ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
ИСТУРГЕНЕВ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

В ДВЕНАДЦАТИ ТОННАХ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ХУ ДО ЗВ ЕС ТВЕН НОЙ ЛИТЕР АТУ Р Ы
ИСТУРГЕНЕВ

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОЛП ОДИННАДЦАТЫЙ

ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКИЕ
СТАТЬИ И РЕЧИ

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ
И ЗАМЕТКИ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ХУДОЖЕС ТВИ Hlioil ЛИТЕРАТУРЫ
Подготовка текста
и примечания

Ю. Г. ОКСМАНА
ЛИТЕРАТУРНО-
КРИТИЧЕСКИЕ
СТАТЬИ и РЕЧИ

В И Л I» Г Е ЛЬ М Т Е Л Л Ь, драматическое представление в
пяти действиях. Соч. Шиллера. Перевод Ф. Миллера. Москва.
В Университетской тип. 1843. В 8-ю д. л., 146 стр.

«Вильгельм Телль» — последнее, самое обдуманное
произведение Шиллера. В то время, когда он писал это
драматическое представление, он уже изучил Канта и
обращал внимание на Фихте — находился под влия-
нием Гёте... Пылкий юноша, проповедовавший в «Раз-
бойниках» освобождение человечества от тяжкого ига
вековых предрассудков, является нам в «Телле» чело-
веком сознательно-творящим, с убеждениями истин-
ными, благородными и мирными. Впрочем, это творче-
ское сознание, философски развитое, только в весьма
немногих гениальных личностях не сопряжено с неко-
торою холодностью исполнения; сам Шиллер жалуется
в одном из своих писем (кажется, к Бёттихеру), что
собственные его создания слишком спокойно и ясно
восстают и развиваются перед его глазами. Каждое
лицо в «Телле» представляет один из элементов челове-
ческой жизни, одну из сторон человеческого духа; все
обдумано, и обдумано не только умно и художнически,
но еще проникнуто сердечной теплотой, истинным бла-
городством, спокойною грациею — всеми качествами
прекрасной души Шиллера. Между тем искусство тор-
жествует свою высшую победу только тогда, когда
лица, созданные поэтом, до того кажутся читателю
живыми и самобытными, что сам творец их исчезает в
глазах его, — когда читатель размышляет о создании
поэта, как о жизни вообще, и тем самым признает его
(разумеется, в кругу человеческой деятельности) до-
стойным подражателем вечного художника. В против-
ном случае, говоря словами Гёте: «Чувствуешь наме-
рение и разочаровываешься» (Man fiihlt die Absicht
und man ist verstimmt). С другой стороны, нельзя не
признать бесконечной постепенности в достижении
художниками этой великой цели, и хотя создания Шил-
лера далеко уступают в полноте и сосредоточенности
созданиям Шекспира и даже Гёте, все же они вполне
достойны общей любви и общего уважения. Притом
недостатки человека истинно великого, точно так же,
как и его качества и вообще вся его личность, самым
тесным образом связаны с недостатками, качествами и
личностью его народа. «Телль», любимое произведение
немцев, во всех отношениях выражает германский дух;
«Телль» не драма, а драматическое представление:
драматического элемента именно и недостает в нем-
цах, что доказывается жалким состоянием их театра.
Несмотря на грозное содержание «Телля», все это про-
изведение проникнуто важной и патриархальной ти-
шиной: восстание швейцарцев против их притеснителя
совершается спокойно и неотразимо; и в Германии ве-
личайшие перевороты совершались и совершаются, не
потрясая наружно обычаев, общественной тишины и
порядка. Распадение между мыслящим разумом и
исполняющей волей, распадение, свойственное герман-
скому духу, верно изображено Шиллером в отноше-
ниях Телля к прочим сообщникам; он не присутствует
на их заседаниях, не клянется спасти Швейцарию — а
убивает Гесслера, то есть фактически освобождает ее.
Он человек необыкновенный — но вместе с тем фили-
стер: он настоящий немец... Гегель походил лицом,
в одно и то же время, на древнего грека и на самодо-
вольного сапожника. Телль — человек набожный, ува-
жает всякую власть, с охотой несет должные повин-
ности и между тем сам же говорит, что любит жизнь
только тогда, когда каждый день вновь ее завоевывает.
Мы уже имели случай заметить, как глубоко обдумал
Шиллер свое произведение: в «Телле» все, от первой
сцены, представляющей вам, в лицах рыбака, пастуха
и охотника, главные черты швейцарской жизни, до
мысли ввести в пятом акте Иоанна Паррициду — все
удивительно обдумано, и эта обдуманность с ума сво-
дит немцев. Для них — читать «Телля» наслаждение,
и они не чувствуют, что в факте этого наслаждения за-
ключается сознание и великих их достоинств и великих
их недостатков...

•Произведение, так верно выражающее характер це-
лого народа, не может не быть великим произведением.
Шиллер, более чем Гёте, заслуживал это высшее для
художника счастье: выразить сокровеннейшую сущ-
ность своего народа. Как человек и гражданин он
выше Гёте, хотя ниже его как художник и вообще как
личность...

Читатели, вероятно, согласятся с нами, что хороший
перевод такого произведения на русский язык вполне
бы заслуживал внимания и одобрения. Но переводы...
о переводы! Traduttore — traditore !, гласит итальян-
ская пословица. Перевод г. Ротчева давным-давно за-
быт всеми, и вот является г. Ф. Миллер...

Переводы можно вообще разделить на два разряда:
на переводы, поставившие себе целью, как говорится,
познакомить читателя с отличным или хорошим про-
изведением иностранной литературы, и на переводы,
в которых художник старается воссоздать великое про-
изведение, и, смотря по степени собственного творче-
ского таланта, способности проникаться чужими
мыслями и чувствами, более или менее приближается
к разрешению своей трудной задачи. Дух (личность)
переводчика веет в самом верном переводе, и этот дух
должен быть достоин сочетаться с духом им воссоздан-
ного поэта. От того-то хорошие переводы у нас (да и
везде) чрезвычайно редки. Люди с самобытным талан-
том неохотно посвящают труды свои такому — хоть
не неблагодарному, но и не блестящему делу; а люди
полуталантливые (которых гораздо более, чем вовсе
бездарных) предлагают нам бледные подражания, ко-

1 Переводчик — предатель (итал.).
торые, по словам латинского поэта, не нужны «пи
богам, ни людям». Труд г. Миллера принадлежит
именно к числу таких переводов; появление подоб-
ного труда возможно и не совсем бесплодно только при
слабом развитии литературы, и, по пословице: «на без-
рыбье рак рыба», мы готовы согласиться, что большая
масса читателей (то, что французы называют le gros
public) даже с удовольствием прочтет этот перевод.
Стих вообще гладок и ровен, но слаб, бесцветен и во-
дян; не лишен даже мелодии, напомнившей нам пош-
лую мелодию русских романсов. В строго художествен-
ном отношении перевод г. Миллера неудовлетворителен
и неверен двоякой неверностью — неверностью фактиче-
ской: много стихов им пропущено, многое совсем ложно
переведено — и неверностью духовной: переводчик не
передал нам Шиллера... Г-н Миллер даже не совершенно
твердо знает немецкий язык; он, например, смешивает
слово Heerd (очаг, по-французски foyer) с словом
Heerde (стадо) и пишет (на стр. 18): «сразится ра-
достно за дом и стадо» вместо: «за своих пенатов»
(слово Heerd, так же как и foyer, употребляется в этом
переносном значении); «но удержал упорно за собой
все древние свои постановления» (на стр. 15) вместо:
«не изменяют империи, следуя примеру почтенных
предков». Г-н Миллер не понял слова: Altvordern
(предки). Но самая смешная ошибка находится в сле-
дующих стихах (на стр. 31):

И у наместника потребую назад
Родительских очей — иль у клевретов
Их вырву сам... —

между тем как в оригинале сказано: «я потребую у
наместника родительских очей; я сумею выискать
(найти) его (то есть наместника) среди всех его ору-
женосцев». Г-н Миллер слово: ihn (его) отнес к слову
Auge (глаз), забыв, что Auge по-немецки среднего
рода и требовало бы местоимения: es. Что за отчаян-
ный человек, как подумаешь, этот Мелхталь! У всех
клевретов намерен глаза повыдергать! Уж не хотел ли
г. Миллер придать энергии характеру Мелхталя? Да-
лее: на стр. 41 в переводе сказано: «В лесах свободных
дичь переведут»; а у Шиллера сказано: «запретят нам
в лесах охотиться по дичи», то есть будут сберегать
дичь для себя, как это делалось тогда в Германии, а
вовсе не переводить. Г-н Миллер не понял значение
слова Ьаппеп, которое здесь значит не «изгнать», а
«наложить запрещение». Такие детские ошибки непро-
стительны. Слово Reich (империя, то есть германская)
он переводит словом «государство» (на стр. 40), и т. д.
и т. д. В переводе г. Миллера нет никакого характера,
никакой энергии; стих его относится к стиху Шиллера,
как самые бледные водяные краски к масляным.
Г-н Миллер передает нам не мысли Шиллера, но об-
щие места, похожие на эти мысли. Вот пример: в ори-
гинале сказано:

Каждому существу дано

Оружие в тоске отчаяния:

Измученный олень останавливается и показывает
Собакам свои страшные рога, —

а у г. Миллера:

Не каждому ль животному дано
Орудие для собственной защиты?
Олень рогами угрожает псам...

Мы выбрали наудачу первые попавшиеся стихи.
Положим, что здесь, как в описании, подобное отступ-
ление не так еще важно, но вся драма так переведена:
с описаний Шиллера сняты краски, — из речей выжат
сок.

И против русского языка попадаются погрешности.
На стр. 19: «вам от дела б лишь отхлынуть»’, «лень
в горах проветривать»’, на стр. 65: сколозить; зыбкие
скалы (на стр. 64); беспрестанно что вместо который...
Впрочем, этих ошибок не так-то много; вообще
г. Миллер пишет гладко и легко. Но ошибок против
смысла подлинника не перечтешь. Например, г. Мил-
лер переводит (на стр. 41) следующий стих Шиллера:
«О, научись же чувствовать, к какому ты принадле-
жишь поколенью» (народу) вот так:

О, вспомни, вспомни род свой знаменитый! —
между тем как Аттингаузен тут же говорит племян-
нику, что происхоо!сдением нечего гордиться! В другом
месте г. Миллер переводит следующие два весьма важ-
ные стиха, — важные потому, что в них выражается
весь характер Телля:

Тогда только наслаждаюсь я вполне жизнью,
Когда я ее каждый день снова себе завоевываю, —

вот каким пошлым образом:

Я тогда лишь жизнью
Своею наслаждаюсь в полной мере,
Когда, что день — то новые труды...

На стр. 11 г. Миллер заставляет Телля, представ-
ленного у Шиллера набожным и простосердечным
человеком, говорить рыбаку Руоди, который боится по-
плыть через озеро, потому что «нынче день Симона и
Иуды», —

Оставь свои пустые предрассудки,—

между тем как у Шиллера сказано:

Полно тратить слова понапрасну.

Далее у Шиллера Гесслер приказывает бедной Арм-
гарте посторониться «не то, — говорит он, — я забу-
дусь и сделаю то, в чем буду потом раскаиваться». Но
г. Миллер, сообразив, что Гесслер совершенный злодей
и недоступен раскаянью, переводит так (на стр. 122):

Или я

Забудусь, и тогда ей будет худо.

В песенке охотника (на стр. 4), находится чрезвы-
чайно неприятная ошибка; у Шиллера сказано:

Под ногами у него море туманов;

Он уже не различает земных жилищ (городов),—

а у г. Миллера:

Внизу под ногами туманное море;

В нем тучи гуляют в раздолье в просторе...
Когда же тучи гуляют в туманах, да еще в раз-
долье?

Далее в подлиннике читаем: «там, где дух еще смел
и свеж, а сердце не испорчено», а у г. Миллера:

Где

Свободен дух и сердце не страдает...

и т. д. и т. д. Мы недаром сказали, что подобных оши-
бок не перечтешь...

Из всего сказанного следует, что перевод г. Мил-
лера только потому не дюжинный, что у нас на Руси
далеко не все так называемые литераторы умеют
писать сносным языком. Несмотря на совершенное от-
сутствие всякого истинно художественного достоинства
в произведении г. Миллера, его книгу прочтут, как мы
сказали выше, многие. Попытка его может, сверх того,
принести еще ту пользу, что мы теперь уже вправе тре-
бовать от будущего переводчика Шиллера (так же, как
и от будущего переводчика «Фауста») трудов более
совестливых и отчетливых, большего поэтического та-
ланта, потому что они уже лишены предлога «ознако-
мить читателей» с этими произведениями: читатели
уже ознакомлены... правда, посредством плохих пере-
водов, но переводчики, подобные Жуковскому, появ-
ляются слишком редко. Жертва богу безвкусия и
пошлости принесена; мы признаем ее необходимость
и не радуемся ей; но бог красоты и изящного теперь
вправе ожидать более достойных приношений, и дело
критики — пропустив скрепя сердце одного само-
званца, не пропускать других. Круг читателей средней
руки с наслаждением прочтет перевод г. Миллера,
сразившегося с другим «великаном Германии» и пора-
зившего, впрочем, не его одного, но и нас, грешных...
Между тем... вспомнив бессмертные создания г. Молча-
нова, Куражсковского, Славина и иных, мы, право, не
можем не похвалить г. Миллера хоть за то, что он
знает грамматику, правила стихосложения и не уро-
дует бедного русского языка.
ФАУСТ, трагедия. Соч. Гёте. Перевод первой и изложение
второй части. М. Вронченко. 1844. Санктпетербург.

Появление нового перевода «Фауста» возбудило
в нас разнообразные размышления насчет нас самих и
нашей литературы. Несмотря на почти совершенное
отсутствие действительных дарований, на множество
слабых и пустых произведений, которыми наводнены
наши книжные лавки, — общественное сознание, чув-
ство истины и красоты растет и развивается быстро.
Мы не намерены — теперь именно — входить в иссле-
дование причин подобного явления... вообще русский
человек развивается так особенно, что в немногих сло-
вах невозможно представить читателю смысл и законы
его внутреннего преобразования; но, например: не-
сколько лет назад при появлении перевода «Фауста»
г. Вронченко мы готовы были бы отделаться похва-
лами, назвать труд переводчика «событием» и т. д.;
одно имя «Фауста» производило в нас впечатление
довольно смутное и странное; мы чувствовали, что в
этом произведении отразилась целая жизнь мысля-
щего, уже не юного, несколько чуждого нам народа,
и — либо с простодушным благоговением склонялись
перед созданием Гёте, в котором видели альфу и омегу
всей человеческой мудрости, либо с торопливой по-
спешностью проходили мимо, отделываясь словами:
«туманное произведение!..» Впрочем, у нас даже до ны-
нешнего дня слово «туманное» почитается естествен-
ным эпитетом всего немецкого. Теперь же... Мы не на-
мерены расточать преувеличенные похвалы нашей
публике, тем более что она в них вовсе не нуждается;
мы не скажем ей, что в последнее время она оконча-
тельно поняла и изучила Гёте и дошла, например, до
ясного сознания того, что такое «Фауст» как произве-
дение немецкое и в какой степени это произведение
должно занимать нас — русских... нет, мы этого не
скажем; но сознание нашей публики в последние годы
возмужало и окрепло; время безотчетных порывов и
восторгов прошло для нее безвозвратно; она стала
вообще холоднее и равнодушнее, как человек, кото-
рому надоело шутить и которому нравится одно дель-
ное. Ее теперь едва ли ослепишь блеском великого
имени; ее здравый смысл требует положительных до-
казательств — не в том, что Гёте великий поэт (она
знает это лучше нас), но в том, действительно ли
«Фауст» такое громадное создание? Приступая к раз-
бору этой великой трагедии, мы чувствуем некоторую
невольную робость... мы знаем сами, какой великий
труд мы взяли на себя.

Разбор вековых творений, подобных «Фаусту», или
весьма легок, или весьма труден. В первом случае
стоит только «воскурить фимиам», употребить востор-
женные восклицания и т. д.: благо произведение вели-
кое, так уж и нечего толковать о нем! Большею частью
так и поступают наши господа критики. Но эти господа
забывают, что ни одно великое творение не упало на
землю, как камень с неба; что каждое из них вышло из
глубины поэтической личности, которая только потому
и удостоилась такого счастия, что весь смысл совре-
менной жизни отразился в ней не одними преходящими
отголосками, но целым, иногда довольно мучительным,
развитием характера и таланта; что чем выше, проще
и нераздельнее произведение, тем сложнее и разнооб-
разнее условия и процесс его возникания... С другой
стороны, вовсе не нужно дойти до сознания этого про-
цесса, чтоб вполне наслаждаться великим произведе-
нием, точно так же, как не нужно знать химический
состав какого-нибудь прекрасного цветка, чтоб быть
в состоянии любоваться им; непосредственная, несом-
ненная, общепонятная красота — необходимая принад-
лежность всякого художественного создания. Но если
уж человеческий дух решится понять и оценить то, чем
он пленяется невольно, дознаться причин собственного
наслаждения, то непростительно ему остановиться на
полдороге; бесстрашная добросовестность и отчетли-
вость до конца — вот главные достоинства критики в
обширном смысле, которая, несмотря на вопли ее про-
тивников, никому еще не сделала зла. Мы не говорим
о самолюбивой, робкой или ограниченной критике
людей, которым не хочется быть просто непосредствен-
ными натурами и между тем страшно или тяжело
дойти до результатов собственных размышлений, —
людей, которые целый век твердят дважды-два и ни-
когда не скажут четыре или скажут, наконец, пять и
будут хитро и многословно доказывать, что оно иначе
и быть не могло... Мы говорим о дельной критике.
Вследствие всего сказанного о духе нашей публики мы
надеемся удовлетворить ее потребностям, представив
ей сначала в коротких словах род исторического изы-
скания о том, когда, как и почему возникла и созрела
мысль о «Фаусте» в душе поэта, а потом и собственное
наше воззрение на «Фауста». Историческое изыскание
может иногда с успехом заменить чисто логические рас-
суждения, потому что ничего не может быть логичнее
исторического развития, ясно и добросовестно пред-
ставленного. Мы бесспорно можем ошибиться в наших*
выводах, ио уже Лафонтен сказал:

J’aurais du moins 1’honneur de l’avoir enlrepris 4

 Гёте в записках своих, к сожалению, слишком
поздно им начатых, оставил нам довольно верную и
подробную картину состояния германской литературы
до семидесятых годов прошлого столетия (он сам ро-
дился в 1749 году). Великими людьми этой эпохи были
Клопшток, Виланд и Лессинг, в особенности Клоп-
шток. Французская классическая школа (Готшед),
швейцарская школа (Бодмер и др.) — обе прошли

1 Я по крайней мере имел бы честь его предпринять (франц.).
быстро и безвозвратно. Клопшток первый заговорил о
народности в литературе, о бардах, об Арминии, о се-
верной мифологии, отбросил рифму. Виланд, этот раз-
нообразный, насмешливый и грациозный талант,
своими многочисленными произведениями, переводами
с греческого, английского, итальянского и француз-
ского, возбуждал и увлекал своих соотечественников;
Лессинг, по преимуществу немецкий, здравый и острый
ум, основывал критику и драму — и, может быть, еще
более, чем Клопшток, имеет право называться твор-
цом немецкой словесности; он был одарен чрезвычайно
замечательным полемическим талантом и здравым
смыслом (впрочем, эти два качества почти нераз-
лучны) , и победы, одержанные им над людьми, подоб-
ными Клотцу и другим, спасли возникавшую герман-
скую литературу от гибели ложных направлений. За-
слуги этих трех писателей чрезвычайно велики; но ни
одному из них не было суждено положительно выра-
зить сущность своего народа и времени. У каждого
народа есть, своя чисто литературная эпоха, которая
мало-помалу приуготовляет другие, более обширные
развития человеческого духа; такая эпоха настала для
Германии около семидесятых годов. Между тем как во
Франции общество уже устарелое, испытанное внеш-
ними и внутренними борьбами, не оставлявшее ни од-
ного вопроса без разрешения и не удовлетворенное ни
одним из этих разрешений, — между тем как это обще-
ство стремительно спешило к собственному разруше-
нию, или, говоря правильнее, к собственному
возрождению, — Германия только что приходила к со-
знанию собственной' народности, к сознанию самой
себя — не как общества, но как народа, говорящего
одним языком и не имеющего на этом языке ни одного
литературного памятника. До XVII столетия все немец-
кие ученые писали по-латыни и по-французски, как
Лейбниц; поэты держались при дворе в качестве шутов
и писали оды на разные торжественные случаи; немно-
гие исключения, как-то: юмористы школы Ганса
Сакса — Фишарт, Грифиус, свидетельствуя о добро-
душно-сатирическом направлении немецкого ума, не
имели, впрочем, особенного значения; монархи герман-
ские, даже лучшие из них (вспомните Фридриха II)
пренебрегали родным языком; одни лишь богословы
со времени Лютера говорили и писали по-немецки. Но
вот настала первая половина прошлого столетия: фи-
лософ Вольф отказался от латинского языка.. Немецкая
литература, еще юная и не самобытная, устремилась
по следам французской. Быстро один за другим начали
возникать писатели, которых уже нельзя было, как
Готшеда, причислить к сонму бездарных подражате-
лей; Рамлер и Глейм явились в Берлине; начались кри-
тические исследования о самом языке, правда до-
вольно поверхностные, но для того времени чрезвы-
чайно важные. Наконец, явились те замечательные
люди, о которых мы говорили выше. Но настоящий
переворот, — то, что Гёте назвал революцией герман-
ской литературы (ч. 26, стр. 68, изд. 1829), совершился
между семидесятыми и восьмидесятыми годами про-
шлого века, в. эпоху,, которую немецкие критики (пра-
вильнее: Litterarhistoriker !) называют «периодом бури
и стремления» (Sturm-und Drang-Periode).

Жизнь каждого народа можно сравнит» с жизнью
отдельного человека,, с той только разницей, что народ,
как природа, способен вечно возрождаться. Каждый
человек в молодости своей пережил эпоку «гениаль-
ности», восторженной самонадеянности, дружеских
сходок и кружков. Сбросив иго преданий, схоластики и
вообще всякого авторитета, всего, что приходит к нему
изв:не, он ждет спасения от самого себя; он верит в не-
посредственную силу своей натуры и преклоняется
пред природой, как перед идеалом непосредственной
красоты. Он становится центром окружающего мира; он
(сам не сознавая своего добродушного эгоизма) не пре-
дается ничему; он все заставляет себе предаваться; он
живет сердцем, но одиноким, своим, не чужим сердцем,
даже в любви, о которой он так много мечтает; он ро-
мантик, — романтизм есть не что иное, как апофеоза
личности. Он готов толковать об обществе, об обще-
ственных вопросах, о. науке; но общество., так же как и
наука, существует для него — не он для них. Такая

Историки литературы (нем.).
эпоха теорий, не условленных' действительностью, а
•потому и не желающих применения, мечтательных и
неопределенных порывов, избытка сил, которые соби-
раются низвергнуть горы, а пока не хотят или не могут
пошевельнуть соломинку, — такая эпоха необходимо
повторяется в развитии каждого; но только тот из нас
действительно заслуживает название человека, кто
сумеет выйти из этого волшебного круга и пойти далее,
вперед, к своей цели, Подобная романтическая эпоха
настала для Германии во время юности Гёте. Появи-
лось множество так называемых гениальных молодых
людей.; молодость, непосредственность, природа, само-
бытность — эти слова звучали в устах у каждого;
никому бы в голову не пришло тогда написать «Раз-
бойников» — потому что всякого занимали только соб-
ственные радости и страдания, — но многие надеялись
попасть прямо в Шекспиры: в то время Виланд и
Эшенбург познакомили с ним Германию и их пере-
воды жадно поглощались читателями. Любовь к Шек-
спиру пробудила любовь к средним векам, к которым
можно чувствовать влечение только тогда, когда в дей-
ствительности народ вполне от них отторгнулся; а это
отторжение совершилось в Германии довольно поздно.
Движение умов во Франции — Вольтер, Руссо, энци-
клопедисты — все, что так глубоко, так сильно по-
трясло потом весь мир, в то время находило весьма
мало сочувствия в Германии, и ландграфы преспокойно
продолжали продавать своих подданных англичанам,
воевавшим с непокорными американцами. Вот что го-
ворит сам Гёте в третьей части своей автобиографии:
«Когда нам случалось раскрыть одну из частей энци-
клопедического словаря (известное издание Дидро и
Даламбера), нам казалось, что мы зашли в огромную
фабрику, где со всех сторон скрипят и вертятся колеса,
непостижимым образом двигаются машины, % и мыу
не понимая цели всех этих движений, приходили в пол-
ное отчаяние... Жаркий спор французских философов
с духовенством не возбуждал нашего внимания. За-
прещенные, к огню присужденные книги, которые тогда
делали много шума, не имели на нас никакого влия-
ния..,. Природа была нашим божеством...»
Эти слова Гёте относятся, правда, к кружку страс-
бургских его приятелей, но он был тогда самым пол-
ным представителем молодого поколения; те из его
современников, которые шли по другой дороге, не оста-
вили следа своего существования, то есть заблужда-
лись; притом же первые произведения Гёте тотчас по-
разили и увлекли толпу читателей.

Вся Германия занялась преимущественно, если не
исключительно, одними литературными вопросами.
Юстус Мозер, замечательный для своего времени пуб-
лицист, является нам одиноким исключением. Еще
земля не начинала дрожать под ногами людей; еще
вся Европа двигалась по прежним направлениям, жила
прежними убеждениями и верованиями; сверх того,
философский переворот должен был, по духу немец-
кого народа, предшествовать всякому дальнейшему раз-
витию общественной жизни в Германии — и в самую
эту эпоху «бури и стремления», в отдаленном городе на
севере, профессор Кант тихо и неутомимо создавал
критическую философию, ту самую философию, кото-
рая мало-помалу проникла всю нашу действительность
и. которая скажет свое последнее слово даже не на-
шему поколению.

В то самое время, около семидесятых годов, жил
на берегах Рейна, то в Страсбурге, то во Франкфурте,
молодой человек, которому суждено было выразить
собой всю сущность своего народа и своего времени, —
Вольфганг Гёте. Биография его до того известна всему
читающему миру, что мы считаем себя вправе вовсе
умолчать о ней, тем более что она была уже предме-
том довольно обширной статьи в нашем журнале. Но
постараемся в немногих чертах изобразить его лич-
ность. Он был — поэт по преимуществу, поэт и больше
ничего. В этом, по нашему мнению, состоит все его
величий и вся его слабость. Он был одарен всеобъем-
лющим созерцанием; все земное просто, легко и верно
отражалось в душе его. С способностью увлекаться
страстно, безумно он соединял в себе дар постоянного
наблюдения, самоневольного поэтического созерцания
своей собственной страсти; с бесконечно разнообраз-
ной и восприимчивой фантазией — здравый смысл,
верный ^художнический такт и стремление к единству.
Он сам был весь целый, весь — как говорится — из
одного куска; жизнь и поэзия не распадались у него на
два отдельные мира: его жизнь была его поэзией, его
поэзия была его жизнию... «Я, — писал он к графине
Штольберг,—даю своим ощущениям превращаться в
способности, способностям дорастать до таланта».

С такой непосредственной, естественной необходи-
мостью развивалась его жизнь; он почти с детства со-
знавал сам эту внутреннюю гармонию и могуществен-
ную полноту своей натуры и преспокойно позволял
обожать себя. Стоит прочесть в «Физиономике» Лафа-
тера восторженные строки, подписанные под его пор-
третом... Первым и последним словом, альфой и оме-
гой всей его жизни было, как у всех поэтов, — его соб-
ственное я; но в этом я вы находите целый мир — и
сознание громадности этой личности до того сильно
действует на вас, что какая-нибудь небольшая песенка
Клерхен, в которой говорится только то, что без любви
нет счастия на земле (мысль, изволите видеть, весьма
не новая), поражает вас так, как будто ни вам самим,
ни другому ничего подобного в голову не приходило.
Понятно, почему Гёте, под старость, мог не шутя почи-
тать себя Юпитером Олимпийским; он знал, что он
владел природой и человеком: он владел искусством,
как не владел никто до него; а людям только того и
нужно: воспетые радости, воспетые слезы трогают их
более, чем действительные радости и слезы.

Но Гёте был немец — немец семнадцатого столетия,
сын реформации; его величие состояло именно в том,
что все стремления, все желания его народа небес-
плодно отражались в нем. Как великий немецкий поэт,
он создал «Фауста». Мысль воспользоваться этим ти-
пом не ему первому пришла в голову: уже один из
предшественников Шекспира, Марло (Marlowe), напи-
сал «Фауста» — чрезвычайно замечательное произведе-
ние, о котором мы когда-нибудь поговорим с нашими
читателями; кроме Гёте, Клингер и Ленц, его современ-
ники и друзья (если только у Гёте могли быть друзья),
сочинили каждый «Фауста». Они оба принадлежали
к тому кружку замечательных личностей, которые в то
время группировались около Гёте и которых он так
мастерски описал в своих «Записках»... И странно: оба
они умерли в России — Клингер в Петербурге, генера-
лом, Ленц в Москве, у какого-то сапожника, в бедности
и сумасшествии. Но то, о чем так пламенно и так на-
прасно мечтал оригинальный, фантастический и на-
смешливый Ленц; то, что было недоступно здоровой и
сильной, но не поэтической натуре Клингера, — далось
одному Гёте. Вникнув в содержание «Фауста», мы убе-
димся, что иначе и быть не могло, точно так же, как
не Гошу и не Марсо, а одному Наполеону было предо-
ставлено право называться, говоря его собственными
словами, «I’homme du destin» Ч

Не считаем нужным излагать здесь содержание
«Фауста»: вероятно, оно известно каждому из читате-
лей. Приступаем прямо к оценке трагедии Гёте.

«Фауст» есть чисто человеческое, правильнее—•
чисто эгоистическое произведение. Германия в то время
вся распадалась на атомы; каждый хлопотал о чело-
веке вообще, то есть в сущности о своей собственной
личности. Фауст, с начала до конца трагедии, забо-
тится об одном себе. Последним словом всего земного
для Гёте (так же как и для Канта и Фихте) было че-
ловеческое я... И вот это я, это начало, этот краеуголь-
ный камень всего существующего, не находит в себе
успокоения, не достигает ни знания, ни убеждения, ни
даже счастия, простого обыкновенного счастия
(«И псу не жить, как я живу», — говорит Фауст).
Куда, к чему ему обратиться? Для Фауста не суще-
ствует общество, не существует человеческий род: он
весь погружается в себя; он от одного себя ждет спа-
сения. С этой точки зрения, трагедия Гёте является
нам самым решительным, самым резким выражением
романтизма, хотя это имя вошло в моду гораздо
позже. Примирения, действительного примирения,
того окончательного аккорда, в котором разрешались
бы все предшествовавшие диссонансы, мы не находим
в Фаусте, так же как, например, в Байроне; приду-
манное старцем Гёте аллегорическое, холодное, натя-

1 Роковой человек (франц.).
нутое разрешение трагедии не удовлетворяло и не
удовлетворит, вероятно, ни одного живого человека;
а между тем, оканчивая «Фауста», мы не ощущаем
того горького и смутного беспокойства, которое воз-
буждает в нас каждое творение лорда Байрона, этой
надменной, глубоко симпатичной; ограниченной и ге-
ниальной натуры, ! потому что все противоречия
a priori примирены в классически-спокойной душе
Гёте, которая могла, не разрушаясь, даже не страдая,
вынести в себе Мефистофеля. Да, Гёте не дошел до
положительного, высказанного примирения; но ему
оно и не нужно: сознание собственной силы удовле-
творяет его... Величавое равнодушие £ Фауста во вто-
рой части — вот настоящее, окончательное примире-
ние всех неразрешенных вопросов и сомнений. Чело-
веку, которому природа отказала в возможности
такого априорического успокоения, Гёте не дает
никакого ответа. Гёте не признавал ничего вне сферы
чисто человеческой; а между тем Фауста волнуют во-
просы, которые проистекают не из этой сферы и для
которых Гёте не мог найти удовлетворительного раз-
решения. Эти, говоря языком Канта, трансцендентные
вопросы переданы были ему целым предшествовав-
шим развитием не одного германского народа, но всей
.Европы; стремление всего человечества к тому, что
находится вне собственной, земной жизни, это стре-
мление, это коренное начало средних веков, которое
выразилось во всем: и в самом составе общества, и в
истории, и в поэзии, и в искусстве (вспомним готиче-
ские церкви), отозвалось могущественно и неотразимо
в душе Фауста. Фауст — сын своего прошедшего. Но
не менее сильно выразилось в нем начало противо-
положное, начало новейшего времени, автономии че-
ловеческого разума и критики. В истории развития
человеческого сознания «Фауста» можно почитать
самым полным (литературным) выражением эпохи,
разделяющей средние века от нового времени. И так
как всякое, даже положительное начало, должно, при
первом появлении своем, носить характер отрицатель-
ный (иначе оно себе никогда не завоюет места), то и
весьма понятно, почему оно, это начало, у Гёте, совре-
менника Вольтера, приняло образ Мефистофеля.’ Ме-
фистофель— это новое время; это тот XVIII век, на
который с таким добродушным ожесточением ослеп-
ленные или ограниченные люди сыплют разнообразные
проклятия... Под каким бы именем ни скрывался этот
дух отрицания и критики, всюду за ним гоняются
толпы своекорыстных или ограниченных людей, даже
и тогда, когда это отрицательное начало, получив, на-
конец, право гражданственности, постепенно теряет
свою чисто разрушающую ироническую силу, напол-
няется само новым положительным содержанием и
превращается в разумный и органический прогресс. Но
мы готовы согласиться с врагами критического начала:
действительно, при вступлении своем — не в круг че-
ловеческой деятельности, потому что оно никогда не
переставало составлять один из элементов этой дея-
тельности, — но на поприще общественного развития
в Европе — действительно оно было односторонне,
безжалостно и разрушительно; действительно, Мефи-
стофель не представляет ничего отрадного..* но сам
Фауст, это больное дитя не слишком здоровых средних
веков, — разве он в силах стоять на собственных но-
гах, разве в нем мы не находим всех признаков разру-
шения? Не стремился ли он сам из своей душной кельи,
к которой пригвоздила его бесплодная, самолюбивая
страсть к недосягаемым отвлеченностям, на волю, в
действительный, здравый мир, куда он оттого попасть
не умеет, что он, как фантазер, только фантазирует о
нем и ждет себе здоровья — не от сообщества с жи-
выми людьми, а от... лучей луны.

О mocht’ich...

.	.	•	*	«	•	« f « f V г 1	«	*	(

Von allem Wissensqualm entladen,
In deinem Thau gesund mich baden! —

в переводе (не совсем удачном) г. Вронченко:

Когда ж я возмогу...

Там пить твой свет, твоей росой
От чаду знаний исцелиться!
Не является, ли нам Фауст скептиком с самых первых
слов,своих? И самая его попытка «отважно обратить
свой тыл к прекрасному земному солнцу» не есть ли
последний, отчаянный и ложный порыв к свободе п
гармонии? Сам Фауст — не тот же ли Мефистофель
•в своем разговоре с Вагнером, этим немцем par excel-
lence1, этим типом «филистера»? Наконец, он, Ме-
фистофель, не есть ли необходимое, естественное,
неизбежное дополнение Фауста?.. И не выговари-
ваются ли в его речах задушевные наклонности и
убеждения самого Гёте? Да и сам Мефистофель ча-
сто— не есть ли смело выговоренный Фауст?

Гёте начал писать свою трагедию весьма рано,
прежде «Гёца фон Берлихингена» и «Вертера». Он
начал ее, как он сам сознался, без всякого определен-
ного плана; да и в теперешнем виде «Фауст», как тра-
гедия, не может иметь притязания на округленность,
на внешнее единство. Гёте с ранних лет отличался
необыкновенной наклонностью к размышлению и си-
стематизированию, наклонностью, почти всегда не-
совместной с наивным даром поэтического воспроизве-
дения, которым так щедро был он наделен... Впрочем,
надобно прибавить и то, что Гёте как поэт вовсе не до-
рожил своими воззрениями и системами; он легко и
свободно покидал их... его в сущности занимало одно:
жизнь, возведенная в идеал поэзии («die Wirklichkeit
zum schonen Schein erhoben», как говорит он), жизнь
во всех ее проявлениях. Он добросовестно, с любовию
изучал ее... но, повторяем, не жизнь как жизнь зани-
мала и увлекала его душу, но жизнь как предмет
поэзии. Гёте, наконец, дошел до того, что он не пугался
страданий, даже не избегал их: они внушали его лире
такие новые, такие прекрасные звуки... Да, впрочем,
какой же поэт когда-нибудь страдал, страдал действи-
тельно, бессловесно, глухо? Все они готовы повторять
с Тассо:

Und mir noch uber alles —

Sie (die Natur), liess im Schmerz mir Melodie und Rede,

1 По преимуществу (франц.),
Die tiefste Fiille meiner Noth zu klagen?
Und w nn der Mensch in seiner Qual verstummt,
Gab mir ein Gott zu sagen, wie ich leide...1

И, пользуясь этим, у плохих стихотворцев вообра-
жаемым, у хороших — действительным преимуще-
ством, авторы до того надоели нам воспеванием своих
страданий, что поневоле захочется сказать даже луч-
шему из них:

Какое дело нам, страдал ты или нет?

Но от поэзии уйти невозможно; слова, сказанные
нами, тоже стих, тоже произнесены поэтом...

Итак, Гёте писал. своего «Фауста» без всякого
плана. Он бросал стихи на бумагу, как невольные при-
знания мыслящего и страстного поэта-эгоиста. В его
время, в то переходное, неопределенное время позво-
лительно было поэту.быть только человеком; старое
общество еще не разрушилось тогда в Германии; но в
нем было уже душно и тесно; новое только что начи-
налось; но в нем не было еще довольно твердой почвы
для человека, не любящего жить одними мечтаниями;
каждый немец шел себе своим путем и либо своеко-
рыстно, либо бессмысленно покорялся существующему
порядку вещей. Посмотрите, какую жалкую роль играет
народ в «Фаусте»! Это — народ (вспомните сцену,
когда Фауст гуляет с Вагнером, и сцену в погребе
Ауербаха) вроде народа на картинах Таньера и
Остада; Мефистофель хочет дать Фаусту понятие о ве-
селом житье-бытье толпы и показывает ему полдюжину
довольно глупых студентов, над которыми они вдвоем
потешаются «еп grands seigneurs»;1 2 народ, в произве-
дении Гёте проходит перед нашими взорами не как
древний хор в классической трагедии, а как хористы в
новейшей опере. Толпа представлена, как водится,

1 А самое главное — это то, что она (природа) оставила мне
в моих страданиях мелодию и речь, в них я могу излить жалобы
на всю глубину моей печали. И когда люди умолкают в своих
мучениях, бог дает мне возможность сказать, как я страдаю
(нем.).

2 Как большие господа (франц.).
объективно, даже символически (в сцене, о которой мы
уже говорили, когда Фауст гуляет с Вагнером, все со-
словия — одно за другим парадируют перед читате-
лем); она понята; ей отдано то, что ей следует, «man
lasst sie gelten»!, — чего ж ей более? Какое право
имеет она — эта глупая толпа, возмущать величествен-
ный покой, или одинокие радости, или, наконец, одино-
кие страдания какой-нибудь гениальной личности?
А этот бедный молодой мальчик, этот ученик, который
смиренно приходит попросить советов у Фауста, — с
какой аристократической, небрежной иронией поте-
шается Гёте над ним и вообще над молодым поколе-
нием, которое не может возвыситься до гениально-
сти, — над ограниченной толпой! Все насмешки, все
сарказмы Мефистофеля падают на Фауста, как на
отдельное лицо; он знает его слабую сторону. Фауст,
мы уже говорили это не раз, — эгоист и заботится об
одной своей особе. Да, наконец, Мефистофель далеко не
«сам великий сатана», он скорее «мелкий бес из самых
нечиновных». Мефистофель—бес каждого человека, в
котором родилась рефлексия; он воплощение того отри-
цания, которое появляется в душе, исключительно за-
нятой своими собственными сомнениями и недоуме-
ниями; он —бес людей одиноких и отвлеченных, людей,
которых глубоко смущает какое-нибудь маленькое про-
тиворечие в их собственной жизни и которые с фило-
софическим равнодушием пройдут мимо целого семей-
ства ремесленников, умирающих с голода. Он страшен
не сам по себе: он страшен своей ежедневностью, своим
влиянием на множество юношей, которые, по его ми-
лости, или, говоря без аллегорий, по милости собствен®
ной робкой и эгоистической рефлексии, не выходят из
тесного кружка своего милого я. Он едок, зол и на-
смешлив; люди, которые, по словам Пушкина, встре-
чаются с этим демоном, страдают; но их болезненные
страдания не возбуждают нашего глубокого участия;
притом сколько таких страдальцев, поносившись с
своим горем, как «с писаной торбой», внезапно превра-
щаются в добрых и здоровых пошлецов!.. Да и те из

1 Ее оставляют, как она есть (нем.).
них, которые до конца дней своих вянут и сохнут, как
надломанная ветка, — признаемся откровенно, и те воз-
буждают в нас одно лишь преходящее сожаление... По-
вторяем, Мефистофель страшен только потому, что до
сих пор его почитают страшным... Ужасен он для
людей, которым собственное счастье дороже всего на
свете и которые хотят в то же время понять, почему
именно они счастливы... а этих людей всегда будет
много, до того много, что мы, вспомнив о их количе-
стве, готовы снова признать величие гётевского черта,
с которым мы обошлись было довольно бесцеремонно.
Но все же мы должны сознаться, что мы не раз возму-
щали «другой могучий образ», перед которым бледнел
и исчезал Мефистофель, это воплощенное проявление
критического начала в ограниченной сфере отдельной
личности.

Итак, мы сказали, Фауст — эгоист, эгоист теорети-
ческий, самолюбивый, ученый, мечтательный эгоист.
Не науку хотел он завоевать — он хотел через науку
завоевать самого себя, свой покой, свое счастие. Упор-
ной односторонностью его отвлеченной натуры проник-
нута вся трагедия, исключая величавого появления
Духа Земли в начале первой сцены. В громовых его
словах слышится нам голос Гёте-пантеиста, того Гёте,
который вне страстного разнообразия человеческого
мира признавал одну безразличную, спокойную «суб-
станцию» Спинозы и уходил в нее как в свое «убе-
жище» (in sein Asyl), когда собственная личность на-
чинала ему надоедать. Эгоизм Фауста особенно прояв-
ляется в отношениях его к Гретхен. Наскучив бесплод-
ностью и безотрадностию уединенной жизни, Фауст
хочет (в переводе г. Вронченко):

Кипучие желания

В утехах чувственных глушить...

Он жаждет:

Бурь, тревог, горчайших из отрад
Любви враждебной, сладостных досад.

Все испытать попеременно,
Что человечеству присуждено всему...
И вот, обновив при помощи ведьмы свое подержан^
ное тело, Фауст встречается с Гретхен. О самой Грет-
хен мы не будем много распространяться: она мила,
как цветок, прозрачна, как стакан воды, понятна, как
дважды-два — четыре; она бесстрастная, добрая не-
мецкая девушка; она дышит стыдливой прелестью
невинности и молодости; она, впрочем, несколько
глупа. Но Фауст и не требует особенных умственных
способностей от своей возлюбленной (и потому мы
теперь же не можем не заметить г-ну переводчику, что
он, при первой встрече Фауста с Гретхен, напрасно за-
ставляет его говорить про нее:

Как недоступна и скромна,
И, кажется, притом умна.

В подлиннике сказано: «Und etwas schnippisch doch
zugleich...» Schnippisch — непереводимое слово: оно
скорее значит — жеманна в хорошем смысле... но ли в
коем случае не умна).

Фауст знакомится с ней решительно и смело, как
все гениальные люди; Гретхен в него влюбляется тот-
час. Фауст является в ее комнату, восторженно,
страстно мечтает о ней — и уходит, глубоко тронутый,
не позабыв, однакож, оставить ей подарок; потом схо-
дится с ней у Марты; но уже сам перед этим свиданьем
задал себе вопрос:

Когда в минуту ощущенья

Для новых чувств я и для их волненья
Ищу имен и не могу найти;

Когда потом все в мире пробегаю,
Сильнейшие из сильных слов хватаю,
И огнь, которым так горю,
Зову безмерным, бесконечным,
Неутешимым, вечным, —

Ужели ложь я говорю?..

У Марты Гретхен сознается ему в любви (нам не-
чего говорить, что все эти сцены — верх совершен-
ства)... И Фауст — счастливец Фауст, спешит, вы ду-
маете, к наслаждению? Нет, он спешит в леса преда-
ваться новым мечтаниям и благодарит Могучего Духа
за то, что он дал ему способность проникать в грудь
природы — как в сердце друга... Кстати, мы должны
обратить внимание читателя на одну весьма важную
ошибку г-на переводчика. В своем «Обзоре обеих ча-
стей «Фауста» он говорит следующее:

«Маргарита падает... Вслед за тем опомнившийся
Фауст покидает свою жертву, удаляется в пустыню,
предается там созерцанию природы и души своей». Это
предположение г. Вронченко о времени падения Мар-
гариты неверно, во-первых, психологически, во-вторых,
фактически: у Гёте явно сказано, что падение Марга-
риты совершается после возвращения Фауста; вот его
собственные слова в собственном переводе г. Врон-
ченко:

Фауст

Ужель мне никогда с тобою

Минутки быть нельзя спокойно одному —
Грудь с грудью и душа с душою?

Маргарита

Ах! если б я одна спала!

•	•	• ft •	1	•	• ft • ft !

и далее:

Едва тебя завижу — вдруг '
Я становлюсь твоей покорна воле;
Я столько для тебя уж сделала, мой друг,
Что нечего почти мне делать боле...

Эти слова, неизъяснимо трогательные в устах де-
вушки, которая действительно, по словам г. Врон-
ченко, «едва ли понимает, что значит «падение жен-
щины», находятся в сцене, которая следует за сценой
Фауста в лесу. За этой сценой находится песенка
Гретхен, это дивное излияние страстной и стыдливой
тоски, которая, несмотря почти на детскую простоту
содержания, вероятно никем и никогда не будет даже
удовлетворительно передана... За разговором Фауста
с Гретхен о религии следует ее падение... и вот — все
кончено... Гретхен сокрушается под бременем своего
горя, а Фауст отправляется на Брокен, где с ним раз-
говаривают разные аллегорические лица. Проклятия
его, когда он узнает от Мефистофеля, что Гретхен на-
ходится на краю гибели, — просто отвратительны: он
обвиняет других, когда он сам первый виноват, или,
пожалуй, не виноват; но тогда ему не из чего и горя-
читься. А последняя сцена в тюрьме... кто ее не читал,
кто ее не знает?.. И скажите, читатель, Гретхен, этот
бедный, глупый, обманутый ребенок, в этой сцене не
в тысячу ли раз выше умного Фауста, который с то-
ропливым смущением умоляет ее бежать вместе с ним,
хотя он очень хорошо знает, что комедия с Гретхен
разыграна и что вся эта любовь, говоря гётевским
слогом, относится к его прошедшему? Да, «он совер-
шил то, что ему следовало совершить» (was er ge-
sollt, hat er vollendet); но он не ожидал кровавой раз-
вязки; он испуган, он желает спасти ее, хотя горе ей,
если он действительно спасет ее от смерти!.. Но
пошлость не восторжествует на этот раз: Гретхен удо-
стоивается трагической кончины, и ее последним,
страшным криком заключается вся трагедия.

Многие толковали и толкуют до сих пор, что Гёте
не без глубоко обдуманного намерения — именно так
кончил своего «Фауста»; но нам кажется, что вся пер-
вая часть «Фауста» прямо вылилась из души Гёте и
что он начал «обдумывать», «округлять» и художни-
чески «оканчивать» свое творение, когда принялся
писать вторую часть. Вся первая часть «Фауста»,
как произведение в высшей степени гениальное, про-
никнута бессознательной истиной, непосредственным
единством. Действительно, размышляя о «Фаусте», вы
чувствуете, что в нем все-необходимо, нет ничего лиш-
него; но ясно ли сознавал сам Гёте гармонию своего
произведения? — предоставим другим разбирать пси-
хологически этот вопрос.

«Фауст» (мы говорим о первой части) разделяется
в наших глазах на две половины: первая представляет
зрелище вечной, внутренней борьбы личного духа; в
другой разыгрывается перед нами трагикомедия
любви. В обеих видим человека, который без веры
в счастие стремится к нему. И что ж? Ни собственные
убеждения, ни близость другого существа, ни знание,
гни любовь, ничто не может заставить его сказать мгно-
вению: «Не улетай! ты так прекрасно...» Увы! люди
гораздо ниже Фауста не раз воображали найти, нако-
нец, блаженство в любви женщины гораздо выше
Маргариты, — и вы сами знаете, читатель, каким ак-
кордом разрешались все эти вариации... Гретхен можно
сравнить с Офелией; но Гамлет, разрушив ее, разру-
шается сам; между тем как в начале второй части
трагедии Гёте мы видим Фауста спокойно отдыхаю-
щего весной на траве, под пение сильфов, и вполне
позабывшего все свое прошедшее. Ему теперь не до
бедной и простой девушки вроде Гретхен... он мечтает
о Елене...

-. «Фауст» — великое произведение. Оно является
нам самым полным выражением эпохи, которая
в Европе не повторится, — той эпохи, когда общество
дошло до отрицания самого себя, когда всякий граж-
данин превратился в человека, когда началась, нако-
нец, борьба между старым и новым временем и люди,
кроме человеческого разума и природы, не призна-
вали ничего непоколебимого. Французы на деле осу-
ществили эту автономологию человеческого разума;
немцы — в теории, в философии и поэзии. Немец во-
обще не столько гражданин, сколько человек; у него
чисто человеческие вопросы предшествуют вопросам
общественным; эпоха, о которой мы говорили выше,
вполне соответствовала коренному направлению гер-
манского народа, и вот явился поэт, которого недаром
упрекали в совершенном отсутствии всяких граждан-
ских убеждений и называли язычником, — поэт, кото-
рый только потому был немец, что одному немцу дано
быть просто человеком, и который из глубины своей
всеобъемлющей, но глубоко эгоистической натуры
извлек «Фауста». Большая часть «Фауста» была им
написана до 1776 года, то есть до переселения в Вей-
мар, где он в течение восьми лет предавался буйной и
разгульной жизни, потешался над всем и над всеми
(что не помешало ему, одна.кож, сделаться Geheim-
rath’oM1), и вообще жил, как говорится, гениально.

1 Тайным советником (нем,.).
•Ббттхер и другие оставили нам несколько описаний
•тогдашнего его житья-бытья, и мы, признаемся откро-
венно, понимаем вполне педантическое негодование
тогдашних веймарских граждан против так называе-
мых «сильных гениев» (Kraftgenies), то есть против
Гёте и его сподвижников. Известно, чем все это кон-
чилось — «Итальянским путешествием», «классиче-
ским успокоением» и появлением множества замеча-
тельных, глубоко обдуманных и округленных творе-
ний, которым мы все-таки предпочитаем добродушно-
страстные и беспорядочные вдохновения его молодости.

Мы называли «Фауста» эгоистическим произведе-
нием... но могло ли быть оно иначе? Гёте, этот защит-
ник всего человеческого, земного, этот враг всего
ложно-идеального и сверхъестественного, первый за-
ступился за права — не человека вообще, нет — за
права отдельного, страстного, ограниченного человека;
он показал, что в нем таится несокрушимая сила, что
он может жить без всякой внешней опоры и что при
всей неразрешимости собственных сомнений, при всей
бедности верований и убеждений человек имеет
право и возможность быть счастливым и не стыдиться
своего счастия. Фауст не погиб же. Мы знаем, что че-
ловеческое развитие не может остановиться на подоб-
ном результате; мы знаем, что краеугольный камень
человека не есть он сам, как неделимая единица, но
человечество, общество, имеющее свои вечные, не-
зыблемые законы. Первая протестация человека про-
тив сверхъестественности в художестве должна была
носить резкий отпечаток исключительности и эгоизма
одностороннего. «Мы не имели, — говорит Гёте в
своих записках, — ни желания, ни стремления зани-
маться предметами богословия или философии...»

Но люди требуют высказанного примирения; пер-
вая часть «Фауста» не представляла нам ничего по-
добного. Да и каким образом может человек, не вы-
ходя из сферы лично-человеческого, дойти до полного
округления своего существования? Этот вопрос мы и
теперь разрешить не в силах: что же тогда? Но Гёте
жил, и жил долго; после первых восьми лет буй-
ной веймарской жизни наступила для него эпоха
«успокоения» и «пластичности»... «Фауст» — это страст-
ное, неокругленное произведение его первой молодо-
сти не давало ему покоя; он принялся оканчивать
свою трагедию — он задумал вторую часть. Поэтическая
способность восприимчивости и воссоздания, которая
всегда была так сильно развита в душе Гёте, наконец
стала ему дороже самого содержания, самой жизни;
он вообразил себе, что стоит на высоте созерцания,
между тем как смотрел на все земное с высоты своего
холодного, устарелого эгоизма. Он гордился тем, что
все великие общественные перевороты, которые совер-
шались вокруг него, не возмутили ни на мгновение
его душевной тишины; он, как утес, не давал уносить
себя волнам — и остался назади своего века, хотя его
наблюдательный ум старался оценить и понять все
замечательные современные явления; но ведь одним
умом не поймешь ничего живого. Он был прав перед
самим собою, он не изменил себе, и сограждане его,
немцы — даже молодые, любовались им и толпились
вокруг него, подобострастно повторяя его вычурно-
старческие изречения. Вся жизнь человеческая явля-
лась ему аллегорией, и вот он написал свою великую
(правильнее — длинную) аллегорию: вторую часть
«Фауста». Суд над этой второю частью теперь произ-
несен окончательно; все эти символы, эти типы, эти
обдуманные группировки, эти загадочные речи, путе-
шествие Фауста в древний мир, хитро сплетенная
связь всех этих аллегорических лиц и происшествий,
жалкое и бедное разрешение трагедии, о котором так
много хлопотали; вся эта вторая часть возбуждает
участие в одних старцах (молодых или старых го-
дами) нынешнего поколения; и право, г. Вронченко
мог бы избавить себя от неблагодарного, хотя и по-
лезного труда, представить нам эту вторую часть
даже в извлечении. Но люди, повидимому, не могут
жить без «примирения жизненных противоречий», и
их требования действительно были бы достойны ува-
жения, если бы они не «примирялись» пока... на пу-
стяках. В этой способности удовлетворяться неудо-
влетворительным скрывается тайна успеха (хотя пре-
ходящего) второй части «Фауста». Какой добросовест -
ный читатель поверит, что Фауст, оттого, что его
утилитарные затеи удаются, действительно насла-
ждается «мгновением высшего блаженства» и в силу
условия, заключенного с чертом, принужден расстаться
с жизнью? Гёте в одном только отношении остался
верен своей натуре: он не заставил Фауста искать
блаженства вне человеческой сферы... но как бедно и
пошло придуманное им «примирение»! И г. Вронченко
обвиняет Гёте за его конец второй части; но с его
упреками мы согласиться не можем. Он говорит (на
стр. 403): «При конце жизни Фауст чувствует, что,
связавшись с волшебством (?!!), он проклял тем себя
самого и все его окружающее; он всего страшится и
в то же время полагает, что далее здешнего мира
простирать взор не должно; он желает выбиться на
волю посредством утилитарности и умирает, мечтая
о достижении своей утилитарной цели. По смерти
Фауст прощен; когда ж он перестает мудрствовать?
(просим читателей обратить внимание на это слово;
мы о нем поговорим впоследствии) когда находит
путь истинный? Разглагольствовать тут нечего, пьеса
ясно и явственно пришла не к тому концу, к которому
прийти долженствовала (то есть Фауст не раскаялся
в том, что связался с волшебством). Автор это видел
и для поправления дела сказал в последней сцене, что
прощение заслуживается «беспрерывностью иска-
ния»... с чем г. Вронченко не может согласиться. Мы,
с своей стороны, также недовольны «разрешением
трагедии», но не потому, что именно это разрешение
ложно, а потому, что всякое разрешение Фауста
ложно; потому, что не романтизму, только что вышед-
шему из недр старого общества, дано знать то, чего
еще мы сами не знаем; потому, что всякое «примире-
ние» Фауста вне сферы человеческой действительно-
сти — неестественно, а о другом примирении мы пока
можем только мечтать... Нам скажут: такое заключе-
ние безотрадно; но, во-первых, мы хлопочем не о
приятности, а об истине наших воззрений; во-вторых,
те, которые толкуют о том, что неразрешенные со-
мнения оставляют за собою страшную пустоту в че-
ловеческой душе, никогда искренно и страстно не
предавались тайной борьбе с самими собою; они бы'
знали, что на развалинах систем и теорий остается одно
неразрушимое, неистребимое: наше человеческое я,
которое уже потому бессмертно, что даже оно, оно
само не может истребить себя... Так пусть же «Фауст»
остается недоконченным, фрагментарным, как и то
время, которому он служит выражением, — время, для
которого страдания и радости Фауста были высшими
страданиями и радостями, а ирония Мефистофеля —
самой безжалостной иронией! В недоконченности этой
трагедии заключается ее величие. В жизни каждого
из нас есть эпоха, когда «Фауст» нам является самым
замечательным созданием человеческого ума, когда
он вполне удовлетворяет всем нашим требованиям; но
приходит другая пора, когда, не переставая призна-
вать «Фауста» величавым и прекрасным произведе-
нием, мы идем вперед, за другими, может быть мень-
шими талантами, но сильнейшими характерами, к
другой цели... Повторяем: как поэт Гёте не имеет себе
равного, но нам теперь нужны не одни поэты... мы
(и то, к сожалению, еще не совсем) стали похожи на
людей, которые при виде прекрасной картины, изо-
бражающей нищего, не могут любоваться «художе-
ственностью воспроизведения», но печально трево-
жатся мыслью о возможности нищих в наше время.

Мы в начале статьи напомнили читателям лермон-
товский стих: «Какое дело нам, страдал ты или
нет...» Но теперь, переходя собственно к разбору пе-
ревода г. Вронченко, не можем не сознаться, что вся-
кий истинно великий поэт имеет право сказать нам,
профанам: «Какое дело мне — нравлюсь ли я вам,
или нет?» Мы укоряем его в односторонности, в том,
что он не удовлетворяет современным требованиям,
но талант — не космополит: он принадлежит своему
народу и своему времени. Он имеет право существо-
вать, не дожидаясь суждения других. Счастлив тот,
кто может свое случайное создание (всякое создание
отдельной личности случайно) возвести до историче-
ской необходимости, означить им одну из эпох обще-
ственного развития; но велик тот, кто, подобно Гёте,
выразил собою всю современную жизнь — й в созда-
ниях, в образах проводит пред глазами своего народа
то, что жило в груди каждого, но часто не могло вы-
сказаться.даже словом... Одно лишь настоящее, могу-
щественно выраженное характерами или талантами,
становится неумирающим прошедшим...

В старинных учебниках находится всегда параграф
о пользе той науки, о которой идет речь. Вероятно,
читатели избавят нас от обязанности доказывать
пользу перевода «Фауста» на русский язык. Труд
г. Вронченко достоин уважения и благодарности, хотя
мы уже теперь принуждены сознаться, что его никак
нельзя считать окончательным. Но только со времени
появления этого перевода наша публика познакомится
с «Фаустом» Гёте. Мы боимся одного... мы боимся так
называемого succes d’estime \ потому что труд
г. Вронченко лишен именно того, что по справедли-
вости нравится читателям, — лишен всякого поэтиче-
ского колорита. А нам бы весьма хотелось, чтоб рус-
ская публика прочла — и прочла со вниманием
«Фауста»! Несмотря на свою германскую наружность,
он может быть понятней нам, чем всякому другому
народу. Правда, мы, русские, не через знание ста-
раемся достигнуть жизни; все наши сомнения, наши
убеждения возникают и проходят иначе, чем у немцев;
наши женщины не походят на Гретхен; наш бес —не
Мефистофель... Нашему здравому смыслу многое в
«Фаусте» покажется странньнм и вычурным (напри-
мер, золотая свадьба Оберона и Титании, это интер-
меццо, в котором уже начинает проявляться страсть
Гёте к аллегориям); но вообще весь «Фауст» должен
спасительно на нас подействовать; он в нас пробудит
много размышлений... И, может быть, мы, читая
«Фауста», поймем, наконец, что разложение элемен-
тов,. составляющих общество, — не всегда признак
смерти... Мы не будем бессмысленно преклоняться
пред «Фаустом», потому что мы .русские; но поймем
и оценим великое творение Гёте, потому что мы евро-
пейцы... Нас не испугает отсутствие «примирения», о
котором мы говорили выше; мы — как народ юный и

1 Успех из уважения (франц.).
сильный, который верит и имеет право верить в свое
будущее, — не очень-то хлопочем об округлении и за-
вершении нашей жизни и нашего искусства...

Г-н Вронченко, кроме перевода первой части
«Фауста» и изложения второй, поместил в своей книге
довольно длинную статью под заглавием: «Обзор
обеих частей «Фауста».

Не можем не пожалеть, что почтенный переводчик
почел за нужное напечатать эту статью. В этом «Об-
зоре» неприятно поражает читателя какое-то странное
озлобление против философии и разума вообще и
против немецких ученых в особенности. Г-н Вронченко
называет их «толковниками» и уверяет, «что нет
сомнения, и из Бовы-Королевича выйдет подтвержде-
ние какой угодно философической системы». Мы очень
хорошо знаем, что у каждого народа есть свои сла-
бости; знаем, что, например, вторая часть «Фауста»
подала повод некоторым ограниченным головам напи-
сать длинные и хитросплетенные книги и что эти
книги читались, потому что добросовестные немцы все
читают; мы даже готовы сознаться, что творения
гг. Рётчера, Гёшеля и др. пользовались некоторой сла-
вой в свое время; но, вероятно, г. Вронченко не ду-
мает, что он первый открыл недостатки второй части
«Фауста» и ограниченность гг. комментаторов; все это
уже de 1’histoire arrcienne 1 в Германии; стоит только
указать на ряд статей автора книги «О возвышенном
и комическом» — Фишера в «Hallische Jahrbiicher»
1839 года, под названием: «Die Litteratur fiber Gothe’s
Faust». Вообще новейшее, современное движение умов
в Германии, как нам кажется, не вполне знакомо
г. переводчику: он бы не стал нападать так пространно
и с таким жаром (см. стр. 373, 4, 5 и 6) на «толко-
ванья», «толкователей», их «противоречия» и т. д.,
если б знал, что воюет с мертвыми; статьи того же
Фишера, исполненные такой злой и неумолимой иро-
нии, вероятно, отняли бы у него охоту в свою очередь
потешаться над «дряхлеющим умом, который, как
одетиневший старик; забавляется калейдоскопом

1 Древняя история (франц.).
мудрствования». И между тем г. Вронченко, несмотря
на свою нелюбовь к «подразумению», «толкованию»
и «систематизированию», первый впадает в ту же
самую погрешность. Решившись руководствоваться
«единственно здравым рассудком», г. Вронченко при-
ступает к разбору характера «Фауста», к оценке мо-
тивов трагедии. И что же! г. переводчик сам строит
все свои выводы даже не на гипотезе, а на ложном
переводе одного слова «streben», несмотря на то, что
сам сознается в неточности своего перевода. Слово
«мудрствовать», взятое отдельно, не может служить
переводом немецкого «streben», говорит он в приме-
чании к стр. 380-й. Разумеется, не может, потому что
«streben» по-русски означает «стремиться», не более
и не менее; не может, но должно... должно повино-
ваться здравому рассудку. Дело вот в чем: во втором
прологе Дух говорит Мефистофелю:

Es irrt der Mensch, so lang er strebt.

(To есть человек заблуждается, пока только стре-
мится.)

Г-н Вронченко перевел этот стих следующим обра-
зом:

Человек

Рад мудрствовать во весь свой век;

А мудрствуя, нельзя не заблуждаться. (Стр. 18.)

И на этом явно неточном переводе он основывает
все дальнейшие свои выводы! Вот собственные слова
г. переводчика: «Что автор себе предположил каса-
тельно хода и окончания пьесы? На это находим в
прологе ответ самый положительный. Мефистофель
будет вести Фауста своим путем, но до цели не до-
стигнет: Фауст найдет себе путь истинный, найдет
именно тогда, когда перестанет мудрствовать. Заме-
тим это последнее положение. Оно неизбежно исте-
кает из того, что «мудрствуя, нельзя не заблуждаться».
То есть г. Вронченко привязывается к одному сло-
вечку... не точно ли так же поступают те коммента-
торы, на которых г. переводчик так победоносно на-
падает? Г-н Вронченко до того увлекся своею системою
воззрения на «Фауста», что даже в двух или трех
местах своего перевода с намерением искажает смысл
подлинника, найример:

У Гёте (в сцене ученика с Мефистофелем) ученик
говорит:

Mochte gern was Recht’s hieraussen lernen.

(To есть я бы желал здесь чему-нибудь дельному
научиться.)

Г-н Вронченко переводит:

Хочу чем дельным голову набить (стр. 84), —

между тем как слова «голову набить» явно противоре-
чат робкому, неопытному и смиренному характеру
ученика. Далее, на стр. 88, он заставляет того же уче-
ника спросить у черта:

Не в философию ль залезть мне, наконец? —

а у Гёте сказано:

Я почти готов заняться философией, —

и т. д. Ненависть к «мудрствованию» побеждает
в почтенном переводчике собственную его добросо-
вестность, не подлежащую никакому сомнению; он
переводит неверно... не, переставая руководиться
здравым рассудком. Читатель легко поймет из всего
нами сказанного выше, что мы совершенно не согласны
с г. Вронченко насчет его воззрения на Фауста, Мефи-
стофеля и т. д. — не потому, что оно слишком просто,
а потому, что оно слишком сложно и хитро. Л^ы, по-
добно г. переводчику, не любим ни толкований, ни
аллегорий, ни комментариев: нас . занимает одно
чисто человеческое, одно просто истинное; г. перевод-
чик говорит, что Мефистофель есть «олицетворенное
отрицание», и мы вполне согласились бы с ним, если б
он удовлетворился своим определением и постарался
вникнуть поглубже в собственные слова; но вдруг то
же самое «олицетворенное отрицание» является у
г. переводчика каким-то личным, капризным духом,
чем-то вроде Бертрама в «Роберте-Дьяволе», мело-
драматическим чертом, который в одно прекрасное
утро говорит самому себе: «Дай-ка погублю я этого
добродетельного человека, Фауста!» И вот, по словам
г. Вронченко (на стр. 388), «со времени знакомства
с Мефистофелем в Фаусте исчезают все утешительные
мысли...» Но как же это? ведь Фауст хотел отравиться
до знакомства с чертом? Куда же на это время дева-
лись эти утешительные мысли?.. Далее (на стр. 389)
г. переводчик утверждает, что «сущное дело» для Ме-
фистофеля «завлечь желаемую свою жертву в губящие
душу преступленья». Бертрам, совершенный Бер-
трам!.. Мы позволяем себе заметить г. переводчику,
что борьба демона с человеком годится только в. оперы
г. Скриба и комп.; что, допустив подобное толкование
Трагедии Гёте, мы никогда не поймем, почему слова
Мефистофеля возбуждают такое глубокое сочувствие
в душе Фауста; изъяснять же это сочувствие одним
магическим влиянием беса на человека — значит пре-
вращать великую трагедию в довольно пошлую мело-
драму. Да! (и пусть г. переводчик нас упрекает в
страсти к толкованиям) Фауст есть тот же Мефисто-
фель, или, говоря точнее, Мефистофель есть отвлечен-
ный, олицетворенный элемент целого человека Фауста,
«олицетворенное отрицание», говоря собственными
словами г. Вронченко. Всякий не «мудрствующий»
не может не чувствовать внутренней, неразрывной
связи, соединяющей Фауста с Мефистофелем; он не
может не признать в этих двух фигурах проявления
одной и той же личности — личности творца их. Мы
не думаем вдаваться в «толкования»; напротив, для
тех читателей, которые, может быть, нашли наши рас-
суждения о Фаусте слишком «хитросплетенными», мы
готовы самым простым, самым наивным образом из-
ложить свое мнение о трагедии Гёте: и Фауст и Мефи-
стофель — тот же Гёте; восторженные порывы, страст-
ная тоска фантазирующего ученого так же непосред-
ственно вытекли из сердца поэта, так же дороги и
близки ему, как и безжалостная насмешка, холодная
ирония Мефистофеля... Позвольте рассказать анекдот,
который лучше всяких доводов подтвердит истину
слов наших. Во время, первого путешествия Гёте
с братьями Штольбергами в Швейцарии один из них
был страстно влюблен в девушку, на которой не мог
жениться; сам Гёте находился под влиянием своей
Лили. Где-то за обедом молодые люди разговорились
о своих «любезных», стали пить за их здоровье, при-
шли в восторг, и Штольберг предложил выбросить все
стаканы за окошко, для того, чтоб никто другой не мог
потом осквернить своими прозаическими губами те
стаканы, из которых они пили за здоровье «возлюблен-
ных». Стаканы полетели за окно, и Гёте бросил свой...
«но в это время, — говорит он потом, — мне показа-
лось, что Мерк стоит за мною и смотрит на меня...»
Вероятно, нашим читателям известно имя этого чело-
века, который послужил Гёте типом Мефистофеля и
застрелился на пятьдесят втором году своей жизни.
Присутствие элемента отрицания, «рефлексии», в каж-
дом живом человеке составляет отличительную черту
нашей современности; рефлексия — наша сила и наша
слабость, наша гибель и наше спасенье... Рефлектиро-
вать значит по-русски: «размышлять о собственных
чувствах». Но, скажут нам: Мефистофель и Фауст в
трагедии Гёте являются двумя отдельными лицами,
которые действуют друг на друга: кто же нам дает
право смотреть на них как на одно нераздельное
целое, как на проявление одного, полного человека?
На этот вопрос мы сперва ответим собственными сло-
вами г. переводчика (на стр. 378): «Мы постоянно
должны заботиться еще об одном: не смешивать сущ-
ности предмета с его поэтической обстановкой», и при-
бавим от себя, что слова «поэтическая обстановка»
далеко не выражают всей нашей мысли. Гёте, этот по
преимуществу творческий гений, не мог не создавать
определенных, действительных образов, а потому Ме-
фистофель является у него — в первой части — не
бледной аллегорией, но существом живым и деятель-
ным человеком, таким же, как и Фауст. Но разве мы
в жизни не стараемся «понять» людей? Почему ж нам
отказываться от права понимать художественные
создания, как бы они ни были живы и действительны?
Притом истина нашего воззрения (а мы повторяем
только то, что давно сказано немцами, которых мы
не позволяем себе не уважать) так и бросается в глаза
даже поверхностному наблюдателю. Например, не
сам ли Фауст говорит Мефистофелю (в переводе
г. Вронченко):

Настанет день... его я с трепетом встречаю;

Я слезы лить готов... я знаю,
Что он пройдет, пройдет, ни одного
Не совершив желанья моего!

Что все надежды наслаждений

Он дерзкою насмешкой истребит
И повседневности уродством исказит
Изящный мир моих видений!

Последние четыре стиха неудовлетворительно пе-
реведены; у Гёте сказано:

Der selbst die Ahnung jeder Lust
Mit eigensinn’ gem Krittel mindert,
Die Schopfung meiner regen Brust
Mit tausend Lebensfratzen hindert, —

а это по-русски значит:

(День)... который даже предчувствие наслажденья

Ослабляет своей упрямой критикой

И тысячью жизненными вычурами (причудами, развлечениями!»
Не дает развиться созданию моей живой груди.

А проклятие Фауста? а слова его:

Когда мгновенью я скажу:
Не улетай! ты так прекрасно!

Я сам тогда погибнуть буду рад...,

А слова Мефистофеля (неудовлетворительно пере-
веденные г. Вронченко):

Und hatt’er sich dem Teufel nicht ergeben,
Er miisste doch zu Grunde geh’n!

To есть:

И если б он даже черту не отдался — он бы все-таки погиб,—’
не изобличают ли все эти почти наудачу выбранные
нами места присутствие в Фаусте того самого
отрицательного элемента, который олицетворялся в Ме-
фистофеле? Впрочем, читателям, разделяющим наше
мнение, мы более не станем доказывать, то, что в на-
ших глазах ясно само собою; а чтоб читателям,
не согласным с нами, дать понять о том, как развивает
г. переводчик свое собственное воззрение на Фауста,
считаем долгом привести несколько мест из его обзора.

На стр. 387: «Бертрам»... виноват, — «Мефисто-
фель не мог иметь охоты подпасть под власть Фауста
умышленно, а Фауст не только не желал завладеть
Мефистофелем, но и не думал о нем вовсе...»

На стр. 391: «Мефистофель (познакомив Фауста
с Гретхен) мог бы похвалиться, что сделал значитель-
ный шаг к достижению своей цели, однакож он тем
не хвалится, он видит, что вместе с гибельною для
Маргариты страстию в сердце Фауста пробудились и
другие чувствования, вовсе для черта нежелательные:
страх, жалость и раскаяние...»

Не можем не заметить почтенному переводчику,
что он сам опять немного «мудрствует» насчет любви
Фауста к Гретхен...

На стр. 393: «Фауст покидает Маргариту — поки-
дает потому, что с любовью стал знать и жалость, ви-
деть преступность своего поведения» и т. д.

А вот оценка поэтического таланта Гёте (на
стр. 418):

«Он во всяком сочинении за важное и главное по-
читал сущность, существо, смысл, направление... все
же остальное, отделку и язык, называл одеждою, кото-
рая может быть сделана так или иначе, лучше или хуже,
без значительного влияния на достоинство целого».

Неужели это похоже на Гёте, на пластического,
пантеистического Гёте, который не допускал разъеди-
нения идеи и формы, на того Гёте, который сказал:

Nichts ist innen! Nichts ist aussen!

Denn was innen ist — ist draussen!1 —

1 Нет ничего только внутреннего! Нет ничего только внешнего!
Потому что внутреннее является одновременно и внешним
(нем.).
и в глазах которого форма, эта внешняя одежда, по
словам г. Вронченко, относилась к идее, как тело
к душе! Сверх того, на стр. 375 сказано! «Если слу-
шать мистиков, то Фауст ясно и неоспоримо написан
в духе мистицизма»; мы покорнейше попросили бы
г. переводчика назвать нам этих мистиков по именам...
На стр. 427 г. переводчик, говоря об открытиях Гёте,
уверяет, что ни одно из мнимых его открытий не при-
знано за дельное и что «все они в ученом мире уже
забыты — разумеется само собою». Г-н Вронченко
позволит нам заметить ему, что Гётева теория о цве-
тах принята почти всеми учеными...

Обратимся, наконец, к самому переводу. Какого бы
мнения ни был переводчик об авторе, им переводимом,
если он хорошо исполнил свое дело, он прав перед
собой и перед читателями. Посмотрим, до какой сте-
пени удался г. Вронченко его, повторяем, добросовест-
ный и благонамеренный труд. Всякий перевод назна-
чен преимущественно для не знающих подлинника.
Переводчик не должен трудиться для того, чтоб до-
ставить знающим подлинник случай оценить, верно
или неверно передал он такой-то стих, такой-то обо-
рот: он трудится для «массы». Как бы ни была пред-
убеждена масса читателей в пользу переводимого
творения, но и ее точно так же должно завоевать оно,
как завоевало некогда свой собственный народ. Но
на массу читателей действует одно несомненно пре-
красное, действует один талант; талант, творческий
дар, необходим переводчику; самая взыскательная
добросовестность тут недостаточна. Что может быть
рабски добросовестнее дагерротипа? А между тем
хороший портрет не в тысячу ли раз прекраснее и вер-
нее всякого дагерротипа? Заслуга переводчика чрез-
вычайно велика, но только тогда, когда ее действи-
тельно нельзя не признать заслугой. Многие, не
совсем бездарные, но и не даровитые люди охотно при-
нимаются за переводы; переводя, они избавляются от
необходимости прибегать к собственной изобретатель-
ности (которая, может быть, уже не раз изменила им);
они имеют перед собой готовый материал, и между
Дем все же они как будто создают, как будто сочи-
няют. Но не такими воображаем мы себе истинно хо-
роших переводчиков. Такие натуры попадаются
довольно редко. Их нельзя назвать самостоятельными
талантами, но они одарены глубоким и верным пони-
манием красоты, уже выраженной другим, способ-
ностью поэтически воспроизводить впечатления, про-
изводимые на них любимым их поэтом; элемент
восприимчивости преобладает в них, и собственный их
творческий дар отзывается страдательностью, необхо-
димостью опоры. Они по большей части бывают люди
с тонким вкусом, с развитой рефлексией. Таков был
Шлегель, таков был и Фосс. Невольная симпатия при-
влекает их к тому поэту, которого они стараются пере-
дать (вспомним о Жуковском и Шиллере); всякий
хороший перевод проникнут любовью переводчика
к своему образцу, понятной, разумной любовью,
то есть читатель чувствует, что между этими двумя
натурами существует действительная, непосредствен-
ная связь...

Г-н Вронченко только отчасти удовлетворяет этим
требованиям. Мы с удовольствием отдаем полную
справедливость его добросовестной отчетливости, его
терпеливому трудолюбию; он переводил «Фауста»,
как говорится, con amore 1 — и многое, в особенности
роль Мефистофеля, действительно ему удалось; но он
не поэт, он даже не стихотворец; ему недоступно то,
что составляет тайную гармонию стиха. Он в преди-
словии говорит, что «забота о гладкости стихов была
делом не главным, а последним...» И мы не хлопочем
о гладкости стихов, но о стихе вообще, которого мы —
признаемся откровенно — не находим у г. Вронченко.
Едкие, прозаичные, отрывистые речи Мефистофеля
переданы г. переводчиком, как мы уже сказали выше,
часто весьма удачно, хоть иногда промелькивает в них
какое-то неприятное жартованъе, которое совершенно
чуждо немецкому Мефистофелю: Мефистофель не
юморист... Сцена у ведьмы, сцена в «Доме соседки»

1 С любовью (лат.).
(стр. 134) даже очень хорошо переведены, хоть и здесь
нам не совсем нравятся слова: «милый простачина»
(стр. 141), вложенные в уста Марты. Но, не говоря
уже о лирических- местах, которыми особенно’ изоби-
лует начало трагедии, вся роль самого Фауста переве-
дена вообще довольно неудачно, хотя верно. Эта вер-
ность не совсем нас радует — мы сейчас объясним,
почему. Чем более перевод нам кажется не переводом,
а непосредственным, самобытным произведением, тем
он превосходнее; читатель не должен чувствовать ни
малейшего следа той ассимиляции, того процесса, ко-
торому подвергся подлинник в душе переводчика;
хороший перевод есть полное превращение, метамор-
фоза. Такой перевод не может быть неверным, точно
так же, как хорошая копия Рафаэлевой Мадонны не
может быть относительно шире, или длиннее, или уже
оригинала; плохие же переводчики напоминают собою
детей, которые беспрестанно посредством циркуля
сравнивают расстояния от глаза до губ и т. д. в своем
рисунке и в оригинале, и сами удивляются, что у них
выходит не то. Наше сравнение, конечно, не приме-
няется вполне к труду г. Вронченко... Но его труд —
действительно труд... Это не источник, который сво-
бодно и легко бьет из недр земли: это колодезь, из
которого со скрипом и визгом насос выкачивает воду.
Вам беспрестанно хочется воскликнуть: браво! еще
одна трудность преодолена!., между тем как нам бы
не следовало и думать о трудностях. Люди, не знаю-
щие вовсе подлинника, но одаренные ухом и вкусом,
лучшие судьи в этом деле; заставьте их прочесть вот
хоть бы эти стихи:

Подобен не богам; да, ясен жребий мой,
Подобен червю я, что в прахе обитает
И кормится и там, под путника стопой,
Смерть и могилу обретает (стр. 35),—

их, наверное, поразят слова, напечатанные косыми
буквами... И действительно, именно эти слова неверно
передают подлинник...
У Гёте сказано:

Den Gottern gleich’ ich nicht! Zu tlef ist es gefiilt....

Dem Wurme gleich’ ich, der den Staub durchwiihlt,
Den, wie er sich im Staube nahrend lebt,
Des Wandrers Tritt vernichtet — und begrabt...

то есть:

Я не подобен богам! Слишком глубоко я это чувствую...

Я подобен червяку, который роется в пыли

И которого, как он там в пыли, кормясь, живет,
Нога прохожего уничтожает и погребает.

Как горько повторение этого слова «пыль»! как
грустно звучит последнее слово «begrabt»!.. Нам ска-
жут: перевесть «Фауста» чрезвычайно трудно... Со-
гласны; но посредственность неприятна везде, даже
и в переводах.

Повторяем: перевод г. Вронченко верен, но мы
уже сказали — какою верностью. Мы не чувствуем
единой, глубокой, общей связи между автором и пе-
реводчиком, но находим много связок, как бы ниток,
которыми каждое слово русского «Фауста» пришито
к соответствующему немецкому слову. В ином случае
даже самая рабская верность неверна. Например,
Маргарита говорит у г. Вронченко о Мефистофеле:
«Он мне противен в сердца глубине...» Это переведено
слово в слово, и между тем какой неловкий и тяжелый
оборот! Г-н Вронченко большей частью переводил
слова... одни слова — и поневоле скажешь:

Все есть... одной безделки нет:

Духовная их связь уж улетела. (Стр. 89.)

Впрочем, ц у г. Вронченко, кроме речей Мефисто-
феля, большей частию удавшиеся, находятся места,
переданные художнически. Мы уверены, что все чита-
тели «Фауста» отрадно отдохнут на следующих
стихах (стр. 46):

Взгляни на город: разостлан в долине,
Отсюда он видится, как на картине:
Быстро из узких, старинных ворот
Сыплется плотной гурьбою царод;
Всякий на солнце выходит сегодня
Праздновать день воскресенья господня.
Сами, воскреснув душой от трудов,
Забывши о нуждах вседневных заботу,
Все из-под кровель тяжелого гнету,
Из душных рабочих, из тесных домов,
Из храмов торжественно-сумрачной сени,
Из улиц, сжатых рядами строений,
Бегут, чтоб на воле в усталую грудь
Вешний, целебный воздух вдохнуть.
Посмотри, полюбуйся! повсюду, как волны,
Толпа дробится вблизи, вдалеке;

А там, колыхаясь по светлой реке,
Несутся врозь веселые челны;

Вот в пристани, весь дополна нагружен,
Оставался один — и тот отплывает,
Куда ни взгляни — со всех сторон,
Даже с гор — цветная одежда мелькает...

Прекрасно... О, si sic omnia! 1 Мы сказали выше,
что, по нашему понятию, напрасно'г. переводчик за-
ставил Мефистофеля глумиться; но уже возможность
придать какой-нибудь колорит своему переводу пока-
зывает некоторую самостоятельность в переводчике,
между, тем. как все остальное передано довольно бес-
цветно. Сверх того, мы заметили, что во всех патети-
ческих местах г. переводчик прибегает к славянским
словам, к риторической напыщенности, везде неумест-
ной и охлаждающей читателя, но в особенности
в «Фаусте». Одно из главных достоинств Гёте, даже
в сравнении с Шиллером, состоит в энергически-
страстной простоте его слога: в самом «Тассе», в
«Ифигении», несмотря на художническую, иногда
изысканную отделку стиха, находится гораздо менее
архаизмов, чем в позднейших сочинениях Шиллера,
потому что у Гёте талант непосредственно вырос из
собственной, ежедневной его жизни и весь был про-
никнут чувством действительности. Ссылаемся на

1 О, если бы так все! (лат.)

3 И. С. Тургенев, т, 11	49
сказанное уже нами о совместимости страстных
порывов в душе Гёте с чрезвычайно тонкой и развитой
способностью самонаблюдения. Но, например, в первой
сцене «Фауста» узнает ли кто патетические, стремитель-
ные стихи Гёте в следующих неповоротливых стихах:

Почто вы, звуки, мощны и отрадны,
Меня здесь в прахе ищете? к чему?
Гремите там, где к вам сердца не хладны.
Я слышу благовест, но веры не иму...

А чудеса суть чада веры!

Звучали веще в тьме колокола.

В поля, леса я убегал,
Точил ручьями слезы умиленья...

Воспоминаний детских сила

Претит мне предпринять последний, грозный шаг.

(Стр. 39—40.)

Вообще г. переводчик употребляет множество слов
либо устарелых, либо даже нерусских. Слова: «воз-
могу», «почто», «днесь», «перси», «нарицать», «зане»,
«некий», «млада» и т. п. попадаются часто... Фауст го-
ворит (стр. 28) Духу:

Снести твой зрак, я не имею сил...

Сверх того, встречаются слова и обороты вроде сле-
дующих: «однак», «враздробь», «никто не весть», «а
что творила», «ухновение», «пялиться» и т. д. и т. д.;
существительное в родительном падеже беспрестанно
стоит перед тем словом, от которого оно зависит; на-
пример:

Мечтавший

Быть к вечной истины зерцалу близким...

Притом мы принуждены повторить, что у г. перевод-
чика нет стиха. Например, возьмите известное «По-
священие» «Фауста». Оно написано у Гёте пятиямб-
ным стихом с цезурой, исключая трех стихов:

Und manche lieben Schatten steigen auf...
Die Seelen, denen ich die ersten sang —
Nach jenem stillen ernsten Geisterreich x,—

и вы чувствуете, что отсутствие цезуры как бы услов-
лено самим содержанием этих трех стихов. У г. Врон-
ченко все стихи «Посвящения» без цезуры и довольно
тяжелы... Многим, может быть, наши замечания пока-
жутся мелкими придирками; но мы хотим доказать
людям, одаренным музыкальным ухом, что почтен-
ный переводчик едва ли обладает тем чувством гар-
монии, которое дается каждому поэту. Смысл подлин-
ника передан почти везде верно, исключая некоторых
добровольных отступлений и нескольких недоброволь-
ных ошибок. В числе первых находятся такие, за ко-
торые мы не почитаем себя вправе порицать г. Врон-
ченко, хотя нам кажется, что лучше было бы вовсе
пропустить иные места (как, например, речь Мефисто-
феля во втором прологе и т. д.); но попадаются и та-
кие, в которых явно высказывается либо презрение
к мудрствованию, либо неуместное желание усилить
краски. Например, Фауст у Гёте говорит: «напрасно
станет сухое размышление (trocknes Sinnen) разга-
дывать эти священные знаки»; у г. Вронченко:

Но в книге знаков смысл толкуя,
Не властен ум их разгадать;

Фауст у г. Вронченко называет Вагнера «ослом» и
«глупцом»; Мефистофель толкует о «покойчике» Мар-
гариты, о своей собственной «рожице», о том, что
Фауст «дурит умом»; один горожанин употребляет сло-
ва: «дуют в рыло» и т. д. Иные стихи совершенно невер-
но переданы; например, что такое (стр. 1): «чем бытие
земное изукрашало прежде свой полет»? На стр. 15:

Моря колеблются; на бреге
Недвижны горы и поля..^

1 И многие милые тени встают... Души, которым я первым
пел после того тихого, строгого царства призраков (нем.).
У Гёте сказано: «Вскипает море широкими струями
у подножья скал»; на стр. 67: «Там славосло-
вие (?) с чистой любовью...» и т. д. и т. д. Встречаются
даже ошибки, показывающие незнание языка — не
книжного, а разговорного. Вот некоторые из них. На
стр. 66: «gute Mahr sagen» совсем не значит: «расска-
зать сказочку», а просто «поболтать»; на стр. 96
г, Вронченко почел одно весьма обыкновенное выра-
жение: «aus dem letzten Loch pfeifen» («быть при по-
следнем издыхании» — слово в слово: «свистать из
последней дырочки») — за непристойность и, с важ-
ностью добросовестного переводчика, перевел это
выражение... как? — извольте справиться сами, по-
чтенный читатель... На стр. 102: «Sie sind vom Rhein»,
значит: «они родом с Рейна», а не «для них — Рейн
был по пути». На стр. 60: слова Мефистофеля к Фау-
сту: «ну, иногда я позволю тебе самого себя обманы-
вать», переведены:

Я все прочу (?)

Авось тебя кой-чем приятно поморочу...

На стр. 168:

Вся сила в ощущенье...

Природа ж -звук и дым... —

у Гёте сказано: «слово, названье» (Name). Природа
здесь не имеет смысла. На стр. 187 слова: «aus dem
vergriffenen Biichelchen» — переведены: «по книжке
наобум»} вместо: «по захватанной (от употребления
запачканной, старой) книжке». Г-н переводчик смешал
слова: «ergreifen» и «vergreifen»! на стр. 221, почему
слова Мефистофеля: «Vorbei, vorbei!» («мимо,
мимо!») переведены: «пускай их! едем?» и т. д. По
крайней мере рифма этого не требовала.

Неточных выражений также попадается чрезвы-
чайно много. Кстати: напрасно г. Вронченко говорит
в предисловии: «в примечаниях означены отступле-
ния»... не все отступления означены в примечаниях!
Сверх того, мы твердо убеждены, что ни один чита-
тель не запомнит четырех стихов сряду из перевода
г. Вронченко. Может ли, например, следующее четве-
ростишие лечь кому-нибудь на память (мы уже не го-
ворим о тех, которые знают подлинник):

Фауст

Да! мертвые глаза... видно, что с участьем
Никто их веждей не закрыл...

Вот грудь, на коей я восторги пил,
Вот Гретхен, бывшая мне радостью и счастьем!

Из всего сказанного мы выводим следующее за-
ключение: все, что мог только сделать добросовестный
и трудолюбивый переводчик, не поэт, исполнено
г. Вронченко... но это все не удовлетворяет читателя. За-
мечательно, что ни один перевод г. Вронченко (его
«Макбет», «Гамлет») не считался окончательным;
другие, и не безуспешно, принимались именно за те же
трагедии. Как работа приуготовительная, его переводы
всегда приносили большую пользу: они знакомили
публику с произведениями замечательными, возбу-
ждали и поощряли других; его «Макбет», его «Гам-
лет» отличаются довольно определенным колоритом;
мы не можем забыть, что любовь к Шекспиру соб-
ственно им возбуждена в кругу наших читателей. Но
«Фауст» Гёте, сознаемся откровенно, превзошел его
силы; такая определенная, страстная, глубоко поэти-
ческая личность могла быть передана только другим
поэтом... Бесспорно, перевод г. Вронченко несравненно
выше какого-нибудь вялого подражания «Фаусту»,
написанного пустозвонными ямбами; читатели с удо-
вольствием и пользою прочтут этот новый перевод; но
считать труд г. Вронченко окончательным мы не мо-
жем, хотя и будем удовлетворяться им до тех пор, пока
не явится der rechte Mann \ как говорят немцы.

Мнение наше о самом «Фаусте» известно читате-
лям; немцам пора бы оторваться от слишком исклю-
чительного поклонения «Фаусту» (мы еще недавно
читали стихотворение г. Карриера, в котором он назы-

1 Настоящий человек (нем.).
вает «Фауста» das Buch des Lebens1)» потому что
своим прошедшим, как бы оно прекрасно ни было,
слишком долго любоваться не следует; пора, давно
пора немцу-Фаусту выйти из своей кельи, в которой он
все еще сидит обок с Вагнером, так же как и импера-
тор Фридрих, в народных сказаниях, сидит и дремлет
под землей;1 2 пора ему перестать заниматься трансцен-
дентальными вопросами... но на нас, русских, «Фауст»
не может иметь подобное влияние: мы вообще не от-
личаемся определенностью и неподвижностью убежде-
ний; напротив, скорее следует бояться, что «Фауст»
пройдет у нас довольно незаметно, не возбудив в нас
особенного мышления, тем более что труд г. Врон^
ченко — труд огромный и добросовестный, кроме хо-
лодной благодарности, ни от кого не получит другой
дани. Как быть! Это пока общая у нас участь всех
подобных трудов.

1 Книгой жизни (нем.).

2 С тех пор он вышел... даже слишком вышел, по мнению
многих. 1879. (Прим, автора.)
СМЕРТЬ ЛЯПУНОВА. Драма в пяти действиях в прозе.
Соч. С. А. Гедеонова. Санктпетербург. 1846. В тип. император-
ской Академии наук. В 8-ю д. л., 115 стр.

В нынешнем году на Большом театре давали оперу
г. Николаи «II Templario» \ которая довольно понра-
вилась публике, несмотря на совершенное отсутствие
творческого дара, самобытности, несмотря на бесчис-
ленные подражания. В авторе заметна была ловкость,
образованность, музыкальная начитанность, если
Можно так выразиться; он не впал ни в одну грубую
ошибку... Точно такими же достоинствами отличается
драма г. Гедеонова, о которой мы обещали погово-
рить на досуге, разбирая третий том «Новоселья», где
она напечатана. Исполняем теперь это обещание тем
охотнее, что в прошлом месяце появилось мало белле-
тристических произведений, на которые стоило бы
обратить особенное внимание.

Драматическое искусство, как и вообще все искус-
ства и художества, занесено было в Россию извне, но
благодаря нашей благодатной почве принялось и пу-
стило корни. Театр у нас уже упрочил за собой сочув-
ствие и любовь народную; потребность созерцания
собственной жизни возбуждена в русских — от выс-
ших до низших слоев общества; но до сих пор не

1 Рыцарь храма (итал.).
явилось таланта, который бы сумел дать нашей сцене
необходимую ширину и полноту. Мы не станем повто-
рять уже не раз высказанные на страницах «Отече-
ственных „записок» мнеция о Фонвизине, Грибоедове и
Гоголе:’читатели знают^ почему первые два не могли
создать у нас театра; что же'касается до Гоголя,.то он
сделал все, что возможно сделать первому начина-
телю, одинокому гениальному дарованию: он проло-
жил, он указал дорогу, по которой со временем пойдет
наша драматическая литература; но театр есть самое
непосредственное произведение целого общества, це-
лого быта, а гениальный человек все-таки один.
Семена, посеянные Гоголем, — мы в этом уверены —
безмолвно зреют теперь во многих умах, во многих
дарованиях; придет время — и молодой лесок вы-
растет около одинокого дуба... Десять лет прошло со
времени появления «Ревизора»; правда, в течение
этого времени мы на русской сцене не видели ни од-
ного произведения, которое можно было бы причис-
лить к гоголевской школе (хотя влияние Гоголя уже
заметно во многих), но изумительная перемена совер-
шилась с тех пор в нашем сознании, в наших потреб-
ностях.

История искусства и литературы у нас на Руси за-
мечательна своим особенным двойственным развитием:
Мы начинаем с подражания чужеземным образцам;
люди с талантом чисто внешним, говорливые и дея-
тельные, представляют в своих произведениях, лишен-
ных всякой живой связи с народом, одни лишь отра-
жения чужого таланта, чужой мысли — что им не
мешает самодовольно толковать об оригинальности, о
народности; их современники, увлеченные весьма
простительным тщеславием, называют их великими
писателями, великими художниками, ставят наравне
с известными именами... Так, Сумарокова величали
русским Вольтером!! Между тем неслышно и тихо со-
вершается переворот в обществе; иноземные начала
перерабатываются, превращаются в кровь и сок; вос-
приимчивая русская природа, как бы ожидавшая этого
влияния, развивается, растет не по дням, а по часам,
идет своей дорогой, — и со всей трогательной просто-
той и могучей необходимостью истины возникает
вдруг, посреди бесполезной деятельности подража-
ния, дарование свежее, народное, чисто русское, —
как возникнет со временем русский, разумный и
прекрасный быт и оправдает, наконец, доверие на-
шего великого Петра к неистощимой жизненности
России.

Но если в иных отраслях искусства и совершился
такой благодетельный перелом, зато в других мы
должны еще пока питаться надеждами и беспрестанно
встречаться с произведениями, из которых лучшие тем
только и хороши, что они не худы, — и бороться с
крикливыми мнениями людей, которых скорее и осно-
вательнее всякой критики убедило бы появление
истинного таланта... Лучшая рецензия на романы
г. Булгарина — «Мертвые души»; всякая рецензия еще
напоминает разбираемое сочинение, признает по край-
ней мере его существование, а «Мертвые души» заста-
вили преспокойно забыть г-д Выжигиных и комп.
Нравственно-сатирические и исторические романы ста-
рого покроя убиты; но исторические драмы суще-
ствуют... И потому-то мы должны заняться «Смертью
Ляпунова» г. Гедеонова.

Исторический роман, историческая драма... Если
каждого из нас так сильно занимает верное изображе-
ние развития самого обыкновенного человека \ то ка-
кое впечатление должно производить на нас воспро-
изведение развития нашего родного народа, его
физиономии, его сердечного, его духовного быта, его
судеб, его великих дел? Вспомните драматизирован-
ные хроники Шекспира, «Гёца фон Берлихинген», ро-
маны Вальтера Скотта, наконец даже хроники Вите
и Меримё. Кто решается — не смиренно и терпеливо
пересказать судьбы своего народа, следя современ-
ным бытописаниям, но в живых образах и лицах вос-
создать своих предков, избегнуть холода аллегорий и

1 Покойный Полевой говорит в своих «Заметках русского
книгопродавца», что «на русском языке записок появлялось
мало»; но какие появлялись, все «почти раскупались хорошо и
принадлежали к самым ходким книгам». (Прим, автора.)
не впасть в сухой реализм хроники, действительно
представить некогда действительную жизнь, — тому
мало даже большого таланта: если в сердце его не ки-
пит русская кровь, если народ ему не близок и не по-
нятен прямо, непосредственно, без всяких рассужде-
ний, пусть он лучше не касается святыни старины...
Но великие дела тем и отличаются от малых, что они
кажутся легкими для всех, хотя действительно легки
для весьма немногих; оттого-то такое множество лю-
дей у нас и берется за исторические драмы.

Оно понятно и с другой стороны. Кому не дорог
успех, кому не хочется рукоплесканий? В сердце рус-
ского живет такая горячая любовь к родине, что одно
ее священное имя, произнесенное перед публикой,
вызывает клики одобрения и участия. Но, кажется,
пора бы заменить патриотические возгласы действи-
тельным драматическим интересом и не присвоивать
своему таланту выражения чувств, не им возбуж-
денных.

Ляпунов уже не раз удостоился двусмысленной
чести быть героем русской исторической драмы. В изо-
бражении его характера до сих пор следовали Карам-
зину. Со всем уважением к знаменитому историографу
мы осмеливаемся думать, что он, — так же, как из
лица Грозного, — сделал из Ляпунова лицо фантасти-
ческое. Ляпунов был человек замечательный, честолю-
бивый и страстный, буйный и непокорный; злые и
добрые порывы с одинаковой силой потрясали его
душу; он знался с разбойниками, убивал и грабил — и
шел на спасение Москвы, сам погиб за нее... Такие
люди появляются в смутные, тяжелые времена народ-
ных бедствий как бы на вторых планах картины; как
люди второстепенные, они исчезают перед честной
доблестью, ясным и светлым разумом истинных
вождей; но их двойственная, страстная природа при-
влекает драматических писателей... Шекспир любил
изображать такие лица. Оттого выбор Ляпунова, как
главного действующего лица драмы, нам всегда ка-
зался удачным; мы не раз мечтали о той яркой,
подвижной картине, которую писатель с дарованьем
сумел бы провести перед нашими глазами... Вместо
мучительной однообразности или натянутой, еще более
мучительной пестроты условных фраз, условных воз-
гласов, условных эффектов он бы дал нам, наконец,
услышать голос истины, еще более трогательной и по-
трясающей в прошедшем, чем в настоящем...

Обратимся же к драме г. Гедеонова. Г-н С. А. Ге-
деонов, человек образованный и начитанный, — в этом
нет сомнения; начитанность его выказывается во мно-
жестве заимствований, которыми он обогатил свое
произведение. Слог его гладкий и чистый — слог об-
разованного русского человека. Как человек образо-
ванный и со вкусом, он не впал ни в одну грубую
и явную ошибку; план «Смерти Ляпунова» именно та-
кой, какого и ожидать следовало; словом, как произ-
ведение эклектическое, драма г. Гедеонова показывает,
до какой степени, при образованности и начитанности,
можно обходиться без таланта.

Истинный талант создает школу; но до появления
этого таланта обыкновенно в отрасли словесности,
ожидающей подобного возобновления, образуется
целый ложный род, который в ней существует, не-
смотря на свою внутреннюю лживость. В нашей лите-
ратуре упрочилась именно такого рода драма благо-
даря стараниям покойного Полевого, гг. Кукольника и
Ободовского. Г-н Гедеонов не вышел из колеи, проло-
женной его предшественниками; но он отличается от
них совершенным отсутствием самобытности. В «Смер-
ти Ляпунова» легко отыскать и указать следы влия-
ния Шекспира, Загоскина, Шиллера, новейших фран-
цузских мелодрам, Гёте, Гоголя, Кукольника и т. д.
Эта мозаичность составляет в одно и то же время и
недостаток и достоинство драмы г. Гедеонова: недо-
статок потому, что только живое нас занимает, а
все механически-составленное — мертво; достоинство —
потому, что бесцветное подражание все же лучше пло-
хой самостоятельности, уже потому лучше, что не
может получить никакого влияния.

Приступим к изложению содержания «Смерти Ля-
пунова».
Первое действие начинается в избе Заруцкого. Ка-
заки пьют.

— Как! — говорит первый атаман, — чтоб честные казаки под-
дались московскому мужичью? да не будь я Остап Кукубенко...

Заварзин. Ну, ну, успокойся, чертов сын!.. Да мне-то от-
того не легче: погиб кривой Наливайко!

1-й атаман. Кривой Наливайко был хороший казак.

Заварзин. А как же! ходил со мною в Туречину, побывал
и в Натолии, съест поляка, закусит татарином; под Дубном ему
стрелою глаз выкололо; был славный казак!

Заварзин (пьет). Погибли еще Тарасенко да Верти-
хвист...

«Тарас Бульба» замечательное произведение, не
правда ли, читатель?.. Казаки, разъяренные само-
управством Ляпунова, клянутся погубить его... Заруц-
кий сообщает свои планы своему наперснику. Является
гонец с известием о прибытии Марины. Вся эта сцена
писана слогом «маленько мужицким», развалистым,
как оно и прилично тогдашним казакам; но в следую-
щей сцене Марина говорит уже вот как: «Москва!
Москва! как грустно и как весело смотреть на тебя!»
А спутник ее, влюбленный в нее юноша, Симеон Во-
лынский, нечто среднее между Максом из «Валлен-
штейна» и Францем из «Гёца фон Берлихинген», отве-
чает ей: «Разве час твоего свидания с Москвою не
страшный час нашей вечной разлуки?.. О! кто отдаст
мне Коломну, кто отдаст мне эти двенадцать светлых
дней моей жизни?» Марина требует от него, чтобы он
примирил ее с Ляпуновым. Симеон уверяет ее, что это
было для него «не земное, а райское счастье!» Марина
называет его ребенком, а он восклицает: «О, зачем он
(Ляпунов) тебя не видит, зачем он тебя не слышит,
очаровательница! Какая железная кора не падет пе-
ред могучим словом этих алых уст? какой лед не рас-
тает от лучезарных очей твоих? Марина! мой разум
немеет перед твоей волею!..»

Марина. Симеон, я буду любить тебя!

Симеон. Ты! ты будешь царицею, ты забудешь меня!

Марина. Ребенок... Иди, Симеон.
Симеон (уходит и возвращается). Марина! ты не любишь
Заруцкого?

Марина. Я презираю его!

Симеон. О, я люблю тебя! (Убегает в боковую дверь.)

Марина (одна). Тебя любить! нет, Симеон! Марина тебя
не любит и не будет любить! Бедный, жалкий человек!.. Цель
твоей жизни, твоих действий — поцелуй женщины: правда, эта
женщина — царица, а эта царица — я!

Нам особенно нравится то обстоятельство, что
влюбленного юношу называют Симеоном. Это славян-
ское, в обыкновенной речи неупотребительное, имя так
и дает вам чувствовать, что вы находитесь в области ус-
ловного и что до истины тут дела нет никакого. Прихо-
дит Олесницкий, посол Гонсевского, и Заруцкий. Олес-
ницкий говорит свысока, Марина тоже; по уходе посла
Заруцкий снимает личину и «отделывает» Марину.

Разговор происходит между ними следующий:

М а р и н а. Не знаю, что значит: избавиться? (От Ляпунова.)
Заруцкий. Известное дело (делает знак убийства). Ка-
кая ты стала непонятливая!.. Ну, а как Ляпунов нам петлю на
шею наденет?

Марина (смеясь и схватившись обеими руками за шею).
Моя шея не сделана для петли палача!

Заруцкий. Знаем! она сделана для жидовских объятий...

Марина. Заруцкий!

Заруцкий (берет ее >за руку). Ну, ну, ну, успокойся!
безумная!

Заруцкий уходит, Марина восклйцает: «О, вечное
правосудие! Ляпунов падет от Заруцкого! Ляпунов,
эта высокая, божественная сила, это соединение всего
прекрасного и великого!..» и потом объявляет, что:
«Заруцкий прав. Прочь сожаление, прочь доброде-
тель! Пусть действует провидение: я ему не помеха».

Первый акт кончается.

Эти сцены до того напоминают слог, манеру, все
замашки тех исторических драм, которые дюжинами
появляются на сцене Porte St. Martin и Gaite, что ка-
жутся переводом. Королева Маргарита в «Tour de
Nessle» 1 г. Галльярдё— р-од-ная сестра Марине г. Ге-
деонова.

Второе действие начинается длинным рассказом
Ржевского своему наперснику о том, как Ляпунов его
оскорбил и как он ему мстить намерен. К удивлению
зрителя, Ржевский вдруг потом является самым жар-
ким поклонником Ляпунова и даже гибнет вместе с
ним. Потом собираются казаки и русские воины; яв-
ляется писарь Лыткин, «высеченный», говорит кудре-
вато, поносит Ляпунова; ляпуновские побить его хотят,
Трубецкие защищают... Ну, одним словом, читатели,
вспомните появление капуцина в «Лагере Валлен-
штейна». Приходит Заруцкий, держит речь, начинает
так: «Вот в рассуждении того теперь идет речь».
(«Тарас Бульба» — прекрасное произведение...) По-
немногу он преклоняет весь народ на свою сторону.
«Я, Панове, держу эту речь, — повторяет он, — не для
того, чтоб в чем обидеть Прокопия Петровича Ляпу-
нова; он у нас такой воевода, каких не найти в целом
свете»... And Brutus is an honourable man 1 2. Ho les beaux
esprits se rencontrent...3 Толпа, подстрекаемая За-
руцким, бросается к дому Ляпунова. Он выходит... все,
разумеется, умолкает и трепещет. Ляпунов говорит им
разные горькие истины и уходит. Сцена эффектная.

Второй акт кончается.

В третьем действии мы видим опять Марину, но
уже не с Симеоном, а с наперсницей. Марина говорит
ей: «Помнишь ли, Юзефа, Самбор с его зелеными,
с его темными, роскошными садами, с его каштано-
выми аллеями, где раздавался так часто звонкий смех
двух беспечных и счастливых красавиц? Помнишь ли
эти внезапные переходы от детского смеха к непости-
жимой, чудной грусти, когда наша грудь волновалась
от неизвестных желаний и лицо горело?» Вот слог так
слог! «А потом, когда вся Польша бросила свое гордое
юношество к ногам Сендомирской жемчужины! Все

1 «Йельская башня» (франц.).

2 А Брут честный человек. (Из речи Антония в «Юлии Це-
заре» Шекспира.) (Прим, автора.)

• Острые умы сходятся (франц.).
читало участь свою в этих глазах, в улыбке этих пла-
менных уст!.. И я играла любовью!» Юзефа отвечает
ей, что «в человеческом сердце есть другие струны».
Приходит слуга и доносит, что Ляпунов бежал. Ма-
рина разочаровывается, но Заруцкий приходит, объ-
ясняет все дело к собственному стыду и к чести Ляпу-
нова — и Марина сперва объявляет Заруцкому, что он
раб ее воли, на что Заруцкий отвечает, что он пойдет
домой и выпьет горелки, а сам идет к Ляпунову.
«Да! — говорит она, — бывают такие природы! в них
все молчит, в них тлеет сокровенное пламя — доколе
(о, доколе! как это «доколе» хорошо!) чужое дыхание
не оживит и не разбудит его! Марина стоит полтрона!
Решено! я иду, иду за шапкой Мономаха!»

Мы в избе Ляпунова. Он беседует со старцем
Авраамием, обещает ему избавить Гермогена, спасти
Москву. Старец удаляется. «Что, — говорит Ляпу-
нов, — наша храбрость воинская в сравнении с сми-
ренною твердостью сего мужа? Мы летим в сраженье
на борзых конях, покрытые сталью... Звуки труб, дым
пороха, алая кровь... все наполняет душу отвагой... а
он!» По поводу этой тирады мы не можем не заметить,
что так называемые общие места делятся на избитые
и неизбитые; неизбитые ничем не лучше избитых. Яв-
ляются бояре; начинается спор, как и следовало ожи-
дать; князья унижают Ляпунова, один даже предла-
гает ему выйти с ним на бой, по старинному русскому
обычаю; однако все приходит в порядок, и воеводы
расходятся друзьями. Ляпунов молится. Входит Ма-
рина. «Один, и молится! — говорит она, — я этого не
люблю». Начинается разговор между ними. Марина
оправдывает свое поведение. Ляпунов ей что-то не ве-
рит, однако трогается ее судьбою. Марина старается
его обольстить, сулит ему венец, говорит ему: «Оставь
убийственное сомненье...» «Змея, змея, — шепчет в
сторону Ляпунов, — я понимаю тебя...» Марина про-
должает с возрастающим жаром: «Любил ли ты
когда, Ляпунов? слышал ли когда признание страстной
могучей любви из уст женщины — не бесчувственной
раскрашенной куклы, каковы ваши русские жены, а
женщины, одаренной умом и душою? Что, если б
нашлась такая жена, и она взяла бы тебя за мощную
руку, и взглянула бы в твои светлые очи, и сказала
тебе: друг, я люблю тебя!» Сверх того, Марина пред-
лагает Ляпунову престол, а сына своего хочет уда-
лить... Ляпунов негодует и осыпает Марину прокля-
тьями и укоризнами. «Если же ты пришла сюда искать
себе мужа, —говорит он ей, вдохновись Шекспи-
ром, — есть у меня холоп из татар; я, пожалуй, тебе
его уступлю: быть может, он согласится быть супругом
твоим». Марина выхватывает кинжал, кричит:
«О боже!» — и падает на землю. Ляпунов сперва на-
смешливо глядит на нее, потом уходит.

Третий акт кончается.

Мы в стане русских. Воины сидят в живописном
беспорядке и готовятся к приступу. Старый воин на-
учает молодого не бояться неприятеля. Но вот является
Симеон и говорит очень отрывисто. Союз его с Ляпу-
новым разорван! «Да! — восклицает он, — не будь ты
мой Ляпунов... я убил бы тебя, мой Прокоп, и назвал
бы Марину своею!» Является Ляпунов: узнает, а 1а
Валленштейн, старого солдата,, остается наедине с
Симеоном и окончательно превращается в Валлен-
штейна: «Ты стоишь подле - меня, как моя моло-
дость», — говорит он Симеону; «ег stand neben mir
wie rneine Jugend...» — говорит Валленштейн о Максе.
Pereant qui ante nos nostra dixerunt! 1 — Ляпунов
расспрашивает Симеона о причине его грусти, узнает,
что он любит чужеземку, и перестает быть Валлен-
штейном; говорит, что в Немечине женщины с обна-
женною грудью предаются бесовским увеселеньям и
разврату заморскому; потом переходит к Марине и
объявляет свое намерение задушить ее собственными
руками. Симеон, услышав такие слова, берется одной
рукой за кинжал, другою касается груди Ляпунова:;
«Прокоп Петрович, ты уже в кольчуге?» Ляпунов ухо-
дит. Симеон спешит к Марине.

1 Да погибнут те, кто раньше нас сказал то, что гово-
рим мы (лат.)к
Мы переходим в избу Марины.

Марина толкует с Заруцким о своем намерении по-
слать подложное письмо от Ляпунова к Гонсевскому
через Волынского. В этом письме Ляпунов изменяет
отечеству; Волынский попадается в плен; Гонсевский
его отпустит, а Волынский с письмом возвратится
в думу боярскую, обвинит Ляпунова, — вследствие
чего Ляпунов неминуемо погибнет. Хотя читатель не
понимает, каким образом Волынский может вдруг
сделаться таким отъявленным негодяем и почему Гоп-
севский выдает Симеону письмо Ляпунова, но в зна-
менитых драмах г. Бушардй такие ли еще бывают не-
сообразности! Заруцкий сомневается в возможности
уговорить Волынского. «Он меня любит», — отвечает
Марина; Заруцкий все еще не убежден; «он любит
меня», — повторяет Марина и подчеркивает слово:
меня! Заруцкий более не сомневается и уходит... Ма-
рина остается одна... Но всю следующую сцену невоз-
можно не выписать.

Марина (одна, в ней нет ничего живого1. Она говорит
глухим, гробовым — но твердым голосом). Ко мне, ко мне, змеи
адские! Ко мне, черное мщение!

Совершается дело неслыханное! дело темное и кровавое, от
которого божьи ангелы отвращают лицо свое!

Ты сам виноват, Прокоп Петрович! Я шла к тебе с любовью,
с надеждою и молитвой! Ты отвергнул меня! ты отнял руку свою
от Марины. Ты мог и не захотел извлечь ее из бездны позора и
преступления!

Как он был хорош в своем гневе! Как благороден! Как я
чувствовала, что могу любить! Но жалости он не знает! Не пожа-
леют и о нем. Убийство и смерть — торжествуют! Все прекрасное
гибнет! Добро есть зло, а зло есть добро!

1 Это замечание автора о состоянии души Марины напоми-
нает нам замечания автора другой исторической драмы, испол-
ненной высоких... комических достоинств. К сожалению, мы по-
забыли название этой драмы. Герой перебрасывает с руки на
руку голову своего соперника — а сочинитель в выноске заме-
чает: «Страшно!» В этой же драме место действия одной сцены
описано следующим образом: «Направо кусты и лужайка; на-
лево великий князь в богатейшем наряде». Но в сочинении г. Ге-
деонова нет ничего комического. (Прим, автора.)
Я покажу тебе, умею ли мстить за обиды! Был у тебя друг;
ты его нежно любил: тебя друг твой продаст, ты падешь от ножа
его! Ты любишь свою Русь, безумно любишь ее? Русь назовет
тебя изменником, и поздние летописцы проклянут твое имя! Не
правда ли, я умею мстить?

Я слышу его! Он идет! Ко мне, змеи адские! Ко мне, черное
мщение!

Входит Симеон.	„

Симеон. Марина!

Марина. Это ты! Спасибо тебе, что пришел! Не бойся!
Я призвала тебя не за кровавою местью! Вчерашние оскорбле-
ния забыты! Я хотела увидать еще раз, еще в последний раз
того, кто любил меня...

Симеон. О боже! Мы расстаемся?

Марина. Навсегда! Я еду в дальний путь, Симеон!

Симеон. Я не хочу понимать тебя, но мне страшно!

Марина. Мог ли ты думать, что я соглашусь быть игруш-
кой Ляпунова? Что отчаянием и слезами я захочу увеличить его
торжество? Мог ли ты думать, что я понесу на срамную плаху
преступников мою венчанную голову? У меня есть яд, Симеон!

Симеон. Ты не умрешь!

Марина. Ты любил меня! Исполни же последнюю волю
мою! Когда на башнях кремлевских раздастся победное русское
«ура» и гордый вождь взойдет в царские палаты — меня уже не
будет! Мой сын в Коломне! Спаси его, сокрой его! Не дай ли-
тому врагу упиться невинною кровию младенца!

Симеон. Ты не умрешь!

Марина. РебенокН не ты ли спасешь меня? Поверь мне, все
кончено: я покоряюсь судьбе своей. Заруцкий меня оставляет! Он
слишком дорого продавал мне защиту свою: он требовал этой
руки! Я бросилась к Ляпунову: Ляпунов отвергнул меня! ты ви-
дишь, добрый друг, я должна умереть!

Симеон. О боже мой!

Марина. Куда бежать? От кого ждать спасения? Ляпунов
клялся меня погубить, а ты знаешь, умеет ли он держать свои
клятвы!

Симеон. Я убью его!

Марина. О Симеон! он твой друг...

Симеон. Я его ненавижу!

Марина. Он спаситель, надежда твоей Руси...
Симеон. Что мне Русь, что мне дружба, что мне весь свет
в сравнении с твоим взглядом! Я живу тобою! дышу тобою!
Пусть все гибнет, все рушится вокруг, меня, лишь бы ты, моя
царица, улыбнулась рабу твоему! (Падает на колена.)

Марина (берет его за руку). О боже мой! Эта жизнь так
прекрасна! быть так любимой — и умереть!

Симеон. Я спасу тебя! я этим ножом вырву у него сердце
из груди! Я спасу тебя, слышишь ли?

Марина. Волынский! из гроба ты вызываешь меня к жизни!
Не забудь, что ты делаешь! Не забудь, за что ты берешься!

Симеон. Я сдержу свое слово!

Марина. Еще не поздно, ты можешь вернуться! Судьба моя
тяжела! Горе тому, кто захочет ее разделить!

Симеон. Я решился!

Марина. Вспомни, что я требую полного, слепого повинове-
ния! Вспомни, что, кто любит Марину, для того нет ни друга, ни
отчизны, ни веры! Он должен быть мой, весь мой! Он должен жить
моей жизнью, мыслить моею мыслию, любить моим сердцем!

Симеон. Для тебя я убью родного отца.

Марина. Хорошо же. (Торжественно.) Отныне ты мой раб,
слепой исполнитель воли моей!

Симеон. Царица, повелевай!

Марина. Слушай же! Я не хочу, чтобы Москва была взята
в эту ночь!

Симеон. Я могу изменить!

Марина. Вот письмо: приложи к нему печать Ляпунова.
Возьми его с собою на приступ. Ты ведешь передовую дружину.
Поляки сделают вылазку; отдайся в плен тому, кто скажет тебе
мое имя. Завтра ты будешь свободен; завтра ты отдашь это
письмо боярам.

Симеон. Это письмо...

Марина. Ты видишь, оно писано Ляпуновым; он объяв-
ляет Гонсевскому, что передается полякам; он забыл только
печать приложить! Ты колеблешься! Ты бледнеешь! Отдай мне
письмо! Я разорву его!

Симеон. Оставь! Ляпунов отжил свой век.

Марина (опираясь на плечо Симеона и почти обнимая
его). Я буду тебя ожидать. Приходи завтра; скажи мне: ты
свободна; бояться тебе более некого... И ты получишь достойную
награду. (Целует его и убегает.)

Симеон. О, доживу ли я до утраЦ
От смешного к великому тоже шаг один, как и от
великого к смешному. Адельгейда в «Гёце фон Берли-
хинген» говорит Францу при прощании: «und der
schonste Lohn wartet dein...»!, а Франц отвечает:
«О werd’ ich bis zum Morgen leben!..»1 2

Кто ж говорил, что Гёте не знал (русского языка?..
Действие пятое.

Ляпунов в отчаянии, приступ не удался. Симеон
исчез без вести. Приходит Ржевский и уведомляет Ля-
пунова об измене Симеона. Ляпунов опять в отчая-
нии. Являются бояре. Зовут Ляпунова на суд. Он
идет. Автор нас переносит на площадь перед домом
Масальского. Народ толкует об измене Ляпунова.
Заметим кстати, что почти все наши писатели старой
школы, с легкой руки г. Загоскина, заставляют гово-
рить народ русский каким-то особенным языком с шу-
точками да с прибауточками. Русский человек говорит
так, да не всегда и не везде: его обычная речь замеча-
тельно проста и ясна. Это нам напоминает рассказ
Пушкина о том, как он на Кавказе встретил персид-
ского посла, заговорил с ним по-восточному, и как был
пристыжен, услышав его простой, вежливый ответ.
Итак, народ толкует; является юродивый, — это
странное лицо, без которого не обходится ни одна рус-
ская драма, — и, как водится, песенками да нелепыми
словами предсказывает да предчувствует беду. Как
«украшение, в сочинении приятное», это лицо уже
слишком избито; усилие же представлять юродивого
каким-то всезнающим существом, несмотря на его
безумие, доказывает странную уверенность в прево-
сходстве бессознательного вдохновения над простым
здравым рассудком. В русских сказках .Иванушка-ду-
рачок, которому все удается, совсем не глуп. Приходит
Марина «расстроенная», хочет войти в совет, тащит
за собой юродивого... выбегает Ляпунов, на смерть
раненный. Марина кается перед ним. Ляпунов благо-
дарит ее и прощает. «А я проклинаю тебя!» — кричит
юродивый и убегает. Симеон «продирается сквозь

1 И прекраснейшая награда ожидает тебя

2 О, дожить бы мне до утра! (нем.)
толпу» и зовет Марину с собой, просит Ляпунова ска-
зать ей, что он его сын и что он его зарезал. Он с ума
сходит, как вообще в операх всегда сходят с ума при-
мадонны и теноры в затруднительные минуты... Это
сумасшествие очень удобно для дюжинных компози-
торов. Но Моцарт не заставляет донью Анну при виде
убитого отца припоминать дни детства и проч., как это
делают оперные сумасшедшие. Марина себя обвиняет
во всеуслышание; народ бросается на нее с криком...
Ляпунов ее спасает, предсказывает Пожарского и уми-
рает.

Из подробного обзора драмы г. Гедеонова чита-
тель может усмотреть, справедливо ли наше мнение
об этом произведении. Повторяем: образованному че-
ловеку написать такую драму очень легко; но qu’est
се que cela preuve? 1 — как говаривал д’Аламбер. Обо-
гатила ли она нашу душу хотя одним живым и теплым
словом, познакомила ли она нас с новым, небывалым
воззрением талантливого человека на русскую жизнь,
русское сердце, русскую старину? Легко представлять
доблестных вождей, «соединение всего прекрасного и
великого», коварных и честолюбивых женщин, призы-
вающих «черных змей», влюбленных юношей Симео-
нов и проч.; легко заставить эти бездушные и бескров-
ные лица говорить языком новейшей французской
мелодрамы... ma per che?1 2 — как спрашивал граф
Альмавива. Мы восставали и восстаем против зло-
употребления патриотических фраз, которые так и
сыплются из уст героев наших исторических драм, —
восставали и восстанем оттого, что желали бы найти
в них более истинного патриотизма, родного смысла,
понимания народного быта, сочувствия к жизни пред-
ков... пожалуй, хоть и к народной гордыне... Это вся-
кому дано ощущать, но не всякому дано выразить.
Образцами такого рода драмы могут служить «Ген-
рихи» и «Ричарды» Шекспира. «Старая Англия» (Old
England) живет и дышит в этих бессмертных произ-
ведениях... Кто нам доставит наслаждение поглядеть

1 Что это доказывает? (франц.)

2 Но для чего? (итал.)
на нашу древнюю Русь? Неужели не явится, наконец,
талант, который возьмется хоть за этих двух рязанских
дворян, Прокопа и Захара Ляпунова, и покажет нам,
наконец, русских живых людей, — говорящих русским
языком, а не слогом, — вместо тех странных существ,
которые под именами историческими и вымышлен-
ными так давно и так безотрадно мелькают перед на-
шими глазами! Или в pendant малороссу Тарасу
Бульбе нам все еще должно удовлетворяться русским
Чичиковым?

Да, русская старина нам дорога, дороже, чем ду-
мают иные. Мы стараемся понять ее ясно и просто;', мы
не превращаем ее в систему, не втягиваем в полемику:
мы ее любим не фантастически вычурною, старческою
любовью: мы изучаем ее в живой связи с действитель-
ностью, с нашим настоящим и нашим будущим, кото-
рое совсем не так оторвано от нашего прошедшего,
как опять-таки думают иные. Но повторяем: пусть
истинный талант, — какие бы ни были его теоретиче-
ские, исторические убеждения, — передаст нам нашу
старину... за нашими рукоплесканиями дело не станет.
Что же касается до «Смерти Ляпунова» г. Гедеонова,
то вот наше последнее слово об этой драме; мы ее
недаром сравнили в начале статьи с оперой: она — не
что иное, как оперное либретто.
ГЕПЕРАЛ-ПОРУЧИК ПАТКУЛЬ. Трагедия в пяти дейст-
виях, в стихах. СПБ. Сочинение Нестора Кукольника.

«Генерал-поручик Паткуль» назван автором, ве-
роятно, не без причины трагедией, а не исторической
драмой. Слово трагедия, хотя и утратило свой перво-
бытный, древний смысл, все же переносит читателя
в ту идеальную сферу искусства, где действующие
лица являются представителями великих вопросов,
великих событий человечества, где совершается борьба
между двумя коренными началами жизни и где, сле-
довательно, трагик имеет право, для бдлыпего торже-
ства истины, жертвовать фактами, внешней вероят-
ностью Г В произведении г. Кукольника одно лицо —
Паткуль наполняет всю сцену; пафос (мы бы
весьма желали заменить это слово другим, в угоду
тем насмешливым и острым людям, которым оно не
нравится, — но не находим другого), его пафос — вели-
чие Петра, возникающей Руси, нового царства, нового

1 «На сколько может трагик отступить от исторической
истины? Во всем, что не касается до характера действующего
лица, — на сколько угодно. Но характеры должны быть ему свя-
щенны. Малейшее существенное изменение, всякое внутреннее
противоречие уничтожает причину, почему выбрано именно это
историческое лицо; а нам не может нравиться то, чему причины
мы не находим».

Лессинг. Гамб(ургская) Драм(атургия>, ч. I, стр. 105.
(Прим, автора.)
народа... Остальные лица — Август, Карл, любовницы
и министры Августа служат только рамой картине.
Нам кажется, что автор употребил во зло признанное
за ним право изменять события: вся его трагедия
исполнена анахронизмов, на которые мы укажем
ниже; во всяком случае, едва ли следовало заставить
Паткуля (на стр. 84) говорить о Мольере, как о жи-
вом человеке тридцать три года после его смерти. Но
прежде чем приступим собственно к разбору произве-
дения г. Кукольника, нам хочется поговорить о самом
Паткуле, как об историческом лице.

Графиня Кёнигсмарк1 говорит у г. Кукольника, что

Царя Петра великое лицо
Испуганной Европе представляет
Великий Паткуль... —

и хоть тогда, за три года до Полтавской битвы, Европа
не могла «пугаться» Петра, — но мысль противопо-
ставить юную Русь старой Европе, показать нам пред-
ставителя нашего великого царя среди блестящего и
развратного двора Августа, эта мысль действительно
могла бы служить основанием замечательного худо-
жественного произведения. Как ее выполнил г. Ку-
кольник — увидим ниже, но теперь мы должны объ-
явить, что в наших глазах Паткуль не заслуживает
чести быть таким представителем Петра. Рожденный
с сердцем горячим и благородным, с умом изворотли-
вым и тонким, он в молодости своей смело восстал за
права своей родины — и пострадал за свою смелость;
осужденный на позорную казнь, если не раскаялся
в своей опрометчивости, то по крайней мере всячески
старался загладить ее дурные последствия, просил,
писал умоляющие письма; раздраженный отказом, на-
прасным унижением, старался отмстить шведскому*
правительству сперва сочинениями, потом делами;1 2

1 У г. Кукольника графиня Кёнигсмарк в 1706 году доби-
вается аббатства Кведлинбургского,- которое, по истории, она
получила в 1698-м году. (Прим, автора.)

2 Ответ шведского правительства на манифест 1702 года был
публично сожжен в Москве по наущению Паткуля. (Прим,
автора.)
вел жизнь непостоянную и беспокойную, пока Флем-
минг его не завербовал в саксонскую службу; увлечен-
ный величием Петра и, быть может, патриотическим
желанием упрочить судьбы своего отечества, поступил
в число служителей русского царя, не разрывая, впро-
чем, связи с саксонским двором; интриговал, запуты-
вал и распутывал дела, беспрестанно путешествовал,
вступал в сношения с правительствами австрийским,
прусским, датским, а при восшествии юного Карла на
престол хлопотал о помиловании. Паткуль принадле-
жал к числу тех странствующих второстепенных дип-
ломатов, космополитических государственных людей,
которыми тогда полна была Европа. Таков был из-
вестный Гёрц, таков был знаменитый Альберони, его
современники; но Паткулю до них, «как до звезды не-
бесной», далеко. Страшная, мученическая смерть
Паткуля возбудила к нему справедливое участие исто-
риков и, может быть, одна вывела из мрака, обессмер-
тила его имя. Он предан был Петру потому, что чув-
ствовал его превосходство и предугадывал его могу-
щество; служил ему усердно, горячо, но действовал
единственно из личных выгод. Героем же он не был,
хотя рисковал своей головой не раз — c’etait le mau-
vais cote du metier !, как говорят французы 1 2. Читатели
могут усомниться в справедливости нашего мнения;
мы им’ представим доказательство неотразимое: соб-
ственные признанья Паткуля. Капеллан Гиельмского
полка, при котором находился пленный Паткуль,
Лаврентий Гаген (Hagen), а не Гагар, как его назы-
вает г. Кукольник, оставил необыкновенно трогатель-
ное, поражающее своей истиной, описание последнего
дня бедного Паткуля, которому он служил исповедни-
ком. Чтение этого документа, писанного на другой
день казни, так сильно подействовало на нас, что
мы решаемся поделиться нашими впечатлениями с

1 Это дурная сторона ремесла (франц.).

2 Известно, что и Гёрца казнили (гораздо с большей неспра-
ведливостью, чем Паткуля); после смерти Карла. «Mors regis,
fides in regem mors mea», — сказал про себя Гёрц. Он умер с,
замечательной твердостью — чего тоже нельзя сказать про Пат-
куля. (Прим, автора.)
читателем. Этот документ чрезвычайно интересен и
в психологическом отношении: читая простой рассказ
почтенного пастора, мы как будто присутствуем при
предсмертных муках человека страстного, много пере-
жившего, не слабого, но и не сильного, умного, но
не необыкновенного, каким и был Паткуль... Такие
люди ближе и понятнее нам, в них больше прини-
маешь участия. Вот этот рассказ (пастор говорит о
себе в третьем лице).

♦..Полковник за тайну сказал пастору, что Паткуля казнят
на следующий день, и поручил ему объявить это пленнику и при-
готовить несчастного к христианской кончине. Согласно с этим
приказанием, капеллан отправился к Паткулю в третьем часу дня
и нашел его лежащим на постеле. Поклонившись ему, пастор по-
просил его не пенять на него за нежданное посещение, тем более
что он (пастор) не сомневается в том, что в бедственном его по-
ложении ему необходимы увещания и утешения божественного
слова. «Я очень рад, — отвечал Паткуль, — и очень вам благода-
рен; поверьте, господин пастор, ни одно посещение не могло мне
быть более приятным. Ну, — прибавил он, — что нового?» Капел-
лан отвечал, что он должен ему нечто сказать наедине; Паткуль
встал и обратился к дежурному офицеру. Капеллан тоже подо-
шел к офицеру и шепотом сообщил ему приказание полковника.
Как только тот вышел, Паткуль взял пастора за руку... «Ах, гос-
подин пастор, — начал он чрезвычайно взволнованным голосом, —
что вы такое мне хотите объявить?» — «Милостивый государь, —
возразил пастор, — я прихожу к вам с поручением Иезекии, я
должен вам сказать, что Исаия сказал этому царю (Исаии,
XXXVIII, I): «Устрой в дому твоем, умираеши бо ты и не бу-
деши жив!» Услышав эти слова, Паткуль снова лег, и слезы
потекли у него из глаз. Пастор начал его утешать и сказал ему,
что так как он искусен во всех науках, то, вероятно, хорошо зна-
ком и с главнейшей из всех наук, с религией, и что поэтому не
следует ему принимать с такой горестью и с таким волнением
известие, которого он притом должен был ожидать. «Ах, — ска-
зал Паткуль, — я знаю старинную обязанность людей — умереть
когда-нибудь; но эта смерть будет мне слишком тяжка». И он
заплакал горько. Желая подкрепить его, пастор сказал ему, что
еще неизвестно, какой род смерти ему назначен, но что она бу-
дет тем спасительнее для его души, чем страшнее для тела.
Тогда Паткуль привстал на постеле и, сложа руки, воскликнул:
«Господи Иисусе, пошли мне праведную смерть». Потом, обра-
тившись к стене, продолжал: «Ах! редукция 1 в Швеции и Ливо-
нии была причиной всех моих бедствий». Капеллан попросил его
оставить все земные помыслы, которые притом не могли не быть
ему неприятными, и подумать о небе и вечности. «Увы, добрый
господин пастор! — отвечал он, — моя душа — старая язва, на-
полненная гноем; позвольте мне сперва выкинуть вон все, что
у меня на сердце; все это должно выйти вон. Эта редукция, ко-
торая разорила столько людей, — продолжал он, — эта редукция
причина всех моих несчастий. Покойный король ударил меня по
плечу и сказал мне: «Паткуль, защищайте права вашей родины,
как следует честному человеку». Что же мне было делать? Но
злые люди все перетолковали в дурную сторону. Да простит
господь Гастёру. Он много содействовал к моему несчастию.
Сначала он заманил меня, потом, совсем ослепил, потом сделал-
ся моим врагом и стал меня преследовать. Скоро я увижу тебя,
вместе с моими другими обвинителями, перед престолом вечного
судии. Борггейм тоже много мне повредил; но он по крайней
мере действовал по приказанию. Швеция! Швеция! не со смехом
и плясками покинул я тебя, бог тому свидетель! Но куда мне
было деться? Не мог же я спрятаться в могиле вместе с мерт-
выми. Я не хотел пойти в монастырь: моя религия мне этого не
позволяет; у союзных держав я не был в безопасности. Мне го-
ворят: ты пошел к нашим врагам, следовательно, ты причиною
этой кровавой войны. Но какой ложный вывод! Я пришел к ним,
как несчастный изгнанник, не как злой советник и бунтовщик.
Тогда никто не полагал меня способным к такому делу, и дей-
ствительно, я к этому не был способен. Когда я прибыл в Саксо-
нию, все уже было сделано, и конвенция с Московией была под-
писана, прежде нежели я что-нибудь значил..'.»

Пастор снова посоветовал ему не вдаваться слишком в жи-
тейские дела; но Паткуль взял его за руку и сказал: «Позвольте
мне проститься с ними, с тем, чтоб уж никогда больше о них не
говорить. Какой вы нации, господин пастор?» — «Я швед, — воз-

1 Эта «редукция» состояла в конфискации многих казен-
ных имений, которые дворянство себе присвоило или получило
в дар, более ста лет тому назад. Огромные земли, между про-
чим десять графств и пятьдесят баронств, подверглись этому
конфискованию. (Прим, автора.)
разил тот, — родом из Штокгольма». — «Тем лучше, — отвечал
Паткуль, — я очень бы желал, чтобы шведы тоже узнали истину
обо мне. Господин пастор, сердце у меня всегда было шведское,
хотя этому не хотели верить; но бог тому свидетель. Можно су-
дить о моем расположении к шведам по тому, как я услужил не-
которым, главным из них. Эти услуги такого рода, что, скажу
без хвастовства, кроме меня никто бы на них не решился. Часто
желали меня вознаградить деньгами, но я не соглашался; я про-
сил хотя одного рекомендательного слова при шведском дворе,
с тем, чтобы опять попасть в милость. Но увы! врата кротости
были постоянно заперты для меня, бедной заблудшей овцы. Я не
переставал, однако, употреблять всяческие усилия; с этой же
целью поехал в Москву, когда наши посланники там были. Вы
ведь слышали об этом», — прибавил он, обращаясь к пастору.
«Да, — отвечал тот, — я даже имел тогда честь быть капелланом
при посольстве; я вас там видел». — «Ах! вы там были! То-то
мне и хотелось сперва сказать, что я вас где-то видел. Да, гос-
подин пастор, — продолжал он, — я старался попасть в милость
через посредство царя. Но когда я узнал, что посланникам ко-
роля было приказано сыскать меня и требовать моей выдачи, я
принужден был спрятаться и жить инкогнито. Тогда распустили
слух, что я отвратил царя от заключения мира. Но это сделал Н.;
креатура Н.1 и другие тут участвовали, которых я знаю. Я же,
с своей стороны, советовал согласиться на мир, сколько мог, со-
ветовал; и в первый же год я довел дело до того, что король
шведский получил бы Курляндию, польскую Лифляндию и боль-
шую часть Самогитии, если бы хотел согласиться на мир. Полагали,
что царь не захочет подписать такие условия; но, напротив, когда
я ему предложил свой проект, он очень обрадовался, обнял меня
и благодарил за совет. Но шведский король не согласился. Бед-
ные пленные шведы, которых тогда было в Москве несколько со-
тен, могли бы тоже свидетельствовать в мою пользу. Я могу ска-
зать, что я истратил более ста тысяч талеров, чтобы снова
попасть в милость шведского короля. Ах, если бы я также ста-
рался заслужить божие милосердие!»

Он снова заплакал. Пастор начал опять его утешать, уверяя,
что еще есть время, но что не надобно медлить, что врата
божьей благости еще открыты для него. «В этом все мои на-

1 Трудно догадаться, на кого метил Паткуль. Не на Менши-
кова ли? (Прим, автора.)
дежды, — отвечал он. — Ты мой-бог, ты не человек: гнев твой не
вечен... Но сердце мое разрывается при мысли, что я лучше слу-
жил людям, чем богу...» Он еще прибавил несколько слов и, кон-
чая, сказал: «Potentes potenter tormenta patientur (сильные бу-
дут наказаны сильно)». «Но, господин пастор, — продолжал он,—
я, может быть, вас задерживаю своими скучными речами. Те-
перь, если вам нужно что-нибудь сделать... я бы желал остаться
немного наедине. Попросите также, пожалуйста, господина пол-
ковника, чтобы меня не прерывали... я это сочту за милость».
.Пастор обещал исполнить его просьбу и удалился.

Когда он возвратился к пленнику, вечером в семь часов,
 Паткуль сказал ему с веселым и довольным видом: «Милости
просим, господин пастор; я на вас гляжу, как на ангела небес-
ного. Теперь благодаря бога у меня тяжелый камень с сердца
свалился, я чувствую большую перемену в своей совести. Я рад
тому, что должен умереть. Лучше умереть, чем долго томиться
в тюрьме. Ах! лишь бы эта смерть была сносна! Не знаете ли вы,
как я должен умереть?» Капеллан отвечал ему, что нет; но что,
вероятно, все будет исполнено без шума, потому что до сих пор
в полку никто об этом не знал, кроме полковника да его (па-
стора). «И это милость, — сказал Паткуль. — Но разве вы не ви-
дели моей сентенции? Неужели ж меня казнят, не выслушавши,
даже не сообщив мне приговора?» Пастор отвечал ему, что, ве-
роятно, есть сентенция, но запечатанная, которую откроют
только на месте. «Может быть, — сказал Паткуль, — лишь бы
меня не долго мучили». Пастор подкрепил его, как только мог, —
и он сам старался утешить себя словами священного писания.
Между прочим, он сказал по-гречески стих из Деяний Апостоль-
ских (XIV, 22): «Многими скорбьми подобает нам внити в цар-
ство божие», и из Послания к римлянам (VIII, 18): «Непщую бо,
яко недостойны страсти нынешнего времени к хотящей славе
явитися в нас». Он спросил потом, может ли он получить бу-
маги и чернил. Когда же пастор сказал ему, что да, он попро-
сил у него позволения продиктовать ему следующее:

«Завещание или последняя моя воля, которую я хочу,
чтобы исполнили после моей смерти.

Во-первых, чтобы мои родственники, находящиеся в швед-
ском войске, получили должные мне суммы, в силу существую-
щих облигаций, и чтобы его величество, шведский король, сде-
лал милость, помог им в получении...»
Продиктовав эти строки, он сказал пастору: «Остановимся
тут, это мне будет приятнее, и от времени до времени станем
молиться, — что они и сделали. — Теперь, — примолвил он,—
слава богу, я чувствую себя все лучше и лучше. Ах! лишь бы
меня не долго мучили! Как бы я охотно отдал всю кровь мою
до последней капли, если б я мог выкупить ею свои грехи! Не
правда ли, король — милосердый государь?» — «Да, — отвечал
ему капеллан, — мы должны благодарить бога за то, что он нам
дал короля милосердого и благочестивого». — «Это главное, —
сказал Паткуль, — где страх божий, там и другие добродетели...
Справедливо говорит Давид, что страх божий начало премуд-
рости. Окружен ли он честными людьми?» — продолжал он, го-
воря о короле. Капеллан отвечал утвердительно. «А первый ми-
нистр, граф Пипер, — что, он вельможа, боящийся бога?» На это
капеллан ответил, что граф тоже неоднократно доказал свою на-
божность. «Слава богу, — продолжал Паткуль, — со мной, сле-
довательно, поступят правосудно. Счастливо то царство, где
господствует благочестие и правосудие!» Он начал расспраши-
вать капеллана о Швеции, университетах, ученых, богословских
сочинениях доктора Мейера. Потом он заговорил о Галле и в
особенности о профессоре Франке и докторе Брейтгаупте, спра-
шивая мнение пастора о них, а также, где он учился. «Да, —
сказал он, наконец, с глубоким вздохом, — да, да! есть у меня
там и сям друзья, которые пожалеют обо мне и заплачут, узнав
о моей смерти! Что скажет вдовствующая курфирстша и фрей-
лина Левольде и, в особенности, моя бедная невеста? (Пат-
куль был сосватан с одной саксонской дамой, по имени Эйнзид-
лен.)' О! какое горькое известие для нее! Добрый мой господин
пастор, — прибавил он, пожав ему руку, — могу я вас обеспо-
коить одной просьбой?» — «Охотно, — ответил ему пастор, — если
я только в состоянии вам чем-нибудь услужить». — «Будьте так
добры, напишите бедной госпоже Эйнзидлен, моей невесте; по-
клонитесь ей от меня в последний раз и скажите ей, что моя
смерть, как она ни позорна, все же счастлива и спасительна для
меня. Это ее немного утешит, особенно если она получит письмо
от того, кто был при мне в последние мгновения моей жизни.
Подумайте о моей верной любви. Моя невеста теперь свободна
и ничем не связана, а я умираю, преданный и благодарный ей...»

Пастор обещался исполнить его желание. Паткуль достал
кошелек и разделил свои деньги на три свитка. «Завтра, — ска-
зал он, — если угодно богу, я не хочу ничем заниматься житей-
ским». Он предложил пастору один из этих свитков, в котором
было сто червонцев. Когда же тот начал отказываться, говоря,
что он этого не заслуживает, — «Ах! господин пастор, — восклик-
нул Паткуль, — я часто давал по тысяче червонцев за временную
услугу; вы же мне теперь оказываете неоцененное расположение
и приязнь, и я бы желал быть в состоянии достойнее возблаго-
дарить вас! Впрочем, господин пастор, я хочу подарить вам са-
мое драгоценное мое сокровище — Новый Завет греческий, с ком-
ментарием Ария Монтана. Эта книга была неразлучна со мной во
время моего изгнания. Она находится теперь у майора Гротгу-
зена; вы можете послать за ней». Пастор поблагодарил его и обе-
щался хранить ее всю жизнь из любви к нему. Паткуль попро-
сил пастора поклониться майору от его имени и благодарить его
за все оказанные снисхождения. Потом он взял другую книгу и
сказал: «Это я написал сам. Возьмите и эту книгу, господин
пастор, на память обо мне. Она докажет вам мою веру. Я бы
очень желал, чтобы эта книга как-нибудь попала на глаза ко-
ролю». Пастор сказал Паткулю, что он отдаст ее полковнику, с
тем чтобы тот представил ее королю. «Ах, как это было бы хо-
рошо!— воскликнул Паткуль. — Милая книга, желаю, чтобы ты
была счастливее меня. Я говорю тебе, что Овидий говорил своим
«Tristes», посылая их к Августу, из места своего изгнания: «Сту-
. пай, моя книга, и выхлопочи мне то, чего я сам не мог выхлопо-

тать». Потом он попросил пастора прочесть ему молитвы пред-
смертные, в особенности ту, которая начинается так: «Вечному
богу вручаю я мою душу...» Он сам повторил ее с большим вни-
манием и тут же заговорил о суете мирской. «Бог мне свиде-
тель, — сказал он, — что среди все'х благ земных у меня сердце
всегда стеснялось и что теперь, когда я знаю, что должен уме-
реть завтра, — я спокойнее и веселее, чем, бывало, на больших
пирах. Munde immunde vale, то есть прощай, нечистый мир! Госпо-
дин пастор, уверяю вас, что часто, особенно в последние годы, я
старался освободиться от мира, но не мог. Я слишком был кругом
опутан. О Иисусе! буди благословен навсегда ты, разрывающий
сети диавола! Сети разорваны, моя душа свободна; это дело рук
могущественного Карла. Благодарение богу!.. Справедливо ска-
зал святой Павел (к Рим. поел. VIII, 27): «Вемыже, яко любя-
щим бога вся поспешествуют в благое». «Господин пастор, — про-
должал он, - я вас задерживаю; уже становится поздно, вы уста-
ли». Пастор отвечал, что нет, помолился еще с ним и кончил вечер-
нею молитвой. «Посоветуйте мне, господин пастор, — спросил его
Паткуль, — должен ли я отдохнуть теперь немного? Я очень уже
давно не спал... я очень слаб. Сегодня я не ел ничего и выпил
только несколько глотков воды». Пастор ему присоветовал от-
дохнуть. «Итак, — продолжал он, — мое тело может теперь успо-
коиться на время... Завтра мне нужны все мои силы. Я должен
и хочу завтра подкрепить свою душу святым причастием». Тогда он
заметил время на своих часах, лег на кровать, и пастор удалился.

На другой день, ЗО-го числа около четырех часов утра, ка-
пеллан опять явился к нему. Паткуль тотчас услышал его приход,
встал и поблагодарил бога за хорошо проведенную ночь. «Уже
давно, — сказал он, — я так хорошо не спал». Они оба начали
молиться, и автор этого рассказа сознается, что должен искренно
похвалить его набожность. Около шести часов Паткуль сказал
пастору: «Во имя Иисуса, приступим к священному действию, пока
шум дневный не увеличится и не помешает нам». Он стал на ко-
лени и исповедался с большим уничижением. Начало его исповеди
было в особенности замечательно тем, что он привел стих из
Быт. XLIV, 16: «Что отвещаем господину, или что возглаголем,
или чим оправдимся? Бог же обрете неправду рабов своих». По-
том он причастился — и, причастившись, попросил пастора читать
ему благодарственные молитвы и сам повторял их за ним. Он
особенно одушевился при стихе:

«Подкрепи меня духом твоей радости», —

который, по его словам, был всегда его любимым изречением.

Солнце начало всходить. Он взглянул в окно и сказал: «Salve
festa dies!» — ты день моего брака. Я надеялся было праздновать
другую свадьбу об эту пору; но этот брак счастливее. Сегодня
душа моя будет введена в чертог уготованный, к предвечному
жениху своему, Иисусу Христу. Как я рад! С каким нетерпением
ожидал я этого дня!» Тогда он во второй раз спросил у пастора,
какою смертию ему суждено умереть. Когда же тот опять объя-
вил ему, что он об этом ничего не знает, он стал просить его не
покидать его, как бы казнь ни была ужасна. «Кричите мне свя-
тое имя Иисуса, — повторил он, — это облегчит мои муки. —
Взглянув в окно, — ах, господин пастор, — воскликнул он, — вот
уже закладывают телегу... Слава богу, они торопятся; мне на-
доело жить. — Потом, взглянув на бумагу, где капеллан начал
было писать его завещание, — это все исполнят, — сказал он.

1 30/20 сентября 1707 года. (Прим, автора.)
Пастор спросил его, не хочет ли он подписаться, — нетг — произ-
нес он со вздохом, — я не могу написать это ненавистное имя.
Мои родственники и без того найдут, что я им оставил. Все в по-
рядке, господин пастор; поклонитесь им, когда вы их увидите».
Он снова начал молиться, пока дежурный лейтенант не пришел за
ним. Тогда он сказал, обращаясь к пастору: «Вот и подтвержде-
ние вашего печального поручения; ну, пойдемте, — прибавил он, —
пора, — и надел плащ. — Вы сядете со мной, — сказал он па-
стору, — не покидайте меня». Он сел в телегу и заставил ка-
пеллана поместиться сзади. Он обнимал и целовал его, просил не
забыть поклониться невесте, благодарил его...

Таким образом, они прибыли на место казни, окруженное
тремя стами пеших солдат. Когда Паткуль увидал уже готовые
копья и колеса, он страшно испугался, бросился на грудь капел-
лана и простонал: «Ах, господин пастор, молите бога, чтобы я не
впал в отчаяние». Пастор его начал утешать, напоминая ему рас-
пятого Христа... Тут его взяли, и пока с него снимали цепи, он
читал молитву:

«О, агнец божий, ты, который, хотя невинный, был принесен
в жертву на кресте...»

Когда же его привели к самому месту истязания, капитан
Гиельмского полка произнес громким голосом следующую речь:
«Да будет ведомо всем и каждому, что по нарочитому приказа-
нию его величества, нашего всемилосердого государя и короля,
сей человек, который изменил своему отечеству, в возмездие за
его преступления и в пример другим, долженствует быть колесо-
ван и четвертован. Пусть же каждый боится измены и верно
служит своему королю». При словах «изменил своему отечеству»
Паткуль пожал плечами и взглянул на небо. Потом он спросил:
«Где мне стать?» И когда палач указал ему место, он сел на
землю и, пока его раздевали, закричал капеллану: «Молите бога,
чтобы он подкрепил меня в эту минуту...» Пастор помолился и,
обратившись к народу: «Милые мои дети, — сказал он им, — ска-
жемте «Отче наш» за этого бедного человека». — «Да, ах, да,—
сказал Паткуль, — молитесь...»

В эту минуту палач ударил его в первый раз. Паткуль за-
кричал изо всех сил: «Сжалься надо мной, Иисусе!» Однакоже
он получил от четырнадцати до пятнадцати ударов. Он имел
дело с палачом неопытным, и казнь его была продолжительна
и жестока. Во все время казни он кричал раздирающим голо-
сом, беспрестанно призывая Христа Спасителя. «Ко мне, ко мне,
Иисусе, — кричал он, — вручаю дух мой в руки твои». После
того, как его два раза ударили по желудку, он уже более не
кричал, но сказал прерывающимся голосом: «Отрубите голо-
ву»... — и так как палач медлил, он сам положил ее на плаху.
Только с четвертого удара ему ее отрубили... Потом его четвер-
товали и воткнули члены его в разных местах на копья.

Мы не прибавим никаких замечаний к этому рас-
сказу: он сам говорит за себя. Если нам возразят, что
капеллан с намереньем неточно передал слова Пат-
куля, то мы сошлемся, во-первых, на чувство каждого
читателя, а во-вторых, заметим, что шведу, желав-
шему оправдать своего короля, следовало бы вложить
совсем другие речи в уста пленнику. Нам возразят,
что Паткуль говорил под влиянием страха, близкой
казни. В этом мы вполне согласимся, да мы только и
желали доказать, что Паткуль не был героем. Что
министры Августа и сам Август поступили с ним про-
тивозаконно, бесчеловечно, бессовестно, согласно с
тем, что тог; i называлось тонкой политикой, дипло-
матической наукой; что Паткуль своей смелостью,
рвеньем и деятельностью оскорбил и запугал их —
в этом нет никакого сомнения; но он пострадал не за
одну свою смелость. Читатели позволят нам сообщить
несколько исторических подробностей, касающихся до
заключения Паткуля. Известно, что, будучи кассиром
русских войск, находившихся в Польше, генерал-пору-
чиком русской службы и посланником, Паткуль
состоял также в распоряжении короля Августа, кото-
рый, между прочим, в октябре месяце 1704 года (за
год с небольшим до его заключения) послал его
вместе с генералом Брантом и двенадцатитысячным
войском взять Познань. Осада ему не удалась; он от-
ступил. Враги его воспользовались этой неудачей и,
вероятно, уже тогда повредили ему в уме короля.
Притом Август, по весьма понятным причинам, не ве-
рил в добросовестность и готов был подозревать всех
и каждого: человек судит о других по самом себе.
В декабре 1705 года Август имел свидание в Гродне
с Петром, и именно из Гродно он послал в Дрезден
приказ посадить Паткуля в Зонненштейн (его после
перевели в Кёнигштейн), — в самое то время, когда,
казалось, он окончательно скреплял союз свой с рус-
ским царем. Этот махиавелический образ действия
был, впрочем, совершенно в духе августовской поли-
тики. Тогда же поднялись различные толки о причинах
этого приказания. Саксонский двор обвинял Паткуля
в заключении тайного трактата с императором гер-
манским (что даже довольно вероятно), — в желании
разъединить союзников (Петра и Августа), в оскор-
бительных отзывах о самом Августе. Но под этими
явными обвинениями таились другие, невысказанные.
Трудно проникнуть в эту мглу, распутать сети всех
этих дипломатических интриг, личных неприязней,
измен и подкупов, но, по всей вероятности, Паткуль,
который видел вблизи двуличность и ненадежность
Августа и хотел, может быть, загладить свои прежние
вины, попытался устроить то, что десять лет спустя
удалось Гёрцу, то есть сблизить Петра с Карлом; а
Август, с своей стороны, предчувствуя неизбежный
конец войны с шведским королем и подстрекаемый
своими наушниками, врагами Паткуля, желал себя
обеспечить, тем более что Паткуль сам едва ли был
очень разборчив на средства. Посадив в тюрьму по-
сланника русского царя, он подвергался (и действи-
тельно подвергся) гневу Петра; но, вероятно, успел —
если не очернить совершенно Паткуля в глазах его
монарха, то по крайней мере оправдать его заключенье
на время, потому что хотя сначала Меншиков и вы-
ступил из Польши обратно в Россию, и сам Петр не
хотел дать никакого ответа епископу Куявскому,
посланному к нему от Августа, пока не освободят
Паткуля; но в сентябре 1706 года (то есть девять ме-
сяцев после заключения Паткуля в тюрьму) мы снова
видим Меншикова и Шереметева в распоряжении
Августа перед Калишем. Петр никак не мог ожидать
постыдной выдачи Паткуля Карлу; узнав о ней, заки-
пел негодованием, употребил все средства к избавле-
нию своего посланника, хлопотал в течение целого
года (Паткуль был выдан в сентябре 1706, а казнен
в конце сентября 1707); но при известном упрямстве и
гордости Карла никакие представления помочь не
могли. Ничто не бросает такого яркого света на ха-
рактер Августа, как его поведение под Калишем.
Вероломный Альт-Ранштадтский трактат был уже
подписан, а он — правда, нехотя — напал на Марде-
фельда (которого г. Кукольник упорно называет Мар-
дофельдом), дал ему знать под рукой о грозящей ему
опасности — и не посмел объявить Меншикову о за-
ключенном уже мире. Август не был злым человеком,
но совесть, кажется, в нем молчала постоянно. Дву-
личность его является, между прочим, в приказании,
отданном также под рукою — кёнигштейнскому комен-
данту — выпустить Паткуля; гнев Петра страшил
Августа... Когда же Паткуля, по недоразумению, по
упрямству или по корыстолюбию, выдали шведам, ко-
менданту тайком отрубили голову...

Из всего сказанного нами мы заключаем, что Пат-
куль был человек умный, ловкий, может быть, слиш-
ком ловкий, искусный дипломат и хороший слуга
Петру. Страшной смертью своей искупил он все преж-
ние прегрешения и справедливо заслуживает наше
сожаление и участие... Паткуль не мог не презирать
Августа, его двор, его главных служителей; он чув-
ствовал, что Петру нельзя было положиться на такого
легкомысленного и вероломного человека, и старался
на всякий случай упрочить за собой новых союзников;
в надежде на свою посланническую неприкосновен-
ность пустился в слишком смелые и слишком много-
численные интриги—и сам запутался в своих сетях.
Мы, в приличном месте, постараемся оценить также
права Карла, судьи Паткуля, а теперь обратимся к са-
мому произведению г. Кукольника.

Уже давно (и весьма благоразумно) принято за
правило, что критик не имеет права спрашивать у ав-
тора: зачем он выбрал такой предмет, придерживается
такого-то мнения? — но должен сперва сам понять,
какую себе автор поставил задачу, а потом рассмо-
треть, как он ее выполнил. Если г. Кукольнику угодно
было сделать из Паткуля вдохновенного пророка ве-
личия России, представителя петровской мысли и
силы, мы можем протестовать во имя исторической
истины, но мы сперва должны доказать, что с художе-
ственной точки зрения, автор не выполнил собствен-
ного намерения, чтобы иметь право произнести при-
говор над его произведением. Мы приступаем к по-
дробному разбору сочинения г. Кукольника.

Акт первый. Действие происходит около Калиша.
Входят граф Шулембург !, саксонский генерал, извест-
ный своим незаслуженным поражением при Фрау-
штадте (в 1706 году) и знаменитой защитой Корфу
против турок в 1716 году в качестве фельдмаршала
венецианских войск, — и Смигельский, польский гене-
рал. Смигельский, перехватив копию мирного трак-
тата, посланного к Августу, грозится отдать «эти бу-
мажки» Паткулю (который, заметим мимоходом, уже
около года сидит в крепости); Шулембург хочет его
арестовать, но Смигельский уходит с угрозами. Вхо-
дит Август с свитой. Король в нетерпении ждет трак-
тата, беспрестанно примешивает французские слова1 2
ради «couleur locale» 3, великий гетман коронный, Си-
нявский, упрекает его в медлительности, с примесью
латинских слов. Мы находим, что автор мог бы искус-
нее вывести польских магнатов, окружавших тогда
Августа (тем более что они уже не являются на
сцену), — но дело не в том. Все стараются уговорить
Августа вступить в битву; Август колеблется. Яв-
ляется Паткуль, убеждает короля, дает ему денег в
билетах. Надобно «разменять»; приходит жид Лем-
мель; Август покупает у него на все деньги разные
подарки дамам. Смигельский приходит с известием
о поражении шведов. Август отправляется спасать
их остатки. Явление второе. Роза, невеста Паткуля,

1 Напрасно Август у г. Кукольника называет Шулембурга
стариком: Шулембургу было в 1706 году 45 лет; он родился в
1661 году. (Прим, автора.)

2 Заметим кстати, что почти все наши стихотворцы, помещая
французские слова в свои стихи, не считают е muet за глас-
ную. Так и г. Кукольник в comme c’est beau! вместо четырех
(com-/ne c’est beau) — видит три слова (ком се бо) — в Bonjour,
comtesse, четыре (бон-жур-кон-тесс) вместо пяти (bon-jour-com-
tes-se). Правда, эти последние слова произносит княгиня Тэшен
рассеянно, до того рассеянно, что говорит con-tesse. (Прим,
автора.)

3 Местная окраска (франц.).
гуляет с своей служанкой. Шведы нападают на них.
Август поспевает на помощь, избавляет Розу, пора-
жается ее красотой, волочится за ней и предлагает ей
ехать в Дрезден. Роза узнает, кто он, «теряется» и
смотрит уже на себя, как на жертву. Август ей гово-
рит, между прочим:

Облитая вечернею зарей,
Вы будете...

Роза отвечает: «я буду спать». Они уезжают. Неужели,
думали мы по окончании этой сцены, любовник второй
руки, этот мешковатый добрый малый — Август, тот
пышный, великолепный, изящный Август, удачнейший
подражатель Людовика XIV-го, тот венчанный вель-
можа, о котором нам говорит история? Неужели Ав-
густ когда-либо произносил такие речи:

Инкогнито спасительный покров,
Смотри же, Фюрстенберг, не выдавать!
Еп homme prive 1 мы сделаем conquete... 1 2
С такими graces3 ходили ваши руки...

Au doux plaisir de revoir, ma Rose! 4

Автор переносит нас в калишский замок и знако-
мит с любовницами Августа: графиней Эстсрлэ, кня-
гиней Тэшен, графиней Кёнигсмарк — хотя мы, при-
знаемся, не слишком ради этому знакомству, помня
стихи:

Не дай нам бог сойтись на бале

С семинаристом...

Графиня Эстерлэ «забавляется пока над полькой»
(княгиней Тэшен). «Отделала порядком, будет по-
мнить!» — говорит она другой даме в присутствии
княгини; потом уходит. Княгиня Тэшен сообщает г-же
Кёнигсмарк, что она разлюбила Августа и влюбилась

1 Как частное лицо (франц.).

2 Победу (франц.).

3 Изяществом (франц.).

4 До приятной встречи, моя Роза! (франц.)
в Паткуля. Вдруг вбегает графиня Эстерлэ, объявляет,
что у ней от сырого воздуха лицо и руки посинели и
что приехал Август. Август возвращается с победы,
раздает свои подарки. Является Паткуль — и что . тут
следует?., что тут следует, читатели? известно, что:
обычное распекание a la Ruy Blas, дешевый, но не-
сомненный coup de theatre !, необходимое заключение
первого акта. Август, как опытный, со всеми пружи-
нами драматических представлений знакомый актер,
выслушивает до конца красноречие Паткуля. Но Пат-
куля удовлетворить не легко. «Я, — говорит, — пони-
маю ваше положенье; вам стыдно у этих дам подарки
отнимать; не беспокойтесь: я сам». Княгиня Тэшен и
графиня Кёнигсмарк добровольно покоряются, у гра-
фини Эстерлэ, отличающейся странным упорством го-
ворить безграмотно по-французски, Паткуль вырывает
футляр с брильянтами — и первому акту конец.

Второй акт. Мы в кабинете короля Августа. Флем-
минг просит графиню Кёнигсмарк вести интригу с Ро-
зой Эйнзидлен в пользу его (Флемминга). Графиня
соглашается. Какой искусный намек на придворную
«галантерейность»! Входит Август. Флемминг убе-
ждает его велеть «скорее спрятать» Паткуля и при
этом случае дважды называет с&ного себя «лисицей».
Вообще наивность — одно из главных качеств траге-
дии г. Кукольника. Все действующие лица друг другу
тотчас верят на слово, все вслух высказывают свое
мнение. В силу этой наивности графиня Кёнигсмарк
тотчас выдает Августу тайну любви княгини Тэшен, и
Август ей тотчас верит и ревнует.

Поплатятся и Паткуль и княгиня! (Восклицает Август.)
Сегодня же на бале дам отставку... (Княгине.)
А Паткуля...

Входят Имгоф и Пфингстен (которого г. Кукольник,
неизвестно по каким причинам, перекрестил в Финк-
штейна) и приносят трактат Альт-Ранштадтский. Ав-
густ на все соглашается; ио в сепаратном пункте

1 Театральный эффект (франц.)..
требуют выдачи Паткуля... Заметим кстати, не в се-
паратном, но в П-м пункте трактата; всех пунктов
было 22 и 1 сепаратный, в котором, напротив, сказано,
что если даже все ручательства со стороны короля
Августа не будут доставлены, трактат все-таки
остается в полной силе. Август не соглашается. Флем-
минг прячет трактат за пазуху, боится, что «бабы» 1
разболтают. Начинается бал. Кн. Тэшен машинально
протягивает руку и говорит: «Чуть-чуть церемонияла
не забыла». Но Август восклицает: «Pardon, mada-
гпе!» — и уходит с другой дамой; княгиня Тэшен
остается одна, говорит: «Отдайте мне невинность!
честь отдайте! стыд мужа!» Является Паткуль.

Ах, — говорит она, — вашу руку, благородный Паткуль!

Теперь нужна мне твердая рука,

Чтобы сойти со скользкой высоты,

Куда меня насилие втащило...

и т. д. — постоянно придерживаясь слога воспитанни-
ков старинных духовных заведений. Они оба идут на
бал.

В «большой проходной комнате» Август рассу-
ждает с графиней Кёнигсмарк о своем затруднитель-
ном положении. В самом деле, потерять все — из-за
Паткуля — неприятно. Но вот и он сам является с кня-
гиней Тэшен, которая обещает обождать его на тер-
расе. Паткуль опять пристает к королю... не все драго-
ценности выданы: нет головного убора, который Ав-
густ подарил Розе. Король негодует. Но Паткуль еще
не того требует. Где трактат Альт-Ранштадтский?
И, не говоря худого слова, запускает руку в карман
Флемминга, достает трактат, «и уж тут не шутка!»
садится и читает. Флемминг «тихо» советует Августу
посадить Паткуля в тюрьму. Но Паткуль вскакивает
«вне себя». «Нет, — говорит, — и хочется и колется...
Вы, государь, со мной протанцевали pas de deux». Но

1 В числе этих баб находится знаменитая Кёнигсмарк, на-
званная Вольтером самой замечательной женщиной двух столе-
тий!! И это говорит придворный Августа!!! (Прим, автора.)
вдруг является Роза в головном уборе. Паткуль кри-
чит: «Брависсимо», — хлопает в ладоши и дико хохо-
чет. «Рогов носить не буду» (продолжает он):

У каждой двери будут два арапа,
А у постели пес медиоланский!

Сон, что мне сон? я в нашей спальне, Роза,
Поставлю письменный мой стол; всю ночь
Нельзя писать и нечего, так перья
Чинить я стану; на постеле брачной
Разброшу книги, письма и ландкарты...
Вы спите, Роза, спите, почивайте!..

Форнарина Рафаэля...
Эту грудь разбей надвое..,

Ах, извините, читатель: это из «Доминикина»...
Роза отвечает: «Жан, ради бога, Жан!» Жан ее спра-
шивает: «Невинна ты?» Роза: «Бог защитил меня».
Жан: «Молчи!» Потом Жан представляет ее Августу,
как свою невесту, а король, исполненный ревности, от-
дает Флеммингу ключ от Кёнигштейнской башни.

Акт третий. Мы в доме Паткуля — в Дрездене.
В первой сцене он прощается с русским полковником,
которому сообщает, между прочим, что у него две руки
и два уха. Потом является Роза, отец ее и мать (без
речей, как сказано в списке действующих лиц). Отец
второпях благословляет дочь свою, мать без речей
тоже ее благословляет, и все, кроме Паткуля, уходят
в церковь. Паткуль остается один... Входят — Флем-
минг, Фюрстенберг и tutti quanti L Они пришли аре-
стовать Паткуля. Паткуль передает Флеммингу за-
писку Карла, купленную им, как говорит он, «за не-
значительную сумму». Флемминг видит из записки, что
и ему Имгоф и Финкштейн готовят гибель (о чем, разу-
меется, история не говорит ни слова; напротив того,
Флемминг их погубил, воспользовавшись ими), — и,
верный системе наивности, проведенной по всей драме,
приходит в бешенство и предлагает Паткулю уехать
с ним в Данциг. Но Паткуль не соглашается ни на

1 Все подобные (итал.).
какие предложения, зовет своих людей. Они являются
из потаенной двери, за которой видны три трупа шпио-
нов. «Видите ли, — говорит он, — я свободен!

Моя квартира с множеством секретов...

............хочу — пойду в темницу,
Хочу — к Петру поеду на почтовых!..

Перед моей забрызганной каретой

Вы факелы покорно понесете...»

И, вероятно из дилетантизма, отправляется в
тюрьму. «Боже мой! — опять подумали мы, окончив
эту сцену,—неужели ж этот маркиз Фанфарон, этот
новый капитан Пистоль, этот многошумный господин,
который говорит постоянно «In King Cambyses’
vein» \ — Паткуль, даже тот Паткуль, каким его вооб-
разил г. Кукольник?»

А вот вам и замашки а 1а Шекспир:

Мы по старшинству

На Карла будем брызгать нашей кровью;

Мир испытает с пятнами горячку:

Но будет ли кровопусканье в пользу? —

Европа дряхлая не ослабеет,

Проспится и опять на старом месте

Откроет старую свою цирюльню...

На место, Имгоф! (Кричит Паткуль.)

По плутовству в комиссии вы первый,

По старшинству шестой... Сидите смирно...

Есть у меня пилюли и для вас!

Не вам ли, куклам, слабым и щедушным,
Арестовать меня...	>

Знай наших!

В следующей сцене Август подписывает трактат,
получает от русского царя курьера — и отправляет
к нему посла. Входит Роза. Она просит о Паткуле— и

1 «Король Камбиз» — одна из английских трагедий до
Шекспира. Там один из героев говорит, между прочим, что: «Я за-
топлю все планеты волнами моей крови...» (Прим, автора.)
через несколько мгновений принуждена сказать? «Я вас
не понимаю, государь». — «Вот то-то же», — отвечает
Август.

И я не понимал,
Чего хотелось Шарлю от меня...
А как прижал — невольно догадался!

Роза остается залогом свободы Паткуля. Подоб-
ные сцены писались тысячу раз и всегда одинаково...
Кажется, не для чего на них останавливаться.

Мы переносимся в темницу Паткуля. Он соби-
рается писать свои записки, потом говорит о своих
заслугах. И здесь вычурные или неточные выражения
на каждом шагу неприятно поражают читателя. При-
ходит комендант и предлагает Паткулю купить себе
свободу — Паткуль отвечает ему речью, испещренною
словами: «Крепко не хотелось, выжить, бабы...», отка-
зывается, дает ему деньги и остается один. Паткуль
вспоминает о Петре, который, видно, забыл его. Вдруг
входит Роза. Опять обыкновенная в таких случаях сцена.
(См. хоть «Marion de Lorme» В. Гюго.) Но Гюго не за-
ставляет Дидие схватить Марион за шею — и вытащить
у ней из-за пазухи (как у Флемминга) письмо. В этом
письме (украденном Розой у Августа) Петр пишет:

Пока свободы Паткуль не получит,
Петр с Августом иметь не хочет дела...

Паткуль кричит: «Ура! я не забыт!» — Это восклица-
ние могло быть и верным и потрясающим, если б г. Ку-
кольник тотчас же не заставлял Паткуля прибавить:

И цепи — мой венец, и стыд — порфира,
Позор в лучи величья перелился... и т. п., —
так что поневоле согласишься с замечанием одного
остроумного русского критика, что слабая сторона
русской литературы—вкус — и (прибавим мы) чув-
ство меры. Пока Паткуль кричит и декламирует, вхо-
дят шведы и берут его. Роза падает без чувств. Пат-
куль прощается с ней; но читатель не тронут: вольно ж
было Паткулю декламировать. Третий акт кончается.
Акт четвертый. Мы в Альтранштадте, на квартире
Пипера. Послы всех держав у него в гостях. (Заметим,
между прочим, что герцог Марлборуг был прислан к
Карлу в августе месяце 1707 г., а не в сентябре 1706,
когда был подписан трактат. Но это еще небольшая
историческая ошибка; у г. Кукольника Паткуль ходит
на свободе в Калише в то время, когда он, по истории,
уже с год сидит в Кёнигштейне. Но к чему было такое
великое лицо, как Марлборуг, если вся его роль огра-
ничивается следующими словами: «Уехал!» потом че-
рез несколько страниц: «Себя, несчастный Паткуль,
пощадите» — и только). Является Карл и...

Мы никак не можем согласиться с воззрением г. Ку-
кольника на Карла. Шведский Александр у него пред-
ставлен каким-то сумасшедшим и кровожадным гру-
бияном, который то и дело толкует о колесованье —
всех и каждого... «Эх, Пипер, — начинает он, — вечно
гости у тебя!..»

Дурь из костей я выбью колесом...
Насмешливой улыбки

Я не прощаю... этих генералов (австрийских}
Прислать ко мне... А! Безанваль,
Сидишь, как жид...

У этой мерзкой девки Кёнигсмарк?
Вот я вас, погодите!

Сначала колесую президента,
А там и членов тайного союза!.. (Саксонских.)4

Карла просят о Паткуле... А он «кричит, топнув ногой»:
Все (между прочими и Марлборуг) по домам!

Не то я вам квартиры другие отведу...

Карл XII 1 был самолюбив, горд и высокомерен, но
сосредоточен и холоден. Когда он гневался, он только
хмурил брови и бледнел. Впрочем, он был набожен,
прост, обходителен, строго соблюдал данное слово,
любил правду и терпеть не мог лести, говорил мало,
вел жизнь самую воздержную и правильную, отли-

1 Ссылаемся на Норберга, де Лимие, Адлерфельда, Воль-
тера — на всех историков. (Прим, автора.) *
чался бескорыстием и щедростью. Трудно решить —
что в нем более поражало: храбрость или хладнокро-
вие. Он весь и всегда был сжат и спокоен (хотя смеялся
часто и охотна); страшное упрямство выражалось
в его молчаливой решительности. И этот-то человек,
который в веселый час говорил своим приближенным:
«Maledicamus de rege» (давай клеветать на короля),
которого поход в Россию даже не так безрассуден, как
уверяют многие со слов Вольтера, — этот человек у
г. Кукольника является каким-то полупьяным пала-
чом, разъяренным буйволом, сумасбродным мужиком...
Хотя бы вспомнил автор благоразумный совет Аристо-
теля — не выводить в трагедии человека совершенно
злого или совершенно добродетельного! Отвращение —
не трагическое впечатление. А Карл ХП-й г. Куколь-
ника возбуждает именно это чувство.

Область сжечь (говорит Карл приехавшему Августу)
Не так приятно, как посла Петрова

Разбить в куски, как стклянку, колесом...

Потом, опять-таки ради couleur locale, заставляет его
говорить с Августом о сапогах своих — между тем как
по истории известно, что он принял его великолепно и
радушно и сам съездил к нему в Лейпциг, а потом
в Дрезден. Мы также не думаем, чтобы умный и тон-
кий кн. Д. М. Голицын выражался так несносно не-
уклюже, как его заставил говорить г. Кукольник.

А ты куда, Навуходоносор!..

Цыплята льстят, а ты и петушишься:
Да мы тебе не курицы...

Странное дело! Все лица трагедии г. Кукольника
очень похожи друг на друга: все тяжеловаты, мешко-
ваты и грубоваты. Почему г. автор решился придать
им всем одинаковый колорит, мы, может быть, и могли
бы растолковать, но мы лучше поговорим о смерти
Паткуля. Вся наша душа возмущается при мысли о
мученической его казни, но не один Карл тогда коле-
совал своих бунтовщиков. С точки зрения права Карла
обвинить решительно нельзя. Паткуль был приговорен
к смертной казни его отцом; не явился, когда изданы
были авокатории при вступлении нового короля на
престол шведский; будучи подданным Карла, явно
восстал против него, вел с ним войну... следовательно,
изменил своему государю. С своей стороны, Паткуль
был прав: он желал, как мы сказали выше, упрочить
судьбы Лифляндии; но мало ли споров, в которых обе
стороны правы? Если бы Карл велел тотчас казнить
Паткуля, история не имела бы права заклеймить его
неизгладимым пятном. Гораздо большего сожаления
по-настоящему достоин лифляндец Пайкуль, которого
около того же времени присудили к смертной казни.
Пайкуль (генерал короля Августа) доказал, что он
уже на пятнадцатом году вместе с родителями своими
оставил Лифляндию, никогда не был на шведской
службе, одиннадцать лет до войны продал свое име-
ние в Лифляндии — и все-таки был казнен (в Швеции,
в 1707 году). Но именно это обоюдное право (Карла
и Паткуля) и могло бы придать трагедии истинное ее
значение.

Вместо того г. Кукольник заключает четвертый акт
следующей сценой: Паткуль стоит среди лагеря, при-
кованный к столбу. Приходит Карл и ругается над
ним. Паткуль просит Карла велеть его казнить, но не
мучить. Карл отвечает: «Спасибо за совет — помило-
вания тебе не будет». Паткуль вдохновляется и риф-
мованными стихами предсказывает ему гибель... Карл
сперва «с бешенством» кричит: «Довольно! завяжите
рот ему'», потом топает ногами — вопиет: «Граф,
ружья зарядить! где палачи?» — потом стреляет из
пушки, бросается к барабану, бьет тревогу...

Чувство тяжелое и неприятное овладевает читате-
лем... Точно целый оркестр заиграл на разлад...
Страшно громко и страшно фальшиво.

В пятом акте сперва мы видим Августа с Флем-
мингом, потом является весь его двор (между прочими
и князь Голицын). Август торжественно лишает своей
милости Имгофа и Финкштейна и посылает их в кре-
пость. (По истории, Имгоф, более виновный, запла-
тил 40000 тал. и оидел до 1714 года, Пфингстен — до
своей смерти, до 1733 года). Но кн. Голицын не удо-
влетворен и требует бумаг посольских... Вдруг яв-
ляется Роза. Мы выписываем всю следующую сцену.

Роза

(протянув руку к Августу)

Пожалуйте на церковь, государь!
Там целый холм его обрызган кровью;
Крик Паткуля на площади, как ветер
Встает и ходит, просится в дома,
Детей пугает. Надо успокоить,
Собрать в одно разрозненные члены.
В гроб уложить, похоронить с почетом
И церковь над могилою воздвигнуть!
Над гробом надпись: Salve festa dies!1
Он этим словом встретил солнце смерти...
Пожалуйте же на церковь, государь!..

Август
(тихо)

Не смею оглянуться, подозвать
Кого-нибудь...

Роза

Столбы, колеса, плахи,
Разнообразные орудья пытки_.

Я помню их, я вижу их, смотрите:
На площади они стоят, как звери;
Шипят, железными когтьми поводят...
Народ любуется — и я любуюсь...
Смеются, я смеюсь, и вы смеетесь...
Не правда ли, забавно и смешно?..
Где Паткуль? Вот идет в плаще, без шляпы,
Смотрите: молятся, и я молюсь,—
И вы молитесь! Salve festa dies!..

Бух! В грудь удар! И небо потемнело...
Зазеленел и заструился воздух,
Ночная птица голосом ужасным
Святое имя бога прокричала!

Два, три, четыре, пять, шесть, семь ударов!

(Плача.)

1 Здравствуй, радостный день! (лат.)
Я вся избита, посмотрите, пятна
И в голове и в сердце; я оглохла;
Ужасно больно! И сама не знаю,
К^ак я перенесла... Ужасно больно!
(Ровно, громко, но отрывисто.)
Пятнадцать! Вся природа задрожала,
Все чувства словно дети разбежались;
Мешок с костьми остался и кричит
Вот этак, страшно: «Голову отрежь!»

Княгиня Тэшен

Небесный отче!

Г о л и ц ы н

Господи, помилуй...

Роза

А тут и расходились звери...

Махнуло колесо, и высоко
Огромная рука затрепетала!
Смотрите... вот другую оторвало...

, Нога, нога... еще нога!.. Темно!

(Идет и чего-то ищет.)

Свети, Жером, свети! Поправь фонарь!
Найдешь траву, обрызганную кровью,
Сам не срывай, скажи, сорву и спрячу...

( Остановись.)

Как! палец, только палец и с кольцом,
С моим кольцом! А труп! Труп птицы разнесли!
Ищи, Жером! ищи!..

Все совершилось!
(Упав на колени.)

Пожалуйте на церковь, государь!

Эта сцена может служить примером того, что на-
зывается ложной натуральностью, гениальничаньем,
напряженным усилием самоуверенного таланта, да-
леко, впрочем, не оправдывающего подобную самоуве-
ренность. Является Фюрстенберг с известием о прибы-
тии Петра... Голицын говорит Августу: «К ответу, го-
сударь, зову к ответу...» Роза бежит к царю навстречу
и падает на пороге главных дверей...

Великий (говорит она)
И справедливый судия, суди нас!

Занавес падает.

Мы не совсем довольны этим концом, во-первых,
потому, что ожидания, им возбужденные, не оправданы
историей, а во-вторых, и потому, что роль такого deus
ex machina 1 едва ли прилична великому преобразова-
телю России.

Но не одной развязкой грешит эта трагедия. И в
ней,, как и во многих других произведениях русской
сцены, характеристика, уменье вести диалог, предста-
вить зрителям игру страстей и выгод — пожертвованы
декламации, иногда довольно удачной, иногда напы-
щенной, всегда неестественной и однообразной. Низар
некогда назвал новейшую французскую литературу —
litterature facile;1 2 нам тоже хочется сказать и о дра-
матических произведениях, подобных «Паткулю». Уже-
ли же так трудно вместо живых людей, «ondoyants et
divers»,3 как roBopHT^Montaigne, безвозвратно предан-
ных одной великой цели или покоренных собственными
страстями, но живых, действующих, борющихся и по-
гибающих, представлять фигуры условные, впрочем,
приспособленные к известным театральным эффектам,
противоречащие самим себе, как неловкое исполнение
противоречит задуманному намерению? Кто может
наслаждаться литературным или художественным про-
изведением, несмотря на то, что чувство истины в нем
оскорблено, тот, разумеется, с нами не согласится; но
мы пишем не для него. Тщетно станете вы искать во
всех длинных пяти актах «Паткуля» хотя что-нибудь
непредвиденное, невольно потрясающее, какой-нибудь,
хотя далекий, отголосок тех «простых и сладких зву-

1 Бог из машины (лат.)

2 Литературой легкой (франц.).

3 Волнующихся и разных (франц.).
ков», которыми так богат Шекспир...- Опять Шек-
спир?— спросите вы. Да, опять Шекспир, и всегда
Шекспир — и не только он, но и Корнель, и даже Ра-
син и Шиллер... Не умрут эти поэты, потому что они
самобытны, потому что они народны и понятны из
жизни своего народа.., А пока у нас не явятся такие
люди, мы не перестанем указывать на те великие
имена, не для того, чтобы подражали им, но для того,
чтобы возбудить честное соревнование и оправдать
нашу критику. Понятно, почему русские во время мла-
денчества нашей словесности говорили о своих Мо-
лиерах и Вольтерах; но теперь мы возмужали; и с гор-
достью глядя на свое прошедшее, с доверенностью на
будущее, мы можем, в надежде на собственные силы,
сознаться, в чем еще мы бедны... У нас нет еще драма-
тической литературы и нет еще драматических писате-
лей... эта жила в почве нашей народности еще не за-
била обильным ключом, а неловко скрытое подражание
в состоянии радовать только тех, которые внутренне
согласны с г-жою Сталь, что: la litterature en Russie est
ramusement de quelques gentilshommes и совершенно
удовлетворены такой невинной забавой.

1846.

1 Литература в России есть развлечение некоторых дворян
(франц.).
ПОВЕСТИ^ СКАЗКИ И РАССКАЗЫ КАЗАКА
ЛУГАНСКОГО. Санктпетербург* В Гутенберговой тип.
1846. Четыре части. В 12-го д. л, В 1-й части 474, во И-й-^477, в
Ш-й —488, в IV —529 стр.

Читателям «Отечественных записок», может быть,
со временем представится подробная и по мере воз-
можности полная оценка сочинений В. И. Даля; те-
перь же мы намерены ограничиться общею характе-
ристикой этого замечательного и самобытного даро-
вания. Помнится, какой-то плохой стихотворец вос-
кликнул однажды, что если б небо позволило ему из-
брать свой жребий, он пожелал бы сделаться не дей-
ствительным статским советником, не миллионером —
а именно народным писателем. Небо не всегда вни-
мает молениям смертных; оно оставило стихотворца
при его рифмах, а казаку Луганскому, вероятно, без
всякой с его стороны просьбы, определило быть писа-
телем действительно народным. Мы более всего це-
ним в таланте единство и округленность: не тот ма-
стер, кому многое дано, да он с своим же добром сла-
дить не может, но тот, у кого все свое под рукой.
А г. Далю и многое дано, и владеет он своим талантом
мастерски, особенно там, где он у себя дома.

Мы назвали г. Даля народным писателем и должны
оправдать это название. У нас еще господствует лож-
ное мнение, что тот-де народный писатель, кто говорит
народным язычком, подделывается под русские
шуточки, часто изъявляет в своих сочинениях горячую
любовь к родине и глубочайшее презрение к иностран-
цам... Но мы не так понимаем слово «народный». В на-
ших глазах, тот заслуживает это название, кто, по
особому ли дару природы, вследствие ли многотревож-
ной и разнообразной жизни, как бы вторично сделался
русским, проникнулся весь сущностью своего народа,
его языком, его бытом. Мы употребляем здесь слово
«народный» не в том смысле, в котором оно может
быть применено к Пушкину и Гоголю, — но в его
исключительном, -ограниченном значении. Для того,
чтоб заслужить название народного писателя в этом
исключительном значении — нужен не столько личный,
своеобразный талант, сколько сочувствие к народу,
родственное к нему расположение, нужна наивная и
добродушная наблюдательность. В этом отношении
никто, решительно никто в русской литературе не мо-
жет сравниться с г. Далем. Русского человека он знает,
как свой карман, как свои пять пальцев. Когда, лет
десять назад, появились первые россказни Казака Лу-
ганского — они обратили на себя всеобщее внимание
читателей русским складом ума и речи, изумительным
богатством чисто русских поговорок и оборотов.
Нельзя было признать в них особенного художествен-
ного достоинства со стороны содержания, но своим
неподдельным и свежим колоритом они резко отлича-
лись от пошлого балагурства непризнанных народных
писателей. Как первые опыты сильного таланта, эти
сказки замечательно хороши; но такого рода сочине-
ния не имеют еще истинно литературного значения...
И автор не остановился на них: Казак Луганский стал
Далем. Г-н Даль находится теперь в самом расцвете
своего таланта, и лучшие его произведения появились
в последних годах.

' Постараемся определить составные элементы его
таланта. Г-н Даль очень умен, — в этом нет сомне-
ния; но он еще более смышлен, смышлен русской
смышленостью. На своем веку он, должно быть, ви-
дал и смекал многое. У него мало юмора, но русского,
игривого остроумия у него бездна. Он, как говорится,
себе на уме, смотрит невиннейшим человеком и добро-
душнейшим сочинителем в мире; вдруг вы чувствуете,
что вас поймали за хохол, когти в вас запустили пре-
острые; вы оглядываетесь, — автор стоит перед вами
как ни в чем не бывало... «Я, говорит, тут сторона, а
вы как поживаете?» Русскому человеку больно от него
досталось — и русский человек его любит, потому что
и Даль любит русского человека, любит дворника с его
съедомым утиральником и с грязной щеткой, на кото-
рую он в раздумье опирает свою бороду. Слог у Даля
чисто русский, немножко мешковатый, немножко не-
брежный (и нам крайне нравится эта мешковатость и
небрежность), но меткий, живой и ладный. Казак Лу-
ганский (не даром казак!) не поднимается на ходули,
не говорит нам: «Я, господа, вам расскажу то и то; я
презлой, преумный и пренасмешливый человек...»
Куда! Послушать его — он ниже травы, тише воды.
Но в его рассказах то и дело попадаются вещицы, от
которых так и хочется подпрыгнуть, между тем как
в произведениях тех ученых и красноречивых господ
все есть, кроме непредвиденного... А нас, грешных лю-
дей, буквоедов, только непредвиденное и радует. Даже
иногда обидно становится читателю: за что ж русский
человек отдан весь во владение этому казаку? А де-
лать нечего!.. Иногда, правда, казак балагурит
немного, щеголяет «словечками»... но за кем греха не
водится! Надобно также признаться, что г. Далю
не всегда удаются его большие повести; связать и распу-
тать узел, представить игру страстей, развить после-
довательно целый характер — не его дело, по край-
ней мере тут он не из первых мастеров; но где рас-
сказ не переходит за черту «физиологии», где автор
пишет с натуры, ставит перед вами или брюхача-купца,
или русского мужичка на завалинке, дворника,
денщика, помещика-угостителя, чиновника средней
руки — вы не можете не прийти в упоение... Произведе-
ния г. Даля, переведенные, едва ли могли бы понра-
виться иностранцам: в них уже чересчур пахнет рус-
ским духом, они слишком исключительно народны; но
мы любуемся ими, не потому только, что вот, мол, как
верно списано это лицо, — а потому, что русскому все
русское любо, как бы оно ни было подчас смешно. Мы,
грешные люди, сознаёмся, находим особенную пре-
лесть (в том, что мужики на святой не вспахали-таки
земли, несмотря на свои разумные речи, — в то-м, что
денщик делит весь мир на- две .половины, на своих и
на несвоих, и так уж и поступает с ними... В русском
человеке таится и зреет зародыш будущих великих
дел, великого народного развития...

Г-н Даль, должно быть, провел некоторые годы
своей жизни на юге и на востоке России... да, впро-
чем, где он не бывал! Молдаване, жиды, цыгане, бол-
гары, киргизы — это все ему знакомый народ. Быт их,
обычаи, города и селения, разнообразную природу
нашей Руси рисует он мастерски, немногими, но мет-
кими чертами. У г. Даля гораздо более памяти, чем
воображения; но такая верная и быстрая память стоит
любого воображения. Мы, пожалуй, готовы согла-
ситься, что, проживи г. Даль весь свой век в одном
городе, талант его не развился бы и вполовину; но
мало ли людей, которые изъездили все российское
государство вдоль и поперек, и—ничего не видали,
ничего не слыхали и ничего не помнят, или помнят со-
вершенные пустяки. Разве не талант — уменье одним
взглядом подметить характеристические черты края,
народонаселения, уловить малейшие выражения раз-
ных— говоря высоким слогом — личностей, и, среди
всякого рода дрязгов и мелких хлопот, сохранить не-
изменную, непринужденную веселость? Замечательно,
что г. Даль, вероятно, сознавая свою собственную,
резко выраженную оригинальность, не дает ей слиш-
ком разыграться и редко впадает в манеру, не так,
как, например, г. Вельтман, с которым у него, впрочем,
довольно много общих черт. Одно ему не совсем да-
лось, как и почти всем нашим писателям, даже Гого-
лю, — женщины... Иногда мы также желали бы найти
в г. Дале больше вкуса;- не следовало бы такому бога-
тому автору, как он, гоняться за такими бедными шут-
ками, как, например, следующие надписи над главами
Вакха Сидоровича Чайкина: «От метлы с фонарем и
до самого полковника и дальше...» «От стряпчего Ней-
рона вплоть до девиц Калюхиных...»
Но все же нельзя от души не поздравить русской
публики с появлением полных сочинений В. И. Даля.
Пусть их успех поощрит его дарить нам еще более по-
вестей вроде «Колбасников и бородачей», еще не-
сколько очерков вроде «Дворника», «Денщика», «Му-
жика», и пусть он, как' с играми не совсем еще зрелой
юности, расстанется с своими сказками и притчами
в рифмованной прозе, и в особенности с произведе-
ниями вроде «Ночь на распутье», которая, несмотря
на множество удачных подробностей, не в выгоду да-
ровитого автора напоминает «Сон в летнюю ночь»
Шекспира. Г-н Даль уже занял одно из почетнейших
мест в нашей литературе: пусть он окончательно упро-
чит это место за собою.
ПОЭТИЧЕСКИЕ ЭСКИЗЫ. Альманах стихотворе-
ний, изданный Я. М. Позняковым и А. П. Пономаревым. Моск-
ва. В типографии «Ведомостей Московской городской полиции».
1850.

Недели две тому «назад, любезные читатели, собра-
лось нас несколько так называемых умных людей у
одного тоже умного, да еще и ученого человека. На-
чали мы разговаривать. С самых первых слов разговор
наш принял весьма почтенное направление: он воз-
несся чрезвычайно высоко, от одного важного, вызы-
вающего на размышление предмета переходил к дру-
гому, еще более важному, касался «науки и жизни», —
правда, прерывался не раз, как голос певца, забрав-
шего выше своего «регистра», но все-таки продолжался,
поддерживаемый дружными усилиями собеседников.
Наши сужденья были основательны, дельны, возра-
жения отличались снисходительной мягкостью и осто-
рожным приличием, все мы вообще вели себя хорошо
и благоразумно, — а между тем к концу вечера ка-
ждый из нас почувствовал в душе своей скуку и уста-
лость. Разумеется, никто не токмо не решился бы
громко в этом сознаться, но, напротив, почел бы за
обиду, если б кто-нибудь другой мог предположить,
что такой возвышенный разговор не вполне его удо-
влетворяет. Мы продолжали разговаривать в поте
лица... Однако, несмотря на все наше сосредоточенное
мужество, уже не один взгляд украдкой скитался по
-углам комнаты, отыскивая знакомую шляпу, как вдруг,
в одну из тяжких минут всеобщего молчанья, обыкно-
венно обозначавших новый перелом, новое колено в
нашем «словопрении», одному из нас вздумалось взять
в руки книгу, заглавие которой мы выписали в начале
этой статьи. Он раскрыл эту книгу, попал прямо на
«Видение» г. Познякова (ом. стр. 39), начал читать —
и через (несколько мгновений мы все преобразились;
никто, видевший нас в начале вечера, не узнал бы нас
теперь. Самый веселый, самый дружелюбный смех раз-
давался в той комнате, где еще недавно так вяло зву-
чали два-три сонливых голоса; все лица оживились,
глаза вспыхнули; сам почтенный хозяин наш дошел
до того, что забыл всю свою важность и глубокомыс-
лие... От «Видения» г. Познякова "мы перешли к дру-
гим. стихотворениям «Альманаха»... Пробужденная
однажды веселость не унималась: она разыгрывалась
все более и более, и мы, наконец, разошлись очень
поздно, и разошлись счастливыми, довольными, доб-
рыми и действительно умными людьми... Такова раз-
решающая сила! Недаром боги у Гомера заливаются
вечно юным хохотом...

Все бывшие на том вечере, вероятно, тотчас же за-
были книгу, доставившую им минуты такого полного
'наслажденья, выкинули ее из памяти, точно так же,
как какой-нибудь лазарони равнодушно бросает на
землю корку золотого плода, утолившего его жажду
в полуденный зной, —все, может быть, но не я. Я был
поражен... Я долго не мог заснуть в ту ночь; много во-
просов зашевелилось у меня в голове. Вот, — говорил
я самому себе, — вот книга: она возбудила такую
веселость, что заслужить десятую долю подобной весе-
лости было бы слишком лестно для любого комиче-
ского таланта; она спасла нас, эта книга; она, как мол-
ния, пожирает накопившиеся облака, в один миг истре-
била тучу скуки, свинцовым гнетом налегшую на все
наши головы; мы все тогда же согласились, что с со-
знанием, что с намерением написать такую вещь мог
бы один великий талант... Почему ж не хотим мы от-
дать ей должную справедливость? Мне скажут, коми-
ческий элемент .присутствует в этой книге без ведома,
может быть даже против желания самих господ сочи-
нителей; но что ж это доказывает? По-моему, именно
это отсутствие сознательности и трогательно в наш
обдуманный век. Что же такое, наконец, и сам гений,
как не инстинкт высшего рода, как не бессознательное,
природное творчество; а мы, однако, ценим его дороже
всякого таланта. Вследствие всех этих размышлений
в ту же ночь дал я себе слово посвятить овой труд на
защиту, на прославление «Поэтических эскизов». «Ка-
кие громкие слова, — воскликнет читатель, — по по-
воду нескольких плохих стихав!» Позвольте, позвольте,
любезный читатель! Объяснимся. Действительно, не
все стихотворения, заключающиеся в «Поэтических
эскизах», заслуживают такие громкие слова; многие
только просто плохи; они плохи потому, что бесцветны
и безвкусны, как пресная вода, потому что и претеи-
зия-то в них не оригинальная претензия. Плохи, на-
пример, стихи г. Сушкова, который пресерьезно печа-
тает в 1851 году классическое послание, совершенное
им в 22 году против Бахчисарая, — против Бахчиса-
рая, воспетого Пушкиным; плохи стихи г-жи Растол-
чиной «Ты не люби его», в которых этот вечный, таин-
ственный и поистине достойный сожаления он на
пространстве осьмнадцати строчек проходит опять
несколько раз через все свои падежи; плохи стихотво-
рения г. Берга, хотя одно из них, «Ренегат», своим изу-
мительным концом уже переходит за черту обыкновен-
ного (ренегат этот, рассыпав пепел, скоропостижно
умирает оттого, что посмотрел на красавицу); плохи
стихи гг. Миллера, Соловьева, Соколова, Прот....ова,
Котельникова, Кобякова (хотя нельзя, впрочем, не по-
хвалить этого последнего писателя за удачный выбор
имени любовника в скандинавской легенде, а именно:
он его назвал Роберто); но не плох г. В. И. Р., не плох
г. А. Пономарев, далеко не плохи гг. Андреев и Три
звездочки; а стихи г. Познякова не только не плохи —
это в своем роде превосходные, великолепные стихи.
Юмор в них так и кипит, комизм сверкает в каждом
слове. Нет, это не плохие стихи! Впрочем, должно со-
знаться, что г. Позняков резко отделяется от всех дру-
гих соучастников в «Поэтических эскизах». Его произ-:
•ведения вы узнаете сразу: на них лежит печать лич-
ности... Мы намерены заняться сперва им.

Если б нам нужно «было определить одним словом,
в чем именно состоит особенность таланта г. Позня-
кова, мы, вероятно, нашли бы ее в совершенной неожи-
данности поэтических оборотов и эпитетов. Их дей-
ствительно никак нельзя предвидеть; они падают как
снег на голову изумленному читателю. Г-н Позняков
необыкновенно омел в выборе своих выражений, но и
счастлив, нечего сказать... Впрочем, мы охотно готовы
сознаться, что сущность его таланта именно вследствие
этой неожиданности — неуловима. Перечитывая со
вниманием его произведения, мы в иных случаях,
правда, открыли тайну его манеры: она состоит в со-
вершенно... не скажем: превратном, — но противопо-
ложном, самобытном воззрении на предметы... Пере-
давая нам это воззрение, г. Позняков не прибегает
к новым образам: он употребляет образы, выражения
уже известные, но выворачивает их, так сказать, на-
изнанку. Например, все мы говорим: «сон бежит очей»;
г. Позняков, напротив, утверждает, на стр. 78, что
«очи бегут сна». Мы говорим: «силы неба», у г. Поз-
някова очи 'голубые (на стр. 41) устремлены через
густые черешен ветви к Небу Сил. Мы говорим: «снять
как рукой», а у г. Познякова встречаются следующие
стихи (на стр. 78):

будто рукой
С меня снялись мученья
И пропали с тоской...

На стр. 79 парень не стучит рукавицами по рукам
или руками по рукавицам, а «Стучит рукавицами
руки». Обыкновенно думают люди, что в темноте
нельзя различить предмета, а на стр. 43 сам «предмет
не может различать в темноте».

Но мы уже заранее предупредили читателей, что
наше замечание насчет манеры г. Познякова отно-
сится только к немногим 'Случаям; большею частию мы
находимся в совершенном неведении насчет внутрен-
них законов его творческого дара, — и, повторяем,
главное его качество — неожиданность — всюду
является в полном своем блеске. Иное стихотворение
производит на нас точно такое же впечатление, какое
должно произвести на опытного 'ботаника внезапное
появление нового, неслыханного растения. Глядишь и
дивишься и ничего не находишь в памяти подобного:
например, как вам нравится этот романс, посвященный
а ш-Пе, ш-11е Paulina de B....ff:

СЛЫХАЛИ ль вы?

Слыхали ль вы, что соловей,
Который душу мне возвысил —
Он не поет среди ветвей —
Он пел — и в то же время мыслил?
Слыхали ль вы?
Слыхали ль вы?

И я неведомо летел
Куда, расстроенный душою,
Но на певца тогда смотрел
С какой-то дерзкою мечтою...

Вы ожидаете: слыхали ль вы? — извините, тут стоит:
«Прости ему!» Читатель поневоле сам неведомо летит
куда, расстроенный душою.

А это мрачное, байроновское стихотворение... вы
думаете, можно его было предвидеть (на стр. 103):

БЫВАЕТ ВЛЕЧЕНЬЕ

Бывает влеченье неведомой силы,
Влечение сердца к девице прекрасной,
Влечение к дружбе до хладной могилы,
К доверчивой дружбе и теплой и страстной.
Не спавшая прядь на плеча шелковистых кудрей,
Не огнь ее пылких и страстно-могучих очей,
Так душу возвысили в мир представлений
Неведомых, редких, но чудных мгновений.
И жадно рвалась так душа, друг, поэта
К тебе. То ж влеченье до самой могилы —
Загадка — на то нам нет лучше ответа:
Бывает влеченье неведомой силы.

Октябрь. 1847.
Удивительное дело! Понять это величественное сти-
хотворение нет почти никакой возможности, а впечат-
ление оно производит сильное. Именно «Бывает вле-
ченье неведомой силы».

В другом роде, более небрежном, задушевном, но
тоже очень хорошо стихотворение на стр. 25:

Ты не любишь меня:
Я, мой друг, то познал!
Вместе быть — для тебя
Скучно. Я ж не знавал
Этой скуки с тобой.
Пусть бы час дорогой
Длился долгим же днем!
Да любовь твою кровь
Не волнует, как прежде!
Что ж желаешь ты вновь
Моих клятв, уверений?
А была ты полна
И любви и чувств юга.

Под конец господин сочинитель прогоняет прочь
луну, хотя она горит в небе ночей, потому что она не
сулит любовь юга!1

Великолепен тоже первый стих в «La Nouvelle Fan-
chon» (стр. 120):

Грустно, не спится мне, скуки быв полному.

Какая счастливая смелость, а?

А что вы скажете про эти стихи из «Сна мужика в дорого:
Холодно. Вишь, хватает
За лицо как мороз?

И визжит и ныряет
Парня этого воз.
Эко горе! Взглянул
К небу он, не пригожий...
На воз взлез и уснул
Сладким сном под рогожей ..
Ну ты, пегой! плетись!
Если быо — не дивись!

(Прим, автора.)
Следующие десять стихов хотя не могут стать на-
равне с первым, но достойны, однако, полного внима-
ния просвещенных любителей:

На родине путница... Бледно усталая

В дальней дороге своей

Тихо садится, отцветши-увялая

Радость — подруга не ей!

Волосы спали на плечи к ней, томная,

Ночи проведши без сна,

Страждет душевною скорбью, безмолвная

Села! — безумна она! —

Видится: в хижине дверь отворяется.

Мать и отец.

И точка.

Той же m-lle, m-lle Paulina de B....ff посвящен ро-
манс: «Не осуждай -меня». В нем звучит такая певу-
чая, такая трогательная грусть, что, право, гораздо
было бы лучше положить этот романс на музыку, чем
песенку г. Сушкова: «Ай, вино!», которая, как заме-
чает в выноске автор, заслужила эту честь от г. Вер-
стовокого. Правда, наш даровитый композитор мог
бы прийти в некоторое недоразумение насчет точного
смысла следующих стихов:

Мне больно слышать оскорбленье

Твоих, друг, слов!

Но то в любви — лишь искушенье
Твоих оков!

Но облеченные в его звуки, они бы показались пре-
красными...

Впрочем, пора перейти к главному, капитальному
произведению г. Познякова — к его поэме «Виденье».
Мейербера и Россини судят не по сорока мелодиям,
изданным в Париже, не по «Музыкальным вечерам»,
а по «Гугенотам», по «Семирамиде», по «Севильскому
цирюльнику».,,

Мы называем «Виденье» поэмой, хотя она вся по-
мещается на тринадцати страницах; но -дело не в ве-
личине: дело в достоинстве. Начинается поэма опи-
саньем сада. Ночь. Луна белеет, «спутница ночей и
трех заплаканных очей». И вдруг...
Смотри! — говорит себе автор, — вот видишь меж
черешен

Стоит, колена преклони,
В покрове белом, не утешен;
Какой-то призрак? — Но меня
Смутил неясной, тяжкой думой.
Не сирота ли то, мой друг?
Иль прячет скряга свои суммы?
Или несчастливый супруг?

И вот автор, подстрекаемый любопытством, подходит,
«чуть-чуть ступая»,

Чтоб не исчезло Гор виденье..«

Заметьте, что о горах до сих пор слова не было ока-
зано. Виденье гор не шевелится, и автору-мечтателю
уж мнится, что
как щепка морем

Несомая, уж он устал
Бежать по волнам океана,
Не видя там земли кургана!

Но вдруг «ветер дунул от востока» — и автор увидал,
что этот призрак— «молодая дева иль жена», и долго
призрак

там неподвижно

Стоял, в забвении немом
Как будто был скоропостижно
Захвачен он тогда серпом,
Неуловимой смерти роком!
И не смигал тогда он оком.
Но ветер дунул от востока
И освежил Явленье Гор...,

Явленье Гор начинает жаловаться на свою судьбу.
«Могу ль, — говорит оно, — любить моего мужа? Не
вижу в нем, — говорит оно, — молодова...

Подагрой мучимый старик
С главой, лишенною волос,
Лишь только может боли крик
Произносить — будто Родосе,
Худой, лишенный дара слова.
Сознайтесь, читатель, что слово Родосе никак нельзя
было ожидать на этом месте... Это действительно ко-
лоссально.

Призрак видит кого-то... Вдруг шорох...

И вот блондинка молодая
Вздохнула сильно, сильно, вдруг.
И на реснице золотая
Слеза повисла, как, жемчуг.

И долго мыслила она...

Но пробудившись, как от сна,
Так говорила, так мечтала
Она сквозь слез ее кристалла...

Она объявляет, что ждет человека, который
никого не любил
Такой любовью идеальной,
Такой возвышенной любовью,
.Рожденный благородной кровью.

Наконец, приходит этот человек, рожденный благо-
родной кровью. «Прошла минута их забвенья... И мол-
вило Гор привиденье» — оно говорит ему:

О, дай же насмотреться мне
Здесь, меж черешен, в тишине
На образ твой при лунном свете,
Бледнеющий — при дня рассвете!
А он...

Он говорит ей, между прочим, следующую тираду, ко-
торая по драматической своей стремительности, по
тревоге выражений, может стать наряду с лучшими
произведениями подобного рода. Посмотрите, какое
волненье, какая горечь -в каждом слове:

Вчера

Я долго в доме был у вас,
И не сводил я моих глаз
С семейства вашего. Тогда
Сестра твоя, как бы звезда
Меж звезд, хвалилась красотой,
Умом. О, есть же люд пустой!
В другом не видят ничего —
А недостатки все его —
Есть собственность его прямая!
И думает она — иная
Готовится судьба для ней;
Но не видать ее, верь ей!
Хоть юноша у них болтливый
Живет и тетку девы той
Морочит он и ей игривый
Передает набор лишь слов —
Что он с племянницей ее
Готов на брак; но знаю я
Несбыточность его тех слов —
Тому не быть за цену злата!
Я знаю очень его брата,
Отца и образ мыслей их,
Что не позволят этих уз
Связать ему; что тот союз
Не будет никогда уделом
Мальчишки дерзкого — и смелым
Отказом запретят ему
Питать надежды мысль к тому!

Разговор продолжается, становится нежным; но вдруг
опять шум...

Вздрогнули вдруг в тени черешен
Объятые два сердца страхом,
И вот любовник одним махом
Уж был чрез сучья перевешен!

Он глядит, пылая огнем досад, и вдруг...

Смотрит! — от них уж недалеко
Ревнивое супруга око!

Любовники бегут...

Но двое из пришедших жен,
Запыхавшись, уже предстали
На место бывшего свиданья —
И, полны быв негодованья,
Они протяжно провизжали:
«Ах, верно, был предупрежден!»
Потом сварливая старуха
Все слышала желанным ухом.
И молвила: вот, дочка, другг,
А не красавец ли супруг
Ее? умен, богат... Нет, ей
Не нравится... Ну соловей!

Жена уходит. Приходит Родосе — супруг. Автор слы-
шит, как он

промолвил слов немного
Из полусонных уст своих.

Он говорит, что его обманули, что его напрасно потре-
вожили —

И пошел

'К соседу в сад — и что ж нашел:.
И ни ползвука, ни полшума.

Жена моя, — говорит он, — в объятьях сладостного
сна...

И барич этот повалился
На луг, в прохладе тех черешен,
И сном, как видно, был утешен.

Поэма кончается. Кажется, выписанных нами от-
рывков достаточно, чтоб убедить читателя в справед-
ливости нашего отзыва о таланте г. Познякова. Какой
юмор, какое богатство неожиданных выражений: Ро-
досе, желанное ухо, мечтать сквозь кристалл, полшума,
мысль надежды, серп неуловимой смерти, дочка-соло-
вей, курган земли на океане, гор виденье, золотая
слеза, небо ночей, небо сил и эти черешни-—ведь это
перлы. Подите попробуйте придумать что-нибудь по-
добное! Как не приветствовать после этого в наше
время, где либо вовсе не пишут стихов, либо пишут та-
кие стихи, которые едва-едва в оилах сорвать улыбку
вялого одобрения с уст равнодушного читателя, — как
не приветствовать, повторяем, появление таких поэм,
как «Виденье», таких стихотворений, как романсы, по-
священные ш-11е, ш-11е Poulina de B....ff? И мы их при-
ветствуем, мы рекомендуем их всем, которые еще
ценят невинный смех, веселую шутку, которые знают^
что крупицы истинного комизма попадаются гораздо
реже, чем крупицы золота в Калифорнии; без малей-
шей иронии обращаемся к самому господину сочини-
телю с просьбой подарить нам еще несколько плодов"
своего досуга и весьма серьезно уверяем его, что мы
в нынешнее время не знаем ни одного стихотворца,
собранные произведения которого мы бы так желали
видеть в печати, как произведения автора «Видения»...

Мы имели было намерение поговорить и о некото-
рых других участниках в «Поэтических эскизах»; но,
во-первых, мы боимся распространиться за пределы
журнальной статьи, а во-вторых, признаемся, после
г. Познякова все они кажутся нам бледными и сла-
быми. Это уж не то, далеко не то! Нет этой наивности,
этой неожиданности, непредвиденности этой нет! Впро-
чем, следующие отрывки из стихотворений гг. В. Р.,
Андреева и Пономарева можно прочесть не без удо-
вольствия даже после г. Познякова.

любовь и АД

Любовь и ад, ад и любовь!1
Не различишь двух этих слов!
Зажглася страсть, клокочет кровь,
В ад превращается любовь!

Талант приветствует любимый
Рукоплесканий адский гром,
Ад ревности непобедимой
Я в сердце чувствую моем.

Когда к другому предпочтенье
При мне окажешь как-нибудь,
О, что за адское мученье
Стеснит растерзанную грудь!

Нет, сохраню я до могилы
Любви отверженный мой клад,
Ведь я сказал, что равны силы:
Ад и любовь, любовь и ад!

В. Р.

1 Слова, напечатанные курсивом, так напечатаны в подлин-
нике. (Прим, автора.)
Недурно, очень недурно, но относится к произве-
дениям г. Познякова как каламбур, как острая игра
слов к действительно юмористической выходке; это
уж не первая, наивная творческая эпоха художества:
это уж эпоха рефлекции, ума, упадка, decadence.

бедняк

По улице грязной

С печалью на сердце,
Голодный, усталый,
Пешком я иду.

А дождь ливмя льется,
Без жалости мочит,
И чувствуешь: скверно
Идти... но идешь.

Вот Ванька навстречу
На кляче усталой
Тихохонько едет;
Пора на ночлег!

Нет денег в кармане,
Нанять чтобы Ваньку —
И по грязи вязнешь
В калошах худых.

А, Пономарев

Очень хорошо! Жаль, что конец стихотворения не
совсем выдержан.

Г-н Андреев не выработался еще; но от него мы
многого ждем в будущем. У него есть внезапные
вспышки, достойные самого г. Познякова. Например,
каков конец стихотворения «Красавица», посвящен-
ного К. Н. Жулевой:

Но познанье было
Мне недаром дано:
Много с ним я узнал,
Ад и рай испытал,
Свой покой потерял —
И безумцем я стал!
Этот конец напоминает самые блестящие коды в
какой-нибудь бравурной арии Рубини. Замечательны
тоже следующие восемь строчек того же г. Андреева
в стихотворении «Девушке»:

Если ты, полюбивши глубоко,
Друга юношу в путь избрала
И сознательно, твердо и робко
Бытие ему все предала —
Или ты, без успеху трудившись,
Иль была ты хоть долго больна,
Тосковать на судьбу утомившись,
Нищетой принужденна была.

И опять точка.

Да, г. Андреев может еще выработаться.

Оканчивая разбор «Поэтических эскизов», мы еще
раз приносим искреннюю нашу благодарность госпо-
дам издателям, из коих один — сам г. Позняков. Наша
благодарность действительно «искренняя», и мы по-
корно просим читателей не огорчать нас недоверием
к нашим словам. Мы всегда считали неблагодарность
самым черным пороком, а веселый смех — самым сча-
стливым событием человеческой жизни; читатели мо-
гут сами посудить теперь, как далеки мы от этого
порока в отношении к издателям этого бесподобного,
этого радостного, этого нами от всей души привет-
ствуемого «Альманаха».
ПЛЕМЯННИЦА. Роман, соч. Евгении Тур. 4 части,
Москва, 1851.

Было время —несколько лет тому назад, — в оте-
чественной критике завелась своего рода табель о
рангах — подразделение пишущих людей, которые,
смотря по их способностям, удостоивались различных
степеней: простого беллетриста, дагерротипичеекого
пзображателя нравов, простого таланта, художествен-
ного таланта, гениального таланта и, наконец, даже
гения. Была также степень гения мирового, но до той
степени доходили немногие. Это время прошло теперь
вследствие, между прочим, и оказавшейся несостоя-
тельности многих гениальных талантов и гениев; оно
прошло, и мы смеяться над ним не будем. В этой, с
виду педантической, классификации было гораздо бо-
лее молодости воззрения, более веры в искусство и его
деятелей, чем в наше положительное, сухое и равно-
душное время. Системы вообще создаются энтузиа-
стами и применяются ими... Нам, старикам, теперь не
до систем. И потому мы не станем прибегать к терми-
нологии тех давнопрошедших времен, мы не потрево-
жим ее праха; но мы попросим у читателя позволения
сказать несколько несистематических слов о талантах
вообще, об их различных свойствах, прежде чем мы
приступим к оценке произведения г-жи Тур. Читатели
могут успокоиться: мы будем кратки; многословие
юности прошло в -нас вместе с эпохой, о которой мы
говорили выше, а до старческой болтливости мы еще
не дожили.

Мы начнем с известной всем истины. Бывают та-
ланты двоякого рода: таланты сами по себе, независи-
мые, как бы отделенные от личности самого писателя,
и таланты, более или менее тесно связанные с нею.
Мы не хотим этим сказать, чтобы таланты, названные
нами независимыми, могли бы быть лишены постоян-
ной внутренней связи с жизнию вообще — этого веч-
ного источника всякого искусства — и с лнчностию пи-
сателя в особенности. Мы не верим в эти так называе-
мые объективные таланты, которые будто сваливаются
бог весть откуда в чью-нибудь голову и сидят себе
там, изредка чирикая, как птица в клетке; но, с другой
стороны, мы не може^м не чувствовать, что, например,
лица Гоголя стоят, как говорится, на своих ногах, как
живые, и что если есть между ними и творцом -их необ-
ходимая духовная связь, то сущность этой связи
остается для нас тайной, разрешение которой подпа-
дает уже не критике, а психологии. В талантах же
второго разряда, или, говоря безобиднее, в талантах
другого рода, связь эта чувствуется читателем, произ-
ведения их, пожалуй, тоже могут стоять на своих нож-
ках, но рука, их поставившая, от них не отнимается,
пульс их бьется не своею кровью, вера в их существо-
вание сопрягается с некоторым усилием. Они живы не
потому, чтобы в них самостоятельно сосредоточива-
лось живое начало, а потому, что их пустил в ход
все-таки живой человек; зато эти произведения обыкно-
венно отличаются искренностью, задушевностью и теп-
лотою; недостаток мастерства и оконченное™ выку-
пается другими интересами. В них, может быть, меньше
истины, но сочувствия они часто возбуждают больше,
особенно если в них есть то, без чего все в искусстве
ничтожно, — если в них есть личная правда. Разу-
меется, что в нашем подразделении нет ничего абсо-
лютного: было бы смешно подводить бесконечное раз-
нообразие художественных личностей под какие-то
неподвижные графы; но общий смысл проведенной
нами границы нам кажется верным и сообразным с
действ ител ь ностию.

Талант г-жи Тур принадлежит именно к талантам
этого, положим, второго рода, и мы очень этому рады.
Обыкновенно так называемые объективные таланты
предпочитаются и самими писателями, которые жаждут
этого немецкого эпитета и добиваются его, как самого
лестного комплимента, — и критиками. Про читателей
этого нельзя сказать: они не пускаются в такие отвле-
ченности и любят то, что их занимает. Но, повторяем,
мы очень рады, что г-жа Тур такова, какова она есть,
и этому причина весьма простая: г-жа Тур женщина,
русская женщина, и как ни велико наше уважение к
этой пресловутой «объективности», —мнения, сердце,
голос русской женщины, — все это для нас дорого, все
это нам близко... и это дорогое, это близкое едва ли
не в первый раз заговорило в области искусства устами
г-жи Тур. Писательниц у нас было много на Руси;
иные из них владели замечательными способностями;
но из всех из них одна — мы просим извинения у жи-
вых— уже теперь не живая, г-жа Ган, могла бы оспа-
ривать у г-жи Тур то преимущество впервые сказан-
ного слова, о котором мы сейчас упомянули. В этой
женщине 'было действительно и горячее русское сердце,
и опыт жизни женской, и страстность убеждений, — и
не отказала ей природа в тех «простых и сладких» зву-
ках, в которых счастливо выражается внутренняя
жизнь; но сочинительство ее погубило (как ни странно
это слово, но оно верно), литература повредила ей, же-
лание создавать, творить разрешилось у ней хлопот-
ливым бессилием, и Марлинский окончательно нало-
жил на нее печать своей пагубной витиеватости. Она
осталась прекрасным, даже, пожалуй, трогательным
воспоминанием в памяти любителей изящного; но в
поэзии, настоящей, живой, ей места нет. Счастие пер-
вого удачного начинания принадлежит г-же Тур, хотя
и в ее произведениях, как мы увидим ниже, местами
отразилось влияние той риторики, в плевелах которой
заглохло, наконец, прекрасное дарование ее предшест-
венницы.
Г-жа Тур явилась в первый раз перед публикой не
более двух лет тому назад. Все помнят впечатление,
произведенное «Ошибкой»,—впечатление, поддержан-
ное «Долгом» и окончательно утвержденное «Антони-
ной», эпизодом из разбираемого нами романа. (Мы
не говорим ни о «Первом апреле», неудачной попытке
в роде, совершенно чуждом для г-жи Тур, — в роде
драматическом, ни о «Двух сестрах», повести, поме-
щенной в «Отечественных записках». Любой талант не
мог бы справиться с затруднениями, неизбежно выте-
кающими из ложности основной мысли этого произве-
дения.) Блестящие надежды, возбужденные г-жою Тур,
оправдались настолько, что уже перестали быть на-
деждами и сделались достоянием нашей литературы:
дарование г-жи Тур, слава богу, не нуждается в поощ-
рениях и может с честию выдержать самую строгую
оценку.

Мы не намерены вдаваться в подробный разбор
произведений г-жи Тур, предшествовавших «Племян-
нице». Талант ее, по самой сущности своей, не может
отличаться большим разнообразием, и внимательному
взору, с участием за ним следящему, представляется
весь в каждом своем творении. Заметим только, что
«Ошибка», при всей неновости содержания, небреж-
ности слога и несколько утомительных длиннотах, по-
разила всех своей искренностью, неподдельным жаром
чувства, какою-то стремительностию убеждений и бла-
городным мужеством души, оставшейся юной под уда-
рами горя, не впавшей в болезненную грусть. Сверх
того, от страниц «Ошибки» веяло Москвой, москов-
ским обществом. В «Долге» попадаются места, не-
сколько напоминающие Жорж Санда, — места, дыша-
щие глубокой тревогой разгорающейся страсти. Об
«Антонине» мы отдельно теперь говорить не будем и
спешим перейти к роману, заглавие которого мы вы-
писали в начале нашей статьи.

Роман — роман в четырех частях! знаете ли, что,
кроме женщины, никто в наше время в России не мо-
жет решиться на такой трудный, на такой во всяком
случае длинный подвиг? И в самом деле чем напол-
нить четыре тома? Исторический, вальтерскоттовский
роман — это пространное, солидное здание, со своим
незыблемым фундаментом, врытым в почву народную,
с своими обширными вступлениями в виде портиков,
со своими парадными комнатами и темными коридо-
рами для удобства сообщения, — этот роман в наше
время почти невозможен: он отжил свой век, он не-
современен... У нас, может быть, его пора еще не при-
шла, — во всяком случае он к нам не привился — даже
под пером Лажечникова. Романы «а la Dumas» 1 с ко-
личеством томов ad libitum 1 2 у нас существуют, точно;
но читатель нам позволит перейти их молчанием. Они,
пожалуй, факт, но не все факты что-нибудь значат.
Остаются еще два рода романов более близких между
собой, чем кажется с первого взгляда, романов, кото-
рые, во избежание разных толкований, не везде удоб-
ных, мы назовем по имени их главных представителей:
сандовскими и диккенсовскими. «Эти романы у нас
возможны и, кажется, примутся; но теперь, спраши-
вается, настолько ли высказались уже стихии нашей
общественной жизни, чтобы можно было требовать
четырехтомного размера от романа, взявшегося за их
воспроизведение? Успех в последнее время разных от-
рывков, очерков, кажется, доказывает противное. Мы
слышим пока в жизни русской отдельные звуки, на ко-
торые поэзия отвечает такими же быстрыми отголос-
ками. Пример Гоголя тут ничего не значит: во-первых,
для таких людей, как он, эстетические законы не пи-
саны, и он без всякой гордыни мог говорить об устрем-
ленных на него очах всей России; а во-вторых, в том,
что он свои «Мертвые души» назвал поэмой, а не ро-
маном, — лежит глубокий смысл. «Мертвые души» дей-
ствительно поэма — пожалуй, эпическая, а мы гово-
рим о романах»3. Но, спросят нас, если, мы точно

1 В манере Дюма (франц.),

2 До бесконечности (лат.).

3 Строки, отмеченные кавычками, были выкинуты цензором,
питавшим личное неблаговоление к Гоголю. Этот один факт без-
апелляционного произвола, по-моему, красноречивее говорит о
тогдашнем литературном бесправии, чем все пресловутые анек-
затрудняемся в признавании четырехтомных романов
возможными в литературном смысле, почему же мы
думаем, что одна только женщина может у «нас пред-
принять и, главное, окончить такую небывалую вещь?
Именно потому, что для женщины, даже пишущей, не
существуют те препятствия, которые бы остановили
литератора на первом шагу. Ей не страшно наполнять
целые десятки страниц либо ненужными рассужде-
ниями, либо рассказами, не ведущими к делу, либо
даже просто болтовней, —• ей не страшно ошибиться.
Она пишет жадно, быстро, с каким-то невольным ува-
жением к писанию вообще, без литературных зама-
шек и затей; и горе женщине, которая вздумала бы
писать иначе, горе женщине «сочинительнице»! Да не
подумают, однакоже, что мы требуем от женщины-писа-
тельницы какого-то бессознательного, инстинктивного
творчества. Мысль, со всеми ее страданиями и радо-
стями, жизнь, со всеми своими зримыми и незримыми
тайнами, доступны ей столько же, сколько мужчине.
Мы только утверждаем, что в женских талантах (и
мы не исключаем самого высшего из них — Жорж
Санда) есть что-то неправильное, нелитературное, бе-
гущее прямо из сердца, необдуманное наконец, —
словом, что-то такое, без которого они бы на многое
не покусились и, между прочим, на четырехтомный
роман.

доты о «вольном духе» — «лже-пророке» и т. д. Помнится, тот
же цензор утверждал, что не следовало бы пропускать в печать
известных водевильных стишков:

По Гороховой я шел...

И гороху не нашел!

Во-первых, — говорил он, — это все-таки критика, неудоволь-
ствие мерою начальства; а во-вторых: теперь вот толкуют о го-
рохе... а кто может поручиться, что другой сочинитель, восполь-
зовавшись послаблением цензуры, не напишет:

На свободе хоть я шел —
Но свободы не нашел!

Так уж лучше не позволять толковать и о горохе.

1879. (Прим, автора.)
Приступим же к нему, к этому роману. Разбирая его
содержание, мы надеемся яснее высказать наше мнение
о даровании г-жи Тур, которое до сих пор обозначено
нами только общими чертами.

Роман начинается не совсем удачно: на сорока ше-
сти страницах тянется род вступления, из которого мы,
правда, узнаем положение главных действующих лиц,
но которое уже потому могло бы быть сокращено, что
собственно описания не сильная сторона г-жи Тур:
они большей частью выходят у ней слабы и вялы; в ее
рисунке нет спокойствия и ясности, ей надобно быть
самой увлеченной, чтоб увлечь других, и ее действую-
щие лица становятся по мере возможности живыми
только с той минуты, когда они начинают действо-
вать. Героиня романа —Маша-племянница — живет
в деревне своей тетки, капризной и тяжелой старой
девы. Родители Маши умерли давно, не оставив ей
никакого наследства. В одном доме с нею обитает ее
бабушка, добрая старушка, защитница Маши от при-
теснительных нападок ее жёлчной тетки. В этот семей-
ный кружок, довольно верно, хотя несколько бледно
очерченный г-жою Тур, введен один друг дома, сын
управляющего ближнего села, учитель Маши, некто
г. Ильменев, белокурый молодой человек, весь состав-
ленный из самоотвержения, неловкости, преданности,
почтительной грусти и затаенной любви, одно из тех
лиц, которых, с легкой руки Ральфа в «Индиане»,
непременно встречаешь в каждом женском романе
новейшего времени.

Между Машей, его ученицей, и им существуют
отношения чрезвычайно нежные и вообще весьма по-
хвальные, но не лишенные некоторой тихой скуки для
читателя. Он ее-наставник, ее друг, ее воспитатель. Он
ее очень любит, и она его любит; но вы уже с первых
страниц романа чувствуете, что эта взаимная любовь
не тотчас увенчается желанным успехом, что идилли-
ческую эту тишину нарушит буря, что сердцу Маши
суждено испытать чувство более страстное и знойное,
чем ее детское расположение к своему скромному на-
ставнику. И действительно, эта буря наступает. Она
является в виде блестящего князя Чельского, вл аде-
теля именно того села, которым управляет отец Иль-
менева. Он является не один: его сопровождает ка-
кой-то г. Плетнеев, тоже белокурый господин с такой
бледной физиономией, что память читателя изо всех
его призрачно мелькающих черт с трудом удерживает
одну какую-то полуребяческую, полустарческую вос-
торженность и мечтательность. Князь является и, как
водится, побеждает. Ильменев, как водится, тоже до-
гадывается, страдает и молчит. Плетнеев хотя менее
догадывается, но влюбляется, страдает и молчит тоже.
Отношения князя к Маше, в изображении которых
часто встречаются черты истинные, тонкие и неж-
ные, — черты, которые одна женщина может почув-
ствовать и выговорить, — отношения эти внезапно
прерваны грубым вмешательством тетки, Варвары
Петровны. Князь уезжает, получив на последнем сви-
дании уверение в любви Маши. Маша некоторое время
томится и-грустит; участие неизменного ее паладина
Ильменева помогает ей перенести разлуку... Но вот
бабушка ее умирает, поручив ее опять тому же Ильме-
неву, и Маша едет в Москву на житье к другой своей
тетке, княгине Беловодской. Отъездом ее из родимого
гнезда оканчивается первая часть романа, и мы охотно
сознаемся, что все горе, вся скорбь последнего дня
разлуки, это мление ноющей души, отрывающейся от
всего ей дорогого, что вся эта бесконечная, почти пред-
смертная печаль нигде не была изображена с большей
теплотой и истиной, как на тех страницах, где мы ви-
дим Машу, Машу, влюбленную в другого, в последний
раз сидящую с другом своего детства под кровом того
дома, где оно так счастливо прошло.

Прежде чем мы пойдем далее, скажем несколько
слов об этом первом томе. Главный его недостаток —
несоразмерная длиннота. Он бы ничего не потерял —
мы утверждаем это смело, — если б его сократили на-
половину. Чувства меры недостает в г-же Тур. За болт-
ливыми описаниями тянутся диалоги, которым реши-
тельно и нм под каким видом не хочется остановиться.
Особенно туманна середина этой первой части благо-
даря упорному пребыванию в ней Ильменева и Плет-
неева — этих двух сиамских близнецов несчастной
любви; но обо всех этих недостатках мы говорили
выше, как о более или менее неизбежных принадлеж-
ностях женского писанья. Зато и все прекрасное, все
симпатическое, все, что мы так любим под пером жен-
щины, находится и у г-жи Тур. Звуки, то невольно
потрясающие, то глубоко трогающие, часто попа-
даются у ней среди самых незначащих страниц. Ха-
рактеров, в строгом смысле этого слова, у ней нет, и
самые лишние места в романе г-жи Тур — именно те
описания, посредством которых она старается разъяс-
нить нам характеры своих героев. Описания эти ничего
не разъясняют и даже иногда своею неопределенно-
стию, своими общими местами мешают впечатлению
читателя. Более всех удался автору характер Варвары
Петровны, в отделке которого мы с удовольствием за-
метили какую-то меткую, верную, чисто женскую иро-
нию. Характеров нет, повторяем мы, в первой части
«Племянницы» (о князе Чельском мы поговорим
после), но есть одно лицо — Маша, которому невоз-
можно не сочувствовать горячо. Нельзя сказать, чтобы
и она была оригинальна; но молодые девушки и в
действительности редко бывают оригинальны, и те
общие черты, которые повторяются во всех них, общие
им всем радости, надежды, волнения, страдания, —
эта их общая личность, если можно так выразиться,
прекрасно высказалась в образе Маши. Мы не хотим
сказать, чтоб и второстепенные лица, выведенные
г-жою Тур в этой первой части, как-то: лица бабушки,
матери Ильменева, отца его и другие, между которыми
довольно удачно выдается княжеский грум, избало-
ванный и изломанный мальчишка, — мы не хотим
сказать, чтобы эти лица были ложны: они только
бледны, лишены той цепкости типической, той жизнен-
ной выпуклости, которые одни не дают себя забыть.
«Племянницу» вообще не скоро забудут, но ни одно
из лиц этого романа, за исключением Антонины, не
останется в памяти читающей массы; мы осмеливаемся
предсказать это... Но пора перейти ко второй части.

Первые главы этой второй части принадлежат к
самым лучшим во всем романе: в них выведено семей-
ство Беловодских, состоящее из матери, холодной и
методической, в высшей степени приличной и совер-
шенной, но как-то неестественно и подозрительно со-
вершенной женщины, и трех дочерей, из которых стар-
шая, Мери, вышла в мать, вторая — Анюта — пустая
светская девушка, а третья — Соня -** лукавый, умный
и уже испорченный ребенок. Все эти фигуры, так же
как и те, которые служат им обстановкой, очень
удачны. Положение Маши в этом семействе обрисо-
вано четко и верно; рассказ жив, прост и почти нигде
не прерывается ни сплошными рассуждениями в пять
страниц и более о том, что сейчас или было, или будет
оказано, ни теми словоохотливыми разговорами, в ко-
торых тоже рассуждается de omnibus rebus et quibus-
dam aliis Ч Правдой, искренней, страстной правдой ды-
шат все эти страницы. Читатель на собственном сердце
чувствует гнет холодного бремени, подавляющего
Машу в доме княгини. Первые ее выезды в овет очень
мило рассказаны. Но с половины тома интерес слабеет:
является, во-первых, опять Плетнеев, это совершенно
ненужное в экономии романа лицо, и попрежнему
распространяет около себя какую-то тоскливую тя-
жесть, напоминающую впечатление легкого угара. Он
негодует на Машу, которая понемногу начинает нахо-
дить удовольствие в рассеяниях света, и, боже мой!
как пространно негодует! Вместе с ним возникают,
словно из тумана, разные бледноватые лица: князь Не-
валин, князь Девин, князь Габин, граф Запольский,
барон Чернов, блестящая виртуозка Алина Ленская, —
и все эти князья, графы, бароны и дворяне более или
менее вертятся около Маши. Князь Невалин даже
сильно влюбляется в нее. Наконец, является сам jeune
premier 1 2 — является князь Чельский. Он попрежнему
влюблен в Машу, но, чтоб отвести подозрение, кокет-
ничает с Мери, старшей дочерью княгини Беловодской.
Мери, это холодное, скрытное, сдержанное существо,
сама в него страстно влюбляется, и г-же Гур как
нельзя лучше удалось выразить эту «сухую», мучи-
тельную и непривлекательную страсть. Князь Чельский

1 Обо всем да и еще кое о чем (лат.).,

2 Первый любовник (франц.).
делает, наконец, предложение Маше. Некоторые пред-
шествующие сцены прекрасны и могли быть только
написаны женщиной, умной женщиной, взгляд кото-
рой, подмечая мелочи, не только не теряется в них, но
именно в этих мелочах схватывает общее движение и
направление жизни и страсти. Зато другие сцены сбив-
чивы и длинны. Добродетельный Ильменев также
прибывает в Москву перед окончанием развязки отно-
шений князя и Маши. Читатель приветствует его по-
явление странным чувством, похожим на то, с кото-
рым мы часто встречаем иных наших хороших друзей:
нам приятно их увидеть, но нам не неприятно с ними
расстаться, и в их отсутствие мы как-то охотнее отдаем
им полную справедливость. В конце книги мы встре-
чаем Антонину; ту самую Антонину, имя которой, бла-
годаря отрывку, помещенному в «Комете», по спра-
ведливости стало почти популярным. Она представ-
ляется нам, какою осталась она после ее рассказа обок
с ненавистным Милькотом, — и жестким, невыносимым
объяснением между ним и ею оканчивается эта часть
романа.

Теперь бы нам следовало перейти к разбору третьей
части, но прежде нам хочется сказать несколько слов
об избраннике Машиного сердца, о князе Чельоком.
Князь Чельский тоже неживое лицо. В нем опять вы-
разился общий тип, довольно распространенный в
паше время, — тип, для которого благодаря одной по-
вести существует нарицательное имя — тип Тамарина.
Чельский — это столичный Тамарин, точно так же, как
Тамарин — провинциальный Чельский... Заметим
кстати, что Тамарин более живое лицо, чем Чельский,
именно потому, что такие господа вообще возможнее
в провинции. Чельский менее ломается, с меньшим
добродушиехМ любуется самим собой, не позволяет
себе никакой фатальности в обращении, не так наивно
претендует на сокрушение девственных сердец. Он
вообще лучше воспитан, больше видал, чем Тамарин,
но сущность их одна и та же: тот же в обоих беспо-
койно-щепетильный эгоизм, та же претензия празд-
ности, то же отсутствие всякого интереса, та же мел-
кая даровитость при бесконечной самонадеянности,
тот же дилетантизм самосознания, та же бедная, при
всем кажущемся богатстве, нищенски-бедная натура.
Мы совсем не того мнения, чтобы такое лицо не стоило
бы выводить: напротив, его надо выводить на свежую
воду; но нам бы желалось, чтобы оно, как всякое ко-
мическое лицо, не выходило бы из-под иронической
власти своего творца, из-под бича сатиры, или если
этот бич для такого существа слишком тяжелое ору-
дие, так пусть хоть изредка побрякивают над ним гре-
мушки веселой насмешки. Но мы не можем считать
несколько жестких и строгих фраз, сказанных автором
насчет своего героя, достаточным вознаграждением за
ту невольную нежность к нему, которая то и дело либо
высказывается положительно, либо проглядывает
между строками. Мы даже готовы согласиться, что
князья Чельские — особенно в романах —- легко пле-
няют молодых девушек; мы находим это в порядке
вещей; но чем они чаруют спокойный взгляд худож-
ника, которому сами обязаны своим существованием,
своим воспроизведением? Или на нас еще действует
это дешевое изящество самодовольной светскости, этот
ложный аристократический блеск, и мы браним его,
внутренио им очарованные, как любовники бранят
друг друга? Отчего, с улыбкой юмора начиная рисо-
вать черты этого лица, не лишенного пленительности,
но — повторяем — комического и мелкокомического, —
отчего вдруг карандаш трепещет в нашей руке, и мы
невольно то смягчаем резкую линию, то придаем взору
силу и глубину, ложность которых чувствуем сами, то
живописно и широко драпируем худенький и немощ-
ный стан? Правда, наше художественное чувство по
временам протестует: мы скажем резкое, дерзкое, без-
жалостное слово нашему идолу — и снова таем и
млеем перед ним... Отчего? отчего все это? На этот
вопрос не так легко ответить...

Притом не один этот вопрос приходит в голову чи-
тателю. Отчего Ильменев, этот добрый гений Маши,
эта преданная, нежная, любящая натура, — отчего он
непременно должен быть неловок, неуклюж, некрасив
и молчалив, отчего волосы торчат на его голове кверху
в виде листьев артишока? Происходит ли это от
желания поставить его резкой противоположностью
изящному князю, хотел ли автор изображением этого
лица, лишенного всякой внешней прелести и столь до-
стойного любви, хотел ли он покарать в самом себе и
в читателе то чувство невольного подобострастия перед
ложным блеском светских манер, о котором мы сейчас
говорили, — во всяком случае, мы не можем не видеть
на самом Ильменеве отражения опять-таки Чельакого:
каждый из них представляется нам членом антитезы, уже
тысячу раз выведенной в романах, — антитезы блестя-
щего, холодного и ложного характера с характером ис-
тинным, теплым, но уже слишком тусклым, и мы не мо-
жем не сожалеть о том, что г-жа Тур, с ее живым взгля-
дом на вещи, пошла по этой несколько избитой дороге Ч

Пора, однако, перейти к третьей части. В начале ее
князь Чельский, уже жених Маши, уезжает в Петер-
бург по случаю болезни тетки, и читатель узнает, что
Мери, старшая дочь княгини, также помолвлена за
графа Запольского, человека зрелых лет и давнишнего
друга дома. Мери скрыла до времени свою любовь
к князю, но простить Маше ее счастье она не может.
Уже до свадьбы она начинает подкапываться под это
ненавистное счастье. Читатель предчувствует, что бла-
годаря ее коварным стараниям невинная, девическая
дружба Маши к Ильменеву горько отзовется в жизни
молодой женщины — княгини Чельской. Мери сама
способствует свиданьям Маши с ним и с Плетнеевым,
который влюблен уже не в Машу, а в Антонину, но
попрежнему бременит читателя своим присутствием;
с женским инстинктом предчувствует она, что именно
в характере Маши должно будет со временем при-
вести к разрыву между ею и ее женихом, и с терпе-
нием и предусмотрительностью паука расставляет свои
сети. Она умна, но для достижения своей цели ей даже
не нужно большого ума: довольно одного эгоизма, од-
ной холодной и скрытной хитрости. Что общего между

1 Вспомним, между прочим, Джоржа Седлея и Осборна в
«Ярмарке тщеславия», Леона Леони и Ганрие у Жорж Санда и
проч, Г-жа Тур начитана; но начитанность не всегда достоинство
в сочинителе. (Прим, автора.)
доброй, слегка восторженной, простой и прямой Ма-
шей и господином Чельским?—ничего. Их связывает
теперь одно чувство, «молодое в Маше, прикидываю-
щееся молодым в князе; но оно пройдет, и останется
одно глубокое различие двух душ, не созданных друг
для друга. Мери гораздо более приходится под лад
князю; они оба одного поля ягоды; и читатель чувствует,
что рано или поздно они должны сойтись, хоть бы то
было на развалинах счастья Маши. Третий том оканчи-
вается двойною свадьбою Маши и Мери. Князь уже
до свадьбы подпадает под влияние Мери, начинает по-
дозревать и ревновать,—словом, выказывает всю
мелочность своей души. Но главный «интерес всей этой
части сосредоточивается не на этих лицах, но на Анто-
нине Бертини, на ее рассказе, в котором проходит пе-
ред нами вся ее жизнь и который занимает около двух
третей этой третьей части.

Нам кажется, нечего уверять читателей наших в
глубоком сочувствии, возбужденном в нас талантом
г-жи Тур. С другой стороны, они могли видеть, что это
сочувствие в нас не слепое и что мы, не обинуясь, вы-
сказывали свое мнение о том, что нам казалось менее
удачным в ее произведении; потому мы надеемся, что
они не заподозрят тех горячих похвал, которыми мы
готовы приветствовать рассказ Антонины, особенно
первую его половину. Эти страницы — мы говорим это
с твердым убеждением — останутся в русской литера-
туре. Они — быть может! — станут в ряду тех избран-
ных поэтических вымыслов, которые сделались на-
шими, домашними, о которых мы любим думать, сим-
патия к которым переходит, наконец, в привычку,
тесно связанную со всем лучшим в наших воспомина-
ниях. Содержание таких счастливых вымыслов почти
всегда несложно: оно просто, как самые основы жизни.
Мы назвали эти вымыслы счастливыми: счастье их
состоит не «в новизне или неслыханное™ главной
мысли, а в том, что жизнь им далась, что она открыла
им свои родники и охотно потекла по ним своей свет-
лой волной. В этом-то и состоит вся их оригиналь-
ность, их редкость. Не на всякий призыв откликается
жизнь: волшебная лампа Аладина,’ перед которой все
охотно открывается, дается в руки немногим, даже
между поэтами. Скажем более: она часто попадается
людям, не владеющим слишком большим талантом:
вспомним аббата Прево и его «Manon Lescaut», Бер-
нардена де-сен-Пьерра и его «Павла и Виргинию».
Определить условия возможности такого счастия до-
вольно трудно: они связаны с самою жизнию тех счаст-
ливцев. Но мы должны сказать, что некоторый,
довольно сильный отблеск этого счастья — счастья со-
здать простой образ, не осужденный умереть,—до-
стался на долю автора «Антонины». Нам хотелось бы
верить, что Антонину не забудут — не забудут первых
годов ее молодости, ее любви к Мишелю, со всей обая-
тельной свежестью и прелестью первых сближений,
со стыдливым торжеством неожиданного блаженства,
с раздирающим горем внезапной разлуки. Все это на-
писано просто, горячо, небрежно, как вообще пишет
г-жа Тур и как, между прочим, — заметим кстати —
написана «Manon Lescaut». Но самая небрежность
этой формы в рассказе Антонины есть прелесть. Стре-
мительная, искренняя страсть не ищет выражений и
не находит их: они сами бегут ей навстречу.

Конец рассказа, начиная с появления г. Бертини,
итальянца с могущественным темпераментом и мело-
драматическими наклонностями, нам менее нравится.
Отношение к нему Антонины, не совсем естественное
и напряженное, как-то неприятно нарушает гармонию
впечатления, вынесенного читателем из первой поло-
вины рассказа.

Между третьей и четвертой частью существует ше-
стилетний промежуток. Мы вообще небольшие охот-
ники до таких внезапных скачков. Большею частью
интерес останавливается и замирает на той самой
точке, где перервалась нить рассказа. Не скажем,
однако, чтобы наши слова вполне оправдались над
четвертой частью «Племянницы». В ней есть прекрас-
ные подробности. Развитие данных положений прове-
дено даже с большей отчетливостью рисунка, чем мы
этого ожидали от г-жи Тур. Но читатель неизбежно
предвидит все это развитие, до малейших его подроб-
ностей, с самой первой сцены, где автор представляет
нам князя, уже раздраженного, скучающего своей же-
ной, влюбленного в другую женщину, в Мери, —>
Машу, загнанную, печальную, с тайной раной на
сердце, и, наконец, самоё Мери, попрежнему холодную,
уверенную в своей победе, в своем неограниченном
влиянии на князя и готовую отмстить Маше др конца.
Читатель — повторяем — предвидит все грядущие пе-
реходы этой драмы, и если не предчувствует, какого
рода именно будет развязка: печальная или веселая —
то уже ясно видит всю дорогу до ней и идет за авто-
ром не с увлечением, а с любопытством. Впрочем, мы
не хотим этим замечанием уменьшить достоинство
последней части романа, хотя и в ней можно указать
на некоторые ненужные длинноты, не в подробностях
самого хода действия, а в рассуждениях по поводу
этого хода. Спешим, однакоже, успокоить читателей
замечанием, что в течение этих шести лет Плетнеев
успел — правда, несколько неожиданно — жениться
на Антонине и уехать в деревню, где автор «оставляет
его наконец, пожелав ему совершенного счастия», чего
и мы ему от души желаем. Чего человек не готов по-
сулить на прощанье! С Ильменевым Маша почти раз-
знакомилась: он, как все несчастные, но благородные
любовники, наложил на себя маску мнимого равноду-
шия и с мужеством носил ее до тех пор, пока Маша
была или казалась счастливою, то есть до тех пор,
пока ему незачем было бы и снимать эту маску. Но вот
домашняя- драма начинается: очарование давно
исчезло, выступают последствия грозной ошибки, тя-
жело молодой женщине под гнетом ложного и унизи-
тельного положения... Наступает время другу высту-
пить вперед и протянуть руку помощи. Но принять эту
руку нелегко. Наступает обычное crescendo финала.
Начинаются недоразумения, подозрения, оскорбления;
с ожесточением людей виноватых преследуют князь и
Мери невинную Машу. Клевета разливается ядом;
мгновенные возвращения прежних чувств, невольные
укоры совести тотчас сменяются новыми обидами. Без-
жалостный эгоизм, распаленный преступной страстью,
попирает добродушную и слишком совестливую сла-
бость; покрывшись непроницаемой броней приличия,
он бьет куда угодно свою безоружную жертву, кото-
рая то тщетно старается умилостивить своих врагов,
то еще напрасное пытается с ними бороться. Пощады
ей нет. Опора за опарой ускользают из ослабевающих
рук ее; внешнее благосостояние разрушается тоже; она
гибнет..« но вот является спаситель в лице дяди Чель-
окого, старика Очинина. Пользуясь крайним расстрой-
ством дел своего племянника, этот благодетельный
deus ex machina 1 выкупает у него Машу, едва живую
от всех ударов, на нее нанесенных. Он берет ее с со-
бой. Ильменев их сопровождает, и через несколько
времени мы узнаем, что граф Запольский, муж Мери,
убивает на дуэли Йельского, и хотя нам автор не го-
ворит ничего о торжестве добродетели, но мы вправе
предполагать, что испытанная дружба Ильменева не
останется без награды.

Вот содержание последней части «Племянницы».
Мы его обозначили беглыми чертами, но надеемся, что
сказали довольно для того, чтоб возбудить к нему жи-
вейшее участие читателя.

Оканчивая разбор романа г-жи Тур, мы намерены
в немногих славах повторить и как бы собрать вместе
наши разбросанные замечания об ее даровании. Но
прежде упомянем о чувстве, с которым мы положили
из рук ее книгу. Это чувство было теплое, симпатиче-
ское: эта книга написана сердцем и говорит сердцу.
От нее веет чем-то благородным, искренним, горячим.
Самый жар, с которым г-жа Тур нередко вдается в
излишние и не новые рассуждения,—этот жар, кото-
рому, признаться, мы плохо поверили бы в мужчине,
в литераторе, — нас чуть ли не трогает в ней; эти рас-
суждения нам могут показаться фразами, но не фра-
зерством.

У ней, правда, иногда по поводу истин, всем извест-
ных, является тон полувосторженный, полупоучитель-
ный, как будто она сама их только что открыла; но и
это может статься... и это можно извинить. Недостаток
иронии, комического элемента замечается в г-же Тур.
Многие будут плакать, никто не засмеется, читая

1 Бог из машины (лат.).
«Племянницу». Таланта, того независимого таланта,
о котором мы говорили в самом начале нашей статьи,—
таланта, который поэт как бы сознательно берет в
руки, «— у г-жи Тур или нет, или очень мало. Ее та-
лант— талант лирический, от нее нераздельный,
столько же способный передавать малейшие движения
души автора, его собственный жизненный опыт, сколько
неспособный создавать самостоятельные характеры и
типы. Слог г-жи Тур, как мы сказали выше, небрежен.
Речь ее болтлива, часто водяниста и вообще более
.музыкальна, чем живописна; но в этом мы ее упре-
кать не станем. Это ее недостаток, и это ее достоинство
в одно и то же время. Но неприятно нам было встре-
тить на иных страницах «Племянницы» следы рито-
рики иногда почти школьной, что-то такое, от чего
веет «Собранием образцовых сочинений», какие-то
претензии на сочинительство, на литературные укра-
шения. Эти претензии более или менее понятны или
извинительны в разрисовке характеров; но чем объяс-
нить, например, следующие пятнадцать строк, начи-
нающие шестую главу четвертой части:

«Случалось ли вам видеть спокойное и безбрежное
пространство моря, расстилающееся будто прозрачный
кристалл? Ни одной струи, ни малейшего колебания,
и над ним столь же широкая, столь же необъятная
лазурь неба, не подернутая ни одной тучей, ни малей-
шим облаком; в зыбях моря отражается небо, и в тор-
жественном спокойствии созерцают они друг друга и,
сливаясь на горизонте, составляют одно целое... Какое
спокойствие и жак оно обманчиво! Тишина, спокой-
ствие стихий — только момент бездействия перед бу-
рей и шквалом. Туча налетает с далекого горизонта,
тотчас отражается и затемняет спокойное дотоле (!)
зеркало вод, мигом разделяет небо от моря и нару-
шает спокойствие: ветер воет, гонит тучу, вздымает
валы, и в одно мгновение там, где было зеркало — раз-
верзаются бездны, где была лазурь — сходятся тучи,
и молния их прорезывает, и гром страшными раска-
тами довершает ужасающую картину. В жизни чело-
веческой случается то же самое», и т. д.
Избитость сравнения не выкупается, как видите, но-
востью выражения, верностью и свежестью красок.
Подобных пятен много в романе г-жи Тур, и остается
сожалеть, что опытная и дружеская рука не прошлась
по его страницам -прежде, чем он явился в печати.

А со всем тем мы от всей души приветствуем его
появление и надеемся, что г-жа Тур, ободренная успе-
хом, который несомненно ждет ее «Племянницу», не
остановится >на поприще, так прекрасно ею начатом.
Мы надеемся также, что она не попеняет на нас за
некоторые наши указания того, что нам показалось
слабым в ее романе. Хорошее в нем не нашло в нас
равнодушных ценителей, а право всякого истинного
таланта — право на нелицемерный и добросовестный
суд — это право, кажется, нами вполне уважено.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О НОВОЙ КОМЕДИИ
г. ОСТРОВСКОГО: БЕДНАЯ НЕВЕСТА1

Мы редко разбираем в отделе критики сочинения,
появляющиеся в печати не особенной книгой; но нам,
с одной сто-роны, Хотелось доказать наше внимание к
молодому писателю, так высоко поставленному сочини-
телями московских критик и действительно замечатель-
ному и даровитому; с другой стороны, мы желали, по
мере возможности, загладить нашу вину перед ним —
вину, заметим кстати, общую нам со всеми нашими
журнальными собратиями и состоящую в том, что о
первой, известной комедии г. Островского не было ска-
зано ни слова.

Мы и теперь говорить о ней не станем, предоставляя
себе сделать это со временем: о ней нельзя говорить по-
верхностно и в коротких словах. Мы только поделимся

1 Считаю нужным предуведомить читателей, что, пробежав
настоящую статейку о «Бедной невесте», писанную чуть не три-
дцать лет тому назад, я было раздумал ее перепечатать — и по-
мещаю ее теперь скорее с целью некоторого самобичевания. Не-
чего говорить, что моя оценка «Бедной невесты», одного из луч-
ших произведений нашего знаменитого драматурга, оказывается
неверной, хотя некоторые отдельные замечания, быть может, и
не лишены справедливости. Как известно, А. Н. Островский по-
срамил мои опасения и более нежели оправдал мои надежды.
Париж. 1879. (Прим, автора.)
теперь с читателями впечатлением, произведенным на
нас «Бедной невестой».

Результат нашего чтения был следующий: талант у
г. Островского есть, и замечательный, — мы даже го-
товы не отказываться от наших надежд на будущее его
значение, возбужденных в нас первым произведением
г. Островского; но для того, чтобы они могли оправ-
даться, необходимо г. Островскому — и мы просим его
видеть в наших словах выражение самых искренних
убеждений — необходимо ему отказаться от ложной
-манеры, которую он себе как бы придал и которой не
было заметно в «Своих людях»...

Но прежде чем мы объясним, в чем, по нашему мне-
нию, состоит эта ложная манера, необходимо вкратце
рассказать самое содержание «Бедной невесты».

Оно очень просто. У Анны Петровны, вдовы бедного
чиновника, дочь, Марья Андреевна, невеста. Мать вся-
чески старается ее пристроить; в этом деле помогает ей
старинный друг ее мужа, некто г. Добротворский. За
Марьей Андреевкой ухаживают молодые люди: Мила-
шин и Мерич; в Мерича она сама влюблена; в нее
влюблен некто Хорьков; мать Хорькова, тоже вдова,
мещанка, сильно хлопочет о своем сыне. Между тем
г. Добротворский рекомендует г. Беневоленского, чи-
новника; чиновник этот очень может помочь Анне Пет-
ровне в тяжбе, угрожающей всему ее состоянию; он
влюбляется в Марью Андреевну и предлагает ей свою
руку. Вдова соглашается и начинает вместе с Добро-
твороким убеждать Марью Андреевну, которая перед
этим только что имела первое объяснение в любви с
Меричем. Марья Андреевна просит трехдневной от-
срочки в надежде на своего возлюбленного; но возлюб-
ленный оказывается несостоятельным, боится брака,
думает только, как бы отделаться благополучно, и
Марья Андреевна решается выйти за Беневоленского.

Мы не можем сказать, что сообщили читателям со-
держание комедии г. Островского: это едва ли ее остов;
но так как, вероятно, она будет прочтена всеми, то нам
не для чего вдаваться в большие подробности. Мы же-
лали только обозначить главные точки на нашем пути.
Первое, что мы должны заметить в комедии
г. Островского, чему мы с удовольствием отдаем пол-
ную справедливость, это — истина всех выведенных им
лиц, всех, исключая главного лица — бедной неве-
сты. Действительно, все эти лица живы, несомненно
живы и истинны, хотя ни одно из них не доведено до
того торжества поэтической правды, когда образ, взя-
тый художником из недр действительности, выходит из
рук его типом, и самое название, как, например, назва-
ние Хлестакова, теряет свою случайность и становится
нарицательным именем. Этой судьбы не дождаться ни
одному из лиц г. Островского. А между тем им затрону-
та одна струна, которая до сих пор в области искусства
издавала только слабые звуки, — а именно: струна
наивности, нецеремонное™, какой-то детской откровен-
ности в эгоизме. Все лица комедии г. Островского
эгоисты, наивные эгоисты, исключая бедной невесты,
Хорькова (о котором мы поговорим ниже), да еще, мо-
жет быть, старика Добротворского; но особенно от-
лично выразился этот эгоизм в лицах молодых людей
Милашина и Мерича и в лице грубо-положительного
г. Беневоленского. Эти три лица очень хороши, особенно
Милашин — юноша завистливый, мелкий, скучный, не-
отвязный, который все ноет, прощается, не уходит и
преспокойно досадует и удивляется, отчего не всякое
чужое счастие ему достается, — и крепкоголовый, дю-
жий, расчетливый и деловой Беневоленский. Мерич,
предмет любви бедной невесты, тоже хорош; он раз-
нится тем от Милашина, что, будучи недурен собой,
меньше завидует и досадует, а, напротив, щеголяет
своими победами и вообще порядочный фат, хотя
труслив и осторожен до крайности. Эгоизм и в нем
резко проявляется; например, он входит к Марье Анд-
реевне. «Как я рада! как я ждала тебя, Владимир/» —
восклицает она. «Мы одни?» — спрашивает он. «Одни».
И он немедленно ее целует. Вообще он в присутствии
Марьи Андреевны только и думает об одном — как бы
поцеловать ее поскорей. Должно сознаться, что пош-
лость и эгоизм в сопряжении с молодостью необыкно-
венно резко и верно схвачены г. Островским. Но нам
показалось, что сцена, в которой Мерич объясняется в
любви к Марье Андреевне, не удалась г. Островскому.
Мы понимаем намерение автора, когда он влагает ему
в уста книжные речи; но эти речи в самой своей незна-
чительности — незначительны. Видно, тайна «возводить
в перл создания» даже самую пошлость не всякому
дается... Но об отношениях Мерича с Марьей Андреев-
ной мы поговорим впоследствии, так же как и о харак-
тере самой бедной невесты. Нам хочется теперь сказать
несколько слов о ее матери — Анне Петровне, а также
и о матери Хорькова. В очертании именно этих двух
характеров особенно ясно выказывается та ложная ма-
нера, о которой мы говорили выше. Эта ложная манера
состоит в подробном до крайности и утомительном вос-
произведении всех частностей и мелочей каждого от-
дельного характера, в каком-то ложно-тонком психоло-
гическом анализе, который обыкновенно разрешается,
тем, что каждое лицо беспрерывно повторяет одни и те
же слова, в которых, по мнению автора, и выражается
его особенность. Мы не хотим этим сказать, чтобы эти
слова были неверны, но художество не обязано только
повторять жизнь, и во всех этих бесконечно малых чер-
тах теряется та определенность, строгость рисунка,
которых требует внутреннее чувство читателя даже от
самой разыгравшейся и смелой фантазии. Невозможно
перечесть, сколько раз Анна Петровна говорит о себе,
что она женщина слабая, сырая, что как можно без
мужчины в доме, и т. д. Положим, что это вечное хны-
канье идет к ее брюзгливой, вялой и, при всей доброте,
глубоко эгоистической натуре, но надобно же знать во
всем и меру. Этот же самый прием, состоящий в беско-
нечном повторении удачного или комического выраже-
ния, употребляется г. Островским постоянно, с какими
бы лицами он ни имел дело. Г-жа Хорькова повторяет
беспрерывно, что она, конечно, женщина необразован-
ная, а сын ее — образованный, но все-таки уважает ее.
Служанка Даръя ни разу не выходит на сцену без од-
ного и того же восклицания; г. Добротворский слова не
скажет, не повторив, что он знал батюшку Марьи
Андреевны с детства, и т. д. К чему, спрашивается, че-
ловеку с талантом г. Островского приклеивать своим ге-
роям такие ярлыки, напоминающие свитки с словами,
выходящие изо рта фигур на средневековых картинках!
Самые даже лучшие лица, как-то: г-да Беневоленский и
Милашин, не избегли этой участи. Не говоря уже о том,
что из этого вытекают длинноты утомительные, что ве-
селый смех, возбужденный в читателе первым появле-
нием комической фразы, уступает, наконец, место чув-
ству неприятного раздражения при двадцатом ее по-
вторении, мы готовы утверждать, что такого рода
мелочная разработка характера неистинна, — художе-
ственно неистинна, при всей своей внешней вероятно-
сти, и нам кажется, что именно этот упрек более всех
других должен быть чувствителен г. Островскому, при
явном стремлении его таланта к простоте и правде.
Что бы сказал г. Островский о пейзажисте, который
•вздумал бы отделывать малейшие фибры в листочках,
малейшие песчинки на первых планах своих картин?
Нам, помнится, случилось встретить в Риме живописца,
который предлагал своим посетителям микроскоп для
лучшего рассмотрения мелочной отделки своих произ-
ведений; но не г. Островскому завидовать хитростному
и кропотливому искусству этой мозаичной работы, не
автору «Своих людей», этой замечательной драмы, за-
мечательной особенно по ширине и свободе манеры.
Г-н Островский лучше нас знает, что Деннер, извест-
ный писатель старушечьих лиц, допускается в кабине-
тах любителей как куриозум, и мы надеемся, что
г. Островский доискивается для себя более почетного
места, на которое, впрочем, его талант дает ему полное
-право.

Из всего сказанного нами следует, что не в одних
беспрерывных повторениях упрекаем мы г-на Остров-
ского: мы упрекаем его в излишнем раздроблении ха-
рактеров, — в раздроблении, доходящем до того, что
каждая отдельная частичка исчезает, наконец, для чи-
тателя, как слишком мелкие предметы исчезают для
зрения. Г-н Островский в н^ших глазах, так сказать, за-
бирается в душу каждого из лиц, им созданных; но мы
позволим себе заметить ему, что эта бесспорно полез-
ная операция должна быть свершена автором предва-
рительно. Лица его должны находиться уже в полной
его власти, когда он выводит их перед нами. Это —
психология, скажут нам; пожалуй, но психолог должен
исчезнуть в художнике, как исчезает от глаз скелет под
живым и теплым телом, которому он служит прочной^
но невидимой опорой. Это, между прочим, не худо заме-
тить и некоторым нашим критикам, которые считают
долгом начать каждую свою статью ab ovo \ как будто
и в критике его убеждения, его коренные правила не
должны перейти в плоть и кровь, и он всякий раз обя-
зан выставлять их напоказ перед собой и читателями,
как какие-нибудь верстовые столбы, чтобы не сбиться с
дороги. Притом эта мелочная копотливая манера не-
уместна особенно в драматическом произведении, где
она замедляет и охлаждает ход действия и где нам до-
роже всего те простые, внезапные движения, в которых
звучно высказывается человеческая душа, — подобные,
например, хоть этой черте, взятой нами у самого
г. Островского: Марья Андреевна собирается сказать
Меричу свое горе — предложение ненавистного г-на Бе-
неволенского. Мерич прерывает ее замечанием, что у
ней хорошие глазки, что так и хочется поцеловать ее.
Марья Андреевна, вся судьба которой решается в это
мгновение, восклицает, наконец: «Да ты выслушай,
ради бога!»

Мерич. Хорошо, хорошо; слушаю.

Марья Андреевна. Не успела я еще опомниться от
твоего поцелуя (закрывает глаза руками; Мерич ее целует), при-
ехал этот Беневоленский, он • груб, необразован, просто ужас.

Мерич. Мери, ведь это скучная материя.

В этих немногих словах, в невольном движении
Маши, в поступке Мерича открывается нам более глу-
бокий взгляд в сущность характеров и отношений
Маши и Мерича, чем в самых тщательно выделанных,
так называемых психологических анализах. Весь вто-
рой акт, из которого мы взяли вышеприведенные слова,
прекрасен с начала до конца, исполнен юмора и мень-
ше всех других отзывается трудом, меньше других пах-
нет лампой Демосфена. (Третий акт, напротив, весьма
слаб, и трудно читать его без какого-то нетерпения

1 С самого начала (лат.).
скуки; в нем как будто соединились все недостатки
>г. Островского.) Во втором акте все сцены хороши: раз-
говор Марьи Андреевны с Хорьковым, в котором она,
не подозревая, что Хорьков в нее влюблен, раздирает
его сердце (полупризнанием своей любви к Меричу; сле-
дующий за тем разговор между Хорьковым и Милаши-
ным, где этот молодой человек является в полном бле-
ске; наконец, появление г. Беневоленского, его объясне-
ния с Анной Петровной, его внезапный вопрос Марье
Андреевне, в которую он уже успел влюбиться, — какие
она конфекты любит? — все это отлично. Но пора нам
поговорить о Марье Андреевне, Прежде всего мы дол-
жны сказать, что замечания, сделанные нами выше та-
ланту г» Островского, не относятся к характеру Марьи
Андреевны, Создавая образ этой молодой девушки, он
•менее предавался своей обычной наклонности к мелоч-
ному анализу, он явно искал больших линий, простора;
Марья Андреевна почти ничего не повторяет, и между
тем характер ее удался менее всех: видно, наши недо-
статки растут на одной почве с нашими достоинствами,
и трудно вырвать одни, пощадив другие, Марья Анд-
реевна *** лицо решительно неживое: она вся сочинена;
впечатление, оставляемое ею, неясно, и, скажем более,
сахм автор это чувствует. Доказательством справедли-
вости нашей догадки служат, между прочим, слова,
вложенные г. Островским в уста бедной невесты, с яв-
ным намерением пояснить ими ее характер. Когда, на-
пример, Марья Андреевна, в пятом акте, уже решив-
шись выйти за Беневоленского, говорит: «Страстность
души, которая чуть не погубила меня, теперь мне
нужна: для нее будет благородное употребление» (она
собирается исправить мужа), мы, переменив местоиме-
ние из первого лица в третье, очень хорошо понимаем,
что автор так о ней думает и желает, чтобы и мы были
такого же мнения о ней; но мы никак не можем верить,
что Марья Андреевна сама могла действительно произ-
нести эти слова. Это — уловка Скриба, особенно -в его
либреттах, заставлять людей говорить не то, что им
следовало бы сказать, а то, что о них думает в это вре-
мя зритель; и если г. Островский, при всем своем, по-
вторяем, несомненном стремлении к истине, решился
прибегнуть к той же манере, значит, он чувствовал сам
неясность созданного им характера и необходимость
комментариев. Эта неясность, это колыхание сопровож-
дают Марью Андреевну в продолжение всей комедии.
Необходимости, жизненной необходимости в ее образе
нет. Автор добросовестно и старательно гоняется за
ней — за этой неуловимой чертою жизни, и не дости-
гает ее до конца. Из математики нам известно, что пе-
реломанная на самые мелкие углы прямая линия может
только бесконечно приблизиться к линии круга, но ни-
когда не сольется с ней. Точно так же и ум, труд, на-
блюдение проводят только, если можно так выразиться,
прямые линии. Одной поэзии дана та «волнистая линия
красоты», о которой говорил Гогарт. Особенно не-
удачны, между прочим, небольшие, тоже объяснитель-
ные монологи, которыми заключается почти каждая
сцена Марьи Андреевны. Например: после первого объ-
яснения в любви, в котором она и Мерич что-то не-
множко круто начали говорить друг другу ты, — она,
оставшись одна, произносит следующие слова: «Он
ушел... Хорошо ли я сделала? Мне и стыдно и весело.
Что, если это только шалость с его стороны? Божё мой,
как мне совестно за себя! А если, он любит в самом
деле? Он всегда такой скучный, печальный! Ах, как бы
мне хотелось знать, любит ли он меня!» и т. д. От этой
небольшой тирады так и веет условной, театральной
атмосферой. Нас не удивляет, что Марья Андреевна
влюбилась в Мерича, этого совершенно недостойного ее
молодого человека: мы знаем, что в известные лета де-
вушки любят не в силу каких-нибудь особенных заслуг
в избранном предмете, но просто потому, что им при-
шла пора любить; но вся любовь ее завязывается и ра-
зыгрывается как-то натянуто литературно. Она любит
потому, что автору нужно заставить ее полюбить, чтобы
на чувстве ее к Мерину завязать интерес пьесы, потом
ввести обычную борьбу, которую разрешает, наконец,
обычная жертва; но читателю не верится ни в эту лю-
бовь, ни в эту борьбу, — в самое существование Марьи
Андреевны ему плохо верится; а жертва ее не возбуж-
дает в нем ни сожаления, ни ропота: жертва ее прохо-
дит неоцененной, едва ли замеченной... Окончательное
же примирение остается совершенно непонятным. Мы
даже готовы согласиться, что читатель, искусившийся в
деле чтения, читатель, проследивший большое количе-
ство тех призрачных женских лиц, которыми так богата
наша словесность, их так называемые страдания и ра-
дости, — «проследит», пожалуй, и это лицо, и даже с
участием; но на свежего человека оно едва ли произ-
ведет глубокое впечатление, и кроме двух-трех горячих
слов, кроме последнего прощанья Марьи Андреевны с
Мериче-м, где тот, отказавшись от ее руки и добившись
от нее, что она его прощает, объявляет, что все пре-
красно, — кроме этой сцены, говорим, да еще после-
дующей с Милашиным, где Маша, с трудом удерживая
рыдания, играет с ним в дураки, едва ли от чего-нибудь
забьется сердце у этого свежего человека. Но особенно
напряженным и, говоря техническим слогом, «резонер-
ским, сделанным», покажется ему конец, в котором
Марья Андреевна внезапно взглядывает на самое себя
с утилитарной точки зрения, собираясь заняться испра-'
влением г. Беневоленского. Словом, как барышня, фи-
гура Марьи Андреевны совершенно исчезает перед ли-
цом какой-нибудь дочери городничего, в гоголевском
«Ревизоре»; как девушка, она то возбуждает наше со-
чувствие, то отталкивает нас, как, например, в той сце-
не, где она сама требует от Мерича, чтобы тот женился
на ней; грации в ней тоже нет, и проходит она через
нашу душу, как гость, которого мы не поняли, — может
быть, потому, что нечего было в нем понимать. Видно,
что г. Островский хотел создать в Марье Андреевне
лицо значительное... но наше уважение к его таланту
заставляет нас признаться, что образ бедной невесты не
удался.

Мы обещали сказать несколько слов о Хорькове. Он
является только в двух сценах. В первой он сперва
узнает, что его не любят, а потом подучает Милашина,
как бы повредить Меричу, и даже, несмотря на благо-
родство чувств своих, предлагает Милашину перехва-
ченные письма счастливого своего соперника; а во вто-
рой — приходит навеселе, просит прощения за неприят-
ности, причиненные Анне Петровне его матерью, и
плачет над Машею, уже решившеюся на свадьбу с
Беневоленским. Это лицо удалось г. Островскому и по*
казывает в нем замечательный драматический инстинкт;'
жаль, что он не развил его.

Из второстепенных лиц также хороши две свахи;1
одна — в платочке, другая — в чепце... Жаль, что они
слишком напоминают лицо известной свахи в «Же*
нитьбе»!

Теперь нам остается сказать несколько последних
слов о комедии г. Островского вообще. Общий колорит
ее верен, хотя сух; недостатки ее, сколько нам кажется,
происходят частию от бессилия, частию от ложного на*
правления, данного силе. Заметим еще, что характеры,
выведенные г-м Островским, при верности действитель-
ности показываются нам ровно настолько, насколько
это нужно ходу действия. У первостепенных мастеров
это иначе. Мы очень хорошо знаем, каков Хлестаков за
сценой и во всех положениях жизни. Внутренняя, дра-
матическая, патетическая сторона «Бедной невесты»
нам кажется вовсе не выдержанною; пьеса действи-
тельно умно задумана, могла бы быть трогательной,
возбуждает уважение к таланту, к уму автора — и
только. Впрочем, и этого довольно. Ни одна сцена но-
вого произведения г-на Островского не может срав-
ниться с известной окончательной сценой «Своих лю-
дей». Г-н Островский заставил своей «Невестой»
забыть свои неудачные этюды; но он все еще в долгу
перед читателем: он начал необыкновенно — и чита-
тель ждет от него необыкновенного. Со всем тем мы от
всей души приветствуем комедию г-на Островского,
желаем ему идти далее, расти, крепнуть, — желаем ему
в особенности выпутаться из тех сетей, которые он сам
наложил на свой талант... Да осуществятся в нем наши
надежды!

1851
ЗАПИСКИ РУЖЕЙНОГО ОХОТНИКА ОРЕН-
БУРГСКОЙ ГУБЕРНИИ. С. А(ксако>ва. Москва. 1852.

Письмо к одному из издателей «Современника».

«Делу время и потехе час».
(Из книги, называемой: «Уряд-
ник», или «Новое уложение и
устроение чина Сокольничия

пути».)

В течение нынешнего лета вы не однажды напоми-
нали мне, любезный Н<иколай) Алексеевич), обещание
мое поговорить подробнее в вашем журнале о прекрас-
ной книге С. А — ва; я до нынешнего дня не мог сдер-
жать своего слова: как настоящий охотник —охотник
душою и телом — я почти все это время не выпускал
ружья из рук, а до пера не касался вовсе.

Но теперь у нас зима; второго октября-ударил пер-
вый мороз, а третьего октября с утра поднялась снего-
вая вьюга и до сих пор не прекращается; поля вдруг
побелели; долго охотиться нет возможности; на дворе,
говоря словами русской песни: кутит, мутит, в глаза не-
сет; неделю тому назад я еще стрелял вальдшнепов де-
сятками, а теперь с трудом убьешь парочку: «толкну-
ли» их, как выражаются охотники, эти жестокие ранние
холода. Всегда тяжел и невесел приход «волшебницы»-
зимы, но особенно печально ее появление, когда она
нагрянет так рано, как в нынешнем году. Осени не было
у нас — осень убила она — осень со всей ее тихой кра-
сотой, с ее «пышным увяданьем»... Жутко подумать,
что уже в начале октября у нас стала зима... Резко от-
деляясь на мертвой белизне победоносного снега, све-
жая, не успевшая еще увянуть, зелень берез, и в особен-
ности тополей, кажется какой-то ложью и насмешкой.
Сидя в четырех стенах своей комнаты, вспомнил я о мо-
ем обещании: я не мог охотиться, но мысли мои все еще
были заняты охотой; я с жадностию взялся за перо и
вот пишу для «Современника» критику «Записок орен-
бургского ружейного охотника» — книги, не сходившей
с моего стола с самого моего приезда в деревню.

Но, говоря правду, я пишу не критику, потому что в
книге г. А—ва критиковать нечего, или почти нечего.
Небольшие неверности, недомолвки, промахи, попадаю-
щиеся в ней, уже все или почти все, перечислены и за-
мечены в 8-й книге «Москвитянина», в весьма дельной
статье, подписанной буквами В. В. Эти же самые буквы
встречаются в том же журнале под рядом небольших
рассказов о подмосковной охоте, — рассказов, отличаю-
щихся верностию тона, безыскусственностию изложения
и показывающих притом в авторе охотника страстного
и опытного. Главную ошибку (о пороховой мерке) сам
г. А — в старался исправить особым объявлением, напе-
чатанным в «Московских ведомостях». Мы от себя при-
бавим только то, что «Записки оренбургского охотника»
не книга вроде «Chasseur au chien d’arret» 1 Эльзеара
Блаза, которая почитается классическим сочинением
для французской охоты. «Записки» г. А — ва не охотни-
чья книга в строгом смысле, они не могут служить пол-
ным руководством для начинающего охотника, хотя
драгоценные замечания и советы попадаются на каж-
дой почти странице; сам автор это чувствует. Вот что он
говорит в самом -начале своей книги: «Я думал сначала
говорить подробно в моих записках вообще о ружейной
охоте, то есть не только о стрельбе, о дичи, о ее нравах
и местах жительства в Оренбургской губернии, но
также о лягавых собаках, ружьях, о разных принад-
лежностях охоты и вообще о всей технической ее части.

«Охотник с собакой на стойке» (франц.).
Теперь, принявшись за это дело, я увидел, что в про-
должение того времени, как я оставил ружье, техниче-
ская часть ружейной охоты далеко ушла (вперед и что. я
не знаю ее близко и подробно в настоящем, современ-
ном положении».

Действительно, в течение двадцати пяти лет, кото-
рые протекли с тех пор, как почтенный г. А—в пере-
стал охотиться, и собаки, и ружья, и ружейные принад-
лежности — все изменилось: французские, курляндские
собаки не пользуются прежнею известностию; марклов-
ские собаки прогремели было и пали совершенно;
английские собаки пошли в гору, особенно пойнтеры 1
кровные и полукровные; полукровные едва ли не лучше
в нашем климате. Насчет сеттеров, которые так понра-
вились было сперва за быстрый поиск, неутомимость и
незябкость, мнения начинают разделяться. Английские
ружья Мантона, Мортимера, Пордея заменили не
только Моргенротов и Штарбусов, но даже Лепажей;
немецкие, венские и пражские ружья совсем вышли из
употребления; за ними осталось только преимущество
дешевизны, при довольно прочной отделке; но если не
наши тульские, то варшавские, Беккера, стоят, конечно,
выше их. Двадцать пять лет тому назад еще не возни-
кал вопрос (сознаюсь откровенно, для меня самого не
вполне разрешенный) — вопрос о том, должно ли
почитать изобретение ружей, заряжающихся сзади (а 1а
Robert или Lefaucheux), шагом вперед в искусстве, или,

1 Пойнтерами (pointer от to point — показывать)' называются
английские собаки с короткой шерстью; сеттерами (а не цетте-
рами: setter от to set — ставить, сажать) называются длинношер-
стные собаки. Кроме того, эти две породы отличаются складом
тела, поиском и в особенности стойкой: пойнтер стоит, вытянув
и подняв голову, словно «показывает»; сеттер приседает, иногда
ложится. Обе породы ищут вскачь; но пойнтер скачет красивым
галопом, сеттер — во всю прыть; у пойнтеров чутье гораздо
тоньше и «выше»; сеттер большею частию останавливается вдруг,
круто; должно сознаться, что он нередко проходит, или, говоря
правильнее, пролетает мимо дичи. Сеттеры вообще чрезвычайно
горячи и в лесу негодны вовсе, зато в болоте «метут» на славу.
Главный упрек, который делают пойнтерам, состоит в том, что
они зябки и, так же как сеттеры, неохотно подают дичь. Изве-
стно, что у англичан для этого держатся особого рода собаки:
ретриверы — retrievers, то есть отыскатели. (Прим, автора.)
напротив, -пустой и бесплодной попыткой? суждено ли
им вытеснить ружья, заряжающиеся через дуло, или
нет? Мно-го выгод представляют ружья a la Robert, но
•и невыгод много; обо всем этом вы ни слова не найдете
у г. А — ва. Э. Блаз посвятил целую главу этому во-
просу. Он кончает тем, что отвергает ружья a la Robert;
но граф Ланжель, автор книги «Hygiene des chas-
seurs» \ стоит за них. Далее: кто из охотников станет
употреблять теперь неуклюжие, тяжеловесные патроны
вместо изящных и прочных пороховниц и дробовиков
Диксона и других английских мастеров; несносные
пыжи — вместо чистых и щеголеватых флястов! Что же
касается до пистонов, то хотя автор и никогда не стре-
лял с ними (см. «З.Р.О.», стр. 222 — в наше время это
просто кажется невероятным!), однако он отдает им
полную справедливость (пороховниц и дробовиков он
не признает удобными и придерживается старинного
патронташа); но он ни слова не говорит и не мог ска-
зать о новейших усовершенствованиях по этому делу;
не упоминает об английских темных пистонах, о фран-
цузских граненых, с буквою G. (Gevelot), которые,
кроме того, что никогда не осекаются (английские, с
двойным дном, даже можно перед выстрелом класть в
воду) и не разлетаются, подобно австрийским, с бук-
вами S. В., известной фабрики Sellier и Bellot, или на-
шим доморощенным безыменным колпачком, которые
осекаются даже в сухую погоду и своими осколками то и
дело наносят стрелку раны в руку или щеку. Кстати,
насчет пистонниц: я долго разделял мнение многих
опытных охотников о них; действительно, все придуман-
ные до сих пор пистонницы оказывались неудовлетво-
рительными; наконец, в прошлом году появилась одна
машинка английского изобретения, совершенно дости-
гающая своей цели. Машинка эта состоит в маленькой
замшевой круглой сумочке на поясе, с такой же кры-
шей, на пружине; вы отправляетесь за пистоном —
крышка уступает давлению ваших пальцев и
тотчас захлопывается сама, как только вы достали пи-
стон. Это чрезвычайно удобно и оченьщросто, как яйцо

1 «Гигиена охотников» (франц.) v
Колумба',' как Паскалева точка. Правила, предлагаемые
автором для дрессирования собак, очень верны; нам
приятно видеть, что даже двадцать лет тому назад
г. А—в не одобрял парфорсов и прочих штук и фоку-
сов немецкой дрессировки, которая господствовала в то
время. Действительно, приучите дома собаку к послу-
шанию, к апелю, к слову: назад! заставьте ее, шутя, по-
давать вам бумажку или перчатку (но никак не камень
или даже ключ, как советует г. А—в) — и отправляй-
тесь с нею потом в поле: если в ней есть кровь, поро-
да 1 — а это главное,.— ваша собака скоро поймет, чего
вы от нее требуете. В нынешнем году я испытал это на
деле: я в первый раз взял на охоту молодую собаку из
полукровных английских (правда, дочь отличной ма-
тери), которую я сам воспитывал дома; и, несмотря на
то, что она, по робости своего нрава, целых шесть не-
дель боялась звука выстрела и лишь все издали кра-
лась за мной,—как только она решилась в один пре-
красный день броситься на черныша, убитого в десяти
шагах от нее, успехи ее изумили меня самого; дней через
пятнадцать она уже работала, как опытная собака, стоя-
ла мертво, подавала отлично, — словом, совершенно
заменила мне свою, к сожалению, стареющуюся мать...

Но возвратимся к книге г. А—ва. Из всего сказан-
ного мною следует, что техническая ее часть довольно
слаба и неполна, — она, говоря высокопарным слогом,

1 Я знаю, что многие восстают против такого значения «по-
роды»; сколько раз мне приходилось слышать рассказы о необык-
новенной мужичьей собаке, полудворняжке и т. д. Но исключение
только подтверждает правило; одна некровная собака из сотни
может удаться, зато остальные никуда не годятся; точно так, как
иное ружье, заплаченное в Туле двадцать пять р. ас., может
бить удивительно, особенно пока не стерлись в дуле следы свер-
ла... Но что ж это доказывает? Я на своем веку видел только
одну необыкновенную по чутью собаку у мужика; с виду она
действительно походила на дворняжку. Но, при всех своих каче-
ствах, она не стояла более двадцати секунд, и ее владелец дол-
жен был «ухитряться» и поспевать за ней. С другой стороны, я
готов сознаться, что далеко не все собачьи породы, годные для
охоты с ружьем, надлежащим образом исследованы; я во Франции
видел жесткошерстных брусбартов 'или пуделей (barbets), совер-
шенно различного от лягавых собак вида, которые для болотной и
речной охоты мне показались превосходными. (Прим, автора.)
отстала от современного состояния науки; но, повторяю,
сам автор не отрицает этого, и притом техническая
часть его записок заключается всего в тридцати четы-
рех страницах, за которые любители охоты все-таки
должны быть благодарны г. А—ву, особенно за отлич-
ные советы насчет стрельбы, на стр. 31, 32, 33. Его пер-
вое правило: «Никогда не думать о том, что дашь про-
мах», напоминает мне поговорку одного старого мо-
сковского охотника, давно уже умершего, Л. И. Татари-
нова, которого я знавал в ранней молодости. «Стрел-
ки,— говаривал он, — разделяются на три класса: бы-
вают между ними ахалы, пукалы и шлёпалы. Ахалы
только ахают, когда вскакивает дичь; пукалы стреляют
и не попадают; шлепалы стреляют и попадают. Из пу-
калы может еще выйти шлепал; из ахалы — никогда».

За этими тридцатью четырьмя страницами вступле-
ния начинается собственно книга.

И что за прелесть эта книга! сколько в ней свеже-
сти, грации, наблюдательности, понимания и любви
природы!.. Но я замечаю, что вдаюсь в восклицания, а
•в критике это, говорят, не годится. Стану рассуждать
обстоятельно.

Книгу г. А—ва можно рассматривать с двух точек
зрения: с точки зрения охотника и с точки зрения есте-
ствоиспытателя. Начну с первой.

Я уверен, что всякий охотник, которому придется
прочесть «Записки» г. А—ва, будет в особенности при-
влечен и тронут искренней и горячей любовью автора к
своему делу — к благородному занятию охотой, до-
бросовестностью его страсти. Мне скажут, что в сущно-
сти охота пустячки, «мгновенная» забава и не заслужи-
вает таких сильных выражений; но, кроме того, что, по
моему мнению, без искренней преданности своему делу
даже пустяки никому не удаются, я бы мог привести
поразительные доказательства тому, что охота в чело-
веческой жизни, в истории человечества занимает не
последнее место. Всем известно, что значило право
охоты в европейском мире не только в течение средних
веков, но даже до позднейших времен (отмена законов,
касавшихся до дичи — game laws, — составляла одно из
(важнейших преобразований, произведенных графом
Греем только в 31 году), и потому я не стану настаи-
вать на постановления Генриха IV, на то, сколько за-
мечательных людей были страстными охотниками,
и т. д., — замечу только, что охоту по справедливости
должно почесть одним из главнейших занятий человека.
Не говоря уже о библейском Немвроде и других азиат-
ских царях-охотниках, изображения которых сохрани-
лись на остатках древнейших дворцов и храмов, стоит
вспомнить то место в одиннадцатой песне «Одиссеи»,
где Улисс в числе теней старинных героев, вызванных
им, по совету Цирцеи, из Аида, видит мифического ве-
ликана Ориона:

Подле него (Мнноса) и Ориона чудовищного увидал я:
Толпы диких зверей гнал он перед собою,

Которых сам он некогда убил на пустынных горных вершинах...
Палицу держал он в руках из несокрушимого железа.

И русские люди с незапамятных времен любили
охоту. Это подтверждают наши песни, наши сказания,
все предания наши. Да и где же и охотиться, как не у
нас: кажется, есть где и есть по чем Г Витязи времен
Владимира стреляли белых лебедей и серых уток на за-
поведных лугах. Мономах в завещании своем оставил
нам описание своих битв с турами и медведями; достой-
ный отец великого сына, один из мудрейших русских
царей, Алексей Михайлович, страстно любил охоту. Все
слышали об его «Уряднике», или «Новом уложении и
устроении чина Сокольничия пути»;1 2 менее известны
его письма к одному из бояр своих, сообщенные архео-
графической комиссией. В них царь рассказывает ему
свои «выезды». Вообще, охота свойственна русскому че-
ловеку: дайте мужику ружье, хоть веревками связанное,
да горсточку пороху, и пойдет он бродить, в одних лап-

1 Справедливость требуёт заметить, что, к сожалению, число
дичи у нас быстро уменьшается; причины этого уменьшения двоя-
кие: одни утешительные — осушка болот и пр., другие не столь
отрадные: истребление лесов и привычка наших охотников не
жалеть «маток»; обыкновение крыть куропаток зимой также чрез-
вычайно вредно. (Прим, автора.)

2 См. «Древнюю Вивлиофику» Новикова. Изд. 2. часть III,
стр. 430. (Прим, автора.)
тишках, по болотам да по лесам, с утра до вечера. И не
думайте, чтобы он стрелял из него одних уток: с этим
же ружьем пойдет он караулить медведя на «овсах»,
вобьет в дуло не пулю, а самодельный кой-как сколо-
ченный жеребий — и убьет медведя; а не убьет, так
даст медведю себя поцарапать, отлежится, полуживой
дотащится до дому и, коли выздоровеет, опять пойдет на
того же медведя с тем же ружьем. Правда, случится
иногда, что медведь его опять поломает; но ведь рус-
ским же человеком сложена пословица, что зверя
бояться — в лес не ходить. Этой общей, повсюду распро-
страненной страсти русского, — страсти, сокровенней-
шие корни которой, быть может, следует искать в
самом его полувосточном происхождении и первоначаль-
ных кочующих привычках, — как нельзя более соответ-
ствует книга г. А—ва: она дышит ею, проникнута ей
вся. Я сам не бывал в Оренбургской губернии, но я рад,
что г. А—в именно там охотился — в этих величавых,
изобилующих дичью степях, так прекрасно им описан-
ных; 1 они-то, мне кажется, и придали его страсти увле-
кательную искренность и силу, а кисти его — свободу и
ширину.

Теперь мне следует, по обещанию, сказать несколько
слов о том, как будут взирать естествоиспытатели на
сочинение г. А—ва. Сам я, вы знаете, не имею чести
принадлежать к их сословию; но я страстно люблю при-
роду, особенно в живых ее проявлениях, и потому по-
зволю сказать себе несколько слов о «Записках ружей-
ного охотника» и с этой точки зрения. Человека не
может не занимать природа, он связан с ней тысячью не-
разрывных нитей: он сын ее; сочувствие, которое воз-
буждает в душе жизнь существ низших, столь похожих
на человека своим внешним видом, внутренним устрой-
ством, органами чувств и ощущений, несколько напоми-
нает тот живой интерес, который каждый из нас прини-
мает в развитии младенца. Все мы точно любим при-
роду,— по крайней мере никто не может сказать, что
он ее положительно не любит; но и в этой любви часто
бывает много эгоизма. А именно: мы любим природу в

1 См. «3<аписки> р(ужейного> о(хотника)», стр. 231. (Прим,
автора.)
отношении к нам; мы глядим на нее, как на пьедестал
.наш. Оттого, между прочим, в так называемых описа-
ниях природы то и дело либо попадаются сравнения с
человеческими душевными движениями («и весь невре-
димый хохочет утес» и т. п.), либо простая и ясная пе-
редача внешних явлений заменяется рассуждениями по
их поводу Ч

Между тем такого рода воззрение совершенно не со-
гласно с истинным смыслом природы, с ее основным на-
правлением. Бесспорно, вся она составляет одно вели-
кое, стройное целое — каждая точка в ней соединена со
всеми другими, — но стремление ее в то же время идет
к тому, чтобы каждая именно точка, каждая отдельная
единица в ней существовала исключительно для себя,
почитала бы себя средоточием вселенной, обращала бы
все окружающее себе в пользу, отрицала бы его незави-
симость, завладела бы им как своим достоянием. Для
комара, который сосет вашу кровь, — вы пища, и он
также спокойно и беззазорно пользуется вами, как паук,
которому он попался в сети, — им самим, — как корень,
роющийся во тьме, — земляною влагой. Обратите в те-
чение нескольких мгновений ваше внимание на муху,
свободно перелетающую с вашего носа на кусок сахару,
на каплю меда в сердце цветка, — и вы поймете, что я
хочу сказать, вы поймете, что она решительно на столь-
ко же сама по себе — на сколько вы сами по себе. Как
из этого разъединения и раздробления, в котором, ка-
жется, все живет только для себя, — как выходит
именно та общая, бесконечная гармония, в которой, на-
против, все, что существует,— существует для другого,
в другом только достигает своего примирения или раз-
решения — и все жизни сливаются в одну мировую
жизнь, — это одна из тех «открытых» тайн, которые мы
все и видим и не видим. Говорить об этом заманчиво —
но оно повело бы меня слишком далеко; я удоволь-

1 Главным образцом поэзии такого рода может служить
В. Гюго (см. его «Orientales»). Трудно исчислить, сколько эта
ложная манера нашла себе подражателей и поклонников, и ме-
жду тем ни один его образ не останется: везде видишь автора
вместо природы; а человек только и силен тогда, когда он на нее
опирается. (Прим, автора.)
ствуюсь тем, что напомню вам известные страницы Гёте
о природе — и приведу два, три слова, им сказанные:

«Природа проводит бездны между всеми существами, и все
они стремятся поглотить друг друга. Она все разъединяет, чтобы
все соединить...»

«Ее венец — любовь. Только через любовь можно к ней при-
близиться...»

«Кажется, она только и хлопочет о том, чтобы создавать лич-
ности — и личности ей ничего не значат. Она беспрестанно строит
и беспрестанно разрушает...»

Если только «через любовь» можно приблизиться к
•природе, то эта любовь должна быть бескорыстна, как
всякое истинное чувство: любите природу не в силу того,
что она значит в отношении к вам, человеку, а в силу
того, что она вам сама по себе мила и дорога, — и вы
ее поймете.

Возвращаясь к книге г. А—ва, я не могу не отдать
ему должной справедливости: он смотрит на природу
(одушевленную и неодушевленную) не с какой-нибудь
исключительной точки зрения, а так, как на нее смот-
реть должно: ясно, просто и с полным участием; он не
мудрит, не хитрит, не подкладывает ей посторонних на-
мерений и целей: он наблюдает умно, добросовестно и
тонко; он только хочет узнать, увидеть. А перед таким
взором природа раскрывается и дает ему «заглянуть»
в себя. Оттого вы будете смеяться, но я вас уверяю, что,
когда я прочел, например, статью о тетереве, мне, право,
показалось, что лучше тетерева жить невозможно...

Автор перенес в изображение этой птицы ту самую
законченность, ту округленность каждой отдельной
жизни, о которой мы говорили выше, и т. д. и т. д. Если
б тетерев мог рассказать о себе, он бы, я в том уверен,
ни слова не прибавил к тому, что о нем поведал нам
г. А—в. То же самое должно сказать о гусе, утке,
вальдшнепе, — словом, обо всех птичьих породах, с ко-
торыми он нас знакомит. Немцы считают гуся, эту обду-
манную осторожную птицу, глупым; русский человек,
напротив, - заметил, что даже гром обращает на себя
внимание гуся; действительно, при каждом ударе он,
скривив голову, смотрит в небо. Правда, он от этого
нисколько не становится умнее, но эту участь он разде-
ляет со многими философами. Говоря без шуток, я не
могу довольно налюбоваться птичьими «физиологиями»
г. А—ва. Я вовсе не намерен сравнивать его с Бюффо-
ном и не дерзаю отрицать великих заслуг «отца есте-
ственной истории», но я должен сознаться, что такие
блестящие риторические описания, каково, например,
всем нам с детства известное описание коня: «Конь са-
мое благородное завоевание человека» и ъ д., в сущ-
ности очень мало знакомят нас с теми животными, ко-
торым они посвящены. Мне, право, кажется, что такого
рода красноречивые разрисовки представляют гораздо
•меньше затруднений, чем настоящие, теплые и живые
описания, точно так же, как несравненно легче сказать
горам, что они «побеги праха к небесам», утесу — что
он «хохочет», молнии — что она «фосфорическая змея»,
чем поэтически ясно передать нам величавость утеса
над морем, спокойную громадность гор или резкую
вспышку молнии... И оно понятно: ничего не может
быть труднее человеку, как отделиться от самого себя и
вдуматься в явления природы... Гремите, не сходя с
места, всеми громами риторики: вам большого труда
это не будет стоить; попробуйте понять и выразить, что
происходит хотя бы в птице, которая смолкает перед
дождем, и вы увидите, как это нелегко.

В силу всех вышеизложенных причин я воображаю,
что всякий естествоиспытатель с истинным наслажде-
нием перечтет книгу г. А—ва. Покойный Одюбон при-
шел бы, я думаю, от нее в умиление. Знаете ли вы, на-
пример, что одной из самых великих трудностей в есте-
ственной истории почитаются верные изображения
наружного вида и цвета птиц? Посмотрите, как они все
удались г. А—ву. Я тем более уверен в успехе «Запи-
сок ружейного охотника» между естествоиспытателями,
что наука их в последнее время приняла направление
более положительное и практическое, или, говоря точнее,
направление, обращенное,более на живое наблюдение
и изучение природы, чем на составление тех иногда
поэтических и глубоких, но почти всегда темных и неоп-
ределенных гипотез, которыми Шеллинг вскружил го-
ловы в начале нынешнего столетия.
Скажу еще несколько слов о слоге «Записок»
г. А—ва. Слог его мне чрезвычайно нравится. Это на-
стоящая русская речь, добродушная и прямая, гибкая
и ловкая. Ничего нет вычурного и ничего лишнего,, ни-
чего напряженного и ничего вялого — свобода и точ-
ность выражения одинаково замечательны. Эта книга
написана охотно и охотно читается. Я уже неоднократно
замечал, как мастерски умеет г. А—в описывать (неко-
торые отрывки были помещены в апрельской книжке
«Современника»). Теперь мне хочется обратить ваше
внимание на следующее обстоятельство: бывают тонко
развитые, нервические, раздражительно-поэтические
личности, которые обладают каким-то особенным воз-
зрением на природу, особенным чутьем ее красот; они
подмечают многие оттенки, многие часто почти неуло-
вимые частности, и им удается выразить их иногда
чрезвычайно счастливо, метко и грациозно; правда,
большие линии картины от них либо ускользают, либо
они не имеют довольно силы, чтобы схватить и удер-
жать их. Про них можно сказать, что им более всего до-
ступен запах красоты, и слова их душисты. Частности у
них выигрывают насчет общего впечатления. К подоб-
ным личностям не принадлежит г. А—в, и я очень этому
рад. Он и тут не хитрит, он не подмечает ничего необык-
новенного, ничего такого, до чего добираются «немно-
гие»; но то, что он видит, видит он ясно, и твердой ру-
кой, сильной кистью пишет стройную и широкую кар-
тину. Мне кажется, что такого рода описания ближе к
делу и вернее: в самой природе нет ничего ухищренного
и мудреного, она никогда ничем не щеголяет, не кокет-
ничает; в самых своих прихотях она добродушна. Все
поэты с истинными и сильными талантами не станови-
лись в .«позитуру» пред лицом природы; они не стара-
лись, как говорится, «подслушать, подсмотреть» ее
тайны; великими и простыми словами передавали они
ее простоту и величие: она не раздражала их, она их
воспламеняла; но в этом пламени не было ничего болез-
ненного. Вспомните описания Пушкина, Гоголя или
хотя то знаменитое место в «Короле Лире», где Эдгар
описывает слепому Глостеру крутой морской берег, ко-
торый будто падает отвесно у самых его ног:
Подойдите, сэр,,.. Вот то место. Остановитесь. Как страшно!
Как кружится голова! так низко ронять свои взоры...

Галки и вороны, которые вьются там в воздухе на средине
расстояния

Кажутся едва ли так велики, как мухи. На полпути вниз
Висит человек, собирающий морские травы... ужасное ремесло!
Он мне кажется не больше своей головы.

Рыбаки, которые ходят по прибережью,
Точно мыши; а тот высокий корабль на якоре
Уменьшился до размера своей лодки; его лодка — плавающая
точка,
Как бы слишком малая для зрения... Шумный прибой,
Который кипит и ропщет на бесчисленных каменьях,—
Здесь его не слышно... слишком высоко. Я больше глядеть не стану.

Всего две-три черты; поэт не желает ни сказать что-
нибудь необыкновенное, ни найти в картине, которая
является его глазам, особенных неподмеченных еще
черт; с верным инстинктом гения придерживается он
одного главного ощущения — ощущения высоты, с ко-
торой глядит Эдгар, и уменьшения всех предметов, — и
между тем, возможно ли еще что-нибудь прибавить?
Древние греки так же просто взирали на природу;
можно бы привести множество доказательств тому...
Впрочем, они имели перед нами преимущество великое:
в их счастливых устах поэзия впервые заговорила звуч-
ным и сладким языком о человеке и природе. (При-
знаюсь, я не умею сочувствовать литературам, пред-
шествовавшим греческой.) Оттого ничего не может
сравниться с бессмертной молодостью, с свежестью и
силой первых впечатлений, которыми веет нам от пес-
ней Гомера. Я сейчас упомянул о Пушкине: отношения
этого, по духу своему, действительно древнего поэта 1 2 к

1 ...that wing the midway air... Непереводимо. (Прим, автора.)

2 Пушкин заслуживает название древнего по духу поэта го-
раздо более, чем элегантный полуфранцуз, впрочем, даровитый,
Андрей Шенье; но по этому поводу можно бы написать целую
статью. Подобная статья была бы своевременна теперь, когда
развелось такое множество подражателей Андрея Шенье и древ-
них,— подражателей, старающихся выдать тщедушную бед-
ность своего вымысла за строгое чувство меры, присущее грече-
ской фантазии, трусливое любезничанье своего бессилия — за
спокойную грацию античной силы. (Прим, автора.)
природе так же просты, естественны, как у древних и,
при всей смелости поэтических образов, совершенно
здравы. Кто не знает его «Тучи»? Не откажу себе в
удовольствии выписать все это стихотворение:

Последняя туча рассеянной бури!

Одна ты несешься по ясной лазури,
Одна ты наводишь унылую тень,
Одна ты печалишь ликующий день.
Ты небо недавно кругом облегала,
И молния грозно тебя обвивала,
И ты издавала таинственный гром
И алчную землю поила дождем.

Довольно, сокройся! Пора миновалась,
Земля освежилась, и буря промчалась.
И ветер, лаская листочки древес,
Тебя с успокоенных гонит небес.

Удивительно!.. Словом, описывая явления природы,
дело не в том, чтобы сказать все, что может прийти вам
в голову: говорите то, что должно прийти каждому в го-
лову, — но так, чтобы ваше изображение было равно-
сильно тому, что вы изображаете, и ни вам, ни нам,
слушателям, не останется больше ничего желать.

Но наше удивленное сочувствие к таким образам, к
таким звукам не должно сделать нас несправедливыми
к тем полуженским поэтическим личностям, о которых
я упоминал выше, и счастливые, вкрадчивые стихи Тют-
чева или Фета найдут отголосок в нашем сердце. Я хо-
тел только сказать, что г. А—в пошел не по их дороге,
и, повторяю, его манера как нельзя более идет к добро-
душно-умному, ясному и мужественному тону всей
книги.

Письмо мое вышло довольно длинно, а между тем
сколько мне бы хотелось еще сказать вам: сообщить
собственные наблюдения, поговорить о так называемых
охотничьих «удачах и неудачах», об охотничьих суе-
верьях, преданиях и поверьях. Но я боюсь утомить и
ваше внимание и внимание читателя. Отложу все это до
другого письма, которое вы получите вскоре. Ограни-
чусь теперь желанием, чтобы охота, эта забава, которая
сближает нас с природой, приучает нас к терпению, а
иногда и к хладнокровию перед опасностью, придает
телу нашему здоровье и силу, а духу — бодрость и све-
жесть, — эта забава, которой тешились и наши прадеды
на берегах широких русских рек, и герой народных бал-
лад, стрелок Робин-Гуд, в веселых, зеленых дубовых
рощах Старой Англии, и много добрых людей на всем
земном шаре, долго бы еще процветала в нашей ро-
дине! Волшебный рог Оберона не перестанет звучать
для «имеющих ухо», и Вебер не последний великий му-
зыкант, которого вдохновит поэзия охоты! Я сейчас ска-
зал, что охота сближает нас с природой: один охотник
видит ее во всякое время дня и ночи, во всех ее красо-
тах, во всех ее ужасах. Скажем искреннее спасибо
г. А—ву за его книгу и пожелаем, чтоб другие пошли по
его следам и рассказали нам все те многоразличные
роды охоты, до которых он не коснулся. Кончаю сло-
вами «Урядника» Алексея Михайловича: «Паче же по-
читайте сию книгу, красныя и славныя охоты, прилеж-
ные и премудрые охотники, да многие вещи добрые и
разумные узрите и разумеете. Аще с разумом прочтете,
найдете всякого утешного добра...» и еще: «Будете
охочи, забавляйтеся, утешайтеся сею доброю потехою,
зело потешно и угодно и весело, да не одолеют вас кру-
чины и печали всякие».

Р. S. Я слышал, что «Записок ружейного охотника»
готовится другое издание — успех их предупредил мои
похвалы; тем лучше!

Село Спасское.

Октябрь — ноябрь 1852.
СЛОБОЖАНЕ. Малороссийские рассказы Г ригория
Данилевского. СПБ. 1853.

Гладкая, белая, превосходно сатинированная бу-
мага, на которой напечатаны «Слобожане» г-на Дани-
левского, как нельзя лучше соответствует той претен-
зии, которою исполнены все его рассказы, взятые вместе
и порознь.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О СТИХОТВОРЕНИЯХ
Ф. И. ТЮТЧЕВА

«Возвращение к поэзии стало заметно если не в ли-
тературе, то в журналах». Эти слова довольно часто
слышались в последнее время. Выраженное ими мне-
ние справедливо, и мы готовы согласиться с ним, только
с следующей оговоркой: мы не думаем, чтобы поэзия
отсутствовала в нашей текущей литературе, несмотря
на все упреки в прозаичности и пошлости, которым она
часто подвергается; но мы понимаем желание читателей
насладиться гармонией стиха, обаянием мерной лири-
ческой речи; мы понимаем это желание, сочувствуем
ему и разделяем его вполне. Вот почему мы не могли
душевно не порадоваться собранию воедино разбросан-
ных доселе стихотворений одного из самых замечатель-
ных наших поэтов, как бы завещанного нам приветом
и одобрением Пушкина — Ф. И. Тютчева.

Мы сказали сейчас, что г. Тютчев один из самых
замечательных русских поэтов; мы скажем более: в на-
ших глазах, как оно ни обидно для самолюбия совре-
менников, г. Тютчев, принадлежащий к поколению пре-
дыдущему, стоит решительно выше всех своих собра-
тов по Аполлону. Легко указать на те отдельные
качества, которыми превосходят его более даровитые из
теперешних наших поэтов: на пленительную, хотя не-
сколько однообразную, грацию Фета, на энергическую,
часто сухую и жесткую страстность Некрасова, на пра-
вильную, иногда холодную живопись Майкова; но на
одном г. Тютчеве лежит печать той великой эпохи, к ко-
торой он принадлежит и которая так ярко и сильно вы-
разилась в Пушкине; в нем одном замечается та сораз-
мерность таланта с самим собою, та соответственность
его с жизнию автора, — словом, хотя часть того, что в
полном развитии своем составляет отличительные при-
знаки великих дарований. Круг г. Тютчева не обши-
рен— это правда, но в нем он дома. Талант его не со-
стоит из бессвязно разбросанных частей: он замкнут и
владеет собою; в нем нет других элементов, кроме эле-
ментов чисто лирических; но эти элементы определи-
тельно ясны и срослись с самою личностию автора; от
его стихов не веет сочинением; они все кажутся напи-
санными на известный случай, как того хотел Гёте, то
есть они не придуманы, а выросли сами, как плод на
дереве, и по этому драгоценному качеству мы узнаем,
между прочим, влияние на них Пушкина, видим в них
отблеск его времени.

Нам скажут, что мы напрасно восстаем на сочине-
ние в поэзии, что без сознательного участия творческой
фантазии нельзя вообразить ни одного произведения
искусства, кроме разве каких-нибудь первобытных на-
родных песен, что у каждого таланта есть своя внеш-
няя сторона, — сторона ремесла, без которой ни одно
художество не обходится; все это так, и мы нисколько
этого не отвергаем: мы восстаем только против отде-
ления таланта от той почвы, которая одна может дать
ему и сок и силу, — против отделения его от жизни той
личности, которой он дан в дар, от общей жизни на-
рода, к которой, как частность, принадлежит сама та
личность. Подобное отделение таланта может иметь
свои выгоды: оно может способствовать к легчайшей
его обработке, к развитию в нем виртуозности; но это
развитие всегда совершается на счет его жизненности.
Из отрубленного, высохшего куска дерева можно вы-
точить какую угодно фигурку; но уже не вырасти на
том суке свежему листу, не раскрыться на нем паху-
чему цветку, как ни согревай его весеннее солнце. Горе
писателю, который захочет сделать из своего живого
дарования мертвую игрушку, которого соблазнят деше-
вый триумф виртуоза, дешевая власть его над своим
опошленным вдохновением. Нет, произведение поэта не
должно даваться ему легко, и не должен он ускорять
его развитие в себе посторонними средствами. Давно
уже и прекрасно сказано, что он должен выносить его
у своего сердца, как мать ребенка в чреве; собственная
его кровь должна струиться в его произведении, и этой
животворной струи не может заменить ничто, внесен-
ное извне: ни умные рассуждения и так называемые за-
душевные убеждения, ни даже великие мысли, если б
таковые имелись в запасе... И они и самые эти великие
мысли, если они действительно велики, выходят не из
одной головы, но из сердца, по прекрасному выраже-
нию Вовенарга: «Les grandes pensees viennent du
соеиг» Ч Человек, желающий создать что-нибудь целое,
должен употребить на это целое свое существо.

Начало «сочинения», или, говоря правильнее, сочи-
нительства, риторики, столь сильно развитое в нашей
литературе лет пятнадцать тому назад, теперь, конечно,
значительно ослабло: никому теперь не придет в го-
лову вдруг, неизвестно почему, соорудить пятиактную
фантазию по поводу какого-нибудь итальянского жи-
вописца десятой руки, оставившего после себя две-три
плохие картины, спрятанные в темных углах третьесте-
пенных галерей; никто теперь не воспоет, скоропо-
стижно повергнувшись в преувеличенный восторг,
сверхъестественных кудрей какой-нибудь девы, кото-
рой, может быть, даже никогда и на свете не было; ио
все-таки сочинительство не исчезло в нашей литературе.
Следы его, и довольно сильные, можно заметить в про-
изведениях многих наших писателей; но в г. Тютчеве его
нет. Недостатки г. Тютчева другого рода: у него часто
попадаются устарелые выражения, бледные и вялые
стихи, он иногда как будто <не владеет языком; внеш-
няя сторона его дарования, та сторона, о которой мы
упомянули выше, не довольно, быть может, развита; но
все это выкупается неподдельностью его вдохновения,
тем поэтическим дуновением, которым веет от его

1 Великие мысли идут от сердца (франц.).
страниц; под наитием этого вдохновения самый язык
г. Тютчева часто поражает читателя счастливой сме-
лостью и почти пушкинской красотой своих оборотов.
Любопытно также наблюдать, каким образом зарожда-
лись в душе автора те, в сущности немногочисленные,
стихотворения (их не более ста), которыми он означил
пройденный свой путь. Если мы не ошибаемся, каждое
его стихотворение начиналось мыслию, но мыслию, ко-
торая, как огненная точка, вспыхивала под влиянием
глубокого чувства или сильного впечатления; вследст-
вие этого, если можно так выразиться, свойства проис-
хождения своего мысль г. Тютчева никогда не является
читателю нагою и отвлеченною, но всегда сливается с
образом, взятым из мира души или природы, прони-
кается им, и сама его проникает нераздельно и нераз-
рывно. Исключительно, почти мгновенно лирическое на-
строение поэзии г. Тютчева заставляет его выражаться
сжато и кратко, как бы окружить себя стыдливо-тесной
и изящной чертой; поэту нужно высказать одну мысль,
одно чувство, слитые вместе, и он большею частию вы-
сказывает их единым образом, именно потому, что ему
нужно высказаться, потому что он не думает ни щего-
лять своим ощущением перед другими, ни играть с ним
перед самим собой. В этом смысле поэзия его заслужи-
вает названия дельной, то есть искренней, серь-
езной. Самые короткие стихотворения г. Тютчева почти
всегда самые удачные. Чувство природы в нем не-
обыкновенно тонко, живо и верно; но он, говоря
языком, не совсем принятым в хорошем обществе,
не выезжает на нем, не принимается компонировать
и раскрашивать свои фигуры. Сравнения человече-
ского мира с родственным ему миром природы никогда
не бывают натянуты и холодны у г. Тютчева, не
отзываются наставническим тоном, не стараются
служить пояснением какой-нибудь обыкновенной
мысли, явившейся в голове автора и принятой им
за собственное открытие. Кроме всего этого, в г. Тют-
чеве заметен тонкий вкус — плод многостороннего об-
разования, чтения и богатой жизненной опытности.
Язык страсти, язык женского сердца ему знаком и
дается ему. Стихотворения г. Тютчева, почерпнутые им
не из собственного родника, как-то: «Наполеон» и др.,
нам нравятся менее. В даровании г. Тютчева нет ника-
ких драматических или эпических начал, хотя ум его,
бесспорно, проник во все глубины современных вопро-
сов истории.

Со всем тем популярности мы не предсказываем
г. Тютчеву, — той шумящей, сомнительной популярно-
сти, которой, вероятно, г. Тютчев нисколько не доби-
вается. Талант его, по самому свойству своему, не об-
ращен к толпе и не от нее ждет отзыва и одобрения;
для того чтобы вполне оценить г. Тютчева, надо са-
мому читателю быть одаренным некоторою тонкостию
понимания, некоторою гибкостию мысли, не оставав-
шейся слишком долго праздной. Фиалка своим запа-
хом не разит на двадцать шагов кругом: надо прибли-
зиться к ней, чтобы почувствовать ее благовоние. Мы,
повторяем, не предсказываем популярности г. Тютчеву;
но мы предсказываем ему глубокое и теплое сочувствие
всех тех, которым дорога русская поэзия, а такие сти-
хотворения, каковы —

Пошли господь свою отраду...

и другие, пройдут из конца в конец Россию и пережи-
вут многое в современной литературе, что теперь ка-
жется долговечным и пользуется шумным успехом.
Г-н Тютчев может сказать себе, что он, по выражению
одного поэта, создал речи, которым не суждено уме-
реть; а для истинного художника выше подобного со-
знания награды нет.
ГАМЛЕТ И ДОН КИХОТ

(Речь, произнесенная 10 января 1860 года на публичном чтении
в пользу Общества для вспомоществования нуждающимся лите-
раторам и ученым)

Мм. гг.!

Первое издание трагедии Шекспира «Гамлет» и
первая часть сервантесовского «Дон Кихота» явились
в один и тот же год, в самом начале XVII столетия.

Эта случайность нам показалась знаменательною;
сближение двух названных нами произведений навело
нас на целый ряд мыслей. Мы просим позволения по-
делиться с вами этими мыслями и заранее рассчиты-
ваем на вашу снисходительность. «Кто хочет понять
ноэта, должен вступить в его область», — сказал Гёте;
прозаик лишен всяких прав на подобное требование; но
он может надеяться, что его читатели — или слуша-
тели — захотят сопутствовать ему в его странствова-
ниях — в его изысканиях.

Некоторые из наших воззрений, быть может, пора-
зят вас, мм. гг., своею необычностью; но в том и со-
стоит особенное преимущество великих поэтических
произведений, которым гений их творцов вдохнул не-
умирающую жизнь, что воззрения на них, как и на
жизнь вообще, могут быть бесконечно разнообразны,
даже противоречащи — и в то же время одинаково
справедливы. Сколько комментариев уже было напи-
сано на «Гамлета» и сколько их еще предвидится впере-
ди! к каким различным заключениям приводило изуче-
ние этого поистине неисчерпаемого типа! «Дон Кихот»,
по самому свойству своей задачи, по истинно велико-
лепной ясности рассказа, как бы озаренного солнцем
юга, подает меньше повода к толкованиям. Но, к сожа-
лению, мы, русские, не имеем хорошего перевода «Дон
Кихота»; большая часть из нас сохранила о нем до-
вольно неопределенные воспоминания; под словом
«Дон Кихот» мы часто подразумеваем просто шута, —
слово «донкихотство» у нас равносильно с словом: не-
лепость, — между тем как в донкихотстве нам следо-
вало бы признать высокое начало самопожертвования,
только схваченное с комической стороны. Хороший пе-
ревод «Дон Кихота» был бы истинной заслугой перед
публикой, и всеобщая благодарность ждет того писа-
теля, который передаст нам это единственное творение
во всей его красоте. Но возвратимся к предмету нашей
беседы.

Мы сказали, что одновременное появление «Дон Ки-
хота» и «Гамлета» нам показалось знаменательным.
Нам показалось, что в этих двух типах воплощены две
коренные, противоположные особенности человеческой
природы — оба конца той оси, на которой она вертится.
Нам показалось, что все люди принадлежат более или
менее к одному из этих двух типов; что почти ка-
ждый из нас сбивается либо на Дон Кихота, либо на
Гамлета. Правда, в наше время Гамлетов стало го-
раздо более, чем Дон Кихотов; но и Дон Кихоты не пе-
ревелись.

Объяснимся.

Все . люди живут — сознательно или бессозна-
тельно — в силу своего принципа, своего идеала, то
есть в силу того, что они почитают правдой, красотою,
добром. Многие получают свой идеал уже совершенно
готовым, в определенных, исторически сложившихся
формах; они живут, соображая жизнь свою с этим иде-
алом, иногда отступая от него под влиянием страстей
или случайностей, — но они не рассуждают о нем, не со-
мневаются в нем; другие, напротив, подвергают его
анализу собственной мысли. Как бы то ни было, мы,
кажется, не слишком'ошибемся, если скажем, что для
всех людей этот идеал, эта основа и цель их суще-
ствования находятся либо вне их, либо в них самих:
другими словами, для каждого из нас либо собствен-
ное я становится на первом месте, либо нечто другое,
признанное им за высшее. Нам могут возразить, что
действительность не допускает таких резких разграни-
чений, что в одном и том же живом существе оба воз-
зрения могут чередоваться, даже сливаться до некото-
рой степени; но мы и не думали утверждать невоз-
можность изменений и противоречий в человеческой
природе; мы хотели только указать на два различные
отношения человека к своему идеалу — и мы теперь по-
стараемся представить, каким образом, по нашему по-
нятию, эти два различные отношения воплотились в
двух избранных нами типах.

Начнем с Дон Кихота.

Что выражает собою Дон Кихот? Взглянем на него
не тем торопливым взглядом, который останавливается
на поверхностях и мелочах. Не будем видеть в Дон Ки-
хоте одного лишь рыцаря печального образа, фигуру,
созданную для осмеяния старинных рыцарских рома-
нов, известно, что значение этого лица расширилось под
собственною рукою его бессмертного творца и что
Дон Кихот второй части, любезный собеседник герцо-
гов и герцогинь, мудрый наставник оруженосца-губер-
натора, — уже не тот Дон Кихот, каким он является
нам в первой части романа, особенно в начале, не тот
странный и смешной чудак, на которого так щедро сып-
лются удары; а потому попытаемся проникнуть до са-
мой сущности дела. Повторяем: что выражает собою
Дон Кихот? Веру прежде всего; веру в нечто вечное, не-
зыблемое, в истину, одним словом, в истину, находя-
щуюся вне отдельного человека, не легко ему даю-
щуюся, требующую служения и жертв, — но доступную
постоянству служения и силе жертвы. Дон Кихот про-
никнут весь преданностью к идеалу, для которого он
готов подвергаться всевозможным лишениям, жертво-
вать жизнию; самую жизнь свою он ценит настолько,
насколько она может служить средством к воплоще-
нию идеала, к водворению истины, справедливости на
земле. Нам скажут, что идеал этот почерпнут расстро-
енным его воображением из фантастического мира ры-
царских романов; согласны — ив этом-то состоит ко-
мическая сторона Дон Кихота; но самый идеал ос-
тается во всей своей нетронутой чистоте. Жить для себя,
заботиться о себе — Дон Кихот почел бы постыдным.
Он весь живет (если так можно выразиться) вне себя,
для других, для своих братьев, для истребления зла,
для противодействия враждебным человечеству си-
лам — волшебникам, великанам — то есть притесните-
лям. В нем нет и следа эгоизма, он не заботится о себе,
он весь самопожертвование — оцените это слово! — он
верит, верит крепко и без оглядки. Оттого он бесстра-
шен, терпелив, довольствуется самой скудной пищей,
самой бедной одеждой: ему не до того. Смиренный сер-
дцем, он духом велик и смел; умилительная его набож-
ность не стесняет его свободы; чуждый тщеславия, он
не сомневается в себе, в своем призвании, даже в своих
физических силах; воля его — непреклонная воля. По-
стоянное стремление к одной и той же цели придает не-
которое однообразие его мыслям, односторонность его
уму; он знает мало, да ему и не нужно много знать:
он знает, в чем его дело, зачем он живет на земле, а
это — главное знание. Дон Кихот может показаться то
совершенным безумцем, потому что самая несомненная
вещественность исчезает перед его глазами, тает, как
воск от огня его энтузиазма (он действительно видит
живых мавров в деревянных куклах, рыцарей в бара-
нах),— то ограниченным, потому что он не умеет ни
легко сочувствовать, ни легко наслаждаться; но он, как
долговечное дерево, пустил глубоко корни в почву и
не в состоянии ни изменить своему убеждению, ни пе-
реноситься от одного предмета к другому; крепость его
нравственного состава (заметьте, что этот сумасшед-
ший, странствующий рыцарь—самое нравственное су-
щество в мире) придает особенную силу и величавость
всем его суждениям и речам, всей его фигуре, не-
смотря на комические и унизительные положения, в коа
торые он беспрестанно впадает... Дон Кихот энтузиаст,
служитель идеи и потому обвеян ее сияньем.
Что же представляет собою Гамлет?

Анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверье.
Он весь живет для самого себя, он эгоист; но верить
в себя даже эгоист не может; верить можно только в
то, что вне нас и над нами. Но это я, в которое он не
верит, дорого Гамлету. Это исходная точка, к которой
он возвращается беспрестанно, потому что не находит
ничего в целом мире, к чему бы мог прилепиться ду-
шою; он скептик — и вечно возится и носится с самим
собою; он постоянно занят не своей обязанностью, а
своим положением. Сомневаясь во всем, Гамлет, разу-
меется, не щадит и самого себя; ум его слишком раз-
вит, чтобы удовлетвориться тем, что он в себе находит:
он сознает свою слабость, но всякое самосознание есть
сила: отсюда проистекает его ирония, противополож-
ность энтузиазму Дон Кихота. Гамлет с наслаждением,
преувеличенно бранит себя, постоянно наблюдая за со-
бою, вечно глядя внутрь себя, он знает до тонкости все
свои недостатки, презирает их, презирает самого себя —
и в то же время, можно сказать, живет, питается этим
презрением. Он не верит в себя — и тщеславен; он не
знает, чего хочет и зачем живет, — и привязан к
жизни... «О боже, боже! (восклицает он во второй
сцене первого акта), если б ты, судья земли и неба, не
запретил греха самоубийства!.. Как пошла, пуста, пло-
ска и ничтожна кажется мне жизнь!» Но он не пожерт-
вует этой плоской и пустой жизнию; он мечтает о само-
убийстве еще до появления тени отца, до того грозного
поручения, которое окончательно разбивает его уже
надломленную волю, — но он себя не убьет. Любовь к
жизни высказывается в самых этих мечтах о прекра-
щении ее: всем восемнадцатилетним юношам знакомы
подобные чувства:

То кровь кипит, то сил избыток.

Но не будем слишком строги к Гамлету: он страдает —
и его страдания и больнее и язвительнее страданий Дон
Кихота. Того бьют грубые пастухи, освобожденные им
преступники; Гамлет сам наносит себе раны, сам себя
терзает; в его руках тоже меч: обоюдоострый меч ана-
лиза.
Дон Кихот, мы должны в этом сознаться, положи-
тельно смешон. Его фигура едва ли не самая комиче-
ская фигура, когда-либо нарисованная поэтом. Его имя
стало смешным прозвищем даже в устах русских му-
жиков. Мы в этом могли убедиться собственными
ушами. При одном воспоминании о нем возникает в
воображении тощая, угловатая, горбоносая фигура, об-
леченная в карикатурные латы, вознесенная на чахлый
остов жалкого коня, того бедного, вечно голодного и би-
того Россинанта, которому нельзя отказать в каком-то
полузабавном, полутронутом участии. Дон Кихот сме-
шон... но в смехе есть примиряющая и искупляющая
сила — и если недаром сказано: «Чему посмеешься,
тому послужишь», то можно прибавить, что над кем по-
смеялся, тому уже простил, того даже полюбить готов.
Напротив, наружность Гамлета привлекательна. Его
меланхолия, бледный, хотя и нехудой вид (мать
его замечает о нем, что он толст, «our son is fat»), чер-
ная, бархатная одежда, перо на шляпе, изящные
манеры, несомненная поэзия его речей, постоянное
чувство полного превосходства над другими, рядом с
язвительной потехой самоунижения, все в нем нра-
вится, все пленяет; всякому лестно прослыть Гамле-
том, никто бы не хотел заслужить прозвание Дон Ки-
хота; «Гамлет Баратынский», — писал к своему другу
Пушкин; над Гамлетом никто и не думает смеяться, и
именно в этом его осуждение: любить его почти невоз-
можно, одни люди, подобные Горацию, привязываются
к Гамлету. Мы о них поговорим впоследствии. Со-
чувствует ему всякий, и оно 'понятно: почти ка-
ждый находит в нем собственные черты; но любить
его, повторяем, нельзя, потому что он никого сам не
любит.

Будем* продолжать наше сравнение. Гамлет — сын
короля, убитого родным братом, похитителем престола;
отец его выходит из могилы, из «челюстей ада», чтобы
поручить ему отмстить за себя, а он колеблется, хит-
рит с самим собою, тешится тем, что ругает себя, и, на-
конец, убивает своего вотчима случайно. Глубокая пси-
хологическая черта, за которую многие даже умные, но
близорукие люди дерзали осуждать Шекспира! А Дон
Кихот, бедный, почти нищий человек, без всяких
средств и связей, старый, одинокий, берет на себя ис-
правлять зло и защищать притесненных (совершенно
ему чужих) на всем земном шаре. Что нужды, что пер-
вая же его попытка освобождения невинности от при-
теснителя рушится двойной бедою на голову самой
невинности... (Мы разумеем ту сцену, когда Дон Кихот
избавляет мальчика от побоев его хозяина, который тот-
час же после удаления избавителя вдесятеро сильнее на-
казывает бедняка); что нужды, что, думая иметь дело с
вредными великанами, Дон Кихот нападает на полезные
ветряные мельницы... Комическая оболочка этих обра-
зов не должна отводить наши глаза от сокрытого в них
смысла. Кто, жертвуя собою, вздумал бы сперва рас-
считывать и взвешивать все последствия, всю вероят-
ность пользы своего поступка, тот едва ли способен на
самопожертвование. С Гамлетом ничего подобного слу-
читься не может: ему ли, с его проницательным, тон-
ким, скептическим умом, ему ли впасть в такую грубую
ошибку! Нет, он не будет сражаться с ветряными мель-
ницами, он не верит в великанов... но он бы и не напал
на них, если бы они точно существовали. Гамлет не
стал бы утверждать, как Дон Кихот, показывая всем и
каждому цирюльничий таз, что это есть настоящий вол-
шебный шлем Мамбрина; но мы полагаем, что если бы
сама истина предстала воплощенною перед его гла-
зами, Гамлет не решился бы поручиться, что это точно
она, истина... Ведь кто знает, может быть, и истины
тоже нет, так же как великанов? Мы смеемся над Дон
Кихотом... но, мм. гг., кто из нас может, добросовестно
вопросив себя, свои прошедшие, свои настоящие убеж-
дения, кто решится утверждать, что он всегда и во вся-
ком случае различит и различал цирюльничий оловян-
ный таз от волшебного золотого шлема?.. Потому нам
кажется, что главное дело в искренности и силе самого
убежденья... а результат — в руке судеб. Они одни мо-
гут показать нам, с призраками ли мы боролись, с дей-
ствительными ли врагами, и каким оружием покрыли
мы наши головы... Наше дело вооружиться и бо-
роться.
Замечательны отношения толпы, так называемой
людской массы, к Гамлету и Дон Кихоту.

Полоний представитель массы перед Гамлетом;
Санчо-Панса перед Дон Кихотом.

Полоний — дельный, практический , здравомысля-
щий, хотя в то же время ограниченный и болтливый
старик. Он отличный администратор, примерный отец;
вспомните его наставления сыну своему Лаерту при
отъезде за границу, — наставления, которые могут по-
спорить в мудрости с известными распоряжениями гу-
бернатора Санчо-Пансы на острове Баратария. Для
Полония Гамлет не столько сумасшедший, сколько ре-
бенок, и если бы он не был королевским сыном, он бы
презирал его за его коренную бесполезность, за невоз-
можность положительного и дельного применения его
мыслей. Известная сцена облака, между Гамлетом и
Полонием, сцена, в которой Гамлет воображает, что ду-
рачит старика, имеет для нас явный смысл, подтвер-
ждающий наше воззрение... Мы позволим себе напом-
нить ее вам:

Полоний. Королева желает говорить с вами, принц, и
притом сейчас.

Гамлет. Видите это облако? Точно ласточка.

Полоний. Совершенная ласточка.

Г а м л е т. Мне кажется, оно похоже на верблюда.
Полоний. Спина точь-в-точь как у верблюда.

Г а м л е т. Иль как у кита?

Полоний. Совершенный кит.

Гамлет. Хорошо. Так я иду к матушке.

Не явно ли, что в этой сцене Полоний в одно и то же
время придворный, который угождает принцу, и взрос-
лый, который не хочет перечить больному, блажному
мальчику? Полоний ни на волос не верит Гамлету, и он
прав; со всей свойственной ему ограниченной самона-
деянностью он приписывает блажь Гамлета его любви
к Офелии, и в этом он, конечно, ошибается; но он не
ошибается в оценке его характера. Гамлеты точно бес-
полезны массе; они ей ничего не дают, они ее никуда
вести не могут, потому что сами никуда не идут. Да и
как вести, когда не знаешь, есть ли земля под ногами?
Притом же Гамлеты презирают толпу. Кто самого себя
не уважает — кого, что может тот уважать? Да и стоит
ли заниматься массой? Она так груба и грязна! а Гам-
лет — аристократ, не по одному рождению.

Совсем другое зрелище представляет нам Санчо-
Панса. Он, напротив, смеется над Дон Кихотом, знает
очень хорошо, что он сумасшедший, но три раза поки-
дает свою родину, дом, жену, дочь, чтобы идти за этим
сумасшедшим человеком, следует за ним повсюду, под-
вергается всякого рода неприятностям, предан ему по
самую смерть, верит ему, гордится им и рыдает колено-
преклоненный у бедного ложа, где кончается его
бывший господин. Надеждою на прибыль, на личные
выгоды этой преданности объяснить нельзя; у Санчо-
Пансы слишком много здравого смысла; он очень хо-
рошо знает, что, кроме побоев, оруженосцу странствую-
щего рыцаря почти нечего ожидать. Причину его пре-
данности .следует искать глубже; она, если можно так
выразиться, коренится в едва ли не лучшем свойстве
массы, в способности счастливого и честного ослепле-
ния (увы! ей знакомы и другие ослепления), в способ-
ности бескорыстного энтузиазма, презрения к прямым
личным выгодам, которое для бедного человека почти
равносильно с презрением к насущному хлебу. Великое,
всемирно-историческое свойство! Масса людей всегда
кончает тем, что идет, беззаветно веруя, за теми лично-
стями, над которыми она сама глумилась, которых
даже проклинала и преследовала, но которые, не боясь
ни ее преследований, ни проклятий, не боясь даже ее
смеха, идут неуклонно вперед, вперив духовный взор
в ими только видимую цель, ищут, падают, подни-
маются и, наконец, находят... и по праву; только тот и
находит, кого ведет сердце. Les grandes pensees vien-
nent du coeur, — сказал Вовенарг. А Гамлеты ничего
не находят, ничего не изобретают и не оставляют следа
за собою, кроме следа собственной личности, не
оставляют за собою дела. Они не любят и не верят; что
же они могут найти? Даже в химии (не говоря уже
об органической природе) для того, чтобы явилось
третье вещество, надобно соединение двух; а Гамлеты
всё только собою заняты; они ' одиноки, а потому
бесплодны.

Но возразят нам: «Офелия? разве Гамлет ее не
любит?»

Поговорим о ней — и кстати о Дульцинее.

В отношениях наших двух типов к женщине есть
также много знаменательного.

Дон Кихот любит Дульцинею, несуществующую
женщину, и готов умереть за нее (вспомните его слова,
когда побежденный, поверженный в прах, он говорит
своему победителю, уже занесшему на него копье:
«Колите меня, рыцарь, но да не послужит моя слабость
к уменьшению славы Дульцинеи; я все-таки утверждаю,
что она совершеннейшая красавица в мире»). Он любит
идеально, чисто, до того идеально, что даже не подозре-
вает, что предмет его страсти вовсе не существует;
до того чисто, что когда Дульцинея является перед ним
в образе грубой и грязной мужички, он не верит свиде-
тельству глаз своих и считает ее превращенной злым
волшебником. Мы сами на своем веку, в наших стран-
ствованиях — видали людей, умирающих за столь же
мало существующую Дульцинею или за грубое и часто
грязное нечто, в котором они видели осуществление
своего идеала и превращение которого они также при-
писывали влиянию злых, — мы чуть было не сказали:
волшебников — злых случайностей и личностей. Мы ви-
дели их, и когда переведутся такие люди, пускай
закроется навсегда книга истории! в ней нечего будет
читать. Чувственности и следа нет у Дон Кихота; все
мечты его стыдливы и безгрешны, и едва ли в тайной
глубине своего сердца надеется он на конечное соедине-
ние с Дульцинеей, едва ли не страшится он даже этого
соединения!

А Гамлет, неужели он любит? Неужели сам ирони-
ческий его творец, глубочайший знаток человеческого
сердца, решился дать эгоисту, скептику, проникнутому
всем разлагающим ядом анализа, любящее, преданное
сердце? Шекспир не впал в это противоречие, и внима-
тельному читателю не стоит большого труда, чтобы убе-
диться в том, что Гамлет, человек чувственный и даже
втайне сластолюбивый(придворный Розенкран-цнедаром
улыбается молча, когда Гамлет говорит при нем,
что ему женщины надоели), что Гамлет, говорим мы,
не любит, но только притворяется, и то небрежно, что
любит. Мы имеем на то свидетельство самого Шек-
спира.

В первой сцене третьего действия Гамлет говорит
Офелии:

Я любил тебя когда-то.

Офелия. Принц, вы заставили меня этому верить.

Г а м л е т. А не должно было верить!.. Я не любил тебя..

И сказавши это последнее слово, Гамлет гораздо
ближе к правде, чем сам полагает. Чувства его к Офе-
лии, существу невинному и ясному до святости, либо
циничны (вспомните его слова, его двусмысленные на-
меки, когда он, в сцене представления на театре, просит
у ней позволения полежать... у ее колен), либо фрази-
сты (обратите ваше внимание на сцену между ним и
Лаертом, когда он впрыгивает в могилу Офелии и гово-
рит языком, достойным Брамарбаса или капитана
Пистоля: «Сорок тысяч братьев не могут со мной поспо-
рить! пусть на нас навалят миллион холмов!» и т. д.)<
Все его отношения к Офелии опять-таки для него не что
иное, как занятие самим собою, и в восклицании его:
«о нимфа! помяни меня в своих святых молитвах»,
мы видим одно лишь глубокое сознание собственного,
болезненного бессилия, — бессилия полюбить, — почти
суеверно преклоняющегося перед «святыней чистоты».

Но довольно говорить о темных сторонах гамлетов-
ского типа, о тех сторонах, которые именно потому нас
более раздражают, что они нам ближе и понятнее. По-
стараемся оценить то, что в нем законно и потому
вечно. В нем воплощено начало отрицания, то самое
начало, которое другой великий поэт, отделив его
от всего чисто человеческого, представил нам в образе
Мефистофеля. Гамлет тот же Мефистофель, но Мефи-
стофель, заключенный в живой круг человеческой при-
роды; оттого его отрицание не есть зло — оно само
направлено противу зла. Отрицание Гамлета сомне-
вается в добре, но во зле оно не сомневается и вступает
с ним в ожесточенный бой. В добре оно сомневается,
то есть оно заподозревает его истину и искренность и
нападает на него не как на добро, а как на поддельное
добро, под личиной которого опять-таки скрываются
зло и ложь, его исконные враги: Гамлет не хохочет де-
монски-безучастным хохотом Мефистофеля; в самой
его горькой улыбке есть унылость, которая говорит
о его страданиях и потому примиряет с ним. Скепти-
цизм Гамлета не есть также индифферентизм, и в этом
состоит его значение и достоинство; добро и зло, истина
и ложь, красота и безобразие не сливаются перед ним
в одно случайное, немое, тупое нечто. Скептицизм
Гамлета, не веря в современное, так сказать, осу-
ществление истины, непримиримо враждует с ложью и
тем самым становится одним из главных поборников
той истины, в которую не может вполне поверить. Но
в отрицании, как в огне, есть истребляющая сила — и
как удержать эту силу в границах, как указать ей, где
ей именно остановиться, когда то, что она должна
истребить, и то, что ей следует пощадить, часто слито
и связано неразрывно? Вот где является нам столь
часто замеченная трагическая сторона человеческой
жизни: для дела нужна воля, для дела нужна мысль;
но мысль и воля разъединились и с каждым днем разъ-
единяются более...

And thus the native hue of resolution

Is sicklied o’er by the pale cast of thought..*
(Прирожденный румянец воли
Блекнет и болеет, покрываясь бледностью мысли...), —

говорит нам Шекспир устами Гамлета... И вот, с одной
стороны, стоят Гамлеты мыслящие, сознательные, часто
всеобъемлющие, но также часто бесполезные и осуж-
денные на неподвижность; а с другой, полубезумные
Дон Кихоты, которые потому только и приносят пользу
и подвигают людей, что видят и знают одну лишь точку,
часто даже не существующую в том образе, какою они
ее видят. Невольно рождаются вопросы: неужели же
надо быть сумасшедшим, чтобы верить в истину? и
неужели же ум, овладевший собою, по тому самому
лишается всей своей силы?
Далеко бы повело нас даже поверхностное обсужде-
ние этих вопросов.

Ограничимся замечанием, что в этом разъединении,
в этом дуализме, о котором мы упомянули, мы должны
признать коренной закон всей человеческой жизни; вся
эта жизнь есть не что иное, как вечное примирение и
вечная борьба двух непрестанно разъединенных и не-
престанно сливающихся начал. Если бы мы не боялись
испугать ваши уши философическими терминами, мы
бы решились сказать, что Гамлеты суть выражение
коренной центростремительной силы природы, по кото-
рой все живущее считает себя центром творения и на
все остальное взирает как на существующее только
для него (так комар, севший на лоб Александра Маке-
донского, с спокойной уверенностью в своем праве,
питался его кровью, как следующей ему пищей; так
точно и Гамлет, хотя и презирает себя, чего комар не
делает, ибо он до этого не возвысился, так точно и Гам-
лет, говорим мы, постоянно все относит к самому себе).
Без этой центростремительной силы (силы эгоизма)
природа существовать бы не могла, точно так же как и
без другой, центробежной силы, по закону которой все
существующее существует только для другого (эту
силу, этот принцип преданности и жертвы, освещенный,
как мы уже сказали, комическим светом — чтобы гусей
не раздразнить, — этот принцип представляют собою
Дон Кихоты). Эти две силы косности и движения, кон-
серватизма и прогресса, суть основные силы всего суще-
ствующего. Они объясняют нам растение цветка, и они
же дают нам ключ к уразумению развития могуще-
ственнейших народов.

Спешим перейти от этих, быть может, неуместных
умозрений, к другим более привычным нам соображе-
ниям.

Нам известно, что из всех произведений Шекспира
едва ли не самое популярное — «Гамлет». Эта трагедия
принадлежит к числу пьес, несомненно и всякий раз
наполняющих театр. При современном состоянии нашей
публики, при ее стремлении к самосознанию и раз-
мышлению, при ее сомнении в самой себе и ее молодо-
сти — это явление понятно; но, не говоря о красотах,
которыми преисполнено это, быть может, замечатель-
нейшее произведение новейшего духа, нельзя не
удивляться гению, который, будучи сам во многом
сродни своему Гамлету, отделил его от себя свободным
движением творческой силы — и поставил его образ
на вечное изучение потомству. Дух, создавший этот об-
раз, — есть дух северного человека, дух рефлексии и
анализа, дух тяжелый, мрачный, лишенный гармонии
и светлых красок, не закругленный в изящные, часто
мелкие формы, но глубокий, сильный, разнообразный,
самостоятельный, руководящий. Из самых недр своих
извлек он тип Гамлета и тем самым показал, что и в об-
ласти поэзии, как и в других областях народной жизни,
он стоит выше своего чада, потому что вполне по-
нимает его.

Дух южного человека опочил на создании Дон Ки-
хота, дух светлый, веселый, наивный, восприимчивый,
не идущий в глубину жизни, не обнимающий, но отра-
жающий все ее явления. Мы не можем здесь противиться
желанию — не провести параллель между Шекспиром и
Сервантесом, — а только указать на некоторые точки
различия и сходства между ними. Шекспир и Сервантес,
подумают иные, какое же тут может быть сравнение?
Шекспир — этот гигант, полубог... Да; но не пигмеем яв-
ляется Сервантес перед гигантом, сотворившим «Короля
Лира», но человеком и человеком вполне; а человек
имеет право стоять на своих ногах даже перед полубо-
гом. Бесспорно, Шекспир подавляет Сервантеса — и не
его одного — богатством и мощью своей фантазии, бле-
ском высочайшей поэзии, глубиной и обширностью гро-
мадного ума; но вы не найдете в романе Сервантеса пи
натянутых острот, ни неестественных сравнений, ни
приторных кончетти; вы также не встретите на его стра-
ницах этих отрубленных голов, вырванных глаз, всех
этих потоков крови, этой железной и тупой жестокости,
грозного наследия средних веков, варварства, медлен-
нее исчезающего в северных, упорных натурах; а
между тем Сервантес, как и Шекспир, был современник
Варфоломеевской ночи; и еще долго после них сожига-
лись еретики и кровь лилась, да и перестанет ли она
когда-нибудь литься? Средние века сказались в «Дон
Кихоте» отблеском провансальской поэзии, сказочной
грацией тех самых романов, над которыми Сервантес
так добродушно посмеялся и которым сам же заплатил
последнюю дань в «Персилесе и Сигизмунде» Ч Шек-
спир берет свои образы отвсюду — с неба, с земли ♦*-
нет ему запрету; ничто не может избегнуть его всепро-
никающего взора; он исторгает их с неотразимой силой,
с силой орла, падающего на свою добычу. Сервантес
ласково выводит перед читателем свои немногочислен-
ные образы, как отец своих детей; он берет только то,
что близко ему, но это близкое так ему знакомо! Все
человеческое кажется подвластным могучему гению
английского поэта; Сервантес черпает свое богатство
из одной своей души, ясной, кроткой, богатой жизнен-
ным опытом, но не ожесточенной им; недаром в течение
семилетного тяжкого плена Сервантес учился, как он
сам говорил, науке терпенья; круг, ему подвластный,
теснее шекспировского; но в нем, как и в каждом от-
дельном живом существе, отражается все человеческое.
Сервантес не озарит вас молниеносным словом; он не
потрясает вас титанической силой победоносного вдох-
новения; его поэзия — не шекспировское, иногда мутное
море, это — глубокая река, спокойно текущая между
разнообразными берегами; и понемногу увлеченный,
охваченный со всех сторон ее прозрачными волнами,
читатель радостно отдается истинно эпической тишине
и плавности ее течения. Воображение охотно вызывает
пред собою образы обоих современников-поэтов, кото-
рые и умерли в один и тот же день, 26 апреля
1616 года. Сервантес, вероятно, ничего не знал о Шек-
спире; но великий трагик, в тишине своего Стратфорд-
ского дома, куда он удалился за три года до смерти, мог.
прочесть знаменитый роман, который был уже тогда
переведен на английский язык... Картина, достойная
кисти живописца-мыслителя: Шекспир, читающий «Дон
Кихота»! Счастливы страны, среди которых возникают
такие люди, учители современников и потомков! Неувя-

1 Известно, что рыцарский роман «Персилес и Сигизмунда»
явился после первой части «Дон Кихота». (Прим, автора.)
даемый лавр, которым увенчивается великий человек,*,
ложится также на чело его народа.

Кончая наш далеко не полный, этюд, мы просим по-
зволения сообщить вам еще несколько отдельных заме-
чаний.

Один английский лорд (хороший судья в этом деле)1
называл при нас Дон Кихота образцом настоящего
джентельмена. Действительно, если простота и спокой-
ствие обращения служат отличительным признаком так
называемого порядочного человека, Дон Кихот имеет
полное право на это название. Он истинный гидальго,
гидальго даже тогда, когда насмешливые служанки гер-
цога намыливают ему все лицо. Простота его манер
происходит от отсутствия того, что мы бы решились
назвать не самолюбием, а самомнением; Дон Кихот не
занят собою и, уважая себя и других, не думает рисо-
ваться; а Гамлет, при всей своей изящной обстановке,
нам кажется, извините за французское выражение,
ayant des airs de parvenu; 1 он тревожен, иногда даже
груб, позирует и глумится. Зато ему дана сила своеоб-
разного и меткого выражения, сила, свойственная вся-
кой размышляющей и разрабатывающей себя лич-
ности — и потому вовсе недоступная Дон Кихоту,
Глубина и тонкость анализа в Гамлете, его многосто-
ронняя образованность (не должно забывать, что он
учился в виттенбергском университете) развили в нем
вкус почти непогрешительный. Он превосходный кри-
тик; советы его актерам поразительно верны и умны;
чувство изящного почти так же сильно в нем, как чув-
ство долга в Дон Кихоте.

Дон Кихот глубоко уважает все существующие уста-
новления, религию, монархов и герцогов, и в то же
время свободен и признает свободу других. Гамлет бра-
нит королей, придворных — ив сущности притеснителен
и нетерпим.

Дон Кихот едва знает грамоте, Гамлет вероятно вел
дневник. Дон Кихот, при всем своем невежестве, имеет
определенный образ мыслей о государственных делах,.

1 Похож на выскочку (франц.),.
об ’ администрации; Гамлету некогда, да и незачем
этим заниматься.

. Много восставали против бесконечных побоев, кото-
рыми Сервантес обременяет Дон Кихота. Мы заметили
выше, что во второй части романа бедного рыцаря уже
почти не бьют; но мы прибавим, что без этих побоев
он бы меньше нравился детям, которые с такою жад-
ностию читают его похождения, — да и нам, взрослым,
он бы показался не в своем истинном свете, но как-то
холодно и надменно, что противоречило бы его харак-
теру. Мы сейчас сказали, что во второй части уже не
бьют его; но в самом ее конце, после решительного по-
ражения Дон Кихота рыцарем светлого месяца, пере-
одетым бакалавром, после его отречения от рыцарства,
незадолго до его смерти, — стадо свиней топчет его
ногами. Нам не однажды довелось слышать укоры Сер-
вантесу— зачем он это написал, как бы повторяя ста-
рые, уже'брошенные шутки; но и тут Сервантесом руко-
водил инстинкт гения — ив самом этом безобразном
приключении лежит глубокий смысл. Попирание сви-
ными ногами встречается всегда в жизни Дон Кихо-
тов — именно перед ее концом; это последняя дань,
которую они должны заплатить грубой случайности,
равнодушному и дерзкому непониманию... Это пощечина
фарисея... Потом они могут умереть. Они прошли че-
рез весь огонь горнила, — завоевали себе бессмертие —
и оно открывается перед ними.

Гамлет при случае коварен и даже жесток. Вспом-
ните устроенную им погибель двух посланных в Англию
от короля придворных, вспомните его речь об убитом
им Полонии. Впрочем, мы в этом видим, как мы уже
сказали, отражение еще недавно минувших средних ве-
ков. С другой стороны, мы в честном, правдивом Дон
Кихоте обязаны подметить склонность к полусознатель-
ному, полуневинному обману, к самообольщению —
склонность, почти всегда присущую фантазии энтузи-
аста. Рассказ его о том, что он видел в пещере Монтези-
носа, явно им выдуман и не обманул хитрого простака
Санчо-Пансу.

Гамлет от малейшей неудачи падает духом и жа-
луется, а Дон Кихот, исколоченный галерными преступ-
никами до невозможности пошевельнуться, нимало1 не
сомневается в успехе своего предприятия. Так, говорят,
Фурье ежегодно, в течение многих лет, ходил на свида-
ние с англичанином, которого он вызывал в газетах
для снабжения ему миллиона франков на приведение
в исполнение его планов — и который, разумеется, ни-
когда не явился. Это, бесспорно, очень смешно; но вот
что нам приходит в голову: древние называли своих
богов завистливыми — ив случае нужды считали полез-
ным укрощать их добровольными жертвами (вспомните
кольцо, брошенное в море Поликратом); почему и нам
не думать, что некоторая доля смешного неминуемо
должна примешиваться к поступкам, к самому харак-
теру людей, призванных на великое новое дело, как
дань, как успокоительная жертва завистливым богам?
А все-таки без этих смешных чудаков-изобретателей
не подвигалось бы вперед человечество — и не над чем
было бы размышлять Гамлетам.

Да, повторяем: Дон Кихоты находят— Гамлеты раз-
рабатывают. Но как же, спросят нас, могут Гамлеты что-
нибудь разрабатывать, когда они во всем сомневаются
и ничему не верят? На это мы возразим, что, по муд-
рому распоряжению природы, полных Гамлетов, точно
так же как и полных Дон Кихотов, нет: это только край-
ние выражения двух направлений, вехи, выставленные
поэтами на двух различных путях. К ним стремится
жизнь, никогда их не достигая. Не должно забывать,
что как принцип анализа доведен в Гамлете до тра-
гизма, так принцип энтузиазма — в Дон Кихоте до ко-
мизма, а в жизни вполне комическое и вполне трагиче-
ское встречается редко.

Гамлет много выигрывает в наших глазах от привя-
занности к нему Горация. Это лицо прелестно и попа-
дается довольно часто в наше время, к чести нашего
времени. В Горации мы признаем тип последователя,
ученика в лучшем смысле этого слова. С характером
стоическим и прямым, с горячим сердцем, с несколько,
ограниченным умом, он чувствует свой недостаток и
скромен, что редко бывает с ограниченными людьми;
он жаждет поучения, наставления и потому благоговеет
перед умным Гамлетом и предается ему всей силой
своей честной души, не требуя даже взаимности. Он
подчиняется ему не как принцу, а как главе. Одна
из важнейших заслуг Гамлетов состоит в том, что они
образуют и развивают людей, подобных Горацию, лю-
дей, которые, приняв от них семена мысли, оплодотво-
ряют их в своем сердце и разносят их потом по всему
миру. Слова, которыми Гамлет признает значение Гора-
ция, делают честь ему самому. В них выражаются соб-
ственные его понятия о высоком достоинстве человека,
его благородные стремления, которых никакой скепти-
цизм ослабить не в силах. «Послушай, — говорит он
ему, —

С той поры, как это сердце
Властителем своих избраний стало
И научилось различать людей,
Оно тебя избрало перед всеми.
Страдая, ты, казалось, не страдал,
Ты брал удары—и дары судьбы,
Благодаря за то и за другое.

•И ты благословен: рассудок с кровью

В тебе так смешаны, что ты не служишь
Для счастья дудкою, не издаешь
По прихоти его различных звуков.
Дай мужа мне, которого бы страсть
Не сделала рабом—и я укрою
Его в души моей святейших недрах,
Как я тебя укрыл» Ч

Честный скептик всегда уважает стоика. Когда рас-
падался древний мир — ив каждую эпоху, подобную
той эпохе,—лучшие люди спасались в стоицизм, как
в единственное убежище, где еще могло сохраниться
человеческое достоинство. Скептики, если не имели
силы умереть — «отправиться в ту страну, откуда ни
один еще путник не возвращался», — делались эпику-
рейцами. Явление понятное, печальное и слишком зна-
комое нам!

И Гамлет и Дон Кихот умирают трогательно; но как
различна кончина обоих! Прекрасны последние слова

1 «Гамлет» — перевод А. Кронеберга. Харьков, 1844, стр. 107.

(Прим, автора.)
Гамлета. Он смиряется, утихает, приказывает Горацию
жить, подает свой предсмертный голос в пользу моло*.'
дого Фортинбраса, ничем не запятнанного представи-
теля права наследства... но взор Гамлета не обращается
вперед... «Остальное... молчание», — говорит умираю-
щий скептик — и действительно умолкает навеки*
Смерть Дон Кихота навевает на душу несказанное уми-
ление. В это мгновение все великое значение этого лица
становится доступным каждому. Когда бывший его ору-
женосец, желая его утешить, говорит ему, что они скоро
снова отправятся на рыцарские похождения: «Нет, —,
отвечает умирающий, — все это навсегда прошло, и я
прошу у всех прощения; я уже не Дон Кихот, я снова
Алонзо добрый, как меня некогда называли,— Alonso el
Bueno».

Это слово удивительно; упоминовение этого про-
звища, в первый и последний раз — потрясает читателя.
Да, одно это слово имеет еще значение перед лицом
смерти. Все пройдет, все исчезнет, высочайший сан,
власть, всеобъемлющий гений, все рассыплется пра-
хом...

Все великое земное
Разлетается, как дым..ч

Но добрые дела не разлетятся дымом; они долговеч-
нее самой сияющей красоты; «все минется, — сказал
апостол, — одна любовь останется».

Нам нечего прибавлять после этих слов. Мы почтем
себя счастливыми, если указанием на те два коренные
направления человеческого духа, о которых мы гово-
рили перед вами, мы возбудили в вас некоторые мысли,
быть может, даже не согласные с нашими, — если мы,
хотя приблизительно, исполнили нашу задачу и не уто-
мили вашего благосклонного внимания.
(ТРЕХСОТЛЕТИЕ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
ШЕКСПИРА)

Мм. гг.!

23-го апреля 1564 года, ровно три столетия тому
назад, в год рождения Галилея и смерти Кальвина,
в небольшом городке средней полосы Англии явился
на свет ребенок, темное имя которого, тогда же
записанное в приходский церковный список, давно
уже стало одним из самых лучезарных, самых
великих человеческих имен — явился Вильям Шек-
спир. Он родился в полном разгаре шестнадца-
того века, того века, который, по справедливо-
сти, признается едва ли не самым знаменательным
в истории европейского развития, века, изобило-
вавшего великими людьми и великими собы-
тиями, видевшего Лютера и Бакона, Рафаэля и
Коперника, Сервантеса и Микель-Анджела, Елизавету
Английскую и Генриха Четвертого. В том году, кото-
рый мы, русские, празднуем теперь со всей подобающей
торжественностью, — у нас в России, или, как говорили
тогда, — Московии, в государстве Московском, царство-
вал еще молодой, но уже ожесточенный сердцем Иоанн
Грозный; самый этот 1564-й год был свидетелем опал
и казней, предшествовавших новгородскому погрому;
но как бы в ознаменование рождения величайшего пи-
сателя, в том же 1564-м году в Москве основалась пер-
вая типография. Впрочем, ужасы, совершавшиеся
тогда, не были свойственны одной России: восемь лет
после рождения Шекспира, в Париже произошла Вар-
фоломеевская ночь; на всей Европе еще лежали мрач-
ные тени средних веков, но уже занялась заря новой
эпохи — и явившийся миру поэт был в то же время
один из полнейших представителей нового начала,
неослабно действующего с тех пор и долженствующего
пересоздать весь общественный строй: начала гуман-
ности, человечности, свободы.

Мы, русские, в первый раз празднуем нынешнюю
годовщину; но и другие народы Европы не могут по-
хвастаться перед нами в этом отношении. Когда ис-
полнилось первое столетие после рождения Шекспира,
имя его было почти совершенно забыто даже в родной
его стране; Англия только что выходила из-под власти
республиканцев и пуритан, считавших драматическое
искусство развратом и запретивших сценические пред-
ставления; да и самое возрождение театра при Карле
Втором не имело ничего общего с целомудренным
духом Шекспира, было недостойно его. В 1764 году,
двести лет после его рождения, Англия уже знала
своего поэта, уже гордилась им; в Германии Лессинг
уже указал на него своим соотечественникам, Виланд
переводил его, и юноша Гёте, будущий творец «Геца»,
читал его с благоговением; но все-таки слава его
не проникла в массы, не распространилась далее
некоторой части образованного общества, литератур-
ных кружков; в самой Англии, где в течение почти ста
лет не явилось ни одного издания Шекспира, извест-
ный актер Гаррик, желая отпраздновать годовщину его
рождения, не усомнился дать «Отелло», «приспособлен-
ного» для сцены, с приделанной развязкой; а во Фран-
ции о Шекспире знал едва* ли не один Вольтер, да и
тот величал его варваром. Упоминать ли нам о Рос-
сии? Тогда только что начиналось царствование Екате-
рины, и Сумароков считался нашим великим тра-
гиком...

Но вот прошло еще сто лет, и что же мы видим?
Без преувеличения можно сказать, что нынешний день
празднуется или поминается во всех концах земли.
В отдаленнейших краях Америки, Австралии, Южной
Африки, в дебрях Сибири, на берегу священных рек
Индостана, с любовью и признательностию произ-
носится имя Шекспира, так же как во всей Европе.
Оно произносится и в чертогах и в хижинах, в свет-
лых покоях богачей и в тесных рабочих комнатах,
в отдалении от родного крова и близ домашнего
очага, под воинской палаткой и под шалашом про-
мышленника, на суше и на море, старыми и моло-
дыми людьми, семейными и одинокими, счастливыми,
которых оно радует, и несчастными, которых уте-
шает...

Целый мир им завоеван: его победы прочнее побед
Наполеонов и Цезарей. Каждый день, как волны во
время прилива, прибывают новые его подданные—и
с каждым днем шире и шире становятся эти людские
волны. Ни один образ не вырос так в последние сто лет,
как образ Шекспира, — и не будет конца его росту.
Сколько в эти сто лет явилось изданий, переводов, на
скольких различных языках, сколько художников, жи-
вописцев, музыкантов, ваятелей воплощали его типы,
вдохновлялись ими! Сколько их еще видится впереди!
Сколько грядущих поколений, сколько племен, теперь
еще едва известных, сколько наречий, быть может едва
лепечущих, теперь примкнут к торжественному шест-
вию его славы. Мы празднуем его трехсотлетнюю го-
довщину; но мы уже ныне с уверенностию можем пред-
сказать праздник его тысячелетия. Да; подобно своему
единственному сопернику, величайшему поэту древнего
мира, Гомеру, который, доживая свое третье тысячеле-
тие, весь сияет блеском бессмертной молодости и неувя-
даемой силы, величайший поэт нового мира создан
для вечности — и будет жить вечно!

Мы, русские, празднуем память Шекспира, и мы
имеем право ее праздновать. Для нас Шекспир не одно
только громкое, яркое имя, которому поклоняются
лишь изредка и издали: он сделался нашим достоя-
нием, он вошел в нашу плоть и кровь. Ступайте в те-
атр, когда даются его пиэсы (заметим мимоходом, что
только в Германии и в России они не сходят с репер-
туара), — ступайте в театр, пробегите все ряды собрав-
шейся толпы, приглядитесь к лицам, прислушайтесь
к сужденьям — и вы убедитесь, что перед вашими гла-
зами совершается живое, тесное общение поэта с его
слушателями, что каждому знакомы и дороги создан-
ные им образы, понятны и близки мудрые и правдивые
слова, вытекшие из сокровищницы его всеобъемлю-
щей души! Или образ Гамлета не ближе, не понятнее
нам, чем французам, — скажем более — чем англи-
чанам? Не соединилось ли навек для нас навсегда с
этим образом воспоминание о величайшем русском —
именно русском актере, Мочалове? Не приветствуем
ли мы с особенным участием каждую попытку передать
нам шекспировские творения нашими родными зву-
ками? И, наконец, может ли не существовать- особой
близости и связи между беспощаднейшим и, как старец
Лир, всепрощающим сердцеведцем, между поэтом, бо-
лее всех и глубже всех проникнувшим в тайны
жизни, — и народом, главная отличительная черта ко-
торого до сих пор состоит в почти беспримерной жажде
самосознания, в неутомимом изучении самого себя, —
народом, так же не щадящим собственных слабостей,
как и прощающим их у других, — народом, наконец,
не боящимся выводить эти самые слабости на свет бо-
жий, как и Шекспир не страшится выносить тем-
ные стороны души на свет поэтической правды, на
тот свет, который в одно и то же время и озаряет и
очищает их?

Говорить ли нам теперь перед вами о самом Шекс-
пире? Попытаться ли в быстрых, поневоле кратких
очерках, представить посильную оценку его гения?
Едва ли это возможно и едва ли нужно, тем более что
он сам сейчас заговорит перед вами. Шекспир, как
природа, доступен всем, и изучать его должен каждый
сам, как и природу. Как она, он и прост и многосло-
жен — весь, как говорится, на ладони — и бездонно-
глубок, свободен до разрушения всяких оков и посто-
янно исполнен внутренней гармонии и той неуклонной
законности, логической необходимости, которая лежит
в основании всего живого. А потому ограничимся
указанием на его же изречение, примененное им к едва
ли не чистейшему из его созданий, к Бруту:

Природа могла бы встать и промолвить,
Указывая на него: это был человек!

Шекспир не нашел никакого более сильного слова,
которым он бы мог почтить побежденную доброде-
тель — пусть же будет это самое слово высшею данью
нашего благоговения к торжествующему гению!
<0 СТИХОТВОРЕНИЯХ Я. И. ПОЛОНСКОГО)

Письмо к редактору «С.-Петербургских ведомостей»

М. г., я не разделяю мнения, которое, как вам из-
вестно, в большом ходу между художнической и лите-
ратурной братьей — между артистами вообще, — мне-
ния, что критика — бесполезное дело и что гг. критики
злобствуют вследствие собственного бессилия; я, на-
против, полагаю, что особенно у нас, в России, критике
предстояла и предстоит великая и важная задача, ко-
торую она не раз уже разрешала блестящим образом
в лице Белинского, Добролюбова и некоторых других
и которая не потеряет своего первостепенного значе-
ния до тех пор, пока будут необходимы у нас педаго-
гические отношения сознательно мыслящих умов к
остальной массе общества. При подобном воззрении на
критику мне тем больнее видеть это могущественное
орудие в руках неискусных и недобросовестных — и
вот причина, побудившая меня обратиться к вам с на-
стоящим письмом.

Нечего и говорить, что речь идет не обо мне. Никто
в своем деле не судья; да и в конце концов мне на
критику слишком жаловаться нечего. Правда, в послед-
нее время я сам себе напоминал те турецкие головы,
о которые посетители народных гуляний пробуют свои
силы ударом кулака: не было ни одного начинавшего
критика, который не попытал бы надо мною своего
размаха... И то не был «размах без удара», по Вы-
ражению Белинского; напротив, иной бил очень ловко
и метко Ч Но, повторяю, речь не обо мне. Я хочу ска-
зать несколько слов о статье, появившейся в сентябрь-
ской книжке «Отечественных записок» и посвященной
разбору сочинений Я- П. Полонского, правильнее гово-
ря — первых двух томов нового издания его сочинений.
Статья эта попалась мне в руки в то самое время,
когда я оканчивал чтение появившихся в покойной
«Литературной библиотеке» «Признаний Сергея Чалы-
гина». Публика наша, кажется, не обратила никакого
внимания на это замечательное произведение Полон-
ского. Недостаток ли симпатии к журналу, в котором
оно появилось, недоверие ли ко всякому стихотворцу,
пишущему прозой, причиною этого равнодушия — не
знаю; но знаю несомненно, что оно незаслуженное и
что нашей публике' не часто предстоит читать вещи, бо-
лее достойные ее внимания. «Признания» эти, которых
вышла только первая часть, принадлежат к роду лите-
ратуры, довольно тщательно возделанному у нас в по-
следнее время, а именно — к «воспоминаниям детства».
Уступая известным «Воспоминаниям» графа Л. Н. Тол-
стого в изящной отделке деталей, в тонкости психоло-
гического анализа, «Признания Чалыгина» едва ли
не превосходят их правдивой наивностью и верностью
тона — и во всяком случае достойны занять место
непосредственно вслед за ними. Интерес рассказа не
ослабевает ни на минуту; выведенные личности очер-
чены немногими, но сильными штрихами (особенно хо-
рош декабрист, друг матери Чалыгина), и самый коло-
рит эпохи (действие происходит около двадцатых годов
текущего столетия) схвачен и передан живо и точно.
Вполне удалось автору описание известного наводнения
1824 года так, как оно отразилось в семейной жизни:
читатель присутствует при внезапном вторжении вели-
кого общественного бедствия в замкнутый круг част-
ного быта; каждая подробность дышит правдой. Выра-

1 Именно теперь, по поводу моих «Литературных воспомина-
ний», кажется, снова поднимается знатная травля... На здоровье,
господа! (Прим, автора.)
жения счастливые, картинные попадаются на каждой
странице и с избытком выкупают некоторый излишек
вводных рассуждений — единственный и в сущности
маловажный недостаток произведения г. Полонского.
Впрочем, он уже до «Признаний Чалыгина» показал,
что умеет так же хорошо писать прозой, как и стихами.
Стоит вспомнить его «Тифлисские сакли», его «Груню»
и т. п. Нельзя не пожелать, чтоб он довел до конца эти
интересные «Признания».

Г-н критик «Отечественных записок», автор выше-
упомянутой статьи в сентябрьском №, совершенно про-
тивуположного мнения о таланте г. Полонского. Он на-
ходит в его сочинениях одну «бесконечную канитель
слов, связь между которыми обусловливается лишь
знаками препинания, бессодержательное сотрясение
воздуха, несносную пугливость мысли, не могущей вы-
звать ни одного определенного образа, формулировать
ни одного ясного понятия; туманную расплывчивость
выражения, заставляющую в каждом слове предпола-
гать какую-то неприятную загадку» х, и все это потому,
что г. Полонский, по понятию критика, не что иное, как
писатель безо всякой оригинальности, безличный, вто-
ростепенный писатель-эклектик.

Не могу не протестовать против подобного при-
говора; не могу не заявить, что критик, его произнесший,
тем самым наглядно показал, что лишен главного ка-
чества всякого критика, лишен чутья — понимать, ли-
шен умения проникнуть в чужую личность, в ее особен-
ность и значение. Оставляю в стороне все эти «кани-
тели», «сотрясения воздуха» — все эти «жестокие»
слова, пущенные в ход для уснащивания речи; но са-
мое определение Полонского, как писателя несамобыт-
ного, эклектика, неверно в высшей степени. Если про
кого должно сказать, .что он не эклектик, не поет с чу-
жого голоса, что он, по выражению А. де Мюссе, пьет
хотя из маленького, но из своего стакана1 2, так это

1 См. «Отечественные)» зап<иски>» за сентябрь 1869 г.—
«Новые книги», стр. 47. (Прим, автора.)

2 «Мои verre n’est pas grand, mais je bois dans mon verre»,
(Прим, автора.)
именно про Полонского. Худо ли, хорошо ли он поет,
но поет уж точно по-своему. Да и скажите, прошу вас,
кому подражал Полонский в своем «Кузнечике-музы-
канте», этой прелестной, исполненной грациозного
юмора идиллии, которая переживет и уже пережила
многое множество современных ей произведений, вы-
ступивших в свет с гораздо большими претензиями?
Г. критик не признает оригинальности в Полонском;
но стоит обладать некоторою лишь тонкостью слуха,
чтоб тотчас признать его стих, его манеру L Стихотво-
рение, которое г. критик — не без коварного умысла
(постыдная, в нашей журналистике часто употребля-
емая уловка) — приводит, как одно из лучших1 2 и над
которым он потом глумится, вовсе не может служить
примером того, чем собственно отличается поэзия По-
лонского. В этом стихотворении выражается скорее
слабая сторона его таланта, а именно: его несколько
наивное подчинение тому, что называется высшими фи-
лософскими взглядами, последним словом общечелове-
ческого прогресса и т. п. Искреннее уважение, даже
удивление, которым он проникается перед лицом этих
«вопросов», внушают ему стихотворения, то торжеству-
ющие, то печальные, в которых благонамеренность и
чистота убеждения не всегда сопровождается глубиною
мысли, силой и блеском выражения. Не в подобных

1 Кто не чувствует особого оригинального оборота, особого
лада стихов вроде следующих:

Уже над ельником, из-за вершин колючих

Сияло золото вечерних облаков,

Когда я рвал веслом густую сеть пловучих
Болотных трав и водяных цветов —

Или:

Прихвачу летучий локон
Я венком из белых роз,
Что растит по стеклам окон
Утренний мороз, —

тому, конечно, этого растолковать нельзя. Это не по его части.
(Прим, автора.)

2 Стихотворение: «Царство науки не знает предела». (Прим,
автора.)
произведениях следует искать настоящего Полонского;
зато там, где он говорит о действительно пережитых
им ощущениях и чувствах, там, где он-рисует образы,
навеянные ему то ежедневною, почти будничною
жизнью, то своеобразной, часто до странности смелой
фантазией (укажу, например, на стихотворение «Тишь
и мрак»), — там он, если не всякий раз заявляет себя
мастером, то уже наверное всякий раз привлекает сим-
патию читателя, возбуждает его внимание, а иногда,
в счастливые минуты, достигает полной красоты, тро-
гает и потрясает сердце. Талант его представляет осо-
бенную, ему лишь одному свойственную, смесь про-
стодушной грации, свободной образности языка, на ко-
тором еще лежит отблеск пушкинского изящества, и
какой-то иногда неловкой, но всегда любезной, чест-
ности и правдивости впечатлений. Временами, и как бы
бессознательно для него самого, он изумляет прозор-
ливостью поэтического взгляда... (см. стихотворение:
«Жалобы музы» в «Оттисках»). Древний мир также
не чужд его духу; некоторые его «античные» стихотво-
рения прекрасны (например, «Аспазия», «Наяды»).

Позволю себе привести в подтверждение слов моих
стихотворение «Чайка». Я не много знаю стихотворе-
ний на русском языке, которые по теплоте чувств, по
унылой гармонии тона стояли бы выше этой «Чайки».
Весь Полонский высказался в нем.

ч л й к А

Поднял корабль паруса;

В море спешит он, родной покидая залив...

Буря его догнала — и швырнула на каменный риф.

Бьется он грудью об грудь

Скал, опрокинутых вечным прибоем морским...
А белогрудая чайка летает и стонет над ним.

С бурей обломки его

Вдаль унеслись; чайка села на волны —и вот,
Тихо волна покачав ее, новой волне отдает.
Вон отделились опять

Крылья от скачущей пены — и ветра быстрей
Мчится она, упадая в объятья вечерних теней..

Счастье мое — ты, корабль.

Море житейское бьет в тебя бурной волной.

Если погибнешь ты, буду, как чайка, стонать над тобой*

Буря обломки твои

Пусть унесет! Но пока будет пена блестеть,

Дам я волнам покачать себя, прежде чем в ночь улететь*

Всякий, даже поверхностный, читатель легко заме-
тит струю тайной грусти, разлитую во всех произведе-
ниях Полонского; она свойственна многим русским,
но у нашего поэта она имеет особое значение. В ней
чувствуется некоторое недоверие к себе, к своим си-
лам, к жизни вообще; в ней слышится отзвучие горь-
ких опытов, тяжелых воспоминаний... Относительная
холодность публики — особенно нынешней — к его ли-
тературной деятельности, вероятно, так же прибавила
каплю своей полыни... И вот после свыше двадцати-
пятилетней, честно пройденной карьеры является кри-
тика, которая развязно и самоуверенно, словно это
само собою разумеется, крутит, вертит, решает — и не
подозревая даже, в своем самодовольстве, на сколько
ложно и не в ту сторону, не по следу она сама высту-
пает и движется, произносит свой ничем неоправдан-
ный суд! Г-ну Полонскому, конечно, нечего вмеши-
ваться в эти дрязги; но да извинит меня его скром-
ность, если я решаюсь печатью вступиться за него,
если я беру на себя смелость замолвить за него слово!
Я позволяю себе сказать публике, что, в противность
ее почти всегда верному инстинкту, на этот раз она
не права и что деятельность такого поэта, как Полон-
ский, заслуживает большего сочувствия; я позволяю
себе обратить ее внимание на то, что трудно писателю,
как бы сильно ни было в нем чувство собственного
призвания, трудно ему не усомниться в нем, когда его
произведения встречаются одним лишь глухим мол-
чанием или гаерскими завываниями, свистом и крив-
ляньями наших псевдосатириков! Что же касается до
критика «Отечественных записок», то ограничусь тем,
что выражу ему одно мое убеждение, над которым он,
вероятно, вдоволь посмеется. Нет никакого сомнения,
что, в его глазах, патрон его, г. Некрасов, неизмеримо
выше Полонского, что даже странно сопоставлять эти
два имени: а я убежден, что любители русской сло-
весности будут еще перечитывать лучшие стихотво-
рения Полонского, когда самое имя г. Некрасова по-
кроется забвением. Почему же это? А просто потому,
что в деле поэзии живуча только одна поэзия и что
в белыми нитками сшитых, всякими пряностями при-
правленных, мучительно высиженных измышлениях
«скорбной» музы г. Некрасова — ее-то, поэзии-то, и
нет на грош, как нет ее, например, в стихотворениях
всеми уважаемого и почтенного А. С. Хомякова, с ко-
торым, спешу прибавить, г. Некрасов не имеет ничего
общего.

Dixi et animam meam salvavi 4

В надежде, что вы не откажетесь поместить на-
стоящее письмо в уважаемой вашей газете, прошу вас,
м. г., принять уверение в совершенном моем уважении
и преданности.

Ив. Тургенев

Р. S. Позвольте, кстати, воспользоваться глас-
ностью «Спб. ведомостей», чтоб исправить опечатку,
вкравшуюся в новое издание моих сочинений. На пер-
вой странице первого тома началом моей литератур-
ной карьеры дважды — вместо 1843 года обозначен
11849 год. Впрочем, читатели, вероятно, сами догада-
ются исправить эту опечатку, так как я упоминаю
о двадцатипятилетие^^ моем писательстве.

1 Сказал и душу мою освободил (лат.)
HISTORY OF A TOWN. Edited by M. E. Saltykoff.

(Istoriya odnogo goroda) St. Petersburg. 1870.

This is a book which in spite of its eccentricity, an
eccentricity even running somewhat into caricature,
will not only be read with pleasure by lovers of humour
and of satirical verve, but will doubtless be taken into
consideration by the future historian of the changes
through which the face of Russian society has passed
during the last hundred years. Its author, who usually
writes under the name of Stchedrine, but whose real
name is Saltykoff (a descendant, by the way, of the an-
cient family of Moscow Boyars of that name), after
having, like many other writers suspected of propaga-
ting liberal opinions, undergone his time of persecution
and of exile under the Emperor Nicholas, acquired
a great deal of popularity by the publication, some fif-
teen years ago, of a series of sketches called «Scenes of
orovincial Life» («Gubernskie ocherki»), in which he
ashed with indomitable vigour the numerous abuses
hen current .under the name of Government and Justice.

Saltykoff’s manner as a satirist somewhat resembles
that of Juvenal. His laughter is bitter and strident, his
raillery not unfrequently insulting. But, as we have al-
ready said, his violence often assumes the form of cari-
cature. Now there are two kinds of caricature: that
which exaggerates the truth, as with a magnifying
glass, but which never, entirely alters its nature,
and that which more or less consciously deviates
from the natural truth and proportion of fact. Saltykoff
indulges in the first kind only, the only admissible one.
It is the natural consequence^of his character: kind and
sensitive at bottom, but superficially rude. At the same1,
time he is very delicate in his perceptions, which have
something of instinct and divination about them. He has
read much, and above all he has seen much'. In fact he
knows his own country better than any man living. The
«History of a Town» — which is in reality a sort of sati-
rical history of Russian society during the second half of
the past and the beginning of the present century, under
the form of a burlesque description of the town of Glu-
poff, and of the governors who successively ruled over
it from 1762 to 1826 — could not well be translated in
its entirety, nor do I think that it could be understood or
appreciated by a Western public. The «taste of the soil»
is too perceptible, and the language too often runs into
slang. Frequently too the author allows his fancy to run
away with him in a manner quite preposterous. In the
series of typical Governors of Glupoff (Dullborough), for
instance, there is one who has for his head a pate de
foie gras, which is eventually devoured by the «Marshal
of the Nobility», a great gourmand and lover of truff-
les. Such absurdities as these, very possibly, have been
introduced on purpose, in order to. discomfit the over-
attentive or official reader.

There is something of Swift in Saltykoff; that serious
and grim comedy, that realism — prosaic in its lucidity
amidst the wildest play of fancy — and, above all, that
constant good sense — I may even say that moderation —
kept up in spite of so much violence and exaggeration
of form. I have seen audiences thrown into convulsions
of laughter by the recital of some of Saltykoff’s sketches.
There was something almost terrible in that laughter, the
public, even while laughing, feeling itself under the lash.
I repeat that the «History of a Town» could not be transla-
ted as it stands, but I think that a selection might be
made out of the different forms of its Governors which
pass before the reader’s eyes, sufficient to give an idea
to foreigners of the interest excited in Russia by a strange
and striking book —one which, under a form necessarily
allegorical, offers a picture of Russian history which is,
alas! too true. More particularly I would call attention
to the sketch of the Governor Ugrium-Burcheeff, in whose
face every one has recognised the sinister and repulsive
features of Arakcheeff, the allpowerful favourite of
Alexander I during the last years of his reign.

Ivan Tourgueneff

<П e p e в о д)

«ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА», соч, М. Е. Сал-
тыкова, СЦД^870,

Несмотря на причудливость этой книги, переходящую ме-
стами даже в карикатурность, ее не только будут с удоволь«
ствием читать любители юмора и сатирического духа, но несо-
мненно примет во внимание и будущий историк, описывая пере-
мены, которые произошли за последнее столетие во внешнем
облике русского общества. Ее автор, пишущий обыкновенно под
псевдонимом Щедрина, но в действительности носящий фамилию
Салтыкова (к слову сказать, потомок древнего рода московских
бояр), заподозренный, подобно многим другим писателям, в рас-
пространении либеральных идей, испил свою долю преследова-
ний и был сослан при императоре Николае I; позднее он заслу-
жил большую известность серией очерков, изданных лет пятна-
дцать назад под названием «Губернекие очерки», где с неукро-
тимой силою бичевал многочисленные злоупотребления, царившие
в то время под личиной законной власти и правосудия.

Сатирическая манера Салтыкова до некоторой степени
сходна с манерою Ювенала. Его смех горек и пронзителен, его
насмешки нередко оскорбительны. Но, как мы уже сказали, его
нападки часто принимают форму карикатуры. Карикатуря бы-
вает двух видов: одна преувеличивает истину, как бы посред-
ством увеличительного стекла, но никогда не Искажает ее суще-
ства, другая более или менее сознательно уклоняется от жизнен-
ной правды и естественных пропорций. Салтыков признает только
первый род, как единственно правильный. Это — естественное
следствие его характера, в котором доброта и чувствительность
скрыты под внешней суровостью. В то же -время он обладает
тонкой наблюдательностью, а присущая ему интуиция делает
его истинным прозорливцем.

Он много читал, а главное, много видел. Действительно, он
знает свою родную страну лучше кого бы то ни было. «История
одного города» — в сущности сатирическая история русского
общества во второй половине прошлого и начале нынешнего века,
изложенная в форме забавного описания города Глупова и его
начальников, сменявших друг друга у власти с 1762 по 1826 г.
Ее невозможно перевести целиком, и западноевропейская пуб-
лика, я думаю, не поняла бы и не оценила ее. Местный колорит
в ней слишком ярок, и язык слишком часто сбивается на жаргон.
Подчас автор дает волю своему воображению и доходит до со--
вершенных несообразностей. Так, например, в серии типичных
городничих города Глупова есть один, у которого вместо головы
pate de foie gras;1 ее нечаянно съедает предводитель дворян-
ства, большой лакомка и любитель трюфелей. Очень возможно,
что подобные нелепости введены с умыслом, чтобы огорошить
подозрительного или чиновного читателя.

В Салтыкове есть что-то свифтовское; серьезный и жестокий
юмор, ясный и трезвый реализм, при самой необузданной игре
воображения, и особенно непоколебимый здравый смысл, я готов
сказать даже — умеренность — ни на минуту не изменяют автору,
несмотря на несдержанность и преувеличения формы. Я видел,
как люди смеялись до колик, слушая чтение иных очерков Сал-
тыкова. Было что-то почти страшное в этом смехе, ибо, неудер-
жимо смеясь, публика чувствовала, как бич хлестал ее самое.
Повторяю, «Историю одного города» нельзя перевести полно-
стью, но я думаю, что достаточно выбрать несколько типов го-
родничих, которые проходят в ней пред взором читателя, чтобы
дать понятие иностранцам об интересе, какой возбудила в Рос-
сии эта странная и замечательная книга, представляющая, по
необходимости в аллегорической форме, увы! слишком верную
картину русской истории. В особенности я хотел бы обратить
внимание на очерк о городничем Угрюм-Бурчееве, в лице которого
все узнали злой и отталкивающий облик Аракчеева, всесильного
любимца Александра I в последние годы его царствования.

Иван Тургенев

1 Паштет из печенки (франц.).
К PT LOF AND HIS FABLES. By W. R. S. Ralston.
Third edition, greatly enlarged.

The words «third edition» are particularly agree-
able to the ears of a Russian, in connection with this
issue of Mr. Ralston’s excellent translation of Krilof’s fab-
les, as they prove that English readers are beginning to
feel an interest in the literature of his country and in the
national life and character which they have hitherto only
contemplated from a political point of view. And Krilof
certainly deserves all the attention thus bestowed upon
him. He is the only original fabulist who has appeared
since La Fontaine; and though he does not, perhaps,
equal the exquisite grace of the inimitable Frenchman,
though he has fewer sly strokes of wit, less cunning simp-
licity in telling a story, he has, on the other hand, more
originality of invention. His observant good sense penet-
rates to the roots of things, and he possesses a genuine
kind of phlegmatic humour which betrays the Oriental
element in Slavonic nature. In his birth and all the
circumstances of his life Krilof was as Russian as possible:
he was essentially national in his ways of thinking, fee-
ling, and writing; and it may be maintained without exag-
geration that a foreigner who has carefully studied Kri-
lof’s fables will have a better idea of the Russian natio-
nal character than if he had read through all the travels
and essays that attempt to describe it. Russian children
learn Krilof by heart as French ones do La Fontaine,
without entering into all the wisdom of his teaching, but
in later life they return to him with double profit. Like
La Fontaine, but to a still greater degree, Krilof has
supplied the public conscience with a number of pre-
cepts and adages and sayings which have become prover-
bial even in the mouth of unlettered peasants; no one is
oftener quoted than he, and, like the Bible and Shakespeare
in England, those who quote him have often no idea of
their obligation — proof positive that his work has been
completely absorbed into the national popular life from
which it sprung. The present day offers no higher reward
to literary ambition than this faint reflection of the past
grandeur of epic poetry, which is only great because It
is impersonal.

Mr. Ralston’s translation leaves nothing to desire
in the matter of accuracy or colouring, and the fables
which he has added are not amongst the least welcome.
The short preface and memoir prefixed to the volume,
and his historical and literary notes on some of the fab-
les, have been done conscientiously and con amore. It
will not be his fault is Krilof doe's not prove to be tho-
roughly «naturalised» in England.

Personally, the present writer remembers to have seen
Krilof once a short time before his death. He had
a majestic head rather massive and heavy, fine white
hair, pendent cheeks, the mouth large but well formed and
earnest, the eye fixed and eyelid drooping, an expression
of indolence and almost of apathy on the whole face, but
with intelligence and humour, as it were, showing
through. He scarcely ever spoke, but listened — brilliantly,
if 1 may say so, since his silence was accompanied by an
internal sort of smile, as if he were imparting to himself
a number of lively observations never destined to be
given fo the world.

One anecdote of Krilof has been communicated to
us by the person who witnessed the incident, which
throws additional light on his indolent and original
character. A large and heavy picture, which hung just
above the place where Krilof generally sat, had slipped
from one of the nails which supported it and threatened
to fall on the head of the thoughtless fabulist. His
attention was called to the danger and he replied
quietly: «Oh! I have studied the situation, and I calculate
that if the picture falls, it will take a diagonal line, just
clear of my head». And so, for a long time, the picture
continued to hang askew and Krilof to sit under it.

J. Tourgueneff

'<П e p e в о д.у

КРЫЛОВ И ЕГО БАСНИ» Пер. В. Р. Рольстона.
3 издание, значительно расширенное*

Слова «третье издание», относящиеся к выходу басен Кры-
лова в прекрасном переводе г. Рольстона, звучат особенно
приятно для уха каждого русского, так как они показывают,
что английский читатель начинает интересоваться его род«
ной литературой, жизнью и характером его народа, кото«
рые до сих пор рассматривал лишь с политической точки
зрения.

Что касается самого Крылова, то он, без сомнения, вполне
заслужил все то внимание, которое ему оказывают. Это — един-
ственный оригинальный баснописец, появившийся со времени Ла-
фонтена. И если он не достиг неподражаемой грации своего
французского предшественника, его удивительного, лукавого
простодушия, то зато у него больше оригинальной выдумки, чем
у Лафонтена. Его наблюдательность и здравый смысл позволяют
ему проникать в самый корень вещей, и он обладает неподдель-
ным, несколько флегматичным юмором, который указывает на
восточный элемент, присущий славянской .натуре. С самого дет-
ства Крылов всю свою жизнь был типичнейшим русским челове-
ком: его образ мышления, взгляды, чувства и все его писания
были истинно русскими, и можно сказать без всякого преувели-
чения, что иностранец, основательно изучивший басни Крылова,
будет иметь более ясное представление о русском национальном
характере, чем если прочитает множество сочинений, трактую-
щих 016 этом предмете^
Русские дети заучивают наизусть басни Крылова, как фран-
цузские — басни Лафонтена, но они не в состоянии понять заклю-
ченного в них глубокого смысла. Лишь вернувшись к ним позд->
нее, они постигают их мудрость, и это приносит им двойную
пользу. Подобно Лафонтену, но в значительно большей степени,
Крылов обогатил общественное сознание множеством наставле-
ний, пословиц, изречений, ставших поговорками и вошедших
в язык даже неграмотного крестьянина. Никого не цитируют
так часто, как Крылова, и, подобно тому, как это случилось
с библией и Шекспиром в Англии, те, кто цитирует его, часто
даже не подозревают, кому они обязаны тем или иным выраже-
нием. Нужно ли лучшее доказательство того, что произведения
Крылова всецело вошли в народную жизнь, то есть возврати-
лись к своему первоисточнику. В наши дни литературное често*
любие не может желать более высокой награды, хотя это лишь
слабое отражение прошлого величия эпической поэзии — великой
именно потому, что она безлична (impersonal).

Перевод г. Рольстона не оставляет желать ничего лучшего
в смысле точности и колоритности, а добавленные им в этот
сборник басни лишь послужили его украшением. Коротенькое
предисловие и биографический очерк Крылова, которыми Роль-
стон снабдил свою книжку, а также исторические и литератур-
ные замечания к некоторым басням сделаны добросовестно и
даже с любовью. И не его вина, если Крылов пока еще не «нату-
рализовался» в Англии.

Пишущий эти строки припоминает, что видел Крылова неза-
долго до его смерти. У него была величественная голова, не-
сколько массивная и тяжелая, прекрасные седые волосы, немного
отвислые щеки, большой, но правильный и серьезный рот, не-
подвижные глаза с полуопущенными веками, ленивое, почти
апатичное выражение лица, сквозь которое просвечивал живой
ум и юмор. Он почти не говорил, но слушал — блестяще, если
можно так выразиться, ибо его молчание сопровождалось чем-то
вроде внутренней улыбки, как будто, наблюдая, он делал про
себя много замечаний, которые, однако, никогда не собирался
поведать миру.

Мы слышали от очевидца анекдот из жизни Крылова —
этот анекдот хорошо передает его ленивый и оригинальный
характер.
Большая тяжелая картина, висевшая как раз над тем ме-
стом, где обыкновенно оиживал Крылов, соскочила с одного из
державших ее гвоздей и грозила упасть прямо на голову бес-
печного баснописца. Когда Крылову указали на эту опасность,
он спокойно ответил: «О! я изучил положение картины , и рас-
считываю, что если она сорвется, то пролетит по диагонали,
как раз мимо моей головы». Таким образом, картина долгое
время висела криво, а Крылов продолжал спокойно сидеть
под ней.

И. Тургенев
(ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ
«LE XIX-E SIECLE» О РОМАНЕ Л.П.ТОЛСТОГО
«ВОЙНА И МИР»)

Mercredi, 20 Janvier 1880.

Cher Monsieur About,

Vous avez bien voulu admettre au «XIX-е Siecle» une
lettre ou j’annonqais 1’exposition des tableaux de Ve-
reschaguine. Le succes que j’osais predire et qui a depasse
mon attente, m’encourage a m’adresser encore a vous.
Cette fois-ci il s’agit encore de 1’oeuvre d’un peintre,
mais d’un peintre la plume a la main.

Je veux parler du roman historique de mon
compatriote, le comte Leon Tolstoi, «La guerre et la
paix», dont une traduction vient d’etre publiee chez
Hachette. Leon Tolstoi est 1’auteur le plus populaire que
nous ayons en Russie; et «La guerre et la paix» est, je
ne crains pas de le dire, un des livres les plus remarquab-
les de notre temps. Un souffle d’epopee traverse ce vaste
ouvrage, ou la vie publique et privee des Russes, dans
les premieres anneeis de notre siecle, est retracee de main
de maitre. Toute une epoque fertile en grands faits et en
grandes figures (le recit commence un peu avant la
bataille d’Austerlitz et va jusqu’a celle de la Moscowa),
tout un monde, une foule de types saisis sur le vif, dans
tous les rangs de la societe se deroulent devant le lecteur.
La maniere dont le comte Tolstoi traite son sujet est

8 И. С. Тургенев, т. 11

209
aussi originale que nouvelle; ce n’est ni du Walter Scott,
ni, je n’ai guere besoin de 1’ajouter, de Г Alexandre Dumas.
Le comte Tolstoi’ un ecrivain russe jusqu’a la moelle
des os; et ceux des lecteurs frangais que quelques lon-
gueurs, quelques bizarreries d’appreciation ne rebute-
ront pas, pourront se dire que «La guerre et la paix» leur
aura donne une plus intime, plus veridique intuition du
caractere russe et de son temperament, de la vie russe en
un mot, que s’ils avaient parcouru des centaines d’ouvra-
ges d’ethnographie et d’histoire. Il у a des chapitres
entiers que ne seront jamais plus a refaire; des figures
historiques (comme Koutouzoff, Rastopchine et d’autres)
dont les traits sont.a jamais fixes; cela restera. Vous
voyez, cher monsieur, que je ne menage pas les expres-
sion; et pourtant elles ne rendent qu’imparfaitement ma
pensee. Il n’est pas impossible que la profonde origina-
lite du comte Leon Tolstoi ne nuise, par sa force meme, a
une comprehension sympathique et rapide de la part des
lecteurs etrangers, maisje lerepete — et je serais heureux
qu’on ajoutStfoi ames paroles: ceci estune grande oeuvre
d’un grand ecrivain, — et c’est la vrai Russie.

Agreez, cher monsieur About, 1’assurance de mes sen-
timents devoues.

Ivan Tourgueneff

<Г1 e p e в о д.>

Среда, 20 января 1880 г.

Дорогой Г, Абу,

Вы любезно поместили в «XIX-е Siecle» мое письмо об откры-
тии выставки картин Верещагина. Успех, без колебания пред-
сказанный мною и даже превзошедший мои ожидания, дает мне
смелость вновь обратиться к вам. На этот раз речь тоже идет
о произведении художника, но художника, живописующего
пером.

Я хочу говорить об историческом романе моего соотече-
ственника, графа Льва Толстого, «Война и мир», перевод кото-
рого только что издан фирмою Гашетт. Лев Толстой — наиболее
популярный из современных русских писателей, а «Война и мир»,
смело можно сказать, — одна из самых замечательных книг на-
шего времени. Это обширное произведение овеяно эпическим
духом; в нем частная и общественная жизнь России в первые
годы нашего века изображена рукой подлинного мастера. Перед
читателем проходит целая эпоха, богатая великими событиями
и крупными фигурами (рассказ начинается незадолго до Аустер-
лицкого сражения и доходит до сражения под Москвой), встает
целый мир со множеством выхваченных прямо из жизни типов,
принадлежащих ко всем слоям общества. Способ, каким граф
Толстой разрабатывает свою тему, столь же нов, сколь и свое-*
образен; это — не метод Вальтер Скотта, и, само собою разу-
меется, также не манера Александра Дюма. Граф Толстой —
русский писатель до мозга костей; и те французские читатели,
кого не оттолкнут немногие длинноты и оригинальность некото-
рых суждений, будут вправе сказать себе, что «Война и мир»
дала им более непосредственное и верное представление о ха-.
рактере и темпераменте русского народа и о русской жизни
вообще, чем если бы они прочитали сотни сочинении по этно-
графии и истории. Здесь есть целые главы, в которых никогда
не придется ничего менять; здесь есть исторические лица (как
Кутузов, Растопчин и другие), чьи черты установлены навеки;
этонепроходящее. Как видите, уважаемый г. Абу, я смел
в выражениях; и, однако, мои слова еще не полностью передают
•мою мысль. Возможно, что глубокое своеобразие графа Льва
Толстого самой своей силою затруднит читателю-иностранцу
сочувственное и быстрое понимание его романа, но я повто-
ряю,— и я был бы счастлив, если бы к моим словам отнеслись
с доверием, — это великое произведение великого писателя, — и
это подлинная Россия.

Примите, любезный г, Абу, изъявление моей преданности.

Иван Тургенев
(ОТКРЫТИЕ ПАМЯТНИКА А. С. ПУШКИНУ
В МОСКВЕ)

Мм. гг.! Сооружение памятника Пушкину, в кото-
ром участвовала, которому сочувствует вся образован-
ная Россия, и па празднование которого собралось так
много наших лучших людей, представителей земли,
правительства, науки, словесности и искусства, — это
сооружение представляется нам данью признательной
любви общества к одному из самых достойных его чле-
нов. Постараемся в немногих чертах определить смысл
и значение этой любви.

Пушкин был первым русским художником-поэтом.
Художество, принимая это слово в том обширном
смысле, который включает в его область и поэзию, —
художество, как воспроизведение, воплощение идеалов,
лежащих в основах народной жизни и определяющих
его духовную и нравственную физиономию, — состав-
ляет одно из коренных свойств человека. Уже пред-
чувствуемое и указанное в самой природе, худо-
жество — искусство — является, правда, тоже как под-
ражание, но уже одухотворенное в самой ранней поре
народного существования, как нечто отличительно-чело-
веческое. Дикарь каменного периода, начертавший
концом кремня на приспособленном обломке кости мед-
вежью или лосиную голову, уже перестал быть дика-
рем, животным. Но только тогда, когда творческой си-
лою избранников парод достигает сознательно полного,
своеобразного выражения своего искусства, своей
поэзии — он тем самым заявляет свое окончательное
право на собственное место в истории; он получает свой
духовный облик и свой голос — он вступает в братство
с другими, признавшими его народами. Недаром же
Греция называется родиной Гомера, Германия — Гёте,
Англия — Шекспира. Мы не думаем отрицать важность
других проявлений народной жизни — в сфере религи-
озной, государственной и др.; но ту особенность, на ко-
торую мы сейчас указывали, — дает народу его искус-
ство, его поэзия. И этому нечего удивляться: искусство
народа — его живая, личная душа, его мысль, его язык
в высшем значении слова; достигнув своего полного
выражения, оно становится достоянием всего человече-
ства даже больше, чем наука, именно потому, что оно —
звучащая, человеческая, мыслящая душа, и душа не
умирающая, ибо может пережить физическое существо-
вание своегсктела, своего народа. Что нам осталось от
Греции? Ее душа осталась нам! Религиозные формы, а
за ними научные, также переживают народы, в кото-
рых они проявились, но в силу того, что в них есть
общего, вечного; поэзия, искусство — в силу того, что
есть в них личного, живого.

Пушкин, повторяем, был нашим первым поэтом-
художником. В поэте, как в полном выразителе народ-
ной сути, сливаются два основных ее начала: начало
восприимчивости и начало самодеятельности, женское
и мужское начало, — осмелились мы бы прибавить.
У пас же, русских, позднее других вступивших в круг
европейской семьи, оба эти начала получают особую
окраску; восприимчивость у нас является двойствен-
ною: и на собственную жизнь, и на жизнь других за-
падных народов со всеми ее богатствами — и подчас
горькими для нас плодами; а самодеятельность наша
получает тоже какую-то особенную, неравномерную,
порывистую, иногда зато гениальную силу: ей при-
ходится бороться и с чуждым усложнением, и с соб-
ственными противоречиями. Вспомните, мм. гг., Петра
Великого, натура которого как-то родственна натуре
самого Пушкина. Недаром же он питал к нему особен-
ное чувство любовного благоговения! Эта двойственная
восприимчивость, о которой мы сейчас говорили, знаме-
нательно отразилась в жизни нашего поэта: сперва
рождение в стародворянском барском доме, потом
иноземческое воспитание в лицее, влияние тогдашнего
общества, проникнутого извне занесенными принци-
пами; Вольтер, Байрон и великая народная война
12-го года; а там удаление вглубь России, погружение
в народную жизнь, в народную речь, и знаменитая
старушка-няня с ее эпическими рассказами... Что же
касается до самодеятельности, то она в Пушкине воз-
будилась рано, и, быстро утратив свой ищущий, неопре-
деленный характер, превратилась в свободное твор-
чество. Ему и восемнадцати лет не было, когда Батюш-
ков, прочитав его элегию: «Редеет облаков летучая
гряда», воскликнул: «Злодей! как он начал писать!»
Батюшков был прав: так еще никто не писал на Руси.
Быть может, воскликнув: «Злодей!», Батюшков смутно
предчувствовал, что иные его стихи и обороты будут
называться пушкинскими, хотя и явились раньше пуш-
кинских. «Le genie prend son bien partout ou il le
trouve» \ — гласит французская поговорка. Независи-
мый гений Пушкина скоро — если не считать немногих
и незначительных уклонений — освободился и от подра-
жания европейским образцам и от соблазна подделки
под народный тон. Подделываться под народный тон,
вообще под народность — так же неуместно и бесплод-
но, как и подчиняться чуждым авторитетам: лучшим
доказательством тому служат: с одной стороны — сказ-
ки Пушкина, с другой — «Руслан и Людмила», самые
слабые, как известно, изо всех его произведений. С не-
уместностию подражания чужим авторитетам согла-
сятся, конечно, все; но, быть может, возразят иные: если
поэт в своих трудах не будет постоянно иметь в виду,
иметь целью родной народ, он никогда не станет его
поэтом: народ, простой народ его читать не будет. Но,
мм. гг., какой же великий поэт читается теми, кого мы
называем простым народом? Немецкий простой народ
не читает Гёте, французский — Мольера, даже англий-

1 Гений берет свое добро везде, где его находит (франц.)
ский не читает Шекспира. Их читает — их нация. Вся-
кое искусство есть возведение жизни в идеал: стоящие
на почве обычной, ежедневной жизни, остаются ниже
того уровня. Это вершина, к которой надо прибли-
зиться. И все-таки Гёте, Мольер и Шекспир — народные
поэты в истинном значении слова, то есть националь-
ные. Позволим себе сравнение: Бетговен, например,
или Моцарт, несомненно национальные, немецкие ком-
позиторы, и музыка их по преимуществу немецкая му-
зыка; между тем ни в одном из их произведений вы не
найдете следа не только заимствований у простонарод-
ной музыки, но даже сходства с нею, именно потому, что
эта народная, еще стихийная музыка перешла к ним
в плоть и кровь, оживотворила их и потонула в них так
же, как и самая теория их искусства, — так же, как
исчезают, например, правила грамматики в живом
творчестве писателя. В иных, еще более отдаленных
от той ежедневной почвы, более в себе замкнутых от-
раслях искусства самое название «народный» — немыс-
лимо. Есть национальные живописцы: Рафаэль, Ремб-
рандт; народных живописцев нет. Заметим кстати, что
выставлять лозунг народности в художестве, поэзии, ли-
тературе свойственно только племенам слабым, еще не
созревшим или же находящимся в порабощенном, угне-
тенном состоянии. Поэзия их должна служить другим,
конечно, важнейшим целям — сбережению самого их
существования. Слава богу, Россия не находится в по-
добных условиях; она не слаба и не порабощена дру-
гому племени. Ей нечего дрожать за себя и ревниво
сберегать свою самостоятельность; в сознании своей
силы она даже любит тех, кто указывает ей на ее не-
достатки.

Возвратимся к Пушкину. Вопрос: может ли он на-
зваться поэтом национальным, в смысле Шекспира,
Гёте и др., мы оставим пока открытым. Но нет сомне-
ния, что он создал наш поэтический, наш литературный
язык и что нам и нашим потомкам остается только идти
по пути, проложенному его гением. Из выше сказанных
нами слов вы уже могли убедиться, что мы не в состоя-
нии разделять мнения тех, конечно, добросовестных
людей, которые утверждают, что настоящего русского
литературного языка вовсе не существует; что нам его
даст один простой народ вместе с другими спаситель-
ными учреждениями. Мы, напротив, находим в языке,
созданном Пушкиным, все условия живучести: русское
творчество,и русская восприимчивость стройно слились
в этом великолепном языке, и Пушкин сам был велико-
лепный русский художник.

Именно: русский! Самая сущность, все свойства его
поэзии совпадают со свойствами, сущностью нашего на-
рода. Не говоря уже о мужественной прелести, силе и
ясности его языка — это прямодушная правда, отсут-
ствие лжи и фразы, простота, эта откровенность и чест-
ность ощущений — все эти хорошие черты хороших рус-
ских людей поражают в творениях Пушкина не одних
нас, его соотечественников, но и тех из иноземцев, кото-
рым он стал доступен. Суждения таких иноземцев бы-
вают драгоценны: их не покупает патриотическое увле-
чение. «Ваша поэзия, — сказал нам однажды Мериме,
известный французский писатель и поклонник Пушкина,
которого он, не обинуясь, называл величайшим поэтом
своей эпохи, чуть ли не в присутствии, самого Виктора
Гюго, — ваша поэзия ищет прежде всего правды, а кра-
сота потом является сама собою; наши поэты, напро-
тив, идут совсем противоположной дорогой: они хлопо-
чут прежде всего об эффекте, остроумии, блеске, и если
ко всему этому им предстанет возможность не
оскорблять правдоподобия, так они и это, пожалуй,
возьмут в придачу»... «У Пушкина, — прибавлял он, —
поэзия чудным образом расцветает как бы сама собою
из самой трезвой прозы». Тот же Мериме постоянно
применял к Пушкину известное изречение: «Proprie
communia dicere», признавая это уменье самобытно го-
ворить общеизвестное — за самую сущность поэзии,
той поэзии, в которой примиряются идеальное и реаль-
ность. Он также сравнивал Пушкина с древними гре-
ками по равномерности формы и содержания образа и
предмета, по отсутствию всяких толкований и мораль-
ных выводов. Помнится, прочтя однажды «Анчар», он
после конечного четверостишия, заметил: «Всякий но-
вейший поэт не удержался бы тут от комментариев».
Мериме также восхищался способностию Пушкина


вступать немедленно in medias res, «брать быка за
рога», как говорят французы, и указывал на его «Дон
Жуана», как на пример такого мастерства.

Да, Пушкин был центральный художник, человек
близко стоящий к самому средоточию русской жизни.
Этому его свойству должно приписать и ту мощную
силу самобытного присвоения чужих форм, которую
сами иностранцы признают за нами, правда, под не-
сколько пренебрежительным именем способности к
«ассимиляции». Это свойство дало ему возможность
создать, например, монолог «Скупого рыцаря», под
которым с гордостью подписался бы Шекспир. Порази-
тельна также в поэтическом темпераменте Пушкина эта
особенная смесь страстности и спокойствия, или, говоря
точнее, эта объективность его дарования, в котором
субъективность его личности сказывается лишь одним
внутренним жаром и огнем.

Все так... Но можем ли мы по праву назвать Пуш-
кина национальным поэтом в смысле всемирного (эти
два выражения часто совпадают), как мы называем
Шекспира, Гёте, Гомера?

Пушкин не мог всего сделать. Не следует забывать,
что ему одному пришлось исполнить две работы,
в других странах разделенные целым столетием и бо-
лее, а именно: установить язык и создать литературу.
К тому же над ним тоже отяготела та жестокая судьба,
которая с такой, почти злорадной, настойчивостью пре-
следует наших избранников. Ему и тридцати семи лет
не минуло, когда она его вырвала от нас. Без глубокой
грусти, без какого-то тайного, хоть и беспредметного
негодования, нельзя читать слова, начертанные им
в одном его письме, за несколько месяцев до смерти:
«Моя душа расширилась: я чувствую, что я могу тво-
рить». Творить! А уже отливалась та глупая пуля, ко-
торая должна была положить конец его расцветающему
творчеству! Быть может, уже отливалась тогда и та,
другая пуля, которая предназначалась на убийство дру-
гого поэта, пушкинского наследника, начавшего свое
поприще с известного, негодующего стихотворения,
внушенного ему гибелью его учителя... Но не будем
останавливаться на этих трагических случайностях, тем
более трагических, что они случайны. Из этой тьмы
возвратимся к свету; возвратимся к поэзии Пуш-
кина.

Здесь не место и не время указывать на отдельные
его произведения: другие это сделают лучше нас. Огра-
ничимся замечанием, что Пушкин в своих созданиях
оставил нам множество образцов, типов (еще один не-
сомненный признак гениального дарования!), —типов
того, что совершилось потом в нашей словесности.
Вспомните хоть сцену корчмы из «Бориса Годунова»,
«Летопись села Горохина» и т. д. А такие образы, как
Пимен, как главные фигуры «Капитанской дочки», не
служат ли они доказательством, что и прошедшее жило
в нем такою же жизнью, как и настоящее, как и пред-
сознанное им будущее?

А между тем и Пушкин не избег общей участи ху-
дожников-поэтов, начинателей. Он испытал охлажде-
ние к себе современников; последующие поколенья еще
более удалились от него, перестали нуждаться в нем,
воспитываться на нем, и только в недавнее время снова
становится заметным возвращение к его поэзии. Пуш-
кин сам предчувствовал это охлаждение публики. Как
известно, он в последние годы своей жизни, в лучшую
пору своего творчества, уже почти ничем не делился
с читателями, оставляя в портфеле такие произведения,
как «Медный всадник». Он до некоторой степени не
мог не чувствовать пренебрежения к публике, которая
приучилась видеть в нем какого-то сладкопевца, со-
ловья..,. Да и как нам винить его, когда вспомнишь, что
даже такой умный и проницательный человек, как Ба-
ратынский, призванный вместе с другими разбирать
бумаги, оставшиеся после смерти Пушкина, не усом-
нился воскликнуть в одном письме, адресованном тоже
к умному приятелю: «Можешь ты себе представить, что
меня больше всего изумляет во всех этих поэмах? Оби-
лие мыслей! Пушкин — мыслитель! Можно ли было это
ожидать?» Все это Пушкин предчувствовал. Доказа-
тельством тому известный сонет («Поэту», 1 июля
1830 г.), который мы просим позволение прочесть перед
вами, хотя, конечно, каждый из вас его знает... Но мы
не можем противиться искушению украсить этим поэти-
ческим золотом нашу скудную, прозаическую речь:

Поэт! не дорожи любовию народной!

Восторженных похвал пройдет минутный шум,
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд.
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит,
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник*

Пушкин тут, однако, не совсем прав — особенно
в отношении к последовавшим поколениям. Не в «суде
глупца» и не в «смехе толпы холодной» было дело; при-
чины того охлаждения лежали глубже. Они достаточно
известны. Нам приходится только воззвать их в вашей
памяти. Они лежали в самой судьбе, в историческом
развитии общества, в условиях, при которых зарожда-
лась новая жизнь, вступившая из литературной эпохи
в политическую. Возникли неожиданные и, при всей не-
ожиданности, законные стремления, небывалые и неот-
разимые потребности; явились вопросы, на которые
нельзя было не дать ответа... Не до поэзии, не до худо-
жества стало тогда. Одинаково восхищаться «Мерт-
выми душами» и «Медным всадником» или «Египет-
скими ночами» могли только записные словесники,
мимо которых пробежали сильные, хотя и мутные волны
той новой жизни. Миросозерцание Пушкина показалось
узким, его горячее сочувствие нашей, иногда официаль-
ной, славе — устарелым, его классическое чувство меры
и гармонии — холодным анахронизмом. Из беломра-
морного храма, где поэт являлся жрецом, где, правда,
горел огонь... но на алтаре — и сожигал... один фи-
миам, —люди пошли на шумные торжища, где именно
нужна метла... и метла нашлась. Поэт-эхо, по выраже-
нию Пушкина, поэт центральный, сам к себе тяготею-
щий, положительный, как жизнь на покое — сменился
поэтом-глашатаем, центробежным, тяготеющим к дру-
гим, отрицательным, как жизнь в движении. Самый
главный, первоначальный истолкователь Пушкина,
Белинский, сменился другими судьями, мало ценив-
шими поэзию. Мы произнесли имя Белинского — и хотя
ничья похвала не должна раздаваться сегодня рядом
с похвалою Пушкину, но вы, вероятно, позволите нам
почтить сочувственным словом память этого замечатель-
ного человека, когда узнаете, что ему выпала судьба
скончаться именно в день 26-го мая, в день рождения
поэта, который был для него высшим проявлением рус-
ского гения! — Возвращаемся к развитию нашей мысли.
Вслед за скоро прерванным голосом Лермонтова, когда
Гоголь стал уже властителем людских дум, зазвучал
голос поэта «мести и печали», а за ним пошли другие —
и повели за собою нарастающие поколения. Искусство,
завоевавшее творениями Пушкина право гражданства,
несомненность своего существования, язык, им создан-
ный, — стало служить другим началам, столь же необ-
ходимым в общественном устроении. Многие видели и
видят до сих пор в этом изменении простой упадок; но
мы позволим себе заметить, что падает, рушится только
мертвое, неорганическое. Живое изменяется органи-
чески — ростом. А Россия растет, не падает. Что подоб-
ное развитие — как всякий рост — неизбежно сопря-
жено с болезнями, мучительными кризисами, с самыми
злыми, на первый взгляд безвыходными противоре-
чиями — доказывать, кажется, нечего; нас этому учит не
только всеобщая история, но даже история каждой от-
дельной личности. Сама наука нам говорит о необходи-
мых болезнях. Но смущаться этим, оплакивать преж-
нее, все-таки относительное спокойствие, стараться
возвратиться к нему — и возвращать к нему других,
хотя бы насильно — могут только отжившие или бли-
зорукие люди. В эпохи народной жизни, носящие на-
звания переходных, дело мыслящего человека, истин-
ного гражданина своей родины — идти вперед, несмотря
на трудность и часто грязь пути, но идти, не теряя ни
на миг из виду тех основных идеалов, на которых
построен весь быт общества, которого он состоит жи-
вым членом. И десять и пятнадцать лет тому назад —
празднество, которое привлекло нас всех сюда, было бы
приветствовано как акт справедливости, как дань об-
щественной благодарности; но, быть может, не было бы
того чувства единодушия, которое проникает теперь нас
всех, без различия звания, занятий и лет. Мы уже ука-
зали на тот радостный факт, что молодежь возвращает-
ся к чтению, к изучению Пушкина; но мы не должны
забывать, что несколько поколений сподряд прошли
перед нашими глазами, — поколений, для которых са-
мое имя Пушкин было не что иное, как только имя,
в числе других обреченных забвению имен. Не станем,
однако, слишком винить эти поколения: мы старались
вкратце изобразить, почему это забвение было неиз-
бежно. Но мы не можем также не радоваться этому
возврату к поэзии. Мы радуемся ему особенно потому,
что наши юноши возвращаются к ней не как раскаяв-
шиеся люди, которые, разочарованные в своих надеж-
дах, утомленные собственными ошибками, ищут приста-
нища и успокоения в том, от чего они отвернулись. Мы
скорее видим в том возврате симптом хотя некоторого
удовлетворения; видим доказательство, что хотя неко-
торые из тех целей, для которых считалось не только
дозволительным, но и обязательным приносить все не
идущее к делу в жертву, сжимать всю жизнь в одно
русло, — что эти некоторые цели признаются достигну-
тыми, что будущее сулит достижение других — и ничто
уже не помешает поэзии, главным представителем кото-
рой является Пушкин, занять свое законное место среди
прочих законных проявлений общественной жизни.
Была пора, когда изящная литература служила почти
единственным выражением этой жизни; потом насту-
пило время, когда она совсем сошла с арены... Прежняя
область была слишком широка; вторая сузилась до
ничтожества; найдя свои естественные границы, поэзия
упрочится навсегда. Под влиянием старого, но не уста-
ревшего учителя — мы твердо этому верим, — законы
искусства, художнические приемы вступят опять в свою
силу — и — кто знает? быть может, явится новый, еще
неведомый избранник, который превзойдет своего учи-
теля — и заслужит вполне название национально-все-
мирного поэта, которое мы не решаемся дать Пушкину,
хоть и не дерзаем его отнять у него.

Как бы то ни было, заслуги Пушкина перед Россией
велики и достойны народной признательности. Он дал
окончательную обработку нашему языку, который те-
перь по своему богатству, силе, логике и красоте формы
признается даже иностранными филологами едва ли не
первым после древнегреческого; он отозвался типиче-
скими образами, бессмертными звуками на все веяния
русской жизни. Он первый, наконец, водрузил могучей
рукою знамя поэзии глубоко в русскую землю; и если
пыль поднявшейся после него битвы затемнила на время
это светлое знамя, то теперь, когда эта пыль начинает
опадать, снова засиял в вышине, водруженный им побе-
доносный стяг. Сияй же, как он, благородный медный
лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и
гласи грядущим поколениям о нашем праве называться
великим народом потому, что среди этого народа
родился, в ряду других великих, и такой человек! И как
о Шекспире было сказано, что всякий, вновь выучив-
шийся грамоте, неизбежно становится его новым чте-
цом— так и мы будем надеяться, что всякий наш пото-
мок, с любовью остановившийся перед изваянием Пуш-
кина и понимающий значение этой любви, тем самым
докажет, что он, подобно Пушкину, стал более русским
и более образованным, более свободным человеком!
Пусть это последнее слово не удивит вас, мм. гг.! В поэ-
зиц освободительная, ибо возвышающая, нравствен-
ная сила. Будем также надеяться, что в недальнем вре-
мени даже сыновьям нашего простого народа, который
теперь не читает нашего поэта, станет понятно, что зна-
чит это имя: Пушкин! — и что они повторят уже созна-
тельно то, что нам довелось недавно слышать из бессо-
знательно лепечущих уст; «Это памятник — учителю!»
БИОГРАФИЧЕСКИЕ

ОЧЕРКИ И НЕКРОЛОГИ

ДВА СЛОВА О ГРАНОВСКОМ

Письмо к редакторам «Современника»

Auch die Todten sollen leben 4
Шиллер.

Вчера были похороны Грановского. Не буду гово-
рить вам, как сильно поразила меня его смерть. Потеря
его принадлежит к числу общественных потерь и отзо-
вется горьким недоумением и скорбью во многих серд-
цах по всей России. Похороны его были чем-то умили-
тельным и глубоко знаменательным; они останутся
событием в памяти каждого участвовавшего в них.
Никогда не забуду я этого длинного шествия, этого
гроба, тихо колыхавшегося на плечах студентов, этих
обнаженных голов и молодых лиц, облагороженных
выражением честной и искренней печали, этого неволь-
ного замедления многих между разбросанными моги-
лами кладбища, даже тогда, когда уже все было кончено
и последняя горсть земли упала на прах любимого учи-
теля... Одни и те же ощущения наполняли всех, выска-
зывались во всех устах, во всех взорах, всем хотелось
продлить их в себе, и расходиться было жутко... Всякое
общее чувство, даже скорбное, связуя людей, возвышает
их. Каждый из пришедших на кладбище, к какому бы
направлению ни принадлежал он, слишком хорошо знал,
чего лишилась в Грановском русская жизнь и русская

1 Мертвые тоже должны жить (нем.)^
наука. Для душ молодых, еще не искушенных, не утом-
ленных «плоской незначительностью» житейских дрязг,
такие ощущения особенно благотворны; под наитием
их сердце крепнет и семена будущих добрых дел и до-
блестных поступков зреют в нем... Дай бог, чтобы мы
научились хотя эту пользу извлекать из наших утрат!

Вероятно, о Грановском будет написано много; на
учениках его, на его товарищах лежит долг растолковать
его значение, объяснить причины общего сочувствия
к нему, оценить его влияние. Сообщу вам несколько
моих воспоминаний о нем. Я познакомился «.с ним
в 1835 году в С.-Петербурге, в университете, в котором
мы были оба студентами, хотя он был старше меня
летами и во время моего поступления находился уже
на последнем курсе. Он не занимался исключительно
историей; он даже писал тогда стихи (кто их не писал
в молодости?), и я смутно помню отрывок из драмы
«Фауст», прочитанный мне им в один темный зимний
вечер, в большой и пустой его комнате, за шатким столи-
ком, на котором вместо всякого угощения стоял графин
воды и банка варенья.

В отрывке этом Фауст был представлен (со слов
одной старинной немецкой легенды) высоко подняв-
шимся на воздух, в стеклянном ящике, вместе с Мефи-
стофелем; обозревая широко раскинувшуюся землю,
реки, леса, поля, жилища людей, Фауст произносил
задумчивый, полный грустного созерцанья монолог,
показавшийся мне тогда прекрасным... Мефистофель
безмолвствовал; я, впрочем, и теперь не могу себе пред-
ставить, какие бы речи вложил Грановский в уста бесу...
Ирония, особенно ирония едкая и безжалостная, была
чужда его светлой душе. Помню я еще другой вечер и
другое чтение: мы вместе с жадностью перелистывали
только что вышедшее собрание стихотворений одного
поэта, имя которого теперь если не безызвестное, то уже
отзвучавшее — прогремело тогда по всей России.
С каким восторгом приветствовал Грановский новые
надежды русской поэзии, как исполнялся весь благород-
ной радостию сочувствия!

Я, впрочем, в Петербурге видал его редко; но каждое
свидание с ним оставляло во мне глубокое впечатление^
Чуждый педантизма, исполненный пленительного
добродушия, он уже тогда внушал то невольное уваже-
ние к себе, которое столь многие потом испытали. От
него веяло чем-то возвышенно-чистым; ему было дано
(редкое и благодатное свойство) не убежденьями, не
доводами, а собственной душевной красотой возбуждать
прекрасное в душе другого; он был идеалист в лучшем
смысле этого слова,—* идеалист не в одиночку. Он имел
точно право сказать: «ничто человеческое мне не чуж-
до», и потому и его не чуждалось ничто человеческое.

Несколько лет спустя я встретился с ним в Берлине.
Я почти не видался с ним тогда — и мы не сошлись...
Говоря правду, я тогда не стоил того, чтобы сойтись
с ним. Притом он в то время подружился с Н. В. Станке-
вичем, человеком, о котором говорить мало нельзя, а
много — теперь не место и не время. Станкевич имел
величайшее влияние на Грановского, и часть его духа
перешла на него.

Познакомился я с Грановским окончательно в Моск-
ве; но другие гораздо чаще меня его видели и могут
сообщить вам более подробные сведения об его москов-
ском житье, об его университетской деятельности.

Ограничусь только двумя словами.. Все единодушно
согласны в том, что Грановский был профессор превос-
ходный, что, несмотря на его несколько замедленную
речь, он владел тайною истинного красноречия; но
все-таки иные, судя о нем по литературным его трудам,
зная также, что на звание специалиста, ученого в стро-
гом смысле слова, он не имел притязания — дивятся,
как бы непонятной тайне, силе и обширности влияния
его на людей.

Разгадка этой тайны весьма проста; она вся заклю-
чается в самой личности Грановского.

В природах гармонических, какова была его, самые
недостатки необходимы; будь личность Грановского
более своеобразна, более резко выражена — молодые
его ученики не так бы доверчиво к нему обращались.
Грановский был доступен во всякое время, не отталки-
вал никогда никого. Проникнутый весь наукой, посвя-
тив себя всего делу просвещения и образования, — он
считал самого себя как бы общественным достоянием,
как бы принадлежностью всякого, кто хотел образо-
ваться и просветиться... К нему, как к роднику близ
дороги, всякий подходил свободно и черпал живитель-
ную влагу изучения, которая струилась тем чище, чем
сам преподаватель меньше прибавлял в нее своего.Свое,
оригинальное в его поучении было именно это благород-
ное самоотречение — это отсутствие личных прихотей
и умствований. Он передавал науку, которую уважал
глубоко и в которую честно верил, как сам принимал
ее — не искажая ее, не силясь согнуть ее, если не в си-
стему, так в дугу. Этой же добросовестностью в пере-
давании науки объясняется изящная красота его речи;
так свет, проходя через прозрачный кристалл, не изме-
няясь в существе своем, играет живыми красками.

Люди вообще настолько имеют значения и влияния,
насколько нужны; а люди, подобные Грановскому,
теперь нам крайне нужны. Время еще впереди, когда
настанет для нас потребность в специалистах, в ученых;
мы нуждаемся теперь в бескорыстных и неуклонных
служителях науки, которые бы твердой рукою держали
и высоко поднимали ее светоч; которые, говоря нам о
добре и нравственности — о человеческом достоинстве
и чести, собственною жизнью подтверждали истину
своих слов... Таков был Грановский — и вот отчего
льются слезы о нем; вот отчего он, человек бессемейный,
был окружен такой любовью и при жизни и в смерти...
Заменить его теперь не может ни один человек, но сам
он будет еще действовать за гробом, — действовать
долго и благотворно. Он жил недаром— он не умрет. Во
всей его деятельности ничего не было такого, в чем бы
не мог он громко и ясно признаться перед всеми; он сеял
свои семена днем, при свете солнца, и когда они взойдут
и принесут плоды — в них не будет ничего горького...

Выше этой похвалы и этой награды для человека нет.

Москва. Суббота, 8 октября 1855.


(ЗАПИСКА О И. В. СТАНКЕВИЧЕ)

Меня познакомил с Станкевичем в Берлине Гранов-
ский в 1838 году, в конце. До того времени я слышал о
нем мало — помню я, что когда Грановский упомянул
о приезде Станкевича в Берлин, я спросил его — не
«виршеплет» ли это Станкевич, — и Грановский, смеясь,
представил мне его под именем «виршеплета». В тече-
нье зимы я довольно часто видался с Станкевичем, но
не помню, чтобы мы вместе ходили на лекции: он брал
privatissima 1 у Вердера — а в университет не ходил.
Станкевич не очень-то меня жаловал — и гораздо больше
знался с Грановским и Неверовым, — я очень скоро по-
чувствовал к нему уважение и нечто вроде боязни, про-
истекавшей, впрочем, не от его обхожденья со мною,
которое было весьма ласково, как со всеми, но от внут-
реннего сознания собственной недостойности и лжи-
вости. Станкевич жил в то время один, но у него сутра
до вечера гостила одна девица по имени Берта, не дур-
ная собой и неглупая; она впоследствии времени очень
плохо кончила, сошлась с Ефремовым и была выслана
из Берлина, чуть ли не за кражу. Она была довольна
остра и забавна по-берлински. Помню я одну ее остроту,
переданную Станкевичем: у ней была сестра, которой
пришлось раз ночевать у Станкевича, — Берта объяви-
ла, что она не хочет, чтобы па эту ночь была «allgemeino

1 Самым частным образом (лат.).
Pressfreiheit» \ хотя она и либералка. Станкевич любил
женский пол, но в душе был целомудрен — особенно
если сравнить его с нынешней soi disant1 2 молодежью.
Здоровье его уже тогда было плохо — мы знали все, что
он страдает грудью, и к нему ездил доктор Баре (Ва-
rez), который обращался с ним очень дружелюбно.
(Он был тогда первым врачом в Берлине.) Впрочем,
Станкевич много выходил и театр посещал часто, осо-
бенно немецкую оперу. Тогда соперничали две певицы:
Лёве и Фассманн — признаться сказать, обе довольно
плохие, — Грановский был поклонником Лёве, высокой
и красивой брюнетки, Станкевич предпочитал Фассманн,
блондинку. Любимцами Станкевича были два комика:
Герн и Бекманн. Гери был карикатурист вроде Живо-
кипи; у Бекманна было много неподдельного, спокой-
ного юмору. В характере Станкевича было много весе-
лости, и он любил посмеяться. Чаще всего встречал я
его у Фроловых. Он почти все вечера проводил у них.
Между ним и г-жой Фроловой существовало отношение
весьма дружественное. Эта г-жа Фролова (первая жена
Н. Г. Фролова, урожденная Галахова) была женщина
очень замечательная. Уже немолодая, с здоровьем
совершенно расстроенным (она скоро потом умерла),
некрасивая — она невольно привлекала своим тонким
женским умом и грацией. Она обладала искусством —
mettre les gens a leur aise3, сама говорила немного,
но каждое слово ее не забывалось. В ней было много
наблюдательности и понимания людей. Русского в ней
было мало — она скорее походила на очень умную фран-
цуженку, — un pen de 1’ancien regime 4, — Стефания
Баденская считала ее в числе своих приятельниц,—
Беттина часто ходила к ней, хотя в душе ее побаивалась.
Г-жа Фролова обходилась с Беттиной un peu de haut en
bas 5. Вердер бывал у ней часто — Гумбольдт посещал
ее иногда. Я ходил туда молчать, разиня рот, и слушать.
Фролов сам никогда не вмешивался в разговор — сидел

1 Полная свобода печати (нем.).

2 Так называемой (франц.).

3 Доставлять людям ощущение непринужденности (франц.)<

4 Немножко старорежимную (франц.),

5 Немного свысока (франц.).
в углу, разливал чай, значительно мычал, поводил гла-
зами, подергивал усы, но не раскрывал рта. Станкевича
Фролова очень любила и уважала. Она сходилась с ним
во мнениях. Впрочем, я не слыхал, чтобы она с ним
говорила о философии.» Это было дело Вердера, который
разговаривать не умел, Раз по уходе Вердера я не мог
удержаться и воскликнул; «В первый раз слышу чело-
века!» — «Да, — заметила Фролова, — жаль только,
что он с одним собой знаком», Фарнгаген (известный
биограф) ходил к Фроловым — он любил выводить на
свежую воду Беттину, которая его терпеть не могла и
называла его Giftesel Ч

Повторяю, что во время моего пребывания в Бер-
лине я не добился доверенности или расположения
Станкевича; он, кажется, ни разу не был у меня, Гра-
новский был всего только раз — и при мне у них не было
откровенных разговоров. Станкевич, помнится, не любил
тогда Жорж Санд — а о Белинском отзывался хотя
дружественно, но несколько насмешливо... «Ну! — вос-
кликнул он раз, услыхав о какой-то либеральной, но
глупой выходке,—теперь Виссариона хоть овсом не
корми!» Я тогда о Белинском ничего не знал — и помню
это слово Станкевича только по милости странного
имени: Виссарион — поразившего меня. Берта, о кото-
рой я говорил выше, была отчасти причиной холодности
Станкевича ко мне: я раз поехал с ней кататься верхом
в Тиргартен — она очень со мной кокетничала, — а вер-
нувшись, уверила Станкевича, что я делал ей предложе-
ние: а она просто мне не нравилась. Вот все, что я помню
из пребывания Станкевича в Берлине.

Я встретил его потом в начале 1840-го года в Ита-
лии, в Риме. Здоровье его значительно стало хуже —
голос получил какую-то болезненную сиплость, сухой
кашель часто мешал ему говорить. В Риме я сошелся
с ним гораздо теснее, чем в Берлине, — я его видел каж-
дый день — и он ко мне почувствовал расположение.
В Риме находилось тогда русское семейство Ховриных,
к которым Станкевич, я и еще один русский А. П. Ефре-
мов ходили беспрестанно. Семейство это состояло из

1 Ядовитый осел (нем.).
мужа (весьма глупого человека, отставного гусара)'’,
жены, известной московской барыни, Марьи Дмит-
риевны — и двух дочерей. Старшей тогда только что
минуло шестнадцать лет—она была очень мила и,
кажется, в тайне, чувствовала большую симпатию
к Станкевичу, который отвечал ей дружеским, почти
отеческим чувством. (Сам он тогда думал о Дьяковой,
которая жила в Неаполе и с которой он съехался потом.)
Остальных лиц тогдашнего нашего кружка я не стану
описывать — Станкевич говорит о них в своих письмах.
Мы разъезжали по окрестностям Рима вместе, осмат-
ривали памятники и древности. Станкевич не отставал
от нас, хотя часто плохо себя чувствовал, — но дух его
никогда не падал — и все, что он ни говорил — о древ-
нем мире, о живописи, ваянии ит. д., — было исполнено
возвышенной правды и какой-то свежей красоты и моло-
дости. Помню я раз — мы шли с ним к Ховриным и гово-
рили о Пушкине — которого он любил страстно, так же
как и Гоголя. Он начал читать стихотворение: «Снова
тучи надо мною» — своим чуть слышным голосом...
Ховрины жили очень высоко — в четвертом этаже. Взби-
раясь на лестницу, Станкевич продолжал читать и вдруг
остановился, кашлянул и поднес платок к губам — на
платке показалась кровь... я невольно содрогнулся — а
он только улыбнулся — и дочел стихотворение до конца.
Изредка находил на него, однако, страх — как бы пред-
чувствие близкой смерти. Раз, возвращаясь уже вече-
ром в открытой коляске из Альбано, — поровнялись мы
с высокой развалиной, обросшей плющом, мне почему-то
вздумалось вдруг закричать громким голосом: «Divus
Cams lulius Caesar» 1 — в развалине эхо отозвалось
будто стоном. Станкевич, который до того времени был
очень разговорчив и весел, — вдруг побледнел, умолк и
погодя немного проговорил с каким-то странным выра-
жением: «Зачем вы это сделали?» В то время в Риме
беспрестанно случались убийства, чуть ли не по одному
на день. Говорили даже, что убийцы пробираются на
квартиры иностранцев. Станкевич перепугался, прика-
зал устроить у своей двери железные болты и крюки —

1 Божественный Кай Юлий Цезарь (лат.).


и баррикадировался с вечера. Раз я его спросил, что бы
он сделал, если б вдруг, ночью, открывая глаза, он уви-
дал, что какой-то незнакомый человек шарит по его ком-
нате? «Что бы я сделал? — возразил Станкевич. —
Самым нежным голоском, чтобы не подать ему даже
мысли, что я могу защищаться, сказал бы я ему: «Caris-
simo signor ladrone! (И Станкевич придал своему голосу
самое умоляющее выраженье.) — Carissimo signore!
prendete tutto cid che volete— ma lasciate mi la vita,—
per carita!»1 В Станкевиче была способность даже
к фарсу. Помню, раз из шести поданных ему панталон
ни одни не оказались годными; он вдруг принялся от-
плясывать по комнате в одних подштанниках с самыми
уморительными гримасами— а это происходило месяца
за три до его смерти. Хохотал он иногда до упаду —
никогда не забуду, как он однажды смеялся, прочтя
в «Тарасе Бульбе», что жид, сиявши свою верхнюю
одежду, стал вдруг похож на цыпленка. И в то же
время невозможно передать словами, какое он вну-
шал к себе уважение, почти благоговение. Шевырев
в то время был в Риме — и ужасно льстил Станкевичу
и вилял перед ним — хотя со всеми другими обходился,
по обыкновению, с педантической самоуверенностью.
Станкевич несколько раз осаживал меня довольно круто,
чего он в Берлине не делал — в Берлине он меня
чуждался. Раз в катакомбах, проходя мимо маленьких
нишей, в которых до сих пор сохранились остатки под-
земного богослужения христиан в первые века христиан-
ства, я воскликнул: «Это были слепые орудия провиде-
ния». Станкевич довольно сурово заметил, что «слепых
орудий в истории нет — да и нигде их нет». В другой
раз перед мраморной статуей св. Цецилии я проговорил
стихи Жуковского:

И прелести явленьем по привычке
Любуется, как встарь, душа моя, —

Станкевич заметил — что плохо тому, кто по привычке
любуется прелестью, да еще в такие молодые годы.

1 Дражайший господин грабитель! — Дражайший госпо-
дин! Возьмите, что хотите, только оставьте мне жизнь, — будьте
милосердны (итал ).
В то время жил в Риме некто Брыкчинский, поляк, друг
Листа и отличный пианист, умиравший от чахотки.
Станкевич его очень любил — у Брыкчинского было
весьма замечательное, энергическое и умное лицо —
он знал, что его болезнь безнадежна, а мы все
знали, что и Станкевича болезнь безнадежна. Он давно
любил Дьякову — на сестре которой чуть не же-
нился, — и говорят, съехавшись с нею перед смертью,
был чрезвычайно счастлив. Мы знали про его
любовь — но уважали его тайну. Станкевич оттого
так действовал на других, что сам о себе не
думал, истинно интересовался каждым человеком
и, как бы сам того не замечая, увлекал его вслед
за собою в область Идеала, — никто так гуманно, так
прекрасно не спорил, как он. Фразы в нем следа не
было — даже Толстой (Л. Н.) не нашел бы ее в нем.
Он первый дал Шушу (так звали старшую дочь Хов-
риной) читать Шиллера — и играл с ней в четыре руки
на фортепьяно. Незадолго до смерти он написал мне
довольно большое письмо, которое я прилагаю. Умер он,
как известно, в Новаре; он вместе с Ефремовым и Дьяко-
вой ехал в Северную Италию, на берега Lago di Como.

Станкевич был более нежели среднего роста, очень
хорошо сложен — по его сложению нельзя было пред-
полагать в нем склонности к чахотке. У него были пре-
красные черные волосы, покатый лоб, небольшие карие
глаза; взор его был очень ласков и весел; нос тонкий,
с горбиной, красивый с подвижными ноздрями, губы
тоже довольно тонкие, с резко означенными углами;
когда он улыбался — они слегка кривились, но очень
мило, — вообще улыбка его была чрезвычайно привет-
лива и добродушна, хоть и насмешлива; руки у него
были довольно большие, узловатые, как у старика; во
всем его существе, в движениях была какая-то грация
и бессознательная distinction1 — точно он был царский
сын, не знавший о своем происхождении. Одевался он
просто—носил обыкновенно палку. Ни разу не слы-
хал я от него жалоб на свое здоровье; о болезни своей
он говорил не иначе как в шутливом тоне; никогда он

1 Благовоспитанность (франц.)<
не хандрил. Когда я изображал Покорского «Ру-
дине») — образ Станкевича носился передо мной — но
все это только бледный очерк.

В нем была наивность, почти детская — еще более
трогательная и удивительная при его уме. Раз на про-
щанье с г-жой Фроловой — он принес ей в подарок
круглую (так называемую гемороидальную) подушку
под сидение — принес — и вдруг догадался, что вид ее
неприличен, сконфузился и так и остался с подушкой
в руках — и, наконец, расхохотался. Он был очень рели-
гиозен— но редко говорил о религии. По-французски
говорил порядочно, по-немецки лучше — немецкий язык
он знал очень хорошо. Я забыл сказать, что в Риме я
одно время рисовал карикатуры — иногда довольно
удачно; Станкевич задавал мне разные, забавные сю-
жеты — и очень этим потешался. Особенно смеялся он
одной карикатуре, в которой я изобразил свадьбу Мар-
кова (живописца, теперешнего профессора); Агарков
вздыхал тоже по Шушу, к которой, грешный человек,
и я не был равнодушен.

Станкевич упоминает в своих письмах о сестре
Фроловой, г-же Кёне. Она приезжала в Берлин к своей
сестре. Помню я, что юна была недурна собой, очень
тиха и носила длинные белокурые букли. Впрочем,
между ею и сестрой ее не было ничего общего; Фролову
напоминал скорей ее брат, Иван Галахов, уже умер-
ший, которого я встречал в Москве. Фролова умела,
когда хотела, быть чрезвычайно блестящей в разговоре;
помню, раз приехал к ней в Берлин один очень умный
француз, граф или маркиз. Вдвоем они вели целый ве-
чер такой диалог — хоть бы из какой-нибудь «посло-
вицы» Альфреда де Мюссе. Г-жа Фролова по уходе его
назвала его un vrai gentleman1 — тогда это слово не
успело еще так опошлиться. В г-же Фроловой была
наклонность к аристократии — но столько в ней было
доброты и простоты в то же время!

1 Настоящий джентльмен (франц.).
ВСТРЕЧА МОЯ С БЕЛИНСКИМ
(Письмо к Н. А. Ооновскому)

I

Я познакомился с Белинским в конце 1842 года,
в С.-Петербурге. Он жил тогда в доме Лопатина,
у Аничкова моста. Меня привел к нему наш общий зна-
комый 3. Я много слышал о нем и очень желал позна-
комиться с ним, хотя некоторые его статьи, написан-
ные им в предыдущем (1841) году, возбудили во мне
недоумение. Я увидел человека небольшого роста, су-
тулового, с неправильным, но замечательным и ориги-
нальным лицом, с нависшими на лоб белокурыми
волосами и с тем суровым и беспокойным выражением,
которое так часто встречается у застенчивых и одино-
ких людей; он заговорил и закашлял в одно и то же
время, попросил нас сесть и сам торопливо сел на ди-
ване, бегая глазами по полу и перебирая табакерку
в маленьких и красивых ручках. Одет он был в старый,
но опрятный байковый сюртук, и в комнате его заме-
чались следы любви к чистоте и порядку. Беседа нача-
лась. Сначала Белинский говорил довольно много и
скоро, но без одушевления, без улыбки, как-то криво
приподнимая верхнюю губу, покрытую подстриженным
усом; он выражался общими, принятыми в то время
в литературном кругу местами, отозвался с пренебре-
жением о двух-трех известных лицах и изданиях, о ко-
торых и упоминать бы не стоило; но он понемногу ожи-
вился, поднял глаза, и все лицо его преобразилось.
Прежнее суровое, почти болезненное выражение заме-
нилось другим: открытым, оживленным и светлым; при-
влекательная улыбка заиграла на его губах и засвети-
лась золотыми искорками в его голубых глазах, красоту
которых я только тогда и заметил. Белинский сам навел
речь на то настроение, под влиянием которого он напи-
сал свои прошлогодние статьи, особенно одну из них,
и, с безжалостной, преувеличенной резкостью осудив
их, как дело прошлое и темное, беззастенчиво выска-
зал перелом, совершившийся в его убеждениях. Я с на-
мерением употребил слово: беззастенчиво. Белинский
не ведал той ложной и мелкой щепетильности эгоисти-
ческих натур, которые не в силах сознаться в том, что
они ошиблись, потому что им их собственная непогре-
шимость и строгая последовательность поступков, часто
основанные на отсутствии или бедности убеждений, до-
роже самой истины. Белинский был самолюбив, но се-
бялюбия, но эгоизма в нем и следа не было; собственно
себя он ставил ни во что: он, можно сказать, просто-
душно забывал о себе перед тем, что признавал за
истину; он был живой человек, — шел, падал, подни-
мался и опять шел вперед как живой человек. Спешу
прибавить, что падал он только на пути умственного
развития: других падений он не испытывал и испытать
не мог, потому что нравственная чистота этого — как
выражались его противники (где они теперь!) —
«циника» была поистине изумительна и трогательна;
знали о ней только близкие его друзья, которым была
доступна внутренность храма.

Белинский встал с дивана и начал расхаживать по
комнате, понюхивая табачок, останавливаясь, громко
смеясь каждому мало-мальски острому слову, своему
и чужому. Должно сказать, что собственно блеску в его
речах не было: он охотно повторял одни и те же шутки,
не совсем даже замысловатые; но когда он был в ударе
и умел сдерживать свои нервы (что ему не всегда уда-
валось: он иногда увлекался и кричал), не было воз-
можно представить человека более красноречивого, в
лучшем, й русском смысле этого Слова? тут не было
ни так называемых цветов, ни подготовленных эффек-
тов, ни искусственного закипания, ни даже того опьяне-
ния собственным словом, которое иногда принимается
и самим говорящим, и слушателями за «настоящее де-
ло»; это было неудержимое излияние нетерпеливого и
порывистого, но светлого и здравого ума, согретого
всем жаром чистого и страстного сердца и руководи-
мого тем тонким и верным чутьем правды и красоты,
которого почти ничем не заменишь. Белинский был
именно тем, что мы бы решились назвать центральной
натурой; то есть он всеми своими качествами и недо-
статками стоял близко к центру, к самой сути своего
народа, а потому самые его недостатки, как, например,
его малый запас познаний, его неусидчивость и неохота
к медленным трудам, получали характер как бы необ-
ходимости, имели значение историческое. Человек уче-
ный не мог бы быть истинным представителем нашего
общества двадцать лет тому назад; он бы не мог быть
им даже теперь. Но это не мешало Белинскому сде-
латься одним из руководителей общественного созна-
ния своего времени. Ибо, во-первых, он, хотя и не был
учен, знал, однако, довольно для того, чтоб иметь
право говорить и наставлять других; а во-вторых — он
знал именно то, что нужно было знать, и это знание сро-
слось у него с жизнью, как во всякой центральной на-
туре. Можно быть человеком всегда умным, блестящим
и замечательным и находиться в то же время на пери-
ферии, на окружности, если можно так выразиться, сво-
его народа... Всякому случалось встречать такие натуры:
нельзя не сожалеть об их бесплодности, но удивляться
ей нечего. Однако я отвлекаюсь от предмета моего
письма.

После первого моего посещения Белинского я ви-
делся с ним несколько раз в продолжение зимы. На
Святой я уехал в деревню и уже опять встретился с ним
летом на даче Лесного института. Тут мы сошлись
с ним окончательно и видались почти каждый день.
В то время (публика об этом давно забыла — я по край-
ней мере льщу себя этой надеждой) я напечатал неболь-
шой рассказ в стихах, который, в силу некоторых, едва
заметных, крупиц чего-то похожего н£ дарование, за-
служил одобрение Белинского, всегда готового протя-
нуть руку начинающему и приветствовать все, что хотя
немного обещало быть полезным приращением тому, что
Белинский любил самой страстной любовью — русской
словесности. Он даже напечатал статью об этом рас-
сказе в «Отечеств<енных> записках», статью, которую
я не могу вспомнить не краснея; зато в весьма непро-
должительном времени надежды Белинского на мою
литературную будущность значительно охладели, и он
стал считать меня способным на одну лишь критическую
и этнографическую деятельность. Как бы то ни было, но
наше сближение летом 1843 года имело результатом
продолжительные шестичасовые беседы, в течение ко-
торых мы с Белинским касались всех возможных пред-
метов, преимущественно, однако, философских и лите-
ратурных..

Он занимал одну из тех сбитых из барочных досок
и оклеенных грубыми пестрыми обоями клеток, кото-
рые в Петербурге называются дачами; состоял при этой
даче какой-то неприятный, всем доступный садишко,
где растения не могли — да, кажется, и не хотели дать
тени; сообщения с Петербургом были затруднитель-
ны — в ближней лавочке не находилось ничего, кроме
дурного чаю и такого же сахару, — словом, удобств ни*
каких! Помнится, Белинский, человек совершенно не
практический, в житейском смысле, купил, между про*
чим, по совету доктора козу для молока, а у козы за
старостью лет молока не оказалось. Но лето стояло чу-
десное — и мы с Белинским много гуляли по сосновым
рощицам, окружающим Лесной институт; запах их был
полезен его уже тогда расстроенной груди. Мы садились
на сухой и мягкий, усеянный тонкими иглами моХ: и
тут-то происходили между нами те долгие разговоры,
о которых я упомянул выше. Я тогда недавно воротился
из Берлина, где занимался философией Гегеля; Белин-
ский расспрашивал меня, слушал, возражал, развивал
свои мысли — и все это он делал с какой-то алчной жад-
ностью, с каким-то стремительным домогательством
истины. Трудно было иногда следить за ним;человеку хо-
телось — по человечеству — отдохнуть — но он це знал
отдыха — и ты поневоле отвечал и спорил — и нельзя
было пенять на это*нетерпение: оно вытекало из самых
недр взволнованной души. Страстная по преимуществу
натура Белинского высказывалась в каждом слове, в
каждом движении, в самом его молчании; ум его постоян-
но и неутомимо работал; но теперь, когда я вспоминаю
о наших разговорах, меня более всего поражает тот глу-
бокий здравый смысл, то, ему самому не совсем ясное,
но тем более сильное сознание своего призвания, со-
знание, которое при всех его безоглядочных порывах
не позволяло ему отклоняться от единственно полезной
в то время деятельности: литературно-критической, в об-
ширнейшем смысле слова. Критика его не имела тогда
(да и после) никакой заранее определенной системы:
собственно теория критики, рассуждения о разных ее
родах и т. д. его мало занимали: он и в этом был прямо
русский, не отвлеченный человек. Для него литература
была одним из самых полных проявлений живых сил
народа; он требовал от критика вообще — и от себя —
не столько изучения народа и его истории, сколько
любви к нему и понимания его, вместе с пониманием ху-
дожества и поэзии, и полагал, что с этими данными кри-
тик имеет право выражать свое мнение. Он чувствовал,
что в то время, когда он писал, прямо действовать на
общественное сознание было невозможно; разработы-
вать массу данных фактов, вносить критический анализ
в историю нашей литературы — для этого ему недоста-
вало сведений, а главное, тогда было не до того. Тогда
следовало расчистить самый родник, уяснить первона-
чальные понятия современников о том, что в словесно-
сти нашей представлялось как правда и как красота,
следовало сказать обо всех ее явлениях искреннее и сме-
лое слово — и Белинский принялся за это дело со всей
несокрушимой энергией своей восторженной натуры.
В этом деле никто не был его учителем, руководителем:
из кружка своих московских друзей он вынес почти все
свои познания, знакомство с результатами науки; он
многим был им обязан, они дали ему в руки орудие, но
никто не мог сказать ему, как им действовать, против
кого сражаться; он как будто проводил их идеи, испол-
нял их замыслы, — но ни один из его товарищей-на-
ставников не был в состоянии заменить его, делать его
дело, потому что он превосходил их всех без исключе-
ния. силой и тонкостию эстетического понимания, почти
непогрешительным вкусом. При его страстном желании
быть всегда истинным, при отсутствии в нем всякой
мелкой щепетильности Белинский легко поддавался
влиянию людей, которых он уважал и которым верил.
В его натуре лежала склонность к преувеличению, или,
говоря точнее, к безответному и полному высказыва-
нью всего того, что ему казалось справедливым; осто-
рожность, предусмотрительность были ему чужды; сто-
ило только взглянуть на полулисты, которые он посы-
лал в типографию, на эти прямые, как стрелы, строки
его быстрого, крупного, своеобразного почерка, почти
без помарок, чтобы понять, что это писал человек, кото-
рый не взвешивал и не рассчитывал свои выраженья.
Оттого он часто увлекался и впадал в противоречия с
самим собою, на которые враги его указывали потом с
злорадным и бесплодным торжеством; оттого он в те-
чение года внезапно начал наполнять свои статьи
школьными выражениями немецкой философии, кото-
рым он сам почти добродушно радовался; оттого он
иногда, читая между строками у авторов, вроде Красо-
ва, превозносил их за то, что он один прочел, за то, на
что они едва намекали. Но со всем тем можно утверди-
тельно сказать, что этот наплыв, что эти набежавшие
волны не касались его почвы и что он даже в самых да-
леких своих «странствованиях» все-таки оставался са-
мим собою, то есть оригинальным и самобытным мы-
слителем, едва ли не самым замечательным критиком
своего времени. С этим, вероятно, согласятся все те,
которые внимательно прочтут его недавно собранные и
изданные сочинения. Особенно замечательны и инте-
ресны были его критические отношения к Пушкину, Го-
голю и Лермонтову — этим трем, далеко не одинаково
даровитым, но полнейшим представителям нашей поэ-
зии. Впрочем, я намерен поговорить об этом с вами во
втором моем письме, которое последует вскоре. Но не
могу теперь же не рассказать вам один случай, в кото-
ром особенно ясно высказался характер Белинского.
В первые дни своего пребывания на даче Лесного
института его занимал один очень важный религиозный
вопрос; поверите ли, что в течение восьми дней, пока
он не добился удовлетворительного, по его мнению,
разрешения своих сомнений, он был в лихорадке, ни о
.чем другом говорить не мог, не понимал даже, как
можно говорить о чем-нибудь другом, пока вопрос та-
кой важности не разрешен, и упрекал меня в легкомы-
слии, как только я позволял себе малейшее уклонение.
Черта, быть может, забавная, но над которой-стоит
призадуматься, особенно нам, русским людям. — и осо-
бенно теперь!

И. Тургенев
(ПАМЯТИ А. В. ДРУЖИНИНА)

Мм. гг.!

19-го января нынешнего года мы лишились одного
из старейших и деятельнейших наших сочленов, Але-
ксандра Васильевича Дружинина. Собираясь в первый
раз после его кончины, вы, без сомнения, с сочувствием
выслушаете несколько слов, посвященных воспомина-
нию о человеке, который может быть назван одним из
главных основателей нашего фонда.

Мы не станем распространяться перед вами о зна-
чении Дружинина как литератора; мы намерены кос-
нуться его деятельности, насколько она относится к на-
шему обществу. Близким знакомым Александра Ва-
сильевича хорошо известно, что мысль об основании
Литературного фонда, наподобие того, который уже
около ста лет существует в Лондоне, пришла ему да-
вно, раньше, чем кому-нибудь из его сверстников. Он
предался этому делу со свойственною ему добросовест-
ностью и той неустанной, хотя не шумной, настойчиво-
стью, которая составляла отличительную черту его ха-
рактера и выразилась, между прочим, и в избранном
им гётевском девизе: Ohne Hast, ohne Rast (без по-
спешности, без отдыха). Он стал собирать все нужные
сведения, вникать во все подробности; просил отъез-
жавших приятелей доставить ему устав и годовыеотчеты
лондонского фонда, завел переписку об этом предмете,
возбуждал прения о нем в обществе и в литературе;
напечатал большую, замечательную статью, в которой
изложил необходимость и пользу подобных пред-
приятий.

Когда же, наконец, его мысль привилась и начала
переходить в практику, он принял самое живое участие
в уяснении и утверждении начал, на которых она
должна была осуществиться. Каждое творение рук
человеческих подвержено ошибкам — и мы не наме-
рены безусловно защищать то, что было установлено
тогда; но, сообразив неизбежные препятствия и затруд-
нения, всякий, вероятно, согласится с нами, что
достигнутые результаты могли быть названы удовлет-
ворительными и что во всяком случае возможность
дальнейшего развития вполне была упрочена. Избран-
ный в члены первоначального комитета, Александр
Васильевич стал одним из ревностнейших его деяте-
лей. Тогдашним его товарищам доселе памятны его
постоянное трудолюбие и беспристрастие, его заботли-
вое и терпеливое внимание к каждой стороне предла-
гаемых часто сложных вопросов и соображений.
Неподдельная любовь к родной словесности, высокое
чувство справедливости, уважение к труду и к труже-
никам, искреннее сочувствие нужде и горю высказы-
вались в каждом его слове — и с неменьшей силой
высказывалась также вражда ко всему ложному и
недоброму. Дружинин обладал в высокой степени тем,
что мы называем характером. Он ясно сознавал идеал,
к которому стремился и который людям противопо-
ложного образа мыслей мог показаться узким или
недостаточным: но он честно служил этому идеалу со
всей энергией твердой воли, со всей силой убеждения,
которое не боится ни насмешек, ни отрицаний, ни даже
одиночества и забвения. Дружинин не сделал бы лиш-
него шагу вперед; но зато не было власти, которая
могла бы заставить его сделать шаг назад или, что
еще хуже, махнуть равнодушно рукой. Недаром сим-
патии Дружинина влекли его к английской литературе,
к английской жизни вообще: в этом мире, где бы он,
вероятно, занял место в рядах ториев, он находил
вполне развитыми и исторически оправданными те
начала, которые жили в нем самом: признание чело-
веческой личности рядом с уважением законов и даже
преданий, порядок и свободу, взаимно поддерживаю-
щие и обеспечивающие друг друга, благоразумную
умеренность и неослабное постоянство предприятий.
В этом смысле Дружинин может служить примером
для многих из нас. Литературный фонд был любимой
мыслью Дружинина; пускай же он станет для нас как
бы его завещанием! А потому, вспомнив его значение
в нашем кругу, чистоту и бескорыстие его жизни, его
трудов, его стремлений, почтим добрым словом память
честного человека и полезного гражданина и воздадим
последнюю дань искреннего сожаления покойному
нашему товарищу и главному основателю Литератур-
ного фонда Александру .Дружинину!
(ПРОСПЕР МЕРИМЕ)
Некролог
(Из частного письма)

Баден-Баден, 28-го сентября (10-го октября) <1870 г.)

Вчера я прочел в «Independance Beige» известие
о смерти П. Мериме в Канне. Оно меня очень огорчило,
хотя я до некоторой степени ожидал его: последнюю
его записку ко мне от 23-го сентября я едва мог разо-
брать,— до того изменился его красивый и четкий
почерк. Смерть производит всегда впечатление чего-то
неожиданного, как ни ежедневна, как ни ежеминутна
она. Я уже не говорю о том, что литература теряет
в Мериме одного из самых тонко-умных повествовате-
лей, талант которого заслужил высокое одобрение
Гёте; но мы, русские, обязаны почтить в нем человека,
который питал искреннюю и сердечную привязанность
к нашему народу, к нашему языку, ко всему нашему
быту, — человека, который положительно благоговел
перед Пушкиным и глубоко и верно понимал и ценил
красоты его поэзии. Лично я теряю в нем друга... Я
постоянно с ним переписывался, но видел я его года
два тому назад в Париже: он уже тогда страдал той
болезнью (водянкой в легких), которая унесла его.
Про Мериме весьма справедливо сказал Э. Ожье,. что
он был «un faux egoi’ste» 1 — как бывают «faux bonhom-

1 Лже-эгоист (франц.).
mes» *. Под наружным равнодушием и холодом он
скрывал самое любящее сердце; друзьям своим он был
неизменно предан до конца; в несчастии он еще силь-
нее прилеплялся к ним, даже когда это несчастие было
не совсем незаслуженное. Стоит вспомнить, как он
заступился за известного библиотекаря Либри... Он
подвергся даже двухнедельному заключению за то,
что не хотел верить тем похищениям, в которых обви-
нялся его друг. Кто его знал, тот никогда не забудет
его остроумного, неназойливого, на старинный фран-
цузский лад, изящного разговора. Он обладал обшир-
ными и разнообразными сведениями; в литературе
дорожил правдой и стремился к ней, ненавидел аффек-
тацию и фразу, но чуждался крайностей реализма и
требовал выбора, мерь!, античной законченности
формы. Это заставляло его впадать в некоторую су-
хость и скупость исполнения, и он сам в этом созна-
вался в те редкие мгновения, когда позволял себе
говорить о собственных произведениях. В этом отно-
шении я не знал человека более безличного, «plus
impersonnel», как говорят французы, большего врага
частицы: я. Я не знал также человека менее тщеслав-
ного: Мериме был единственный француз, не носивший
в петличке розетки Почетного легиона (он был коман-
дором этого ордена). В нем с годами все более и более
развивалось то полунасмешливое, полусочувственное,
в сущности глубоко гуманное воззрение на жизнь, кото-
рое свойственно скептическим, но добрым умам, тща-
тельно и постоянно изучавшим людские нравы, их
слабости и страсти. Он ясно понимал и то, что не согла-
совалось с его убеждениями. И в политике он был скеп-
тик... Но этот вопрос мы всегда оставляли в стороне,
так как он лично был привязан к наполеоновскому се-
мейству и знал мое мнение о нем. Впрочем, я не наме-
рен теперь представить оценку его личности... я, быть мо-
жет, попытаюсь сделать это впоследствии... Мериме ис-
полнилось 67 лет: он родился 28-го сентября 1803 года,

И. Т\

1 Лже-добродушные люди (франц.)._
НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ ТУРГЕНЕВ

29-го октября (10 ноября) нынешнего 1871 года
скончался в своей вилле Вербуй (Vert-Bois — или: «Зе-
леная роща», как называл ее покойник), возле Бужи-
валя в окрестностях Парижа, один из самых замеча-
тельных— и прибавим смело, как бы отвечая перед
нелицемерным судом потомства, — один из благород-
нейших русских людей, Николай Иванович Тургенев.

Мы не намерены входить теперь в подробную
оценку покойного как политического деятеля, ученого
и публициста: превосходные статьи г. Пыпина, в ко-
торых он столь часто опирается на свидетельство
Николая Ивановича и цитирует его, снова обратили в
последнее время внимание мыслящей части публики на
этого изгнанника особого рода, который, проведя почти
полстолетия в отдалении от родины, жил, можно сказать,
только Россией и для России. Конечно, ни один буду-
щий русский историк, когда ему придется излагать по-
степенные фазисы нашего общественного развития в
XIX столетии, не обойдет молчанием Н. И. Тургенева;
он укажет на него, как на одного из самых типических
представителей той знаменательной эпохи, которой при-
своено название Александровской и в течение которой
были заложены или возбуждены зачатки преобразо-
ваний, совершившихся при другом Александре.

Мы ограничимся сообщением некоторых биографи-
ческих, библиографических данных и посильным вос-
произведением личного характера и образа человека, к
которому чувство глубокого сердечного уважения при-
вязывало нас более, чем узы отдаленного родства.

Николай Иванович родился не в 1787-м и не 1790-м
году, как было ошибочно показано в нескольких био-
графиях,— а 11-го (22-го) октября 1789-го года — от
Ивана Петровича Тургенева и Екатерины Александ-
ровны, урожденной Качаловой. Родился он в Сим-
бирске, где и провел первое свое детство, но воспиты-
вался в Москве, на Маросейке, в доме, принадлежавшем
его семейству (ныне этот дом — собственность гг. Бот-
киных). У него было три старших брата: Иван, умер-
ший в детстве, Андрей, скончавшийся в 1803-м,
Александр, скончавшийся в 1845-м, и один младший,
Сергей, скончавшийся в 1827-м году. Отец, Иван
Петрович, недолго пережил своего любимца, Андрея,
друга Жуковского; мать скончалась гораздо позже.
Значение всего этого семейства Тургеневых достаточно
известно: оно не раз с'лужило предметом литератур-
ных и критических изысканий. Можно без преувеличе-
ния сказать, что они сами принадлежали к числу
лучших людей и тесно соприкасались с другими луч-
шими людьми того времени. Их деятельность оставила
заметный и не бесполезный, не бесславный след. Ни-
колай Иванович, по примеру брата своего Александра,
учившегося в Гёттингенском университете, также
в 1810-м и 1811-м году слушал в том же университете
лекции у тогдашних знаменитых профессоров — Шлс-
цера, Геерена, Гёде и других; он занимался преиму-
щественно политической экономией, финансовыми и
камеральными науками. Посетив в 1811-м году Париж,
где он видел Наполеона на вершине своей славы, но
уже предчувствовал его падение, 12-й год он провел
в России, а в 13-м году был, как известно, прикоман-
дирован к знаменитому Штейну, память которого он
до старости чтил как святыню; сам Штейн питал
чувство дружелюбия к молодому своему помощнику:
имя Николая Тургенева, по его словам, — было «равно-
сильно с именами честности и чести». Николай Ивано-
вич сопровождал в качестве комиссара от правитель-
ства нашу армию в кампании 14-го и 15-го годов,
и в начале 1816-го года вернулся в Россию, несмотря
па убеждения Штейна, который хотел удержать его
при себе. Скоро потом он издал свой «Опыт теории
налогов». В этом сочинении, доставившем ему немед-
ленно почетную известность, он, говоря его собствен-
ными словами, пользовался всякой представлявшейся
ему возможностью для нападения, с государственной
и финансовой точки зрения, на крепостное право или
бесправие, на этого врага, с которым он боролся це-
лую жизнь — боролся дольше всех и, быть может,
раньше всех своих современников. Назначенный
статс-секретарем при Государственном совете, Нико-
лай Иванович в 1819 году представил императору
Александру, через графа Милорадовича, записку,
озаглавленную: «Нечто о крепостном состоянии в Рос-
сии». Мысль, проведенная им в этой записке, состояла
в том, что конец рабству может положить одно са-
модержавие, что оно одно может избавить Россию от
подобного позора. Мысль эта поразила императора,
и он сказал графу, что возьмет лучшее из этой записки,
благородная откровенность которой не прибегала ни
к каким уловкам и оттенкам, и «непременно сделает
что-нибудь для крестьян». Истории ведомы причины,
почему это обещание осталось без исполнения.^ Мы
не станем вдаваться в них. Н. И. Тургенев занимал
должность статс-секретаря до 1824 года. Выехав из
России, для поправления своего здоровья, в апреле
месяце того же года, он увидел ее только в 1857 году —
уже старцем. Известны также причины, превратищиие
человека, которому, казалось, все сулило блестящую
карьеру, которого ожидал министерский портфель,
о котором сам император Александр не однажды вы-
ражался, что он один может заменить ему Сперанско-
го, превратившие, говорим мы, этого человека
в государственного преступника, осужденного на смерт-
ную казнь. Известна также та настойчивость, с кото-
рою Н. Тургенев, опровергая доводы доклада след-
ственной комиссии, утверждал свою неповинность
в деле 14 декабря. Его неявка на вызов из-за границы
решила его судьбу, хотя в наших законах, в то время,
за неявку не существовало определенного наказания.
Несчастье Н. Тургенева было велико, силен был
удар, обрушившийся на него; но и в самом своем не*
счастье он мог утешиться тем, что Штейн, друг и
наставник его молодости, решительно и постоянно
отказывался допускать легальность его осуждения...
То же думал и так же высказывался Гумбольдт. Мнение
Штейна и Гумбольдта впоследствии было разделено
даже некоторыми из осудивших Н. Тургенева!

Подтвердить справедливость этих последних слов
могут, кроме книги: «La Russie et les Russes». L*—
письма Александра Тургенева к брату Николаю, со*
бранные покойником и уже почти оконченные печа*
таньем в Лейпциге (укажем, между прочим, на те
письма, где А. И. Тургенев приводит слова князя Коз-
ловского). Семейство Н. И. Тургенева почитает своей
обязанностью исполнить его намерение, и эти письма
скоро появятся в свет. Корректурный экземпляр на-
ходился в наших руках, и мы можем свидетельствовать
об их занимательности и важности для изучения эпохи,
последовавшей за 1825-м годом. Письма эти являют
в весьма привлекательном свете самого А. И. Турге-
нева, человека, который, сколько мы можем судить,
не вполне верно оценен нашим поколением.

Николай Тургенев, лишившись за границей нежно
любимого им брата Сергея (глубокая привязанность
всех членов тургеневского семейства друг к другу со-
ставляет как бы отличительную их черту), удалился
сперва в Англию, потом в Швейцарию, где он познако-
мился с будущей своей супругой, Кларой, дочерью
сардинца, маркиза Виарис, храброго офицера напо-
леоновских войск, которому товарищи на поле сраже-
ния при Прейсиш-Эйлау единогласно присудили
предоставленный их дивизии титул барона империи.
Н. Тургенев женился на девице Виарис в Женеве,
в 1833-м году, и прижил с нею двух сыновей и дочь.
В 1857-м году он в первый раз, в 1859-м году во второй
раз посетил Россию, — а в 1864-м увидел ее снова
с чувством Симеона, взывающего: «Ныне отпущаеши!..»
Ненавистное рабство, наконец, прекратилось! Благо-
получно царствующий государь возвратил ему чины

1	«Россия и русские» (франц.).
и дворянское достоинство, но если сердце старца было
преисполнено чувством благодарной любви к монарху,
то, конечно, не столько за эту милость, которая в гла-
зах Тургенева была не что иное, как акт правосудия,
сколько за совершение, силой царского самодержавия,
всех заветных его надежд <и мечтаний! Впрочем, вот
собственные его слова:1

«Если... я был так предан Александру Первому за
одно его желание освободить крестьян, то каковы
должны быть мои чувства к тому, кто совершил это
освобождение, и совершил столь мудрым образом? Ни
один из освобожденных не питает в душе более любви
и преданности к освободителю, нежели сколько я пи-
таю, видя, наконец, низвергнутым то зло, которое му-
чило меня в продолжение всей моей жизни!»

В 1871-м году Н. Тургенев скончался тихо, почти
внезапно, без предварительной болезни. Два дня перед
тем он еще, несмотря на свои восемьдесят два года,
делал прогулку верхом.

Н. И. Тургенев безустанно, со всем жаром юноши, со
всем постоянством мужа, следил за всем, что соверша-
лось в России хорошего и дурного, радостного и печаль-
ного, — и отзывался живым словом и печатной речью
на все жизненные вопросы нашего быта. Вот по возмож-
ности полный перечень изданных им книг и брошюр:

а)	Опыт теории налогов. 1818.

б)	La Russie et les Russes (3 части). 1847.

в)	La Russie en presence de la crise Europcenne 1 2.
1848 3.

г)	Пора! 1858.

д)	О силе и действии рескриптов 20-го ноября 1859.

е)	Вопрос освобождения и вопрос управления кре-
стьян. 1859.

ж)	О суде крестьян и о судебной полиции в России.
1860.

1 «Чего желать для России?» Предисловие, стр. XXVI—
VII. (Прим, автора.)

2 Россия и современный европейский кризис (франц.).

3 А не в 1869-м году, как сказано в некрологической статье',
помещенной в «Голосе». В этой брошюре находится замечатель-
ное предсказание Крымской войны. (Прим, автора.)
з)	Un dernier mot sur I’emancipatien des serfs !. 1860.

и)	О новом устройстве крестьян. 1861.

i) Взгляд на дела России. 18621 2.

к)	О разноплеменности населения в русском госу-
дарстве. 1866.

л)	Ответ Е. Ковалевскому и на статью в «Инва-
лиде». 1867.

м) Чего желать для России? 1868.

н) О нравственном отношении России к Европе. 1869.

Сверх того, в «Колоколе» было помещено письмо
Н. Тургенева к А. И. Герцену. Он был также один из
основателей (в 1854-м году) в Париже ассоциации
под названием: «Всеобщий христианский союз»
(Alliance chretienne universelie). Николай Иванович,
как и все его семейство, был проникнут глубоко ре-
лигиозным чувством, не исключительно фанатическим,
но свободным и широким.

Скажем теперь несколько слов о нем самом, об его
характере. Есть отличное английское выражение:
«А single-minded man, singleness of mind», которое
как нельзя лучше определяет самую сущность
Н. И. Тургенева. В устах англичан эти выражения зву-
чат особой похвалой: они обозначают ими не одну лишь
неизменяемость, «одинаковость» убеждений, но и прав-
дивость и искренность их. Сам Н. Тургенев говорит о
себе — и с полным на то правом : «Я остался вереи моим
убеждениям. Мнения мои никогда не переменялись»
(«Русский заграничный сборник». Часть V-я, преди-
словие). Существует французское изречение:

L’homme absurde est celui qui ne change jamais...3 —

но H. Тургенев не страшился быть этим «homme ab-
surde». Впрочем, не должно думать, чтоб он оста-
вался глух и слеп перед истиной; не отступая ни на
шаг от своих принципов, он готов был допустить раз-

1 Последнее слово об освобождении крепостных (франц.).

2 Тут помещена, между прочим, и Записка 1819-го года.
(Прим, автора.)

3 Глупец это тот, кто никогда не изменяется (франц.).
личность способов к их применению. Он слишком был
добросовестен, в нем слишком было мало личного эго-
изма и самомнения, чтоб не признать превосходства
способа чужого перед придуманным им самим, когда
это превосходство было ему доказано. Это случилось
с ним, например, в деле крестьянского выкупа.

Не зная еще, каким образом разрешит его прави-
тельство, он предлагал уступить крестьянам безвоз-
мездно одну треть всей земли, и на этом основании
устроил в 1859-м году, в полученном им по наследству
имении, добровольный раздел с крестьянами. Они оста-
лись довольными, — но это не помешало, однако, Нико-
лаю Ивановичу впоследствии признать превосходство
системы, введенной правительством.

Эта «одинаковость» и всецелость убеждений при-
давала, конечно, Николаю Ивановичу некоторую если
не исключительность, то односторонность... Но все
почти дельные умы — односторонни. Беллетристика и
художество его интересовали мало: он был человек по
преимуществу политический, государственный, в высо-
кой степени одаренный чувством равновесия и меры.
Граф Каподистриа, хороший судья, отзывался о нем,
что он был бы государственным человеком даже в Ан-
глии. Вместе с твердостью и неизменяемостью убежде-
ний в душе Николая Ивановича жила несокрушимая
любовь к правосудию, к справедливости, к разумной
свободе — и такая же ненависть к угнетению и криво-
судию. Человек с сердцем мягким и нежным — он пре-
зирал слабость, дряблость, страх перед ответствен-
ностью. Грубость, неуважение человеческой личности,
жестокость возмущали его несказанно. «Je hais cruelle-
ment la cruaute»1 — мог он сказать вместе с Монте-
ньем. Сострадание ко всякому несчастью было тоже
выдающеюся чертою его характера, и не пассивное
сострадание, а деятельное, почти ретивое; не было че-
ловека, который бы давал охотнее, щедрее и скорее.
Он действительно, в точном смысле слова, приносил
жертвы с радостью, почти с благодарностью тому, кто
доставлял ему случай приносить эти жертвы. На все

, 1 Я жестоко ненавижу жестокость (франц.).
великое, великодушное сердце его откликалось б той
силой чувства, с тем порывом и пылом, которых в нашу
эпоху как-то уже не встречаешь! Подобно многим своим
сверстникам, этот старик остался юноша душою, и тро-
гательна и изумительна для всех нас, столь рано
устающих и столь слабо увлекающихся, была свежесть
и яркость впечатлений этого неутомимого борца! Мы
уже упомянули выше, говоря о чувствах его к госу-
дарю, как горячо умел он любить тех, в ком видел бла-
годетелей своей родины... Мы можем прибавить, что
нам редко случалось видеть нечто более умилительное,
как Н. Тургенева, предстоявшего с бегущими по щекам
слезами в церкви парижского посольства во время мо-
лебна за государя, в день, когда пришло известие
о появлении манифеста 19 февраля; редко случалось
слышать нечто более искренне вырвавшееся из глу*
бины растроганной души, как его восклицание: «Я. не
думал, чтобы после Штейна я мог полюбить когЙ-ни*
будь так, как полюбил Николая Милютина!»

«Le trait caracteristique de la vie de 1’etre vrai-
ment excellent a qui nous rendons les derniers de-
voirs»1,—справедливо сказал на похоронах Н. Тургене-
ва г-н М. П., сорокалетний друг его семейства. «Се fut sa
perseverante'et inebranlable fidelite, son ardent et infati-
gable devouement a toutes les causes justes et humaines.
Toutes et partoui lui tenaient a coeur... Ce qu’un apotre di-
sait jadis: «Ou souffre-t-on que je ne souffre, oil se rejouit-
on que je ne me rejouisse?» N. Tourgueneff le pouvait
dire aussi. Qui ne Га surpris et souvent, pleurant d’indi-
gnation au recit d’une iniquite, ou pleurant de joie, comme
d’un bonheur personnel, au spectacle d’une delivrance?»1 2

Прибавим еще несколько слов о нем.

1 Характерная черта жизни человека истинно прекрасного,
которому мы отдаем последний долг (франц.).

2 Это была его постоянная и непоколебимая верность, его
пламенная и неутомимая преданность всему тому, что справед-
ливо и человечно. Всё и повсюду хватало его за сердце. То, что
один из апостолов сказал когда-то: «Чьим страданьем не страдал
я, чьей радости не радовался?» — мог сказать также и Н. Турге-
нев. Кто только не заставал его, часто плачущим от возмущения
при рассказе о несправедливости или от радости, как от личного
счастья, при каждом зрелище освобождения? (франц.).
Несмотря на многолетнее пребывание за границей,
Н. И. Тургенев остался русским человеком с ног до
головы — и не только русским, московским человеком.
Эта коренная русская суть выражалась во всем: в
приеме, во всех движениях, во всей повадке, в самом
выговоре французского языка — о русском языке уже
и упоминать нечего. Бывало, находясь под кровом этого
радушного, гостеприимного хозяина-хлебосола (он жил
на большую ногу — известно, что брат его, Александр
Иванович, сохранил ему все его состояние), — слушая
его несколько тяжеловатую,, но всегда искреннюю, тол-
ковую и честную речь, ты невольно удивлялся, что по-
чему ты сидишь перед камином в убранном по-ино-
странному кабинете, а не в теплой и просторной гости-
ной старозаветного московского дома где-нибудь на
Арбате, или на Пречистенке, или на той же Маро-
сейке, где Н. Тургенев провел свою первую молодость?
Он говорил охотно; ио все мысли его до того были
обращены на современное или на будущее, что о
прошедшем он распространялся мало; а о своем соб-
ственном прошедшем — уже вовсе никогда. Никогда из
уст его не исходило жалобы; отсутствие личной озабо-
ченности, личной требовательности привлекало к нему
сердца домашних, друзей, самих слуг. Вот уж про него
нельзя было сказать, что он «хвалитель старины» — lau-
dator temporis acti. Всякое известие с родины подхва-
тывалось им на лету: он слушал рассказы о ней с
жадностью, с страстным увлечением; он верил в нее,
в наш народ, в наши силы, в наше будущее, в наши
дарования. «Как теперь стали писать!» — говаривал
он, бывало, указывая иногда на довольно обыкновен-
ную, но благонамеренную — и главное—независимую
журнальную статью! Зато ничто так не возмущало его,
как известие о несправедливости, совершенной в нашем
пространном отечестве. Она казалась ему анахрониз-
мом в царствование Александра Второго. Он не до-
пускал ее, он волновался, он горячился, он гневался
«праведным гневом» — his righliteous anger, как вы-
разилась про него одна знакомая англичанка; он него-
довал, быть может, даже более, чем те, которых эта
несправедливость самих постигла. Изгнанник, постоян-
ный житель Франции, он был патриотом по преиму-
ществу... В польском вопросе, в вопросе об остзейском
крае патриотизм этот выказывался, быть может, даже
с излишней резкостью...1

И такому-то, вполне русскому человеку суждено
было и жить и умереть за границей!

Но не будем слишком жалеть о .нем... Воодуше-
вимся скорей его примером! Пример человека, неуклон-
но преданного тому, что он признал за правду, полезен
и нужен всем нам, русским! Из возможных благ, до-
ступных людям, многие достались на его долю: он вку-
сил вполне счастье семейной жизни, преданной дружбы;
он узрел, он осязал исполнение своих заветнейших
дум... Будем надеяться, что и для тех из них, которые
еще не исполнились и которым он посвятил свой по-
следний труд, со временем так же настанет черед и
что свершение их обрадует его хотя в могиле новою
зарею счастья, которое оно принесет столь любимому
им русскому народу!

Память его останется навсегда драгоценной для
всех, кто знал'его; по и Россия не забудет одного из
лучших своих сынов!

Париж.

17/29 ноября, 1871.

1 За час до смерти он читал 3-й том «Окраин России» г. Са-
марина. (Прим., автора.)
ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ
ПО ПОВОДУ СМЕРТИ ГР. А. К. ТОЛСТОГО

Буживаль (возле Парижа}, 5(17)) октября 1875.

Любезнейший М<ихаил> М<атвеевич>, — третьего
дня вечером получил я вашу телеграмму: горестной
скорбью наполнила она мое сердце. Я знал и прежде,
что Толстому не суждено было долго жить на земле: не
далее как три месяца тому назад его доктор в Карлс-
баде сказывал мне, что нашему бедному другу не
просуществовать и года; но трудно сразу примириться
даже с ожиданной потерей, особенно с потерей та-
кого человека, каков был Толстой. Я далек от наме-
рения представить теперь же его полную оценку, опре-
делить его место и значение в современной русской
словесности: это — дело будущих его биографов; мне
хочется только высказать несколько мыслей, внушен-
ных воспоминанием о симпатической личности ото-
шедшего' в вечность поэта.

Я сказал: поэта. Да; он был им несомненно, вполне,
всем существом своим: он был рожден поэтом — а это
в наше время везде — и пуще всего в России — боль-
шая редкость. Одним этим словом определяется поко-
ление, к которому он принадлежал (известно, что у
нас в нынешнее время молодых поэтов не имеется),
определяются также его убеждения, его сердечные на-
клонности, все его бескорыстные и искренние стремле-
ния. Положение Толстого в обществе, его связи откры-
вали ему широкий путь ко всему тому, что так ценится
большинством людей; но он остался верен своему при-
званию — поэзии, литературе; он не мог быть ничем
-иным, как только именно тем, чем создала его природа;
он имел все качества, свойства, весь пошиб литератора
в лучшем значении слова. Не будучи одарен той си-
лой творчества, тем богатством фантазии, которые
присущи первоклассным талантам, Толстой обладал в
значительной степени тем, что одно дает жизнь и
смысл художественным произведениям — а именно:
собственной, оригинальной и в то же время разно-
образной физиономией; он свободно, мастерской рукою
распоряжался родным языком, лишь изредка поддава-
ясь то искушениям виртуозности — желанию пощего-
лять архаическими — правда, иногда весьма счастливы-
ми— оборотами; то другим, мгновенным соображением,
в сущности чуждым, как вообще все политическое, —
его сердцу и уму. Он оставил в наследство своим со-
отечественникам прекрасные образцы драм, романов,
лирических стихотворений, которые — в течение долгих
лет — стыдно будет не знать всякому образованному
русскому; он был создателем нового у нас литератур-
ного рода — исторической баллады, легенды; на этом
поприще он не имеет соперников — ив последней из
них, помещенной в октябрьском № «Вестника Европы»
(в день известия о его смерти!),—он достигает почти
дантовской образности и силы. Наконец — и как бы
в подтверждение сказанного выше о многосторонности
его дарования, кто же не знает, что в его строго
идеальной и стройной натуре била свежим ключом
струя неподдельного юмора — и что граф А. К. Толстой,
автор «Смерти Иоанна Грозного» -и «Князя Серебря-
ного», был в то же время одним из творцов бессмерт-
ного «Кузьмы Пруткова»?

Вот поэт, которого мы лишились и который, при
теперешнем направлении умов, едва ли скоро будет
заменен. И пусть те молодые люди, которым эти строки
попадутся на глаза, не пожимают плечами и не думают,
что эта утрата преувеличена мною; смею уверить их,
что* проложить и оставить за собою след будет со
временем в состоянии только тот, кто поймет и при-
знает эту утрату...

Я попытался набросить несколько черт физиономии
Толстого как поэта; что сказать о нем как о чело-
веке? — Всем, знавшим его, хорошо известно, какая
это была душа, честная, правдивая, доступная всяким
добрым чувствам, готовая на жертвы, преданная до
нежности, неизменно верная и прямая. «Рыцарская
натура» — это выражение почти неизбежно приходило
всем на уста при одной мысли о Толстом; я бы поз-
волил себе употребить другой, в наше время несколько
заподозренный — но прекрасный и в данном случае
самый уместный — эпитет. Натура гуманная, глубоко
гуманная! — вот что был Толстой — и как у всякого
истинного поэта, жизнь которого неуклонно перели-
вается в его творчество, эта гуманная натура Толстого
сквозит и дышит во всем, что он написал.

Мне бы не хотелось кончить это письмо чем-нибудь
касающимся до моей личности; но перед этой еще све-
жей могилой чувство благодарности заставляет умолк-
нуть все другие: граф А. К. Толстой был одним -из
главных лиц, способствовавших прекращению изгнания,
на которое я был осужден в последние годы царствова-
ния императора Николая I.

Мир праху твоему, незабвенный русский человек
и русский поэт!..

Я знаю, что вы глубоко сочувствуете нашему об-
щему горю, и в силу этого сочувствия крепко и дру-
жески жму вашу руку.

1875.

Преданный вам Ив. Тургенев
(ВОСПОМИНАНИЯ ОШЕВЧЕПКО)

Милостивый государь!

Намереваясь издать полное собрание сочинений
Т. Г. Шевченка, вы желаете, чтобы я сообщил вам
несколько подробностей о нем. С охотой исполняю
ваше желание, хотя должен предуведомить вас, что
я познакомился с народным поэтом Малороссии неза-
долго до его кончины и встречался с ним довольно
редко.

Первое паше свидание произошло в Академии ху-
дожеств, вскоре после его возвращения в Петербург,
зимою, в студии одного живописца, у которого Тарас
Григорьевич намеревался поселиться. Я приехал в Ака-
демию вместе с Марьей' Александровной Маркевич
(Марко Вовчок), которая незадолго перед тем тоже
переселилась в нашу северную столицу и служила
украшением и средоточием небольшой группы мало-
россов, съютившейся тогда в Петербурге и восторгав-
шейся ее произведениями: они приветствовали в них —
так же как и в стихах Шевченка — литературное воз-
рождение своего края. В студии художника, куда мы
прибыли с г-жою Маркевич, уже находилась одна дама
(тоже малороссиянка по происхождению), которая
также желала увидеть Тараса Григорьевича, — г-жа
Кар—ская; в ее доме, по вечерам, часто собиралась
та группа, о которой я говорил; и Шевченко, позна-
комившись с г-жою Кар—ской, стал посещать ее чуть
не каждый день. Мы прождали около часу. Наконец,
явился Тарас Григорьевич — и, разумеется, прежде
чем кого-либо из нас, приветствовал г-жу Маркевич:
он уже встречался с нею, был искренно к ней привязан
и высоко ценил ее талант. Широкоплечий, приземистый,
коренастый, Шевченко являл весь облик козака, с за-
метными следами солдатской выправки и ломки. Го-
лова остроконечная, почти лысая; высокий морщини-
стый лоб, широкий,. так называемый «утиный» нос,
густые усы, закрывавшие губы; небольшие серые
глаза, взгляд которых, большей частью угрюмый и
недоверчивый, изредка принимал выражение ласковое,
почти нежное, сопровождаемое хорошей, доброй улыб-
кой; голос несколько хриплый, выговор чисто русский,
движения спокойные, походка степенная, фигура меш-
коватая и мало изящная. Вот какими чертами за-
печатлелась у меня в памяти эта замечательная лич-
ность. С высокой бараньей шапкой на голове, в длин-
ной темносерой чуйке с воротником из черных мерлу-
шек, Шевченко глядел истым малороссом, хохлом;
оставшиеся после него портреты дают вообще верное
о нем понятие.

Нам всем, тогдашним литераторам, хорошо было
известно, какая злая судьба тяготела над этим чело-
веком; талант его привлекал нас своею оригинально-
стью и силой, хотя едва ли кто-нибудь из нас призна-
вал за ним то громадное, чуть ли не мировое значение,
которое, не обинуясь, придавали ему находившиеся
в Петербурге малороссы; мы приняли его с дружеским
участием, с искренним радушием. С своей стороны
он держал себя осторожно, почти никогда не выска-
зывался, ни с кем не сблизился вполне: все словно
сторонкой пробирался. Он посетил меня несколько раз,
но о своей изгнаннической жизни говорил мало; лишь
по иным отрывочным словам и восклицаниям можно
было понять, как солоно она пришлась ему и какие
он перенес испытания и невзгоды. Он мне показал
крошечную книжечку, переплетенную в простой дег*
тярный товар, в которую он заносил свои стихотворе-
ния и которую прятал в голенище сапога, так как ему
запрещено было заниматься писанием; показал также
свой дневник, веденный им на русском языке, что
немало изумляло и даже несколько огорчало его со-
отчичей; рассказал свои комические отношения с
двумя-тремя женами киргизов, бродивших около
места его заключения, — и сознался в вынесенном
им оттуда пристрастии к крепким напиткам, от кото-
рого он уже потом до самой смерти отвыкнуть не
мог.

Собственно поэтический элемент в нем проявлялся
редко: Шевченко производил скорее впечатление гру-
боватого, закаленного и обтерпевшегося человека
с запасом горечи на дне души, трудно доступной чу-
жому глазу, с непродолжительными просветами доб-
родушия и вспышками веселости. Юмора, «жарта» —
в нем не было вовсе. Только раз, помнится, он прочел
при мне свое прекрасное стихотворение «Веч1р» («Са-
док вишневий...» и т. д.) — и прочел его просто, иск-
ренне; сам он был тронут и тронул всех слушателей:
вся южнорусская задумчивость, мягкость и кротость,
поэтическая струя, бившая в нем, тут ясно выступила
на поверхность.

Самолюбие в Шевченке было очень сильное и очень
наивное в то же время: без этого самолюбия, без веры
в свое призвание он неизбежно погиб бы в своем за-
каспийском изгнании; восторженное удивление соотчи-
чей, окружавших его в Петербурге, усугубило в нем
эту уверенность самородка-поэта. Во время своего
пребывания в Петербурге он додумался до того, что
не шутя стал носиться с мыслью создать нечто новое,
небывалое, ему одному возможное, — а именно: поэму
на таком языке, который был бы одинаково понятен
русскому и малороссу; он даже принялся за эту поэму
и читал мне ее начало. Нечего говорить, что попытка
Шевченка не удалась, и именно эти стихи его вышли
самые слабые и вялые из всех написанных им: бес-
цветное подражание Пушкину.

Читал Шевченко, я полагаю, очень мало (даже
Гоголь был ему лишь поверхностно известен), а знал
еще меньше того... но убеждения, запавшие ему вщушу
с ранних лет, были непоколебимо крепки. При всем
самолюбии в нем была неподдельная скромность.
Однажды , на мой вопрос: какого автора мне следует
читать, чтобы поскорее выучиться малороссийскому
языку? — он с живостью отвечал: «Марко Вовчка! Он
один владеет нашей речью!» Вообще это была натура
страстная, необузданная, сдавленная, но не сломанная
судьбою, простолюдин, поэт и патриот. У г-жи
Кар—ской находилась в услужении девушка малорос-
сиянка по имени Лукерья; существо молодое, свежее,
несколько грубое, не слишком красивое, но по-своему
привлекательное, с чудесными белокурыми волосами
и той не то горделивой, не то спокойной осанкой, кото-
рая свойственна ее племени. Шевченко влюбился в эту
Лукерью и решил жениться на ней; Кар—ские сначала
диву дались, но кончили тем, что признали ее невестой
поэта и даже начали делать ей подарки и шить при-
даное; с своей стороны Шевченко усердно готовился
к свадьбе, к новой жизни... Но Лукерья сама разду-
мала и отказала своему жениху. Ее, вероятно, запу-
гали уже немолодые лета Шевченка, его нетрезвость
и крутой нрав; а оценить высокую честь быть супругою
народного поэта она не была в состоянии. Я несколько
раз видел Шевченка после его размолвки с Лукерьей:
он казался сильно раздраженным.

Оканчивая этот небольшой очерк, я припоминаю
еще один факт из ссылочной жизни Шевченка, делаю-
щий честь тогдашнему главному начальнику Оренбург-
ского края, В. А. Перовскому. Шевченко, как известно,
был в молодости довольно замечательным пейзажи-
стом; в крепости ему было запрещено не только писать
стихи, но и заниматься живописью. Какой-то чересчур
исполнительный генерал,узнав, что Шевченко, несмотря
на это запрещение, написал два-три эскиза, почел за
долг донести об этом Перовскому в один из его
приемных дней; но тот, грозно взглянув на усерд-
ного доносителя, значительным тоном промолвил: «Ге-
нерал, я на это ухо глух: потрудитесь повторить мне
с другой стороны то, что вы сказали!» Генерал
понял, в чем дело, и, перейдя к другому уху Перов-
ского, сказал ему нечто, вовсе не касавшееся Шев-
ченка.

Вспоминается мне также, что он, живя в Академии,
занимался гравированием на меди посредством острой
водки — о-форт — и воображал, что открыл нечто
новое, какой-то улучшенный способ в этом искусстве.

Вот все, что я имею сказать о нем.

Я чувствую сам, как малы и ничтожны эти сведе-
ния; но в числе прочих и они могут принести свою
относительную пользу.

Примите и т. д. Ив. Тургенев

Буживалъ (возле Парижа).

31/19 октября 1875 г.
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЖОРЖ САНД

Письмо к издателю «Нового времени»

С. Спасское-Лутовиново. Среда, 9/21 июня 1876 г.

Любезный Алексей Сергеевич!

Проездом через Петербург я в одном вашем фелье-
тоне прочел слова: «Жорж Санд умерла — и об этом
не хочется говорить». Вы, вероятно, хотели этим ска-
зать — что о ней надо говорить много или ничего. Не
сомневаюсь в том, что впоследствии «Новое время»
пополнило этот пробел и, подобно другим журналам,
сообщило по крайней мере биографический очерк ве-
ликой писательницы; но все-таки прошу позволения
сказать слово о ней в вашем журнале, хотя я тоже не
имею теперь ни времени, ни возможности говорить
«много» и хотя это «слово» тоже не мое, как вы сей-
час увидите. На мою долю выпало счастье личного
знакомства с Жорж Санд — пожалуйста, не примите
этого выражения за обычную фразу: кто мог видеть
вблизи это редкое существо, тот действительно должен
почесть себя счастливым. Я получил на днях письмо
от одной француженки, которая также коротко ее
знала: вот что стоит в этом письме:

«Последние слова нашего дорогого друга были:
«Оставьте... зелень!» (Laissez.... verdure...), то есть не
ставьте камня на мою могилу, пусть на ней растут
травы! И ее воля будет уважена: на ее могиле будут
расти одни дикие цветы. Я нахожу, что эти последние
слова так трогательны, так знаменательны, так со-
гласны с этой жизнью, уже столь давно отдавшейся
всему хорошему и простому... Эта любовь природы,
правды, это смирение пред нею, эта доброта неисто-
щимая, тихая, всегда ровная и всегда присущая!.. Ах,
какое несчастье ее смерть! Немая тайна поглотила
навсегда одно из лучших существ, когда-либо жив-
ших, — и мы не увидим более этого благородного
лица; это золотое сердце более не бьется, — все это
теперь засыпано землею. Сожаления о ней будут иск-
ренни и продолжительны, но я нахожу, что недоста-
точно говорят об ее доброте. Как ни редок гений,
такая доброта еще реже. Но ей все-таки можно хотя
несколько научиться, а гению — нет, и потому нужно
говорить о ней, об этой доброте, прославлять ее, ука-
зывать на нее. Эта деятельная, живая доброта при-
влекала к Жорж Санд, закрепила за нею тех много-
численных друзей, которые пребыли ей неизменно
верными до конца и которые находились во всех слоях
общества. Когда ее хоронили, один из крестьян окрест-
ностей Ногана (замка Жорж Санд) приблизился
к могиле и, положив на нее венок, промолвил: «От
имени крестьян Ногана — не от имени бедных; по е°>
милости здесь бедных не было». А ведь сама Жорж
Санд не была богата и, трудясь до последнего конца
жизни, только сводила концы с концами!»

Мне почти нечего прибавлять к этим строкам: могу
только поручиться за их совершенную правдивость.
Когда, лет восемь тому назад, я впервые сблизился
с Жорж Санд, восторженное удивление, которое она
некогда возбудила во мне, давно исчезло, я уж не
поклонялся ей; но невозможно было вступить в круг
ее частной жизни — и не сделаться ее поклонником,
в другом, быть может, лучшем смысле. Всякий тотчас
чувствовал, что находился в присутствии бесконечно
Щедрой, благоволящей натуры, в которой все эгоисты-
ческое давно и дотла было выжжено неугасимым
пламенем поэтического энтузиазма, веры в идеал;
которой все человеческое было доступно и дорого, от
которой так и веяло помощью, участием... И надо всем
этим какой-то бессознательный ореол, что-то высокое,
свободное, героическое... Поверьте мне: Жорж Санд —
одна из наших святых; вы, конечно, поймете, что я
хочу сказать этим словом.

Извините несвязность и отрывчатость этого письма
и примите уверение в дружеских чувствах преданного
вам

Ив. Тургенева
ИЗ ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ „ВЕСТНИКА
Е В Р О П Ыа ПО ПОВОДУ СМЕРТИ

С. К. БР 10 Л Л О В О Й

...Как громом меня поразило известие о кончине
С. К. Брюлловой. Я никак не могу примириться с мыс-
лию, что такое прекрасное, умное, милое, исполненное
юных сил существо — с такой безжалостно-грубой
внезапностью выхвачено из среды живых и унесено
в немую бездну. Точно у нас много подобных жен-
щин — и щадить их нечего!

В одном из некрологов покойной я прочел описание
впечатления, произведенного на меня Софьей Констан-
тиновной (тогда еще Кавелиной) — на педагогическом
диспуте, в С.-Петербурге. Да! Это был незабвенный
для меня вечер. Молоденькая, небольшого росту, де-
вушка в простом сереньком платьице, с белым платоч-
ком на шее, с назад зачесанными недлинными русыми
волосами, говорила почти еще детским голосом так
умно и увлекательно, возражала так дельно, выказы-
вала такое разнообразное знание своего предмета,
такие энциклопедические сведения, — что все слуша-
тели (а их собралось много на этот диспут) были по-
ражены — скажу прямо: очарованы. Несколько недо-
верчивые, снисходительные улыбки, которыми ее
встретили сначала, скоро приняли другое выражение —
выражение удивления и внимания. Девушка не была
красавицей; но более миловидного, симпатического лица
представить нельзя: нежно-белый лоб светился умом
и чуткостью мысли, та же живая мыслц играла в гла-
зах, звучала в голосе; все ее существо было не то, что
напряжено — а сильно и весело оживлено... и какая
простота при этом, какая душевная стройность и яс-
ность! Вы бы не назвали этой девушки ни скромной,
ни смелой: оба эти слова не шли к ней..', но вы чувст-
вовали: хорошая, честная, в лучшем смысле — обра-
зованная личность появилась перед вами и охотно
сообщалась вам. Дело шло о способах преподавания
истории: Софья Константиновна была тысячу раз
права в том, что она защищала: но в самых ударах,
наносимых ею противнику, было столько грации —
и не элегантно-самоуверенной, на французский лад —
а добродушной, русской, почти невинной, бессознатель-
ной... Я коротко знал, любил и уважал ее отца... это
был старинный приятель и сотрудник... радостно по-
здравлял я его с такою дочерью... Мог ли я предвидеть,
что ему придется хоронить ее!

Мне потом довольно часто приходилось беседовать
с Софьей Константиновной; иногда я вступал с нею
в спор. Но всякий раз я уносил с собою убеждение,
что в ней воплотился один из лучших наших женских
типов. В каждом ее слове, взгляде, движении выска-
зывалась душа свободная — свободная прежде всего!
чуждая всему мелкому, низкому, узкому, деятельная,
трудолюбивая, всегда готовая помочь, принести пользу,
кроткая при всей энергии, веселая при всей глубине
натуры. И как она умела любить! как ее любили! Да;
такая потеря безвозвратна и безутешна... Подумайте
одно: оплакивая раннюю кончину этой двадцатипяти-
летней женщины, можно без преувеличения сказать,
что в ее лице изучение, преподавание истории у нас на
Руси понесли значительную утрату...

Париж. 19/31 октября 1877._
ФЕЛЬЕТОНЫ
ПРЕДИСЛОВИЯ
ЖУРНАЛЬНЫЕ
И ГАЗЕТНЫЕ
ЗАМЕТКИ

(О ВЫХОДЕ В СВЕТ «ФАУСТА» ГЕТЕ
В ПЕРЕВОДЕ М. ВРОНЧЕНКО)

ФАУСТ, трагедия, соч. Гёте. Перевод первой и изложение
второй части. М. Вронченко. 1844. В привилегированной типо-
графии Фишера. Санктпетербург. В 8-ю д. л., 17 и 432 стр.

Самым отрадным и утешительным фактом русской
литературы прошлого года был, без сомнения, беско-
рыстный и огромный труд г. Вронченко, перевод
главнейшего создания Гёте — «Фауста». Этот, можно
сказать, подвиг нашего почтенного литератора, уже
усвоившего русской литературе не одно знаменитое
европейское произведение, лучше всего доказывает,
что любовь и страсть к искусству могут существовать
во всякое время и что на избранные души не имеет
никакого влияния общее меркантильное или мелочное
направление литературы. Даровитый переводчик «Гам-
лета», «Макбета», «Дзядов» и «Манфреда» посвятил
много времени и много труда переводу «Фауста», а
не какого-нибудь романа, которому суждено наделать
большого шума при своем появлении и быть забытым
через год. Не знаем, как оценит публика этот важный
и добросовестный труд; что касается собственно до
нас, мы выскажем о нем свое мнение со всею искрен-
ностью, со всем уважением и к труду и к истине,
в следующей книжке «Отечественных) записок». По
времени своего выхода «Фауст» в переводе г. Вронченко

10 И. С. Тургенев, т. 11

273
принадлежит к 1844 году; но как он вышел только
в конце этого года, то все журналы естественно только
в нынешнем году могут высказаться на счет достоин-
ства этого перевода, который, следовательно, по вре-
мени толков и суждений о нем будет принадлежать
к литературным явлениям наступившего года. Пока
заметим, что перевод г. Вронченка можно рассматри-
вать с двух сторон: по отношению между свойством
таланта переводчика и сочинением, которое он пере-
вел, и по отношению к воззрению переводчика на
переведенное им творение. Доселе г. Вронченко пере-
водил сочинения совершенно в другом духе, нежели
«Фауст»; самый «Манфред» Байрона, может быть
навеянный чтением «Фауста», существенно от него
разнится. «Фауст» — произведение по преимуществу
романтическое и немецкое: для людей, которых склад
ума исключительно практический, оно почти недо-
ступно; они поймут не только «Макбета», но и «Гам-
лета», а «Фауст» все-таки будет для них странен. И
потому очень естествен вопрос: по роду и направле-
нию своего таланта мог ли г. Вронченко с полным
успехом воспроизвести на русском языке туманное
создание Гёте? Этот вопрос можно решить рассмотре-
нием того, как смотрит г. Вронченко на «Фауста».
Последнее тем легче сделать, что в особой статье,
приложенной к переводу и названной: «Обзор обеих
частей «Фауста», г. Вронченко подробно и утверди-
тельно высказал свое воззрение на это творение Гёте.
В отношении к этому воззрению и влиянию, какое
имело оно на качество перевода, нам придется сильно
поспорить с даровитым переводчиком...

Издание «Фауста» во всех отношениях прекрасно.
СОВРЕМЕННЫЕ ЗАМЕТКИ

Мы ленивы и нелюбопытны, справедливо сказал
об нас Пушкин. Мы весьма мало заботимся о том, что
происходит около нас. Но мы похожи на скупцов,
которые, если решаются, наконец, угостить кого-нибудь,
бросают деньги за окно и летом топят комнаты; если,
чему-нибудь удалось занять наше любопытство, мы
только об этом и толкуем, делимся на партии, спорим с
жаром, спорим с убеждением, и через несколько време-
ни погружаемся опять в обычное наше равнодушие. Те-
перь нас преимущественно занимают и волнуют цирки...

Мы ленивы и нелюбопытны, правда; но мы нерав-
нодушны к нашим славам. Мы даже в этом отношении
готовы впасть в другую крайность и, вероятно, с на-
мерением доказать старой Европе, что и мы от нее не
отстали, не скупимся на названья: гений, гениальный-
человек, талант, великий талант, нечто необыкновенное,
и проч. Парадокс Бюффона: гений есть терпенье, часто
сбывается у нас; кто больше работает, кто чаще напо-
минает о себе, тот у нас и великий человек; но живут
между нами действительно гениальные люди, которыми
со временем не мы одни, русские, будем гордиться.
К числу таких несомненно славных имен принадлежит
имя Витали. Все русские знают это имя, но далеко не
все знакомы с его произведениями. Мы намерены
сообщить нашим читателям несколько сведений об них
и о самом г. Витали.
Г-н Иван Витали родился в Петербурге от италиян-
ских родителей в 1794 году, молодость провел в Петер-
бурге, потом переехал в Москву, где занимался лепными
работами; в 1835 году, во всей силе и зрелости своего
таланта, возвратился опять к нам на север. России он
никогда не покидал — что, может быть, еще более
упрочило самобытность его дарования. Впрочем, этим
мы нисколько не хотим сказать, будто бы поездка
в Италию, классическую страну искусства, бесполезна
для начинающих художников; напротив — она необ-
ходима. Такие счастливо одаренные природы, как
г. Витали, слишком редки; в другой стране верный и
здравый смысл, чувство истины и простоты, отличи-
тельные качества дарования г. Витали, ни в каком слу-
чае не дали бы ему впасть в подражание, в манеру,
принять условные типы школы. Как бы ни было сильно
впечатление, произведенное на людей с самостоятель-
ным талантом образцами великих мастеров, оно ни-
когда в них не проявится рабской подражательностию.
В мастерской г. Витали видели мы, например, модель
богородицы с Христом и Иоанном Крестителем —
группу, от которой веет Рафаэлем (а именно его Альб-
ской мадонной), и между тем это прекрасное произ-
ведение, в художественном смысле, собственность
г. Витали. Всем жителям Петербурга знакомы его два
знаменитые барельефа на фронтонах Исакиевской церк-
ви: «Поклонение волхвов» и «Благословение св. Иса-
кием императора Феодосия». В особенности поразите-
лен своей обдуманной гармонией, единством действия,
характеристикой каждого лица и высокой красотою —
первый. Помещение барельефа в фронтон затрудняется
необходимостью согласоваться с покатостью верхних
линий; крайние фигуры в обоих углах треугольника
поневоле должны быть представлены^ сидящими или
лежащими, между тем как само содержание барельефа
не всегда этого требует. Заставить забыть зрителя об
этом неудобстве, не только не казаться стесненным
условиями данного пространства, но, напротив, из-
влечь из них красоту, это большое торжество, которое
не далось ни Лемеру, ни Давиду (в фронтонах
Мадлены и Пантеона). Правда, самый сюжет южного
фронтона Исакиевской церкви: «Поклонение волхвов»,
представил художнику в этом отношении менее затруд-
нений, но достоинство непринужденной и гармониче-
ской группировки только одно из достоинств этого ба-
рельефа. Как целомудренна и прекрасна вся фигура
богородицы! Какого страстного обожания исполнена
фигура распростертого царя! Как хороши пастухи,
пришедшие на поклонение спасителю! (г. Витали сое-
динил поклонение волхвов с пришествием пастухов
в Вифлеем). Какое, наконец, мастерство в драпировке!
Другой барельеф г. Витали отличается, может быть,
еще большею обдуманностию, большим искусством, но
не производит на нас такого полного впечатления, как
«Поклонение волхвов». Связь отдельных лиц в одно
целое, в одну группу, не так ясна для зрителя опять-
таки вследствие содержания барельефа. Но и этот ба-
рельеф образцовое произведение. Главная группа: им-
ператор с женой — перед св. Исакием, поразительна,
хотя, может быть, несколько переходит за черту ваяния,
спокойного пластического искусства. Вообще мы дол-
жны заметить, что кое-где, весьма, впрочем, редко, вид-
но в произведениях г. Витали влияние господствующей
у нас живописной школы, которая, несмотря на все
свои несомненные достоинства, грешит иногда теа-
тральностию и стремлением за эффектом, а такой.не-
достаток более всех других противоречит самой сущ-
ности ваяния. Зато, когда г. Витали предается
собственному вдохновению, он до того прост, грацио-
зен, величав и трогателен, что мы решительно ставим
его выше всех современных ваятелей, всех ваятелей
нынешнего столетия. Например, мы ничего не знаем
прекраснее его барельефа: «Христос, входящий в Иеру-
салим», который будет находиться над великолепными
дверьми церкви. Г-н Витали — реалист, в хорошем
смысле этого слова; в трудах его незаметно влияния
старых условных форм, от которых и сильные таланты
не всегда могут вполне отрешиться; он действительно
свободный художник: все его фигуры живы, челове:
чески прекрасны; кто-то очень метко сравнил его с
Пуссенем. Он в высокой степени одарен чувством меры
и равновесия; его художественный взгляд ясен и верен,
как сама природа. Никаких «замашек», никакой ма-
нерности, никаких претензий, ни одной способности,
развитой на счет других — счастливая организация! Мы
не могли видеть его апостолов (их теперь отливают),
но смело надеемся на победу нашего соотечественника
над Торвальдсеном, который, при всей силе своего та-
ланта, до конца не мог достигнуть наивной простоты,
выпутаться из множества ложных или полуистинных
художественных и жизненных воззрений. Между мно-
жеством прекрасных моделей в мастерской г. Витали
заметили мы превосходный барельеф: «Исакий, уноси-
мый на небо тремя ангелами», над которым мы за-
стали художника; бюст покойной великой княжны
Александры Николаевны, так рано похищенной смер;
тию; известную его богородицу с ребенком-Христом.-^.
Столько грации при такой силе! Невольно вспомнишь
стих Гёте:

Nur aus vollendeter Kraft blicket die Anmuth hervor 4

Желаем г. Витали долгие годы счастливой деятель-
ности... Мы это желаем ему — и России.

Вышли в свет рисунки к священной истории Вет-
хого Завета, сделанные нашим известным художни-
ком г. Сапожниковым. Мы успели только взглянуть на
них и потому не можем дать обстоятельного отчета об
их художественном достоинстве. Но и при первом
взгляде мы убедились, что это издание займет у нас
одно из первых мест между изящными произведениями
своего рода. Самая мысль употребить свой талант на
такой высший предмет, как события библейские, есть
мысль счастливая и общеполезная. Желаем всевозмож-
ного успеха этому столько же назидательному, сколько
и изящному труду. Мы надеемся еще возвратиться к
нему, чтобы поговорить подробнее и точнее.

Скажем кстати несколько слов о предприятии, ко-
торое во всяком случае достойно похвалы, если не за ис-
полнение, по крайней мере за намерение и добросовест-
ный труд. Мы говорим о рисунках к «Мертвым душам»
Гоголя. Браться за типы, созданные этим великим

1 Только совершенная сила может таить в себе такую гар-
монию (нем.).
мастером, страшно... И мы не можем скрыть от
г. Агина, что они ему не вполне дались. Мы помним его
рисунки к «Тарантасу», к «Помещику»: типы те прихо-
дились его таланту по плечу,— и нельзя было не ра-
доваться его работе. Со стороны внешнего исполнения
рисунки к «Мертвым душам» чрезвычайно удовлетво-
рительны; рисованы и резаны на дереве очень хо-
рошо... иные даже приближаются к истине, но только
приближаются, только намекают на настоящее пони-
мание. Мы не знаем, покидал ли г. Агин когда-нибудь
Петербург, но все его лица — чисто- петербургские и
вовсе не провинциальные. Манилов смотрит юным
здешним чиновником, охотником до бильярдной игры
и литературных занятий; мужики являются петербург-
скими дворниками, содержателями постоялых дворов
(см. вып. 1-й, лист 2); Селифан превратился в чухонца,
Ноздрев так, да не так (что чрезвычайно неприятно)...
Но главный промах — фигура Чичикова. Это толстое,
коротконогое созданьице, вечно одетое в черный фрак,
с крошечными глазками, пухлым лицом и курносым
носом, — Чичиков? да помилуйте, Гоголь же сам нам
говорит, что Чичиков был ни тонок, ни толст, ни
безобразен, ни красив. Чичиков весьма благовиден
и благонамерен; в нем решительно нет ничего резкого
и даже особенного, а между тем он весь с ног до- го-
ловы — Чичиков. Уловить такой замечательно ориги-
нальный тип, при отсутствии всякой внешней ориги-
нальности, может только весьма большой талант. Иные
лица: Порфирий, Мижуев довольно порядочны... но ни
Собакевич, ни жена его, ни Коробочка, ни Плюшкин
не дались г. Агину. Что делать?

Tel brille au second rang qui s’eclipse au premier1,
Но мы все-таки должны похвалить гг. издателей за их
доброе намерение, трудолюбие и отчетливость.

Вот, например, г-ну Степанову удались его фи-
гурки. Он истинный карикатурист. Подметить смешные
стороны человека, безжалостно вытащить их на свет

1 Тот, кто сияет во втором ряду, тот меркнет в первом
(франц.).
божий, не нарушая, впрочем, его личности, так что
всякий с первого взгляда узнает жертву — должно быть,
превеселое занятие, и мы воображаем себе г-на Сте-
панова самым счастливым человеком в мире. Иные фи-
гурки до того удались, что на них, как на индюшек
у Гоголя, противно смотреть. Для этих фигурок со вре-
мени выдумки г-на Степанова началось потомство
(если предположить, что потомство будет ими. зани-
маться); справедливый суд произнесен уже над ними,
несколько строгий, правда, суд... Но потомство едва ли
будет церемониться со своими предшественниками...

От одного искусства до другого шаг невелик. От
живописи и ваяния перейдем к музыке. Но не успели
мы написать это слово, как следующий странный во-
прос возник в нашем уме: «Музыкальный ли город
С.-Петербург?» — «Как? — скажете вы, — можно ли в
этом сомневаться после четырех сезонов итальянской
оперы?» — Мы не то, что сомневаемся, а так, при-
знаться, немного смутились от собственного вопроса —
чисто современная черта! Сколько раз нам случалось
почтительно прислушиваться к речам благородных
юношей, с убежденьем и достоинством толкующих о ка-
ком-нибудь возвышенном предмете, — и вдруг один
из них, помолчав немного, обратится к своим товари-
щам с вопросом: полно, не чепуха ли вышеупомянутый
возвышенный предмет?.. Что вы думаете? на него с
негодованием восстанет все собрание? Напротив: боль-
шей частью все с ним тотчас согласятся. И потому не
удивляйтесь, почтенные читатели, если мы спросим себя
в другой раз: «Музыкальный ли город Петербург?» —
Отвечать на этот вопрос можете вы сами, если забла-
горассудится...

В нынешнем году на итальянском театре мы слыша-
ли: «Лучию», «Лукрецию», «Элизир», «Дочь полка» —
Донизетти; «Норму», «Пуритан» — Беллини; «Темпла-
рио» — Николаи; «Эрнани», «Ломбардцев» — Верди;
«Сороку-воровку», «Карла Смелого» — Россини.

Что в наше время музыка в упадке — в этом,
вероятно, многие согласятся. Виртуозы, концерты,
хроматические галопы, гениальничанье и претензии
ее убили. Когда г-н Берлиоз, этот тип мудреной и
сложной бездарности, может безнаказанно перед це-
лым Парижем заставить хор чертей в своем «Фаусте»
петь следующие слова:

Has! marakarai
Obai maraibo
Meriadec marakara...

Чего же ждать? После Моцарта и Глука — Россини;
после Россини — Беллини и Донизетти; после них —
Верди... Уверяют, что человечество идет вперед; со-
гласны... но, видно, и человечеству случается иногда
«отступить, чтобы лучше прыгнуть». Как мы прыгнем
лет через пять!

Однако мы не желаем прослыть за отчаянных по-
клонников старины и, например, охотно готовы от-
дать справедливость и г-ну Верди. Г-н Верди, как и
г-н Фелисиан Давид, автор «Пустыни» — человек очень
искусный и ловкий, «rompu au metier», как говорят
французы, хороший арранжёр, как и г-н Лист. Arran-
ger — значит по-французски — приводить в порядок;
эти господа «приводят в порядок» чужие идеи — до-
вольно приятное и выгодное занятье. Не ищите в них
наивности, простоты, даже неловкости начинающего,
не овладевшего собой таланта: они ловки, чрезвычайно
ловки и очень сложны. Чего нет, например, в
г-не Верди? И Россини, и Беллини, и Донизетти,
и Мейербер — все тут. В самом важном, в самом есте-
ственном признаке музыкального призванья отказала
ему природа: в даре мелодий. Но его инструментовка
рачительна; он умеет владеть большими массами го-
лосов, хорами (замечательно хороши его квинтетто в
1-м акте «Набукко», трио в «Эрнани» и в «Ломбар-
дах»); нельзя отрицать оригинальности иных его му-
зыкальных фраз (не мелодий: у него их нет), особенно
в кабаллетах, хотя они большей частью состоят из так
называемых «tours de force». Итальянцы в особен-
ности хвалят его хоры; иные действительно хороши;
он придал им драматическое движение; впрочем,
Верди часто достигает этой цели весьма простым
образом: он заставляет множество голосов петь арию,
иногда крайне пошлую; но с непривычки слушатель
поражен. Вообще г-н Верди не боится избитых моти-
вов; «Марш Ломбардов» (правильнее Лонгобардов,
ибо ломбардов, финансовых учреждений, не сущест-
вовало во время крестовых походов), этот марш —
не что иное, как уличный, плясовой мотив. Но слава
никому не дается ни за что даром; в Италии, кроме
Верди, никого слушать не хотят; в Париже и Лон-
доне его оперы нравятся; следовательно, у него есть
талант, -и — пока — он первенствует. Но дай бог, чтобы
это музыкальное междуцарствие прекратилось как
можно скорее! Этого в особенности должны желать
несчастные певцы и певицы, которых Верди губит сот-
нями, заставляя их кричать без умолку и толку (у нас
звучат еще в ушах страшные финалы 1-го акта «Лом-
бардов») ! Новейший «canto spianato», «растянутый
напев», прекрасная вещь, положим, но нам жутко ду-
мать, что в скором времени некому будет петь россини-
евских опер, и несколько, правда, устарелые, алмазы и
жемчуги какой-нибудь «Сороки-воровки» заменятся
фольгой и шумихой г-на Верди и комп.

Но если Сорока-воровка действительно устарела,
скажите, читатели, знаете ли вы что-нибудь свежее, не-
сокрушимее россиниевского «Карла Смелого»?

Впрочем, в последнее время не одна музыка зани-
мала жителей «Северной Пальмиры». Нас забавляли
ученые птицы г. Галюше, материнская нежность и ух-
ватки обезьяны, о благополучном разрешении которой
появлялись в ведомостях такие трогательные извеще-
ния, — ухватки, не слишком, впрочем, приятно напо-
минавшие нам, людям, владыкам вселенной и аристо-
кратам, что мы состоим в довольно близком родстве
с этими плебейцами, четверорукими тварями и пр.
В числе других иностранных фокусников посетил нас
г. Андерсон, «великий северный колдун» (the Great
Wizard of the North), далеко, впрочем, уступающий в
искусстве известному Боско. Гораздо больше, чем все
проделки г. Андерсона с картами, часами и пр., по-
тешило нас следующее обстоятельство: «Как сказать
по-русски двенадцать платков?» — спросил он по-анг-
лийски у зрителей. «Двенадцать платков», — отвечали
ему. «А! хорошо!... Ваш платков», — с приятной улыб-
кой продолжал г. Андерсон, обращаясь к одной даме.
«Вот мой платок», — отвечала она. Великий северный
колдун — должно отдать ему справедливость —тот-
час сообразил, что «платков», вероятно, множествен-
ное число слова «платок», — и, перейдя к следующей
даме, произнес уже: «Ваш платок?» Когда же все
двенадцать платков, положенные в кадки, оказались
вымытые и раздушенные одеколоном — в жаровне,
I’. Андерсон с торжеством воскликнул, показывая их
зрителям: «Вот ваши платков!» — «Наши платки»,—
отвечал ему кто-то... Великий северный колдун, ви-
димо, смутился и, должно быть, получил в ту минуту
престранное понятие о русском языке.

От г-на Андерсона перейдем к графу Сюзору.
Граф Сюзор читал нам, северным варварам, лекции о
французской литературе, о том, какие у французов
были умные люди и как эти умные люди приятно пи-
сали, и как все другие нации им подражали и должны
подражать, и как все это хорошо и приятно. Уменье
разговаривать — отличительное качество французов;
но оригинально и грациозно разговаривать и у них
умеют немногие. Вести «диалог» — великое искусство...
Монологи держать гораздо легче, особенно если в ва-
шем распоряжении находится довольно большое коли-
чество дешевого энтузиазма — и если добродушные
слушатели расположены внимать вашим разглаголь-
ствованиям... Впрочем, все обстоит у нас благополучно.
Солнца мы давненько не видали, по обыкновению, но
фантастическое освещенье петербургской вечерней
зари повторяется каждый день. У Излера расстегаи
так же хороши, г-жи Лойо и Кюзан так же обаятельны,
литература идет своим порядком, рисунки в «Иллю-
страции» так же изящны, — чего еще желать?

Lieber Mond, du gehst so stille,
Gehst so stille, lieber Mond;

Gehst du stille, lieber Mond —

Lieber Mond, dann gehst du stille!1

1 Милый месяц, ты плывешь так тихо,
Плывешь так тихо, милый месяц;
Плывешь ты тихо, милый месяц —
Милый месяц, плывешь ты тихо! (нем.)
Упомянув об Лежаре и Гверре, нельзя не войти в
некоторые подробности: предмет слишком интересую-
щий в настоящее время петербургскую публику. Мы,
однакож, нисколько не намерены смотреть на него
свысока и тяжеловесно подтрунивать над публикою,
называя ее увлечение «лошадино-циркоманиею» или
каким-нибудь еще более неуклюжим словцом. Мы не
видим ничего худого в том, что публике нравятся
цирки. Подумаешь, читая иной фельетон, презрительно
издевающийся над цирками, что мы и бог знает как
богаты и потребностию художественных наслаждений
и возможностию наполнять ими жизнь нашу... Ничуть
не бывало! Какой-то поэт, не печатающий своих сти-
хов и, вероятно, «озлобленный на новый век и нравы»,
сказал об нас:

Уныло мы проходим жизни путь.

Могло бы нас будить одно — искусство,
Но редко нам разогревает грудь
Из глубины поднявшееся чувство, —
Затем, что наши лучшие певцы
Всем хороши, да петь не молодцы;
Затем, что наши русские мотивы,
Как наша жизнь, и бедны и сонливы,
И тяжело однообразье их,
Как вид степей пустынных и нагих...

Не весел день и долог вечер наш,
Однообразны месяцы и годы;

Обеды, карты, дребезжанье чаш,
Визиты, поздравленья и -----

Вот наша жизнь! Ее постылый шум
С привычным равнодушьем ухо внемлет,
И в действии пустом кипящий ум
Суров и сух, а сердце глухо дремлет;
И, свыкшись с положением таким,
Другого мы как будто не хотим,
Возможность исключений отвергаем
И словно по профессии зеваем...

Явись случай к наслаждению — малому ли, большому,
к развлечению, мы не предадимся ему безотчетно и
доверчиво; мы боязливо осматриваемся, выжидаем,
прислушиваемся; нам прежде нужно знать: какого оно
рода? да в тоне ли? да ездит ли высший свет? А не
ездит высший свет, так будь оно хоть как раз нам по
вкусу и по карману, — мы, пожалуй, и не поедем. Мы
веселимся не столько для себя, как для других. Мы
ходим, говорим, одеваемся — не для себя, а для других.
Мы часто даже обедаем, спрашиваем лишнюю бутылку
вина, распекаем слугу, как будто не для себя, а для
других. Благоприятные обстоятельства, к счастию,
отклонили от гг. Лежара и Гверры пагубное влияние
нашей щепетильности: цирки их почти всегда полны.
В цирк Гверры привлекает посетителей в особенности
г-жа Каролина Лойо. Соответственное амплуа в цирке
Лежара занимает г-жа Полина Кюзан. Общий голос
присуждает первенство г-же Каролине Лойо. В самом
деле, ловкость ее в управлении лошадью, постоянная
уверенность и спокойствие и, наконец, грациозность,
которою запечатлено каждое ее движение, порази-
тельны. Она сама занимается приездкой лошадей.
После нее, по ловкости и отсутствию переслащенных
улыбок и натянутых поз, в цирке г. Гверры — заме-
чательна г-жа Чинизелли. Маленький Карл Прис чудо
своего рода. Искусством своим он обязан отцу, с ко-
торым вместе и является обыкновенно на сцене. Глядя
на изумительные фокусы ловкого, сильного, неутоми-
мого мальчика, невольно начинаешь разделять мнение
тех, которые утверждают, что из человека можно все
сделать — и музыканта, и фокусника, и поэта, — если
во-время и с уменьем за него приняться, — мнение
в сущности нелепое...
ПИСЬМА ИЗ БЕРЛИНА

Письмо первое, 1 марта н. ст. 1847

«...Вы желаете услышать от меня несколько берлин-
ских новостей... Но что прикажете сказать о городе, где
встают в шесть часов утра, обедают в два, и ложатся
спать гораздо прежде куриц, о городе, где в десять ча-
сов вечера одни меланхолические и нагруженные пи-
вом ночные сторожа скитаются по пустым улицам да
какой-нибудь буйный и подгулявший немец идет из
«Тиргартена» — и у бранденбургских ворот тщательно
гасит свою сигарку, ибо «немеет перед законом»? —
Шутки в сторону, Берлин — до сих пор еще не столица;
по крайней мере столичной жизни в этом городе нет и
следа, хотя вы, побывши в нем, все-таки чувствуете,
что находитесь в одном из центров или фокусов евро-
пейского движенья. Наружность Берлина не измени-
лась с сорокового года (один Петербург растет не по
дням, а по часам); но большие внутренние перемены
совершились. Начнем, например, с университета. По-
мните ли восторженные описания лекций Вердера, ноч-
ной серенады под его окнами, его речей, студенческих
слез и криков? Помните? Ну, так смотрите же, по-
мните хорошенько, потому что здесь все эти невинные
проделки давным-давно позабыты. Участие, некогда
возбуждаемое в юных и старых сердцах чисто спекуля-
тивной философией, исчезло совершенно — по крайней
мере в юных сердцах. В сороковом году с волненьем
ожидали Шеллинга, шикали с ожесточеньем на первой
лекции Шталя, воодушевлялись при одном имени Вер-
дера, воспламенялись от Беттины, с благоговением слу-
шали Стеффенса; теперь же на лекции Шталя никто

не ходит, Шеллинг умолк, Стеффенс умер, Беттина пе-
рестала красить свои волосы... Один Вердер с прежним
жаром комментирует логику Гегеля, не упуская слу-
чая приводить стихи из 2-й части «Фауста»; но увы! —
перед «тремя» слушателями, из которых только один
немец, и тот из Померании. Что я говорю! Даже та
юная, новая школа, которая так смело, с такой уверен-
ностью в свою несокрушимость подняла тогда свое зна-
мя, даже та школа успела исчезнуть из памяти людей.
Бруно Бауер живет здесь, но никто его не видит, никто
о нем не слышит; на днях я встретил в концерте чело-
вечка прилизанного и печально-смиренного... Это был
Макс Штирнер. Впрочем, понятно, почему их забыли;
Фейербах не забыт, напротив! — Повторяю: литератур-
ная, теоретическая, философская, фантастическая эпоха
германской жизни — кажется, кончена. В последнее
время, вы знаете, богословские распри сильно волнова-
ли немецкие души... Законное существование «немецких
католиков» (Deutsch-Katholiken), наконец, признано; до
сих пор еще не решен спор о непринятии д-ра Руппа
(немецкого католика) в Общество Густава-Адольф а
(Gustav Adolf’s-Verein), учрежденное для поддержа-
ния протестантских приходов в католических землях,
хотя общее мнение выразилось в пользу Руппа... Генг-
стенберг все еще хлопочет о привитии кальвинизма к
евангелическому вероисповеданию... Так; но вы ошибе-
тесь, если примете все эти движения, споры и распри за
чисто богословские; под этими вопросами таятся дру-
гие... Дело идет об иной борьбе. Вы легко можете себе
представить, какие смешные и странные виды прини-
мает иногда, говоря словами Гегеля, Логос (или
Мысль, или Дух, или прогресс, или человечество — на-
званий много в вашем распоряжении), добросовестно,
медленно и тяжко развиваемый германскими умами...
но от смешного до великого тоже один шаг... Особенно
теперь все здесь исполнены ожиданья...

На днях появилась здесь книга пресмешная и пре-
тяжелая, впрочем, очень строгая и сердитая, некоего
г. Засса; он разбирает берлинскую жизнь по частичкам,
и за недостатком других «элементов или моментов» об-
щественности, с важностью характеризует здешние
главные кондитерские... Первое издание этой книги уже
разошлось. Это — факт замечательный. Он показывает,
до какой степени берлинцы рады критическому разбору
своей общественной жизни и как им бы хотелось
другой...

Искусство здесь — увы!.. Представители искусства
в Берлине все старики (Корнелиус, Раух, ваятель Тик,
Шадов, Бегас — уже ветераны); от их произведений
веет холодом и смертью, смертью уже потому, что они
почти все заняты сооружением и украшением могиль-
ных склепов, надгробных и других памятников. Возле
собора воздвигается «Campo Santo» на манер итальян-
ских (как, например, в Пизе, Болонье); Корнелиусу
заказаны фрески... Я видел некоторые из них. Их без
особого комментария понять нельзя; композиция иног-
да довольно удачна, но Корнелиус презирает колорит —
и, как почти все нынешние художники, — эклектик, ал-
легорист и подражатель, хотя видно, что ему очень бы
хотелось быть оригинальным. «Ich trinke gern aus
dem frischen Quell» \ — говорит Гёте, то есть я лучше
пойду любоваться фресками Микель Анджело или Ор-
каньи... Что мне из этого «пленной мысли раздраже-
нья»? — Со времени моего пребывания здесь фасад му-
зеума раскрасили альфреско, и довольно плохо, нечего
сказать. Тут же поставили «Амазонку» Кисса; эта
группа очень хороша, особенно лошадь. Новых зданий
в Берлине не видать. Театр перестроен после пожара
1843 года. Он отделан очень, даже слишком богато, но
во многом грешит противу вкуса. В особенности не-
приятны искривленные статуи a la Bernini, поставлен-
ные между главными ложами. Приторно-сладкий, го-

1 я пыо охотно из свежего источника (нем.).
лубоватый фон картин на потолке тоже вредит общему
впечатлению. Над сценой находятся портреты четырех
главных немецких композиторов: Бетговена, Моцарта,
Вебера и Глука... Грустно думать, что первые два жили
и умерли в бедности (могила Моцарта даже неизве-
стна), а Вебер и Глук нашли себе приют в чуя(их зем-
лях, один в Англии, другой во Франции. Я с большим
удовольствием увидел и услышал снова Виардо. Голос
ее не только не ослабел, напротив, усилился; в «Гугено-
тах» она превосходна и возбуждает здесь фурор. Зна-
менитая Черито тоже здесь. Она очень мила, но до Та-
лиони, до Эльслер, даже до Карлотты Гризи, ей, «как
до звезды небесной», далеко. Дрейшок дал здесь два
концерта: это барабанщик, а не пианист; но техника его
изумительна.

Здесь с прошлого года существует заведенье, кото-
рого недостает в Петербурге. Это огромный кабинет
для чтения с 600-ми (говорю — шестью стами) журна-
лами. Из них, разумеется, две трети (почти все немец-
кие) очень плохи; но все-таки нельзя не отдать полной
справедливости учредителю. Немецкая журналистика
действительно теперь никуда не годится.

Вот пока все, что я могу вам сообщить любопытного.
Повторяю: я нашел в Берлине перемену большую, ко-
ренную, но незаметную для поверхностного наблюда-
теля: здесь как будто ждут чего-то, все глядят вперед;
но «пивные местности» (Bier-Locale, так называются
комнаты, где пьют этот недостойный и гнусный напи-
ток) также наполняются теми же лицами; извозчики
носят те же неестественные шапки; офицеры так же бе-
локуры и длинны и так же небрежно выговаривают
букву р; все, кажется, идет по-старому. Одни Eckenste-
her (комиссионеры) исчезли, известные своими ориги-
нальными остротами. Цивилизация их сгубила. Сверх
того, завелись омнибусы да некто г-н Кох показывает
странное, допотопное чудище — Hydrarchos, которое, по
всей вероятности, питалось акулами и китами. Да
еще — чуть было не забыл! В «Тиргартене» другой ин-
дивидуум, по прозванию Кроль, выстроил огромней-
шее здание, где каждую неделю добрые немцы собира-
ются сотнями и «торжественно едят» (halten ein
Festessen) в честь какого-нибудь достопамятного про-
исшествия или лица, лейпцигского сраженья, изоб-
ретенья книгопечатания, Ронге, Семилетней войны,
столпотворенья, мироздания, Блюхера и других допо-
топных явлений.

В следующем письме я вам еще кой-что расскажу о
Берлине; о многом я даже не упомянул... но не все же
разом.
НЕСКОЛЬКО слов
ОБ ОПЕРЕ МЕЙЕРБЕРА «ПРОРОК»

(Письмо к редактору)

Париж, 9 января н. ст. 1850.

Вы желали знать мое мнение, любезный А<ндрей>
Александрович), насчет мейерберовского «Пророка»...
Я до сих пор все мешкал, и теперь, может быть, уже
поздно говорить о нем; но французы уверяют, что лучше
поздно, чем никогда. Слушайте же.

Завтра дают эту оперу в сороковой раз, и уже се-
годня все места разобраны, и, как гласит афиша: «Les
entrees de faveur sont suspendues...» 1 — успех, как види-
те, огромный. Конечно, довольно значительную часть
этого успеха должно приписать прекрасному исполне-
нию, великолепной постановке, множеству иностранцев
и провинциалов, наехавших в Париж,—людей, для ко-
торых не познакомиться с новою оперою Мейербера все
равно, что не побывать хоть раз в Cafe Mulhouse, где
показывается великан в полторы сажени; но и сама му-
зыка «Пророка» вполне оправдывает энтузиазм пуб-
лики. Она достойна творца «Роберта» и «Гугенотов»
и нисколько не нуждалась в тех журнальных пуфах и
прочих безобидных «подготовлениях», без которых зна-
менитый маэстро не решается выпускать на свет божий

1 Бесплатный вход прекращен (франц.).
ни одного из своих тщательно взлелеянных детищ.
Правда, в богатстве, свежести и разнообразии мелодий
«Пророк» не может равняться с «Робертом»; в потряса-
ющей силе драматического выражения он не достигает
«Гугенотов», которых я считаю лучшим произведением
Мейербера; но он весь ровнее, выдержаннее; на нем ле-
жит печать строгого и ясного величия. Это произведение
человека уже не молодого, даже стареющего, но чело-
века, вполне овладевшего всем богатством собственного
таланта. В «Пророке» нет угловатых и причудливых
странностей «Роберта»; нет тех бледных — не скажу,
общих мест — но незначительностей, которыми исполне-
ны первые два акта «Гугенотов». Инструментовка «Про-
рока» необыкновенно богата, отделана с любовью до
малейших подробностей; она нисколько не шумна; в
ней много нового (между прочим, особенно счастливо
употребление басового кларнета — clarinette basse); но
это новое всегда изящно — чего нельзя сказать, напри-
мер, об инструментовке «Роберта»; и кроме двух или
трех вычурных пассажей на контрбасах, о которых кто-
то сказал, что, слушая их, он все думает, что у оркестра
бурчит в желудке, — все значительно и прекрасно.
В этом отношении, да еще в искусстве двигать целые
громады музыки (если можно так выразиться) на сцене
и в оркестре, никто не может сравниться с Мейербером.
Конечно, могут на это возразить, что мелодия его не
течет свободно и обильно, подобно воде из родника, как
у Россини; что и его произведения, как первые речи Де-
мосфена, «пахнут маслом», отзываются трудом; что во-
обще он не столько великая музыкальная натура, сколь-
ко даровитая и многосторонняя организация, со всем
настойчивым упорством, свойственным еврейской по-
роде, обратившаяся на разработывание своего музы-
кального капитала; что он эклектик... Мы со всем этим
готовы согласиться, но мы тут же прибавим, что это ни-
сколько не уменьшает ни его достоинств, ни его ориги-
нальности, и что такое счастливое и гармоническое со-
единение разнообразных способностей так же редко,
как и исключительное, даже гениальное развитие одной
из них; что самые ожесточенные противники его таланта
(немцы, например) не могут отказать ему в необыкно-
венном знании сцены и глубоком’ чувстве драматиче-
ского эффекта; и что, наконец, место, завоеванное им в
истории музыки, останется за ним. Влияние Мейербера
на современников несомненно, даже итальянцы ему
подчинились — стоит вспомнить о Верди; мотивы из его
«Роберта» поются в Китае, на Сандвических островах...
Но возвратимся к «Пророку».

Я предполагаю, что нашим читателям уже известно
содержание этой оперы, и потому не считаю нужным
распространяться о нем. Скажу только, что на этот раз
великий искусник и «faiseur» Скриб не слишком был
счастлив в выборе своего сюжета, почерпнутого из Ис-
тории Иоанна Лейденского, одного из начальников
анабаптистов в XVI столетии. Г-н Скриб смотрит на ис-
торию в уменьшительное стекло. Ни один характер не
выдержан, исключая матери Иоанна, Фидэс, одного из
самых трогательных созданий новейшего искусства;
сам Иоанн — слабое и бледное существо, да еще и плут
вдобавок; анабаптисты, его сообщники, которым он, как
водится, служит орудием, тоже не известно, что такое:
полуэнтузиасты, полубездельники... Берта или Берфа —
невеста Иоанна, сбивается уже на совершенную бес-
смыслицу; в третьем действии ход драмы останавли-
вается вовсе; да и, наконец, самая любовь Фидэс не такая
сильная пружина, чтобы на ней построить целую оперу.
Но все эти недостатки выкупаются необыкновенно
драматической «ситуацией» четвертого акта. Тем более
чести Мейерберу, что он, несмотря на плохое либретто,
умеет привлекать весь Париж.

В «Пророке» нет увертюры; она была написана, но
оказалась слишком длинной и, по правде сказать, до-
вольно плохой: чисто инструментальная музыка — не
дело Мейербера. В первом акте замечательны: вступи-
тельный хор поселян, ясный и свежий, с затейливым
аккомпаньеманом; песнь анабаптистов, унылый и мрач-
ный мотив, весь проникнутый фанатическим пурита-
низмом, часто возвращающийся в течение оперы, и
последующий хор, оканчивающийся потрясающим взры-
вом; дуэт Берты и Фидэс, необыкновенно грациоз-
ный и напоминающий Моцарта. Во втором акте мы
укажем на сон, рассказанный Иоанном трем анабап-
тистам. Сон, в котором он предчувствует свое возвыше-
ние и свое падение... Это великолепный речитатив, уди-
вительно оркестрированный, оканчивается одним из
тех драматических эффектов на слове: «maudit», тайна
которых доступна одному Мейерберу; последующий за
ним романс нам кажется сентиментальным и уж че-
ресчур сладким. Арию Фидэс «Ah mon fils!» многие
почитают перлом всей оперы: действительно, нельзя
себе представить ничего более трогательного при всей
простоте мелодии. Бедная мать благословляет своего
сына, который пожертвовал для нее своей невестой,
почти не смеет благодарить его... повторяет одни и те
же слова: «Ah mon fils... sois beni...» 1 Должно тоже со-
знаться, что Виардо удивительно поет эту арию. В боль-
шом кватуоре, которым заключается второй акт, встре-
чаются красоты поразительные; анабаптисты хотят
увлечь «Пророка»... Мейербер превосходен в изображе-
нии борьбы страстей и слабеет только там, где само
действие останавливается, где борьба разрешилась. От-
чего, например, его каватины большей частию неудач-
ны. Третий акт — самый слабый; впрочем, и в нем мно-
го прекрасного: хор крестьян; балетная музыка, пора-
жающая своею свежестью, грацией, легкостью и ори-
гинальностью; трио между двумя анабаптистами и
Оберталем, похитителем Берты, напоминающее нашего
«комаринского мужика», и, наконец, сцена и гимн Иоан-
на, явно написанные для «бывшего» Дюпре и превос-
ходящие силы и средства преемника его, Роже. Четвер-
тый акт открывается старинной песенкой complainte,
нищей матери Иоанна, за ней следует дуэт, довольно,
впрочем, слабый, между ею и Фидэс. Но вся остальная
часть четвертого акта — превосходна. Я не могу вам
даже дать понятия о всей громадности той сцены, где
Фидэс узнает своего сына, и где, наконец, она, поняв,
что от одного ее слова зависит его жизнь, отказы-
вается от него... Никто, кроме Мейербера, не совладел
бы с такой задачей. Вообразите себе ужас, смятение
толпы, тревожное ожидание каждого, терзания самого
Иоанна, когда он отказывается от собственной матери

1 О, мой сын... будь благословен (франц.).
и спрашивает: «Кто эта женщина», удивление Фи-
дэс — ее скорбь, когда ее сын, называя ее безумной и
заставляя ее пасть на колени, дает ей понять, что ей
должно пожертвовать собою; торжество и радость
всех, когда он, наконец, объявляет ей, что она обману-
лась; и все это переданное, воссозданное в потряса-
ющих звуках — вообразите себе это, и вы поймете то
неописанное впечатление, которое этот акт всякий раз
производит в публике. Я еще забыл упомянуть о вели-
колепном марше, который сопровождает шествие Ио-
анна на венчанье, и о удивительной сцене, когда Фи-
дэс, пришедши молиться, вдруг встает при торжествен-
ном громе органа и призывает небесные проклятия на
голову еще не узнанного ею сына. Повторяю, один этот
акт мог бы обессмертить любого композитора. Это, если
можно так выразиться, целая музыкальная картина,
которая проходит перед глазами зрителя: сперва коле-
нопреклоненная толпа, хор детей, появление Иоанна в
отдалении — потом вдруг среди тишины, от которой
сердце замирает, крик: «Мой сын!..» Всеобщее оцепе-
нение... Буря разражается... Но я замечаю, что я повто-
ряюсь. Оканчиваю одним замечанием: невозможно
представить искусства, с которым оркестр, хоры, от-
дельные голоса, орган — то сменяются, то сливаются
друг с другом в этом финале... Я около десяти раз ви-
дел «Пророка» и всякий раз открывал в нем новые кра-
соты. В пятом акте замечательны: большая ария Фи-
дэс, которая каждый раз производит неописанный фу-
рор; она отличается не столько достоинством самой
мелодии, сколько оригинальностью ритма и блестящей
смелостью пассажей; Виардо поет ее, как никто не пе-
вал до нее; и драматический дуэт Фидэс с Иоанном,
оканчивающийся, к сожаленью, весьма слабым аллег-
ро... Вообще Мейербер не слишком счастлив в своих
быстрых движениях — этом пробном камне всех ком-
позиторов. После этого дуэта вы можете уйти из теат-
ра, если не желаете видеть великолепной декорации,
представляющей дворец, и пожар этого дворца. В му-
зыкальном отношении опера кончается этим дуэтом:
трио Фидэс, Иоанна и Берты незначительно; послед-
ней, вакхической песенке Иоанна Лейденского —
нельзя по крайней мере отказать в том, чтд итальянцы
называют slancio, — в блеске, в увлечении.

Костюмы и декорации великолепны, ослепительны;
дирекция не жалела издержек. Вы, вероятно, уже слы-
шали о катальщиках (patineurs) на колесах, которые
действительно довольно забавны'. Что касается до ак-
теров, то первое место, бесспорно, принадлежит Виар-
до, которая в этой роли окончательно стала на одном
ряду с своей незабвенной сестрой; Роже хорош, но не
имеет голоса Дюпре, ни таланта Нуррй; г-жа Кастел-
лан — так себе, живет, остальные певцы хороши на сво-
их местах; оркестр поддержал свою старинную славу...
Хоры несколько вялы. Вы, вероятно, уже слышали, что
эту оперу с большим успехом дали в Лондоне; теперь
собираются дать ее в Берлине и Вене.

—е—
<0 «ЗАПИСКАХ РУЖЕЙНОГО ОХОТНИКА»
С. Т. АКСАКОВА)

В Москве вышли на днях «Записки ружейного охот-
ника» С. Т. А—ва, того самого автора, заметим кстати,
которому мы уже обязаны прекрасной книгой об
уженье. Мы поздравляем русскую литературу и чита-
телей наших с появлением этих «Записок». Подобные
книги появляются у нас слишком редко. Кому еще не
знакомо новое сочинение С. Т. А—ва, тот не может себе
представить, до какой степени оно занимательно, ка-
кой обаятельной свежестью веет от его страниц. Да не
подумают читатели, что «Записки ружейного охотника»
имеют цену для одних охотников: всякий, кто только
любит природу во всем ее разнообразии, во всей ее кра-
соте и силе, всякий, кому дорого проявление жизни
всеобщей, среди которой сам человек стоит, как звено
живое, высшее, но тесно связанное с другими звенья-
ми,— не оторвется от сочинения г. А—ва; оно станет
его настольной книгой, он будет ее с наслаждением чи-
тать и перечитывать; естествоиспытатель придет от нее
в восторг... Мы предоставим себе удовольствие в одном
из следующих нумеров «Современника» подробно пого-
ворить об этом сочинении, написанном с такой любовью
и с таким знанием дела; и мы будем говорить о ней,
находясь сами «на месте», в деревне, среди той приро-
ды, которой она служит таким верным и поэтическим
отраженьем, предаваясь сами «ружейной охоте»; те-
перь мы ограничимся только просьбой к читателям не
смешивать этой капитальной книги, которая в одно и
то же время обогащает и ту специальную литературу,
которой она принадлежит, и общую нашу словес-
ность, — не смешивать ее с ничтожными и вздорными
сочиненьицами об охоте, появившимися в последнее
время.

А чтобы доказать читателям, что в наших похвалах
книги г. А—ва нет ничего преувеличенного, предлагаем
из нее несколько выписок.

Вот описание лесной реки, от которой не отказался
бы любой мастер. (Должно сказать, что г. А—в делит
всю дичь на четыре главные отдела: на болотную, во-
дяную, лесную и степную, и в начале каждого отдела
начертывает общую картину места жительства этой
дичи.)

Иногда река на большое пространство протекает дремучими
ненаселенными лесами и получает особенный уединенный, дикий
и вместе важный и торжественный образ. Берега ее не измяты ни
чьим прикосновеньем; изредка забредет на них охотник, но не
оставит следо-в своих надолго; сильная растительность, проис-
ходящая от избытка влаги, сейчас поднимет смятые травы и
цветы. Свободно и могуче обрастают берега ее широколистной и
узкой осокой, аиром, палочником и крупными незабудками; а по
всем затишьям необыкновенной величины темнозеленые, круглые
лопухи плавают уединенно на длинных стеблях своих, одно-
образно двигаясь течением реки. Водяная птица как будто
боится уединения, и утки перестают жить и водиться на реках,
когда они слишком далеко углубляются в лесную глушь. Рыба и
земноводный зверь остаются ьх хозяевами. В пустынном безмол-
вии и мраке катятся вольные многоводные струи, и только ветви
наклонившихся или упавших в воду столетних дерев, противясь
течению, производят неумолкаемый, но тихой и глухой ропот.
Плеснется большая щука, переплывет реку порешина (поречина),
нырнет выхухоль — и только; но и этот слабый шум скоро по-
глощается общим безмолвием. Смотрится только в воду разно-
образное чернолесье: липа, осина, береза и дуб, кладя то справа,
то слева, согласно стоянию солнца, косые тени свои на поверх-
ность реки.
Вот описание родника и «мельницы-колотовки»:

Иногда на таких горных родниках, падающих с значитель-
ной высоты, ставят оренбургские поселяне нехитрые мельницы-
колотовки, как их называют, живописно прилепляя их к крутому
утесу, как ласточка прилепляет гнездо к каменной стене. Весь
небольшой поток захватывается желобом или колодою, то есть
выдолбленною половинкою толстого дерева, которую плотно упи-
рают в бок горы; из колоды струя падает прямо на водяное ко-
лесо, и дело в шляпе: ни плотины, ни пруда, ни вешняка, ни
кауза... а колотовка постукивает да мелет себе помаленьку, и
день и ночь. Нет мелева — отодвигается колода в сторону, и
поток снова летит вниз по крутизне горы, мгновенно собирая в
один густой звук раздробленный шум своего паденья. Мельнич-
ная амбарушка громоздится иногда очень высоко на длинном
неуклюжем срубе или кривых неровных стойках. Все дрянно,
плохо, косо, чуть липит. Нет признака искусной, правильной руки
человека, ничто не разноречит с природой, а напротив — допол-
няет ее... Иногда такой ключ бьет из середины горы, а всего чаще
из ее подошвы. Но есть родники совсем другого рода, которые
выбиваются из земли в самых низких, болотистых местах и об-
разуют около себя ямки или бассейны с водой, большей или
меньшей величины, смотря по местоположению: из них текут
ручьи. Если бассейн глубок, то кипение видно только на дне:
вода выкидывается из его отверстий, вынося с собой песок и
мелкие земляные частицы; прыгая и кружась, но далеко не
достигая поверхности, они опускаются и устилают дно родника
ровно и гладко. Но если бассейн мелок относительно силы ключа,
то вся вода, с песком, землей и даже мелкими камушками, воро-
чается со дна и доверху, кипит и клокочет, как котел на огне.
И горные ключи и низменные болотные родники бегут ручейками:
иные текут скрытно, потаенно, углубясь в землю, спрятавшись
в траве и кустах; слышишь, бывало, журчанье, а воды не нахо-
дишь; подойдешь вплоть, раздвинешь руками чащу кустарника
или навес густой травы — пахнет в разгоревшееся лицо свежею
сыростью, и, наконец, увидишь, бегущую во мраке и прохладе,
струю чистой и холодной воды. Какая находка в жаркий летний
день для усталого охотника! Иногда ручей бежит по открытому
месту, по песку и мелкой гальке, извиваясь по ровному лугу
или долочку. Он уже не так чист и прозрачен — ветер наносит
пыль и всякий сор на его поверхность; не так и холоден —
солнечные лучи прогревают сквозь его мелкую воду. Но слу-
чается, что такой ручей поникает, то есть уходит в землю, и,
•пробежав йолверсты или версту, иногда гораздо более, появляется
снова на поверхность, и струя его, процеженная и охлажденная
землей, катится опять, хотя и ненадолго, чистою и холодною.

Вот отрывок «из внутренней» жизни леса:

На ветвях дерев, в чаще зеленых листьев и вообще в лесу,
живут пестрые, красивые, разноголосые, бесконечно разнообраз-
ные породы птиц: токуют глухие и простые тетерева, пищат ряб-
чики, хрипят на тягах вальдшнепы, воркуют, каждая по-своему,
все породы диких голубей, взвизгивают и чокают дрозды, за-
унывно, мелодически перекликаются иволги, стонут рябые ку-
кушки, постукивают, долбя деревья, разноперые дятлы, трубят
желны, трещат сойки; свиристели, лесные жаворонки, дубо-
носки и все многочисленное, крылатое, мелкое певчее племя
наполняет воздух разными голосами и оживляет тишину лесов;
на сучьях и в дуплах дерев птицы вьют свои гнезда, кладут яйца
и выводят детей; для той же цели поселяются в дуплах куницы
и белки, враждебные птицам, и шумные рои диких пчел. Трав и
цветов мало в большом лесу: густая, постоянная тень не благо-
приятна растительности, которой необходимы свет и теплота сол-
нечных лучей; чаще других виднеются зубчатый папоротник,
плотные и зеленые листья ландыша, высокие стебли отцветшего
лесного левкоя, да краснеет кучками зрелая костяника; сырой
запах грибов носится в воздухе, но всех слышнее острый и,
по-моему, очень приятный запах груздей, потому что они родятся
семьями, гнездами и любят моститься (как говорят в народе) в
мелком папоротнике, под согнивающими прошлогодними ли-
стьями.

Вот степь весною и осенью:

Сначала опаленные степи и поля представляют печальный,
траурный вид бесконечного пожарища; но скоро иглы яркой зе-
лени, как щетка, пробьются сквозь черное покрывало, еще скорее
развернутся они разновидными листочками и лепестками, и че-
рез неделю все покроется свежею зеленью; еще неделя, и с пер-
вого взгляда не узнаешь горелых мест. Степной кустарник, реже
и менее подвергающийся огню, потому что почва около него
бывает сырее; вишенник, бобовник (дикий персик) и чилизник
(полевая акация) начинают цвести и распространять острый и
приятный запах; особенно роскошно и благовонно цветет бобов-
ник: густо обрастая иногда огромное пространство по отлогим
горным скатам, он заливает их сплошным розовым цветом, про-
меж которого виднеются иногда желтые полосы или круговины
цветущего чилизника. По другим местам, более отлогим, обшир-
ные пространства покрыты белыми, но не яркими, а как будто
матовыми, молочными пеленами: это дикая вишня в цвету. Вся
степная птица, отпуганная пожаром, опять занимает свои места
и поселяется в этом море зелени, весенних цветов, цветущих
кустарников; со всех сторон слышны: не передаваемое словами
чирканье стрепетов, заливные, звонкие трели кроншнепов, повсе-
местный горячий бой перепелок, трещанье кречетов. На восходе
солнца, когда ночной туман садится благодатною росою на землю,
когда все запахи цветов и растений дышат сильнее, благовон-
нее,— невыразимо очаровательна прелесть весеннего утра в
степи... Все полно жизни, свежо, ярко, молодо м весело! Таковы
степные места в Оренбургской губернии в продолжение мая...

Осенью ковылистые степи совершенно изменяются и полу-
чают свой особенный, самобытный, ни с чем не схожий, чудный
вид: выросшие во всю свою длину и вполне распустившиеся,
перлово-сизые волокна ковыля, при легком дуновении ветерка,
уже колеблются и струятся мелкою, слегка серебристою зыбью.
Но сильный ветер, безгранично властвуя степью, склоняет до
пожелтевших корней слабые, гибкие кусты ковыля, треплет их,
хлещет, рассыпает направо и налево, бьет об увядшую землю,
несет по своему направлению, и взору представляется необозри-
мое пространство, все волнующееся и все текущее в одну сто-
рону. Для непривычных глаз такое зрелище сначала ново и по-
разительно; никакое течение воды на него не похоже, но скоро
своим однообразием оно утомляет зрение, производит даже
головокруженье и наводит какое-то унынье на душу. Степные же
места не ковылистые, в позднюю осень имеют вид еще более
однообразный, безжизненный и грустный, кроме выкошенных
луговин, на которых около круглых стогов потемневшего от
дождя сена вырастает молодая зеленая отава; станицы тудаков
и стрепетов любят бродить по ней и щипать молодую траву;
даже гуси огромными вереницами, перемещаясь с одной воды
на другую, опускаются на такие места, чтобы полакомиться све-
жею травкою.
Но автор умеет говорить не об одной природе: по-
слушайте, как дикие гуси летают на кормеж, как то-
куют тетерева:

Наконец, подросли, выровнялись, поднялись гусята и стали
молодыми гусями; перелиняли, окрепли старые, выводки соеди-
нились с выводками, составились станицы, и начались ночные,
или, правильнее сказать, утренние и вечерние экспедиции для
опустошения хлебных полей, на которых поспели не только ржа-
ные, но и яровые хлебы. За час до заката солнца стаи молодых
гусей поднимаются с воды и, под предводительством старых,
летят в поля. Сначала облетят большое пространство, высматри-
вая, где им будет удобнее расположиться, подальше от проезжих
дорог или работающих в поле людей, какой хлеб будет посытнее,
и, наконец, опускаются на какую-нибудь десятину или загон.
Гуси предпочтительно любят хлеб безосый, как-то: гречу, овес
и горох; но если не из чего выбирать, то едят и всякий. Почти
до темной ночи изволят они продолжать свой долгий ужин; но
вот раздается громкое призывное гоготанье стариков; молодые,
которые, жадно глотая сытный корм, разбрелись во все стороны
по хлебам, торопливо собираются в кучу, переваливаясь Пере-
сами от тяжести набитых не в меру зобов, перекликаются между
собой, и вся стая с зычным криком тяжело поднимается, летит
тихо и низко, всегда по одному направлению, к тому озеру или
берегу реки, или верховью уединенного пруда, на котором она
обыкновенно ночует. Прилетев на место, гуси шумно опускаются
на воду, распахнув ее грудью на обе стороны, жадно напиваются
и сейчас садятся на ночлег, для чего выбирается берег плоский,
ровный, не заросший ни кустами, ни камышом, чтоб ни откуда
не могла подкрасться к ним опасность. От нескольких ночевок
большой стаи примнется, вытолочется трава на берегу, а от горя-
чего их помета покраснеет и высохнет. Гуси завертывают голову
под крыло, ложатся, или, лучше сказать, опускаются на брюхо, и
засыпают. Но старики составляют ночную стражу и не спят по-
очередно или так чутко дремлют, что ничто не ускользает от их
внимательного слуха. При всяком шорохе сторожевой гусь тре-
вожно загогочет, и все откликаются, встают, выправляются, вы-
тягивают шеи и готовы лететь; но шум замолк, сторожевой гусь
гогочет совсем другим голосом, тихо, успокоительно, и вся стая,
отвечая ему такими же звуками, снова усаживается и засыпает.
Так бывает не один раз в ночь, особенно уже в довольно длин-
ные сентябрьские ночи. Если же тревога была не пустая, если
точно человек или зверь приблизится к стае, быстро поднимаются
старики и стремглав бросаются за ними молодые, оглашая зыбу-
чий берег и спящие в тумане воды и всю окрестность таким
пронзительным, зычным криком, что можно услышать его за
версту и более... и вся эта тревога бывает иногда от хорька и
даже горностая, которые имеют наглость нападать на спящих
гусей. Когда же ночь проходит благополучно, то сторожевой гусь,
едва забелеет заря на востоке, разбудит звонким криком всю
стаю, и она снова, вслед за стариками, полетит уже в знакомое
поле, и точно тем же порядком примется за ранний завтрак, какой
наблюдала недавно за поздним ужином. Снова набиваются едва
просиженные зобы, и снова по призывному крику стариков, при
ярких лучах давно взошедшего солнца, собирается стая и летит
уже на другое озеро, плесо реки или залив пруда, на котором
проводит день...

В исходе марта начинает сильно пригревать солнышко, разо-
греется остывшая кровь в косачах, проснется безотчетное стремле-
ние к совокуплению с самками, и самцы начинают токовать, то
есть: сидя на деревьях, испускать какие-то-глухие звуки, изредка
похожие на гусиное шипение, а чаще на голубиное воркованье или
бормотанье, слышное весьма далеко в тишине утренней зари, на
восходе солнца. Вероятно, многим удавалось слышать, не говоря
об охотниках: «вдали тетеревов глухое токованье», и, верно, вся-
кий испытывал какое-то неопределенное, приятное чувство. В са-
мих звуках ничего нет привлекательного для уха, но в них бес-
сознательно чувствуешь и понимаешь общую гармонию жизни
в целой природе... И так косач пускается токовать: сначала то-
кует не подолгу, тихо, вяло, как будто бормочет про себя, и то
после сытного завтрака, набивши полный зоб надувавшимися то-
гда древесными почками. Потом, с прибавлением теплоты воз-
духа, с каждым днем токует громче, дольше, горячее и, наконец,
доходит до исступления: шея его распухает; перья на ней подни-
маются, как грива; брови, спрятанные во впадинках, прикрытые
в обыкновенное время тонкой, сморщенной кожицей, надуваются,
выступают наружу, изумительно расширяются, и красный цвет
их получает блестящую яркость. Косачи рано утром, до солнеч-
ного всхода, похватав уже кое-как несколько корма (видно, и
птице не до пищи, когда любовь на уме)', слетаются на избранное
заранее место, всегда удобное для будущих подвигов. Это бы-
вает или чистая поляна в лесу, или луг между дерев, растущих
на опушке и иногда стоящих на открытом поле, преимуществен-
но на пригорке. Такое место, неизменно посещаемое, всегда одно
и то же, называется током или токовищем. Надобно постоянное
усилие человека, чтоб заставить тетеревов бросить его и выбрать
другое. Даже сряду несколько лет токи бывают на одних и тех
же местах. Косачи, сидя на верхних сучьях дерев, беспрерывно
опуская головы вниз, будто низко кланяясь, приседая и выпрям-
ляясь, вытягивая с напряжением раздувшуюся шею, шипят со
свистом, бормочут, токуют, и, при сильных движениях, крылья
их несколько распускаются для сохранения равновесия. Они час
от часу приходят в большую ярость: движения ускоряются,
звуки сливаются в какое-то клокотанье, косачи беснуются, и бе-
лая пена брызжет из их, постоянно разинутых, ртов... Вот от-
куда родилась старинная басня, которой, впрочем, уже давно ни-
кто не верит, будто тетеревиные самки, бегая по земле, подхва-
тывают и глотают слюну, падающую из ртов токующих на де-
ревьях самцов и тем оплодотворяются. Но не напрасно огла-
шается окрестность горячими призывами косачей, несколько вре-
мени токующих уединенно: курочки уже давно прислушивались
к ним и, наконец, начинают прилетать на тока; сначала садятся
на деревья в некотором отдалении, потом подвигаются поближе,
но никогда не садятся рядом, а против косачей.

Вот пример мастерства и отчетливости в описании
наружного вида птицы миловидной куропатки:

Серая куропатка, по моему мнению, если не лучшая, то одна
из лучших птиц во всех породах степной и лесной дичи, кроме
вальдшнепа. Как’красивы ее пестрые, темные, красно-желтые, ко-
ричневые и светлосерые перья! Как она стройно, кругло и крепко
сложена! Как она жива, проворна, ловка и миловидна во всех
своих движениях!

Величиною эта бойкая птичка будет на взгляд несколько
больше русского голубя, но гораздо его мясистее: она будет с
цыпленка в полкурицы. Она имеет под горлышком и около но-
сика перья красноватые или светлокоричневые; такого же цвета
нижние хвостовые перья и, в виде подковы, пятна на груди или
на верхней половине хлупи, которые несколько больше, ярче и
темнее; красноватые поперечные полоски лежат по серым перьям
боков. Зоб и часть головы серо-дымчатые; на верхней первой
половине красновато-пестрых крыльев виднеются белые дольные
полоски, узенькие, как ниточки, которые есть не что иное, как бе-
лые стволинки перьев; вторая же крайняя половина перьев
испещрена беловатыми, поперечными крапинками по темносизо-
ватому полю; ножки розового цвета, мохнатые только сверху,
с первого сустава, как у птицы, назначенной для многого беганья
пр грязи и снегу...

Но мы бы никогда не кончили, если б захотели вы-
писывать все прекрасное в книге г. А—ва. Повторяем,
мы об ней еще поговорим в скором времени, — и погово-
рим подробно. Теперь же нам остается пожелать ей, к
чести читателей вообще и охотников в особенности, са-
мый блестящий успех, самое обширное распростране-
ние. Эту книгу нельзя читать без какого-то отрадного,
ясного и полного ощущения, подобного тем ощущениям,
которые возбуждает в вас сама природа; а выше этой
похвалы мы никакой не знаем.

11 И. С. Тургенев, т. 11
(ПО ПОВОДУ ПЕРЕВОДА «ЗАПИСОК ОХОТ-
НИКА» ПА ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК)

Письмо в редакцию «Journal de St. Peter$bourg»

St. Petersbourg, 7 (19J aout 1854.

Monsieur,

Permettez-moi de reclamer de votre complaisance
1’insertion de la lettre suivante.

Il vient de me tomber entre les mains une traduction
franchise d’un de mes ouvrages, publie il у a deux ans a
Moscou. Cette traduction, intitule, je ne sais trop
pourquoi, Metnoires cTun seigneur Russe, a donne lieu
a plusieurs articles inseres dans differents journaux
ctrangers. Vous comprendrez facilement, Monsieur, qu’il
ne peut pas me convenir d’entrer en discussion avec mes
critiques, d’ailleurs beaucoup trop bienveillants pour moi,
mais ce qui me tient a coeur, c’est de protester contre
les conclusions que plusieurs d’entr’eux ont cru pouvoir
tirer de mon livre. Je proteste contre ces conclusions et
contre toutes les deductions qu’on peut en faire, comme
ecrivain, comme homme d’honneur et comme Russe; j’ose
croire que ceux de mes compatriotes qui m’ont lu ont
rendu justice a mes intentions, et je n’ai jamais ambiti-
onne d’autres suffrages.

Quant a la traduction de M. E. Charriere, d’apres la-
quelle on m’a juge, je ne crois pas qu’il у ait beaucoup
d’exemples d’une pareille mystification litteraire. Je ne
parle pas des contre-sens, des erreurs, dont elle fourmille,
une traduction du Russe ne saurait s’en passer; mais en
verite on ne peut se figurer les changements, les
interpolations, les additions, qui s’y rencontrent a chaque
page. C’est a ne pas s’y reconnattre. J’affirme qu’il n’y a
pas dans tous les Memoires d’un seigneur Russe quatre
lignes de suite fidelement traduites. M. Charriere a pris
surtout soin d’orner mon style, qui a du lui sembler beau-
coup trop mesquin et trop maigre. Si je fais dire a
quelqu’un: «Et je m’enfuis», voici de quelle fagon cette
phrase si simple est rendue: «Je m’enfuis d’une fuite
effaree, echevelee, comme si j’eusse eu a mes trousses
toute une legion de couleuvres, commandee par
des sorcieres». Un lievre poursuivi par un chien
devient sous la plume enjouee de mon traducteur «un
ecureuil qui monte sur le sommet d’un pin s’y place debout
et se gratte le nez». Un arbre qui tombe, se transforme
en «un geant chevelu qui s’etait ri des assauts seculaires
de plusieurs milliers d’insectes, et qui s’incline solennel-
lement et sans hate vers la terre, sa vieille nourrice,
comme pour 1’embrasser, en expirant sous la morsure
d’un fer tranchant, emmanche par 1’homme d’un frag-
ment de bois, que 1’arbre avait peut etre fourni lui-
meme»; une vieille dame «passe du chocolat au safran,
puis au cafe au lait, tandis que des bouquets de poil
jaune et frise s’agitent sur son front et que ses yeux
clignotent avec un mouvement aussi rapide que la
fleche coureuse de la pendule, qui bat soixante fois
a la minute», etc., etc., etc. Vous imaginez vous mon eton-
nement? Mais voici quelque chose de bien plus fort en-
core. Dans le chapitre XVII, a la page 280, M. Charriere
introduit un nouveau personnage, qu’il decri't longue-
ment et avec complaisance, une espece de colporteur, de
marchand d’allumettes chimiques... Que sais-je? Eh bien!
il n’y a pas un mot de tout cela dans mon livre, par la
bonne raison qu’un semblable personnage n’existe pas
en Russie. Ce qu’il у a de plus curieux, c’est qu’en parlant
precisement de ce chapitre dans sa preface, M. Charriere
previent le lecteur que «les preparatifs de 1’auteur peu-
vent paraitre un peu longs a notre impatience francaise».
«Vous concevez, Monsieur, qu’avec un pareil systeme de
traduction, on pent donner pleine carriere a sa fantaisie;
aussi, M. Charriere ne s’en est-il pas faite faute. Il taille,
il coupe, il change, il me fait pleurer et rire a volonte,
il me fait ricaner, et c’est ce dont je lui en veux le plus;
il a 1’horreur du mot propre, il met une queue en trom-
pette au bout de chaque phrase, il improvise toutes sortes
de reflexions, d’images, de descriptions et decomparaisons.
Il est possible que toutes ces improvisations soient char-
mantes et surtout pleines de gout, mais, je le demande a
M. Charriere lui-тёте, comment ne sent-il pas, qu’en
ajoutant tant de belles choses au texte de mon ouvrage,
il le prive par cela meme du seul merite qtii pourrait le
recommander a l’attention des lecteurs francais, du me-
rite de 1’originalite? Je remercie beaucoup M. Charriere
de toutes les amabilites dont sa preface est remplie, mais
n’est-il pas un peu etrange de louer 1’esprit de quelqu’un,
quand on vient de lui en prefer tant du sien?

Agreez, etc.

J. Tourgueneff

P. S. Je vous demande pardon d’ajouter un Post-scrip-
tum a une lettre deja si longue. Mais, parmi les contre-sens
dont j’ai parle plus haut, il у en a deux ou trois de si
piquants, que je ne puis me refuser le plaisir de les citer.
Page 104, on trouve la phrase suivante: «Les chiens fai-
saient tourner leurs queues... dans 1’attente d’un orto-
lan». D’ou vient cet ortolan? Il у a afsianka dans le texte,
et le dictionnaire, consulte par M. Charriere, ne lui aura
probablement pas dit, qu’afsianka signifie aussi patee
pour les chiens. Page 380, le lecteur est tout surpris
d’entendre parler (la scene se passe au fin fond de la Rus-
sie) «des allees et venues continuelles des noirs, occupes
gravement du service». Des noirs?! Voici 1’explication de
I’enigme: M. Charriere a confondu les mots arapnik, fou-
et de chasse, et arap, negre, et il a arrange la phrase en
consequence. Page 338, on voit un dignitaire donner sa
main a baiser a un general (!)... Du reste, je souptjonne
ici M. Charriere de s’etre trompe a dessein. J’en passe, et
des meilleurs, mais il est temps que je m’arrete.
(Перевод)

Санктпетербург, 7 (19) августа 1854

М. г.! Позвольте обратиться к вам с просьбою о напечатании
прилагаемого письма.

Мне недавно попался в руки французский перевод одного
из моих сочинений, напечатанного года два назад в Москве. Этот
перевод, неизвестно почему-то названный «Записками русского
барина», Memoires d’un seigneur Russe, подал повод к нескольким
статьям, помещенным в разных иностранных журналах. Вы легко
поймете, м. г., что мне не идет вступать в прения с моими кри-
тиками, слишком, впрочем, ко мне благосклонными, но я чув-
ствую потребность протестовать против заключений, которые
многие из них сочли возможным извлечь из моей книги. Я про-
тестую против этих заключений и против всех выводов, которые
можно из них сделать, протестую как писатель, как честный че-
ловек и как русский; смею думать, что те из моих соотечествен-
ников, которые меня читали, отдали справедливость моим наме-
рениям, а я и не добивался никогда другой награды.

Что касается до перевода г. Е. Шарриера, по которому су-
дили обо мне, то вряд ли найдется много примеров подобной
литературной мистификации. Не говорю уже о бессмыслицах и
ошибках, которыми он изобилует, — но, право, нельзя себе пред-
ставить все изменения, вставки, прибавления, которые встре-
чаются в нем на каждом шагу. Сам себя не узнаешь. Утверждаю,
что во всех «Записках русского барина» нет четырех строк, пра-
вильно переведенных. Г-н Шарриер в особенности позаботился
об украшении моего слога, который должен был показаться ему
слишком ничтожным и бедным. У меня напечатано: «И я убе-
жал», а у него эта простая фраза передана следующим образом:
«Я убежал как сумасшедший (у г. Шарриера сказано «d’une
fuite effaree echevelee», но мы не в состоянии передать этой бес-
смыслиць^русскими словами), как будто гонится по пятам моим
целый легион ужей, предводимый колдуньями». Заяц, преследуе-
мый собакою, превращается под игривым пером моего перевод-
чика в «белку, которая взлезает на верхушку сосны и чешет
себе нос». Падающее дерево превращается в «волосатого вели-
кана, который смеялся над вековыми нападениями тысячи насе-
комых и который торжественно и медленно склоняется к земле,
своей старой кормилице, как бы для того, чтоб поцеловать ее,
умирая под укушением (sous la morsure) острого железа, оправ-
ленного человеком в деревянное топорище, которое может быть
доставлено самим деревом». Есть еще у г. Шарриера старая дама,
«которая переходит из шоколадного цвета в шафранный, потом
в цвет кофе с молоком, между тем как букеты желтой и курча-
вой шерсти шевелятся у нее на лбу, а глаза мигают с такою же
быстротою, с какою бегает на часах стрелка, делающая шесть-
десят движений в минуту», и пр. и пр. Понимаете ли вы мое
удивление? Но вот и получше этого. В гл. XVII, на странице 280,
г. Шарриер вводит новое лицо, которое он подробно и с любовью
описывает, что-то вроде разносчика или продавца серных спи-
чек... Представьте же себе, что из всего этого нет ни слова в
моей книге, по той простой причине, что и лиц таких не су-
ществует в России. Но любопытнее всего, что, говоря в своем пре-
дисловии именно об этой главе, г. Шарриер предупреждает чи-
тателя, что «приготовления автора могут показаться француз-
скому нетерпению несколько длинными». Вы понимаете, м. г., что
с такой системой перевода можно дать полный разгул своей
фантазии, и г. Шарриер не преминул это сделать. Он кроит, ре-
жет, изменяет, заставляет меня, по произволу, плакать, смеяться,
подсмеиваться, да и за это-то я наиболее сердит на него; он
имеет отвращение от выражений точных, он приделывает напы-
щенный конец к каждой фразе, импровизирует разного рода раз-
мышления, образы, описания и сравнения. Очень может быть, что
псе эти импровизации прекрасны и в особенности исполнены
вкуса, но, я спрашиваю у самого г. Шарриера, как он не чув-
ствует, что, прибавляя столько прекрасных вещей к тексту моего
сочинения, он этим самым лишает его единственного достоин-
ства, которое могло бы обратить на него внимание французских
читателей, достоинства оригинальности? Я очень благодарен
г. Шарриеру за все любезности, которыми наполнено его преди-
словие, но не странно ли хвалить ум того, кому придал столько
своего ума?

Примите и пр.

И. Тургенев

Р. S. Извините, что я прибавлю post-scriptum к письму, и без
того уже длинному, но между бессмыслицами, о которых я упо-
мянул выше, есть две или три такие, что я не могу отказать
себе в удовольствии привести их. На стр. 104 есть следующая
фраза: «Les chiens f aisaient tourner leurs queues... dans 1’attente d’un
ortolan» — собаки махали хвостами... в ожидании ортоланов (то
есть небольших птичек). Откуда взялись эти птички? У меня
сказано «овсянка», но словарь, с которым советовался г. Шар-
риер, вероятно, не объяснил ему, что овсянкой называют также
кашицу для собаки. На стр. 380 вы с удивлением читаете (дей-
ствие происходит в глубине России) о «беготне черных, (то есть
невольников, des noirs)\ важно занятых своею службою». Черных
невольников??! Вот объяснение загадки: г, Шарриер смешал
слова арапник и арап и построил свою фразу на основании этой
ошибки. На стр. 338 говорится о том, что какой-то сановник дает
целовать свою руку генералу (!)... Я подозреваю, впрочем, что в
этом случае г. Шарриер ошибся умышленно. Пропускаю много
других, не менее любопытных диковинок, но пора остановиться.
(СТИХОТВОРЕНИЯ БАРАТЫНСКОГО)

Милостивые государи! Посылаю вам, с согласия
г-жи Баратынской, все те стихотворения покойного по-
эта, которые не находятся ни в собрании его сочине-
ний, изданном в 1835 году в Москве, ни в «Сумерках»
1842 года. Большая часть из них была напечатана в
изданиях, не имевших обширного круга читателей, и
потому мало известна публике; некоторые (как-то:
«На смерть Лермонтова» и другие) появляются в пер-
вый раз. Я уверен, что вы с радостью дадите им место
па листах вашего журнала и тем оживите в памяти
всех любителей русского слова образ одного из луч-
ших и благороднейших деятелей лучшей эпохи нашей
литературы. Кроме дозволения напечатать эти стихо-
творения, я получил от г-жи Баратынской небольшое,
но драгоценное собрание писем ее покойного мужа
к ней, к Пушкину и др. и также несколько писем
Дельвига к Баратынскому. Письма эти, вместе с не-
большой вступительной статьей, также назначены мною
в ваш журнал, но прежде чем посылать их к вам, я
решаюсь обратиться с просьбой ко всем друзьям и при-
ятелям Баратынского: не захотят ли те из них, у ко-
торых находятся его письма, прислать мне их в копиях,
для приобщения к собранию писем, порученному мне
лестной доверенностью г-жи Баратынской? Биографи-
ческие подробности также будут приняты с благодар-
ностью. Нас, русских, часто и справедливо упрекали в
равнодушии к нашим литературным славам, в отсут-
ствии похвального желания ближе познакомиться с са-
мою личностью, с жизнью наших поэтов; в последнее
время, однако, стала заметна перемена к лучшему,
и потому надеюсь, что мой призыв не останется без-
ответен*. Адресовать письма покорно прошу в контору
редакции «Современника», на имя Ивана Сергеевича
Тургенева. Последним сроком назначается 1 января
1855 года. Я почту приятным долгом объявить имена
лиц, от которых поступят письма или сведения, исклю-
чая, разумеется, те лица, которые сами того не по-
желают.

Ив. Тургенев

Санктпетербург.

12 сентября 1854.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ
«ПОВЕСТЕЙ И РАССКАЗОВ»

Трудное дело в наше время писать предисловия.
Излагать в них свои воззрения на искусство — неу-
местно; просить снисхождения читателя — беспо-
лезно: читатель не верит в авторскую скромность.
И потому ограничусь уверением, что если бы не тре-
бования г-д книгопродавцев, желавших иметь полное
собрание моих повестей и рассказов, некоторые были
бы выкинуты; замечу также, что в двух из них — в
«Затишье» и в «Пасынкове» сделаны необходимые
прибавления, а остальные, по мере возможности, ис-
правлены.

Я. Т.

С. Петербург.

Март, 1856 года.
ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ

Письмо первое

Писать в наше время письма из-за границы — я
говорю о письмах, назначаемых для печати, — и легко
и трудно. Легко, если хочешь ограничиться сообще-
нием ежедневных и случайных впечатлений в надежде
занять читателя новостью или необычайностью опи-
сываемых предметов; трудно, если желаешь пере-
дать — не говорю уже общий смысл — но даже неко-
торые общие черты жизни нам чужой и не легко даю-
щейся чужому. При всем старании не впадать в мелочь
и не судить по мелочам, при самой добросовестной ре-
шимости избегать опрометчивых отвлеченностей и не
повторять перед лицом действительных явлений уже
наперед составленные об них мнения, — каждому путе-
шественнику грозит опасность пойти по стопам извест-
ного англичанина, который, увидев в одном городе ры-
жую женщину, записал в своей памятной книжке, что
все женское народонаселение того города — рыжее.
А потому, не желая впасть в подобную ошибку, я
прошу позволения у вас, любезный Е<вгений> Федо-
рович), в письмах моих к вам обращать внимание не
столько на страну, о которой будет идти речь, сколько
на отношение к ней и к ее жизни самих путешествую-
щих русских. И тут легко ошибиться — от этой беды
вполне уберечься невозможна, — все-таки это дело
более подручное и близкое. Спешу прибавить, что я не
намерен отказываться от передачи и оценки того, что я
видел или слышал, — но мне будет легче и вольнее пи-
сать после моей вступительной оговорки. В исполнение
моего намерения хочу в нынешнем письме побеседовать
с вами об одном, уже прежде мною подмеченном, но
в последнее время поразившем меня явлении, а именно
о той горькой, едкой, впрочем тщательно скрываемой,
скуке, которой подвергается большая часть русских пу-
тешественников и которой я предлагаю придать, как
придают особое название новооткрытой болезни,
название заграничной скуки русских.

«Как? — скажут мне, — русские скучают за грани-
цей, те самые русские, которые с такою радостью по-
кидают свои родные гнезда и с таким восторгом тол-
куют о Европе по возвращении домой, — они скучают?
Это невозможно, это парадокс!» И со всем тем — ска-
занное мною справедливо; ссылаюсь на тайный го-
лос самих гг. путешественников (громко они, веро-
ятно, не захотят в том сознаться). Стоит только хо-
рошенько вглядеться в лица девяти русских из десяти,
встречаемых за границей, чтобы согласиться со мною.
Какая тоска в них сказывается, какая усталость, ка-
кое недоуменье! Все, кажется, так и вопиет в них:
«Скучно нам! нам скучно!» (Есть, правда, одно место
на свете, где русские не скучают: Париж. О нем речь
будет впереди, во втором моем письме.) Но отчего же
так скучно русским?

На то есть несколько причин. Попытаюсь их пере-
числить. Прежде всего следует заметить, что русские,
путешествующие по чужим краям (я, разумеется,
говорю не обо всех русских), в сущности мало знако-
мятся с чужими краями; то есть они видят города,
здания, лица, одежды людей, горы, поля, реки; но
в действительное, живое соприкосновение с народом,
среди которого странствуют, они не вступают. Они
переезжают с места на место, окруженные все тою же
сферою, или, как говорится ныне, «средою» гостиниц,
кельнеров, длинных счетов, звонков, общих обедов,
наемных слуг, наемных карет, наемных ослов и прово-
жатых; из этой «среды» путешественники наши, от
врожденной ли робости, от гордости ли, от неуменья
ли сближаться с людьми, или от лени, почти никогда
не выходят; что же касается до удовольствия, про-
истекающего из пребывания в стране, прошедшее ко-
торой нам хорошо знакомо, из личной поверки исто-
рических воспоминаний и данных, из того особенного
чувства, которое овладевает человеком в виду следов
или памятников великой народной жизни, то должно
сознаться, что для многих из наших туристов все эти
ощущения не существуют; они слишком мало подго-
товлены по этой части; для них имена городов, исто-
рических лиц и событий остаются одними именами, и
как арестант в «Мертвых душах» удовольствовался
замечаньем, что в Весьёгонске тюрьма почище бу-
дет, а в Царевококшайске еще почище, так и туристы
наши только и могут сказать, что Франкфурт го-
род побольше будет Нюренберга, а Берлин еще по-
больше.

Остается природа и искусство.

Природа всегда сильно действует на русскую душу,
и мне случалось видеть даже генералов, военных и
штатских, пришедших в истинный восторг от какого-
нибудь прекрасного пейзажа, водопада или горы; но
одна природа удовлетворить вполне человека не мо-
жет. Идиллия — идиллией, а генерал остается генера-
лом. Искусство... но и тут едва ли не придется повто-
рить то, что сейчас было сказано; и тут, и на этом по-
прище, туристы наши так же слабо подготовлены.
Напрасно думают иные, что для того, чтобы наслаж-
даться искусством, достаточно одного врожденного
чувства красоты; без уразумения нет и полного на-
слажденья; и самое чувство красоты также способно
постепенно уясняться и созревать под влиянием пред-
варительных трудов, размышления и изучения вели-
ких образцов, как и все человеческое. Без тонко раз-
витого вкуса нет полных художественных радостей; а
никто еще не родился с тонким вкусом, и те любители
прекрасного, которые с такой запальчивостью кричат:
«Нам не учености нужно, не глубины, а подавайте нам,
что бы нас трогало, что бы заживо нас задевало»,
большей частью трогаются и задеваются полькой,
французской гравюрой или просто пятью онёрами в
козырной масти. Увы! приходится сознаться, что наши
художественные радости слишком часто ограничива-
ются мучительным дежурством перед «любопытными
предметами» и «знаменитыми произведениями». В этом
отношении особенно поучительное зрелище представ-
ляет небольшая комнатка в Дрезденской галерее, где
находится Мадонна св. Сикста: стоящий перед нею
диван, на который в теченье стольких лет садились
и доныне садятся поколения за поколениями русских
путешественников, не однажды мне казался местом
или орудием духовной пытки, не уступающим в своем
роде тем остаткам средневековой мглы, орудиям пытки
телесной, которые показываются любопытным проез-
жим в старинных оружейных палатах.

Да, большая часть наших туристов скучает за гра-
ницей. С некоторой точки зрения можно сказать, что
это им даже честь приносит: это показывает, что они
не удовлетворяются одними удобствами заграничной
цивилизации, что у них есть другие, высшие требова-
ния, что им, живым людям, тяжело жить какою-то
мертвенной, при всей суетне, при всем кажущемся раз-
нообразии, глубоко мертвенной жизнью. Скуке этой
следует, между прочим, приписать и жадную их готов-
ность сблизиться с каждым встречным соотечествен-
ником; с ним можно по крайней мере Русь помянуть...
а не то и в картишки перекинуть.

Да, все это правда, но я бы тотчас отказался от
слов моих, если б кто-нибудь вздумал вывести из них
такое заключение: «Путешествовать скучно — стало
быть, лучше сидеть дома». Не говоря уже о пользе за-
граничной поездки для наших молодых ученых, ху-
дожников, вообще для всех желающих изучить на-
глядно, на месте (а всякое другое изучение недоста-
точно) науку, жизнь, просвещение Европы, не говоря
также и о том, что многие из нас умеют путешество-
вать с пользой и толком, мы все очень хорошо знаем,
что полезное часто бывает скучным, а знакомство,
даже поверхностное знакомство с Европой каждому
из нас полезно. Пусть наши туристы скучают — и все-
таки ездят за границу; никто из нас не может ска-
зать, каким образом и под каким видом западают в
него и когда созревают в нем семена правды, добра,
образованности. «Для этого нет необходимости поки-
дать свою родину», — возразят мне. Согласен: семена
эти носятся в каждом воздухе; но путешествие в чу-
жой стране то же, что знакомство с чужим языком;
это — обогащение внутреннего человека, а нашему
брату не для чего прикидываться, что ему своего за
глаза довольно.’ Надобно только уметь пользоваться
чужим богатством. «Чужое богатство впрок нейдет», —
пожалуй, скажут мне другие и, сказавши это, поду-
мают, что они выразили патриотическое чувство; с
этими господами я спорить не стану; скажу одно: из
посильных моих наблюдений я убедился в том, что,
вопреки общепринятому мнению, самобытность рус-
ского человека и в хорошем и в дурном по меньшей
мере равна его восприимчивости, — а потому я плохо
верю в так называемый вред путешествий, о котором
так охотно распространяются иные, впрочем почтенные
люди. Чужеземное влияние сбивает только того с до-
роги, кто и без того никуда не шел.

«Was ist der langen Rede kurzer Sinn? К чему ве-
дете вы вашу речь?» — спросите вы меня. А вот
к чему: кто скучает за границей, сам виноват; нельзя
в наше время путешествовать без надлежащего при-
готовления; пора простого «глазенья», приличного де-
тям, миновала, и верное разочарованье готовит себе
тот, кто воображает, что быть на Рейне или где-нибудь
под утесом в Швейцарии уже значит: наслаждаться.
И за границей жареные куропатки не летают по воз-
духу, а на деревьях растут листья обыкновенные, не
золотые. Путешествовать (я не говорю о тех, которые
ездят за границу для поправления своего здоровья или
для одного рассеяния), путешествовать, не сближаясь
с иностранцами, не узнавая их быта, право, не стоит;
в самом деле, не для того же мы покидаем все нам до-
рогое, привычное, чтобы дышать пошлым воздухом
пошлых комнат разных: Hotel Vittoria, des Princes,
Stadt Berlin и т. п., а сближаться с иностранцами
можно только на почве общих интересов, сочувствий,
общего знанья. Конечно, это не легко; иностранцы (на
этот счет нечего себя обманывать) смотрят на нас
с тайной недоверчивостью, почти с недоброжелатель-
ством, а мы, как Пушкин сказал, «ленивы и нелюбо-
пытны»; но ведь и путешествие, если кто хочет извлечь
из него - пользу, точно такой же труд, как все в
жизни.

Мне остается сказать, почему в Париже не ску-
чают русские и какое собственно значение этого города
для наших туристов; но об этом я потолкую с вами
в следующем письме.

И. Тургенев
Рим, 19/31 декабря 1857.
ОБЕД В ОБЩЕСТВЕ
АНГЛИЙСКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ФОНДА

Письмо к автору статьи: «О литературном фонде».
«Библиотека для чтения». 1858

Я только на днях прочел вашу статью «О литера-
турном фонде», любезнейший Александр> Васильевич
(за границей я не видал «Библиотеки для чтения»). Не-
чего говорить вам, с каким сочувствием приветствовал
я вашу мысль. В ожидании ее осуществления мне при-
ходит в голову рассказать вам обед, данный Обществом
лондонского литературного фонда и на котором я при-
сутствовал в нынешнем году.

Лондонский литературный фонд обязан своим су-
ществованием, как большая часть общественных уч-
реждений в Англии, — частному лицу. В конце прош-
лого столетия какой-то джентльмен, имя которого я,
к сожалению, позабыл, пожертвовал дом и довольно
значительную сумму денег на основание «фонда». Ан-
гличане не только умеют пускать в ход дельные мы-
сли — они мастера осуществлять их — а главное: они
мастера поддерживать раз начатое дело; они не скуч-
ливы, упрямы, одарены способностью «выдержки» и
стыдятся махнуть рукою, как мы, грешные; фонд по-
шел в гору и процветает доныне. Много он принес
пользы, много облегчил горя. Поддерживается он про-
центами с своего капитала и добровольными прино-
шениями и пожертвованиями любителей литературы,
во главе которых стоит королева. Многие из этих по-
жертвовании взносятся ежегодно в виде постоянной
ренты.

Раз в год (обыкновенно весной) «фонд» дает
большой обед под председательством какой-нибудь
знаменитости. В нынешнем году он состоялся под пред-
седательством лорда Пальмерстона. Я получил пригла-
шение на этот обед чрез посредство г-на Монктона
Мильнса, члена парламента, хорошего литератора и
самого любезного и обязательного человека в мире.
В большой публичной зале (Martin’s Hall) был накрыт
стол человек на триста с лишком. Гости съехались к
шести часам. Тут были артисты, литераторы, полити-
ческие люди, ученые, простые джентльмены, — все во
фраках и белых галстуках. Я нашел свой билетик на
приборе не в дальнем расстоянии от председателя,
между местами г-на Ривса, одного из главных крити-
ков «Эдинбургского обозрения», и Теккерея, который,
однако, по нездоровью, не приехал. Диккенса тоже не
было; он долгое время был одним из ревностнейших
участников «фонда», даже играл (он отличный комик)
па публичных театральных представлениях в пользу
«фонда». Но в прошлом году рассорился с комитетом
(члены-участники «фонда» избирают ежегодно возоб-
новляющийся комитет из нескольких лиц, которым
поручается раздача пособий и т. д.). По его понятиям,
комитет слишком много тратит денег на содержание
секретаря, администрацию и т. п. Комитет возразил
ему брошюрой (по-английски: памфлетом), в которой
он старался опровергнуть доводы знаменитого рома-
ниста; экземпляры этого памфлета раздавались по
окончании обеда желающим; свой экземпляр я, к
сожалению, оставил за границей. В нем, сверх воз-
ражений Диккенсу, находился краткий очерк исто-
рии «фонда» с его основания и отчет за прошлый
(1857) год. Если не ошибаюсь, сумма розданных по-
собий значительно превышала тысячу фунтов стер-
лингов.

Лорд Пальмерстон не заставил долго ждать себя.
Его встретили очень радушно и почтительно. Я с осо-
бенным любопытством смотрел на этого человека, имя
которого стало до того известным в России по милости
последней войны, что, помнится, однажды, в самой
глуши Полесья, мужик спросил меня: «Жив ли Пал-
мистрон?» Фигура у него аристократическй-изящная,
манеры человека, привыкшего властвовать и породис-
того, — чего нет, например, у Дизраели, который смот-
рит фатом и артистом. Пальмерстон происходит, как
известно, от старинной фамилии Темплов. Он держится
прямо, ходит легко, лицо имеет белое и не очень из-
мятое, с тонкими чертами, — только в глазах заметна,
при хитрости, какая-то старческая неподвижность;
много равнодушной надменности и упрямства выра-
жают его сжатые губы и опустившиеся щеки; почти
голый череп не велик и совершенно лишен органа иде-
альности, то есть, говоря не френологически, лоб очень
покат; уши велики. Когда он смеется, все лицо его
оживляется и принимает веселое выражение, что редко
у англичан; по словам людей, коротко его знающих,
он очень любезный собеседник. Fie без некоторой тор-
жественности опустился он на председательское
кресло; по левую его руку поместился г-н фан де Вейер,
бельгийский посланник, маленький человечек с умными
глазками и острым носом, постоянный вкладчик в ли-
тературный фонд, лицо очень популярное в литера-
турном английском мире; а по правую руку Пальмер-
стона, на самом, следовательно, почетном месте, сел
какой-то маркиз с идиотическим выражением лица, —
наследник громадного именья герцогов Бриджватер-
ских; другого права на почет он не имел никакого, —
но и этого права слишком достаточно в свободной,
но уважающей всякую' силу, а стало быть и силу де-
нег, Англии. Начался обед довольно плохой, как все
вообще публичные обеды. Вместе с жарким появилось
шампанское, и стоявший за креслом Пальмерстона
«тостмастер» провозгласил здоровье королевы. Все
поднялись, и раздалось девять оглушительных «ура» —
three times three — три раза по три. Тостмастер кри-
чал первый и подавал знак свитком, вроде жезла,
который держал в руке. Не всякий может быть тост-
мастером; для этого нужно иметь представительную
наружность и сильный голос. Хорошему тостмастеру
платят довольно дорого. Здоровье королевы пили с
большим одушевлением; она чрезвычайно любима сво-
ими подданными; да и притом, как заметил мне один
мой английский приятель, каждый англичанин, кото-
рый пьет за здоровье королевы, тем самым и в то же
время пьет за собственное здоровье, — как тут не во-
одушевиться? Клики, сопровождаемые стукотней но-
жами по столу, утихли и тотчас возобновились: Паль-
мерстон поднялся и начал свой «спич». Вы знаете, что
он, незадолго пред тем, принужден был за излишнюю
угодливость соседнему правительству подать в от-
ставку; популярность его сильно пострадала, но все
же не остыли «следы старинного пламени» — veteris
vestigia flammae. Речь его не принадлежала к числу
блестящих: он говорил о значении литературы, срав-
нивал судьбу писателя с судьбой художника, живо-
писца, ваятеля; сказал несколько слов о расположе-
нии королевы Виктории к литературе, — раздались
одобрительные восклицания — «cheers», — с похвалами
отозвался о принце Альберте, «с которым, по его сло-
вам, нельзя поговорить, не обогатившись новой иде-
ей», — все промолчали; известно, что супруг королевы
не пользуется особенной любовью англичан. Меня бо-
лее всего занимала дикция Пальмерстона. Он гово-
рил довольно медленно, как будто запинаясь, искал
слов, в промежутках их произносил и растягивал
букву а... а... помогал себе движениями правой руки
и всегда находил красивое и точное окончание фразы.
Он, видимо, импровизировал свою речь. Эта нелов-
кость, эта постоянно возвращающаяся буква а, эти за-
пинки составляют отличительную черту английской
речи; люди, подобные Пальмерстону, тысячу раз го-
ворившие публично, на митингах, в палате, на обедах,
до конца дней своих не освобождаются от нее; мне ска-
зывали англичане, что Фокс, Питт и Шеридан так гово-
рили, даже блестящий Дизраели говорит так; и, стран-
ное дело!—эта черта становится понятна, почти при-
ятна вам, как только вы свыкнетесь с англичанами, с их
характером; она придает их речи какую-то естествен-
ность, что-то добродушное п неподготовленное, лишает
ее всякого оттенка фразы. Голос Пальмерстона немно-
го глух, как у старика, но все еще силен и внятен. (За-
мечу кстати, что этот семидесятипятилетний старик ел
за четверых и в нынешнем же году верхом съездил на
Дерби, знаменитое место скачки, отстоящее верст три-
дцать пять от Лондона.) Пальмерстон сел на свое место
посреди грома рукоплесканий. Известный геолог Мур-
чисон, высокий и плотный господин с внушительной на-
ружностью, предложил тост в честь Пальмерстона и
произнес речь, в которой изобразил его заслуги самыми
яркими красками и кончил тем, что назвал его образцом
истинного британца. Пальмерстон поблагодарил его и
заметил, что Мурчисону, как геологу, занимающемуся
возвышениями и упадками земной поверхности, очень
легко делать оценку политических людей, в судьбе ко-
торых тоже есть возвышения и упадки... Все засмеялись
этой добродушной-иронии отставного министра над са-
мим собою, и Пальмерстон сам больше всех рассмеял-
ся. Потом господин фан де Вейер произнес отличным'
английским языком небольшую речь и кончил провоз-
глашением тоста в честь английской литературы — и
доктора Кризи. Кто этот доктор Кризи? — спросите вы.
Дело в том, что предполагалось пить за здоровье Тек-
керея, и Теккерей, как я узнал после, приготовил было
речь, которую он, с свойственным ему тщеславием (ав-
тор «Ярмарки тщеславия» — увы! — сам весь заражен
осмеянным им пороком), называл превосходной, — но
Теккерей заболел перед самым обедом; впопыхах не
нашли никого другого, как именно этого доктора Кризи,
который только тем и прославился, что написал неболь-
шую книжку о самых замечательных сражениях, начи-
ная с Марафона. Забавно было видеть маленького фан
де Вейера, с помощью лорнета отыскивавшего у себя на
бумажке имя того ученого мужа, которого заслуги он
только что расхвалил с жаром, но имя которого разо-
брал с трудом. Доктор Кризи отбарабанил свой спич без
запинки, без буквы а, не хуже любого француза, напы-
щенно, цветисто и велеречиво. Я должен признаться,
что мне решительно не понравилась эта манера, да и
прочие слушатели остались холодны. Потом добрейший
Монктон Мильнс провозгласил тост в честь литературы
других наций и г-на Мериме, известного французского
писателя, который тоже находился в числе приглашен-
ных на обед. У Мериме чрезвычайно тонкое и умное,
постоянно неизменное лицо; он слывет за эпикурейца и
скептика, которого решительно ничто взволновать не
может, который ни во что не верит и с вежливой, чуть-
чуть презрительной недоверчивостью взирает на вся-
кое изъявление энтузиазма. Он сенатор и пользуется
расположением французского двора. Однако этот скеп-
тик побледнел, когда пришлось ему отвечать неболь-
шим заученным спичем на любезные слова Мильнса
(Мериме плохо знает по-английски), и голос его дро-
жал и прервался раза два; видно, самолюбие и в неКт
волноваться может, и даже сенатору не хочется осра-
миться перед многочисленным собранием независимых
людей. Потом секретарь «фонда» прочел отчет действий
комитета за прошлый год и провозгласил поступившие
пожертвования; список их был очень длинен; имена не-
которых жертвователей, по значительности вкладов или
потому, что принадлежали популярным лицам, встреча-
лись громкими рукоплесканиями. Я заметил, что идио-
тический маркиз, потомок герцогов Бриджватерских,
пожертвовал всего пять фунтов стерл., стало быть, и
тут он оказался плох: даже щедростью не походил он
па Мецената, — а сидел на первом месте, подле Паль-
мерстона! Впрочем, справедливость требует сказать,
что английские меценаты не таковы; у нас на Руси ско-
рее можно найти личности, представляющие забавное,
неправдоподобное и тем не менее действительно су-
ществующее слияние Мецената, Чичикова и Гарпа-
гона.

Так кончился этот обед; и я ушел оттуда с тем чув-
ством, которое не покидало меня в Англии всякий раз,
как мне случалось встретиться лицом к лицу с каким-
нибудь выражением ее общественной жизни. Да, гово-
рил я самому себе, — и тут, как и везде, где проложил
этот, исполненный недостатков, но великий народ, след
своего львиного когтя, — и тут сила, прочность, дель-
ность! Чувство, что хорошее, полезное дело, совершаю-
щееся перед нашими глазами, в то же время обеспе-
чено, что ему не позволят разрушиться, иссякнуть, что
его поддержат, что ему дадут разрастись и принести
все свои плоды, — отрадное чувство. Дай бог, чтобы и у
нас затеянное вами предприятие также принялось, так-
же преуспевало, как лондонский литературный фонд!
Пусть литераторы, журналисты, все люди, которым до-
рога русская словесность, русская образованность, ко-
торые чувствуют ее пользу и важность, соединятся для
доброго дела, и оно пойдет на лад — с Меценатами и
без Меценатов!

Ив. Тургенев
С. Спасское.

30 октября 1858.
(«УКРАИНСКИЕ НАРОДНЫЕ РАССКАЗЫ»
МАРКА В ОВИКА)

От переводчика

Малороссийская читающая публика давно уже по-
знакомилась с «Народными рассказами» Марка Вовч-
ка, и имя его стало дорогим, домашним для всех его со-
отечественников. Чувствовалась потребность сделать
его таким же и для великорусской публики, которая не
могла быть вполне довольна появившимися перевода-
ми, носившими слишком, ясный отпечаток малороссий-
ской речи. Взявшись удовлетворить этой потребности,
пишущий эти строки поставил себе задачей — соблю-
сти в своем переводе чистоту и правильность родного
языка и в то же время сохранить по возможности ту
особую, наивную прелесть и поэтическую грацию, ко-
торою исполнены «Народные рассказы». Насколько
удалась ему его задача — в особенности ее вторая,
труднейшая часть, — остается судить благосклонному
читателю.

И. Т.

Март, 1859,
(«ДНЕВНИК ДЕВОЧКИ» С. БУТКЕВИЧ)

Предисловие

Недостаток у нас хороших книг для детей чувст-
вуется давно и, так сказать, вошел в пословицу. Еще по-
койный Белинский глубоко скорбел об этом недостатке
и не раз высказывал свою скорбь. Со времени его
кончины прошло двенадцать лет с лишком — и, не-
смотря на множество статей, появившихся по вопросу
воспитания, несмотря на возникшие новые.учреждения,
предприятия, специальные издания — наша детская ли-
тература едва ли стала богаче. Всякий родитель по-
прежнему находится в большом затруднении, когда
ему вздумается приобрести умно составленную и по-
лезную книгу для своих детей.

Дело в том, что хорошо писать для детей — очень
трудно. Тут требуется не одно добросовестное изучение
предмета, не одно терпение, на которое мы, впрочем,
тоже не большие мастера, не одно знание человеческого
сердца вообще и детского в особенности, не одно уме-
нье, наконец, рассказывать просто и ясно, без приторно-
сти и пошлости, — тут, сверх всего этого, требуется вы-
сокая степень нравственного и общественного разви-
тия, до которой мы едва ли доросли. Пользоваться
одними сокровищами иностранных литератур, пробав-
ляться одними переводными книгами — тоже невоз-
можно. Русским детям нужны русские книги. А потому
нельзя не приветствовать и не поощрять всякую но-
вую и дельную попытку пробить, наконец, эту непо-
движную стену, проторить дорожку в этой заглохшей
пустыне.

Нам кажется, что книжка г-жи Буткевич может
быть причислена к разряду подобных попыток и со-
единяет в себе значительную часть достоинств, которые
мы вправе требовать от сочинения, назначенного для
детей. Мы позволяем себе рекомендовать «Дневник
девочки» родителям и наставникам. Мысль, которая
положена в основании книги г-жи Буткевич и которая
состоит в том, чтобы, направляя внимание детей на ок-
ружающие их знакомые предметы, посредством изуче-
ния этих самых предметов открывать им постепенно
весь тот мир, в котором они живут, — эта' мысль верна
и правдива — и едва ли не в первый раз — с такой пол-
нотой и отчетливостью — применяется у нас. Проведен-
ная в целом ряду живых образов — систематически, но
без педантизма, — она может дать обильные плоды. Тут
есть и занимательность, и почти неистощимое богат-
ство фактов, и здравый ненатянутый реализм, и в то же
время есть новость, необходимая для юного, впечатли-
тельного воображения, есть даже таинственность, тем
более заманчивая, что она является неожиданно, по
поводу вещей, повидимому, самых обыденных. Все, что
мы мало знаем, облечено тайной, и ничего мы не
знаем так мало, как именно то, что у нас беспрестанно
перед глазами. Какие любопытные открытия можно
делать вместе с ребенком на каждом шагу и как бы
следя за ним! Точка отправления находится везде,
а круг изыскания расширяется в бесконечность. Раз-
мышление возбуждается к деятельности, жажда но-
вых ощущений удовлетворяется самым законным
образом, без фантастичности, часто болезненной; ве-
ликое значение науки незаметно и свободно при-
знается молодыми умами. Они действительно науча-
ются.

Мы считаем излишним распространяться о про-
чих качествах труда г-жи Буткевич. Читатели оце-
нят их без нашего указания, так же как они оце-
нят и прекрасный язык, которым пишет сочинитель-
ница.

Мы считали бы себя счастливыми, если бы немногие
слова, которыми мы сопровождаем появление «Дневни-
ка девочки», обратили внимание публики на это полез-
ное и у нас еще новое предприятие.

Ив. Тургенев
<0 ПРИЧИНАХ РАЗРЫВА
С «СОВРЕМЕНН II К О М»)

Письмо к издателю «Северной пчелы»,

Милостивый государь! В фельетоне вашей газеты
от 22 ноября (№ 316-й), подписанном буквами А. Ю.»
находится следующая фраза:

«Пусть... г. Некрасов жертвует... гг. Тургеневым,
Дружининым, Писемским, Гончаровым и Авдеевым и
издает «Современник»!

Мнение, выраженное г. А. 10., встречалось мною
в печати не раз. Оно проникло даже в программы жур-
нала, издаваемого г. Некрасовым. Я до сих пор не счи-
тал нужным обращать внимание на подобные «заявле-
ния»; но так как из слов г. А. Ю. я должен поневоле
убедиться, что молчание, особенно продолжительное,
действительно почитается знаком согласия, то по-
звольте мне изложить перед вами в коротких словах,
как совершилось на самом деле собственно мое отчуж-
дение от «Современника».

Я не стану входить в подробности о том, когда и
почему оно началось; но в январе 1860 года «Совре-
менник» печатал еще мою статью («Гамлет и Дон Ки-
хот»), и г. Некрасов предлагал мне, при свидетелях,
весьма значительную сумму за повесть, запроданную
«Русскому вестнику», а весною 1861 года тот же
г. Некрасов писал мне в Париж письмо, в котором с
чувством, жалуясь на мое охлаждение, возобновлял
свои лестные предложения и, между прочим, доводил
до моего сведения, что видит меня почти каждую ночь
во сне.

Я тогда же отвечал г. Некрасову положительным
отказом, сообщил ему мое твердое решение не участ-
вовать более в «Современнике» и тут же прибавил,
что «отныне этому журналу не для чего стесняться
в своих суждениях обо мне».

И журнал г. Некрасова немедленно перестал стес-
няться. Недоброжелательные намеки явились тотчас же
и, с свойственной всякому русскому прогрессу быстро-
той, перешли в явные нападения. Все это было в поряд-
ке вещей, и я, вероятно, заслуживал эти нападения; но
предоставляю вашим, читателям самим судить теперь,
насколько справедливо мнение р. А. Ю. Увы! г. Нек-
расов не принес меня в жертву своим убеждениям, и,
вспомнив имена других его жертв, перечисленных
г. А. Ю., я готов почти пенять на г. издателя «Современ-
ника» за подобное исключение. Но, впрочем, точно ли
гг. Дружинин, Писемский, Гончаров и Авдеев пали под
жертвенным его ножом? Мне сдается, что в течение
своей карьеры г. Некрасов был гораздо менее жрецом,
чем предполагает г. А. Ю.

Примите и пр.

Ив. Тургенев

10-го дек. н. ст. 1862 г., Париж.
(ПЕРЕВОД ПОЭМЫ ЛЕРМОНТОВА
«МЦЫРИ»}

«LE NOVICE»

Avant-propos

Michel Lermontoff, ne en 1814, orphelin, eleve par sa
grand-mere, puis etudiant a 1’universite de Moscou, fut
admis, a vingt-deux ans, dans les hussards de la garde
imperiale. C’etait a 1’epoque ou Pouchkine venait de suc-
comber dans un duel. Lermontoff deplora sa mort
prematuree dans une elegie que la Russie entiere admira,
reais dont quelques vers exprimant je ne sais quelle soif
de liberte deplurent en haut lieu. On 1’envoya au Caucase.
A son retour, au bout de trois ans, il publia un petit re-
cueil de poesies, ou se trouvait la piece que nous offrons
a nos lecteurs. Tout le monde lettre s’unit pour saluer
en lui le successeur du poete qu’il avait celebre. Mais
bientot a 1’occaison d’une dispute avec le fils d’un ambas-
sadeur, on lui donna de nouveau 1’ordre de retourner au
Caucase. C’est la, qu’a la suite d’une querelle futile, il
fut provoque par un de ses camarades de regiment, et
perit comme Pouchkine. C’etait en 1841; Lermontoff avait
vingt-sept ans.

Le petit poeme du «Novice» (Mtsyri) est ecrit, en vers
de huit syllabes, a rimes uniquement masculines, mais
alternantes. Cette forme ajoute a la poesie, par sa mono-
tonie meme, une energie singuliere. On l’a comparee au
travail incessant d’un prisonnier frappant a coups re-
doubles sur les murs de son cachot.

M. Merimee a bien voulu se charger de la rivision de
notre traduction: un pareil nom dispense de tout eloge
et nous n’avons que des remerciments a lui adresser.

(Перевод.}

«ПОСЛУШНИК»
Предисловие

Михаил Лермонтов родился в 1814 году и, оставшись си-
ротою, был воспитан своей бабушкой; он становится студентом
Московского университета, а 22 лет вступает в гусарский полк
императорской гвардии. В дни, когда Пушкин попиб на дуэли,
Лермонтов оплакал его преждевременную смерть в элегии, кото-
рой восхищалась вся Россия, но некоторые строки, проникнутые
скрытой жаждой свободы, возбудили недовольство при дворе.
Его отправили на Кавказ. Вернувшись через три года, он издал
небольшой сборник стихотворений, куда вошла и поэма, предла-
гаемая здесь читателям. Все образованное общество единодушно
признало Лермонтова достойным преемником воспетого им поэта.
Но вскоре, из-за ссоры с сыном одного посланника, он снова
получил приказ ехать на Кавказ. Здесь вследствие пустого спора
он был вызван на дуэль своим однополчанином и погиб, как
Пушкин. Это произошло в 1841 году; Лермонтову было 27 лет.

Небольшая поэма «Послушник» (Мцыри); написана вось-
мисложным стихом, с одними только мужскими, но парными риф-
мами. Эта форма, самым своим однообразием, придает поэме
чрезвычайную силу. Ее ритм сравнивали с работою заключен-
ного, который неустанно стучит двойным стуком в стену своей
темницы.

Г-н Мериме любезно взял на себя труд пересмотреть наш
перевод; это имя не нуждается ни в каких похвалах, и нам
остается только выразить ему нашу благодарность.
(«ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ» ПЕРРО, 1 8 6 7>
Предисловие

Сказки Перро пользуются в целой Европе особен-
ной популярностию; русским детям они сравнительно
меньше известны, что происходит, вероятно, от недо-
статка хороших переводов и изданий. Действительно,
несмотря на свою несколько щепетильную, старо-
французскую грацию, сказки Перро заслуживают по-
четное место в детской литературе. Они веселы, зани-
мательны, непринужденны, не обременены ни излиш-
ней моралью, ни авторской претензиею; в них еще
чувствуется веяние народной поэзии, их некогда со-
здавшей; в них есть именно та смесь непонятно-чу-
десного и обыденно-простого, возвышенного и забав-
ного, которая составляет отличительный признак
настоящего сказочного вымысла. Наше положитель-
ное и просвещенное время начинает изобиловать поло-
жительными и просвещенными людьми, которым не
нравится именно эта примесь чудесного: воспитание
ребенка, по их понятиям, должно быть делом не только
важным, но и сериозным — и вместо сказок ему следует
вручать маленькие геологические и физиологические
трактаты. Случалось же нам столкнуться с одной вос-
питательницей (правда, она была старая девица
из ост-зейских немок и писала статьи в журналах
с. направлением, но без . подписчиков), которая тща-
тельно устраняла девочку, порученную ее надзору,
ото всякого соприкосновения с другими детьми —
для того чтобы, как выражалась почтенная наставница,
ни один ложный факт не водворился в юной голове.
Девочка выросла и превратилась в отъявленную
кокетку, — но уже это, как известно, не вина тео-
рии, остающейся . непогрешительной попрежнему.
Как бы то ни было, нам кажется весьма трудным
и едва ли полезным до поры до времени изгонять
все волшебное и чудесное, оставлять молодое вооб-
ражение без пищи, заменить сказку рассказом. Учи-
тель, бесспорно, нужен ребенку, да и нянька ему
нужна.

Остроумный издатель сказок Перро, Ж. Гетцель,
известный в литературе под псевдонимом П. Сталя,
в предисловии своем замечает очень справедливо, что
не следует опасаться чудесного для детей. Не говоря
уже о том, что многие из них не дают себя в обман
вполне и, забавляясь красотой и миловидностью своей
игрушки, в сущности очень твердо знают, что этого
никогда не случалось (вспомните,‘ господа, как вы
езжали верхом на палочках; ведь вы знали, что это
под вами не лошади, — а дело все-таки выходило со-
вершенно правдоподобно, и удовольствие получалось
отличное); но даже те дети (и это большей частью
самые даровитые и умные головки), которые без-
условно верят всем чудесам сказки, — очень хорошо
умеют тотчас отрешиться от этой веры, как только час
тому настанет. «Дети, как взрослые, берут в книжках
только то, что им нужно и пока оно им нужно». Гет-
цель прав: не в этом направлении лежат опасности
и трудности детского воспитания.

Мы сейчас сказали, что одной из причин относитель-
ной неизвестности у нас сказок Перро мы полагаем
недостаток хороших переводов и изданий. Публике
предоставляется судить, насколько наш перевод удовле-
творителен; что же касается до настоящего издания —
то подобного ему не было еще не только у нас в Рос-
сии, но и за границей; а имя гениального рисовальщика
Густава Дорэ стало слишком громким и не нуждается
ни в каких похвалах.

Карл Перро родился в Париже в 1628-м году и умер
там же в 1697-м. В 1693-м году, будучи шестидесяти
пяти лет от роду, он напечатал первое издание своих
сказок — «Contes de ma mere 1’Oie» — под именем
своего одиннадцатилетнего сына и написанных для него.
Карла Перро не должно смешивать с его братом, Клав-
дием, медиком и архитектором, автором Луврской ко-
лоннады.

Иван Тургенев
(ОБ АРТУРЕ БЕНИ)
Письмо к редактору

М. г. В<алентин> Ф<едорович>

Позвольте мне сказать несколько слов по поводу
посмертного отзыва об Артуре Бени, помещенного
в № 37-м (от 7 февраля) «С.-Петербургских ведомо-
стей». Этот отзыв возбудил во мне грустные размышле-
ния. Смею вас уверить, что Бени заслуживал более
сочувственного напутствия или хотя сострадательного
молчания. Он приехал в Россию лет десять тому назад,
с возбужденными, неясными надеждами,’ с верою
в несбыточные идеалы. Он был очень молод тогда, не
знал ни людей, ни жизни, и вынес из второй своей
родины, Англии, известного рода привычки и приемы
публичной политической деятельности, которые не
могли не возбудить у нас недоверия, недоумения, даже
опасений. Пишущий эти строки имел случай на деле
убедиться, до какой степени эти опасения были неспра-
ведливы. Высланный за границу по распоряжению пра-
вительства, отрезвленный опытом, Бени в последнее
время только мечтал о том, как бы выхлопотать позво-
ление вернуться в Россию, которую он полюбил
искренно и глубоко — и посвятить себя полезной и
скромной деятельности присяжного поверенного. Рана,
от которой он умер и которую получил совершенно
случайно под Ментаной (он выехал из Рима туристом,
в коляске — и попал под «чудотворную» пулю папского
зуава), — эта рана была одним и последним из много-
численных ударов, которыми столь щедро наделила его
судьба во все продолжение его поистине злополучной
жизни. Неужели же эта злая судьба будет преследовать
его и в могиле? Память о нем — и то у весьма немногих
знакомых — вот все, что осталось от бедного энту-
зиаста. Она — его единственное достояние, если только
можно употребить подобное выражение, когда речь
идет о мертвеце. Зная свойственное вам беспристрастие,
я не сомневаюсь, что вы не откажетесь содействовать
посильной защите этого достояния.

Примите и пр.

Ив. Тургенев
Баден-Баден,

14-го (26-го) февраля {1868}
(ПРЕДИСЛОВИЕ

К ОТДЕЛЬНОМУ ИЗДАНИЮ «ДЫМА»)

Ввиду многоразличных нареканий, которым под-
верглась повесть «Дым», некоторые приятели автора
советовали ему снабдить отдельное ее издание преди-
словием, в котором он бы постарался разъяснить воз-
никшие недоразумения. Но по зрелом обсуждении дела
автор не почел нужным последовать данному совету.
Подобные объяснения всегда сбиваются на оправда-
ния — а оправдываться ему не в чем, так как он вино-
ватым себя не почитает. Притом никакие доводы не
убедят тех из его читателей, которые не захотят или
не сумеют признать мысль, положенную в основание
характеру Потугина, лица, повидимому, более всех дру-
гих оскорбившего патриотическое чувство публики;
пускай же это лицо само говорит за себя. Автор огра-
ничился тем, что придал ему несколько новых черт, еще
определительнее высказывающих его значение, сущ-
ность и смысл.

Отвечать на обвинения в отступничестве, в клевете,
в недобросовестном незнании России и т. п. — автор,
конечно, не станет. Справедливо сказал А. де Виньи:
«Les lettres ont cela de fatal, que la position n’y est
jamais conquise definitivement. Le nom est, a chaque
oeuvre, remis en lotterie et tire au sort pele-mele avec les
plus indignes. Chaque oeuvre nouvelle est presque comme
un debut. Aussi n’est-ce pas une carriere que celle des
lettres»

Печатая второе отдельное издание «Дыма», автор
не находит нужным прибавить что-либо новое к словам,
которые он предпослал первому изданию. Он радуется
тому, что его книгу читают; он надеется, что она при-
несет пользу, несмотря на неизбежные недостатки.

Баден-Баден.

Апрель 1868 г.

1 Литература имеет то роковое свойство, что положение
в ней никогда не бывает завоевано окончательно. С каждым
произведением имя писателя разыгрывается вперемежку с са-
мыми недостойными. Каждое новое произведение — это почти
дебют. Вот почему в литературе нельзя сделать карьеру (франц)*
(роман м. дю к ап а «утраченные силы»)

Предисловие

В истории духовного развития почти всех европей-
ских народов повторяется факт довольно знаменатель-
ный, а именно — преобладание французского влияния
в первую пору умственного движения в обществе п
быстрое падение этого влияния, как только в обществе
начинает пробуждаться самостоятельность. Факт этот
особенно ясно обозначается в истории литературы;
всем хорошо известно, что он повторился и у нас в Рос-
сии. Нетрудно, кажется, приискать причины подобного
явления. Французская литература, будучи по преиму-
ществу искусственной и подражательной, тем самым
удобнее возбуждает и облегчает подражательность
в других; притом Франция, как и все народы роман-
ской расы, раньше германских племен восприняла
в себе и развила семена древней культуры и, получив
благодаря своему скорому объединению и другим сча-
стливым обстоятельствам рановременный политиче-
ский вес и историческое значение, распространила свое
влияние на всю остальную Европу. Нужно также при-
нять в соображение общепонятность и общедоступность
речи, ясность мысли, доходящую, правда, иногда
до бесцветности, практический склад ума и дерзость
почина, отсутствие резкого национального колорита,
подвижность и сообщительность сангвинического темпе-
рамента, не без деспотических наклонностей, умеряе-
мых, однако, чувством равновесия, — словом, все каче-
ства, составляющие отличительные свойства француз-
ского духа. Качества эти важны и драгоценны — и мы
нисколько не намерены посягать на их достоинство.
Они объясняют ту педагогическую, воспитательную
роль, которую так часто играла Франция в отношении
других народов. Но воспитание продолжается не веч-
но — и наступает время, когда народы и отдельные
люди выходят из-под опеки. Реакция против наставни-
ков становится неизбежной и заходит иногда слишком
далеко — особенно когда наставники слишком слабеют
и никнут, как это мы видим в современной нам напо-
леоновской Франции.

Подобная реакция преимущественно высказывается
в сфере искусства, поэзии. Наука не нуждается в осо-
бенной физиономии, в живых определенных красках;
форма становится в ней вопросом второстепенным, и
творческие способности, всегда и везде необходимые,
принимают здесь иное направление и иной смысл.
Наука, по самому существу своему, космополитична —
и в мире ее, особенно в некоторых ее отраслях, фран-
цузы всегда будут занимать одно из почетнейших мест.
Но, подобно римлянам, которых они считают своими
предшественниками и предками и к которым стоят дей-
ствительно ближе, чем остальные европейцы, фран-
цузы слабо одарены поэтическими способностями. Ум
француза остер и быстр, а воображение тупо и низ-
менно — зато сообразительность, в смысле сопостав-
ления противоречий, весьма развита; вкус француза
тонок и верен особенно в отрицании — но жизненную
правду и простоту он ощущает как-то вскользь и не-
ясно, в красоте он прежде всего ищет красивости, и, при
всей своей физической и моральной отваге, он робок
и нерешителен в деле поэтического создания... или уже,
как В. Гюго в последних его произведениях, созна-
тельно и упорно становится головою вниз... Уж кутить,
так кутить! «Шакеспеар», мол, так поступает. Словом,
французы так же легко обходятся без правды в искус-
стве, как без свободы в общественной жизни. Как? —
скажут мне, — французы, изобретшие принципы
1789 года? Французы,' гордящиеся талантами Гюго,
Ж. Санда, Дюмасов отца и сына и даже Абу и Фейдо
и милейшего из милейших Октава Фелье? Да, — от-
ветим мы, — именно те самые французы. Принципы
1789 года, как вообще все политическое, мы оставим
в стороне; а что великий талант может существовать
рядом с непониманием художественной правды в од-
ном и том же человеке, — этому поразительный пример
Бальзак. Все его лица колют глаза своей типичностью,
выработаны и отделаны изысканно, до мельчайших
подробностей — и ни одно из них никогда не жило и
жить не могло; ни в одном из них нет и тени той
правды, которой, например, так и пышут лица в «Ка-
заках» нашего Л. Н. Толстого.

Как бы то ни было, но несомненно то, что, несмотря
на истинно изумительное обилие продуктов француз-
ской беллетристики — спрос на эти продукты у нас в
России упал заметно. И не потому только, что вообще
охота к беллетристике у нас охладела: английские ро-
маны пользуются еще почетом и находят читателей. Не
говоря уже о той давно минувшей эпохе, когда не
только Буало и Вольтер, но даже Дюсис и Делилль
считались у нас законодателями Парнаса; но куда де-
валось то время, когда Дюма-отец мог с свойственным
ему наивным самообожанием воскликнуть: «Les Russes
ne lisent que moi! Cela fait honneur a leur gout: ils me
jugent maintenant comme la posterite me jugera, dans
cinq ou six cents ans!» 1 Теперь у нас хоть и продол-
жают читать Дюма — но только в высшем обществе и,
разумеется, в оригинале — а на русский язык его более
не переводят; да не только Дюма — Поль де Кока не пе-
реводят; Фанни... сама пресловутая Фанни не нашла по-
рядочного издателя. Не переводят также все эти «Criffes
Rosses», «La Mort de l’amour», «L’amour du diable», «Le

1 Подлинные слова г-на А. Дюма. (Прим, автора.)

Русские читают только меня! Это делает честь их вкусу: они
меня судят теперь так, как потомки будут меня судить через
пятьсот или шестьсот лет! (франц.).
fils du diable», «Le fils de Tantale», «Le tueur de tou-
ches», «Le tueur de tigres», «Le tueur de brigands», «Pal-
sambleu!», «Се que Vierge ne peut lire», «Entre chien
et loup», «La poudre et la neige», «Le nez d’un notai-
re» 1 — словом, все, что так жадно пожирается пари-
жанами. (Не можем не привести здесь изречения, про-
изнесенного в нашем присутствии одним юным фран-
цузским литератором: «II s’agit seulement de trouver
un titre, — уверял он, — le titre est tout; Ie reste— peu
de chose — et ne demande qu’un peu de discernement.
C’est le titre seul, qui' fait acheter le livre!» 1 2.) Мы уже не
упоминаем о книжицах вроде мемуаров Терезы, Мога-
доры, Коры, Леотара, хотя эти самые книжицы и
расходятся десятками изданий в столице «Фигаро».
Самые даже плоды французской драматической литера-
туры, этой до сих пор всесветной поставщицы водеви-
лей, комедий и драм, — что-то плохо прививаются
к нашей сцене... Оффенбах, правда, торжествует
вполне и беспрекословно. Но пока Рейнские провин-
ции не присоединены к Великой империи, его нельзя
считать французом, так как он родился и воспитывался
в Кёльне.

И со всем тем мы пишем настоящее предисловие
к переводу французского романа и берем на себя сме-
лость зарекомендовать его перед отечественной публи-
кой. Дело в том, что в этом романе чувствуется присут-
ствие именно той жизненной правды, которую мы,
к сожалению, так редко находим в других современных
французских сочинителях. В этом отношении роман
г-на М. Дюкана — особенно в первых главах — напо-
минает — конечно, в более скромных размерах —
«Госпожу Бовари» Флобера, бесспорно, самое замеча-

1 «В злых когтях», «Смерть любви», «Любовь черта», «Сын
черта», «Сын Тантала», «Убийца мух», «Убийца тигров», «Убийца
разбойников», «Пальсанбле!», «Что не должна читать девствен-
ница», «В сумерках», «Пыль и снег», «Нос одного нотариуса»
(франц.).

2 Нужно только найти заглавие — заглавие это все; ос-
тальное— сущие пустяки, — это ясно всякому, кто способен
здраво рассуждать. Только заглавие заставляет покупать книгу!
(франц.)
тельное произведение новейшей французской школы.
История, которую рассказывает нам автор «Утрачен-
ных сил», точно прожита, не выдумана. Это исповедь —
своя ли, чужая ли, нам в это незачем входить — и как
во всякой исповеди, даже в самой невеселой и горькой,
в ней есть своего рода тишина, та драгоценная тишина
естественности и искренности, которою природа так
сильно действует на нас. Событие, выведенное автором,,
не ново; все это было уже сказано и рассказано — мы
все это знаем, кто по собственному опыту, кто по слуху;
но есть два-три вопроса человеческой жизни, которые
никогда не будут исчерпаны; к ним принадлежит и тот
вечный вопрос любви и страсти, взаимных отношений
между мужчиной и женщиной, за который в свою оче-
редь принялся автор «Утраченных сил». Не решение
этих вопросов вообще, не достижение положительных
результатов для нас важно, — а нам хочется знать, как
они разрешались в данном случае и что сталось именно
с этим сердцем в эту эпоху. Пишущий эти строки пола-
гает, что читатели сочувственно отзовутся на ту правду,
на ту верность психического анализа, который рас-
кроется перед ними на немногих страницах книги, пред-
ложенной их вниманию, и что они также оценят искус-
ство, с которым воспроизведены краски, свойственные
времени и месту действия.

Автор «Утраченных сил», г-н Максим Дюкан (Du-
camp), уже довольно давно известен французской
публике. Он начал свое литературное поприще сти-
хотворениями, в которых — в противность многим
романическим и другим поэтам — прославлял так назы-
ваемую «прозу» века, успехи цивилизации, науки, даже
индустрии; издал несколько занимательных описаний
стран, им посещенных (он долго был на Востоке); рас-
сказал экспедицию Гарибальди в Сицилию— ту зна-
менитую экспедицию «тысячи» (I mille) (он сам прини-
мал в ней деятельное участие); напечатал несколько
романов — а в последнее время посвятил свою деятель-
ность эстетической критике, и как тонкий знаток и нели-
цемерный судья произведений живописи и ваяния,
составил себе почетное имя своими ежегодными отче-
тами (salons) о выставках в «Revue des Deux Mondes»,
«Journal des Debats». Сверх того, он в течение семи лет
находился во главе возобновленной им «Revue de Pa-
ris», которую императорский декрет насильственно
прекратил в январе месяце 1858 года. М. Дюкан не ве-
рит в прочность Наполеоновской династии и принадле-
жит к либеральной оппозиции. Его труды по части ста-
тистики также не лишены достоинств и отличаются
изяществом изложения.

И. Тургенев
Баден-Баден,
<РОМАП Б. АУЭРБАХА «ДАЧА ПА РЕЙИЕ»>

Предисловие

Новый роман писателя с талантом, подобным та-
ланту Бертольда Ауэрбаха, так же мало нуждается
в рекомендации перед русской публикой,, как и перед
собственной, германской. Слава его упрочена, и имя
его стало дорогим у нас, как и в Англии, в Америке,
во Франции. Но да будет позволено мне, как старин-
ному приятелю автора, воспользоваться появлением его
последнего произведения в русском переводе, чтобы
бросить беглый взгляд на его прошедшую деятельность.

До сих пор не изгладилось в Германии впечатление,
произведенное его знаменитыми рассказами из шварц-
вальдской деревенской жизни («Schwarzwalder Dorfge-
schichten»), появившимися в начале 40-х годов. Обра-
щение литературы к народной жизни замечается около
того же времени во всех странах Европы (вспомним
Жорж Санд— «La Маге au Diable», «La petite Fadette» 1
и т. д., а также и то, что совершалось у нас, в России),
но честь почина остается за Ауэрбахом. Попытки вос-
пользоваться нетронутой почвой народной жизни, не
разложенной еще «ядом рефлексии», и тем самым при-
дать ослабевавшей литературе новую жизнь и здоровые
соки — подобные попытки встречаются еще раньше
Ауэрбаха: в Германии до сих пор не забыли той части

1 «Чертова лужа», «Маленькая Фадетта» (франц.).
Иммермановского романа «Мюнхгаузен», в которой,
с такой поэтической правдой, воспроизведен быт вест-
фальских крестьян; фигуры «сельского головы» (ОЬег-
schulze) и «белокурой Лизбеты» остались достоянием
литературы; но самый роман, фальшивый, вычурный,
безжизненно фантастический, как все произведения гер-
манской романтической школы 20-х годов, поглощает
своими мутными волнами прелестный оазис вест-
фальской идиллии. Сама эта идиллия явилась в «Мюнх-
гаузене» как второстепенный эпизод, и Иммерман
не придавал ей другого значения. Ауэрбах поступил
иначе. Возвратившись в тихое пристанище родных
долин Шварцвальда, он оставил за их чертою всю
свою ученость и образованность, всякие политические
и эстетические симпатии и антипатии, все, что до того
времени волновало и занимало его; не оставил
он только дара поэтической наблюдательности, и
его любящее чуткое сердце осталось при нем. Ауэр-
бах не сочинял идиллий: он погрузился всецело
в народную «суть». Не утонченно развитый чело-
век в невольном сознании своего превосходства сни-
сходительно вступал в сношение с новым и интерес-
ным бытом, посещал крестьянские семейства, изучал
их нравы, их житейские привычки и странности,— в круг
их проникал поэт, который сам был сыном этих долин,
родился сам в крестьянском семействе: с сыновней неж-
ностью и «пиэтетом» возвращался он в мир, с которым
его связывали самые кровные узы. Он находил в нем то,
чего не давали ему те классы среднего и высшего город-
ского сословия, в которых он до тех пор вращался:
простые человеческие отношения, целые, не надломлен-
ные характеры, односторонне твердые нравственные
убежденья — и, как фон для всей картины, ту несрав-
ненную и величественную и приветную природу Шварц-
вальда, которую всю как бы насквозь провевает кре-
пительной свежестью сосновых лесов и горных вершин.

Недаром сказал Гёте: «Не был бы гдаз солнцеобраз-
ным, как мог бы он увидеть солнце?» 1 И Ауэрбах,

1 War nicht das Auge sonnenhaft, wie konnt die Sonne es
erblicken? (Прим, автора.)
при всей силе своего таланта, не мог 'бы так органи-
чески завладеть всеми тайнами той до тех пор почти
замкнутой жизни, если б сам он был ей чужой. Этот
факт объясняет, между прочим, и то преимущество, ко-
торое сохранил Ауэрбах перед всеми своими последова-
телями и подражателями. В его словах слышится звук
ничем незаменимый. Точно так же—если позволи-
тельно сравнивать малое с великим — и у нас, в «Сав-
вушке» злополучного, скоро погибшего И. Т. Кокорева,
чувствуется, при всей скудости содержания и неумело-
сти исполнения, своеобразная, теплая струя, которая
дается только особенной, бытовою близостью автора
к описываемым нравам. Кокорев был, как известно, сын
мещанина. Колыбель Ауэрбаха стояла в бедном дере-
венском домике, в Нордштеттене (он родился в 1812-м
году); сызмала и со всех сторон, у домашнего очага,
в школе, на улице, в лесах и долинах, охватил его кре-
стьянский быт. Работник его отца, добродушный Наги,
рассказывал ему, ходя за плугом, старинные сказки и
легенды, пастух пел ему песни, сохраненные живым
преданием, девушки повторяли их на сходках за прял-
ками — и все это поэтическое богатство навсегда, неиз-
гладимыми чертами западало в его сердце. Было еще
одно обстоятельство, которое придало его зарождавше-
муся развитию особое направление, его уму — особую
окраску. Ауэрбах — еврей, и с детских лет знал нужду.
Отец его занимался торговлей скотом наряду с земле-
делием — и, обремененный многочисленным семей-
ством, едва сводил концы с концами. Вместе с поэтиче-
ским даром Ауэрбах унаследовал и ту остроту
рассудка, ту отчетливую сообразительность, ту выно-
сливую силу терпения — словом, те качества, которые
составляют отличительные признаки еврейской породы.
Эти качества пришлись ему в пользу — сперва при изу-
чении Талмуда (с двенадцатилетнего возраста его
предназначали в звание раввина); он развил их потом
еще сильнее, когда, будучи студентом в Мюнхене и
Гейдельберге, променял свои прежние занятия на чисто
спекулятивную философию. Поэт, и философ, и еврей
в Ауэрбахе сказались в самом выборе первого его науч-
ного труда и первого поэтического произведения: пред-
метом того и другого было одно и то же лицо, по духу
и по происхождению близкое и как бы родственное
Ауэрбаху: Спиноза. Полное издание сочинений вели-
кого еврейского мыслителя в немецком переводе — и
роман, озаглавленный его именем, появились единовре-
менно в 1837 году. Последовавшие затем романы:
«Поэт и купец», «Милые люди», «Что такое счастье?» —
хотя и доставили автору почетную известность в тог-
дашней германской литературе, но теперь могут интере-
совать нас только как свидетельство честного и
добросовестного искания пути, соответствовавшего
врожденным дарованьям. Путь этот открылся ему, на-
конец, дома, в тишине шварцвальдских долин. С появле-
нием первого собрания «Деревенских рассказов»
(в 1843-м году Ауэрбаху минул 31 год), с появлением
этих рассказов, создавших литературный жанр, он уже
знал свою цель — и шел к ней неуклонно.

Мы сказали выше, что Ауэрбах оставил за чертою
своей родины всю свою приобретенную образованность:
это выражение нуждается в некотором ограничении.
Вполне отбросить влияние культуры нельзя, да и не
следует. Притом то свойство его ума, которое напра-
вило его к изучению Спинозы, не покинуло его и в кре-
стьянской избе, им посещенной и воспетой. Нарисовав
поразительно верными, тонкими, хотя иногда несколько
мелкими чертами свои фигуры, он иногда не отказы-
вает себе в удовольствии пофилософствовать на их
счет; со всем искусством опытного мастера обращает
он внимание читателя на тайное их значение, на то
символическое, которое лежит в основании всякой
непосредственной жизни, и высказывается иногда
в самых, повидимому, незначительных словах и поступ-
ках... Рассказ у* него иногда становится аллегорией.
А потому и не удивительно, что он не мог надолго
удовлетвориться воспроизведением тех простых челове-
ческих отношений, той вечной истории любви, ее го-
рестей и радостей, которым исключительно посвящены
его первые рассказы: он стал постепенно вносить
новейшие диссонансы в патриархальную гармонию
деревни. Он имел тем более права это сделать, что
в наше время борьба великих интересов и вопросов,
волнующих общество, проникает в сокровеннейшие
уголки. Обратившись к народу для излечения собствен-
ных недугов, он кончил тем, что открыл присутствие
тех же недугов, под другими формами, в народе. Вни-
мание художника стало останавливаться преимуще-
ственно на тех лицах избранного им мира, которые
сами вовлекаются в ту борьбу, подпадают под неотрази-
мое влияние общественных вопросов. Ауэрбах принялся
изображать (в «Луцифере» и других романах) то —
столкновение независимого, свободного духа и сильного
характера с притязательным авторитетом римско-като-
лической курии; то — все последствия внезапного пере-
несения прекрасной женской души из простой обста-
новки родного быта в сложные условия придворной,
столичной, искусственной жизни... Читатели, вероятно,
не забыли романа, на который мы намекаем, — «Жена
профессора», одного из самых поэтических созданий
Ауэрбаха. В этом же произведении он также в первый
раз коснулся вопроса, который с тех пор все более и бо-
лее его привлекает, в который он старается все глубже
проникнуть, — вопроса о браке во всей его важности и
полноте, со всеми его почти неразрешимыми противо-
речиями и постоянным стремлением к разрешению и
примирению. И Ауэрба:< попытался представить это раз-
решение, это примирение — сперва в самой скромной,
низменной сфере (в «Эдельвейсе»), а потом на самых
вершинах общественного здания, в самых высших слоях
европейской культуры. Читатель понимает, что речь
идет о романе «На высоте», хорошо известном и рус-
ской публике. Глубина миросозерцания, сила психоло-
гического анализа, изысканное мастерство языка —
все постоянные свойства ауэрбаховского дарования
никогда еще блистательнее не проявлялись, чем в этом
замечательном произведении; но нельзя не сознаться,
что поэтическое творчество иногда удаляется на второй
план, высказывается в деталях и слишком явственно
выступает работа соображающего рассудка. Особенно
бросается это в глаза при воспроизведении тех лабирин-
тообразных путей, по которым прекрасная придворная
дама и ее царственный друг, увлеченные, опутанные
страстью, стараются выбраться на ту свободную вы-
соту, где вслед за раскаянием и страданием наступает
торжество окончательного примирения. Все это очень
умно, тонко, занимательно (дневник Ирмы,например,на-
полнен самыми интересными подробностями),—но мож-
но было бы во всем этом желать более жизненности и
менее той сентиментальности,которая, так же как у Дик-
кенса, хотя в другом роде, представляет Ахиллесову
пятку ауэрбаховского дарования. С уверенностью можем
мы сказать, что эти недостатки почти не существуют в
предстоящем романе, между тем как все великиедостоин-
ства творца шварцвальдских рассказов развернулись в
нем с полнотою, еще небывалой. Еще никогда Ауэрбах
не задавал себе более широкой задачи, не захватывал
ее так глубоко и не исполнял ее с таким совершенством.

Мы сейчас не без намерения назвали Ауэрбаха
творцом шварцвальдских рассказов. Он знает сам, что
в связи с родиной — его главная сила, он знает, в ка-
кую почву вросли его корни. Недаром он и в романе
«На высоте» рисует фигуры, подобные Вальпурге и
всей его семье. Избрав местом постоянного житель-
ства столицу — пока одной северной Германии, — он
не прервал постоянных сношений с своей любезной
Швабией. Для нее он издает своего «Кума» (Gevatters-
mann), свой «Народный календарь». Правда там, где,
можно сказать, родилась его муза, в этих прирейнских
долинах, господствует еще и с каждым годом восстает
в своих противукультурных стремлениях та мощь,
против которой он уже направил столько стрел и кото-
рой готовится нанести новый удар в своем последнем
романе — мощь суеверия и предрассудков. Но Бертольд
Ауэрбах в полном расцвете жизни и сил — и он не
отступит от борьбы, в которой видит свое призвание.
Пускай же он подарит своей земле и всему читающему
свету еще много созданий, в которых высокая образо-
ванность в соединении с ясным умом и поэтическим
даром — дружно стремятся к посильному разрешению
жизненных задач, завещанных нам всей протекшей
историей европейского человечества!

Ив, Тургенев
(ПО ПОВОДУ ОТКЛИКА КРАЕВСКОГО
ПА ВОСПОМИНАНИЯ О БЕЛИНСКОМ)

Письмо в редакцию «С.-Петербургских ведомостей»

Милостивый государь! Только сегодня прочел я
фельетон «Голоса», в котором упоминаются мои «Вос-
поминания о Белинском». Я не намерен унижаться
до опровержения тех постыдных мотивов, которые при-
писывает мне г. фельетонист, и не удивляюсь, что он
мне их приписывает: всякий судит о другом по самому
себе. Но г. фельетонист, распространяясь о моих
«сказаниях», позволил себе обозвать их лживыми.
Возвращая, с понятной гадливостью, безыменному бор-
зописцу принадлежащее ему 'Выражение, ограничусь
объявлением, что не отказываюсь ни от единого слова
тех немногих строк, в которых речь идет об «издателе
толстого журнала». Сам по себе он слишком незначи-
телен, и я, конечно, не упомянул бы о нем даже мимо-
ходом, как я это сделал, если б судьба не приплела
его жизни к жизни Белинского. Но повторяю: каждое
слово тех строк согласно с строжайшей истиной; это
всем известно, и сам а. Краевский это знает. Мне почти
совестно останавливаться на таких пустяках, но
для кого же осталось тайной, что издатель «толстого
журнала», в котором узнал себя г. Краевский, лишен
эстетического понимания, не владеет пером и расчет-
лив? (Больше я ничего о нем не сказал.) Эпитет «рас-
четливый» должен был скорее польстить ему, как чело-
веку по преимуществу коммерческому. А что Белинский
состоял на весьма незначительном годовом жаловании
у г. Краевского, что он часто с негодованием и от-
чаянием указывал на книги, присылаемые к нему
на разбор^ — это факты, справедливость которых засви-
детельствует всякий, знавший его; но г. фельетонист
не удовольствовался выше приведенной клеветой; он
не усомнился напечатать следующее:

«Г-ну Тургеневу лучше многих должно было бы
знать по собственному опыту (курсив в подлиннике),
как мало был расчетлив этот издатель и с какою готов-
ностью ссужал он своих сотрудников деньгами, даже
без надежды на отдачу».

Г-н Краевский выдавал мне, так же как и многим
другим начинавшим писателям, небольшие суммы впе-
ред, которые мы потом выплачивали литературной
работой по сходным ценам; г. Краевский находил
в этом свою выгоду, и мы не жаловались. Подобные от-
ношения очень хорошо известны в торговле; только
купцы не имеют обыкновения хвастать своею готовно-
стью ссужать деньгами. Но я давно и вполне рассчи-
тался с г. Краевским. Что же касается до намека,
заключенного' в последней фразе выписанной мною
цитаты, то вся моя прошедшая жизнь дает мне право
отнестись к нему с полнейшим презрением. Это также
всем известно, и г. Краевский также это знает.

Я бы очень был обязан вам, милостивый государь,
если бы вы поместили это вынужденное объяснение
на столбцах вашего уважаемого журнала. Примите
уверение в совершенном моем уважении и преданности.

Ив. Тургенев
Баден-Баден

(2) 14 мая 1869.
(ПИСЬМА о франк о-пр у с СК ой войне)

Баден-Баден, 27-го июля (8-го августа)'.

В прошлый четверг я писал вам под отдаленный гул
канонады; на другой день, в пятницу, телеграмма
известила нас, что это немцы брали штурмом Виссам-
бур — и началось исполнение плана Мольтке, который
(в то время, как император французов показывал
своему сыну, между завтраком и обедом, как действуют
митральезы, и с чрезвычайным эффектом брал город
Саарбрюкен, защищаемый одним батальоном) ринул
всю громадную армию крон-принца прусского в Эльзас
и разрубил французскую армию надвое. В субботу,
то есть третьего дня, мой садовник пришел сказать
мне, что с утра слышится чрезвычайно сильная пальба;
я вышел на крыльцо, и действительно: глухие удары,
раскаты, сотрясения доносились явственно; но раздава-
лись они уже несколько более к югу, чем в четверг; я
насчитывал их от тридцати до сорока в минуту. Я взял
карету и поехал в Ибург — замок, находящийся на од-
ной из самых крайних к Рейну вершин Шварцвальда:
оттуда видна вся долина Эльзаса до Страсбурга. Погода
была ясная, и отчетливо рисовалась линия Вогезских
гор на небосклоне. Канонада прекратилась за не-
сколько минут до моего прибытия в Ибург; но прямо
против горы, по ту сторону Рейна, из-за длинного
сплошного леса поднимались громадные клубы чер-
ного, белого, сизого, красного дыма: то горел целый
город. Дальше, к Вогезам, слышались еще пушечные
выстрелы, но все слабее... Явно было, что французы
разбиты и отступают. Страшно и горестно было видеть
в этой тихой, прекрасной равнине, под кротким сиянием
полузакрытого солнца, этот безобразный след войны,
и нельзя было не проклясть ее и безумно-преступных
ее виновников. Я возвратился в Баден, и на другой
день, то есть вчера, рано поутру, уже всюду в городе
появилась телеграмма, возвещавшая о новой реши-
тельной победе крон-принца над Мак-Магоном, а
к вечеру мы узнали, что французы потеряли 4000 плен-
ных, 30 пушек, 6 митральез, 2 знамени и что Мак-Ма-
гон ранен! Изумлению самих немцев нет границ: все
роли изменены. Они нападают, они бьют французов
на собственной их земле, — бьют их не хуже австрий-
цев! План Мольтке развивается с поражающею бы-
стротой и блеском: правое крыло французской армии
уничтожено, она находится между двух огней, и — как
при Кенигсгреце — быть может уже сегодня король
прусский и крон-принц сойдутся на поле битвы, решив-
шей участь войны! Немцы до того изумлены, что даже
патриотическая их радость как будто смущена. Этого
никто не ожидал! Я с самого начала, вы знаете, был
за них всей душою, ибо в одном бесповоротном паде-
нии наполеоновской системы вижу спасение цивилиза-
ции, возможность свободного развития свободных уч-
реждений в Европе: оно было немыслимо, пока это
безобразие не получило достойной кары. Но я предви-
дел долгую, упорную борьбу — и вдруг! Все мысли
теперь направлены к Парижу: что он скажет? Раз-
биты — Бонапарт n’a plus raison d’etre; 1 но в тепереш-
нее время можно ожидать даже такое невероятное
событие, как спокойствие Парижа при известии о пора-
жениях французской армии. ‘Я все это время, как вы
легко можете себе представить, весьма прилежно читал
и французские и немецкие газеты — и, положа руку
на сердце, должен сказать, что между ними нет ника-
кого сравнения. Такого фанфаронства, таких клевет, та-
кого крайнего незнания противника, такого невежества,

1 Больше не лужен (франц.).
наконец, как во французских газетах, я и вообразить
себе не мог. Не говоря уже о журналах вроде «Фигаро»
или презреннейшей «Liberte», вполне достойной своего
основателя, Э. де-Жирардена, но даже в таких дельных
газетах, как, например, «Temps», попадаются известия
вроде того, что прусские унтер-офицеры идут за шерен-
гами солдат с железными прутьями в руках, чтоб под-
гонять их в бой, и т. п. Невежество доходит до того, что
«Journal officiel», орган правительства (!) пресерьезно
рассказывает, что между Францией и Пфальцем (Pala-
tinat) протекает Рейн; и одним лишь совершенным не-
знанием противника можно объяснить уверенность
французов, что Южная Германия останется нейтраль-
ной, несмотря на явно высказанное желание присвоить
Рейнскую провинцию с историческими городами Кёль-
ном, Аахеном, Триром, то есть.едва ли не самый доро-
гой для немецкого сердца край немецкой земли! Тот
же «Journal officiel» уверял на днях, что цель войны
со стороны Франции — возвращение немцам их сво-
боды!! И это говорится в то время, когда вся Герма-
ния из конца в конец поднялась на исконного врага!
Об уверенности в несомненности победы, в превосход-
стве митральез, Шасспо — и толковать нечего; все
французские журналы убеждены, что стоит только
французам сойтись с пруссаками — и «ггггап!» все
будет покончено мигом. Но не могу удержаться, чтоб
не цитировать вам одну из прелестнейших фанфаронад:
в одном журнале (чуть ли не в «Soir») один корреспон-
дент,. описывая настроение французских солдат, воскли-
цает: «Ils sont si assures de vaincre, qu’ils ont comme
une peur modeste de leur triomphe inevitable!» (то есть
они так уверены в победе, что ими овладевает как бы
некий скромный страх перед собственным неизбежным
триумфом!). Фраза эта, хотя не может сравниться
с классической шекспировской фразой принца Петра
Бонапарта насчет парижан, сопутствовавших гроб
убитого им Нуара: «C’est une curiosite malsaine, que
je blame» (это — болезненное, неуместное любопытство,
которое я осуждаю!), однако, имеет свое достоинство.
И какие изречения, какие «mots» приводят эти жур-
налы, приписывая их разным высокопоставленным
лицам — императору Наполеону, между прочим! «Gau-
lois», например, сообщает, что когда беззащитный
Саарбрюкен был зажжен со всех четырех концов, им-
ператор обратился к своему сыну с вопросом: «Es-tu
fatigue, mon enfant?» 1 Ведь это значит, наконец, поте-
рять даже чувство стыдливости!

Хорош тоже анекдот о дипломатическом attache,
который, в присутствии императрицы Евгении, объявил,
что не желает победы над Пруссией. Как так? — Да
так же; представьте, как будет неприятно жить на буль-
варе Унтер-Мунтер-Биршукрут или велеть кучеру ехать
в улицу Нихкапут-клопс-мопсфурт! А ведь это будет
неизбежно, так как мы даем нашим улицам названия
наших побед! На основании донесений, быть может,
этого самого attache, Франция рассчитывала на нейтра-
литет Южной Германии.

Говоря без шуток: я искренно люблю и уважаю
французский народ, признаю его великую и славную
роль в прошедшем, не сомневаюсь в его будущем зна-
чении; многие из моих лучших друзей, самые мне близ-
кие люди — французы; и потому подозревать меня
в преднамеренной и несправедливой враждебности к их
родине вы, конечно, не станете. .Но едва ли не настал
и их черед получить такой же урок, какой получили
пруссаки под Йеной, австрийцы под Садовой — и, за-
чем таить правду, — и мы под Севастополем. Дай-то
бог, чтоб они так же умели воспользоваться им, из-
влечь сладкий плод из горького корня! Пора, давно
пора им оглянуться на самих себя, внутрь страны, уви-
деть свои язвы и стараться уврачевать их; пора поло-
жить конец той безнравственной системе, которая царит
у них вот уже скоро двадцать лет! Без сильного внеш-
него потрясения такие «оглядки» невозможны; без глу-
бокой скорби и боли они не бывают. Но настоящий
патриотизм не имеет ничего общего с заносчивой,
чванливой гордыней, которая ведет только к самооболь-
щению, к невежеству, к ошибкам непоправимым. Фран-
цузам нужен урок... потому что они еще многому
должны научиться. Русские солдаты, умиравшие тыся-

1 Ты не устал, мое дитя? (франц.)
чами в развалинах Севастополя, не погибли даром;’
пускай же не погибнут даром и те бесчисленные
жертвы, которых потребует настоящая война: иначе она
была бы точно бессмысленна и безобразна.

Что касается собственно до нашего положения
в Бадене, то опасность неприятельского вторжения те-
перь устранена; жизненные припасы даже подешевели
против прежнего, несмотря на уверения французских
газет, что мы здесь умираем с голоду.

9 августа.

Удар за ударом. Вчера только я вам писал о победе
крон-принца над Мак-Магоном, а сегодня пришло изве-
стие, что и центр главной французской армии разбит,
что она отступает к Мецу, Париж объявлен в осадном
положении, Палата созвана к 11-му числу — и фран-
цузы всюду бегут, бросают оружие! Неужели их Иена
точно наступила? Не во гнев будь сказано графу
Л. Н. Толстому, который уверяет, что во время войны
адъютант что-то лепечет генералу, генерал что-то мям-
лит солдатам — и сражение как-то и где-то проигры-
вается или выигрывается, — а план генерала Мольтке
приводится в исполнение с истинно математической
точностью, как план какого-нибудь отличного шах-
матного игрока, например, Андерсена (тоже прус-
сака), который, замечу кстати, выиграл здесь матч
против самых сильных шахматных игроков в са-
мый день первой прусской борьбы под Виссамбу-
ром. А в это время император Наполеон тешил,
«а la Louis Quatorze» \ и себя и сынка своего —
представлением военного зрелища. Но Наполеон — не
Людовик XIV: тот в течение многих лет сносил неудачи,
и преданность к нему его подданных не поколебалась;
Наполеон не переживет двух недель решительного по-
ражения. Отсутствие талантов со стороны французских
генералов выказывается все более и более; и кто такие
эти Лебеф, Фроссар, Базэн, Фальи, окружающие импе-
ратора французов? Придворные генералы—des gene-

1 Подобно Людовику XIV (франц.).
raux de cour — то же a la Louis Quatorze. Единствен-
ный дельный между ними, Мак-Магон, словно был
пожертвован. Я очень рад, что во время проезда моего
через Берлин, в самый день объявления Францией
войны (15 июня), я имел случай обедать за table
d’hdte’oM прямо напротив генерала Мольтке. Лицо
его врезалось в память. Он сидел молча и не спеша
поглядывал кругом. С своим белокурым париком,
с гладко выбритой бородой (он усов не носит) он ка-
зался профессором; но что за спокойствие, и сила, и
ум в каждой черте, какой проницательный взгляд голу-
бых и светлых глаз! Да, ум и знание, с присоединением
твердой воли — цари на сей земле! «Звезда» Напо-
леона ему изменяет: против него не бездарный идиот,
Гиулай, как в Италии в 1859 году.

Что происходит в Париже? Журналы вам уже, ве-
роятно, сообщили сведения о начавшихся там волне-
ниях... Но что будет дальше, когда истина все более и
более будет разоблачаться перед глазами французов?
Безнравственное правительство кончило тем, что при-
вело чужестранцев в пределы родины; разоривши
страну, разорило армию, и, нанесши глубокие раны
благосостоянию, свободе, достоинству Франции, нано-
сит теперь чуть не смертельный удар ее самолюбию!
Неужели это правительство может еще уцелеть?
Неужели оно не будет сметено бурей?

А все эти низкие люди — эти Оливье, «аи соеиг
leger» \ эти Жирардены, Кассаньяки, эти сенаторы —
в какой прах будут они обращены? Но стоит ли на них
останавливаться!

Немцы не бахвалы и не фанфароны, но и у них
голова пошла кругом от всей этой небывальщины.
Здесь сегодня распространился слух, что — Страсбург
сдался!! Разумеется, это вздор; но ведь время чудес
настало, и почему же и этому не поверить? Взял же
третьего дня вечером баденский отряд целых тысячу
французов в плен — без выстрела. Деморализация на-
чалась между ними, а ведь это — та же холера.

И. Т.

1 Бездушные (франц.).
В конце прошлой недели, ночью, без особенно силь-
ного ветра, повалился самый старый, самый громад-
ный дуб известной Лихтенталевской аллеи. Оказалось,
что вся сердцевина его сгнила, и он держался только
корою. Когда я поутру пошел смотреть его, перед ним
стояло двое немецких работников. Вот, сказал один
из них, смеясь, другому, — вот оно, французское госу-
дарство: «Da ist es, das Franzosische Reich!» И дей-
ствительно, судя по тому, что доходит до нас из Па-
рижа и из Франции, можно подумать, что колосс этот
держался одной наружностью и готов завалиться.
Плоды двадцатилетнего царствования оказались, на-
конец. ВахМ известно, что в мгновенье, когда я пишу,
наступило нечто вроде роздыха, то есть не происхо-
дит сражения, зато немецкая армия быстро двигается
вперед (по последним сведениям, она заняла Нанси),
а французская столь же быстро отступает. Но сражение
страшное, решительное сражение неизбежно; обе сто-
роны одинаково его желают, жаждут, и, быть может,
уже завтра выпадет роковой жребий. Особенно Фран-
ция, взбешенная, возмущенная, оскорбленная до по-
следних нервов своего народного самолюбия, насто-
ятельно требует схватки с пруссаками, — требует «ипе
revanche», и едва ли не этому яростному желанию
«отыграться» следует приписать тот факт, что прави-
тельство еще держится и что ожиданная многими ре-
волюция не вспыхнула в Париже. «Некогда зани-
маться политикой — нужно спасать отечество» — вот
общая всем мысль. Но что французы опьянели жаждой
мести, крови, что каждый из них словно голову поте-
рял, — это несомненно. Не говорю уже о сценах в Па-
лате депутатов, на парижских улицах; но сегодня при-
шла весть, что все немцы изгоняются (за исключением,
конечно, австрийцев) из пределов Франции! Подоб-
ного варварского нарушения международного прана
Европа не видала со времени первого Наполеона, ве-
левшего арестовать всех англичан, находившихся на
материке. Но та мера коснулась, в сущности только
нескольких отдельных личностей; на этот раз разоре-
пие грозит тысячам трудолюбивых и честных семейств,,
поселившихся во Франции в убеждении, что их при-
няло в свои недра государство цивилизованное. Что,
если Германии вздумается отплатить тем же: францу-
зов, поселившихся в Германии, не меньше, чем нем-
цев, живущих во Франции, и обладают они чуть ли
не более значительными капиталами. Куда это нас по-
ведет, наконец? Уж и без того справедливое негодо-
вание немцев возбуждается призывом звероподобных
тюркосов на европейскую войну, их жестоким обра-
щением с пленными, ранеными, с врачами, наконец,
с сестрами милосердия; а тут еще г-н Поль де Кас-
саньяк, достойное исчадье своего отца, объявляет, что
не хочет давать денег женевскому международному
комитету, потому-де что он будет также заботиться
о прусских раненых и что это «карикатурное сенти-
ментальничание»— «une sentimentalite grotesque»; хо-
рошо еще, что немцы, имеющие теперь на руках
несколько тысяч французских раненых, не придержи-
ваются принципов этого любимца тюильрийского
двора, личного друга императора Наполеона, который
называет его своим сыном и говорит ему «ты». До чего
дошла прыть французов, вы можете судить по следу-
щему: «Вчера «Liberte» приводила с похвалою статью
некоторого Марка Фурнье в «Paris-Journal». Он требует
истребления всех пруссаков и восклицает: «Nous al-
iens done connaitre enfin les voluptes du massacre! Que
le sang des Prussiens coule en torrents, en cataractes,
avec la divine furie du deluge! Que I’infame qui ose seule-
ment prononcer le mot de paix, soit aussitot fusille co-
mme un chien et jete a 1’egout!» 1 И рядом с этими не-
слыханными безобразиями и неистовствами — пол-
нейшая неурядица, растерянность, отсутствие всякого
административного таланта, не говоря уже о других!
Военный министр (маршал Лебеф), уверявший, что

1 Наконец-то познаем мы сладострастье избиения. Пусть
кровь пруссаков льется потоками, водопадами, с божественной
яростью потопа! Пусть подлец, который только посмеет произне-
сти слово «мир», будет тотчас же расстрелян как собака и бро-
шен в сточную канаву! (франц.)
все готово, дававший в том свое честное слово, оказался
просто младенцем. Эмиль Оливье исчез, выметенный
вон, как негодный сор, вместе с своим министерством,
той самой Палатой, которая ползала перед ним; и кем
же он заменен? Графом Паликао,«человеком до того
запятнанной репутации, что другая Палата, еще более
преданная правительству, чем нынешняя, отказала ему
в дотации, находя, что он уже и так достаточно нагрел
руки в Китае! (Он, как известно, командовал француз-
ской экспедицией 1860 года.) Нельзя сомневаться в том,
что при громадных средствах французского народа, при
патриотическом энтузиазме, им овладевшем, при му-
жестве французской армии, конец борьбы еще не бли-
зок — да и предсказать с совершенной достоверностью
нельзя, каков будет исход этого колоссального столк-
новения двух рас; но шансы пока на стороне немцев.
Они выказали такое обилие разнородных талантов,
такую строгую правильность и ясность замысла, такую
силу и точность исполнения; численное превосходство
их так велико, превосходство материальных средств так
очевидно, что вопрос кажется решенным заранее. Но
«ie dien de batailles» *, как выражаются французы, из-
менчив, и недаром же они сыны и внуки победителей
при Иене, Аустерлице, Ваграме! Поживем — увидим.
Но уже теперь нельзя не сознаться, что например,
прокламация короля Вильгельма при вступлении во
Францию резко отличается благородной гуманностью,
простотой и достоинством тона от всех документов, до-
стигающих до нас из противного лагеря; то же можно
сказать о прусских бюллетенях, о сообщениях не-
мецких корреспондентов: здесь — трезвая и честная
правда; там — какая-то то яростная, то плаксивая
фальшь. Этого во всяком случае история не за-
будет.

Однако довольно. Как только что произойдет заме-
чательное— напишу вам. Здесь все тихо: первые ра-
неные и больные появились сегодня в нашем госпи-
тале.

И. Т.

1 Бог битв (франц.).
Не буду вам говорить на сей раз о сражениях под
Мецом, о движении крон-принца на Париж и т. д. Га-
зеты вам и без меня натолковали об этом довольно...
Я намерен обратить ваше внимание на психологиче-
ский факт, который, на моей по крайней мере памяти,
в таких размерах еще не представлялся, а именно о
жажде самообольщения, о каком-то опьянении созна-
тельной лжи, о решительном нежелании правды, ко-
торые овладели Парижем и Францией в последнее
время. Одним раздражением глубоко уязвленного са-
молюбия объяснить этого нельзя: подобная «тру-
сость» — другого слова нет — трусость взглянуть, как
говорится, черту в глаза. — указывает в одно и то же
время и на Ахиллесову пятку в самом характере на-
рода И СЛУЖИТ ОДНИМ ИЗ 'М!НОГОЧИСЛеН1НЫХ СИМПТОМОВ
того нравственного уровня, до которого унизило Фран-
цию двадцатилетнее правление второй империи.

«Вот уже две недели, как вы лжете и обманываете
народ!» — воскликнул с трибуны честный Гамбетта,
и голос его тотчас был заглушен воплями большин-
ства, и Гранье де Кассаньяк заставил малодушного
президента прекратить заседание. Французы не хотят
знать правду: кстати ж, им под руку подвернулся че-
ловек (граф Паликао), который в деле лганья, спо-
койного, немногословного и невозмутимого, заткнул за
пояс всех Мюнхгаузенов и Хлестаковых. Шекспир за-
ставляет принца Генриха сказать Фальстафу, что ни-
чего не может быть противнее старца-шута; но старец-
лгун едва ли еще не хуже; а этот старец — Паликао —
не может рта разинуть без того, чтоб не солгать. Ба-
зэн с главной французской армией заперт в Меце; ему
грозят голод, плен, чума... — «Помилуйте, наша армия
в превосходнейшем положении, и Базэн вот-вот соеди-
нится с Мак-Магоном». — «Но у вас известий от него
нет?» — «Тсс! молчите! нам нужно совершенное без-
молвие, чтоб исполнить удивительнейший военный
план, и если б я сказал, что я знаю, Париж бы тотчас
сделал иллюминацию!» —«Да скажите, что вы
знаете!» —«Ничего я не скажу, а весь кирасирский
корпус Бисмарка истреблен!» — «Но бисмаркских Ки-
расиров нет вовсе, и кирасиров вообще не было в сра-
жении!» — «О! я вижу, вы дурной патриот», и т. д.
и т. д. И французское общество притворяется, что ве-
рит всем этим сказкам. Неужели так должен посту-
пать великий народ, так встречать удары рока? Без
самохвальства мы можем сказать: во время Крымской
кампании русское общество поступало иначе. Энту-
зиазм, готовность всем жертвовать — конечно, пре-
красные качества; но уменье спокойно сознать беду
и сознаться в ней — качество едва ли не высшее. В
нем большее ручательство успеха. Неужели достойны
«великого народа» — de la grande nation —эти безоб-
разные преследования отдельных, ничем неповинных,
но заподозренных личностей? В одном департаменте
дошли до того, что убили француза и сожгли его труп
потому только, что толпе показалось, что он засту-
пается за Пруссию. «А! мы не можем сладить с не-
мецкими солдатами, так давай бить немецких порт-
ных, кучеров, рабочих! Давай клеветать, лгать, что по-
пало, как попало, лишь бы горячо выходило!» Но вот
уж поневоле приходится спросить вместе с Фигаро:
«Qui trompe-t-on ici?» 1 Сама себя раба бьет, коли не-
чисто жнет. Французы закрывают глаза, зажимают
уши, кричат как дети, а пруссаки уже в Эпернэ, и ге-
нерал-губернатор Трошю, единственный дельный, чест-
ный и трезвый человек во всей администрации, гото-
вит Париж к выдержанию осады, которая не нынче-
завтра начнется...

Я и прежде замечал, что французы менее всего
интересуются истиной — c’est le cadet de leurs soucis 1 2<
В литературе, например, в художестве, они очень це-
нят остроумие, воображение, вкус, изобретательность —
особенно остроумие. Но есть ли во всем этом правда?
Ба! было бы занятно. Ни один из их писателей не ре-
шился сказать им в лицо полной, беззаветной правды,
как, например, у нас Гоголь, у англичан Теккерей;
именно им, как французам, а не как людям вообще.

1 Кого здесь обманывают? (франц.)

2 Это меньшая из их забот (франц.)»
Те редкие сочинения, в которых авторы пытались ука^
зать своим согражданам на их коренные недостатки,
игнорируются публикой, как, например, «Революция»
Э. Кине, и в более скромной сфере — последний ро-
ман Флобера. С этим нежеланием знать правду у
себя дома соединяется еще большее нежелание, лень
узнать, что происходит у других, у соседей. Это не-
интересно для француза, да и что может быть инте-
ресного у чужих? И притом кому же неизвестно, что
французы — «самый ученый, самый передовой народ
в свете, представитель цивилизации и сражается за
идеи»? В обыкновенное мирное время все это сходило
с рук; но, при теперешних грозных обстоятельствах,
это самомнение, это незнание, этот страх перед исти-
ной, это отвращение к пей — страшными ударами об-
рушились на самих французов... Но что они еще не от-
резвились — доказывают все вышеприведенные мною
факты. Не отделались они от лжи, и хотя уже не поют
Марсельезы (!) под знаменами императора Напо-
леона (можно ли вообразить большее кощунство), но
до выздоровления нм далеко... Они еще только начи-
нают сознавать свою болезнь — и через какие еще
опыты, тяжелые и горькие, должны они будут пройти!

Кстати: «Спб ведомости» (в 214-м №) приводят
письмо корреспондента «Биржевых ведомостей», в ко-
тором рассказывается о том, будто в Бадене кричат:
смерть французам! и что вследствие этого наши ба-
рыни заговорили по-русски. Г-н корреспондент достоин
быть французским хроникером: в его заявлении нет
ни слова правды. Здесь живущие французские семей-
ства пользуются совершенным уважением со стороны
властей и народонаселения: их свобода ничем не стес-
нена; и в большой общей зале, где сходятся все здеш-
ние дамы для заготовления всевозможных бандажей,
бинтов, фуфаек и т. д., назначаемых раненым и боль-
ным, гораздо больше в ходу французский язык, чем
немецкий. Быть может, г. корреспондент имел в виду
сделать искусный намек здесь живущим русским да-
мам; но, увы! могу его заверить, что они продолжают
пренебрегать русским языком — и патриотический его
порыв остался втуне.
На днях я ездил в Раштатт с целью посетить та-
мошних французских раненых и пленных. Уход за
ними очень хорош — и все они жалуются на своих ге-
нералов. Между ними был старый араб (тюркос): на-
стоящий горилла; сморщенный, черный, худой, он си-
дел на своей постели и поглядывал кругом тупо и
дико, как зверь; по словам его товарищей, он и по-
французски не понимает. Нужно было очень «стране,
идущей во главе прогресса», притащить в Раштатт
этого сына африканских степей!

Бомбардирование Страсбурга все продолжается;
даже, при закрытых окнах, проникают до меня мер-
ные, глухие сотрясения... Ежечасно ожидается здесь
. известие о битве между крон-принцем и Мак-Маго-
, ном. Если французы и ее проиграют, то диктатура
Трошю почти неизбежна. Повторяю опять: поживем —
увидим!

И. Т.

Баден-Баден, 18-го (6-го) сентября.

Вы желаете, чтоб я сообщил вам впечатления, про-
изведенные на немецкое общество громадными собы-
тиями, совершившимися в начале этого памятного ме-
сяца, — насколько эти впечатления подпали моему
• наблюдению. Не стану говорить о взрывах националь-
ной гордости, патриотической радости, празднествах
и т. п. Вы уже знаете это все из газет. Постараюсь
вкратце и с должным беспристрастием изложить вам
воззрения немцев — во-первых, на перемену прави-
тельства во Франции, а во-вторых, на вопрос о «войне
и мире».

Начну с того, что возобновление республики во
Франции, появление этой, для многих еще столь обая-
тельной, правительственной формы не возбудило в
Германии и тени того сочувствия, которым некогда
была встречена республика 1848 года. Немцы весьма
скоро поняли, что после седанской катастрофы империя
стала, на первых порах, невозможна, и что, кроме рес-
публики, ее пока нечем было заменить. Они не верят
(может быть, они ошибаются), чтобы республика имела
глубокие корни во французском народонаселении, и
не рассчитывают на долгое ее существование; вообще
они вовсе не рассматривают ее безотносительно —
an und fiir sich, —а только с точки зрения ее влияния
на заключение мира, мира выгодного и продолжи-
тельного — «dauerhaft, nicht faul», который составляет
теперь их idee fixe. Именно с этой точки зрения появ-
ление республики их даже смутило: она заменила оп-
ределенную правительственную единицу, с которой
можно было вести переговоры, чем-то безличным и
шатким, не могущим представить надлежащих гаран-
тий. Это самое и заставляет их желать энергического
продолжения войны и скорейшего взятия Парижа, с
падением которого, по их понятию, немедленно и по-
ложительно окажется, чего именно нужно Франции.
При замечательном, можно сказать небывалом, еди-
нодушии, которое овладело всеми ими, — надеяться
остановить эти растущие, набегающие волны, ожи-
дать, что победитель остановится или даже вернется
назад, — есть, говоря без обиняков, ребячество; один
Виктор Гюго мог возыметь эту мысль — да и то, я по-
лагаю, он только ухватился за предлог произвести
обычное словоизвержение. Сам король Вильгельм не
властен иначе повернуть это дело: те волны несут
и его. Но, решившись довести расчет с Францией (АЬ-
rechnung mit Frankreich) до конца, немцы готовы объ-
яснить вам причины, почему они должны это сде-
лать.

Всему на свете есть двоякие причины, явные и тай-
ные, справедливые и несправедливые (явные боль-
шей частью несправедливы) и двоякие оправдания:
добросовестные и недобросовестные. Я слишком давно
живу с немцами и слишком с ними сблизился, чтоб
они, в беседах со мною, прибегали к оправданиям не-
добросовестным — по крайней мере они не настаивают
на них. Требуя от Франции Эльзас и немецкую Ло-
тарингию (Эльзас во всяком случае), они скоро по-
кидают аргумент расы, происхождения этих провин-
ций — так как этот аргумент побивается другим,
сильнейшим, а именно — явным и несомненным
нежеланием этих самых провинций присоединиться к
прежней родине. Но они утверждают, что им нужно
непременно и навсегда обеспечить себя от возмож-
ности нападений и вторжений со стороны Франции
и что другого обеспечения они не видят, как только
присоединение левого берега Рейна до Вогезских гор.
Предложение разрушить все крепости, находящиеся
в .Эльзасе и Лотарингии, обезоружение Франции, низ-
веденной на двухсоттысячную армию — им кажется
недостаточным; угроза вечной вражды, вечной жажды
мести, которую они возбудят в сердцах своих сосе-
дей, на них не действует. «Все равно, — говорят
они, — французы и так никогда не простят нам своих
поражений; лучше же мы предупредим их и, как это
представил рисунок «Кладдерадатча», обрежем когти
врагу, которого все-таки примирить с собой не можем».
Действительно, бесправное, дерзко-легкомысленное
объявление войны Францией в июле месяце как бы
служит подтверждением доводов, приводимых нем-
цами. Впрочем, они не скрывают от самих себя вели-
ких затруднений, сопряженных с аннектированием
двух враждебных провинций, но надеются, что время,
терпение и умение помогут им и тут, как помогли в
Великом герцогстве Познанском, в прирейнских и сак-
сонских областях, в самом Ганновере и даже во Франк-
фурте.

У нас принято с пеной у рта кричать против этого
немецкого захвата; но, как справедливо замечает га-
зета «Таймс», неужели можно одну секунду сомне-
ваться в том, что какой-либо народ на месте немцев,
в теперешнем их положении, поступил бы иначе? При-
том не надо воображать, что мысль вернуть Эльзас
явилась у них только вследствие их изумительно не-
ожиданных побед; эта мысль засела в голову каждого
немца немедленно по объявлении войны: они возы-
мели ее даже тогда, когда ожидали долгой, упорной,
защитительной борьбы в собственных границах. 15-го
июля, в Берлине, я своими ушами слышал их гово-
рящих в этом смысле. «Мы ничего не пожалеем, —
объявляли они, — отдадим всю свою кровь, все свое
золото, но Эльзас будет наш». — «А если вас разо-
бьют?»— спросил я. «Если нас убьют французы,—
отвечали мне, — пусть они с нашего трупа возьмут
рейнские провинции». Игра завязалась отчаянная:
ставка была несомненно определена с каждой сто-
роны: вспомните объявление Жирардена, которому ру-
коплескала вся Франция, что нужно прикладами от-
бросить немцев за Рейн... Игра проиграна одним иг-
роком; что удивительного, что другой игрок берет его
ставку?

Так, скажете вы, это логика; но где справедли-
вость?

Я полагаю, что немцы поступают необдуманно
и что расчет их неверен. Во всяком случае, они уже
сделали большую ошибку тем, что наполовину разру-
шили Страсбург и тем окончательно восстановили про-
тив себя все народонаселение Эльзаса. Я полагаю,
что можно найти такую форму мира, которая, надолго
обеспечив спокойствие Германии, не поведет к униже-
нию Франции и не будет заключать в себе зародыша
новых, еще более ужасных войн. И можно ли предпо-
лагать, что после страшного опыта, которому она под-
верглась, Франция снова захочет испытать свои силы?
Кто из французов, в глубине души своей, не отка-
зался теперь навек от Бельгии, от рейнских провин-
ций? Было бы достойно немцев — немцев-победите-
лей — также отказаться от Лотарингии и Эльзаса.
Кроме вещественных гарантий, на которые они имеют
полное право, они могли бы удовлетвориться гордым
сознанием, что, по выражению Гарибальди, их рукою
было низвергнуто в прах безнравственное безобразие
бонапартизма.

Но отказывается в эту минуту в Германии от Эль-
заса и Лотарингии только крайняя демократическая
партия; прочтите речь, произнесенную ее главным
представителем, И. Якоби, из Кенигсберга, этим не-
поколебимым, грандиозным доктринером, которого не
напрасно сравнивают с Катоном Утическим. Партия
эта числительно слаба — и едва начинает распрост-
раняться между работниками, без которых никакая
демократия немыслима. Притом не туда направлены
теперь все стремления Германии: объединение немец-
кой расы и упрочение этого объединения — вот ее ло-
зунг. Она исполняет теперь сознательно то, что у дру-
гих народов совершилось гораздо ранее и почти бес-
сознательно: кто может ее обвинять в этом? И не
лучше ли принять и внести в наличную книгу истории
этот факт — столь же непреложный и неотвратимый,
как всякое физиологическое, геологическое явление?

А бедная, растерзанная, растерянная Франция, что
с нею будет? Ни одна страна не находилась в более
отчаянном положении. Нет никакого сомнения, что
она напрягает все силы свои для смертельной борьбы,
и письма, полученные мною из Парижа, свидетель-
ствуют о непреклонной решимости защищаться до
конца, как Страсбург. Будущее Франции зависит те-
перь от парижан. «Нам надо будет перевоспитать
себя, — пишет нам один из них, — мы заражены импе-
рией до мозга костей; мы- отстали, мы упали, мы по-
грязли в невежестве и самомнении... но это перевос-
питание впереди: теперь мы должны спасти себя, мы
должны действительно окреститься в той кровавой ку-
пели, о которой только болтал Наполеон; и мы это
сделаем». Скажу не обинуясь, что мои симпатии к
немцам не мешают мне желать их неудачи под Пари-
жем; и это желание не есть измена тем симпатиям:
для них же самих лучше, если они Парижа не возь-
мут. Не взяв Парижа, они не подвергнутся соблазну
сделать ту попытку реставрации императорского ре-
жима, о которой уже толкуют некоторые ультраусерд-
ные и патриотические газеты; они не испортят луч-
шего дела своих рук, они не нанесут Франции самой
кровавой обиды, которую когда-либо претерпевал по-
бежденный народ... Это будет еще хуже отнятия про-
винций! «Ватерлоо можно еще простить, — справед-
ливо заметил кто-то, — но Седан никогда!» «Про-
клятый — le maudit — в устах французского солдата
нет другого имени Наполеону; и могло ли оно быть
иначе? Не говорю уже о том, что народу, так глубоко,
так безжалостно пораженному, необходимо, по зако-
нам психологии, выбрать «козлище очищения»; а что
на этот раз «козлище» не невинное существо, в том,
я полагаю, не сомневаются даже «Московские ведо-
мости».
Но, повторяю, роль меча еще не кончена... он один
разрубит гордиев узел.

А я все-таки скажу: хоть и нельзя жёлать полной
победы немцев, но самая эта победа нам должна слу-
жить уроком: она является торжеством большего зна-
ния, большего искусства, сильнейшей цивилизации:
наглядно, с несомненной, поразительной ясностью по-
казано нам, что доставляет победу.

И. Т.

Баден-Баден, 18-го (30-го)' сентября.

Сегодня мне невольно приходили в голову началь-
ные стихи гётевской поэмы: «Герман* и Доротея». Так
же, как и в том городе, народонаселение Бадена от-
правилось на большую дорогу смотреть «печальное
шествие злополучных, из родины изгнанных людей» —
то есть семнадцатитысячного страсбургского гарни-
зона, которому пока назначено местопребывание
в Раштатте. (Замечу кстати, что «героическая» защита
Страсбурга далеко не оправдала эпитета, заранее дан-
ного ей французами; не говоря уже о Севастополе, она
не может идти в сравнение даже с защитою Антвер-
пена в 1832 году, которая продолжалась тоже около
месяца, но где генерал Шассе сдался только после
взятия штурмом форта св. Лаврентия, командовавшего
всем городом; впрочем, ни один друг человечества не
будет жалеть о том, что генерал Урих избег ненужного
кровопролития, не дождавшись штурма. Говорят,
у него не было больше пороха.) Длинная колонна плен-
ных, которых пешком привели из Страсбурга, сегодня
только в пять часов приблизилась к Раштатту, хотя
ожидали ее к двенадцати часам; она являла самую раз-
нообразную и живописную смесь мундиров: тут были
и пехотинцы двадцати различных полков, и кирасиры,
и артиллеристы, и жандармы, и зуавы, и тюркосы —
остатки мак-магоновской армии. Солдаты шли бодро
и даже весело — и не казались изнуренными, хотя
многие были босы; почти каждый из них держал
в руке шомпол или палку с нанизанными овощами и
плодами, картофелем, яблоками, морковью, кочанами
капусты; тюркосы скалили зубы и озирались, как дети;
офицеры шли молча, отдельными кучками, с опущен-
ными глазами, со скрещенными на груди руками: они
одни, казалось, чувствовали всю горечь своего поло-
жения. Комендант Раштатта выехал со всеми своими
адъютантами на встречу пленных и шел впереди ко-
лонны; несколько французских штаб-офицеров также
ехало верхом — все сохранили свои шпаги. Десятиты-
сячная публика, стоявшая по обеим сторонам дороги,
вела себя очень прилично — с полным уважением к не-
счастию побежденных; не было слышно ни одного кли-
ка, ни одного слова, оскорбительного для их само-
любия. Одна старая крестьянка засмеялась было при
виде одного действительно карикатурного тюркоса; но
ее тотчас осадил работник в блузе, промолвив: «Alles
zu seiner Zeit; heute lacht man nicht». (Все в свое время;
сегодня не смеются.) Это не мешает всем немцам чув-
ствовать великую радость при мысли о бесповоротном
(как они полагают) возвращении древнегерманского
города в лоно объединенной родины; притом они хо-
рошо знают, что падение Страсбурга ускорит падение
Парижа, давая им возможность отправить всю осад-
ную артиллерию по железной дороге, ставшей совер-
шенно свободною после сдачи Туля.

Удары не перестают падать, один за одним, на не-
счастную Францию. Я на днях имел продолжительные
разговоры с одним французом, только что возвратив-
шимся из Дижона, куда он ездил с целью попытаться
попасть в будущее Учредительное собрание. Выборы
в это собрание были отсрочены, как известно, на не-
определенное время, под влиянием телеграммы Фавра,
отправленной после его разговора с Бисмарком и по-
следовавшей затем прокламации Кремьё. Вот что го-
ворил мне француз, вернувшийся из Дижона: «У нас те-
перь нет собрания, нет правительства, нет армии — а
есть только ярость и решимость отчаянно драться до
конца. Умеренные люди молчат — и должны молчать;
действовать могут только одни крайние, беззаветные,
безумно-страстные; и, прибавил он, се sont peut-etre
les plus fous qui sont mai'ntenant les plus sages: ils
nous sauveront peut-etre (Самые безумные—быть
может, самые рассудительные: они спасут нас.) Если
Париж в состоянии продержаться три, четыре месяца;
если французы выкажут только часть того несокруши-
мого темперамента, который в конце концов доставил
испанцам победу над Наполеоном; если во всех депар-
таментах учредятся гверильясы, если самое падение
Парижа нас не смутит — дело может быть еще
выиграно. Надо заставить пруссаков бороться с при-
зраком, с пустотою, с совершенным отсутствием вся-
кого правительства — il faut faire le vide devant eux...
С кем они заключат мир, когда уже теперь они не ви-
дят перед собою ни одного ответственного, гарантиро-
ванного лица? Не за Наполеона же взяться в самом
деле? А между тем их громадная армия будет таять,
как воск; да они же не могут оставаться так долго вне
Германии, вдали от своих жилищ, семейств... Воору-
женная нация, способна только на короткие походы, а
паши средства неистощимы».

Вот какими речами старался мой знакомый хотя
несколько заглушить свою патриотическую скорбь...
Нельзя не согласиться, что в них есть значительная
доля истины. А между тем тот же самый француз ни-
сколько не скрывал от себя всех темных сторон того
самого положения, которое возбуждало его надежды:
особенно сокрушало его совершенное исчезновение
дисциплины во французской армии, на которое наме-
кал уже Трошю в известной своей брошюре... Импе-
рия превратила солдат в преторианцев, а преториан-
ская дисциплина нам известна из истории.

Все зависит, без сомнения, от того, как поведет себя
Париж; лучше Страсбурга, должно надеяться.

И, Т.
ЗАМЕТКА (О М. М. АПТОК О Л ЬС К О М)

Не могу не поделиться с читателями «Спб. ведомо-
стей» тем отрадным впечатлением, которое произвело
на меня новое проявление русского искусства. Я го-
ворю о статуе г. Антокольского, представляющей
Ивана Грозного. Мне довелось увидеть ее почти в са-
мый день моего возвращения в Россию. Слухи о ней
начали ходить в публике с конца прошлого года, ио
только весьма недавно небольшая мастерская моло-
дого ваятеля в Академии художеств стала наполняться
посетителями, желающими полюбоваться «новинкой».
И стоит ею любоваться, стоит радоваться ей. По силе
замысла, по мастерству и красоте исполнения, по глу-
бокому проникновению в историческое значение и са-
мую душу лица, избранного художником, — статуя эта
решительно превосходит все, что являлось у нас до сих
пор в этом роде. Царь Иван представлен сидящим на
богатом, старинном кресле; на голове его скуфья,
расстегнутый у ворота халат, в в и Хе подрясника, охва-
чен простым поясом; тяжелая шуба в широких склад-
ках падает кругом; на коленях у него лежит, как бы
скользя с них, раскрытое евангелие; известный, остро-
конечный посох воткнут в землю возле него. Тяжкое
раздумье овладело им: он, видимо — один, положим,
где-нибудь в отдаленном покое дворца в Александров-
ской слободе. Он понурил голову, сдвинул брови, сжал
губы — вниз и вбок устремил глаза... Одной рукой он
оперся о ручку кресла, как бы собираясь встать; дру-
гая лежит бессильно, обвитая четками, с подверну-
тыми пальцами. В наклоненном положении стана, в
неровном рисунке плечей, в каждой черте типически-вер-
ного, изможденного и все-таки величавого лица, в ка-
ждой подробности всей фигуры — так, кажется, и чи-
таешь все ощущения, все чувства, мысли, которые
смутно, и сильно, и горестно задвигались в этой уста-
лой душе. Тут и страх смерти, и раздражение боль-
ного человека, избалованного беззаветной властью, и
раскаяние, и сознание греха, и застарелая злоба, и
желчь, и подозрительность, и жестокость, и вечное иска-
ние измены... Он собирается встать, этот старый, злой,
больной человек, который в одно и то же время и рус-
ский — и царь, царь с ног до головы — не хуже ко-
роля Лира. И что он станет делать, как встанет? Пы-
тать? молиться? или пытать и молиться? Не нужно
быть особенно чутким человеком, чтоб понять, что хо-
тел сказать художник. То, что он задумал изобра-
зить, — дело сложное, как вообще все человечески-жи-
вое; но выполнил он свою задачу с такою очевидной
ясностью, с такой уверенностью мастера, что не вызы-
вает в зрителе ни малейшего колебания; а впечатле-
ние так глубоко, что отделаться от него невозможно;
невозможно представить себе Грозного иначе, чем ка-
ким его подстерегла творческая фантазия г. Антоколь-
ского. По искренней правде, гармонии и несомненности
впечатления его произведение напоминает древних,
хотя, с другой стороны, оно всей сущностью своей при-
надлежит к новейшей, характерно-психологической,
живописно-исторической школе ваяния. Особенно пора-
зительно в этой статуе счастливое сочетание домаш-
него, вседневного * и трагического, значительного...
И с каким верным тактом все это проведено! Укажу
хоть на скуфью, которую, говорят, многие критики из
традиционных классиков желали бы видеть устранен-
ной и которую неподдающееся чутье художника,
к счастью, удержало. Каким образом возвысился он до
такого ясного понимания своей задачи — я, судя по
прошедшему, не могу себе дать хорошенько отчета; но
факт перед глазами, и поневоле приходится восклик-
нуть: «Spiritus flat ubi vult» Ч

Я в состоянии сообщить несколько достоверных
сведений о художнике, так блистательно начавшем
свою карьеру. Марк Матвеевич Антокольский родился
в 1842 году в городе Вильно. Родители его содержали
трактир, и дю тринадцатилетнего (возраста маленький
Марк им помогал по хозяйству. Но страсть к рисова-
нию в нем уже тогда развилась до того, что посети-
тели трактира начали обращать внимание родителей
на.их сына. Они отдали мальчика в учение к позумент-
щику; Марку это занятие не пришлось по вкусу — и
родители решились сделать его резчиком. У нового
хозяина Марк, заваленный дневной работой, по ночам
должен был прятаться на чердаке, чтоб предаваться
там на свободе своему любимому занятию — рисова-
нию. Натерпевшись горя до семнадцати лет, он не вы-
держал более этой жизни — и убежал от хозяина.
Резчицкой работой он добывал себе средства к про-
питанию. На двадцать втором году от роду он сделал
«Головы Христа и божьей матери» из дерева; профес-
сор Пименов заметил это произведение, и Антоколь-
ский решился поступить в Академию вольнослушаю-
щим. В 1864 году он сделал «Еврея-портного» из де-
рева, за что получил серебряную медаль. В 1865 году
сделал «Скупого» из кости, за что снова получил ме-
даль и стипендию от государя-императора. Газеты на-
чали хорошо отзываться о нем. Первым, вполне серьез-
ным произведением г. Антокольского была группа:
«Христос и Иуда»; потом в 1868 году он изобразил
«Нападение инквизиторов на евреев». Это произведе-
ние, в котором г. Антокольский попытался предста-
вить не одни фигуры, но и обстановку их, — возбудило
протест со стороны художников и любителей, которые
находили, что в нем он переступил границы ваяния.
Продолжать работать после 1868 года в Академии
стало ему невозможным, так как классные занятия он
кончил, а конкурировать вольнослушающим не дозво-
ляется. Г-н Антокольский поехал в Берлин, но скоро

1 Дух веет, где хочет (лат.)\
оттуда возвратился и в 1870 году принялся за Ивана
Грозного.

Несколько дней тому назад совет Академии произ-
вел его в академики — и, как слышно, он получил за-
каз на исполнение своей статуи из бронзы. Смею ду-
мать, что было бы желательнее видеть ее исполненной
из мрамора, так как мрамор гораздо способнее пере-
дать всю тонкость психологических черт и деталей,
которыми изобилует произведение г. Антокольского.
Замечу кстати, что подходящая к тому же роду
скульптуры известная, тоже сидящая, фигура Воль-
тера в Париже, работы знаменитого Гудона (Нои-
don) —тоже из мрамора.

К сожалению, здоровье г. Антокольского далеко
не удовлетворительно; врачи посылают его в Италию,
и должно желать, чтоб как можно скорее попали ему
в руки те средства, которых у него нет и без которых
поездка в чужие края немыслима. Было бы грустно
думать, что скорое осуществление подобного желания
может встретить какие-либо препятствия.

С. Петербург,
10-го февраля 1871 г.
(ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ СОЧИНЕНИЙ
18 74 Г.>

Считаю не лишним сказать два- слова по поводу
предстоящего издания. В него вошли — сверх статей,
помещенных в последнем издании (1869 года) —
«Вешние воды», «Пунин и Бабурин» — в несколько
дополненном виде, три новых отрывка из «Записок
охотника» — а именно: «Конец Чертопханова», «Жи-
вые мощи» и «Стучит!» (этот последний отрывок не
был нигде напечатан и является в первый раз) — и
два отрывка из «Литературных и житейских воспоми-
наний»: «Поездка в Альбано и Фраскати» — и «Наши
послали!» Обещанная статья: «Семейство Аксаковых
и славянофилы», по некоторым соображениям, в изъ-
яснение которых входить теперь не у места, заменяется
неизданным отрывком из «Записок охотника». Позво-
ляю себе надеяться, что читатели извинят мне это
изменение.

И. Т.

Москва

Май, 1874 года.
(ПЕРЕВОД «ГЕРМАНИИ» ГЕЙНЕ
П А РУ С СК И Й Я 3 Ы К)

Позволяем себе рекомендовать русским читателям
предлежащий перёвод «Путешествия в Германию»
одного из самых замечательных произведений гениаль-
ного Генриха Гейне.

Распространяться о достоинствах этой поэмы —
нечего: кому же она неизвестна и кто не знает, что
именно теперь Гейне едва ли не самый популярный
чужеземный поэт у нас в России? Пересадить этот
яркий, душистый, — иногда слишком душистый, цветок
на родимую почву было задачей не легкой; но, на-
сколько мы можем судить, переводчик исполнил ее и
добросовестно и счастливо, что не всегда совпадает,
заметим кстати.

Мы не сомневаемся, что труд нашего соотечествен-
ника будет встречен единодушным одобрением всех
любителей истинной поэзии, юмора и ума.

Иван Тургенев

Париж

Декабрь 1874.
(«ДВА ГУСАРА» Л. Н. ТОЛСТОГО)

«DEUX HUSSARDS»

L’auteur de la nouvelle offerte aujourd’hui aux
lecteurs du «Temps», le comte Leon Tolstoi, est un des
plus remarquables ecrivains de la nouvelle ecole litte-
raire russe, de cette ecole qui procede de Pouchkine et
de Gogol, et bien plus de notre grand humoriste que
de notre grand poete. On peut meme dire qu’apres
la publication (en 1870) du dernier ouvrage du comte
Tolstoi, «La guerre et la paix», composition originale
et vaste, qui tient a la fois de Гёрорёе, du roman histo-
rique et de l^tude de moeurs, c’est lui qui tient dёcidё-
ment le premier rang dans la faveur du public. Nd en
1828, il est dans toute la force de 1’age, et promet de
fournir une longue et brillante carriere.

Le comte Lёon Tolstoi, а 0ёЬи1ё en 1852 par un гёс^
intitute «L’enfance», qui attira aussitot sur lui l’attention
des connaisseurs et de la critique. C^tait une ёк^е
des premieres аппёеэ de la vie humaine, dans le genre
de ce que Charles Dickens a tentd de faire dans son
charmant roman de «Dombey et fils»; une grande finesse
d’observation psychologique s’y allie a la plus touchante
podsie. Plus tard vinrent des recits militaires d’une
couleur admirable, sobre et puissante. (L’auteur etait
officier d’artillerie; il avait servi au Caucase et pendant
le siege de Sebastopol.) A ces recits succederent des
nouvelles aussi remarquables par le fond que par
la forme; 1’une d’eIles, assez improprement intitulee
«Les cosaques», offre la peinture la plus vive et la plus
vraie du Caucase et de ses habitants. «La guerre et
la paix», dont j’ai parle plus haut, vint clore la liste
des oeuvres du comte Tolstoi dans le passe; un nouveau
grand reman du a sa plume se publie actuellement
a Moscou.

Je ne crois pas devoir m’etendre sur les merites
particuliers «Des deux hussards»; le lecteur les sentira
sans que j’aie besoin de 1’en avertir. Il suffit de dire que
cette nouvelle donne une idee assez exacte de la maniere
du comte Leon Tolstoi. Lui aussi, il est dans ce grand
courant realiste qui, a 1’heure actuelle, domine partout
dans la litterature et dans les arts; mais il a une couleur
et une note qui lui sont propres.

Ivan Tourgueneff

(Перевод.}

Автор рассказа, предлагаемого ныне читателям «Temps»,
граф Лев Толстой, один из самых замечательных писателей но-
вой русской литературной школы, той школы, которая исходит
от Пушкина и Гоголя и гораздо более от нашего великого юмо-
риста, чем от нашего великого поэта. Можно даже сказать, что
по напечатании (в 1870 году) последнего сочинения графа Тол-
стого «Война и мир», произведения оригинального и многосторон-
него, заключающего в себе вместе эпопею, исторический роман
и очерк нравов, он решительно занимает первое место в распо-
ложении публики. Он родился в 1828 году, находится в полном
цвете сил, и ему предстоит продолжительное и блестящее по-
прище.

Граф Лев Толстой выступил на сцену в 1852 году с расска-
зом под названием «Детство», который сразу обратил на себя
внимание знатоков и критики. Это очерк первых лет человече-
ской жизни вроде того, что пытался представить Чарльз Диккенс
в своем прелестном романе «Домби и сын»; тонкость психологи-
ческого наблюдения соединяется- в нем с самою трогательною
поэзией. Впоследствии появились военные рассказы характера
превосходного, трезвого и мощного (автор был артиллерийским
офицером; он служил на Кавказе и во время осады Севастополя).
За этими рассказами следовали повести столь же замечатель-
ные по форме, как и по содержанию; одна из них, не совсем
точно названная «Казаки», представляет самую живую и самую
верную картину Кавказа и его жителей. «Война и мир», о которой
я упомянул выше, заключила этот "список произведений графа
Толстого; новый большой роман, принадлежащий его перу, начат
теперь печатанием в Москве.

Я не имею в виду распространяться об особенных достоин-
ствах «Двух гусар»; читатель сам почувствует их без моего
предуведомления. Достаточно сказать, что этот рассказ дает до-
вольно точное понятие о манере графа Льва Толстого. Он также
принадлежит к великому реалистическому потоку, который в на-
стоящее время господствует повсюду в литературе и искусствах,
но он имеет оттенок и тон, собственно ему принадлежащие.

*	Ив. Тургенев
(ПЕРЕВОД «ДЕМОНА»
ПА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК)

Со времени великих наполеоновских войн начала
нынешнего столетия Россия, ее политика, ее будущ-
ность, ее историческая роль стали, как известно, воз-
буждать особенное внимание европейцев; но только
в последнее время внимание это обратилось на рус-
скую литературу и начали появляться переводы всех
более замечательных русских произведений на так
называемые «культурные» языки. Англичане, вообще
не слишком податливые на подобное присвоение
чуждых элементов, не остались, однако, позади: стоит
упомянуть добросовестные труды 'почтенного В. Роль-
стона. Позволяем себе довести до сведения отечествен-
ных читателей о появлении нового труда в том же на-
правлении. Молодой английский литератор А. Стифен,
изучивши русский язык — он для этой цели посетил
наше отечество — и пленившись красотами лермонтов-
ской музы,1 перевел «Демона» стихами, что состав-
ляет подвиг немалый, особенно если принять в сооб-
ражение красивую сжатость и энергию лермонтов-
ского стиха, правда, не достигшего еще в «Демоне»
своей окончательной формы. Г-н Стифен не скрывал
от самого себя трудностей своего предприятия: перевод
в прозе имел бы на своей стороне важное преимуще-
ство большей точности и верности — но поэтическая
физиономия утратила бы свои права. Должно со-
знаться, что г. Стифен — в целом — удачно разрешил
свою задачу — хотя он и был вынужден в иных местах
своего переложения несколько расплыться в ширину и
прибегать к реторической фразеологии, освещенной
байроновской традицией. Как бы то ни -было, нам ка*
жется, что он имеет право на русское спасибо, тем бо-
лее что, по слухам, «Демон» встретил очень лестный
прием со стороны английской публики.

Ив. Тургенев

Париж.

Июль. 1875
(«ОЧЕРКИ И РАССКАЗЫ» Л. К Л АДЕ Л Я>
Предисловие

Леон Кладель, рассказы которого предлагаются
русской публике в переводе г-жи Успенской, принад-
лежит к новой школе французских романистов, кото-
рые поставили себе целью изучение и воспроизведение
общественной жизни в ее типических проявлениях.
Школа эта, получившая во Франции не совершенно
точное название реалистической, — ведет свое начало
от Бальзака и в настоящее время считает своими глав-
ными представителями: Флобера, Зола, Гонкура и др.
В ней выразилось то особенное направление челове-
ческой мысли, которое, заменив романтизм тридцатых
годов и с каждым годом все более и более распростра-
няясь в европейской литературе, проникло также в
искусство, в живопись, в музыку. Тщательное и добро-
совестное воспроизведение народного быта составляет
одну из главнейших задач новой школы, одну важную
часть ее программы; и Л. Кладель, происхождением и
убеждениями своими близко стоящий к народу, обра-
тил на исполнение этой задачи все силы своего та-
ланта. Писатели этой школы, как известно, пользуются
в России едва ли не большей симпатией, чем в соб-
ственном отечестве; этот, на первый взгляд, порази-
тельный факт легко объясняется многими историче-
скими и социологическими данными, в разбирательство
которых входить было бы теперь, впрочем, неуместно.
Достаточно сказать, что эти писатели находят у нас
удобную и уже разработанную почву. А потому мы не
сомневаемся, что произведения Л. Кладеля, в переводе
г-жи Успенской, найдут у нас сочувственный прием, и
мы ограничимся только тем, что позволим себе обра-
тить на эти замечательные рассказы внимание тех из
русских читателей, в глазах которых наша рекоменда-
ция имеет еще некоторое значение. Прибавим кстати,
что переводить Кладеля — дело трудное: он, как все
писатели его школы, стилист, поклонник изящной
формы, виртуоз, доходящий иногда до изысканности;
но г-жа Успенская с честью вышла из предпринятой ею
борьбы.

Ив. Тургенев

Париж, 1876.
(НОВЫЕ ПИСЬМА ПУШКИНА)

От издателя

Едва ли кто-нибудь может сомневаться в чрезвы-
чайном интересе этих новых писем Пушкина. Не го-
воря уже о том, что каждая строка величайшего рус-
ского поэта должна быть дорога всем его соотечествен-
никам; не говоря и о том, что в этих письмах — как и
в прежде появившихся, так и бьет струею светлый и
мужественный ум Пушкина, поражает прямизна и вер-
ность его взглядов, меткость и как бы невольная кра-
сивость выражения; но вследствие исключительных
условий, под влиянием которых эти письма были на-
чертаны, они бросают яркий свет на самый характер
Пушкина и дают ключ ко многим последовавшим со-
бытиям его жизни, даже и к тому, печальному и го-
рестному, которым, как известно, она закончилась.

Писанные со всею откровенностью семейных отно-
шений, без поправок, оговорок и утаек, они тем яснее
передают нам нравственный облик поэта.

Несмотря на свое французское воспитание, Пушкин
был не только самым талантливым, но и самым русским
человеком своего времени; и уже с одной этой точки зре-
ния его письма достойны внимания каждого образован-
ного русского человека; для историка литературы
они — сущий клад: нравы, самый быт известной эпохи
отразились в них хотя быстрыми, но яркими чертами.

Позволю себе прибавить от своего имени, что я
считаю избрание меня дочерью Пушкина в издатели
этих писем одним из почетнейших фактов моей лите-
ратурной карьеры; я не могу довольно высоко оценить
доверие, которое она оказала мне, возложив на меня от-
ветственность занеобходимыесокращения и исключения.

Быть может, я до некоторой степени заслужил это
доверие моим глубоким благоговением перед памятью
ее родителя, учеником которого я считал себя с «младых
ногтей» и считаю до сих пор... «Vestigia semper adora» L

Впрочем, тщательный пересмотр писем привел
меня к убеждению, что можно было ограничиться
только самыми необходимыми и немногочисленными
•исключениями; в большинстве случаев исключения
эти обусловливаются излишней «энергией» фразы:
Пушкин, как истый русский человек, да и к тому же
в письмах, носивших строго частный характер, не лю-
бил стесняться.

Не должно также забывать, что со времени начер-
тания этих писем прошло почти полвека — и что, следо-
вательно, когда дело идет о выяснении такой личности,
каковою был Пушкин, история вступает в свои права —
и давность облекает своим почтенным покровом то, что
могло бы прежде показаться слишком интимным, слиш-
ком близко касающимся отдельных частных лиц.

Сама дочь поэта, решившись поделиться с отече-
ственной публикою корреспонденцией своего родителя,
адресованной к его жене — ее матери, — освятила, так
сказать, наше право перенести весь вопрос в более возвы-
шенную и безучастную — как бы документальную сферу.

Нам остается искренне поблагодарить графиню
Н. А. Меренберг за этот поступок, на который она, ко-
нечно, решилась не без некоторого колебания, — и вы-
разить надежду, что ту же благодарность почувствует
и докажет ей общественное мнение.

Иван Тургенев

Париж.

Ноябрь, 1877.

1 Следы прошлого всегда обожаю (итал.)<
<0 ЮБИЛЕЕ К РАШЕВСКОГО)

Буживаль, 15(27) сентября 1879.

К искреннему сожалению, непредвиденные обстоя-
тельства помешали моему намерению присутствовать
на знаменательном торжестве, устраиваемом в Кра-
кове в честь славного ветерана польской литературы.
Мне остается просить вас передать почтенному юби-
ляру выражение моих горячих поздравлений и поже-
ланий, с уверенностью могу прибавить, что в лице
моем громадное большинство русской интеллигентной
публики приветствует Крашевского и братски жмет
его руку. Пускай же он примет этот привет как залог
сближения между двумя племенами, столь долго раз-
розненными прошедшею историею и вступающими, на-
конец, в новую и плодотворную эру свободного, друж-
ного и мирного развития. Ввиду благ, которые сулит
близкое будущее, русский писатель, ученик Пушкина,
заочно поднимает заздравный кубок в честь польского
поэта, сподвижника Мицкевича.

Пр<имите> и проч.
<Р А С СК АЗ И. Я. ПАВЛОВСКОГО «ЕN СЕ L L U LЕ.
1М Р R Е S S I О N S D' U N N IП I L I S Т Е»>

Vendredi 17 octobre <1879).

Mon- cher monsieur Hebrard, voici un fragment
de memoires autobiographiques qui m’a paru digne
d’etre communique aux lecteurs de votre journal.
L’auteur est un de ces jeunes Russes, trop nombreux
par le temps quf court, dont les opinions ont ete jugees
dangereuses et punissables par le gouvernement de mon
pays. Sans approuver nullement ses opinions, j’ai cru
que le recit naif et sincere de ce qu’il a eu a souffrir
pourrait tout en excitant de I’interet pour sa personne,
servir a prouver combien la prison cellulaire preventive
est peu justifiable aux yeux d’une saine legislation.
J’espere que vous serez frappe comme moi par l’accent
de verite qui regne dans ces pages, ainsi que par
1’absence de recriminations et de reproches inutiles, si-
non deplaces. Vous verrez que ces nihilistes, dont il est
question depuis quelque temps, ne sont ni si noirs, ni si
endurcis qu’on veut bien les representer.

Recevez, mon cher monsieur Hebrard, 1’assurance
de mes meilleurs sentiments.

Ivan Tourgueneff
(П е р е в о д.у

<В ОДИНОЧНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ.
ВПЕЧАТЛЕНИЯ НИГИЛИСТА>

Пятница 17 октября (1879\

Любезный г. Эбрар, вот отрывок из автобиографических
записок, достойный, мне кажется, чтобы его сообщили читателям
вашей газеты. Автор его — один из тех довольно многочислен-
ных в наше время молодых русских, чьи убеждения правитель-
ство моей страны признало опасными и заслуживающими нака-
зания. Нисколько не разделяя этих убеждений, я полагаю, что
простодушный и искренний рассказ о перенесенных, им испыта-
ниях способен не только возбудить интерес к его личности, но
и свидетельствовать о том, что предварительное одиночное за-
ключение никак не может быть оправдано с точки зрения разум-
ного законодательства. Надеюсь, что вас, как и меня, взволнует
правдивость, которою дышат эти страницы, а также отсутствие
упреков и жалоб, быть может законных, но бесполезных. Вы
увидите, что эти нигилисты, о которых столько говорят послед-
нее время, и не так черны, и не так ожесточены, как их обычно
изображают.

Примите, любезный г. Эбрар, выражение моей преданности.

Иван Тургенев
(ОТВЕТ «ИНОГОРОДНОМУ ОБЫВАТЕЛ Ю»
Письмо к редактору «Вестника Европы»)

Любезный М<ихаил> М<атвеевич> — Вам, как ста-
ринному моему приятелю, хорошо известно, с какой не-
охотой я решаюсь занимать публику вопросами, лично
до меня касающимися; но прочтенная мною на днях
корреспонденция г. «Иногороднего обывателя» в «Мос-
ковских ведомостях» вынуждает меня взяться за перо.

Корреспонденция эта появилась по поводу напеча-
танного в газете «Temps» моего письма, предпослан-
ного рассказу изгнанника, содержавшегося в одиноч-
ном заключении в течение четырех лет, — рассказу,
представлявшему исключительно психологический и,
пожалуй, судебный интерес.

Если бы г. «Иногородный обыватель» ограничился
одними посильными оскорблениями, я бы не обратил
на них внимания, зная, из какой «кучи» идет этот
«гром»; но он позволяет себе заподозревать мои убе-
ждения, мой образ мыслей, — и я не имею права от-
вечать на это одним презрением.

Приписывая мне всяческие неблагородные побу-
ждения и чуть ли не преступные намерения, г. «Ино-
городный обыватель» обвиняет меня в низкопоклон-
стве, в заискивании, в «кувыркании» перед некоторой
частью нашей молодежи. Такого рода заискивание
предполагает отступничество от собственных убежде-
ний и подделывание под чужие. Но, не хвастаясь и не
обинуясь, а просто констатируя факт, я имею право
утверждать, что убеждения, высказанные мною и пе-
чатно, и изустно, не изменились ни на йоту в послед-
ние сорок лет; я не скрывал их никогда и ни перед
кем. В глазах нашей молодежи — так как о ней идет
речь — в ее глазах, к какой бы партии она ни принад-
лежала — я всегда был и до сих пор остался «посте-
пеновцем», либералом старого покроя в английском,
династическом смысле, человеком, ожидающим реформ
только свыше, — принципиальным противником рево-
люций, — не говоря уже о безобразиях последнего вре-
мени. Молодежь была права в своей оценке — и я по-
чел бы недостойным и ее и самого себя представляться
ей в другом свете. Те овации, о которых упоминает
г. «Иногородный обыватель», мне были приятны и до-
роги именно потому, что не я шел к молодому поколе-
нию, нерасположение которого я весьма философи-
чески переносил в течение пятнадцати лет (со времени
появления «Отцов и детей»), но потому, что оно шло
ко мне; они были мне дороги, эти овации, как доказа-
тельство проявившегося сочувствия к тем убеждениям,
которым я всегда был верен и которые громко выска-
зывал в самых речах моих, обращенных к людям, ко-
торым угодно было меня чествовать.

С какой же стати мне было лгать и заискивать в них,
когда они сами мне протягивали руки и верили мне?

И как подумаешь, из чьих уст исходят эти клеветы,
эти обвинения?! Из уст человека, с младых ногтей за-
служившего репутацию виртуоза в деле низкопоклон-
ства и «кувыркания», сперва добровольного, а нако-
нец, даже невольного! Правда — ему ни терять, ни
бояться нечего: его имя стало нарицательным' име-
нем, — и он не из числа людей, которых дозволительно
потребовать к ответу. Но и в его положении оглядка
.не мешает: во всяком случае не ему упоминать об
«опозоренных сединах»; незачем обращать взоры чи-
тающей публики на собственную голову. Публика и без
того хорошо его знает... и, смею прибавить, знает и меня.

Ив. Тургенев
Париж, rue de Douai

2-го января 1880 г._
П Е Р Г А М С К И Е РАСКОПКИ

Письмо в редакцию

„.Отведите мне две-три странички вашего журнала
для того, чтоб я мог цоделиться с его читателями тем
глубоким впечатлением, которое произвели на меня, во
время моего недавнего проезда через Берлин, приобре-
тенные прусским правительством мраморные горелье-
фы лучшей, эпохи аттического ваяния (Ш-го столетия
до Р. X.), открытые в Пергаме (не в древней Трое) —
в столице небольшого малоазийского царства, сперва
покоренного, как и весь греческий мир, Римом — а по-
том разоренного наплывохМ варваров. Существование
этих горельефов, воздвигнутых кем-то из царствовав-
шей династии Атталов и считавшихся у древних одншм
из чудес вселенной, было, конечно, не безызвестно
ученым — германским ученым в особенности; о них го-
ворится в сохранившемся сочинении одного довольно,
впрочем, темного писателя П-го столетия; но честь от-
крытия этих великолепных останков принадлежит гер-
манскому консулу в Смирне Туманну—а заслуга,
скорее — счастие приобретения их, выпала на долю
прусского правительства, при энергическом содействии
крон-принца. Все дело было ведено очень ловко й
тайно; во-время были высланы инженеры и ученые
профессора, — во-время куплен участок земли, близ
деревушки Бергама, под которой скрывались все эти
сокровища; самый фирман султана на владение откры-
тыми мраморами, а не одними снимками с них (как то
сделало греческое правительство), был очень удачно и
тоже во-время получен, и в конце концов Пруссия —
за какие-нибудь ничтожнейшие 130 000 марок — за-
крепила за собою такое завоевание, которое, конечно,
принесет ей .больше славы, чем завоевание Эльзаса
и Лотарингии, и, пожалуй, окажется прочнее.

Эти горельефы составляли собственно фронтон или
фриз громадного алтаря, посвященного Зевесу к Пал-
ладе (фигуры в полтора раза превосходят человече-
ский рост) — стоявшего перед дворцом или храмом
Аттала. Они найдены на довольно незначительной глу-
бине — и хотя разбиты на части (всех отдельных кус-
ков собрано более 9000 — правда, иные куски аршина
полтора в квадрате и более), — но главные фигуры и
даже группы сохранены, и мрамор не подвергся тем
разрушительным влияниям открытого воздуха и про-
чим насилиям, от которого так пострадали останки
Парфенона. Все эти обломки были тщательно перену-
мерованы, уложены на двух кораблях — и привезены
из Малой Азии в Триест (два других корабля еще в
дороге с остатками четырех колоссальных статуй и
архитектурных частей) — потом отправлены по желез-
ной дороге в Берлин. Теперь они занимают несколько
зал в Музеуме, на полу которых они разложены — и
понемногу складываются в прежнем своем порядке,
под наблюдением комиссии профессоров и с помощью
целой артели искусных итальянских формовщиков.
К счастью, главные группы сравнительно меньше по-
страдали — и публика, которой позволяется раз в не-
делю осматривать их с высоты небольших подмостков,
окружающих лежащие мраморы, может уже теперь
составить себе понятие о том, какое поразительное
зрелище представят эти горельефы, когда, сплоченные
и воздвигнутые вертикально в особенно для них
устроенном здании, они предстанут перед удивлен-
ными взорами нынешних поколений во всей своей
двухтысячелетней, скажем более — в своей бессмерт-
ной красоте.
Эти горельефы (многие из тел так выпуклы, что
совсем выделяются из задней стены, которая едва с
одной стороны прикасается их членов), — эти го-
рельефы изображают битву богов с титанами или ги-
гантами, сыновьями Гэи (Земли). Не можем здесь же,
кстати, не заметить, что какое счастье для народа об-
ладать такими поэтическими, исполненными глубокого
смысла религиозными легендами, какими обладали
греки, эти аристократы человеческой породы. Победа
несомненная, окончательная — на стороне богов, на
стороне света, красоты и разума; но темные, дикие
земные силы еще сопротивляются — и бой не кончен.
Посередине всего фронтона Зевс (Юпитер) поражает
громоносным оружием, в виде опрокинутого скиптра,
гиганта, который падает стремглав, спиною к зрителю,
в бездну; с другой стороны — вздымается еще гигант,
с яростью на лице — очевидно, главный борец, — и,
напрягая свои последние силы, являет такие контуры
мускулов и торса, от которых Микель-Анджело пришел
бы в восторг. Над Зевсом богиня Победы парит, рас-
ширяя свои орлиные крылья, и высоко вздымает
пальму триумфа; бог солнца, Аполлон, в длинном лег-
ком хитоне, сквозь который ясно выступают его боже-
ственные, юношеские члены, мчится на своей колес-
нице, везомый двумя конями, такими же бессмерт-
ными, как он сам; Эос (Аврора) предшествует ему,
сидя боком на другом коне, в перехваченной на груди
струистой одежде, и, обернувшись к своему богу, зовет
его вперед взмахом обнаженной руки; конь под ней
так же — и как бы сознательно — оборачивает назад
голову; под колесами Аполлона умирает раздавленный
гигант, — и словами нельзя передать того трогатель-
ного и умиленного выражения, которым набегающая
смерть просветляет его тяжелые черты; уже одна его
свешенная, ослабевшая, тоже умирающая рука есть
чудо искусства, любоваться которым стоило бы того,
чтобы нарочно съездить в Берлин. Далее, Паллада
(Минерва), одной рукой схватив крылатого гиганта за
волосы и волоча его по земле, бросает длинное копье
другою, круто поднятой и закинутой назад рукою,
между тем как ее змея, змея Паллады, обвившись
вокруг побежденного гиганта, впивается в него зубами.
Кстати заметить, что почти у всех гигантов ноги за-
канчиваются змеиными телами, — не хвостами, а те-
лами, головы которых также принимают участие в
битве; Зевсовы орлы их терзают, — уцелела одна змеи-
ная широкая, раскрытая пасть, захваченная орлиной
лапой. Там Цибелла (Деметер), мать богов, мчится
на льве, передняя часть которого, к сожалению, про-
пала (много обломков мрамора было сожжено вар-
варами на известь); человеческая нога судорожно упи-
рается в брюхо льву — и своей поразительной реаль-
ной правдой служит противоположностью другой,
идеально прекрасной ноге, несомненно принадлежав-
шей богу, победоносно наступившему на мертвого ги-
ганта. Вакх-Дионизос, Диана-Артемида, Гефест-Вул-
кан — также в числе бойцов-победителей; есть другие
еще, пока безыменные боги, нимфы, сатиры, — всех
фигур около сорока и все свыше человеческого роста!
Поразительна фигура Гэи (Земли), матери гигантов;
вызванная гибелью своих сынов, она до половины кор-
пуса, до пояса, поднимается из почвы... Нижняя часть
ее лица отбита (головы Зевса и Паллады — увы! —
также исчезли), но какой величавой и бесконечной
скорбью веет от ее чела, глаз, бровей, ото всей ее ко-
лоссальной головы — это надо видеть... на это даже
намекнуть нельзя. Все эти — то лучезарные, то гроз-
ные, живые, мертвые, торжествующие, гибнущие фи-
гуры, эти извивы чешуйчатых змеиных колец, эти рас-
простертые крылья, эти орлы, эти кони, оружия, щиты,
эти летучие одежды, эти пальмы и эти тела, красивей-
шие человеческие тела во всех положениях, смелых до
невероятности, стройных до музыки, — все эти разно-
образнейшие выражения лиц, беззаветные движения
членов, это торжество злобы, и отчаяние, и веселость
божественная, и божественная жестокость — все это
небо и вся эта земля — да это мир, целый мир, перед
откровением которого невольный холод восторга и
страстного благоговения пробегает по всем жилам.
И вот еще что: при виде всех этих неудержимо свобод-
ных чудес куда деваются все принятые нами понятия о
греческой скульптуре, об ее строгости, невозмутимости,
оо ее сдержанности в границах своего специаль-
ного искусства, словом, об ее классицизме, — все эти
понятия,'которые, как несомненная истина, были пере-
даваемы нам нашими наставниками, теоретиками, эсте-
тиками, всей нашей школой и наукой? — Правда, нам
по поводу, например, Лаокоона или умирающего Гла-
диатора, наконец фарнезского Быка говорили о том,
что и в древнем искусстве проявлялось нечто напоми-
нающее то, что. гораздо позже называлось роман-
тизмом и реализмом; упоминали о родосской школе
ваяния, даже о пергамской школе; но тут же замечали,
что все эти произведения уже носят некоторый отте-
нок упадка, доходящего, например, в фарнезскОхМ Быке
до рококо; толковали о границах живописи и ваяния и
о нарушении этих границ; но какая же может быть
речь об упадке перед лицом этой «Битвы богов с ги-
гантами», которая и по времени своего происхождения
относится к лучшей эпохе греческой скульптуры — к
первому столетию после Фидиаса? Да и как подвести
эту «Битву» под какую-либо рубрику? Конечно, «реа-
лизм»— уж если взять это слово — реализм некото-
рых подробностей изумителен, там попадаются обуви,
складки тканей, переливы кудрей, даже вихры шерсти
над копытами коней, оттенка которых не перещего-
ляют самые новейшие итальянские скульпторы, а уж
на что они теперь в этих делах мастера! Конечно, «ро-
мантизм», в смысле свободы телодвижения, поз, са-
мого сюжета, в устах иного французского педанта по-
лучил бы название всклокоченного — «echevele»; но
все эти реальные детали до того исчезают в общем це-
лостном впечатлении, — вся эта бурная свобода ро-
мантизма до того проникнута высшим порядком и
ясным строем высокохудожественной, идеальной
мысли, что нашему брату-эпигону только остается пре-
клонить голову и учиться,—учиться снова, перестроив
все, что он до сих пор считал основной истиной своих
соображений и выводов. Повторяю, эта «Битва богов»,
действительно, откровение, и когда — не раньше,
однако, года или двух — воздвигнется, наконец, перед
нами этот «алтарь», все художники, все истинные
любители красоты должны будут ходить к нему на по-
клонение.

Я только вскользь упомянул о тех тысячах неболь-
ших обломков, которые тут же лежали на полу зал и
которые постепенно поступают, по мере возможности,
на свои места. Ходя вокруг них, беспрестанно пора-
жаешься то каким-нибудь прелестным плечом, то
частью руки или ноги, то клочком волнистой туники, то
просто архитектурным украшением... Между прочим,
там есть небольшая, вполне сохранившаяся женская
голова из желтоватого мрамора, которая и по разме-
рам не подходит ни одной богине... Я забыл сказать,
что по бокам этого огромного алтаря существовали ба-
рельефы, меньшей величины и более плоские... Эта
прелестная голова до того кажется, по выражению,
нам современною, что, право, невольно думаешь, что
она и Гейне читала и знает Шумана...

Однако довольно. Позволю себе прибавить одно
слово: выходя из Музеума, я подумал: «Как я счаст-
лив, что я не умер, не дожив до последних впечатле-
ний, что я видел все это!» Смею полагать, что и
другие подумают то же самое, проведя час-другой в
созерцании пергамских мраморов «Битвы богов с ги-
гантами».

С.-Петербург.

18 марта 1880 г.

Ив. Тургенев
ПРЕДИСЛОВИЕ (К СОБРАНИЮ РОМАНОВ
В ИЗД АНИ И 18 80 Г.)

Решившись в предстоящем издании поместить все
написанные мною романы («Рудин», «Дворянское
гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» и «Новь»)
в последовательном порядке, считаю нелишним объяс-
нить, в немногих словах, почему я это сделал. Мне хо-
телось дать тем из моих читателей, которые возьмут
на себя труд прочесть эти шесть романов сподряд,
возможность наглядно убедиться, насколько справед-
ливы критики, упрекавшие меня в изменении однажды
принятого направления, в отступничестве и т. п. Мне,
напротив, кажется, что меня скорее можно упрек-
нуть в излишнем постоянстве и как бы прямолиней-
ности направления. Автор «Рудина», написанного в
1855-м году — и автор «Нови», написанной в 1876-м,
является одним и тем же человеком. В течение всего
этого времени я стремился, насколько хватило сил и
умения, добросовестно и беспристрастно изобразить и
воплотить в надлежащие типы и то, что Шекспир на-
зывает: «the body and pressure of time» \ и ту быстро
изменявшуюся физиономию русских людей культур-
ного слоя, который преимущественно служит предметом
моих наблюдений. Насколько это мне удалось — не мне

* «Самый образ и давление времени». (Прим, автора.).
судить; но смею думать, что читатели не усомнятся те-
перь в искренности и однородности моих стремлений.

Позволю себе прибавить несколько кратких замеча-
ний о каждом из этих шести романов, замечаний, не
лишенных, быть может, некоторого интереса.

«Рудин», написанный мною в деревне, в самый раз-
гар Крымской кампании, имел успех чисто литератур-
ный не столько в самой редакции «Современника»,
где он был помещен, сколько вне ее. Помнится, покой-
ный Некрасов, выслушав мое чтение, сказал мне: «Ты
затеял что-то новое; но между нами, по секрету, ску-
чен твой «РуДин». Правда, несколько недель спустя
тот же Некрасов, говоря со мною о только что напи-
санной им поэме «Саша», заметил, что «ты, мол, уви-
дишь, я в ней до некоторой степени подражаю твоему
«Рудину» — но ведь ты не рассердишься». Помню
также, что меня очень изумило письмо Сеньковского
(барона Брамбеуса), которого я чуждался, как вся
тогдашняя молодая школа, и который отнесся к «Ру-
дину» с великим сочувствием.

«Дворянское гнездо» имело самый большой успех,
который когда-либо выпал мне на долю. Со времени
появления этого романа я стал считаться в числе пи-
сателей, заслуживающих внимание публики.

Гораздо меньший успех имело «Накануне» — хотя
ни один из моих романов не вызвал столько статей в
журналах. (Самою выдающеюся была, конечно, статья
Добролюбова.) Покойный Н. Ф. Павлов сильно рас-
критиковал меня — а другому, ныне также покойному
критику, некоему Дарагану дали даже обед по под-
писке в благодарность за весьма строгую статью о
«Накануне», в которой он особенно настаивал на без-
нравственности главных действующих лиц. Появилось
несколько эпиграмм; одна острота особенно часто по-
вторялась: мое произведение потому-де названо «Нака-
нуне», что оно вышло накануне хорошего романа.

Прошу позволения у читателей рассказать —
именно по поводу этого «Накануне» —небольшой эпи-
зод из моей литературной жизни.

Почти весь 55-й год (так же как предшествовав-
шие три года) — я безвыездно провел в своей деревне,
во Мцёнском уезде Орловской губернии. Из числа мои!
соседей самым мне близким человеком был некто Ва-
силий Каратеев, молодой помещик двадцати пяти лет.
Каратеев был романтик, энтузиаст, большой любитель
литературы и музыки, одаренный притом своеобраз-
ным юмором, влюбчивый, впечатлительный и прямой.
Он воспитывался в Московском университете и жил
в деревне у своего отца, на которого каждые три
года находила хандра вроде сумасшествия. У Кара-
теева была сестра, — очень замечательное суще-
ство, — которая тоже кончила сумасшествием. Все эти
лица давно уже умерли; оттого я так свободно говорю
о них. Каратеев заставлял себя заниматься хозяй-
ством, в котором ровно ничего не смыслил — и осо-
бенно любил чтение — да разговоры с людьми ему
симпатичными. Таких людей оказывалось немного.
Соседям он не нравился за вольнодумство и насмешли-
вый язык; к тому ж они боялись знакомить его со
своими дочерьми и женами, так как за ним упрочи-
лась репутация, — в сущности вовсе им незаслужен-
ная, — репутация опасного волокиты. Ко мне он ездил
часто—и его посещения доставляли мне почти един-
ственное развлечение и удовольствие в тогдашнюю
для меня не слишком веселую пору.

Когда настала Крымская война и произошел ре-
крутский набор на дворянство, названный ополчением,
не жаловавшие Каратеева дворяне нашего уезда со-
гласились, как говорится, упечь его — и выбрали его
в офицеры этого самого ополчения. Узнав о своем на-
значении, Каратеев приехал ко мне. Меня тотчас по-
разил его расстроенный и встревоженный вид. Первым
его словом было: «Я оттуда не вернусь; я этого не вы-
несу; я умру там». ЗдоровьехМ он похвалиться не мог;
грудь у него постоянно болела, и сложения он был сла-
бого. Хотя я сам боялся за него всех трудностей по-
хода, однако я постарался рассеять его мрачные пред-
чувствия и начал уверять его, что не пройдет и года —
и мы снова сойдемся в нашем захолустье, будем опять
видеться, толковать и спорить попрежнему. Но он
упорно настаивал на своем — и после довольно про-
должительной прогулки в моем саду вдруг обратился
ко мне со следующими словами: «У меня есть до вас
просьба. Вы знаете, что я провел несколько лет в
Москве — но вы не знаете, что со мной произошла там
история, которая возбудила во мне желание расска-
зать ее — и самому себе и другим. Я попытался это
сделать; но я должен был убедиться, что у меня нет
никакого литературного таланта — и все дело разре-
шилось тем, что я написал эту тетрадку, которую я
передаю в ваши руки». Сказавши это, он вынул из
кармана небольшую тетрадку, страниц пятнадцать.
«Так как я уверен, — продолжал он, — несмотря на
все ваши дружеские утешения, что я не вернусь из
Крыма, то будьте так добры, возьмите эти наброски
и сделайте из них что-нибудь, что бы не пропало бес-
следно, как пропаду я!» Я стал было отказываться,
но, видя, что мой отказ его огорчает, дал ему слово
исполнить его волю и в тот же вечер по отъезде Ка-
ратеева пробежал оставленную им тетрадку. В ней
беглыми штрихами было намечено то, что составило
потом содержание «Накануне». Рассказ, впрочем, не
был доведен до конца и обрывался круто. Каратеев
во время своего пребывания в Москве влюбился в одну
девушку, которая отвечала ему взаимностью; но, по-
знакомившись с болгарином Катрановым (лицом, как
я узнал впоследствии, некогда весьма известным и до
сих пор не забытым на своей родине) — полюбила его
и уехала с ним в Болгарию, где он вскоре умер. Исто-
рия этой любви была передана искренне — хотя не-
умело. Каратеев действительно не был рожден литера-
тором. Одна только сцена, именно: поездка в Цари-
цыно, была набросана довольно живо — и я в моем
романе сохранил ее главные черты. Правда, в то время
в моей голове вращались другие образы: я собирался
писать «Рудина»; но та задача, которую я потом по-
старался выполнить в «Накануне», изредка возникала
передо мною. Фигура главной героини, Елены, тогда
еще нового типа в русской жизни, довольно ясно обри-
совывалась в моем воображении; но недоставало героя,
такого лица, которому Елена, при ее еще смутном,
хотя сильном стремлении к свободе, могла предаться.
Прочтя тетрадку Каратеева, я невольно воскликнул;.
«Вот тот герой, которого я искал!» Между тогдаш-
ними русскими такого еще .не было. Когда на следую-
щий день я увидел Каратеева, я не только подтвердил
ему мое решение исполнить его просьбу— но и побла-
годарил его за то, что он вывел меня из затруднения
и внес луч света в мои, еще до тех пор темные, сооб-
ражения и измышления. Каратеев этому обрадовался
и, повторив еще раз: «Не дайте этому всему умереть»,
уехал на службу в Крым, откуда он, к глубокому
моему сожаленью, не вернулся. Предчувствия его сбы-
лись. Он умер от тифа на стоянке близ Гнилого моря,
где было помещено — в землянках — наше орловское
ополчение, не видавшее во все время войны ни одного
неприятеля и тем не менее потерявшее от различных
болезней около половины своих людей. Я, однако, отло-
жил исполнение своего обещания: я занялся другой
работой; кончивши «Рудина» — я принялся за «Дво-
рянское гнездо»; и только зимою, с 58-го на 59-й год,
очутившись снова в той же деревне и в той же обста-
новке, как и во время моего знакомства с Каратеевым,
я почувствовал, что уснувшие впечатления зашевели-
лись; я отыскал, я перечел его тетрадку; отступившие
на второй план образы выступили снова на первый —
и я тотчас же принялся за перо. Некоторым из моих
знакомых тогда же стало известным все то, что я те-
перь рассказал; но я считаю своей обязанностью ныне,
при окончательном издании моих романов, поделиться
этим и с публикой и тем заплатить хотя позднюю дань
памяти моего бедного молодого друга.

И вот каким образом болгарин сделался героем
моего романа. А гг. критики дружно упрекали меня в
деланности и безжизненности этого лица, удивлялись
моей странной затее выбрать именно болгарина, спра-
шивали: «Почему? С какой стати? Какой смысл?»
Ларчик просто открывался ^.но я >не почел тогда нуж-
ным входить в дальнейшие объяснения.

Об «Отцах и детях», кажется, нет нужды говорить
подробно: этому роману посвящена целая глава моих
«Литературных и житейских воспоминаний». Замечу
одно: вот уже семнадцать лет прошло со времени по-
явления «Отцов <и детей», а, сколько можно судить^
взгляд критики на это произведение все еще не уста-
новился — и не далее как в прошлом году я, по поводу
Базарова, мог прочесть в одном журнале, что я не что
иное, как «башибузук, добивающий не им раненных».
Правда, это сказал тот самый г. Антонович, который
вскоре после появления «Отцов и детей» утверждал, что
г. Аскоченский предвосхитил содержание моего романа.

«Дым» хотя успех имел довольно значительный,
однако большое возбудил против меня негодованье.
Особенно сильны были упреки <в недостатке патрио-
тизма, в оскорблении родного края и т. п. Опять появи-
лись эпиграммы. Сам Ф. И. Тютчев, дружбой которого
я всегда гордился и горжусь доныне, счел нужным на-
писать стихотворение, в котором оплакивал ложную до-
рогу, избранную мною. Оказалось, что я одинаково,
хотя с различных точек зрения, оскорбил и правую и
левую сторону нашей читающей публики. Я несколько
усомнился в самом себе и умолк на некоторое время.

Что же касается до «Нови» — то, я полагаю, не
для чего настаивать на том, каким дружным осужде-
нием было встречено это мое последнее, столь трудно
доставшееся мне произведение. За исключением двух,
трех отзывов — писаных, не печатных — я ни от кого
не слышал ничего, кроме хулы. Сперва уверяли, что я
все это выдумал; что, живя почти постоянно за гра-
ницей, я потерял всякое понимание русской жизни,
русского человека; что одно лишь мелкое самолюбие
да склонность к популярничанью водили моим пером;
один журналист поспешил объявить, что всякий поря-
дочный человек должен непременно плюнуть на мою
книгу и тут же попрать ее ногами L А потом, после
известного процесса, оправдавшего большую часть
того, что называли моими выдумками, судьи мои при-
нялись толковать другое: будто я сам чуть ли не уча-
ствовал в тех неблагонамеренных замыслах, и, уж ко-
нечно, знал о них, ибо в противном случае— как бы мог

1 Один рецензент пошел еще далее. По поводу некоторых
статей о переводах «Нови» — появившихся за границей, он произ-
нес следующее изречение: «Пускай иностранцы о нем статьи пи-
шут; а мы даже плюнуть на него не хотим». Экая скупость, по-
думаешь! (Прим, автора.)
я предвидеть и предсказать заранее?! и т. д. и т. д. Все
это потом пришло понемногу-в равновесие; и во время
моего последнего пребывания в России я мог убедиться,
что, не отступая от некоторых, несомненно справедливых
обвинений, главным образом основанных на моем уда-
лении от родины, большинство моих соотечественников
не считает мой последний роман вполне бесполезным
или вредным, или достойным одного презрения.

Так и оправдались на мне слова покойного Белин-
ского, которые он часто любил повторять: «Всякий
человек рано или поздно попадает на свою полочку».

«Was ist der langen Rede kurzer Sinn?» — К чему
клонится вся эта речь? спросит, пожалуй, иной чита-
тель. Во-первых, — к оправданию, того намерения,
которое было выражено мною в первых же строках на-
стоящего предисловия; а во-вторых, к следующему вы-
воду, внушенному мне многолетним опытом: критика
наша, особенно в последнее время, не может предъ-
явить притязания на непогрешимость — и тот писа-
тель, кто слушается ее одной, подвергается опасно-
сти испортить свое дарование. Главный ее грех состоит
в том, что она несвободна. Не могу кстати не выска-
зать своего мнения о «бессознательном и сознательном
творчестве», о «предвзятых идеях и тенденциях»,
о «пользе объективности, непосредственности и наив-
ности» — обо всех этих «жалких» словах, которые, из
каких бы авторитетных уст они ни исходили, всегда ка-
зались мне общими местами, ходячей риторической
монетой, которая потому только не считается за фаль-
шивую, что ее слишком многие принимают за настоя-
щую. Всякий писатель, не лишенный таланта (это,
конечно, первое условие), — всякий писатель, говорю,
старается прежде всего верно и живо воспроизводить
впечатления, вынесенные им из собственной и чужой
жизни, всякий читатель имеет право судить, насколько
он в этом успел и где ошибся; но кто имеет право ука-
зывать ему, какие именно впечатления годятся в лите-
ратуру и какие — нет? Коли он правдив — значит, он
прав; а коли у него нет таланта — никакая «объектив-
ность» ему не “Поможет. У нас теперь развелись сочи-
нители, которые сами почитают себя «бессознатель-
ними творцами» — и выбирают всё «жизненные»
сюжеты; а между тем насквозь проникнуты именно
этой злополучной «тенденцией». Всем известно изрече-
ние: поэт мыслит образами; это изречение совершенно
неоспоримо и верно; но на каком основании вы, его
критик и судья, дозволяете ему образно воспроизво-
дить картину природы, что ли, народную жизнь, цель-
ную натуру (вот еще жалкое слово!); а коснись он
чего-нибудь смутного, психологически-сложного, даже
болезненного — особенно если это не частный факт,
а выдвинуто из глубины недр своих тою же самой на-
родной, общественной жизнью — вы кричите: стой!
Это никуда не годится, это рефлексия, предвзятая
идея, это политика! • публицистика! Вы утверждаете,
что у публициста и у поэта задачи разные... Нет! Они
могут быть совершенно одинаковы у обоих; только
публицист смотрит на них глазами публициста; а
поэт — глазами, поэта. В деле искусства вопрос:
как? — важнее вопроса: что? Если все отвергаемое
вами — образом, заметьте: образом — ложится в душу
писателя — то с какой стати вы заподазриваете его на-
мерения, почему выталкиваете его вон из того храма,
где на разубранных алтарях восседают жрецы «бессо-
знательного» искусства — на алтарях, перед кото-
рыми курится фимиам, часто зажженный собственными
руками этих самых жрецов? Поверьте: талант настоя-
щий — никогда не служит посторонним целям и в са-
мом себе находит удовлетворение; окружающая его
жизнь дает ему содержание — он является ее сосре-
доточенным отражением; но он так же мало способен
написать панегирик, как и пасквиль... В конце кон-
цов— это ниже его. Подчиниться заданной теме или
проводить программу могут только те, которые дру-
гого, лучшего не умеют.

Париж.

1879. Август.
Tun ft 6 Ki AN Ы1 (Тб KITE Tolstoi

On me demande quelques details biographiques sur
le comte Leon Tolstoi, le grand ecrivain russe, 1’auteur
de «La guerre et la paix», ce roman national et epique,
dont «La Nouvelle Revue» donne une analyse aussi inge-
nieuse que fidele. On me demande en meme temps une
appreciation critique de ce talent si' puissant et si origi-
nal. Tout en me reservant de 1’offrir un jour aux lecteurs
de «La Nouvelle Revue», je me bornerai pour cette fois-ci
a esquisser a grands traits la vie du comte Leon.

Descendu en droite ligne du comte Pierre Tolstoi,
un des serviteurs les plus zeles et les plus intelligents
de Pierre le Grand, il est ne le 28 aout 1828 au village
de lassnaia Poliana aux environs de Toula, de parents
riches et consideres, qu’il eut le malheur de perdre etant
encore en bas age. Il suivit sa famille a Kazan, ou son
frere aine, Nicolas, etait etudiant a 1’Universite; le comte
Leon у entra egalement, se mit a 1’etude des langues
orientales, qu’il abandonna pour celle du droit, et sortit
enfin de 1’Universite sans savoir acheve les quatre
annees reglementaires. Il cherchait encore sa voie.
De Kazan il revint a lassnaia Poliana, qu’il ne quitta
que pour prendre du service militaire au Caucase dans
le regiment, ou son frere Nicolas, mort depuis, avait
le rang de Capitaine.
L’amitie la plus vive unissait les deux freres. Devenu
officier, le comte Leon prit part aux expeditions militai-
res qui se faisaient annuellement contre les Circassiens,
expeditions qu’il a admirablement decrites plus tard et
dans 1’une desquelles il manqua perir. Lors de la guerre
de Crimee, il passa a l’armee commandee par le prince
Gortscakoff et resta tout le-temps du siege a Sebastopol,
ou il se distingua par une bravoure aussi froide que
resolue.

Les premiers essais litteraires datent de son depart
au Caucase; ma is ce ne fut qu’en 1852 que parut a Saint-
Peterbourg, dans la revue «Le Contemporain», son pre-
mier roman intitule «Enfance et adolescence», qui le plaga
d’emblee au premier rang parmi les ecrivains de cette
epoque. Ce roman fut suivi par des recits de la vie
militaire («Sebastopol en decembre», «Sebastopol enmai»,
«La coupe de bois», «L’incursion»), par d’autre romans et
des nouvelles, parmi lesquelles il faut citer un vrai chef-
d’oeuvre improprement nomme «Les cosaques (c’est une
peinture incomparable des hommes et des choses au
Caucase); puis enfin par ses deux oeuvres le plus consi-
derables: «La guerre et la paix», et «Anna Karenina».
A 1’heure qu’il est, le comte Tolstoi est certainement le
romancier le plus populaire de la Russie.

Depuis 1’annee 1861 le comte Tolstoi habite con-
stamment la campagne; il est marie et il est pere d’une
nombreuse famille. Il s’est aussi beaucoup occupe de
questions d’education et d’ecole.

C’est un homme de haute stature, a 1’aspect robuste
et rustique. Les traits peu reguliers de son visage deno-
tent une intelligence hors ligne; son regard est singulie-
rement expressif et penetrant. Fort tenace dans ses
convictions, il a la parole franche et quelquefois tran-
chante; la politique du jour I’interesse peu; en revanche,
I’element religieux dans la societe est 1’objet de ses con-
stantes meditations, et personne mieux que lui ne connait
le peuple russe.

Une poesie haute et simple, un grand amour de la
verite, joint a la plus intime perception de tout ce qui
est mensonge ou phrase, une remarquable puissance
d’analyse psychologique, ainsi qu’un sentiment exquis de
la nature, la faculte maitresse de creer des types, quelque
chose de vivant a la fois et d’eleve caracterisent ce beau
talent qui, tout en restant russe par excellence, a deja
trouve en Europe des admirateurs, dont le nombre ne
fera que s’accroitre.

Ivan Tourgueneff

Spasskoie (Russie, province d'Orel)

ce 10 Juillet 1881.

(Перевод.)

РОМАН ГРАФА ТОЛСТОГО

Меня просили дать несколько биографических сведений о
графе Льве Толстом — великом русском писателе, авторе «Войны
и мира», национального, эпического романа, содержание которого
тонко и в то же время точно излагается в «Нувель Ревю». Меня
просили дать также и критическую оценку этого могучего и са-
мобытного таланта. Не отказываясь со временем еще поговорить
об этом с читателями «Нувель Ревю», я на сей раз ограничусь
тем, что расскажу в общих чертах о жизни писателя.

Граф Лев Толстой прямой потомок графа Петра Толстого,
одного из усерднейших и умнейших подданных Петра Великого,
родился 28 августа 1828 года в сельце Ясная Поляна, под Тулой,
от богатых и почтенных родителей, которых он, к несчастью, ли-
шился еще в раннем детстве. Родственники увезли его в Казань,
где его старший брат Николай учился в университете; граф Лев
тоже поступил в университет, стал изучать восточные языки, за-
тем перешел на юридический факультет и, наконец, покинул уни-
верситет, не пройдя всех четырех положенных курсов. Он еще не
нашел своего жизненного пути. Из Казани он вернулся в Ясную
Поляну и жил там до поступления на военную службу и отъезда
на Кавказ, где его брат Николай, вскоре затем умерший, служил
в чине капитана.

Братьев соединяли узы самой горячей дружбы. Став офи-
цером, граф Толстой принял участие в военных набегах, которые
ежегодно предпринимались против черкесов, — набегах, так чу-
десно описанных им позднее; в одной из таких стычек он чуть не
погиб. Когда началась Крымская война, он перешел в армию, на-
ходившуюся под командованием князя Горчакова, и во время
осады Севастополя неотлучно находился в этой крепости,
обращая на себя внимание хладнокровием и отвагой.
Первые его литературные опыты относятся ко времени отъ-
езда с Кавказа; однако первая его повесть, под заглавием «Дет-
ство и отрочество», сразу же поставившая его в первый ряд пи-
сателей нашего времени, появилась в петербургском журнале
«Современник» лишь в 1852 году. За этой повестью последовали
рассказы из военной жизни («Севастополь в декабре», «Севасто-
поль в мае», «Рубка леса», «Набег»): и еще другие повести и
рассказы, среди коих надлежит отметить подлинный шедевр — по-
весть, не точно названную «Казаки» (это бесподобное изображение
кавказцев и кавказского быта); наконец, появились два наиболее
значительных его произведения — «Война и мир» и «Анна Каре-
нина». В настоящее время граф Толстой, несомненно, самый
популярный в России романист.

С 1861 года граф Толстой постоянно живет в деревне; он
женат и является отцом многочисленного семейства. Он много
внимания уделяет также вопросам воспитания и школы.

Это человек высокого роста, мощного и простонародного
сложения. Черты лица его, не вполне правильные, говорят о не-
дюжинном уме; взгляд у него необыкновенно выразительный и
проницательный. Весьма упорный в своих убеждениях, он выска-
зывается откровенно и подчас резко; текущая политика интере-
сует его мало, зато религиозное начало в обществе является
предметом его постоянных раздумий, и никто лучше его не знает
русский народ.

Вдохновенная и простая поэзия, великая любовь к правде, со-
четающаяся с редкостной чуткостью ко всякой лжи или пусто-
словию, поразительная сила психологического анализа, а также
тонкое чувство природы, непревзойденный дар создавать типы,
нечто очень живое и в то же время возвышенное — вот чем
определяется этот прекрасный талант, который, оставаясь сугубо
русским, уже обрел в Европе поклонников, число коих будет не-
изменно возрастать.

Спасское

(Россия, Орловская губерния),

10 июля 1881*
ПРИЛОЖЕНИЯ

АВТОБИОГРАФИЯ

Иван Сергеевич Тургенев родился 28 октября
<1818 г.> в городе Орле от Сергея Николаевича Турге-
нева и Варвары Петровны Лутовиновой — вторым из
трех сыновей: старший из них, Николай, жив до спх
пор; младший, Сергей, скончался на шестнадцатом
году жизни. Отец Тургенева служил в Елизаветград-
ском кирасирском полку, квартировавшем в Орле.
Выдя в отставку с чином полковника, он поселился
в имении своей жены, селе Спасском-Лутовинове, на-
ходящемся в десяти верстах от города Мценска, Ор-
ловской губернии, — а в 1822-м году совершил с целой
семьей и прислугой — в двух каретах с фургоном — за-
граничную поездку, в течение которой И. С. чуть не по-
гиб— в швейцарском городе Берне, сорвавшись
с перил, окружавших яму, в которой содержатся город-
ские медведи; отец едва успел ухватить его за ногу.
Возвратившись в Спасское, семья Тургеневых зажила
деревенской жизнью, той дворянской, медленной, про-
сторной — и мелкой жизнью, самая память о которой
уже почти изгладилась в нынешнем поколении —
с обычной обстановкой гувернеров и учителей, швей-
царцев и немцев, доморощенных дядек и крепостных
нянек. В начале 1827-го года Тургеневы переселились
в Москву, где купили дом на Самотеке, а в 1833-м году
И. С. поступил, будучи всего пятнадцати лет от роду,
в Московский университет, по «словесному» факуль-
тету, как он назывался в то время. Из прежних учите-
лей своих И. С. с благодарностью вспоминает
о Д. Н. Дубенском,- преподавателе русского языка,
о П. Н. Погорельском, преподавателе математики, и об
И. П. Клюшникове, довольно известном тогдашнем ли-
тераторе, подписывавшем свои стихи буквою О. В Мо-
сковском университете И. С. оставался недолго: всего
год; слушал профессоров Погодина, Павлова, последо-
вателя шеллинговской философии, читавшего по ней
физику, — и рядом с ним старика Победоносцева,
державшего студентов на ломоносовских похвальных
речах и задававшего им «хрию». В 1834-м году отец
Ивана Сергеевича перевел его в Петербургский уни-
верситет для совместного жительства со старшим бра-
том, поступившим в Гвардейскую артиллерию,—
и в том же году скончался. И. С. вышел из универси-
тета в 1837-м году кандидатом — а в 1838-м году отпра-
вился доучиваться в Берлин на пароходе «Ни-
колай 1-й», сгоревшем в виду Травемюнде. Запас сведе-
ний, вынесенный им из Петербургского университета,
был невелик: из всех его профессоров один только
П. А. Плетнев умел действовать на слушателей. В Бер-
лине И. С. преимущественно занимался гегелевской фи-
лософией (у Вердера), филологией и историей. В то
время Берлинский университет мог похвалиться* име-
нами Бока, Цумпта, Ранке, Риттера, Ганса и мн. др.
И. С. провел в Берлине два семестра; вместе с ним
слушали курсы Грановский и Станкевич. В 1840-м году
он, после недолгого пребывания в России и поездки
в Италию, снова вернулся в Берлин и оставался там
еще около года, живя на одной квартире с известным
М. А. Бакуниным, не занимавшимся тогда полити-
кой. В 1841-м году он вернулся в Россию, поступил
в 1842-м году в канцелярию министра внутренних дел
под начальство В. И. Даля, служил очень плохо и
неисправно — ив 1843-м году вышел в отставку. В том
же году он вступил на литературное поприще — напе-
чатал небольшую поэму «Парашу»—не выставив, од-
нако, своего имени — и познакомился с Белинским.
В течение двух последовавших лет он продолжал пи-
сать стихи и даже поэмы, не встречавшие и не заслу-
живавшие одобрения, — а уезжая в конце 1846-го года
за границу, решился было совсем прекратить или изме-
нить свою деятельность; но успех коротенького отрывка
в прозе, озаглавленного «Хорь и Калиныч» и оставлен-
ного им ,в редакции только что возобновленного жур-
нала «Современник», возвратил его к литературным
занятиям. С тех пор они не прекращались — ив прош-
лом <1874> году явилось уже пятое издание его
собранных сочинений. Незначительный перерыв в этих
занятиях произошел лишь в 1852-м году, когда по по-
воду напечатания его статьи о кончине Гоголя или, го-
воря точнее, вследствие появления отдельного издания
«Записок охотника» И. С. был посажен на месяц в по-
лицейский дом — и потом отправлен на жительство
в деревню, из которой он возвратился только в 1854-м
году. С 1861-го года И. С. живет большею частью за
границей.
НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О РУССКОМ
ХОЗЯЙСТВЕ И О РУССКОМ
КРЕСТЬЯНИНЕ

Прежде нежели я приступлю к. изложению моих
мыслей насчет русского крестьянина и русского хозяй-
ства, не излишним почитаю заметить, что хоть
я исключительно не занимался политической эконо-
миею, но знаком со всем, что, принадлежа собственно
к науке государственного хозяйства, входит в область
истории и географии; сверх того, мне известно до-
вольно значительное количество отдельных фактов,
собранных мною на опыте и посредством чтения. А по-
тому замечания, которые я намерен предложить
в следующей статье, могут только служить залогом
моих ревностных будущих занятий по части государ-
ственного хозяйства, изучению которого я решился по-
святить все мое время.

Состояние русского крестьянина составляет пред-
мет постоянного внимания нашего монарха; доказа-
тельством такого высочайшего внимания служат,
кроме многих других указов, — указы об определении
отношений помещиков к крестьянам, о воспитании
сельского юношества и т. д. Все русские с надеждою и
уверенностью взирают на распоряжения правительства
и убеждены, что переход от прежнего патриархального
состояния русских крестьян и русского хозяйства
к новому, более прочному и стройному, совершится
благополучно; уже во многих периодических изданиях
слышатся голоса опытных хозяев — предлагаются
изменения и нововведения... (Смотри статью г. Хомя-
кова в «Москвитянине» нынешнего года и возражения
Симбирского помещика.)

И действительно — вопрос о значении земледель-
ческого класса уже сам по себе чрезвычайно важен;
им деятельно занимались и занимаются, кроме России,
и во Франции, и в Англии, и в Германии. Но когда мы
вспомним, что наше отечество по своему географиче-
скому положению — внутреннему и внешнему — есть
государство по преимуществу земледельческое; когда
мы вспомним, что большая и важнейшая часть России
представляет нам обширную, плодоносную равнину,
протекаемую великими реками, самыми естественными
и надежными путями сообщения (сверх того, наша ка-
нализация превосходна), — то мы должны согласиться,
что -этот вопрос для нас, русских, один из самых важ-
ных и первостепенных. Он сопряжен с вопросом о бу-
дущности России вообще.

Притом хотя мы можем заимствовать у иностран-
цев много и отдельных полезных сведений по части
земледелия, — но решить этот вопрос, определить усло-
вия, от которых зависит благоденствие русского хозяй-
ства, можем только мы — собственными силами, по-
тому что ни в каком другом государстве не встретим
мы ничего подобного. В чужих краях этот вопрос полу-
чает совершенно другое значение; например, системы
фуриеристов о разделе земель и равенстве имений
везде нелепы, но в России даже невозможны, тогда
как во Франции можно по крайней мере объяснить
причину их появления. Далее: в Англии класс хлебо-
пашцев принадлежит собственно к аристократии, ко-
торая владеет большею частью земель, и в системе
уравновешивания, на которой основано все политиче-
ское существование Англии, противодействует про-
мышленному классу; между тем как в России все эти
отношения существуют совершенно иначе.

Если земледелие так важно для России, то любо-
пытно бросить взгляд на состояние земледельческого
класса в нашем отечестве. История нам показывает,
каким образом образовался у нас крестьянский быт,-
На Западе дворян^ принадлежали к победившему пле-
мени, — хлебопашцы к побежденному: это различие
двух племен мы находим везде, в Италии, во Франции,
в Англии — и хотя в течение времени это различие
почти совершенно сгладилось, но чем выше мы всходим,
чем более мы приближаемся к эпохе возникновения но-
вых централизаций на развалинах древнего мира, тем
явственнее мы можем различить эти два составные ко-
ренные элемента всех европейских государств.

В России напротив: наши дворяне и наши кре-
стьяне одного и того же племени; говорят одним язы-
ком, у тех и у других один и тот же склад лица;
правда, много наших дворян происхождения иностран-
ного — татарского, литовского и т. д., но они явились
в Россию выходцами, не победителями, принимали
нашу веру, наши обычаи, и уже дети их были чисто
русские. Удельная система тем и отличается так резко
от феодальной, что вся проникнута духом патриархаль-
ности, мира, духом семейства. Мы вправе сказать, что
нашими русскими дворянами были единственно князья,
происходящие от Рюрика, многочисленность которых
нас приводит в удивление \ родовые князья, наследо-
вавшие Русь, к которььм впоследствии времени приме-
шались дворяне другого происхождения. Князь, уми-
рая, делил свои отчины между своими сыновьями, и
они множились и плодились на благодатной земле рус-
ской, окружаемые своими детьми, своими слугами...
Тогда как на Западе семейный круг сжимался и исче-
зал при непрестанном расширении государства, —
в России все государство представляло одно огромное
семейство, которого главой был царь, «отчич и дедич»
царства русского, недаром величаемый царем ба-
тюшкой...

1 Нельзя не заметить, как много пресеклось княжеских фа-
милий. Из двадцати князей различных родов, которых мы на-
ходим в «поезду» князя Холмского, на свадьбе его с дочерью
Иоанна III в 1506 году, ни один не оставил потомства, дошед-
шего до наших дней. (См. Древ, виф(лиофика), том XIII.) (Прим*
автора.)
Нам могут заметить, что и наши князья были
чуждого происхождения; но, во-первых, это различие
чрезвычайно рано исчезло, во-вторых, никогда не имело
того феодального значения, как на Западе. При рас-
пространении русского владычества много других пле-
мен, иначе образовавшихся, подчинилось власти вели-
коруссов... И теперь нашему правительству предстоит
разрешить вопрос о земледельческом классе (который
везде более или менее требует разрешения) и у нас...
Я ограничусь одними великоруссами, которых я знаю
более других и к которым все вышесказанное отно-
сится.

Это патриархальное состояние России, которому
мы, с одной стороны, обязаны чистотою наших нравов,
нашей религиозностью, но которое, с другой стороны,
препятствовало гражданскому развитию России, не
могло не измениться. Петр Великий первый вывел
Русь из прежнего ее состояния, и благодаря своим ве-
ликим правителям (Россия еще более Пруссии всем
обязана своим государям) наше отечество занимает
едва ли не первое место в союзе европейских держав.
Но много еще осталось не разрешенных вопросов, со
многим должны мы расстаться, многое усовершенство-
вать, многое приобрести и если есть люди, которые
с некоторым сожалением и страхом оглядываются на-
зад, люди, которые в противоречии с самими собою не
хотели бы, например, ограничить нашу литературу
одними народными песнями, но со всем тем желали бы
остановить развитие народа, то мы почитаем себя
вправе называть такое сожаление безверием — безве-
рием в промысел, так дивно руководивший нас досе-
ле, — безверием в наше настоящее и в наше будущее.

Как бы то ни было, этот переход начинает совер-
шаться и в нашем хозяйстве; старое изменяется, хотя
и упорствует, — новое часто впадает в односторон-
ность, но постепенно вводится и торжествует. Любо-
пытно наблюдать картину такого перехода, и потому
постараюсь в кратких словах изобразить замечатель-
нейшие черты настоящего положения. Я вырос и жил
довольно долгое время в деревне, находящейся в од-
ной из плодороднейших губерний России, в Орловской,
и имел случай познакомиться с русским крестьянинОхМ
и с русским помещиком.

Пределы моей статьи не позволяют мне входить
в подробную характеристику русского крестьянина.
Скажу только, что при ближайшем знакомстве с ним
нельзя не оценить его сметливости, его добродушия,
его природного ума; но, повторяю, прежние его отно-
шения к помещику изменились. Простодушная
патриархальность прежних времен исчезла, не заме-
ненная еще доселе законностью и твердостью отноше-
ний. Нельзя сказать, чтобы быт наших хлебопашцев
был вполне обеспечен. Промышленные обороты, осно-
ванные на расчетах и личной сноровке, могут доста-
вить значительное благосостояние, даже роскошь, но
по сущности своей не надежны. Земледелие, напротив,
должно быть прочно и незыблемо, как сама земля, и,
не даруя излишнего, вполне обеспечивать жизнь хлебо-
пашца. Необходимость, святость этой незыблемости,
прочности чувствовали всегда все народы, недаром
у греков земледелие почиталось непосредственным да-
ром божества; а потому фантазии некоторых утопи-
стов, желающих насильственно втянуть земледелие
в круг промышленности, то есть пахать землю паро-
выми машинами, устраивать компании для возделыва-
ния земель, словом, уничтожить класс хлебопашцев, —.
такие фантазии и безрассудны и безнравственны.

Но до этой прочности, до этого полного обеспечения
жизни людей, предавшихся земледелию, русское хо-
зяйство далеко еще не дошло. Земля большею частью
обрабатывается худо и не дает ни помещику, ни кре-
стьянину всего, что при других условиях она была бы
в состоянии дать. Важнейшие неудобства нашего хо-
зяйства следующие:

Во-первых, недостаток положительности и законно-
сти в самой собственности, так называемая чересполос-
ность владений. Размежевание земель, деятельно те-
перь производимое во всей России, принесет в этОхМ от-
ношении величайшую пользу; уничтожение общих вла-
дений есть первый шаг к водворению разумного хо-
зяйства в России; каждый помещик узнает свои гра-
ницы, свои средства, свои выгоды; все дальнейшие
улучшения не могут быть приводимы в исполнение,
пока собственность не определится.

Во-вторых, недостаток законности и положитель-
ности в отношении помещиков к крестьянам. Эти отно-
шения почти ничем не определены и большей частью
зависят от прихоти владельцев. Они бывают двоякого
рода, смотря по тому, деньгами ли, работою ли взы-
скивает помещик повинность с крестьянина, и назы-
ваются: оброк и барщина. Величина оброка опре-
деляется качеством и количеством земли, близостью
города и т. д. Но, во-первых, помещик иногда возвы-
шает оброк, не соображаясь с средствами крестьян,
а во-вторых, — мужики не освобождены от различных
работ, часто отнимающих у них драгоценнейшее время,
как-то обязанность ходить на барский покос (иногда
в отдаленную деревню), езда с обозами в столичные
и губернские города зимою и т. д. Барщина еще
неопределеннее оброка; крестьяне, находящиеся на
барщине, живут большею частью, так сказать, на хле-
бах у своих господ. Не успевая тщательным образом
заняться обработкою своего участка, не имея вообще
в сущности ничего своего, крестьянин обыкновенно
уже весною начинает занимать свое продовольствие
у помещика. Спешу заметить, что у многих помещи-
ков крестьяне благоденствуют, но это благоденствие
есть плод личных качеств- господина, а не законного,
неизменного порядка. И потому указ его император-
ского величества насчет определения отношений
дворян к крестьянам должен принести величайшую
пользу.

В-третьих, весьма неудовлетворительное состояние
науки земледелия, а также и скотоводства и лесовод-
ства в нашехМ отечестве, происходящее, с одной сто-
роны, от нерадения богатых владельцев, часто прожи-
вающих собственное добро, с другой стороны, от
бедности мелкопоместных дворян, не поддерживаемых
общихМ рвением и потому долженствующих, как они
говорят, начинать все на свою руку, для чего недостает
у них ни средств, ни времени. Истина неоспоримая: если
возделывающий своими руками землю, если крестья-
нин не удовлетворен и не обеспечен, владелец богатым
быть не может. Стоит взглянуть на Ирландию: там
огромные поместия ценятся гораздо ниже таких же
или даже меньших шотландских или английских поме-
стий, несмотря на то, что в Ирландии почва земли пре-
восходнее шотландской. Я бы мог сравнить наше хо-
зяйство с плодоносной землей... но если испарения этой
земли не падают на нее обратно живительным до-
ждем, — она непременно иссохнет и запустеет. И ка-
кая малая, незначительная часть доходов у нас в
России обращается вновь на улучшение имений! Не-
смотря на то, что малейшее улучшение, малейшая сно-
ровка и наблюдательность помещика вознаграждается
с избытком. Не говорю о тех нововведениях, которые
не заслуживают .имени улучшений, о нововведениях
необдуманных, осуществляемых без всякого соображе-
ния, без всякого размышления об удобностях и потреб-
ностях края.

В-четвертых, не совершенное уравновешение тор-
говли и земледелия. Сколько раз случалось мне слы-
шать от одних и тех же людей жалобы на дурной
урожай, на невозможность прокормить крестьян, а в сле-
дующем .году на слишком обильный урожай, на деше-
визну цен! Что касается до бедствия, посетившего
недавно Россию, а между прочим и Орловскую губер-
нию, до голода, то должно надеяться, что благодетель-
ная мера правительства: учреждение запасных мага-
зинов, навсегда уничтожит возможность возвращения
такого ужасного зла. Неопределенность и непрочность
в сбыте сельских произведений тесным образом свя-
заны со всеми вышеупомянутыми неудобствами нашего
теперешнего хозяйства; ко всем этим неудобствам
должны мы присоединить не вполне удовлетворитель-
ное состояние наших дорог, затруднительное доставле-
ние сельских произведений на крестьянских лошадях,
недостаток денег, необходимых для быстрых и успеш-
ных оборотов.

В-пятых, весьма слабое развитие чувства граждан-
ственности, законности в наших крестьянах. Русский
крестьянин состоит, как и все мы, под покровитель-
ством законов, но бессознательно; он не чувствует
себя гражданином. Никто более меня не убежден
в смышлености и сметливости русского человека,—ко
с одной стороны нельзя не пожелать уменьшения
именно этой сметливости, которая напоминает —
прошу извинить мое сравнение — сметливость и изво-
ротливость лисицы, но не достойна человека, живущего
в благоустроенном обществе. Впрочем, тот же самый
крестьянин, прибегающий к подобным уловкам под
управлением господина, которому он не доверяет, ста-
новится самым разумным, понятливым и расторопным
человеком под руководительством помещика, радею-
щего о его благосостоянии. И потому нельзя не радо-
ваться появлению высочайшего указа о воспитании
сельского юношества. Человек грамотный, хотя бы он
умел только читать и писать, пользуется бесконечными
преимуществами в сравнении с безграмотным; ему от-
крыты глаза, он чувствует, что он вступил в общество.
Нельзя, однакож, не заметить, что одно знание
грамоты не дает того чувства гражданственности, о ко-
тором мы говорили выше; есть департаменты в сред-
ней Франции, в которых пропорция умеющих читать и
писать к неумеющим вовсе не превышает этой пропор-
ции у нас. Но развития этого чувства мы должны
ожидать от времени, от постепенного распространения
понятий, а главное, от благодетельных распоряжений
правительства. Теперь же мы должны заметить, что
крестьянин, чувствующий шаткость и ненадежность
своего положения, часто с небрежением, почти с нелю-
бовью обращается с собственным достоянием, часто
предается пьянству, и за несколько часов самозабве-
ния, приобретенных им на счет здоровья, проводит
остальную жизнь в нужде и бедности.

В-шестых, вообще все устарелые учреждения, за-
вещанные нам прежним патриархальным бытом, те-
перь уже неуместные и отяготительные: избыток дворо-
вых людей и т. д., также все неминуемые последствия
не обеспеченного продовольствия крестьян: конокрад-
ство, порубка леса; и, наконец, —

В-седьмых, недостаток общественного духа в дво-
рянах.

Мне кажется, неудобства современного состояния
хозяйства в России изложены мною довольно подробно.
Я бы мог еще упомянуть изредка проявляющееся отчу-
ждение некоторых дворян от собственных крестьян, ко-
торое, к счастью, с каждым днем уменьшается. Другие
неудобства, не столь важные, я не почел за нужное
упомянуть; но зато я должен здесь сказать несколько
слов об одном возражении, которое я не могу почитать
за истинное. Именно: некоторые желали бы прекратить
у нас раздробление имений и ввести, по примеру
английского законодательства, майораты в пользу
старших сыновей. Кроме того, что все такие заключе-
ния по аналогии уже потому неверны, что всякое ана-
логичное заключение предполагает различие и, следо-
вательно, само себя опровергает, — но аристократия,
как она существует в Англии, есть учреждение совер-
шенно чуждое русскому духу. Аристократы английские
все аристократы божьею милостью, так же как и ко-
роль; они происходят от свободных нормандских
рыцарей, сопровождавших Вильгельма Завоевателя на
известных условиях; он должен был разделить между
своими товарищами землю, покоренную их мечами.
Напротив, в России, как я уже заметил, наши удель-
ные князья потому только считались господами и
истинными владельцами земли, что они происходили от
Рюрикова племени, от которого происходил и сам
царь; они не были зависимыми баронами, но почти-
тельно-покорными слугами царя, их главы, который
был властен над их жизнью и их достоянием. И дво-
рянский класс в России имеет совершенно другое про-
исхождение и назначение, чем английские дворяне.
Против истории своего народа, против той необходи-
мой последовательности, которая проникает все прояв-
ления народной жизни, невозможно и грешно действо-
вать. Да и, сверх того, русская земля по своей обшир-
ности требует, чтобы владельцев было много, чтобы
они пристально и трудолюбиво занимались ее обраба-
тыванием; весь наш сельский быт должен измениться
(а сельский наш быт обнимает гораздо большую часть
нашего народонаселения; известно, что в Европейской
России только десятая часть всех жителей живет
в городах), и это превращение должно совершаться
медленно, постепенно; и не совершится, если не все
дворянское сословие будет участвовать в этом пере-
вороте. Словом, в этом отношении, я полагаю, всякая
централизация едва ли не вредна.

Каким же образом достигнем мы этой цели? Ка-
кими средствами? Полное разрешение этого вопроса
обрадует, может быть, только следующее поколение...
Ограничусь некоторыми замечаниями, которые покорно
прошу принять снисходительно.

Разбирая неудобства нашего хозяйства, я с наме-
рением не упомянул крепостного состояния наших хле-
бопашцев. Их так называемое рабство было предметом
многих довольно пустозвонных разглагольствований,
показывающих часто совершенное неведение истинных
потребностей России. Мы желаем законности и твер-
дости в отношении помещиков к крестьянам; закон-
ность исключает прихоть владельца, а потому и то, что
называют рабством. Рабство есть нехристианское по-
нятие, и потому в христианском государстве существо-
вать не может и никогда не существовало; но не в том
дело. Не говоря уже о том, что, например, ремеслен-
ники в Англии едва ли не более наших крестьян заслу-
живают названия рабов, считаю долгом заметить, что
многие несколько поспешно предлагаемые улучшения
не только не уничтожают, но даже упрочивают раб-
ство. Еще недавно в Мекленбурге (в стране, где позже
всех других германских государств прекратилось кре-
постное состояние хлебопашцев), в соседстве Нойбран-
денбурга, было совершено убийство над особой поме-
щика, убийство, сопровожденное ужасающими подроб-
ностями, — доказывающее ожесточение, которое мы не
ожидаем найти в свободных людях... В Мекленбурге
крестьяне, хотя и лично свободные, в сущности нахо-
дятся в тесной зависимости оттого, что немногочислен-
ные помещики того края как бы сговорились не при-
нимать ни одного крестьянина, отошедшего от своего
господина. Во время моего пребывания в Богемии мне
те раз удавалось быть свидетелем притеснений свобод-
ных крестьян писцами помещичьими по так называе-
мым патримониальным судам. Уже потому нам нельзя
брать пример в этом отношении с иностранцев, что
всё наши учреждения, настоящие и будущие, имеют
совершенно другой источник, другой характер.

Между русским «миром» и русским старостою и
немецкой Gemeinde и немецким Schulze разница огром-
ная; тем не менее справедливо, что изучение форм зем-
ледельческого быта в Германии может быть чрез-
вычайно полезно, так же как и изучение науки земле-
делия, дошедшего в чужих краях до высокой степени
совершенства.

Много нам придется услышать предложений насчет
улучшения крестьянского быта, много предстоит за-
труднений, хотя бы, например, насчет учреждения суда
и судебного порядка в крестьянских общинах, а также
и насчет усовершенствования их внутренней админи-
страции. Замечу кстати, что этот недостаток опреде-
ленного судебного порядка весьма понятен: семейные
отношения по духу своему не определяются законом,
а отношения наших помещиков к крестьянам так были
сходны с семейными... Далее с вопросом о будущности
земледельческого класса сопряжено много других
равно важных вопросов: о будущности, о значении на-
шего дворянства и т. д. Кроме того, что нашему дво-
рянству вручены судьбы наших хлебопашцев и что,
следовательно, нашим помещикам предстоит разрешить
великую задачу о будущности крестьян, собственный
их быт должен измениться. Прежнее для крестьян и
для владельцев равно бесполезное проживание дворян
в своих имениях должно будет уступить место положи-
тельной деятельности, желанию и умению усовершен-
ствовать состояние хозяйства, потому что до сих пор
многие помещики, не имея положительных сведений
о сущности и потребностях земледелия, часто прибе-
гали к эмпирическим мерам и потом при неизбежной
неудаче упадали духом.

Я постарался изобразить в немногих словах совре-
менный быт русского крестьянина. Мы видим, что со-
стояние нашего хозяйства неудовлетворительно и тре-
бует улучшения; хотя, с другой стороны, мы обязаны
сказать, что сами были свидетелями многих улучшений,
утешительных признаков приближения новой эпохи.
Благоразумные помещики все более и более ста-
раются преобразовать прежние состарившиеся отноше-
ния: они уже убедились, например, что их фабрики,
несмотря на ничтожное жалованье людей, на возмож-
ность безденежного доставления фабричных произве-
дений, редко выдерживают состязание с фабриками
купцов; они убедились, что работа, не вознаграждаю-
щая работника, не вознаграждает и заставляющего
работать...

Говоря о неудовлетворительном состоянии хо-
зяйств, мне бы следовало подкрепить мое мнение ста-
тистическими выводами, подробным разбором упуще-
ний по части земледелия, скотоводства, лесоводства
•и т. д., но мои познания в науке политической эконо-
мии еще слишком недостаточны, и потому я частию
основываюсь на мнении знатоков, частию на соб-
ственном опыте.

Я уже сначала объявил, что буду говорить об одних
великоруссах; мне бы следовало прибавить: об одних
помещичьих крестьянах; потому что я ни слова не ска-
зал ни об однодворцах, которые составляют весьма
важную часть сельского народонаселения и резко отли-
чаются от прочих хлебопашцев, ни об удельных и ка-
зенных крестьянах; не говорил также с достаточною
подробностью о дворянском классе; но я не мог иметь
и мысли написать статью, обнимающую все важные
вопросы нашего хозяйства.

Я сказал выше, что вопрос о значении земледель-
ческого класса в России тесно сопряжен с вопросохМ
о значении русского народа вообще. А о будущности
нашего народа размышляем не мы одни — размышляет
вся Европа.

Особенно в Германии с некоторого времени ста-
раются понять и оценить славянский элемент, который
теперь нельзя уже не признать одним из главных дея-
телей на поприще истории. В Германии, стране уче-
ности, совестливого трудолюбия и истинно изумитель-
ной способности проникать во все тайны человеческого
духа, в каких бы образах, в какой бы народности он ни
выражался, гораздо более понимают и ценят нас, чем,
например, во Франции. Но и ВО' Франции начинают
чувствовать, что старинная метафора: «Colosse aux
pieds d’argile»1 — нелепа, что Россию одна лишь
бессильная досада может сравнить с теми огромными
государствами, которые так быстро возникали и еще
быстрее исчезали в Азии; что в русском народе
нельзя не признать крепкого, живого, неразрушенного
начала; что пока об нас отзывались с поддельным пре-
зрением, под которым, может быть, скрывалось другое
чувство, — мы все росли и растем доселе... Что же
касается до мнения англичан о нас, то мы знаем, что
они нас уважают, потому что признают нас достойными
соперниками; недавно мне попалась весьма любопыт-
ная статья в газете «Times», в которой находилось
сравнение английского народа с русским и выводилось
заключение, что великие характеры теперь чаще всего
проявляются в Англии... да в России. Хотя вся статья
носит отпечаток тесного самолюбия англичан и хотя
много выводов совершенно ложны, но тем не менее эта
статья замечательна для нас, русских. Словом, что бы
ни говорили иностранцы об нас, ни один не в состоя-
нии отрицать спокойную силу нашего правительства,
могущества нашей веры, единство, проникающее все
сословия русского народа. Но сокровенный смысл сла-
вянской народности недоступен западным ученым; им
невозможно доселе знать, в чем же именно состоит
особенность русского характера, русской жизни, — по-
тому что мы сами еще не дошли до той определенной
самостоятельности, которая не может не быть признан-
ною и чуждыми племенами, которая выражается во
всем: в произведениях искусства, науки... Мы народ
не только европейский; мы недаром поставлены по-
средниками между Востоком и Западом; недаром
наши границы касаются древней Европы, Ки-
тая и Северной Америки, трех самых различных выра-
жений общества. С другой стороны, сохрани нас бог
впасть в слепое поклонение всему русскому потому
только, что оно русское; сохрани нас бог от ограничен-
ных и, скажу прямо, неблагодарных нападок на Запад,
особенно на Германию, — тем более неблагодарных,

1 Колосс на глиняных ногах (франц.).
что часто из Германии (хотя мои слова могут по-
казаться странными) возвращаешься с большей верой
в силу и будущность наших учреждений... Вернейший
признак силы — знать свои недостатки, свои слабости;
и потому, признавая счастием принадлежать русскому
народу и жить во время царствования государя подоб-
ного нашему, — мы все перед ним и отечеством
должны принять торжественное обязательство посвя-
тить всю жизнь служению правды... Наши братья, рус-
ские земледельцы, вправе ожидать от своих более
образованных соотечественников деятельной, усердной
помощи, а под руководством нашего правительства мы
и в этом отношении можем повторить слова поэта:

В надежде славы и добра
Глядим вперед мы без боязни...

Кандидат философии Иван Тургенев

Писано 23, 24 и 25 декабря

1842 года.

15 И. С. Тургенев, т. 11
(ЗАПИСКА ОВ ИЗДАНИИ ЖУРНАЛА
«ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ»)

Рим, 9-го (21-го) января 1858 г.

Едва достигла до нас весть о первой правдивой и
честной попытке русского правительства устроить наш
крестьянский и земледельческий быт, едва прочли мы
царские рескрипты, как уже начали распространяться
слухи о тайном и даже явном сопротивлении нашего
дворянского сословия благим намерениям государя.
Слухи эти, вероятно, преувеличены; но одно лишь при-
вычное нежелание смотреть правде в глаза может со-
мневаться в истине этого сопротивления. Сомневаться
в нем нельзя будет даже и тогда, если бы все губернии
наперерыв изъявили готовность завести у себя коми-
теты; мы знаем цену подобных официальных изъяв-
лений— да и притом, соглашаясь на предложения пра-
вительства, дворянство еще не делает никакой уступки;
напротив — оно в тайне может рассчитывать на эти
самые комитеты, для утверждения и охранения того,
что оно считает своими правами. Удивляться этому,
негодовать на это — не для чего; всякая перемена
в быте, уже успевшем укорениться, влечет за собою
хотя временные жертвы, сопряжена с некоторою неиз-
вестностью насчет конечного исхода дела; а на жертвы
способны немногие, даже необходимость их не все
понять в состоянии — и неизвестность каждому тя-
гостна. Здесь не место входить в разбирательство
причин подобного образа мыслей между нашими дво-
рянами; ограничусь одним указанием на противу-
положный — по известиям — дух, господствующий
в польском дворянстве западных губерний —.и предо-
ставлю другим отыскивать исторические причины тако-
го различия. Краткость времени также не позволяет
мне вдаваться в оценку существующего порядка вещей;
да и, наконец, не в том дело. Дело в том, чтобы, при-
знав неоспоримый факт слабого сочувствия дворян
к видам правительства, — поставить себе следующий
вопрос: предоставить ли одному правительству, своими
мерами и действиями, своим вмешательством и влия-
нием победить упорство дворян, склонить их к уступ-
кам, рассеять их опасения — или же предложить пра-
вительству то независимое, но деятельное и честное
содействие мысли и слова, без которых самая неогра-
ниченная власть не в состоянии основать что-либо дол-
говечное и прочное — и которого, сколько можно су-
дить, желает самое наше правительство; не взявшее на
себя решить — указом или манифестом — важный
вопрос освобождения крестьян.

Мне скажут: с этою именно целью назначены коми-
теты; так; но при теперешнем настроении дворян, при
отсутствии всяких предварительных и ‘ подготовитель-
ных обсуждений, при внезапности самой меры кто мо-
жет поручиться в том, что уездные и губернские коми-
теты действительно поймут все значение своих
трудов — и будут содействовать правительству? Обще-
ственное мнение выразится в назначении лиц, из кото-
рых будут состоять комитеты; но самое это обществен-
ное мнение — имело ли оно возможность правильно и
сознательно сложиться? Не будем ли мы все, не исклю-
чая даже самых благонамеренных из нас, действовать
ощупью, бродить как во тьме, следуя часто случай-
ным, мгновенным увлечениям? И неужели нет средства
внести свет в этот хаос, придать стройность и порядок
неурядице сбивчивых и противуречащих мнений, над
которой тщетно будет носиться власть, в настоящем
случае недействительная и даже слабая, при всем
своем вообще громадном могуществе?
Мы полагаем, что средство это существует. Оно со-
стоит в возбуждении и призвании всех живых обще-
ственных сил к дружному содействию царю — следова-
тельно, в возбуждении и призвании также и тех сил,
которые до сих пор были поставлены в недоверчивое
отдаление от правительства — и готовы теперь с ра-
достью, открыто, безо всяких задних мыслей и тайных
намерений, отдаться в распоряжение власти, явно
стремящейся к водворению и упрочению общего блага.
Эти силы — я назову их: это русская наука и русская
литература.

Одинокий мой голос был бы ничтожен, но я уверен,
что выражаю единодушное мнение моих собратий,
когда утверждаю, что все мы готовы идти навстречу
правительству, которому покорялись всегда, но кото-
рое полюбили только недавно. Мы не желаем преуве-
личивать наше значение; но мы чувствуем, что мы мо-
жем быть полезны власти — и мы все проникнуты
готовностью быть ей полезными, сослужить ей в настоя-
щем случае посильную службу. Этого давно не бы-
вало. Нужны были все жестокие опыты последних го-
дов, нужен был такой великий шаг вперед правитель-
ства, чтоб это могло сбыться, и неужели это мгновение
пройдет даром, неужели старинная недоверчивость
восторжествует снова? не хотим этому верить; мы
уже строим мосты над той бездной, которая, так долго
и беспрестанно расширяясь, отделяла власть от нас,
мы уже двинулись ей навстречу. Мы идем не с лестью
на устах и эгоизмом в сердце, как это делали те, часто
хуже чем безыменные защитники правительства, ко-
торым оно, нисколько их не уважая, полупрезрительно
доверялось; мы идем к власти, не потому что она
власть, а потому что она желает истины и добра, —
и не налагает на . нас никакого отречения, не при-
нуждает нас к лукавству. Мы верим ей; пусть и она
поверит нам!

Возвращаюсь к предмету этой записки. Я упомянул
о слабом сочувствии наших дворян к намерениям
правительства насчет освобождения крестьян; я бы мог
сказать более. Дворяне наши страшатся этих намере-
ний;, они страшатся за свое будущее, за самое суще-
ствование. Действительно — вопрос этот так важен и
сложен, он сопряжен с такими разнообразными за-
труднениями, решение его так мало было подготовлено
гласным и свободным рассуждением о нем, что даже
всякое другое сословие, более нашего дворянства при-
выкшее к сознательной оценке своего положения —
скажем прямо — более образованное, — могло бы по-
чувствовать смущение и недоумевать. Время, наставле-
ния и пример правительства, обмен различных воззре-
ний между дворянами сильно будут способствовать
к скорейшему — если можно так выразиться — назре-
ванию вопроса; но этого всего недостаточно. Много
времени, много слов будет потрачено попусту; прави-
тельственные лица, которым будет поручено проводить
благую царскую мысль, окажутся — к чему скрывать
это? — часто ниже своего назначенья. Необходимо
нужно прийти на помощь общественному мнению, дать
возможность науке, опытности, знанию возвысить свой
независимый и добросовестный голос, собрать воедино
их разрозненные силы, создать арену, на которой они
могли бы сходиться, — словом, основать журнал (или
газету), исключительно и специально посвященный
разработке всех вопросов, касающихся собственно до
устройства крестьянского быта и вытекающих из того
последствий.

Предложение основать новый журнал (или газету),
которому нужно, для достижения предназначенной ему
цели, разрешить некоторую гласность и дозволить
разбирательство государственных вопросов и прави-
тельственных мер, это предложение едва ли не воз-
будит некоторых опасений; постараюсь изложить их
неосновательность.

Во-первых: журнал, поставляющий себе задачею:
устранить недоразумения, противудействовать необду-
манности и упорству — то есть показать помещикам,
в чем собственно состоит дело, какого роду требуются
от них временные уступки и каким образом эти же са-
мые уступки вознаградятся со временем, когда весь
наш земледельческий быт установится на прочных
основаниях, этот журнал, являющийся как бы адвока-
том распоряжений правительства, поясняющий его
намерения, не может не быть ему полезным. Напрасно
станут мне возражать, что появление подобного жур-
нала может , только увеличить раздражение и толки;
всякое раздражение в организме укрощается, выступая
наружу, а толки перестанут быть бесполезными и бес-
плодными, превращаясь, под влиянием гласности, в до-
воды и доказательства. Множество вопросов, смутное
и раздробленное обсуждение которых в комитетах от-
нимет-понапрасну дни и недели драгоценного време-
ни, может быть предварительно рассмотрено и
обсуждено в журнале; а потому, между прочим, жела-
тельно, чтобы комитеты не собирались раньше нынеш-
ней (1858) осени или зимы; для этого стоит только
правительству не возбуждать рвения губернаторов
к представлению мнимоединодушных желаний вверен-
ных им губерний. Столь же полезным может ока-
заться журнал для направления общественного мне-
ния. Не станем себя обманывать: невежество — вот
наша беда и наше горе; малая образованность нашего
дворянского сословия будет едва ли не главным пре-
пятствием к приведению в исполнение предполагаемых
мер; если из двадцати помещиков едва ли пять человек
знакомы, не говорю уже с теорией — но даже просто
с несколько разумной практикой земледелия, которое
их питает, — то легко можно себе представить, как
незначительны должны быть их сведения по части фи-
нансовой или административной; а подобные сведения
необходимы при разрешении такого важного вопроса,
каков крестьянский вопрос. Для этих-то помещиков
журнал, составленный умно и дельно, писанный язы-
ком простым и вразумительным, — будет истинным
благодеянием; притом не должно забывать, что у нас
до сих пор, по выражению Грибоедова, «печатный
каждый лист быть кажется святым». Призраки рас-
сеятся,- а призраки опасны, потому что пугают; понятия
очистятся и уяснятся, самые опасения определятся и,
следовательно, уменьшатся. Недовольный помещик,
ограничивающийся теперь хотя сильным, но неясным
и бездоказательным выражением своего неудоволь-
ствия — и самой этой неясностью своих обвинений рас-
пространяющий вокруг себя недоумение, а может быть
И ужас — этот помещик должен будет либо возражать
доказательствами на высказанные в журнале мнения,
либо сам возьмет перо в руки, и, принужденный изла-
гать свои мысли, по необходимости должен будет при-
водить их в порядок, ясно сознавать их: дело немало-
важное в человеке, от которого, быть может, зависят
сотни других людей.

Во-вторых: толки, прения, обсуждения вопроса,
которые необходимо допустить в журнале, при всей го-
рячности спора нисколько не будут касаться собственно
правительства; спор будет идти не о самом деле осво-
бождения — а о формах его осуществления —и с этой
точки зрения правительство поступило благоразумно и
мудро, не определив заранее этих форм, кроме неко-
торых общих положений, справедливо признанных им
за необходимые. Простор должен быть дан в предла-
гаемом нами журнале русскому уму; а цензура, тем
полезнейшая, чем она более умеряет свой произвол, бу-
дет отвечать правительству за соблюдение известных
границ. В журнале должно будет принимать и такие
статьи, в которых выразится предубеждение, даже
упорство... Вы хотите вопросить русскую землю, вы по-
чувствовали невозможность разрешить этот вопрос
только сверху — дайте же ей высказаться, и выска-
заться в таком месте, где можете контролировать ее
голос, указывать ей же самой на ее ошибки — следо-
вать ее справедливым указаниям. Допустите всех
к содействию в общем деле, чем вы больше дадите
ему гласности, тем вернее и прочнее будет ваше торже-
ство. Словом, журнал будет, при всей независимости
и беспристрастности редакции, при допущенном в нем
разноречии — в самом существе своем — правитель-
ственным журналом; и это будет не последним замеча-
тельным явлениехМ нашего времени, того времени, в ко-
торое правительство меньше всего может рассчиты-
вать на сочувствие тех самых лиц, которым доверяло и
доверяет исполнение своих предначертаний.

В-третьих: весьма было бы полезно для успешного
действия самих комитетов устроить для них нечто
вроде общего центра — и для этого предлагается от-
делить в журнале часть официальную, куда бы
стекались известия о ходе дел в комитетах, где бы поме-
щались распоряжения ’ правительства, отдельных на-
чальств и т. п. Затевая такое важное дело, странно
было бы не принять всех нужных мер к приданию ему
возможно успешного хода. Когда состоялся указ о раз-
межевании имений, требования гласности вызвали
журнал «Посредник», не прекратившийся до сих пор.
Если «Посредник» не принес всей ожиданной пользы,
то это произошло именно от недостатка свободы в об-
суждении того предмета, которому он был посвящен:
следует избегнуть этой ошибки. Напрасно стали бы
возражать, что можно помещать статьи о крестьян-
ском вопросе в существующих ныне журналах. Появ-
ляясь отдельно, без связи, оставаясь часто без возра-
жений и оценки, они бы только еще более сбивали и
путали понятия. Тут необходим специальный отдель-
ный орган с строгим разделением и разветвлением ма-
териала, с отделами: официальным, редакционным,
полемическим, научным, в котором бы разбирались и
сравнивались с точки зрения политической экономии
и истории способы и формы освобождения крестьян
в других землях, с отделом корреспонденций, общего
еженедельного обозрения и т. д. Стоит также сообра-
зить, какое важное значение получит предполагаемый
журнал для чиновников исполнительных, на которых
будет возложена обязанность приведения в действие
определений комитетов. Журнал этот будет для них
постоянным и верным руководителем и советником.
Все эти соображения, на которые мы теперь только на-
мекнуть можем, должны, разумеется, быть подробно и
ясно высказаны в программе журнала, назначенной
для публики. Проект краткой программы для прави-
тельства прилагается при этой записке.

В-четвертых: допустив издание журнала, прави-
тельство может всячески обеспечить себя. Редактором
может быть назначен человек, известный и правитель-
ству и в науке, умеренный и беспристрастный. Самый
журнал, название которому дать простое и скромное,
вроде, например, «Хозяйственного указателя», дол-
жен, по нашему мнению, выходить еженедельными
тетрадями в Москве, как в истинном центре государ-
ства, в центре великой России, где крестьянский вопрос
особенно затруднителен. Впрочем, правительство мо-
жет назначить местом выхода журнала и С.-Петербург,
за который говорят также некоторые цензурные и ре-
дакторские уважения. Подписная цена не должна
быть высока — рублей около пяти серебром в год, так
как при неизбежно огромном распространении жур-
нала в государстве он и при низкой цене будет доходы
приносить большие и давать возможность платить хо-
роший гонорар сотрудникам. Впрочем, я не стану вхо-
дить в- частности, >все это гораздо лучше и приличнее
обсудить на месте; желательно, однако, чтобы в «Хо-
зяйственном указателе» нашли место все те замеча-
тельные силы ума и таланта, которых так много
в Москве и России, за исключением, разумеется, всего
непрактического и не идущего к делу.

Кончая эту записку, считаю не лишним повторить
вкратце доводы, говорящие в пользу основания спе-
циального органа для обсужденья крестьянского во-
проса:

Правительство не решает этого вопроса указом или
манифестом; оно обращается к самой земле, к русскому
дворянству; но это дворянство не подготовлено, недо-
брожелательно, предубеждено, запугано; оно понесет
свои предубеждения, свой страх в самые комитеты;
оно воспользуется всеми средствами, которые найдет
под рукою, для того чтобы затруднить или замедлить
дело. И между тем не разорения же дворянства ищет
правительство, не зла оно ему желает; напротив — оно
желает предотвратить возможность будущих бедствий;
упрочить, увековечить его благосостояние; в то же
время правительство чувствует государственную необ-
ходимость, неотлагаемость начатой им реформы; сле-
довательно — в упорстве дворян есть или недоразуме-
ние, или незнание, непонимание своего собственного
положения. Для устранения этого недоразумения, для
того чтобы доказать дворянам, что правительство
не рановременно подняло вопрос об освобождении
крестьян, — существует только один способ: гласность.
Если правительство также убеждено в силе и полезно-
сти этого способа, если оно допустит создание органа,
в котором бы могло выразиться, уясниться, устано-
виться, успокоиться общественное мнение, все благо-
мыслящие пишущие люди в России — я уверен в том —
предложат правительству свое посильное содействие.
Повторяю снова: да не промчится бесплодно, даром,
это небывалое еще мгновение в нашей .истории!

Много темного оставило нам прошедшее; но выйти
еще можно из темноты на свет, когда царь идет впе-
реди своего народа. Связать его лучшие силы воедино
и направить их к великой цели может только царь; и
совершение этого подвига достойно того сердца и ума,
в котором созрела мысль об освобождении русского
крестьянина.

Ив. Тургенев

ПРОГРАММА

С ... месяца 1858 года предполагается с разрешения
правительства издавать в Москве (или С.-Петербурге)
еженедельный журнал (или газету) под названием
«Хозяйственный указатель».

«Хозяйственный указатель» посвящается специаль-
ной и подробной разработке всех вопросов, касаю-
щихся до устройства крестьянского быта в России и
до определения правильных и постоянных отношений
между землевладельцами. Он вызван появлением вы-
сочайших рескриптов ... месяца 1857 года и будет дей-
ствовать в их духе.

«Хозяйственный указатель» будет состоять из сле-
дующих пяти отделов:

1)	Отдел официальный. В нем будут помещаться
распоряжения правительства и отдельных начальств,
касающиеся до устройства крестьянского быта, офи-
циальные известия о ходе дел в губернских и уездных
комитетах, с которыми «Хозяйственный указатель»
вступит в постоянные сношения и т. п.

2)	Еженедельное обозрение. В нем будет представ-
ляем публике систематический и по мере возможности
полный отчет о состоянии и успехах крестьянского во-
проса, причем будут приниматься в соображение
статьи, помещаемые в самом «Хозяйственном указа-
теле» и других изданиях, а также и корреспонденция
(см. ниже).

3)	Отдел научный. Этот отдел посвящается
статьям, в которых с точки зрения истории, политиче-
ской экономии, статистики, администрации и хозяйства
будут обсуждаться все стороны вопроса об устройстве
крестьян. Научно и основательно выраженное разно-
речие воззрений будет допускаемо; статьи самой редак-
ции будут ею подписаны.

4)	Отдел критический и полемический. В этом от-
деле будут подвергаться критической оценке различ-
ные мнения о крестьянском вопросе и о способах
к успешному его разрешению; здесь также найдут
место и возражения, написанные со всем уважением
к достоинству самого дела и приличием — на статьи,
противоположные убеждениям редакции.

5)	Корреспонденция. Этот отдел будет содержать
всякого рода сообщения, письма помещиков и других
лиц из губерний, ответы редакции и т. п., так сказать,
живую хронику вопроса.

«Хозяйственный указатель» будет выходить ежене-
дельно, тетрадями в ... листов; цена ему назначается
5 рублей в год; с пересылкою 5 р. 50 коп.

Ив. С. Тургенев
Рим. 1858.
ПРОЕКТ ПРОГРАММЫ «ОБ ЩЕС ТВ А
ДЛЯ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ГРАМОТНОСТИ
И НАЧАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ»

Есть факты, очевидная полезность которых до того
несомненна, что не нуждается ни в каких доказатель-
ствах. К таким фактам принадлежит необходимость
распространения грамотности и элементарных обще-
полезных сведений в России. Эта необходимость чув-
ствуется всеми: и правительством, которое, между про-
чими заботами, клонящимися к просвещению нашего
отечества, печется также о распространении грамот-
ности в полках, и частными людьми, заводящими шко-
лы — воскресные, городские и сельские, и другими ли-
цами, занимающимися изданием дешевых книг и сбор-
ников’ для народа. Все эти стремления благотворны
и достойны полного -сочувствия; но они разрознены,
часто неясны, не имеют достаточного обеспечения — ни
вещественного, ни нравственного, — а потому слабы и
подвержены всем невыгодам случайных стремлений.
Нам кажется, что настало время собрать воедино, на-
править к определенной ясной цели все эти отдельные
силы, заменить частные, всегда более или менее неудо-
влетворительные попытки совокупным, обдуманным
действием всех образованных русских людей — одним
словом, свести в это благое дело могущество едино-
душных дружных усилий и светосознательной мысли.
Проникнутые этим убеждением, мы предлагаем осно-
вать «Общество для распространения грамотности и
первоначального образования». •

Мы твердо уповаем на разумный привет со стороны
всех сословий нашего народа, а также на сочувствие и
покровительство самого правительства. Мы являемся
перед ним в виде его помощников в деле народного
просвещения; мы желаем придать устройство и орга-
низацию разрозненным, часто ему самому неизвестным
общественным силам; мы подвергаем их и себя его по-
стоянному контролю. Обучая грамотности тех самых
людей, которых оно освобождает, мы продолжаем его
дело; мы также освобождаем его от другого рабства —
от рабства невежества.

Прежде всего мы должны объявить, что наше
общество не имеет и не может иметь целью воспитание
народа: такое дело превышает силы какого бы то ни
было общества. Мы не имеем подобных притязаний;
мы намерены строго ограничиться одним первоначаль-
ным, элементарным обучением; мы желаем распро-
странения грамотности в тесном ее смысле. Заводить
как можно более школ — пропускать как можно более
лиц сквозь эти школы — и прибавим — в наивозможно
кратчайшее время (что, конечно, никак не должно
мешать основательности получаемых сведений),—
вот в чем должна состоять задача нашего об-
щества. Другими словами: мы должны стараться
развести как можно более лиц, умеющих читать, пи-
сать, знающих закон божий, первые правила ариф-
метики и имеющих самые первоначальные сведения
в истории и географии. Для достижения этой цели
общество:

а)	само заводит школы;

Ь)	входит в сношения со всеми лицами, желаю-
щими заводить школы; предлагает им свое деятельное
участие (в особенных, комитетом общества определяе-
мых случаях помогает денежными пособиями), сооб-
щает им по возможно уменьшенным ценам необходи-
мые руководства, а также все добытые опытом педаго-
гические и экономические сведения;
с)	само издает эти руководства, а также и другие
сочинения для первоначального чтения, перечень кото-
рых будет представлен ниже;

d)	.издает «Ежемесячный вестник», который, по-
мещая на своих страницах предложения и пожертво-
вания членов, их поименный список, отчет о школах,
объявления о новых изданиях и мерах—словом, огра-
ничиваясь преимущественно одними статистическими
данными, касающимися дела распространения грамот-
ности, будет служить как бы официальным органом
деятельности общества \ и —

е)	предоставляет себе, при развитии своих трудов,
право заводить дешевые кабинеты для чтения, в ко-
торых, кроме собственных изданий общества, будут на-
ходиться только такие сочинения, строго элементарный
характер которых будет соответствовать постоянной и
неизменной цели наших усилий.

Мы не намерены входить в подробные объяснения
того, каким образом будут устроены школы общества,
назначенные, как это явствует из самой сущности
дела, для одних приходящих лиц обоего пола и всех
сословий. Скажем только, что устройство школ будет
по мере возможности просто, несложно, дешево; что
все в них будет доступно контролю общества, глас-
ности, правительства. При составлении устава нашего
общества, а еще более при составлении необходимых
инструкций о самых способах обучения и распростра-
нения грамотности все подобные вопросы будут раз-
работаны с надлежащею зрелостью; ничего не будет
оставлено без внимания, мы воспользуемся и богат-
ствами других стран, опередивших нас на поприще об-
щественной педагогики, и трудами собственных уче-
ных, на деятельное содействие которых мы заранее
рассчитываем. Мы полагаем, однако, нужным теперь
же указать на этот принцип, которому наше общество
будет следовать при издании элементарных книг, о ко-
торых было говорено выше и необходимость которых

1 Время покажет, полезно ли будет основать в этом «Вест-
нике общества» отдел, посвященный научной разработке вопро-
сов, касающихся первоначального обучения. (Прим, автора.)
бросается в .глаза каждому. Необходимость эта под-
тверждается, между прочим, целым рядом неудачных,
иногда даже вредных попыток народных изданий; от-
сутствие знаний, определенной цели, отсутствие пра-
вильно проведенной системы не могло привести к доб-
рому результату: за такое дело следует браться осмо-
трительно и сообща. Нечего и говорить, что составление
•изданий общества будет поручено нашим лучшим дея-
телям и подвергнуто возможно строгой оценке. Мы бу-
дем постоянно иметь в виду, что наши издания назна-
чаются исключительно для людей, желающих обу-
читься грамоте, и для людей, только что обучившихся
ей; а потому они должны быть:

а)	Многочисленны, по мере возможности дешевы,
всюду и всякому доступны.

Ь)	Они и содержанием и изложением своим
должны соответствовать степени развития того народ-
ного слоя, для которого они назначены. Едва ли сле-
дует упоминать о совершенной неуместности в них вся-
кого прибауточного и сказочного тона: с народом долж-
но обращаться искренно, честно и с полным уважением.

с)	Наконец, самая цель нашего общества ограни-
чивать уже число предметов, которым будут посвящены
наши издания. Перечень их следующий: азбука; гра-
мота (в смысле писания); элементарные начертания —
законодательства русского относительно прав и обя-
занностей состояний, арифметики, географии, есте-
ственных наук, технологии по всем ее отраслям, зем-
леделия и скотоводства, вообще хозяйства в обширном
смысле. Беллетристика допускается только с величай-
шей осторожностью и не иначе как с общеполезною,
обучающею целью; сочинения, имеющие предметом
один интерес вымысла, не допускаются вовсе; избран-
ные биографии, хорошие описания путешествий полу-
чают почти исключительное предпочтение. Одна из
главных обязанностей будущих комитетов должна со-
стоять в неуклонном надзоре за этим отделом и в не-
допускании в него всяких посторонних элементов.
Объявить заранее невозможность каких-либо отступ-
лений от этого перечня было бы неуместным; но прин-
цип должен быть сохранен.
О кабинетах для чтения и устройстве их теперь
.распространяться не для чего: они предвидятся только
при дальнейшем развитии общества.

Считаем нужным сказать здесь несколько слов
в предупреждение возможных возражений насчет из-
лишней обширности нашей программы, а именно на-
счет соединения школьного дела с делом издания эле-
ментарных книг.

В наших глазах заведение школ стоит на первом
плане в вопросе народного просвещения, а издание эле-
ментарных книг является уже как необходимое ему
подспорье: на неподготовленной почве не взойдут и
лучшие семена. Нам прежде всего предстоит создать
читателей, а потом дать им возможность продолжать
свое образование. Заведение элементарных школ
своим, так сказать, первобытным, не литературным,
а чисто общественным и нравственным характером
привлечет к нам всех желающих блага России, возбу-
дит благородное соревнование во многих умах, не на-
ходивших доселе поприща для своей деятельности.
Правительство будет несомненно сочувствовать нашим
ясным и простым целям; вспомним, что ни одно из
европейских правительств не могло, именно в деле эле-
ментарного образования, обойтись без содействия част-
ных обществ; вспомним также и то, что наше прави-
тельство, в инструкциях г. министра внутренних дел по
поводу освобождения крестьян, прямо поставило на вид
дворянству пользу и необходимость заведения частных
школ. Повторяем: программа наша не страдает излиш-
нею обширностью. Деятельность общества проникнута
одною мыслью и, — выражаясь двояко: заведением
школ и изданием элементарных книг,—стремится к
единой цели, которой тем самым вернее достигает.

Мы переходим к беглому изложению способов
осуществления общества. Материальные средства, на
которые оно должно открыться, будут состоять из
ежегодных взносов членов и добровольных пожертво-
ваний. Общество намерено отстранить совершенно си-
стему выбора в члены: всякий вносящий minimum
определенной платы (мы предлагаем три р. сер. в год)
тем самым делается членом общества; сверх того, оно


приглашает к соучастию все сословия России без исклю-
чения, от крестьянина до богатого и знатного человека,
и даже может считать в числе своих членов целые сель-
ские общины, если бы они пожелали числиться между
его соучастниками под своим собирательным именем.
Как на особенную честь для себя будет смотреть
общество, если русские женщины всех классов собла-
говолят принять на себя звание его членов.

Известное количество лиц (мы предлагаем восемь-
десят) , объявивших свое согласие на участие в обще-
стве, уже достаточно для открытия его.

Остается важный пункт, именно — образование
центрального комитета, на который возложено будет
исполнение предначертаний общества. Здесь предста-
вляется необходимость двояких мер и правил: а) для
первоначального существования комитета, с исключи-
тельной целью устроить возникающее общество и со-
ставить инструкции для последующих комитетов с одо-
брения общего собрания членов; и б) для постоянного
его действия. В первом случае меры и правила могут
быть изложены довольно кратко:

Принимая во внимание, что центральное управле-
ние общества должно непременно находиться в С.-Пе-
тербурге, как в месте наиболее удобном для получения
административных, статистических и других сведений,
и принимая тоже во внимание великую важность, ко-
торую имеет и старая наша столица в деле народного
образования, программа наша предполагает соединить
в одном списке восемьдесят имен, принадлежащих
известным деятелям обоих городов. При этом, нам ка-
жется, не может быть и помина о каком-либо самопро-
извольном выборе с чьей-либо стороны восьмидесяти
имен; по сорока в каждом городе будут указаны обще-
ственным мнением, их репутацией и собственным со-
гласием на участие в обществе. Затем предоставляется
той и другой столице, в частных собраниях своих, из-
брать по восьми лиц из сказанных восьмидесяти чле-
нов, и избранные таким образом шестнадцать человек
составят первоначальный комитет, заседающий, как и
все последующие комитеты, непременно в С.-Петер-
бурге. Затем уже новосоставленный центральный коми-
тет избирает из среды своей, -по большинству голосов,
председателя, секретаря, кассира и т. п. Существование
как первоначального, так и последующих комитетов не
должно превышать одного года, хотя лица, составляю-
щие комитет, могут быть каждый раз вновь избираемы.

Но при развитии общества уже простое чувство
справедливости показывает, что привилегия избирать
членов в центральный комитет не может быть предо-
ставлена исключительно ни Петербургу, ни Москве,
а должна принадлежать в равной степени всем членам
общества, на каких бы концах России они ни находи-
лись. Вопрос таким образом усложняется, и сыскать
меру для разрешения его становится несколько труд-
нее. Мы предлагаем следующий способ.

Не всякий член,' сочувствующий цели общества,
может принять на себя звание члена комитета, ибо это
звание требует многих жертв, как-то: обязательного
пребывания в Петербурге в продолжение года и
отдачи своего времени и своей деятельности на безвоз-
мездное, в материальном смысле, служение обществу.
С другой стороны, не всякий член, желающий восполь-
зоваться правом выбора, имеет возможность наимено-
вать шестнадцать лиц, соединяющих условия, необхо-
димые для комитетской деятельности. Вот почему наша
программа, признавая • право выбора в комитет за
всеми членами общества во всей России, считает наи-
более удобным положить следующие правила, облег-
чающие самый этот выбор; все те лица, которые на-
ходятся в положении, дозволяющем им принять на
себя обязанность комитетского члена, имеют объявить
себя кандидатами на это звание, присылая имена свои,
за три месяца до выборов, в С.-Петербург, где они
будут напечатаны в «Вестнике общества» и распубли-
кованы по всей России. Таким образом, с одной сто-
роны, будет открыта дорога для всех и сохранено ра-
венство прав, а с другой стороны, будет отстранена
возможность выбора в комитет лиц, хотя бы и весьма
достойных, но не могущих, по положению своему, под-
чиниться обязанностям, сопряженным с званием коми-
тетского члена; ибо все члены общества, объявившие
себя кандидатами, тем самым объявили готовность
принять на себя эти обязанности. С помощью выше-
означенного списка члены общества, рассеянные по
всей России, будут иметь готовый материал для про-
изведения выборов и к назначенному сроку .могут при-
сылать имена своих кандидатов в Петербург, где при-
сланные голоса разбираются не иначе как в общем
собрании общества. В публичном затем заседании про-
возглашаются имена шестнадцати лиц, получивших
большинство голосов. Комитет, составленный этим спо-
собом, может, кажется, служить самым верным выра-
жением общих желаний всех членов общества. Нечего
опасаться, что немногие пожелают внести свои имена
в этот список: состоять в комитете не есть преимуще-
ство, а услуга, жертва, — русские люди ни от того, ни
от другого не отказываются.

Общие собрания для поверки действий комитета и
для выслушания его отчетов созываются ежегодно
в день основания общества.

В первом общем собрании будут рассмотрены ин-
струкции, составленные первоначальным комитетом.

Комитет имеет право, в случае необходимости, со-
зывать и экстренные собрания, объявив предвари-
тельно вопросы, которые он желает подвергнуть об-
щему обсуждению.

Дальнейшие подробности, как-то: о подразделении
комитета на комиссии, об отношении к обществу его
агентов, находящихся по губерниям, и т. д. и т. д., пре-
доставляется определить уставу.

N3. Всякого рода возражения или замечания на
этот проект с благодарностью будут приняты по сле-
дующим двум адресам:

Ивану Сергеевичу Тургеневу, в Париж, poste
restante;

Павлу Васильевичу Анненкову, в С.-Петербурге —
в Демидовском переулке, в доме Висконти.

Ив. Тургенев
(ПОКАЗАНИЯ ПО ДЕЛУ «О 5 2-х ЛИЦАХ,
ОБВИНЯЕМЫХ В СНОШЕНИЯХ С

Л О Н Д О II СНИМИ ПРОПАГАНДИСТАМИ»)

1

(Ответ на «вопросные пункты», предъявленные Тургеневу
в русском посольстве в Париже в марте 1863 г.)

1.	Я, дворянин Тульской губернии, отставной кол-
лежский секретарь, называюсь Иван Сергеев Тургенев,
имею от роду 44 года, живу теперь в Париже, rue de
Rivoli, 210, исповедую православную веру, был у испо-
веди и причастия в Петербурге, в Москве и в деревне,
находился около двух лет на службе в канцелярии
министра внутренних дел, при графе Перовском, не по-
лучил на службе ни знаков отличия, ни .выговоров; за
мною недвижимое имение, населенное 1900-и крестья-
нами. Я женат не был, но имею дочь, которой теперь
21-й год.

2.	Отвечать с должной подробностью на предла-
гаемый вопрос — перечислить всех моих знакомых,
вспомнить время и образ нашего сближения, опреде-
лить мои сношения с ними — решительно превосходит
силы моей памяти. А потому полагаю, что речь идет
преимущественно о поименованных ниже лондонских
изгнанниках — ссылаюсь на мой ответ на следующий
пункт.
3.	Я знаком с Герценом, Огаревым и Бакуниным;
г. Кельсиева я вовсе не знаю и никогда не видал.
С Герценом и Огаревым я познакомился в Москве
около 1842 г.; с Бакуниным я познакомился еще ранее,
а именно в 1840 г., в Берлине. В то время мы оба за-
нимались изучением философии и, прожив в однохМ
доме, почти в одной комнате, около года, не рассу-
ждали о политических вопросах, считая их делом по-
сторонним и второстепенным. После этого я потерял
его из виду, встречался с ним изредка за границей,
а в 1848 г. в Париже, во время февральской револю-
ции, -в которой он играл некоторую роль, — не был
у него ни разу и видел его только однажды на улице.
Дальнейшая участь его известна; увиделся я с ним
снова .в мае месяце прошлого (1862) года в Лондоне,
куда ездил на три дня. Я никогда не разделял его
образа мыслей и не участвовал ни прямо, ни косвенно
ни в одном из его предприятий.

С Огаревым никогда не был близок и мало говорил
с ним. Герцена я знал хорошо и находился с ним в
приятельских отношениях. Я долгое время не преры-
вал с ним связи, хотя знал, что он действует против
правительства; нечего прибавлять, что я не принимал
никакого участия в этих действиях, будучи, по самому
существу своему, врагом всего, что походит на заговор,
и т. п. Но я сознаю необходимость объяснить мои
сношения с ним, — начну с начала.

Я познакомился с Герценом, как уже сказано, в со-
роковых годах. Рассказать подробно историю послед-
них двадцати лет было бы неуместно и затрудни-
тельно; но всякому русскому известно, какой громад-
ный внутренний переворот совершился у нас в течение
этого времени. Тогдашнее молодое поколение, к кото-
рому принадлежали Герцен и я и многие другие— жи-
вые и мертвые, — имело общие интересы, стремилось к
одним и тем же целям, из которых некоторые, как, на-
пример, освобождение крестьян, уже достигнуты и, спе-
шу прибавить, достигнуты под руководством и по указа-
ниям самого правительства; но, с течением времени,
под влиянием совершавшихся событий, перемены цар-
ствования, большей зрелости общественного мнения и
гражданских убеждений, та сплошная масса молодого
поколения, о котором я говорил, стала понемногу раз-
биваться, разделяться на группы; одни, усталые, оста-
лись назади, — другие, нетерпеливые, ушли вперед, и
так далеко вперед, что потеряли из виду самую Рос-
сию; иные, наконец, сделались добровольными изгнан-
никами. В числе их, как известно, находится Герцен.
Оставляя родину в конце 1846 г., он уже находился в
разладе со всей умеренной, династически-либеральной
партией, из которой я, например, могу назвать покой-
ного Грановского. В России до 1846 г. я виделся с
Герценом весьма редко: я только что'начинал свое ли-
тературное поприще, и вопросы чисто политические
занимали меня мало. Я встретился с ним в Париже, в
самый разгар 1848 г. Зрелище, представляемое тогда
Европой, сильно потрясло меня, но и тут я оставался
только зрителем поднявшейся бури, да и сам Герцен
находился тогда как бы в бездействии: о пропаганде,
о влиянии на русскую публику не было и речи; нужно
было сперва понять, куда шла, чего хотела история.
Насколько ему удалось, или, говоря правильнее, как
мало это ему удалось, можно видеть в его сочинениях;
но, возвращаясь в Россию весной 1850 г., я оставлял
его политическим писателем, чем-то средним между
теоретиком и скептиком, но уже никак не пропаганди-
стом, не проповедником социализма и восстания у нас.
Шесть лет, проведенных мною в России, окончательно
решили мою судьбу: я сделался писателем, и больше
ничем. Я понял, что я призван, по мере сил своих, дей-
ствовать гласно, действовать словом и образами, и я
постоянно трудился на этом поприще, быть может, не
без пользы. Когда, в 1856 г., я снова приехал за гра-
ницу, — в Лондоне уже второй год издавался «Коло-
кол»; но Герцен все еще не вступал безвозвратно на
дорогу, которая окончательно привела его к одиноче-
ству, в котором он теперь находится, к полному разъ-
единению со всеми его бывшими друзьями. Он тогда
еще только отрицал и обличал: отрицание его было
резкое, часто необдуманное, обличение часто неспра-
ведливое; но он в душе своей еще верил в возмож-
ность правильной и спокойной будущности для Рос-
сии, скорбел о том, что он считал ошибками правитель-
ства, радовался его успехам. Я увидел его в Лондоне,
и хотя я уже тогда чувствовал, какая глубокая черта
меня от него отделяла, однако я не признавал ни не-
обходимым, ни даже полезным прекратить с ним сно-
шения, несмотря на то, что эти сношения часто выра-
жались в одних спорах. Герцен все-таки был предста-
вителем известных сил и направлений русской жизни,
русского ума. Но время шло, и все стало изменяться.
Теряя более и более понимание действительных нужд и
потребностей России, которой он, впрочем, никогда хо-
рошо не знал, увлекаясь более и более старыми пред-
убеждениями и новыми страстями, враждуя с* прави-
тельством даже в таком святом деле, каково было осво-
бождение крестьян, подчинившись, наконец, тем самым
учениям, от которых здравый смысл отводил его не-
когда,—Герцен перестал отрицать и начал пропове-
довать преувеличенно, шумно, как обыкновенно пропо-
ведуют скептики; решившие сделаться фанатиками.
Реже и реже видаясь с ним в течение последних семи
лет (с осени 1860 г. до нынешнего времени я провел
с ним всего три дня, в мае месяце прошлого года), я
с каждой встречей становился ему более чуждым. И не
я один, все прежние его товарищи один за одним, от
него отвернулись. Они не изменяли своим старинным,
задушевным убеждениям, но Герцен, сделавшийся
республиканцем и социалистом, Герцен, подпавший
под влияние Огарева, не имел уже решительно ничего
общего ни с одним здравомыслящим русским, не раз-
деляющим народа от царя, честной любви к разумной
свободе от убеждения в необходимости монархиче-
ского начала. В мае месяце прошлого года я видел
Герцена в последний раз (он тогда уже прочел «Отцы
и дети»), и наши личные сношения прекратились. Глу-
боко раздражаемый чувством своего одиночества,
ослаблениехМ своего значения, всеобщим осуждением
бывших друзей, которое он называл изменой, Герцен
утратил почти свою силу, самый блеск своего бесспор-
но замечательного таланта. Мнение его обо мне, как
об охладевшем эпикурейце и человеке отсталом и
отжившем, выразилось в письмах, озаглавленных:
«Концы и начала». Я ему отвечал с беспощадною
искренностью... Теперь <все это стало для меня невоз-
вратным прошедшим.

Я объяснился с полной откровенностью, — что же
мне еще остается ответить? Если одни сношения, ка-
кого бы рода они ни были, с политическим преступни-
ком, с изгнанником считаются преступлением в глазах
правительства, то я виноват, и меня следует наказать.
Но я надеюсь, что судьи мои до произнесения приго-
вора примут в соображение то обстоятельство, что я
был представителем события, совершившегося над це-
лым поколением, — события, которому само правитель-
ство не* может не сочувствовать, а именно: отрезвле-
ния и успокоения умов, происходящего от удовлетво-
рения законных требований; я надеюсь, что мои судьи
вспомнят, что сношения, в которых меня обвиняют,
носили в последние годы характер полемики, борьбы и
что заслуга борьбы с направлением, вредным для го-
сударства, не уменьшается от того, что эта борьба и
независима и бескорыстна.

4.	Все показания г. Налбандова совершенно спра-
ведливы, и я могу прибавить к ним некоторые подроб-
ности и объяснения. Бакунин во время своей бытно-
сти в Сибири женился на дочери чиновника <в Ир-
кутске, польской уроженке. При своем бегстве из
Сибири, летом 1861 г., он принужден был оставить ее
в Иркутске, и, прибывши в Лондон, начал хлопотать
о том, как бы ее выписать, если не за границу, то по
крайней мере' в Тверскую губернию, в деревню Пря-
мухино Торжковского уезда, где живет его семейство,
состоящее из нескольких братьев и сестер. Но к испол-
нению этого намерения представлялись важные затруд-
нения. Не говоря уже об отдалении Лондона от
Иркутска и невозможности прямых сообщений, жена
Бакунина не имела денег для совершения столь про-
должительного путешествия и имела долги; притом же
сам Бакунин не был уверен в том, захотят ли его
братья и сестры принять ее к себе в дом, так как
свадьба его была им, как он полагал, неприятна. К до-
вершению всего двое из братьев Бакунина — Николай
и Алексей — содержались в Петропавловской крепо-
сти по делу адреса тверских дворян. Увидавшись со
мною в мае месяце прошлого года в Лондоне, Бакунин
обратился ко мне с самой настоятельной просьбой по-
мочь ему в этом деле, и я не отказал ему. Я не отказал
ему, между прочим, и потому, что окончательно разо-
шелся с ним во всех моих убеждениях. Я- видел перед
собою не политического изгнанника, с которым уже
давно не имел ничего общего, а человека .в горе, ста-
рого товарища молодости, помочь которому предписы-
вало сострадание и не запрещала совесть. В том же
самом мае месяце и по тому же поводу я познакомился
в Париже с г. Налбандовым, виделся с ним раза три
или четыре, а разговаривал с ним исключительно
о средствах переселения жены Бакунина из Сибири в
Тверскую губернию. По приезде в Петербург я прежде
всего желал удостовериться, точно ли семейство Баку-
нина не хочет принять его жены к себе в дом. Для
этого мне нужно было видеться с братьями Бакунина,
заключенными в крепости. Без разрешения с.-петер-
бургского генерал-губернатора, князя Суворова, это
было невозможно. Я прямо обратился к князю, откро-
венно объяснился с ним, и князь, взявши с меня слово,
что разговор мой с братьями Бакунина будет касаться
одних частных дел, дал мне возможность видеться с
ними в крепости. Они немедленно объявили мне свою
готовность принять к себе жену брата; оставалось до-
ставить ей денежные средства перебраться из Ир-
кутска в Тверскую губернию. Средств этих в то время
у Бакунина не оказалось, я предложил свои и вместе
с полученными от г. Налбандова 300 руб. сер. доста-
вил своих 200 рублей жене третьего брата Бакунина,
Павла, находившейся тогда в С.-Петербурге. Деньги
эти, сколько мне известно, были доставлены жене Ба-
кунина в Иркутск, и сама она, кажется, недавно пере-
ехала в Тверскую губернию. Я тогда же отправил Ба-
кунину письмо, в котором уведомил его обо всем, что
было сделано для его жены. На этом дело для меня
остановилось. Самой жены Бакунина я никогда не ви-
дал и не имел с нею никаких сношений. Впрочем, при-
ложенное мною письмо Бакунина ко мне подтвер-
ждает все вышесказанное.
5.	Г-н Ничипоренко был у меня в Париже прошлой
весной раз или два, никак не более, и мог встретиться
у меня с г. Налбандовым, который около того времени
заходил ко мне. О передаче карточки <М. А. Бакунина)
я ничего не знал, но невероятности в этом нет.
Г-н Налбандов был мне известен, как знакомый Баку-
нина, взявший к сердцу дело его жены. Могу уверить
(и г, Налбандов подтвердит мои слова), что в наши
весьма немногочисленные свидания речь исключитель-
но шла о семейных делах Бакунина и не касалась поли-
тики.. Г-на Ничипоренка я знаю еще менее. Я его встре-
тил мельком в России года три тому назад. Прошлой
осенью я, к удивлению своему, прочел в каком-то не-
мецком журнале, что г. Ничипоренко был арестован
в Италии, как агент Бакунина. Не могу судить, на-
сколько это справедливо, но могу утвердительно ска-
зать, что я только тогда узнал, что г. Ничипоренко за-
нимается пропагандой. Вообще же я должен заметить,
что лондонским изгнанникам, не прекратившим со
мною частных связей, мой образ мыслей был хорошо
известен; а потому, когда им случалось адресовать
соотечественников ко мне, преимущественно как к ли-
тератору, они оставляли в стороне политические во-
просы.

6.	В дополнение к моему ответу на четыре вопроса
присовокупляется, что я действительно обещал Баку-
нину сумму денег, частью на переезд его жены изСибири
в Тверскую губернию, частью на собственные его рас-
ходы. Впрочем, эта сумма не так значительна, как он
ее показывал. Я ему обещал 3500 франков, а выдал
в действительности около 1000 франков да 500 руб.
сер., то есть около 1800 франков, послал из деревни
жене Павла Бакунина. Не могу не прибавить, что, по-
моему, большая или меньшая значительность суммы в
этом случае не имеет никакой важности, так как вся
эта сумма назначалась для цели домашней, частной,
и выдавалась единственно из чувства сострадания,
воспоминаний молодости и т. п. Я уже объяснил
выше, что и 500 рублей, пересланных мною Наталье
Семеновне Бакуниной, назначались на тот же пред-
мет.
7.	Из моих ответов на предыдущие пункты и из
копий с собственноручных писем Бакунина видно, я на-
деюсь, с достаточной ясностью, что единственные отно-
шения между нами состояли в моем обещании доста-
вить его жене возможность вернуться из Сибири в
Тверскую губернию да в личном вспомоществовании
ему. Легко может статься, что Бакунин, чрезвычайно
озабоченный участью своей жены и огорченный молча-
нием своих родственников, имел в мыслях дать мне
нечто вроде словаря, или условного -ключа, для облег-
чения мне возможности писать на его имя письма; я
даже припоминаю, что во время свидания со мною в
мае месяце прошлого года в Лондоне он говорил мне,
что в случае надобности можно назвать жену его
одним мужским именем, а город Иркутск,- где она
тогда находилась, другим мужским именем; я согла-
шался с ним, хотя и не видел в этом особенной необ-
ходимости; но во всяком случае Бакунин не исполнил
своего намеренья и не дал мне никакого пространного
словаря, хотя, повидимому, писал об этом г. Налбан-
дову. Да и на что было ему давать такой словарь че-
ловеку, про которого он сам писал, что он принадле-
жит к «противному лагерю», с которым он решился
прекращать всякие политические споры, как ни к чему
не ведущие, и т. п.? Повторяю, он мог иметь намерение
сообщить мне ключ, или словарь, для облегчения пере-
писки об его жене, но этого намерения он не исполнил;
а я, как выше сказано, обошелся без всякого ключа и
написал ему письмо, в котором прямо рассказал все,
что было сделано для его жены.

8.	С г. Серно-Соловьевичем я виделся всего два
раза, в течение нескольких минут в его магазине, в
С.-Петербурге. Я с ним не был знаком лично и обра-
тился к нему, как к книгопродавцу и издателю. Одна
знакомая мне дама поручила мне продать рукопись
сочиненной ею детской книжки, под заглавием: «Днев-
ник девочки». Г-н Серно-Соловьевич, к которому я прй-
шел после отказа двух или трех других книгопродав-
цев, купил у меня эту рукопись и напечатал ее впо-
следствии вместе с моим предисловием. Помнится мне,
что кто-то поручил мне — в 1861 или 1862 г4—•
передать г. Серно-Соловьевичу небольшой пакет, содер-
жание которого мне было неизвестно; весьма может
быть, что этот пакет был мне передан г. Ничипорен-
ком, которого я видел ib числе многих других русских
у себя на квартире в Париже. Такого рода поручения
(доставление пакетов, писем и т. п.) даются почти
каждому русскому, возвращающемуся из-за границы
на родину. Мне совершенно неизвестно, о какой де-
нежной части говорил Герцен г. Ничипоренку; что же
касается до фонда для русских политических изгнан-
ников или на так называемое «общее дело», то о нем
часто упоминается в «Колоколе»; в одном из номеров
издатели, между прочим, жалуются на незначитель-
ность собираемых сумм. Собственно я в этот фонд де-
нег не вносил — ни своих, ни через мои руки прислан-
ных, — и вообще я об этом фонде имею только те све-
дения, которые можно почерпнуть из «Колокола».
Повторяю, что с г. Серно-Соловьевичем я разговаривал
только о «Дневнике девочки», да и самый пакет,
сколько мне помнится, вручил не ему, а одному из его
приказчиков в магазине.

9.	Из ответов моих всякий может заключить, что
я, по глубокому чувству убеждения, всегда чуждался
и чуждаюсь всякого рода пропаганды, особенно тай-
ной; вижу в ней положительный вред и важное препят-
ствие к успешному ходу народного развития и самой
свободы. Всякий мрак мне ненавистен: мрак заговоров
не менее других. Все, что я делал до сих пор, соверша-
лось заведомо для каждого, открыто и ясно, при сол-
нечном свете: ни один добросовестный писатель не мо-
жет действовать иначе. Смею прибавить, что мне нет
никакой причины, ни даже выгоды, сойти с дороги, по
которой я шел до сих пор. Вследствие этого мне оста-
лись совершенно чужды все сношения, которые могут
существовать между русскими пропагандистами и их
единомышленниками в России и за границей, и я со-
вершенно с спокойной совестью объявляю заранее, что
никогда и нигде не откажусь от моего имени, потому
что мое имя не встретится там, где бы мне следовало
от него отказаться.
2

{Показания от 13 января 1864 г. в связи с дополнительными
следственными данными, предъявленными Тургеневу

в Петербурге}

В показаниях г. Налбандова я нашел нового —
против присланных мне запросов — только упомино-
вение моего свидания с маркизом де Траверсе. Я дей-
ствительно виделся с маркизом де Траверсе два раза
по тому же делу доставления жене Бакунина денег и
ни о чем другом с ним не говорил. Он, сколько мне
помнится, дал сто рублей и сообщил мне адрес
г-жи Бакуниной, жены Павла Александровича Баку-
нина, через которую деньги были посланы в Иркутск.
Г-н Налбандов упомянул было в одном показании
о получении через меня какого-то письма Бакунина,
но потом сам вычеркнул мое имя, вспомнив, что это
письмо было вручено ему маркизом де Траверсе. Мне
остается подтвердить это показание в том смысле, что
собственно я ничего не знал об этом письме. Сверх
того, я должен повторить уже объявленное мною в
моих ответах: Бакунин действительно выражал мне
свое желание снабдить меня словарем для облегчения
мне переписки о его жене, о ее путешествии из Си-
бири в Тверскую губернию и т. д. Но этого словаря
он мне не дал, и если писал об этом, то либо память
ему изменила, либо он действовал в силу неизвестных
мне целей.

Что касается до показания г. Ничипоренка, то в по-
полнение моих прежних ответов имею сказать сле-
дующее.

Я г. Ничипоренка видел всего два раза: летом
1860 г. у себя в деревне, в Орловской губернии, и по-
том в 1862 г. весной в Париже. В деревню он ко мне за-
ехал (как он это сам показывает на листе 59-м), вре-
менно проживая в гостях по соседству и желая со
мной познакомиться. Я нашел в нем человека молча-
ливого и мало интересного; посещение его продолжа-
лось весьма недолго, и он уехал, не высказав никаких
своих убеждений. Я совершенно забыл о его суще-
ствовании, когда он явился ко мне в Париж, и тут
наше свидание продолжалось еще менее и было еще
незначительнее. Я собирался ехать в Россию, и он
просил меня передать небольшой пакет г. Серно-Со-
ловьевичу. В г. Серно-Соловьевиче, с которым я вовсе
знаком не был, я мог видеть только книгопродавца и
не имел никакого понятия об его политических воззре-
ниях, а в г. Ничипоренке я имел перед собой человека,
почти мне незнакомого, политические воззрения кото-
рого мне были также совершенно неизвестны и кото-
рому приходилось оказать небольшое одолжение,
весьма обыкновенное при отъезде русских из-за гра-
ницы. Вообще весь этот факт, по своей незначитель-
ности и обыденности, до того мало следа оставил в
моей памяти, что я по справедливости мог написать в
своих прежних ответах, что не помнил хорошенько, от
кого именно получил я этот пакет. По прибытии моем
в Петербург я передал его даже не самому г. Серно-
Соловьевичу, а одному из его приказчиков и, по-
мнится, тут же подписал небольшую сумму в пользу
пострадавших от пожаров (дело происходило в мае
месяце 1862 г.) на листе, выставленном от имени того
же самого г. Серно-Соловьевича. Нечего прибавлять,
что я не знал и не любопытствовал знать содержание
врученного мне пакета, в котором, как видно из слов
г. Ничипоренка, содержались запрещенные бумаги.

Остается мне упомянуть о письме Герцена, найден-
ном у неизвестного мне г. Владимирова, в котором он,
Герцен, просит выслать деньги на его имя в Лондон
или на имя мое в Париж. Я утверждаю честным сло-
вом, что ни денег никаких не получал, ни Герцен не
просил меня об этом. Он и не нуждался в подобной
просьбе, справедливо предполагая, что если бы я полу-
чил деньги на мое имя для доставления ему, —я бы
их не задержал и препроводил бы' их по адресу. Но,
повторяю, денег я никаких не получал и вообще в пер-
вый раз об этом слышу. В так называемом русском
фонде, известном мне единственно по «Колоколу», нет
ни моих, ни присланных через меня денег, подтверждаю
это вторично моим честным словом.
3

{Выписки из писем М. А. Бакунина и А. И. Герцена к Тургеневу,
приложенные им к его показаниям от 22 марта 1863 г.}

I.	Письмо М. А. Бакунина

5 октября 1862 г. London, 10. Paddington Green. W.

«Добрый друг. Спасибо тебе за письмо и за все, что
ты для меня сделал. Я рад, что братья не совсем за-
были меня. Еще более был бы рад, если бы они .вспо-
мнили, что на свете есть чернила, перья, бумага и что,
написав мне невинное письмо о моей жене и моих де-
лах, они даже со стороны нашего правительства не
могли бы подвергнуться ни малейшей опасности.
Прошу тебя, Тургенев, докончи сделанное, постарайся
узнать что-нибудь положительное и определенное
о жене, и лишь только узнаешь, уведомь меня. Ты, без
сомнения, читал «Концы и начала» Герцена, соб-
ственно написанные для тебя. Не сомневаюсь в том,
что они понравились тебе в отношении литературном.
Но что думаешь ты о их содержании и цели? Ты один
из противного лагеря остаёшься нам другом, и с тобою
одним мы можем говорить, выворачивая все сердце на-
ружу. А хорошо, что у тебя есть на Западе свои люди,
друзья и что в западном мире ты создал для своего
обихода свой собственный мир. В России, между
твоими теперешними единомышленниками, людьми
«средними», тебе, я думаю, приходилось жутко. Ведь
для такого порядочного человека, как ты, не может
быть возможности жить с такими дрянными людьми,
как все, которым позволено ныне открыто говорить и
печатать в России. Посылаю тебе мою брошюру, не
для того, чтобы убедить тебя, а просто потому, что мне
хочется, чтоб все написанное мною было тобою про-
чтено. Труд небольшой: я пишу немного. Я думаю, ты
ошибся, назвав русский народ «второстепенным по
природе» народом. Дело в том, что он народ не горо-
довой, а земледельческий, — земледельческие же на-
роды не легко подаются на* движение, зато, когда
приходят в движение, их не успокоишь так скоро.
Доказательством может служить движение гуситов в
Богемии. Да, роды русские трудны, им нужно помочь
военною операциею. Мы. к этому и стремимся. Ты, без
сомнения, прочел в «Колоколе» письмо Варшавского
комитета. Это — не статья, а документ, первый дей-
ствительный шаг, сделанный Польшею для сближения
с Россиею. А я ожидаю от этого сближения благоде-
тельнейших результатов. В будущем № «Колокола»,
№ 147, 15-го октября, ты прочтешь великолепный
ответ Герцена и письмо его к русским офицерам в
Царстве Польском, а в № 148, 23-го октября, адрес тех
же офицеров к великому князю Константину Николае-
вичу, в котором высказана вся постыдная нестерпи-
мость положения русских войск в Польше. Посмотрим,
что выйдет из всего этого... Мы делаем и будем делать
по совести, — es geschehe, was geschehen soli...

А что Налбандов, — ради бога постарайся узнать
о его участи. Слышно также, что и маркиза посадили
за один мой поклон ему в письме к Nathalie Bakou-
nine. Там сказано было: «поклонись маркизу, и если
он захочет писать мне, возьми его письмо и перешли
мне через Ветошникова». Все это было взято на этом
несчастном Ветошникове. Впрочем, за маркиза я не
боюсь, — он невинен, как дитя. Да и Налбандов неви-
нен, да у него нет связей, и он слаб грудью, а кре-
пость для грудных болезней нехороша. Узнай, что
только возможно узнать, и уведомь меня...

Ну, а когда увидимся? Ведь ты, верно, не по-
боишься к нам приехать. А мы тебя, несмотря на все
различия в мыслях и в направлениях, примем с старою
дружбою и с старою радостью.

Твой AL Б.»

II.	Его же

23 октября 1862 г. London, 10. Paddington Green. W.

«Ты прав, Тургенев, прекратим бесполезные рассу-
ждения о вопросах политических, которые нас только
раздразнивают, ссорят и ни на шаг не подвигают. Мы
оба слишком стары, чтобы менять шкуру, останемся
каждый при своей старой, но также останемся и
друзьями. Правда, что в этой дружбе весь выигрыш
мой: ты для меня много делаешь, я же для тебя сде-
лать ничего не могу. Но пусть будет это неравенство,
лишь бы оно не надоело тебе, я с ним мирюсь, и в до-
казательство сейчас же начинаю говорить о своих
делах.

Наконец, после долгого, долгого молчания я полу-
чил письмо не от братьев, которые остаются верны,
если не старой дружбе, то по крайней мере новому
равнодушию, но от жены из Иркутска, от 5 июня. Вот
что она мне пишет: она совсем было собралась ехать
в Россию, еще до получения денег, своими сред-
ствами, или, вернее, средствами своих родителей, но ее
не пустили, объявив, что надо наперед испросить соиз-
воления верховной власти, — одним словом, не дали
паспорта. Она — в отчаянии. Правда, что в это время
Корсаков был на Амуре, и место его временно занимал
ограниченный формалист николаевский, генерал Жу-
ковский, — правда, что перед отъездом своим Корса-
ков обещал ей выдать паспорт не в Лондон и не в
С.-Петербург, а в Тверь, тем не менее обстоятельства
могли измениться, а с ними вместе и гумор произво-
лом пропитанного правительства. У нее в Иркутске
деятельных помощников нет, братья спят сном моло-
децким, и если ты через своих друзей, умных и хоро-
ших, о которых ты пишешь, мне не поможешь, я,
право, не буду знать, куда деваться и что делать с
своим горем. Жена пишет, что она послала в Петер-
бург просьбу о дозволении ей выехать из Сибири, или
что начальство сделало запрос, наверное не знаю, по-
тому что она говорит об этом с женскою бестолко-
востью.

Все это в высшей степени нелепо и бесполезно, и
глупо и незаконно. Но ведь у нас, не в укор вашей
милости, закон, даже пресловутый проект о юридиче-
ских и гражданских реформах, — ловушка, чтобы от-
влечь внимание от действительно повсюду вводимого
военного положения, — это ясно, как ты сам еще
лучше- меня знаешь, вздор, один произвол, глупый,
дикий, бесстыдный произвол. Уж если они мне делают
честь меня бояться, то по крайней мере они должны
бы были понять, что человек с женою во сто крат без-
опаснее человека без жены. Тургенев, помоги, — и раз-
узнай и помоги, — а если можешь, чрез кого-нибудь
жигани братьев, чтобы они, наконец, проснулись, усты-
дились и поняли, что мало быть добрыми людьми и
что вера без дел мертва есть. Пусть же, наконец, они
мне напишут хоть слово не о своих политически-фило-
софских стремлениях, до которых мне, право, нет дела,
но о моих делах, о моей жене, о том, что они сделали
и собираются сделать для того, чтобы освободить ее.

Правительство не рассердится на братьев, которые
пишут брату о предмете, столь дорогом для него, как
жена. Само наше правительство, пожалуй, удивится
их добродетельной скромности и воздержанности, ко-
торую, за неимением русского слова, я, пожалуй, готов
окрестить словом: «lachete». Брат Павел в ответ на
мои бесчисленные, измученные письма, в которых я
умолял их всех об известиях о жене, о помощи ей,
о теплом для нее слове, — брат Павел послал мне,
правда, в начале нынешнего лета длинную, длинную
философскую диссертацию, но она до меня не доплыла.
Должно быть, на дороге пропала. Украл ее какой-ни-
будь немец, а он, вероятно, пишет другую. А сестра
жены пишет, что она, бедная, с тоски заболела. Ведь,
право, можно с ума сойти. Помоги, Тургенев.

Другая моя забота — Налбандов: говорят, что он
был в Петропавловской крепости, а теперь пропал,
никто не знает куда. Узнай, Тургенев. Вот видишь ли,
и без политики наполнил целое письмо, а под конец
тебя обнимаю и на тебя уповаю.

Твой М. Б,»

III,	Письмо А. И. Герцена

«1 ноября. Orsetthouse Westb. Terrace.

Итак, ты вообразил, что я рассердился за адрес.

Политическим человеком я тебя никогда не
считал и теперь не считаю, несмотря на то, что ты с
Робинсоном Крузе ~ на ~ острове Вайте говорил об
азбуке.

Напротив, то, что ты четыре раза писал объясне-
ния, смягчения... меня помирило бы с тобою и в самом
деле, если бы я в гневобесие взошел.

Позвольте спросить, как нравится продолжение пи-
сем «Концы»?

IV.	Его же

«22 ноября. Orsetthouse Westb. Terrace.

Я как-то с месяц тому назад написал тебе довольно
злое письмо и оставил его у себя в столе. Потом при-
шло твое с критикой против последнего письма «Концы
и начала». Ты ошибаешься в твоей оценке, но писать
об этом скучно. Замечаешь ли ты, что ты с свошм Шо-
пенгауером (о Шопенгауере я и Энгельсон писали в
1-й «Полярной звезде», т. е. в 1855 г.) становишься
нигилистом. Меня не это фруассировало в твоих
письмах, а замечательная метода — на мне казнить
других. Во-первых, откуда эта нетерпимость к Ога-
реву? Ведь этакие слабости допускают одним беремен-
ным женщинам. Ты же вообще так гуманен, то есть так
мало разборчив, что мог быть другом и на «ты» с во-
ришкой Некрасовым, вероятно и теперь еще знаком
с Чичериным и с Катковым, но до этого до всего мне
дела нет. Напротив, я люблю гуманность, идущую до
необходимости исключения знакомых самобытных, для
приглашения нравственных нищих и чужеядных на-
хлебников a la Striibing. Но почему ты с твоей
тонкой наблюдательностью, зная, что я с Огаревым
в хороших, тесных, близких отношениях, считаешь
умным ругать его статьи именно в письмах ко мне?
2-е, полагаю же я, что всякий честный деятель, рабо-
тающий на общей арене, заслуживает по крайней
мере, чтобы не порицаниями прибавляли больше резо-
нов, чем брюхатая женщина в своих антипатиях.
О какой теории социализма Огарева ты говоришь.
каким мнением, каким выводом ты недоволен, с чем
не согласен? Почему его добросовестный труд ты ста-
вишь на одну доску с fatras1 бакунинской дема-
гогии?

«Колокол» основан Огаревым.

«Вече» основано Огаревым, да оно в ваших круж-
ках не нравится, а нам оно принесло переписку с рас-
кольниками...

Ты имеешь зуб на молодое поколение и грызешь
им старое, благо оно ближе».

1 Дребедень (франц.).
РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В МОСКВЕ
6 МАРТА 1879 Г.

Гг., начну с просьбы: позвольте мне не говорить
о моей благодарности. Это выражение слишком слабо
и недостаточно. Такие дни, какие я прожил в Москве,
такой прием останутся навсегда в моей памяти, и, как
я уже имел честь сказать третьего дня гг. студентам,
составляют лучшую награду писателя пред концом
его поприща. Я предпочитаю осветить значение и
смысл приема, которым вы меня удостоили, особенно
вы, гг. молодежь. Нет никакого сомнения, что сочув-
ствие ваше относится ко мне не столько как к писа-
телю, успевшему заслужить ваше одобрение, сколько
к человеку, принадлежащему эпохе 40-х годов, — оно
относится к человеку, не изменившему до конца ни
своим художественно-литературным убеждениям, ни
так называемому либеральному направлению. Это
слово «либерал» в последнее время несколько опошли-
лось, и не без причины. Теперь, когда все указывает
на то, что мы стоим накануне хотя близкого и законно
правильного, но значительного перестроя общественной
жизни, это слово является чем-то неопределенным и
шатким. Кто им, подумаешь, не прикрывается! Но в
наше, в мое молодое время, когда еще помину не было
о политической жизни, слово «либерал» означало про-
тест против всего темного и притеснительного, озна-
чало уважение к науке и образованию, любовь к
поэзии и художеству, и наконец — пуще всего — озна-
'чало любовь к (Народу, который, находясь еще под
гнетом крепостного бесправия, нуждался в деятельной
помощи своих счастливых сынов. Мне сдается, что
нынешнее молодое поколение поступает согласно с (Вы-
сказанным мною воззрением: оно- поняло, в чем тут
вопрос, протянуло руку старым либералам и старым
художникам в моем лице, оно связует нить -преданий,
оно продолжает начатое дело; и если, как слышно, это
сближение произошло вследствие недавнего поворота,
то душевно радуюсь, что дожил до него. В сравнении
с нами молодое поколение сделало много шагов впе-
ред; оно до некоторой степени подготовило себя к той
будущности, на (которую я указывал, но только до не-
которой степени. Надо докончить начатое, и докончить
прямо, честно, по открытому пути. Задача его, правда,
труднее и сложнее нашей: тогда вся сознательная
жизнь общества текла, если можно так выразиться,
по одному руслу, теперь она разветвилась или гото-
вится разветвиться, как оно и следует в более зрелом
возрасте государства. Сочувствую всем стремлениям
молодежи, но полагаю, что она хорошо делает, сбли-
жаясь с нами: есть чему поучиться и у нас, стариков.
Во всяком случае, от души желаю, чтобы она так же
честно и серьезно, так же избегая напрасных увлече-
ний вдаль и по сторонам, но и не отступая также ни
шагу назад, — относилась к своим задачам, как то де-
лали иные из моих сверстников, имена которых проло-
жили славный след в истории русского просвещения.
Стоит только вспомнить хоть тех из них, которые со-
ставляли некогда украшение и гордость Московского
университета. Да возникнут между вами новые Гра-
новские и новые Белинские! — прибавлю я. Я уже не
говорю о новых Пушкиных и Гоголях, — таких явле-
ний надо ожидать с смирением и как дара... И так как
я уже упомянул об университете, то позвольте мне
окончить мою речь тостом за его процветание, нераз-
лучное с правильным, всесторонним и мощным разви-
тием нашего молодого поколения, — нашей надежды
и нашей будущности!
(ПИСЬМО СЛУШАТЕЛЬНИЦАМ ЖЕНСКИХ
ВРАЧЕБНЫХ КУРСОВ)

Милостивые государыни!

Позвольте прежде всего поблагодарить вас за ваше
письмо. Благодарю вас и за высказанное вами в столь
лестных выражениях сочувствие к моей деятельности
и особенно за данную мне возможность участвовать в
таком гуманном и патриотическом деле, каковым я
считаю упрочение будущности женских врачебных кур-
сов. В доказательство, что это дело действительно
патриотическое, русское, позволяю себе повторить
прекрасные слова вашего письма:

«Мы желаем одного: чтоб нам не закрывали пути
к знанию. Неужели русское общество откажет нам в
нашем справедливом стремлении и заставит нас с
надломленным чувством уйти для приобретения необ-
ходимых знаний — на чужбину?»

Сколько мне известно, русское общество не только
не ответит вам отказом, но уже отозвалось, горячо и
деятельно отозвалось на ваши столь справедливые
стремления. Оно доказало, что, несмотря на все пре-
вратные и недобросовестные толкования, оно помнит
ваши заслуги и в военные и в мирные времена — и
одинаково убеждено и в чистоте ваших намерений,
засвидетельствованной единогласным отзывом ваших
наставников, и в той великой пользе, которую вы
призваны принести нашей родине. Можно утверди-
тельно сказать, что при настоящем ее положении ро-
дина эта нуждается еще более в женских врачах, чем
во врачах вообще, хотя количество даже этих врачей
несоразмерно мало в сравнении с настоящею в них по-
требностью. Исторические судьбы России налагают на
русскую женщину особые и высокие обязанности, при
исполнении которых она уже заявила столько силы са-
мопожертвования, столько способности к честному и
стойкому труду, что было бы неразумно, было бы
грешно — не говорю уже ставить ей преграды на ука-
занном ей свыше пути, — но не способствовать ей
всеми мерами к осуществлению ее призвания. По-
верьте: за вас в этом вопросе все честное на Руси, все
любящее свою родину, все желающее ей блага, пра-
вильного и спокойного развития — ив общечеловече-
ском и в законногосударственном смысле!

А потому в успехе сомневаться нельзя. Позвольте
и мне присоединиться к нему и внести мою лепту.

Примите и проч.

Иван Тургенев
ПРИМЕЧАНИЯ

В XI томе настоящего издания печатаются все литературно-
критические и общественно-политические статьи, речи, рецензии
и заметки Тургенева, которые включены были им самим в по-
следнее авторизованное собрание его сочинений (1880), С публи-
кациями этого тома непосредственно связаны еще две статьи —
«Письмо из Петербурга» о смерти Гоголя и «По поводу «Отцов
и детей», введенные Тургеневым в 1869 г. в его «Литературные
и житейские воспоминания» (см. т. X наст. изд.).

Из многочисленных статей и заметок, не вошедших в изда-
ние 1880 г., нами перепечатываются лишь наиболее значимые в
историко-литературном и биографическом отношении. Из произ-
ведений, не входивших до сих пор ни в одно собрание сочине-
ний, в настоящий том включены две статьи И. С. Тургенева, ярко
характеризующие его не только как мастера литературного
портрета, критика и теоретика, но и как выдающегося пропа-
гандиста русской классической литературы на Западе и пере-
довой западноевропейской литературы в России. Мы имеем в
виду некролог «Проспер Мериме», опубликованный Тургеневым
на страницах «С.-Петербургских ведомостей» от 6 октября 1870 г.,
№ 275, и его же предисловие к статье французского критика
А. Бадена о «Войне и мире» в журнале «La Nouvelle Revue» от
15 августа 1881 г. Есть все основания предполагать, что как в
русских, так и в зарубежных журналах и газетах затерялось не-
мало статей и заметок Тургенева, до сих пор неизвестных его
исследователям. Систематические разыскания в этой области, на^
чатые свыше полувека назад, еще и сейчас далеко не закончены.

С наибольшею полнотою литературно-критические и публи-
цистические статьи Тургенева объединены в первом советском
издании сочинений И. С. Тургенева под редакцией Б. М. Эйхен-
баума и К. И. Халабаева в 1933 г. В издание это не вошли
статьи о Мериме и о «Войне и мире» Толстого, только что нами
отмеченные, письмо Тургенева от 26 марта 1861 г. в редакцию
газеты «Revue Еигорёеппе» по поводу перевода романа «Нака-
нуне» на французский язык (письмо это обнаружено и перепе-
чатано Ф. Я. Приймой в сб. «Записки охотника» И. С. Тургенева
(Орел, 1955, стр. 339), а также некоторые материалы, указанные
М. К. Клеманом в орловском сборнике «И. С. Тургенев» под ре-
дакцией Н. Л. Бродского (1940).

Следует отметить, что рецензия на третий том сборника
«Новоселье» (1846), печатавшаяся во всех последних изданиях со-
чинений Тургенева, как это документально установлено В. Э Бог-
радом, в действительности принадлежит не Тургеневу, а Некра-
сову (В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. X, 1956, стр. 423).

Статьи, включенные И. С. Тургеневым в первый том собра-
ния сочинений 1880 г., печатаются по текстам этого издания
с проверкой по имеющимся автографам и первым публикациям.
Остальные произведения, вошедшие в настоящий том, печа-
таются по первопечатным текстам и рукописям.

Статьи и рецензии, опубликованные Тургеневым в западно-
европейской печати (на английском и французском языках), пе-
чатаются в настоящем издании по текстам первых публикаций.
Русские переводы этих статей, появившиеся уже после смерти
писателя, даются под редакцией Е. Шишмаревой. Перевод
предисловия Тургенева к статье А. Бадена о романе Л. Толстого
«Война и мир» выполнен Е. Гунстом.

ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКИЕ СТАТЬИ
И РЕЧИ

ВИЛЬГЕЛЬМ ТЕЛЛЬ.

Драматическое представление в пяти действиях,
соч. Шиллера. Перевод Ф. Миллера.

Москва. В университетской тип. 1843.

Впервые опубликовано, без подписи автора, в «Отечествен-
ных записках» 1843, кн. 12 (декабрь), отд. VI, стр. 25—28. Авто-
граф не сохранился. Принадлежность рецензии Тургеневу, впер-
вые установленная на основании характерных особенностей ее
тематики и стиля Н. Л. Бродским («И. С. Тургенев», М. 1923,
стр. 102—103), подтверждается письмом Тургенева кА. В. Топо-
рову от 25 августа 1879 г.: «О Шиллере и Байроне я где-то писал
(по поводу переводов),.— но где? Теперь решительно не помню»
(И. С. Тургенев, Собр. соч., т. XII, М. — Л. 1933, стр. 502).

Стр. 8. Суждения Тургенева о природе немецкой драмы,
о том, что «драматического элемента именно и недостает в нем-
цах», а потому «Вильгельм Телль», отражая «во всех отноше-
ниях... германский дух», является «не драмой, а драматическим
представлением», — восходят к известным положениям Белин-
ского в статье «Русский театр в Петербурге» («Отечественные
записки», 1843, кн. II, стр. 100—103). Откликаясь на две новые
переводные немецкие драмы, критик утверждал: «Поэзия каж-
дого народа тесно сопряжена с его жизнью и историею. Отсюда
изъясняются успехи известного народа в одном роде поэзии и
неуспехи его в другом... Созерцательность, как начало вну-
треннее и спокойное, противоположное деятельному началу,
составляет отличительную черту мыслительно-идеального харак-
тера немцев, — и ей-то обязаны они своею музыкальностью и
своим лиризмом. Зато, как у народа более семейственного, чем
общественного, более созерцающего, чем действующего, у нем-
цев нет ни драмы, ни романа... В этом случае должно исключить
одного Шиллера. Но этот великий поэт в драмах своих остался
верен национальному духу: преобладающий характер его драм —
чисто лирический, и они ничего общего не имеют с прототипом
драмы, изображающей действительность,— с драмою Шекспира»
(В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. VI, 1955, стр. 694).

Стр. 13. Николай Молчанов, Михаил Куражсковский и Але-
ксандр Славин (А. П. Протопопов) — литераторы начала 40-х
годов, имена которых в статьях Белинского являлись синони-
мами бездарности и малограмотности.

ФАУСТ.

Трагедия. Соч. Гете.

Перевод первой и изложение второй части
М. Вронченко.

Санмтпетербург, 1844

Впервые опубликовано в «Отечественных записках», 1845,
№ 2, отд. V, стр. 43—66, без подписи автора. Включено в сочи-
нения И. С. Тургенева 1880 г. Автограф неизвестен. Предвари-
тельную информацию Тургенева (в «Отечественных записках»,
1845, № 1) об этом издании см. далее, стр. 273—274. О его же
критических заметках, сохранившихся на полях перевода
М. Вронченко, см. публикацию М. К. Клемана в «Литературном
наследстве», 1932, № 4—6, стр. 943—957.

Литературно-теоретические и философско-исторические прин-
ципы Тургенева в его разборе «Фауста» Гете определялись,
с одной стороны, реалистической и общественно-активной кри-
тикой Белинского этой поры, а с другой — материалистической
философией Фейербаха («Сущность христианства», 1841). Попу-
ляризируя новое понимание литературного наследия Гете во всей
его конкретно-исторической значимости, обусловленности и про-
тиворечиях, работа Тургенева имела тем большее программное'
значение, что в ней полностью пересматривались идеалистиче-
ские концепции ранних статей Белинского «Менцель, критик
Гете» (1840) и «Римские элегии» Гете (1841), опубликованных
на страницах тех же «Отечественных записок». Если Белинский,
как и все русские гегелианцы 30-х — начала 40-х годов, ключ к
пониманию «Фауста» видел в раскрытии в нем жизни «субъектив-
ного духа, стремящегося к примирению с разумною действитель-
ностию путем сомнения, страданий, борьбы, отрицаний, падения
и восстания» (В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. III, 1953,
стр. 416), то для Тургенева такое понимание трагедии Гете
представлялось уже совершенно неприемлемым: «Примирения,
действительного примирения, того окончательного аккорда, в ко-
тором разрешались бы все предшествовавшие диссонансы, мы
не находим в «Фаусте»... придуманное старцем Гете аллегори-
ческое, холодное, натянутое разрешение трагедии не удовле-
творяло и не удовлетворит, вероятно, ни одного живого чело-
века».

Борясь за новое реалистическое искусство, непосредственно
служащее задачам освобождения человеческой личности от ига
«предания и авторитета», Тургенев из «мпрообъемлющего», как
говорил Белинский, творческого наследия Гете выделяет не
«Римские элегии», не «Вильгельма Мейстера» и даже не «Вер-
тера», а «Фауста». «Гете, — писал Тургенев, — этот защитник
всего человеческого, земного, этот враг всего ложно-идеального
и сверхъестественного, первый заступился за права — не чело-
века вообще, нет — за права отдельного, страстного, ограничен-
ного человека; он показал, что в нем таится несокрушимая сила,
что он может жить без всякой внешней опоры, и что при всей
неразрешимости собственных сомнений, при всей бедности веро-
ваний и убеждений, человек имеет право и возможность быть
счастливым и не стыдиться своего счастия. Фауст не погиб же.
Мы знаем, что человеческое развитие не может остановиться на
подобном результате; мы знаем, что краеугольный камень чело-*
века не есть он сам, как- неделимая единица, но человечество,
общество, имеющее свои вечные незыблемые законы».

В критическом анализе «Обзора обеих частей Фауста», при-
ложенного М. Вронченко к его переводу, Тургенев разоблачал
несостоятельность патриархальной церковно-феодальной морали,
которая лежала в основе суда над «Фаустом» его русского пе-
реводчика. «Если для Тургенева Мефистофель — «олицетворен-!
ный элемент целого человека Фауста», «смело выговоренный
Фауст» и вместе с тем «олицетворенное отрицание»... — писал
ЛА. К. Клеман, — а трагедия Фауста — трагедия замкнувшегося
в эгоистических стремлениях человека, то для М. Вронченко Ме-
фистофель— «дух зла», почти христианский черт, а трагедия
Фауста сбивается на трагедию христианства, предавшегося пу-
стым мудрствованиям и сошедшего с пути праведного»
(И. С. Тургенев, Собр. соч., т. XII, М. — Л. 1933, стр. 505).

Стр. 25. «Отважно обратить свой тыл к прекрасному зем-
ному солнцу».— В первопечатном тургеневском тексте этих строк
опечатка: «пыл» вместо «тыл». Ср. в монологе Фауста: «Ja, kehre
nur der holden Erdensonne Entschlossen deinen Riicken zu!»

Тургенев имеет в виду заключительный монолог Тассо в
драме «Торкватто Тассо» Гете (1789).

Стр. 26. Какое дело нам, страдал ты или нет/ — строка из
стихотворения Лермонтова «Не верь, не верь себе, мечтатель
молодой» (1839).

Стр. 26—27. Негодующие строки Тургенева по поводу той
«жалкой роли», какую играет народ в «Фаусте», и его же иро^
нические замечания о «толпе», не имеющей якобы права «возму-
щать величественный покой, или одинокие радости, или, наконец,
одинокие страдания какой-нибудь гениальной личности», пере-
кликаются с рассуждениями Белинского в статье «Русская ли-
тература в 1845 г.» о писателе-романтике. По словам критика,
«романтики» не хотят снизойти до ознакомления с толпою, изу-
чения ее характера, положения, потребностей, нужд. «Они
смотрят на толпу не как на силу, которая гнется и подается
только от силы гения, а как на стадо, которое может гнать пе-
ред собою куда угодно первый умник, если вздумает взяться за
это дело» (В. Г. Б е л и н с к и й, Поли. собр. соч., т. IX, 1955,
стр. 381—382). Ср. стихотворение Тургенева «Толпа» (1843), по-
священное Белинскому (См. т. X наст, изд.)..

Стр. 27. Мелкий бес из самых нечиновных — цитата из
«Сказки для детей» Лермонтова (1840).

Стр. 31. Перевод «Последней сцены первой части Фауста»,
сделанный самим Тургеневым, опубликован был в «Отечествен-
ных записках» в 1844 г. Белинский отнес этот перевод «к числу
замечательнейших явлений этого рода» («Русская литература
в 1844 г.») (см. т. X наст. изд.).

Стр. 38. Критический обзор Фр. Фишера «Die Literatur
iiber Gotes Faust», учтенный в статье Тургенева, опубликован
был в известном прогрессивном издании «Hallische Jahrbiicher
Гйг deutsche Wissenschaft und Kunst» (1839), №№ 10—67. Бе-
линский весьма сочувственно откликнулся на этот обзор в своем
письме к И. И. Панаеву от 19 августа 1839 г. («Письма Белин-
ского», т. 1, 1914, стр. 333—334).

Стр. 42. Мерк Иоганн-Генрих (1741—1791). — В письме к
Некрасову и Панаеву от 18 ноября 1852 г. Тургенев обещал при-
готовить для «Современника» специальную статью «О Мерке»,
поясняя, что это «человек, с которого Гете списал своего Мефи-
стофеля» («Русская мысль», 1902, кн. 1, стр. 118). К замыслу
статьи о Мерке Тургенев возвратился в конце 1856 г., но и на
этот раз работа закончена не была («В. П. Боткин и И. С. Тур-
генев. Неизданная переписка», М. 1930, стр. 106—107).

Стр. 45. Гетева теория о цветах принята почти всеми уче-
ними. — Тургенев имеет в виду работу Гете «Учение о цветах»
(1810) и другие его же исследования в области физиологии и
психологии зрения, описания и классификации цветовых эффек-
тов. Не получила признания лишь полемика Гете с Ньютоном
и его школой по некоторым специальным вопросам оптики.

СМЕРТЬ ЛЯПУНОВА.

Драма в пяти действиях в прозе.

Соч. С. А. Гедеонова.

Санктпетербург. '1846. В тип. Императорской Академии наук.

Впервые опубликовано в «Отечественных записках» 184G,
№ 8, отд. VI (стр. 88—96) без подписи автора. Включено в со-
чинения И. С. Тургенева, 1880 г. Автограф неизвестен.

Популяризуя в своем разборе «Смерти Ляпунова» общест-
венно-политические и эстетические установки Белинского в его
борьбе с официозной исторической драматургией Н. В. Куколь-
ника, Н. А.. Полевого и их эпигонов, Тургенев прежде всего
имел в виду статью «Русская литература в 1844 г.». Анализируя
в этом обзоре трагедии Хомякова «Ермак» и «Дмитрий Само*
званец», Белинский выдвигал принципы историзма и народности
искусства, как основополагающие. Доказывая, что та или иная
трактовка проблем национальной исторической драматургии не-
отделима от общих условий развития русского реалистического
искусства, Белинский протестовал против всех и всяческих опы-
тов реставрации в произведениях исторического жанра штампов
псевдонародной романтической поэтики начала 30-х годов.
В трагедиях Хомякова Белинский видел не «живое, кровное
сродство с национальностью изображаемого им народа», а «бо-
лее или менее ловкую подделку под русскую народность»: «Ви-
дим лица, видим события, видим русские слова, но не видим
того, что давало бы смысл, было бы ключом к разгадке этих
лиц и событий. Самозванец и Ляпунов г. Хомякова говорят, ка-
жется, по-русски, а между тем оба они — какие-то романтиче-
ские мечтатели двадцатых годов XIX столетия, следовательно,
нисколько не русские начала XVII века. А между тем эта тра-
гедия написана после «Бориса Годунова» Пушкина! («Отече-
ственные записки», 1845, кн. 1; ср. В. Г. Белинский, Поли,
собр. соч., т. VIII, 1955, стр. 465).

Пессимистические «уже не раз высказанные мнения» о рус-
ской драме, на которые ссылался Тургенев в самом начале
своей статьи, имели в виду суждения Белинского в «Мыслях и
заметках о русской литературе» («Петербургский сборник»,
1846), в очерке «Александринский театр» («Физиология Петер-
бурга», ч. II, 1845) и в разборе «Букетов» В. А. Соллогуба
(«Отечественные записки», 1845, кн. XII).

Не случайно, что и рецензия Тургенева на «Смерть Ляпу-
нова» приписана была Белинскому и вызвала резкую отповедь
в адрес последнего в обзоре новинок русской драматургии на
страницах реакционной «Иллюстрации», 1847, № 2, стр. 24.

Автор пьесы, рецензированной Тургеневым, — С. А. Гедео-
нов (1815—1878), искусствовед и археолог, секретарь министра
народного просвещения С. С. Уварова; автор либретто оперы
«Млада» и сценария «Василиса Мелентьева» А. Н. Островского.
Об отношениях его с Тургеневым см. «Литературные воспоми-
нания» П. В. Анненкова (СПБ. 1909, стр. 476), а также
письмо Тургенева к М. С. Щепкину от 27 октября 1848 г. («Тур-
генев и его время», М.. 1923, стр. 303).
, Стр. 55. Строки «мы обещали поговорить на досуге» имели
в виду не личное литературное обязательство Тургенева,
а общую редакционную информацию (все рецензии печатались
в «Отечественных записках» анонимно). Неправильная трактовка
слова «мы» обусловила гипотезу о принадлежности рецензии на
альманах «Новоселье» Тургеневу, ввиду чего она ошибочно
включалась во все собрания его сочинений (см. выше, стр. 476).

Стр. 61. «Port St. Martin» («Ворота св. Мартина») и «Gaite»
(«Веселье») —парижские театры.

ГЕНЕРАЛ-ПОРУЧИК ПАТКУЛЬ.

Трагедия в пяти действиях, в стихах.

СПБ. Соч. Нестора Кукольника.

Впервые опубликовано в «Современнике», 1847, кн. 1,
отд. III, стр. 59—81, с подписью «Т». Включено в сочинения
И. С. Тургенева 1880 г.. Автограф неизвестен.

Рецензия на трагедию Кукольника написана с тех же пози-
ций, что и статья о драме Гедеонова «Смерть Ляпунова», где
Тургенев выступает против официозно-романтической драматург
гии 30—40-х годов.

Основной порок трагедии «Генерал-поручик Паткуль», по
мнению Тургенева, заключается в отступлении от исторической
правды. Излагая свое понимание сущности трагедии, как осо-
бого жанра искусства, Тургенев писал: «Слово трагедия, хотя
и утратило свой первобытный смысл, все же переносит чита-
теля в ту идеальную сферу искусства, где действующие лица яв-
ляются представителями великих вопросов, великих событий
человечества, где совершается борьба между двумя коренными
началами жизни и где, следовательно, трагик имеет право для
большего торжества истины жертвовать фактами, внешней ве-
роятностью». Далее Тургенев конкретизирует эту мысль, напо-
миная читателям сентенцию Лессинга: «На сколько может трагик
отступить от исторической истины? Во всем, что не касается до
характера действующего лица, — на сколько угодно, но харак-
теры должны быть ему священны».

Заключительные положения рецензии («у нас нет еще дра-<
матической литературы и нет еще драматических писателей»)
очень близки следующим формулировкам Белинского: «Драматин
ческая русская литература представляет собою странное зре«
лище. У нас есть комедии Фонвизина, «Горе от ума» Грибоедова,
«Ревизор», «Женитьба» и разные драматические сцены Го-
голя— превосходные творения разных эпох нашей литерату-
ры, — и кроме них, нет ничего, решительно ничего хоть сколько-
нибудь замечательного, даже сколько-нибудь сносного. Все эти
произведения стоят какими-то особняками, на неприступной вы-
соте, и все вокруг них пусто: ни одного счастливого подража-
ния, ни одного удачного опыта в их роде» (В. Г, Б е л и н ск и й.
Поли. собр. соч., т. IX, 1955, стр. 346). Однако, утверждал Бе-
линский, «Пушкин в своем Борисе Годунове дал нам истинный и
гениальный образец народной драмы».

Стр. 79. «Tristia («Печали») — цикл элегий римского поэта
Публия Овидия Назона. Тургенев, упоминая об этом сборнике,
цитирует его название по-французски («Tristes»).

Стр. 87. Ruy Blas («Рюи Блаз»)—драма В. Гюго (1838).

Стр. 98. Тургенев по памяти не точно цитирует высказыва-
ния г-жи де Сталь в ее книге «Dix anees d’exil» (1820):
«Quelques gentilshommes russes ont essaye de briller en litte-
rature» (ch. XVI).

ПОВЕСТИ, СКАЗКИ И РАССКАЗЫ
КАЗАКА ЛУГАНСКОГО.

Санктпетербург. В Гутенберговой тип. 1846

Впервые опубликовано в «Отечественных записках», 1847, кн. 1
(январь), отд. VI, стр. 1—3, без подписи автора. В изд. 1880 г.
не включено. Автограф неизвестен. Принадлежность рецензии
Тургеневу устанавливается на основании его письма к А. В. То-
порову от 25 августа 1879 г.: «Есть также у меня (кажется, в
«Отечественных записках») недурная статейка о В. И. Дале, но
как ее отыскать — придется отложить это, а также другие мел-
кие критические статейки, до следующего издания».

Выводы, сделанные Тургеневым в этой рецензии, близки
заключениям Белинского о характере творчества В. Даля в об-
зоре «Русская литература в 1845 г.»: «В. И. Луганский, — писал
критик, — создал себе особенный род поэзии, в которохм у него
нет соперников. Этот род можно назвать физиологическим. По-
весть с завязкою и развязкою — не в таланте В. И. Луганского,
и все его попытки в этом роде замечательны только частно-
стями, отдельными местами, но не целым. В физиологических же
очерках лиц разных сословий он — истинный поэт, потому что
умеет лицо типическое сделать представителем сословия..,
«Колбасники и бородачи», «Дворник» и «Денщик» — образцовые
произведения в своем роде, тайну которого так глубоко постиг
В. И. Луганский. После Гоголя это до сих пор решительно пер-
вый талант в русской литературе» (В. Г. Белинский, Поли,
собр. соч., т. IX, 1955, стр. 398—399). Эти соображения Белин-*
ский повторил в 1847 г. в своей статье в «Современнике» о том
же изданий «Повестей» Даля, которое Тургенев рецензировал
в «Отечественных записках» (там же, стр. 463—467).

ПОЭТИЧЕСКИЕ ЭСКИЗЫ.

Альманах стихотворений,
изданный Я. М. Позняковым и А. П. Пономаревым
Москва. В типографии «Ведомостей Московской городской полиции», 1850

Впервые опубликовано в «Современнике», 1851, кн. III
(март), отд. V, стр. 1—12, без подписи автора. В сочинения
И. С. Тургенева 1880 г. не вошло. Автограф неизвестен.

Принадлежность рецензии Тургеневу установлена в 1930 г.
Н. В. Измайловым на основании письма самого автора от 2 ап-
реля 1851 г. к Е. М. Феоктистову: «Я очень рад, что статейка
моя о Познякове понравилась в Москве (здесь она прошла не-
замеченной). Цензура ее сильно изуродовала — а в иных местах
опечатки страшные» («Тургенев и круг «Современника», Л. 1930,
стр. 144).

Основные литературно-теоретические положения разбора
«Поэтических эскизов» определялись борьбой всего редакцион-
ного коллектива «Современника» с безыдейной лирикой эпиго-
нов романтического стиля 30-х годов. Особенно показательна в
этом отношении статья Некрасова о «кризисе» русской поэзии и
причинах падения интереса к ней в широких читательских кру-
гах («Современник», 1850, кн. 1, стр. 42—74). Ср. пародическое
стихотворение Некрасова «Мне жаль, что нет теперь поэтов» в
его рецензии на «Дамский альбом» («Современник», 1854, кн, 1,
отд. IV, стр. 11—12).

ПЛЕМЯННИЦА.

Роман. Соч. Евгении Тур, 4 части

Москва, 1851

Впервые опубликовано в «Современнике», 1852, № 1 (ян-
варь), отд. III, стр. 114, с подписью И. Т. Перепечатано в Сочи-
нениях И. С. Тургенева 1880 г.

29 декабря 1851 г. Тургенев писал Е. М. Феоктистову: «Вся
моя литературная деятельность в последнее время ограничилась
статьей о «Племяннице». Не знаю, что скажет графиня. Кажется,
она будет довольна, хоть я не мог не взглянуть иронически на этих
двух господ Плетеевых и Ильменевых» («Тургенев и круг «Совре-
менника», Л,. 1930, стр. 149). В письме от 2 февраля 1852 г. к
К. Н. Леонтьеву Тургенев счел необходимым подчеркнуть глав-
ную причину недоговоренностей в его'рецензии: «Настоящего дела
я, по причине цензуры, сказать не мог, и потому она может
подать повод к недоразумениям» («Русская мысль», 1886, кн. XII,
стр. 67J;

Статья Тургенева, ставившая в связи с неудачей «Племян-
ницы» общие вопросы развития русского реалистического ро-
мана, живо интерпретировалась в общественно-литературных
кругах. 7 января 1852 г. В< П. Боткин информировал Тургенева
о том, что, несмотря на отсутствие еще в Москве первой книжки
«Современника», слухи о рецензии на «Племянницу» уже дошли
до Е. В. Салиас «жестокие, и она заранее робеет». 11 февраля
1852 г. Боткин вновь писал Тургеневу о его рецензии: «...из раз-
говора с Грановским узнал я, что графиня все еще продолжает
негодовать за разбор. Тут, брат, не помогут никакие объяснения
и уверения, авторское самолюбие, разжигаемое хвалами сен-
тиментального педанта (П. Н. Кудрявцева) и не имеющего своего
мнения Галахова,— совершенно затемнили здравый смысл дамы.
Она приписывает все недоброжелательству. Гранов(ский), кото-
рому статья твоя особенно понравилась, говорит мне вчера:
«Я убеждал, убеждал ее — и, наконец, бросил: пусть ее идет
своей дорогой!» «Современнику» теперь от нее не дождаться ни
строчки — да я эту потерю не считаю нисколько значительной»
(«В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка», Л.
1930, стр. 10 и 15—16). 15 марта 1852 г. Боткин писал Тургеневу
об успехе его статьи в славянофильских кругах (там ж е,
стр. 27), а 29 мая об этом же писал Тургеневу К. А. Аксаков
(«Русское обозрение», 1894, кн. VIII, стр. 473)\

О дальнейших общественно-литературных и личных отно-
шениях Тургенева с Е. В. Салиас (она явилась прототипом Су-
ханчиковой в «Дыме» и Хавроньи Прыщовой в «Нови») см. в
сочинениях И. С. Тургенева, т. XII, М. — Л. 1933, стр. 513—514-

Стр. 118. Строки о «Табели о рангах» в литературе имеют
в виду классификацию «различных степеней дара творчества»,
предложенную Белинским в его статье «А. В. Кольцов» (опуб-
ликована в качестве предисловия к «Стихотворениям А. В Коль-
нова», 1846; см. В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. IX,
1955, стр. 526—531).

Стр. 120. Ган Елена Андреевна (1814—1842), писательница,
печатавшаяся под псевдонимом «Зенеида Р — ва». Положитель-
ная оценка ее творчества дана была Белинским в 1843 г. в
статье по поводу выхода в свет четырехтомного посмертного
издания ее сочинений (В. Г. Белинский, Поли. собр. соч.,
т. VII, 1956, стр. 648—678).

Стр. 124. «Индиана» — роман Жорж Занд (1831).

Стр. 128. «Тамарин» — герой одноименного романа М. В. Ав-
деева (1850).

НЕСКОЛЬКО СЛОВ о НОВОЙ КОМЕДИИ
г. ОСТРОВСКОГО «БЕДНАЯ НЕВЕСТА»

Впервые опубликовано в «Современнике», 1852, кн. 3 (март),
отд. III, стр. 1—9, с подписью И. Т. Перепечатано в сочинениях
И. С. Тургенева 1880 г., с сокращенной (по соображениям тактиче-
ского порядка); концовкой, После слов: «Да осуществятся в нем
наши надежды» в журнальном тексте следовала строка. «Они не
слишком радостны, не слишком сильны». Автограф неизвестен.

Появление пьесы «Бедная невеста» в февральской книжке
«Москвитянина», 1852 (№ 4, кн. II, стр. 261—284), отмечено
было Аполлоном Григорьевым, как событие большой обществен-
ной значимости. Комедия Островского рекомендовалась читате-
лям, как «новое сильное слово», которого якобы не приходится
ожидать от «других современных деятелей литературных». Не-
посредственным ответом на это выступление была оживленная
дискуссия о «Бедной невесте» в литературных кругах, а позд-
нее— в печати, явившаяся собственно продолжением полемики
о путях развития русского реалистического искусства. Статью
А. Григорьева имел в виду и Тургенев, иронически сославшись
в начале своего разбора на декларации «сочинителей москов-
ских критик». Об этом же писал впоследствии И. И. Панаев в
своем фельетоне «Канун нового, 1853 года. Кошемар в стихах и
прозе нового поэта»: «Появись «Бедная невеста» без шума, без
цимбалов, литавр и громких пустозвонных речей, она бы при-
нята была с большей приязнью и симпатиею. Услужливые
люди — опаснее врагов!» («Современник», 1853, т. XXXVII,
отд. VI, стр. 121). Характерно, что одновременно с Тургеневым,
с тех же общественно-литературных позиций, рассматривал
«Бедную невесту» В. П. Боткин, пославший свою рецензию в ре-
дакцию «Современника» 27 февраля 1852 г., то есть тогда, когда
«Несколько слов о новой комедии г. Островского» были уже в
печати. 10 марта он же писал Тургеневу: «Тебе особенно удаются
те статьи, которые ты пишешь с легкой иронией, а перед «Не-
вестой» ты, кажется, несколько растаял и словно трусил выска-
зываться прямо. На статейке лежит тон какого-то сдерживае-
мого поклонения. Твое письмо, касательно окончания, я просил
довести до сведения Островского; что до меня, я рад такому
неожиданному концу — он исправляет отчасти сладковатый тон
статьи» («В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка,
Л. 1930, стр. 28). С Боткиным полностью солидаризиро-
вался Панаев, отмечая в рецензии Тургенева «что-то неопреде-
ленное и недосказанное. Автор ее усиливается придать произве-
дению г. Островского большее достоинство, чем оно имеет»
(«Современник», 1853, кн. IV, отд. VI, стр. 262).

А. Н. Островский очень внимательно учел в позднейшей пе-
реработке текста «Бедной невесты» все отмеченные Тургеневым
конструктивные недочеты пьесы.

Стр. 137....о первой, известной комедии г. Островского не
было сказано ни слова. — Комедия Островского «Банкрот»
(«Свои люди — сочтемся»), опубликованная в 1850 г., была за-
прещена к постановке на сцене и явилась поводом к учреждению
за автором секретного полицейского надзора. В связи с этим
запрещены были и критические статьи о пьесе.

Стр. 142. Лампа Демосфена. — Тургенев имеет в виду преда-
ние о том, что великий афинский оратор Демосфен никогда не
выступал перед публикой без самой тщательной предваритель-
ной подготовки своей речи. По этому поводу один из его врагов,
некий Ппфей, иронически утверждал, что аргументации Демо-
сфена всегда пахнут ламповыми фитилями (см. ст. С. И. Собо-
левского «Демосфен и его современники в «Истории греческой
литературы», т. 2, М. 1955, стр. 266). В первом томе собр. соч.
И. С. Тургенева издания 1883 г. «лампа Демосфена» произвольно
заменена была «лампой Диогена».

ЗАПИСКИ РУЖЕЙНОГО ОХОТНИКА
ОРЕНБУРГСКОЙ ГУБЕРНИИ. С. А. А/КСАКО^ВА
Москва, 1852

Впервые ©публиковано в «Современнике», 1853, кн. 1 (ян-
варь), стр. 33—44, с подписью И. Т. Перепечатано в сочинениях
И. С. Тургенева 1880 г.
Строки, исключенные из журнального текста цензурою и
приведенные в письме Тургенева к С. Т. Аксакову от 5 февраля
1853 г. (см. «Вестник Европы», 1894, кн. 1, стр. 343—344), вос-
становлены в настоящем издании (на стр. 155) от слов: «Между
тем такого рода воззрение» до: «Если только «через любовь»
можно приблизиться», и далее, стр. 156, от слов: «Автор пере-
нес в изображение» до: «Если б тетерев». Информационную
заметку Тургенева о выходе в свет «Записок ружейного охот-
ника», предшествовавшую публикации его критического разбора,
см. далее, стр. 297—305.

Критический разбор «Записок ружейного охотника», кото^
рый Тургенев рассчитывал написать еще для июньской книжки
«Современника» 1852 г. (см. далее, стр. 520), был задержан
сперва в связи с арестом и высылкой писателя из Петербурга в
деревню за публикацию статьи о смерти Гоголя, а затем из-за
неясности самого вопроса о возможности участия ссыльного
автора в столичных журналах. Специальный запрос об этом
редакции «Современника» был разрешен, однако, положительно.
«Присылай свою статью о книге Аксакова, — писал Некрасов
21 октября 1852 г. Тургеневу, — мы спрашивали о тебе, и нам
сказано, что ты можешь писать и печатать».

16 декабря 1852 г., посылая Некрасову статью о книге Акса-
кова, Тургенев писал: «Кажется, самая придирчивая цензура в ней
не может найти ничего непозволительного, и если что-нибудь в
ней будут вычеркивать, то, значит, дело не в статье, а в имени»
(«Русская мысль», 1902, кн. 1, стр. 118). Познакомившись с тек-
стом своей статьи в «Современнике», Тургенев в письме от 6 фев-
раля 1856 г. к Некрасову и Панаеву отмечал: «Из моей статьи по
обыкновению вырезали сердцевинку — и теперь она вышла до-
вольно пустою» («Тургенев и круг «Современника», 1930, стр. 26).

В рецензии Тургенева на книгу Аксакова особое внимание
современников привлекли страницы, где высказывались взгляды
писателя на то, каким должно быть изображение природы в
произведениях искусства. «В вашем воззрении на природу, на
отношения к ней писателя, подтвержденном образцами великих
художников, столько истины...». («Русское обозрение», 1894,
кн. IX, стр. 11), — писал Аксаков автору рецензии. Рассуждения
Тургенева о природе, приведенные в его статье о «Записках ру-
жейного охотника», интерпретировались в печати,'как «прекрас-
ные эстетические положения» («Москвитянин», 1853, № 4, фев-
раль, кн. 2, стр. 227—229).
-Письма Тургенева к С. Т. Аксакову по поводу его книги
см. в «Вестнике Европы», 1894, кн. 1, стр. 337—344. Ответные
письма Аксакова опубликованы в «Русском обозрении», 1894,
кн, IX, стр. 11—19. .

Стр. 148. Статья, подписанная буквами В. В. — Тургенев
имеет в виду рецензию Н. П. Воронцова-Вельяминова.

Стр. 157. Всякий естествоиспытатель с истинным наслажде-
нием перечтет книгу г. А — ва. Покойный Одюбон пришел бы...
от нее в умиление. — Тургенев имеет в виду американского орни-
толога Джона Джемса Одюбона. Во втором издании его моно-
графии «Binds of America», вышедшем в свет в 1839—1844 г.,
было 448 таблиц с 1065-ю зарисовками всех видов птиц амери-
канского материка.

слобожане.

Малороссийские рассказы Григория Данилевского

СПБ, 1853

Впервые опубликовано в «Современнике», 1854, кн. 1 (ян-
варь), отд. IV, стр. 32, без подписи автора. Автограф неизве-
стен. Принадлежность рецензии Тургеневу указана А. Н. Пы-
пиным в книге «Н. А. Некрасов» (СПБ. 1905, стр. 235, прим. 2).

Враждебно-ироническое отношение к Г. П. Данилевскому,,
как к литератору консервативно-дворянского лагеря, характерно
для всего коллектива «Современника» 50—60-х годов. Подробнее
о взаимоотношениях Тургенева и Данилевского см. в сочинениях
И. С. Тургенева, 1933, т. XII, стр. 522—523, а также в т. X наст,
изд., очерк «Гоголь», в котором Тургенев дал памфлетную зари-
совку молодого Данилевского.

НЕСКОЛЬКО слов о стихотворениях
Ф. И. ТЮТЧЕВА

Впервые опубликовано в «Современнике», 1854, кн. IV
(апрель), отд. III, стр. 23—26, с подписью И. Т. Включено в со-
чинения И. С. Тургенева 1880 г. Автограф неизвестен.

Стихотворения Тютчева (числом 92) опубликованы в мар-
товской книжке «Современника» 1854 г., в апрельской книжке
появилась статья о них Тургенева, а в майской дополнительно
даны .были еще девятнадцать произведений Тютчева. Вслед за
тем вышло первое отдельное издание «Стихотворений Ф. Тют-
чева (цензурное разрешение от 30 мая 1854 г.) с кратким пре-
дисловием, автором которого был, видимо, Тургенев. См. об этом
в изд. «И. С. Тургенев. Материалы и исследования». Сборник
под редакцией Н. Л. Бродского, Орел, 1940, стр. 12.

Об инициативной роли Тургенева в подготовке к печати пер-
вого собрания стихотворений Тютчева свидетельствуют его
письмо к С. Т. Аксакову от 10 февраля 1854 г. («Вестник Европы»,
1894, кн. II, стр. 482), а также И. С. Аксаков в «Биографии
Ф. И. Тютчева», М. 1886, стр. 38. Тургенев был не только ини-
циатором, но <и редактором первого издания Тютчева. См. статью
Д. Д. Благого «Тургенев — редактор Тютчева» («Тургенев и его
время», 1923, стр. 142—163) и общую сводку данных об этом в
«Полном собрании сочинений Ф. И. Тютчева», т. 1, Л. 1939,
стр. 67—85.

ГАМЛЕТ И ДОН КИХОТ

Впервые опубликовано в «Современнике», 1860, кн. 1,
стр. 239—258. Перепечатано с незначительными стилистическими
исправлениями в сочинениях И. С. Тургенева изд. 1869 и 1880 гг.
Автограф неизвестен. Отметки в черновом наброске статьи сви-
детельствуют, что работа над «Гамлетом и Дон Кихотом» на-
чата была 27 февраля 1857 г. в Дижоне, а закончена 28 декабря
1859 г. в Петербурге (A. Mazon. Manuscrits parisiens d’Jvan
Tourguenev. Paris, 1930, p. 58).

Новое толкование образа Дон Кихота родилось в полемике
Тургенева с Герценом, — во время их свидания.в Лондоне во
второй половине августа 1856 г. Именно тогда Тургенев, ви-
димо, познакомился с запрещенной в России книгой Герцена
«С того берега» (первое ее издание на русском языке вышло в
Лондоне в 1855 г.). Вспоминая обанкротившихся деятелей ре-
волюции 1848 г., Герцен иронически характеризовал их как
смешных «Дон Кихотов», как людей, оторвавшихся от конкрет-
ных условий места и времени, которые" «повторяют слова, по-
трясавшие некогда сердца, не замечая, что они уже давно за-
двинуты другими словами», которых «бьют, разумеется, оттого,
что противники лучше владеют своим оружием», в то время как
Дон Кихоты «дерутся ржавыми оружиями своих врагов»
(А. И. Герцен, Поли. собр. соч., т. V, М. 1956, стр. 206).
Свою характеристику Герцен начинал словами: «Какой прак-
тически смешной и щемящий сердце образ складывается для
будущего поэта, образ Дон Кихота революции».

Строя свою статью о «Гамлете и Дон Кихоте», как статью
программную, Тургенев попутно ответил в ней и на то сниже-*
ние образа Дон Кихота, какое, с его точки зрения, имелось в
работе Герцена «С того берега». «Что выражает собою Дон
Кихот?» — спрашивает Тургенев, — и далее развертывает моти-
вировки своего понимания этого образа. — «Веру прежде всего;
веру в нечто вечное, незыблемое, в истину, одним словом, в
истину, находящуюся вне отдельного человека, нелегко ему даю-
щуюся, требующую служения и жертв — но доступную постоян-
ству служения и силе жертвы... Дон Кихот — энтузиаст, слу-
житель идеи, и потому обвеян ее сияньем... Без этих смешных
чудаков изобретателей не подвигалось бы вперед человечество —
и не над чем было бы размышлять Гамлетам».

В первых числах октября 1856 г., то есть через пять-шесть
недель после своих споров с Герценом, Тургенев предлагает
задуманную им статью редакции «Современника». Это предложе-
ние остается долгое время нереализованным — в течение трех
лет Тургенев в письмах к Боткину, Некрасову и Панаеву с ме-
сяца на месяц передвигал дату окончания своей работы («Тур-
генев и круг «Современника», 1930, стр. 52—89; «В. П. Боткин и
И. С. Тургенев. Неизданная переписка», 1930, стр. 113 и 147;
«Русская мысль», 1902, кн. I, стр. 124). Наконец, в письме от
10 декабря 1858 г. к Каткову Тургенев выражал согласие на
печатание статьи в «Русском вестнике», но разрешение редак-
ции «Современника» на это, видимо, не получил («И. С. Турге-
нев». Сборник под ред. Н. Л. Бродского, М. 1940, стр. 37). Об
успехе выступления Тургенева с чтением статьи в пользу Обще-
ства для вспомоществования нуждающимся литераторам и уче-
ным см. его'письмо к дочери от 11 января 1860 г. («Mercure de
France», 1 Fevrier 1932, № 807, p. 552).

Проблема положительного героя, особенно занимавшая
Тургенева при анализе образов Гамлета и Дон Кихота, являю-
щихся, по мнению писателя, выражением «коренных начал» чело-
веческой природы, «двух основных сил всего существующего»,
с тех же позиций разрешена была им и в романе «Накануне»,
процесс создания которого проходил во второй половине 50-х го-
дов. Тургеневское понимание образа Дон Кихота, как носителя
новой передовой идеологии, как борца, как революционера, са-
моотверженно противодействующего всем «враждебным чело«
вечеству силам», оказалось до конца раскрытым в героическом
образе Инсарова. Прямая и непосредственная связь статьи и ро*
мана подтверждалась не только характеристикой Инсарова,
его высказываниями и линией поведения, но и перенесением в
«Накануне» многих других положений и формулировок статьи,
о чем см. материалы Н. Л. Бродского «И. С. Тургенев в работе
над романом «Накануне» (сб. «Свиток», М. 1922, № 2, стр. 81—84),
комментарии М. К. Клемана (Сочинения И. С. Тургенева,
т. XII, 1933, стр. 535—536) и монографию Г. Б. Курляндской «Ро-
маны И. С. Тургенева 50тх — начала 60-х годов («Ученые записки
Казанского государственного университета», т. 116, кн. 8, 1956,
стр. 82—83), а также IV тя наст. изд.

В своей интерпретации образа Гамлета Тургенев полностью
расходится с классической характеристикой этого персонажа,
данной Гете на страницах романа «Вильгельм Мейстер» (книга
IV, гл. 3 и 13): «Прекрасное, непорочное, благородное, нрав-
ственное существо, без телесной силы, образующей героя, поги-
бает под бременем, которое оно не в силах ни снести, ни сверг*
нуть; свят для него каждый долг, но этот долг слишком тяжел.
От Гамлета требуют подвига возможного, но не для него».

Впервые в мировой литературной критике основные положе-
ния Гете оспорены были, как известно, Белинским, в его статье
«Гамлет, драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета» (1838).
Протестуя против «сделавшейся каким-то общим местом» фор-
мулировки Гете, что характер Гамлета определяется «слабостью
воли при сознании долга», Белинский обращал внимание чита-
телей на то, что Гамлет, вопреки мнению о нем Гете, выходит из
своей борьбы, то есть побеждает слабость своей воли, следова-
тельно, эта слабость воли есть не основная идея, но только про-
явление другой, более общей и более глубокой идеи — идеи
распадения вследствие сомнения... И чем человек выше духом,
тем ужаснее бывает его распадение и тем торжественнее бывает
его победа над своею конечностию, и тем глубже и святее его
блаженство. Вот значение Гамлетовой слабости. В самом деле,
посмотрите: что привело его в такую ужасную дисгармонию,
ввергло в такую мучительную «борьбу с самим собою? несообраз-
ность действительности с его идеалом жизни: вот что. Из этого
вышла и его слабость и нерешительность, как необходимое след-
ствие дисгармонии» (В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. II,
1956, стр. 293).

Тургенев с исключительной тонкостью преодолевает неко-
торую односторонность характеристики Гамлета, данной Белин-
ским. Мы говорим «некоторую», ибо в строках Белинского о том,
что ключом к пониманию настроений и действий Гамлета яв*
ляется «несообразность действительности с его идеалом жизни»,
уже заложена возможность диалектического толкования харак-
тера Гамлета, а именно это и является самым большим достиг
жением Тургенева в его параллельной интерпретации двух ве-
личайших образов мировой литературы: «Что же представляет
собою Гамлет? Анализ прежде всего и эгоизм, а потому без-
верье. Он весь живет для самого себя, он эгоист; но верить в
себя даже эгоист не может; верить можно только в то, что вне
нас и над нами». Но, как доказывает Тургенев, в понимании
«дисгармонии жизни», «в разладе с действительностью» заклю-
чается и сила Гамлета: «Отрицание Гамлета сомневается в до-
бре, но во зле оно не сомневается и вступает с ним в ожесточен-
ный бой. В добре оно не сомневается, то есть оно заподозревает
его истину и искренность и нападает на него не как на добро,
а как на поддельное добро, под личиной которого опять-таки
скрываются зло и ложь, его исконные враги... Скептицизм Гам-
лета, не веря в современное, так сказать, осуществление истины,
непримиримо враждует с ложью и тем самым становится одним
из главных поборников той истины, в которую не может вполне
поверить... Прекрасны последние слова Гамлета. Он смиряется,
утихает, приказывает Горацию жить, подает свой предсмертный
голос в пользу молодого Фортинбраса, ничем незапятнанного
представителя права наследства».

Важным моментом в творческой истории статьи Тургенева, по
новому осмыслявшей образы Дон Кихота и Гамлета, явился от-
клик на нее Герцена в «Концах и началах» (1862). Это выступ-
ление построено как полемические письма именно к Тургеневу.
Правда, самое имя Тургенева и название его статьи остались,
в силу соображений конспиративно-тактического порядка, не
названными, но вопрос о политической функции Дон Кихотов и
Гамлетов Герцен ставил и разрешал здесь не с прежних своих
позиций, известных нам по книге «С того берега». В 1862 г. Гер-
цен полностью принимает толкование образа Дон Кихота, как
образа прежде всего героического. Поражение революции в Ита-
лии, трагическая участь Гарибальди и Маццини вдохновляют
Герцена на памятные строки о «великих безумцах, святых
Дон Кихотах», над повестью о которых «задумывается какой-
нибудь северный Фортинбрас... и, с раздумьем вздохнувши, пой-
дет в дубравную родину свою — на Волгу, в своему зем-
скому делу!» (А. И. Герцен, Поли. собр. соч., т. XV, 1920,
стр. 276).
Стр. 169. ...Хороший перевод Дон-Кихота был бы истинной
заслугой. — Тургенев придавал переводу «Дон Кихота» на рус-
ский язык такое значение, что готов был и сам взяться за эту
работу. 17 февраля 1857 г., осведомляя В. П. Боткина о своем
желании бросить перо, Тургенев делал исключение только для
одного замысла: «Так как я порядочно владею российским
языком, — то я намерен заняться переводом Дон Кихота, если
буду здоров» («В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная
переписка», 1930, стр. 115). Замысел этот остался, однако, неосу-
ществленным.

Стр. 187. Двустишие из баллады Шиллера «Торжество побе-
дителей» в переводе В. А. Жуковского.

(ТРЕХСОТЛЕТИЕ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ШЕКСПИРА)

Впервые опубликовано в «С.-Петербургских ведомостях» от
24 апреля 1864 г., № 89. В издание 1880 г. не включено. Беловой
автограф статьи с поправками рукою П. В. Анненкова, вошед-
шими в первопечатный текст, хранится в Институте русской лите-
ратуры АН* СССР. В черновом автографе статьи, находящемся
в парижском архиве Виардо, дата: 27 марта (8 апреля н. с.)
1864 г.

Статья о Шекспире, предназначавшаяся для юбилейного ли-
тературно-музыкального вечера Общества для пособия нуждаю-
щимся литераторам и ученым, была прочитана 23 апреля
1864 г. акад. П. П. Пекарским на «Шекспировском празднике» в
Петербурге. История ее написания освещается письмами Турге-
нева к Анненкову от 12 и 24 марта 1864 г. (П. В. Анненков,
Литературные воспоминания, 1909, стр. 570) и к Фету от 31 марта
1864 г. (А. А. Фет, Мои воспоминания, т. II, 1890, стр. 10).

Стр. 192. ...это был человек! — сентенция из трагедии Шек-
спира «Юлий Цезарь».

<О СТИХОТВОРЕНИЯХ я. п. ПОЛОНСКОГО)

Впервые опубликовано в «С.-Петербургских, ведомостях»,
1870, № 8, под заголовком; «Письмо к редактору «С.-Петер-*
бургских ведомостей», с подписью автора. В издание 1880 г.
не включено. Автограф неизвестен.
Анонимная рецензия на «Сочинения Я. П. Полонского» в
«Отечественных записках» 1869 г. (кн. IX, отд. «Новые книги»,
стр. 46—50), явившаяся ближайшим поводом для выступления
Тургенева, принадлежала М. Е. Салтыкову-Щедрину. Характе-
ризуя Полонского как писателя «второстепенного и несамостоя-
тельного», «вялого и бесцветного» либерала, критик заключал:
«Бесконечная канитель слов, связь между которыми обусловлю
вается лишь знаками препинания; несносная пугливость мысли,
не могущей вызвать ни одного определенного образа, формулиро-
вать ни одного ясного понятия; туманная расплывчатость выра-
жения, заставляющая в каждом слове предполагать какую-то
неприятную загадку, — вот все, чем может наградить своего чи-
тателя второстепенный писатель-эклектик» (М. Е. Салтыков-
Щедрин, Поли. собр. соч., т. VIII, 1937, стр. 373).

9 ноября 1869 г., тотчас же по ознакомлении с этой рецен-
зией и не зная об ее авторе, Тургенев писал Полонскому: «Поэ-
зии действительно плохо приходится в наше время, особенно
если она не поражает читателя своим блеском и треском — и
критика над тобою глумится и потешается неприличным обра-
зом. Я придумал следующее: я на днях напишу собственно
о тебе фельетон и пошлю его (с моей подписью) в «С.-Петер-
бургские ведомости»; не сомневаюсь, что редакция его примет, —
и хотя едва ли от этого для тебя будет много пользы, так как
ведь и мой авторитет сильно поколеблен, однако все-таки надо
попытаться; да и мне будет приятно высказаться, наконец, на-
счет твоей и вообще насчет стихотворной деятельности, столь
жестоко попираемой теперь свиными и несвиными ногами»
(«Первое собрание писем И. С. Тургенева», 1884, стр. 165—
166).

Сводку литературно-документальных данных об отношениях
Тургенева и Полонского см. в статье И. М. Гревса «И. С. Тур-
генев в письмах к Полонскому» (сб. «А. Ф. Кони», Л. 1925,
стр. 136—161), а также в публикации Г. П. Миролюбова
«И. С. Тургенев. Переписка с Я. П. Полонским» («Звенья»,
т. VIII, 1950, стр. 152—261).

Стр. 199. Резкий отзыв Тургенева о лирике Некрасова вы-
звал протест самого Полонского, который в письме к поэту от
24 января 1870 г. счел необходимым отмежеваться от суждений
Тургенева («Некрасов. По неизданным материалам Пушкинского
дома», П. 1922, стр. 278). Об этом же Полонский писал и
Тургеневу, который, отвечая па его упреки, готов был признать,
что «быть может, политика требовала», чтобы он не упоминал
имени Некрасова, но «дело сделано» — и «сердиться будут» не
на Полонского, а на него, Тургенева («Первое собрание писем
И. С. Тургенева», 1884, стр. 170).

Ошибочность своих суждений, высказанных в пылу поле-
мики, через несколько лет признал и сам Тургенев. Так, откли-
каясь 4 февраля 1878 г. на некролог Некрасова, опубликован-
ный в «Вестнике Европы», он писал Стасюлевичу, что полностью
принимает данное им «определение самой сущности и свойства
таланта» Некрасова и «готов обеими руками подписаться» под
ним. Строки, которые имел в виду Тургенев, заключали в себе
следующий приговор: «Она (муза Некрасова) будила совесть
общества; благодаря таланту поэта она успевала проникать глу-
боко в душу даже тех, кого подчас корила... Мы не колеблемся
признать его замечательным художником» («Вестник Европы»,
1878, кн. II, стр. 906—915).

HISTORY OF A TOWN.
Edited by M. E. Saltykoff

Впервые опубликовано в журнале «The Academy» от Т марта
1871 г., № 19, стр. 151—152, с подписью автора. В издание
1880 г. не включено. Автограф неизвестен.

Информируя английскую литературную общественность
о выходе в свет «Истории одного города» и давая одновременно
общую характеристику великого русского сатирика, Тургенев
развивал в своей статье положения, впервые сформулированные
им в письме к Салтыкову-Щедрину от 30 ноября 1870 г.: «Ду-
шевно благодарю вас за память обо мне и за великое удоволь-
ствие, которое доставила мне ваша книга: прочел я ее немед-
ленно. Не говоря уже о прочих ее достоинствах, эта книга в
своем роде драгоценный исторический материал, который ни од-
ним нашим будущим бытописателем обойденным быть не должен.
Под своей резко сатирической, иногда фантастической формой,
своим злобным юмором напоминающей лучшие страницы
Свифта, «История одного города» представляет самое правди-
вое воспроизведение одной из коренных сторон российской фи-
зиономии» («Первое собрание писем И. С. Тургенева», 1884,
стр. 184—185). 9 апреля 1873 г. Тургенев писал Салтыкову: «Вы
отмежевали себе в нашей словесности целую.область, в которой
вы неоспоримый мастер и первый человек» (там же,
стр. 216—217). М. М. Ковалевский передает отзыв Тургенева
о Салтыкове, относящийся к осени 1880 г.: «Как сатирик он не
имеет себе равного» («Минувшие годы», 1908, кн. VIII, стр. 14).
В воспоминаниях С. Н. Кривенко сохранились еще более зна-
чительные высказывания Тургенева о Салтыкове-Щедрине, дати-
руемые 1881 г.: «Знаете, что мне иногда кажется, что на его
плечах вся наша литература теперь лежит. Конечно, есть и
кроме него хорошие, даровитые люди, но держит литературу он»
(«Исторический вестник», 1890, № 2, стр. 275). В 1881 г. в Па-
риже вышел перевод трех сказок Салтыкова на французский
язык («Повесть о том, как один мужик двух генералов прокор-
мил», «Дикий помещик» и «Пропала совесть»). По свидетель-
ству М. М. Ковалевского, инициатива этого издания (а может
быть, и его редакция) принадлежала Тургеневу.

KRILOF AND HIS FABLES BY W. R. S. RALSTON.

Third edition greatly enlarged

Впервые опубликовано в журнале «The Academy» 15 июля
1871, № 28, стр. 345, с подписью автора. В издание 1880 г. не
включено. Автограф неизвестен. О своих личных впечатлениях
от встречи с Крыловым Тургенев рассказал в «Литературных и
житейских воспоминаниях» (см. т. X наст. изд.).

Первое издание басен Крылова в переводе Вильяма Раль-
стона (1829—1889), переводчика Тургенева и популяризатора
русской литературы в Англии, вышло в 1868 г. Откликаясь на
этот перевод, Тургенев писал Ральстону 8 октября 1868 г.: «Вам
пришла в голову воистину блестящая мысль — перевести Кры-
лова. Это, без сомнения, один из наиболее самобытных и ори-
гинальных наших писателей и единственный, равный по таланту
Лафонтену. В нем есть и добродушный сарказм, и чувство
правды, и замечательная здравость суждения» («Недра»,
кн. III, 1924, стр. 185). К судьбе этого издания Тургенев выска-
зывал интерес и в более поздних письмах к Ральстону (там
ж е, стр. 187—188).

Стр. 207—208. «Анекдот из жизни Крылова», передаваемый
Тургеневым, впервые опубликован в биографическом очерке
П. А. Плетнева «Жизнь и сочинения И. А. Крылова» (Поли,
собр. соч. Крылова, т. I, СПБ. 1847, стр. LXXI).
(ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «L Е XIX-e SIECLE»
О РОМАНЕ Л. Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР»)

Впервые напечатано в газете «Le XIX-e Siecle» от 23 ян-
варя 1880 г. без заголовка, с подписью автора. В издание 1880 г.
не включено. Автограф неизвестен.

Письмо к Эдмонду Абу, редактору парижской газеты «Le
XIX-e Siecle», характеризует Тургенева как пропагандиста твор-
чества Л. Н. Толстого не только во Франции, но и во всей Запад-
ной Европе и Америке, поскольку именно во французских пере-
водах повести и романы' Толстого завоевали внимание всего
культурного мира.

В письме к Л. Н. Толстому от 28 декабря 1879 г. о выходе
в свет перевода «Войны и мира» Тургенев отмечал: «Княгиня
Паскевич, переведшая вашу «Войну и мир», доставила, наконец,
сюда 500 экземпляров, из которых я получил 10. Я роздал их
здешним влиятельным критикам (между прочим, Тену, Абу и др.).
Должно надеяться, что они поймут всю силу и красоту вашей
эпопеи. Перевод несколько слабоват, но сделан с усердием и лю-
бовью. Я на днях в 5-й и 6-й раз с новым наслаждением
перечел ваше поистине великое произведение. Весь его склад
далек от того, что французы любят и чего они ищут в
книгах; но правда в конце концов берет свое. Я надеюсь,
если не на блестящую победу, то на прочное, хотя мед-
ленное завоевание» («Толстой и Тургенев. Переписка», М. 1928,
стр.; 90—91).

История этого перевода и его распространения освещена в
письмах Тургенева к Я. П. Полонскому («Первое собрание пи-
сем Тургенева», стр. 347—351), а также в его переписке с Фло-
бером, в воспоминаниях Эмиля Золя, Бурже, Э. Рода и в других
свидетельствах, объединенных в работе М. П. Алексеева,
«И. С. Тургенев — пропагандист русской литературы на Западе»
(«Труды отдела новой русской литературы» Института русской
литературы АН СССР, т. 1, 1948, стр. 76—80). Письмо к Э. Абу
тематически связано с предисловием Тургенева к статье А. Ба-
дена о «Войне и мире» (1881). См. далее стр. 411—413.

Стр. 210. Письмо Тургенева о выставке картин Верещагина
на русском языке не появлялось и до сих пор остается неучтен-
ным в специальной литературе.
(ОТКРЫТИЕ ПАМЯТНИКА А. С. ПУШКИНУ
в мое кв е)

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1880, кн. VII
(июль), стр. IV—XIII. В прижизненные издания сочинений Тур-
генева не включалось. Беловой автограф хранится в парижском
архиве Виардо.

В основу своей речи Тургенев положил материал лекций
о Пушкине, которые прочел он, судя по его позднейшим «Лите-
ратурным и житейским воспоминаниям», в Петербурге «перед
немногочисленным обществом» еще в 1859 г. Об этих чтениях
упоминает и И, И. Панаев в фельетоне «Петербургская жизнь»,
напечатанном в 1860 г. («Современник», № 5). «Тургенев, — писал
он, — читал в зале г. Бернардаки о Пушкине... Второе чтение
о Пушкине, говорят, было особенно замечательно». Лекции эти
обещаны были Тургеневым в январе 1863 г. В. Ф. Коршу для
«С.-Петербургских ведомостей», но работа по подготовке их к
печати оказалась, видимо, слишком трудоемкой, и окончание ее
автор отложил на неопределенное время. К статье о Пушкине
Тургенев возвращается лишь через пятнадцать лет, пообещав
ее Стасюлевичу для майской книжки «Вестника Европы».

«Первый набросок статьи о Пушкине уже на бумаге, — пи-
сал Тургенев 31 января 1878 г., — все мысли и нить их для меня
ясны, постараюсь выполнить как можно лучше и скорее». Еще
14 февраля Тургенев сообщил, что статью эту он надеется «кон-
чить к сроку», но через десять дней уже осведомил Стасюле-
вича о том, что работа о Пушкине «будет написана — это верно,
но когда? Это менее верно» («М. М. Стасюлевич и его совре-
менники», т. III, стр. 53 и 147).

Возвращение к плану статьи о Пушкине обусловлено было
подготовкой торжественного открытия в Москве памятника
поэту весною 1880 г. В апреле Тургенев принял предложение
Общества любителей российской словесности написать брошюру
о Пушкине, которая предназначалась к бесплатному распростра-
нению в дни торжеств. Однако ввиду того, что в процессе ра-
боты над брошюрой о Пушкине Тургеневу не удалось сделать
ее в достаточной степени подходящей для массового распро-
странения («приходилось бы,— по словам писателя, — растол-
ковать народу значение поэта, которого он теперь не читает»),
он перестроил ее в литературно-критический доклад, с тем
чтобы после прочтения на пушкинских торжествах напечатать
эту речь в «Вестнике Европы».
Вчерне доклад закончен был 10 мая 1880 г., а уже на сле-
дующий день, учитывая общественно-политическую значимость
этого выступления, Тургенев просил М. М. Стасюлевича вместе
с А. Н. Пыпиным и П. В. Анненковым помочь ему установить
окончательную редакцию речи и внести в нее все необходимые
коррективы. 28 мая 1880 г. Тургенев писал Стасюлевичу: «Вели-
кое спасибо за присланную речь и за сокращения, которые
приняты мною обеими руками. Другой, конечно, редакции не
будет».

Выступление Тургенева с речью о Пушкине состоялось на
заседании Общества любителей российской словесности 7 июня
1880 г. Доклад имел большой успех, причем, как свидетель-
ствует отчет Г. И. Успенского «Пушкинский праздник» (письмо
из Москвы), особенное «внимание публики в речи И. С. Турге-
нева было возбуждено теми ее местами, которые касались, во-
первых, объяснения охлаждения общественного внимания к тво-
рениям Пушкина и, во-вторых, нового возбуждения этого вни-
мания в настоящее время» («Отечественные записки», 1880, № 6
отд. II, стр. 190—191). Если Г. И. Успенский в своем отчете уде-
лил преимущественное внимание тем моментам речи Тургенева,
на которые особенно сочувственно реагировала передовая ауди-
тория, то Н. Н. Страхов, критик и публицист консервативного
лагеря, в своих воспоминаниях подчеркнул впечатления другого
порядка. «Его речь, — писал о Тургеневе Н. Н. Страхов, — была
встречена и провожена громкими, восторженными рукоплеска-
ниями. Но между литераторами поднялись оживленные толки
о мыслях, высказанных в этой речи, обнаружилось даже прямое
желание как-нибудь возразить на нее и дополнить ее» («Биогра-
фия, письма и заметки из записных книжек Ф. М. Достоев-
ского», СПБ. 1883, стр. 309). Эту миссию выполнил Ф. М. До-
стоевский, о выступлении которого Тургенев 13 июня 1880 г.
писал Стасюлевичу: «Эта очень умная, блестящая и хитро-
искусная при всей страстности речь всецело покоится на фальши,
но фальши крайне приятной для русского самолюбия. Алеко
Пушкина — чисто байроновская фигура, а вовсе не тип совре-
менно-русского скитальца; характеристика Татьяны очень тон-
ка — но ужели же одни русские жены пребывают верны своим
старым мужьям. А главное: «Мы скажем последнее слово
Европе, мы ее ей же подарим — потому что Пушкин гениально
воссоздал Шекспира, Гете и др.». Но ведь он их воссоздал, а не
создал, и мы точно так же не создадим новую Европу, как он
йе создал Шекспира и друг. И к чему этот всечеловек, Которому
так неистово хлопала публика. Да быть им вовсе и нежела-
тельно: лучше быть оригинальным русским человеком, чем этим
безличным всечеловеком. Опять все та'же гордыня под личиною
смирения... Но понятно, что публика сомлела от этих компли-
ментов; да и речь была действительно замечательна по краси-
вости и такту. Мне кажется, нечто в этом роде следует выска-
зать. Г-да славянофилы нас еще не проглотили» (там ж е,
стр. 185). Некоторые строки этого письма вошли, без ссылок
на их первоисточник, в анонимную редакционную статью
«С пушкинского праздника», опубликованную Стасюлевичем
одновременно с речью Тургенева в «Вестнике Европы», 1880,
№ 7, стр. XXXIII.

Основные положения речи, сводящиеся к тому, что Пушкин
был первым русским поэтом-художником, но «поэтом народным,
национальным, в смысле Шекспира, Гете и др.», его назвать
нельзя, понимание Тургеневым народности искусства опре-
делились под непосредственным воздействием литературно-тео-
ретических положений Белинского, развитых в 1844 г. в его пя-
той статье о посмертных сочинениях Пушкина: «Пушкин был
призван быть первым поэтом-художником Руси, дать ей поэзию,
как искусство, как художество, а не только как прекрасный язык
чувства». И далее: «Поэзия Пушкина удивительно верна рус-
ской действительности, изображает ли она русскую природу
или русские характеры: на этом основании общий голос нарек
его русским национальным народным поэтом. Нам кажется это
только вполовину верным. Народный поэт — тот, которого весь
народ знает, как, например, знает Франция своего Беранже;
национальный поэт — тот, которого знают все сколько-нибудь
образованные классы, как, например, немцы знают Гете и Шил-
лера. Наш народ не знает ни одного своего поэта, он поет себе
доселе «Не белы то снежки», не подозревая даже того, что поет
стихи, а не прозу. Следовательно, с этой стороны смешно было
бы и говорить об эпитете «народный» в применении к Пушкину
или к какому бы то ни было поэту русскому» (В. Г. Бели н-
ский, Поли. собр. соч., т. VII, 1955, стр. 332—333). Очень
близки суждениям Белинского в этой же статье строки Тур-
генева о «Руслане и Людмиле» и о сказках Пушкина, замечания
о Пушкине и Петре Великом, высокая оценка сонета «Поэт, не
дорожи любовию народной».
Стр. 216. Тургенев имеет в виду высказывания Мериме О
поэзии Пушкина в его очерке «Alexandre Pouchkine» («Le Moni-
teur» от 20 и 27 января 1868 г.). Эту статью Тургенев дважды
рекомендовал П. В. Анненкову как «статью для француза за-
мечательную» («Русское обозрение», 1894, кн. II, стр. 487 и 491).
См. далее, стр. 246.

Стр. 217. ...я чувствую, что я могу творить. — Строки эти яв-
ляются переводом концовки письма Пушкина к Н. Н. Раевскому
о «Борисе Годунове» («Je sens que mon ame s’est tout a fait
developpee, je puis сгёег») и относятся к лету 1825 г. Ошибка
Тургенева объясняется тем, что в книге П. В. Анненкова «Ма-
териалы для биографии Пушкина» (1855) это письмо не датиро-
вано и непосредственно предшествует данным о смерти Пуш-
кина.

Стр. 219. Не до поэзии, не до художества стало тогда...—
Строки эти являются перефразировкой некоторых положений
лекции Тургенева о Пушкине (1859), перенесенных в «Литера-
турные и житейские воспоминания», гл. II (т. X наст. изд.).

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ И НЕКРОЛОГИ

ДВА СЛОВА О ГРАНОВСКОМ

Впервые опубликовано в «Современнике», 1855, кн. XI,
стр. 83—85, с подписью автора. Включено в издание 1880 г.
Автограф неизвестен.

16 октября 1855 г. Тургенев писал С. Т. Аксакову: «Я при-
ехал в Москву к самому дню похорон Грановского. Давно ничего
так на меня не подействовало. Потерять этого человека в тепе-
решнюю минуту — слишком горько; с этим, вероятно, согласятся
все, к какому бы образу мыслей ни принадлежали. Самые похо-
роны были каким-то событием — и трогательным и возвышенным...
Я написал о Гр(ановском) небольшую статью, которая появится в
«Современнике» («Вестник Европы», 1894, кн. 2, стр. 493).

Во избежание задержки статьи в цензуре Тургенев частным
образом представил ее на предварительный просмотр
•кн. П. А. Вяземского, занимавшего в эту пору пост товарища
министра народного просвещения. «Одобрение» последнего и
обеспечило появление «Двух слов о Грановском» в печати
(сб. «И. С. Тургенев», М. 1923, стр. 22—23).
В 1859 г., в романе «Накануне», Тургенев помянул Гранов-
ского в диалоге Берсенева с Еленой: «Какое же может быть
лучше призвание? Подумайте, пойти по следам Тимофея Нико-
лаевича... Одна мысль о подобной деятельности наполняет меня
радостью и смущением». В 1863 г., во время процесса «тридцати
двух» (см. выше, стр. 454). Тургенев безоговорочно подчеркнул
свою солидарность и с общественно-политической платформой
Грановского. Наконец, в своей речи 6 марта 1879 г. в Москве
Тургенев, взывая к «новым Грановским и новым Белинским»,
напомнил передовой русской общественности о том, что в соро-
ковые годы, «когда еще помину не было о политической жизни,
слово «либерал» означало протест против всего темного и при-
теснительного, означало уважение к науке и образованию,
любовь к поэзии и художеству и, наконец, пуще всего означало
любовь к народу, который, находясь еще под гнетом крепостного
бесправия, нуждался в деятельной помощи своих счастливых
сынов». Вместе с тем Тургенев протестовал и против поздней-
шего опошления политического понятия «либерал»: «Кто им,
подумаешь, не прикрывается!»

Из писем Тургенева к Грановскому дошло до нас только
одно — см. далее, стр. 505.

Стр. 226. Строки о «стихотворениях одного поэта» имеют в
виду В. Г. Бенедиктова, о котором Тургенев писал 16 декабря
1856 г. Л. Н. Толстому, вспоминая, как он когда-то «плакал,
обнявшись с Грановским, над книжкою стихов Бенедиктова, и
пришел в ужасное негодование, услыхав о дерзости Белинского,
поднявшего на них руку» («Толстой и Тургенев. Переписка».
М. 1928, стр. 29).

Стр. 227. Вопрос об отсутствии у Грановского притязаний
на «звание специалиста, ученого в строгом смысле слова», за-
тронутый Тургеневым, явился в начале 1856 г. предметом оже-
сточенной журнальной дискуссии в связи с попытками реакцион-
ной печати дискредитировать Грановского, его роль в развитии
русской общественной мысли. Вскрывая политическую подоп-
леку спора об академической ценности литературного наследия
Грановского, Чернышевский в «Современнике» 1856 г. утвер-
ждал: «Т. Н. Грановский был одним из сильнейших посредников
между наукою и нашим обществом; очень немногие лица в на-
шей истории имели такое могущественное влияние на пробу-
ждение у нас сочувствия к высшим человеческим интересам;
ййкойец, для очень многих людей, которые, отчасти благодаря
его влиянию, приобрели право на признательность общества, он
был авторитетом добра и истины» (Н. Г. Чернышевский,
Поли. собр. соч., т. II, 1906, стр. 406).

(ЗАПИСКА О Н. В. СТАНКЕВИЧЕ)

Впервые частично опубликовано (без указания источника)
в монографии П. В. Анненкова «Н. В. Станкевич» («Русский
вестник», 1857, кн. II и IV); полностью в «Вестнике Европы»,
1899, кн. I, стр. 10—16. Печатается по беловому автографу
(хранится в Институте русской литературы (Пушкинский
дом).

Станкевич Николай Владимирович (1813—1840) — кандидат
словесных наук Московского университета, в котором учился
с 1830 по 1834 г.; глава литературно-философского кружка,
объединявшего с 1833 г. Белинского, К. С. Аксакова, А. П. Еф-
ремова, В. И. Красова, И. П. Клюшникова, П. Я. Петрова, к ко-
торым в 1835—1836 гг. присоединились Бакунин, Боткин и Кат-
ков. Литературное наследство Станкевича ограничивается не-
сколькими ранними стихотворными и прозаическими произве-
дениями, публиковавшимися в 1830—1834 гг., и двумя перевод-
ными статьями в «Телескопе».- После окончания университета
Станкевич уже ничего за своей подписью не печатал и, по сви-
детельству Белинского, «не терпел, чтобы его и в шутку назы-
вали литератором» (В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. XI,
1956, стр. 293). В 1837 г. тяжело больной Станкевич выехал за
границу, где лечился, путешествовал и в течение двух лет зани-
мался вопросами философии и всеобщей истории в Берлине;
там объединилась вокруг него группа молодых русских ученых
и литераторов (Грановский, Неверов, Тургенев, Ефремов, Фро-
лов). Значение Станкевича для всего его окружения очень вы-
разительно определил Белинский в статье «О жизни и сочине-
ниях Кольцова» (1846): это был один «из тех замечательных
людей, которые не всегда бывают известны обществу, но благо-
говейные и таинственные слухи о которых переходят иногда и
в общество из тесного кружка близких к ним людей» (В. Г. Б е-
л и некий, Поли. собр. соч., т. IX, 1955, стр. 508).

Встречи с Станкевичем в Берлине и Риме 1840 г. Тургенев
считал одной из самых значительных вех своей биографии:
«У меня на заглавном листе моей энциклопедии написано: Стан-
кевич скончался 24 июня 1840 г., а ниже: я познакомился с Ба-
куниным 20 июля 1840 г. Изо всей моей прежней жизни я не
хочу вынести других воспоминаний» («Русская мысль», 1912,
кн. XII, стр. 144).

Письма Тургенева к Станкевичу опубликованы в «Воронеж-
ском краеведческом сборнике», вып. III, 1925, стр. 40—43. Из
ответных писем Станкевича известно только одно — от 11 июня
1840 г. («Вестник Европы», 1899, кн. I, стр. 16—18). Существен-
ным дополнением к материалам мемуарной записи Тургенева
является его письмо от 4 июля 1840 г. к Т. Н. Грановскому о по-
следних месяцах жизни Станкевича: «Нас постигло великое не-
счастие, Грановский. Едва могу я собраться с силами писать.
Мы потеряли человека, которого мы любили, в кого мы верили,
кто был нашей гордостью и надеждою, — 24 июня в Нови скон-
чался Станкевич. Я бы мог, я бы должен здесь кончить письмо...
Что остается мне сказать — к чему вам теперь мои слова? Не
для в'ас, более для меня, продолжаю я письмо: я сблизился
с. ним в Риме, я его видел каждый день и начал оценять его
светлый ум, теплое сердце, всю прелесть его души... тень близ-
кой смерти уже тогда лежала на нем...

Мы часто говорили о смерти: он признавал в ней границу
мысли и, мне казалось, тайно содрогался. Смерть имеет глубо-
кое значение, если она выступает — как последнее — из сердца
полной, развившейся жизни; старцу — она примирение, но нам,
но ему — веление судьбы. Ему ли умереть? Он так глубоко, так
искренне признавал и любил святость жизни; несмотря на свою
болезнь, он наслаждался блаженством мыслить, действовать,
любить; он готовился посвятить себя труду, необходимому для
России... Холодная рука смерти пала на его голову, и целый мир
погиб». Сообщая Грановскому выписки из последних писем
Станкевича и подробности его кончины, о которых он узнал *из
письма А. П. Ефремова, Тургенев замечал: «Кто из нашего по-
коления может заменить нашу потерю? Кто, достойный, примет
от умершего завещание его великих мыслей и не даст погибнуть
его влиянию, будет идти по его дороге, в его духе, с его силой?»
(«Русская старина», 1883, кн. XI, стр. 420—422).

Некоторые характерные черты живого облика Станкевича
получили отражение в «Андрее Колосове» (1844) и особенно в
образе Покорского (роман «Рудин», 1855). Один из эпизодов
поездки со Станкевичем в Альбано запечатлен Тургеневым в
«Призраках» (1863). Последней художественной зарисовкой
Станкевича был «молодой студент-поэт», автор стихов «На
могилу Эмилии», в повести «Несчастная» (1868).

Биографией Н. В. Станкевича, написанной Анненковым,
Тургенев был доволен: «Вы воскресили мне его лицо, —
писал он 3 апреля 1857 г., — вы перенесли меня во вре-
мена моей молодости; весь смысл его жизни угадан, верно,
тонко передан. Спасибо!» («Наша старина», 1914, кн. XII,
стр. 173),

ВСТРЕЧА МОЯ с БЕЛИНСКИМ

Письмо к И. А. Ооновскому

Впервые опубликовано в «Московском вестнике» от 23 ян-
варя 1860 г., № 3, стр. 40—42. При жизни Тургенева не перепе-
чатывалось. Автограф неизвестен.. Второе письмо о Белин-
ском, обещанное Тургеневым, написано не было. Развернутую
характеристику Белинского и своих бесед с ним Тургенев
дал впоследствии во второй главе «Литературных и житей-
ских воспоминаний», впервые опубликованных им в 1869 г.
(см. т. X наст. изд.).

23 сентября 1857 г. Тургенев писал Анненкову: «На днях
я получил письмо от Некрасова с приложением циркуляра на из-
дание альманаха для семейства Белинского, но так как я не-
давно писал ему, то я предпочитаю говорить с вами. Прежде
всего скажите Некрасову, что я обещаю ему две статьи, по-
весть или рассказ, и воспоминания о Б(елинско)м. Я гла-
зам не верю — неужели позволили, наконец, альманах с
именем Белинского на заглавном листе и с отзывами
о нем!» (П. В. Анненков, Литературные воспоминания, 1909,
стр. 494)'.

Воспоминания о Белинском задуманы были Тургеневым,
видимо, сразу же после того, как имя великого критика появи-
лось в печати после восьмилетнего цензурно-полицейского за-
прета. Под впечатлением страниц о Белинском в «Очерках гого-
левского периода русской литературы», опубликованных Черны-
шевским в «Современнике», Тургенев писал 16 ноября 1856 г.
Л. Н. Толстому: «Я радуюсь возможности их появления, радуюсь
воспоминаниям о Белинском — выпискам из его статей, радуюсь
тому, что, наконец, произносится с уважением это имя» («Тол<
стой и Тургенев. Переписка», М. 1928, стр. 20—21). Отложив
свою работу над воспоминаниями в связи с тем, что вдова
Белинского не дала согласия на издание сборника его па-
мяти (Н. А. Некрасов, Поли. собр. соч. и писем, т. X,
1952, стр. 369—370), Тургенев вернулся к этому замыслу лишь
в конце 1859 г.

Стр. 236. Тургенев познакомился с Белинским не «в конце
1842 г.», а не раньше января — февраля 1843 г. Их познакомил
П. В. Зиновьев, обозначенный в печатном тексте воспоминаний
Тургенева инициалом «3.».

Статьи, возбудившие «недоумение» Тургенева, написаны были
не в 1841, а в период 1839—1840 гг. («Менцель — критик Гете»,
«Бородинская годовщина», «Очерки Бородинского сражения»,
С. Н. Глинки и др.). В этих статьях Белинский пытался обосно-
вать необходимость «примирения» с николаевской «действитель-
ностью». В 1841 г. от этих его настроений не осталось и следа.

Стр. 238. Небольшой рассказ в стихах — поэма «Параша»,
опубликованная Тургеневым в 1843 г.

Стр. 241. В его натуре лежала склонность к преувеличению
или, говоря точнее, к безответному и полному высказыванью
всего того, что ему казалось справедливым. — М. .К. Клеман,
усматривая здесь опечатку, предлагает читать вместо «безот-
ветному»— беззаветному («В. Г. Белинский в воспоминаниях со-
временников», Л. 1929, стр. 197).

Красов Василий Иванович (1810—1855)—поэт, член кружка
Станкевича, сотрудник «Московского наблюдателя» и «Отече-
ственных записок». В его произведениях Белинский не раз под-
черкивал «художественную прелесть стиха, избыток чувства и
разнообразие тонов» (В. Г. Белинский, Поли. собр. соч.,
т. IV, 1954, стр. 179—180).

Об особенностях отношения Белинского к Пушкину, Лер-
монтову и Гоголю Тургенев говорил в своей лекции о Пушкине
в 1859 г. Эта страница перешла в его «Литературные и житей-
ские воспоминания» (см. т. X наст, изд., стр. 292).

(ПАМЯТИ А. В. ДРУЖИНИНА)

Впервые опубликовано в «Русском инвалиде» 18 февраля
1864 г., № 40. При жизни Тургенева не перепечатывалось. Авто-
граф хранится в Институте русской литературы (Пушкинский
дом). Статья прочитана была Тургеневым 2 февраля 1864 г. в
Петербурге на годовом собрании Общества для пособия нуждаю-
щимся литераторам и ученым.
Дружинин Александр Васильевич (1824—1864} — литера-
турный критик, беллетрист и переводчик, сотрудник «Современ-
ника» (1847—1855) и редактор «Библиотеки для чтения» (1856—
1861), апологет и популяризатор реакционной поэтики «искус-
ство для искусства». Открытую борьбу с революционно-демокра-
тической эстетикой Дружинин начал в статьях об «Очерках го-
голевского периода русской литературы» Н. Г. Чернышевского
(«Критика гоголевского периода и наши к ней отношения»),
опубликованных в «Библиотеке для чтения» (1856, №№ 11 и 12).

В своей поминальной речи Тургенев намеренно обошел во-
прос о литературно-теоретических позициях Дружинина, отме-
тив лишь в самой общей форме, что «идеал», к которому стре-
мился Дружинин, «людям противоположного образа мыслей мог
показаться узким и недостаточным». Письма Тургенева к Дру-
жинину за время с 1854 по 1862 г. (всего четырнадцать) опуб-
ликованы в «Летописях Государственного литературного музея»
(кн. IX, М. 1948, стр. 315—335). Ответные письма Дружинина
(двенадцать) — в сб. «Тургенев и круг «Современника», Л. 1930,
стр. 175—229. О смерти Дружинина Тургенев писал Виардо
19 января 1864 г. («Letlres a madame Viardot», Р. 1926, р. 198).
См. письмо к ней же от 3 февраля 1864 г. о чествовании памяти
Дружинина («Современный мир», 1911, кн. XII, стр. 176).

Стр. 244. ...напечатал большую, замечательную статью. —
Статья Дружинина, о которой упоминает Тургенев, была им
опубликована под названием «Несколько предположений к
устройству русского литературного фонда для пособия нуждаю-
щимся лицам ученого и литературного круга» («Библиотека для
чтения», 1857, №11, отд. III, стр. 1—28). Об этом же см. далее
в статье Тургенева «Обед в Обществе английского литературного
фонда».

(П Р О С П Е Р МЕРИМЕ)

Впервые опубликовано в «С.-Петербургских ведомостях» от
6 октября 1870 г., № 275. При жизни Тургенева не перепечатыва-
лось. Автограф неизвестен. Критическую сводку материалов об
отношениях Тургенева к Мериме см. в статье М. К- Клемана
«И. С. Тургенев и Проспер Мериме» («Литературное наслед-
ство», т. 31—32, 1937, стр. 707—752).

Под первым впечатлением своей встречи в Париже с Мериме
Тургенев писал в начале марта 1857 г. М. Н. Лонгинову: «Я по-
знакомился со многими литераторами, между прочим и с Me-
риме. Похож на свои сочинения: холоден, тонок, изящен, с
сильно развитым чувством красоты и меры и с совершенным от-
сутствием не только какой-нибудь веры, но даже энтузиазма»
(«Сборник Пушкинского дома на 1923 г.», П. 1922, стр. 188).

Стр. 246. ...последнюю... записку. — Письмо Мериме, о кото-
ром упоминает Тургенев, впервые опубликовано в журнале
«L’Europe nouvelle», 1929, № 585, стр. 539. Письмо это писано
было в день смерти Мериме, который за несколько часов до
своей кончины прочел очерк Тургенева «Казнь Тропмана».

Стр. 247. ...заступился за... библиотекаря Либри. — Акаде-
мик Либри Каруччи Делла Соммайя, известный французский ма-
тематик, был уличен в 1848-г. в систематических хищениях ред-
ких книг и рукописей из государственных архивов. Бежавший
за границу Либри был заочно присужден к десяти годам тюрем-
ного заключения. Мериме считал обвинение недоказанным и в
1852 г. выступил в защиту Либри.

НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ ТУРГЕНЕВ

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1871, кн. XII,
стр. 913—920, с подзаголовком «Некролог». Перепечатано в сочи-
нениях И. С. Тургенева 1880 г. с некоторыми исправлениями,
сделанными на основании письма Тургенева к М. М. Стасюле-
вичу от 15 декабря 1871 г. («М. М. Стасюлевич и его современ-
ники в их переписке», т. III, 1912, стр. 18). Беловой автограф
статьи хранится в Институте русской литературы (Пушкинский
дом), черновой — в парижском архиве Виардо.

Краткая апологетическая характеристика Н. И. Тургенева
впервые дана была И. С. Тургеневым в его речи на банкете в
Париже 19 февраля 1863 г. по случаю второй годовщины кре-
стьянской реформы (И. С. Тургенев, Собр. соч., т. XII,
М. — Л. 1933, стр. 214—216). Развивая основные положения этой
речи, Тургенев в своей статье 1871 г. имел целью, с одной сто-
роны, восстановить наиболее важные факты политической био-
графии декабриста, а с другой — охарактеризовать его как
борца с крепостничеством, кровно связанного с передовой либе-
рально-дворянской общественностью 40—60-х годов. С таким же
пиэтетом противоречия политической биографии Н. И. Тургенева
(в своей книге «Россия и русские», вышедшей в свет в Париже
в 1847 г., он задним числом ревизовал свое собственное револю-
ционное прошлое и всю историю тайных организаций декабри-
стов) тщательно обходились и во всех статьях о нем на стра^
ницах «Колокола». «Мы всякий раз с чувством глубокого ува-
жения встречаем имя Николая Ивановича Тургенева в числе пе-
редовых бойцов за свободу крестьян, за свободу суда, за свободу
русского народа вообще, — писал Герцен 15 октября 1860 г.—
Через тридцать лет государственный человек, оттертый Николаем
от родины и от деятельности, он является с тою же верой, энерч
гия его не утратилась, любовь его к России не остыла. Это — тот
же исполненный сил молодой статс-секретарь, совещавшийся не-
когда с великим министром Штейном. Что это было за удиви-
тельное поколение, из которого вышли Пестели, Якушкины, Фон-
визины, Муравьевы, Пущины и пр., — поколение, к которому
принадлежит по праву Н. И. Тургенев!» (А. И. Герцен, Поли,
собр. соч., т. Х-, 1919, стр. 428). О других высказываниях о нем Гер-
цена см. в «Литературном наследстве», т. 62, 1955, стр. 583—590.

Стр. 248. Превосходные статьи г. Пыпина — очерки «Обще-s
ственное движение при Александре I», СПБ. 1871, впервые по*
явившиеся на страницах «Вестника Европы».

Стр. 255. О молебне в парижской посольской церкви в день
получения известия о манифесте 19 февраля Тургенев писал
22 марта 1861 г. П. В. Анненкову: «В прошлое воскресенье мы
затеяли благодарственный молебен в здешней церкви, и священ-
ник Васильев произнес нам очень умную и трогательную речь,
от которой мы всплакнули. Передо мной стоял Н. И. Тургенев
и тоже утирал слезы; для него это было вроде «ныне отяу-
щаеши раба твоего». Тут же находился старик Волконский (де-
кабрист). «Дожили мы до этого великого дня», — было в уме и
на устах у каждого» (П. В. А н н е н к о в, Литературные воспо*
минания, 1909, стр. 535).

Стр. 257. Два первых тома работы Ю. Ф. Самарина
«Окраины России» вышли в свет в 1867 г., третий — в 1871 г.
Резкое осуждение Ю. Ф. Самариным политики царского прави-
тельства в Курляндии, Лифляндии и Эстляндии, выражавшейся
в поддержке немецкого дворянства, враждебного русской куль-
туре и государственности, вызвало неудовольствие в Петербург-»
ских придворных и бюрократических кругах.

...посвятил свой последний труд. — В меру цензурных воз-
можностей Тургенев выражал в этих строках* свою солидарность
с предсмертными статьями своего однофамильца, требовавшего
от Александра II созыва земского собора для разработки основ
конституционного строя российской империи.

ПИСЬМО к РЕДАКТОРУ

ПО ПОВОДУ СМЕРТИ ГР. А. к.ж толстого

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1875, кн. X,
стр. 433—434. Включено, с некоторыми уточнениями, в сочине-
ния И. С. Тургенева 1880 г. Беловой автограф статьи, бывший
в распоряжении М. К. Лемке, утрачен, но все отличия его* от
печатного текста указаны в примечаниях Лемке к изданию
«М. М. Стасюлевич и его современники в. их переписке», т. Ill,
1912, стр. 61—62.

«Вчера утром получил я вашу горестную телеграмму: бед-
ного А. Толстого не стало, —сообщал Тургенев 5 октября 1875 г.
Стасюлевичу. — Этот исход можно было бы предвидеть в Карлс-
баде, но все же жутко — и жаль хорошего, славного человека.
Желаемый вами некролог я непременно напишу, и вы его полу-
чите через несколько дней» (там же, стр. 60). В тот же день,
извещая о кончине поэта Ю. П. Вревскую, Тургенев писал: «Ли-
тератор он был посредственный, а человек отличный. Я напишу
о нем несколько строк в «Вестник Европы» («Щукинский сбор-
ник», т. V, М. 1906, стр. 475).

Статья о смерти А. К. Толстого вчерне закопчена была
9 октября. «Коротко и неполно — но что делать, — замечал о ней
Тургенев Стасюлевичу, — я полагаю, вам бы от себя следовало
прибавить нечто вроде биографического очерка, данных для ко-
торого у меня не было». 11 октября 1875 г. Тургенев извещал
Стасюлевича: «Я вчера отправил к вам статейку об А. К. Тол-
стом. Я боюсь, что она вышла плохенькой — во всяком случае
прошу вас, когда будут ее печатать, исправить две следующие
фразы: «Соображения, которые, как все политическое, были
вполне чужды его уму и сердцу». Вместо «вполне» надо поста--
вить «в сущности» или выкинуть «вполне». Потом — «чувство
благодарности заставляет умолкнуть все другие, и я не обинуясь
готов напомнить, что». Подчеркнутую фразу следует выкинуть.
Вообще даю вам carte blanche: если вам вздумается что изме-
нить иль выкинуть, я буду вам за это благодарен» («М. М. Ста-
сюлевич и его современники в их переписке», т. III, .1912, стр. 61).
«Толстого мне очень жаль: славный был человек, — писал
Тургенев 13 октября 1875 г. Я. П. Полонскому. — Но, как во-
дится, как прежде были несправедливы к нему, так теперь бу-
дут преувеличивать в его пользу; уже давно известно:

Les yeux sont ingrats et jaloux.
La memoire est reconnaissante 4

В его «Драконе» (посвященном тебе, как вижу) есть отлич-
ные стихи; но вообще поэзия Толстого мне довольно чужда —
да и не мне одному. Несмотря на это, я в «Вестнике Европы»
помещаю маленькую статью о нем, довольно плохую» («Первое
собрание писем Тургенева», 1884, стр. 266).

Не склонный в узких рамках некрологической заметки ха-
рактеризовать полным* голосом свое отношение к литературному
наследству А. К. Толстого (об этом см. далее письмо к
Я. П. Полонскому от 31 марта 1868 г.), Тургенев ни словом не
обмолвился и об общественно-политических его позициях. Вот
почему, когда на эту его статью очень резко реагировал Салты-
ков-Щедрин в письме (которое, к сожалению, не сохранилось),
Тургенев легко согласился со своим оппонентом: «Вы и правы
и не правы, — отвечал он 26 декабря 1875 г. своему критику.—
Разумеется, это панегирик в смысле старинной поговорки de
mortuis aut bene aut nihil1 2, но есть и circonstances attenuantes 3.
Во-первых, у меня попросили этой статейки, а отказаться я не
мог, потому что был лично обязан Толстому; во-вторых, я про-
должаю думать, что Толстой — хотя второстепенный (пожалуй,
третьестепенный), но все-таки поэт; в-третьих, он был человек,
хотя не больно умный, но хороший, и добрый, и гуманный. На-
конец, надо и то заметить, что Стасюлевич выкинул несколько
фраз, в которых заключались оговорки4. Протестовать против
этого не стоило. Хвалить таких людей, как Толстой, после

1 Глаза неблагодарны и ревнивы. Память — признательна
(франц.).

2 О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

3 Смягчающие обстоятельства (франц.).

4 Тургенев в этом замечании не совсем точен: М. М. Стасю-
левич снял только одну оговорку Тургенева. Вместо: «Не будучи
одарен той силой творчества, тем богатством фантазии, которые
присущи первоклассным талантам, Толстой обладал» и т. д. — в
журнальном тексте остались только два последних слова. Прочие
отличия печатного текста от рукописи не имели принципиального
значения.
смерти — позволительно, при жизни —дело другое. Тут есть от-
тенок, который вы почувствуете и не припишите каким-либо
посторонним соображениям» («Первое собрание писем И. С. Тур-
генева», 1884, стр. 276).

Подробнее о хлопотах А. К. Толстого, добивавшегося облег-
чения участи Тургенева во время его ареста весною 1852 г., и
об освобождении писателя из ссылки в 1853 г. см. в книге
А. Лиронделля «Le poete Alexis Tolstoi. L’homme et 1’oeuvre»,
Paris, 1912, p. 75—77.

Дружеские личные отношения нисколько не смягчали лите-
ратурных разногласий между Тургеневым и А. К. Толстым.
31 марта 1868 г. Тургенев писал Я. П. Полонскому: «Граф.
А. К. Толстой читал мне несколько отрывков «Федора Ивано-
вича», довольно замечательный психологический этюд — но где
же драма! И притом мне его стихи просто в рот не лезут! На
них так и лежит печать риторики, даже не 30-х, а 20-х годов.
Безжизненно величаво; правильно и неверно. Какой он поэт! Что
он сделал из бедной «Коринфской невесты» Гете!» («Первое
собрание писем И. С. Тургенева», 1884, стр. 137).

Из переписки Тургенева с А. К. Толстым в печати появи-
лось лишь одно письмо Тургенева (1855) и шесть писем к нему
А. К. Толстого за время с 1852 по 1862 г. («Новое обозрение»,
1901, №№ 5563 и 5564).

(ВОСПОМИНАНИЯ О ШЕВЧЕНКО)

Впервые опубликовано в издании «Т. Г. Шевченко. Коб-
зарь», т. 1, у npa3i, 1876, стр. III—VIII, с заголовком «Споминки
про Шевченка». Перепечатано в книге Ф. М. Пискунова «Шев-
ченко, его жизнь и сочинения», Киев, 1878. В сочинения
И. С. Тургенева 1880 г. не включено. Автограф неизвестен.

Адресатом письма Тургенева о Шевченко был А. А. Русов,
редактор пражского издания «Кобзаря». 13 октября 1875 г. Тур-
генев писал Я- П. Полонскому: «Русову я так же посылаю не-
сколько слов о Шевченко, хотя много лестного мне не придется
о нем сказать. Я познакомился с ним перед самой его смертью»
(«Первое собрание писем И. С. Тургенева», 1884, стр. 266).

Под впечатлением кончины Шевченко Тургенев писал
14 марта 1861 г. В. Я. Карташевской: «Известие о смерти Шев-
ченко меня опечалило; бедный, не долго пользовался свободой.
Воображаю, какое это впечатление произвело во всем малорос-
списком мире» («Голос минувшего», 1919, кн. I—IV, стр. 215).
К этому же времени относится обращение Тургенева к Герцену
с просьбою «сказать два слова в «Колоколе» о смерти Шев-
ченко... Незадолго перед смертью с ним случилось замеча-
тельное происшествие: один исправник (Черниговской губернии)
арестовал его и отправил, как колодника, в губернский город за
то, что Ш(евченко) отказался написать его портрет масляными
красками во весь рост. Это факт» («Письма К. Д Кавелина и
И. С. Тургенева к А. И. Герцену», Женева, 1892, стр. 139.
Ср. данные об этом же эпизоде в «Колоколе» от 1 сентября 1860 г.,
№ 80, стр. 672). Герцен, как известно, просьбу Тургенева немед-
ленно выполнил. См. «Колокол» от 1 апреля 1861 г., № 95, стр. 798.

Стр. 261. ...в студии одного живописца.— Имя живописца,
в студии которого произошло в начале 1859 г. знакомство Турге-
нева с Шевченко, не установлено.

О М< А. Маркевич (Марко Вовчок} см, далее, стр. 328.
В первой книге «Отечественных записок» 1860 г. Тургенев опу-
бликовал свой перевод повести Марка Вовчка «Институтка»,
посвященной ею Т. Г. Шевченко.

Г-жа Кар—ская — В. Я. Карташевская (1832—1902), хозяйка
и вдохновительница украинского литературного салона в Петер-
бурге. О знакомстве с нею Тургенева см. материалы С. А. Пере-
селенкова «Из переписки Тургенева с В. Я. Карташевской»
(«Голос минувшего», 1919, кн. I—IV, стр. 207—220). К весне
1860 rt относится записка Тургенева к Шевченко, в которой он
предлагал познакомить последнего с петрашевцем Н. А. Спеш-
невым (М. К. Ч а л ы й, Жизнь и произведения Тараса Шевченко,
Киев, 1882, стр. 131). Встреча эта, видимо, не состоялась.

Стр. 263. «Бесцветным подражанием. Пушкину» Тургенев на-
звал поэму «Мария», которую Шевченко закончил И ноября
1859 г. в Петербурге. Поэма эта тематически была близка
«Гаврилиаде».

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЖОРЖ САНД

Впервые опубликовано в «Новом времени» 15 июня 1876 г.,
№ 105, с подзаголовком: «Письмо И. С. Тургенева к издателю
«Нового времени». При жизни Тургенева не перепечатывалось.
Автограф неизвестен.

10 июня 1876 г., посылая свою статью А. С. Суворину через
В. И. Лихачева в «Новое время», Тургенев отмечал: «Мне не
удалось написать о Ж<орж) С(анд) как бы я хотел, но я пола-
гаю, что переведенный мною отрывок из письма моей знакомой
может заинтересовать читателя» («Первое собрание писем
И. С. Тургенева», 1884, стр. 294)}. Первоначально статья о Жорж
Санд задумана была более широко и предназначалась для «Вест-
ника Европы», но, узнав, что Эмиль Золя собирается писать
о Жорж Санд в этом же журнале, Тургенев ограничился лишь
кратким письмом в «Новое время».

В письме от 15 июня 1876 г. к Стасюлевичу Тургенев указал
на принадлежность г-же Виардо тех строк о смерти Жорж
Санд, которые он использовал в своей статье, и на свое наме-
рение вернуться к этой теме «быть может, даже в виде возра-
жения Золя» («М. М. Стасюлевич и его современники», т. III,
1912, стр. 80). Об этом же Тургенев 21 июня 1876 г. извещал
Золя: Стасюлевич «получил вашу статью о Жорж Санд и
остался ею очень доволен. Очень возможно, что впоследствии я
напишу нечто по поводу вашей статьи, так, вроде дружеской
полемики» («Письма Тургенева к П. Виардо и его французским
друзьям», М. 1900, стр. 280).

Письма Тургенева к Жорж Санд (всего тринадцать)) за
время с 1871 по 1876 г. опубликованы в книге Е. Н а 1 р е г i п е-<
Kaminsky, Ivan Tourgueneff d’apres sa correspondance avec
ses amis fran$ai.s, Paris, 1901, p. 152—164.

История их личных отношений освещена в статье В. Каре-
нина (В. Д. Стасовой) «Тургенев и Жорж Санд» в «Тургенев-
ском сборнике» под ред. А. Ф. Кони, П. 1921, стр. 87—129.

ИЗ ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ «ВЕСТНИКА ЕВРОПЫ»
ПО ПОВОДУ СМЕРТИ С. К. БРЮЛЛОВОЙ

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1877, кн. 2,
стр. 448—449. Вошло в сочинения И. С. Тургенева 1880 г. Чер-
новой автограф статьи сохранился в парижском архиве Виардо.

Софья Константиновна Брюллова, дочь К. Д. Кавелина
(род. 16 декабря 1851 г., ум. 5 октября 1877 г.). Под впечатле-
нием ее смерти Тургенев • 19 октября писал Стасюлевичу:
«...письмо ваше с извещением о кончине бедной «Сонички» и с
запросом — только сегодня утром попало ко мне в руки — и я,
чтобы не потерять времени, набросал прилагаемые строки. По-
лагаю, что кому-нибудь из вас (Пыпину или кому другому) сле-
дует сделать небольшой биографически-некрологическмл очерк
(с подробностями ее жизни я незнаком) и, между прочим, если
найдете удобным, привести и мои слова в виде извлечения из
письма к вам. Очень мне жаль, что я не успел написать что-
нибудь побольше» («М. М. Стасюлевич и его современники»,
т. III, 1912, стр. 130).

Диспут в Петербургском педагогическом обществе, о кото-
ром вспоминал Тургенев, состоялся 20 февраля 1871 г. Под не-
посредственным впечатлением от выступления Кавелиной Тур-
генев писал через два дня П. Виардо: «Я был на заседании
педагогического общества, на котором молодая девятнадцати-
летняя девушка (дочь профессора Кавелина, одного из моих дру-
зей) с редким знанием, находчивостью и красноречием защищала
историческую диссертацию перед аудиторией в двести человек.
Вот это действительно новое явление. В ней нисколько не было
педантства. Детская наивность и полное отсутствие заботы о себе
избавили ее от робости. Это удивительно! Хлопали ей без конца»
(I. Tourgueneff, Lettres a madame Viardot, Paris, 1926, p. 252).

Об этом же диспуте вспоминал в своем фельетоне и
А. С. Суворин, на которого сослался Тургенев. Отмечая первый
успех С. К. Кавелиной, А. С. Суворин писал, что в числе ее слу-
шателей был и Тургенев: «Он был в восторге. Для него, как
художника, в этой девушке являлся новый тип русской жен-
щины, резко выделявшейся между так называемыми нигилист-
ками и женщинами прежнего покроя. «Вот вам новая тема,
Иван Сергеевич», — говорили ему многие в этот вечер, и он при-
поминал и повторял ее доводы, ее манеру говорить, воспроизво-
дил ее живой образ, на что он такой мастер» («Новое время» от
9 октября 1877 г., № 580).

Письма Тургенева к С. К. Кавелиной (всего семь) за время
с 1871 по 1877 г. опубликованы в «Русской мысли», 1897, № 6,
стр. 18—29.

ФЕЛЬЕТОНЫ, ПРЕДИСЛОВИЯ,
ЖУРНАЛЬНЫЕ И ГАЗЕТНЫЕ ЗАМЕТКИ

<0 ВЫХОДЕ В СВЕТ «ФАУСТА» ГЁТЕ
В ПЕРЕВОДЕ М. ВРОНЧЕНКО)

Впервые опубликовано в «Отечественных записках», 184 5,
кн. I, отд. VI, стр. 1—2. При жизни Тургенева не перепечаты-
валось, Автограф неизвестен.
Принадлежность заметки Тургеневу установлена Н. Л. Брод-
ским на основании ее текстуальных совпадений со статьей писа-
теля об этом же переводе «Фауста» в следующем номере
«Отечественных записок» (см. «И. С. Тургенев», М. — Л. 1923,
стр. 100—101). См. выше, стр. 14—54.

Новый перевод «Фауста» в передовых литературных кругах
ожидался с большим нетерпением. Белинский информировал о
нем читателей «Отечественных записок» еще в феврале 1843 г.:
«Говорят, г. Вронченко перевел первую часть «Фауста». Прият-
ная новость: можно ожидать, что переводчик «Гамлета», «Мак-
бета», «Манфреда» и «Дзядов» прекрасно передаст нам великое
творение Гёте. Если переводы г. Вронченко не имеют пока за-
служенного успеха в большинстве публики, — этому причиною
не слабость, не недостатки, а разве высокое достоинство их.
Г-н Вронченко передает не букву, а дух переводимых им вели-
ких творений, показывает Шекспира таким, как он есть, не пе-
ределанным в миниатюрные струйки» (В. Г. Б е л и н с к и й,
Поли. собр. соч., ,т. VI, 1955, стр. 693). В своем разборе перевода
«Фауста» Тургенев внес существенные поправки в представле-
ния Белинского о достоинствах переводных работ Вронченко.

СОВРЕМЕННЫЕ ЗАМЕТКИ

Впервые опубликовано в «Современнике», 1847, кн. I,
отд. «Смесь», стр. 71—81, без подписи автора. Автограф неиз-
вестен.

Принадлежность этого фельетона Тургеневу установлена
в 1916 г. М. О. Гершензоном на основании письма Белинского
к Тургеневу от 1 марта 1847 г.: «Теперь фельетон поверен чело-
веку порядочному, но это все — не вы, мой бесценный Иван Сер-
геевич: уж такого фельетона, какой был в № 1 «Современника»,
не дождаться нам раньше вашего возврата в Питер» («Письма
Белинского», т. III, 1914, стр. 191).

К петербургской части «Современных заметок», написанной
Тургеневым, механически присоединена была в .журнале хроника
литературной и театральной жизни Парижа, а также ирониче-
ская информация о выходе в свет сборника «Скалозуб и пере-
смешник». Мы не перепечатываем этой страницы «Современных
заметок» ввиду того, что вопрос о ее составителе (или перевод-
чике) остается открытым.
Стр. 275—278. Суждения Тургенева о Витали как о пере-
довом ваятеле-реалисте, о его месте в русском искусстве в
основных своих положениях предваряли его же позднейший раз-
бор произведений М. М. Антокольского, принадлежащих, по
словам писателя, к «новейшей, характерно-психологической
школе ваяния» (см. далее, стр. 377—380). Высказывание Турге-
нева об искусстве ваяния см. в письме его о поездке в Веймар
в 1869 г. (И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 338—
340), а особенно в статье «Пергамские раскопки» (см. наст, том,
стр. 397—402).

Стр. 279. Агин Александр Алексеевич (1817—1875)—ху-
дожник, близкий писателям натуральной школы, иллюстратор
поэмы Тургенева «Помещик» (1846).

Стр. 279—280. Степанов Николай Александрович (1807—
1877)—художник-карикатурист, близкий кругам «Современ-
ника», впоследствии организовавший вместе с В. С. Курочкиным
сатирический журнал «Искра»; автор известных скульптурных
портретов Булгарина, Брюллова, Глинки, Кукольника, Бенедик-
това, Панаева, Тургенева, Щепкина и др.

Стр. 280—282. Об отношении Тургенева к современной ему
музыкальной культуре см. далее в его же статье «Несколько
слов об.опере Мейербера «Пророк» (стр. 291—296). Важнейшие
высказывания Тургенева о западноевропейской музыке XVIII—
XIX вв. объединены в работе М. П. Алексеева «Тургенев и му-
зыка», Киев, 1918.

Опера Россини «Вильгельм Телль» шла на русской сцене
под названием «Карл Смелый». Эта примитивная маскировка
исторической фабулы оперы, равно как и некоторые купюры в
ее тексте, сделаны были по требованию театральной цензуры.

Стр. 284. Стихи «Уныло мы проходим жизни путь» принад-
лежали Некрасову и представляли собою запрещенную цензурой
часть его стихотворного фельетона «Новости» («Литературная
газета», 1845, № 9).

ПИСЬМА ИЗ БЕРЛИНА

Впервые опубликовано в «Современнике», 1847, кн. III, отд.
«Смесь», стр. 46—49, с подписью «Т». Автограф неизвестен.
Судя по некоторым характерным многоточиям, в тексте письма
цензурой были сделаны значительные сокращения. Высоко ценя
тургеневское «Письмо из Берлина», Белинский не допустил
публикации в «Современнике» статьи Н. А. Мельгунова «Бурши
и филистеры», в • которой подвергались сомнению общие
суждения Тургенева о сдвигах, происходящих в культурной
жизни Германии в 1847 г. (В. Г. Белинский, Поли. собр.
соч., т. XII, 1956, стр. 355)\ На основании свидетельства Белин-
ского принадлежность «Письма из Берлина» Тургеневу отмечена
была В. Ф. Саводником в брошюре «Забытые страницы
И. С. Тургенева», М. 1915, стр. 4—7.

Стр. 286. О знакомстве Тургенева с Карлом Вердером —
преподавателем Берлинского университета, учеником и популя-
ризатором Гегеля, другом Станкевича и Грановского, см. выше,
стр. 230—231.

Стр. 287. Беттина — Елизавета фон Арним (1785—1859)\ не-
мецкая писательница, пропагандистка романтической эстетики,
автор книги «Переписка Гете с ребенком».

Противопоставляя Фейербаха Шеллингу, Тургенев в меру
цензурных возможностей намекал на возросший интерес к ма-
териалистической философии в кругах передовой интеллигенции.
8 декабря 1847 г. Тургенев писал об этом же П. Виардо: «Среди
массы писательствующих теперь в Германии Фейербах есть един-
ственный человек, единственный' характер и единственный та-
лант» («Письма И? С. Тургенева к г-же Полине Виардо и его
французским друзьям». Перевод с франц. М. 1900, стр. 19).

Стр. 290. В следующем письме. — Письмо не имело про-
должения.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ОПЕРЕ МЕЙЕРБЕРА «ПРОРОК»

Впервые опубликовано в «Отечественных записках», 1850,
кн. 2, отд. VIII, стр. 280—283, с подписью: «—е». При жизни
Тургенева не перепечатывалось. Автограф неизвестен.

В письме от 14 апреля 1849 г. Тургенев писал А. А. Краев-
скому из Парижа: «Завтра дают «Пророка» Мейербера. Я вам
пошлю отчет для «От(ечественных) записок» («Письма И. С. Тур-
генева и А. И. Герцена к А. А. Краевскому», СПБ, 1893, стр. 6).
Обещанная статья послана была в Петербург лишь в конце
1849 г. Настаивая на том, чтобы в печати не было даже началь-
ной буквы его фамилии под «письмом о Пророке», Тургенев
отмечал: «На то есть у меня особенные причины» (там же,
стр. 13). Эти «причины» сводились к тому, что исполнительни-
цей роли Фидэс в опере Мейербера была П. Виардо.
(О «ЗАПИСКАХ РУЖЕЙНОГО ОХОТНИКА»
С. Т. АКСАКОВА)

Впервые опубликовано в «Современнике», 1852, кн. 4, отд. VI,
стр. 325—331, без подписи автора. При жизни Тургенева не пе-<
репечатывалось. Автограф неизвестен.

«Сегодня появился № «Современника» с небольшой моей
статейкой о книге С(ергея) Тимофеевича} и с большими выпис-
ками из нее,— писал Тургенев 9 апреля 1852 г. И. С. Акса-
кову. — В «Критику» это не успело уже попасть и помещено в
«Литературных новостях». В июньской книжке «Современника»
будет о ней пространная статья (эту статью я теперь пишу).
Книга вашего отца привела меня в совершенный восторг»
(«Вестник Европы», 1894, кн. I, стр. 333).

С основными частями «Записок ружейного охотника» Тур-
генев был знаком еще в рукописи, так как, получив извещение
С. Т. Аксакова о сдаче книги в набор, писал ему 2 февраля
1852 г.: «Мне было приятно думать, что если ваши прекрасные
«Записки» появятся в свет ранее, чем вы предполагали, то чи-
татели будут этим отчасти обязаны мне... Всякому человеку,
не лишенному поэтического чутья, они доставят истинное на-
слажденье, и потому я готов отвечать за их успех — и литера-
турный и материальный. А для меня, — повторяю,— написать им
разбор будет просто праздник (там же, стр. 331). О рецензии
Тургенева на это издание см. выше, стр. 147—161.

.(ПО ПОВОДУ ПЕРЕВОДА «ЗАПИСОК ОХОТНИКА»
НА ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК)

Впервые опубликовано в «Journal de St. Petersbourg» 10 ав-
густа 1854 г., № 475, без заголовка. Русский перевод письма
появился в «С.-Петербургских ведомостях» 15 августа 1854 г.,
№ 180, и в «Отечественных записках», 1854, кн. IX, отд. IV,
стр. 65—68. При жизни Тургенева не перепечатывалось. Авто-
граф неизвестен.

Перевод «Записок охотника» опубликован был Э. Шарриером
в Париже в апреле 1854 г., вскоре после начала войны Англии
и Франции с Россией. Выпуск в свет перевода именно в это
время свидетельствовал не только о повышенном интересе за-
падноевропейских читателей к книгам о русском народе, но и об
определенных тенденциях использования «Записок охотника» в
целях дискредитации русского абсолютизма и помещичье-дво-
рянской диктатуры. Эти обличительные задачи подчеркивались
в переводе и изменением названия книги Тургенева1 и спе-
циальными примечаниями к тексту рассказов (точное название
сборника и имя автора обозначены были только в предисловии
к переводу). Многочисленные положительные отзывы о книге
Тургенева во французской и английской печати (особенно инте-
ресна была весьма сочувственная рецензия Мериме в «Revue
de deux Mondes», 1854, 1 Juillet, p. 193) и самый факт пере-
издания перевода в 1855 г. являлись убедительными показате-
лями большого успеха «Записок охотника» в самых широких чи-
тательских кругах. Однако сам Тургенев, недавно лишь освобо-
жденный от ссылки в деревню и имевший все основания опа-
саться новых репрессий в связи с усилением цензурно-полицей-
ского террора в пору Крымской войны, был очень встревожен
полученными им сведениями о переводе его рассказов и о тол-
ках о них в зарубежной печати.

Под впечатлением известий о переводе «Записок охотника»
Тургенев писал 31 мая 1854 г. С. Т. Аксакову: «В Париже по-
явился перевод моей книги с длинным предисловием — то-то, я
думаю, насказано вздору!» («Вестник Европы», 1894, кн. II,
стр. 484). 7 августа 1854 г. Тургенев писал ему же: «Получил я,
наконец, французский перевод моих «Записок»—и лучше бы,
если б не получал их! Этот г-н Шарриер черт знает что из меня
сделал — прибавлял по целым страницам, выдумывал, выкиды-
вал до невероятности» (там ж е, стр. 486).

Вышучивая многочисленные ошибки и отсебятины Шарриера,
но старательно умалчивая о политической значимости его изда-
ния, Тургенев в своем письме в редакцию «Journal de St. Peters-
bourg» успешно выполнил стоявшую перед ним задачу — идео-
логически и литературно отмежеваться от своего непрошенного
популяризатора.

Эрнест Шарриер (1805—1870)—французский литератор,
проживший около десяти лет в России в качестве гувернера в
семье графа Соллогуба, отца писателя. О нем и о его переводе
книги Тургенева см. в статьях М. К- Клемана «Записки охот-

1 «Наш перевод озаглавлен «Воспоминания русского барина»
с тою целью, чтобы отметить значение книги, как свидетельского
показания русского аристократа о действительном состоянии
страны, в которой они владычествуют», — писал Шарриер в пре-
дисловии к своему переводу.
ника» и французская публицистика 1854 г.» (Сборник статей к со-
рокалетию ученой деятельности акад. А. С. Орлова, Л. 1934,
стр. 305—314) и М. П. Алексеева «Мировое значение «Записок
охотника» («Записки охотника» И. С. Тургенева, 1852—1952.
Сборник статей и материалов. Орел, 1955, стр. 55—65).

(СТИХОТВОРЕНИЯ БАРАТЫНСКОГО)

Впервые опубликовано в «Современнике», 1854, кн. X,
стр. 147—148, как примечание к публикации «XV стихотворений
Е. А. Баратынского». При жизни Тургенева не перепечатывалось.
Автограф неизвестен.

О своей работе над рукописями Баратынского Тургенев пи«
сал 31 мая 1854 г. С. Т. Аксакову: «Скажу вам, что я познако*
милея со вдовою Баратынского, и она мне вручила альбом, куда
она вписала все, что осталось от ее мужа, письма и пр. Можно
будет составить довольно любопытную статью... Баратынский
не поэт в единственно истинном, в пушкинском смысле, но нельзя
не уважать его благородную художественную честность, его по-
стоянное и бескорыстное стремление к высшим целям поэзйи и
жизни... Ума, вкуса и проницательности у него было много,
может быть, слишком много — каждое слово его носит след не
только резца-подпилка, стих его никогда не стремится, даже не
льется». Далее, приведя полностью текст стихов Баратынского
«Когда твой голос, о поэт, Смерть в высших звуках остановит»,
Тургенев заключал: «Отголосок великой нашей классической
эпохи слышится в форме стиха Баратынского» («Вестник
Европы», 1894, кн. 2, стр. 484—485)4

Статья о Баратынском, написать которую собирался Турге-
нев, закончена им, видимо, не была. Правда, 15 октября 1854 г.
он осведомлял Некрасова о том, что «статейка о Баратынском
почти кончена, письма его все переписаны» («Русская мысль»,
1902, кн. I, стр. 119), но ни этой статьи, ни писем Баратынского
в печати не появилось.

Стр. 312. Стихотворение «На смерть Лермонтова» («Когда
твой голос, о поэт») ошибочно названо неизданным. С заголов-*
ком «Память поэту» оно было опубликовано впервые в «Совре-
меннике», 1843, т. 32, стр. 354.
(ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ
«ПОВЕСТЕЙ И РАССКАЗОВ»)

Впервые опубликовано в «Повестях и рассказах И. С. Тур-
генева», ч. I, СПБ. 1856, стр. III (вкладная), с подписью:
И. Т. Автограф неизвестен.

«Повести и рассказы И. С. Тургенева», объединяя произве-
дения, опубликованные им за время с 1844 по 1856 г. в разных
периодических изданиях и альманахах, являлись самым ранним
из собраний его сочинений. В новое издание не вошли только
«Записки охотника», в течение нескольких лет не допускав-
шиеся цензурой к перепечатке.

«Повести и рассказы», разрешенные цензурой 8 июня 1856 г.,
вышли в свет в первых числах ноября. Издателем их был
П. В. Анненков. «Я написал в Петербург, чтобы доставили вам
один экземпляр моих собранных «Повестей и рассказов» аннен-
ковского издания, — писал Тургенев 1 ноября 1856 г. С. Т. Акса-
кову, — в них, я это знаю, слишком много слабого, недоделан-
ного — недоделанного отчасти от лени, а отчасти — что греха
таить! — от бессилия; но вы пропускайте или дополняйте мыс-
ленно плохое и взгляните снисходительно на остальное. Я один из
писателей междуцарствия — эпохи между Гоголем и будущим
главою; мы все разрабатывали в ширину и в разбивку то, что
великий талант сжал бы в одно крепкое целое, добытое им из
глубины, что же делать! Так нас и судите» («Вестник Европы»,
1894, кн. II, стр. 497). Еще более резко, под впечатлением ложной
информации о материальном неуспехе издания, Тургенев об
этом писал 17 февраля 1857 г. В. П. Боткину: «Таланта с осо-
бенной физиономией и целостностью у меня нет — были поэти-
ческие струнки, да они прозвучали и отзвучали — повторяться
не хочется — в отставку! Это не вспышка досады, поверь
мне — это выражение или плод медленно созревших убеждений.
Неуспех моих повестей (сообщенный мне из самых верных источ-
ников Колбасиным и др.) ничего мне не сказал нового. Я уда-
ляюсь; как писателя с тенденциями заменит меня г. Щедрин
(публике теперь нужны вещи пряные и грубые), а. поэтические и
полные натуры вроде Толстого докончат и представят ясно и
полно то, на что я только намекал» («В. П. Боткин и И. С. Тур-
генев. Неизданная переписка», 1930, стр. 114—115). Сводку
материалов об издании «Повестей и рассказов» 1856 г. см. в со-
чинениях И. С. Тургенева, т. XII, 1933, стр. 583—5871
ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ

Письмо первое

Впервые опубликовано в журнале «Атеней», 1858, ч. I, № 7,
стр. 373—377 с подписью: И. Тургенев. При жизни Тургенева не
перепечатывалось. Автограф (беловой) хранится во Всесоюзной
Публичной библиотеке им. В. И. Ленина в Москве; черновой —
в парижском архиве Тургенева.

Письмо «Из-за границы» представляло собою вступление к
намеченной Тургеневым серии корреспонденций, обещанных
Е. Ф. Коршу, незадолго перед тем вышедшему из редакции «Рус-
ского вестника» и основавшего свой журнал «Атеней». О работе
Тургенева над письмами «Из-за границы» упоминается в
письмах его к Анненкову за время с 1 декабря 1857 г. по 19 ян-
варя 1858 г. (П. В. А н н е н к о в, Литературные воспоминания,
1909, стр. 499—502). Всего Тургенев предполагал написать де-
сять писем («Первое собрание писем И. С. Тургенева», 1884,
стр. 55—56). О неудовлетворенности этой публикацией свиде-
тельствует письмо Тургенева от 1 февраля 1861 г. к Е. М. Феок-
тистову («Тургенев’ и круг «Современника», 1930, стр. 164).

Стр. 316. О русских туристах, «скучающих за границей»,
Тургенев писал еще 3 ноября 1857 г. графине Е. Е. Ламберт из
Рима: «Русских здесь немного, по крайней мере я знаком с не-
многими. Да и бог с ними! Из пятидесяти заграничных русских
лучше не знакомиться с сорока девятью. Всех их втайне съедает
скука, та особенная заграничная скука русская, о которой я
когда-нибудь напишу статейку» («Письма И. С. Тургенева к гр.
Е. Е. Ламберт», М. 1915, стр. 16). Об этом же см. в романе
«Дым» (1867).

ОБЕД В ОБЩЕСТВЕ АНГЛИЙСКОГО
ЛИТЕРАТУРНОГО ФОНДА

Впервые опубликовано в «Библиотеке для чтения», 1859,
кн. I, стр. 81—86. При жизни Тургенева не перепечатывалось.
Автограф неизвестен.

Статья Тургенева является ответом на письмо к нему
А. В. Дружинина от 10 августа 1858 г. («И. С. Тургенев и круг
«Современника», 1930, стр. 211—214). Об А. В. Дружинине см.
выше, стр. 243—245-
(«УКРАИНСКИЕ НАРОДНЫЕ РАССКАЗЫ»
МАРКО В О В Ч К А)

Впервые опубликовано в издании «Украинские народные
рассказы Марко Вовчка». Перевод И. С. Тургенева. С.-Петербург.
Издание книгопродавца Д. Е. Кожанчикова, 1859, стр. I—II
(цензурное разрешение 9 февраля 1859 г.). При жизни Тургенева
не перепечатывалось. Автограф неизвестен.

В издание «Украинских народных рассказов» в переводе
Тургенева вошло одиннадцать произведений («Сестра», «Ко-
зочка», «Чумак», «Одарка», «Сон», «Горпина», «Выкуп», «Свек-
ровь», «Отец Андрей», «Максим Гримач», «Данило Гурч»). Ха-
рактеризуя в своем предисловии «особую, наивную прелесть и
поэтическую грацию» украинского оригинала «Народных расска-
зов», Тургенев 10 февраля 1859 г. писал В. П. Боткину: «А здесь
у нас проявились разные лица. Г-жа Маркович (писавшая мало-
российские рассказы под именем Марка Вовчка), премилая
женщина, которая так выглядит (как говорят петербуржцы), как
будто не ведает, какою рукою берется за перо. Кроме ее, я по-
знакомился с целой колонией малороссов и малороссиянок, где
все — кроме картавого тупоумца Кулиша — милейшие люди»
(«В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка», 1930,
стр. 150). Об этих же встречах см. выше, в воспоминаниях Тур-
генева о Шевченко, стр. 261—265.

В «Современнике» на перевод Тургенева откликнулся Добро-
любов, указавший в вводной заметке к статье Н. И. Косто-
марова о рассказах Марко Вовчка, что «если кто-нибудь из
великоруссов способен к совершенно удовлетворительному испол-
нению подобной задачи, так это именно Тургенев. В его соб-
ственном таланте столько поэтической грации и прелести, его со-
чувствия так близки к народной жизни, что он мог приложить к
этому делу свою душу, и это ручается нам, что русская пуб-
лика получает теперь перевод украинских рассказов Марко
Вовчка, не уступающий оригиналу» («Современник», 1859, кн. V,
отд. 3, стр. 104). Не менее высокую оценку книга встретила в
«Колоколе»: «Рассказы эти остановили нас именем переводчи-
ка,— писал Герцен. — Прочитавши, мы поняли, почему вели-
чайший современный русский художник — И. Тургенев — пере-
вел их» («Колокол», 15 мая 1860 г., № 71). Мастерство пере-
водчика отмечено было даже в том пристрастном разборе рас-
сказов Вовчка, который сделан был А. В. Дружининым в «Биб-
лиотеке для чтения», 1859, кн. XII, и вызвал гневную отповедь
Герцена в «Колоколе»' («Библиотека, дочь Сенковского»), и
К. Н. Леонтьева в «Отечественных записках», 1859, кн< XII, стр,
112—120 («За Марко Вовчка»).

Письма Тургенева к М. А. Марко Вовчку с 1859 по 1862 Ь
опубликованы в «Минувших годах», 1908, кн. VIII, стр. 73—97,
Из ответных ее писем известны в печати только немногие
(см. публикацию А. Мазона в книге «Юбилейный зб!рн1к на по«
шану акад. М. С. Грушевского», ч. II, у Ки1в1, 1928, стр. 334—
341).

* <«Д НЕВНИК ДЕВОЧКИ» С. БУТКЕВИЧ)

Впервые опубликовано в книге «С. Буташевская. Дневник
девочки, изд. Н. Серно-Соловьевича», СПБ. 1862, вкладной лист.
Перепечатано во втором издании «Дневника» в 1881 г. В этом
издании указана подлинная фамилия автора (С. Буткевич).
Автограф неизвестен.

В своих показаниях по процессу 32-х Тургенев отмечал, что
издание книги С. Буткевич обусловило две его встречи с
Н. А. Серно-Соловьевичем, с которым он не был до того знаком
(см. далее, стр. 459). В письме к Марко Вовчку от 4 июня
1862 г. Тургенев жаловался, что рукопись «Дневника девочки»
он «с трудом продал Серно-Соловьевичу» («Минувшие годы»,
1908, кн. VIII, стр. 92).

<О ПРИЧИНАХ РАЗРЫВА С «СОВРЕМЕННИКОМ».;

Письмо к издателю «Северной пчелы»)

Впервые опубликовано в «Северной пчеле» от 10 декабря
1862 г., № 334, с заголовком: «Письмо к издателю «Северной
пчелы». При жизни Тургенева не перепечатывалось. По руко«
писи, имеющей стилистические отличия от печатного текста,
опубликовано Н. Щербанем в «Русском вестнике», 1890, кн. 7,
стр. 23—24. Черновой автограф в парижском архиве Тургенева.

Поводом для обращения Тургенева в «Северную пчелу»
явилось упоминание в этой газете его имени в статье
А. Ю. (Юрия Арнольда?) о новом переводе поэмы Мицкевича
«Пан Тадеуш». Характеризуя современную передовую литера-
туру и сожалея, что Некрасов, во имя высоких «обличительных»
целей, «жертвует» все же «лучшими талантами былого «Совре-
менника», гг. Тургеневым, Дружининым, Писемским, Гончаровым
и Авдеевым», А. Ю. выражал надежду на то, что «придет пара,
когда на страницах «Современника» мы, его все-таки жаркие по-
клонники, снова увидим лучших его сотрудников, лучших писа-
телей наших последнего времени» («Северная пчела» от 22 но-
ября 1862 г.),

Протест Тургенева против этой статьи обусловлен был
популяризацией в ней той самой версии его разрыва с «Совре-
менником», которая не только многократно повторялась на
страницах последнего в 1860—1861 гг., но и была закреплена
в объявлении о подписке на «Современник» в 1862 г. В этом
объявлении (Тургенев называл его «программой» журнала);
подчеркивались идеологические причины невозможности сотруд-
ничества в органе революционной демократии тех писателей, ко-
торые не могут и не хотят «признать новых требований жизни»,
на страже которых стоял и будет стоять «Современник».

Не входя в обсуждение подлинных причин своего постепен-
ного отчуждения-от «Современника» и подменяя вопрос о своих
идейных разногласиях с руководителями журнала рассказом
об отношениях с одним Некрасовым, Тургенев пытался доказать
письмом в редакцию «Северной пчелы», что инициатива раз-
рыва с «Современником» принадлежала не редакции последнего,
а ему, Тургеневу. Формально он был более прав, чем его против-
ники, но по сути дела в истории конфликта Тургенева с писа-
телями революционно-демократического лагеря личная позиция
Некрасова никогда не имела того значения, которое приписывал
ей Тургенев. В письме к нему от 15 января 1861 г. Некрасов
с полной откровенностью заявлял: «Не могу думать, чтоб ты
сердился на меня за то, что в «Современ(нике)» появлялись вещи,
которые могли бы тебе не нравиться... Но ты мог рассердиться
за приятелей и, может быть, иногда за принцип, — и это чув-
ство, скажу откровенно, могло быть несколько поддержано и
усилено иными из друзей, — что ж, ты, может быть, и прав. Но
я тут не виноват; поставь себя на мое место, ты увидишь, что
с такими людьми, как Черн(ышевский> и Добр(олюбов> (людьми
честными и самостоятельными, что бы ты ни думал и как бы
сами они иногда не промахивались), — сам бы ты так же дей-
ствовал, то есть давал бы им свободу высказываться на их соб-
ственный страх. Итак, мне думается, что и не за это ты отвер-
нулся от меня. Прошу тебя думать, что *я в сию минуту хло-
почу не о «Современнике» и не из желания достать для него
твою повесть, — это как ты хочешь — я хочу некоторого света
относительно самого себя» (Н. А. Некрасов, Поли. собр.
соч. и писем, т. X, 1952, стр. 441—442). Об отношении редакции
«Современника» к Тургеневу см. позднейшие воспоминания Чер-
нышевского (Н. Г. Чернышевский, Поли. собр. соч., т. I,
1939, стр. 723—741), а также комментарии И. Г. Ямпольского
к статье Добролюбова «Когда же придет настоящий день?»
(Н. А. Добролюбов, Поли. собр. соч., т. II, 1935, стр. 682—685)1.

В печатной редакции «Письма к издателю «Северной
пчелы», как свидетельствует отклик на эту публикацию самого
Тургенева, сделаны были П. В. Анненковым некоторые сокра-
щения: «Все это умно, рассудительно, одним словом, хорошо, —
писал ему Тургенев 20 декабря 1862 г. из Парижа. — Надеюсь
на вас и вперед. Вы мне скажете, если нужно будет, что сде-
лать, а нападений я не боюсь. Фактов они не опровергнут
(кстати, Некрасов предлагал мне 8000 р. за «Накануне», в при-
сутствии А. Н. Островского и Е. Я. Колбасина — и письмо его
хранится у меня), а все остальное — пустяки» (П. В. Аннен-
ков, Литературные воспоминания, 1909, стр. 560)\

Об этом же инциденте Тургенев вспоминал в статье «По
поводу «Отцов и детей» (1869): «Когда редакция «Современ-
ника» стала в объявлениях своих уверять подписчиков, что она
отказала мне по негодности моих убеждений (между тем как
отказал ей я — несмотря на ее просьбы, — на что у меня суще-
ствуют письменные доказательства), я не выдержал характера,
я заявил публично, в чем было дело, — и, конечно, потерпел
полное фиаско. Молодежь еще более вознегодовала на меня...
«Как смел я поднимать руку на ее идола! Что за нужда, что
я был прав!» (т. X наст, изд., стр. 356—357).

Стр. 333. ...журнал г. Некрасова немедленно перестал стес-
няться. — Очень характерны в этом отношении строки письма
Тургенева к Герцену от 11 февраля 1862 г. о его разрыве с
«Современником», воплощенным в образе Некрасова» («Письма
К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену», Женева,
1892, стр. 145—146).

(ПЕРЕВОД ПОЭМЫ ЛЕРМОНТОВА «МЦЫРИ»)

Впервые опубликовано перед текстом перевода «Мцыри» в
журнале «Revue moderne», 1865, т. 34, стр. 31. При жизни Тур-
генева не перепечатывалось. Автограф хранится в Институте
русской литературы (Пушкинский дом). Об отношении Турге-
нева к Лермонтову см. далее заметку о переводе «Демона»,
а также «Литературные и житейские воспоминания» (т. X наст,
изд., стр. 330—331 )\

(«ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ» ПЕРРО)

Впервые опубликовано в издании книги «Волшебные сказки
Перро. Перевод с французского Ивана Тургенева. Рисунки Гу-
става Дорэ», изд. М. О. Вольфа, СПБ. 1866, вкладной лист. При
жизни Тургенева не перепечатывалось. В парижском архиве
Виардо хранятся вместе с черновиком предисловия автографы
переводов двух сказок — «Barbe Ыеие» и «Fees».

К работе над переводом сказок Перро Тургенев приступил,
как свидетельствуют об этом воспоминания Н. А. Островской,
осенью 1864 г. («Тургеневский сборник», под редакцией Н. К. Пи-
ксанова, П. 1915, стр. 67—68), по настоятельной просьбе извест-
ного французского издателя Гетцеля, который, выпустив в свет
в Париже роскошное издание Перро с рисунками Г. Дорэ, хотел
использовать заказанные им иллюстрации для русского’ издания
этих же сказок.

В феврале 1860 г. Тургенев, желая ускорить работу, при-
влек к участию в переводе сказок литератора Н. В. Щербаня.
Однако перевод был закончен и отредактирован лишь около
20 августа 1865 г. (Н. Щ е р б а и ь, Тридцать два письма
И. С. Тургенева и воспоминания о нем — «Русский вестник»,
1890, кн. VII, стр. 18—24).

19 февраля 1866 г. Тургенев писал П. В. Анненкову: «Не
знаю, сказывал ли я вам, что я перевел сказки Перро для кни-
гопродавца М. О. Вольфа (купившего рисунки Дорэ). Перевод
этот отпечатан в Лейпциге и, вероятно, к святой явится в Пе-
тербурге» (П. В. Анненков, Литературные воспоминания,
1909, стр. 586). О недовольстве Тургенева переводом свидетель-
ствует его письмо И. П. Борисову от 16 марта 1867 г. («Щу-
кинский сборник», т. VIII, стр. 378—379).

Стр. 337. Об отношениях Тургенева к издательству Гетцель
(Hetzel) см. его письма, опубликованные в монографии А. Раг-
menie et С. Bonnier de la Chapelle «Histoire d’un editeur.
P. Y. Hetzel (Stahl)», Paris, 1953, p. 565—568, 602—603.
(ОБ АРТУРЕ БЕНИ)

Впервые опубликовано в «С.-Петербургских ведомостях» от
23 февраля 1868 г., № 52, с заголовком: «Письмо к редактору».
При жизни Тургенева не перепечатывалось. Автограф неизве-
стен.

Заметка об Артуре Бени, вызвавшая- протест Тургенева,
появилась в «С.-Петербургских ведомостях» от 7 февраля
1868 г. в следующей редакции: «Многим москвичам и петер-
буржцам известен был в начале этого десятилетия г. Бени, анг-
лийский подданный, высланный потом за границу по определе-
нию Правительствующего Сената. Владея хорошо русским язы-
ком, г. Бени участвовал в некоторых наших периодических изда-
ниях — «Русской речи», «Северной пчеле», «Книжном вестнике».
О нем ходило много толков, так как никто не знал, зачем он
приезжал в Россию. Некоторые из этих толков были неблаго-
приятны для него, и люди осторожные сторонились от Бени.
Нам сообщают теперь, что в последнюю римскую кампанию он
поступил в отряд гарибальдийцев и убит при Ментане».

Тургенев познакомился с А. Бени в первых числах января
1861 г. в.Париже, куда тот приехал с рекомендательными пись-
мами А. И. Герцена. В августе 1861 г. А. Бени навестил Тур-
генева в Спасском. В это время он, судя по воспоминаниям
Н. С. Лескова, полностью разделял социально-политические
взгляды Герцена и Огарева и «как боевой конь, ждал только
призыва, куда бы ему броситься, чтобы, умирать за народную
общинную и артельную Россию, в борьбе ее с Россиею дворян-
скою и монархическою» (Н. С. Лесков, Загадочный человек,
СПБ. 1871, стр. 14). По возвращении из Спасского А. Бени со-
бирал подписи под обращением к Александру II с просьбою
о созыве земского собора для разрешения назревших социально-
политических проблем. Ближайшее участие в подготовке текста
этого обращения принимал и Тургенев, вместе с которым
А. Бени привлечен был в 1863 г. к секретному дознанию «О ли-
цах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами».
После высылки Бени за границу Тургенев продолжал встре-
чаться и переписываться с ним, а в 1867 г. принимал деятель-
ное участие в хлопотах о разрешении А. Бени возвратиться
в Россию. На смерть А. Бени Тургенев откликнулся и в своем
письме 13 марта 1868 г. к известному английскому журналисту
и переводчику В. Ральстону: «Смерть нашего посредника Ар-
тура Бени, так горестно погибшего от раны, полученной в Мен-
тане, меня глубоко опечалила. Я уже начал хлопотать о воз-
вращении его в Россию; он был полон надежд, когда мы виде-
лись в последний раз; все теперь поглотила могила. Я получил
от него письмо, написанное левой рукой и помеченное датой в
одном римском госпитале, — это было накануне ампутации — и
с тех пор не имел никаких известий... Планы переводов рус-
ских произведений, которые наметил Бени, погибли вместе с ним»
(сб. «Недра», кн. III, 1924, стр. 181). Об А. Бени и его отноше-
ниях с Тургеневым см. сводку материалов в сочинениях
И. С. Тургенева, т. XII, 1933, стр. 640—645, а также письма его
к Герцену щКельсиеву 1862—1863 гг., с комментариями С. А. Рей-
сера («Литературное наследство», т. 62, 1955, стр. 23—36).

(ПРЕДИСЛОВИЕ к ОТДЕЛЬНОМУ ИЗДАНИЮ «ДЫ М А»>

Впервые опубликовано в книге «Дым», соч. Ив. Тургенева,
изд. бр. Салаевых, Москва, 1868, вкладной лист. Перепеча*
тано, с припиской в самом конце предисловия, во втором изда-
нии романа, вышедшем в свет в том же году. Автограф неиз-
вестен. Дата предисловия определяется сентябрем — октябрем
1867 г., так как в конце октября книга уже поступила в продажу.

В необходимости особого предисловия к «Дыму» Тургенев
убедился сразу же после опубликования его в «Русском вестнике».
В письмах к друзьям он отмечал, что роман восстановил против
него «в России людей религиозных, придворных славянофилов
и патриотов», что его «ругают все — и красные, и белые, и
сверху, и снизу, и сбоку, особенно сбоку», что, наконец, «еще
никогда и никого так дружно не ругали, как его «Дым»
(«Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Гер<
цену», Женева, 1892, стр. 190 и 195). Однако те несколько всту-
пительных строк, которыми снабжено было первое отдельное
издание «Дыма», свидетельствовали, что Тургенев не счел нуж-
ным оправдываться, а ограничился лишь тем, что еще резче
выявил в самом тексте произведения общественно-политические
установки Потугина, одинаково враждебные как национализму
славянофилов, так и национализму «русских социалистов» народ-
нического толка. Без особых оговорок в предисловии Тургенев
восстановил в отдельном издании романа все те места, которые
изъяты были из журнального текста по требованию редакции
«Русского вестника», а заодно устранил из последней главы
«Дыма» ту «глубоко фальшивую руладу» о «великом царском
слове «свобода», против которой протестовал в письме к нему
Д. И. Писарев. Критический обзор материалов о «Дыме» и
о борьбе вокруг этого романа в печати см. в издании —
И. С. Тургенев, Сочинения, т. IX, 1930, стр. 417—437; см. так-
же примеч. к роману в т. IV наст. изд.

(РОМАН М. ДЮКАНА «УТРАЧЕННЫЕ СИЛ Ы»>

Впервые опубликовано в издании «Собрание иностранных
романов, повестей и рассказов в переводе на русский язык»,
1868, кн. I (январь). При жизни Тургенева не перепечатывалось.
Черновая редакция начала статьи сохранилась в парижском
архиве Тургенева.

В письме к П. В. Анненкову от 7 октября 1867 г. из Баден-
Бадена Тургенев отмечал: «Здесь живет французский писатель
m-г Дюкан, с которым я дружен и которому до некоторой сте-
пени обязан. Он написал роман «Les forces perdues» и, узнав,
что он мне поправился, попросил меня способствовать его пере-
воду на русский язык, что я и обещал (все это происходило зи-
мой). В марте месяце я виделся с Е. Н. Ахматовой, издатель-
ницей «Собрания переводов» и т. д., и согласился написать пре-
дисловие к переводу, который должен был явиться в ее изда-
нии и который, сколько мне известно, давно готов. Но по свой-
ственной мне лени предисловие окончено мною только теперь
(Дюкану я, тайно краснея, сказал, что давно его послал) и те-
перь препровождается к вам» («Русское обозрение», 1894, кн. 1,
стр. 24).

К биографическим' сведениям о Максиме Дюкане (1822—
1894), которые дает Тургенев, надлежит прибавить, что в мо-
лодости Дюкан был очень близок с Флобером, в романе которого
«Воспитание чувств» отражены первые литературные шаги Дю-
кана (Фредерик) и его отношение к г-же Делессер (г-жа Дам-
брез). С Дюканом Тургенев познакомился в конце 1856 г. в Па-
риже. В письме своем к С. Т. Аксакову от 27 декабря 1856 г.
Тургенев, характеризуя современную французскую литературу,
критически отозвался о ранних стихотворениях Дюкана, воспе-
вающих «пар» и «машины»: «Я познакомился со многими
здешними литераторами — не с старыми славами, бывшими ко-
неводами, — от них, как от козла, ни шерсти, ни молока — ас
молодыми, передовыми. Я должен сознаться, что все это крайне
мелко, прозаично, пусто и бесталанно. Какая-то безжизненная
суетливость, вычурность или плоскость бессилия, крайнее непо-
нимание всего не французского, отсутствие всякой веры, всякого
убеждения, даже художнического убеждения — вот что встре-
чается вам, куда ни оглянись... Один стихотворец вообразит,
что нужно «проводить» реализм — и с усилием, с натянутой про-
стотой воспевает «пар» и «машины»; другой кричит, что должно
возвратиться к Зевсу, Эроту и Палладе, и воспевает их, с удо-
вольствием помещая греческие имена в свои французские стиш-
ки; и в обоих капли нет поэзии» («Вестник Европы», 1894, кн. II,
стр. 498).

История знакомства Тургенева с Дюканом дана в вводной
статье А. Мазона к публикации шестнадцати писем Тургенева
к Дюкану за время с 1867 по 1881 г. («Литературное наслед-
ство», т. 31—32, 1937, стр. 663—676). Ср. упоминание о Дюкане
в «Казни Тропмана» (т. X наст. изд.).

(РОМАН Б. АУЭРБАХА «ДАЧА НА РЕЙНЕ»)

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1868, кн. IX,
стр. 5—10, с подписью: Ив. Тургенев. При жизни последнего не
перепечатывалось. Беловой автограф хранится в Пушкинском
доме Академии наук СССР.

«Я бы считал для себя приятной честью, — писал Тургенев
10 апреля 1869 г. Бертольду Ауэрбаху, — написать о вас статью
не в виде рекомендации, ибо в рекомендации вы у нас в России
давно не нуждаетесь, а в виде предисловия и еще для преду-
преждения перепечаток. В этом смысле вы могли бы написать
Стасюлевичу, а так как я сам скоро (через шесть недель) еду
в Петербург и пробуду несколько дней в Берлине, то мы обо
всем переговорим лично. Для перевода вашего романа у меня,
к сожалению, нет времени, но я охотно возьму на себя редакти-
рование его» («Вестник Европы», 1909, кн. IV, стр. 665).

Это письмо, подводившее итог переговорам, которые Турге-
нев, по просьбе Ауэрбаха, вел с М. М. Стасюлевичем о публи-
кации в «Вестнике Европы» только что законченного романа
«Дача на Рейне», подкреплено было 9 июля 1868 г. обязатель-
ством доставить обещанное предисловие «до конца месяца».
30 июля Тургенев писал Стасюлевичу: «Предисловие к Ауэр-
баху кончено, я принялся за переписывание, и послезавтра бу-
дет оно отправлено к вам» («М. М. Стасюлевич и его современ-
ники», т. III, 1912, стр. 3).
Судя по воспоминаниям Людвига Пича, литератора, очень
близкого Тургеневу, последний был поставлен в настолько тяже-
лое положение необходимостью срочно написать статью об Ауэр-
бахе, что ему, Пичу, в порядке дружеской услуги, пришлось
согласиться на то, чтобы взять эту работу на себя, а Тургенев
ограничился лишь ее переводом на русский язык («Вестник
Европы», 1884, кн. V, стр. 420). Ср. рассказ об этом же в воспо-
минаниях Н. А. Островской («Тургеневский сборник», П. 1915,
стр. 93). В своих воспоминаниях Л. Пич опирался на письма
Тургенева, в одном из которых, от 8 октября 1868 г., писатель
заявлял, что он «просто скопировал немецкий оригинал» статьи
Л. Пича об Ауэрбахе, а 29 октября 1868 г. иронизировал по по-
воду того, что Ауэрбах в восторге от «предисловия» к «Даче на
Рейне» и что он постоянно цитирует его: «Боюсь только
ужасно, как бы дело не обнаружилось. Но тогда я буду опро-
вергать это с полным хладнокровием! Заранее говорю
вам это» («Письма И. С. Тургенева к Людвигу Пичу», М. — Л.
1925, стр. 75—77).

Рассказ Пича об этом эпизоде вызвал резкий протест
М. М. Стасюлевича, который в специальной статье «Еще друже-
ские воспоминания о Тургеневе», уличая Пича в некоторых не-
точностях и противоречиях, заключал: «Очень возможно, что
Тургенев, живя с г. Пичем в Бадене, мог дать ему поручение
навести справки в каком-нибудь Conversations lexicon и сделать
ему выписку фактической стороны биографии Ауэрбаха — когда
и где он родился, в каком году вышло то или другое его сочи-
нение и т. п. Если наша догадка справедлива, то не принял ли
г. Пич подобную записку, если он только ее делал, за авторство
того «предисловия», которое вышло потом из-под пера Турге-
нева» («Вестник Европы», 1884, кн. V, стр. 422). Доказывая, что
«предисловие» Тургенева не могло быть простой перепиской
статьи Пича, Стасюлевич сослался между тем и на строки этой
статьи о И. Т. Кокореве, самое имя которого не могло быть,
конечно, известно немецкому литератору и даже русским чита-
телям говорило очень мало. С этим замечанием нельзя не согла-
ситься, тем более потому, что весь абзац о «Саввушке» Коко-
рева в предисловии к «Даче на Рейне» почти дословно совпа-
дает со строками письма Тургенева к С. Т. Аксакову от 29 июня
1853 г.: «Очень мне жаль, что Кокорев умер. Его «Саввушка»
подавал большие надежды. Много в нем было теплоты и наблю-
дательности» («Вестник Европы», 1894, кн. II, стр. 476). Не-
смотря на бесспорное участие Л. Пича в работе Тургенева йад
предисловием к переводу «Дачи на Рейне», все же никак нельзя
сводить роль Тургенева в написании статьи только к роли ее пе-
реводчика — он был и переводчиком и редактором доставлен-
ного ему фактического материала, он был и автором ответствен-
нейших историко-литературных формулировок, существенно обо-
гативших первоначальный вариант. Прежде всего мы имеем
здесь в виду характерные для Тургенева суждения о крестьян-
ской тематике в европейской литературе 40-х годов, данные об
отношении к творчеству Ауэрбаха «русской публики» и, наконец,
самое сравнение ранних рассказов Ауэрбаха с «Саввушкой» Ко-
корева.

О положительной оценке Тургеневым «Шварцвальдских дере-
венских рассказов» и о рекомендации их в 1860 г. для перевода
в «Современнике» см. воспоминания Чернышевского (Н. Г. Чер-
ны ш е в с к и й, Полн. собр. соч., т. 1, 1939, стр. 731—732).

<ПО ПОВОДУ ОТКЛИКА КРАЕВСКОГО
НА «ВОСПОМИНАНИЯ О БЕЛИНСКОМ»)

Печатается по автографу, впервые опубликованному в «Рус-
ском обозрении», 1894, кн. III, стр. 24—25. При жизни Турге-
нева не было напечатано. Местонахождение автографа неиз-
вестно.

Письмо вызвано резким откликом в газете «Голос» от
10 апреля 1869 г. на «Воспоминания о Белинском», опубликован-
ные Тургеневым в «Вестнике Европы», 1869, кн. IV). Ано-
нимный автор статьи (вероятно, сам Краевский), характеризуя
Тургенева как писателя, «отвернувшегося от России» и поэтому
«забываемого ею», с негодованием отмечал, что этот бывший
«генерал от литературы» в своих «Воспоминаниях о Белинском»
«с чужих слов» клевещет только для того, чтобы выставить в
самом темном свете «издателя одного толстого журнала». «Мы
знаем,—замечал «Голос», — кого разумеет г. Тургенев под име-
нем «Издателя»; но, на беду его, это лицо еще живо и может
фактами и документами доказать всю лживость сказаний о нем
г. Тургенева... Г-ну Тургеневу менее, кажется, всякого другого
следовало бы говорить о расчетливости упомянутого издателя;
ему лучше многих должно было бы знать, по собственному
опыту, как мало был расчетлив этот издатель и с какой готов-
ностью ссужал он своих сотрудников деньгами, даже без на-
дежды на отдачу». Далее, характеризуя свои материальные от-
ношения с Белинским, Краевский «решительно отказывался ве-
рить», чтобы сам Белинский «кому-нибудь жаловался на ка-
кие-либо притеснения со стороны упомянутого издателя, чтоб
он сам сколько-нибудь способствовал распространению спле-
тен, пущенных в ход при возобновлении «Современника»
(в 1847 г.)».

Протестуя против фельетона «Голоса», Тургенев писал
2 мая 1869 г. П. В. Анненкову: «Прилагаемое письмо должно
быть немедленно напечатано в «С.-Петербургских ведомостях».
Этого я требую, позволяю себе требовать от вашей дружбы.
Не могу же я оставить на себе нарекания, что я лжец и что
Краевский давал мне деньги, не надеясь на возвращение их.
Я даже несколько пеняю на вас, что вы не тотчас прислали
мне этот фельетон; надо извещать приятелей, когда на них брыз-
гают грязью, чтобы дать им возможность обтереться. Итак,,
я уверен, что вы распорядитесь помещеньем этого письма»
(«Русское обозрение», 1894, кн. III, стр. 24).

Однако, несмотря на то, что принципиальная часть письма
Тургенева не вызывала никаких сомнений, П. В. Анненков при-
знал необходимым воздержаться от публикации ответа Краев-
скому и убедил в правильности своего решения и самого Турге-
нева (там же, стр. 26). Как установил Анненков, строки Тур-
генева о том, что он «давно и вполне рассчитался с Краевским»,
не соответствовали действительности. Тургенев забыл, что одно
из его долговых обязательств осталось непогашенным и таким
образом до ликвидации материальных претензий Краевского про-
должать полемику было неудобно. Поэтому письмо не было
послано в редакцию «С.-Петербургских ведомостей» и осталось
ненапечатанным.

Стр. 355. Отрицательная характеристика Краевского, данная
Тургеневым в «Воспоминаниях о Белинском», не являлась но-
востью для внимательных читателей художественной и мемуар-
ной литературы этой поры. Так, например, с исключительной
резкостью памфлетный образ Краевского дан был в очерке
И. И. Панаева, опубликованном в «Современнике», 1857, кн. XII,
стр. 257—268 (Краевский выведен был под именем «Петра
Васильевича, петербургского литературного промышленника»).
Краевского же показал в 1861 г. Достоевский в эпилоге романа
«Униженные и оскорбленные» в лице преуспевающего журналь-
ного дельца Александра Петровича, который «всю жизнь был
Только антрепренером. Он смекнул, что литературе надо антре-
пренера, и смекнул очень во-время; честь ему и слава за это, —
антрепренерская, разумеется».

Стр. 356. Точность утверждений Тургенева о жестких фор-
мах эксплуатации Белинского в журнале Краевского особенно
ярко аргументируется характеристикой последнего в письме Бе-
линского к Герцену от 2 января 1846 г. (В. Г. Б е л и н с к и й,
Поли. собр. соч., т. XII, 1956, стр. 253—254).

(ПИСЬМА О ФРАНКО-ПРУССКОЙ ВОЙНЕ)

Впервые опубликовано в «С.-Петербургских ведомостях» от
8, 11, 23 августа, 13 и 26 сентября 1870 г., №№ 216, 219, 231,
252 и 265. При жизни Тургенева не перепечатывалось. Автограф
неизвестен.

Как свидетельствует письмо Тургенева к Анненкову от 18 ок-
тября 1870 г., он прекратил посылку своих корреспонденций в
редакцию «С.-Петербургских ведомостей» из-за того, что руко-
водители газеты не согласились с ним в оценке происходящих
событий («Русское обозрение», 1894, кн. 4, стр. 517).

Общественно-политические позиции Тургенева, как автора
этих газетных корреспонденций, определены были им самим в
письме к И. П. Борисову от 12 августа 1870 г. из Баден-Ба-
дена, куда Тургенев приехал через несколько дней после объяв-
ления войны, и где оставался до конца октября 1870 г.: «...я, «не
мудрствуя лукаво», радуюсь поражению Франции — ибо вместе
с нею поражается насмерть наполеоновская империя, суще-
ствование которой несовместимо с развитием свободы в Европе.
Я выразил это мнение в письмах к Анненкову, отрывки которых
были помещены в 216 № «С.-Петербургских ведомостей» («Щу-
кинский сборник», т. VIII, стр. 416).

Ни в какой мере не идеализируя юнкерскую Пруссию
(«Пруссия, — писал он 17 июля 1870 г. А. М. Жемчужникову,—
не бог знает какое либеральное государство» — «Русская
мысль», 1914, кн. 1, стр. 136), Тургенев все же расценивал ее
войну с наполеоновской Францией — «отвратительной, лживой,
насквозь гнилой»—как «войну цивилизации с варварами»
(письмо от 17 августа 1870 г. к Фридлендеру — «Вестник Ев-
ропы», 1909, кн. IV, стр. 654—655). Поэтому так оптимистичны
были и впечатления Тургенева от взятия немцами Седана. «Это
уже не событие, а уДйры грома, сЛедующйе Одйн за другйм, —
писал он 28 августа Л. Пичу, — не успеваешь опомниться —
совсем оглушен! Император и 100 000 французов взяты в плен,
республика!., истинное счастье, что привелось быть свидетелем
тому, как низвергнулся в клоаку этот жалкий негодяй (Напо-
леон Ш}> со всей своей кликой» («Письма И. С. Тургенева к
Людвигу Пичу», 1924, стр. 115—116).

Стр. 357. В прошлый четверг я писал вам. — Письмо, о-ко-
тором упоминает Тургенев, в печати неизвестно.

Стр. 361. ...центр главной французской армии разбит ...она
отступает к Мецу —Тургенев писал 8(20) августа 1870 г. из
Баден-Бадена М. А. Милютиной: «Армия Базена так-таки не
успела во-время убраться из Меца. Нельзя не согласиться, что
неспособность генералов французских и их администрации —
еще на сто процентов превосходит нашу неспособность во время
Крымской кампании. Остается вопрос: сумеют ли они так, как
мы это сделали, извлечь пользу из собственного несчастия и
пойдет ли им этот урок впрок? При самоослеплении французов,
при их малой любви к истине — это сомнительно. Что вся
Европа ожидала торжества французов — это доказывает только,
что мы мейьше всего знаем, что совершается у нас под носом.
Пруссаки, которых я видел 15 июля в Берлине, ни одной се-
кунды не сомневались в победе — но я приписывал это нацио-
нальному тщеславию. Оказывается, что они знали, что говорили.
Весьма вероятно, что в Париже вспыхнет — если уже не вспых-
нула — революция» («Русский литературный архив», Нью-Йорк,
1956, стр. 109—110).

(ЗАМЕТКА О М. М. АНТОКОЛЬСКОМ)

Впервые опубликовано в «С.-Петербургских ведомостях» от
19 февраля 1871 г., № 50. При жизни Тургенева не перепечаты-
валось. Автограф неизвестен.

О своем знакомстве с Антокольским Тургенев писал .14 фев-
раля 1871 г. Полине Виардо: «Сегодня я познакомился с моло-
дым русским скульптором из Вильны, отмеченным исключитель-
ным талантом. Он изваял статую Ивана Грозного, в сидячем по-
ложении, небрежно одетого, с библией на коленях, погруженного
в ужасную и мрачную задумчивость. Я нахожу эту статую ше-
девром по историческому проникновению, психологии и прекрас-
йому выполнению. И это сделал маленький молодой человек,
бедный, как церковная крыса, болезненный, начавший работать и
выучившийся чтению двадцати двух лет (до того он был рабо-
чим)... Spiritus flat ubi vult. В этом хилом бедном мальчике есть
искра гения. Его посылают в Италию для выздоровления. Его
имя — Антокольский, это имя не забудется» (I. Tourgueneff,
Lettres a madame Viardot, Paris, 1926, p. 246). Ср. воспомина-
ния об этой же встрече самого Антокольского («М. М. Анто-
кольский, его жизнь, творения, письма и статьи», под редакцией
В. В. Стасова. СПБ. 1905, стр. 963).

(ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ СОЧИНЕНИЙ 1874 г.)

Впервые опубликовано перед текстом первого тома сочине-
ний И. С. Тургенева, изд. бр. Салаевых, М. 1874. При жизни Тур-
генева не перепечатывалось. Автограф неизвестен.

Стр. 381. Очерк «Славянофилы и семейство Аксаковых» пер-
воначально предполагался для включения в «Литературные и
житейские воспоминания» (см. упоминание об этом в письме
Тургенева к И. П. Борисову от 12 февраля и 25 сентября
1869 г. — «Щукинский сборник», т. VIII, стр. 399—407, а также
примечания к т. X наст. изд.). В письме Тургенева к Анненкову
от 15 августа 1882 г. об этом' очерке говорится как о «написан-
ном лет 8 тому назад» («Красный архив», 1929, кн. 1, стр. 200—
201). Неизданные до сих пор наброски начала очерка хранятся
в парижском архиве Тургенева.

(ПЕРЕВОД «ГЕРМАНИИ» ГЕЙНЕ НА РУССКИЙ Я 3 Ы К>

Впервые опубликовано перед текстом книги: «Германия.
Зимняя сказка Г. Гейне. Перевод Заезжего, просмотренный
И. С. Тургеневым и исправленный по его замечаниям. Лейпциг,
Э. Л. Каспрович, 1875». При жизни Тургенева не перепечатыва-
лось. Автограф неизвестен.

Рекомендуя этот перевод «Германии» для публикации в
«Вестнике Европы», Тургенев писал 23 ноября 1873 г. Стасюле-
вичу: «Я два раза вместе с переводчиком прошел всю поэму от
стиха до стиха, сверяя ее с подлинником — и кажется, результат
был достигнут вполне удовлетворительный. Во всяком случае
этот новый перевод далеко превосходит водовозовский, напеча-
тайный несколько лёт тому назад — за это я могу поручиться.
Одна беда: что скажет цензура, в наше время чуть ли не более
строгая, чем в блаженные николаевские времена. Переводчик не
желал бы подвергнуться слишком сильным искажениям — ив
таком случае предпочтет взять рукопись назад» («М. М. Ста-
сюлевич и его современники», т. III, 1912, стр. 24).

О знакомстве Тургенева с переводчиком В. М. Михайловым
(1811—189?), скрывшимся под псевдонимом Заезжего, см. свод
материалов в статье М. П. Алексеева «И. С. Тургенев — про-
пагандист русской литературы на Западе» («Труды отдела новой
русской литературы Пушкинского дома АН СССР», 1948,
стр. 53—54).

(«ДВА ГУСАРА* Л. Н. ТОЛСТОГО)

Впервые опубликовано в парижской газете «Le temps» от
10 февраля и. ст. 1875 г., перед переводом повести, исполненным
Шарлем Роллина. По-русски опубликовано было в «Московских
ведомостях» от 5 февраля 1875 г., № 34, и в «С.-Петербургских
ведомостях» от 8 февраля, № 39. В сочинения И. С. Тургенева
1880 г. не включено. Автограф неизвестен.

Об истории публикации этого перевода и о спорах Турге-
нева с Жорж Санд и Шарлем Роллина о самых принципах пере-
вода русских художественных текстов на французский язык
см. справку М. К. Клемана в комментариях к сочинениям
И. С. Тургенева, т. XII, 1933, стр. 600—602.

(ПЕРЕВОД «ДЕМОНА* НА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК)

Впервые опубликовано в «С.-Петербургских ведомостях» от
8 августа 1875 г., № 209, с отметкой: «Мы получили следующее
письмо от И. С. Тургенева о новом переводе «Демона» на анг-
лийский язык». При жизни Тургенева не перепечатывалось. Авто-
граф неизвестен.

Перевод A. Stephen’a «The demon» вышел в свет в Лондоне,
в издательстве Трюбнера.

В письме от 29 марта 1877 г. Тургенев рекомендовал
Ю. П. Вревской А. Стифена, получившего назначение в англий-
ское посольство в Петербурге, как «очаровательного молодого
человека, хорошо владеющего русским языком» («Щукинский
сборник», т, V, 1906, стр. 492).
(«ОЧЕРКИ И РАССКАЗЫ» Л. КЛАДЕЛЯ)

Впервые опубликовано перед текстом книги: Леон Кла-
дель, Очерки и рассказы из жизни простого народа, перевод
с французского А. Успенской, с отзывом И. С. Тургенева, СПБ.
1877. При жизни Тургенева не перепечатывалось. Автограф не-
известен.

О произведениях Л. Кладеля и об отношении к ним Турге-
нева см. статью: В. А. Гальперин «Литературная судьба Леона
Кладеля» («Ученые записки Коми Гос. педагогического инсти-
тута», вып. 2, Сыктывкар, 1950, стр. 119—166). Об А. В. Успен-
ской см. очерк В. В. Буша «Жена писателя, А. В. Бараева-
Успенская», Л. 1924.

(•НОВЫЕ ПИСЬМА ПУШКИНА.)

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1878, кн. I,
стр. 7—8. При жизни Тургенева не перепечатывалось. Автограф
(черновой) хранится в парижском архиве Тургенева.

Семьдесят пять неизвестных писем Пушкина (двенадцать
к невесте, шестьдесят два к жене и одно к теще), полученные
Тургеневым от дочери поэта, графини Н. А. Меренберг, явля-
лись исключительно ценным биографическим материалом. Под
впечатлением знакомства с этими новыми документами Тур-
генев писал 8 апреля 1876 г. Стасюлевичу: «Они крайне лю-
бопытны, но насколько удобны к печати — это другой вопрос.
Надо было бы выкинуть самое интересное, ибо Пушкин не цере-
монился со своей женою — и высказывался очень резко насчет
своих и ее родных, знакомых и т. д. Графиня Меренберг (Дуб-
бельт) уже предлагала и показывала их нескольким лицам
(между прочим, Анненкову), но, во-первых, она требовала за
них цену ни с чем не сообразную, а во-вторых, эти письма ско-
рее могли бы быть предметом биографического этюда, чем по-
ступить голым материалом в литературно-публичный водоворот»
(«М. М. Стасюлевич и его современники», т. III, 1912, стр. 78).

Все эти сомнения были устранены после свидания Турге-
нева с дочерью Пушкина, но самая публикация писем осуще-
ствлена была в «Вестнике Европы» только через полтора года.
Посылая Стасюлевичу свое предисловие, Тургенев писал ему
22 ноября 1877 г.: «Кажется, все сказано, что нужно. Могло
быть лучше сказано, что нужно, да и то едва сладил» (т а м ж е,

18 И. С. Тургенев, т. 11

541
стр. 137). Еще менее удовлетворен был Тургенев своей редак-
торской работой: «Вы, может быть, найдете, в противность ожи-
даниям, — писал он 25 ноября Стасюлевичу, — что я слишком
уже мало повымарал из пушкинских писем... Но полагаю, что
вследствие объяснений и captatio benevolentiae в предисловии
все обойдется благополучно» (там же, с гр. 138). В письме же
от 9 января 1878 г. к П. В. Анненкову он разъяснял: «Вся моя
деятельность в отношении к пушкинским письмам состояла в
том, что я пропустил, сколько мог. И тут Стасюлевич не совсем
хорошо поступил со мной. Пассаж о кобельках я совсем выки«
нул, а он почти все восстановил. Другого комментария я, по не-*
ведению отдельных фактов, составить не мог. Говорено было об
Ефремове, о Пыпине... Но все это упало в воду» («Печать и
революция», 1922, кн. 2, стр. 99).

(О ЮБИЛЕЕ И. КРАШЕВСКОГО)

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1879, кн. XI,
стр. 416, без заголовка. При жизни Тургенева не перепечатыва-*
лось. Автограф неизвестен.

Юбилей польского романиста и публициста Иосифа Крашев-
ского (1812—1887), праздновавшийся в Кракове в октябре
1879 г., рассчитан был на широкий общественно-политический
резонанс. В специальном секретном докладе, который представ-
лен был царю главным начальником III отделения генералом
Дрентельном, отмечалось, что «руководители и вожаки нацио-
нальной польской партии» воспользовались юбилеем Крашев-
ского для того, чтобы возбудить в своих соотечественниках
«единство духа и стремлений и определить общую программу
действий. Если верить донесениям, то относительно России ре-
шено, чтобы все поляки, в ней находящиеся; всеми зависящими
от них мерами проводили в коренном русском обществе сознание
в необходимости скорейшей конституционной реформы, которая
могла бы облегчить положение иноплеменного населения и по-
вела бы к возможности соединения в одно целое разрозненных
частей Польши. Соединение это будто бы всего легче можно
осуществить под скипетром Габсбургской династии, начинающей
обнаруживать ясно определенное сознание национальной славяно-
польской политики» («Красный архив», т. 40, 1930, стр. 153)).

Тургенев был, видимо, хорошо осведомлен о сложности по«
литической ситуации, создавшейся в связи с юбилеем. Поэтому,
приветствуя Крашевского в письме, опубликованном в «Вестнике
Европы», Тургенев отказался от личного присутствия на юбилее:
«Я не поехал в Краков по домашним обстоятельствам; да и,
кроме того, я полагаю, что поступил благоразумно, — писал
Тургенев Н. В. Бергу. —Мое положение в Кракове было бы са-
мое фальшивое: молчать было бы странно... а говорить пришлось
бы —либо неосторожно, либо — противно убеждениям» («Исто-
рический вестник», 1883, кн-. XI, стр. 376). Об этом же Тургенев
писал 10 и 13 сентября 1879 г. Стасюлевичу («М. М. Стасюле-
вич и его современники», т. III, стр. 168—169) и рассказывал
М. М. Ковалевскому («Минувшие годы», 1908, кн. VIII, стр. 19).

Воспоминания И. Крашевского о его встречах с Тургеневым
вошли в сборник «Иностранная критика о Тургеневе», перевод
Е. И. Ш., изд. 2-е, СПБ. (без. даты), стр. 109—111.

(РАССКАЗ И. я. ПАВЛОВСКОГО «Е N CELLULE.
IMPESS1ONS D’UN NIHILIST Е»)

Впервые опубликовано в газете «Le temps» от 12 ноября
1879 г. как предисловие к рассказу И. Я. Павловского. В издание
сочинений Тургенева 1880 г. не вошло. Автограф неизвестен.

Автором рассказа «Еп cellule» («В одиночном заключении»)
был И. Я. Павловский (1853—1924), политический эмигрант, бе-
жавший из административной ссылки, участник процесса 193-х
и демонстрации по случаю оправдания В. Засулич. В эмигра-
ции он отошел от революционной деятельности; впоследствии
был парижским корреспондентом реакционного «Нового вре-
мени». История знакомства И. Я. Павловского с Тургеневым
освещена в его воспоминаниях о последнем («Русский курьер»
от 16 июня 1884 г., № 164).

Предисловие Тургенева, несмотря на исключительную осто-
рожность всех его политических формулировок, вызвало бурю
в русских реакционных кругах. В ответ на информацию об этом
Тургенев 10 (22) ноября 1879 г. писал Я. П. Полонскому: «Во-
первых, статья, помещенная в «Temps», нисколько не протест,
а простой, весьма наивный и трогательный рассказ о содержа-
нии в тюрьме заключенного, безо всяких политических намеков
или упреков; во-вторых, в моем коротеньком предисловии я
прямо говорю, что, нисколько не одобряя и не разделяя мнений
гг. нигилистов и революционеров, полагаю, что рассказ этот мо-
жет служить доказательством неуместности предварительного
одиночного заключения, «qui ne saurait etre justifie aux yeux
d’une sain legislation» Ч Как тебе, вероятно, известно, это —
вопрос открытый, и в кем нет ничего нецензурного. Я прибавлю,
что интерес этого рассказа — исключительно психологический.
Вот и все. Не могу допустить, чтобы мне серьезно поставили в
вину знакомство с изгнанником, который даже вовсе не такой
злостный преступник, ибо по суду (правда, после 4-летнего за-
ключения) был оправдан... и сослан административным поряд-
ком в Пинегу, откуда он бежал, чтобы не умереть с голоду.
И за это запретят мне въезд в Россию??!!» («Книга и револю-
ция», 1920, № 3—4, стр. 94—95).

Между тем предисловие Тургенева к очерку Павловского
было переведено на русский язык и появилось в «Московских
ведомостях» от 9 декабря 1879 г.-, № 113, в очередном фельетоне
«Иногородного обывателя». Характеризуя предисловие Турге-
нева, автор (Б. М. Маркевич) язвительно утверждал, что в нем
«маститый представитель русского слова в Европе тщится сое^
динить чистоту голубя с мудростью змия. Он прежде всего счгь
тает нужным заявить о своей персональной политической бла-
гонадежности: он не одобряет тех «убеждений», которые «при-*
знаются опасными и подлежащими наказанию правительством
его страны»; он только старается «возбудить интерес» просве-
щенного мира к людям этих «убеждений». Я, мол, тут ни при
чем, и придираться ко мне не за что: я только желаю сказать,
что эти наказуемые «правительством моей страны» бедные «ни-
гилисты» не так черны и закоренелы, как их представляют, —
а затем разбирайтесь, как знаете!»

Далее, подробно анализируя рассказ «нигилиста» и выска-
зывая догадку о том, что чья-то «опытная литературная рука,
видимо, прошла по этим страницам», Б. Маркевич протестовал
против того, что Тургенев принял на себя роль «адвоката рус-
ских нигилистов» и выразил предположение, что «внутренняя
потребность заискиванья и низкопоклонства пред тем, что до сих
пор считается г. Тургеневым действительною силой в «его
стране», берет у него верх над разумом, над памятью, над вся-
ким доступным самому простому человеку соображением. Ни
совершенные этою «силою» злодейства, — злодейства невидан-
ные, неслыханные в России цо все течение ее ’ тысячелетней

1 Которое не может быть оправдано в ходе разумно дей-
ствующих законоположений (франц.).
истории, ни ужас и негодование, возбужденные ими во всех слоях
русского народа, ни врожденное собственно его натуре отвраще-
ние к крови и разрушению не в состоянии преодолеть в нем этот
постыдный зуд популярничанья, так мало отвечающий достоин-
ству его седых в.олос. Он, под этим влиянием, не в состоянии
дать себе никакого отчета в значении своих поступков; он не
понимает, что аттестацией), выданною им русским «нигилистам»,
он признал правым их гнусное дело..., что, поддерживая их бы-
лым авторитетом своего имени, он этим же самым приводит к
соблазну и всех тех колеблющихся, не твердо стоящих на ногах
из этой русской «молодежи», на спасение которых от предла-
гаемой им отравы должны бы, кажется, быть направлены все
усилия, все заботы здравомыслящих людей».

Тургенев отозвался на эту клеветническую статью письмом
в редакцию «Вестника Европы». Об отношении Тургенева к
Б. М. Маркевичу см. далее «Ответ иногородному обывателю»
(стр. 395—396), примечания к нему, а также стихотворение в
прозе «Гад» («Я видел перерубленного гада») в т. VIII наст. изд.

(ОТВЕТ «ИНОГОРОДНОМУ ОБЫВАТЕЛЮ»)

Впервые опубликовано в газете «Молва» от 29 декабря
1879 г., № 358. Перепечатано в «Вестнике Европы», 1880, кн. II,
стр. 843—844. Автограф неизвестен.

В сопроводительных строках к этому письму (от 22 декабря
1879 г.) Тургенев следующим образом объяснял Стасюлевичу
необходимость его немедленной публикации: «...убедительно
прошу вас прилагаемое письмо припечатать в «Вестнике Евро-
пы»— если нельзя иначе — отдельной страничкой. Если же это
невозможно — и если мое письмо опоздало к январскому №, то
прошу вас так же убедительно напечатать его хотя в «Стране»
Л. Полонского или в «Молве». Я бы оставил поздний донос
г. Маркевича без внимания, если б не предстояла нужда пуб-
лично объясниться до моего приезда в П(етербург\ скажу бо-
лее, приезд мой отчасти зависит от появления этого письма.
Мне кажется, оно удовлетворяет всем цензурным требованиям»
(«М. М. Стасюлевич и его современники», т. III, 1912, стр. 176).

Под псевдонимом «Иногородного обывателя» в газете
М. Н. Каткова писал Болеслав Михайлович Маркевич
(1822—1884), публицист и романист реакционно-дворянского ла-
геря, выведенный Тургеневым в «Нови» в образе Семена Петро-
вича Калломейцева, приятеля некоего петербургского консерва-.
тивного журналиста «Ladislas» («Владислава»).

Больно задетый этим двойным памфлетом, Б. М. Маркевич
уже по поводу «Нови» резко формулировал те самые обвинения,
которые на разные лады, под любьш предлогом развивал он
затем в течение трех лет, возглавляя кампанию против Турге-
нева на страницах «Голоса» и «Московских ведомостей». Пря-»
мым политическим доносом явилось выступление Маркевича по
поводу предисловия Тургенева к рассказу И. Я. Павловского
«Еп cellule» (см. об этом выше, стр. 393).

Как общественный деятель и писатель, печатно изобличен-»
ный в связях с деятелями революционного подполья и эмигра-»
ции, Тургенев мог опасаться привлечения к судебной ответствен-
ности. Из создавшегося тяжелого положения он вышел очень
умело, построив свой ответ на обвинения «Московских ведомо-
стей» примерно так, как и свои показания в пору процесса
«тридцати двух» . в Правительствующем Сенате (см. далее,
стр. 452—460), то есть подменив общей декларацией исповедуе-»
мых им общественно-политических взглядов вопрос о своих
конкретных связях и отношениях с революционной эмиграцией.

Выступление Тургенева против «Иногороднего обывателя»,
как свидетельствует письмо писателя от 10 января 1880 г.
к Стасюлевичу, «произвело хорошее впечатление даже в тех
сферах, с вышины которых на него доселе падали неблаго-
склонные взоры».

Журнальная дискуссия вокруг ответа Тургенева «Иногород-»
ному обывателю» отражена в статье М. М. Стасюлевича
«Письмо И. С. Тургенева и несколько слов по этому поводу»
(«Вестник Европы», 1880, кн. II, стр. 843—849), в фельетонах
К. М. Станюковича «Письма знатного иностранца», письмо 50-е
(К. М. Станюкови-ч, Поли. собр. соч., изд. 2-е, т. IX, 1907,
стр. 356—362) и в брошюре Н. Стечкина «И. С. Тургенев и «Мо-
сковские ведомости». Мнение одного из публики», М. 1880.

ПЕРГАМСКИЕ РАСКОПКИ

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1880, кн. IV,
стр. 767—771, с подписью: Ив. Тургенев. При жизни Тургенева
не перепечатывалось. Автограф неизвестен.

Об обстоятельствах написания этой статьи сохранился рас-»
сказ М. М. Стасюлевича: «Весною 1880 г., приехав на пушкин-
ский праздник прямо из Берлина, Тургенев за завтраком у ре*
дактора журнала «Вестник Европы» заинтересовал всех своим
рассказом о пергамских раскопках, которые в том году только
что начали приводиться в порядок в Берлинском музее. Кто-то
из присутствовавших заметил ему, что он непременно должен
написать статью об этом. Тургенев тотчас же пообещал, но ре-
дактор выразил сомнение, чтобы это когда-нибудь было испол-
нено им, если его не запереть в комнату. Тургенев торжественно
встал, напомнил, как в старину в сенате снимали сапоги с не-
благонадежных писарей, чтобы они не убежали со службы, из-
винился, что подагра не позволяет ему прибегнуть к такому
способу удостоверения в его благонадежности, и тут же снял
с себя галстук в виде залога, заметив, что порядочному чело-
веку без галстука нельзя уйти так же, как и без сапог, и ушел
в кабинет. Мы продолжали беседу, а через час времени он уже
вынес написанный им этюд «Пергамские раскопки» («Вестник
Европы», 1884, кн. V, стр. 421). Как свидетельствуют воспомина-
ния А. Ф. Кони, статья о «Пергамских раскопках», «очень инте-
ресная и содержательная, но, к сожалению, все-таки не могущая
воспроизвести того огня, которым был проникнут устный рас-
сказ» о них Тургенева («На жизненном пути», т. II, М. 1916,
стр. 185).

Некоторые фактические неточности «письма» Тургенева о
пергамских раскопках отмечены были в воспоминаниях В. В. Ста-
сова и в статье Т. Виганда «Ivan Tourgenev und die Skulpturen
des Altars von Pergamon» («Zeitschrift ftir slawische Philologie»,
1932).

ПРЕДИСЛОВИЕ (К СОБРАНИЮ РОМАНОВ
В ИЗДАНИИ 1880 г.)

Впервые опубликовано в сочинениях И. С. Тургенева, изда*
ния наследников бр. Салаевых, М. 1880, т. III, стр. V—XV. Авто-
граф (черновой) в парижском архиве Тургенева.

Стр. 404. ...изумило письмо Сенковского. — Это письмо
О. И. Сенковского в печати неизвестно.

О критических откликах Н. Ф. Павлова и М. И. Дарагапа
на роман «Накануне», опубликованных в газете «Наше время»,
1860, см. комментарии И. Г. Ямпольского к статье Добролюбова
«Когда же придет настоящий день?» (Н. А. Добролюбов,
Поли. собр. соч., т. II, 1935, стр. 686),
Стр. 406. О рукописной повести В. Каратеева «Московское
семейство», некоторые сюжетные линии которой развиты были
Тургеневым в романе «Накануне», см. «Литературные воспоми-
нания» П. В. Анненкова, 1909, стр. 508—509. Наиболее подробно
творческая история романа освещена в статье Н. Л. Бродского
«И. С. Тургенев в работе над романом «Накануне» («Свиток»,
сб. 2, М. 1922, стр. 76—98) и в комментариях К- И. Бонецкого
к отдельному изданию романа «Накануне», М. — Л. 1949,
стр. 137—151; см. также примечания к т. III наст. изд.

Стр. 407. Автохарактеристика романа «Отцы и дети» более
подробно развернута была Тургеневым в его «Литературных и
житейских воспоминаниях», гл. V, «По поводу «Отцов и детей»
(см. т. X наст. изд.).

Стр. 408. О «негодовании», которое вызвали общественно-
политические установки романа «Дым», см. выше в предисловии
к последнему (1868), стр. 341—342.

Об откликах на «Новь» в печати 1877—1878 гг. см. публи-
кацию М; Д. Беляева: «Новь». К переписке П. В. Анненкова
с И. С. Тургеневым» («Литературная мысль», кн. 1, 1923,
стр. 188—207) и комментарии К. И. Бонецкого в отдельном из-
дании романа «Новь», М. — Л. 1949, стр. 246—288, а также
т. IV наст. изд.

Стр. 410. Но он так же мало способен написать панегирик,
как и пасквиль.—Для правильного понимания этих строк сле-
дует учесть принципы реалистической поэтики, формулирован-
ные Тургеневым в письме его к В. Л. Кигну от 16 июня 1867 г.:
«Нужно стараться не только уловить жизнь во всех ее прояв-
лениях, но и понимать ее, понимать те законы, по которым она
движется и которые не всегда выступают наружу; нужно сквозь
игру случайностей добиваться до типов, — и со всем тем всегда
оставаться верным правде, не довольствоваться поверхностным
изучением, чуждаться эффектов и фальши» («Первое собрание
писем И. С. Тургенева», 1885, стр. 295—296).

UN ROMAN DU COMTE TOLSTOI

Впервые опубликовано в журнале «La nouvelle Revue», 1881,
15 aout, т. XI, p. 820—822, как предисловие к статье А. Бадена
«Un roman du comte Tolstoi», с подписью автора. При жизни
Тургенева не перепечатывалось. Автограф неизвестен.
ПРИЛОЖЕНИЯ

(АВТОБИОГРАФИЯ)

Печатается по автографу, хранящемуся в Институте русской
литературы (Пушкинский дом). Впервые опубликовано в
«Русской библиотеке», вып. VI (И. С. Тургенев), СПБ. 1876,
стр. IX—XV, с незначительными редакционными изменениями,
сделанными, судя по рукописи, М. М. Стасюлевичем, редактором
«Русской библиотеки». Как свидетельствуют письма Тургенева,
справка написана была около 15 августа 1875 г. («М. М. Ста-
сюлевич и его современники», т. III, СПБ. 1912, стр. 58).
В основу автобиографии положены были факты, впервые
объединенные Тургеневым в письме к, К. К. Случевскому от
8 марта 1869 г.: «Я родился 28 октября 1818 г. в Орле от Сер-
гея Николаевича Тургенева и Варвары Петровны Лу^обиновой,
получил первое воспитание в Москве, слушал лекции в Москов-
ском, после в Петербургском университете. В 1838 г. поехал за
границу, чуть не погиб во время пожара парохода «Николай I».
Слушал лекции в Берлине, после вернулся, состоял около года
при канцелярии министра внутренних дел. В 1842 г. стал зани-
маться литературой. В 1852 г. за напечатание статьи о Гоголе
(в сущности за «Записки охотника») отправлен на жительство
в деревню, где прожил два года, и с тех пор живу то за грани-
цей, то в России. Вы видите, что моя биография напоминает
биографию Э. Ожиэ, который на подобный вопрос отвечал сле-
дующими словами: «Je suis ne, j’ai ete vaccine, puis, quand je
suis devenu grand, j’ai ecrit des comedies»1 («Первое собрание
писем И. С. Тургенева», СПБ. 1884, стр. 155-—156). Ср. первые
печатные сводки биографических данных о Тургеневе в «Порт-
ретной галерее русских деятелей» (изд. М. Мюнстера, т. II,
СПБ. 1869, стр. 269—274), в книге Н. В. Гербеля «Русские поэты
в биографиях и образцах», СПБ. 1873 (изд. 2-е, СПБ. 1880,
стр. 508—516), в «Истории русской литературы в очерках и био-
графиях» П. Н. Полевого (изд. 2-е, дополненное, СПБ. 1874,
стр. 733—738).

Биографические данные о себе в книге П. ,Н. Полевого Тур-
генев рекомендовал для всяких справок своему английскому пе-

1 Я родился, мне привили оспу, а затем, когда я сделался
большим, я стал писать комедии (франц.).
реводчику и критику В. Ральстону (сб. «Недра», кн. IV, М. 1924,
стр. 272). Для нового издания «Истории русской литературы в
очерках и биографиях» он же готовил, судя по письму его от
5 октября 1877 г. к П. Н. Полевому («Первое собрание писем
И. С. Тургенева», СПБ. 1884, стр. 324), новую свою автобиогра-
фию, оставшуюся, однако, ненаписанной.

Автобиографическая справка 1875 г. являлась в своих основ-
ных частях конспективной передачей предисловия и первых глав
«Литературных и житейских воспоминаний», к работе над кото-
рыми Тургенев приступил в 1868 г.

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О РУССКОМ ХОЗЯЙСТВЕ
И О РУССКОМ КРЕСТЬЯНИНЕ

Впервые опубликовано Н. О. Лернером в газете «Одесские
новости» от 5 декабря 1910 г., № 8286, и более исправно — им же
в «Русской старине», 1911, кн. 2, стр. 285—300. Нынешнее место-
нахождение рукописи (писарская копия, подписанная и датиро-
ванная самим Тургеневым) неизвестно. Черновой автограф основ-
ной части записки хранится в Государственной Публичной биб-
лиотеке нм. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

Работа Тургенева, судя по некоторым особенностям ее ка-
зенно-риторического стиля, представляла собою документ офи-
циального назначения. Видимо, она предшествовала заявлению,
поданному Тургеневым 7 января 1843 г. на имя министра вну-
тренних дел Л. А. Перовского с просьбой о зачислении его на
службу в возглавляемое последним министерство.

Время работы Тургенева в Особенной канцелярии министер-
ства внутренних дел (с 8 июня 1843 г. по 9 февраля 1845 г.)
принадлежит к числу наименее освещенных моментов его био-
графии. Закончив в мае 1842 г. магистерские экзамены в С.-Пе-
тербургском университете по кафедре философии, будущий
писатель после двухмесячного отдыха в Спасском уезжает для
работы над диссертацией в Берлин, но уже в середине декабря
1842 г. оказывается вновь в Петербурге, где пишет свою записку
«О русском хозяйстве и о русском крестьянине». Отказ Турге-
нева от профессуры свидетельствовал о том, что поступление на
службу в министерство внутренних дел рассматривалось им как
такое же большое жизненное дело, как определенная форма
общественного служения, мотивированного с достаточной ясно-
стью самым содержанием его записки. Не случаен был в связи
с этим и выбор места его работы. Как раз в 1842 г. министер-
ство внутренних дел оказалось в центре внимания передовой
русской общественности — во главе его еще с конца 1841 г.
стал Л. А. Перовский, администратор, известный независимо-
стью своих взглядов и исключительной энергией, принципиаль-
ный противник крепостного права, в молодости член подпольных
декабристских организаций «Военного общества» и «Союза бла-
годенствия». Обстоятельства складывались так, что именно
Л. А. Перовский должен был продолжить ту большую работу,
которую не довелось успешно завершить гр. П. Д. Киселеву,
министру государственных имуществ, многолетнему лидеру
антикрепостнического меньшинства в государственном аппарате
30—40-х годов. 30 марта 1842 г. в государственном совете был
окончательно провален детально разработанный Киселевым 'и
его сотрудниками план постепенного упразднения крепостных
отношений. Вместо давно ожидавшихся законодательных меро-
приятий большого масштаба Николай I подписал 2 апреля
1842 г. указ «Об обязанных крестьянах», который ни в какой
мере не мог удовлетворить ни многомиллионное крепостное кре-
стьянство, ни передовую дворянскую и буржуазную обществен-
ность. Этот указ, развивая начала старого правительственного
постановления о свободных хлебопашцах, предоставлял возмож-
ность «тем из помещиков, которые сами сего пожелали, заклю-
чать с крестьянами своими по взаимному соглашению договоры
на таком основании, чтобы помещики сохраняли принадлежащее
им полное право вотчинной собственности на землю, со всеми ее
угодьями и богатствами, а крестьяне получали от них участки
земли в пользование за условленные повинности». Никаких огра-
ничений этих повинностей, ни в их натуральной, ни в денежной
части новый закон не предусматривал, оставляя в полной силе
права помещиков на вотчинный суд и расправу и лишь не-
сколько освобождая крестьян от произвола их прежних хозяев
при рекрутских наборах. Как пессимистически замечал 15 ап-
реля 1842 г. А. И. Герцен, иронизируя в своем дневнике над но-
вым указом, — «это предложение тем,’ кто хотят, но побудитель-
ной причины хотеть не предвидится» (А. И. Герцен, Поли,
собр. соч., т. II, 1954, стр. 209)',.

. Провал проектов П. Д. Кисёлева обусловил перенесение
центра подготовки крестьянской реформы в министерство вну-
тренних дел. В 1843 г., то есть как раз в пору начала службы
Тургенева в министерстве, Л. А. Перовский по особому заданию
Николая I приступил к собиранию и разработке материалов
о положении «дворовых людей», как составляющих домашнюю
прислугу помещиков, так и обслуживающих ремесленные и фаб-
рично-заводские предприятия, а равно и частных лиц (данные
об этом см. в «Сборнике русского исторического общества», т. 98,
СПБ. 1896, стр. 208—248). В то же время в Особенной канце-
лярии министерства началась подготовка, под руководством
В. И. Даля, непосредственного начальника Тургенева, меро-
приятий, получивших отражение в позднейшей докладной запи-
ске Л. А. Перовского «Об уничтожении крепостного состояния
в России» (1845). О репутации Л. А. Перовского в реакционно-
помещичьих кругах красноречиво свидетельствовало одно из
секретных донесений Булгарина на имя начальника III отделе-
ния: «В Москве появилась карикатура — идет тень Пугачева,
опираясь одной рукой на плечо Перовского, а другою на плечо
Киселева» (М. Лемке, Николаевские жандармы и литература
1826—1855 гг., изд. 2-е, 1909, стр. 347). Более трезво бюрократи-
ческое прожектерство Л. А. Перовского характеризовал Белин-
ский, говоря об уклонениях государственного аппарата 40-х го-
дов от стоявших перед ним больших политических задач:
«Перовский думал предупредить необходимость освобождения
крестьян мудрыми распоряжениями, которые юридически опреде-
лили бы патриархальные, по их сущности, отношения господ
к крестьянам, и обуздали бы произвол первых, не ослабив пови-
новения вторых: мысль, достойная человека благонамеренного,
но ограниченного!» (В. Г. Белинский, Поли. собр. соч., т. XII,
1956, стр. 438). В письме к Гоголю Белинский еще резче харак-
теризовал законодательные акты николаевской поры, регулиро-
вавшие отношения крестьян и помещиков как «робкие и бес-
плодные полумеры в пользу белых негров». Но все это стало
ясно не раньше середины 40-х годов, а в письме от 30 апреля
1843 г. к Боткину Белинский склонен был еще безоговорочно
«хвалить Перовского и говорить о его значении для России»
(там же, стр. 365). Эта же переоценка личности вообще и воз-
можностей нового министра в частности обусловила иллюзии
Тургенева при поступлении его на государственную службу и
при формулировке им основных положений его записки «О рус-
ском хозяйстве и о русском крестьянине». Сводку материалов
о службе Тургенева в министерстве внутренних дел см.
И. С. Тургенев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 692—697А
(ЗАПИСКА ОБ ИЗДАНИИ ЖУРНАЛА
«ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ»)

Впервые опубликовано в «Русской старине», 1883, кн. IX,
Приложения, стр. 7—15. Автограф неизвестен.

Проект организации специального журнала, призванного об-
легчить объединение передовой дворянской и буржуазной обще-
ственности вокруг возвещенной правительством крестьянской ре-
формы, определился у Тургенева под впечатлением, с одной сто-
роны, первых официальных актов о предстоящей ликвидации кре-
постного права, а с другой — слухов о резкой оппозиции этим
начинаниям в помещичьей и высшей бюрократической среде.

«Два рескрипта и третий о том же Игнатьеву произвели в
в нашем дворянстве тревогу неслыханную, — писал Тургенев
26 декабря 1857 г. из Рима А. И. Герцену,— под наружной го-
товностью скрывается самое тупое упорство и страх и скаред-
ная скупость; но уже теперь назад пойти нельзя — le vin est tire,
il faut le boire»1 («Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева
к А. И. Герцену», Женева, 1892, стр. 115).

В числе писем, полученных Тургеневым в эти дни из Рос-
сии, было и обращение к нему С. Т. Аксакова. «Мне хочется
убедить вас, — писал последний 20 декабря 1857 г., — что вы
должны немедленно воротиться в Россию. Мы переживаем те-
перь великое время. Важность события требует, чтобы каждый
русский, образованный и благонамеренный человек был на своем
месте, не в качестве помещика (что также весьма недурно), а в
качестве члена общества. Несмотря на искреннее желание почти
всех порядочных людей, перелом застал нас совершенно врас-
плох. У нас ничего нет готового: ни местных сведений, ни стати-
стических описаний, ни экономических планов, никаких предва-
рительных трудов, и что всего хуже — нет согласия между
собою. Корабль тронулся, и у нас закружилась голова... Пись-
менное и еще более изустное слово имеют теперь большое зна-
чение; теперь надобно говорить направо и налево, объяснять
трудный и запутанный предмет и по возможности упрощать его
понимание» («Русское обозрение», 1894, кн. XII, стр. 595).

Программа «Хозяйственного указателя», получив свое окон-
чательное оформление в порядке прямого или косвенного ответа
на это воззвание, оказалась очень близкой письму С. Т. Аксакова
и в некоторых своих практических выводах и мотивировках.

1 Если вино откупорено, надо его выпить (франц.).
В ожидании реализации посланного на утверждение в Петер-
бург плана Тургенев писал 17 января 1858 г. Л. Н. Толстому:
«Вы совершенно правы, предполагая, что известия из России за-
ставят меня вернуться... Давно ожиданное сбывается — и я
счастлив, что дожил до этого времени... Не буду говорить вам
о том вопросе, который... занимает нас здесь чуть ли не
больше, чем всех вас, находящихся на месте; каждое известие
принимается с жадностью, толкам и спорам нет конца. Я также
написал мемориал, послал его (это между нами; дело идет об
основании журнала, исключительно посвященного разработке
крестьянского вопроса); словом, все мы завертелись, как белка
в колесе» («Толстой и Тургенев. Переписка», М. 1928, стр. 43—44).
Об этом же своем, проекте Тургенев писал 19 января 1857 г.
П. В. Анненкову, глухо упоминая о «довольно серьезной» и для
него «не совсем привычной работе, которая касается вопроса,
занимающего теперь всю Россию» (П. В. Анненков, Литера-
турные воспоминания, 1909, стр. 502).

Журнал, организации которого Тургенев рассчитывал отдать
свои силы, не получил одобрения в высших правительственных
кругах. В своем позднейшем письме к А. В. Головнину по по-
воду публикации материалов о «Хозяйственном указателе» в
«Русской старине» Тургенев писал 19 января 1881 г.: «Присыл-
кой записки, самое существование которой я почти совершенно
позабыл, вы возобновили в моей памяти ту зиму, которую я
прожил в Риме с 1857 на 1858 год вместе с кн. Черкасским,
В. П. Боткиным,, гр. Н.. Ростовцевым и другими соотечественни-
ками... Первые вести о намерении правительства освободить кре-
стьян застали нас в Риме — и мы, под влиянием этих вестей,
устроили сходки, на которых обсуждались все стороны этого
жизненного вопроса,, произносились речи (особенным красноре-
чием отличался кн. Черкасский), — наконец, возникла мысль
основать тот журнал, о котором я говорю в моей записке. По-
мнится, я прочел ее на одной из наших сходок; ее одобрили...
Если я не ошибаюсь, кн. Черкасский взял ее с собою — с наме-
рением представить ее на рассмотрение предержащих властей;
но все это было найдено «рановременным», как выражались в
ту эпоху» («Русская старина», 1883, кн. IX, Приложения, стр. 6).

Стр. 438. ...по выражению Грибоедова, «Печатный каждый
лист быть кажется святым». — Это стих не Грибоедова, а
И. И. Дмитриева, из сатиры «Чужой толк» (1794).
ПРОЕКТ ПРОГРАММЫ «ОБЩЕСТВА ДЛЯ
РАСПРОСТРАНЕНИЯ ГРАМОТНОСТИ
И ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ»

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы», 1884, кн. V,
стр. 412—418. Автограф неизвестен. Черновые наброски проекта
хранятся в парижском архиве Тургенева.

Работа Тургенева над планом организации Общества для
распространения грамотности относится к первой половине авгу-
ста 1860 г., ко времени пребывания его на острове Вентноре,
где он отдыхал в кругу П. В. Анненкова, Н. Ф. Крузе, Н. Я. Ро-
стовцева и других представителей русской либерально-дворян-
ской общественности. Записка Тургенева, как свидетельствуют
воспоминания Анненкова, «подробно разбиралась по вечерам в
домике Тургенева, изменялась, переделывалась и после многих
прений, поправок и дополнений принята была комитетом из вы-
борных лиц кружка. После этого принялись за составление и
переписку обстоятельного циркуляра, при котором должен быть
выслан «проект» общества всем выдающимся лицам обеих сто*
лиц — художникам, литераторам, ревнителям просвещения и
влиятельным особам, проживавшим дома и за границей» («Ли-
тературные воспоминания», 1909, стр. 529—530).

Подчеркивая в этом циркулярном письме, что оно «пред-
ставляет только первоначальные черты будущего устройства
Общества», Тургенев отмечал далее, что он «почел бы себя
счастливым», если бы ко времени его возвращения в Россию
весною 1861 г. «предлагаемая мысль получила бы обработку,
достаточную для приведения ее в исполнение». Письмо закан-
чивалось строками: «Обращаясь к вам, я не нуждаюсь в гром-
ких словах — я и без того уверен, что вы охотно согласитесь
принять участие в деле подобной важности или по крайней мере
выразите свое воззрение на него. Я уверен также, что вы не от-
кажетесь распространять списки прилагаемой программы. Пред-
приятие наше касается всей России; нам нужно знать по воз-
можности мнение всей России, о чем с искренней благодарно*
стью получил бы я всякое возражение или замечание» («Вест-
ник Европы», 1884, кн. V, стр. 412).

Из адресатов этого письма известны Герцен, Огарев, Каве*
лин, Дружинин, Некрасов, Чернышевский, В. Ф. Корш, Катков,
Галахов, Краевский, Фет, Колбасин, Миницкий, графиня Лам*
берт. Их было, конечно, много больше, судя потому, что уже
17 сентября 1860 г. Анненков писал Тургеневу об известности
проекта Общества грамотности «всему образованному Петер-
бургу» и о своем предположении посетить в ближайшее же
время для утверждения устава министра народного просвеще-
ния Е. П. Ковалевского и А. Е. Тимашева — начальника III от-
деления. В этом же своем письме Анненков рассказывал о том,
что в «ЛАосковских ведомостях» появились уже некоторые све-
дения об Обществе грамотности, проект которого «и без ваших
циркуляров переписывается во множестве и переходит из рук
в руки, как ассигнация. Мне кажется, что к новому году его уже
надо’ будет опубликовать» («Труды Публичной библиотеки
СССР им. В. И. Ленина», вып. III, 1934, стр. 98—99).

До нас не дошел ответ Герцена на письмо к нему Турге-
нева от 7 сентября 1860 г. по поводу организации Общества для
распространения грамотности, но впоследствии, характеризуя
писателя, как человека, не склонного к вмешательству в боль-
шую политическую игру, Герцен в специальной оговорке о пе-
риоде работы Тургенева над проектом Общества для распро-
странения грамотности подчеркивал бесспорно политический
характер задуманной им общественной организации («Письма
К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену», Женева,
1892, стр. 188. Ср. об этом же намек в письме Герцена от 1 но-
ября 1862 г. — А. И. Герцен, Поли.-собр. соч., т. XV, 1920,
стр. 539).

Проект Тургенева в какой-то мере был близок и полулегаль-
ным планам в этой же области Н. Н. Обручева и А. А. Слеп-
цова, будущих организаторов «Земли и воли», а в это время
членов кружка Чернышевского. Последний 12 сентября 1860 г.
писал Добролюбову: «Возвратился Анненков с тургеневским
проектом всенародного распространения грамотности, вроде того,
что думал сделать Николай Николаевич Обручев, а быть может,
и не вроде того. На вопрос о проекте Ник. Ник. я сказал, что
это дело уснуло; это, кажется, правда; или нет? Сообщите это
Ник. Николаевичу» (Переписка Н. Г. Чернышевского с До-
бролюбовым и А. С. Зеленым», М. 1925, стр. 81). Как известно,
А. А. Слепцов принимал ближайшее участие в Комитете по орга-
низации воскресных школ в Петербурге. П. В. Анненков, всту-
пивший пооле нескольких встреч со Слепцовым в этот же коми-
тет, писал 20 октября 1860 г. Тургеневу о воскресных школах:
«Не много прозорливости надо было, чтоб распознать в этих
школах первую ступень к осуществлению самого плана об Об-
ществе грамотности. Это его реальные, жизненные элементы,
пробивающиеся на свет сами собой и которые надо стараться
сберечь от недоброжелательства, подозрительности и от соб-
ственной их опрометчивости или заносчивости» («Труды Пуб-
личной библиотеки СССР им. В. И. Ленина», вып. III, 1934,
стр. 100).

Письмо Анненкова к Тургеневу от 12 ноября 1860 г. сви-
детельствовало о несколько настороженном отношении
А. А. Слепцова и его друзей к планам Тургенева. Очень холодна
была и полуироническая информация в «Современнике» о при-
сылке Тургеневым из-за границы проекта Всероссийского обще-
ства для распространения в народе образования, с ссылкой
не на первоисточник, а на перепечатку данных об этом из
«Одесского вестника» в «Московских ведомостях», 1860, № 266
(«Современник, 1860, № 12, в разделе «Свисток», № 6,
стр. 38).

Между тем в официальных кругах планы Тургенева интер-
претировались, как «весьма опасные». 18 декабря 1860 г., то есть
как раз в ту пору, когда П. В. Анненков домогался разрешения
на организацию Общества для распространения грамотности,
главный начальник III отделения и шеф жандармов
кн. В. А. Долгоруков представил Александру II специальную
докладную записку, в которой писал о вредных, с точки зрения
органов государственной охраны, тенденциях передовой обще-
ственности к соревнованию с государственной властью в области
народного просвещения. «Правительство не может допустить, —
писал шеф жандармов, — чтобы половина народонаселения была
обязана своим образованием не государству, а себе или частной
благотворительности какого-либо отдельного сословия. Средний
слой общества и рассчитывающие на силу оного невидимые дви-
гатели стали произвольно во главе сего важного дела. Безвоз-
мездное преподавание упрочит за ними на твердом основании
доверие и благодарность народных масс, коим они благоде-
тельствуют... Правительство должно необходимо принять
безотложные и деятельные меры, дабы стать во главе сего дви-
жения, обратить на пользу бессознательное увлечение праздных
и бродящих умов, дабы правильным, зрело обдуманным руковод-
ством предупредить всякую возможность уклонения к вредным
началам, коих присущность очевидна» (М. Лемке, Очерки осво-
бодительного движения 60-х годов, СПБ. 1908, стр. 403—404).

Основные положения этой записки предопределили новый
курс политики в области народного образования. 7 января
1861 г., откликаясь (в письме к Анненкову из Парижа) на ве-
сти о том, что делается в России накануне публикации мани-
феста о ликвидации крепостных отношений, Тургенев писал:
«...начинаешь понимать, как в разлагающемся животнохм заро-
ждаются черви. Старый порядок разваливается, и, вызванные
к жизни брожением гнили, выползают на свет божий разные
гниды, в лицах которых мы, к сожалению, слишком часто узнаем
своих знакомых... Я на днях видел засыпающего, хотя дель-»
ного, Слепцова. Из его слов я мог заключить, что «общество»
наше провалилось (я говорю об Обществе распространения гра-
мотности)'. Он не отчаивался провести эту мысль в другом
виде, но это, кажется, вздор» (П. В. А н н е н к о в, Литературные
воспоминания, 1909, стр. 537). 31 января 1861 г. А. В. Дружи-
нин, отвечая на запрос Тургенева о судьбе затевавшегося им
общества, писал: «Общество, о котором вы составили записку,
действительно шансов не имеет в настоящую минуту; однако из
этого заключать о его падении не следует. Но писать об этом
долго» («Тургенев и круг «Современника», 1930, стр. 223—226.
Ср. «Письма к А. В. Дружинину», М. 1948, стр. 331—332)'.

О планах организации Общества для распространения гра-
мотности прочитаны были в марте 1885 г. в Обществе любите-
лей российской словесности воспоминания одного из ближайших
участников этого начинания Н. Ф. Крузе, оставшиеся неопубли-
кованными. Судьба этой рукописи неизвестна («М. М. Стасю-
левич и его современники», т. II, 1912, стр. 74—77);.

(ПОКАЗАНИЯ ПО ДЕЛУ «О 32-х ЛИЦАХ,
ОБВИНЯЕМЫХ В СНОШЕНИЯХ С ЛОНДОНСКИМИ
ПРОПАГАНДИСТАМИ»)

Впервые частично опубликовано в «Историческом вестнике»,
1906, кн. 1, стр. 181—189, в статье А. В. Безродного «И. С. Тур-»
генев и эмигранты». Полностью в книге М. К. Лемке «Очерки
освободительного движения 60-х годов», СПБ. 1908, стр. 162—168
и 207—208. Автограф находится в ЦГИАЛ, в деле I отделения
5 департамента Правительствующего Сената «О лицах, обви-»
няемых в сношениях с лондонскими пропагандистами».

Привлечение Тургенева к судебной ответственности в 1863 г.
по делу о лицах, обвиняемых в сношениях с А. И. Герценом и
Н. П. Огаревым, явилось для него некоторой неожиданностью.
Между тем материалы, политически его компрометирующие,
оказались в распоряжении III отделения еще летом 1862 г., то
есть сразу же после ареста П. А. Ветошникова, возвращавшегося
из Лондона в Петербург с целым транспортом нелегальной кор-
респонденции, предназначавшейся Герценом, Огаревым, Бакуни-
ным и другими деятелями революционной эмиграции их друзьям
и единомышленникам в России. Обыски у лиц, которьщ были
адресованы эти письма, еще более обогатили III отделение кор-
респонденцией, шедшей из Лондона на имя Н. А. Серно-Соловье-
вича, М. Л. Налбандова, Н. М. Владимирова, Н. А. де Траверсе,
Н. С. Бакуниной и многих -других, а случайно совпавшая с этой
розыскной’ операцией передача русскому правительству бумаг
А. И. Нечипоренко, легкомысленно брошенных последним на
австро-итальянской границе (в числе этих документов были
письма Герцена и Бакунина), позволяла уже к осени считать
всю русскую агентуру «Колокола» и «Общего дела» поименно
установленной и ликвидированной.

Имя Тургенева в перехваченных письмах упоминалось очень
часто, как близкого и доверенного человека, через которого по
временам поддерживались сношения с Россией, который занят
был организацией регулярной материальной помощи Бакунину
и его жене, который, наконец, лично связан был не только с дея-
телями старой эмиграции, но и с очень многими из только что
арестованной молодежи. При обыске у Н. А. де Траверсе за-
хвачено было и большое письмо Бакунина к Тургеневу от
8 июня 1862 г., а в шифре, отобранном у М. Л. Налбандова,
обнаружена была даже конспиративная кличка Тургенева, ко-
торого Бакунин предлагал именовать «Ларионом Андреевичем»
(М. К. Лемке, Очерки освободительного движения 60-х годов,
1908, стр. 25, 76, 132—133),.

7 декабря 1862 г. кн. А. Ф. Голицын, председатель особой
следственной комиссии, руководивший секретным дознанием по
этому делу, доложил Александру II о необходимости вызвать
из-за границы, для допроса в комиссии, А. А. Серно-Соловьевича,
В. И. Кельсиева, И. С. Тургенева, В. И. Касаткина и А. А. Чер-
касова. Предложение это было утверждено, но, в связи с пере-
дачей всего дела в Сенат, осуществление его несколько затяну-
лось. Не удивительно, что и частная информация о предстоящем
вызове Тургенева в Петербург предшествовала официальной.
7 января 1863 г» Тургенев писал Анненкову: «Очень меня уди-
вило... известие, сообщенное вашим письмом. Я убежден, что
этот слух не имеет основания, потому что он слишком нелеп.
Вызывать меня теперь, после «Отцов и детей», после бранчивых
статей молодого поколения, именно теперь, когда я окончатель-
но— чуть не публично — разошелся с лондонскими изгнанни-
ками, то есть с их образом мыслей, — это совершенно непонят-
ный факт. Здесь мне никто об этом не говорил, — никто, начи-
ная с нашего теперешнего посланника, Будберга, с которым я
познакомился в Новый год, и кончая прежним посланником, Ки-
селевым, у которого я обедал на днях... надеюсь, что это все
окажется пуфом. Я все-таки имею самонадеянность думать
(экой галлицизм!), что мой образ мыслей должен быть известен
и государю и правительственным лицам у нас» (П. В. Аннен-
ков, Литературные воспоминания, 1909, стр. 560—561).

31 января 1863 г. Тургенев писал Герцену: «Можешь ли ты
себе представить: меня, меня, твоего антагониста, Третье отде-
ленье требует в Россию, с обычной угрозой конфискации и т. д.
в случае неповиновения. Каково? Ведь это, наконец, высочай-
ший юмор. Я отвечал письмом государю, в котором прошу его
велеть мне выслать допросные пункты; если они удовлетворятся
моими ответами — тем лучше; если нет — я не поеду — и пусть
они срамятся и лишают меня чинов и т. д. Будберг, который в
этом деле вел себя как нельзя лучше, уверяет, что это кончится
ничем (он выразил сильное негодованье, сам написал Долгору-
кову и т. д.); но как бы то ни было, я уже принял свои меры,
выписал сюда брата и т. д.» («Письма К. Д. Кавелина и
И. С. Тургенева к А. И. Герцену», Женева, 1892, стр. 178. Ср.
ответ Герцена от 8 (20) февраля 1863 г. — А. И. Герцен, Поли,
собр. соч., т. XVI, 1920, стр. 106).

Текст своего обращения к царю Тургенев сообщил впослед-
ствии Герцену. В этом обращении он писал: «Сегодня я получил
через здешнее посольство предписание немедленно вернуться в
Россию. Сознаюсь с полной откровенностью, что не могу объяс-
нить себе, чем я заслужил подобный знак недоверия. Образа
мыслей своих я никогда не скрывал, деятельность моя известна
всем, предосудительного поступка я за собою не знаю. Я пи-
сатель, в(аше) величество), и больше ничего: вся моя жизнь
выразилась в моих произведениях, меня по ним судить должно.
Смею думать, что всякий, кто только захочет обратить на них
внимание, отдаст справедливость умеренности моих убеждений,
вполне независимых, но добросовестных. Трудно понять, что в
tq самое время, когда вы, государь, обессмертили свое имя со-
вершением великого дела правосудия и человеколюбия, трудно
понять, говорю я, как может быть подозреваем писатель, кото-
рый в своей скромной сфере старался по мере сил способство-
вать тем высоким предначертаниям. Состояние моего здоровья
и дела, не терпящие отлагательства, не позволяют мне вер-
нуться теперь в Россию; а потому соблаговолите, в(аше) в(ели-
чество\ приказать выслать мне запросные пункты; обещаюсь
честным словом отвечать на каждый из них немедленно и с пол-
ной откровенностью. Верьте искренности моих слов, государь: к
верноподданническим чувствам, которые мой долг заставляет
меня питать к особе в(ашего) в(еличества), присоединяется лич-
ная благодарность» («Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева
к А. И. Герцену», стр. 181—182).

Рассчитывая даже в случае отказа на свою просьбу вы-
играть время, необходимое для получения точных данных как
о самом процессе, так и об отношении лично к нему в высших
административно-полицейских сферах, Тургенев 21 января 1863 г.
писал П. В. Анненкову: «Меня действительно требуют назад в
Россию. Немедленно я ехать не могу — семейные дела этому
препятствуют, а потому, с одобрения нашего здешнего послан-
ника, написал письмо государю, в котором прошу его сделать
мне милость и велеть выслать мне допросные пункты, на кото-
рые я отвечу с совершенным чистосердечием. Задача эта будет
нетрудная, потому что скрывать мне нечего. Я не в состоянии
себе представить, в чем собственно меня обвиняют. Не могу же
я думать, что на меня сердятся за сношения с товарищами мо-
лодости, которые находятся в изгнании и с которыми мы давно
и окончательно разошлись в политических убеждениях. Да и
какой я политический человек? Я писатель, как я это предста-
вил самому государю, — писатель независимый, но добросовест-
ный и умеренный писатель, — и больше ничего. Правительству
остается судить, насколько я полезен или вреден, но должно со-
знаться, что оно немилостиво поступает со своим «тайным при-
верженцем», как вы, помнится, меня называли» (П. В. Анне н-
ков, Литературные воспоминания, 1909, стр. 562—563).

12 февраля 1863 г. русский посол при французском дворе
уведомил Тургенева об удовлетворении его ходатайства о вы-
сылке допросных пунктов в Париж, а 25 марта 1863 г. Турге-
нев писал брату: «Должен тебе объявить (но это под секретом,
ибо с меня слово взяли), что допросные пункты пришли, нако-
нец, и ответы мои уже отправлены обратно в Петербург. Могу
тебе сказать, что эти пункты — совершенные пустяки и что те*
перь я на это дело смотрю, как на сданное в архив: здешние
офицальные лица (как-то сам посланник) того же мнения»
(«Русская старина», 1885, кн. VIII, стр. 317).

Но этот раз, однако, оптимизм Тургенева оказался не со-
всем оправданным. В его заочных объяснениях оказались су«
щественные расхождения не только с материалами предвари*
тельного дознания, но и с позднейшими показаниями некоторых
из обвиняемых о конспиративных связях Тургенева с Н. А. Сер*
но-Соловьевичем и другими. Вызов Тургенева из-за границы для
личной явки в суд осенью 1863 г. был повторен. Трижды Турге*
нев откладывал срок своей явки, сперва получив отсрочку до
конца ноября, затем до середины декабря и, наконец, до начала
января 1864 г.

Благоприятное отношение ко всем ходатайствам Тургенева
об отсрочке допроса, совершенно необычное в практике полити*
ческих процессов 60-х годов, обеспечено было,- конечно, неже*
ланием высших полицейских кругов идти на европейский скан*
дал, неминуемо возникший бы в случае превращения Тургенева
в политического эмигранта. Поэтому и допросы Тургенева в Се-,
нате носили чисто формальный характер. Через три дня после
первого своего появления в Сенате, о котором Тургенев подробно
рассказал в письме к Виардр от 7 января 1864 г. («Lettres а та*
dame Viardot», Paris, 1926, р. 199)', он был на концерте в фи-
лармонии, где с ним очень любезно беседовали такие сановники,
как кн. Долгоруков, шеф жандармов, и кн. Суворов, с.-петер*
бургский генерал-губернатор («Современный мир», 1911, кн. XII,
стр. 165)'. А в письме к ней же от 13 января Тургенев сообщал
уже о результатах своего второго визита в Сенат: «Он вполне
благоприятен. Не было даже очной ставки, удовольствовались
тем, что вручили мне весь dossier моего дела (что, в скобках,
является доказательством огромного ко мне доверия), указав
мне страницы, на которых упоминается мое имя. Я написал не-
сколько замечаний — вернее, добавочных разъяснений, которые,
невидимому, вполне удовлетворили моих судей. Очевидно, дело
совсем пустяковое — меня даже не допрашивали. Мои,шестеро
судей предпочли поболтать со мной о том о сем и то в продол^
жение каких-нибудь двух минут. Завтра опять пойду в Сенат —
думаю, в последний раз» («Современный мир», 1911, кн. XII,
стр. 166—167)\ Дополнительные показания, о которых упоминал
Тургенев (см. выше, стр. 461—462), были признаны достаточ-
ными для полной его реабилитации, после чего состоялось
28 января 1864 г. определение Сената о разрешении Тургеневу
выехать за границу, не дожидаясь окончания процесса.

Линия поведения, усвоенная Тургеневым в пору следствия
и суда над «лицами, обвиняемыми в сношениях с лондонскими
пропагандистами», была очень сурово осуждена деятелями ре-
волюционной эмиграции. Так, еще в ту пору, когда Тургенев да-
вал свои показания в Сенате, в «Колоколе» появилась едкая
заметка «об одной седовласой Магдалине (мужеского рода),
писавшей государю, что она лишилась сна и аппетита, покоя,
белых волос и зубов, мучась, что государь еще не знает о по-
стигнувшем ее раскаянии, в силу которого она прервала все
связи с друзьями юности» («Колокол» от 25 января 1864 г.,
№ 177, стр. 1469). Еще до этой публикации Герцена получил
широкое распространение стихотворный памфлет Н. П. Огарева
«Новая полурыбица в русской литературе» с резкими выпадами
против политического поведения Тургенева. Неизвестно, дошли
ли до Тургенева эти стихи Огарева, но на выпад «Колокола» он
реагировал очень бурно. Так, чтобы положить конец ложным
слухам о содержании своего письма к царю, Тургенев послал
Герцену 21 марта 1864 г. копию этого документа, а в сопрово-
дительных строках отметил: «Я долгое время колебался, вер-
нувшись из России, писать ли тебе по поводу заметки в «Коло-
коле» о «седой Магдалине из мужчин, у которой о г раскаяния
выпали зубы и волосы» и т. д. Признаюсь, эта заметка, явно
относившаяся ко мне, огорчила меня. Что Бакунин, занявший
у меня деньги и своей бабьей болтовней и легкомыслием поста-
вивший меня в неприятнейшее положение (других он погубил
вовсе), что Бакунин, говорю, распространял обо мне самые по-
шлые и гадкие клеветы, — это в порядке вещей, и я, зная его
с давних пор, другого от него не ожидал. Но я не полагал, что
ты точно так же пустишь грязью в человека, которого знал чуть
не двадцать лет, потому только, что он разошелся с тобою в
убеждениях». О полном удовлетворении Тургенева показаниями,
данными им по «делу 32-х», свидетельствуют заключительные
строки этого же письма его к Герцену: «Если б я мог показать
тебе ответ, который я написал на присланные вопросы, ты бы,
вероятно, убедился, что, ничего не скрывая, я не только не
оскорбил никого из друзей своих, но и не думал от них отре-
каться: я бы почел это недостойным самого себя. Признаюсь,
не без некоторой гордости вспоминаю я эти ответы, которые,
несмотря на тон, в котором они написаны, внушили уважение и
доверие ко мне моим судьям» («Письма К. Д. Кавелина и
И. С. Тургенева к А. И. Герцену», Женева, 1892, стр. 181). Бо-
лее подробно об этом же см. в примечаниях к сочинениям
И. С. Тургенева, т. XII, М.— Л. 1933, стр. 201—214, а также в
той характеристике взаимоотношений Тургенева и Герцена (по
их переписке), которую дает С. М. Степняк-Кравчинский (Собр.
соч., ч. VI, СПБ, 1908. стр. 216).

Стр. 454. ...в Лондоне уже второй год издавался «Колокол».—
Тургенев допускает обмолвку. В 1856 г., когда он впервые встре-
тился с Герценом в Лондоне, выходила в свет «Полярная звезда»
(с 1855 г.), а не «Колокол», издание которого началось с 1857 г.

Стр. 456—457. ...по делу адреса тверских дворян. — Тургенев
имеет в виду известное выступление тринадцати мировых посред-
ников Тверской губернии, подписавших 5 февраля 1862 г. особый
«журнал» Тверского губернского присутствия по крестьянским
делам о неудовлетворительности положения 19 февраля 1861 г.;
в этом документе говорится об окончательно определившейся
«несостоятельности правительства удовлетворять общественным
потребностям» и о необходимости в связи с этим скорейшего
созыва «представителей от всего народа, без различия сосло-
вий» для выработки новых основных законов. Материалы об этом
см. в анонимных статьях «Очерк Тверского губернского коми-
тета по освобождению крестьян» («Колокол» от 15 января
1860 г., № 61, стр. 503—504) и «Тверской комитет и Унковский»
(там же, 15 марта 1860 г. №№ 65 и 66, стр. 544—551), а также
в примечаниях М. К. Лемке к Поли, собр соч. и писем А. И. Гер-
цена (т. XV, 1920, стр. 71—78).

Стр. 466. Письмо Герцена от 1 ноября 1862 г., выписки из
которого Тургенев приложил к своим показаниям, полностью
опубликовано в Поли. собр. соч. и писем А. И. Герцена, т. XV,
1920, стр. 539. Ср. ответ на него Тургенева от 4 ноября 1862 г.
(«Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену»,
Женева, 1892, стр. 168—169).

Стр. 466—467. Ты с Робинсоном Крузе на острове Вайте го-
ворил об азбуке. — Герцен иронизирует по поводу проваливше-
гося проекта Общества для распространения грамотности и на-
чального образования, в обсуждении которого принимал участие
Н. Ф. Крузе.
Стр. 467—468. Письмо Герцена от 22 ноября 1862 г., выпи-
ски из которого приводит Тургенев, полностью опубликовано в
Поли. собр. соч. и писем А. И. Герцена, т. XV, 1920, стр. 549—
550. В своем ответе на него Тургенев 25 ноября 1862 г. писал:
«Я все-таки европеус и люблю знамя, верую в знамя, под кото-
рое- я стал в молодости. Ты одной рукой рубишь его древко,
а другою ловишь какое-то для нас еще невидимое древко, —
это твое дело, и, может быть, ты прав. Но ты менее прав,
когда приписываешь мне какие-то побочные цели (вроде удо-
вольствия кормить паразитов), или небывалые чувства вроде
раздражения против молодого поколения... К чему это? Не по-
хоже ли это на упреки, которые делают тебе в том, что ты, мол,
говоришь и пишешь не из убеждения, а из тщеславия, и т. д.?
Этого рода догадки и сплетни, скажу прямо, недостойны нас
с тобою» («Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к
А. И. Герцену», Женева, 1892, стр. 174—175).

РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ В МОСКВЕ
6МАРТА 1879 г.

Впервые опубликовано в «Русских ведомостях» от 8 марта
1879 г., № 59. Перепечатано в газете «Голос» от 13 марта, № 72,
и в брошюре П. Васильева) «Описание торжеств, происходив-
ших в честь И. С. Тургенева во время пребывания его в Москве
и Петербурге в течение февраля и марта 1879 г.», Казань, 1880,
стр. 10—11. Автограф неизвестен.

Чествование Тургенева, организованное передовой москов-
ской общественностью 6 марта 1879 г. в ресторане «Эрмитаж»,
завершало целый ряд публичных встреч писателя с русскими
читателями, приветствовавшими его по случаю приезда на ро-
дину. Особенно большое впечатление произвели на Тургенева его
встречи с московской молодежью, в том числе и с теми, кто был
непосредственно связан с политической борьбой и с револю-
ционным подпольем. Как известно, Тургенев очень болезненно
переживал необъективное, с его точки зрения, отношение широ-
ких демократических кругов к общественно-политическим - уста-
новкам его последнего большого романа. Неуспех «Нови» свя-
зывался в сознании Тургенева с неприятием значительной ча-
стью передовой молодежи романа «Отцы и дети», рецидивы
острой литературно-политической борьбы вокруг которого да-
вали знать себя и в печати 70-х годов.
Московские встречи определили новую фазу в отношениях
Тургенева с революционно-демократической аудиторией. В речи,
обращенной к Тургеневу 18 февраля 1879 г. в Обществе любите-
лей российской словесности, студент Московского университета
П, П. Викторов от имени «Молодой России» впервые дал именно
те формулировки, которые впоследствии были развернуты в
прокламации, выпущенной исполнительным комитетом «Народ-
ной воли» по случаю смерти И. С. Тургенева. «Вы, — сказал
Викторов, — живой представитель того поколения 40-х годов,
лучшую традицию которого современное поколение принимает
как драгоценное наследство, заботясь лишь о дальнейшем ее
развитии. Они видят в вас творца «Записок охотника», одного
из славного ряда тех, кто впервые проникся живым чувством
к угнетенному народу, его горю и страданиям. Они видят в вас
одного из тех, кто личным, а не книжным только обращением
к народу наметил грядущим поколениям великую роль: обеспе-
чить за пародом полную свободу развития. Они видят в вас по-
следний луч славных людей вашего поколения, которое идеа-
лами своими подготовило идеалы будущего, прибавило новое
звено к общей цепи идей... В лице вас наступающее поколе-
ние может отдать и отдает дань уважения своим духовным
предшественникам» («Русские ведомости» от 6 марта 1879 г.,
№ 57).

Ответом на это выступление явилось не только краткое
обращение Тургенева к московскому студенчеству, но и большая
часть его речи 6 марта в ресторане «Эрмитаж». Характерно, что
либерально-буржуазная печать пыталась сосредоточить внима-
ние читателей на других моментах декларации Тургенева, в
частности на открытой поддержке им в этой речи планов со-
здания единого фронта всех сил оппозиционной общественности
в борьбе за конституцию и те новые формы политического быта,
которые должны были бы завершить эру буржуазных реформ
60-х годов, но всячески тормозились реакционной верхушкой
поместного дворянства и органами государственной охраны.
В воспоминаниях Г. А. Лопатина, посетившего Тургенева вскоре
после, его возвращения из Москвы в Петербург весной 1879 г.,
сохранился рассказ о том, как сам Тургенев реагировал на от-
ношения к нему либерально-буржуазных кругов: «Ведь я пони-
маю, что не меня чествуют, а что мною, как бревном, бьют в
правительство. — Тургенев красноречивым жестом показал, как это
делается. — Ну, и пусть, и пусть, я очень рад» («И. С. Тургенев
в воспоминаниях революционеров-семидесятников», М. — Л. 1930,
стр. 126). Подробнее об эффекте выступлений Тургенева в Мо-
скве и Петербурге в феврале и марте 1879 г. см. И, С. Турге-
нев, Сочинения, т. XII, 1933, стр. 542—556.

В особенностях трактовки Тургеневым самого понятия «ли-
берал» сказались общепросветительские традиции 30—40-х го-
дов, для которых не было уже, однако, места ни в пору рево-
люционной ситуации 50—60-х годов, ни в следующих периодах
общественно-политической борьбы.

(ПИСЬМО СЛУШАТЕЛЬНИЦАМ ЖЕНСКИХ
ВРАЧЕБНЫХ КУРСОВ)

Впервые опубликовано в газете «Голос» от 10 декабря 1882 г.,
№ 336. При жизни Тургенева не перепечатывалось. Автограф
неизвестен.

Высшие женские врачебные курсы были закрыты прави-
тельственным постановлением от 5 августа 1882 г. Отвечая на
обращение к нему по этому поводу, Тургенев писал М. М. Ста-
сюлевичу 30 ноября 1882 г.: «Я получил от слушательниц Вра-
чебных женских курсов письмо с сорока подписями... Я от-
вечаю им прилагаемым письмом, которое покорно прошу пере-
дать им немедленно, а также внести им сто руб(лей) с(ере-
бром\ которые вы возьмете из предбудущего моего гонорара.
Они, конечно, напечатают мое письмо в какой-нибудь ’ газете,
может быть даже испросят вас перепечатать его в «В(естнике)
Е(вропы>». Это я предоставляю вашему благоусмотрению»
(«М. М. Стасюлевич и его современники», т. III, 1912, стр. 220).
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

1.	Открытие памятника А. С. Пушкину в Москве.
Гравюра по зарисовке Н. Чехова, 1880 г.

2.	Т. Н. Грановский. Дагерротип, 1830-е гг.

3.	Н. В. Станкевич. Литография, 1830-е гг.

4.	И. С. Тургенев. Рисунок Л. Пича, 1866 г.
СОДЕРЖАНИЕ

ЛЙТЕРАТУРНО-КРИТПЧЕСКИЕ
СТАТЬИ П РЕЧИ

Вильгельм Телль, драматическое представление
в пяти действиях. Соч. Шиллера. Перевод
Ф. Миллера, М. 1843 . ...................... 7

Фауст, трагедия. Соч. Гёте. Перевод М. Вронченко,
СПБ. 1844 ................................. 14

Смерть Ляпунова. Драма в пяти действиях в про-
зе. Соч. С. А. Гедеонова, СПБ. 1846 ....	55

Генерал-поручик Паткуль. Трагедия в пяти дей-
ствиях в стихах. Соч. Нестора Кукольника 71

Повести, сказки и рассказы Казака Луганского,
СПБ. 1846 ................................. 99

Поэтические эскизы. Альманах стихотворений, М.
1850 ..................................... 104

Племянница. Роман. Соч. Евгении Тур, М. 1851 .	118

Несколько слов о новой комедии г. Островского
«Бедная невеста».......................... 137

Записки ружейного охотника Оренбургской гу-
бернии. С. А(ксако)ва, М. 1852 ........... 147

Слобожане. Малороссийские рассказы Григория
Данилевского, СПБ. 1853 .................. 162

Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютчева 163

Гамлет и Дон Кихот........................... 168

(Трехсотлетие со дня рождения Шекспира) . .	188

(О стихотворениях Я. П. Полонского) ....	193

History of a Town. Edited by M. E. Saltykoff,
St. Petersburg, 1870 ....................  200
Krilof and his Fables. By W. R. S. Ralston .	204

(Письмо к редактору газеты «Le XIX-e .siecle»

о романе Л. H. Толстого «Война и мир») . .	209

(Открытие памятника А. С. Пушкину в Москве) (	212

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ И НЕКРОЛОГИ

'Два слова о Грановском .......................225

(Записка о Н. В. Станкевиче)...................229

Встреча моя с Белинским......................  236

(Памяти А. В. Дружинина).......................243

(Проспер Мериме)...............................246

Николай Иванович Тургенев......................248

Письмо к редактору по поводу смерти

гр. А. К. Толстого.........................258

(Воспоминания о Шевченко)......................261

Несколько слов о Жорж Санд.....................266

Из письма в редакцию «Вестника Европы» пр по-

воду смерти С. К. Брюлловой................269

ФЕЛЬЕТОНЫ, ПРЕДИСЛОВИЯ,
ЖУРНАЛЬНЫЕ И ГАЗЕТНЫЕ ЗАМЕТКИ

'(О выходе в свет «Фауста» Гёте в переводе

М. Вронченко) ,  ..........................273

Современные заметки............................275

Письма из Берлина...........................t	286

Несколько слов об опере Мейербера «Пророк» (	291

(О «Записках ружейного охотника» С. Т. Акса-

кова) .................................    297

(По поводу перевода «Записок охотника» на

французский язык)..................».,.><	306

'(Стихотворения Баратынского) . , . . . . »	312

Предисловие к изданию «Повестей и рассказов» 314
Из-за границы. Письмо первое ..................315

Обед в обществе английского Литературного

фонда.................  .	..............321

(«Украинские народные рассказы» Марка Вовчка) 328
(«Дневник девочки» С. Буткевич)...............329

'(О причинах разрыва с «Современником») . .	332

(Перевод поэмы Лермонтова «Мцыри») . . .	334

'(«Волшебные сказки» Перро) 4 4 ..............336
<06 Артуре Бени> . . ............................339

(Предисловие к отдельному изданию «Дыма»> .	341

(Роман М. Дюкана «Утраченные силы») . . .	343

(Роман Б. Ауэрбаха «Дача на Рейне») ....	349

(По поводу отклика Краевского на «Воспомина-

ния о Белинском»)..........................  355

(Письма о франко-прусской войне).................357

Заметка (о М. М. Антокольском)...................377

(Предисловие к изданию сочинений 1874 г.) . .	381

(Перевод «Германии» Гейне на русский язык) .	382

(«Два гусара» Л. Н. Толстого)....................383

(Перевод «Демона» на английский язык) . . .	386

(«Очерки и рассказы» Л. Кладеля).................388

(Новые письма Пушкина).......................... 390

(О юбилее Крашевского)...........................392

(Рассказ И. Я. Павловского «Еп cellule. Impres-

sions d’un nihiliste») .	 393

. («Ответ «Иногородному обывателю»)..............395

Пергамские раскопки ............................ 397

Предисловие (к собранию романов в издании

1880 г.)................................... 403'

Un roman du comte Tolstoi........................411

Приложения
(Автобиография) ............................ ...	417

Несколько замечаний о русском хозяйстве и о
490
русском крестьянине ...»......................

(Записка об издании журнала «Хозяйственный
указатель») . .	434

Проект программы «Общества для распростране-
ния грамотности и начального образования» .	444

(Показания по делу «о 32-х лицах, обвиняемых

в сношениях с лондонскими пропагандистами»)	452

Речь, произнесенная в Москве	6	марта	1879	г.	.	469

(Письмо слушательницам женских врачебных
курсов)....................................471

Примечания . .	475

Список иллюстраций ..............................568
Иван Сергеевич. Тургенев

Собрание сочинений, т. 11

Редактор В. Фридлянд

Оформление художника Н. Ильина
Технический редактор В. Гриченко
Корректор Л. Петрова

*

Сдано в набор 27/VIII 1956 г. Подпи-
сано к печати 10/XII 1956 г. Бумага
84 X 1084 32- 17,88 печ. л. = 29,32 усл.
печ. л. 26,35 уч.-изд. + 4 вклейки =
+ 26,55 л. Тираж 300 000. Цена 10 р.

Заказ № 1565.

Гослитиздат

Москва, Боб, Ново-Басманнаг, 19

Я:

Министерство культуры СССР.

Главное управление полиграфической
промышленности.

2-я типография „Печатный Двор*
имени А. М. Горького.

Ленинград, Гатчинская, 26.