п/

О
7

л

( А
; -- J.
X
L~

Uû
ВАЛ Е Р Ш

•

1

»

07&

БРЮСОВЪ.

>

V

ЗА МОИМЪ ОКНОМЪ
•

чг.

НА ПОХОРОНАХЪ ТОЛСТОГО —
ПОСЛЕДНЯЯ РАБОТА ВРУБЕЛЯ—НА „СВЯТОМЪ ЛАЗАРѢ".
ГІЕТРЪ ИВАНОВИЧЪ БАРТЕНЕВЪ.

МОСКВА.
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

1913.

\

/ А

„СКОРПЮНЪ".

й-

' ' • I V' .

.

if

З А

м о и м ъ

о к н о м ъ .

7

ТОГО Ж Е АВТОРА:
Стихи,

повісіи,

изслѣдованія.

Пути

и п е р е п у т ь я . Собраиіе стиховъ.
Томъ I. Стихи 1892—1901 г. Юношескія стихотворенія.
(Изд. 3-е). — Э т о я. (Изд. 2-е) — Третья стража.
(Изд. 2-е)
Томъ II. Стихи 1901 —1905 г. Граду и міру. (Изд. 2-е).—
Вѣнокъ. (Изд. 2-е)
Томъ III. Стихи 1906—1909 г. Всѣ напѣвы
,
З е р к а л о т ѣ н е й . Стихи 1909—1912 г
З е м н а я О с ь . Разсказы и драматическія сцены. Съ 7 рис.
Альберто Мартини (фототипш). Изд. 2-е
Н о ч и и д н и. Вторая книга , разсказовъ и драматическихъ
сценъ
• . .
О г н е и н ы й А н г е л ъ. ІІовѣсть XVI вѣка. Украшенія по гравюрамъ XVI в. Изд. 2-е, дополненное
И с п е п е л е н н ы й . Къ характеристйкѣ Гоголя. Изд. 2-е. . .
П и с ь м а П у ш к и н а . Материалы
•
Л и и е й с к i е с т и х и П у ш к и н а . Изслѣдованіе
З а м о и м ъ о к н о м ъ. Изъ воспоминанін

Ц. 2 р. — к
И. 2 р. — к.
Ц. 2 р. — к.
Ц. г р. — к.
И. 2 р. 20 к.
И. i р. 25 к.
Ц. 2 р 50 к.
II. — р. 40 к.
Ц. і р. 50 к.
Ц. і р. — к.
Ц. — p. 50 к.

Переводы.
Ф р а н ц у з е к і е л и р и к и XIX в ѣ к а. Съ ю портретами .
П о л ь В е р л э н ъ. Собраніс стиховъ. Съ 6 портретами . . .
Э м и л ь В е р X а р н ъ. Собраніе стиховъ. Съ 4 портретами . .
Э м и л ь В е р X а р н ъ. Елена Спартанская. Съ портретомъ. .
М. М э т е р л и н к ъ . Стихи. Пеллсасъ и Мелизанда. Съ 5
портретами
О с к а р д ъ У а й л ь д ъ . Герцогиня Падуанская
Г. д'А н и у н ц i о. Франческа да Рнмини. (Въ сотрудничествѣ
съ Вяч. ІІвановы.чъ). Изд. 2-е

Готов, г изд.
Ц. г р. — к.
Готов. 2 изд.
Ц. — р. 8о к.
II. і р. — к.
Д. — р . ю к .
Ц і р. 50 к.

Б и б л і о г р а ф і я В а л е р і я Б р ю с о в а (1889—1912) „Составлена к-вомъ «Скорпіонъо M. 1915
Ц. — р. 40 к.

Ж і і і
ВАЛЕРІЙ Б Р Ю С О В Ъ .

ЗА м о и м ъ о к н о м ъ
у•

/
НА ПОХОРОНАХЪ ТОЛСТОГО.—
ПОСЛЕДНЯЯ РАБОТА ВРУБЕЛЯ.—НА „СВЯТОМЪ ЛАЗАР'Б".
ГІЕТРЪ ИВАНОВИЧЪ БАРТЕНЕВЪ.

МОСКВА.
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

1913.

„СКОРПЮ

20071 11 016
ТИПОГРАФІЯ

В.

И. ВОРОНОВА.

МОСКВА,

МОХОВАЯ,

Д . КН.

ГАГАРИНА.

КНИГА

В перепл.
кU един,
соедин.
>.
№.N> ^ып. .
с
Я
m

Ж

я
X

S

ИМЕЕТ

«
•i u*
c
ÖZ •ß

ЦП-

s
5S
2

ТЗЗМН

А1 H H Я

XA

и
i

К
Л
>.
О *
£

я

С V

ш

s u ? .

ІЗ

iс
« *

i

NC:

г

' Л и

I

Л 8
¡jcaoj чн;

' П5Г|

-o

я
Ж

рï
Of

;j« І/.ИЛ

4

НА ПОХОРОНАХЪ ТОЛСТОГО.
ВПЕЧАТ.ТЪНІЯ.

1.
Было часовъ 7 вечера, когда мы выѣхали за Серпуховскую заставу. Мы ѣхали на автомобилѣ, я и Ив. Ив. Поповъ, какъ делегаты Московскаго Литературно-Художесгвеннаго кружка, на похороны Л. Н. Толстого. Съ нами ѣхалъ сынъ И. И. Попова, студентъ.
За заставой сначала—предмѣстье съ низенькими домами, потомъ
черная, ночная даль, съ квадратными силуэтами фабрикъ на горизонтѣ, похожихъ на шахматныя доски, разрисованныя огнями.
Разговоръ, конечно, не отходитъ отъ имени Толстого...
Ив. Ив. разсказываетъ мнѣ о личныхъ своихъ сношеніяхъ съ
Толстымъ. Живя въ Сибири, Ив. Ив. имѣлъ случай оказать услуги
нѣкоторымъ ссыльнымъ, о которыхъ Толстой заботился. Позднѣе
Ив. Ив. быль въ Ясной Полянѣ, гулялъ съ Толстымъ, ѣздилъ съ
нимъ вмѣстѣ верхомъ.
Я не могу на разсказы Ив. Ив. отвѣтить тѣмъ же: мнѣ не представилось въ жизни случая лично познакомиться съ Толстымъ.
Какъ москвичъ, я хорошо зналъ его величавую фигуру, которую, бывало, можно было часто встрѣчать среди гірохожихъ на
Арбатѣ. Походкой неспѣшной, но, кажется, очень быстро, проходилъ Толстой среди суетливой толпы, изъ которой многіе на него
оборачивались. Глаза великаго старца остро смотрѣли изъ-подъ нависшихъ бровей: каждому казалось, что именно его Толстой оглядываетъ особенно проницательнымъ взглядомь.
Когда я былъ студентомъ, многіе изъ моихъ сотоварищей „хо-

2

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

дили къ Толстому", чтобы спросить у него: „какъ жить", а на
дѣлѣ просто чтобы посмотрѣть на него. Мнѣ такое лицемѣріе,—
можетъ быть, и простительное, — казалось недопустимыми. Еслибы
я, дѣйствительно, готовъ былъ начать жизнь такъ, какъ мнѣ укажетъ Толстой, я бы тоже пошелъ къ нему,— но только прикрывать
такими предлогомъ свое любопытство я не хотѣлъ.
Позже, я многое слышали о Толстомъ оти лицъ, которыя по
разными причинами стояли болѣе или менѣе близко къ его дому.
Одинъ мой товарищи два года жили въ семьѣ Толстого гувернеромъ его младшихъ дѣтей. Другой, занимавшійся біографіей Фета,
былъ приглашенъ Толстыми въ Ясную Поляну, гдѣ имѣлъ возможность познакомиться си архивомъ Толстого. Потоми слышали я
интимные разсказы оти многихъ другихъ лицъ, бывавшихъ въ Ясной
Полянѣ, въ томи числѣ очень любопытные оти А. Добролюбова и
Мережковскихъ...
Всѣми этими разсказами дѣлюсь си своими спутникомъ.
Будущія поколѣнія узнаюти о Толстомъ многое, чего не знаемъ
мы. Но какъ они будутъ завидовать всѣмъ, кто имѣли возможность
его видѣть, си ними говорить, сколько-нибудь приблизиться къ
великому человѣку, и даже тѣмъ, кто, подобно мнѣ, могь собирать
свѣдѣнія о Толстомъ отъ знавшихъ его лично! Теперь, когда Толстого нѣтъ, мы начинаемъ понимать, какъ много значило—быть его
современникомъ!
Проѣзжаемъ Подольски.
Быстро мелькаютъ улицы уѣзднаго городка. Снова поля, черныя
дали, звѣздное небо.
Прислонившись къ углами каретки, мы дремлемъ.
Вдругъ, открывъ глаза, я вижу сквозь переднее окно, что наши
автомобиль стремительно летитъ прямо на опущенный шлагбаумъ.
Вскакиваю, кричу. Проносятся въ мысляхъ воспоминанія о всѣхъ
крушеніяхъ автомобилей, о которыхъ приходилось читать. Кажется,
мигь—и все будетъ кончено.
Шофферъ, однако, успѣваетъ дать задній ходи. Автомобиль, по
инерціи, продолжаетъ летѣть и ударяется въ столби. Мы падаемъ
одинъ на другого...

НА

ПОХОРОНАХЪ

ТОЛСТОГО.

3

Поднявшись, не безъ удовольствія видимъ, что мы цѣлы. Разныхъ незначительныхъ ушибовъ считать не приходится.
Выбираемся на волю.
Унылая мѣстность. Полотно желѣзной дороги. Какія-то голыя
деревца. Пустая дорога, уходящая въ пустую даль.
Шофферы хлопочутъ около автомобиля. Онъ явно изломанъ и
дальше везти насъ не можетъ.
Послѣ я читалъ, что одна курсистка, когда ей не оказалось
мѣста въ „делегатскомъ" поѣздѣ, въ которомъ отправлялись университетскія депутаціи на похороны Толстого, разрыдалась. Мы тоже
готовы были плакать. Проклинали себя, что предпочли желѣзной
дорогѣ автомобиль. Въ полномъ отчаяніи спрашивали другъ друга,
неужели намъ суждено день похоронъ Толстого провести гдѣ-то въ
полѣ, въ чужой деревнѣ...
Горько попрекаемъ шофферовъ, хотя и понимаемъ, что это
безполезно. Тѣ даютъ намъ совѣтъ телеграфировать въ Москву и
вытребовать другую машину. Но гдѣ найти телеграфъ, который
принялъ бы отъ насъ телеграмму въ этотъ ночной часъ?
Послѣ военнаго совѣта, который держимъ въ избушкѣ сторожа,
нанимаемъ телѣгу и тащимся въ ближайшее село—Лопасню. Автомобиль тянется за нами, такъ какъ шофферы надѣются починить
его въ кузницѣ.
Въ Лопаснѣ наше появленіе обращаетъ вниманіе. Хотя уже
поздно, и огни вездѣ погашены, попадаются на улицѣ запоздалые
гуляки (день полупраздничный—Михаила Архангела;. Вокругъ автомобиля собирается кучка любопытныхъ, въ картузахъ и въ шляпахъ. Является кузнецъ, нельзя сказать, чтобы трезвый. Подходитъ
мѣстный батюшка съ молодой попадьей.
Батюшка даетъ лѣльный совѣтъ: итти на почту, гдѣ есть телефонъ на Серпуховъ и Москву. Идемъ.
Почта охраняется стражниками. Насъ предупреждаютъ, что охранители имѣютъ право стрѣлять во всѣхъ, подходящихъ слишкомъ
близко. Вступаемъ въ военные переговоры.
— Ну, ладно! Одинъ изъ васъ, кто потолковѣе, пусть войдетъ,
—объявляютъ намъ.
1*

4

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

Наиболѣе толковы.мъ мы признаемъ шоффера и отправляемъ
его. Черезъ нѣсколько минутъ онъ возвращается съ радостной вѣстью: къ 3 часамъ будетъ новый автомобиль.
Ночь, спящая деревня, лаютъ собаки, изрѣдка ругаются пьяные
прохожіе. Надо гдѣ-нибудь переждать 3 — 4 часа до прихода новой
„машины".
Снова обращаемся къ батюшкѣ. Догадался ли онъ куда мы
ѣдемъ, или по другой причинѣ, но на этотъ разъ онъ отвѣчаетъ
намъ весьма сухо... Стучимся въ деревенскую гостиницу „съ номерами",—не пускаюгь.—Почему? У насъ съ собой паспорта.—Нельзя.
Дѣлать нечего, идемъ къ кузнецу, въ гѣсную, грязную избу.
Тамъ кое-какъ, частью за самоваромъ, частью на сундукѣ, коротаемъ остатокъ ночи...
Въ 3 часа утра меня будить радостный голосъ Ив. Ив.: „идетъ!"
Дѣйствительно, идетъ автомобиль. И не одинъ, a цѣлый рядъ
ихъ. Сначала нашъ, потомъ другой, изъ котораго здороваются съ
нами знакомые, дальше третій... Кто-то говорить, что въ самомъ
заднемъ ѣдетъ городской голова Н. И. Гучковъ. Потомъ это сообщеніе оказалось невѣрнымъ: у Н. И. Гучкова нашлись въ Москвѣ
дѣла болѣе важныя.
Кузнецъ радушно прощается съ нами.
— Добраго пути, господа! Не посѣтуйте на мою бѣдность. Я
тоже последователь графа Толстого: имущества не имѣю.
Уже свѣтаетъ. Лежить снѣгъ. Холодно.
Быстро летимъ по направленію къ Тулѣ. За позднимъ временемъ рѣшаемъ не заѣзжать въ Засѣку, но, умывшись и оправившись на вокзалѣ въ Тулѣ, ѣхать прямо въ Ясную Поляну.

2.

Оставивь автомобиль на шоссе, мы идемъ къ Ясной Полянѣ
пѣшкомь.
Ив. Ив. обьясняетъ мнѣ топографію мѣстности. Вотъ фруктовый садъ, насаженный Толстымъ. Вотъ бесѣдочка, гдѣ онъ любилъ

НА

ПОХОРОНЛХЪ

толстого.

б

сидѣть. Тамъ вдалекѣ Афонина роща, около которой будетъ его
могила. А вотъ два знаменитыхъ столба,—въѣздъ въ Ясную Поляну, столь знакомые всѣмъ по личными воспоминаніямъ или по безчисленнымъ фотографіямъ.
Красивая холмистая мѣстность. Чисто-русскій видъ. На косогорѣ
деревня, си виду—бѣдная, избы, крытыя соломой.
Поднимается вверхъ по глинистой дорогѣ. Вотъ и Яснополянскій домъ, двухъэтажный, простой, съ балкономъ, балясники котораго украшенъ наивно вырѣзанными фигурами птицъ и звѣрей.
Типичная барская усадьба. Передъ террасой „дерево бѣдныхъ". Все
такъ знакомо, словно сами бывали здѣсь много рази.
Въ сторонѣ—зданіе старой школы, потоми службы, конюшни...
Все производитъ впечатлѣніе большой запущенности...
Прибывшихъ уже довольно много: студенты, курсистки, фотографы. Всюду, въ паркѣ и на полянѣ передъ воротами, конные
стражники и казаки.
Ив. Ив. начинаетъ хлопотать, внушаетъ студентами, что именно
они должны поддерживать порядокъ. Я отхожу къ сторонѣ. Слышу, какъ кто-то разспрашиваетъ мѣстнаго мужика. Все знакомыя
рѣчи, тѣ же, что и въ Москвѣ: восторженно говорятъ о графѣ и
осуждаютъ графиню...
Постепенно прибываютъ все новыя и новыя лица. Беру поди
свое покровительство какого-то французскаго журналиста, котораго
не хотѣли пропустить. Встрѣчаю знакомыхъ. Впервые узнаю о тѣхъ
препятствіяхъ, которыя, по распоряженію изъ Петербурга, чинились
отъѣзжающимъ изъ Москвы на Курскомъ вокзалѣ...
Но вотъ раздается вдали пѣніе.
— Несутъ!
Всѣ всколыхнулись, замерли, ждутъ.
Шествіе приближается. Впереди крестьяне несутъ транспарантъ
съ надписью: „Левъ Николаевичи, память о твоемъ добрѣ не умретъ
среди насъ, осиротѣвшихъ крестьянъ Ясной Поляны". За ними одинъ
маленькій вѣнокъ. Дальше, на рукахъ, несутъ простой, желтый дубовый гробъ, безъ покрова... Еще дальше три телѣги съ вѣнками,
ленты которыхъ жалостно влачатся по грязи.

6

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

Шествіе вступаетъ въ ворота, медленно подымается по дорогѣ.
Всѣ идутъ молча, и не хочется говорить. Какой-то юркій юноша
забѣжалъ впередъ, наставилъ свой кодакъ, машетъ руками и кричитъ шествію:
— Минуточку! минуточку! постойте.
Несуіціе гробъ невольно пріостанавливаются.
— Не будетъ вамъ ни минуты!—брезгливо бросаетъ одинъ изъ
распорядителей...
Но со всѣхъ сторонъ, изъ-за деревьевъ и съ деревьевъ, направлены на шествіе фотографические аппараты.
У самаго дома давка. Всѣ рвутся во что бы то ни стало ближе
къ гробу. Одинь изъ сыновей Толстого, съ балкона, проситъ успокоиться и дать семьѣ полчаса времени—провести наединѣ съ покойнымъ. Послѣ тѣло будетъ выставлено, и всѣ будутъ имѣть
возможность проститься съ прахомъ Толстого.
Все стихаетъ. Образуется длинная цѣпь-очередь, какъ живая
лента, извивающаяся отъ балкона дома по парку. Крестьяне и
интеллигенты перемѣшаны въ этой лентѣ. И вообще на протяженіи
всего историческаго дня „господа" и „мужики" просто и естественно сливались въ одно цѣлое.
Мнѣ не хочется стоять въ очереди, я брожу по парку, всматриваюсь въ лица, думаю.
Какъ мало собралось здѣсь! Вѣроятно, не больше 3 - 4 тысячъ!
Для всей Россіи, для похоронъ Толстого это—цифра ничтожнѣйшая.
Но вѣдь было сдѣлано все, чтб только можно, чтобы лишить
похороны Толстого ихъ всероссійскаго значенія.
Прежде всего за трое сутокъ, прошедшихъ со дня смерти Толстого,
изъ дальнихъ мѣстностей не было физической возможности попасть
въ Ясную Поляну. Правда, Толстой самъ завѣщалъ похоронить себя
какъ можно скорѣе. Но вѣдь еще онъ просилъ не класть вѣнковъ
на его гробъ: эту послѣднюю его просьбу рѣшили не уважить и
предоставили всѣмъ „свободу поступковъ". Почему же такь охотно
поторопились съ погребеніемъ?
ГІотомъ изъ Москвы запрещено было отправлять экстренные
поѣзда. Тысячи желающихъ остались на вокзалѣ. И объ этомъ

НА

ПОХОРОНАХЪ

ТОЛСТОГО.

7

воспрещеніи экстренныхъ поѣздовъ было объявлено лишь вечеромъ,
такъ что не пришлось воспользоваться обходными путями, по Рязанской и по Брестской дорогѣ...
Собственно, прибыть могли только жители окрестныхъ деревень,
Тулы, да небольшая горсть москвичей. Мнѣ, какъ исконному москвичу,
громадное большинство пріѣхавшихъ знакомы. Каждую минуту приходится пожимать руку...
Всѣ, конечно, говорятъ о Толстомъ... Начинаешь разговоръ съ
каждымъ не безъ смутной боязни: какъ бы онъ неосторожнымъ выраженіемъ, „не тѣмъ" словомъ, не нарушилъ сложившагося здѣсь
строя чувствъ. Но, должно быть, всѣмъ, въ этотъ день, хочется
однихъ и тѣхъ же словъ, и все, что я слышу, естественно сливается съ моими мыслямя.
Н. Е. Эфросъ разсказываетъ мнѣ о пяти дняхъ. пережитыхъ имъ
на станціи Астапово. Маленькій мірокъ, окружившій домикъ, гдѣ умиралъ Толстой, жилъ въ исключительномъ напряженіи всѣхъ чувствъ.
Всѣ сознавали, что біеніе пульса тамъ, на маленькой станціи, отзывалось во всемъ мірѣ. Темные слухи, возникавшіе неизвѣстно откуда,
волновали и пугали. Тяжелая распря двухъ партій, боровшихся у
постели умирающаго, дѣлала положеніе еще болѣе мучительными.
Ко мнѣ съ Ив. Ив. подходятъ распорядители студенческаго санитарнаго отряда и просятъ совѣта, какъ быть. Они съ утра на своемъ
посту, ничего не ѣли и страшно утомлены. Совѣтуемъ имъ, оставивъ
небольшую группу, итти отдохнуть. Порядокъ все время—образцовый, поддерживается самъ собой, и надобности въ сколько-нибудь
дѣятельной медицинской помощи не предвидится.
Вступаемъ также въ переговоры съ начальниками полицейскихъ
казацкихъ отрядовъ и убѣждаемъ ихъ предоставить охрану порядка
самой толпѣ. Получаемъ согласіе держаться въ сторонѣ, пока порядокъ ничѣмъ не нарушенъ.
Прихрамывая (онъ повредилъ себѣ ногу) проходитъ кн. А. И. Су.чбатовъ-Южинъ: онъ возложилъ на гробъ Толстого серебряный вѣнокъ отъ Императорскихъ театровъ...

8

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

3.
Половина третьяго.
Надо спѣшить, если я хочу проститься съ Толстымъ.
Мы становимся съ Ив. Ив. въ очередь, одни изъ послѣднихъ.
Проходимъ черезъ переднюю, уставленную шкапами съ книгами.
Вотъ комната, откуда все вынесено, кромѣ стоящаго въ нишѣ бюста
брата Л. Н. Толстого—Николая.
Въ открытомъ гробу лежитъ Толстой. Онъ кажется маленькимъ
и худымъ. На лицѣ то сочетаніе кротости и спокойствія, которое
свойственно большинству отошедшихъ изъ этого міра. Говорятъ,
Толстой сильно измѣнился.
Нельзя замедлить въ этой комнатѣ ни минуты. . А такъ хочется
остановиться, всмотрѣться, вдуматься... Это—Толстой, это—человѣкъ,
который магической силой своего слова, своей мысли, своей воли
властвовать надъ душой своего вѣка. Это—выразитель думъ и сомнѣній не одного поколѣнія, не одной страны, даже не одной культуры, но всего человѣчества нашего времени. Здѣсь онъ лежитъ,
свершивъ свой подвигъ и завѣщавъ людямъ еще много столѣтій вникать въ брошенныя имъ слова, вскрывать ихъ тайный смыслъ, на
который онъ успѣлъ лишь намекнуть...
— Господа, проходите, проходите! не задерживайтесь!
Мы вышли въ садъ. Послѣ этихъ мгновеній, проведенныхъ предъ
лицомь Толстого, словно что-то измѣнилось въ душѣ. Не хочется
думать о тѣхъ мелочахъ, которыя занимали двѣ минуты тому назадъ.
Старушка крестьянка плачетъ, утирая глаза передникомъ. Она
только-что шла въ очереди вмѣстѣ съ нами.
— Вы здѣшнія?
— Здѣшнія мы, яснополянскія.
— Что, измѣнился покойный?
— Онъ и при жизни-то, послѣдніе годы, такой былъ. Худенькій
да маленькій. Въ чемъ душа держалась. Износилъ онъ тѣло-то свое,
здѣсь на землѣ. А тамъ ему оно не понадобится...
Затворяются двери дома. Готовятся къ выносу. Толпа вновь собирается у балкона.

НА

ПОХОРОНАХЪ

ТОЛСТОГО.

9

Надъ головами толпы выростаютъ аппараты синематографистовъ.
Снова растворяются двери и тихо, медленно выносятъ гробъ.
Его несутъ сыновья Толстого.
Кто-то начинаетъ:
— Вѣчная память.
ГІодхватываютъ всѣ, даже тѣ, кто не поетъ никогда. Хочется
слить свой голосъ съ общимъ хоромъ, съ хоромъ вмъхъ. Въ эту
минуту вѣришь, что этотъ хоръ—вся Россія.
— На колѣни!
Всѣ опускаются на колѣни предъ гробомъ Толстого.
И только щелкаютъ затворы кодаковъ и медленно вертятся ручки
синематографическихъ аппаратовъ. Жаловаться ли на это? — Завтра,
въ тысячахъ снимковъ этотъ мигъ будетъ повторенъ передъ глазами
всѣхъ запоздавшихъ, всѣхъ обдѣленныхъ, всѣхъ тѣхъ, кто не могь
здѣсь присутствовать.
Мнѣ говорили потомъ, что моя фигура вышла на снимкѣ особенно отчетливо. Не знаю, — самъ я не захотѣлъ смотрѣть механическаго повторенія того, что видѣлъ въ дѣйствительности, въ жизни.
Во всякомъ случаѣ, въ свое время, въ торжественную минуту похоронъ, работы синематографистовь меня скорѣе раздражали.
Начинается новое шествіе—къ могилѣ.
Идемъ медленно, внутри цѣпи, образованной студентами и курсистками.
Тотчасъ за гробомъ идетъ семья покойнаго. Въ простенькой
шубкѣ, съ сѣрымъ воротникомъ, покрытая чернымъ платкомъ, скорбная, поникшая, — графиня Софья Андреевна. Ее ведутъ подъ руки.
Одно лицо среди идущихъ обращаетъ мое вниманіе. Это —
Озолинъ, начальникъ станціи Астапово, уступившій свой домикъ больному Толстому. Простое, открытое, доброе лицо; лысина; черная борода.
Какое сочетаніе случайностей сдѣлало именно эту маленькую станцію, ничѣмъ не отличающуюся отъ сотенъ и тысячъ другихъ станцій
россійскихъ желѣзныхъ дорогъ, мѣстомъ, гдѣ разыгралась послѣдняя
сцена великой трагедіи: жизни Льва Толстого! Какое сочетаніе случайностей этого простого, милаго человѣка, начальника желѣзнодорожной станціи, Озолина, сдѣлало историческимъ лицомъ, имени ко-

10

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

тораго не хочется забыть! Онъ отнынѣ будетъ памятенъ всему міру,
какъ, хотя бы, тотъ бѣдный рыбакъ, въ лодкѣ котораго когда-то
Юлій Цезарь хотѣлъ переплыть черезъ Адріатическое море!
Я вѣрю, что тѣ событія, которыя пережилъ этотъ Озолинъ, не
могли не измѣнить глубоко его души. Нельзя испытать то, что испытали онъ, и остаться прежними...
Шествіе движется съ пѣніемъ: „Вѣчная память"... Итти трудно,
ноги спотыкаются въ замерзшихъ колеяхъ глинистой земли. Но все же
хочется не спускать взора съ простого, желтаго гроба; хочется удержать его въ памяти своихъ глазъ, словно этими можно какъ-то приблизиться къ тому, чей прахъ покоится въ этой дубовой домовинѣ...
Вдоль Афониной рощи подходимъ къ „Графскому заказу", мѣсту,
давно избранному Толстыми для своего послѣдняго пріюта.
Небольшой холмъ, на которомъ разрослось семь или восемь не
старыхъ дубковъ. Слѣва — дорога и деревья рощи. Справа—овраги
и небольшой откоси. Видны дали, поросшія кустами и деревьями.
ГІросторъ и стройное спокойствіе линій...
Русское сердце знаетъ красоту такого вида. Это—красота родная,
наша. Объ этой красотѣ хочется сказать словами поэта, что ее—
Не пойметъ и не замѣтитъ
Гордый взоръ иноплеменный...

Толстой былъ для всего міра. Его слова раздавались и для англичанина, и для француза, и для японца, и для бурята... Ему было
близко все человѣчество. Но любили онъ, непобѣдимой любовью,
свою Россію. Ея душу понимали они, какъ никто; красоту ея природы изображали съ совершенствомъ недостижимыми. И какъ хорошо,
что могила его—въ русскомъ лѣсу, поди родными деревьями, и что
ея холмъ такъ сливается съ родной, дорогой ему картиной...
Распорядители машутъ руками. Студенты употребляютъ всѣ усилія, чтобъ сдержать толпу. Любопытные унизали всѣ деревья, висятъ
на высотѣ, уцѣпившись за вѣтки.
— Вѣчная память!
Молодые голоса наполняютъ строгими, молитвенными напѣвомъ
чистый осенній воздухъ.

НА

ПОХОРОНАХЪ

ТОЛСТОГО.

11

Снова всѣ опускаются на колѣни.
Остается стоять только нѣсколько полицейскихъ.
Въ лѣсу, за деревьями, выжидательно держится отрядъ казаковъ,
съ винтовками въ рукахъ.
Гробъ опускаютъ въ могилу, вырытую въ мерзлой землѣ мѣстными
крестьянами.
Было заранѣе условлено, что рѣчей произносить не будутъ. Что
можно сказать передъ могилой Толстого? Каждый слишкомъ живо
чувсгвуетъ передъ ней свое ничтожество.
Мы съ Ив. Ив. Поповымъ отходимъ въ сторону. Великое событіе совершилось. Состоялись „народный похороны", какъ удачно назвали кто-то это погребеніе. Нужды нѣтъ, что „народу", въ скольконибудь значительномъ количествѣ, не дали присутствовать на погребеніи. Всѣ, кто могъ явиться, чувствовали себя представителями всей
Россіи, сознавали, что на нихъ лежитъ отвѣтственность за то, какъ
пройдетъ этотъ день. Это безмолвное сознаніе таинственно объединяло всю толпу, заставляло всѣхъ, и „интеллигентовъ" и „простыхъ", относиться ко всему происходившему съ величайшимъ
благоговѣніемъ.
Все свершилось просто, но было въ этой простотѣ что-то болѣе
сильное, чѣмъ волненія и шумъ многотысячныхъ толпъ на иныхъ
погребеніяхъ. Словно кто-то подсказалъ всѣмъ, какъ надо себя вести
въ эти часы, и похороны Толстого, въ лѣсу, въ уголку „Графскаго
заказа", въ присутствіи всего 3—З'/г тысячъ человѣкъ, были достойны Толстого... Или вѣрнѣе: были достойны Россіи...
Три часа. Надо спѣшить.
Когда мы уходили, кто-то началъ говорить на могилѣ. Мелькнуло
въ душѣ досадное чувство на то, что нарушено соглашеніе. ГІотомъ
мы узнали, что это — Суллержицкій говорилъ о томъ, почему для
могилы Толстого избрано именно это мѣсто. Послѣ Суллержицкаго
сказали нѣсколько словъ еще одинъ изъ присутствуюіцихъ,— словъ
не плохихъ, но все же излишнихъ...
Черезъ нѣсколько минуть мы уже были въ автомобилѣ. Началось
обратное путешествіе. Быстро темнѣло.
За Тулой начали встрѣчаться автомобили лицъ, опоздавшихъ на

4

12

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

похороны. Гдѣ-то подъ Серпуховомъ встрѣтился автомобиль ректора
Московскаго университета А. А. Мануйлова. Въ темнотѣ, среди черныхъ полей, мы обмѣнялись нѣскОлькими словами, сообщили ему,
что видѣли. Опять замелькали поля, и деревни, и шахматныя доски
фабрикъ. Великій день кончился.

ПОСЛѢДНЯЯ РАБОТА ВРУБЕЛЯ.
ВОСПОМИНАНШ.

1
H. П. Рябушинскій задумалъ собрать для „Золотого Руна", которое онъ издавалъ, серію портретовъ современныхъ русскихъ писателей и художниковъ.
Портретъ К. Д. Бальмонта написалъ В. А. Сѣровъ; Андрея Бѣлаго — Л. С. Бакстъ; Вячеслава Иванова — К. А. Сомовъ. Сдѣлать
мой портретъ Н. П. рѣшилъ предложить Врубелю. J
Это было въ 1905 году. Врубель жиль тогда въ психіатрической лѣчебницѣ доктора Ф. А. Усольцева, въ ГІетровскомъ паркѣ, J
Заѣхавъ за мной утромъ, Н. П. повезъ меня знакомиться съ Врубелемъ.
Раньше съ Врубелемъ встрѣчаться мнѣ не приходилось. Но у
насъ было много общихъ знакомыхъ. Я многое слышалъ о Врубелѣ
сначала отъ М. А. Дурнова, которому пришлось быть печальнымъ
свидѣтелемъ начинавшегося у Врубеля недуга, потомъ отъ членовъ
„Московскаго Товарищества Художниковъ", со многими изъ которыхъ я былъ близокъ и которые гордились тѣмъ, что Врубель выставлялъ свои полотна на ихъ выставкахъ. Кромѣ того уже давно,
послѣ „Пана", послѣ „Тридцати трехъ богатырей", послѣ „Фауста"
я былъ страстнымъ поклонникомъ его творчества („Демона" мнѣ
на выставкѣ не довелось видѣтьф
Дѣчебница д-ра Усольцева состояла изъ двухъ скромныхъ деревянныхъ домиковъ, расположенныхъ въ неболыпомъ паркѣ, въ пу-

14

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

стынномъ переулкѣ, около Зыкова. Была еще зима, вездѣ лежалъ
снѣгъ, кругомъ было безлюдно. Внутри дома оказались простенькія комнаты, со стѣнами безъ обоевъ, съ рыночной мебелью.
Не было внечатлѣнія „больницы", но все же было неуютно и не
живо.
Д-ръ Усольцевъ, знакомый всей Москвѣ, завсегдатай всѣхъ
„премьеръ", человѣкъ поразительно живой, интересный, но со странносумасшедшими глазами, пригласилъ насъ подождать минуту. Вотъ
отворилась дверь и вошелъ Врубель. Вошелъ невѣрной, тяжелой
походкой, какъ бы волоча ноги.
Правду сказать, я ужаснулся, увидя Врубеля.
Í Это былъ хилый, больной человѣкъ, въ грязной, измятой рубашкѣ. У него было красноватое лицо; глаза—какъ у хищной птицы;
торчащіе волосы вмѣсто бороды. Первое впечатлѣніе: сумасшедшій!
Послѣ обычныхъ привѣтствій, онъ спросилъ меня:
— Это васъ я долженъ писать?
И сталъ разсматривать меня по-особенному, по-художнически,
пристально, почти проникновенно. Сразу выраженіе его лица измѣнилось. Сквозь безуміе проглянулъ геній.
Такъ какъ у Врубеля не оказалось ни красокъ, ни угля, ни полотна, то первый сеансъ пришлось отложить. Н. П. Рябушинскій
обѣщалъ прислать ему все нужное для рисованія.
Понемногу разговоръ завязался. Д-ръ Усольцевъ принесъ бутылку вина и предложилъ стаканъ Врубелю.
— Нѣтъ, мнѣ нельзя пить,— возразилъ онъ.
— Немного можно, если докторъ позволяетъ, —сказалъ Усольцевъ.
— Я в с е с в о е в и н о у ж е в ы п и л ъ , — отвѣтилъ Врубель,
отодвигая стаканъ.
•Сначала Врубель больше молчалъ, потомъ сталъ говорить. Это
была какая-то безпрерывная рѣчь, цѣпляющаяся за слова, порой
теряющая нить, часто безцвѣтная, но минутами поразительно яркая.
Среди длиннаго ряда незначительныхъ, лишнихъ фразъ, онъ высказалъ два-три афоризма, тогда поразившихъ меня своей мѣткостью^/
Уходя отъ Врубеля, я видѣлъ его сотоварищей по лѣчебницѣ.
То было двое какихъ-то мужчинъ, съ характерно идіотскими ли-

ПОСЛЕДНЯЯ

РАБОТА

ВРУБЕЛЯ.

15

цами. Они сидѣли въ гостиной, въ ожиданіи обѣда, тупо и безсмысленно уставивши глаза въ одну точку. Я подумалъ о томъ, какъ
страшно жить въ такомъ сообществѣ.

2
Слѣдующій разъ я привезъ Врубелю отъ Н. П. Рябушинскаго
ящикъ съ цвѣтными карандашами. Полотно уже было заготовлено^
и Врубель тотчасъ же приступилъ къ работѣ.
Скажу, къ слову, что первое время Врубель долженъ былъ привязывать полотно къ спинкѣ кресла, такъ какъ мольберта у него
не было. Позже, по моей просьбѣ, H. П. прислалъ и мольбертъ.
Врубель сразу началъ набрасывать, углемъ, портретъ, безо всякихъ подготовительныхъ этюдовъ.
Въ жизни, во всѣхъ движеніяхъ Врубеля было замѣтно явное
разстройство. Не только невѣрна и затруднена была его походка,
но и папиросу онъ держалъ въ рукѣ не твердо. Но едва рука Врубеля брала уголь или карандашъ, она пріобрѣтала необыкновенную увѣренность и твердость. Линіи, проводимыя имъ, были безошибочны.
Творческая сила пережила въ немъ все. Человѣкъ умиралъ, разрушался; художникъ, мастеръ—продолжалъ жить.;
Въ теченіе перваго сеанса начальный набросокъ былъ законченъ. Я очень жалѣю, что никто не догадался тогда же снять фотог р а ф ^ съ этого чернаго рисунка. Онъ былъ едва ли не замѣчательнѣе, >по силѣ исполненія, по экспрессіи лица, по сходству, чѣмъ
позднѣйшій портретъ, раскрашенный цвѣтными карандашами.
На второмъ сеансѣ Врубель стеръ половину нарисованнаго лица
и началъ рисовать почти сначала.
Я бывалъ у Врубеля раза четыре въ недѣлю, и каждый разъ
сеансъ продолжался три-четыре часа, съ небольшими перерывами.
Позировалъ я стоя, въ довольно неудобной позѣ, со скрещенными
руками, и крайне утомлялся. Врубель же словно не чувствовалъ никакой усталости: онъ способенъ былъ работать нѣсколько часовъ

16

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

подрядъ, и только rio моей усердной просьбѣ соглашался сдѣлать
перерывъ и выкурить папиросу.
Во время сеанса Врубель говорили мало; во время отдыха, напротивъ, разговаривали очень охотно. Въ рѣчи онъ, попрежнему,
часто путался, переходили отъ одного предмета къ другому, по
чисто-случайными, словесными ассоціаціямъ; но, когда разговори
касался вопросовъ искусства, какъ бы преображался.
Съ особенной любовью Врубель говорили о Италіи. Онъ изумляли необыкновенной ясностью памяти, когда разсказывалъ о любимыхъ картинахъ и статуяхъ. Въ этой ясности памяти было даже
что-то болѣзненное. Врубель моги описывать какіе-нибудь завитки
на капители колонны, въ какой-нибудь Венеціанской церкви, съ такой точностью, словно лишь вчера тщательно изучали ихъ.
Съ исключительными восторгомъ отзывался онъ о картинахъ
Чимы да Конельяно.
— У него необыкновенное благородство въ фигурахъ,—не рази
повторяли онъ.
Первые дни я не замѣчалъ рѣзкихъ проявленій дуіиевнаго разстройства въ Врубелѣ.
Между прочими, онъ интересовался моими стихами, просили принести ему мои книги, и на другой день говорили о стихотвореніяхъ,
который ему прочли наканунѣ (слабость глазъ не позволяла ему читать самому),—говорили умно, дѣлая тонкія критическія замѣчанія.
Онъ показывали мнѣ свои новыя начатыя картины: „Путники,
идущіе въ Эмаусъ", и „Видѣніе пророка Іезикіиля." Сказать между
прочими, онѣ тогда были уже ^ъ томи видѣ, въ какомъ остались
и теперь, такъ что мой портретъ былъ самой послѣдней работой,
надъ которой трудился Врубель.
По поводу „Видѣнія пророка Іезикіиля* Врубель долго объясняли
мнѣ, что до сихъ пори всѣ невѣрно понимали то мѣсто Библіи,
ідѣ это видѣніе описано. Врубелю нерѣдко читали на ночь Библію,
и они былъ изумленъ, замѣтивъ, что обычное пониманіе видѣнія—
неправильно, не соотвѣтствуетъ прямыми словами Библіи. Тогда я
не удосужился провѣрить это замѣчаніе, а теперь мнѣ уже не хочется дѣлать это: я предпочитаю вѣрить Врубелю на слово.

ПОСЛЕДНЯЯ

РАБОТА

17

ВРУБЕЛЯ.

Тѣмъ болѣе я быль пораженъ, когда, однажды утромъ, д-ръ
Усольцевъ, понизивъ голосъ, разсказалъ мнѣ, чтб онъ видѣлъ наканунѣ.
Придя поздно вечеромъ къ Врубелю, онъ засталъ его совсѣмъ
раздѣтымъ, на корточкахъ, кругомъ обходящимъ свою комнату. На
вопросъ доктора, что онъ дѣлаетъ, Врубель, смутясь, отвѣтилъ,
что на него наложена эгіитимья. За свои грѣхи онъ долженъ сто
разъ обойти, въ тако.чъ неудобно.чъ положеніи, вокругь своей
комнаты...
— Насилу я уговорилъ его лечь, — закончилъ разсказъ д-ръ
Усольцевъ.
На меня этотъ разсказъ нроизвелъ впечатлѣніе гнетущее. А черезъ минуту вошелъ самъ Врубель, столь же спокойный, можно
сказать, добродушный, какъ всегда, и, тоже какъ всегда, сосредоточенно принялся за работу.

3
т—
Скоро, однако, и мнѣ пришлось быть, съ горестью, свидѣтелемъ
душевнаго разстройства Врубеля.
На ближайшемъ сеансѣ, все продолжая рисовать, онъ, какъ то
странно сжавъ губы, вдругь спросилъ меня:
— А что вы ничего не слышите?
— Нѣтъ ничего, ровно ничего.
Послѣ маленькой паузы Врубель заговорилъ опять:
— A мнѣ вотъ кажутся голоса... Я думаю, что это говорить
Робеспьеръ.
— Полноте, М. А., - возразили я, — Робеспьеръ давно умеръ,
какъ бы онъ могъ заговорить съ вами?
Врубель опять замолчалъ, но, повидимому, галлюцинація не покидала его, потому что онъ еще нѣсколько разъ старался выспросить меня, точно ли я не слышу никакихъ голосовъ. I
Потомъ подобный сцены стали повторяться. Работая надъ портретомъ, обдуманно „иллюминируя" лицо портрета цвѣтными каран2

18

ВАЛЕР1Й

ВРЮСОВЪ.

датами, Врубель неожиданно начиналъ говорить о тѣхъ голосахъ,
которые преслѣдуютъ его. Впрочемъ, ему случалось добавлять:
— Да, можетъ быть, это все—галлюцинація.
Но, кажется, самъ онъ такому объясненію не вѣрилъ. Онъ это
добавлялъ, такъ сказать, „изъ приличія".
Одинъ разъ онъ спокойно разсказалъ мнѣ, что наканунѣ былъ
судъ революціоннаго трибунала, который приговорилъ его къ
смерти.
Я постарался разубѣдить его, указывая на то, что, еслибы
судъ, дѣйствительно, состоялся, онъ, Врубель, былъ бы теперь въ
тюрьмѣ, и не могъ бы писать моего портрета. Врубель сдѣлалъ
видъ, что согласился съ моимъ доказательствомъ.
Г"

Очень мучила Врубеля мысль о томъ, что онъ дурно, грѣшно,
прожилъ свою жизнь, и что, въ наказаніе за то, противъ его воли,
въ его картинахъ оказываются непристойный сцены. Особенно безпокоился онъ за недавно имъ законченную „Жемчужину".
— Вы ее видѣли?— спрашивалъ онъ меня.—Не замЬтили въ ней
ничего?
— Прекрасная картина, М. А..—отвѣчалъ я,—одна изъ лучшихъ
вашихъ вещей.
— Нѣтъ,—безпокоился Врубель,—тамъ, знаете, одна фигура
такъ прислонена къ другой... Я ничего такого не думалъ... Это
получилось само собой... Непремѣнно надо будетъ передѣлать...
И потомъ, нѣсколько понизивъ голось, онъ добавилъ, но такъ,
что нелізя было различить, говорить ли въ немъ безуміе или
истинная вѣра:
— Это—о н ъ (Врубель разумѣлъ Дьявола), онъ дѣлаетъ съ
моими картинами. Ему дана власть за то, что я, не будучи достоинъ, писалъ Богоматерь и Христа. Онъ всѣ мои картины И С К а ЗИТЪ.д^

Все это не мѣшало Врубелю работать надъ моимъ портретомъ,
работать медленно, упорно, тяжело, но съ увѣренностью и съ какой-то методичностью. Съ каждымъ днемъ портретъ оживалъ подъ
его карандашами. Передо мной стоялъ я самъ со скрещенными руками, и, минутами, мнѣ казалось, что я смотрю въ зеркало. Въ

\
последняя

РАБОТА

19

ВРУБЕЛЯ.

той атмосферѣ безумія, которая была разлита вокруг ь, право, мнѣ
не трудно было по временамъ терять различіе, гдѣ я подлинный:
тоть, который позируетъ и сейчасъ уѣдетъ, вернется въ жизнь,
или другой, на полотнѣ, который останется вмѣстѣ съ безумнымъ
и геніальнымъ художникомъ.
Несомнѣнно, была пора, когда неоконченный портретъ былъ гораздо замѣчательнѣе того, чтб мы вилимъ теперь. Онъ былъ и болѣе похожъ и болѣе выразителенъ. Продолжая работать, Врубель
много испортилъ въ своемъ послѣднемъ произведеніи.

4.
Не вспомню съ точностью, сколько именно разъ я позировалъ
Врубелю. Во всякомъ случаѣ о ч е н ь м н о г о р а зъ.
Весной мнѣ пришлось на двѣ недѣли уѣхать въ ГІетербургъ.
Вернувшись въ Москву, я тотчасъ вновь явился къ Врубелю.
('Иго я нашелъ сильно перемѣнившимся къ худшему. Лицо его
какъ-то одичало. Глаза потеряли способность всматриваться пристально,— они смотрѣли, словно не видя; онъ долженъ былъ подходить близко къ предмету, чтобы разсмотрѣть его. Движенія стали
еще болѣе затрудненными: когда Врубелю пришлось, при мнѣ,
пройти изъ одной дачи въ другую, онъ уже не могъ итти самъ,—
его пришлось вести.:
Врубель возобновилъ работу надъ портретомъ.
На первомъ же сеансѣ онъ спросилъ меня, видѣлъ ли я въ Петербург^ его „Морскую царевну", полученную въ даръ Музеемъ
Александра III.
Я отвѣтилъ, что видѣлъ, прибавивъ восторженный похвалы этой
картинѣ, которая, по моему мнѣнію, принадлежитъ къ числу совершеннѣйшихъ, наиболее законченныхъ, наиболѣе гармоничныхъ созданы Врубеля.
— Какъ хорошо, что эта вещь, наконецъ, въ Музеѣ,—сказалъ
я.—До сихъ поръ тысячи вашихъ поклонниковъ были лишены возможности видѣть подлинныя ваши картины.
2*

20

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

— А вы въ ней ничего не замѣтили?—спросили Врубель.
Уже по голосу я догадался, что Врубель опять во власти какой-то
маніи, и поспѣшилъ огвѣтить, что не замѣтилъ ничего особеннаго.
ГІомолчавъ и пошевеливъ губами, Врубель опять заговорили:
— Да... A мнѣ г о в о р и л и („говорили", конечно, все тѣ же
„голоса"), мнѣ говорили, что по картинѣ, изъ щелей, расползаются
мокрицы, и сороконожки. Вы не замѣтили?
— M. А.! я сегодня изъ Петербурга, видѣлъ вашу картину
вчера. Увѣряю васъ, что ничего подобнаго нѣтъ; всѣ краски цѣлы
и свѣжи, какъ если бы вы ее только что написали...
Врубель не стали спорить, но я знали, что они остался при
своемъ мнѣніи.
Г
Пріѣхавъ, кажется, на третій сеансъ, послѣ возвращенія изъ
Петербурга, я готовь былъ всплеснуть руками, взглянувъ на портретъ.
Первоначально портретъ былъ паписанъ на т е м н о м ъ фонѣ.
Этими объясняются, между прочими, и темныя краски, положенный
на лицо. За головой было что-то, вродѣ куста сирени, и изъ его
темной зелени и темно-лиловыхъ цвѣтовъ лицо выступало отчетливо и казалось живыми. И вотъ утромъ, въ день моего пріѣзда,
Врубель взяли тряпку и, по какими-то своими соображеніямь,
смыли весь фони, весь этотъ геніально набросанный, но еще не
сдѣланный кустъ сирени. Попутно, при нечаянномъ движеніи руки,
тряпка отмыла и часть головы.
На грязчо-синеватомъ фонѣ, получившемся отъ воды и смытыхъ
красокъ, выступало какими-то черными пятномъ обезображенное
лицо. Тѣ краски щеки, глазъ, волосъ, который были совершенно
умѣстны при темномъ фонѣ, оказались немыслимыми при фонѣ
свѣтломъ. Мнѣ показалось, что я превращенъ въ арапа.
— Зачѣмъ вы это сдѣлали,—съ отчаяньемъ спрашивали я.
Врубель объясняли мнѣ, что онъ напишетъ новый фони, что
сирень не идетъ ко мнѣ, что онъ сдѣлаетъ что-нибудь символическое, что будетъ отвѣчать моему характеру.
Но я ясно видѣлъ, что новая работа уже не поди силу художнику. i

ПОСЛЕДНЯЯ

РАБОТА

ВРУБЕЛЯ.

21

Участникомъ въ варварскомъ смываніи фона былъ молодой
художникъ, часто навѣщавиіій Врубеля въ больницѣ. Я обратился
и къ нему съ горькими упреками:
— Какъ вы могли это допустить!
— Михаилъ Александровичъ такъ пожелалъ,—возражалъ онъ
мнѣ.
Что было говорить: для него слова Врубеля были ipse dixit.
По приказанію Врубеля, онъ, не задумываясь „смылъ бы" всего
„Демона"!
Особенно грустно было то, что смыта была и часть рисунка:
затылокъ. Благодаря этому на портретѣ осталось какъ бы одно
лицо, безъ головы. Впослѣдствіи знатоки находили въ эгомъ глубокій смыслъ, восхищались этимъ, утверждая, что такимъ пріемомъ
Врубель вѣрно гіередалъ мою психологію: поэта будто бы „показного". Но, увы! эта „геніальная черта" обязана своимъ происхожденіемъ просто лишнему взмаху тряпки.
Врубель понялъ, что я очень огорченъ и, желая меня утѣшить,
немедленно принялся за работу. Онъ досталъ откуда-то фотографію
ci. какой-то фрески, эпохи Возрожденія, изображающей свадьбу
Психеи и Амура. Эту композицію онъ задумалъ перенести на фонъ
портрета:
— Мы напишемъ сзади свадьбу Псиши и Амура,—говорнлъ
онъ, съ удовольствіемъ повторяя слово „Псиша".
Дѣйствительно, онъ началъ дѣлать контуры, перерисовывая на
полотно фотографію. Когда фонъ заполнился нѣсколькими чертами,
непріятное впечатлѣніе отъ темныхъ красокъ. которыми было нарисовано лицо, нѣсколько смягчилось, но не вполнѣ. Во всякомь
случаѣ, портретъ не достигалъ и половины той художественной
силы, какая была въ немъ раньше.
\Скоро, однако, стало ясно, что работать Врубель уже не можетъ. Рука начала измѣнять ему, дрожала. Но что было хуже всего: ему начало измѣнять и зрѣніе. Онъ сталъ путать краски. Желая
что-то поправить въ глазахъ портрета, онъ брался за карандаши не
того цвѣта, какъ слѣдовало.
Такимъ образомъ, въ глазахъ портрета оказалось нѣсколько

22

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

зеленыхъ штриховъ.^Мнѣ тоже приходилось потомъ слышать похвалы этимь зеленымъ пятнамъ. Но я убѣжденъ, что они были сдѣланы только подъ вліяніемъ разстроеннаго зрѣнія.
Сестра М. А. Врубеля, присутствовавшая здѣсь, настояла на
томъ, чтобы онъ прервалъ работу.
Послѣ того я пріѣзжалъ къ Врубелю еще раза два. Онъ пытался продолжать портретъ, но каждый разъ оказывалось, что это
сверхъ его силъ. Портрел ь остался неоконченнымъ, съ отрѣзанной
частью головы, безъ надлежащаго фона, съ безсвязными штрихами,
вмѣсто задней картины: свадьбы Псиши и Амура.

Когда выяснилось, что Врубель не можетъ работать, Н. П. Рябушинскій портрел ь увезъ кь себѣ. Еще у Врубеля видѣлъ портрет!) С. П. Дягилевъ и совѣтовалъ не трогать его болѣе.
— Это и такъ совершенство,—говорилъ онъ.
Но я зналъ, чѣмъ портретъ былъ и чѣмъ онъ м о г ъ б ы б ы т ь .
У насъ остался только намекъ на геніальное произведете.
Портреіъ былъ выставленъ въ Москвѣ, въ ГІетербургѣ и въ
Парижѣ; теперь находится въ собраніи M. П. Рябушинскаго. Послѣ
этого портрета мнѣ другихъ не нужно. И я часто говорю, полушутя, что стараюсь остаться похожимъ на свой портретъ, сдѣланный
Врубелемъ.

ВЪ ГОСТЯХЪ У ВЕРХАРНА.
ИЗЪ

ЗАПИСНОЙ

КНИЖКИ.

1.
Осенью 1909 года я провелъ сутки у Верхарна, въ его деревенскомъ домѣ, въ мѣстечкѣ, носящемъ странное названіе Caillou-quibique, на границѣ Франціи и Бельгіи.
Въ Caillou-qui-bique попадаютъ съ маленькой станціи Angreau.
У насъ такія станціи называются „постами". Это — узенькая платформа, на которой нѣтъ даже кассы для продажи желѣзнодорожныхъ билетовъ. Кругомъ лѣсъ и никакого признака жилья.
— Вы, стало быть, ѣдете въ лѣсъ?—удивленно спрашивали меня,
когда я освѣ^Ьмлялся, скоро ли Angreau (при своемъ первомъ посещены Bepxapjia, въ 1 9 0 8 году).
— Я ѣду къ Öfepxapny., къ поэту Верхарну, — возражалъ я, но
имя это тѣмъ, кто меня спрашивалъ, къ сожалѣнію, не говорило
ничего... Настоящая популярность Верхарна еще впереди.
Этотъ разъ я уже зналъ станцію. Да и Верхарнъ ждалъ меня на
платформѣ. Еще издалека я различилъ его характерную, своеобразную голову.
Кто видѣлъ нѣсколько портретовъ Верхарна, безъ труда узнаетъ
его въ жизни. У него легко запоминающееся лицо, съ рѣзко определенными чертами: громадные, но не суровые, а добродушные усы,
добрые стариковскіе глаза, морщинистый умный лобъ. Даже странно
видѣть передъ собой это лицо, словно сдвинувшееся съ рисунка
его друга Тео ванъ-Риссельберга.

24

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

Маленькій поѣздъ мѣстной желѣзной дороги медленно подползаетъ къ станціи. Конечно, я единственный гіассажиръ, сходящій въ
Ангро. Вотъ я уже трясу руку Верхарну, и онъ встрѣчаетъ меня
такъ просто, какъ еслибы мы разстались вчера вечеромъ.
— Здравствуйте, Брюсовъ, пойдемте.
Мы спускаемся узенькой тропинкой, размытой отъ дождей, среди
мелкой ольхи, въ долину какой-то рѣчки. Листва уже пожелтѣла и
покраснѣла отъ дыханія осени. Въ кустахъ шумитъ вѣтеръ. Все такъ
похоже на обычную обстановку Верхарновскихъ поэмъ.
Верхарнъ говоритъ о Бельгіи по поводу моего возвращенія
въ нее.
— Это прекрасная страна, Брюсовъ! Не смотрите, что она маленькая. Исторія сдѣлала ее великой. Каждая пядь земли въ ней
увеличена въ десять разъ, благодаря тому, что полна историческихъ
воспоминаній. Мы, белы ійцы, раса крѣпышей, здоровая, за которой
будущее. Мы—смѣсь иародовъ, и мы новый народъ, который еще
только создается.
N

Верхарнъ много и охотно говоритъ о Бельгіи. Онъ любить ее
немного наивной, но, кажется, вполнѣ искренней любовью. Когда мы
уже подходимъ къ дому, Верхарнъ говоритъ мнѣ тономъ доброй шутки:
— Знаете, чѣмъ бельгійцы отличаются отъ французовъ? Если сойдутся три француза, они наперебой начнутъ хвалить другъ друга и
весь ихъ разговоръ будетъ состоять изъ однихъ комплиментовъ. А
если сойдутся три белыійца. они между собой заспорятъ, и дѣло
мончится ссорой.
— Maître,—говорю я въ отвѣтъ,—могу васъ увѣрить, что русскіе въ этомъ отношеніи весьма похожи на бельгійцевъ.
Верхарнъ занимаетъ половину небольшого двухъэтажнаго домика:
три, вѣрнѣе двѣ, комнаты внизу и двѣ наверху. Обстановка самая
простая, деревенская. Но вездѣ книги: и на полкахъ, и просто на
полу, въ верхнихъ комнатахъ и въ нижнихъ. A стѣны увѣшаны
картинами друзей Верхарна: Клода Монэ, Синьяка, Тео ваиъ-Риссельберга, Одилона Редона, Бернье.
Въ дверяхъ насъ встрѣчаетъ г-жа Верхарнъ со своей неизмѣнной
милой, привѣтливой улыбкой. Верхарнъ продолжаетъ говорить мнѣ

J

ВЪ

ГОСТЯХЪ

У

ВЕРХАРНЛ.

25

о величіи Бельгіи, прошломъ и'будущемъ. Г-жа Верхарнъ останавлпваетъ мужа, предлагая ему дать мнѣ оправиться съ пути.
— Ничего,—возражаетъ ей Верхарнъ,—Брюсову интересно меня
слушать.
Мнѣ указываютъ мою комнату, наверху. Когда черезъ нѣсколько
минуть я возвращаюсь внизъ, въ общую комнату, служащую и гостиной и столовой, Верхарнъ несетъ мнѣ груду славянскихъ книгъ и
журналовъ, въ которыхъ идетъ рѣчь объ немъ. Онъ наивно думаетъ,
что я, славянинъ, знаю славянскіе языки и могу перевести, что пишутъ объ немъ въ этихъ изданіяхъ.
Со стыдомъ я долженъ признаться, что знаю много языковъ,
даже вовсе мнѣ ненужныхъ, но именно славянскихъ не знаю ни
одного. Не безъ труда отбираю отдѣльно изданія сербскія и болгарская, чешскія и польскія, словенскія, перевожу, путаясь, заглавія
статей, стараюсь угадать, какіе именно стихи Верхарна цитированы
въ нихъ.
Потомъ Верхарнъ несеть показать мнѣ школьныя хрестоматіи,
въ которыя включены его стихи.
— Это меня радуетъ,—говорить онъ,— Необходимо, чтобы моя
поэзія прошла черезъ школу. Только тогда она пріобрѣтетъ истинно
національное значеніе.
Я говорю Верхарну о прошлогоднихъ торжествахъ въ Брюсселѣ,
когда его чествовалъ весь народъ и когда наслѣдный принцъ (нынѣ
бельгійскій король Альбертъ) открыто провозгласилъ его „національнымъ поэтомъ".
Верхарнъ добродушно смѣется.
— Извѣстность всегда идетъ такъ: три шага впередъ, два назадъ. Въ прошломъ году моя слава дѣлала свои три шага впередъ.
Въ этомь году она пятится.
Разговоръ заходить объ общихъ знакомыхъ въ ГІарижѣ (откуда
я только-что гіріѣхалъ) Верхарнъ съ большой похвалой отзывается
о молодыхъ поэтахъ, группировавшихся прежде около издательства
„ГАЬЬаѵе": ЖюлЬ Ромэнѣ, Ренэ Аркосѣ, Ж. Дюамелѣ, LL1. Вильдракѣ,
А. Мерсеро.
— Они пишутъ по-своему,—говорить онъ.—и это хорошо. Мнѣ

26

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

ихъ манера не нравится, и это тоже хорошо! Затѣмъ они и моложе меня,
чтобы я, представитель старшаго поколѣнія, былъ ими недоволенъ!
И вдругъ, весь вспыхнувъ, своимъ порывистымъ движеніемъ Верхарнъ достаетъ со стола № журнала «la Nouvelle Revue Française».
— Ахъ, Брюсовъ, вотъ что недавно мнѣ довелось прочесть.
Онъ показываетъ мнѣ статью Андрэ Жида, въ которой тотъ
отвѣчаетъ нѣкоему г. Жану-Марку-Вернару, заявившему въ реакціонномъ журнальчикѣ «les Guêpes», буквально, слѣдующее:
„Искусство словъ достигло высшаго совершенства и равновѣсія
при Людовикѣ XIV. Классицизмъ есть вершина французской литературы. Двухъ вершинъ въ исторіи одной литературы быть не можетъ.
Роковымъ образомъ мы не можемъ превзойти XVII вѣкъ. Инымъ литературамъ суждено, въ свою очередь, стать классическими. Сумѣемъ
достойно умереть, и пусть въ нашихъ произведеніяхъ господствуегь,
по крайней мѣрѣ, сила и соразмѣрность частей".
Читая эту цитату, Верхарнъ приходить въ крайнее волненіе. щеки
его зажигаются румянцемъ негодованія.
— C'est inouï!—восклицаетъ онъ.— И это пишетъ молодой человѣкъ. Молодость, которая не вѣритъ сама въ себя. Молодость, которая не мечтаетъ превзойти всѣхъ и всѣхъ побѣдить! Но это позорь— такая молодость! ) Нѣтъ, мы были не такими.
Я пытаюсь успокоить Верхарна, говорю ему, что «les Guêpes» и
вся эта группа не имѣетъ ровно никакого значенія ни во Франціи,
ни за ея предѣлами.
Г Потомъ мы говоримъ о Ренэ Гилѣ, у котораго я часто бывалъ,
живя въ ГІарижѣ.
— Гиль—хорошій поэтъ, — говоритъ Верхарнъ, — но у него
страсть — все приписывать себѣ. Бывало, въ началѣ нашей дѣятельности, онъ всѣхъ увѣрялъ, что я — его ученикъ. Я не спорилъ: не
все ли мнѣ равно! A другіе на такія увѣренія обижаются. Когда
Гиль увѣряетъ Гюстава Кана, что раньше него сталъ писать „свободнымъ стихомъ", тотъ сердится! А „свободнымъ стихомъ" писалъ
еще Лафонтенъ. Въ результатѣ — у Гиля множество враговъ, и до
сихъ поръ онъ не оцѣненъ, какъ должно..,)
Говоримъ еще объ общихъ знакомыхъ, о Стефанѣ Цвейгѣ,

не-

ВЪ

ГОСТЯХЪ

У

BEPXAPHA.

27

давно навѣстившемъ Верхарна, о Одилонѣ Редонѣ, котораго онъ
очень цѣннтъ и дружески любитъ, но который мнѣ показался, когда
меня познакомили съ нимъ, какимъ-то выходцемъ изъ иного міра,
ожившими персонажемъ изъ романа Гюисманса, о Жанѣ Руанарѣ,
поэтѣ-неудачникѣ, котораго я встрѣтилъ въ „Осеннемъ Салонѣ", о самомъ этомъ „Осеннемъ.Салонѣ" и его „конференціяхъ" (conférances).
Я говорю, что у насъ, въ Россіи, къ такими литературными чтеніямъ („Conférances" „Осенняго Салона"—нѣчто вродѣ „вторниковъ"
Московскаго Литературно-Художественнаго Кружка) относятся съ гораздо ббльшимъ интересомъ. У насъ объ нихъ говорятъ въ литературныхъ кругахъ, пишутъ въ газетахъ, вообще считаютъ литературный лекціи маленькими „событіемъ". Въ Парижѣ на «conférances» собирается едва 80—100 человѣкъ, которые слушаютъ невнимательно, выходятъ изъ залы во время чтенія, и о самой лекиін на
другой день никто уже не поминаетъ.
j— Да, — говорить Верхарнъ,— во Франціи большая публика литературой не интересуется. Франція у с т а л а о т ъ л и т е р а т у р ы .
Она ею интересовалась т р и с т о л ѣ т i я, и съ нея довольно. Въ
каждомъ домѣ есть своя старинная библіотека и новыхъ книги не
покупаютъ. Въ литературѣ прошлаго создано такъ много прекраснаго. что новыхъ книги никто читать не хочетъ. Французскія книги
читаютъ въ Россіи и въ южной Америкѣ. Франція подавлена своей
культурностью.
Я указываю) что въ Гер.маніи дѣло обстоитъ иначе.
— И у насъ въ Белыіи!—вставляетъ Верхарнъ.—Бельгія—страна,
гдѣ къ литературѣ относятся серьезно. ГІереѣзжая границу Фрапціи
и Бельгіи, вы попадаете въ другой міръ.
Онъ опять долго и восторженно говорили о своей родной Белы іи.

2.
Передъ обѣдомъ мы идемъ немного погулять.
Кругомъ горбатыя поля, перерѣзанныя широкими дорогами съ
глубокими колеями, мелколѣсье, долины маленькихъ рѣчекъ, поро-

28

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

сшихъ по берегамъ ивнякомъ и ольхой. Весь видъ до поразительности напо.минаетъ среднюю Россію: такъ и кажется, что стоишь
гдѣ-то въ Калужской губерніи. Только отдаленный профиль готической церкви нарушаетъ иллюзію.
Говорю объ это.мъ Верхарну. Онъ изумляется. Представленія его
о Россіи крайне смутны.
Мы говоримъ о русской жизни, о русскомъ искусствѣ. Верхарнъ
разспрашиваетъ меня о русской революціи и ея послѣдствіяхъ. Какъ
и всѣ „европейцы", онъ считаетъ, что нашей Думы намъ „пока"
достаточно.
Зимой я послалъ Верхарну рядъ снимковъ съ картинъ русскихъ
художниковъ. Теперь онъ передаетъ мнѣ о своихъ виечатлѣніяхъ. Болѣе другихъ его заинтересовали тѣ художники, въ творчествѣ которыхъ есть черты чисто національныя: Рерихъ, Малявинъ, Юонь.
Къ моему огорченно, меньше впечатлѣнія произвели на него Сѣровъ,
Сомовъ и Врубель. «Впрочемъ, чудесный краски Врубеля безнадежно
пропадаютъ въ воспроизведеніяхъ.
На возвратномъ пути встрѣчается намъ нѣсколько м Гстныхъ жителей. Caillou невеликъ, въ немъ всего, считая съ Верхарномъ. его
женой и ихъ служанкой, пятнадцать душъ обитателей. Верхарнъ
привѣтливо здоровается со встрѣчными, останавливается, говорить
съ ними объ ихъ домашнихъ дѣлахъ, представляетъ меня.
За обѣдомъ я говорю съ г-жей Верхарнъ, разсказываю ей о
Россіи. Г-жа Верхарнъ сообщаетъ, что у нихъ есть хорошіе знакомые около Кіева, которые усердно приглашаютъ ихъ въ Россію.
— Если вы пріѣдете, мы устроимъ цѣлый рядъ празднествъ въ
вашу честь, maître,—говорю я.
— О, въ такомъ случаѣ я уже навѣрное не пріѣду, — шутить
Верхарьь.
Онъ всегда избѣгаетъ всякой публичности.
ГІослѣ обѣда Верхарнъ садится въ кресло и закуриваетъ свою
трубку, которая столь же знаменита, какъ трубка Маллармэ или
красный жилетъ Теофиля Готье.
— Я прочту вамъ свои новые стихи,—говорить Верхарнъ.
Появляется папка съ рукописями, тщательно переписанными ста-

lib

ГОСТЯХЪ

У

ВЕРХАРНА.

29

рательнымъ почеркомъ г-жи Верхарнъ, который, впрочемъ, съ годами все болѣе и болѣе начннаетъ походить на твердый, увѣренный почеркъ самого Верхарна. По призванію г-жа Верхарнъ — художникъ; по убѣжденію—она стала секретаремъ своего мужа.
Верхарнъ начинаетъ свою поэму „Гераклъ".
— Q u e faire désormais pour se grandir encore?..
Я невольно прерываю Верхарна и спрашиваю:
— Вы это говорите о Гераклѣ или о самомъ себѣ?
Верхарнъ улыбается вмѣсто отвѣта. Онъ рѣдко смѣется, но ero
улыбка исполнена величайшаго добродушія.
Я слушаю, любуясь Верхарномъ. „Геракла", пото.чъ „МикельАнджело", потомъ „Золото", и еще нѣсколько поэмъ изъ „Властительныхъ ритмовъ" (t.es Rythmes souverains), —книги, которая тогда только еще готовилась къ печати. Верхарнъ читаетъ съ ув.чеченіемъ. не безъ декламаціи, какъ всѣ французы, но все-таки ясно,
просто, гораздо болѣе просто, чѣмъ другіе французскіе поэты, которыхъ мнѣ приходилось слышать. Въ чтеніи Верхарна еро стихи
выигрываютъ: онъ умѣетъ подчеркнуть, что нужно, и незначительными повышеніями и пониженіями голоса создаетъ иллюзію великана разнообразія дикціи.
— Въ этой книгѣ, - говоритъ мнѣ Верхарнъ о своихъ „Властительныхъ Ритмахъ", — я хочу передать въ стихахъ тѣ основные
ритмы, которые управляютъ движеніями современной жизни: ритмы
страсти, изобрѣтенія, жажды блага, жажды обновленія, протеста,
гордости, сознанія своей силы...
Одно изъ стихотвореній, „Золото", еще нигдѣ не напечатанное.
Верхарнъ даетъ мнѣ, предлагая напечатать его въ какомъ-нибудь
русскомъ журналѣ.
Я впослѣдствіи напечаталъ его въ „Вѣсахъ",

со своимъ переЕО-

домъ, тоже въ стихахъ.

Указываю Верхарну, что онъ все рѣже пользуется „свободнымъ
стихомъ" и все чаще пишегъ правильнымъ „александрійскимъ стихомъ.
— Да, вѣроятно, я успокаиваюсь, je me calme,—отвѣчаетъ. Верхарнъ, опять улыбаясь.

30

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

Я начинаю разспрашивать Верхарна о его литературныхъ дебютахъ. Онъ мнѣ разсказываетъ о своихъ стихахъ, написанныхъ и напечатанныхъ имъ раньше тѣхъ поэмъ, который вошли въ его первую книгу „Фламандцы".
— Это—сонеты и мелкія стихотворенія, написанные въ старомъ
французскомъ жанрѣ. Я въ нихъ старался быть остроумнымъ. J'y
faisais de l'esprit. Подумайте, до какой степени можно не понимать
самого себя.
Увлекшись, Верхарнъ начинаетъ говорить о своемъ отрочествѣ,
о своей дѣтской религіозности.
— Я вѣровалъ въ Бога пламенно,—говорить онъ.—И теперь у
меня есть потребность вѣрить. И знаете ли, меня приближаютъ къ
Богу не часы скорби, но радости. Когда я счастливь, я чувствую,
что радость льется въ моей душѣ черезъ край и мнѣ хочется молиться, благодарить кого-то.
Я спрашиваю Верхарна, что намѣренъ онъ дѣлать, когда закончить свои „Властительные Ритмы".
— Ахъ, замысловъ у меня много, очень много, — отвѣчаетъ
онъ.—Я, напримѣръ, хочу написать книгу стиховъ о будущемъ. Чтобы
въ ней не было никакихъ вещей настоящаго и прошлаго. Только вещи
и идеи будущаго. Но это очень трудно.
— Кому же и совершать трудное, какъ не вамъ,— говорю я.
Незамѣтно подошли сумерки. Г-жа Верхарнъ принесла кофе. Въ
тотъ день обѣдали поздно только ради моего пріѣзда. Обычно Верхарнъ лѣтомъ, въ деревнѣ, обѣдаетъ рано и ложится спать „съ
пѣтухами". Впрочемъ, „въ Европѣ" всѣ вообще дѣловые люди ложатся рано; превращать ночь въ день—чисто-русская привычка.
Мы поговорили еще о драмахъ „Верхарна", о переведенной мною
„Еленѣ Спартанской", которую готовили тогда къ постановкѣ въ
Брюссельскомъ Королевскомъ театрѣ.
— Я люблю театръ, Брюсовъ,—говорить Верхарнъ, — потому
что театръ демократиченъ. Театръ — не для избранныхъ; онъ для
современниковъ. Мнѣ хочется написать для театра что-нибудь простое, что п о н р а в и л о с ь б ы в с ѣ м ъ . Понимаете: дѣло не въ
успѣхѣ, а въ томъ, чтобы я былъ всѣмъ понятенъ и доступенъ!

ВЪ

ГОСТЯХЪ

У

BEPXAPHA.

31

Я замѣчаю, что Верхарнъ утомленъ, и встаю.
Моя постель стоить наверху, въ маленькой сводчатой комнатѣ.
Вдоль стѣнъ полки съ книгами на самыхъ разнообразныхъ языкахъ.
Почти всѣ съ надписями: „великому", „учителю", „славному",
„вождю" и т. п. Между полками двѣ-три картины работы г-жи
Верхарнъ.

3
Проснувшись утромъ, замѣчаю, что до поѣзда осталось меньше
часа. Спѣшу. Слышу, что въ домѣ все въ движеніи.
Сойдя внизъ, нахожу Верхарна уже за работой: онъ читаетъ
корректуры.
Я прошу Верхарна на проіцаніе подарить мнѣ свой новый портретъ. Онъ'приносить мнѣ груду своихъ фотографій, большею частью „любительскихъ", и мы начинаемъ выбирать.
— У меня хорошее лицо, Брюсовъ, не правда ли? — говорить
Верхарнъ.—Въ немъ выражается именно мой характеръ. Кромѣ того,
оно не похоже на другія извѣстныя лица. Это тоже очень важно.
Я благодарю г-жу Верхарнъ за любезный пріемъ. Верхарнъ непремѣнно хочетъ проводить меня, хотя моросить дождь.
Надѣваемъ пальто и идемъ. Верхарнъ почему-то не раскрываетъ
зонта. Я слѣдую его примѣру, и мы мокнемъ.
Мы говоримъ о аэропланахъ. Я разсказываю о состязаніяхъ въ
Жювизи, на которыхъ присутствовалъ.
— Я радъ, — говорить Верхарнъ, — что дожилъ до завоеванія
воздуха. Челозѣкъ долженъ властвовать надъ стихіями, надъ водой,
огнемъ, воздухомъ. Даже долженъ научиться управлять самымъ земнымъ шаромъ.
Къ удивленію Верхарна, я сообщаю ему, что эту мысль у него
предвосхитили русскій мыслитель, старецъ Ѳедоровъ.
Далѣе Верхарнъ высказываетъ мысль, что аэропланы совершенно
измѣнятъ отношенія къ границамъ между государствами, усилятъ
чувство солидарности въ европейскихъ народахъ, которые почувству-

32

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

ютъ себя „единой націей", а это поведетъ къ прекращенію войнъ.
Разговоръ переходитъ на войну.
Съ величайшимъ интересомъ Верхарнъ разспрашиваетъ меня о
русско-японской войнѣ, о впечатлѣніи, какое она произвела на общество, о разсказахъ очевидцевъ...
— Война давно стала для европейцовъ анахронизмомъ, — говоритъ онъ.— Современному человѣку столь же дико стрѣлять въ другихъ людей изъ пушекъ, какъ и заниматься людоѣдствомъ. А чтобы
удовлетворять естественную потребность борьбы, у насъ теперь есть
иныя средства, по правдѣ сказать, гораздо болѣе губительныя и
смертоносныя, чѣмъ всякія гранаты.
Тѣмъ временемъ уже слышенъ издали свистъ паровоза. Мы ускоряемъ шаги и скользимъ по мокрому подъему дорожки къ станціи.
По счастію поѣздъ двигается медленно, едва ли скорѣе насъ.
Вотъ мы на платформѣ. Гіоѣздъ стоитъ. Верхарнъ бѣжитъ къ
кондуктору, здоровается съ нимъ, какъ со знакомымъ, и поручаетъ
меня его особому попеченію.
Я прошу позволенія обнять Верхарна, и мы цѣлуемся.
— Пріѣзжайте сн ова въ Бельгію, — говоритъ Верхарнъ.— Эта
страна стоитъ того, чтобы въ нее вернуться!
— Нѣтъ, теперь я хочу увидѣть васъ въ Россіи,—отвѣчаю я.—
Ручаюсь, что васъ тамъ встрѣтятъ не какъ чужого!
ГІоѣздъ свиститъ, трогается. Я долго стою на площадкѣ меленькаго
вагона, смотрю, какъ сгорбленная фигура Верхарна медленно спускается внизъ отъ станціи, и какъ онъ, все не раскрывая зонта, пробирается среди кустовъ ольхи и пропадаетъ, наконецъ, въ разноцвѣтной осенней зелени...

НА „СВЯТОМЪ ЛАЗАРѢ".
Путевыя впечатлѣнія.

I.
Когда мнѣ случилось быть въ Италіи первый разъ (1903 г.) мое
исключительное вниманіе привлекла эпоха Возрожденія. Въ музеяхъ
я преимущественно искала, скульптуры и картины художниковъ Ренессанса; бродя по городамь, любовался дворцами и храмами XV—
XVI вѣка. Младенчески-ясиый Беато-Анджелико, лукавый Тинторетто,
мирный Беллини, безлошадный Леонардо и, несмотря на всѣ возраженія, непобѣдимо-прекрасный Рафаэль—владѣли моимъ воображеніемъ. Тогда вся Италія представлялась мнѣ, какъ
...святые дни Беллини...

Во вторую поѣздку въ Италію (въ 1909 г.), напротив!,, меня
увлекъ античный міръ. Въ Римѣ и въ Неаполѣ я иеизмѣнно обращался къ остаткамъ классической древности: долгіе часы всматривался я въ мраморные портреты императоровъ, стараясь угадать душу
этихъ восторжествовавшихъ надъ временемъ лицъ; на Римскомъ форумѣ и въ подземельяхъ ГІалатинскихъ дворцовъ я явно ощущала,
вѣянье давно исчезнувшей жизни; на Апгііевой дорогѣ самъ чувствовала, себя римскимъ гражданиномъ, какъ если бы не было двухъ
тысячелѣтій, отдѣлявшихъ меня отъ эпохи Цицерона...
Стояло лѣто, длились нестерпимо жаркіе іюльскіе дни, и туристовъ въ Италіи было, сравнительно, немного. По улицамъ Геркулана
и Помпеи мы (я путешествовалъ съ женой) ходили совсѣмъ одинокими. Это придавало странную жизненность мертвымъ городамъ.
3

34

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

Минутами можно было новѣрить, что мы просто попали на эти
улицѣ въ слишкомъ ранній часъ, что сейчасъ городъ проснется,
растворятся двери домовъ, и пестрая толпа, въ тогахъ и туникахъ,
наполнитъ площади.
Послѣ такихъ впечатлѣній захотѣлось тишины и уединенія. Остатокъ лѣта мы думали провести въ маленькомъ городкѣ, Сенъ-Жанъ
де Люсъ, около Біаррица, и во Францію рѣшили ѣхать моремъ. Я
пошелъ въ контору пароходства, чтобы взять билеты на проѣздъ
изъ Неаполя въ Марсель.
Такъ какъ у меня была назначена въ опредѣленный день встрѣча
въ Брестѣ, а отъ Біаррица до Бреста—двѣ ночи пути, приходилось
торопиться. Въ конторѣ пароходства мнѣ предложили воспользоваться
венгерскими пароходомъ, отходившими изъ Неаполя черезъ два дня.
Сознаюсь: я рапѣе даже не подозрѣвалъ, что у Венгріи есть собственный флотъ и собственный порти (Фіуме): помня географическія карты, я считали ее страной, отъ моря совершенно отрѣзанной.
Ради одного того, чтобы познакомиться съ венгерскими мореплаваніемъ, я согласился на предложеніе и взяли два билета перваго
класса.
Когда, однако, я зашелъ въ ту же контору на другой день за
какими-то справками, кассиръ стали уговаривать меня перемѣнить
мои билеты и ѣхать съ англійскимъ пароходомъ, идущими изъ
Австраліи.
— Вы ничего не потеряете,—говорили мнѣ кассиръ, — англійскій иароходъ выходитъ изъ Неаполя на день позже, чѣмъ венгерский, но въ Марселѣ будетъ почти одновременно съ ними.
— Развѣ венгерскій пароходъ такъ плохи?—спросили я.
Итальянецъ нѣсколько замялся; ему, очевидно, неловко было бранить пароходъ той фирмы, которую обслуживала ихъ контора, и не
безъ замѣшательства онъ отвѣтилъ:
— Нѣтъ, пароходъ не плохи... Но, видите ли... океанское судно...
Разныя удобства ..
— A развѣ на венгерскомъ пароходѣ нѣтъ удобствъ?
— О, конечно, signor, да, есть, у васъ же билеты перваго
класса...

НА

„СВЯТОМЪ

35

ЛАЗАРѣ".

Я видѣлъ, что итальянецъ чего-то не договариваетъ. Но, съ одной
стороны, мнѣ было важно выгадать даже нѣсколько часовъ, съ другой—я думалъ, что билеты нерваго класса, дѣйствительно, обезпечиваетъ тотъ минимумъ удобствъ, которымъ мы могли бы удовольствоваться. Поэтому обмѣнить свои билеты отказался и рѣшилъ
ѣхать все-таки на пароходѣ венгерскомъ.

2.
На другой день, утромъ, провожаемые словоохотливымъ хозяиномъ нашего отеля, увѣрявшимъ, что у него не такъ давно жиль
не кто иной, какъ самъ великій Габріеле д'Анну.чціо, мы отправились разыскивать то судно, которое, волею случая, должно было
вести насъ черезъ mare Inferum — Нижнее, какъ его называли
римляне.
Въ портѣ наши вещи переложили въ лодочку, и мы стали качаться среди морскихъ гигантовъ всѣхъ формъ и видовъ. Были
здѣсь и настоящіе стимеры, прекрасные гармоніей всѣхъ своихъ частей, и милыя, маленькія частный яхты, со спущенными занавѣсками
въ окнахъ, съ безлюдными палубами, и безобразные грузовики,
большею частью окрашенные въ красный цвѣгь, съ отвратительными
воротами вмѣсто мачтъ, и доживающіе свой вѣкъ парусники, давно
потерявшіе все свое романтическое очарованіе. Но нашъ лодочникъ
упорно проплывалъ все мимо и мимо, и мы тщетно спрашивали его,
гдѣ же венгерецъ. Лодочникъ что-то бормоталъ въ отвѣтъ, на непонятномъ неаполитанскомъ нарѣчіи, дѣлалъ неопредѣленный жестъ
рукою и плылъ все дальше.
Наконецъ, гдѣ-то въ сторонѣ отъ всЬхъ изящныхъ морскихъ
игрушекъ, среди торговыхъ судовъ, низенькихъ, грязныхъ, грузившихся съ барокъ, увидѣли мы невзрачный гіароходикъ, величиной
чуть-чуть побольше тѣхъ, что ходятъ у насъ по Окѣ, и нашъ проводникъ указалъ намъ на него:
— Ессо!
Какъ? Да развѣ это —пассажирскій пароходъ? Да у него даже
3*

36

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

палубы нѣтъ! Это какой-то уголыцикъ или буксирное судно! Лодочникъ, навѣрное, ошибся!
Нѣтъ, онъ правитъ прямо къ этому уродцу, и на его кормѣ,
хотя и съ трудомъ, мы разбираемъ то же названіе, что стоитъ на
выданныхъ намъ билетахъ, — непонятное длинное слово, начинающееся чуть ли не съ семи согласныхъ подрядъ, которое въ переводѣ должно означать „Святой Лазарь".
Мы бѣгло обмѣниваемся мнѣніями. Что же дѣлать? Ъхать назадъ? Но, можетъ быть, теперь мы не получимъ мѣстъ и на англійскомъ пароходѣ. Ктому же наружность бываетъ обманчива. Вѣроятно, обстановка парохода лучше, чѣмъ его внѣшность. Наконецъ,
два дня — не такой долгій срокъ. Quand le vin est tiré, il faut le
boire.
Лодочникъ что-то кричитъ матросамъ. Намъ бросаютъ старый,
поломанный трагіъ. Я мужественно вступаю на него и мы по ступенямъ, которыя ходенемъ ходятъ подъ нашими ногами, взбираемся
наверхъ. За нами несутъ наши вещи. Неаполитанецъ, по обыкновенно всѣхъ обитателей этого города, начмнаетъ требовать какую-то
несообразную плату за провозъ. ГІослѣ подобающаго спора, плачу
ему впятеро противъ того, что ему слѣдуетъ rio таксѣ, онъ дѣлаетъ
видъ, что весьма обиженъ, однако, благодаритъ, опускается въ свою
лодку, отчалнваетъ,—и мы остаемся какъ бы плѣнниками на венгерцѣ.
Распоряжающійся всѣмъ на пароходѣ, полу-матросъ, полу-кельнеръ, имя котораго намъ вскорѣ пришлось узнать,—Джове, несетъ
наши чемоданы въ каюту. Крохотная комнатка, сомнительной чистоты,
съ двумя койками, умывальникомъ и, въ видѣ особой роскоши, собственной ванной. Впрочемъ, ванна имѣетъ такой непривлекательный
видъ, что не можетъ быть и мысли объ томъ, чтобы ею воспользоваться для купанья: обращаемъ ее въ столь,—благо она закрывается
особой крышкой, — и располагаемъ на ней наши вещи. Кое-какъ
устроившись, иду наверхъ, и, при всей своей привычкѣ къ дорожнымъ
неудачамъ, чувствую, что раздраженъ; мнѣ хочется увидѣть капитана и спросить его, неужели онъ считаетъ свое суденышко пригоднымъ для перевозки пассажировъ!
Палубы на пароходѣ, дѣйствителыю, нѣтъ. To-есть, существуютъ

IIA

„СВЯТОМЪ

ЛАЗАР-Ь".

37

только двѣ ея части: на носу и на кормѣ, а по серединѣ—провалъ,
въ который видна внутренность корабля едва не до трюма. Черезъ
этотъ провалъ временно перекинута длинная доска, чтобы можно
было переходить съ одного конца парохода на другой. Вспоминаю
картинки, видѣнныя мною въ какой-то дѣгской книжкѣ,—описаніе
путешествія Колумба,— и думаю, что тѣ карвеллы, на которыхъ великий генуэзецъ отправлялся впервые черезъ океанъ, были похожи
на нашего „Святого Лазаря".
Бродя по носовой части палубы, вижу господина, уже не молодого, въ штатскомъ пальто, съ добрымъ и грустнымъ лицо.мъ. Онъ
смотритъ на меня и привѣтливо кланяется. Неужели это—капитанъ?
Спрашиваю по-нѣмецки:
— Вы капитанъ?
Онъ отвѣчаетъ:
— Да. А вы мой новый пассажиръ?
И, не давъ мнѣ времени отвѣтить, начинаетъ говорить:
— Вы, можетъ быть, находите, что нашъ пароходъ слишкомъ
малъ? Но это, право, хорошее судно, увѣряю васъ. Притомъ важно
вѣдь не то, на какомъ вы ѣдете суднѣ, а то, въ какую вы попадете компанію. На моемъ пароходѣ всѣ всегда живутъ дружно, и
никто никогда не жалуется. Вы увидите, что вамъ у насъ будетъ
хорошо.
Я хочу что-то возразить, но капитанъ, добродушно беря меня
подъ руку, продолжаетъ говорить:
— Вы ѣдете съ женой? Я прочелъ въ спискѣ пассажировъ. Гдѣ
же она? Кстати, вы будете обѣдать съ нами? У насъ плата за продовольствіе не включается въ цѣну билетовъ, но я вамъ совѣтую
обѣдать вмѣстѣ съ нами: вамъ будетъ веселѣе. А я прикажу Джове
приготовить обѣдъ получше.
Я обезоруженъ добродушіемъ моего собесѣдника, у меня уже
нѣтъ духа произнести вслухъ тѣ упреки, какими я осыпалъ про
себя капитана злополучнаго „Святого Лазаря", я отвѣчаю какими-то
вѣжлнвыми фразами. Капитанъ замѣчаетъ, что я не совсѣмъ свободно говорю по-нѣмецки и предлагаетъ перейти на другой языкъ.
— На какомъ языкѣ вамъ удобнѣе говорить? по-итальянски?

38

ВАЛЕ РІЙ

БРЮСОВЪ.

по-французски? по-англійски? Я говорю на всѣхъ этихъ языкахъ.
Впрочемъ, говорю еще по-шведски, по-испански, немного знаю греческій и норвежскій языкъ.
— Но вашъ родной языкъ — венгерскій? — спрашиваю я, переходя на французскую рѣчь.
— По правдѣ сказать, — отвѣчаетъ капитанъ, объясняясь пофранцузски вполнѣ свободно, — я и самъ уже не знаю. Мнѣ постоянно приходится говорить на разныхъ языкахъ, и я всѣ языки
знаю одинаково. Лучше сказать—одинаково плохо. И свой родной
венгерскій настолько же забылъ, насколько гіривыкъ къ французскому, къ англійскому и другими. А вы, по происхожденію, русскій?
Отвѣтивъ утвердительно, я замѣчаю, что русскаго языка капитанъ очевидно не знаетъ.
— Да,—возражаетъ онъ,— по-русски я не говорю, но говорю
по-кроатски. Это вѣдь тоже славянское нарѣчіе, и, когда славяне
разговариваютъ между собой, я ихъ понимаю.
— Да вы полиглотъ, monsieur le capitaine!
— Поневолѣ. На морѣ надо знать языки всѣхъ націй. Кромѣ
того, въ юности я служили на англійскихъ судахъ и, объѣздивъ добрую половину свѣта, наслышался всякихъ нарѣчій.
Мы ходимъ взадъ и впереди по крохотной палубкѣ, бесѣдуемъ,
а пароходъ тѣмъ временемъ продолжаютъ нагружать какими-то тюками, при чемъ за работой присматриваетъ Джове. Вороти скрипитъ,
подымая тяжести, матросы бранятся, Джове покрикиваетъ на нихъ.
Капитанъ какъ бы не замѣчаетъ, что происходить вокругъ, словно
все это его нисколько не касается.
Я знакомлю капитана съ моей женой, вышедшей тоже на палубу.
Мы начинаемъ говорить о Венгріи и ея флотѣ. Капитанъ разсказываетъ анекдоты, вспоминаетъ событія изъ своей молодости, невольно
переходить съ одного языка на другой, шутя начинаетъ насъ учить
своему родному венгерскому языку. Кстати онъ представляется:
— Стефано Петарди, капитанъ Общества „Адріа", изъ Фіуме.
Обмѣниваемся визитными карточками.

НА

„СВЯТОМЪ

«

ЛЛЗАРѣ".

39

3.

Часъ, назначенный для отплытія, прошелъ давно. Нагрузка все
продолжалась, и Джове все кричалъ на нерасторопныхъ рабочихъ.
Медленно собирались другіе пассажиры. Большая часть ихъ ѣхала
прямо изъ Фіуме.
Капитанъ успѣлъ дать намъ характеристики всѣхъ нашихъ дорожныхъ товарищей.
Отдѣльную каюту перваго класса, рядомъ съ нашей, занялъ
молодой итальянецъ, тоже изъ Неаполя, невзрачный на видъ, съ
грубымъ, мужицкимъ,—facies rusticana, какъ древніе біографы писали о Вергиліи. Неаполитанецъ ѣхалъ въ Америку получать наслѣдство. Оказывается, американскіе дядюшки существуюгъ не только
въ старинныхъ водевиляхъ, но и въ жизни. Нашъ спутникъ, простой рабочій, неожиданно получилъ извѣстіе, что въ Ныо-Іоркѣ
умеръ его дядя, о которомъ онъ почти ничего не зналъ, и оставилъ
ему все свое состояніе, что-то вродѣ пяти милліоновъ долларовъ.
Что было дѣлать счастливому наслѣднику, какъ не заказать тотчасъ
новый костюмъ у лучшаго неаполитанскаго портного и не взять себѣ
билетъ на Марсель? Онъ такъ и сдѣлалъ. Теперь онъ ѣдетъ „въ
Европу", ѣдетъ совершенно одинъ,—такъ какъ боится довѣриться
бывшимъ друзьямъ,—ѣдетъ, не зная ни одного языка, кромѣ итальянскаго. Что-то будетъ съ нимъ въ водоворотѣ Ныо-Іорка?
Надо добавить, что случай на этотъ разъ былъ особенно разборчивъ. Онъ выбралъ не просто мало-образованнаго бѣдняка, чтобы поразить его нежданной удачей, но человѣка исключительно не
подготовленнаго къ тому, чтобы обладать большими деньгами. Въ
Италіи, среди простыхъ рабочихъ, не рѣдкость встрѣтить человѣка
съ манерами почти изысканными. ГІо крайней мѣрѣ, многіе, если и
не получили образованія, то, въ силу давней культурности самой
страны, что - то слышали, что - то знаютъ, сумѣютъ поговорить о
Дантѣ и Манцони, и, надѣвъ въ праздникъ котелокъ, будугъ держать себя не хуже любого буржуа. Пассажиръ „Святого Лазаря"
лроизводилъ впечатлѣніе человѣка, не умѣюшаго шагу ступить; онъ

40

ВЛЛЕРІЙ

БРЮСОВЪ.

говорилъ съ ужаснымъ неаполитанскимъ акцентомъ, говорилъ грубо
по-мужицки, былъ безнадежно неосвѣдомленъ въ самыхъ начальныхъ
вопросахъ общежитія. Въ своемъ модномъ костюмѣ, съ манерами
дикаря, онъ былъ и смѣшонъ и жалокъ. Впрочемъ, во всю дорогу
онъ держался особнякомъ огь другихъ пассажировъ: изъ скромности
или изъ гордости, не знаю. Ктому же онъ больше другихъ страдалъ
отъ морской болѣзни.
Двѣ каюты второго класса занимало маленькое общество венгерскихъ туристовъ изъ трехъ лицъ: мужъ и жена, новобрачные, совершающіе свадебное путешествіе, и „другъ дома", молодой докторъ,
согіровождающій ихъ въ этой поѣздкѣ. Люди милые и добродушные,
влюбленные въ свою Венгрію, они всѣмъ восхищались, а больше всего
другъ другомъ, были счастливы и никакихъ неудобствъ просто не
замѣчали. Только докторъ тоже не мало тергіѣлъ отъ морской болѣзни.
Отдѣльно ѣхала молодая дама, француженка, пышно одѣтая и достаточно красивая. Она старалась разыгрывать изъ себя даму хорошаго общества и постоянно отзывалась презрительно о некультурности итальянцевъ. Ее возмущало, напримѣръ, что итальянцы до
сихъ поръ не научились ѣсть фрукты съ помощью не только ножа,
но и вилки. На пароходѣ въ Неаполѣ даму провожалъ старичокъ,
котораго она называла „рара"; всѣ видѣли, что старичокъ, на прощаніе, псредалъ ей какую то сумму денегъ, и она умиленно расцѣловала его въ знакъ благодарности. Въ Марселѣ эту даму тоже
встрѣтилъ старичокъ, и его она тоже называла „рара" и тоже его
цѣловала, но получила ли она и отъ него нѣкоторую сумму денегъ
намъ, конечно, некогда было разглядывать.
Былъ еще какой-то комми-вояжеръ, охотно показывавшій всѣмъ
образцы своихъ товаровъ: поясочки, ремешки и еще что-то, и также
говорнвшій на всѣхъ языкахъ, но немилосердно ихъ коверкая.
Вотъ, кажется, и всѣ пассажиры „Святаго Лазаря".
Съ опозданіемъ, приблизительно, часа на четыре, мы, наконецъ
были готовы въ путь. Капитанъ надѣлъ капитанскую фуражку, вошелъ на капитанскій мостикъ и посвистѣлъ въ капитанскій свистокъ.
Дымъ изъ трубы повалилъ, наше суденышко затрепетало всѣмъ сво-

НЛ

„СВЯТОМЪ

ЛАЗАРѢ".

41

имъ дряхлымъ кузовомъ и медленно поволоклось прочь отъ Неаполя.
Безформенный очеркъ Везувія, совершенно потерявшаго послѣ послѣдняго изверженія былую красоту, сталъ медленно перемѣідаться
слѣва направо. Стали сливаться очертанія домовъ и вырисовываться
берега Позилипо.
Капитанъ сошелъ съ капитанскаго мостика, снялъ капитанскую
фуражку и вернулся къ обществу пассажировъ. Джове тѣмъ временемъ, надѣвъ колпакъ повара, давно уже хлопоталъ на кухнѣ,
стряпая намъ обѣщанный „особенно хорошій обѣдь".

4.
Подвигались впередъ мы съ медленностью необычайной. На тотъ
лереѣздъ, для котораго хорошему пассажирскому пароходу достаточно 42 — 44 часовъ, мы потратили двѣ ночи и почти три дня. Но,
дѣйствительно, скучно намъ не было.
Очень скоро, благодаря посредничеству капитана, всѣ пассажиры
между собой перезнакомились. Предоставивъ свое мѣсто на капитанскомъ мостикѣ своему помощнику, капитанъ все время былъ среди
пассажировъ, добродушно ухаживалъ за всѣми дамами, неутомимо
разсказывалъ анекдоты, старался всѣхъ забавлять и смѣшить. Завтраки и обѣдъ обращались въ веселые пикники, на которыхъ господствовало самое удивительное смѣшеніе языковъ.
— Этотъ анекдотъ должно разсказывать по-нѣмецки,— говорилъ
капитанъ, и начиналъ анекдотъ, знакомый всѣмъ съ дѣтства, но такъ
самъ радовался, передавая его, что и слушатели не могли не смѣяться.
— Простите,—говорилъ капитанъ,—вся соль пропадетъ, если не
разсказать этого по-англійски.
Онъ переходилъ на англійскую рѣчь, которой большинство не
понимало, но всѣмъ все же было весело смотрѣть на увлекающагося
разсказчика, и всѣ опять смѣялись, и ѣли незатѣйливую стряпню
Джове, даже находя ее вкусной.

42

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

Трое венгерцовъ поддерживали общую веселость: молодая дама
оказалась милой и немного-наивной женщиной, которая съ добродушной откровенностью, на плохомъ французскомъ языкѣ, разсказывала всѣмъ о своей жизни, но дѣлала это такъ непритязательно,
что всѣ охотно слушали разсказы о ея дѣтствѣ, о ея родномъ городѣ, о томъ, какъ она познакомилась со своимъ будущемъ мужемъ.
Мужъ ея, нѣсколько болѣе сдержанный, тоже какъ бы поддался
вліянію капитана и тоже пытался разсказывать и смѣшить, хотя
зналъ еще меньше французскихъ словъ и порою долженъ былъ доканчивать разсказъ жестами. Ихъ другъ, докторъ, самъ подсмѣивался
надъ своей неспособностью переносить море, хотя это и заставляло
его цѣлыми часами лежать на койкѣ въ каютѣ. Такъ, лежа, онъ совершилъ весь переѣздъ отъ самаго Фіуме, но не унывалъ и готовь
былъ ѣхать за своими друзьями хоть на край свѣта.
Француженка, сбиваясь съ тона салонной дамы, тоже иногда,
увлеченная общей веселостью, вспоминала какой - нибудь сомнительный анекдотъ, и общество охотно прощало ей двусмысленный
остроты.
Комми-вояжеръ не отставалъ отъ другихъ, тоже старался смѣшить
и разсказывать исторіи, хотя постоянно сбивался на разсужденіи о
ходкости того или иного товара. Только наслѣдникъ милліоновъ
упорно прятался въ своей каютѣ. Объ немъ, иолушопотомъ, разсказывали разныя исторіи, и, когда онъ появлялся на палубѣ, на
него смотрѣли какъ на диковиннаго звѣря.
Казалось, что духъ капитана вселился во всѣхъ, что онъ загипнотизировали маленькое общество, собравшееся на его пароходѣ, степенныхъ людей обратилъ въ весельчаковъ, нелюдимыхь (вродѣ меня,
скажу въ скобкахъ) въ людей общества. Все это было похоже на
погребъ Ауэрбаха, и можно было ожидать* что всѣ мы, едва сойдемъ съ парохода, едва простимся съ Мефистофелемъ - капитаномъ,
едва развѣется очарованіе, изумленно увидимъ себя не въ лѣсахъ
пальмъ, а въ скверномь кабачкѣ, держащими другъ друга за носы.
Между тѣмъ капитанъ, по природѣ, вовсе не былъ самъ весельчакомъ. Какъ-то разъ, прогуливаясь по палубѣ, я его спросилъ:
— Вы любите море, капитанъ?

НА

„СВЯТОМЪ

ЛЛЗАРѣ".

43

— А какова ваша профессія?—вмѣсто отвѣта задалъ вопросъ
капитанъ.
Я сказалъ, что я—писатель.
— Любите ли вы литературу?
Происходило это четыре года назадъ, и тогда я еще могъ, съ
полной искренностью, отвѣтить, что люблю.
— Вы—странный человѣкъ,— возразилъ мнѣ капитанъ.—Обыкновеннно люди не любятъ того, что составляетъ ихъ профессію. Я
море ненавижу. Для меня нѣтъ ничего несноснѣй, какъ управлять
судномъ, и твердую землю я во всѣхъ отношеніяхъ предпочитаю
водѣ. Но что же дѣлать: съ дѣтства я сталъ морякомъ, и буду до
самоіі старости бороздить одни и тѣ же водные пути, которые надоѣли мнѣ смертельно.
Онъ заговорилъ о женѣ, о дѣтяхъ, съ которыми ему приходилось проводить лишь нѣсколько недѣль въ году, и видно было, что,
дѣйствительно, онъ былъ прикованъ къ своему труду, какъ каторжникъ къ тачкѣ.

5.
Хуже всего было то, что крохотнаго „Святого Лазаря" качало,
какъ скорлупу. На большихъ, океанскихъ пароходахъ качка незамѣтна: на маленькихъ себя чувствуешь какъ на парусникахъ добраго стараго времени. Нужны „морскія ноги", чтобы ходить по палубѣ, и „морская голова", чтобы сносить постоянное равномѣрное
качаніе бортовъ, за которыми полоса воды то выступаетъ, то исчезаетъ, что сначала раздражаетъ, потомъ выводить изъ себя, и, наконецъ, доводить до самой обыкновенной „морской болѣзни".
На пароходѣ больными оказались всѣ. Скоро некому было смѣяться надъ бѣднымъ докторомъ, потому что и дамы и мужчины, всѣ
слегли. Кажется, и самъ капитанъ, хотя онъ плавалъ изъ года въ
годъ, изо дня въ день, съ дѣтства, всю свою жизнь, не оставался
равнодушнымъ къ качкѣ. Но онъ не подавалъ виду, что тоже поддается общей слабости, обходилъ больныхъ, старался развеселить

44

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

ихъ, длинно и подробно объясняли причины, отъ которыхъ происходить морская болѣзнь, и всѣмъ предлагали особое лѣкарство
отъ нея, своего собственнаго изобрѣтенія.
— Джове!—кричали онъ,— принеси еще пузырекъ!
Джове, только-что стоявшій у руля, вмѣсто рулевого, а передъ
тѣмъ мывшій посуду на кухнѣ, стремглавъ бросался въ комнатку,
гдѣ было нѣчто въ родѣ аптеки, что-то взбалтывали, что-то переливали изъ большой стклянки въ малую и неси капитану.
— Вотъ, выпейте.—говорили капитанъ.— Помочь это не поможетъ, потому что отъ морской болѣзни нѣтъ средства. Она является
вслѣдствіе особой болѣзни глазъ, вызываемой безгірерывнымъ движеніемъ предметовъ. Но все-таки выпейте...
Особенно плохо пришлось всѣмъ на широтѣ Эльбы. На палубѣ,
по приказанію капитана, Джове разставилъ кресла-качалки, и въ
нихъ разлеглись дамы. Капитанъ ходили между ними и заботливо
завертывали ихъ въ одѣяла. Замолкли шутки, и даже анекдотовъ
капитана никто не хотѣлъ слушать.
Я, сколько моги, крѣпился и спросили, нельзя ли пройти поближе къ Эльбѣ.
— Съ удоводьствіемъ,— любезно согласился капитанъ.—Мы потеряемъ изъ-за этого часа два времени, но зато потоми возьмемъ
курсъ на острова. Тамъ волненіе тише, и это дастъ нами возможность пообѣдать. Джове!
Джове побѣжалъ передавать помощнику капитана приказаніе измѣнить курсъ. Мнѣ было видно, что помощники капитана съ величайшими негодованіемъ выслушали приказаніе, но, конечно, не посмѣлъ ослушаться, и тотчасъ отдали соотвѣтственное распоряженіе
въ говорную трубку. Но, можетъ быть, въ связи съ этими, черезъ
минуту Джове понеси на капнтанскій мостики вторую или третью
бутылку коньяку.
Капитанъ любезничали съ дамами, а помощники капитана озлобленно опорожняли рюмки. Даже обѣдъ подавали ему на мостики:
они не хотѣлъ смѣшнваться съ нашими обществомъ.
Показались вдалекѣ синеватые берега того острова, который казался слишкомъ тѣснымъ мятежной душѣ Наполеона. Я пристально

НА

„СВЯТОМЪ

ЛЛЗАРѣ".

45

всматривался въ очертанія невысокихъ горъ, старался въ бинокль
разсмотрѣть зелень рощъ, садовъ и луговъ. Полузатерянный островъ,
куда почтовый пароходъ заходитъ лишь разъ въ недѣлю! ты сгалъ
священнымъ съ тѣхъ поръ, какъ на тебѣ разыгрался прологь къ
трагическимъ ста днямъ. Если когда-нибудь мнѣ захочется прожить много мѣсяцевъ въ уединеніи, и пріѣду именно сюда, на всѣми
забытую Эльбу: можетъ быть, еще рѣютъ на ней тѣни думъ дсрзкаго завоевателя, начертившаго своей рукой карту новой Европы.
Послѣ Эльбы мы пошли къ какимъ-то маленькимъ остравамъ и,
дѣйствительно, качка нѣсколько уменьшилась. Джове накрылъ обѣдъ
на палубѣ, и всѣ мы опять хохотали надъ интернаціональными анекдотами капитана. Француженка разсказывала о кафе концертахъ
Парижа, и всѣмъ казалось, что это очень интересно. Венгерка меланхолично вспоминала свою молодость, и вѣрилось, что Венгрія —
лучшая страна въ мірѣ. Чары Мефистофеля - капитана опять заставили насъ видѣть вокругъ себя райскіе сады. Постепенно стемнѣло,
потому что, изъ боязни пожара, капитанъ не позволялъ зажигать
лампъ на палубѣ („Святой Лазарь" освѣщался керосиномъ). Но еще
очаровательнѣе было зъ полутьмѣ при свѣтѣ одного фонаря, горящаго
на мачтѣ, и нѣжныхъ звѣздъ, отраженныхъ въ стали Средиземнаго
моря.
Между тѣмъ Джове въ каютахъ, уже стлалъ намъ постели налнвалъ воду въ умывальники, зажигалъ лампы и метался rio всему
пароходу, покрикивая на матросовъ.

6.

Послѣдній день переѣзда былъ и самымъ плѣнительнымъ и самымъ
веселымъ.
Мили и мили тянулись берега Прованса, дикіе, пустынные, и было
странно, что въ культурной „Европѣ" еще такъ много земли, повидимому никѣмъ не занятой, никѣмъ не обработанной. Я помню, какъ во
время нашей поѣздки въ Швецію, когда мы собирали дикую малину,

46

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

которой никто не хотѣлъ рвать и удивлялись на это, шведы жаловались намъ: „Насъ слишкомъ мало, всего 5 милліоновъ, не достаетъ
людей, потому такъ много пустой земли." Но почему же пустуютъ
земли въ ГІровансѣ: развѣ и во Франціи не достаетъ людей?
На палубѣ между тѣмъ, несмотря на то, что морская болѣзнь
продолжала всѣхъ томить, общая веселось уже не стихала. Всѣмъ
казалось, что они давно-давно знакомы другъ съ другомъ. Мы обмѣнивались визитными карточками, давали обѣщанія переписываться,
клялись, что непремѣнно пріѣдемъ провѣдать новыхъ друзей, русскіе
въ Венгрію, венгры въ Россію. Капитанъ каждому пассажиру дарилъ свою фотографію,—плохенькую карточку, снятую у какого-то
портоваго фотографа, — и мы искренно радовались подарку, обѣщая
въ обмѣнъ прислать свою.
Фотографія Стефана Петарди понынѣ цѣла у меня.
— Слѣдующій разъ, — говорилъ намъ капитанъ, — пріѣзжайте
прямо въ Фіуме, и я обвезу васъ вокругъ всей Италіи, а можетъ
быть, мы продолжимъ рейсъ и въ Испанію.
— Непремѣнно, непремѣнноі — отвѣтили мы, и намъ казалось
легко и естественно исполнить свое обѣщаніе.
Хотѣлось всѣмъ сказать что - нибудь пріятное. Мы разсказывали
француженкѣ о своихъ посѣщеніяхъ Парижа и восхищались „новымъ
Вавилономъ". Она закатывала глаза и восклицала: „ О , Paris!" Мы
увѣряли комми-вояжера, что онъ могъ бы дѣлать великолѣпныя дѣла
со своими ремешками въ Россіи. Тотъ дѣловито разспрашивалъ о
томъ, сколько дней пути до Петербурга, Москвы, Одессы. Венгерцамъ нечего было сказать, кромѣ того, что Венгрія, вѣроятно, лучшая страна въ мірѣ. Жалѣю, что я не зналъ тогда и не могъ процитировать студенческой пѣсенки:
Extra Ungaria поп est vita,
Et, si est vita, non est ita!

Знай я эти стишки, я, конечно, повторялъ бы ихъ неустанно!
По мѣрѣ того, какъ мы приближались къ Марселю, всѣмъ становилось грустно, что скоро намъ придется разстаться, что наше маленькое общество распадется. Хотѣлось ѣхать дальше, дальше безъ

НА

„СВЯТОМЪ

ЛЛЗАРѣ".

47

конца, хотя бы и снося приступы морской болѣзни, но подъ покровительствомъ этого добраго капитана съ грустными глазами, зачаровавшаго насъ своей простотой и добротой. Милый, хорошій капитанъ, какое счастіе, что мы попали на венгерскую скорлупу,
носящую названіе, которое начинается съ семи согласныхъ!
Уже темнѣло, когда мы приблизились къ Марселю. Начались
прощанія. Мы жали руку капитану и едва ли не клялись ему въ
вѣчной дружбѣ. Но капитанъ уже надѣлъ свою капитанскую фуражку, взялъ въ руки свистокъ и пошелъ на мостикъ.
— Я всегда самъ ввожу пароходъ въ портъ. А то надо платить
лоцману. А я знаю всѣ порты Средиземнаго моря: сдалъ особый
экзаменъ па лоцмана.
Онъ зналъ и всѣ языки Европы и всѣ порты Средиземнаго моря!
Полиглотъ и лоцманъ, капитанъ и дамскій кавалеръ, изобрѣтатель
средства отъ морской болѣзни (которое не помогаетъ, но это все
равно) и живой сборникъ международныхъ анекдоговъ! Милый энциклопедистъ, любезно показавшій мнѣ берега Эльбы!
Начали медленно входить въ Марсельскій порть. Каждую минуту
могли столкнуться съ пароходомъ или баржей. Раздавались тревожные свистки. Австралійскій стимеръ, на которомъ мы отказались
ѣхать уже стоялъ здѣсь, сіяя электричествомъ изо всѣхъ трехъ рядовъ
своихъ оконъ. Мы не жалѣли, что не попали на него!
Гдѣ-то пришлось долго стоять и ждать иозволенія пройти. Потомъ у самаго мола объявили намъ, что надо ждать таможенныхъ
досмотріциковъ. Минуты тянулись медленно, томительно. Досмотрщики не пришли, и намъ позволили прямо сходить на берегъ.
Въ послѣдній разъ мы пожали другъ другу руки. Искали капитана, но онъ былъ занятъ.
Вотъ мы и на берегу. Кругомъ пустынно. Ни одного носильщика, ни одного фіакра. Пришлось взять самому въ руки свои
чемоданы и бѣжать къ последнему вагону уходящаго трамвая...

На другой день, въ гостиницѣ, насъ посѣтили венгерцы-новобрачные. Онъ былъ такъ же любезенъ, какъ на пароходѣ, она —

48

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

столь же наивна и добродушна. Но, — странное дѣло, — оба казались ненужными и чужими: не было очарованія, которое распространялъ надъ всѣми нами Мефистофель-капитанъ.
Мы разстались равнодушно.
Изъ Москвы, не безъ нѣкотораго насилія надъ своей волей, я
написалъ письмо капитану Петарди и послалъ ему, какъ обѣщалъ,
книжку своихъ стиховъ въ нѣмецкомъ переводѣ (есть такая). Капитанъ мнѣ не отвЬтилъ: онъ, конечно, уже забылъ о нашемъ существованіи. Онъ снова всецѣло былъ отданъ какому-нибудь другому
обществу, собравшемуся на палубѣ его „Святого Лазаря", развелъ
надъ новыми спутниками свои мефистофельскія чары и говорилъ
кому-нибудь другому:
— На моемъ пароходѣ всѣ всегда живутъ дружно!
1912.

«ОБЛОМОКЪ СТАРЫХЪ ПОКОЛѢНІЙ».
ПЕТРЪ

ИВАНОВИЧЕ

БАРТЕНЕВЪ.

1.
Лѣтъ десять тому назадъ, въ пору, когда мнѣ еще
наблюдать.—

нравилось

Въ послѣдній л и г утѣхъ,
Разсвѣта голубого
Нѣмоіі холодный смѣхъ,—

я возвращался домой, подъ утро, по Московскимъ улицамъ, изъ
какого-то (приходится въ томъ сознаться) загороднаго ресторана.
Всѣ, конечно, знаютъ тягостное ошущеніе усталости и недовольства собой послѣ безсонной, безпутной ночи, такъ вѣрно изображенное Тютчевымъ:
Хоть свѣжесть утренняя вѣеть
Въ моихъ всклокоченныхъ власахъ,
На лінѣ, я чую, тяготѣетъ
Вчерашній день, вчерашній нрахъ...

Мой путь лежалъ мимо того дома на Ермолаевской Садовой, гдѣ
послѣднія лѣтъ двадцать помѣіцалась редакція „Русскаго Архива" и
жилъ П. И. Бартеневъ. Его кабинетъ помѣщался тогда въ комнатѣ
надъ воротами, вродѣ „фонаря", полъ которой онъ, кстати сказать,
для теплоты устлалъ нераспроданными книжками своего „Архива".
И вотъ, въ полусвѣтѣ разсвѣтныхъ сумерекъ, я вижу, что большое,
„итальянское", окно кабинета Бартенева освѣщено, и онъ самъ, согнувъ свою старческую спину, сидитъ за столомъ, съ перомъ въ
рукахъ, и, видимо, занять чтеніемъ корректуръ своего журнала...
Б4

50

ВЛЛЕРІЙ

БРЮСОВЪ.

Я понимаю, что къ этому сопоставление надо сдѣлать разныя
оговорки... Мнѣ не было еще 30 лѣтъ; Бартеневу было за 70. Старики спятъ мало, и не удивительно, что Бартеневъ вставали- до
свѣта и въ шесть часовъ утра уже сидѣлъ за корректурами... И
все же картина, которую я видѣлъ, неизгладимо запечатлѣлась въ
моей памяти. Спящій городи,—
свѣтъ, неумолимо четкііі,
И слишкомъ рѣзкіи стукъ пролетки въ тишинѣ,
ІІредъ окнами конторъ желѣзныя рѣшетки,
Пустынность улицы, не дышащей во снѣ...

Мирные обыватели видятъ сладкіе сны въ своихъ двуспальныхъ постеляхъ, рабочіе торопливо поднимаются на ожесточенный звуки
фабричнаго гудка, ночные гуляки нетвердой походкой возвращаются домой, —; а старый трудолюбецъ, надѣвъ очки, клоня, при
свѣтѣ керосиновой лампы, лысую голову, бодрствуетъ за всѣхъ,
вникаетъ въ чьи-то старыя письма или въ какіе-то мемуары проіилаго вѣка, и, на поляхъ корректуры, немного дрожащими, но еще
твердыми почеркомъ приписываетъ свои маленькія примѣчанія, тѣ
лукавыя строки, помѣченныя „П. Б", въ которыхъ, часто, въ формѣ
едва уловимаго намека, скрываются цѣлыя откровенія для исторіи
нашей старины... Готовится новая книжка „Русскаго Архива", новый вѣнчикъ въ той несокрушимой башнѣ, которую медленно,
неустанно, неуклонно воздвигали Петръ Бартеневъ и которая понемногу переросла всѣ эфемерные журналы нашего вѣка и, словно
какая-то Эйфелева башня, высоко подняла свою голову „надъ греблями никлыхъ зданій".
Да, то, что я увидѣлъ, проѣзжая однажды поди утро по Ермолаевской Садовой, мимо дома № 175, не было исключеніемъ. Такъ
работали Бартеневъ изо дня въ день, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ, изъ
года въ годъ. Быть можетъ, всего замѣчательнѣе, что Эйфелева
башня „Русскаго Архива" воздвигнута почти цѣликомъ трудомъ
одного человѣка. Все, что написано въ „Русскомъ Архивѣ" посторонними сотрудниками,—ничтожно, и количественно и качественно;
никогда никакого „редакціоннаго комитета" при журналѣ не суще-

ОБЛО.ЧОКЪ

СТАРЫХЪ

51

ПОКОЛѢНІЙ".

ствовало; если иногда лица, стоявшія особенно близко къ журналу
(напр., сынъ П. И. Бартенева—Юрііі П. Бартеневъ) и пытались подѣлить трудъ съ „издателемъ и составителемъ" „Архива", ихъ намѣренія разбивались о непреклонную волю, вѣрнѣе сказать, о неодолимую потребность Бартенева — все дѣлать самому. Онъ самъ
собиралъ матеріалъ для журнала, самъ подготовлялъ его къ печати, редактироваль, снабжалъ примѣчаніями, самъ писалъ замѣтки
и рецензіи, самъ корректировали каждую книжку, читая и „гранки"
и „сверстанные листы", по два, по три, по четыре раза. Въ теченіе пятидесяти лѣтъ не было ни одной книжки „Русскаго Архива",
которая не была бы составлена, проредактирована и прокорректирована ГІ. И. Бартеневымъ. Даже послѣдняя, 12-ая книга пятидесятаго
года, которая должна была выйти уже послѣ смерти Бартенева,
была почти полностью подготовлена къ печати имъ. Можно сказать,
что всѣ 50 лѣтъ журнала проведены имъ однимъ,—примѣръ единственный у насъ, да, кажется, весьма рѣдкій и во всемъ мірѣ.
Пятьдесятъ лѣтъ назадъ ГІ. И. Бартеневъ началъ изданіе перваго
въ Россіи историческаго журнала. Съ тѣхъ поръ появлялось не
мало новыхъ. Многіе изъ нихъ имѣли гораздо большій успѣхъ. Не
говоря о краткомъ существованіи такихъ спеціальныхъ изданій, какъ
„Былое" и „Минувшіе годы", даже „Русская Старина", задачи которой въ общемъ сходны съ задачами „Архива", сумѣла привлечь
къ себѣ гораздо большее вниманіе, собрать вокругъ себя гораздо
болѣе обширную аудиторію. Но Бартеневъ оставался вѣренъ однажды избранному плану: изъ года въ годъ появлялись все новыя
и новыя книжки „Архива", составленный приблизительно по той
же системѣ, какъ его первые выпуски. Конечно, были въ изданіи
всякаго рода промахи и недочеты (о чемъ мнѣ еще придется говорить), но каждый годъ „Русскій Архивъ" приносилъ что-нибудь
новое и важное для изслѣдователей нашей родной старины и пополнялъ „архивъ" нашихъ историческихъ документовъ, становившихся общимъ достояніемъ. Трудно представить себѣ русскаго историка или историка русской литературы, который не былъ бы принужденъ обращаться, при своей работѣ, къ „Русскому Архиву". И
если количество п о д п и с и и к о в ъ „Архива" было невелико (по4*

52

ВЛЛЕР1Й

БРЮСОВЪ.

слѣдніе годы ихъ было меньше 1000), то число его ч и т а т е л е й
было огромно. Другіе журналы, за истеченіемъ года, теряютъ свое
значеніе, иногда обращаются въ ненужный книжный хламъ; книжки
-„Русскаго Архива" съ каждымъ годомъ привлекаютъ все новыхъ и
новыхъ читателей. И, если подсчитать не число подписчиковъ отдѣльныхъ лѣтъ, а число лицъ, обращавшихся за справками къ „Русскому Архиву", можетъ быть окажется, что это—одинъ изъ самыхъ
читаемыхъ журналовъ въ Россіи.

2.
ГІ. И. Бартеневъ родился въ 1829 г., и следовательно въ годъ
смерти Пушкина ему было 8 лѣтъ. Готовя свою первую работу о
ГІушкинѣ, Бартеневъ собиралъ свѣдѣнія „по свѣжимъ слѣдамъ", бесѣдовалъ со многими, знавшими Пушкина лично. Съ нѣкоторыми
изъ нихъ онъ былъ даже въ дружескихъ огношеніяхъ, напримѣръ,
съ Соболевскимъ. Когда появилось первое изслѣдованіе Бартеннева о Гіушкинѣ, на автора книги жестоко обидѣлся Чаадаевъ: ему
показалось, что въ ней не достаточно оцѣнено и выяснено его,
Чаадаева, вліяніе на Пушкина. Для нашего поколѣнія и Соболевскій и Чаадаевъ— личности историческія; мы знаемъ объ нихъ по
книгамъ, изучаемъ ихъ біографіи, какъ біографіи людей иной эпохи.
Для Бартенева это были живые люди, нріятели и знакомые его далекой юности. Мало того: въ дѣтствѣ Бартеневъ лично видѣлъ людей, служившихъ еще „при матушкѣ Екатеринѣ". Екатерининское
время, для насъ сѣдая старина, для Бартенева казалось недавнимъ
прошлымъ, чѣмъ-то отъ нею самого отстоящимъ недалеко. Сороковые годы онъ пережилъ уже вполнѣ сознательно; съ кружкомъ славянофиловъ онъ былъ близокъ (особенно дружилъ съ нимъ
И. С. Аксаковъ) и самъ раздѣлялъ ихъ мечты и чаянья. Крымская кампанія застала Бартенева уже совершенно сложившимся человѣкомъ, молодымъ учеиымъ, который былъ глубоко затронуть
совершившимися событіями.
Въ нашу эпоху Бартеневъ иришелъ какъ бы изъ другого міра.

ОБЛОМ О К Ъ

СТАРЫХЪ

ПОКОЛѢНІЙ".

53

Онъ пережилъ расцвѣтъ и паденіе славянофильства, пережилъ буйное двнженіе 60-хъ и 70-хъ годовъ, пережилъ все царствованіе
Александра III и, въ тѣ годы, когда его узналъ я, въ концѣ 90-хъ
годовъ, стоялъ передъ нами какъ „обломокъ старыхъ поколѣній".
Всѣ друзья его молодости были уже въ могилѣ; своихъ сверстішковъ онъ почти могъ пересчитать по пальцамъ; кругомъ шумѣла
новая жизнь,—внуки и правнуки тѣхъ, кого онъ знавалъ когда-то.
Что же удивительнаго, что этой новой жизни Бартеневъ оставался
чуждъ. Многое изъ того, что волновало и мучило насъ, для него
прошло совершенно незамѣченнымъ, мимо. Конечно, онъ никогда
не читалъ Ницше; Вагнера онъ зналъ только по исполненіямъ на
рояли своего сына, прекраснаго піаниста С. П. Бартенева, и любилъ,
говоря о музыкѣ Вагнера, употреблять выраженія самыя рѣзкія. Русская литература остановилась для Бартенева на Тургеневѣ (котораго,
кстати сказать, онъ терпѣть не могъ). Чехова Бартеневъ, кажется,
не читалъ вовсе. Горькаго попытался было читать, но тщетно старался себя увѣрить, что ему что-то въ Горькомъ нравится. Не читалъ Бартеневъ и моихъ книгь и всегда былъ убѣжденъ, что я не
говорю съ нимъ о моихъ стихахъ изъ чувства стыда за свое „бѣдное риѳмичество".
Но, оставаясь чуждымъ новой литературѣ, Бартеневъ, съ неизмѣннымъ вниманіемъ и усердіемъ слѣдилъ за всѣмъ новымъ, что печаталось о эпохахъ и лицахъ, его интересовавшихъ. Каждая новая
книга, говорящая о XVIII вѣкѣ и первой половинѣ XIX вѣка, находила въ немъ ревностнаго и старательнаго читателя. До конца жизни
онъ не переставалъ такимъ образомъ учиться и пополнять свои
свѣдѣнія и постоянно радовался, что спорные вопросы уясняются,
что любезное ему прошлое становится все болѣе извѣстнымъ. Такъ,
уже въ послѣдніе мѣсяцы жизни, Бартеневъ съ величайшимъ интересомъ читалъ трудъ великаго князя Николая Михайловича о Александрѣ I (хотя и находилъ въ этой работѣ много отрицательныхъ
чертъ). Точно такъ же живо заинтересовался онъ моей статьей о
Тютчевѣ, предпосланной новому изданію его сочиненій, и тотчасъ
отмѣтилъ въ ней всѣ новыя данныя, разысканный мною. При феноменальной памяти Бартенева, въ значительной мѣрѣ сохраненной

54

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

имъ до конца дней, онъ умѣлъ все вновь обнародованное тотчасъ
связать съ уже извѣстнымъ, поставить, въ своемъ сознаніи, на мѣсто и прочно присоединить къ запасу своихъ знаній.
Ни въ чемъ эта оторванность отъ настоящаго и живая, дѣятельная связь съ прошлымъ не сказывалась у Бартенева такъ ярко,
какъ въ его отношеніи къ поэзіи. Бартеневъ любилъ стихи и чутко
ихъ понималъ (хотя и не писалъ самъ, что соединяется рѣдко); онъ
зналъ наизусть всѣ лучшія вещи Пушкина, Тютчева, кн. Вяземскаго,
Баратынскаго и многихъ другихъ поэтовъ; до послѣднихъ лѣтъ
онъ могъ цитировать наизусть цѣлыя страницы изъ своихъ любимыхъ писателей. Но воспринимать произведенія новыхъ поэтовъ (я
не говорю, конечно, о „модернистахъ") онъ рѣшительно не могъ.
Помню, какъ его сыпъ, нынѣ покойный Юрій П. Бартеневъ, когда
появилась поэма гр. Голенишева Кутузова „На берегу", думалъ обрадовать ею отца. Ю. П. казалось, что чисто-Пушкинскій складъ этой
поэмы долженъ былъ обрадовать стараго поклонника „живой прелести" стиховъ Пушкина. Бартеневъ выслушалъ чтеніе поэмы совершенно равнодушно и отозвался объ ней какимъ-то очень рѣзкимъ
словцомъ, „вздоръ" или что-то въ этомъ родѣ. Между тѣмъ когда
я, около того же времени, разыскала, одно забытое стихотвореніе
Тютчева, Бартеневъ немедленно заучилъ его наизусть и долго нослѣ
повторялъ эти стихи.
Можно сказать, что Бартеневъ въ полной мѣрѣ жилъ въ прошломь. Прошлое съ каждымъ годомъ становилось для него все болѣе близкимъ и живымъ. Не только по феномену, общему для всѣхъ
стариковъ, онъ легко забывал ь событія вчерашняго дня, но помнилъ
ясно то, что случилось тридцать и сорокъ лѣтъ назадъ. Но и то,
что для него самого было стариной и исторіей, онъ видѣлъ въ живыхъ образахъ, какъ бы переживалъ все это. Въ его памяти хранился неистощимый запасъ свѣдѣній о интимной жизни всѣхъ выдающихся людей двухъ послѣднихъ вѣковъ; оігь зналъ семейныя
тайны нѣсколькихъ поколѣній, и это знаніе пополнялъ какимъ-то
особымъ даромл, угадыванія, исторической интуиціи. Иногда, слушая
разсказы Бартенева о какомъ-нибудь событіи, которое, какъ кажется, не могло быть извѣстно никому, кромѣ того единственнаго

ОБЛОМ О К Ъ

СТАРЫХЪ

ПОКОЛѢНІЙ".

55

лица, съ которыми оно произошло, можно было подумать, что это
—фаытазія, произвольный домысли или даже клевета... Но, нѣтъ,
то было именно способностью по одному штриху возсоздавать
полно и въ образахъ цѣлую картину.
Сами Бартеневъ разсказывалъ, что однажды, въ пору, когда онъ
усиленно занимался эпохой Екатерины Великой, ему приснилась сама
императрица. Екатерина подошла къ нему и, грозя пальцемъ, спросила: „И откуда ты это моги узнать?" Бартеневъ (во снѣ) отвѣчалъ: „Какъ же, матушка, а записочку ты изволила написать, не
забыла?" Такъ именно, по одной сохранившейся записочкѣ, они
угадывали цѣлое событіе, во всѣхъ его подробностяхъ. Ему достаточно было одного сухого документа, чтобы ясно представить всю
сцену, и не рази случалось, что позднѣйшія открытія оправдывали
его „угадываніе". То была именно „интуиція историка", особенное
историческое творчество, которыми широко пользовались историки
древности, которое мы еще находимъ у историковъ XVIII вѣка и
у первыхъ историковъ великой революціи, но отъ которой совершенно отказались историки современные, не позволяюіціе себѣ (за
что, впрочемъ, я отнюдь ихъ не виню) высказать ни одного сужденія, не подкрѣпивъ его ссылкой на опредѣленный документъ.
„Душа моя — элизіумъ тѣней", моги смѣло сказать про себя
II. И. Бартеневъ словами своего любимаго поэта. Они продолжали
жить въ наши дни, въ обіценіи съ людьми прошлаго, съ Екатериной Великой, съ Александромъ I, съ Пушкиными, съ ушедшими
изъ жизни друзьями лучшихъ лѣтъ, съ кн. Вяземскими, Хомяковыми, Тютчевыми... Въ ихъ кругу онъ чувствовали себя дома и
какъ на что-то чужое смотрѣлъ на суетливую современность.

3.
Какъ о человѣкѣ исключительномъ, о Бартеневѣ, конечно, будутъ много говорить. Онъ сами, какъ явленіе, былъ не менѣе, а,
межетъ быть, и болѣе интересенъ, чѣмъ его труды. Характеръ оригинальный и самостоятельный, личность сильная и самовластная, онъ

56

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

и многихъ привлекалъ къ себѣ неодолимо, почти плѣнялъ, очаровывалъ, и во многихъ возбуждалъ чувства враждебный, почти негодованіе, почти ненависть. Говорить объ немъ будутъ разное, и на
лицахъ, знавшихъ его, лежитъ обязанность, по возможности, освѣтить его образъ, показать, кѣмъ же и чѣмъ же онъ былъ на самомъ
дѣлѣ.
По громадной разницѣ лѣтъ, rio разницѣ тѣхъ круговъ общества,
въ которыхъ проходила наша жизнь, я, разумѣется, не могъ быть
знакомь съ Бартеневымъ сколько-нибудь „интимно". Но въ теч е т е четырехъ лѣтъ ( 1 8 9 9 — 1 9 0 2 г.) я былъ его помошникомъ rio
изданію „Русскаго Архива", скажемъ—„секретаремъ редакціи", а
„редакція" „Архива" почти сливалась съ семьей Бартенева. Ему помогали въ работѣ дочери, потомъ—внуки; самое помѣщеніе редакціи было въ то же время личной квартирой Бартенева. Волей-неволей многое изъ личной жизни Бартенева проходило передъ моими
глазами. Покинувъ работу въ редакціи „Архива", я нродолжалъ посещать Бартенева, былъ знакомь съ его сыновьями, встрѣчаюсь и
теперь съ ними и съ его внуками. Все это дастъ мнѣ право сказать и свое слово о Бартеневѣ, какъ человѣкѣ.
Безспорно, самостоятельность была основной чертой характера
Бартенева. Подобно тому, какъ онъ въ своемъ „Архивѣ" все стремился сдѣлать самъ, вплоть до чтенія всѣхъ корректуръ, такъ и въ
жизни Бартеневъ любилъ все дѣлать самъ. Я видѣлъ, что онъ входилъ во всѣ мелочи повседневности, любилъ распорядиться всѣмъ,
не хотѣлъ ничего довѣрить другому. Въ этомъ отношеніи онъ напоминалъ императора Николая I, который, какъ извѣстно, требовалъ
для своего утвержденія планы всѣхъ каменныхъ построекъ во всей
имперіи. Эта жажда самостоятельности доходила у Бартенева почти
до чего-то дѣтскаго. Какъ извѣстно, онъ былъ хромъ, ходилъ съ
костылемъ, но, до самыхъ послѣднихъ лѣтъ, всячески старался обходиться всегда безъ чужой помощи. Помню, уронивъ однажды
какой-то предметъ, онъ никому не позволялъ поднять его и, самъ
улыбаясь, возражали: „Нѣтъ, нѣтъ, я, какъ маленькія дѣти, всѣмъ
говорю: я—самъ!" Бывая у меня, Бартеневъ, уже почти 80-лѣтній
старикъ, больной, хромой, никогда не допускали, чтобы его про-

ОБЛОМ О К Ъ

СТАРЫХЪ

ПОКОЛѢНІЙ".

57

вожали: самъ сходилъ съ лѣстницы, самъ нанималъ извозчика, прямо
обижался на всякое содѣйствіе.
Изъ области мелочей ту же самостоятельность Бартеневъ переносилъ и въ болѣе высокія сферы. Онъ признавалъ только свое
правоиисаніе, и оно соблюдалось въ „Русскомъ Архивѣ" всѣ 50
лѣтъ, несмотря на „всякихъ Гротовъ". Онъ слышать не хотѣлъ о
разныхъ „новыхъ" словахъ, которыя, по его мнѣнію, нарушали чистоту русскаго языка, говорилъ и писалъ по-своему, ни за что,
напримѣръ, не хотѣлъ употребить выраженія „редакторъ" и всѣ 50
лѣтъ подписывался подъ книжками своего журнала: „издатель и
составитель
„Русскаго Архива" Петръ Бартеневъ". У него
были свои политическіе взгляды и, если было естественно, что онъ
не могь измѣнить ихъ въ угоду либеральнымъ и демократическимъ
вѣяньямъ новаго времени, то болѣе замѣчательно, что онъ никогда
не отступалъ отъ тѣхъ своихъ воззрѣній, которыя миогимъ изъ
окружаюшихъ его казались слишкомъ свободными и „подрывающими основы". Такъ, въ послѣдніе годы онъ защищалъ передъ
своими собесѣдниками, значеніе и нужность Государственной Думы.
Въ свое время, назначеніе его сына, Ю. П. Бартенева, цензоромъ
было ему скорѣе непріятно. „Я всю жизнь боролся съ цензурой,—
говорилъ мнѣ старикъ,—не для того, чтобы мой сынъ сталъ цензоромъ..." Ничто не могло поколебать установившихся взглядовъ
Бартенева на опредѣленныхъ историческихъ лицъ,—его благоговѣнія передъ „основательницей династіи" Екатериной Великой, его
сужденія о Александрѣ Благословен номъ какъ „прельстителѣ", его
убѣжденія, что „на лирѣ Пушкина не было басовой струны", его
глубокаго негодованія на Бѣлинскаго, и т. д. и т. д.
Самостоятельный во всемъ, Бартеневъ любилъ и свои мнѣнія
высказывать прямо, рѣшительно. Онъ даже любилъ огорошить своего собесѣдника какимъ-нибудь рѣзкимъ сужденіемъ, сказать, почитателю Бѣлинскаго, что Бѣлинскій былъ „извѣстный мерзавецъ",
поклоннику Вагнера,—что „Вагнеръ былъ дуракъ", или, наоборотъ,
стороннику „твердой власти"—что-нибудь очень сильное объ одномъ
изъ ея хранителей... Но при всемъ томъ было въ Бартеневѣ огіредѣленное лукавство,—лучше сказать, ему х о т ѣ л о с ь , чтобы оно

58

ВАЛ EPI Й

ВРЮСОВЪ.

въ немъ было. Самъ себя онъ, вѣроятно, считалъ очень хитрымъ,
умѣюіцимъ обманывать людей, но большею частью эти хитрости
были крайне наивны. Удачнѣе всего удавалось старику прикидываться
просговатымъ, потому что это во многомъ отвѣчало его душѣ. Онъ
могъ говорить вещи крайне наивныя съ такимъ невиннымъ лицомъ,
что неопытный собесѣдникъ обманывался и въ самомъ дѣлѣ готовъ
былъ думать, что „составитель" „Русскаго Архива" такъ простъ.
Особенно любилъ Бартеневъ прикидываться простымъ, когда дѣло
заходило о вопросахъ денежныхъ...
Когда будутъ говорить о Бартеневѣ, нѣкоторые, вѣроятно, рѣшагся сказать и то, что онъ былъ корыстолюбивъ и скуповатъ...
Дѣйствительно, многое могло подать поводъ къ такимъ нареканіямъ. Во всѣхъ мелочахъ обихода Бартеневъ былъ именно скупъ,
не любилъ раскрывать кошелька. У извозчиковъ онъ, когда еще
выѣзжалъ, выторговывалъ пятачки. Въ редакціи, ради экономіи, писали не на „покупной" бумагѣ, а на оборотной сторонѣ корректуръ. Сотрудниками своего журнала Бартеневъ предпочитали не платить ничего и, вѣроятно, „Русскій Архивъ" единственное изданіе,
которое ухитрилось въ XX вѣкѣ платить такіе гонорары, какъ 5 р.,
выданные одному сотруднику за статью, и даже 1 р., выданный другому за какую-то, довольно большую, замѣтку...
Но эта экономность Бартенева почти исключительно была направлена „на огарки свѣчъ". Въ ней тоже было такъ много наивнаго и дѣтскаго, что она, когда съ ней знакомились ближе,
возбуждала добродушную улыбку, а не негодованіе. Напротивъ,
въ болѣе важномъ Бартеневъ, и въ денежныхъ дѣлахъ, оставался
дѣтскн неогіытнымъ. Довольно болыпія суммы проходили черезъ его
руки и утекали неизвѣстно куда. Скупой на копѣйки, Бартеневъ
часто былъ щедръ на сотни и тысячи рублей. Лучшимъ возраженіемъ противъ обвиненія Бартенева въ стяжательности должно служить то, что за 50 лѣтъ трудовой жизни онъ не „стяжалъ" ничего
или почти ничего. Все, что ему удалось все же пріобрѣсти, было
пріобрѣтено болѣе чѣмъ 12-лѣтнимъ трудомъ по изданію „Архива
графовъ Воронцовыхъ". Напротивъ „Русскій Архивъ", несмотря на
правительственную субсидію, не приносилъ своему издателю ничего,

„ОБЛОМОКЪ

СТАРЬІХЪ

ПОКОЛѢНІЙ".

59

скорѣе требовалъ отъ него матеріальныхъ жертвъ, не говоря о неустанной, полувѣковой работѣ... Бартеневъ жнлъ скромно, уединенно, наибольшая роскошь, какую онъ себѣ позволялъ, это —
„по маленькой" въ вистъ (онъ былъ одинъ изъ послѣднихь
# играть
игроковъ въ эту, нынѣ совсѣмъ забытую игру) да держать, въ теченіе одной поры жизни, постояннаго извозчика, необходимаго старику при его хромотѣ.
Остается добавить, что Бартеневъ былъ вполнѣ русскій человѣкъ, любилъ Россію, русскій народъ, вѣрилъ въ его судьбу. Эту
любовь, эту вѣру онъ вынесъ, конечно, изъ славянофильскихъ круговъ, но онѣ были въ его душѣ живыми, дѣйственными. Я уже говорилъ о томъ, какъ онъ избѣгалъ иностранныхъ словъ въ русскомъ
языкѣ, и рѣчь Бартенева, устная и письменная, действительно, была
вполнѣ русская, „ядреная", полная мѣткими словами и самобытными выраженіями. Постоянное обшеніе съ русской исторіей невольно связало его со всѣмъ укладомъ русской жизни, особенно
XVIII и начала XIX вѣка и внушило ему непобѣдимое гіристрастіе
ко всему, въ чемъ „русскій духъ". Онъ радовался, „какъ старый
ловецъ", попавъ на выпуклое, яркое изображеніе старины, отыскавъ
старое письмо, написанное хорошимъ, русскимъ языкомъ, получивъ
старую грамоту, съ самобытными, сильными оборотами рѣчи. Бартеневъ любилъ и умѣлъ говорить съ простыми русскими людьми и
тѣ чувствовали въ немъ близкаго себѣ. Умирая, и по-старчески
упрямо отказываясь отъ совѣтовъ врача (кстати сказать, давняго
друга всей семьи), Бартеневъ попросилъ позвать къ себѣ своего
лакея, Александра, добавивъ слабымъ голосомъ: „Онъ (этотъ Александръ) умнѣе всѣхъ нихъ (т. е. всѣхъ ученыхъ докторовъ)!"

4.
Каково значеніе Бартенева для науки?
Самостоятельно онъ паписалъ не много, и всѣ его работы для
нашего времени значительно устарѣли. Но дѣло Бартенева, какъ издателя, — огромно, и въ этомъ отношеніи его вліяніе на русскую

60

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

науку почти не поддается учету. Въ свой „Архивъ", изъ года въ
годъ, какъ трудолюбивый муравей, онъ тащилъ все новые и новые
матеріалы по русской исторіи и по исторіи русской литературы, и
многое, очень многое, изъ того, что теперь вошло во всеобщій обиходь, впервые появилось на страницахъ его изданія. Бартеневу вѣрили, ему несли цѣлые семейные архивы, наслѣдники Пушкина
именно ему довѣрили впервые опубликовать бумаги великаго поэта,
и трудно назвать ту эпоху русской исторіи за два вѣка, изслѣдователь которой не былъ бы принужденъ обращаться къ „Русскому
Архиву", какъ къ первоисточнику.
Какъ издатель, Бартеневъ принадлежалъ безспорно, не нашей
эпохѣ. Современные методы изслѣдованія и изданія документов!,
были ему чужды. Онъ почнталъ себя вправѣ не только сокращать,
но, порою, даже подновлять печатаемый текстъ. Излишняя заботливость о точности казалось ему „крохоборствомъ". Онъ подсмѣивался
надъ современными издателями былннъ, старающихся сохранить каждый варіантъ стиха. „Пьяная баба рыгнула,—вотъ имъ и варіантъ"—
говорилъ онъ. Однажды, печатая, при нѣкоторомъ моемъ участіи, новое изданіе стиховъ Тютчева, Бартеневъ рѣшительно убѣждалъ меня
исправить одинъ стихъ, представлявшійся ему неудачнымъ. „Издатель долженъ быть другомъ автора", говорилъ онъ, въ свое оправданіе. „Все это — вздоръ", говорилъ онъ въ дртгомъ случаѣ, зачеркивая весь конецъ однихъ мемуаровъ.
Но эти вольности искупались у Бартенева поразительнымъ знаніемъ предмета. На своемь вѣку онъ прочелъ десятки тысячъ писемъ и тысячи мемуаровъ, относящихся къ XVIII и началу XIX вѣка,
и всѣ, самыя интимныя, самыя запутанный огношенія людей тѣхъ
эпохъ были для него совершенно ясны. Онъ зналъ много семейныхъ, и болѣе, чѣмъ семейныхъ, можно сказать, государственныхъ
тайнъ, говорить о которыхъ въ печати было еще неумѣстно. И
очень часто Бартеневъ пользовался формою примѣчаній къ печатаемому тексту, чтобы намекнуть на то, что въ то время было И З В Е СТНО
еще очень немногимъ. Эти коротенькія, иногда въ двѣ-три
строки, примѣчанія, подписанный буквами „П. Б." всегда составляли
лучшее украшеніе „Русскаго Архива". Въ сжатыхъ, но точныхъ

f

„ОБЛОМОКЪ

СТЛРЫХЪ

ПОКОЛѢНІЙ".

61

выраженіяхъ, Бартеневъ разъясняли въ нихъ запутанные вопросы
исторіи, указывали на почти неизвѣстные факты, намекали на событія, еще не преданный гласности. Часто одно маленькое примѣчаніе придавало смысли всему напечатанному документу или было
цѣннѣе цѣлой, помѣіценной въ журналѣ, статьи.
Съ годами цѣнность матеріала, псмѣщаемаго въ „Архивѣ", несомненно, падала. Прежде Бартеневъ умѣлъ зорко слѣдить за судьбами какого-нибудь интереснаго документа, подстерегать его, какъ
охотники дичь, и, наконецъ, поймавъ, цѣпко держать въ своихъ
рукахь. Въ послѣднее время эта цѣпкость его руки ослабла, и не
мало драгоцѣнныхъ матеріаловъ прошло мимо „Архива" только потому, что у его издателя не было ни силъ, ни энергіи, ни средствъ
„охотиться" за ними. Одряхлѣвшій и полу-больной, старики Бартеневъ довольствовался тѣмъ, что само плыло въ его руки; доходило
до того, что онъ цѣлыя книжки наполняли перепечатками. Но до
самыхъ послѣднихъ лѣтъ не было года, чтобъ въ „Русскомъ Архивѣ" не появилось чего-либо особенно замѣчателънаго. Еще въ
тѣ годы, когда я работали въ журналѣ, въ немъ печатался такой
первостепенный матеріалъ, какъ переписка бр. Булгаковыхъ, —лучшее, что существуетъ, для изученія Московскаго и Петербургскаго
общества 10 хъ, 20-хъ и 30-хъ годовъ XIX в.
Наряду съ примѣчаніями Бартенева надо поставили его рецензіи.
Большею частью помѣшенныя внутри „сорочки" (обложки) „Русскаго Архива", краткія, но написанныя необыкновенно живыми,
своеобычными языкомъ, эти рецензіи всегда выражали взглядъ самостоятельный и мѣтко определяли зиаченіе книги. Часто Бартеневъ
пользовался разбираемыми нзданіемъ, лишь какъ исходной точкой,
чтобы высказать свои сужденія о такомъ-то явленіи или событіи.
Тогда рецензіи обращались въ маленькія статьи, касавшіяся лишь
одной стороны предмета, но всегда освѣщавшія его по новому, неожиданно. Бартеневъ не умѣлъ писать незначущихъ словъ; они не
писали ничего, если ему было нечего сказать, и, если онъ брали
перо, это значило, что ему есть что сообщить новаго.
Такими Бартеневъ жили, такими и умеръ, въ смертномъ бреду
спрашивая, „посланы ли корректуры въ типографію". Съ ними можно

62

ВАЛ EPI Й

БРЮСОВЪ.

и должно было не соглашаться, но нельзя было не признать цѣльности его убѣжденій и его личности. „Обломокъ старыхъ поколѣній", онъ принесъ въ нашу жизнь вѣрованія, взгляды и привычки
иного времени. Но онъ не былъ чужимъ и лишнимъ среди насъ.
Онъ продолжалъ дѣлать, по мѣрѣ дарованій, силъ и умѣнія, свое
дѣло,— и дѣло значительное,—продолжалъ учиться и мыслилъ до
послѣдняго дня. Умственные интересы были для него выше всего,
всегда на первомъ планѣ. Мысль была основнымъ свойствомъ Бартенева, и могла угаснуть, и угасла въ немъ, какъ и въ его любимомъ поэтѣ, Тютчевѣ, только вмѣстѣ съ жизнію.
I 9 Г 2.

СОДЕРЖАНІЕ.
Стр.

На похоронахъ Толстого. • і . . •

1

-ЧИослѣдняя работа Врубеля
У
} На „Святомъ Лазарѣ"

13

Р %
І /_/
33
с*) •
49

„Обломокъ старыхъ поколѣній"

Л

^О

Л У У І

Uj

І ^ ь ^ А і Л

..

КАТАЛОГЪ.

К А Т А Л О Г Ъ
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВА

«СКОРПІОНЪ»
I. с т и х и .

Ю. Балтрушайтисъ. З е м п ы я С т у п е н и . Элегіи. M. 1911. Ц. 1 р. 50к.
Ю. Балтрушайтисъ. Г о р н а я Т р о п а . Вторая книга стиховъ. М. 1912.
Ц. 1 р. 25 к.
К. Д. Бальмонтъ. П о л н о е с о б р н н і е с т и х о в ъ.
Т о м ъ I. (Подъ сѣвернымъ Небомъ. Вт. безбрежности. Тишина).
Распроданъ.
Т о м ъ II. (Горящія Зданія). Распроданъ.
Т о м ъ III. (Будемъ какъ Солнце). Изд. 4-е. М. 1912. Ц. 2 р.
Т о м ъ IV. (Только Любовь). Изд. 3-е. М. 1913. Ц. 1 р. 50 к.
Т о м ъ V . (Литургія Красоты). Изд. 2-е. М. 1911. Д. 1 р. 50 к.
Т о м ъ VI. (Фейныя Сказки. Злыя Чары). Изд. 2-е. М. 1911.
Ц. 1 р. 50 к.
Т о м ъ VII. (Жаръ-Итица). Фронтисписъ К. Сомова (хромолитографія). M. 1907. Ц. 2 р.
Т о м ъ VIII. (Зеленый Вертоградъ). Изд. 2-е. М. 1911 .Ц. 1 р. 50 к.
Т о м ъ IX. (Птицы въ воздухѣ). Изд. 2-е. М. 1912. Ц. 1 р. 50 к.
Т о м ъ X. (Хороводь Временъ). М. 1909. Ц. 1 р 20 к.
Валерій Брюсовъ. П у т и и п е р е п у т ь я . Собраніе стиховъ 1892 —
1909 гг.
Т о м ъ I. Стихи 1892 — 1909. гг. (Chefs d'oeuvre. іЧе eum esse.
Tertia" Vigilia). Вторая тысяча. M. 1908. Ц. 2 р.
Т о м ъ И. Стихи 1902—1906 гг. (Urbi et Orbi. Stephanos). Вторая
тысяча. M. 1908. Ц. 2 p.
Т о м ъ III. Стихи 1907-1909 гг. (Всѣ Напѣвы). Вторая тысяча.
M. 1909. Ц. 2 р.
Валерій Брюсовъ. З е р к а л о Т ѣ н е й . Стихи 1909 — 1912 г. Обложка
Д. Митрохина. М. 1912 Д. 2 р.
Ив. Бунинъ. Л и с т о п а д ъ . Стнхотворенія. M. 1905. Д. 60 к. (вм. 1 р.).
Андрей Бѣлый. З о л о т о в ъ Л а з у р и . Первый сборникъ стиховъ.
Обложка Н. Ѳѳофилактова. M. 1904. Д. 2 р.
Поль Верлэнъ. С о б р а н і е с т и х о в ъ . Въ переводѣ Валерія Брюсова.
Съ біографическимъ очеркомъ и 6 портретами. М. 1911. Д. 2 р.
Юрій Верховскій. F а з н ы я с т и х о т в о р е н и я . М. 1908. Д . 80 к .
3. Н. Гнппіусъ. С о б р а н i о с т и х о в ъ . М. 1904. Д . 1 р. 50 к.

Вячеславъ Ивановъ. П р о з р а ч н о с т ь . Вторая книга лирики. Обложка
Н. Ѳеофилактова. M. 1904. Ц. 1 р. 50 к.
Вячеславъ Ивановъ. C o r A r d e n s . Томъ I. (Cor Ardens. Speculum
Speculorum. Эросъ. Золотыя Завѣсы). Фронтнсписъ К. Сомова
(хромолитографія). M. 1911. Ц. 2 p. 40 к.
C o r A r d e n s . Томъ II. (Любовь и Смерть. Rosarium). M. 1912.
Ц. 2 р. Для имѣющихъ I томъ — 1 p. 10 к. (Оба тома вмѣстѣ
3 p. 50 к.)
M. Кузминъ. С ѣ т и. Первая книга стпховъ. Обложка Н. Ѳеофилактова.
M. 1908. Ц. 1 р. 50 к.
М. Кузминъ. О с е н и i я О з е р а . Вторая книга стиховъ. Обложка работы
С. Судейкина. М. 1912. Ц. 1 р. 80 когі.
Ив. Коневсиой. С т и х H и п р о з а . Посмертное собраніе сочиненій съ
портретомъ автора и двумя очерками о его жизни и творчествѣ. Ред. Валерія Брюсова. М. 1904. Ц. 1 р. (вм. 2 р.).
Николай Морозовъ. З в ѣ з д н ы я п ѣ с н и. Съ портретомъ автора и 2 картами звѣзднаго неба. Обложка М. Соломонова. М. 1910. Ц. 1 р 50 к.
Стихи Нелли. Съ посвяіденіемъ Валерія Брюсова. M. 1913. Ц. 50 к.
Ѳедоръ Сологубъ. С о б р а н i е

стиховъ.

М. 1904. Ц . 90 к. ( в м . 1 р. 50 к.).

Оскаръ Уайльдъ. Т ю р е м н а я б а л л а д а . Переводъ К. Д. Бальмонта
Обложка М. Дурнова. М. 1904. Ц. 50 к.
Уольтъ Уитманъ. П о б ѣ г н т р а в ы . Пер. К. Д. Бальмонта. М. 1911.
Ц. 1 р. 90 к.
II. РОМАНЫ И РАЗСКАЗЫ.

Валерій Брюсовъ. З е м н а я О с ь . Разсказы и драматическія сцены.
2-ое дополненное изд. Иллюстрацін и обложка Альберто Мартини (фототипіи). M. 1910. Ц 2 р. 20 к.
Валерій Брюсовъ. H о ч и п д н и. Вторая книга разсказовъ и драматическихъ сценъ. М. 1913. Ц. 1 р. 25 к.
Валерій Брюсовъ. О г н е н н ы й А н г е л ъ. ПовЪсть изъ нѣмецкой
жизни XVI в. Изд. 2-е, дополненное примѣчаніями. У к р а т е нія по гравюрамъ XVI в. М. 1909. Ц. 2 р. 50 к.
Андрей Бѣлый. К у б о к ъ м е т е л е й . 4-я симфонія. Обложка А. Ѳедотова. М. 1908. Ц. 1 р. 50 к.
Кнутъ Гамсунъ. С ь е с т а . Очерки и разсказы. Переводъ съ норвежскаго С. А. Полякова. М. 1900. Ц. 60 к. (вм. 1 р.)
М. Кузминъ. П е р в а я к н и г а р а з с к а з о в ъ. (ІІриключенія Эме
Лебефа- Письма Клары Вальмонъ. Тѣнь Филлиды. Флоръ и
разбойникъ. Рѣгаеніо Анны Мейеръ. Кушетка тети Сони.
Крылья). Обложка по изданію XVIII в. М. 1910. Ц. 1 р. 50 к.
М. Кузминъ. В т о р а я к н и г а р а з с к а з о в ъ . (Подвиги Великаго
Александра. ІІовѣсть объ Елевсиппѣ. Нѣжный Іосифъ). Обложка по изданію XVIII в. M. 1910. Ц. 1 р. 80 к.

M. Кузминъ. Т р е т ь я к н и г а р а з с к а з о в ъ . (Печатается).
Жагадисъ. О б л а к а . Поэма въ прозѣ. Обложка Н. Ѳеофнлактова. M.
1905. Ц. 40 к. (вм. 65 к.).
Эдгаръ По. С о б р а н i е с о ч и н о н i il въ переводѣ К. Д. Бальмонта.
Т о м ъ I. Поэмы, сказки. Изд. 3-е. М. 1912. Ц. 2 р. 20 к.
Т о м ъ II. Разсказы, статьи. Изд.З-е, дополненное. (Печатается).
Т о м ъ III. Страшные разсказы, гротески. М. 1911. Ц. 2 р.
Т о м ъ IV. Необычайный приключенія. M. 1912. Ц. 2 р.
Т о м ъ V. Эврика. Письма. Біографія. M. 1.912. Ц. 2 р.
Ст. Пшибышевскій. С о б р а н і е с о ч и н е н і й .
Книга II. Р г о d o m o m e a . D e p r o f u n d i s. У М о р я .
С ы н ы 3 е м л и (романъ въ 3 частяхъ) и др. ІІереводъ М. Семенова, Е. Троповскаго и С. Полякова. Обложка Е. Надельмана.
М. 1905. Д . 1 р. 50 к. (вм. 2 р . 4 0 к.)
Книга III. Д ѣ т и С а т а н ы . Романъ въ 4 ч. Обложка Н. Ѳеофилактова. М. 1906. Ц . 90 к. (вм. 1 р. 30 к.)
Книга IV. З а у п о к о й н а я м е с с а . В ъ ч а с ъ ч у д а . Гор о д и с м е р т и . П о э м ы в ъ п р о з ѣ. Переводи М. Семенова
и Е. Троповскаго. Обложка Фидуса. М. 1906. Ц. 60 к. (вм. 1 р.).
Ст. Пшнбышевскій. С ы н ы З е м л и . Романъ. ПереводиЕ. Троповскаго.
М. 1905. Ц. 20 к. (вм. 50 к.)
Ѳедоръ Сологубъ. Ж а л о С м е р т и . Разсказы. М. 1905. Ц. 90 к. (вм.
1 р. 50 к.).
III. ДРАМЫ.

Змидь Верхарнъ. Е л е н а С п а р т а н с к а я. Трагедія. Единственный
авторизованный переводи (съ рукописи) Балерія Брюсова. Съ
портретомъ Верхарна. М. 1909. Ц. 80 к.
Кнутъ Гамсунъ. Д р а м а ж и з н и . Переводи съ норвежскаго С. А.
Полякова. Изд. 3-е. М. 1909. Ц. 30 к. (вм. 50 к.)
Зигмунтъ Красинскій. Н е б о ж е с т в е н н а я к о м е д i я. ІІер. А. Куреинскаго. Изд. 2-е. Съ портретомъ 3. Красинскаго. М. 1906.
Ц. 30 к. (вм. 60 к.)
Л. Зиновьева-Аннибалъ. К о л ь ц а . Драма въ 3-хъ дѣйств. ІІрѳдисл.
Вяч. Иванова. Обложка Н. Ѳѳофилактова. M. 1904. Ц. 1 р. 80 кШардь ванъ-Дербергъ.

И а н ъ.

Они

п о ч у я л и. М-11 е К о с и - С ѣ н о.

С к а з к и . Нереводъ С. А. Полякова. Съ иллюстраціями H.
Ѳеофилактова. M. 1903. Ц. 1 p.
Шарль ванъ-Лербергъ. О н и п о ч у я л и . М-11 е К о с н - С ѣ н о . Нереводъ
С. А. Полякова. Ц. 40 к.
Морисъ Мэтерлиниъ. С т и х и. И е л л е а с ъ и M е л н з а н д а . П е р е в о д и

Валерія Брюсова. Съ 3 портретами М. Мэтерлинка и статьей
о его жизни и творчествѣ. M. 1905. Ц. 1 р.
Ст. Пшибышевскій. В ѣ ч н а я с к а з к а . Пер. Е. Троповскаго. Обложка
Брунеллески. М. 1907. Д. 60 к. (вм. 1 р.)

Оскаръ Уайльдъ. Ф л о р е н т и н е к а я
Трагедія.
Единственный
авторизованный переводъ (съ рукописи) М. Ликіардопуло и
А. Курсинскаго. Съ 3 портретами О. Уайльда. М. 1907. Ц. 80 к.
Артуръ Шницлеръ. З е л е н ы й п о п у г а й . Трилогія („Парацельсъ",
„Подруга", „Зеленый попугай".) Перев- съ нѣмецкаго. M. 190U.
Ц. 30 к. (вм. 60 к.)
IV. ИСТОРІЯ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСКУССТВЪ, ПУТЕШЕСТВІЯ и т. д.

К. Д. Бальмонтъ. З м ѣ и н ы е ц в ѣ т ы . ІІутевыя письма изъ Мексики
Съ 43 рис. М. 1910. Ц. 3 р. Т о ж е —безъ рисунковъ. Ц. 2 р.
V Обри Бердслей. Содержаніе: Р о б е р т ъ Р о с с ъ . Обри Бердслей. Монографія. — А р т у р ъ С и м о н с ъ. Обри Бердслей. Монографія.
—О б р и Б е р д с л е й . Венера и Тангейзеръ. Романтическая
новелла.—О б р и Б е р д с л е й. Стихи. Застольная болтовня.
Избранный мѣста изъ пнеемъ. — Подробная нконографія и
бнбліографія. —ІІримѣчанія. — Портреты, автопортреты, карикатуры. — Воспроизвѳденія рисунковъ (около 40) 0. Бердслея черныхъ и въ краскахъ. Авторизованный переводъ съ
англійскаго M. Л и к i а р д о п у л о. М. 1912. Ц. 3 руб.
Н. Брюсова. В р е м е н н о е и п р о с т р а н с т в е н н о е с т р о е н і ѳ
ф о р м ы . М. 1911. Ц. 40 к .
Валѳрій Брюсовъ. Л и ц е й с к і е с т и х и П у ш к и н а . Къ критикѣ
текста. М. 1907 г . Ц. 1 р.
Валерій Брюсовъ. Д а л е к і е и б л и з к і е . Статьи и замѣткн о русскихъ иоэтахъ отъ Тютчева до нашихъ дней. М. 1912. Ц. 2 р.
Валерій Брюсовъ. З а м о и м ъ

^

о к н о м ъ . И з ъ воспоминаній, M. 1913.

Ц. 50 к.
В. Ландсбергъ. Д о л о й Г а у п т м а н а ! Переводъ съ нѣмецкаго M.
Семенова. M. 1902. Ц. 40 к. (вм. 70 к.)
Н. Лернеръ. Т р у д ы и д н и А. С. П у ш к и н а . Хронологическія
данныя жизни Пушкина. М. 1903. Ц. 60 к. (вм. 1 р.)
Письма Пушкина и къ Пушкину. Новые матеріалы. Редакція и примѣчанія Валерія Брюсова. Приложены факсимиле рисунковъ и
рукописей А. Пушкина. М. 1903. Ц. 90 к. (вм. 1 р. 50 к.)
Артуръ Рансоиъ. О с к а р ъ У а й л ь д ъ . Характеристика. Авторизованный переводъ съ рукописи М. Ликіардопуло. Съ предисловіемъ для русскаго нзданія Роберта Росса и съ неизданны.мъ
портретомъ О. Уайльда. (Печатается.)
V. АЛЬМАНАХИ.

Скверные цвкты на 1901 г. Стихи, разсказы, статьи. Обложка К. Сомова.
М. 1901. Ц. 60 к. (вм. 1 р. 50 к.)
Скверные цвкты на 1902 г. Стихи, разсказы, статьи. Обложка К. Сомова. М. 1902. Ц. 80 к. (вм. 2 р.)

Сѣверные цвѣты. Альманахи за три года—1901, 1902, 1903 гг. Большой
томъ свыше 600 стр. Стихи, разсказы, статьи К- Д. Бальмонта,
Балерія Брюсова, 3. Гиппіусъ, M. Лохвицкой, Д. Мережковскаго, Н. Минскаго, В. Розанова, I i Случепскаго, I i Фофанова,
А. Чехова и др. Письма: А. С. Пушкина, Ѳ. Тютчева, И. С.
Тургенева, А. Фета, Вл. Соловьева, Н. Некрасова и др. Виньетки и заставки I i Сомова, Л. Бакста, М. Волошина и др. Обложка В. Борисова-Мусатова. М. 1904. Ц. 3 р.
СЬверныо цвѣты Асснрійскіѳ н а 1904 — 5 гг. Роскошное

и з д а н і е . Содер-

жаніе: „Три расцвѣта", драма К. Д. Бальмонта. „Земля", сцены
изъ будущихъ временъ Валерія Брюсова. „Танталъ", трагедія
Вяч. Иванова. Стихи и разсказы С. Соловьева, Макса Волошина, Ѳ. Сологуба, Н. Минскаго, 3. Гиппіусъ, M. Криницкаго,
10. Череды, Л. Зиновьевой-Аннибалъ и др. Обложка и всЕ
украшенія H. Ѳеофилактова. M. 1905. Ц. 3 p.
Сѣверные цвѣты на 1911 годъ. Содержаніе: „Забытыя сокровища",
очеркъ К. Бальмонта, „Голландка Лиза", комедія M. Кузмина,
„Подъ Павловымъ щнтомъ", разсказъ Б. Садовского, „Аполлонъ
и мышь", статья M. Волошина, „Шумъ смерти", разсказъ 3 .
Гиппіусъ, „Подземное жилище", поэма Валерія Брюсова, „Семь
земныхъ еоблазновъ", главы изъ романа Валерія Брюсова, стихи
3. Гиппіусъ, Ю. Балтрушайтиса, Н. Гумилева, Д. Навашина,
Валерія Брюсова. Обложка К. Сомова. М. 191). Ц. 1 р. 50 к.
VI. А/ІЬБОІИЪ.
H. ѲеоФилактовъ.
ЦВЕТНОЙ

и

66 р и с у н к о в ъ (исполненныхъ фототиніей,
М Н О Г О Ц В Е Т Н О Й автотппіей). M. 1908. Ц. 3 р.

ОДНО-

VII. МУЗЫКА.

К у р а н т ы Л ю б в и . Слова и музыка М. Кузмина. 30 стр. текста-Р
70 стр. нотъ. Восемь рисунковъ (во всю страницу) С. Судейкина и Н. Ѳеофилактова (фототипіи и литографіи). M. 1910.
Ц. 3 p.
VIII. „ВЕСЫ".

Ежемѣсячникъ иснусствъ к литературы. Шесть л ѣ т ъ изданія (1904—1909),
72 AsA?, свыше 7000 страницъ текста большого формата съ
рисунками (черными и въ краскахъ), заставками и концовками
извЕстныхъ русскихъ и иностранныхъ художниковъ. Въ „ВЕсахъ" напечатаны стихи, повѣсти, разсказы, драмы, статьи,
письма, воспоминанія русскихъ и иностранныхъ писателей:
Ренэ Аркоса, С- Ауслендера, Ю. Балтрушайтиса, К. Д. Бальмонта, Е. Баратынскаго, 0. Бердетта, А. Блока, Валерія Брю-

сова, Андрея Бѣлаго, M. Б о л о т и н а , Эмиля Верхарна, 3. Гнппіусъ, Ренэ Гиля, Ж. дѳ Гурмона, С. Городецкаго, В. Гофмана.
Н. Гумилева, И. Грабаря, В. Жуксвскаго, Вяч. Иванова, В.
К а л л а т а , М. Кальвокорессн, Антона Крайняго, А. Кондратьева, М. Кузмина, Н. Лернера, М. Ликіардопуло, Д. Мережковскаго. В. Морфила, Н. Минскаго, Дж. Папини, С. Полякова, А.
С- Пушкина, Ст. Іішибышевскаго, А. Ремизова, В. Розанова,
Р. Росса, И. Рукавишникова, Б . Садовского, Вл. Соловьева, С.
Соловьева, Ѳ. Сологуба, Е. Тарасова, гр. А. Н. Толстого, Оск а р а Уайльда, К. Чуковскаго, Г. Пулкова, Эллиса, И. Эттингера и мн. др. Въ „Вѣсахъ", воспроизведены (въ одну и нѣсколько красокъ), картины, рисунки, заставки и концовки слѣдующихъ художннковъ: А. Арапова, Л. Бакста, В. БорисоваМусатова, М. Врубеля, В. Дриттенпрейса, 0. Гиліа, К. Вальзера, А. дѳ Каролисъ, Р. Костетти, Фр. Кристофа, H. Крымова,
M. Ларіонова, II. Левитана, Павла Кузнецова, А. Мартини, В.
Миліоти, Л. Пастернака, О. Рэдона, Н. Рериха, Т. ванъ Риссельберга, А. Рувейра, Н. Сапунова, К. Сомова, Т. СтерждъМура, С. Судейкина, M. ІІІестѳркина, Фидуса, К. Юона, Г. Якулова, Н. Ѳеофилактова и мн. др.
Значительная часть матеріала, обнародованнаго въ „Вбсахъ", нигдѣ
не перепечатана.

Цѣна полнаго комплекта „Вѣсовъ" за всѣ шесть л ѣ т ъ изданія
—40 руб. безъ пересылки. Отдѣльныѳ годовые комплекты: 1904. 1905
и 1906 — но 6 руб. безь пересылки, 1908, 1909—по 7 руб. безъ пересылки. Комплектъ з а 1904, 1905, 1906, 1908 и 1909 гг. (безъ 1907 г.)—
27 руб., безъ пересылки; 1907 г. отдѣльно не продается. Пересылка но
дѣйствительной стоимости. Издательство сохраняетъ за собою право
повысить указанный цѣны но мѣрѣ нзрасходованія комплектовъ.
Всѣ, выгшсываюіціе непосредственно изъ склада, пользуются
пересылкой з а счетъ книгоиздательства, за исклгоченіемъ т ѣ х ъ
изданій, на которыя цѣна понижена и 2-й части „Cor Ardens* Вячеслава Иванова, получаемой по талону. Деньги, прнчитающіяся за
заказываемый изданія, просятъ высылать впередъ — при з а к а з ѣ .
При выпискѣ наложенннымъ платежомъ расходы по наложенію платежа принимаютъ на себя гг. заказчики.
Адресъ конторы книгоиздательства „Скорпіонъ": Москва, Театральная пл., д. Метрополь, нв. 23 (телефонъ 50-89). Изданія к-ва „Скорпіонъ" можно также получать въ книжномъ складѣ „Комиссіонеръ",
Петербургъ, Садовая, 18.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

«МУСАГЕТЪ».
Москва, ІТречистенскій бульв..
д. 31, кв. 9.

V

Андрей БЬлый. С и м в о л и з м ъ . Книга статей. М. 1910. Ц. 3 р.
Андрей Бѣлый. А р а б е с к и . Книга статей. М. 1911. Ц. 2 р. 50 к.
Андрей БЬлый. Т р а г е д і я т в о р ч е с т в а . (Достосвскій и Толстой).
М. 1912. Ц. 40 к.
иВячеславъ Ивановъ. Э л л и н с к а я р е л и г і я с т р а д а ю щ а г о
Б о г а . Опытъ религіозно-исторической характеристики. (Печатается).
Вячеславъ Ивановъ. Б о р о з д ы и м е ж и . Вторая книга статей. (Готовится.)
А / ВОЛЬФИНГЪ. М о д е р н и з м ъ
и м у з ы к а . Книга статей. М. 1911.
Ц 2 р.
Эллисъ. Р у с с к i е с и м в о л и с т ы . М. 1910. Ц. 2 р.
і/ Борисъ Садовской. Р у с с к а я
К а м е н а . Книга статей. М. 1910
Ц. 1 р. 50 к.
С. Дурылинъ Р н х а р д ъ Б а г н с р ъ и Р о с с і я . (Печатается).
Леонардо да Винчи. Т р а к т а т ъ о ж и в о п и с и . Переводъ и вступительная статья М. С. Сергѣева. (Готовится).
Гете. Т е а т р а л ь н о е п р и з в а н і е В и л ь г е л ь м а M е й с т е р а(Wilhelm Meisters Teatraliche Sendung). Нрееводъ первоначальной редакціи романа „.Ученическіѳ годы Вильгельма Мейстѳра", найденной въ 1910 году въ рукописяхъ ІПультгеса. Предисловие перваго издателя Гарри Мѳйнка. Приложеніе: I. Сводъ
отзывовъ Гете о своемъ романѣ. И. Выдержки изъ писемъ
Шиллера о „Вильгельмѣ Мейстерѣ". (Готовится).
АДОЛЬФЪ
Глльдебрантъ. П р о б л е м а ф о р м ы в ъ
изобразительн ы х ъ и с к у с с т в а х ъ. Переводъ подъ ред. Г. А. Гачинскаго. (Печатается.)
Хаустонъ Стюартъ Чемберленъ. Арійское м і р о с о з ѳ р ц а н і е .

(Печатается).

Орсье. А г р и п г і а Н е т т е с г е й м с к і й . Критико-біографическій очеркъ. Переводъ подъ редакціей и съ дополненіями
Валерія Брюсова. Съ портретомъ. (Печатается).

ЖозеФъ

Павлинъ

изъ Пелы.

Э в х а р и с т и к он ъ

Богу.

Автобіографія

не-

удачника V вѣка. Переводъ въ стихахъ размѣромъ подлинника
Валерія Брюсова. (Готовится.)

Провансальскіе лирики XII и ХШ вѣковъ. Переводъ H. П. Киселева. T. I.
Переводы. T. II. Комментарии (Готовится.)
ѵ/ Иполитъ Тэнъ. Н а п о л е о н ъ Б о н а п а р т ъ. Переводъ О. К. Синцовой. Съ портретомъ. M. 1912. Ц. 80 к.
Фридрихъ Шлегель. Л ю ц и н д а. Съ прнложеніемъ писемъ Шлейермахера. Переводъ и вступительная статья Ѳ. А. Степпуна.
(Готовится).
Пауль Дейссенъ. В е д а н т а и II л а т о н ъ въ свѣтѣ Кантовой философии Пер. Mux. Сизова. М. 19П! Ц. 49 к.
Шарль Бодлэръ. С т и х о т в о р е ц і я в ъ п р о з ѣ . Переводъ Эллиса.
М. 1Э10. Ц. L р.
V Антологія. К н и г а с т и х о в ъ . Москва. 1911. Ц. 2 р.
Александръ Блокъ. Собраніе стнхотвореній въ трехъ книгахъ.
Книга первая. С т и х и о П р е к р а с н о й Д а м ѣ . Изданіе
2-е, исправленное и дополненное. М. 1911. Ц. 2 р.
Книга вторая. Н е ч а я н н а я Р а д о с т ь . М. 1912. Ц. 1 р. 50 к.
Книга третья. С н ѣ ж н а я Н о ч ь. Изданіе 2-е. M. 1912. Ц-.Jl р.50к.
Александръ Блокъ. Н о ч н ы е Ч а с ы . Четвертый сборникъ стиховъ.
1908-1910. М. 1911. Д. 1 р.
3. Н. Гиппіусъ. С о б р а н і е с т и х о в ъ . Книга вторая. М. 1910. Ц. 1 р.
ѵ/ Сергѣй Соловьевъ. А п р ѣ л ь . Книга стиховъ. М. 1910. Д. 2 р.
Сергѣй Солопьевъ. Д в ѣ т н и к ъ ц а р е в н ы . Третья книга стиховъ.
V
М. 1913. Д. 1 р. 25 к.
Эллисъ. S t i g m a t a . Книга стиховъ. М. 1911. Д. 2 р.
„Аогосъ" Русское изданіе международна™ ежегодника по философіи
культуры. 1910 г. К н и г а п е р в а я . М. 1910. Д. 2 р.
\„Логосъ". К н и г а в т о р а я . М. 1910. Д. 2 р.
V „Логосъ". 1911 г. К н и г а п е р в а я . М. 1911, Д. 2 руб.
ѵ „Логосъ" 1911—12 г. К н и г а в т о р а я и т р е т ь я . Д. 2 р. 50 к.
^УІогосъ". К н и г а п е р в а я и в т о р а я 1912—13 г. Д. 2 р. 50 к.

Изданія «Орфей».
Яковъ Беме. A u r o r a и л и У т р е н н я я З а р я в ъ в о с х о ж д е н i и. Переводъ Алексѣя Ііетровскаго. (Готовится).
Гимны ОрФея. Переводъ Владиміра Нилендера, (Готовится).
Гераклитъ ЕФесскій. Ф р а г м е н т ы . Переводъ Владиміра Нилендера.
М. 1910. Д. 1 р.
Рэйсбрукъ Удивительный. О д ѣ я н i е д у х о в н а г о б р а к а . Вступительная с т а т ь я Мориса Мэтерлинка. Переводъ Михаила Сизова. М. 1910. Д. 2 р.
Рихардъ Вагнеръ. II а р с и ф а л ь. Переводъ Эллиса. (Готовится).
Лира Новалиса въ переложеніи В я ч е с л а в а И в а н о в а . (.Готовится).
Мейстеръ Эккартъ. П р о п о в ѣ д и . Переводъ M. В. СабашниковойМ. 1912. Д. 3 р.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО
«АЛЫДЮНА».
Москва, Пречистенскій
д. 31, кв. 9.

V
\/

ѵ

*

бульв.,

Андрей БЬлый. Л у г ъ з е л е н ы й . Кннга статей. (Лугъ зеленый.—
Символизмъ.—Сммволизмъ и современное русское и с к у с с т в о Настоящее и будущее русской литературы.—Гоголь.—Чеховъ. —
Мѳрвйсковскій.—Сологубъ.—Брюсовъ.— Бальмонтъ.— Апокалиисисъ въ русской поэзіи). M. 1910. Ц. 1 р.
3. Н. Гиппіусъ. Л у н н ы е м у р а в ь и . Книга разсказовъ. (Лунные
муравьи.--Онъ бѣлый.—Женское.—Былъ и такой.—Увѣренная— Дверь. — Застѣнный. — Нѣтъ возврата. — Земля и Богъ. —
Ириказчнкъ.—Подслушанный слова). М. 1912. Ц. 1 р.
СергЬй Кіычковъ. П ѣ с н и. Печаль-Радость, Лада, Бова. М. 1911.
Ц. 75 к.
М. Кузминъ. Н о в ы й Р о л л а . Поэма. Иллюстрации Н. Сапунова.
(Готовится).
Борисъ Садовской. У з о р ъ ч у г у н н ы й. Разсказы. (Черты изъ жизни
моей. — Д в ѣ главы изъ неизданныхъ записокъ. — 1 Іетербургская ворожея.— Праздничный день поручика Матрадурова. —
Погибшій пловецъ.—Сынъ бѣлокаменной Москвы.—Изъ бумаги
князя Г.) М. 1910. Ц. 1 р.
Юрій Сидоровъ. С т и х о т в о р е н і я . Вступительный статьи А. Б ѣ л а г о , Б. С а д о в с к о г о , С. С о л о в ь е в а . Рисѵнокъ О. И.
М и х а й л о в о й . Украгаенія А. А. А р а п о в а . М. 1910. Ц. 1 р.
Владимиръ Соловьевъ. Стихотворенія. Изд. 6-е, дополненное. (Печатается): 1
Любовь Столица. Л а д а . Пѣсенникъ. Обложка С. Коненкова. Надписи
и украшенія А. Арапова. М. 1912. Ц. 1 р. 25 к.
М. Шагинянъ. О б л а ж е н с т в ѣ и м у щ а г о. (Поэзія 3. H. Гиппіусъ.)
M. 1912. Ц. 40 к.
Внадимиръ Эльснеръ. В ы б о р ъ П а р и с а . Первая книга стиховъ.
М- 1913. Ц. 1 р.
Владимиръ Эльснеръ.

II у р п у р ъ К и ѳ е р ы. Эротика.

Иллюстраціи

H. Миліоти, M. Сарьяна, Г. Якулова. (Печатается).
Листки изъ утраченнаго альбома. Е л и з а в е т ы

Н и к о л а е в н ы

Уша-

к о в о й . Факсимильное изданіе рукописи. Стихотворенія А. С.
Пушкина, кн. II. А. Вяземскаго, Н. Д. Иванчина-Писарева,

кн. 11. И. Шаликова, А. Башилова, безъ подписи сочинителя
карандашный рисунокъ А. С. Пушкина. (Печатается).
А. С. Пушкинъ. С у ж д е н і я о в с е м і р н о й л и т е р а т у р ѣ собранный систематически подъ редакціей и съ присловіѳмъ
В а л е р і я Б р ю с о в а . і Готовится).
Барбэ д'Оревильи. Д е н д и з м ъ и Д ж о р д ж ъ Б р о м м е л ь . Вступительная статья М. К у з м и н а. Переводъ М. А. Ііетровскаго.
М. 1912. Ц. 1 р. 50 к.
Поль Верлэнъ. З а п и с к и в д о в ц а . Вступительная статья В а л ер і я Б р ю с о в а . Переводъ С. Я. Р у б а н о в и ч а . Портретъ.
Верлэна работы Н. Г о н ч а р о в о й . Рисунки Валлотона, ПВерлэна, Казальса, Коля и др. М. 1910. Ц. 1 р.
Ренэ Гиль. Н а у ч н а я п о э з і я . О ц ѣ л я х ъ и задачахъ искусства.
Переводъ Н. Львовой, подъ ред. и съ предисловіемъ В а л е р i я
Б р ю с о в а . (Печатается).
V Іоаннъ Секундъ. П о ц ѣ л у и . Переводъ съ латинскаго въ стихахъ
С е р г ѣ я С о л о в ь е в а . (Готовится).
Маріэтта Шагинякъ. О r i e n t a l i a . Стихи. M. 1913. Ц. 75 к.
Э. Т. А. Гофманъ. Золотой горшокъ. Переводъ и предисловіе Владимира Соловьева. Съ автопортретомъ. М. 1913. Ц 1 р.
Юліанъ Анисимовъ. О б и т е л ь . Стихи. М. 1913. Ц . 1 р.

Н. Львова. С т а р а я

с к а з к а . Первая книга стиховъ. М. 1913. Ц. 1 р.