/
Автор: Бобуэн де Куртенэ И.А.
Теги: лингвистика французская литература переводная литература академия наук ссср
Год: 1963
Текст
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОТДЕЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА
И.А.БОДУЭН
де КУРТЕ НЭ
ИЗБРАННЫЕ
ТРУДЫ
ПО ОБЩЕМУ
ЯЗЫКОЗНАНИЮ
Том 1
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
Москва 19 6 3
Редакционная коллегия:
член-корр. АН СССР С. Г, БАРХУДАРОВ (ответственный редактор),
Е. А. БОК АР ЕВ, Б. В. ГОРИУНГ, М. В. ПАНОВ,
А. А. РЕФОРМАТСКИЙ
Составители:
В.П.ГРИГОРЬЕВ, А.А.ЛЕОНТЬЕВ
Вступительные статьи
действ, члена АН СССР В. В. ВИНОГРАДОВА
и действ, члена Польской академии наук В. ДОРОШЕВСКОГО
ВВЕДЕНИЕ
Настоящее издание «Избранных трудов по общему
языкознанию» выдающегося польско-русского лингвиста,
члена-корреспондента Академии наук Ивана Александровича Бодуэна де Куртенэ
A845—1929), подготовленное к печати Институтом языкознания
и Институтом русского языка АН СССР, состоит из двух томов
и включает в общей сложности 52 работы.
В последние годы интерес к научному наследию Бодуэна как
у нас, так и за рубежом значительно возрос. Выпущен сборник
статей о Бодуэне, включающий также библиографию его работ.
В различных журналах и сборниках появился ряд статей, в
которых рассматриваются отдельные стороны научной деятельности
Бодуэна в свете лингвистической науки сегодняшнего дня: Бо-
дуэн как русист, как украиновед, как полонист; как фонетист,
как диалектолог, как этимолог и т. д.
Историки лингвистики обратились к разработке и публикации
писем Бодуэна к современникам, представляющих, какнеоднократно
отмечалось, поистине неоценимый научный и
научно-библиографический интерес. Впереди еще много работы: «бодуэнистика»
делает только первые шаги.
Несмотря на очевидпую важность работ Бодуэна для
современной науки, они до настоящего времени остаются
малодоступными широкому читателю, так как разбросаны по самым
различным изданиям, зачастую не имеющим прямого отношения к
лингвистике, и к тому же публиковались чуть ли не на десяти языках.
Полного собрания работ Бодуэна нет ни в одном
книгохранилище СССР, а вероятнее всего, и ни в одном книгохранилище мира.
Этим и вызвано появление настоящего двухтомника, хотя бы
частично удовлетворяющего потребность в переиздании работ
Бодуэна.
При составлении данного издания было учтено пожелание,
высказанное самим И. А. Бодуэном де Куртенэ во введении к
сборнику его статей1 и повторенное акад. Л. В. Щербой в его
известной статье «И. А. Бодуэн де Куртенэ и его значение в науке
lJ. В audouin d e Courtenay. Szkice j^zykoznawcze. War-
szawa, 1904, стр. VI.
1* 3
о языке»2: не гонясь за исчерпывающей полнотой, издать
«выбранные места» из произведений Бодуэна, сохранившие актуальность
для современной теоретической лингвистики. Поэтому
значительная часть работ B4 из 52) воспроизведена не полностью,
а с сокращениями или в отрывках. Сокращению подверглись
в основном те части работ Бодуэна, которые либо заведомо
устарели, либо дублируются другими работами, представляющими
больший интерес и вошедшими в настоящее издание, либо,
наконец, содержат отягощающий изложение иллюстративный
материал. Все сокращения обозначены знаком <(.¦.>.
24 работы переведены специально для данного издания с
польского, немецкого и французского языков. В переводе
принимали участие Л. Е. Бокарева, Б. В. Горнунг, А. А. Леонтьев,
В. В. Лопатин, С. К. Пожарицкая, К. Г. Филонова, Г. С. Цвейг
и др. Особенно много сделал для выхода в свет «Избранных
трудов» Бодуэна Генрих Соломонович Цвейг, которому редколлегия
и составители приносят сердечную благодарность.
Две работы -(«Август Шлейхер» и «Знаки препинаниям)
публикуются впервые по рукописям, хранящимся в Архиве АН СССР
(Ленинград).
Изданию предпосланы вступительные статьи акад. В. В.
Виноградова и действительного члена Польской академии наук,
ученика И. А. Бодуэна де Куртенэ, известного лингвиста Вит. До-
t рошевского. Работы Бодуэна печатаются в хронологической
последовательности публикаций (кроме нескольких особо
оговоренных случаев).
В настоящее издание не вошли некоторые работы Бодуэна,
представляющие общелингвистическяй интерес, но по объему
оказавшиеся неподходящими для двухтомника. Мы имеем в виду
«Историю языкознания» и «Психологическую характеристику
польского языка» и «Сборник задач по введению в языковедение».
Не вошли в издание также письма Бодуэна. Все эти материалы
мы надеемся в будущем опубликовать отдельным томом.
Основной научно-библиографический аппарат издания
сосредоточен в конце второго тома. Он включает: а) предметный
указатель; б) именной указатель; в) алфавитный указатель основных
работ И. А. Бодуэна де Куртенэ, в том числе не вошедших в
настоящее издание; г) список основных работ об И. А. Бодуэне де
Куртенэ; д) список рукописных материалов И. А. Бодуэна де
Куртенэ, хранящихся в архивах Советского Союза, а также
имеющиеся в распоряжении редколлегии сведения о наличии таких
материалов в архивах зарубежных стран. Кроме того, в конце
каждого тома помещен краткий библиографический комментарий
к работам, напечатанным в этом томе, и перевод иноязычных
текстов.
2 «Русский язык в школе», 1940, № 4, стр. 88.
В вопросе о транскрипции мы следуем, как правило, за Бо-
дуэном; принятая им для польского языка транскрипция описана
во втором томе настоящего издания (см. введение к нему).
Орфография русских текстов и примеров максимально приближена
к современной; сохранены, однако, некоторые специфичные для
Бодуэна написания терминов. Пунктуация всюду изменена на
современную. Библиографические сноски даются в том виде, как они
даны у самого Бодуэна.
Мы не имеем, к сожалению, возможности перечислить здесь
имена всех, кто содействовал подготовке и напечатанию
«Избранных трудов». Упомянем поэтому лишь тех, без чьей помощи и
поддержки «Избранные труды», вероятно, вообще не смогли бы
выйти в свет. Это С. И. Бернштейн, В. В. Виноградов, Т. А. Ка-
балова, В.«В. Лопатин, Э. А. Макаев, М. И. Матусевич, В, С. Ми-
навичев, Т. В. Пекарская, Н. И. Толстой, Б. С. Шварцкопф.
Редколлегия
Составители
И. А. БОДУЭН ДЕ КУРТЕНЭ
В. В. Виноградов
1
Есть имена ученых, входящие в историю отечественной науки
разных стран. TaKQBbi у нас, например, в области
славяноведения — Потебня, Ягич, Бодуэн де Куртенэ. Уже сама по себе
оценка деятельности таких ученых с разных
национально-исторических точек зрения, в аспекте истории разных национальных
культур и разных национальных путей развития той или иной
сферы научного знания представляет большой исторический и
теоретический интерес. Такой подход не только допустим и
законен, но он уже и осуществляется по отношению к Бодуэну де
Куртенэ в русской и польской историографии. Но историческую
роль ученых столь широкого диапазона, такой
интернациональной ориентации, как Бодуэн де Куртенэ, следует рассматривать
и в плане развития мирового языкознания и мировой
филологической науки. Об этом так писал акад. Л. В. Щерба в некрологе
И. А. Бодуэна де Куртенэ: «Действительно, нельзя сказать,
науке какого народа принадлежит его деятельность. Он работал
среди русских, поляков, немцев (в Дерпте), писал по-польски,
по-русски, по-словински, по-чешски, по-немецки, по-французски,
по-итальянски, по-литовски» Ч
И. А. Бодуэн де Куртенэ вступил на научное поприще в ту
эпоху (середина 60-х—70-е годы XIX в.), когда в области
гуманитарных наук старого филологического цикла происходила
сложная дифференциация. Еще Штейнталь в своем труде
«Грамматика, логика и психология» A855) выдвинул положение, что ни
один факт не может быть исключительным достоянием
какой-нибудь отдельной научной дисциплины и — обратно — что каждая
наука имеет право подвергать любой факт самому детальному
изучению со своей специальной точки зрения. Это значит, что
1 Л. В. Щерба. Ц. А. Бодуэн де Куртевэ. (Некролог). — ИОРЯС,
т. 3, кн. 1, 1930, стр. 314.
рациональная классификация наук не может непосредственно
опираться на различия явлений, так как одно и то же явление
может быть объектом целого ряда наук (хотя бы язык или речь,
письменность или литература и т. д.). Критерием и вместе с тем
формой классификации наук должно быть их деление как по
признакам, отвлекаемым от явления, так и по целям этого отвлечения,
т. е. по явлению и методу, при помощи которого оно
рассматривается.
В сфере языкознания тогда ярко выступили противоречия
между тремя точками зрения на язык как объект научного
познания: естественно-научной, психологической, отчасти и
генетической и исторической, которая была связана с проекционным или
«наивно-проекционным методом» (как выразился проф. Б. Ки-
стяковский в своей книге «Социальные науки и право») в его
сравнительном обличье. Таким образом, перед Бодуэном де Куртенэ
прежде всего возникла задача установления понятия о языке
согласно требованиям научного познания. Близкий к Бодуэну де
Куртенэ по некоторым теоретическим воззрениям в сфере научной
методологии проф. Л. И. Петражицкий в своем «Введении в
изучение права и нравственности» (СПб., 1905, стр. 55 и след.)
говорил: «Весьма важная задача установления понятий, имеющих
быть основными и центральными для более или менее обширных
наук, состоит в образовании таких классов объектов, которые
были бы годны именно для этой цели, т. е. для создания по
отношению к ним научных положений и систематически правильного
их расположения».
Умственная жизнь 60-х и 70-х годов прошлого столетия
характеризуется господством естественно-научных воззрений, под
обаянием которых находилось все прогрессивное европейское
мышление того времени. Это было время первых блестящих побед
дарвинизма, развития позитивизма, подъема материалистического
направления, а также распространения механистических
взглядов. Естественно-научные методы исследования применялись
в разных областях знания и содействовали устранению в критике
•старых предрассудков и суеверий. «Языковедение, насколько
оно принадлежит к числу наук, — писал И. А. Бодуэн де
Куртенэ, — должно стремиться к самым широким обобщениям,
соблюдая, конечно, при этом все условия точности и
осмотрительности индуктивного метода»2. Характерно, что будущий
знаменитый академик Александр Веселовский, сопоставляя методы
гуманитарной науки с точной и объективной методикой естественных
наук, в своем дневнике за 1869 г. задается вопросом: «История
литературы — может ли она быть предметом науки?» «Да есть ли
2 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Несколько слов о
сравнительной грамматике индоевропейских языков. — ЖМНП, ч. 213, 1881. декабрь,
стр. 272.
история науки?»3 С этими сомнениями можно сопоставить
некоторые замечания и обобщения в диссертации талантливейшего
ученика Бодуэна де Куртенэ Н. В. Крушевского: «К вопросу о гуне.
Исследование в области старославянского вокализма» (Варшава,
1881). Здесь читаем: «Язык представляет нечто, стоящее в природе
совершенно особняком: сочетание явлений физиологическо-аку-
стических, управляемых законами физическими, с явлениями
бессознательно-психическими, которые управляются законами
совершенно другого порядка. Отсюда один из самых
существеннейших вопросов: каково отношение этих двух разных начал —
физического и бессознательно-психического — в языке вообще в
в фонетике в частности?» (стр. 5).
А первый тезис или первое обобщающее утверждение этого
исследования Н. В. Крушевского гласит: «Лингвистика
принадлежит не к наукам „историческим", а к наукам „естественным".
Главная ее задача — не восстановление картины прошлого
в языке, а раскрытие законов явлений языка» (стр. 107).
В своей статье «Несколько слов о сравнительной грамматике
индоевропейских языков» Бодуэн де Куртенэ представлял дело
сложнее: «Метод, которым пользуется настоящая научная
лингвистика, таков же, как и метод естественников, метод строгий,
индуктивный, — стало быть, с этой точки зрения языковедение
есть наука естественная. Если же принять во внимание природу
исследуемого предмета, то есть, природу языка как
проявления по преимуществу бессознательной психической деятельности
человека, в таком случае нужно будет причислить языковедение
к наукам историко-психическим, или „социологическим14. Если
же отказаться от этого традиционного дуализма, то в таком
случае вопрос, куда причислить языковедение, окажется совершенно
лишним!, ибо, во-первых, в таком случае все настоящие науки
явятся естественными, так как они занимаются изучением
природы в самом обширном смысле этого слова, и если претендуют
на настоящую научность, должны следовать индуктивному и
затем дедуктивному методу; во-вторых же, отдельные науки
составляют только часть одной общей науки..., конечная цель
которой — узнать действительность во всех ее проявлениях.
Задача всех наук состоит в очищении предмета исследования от
всяких „случайностей" и произвола и в отыскивании
„правильности" и „законности". С этой точки зрения все науки,
занимающиеся сопоставлением и обобщением подробностей, будут
естественными, если выдвигают на первый план кроющуюся в
явлениях стройность и правильность; останавливаясь же на одних
только случайностях и частностях, все эти науки суть науки
„исторические" (в том смысле, как этот эпитет прилагается
8 «Памяти академика А. Н. Веселовского по случаю десятилетия со
дня его смерти A906—1916)». Пг., 1921, стр. 112.
к кличке так наз. „всеобщей истории14). При таком взгляде на
вещи, вне естественных наук и математики нет места для какой бы
*го ни было действительной науки»4.
Однако Бодуэн де Куртенэ предлагал в применении к языку
вместо . олицетворяющего шлейхеровского слова —
организм — «поставить функция организма (т. е.
следствие действия органов). Тогда развитие языка становится очень
понятным без натяжек»5.
Сам Бодуэн де Куртенэ не сделал такого вывода об отказе или
исключении языкознания из цикла социологических и
исторических наук. Напротив, среди афоризмов, формулирующих
основные черты бодуэновского лингвистического мировоззрения,
находятся два таких положения: «Причислять язык к „организмам",
языковедение же к естественным наукам есть пустая фраза, без
фактической подкладки» и: «В языковедении еще, может быть,
более, чем в истории, следует строго держаться требований
географии и хронологии»6.
Однако Бодуэн де Куртенэ не считал, подобно
младограмматикам, что научный подход к фактам языка — это подход только
исторический и что в явлениях живого современного языка
и его диалектов важнее всего указания на прошлое или следы
и приметы прошлого. Уже в самых ранних своих работах
(«Отчеты командированного. . .», 1877; «Подробная программа лекций
в 1877/78 гг.», 1881 и др.O он подчеркивал возможность двух
точек зрения на язык — статической и динамической (то же, что
синхроническая и диахроническая лингвистика у Ф. де Соссюра).
«Истинное научное, историческое, генетическое направление»
в области языкознания дает право причислить лингвистику
к наукам индуктивным. «Языковедение, как наука индуктивная,
1) обобщает явления языка и 2) отыскивает силы, действующие
в языке, и законы, по которым совершается его развитие, его
жизнь» 8. Для Бодуэна де Куртенэ сущность языка заключалась
в речевой деятельности, в речевом функционировании.
По словам проф. И. Лося, Бодуэн «был одним из первых, кто
резко выдвинул на первый план принцип изучения живого
человеческого языка, доказывая, что только такое
непосредственное наблюдение заслуживает действительно названия научного,
что только оно дает нам возможность изучать язык вообще, его
жизнь и законы развития, бросает яркий свет на его прошедшее,
о котором мы не можем иметь ни малейшего понятия, если имеем
4 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Несколько слов о
сравнительной грамматике индоевропейских языков, стр. 278—279.
5 «Август Шлейхер». См. наст, изд., т. I, стр. 38.
8 См. наст, изд., т. I, стр. 349. i
7 Там же, стр. 78—117.
8 «Некоторые общие замечания о языковедении и языке». См. наст» •
изд., т. I, стр. 55.
дело не с живыми звуками, а с мертвыми буквами, которые
неизвестно как звучали в эпоху своего начертания»9. Бодуэн де
Куртенэ прежде всего и больше всего обращает внимание на
современные языки, наречия и говоры. Он исследует по
преимуществу словинские и хорватские диалекты, но занимается и
польскими, и словацкими, и литовскими, и некоторыми другими. Его
«интересуют отдельные говоры как таковые, в их полной
реальности, в их соприкосновении с другими говорами и языками,
в условиях их материального и социального бытования: его
особенно интересуют зарождающиеся в них явления»10.
Изучая славянские наречия, Бодуэн де Куртенэ тщательно
записывал все фонетические оттенки исследуемых говоров. Для
этого он применял необыкновенно богатую знаками собственную
систему транскрипции. По словам Щербы, «он был один из
первых филологов, который основательно занялся фонетикой»
(Некролог, стр. 316). Показательно, что лучшие экспериментальные
фонетисты нашей страны Щерба и Богородицкий являются
учениками Бодуэна де Куртенэ. По мысли Бодуэна де Куртенэ,
необходимо различать «внешнюю», чисто фонетическую сторону
языка, затем его «внеязыковую» сторону, сторону семантических
представлений, и морфологическую (в широком смысле этого
слова) сторону, «основную характеризующую черту
человеческого языка» 11> «собственно языковое», способ, каким звуковая
сторона связана с «психическим содержанием» 12.
Сам Бодуэн де Куртенэ задачу обращения к изучению живых
языков как основе общей теории языка формулировал так: «Для
языковедения как науки всесторонне обобщающей гораздо важнее
исследование живых, т. е. теперь существующих языков, нежели
языков исчезнувших и воспроизводимых только по письменным
памятникам. Только биолог (зоолог и ботаник), изучивший
всесторонне живую флору и фауну, может приступить к
исследованию палеонтологических остатков. Только лингвист, изучивший
всесторонне живой язык, может позволить себе делать
предположения об особенностях языков умерших. Изучение языков живых
должно предшествовать исследованию языков исчезнувших»13.
Как заявлял Н. В. Крушевский, это была борьба против
археологического направления в лингвистике, которая «родилась в кругу
наук историко-филологических и разрабатывалась людьми, вос-
9 И. Лось. Бодуэн де Куртенэ. «Энциклопедический словарь
Брокгауза—Ефрона», т. IV. Спб., 1894, стр. 222.
10 Л. В. Щерба. И. А. Бодуэн де Куртенэ и его значение в науке
о языке. «Русский язык в советской школе», 1929, № 6, стр. 66.
11 «О zwiqzku wyobrazeh fonetycznych г wy-obrazeuiami morfologiez-
nymi i semazjologicznymi».—«Sprawozdania z posiedzen Tow. Nauk.
Warszawskiego», t. I, z. 4—5. Warszawa, 1908, стр. 10. См, наст, изд., т. II.
12 «Ubersicht der slavischen Sprachenwelt. . .». См. наст, изд., т. I
стр. 133.
13 См. наст, изд., т. I, стр. 349.
10
питавшимися на истории и филологии. Они не могли не перенести
своих взглядов, стремлений и методов и на науку о языке».
Следовательно, это было вместе с тем стремление отвоевать для
теоретической лингвистики самостоятельную область, свой объект
и свой метод исследования, независимые от истории и филологии,
хотя и в непосредственном соседстве с ним. Бодуэн де Куртенэ
как ученый был слишком глубок и широк для того, чтобы
безвольно следовать за увлечениями своих учеников, даже таких
одаренных, как Н. В. Крушевский.
Бодуэн де Куртенэ строил свои теоретические выводы на базе
большого самостоятельно собранного материала. Он придавал
большое значение крупным работам описательного характера.
«Хорошие описательные грамматики, издания памятников и
словари, — писал он, — останутся навсегда насущною потребностью
нашей науки, и без них даже самым гениальным теоретическим
выводам будет недоставать фактического основания» 14.
Самое важное в таких описаниях — воспроизведение
системности языка, «группировки по противопоставлениям и
различиям» 15. В ходе исторического развития языка в нем усиливается
системность, «уменьшается богатство форм обособленных, друг
с другом не связанных, а его место занимает подведение под
известные типы» 16.
Научно-исследовательская и общественная деятельность Бо-
дуэна де Куртенэ охватывает 64 года. Круг исследований этого
великого лингвиста в движении его научно-исследовательских
поисков все расширялся. Бодуэн де Куртенэ обращался все
и новым и новым областям научного знания. Углублялись,
а иногда изменялись его точки зрения по разным вопросам, в том
числе и языковедческим. По справедливому замечанию акад.
Л. В. Щербы, литературную деятельность Бодуэна де Куртенэ
Нельзя охватить единой формулой. Так, будучи одним из первых
зачинателей' применения метода аналогии к объяснению
языковых явлений вообще, парадигм польского склонения в частности
^Einige Falle der Wirkung der Analogie in der poliibchen
Declination. «Beitrage zur vergleichenden Sprachforschung», VI, 1868),
Ьодуэн де Куртенэ должен быть признан одним из
основоположников младограмматического направления в языкознании,
господствовавшего в последнюю четверть XIX в. и в начале XX в.
Я вместе с тем в начале XX в. Бодуэн де Куртенэ наряду
14 «Некоторые общие замечания о языковедении и языке». См. наст.
<язд., т. I, стр. 54.
15 J. Baudouin de Courtenay. О zwi^zku wyobrazen fone-
lycznych. . ., стр. 27. См. наст, изд., т. И.
и «Язык и языки». См. наст, изд., т. II.
11
с Шухардтом, а частично и с Соссюром и Есперсеном выдвигает
идеи, явно направленные против младограмматического
направления. Он выступает противником «звуковых законов» («нет никаких
„звуковых законов"»). Бодуэн де Куртенэ указывает на
множественность, а зачастую и противоречивость факторов каждого
данного языкового изменения, а «звуковые законы» считает лишь
результатом скрещенного действия этих факторов, отказывая им
поэтому в праве называться «законами». Бодуэн де Куртенэ
проявлял здоровый скептицизм по отношению к
младограмматической теории «родословного древа» языковой семьи и к
реальности восстанавливаемых нередко очень механическим или
механистическим путем «праязыков». Вопреки младограмматикам,.
Бодуэн склонялся к мысли о возможности и целесообразности
организованной сознательной политики в области языка и
положительно относился к идее международного вспомогательного-
языка, допуская его распространение при наличии
соответствующих социальных предпосылок и условий. Наконец, бодуэновское
понимание структуры живого современного языка и способов ее
лингвистического анализа решительно уходило в сторону от
младограмматических приемов лингвистического исследования.
Бодуэн де Куртенэ был одним из инициаторов структурального
направления в языкознании. Многие идеи Бодуэна нашли
применение и дальнейшее развитие, а иногда и искажение в разных
течениях и теориях современного структурализма. В настоящее
время начинает развиваться и укрепляться убеждение, что
Ф. де Соссюр был знаком с работами Бодуэна де Куртенэ и в
изложении своего «Курса общей лингвистики» не был свободен от
влияния бодуэновских теорий.
Так, будущее соссюровское различение «langue» и «parole»
нашло совершенно четкое выражение уже в относящейся к 1870 г.
статье Бодуэна де Куртенэ «Некоторые общие замечания о
языковедении и языке»17. Заимствовав у де Соссюра термин «фонема»,
Бодуэн вложил в него совсем новое содержание. Он — основатель
фонологии, или «теории фонем», и тесно связанной с ней теории
фонетических альтернаций — чередований. Он глубоко
разработал и развил свои фонетические идеи, раскрыв понятия морфоло-
гизации и семасиологизации. Согласно этому учению, в системе
языка лишь то, что «семасиологизировано или морфологизиро-
вано», что имеет какую-нибудь функцию, является ее элементом
и может считаться лингвистическим фактом, будь то порядок
слов, интонация, i руппа звуков или отдельный звук, или даже
свойство звука, например «мягкость», а в области зрительного
языка и такие вещи, как абзац, большая буква и т. п. Все это
открывало широкие возможности изучать язык как сложную
17 Си.: Л. В. Щ е р б а. И. А. Бодуэн де Куртенэ (Некролог),
стр. 317, сн. 1.
12
многоступенчатую, но целостную систему и «рассматривать яэы-
ковые явления так, как они даны в живой действительности,
а не в аспекте прежних языковых состояний» (Щерба). «Следует
*брать предмет исследования таким, каков он есть, не навязывая
ему чуждых ему категорий». Анализируя языковую систему,
Бодуэн де Куртенэ находит в ней не только связи и соотношения
элементов в состоянии синхронной неподвижности, но и открывал
в живом настоящем слои прошлого и зародыши будущего. «Этим
диалектический синхронизм Бодуэна отличается от чересчур
статического синхронизма Соссюра»18.
Рассматривая языковую систему как «обобщающую
конструкцию», Бодуэн де Куртенэ раскрыл основные свойства
динамической системы языка. В статье «Классификация языков» A910) он
писал: «Всесторонняя морфологическая характеристика
языкового мышления должна учитывать тот факт, что, с одной
стороны, налицо пережиточные формы, унаследованные от прошлого
и более не соответствующие данной структуре языка в целом,
и что, с другой стороны, известные явления, так сказать,
предсказывают будущее состояние данного племенного и национального
языка. . . вследствие чего они еще не соответствуют синхронному
состоянию соответствующего языка»19.
По словам самого Бодуэна де Куртенэ, «в языке, как и вообще
в природе, все живет, все движется, все изменяется. Спокойствие,
остановка, застой — явление кажущееся; это частный случай
движения при условии минимальных изменений. Статика языка
€сть только частный случай его динамики или скорее
кинематики»20.
Бодуэн де Куртенэ создавал свои конкретные языковедческие
работы и свои теории вне рамок господствующих
лингвистических направлений. Он сам стал духовным вождем особого
лингвистического направления, которое развивалось непосредственно
лод его влиянием или через посредство акад. Щербы в самых
разнообразных областях нашего отечественного языкознания —
в науке о русском языке и вообще в славистике, литуанистике,
тюркологии, монголоведении, иранистике, японистике,
китаеведении, индологии и других сферах советской лингвистики.
Бодуэн де Куртенэ выдвигает новые определения элементов
языковой системы и раскрывает соотношения между ними в
разных ярусах или разных подсистемах языка: «Фонемы. . ,
становятся языковыми ценностями и могут быть рассматриваемы
лингвистически только тогда, когда входят в состав всесторонне
живых языковых элементов, каковыми являются морфемы,
ассоциируемые как с семасиологическими, так и с морфологиче-
18 См.: Л. В. Щерба. И. А. Бодуэн де Куртенэ. (Некролог), стр 319.
19 Ср. наст, изд., т. II («Заметки на полях сочинения В. В. Рад-
лова...»)
20 Там же, т. I, стр. 349.
13
скими представлениями»21, а эти представления, как известног
для Бодуэна «определяются альтернациями или
чередованиями» 22.
Бодуэн де Куртенэ связывает изучение системы языка с
исследованием «фонетической структуры слов и предложений»,
«морфологической структуры слов» и «морфологической структуры
предложений». Он рассматривал синтаксис как «морфологик>
высшего порядка», потому что для Бодуэна де Куртенэ
морфология в широком понимании этого слова — как бы «душа» языковой
системы. Слово как синтагма, как элемент предложения уже
переходит из области морфологической структуры слов в сферу
морфологической структуры предложения.
Эта методика описания звуковой и грамматической системы
языка ярко выступает в «Отрывках из лекций по фонетике и
морфологии русского языка» (см., например, «Филологические
записки», 1882), в подробных программах курсов, например, по
русскому и старославянскому языкам и др.
Так, в программе курса «Древнецерковнославянский язык»,
который Бодуэн де Куртенэ читал в 1911 —1912 гг. на словесно-
историческом отделении педагогического факультета
Психоневрологического института, перед слушателями ставились такие
задачи: «Определить различия языковых состояний:
новорусского, древнерусского, первичного древнецерковнославянского
и древнецерковнославянских памятников. — Определить произ-
носительно-слуховые элементы: 1) устойчивые, повторяющиеся
без изменения во всех этих состояниях; 2) элементы
переменчивые, свойственные только некоторым из этих состояний (одному,
двум, трем) в отличие от остальных». Не менее примечательна
задача: «Различия между языками древнецерковнославянским
и русским: 1) географического и этнографического характера;
2) только хронологические. Глагольные формы с этой точки
зрения. Различие чисел с этой точки зрения».
В «Обозрении славянского языкового мира» Бодуэн писал
о методике диахронического исследования: «фиксируют два
реально данных периода в языковом развитии и далее стараются
определить, в каком направлении развивались отдельные
категории звуков и вся языковая система в целом»23.
Бодуэн де Куртенэ тесно связывал изучение языка с
изучением общества. «Так как язык возможен только в человеческом
обществе, то кроме психической стороны мы должны отмечать
21 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Введение в языковедение.
Изд. 5. Пгм 1917, стр. 160. См. наст. издм т. II.
22 Там же, стр. 161. См. наст, изд., т. II.
*3 Наст, изд., т. I, стр. 133.
р нем всегда сторону социальную. Основанием языковедение
должна служить не только индивидуальная психология, но
& социология». Относительно психологизма Бодуэна де Куртена
йкад. Щерба справедливо заметил, что «психологизм Бодуэна
Легко вынуть из его лингвистических теорий, и все в них
останется на месте. Заслуги Бодуэна не в психологизме, а в
гениальном анализе языковых явлений и не менее гениальной
прозорливости, с которой он усматривал причины их изменений»24. Со-
йиологизм же никак нельзя устранить из бодуэновских концеп-
рий. Самая концепция истории языка у Бодуэна де Куртенэ
вязана с объективной историей общества. В польской статье об
ф0щих причинах языковых изменений Бодуэн де Куртенэ писал:
Обязательным условием настоящей истории, как развития пре-
йывистого, но связанного со средой, является непрерывность
(рщения между людьми. Люди, живущие одновременно, влияют
jj(pyr на друга. Всякое новое поколение, вновь нарождающееся
% подрастающее, непрерывно сталкивается в лице отдельных своих
Представителей с представителями предшествующего поколения,
образуя так наз. «современное поколение» и так далее, без конца.
Если оборвется нить взаимного общения, прекратится и история
общества, а также и история языка. Если, между одним и другим
Поколением произойдет хотя бы весьма кратковременный разрыв,
Непрерывность истории нарушается». Само собой разумеется, что
понимание общества и законов его истории не было у Бодуэна
^сторико-материалистическим. С социологическими взглядами
Водуэна связана его оригинальная идея о смешанном характере
языков (см. особенно статью «О смешанном характере всех
языков», наст, изд., т. 1, стр. 363—373). К сфере социологии языка
относятся идея социальной дифференцированности языка,
глубокий интерес Бодуэна к жаргонам и тайным языкам (вспомнить
можно хотя бы его предисловие к «Блатной музыке» Трахтенберга,
а отчасти и предисловие к третьему изданию Словаря Даля; см.
наст, изд., т. II).
4
Поднимая вопрос о взаимосвязи языка и мышления, Бодуэн
ре Куртенэ употреблял выражение «миросозерцание и
настроение», Так, он написал лингвистическую заметку «О связи грамма-
#рческого рода с миросозерцанием и настроением людей,
говорящих языками, различающими род». Здесь по категории рода
уравниваются языки хамитически-семитические, в которых «мир
вамцов противопоставляется всему остальному миру, миру самок
риесте со всеми неживотными предметами», с языками ариоевро-
||&йскими, для которых характерна «сексуализация всего мира
Субстанциального».
Л. В. Щерба. И А. Бодуэн де Куртенэ. (Некролог), стр. 315.
15
«Признавая тесную связь между присутствием в языке
полового грамматического рода и известными направлениями в
мифологии, искусстве, словесности и т, д., референт, однако ж,
оговаривается, что он не считает вовсе существование родовых
различий так называемою «причиной» тех или других проявлений.
Различение родов в языке не есть причина этих проявлений, но
оно их поддерживает и находится с ними в тесной связи взаимной
зависимости»25.
Любопытно, что последняя перед смертью Бодуэна де Куртенэ
большая и интересная его статья озаглавлена: «Emfluss der
Sprache auf Weltanschauung und Stimmung» («Prace filologiczne»,
t. XIV, 1929). Сюда примыкает и очень интересная
социологическая и культурно-историческая статья Бодуэна де Куртенэ «Из
источников народного мировоззрения и настроения»,
напечатанная в 1908 г. в «Сборнике в честь семидесятилетия Г. Н.
Потанина». Бодуэн де Куртенэ стремится в ней привлечь внимание
исследователей к издававшимся для народа «полуграмотным» и
«невежественным» листкам и брошюрам, освящающим «печатью
„письма" народные поверья, предрассудки и собирательные
сонные видения отдельных групп человечества» (стр. 237). «Напрасно
мы относимся с пренебрежением к этого рода произведениям
печати. Ведь они-то и являются обильными источниками
эпидемических психо-социальных болезней, они сообщают
своеобразный отпечаток воображению многочисленных читателей, они
воспитывают и поддерживают известные социальные чувства,
руководящие междучеловеческим общением, — прежде всего,
конечно, чувство человеконенавистничества...» (стр. 238).
Бодуэн де Куртенэ иллюстрирует темы этих произведений, по
«большей части религиозно-фанатического, изуверского или
фантастического характера, приобретенными им во время
неоднократных экскурсий по юго-западным славянским землям, главным
образом между словинцами, брошюрами своего собрания
(например, «Христово завещание», «Пророчество о грядущих временах,
что и как будет происходить вплоть до Судного дня», «Лекарство
для изгнания всякого яда» и т. п.). «Некоторые из них
представляют весьма ценный материал для диалектолога; все же они
заслуживают внимания со стороны психолога, социолога,
фольклориста, историка и т. д.» (стр. 238).
Интересны статьи и брошюры Бодуэна де Куртенэ по
национальному вопросу. Мне придется ограничиться лишь одной
иллюстрацией. В брошюре «Национальный и территориальный
26 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Лингвистические заметки. —
ЖМНП, ч. 331, 1900, октябрь, стр. 368—370.
J6
признак в автономии» (СПб., 1918) Бодуэн де Куртенэ писал,
различая группировки людей независимо или в зависимости от
человеческой воли, антропологические и общественные: «В области
национальной основным нерушимым законом должна быть
полная свобода группировок» (стр. 15). Отсюда вытекал и такой
вывод: «Вполне возможна сознательная (или полусознательная
и даже бессознательная, но могущая быть осознанною)
принадлежность к двум и более национальностям, или же полная безна-
циональность, точнее, вненациональность, наподобие безверо-
исповедности или вневероисповедности» (стр. 21). Как видно из
сказанного, вопрос о национальности и национальной
принадлежности решается Бодуэном с социально-психологической точки
зрения. Характерна параллель: «Как возможно в одной и той же
голове совмещение двух или более языков, точно также возможно
в ней сознание принадлежности к двум и более национальностям»
(стр. 21). «При объективном распределении людей по отдельным
антропологическим и этнографическим категориям одним из
важнейших признаков считается язык. Но язык далеко не
исчерпывает всей полноты антропологических и этнографических
признаков. Эти признаки, между прочим, следующие:
1) антропологические сходства и различия, которыми
определяется большее или меньшее расовое родство;
2) язык как главное основание для определения племенного
родства;
3) мифологические и прочие верования и все коллективное
мировоззрение;
4) народная словесность;
5) обряды и обычаи;
6) памятники письменности и искусства;
7) хозяйственный и домашний быт, тип жилищ и построек,
и т. д.» (стр. 17).
Бодуэн де Куртенэ был горячим и убежденным защитником
прав национальных меньшинств. «Если вся Россия и ее отдельные
автономные части обеспечат всем полную культурную свободу и
будут стоять на страже неприкосновенности национальных прав
и прав человеческой личности, то без всяких внутренних внуйю-
ний и принуждений разовьется привязанность к подобному
государственному целому, разовьется и укрепится общеобластная
и общегосударственная солидарность, а подобное чувство гораздо
прочнее и серьезнее пережиточного патриотизма или любви
к отечеству в древнем стиле» (стр. 66—67).
Протестуя против смешения территориальности с
национальностью, Бодуэн говорил: «Говорить об „иностранных словах в
русском языке", значит смешивать понятия, смешивать
территориальность с национальностью» (стр. 65—66).
В связи с «еврейским вопросом» и «сионизмом» Бодуэн касается
вопроса о еврейском «жаргоне» (идиш):
2 И А Бодуэн де Кур ген* Щгу ^^w>wj j 7
«С научной точки зрения, — пишет он, — так наз. «жаргон»
ничем не отличается от любого другого языка. Ему свойственны
такие же звуковые, формальные, семасиологические и др.
особенности, как и всем прочим языкам земного шара. Право на
употребление в литературе, в школе, в администрации и т, д. он
имеет ровно такое же, как и все прочие языки...» «Противники
„жаргона" утверждают, что если только отнять у него еврейские
буквы, он превратится в немецкий язык. Не знаю. Я, по крайней
мере, не только понимаю, но и говорю и пишу по-немецки, а все-
таки не в состоянии вполне понимать написанное на нем
немецкими (т. е. латинскими) буквами. . . Я. . . стою за полную
национальную свободу и самоопределяемость каждого
гражданина» (стр. 76). Как смело и прогрессивно звучали эти слова
в то время, нет нужды разъяснять. В заключение Бодуэн де Кур-
тенэ заявлял, что гибель старой царской России «ни:в ком не
вызовет сожаления» (84).
Трудно в кратком очерке дать даже простой перечень
прогрессивных идей Бодуэна де Куртенэ не только в области всех
гуманитарных наук, которых он касался, например в области
психологии, социологии, текстологии, поэтики, этнографии,
фольклористики и т. д., но даже и в области «чистого
языкознания», как он выражался. Пришлось бы* разъяснять бодуэновские
мысли о лексикологии и этимологии, о сравнительной грамматике,,
о фонетическом и морфологическом нуле, о морфологической
абсорбции и других процессах изменения границ между
морфологическими частями слов, об общих здконах развития структур
слов и предложений, о факультативных фонемах, о
типологической классификации языков, о патологии языка, о детском языке
и др. Быть может, в этой связи следует напомнить одно
типологическое обобщение Н. В. Крушевского, несомненно, восходящее
к Бодуэну де Куртенэ: «. . . Не сравнение родственных слов,
а родственных явлений и не в родственных языках, а при
родственных условиях, — заслуживает прежде всего названия
сравнительного изучения языка в истинно научном значении этого
слова» (Н. В. К р у ш е в с к и й. К вопросу о гуне, стр. 44).
Поразительны широта научно-исследовательских интересов
Бодуэна де Куртенэ, смелость, свобода и оригинальность его
научной мысли, перспективность и значительность, современная
актуальность многих его обобщений. Но не менее удивительны его
скромность и научная щедрость, хотя никто из лингвистов по-
следпей трети XIX и начала XX в. не подвергался таким изде*-
вательствам и даже преследованиям, как он. В «Лингвистических
заметках и афоризмах», посвященных разбору теоретических работ
проф. В. А. Богородицкого, Бодуэн де Куртенэ писал о себе,
18
jet руководителе «Казанской лингвистической школы»: «Он с
сапога начала старался по возможности больше учить, не держа
&наний под спудом^и развивая самостоятельность учеников. В виду
утото он не дорожил временем, в ущерб даже своей личной
научной производительности. ¦ . В . . . руководимых им
лингвистических кружках господствовало общее воодушевление и горячий
Интерес к науке: и «руководитель» и «руководимые»
воздействовали друг на друга и создавали настоящую научную атмосферу.
Правда, сам «руководитель» и «основатель Казанской
лингвистической школы», — как отзывался о себе сам И. А. Бодуэн де
Куртенэ, — отличался неудовлетворительною научною
подготовкой и небольшим запасом знаний, но все-таки и этого капитала
Хватало пока для вызова живого обмена и оборота мыслей и для
верного понимания научных фактов. «Руководитель» давал все.
что мог, выкладывая перед слушателями и участниками
практических занятий все свои знания и общие замечания, без зависти,
ще оберегая ревниво и завистливо «своей умственной
собственности» перед непосвященным взором. К некоторым выводам в
«руководитель» и «руководимые» доходили общими силами, общим
трудом. . .».
~ Далее делается краткое изложение основных принципов бодуэ-
аовского учения: важность строгого различения звуков и буквг
важность различения фонетических и морфологических частей
слов, важность различения фонетической и морфологической
делимости слов, важность различения чисто фонетического
(филологического) и психического элемента в языке, важность
различения изменений, совершающихся каждовременно в данном
Состоянии языка, и изменений, совершающихся в истории, на
Протяжении многих веков и в целом ряду говорящих поколении,
Важность считаться с требованиями географии и хронологии по*
отношению к языку (разные наслоения языковых процессов)г
Преимущество наблюдений над живым языком перед догадкамиг
извлекаемыми из рассмотрения памятников, великая важность
диализа и разложения сложных единиц на их отличительные
Признаки и т. д.
При этом проповедовалась «полная равноправность всех
языков, полная демократизация объекта исследования. . .».
Существенным признаком бодуэновской школы «является
етремление к обобщениям, стремление многими порицаемое и даже
Осмеиваемое, но тем не менее стремление, без которого немыслима
йи одна настоящая наука».
Бодуэн де Куртенэ не скрывает и крупных недостатков своей
школы.
«Одним из этих недостатков следует признать проявившееся
с самого начала стремление к радикальным реформам и к смелому
Разрушению многих старых воззрений без возможности заменить
х достаточным количеством новых. Высказывалось много мыслейг
2* 19
которые однакож оставались большею частью набросками и
недомолвками, без надлежащего развития. . .
Мы забывали о той давно подмеченной истине, что не все новое
хорошо и не все старое заслуживает быть забракованным и
выброшенным, но тем не менее и от нашего „нового" осталось кое-что
хорошее и, полезное». Другим недостатком бодуэновского
направления «была попытка создать целую массу новых научных
терминов, хотя, с другой стороны, некоторые из этих терминов
оказались весьма пригодными и необходимыми и во всяком случае
свидетельствовали о новых взглядах и о новом понимании
научных вопросов. . .».
Тут же Бодуэн де Куртенэ упоминает о формулах, с помощью
которых он старался представить или разложение целого на части,
или последовательность языковых процессов. Хотя эти формулы
«крайне неуклюжи и, так сказать, неповоротливы, но автор
защищает их»26.
Наш долг — справедливо оценить великую историческую
роль Бодуэна де Куртенэ в развитии общего языкознания и
славистики, включая сюда и науку о русском языке, выделить в его
сложном и противоречивом научном творчестве прогрессивное
и перспективное, живое и актуальное для нас, исторически
осмыслить пережитки прошлого и глубокие противоречия в его научной
и общественной деятельности и воздать должное его грандиозному
труду и его подвижнической жизни.
26 И. А. Бодуэн де Куртенэ» Лингвистические заметки и
афоризмы. См. наст, изд., т. II.
ОБ И. А. БОДУЭНЕ ДЕ КУРТЕНЭ*
Вит. Дорошевский (Варшава)
De mortuis sicut de vivis nil nisi verum
J. Baudoum de Courtenatf
Как один из бывших польских учеников Бодуэна де Куртенэ
в варшавский период его жизни и деятельности, я хочу попытаться
^ать общую характеристику Бодуэна, основываясь главным
образом на его польских трудах и стремясь найти в его духовном облике
уе основные черты, которые позволяют лучше понимать ученого,
мыслителя, человека, жившего в определенную историческую
Зиоху, в определенных социально-политических условиях,
наконец, автора научных концепций, имеющих не только историческую
ценность, но до сих пор сохраняющих силу возможного
воздействия на методы анализа лингвистических явлений и
заслуживающих дальнейшей разработки.
Ян Бодуэн де Куртенэ (Baudouin de Courtenay) был не только
йеобыкновенно одаренным лингвистом, не только великим уче-
Ьым — он был необыкновенной личностью, и поэтому,
характеризуя его, нельзя не выйти за пределы строго лингвистических
Проблем.
Ян Игнацы Нечислав (Иван Александрович) Бодуэн де Кур-
уенэ родился 13 марта 1845 г. в Радзымине B5 км к северу от
Варшавы). Он учился в Варшаве, в реальной гимназии, где
обратил на себя внимание математическими способностями. В 1866 г.
8& окончил варшавскую Главную школу, после чего как научный
$Фипендиат русского министерства народного просвещения отпра-
Шился за границу — в Прагу, Вену, Берлин, Лейпциг.
В 1870 г. вышла из печати в Лейпциге знаменитая диссертация
|5одуэна «О древнепольском языке до XIV столетия», на основании
Которой автор получил в Петербургском университете степень
1!агистра сравнительного языковедения и звание приват-доцента.
В '1874 г. Бодуэн получил в Петербурге степень доктора
сравнительного языковедения на основании работы «Опыт фонетики
* При подготовке к печати русского варианта настоящей статьи он
ергся незначительному редакционному сокращению. Полный текст
польском языке) см. в журн. «Slavia Orientalis», ч. XI A962), № 4,
437—446.—/>ед.
21
резьянских говоров» и в том же году начал лекции в Казанском
университете сначала в качестве доцента, а затем —
экстраординарного и ординарного профессора. С 1883 по 1893 г. он был
профессором Юрьевского университета, с 1893 по 1900
—Краковского. Вследствие отказа венского министерства возобновить
контракт с Бодуэном, он вынужден был покинуть Краков и
переехал в Петербург, где преподавал в университете
сравнительное языковедение и санскрит.
В 1918 г. по приглашению Варшавского университета в ка^
честве почетного профессора Бодуэн приехал в Варшаву. В своей'
вступительной лекции он сказал, что Польша возрождается как
государство не для того, чтобы увеличить число государств —
империалистических гиен. На эти слова часть аудитории
реагировала аплодисментами, часть свистом. В 1922 г. национальные
меньшинства демонстративно выдвинули кандидатуру Бодуэна
на пост президента Польши. Его кандидатура получила 105
голосов1.
Бодуэн был председателем варшавской секции Общества
любителей польского языка и членом Общества вольнодумцев.
Он скончался в Варшаве 3 ноября 1929 г.
Главным свойством Бодуэна как университетского
преподавателя, даже в последнее десятилетие его жизни, была его
способность заражать слушателей своим всепроникающим, никогда
не слабеющим интересом к научным вопросам.
Его основной чертой было стрелшение теоретически осмыслять
каждый отдельный рассматриваемый факт. Это было характерно
для него не только как для ученого, но и как для человека. В
одном из своих публичных выступлений в Варшавском университете
Бодуэн, доказывая необходимость насыщать
общественно-государственную жизнь элементами рационального мышления,
сказал: «Что отличает человека от скота? — То, что человек может
мыслить теоретически».
В чем сущность научного труда Бодуэна де Куртенэ, в чем
живительная сила его научного наследия? Прежде всего, мне
кажется, в теоретической целеустремленности всех его отдельных
даже незначительных по размерам работ. Теоретическая
продуманность трудов Бодуэна облегчает их общую оценку и
позволяет обнаруживать точки соприкосновения весьма различных
затрагиваемых автором вопросов.
Первый печатный труд Бодуэна был опубликован в 1870 г.
под заглавием «Einige Falle der Wirkung der Analogie in der
polnischen Declination»2, Автору, когда он писал эту работу, было
1 Сообщение, попавшее в Большую советскую энциклопедию, о том,
что Бодуэн был послом в сейме, неточно.
2 Польский текст названной работы Бодуэн включил в свои
«Лингвистические очерки» («Szkice j^zykoznawcze»), изданные в Варшаве в 1904 г.
См. наст, изд., т. I, стр. 33—34.
только 23 года, но мы видим в ней почти всего будущего Бодуэна,
«со всеми характерными особенностями его трактовки научных
проблем.
Скромное заглавие труда не отвечает его необыкновенно
ценному содержанию: в сущности, это — сжатое изложение главных
проблем истории польской флексии, основанное на богатом
материале. Автор рассматривает факторы, влияющие на изменения
флективных форм, обращая внимание на действие аналогии (в
противовес предшествующим объяснениям изменений при помощи
ч<звуковых законов») и постоянно прибегая к сопоставлениям
чередующихся форм.
Историческое развитие польской флексии представляется
в изложении Бодуэна как медленный процесс колебаний форм,
в течение которого одни формы постепенно берут перевес над
другими. Этот процесс эволюции имеет количественный характер.
Бодуэна, в отличие ох других — классических —
компаративистов, интересует не сопоставление качественно отличных,
следующих друг за другом «состояний языка>> («confrontation des etats dp
langues successifs et distincts», как говорил Мейе), но сам
механизм языковой эволюции, диалектика языковых изменений.
История языка — это не история висящей в межиндивидуальном
пустом пространстве <<langue», но это полная история «parole»,
т. е. совокупности всех речевых актов, рассматриваемых в
диахронической перспективе. С этой точки зрения Бодуэн обращал
внимание на свой собственный язык и констатировал (в статье
«О prawach gtosowych» °': «И знаю поляков (сам к ним
принадлежу), говоривших раньше: snik : snegu, xlip : xleba, jic („ешь",
повелительное наклонение), je, mliko, st'ica. . . а сегодня
говорящих snek, xlep, jec, mleko, sf'eca. .. Что касается мен<т, то
у меня проявляются то snek, xlep, jec, mleko, sf'eca (новые
приобретения), то snik, xlip, jic, mliko, sFica (иа давнейших
воспоминаний)». Характерно выражение «у меня проявляются»,
-а не «я произношу» (в оригинале эргативпая конструкция
с dativus auctoris: «uzewn^trzniaj^ mi ые, promiscue»).
Говорящий осуществляет историческую тенденцию, которая
-зарождается не в нем, во всяком случае не в нем
одном.Констатировать подчиненность говорящих индивидов общим языковым
тенденциям значит стоять перед вопросом об отношении
эндогенных факторов развития языка, т. е. факторов, действующих в
индивидуальных организмах, к факторам экзогенным, внешним,
социальным.
Внешний механизм языковых изменений виден ясно: в речи
одного поколения господствующей и единственной формой
является форма snik, в речи следующего поколения наряду
с еще господствующей формой snik появляется форма snek,
3 См* также наст, изд., т. II («Фонетические законы»)
в речи третьего snek становится господствующей формой,
жизненная же сила формы ?nik уменьшается, т. ё. случаи ее
употребления становятся все более редкими. Этцт процесс можно
иллюстрировать простой схемой:
фаза А — snik
фаза В — snik:siiek
фаза С — snek: snik
фаза Д — snek
Почему в переходе от фазы С « фазе D осуществляется
тенденция, зародыш которой появился в фазе 5? Чем объясняется
диахроническая закономерность и непрерывность процесса? Этот
вопрос остается открытым. Очередные фазы эволюции отличаются
друг от друга относительной частотой употребления говорящими
чередующихся форм. Статистический метод обнаруживает перед
нами механизм явлений, т. е. позволяет формулировать ответ на
вопрос: каким образом? Без ясного ответа на этот вопрос
невозможно переходить к вопросу о причинах происходящих изменений
(«почему»?). Сам Бодуэн метода точных статистических подсчетов
в широком масштабе не применял, но теоретическая постановка
вопроса была им дана.
История каждой формы — история ее специализации по
объему и функции, эта же специализация является результатом
чередований 'данной формы с другими формами. Центры излучения
сил, воздействующих на историю форм, могут — прибавим от
себя — находиться вне всяких формальных систем: s(,dzia 'судья"
склоняется как имя прилагательное (sqdziego, s^dziemu), так
как подверглось влиянию со стороны группы исторических
названий должностных лиц, склоняемых по типу прилагательныхг
как podkomorzy (лат. subcamerarius), towczy, koniuszy. Это
влияние ширится в просторечии и ныне, сказываясь на формах
склонения таких слов, как rz^dca 'администратор' (rz^dcego),
dozorca 'надзиратель' (dozorcego).
Неустойчивость, шаткость элементов языка постоянно
привлекала к себе внимание Бодуэна. В рассматриваемой работе
он пишет: «Неустойчивость в этом отношении настолько
значительна, что у одного и того же писца, в той же самой книге
на той же самой странице находим: z^dz^ рядом с z^dzq,
рядом с ЬГ|]ц, roze^ рядом с т6щ> jedn^ рядом с jedne,
рядом с wole, swoj^ рядом с swoje, даже swoj^.рядом с ^
Факты, о которых здесь говорит Бодуэн, так же как его
замечания о произношении snik, snek (см. выше), можно
рассматривать как отражение общеязыковых процессов в речи
индивидов, которая всегда, вплоть до мельчайших ее элементов,
исторически и социально обусловлена.
Бодуэн де Куртенэ не только автор самого элементарного и
благодаря этому самого основного лингвистического понятия,
каковым является понятие чередования: он понял динамический
2i
характер взаимоотношения индивидуальных и социальных
факторов эволюции языка (хотя странным образом — об этом ниже —
отрицал реальное существование какого бы то ни было
коллективного языка).
В области фонетики Бодуэна де Куртенэ интересовали главным
образом факты живых языков, которые он всегда стремился
учитывать, анализировать и объяснять в мельчайших подробностях.
Он не случайно цитировал слова Герцена: «Мелочь-то, мелочь
надо обсудить да понять, а крупное и само дается».
«Опыт фонетики резьянских говоров» полон интереснейшего
материала и весьма тонких наблюдений. В этой области
заслуживают внимания и общие мысли, высказанные Бодуэном в статье
под заглавием «О pew nym statym kierunku zmian j^zykowych
w zwi^zku z antropologi^»4.
Процесс фонетического разветвления индоевропейских
языков Бодуэн де Куртенэ описывал следующим образом: «В
восточной (индо-эранско-^албанско-балтийско-славянской) группе
произошло перемещение вперед всей, так сказать, языковой
•клавиатуры, т. е. перемещение вперед обеих локализаций,
обоих рядов: задний (глубокий) передвинулся слегка
вперед (напр, k, g в польских kogo, wilk, krotki, krew . . .
gora, biegac .. . gonic, garnek, snieg, wytogi, w^gorz.. .,),
а менее глубокий стал переднеязычным (славянские s, z,
возникшие из k, g, gh, напр, в польских stoma, sfowo, dziesiqcr
oset .. . znac, brzoza, ziarno . .. wioze,, zima, zielony. ..). В
западной же (греко-итало-кельто-германской) группе более
передняя локализация продолжала оставаться в границах задне
язычной области, локализация же глубокая подверглась
лабиализации, причиной которой являлось, как можно полагать,
то, что между нервами, приводящими в движение мышцы губ и
нервами, приводящими в движение мышцы задней части языкаг
существует известная связь, известная зависимость: приводя
в движение или хотя бы лишь иннервируя губы, мы
одновременно вызываем некоторое беспокойство в задних, глубоких
частях языка, и наоборот, приводя в движение или хотя бы лить
иннервируя задние, глубокие части языка, мы одновременно
вызываем известное беспокойство в губах. Вследствие этого губные
звуки речи бывают обыкновенно в известной степени также
заднеязычными, заднеязычные же звуки речи бывают обыкно
венно также в известной степени губными».
Приведенные выше замечания отличаются необыкновенной
проницательностью анализа, образцовой ясностью изложения и
методологической плодотворностью интерпретации фонетических
4 См. также наст, изд., т. I (стр.258—264^ «Человечение языка») и т. II
(«Об одной из сторон постепенного человечения языка»).
5 Автор употреблял эту форму (так же, как Брюкнер).
явлений. Автор в сжатых, обобщающих формулах представляет
все разнообразие факторов, относящихся к так называемому
лабиовеларному комплексу в индоевропейских языках. Он
оперирует не статическими, гипостазированными понятиями, не
понятиями изолированных «звуков речи», но понятием
общефизиологической, не осознаваемой говорящими взаимной зависимости
артикуляционных движений, являющихся составными
элементами «звуков речи». Эта взаимная зависимость, потенциально
допускающая неопределенно большое количество самых
различных фонетических «сдвигов», указана Бодуэном с предельной
ясностью, без ненужных терминологических осложнений (к ко-
торым иногда автор чувствовал известную наклонность, особенно
в свой казанский период, о чем сам впоследствии говорил
критически).
В «Славянской фонологии» автор касается вопроса о
функциональных признаках звуков речи и рассматривает этот вопрос
с общефизиологической точки зрения. Он пишет: «Исчез (в
славянских языках. — В, Д.) всякий след различия между
непридыхательными и придыхательными согласными, т. е. исчез один
момент гортанной различительности, зато возникло очень
разветвленное различие между среднеязычными («мягкими») и
несреднеязычными («твердыми») согласными, различие,
свидетельствующее о значительном возрастании различительности в области
работы полости рта» (стр. 40).
Как видим, автор, описывая исторические изменения звуков
речи, прибегает к общефизиологическим понятиям, вместе с тем
оценивая эти изменения с точки зрения возрастающей
«различительности» звуков, т. е., переводя это на современные термины,
с точки зрения их функциональных признаков.
К сожалению, этих взглядов Бодуэн последовательно не
развивал. Неубедительны некоторые его высказывания по' вопросу
об отношении звуков речи к понятию фонемы. В статье,
помещенной в Большой всеобщей энциклопедии под заглавием «Фонема»6,
мы читаем: «Пока мы имеем дело с преходящим говорением и
слушанием, нам достаточно термина „звук", обозначающего
простейшую фонационную, или произносительную, единицу,
вызывающую единое акустическо-фонетическое впечатление. Но если мы
встанем на почву действительного языка, существующего в своей
непрерывности только психически, только как мир представлений,
нам уже не будет достаточно понятия звука, и мы будем искать
другого термина, могущего обозначать психический эквивалент
звука. Именно таким термином и является термин
„фонема"».
Наряду с этим определением фонемы автором даются и другие,
сходные по общей направленности, но более сложные по форму-
См. наст, изд., т. I, стр. 351—352.
лировке. В упомянутой статье «Фонема» (величиной в полторы
страницы) находим до пяти определений этого термина. Еще
иначе он определен в статье «О prawach glosowych» (на стр. И).
Сам этот факт несомненно является отражением, во-первых, тех
затруднений, которые автор испытывал, стремясь отдать самому
себе отчет в сущности вводимого им понятия, во-вторых, того, что
это понятие тесно связано с весьма сложными,
общелингвистическими и гносеологическими проблемами. Перечислять даваемые
автором определения фонемы вряд ли было бы целесообразно
Причина основного недоразумения достаточно ясно видна из
приведенных выше слов, в которых автор определяет
«действительный язык» как существующий в своей непрерывности только
психически, только как мир представлений.
Такая постановка вопроса привела к тому, что место анализа
процесса развития языка с точки зрения функциональной
значимости изменений в звуках речи заняло психологическое
углубление понятия «представление». Звуки речи, констатирует Бодуэн,
мгновенны и преходящи, им не свойственно существование
существуют, в строгом смысле слова «существовать)), лишь
звуковые представления, являющиеся элементами психической жизни
каждого отдельного индивида.
Эту мысль Бодуэн де Куртенэ формулировал и подчеркивал
неоднократно. В «Фонологии»7 он писал: «С
психологической точки зрения, единственно правомочной в языкознании
в точном значении этого слова, фонетическими единицами являются
отдельные впечатления (wra/enia), а также отдельные
фонетические представления». В этих словах заключается
программа, — а вернее лишь лозунг, так как, исходя из такой
отправной точки, осуществить научную программу невозможно, —
так называемого психологизма. Сущность языка в его общественно-
коммуникативной функции, а если это так, то и его
элементы не могут быть ничем другим, как элементарными
общественно-коммуникативными, а не индивидуально-психическими
явлениями.
Бодуэн де Куртепэ отказывался признавать реальное
существование языка какого бы то ни было коллектива, так как реально,
конкретно существующими являются, по его мнению,
исключительно языки отдельных индивидов. В этом утверждении кроется
легко обнаруживаемое и довольно странное недоразумение.
Выражение «язык индивида X» такой же продукт обобщения, как и
выражение «язык коллектива X». Язык индивида ничем не
конкретнее языка коллектива; ни с языком индивида, ни с языком
коллектива мы никогда не сталкиваемся как с отдельными предметами
Если язык индивида X определить как совокупность речевых
актов этого индивида и возможностей таких актов, по по той же схеме
7 См, наст, изд , т. I, стр. 353—362.
27
можно определить и язык коллектива как совокупность речевых
актов неопределенного количества людей и возможностей таких
актов.
Со стороны же структуры сходство языка индивида с языком
коллектива еще очевиднее, так как структурные признаки
свойственны языковым формам в любом речевом осуществлении. С
логической точки зрения оба определения тождественны, разница
между ними чисто количественного порядка.
Мысль о фиктивности коллективного языка высказывалась
Бодуэном многократно, например в статьях «Язык и языки» 8,
«Эволюционизм и языкознание», «О звуковых законах»9. В
последней из названных статей к фикциям причислен весь социальный
мир: «Наряду со всем этим (т. е. разными элементами психической
жизни индивидов. — В. Д.) мы творим фикцию, именуемую
социальным миром, как абстракцию из коллективно понимаемых
индивидуальных проявлений». Отношение индивида к обществу—
Ахиллесова пята бодуэновского учения о языке и его философского
мировоззрения.
Для Бодуэна было характерно не только стремление к
обобщениям в пределах языкознания — он считал общее языкознание
единственным языкознанием в полном смысле этого слова (см.
«Historia j^zykoznawstwa. . .», § 130), — но и стремление к
общефилософскому охвату и синтезу проблем отдельных научных
дисциплин (сходная черта была для него привлекательна у Кру-
шевского). В «Истории языкознания» он писал: «Мы
принципиально признаем сегодня единство наук и необходимость
единообразного (jednostajnego), общего всем мировоззрения. Надо
добавить, что необходимость однородного и в одинаковой степени
обязательного для всех областей мысли мировоззрения признавалась
выдающимися мыслителями всех времен» (стр. 148).
Весьма интересен упрек, сделанный Бодуэном Крушевскому
в его посмертной характеристике (помещенной в «Szkica'ch j^zy-
koznawczych» 10. Бодуэн писал: «Вероятно, более точному
объяснению Крушевским языковых явлений мешало убеждение, что
язык состоит из двух в своей основе разных стихий. . . что он
является соединением двух рядов явлений. . . От этого „дуализма"
он не отступил до конца. . . Но понятие дуализма в языке
укрепилось у ученых так глубоко, до мозга костей, что никто не может
быть за него лично ответственным. Со временем, конечно, нужно
будет согласиться, что язык — явление насквозь, однородно
психично-общественное. Но пока этот монистический взгляд
окончательно не победит, работы на основе дуализма не перестанут
быть ценным приобретением науки».
8 См. наст, изд., т. II.
9 Ср. наст, изд., т. II («Звуковые законы»),
10 См. наст, изд., т. I, стр. 200-201.
Не совсем ясно, какого рода монизм имел здесь автор в виду;
во всяком случае, следует отметить само стремление к монизму
и определение языка как явления психо-социального, а не только
психического, как это автор часто формулировал в других своих
высказываниях [например, язык «в самой сущности сроей
явление всецело (па wskros) психическое, церебрационное» («О pewnym
kierunku zmian j^zykowych.. .»)J,
В «Разборе польской грамматики кс. Малиновского»,
формулируя упрек в связи с одним из утверждений автора грамматики,
Бодуэн де Куртенэ написал: «Это напоминает утверждение одной
философской школы, будто действительность существует лишь
постольку, поскольку мы о ней в данный момент думаем и будто она
развивается в порядке, согласном с порядком нашего мышления»
(«Szkice j^zykoznawcze», стр. 307). Эти слова — ироническая
критика субъективного идеализма. К сожалению, у самого же Бодуэна
де Куртенэ встречаются высказывания, выражающие почти
дословно ту же мысль, которую он подвергал критике в
цитированных выше словах. В «Kurzes Resume der Kaschubischen Frage»
он писал: «Познание мира (die Betrachtung der Welt) согласуется
(stimmt mit) с духовной организацией познающего, ибо оно
является самопроецированием во внешний мир» («eine Selbstpro-
jektion in die Aussenwelt») (стр. 51).
Отдельные высказывания Бодуэна нельзя считать решающими
для суждения о его взглядах на данный вопрос, их нельзя
понимать статически. Круг интересов Бодуэна де Куртенэ был
чрезвычайно широк, им затрагивались вопросы, точная постановка
которых — не говоря уже о решении — требовала бы специальных
монографических исследований. Сюда принадлежат, например,
такие проблемы, как деятельность высших центров нервной
системы и ее отношение к «периферическим» движениям мышц во
время артикуляции звуков речи (в связи с этой темой Бодуэн де
Куртенэ писал о «мозге» и «душе» и о звуковых представлениях),
язык и мышление, язык индивида и язык коллектива и т. п.
Если общелингвистические и общефилософские воззрения
Бодуэна де Куртенэ и не укладываются в одно стройное целое, то
все же можно попытаться найти ту центральную «точку
приложения сил», на которую в конечном итоге опирались
разносторонние устремления Бодуэна де Куртенэ как ученого и как
человека.
Этой центральной точкой опоры для Бодуэна был постулат
независимости индивида от среды, полной, ничем не ограниченной
свободы личности. Это была причина его субъективизма в
философии (мысль о процессе познания как об отражении духовной
организации познающего); этим же объясняется его психологизм,
в конечном итоге приводивший его к понятию чувственно не
воспринимаемых, чуждых социальному миру фикций,
«психофонетики».
Характерно, что именно в этом некоторые видели главное
содержание и главную ценность бодуэновского учения и считали
лестным для него возможность выдерживать сравнение с де Сосскь
ром.
Неясностей и противоречий в учении Бодуэна нельзя не
отметить, но можно их объяснить, расширяя бодуэновскую же теорию
чередований: в индивидуальном сознании могут «чередоваться»
не только фонетические и морфологические элементы языка, но
и элементы философских и общественных понятий, свойственных
определенным эпохам.
Психологизм, индивидуализм, либерализм Бодуэна были
отражением эпохи конца XIX в.11 Характерен один из афоризмов,
опубликованных Бодуэном под общим заглавием «Aforyzmy nie-
oportunislyczne»: «Наше индивидуальное существование — бунт
против единства вселенной. За это преступление мы осуждены на
смерть». В этом афоризме нашел яркое выражение тот трагический,
безнадежный пессимизм, который характеризовал бодуэновское
мировоззрение. Эта безнадежность может объясняться мрачной
эпохой, в которой назревала первая мировая война. Бодуэн,
принципиальный противник всякого кровопролития, в войне и
в революции видел лишь физические бедствия, был не в со
стоянии вникнуть в социологический механизм исторических
процессов.
Жизненный труд Бодуэна де Куртенэ принадлежал двум
народам: польскому и русскому. Его бывшие ученики, поляки и
русские, одинаково, я думаю, питают к нему чувство благодарности
как за то, чем они обязаны своему учителю в области
языкознания, так и за оставленный им в их памяти образ человека,
страстно стремившегося к познанию истины, отличавшегося высоким
благородством чувств, живой болью реагировавшего на каждое
проявление того, что им ощущалось как несправедливость.
11 Эхо той же эпохи слышится в характерных словах Г. Улашина,
относящихся ко времени пребывания Бодуэна де Куртенэ в Иене (Jena),
говоря о том, что Бодуэн не поддался влиянию Шлейхера, Улашин
добавляет: «Он спас свою индивидуальность» (Н. Ulaszyn. Jan Baudouin de
Courtenay. Poznan, 1934, стр. 18).
И. А.БОДУЭН ДЕ КУРТЕНЭ
ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ
ПО ОБЩЕМУ ЯЗЫКОЗНАНИЮ
НЕКОТОРЫЕ СЛУЧАИ ДЕЙСТВИЯ
АНАЛОГИИ В ПОЛЬСКОМ СКЛОНЕНИИ
Всякий исследуемый предмет должен прежде всего
рассматриваться сам по себе, и не следует навязывать ему чужих категорий.
Следуя этим правилам, мы не имеем права признавать в польском
склонении гласные темы. Говорящие по-польски не ощущают
гласных тем в польских именах.
Собственно говоря, ни темы, ни окончания не существуют;
существуют только произносимые слова. Темы и окончания мы
выделяем из слов для научных целей. Однако это выделение не
должно происходить без объективного основания. Самое языковое
ощущение узнает и определяет как темы, так и окончания.
Все языковеды согласны с тем, что окончания в течение времени
изменяются. Почему же темы также не могли бы подвергаться
изменениям? Почему только конец слова подчинялся закону
развития, а начало слова было из него исключено?
Допущение одинаковых тем (основ) склонения и спряжения для
всех индогерманских (индоевропейских) языков должно якобы
доказывать единство и родство этих языков. Однако надо учесть,
что вечным остаются не форма предмета и его свойства, а только
законы развития.
Может даже случиться, что прежнее окончание темы в
языковом ощущении начинает играть роль окончания, — всего
окончания или только его части. Подобный процесс передвижения
границ между окончанием и темой мы также должны принять во
многих случаях польского склонения.
Так, например, окончания звательного падежа единственного
числа е- (boz-e, orl-e, braci-e), -u (syn-u, duch-u, wrag-u, koni-u...)
-o (zon-o, siostr-o...) отделились от прежних тем. Теперешнее
польское окончание в дательном и местном падежах
единственного числа мужского и среднего рода (bog-u, syn-u, pan-u. .,
okn-u, pol-u, sfonc-u...) развилось также из части прежних тем
тех же или других существительных. А в окончаниях
дательного падежа единственного числа мужского рода -ov'-i (syii-owi,
woJ-owi, dom-owi. ..), именительного падежа множественного числа
мужского* рода -оу'-е (syn-owi-e, pan-owi-e, ojc-o\vi-e),
творительного падежа единстненного числа мужского и среднего рода
3 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 33
-e-rn (brat-ечп, syn-e-m, sian-e-m, pol-e-m.. .)> в единственном же
числе женского рода -q (если это еще носовая гласная) (zoa^r
wod-^, ryb-(^...) и так далее сохраняется до сих пор часть
прежней темы вместе с частью бывшего окончания.
Подобным образом немецкие окончания -er (Dorf-er, Buch-err
Loch-er, Haus-er, Gott-er, Мапгьег...), -en (Mensch-en, Frau-en,
Gedank-en) являются продолжением конечных частей бывших тем
склонения.
Одним словом, учитывая действительные слова так, как они
сами по себе представляются и как они ощущаются говорящими,
мы утверждаем, что в польском склонении мы имеем только
согласные темы.
Впрочем, легко заметить, что деление склонения по темам
провести невозможно. <(.. .)>
АВГУСТ ШЛЕИХЕР
<^. » .^Рассматривая сочинения Шлейхера, мы должны
отделить его общие принципы, его теорию науки, от применения этих
принципов на практике, от обработки самого же материала. Если
с общими изречениями Шлейхера только редко можно вполне
согласиться, то зато тем более нужно удивляться его глубокому
знанию фактов, великой способности соображать (комбинировать)
и систематизировать и, наконец, ясному и порядочному образу
мышления.
Теоретические догматы Шлейхера, которые он высказывал
и о которых распространялся преимущественно в «Deutsche
Sprache», в введениях к общим частям «Sprachvergleichende (lin-
gvistische) Untersuchungen», во введении в «Compendium», а кроме
того, в двух отдельных брошюрах «Die Darwinsche Theorie und
die Sprachwissenschaft» и «Uber die Bedeutung der Sprache fur die
Naturgeschichte des Menschen», не отказываясь высказывать их
п?и всяком случае, устно и письменно, в общих чертах следующие:
1. Языкознание (лингвистика, прозванная впоследствии
глоттикой) есть наука, совершенно отличная от
филологии. Языкознание исследует языки, как продукты
натуральные, естественные, исследует их, не спрашивая о их
ценности в литературном отношении, так как для него главное дело
во всевозможно большем количестве фактов, чтобы через их
всестороннее исследование прийти к возможно верным выводам.
Филология же избирает известную, строго определенную группу
языков пли даже только один язык (чаще всего греческий и
латинский) с богатой литературой, и, считая его средством к
познанию умственных сокровищ, любуется этими сокровищами, а в их
числе и языком, насколько он есть сокровище, доставляющее
наслаждение.
Лингвиста (глоттика) можно сравнить с зоологом, филолога
же с земледельцем, или же первого с ботаником, а второго с
садовником. В основании этого взгляда лежит узкое и ложное
понимание филологии. Ни земледельца, ни садовника нельзя считать
людьми научными. Следовательно, филология,'по Шлейхеру, не
есть наука, а какое-то весьма Ограниченное искусство, применение
теории, практическая игрушка, где само же знание стоит только
на втором плане. Наука, будь она глоттика или филология,
3* 35
занимается только познанием, а не возделыванием,
совершенствованием предмета и наслаждением его красотами. Научное познание
предмета, в настоящем случае языка, может быть всегда только
одинаково. Следовательно, озаглавит ли себя человек, исследующий
язык, филологом или же глоттиком (лингвистом), если он захочет
постичь истину, он должен придерживаться одного и того же пути.
Есть, впрочем, разные методы исследовать язык: один из них не
столько входит в подробности, а старается схватить общее, другой
же напротив; один приходит к познанию развития языка через
тщательное исследование его памятников, другой через
рассмотрение его строя в данную минуту и через сравнение с другими
языками, еще другой (устарелый) хочет из идеи языка вывести его
проявление (наружность) и т. д. Все это совершенная правда, но
ведь это только разные стороны одного и того же самого предмета,
это только разные пути, ведущие к той же цели; предмет
исследования остается при всем этом один и тот же — язык, цель
исследования остается тоже одна и та же — исследование языка. По
личным способностям, наклонностям и обстоятельствам жизни люди
берутся или за один, или же за другой метод; но идеальный знаток
слова человеческого,—а ведь только идеалы могут служить
основанием абсолютных определений, — совмещает в своей
голове знание всех языков и исследование их всеми методами;
разумеется, такой гений никогда еще не существовал и
существовать не будет. Шлейхер увлекся историческим развитием науки,
и непродуктивное состояние классической филологии,
продолжающее свое существование путем устарелой рутины, принял
образцовым состоянием филологии вообще. Филология же такого рода
не может считаться наукой. Равным образом ограниченность
вопросов филологии, являющаяся до последнего времени, ввела
Шлейхера в заблуждение относительно объема филологии вооГще.
Истинно научная филология не может ограничиваться
несколькими литературными языками. Наука хочет узнать генезу предмета
(объекта), его начало, развитие и конец. А ведь начало умственной
жизни человечества нельзя искать у греков, римлян, индийцев
и т. д., а именно у бушменов, альфурусов и т. п. Следовательно,
даже самые неразвитые народы принадлежат равным правом
филологии, как и лингвистике, и если филолог и лингвист занимаются
исследованием языка, занятия их в своей сущности становятся
одни и те же. Можно бы установить другое различие между глот-
тикой и филологией, именно, что первая исследует язык, другая
же явления жизни человечества, его быт (мифология, древности и
т. д.), во всяком случае не так, как Шлейхер; но все эти
априористические сортировки не много помогут, и естественным,
соответственным основанием разделения наук останется природа самого
же предмета исследования. Что мы обыкновенно ограничиваемся
известною группой языков, или же известною стороной языка, это
только необходимое ограничение, необходимое разделение труда.
36
2. Языкознание есть наука 'естественная
(филология же историческая). Метод языкознания есть метод
естественных наук: он состоит в точном наблюдении объекта и в
выводах, извлеченных из наблюдения. Здесь объяснение не
соответствует положению. Нет до сих пор ни одной науки (за
исключением математики и основанных на ней частей физических наук),
которая могла бы основываться не на наблюдении и не на
извлеченных из него выводах. Априористические же постройки разных
идеальных философов трудно считать наукой, т. е. суммой
положительных знаний, хотя они могут быть даже очень гениальными
плодами человеческого ума. Все науки, если их приверженцы
хотят сделать их строгими, т. е. именно науками, должны
основываться на фактах и фактических выводах; все, однако ж, стремятся
к тому, чтобы стать на ту ступень, что математика, или, говоря
иначе, добыть себе непоколебимые общие основания, из которых
можно бы выводить явления дедуктивным путем с
математическою точностью. Некоторые науки, как физика и химия, уже очень
приблизились к этой степени научного совершенства. Так
называемые естественные науки в строгом смысле этого слова именно
теперь входят на этот путь. Равным образом и языкознанию нельзя
отказать в известных задатках этого очень отдаленного
дедуктивного будущего, и настолько-то именно оно находится в тесной
связи с естественными науками. Но науки решительно
исторические должны теперь стремиться по тому же пути, следовательно,
и они переменяются в этом смысле в естественные. Но не здесь
конец доводов, приводимых Шлейхером в оправдание того
положения, что языкознание есть наука естественная. Языкознание
есть наука естественная еще и потому, что язык представляет
естественный признак человека, отличающий его от прочих животных.
Но ведь и другие чисто человеческие явления отличают человека
от прочих животных, и, следовательно, науки, занимающиеся
ими, принадлежат тоже к разряду естественных. Итак, если бы
основанием разделения принять природу предмета исследования,
то в таком случае все науки, занимающиеся чисто человеческими
явлениями, можно бы соединить в один разряд наук
антропологических, которые находились бы в тесной связи с естественными,
и именно звеном, соединяющим оба эти разряда, было бы
языкознание. При теперешнем же положении наук языкознание методом
своим и всею своею внутренней организацией принадлежит к
естественным наукам, по отношению же к природе исследуемого
предмета к наукам психически-историческим — и даже звуковых отношений
нельзя порядочно объяснить, не ссылаясь на чутье языка народом.
3. Язык есть организм природы — любимая
фраза Шлейхера, которую он повторял почти на каждой лекции.1
1 На том же основании язык, по Шлейхеру, живет, но не имеет истории;
можно говорить «das Leben der Sprache», но вовсе нельзя сказать «Geschichte
der Sprache».
37
<\ . .> Влюбленный в этот догмат и, как всякий любовник,
ослепленный, Шлейхер не видел чрезвычайно многих
противоречий, которые он допускал во имя того, что язык — организм.
Один раз он ставил язык в одном ряду с организмом, другой раз
с функцией организма, называя его при этом естественным
признаком generis homo; один раз язык сравнивался с индивидуумом,
другой раз с видом (species); один раз отдельное слово равнялось
одному организму, другой раз весь язык; один раз развитие языка,
с начала до конца, сравнивается с жизнью индивидуума, другой
раз жизнь индивидуума может соответствовать только жизни
индивидуального языка, языка отдельного лица. Из уподобления
изучения чуждых языков ходьбе на четвереньках или руках 2
проистекает, что язык только действие организма, но не организм;
если же язык организм, то учиться другим языкам значит
отягощать себя организмами; кто же ходит на четвереньках или руках,
делает тоже своего рода организмы и т. д. Здесь не место
исчислять и подробно разбирать все противоречия Шлейхера и
приводить все доказательства против его догмата. Я замечу только, что
все эти противоречия исчезают, если вместо олицетворяющего слова
о р г а н и з м (т. е. существо, наполняющее собою известное
пространство, питающееся, разхлшожающееся, осязательное) поставить
функция организма (т. е. следствие действия органов).
Тогда развитие языка становится очень понятным без натяжек
и применение к языкам категорий «борьба за существование»
'(Kampf шп das Dasein), «подбор родичей» (natiirliche Auslese)
ограничатся на историю форм внутри самого языка. Насколько
же эти категории происходят будто бы между целыми языками,
они должны быть отнесены к говорящим ими народам. Это народы
поглощают и уничтожают друг друга, это народы, поставленные
в более счастливые условия, распространяются за счет других.
А так как народы являются носителями языков, то в переносном
смысле, но только в переносном смысле, можно говорить и о «Kampf
шп das Dasein», о «natiirliche Auslese» и т. д. языков.
Этот догмат Шлейхера рядом с гегельянизмом имел большое
влияние на его практику, на его исследование подробностей,
так что из реалиста по стремлениям делал его идеалистом в
исполнении. Для Шлейхера язык существовал в отвлечении от человека,
он родился на земле или же спал с облаков как организм, и слова,
то есть часть этого организма, развивались независимо от духа
человеческого (какое метафизическое значение мы бы ни
приписывали этому духу). Шлейхер не признавал бессознательного
обобщения, то есть не признавал психологического объяснения
явлений языка. Только в конце жизни он убедился, что без этой
категории многое необъяснимо в языке, но уже не хватило у него
времени провести это на практике.
2 «liber die Bedeutung der Sprache fiir die Naturgeschichte des Menschen»,
стр. И и 13.
38
4. Развитие языка и история народа
находятся друг к другу в обратном
отношении: с появлением истории известного народа язык его падает,
а с другой стороны, только кончив с образованием языка, народ
может явиться на поприще истории 3. В «Zur vergleichenden Spra-
chengeschichte» это воззрение сформулировано было по-гегелевски,
что как с появлением духа природа, представляющая его Anders-
sein, падает, так же точно и с появлением деятельности духа
человеческого падает язык, представляющий его Anderssein: дух
человеческий, скованный звуками, борется со своим оковами и в этой
борьбе создает богатство языка. Здесь нужно припомнить, что я
уже выше заметил, что в этом сочинении признается еще история
языка и языкознание причисляется к разряду естественных наук.
Впоследствии Шлейхер оправдывал это мнение фактами, но,
собственно говоря, он только подтягивал факты для один раз a priori,
по-гегелевски начатой мысли. Шлейхер ссылался на пример
литовцев и англичан, славян и немцев и т. п. Здесь прежде всего
следовало бы упрочить понятие истории: когда народ становится
историческим? тогда ли, когда он создал патриархальное государство
и вместо каменного топора употребляет стальной меч? Который
народ более историчен? тот ли, который других поглощает, или же
тот, который поглощается? Мне кажется, что ни то, ни другое и
что начало истории совпадает, по Шлейхеру, с пробуждением
национального сознания и с выражением его в литературе. Если так,
то мы должны прийти именно к прямо противоположному
заключению. Литература влияет на язык консервативно, между тем как
лишенные ее говоры, особенно же с исчезновением прежнего
чутья языка, изменяются гораздо скорее, нежели так называемые
литературные языки 4. При литературных языках участвуют
сознание и целесообразность, чтобы упрочить свои мысли и быть
понятным для всевозможно большей массы; при чисто народных
говорах этого нет. Довольно указать на санскрит в различии от
пракрита, на старославянский в различии от живых говоров
славянских племен, употреблявших этот язык как литературный, на
литературные языки немецкий, французский и т. п. в различии от
их народных говоров и т. д. Ьпрочем, в народных говорах могут
сохраниться некоторые формы старше, нежели в литературных
языках, но вообще литературный язык всегда консервативнее.
Столько же верно, что чем больше известный народ подвергался
чужим влияниям, тем далее язык его подвинулся вперед, и наоборот.
5. В тесной связи с предыдущим (о противоположности
языка и истории) находится то мнение Шлейхера, что язык
3 В опровержение сего последнего можно бы указать на китайцев, ма-
дияр, турок и т. п., которые пережили более или менее богатую историю,
а все же таки языки их более или менее далеки от флексии.
4 Это признается и самим же Шлейхером, между прочим, в брошюре
«О spisovnej cestme», стр, 8.
39
совершенно независим от воли
человеческой, действия же человека, т. е. история, зависят от нее* и на
этом мнении, между прочим, основывает Шлейхер естественность
языкознания. В этом изречении, равно как и в предыдущих,
высказано и слишком мало, и слишком много. Здравый современный
ум, очищенный от всякой чудесности, не допускает явления без
причины, и поэтому-то он не может ни в какой области явлений
признать безусловного влияния воли человеческой: самые свободные,
по-видимому, действия обусловлены внешнею необходимостью.
Следовательно, и в истории исчезает свободная воля как
основание для объяснения явлений. Свободная воля выражается
сознанием (сознательностью), то есть сознательным, но необходимым
выбором и сознательною, но необходимою целесообразностью.
Влияния же сознания и целесообразности нельзя отвергать и
в языке на известной ступени развития общества (и индивидуумов),
хотя гораздо меньше, нежели при действиях сознательного
человека. Различие, однако ж, истории и языка в этом отношении
только количественно, а не качественно.
б. Как будто бы наперекор самому себе, Шлейхер восставал
очень часто против разных, как он называл, неорганических
явлений в немецком языке, введенных в него несведущими шульмей-
стерами, и призывал земляков отказаться от этих погрешностей 6.
В особенности 2-я часть «Deutsche Sprache» преисполнена мест,
отличающихся таким проповедническим направлением и
патриотическим жаром. А разве в этом не проявляется именно влияние
на язык человеческого сознания? Разве можно заботиться о чистоте
какого бы то ни было языка, не допуская вмешательства
свободной воли человека в его чисто естественное развитие? В «Deutsche
Sprache» это практическое направление доведено до крайности.
Ведь эта книга имеет целью разбудить «Nationalgefiihl» немцев;
по-моему, это почти то же, что статье о пищеварении приписывать
возбуждение аппетита.
Это'у дуализм, проникающий всю теорию Шлейхера (дух и
природа, язык и история, жизньиистория, история и
развитие, лингвистика и филология и т. д.), ставит его, помимо его
желания и сознания (так как сознательно Шлейхер исповедовал
монизм), в совершенное противоречие с новейшим,
монистическим направлением естественных наук, а с другой стороны — в
противоречие с любимым философом, Гегелем. Равным образом в
противоречие с естественными науками новейшего направления,
с точки зрения самого же Шлейхера, ставит его мнение, что разные
семьи языков имеют разное, совершенно различное начало 6.
Это, конечно, по всей вероятности, правда; но как же в таком
5 В книжке «О spisovnej cestine, v Bonne, 1849» Шлейхер хочет
переделывать литературный язык чешский.
6 Ср. статью Шлейхера «Semitisch und Indogermanisch» (Beitrage zur
vergl. Sprachforschung, II, 236—244) и вообще его полемику с Раумером.
40
случае язык-то называть организмом? Ведь все организмы
происходят материально из одного и того же самого источника, ведь они
представляют проявления одной и той же силы на разных ступенях
ее развития. А ведь и языки организмы!
Хотя Шлейхер был отъявленным врагом всех догадок, не
основанных на индукции, а поэтому не признавал вовсе так
называемой философии слова человеческого, но однако же он довольно
часто высказывал общие положения совершенно догматически, и
даже морфологическую классификацию языков он построил,
сколько кажется, a priori, не вникнув достаточно в природу
языков. Хотя он переменял определения и понятие морфологической
классификации и даже самую классификацию, придавая ей
другой оттенок в «Sprachvergleichende Untersuchungen», другой в «Zur
Morphologie der Sprache» D класса), а еще другой в «Deutsche
Sprache» и «Compendium», но, однако ж, настоящие побуждения
к этой классификации и даже ее основания остались все одни и
те же. По различным средствам, помощью которых языки
выражают значения и отношения, он разделяет их на три разряда:
1) односложные, изолирующие, соответствующие кристаллу («reine
an sich der Beziehung»), 2) агглютинирующие, склеивающие,
которые определяют отношения помощью разных приставок и
вставок, наподобие растения («Heraustreten der Beziehung in ein
gesondertes lautliches Dasein fur sich» и З) флексивные, где одно
и то же слово выражает и значение, и отношение (где сам корень
может подвергаться изменениям), наподобие животного организма
(«die Einheit in der Mannigfaltigkeit der Glieder», «eine hohere
Einheit, welche den Unterschied als uberwundenes Moment, als
aufgehoben in sich tragt») 7. Кто же не видит в этом вечной
гегелевской трихотомии, вечной тезы, антитезы и синтезы, вечного
мышления под такт вальса? Подтверждает ли индукция это разделение,,
позволительно сомневаться, приняв во внимание возражения^
делаемые другими этой классификации. Когда сами же языки еще
только очень мало исследованы, то одни лишь ссылки на аналогию
других организмов мало помогут.
Самую науку языкознания Шлейхер разделял на систематику
и грамматику. Систематика приводит в порядок языковые
индивидуумы, она есть их морфология в ботанико-зоологическом смысле,
грамматика же представляет образ строя языков наподобие
анатомии и физиологии. Различая в языке звук, форму, функцию слова
и его частей, а кроме того, постройку предложений, Шлейхер
разделяет грамматику на 1) фонологию, или звукоучение, 2)
морфологию, или науку о формах, 3) науку о функции, или о
значении и отношении и 4) словосочинение, синтаксис. Морфология
7 Этот порядок разделения соответствует тоже постепенному развитию
и образованию языков во времени. Только из односложности могла
произойти агглютивация, флективные же языки проходили до этой высшей
ступени обе низшие, и односложность и агглютинацию,
41
распадается на науку о грамматических препаратах, то есть о
корнях и темах, и на науку о целых словах, или словообразование
(склонение и спряжение), иначе науку о живом слове, то есть об
элементах, помощью которых оно делается живым словом (!),
следовательно, тоже о препаратах, только выделенных не из начала, но
из конца слова. Шлейхер занимался только двумя первыми
частями, слегка только касаясь функции и постройки предложения
и не признавая вовсе так называемой этимологии. И вообще ему
недоставало чутья для внутренней стороны языка, так что
справедливо выразился о нем Нессельман: «Schleicher war ein zwar
grosses, aber ganz einseitiges Formgenie» 8.
Кроме того, нельзя не заметить известной узкости во взгляде
Шлейхера на факты языка. Он 1) обращал внимание только на
древние явления языка, пренебрегая новыми, видя всю задачу
языкознания в воссоздании праязыка и отдельных основных
языков; в связи с чем находилось 2) то, что он видел преимущественно
только сродство языков, упуская из вида их различия.
Представив таким образом отрицательную сторону учения
Шлейхера, рассмотрим его заслуги для науки, результаты,
добытые его исследованиями.
1) Главная заслуга Шлейхера состоит в выражении в
математических почти формулах звуковых законов индоевропейских
языков, то есть законов перехода одних звуков в другие, как
при образовании производных языков из языка первобытного,
так же точно и в области одного и того же самого языка
(«Compendium»). Шлейхер определил с величайшею точностью и
строгостью звуковые соответствия главных языков индоевропейских
и через это сделал возможным фонетический перевод с одного языка
на другой, так что теперь именно возможность фонетического
перевода с одного языка на другой следует считать лучшим мерилом
сродства языков. До тех пор нельзя считать известного языка
родственным другому, покамест каждое (не усвоенное) слово этого
языка можно будет представить в форме другого языка, по
определенным, прочным, неизмешшым звуковым законам.
2) Строгая дедукция по звуковым законам дала Шлейхеру
возможность воссоздать в главных чертах первобытный
индоевропейский язык (indogermanische Ursprache), в отношении именно
фонетическом и формальном. Хотя он не описывает метода
воссоздать первобытный язык, но однако ж этот метод явствует из всего
«Compendium» и из других сочинений. <. . .>
Хотя эта определенность первобытного языка дает прочное
основание для вывода и генетического объяснения форм всех
языков индоевропейских или арийских, но однако ж нельзя не} видеть,
что Шлейхер делает этот первобытный язык слишком неподвижным,
8 Christian D о n a I i t i u s. Lithauische Dichtungen etc. von G H F
Nesselmann. Konigsbeig, 1869.
42
не признавая за ним возможности нескольких слов для одного
и того же представления, нескольких форм для одного и того же
отношения. С другой стороны, он переносит категории этого
праязыка в производные языки, слишком мало принимая во внимание
изменения, которым подвергаются языки в своем развитии. <. . ¦>.
3) Равным образом может быть плодотворно для языкознания
поставление его в параллель с естественными науками, хотя сам
Шлейхер делал это с не совсем верной точки зрения. Категории
естественных наук применяются с большою пользой при
объяснении явлений языка.
4) Великою заслугой Шлейхера следует считать совершенно
самостоятельное исследование, по источникам первой руки,
нескольких языковых индивидуумов. Итак, с 1852—1857 он
занимался литовским языком, 1857 и 1858 говором городка Зоннеберг,
и в конце своей жизни он работал над полабским языком,
основываясь на всех доступных ему материалах. Смерть не позволила
ему окончить этого, как можно полагать, знаменитого сочинения.
Шлейхер представлял результаты своих исследований ясно,
сжато, основательно и в известных, определенных формах, без
фраз, просто, удобопонятно, обдуманно, хотя зато он очень часто
повторял одни и те же мысли, что, впрочем, со всяким случается.
Шлейхер избегал догадок; прежде всего он ставил строгий метод;
«lieber wenig, aber gut und mit Methode, als viel, aber Bedenkliches
und Zweifelhaftes». Поэтому-то очень важным условием успешного
исследования он считал всестороннее ознакомление с материалом,
то есть изучение самих же языков, о которых рассуждается
теоретически. Разумеется, что, говоря при классификации о многих
языках, и сам Шлейхер не мог вполне удовлетворить этому своему
требованию: о многих из рассматриваемых языков он имел понятие
только по тому, что о них писали другие. Но зато, если уж за
пределами индоевропейской семьи он знал основательно языки
еврейский и арабский, то в области этой семьи он владел почти вполне
материалом. Так называемые классические языки он знал отлично,
санскрит и старонемецкие изучал специально, с литовским
ознакомился собственным опытом, зенд и древнеперсидскпй, равно
как и языки оский и умбрский, не были ему чужды. Менее всего
известен был ему кельтский язык. Зато он изучил славянские языки
в довольно обширном объеме. Он начал еще в Бонне с польского
языка, учась у проживающего там же природного поляка. В одно
время с польским он изучал языки старославянский и чешский.
В последнем из них он так усовершенствовался, что сам написал
на нем несколько научных статей, и даже перевел стихами отрывок
из Махабхараты 9. Впоследствии Шлейхер занимался русским
9 Самая интересная из чешских анонимная книжка «О spisovnej cestine.
Odovreny list inozemskeho lingmsty cechoslovanovi. V Bonne, v Komisi u.
Adolf a Marcusa, 1849», подписанная только буквами «A. S »
43
языком, и в течение нескольких последних лет своей жизни он брал
уроки от природных русских и довольно много читал по-русски.
Кроме того, он находился в постоянной переписке с сербскими
учеными. Принявшись в 1864 или же 1865 за составление
сравнительной грамматики славянских языков, он заметил почти
совершенный недостаток приготовительных трудов по вымершему языку
славян полабских. Для пополнения этого пробела он решился сам
написать грамматику этого языка, почерпая материал из всех
доступных ему источников. Этот язык он усвоил себе и практически
в такой степени, что, если б воскрес какой-нибудь полаба, он мог
бы, как говорил, вести с ним разговор на его языке.
Шлейхер не создал новой науки, ни даже не сделал переворота
в уже готовой науке, как например Бопп, Гримм или Вильгельм
Гумбольдт. Но о» обладал строго научным умом, рвением к труду,
трудолюбием, стойкостью, трезвым суждением о фактах и
способностью представлять другим свои познания ясно и порядочно.
После Боппа он, без сомнения, более всех подвинул вперед знание
строя индоевропейских языков, и в этом отношении он
представляет последнее слово науки. <. . .> Память о Шлейхере как об
ученом не исчезнет, пока будут существовать люди, занимающиеся
наукой; память о нем как о человеке будет жить в сердцах егодру-
вей и учеников.
О ДРЕВНЕПОЛЬСКОМ ЯЗЫКЕ
ДО XIV СТОЛЕТИЯ
<. . .> История языка представляет две стороны: внешнюю
(географически-этнологическую) и внутреннюю (грамматическую).
Материал для внешней истории языка совпадает в значительной
степени с материалом для истории и истории литературы. Для
внутренней же истории языка материалом служит сам язык как
предмет исследования.
Для того чтобы представить внутреннюю историю языка в
полном ее развитии, современная наука обладает следующими
средствами:
1) Рассмотрение строя и состава теперешнего языка во всем
его разнообразии и выделение отдельных слоев его образования.
2) Сравнение с родственными языками, и даже — в некоторых
случаях — с развитием языка человеческого вообще.
3) Рассмотрение явлений, представляющих результат влияния
данного языка на иностранные, и, наоборот, исследование слов и
оборотов, заимствованных в данный язык из других языков.
4) Изучение памятников прошедшего.
По памятникам известного времени нельзя судить
безотносительно о живом языке того же времени, так как 1) памятники
никогда не могут исчерпать всего богатства языка, ограничиваясь
только на известные стороны умственной жизни народа, и 2) так
как у самого даже неразвитого народа, при совершенном
отсутствии литературы в строгом смысле этого слова, все же таки
образуется кое-какое правописание, не всегда передающее точно звуки
языка, и даже известный прием литературного, торжественного
выражения мыслей, различный от выражения их словесного.
Поэтому-то языкоисследователь должен, только основываясь на
памятниках известного времени, с помощью других научных средств,
находящихся в его распоряжении, воссоздать живой язык этого
времени. Это, разумеется, гораздо легче при языках, живущих и
в настоящее время, чем при языках, давно окончивших свое
существование. <. . .> (стр. 1).
<. . .> Вследствие исторических перемен звуков, без
нарушения однако ж физиологических условий их образования и
развития, произошли в польском языке, как и во всех прочих
45
славянских, известные несовпадения физической природы звуков
с их значением в чутье народа. Итак:
1) Звук физиологически сложный есть для чутья народа
(в механизме языка) простой; таковы именно: с, dz, с, dz, z и
наконец с, dz. Одни из них и по происхождению (этимологически)
просты: с—t (перед е и т. п.) и т. п., другие сложны по проис
хождению: с—tj и т. п.
2) Звук физиологически твердый играет в механизме языка
роль мягкого; таковы: с, dz, с, dz, z; и наоборот, согласный
физиологически мягкий чувствуется в механизме языка
твердым: к!, g( . ..
3) Известный звук чувствуется мягким для другого, хотя
они образуются в разных местах рта: к—с, к — с и т. п.; и
наоборот, с, dz, мягкие физиологически для твердых (физиологически)
с, dz, не находятся с ними в связи этимологической.
Чем объяснить это? Просто тем, что с, dz, с, dz, z, с, dz
произошли из звуков и физиологически простых, с, dz, с, dz,
z — из физиологически мягких, а к\ g' представляют только
видоизменения согласных к и g перед известными гласными.
е (== Ъ или о) и i (= у).
Таким же точно образом объясняется явление, что мягкие
(в механизме языка) произносятся совершенно другим органом,
нежели соответствующие им твердые: ср. к—с; с, g—dz, dz—z
и т. п. Они (переходно-мягкие) произошли от
непереходно-мягких того же органа, что твердые. При такого рода переходном
смягчении мягкие перешли в другой орган, но соответствующие
им твердые остались на прежних местах и чутье их отношения
к мягким (к заменителям, представителям мяхких) тоже еще не
исчезло.
То, что я говорю здесь об отношениях согласных, вполне
применимо и к отношениям гласных <. . .> (стр. 39).
<. . .> В собственных именах необходимо различать разные
эпохи, разные слои их образования. В историческом развитии
собственных имен замечается постепенный переход от конкретности
к абстрактности, так что, быв когда-то живыми звуками,
вызывающими всегда представление известной личности или местности г
они делаются наконец условным знаком того же почти рода, как
число или бумажные деньги.
<. . . > Принципа разделения славянских языков (как и всех
языков вообще) следует искать не в отдельных фонетических
различиях, но в общих стремлениях, обуславливающих своеобразное
развитие всего механизма языка.
<. . .>При самых даже, по-видимому, простейших процессах,
совершающихся в языке, необходимо иметь в виду силу
бессознательного обобщения, действием которой народ подводит все
явления душевной жизни под известные общие категории. <. . .>
(«Положения», стр. II).
НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ
О ЯЗЫКОВЕДЕНИИ И ЯЗЫКЕ
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЛЕКЦИЯ
ПО КАФЕДРЕ СРАВНИТЕЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ
ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКОВ, ЧИТАННАЯ 17/29 ДЕКАБРЯ 1870 г.
В С.-ПЕТЕРБУРГСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ
Мм. гг.! Начиная лекции по части так называемой
сравнительной грамматики индоевропейских языков, считаю небесполезным
охарактеризовать сначала в общих чертах предмет наших занятий
и определить его отношение к другим. Наука, часть которой
составляет избранный мною предмет, — языковедение;
следовательно, то, что относится к языковедению, вполне применимо и
к сравнительной грамматике индоевропейских языков, хотя эта
последняя обладает также некоторыми специальными, ей
исключительно присущими свойствами, чуждыми языковедению как
науке вообще. Это обусловлено сущностью предмета
исследования, равно как и известными, исторически выработавшимися
приемами.
В сегодняшней общей характеристике нашей науки я
постараюсь прежде всего определить ее границы, показав, 1) чего от
нее нельзя ожидать и 2) что именно составляет ее сущность, —
и потом постараюсь определить природу объекта этой науки, то
есть природу языка. Следовательно, моя лекция распадается на
две части: 1) о языковедении вообще, а в особенности о так
называемой сравнительной грамматике индоевропейских языков,
2) о языке вообще, а преимущественно о языках индоевропейских.
Обе эти части тесно связаны друг с другом, постоянно
скрещиваются и обусловливают друг друга, так что точное их разделение
оказывается почти невозможным.
Исходною точкою для определения науки языковедения
послужит мне недоразумение, основывающееся на том
господствующем в публике мнении, что грамматика есть наука правильно
говорить и писать на известном языке. Эго мнение поддерживается
и до сих пор многими из грамматиков, которые обыкновенно так
и определяют предмет своей науки. Никто, разумеется, не в праве
навязывать другому то или другое понимание известного слова,
47
а преимущественно технического термина. С этой точки зрения мы
не можем требовать ни от публики, ни от грамматиков известного
закала, чтоб они в угоду нам отказались от своего ходячего
определения грамматики- Но мы имеем полное право заметить этим
господам, что они таким определением и соответствующим ему
отношением к языку исключают грамматику из ряда наук, и
причисляют ее к искусствам, имеющим целью применять теорию
к практике. Но может ли исследователь языка ограничиться такою
задачей и в таком ли виде представляется исторически развившееся
языковедение?
Различие искусства в обширном смысле слова (следовательно,
не только изящного искусства) и науки вообще вполне
соответствует различию практики и теории, знания, равно как различию
изобретения и открытия. Искусству свойственны технические
правила и предписания, науке — обобщения фактов, выводы и
научные законы х. Искусство представляет две стороны: 1) постоянную
практику на основании предания и 2) улучшение средств к
осуществлению практических задач этого искусства. Точно так же
историческое развитие науки представляет 1) переход прежних знаний
от предков к потомкам и 2) расширение и совершенствование
этих знаний трудолюбивыми и талантливыми представителями
науки. Каждый шаг вперед в искусстве ознаменован изобретением,
каждый шаг вперед в науке — открытием.
По отношению к языку, в противоположность науке языка,
можно говорить также об искусстве, а скорее — об искусствах,
имеющих своим предметом язык вообще или же отдельные языки.
Эти искусства суть между прочим следующие:
А. Состоящие в применении результатов науки к потребностям
жизни:
1) Первое из них есть усвоение языка и языков, — начиная
с ранних лет в течение всей жизни, — которое отчасти составляет
один из вопросов дидактики, отчасти же есть дело совершенно
самостоятельного труда, успех которого зависит от больших или
меньших способностей и практической ловкости учащегося. Это
может быть усвоение или а) родного языка, или же б) усвоение
языков иностранных. Успехи по этой части зависят в высокой степени
от применения открытий чистой науки языковедения, которая,
по отношению к родному языку, дает прочные основания к тому,
чтобы надлежащим и настоящим современным образом а)
способствовать младенцу в его первых попытках говорить на отечествен-
1 В историческом развитии всякого искусства (не только одного
изящного) следует различать искусство бессознательное, то есть обыкновенную
практику, предшествовавшую теории (хотя уж и тогда возможны
бессознательные изобретения), и искусство сознательное, руководимое теорией,
знанием. Точно так же в науке можно различать накоплевие отрывочных
познаний дикаря или же неспособного человека от критического разбора
-фактов и сознательного их обобщения образованным и способным человеком.
48
ном языке и б) в более позднем, детском 2 и юношеском возрасте—
приучать и приучаться к свободному и искусному владению тем же
отечественным языком; по отношению же к иностранным языкам
практическая польза языковедения состоит в облегчении
толкового и сознательного изучения иностранных языков как для того,
чтобы понимать их без всякого затруднения, так и для того, чтоб
излагать на них свои мысли совершенно правильно и свободно.
Искусство состоит здесь в улучшении средств практического
изучения самим же учащимся — в улучшении упражнений или
же в улучшении и надлежащем! применении приемов
преподавания другим чужих языков 3. По середине между изучением
родного языка ц изучением языков иностранных стоит изучение языка
литературного, объединяющего весь народ, облегчающего
взаимное понимание его членов и составляющего обыкновенно (с
небольшими изменениями) разговорный язык так называемого
образованного класса в противоположность народным говорам.
В странах, где литературный язык очень различен от некоторых
местных говоров, как например в Германии и т. п., такого рода
изучение немногим легче изучения языков иностранных 4.
2) Совершенно особыми приемами отличается искусство
обучения глухонемых какому-нибудь языку. Для глухонемых не
существует вовсе слышимого языка; им понятен только язык
пантомимный. И хотя они могут даже производить звуки, похожие на
звуки какого-нибудь языка, все же эти звуки существуют только
для слушающих, а никак не для них: совершаемые ими при этом
движения мускулов представляются им пантомимами в таком же
роде, как любые гримасы и сочетания пальцев. Приучение
глухонемых к произношению слышимых слов основывается на данных из
области анатомически-физиологической части грамматики.
Только на отчетливом знании звуков языка в отличие от
означающих их начертаний, равно как и на знании происхождения
и состава слов, может основываться, с одной стороны,
3) хороший метод обучения детей (и взрослых) читать и писать
на известном языке, — с другой же,
4) орфография, правописание, соответствующее результатам
науки.
2 Ср., между прочим: «Об изучении родного языка вообще и особенно
в детском возрасте. Из бесед И. И. Срезневского» («Известия
ими. Академии наук по отделению русского языка и словесности», т. IX, 1860,
стр. 1—51, 273—332; особый оттиск: вып. 2, СПб., 1861). — Сюда
относятся все учебники-грамматики и другие книги, имеющие целью облегчить
детям сознательное изучение родного языка и усвоение языков иностранных.
8 В связи с этим находится искусство хорошо переводить с иностранных
языков на родной и обратно.
4 Что касается красноречия, то оно только с внешней стороны, как так
называемая орфоэпия, может считаться применением языковедения; по
внутренним же качествам, по подбору мыслей и их распределению, то есть
как риторика, оно есть применение диалектики, логики.
4 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 49
Из этого краткого рассмотрения разных направлений искусств,
техники и практики, представляющих применение результатов
науки к потребностям жизни отдельных личностей и целых
народов, мы видим, что языковедение вообще мало применимо к жизни:
с этой точки зрения в сравнении, например, с физикою, химией,
механикой и т. п. оно является полнейшим ничтожеством.
Вследствие того оцо принадлежит к наукам, пользующимся весьма
малою популярностью, так что можно встретить людей даже очень
образованных, но не понимающих или даже вполне отрицающих:
потребность языковедения. Убеждать их ь противном —,
напрасная трата времени; можно заметить только, что для человека, не
возвысившегося над уровнем умственного развития животного,
не нужна ни одна наука; признавать же бесполезным исследование
известного рода явлений значит обладать умом необъективным и
лишенным чутья действительности.
Б. Житейские потребности, стремление к удобству, к
упрощению, к облегчению взаимных отношений между людьми, стремление
создать общий орган для литературы народа, орган, который
вместе с тем соединял бы и в жизни всех современных членов народа,
а в литературе каждое поколение с его предками и потомками, —
все эти потребности и стремления вызвали появление в каждом
литературно объединенном народе одного, в известном смысле
условного и образованного языка. Сущность и назначение такого
языка имеют необходимым последствием стремление к застою,
стремление к тому, чтобы задерживать язык в его естественном
течении. Здесь мы встречаем довольно могущественное влияние
человеческого сознания на язык.
С другой'стороны, сознательное и бессознательное стремление
к идеальному, стройному, правильному порождает языковой
пуризм, граничащий с педантизмом 5 и заставляющий своих
представителей вмешиваться постоянно в естественное развитие языка,
класть veto против известных явлений, кажущихся почему-то
неправильными, и приказывать, чтобы то-то и то-то в языке приняло
такой-то и такой-то вид. Пекутся известные правила и известные
тоже исключения из этих правил 6, которые считаются
ненарушимыми и последствием которых бывает то, что подчас иностранец
«правильнее» (но грамматике) говорит известным языком, нежели
туземец. Разумеется, что грамматики, смотрящие па язык с такой
точки зрения, не имеют понятия о его развитии: им неизвестно,
5 Ср. Jacob Grimm. Ueber das Pedantische in der deulscben Sprache.
«Kleinere Scbriften». I. Berlin, 1864, стр. 327—373.
6 Всякому самостоятельному, положительному, объективному уму
подобные правила и исключения могут только внушить Отвращение к
грамматике. Вот что говорит Гёте по поводу грамматических правил и
исключении: «Die Grammatik missfiel mir, weilicb sie rmr alsem willkurliches Ge-
setz ansah; die Regeln schienen mir lacherlich, weil sie durch so viele Aus-
nahmen auigehoben wurden die ich alle wieder besonders lernen sollte» (G о th e.
Aus meinem Leben. Dichtung und Wahrheit, книга I).
что все мнимые грамматические исключения объясняются историей
языка и представляют или остатки древних «правил», или же
задатки будущих 7. Быть законодателем, хотя бы только в области
языка, очень приятно, и поэтому-то каждый (или, по крайней
мере, почти каждый) грамматик практического направления
считает себя вправе командовать по этой части. Освободиться от
желания издавать подобного рода указы — очень трудно, так что
даже у многих из самых светлых и чисто объективных умов
сохраняется наклонность перестраивать и поправлять родной язык 8.
Если ко всем вышеизложенным факторам мы прибавим
действие на язык постепенно увеличивающейся вежливости и лести,
стремление к точности и приложение к явлениям, языка логической
мерки, то получится более или менее полный образ влияния
сознания человеческого на язык, влияния, которое на известной
степени развития вводит в язык настоящую искусственность.
Хотя влияние это ничтожно, но все-таки не без последствий, не
без следов в строе и составе языка.
В. Кроме этих лингвистических искусств из области взаимных
отношений науки и жизни, теории и практики, есть еще искусство
в самой же науке, искусство в ее осуществлении, одним словом,
техническая сторона науки. Под эту категорию мы должны
подвести, с одной стороны, практику науки, ее повторение и
распространение, с другой же стороны — ее совершенствование
посредством разных открытий и улучшенного метода с целью
ускорить исследование ее вопросов отдельными учеными, облегчить ее
усвоение людям, начинающим заниматься.
Главные условия осуществления науки в своем уме следующие:
достаточное количество материала и надлежащий научный
метод.
Достаточным количеством материала можно запастись, только
изучая явления, образуя из них научные факты и таким образом
определяя предмет исследования, — стало быть, в применении
7 «Alle giammatischen Ausnahmen schienen nnr Nackztigler alter Regeln,
die noch hier und da zucken, oder Vorboten neuer Regeln, die tiber kurz odei
lang einbrechen werden» (Jacob Grimm. Ueber das Pedantische in der
deutschen Sprache, стр. 329).
8 T<ik, например, даже Шлеихер, считавший себя только строгим
наблюдателем естественного развития языка, отрицавший вполне влияние на
язык человеческого сознания, не допускавший вмешательства свободной
воли человека в чисто естественное развитие слова человеческого, заботился
о чистоте отечественного языка; он очень часто восставал против разных,
как он называл, «неорганических» явлений в немецком языке, введенных
в него несведущими шульмейстерами, и призывал земляков-отказаться от
этих погрешностей. В особенности вторая часть его «Deutsche Sprache»
преисполнена мест, отличающихся таким проповедническим направлением
и патриотическим жаром. Здесь это практическое направление доведено до
крайности Ведь эта книга имеет, между прочим, целью разбудить «Natio-
nalgefuhl» немцев: по-моему, это почти то же, что статье о пищеварении
приписывать возбуждение аппетита.
4* 51
К языку, изучая практически языки, о категориях которых мы
желаем составить себе научное понятие и исследовать и рассуждать
теоретически9. Только обладая практическим знанием языков,
о которых рассуждаешь, можно наверное избегнуть таких ошибок,
какие сделал Бенфей (Th. Benfey) в своем «Griechisches Wurzel-
lexicon», принимая старославянское- прдздкно^1Ж (ferior) в смысле
«меня бьют» (вместо «я праздную»), или же переводя оукрад/ft
(furor) словом «toben» (неистовствовать, делать шум) вместо «steh-
len» (красть) и т. п.10 Но для наших целей достаточно знание
языков, их понимание; свободное же владение ими в
разговорной речи и в письме, хотя весьма желательно11, но не
необходимо12.
Рядом с собиранием материала идут научные приемы, научный
мет од: 1) в исследовании, в выводах из фактов, 2) в
представлении результатов науки и в сообщении их другим, в преподавании.
Сюда следует отнести упражнения всякого рода, пособия,
вспомогательные средства, как например перевод с одного языка на
другой или же перевод форм одного в форму другого (перевод
морфологический и фонетический) и т. п.
Теперь спрашивается: будет ли предметом наших занятий,
предметом языковедения одно из вышеисчисленных направлений
практической стороны этой науки? Будем ли мы давать указания
для успешного изучения языков как говорящими людьми, так и
глухонемыми? Или же наш курс представится в виде руководства
для обучения чтению и писанию или же в виде правил и рецептов
правописания? А может быть, мы будем заниматься очищением и
улучшением языка и применением его к житейским потребностям^
9 «Я, как „эмпирический глот гик", — говорит Шлейхер. — твердо
убежден в том, что одно только дельное знание языков может быть основанием
занятий языковедения и что прежде всего надобно стремиться к тому, чтобы,
сколько возможно, ознакомиться с языками, которые избраны предметом
исследования. Только на основании солидного, положительного знания
можно сделать нечто дельное в нашей науке. Didicisse juvat. Итак, кто хочет
посвятить себя индогерманскому языковедению, тот должен прежде всего
основательно изучать все старшие индогерманские языки, читать тексты
и т. д. Кто некоторые из них оставляет в стороне, думая, что они менее важны,
тот, несомненно, будет после сожалеть об этом» (Шлейхер в сочинении:
«Die Wurzel AK im Indogermanischen von Dr. Johannes Schmidt. Mit
einem Vorworte von August S с h 1 e i с h e r». Weimar, 1865, стр. IV).
10 См. Aug. Schleicher. Die Formenlehre der kirchenslawischen
Sprache etc. Bonn, 1852, стр. XI.
11 В особенности желательно развить в себе чутье для изучаемых
языков, даже в такой степени, в какой общее образование прежних времен
(XVI и XVII века в западной Европе) давало тонкое чутье для так
называемых классических языков, латинского и греческого, преимущественно же
для латинского языка
12 Знание и понимание языков отличается от владения ими более или
менее настолько, насколько знание физиологических пропессов отличается
от их совершения (разумеется, что большое различие родов предметов
обусловливает неточность этого сравнения).
52
Наконец, не будут ли состоять наши лекции в изложении техники,
методики, пропедевтики?
На все эти вопросы я должен ответить отрицательно. Предмет
наших занятий не искусство, не практика, не техника, а
преимущественно наука, теория, научное знание, — понимая
отдельную науку в том смысле, что она есть упражнение человеческого
ума над суммою (комплексом) однородных в известной степени
фактов и понятий.
Ио и теоретическое исследование языка может быть разнородно,
смотря по тому, как понимаются задачи науки и какой метод
применяется для их решения. Не говоря о чисто практическом
направлении, имеющем целью свободное владение чужими
языками с возможно большею беглостью при возможно меньшей
рефлексии (что составляет прямую противоположность науке, требуя
страдательного отношения к чужим языкам и способности
подражать, между тем как цель науки — сознавать и обладать фактами
на основании самостоятельной рефлексии) и о чем мы говорили
при разборе лингвистических искусств 13, в исторически
развившемся, сознательном, научном исследовании языков и речи
человеческой вообще можно отличить три направления 14:
1) Описательное, крайне эмпирическое направление,
ставящее себе задачею собирать и обобщать факты чисто внешним
образом, не вдаваясь в объяснение их причин и не связывая их
между собою на основании их сродства и генетической зависимости.
Приверженцы этого направления видят всю мудрость науки в
составлении описательных грамматик и словарей и в издании
памятников, в приготовлении материала без всяких выводов,
кажущихся им почему-то слишком смелыми или же преждев ременными.
Это проистекает частью вследствие чересчур строго критического
и скептического склада ума, отвергающего без всяких
дальнейших околичностей настоящую науку из опасения сделать ошибку
в выводе или же высказать гипотезу, которая со временем может
показаться несостоятельною, частию же это следует приписать
умственной лени и желанию избавиться от необходимости давать
себе добросовестный отчет в пользе и цели накопления
материала, — желанию, низводящему, таким образом, науку на
степень эмпирических занятий и какой-то бесцельной игрушки.
Эти ученые отсылают объяснение фактов ad acta, ad meliora tem-
pora и тем временем упускают из виду то важное обстоятельство,
что, ставя себе конечною целью представление подробностей и их
13 И для человека, занимающегося теоретическою стороной
языковедения, весьма полезно усвоить себе возможно обширное знание разных
языков, как я уже заметил выше.
14 Ср., между прочим: «System der Sprachwissenschaft von K. W. L.
H e у s e etc.». Berlin, 1856, стр. 6—21, § 5—9; «Geschichte der Sprachwis-
senschaft und orientalischen Philologie in Deutschland etc. von Theodor
В e n f e y». Munchen, 1869, стр. 1 — 12 и пр.
53
примитивное, рабское, чисто внешнее объяснение, можно быть
очень полезну, но не для самого себя (то есть, не для собственного
знания) и не для науки непосредственно, а только для других
исследователей, насколько добросовестно собирается и приготовляется
для них достоверный материал. Разумеется, что желая избежать
положения науки, о котором можно бы справедливо заметить,
что из-за деревьев леса не видно, нельзя никак ограничиваться
задачами и вопросами, рекомендуемыми этим направлением 15.
Тем не менее, как первый шаг в науке, как подготовка,
описательные операции необходимы: причем первым условием является
точное и добросовестное наблюдение, которое на степени
совершенства встречается у немногих, так как все смотрят, но не каждый
видит. Хорошие описательные грамматики, издания памятников и
словари останутся навсегда насущною потребностью нашей науки,
и без них даже самым гениальным теоретическим выводам будет
недоставать фактического основания.
2) Совершенную противоположность этому скромному и
сдержанному направлению составляет направление
резонирующее, умствующее, априористическое, ребяческое. Люди этого
направления чувствуют потребность в объяснении явлений, но
берутся за это дело не так, как следует. Они придумывают
известные начала, известные априористические принципы как в общем,
так и в частностях, и ибд эти принципы подгоняют факты,
поступая с ними крайне бесцеремонно. Здесь источник разнороднейших
предвзятых грамматических теорий как по отношению к развитию
самого же языка, так и в применении лингвистических выводов
к другим областям знания, к истории, к древностям, к мифологии,
к этнографии и т. п. Здесь источник всевозможных бесчисленных
произвольных объяснений и выводов, не основанных на индукции
и свидетельствующих иногда об отсутствии здравого смысла у их
виновников. Кому не известны курьезные этимологии, за которые
так и хотелось бы поместить самих господ этимологов в доме
умалишенных? Как алхимики старались отыскать первобытное тело,
из которого развились все остальные, или же таинственную
универсальную силу, так же точно и некоторые из представителей
априористического направления в языковедении пытались иэ
одного или же нескольких созвучий вывести все богатство
человеческой речи 16. Но настоящею алхимией теперь никто не зани-
15 Естественным следствием этого направления является узкий
партикуляризм, отрицающий уместность сравнения сходных явлений разных
языков я ограничивающийся пределами одного языка.
16 Так, например, все слова всех языков считаются происшедшими из
созвучий, обозначающих представление «петуха», в сочинении «Dr. Max
Miillers Bau-Wau-Theorie mid der. Ursprung der menschlichen Sprache etc.
von Dr. Cbristoph GottJieb Voigtmann etc.». Leipzig, 1865 (cp.
Johannes Schmid t в «Zeitschrift fur vergleichende Sprachforschung», XV,
стр. 235—237). Voss выводил все слова из первобытных созвучий уиы, feo
и geo (ср. J. Grimm. Ue^er Etymologie und Sprachvergleichung. «Klei-
nere Schriften», I, стр. 307).
54
мается, лингвистические же алхимики до сих пор не исчезли, и
вообще мало надежды на скорое изгнание из области языковедения
господства воображения и произвола.
В новейшее время априористическое направление в
языковедении создало так называемую философскую школу,
которая, основываясь на умозрении и ограниченном знании
фактов, стала строить грамматические системы, вкладывая явления
языка в логические рамки, в логические схемы. Конечно, такого
рода системы могут представлять более или менее удачные
измышления ученых умов' произведения логического искусства,
отличающиеся гармонией и стройностью; но, насилуя и искажая факты на
основании узкой теории, они ни более ни менее как воздушные замки,
которые не в состоянии удовлетворять требованиям людей,
думающих положительно.
Если описательное, крайне эмпирическое направление только
старается задерживать развитие науки, то вышеупомянутое
априористическое, произвольное, ребяческое направление сталкивает
его на ложные пути, и поэтому оно положительно вредно.
3) Истинно научное, историческое, генетическое
направление считает язык суммою действительных явлений, суммою
действительных фактов, и, следовательно, науку, занимающуюся
разбором этих фактов, оно должно причислить к наукам индуктивным.
Задача же индуктивных наук состоит: 1) в объяснении явлений
соответственным их сопоставлением и 2) в отыскивании сил и
законов, то есть тех основных категорий или понятий, которые
связывают явления и представляют их как беспрерывную цепь
причин и следствий. Первое имеет целью сообщить человеческому
уму систематическое знание известной суммы однородных фактов
или явлений, второе же вводит в индуктивные науки все более и
более дедуктивный элемент. Так точно и языковедение, как наука
индуктивная, 1) обобщает явления языка и 2) отыскивает силы,
действующие в языке, и законы, по которым совершается его
развитие, его жизнь. Разумеется, что при этом все факты равноправны
и их можно признавать только более или менее важными, но уж
никак нельзя умышленно не обращать внимания на некоторые
из них, а ругаться над фактами просто смешно. Все существующее
разумно, естественно и законно; вот лозунг всякой науки.
Многими признается «сравнение» как особенный,
отличительный признак новейшей науки языка, и поэтому они весьма охотно
и почти исключительно употребляют названия «сравнительная
грамматика», «сравнительное исследование языков» (vergleichende
Sprachforschung), «сравнительное языковедение» (vergleichende
Sprachwissenschaft), «сравнительная филология» (philologie com-
рагёе) и т. п. Мне кажется, что в основании этого взгляда лежит
известная узкость и исключительность и что, принимая во
внимание мотивы «сравнительных» грамматиков и «сравнительных»
исследователей языка, нужно было бы последовательно названия
55
всех наук украсить эпитетом «сравнительный» и говорить о
сравнительной математике, сравнительной астрономии, сравнительной
физике, сравнительной психологии, сравнительной логике,
сравнительной географии, сравнительной истории, сравнительной
политической экономии и т. д. и т. д. Ведь сравнение есть одна
из необходимых операций всех наук, — на нем основывается
процесс мышления вообще: ведь математик сравнивает величины и
только этим Добывает данные для своих синтетических и
дедуктивных соображений; ведь историк вообще, только сравнивая
различные фазисы известного рода проявлений человечества, может
делать кое-какие выводы и т. д. и т. д. Роль же, которую играет
сравнение в языковедении, оно играет и во всех индуктивных
науках; только при помощи сравнения можно обобщать факты и про-
лагать дорогу применению дедуктивного метода. С другой однако
же стороны, название «сравнительная грамматика» имеет
историческое значение: оно обязано своим происхождением новой школе,
новому направлению, сделавшему громадные открытия. Сравнение
означало здесь сравнение родственных языков и вообще сравнение
языков по их сходствам и различиям 17, но никак не сравнение
фактов языка вообще, так как это последнее составляет необходимое
условие всякого научного разбора языка. Подобное историческое
значение имеют названия «сравнительная анатомия»,
«сравнительная мифология» и т. п. Но все-таки это только один момент в
истории науки, момент, в который сравнение в неизвестном до сих пор
с научной точки зрения направлении привело к громадным и
совершенно новым результатам. Если же называть науку не по
преходящим ее направлениям, а также и не по известным
совершаемым в ней ученым операциям, а по предмету исследования, в таком
случае, наподобие «естествоведения», самое уместное название для
науки, предметом которой служит язык, будет не сравнительная
грамматика, не сравнительное языковедение, не объяснительная 18>
грамматика (erklarende Grammatik), не* объяснительное
языковедение (erklarende Sprachwissenschaft), не (сравнительная)
филология 19, а просто или исследование языков и речи
17 В последнее время начинает обнаруживаться в науке стремление
сравнивать научным образом язык людей с языком животных, и от этого
сравнения можно ожидать совершенно новых результатов.
18 Как известно, объяснение явлений составляет сущность стремлений
всех наук, и поэтому оно не может считаться исключительным свойством
одной или некоторых из них.
19 Отожествлять филологию с языкознанием значит, с одной стороны,
суживать круг ее вопросов (так как филология занимается всеми
проявлениями душевной жизни известного народа, а не только языком), с другой же
стороны — слишком расширять этот круг (так как филология
ограничивается до сих пор известным народом или же группою народов, а
языковедение в общей сложности исследует языки всех народов). Впрочем,
филология, как она развилась исторически, представляет не однородную, цельную
науку, а собрание частей разных наук (языковедения, мифологии, истории
литературы, истории культуры и т. п.)» соединенных в одно целое тожест-
56
человеческой вообще, или языковедение (языкознание)г
или же, наконец, лингвистика (глоттика). Это название
ничего не предрешает, а только указывает на предмет, из облает»
которого берутся научные вопросы. Впрочем, можно называть
науку, как кому угодно, и в особенности можно титуловать ее
«сравнительною», лишь бы только знать, что сравнение здесь не
цель, а только одно из средств 20 и что оно есть не исключительная
привилегия языковедения, а общее достояние всех без исключения
наук.
Я заметил выше, что языковедение исследует жизнь языка
во всех ее проявлениях, связывает явления языка, обобщает их
в факты, определяет законы развития и существования языка
и отыскивает действующие при этом силы.
Закон является здесь формулированием, или обобщением,
того, что при таких-то и таких-то условиях, после того-то и того-
то является то-то и то-то, или же что тому-то и тому-то в одной
области явлений, например в одном языке или же в одной
категории слов или форм одного и того же языка, соответствует то-то-
и то-то в другой области 21. Так, например, один из общих
законов развития языка состоит в том, что звук или созвучие более
трудное заменяется с течением времени звуком' или созвучием,
более легким или же что из представлений более конкретных
развиваются представления более абстрактные и пр. Из этих
законов встречаются мнимые исключения; но при точном
исследовании эти исключения оказываются обусловленными
известными причинами, известными силами, которые
воспрепятствовали причинам или силам, вызвавшим данный закон, расширить
его и на кажущиеся исключения. Убедившись в этом, мы должны
сознаться, что наше обобщение в законе было неточно и неполно
и что к известному уже genus proximum закона следует прибавить
еще ограничивающую differentia specifica. Тогда станет ясно,
что мнимое исключение составляет, собственно говоря, только
подтверждение общего закона 22.
вом носителей разнородных явлений, в разборе которых состоят научные-
вопросы и задачи филологии. Отсюда филология классическая (греко-
латинская), санскритская, германская славянская, романская и пр. и пр.
20 Есть ученые, которые в самом деле в сравнении для сравнения
(искусство для искусства) видят всю мудрость языковедения, забывая о
других, гораздо более интересных сторонах ученой практики, вопросах,
выводах и т.д.
21 Здесь основание для различения законов развития во времени и
законов, обусловливающих одновременное состояние известного предмета на
всем его пространстве (или в каждый данный момент его существования,
или же только в известное время), то есть для различения того, что
производит перемену, от того, что составляет сущность и основание. Законы
одного рода переходят в законы другога рода, взаимно обусловливаясь.
22 Необходимые условия каждого научного закона следующие: а)
относительно субъекта — определенность, ясность и точность; б) относительно-
объекта — общеприменимость.
57
Общие причины, общие факторы, вызывающие развитие языка
я обусловливающие его строй и состав, очень справедливо
называть силами. Таковы, между прочим:
1) привычка, то есть бессознательная память;
2) стремление к удобству, выражающееся:
а) в переходе звуков и созвучий более трудных в более легкие,
для сбережения действия мускулов и нервов, б) в стремлении
к упрощению форм (действием аналогии более сильных на более
слабые), в) в переходе от конкретного к абстрактному, для
облегчения отвлеченного движения мысли;
3) бессознательное забвение и непонимание (забвение
того, о чем сознательно и не знали, и непонимание того, чего
сознательно и не могли понимать), но забвение и непонимание
не бесплодное, не отрицательное (как в области сознательных
умственных операций), а забвение и непонимание
производительное, положительное, вызывающее нечто новое поощрением
бессознательного обобщения в новых направлениях;
4) бессознательное обобщение, аперцепция, то есть
сила, действием которой народ подводит все явления душевной
жизни под известные общие категории. Эту силу можно сравнить
с силою тяготения в планетных системах: как существуют
известные системы небесных тел, обусловленные силою тяготения,
так же точно и в языке существуют известные системы, известные
семьи и других категорий языка, связанные силою
бессознательного обобщения; как небесное тело, выйдя из области влияния
одной планетной системы, движется в пространстве особняком,
пока наконец не подвергнется влиянию новой системы, так же
точно и известное слово или форма, связь которого или которой
с другими тождественными или родственными забыта в чутье
-народа (или, как при словах заимствованных, когда самое слово
'или форма его не находились прежде ни в какой связи с данным
языком), стоит особняком в языке, пока наконец оно или она
не подвергнется влиянию новой семьи слов или же категории
*форм действием народного словопроизводства, аналогии и т. п.;
5) бессознательная абстракция, бессознательное
отвлечение, бессознательное стремление к разделению, к дифферен-
оцировке. Как предшествующая сила представляет в языке оилу
центростремительную, так эту силу (бессознательной абстракции)
можно сравнить со второю из двух сил, на которые разлагается
«сила тяготения вообще, как их равнодействующая, то есть с силокг
центробежной) 23.
23 Кроме выше исчисленных и им подобных сил, действующих во всю
¦жизнь языка, нужно на известной степени развития человечества допустить
тоже как силу (хотя сравнительно не очень могущественную) влияние на
язык человеческого сознания. Это влияние однообразит формы языка
и по-своему совершенствует его, являясь, таким образом, следствием
стремления к идеальному, о котором говорено было выше (при разборе лингвисти-
58
Почва, на которой происходит действие всех этих сил в языке,
представляет две стороны:
ческих искусств). Хотя влияние сознания на язык проявляется вполне
сознательно только у некоторых индивидуумов, но все-таки его последствия
сообщаются всему народу, и таким образом оно задерживает развитие языка,
противодействуя влиянию бессознательных сил, обусловливающих в общем
более скорое его развитие, и противодействуя именно с целью — сделать
лзык общим орудием объединения и взаимного понимания всех современных
членов народа, равно как и предков, и потомков. Отсюда застой в известной
степени в языках, подверженных влиянию человеческого сознания, в
противоположность скорому и безыскусственному течению языков, Свободных
от этого влияния. В связи с влиянием сознания находится (сознательное и
бессознательное) влияние книг и литературы вообще на язык литературно
образованного народа (ср., между прочим, обусловленное привычкою
влияние книг церковнославянских на произношение лиц духовного звания в
православных славянских землях и т. п.), влияние грамотности на народный
язык [например, влияние церковнославянского не только на состав, но и
на строй народного русского языка; переход из книг и журналов в
разговорный лзык известных изречений в виде стереотипных фраз, становящихся
обыкновенно впоследствии избитыми, пошлыми (ср., между прочим: «Zeitsch-
rift fur Volkerpsychologie und Sprachwissenschaft» etc. von Lazarus und Steint-
" hal, V, стр. 106-109)].
Иногда, несмотря на все усилия исследователей, нельзя открыть,
действию каких сил, влиянию каких причин обязано своим существованием
известное явление. В таком случае вопрос о причине этого явления следует
оставить нерешенным, ожидая более благоприятных обстоятельств, которые,
может быть, сделают возможным объяснение этого явления в связи причин
и следствий. Принимать возможность беспричинных явлений и в одно и то же
время заниматься серьезно наукой нельзя последовательному уму. Несмотря
тоже на то, многие из ученых, занимающихся разбором разных проявлений
так называемой внутренней жизни человечества не только в тех случаях,
где нельзя пока доискаться определенных причин, но даже там, где данное
явление объясняется очень просто известными науке силами и законами,
предпочитают этому естественному объяснению объяснение мистическое,
вводя в науку вовсе ненаучные категории целесообразности, случайности,
опеки всевозможных демонистических сил и т. п. Видеть в явлениях какую-то
объективную цель как основание для их объяснения совершенно ненаучно.
Говорить, например, что «каждый исторический народ живет для того,
чтоб «дать возможно полное проявление и развитие тем способностям и
-свойствам, которыми наделила его природа (!), чтобы создать особую
культуру, принести и свою лепту в сокровищницу общечеловеческой
образованности» — значит переносить в науку свои задушевные и, может быть, весьма
благородные желания и этими задушевными благородными желаниями и
созданиями фантазии объяснять явления — значит забывать, что развитие
науки (другое дело — проповеди и мечты идеалистических деятелей) состоит
из вопросов «почему?» (а не «для чего?») и из ответов: «потому что» (а не «для
"того, чтобы»). Ученые этого ненаучного направления общий характер всех
проявлений известного народа, обусловленных его природою и внешними
влияниями, что называется обыкновенно культурою и цивилизацией,
объясняют каким-то с облаков слетевшим «призванием». Эти апостолы
всевозможных демонических сил весьма охотно говорят о «духе народа», «духе
языка», «духе времени» (объясняя, например, духом времени отдельные
явления) и т. п., не помня того, вполне справедливого, замечания Гёте:
Was ihr den Geist der Zeiten heisst,
Das ist im Grund der Herren eigner Geist.
Человек, думающий положительно, ставит себе прежде всего вопрос:
aut. . aut, то есть или допустить целесообразность, призвание, свободную
59
1) чисто физическую сторону языка, его построение-
из звуков и созвучий, обусловленное органическим устройством
народа и подверженное беспрестанному влиянию силы косности
(vis inertiae);
2) чутье языка народом. Чутье языка народом не
выдумка, не субъективный обман, а категория (функция)
действительная, положительная, которую можно определить по ее
свойствам и действиям, подтвердить объективно, доказать фактами.
Борьба всех вышеисчисленных сил обусловливает развитие
языка. Разумеется, что этой борьбы и вообще действия сил в языке
не следует понимать олицетворительно, так как наука оперирует
не мифами, а чистыми представлениями и чистыми понятиями.
Как законы, так и силы — не существа, даже не факты, а продукты
умственной деятельности человека, имеющие целью обобщить
и связать факты и найти для них общее выражение, общую
формулу. Это не демонические идеи, рекомендуемые философами
известного направления, а видовые понятия (Artbegriffe),
которые тем совершеннее, чем более явлений можно подогнать под
них, объяснить ими. С другой стороны, эти законы и силы, как
и все вообще понятия и умственные категории, не единичны
в своем, составе, а являются равнодействующими бесчисленного
множества соприкасающихся представлений и понятий.
Я воздерживаюсь от более подробного разбора сил и законов,
так как 1) нет для этого времени и так как 2) это собственно
предмет логики, как науки, рассматривающей условия познания и
отвлеченной умственной деятельности вообще, и ограничусь только
вопросом: можно ли общие категории языковедения 24 считать
волю, случай *, догмат и т. п. прекрасные вещи как основание для
объяснения явлений, или же не допустить их. Если мы хоть один раз только станем
объяснять самое ничтожное явление целесообразностью, призванием,
свободною волею, случаем, догматом и т. п., то последовательно мы должны будем:
допускать и всегда такое же объяснение, и таким образом, видя в
действительности только кучу несвязных и ничем не соединенных явлений,
уничтожать всякую причинность, уничтожать всякую науку. Еще раз повторяю,,
что принимать возможность беспричинных явлений и в одно и то же время
не отвергать науки невозможно последовательному уму* Наука не делает ни:
малейших уступок: она требует холодного, свободного от предрассудков,
отвлеченного мышления.
* Употребляемые и в строго научном языке выражения «случайно», «случайное
сходство» и т п. обозначают, что или причина явлений пока неизвестна, или между
несколькими явлениями замечается сходство, хотя они не состоят ни в какой
генетической и вообще естественной связи.
24 Нужно различать категории языковедения от категорий языка:
первые представляют чистые отвлечения; вторые же — то, что живет в языке,,
как звук, слог, корень, основа (тема), окончание, слово, предложение, раз-
пые категории слов и т. п. Категории языка суть также категории
языковедения, но категории, основанные на чутье языка народом и вообще на
объективных условиях бессознательной жизни человеческого организма, между
тем как категории языковедения в строгом смысле суть по преимуществу
абстракции.
ГО
законами и силами в сравнении с законами и силами, разбором
которых занимается физика и другие естественные науки?
Разумеется, можно; ибо и силы и законы естественных наук не что
иное, как объединяющие продукты умственной деятельности,
как более или менее удачные обобщения. Все превосходство их
в том, что простота подходящих под них явлерий и фактов и более
продолжительное существование самих наук дозволили применить
к ним математические вычисления и этим придать им высокую
ясность и точность, между тем как очень сложные процессы,
совершающиеся в языке, и недавнее существование самой науки
языковедения задерживают ее обобщения на степени большей
или меньшей шаткости и непостоянства. Это, однако ж, не должно
нас смущать, потому ^то и общие категории новейшего
направления биологических естественных наук (зоологии и ботаники)
ничуть не точнее и не яснее в своих применениях: и они являются
только более или менее удачными обобщениями, а вовсе не силами
и законами, если обсуждать их с тою требовательностью, к какой
мы привыкли при разборе законов и сил, составляющих
принадлежность астрономии, физики, химии и пр.
Из вышеизложенного видно, что в языке сочетаются в
неразрывной связи два элемента: физический я
психический (разумеется, этих выражений нельзя принимать в смысле
метафизического различия, а должно разуметь их просто как
видовые понятия). Силы и законы и вообще жизнь языка
основываются на процессах, отвлеченным разбором которых занимаются
•физиология (с анатомиею, с одной, и акустикою, с другой стороны)
и психология. Но эти физиологические и психологические
категории проявляются здесь в строго определенном объекте,
исследованием которого занимается исторически развившееся
языковедение; большей части вопросов, которыми задается
исследователь языка, никогда не касаются ни физиолог, ни психолог,
- стало быть, и языковедение следует признать наукою
самостоятельною, не смешивая его ни с физиологией, ни с психологией.
Так же точно физиология исследует в применении к цельным
организмам те же процессы, законы, и силы, отвлеченным
разбором которых занимаются физика и химия; однако ж все-таки
никто не уничтожает ее в пользу этих последних наук 25.
Определив, хотя только самым приблизительным и неточным
образом, род занятий нашей науки и научное направление,
наиболее соответствующее современному ее пониманию, я постараюсь
начертить план ее внутренней организации, то есть, представить
25 Ср., между прочим: Theodor В е n f e у. Geschichte der Sprachwis-
senschaft, стр. 8—9. — Впрочем, все науки составляют в общем только одну
науку, предметом которой служит действительность. Отдельные науки
являются следствием стремления к разделению труда, основывающемуся,
однако ж, на объективных данных, то есть на большем или меньшем сходстве
и родстве явлений, фактов и научных вопросов.
61
вам, господа, ее общее разделение, как оно развилось
исторически
26
Прежде всего нужно отличить чистое языковедение,
языковедение само по себе, предметом которого служит сам язык
как сумма в известной степени однородных фактов, подходящих
в своей общности под категорию так называемых проявлений
жизни человечества, — и языковедение
прикладное, предмет которого составляет применение данных чистого
языковедения к вопросам из области других наук.
Чистое языковедение распадается на два
обширные отдела:
А. Всесторонний разбор положительно данных, уже
сложившихся языков.
Б. Исследование о начале слова человеческого, о
первобытном образовании языков и рассмотрение общих психически-
физиологических условий их беспрерывного существования 27~
26 Кроме настоящего языковедения как исследования языка, в круг
занятий лингвистов входят два рода оставленных здесь в стороне
упражнений человеческого ума: 1) история языковедения
(исследование развития лингвистических понятий и их осуществления в литературе
и преподавательской деятельности), составляющая часть общей истории всех
наук, но принадлежащая специально и всецело исследователям языка, так как
а) только они могут питать для нее особенный интерес и так как б) только
у них может найтись достаточная подготовка для того, чтобы представить
историю их же науки надлежащим образом; и 2) лингвистическая
пропедевтика, методика, теория научного искусства, теория технической
стороны языковедения, задача которой состоит в представлении лучшего
способа заниматься наукою и совершенствовать ее во всех отношениях
(в представлении правил изучения, исследования и изложения).
27 Здесь кстати упомянуть об одном вопросе из области методики
языковедения, так как это может способствовать более точному определению-
свойств задач и вопросов, рассматриваемых и исследуемых в отдельных
частях чистой науки языковедения. Это вопрос о собирании материала и
подготовительных ученых операциях, совершаемых в том и в другом отделе-
этой науки.
Материал для первого, положительного отдела чистого языковедения
представляет три категории:
1) Непосредственно данный материал, живые языки народов
во всем их разнообразии. Такой материал представляют языки, живущие и
в настоящее время и доступные исследователю. Сюда следует отнести
народный язык во всей его полноте, разговорный язык (речь) всех слоев общества
данного народа, не только тех, которые ходят в сермягах и зипунах, но и
тех, что носят сюртуки, не только язык так называемого простонародья, на
и разговорный язык так называемого образованного класса. В новейшее
время заметно стремление считать живым и достойным внимания науки
языком только язык крестьян и т. п., а на язык презираемой «гнилой
интеллигенции» не обращать никакого внимания. Это находится в связи с модным
в настоящее время заочным платоническим поклонением господина во фраке
мужику. Причиною же тому вечная конкретность и неспособность ученой
толпы различать надлежащим образом теорию и; практику. Явления жизни
народной объясняются в науке очень удачно бессознательными силами г
следовательно, на практике необходимо идолопоклонство перед
бессознательными силами: парод «в массе» никогда не ошибается (vox populi—- vox
А. Положительное языковедение разделяется
на две части: I) в первой язык рассматривается как составленный
из частей, то есть как сумма разнородных категорий,
находящихся между собою в тесной органической (внутренней) связи;
II) во второй же языки как целые исследуются по своему род-
dei), индивидуальность вредна, и ее необходимо уничтожать в объективном
разуме толпы. Впрочем, не только так называемое простонародье, но и
другие классы народа живут гораздо более как толпа, как стадо, нежели
индивидуально. Особенно теперешнее время не очень-то богато истинными
своеобразно и вполне сознательно и самостоятельно действующими,
оригинальными, выдающимися личностями. Напротив того, XVIII век объяснял
все преимущественно сознанием и свободною волею; следовательно, тогда
ученая толпа поклонялась индивидуальному уму и разуму. В состав этого
рода материала входит язык всех без исключения сословий: мазуриков,
уличных мальчишек, торговцев (например, офеней), охотников, мастеровых,
рыбаков и т. д., язык разных возрастов (детей, взрослых, стариков и т. п.)
и известных состояний человека (сообразно обстоятельствам жизни,
например, язык беременных женщин и т. п.); язык личностей, язык
индивидуальный, язык семей и т. д. Кроме того, сюда принадлежат названия местностей,
личные имена и т. п.; следы влияния данного языка на иностранные и
наоборот (нечто вроде языковых окаменелостей) и" т. д.
2) Памятники языка (в хронологическом порядке),
письменность, литература, не в смысле эстетическом или культурном, а просто все-
следы языка в каких бы то ни было начертаниях. И теперешняя литература
языков настоящего времени представляет только памятник, а не самый
язык. При памятниках давно минувших времен палеография является
необходимою помощницей языковедения. По памятникам нельзя никогда
заключать вполне о языке соответствующего времени, и данные,
почерпнутые из их исследования, нужно дополнять рассмотрением строя и состава
данного языка в нынешнем его состоянии, если он существует, а если нет,
то посредством дедуктивных соображений и сравнения с другими языками.
Обыкновенно вернее передают состояние языка памятники народа не столь
цивилизованного, нежели памятники народа литературно объединенного
и создавшего себе искусственный литературный язык и искусственное
правописание. С этой точки зрения и в настоящее время важным материалом для
языковедения служат, например, письма лиц, .не знающих правил
правописания и вообще неграмотных и необразованных, непосредственных.
Памятники состоят не только из цельных произведений на известном языке, но
также из отдельных слов и выражений, попавших в иностранную среду
(ср. «О древнепольском языке до XIV столетия. Сочинение И. Бодуэна
де Куртен а». Лейпциг, 1870, § 1 — 3). Если исследование живого языка
можно справедливо сравнить с зоологией и ботаникой, то зато сравпение
разбора памятников с палеонтологией будет совершенно не точно, так как
язык не организм и слова не части организма; следовательно, они не могут
оставлять видимых отпечатков, реальных знаков (следов) своего
существования (окамеиелостей), как организмы или части организмов животных и
растений. Памятники представляют только условные, номинальные
видимые знаки (начертания) слышимых звуков языка, и потому по шш о языке
можно заключать только аналогически. Лингвист ire имеет перед глазами
строя даже живых языков (хотя слышит их звуки), и должен только через.
сопоставление и разные научные соображения составить себе о нем понятие,
между тем как натуралист даже строй мертвых отдельных организмов может
иногда воссоздать по их рельефным следам (окаменелостям).
Совершаемые на материале, данном живыми языками и памятниками,
приготовительные ученые операции состоят в наглядном представлении
всего положительно данного богатства языков помощью издания их образ-
63
€тву и формальному сходству. Первая часть — грамматика
как рассмотрение строя и.состава языка (анализ языков), вторая —
систематика, классификация. Первую можно сравнить
с анатомией и физиологией, вторую с морфологией растений и жи-
цов и памятников, помощью составления описательных грамматик и словарей.
3) Посредственный материал для аналогических умозаключений и
выводов о данном языке представляют: а) язык детей, говорящих этим языком
(рассмотрение языка детей бросает свет на образование звуков, их
чередование и т. п., чутье корня и т. п., стремление к дифферендировке и т. п.);
б) наблюдение индивидуальных природных недостатков в произношении;
в) наблюдение над произношением глухонемых; г) изучение, как произносят
иностранцы слова известного языка и вообще как они относятся к этому
языку (это проливает свет на природу одного языка в отличие от другого,
как на природу разбираемого языка, так и на природу языков иностранных).
Что касается второго Отдела чистого языковедения: исследования
о начале слова человеческого, о первобытном образовании языков и т. п.,
то здесь мы не встречаем непосредственного материала и должны
довольствоваться материалом посредственным, который позволяет нам делать
аналогические умозаключения и выводы:
1) Индивидуальное развитие проливает свет на начало п первобытное
образование языка, так как из естественных наук известно, что индивидуум
повторяет в сокращении все видоизменения породы, вида и рода. Это будет
преимущественно наблюдение над младенцем, переходящим в возраст ре-
бепка, начинающим лепетать (с самых ранних пор, с самых первых попыток,
как задатков будущего языка). Сделанные при этом замечания можно
mutatis mutandis перевести в эпоху первобытного образования слова
человеческого. Однако же аналогические заключения в атом направлении должны
быть делаемы с большою осторожностью, так как наш ребенок отличается
от первобытного человека, начинавшего и начавшего говорить: 1)
зоологически: а) в собирательном отношении — другая степень в развитии
generis homo, другое устройство мозга и нервной системы вообще; б)
индивидуально — другая степень в развитии индивидуальном, другой возраст;
2) ребенок лаходит вокруг себя людей говорящих и готовый язык, между тем
как совершаемый в течение многих поколений процесс.нарождения языка
основывался именно на все большем и большем развитии каждым
поколением скудных задатков языка, унаследованных от предков; наш ребенок
сразу встречает уже готовые известные культурные отношения, между тем
как первобытный человек жил в строгой неразрывной связи с природою и
подчинялся ее влиянию вполне страдательно.
2) Сравнение различных степеней культуры и умственного развития
разных пород людей и народов в настоящее время приводит нас к убеждению,
что теперешнее состояние человечества представляет налицо в одно и то же
время различные фазисы его постепенного развития (ср. одновременное
существование в одном и том же обществе детей, юношей, взрослых,
стариков и т. д.). Здесь мы можем от полунемых дикарей подыматься вверх по
лестнице постоянного совершенствования к той степени, на которой стоит
кавказское племя (раса). Для того чтобы составить себе хоть
приблизительное представление о первобытном состоянии языка вообще, очень поучительно
исследовать языковое состояние дикарей. Если исследователю невозможно
совершить это посредством собственного наблюдения, он должен черпать
свои сведения из лингвистических трудов других ученых и из достоверных
описаний путешественников.
3) Изучая ход развития данных языков и подмечая общие направления
в этом развитии, мы вправе продолжить назад линию постепенных изменений
и таким образом делать более или менее определенные заключения о
времени первобытного образования языков, даже находящихся на самой поздней-
64
вотных в ботанико-зоологическом смысле 28. Разумеется, что
как везде в природе и в науке, так и здесь нет резких пределов,
и исследования в одной части обусловливаются и основываются
на данных из области другой части. Для разбора строя и состава
известного языка, с одной стороны, очень полезно, даже
необходимо знать, к какой категории в формальном отношении
принадлежит этот язык; с другой же стороны, для объяснения его явлений
соответственными явлениями языков родственных нужно
определить, часть которой семьи и отрасли составляет этот данный
язык. Подобным образом только рассмотрение строя и состава
языков дает прочное основание для их классификации.
I. Сообразно постепенному анализу языка можно разделить
грамматику на три большие части: 1) фонологию
(фонетику), илп звукоучение, 2) словообразование в самом обширном
смысле этого слова и 3) синтаксис.
1. Первым условием успешного исследования
звуков следует считать строгое и сознательное различение звуков
от соответствующих начертаний; а так как ни за одною
орфографией нельзя признать полной последовательности и точности
в обозначении звуков и их сочетаний и так как, с другой стороны,
ложный способ воспитания и постоянная практика развивают,
или, справедливее говоря, не устраняют сбивчивости в понятиях,
основывающейся на первоначальной конкретности человеческого
миросозерцания, то для исполнения вышеприведенного условия
необходимо при разборе звуков думать постоянно параллелями:
один член такой параллели — звук или созвучие, другой —
соответствующее ему в данном случае начертание, буква или же
сочетание букв. Предмет фонетики составляет:
а) рассмотрение звуков с чисто физиологической
точки зрения, естественные условия их образования, их развития,
и их классификация, их разделение (уже здесь нельзя
рассматривать язык в отвлечении от человека, а, напротив того, следует
считать звуки акустическими продуктами человеческого
организма) 29;
шей степени развития. И вообще необходимо допустить, что многое,
составлявшее сущность первобытного состояния языков, повторяется и в
исторических данных языках, хотя бы только в рудиментарном виде.
Все эти посредственные наблюдения, имеющие целью воссоздать в науке
первобытное образование языков, должны быть подкрепляемы анатомически-
физиологическим разбором нервной системы человека и даже основываться
на результатах этого разбора (рефлексивные движения и т. п.).
28 Этого сравнения нельзя, конечно, принимать в строго буквальном
смысле уже потому, что, как мы ниже увидим, язык не организм; а анатомия
и физиология, равно как и морфология организмов, занимаются
действительными организмами. Верность сравнения обусловлена здесь тожественностькг
и сходством умственных операций, совершаемых в той и другой области.
29 Научное исследование звуков языка с физической точки зрения
необходимо основывать на результатах физиологии и акустики. Некоторые
исследователя языка не хотят ничего знать об акустике и физиологии, дове-
5 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 65
б) роль звуков в механизме языка, их значение для чутья
народа, не всегда совпадающее с соответственными категориями
звуков по их физическому свойству и обусловленное, с одной
стороны, физиологическою природой, а с другой —
происхождением, историей звуков; это разбор звуков сморфологическойг
словообразовательной точки зрения. Наконец, предмет фонетики
составляет
в) генетическое развитие звуков, их история, их
этимологическое и строго морфологическое сродство и соответствие, —
это разбор звуков с точки зрения исторической.
Первая физиологическая и вторая морфологическая частрг
фонетики исследуют и разбирают законы и условия жизни звуков
в состоянии языка в один данный момент (статика звуков),
третья же часть — историческая — законы и условия развития
звуков во времени (динамика звуков).
2. Разделение словообразования, или морфологии,
соответствует постепенному развитию языка: оно воспроизводит
три периода этого развития (односложность, агглютинацию,
или свободное сопоставление, и флексию). Части морфологии суть
следующие:
а) наука о корнях — этимология;
б) наука отемообразовании, о
словообразовательных суффиксах, с одной, и о темах или основах, с другой стороны;
в) наука о флексии, или об окончаниях и о полных словах,
как. они представляются в языках на высшей степени развития
в языках флексивных.
Как везде в природе и в науке, так и здесь трудно установить
строгие пределы и подчас трудно решить, в какой части следует
рассматривать известный вопрос. Но ведь и постепенный переход
от низших степеней развития к высшим (то есть, от
предшествующих к последующим) совершался не скачками, а медленно,
постепенно , незаметно.
3. Синтаксис, или словосочинение (словосочетание),
рассматривает слова как части предложений и определяет их именно
по отношению к связной речи, или предложениям (основание для
разделения частей речи); оно занимается значением слов и форм
в их взаимной связи. С другой стороны, оно подвергает своему
разбору и целые предложения как части больших целых и
исследует условия их сочетания и взаимной связи и зависимости.
Как не все части анатомии применимы ко всем организмам,
как например остеология возможна только при исследовании
позвоночных, так же точно и при рассмотрении многих языков
ряясь при рассмотрении звуков собственным грамматическим силам. Я думаю,
что, занимаясь научным изучением известного предмета, следует
знакомиться со всевозможными исследованиями того же предмета и не
отказываться от результатов других, для нас вспомогательных наук. Иначе
придется постоянно совершать труд Сизифа, или, говоря проще, воду толочь.
60
нужно совершенно исключить некоторые из вышеисчисленных
частей грамматики. Так, например, исследование односложных
языков, главный представитель которых язык китайский,
сводится только к фонетике и свбеобразному синтаксису; из
словообразования остается только своеобразная этимология, то есть
разбор своеобразных корней.
При грамматическом рассмотрении языка необходимо
соблюдать хронологический принцип, то §сть принцип
объективности по отношению к совершающемуся во времени
генетическому развитию языка. Этот принцип генетической
объективности можно выразить тремя следующими положениями:
Положение 1-е. Данный язык не родился внезапно, а
происходил постепенно в течение многих веков: он представляет резуць-
тат своеобразного развития в разные периоды. Периоды развития
языка не сменялись поочередно, как один караульный другим,
но каждый период создал что-нибудь новое, что при незаметном
переходе 30 в следующий составляет подкладку для дальнейшего
развития. Такие результаты работы различных периодов,
заметные в данном состоянии известного объекта, в естественных
науках называются слоями: применяя это название к языку, можно
говорить о слоях языка, выделение которых составляет одну
из главных задач языковедения 3Ч
30 Незаметный переход одного состояния в другое, незаметное развитие,"
незаметное влияние медленно, но основательно действующих сил как в языке,
так и в всех остальных проявлениях жизни, можно выразить
алгебраическою формулой ОХ00^111* то есть, чт*о бесконечно малое изменение,
произведенное в один момент, повторившись бесконечное число раз, дает наконец
известную заметную определенную перемену. Так объясняется течение
времени, увеличение пространств, действие на камень капель воды, беспрерывно
падающих на одно и то же место, влияние ядов, переход от сна к
бодрствованию и наоборот, переход эмбриона в живого человека,» медленный переход
от жизни известного организма к его смерти, падение государств и других
определенных политических и общественных проявлений и т. д. Везде есть
какой-то неуловимый критический момент, решающий так или иначе: все
прошедшее или пропадает как будто бесследно, или же оставляет заметные
следы своего влияния.
31 Первую попытку сформулировать по-своему и собрать в одно целое
разбросанные исследования по этой части в применении к языкам
индоевропейским и выделить в общих чертах отдельпые слои образования этих языков
представляет рассуждение: «Zur Chronologie der indogermanischen Sprach-
forschung von Georg С u г t i u s etc. Des V Bandes der Abbandlungen
der philologrisch-historischen Classe der Konigl. Sachsischen Gesellschaft der
Wissenschaften № III». Leipzig, 1867. Курциус различает семь главных
периодов образования (Organisation) индоевропейских языков: I) период
корней (Wurzelperiode), 2) период коренных определителей (Determmativ-
periode), 3) период первичных глаголов (primare Verhalperiode), 4) период
образования тем (основ) (Periode der Themenbildung), 5) период сложных
глагольных форм (Periode der zusammengesetzten Verbali'ormen), 6) период
образования падежей (Periode der Casusbildung), 7) период наречий (Adver-
bialperiode). Одним из главных результатов его исследования является
положение, что язык применял те же средства в разные времена совершен-
5* 67
т Положение 2-е. Механизм языка и вообще его строй и состав
в данное время представляют результаты всей предшествовавшей
ему истории, всего предшествовавшего ему развития, и
наоборот, этим механизмом в известное время обусловливается
дальнейшее) развитие языка.
Положение 3-е. Крайне неуместно измерять строй языка в
известное время категориями какого-нибудь предшествующего или
последующего времени. Задача исследователя состоит в том, чтобы
подробным рассмотрением языка в отдельные периоды
определить его состояние, сообразное с этими периодами, и только
впоследствии показать, каким образом из такого-то и такого-то
с^роя и состава предшествующего времени мог развиться такой-то
и такой-то строй и состав времени последующего. То же
требование генетической объективности вполне применимо и к
исследованию разных языков вообще: видеть в известном языке без
всяких дальнейших околичностей категории другого языка'не
научно; наука не должна навязывать объекту чуждые ему
категории и должна отыскивать в нем только то, что в нем живет,
обусловливая его строй и состав 32.
Цредставление грамматических вопросов может быть двояким:
или преимущественно в порядке категорий науки, в порядке
однородных научных вопросов, или же преимущественно
в порядке генетического развития самого объекта 33. Первое
подбирает сходные явления в разных областях
речи'человеческой или вообще во всех доступных исследователю языках,
или же в строго определенной группе языков (или даже
в одном языке) и имеет конечною целью сформулировать и
определить общие категории, законы и силы, тем же самым
объясняя многие явления языка. Другой способ представления
придерживается естественного течения в области языка и,
отвлекая и систематизируя лишь настолько, сколько необходимо
вообще для науки, в остальном рисует научную картину развития
объекта (или с незапамятных времен по последнее, или же только
в известный определенный период). Это — внутренняя
но другим образом (dap die Sprache dieselben Mittel zu verschiedenen Zeiten
in ganz vergchiedener Weise verwendete) (стр. 193). И разные перемены
одних и тех же звуков при одних и тех же условиях можно объяснить только
разными эпохами этих перемен.
32 В связи с этим состоит то заблуждение многих ученых, что они при
генетической классификации беспечно сравнивают между собою языки,
стоящие не на соответствующих друг другу степенях развития, например
санскрит и славянский или даже санскрит и английский — один самый
древнийг другой самый новый из всех индоевропейских.
33 Сообразно с двумя главными сторонами задачи индуктивных наук
(ср. выше): при втором способе преимущественно обобщаются явления и
объясняются во взаимной связи и генетической зависимости, при первом же
способе преимущественно отыскиваются законы и силы и общие категории
вообще.
история языка или языков, которую необходимо отличать
от внешней их истории 34, рассматривающей язык в отношении
этнологическом, стало быть, исследующей только судьбы его
носителей и таким образом составляющей одну часть
прикладного языковедения, а именно приложение систематики к
этнографии и этнологии (следовательно, состоящей в применении данных
языковедения к вопросам из области другой науки).
Обыкновенные грамматики разных языков берут только известный
момент истории языка и стараются представить его состояние в этот
34 Внешняя история языка тесно связана с судьбами его носителей,
то есть с судьбами говорящих им индивидуумов, с судьбами народа, В круг
ее исследований входит распространение языка, как географическое, так
и этнографическое, общее влияние иностранных языков на данный язык
и наоборот, решение вопросов, употребляется ли данный язык и как
литературный, или же он живет только в народе, каким сословиям
принадлежат люди, говорящие известным языком, в большом ли ходу язык (если он,
разумеется, литературный) за своими собственными пределами, как по
отношению к пространству (французский, немецкий, английский и вообще так
называемые универсальные языки), так и по отношению ко времени
(латинский, греческий, церковнославянский), и если он в употреблении у других
народов, то для каких именно целей и т. д, и т. д. — вот вопросы,
принадлежащие внешней истории языка. Внутренняя же история языка занимается
развитием языка самого по себе, жизнью языка, разумеется, не отвлекая
его неестественным образом от его носителей, от людей, а, напротив того,
понимая его всегда в связи с физическою и психическою организацией
говорящего им народа. Но она не заботится о судьбах языка, а только
обращает внимание на перемены, происходящие внутри его же самого.
Внутренняя история языка исследует, как народ говорит в известное время или же
в течение многих веков и почему так говорит, внешняя — сколько людей
говорит и когда (границы языка). Первое соответствует более или менее
категории качества, второе — количества. Точно так же необходимо
различать качество и количество, высшую или низшую степень познаний
известного народа (или другого человеческого общества), в общем его составе —
с одной, и распространение этих познаний между людьми* между отдельными
членами народа или другого человеческого общества — с другой стороны.
Внешняя и внутрепяя история языка (объект науки, а не наука) влияют
взаимно друг на друга. Влияние внешней на внутреннюю кажется сильнее,
чем наоборот. От влияния иностранных языков, от литературной обработки
языка, от рода запятий людей, говорящих данным языком, от
географических условий страны, ими обитаемой, и т. п. зависит ускорение или
замедление и своеобразность внутреннего развития языка. Влияние внутренней
истории языка на внешнюю сводится более или менее к ускорению или
замедлению развития литературы вследствие большей или меньшей
податливости языка (влияние, впрочем, небольшое) и к вопросу о переменяемости
языка, к вопросу, когда именно язык изменился уже настолько, что его
следует по отношению к известной, более древней эпохе считать уже не тем же
языком, но его потомком (говоря олицетворительно), и к вопросу, можно ли
считать известные наречия частями одного языка или же самостоятельными
Целыми. Материал для внешней истории языка совпадает в значительной
степени с материалом для истории и истории литературы. Говоря о
распространенности народа, о его образованности, о расцвете его литературы,
историк тем самым затрагивает во многих пунктах внешнюю историю языка
этого народа. О материале для внутренней истории языка гюворено было
выше.
момент. Но истинно научными они могут быть, только
рассматривая этот известный момент в связи с полным развитием языка.
Современное языковедение стоит уже на той степени научного
совершенства, что, исследовав с надлежащею точностью по
положительным данным все прошедшее развитие известного языка,
тщательно подмечая вновь появляющиеся в нем стремления и
опираясь на аналогию других языков, оно может предсказать в
общем внутреннюю будущность этого данного языка или же
воссоздать прошлое, от которого не осталось никаких памятников 35.
За неимением времени я не стану приводить примеров, тем более,
что в самом же курсе не раз представится случай обратить на это
ваше внимание. Разумеется, относительно будущности эти
научные (но не пророческие) предсказания языковедения далеко не
так точны, как, например, предсказания астрономии: они только
в общем указывают на будущее явление, на будущий факт, не
будучи в состоянии определить с точностью отдельные моменты
ого появления. Но и то, что теперь уже возможно, очень
утешительно, доказывая состоятельность употребляемого ныне метода
исследования и приближая языковедение к цели всех
индуктивных наук, именно к возможно более обширному применению
дедуктивного метода.
II. Систематики, классификации языков нельзя
понимать в смысле искусственного облегчения их изучения
посредством введения порядка в их разнообразие на основании
известных, наобум подобранных или же предвзятых
характеристических черт. При современном взгляде на науки вообще и на
языковедение в особенности истинно научная классификация языков
должна быть воспроизведением их естественного развития
и, с другой стороны, должна основываться на существенно
отличительных свойствах.
В области языков родственных 36, то есть развившихся из
одного и того же первобытного языка и, следовательно,
представляющих видоизменения одного и того же первоначального
материала под влиянием различных условий, в которых находились
и находятся говорящие этими языками народы, —
классификация является только модификацией истории языка. Следует только
посмотреть на языки как на индивидуумы или скорее как на ком-
35 Особенно важно и необходимо для науки воссоздать так называемые
первобытные (Ursprachen) и основные языки (Grundsprachen), то есть языки,
различные видоизменения которых представляет известная группа
положительно данных языков. При этом нужно помнить, что все-таки эти
первобытные и основные языки в том виде, как они воссоздаются наукою, представляют
не комплексы действительных явлений, а только комплексы научных фактов»
добытых дедуктивным путем.
36 Внешним признаком родства языков следует считать возможность
фонетического перевода с одного языка на другой, то есть возможность каждое
(не усвоенное) слово одного языка представить в форме другого по
известным определенным звуковым законам и звуковым соответствиям.
70
плексы знаменательных звуков и созвучий, соединяемых в одно
целое чутьем известного народа, с другой стороны — выдвинуть
на первый план те свойства отдельных языков, которые или
существенно отличают их друг от друга, или же соединяют их в одну
группу в отличие от других языков и групп, и ео ipso история
языка становится генетическою классификацией
языков. При этом необходимо постоянно иметь в виду, что принципа
генетического разделения родственных языков следует искать
не по общепринятому обычаю — в отдельных фонетических,
лексических и формальных различиях, но в общих стремлениях,
обусловливающих своеобразное развитие всего механизма языка,
так как только эти общие стремления можно признать
характеристическими и постоянными свойствами, обособляющими
отдельные языки в среде всех прочих, находящихся с ними в более
или менее близком сродстве.
Рядом с этою генетическою классификацией существует тоже
морфологическая, разделяющая языки по
особенностям их строя и основывающаяся именно на второй части
грамматики, то есть на морфологии или словообразовании 37. Основное
морфологическое различие групп языков предполагает и
первобытное основное существенно различное миросозерцание
носителей этих языков, народов, предшествовавшее первобытному
образованию настоящих языков и затем сопровождавшее это
первобытное их образование 38; и поэтому-то языки,
отличающиеся друг от друга морфологически, не могут быть родственны
генетически 3d. Напротив того, языки, генетически различные,
37 Самым общепринятым образом языки разделяются с этой точки
зрения иа односложные, агглутинирующие и флексивные.
38 Для примера возьмем две крайности: языки односложные и
флексивные. У народов, говорящих языками односложными, не появилась с самою
начала их существования (как людей, как народов) и до сих пор не появляется
и никогда не явится (так как теперь уже язык обусловливает склад
народного ума) потребность выражать в языке отношения представлений помощью
материальных средств, то есть звуков и созвучий (это дает нам даже право
заключать, что в уме человека, говорящего одним из этих языков, нет вовсе
представления настоящих формальных отношений), между тем как строй
языков флексивных на этом именно и основан. В односложных языках
первобытная абстракция, помощью которой народ отделил имя от глагола и
вообще разные категории слов по отношению к иредложепию, достигается
известным, строго определенным порядком слов (например, предикат после
«субъекта, атрибут перед субъектом и т. п.), между тем как в языках
флексивных для этой цели служат разные формальные элементы, развившиеся из
данного материала языка.
39 Это, конечно, не исключает возможности замены у известного народа
языка одного строя языком другого строя и, таким образом, полного
отчуждения от прежней этнографической национальности, от прежнего
отечественного языка; довольно указать на негров, принявших в Америке французский
или английский язык, и т. п.; но здесь-то именно мы и в праве допустить при
таком языковом перевороте переворот и в складе народного ума вообще.
С другой стороны, возможно сочетание морфологического строя одного языка
с материалом другого (но только, разумеется, через заимствование); при-
71
могут принадлежать к той же категории с морфологической точки
зрения, то есть они могут представлять один и тот же или, по
крайней мере, сходный строй 40.
Скрещением классификации генетической с морфологическою
является разделение языков флексивных на первичные
и вторичные, синтетические и аналитические. В первых
слова чувствуются еще живо в своем составе, и потребности
флексии удовлетворяются помощью входящих в состав слова
окончаний и т. п., во вторых слова являются уже, по отношению
к своему составу, мертвыми созвучиями, мертвыми
конгломератами звуков, и флексивные отношения выражаются помощью
определяющих самостоятельных словечек. Но, не смотря на то,
основной характер тех и других одинаков: основные стремления
и потребности не изменяются, а изменяются только средства,,
служащие для их удовлетворения. Разумеется, здесь менее, чем
где-либо, можно обозначить строгие пределы: напротив того,
мы видим большое разнообразие и бесконечный ряд
всевозможных переходных состояний. Мало того, уже в самом совершенном
первичном состоянии исторически данных флексивных языков
замечаются задатки вторичного строя, и наоборот, даже в языках,
наиболее подвинувшихся своим стремлением ко вторичному строю,,
есть следы первобытной первичной формации.
Из семи известных, научно определенных (несмотря на
морфологический строй), генетически упорядоченных групп языков 41
более всех прочих обращено было внимание науки на две,
принадлежащие по своему строю к языкам высшего
морфологического разряда, то есть к языкам флексивным, носители которых,
то есть говорящие ими народы, принадлежат к самым культурным
и самым влиятельным относительно всемирной истории. Это суть
группы (отрасли) языков семитических и
индоевропейских42. Преимущественно последняя группа была
подвержена самому тщательному научному исследованию, и на ней
мер такой смеси строя китайского с материалом русским представляет «Кяхтин-
ское китайское наречие русского языка» (ср. статью под этим заглавием
С. И. Черепанова в «Известиях имп. Академии наук по отделению
русского языка и словесности», II, стр. 370—377).
40 Впрочем, это происходит еще, может быть, вследствие
недостаточного* и ограниченного морфологического разделения, и, вероятно, цри более
точном и менее узком определении строя отдельных языков оказалось бы.
более различий, нежели до сих пор обыкновенно предполагается.
41 Группы эти суть: 1) индоевропейская, 2) семитическая, 3) хамити
ческая, 4) финско-татарская, или уралоалтайская, 5) дравидийская или
деканская, 6) полинезийская, или океанская (малайская), 7) южноафриканская
42 Исконное основное различие языков индоевропейских и
семитических находит себе аналогию в исконном основном различии религиозных
воззрений их носителей, то есть говорящих ими племен, имепио таких
воззрений, семена которых должны были быть брошены еще в то время, когда
человек только начинал быть человеком, начинал говорить: форма, в которой
божество входит в связи и сообщается с человеком, у индоевропейцев —
воплощение божества, у семитов — пророчество.
72
выработан метод, применяемый теперь и при рассмотрении
других групп.
Приемы науки лучше всего изучить при исследовании строго*
определенной семьи или же отрасли языков. Так и мы будем
исключительно заниматься индоевропейскою отраслью,
исследуя как ее строй и состав в историческом развитии, так и взаимные
отношения ее отдельных членов. Индоевропейская
(ариоевропейская?) отрасль распадается на восемь отдельных
семей: 1) индийскую, 2) иранскую, 3) греческую, 4) романскую,
5) кельтскую, 6) германскую, 7) литовскую и 8) славянскую.
Они выделились не в одно время из общего первобытного языкат
но некоторые семьи более продолжительное время жили вместе
друг с другом, чем с остальными семьями, а потому и в
настоящее время представляют более сходства. Относительно этого
вопроса расходятся мнения ученых, и нужно сознаться, что
употребляемые для его решения приемы вовсе
неудовлетворительны (ср. выше, где говорится о принципе генетического
разделения родственных языков). Окончательно решенным можно
считать ближайшее родство семьи индийской с иранскою, семьи
славянской с литовскою и, по всей вероятности, семьи греческой
с романскою 43.
Древнейшие памятники индоевропейской отрасли сохранила
индийская семья в священных книгах Вед, язык которых, хотя
с некоторыми изменениями, служил впоследствии для индийцев
общим литературным языком под названием санскрита.
Следовательно, настоящий санскрит не есть язык народный, а только
священный литературный язык, в том роде, как в былое время
старославянский для славян, а в настоящее — верхненемецкий
для немцев. Изучение санскрита очень важно для изучения
индоевропейской отрасли вообще как вследствие подробного и
удачного его анализа, совершенного еще туземными грамматиками,
так и по достоинствам, а именно по прозрачности строя самого
языка. Однако ж не следует забывать, что санскрит есть только
один из членов общей индоевропейской отрасли (не первобытный
язык, а тоже производный, только с самыми древними
памятниками), что, следовательно, его изучение не исчерпывает всего
43 Удивительно, что ближайшее родство литво-славян с германцами,
по примеру Гримма и Шлейхера принятое теперь большинством
исследователей, было высказано еще в XIII ст. одним из польских хронистов Богух-
валом: «sic et Theutonici cum SI avis regna contigua habentes simul convei-
satione incedunt, nee aliqua gens in mundo est, sibi tam communis et fami-
liaris, veluti Slavi et Theutonici» (см. «О древнепольском языке до XIV ст.
Соч. И. Бодуэна де Куртенэ», — словарь п. с. славянин). Бли-
.жайшее родство славян и литовцев было сознаваемо поляками XVII
столетия. Вот что пишет об этом предмете известный польский мемуарист Пасэк
(Pasek): «taka wla^nie roznica mowy Jutlandczykow od niemieckiej, jak
fcotwy albo 2mudzi od Polakow» («Pamie^tniki Paska». Petersburg, I860,
стр. 19).
богатства вопросов, возбуждаемых рассмотрением этой отрасли,
и что, ограничиваясь подробным историческим изучением какой-
нибудь другой семьи или же языка, например семьи славянской,
германской, греческой и т. п., можно, собственно говоря, обойтись
без знания санскрита; хотя, с другой стороны, никогда не
помешает усвоение себе отчетливого знания грамматической системы
этого старинного языка. Но при всем том следует избегать столь
распространенного рабства перед санскритом и не измерять
явлений других языков санскритскими категориями.
Б. Грамматикой и систематикой исчерпывается научное
исследование исторически данных языков. Во втором отделе чистого
языковедения разбираются вопросы, лежащие вне пределов
исторических данных. Здесь говорится о начале слова человеческого,
о первоначальном его образовании, об общих
психически-физиологических условиях его беспрерывного существования, о
влиянии миросозерцания народа на своеобразное развитие языка
и, наоборот, о влиянии языка на миросозерцание его носителей,
о значении языка для психического развития народа и т. п.
Многие исследователи языка относят эти вопросы к антропологии
и психологии; но мне кажется, что так как они касаются языка,
то и должны тоже подлежать рассмотрению со стороны
языковедения, тем более, что для их решения требуются данные из
положительной части этой науки, из истории языка.
Что касается прикладного языковедения, то оно состоит:
1) в применении данных из грамматики к вопросам из области
мифологии (этимологические мифы) 44, древностей и истории
культуры вообще (сравнение слов, важных в
культурно-историческом отношении, цвет которого составляет первобытная, или
доисторическая, история, воссоздаваемая при помощи
языковедения и называемая также лингвистическою палеонтологией),
в определении посредством грамматических исследований
взаимного влияния народов друг на друга и т. д.,
2) в применении данных из систематики к этнографическим
и этнологическим вопросам и к вопросам из истории народов
вообще (разделение языков в связи с естественным разделением
человечества) и пр.; и наконец,
3) в применении результатов исследования второго отдела
(о начале языка и т. д.) к вопросам, составляющим предмет
антропологии, зоологии и т. п. (причем лингвистика имеет, впрочем,
только второстепенную важность).
44 Ср. попытки объяснить библейское сказание о Вавилонском
столпотворении. «In dem letzten Worte sehen wir sogar, wie die Sage von dem Bi-
schof Hatto durch die Volksetymologie veranlasst wird, ahnlich wie man im
Pentateuch mehrere dergleichen etymologischen Sagen, die Mythe yom baby-
lonischen Thurmbau (die bekanntlich nur auf der falschen Anknupfung des
Namens Babel an hebr. balal beruht) an der Spitze, langst erkannt hat» (F б r-
stemann, Ueber deutsche Volksetymologie. «Zeitschrift fur vergleichende
Sprachforschung» etc. von Aufrecht und Kuhn, I. 6).
74
В предшествующем изложении я старался определить
языковедение, указать на его основные вопросы и представить его
внутреннюю организацию, как она развилась исторически. Но до
сих нор я не ставил вопроса, что такое язык, а между тем ясное,
хотя бы только отрицательное определение его кажется весьма
полезным 45.
Прежде чем ответить на этот вопрос, я считаю необходимым
отвергнуть самым положительным образом тот предрассудок
некоторых ученых, что язык есть организм. Это мнение создано
вследствие страсти к сравнениям, которой страдают многие, но
обращая внимания на то очень простое и убедительное
предостережение, что сравнение не есть еще доказательство. В этом
проявляется желание помощью сравнений избежать настоящего,
серьезного анализа. Отсюда ученое пустословие, ученое
фразерство, которое вводит в заблуждение людей не только
поверхностных, но даже и очень основательно думающих. Не вдаваясь
в более подробный разбор и критику того положения, что язык
есть организм, и не стараясь определить сущность организма,
я замечу только, что организм, подобно и неорганическим
веществам, есть нечто осязаемое, наполняющее собою известное
пространство, а с другой стороны — питающееся, размножающееся
и т. д.46 Между тем, когда человек говорит (а ведь от этого и
зависит существование языка), мы замечаем прежде всего движение
его органов; это движение органов вызывает движение воздуха,
а различия этого движения обусловливают различия впечатлений,
производимых на чувства слушателя и говорящего, и связаны
с известными представлениями в уме как говорящего, так и
слушателя 47. Кто считает язык организмом, тот олицетворяет его,
45 При этом необходимо помнить очень справедливое изречение, что
omnis definitio periculosa, и поэтому стремиться не к реальной дефиниции
(определению), которая в сжатом выражении заключала бы implicite все
свойства языка, так как эти свойства можно узнать только исследуя
подробности, а нужно стараться дать дефиницию номинальную и указывающую
только на предмет, но не предрешающую a priori всех его свойств и
особенностей.
46 Организм мы можем наблюдать глазами, язык же — слухом; перед
главами он только в книгах, но ведь это не язык, а только его изображение
помощью начертаний Т[букв или т. п.). Организм всегда весь налицо; он
существует беспрерывно со времени своего рождения по начало его разложения,
называемое смертью. Язык как целое существует только in potentia. Слова
не тела и не члены тела: они появляются как комплексы знаменательных
звуков, как знаменательные созвучия только тогда, когда человек говорит,
а как представления знаменательных созвучий они существуют в мозге,
в уме человека только тогда, когда он ими думает.
47 Слово представляет наблюдению прежде всего две стороны,
звуковую форму и функцию, которые, как тело и дух в природе, не являются
никогда отдельно, и даже в действительности невозможно разделить их без
обоюдного уничтожения («Die Wmzel AK im Indogermanischen von Dr.
Johannes Schmidt etc.». Weimar, 1865, стр. 2). Форма и содержание, звук
s мысль так неразрывно связаны друг с другом, что ни одна из этих двух
частей не может подвергнуться перемене, не вызвав соответственной перо
рассматривая его в совершенном отвлечении от его носителя, от
человека, и должен признать вероятным рассказ одного
француза, что в 1812 г. слова не долетали до уха слушателя и мерэли
на половине дороги. Ведь если язык есть организм, то, должно
быть, это организм очень нежный, и словам, как частям этого
организма, не выдержать сильного русского мороза.
Я не стану разбирать всех ошибок и заблуждений, прямо
или косвенно вытекающих из того предубеждения, что язык
есть организм 48, и прежде чем выскажу окончательное
определение языка, обращу предварительно внимание, с одной стороны,
на различие речи человеческой вообще, как собрания всех языков,
которые только где-нибудь и когда-нибудь существовали, от
мены и в другой (ibidem, стр. 1). В этом взгляде на природу языка очевидно
недостает чего-то связывающего созвучие и значение, а именно недостает
представления созвучия как внутреннего отражения внешней стороны слова.
Этот недостаток есть следствие рассматривания языка в отвлечении от
человеческого организма. Интересно узнать, где именно является таким
необходимым образом звуковая форма при мышлении, писании, которые все-
таки не могут обойтись без так называемой функпии слов: эти процессы
совершаются посредством соединения представления предмета (значения)
с представлением созвучия (при писании еще с представлением видимых
начертаний, сопровождаемых соответственными движениями руки), но без
слышимого созвучия. Мало того: ведь когда говорит глухонемой, то есть
когда он производит слышимые определенные движения волн воздуха, он
производит вместе с тем впечатление звуковой формы только в ухе
слушателя; для него же самого так называемая функция тесно связана не с
созвучиями и представлениями этих созвучий, но с известными движениями
органов и с представлениями этих движений; какое же действие производят эти
движения органов на воздух и затем на ухо,4 для глухонемого вполне
непонятно. Кроме того, можно встретить людей, которые без помощи учителя
изучают, например, английский язык (звуки которого передаются очень
сложною и труднойзучаемою орфографией) просто глазом, и у них так
называемая функпия английских слов соединяется не с звуковою формой этих
слов, а с обозначающими ее начертаниями (ср. замену видимых музыкальных
нот на осязаемые при обучении слепых искусственной музыке). А разве,
с другой стороны, для человека, который одарен хорошим слухом, но не
понимает известного иностранного языка, значение (функция) связано
неотъемлемо со звуком? Может быть, впрочем, что во всех этих случаях звуковая
форма и функция соединяются мистически, без участия заинтересованных
(или говорящих, но пе слышащих, или читающих глазами, или наконец
слушающих, по не понимающих) индивидуумов. Изречения, приведенные
мною в начале этого примечания, имеют своим источником узкий, фальшиво
понятый монизм, последовательное применение которого уничтожило бы
понятия и о нарождении, и о жизни, и о смерти организмов, и даже о са,мих
организмах. Ведь при мертвых организмах внешняя форма (внешний вид
и состав тела) остается почти не измененною, а исчезает только их основная
функция, уступая место другим функциям как производительным факторам
новых организмов.
48 Может быть, мпе в скором времени представится возможность
разобрать подробнее и критически как самый предрассудок, что язык есть
организм, так и другие, находящиеся с ним в связи предубеждения ученых,
например, что языковедение есть наука естественная (в смысле ботаники и
зоологии), что оно совершенно различно от филологии, что язык и история
находятся друг к другу в отношении противоречия и противоположности
и т. д. Тогда я постараюсь тоже указать и на некоторые другие заблуждения»
76
отдельных языков, наречии и говоров и наконец от
индивидуального языка отдельного человека 49, с другой же стороны — на
различие языка как определенного комплекса известных
составных частей и категорий, существующего только in potentia и в
собрании всех индивидуальных оттенков 50, от языка как
беспрерывно повторяющегося процесса, основывающегося на
общительном характере человека и его потребности воплощать свои
мысли в ощущаемые продукты собственного организма и сообщать
их существам ему подобным, то есть, другим людям (язык — речь —
слово человеческое).
Взвесив все сказанное мною, равно как и все недосказанное
и даже вовсе не высказанное, я делаю следующее определение
языка: Язык есть слышимый результат правильного действия
мускулов и нервов 51. Или же: Язык есть комплекс
членораздельных и знаменательных звуков и созвучий, соединенных в одно
целое чутьем известного народа [как комплекса (собрания)
чувствующих и бессознательно обобщающих единиц] и подходящих
под ту же категорию, под то же видовое понятие на основании
общего им всем языка.
Анализ языка будет предметом наших занятий.
Очень может быть, что многое из сказанного мною трудно
было понять. В таком случае да послужит мне извинением то
обстоятельство, что в общей вступительной лекции я мог только
ставить вопросы и высказывать общие положения и выводы,
разбору и доказательству которых будут посвящены мои
последующие чтения. Тогда и непонятные ныне технические термины
объяснятся сами собою.
на некоторые другие ложные понятия о языке и языковедении, частью
бессознательно родившиеся в массах, частью же сознательно выработанные.
49 Индивидуальный язык отдельного человека можно рассматривать по
отношению к качеству (способ произношения, известные слова, формы и
обороты» свойственные данному индивидууму, и т. п.) к по отношению к
количеству (запас выражений и слов, употребляемых этим данным
индивидуумом). Относительно последнего ср. «Vorlesungen iiber die Wissenschaft
der Sprache. Von Max M ii 1 1 e r etc. Fur das deutsche Publicum bearbeitet
von Dr. Carl Bottger etc.». Zweite Auflage. Leipzig, 1866, I, стр. 227—228. —
Нужно тоже обратить внимание на различие языка торжествепного и
обыденного, семейного и общественного и вообще на различие языка в разных
обстоятельствах жизни, на различие языка общего и языка спепиалистов,
на изменения языка сообразно с разным настроением человека: язык чувства,
язык воображения, язык ума и т. д. и т. д.
50 С этой точки зрения язык (наречие, говор, даже язык
индивидуальный) существует не как единичное целое, а просто как видовое понятие,
как категория, под которую можно подогнать известную сумму
действительных явлений. Ср. тоже различие науки как идеала, как суммы всех научных
данных, исследований и выводов от науки как беспрерывно повторяющегося
научного процесса.
51 Язык есть одна из функций человеческого организма в самом
обширном смысле этого слова.)
ПРОГРАММА ЧТЕНИИ ПО ОБЩЕМУ КУРСУ
ЯЗЫКОВЕДЕНИЯ В ПРИМЕНЕНИИ
К АРИОЕВРОПЕИСКИМ ЯЗЫКАМ ВООБЩЕ,
А К СЛАВЯНСКИМ В ОСОБЕННОСТИ
Разделение языковедения на языковедение чистое и
прикладное. Чистое языковедение распадается на 1)
всесторонний разбор положительно данных, уже сложившихся языков
и 2) исследование о начале слова человеческого, или о
происхождении языка, о первобытном образовании языков, и
рассмотрение общих психически-физиологических условий их
беспрерывного существования. — 1-ю, положительную часть
языковедения составляют 1) грамматика и 2)
систематика. Кроме того, в круг занятий лингвистов входят история
их науки и ее методика.
О языках ариоевропейских вообще и об их
разделении. Разные мнения ученых о постепенном разделении
этих языков. Новейшая теория И. Шмита, отрицающая
возможность всякой систематизации в этом отношении. Главные семьи
ариоевропейских языков.
Более подробное разделение литовской и славянской семьи
ариоевропейских языков. Некоторые общие черты этих двух
семей (отраслей), литовской и славянской. Их главные фонетические
различия.
ГРАММАТИКА
Разделение чистого положительного языковедения. Анализ
языка как основание для разделения грамматики. Самый
простой, первичный анализ конкретного языка, ведущий от
полных выражений мысли (от связной, живой конкретной речи),
с одной стороны, к предложениям, от предложений к словам, от
слов же к их знаменательным, осмысленным частям (слова, как
комплексы осмысленных знаменательных частей), с другой же
стороны, к чисто физиологическим, акустическим частям речи,
к звукам (слова, как комплексы членораздельных звуков).
Деление слов с разных точек зрения. Разделение грамматики на 1) ф о-
нетику, 2) морфологию и 3) синтаксис.
I. ФОНЕТИКА
Предварительные замечания: 1) О
необходимости строго отличать звуки от соответствующих им букв.
2) История развития письма и происхождения (образования)
письма звукового, фонетического. 3) Различие азбуки (алфавита^
шрифта), графики и правописания (орфографии). 4) Обозначение
звуков отечественного языка начертаниями общеупотребительной
отечественной азбуки и графики. Подробное обозрение того,
а) какими буквами общегосподствующей у известного народа
азбуки обозначаются отдельные звуки языка этого народа, б)
какие звуки данного языка выражаются отдельными буквами
принятой для него азбуки.
Письма лиц не твердо грамотных и вообще так называемые
безграмотные памятники. Важность их для определения
фонетической природы языка. Исчисление отдельных смешений и так
называемых ошибок или описок.
5) Научные алфавит, графика и правописание. Условия их
точности и целесообразности.
Наука о звуках, фонетика
Что такое звук языка? Его определение с точки зрения: а)
акустической, б) анатомически-физиологической и в) психической.
При рассмотрении звуков языка необходимо различать два
фактора: 1) физиологический в строгом смысле этого слова, 2)
физиологически-психологический. На звуки языка можно смотреть
с трех точек зрения: 1) акустически-физиологической, 2) психи
ческой (словообразовательной, морфологической), и 3)
исторической, этимологической. Первая, физиологическая, и вторая,
морфологическая, части фонетики исследуют и разбирают законы
и условия жизни звуков в один данный момент существования
языка (статика звуков), третья же часть — историческая —
законы и условия развития звуков во времени (динамика звуков),
Звуковая аналогия.
А. Статика звуков
Часть h Акустически-физиологическая
Чисто физиологические категории звуков. При их
рассмотрении необходимо пользоваться результатами исследований
акустики и физиологии с анатомией.
1. Физиологическая статика звуков в тесном смысле отого
слова.
а. Анатомически-физиологические и акустические условия
образования и физического существования звуков. Чисто
физиологические категории звуков. Различие звуков вообще,
независимо от их роли в механизме языка.
Более подробное разделение звуков. Разделение по качеству.
По отношению к качеству звуки распадаются прежде всего на
гласные и согласные; их различие физиологическое
и акустическое. Отличительные черты настоящих гласных и
настоящих согласных.
Разделение согласных. Простые согласные
элементы. 1) Деление анатомическое, то есть, по органам речи,
участвующим в образовании отдельных согласных. 2) Деление
физиологическое, то есть по способу произношения. Таблица согласных.
Таблица гласных. Качественное разделение: гласные
чистые и носовые, полные и глухие. Количество гласных:
пространство и время, ударение и долгота.
Слитные (сложные) согласные. Отличие от слитных
одновременно, то есть от состоящих из двух согласных элементов,
произносимых в одно и тоже время. Придыхательные (aspiratae); но-
чювой отзвук. Смягченные (mouillirte); а?ЫсаЬае.Таблицы
слитных согласных.
Слитные гласные. Двоегласные или дифтонги. Определение
дифтонгов. Разные ик категории: а) различия фонетические;
б) генетическое различие.
Переходы от гласных к согласным и наоборот. Одновременное
сочетание гласного с согласным (соединение гласного с согласным
в один слитный звук). Носовые гласные.
Относительная определенность и внятность отдельных звуков.
Таблица, представляющая наглядно все звуки ариоевропей-
чжих языков.
Параллели звуков, основывающиеся на их отличительных
физиологических свойствах. На основании этих разного рода
различий развиваются в языках известные противоположности
(параллели) звуков, рассмотрение которых составляет предмет
2-й части фонетики, так как в языках первичных они находятся
в^тесной связи со значением слов и их частей.
б. Звуки в слоге. Слог (физиологический) в различии от
простого сочетания (комплекса) звуков. Разные категории слогов.
в. Звуки в слове. Сочетания звуков вообще. Различие места
слога и слова по отношению к природе звука. Устойчивость звуков.
г. Звуки в целом языке человека или народа. Относительность
(релятивность) категорий звуков. Влияние на звуки языка
внешних условий. Связь языка с народом в звуковом отношении.
Своеобразность тождественных, по-видимому, звуков в разных
языках. Своеобразный оттенок звуков.
Характеристика языков по их фонетическому составу.
Различие азиатского отдела ариоевропейских языков от
европейского. Подобные же различия в европейской области, например
«существенное различие немецкого (германского) и славяно-ли-
S0
товского. Различия в славянской области. Отделы: русский
(великорусский и малорусский), южный (болгарский,
словенский, сербо-хорватский) и северо-западный (польский, чешский
и т. д.).
Статистика звуков. Процентные отношения
количества отдельных звуков в данном языке. Оценка статистики звуков.
2. Динамические моменты.
Статические задатки изменений (перемен) звуков,
обусловливаемые их физическими (физиологическими) свойствами. Разные
категории звуковых перемен, основанные на различии категорий
самих же звуков. Привычка к известным звукам и сочетаниям
(например, сочетаниям согласных), иногда даже, по-видимому,
более трудным, и избегание вследствие сего более легких.
Явления ассимиляции и т. п., необходимые у всех народов и во всякое
время.
Физиологическое объяснение звуковых перемен.
Умозрительное и наглядное — психологическое — объяснение
ассимиляции, перестановки и стремления к удобству вообще. Сравнения
с житейскими приключениями. То, что здесь одновременно и
единично, то же самое, повторяясь бесчисленное множество раз,
производит существенные перемены во всем языке, то есть у всех
говорящих на нем индивидуумов. Что здесь появляется
спорадически, то при известных условиях может сделаться постоянным
обычаем языка.
Борьба стремления к удобству с привычкою. Моменты звуков.
Заменительное растяжение. Разные категории заменительного
растяжения.
Звуковые законы: а) законы сочетания звуков в один данный
момент существования языка; б) законы, действующие в
развитии языка (ими занимается 3-я часть фонетики).
Часть 2, Психическая (словообразовательная, морфологическая)
Рассмотрение звуков с морфологической, психической точки
зрения. Их значение в механизме языка, для чутья народа.
Механизм звуков, их соответствия и их так называемые
динамические взаимные отношения, основанные на связи значения
со звуком. Здесь рассматривается влияние известных звуков
на значение и, наоборот, влияние значения на качество звуков.
Это обусловлено прежде всего параллелями звуков, то есть их
физиологическими противоположностями. Таковы, например,
различие мягких и твердых звуков, основанное по преимуществу
на взаимной зависимости гласных и согласных, различие долгих
и кратких, ударенных и неударенных, звонких и глухих и т. п.
Подробное рассмотрение этих параллелей в данных языках.
Предполагаемое применение параллелей звуков с психической
целью еще в первобытном языке ариоевропейском.
3 И. А. Воду он де Куртенэ. Избр. тс. том I 81
Первобытный количественный и представочный или же
поставочный (послеставочный) подъем (гунировка) и т. п.
Первобытное ударение как вероятный виновник первобытного подъема.
Различие дифтонгов первичных и происшедших вследствие
вторичных процессов, сокращения и т. п.
Вторичный вид подъема: подъем качественный. Замена подъема
различием ударения.
Подъем гласных и согласных, основанный на
предшествующем развитии языка и на уже известных параллелях звуков.
Народ (бессознательно) пользуется вторичными явлениями и
различиями для внутренних целей, для внутреннего оттенения.
Значение параллелей звуков психического свойства в
параллельных корнях и при образовании основ и форм.
Несовпадения физической природы звуков с их значением
в механизме языка, для чутья народа. Психический механизм
звуков данного языка есть результат физиологических условий
и истории происхождения звуков.
Исчезновение психической, внутренней стороны звуков, иначе
говоря, исчезновение подвижности звуков в языках вторичных,
аналитических. Доказательство на языках романских,
германских и болгарском. Общее стремление во всех ариоевропейских
языках.
Различие звуковых законов в словах коренных и усвоенных.
Падение морфологического значения звуков во вторичных словах
как простых конгломератах звуков. Усвоенные слова; слова,
не понимаемые в своем составе, состав которых забыт. Языки
вторичные.
Б. Динамика звуков
Часть 3. Историческая, этимологическая
Развитие языков по отношению к звукам. Этимологическая,
историческая сторона звуков. Их перемены. Устойчивость звуков.
1. Общее рассмотрение звуковых перемен. Их общие основания
и законы.
Перемены звуков обусловлены обоими вышеразобранными
статическими факторами, чисто физическим и
психически-физиологическим, которые в развитии языка постоянно скрещиваются
друг с другом и действуют вместе, так что, представляя развитие
известного языка, лучше всего придерживаться объективно самого
этого развития, без отвлеченных делений.
Три общие причины (динамические факторы) звуковых
перемен: 1) стремление к удобству, то есть к сбережению действия
мускулов и нервов (фактор чисто физиологический), 2) забвение
или непонимание коренной связи слов, 3) перевес психических
отношений звуков над их физическою стороной.
82
Главное направление всех звуковых чисто фонетических
перемен выражается стремлением к удобству,
следовательно, сокращением (respective исчезновением) и заменой более
трудных звуков звуками более легкими, причем необходимо
обращать внимание на различие в этом отношении языков
первичных и вторичных.
Объяснение мнимых исключений (уклонений) от этого
направления, — или фонетическое (физиологическое) или же
психологическое. Предохранительное действие (влияние) некоторых
звуков на другие близкие им (или предшествующие или же
следующие за ними), хотя эти влияющие звуки и могут впоследствии
исчезнуть. Появление новых звуков по чисто физиологическим
или же по внутренним, морфологическим причинам. 1. а) Вставка
(epenthesis); ее объяснение, б) Заменцтельное растяжение; его
объяснение, в) Немецкий перебой звуков (Lautverschiebung).
г) Влияние ударения и т. п. 2. а) Удлинение коренных и
словообразовательных гласных в некоторых формах с
словообразовательною целью, б) Подъем, «полногласие» и т.п. в) Влияние
аналогии, народного словопроизводства и вообще бессознательного
обобщения по новым связям, вследствие бессознательного
забвения о прежних.
Относительная (релятивная) легкость и трудность звуков для
известного на рода.
Разные категории звуковых перемен. Между дрочим, нужно
различать: 1) просто исчезновение звука для облегчения
выговора и 2) полную ассимиляцию, сопровождаемую обыкновенно
тоже исчезновением, но очень часто с заменительным растяжением.
Перемены звуков: 1) независимо от влияния других звуков, 2) под
влиянием других звуков; а) в одном и том же слоге или же при
непосредственном соприкосновении двух звуков, б) влияние
одного слога на другой. Сюда, между прочим, относятся: 1)
Немецкая перегласовка (Umlaut). 2) Влияние ударенного слога на
ослабление (понижение) и, затем, сокращение непосредственно
соприкасающихся с ним слогов. 3) Зендская и греческая
«epenthesis». 4) Славянское заменительное растяжение.
Разные места слова по отношению к качеству звуковых
переден: 1) начало слова; 2) середина слова; 3) конец слова.
Закон конечных созвучий (Auslautgesetz), основанный на
йривычке народа и вызванный (обусловленный) общим строем
языка и всем предшествовавшим его развитием. Особенное
развитие этого закона в греческом, готском, литовском и
старославянском. Исчезновение всех неударенных слогов, следующих за
ударенным, во французском языке и вследствие сего постоянное
место ударения в этом языке на последнем слоге.
" Категория слов и сочетаний звуков, в которых происходят
бблыпие, чем обыкновенно, иногда даже просто спорадические
сокращения.
6* 83
Стремление к выразительности и к различению, с помощью
звуковых оттенений, двух или более первоначально тожественных
слов или же формальных частей слова. Забвение о
происхождении слова. Сила косности.
Переменяемости звуков положен известный предел.
2. Общие перемены звуков в ариоевропейских языках вообще,
а в литво-славянских в особенности.
Сокращения и изменения звуков в историческом развитии,
являющиеся при переходе: 1) из древнеиндийского языка в
новоиндийские; 2) из старогреческого в новогреческий; 3) из древне-
романского в новороманские; 4) из древнеанглосаксонского в
английский; 5) из «althochdeutsch» в «mittelhochdeutsch» и из «mittel-
hochdeutsch» в «neuhochdeutsch»; 6) из древнеславянского в
новейшие славянские и пр.
3. Этимологическое родство и тожество звуков в области
одного языка или же в языках родственных,
основанное на их истории, то есть на их развитии из
первоначально одного и того же звука.
История звуков. Основные звуки основных форм.
Фонетически различные звуки и слова могут быть тожественны
этимологически вследствие того, что они развились из звуков,
тожественных и фонетически; и наоборот, звуки, прежде
фонетически различные, могут с течением времени отожествиться
фонетически. Некоторые примеры полнейшего фонетического
тожества или же частного сходства совершенно различных
этимологически слов, как в области одного языка, так и при сличении
разных языков. Гомонимы. Экивоки. Следствие отожествления
различных прежде звуков (включая сюда отожествление в
исчезновении), особенно в языках, находящихся на поздней степени развития.
Звуковые законы и звуковые стремления, не настолько
сильные, чтобы сделаться постоянным обычаем языка.
Закон передвижки (перебоя) звуков в немецком языке (Laut-
verschiebung).
4. Характеристика общих стремлений в развитии звуков
ариоевропейских языков и направлений этого развития.
Наблюдая за ходом развития ариоевропейских языков, можно
заметить известные общие стремления, которые разнообразятся,
сообразно со свойствами отдельных языков и сообразно с стадиу-
мом своего развития, и на различном применении которых нужно
основывать генетическое разделение (классификацию) языков.
Эти стремления, вызываемые и обусловливаемые обоими
языковыми факторами, как чисто физиологическим, так и
физиологически-психическим (морфологическим), и характеризующие
известным образом языки, в которых они проявляются, суть, между
прочим, следующие:
1) Постоянное, беспрерывное стремление к
удобству в связи с привычкою. Переход звуков в более
удобные (включая сюда нуль, то есть полное исчезновение),
стремление к сокращению:
а. Вследствие соседства с другими звуками, в связи с другими
звуками. Разные виды ассимиляции, или уподобления,
диссимиляции и т. п. Исчезновение звуков и появление новых звуков.
Изменения в сочетаниях согласных. Дифтонги, как согласные,
так и гласные.
б. Замена звуков самих по себе (независимо от других звуков)
звуками более легкими. Стремление к сокращению, ослабление,
исчезновение. Сокращение звуков (гласных и согласных) до
minimum акустического, затем, до minimum в том смысле, что
остается только время, потрачиваемое прежде на произнесение
звука, но без действия органов, — и, наконец, совершенное
исчезновение, или без следа, или же с заменительным
растяжением. Закон сокращения или же сужения гласных в историческом
развитии. Чем легче, удобопроизносимее звук, тем более имеет
он шансов на сохранение, тем упорнее держится; чем труднее
звук, тем легче подвергается изменениям. Устойчивость звуков.
Мнимые исключения от вышеназванного общего направления
в развитии звуков. Появление нового звука: согласного в
неудобопроизносимых сочетаниях согласных (вставка), согласного между
двумя гласными (устранение «зияния») и т. п. Стремление к
замене spiritus lenis полными согласными, сообразно с природою
следующего гласного. Сюда относится тоже следующее, 2-е,
общее стремление.
2) Стремление к вознаграждению за
сокращения.
а. Вознаграждение за сокращение (respective удлинение)
данного звука, совершаемое в нем же самом. Моменты звуков.
Причина, почему долгие и полукраткие гласные изменяются
качественно (то есть количественно по пространству, но
качественно с акустической точки зрения). Удлинение, то есть большая
продолжительность течения воздуха, нейтрализуется сужением
во рту (от а к i и и). Точно тйк же сокращение, то есть меньшая
продолжительность течения воздуха, нейтрализуется расширением.
Удлинению противодействует сужение, сокращению —
расширение. Произведение, получаемое из умножения
продолжительности гласного на его ширину, остается, вследствие подобных
«условий, приблизительно то же самое. Все здесь зависит от силы
и напряжения воздуха, с одной стороны, и от продолжительности
.его течения, с другой стороны, как от факторов умножения.
Закон сокращения или же сужения гласных в историческом
развитии.
б. Вознаграждение за сокращение и затем исчезновение
известного звука, но вознаграждение, являющееся в звуке (или же
слоге) предшествующем (или даже следующем). Замени-
тельное растяжение как проявление борьбы стремления к удоб-
85
ству с привычкою. Четыре рода заменительного растяжения:
А. 1) заменительное растяжение в области одного только звука
(о нем было говорено выше); Б. 2) заменительное растяжение
взамен за исчезновение согласных; 3) взамен за исчезновение
гласных других, следующих слогов; 4) так называемое стяжение
(contractio). С другой стороны, можно различать троякое
заменительное растяжение: 1) являющееся удлинением гласного; 2)
состоящее в пространственном расширении гласного; 3)
производящее усиление гласного перенесением на него ударения. Вообще,
заменительное растяжение (или, точнее говоря,
заменительное усиление) состоит в выдавливании в известном слоге
большего, нежели прежде, количества воздуха, взамен за
ослабление или даже исчезновение известного действия мускулов.
3) Разветвление звука в две стороны. При
общем или хотя бы только частном исчезновении известной
категории звуков происходит разветвление ее в двух направлениях:
или новое явление, или же в некотором смысле возврат к старому.
4) Стремление к средним звукам.
а.'В области гласных — стремление к замене гласных
гласными более краткими или же более узкими, стремление к
сокращению или же сужению гласных.
б. В области согласных, напротив того, чем больше сужение,
тем труднее согласный; поэтому здесь проявляется стремление
к согласным более широким и вместе с тем более
продолжительным; и т. п.
5) Постепенная затрата определенности
звуков.
Определенность звуков в языках первичных отражает в себе
живую впечатлительность первичных народов. Постепенная
потеря определенности звуков вместе с потерею знаменательности
слов. Все большая и большая безразличность, смешение
согласных. Развитие все большей и большей безразличности, смешения
гласных; смешение неударенных гласных. Затрата разнообразия.
Народы теряют музыкальное (эстетическое) чутье по отношению
к языку.
6) Качественное оттенение
количественных различий. Замена количественных подъемов
подъемами качественными. Качественное оттенение количественного
различия: а) согласных твердых и мягких; б) гласных кратких и
долгих и т. п.
7) Затрата знаменательности звуков.
Между прочим, постепенная затрата гласного и согласного подъема,
то есть все большая и большая неподвижность гласных и
согласных. Различие в этом отношении языков первичных и вторичных.
Постепенное развитие неподвижности ударения.
8) Ослабление эстетического характера
языка, как чисто внешнего, так и поэтического, творческого.
86
Между прочим, ослабление эстетического характера языка с
исчезновением различия слогов ударенных и неударенных, долгих
и кратких. Упрощение пластической стороны языка. Смешение
ударения с количеством и т. п.
Физические и географические условия
страны производят влияние на органическое устройство народа,
которое с своей стороны обусловливает характер его языка.
Наоборот, известный язык производит влияние на устройство
органов речи и на физиономию как отдельного лица, так и целого
народа. Вследствие, должно быть, физических условий и
своеобразного развития самого же языка в некоторых языках развивается
стремление к преимущественному употреблению передних органов
речи, в других языках — к употреблению задних органов речи
и т. п. Различие в этом отношении азиатской отрасли ариоевропей-
ских языков от европейской.
Стремления к будущему состоянию языка обусловливают
иногда его настоящее состояние.
Значение фонетики.
Дополнения к фонетике
1. Влияние иностранных языков на
фонетический характер данного языка.
2. Таблицы, наглядные представления:
1) разделения звуков;
2) звуковых перемен вообще и в особенности происшедших
в некоторых языках;
3) звуковых соответствий: а) в области одного языка, б) в
области родственных языков.
4) Статистические таблицы процентных отношений звуков.
3. Лингвистические формулы и
сократительные знаки, в применении к фонетике.
frOДРОБНАЯ ПРОГРАММА ЛЕКЦИЙ
В 1876-77 УЧЕБНОМ ГОДУ
А. ФОНЕТИКА
I. СТАТИКА ЗВУКОВ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
1. Чисто физиологическая часть статики звуков
(Продолжение)
Влияние иностранных языков на фонетическую сторону
данного языка.
Влияние внешних условий на звуки языка, на произношение
народа. Влияние занятий народа, его образа жизни.
Своеобразность тожественных, по-видимому, звуков в разных
языках.
Характеристика языков по их фонетическому составу. Особая
скала звуков, свойственная каждому языку.
Статистика звуков. Процентные отношения отдельных звуков
в живом употреблении данного языка. <. . .>
Задатки динамических изменений звуков в данном
одновременном состоянии языка.
Задатки перемен (изменений) звуков, обусловленные их
физическими (физиологическими) свойствами.
Устойчивость звуков.
Относительная легкость или же трудность звуков.
Разные категории звуковых перемен: Уподобление (assimi-
latio). Расподобление (dissimilatio). Перестановка (metathesis)
и т. д. Сравнение с подобными же явлениями на письме (описки)
и с житейскими приключениями. Физиологическое объяснение
подобных фонетических процессов. Рефлексы нервов.
Статические моменты звуков.
Общие понятия (категории) фонетики.
Различие звуковых соответствий, звуковых законов и просто
звуковых процессов. Различие звуковых процессов, законов и сил.
Звуковые законы и соответствия звуков: 1) статические,
проявляющиеся в один момент существования языка; 2)
динамические, проявляющиеся в развитии языка.
88
2. Психическая (психически-физиологическая)
часть статики звуков
Рассмотрение отдельных звуков в связи со значением слов-
Психически-статическая подвижность звуков.
Подъем (gradatio) гласных (Lautsteigerung). Первобытный
количественный и представочный подъем ариоевропейскихгласных.
Вторичный вид подъема: подъем качественный. Подъем согласных.
Несовпадение физической природы звуков с их значением
в механизме языка, для чутья народа.
Рудиментарные подъемы, переставшие быть подвижными.
Разные слои живых подъемов.
Исчезновение психической подвижности звуков во
вторичных, аналитических языках ариоевропейских.
Влияние аналогии на изменения звуков (это, собственно,
часть динамики звуков). Разные виды ее.
Фонетический фактор, играющий по отношению к словам
роль цемента, т. е. связывающий (объединяющий) слоги в слова
или же несколько слов в одно слово. Ариоевропейское ударение.
Туранская (финско-тюрская) гармония гласных и т. п.
И. ДИНАМИКА ЗВУКОВ, Т. Е. ИСТОРИЧЕСКАЯ,
ЭТИМОЛОГИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ ФОНЕТИКИ
<. . .> 1. Динамические перемены звуков. Изменения звуков во
времени.
Два главные динамические фактора изменений звуков (перемен
звуков):
1) Фактор чисто физический (физиологический), действие
которого определяется звуковыми законами.
2) Фактор психический, состоящий в аналогии звуков.
Моменты звуков, комплексов (сочетаний) звуков и слов.
Момент звука как произведение из напряжения мускулов и нервов
в бесконечно малую единицу времени на длительность звука.
Момент гласного, получаемый через умножение средней ширцны
его на его длительность (продолжительность). Определенность
гласных уменьшается пропорционально уменьшению их моментов.
Устойчивость звуков:
1) статическая, т. е. против изменений в данный момент
существования языка;
2) динамическая, против изменений исторических. Пере-
меняемости звуков положен известный предел.
2. Общие причины динамических звуковых перемен
(изменений звуков).
Изменения звуков:
а) Самих по себе, независимо от влияния других звуков, просто
вследствие стремления к удобству.
8а
б) Под влиянием других звуков, при столкновении с другими
звуками.
в) Вследствие места, занимаемого известным звуком в целом
слове или выражении. Разные места слова по отношению к качеству
звуковых перемен: начало слова, середина, конец. Закон
конечных сочетаний звуков (Auslautgesetz).
Предохранительное действие (влияние) некоторых звуков
аа другие, с ними сочетающиеся. Это влияние отражается,
конечно, и по исчезновении этих прежде влияющих звуков.
Спорадические сокращения звуков в некоторых категориях
олов.
3. Общие перемены звуков в ариоевропейских языках вообще,
а в литво-славянских в особенности.
Параллельное развитие звуков. Пропорции из звуков в их
движении по всем 3-м направлениям: 1) историческому, при
переходе от древнего состояния к новому; 2) географическому,
диалектическому; 3) статическому, в одно и то же время, в одном и том же
говоре.
Физиологически тожественные звуки разных языков имеют
различное значение, сообразно со всею звуковою системой,
сообразно с отношениями к другим звукам. Другая скала звуков.
Сравнение с тонами музыки.
4. Этимологическое родство и тожество звуков в области
одного языка или же в языках родственных, основанное на их
жстории, т. е. на их развитии из одного и того же первоначального
звука. Фонетический перевод.
Разветвление одного звука на два и более. Наоборот, слитие
¦нескольких звуков в один.
5. Характеристика общих стремлений в развитии звуков
ариоевропейских языков и общих направлений этого развития.
1) Главное направление всех динамических чисто
физиологических перемен звуков. Стремление к удобству, т. е. к
уменьшению момента звуков. Закон сокращения или же сужения
гласных в историческом развитии.
Мнимые исключения от этого главного направления в
развитии звуков. Появление нового звука, «полногласие», замени-
тельное растяжение и т. п. Объяснение подобных явлений или
чисто физиологическими причинами, или же влиянием
народного словопроизводства, аналогии и вообще бессознательного
обобщения (аперцепции).
2) Стремление к вознаграждению за сокращения звуков.
Заменительное растяжение и вообще заменительное усиление
звука, т. е. увеличение его момента как результат борьбы
стремления к удобству с привычкою.
Разные виды (роды) заменительного усиления звуков. За-
пленительное усиление гласного. Стяжение (contractio).
Заменительное усиление согласного.
90
Увеличение устойчивости звука как гласного, так и
согласного.
6. Постепенная затрата определенности звуков.
Качественное оттенение количественных различий.
Затрата (потеря) знаменательности звуков, равно как и их
внутренней живучести и подвижности.
Ослабление эстетического характера языка по отношению
к звукам.
* * *
Лингвистические формулы и сократительные знаки в
применении к фонетике.
Б. МОРФОЛОГИЯ
<. . .> Различие морфологии в применении к языкам разного
строя. Основание для морфологической классификации языков.
Тесная связь морфологии с синтаксисом.
Разделение морфологии. Морфологическая статика и
морфологическая динамика. Формы и их функции, т. е. их (внутреннее)
значение.
I. КОРНИ
как главные, господствующие части слов, т. е. корни с ста-
тическо-морфологической точки зрения. <. . .>
Понятия корня слова. Определение корня по внешнему виду
и по значению.
Тройной принцип разделения корней:
а) фонетический (открытые, закрытые и т. п.),
б) генетический (первичные, вторичные и т. п.),
в) по значению, по роли корней в языке (корни глагольные,
знаменательные, материальные, и местоименные, указательные,
формальные и т. п.).
Удвоение корня (geminatio).
Коренные определители (определители корней) (Wurzel-
determiaative). Различие коренных определителей и суффиксов.
Рефлексы (представители, заменители) первобытных корней
ариоевропейского праязыка в отдельных языках ариоевропейских.
Фонетическая дифференцировка корней, то есть дифферен-
цировка корней вследствие звуковых законов.
Параллельные корни.
Смешение прежде различных корней.
Относительная устойчивость корней.
Аналогия корней. Изменение вида корней под влиянием
аналогии. Присвоение корню другого значения под влиянием
аналогии.
91
Перенесение центра тяжести слова с одного корня на другой,,
то есть перенесение роли главного корня на придаточный корень,
исполнявший прежде в данном слове второстепенную роль (роль
приставки, аффикса или т. п.). Ср. рецензию сочинения «Исслед.
древнеславянского перевода XIII Слов Григория Богослова
etc. А. Б у д и л о в и ч а» («Журн. Мин. нар. проев.», 1872,
ноябрь, стр. 170—184).
Следы самостоятельных корней в нынешних языках, или
только по значению, или же по значению и внешности вместе.
Санскритские корни в значении самостоятельных слов.
Новые корни, рождающиеся постоянно, даже в настоящую
минуту.
Глагольные частицы. Ср. Срезневский И. И.
Глагольные частицы. (Материалы для сравнительного и
объяснительного словаря и грамматики, II, 334—336).
Разная форма и значение глагольных частиц.
Безличные глаголы. Ср. Miklosich, Franz. Die Verba
impersonalia im Slavischen von Dr. . . Wien 1865. Steinthal.
<Рец. на:> Carl Philipp Moritz, Ueber die unpersonlichenZeitworter.
(Zeitschr. fur Volkerps. u. Sprachwiss. I, 1860, 73—89).
Звательные падежи и повелительные наклонения.
Постепенное падение корней. Постепенное омрачение
живучести корней.
Языки с корнями и без корней. Совершенное падение корней,,
как категории языка, в языках аналитических.
Слова с корнями и без корней. Слова, принадлежащие к
известной семье, и слова, стоящие особняком.
Слова, не имеющие корней даже в языках синтетических:
1) слова свои, природные с забытым корнем,
2) слова чужие, иностранные, заимствованные,
вошедшие в данный язык из других языков. <. . .>
Усвоение половинное я полное. Различие слов
иностранных (Fremdworter) и усвоенных (Lehnworter).
На что следует обращать внимание при заимствованных
словах?
А) Относительно источника, относительно языка, из
которого заимствуется:
1) Место: из какого говора усвоено?
2) Время: когда усвоено?
Б) Относительно заимствующего языка:
1) Место: каким говором усвоено? каким сословием, каким
классом народа? простонародное ли усвоение или же
книжное? и т. п.
92
2) Время: когда усвоено? разная сила усваивания прежде
и в настоящее время. Давность усвоения, способствующая потере
-заимствованным словом его чужеземного характера. Ср., между
прочим, «О древнепольском яз. до XIV стол.», § 113, 114,
44.2.
В) Заимствуется ли известное слово из другого языка
непосредственно, или же через посредство других языков, т. е.
заимствуется ли из другого языка его природное,
незаимствованное слово, или же слово, заимствованное им в свою очередь из
какого-нибудь третьего языка? и т. п.
Полнейшее различие нескольких (двух и более)
заимствованных слов, происходящих в сущности из одного и того же
источника, т. е. представляющих только разные видоизменения одного
и того же иностранного слова.
Судьбы заимствованных слов, их странствования.
Возвращение заимствованного слова в переделанной форме в язык, из
которого оно первоначально заимствовано.
Усвоенные нарицательные, заимствованные от имен народов
или от имен лиц и фамилий, или же, наконец, от названий
местностей, замечательных в каком-нибудь отношении.
Международные слова, являющиеся, так сказать, плодом
взаимных уступок двух народов.
Основательное усвоение, вследствие которого иностранное
слово перестает быть иностранным. Наоборот, забвение корня
в природных словах.
Разные способы усваивать иностранные слова:
1) Усвоение чисто фонетическое.
2) Заимствованное слово принимает суффиксы и окончания
по аналогии слов природных. Обратное явление: сочетание
иностранных суффиксов и окончаний с природными словами.
3) Усвоение при содействии народного словопроизводства.
Народное словопроизводство (Volksetymologie).
<. . .> Народное словопроизводство как сила, оживляющая
слова, окостеневшие в своем составе и лишенные живого чутья
прежнего корня.
Народное словопр. служит доказательством живучести
корней как категории языка.
Действие народного словопр. на настоящие иностранные
(заимствованные) слова и на природные слова с забытым
корнем.
Сравнение народного словопроизводства с притягательною
силою в планетных системах.
Разные категории народного словопроизводства:
1. Внешнее, производящее изменение внешнего вида
слова, вопреки звуковым законам.
1) приноровление к корню, сходному по значению,
2) лишь бы только приноровить к чему-нибудь понятному.
93
II. Внутреннее, состоящее в другом толковании того же
слова, без изменения его формы (внешнего вида):
1) толкование со смыслом, приноравливая к чему-нибудь
сходному по значению,
2) лишь бы только подвести под что-нибудь и как-нибудь
осмыслить.
Написание слов, обязанное своим происхождением неверному
(превратному) толкованию (пониманию) их состава. Смешение-
начертаний не без участия народного словопроизводства.
Мифы этимологические.
Остроты, обязанные своим происхождением народному
словопроизводству.
Ученое словопроизводство, являющееся следствием
незнания законов языка. Основанные на нем выводы мифологов,
историков, этнологов и т. д. <. . .>
И. ПРИСТАВКИ (АФФИКСЫ). СУФФИКСЫ,
ПРЕФИКСЫ И ИНФИКСЫ. ОСНОВЫ (ТЕМЫ).
ТЕМООБРАЗОВАНИЕ (СЛОВООБРАЗОВАНИЕ)
<...> Суффиксы, в различии от коренных
определителей.
Происхождение суффиксов.
Суффиксы первичные и вторичные.
Разделение суффиксов:
а) по внешнему виду (простые — сложные и т. п.).
б) по значению, по функции.
Различие языков первичных и вторичных, синтетических и
аналитических, по отношению к суффиксам.
Целые слова, превращающиеся в суффиксы.
Описательное начало аналитической степени развития.
Замена суффиксов отдельными словами. Совершенная потеря
суффиксов как живой категории языка.
Префиксы. Есть ли префиксы в ариоевропейских
языках? Префиксы в языках финско-тюркских (у|)ало-алтайских?
туранских).
Префиксы, забытые в своем значении.
Происхождение аугмента в санскритском и греческом.
Можно ли предлоги считать префиксами?
Инфиксы, например, семитических языков.
Мнимые инфиксы ариоевропейских языков.
Основы (темы) разной степени.
Самостоятельное существование основ в ариоевропейских
языках.
Основы в языках первичных и их потеря в языках вторичных.
III. СЛОЖЕНИЕ (COMPOSITIO)
<. . .> Три степени сложения:
1. Сложение корней, являющееся:
а) с внешней стороны:
1) сложением разных корней (вероятное происхождение
коренных определителей и суффиксов),
2) повторением того же самого корня, удвоением (geminatior
reduplicatio);
б) с внутренней стороны:
1) для усиления значения корня (коренные определителит
geminatio),
2) для выражения известного отношения или же для
сообщения корню известного оттенка значения (суффиксы,
reduplicatio).
Сложение суффиксов.
Тавтология народной поэзии и вообще языка.
2. Сложение в тесном смысле этого слова (aovftean;, com-
positio, Zusammensetzung).
Разные категории сложений.
Сложение двух основ именных или глагольных.
Сложение имен с именами.
Сложение глаголов с именами.
Сложения, забытые в своем составе вследствие или
исчезновения в самостоятельном виде одной их части, или же вследствие
особенных сокращений.
Сложение именных глагольных основ с частицами.
3. Сложение готовых форм, сопоставление (тсара&еок;,
juxtapositio, Zusammenruckung).
Сопоставление зависящих друг от друга форм и
сопоставление форм, согласующихся друг с другом.
Epitheta ornantia.
Целые выражения упрочиваются в неизменном виде. <. . .>
IV. ОБРАЗОВАНИЕ (И ПРОИСХОЖДЕНИЕ) СКЛОНЯЕМЫХ
И СПРЯГАЕМЫХ ЧАСТЕЙ РЕЧИ. <. . .>
V. СЛОВОИЗМЕНЕНИЕ, ФЛЕКСИЯ (FLEXIO)
<. . .> Различие флексии от словообразования. Склонение*
спряжение.
Различие имени (существительного, прилагательного) и
глагола.
Образование флексийных форм. Разные теории. Теория
агглютинации и теория «адаптации».
Как совершается словоизменение?
Подвижность окончаний, подвижность флексии.
95
1. Склонение (Declinatio)
<• . .> Значение падежей.
Происхождение падежных окончаний.
Число. Двойственное число (dualis). Внешнее выражение
различия чисел в склонении.
Род с формальной точки зрения.
Развитие родов в разных языках. Языки, никогда не
обозначавшие и не обозначающие родов.
Род в ариоевропейских языках. Смешение родов. Постепенное
падение этой категории ариоевропейских языков.
Что значит родовая форма (моция) и падежные окончания
в прилагательных? Конгруенция (согласование, соотношение)
прилагательного с существительным.
Что значит род и число в глаголах?
Ту ранение языки.
Значение рода в склонении.
Развитие форм склонения.
Разнообразие в склонении.
Склонение существительных и местоимений. Склонение место-
•именей и прилагательных. Вторичное развитие сложного
склонения прилагательных в славянских и литовских языках.
Переменяемость форм склонения. Их сокращение и упрощение.
Основы (темы) склонения.
Первобытные основы ариоевропейского праязыка. Основы
первичные, равные корням, и основы вторичные, образованные
пз корней с помощью суффиксов.
Основы на гласные и основы на согласные. (Гласные и
согласные основы).
Разные слои в развитии и образовании форм склонения..
Разные взгляды на сущность и значение основ (тем)
склонения. Генетическая точка зрения. Что такое основы с этой точки
зрения?
Переменяемость основ. Переход от древних основ праарио-
европейского языка к новым основам, например, славянских
языков.
Постепенное сокращение основ склонения вследствие
фонетических (звуковых) законов и при содействии фонетических и
чисто морфологических факторов.
В славянском нет вовсе гласных основ склонения.
Доказательства этого положения.
Исчезновение окончаний и вообще сокращение конца слов
способствует развитию исключительно согласных основ.
Исчезновение окончания при не исчезнувшей потребности выражать
падежные отношения падежными окончаниями. Только два пути
предстоят языку в подобных случаях. Оживление
рудиментарных суффиксов новою, прежде чуждою им функцией.
96
Слитие конца основы с окончанием.
Рудиментарное существование гласных основ (тем) в
славянских языках, как действительное, т. е. с внешней стороны, так же
точно только по значению. Рудименты гласных, оканчивающих
основы (темы), в теперешних падежных окончаниях и в
сложениях слов. Рудиментарное отражение различия гласных и
согласных основ в разнообразии склонения.
Часть прежней основы в роли окончания.
Возрождение склонения с помощью новых исключительно
согласных основ.
Задатки основ согласных вместо гласных уже в самый древний
исторически доступный период развития ариоевропейских языков.
Дифференцировка основ. Смешение основ.
Влияние аналогии на основы (темы) склонения.
Исчезновение менее употребительных категорий основ.
Разнообразие склонения ариоевропейских языков.
Собственно, можно говорить не о разнообразии склонения
имен или основ во всех падежах, но только о разнообразии
склонения отдельных падежей.
2. Спряжение (Conjugatio)
<. . .> Основы (темы) спряжения.
Личные окончания. Их происхождение и развитие.
Число в применении к глаголу вообще, а к личным
окончаниям в особенности.
Значение залога вообще, а в применении к личным окончаниям
в особенности.
Постепенная затрата разнообразия личных окончаний.
Замена личных окончаний местоимениями.
Времена. Разные категории времен. Времена объективные и
субъективные. Скрещение одной категории с другою.
Основы времен.
Редупликация, удвоение, как признак действия совершенного.
Основы прошедших времен.
Аугмент. Его происхождение.
Будущее время и его основы.
Наклонения. Средства выражать их различие.
Виды. Число и длительность действия. Средства обозначать
виды: 1) особые суффиксы, 2) предлоги, 3) подъем коренного
гласного.
Существительные отглагольные: participia, gerundia, infi-
nitivi, supina.
Значение infinitiv'a.
Спряжения. Их разделение. Разные системы деления
спряжений глаголов.
Спряжение первичное и вторичное.
7 И А. Бодуэн де Куртенэ. Избр тр.. том I 97
Различие основ глагольных и основ настоящего времени.
Основы видов, наклонений, времен.
Гласные, согласные основы (темы) спряжения.
Морфологическое и фонетическое сокращение основ
спряжения (ср. основы склонения).
Сложные глагольные формы.
Аналитическое состояние глагольных форм.
Потеря чутья основы и окончания. Окостенение глагольных:
форм в языках вторичных.
Господство описательного начала (принципа).
VI. АНАЛОГИЯ
<. . .> Аналогия, как сила, действующая в языке вопреки
преданию и звуковым законам. Аналогия есть один из чаетных
видов силы бессознательного обобщения (аперцепции).
Различие аналогии и народного словопроизводства.
Факторы аналогии: 1) фонетические, 2) синтаксические,
3) исключительно морфологические. Скрещение факторов
аналогии в историческом развитии языка.
Разные проявления аналогии по отношению к формам
склонения и спряжения (к формам имен и глаголов).
Аналогия основ и аналогия окончаний.
Разные направления, в которых действует сила аналогии:
1) внешнее, при котором вместо одной формы появляется
другая с тем же точно значением;
2) внутреннее: известная форйа остается неизменною, но
получает другое значение, толкуется иначе. Переход в чутье
другой категории.
Влияние аналогии 2-го рода на изменение системы склонений
и спряжений, состоящее в морфологическом
сокращении основ.
С другой стороны, цельная склоняемая или спрягаемая форма
делается основою.
Разные стремления и частные причины (поводы),
обусловливающие действие аналогии (вызывающие влияние аналогии):
1) перевес чутья тожества форм над их внешним
разнообразием и над звуковыми законами,
2) забвение первоначальной функции (значения) известной
формы,
3) стремление к выразительности форм,
4) стремление к упрощению форм и т. д.
Проявление действия (влияния) аналогии:
1) в начале слова,
2) внутри слова,
3) в конечных сочетаниях звуков, в конце слова, в
окончаниях н т. п.
9S
Последнего рода аналогия проявляет свое действие на 1) темы,
основы, 2) окончания, 3) целые, готовые формы.
Общие выводы об аналогии.
VII. ПАДЕНИЕ ФЛЕКСИИ
<. . .> Затемнение (помрачение) выразительности окончаний.
Заменители окончаний. Предлоги. Местоимения: 1)
указательные в роли члена (артикула), 2) личные в роли личных
окончаний.
Аналитичные, не соединенные со словом заменители
окончаний появляются сначала только на подмогу окончаниям, потом
заменяют их вполне.
О происхождении члена (артикула). Ср. Grimm, Jacob. Ue-
Ьег das Pedantische in der deutschen Sprache (Kleinere Schri-
iten. I. Berlin, 1864, стр. 338).
Где следует рассматривать член, предлоги и личные
местоимения, сочетающиеся с глаголами, в синтаксисе ли, или же
в науке о флексии?
Окостенение известных форм.
Совершенная потеря некоторых категорий флексии.
VIII. ЧАСТИЦЫ (PARTICULAE)
<. . .> Окостенение флексийных форм в значении разного
рода частиц и слов вспомогательных.
Наречия (adverbia) являются по своему происхождению или
падежными формами основ именных (существительных,
прилагательных) и местоименных, или же глагольными формами, или
даже цельными выражениями.
Предлоги (praepositiones) развиваются из наречий.
Разветвление одного предлога на два и более. Слитие
нескольких предлогов в один вследствие отожествляющих звуковых
процессов и под влиянием аналогии.
Придаточные частицы. Придаточные выражения.
Отрывочные слова-выражения и отрывочные выражения.
Целые, готовые формы и даже выражения служат основанием
дальнейших образований. Ср. Baudouin de Court e-
nay J. Wortformen und selbst Satze, welche in der polnischen
Sprache zu Stammen herabgesunken sind. («Beitrage zur verglei-
chenden Sprachforsch.», VI, 1870, 204—210).
Срезневский И. И. Об изучении родного языка («Известия Акад.
наук», IX, 288).
Статистика в морфологии. Ср., между прочим, S X a w i
risk i, Fab. Ferd., Obliczenie wyrazow zawartych w trzech stowni-
kach: 1) Lindego, 2) w Wilenskim, 3) Rykaczewskiego, przez
. . .ego. Warszawa, 1873.
IX. ЭТИМОЛОГИЯ, РОДСТВО СЛОВ
как часть морфологической динамики, как часть динамики
в морфологии.
Генетическое родство слов, корней, аффиксов, окончаний,
основ (тем) и т. д. <. . .>
X. ЗНАЧЕНИЕ СЛОВ, СЕМАСИОЛОГИЯ
<. . .> Переходы значений. Главные стремления и течения.
Забвение первоначального значения корня.
Разветвление корней по значению (со стороны значения).
Слитие в один нескольких корней, по отношению к значению,
под влиянием звуковых законов и аналогии.
Смешение заимствованных слов с природными.
Направления при развитии и изменении значения корней:
1) от неопределенности к определенности содержания, 2) от
конкретности к абстрактности.
Чередование слов со словами времени.
Корни ариоевропейских языков, для которых не подыскано
основное конкретное значение. Ср. С и г t i и s, Georg. Grund-
ziige der griechischen Etymologie, стр. 101, 178, 312, 231.
Внутренняя форма (innere Form) в языке.
Влияние иностранных языков на народный склад ума в
отношении к родному языку. Иностранное значение, присущее
природным словам.
В. СИНТАКСИС
<. . *> Разделение синтаксиса:
1) значение частей речи и форм слов;
2) связь, соединение слов (предложения в отдельности и
связь предложений).
Две части синтаксиса, наподобие фонетики и морфологии:
I. Статика: 1) вид выражений и предложений и частей
предложений; 2) значение выражений и предложений и частей
предложений;
П. Динамика: 3) происхождение выражений и предложений
И частей предложений.
Этимологическое объяснение синтаксических явлений и,
наоборот, объяснение синтаксическими факторами появления,
развития и исчезновения разных форм.
Объяснение различия частей речи как составных частей
предложения.
Значение форм как средств соединения слов в одно целое.
Языки с формою и без формы.
100
Разбор и рассмотрение аналитических форм. Частицы и
глаголы вспомогательные.
Чередование слов места со словами времени.
Замена падежей одного другим.
Связь слов, предложение.
Согласование слов в различии от подчинения или
зависимости слов. Конгруенция в различии от аттракции.
Конгруенция и аттракция, являющиеся ((проявляющие свое
действие): 1) в связи слов, 2) в связи предложений.
Конгруенция, слитие двух представлений в одно.
Отличие атрибута от предиката.
Влияние синтаксиса во флексии. Образование в
славянском (и литовском) двух склонений прилагательных. Член.
Аттракция (притяжение) в сравнении с ассимиляцией) звуков.
Разные категории аттракции: регрессивная и прогрессивная
и т. д. Аттракция в связи слов и в связи предложений.
Сокращения и пропуски, производимые аттракциею. Аттракция
спорадическая, единичная, и аттракция постоянная, придающая
известный вид отдельным выражениям, обусловливающая
развитие языка.
Так называемая «tmesis» (zpfpic) (по схоластическому
воззрению). Постепенный переход наречий в предлоги. Свободное
сопоставление слов делается, вследствие частого повторения и
привычки, постоянным и необходимым. Повторение одного и
того же предлога, в силу конгруенции, перед существительным,
прилагательным и глаголом.
Синтетическое и аналитическое построение языка с
синтаксической точки зрения.
Связь предложений.
Переход независимых предложений в зависимые, так
называемого естественного построения в построение искусственное.
Переход указательных местоимений и союзов в местоимения
и союзы относительные (релятивные). Различие частиц
указательных, относительных и вопросительных.
Безотносительное употребление разных форм и частиц, вне
всякой грамматической связи с предложением или же с
предложениями.
Различие грамматики и логики.
Влияние иностранных языков на синтаксический строй
(построение) данного языка.
Г. ОБЩИЙ ВЗГЛЯД НА ВСЮ ГРАММАТИКУ
Параллельное развитие и одинаковые законы языка с точки
зрения фонетики, морфологии и синтаксиса. Обобщение
частных данных фонетики, морфологии и синтаксиса. История
языка. <...>.
101
Параллель между состоянием и развитием языка
фонетическим, морфологическим и синтаксическим. Сходство
статических и динамических законов по всем трем отделам грамматики.
Краткое (сжатое) обозрение законов и сил, действующих
в языке. Можно ли общие категории языковедения считать
силами и законами?
Чисто физическая, чисто физиологическая сторона языка и
чутье языка народом.
Силы, действующие в языке: 1) привычка, т. е.
бессознательная память, 2) -стремление к удобству, 3) бессознательное
забвение и непонимание, 4) бессознательное обобщение или апер-
цепция, 5) бессознательная абстракция, стремление к
разделению, к дифференцировке.
Законы и силы: 1) статические, т. е. действующие в
одновременном положении (состоянии) языка, 2) динамические,
обусловливающие развитие языка. Статика и динамика в грамматике.
Наследственность (Vererbung) и приноровление
(приспособление) (Anpassung) в языке.
Очередь процессов, совершающихся в развитии языка.
Рудименты в языке.
Сравнение развития языка с развитием биологическим и
социальным.
Переменяемость языка.
Развитие языка по отдельным толчкам, медленно, без
внезапных скачков. Формула Охоо.
Действие (влияние) на язык силы косности (vis inertiae).
Объяснение перемен языка.
Большая или меньшая переменяемость языка сообразно с
географическими, историческими и этнографическо-антропологиче-
скими условиями. Влияние климата и почвы. Влияние характера
народа и степени его образования.
Влияние сознания на язык. Влияние книг.
Отношение литературных языков к народным.
История языка. Средства воссоздать и представить историю
(развитие) языка: 1) индивидуальное развитие отдельных
личностей, исследование языка детей и т. д.; 2) памятники в
хронологическом порядке; 2) рассмотрение строя и состава живых
языков во всем их разнообразии и затем выделение отдельных
слоев их образования.
Наслоения в языке.
Хронологический принцип при рассматривании строя и
состава языка и языков. Хронология фонетических,
морфологических и синтаксических процессов.
Две стороны истории языка: внешняя и
внутренняя.
Изучив ход развития известного языка в сравнении с другими,
можно предсказать его внутреннюю будущность.
102
КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВ
<. . .> Определение морфологической
классификации. Ее принципы. Опровержение теории, видящей
в отдельных группах только разные степени совершенствования
одного и того же принципа (начала) морфологического строя,
причем верхом совершенства является флексия, к которой
постепенно ведут де сначала односложность и затем
агглютинация.
Можно ли основывать морфологическую классификацию
(характеристику, описание) языков на их фонетических
свойствах? Одинаковость частных фонетических процессов и законов при
совершенно различном морфологическом строе. Сравни
одинаковость химических и физических процессов в организмах
совершенно различного морфологического строя. В какой степени
и с какой стороны даже данные фонетики годятся для
морфологической классификации?
Какие морфологические (относящиеся к построению слов)
и синтаксические (относящиеся к построению предложений)
моменты следует принимать в соображение при морфологической
классификации языков?
Возможна ли теперь вообще морфологическая
классификация языков? Возможна ли когда-нибудь морфологическая
классификация, и не следует ли заменить ее просто
характеристикою отдельных групп (отраслей) языков?
Лингвистическая география и этнография.
Какие языковые типы определены научным образом?
Возможно ли привести эти типы к одному знаменателю,
т. е. вывести их всех из одного общего типа? Можно ли допустить
общее происхождение типа флексийного ариоевропейского, флек-
сийного семитического и агглютинирующего туранского?
Отношение классификации морфологической к генетической.
Может ли существовать генетическое родство между языками
разных морфологических типов? Необходимо ли совпадение
генетического родства языков с одинаковостью их морфологического
типа?
Перевод морфологический с языка одного типа (строя) на язык
другого типа. Его отличие от перевода фонетического и от
перевода по смыслу, по значению.
Характеристика языков ариоевропейской отрасли в сравнении
<с отраслью финско-тюркскою (туранскою, урало-алтайскою). На
чем основывается основное различие морфологического типа той
и другой отрасли?
Фонетический цемент, связывающий в той и другой отрасли
несколько слогов в одно целое, т. е. в слово как в синтаксическую
•единицу, состоящую из морфологических (формальных) частей.
Ударение и гармония гласных. С одной стороны, ударение соедп-
103
няет слоги в одно целое только как слоги, с другой же стороны,
гармония гласных соединяет в одно слово слоги не фонетические,
но морфологические (корни в роли суффиксов).
С одной стороны, сохранение индивидуальности слогов как
морфологических единиц, с другой же стороны, подчинение всех
слогов одному. Изменяемость корня или же его неприкосновенность.
Подъем гласных или же их психическая неподвижность, причем
отношения, выражаемые при флексии подъемом гласных и
т. п., обозначаются исключительно суффиксами. С одной стороны,
слитие всех слогов, как суффиксов и т. д., в одно слово в строгом
смысле, с другой же стороны, сохранение отчетливости,
обособленности суффиксов, сочетающихся, так сказать, только временно
с известным главным корнем.
С одной стороны, окончания и приставки плотно сливаются
с темою (respective, с корнем) и существуют только как приставки
и окончания, с другойже стороны, почти все приставки и окончания
существуют в языке самостоятельно.
С одной стороны, звуковые влияния и изменения звуков
регрессивные (следующие звуки влияют на предшествующие), с другой же
стороны, исключительно прогрессивное направление в этом
отношении (гармония гласных, в группах согласных, уподобление
следующих согласных предшествующим, исчезновение следующих
согласных, а не предшествующих).
[Ср. с этим различие в социальном быту и в историческом
движении вообще: 1) (В связи с регрессивностью в языке) Стремление
(рвение) к идеалам будущего влияет на социальные и политические
движения и обусловливает политические перевороты
(внутренняя жизнь, идеи, идеалы и т. п, опережают действительность и
притом так сильны, что подчас вызывают усилия их немедленного
осуществления). 2) (В связи с прогрессивным движением в языке)
Социальный и политический консерватизм: почти
исключительно прошедшим обусловливается течение (настоящего и
будущего)].
Туранские языки не знают родов (genera) и т. п., и вообще
процесс олицетворения не проявляется в них в такой степени, как
в ариоевропейских.
В ариоевропейских языках преобладает глагольный характер,
в туранских именной (прилагателъно-существительный). Для
вознаграждения слабого развития самостоятельных глаголов туран-
ским языкам свойственно большое количество глаголов
вспомогательных.
В ариоевропейских языках имеется грамматическая
конгруэнция подчиненных слов с главным словом, в туранских же «строго
логически» «склоняется» и «спрягается» только главное слово,
конгруэнция же вовсе не существует»
В туранских языках невозможно проявление внутренней
аналогии форм, состоящей в другом толковании тех же форм
104
и вызывающей, например, чутье прежнего именит, единств, жен.
(собират.) господа именительным множ. муж. рода.
Совершенно другой порядок слов в предложении той и другой
отрасли.
С исторической точки зрения, с точки зрения развития, все
ариоевропейские языки обречены, вследствие своего строения,
на переход из синтетического состояния в состояние аналитическое;
между тем как консервативные туранские языки предохранены от-
подобного изменения своего строя: они, вследствие своей
агглютинации, с самого начала являются «аналитическими» и обладают
средствами заменять суффиксы, потерявшие свою
знаменательность, новыми вполне живучими и содержательными
суффиксами. В ариоевропейских языках, подвергавшихся сильным
звуковым изменениям и сокращениям, можно до поры до времени
спасать синтетическое строение при содействии аналогии
и т. п. сил, но, наконец, все подобные средства исчерпывают
ся и наступает окончательный переход в аналитическое
состояние.
Генетическая классификация языков,
основывающаяся на их общем происхождении от одного первобытного
языка. Первобытные, основные формы и производные.
Необходимо при этом сообразоваться с требованиями географии и
хронологии.
Фонетический перевод (передача звуковой формы отдельных
слов одного языка звуковою формой другого языка по известньш,
строго определенным звуковым законам и сообразно с
установленными звуковыми соответствиями) как верный, неоспоримый
признак генетического родства языков. 'Всегда ли возможен подобный
фонетический перевод при языках, родственных генетически?
Различие стадиумов развития (разная степень в развитии)
(например, синтетические и аналитические языки ариоевропейской
отрасли). Фонетический перевод: 1) между языками
синтетическими; 2) между языками синтетическим и происшедшими из них
аналитическими; 3) между языками аналитическими,
происшедшими из одного и того же основного синтетического (например,
между французским, итальянским, румынским и т. д.); 4) между
языками аналитическими, развившимися из разных языков
синтетических, состоящих, конечно, с своей стороны, в генетическом
родстве (например, между английским, французским и
новогреческим). В этом последнем случае обыкновенно невозможен
фонетический перевод и, стало быть, невозможно открыть
генетическое родство (например: гиндустани, новоперсидский, албанский,
говоры неаполитанские или французские, кельтские,
английский, болгарский и т. д.). Если бы существовали только подобные
вторичные языки как единственные представители
ариоевропейской отрасли, никому и в голову не пришло бы предполагать
между ними генетическое родство. Великая важность языков
105
синтетических самой древней степени развития для определения
генетического родства.
Несовпадение лексикального материала или вследствие
потери тем или другим языком свойственных ему прежде слов н
корней, или же вследствие заимствований из чужих языков.
Различие языков аналитических и
синтетических как скрещение «классификации» морфологической
с генетическою. Ср. Н. С h a v ё е. La science positive des langues
indo-europeennes, son present, son avenir («Revue de linguistique
etc.», I, 9, 22—23).
Гораздо более быстрые изменения и фонетическая «порча»
в языках аналитических, нежели в синтетических. Прозрачность
языков синтетических, слова которых чувствуются не только
единично, но и в своем морфологическом составе. Напротив того,
слова языков аналитических не защищены от изменений живым
чутьем своего состава и подвержены действию одних только
звуковых законов. Взаимное непонимание племен, говорящих на
близкородственных аналитических говорах, в противоположность
взаимной понятности языков синтетических, генетическое расстояние
между которыми гораздо больше. С одной стороны, например,
зенд и санскрит; с другой же, говор миланский и
неаполитанский.
Одинаковые изменения звуков в языках аналитических по
отношению к языкам синтетическим, из которых они произошли.
Вопрос смешанных языков.
Вопрос влияния иностранных языков на синтаксис данного
языка.
Кяхтинское наречие русского языка. Ср. Черепанове. И.
Кяхтинское китайское наречие русского языка. Записка ..... а.
(«Известия имп. Ак. наук по отд. рус. яз. и слов.», II, стр. 370—
377).
Вероятное влияние финских и вообще туранских языков
на литовский и кельтский.
Фонетическое влияние одного языка на другой: 1) между
языками родственными генетически; 2) между языками различных
морфологических типов (влияние гораздо более основательное,
проникающее весь фонетический строй данного языка).
Вероятное влияние иностранных языков на фонетические
свойства отдельных наречий славянских. Потеря долготы
гласных и подвижного ударения.
Онемеченные говоры ословенившихся немцев южной Австрии.
Резьянские говоры.
Ладинские говоры северной Италии, Швейцарии, Тироля и
Горицского графства.
Великая важность подобных вопросов для этнологии как
истории племен и народов.
106
ГЕНЕТИЧЕСКАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ
ЯЗЫКОВ АРИОЕВРОПЕЙСКИХ
Разные воззрения на основной вопрос: как следует понимать
генетическое родство ариоевропейских языков?
Теория, принимающая постепенное деление языков основных,
первичных, на производные, вторичные и выражаемая наглядно
родословным древом (Stammbaum) языков. Главные
видоизменения этой теории в ее подробностях. С одной стороны: группа
арио-итало-кельтская в противоположность германо-литово-сла-
вянской; с другой стороны: группы азиатская и европейская.
Новейшая географическая теория, отрицающая постепенные
распадения больших языковых целых на меньшие и принимающая
ряд постепенных «волнообразных» переходов от одного более
определенного языкового индивидуума к другому.
Критика как той, так и другой теории. Ср., между прочим,
мои «Опыт фонетики резьянских говоров» и т. д., § 300,
Положения 1—3 (стр. 124—125).
ПОДРОБНАЯ ПРОГРАММА ЛЕКЦИИ
В 1877—78 УЧЕБНОМ ГОДУ
<...> ГРАММАТИКА
Глава 1. Анализ языка как основание для разделение
грамматики. Ср. Бод. Отч. 78.
Постепенный анализ языка. Определение понятий: речьг
предложение, слово, выражение. Части слова
морфологические, этимологические: корень, приставка,,
окончание и т. д. Фонетическиеt звуковые части связной
речи: слог, звук и т. п. Слова и выражения как
синтаксические атомы, синтаксические единицы
предложения и вообще связной речи. Корни в самом обширном
смысле этого слова как морфологические атомы,
морфологические единицы. Звуки как фонетические атомыг
фонетические единицы слов.
Деление слов с разных точек зрения, фонетической и
морфологической.
Разделение грамматики на фонетику, морфологик>
и синтаксис. Этимология, семасиология в
лексикология.
А. ФОНЕТИКА
Глава 2. Наука о звуках, фонетика. Ср. Бод. Отч. 79—87.
Пр. 1876-77, 88—91.
Необходимые условия точного исследования звуков:
1) Различение букв и звуков.
2) Сведение субъективизма до minimum. В чем состоит
субъективизм при исследовании звуков?
Разделение фонетики:
I. Физиологическая часть фонетики, или физиология
звуков в применении к грамматике (физиология звуков с
лингвистической, глоттологической точки зрения).
II. Фонетика в тесном смысле этого слова, распадающаяся
на статику и динамику звуков <. . , >
108
<. ..> Определение членораздельного звука.
Общие свойства всех звуков языка:
а) «объективные»: 1) акустические, 2) физиологические,
б) «субъективные»: 3) психические.
Что такое звук как самая малая, неделимая фонетическая
•часть или фонетическая единица языка? Определение простого,
'единичного членораздельного <. . .> звука с точки зрения
акустической, физиологической и психической.
Сравнение фонетической единицы языка с атомом как единицей
материи, и с 1 как единицей в математике. Звуковые,
фонетические неделимые (атомы). Относительная величина атомов, недели-
лшх. Ср. неделимые анатомии, гистологии, химии и т. д.
Какие три главных момента следует отличать в каждом
звуке? <. . .>
<. . .> Физиологическое объяснение
звуковых перемен. Рефлексы нервов» Сравнение ассимиляции звуков
и т. п. с аналогическими явлениями в других областях
рефлексивных движений нервной системы. Умозрительное и наглядное
объяснение и т. д. (см. Бод. Отч. 81, Пр. 1876—77, 88).
Подобные явления на письме; ассимиляция и т. п, в написании. Lapsus
linguae и lapsus calami, подходящие под эту категорию.
Житейские приключения точно такого же рода. То, что здесь
одновременно и единично, etc. (см. Бод. Отч., 81).
Наблюдая скорое и небрежное произношение, мы подмечаем
вновь развивающиеся стремления языка в фонетическом
отношении. <. . .>
Глава 8. Фонетийа в различии от физиологии звуков.
Фонетика как морфологическо-этимологическая часть науки
о звуках вообще, как применение данных физиологии звуков
к рассмотрению звукового строя (механизма) известного языка.
Фонетика = прикладная физиология звуков.
Различие физиологии звуков и фонетики. Физиология
звуков рассматривает все вообще звуки человеческой речи
(звуковые единицы и их сочетания) с объективно-физической и
физиологической (вообще естественно-исторической) точки зрения.
Фонетика же или, точнее говоря, грамматическая часть
фонетики исследует (разбирает) эквиваленты звуков
(звуковых единиц и их сочетаний) относительно их известных
свойств, то есть насколько они играют роль, например,
мягких и твердых, простых, сложных, согласных и гласных
и т. п., хотя с строго физиологической точки зрения фонетические
эквиваленты мягких могут быть твердыми согласными элементами,
и наоборот, простые сложными, и наоборот, и т. д. Несовпадение
«физической природы звуков с их значением в механизме языка,
для чутья народа.
Глава 9. Различие статики и динамики звуков. <. . .>
Звуковые законы (Lautgesetze):
109
а) Законы сочетаний звуков в один данный момент
существования языка, законы равновесия языка.
б) Законы в развитии языка, законы исторического движения
языка.
Исследованием законов равновесия языка занимается статика,
исследованием же законов движения во времени, законов
исторического движения языка — динамика.
Разветвления звуков. С одной стороны, звуки парные,,
с другой же, непарные или стоящие особняком. Примеры.
Соответствия и разветвления звуков: а) строго статические (статико-
физиологические), б) динамическо-статические (статическо-эти-
мологические).
а) Соответствия и разветвления звуков, обусловленные их
статическо-физиологическими изменениями. Примеры.
б) Соответствия и разветвления, являющиеся результатом
динамических изменений. Примеры.
При этом следует принимать во внимание 0 (нуль) звука как
минимальную фонетическую величину. Вследствие постепенното
уменьшения момента звука и, наконец, вследствие его полного-
исчезновения развиваются динамическо-статические отношения
(соответствия, разветвления) звуков, один член которых звук
определенной величины, другой же — звук бесконечно малыйг
т. е. нуль.
S : О
(где S изображает вообще звук, sonus).
Примеры различия:
а) (статических) отношений звуков в спокойствии, законов
одновременного отношения, — и
б) (динамических) законов развития во времени.
На этом основывается сравнение родственных языков и разных
периодов развития одного и того же языка.
Смешение звуков в их происхождении.
Устойчивость звуков двоякая, статическая и динамическая.
Глава 10. Психическая сторона фонетики,
<. . .> Психическая сторона в жизни и развитии звуков языка.
Психическое объяснение звуковых явлений.
При рассмотрении звуков языка необходимо различать два
фактора: а) физиологический (физический) в строгом смысле этого
слова и б) физиологическо-психический (физиологическо-психоло-
гический). <. . .>
Взаимодействие (скрещивание) физического (физиологического)
и психического фактора языка при явлениях, рассматриваемых
как в статике, так и в динамике звуков.
Психическая часть фонетики:
а) моменты, факторы чисто статические: подъем, фонетический
цемент и т. п.
но
б) моменты, факторы динамические! звуковая аналогия как
фактор, противодействующий звуковым законам, и т. п. Звуковая
аналогия как сила, которую следует принимать во внимание и
в статике, и в динамике звуков. <. . .>
Глава 13. Различие разных категорий, имеющихся в
звуковой письменности.
<. . .> Общая категория: звуковая, фонетическая письменность,
письмо, передача звуков языка.
Различие, с одной стороны, отражения в письменных знаках
переходов и оттенков мысли от передачи звуков, с
другой же стороны, уже в передаче звуков различие азбуки
(алфавита), графики и правописания (орфографии).
Логическо-психическая п фонетическая
сторона в видимом изображении языка.
<. . .> Проявление логическо-психического
начала в европейских письменностях. Отражение переходов и
оттенков мысли.
1) Отличение больших (прописных) и малых (строчных) букв.
2) Применение знака ударения в некоторых случаях для от-
тенения значения слова.
3) Отделение частей, членов речи:
а) Отделение частей слов, слогов (здесь, собственно, имеется
применение чисто фонетического начала, и только в очень редких
случаях применяется тоже начало морфологического деления
слов).
б) Отделение частей предложения, т. е. слов.
в) Отделение на письме частей изложения или рассказа и
обозначение их оттенков. Знаки препинания; знак
вопросительный, восклицательный и т. п.; красная строка и т. п. <. . .>
<...> 1. Азбука (алфавит).
Известная азбука есть собрание начертаний, соединяемых
в одно целое (в одну систему) применением их к обозначению
звуков одного (того или другого) языка.
Разные виды азбук с чисто оптической точки зрения.
Постепенные переходы в историческом развитии азбук.
Сходство и родство отдельных азбук (алфавитов). Общее
происхождение нескольких азбук. Азбуки первичные и вторичные.
Ш рифт.. Различие шрифта и алфавита (азбуки). В области
латинского алфавита готический шрифт (швабах) и антиква. Устав
и скоропись. Большие (прописные) и малые буквы. Почерк в
рукописи, что шрифт в печати.
Почерк индивидуальный и почерк народов, столетий и т. п.
Палеография. ч. . .)>
2. Графика.
Способ применения начертаний азбуки к обозначению звуков.
Отношение букв и звуков. Обозначение отдельными начертаниями
и сочетаниями начертаний отдельных звуков и комплексов звуков
Ш
без отношения к целым словам. Письменные (оптические) единицы
(представление единицы как психическое обобщение) или же
сочетания единиц, обозначающие звуки или же сочетания звуков,
независимо от слов, в состав которых они входят. Алфавитное,
или азбучное, правописание.
Простейшие графические единицы, в которых выражается,
как народ смотрит на отношение букв и звуков и как
чувствует его.
Единицы отношений букв и звуков. Общая формула
(L+L'+L\ . .) : (S+S'+S". . .),
где ?, Z/, L" . . . выражают буквы, S, 6", 5" ... же — звуки.
Смотря по тому, имеют ли эти общие величины определенное
значение или же равняются нулю @), графика данного языка
в применении к известному звуку или же к известной категории
звуков принимает тот или другой характер. Различным
значением L, U, L" . . ., S, S', S". . . обусловливаются разные
принципы (начала) графики.
Разные принципы (начала) графики. Они сводятся
к двум главным типам, к типу (принципу) поскладному
(посложному, силлабическому) и буквальному
(звуковому). Соединение обоих принципов в одной и той же графике.
Преобладание одного из них.
Общий ход развития графики, отчасти вследствие
неравномерных, непараллельных изменений языка и применяемого к нему
алфавита н вообще письменности: первичная поскладная система
заменяется буквальною, а эта последняя в свою очередь
переходит во вторичную поскладную.
Три C) главные рода (типа) поскладной системы:
1) Обозначаются только согласные, гласные подразумеваются.
Впоследствии для выражения гласных служат известные значки,
точки и черточки.
2) Согласные выражаются особыми начертаниями, гласные —
определенными значками, или же частями начертаний согласных.
3) Сочетанием двух и более букв определяется сочетание
соответствующих им приблизительно согласных с гласными.
При этом с точки зрения совершенной параллельности букв и
звуков, или с точки зрения буквальной (звуковой) графической
системы, одно начертание (согласного) выражает слишком мало,
другое же (гласного) — слишком много. Этот тип развивается
из типа буквального вследствие фонетических перемен языка,
обыкновенно при сохранении написания слов. <. . .>
3. Правописание (орфография).
<. . .> Применение данных единиц графической системы,
готовых букв и сочетаний букв, в отношении к обозначаемым ими
звукам и сочетаниям звуков, при писании целых
слов, т. е. при писании настоящих, живых, самостоятельных
112
единиц языка. Процесс обозначения на письме звуковой стороны
языка в связи со значением и смыслом слов. Правописание
представляет выработавшуюся, развившуюся и постоянно
развивающуюся привычку выражать в известных случаях или прошедшее
языка, или же его настоящее, согласовывать способ писания слов
или с их этимологиею, происхождением и их морфологическим
составом, или же строго с их составом звуковым.
Разные принципы правописания (орфографии).
А. В связи с известной стороной самого языка:
1) Принцип фонетический, господствующий или же
го дСтвовавший, м. пр., в санскритской, греческой,
старославянской (кириллической и глаголической), сербской и т. д.
письменности.
2) Принцип морфологический (статическо-морфоло-
гический).
3) Принцип этимологический (динамическо-морфо-
логический).
4) Принцип, являющийся отражением в письменности н а-
родного словопроизводства <...> и аналогии
<. . .> и обыкновенно поддерживающий только один из
предшествующих принципов.
Принцип фонетический обусловливается одним только
физиологически-фонетическим составом слов, принципы же
морфологический (впрочем, этот последний только отчасти) <и др.>
находятся в связи с морфологическим делением слов или с чутьем
их составленными из морфологических, знаменательных частей.
Морфологический принцип правописания
соответствует в области языка статическим звуковым законам,
принцип же этимологический — звуковым законам д и-
намическим.
Б. В связи главным образом с письменностью:
1) Принцип исторический. Заимствование написаний
отдельных слов вместе со всею письменностью, например, русскими
из письменности старославянской. Историческое предание,
традиция в области письменности.
2) Просто «(ложное) произвольное» написание и
затем предание. <. . .>
Глава 15. Заключения по особенностям правописания о
звуковых особенностях языка.
<. . .> Между прочим:
1) Отдельные факты из общепринятого правописания.
2) Неизвестно, как применять начертания данной азбуки
и графики к обозначению слышанного в известное время слова
данного языка.
3) Рукописи (письма и т. п.) лиц не твердо грамотных и вообще
так называемые безграмотные и малограмотные памятники.
Вывески, надписи и т. п.
8 И. А, Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр , том I ИЗ
Важность «ошибок» или «о п и с о к» людей не вполне
грамотных для определения фонетической природы языка. Ср., м. пр.,
В е n f e у, Nachr. Gott., 1877, № 21, 544—545.
Какое научное употребление может сделать исследователь
языка из рукописей (писем и т. п.) лиц не вполне грамотных и
вообще из так называемых безграмотных памятников? На какие
факты звуковой стороны языка бросают (проливают) свет так
называемые погрешности против принятых правил правописания?
Доказательства смешения гласных русского языка. <. . .>,
Важность подобных «погрешностей» и «описок» для
диалектологии и для исследования минувших периодов развития известного
языка или даже исследования языков, совершенно исчезнувших.
Выводы, деланные по этому методу, например из
старославянских памятников. Разные так называемые рецензии (редакции)
ста ро с л ав. памятников.
Надписи (inscriptiones). M. пр., выводы Corsse n'a, R i t-
schl'a, Schuchardt'a и т. д.
«Безграмотность» или скорее малограмотность здесь весьма
драгоценна. Ею надо дорожить.
Ср. такие же заключения об историческом развитии форм,
о падении флексии (напр., в яз. славянских, в яз. романских, по
средневековым латинским памятникам и т. п.), об изменении
значения слов (напр, testa и т. п.), о синтаксических особенностях
и т. п. Ablativus или Accusativus вм. Nominativ'a и т. п. <. . .>
КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВ
Глава 1. Генетическая классификация вообще.
<. . .> Для того чтобы признать родство языков, необходимо
не случайное сходство цельных, неделимых слов, но полное
этимологическое соответствие как главных, так и второстепенных
(придаточных) элементов слов по известным строго определенным
звуковым законам. Для этого следует прежде всего делить слова
на их морфологические части и затем доискиваться их родства
с такими же частями в других языках.
Тожество или сходство корней, возведенных к самой простой
форме. Тожество или сходство формальных
(словообразовательных) элементов слова. Тожество или сходство функций этих
элементов. Тожество или сходство грамматическое.
Фонетический перевод, или передача звуковой
формы отдельных слов одного языка звуковою формой другого
языка по известным строго определенным звуковым законам и
сообразно с установленными звуковыми соответствиями.
Возможность фонетического перевода является верным, неоспоримым
признаком генетического родства языков, хотя, с другой стороны,
невозможность фонетического перевода не есть еще доказательстве
114
отсутствия генетического родства между данными языками.
Ср, Пр. 1876—77, 105-106.
Родство языков основывается на их происхождении от одного,
то есть родственные языки есть различные видоизменения одного
и того же праязыка, одного и того же первоначального языка*
Соблюдение условий географии и хронологии.
Нельзя непосредственно сравнивать, напр., английские слова
с русскими, новогреческие с польскими или т. п., не переводя их
на более древние и, следовательно, более сходные степени
развития. Ср. в биологии атавизм. Сходство, напр., племянников
с дядями объясняется не происхождением первых от вторых,
но общим их происхождением от деда с бабкою или же от прадеда
с прабабкою.
Еще менее возможно выводить явления одного языка из
явлений другого языка родственного, напр, явления латинского из
греческого, английского из польского, русского из
старославянского и т. п. Это почти то же, что нос одного брата выводить из
носа другого брата. Предрассудки, ходячие выражения вроде:
«в английском есть слова, взятые из русского» (в смысле не
заимствования, а этимологического родства) совершенно ложны.
Зато возможно и даже необходимо сравнивать отношение между
языками родственными по восходящей и нисходящей линии.
Так, напр., весьма поучительно сравнение отношения между
пракритом и санскритом с отношением между языками романскими и
латинскими. <. . .>
Причины распадения одного цельного языка на несколько.
Ср. Benfey, Nachr. Gott., 1871, № 21, 553—558.
Взгляд Max'a Miiller'a, E. Renan'a. Появление диалектов
предшествовало образованию одного, однородного, цельного языка
(«Dialecte sind iiberall vor der Sprache dagewesen»).
Возможна ли в настоящее время, при наличных средствах
науки, генетическая классификация какой бы
то ни было отрасли родственных языков? Пока (в большинстве
случаев) можно говорить не о генетической классификации в
строгом смысле этого слова, а просто о научной
характеристике отдельных групп языков, наречий и говоров. <. . .>
Требования от научной классификации родственных языков.
Основания классификации:
Не спорадические явления, но общие стремления,
обусловливающие своеобразный строй и состав данного языка. Следует
отыскивать стремления, задатки которых были уже в некогда
одном, общем, основном языке, и затем определять, какие
стремления (какая сторона) развились по преимуществу в отдельных
группах и языках, происшедших из этого основного языка.
Общие стремления отыскиваются через обобщение отдельных
фактов и явлений производных языков и затем через дедукцию
об основпом языке. <. . .>
8* 115
<. . .> Два языка могут с научной точки зрения считаться
двумя существами совершенно различными, когда
1) морфологические части (морфемы) свойственных им слов
или же их слова простые или неделимые, и которых нельзя уже
вывести из форм предшествующих, не имеют ничего общего между
собою как в своем материале звуковом, так и в своем
силлабическом строе;
2) когда законы первоначальных сочетаний этих простых слов
абсолютно различны в этих двух сравниваемых языках.
Невозможность же фонетического перевода еще не есть доказательство
искони различного происхождения двух языков. <. . .>
Глава 2. Принципы морфологической (структурной)
классификации вообще.
Пр. 1876-77, 103.
Опровержение теории, видящей в отдельных группах только
разные степени совершенствования одного и того же принципа
(начала, типа) морфологического строя, причем верхом
совершенства является флексия, к которой постепенно ведут де сначала
односложность и затем агглютинация.
Можно ли основывать морфологическую (структурную)
классификацию (характеристику, описание) языков на их фонетических
свойствах? Одинаковость частных фонетических процессов и
законов при совершенно различном морфологическом и
синтаксическом строе. В разных, совершенно различных морфологических
классах языков, при совершенно различном строе, все же таки
фонетическая сторона, фонетические законы, изменения и
соответствия в общем одинаковы, и это как с диалектической
(географической), так и хронологической (временного порядка) точки
зрения. Сравни в биологии: одинаковость химических и физических
процессов в организмах совершенно различного морфологического
строя. Различная форма, различное происхождение, различный
общий состав животных или растений, но те же законы
кровообращения, питания и т. д., те же ткани, те же функции и т. д.
Какие морфологические (относящиеся к построению слов) и
синтаксические (относящиеся к построению предложений) моменты
следует принимать в соображение при морфологической
(структурной) классификации языков? <См.> Stein thai. Charakteri-
stik. . . <. . .>.
«Внутренняя форма» (innere Form) как основание для
классификации. Внутреннее чутье языка (innerer Sprachsinn). Им
обусловлена внутренняя форма, т. е. собственная система грамматических
категорий данного языка.
Внутренняя форма одновременно с звуковою. Стало быть:
прежде всего определение психической природы языка, затем
внешний вид как отражение этого внутреннего движения.
Определение языка: через соедицение этих двух моментов
внутреннего отношения к психическому материалу (Auffassungs-
116
weise) и способа образования слов определяется вообще форма
языка.
Значит:
I. 1) Отношение материи и формы и его морфологическое
проявлецие должно служить первым основанием для деления
языков.
2) Взаимное отношение субъекта и предиката.
«Этимологическая» форма;
а) Nomen, Nominativus,
б) Verbum finitum.
Языкам, не отличающим материи и формы, бесформенным
чужды как настоящие Nommativi, так и настоящие Verba finita.
II. Три морфологических способа образования слов:
1) Непеременяемость слов и простое ставление их рядом,
2) Приставление (присоединение), приклеивание аффиксов,
3) «Приобразование» (Anbildung, adaptatio?) <. . .>
некоторые отделы
«сравнительной грамматики»
славянских языков
<. ..>Когерентами (cohaerentes) называем звуки и
вообще фонетические единицы, находящиеся между собою в связи
комбинационной зависимости, то есть аккомодирующиеся друг
другу.
Напр, ty (ты) \\ Vi
V и i )
когеренты <
<. . .> Тесную, причинную (каузальную) связь звуков по
более или менее близкому соседству, по совместному нахождению
в одном и том же месте речи называем когеренциею (cohae-
rentia).
Связь же звуков по их родству основывается на их общем про-
исхождении, или на их гомогенности (homogenitas).
Гомогенами (homogeni), следовательно, называем более
или менее отличные между собою звуки одного происхождения*
На сопоставлении фонетических гомогенов основывается
значительная часть научной фонетики как в области одного языка,
так и в области нескольких родственных языков (сравнительная
фонетика).
При определении гомогенов руководствуемся прежде всего
убеждением в тожестве происхождения, или в гомогенизме
звуков, входящих в состав гомогенных морфем (морфологических
частей, морфологических компонентов слова).
Стало быть, морфологические сопоставления составляют
исходную точку для сопоставлений фонетических.
Гомогенность как морфем, так и звуков и фонетических единиц
вообще может быть:
1) в области одного языка — гомогенность «однопочвенная»,
«моноглотная» (monoglotta);
2) в области нескольких языков — гомогенность «много-
почвенная», «полиглотная» (polyglotta).
118
Первого рода гомогены можно бы назвать «к о м п а р е н-
т а м и» (comparentes) или т. п.,
второго же рода — корреспондентами (correspon-
dentes).
<. . .> Гомогены в области одного языка, или «компаренты»,
распадаются на дивергенты и коррелятивы.
Дивергентами называем гомогенные звуки, различия
которых объясняются теперь существующими (имеющимися
налицо) антропофоническими условиями. Иначе:
Дивергенты=видоизменения одного (и того же) звука,
обусловленные теперь действующими звуковыми законами.
Дивергенция звуков вполне зависит от их комбинационных
изменений, т. е. она обусловлена их каузальною (причинною)
когеренциею. С устранением когеренции устраняется тоже
дивергенция. <. . .>
Коррелятив ы=антропофонически различные, но
гомогенные звуки, различие которых не может быть объяснено
имеющимися теперь налицо условиями. <¦ . .>
<. . .> Коррелятивы могут быть двоякого рода:
1) Совершенно мертвые, неподвижные, рудиментарные,
аморфные, не связанные ни с каким оттенением
морфологических функций и, как аморфные, обреченные на постепенное
устранение. <. . .>
2) Коррелятивы морфологически
подвижны е, т. е. разнообразие которых совпадает с разнообразием
известных морфологических категорий. Оттенки и различия ан-
тропофонические сопровождаются оттенками и различиями
морфологическими. <. . .>
В этом отношении коррелятивы подвижные сходятся с
дивергентами: и те и другие имеют основание (причину), и те и другие
устойчивы. Но дивергенты зависят от антропофонических условий,
а коррелятивы подвижные от условий морфологических. <. . .>
До сих пор мы могли довольствоваться одним только термином
звук, не противоставляя ему никакого другого. В будущем же
этот термин может нас удовлетворять только в известных
случаях.
Это — термин чисто антропофонический. Звук есть
антропофонически неделимая величина. Стало быть, термин
«звук» можно применять в фонетике известного языка только до
тех пор, пока дело идет об исключительно антропофонической
зависимости звуков и об условиях необходимой
антропофонической когеренции и дивергенции, свойственной языку
в разбираемый период его развития.
Но, переходя в область коррелятивов и
корреспондентов, мы не можем довольствоваться одним этим
термином, и по следующим соображениям:
1) Определяя коррелятивы (в области одного языка)
и корреспонденты (при сравнении нескольких языков), мы
должны очистить их совершенно от случайностей дивергенции и
вместо различных видоизменений одного и того же звука,
обусловливаемых живою когерентною связью, подставить общее выражение
звука, разветвляющегося на эти дивергентные видоизменения.
Подобное же понятие не может быть понятием антропофо-
нического звука, а только известного фонетического
обобщения. Так, напр,, определяя корреляцию гомогенных
составных частей коренной морфемы слов
вертеть, вертит \\ увертка \\ ворот, воротить \\ ворочу,
ворочать || врата,-вратитъ \\ вращать... или же шел || шествие \\
шла j| ход, ходить, ходит \\ хожу || хождение..., мы должны
отстранить дивергентные случайности отдельных звуков и вместо
них подставить общие выражения подвижных в этом отношении
звуков, являющиеся, так сказать, их общими знаменателями.
В словах вертеть \\ вертит с точки зрения дивергенции
гласные первых слогов являются двумя различными звуками,
двумя дивергентами, различие которых зависит от частных
условий когеренции и аккомодации того и другого слова; но
в области коррелятивов и корреспондентов это — случайные
видоизменения одного и того же звука, для которого должно быть
подыскано одно общее выражение. То же самое относится
к словам
увертка
ворот || воротить...
ворочу || ворочать...
врата...
вращать...,
где составные фонетические части коренных морфем слов,
поставленных здесь в одной и той же строке, несмотря на свое
дивергентное разнообразие, с точки зрения корреляции и
корреспонденции должны считаться вполне тожественными.
2) Звуки неделимы с антропофонической точки зрения.
Стало быть, неделимы тоже с антропофонической точки зрения
когеренты и дивергенты. Между тем неделимость того, что является
простым коррелятивом или же корреспондентом, не всегда
совпадает с антропофоническою неделимостью звука, когерента
и дивергента. Так, напр., в слове вращать (врата, вратить. . •)
конечным коррелятивом коренной морфемы является sc (щ),
неделимое как коррелятив или же корреспондент, но с
антропофонической точки зрения не только делимое, но даже состоящее
из диух полных звуков. То же самое относится к неделимой
при сравнении фонетической единице га (vrata, vra&cat'...), с ан-
120
тропофонической точки зрения состоящей из двух цельных,
неделимых звуков.
Из всего этого видно, что фонетических величин, являющихся
коррелятивами и корреспондентами, нельзя отожествлять со
звуками и что для них должен быть принят другой термин.
Таким термином будет для нас служить фонема.
Итак, фонема есть сумма обобщенных антропофонических
свойств известной фонетической части слова, неделимая при
установлении коррелятивных связей в области одного языка и кор-
респондентных связей в области нескольких языков.
Иначе: фонема есть фонетическое неделимое с точки зрения
сравниваемое™ фонетических частей слова.
Неделимое с антропофонической точки зрения есть звук,
неделимое с фонетической точки зрения есть фонема, неделимое
с морфологической точки зрения есть морфема.
Морфемы, как морфемы (все равно, живые ли еще или же-
уже аморфные) разложимы не на звуки, но на ф о н е м ь?.
Вообще же, по крайней мере в применении к языкам арио-
европейским, мы должны принять двоякое деление речц
человеческой:
1)с антропофонической точки зрения: цельная
слышимая речь делится на аытропофонические
фразы, фразы на антропофонические слова, слова
на антропофонические слоги, слоги же на звуки;
2) с точки зрения фонетическо-морфологиче-
с к о й (семасиологической и синтаксической?): цельная
связная речь делится на предложения или фразы
знаменательные, предложения на знаменательные слова, слова
на морфологические слоги, или морфемы,
морфемы на фонемы.
ОТНОШЕНИЕ ФОНЕМ К ЗВУКАМ
С антропофонической точки зрения фонема может
равняться:
1) цельному, неделимому звуку (случай самый частый),
причем сумма ее отвлеченных свойств
а) или совпадает с суммою антропофонических свойств
положительного звука, встречаемого в данном месте разбираемого*
слова (и в ворот...),
б) или же не совпадает (и в рое...);
2) неполному звуку, так как известные его свойства
а) или идут в пользу другой, рядом стоящей фонемы (сяду ||
сад,.., смятение \\ смущение...),
б) или же составляют только «случайность» когеренции и
дивергенции, не имеющую для корреляции никакого значения
121
»
»
»
»
»
»
tl || sc во вращать,
ег
'6г
ого, ti || с в ворочу, ворочать,
ого, с |
ога,ноиа, с \
ti в воротить,
ti в воротить...).
'{вороты || воротить..., где с понятием последней фонемы
коренной морфемы не связано вовсе свойство палатального или же
неиалатального видоизменения надставной трубы, присущее
условиям когеренции и зависящей от ное дивергенции);
3) цельному звуку -{- свойство другого (смущение \\ смятение...,
где сумма антропофонпческих свойств гласной фонемы коренной
морфемы (корня) неразрывно связана с свойством палатального
шги же непалатального раствора предшествующего согласного);
А) двум пли более звукам
(вращать : фонемы га, sc,
вратить ....
вертеть ....
увертка ....
воротить . . .
ворочать, ворочу
ворачивать . .
В словах воротить \\ ворачивать... морфологически
подвижные фонемы будут другие, а именно о \\ а — причем эти
морфологически подвижные фонемы (коррелятивы кошщидентные?)
о \\а составляют часть морфологически неподвижных (корреля-
тивов коэкзистентных?) ого || ога.
Уже из одного этого видно, что понятие «фонема»
разлагается на два существенно различные:
1) просто обобщение антропофонических свойств,
2) подвижной компонент морфемы и признак известной
морфологической категории.
Это совпадает с двумя категориями коррелятивов.
При дальнейшем развитии этих мыслей необходимо будет
строго различать названные две стороны понятия фонемы и вместе
с тем установить для них частные термины.
Желательно было бы знаки фонем резко отличать от знаков
звуков, так чтобы с первого взгляда было известно, о чем идет
речь. Цели употребления тех и других знаков совершенно
различны: при обозначении звуков мы имеем в виду по возможности
точное и полное выражение всех их антропофонических свойств;
знаки же фонем — это знаки фонетических типов, знаки отвле-
ченностей, знаки результатов обобщения, очищенных от
положительно данных свойств действительного появления или
существования. Поэтому и возможны даже знаки фонем вроде
/с1? /с2, ах, а2, Л, С/...,
при которых мы, правда, определяем известные антропофониче-
ские свойства соответственных фонетических величин или фонем,
но допускаем самое широкое разнообразие в действительном их
проявлении как по направлению корреляции, так и по
направлению корреспонденции. Гоняться при фонемах за антропофони-
ческою точностью есть большой методологический промах,
путающий исследователей и не позволяющий им строго отделять то,
что не должно быть смешиваемо, и соединять то, что никоим
образом не должно быть разделяемо.
Рассматривая вышеприведенные примеры, можно бы подумать,
что по крайней мере в области русского языка знаки некоторых
фонем совпадают с некоторыми буквами русского алфавита в их
применении к обозначению звуков русского языка. Но это был бы
совершенно ложный вывод, так как это совпадение только
кажущееся и имеет место только в известных случаях.
Так, напр., в словах вязь, мясо, смятение.., буква я
совпадает с знаком фонемы в данном месте слова, но зато в словах
язык, яма, явка..., свинья..., воля, коня... это вовсе не имеет
места.
В словах вращать, смущенный, освещать... буква щ
совпадает с знаком фонемы, но к словам ищу...., пущу, сгущенный,
мщение... это вовсе не применимо.
ФОНЕМЫ СОИЗМЕРИМЫЕ И НЕСОИЗМЕРИМЫЕ
С точки зрения своей сравниваемое™ или несравниваемости
фонемы могут быть двоякого рода: соизмеримые и
несоизмеримые.
Фонема соизмеримая — сумма тех свойств
данного звука или же нескольких звуков,* которые в своей сложности
могут быть сравниваемы (сопоставляемы) как с другими фонемами
того же языка (коррелятивы), так и с фонемами других языков
(корреспонденты, или «рефлексы»).
Фонемы несоизмеримые не могут быть
сравниваемы или сопоставляемы подобным образом и могут быть
сопоставляемы разве только с нулем @). Напр.,
t в страм, строк, стражение, струя...
о в огонь... || скр. agnis, лит. ugnis, лат. ignis...
Фонема несоизмеримая есть, так сказать, тот осадок,
который остается по выделении из слова всех соизмеримых фонем.
ОСНОВНЫЕ И ПРОИЗВОДНЫЕ ЧЛЕНЫ ДИВЕРГЕНТНЫХ
И КОРРЕЛЯТИВНЫХ ЧЕРЕДОВАНИЙ
В предшествующем мы видели, что, при сравнениях с другими
языками, равно как и при определении связей (звуков и) фонем
в одном и том же языке, следует дивергенты обобщать в фонемы.
Затем может случиться потребность обобщения известных фонем
в фонемы более общие, в фонемы высшего порядка. Одним словом,
123
здесь мы совершаем научный процесс все большего и большего
обобщения, процесс приведения, так сказать, более частных
проявлений дивергенции и корреляции к более общему знаменателю.
Предстает вопрос: что именно принимать основанием, т. е. какое
из двух или более звеньев дивергенции или более частной
корреляции следует считать более близким, по присущим ему антро-
пофоническим свойствам, коррелятиву более' общему или же
корреспонденту, одним словом, основной фонеме. Так, напр.,
что более близко коррелятиву, обобщенному из звеньев дивергенций
к\\к':
к или же /с'? Затем в корреляции
л II г
что более близко общему их представителю при определении
корреспонденции: к или с?
В таких случаях следует всегда принимать основанием тоу
что менее осложнено:
1) антропофонически, так как с его понятием связывается
менее определенных антропофонических свойств: в известном
отношении индифферентно в противоположность определенному
свойству другого звена;
2) логически: менее осложнено условиями когеренции (или же
коэкзистенции, заменяющей древнюю когеренцию): в одном из
звеньев эти условия в известном отношении индифферентны
в противоположность определенным условиям другого звена;
3) исторически: звено это в своем историческом развитии
совершило менее спонтанеических изменений.
Стало быть, вышеупомянутые чередования следует обобщить
следующим образом:
Л || Л' к || с
Здесь обобщение по своим антропофоническим свойствам
ближе тому звену дивергенции или же частной корреляции,
которое подвергалось меньшим «случайностям», т. е. перешло меньше
стадий изменений как комбинационных (аккомодация и аффек-
ция), так и спонтанеических (дегенерация). Конечно, и
сохранение прежних свойств в противоположность случаям изменения
есть тоже «случайность»; но это случайность пассивная, тогда
как первого рода случайность есть случайность активная,
обусловившая (вызвавшая) изменение.
Для уяснения различия между случайностью активною и
пассивною прибегаю к следующему сравнению: на войне некоторые
солдаты гибнут, другие остаются в живых. И то и другое слу-
124
чайность. Но остаться в живых — случайность пассивная; и
поэтому подвергшиеся ей более походят на солдат до войны,
нежели их убитые товарищи, застигнутые случайностью активною.
SUUM CUIQUE
Вышеизложенные мысли о том, как следует рассматривать
отношения звуков, сколько мне известно, в лингвистической
литературе совершенно новы. Но они только в известной степени
составляют мою личную собственность. История их возникновения
и оформления следующая:
Исходною точкой для развития этих мыслей послужили мои
чтения по разным отделам языковедения (в особенности но русской
грамматике и по латинской фонетике), где я вместо «переходов»
звуков в звуки выдвинул на первый план их чередования
(разветвления) и соответствия разных хронологических
слоев. «Статически-физиологические соответствия и
отношения звуков» — это дивергенты,
«статически-этимологические отношения и разветвления звуков» — коррелятивы.
См., м. пр., мои «Подробную программу лекций в 1876—77 уч. г.»,
стр. 89—90; «Подробную программу лекций в 1877—78 уч. г.».
Казань—Варшава, 1879, стр. 85, 105—106 <= 109—110>.1
Главным же образом мною развивалась мысль о тех
чередованиях, которые здесь названы коррелят ивами
морфологически подвижными. На этой мысли было основано
в моих лекциях учение о так называемом «подъеме» в
несколько слоев, о типах спряжения, о замене одного звука другим
не как звука, но как фонетического компонента
морфологической части слова и т. д. См. тоже
«Подробную программу лекций в 1876—77 уч. г.», стр. 89—90,
106; «Подробную программу лекций в 1877—78 уч. ю>, стр. 86—88,
145 <=109—111 > и, кроме того, мою статью «Wechsel des s (sy
s) mit ch in4der poluischen Sprache» («Beitr. zur vergl. Sprachfor-
schung» von Kuhn, VI, стр. 221—222), где я называю это
чередование s || ch «consonantische Steigerung, welche zur Differen-
zierung der Bedeuttmg benutzt wird (consonantische Flexion)».
Затем много способствовали выработке и развитию этих
мыслей заведенные мною упражнения в так называемом
фонетическом и фонетическо-морфологическом
переводе, при котором термин «звук» в обыкновенном смысле
оказался недостаточным. Ср., м. пр., «Подробную программу
лекций в 1876—77 уч. г.», стр. 103; «Подробную программу
лекций в 1877-78 уч. г.», стр. 104-119, 147-148 <=Н7—115>.
Н. В. Крушевский, слушавший мои лекции и принимавший
участие в заведенных мною упражнениях с 1878 г. по настоящее
1 См. комментарий (стр* 379). — Сост.
125
время, возымел мысль формулировать все это еще точнее и
установить особые термины для различных родов чередований. Он же
предложил термины «коррелятив», «корреспондент» (вм.
употребляемого мною раньше «рефлекса» для «отражения») и «фонема»
(термин, заимствованный у de Saussure'a, который, однако ж,
употребляет его в другом значении). Свои собственные мысли
об этом предмете г. Крушевский развил точнее и научнее, чем
это сделано в этих моих лекциях, во введении к своей
магистерской диссертации п. з. «К вопросу о гуне. Исследование в области
старославянского вокализма». Отд. отт. из«Русск. филол. вестника».
Варшава, 1881. (В «Р. ф. вест.», 1881, I, стр. 1—109) 2.
Большая научность изложения г. Крушевского состоит в
строгом логическом анализе общих понятий, в разложении их на их
составные части, в определении необходимых признаков
отдельных чередований и в общей логической стройности всей системы.
Равным образом заслугу г. Крушевского составляет желание-
дойти этим путем до определения настоящих законов в фонетике,
т. е. таких законов, от которых не было бы никаких исключений.
Только теперь, когда эти мысли формулированы и представлены
так наглядно г. Крушевским, возможно их дальнейшее развитие
и разработка. <. . .>
2 Ради курьеза считаю нелишним сообщить здесь, что предисловие'
к этому труду г. Крушевского в немецкой переделке не могло быть помещено
в специальных немецких журналах, вероятно, потому, что высказывание-
новых мыслей в области некоторых наук считается там привилегией лип,
принадлежащих к известному кружку. Впрочем, по мнению некоторых
ученых, от подобных обобщений ничего не выигрывается («gewonnen wird»)
(«Archiv fur slavische Philologie», v. 331). Названное рассуждение на
немецком языке издано теперь отдельною брошюрой п. з. «Ueber die Lautabwe-
chslung. Von N. Kruszewski etc.». Kasan, 1881.
ОБОЗРЕНИЕ
СЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКОВОГО МИРА
В СВЯЗИ С ДРУГИМИ АРИОЕВРОНЕИСКИММ
(ИНДОГЕРМАНСКИМИ) ЯЗЫКАМИ
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЛЕКЦИЯ,
ПРОЧИТАННАЯ В ЮРЬЕВСКОМ (ДЕРПТСКОМ)
УНИВЕРСИТЕТЕ 6/18 СЕНТЯБРЯ 1883 г.
Милостивые государи!
Я никогда раньше не выступал по-немецки. Немецкий язык
я изучил относительно поздно и мало заботился о приобретении
навыков правильного произношения. Естественно поэтому, что-
моя лекция должна произвести на вас впечатление чего-то
странного и причудливого. Если это так, то мне не остается ничего
другого, как просить вас о снисхождении. *Если вы меня все-таки
поймете, то этого пока и для меня, и для вас будет достаточно.
Обычно вступительная лекция посвящается изложению общих
взглядов лектора и его отношения к избранной области знания.
Это достигается либо посредством краткого обзора всей этой
области, либо посредством развития какого-нибудь специального-
вопроса, с трактовкою коюрого связывается затем изложение
общих взглядов.
Я выбрал для этой цели краткий обзор славянских языков-
и наречий. Тем самым мы познакомимся как с общим объемом
нашего предмета, так и С некоторыми теоретическими проблемами.
Как и в других языковых областях, в славянском языковом
мире необходимо различать две категории языковых индивидов:
языки в состоянии естественного развития;
языки, развитие которых регулируется культурою.
127
С естественно-исторической, чисто этнографической точки
-зрения мы можем говорить о диалекте или говоре определенной
местности, определенной области или еще большей совокупности
людей. Но с этой этнографической точки зрения мы никак не можем
рассматривать, например, совокупность французских диалектов
как французский язык. С научной точки зрения здесь допустимы
только такие выражения, как французская языковая область,
немецкая языковая область, русская языковая область и т. д. или,
шире, романская, германская, славянская языковая область. Эти
выражения должны обозначать такую группу или класс диалектов,
которые, в силу наличия у них общих черт, могут рассматриваться
как нечто целое, нечто замкнутое в себе, обозначаемое одним и
тем же понятием.
Обычно и для таких диалектных групп применяется термин
«язык». Однако никогда нельзя забывать, что в данном случае
этот термин обозначает только сумму общих черт, свойственных
всем диалектам, входящим в данную область.
Славянские языки и наречия находятся в родстве с другими
ариоевропейскими, или индогерманскими, языками. Слово
«родство» обозначает здесь только то, что все ариоевропейские языки
представляют собою своеобразную модификацию одного и того же
исконного языкового материала, который каждым ариоевропей-
ским народом был переработан и развит далее. Все существующие
сейчас и существовавшие раньше ариоевропейские языки и
диалекты являются только разнообразным продолжением развития
одного общего праязыка, который с течением времени
дифференцировался в разных направлениях.
Уже в праязыковом состоянии должны были существовать
минимальные, сперва чисто индивидуальные, а затем и диалектные
предпосылки к дальнейшей значительной дифференциации. Эти
маленькие, минимальные диалектные нюансы становились затем
все больше и больше, пока не стали, наконец, отличительными
чертами диалектных групп.
Нет оснований, однако, допускать непрерывную, все
углубляющуюся дифференциацию. Этот, так сказать, центробежный
процесс постоянно чередовался с развитием в противоположном
направлении. Такое развитие вело путем заимстнования и путем
смешения к взаимному этнографическому выравниванию и
уподоблению, или ассимиляции. При этом многие переходные
диалекты, бывшие связующим звеном между группами, исчезли,
так что сохранились только резко отграниченные друг от друга
языковые или диалектные группы.
Из этих все более дифференцирующихся и, с другой стороны,
ассимилирующихся друг другу ариоевропейских языкоъых групп
до наших дней сохранились:
128
большие и значительные по числу говорящих группы:
индийская, иранская, романская, германская, славянская;
значительно меньшие и довольно незначительные по числу
говорящего на них населения группы: армянская, греческая,
албанская, кельтская, балтийская (т. е. летто-литовская).
G географической или, точнее, топографической точки зрения
индийские (т. е. индоарийские) и иранские народы живут почти
исключительно в Азии, армяне и греки — в Азии и Европе,
кельтские и балтийские народы и албанцы почти исключительно
в Европе, если не считать незначительного переселения кельтов
в Америку; романские и германские народы живут
преимущественно в Европе и Америке, хотя они рассеяны кое-где и в
других частях света.
Что касается славян, то они живут компактною массою в Европе
и северной Азии; в новейшее время известны и отдельные
славянские колонии в Америке. Славяне распадаются на следующие
отличные друг от друга диалектные группы:
На востоке славянской языковой области мы находим р у с-
с к и х, т. е. славян, говорящих на различных русских диалектах.
Русская диалектная группа распадается на две больших
подгруппы: северную, или велико
русско-белорусскую, и южную, или малорусскую.
Русская языковая область непосредственно граничит на
северо-западе с польскою (и литовскою) областью, а на юго-западе
она отделена румынами от болгарской языковой области
на Балканском полуострове.
К северо-западу от болгар находятся различные
сербохорватские диалекты.
За ними расположена весьма пестрая в диалектном
отношении область, населенная разными славянскими племенами,
обозначаемыми общим именем словенцев.
Южнославянская языковая область простирается вплоть до
северной Италии, и даже в южной Италии продолжают
существовать небольшие остатки прежних сербских и болгарских колоний.
На словенцах южнославянская языковая область кончается.
От северо-западной славянской области она отделена мадьярами
и немцами.
Юго-восточную часть северо-западной области составляют
словаки, граничащие с востока с малорусами, или, как их
называют в этих местностях, рутенами, или русняками, но
отделенные от польской языковой области Карпатами.
К западу от словаков мы встречаемся с близкородственными
им ч е х а м и, т. е. славянским населением Моравии, Богемии и
небольшой части Силезии, той ее славянской части, которая не
населена поляками.
К северу от чехов, но не непосредственно за ними, а за
широкою полосою немецкого населения, находятся с о р б ы, или
9 И А. Бодуэн де Куртенэ Избр тр , том I 129*
Лужицкие венды, образующие славянский остров в
Саксонии и Бранденбурге и распадающиеся на верхних и
нижних сорбов.
К северу от лужицких вендов раньше существовали еще
некоторые славянские племена, которые обозначаются в
языкознании общим именем п о л а б о в. Они ассимилированы своими'
непосредственными соседями и покорителями, немцами, и
полностью потеряли свою этнографическую индивидуальность. Как
остаток одного из полабских племен можно рассматривать
существующих и сейчас (на побережье Балтийского моря, неподалеку
от устья Вислы) кашубов. В настоящее время язык кашубов
стал очень похожим на язык их непосредственных славянских
соседей, поляков, так что их наречие обычно рассматривают в
качестве диалекта польского языка.
Последними идут поляки, самый многочисленный народ1
среди северо-западных славян, хотя и он в этнографической-
борьбе с немецким населением понес большие потери.
Собственно диалектные границы между названными
славянскими народностями в большинстве случаев легко определимы.
Так, например, между поляками и русскими, между сербами и
болгарами, между поляками и словаками, между поляками и
чехами и даже между великорусами и малорусами нет никаких
переходных говоров.
Топографическое отграничение разных славянских
народностей также в большинстве случаев сделать легко. Но есть
случаи, где такое топографическое отграничение сделать просто
невозможно. Достаточно привести в пример поляков. В виде
компактной массы они не распространяются на восток даже до-
границ Царства Польского, так как в более северных местнастях
они наталкиваются здесь на литовцев, а в более южных — на
белорусов и малорусов. Но польское население распространено
и очень далеко на восток за эту линию. Не говоря уже о том, что
они живут еще компактными группами в некоторых частях
Гродненской и Виленской губерний, они еще дальше на восток
вкрапливаются между компактными группами русского населения.
Во всяком случае можно сказать, что большинство славянских
народов ни в одной области не образует сплошного населения.
В языковой области поляков, белорусов и малорусов есть сильная
примесь евреев. И так как большинство этих евреев говорит на
одном из немецких диалектов, то в этнографическо-языковом
отношении их надо относить к немцам.
Возникает вопрос: каким путем пришли мы к различению
и к обозначению всех этих языковых индивидуумов?
Произведено ли выделение славян из других ариоевропейских народов
и различение славянских народов друг от друга на кашх-либа
научных основаниях? Были ли отысканы сперва различительные
языковые признаки и на основании их установлены языковые
130
индивидуальности, противостоящие друг другу? Ни в малейшей
степени. Обозначению народа и различению его от других
народов, различению одного языка от другого в сильной степени
содействовали непосредственная интуиция, непосредственное общее
впечатление. Никто первоначально не думал ни о каком научном
основании, когда отличал славянина от литовца, поляка от чеха
и т. д. по их языку. Лишь позже занялись этим вопросом ученые,
приложившие усилия для отыскания лингвистических признаков
и оснований для классификации языков.
При этом ученые с самого начала стремились не ограничиваться
простым научным оправданием общепринятого членения.
Пытались найти другую группировку, стремились установить более
близкое родство между одними членами языковой семьи в
противоположность другим членам.
Однако все эти попытки дали до настоящего времени небольшие
результаты. Найденные отличительные признаки в большей своей
части слишком незначительны, чтобы служить основанием для
какой-либо генеалогии языков. Все такие разработанные с
большим старанием генеалогические схемы оказываются при
ближайшем рассмотрении совершенно неудачными.
Так, например, славянские языки образуют внутри арио-
европейской языковой области особую языковую семью.
Связана ли эта семья отношениями более близкого родства с
какою-либо другою семьей в той же языковой области, — остается
по меньшей мере неясным. Таково же и положение вопроса о
разделении самих славянских языков на группы. Предлагавшиеся
до сих пор генеалогические схемы во всяком случае менее научны,
чем обычное общепринятое разделение отдельных славянских
языков, правильнее — диалектных групп.
Совершенно несомненно, что, с одной стороны, не
существовало никакого итало-кельтского, никакого итало-греческого,
никакого германо-балто-славянского праязыка, а с другой — не
существовало никаких юго-восточного, северо-западного или
южного славянского праязыков. Этнографически славяне нисколько
не ближе германцам, чем грекам или романским народам; русские
нисколько не ближе болгарам, чем, например, полякам и т. д.
Все эти мнимые праязыки — не что иное, как фикции, которым
никогда не соответствовало никакой реальности.
При этом тщетно пытались построить генетическую
классификацию, т. е. реконструировать реально существовавший ход
развития. К сожалению, это при современных средствах науки
совершенно невозможно. Разрешение этой задачи — дело
будущего, но при этом остается бесспорным, что в таких построениях
никогда нельзя ограничиться простым генеалогическим древом.
Генеалогия языков совсем не так проста, как индивидуальная
генеалогия высокопоставленных лиц. Она слишком сложна,
слишком запутанна.
9* Ш
Против возможности построения генеалогической схемы
родственных языков можно привести следующие соображения.
Уже a priori можно думать, что распадение языков происходит
не так просто, как это себе представляют: праязык А делится на
дочерние языки В я С, каждый из них снова на несколько дочерних
языков, надример В на D, Е и F, а С на G и Н и т. д. Дело обстоит
совершенно не так. Ведь в двух отдаленных точках одной и той
же обширной языковой области могут возникать совершенно
независимо друг от друга одни и те же тенденции и в результате
развиваются совершенно схожие, но генеалогически абсолютно
независимые различия. Далее: возможно, например, что в одной и
той же первоначально единой языковой области А развиваются
некоторые диалектные нюансы В, С, D в. т. д. Позже, однако,
может случиться, что, например, какая-то часть С под влиянием
известных обстоятельств разовьется в такой говор, который будет
отличаться не только от В и Z), но и от другой части С в большей
степени, чем эта последняя от В и D. Никто не будет отрицать,
что развившийся из русского языка кяхтинский
китайско-русский диалект отличается от русского языка больше, чем сам
русский язык от других славянских. Возникший на верхненемецкой
языковой почве еврейско-немецкий язык «идиш» отличается от
верхненемецкого больше, чем этот последний от других немецких или
даже других германских диалектных групп. Во всяком случае
нельзя отрицать огромного влияния этнографического смешения,
с одной стороны, и эмиграции и других случаев этнографической
изоляции — с другой.
Поскольку дело обстоит так, следует совершенно отказаться
от якобы точной генетической классификации языков и
удовлетвориться точной характеристикой отдельных языков и языковых
семей, а также переходных периодов между более древними
стадиями развития языка и более поздними стадиями.
При этом нужно отыскать такие характерные признаки,
которые имели бы общую значимость, которые, так сказать,
проникали бы насквозь как чисто фонетический, так и
морфологический строй языка, а не касались бы только отдельных
частностей второстепенного характера, т. е. таких, которые могут быть
всего лишь субститутами общих признаков.
К сожалению, в этом направлении сделано еще очень немного.
Предварительные исследования еще не дают возможности
составить себе представление об общем типе языков и установить
такие черты, которые встречаются только в одном языке в
противоположность другим.
В каждом языке различают две стороны: звуковую и
психологическую. Каждое высказывание может быть, исходя из этого,
расчленено и рассмотрено с двух точек зрения. Будучи расчленено
с чисто звуковой точки зрения, оно распадается на неделимые
далее языковые единицы, т. е. на звуки языка.
132
С другой стороны, каждый язык может рассматриваться с точки
зрения связи своего психологического содержания с психическими
субститутами звуков, т. е. со звуковыми образами. Вопроса о том,
что является психическим в собственном смысле, мы ближе
касаться не будем и предоставим решение его философам и
физиологам.
Собственно языковое — это способ, каким звуковая сторона
связана с психическим содержанием. Поскольку дело касается
языковой формы, можно говорить здесь о морфологии или учении
о формах в широком смысле (включая синтаксис); поскольку
речь идет о самом психическом содержании, можно говорить о
семасиологии, или учении о значениях.
Наиболее целесообразною характеристикою языков была бы
их характеристика по общим морфологическим и
семасиологическим чертам. Однако при современном состоянии науки
такая характеристика отдельных ариоевропейских языков вообще
и славянских в частности едва ли возможна. Во всяком случае
она значительно труднее, чем характеристика по звуковой
стороне и по особенностям ее развития.
Упомянутая звуковая характеристика отдельных языков может
быть дана с разных сторон.
Так, состояние звукового состава может быть
охарактеризовано описательно и статически. Это будет характеристика
с точки зрения фонетической статики. При этом определяется
преимущественное участие тех или иных органов речи (например,
гортани, носовой полости, языка и т. д.) в произношении звуков
данного языка.
Во-вторых, можно обратить внимание на звуковую динамику,
т. е. исследовать, чем и как обусловлено их возникновение в
каждый данный момент, в каком положении они произносятся
энергичнее и в каком — слабее, когда они играют активную роль и
когда — пассивную и т. д.
Как результат длинного ряда таких динамических моментов
возникает третий вид звуковой характеристики языков, именно
характеристика исторического процесса развития звуков.
Фиксируют два реально данных периода в языковом развитии и далее
стараются определить, в каком направлении развились отдельные
категории звуков и вся звуковая система в целом. Это —
характеристика языка на основании хода его развития, путей, по которым
прошла звуковая сторона данного языка при переходе от более
раннего периода к более позднему.
Я не буду подробнее останавливаться на применении этих
принципов при характеристике как славянских языков в
противопоставлении их другим ариоевропейским языкам, так и отдельных
славянских диалектов. Но для того, чтобы показать, как
приблизительно могла бы выглядеть такая характеристика, приведу
следующий пример.
133
При переходе от праариоевропейского, или праиндогерман-
ского, периода к праславянскому имело место общее
передвижение деятельности речевых органов вперед — от гортани по
направлению к кончику языка. Сюда относится, например, утрата
аспират, передвижение вперед обоих исконных рядов так
называемых «гуттуральных» согласных и т. д. Утраченные аспираты
превратились в простые звонкие и совпали со старыми простыми
звонкими. Таким образом, было утрачено одно из различий в
звуковых оттенках, связанное с работою гортани. Оба ряда
заднеязычных согласных, называемые обычно «гуттуральными»,
передвинулись вперед, так что весь задний ряд стал передним, а
старый ряд передних «гуттуральных» превратился в
переднеязычные согласные s, z или подобные им по месту образования. Если
проследить более позднюю историю славянских языков от
праславянского состояния до наших дней, то можно обнаружить
продолжающееся развитие в том же направлении.
Хотя в целом такое развитие не является исключительною
особенностью одних славянских языков, но в этих языках оно
протекало совершенно конкретно и своеобразно.
Такие общие выводы о звуковом развитии отдельных групп
языков имеют отнюдь не второстепенное значение не только для
языковедения, но и для антропологии.
Далее, к переходному периоду от праариоевропейского
состояния к праславянскому относится превращение всех закрытых
слогов в открытые, что в большинстве случаев явилось
результатом устранения замыкающих слог согласных.
С этим связано и то, что при переходе от ариоевропейского
к славянскому языковому состоянию было утрачено известное
количество согласных элементов, т. е. эти элементы стали нулем,
в то время как при переходе от праславянского состояния к
новейшим славянским языкам, наоборот, в первую очередь исчезли
гласные элементы и лишь во вторую очередь — согласные.
Все приведенные выше примеры характеристики языков взяты
из области истории звукового развития. Со стороны же
статической характеристики звукового состава можно отметить,
например, относительно большое участие гортани в образовании
звуков в сербском языке, меньшее — в русском и еще меньшее —
в польском и чешском. Наряду с этим в польском языке полость
носа играет несколько большую роль, чем во всех остальных
живых славянских языках.
Сильное влияние ударения на характер русского вокализма
в противоположность совершенно пассивной польской или
чешской акцентуации может служить примером характеристики по
чертам, взятым из области звуковой динамики.
При этом следует различать разные слои или отложения в
звуковых процессах. Одни отложения гораздо древнее других.
Если определенные отложения являются общими только для двух
134
из нескольких родственных диалектных групп, то можно
колебаний признать близкое генетическое родство этих двух
диалектных групп, противопоставив их другим родственным языкам.
Так, например, не может быть никакого сомнения в
принадлежности малорусской и великорусской диалектных групп к одной
общерусской группе, отличающейся от всех других славянских
диалектных групп. Так, только в русской группе (т. е. великорус-
ско-белорусской и малорусской) в словах борода, головатп. п.
наличествуют двусложные группы -оро-, -оло-, в то время как во
всех других славянских языках на их месте односложные группы—
или brada, glava, или broda, glova, или borda и т. п. Эта черта,
как и некоторые другие своеобразные общерусские черты,
указывает на общее развитие всей русской диалектной группы в
определенный период времени, в течение которого в других
славянских диалектах соответствующие праславянские группы звуков
преобразовывались совершенно иным образом.
Все сказанное до сих пор относилось преимущественно к
естественно развивающимся языковым продуктам славян. Наряду
с ними на славянской почве развилось довольно много
искусственных, или, точнее, культурных, языков.
Путь к ним всегда вел через письменность. Каждый пусть
даже самый незначительный письменный язык может
рассматриваться как исток целой культурно-языковой жизни. Таких более
или менее значительных письменных языков у славян довольно
много. Каждый славянский народ, считающий себя
самостоятельным, развил у себя письменный язык. Не все из этих письменных
языков стали носителями особых литератур в широком смысле
слова. Едва ли можно говорить хотя бы о кашубской литературе.
Также и другие малые литературы, как например лужицко-венд-
ская (верхнелужицкая или нижнелужицкая), словацкая и даже
болгарская, словенская и малорусская, никоим образом не могут
рассматриваться как равноправные великим литературам
сербской, хорватской, чешской, польской и в особенности русской
(великорусской). Их внутреннее значение, круг идей, сфера
воздействия, их глубина и широта, их географическое
распространение совершенно неодинаковы.
Кроме того, каждый письменный язык становится общим
языком, языком общения всех членов племени или даже всех,
кто осознает свою принадлежность к данной нации, т. е. этот
язык начий*ет считаться для всех более или менее образованных
людей образцом, идеалом.
Такой общий* язык проникает в различные, смотря по
обстоятельствам, сферы общественной жизни. Он становится языком
школы, языком церкви и т. д. и, наконец, перешагивает свои
13&
исконные границы и становится языком международного
общения, мировым языком.
Ни один из славянских письменных языков не достиг к настоя-
. щему времени степени языка международного общения, не стал им
даже на ограниченной территории, например для самих славян.
Что принесет нам будущее, неизвестно. Известно, однако, что
латинский письменный язык, который раньше господствовал
почти во всей Европе, неуклонно теряет и сферу своего
распространения, и свое значение, что ныне столь широко
распространенный французский язык до IX в. вообще не существовал, что
нынешний нововерхненемецкий письменный язык имеет очень недавнее
происхождение и что третий мировой язык, английский, также не
может похвастаться особою древностью. Выйдет ли через несколько
веков какой-нибудь мировой язык также и из славянского мира?
Кто может сказать что-нибудь об этом? Это возможно, но не
необходимо. Каждый народ имеет право на то, чтобы его язык был
употреблен для этой цели, но имеет ли он требуемую для этого
силу — это другой вопрос. «И всякий язык будет славить
господа», — писал еще апостол Павел (Послание к римлянам, XIVT
11). Но если каждый язык годен для общения человека с богом,
то уж тем более годен он для общения людей между собою.
Нельзя не признать, что не существует никакого
общеславянского письменного языка, никакой общеславянской литературы.
У нас есть только русский, польский, чешский, сербский,
словенский и т. д., но нет общеславянского письменного языка, подобно
тому как у нас нет никакого общегерманского языка, а есть
английский, немецкий, голландский, шведский, норвежский, датский
языки, нет никакого общероманского языка, но только
французский, итальянский, испанский, португальский, румынский языки.
Для романского языкового мира таким письменным
представителем была раньше латынь, но ни в германской, ни в славянской
языковой области ничего похожего никогда не было.
Более обстоятельное внешнее описание славянских
письменных языков (например, по их алфавитам, по их связи с различными
вероисповеданиями), а также и их внутреннюю классификацию,
исследование того, насколько эти письменные языки
употреблялись вне литературы, т. е. в школе, в церкви, в администрации и
в государственной жизни, я оставляю в стороне и коснусь только
одного языкового явления, имеющего особую важность для
каждого, изучающего славистику. Я имею в виду древнецер-
ковнославянский язык. О его этнографическом
происхождении еще и сейчас продолжают спорить. Всего вероятнее
связывать его первоначальную родину с Балканским
полуостровом, так как из живых славянских языков он больше всего
напоминает болгарский. Этот язык служил славянам для
миссионерских целей и первоначально использовался только для
перевода священного писания и другой церковной литературы.
Позднее же он одно время использовался в православных
славянских странах (Россия, Сербия, Болгария) — в существенно
преобразованной под влиянием местных диалектов форме — и для светской
литературы. Очень большое влияние он оказал на русский
письменный язык. Изучение этого древнего церковного языка очень
важно и для правильного понимания строя других славянских
языков. Однако эту важность не следует переоценивать, и никогда
не надо забывать, что основательное изучение новых языков,
которые продолжают жить и поэтому доступны всестороннему
наблюдению, значительно более поучительно и может осветить
больше сторон языковой жизни, чем изучение языка, переставшего
существовать и доступного лишь через письменность. Некоторым
это утверждение может показаться странным, но
естествоиспытатель его сразу поймет. Ему известно, что для того, чтобы
достигнуть чего-то определенного в области палеонтологии, нужно
раньше создать прочную осцову путем изучения зоологии и бо-
таники.
Я вижу, милостивые государи, что не соразмерил свою задачу
со своими силами. Я хотел дать вам обзор славянских языков,
но вы получили от меня лишь очень приблизительную картину
этого языкового мира. Не каждый владеет даром сказать многое
в немногих словах. К сожалению, я не принадлежу к этим
счастливцам. Может быть, в дальнейшем мне удастся точнее
ознакомить вас со славянским языковым миром. Мы будем
последовательно изучать различные письменные языки с их историей,
а затем познакомимся в общем очерке со славянской
диалектологией.
Это даст нам фактическую основу, опираясь на которую,
мы будем стремиться добыть и общелингвистические выводы.
На славянском материале мы будем изучать общие законы жизни
языка во всем ее многообразии. Мы будем наблюдать переход
от так называемого «синтетического» к так называемому
«аналитическому» периоду, например, в болгарском языке. Мы увидим,
как по-разному развивается диалектная дифференциация в
разных областях. С одной стороны, нам встретится, может быть,
единственное в своем роде явление — то, что в необъятной
великорусской языковой области можно отметить только минимальные
диалектные различия, а с другой стороны — то, что, например,
в маленькой словенской области исследователь сталкивается
с целой массой различных диалектов* что, само собою разумеется,
обусловлено различными историческими, географическими и
другими воздействиями. Заимствования славян друг у друга и у
соседних народов сами по себе поведут нас к
культурно-историческим выводам. В китайско-русском кяхтинском диалекте, в
котором русский языковой материал переработан совершенно в духе-
китайского языка, можно наблюдать образование смешанного-
языка в результате взаимного влияния двух соседних народов. —
137
Мы, наконец, не оставим без внимания и вопрос о том, в какой
степени отражаются в распределении языков социальные
противоречия.
Славянский языковой мир достаточно обширен, чтобы его
материал мог служить основанием для рассмотрения как всех
упомянутых, так и не упомянутых мною общелингвистических
вопросов.
Мы не будем при этом никогда забывать, что славянские языки
не составляют замкнутой языковой области и что они должны,
напротив, рассматриваться всегда в их связях с другими
родственными и даже неродственными языками.
Еще одно замечание. Есть ученые, которые очень много
говорят о своей научности, но соблюдают эту научность лишь до
тех пор, пока это им удобно для достижения других целей.
Когда же это оказывается неудобным, они без колебаний
откладывают научность в сторону. Освободившись же от этого неудобного
груза, они затем, в угоду своим политическим или иным
тенденциям, фальсифицируют самые ясные факты, а их связи излагают
в совершенно искаженном свете.
Милостивые государи! Такой образ действий я называю —
простите мне это выражение — проституированием науки. Этим
мы не будем заниматься. Мы жалеем людей, для которых
прекраснейшее зрелище истины заслонено туманом предрассудков,
и будем всегда высоко держать знамя чистой, благородной, еди-
жой для всех народов науки.
НОВЫЙ ЖУРНАЛ
НО ОБЩЕМУ ЯЗЫКОВЕДЕНИЮ
Действительно научное, теоретическое исследование слова
человеческого вообще и отдельных групп языков началось в Европе
очень недавно. Тем не менее лингвистическая литература
разрослась до таких размеров, что самый способный и самый
трудолюбивый человек не был бы в состоянии следить за нею, даже если бы
все свое время посвятил этому занятию. Впрочем, это общее
свойство всех обособившихся в новейшее время наук. Но в
языковедении, в самом обширном смысле этого слова, дело осложняется
еще тем, что с самим материалом, подвергающимся исследованию
разных лингвистов, нет возможности ознакомиться хотя бы только
в самой незначительной мере. Физик, химик, биолог, политико-
эконом и даже историк могут составить себе понятие о всех
фактических данных, подходящих под общее понятие их науки. Вся
трудность следить за развитием их наук заключается в быстром
развитии частных исследований и обобщений и в постоянно
изменяющейся постановке частных вопросов и даже, по крайней
мере в некоторых из названных наук, общих точек зрения, теорий
и гипотез. Совсем не то в языковедении. Предмет его изучения —
языки. Усвоить же себе хотя бы только один язык в такой мере,
чтобы быть в состоянии вполне сознательно и критически
относиться к выводам, извлекаемым из теоретического исследования
данных этого языка, — дело далеко не легкое и требующее
довольно много времени. В виду этого все без исключения
лингвисты, даже самые даровитые и имеющие очень много свободного
времени, должны ограничиваться только незначительным
количеством языков, в которых они считают себя полными хозяевами
и про отдельные особенности которых у них составилось вполне
определенное суждение. Это и дало начало стольким отраслям
языковедения с более или менее обширным объемом. Благодаря
тому сложились исторически в особую науку, например,
исследования языков ариоевроцейских (индоевропейских, индогерман-
ских), затем языков семитических, языков финско-тюркских
(урало-алтайских), собственно же говоря, отдельно языков
финских и отдельно тюркских и т. д., причем, конечно, весьма
возможно в одном и том же лице соединение солидных знаний и»
139
области тех и других языков, например языков ариоевродейских:
(по крайней мере некоторых из них) и языков семитических. ЗатемУ
в области отдельных из названных групп обособились в отдельное-
научное целое исследования частных групп, причем чистое
языковедение соединяется с филологией вообще. Так, например, нам
известно специальное исследование языков арийских (индийских
и иранских, или персидских) в связи с арийскою филологией
или же только специальное исследование древнеиндийского языка
(санскрита) в связи с древнеиндийскою филологией. Точно так же-
древнеклассическая филология сцеплена исторически с научным
исследованием языков греческого (или, точнее, греческих
диалектов) и языка латинского вместе с остальными италийскими. Затемт
весьма почетное место в истории научного движения XIX столетия
заняли филологии романская, германская, славянская, где все-
таки на первом плане стоит исследование соответственных языковг
языков романских, германских, славянских. Исследование
языков семитических соединяется обыкновенно с филологией
семитическою или, в частности, с филологией арабскою (арабско-мусуль-
манскою), еврейскою и т. д. Не говорим уже о том, что громадного»
большинства существующих языков наука даже не тронула ещег
и они все еще остаются вполне неизвестною величиною. <. . .>
Между отдельными языками, соединяемыми таким образом
в одну группу на почве специальных журналов, имеется всегда
связь историческая: или генетическая связь, связь общего
происхождения носителей этих языков (например, языков арио-
европейских, языков семитических, языков славянских и т. п.),
или же связь географического соседства и культурного влияния
(например, народов восточных, народов мусульманских, народов,
«класссических» и т. п.). В первом случае имеется сравнительная
грамматика в обыкновенном смысле этого слова — сравнительная
грамматика, приводящая соответственные явления родственных
языков к одному общему историческому' «знаменателю»; во
втором же случае мы имеем дело с филологией народов, связанных
культурным взаимодействием.
Но рядом с этим сложилась, хотя пока только в зародыше,
«сравнительная грамматика» в более обширном и в более
возвышенном смысле, основывающаяся на сходстве человеческой природы
вообще и стремящаяся отыскать общие основания возникновения
и развития речи человеческой у всех без исключения народов,,
равно как определить сходства и различия этого развития
сообразно с различием обусловливающих обстоятельств. Здесь имеем
дело с родством племен и народов, но не с родством языковым
(глоттическим, лингвистическим), а с родством доязыковым (анте-
лингвистическим). Здесь имеется общечеловеческая подкладка,,
родство не предметов исследования, а совершающихся в них
процессов. Так понятое языковедение находится в тесной связи
С этнологией и историей рода человеческого вообще.
140
Для успешной деятельности в только что указанном
направлении необходимо существование особого общелингвистического
журнала, который давал бы возможность следить за результатами
исследований в разных странах у разных народов и в разных
специальных областях языковедения. К подобной цели ведут два
пути. С одной стороны, такой журнал должен печатать
исследования общего свойства, исследования, или разбирающие основные
процессы возникновения и развития слова человеческого, или же
дающие обобщения, извлекаемые из частных исследований
в области отдельных языков и групп языков. С другой стороны,
•безусловно необходимы в подобном журнале краткие, но полные
отчеты о всех текущих открытиях в области лингвистики,
имеющих общее значение, а между тем рассеянных по разным
сочинениям и разным специальным журналам разных стран и народов.
Конечно, этого нельзя достигнуть, не имея в разных странах
специальных сотрудников, взявших на себя труд давать от времени
до времени подобные отчеты. Наконец, в виде дополнения к двум
только что указанным существенным отделам могли бы быть
помещаемы в журнале специальные исследования мало
известных языков (например, американских, австралийских,
африканских). <. . .>
ИЗ ПАТОЛОГИИ
И ЭМБРИОЛОГИИ ЯЗЫКА
ЯЗЫКОВЫЕ АНОМАЛИИ ВЛАДЕКА М.
ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
§ 1. Физиология занимается исследованием нормальных
органических процессов, патология — исследованием отклонений и
всевозможных ненормальностей-. В области языкознания описание
и объяснение обычных, нормальных языковых явлений
соответствует физиологии, а описание и объяснение языковых аномалий —
патологии.
Как у патологических явлений могут быть только те же
элементы, что и у явлений нормально-физиологических, хотя иначе
скомбинированные и в иных количественных пропорциях, — так
и языковые аномалии, в сравнении с нормальными языковыми
явлениями, не есть что-то совершенно новое, а представляют
собой только лишь определенного рода болезненный рост
(гипертрофию) одних языковых элементов за счет других, либо
исчезновение (атрофию) некоторых элементов. С другой стороны,
исследование нормальных явлений представляет собою исключительно
исследование некоторых слишком односторонне развившихся
элементов, встречаемых также в нормальных сочетаниях, или
исследование причин отсутствия некоторых элементов.
§ 2. Изучение ненормальных биологических явлений, как
органических вообще, так и языковых в частности, бросает свет и на
нормальные изменения, происходящие в течение жизни ряда
поколений. Некоторое минимальное или очень слабо и редко
проявляющееся отклонение, повторяясь в ряде поколений, постепенно
растет и приобретает все большую сопротивляемость, так что
в конце концов становится*свойством целого вида.
Индивидуальные отклонения представляют часто тот же результат, только
осуществленный в гораздо более короткий срок.
Применительно к языку сходство индивидуальных отклонений
с изменениями, происшедшими в течение жизни ряда поколений,
а также различия между этими двумя видами явлений можно*
определить следующим образом.
142
То, что в последовательности поколений является итогом
длинного ряда мелких, минимальных изменений и подстановок
(субституций) одних действий органов речи (органов речи в самом
широком значении этого слова, т. е. не только собственно
инструментов речи, но и мозга) вместо других, при индивидуальных
отклонениях проявляется в определенных, так сказать,
макроскопических подстановках (субституциях). В индивидуальных
отклонениях количественное и качественное различие функций
подставленных и тех, вместо которых они подставлены, обычно
гораздо больше, чем количественное и качественное различие,
свойственное отдельным подстановкам, приводящим постепенно к
историческим изменениям в языке целого племени.
§ 3. Кроме этого, в историческом развитии языка мы имеем:
дело с целой массой индивидов, взаимно воздействующих друг
на друга и по традиции передающих особенности, унаследованные
или приобретенные от предшествующих и современных поколений.
В то же время при индивидуально-языковых отклонениях мы
встречаем только одного пассивного индивида, подвергающегося
влиянию окружения, но вследствие дефектов речевого аппарата
не способного унаследовать все особенности речи этого окружения
и вынужденного либо заменять трудные особенности речи более-
легкими, либо полностью опускать то, что трудно и невозможно-
воспроизвести.
Наконец, именно эта неполноценность, это индивидуальное-
уродство составляет основное различие между патологическо-
индивидуальными отклонениями и историческими изменениями
у целого племени, члены которого, по крайней мере подавляющее-
большинство их, с органическо-языковой точки зрения вполне
нормальны.
§ 4. Такое же различие следует установить также между
языком патологических индивидов и языком детей, еще только >
учащихся говорить. Язык детей составляет предмет особого
исследования, которое можно было бы назвать языковой
эмбриологией. Сами явления, т. е. звуковые и мыслительные
подстановки, у детей и у неполноценных в языковом отношении
индивидов совершенно аналогичны. Языковые отклонения детей
имеют преходящий характер и зависят от недостаточной
подготовленности органов речи. Языковые же отклонения
неполноценных индивидов имеют характер постоянный, хронический, их
почти никогда нельзя устранить, разве только если будут
устранены сами органические дефекты, обусловливающие языковые
отклонения. Но это удается очень редко.
§ 5. Впрочем, между детским языком и языком лиц, неполно^
ценных в языковом отношении, трудно обозначить устойчивую-
границу. Некоторые дети развиваются с языковой точки зрения
очень быстро и быстро приближаются к средней языковой норме
данного племени. Обычно же дети говорят достаточно долго по-
143-
своему, медленно приближаясь к четкому произношению и
правильной речи. Таких детей надо считать также, хотя и временно,
неполноценными в отношении языка. С другой стороны, среди
неполноценных в языковом отношении индивидов необходимо
выделять различные категории. Прежде всего, мы встречаем
языковые отклонения, начавшиеся от рождения, и языковые
отклонения, приобретенные позднее в результате различных физических
и нравственных недугов. Отклонения первой категории, т. е.
ведущие свое начало от рождения данного индивида, либо безусловно
неизлечимы, либо устранимы — частично или даже совсем. В этом
последнем случае языковые отклонения отличаются от
несовершенного детского языка только количественно, т. е. только степенью
продолжительности. Представленный ниже случай Владислава М.
относится к категории языковых отклонений, медленно
отступающих, но полностью не устранимых.
§ 6. В языке мы различаем две стороны, психическую
и физиологическую, церебрацию и фонацию,
иначе говоря: 1) я зык в точном значении этого слова и 2) п р о-
изношение. Сущность языка составляет, естественно, только
церебрация, т. е. мозговой процесс, унаследованный и
приобретенный путем зоологического развития и под влиянием окружения,
приобщенного к общественной жизни. Фонация, однако,
необходима как конечный знак церебрации, как связующее звено,
посредничающее между церебрациями разных индивидов, способных
общаться с помощью языка.
В соответствии с отмеченным выше различием, мы делим и
языковые отклонения на церебрационные и
фонационные. В обоих случаях мы можем иметь дело или с
совершенной невозможностью функционирования, или с заменой
(субституцией) одних функций другими. Совершенная
невозможность функционирования может относиться или к отдельным
элементам языка, или к языку вообще. В последнем случае речь
идет о полном безъязычии, т. е. о немоте.
§ 7. Патологические языковые явления называются а ф а з и е й.
Афазия может быть полной или частичной. В первом случае
индивид совсем не говорит, а во втором — только не в
состоянии усвоить некоторые составные элементы языковой
деятельности.
§ 8. Считая изучение подобных явлений весьма интересным
и полезным, я всегда обращал особое внимание, если представлялся
случай, как на детский язык, так и на язык частичных афатиков.
Таким образом я собрал большой материал по патологии
и по эмбриологии языка.
Должен заметить, что собранные мною материалы относятся
почти исключительно к фонационной стороне, т. е. к произношению
данных индивидов. Для систематического исследования церебра-
дионной стороны у меня было очень мало возможностей.
444
Собранные материалы я намерен теперь постепенно обработать
и публиковать. Начинаю с описания языковых отклонений
частичного афатика, Владека М.
ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ
§ 104. Оставляя все обобщения для специальной работы,
которая будет основана на результатах всесторонних исследований
отдельных проявлений патологии и эмбриологии языка, я позволю
себе заметить здесь только следующее:
§ 105. 1. При постепенном улучшении неправильного
произношения В. М-го некоторые недостатки устраняются, другие же,
пожалуй, никогда не могут быть устранены. Устранить можно,
по крайней мере частично, то, что является результатом лености
и апатии, другими словами — динамики организма. Так,
например, вместо первоначальной замены группы согласных хп на
п появилось произношение хп. Нельзя же устранить то, что
зависит от строения тела, от анатомических дефектов. Так, ни
г, /, ни к, g, очевидно, никогда не войдут в язык В. М-го.
Никогда он не научится и различать в языке три ряда
согласных: 1) 5, 2, с, j; 2) 5, 2, с, j; 3) s, i, с, j, хотя на слух четко
их различает. Общий характер произношения, приглушенный
11 носовой, также останется в языке В. М-го навсегда.
§ 106. 2. При постановке звуков В. М-го вместо звуков
польского языка мы видим постоянный перевес переднеязычных
элементов, напр, t, d вместо к, g, а также t, d в некоторых сочетаниях
вместо различных других звуков. Нечто подобное, т. е. все
большее превосходство переднеязычных элементов, другими словами,
сосредоточение речевых функций в кончике языка, можно
отметить в историческом развитии разных языковых групп, прежде
всего ариоевропейской.
§ 107. 3. В. М. заменял гласным а сначала оба средних
гласных, е и о, затем только е, и наконец, усвоил оба средних гласных.
Это указывает на физиологическую трудность средних гласных.
Известно также, что первоначальные ариоевропейские оиев
историческом развитии некоторых языковых групп этого племени
переродились в а. Например, в санскрите мы имеем а вместо
исконных в и о, в германском и литовском — а вместо исконного о и т. д.
§ 108. 4. Замена групп согласных в языке В. М-го в самый
ранний период, напр, в 1875 г., очень напоминает замену тех же
групп в финских языках — в финском, эстонском, венгерском
и др. Так, напр., st^>t, zd^>d.
§ 109. 5. Как и во всех языках, как вообще во всем, что
развивается, в языке В. М-го можно различить наслоения,
возникшие в разные периоды времени. Ср. то, что я говорю о
словах pamisno6, majiti и др. (§ 80, 91).
Ю И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр тр., том I
НИКОЛАЙ КРУШЕВСКИЙ,
ЕГО ЖИЗНЬ И НАУЧНЫЕ ТРУДЫ
Редкий год приносит столько несчастий определенной группе
людей, сколько принес год 1887-й лингвистам-полякам. В этом
году умерли два самых выдающихся польских лингвиста: Хануш
и Крушевский. Если обратить внимание на то обстоятельство, что
поляков лингвистов такого масштаба немного, не больше двух
десятков, 2 (два) окажется огромным процентом.
Названные здесь ученые, Хануш и Крушевский, хотя и
занимались оба исследованием языка и языков, работали все же в
разных направлениях. Хануш был лингвистом-«историком» в области
ариоевропейских или индоевропейских языков и был знаком с их
фактической стороной столь основательно и всесторонне, как,
пожалуй, никто из поляков. Крушевский же принадлежал к линг-
вистам-«философам», т. е. к лингвистам, стремящимся к
обобщениям, стремящимся к открытию и формулировке общих законов
языковой жизни. Фактический материал также давали ему арио-
европейские языки, хотя знал он их в более скромных размерах,
чем, например, Хануш; но зато он обладал необыкновенной
способностью использовать фактические сведения для своих научных
обобщений.
Николай (сын Вацлава) Хабданк Крушевский родился на
Волыни, в городе Луцке, 6/18 декабря 1851 г. Начальный курс
он прошел в бывшей шляхетской (уездной) трехклассной школе
в его родном городе (Луцке). Потом он перешел в 4-й класс
гимназии в Хелме (Люблинской губернии), которую окончил с
серебряной медалью и поступил на историко-филологический факультет
Варшавского университета. В гимназии он обращал на себя
внимание как один из самых способных учеников.
В университете Крушевский записался на историческое
отделение историко-филологического факультета. Однако историей он
занимался немного, главным образом работал над философией,
слушая прилежно лекции по философии и самостоятельно изучая
английских философов. Себя самого он считал учеником
профессора Троицкого, от которого получил очень много полезного
и которому обязан точным методом исследования. Огромное
значение имело изучение основных Логических и психологический
трудов английских философов, конспектирование этих трудов,
переработка их и т. д. Это была превосходная школа мышления,
побуждавшая к точной формулировке своих мыслей, а также к
удачному обобщению деталей.
Крушевский тогда, кроме философии, очень живо интересовался
языкознанием, или лингвистикой, главным образом в применении
к славянским языкам. Единственным ученым лингвистом в
Варшавском университете был тогда профессор Колосов. Поэтому
Крушевский старался пользоваться его лекциями, а также
личным общением с ним. Но то ли из-за отсутствия времени, то ли
из-за других причин пользы здесь было немного, и Крушевский
смог только слегка продвинуться в этом предмете. Однако он вошел
во вкус языкознания и пожелал посвятить себя исключительно
ему. По совету Колосова он обработал свою кандидатскую
диссертацию «Заговоры как вид русской народной поэзии».
Заметив в молодом ученом пристрастие к языкознанию и не^
обыкновенные способности, профессор Колосов посоветовал ему
после окончания университета, для дальнейшего
усовершенствования в этой науке, направиться в Харьков к профессору Потебне
или же в Казань к нижеподписавшемуся. Такой же совет дал
Крушевскому тогдашний ректор Варшавского университета
профессор Благовещенский. Но так как Крушевский не мог получить
в Варшавском университете стипендии для подобной цели, а на
платное место как в Харькове, так и в Казани рассчитывать было
нельзя, то, следовательно, от этого плана дальнейшего обучения
лингвистике под руководством одного из специалистов нужно было
временно отказаться. Окончив в 1875 г. Варшавский университет
и вскоре женившись *, Крушевский должен был для содержания
себя и семьи принять место учителя гимназии. По причине,
которую легко можно понять, невозможно было даже думать о
поселении вблизи от Варшавы или других более западных
университетских городов. Крушевский поэтому воспользовался протекцией
ректора Благовещенского к попечителю Оренбургского округа
(б. ректору Варшавского университета П. Лавронскому) и принял
место учителя древних языков в классической гимназии в городе
Троицке Оренбургской губернии. Однако оказалось, что в Троицке
он мог стать учителем только с высочайшего разрешения.
Направляясь в Троицк в 1875 г., Крушевский заехал в Казань
в надежде, что, может быть, ему удастся получить профессорскую
стипендию при Казанском университете. Конечно, надежда его
не оправдалась.
1 Сразу после окончания университета, летом 1875 г., Крушевский
поехал на несколько недель за границу в клинику доктора Червинского
в Фюрстенгоф (в Штирии) для лечения бронхита и нервной
раздражительности. Однако это не имело никакого влияния ни на его служебную карьеру,
ни на ход его научных занятий.
10* 147
Если это не удалось в Варшавском университете, то тем менее
можно было требовать от Казанского университета, для которого
Крушевский был тогда личностью совершенно чужой.
В течение своего краткого пребывания в Казани в 1875 г.
Крушевский говорил со мною о своих научных планах и просил
совета о своей будущей работе над лингвистикой. Проживая
в течение трех лет без перерыва в Троицке, он поддерживал со
мной постоянные отношения, расспрашивая меня о разных
учебниках, о способе изучения отдельных ариоевропейских языков,
просил прислать ему книги и т. д. Такое поверхностное руководство
на расстоянии свыше тысячи верст не могло принести большой
пользы: и хотя Крушевский работал очень прилежно, хотя он
изучил по собственной инициативе самые важные учебники и
выучил немного санскрит, однако он не только не понял многих
деталей, но также не понял должным образом самой сущности
науки 2.
Во время своего трехлетнего пребывания в Троицке
Крушевский старался путем сбережений и внеслужебных уроков собрать
фонд, достаточный для того, чтобы находиться в Казани в течение
некоторого времени за свой собственный счет. Добавив к этому
немного своих личных денег, он оказался владельцем около
3000 рублей, с которыми в 1876 г. покинул Троицк и прибыл
в Казань. В Казани он оставался до конца своей жизни, покидая
ее только на время каникул.
На всех, кто имел возможность поговорить с Крушевским,
с первого знакомства он производил впечатление человека точно
мыслящего, с научными устремлениями и необыкновенно
способного; увидав его желание как можно быстрее овладеть
лингвистическим материалом и встать на самостоятельную почву, я решил
не беречь времени, а устроить для него научные занятия так,
чтобы он сразу мог быть введен в некоторые отделы языкознания.
Для этого, кроме университетских лекций в области общего
языкознания, сравнительной грамматики и санскрита, которые
Крушевский посещал регулярно, я устраивал у себя дома тройные
практические занятия, которые поглощали от 8 до 10 часов
еженедельно. Упражнения в славянской диалектологии давали
возможность усвоить в общих чертах характерные фонетические и
морфологические особенности разных славянских языков в их
взаимной связи. Чтение и объяснение гимнов Ригведы, а также
2 Вот что он писал мне о своей малой подготовленности: «Со страхом
я заметил, что о многих вещах из программы, помещенной в «Отчете», не
имею ни малейшего представления». (Письмо от 5/17 июня 1877 г.). «В Вашей
программе много вещей, о которых я едва имею представление, много и
таких, о которых совсем его не имею». (Письмо от 25 марта 1878 г.). «. . . Тему
диссертации можно выбрать только тогда, когда являешься как бы
хозяином своей науки; у меня нет надежды, что в языкознании я скоро почувствую
себя как дома, не говоря уже о том, что в Троицке я не мог бы писать из-за
отсутствия книг и руководителя». (Письмо от 10/22 июня 1878 г.).
148
литовских текстов познакомило практически, а до определенной
степени и теоретически с самой древнейшей разновидностью
санскрита и с литовским языком. Третий вид практических занятий,
чтение и разбор важнейших лингвистических трудов, касающихся
прежде всего антропофоники, или физиологии человеческой речи,
а также славянской и вообще ариоевропейской фонетики, был
предназначен первоначально только для Крушевского; только
потом присоединились к нему и другие, более молодые и даже
старшие лингвисты 3.
Естественно, что умстиенно зрелый и самостоятельно
мыслящий Крушевский делал успехи намного быстрее, чем более
младшие (если не возрастом, то по крайней мере давностью научных
занятий) участники этих практических занятий, в большинстве
случаев еще студенты. Итак, хотя он приехал в Казань с довольно
неопределенными представлениями о задачах языкознания и
о сущности этой науки, но все-таки после года таких штудий он
полностью встал на ноги; а оригинальностью своей умственной
организации он в высокой степени способствовал оживлению
скромного умственного движения среди поборников лингвистики
в Казани. Такому быстрому продвижению Крушевского в
лингвистике, кроме его необыкновенных способностей и основательной
философской подготовки, способствовало еще и то обстоятельство,
что он мог посвятить себя исключительно избранной им науке
и что, общаясь со мной, он получал от меня не только материал 4,
но и готовые результаты исследований, мышления и научного
обобщения. Я не скрывал перед ним ни одного из своих замыслов,
которые приходили мне в голову во время моих раздумий о языке,
но которые только частично я публиковал и мотивировал в печати,
в большинстве же случаев — то ли в результате определенного
рода лени и апатии, то ли из-за отсутствия литературных
дарований — или совсем не публиковал, оставляя их для частного
употребления, или же публиковал в отрывочной, программной
форме, этим самым обрекая свои мысли на игнорирование и
забвение. Однако в разговорах со столь высоко талантливым учеником,
у которого я сам многому научился и который влиял на меня
возбуждающе, я высказывал ему все без исключения общие мысли,
сознательно уже ничего не сохраняя для себя. Таким образом,
чрезвычайно легким способом Крушевский получил не только
3 О способе ведения этих практических занятий говорит сам Крлшев-
ский в своем «Отчете о занятиях сравнительным языкознанием за время от
5 декабря 1878 года по 1 октября 1879 года», напечатанном в «Известиях
Казанского имп. университета».
4 Господин L. К. (Л. К.), умерший в 1890 г. Леонард Колмачевский,
профессор западноевропейском литературы вначале в Казани, а потом
в Харькове, автор некролога о Крушевском в «Русском филологическом
вестнике» (Варшава, 1888. № 1, стр. 70—75), то ли из-за недостаточного
ознакомления с предметом, о котором пишет, то ли умышленно извращая
факты, утверждает, что Крушевский получил в Казани только материал.
149
материал для обдумывания, не только факты для сопоставления,
но и детальные выводы, и обобщения, которые в такой форме
он не мог найти в научной литературе и которые потом облегчили
ему составление понятий данной науки, создание из них
системы и получение новых, уже действительно самостоятельных
выводов или хотя бы только новых, более удачных формулировок
того, что раньше высказывали другие лингвисты 5. Быстрое
использование того, что он узнавал от других, облегчали ему его
необыкновенные способности и подробное знание логики и
строго научной психологии. Сам Крушевский также работал
очень много и разумно, так что в течение года он сумел
познакомиться с многими новыми работами и научными
лингвистическими трудами самого общего характера, но замкнутыми в области
ариоевропейских языков. Из всего этого он всегда превосходно
умел выделить важное, отбрасывая второстепенное, и это важное
использовать для дальнейшего самостоятельного мышления. А
поэтому нет ничего удивительного в том, что уже через год он смог
выступить как кандидат в приват-доценты, причем выступить
с полным на то правом, не нуждаясь ни в снисходительности,
ни в облегчениях.
6 Эту свою зависимость от других признавал и сам Крушевский — как
в предисловиях к своим трудам, так и в разговорах и частных письмах. Так,
например, в письме, написанном мне еще 28 марта (9 апреля) 1885 г., он
говорит: «Я свято верю в направление и метод, которыми Вам обязан, и не
только Хануш и Малиновский, но и никто никогда меня не убедит в том, что
путь, который Вы открыли и по которому я пошел, неправильный». Здесь
есть, конечно, переопенка значения паправления и метода; этот путь я не
открыл, а, может быть, только применил в широком масштабе в общении
с теми, которые у меня учились.
В дальнейшем я постараюсь показать, насколько мысли Крушевского
следует считать его собственными и насколько они были только дальнейшим
развитием или более ловким формулированием того, что он заимствовал
У других
В связи с этим я не могу воздержаться от общего методологического
замечания. Подобную передачу ученикам всех своих идей и обобщений, не
опубликованных и не обоснованных в печати, как это я имел обыкновение
делать в большом масштабе, необязательно считать полезной: кто знает, не
является ли эго вредным. Я это говорю совсем не с эгоистических позиций,
потому что эгоизм и боязливое оберегание «своей собственности» должны
отступить перед более высокой задачей — облегчить другим умственную
работу. И если я говорю о вредности, то делаю это с позиций именно этих
Других, т. е. с позиций учеников. Получив столь легким способом, во время
беседы и т. п., не только материал для мышления, не только метод и общие
указания, но и окончательные результаты мышления, они начинают
пренебрегать тем, что им так легко досталось, а с другой стороны, избегают задач,
для решения которых одно юлько обобщение не является достаточным,
а требуется также кропотливое сопоставление фактов и детальная проверка.
В то же время выполнение таких конкретных работ, несомненно, имеет
ценность для каждого индуктивного исследователя. Наконец, такое слишком
легкое накопление в голове обобщений ведет обычно также к излишней и
ненужной самоуверенности.
В первый учебный год, 1878—79, Крушевский пребывал в
Казани в качестве профессорского сверхштатного стипендиата,
т. е. имел только титул и права такого стипендиата, но стипендии
не получал и должен был содержать себя на свои средства.
В начале 1879—80 учебного года он получил профессорскую
стипендию (в размере 600 рублей в год).
Вскоре после этого, представив исследование pro vema legendi
«Наблюдения над некоторыми фонетическими явлениями,
связанными с акцентуацией», а также прочитав две пробные лекции 6,
он получил права приват-доцента, а в начале 1880 календарного
года начал читать курс антропофоники, или физиологии звуков.
А в 1880—1881 учебном году, кроме фонетики русского языка
как продолжения антропофоники, он читал также курс санскрита.
После сдачи магистерского экзамена и защиты в 1881 г.
диссертации «К вопросу о гуне. Исследование в области старославянского
вокализма» он получил степень магистра сравнительного
языкознания и был избран штатным доцентом. Докторскую степень он
получил в 1883 г. на основе диссертации «Очерк науки о языке»
и вскоре после этого был избран экстраординарным профессором
перед самым моим переводом в Дерпт. Ординатуру он ждал
приблизительно два года: в 1885 г. министр назначил его ординарным
профессором сравнительной грамматики и санскрита.
В течение своей почти шестилетней профессорской деятельности
Крушевский, кроме выше упомянутых курсов антропофоники
ж санскрита, читал также некоторые отделы русской
сравнительной грамматики, сравнительной грамматики романских языков
с практическими упражнениями, историческую фонетику
французского языка также с практическими упражнениями, общее
языкознание 7, сравнительную фонетику ариоевропейских
языков 8 с практическими упражнениями, лингвистическую
палеонтологию. Кроме этого, в 1882—1883 гг. вместе со мною, а во время
моего годичного отсутствия в 1881 — 1882 гг. вместе со знаменитым
ориенталистом и исследователем языков тюркско-татарской (урало-
алтайской) группы д-ром В. Радловым он руководил домашними
практическими занятиями, происходившими на квартире
преподавателей.
Вынужденный необходимостью содержать семью, покойный
Крушевский в 1881 г. принял место учителя русского языка и
6 Одна из них, выбранная им самим, «Об „аналогии" и „народной
этимологии"» была напечатана в «Русском филологическом вестнике» A879, II);
вторая же, заданная факультетом, об окончаниях склонения
существительных в русском языке в сравнении с соответствующими окончаниями
родственных языков, не представляющая ничего самостоятельного, кроме самой
«формы изложения, не была совсем обработана для печати.
7 Этот курс общего языкознания был более или менее идентичен с только
что названной докторской диссертацией Крушевского.
g По конспекту курса Бругмана, прочитанного в Лейпцигском
университете, сделанному Ханушем и переданному мною в рукописи Крушевскому.
151
литературы в Родионовском институте благородных девиц.
Некоторое время он должен был читать там что-то вроде
элементарной сравнительной грамматики на основе русского, французского
и немецкого языков. Он обещал себе и другим, что бросит это местот
как только станет экстраординарным профессором, чтобы иметь
.возможность с еще большей энергией отдаться исключительно
научной работе. Однако эти мечты не исполнялись, вероятно из-за
не очень хорошего материального положения покойного. Это
место он занимал долго, пока состояние здоровья позволяло ему
читать.
Очень может быть, что именно такая чрезмерная
педагогическая работа способствовала окончательному разрушению хилого
и ослабленного различными болезнями здоровья. По наследству
или же в результате других причин он от природы был слабым,
хилым и всегда болезненным. Главным образом, он часто
сваливался из-за легочной болезни, страдая «bronchitis» и расширением
легких.
При этом он всегда отличался чрезмерной нервозностью,
раздражительностью, некоторой болезненной самоуверенностью,
проявлял чрезмерную тревогу о своем здоровье и слишком холил
себя. Это же он переносил и на свою семью. Не надо также
забывать и о том, что в студенческие годы его укусила бешеная собака;
это не повлекло за собой непосредственных последствий, потому
что рану выжгли, но это не могло подействовать успокаивающе
на личность, по природе очень нервную. С 1880 г. Крушевский
начал энергичное лечение сильными и рискованными средствами
от действительной или воображаемой болезни, лечение, которое,,
будучи преувеличенным, может быть было более вредно, чем
сама болезнь. При этом его терзала постоянная тревога,
постоянное чувство, будто что-то ужасное нависло над его головой. Все
это не подействовало бы столь убийственно на сильный организмг
но его шаткий организм должно было основательно потрясти.
Количество работы также не было бы слишком большим для более
здорового человека, но для него оно было слишком велико,
особенно при почти непрерывной бессоннице. Поэтому у нас есть
основание предполагать, что Крушевский переутомился. Одним
словом, как физические причины, так и непрерывная тревога
окончательно расстроили нервную систему Крушевского и
постепенно парализовали ее функции.
Из писем самого Крушевского я могу предполагать, что с весны
1884 г. он страдал непрекращающейся лихорадкой. В конце года
появились первые признаки нервной дрожи, дрожание рук^,
пропуски при письме и извращение букв и слов. После этого
наступила меланхолия, раздражительность и бешенная
невралгия во всем теле, нетрудоспособность, «забвение всего (кроме
лингвистики)», расстройство речи, общее ослабление,
постоянная бессонница, т. е. невозможность заснуть без употребления
152
искусственных средств, беспричинный страх, общее дрожание тела,
дрожание рук, не дающее возможности писать. Вот страшные
вестники тяжелой нервной болезни, которую определяли сначала
как neurasthenia cerebralis. В этом, по крайней мере, был убежден
сам больной на основе того, что говорили ему врачи. Тогда
начали его лечить электричеством.
В начале 1885 г, состояние его было ужасное. В одном из писем
он пишет, что «близок к помешательству и несколько раз хотел
покончить с собой».
По совету врачей летом 1885 г. он должен был поехать в Aussee
в «Alpenheim» в Штирии. Однако он поехал — наверное в
результате более поздних советов врачей — в Pageryng (недалеко от
Граца), где примитивное, одностороннее лечение холодной водой
пошло ему только во вред. Тогда-то при содействии профессора
Крека в Гарце он направился к Крафт-Эбингу, который также
определил его болезнь как neurasthenia cerebralis, но на самом ли
деле, или же чтобы успокоить больного, не знаю. Крафт-Эбинг
рекомендовал Крушевскому лечебное заведение в Эггерсберге,
в пол версте от Граца, где он подвергался умеренному лечению
водой и электричеством. Это должно было помочь ему.
Крушевскому тоже пришлось по вкусу лечение электричеством, и он
продолжал его даже после возвращения в Казань, можно сказать,
на собственный риск.
В августе и сентябре 1885 г. Крушевский, несмотря на
состояние здоровья, был присяжным судьей.
В это время болезнь окончательно была определена как общее
прогрессирующее поражение мозга (paralysis generahs progressiva
cerebri), которое неизбежно ведет к перерождению мозга в
жировое вещество.
Последнее письма Крушевского ко мне датировано 5 17
сентября 1885 г. Вскоре после этого (в конце 1885 г.) болезнь
овладела им как своей собственностью. Тогда-то и появились первые
резкие и видные даже непосвященным признаки неизлечимой
умственной мозговой болезни: продолжительные, почти не
прекращающиеся галлюцинации и очень короткие моменты сознания.
Болезнь прогрессировала быстрыми темпами, со всеми
свойственными ей особенностями и последствиями.
Врачи и друзья, убежденные в том, что нет ни малейшей
надежды на улучшение, уговорили Крушевского подать прошение
об отставке. Он долго сопротивлялся и, наконец, сделал это
13/25 февраля 1886 г. Неделей позже он был направлен в
казанский дом для душевнобольных, который он уже не покидал до
конца жизни, если можно назвать жизнью прозябание тела
и медленную агонию в течение почти двух лет. Для науки
Крушевский перестал существовать с конца 1884 г., а с конца 1885 г.
это была только тень, видимость человека, видимость, к которой
иногда возвращалось сознание, но только для того, чтобы он.
153
собственными глазами взглянул на страшную бездну без выхода
и надежды.
После первого приступа последней болезни, подписав, наконец,
просьбу об отставке, он был очень печален и сказал жене: «Ах!
как быстро я прошел через сцену». На следующий день он был
уже в бессознательном состоянии,
С самого начала болезни, когда он жил еще дома и был в полном
сознании, он очень беспокоился о том, что ничего не писал по-
польски °, и дал себе обещание, что, как только ему станет лучше,
он сейчас же начнет писать на этом языке. Эта мысль терзала
его и в больнице, в моменты, когда к нему возвращалось сознание
и он задумывался о себе; он скорбел, что не штсал по-польски,
постоянно это повторял и обещал писать. Он также постоянно
сетовал на то, что ничего не делает, что наука движется вперед,
а он не в состоянии ее догнать, брал из дома книжки и пытался
^читать их в больнице.
Но это была только бесполезная борьба с непрерывно
прогрессирующим в мозге процессом распада. Поэтому в эти моменты
возвращающегося сознания можно было заметить все более
возрастающий упадок умственных способностей, постепенное
забвение всего, что когда-либо он знал. Сначала он начал забывать
предметы, которые знал слабее, прежде всего математику. Свой
предмет, лингвистику, он помнил дольше всего.
Если в начале болезни он мог иногда говорить без перерыва
в течение почти суток, то под конец, в последнее время, находился
в состоянии полной апатии; если не задавали ему вопросов, он
мог сидеть целыми часами, не говоря ни слова. Иногда он
бессмысленно повторял одну и ту же фразу, например, вопрос:
«Ел ли ты обед? ел ли ты обед?. . .»
Ослабление способности речи и доведение ее до ряда движений,
«соединенных чисто механически, отсутствие возможности
сознательного и свободного управления ею нашло свое выражение в том
^поразительном факте, что, будучи однажды спрошен на
определенном языке, например на польском, и тем самым настроен, так
сказать, на тон этого языка, на все дальнейшие вопросы на каком
бы то ни было языке он мог отвечать не иначе, как только по-
польски. Если после некоторого перерыва начинали с ним
говорить, например, по-русски, больной отвечал по-русски, а потом
на все вопросы не только на русском, но и на польском и немецком
языках отвечал только исключительно по-русски 10.
Все более редкими были дни, когда в результате особого
возбуждения он понимал бы больше или говорил сознательно.
9 Он напечатал по-польски только маленькую статью в «Pracach filo-
logicznych», о которой речь ниже.
10 Ср. А. Александров. Наблюдения по патологии речи. Отдель-
-аый оттиск из «Русского филологического вестника». Варшава, 1883
стр. 5—6.
154
Окончательная, неизбежная развязка приближалась медленно, но
неотвратимо. Смерть наступила 31 октября A2 ноября) 1887 г.
в 9 часов вечера.
Я так долго задерживался на биографии Крушевского, потому
что жизнь его не была спокойной жизнью ученого,
беспрепятственно работающего в обыкновенных условиях. В последние годы
во всяком случае это была жизнь мученика, жизнь в высокой
степени насыщенная трагизмом. Когда несчастный выполнил уже
все формальности, требуемые государством для получения прав
служащего ученого и когда мог бы он со всей свободой, независимо
работать в избранном направлении, тогда-то именно зародыш
страшной болезни начал принимать все более чудовищные размеры
и, истощив его физически и парализовав интеллект, вогнал его
в могилу.
Мне кажется также, что подробное описание последних лет
жизни этого незаурядного ученого в значительной степени
поможет нам надлежащим образом понять его последние труды в их
отношении к предыдущим, а также в их связи с деятельностью
других работников. К характеристике и разбору работ и трудов
Крушевского я сейчас и перехожу.
1) Первой напечатанной работой Крушевского является его
кандидатское исследование «Заговоры как вид русской народной
поэзии», 69 стр., написанное в начале 1875 г. и опубликованное
в «Известиях имп. Варшавского университета» в 1876 г., № 3.
Сам Крушевский озаглавил ее «Заговоры» или же «О
заговорах»; во избежание двусмысленности — ибо «заговор» означает'
также «тайный заговор» — редакция «Известий» добавила
дальнейшее объяснение. Добавление это, впрочем, не совсем удачное,
так как Крушевский делает разбор русских заговоров и
заклинаний не столько в поэтическом, сколько в мифолого-психологиче-
ском отношении.
Уже здесь видна точность его мышления и основательное
философское образование. Свою тему автор рассматривает с позиций
теории развития. Он совсем не признает существенной разницы
между так называемым первобытным и народным мышлением
и интеллектом современного цивилизованного человека; наоборот,
интеллект всего человеческого рода он считает однородным,
цельным, допуская только разные степени его критичности. А
критичность эта зависит от разницы интеллектуальных верований.
Эти мысли вовсе не новые, так как они заимствованы у
антропологов и современных социологов; но ловкое и самостоятельное
сопоставление их дает автору возможность сделать несколько
заслуживающих внимания выводов, имеющих общее значение.
Что же касается деталей, то некоторые из них рассматриваются,
возможно, немного поспешно и поверхностно. Потом мы увидим,
что то же самое характеризует и другие, более поздние работы
Крушевского.
155
2) «Восемь гимнов Риг-Веды». Перевод. Казань, 1879, 12 стр.
(из «Ученых записок имп. Казанского университета»). Это
старательный и добросовестный перевод на русский язык
ведических гимнов, которые Крушевский самостоятельно изучал еще
в Троицке. Сам перевод был окончательно отредактирован и
исправлен в Казани.
3) «Наблюдения над некоторыми фонетическими явлениями,,
связанными с акцентуацией». Казань, 1879 (также из «Ученых
записок Казанского университета»), 12 стр. in 4-to.
Это исследование влияния акцента на гласные в корнях
четырех «специальных времен» (praesens, optativus, imperativus, imper-
fectum) первичных «коренных глаголов» в -Ригведе. Автор не
делает здесь никаких особых открытий, но, опираясь на
господствовавшие тогда теории (о «гуне», или по-русски «подъеме» гласных,
и т. д.), он сопоставляет очень тщательно и осторожно
соответствующие формы и таким образом приходит к определенным выводам,
касающимся связи различной акцентуации с тем или иным видом
вокализма в корне глагола. Это небольшое исследование было
представлено pro venia legendi, т. е. для получения права
преподавания в качестве приват-доцента.
4) Для получения прав приват-доцента Крушевский кроме
представления научной работы должен был прочесть две пробных
лекции, одну на собственную тему, другую — на тему, заданную
ему факультетом. Первая из них, на тему по собственному выбору,
«Об „аналогии" и „народной этимологии"» (Volksetymologie), была
напечатана в «Русском филологическом вестнике» М. А. Колосова,
Варшава, 1879, т. 2, стр. 109—122. — Сюда относится также
напечатанная на стр. 266 этого же журнала очень важная
«Дополнительная заметка к статье об „аналогии" и „народной этимологии"».
В этой работе Крушевский выступает против разъединения
«аналогии» и «народной этимологии» и рассмотрения их как двух
разных языковых процессов, а также против самих названий,
которые, без сомнения правильно, он считает неподходящими
и неточными. На основе разбора существенных особенностей он
признает оба эти процесса однородными, объединяя их под общим
названием, а именно под названием «морфологической
ассимиляции». Это название, безусловно, намного лучше, чем «аналогия»
и «народная этимология», но все-таки еще недостаточно.
Крушевский не хочет также назвать «аналогию» «ассоциацией форм»,
как это предлагает Бругман и другие, потому что «ассоциация»,
или «соединение представлений», является процессом
исключительно внутренним, чисто психическим, не влекущим за собой
языковых последствий, в то время как то, что названо
«аналогией», заключается в замене одной формы другой, таким образом,
оставляет след в самом языке.
При этом Крушевский не учитывает очень важной чисто
языковой разницы между так- называемой «народной этимологией»
я «аналогией», а именно то, что при действии «аналогии»
морфологическая делимость слова уже дана, уже готова и только одну
морфему подставляют вместо другой; а при «народной этимологии»
слово, подвергающееся изменению, либо совсем не было раньше
расчленено морфологически, либо его прежняя морфологическая
делимость стерлась или, по крайней мере, стала невыразительной,
так что только совершившийся процесс «народной этимологии»
снова оживляет это слово ясной морфологической делимостью и
подсовывает ему «генетическое значение». «Народная этимология»
касается значения слова и относится к области семасиологии;
«аналогия» касается языковой формы и является предметом
исследования морфологии слов. Именно на эту разницу Крушевский
не обратил внимания.
Отдельные виды анализируемого здесь психично-языкового
процесса (стр. 113—119), а также различия категории
«ассимиляции» (фонетической, морфологической, лексической) (стр. 120—
121) были проведены недостаточно логично, без последовательного
principium divisionis. Однако нельзя это ставить в упрек, если
ъзвесить, что предмет этот очень запутанный и трудный, и, как
мне известно, никто, ни до Крушевского, ни после него, не
предложил лучшего деления.
Предположение о том, что «степень прозрачности строения
языка обратно пропорциональна широте действия ассимиляции»
(стр. 121), не заключает в себе очевидной истины. Отсутствуют
достаточные доказательства для подкрепления, впрочем, довольно
неясного предположения о том, что «роль фонетических законов
заключается главным образом в выработке грамматического и
лексического материала, роль же ассимиляции главным образом
в построении из этого материала грамматики и словаря»
(стр. 122).
Однако, несмотря на эти неточности, это превосходная,
прекрасная работа. Нахождение характеристических черт, объединение
по сходству, разделение отличий идут рука об руку с образцовой
точностью мышления, со способностью обобщения и превосходным
анализом предмета вообще. Хотя проведение различия между
генетическим и индивидуальным значением слов (стр. 117) не является
собственным открытием Крушевского, однако само подчеркивание
этой разницы в его статье является, бесспорно, заслугой и в
большой степени способствует надлежащему освещению
рассматриваемой проблемы.
Очень жаль, что эта работа не вышла отдельным оттиском и
что она не была переведена на какой-нибудь другой язык.
Запрятанная в мало распространенном русском журнале, она не
была надлежащим образом учтена наукой. По своей высокой
ценности она еще сегодня заслуживает перепечатания или
перевода, или, что было бы еще правильнее, исправленного и
дополненного издания.
157
5) Следующую научную работу под названием
«Лингвистические заметки», Варшава, 1880, 30 стр., Крушевский также поместил
в «Русском филологическом вестнике» А. И. Смирнова (IV,
1880, стр. 33—62). Сейчас она уже имеется в отдельных
оттисках.
Эта работа содержит три монографии, не состоящие между
собой в непосредственной связи и объединенные лишь общим
титулом.
В первой монографии, «Новейшие открытия в области ариоевро-
пейского вокализма» (стр. 1—13), Крушевский ловко и удачно
дает краткое изложение работ К. Бругмана «Nasalis sonans in der
indogermanischen Grundsprache» и де Соссюра «Memoire sur le
systeme primitif des voyelles dans les langues indo-europeennes».
Из зтих работ он сумел извлечь их существенную, самую важную
сторону, их правильное содержание и представить его сжато,
в нескольких словах. Мелкие неточности вовсе не портят общего
благоприятного впечатления.
Вторая монография, «Изменение групп согласных типа ЕЕ»
(стр. 14—20) (т. е. изменения групп согласных, состоящих из
двух «взрывных», или смычных, типа р, t, к), отличается умелым,
естественным анализом, точными и меткими формулировками.
Когда Крушевский говорит, что отличие сочетания atta от
сочетания at а, отличие, схватываемое ухом как что-то целое и
неделимое, «состоит из характерного оттенка гласной и из паузы
между гласной и согласной» (стр. 16), то это может относиться
только к согласным абсолютно «глухим», произносимым без
голоса, tt9 ppy кк ..., но никогда к dd, bb, gg...
В зависимости от того, образуются ли из сочетания двух раз-
нообразуемых смычных согласных (ЕЕг), т. е. из kt, pt... и т. д.,.
в историческом развитии данного языка сильные, одинаково-
образуемые согласные (Е^ обычно неправильно называемые
«двойными» (geminatae), как tt, pp, кк ..., или же сочетания
соответствующего щелевого (spirans) со смычным (SEX), как $t,
ft, xt..., Крушевский делит все ариоевропейские языки на две
группы, или на два вида. К первой группе относится санскрит,
латинский язык вместе с романскими..., ко второй — зенд,
греческий язык, славянские и т. д.
Проведение этого различия не могло обойтись без некоторой
натяжки, в чем легко можно убедиться, представив себе
фонетическую историю упомянутых языков.
По примеру многих других ученых Крушевский ошибается,
предполагая, что в латинских словах equester, claustmm, infestus
группа tt перешла в st.
Утверждение о том, что «нельзя себе анатомически представить
„переход" t или к в р» и что с языка на губы звук мог бы скорее
«перепрыгнуть», но никоим образом не «перейти» (стр. 20) — это»
утверждение лишь придирка, цепляние за словцо.
158
Крушевский неправ только в отношении данного случая. Если
мы задумаемся над историческим развитием звуковой стороны
языка, мы должны будем прийти к выводу о том, что вообще
о «переходах» звуков, в точном значении этого слова, речи быть
не может. Реальное, существенное значение могут иметь только
изменения фонетических представлений, следовательно, изменения
чисто психические, не обусловленные изменениями и
передвижениями физиологических действий; изменения же самих звуков
являются лишь необходимым косвенным результатом этих
изменений. То, что я здесь сказал, нужно будет иметь в виду при
разборе самого главного труда Крушевского—«Очерка науки о языке».
Третья монография, «О морфологической абсорбции» (стр. 21—
30), посвящена развитию и мотивировке чужой мысли, чужого
обобщения.
Еще когда я был студентом, в 1865 или 1866 г., и довольно
обстоятельно работал над склонением в славянских и некоторых
других индоевропейских языках, меня не могло удовлетворить
даваемое в читаемых мною трудах деление имен на отдельные
классы склонения. Ни Бопп, ни Шлейхер и т. д. со своими
темами на -а, -г, -и и т. д., ни ксендз Малиновский, принимающий
для всех ариоевропейских языков постоянные, неподвижные
темы исключительно на согласный, не могли удовлетворить
моим требованиям. Кроме того, своими особенностями обе эти
системы нельзя было примирить между собой, они взаимно
исключались; одна или другая обязательно должна была быть
ошибочной. Возможен был и третий случай, а именно тот, что оба зти
деления были ложные. Я сделал именно такой вывод, т. е. что
как система Боппа и т. п. (собственно говоря, система индийских
грамматиков), так и система ксендза Малиновского, будучи:
в какой-то степени узаконенными в области того или иного языка,,
все-таки в основе своей неверны. В этой связи я принял решение, —
как тогда я высказывался перед некоторыми из моих коллег, —
помирить системы Боипа ц ксендза Малиновского путем
предположения, что древние темы гласного склонения с течением
времени сократились, а их конечные гласные перешли в начало
окончаний, в дальнейшем же либо сохранились до сегодняшнего
дня как составные части окончания, либо исчезли. Хотя тогда
я сам этого не заметил и не мог надлежащим образом оценить,
мысль эта оживила мертвые, неподвижные, как будто каменные
системы склонения, ввела в трактовку форм склонения принцип
развития, принцип исторических изменений, а из самой
упорядоченности этих форм делала не какой-нибудь искусственный мне-
мотехнический центр, а выражение действительного языкового
сознания индивидуумов данного народа в отношении к
собственному языку п. Эту мысль, сформулированную мною как «сокра-
11 «Намного важнее кажется мне то, что в статье, посвященной
польскому склонению, Б. де К. берет слова такими, как они есть и не выде-
159
хцение темы в пользу окончаний», первоначально я применил
главным образом к склонению, а в дальнейшем применял и
к другим частям морфологии, постоянно опираясь на это в своих
лекциях по разным разделам морфологии ариоевропейских
языков вообще и славянских в частности. На каждом шагу я
замечал нарастание флексии за счет предшествующих морфем,
либо других суффиксов, либо даже корня, каждый раз за
счет темы, нарастание последующих суффиксов за счет
предшествующих или же за счет корня, нарастание корня за счет
префикса и т. д. Кроме лекций, я высказывал эту мысль то тут,
то там, и я старался также более или менее подробно
обосновать ее в своих научных статьях. Первый раз я представил
подобное утверждение с довольно детальными доводами в работе
«Einige Falle der Wirkung der Analogie in der polnischen Declina-
.tion», напечатанной в «Beitrage zur vergl. Sprachforsch», VI,
1868; но Авг. Шлейхер, как один из редакторов этого журнала,
оставив, правда, голословный тезис о том, что польский язык
имеет исключительно согласные темы, всю аргументацию того,
как гласные темы сокращались в пользу флексии, старательно
вычеркнул.
Ибо как можно было в правоверном «праязыковом» журнале
терпеть подобную ересь12!
В дальнейшем я проводил эту мысль в работах «Rozbior gra-
matyki polskiej ksi^dza Malinowskiego», Warszawa, 1875, в
разборе книги А. Лескина «Handbuch der altbulgarischen Sprache»
(в «Журнале Мин. нар. проев.», 1876), в «Глоттологических
(лингвистических) заметках», Воронеж, 1877, в «Подробной программе
.лекций в 1876—77 уч. г.», Казань и Варшава, 1878 и т. д.
Не имея обыкновения слишком ценить свои мысли, я никогда
не думал, чтобы это мое обобщение могло иметь столь большое
значение для морфологии ариоевропейских языков, какое ему
приписывает Крушевский в монографии «О морфологической
абсорбции», называя это «самым обширным обобщением, какое
можно только сделать в морфологии» (стр. 23). Это свое
утверждение Крушевский объясняет и обосновывает очень удачно, и можно
смело сказать, что это морфологическое обобщение в его редакции
выглядит несравненно значительнее, чем выглядело оно у меня,
распыленное в различных трудах и не связанное в одно
целое.
ляет, в зависимости от исторических обстоятельс1в, фиктивные темы и
окончания, а морфологическими частями слова признает только такие звуковые
комплексы, которые такими могут быть признаны в настоящем состоянии языка»
{Крушевский. Очерк науки о языке, стр. 7).
12 Вероятно, у меня вскоре будет возможность вернуться к этой
проблеме и привести место, выброшенное Шлейхером. Здесь это слишком далеко
увело бы нас от главного предмета.
160
В «Очерке науки о языке» морфологическая абсорбция Кру-
шевского разрослась до еще более могучих размеров и приняла
название «переинтеграции».
Говоря о связи морфологической абсорбции с направлением
фонетической ассимиляции, Крушевский допускает небольшую
терминологическую неточность. Идя проторенной дорогой многих
предшественников, за исходную точку при определении
направления уподобления или ассимиляции звуков он берет звук
пассивный или подвергающийся изменению; таким образом,
уподобление звука предшествующего последующему он называет
«ассимиляцией прогрессивной», а уподобление звука последующего
предшествующему — «ассимиляцией регрессивной». На основе этой
терминологии он приходит к выводу, что регрессивное
направление морфологической абсорбции обусловлено «прогрессивным
направлением комбинационно-фонетических изменений» (стр. 23—
24), и, следовательно, направления морфологической абсорбции
и фонетической ассимиляции в историческом развитии языков
друг другу прямо противоположны. Я же при определении
направления как морфологической абсорбции, так и фонетической
ассимиляции беру за исходную точку действенную сторону,
сторону, так сказать, агрессивную, нападающую, так что, если
наступающий звук (говоря языком олицетворения, или
персонификации) уподобляет себе звук предшествующий, то я вижу в этом
обратное направление ассимиляции, и наоборот. Такого рода
мнение позволяет мне принять полнейшее соответствие между
обоими направлениями и выдвинуть, между прочим, утверждение, что
на существующей фазе исторического развития ариоевропейских
языков как фонетическое, так и морфологическое завоевание идет
от конца слова к его началу.
6) Как и предыдущие важнейшие лингвистические работы
Крушевского, так и его кандидатскую диссертацию «К вопросу
о гуне. Исследование в области старославянского вокализма»
поместил на своих страницах «Русский (j илологический вестник»
А. И. Смирнова (Варшава, 1881, т. V, стр. 1—109, а также
отдельный оттиск, Варшава, 1881). Эта работа делится на три части,
находящиеся в довольно отдаленной связи друг с другом:
1) вступление под заглавием" «Общие замечания о чередовании
звуков» (стр. 3—19); 2) само рассуждение о гуне (стр. 20—106);
3) диссертационные тезисы общего характера (стр. 107—109).
Заглавию соответствует только средняя часть, главная по
объему, но второстепенная по содержанию и ценности.
Крушевский посвящает ее применению блестящей гипотезы де Соссюра
Ъ первоначальном европейском вокализме к данным так
называемого старославянского языка. При этом Крушевский не дает
ничего существенно нового, рабски придерживаясь де Соссюра
и подгоняя старославянские слова под категории, принятые
этим исследователем. Ограничение «старославянским языком»,
П И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 161
т. е., собственно говоря, словами, помещенными в словаре Микло-
шича и происходящими часто из очень подозрительных
старославянских источников, — такое ограничение в области
славянских языков никогда не может привести к удовлетворительным
результатам. Немного меньше бы доверия к Миклошичу, чуть
больше бы критики источников, — и вообще критичность по
отношению к фактам совсем не помешала бы. Автор этой
диссертации поступил бы намного лучше, если бы, согласно своему
2-му тезису, вместо ловли рыбы в мутной воде миклошичевскога
старославянизма всесторонне исследовал какой-нибудь из живых
славянских языков с позиций гипотезы де Соссюра.
Упорядоченность материала также очень хромает. В очень многих местах
Крушевский помещает под определенными рубриками такие
главы, которые к ним ни в какой мере принадлежать не могут.
Однако, несмотря на это, главная .часть диссертации Крушев-
ского всегда останется ценным собранием фактов для
исследователей славянской фонетики и этимологии.
Заслуживают внимания несколько удачных . этимологии и
сделанные на их основе выводы, касающиеся состояния культуры
и мировоззрения данного племени. Одни из них, как мне кажетсяг
являются личной собственностью Крушевского, иные же
заимствованы им у других. К первой категории относятся
этимологические объяснения слов пл'кнъ (польск. plon, стр. 40), вртч-логъ
(польск. barJog, 54I3, ^рмтръ (польск. chytry, 79), зк'ЬЗА*
(польск. gwiazda, 85, хотя очень сомнительное): ко второй —
этимология слов столъ (польск. stot, 33), кратъ (польск. krot, 35)r
(польск. narow, 41).
Только в результате недостаточного ознакомления с
литературой предмета или, вернее, в результате предположения,
что в этой литературе находится то, чего в ней совсем нет, можно
объяснить то обстоятельство, что Крушевский говорит об
«известном старославянском законе, не допускающем сужающихся
слогов» (стр. 22). Об этом «законе» Крушевский узнал только
от меня, с той только разницей, что я приписывал и приписываю
его не старославянскому языку, а первоначальной, характерной
для всех славянских языков стадии (периоду) развития этих
языков. Насколько малоизвестен этот закон, как недостаточно
вошел он в науку, лучше всего доказывает то, что сам
Крушевский, кажется, забывал о нем дважды, а именно, на стр. 43 и 67
(в примечании).
Несравненно большую научную ценность, чем сама
кандидатская диссертация Крушевского, имеет вступление к этой диссерта-
13 Дополнение к этой чрезвычайно остроумной этимологии
Крушевкй даот в «Pracach filolog.», I, 97. Крушевский представляет эту
этимологию только как домысел, как предположение; между тем она кажется мне
в целом убеди!ельной. (Сейчас, в 1902 г., она мне кажется не совсем
убедительной).
162
ции, «Общие замечания о чередовании звуков» (стр. 3—19), или
об альтернации звуков, т. е. о парах таких звуков, которые, кроме
того, что различаются между собой фонетически, имеют также
одно историческое происхождение, т. е. этимологически
идентичны. Такими являются, например, g и z в mog^, inozesz ...; к
и с в pieA^, pieczesz...; t и с в stja/a, stracic...; о и е в nios^»
niesie..., а также о и е в nosic, nieec и т. д. и т. д. Одним
словом, это касается огромной массы фонетических фактов, потому
что, вероятно, ни в одном языке нет звука — за исключением,
может быть, языков с неподвижными, неделимыми односложными
словами, вроде китайского, — который бы существовал в языке
как звук, обособленный от другого звука, с ним
чередующегося, т. е. другого фонетически, но того же самого по
этимологическому происхождению, так же как нет слова, к которому
не относилась бы наука о чередовании звуков.
Крушевский различает три категории альтернантов14.
^Альтернанты, различие которых можно объяснить фонетическими
влияниями, действующими в данном состоянии языка, как
например -й-, -g-, -b-y -dz-j, -га-,.. [| -t, -fc, -р, -с, -/... в словах rodu,
rogu, grofru, wodza, iowu... || rod, rog, grofr, woc?z, tow...; cp.
в русском языке различные гласные, произносимые в развых
положениях вместо этимологического о, например, год, года,
годовой, полгода...
Такое чередование я назвал дивергенцией, а звуки,
чередующиеся таким образом, дивергентами; потому что действительно
они могут рассматриваться не как два, три и т. д. различных
звука, а как модификации, расщепления одного и того же звука,
расщепления, обусловленные положением в слове, фонетической
позицией.
2) Альтернанты второй категории развились из альтернантов
первой категории в результате дальнейшего спонтанного
перерождения звука, частично измененного благодаря фонетическому
влиянию, а также в результате того, что первоначальная
причина изменения была устранена, перестала действовать.
Так, например, в общей первоначальной стадии развития
ариоевропеиских языков существовала какая-то причина, которая
повлияла на расщепление одной первоначальной гласной на две,
из которых с течением времени развились н языках греческом,
латинском, славянском и т. д. отчетливое е и отчетливое о. Однако
эта причина исчезла, сегодня мы не можем ее указать; вместо
этого у нас имеются результаты данного ею импульса к
дифференциации звуков, т. е. такие пары, как wie?c — wozic, niesc—nosid,
— plot, lezec — Joze...
14 Содержание работы я передаю свойственным мне образом, не
придерживаясь ни примеров, ни способа изложения самого Крушевского. Однако
суть вещей остается неизменной.
11* 163
Подобные же результаты как следствие больше уже не
действующих причин, — и притом результаты, распадающиеся в
историческом движении на целые ряды постепенных изменений,—
мы имеем также в чередовании гласной и с нулем, т. е. с
отсутствием всякой гласнол, а также сев польском языке, с о
в русском языке, например, sachy — schnqc — secht, dach —
tch^c— dech, rru/ch— mszyca (рус. мешка) и т. д.
Итак, здесь мы имеем дело с общим для всего мира явлением
существования и дальнейшего развития следствия, несмотря
на то, что первоначальные причины перестали уже действовать.
Совершенно очевидно, что эта вторая категория альтернантов
могла развиться только из первой.
3) Как вторая категория является лишь дальнейшим
продолжением первой, так и третья выросла на почве второй, а именно
вследствие связи, которую начали ощущать между определенными
морфологическими и семасиологическими различиями, между
различиями «внутренних форм» и свойственных этим формам
звуков.
Так, например, трудно отрицать подобную связь звуков /с,
gy t, d... с именами kro/c, to/c, rq&a, srogi, tiwo^a, strata, rzu?,
rada, glod... в противоположность звукам с, z, c\ di...,
свойственным отыменным (деноминативным) глаголам kro^zyc, locz/c, r^-
czyc, srozyc siq, trwozyc, strqeic, rzucic, radzic, gJoZzic...
Подобную тесную фонетико-морфологическую связь можно отметить
в глаголах прямого действия chodzic, wosic, g-l4bic, plodzic,
gnoic, golic... с гласной о в корне в отличие от глаголов
повторного действия, продолжительного или же многократного,
одним словом, действия длительного -chadzac, -waszac, -gtaszac,
ptadzac, -gnajac, galac... с гласной а в корне.
Вторую и третью категорию альтернантов Крушевский
называет коррелятивами — термин, в применении по крайней мере
ко второй категории очень неудачный, потому что трудно говорить
о «корреляции» там, где совсем нет никаких реляций, никаких
отношений, никакой связи, ни фонетической, ни
морфологической. «Корреляцией» и «коррелятивами» можно назвать только
третью категорию альтернантов.
Если бы у Крушевского было время исследовать больше фактов
и если бы он рассматривал язык в более тесной связи с говоря-
йщми на нем людьми, то, наверно, он изменил бы свои выводы
и прежде всего открыл бы большее разнообразие в области
альтернантов. Его выводы и утверждения носят временный характер и
являются частично ошибочными именно по той простой причине,
что он основывался преимущественно на отдельных фактах из очень
малой и скромной области, из одного лишь русского языка.
Различие этих трех категорий нельзя оправдать с точки
зрения логики. Если взять за основу причинность и отсутствие
ясной причинности, то в таком случае первая и третья категории
должны составлять одну общую группу, в противоположность
второй. Приняв за основу деления наличие фонетической причины,
мы должны выделить первую категорию, противопоставляя ее
категориям второй и третьей, вместе взятым. Причинность
морфологического характера требует третью категорию поставить
отдельно в отличие от вместе взятых первой и второй категорий.
Однако, помимо этой формальной логической неточности, трудно
отрицать, что порядок перечисления этих категорий
соответствует подлинной исторической последовательности, соответствует
генезису и постепенному развитию одной категории за другой.
Заслуга Крушевского состоит в его стремлении к открытию
и точному определению характерных черт каждой из этих трех
категорий альтернантов. Но это довольно трудно, и поэтому
нечего удивляться, что в определении, перечислении и
формулировании этих черт Крушевский допускает определенные ошибки
и неточности. Так, например, 2-ю и 3-ю черты первой категории
(стр. 8—9) удается свести к одной, потому что, вероятно, п о-
всеместность заставляет подразумевать
необходимость, а необходимость в свою очередь подразумевает попсе-
местность. То же самое относится к «отсутствию необходимости»
и «отсутствию повсеместности», как 2-й и 3-й чертам второй
категории (стр. 12). Одно вытекает из другого, а разделение вещей,
столь естественно связанных между собой, похоже на повторение,
на тавтологию. Совсем ошибочно и необоснованно дается
«близкое антронофоническое родство чередующихся звуков» как
4-я черта второй и третьей категорий (стр. 11, 12). Не говоря
уже о том, что при определении обычным путем более близкого
или более дальнего антропофонического родства не последнюю
роль играет субъективное мнение самого исследователя, трудно
не обратить внимание на то, что в значительном количестве
случаев можно увидеть эти черты только при помощи отчаянных
натяжек. Даже сам Крушевский парализует значимость этой
черты оговоркой «чаще всего», а то, что бывает только «чаще
всего», едва ли бывает всегда, следовательно, отличительным
признаком служить не может. Также автор не может примириться
с точностью, вместо которой он вводит колеблющиеся добавления
«некоторым образом, отчасти», подрывая совершенно 3-ю черту
второй категории (стр. 10, 12). О «связи такого рода чередования
с некоторыми морфологическими категориями» речи быть не
может, ибо как тогда отличить вторую категорию от третьей?
Звуковые отличия второй категории, если они не обречены на
устранение или на переход в третью категорию, характеризуют
разные слова, разные корни, образовавшиеся из первоначально
родственных или однородных корней, разные же слова — это
дело словаря, а не грамматики.
Перечислив по нескольку черт каждой категории, и то черт,
как мы видели, отчасти лишних, Крушевский не заметил самой
165
главной черты, можно сказать единственной и исключительной,
отличающей первую категорию от второй и третьей, а именно;
во второй и третьей категории все особенности данного звука
являются индивидуальными особенностями, не зависимыми от
позиции и соединения с другими звуками, в то время как
дивергентные особенности звуков, особенности первой категории
должны быть обусловлены переменчивым положением звука
в зависимости либо от антропофонического соседства, либо
от строения целого слова или даже предложения.
Формулировка примеров, объясняющих теоретические выводы
Крушевского, тоже не всегда точна. Так, например, он неточно
определяет отношение слова бросить к (за)брасывать и т. д.
(стр. 12), отношение «остова форм»
/( б 'tt')IIM & ±vaf) (стр. 13, 17 и т. д.).
Он ошибается, утверждая, что слово мушка лишило слово
мошка его первоначальной функции (стр. 17); ибо в
действительности вначале муха и мошка стали двумя разными словами,
и только тогда образовалось слово мушка как новое
уменьшительное от муха.
Рассмотренное здесь вступление к кандидатской диссертации
Крушевского шокирует иногда самоуверенностью и
пренебрежением к работам предшественников. Отчасти это происходит из-за
недостаточного знания автором лингвистической литературы.
Так, например, немного наивным кажется мнение, что никто до
Крушевского не пытался открыть «законы, управляющие
языковыми явлениями» (стр. 3—5).
Что же касается самой «теории» чередования звуков, то мысль
о нем вовсе не образовалась самостоятельно в голове
Крушевского. Он заимствовал ее у меня. На альтернациях (чередованиях)
я все время основывал свои лекции по фонетике русского языка,
латинского языка и т. д., начиная с 1876 года, следовательно,
за несколько лет до написания «К вопросу о гуне». Прибыв в
Казань, Крушевский слушал мои лекции и прилежно посещал
устраиваемые мною практические занятия, и именно это дало
ему возможность выработать подобные взгляды на фонетические
явления 15. Трудно отрицать, что, применив главным образом
метод разбора или анализа характерных черт отдельных
фонетических категорий, Крушевский изложил эту «теорию» более
философски, содержательнее и точнее, чем это делал я, но трудно
также отрицать, что он только придал иную, более удачную форму
тому, что узнал от другого. Во всяком случае странно выглядят
*5 Историю образования и развития этих мыслей я изложил кратко
в «Некоторых отделах сравнительной грамматики славянских языков».
Варшава, 1881, стр. 74—76— «Русский филологический вестник», V,
стр. 338 340. у
166
у Крушевского выражения «моя теория чередований»16, «die Be-
ziehuug meiner eigenen Ansichten zu den Ansichten der neusten
linguistischen Schule», «те1де Theorie» 17 и т. п., и объяснить
их можно лишь тем, что, благодаря частому слушанию лекций
и дискуссиям, мы иногда до такой степени сживаемся с
представлениями, господствующими и распространенными в
определенном кругу ученых, что в конце концов теряем путеводную
нить, и нам уже трудно отличить то, что образовалось в
собственной голове, от того, что перешло в нее из других.
Третью часть кандидатской диссертации Крушевского
составляют тезисы (положения), содержащие большей частью
утверждения о различных общих проблемах языкознания. К
основной теме диссертации, к проблеме «гуны», или «чередования»,
гласных, ни одно из этих положений не относится. Общее
вступление о чередовании гласных вкратце изложено в 8-м положении,
следовательно, к нему относится то, что выше я сказал об этом
вступлении. Также можно заметить, что это положение несколько
неточно представляет постепенные переходы одной категории
фонетических чередований в другую. В 4-м положении говорится
о «морфологической ассимиляции» и излагается
охарактеризованная выше (стр. 156—15"/) работа Крушевского «Об „аналогии"
и „народной этимологии"»; положение 7-е находится в таком же
отношении к заметке «О морфологической абсорбции», а
положение 9-е — к заметке «Изменение согласных групп вида ЕЕ».
Обе эти статейки были напечатаны вместе с третьей под
общим заглавием «Лингвистические заметки» (см. выше, стр.
158-161).
2-е, 5-е и 6-е положения содержат мысли и мнения,
заимствованные у других лингвистов. — Положение 2-е, утверждающее,
что исходной точкой при исследовании языка должны быть не
древние языки, а только новые, не представляет ничего нового
со времени хотя бы Лейбница, хотя, с другой стороны, в глазах
почти всех филологов, а также в глазах лингвистов, находящихся
под влиянием филологии, оно смахивает на ересь, и поэтому
не будет лишним повторять его при каждой возможности. 5-е
положение о двояком — «материальном», или фонетическом, и
«формальном», или структурном — родстве слов является только
связной формулировкой тех принципов, на которые опирались
исследования некоторых новейших лингвистов, прежде всего
де Соссюра. Эти принципы явились основой и моих лекций.
Но чтобы 5-е положение точно совпадало с действительным
положением вещей, нужно было бы его расширить и пополнить.
Шестое положение, о несоответствии деления слов на антропо-
16 Ответ г. Bruckner'у, стр. 5=«Русский филологический вестник»,
VII. 1882, стр. 139.
17 «Uber die Lautabwechslung». Kasan, 1881, стр. 28—32
167
фонические части с делением на фонетические части, излагает
принцип, на котором я всегда делал особое ударение: таким
образом, содержание его было заимствовано. Сегодня я уже не мог бы
безоговорочно подписаться под утверждениями, высказанными
в этом положении, ибо я, с одной стороны, рассматриваю «звук»
как элемент второстепенный, именно в антропофоническом
отношении, а с другой стороны, я применяю термин «фонема» для
более определенного понятия.
Остаются три положения, 1-е, 3-е и 10-е, представляющие
до некоторой степени самостоятельную собственность Крушев-
ского. Десятое положение касается специально санскритской
фонетики, оно объясняет многие случаи так называемого «Sandhi»
гласных при помощи принятия «закона» о сокращении гласной
в соединении с другой гласной. Это действительно очень удачное
предположение или частная гипотеза.
Положение 1-е гласит, что «лингвистика относится к наукам
не „историческим", а к наукам „естественным"», а 3-е положение —
что в языке действуют законы, совершенно идентичные законам,
действующим в других областях жизни, т. е. так называемым
«законам природы», не терпящим никаких исключений и
отклонений. Эти мысли высказывались неоднократно первоклассными
лингвистическими «авторитетами»; однако, несмотря на это,
признание их, — противоречащее мнению непосредственного
лингвистического окружения нашего автора, — является актом
самостоятельным, хотя, как мы скоро увидим, не очень удачным.
Прежде всего надо заметить, что все сторонники этих
принципов могли высказать их только голословно, но никогда не были
в состоянии доказать их фактами или умозаключением.
Противопоставление «историчности» и «естественности» нелогично и
напоминает противопоставление, например, растяжимости и
молодости или тяжести и цвета. Там, где нет общности понятия,
не может быть речи о противопоставлении. Можно
противопоставлять «историчность» неисторичности, т. е. отсутствию
изменений, совершающихся во времени. Если эти понятия мы применим
к миру бесспорно естественному, то наряду с неизменностью
механических, физических, химических и т. п. законов мы находим
там рост и индивидуальное развитие, или естественную историю
индивида, мы находим превращение видов, или историю
органического мира, геологию и палеонтологию, или историю земной
коры в связи с историей органического мира и т. д. Ведь даже
целые солнечные системы должны иметь и имеют свою историю.
Впрочем, такие выражения, как «история земного шара» и
«история создания природы» или «естественная история развития»,
«история болезни» и т. д. доказывают, что естественность
превосходно мирится с историчностью и наоборот.
Признаваясь в этом предрассудке ученого, Крушевский
подразумевал, очевидно, отличие природы от «духа», от начала
168
общественно-человеческого, отличие явлений естественных от
духовных или социально-психических. Но если вообще узаконить
проведение такого различия, то языкознание, или лингвистика,
должно быть причислено к психическим наукам, или скорее
к психически-социальным или психически-общественным. Вся
основа языка насквозь психична, и притом до такой степени, что
так называемые звуковые законы (если понимать это выражение
дословно) являются чистой бессмыслицей и могут рассматриваться
только как временный заместитель скрывающихся за ними
психических законов. Существование же языка возможно только в
обществе.
То, что открытие законов, управляющих таким комплексом
явлений, каким являются языковые явления, должно стоять
на первом плане в нашей науке, не подлежит ни малейшему
сомнению; но с тем, что совокупность языковых явлений имеет
свою историю, и историю очень богатую, может не согласиться
только человек, который нарочно не хочет замечать очевидных,
обращенных прямо к нам фактов.
Утверждение третьего положения о том, что в языке
действуют законы «природы», является повторением старой, избитой
сказки. «Законы» языка принципиально отличаются от законов
физических и химических, отличаются хоты бы тем, что до сих
пор не были по-настоящему раскрыты и точно определены.
Сводятся же они к законам психическим (еще мало известным и
научно недостаточно обоснованным), к физиологическим законам
в области нервной системы (законам, также только открываемым)
и, наконец, к социальным законам, или к законам общественной
жизни (о которых также много можно еще писать).
Таким образом, утверждение о том, что в языке действуют
законы, не допускающие отклонений, нужно высказывать в форме
постулата: в языке какие-нибудь законы должны действовать
без исключений и без отклонений, потому что принятие в
определенной области жизни беззакония и беспричинности
противоречит требованиям научно организованного человеческого
разума.
До какой степени различны взгляды ученых на «историчность»
и «естественность», видно хотя бы из того, что Крушевский
рассматривает стремление к воссозданию картины языкового
прошлого как идущее вразрез с естественным характером языка
(положение 5), в то время, как Шлейхер, который с упрямством
маниака непрерывно повторял «die Sprachwissenschaft ist eine
Naturwissenschaft», одновременно утверждал, что воссоздание,
или реконструкция, разных «Ursprachen» и «Grundsprachen»
является главной и даже исключительной задачей языкознания
и что без подобных реконструкционных головоломок нашей
науки нет вовсе.
169/
7) Вступление к своей кандидатской диссертациии,
содержащее изложение теории альтернаций (чередований) звуков, Кру-
шевский обработал на немецком языке, т. е. перевел текст и
добавил немецкие примеры. Однако ни один из существовавших
тогда немецких лингвистических журналов не хотел принять
эту статью, мотивируя отказ тем, что она касается не какой-
нибудь определенной группы языков, а скорее методологии
науки 18. Желая все-таки сделать свою работу доступной
европейским ученым, Крушевский издал ее на собственные средства
под заглавием «Ueber die Lautabwechslung». Von N. Kruszewski,
Privat Docent d. vergl. Sprachwissenschaft u. d. Sanskrit an d.
Universitat zu Kasan. Universitats — Buchdruckerei. 1881. 16°,
41 стр., с 2-мя таблицами.
Об этом немецком переводе надо, конечно, сказать то же, что
сказано выше о русском подлиннике. Только можно заметить,
что немецкий язык перевода не совсем правильный и что сам
термин «Lautabwechslung» был выбран не очень удачно 19, но
этим нельзя попрекать человека, который никогда по-настоящему
не учился немецкому языку, лекций на этом языке не слушал,
а тем, что знал, был обязан главным образом чтению книг и
собственной работе.
Немецкий перевод Крушевский дополнил новым окончанием
и более подробным объяснением чередования и перемены звуков
(стр. 28—37), а также при помощи двух таблиц (между стр. 36
и 37) сделал это изложение наглядным. Добавленный в самом
конце «Excurs iiber die „Palatalisation" und „Dentalisation" der alt-
slavischen Hinterlingualen» представляет собой очень неудачную
попытку объяснения, почему славянским непалатализованным
(несмягченным) /с, ?, % (ch) соответствуют двойные результаты
палатализации, или «смягчения»: то с, z, s, то с, dz (или z), s.
Подобная попытка могла быть только результатом незнания
объяснений, уже ранее имевшихся в литературе по данному
предмету. Если бы Крушевский знал соответствующие работы, он
18 Настоящей же причиной отказа было, как мне кажется, то, что
«теория чередований» вводила в фонетику новую основу исследования, а новых
основ подавляющее большинство ученых боится как огня. Вводя новые
основы, нужно много переделать, много думать, а думать не каждому
хочется.
19 В. Радлов в работе «Die Lautalternation und ihre Bedeutung fur die
Sprachenentwicklung, belegt durch Beispiele aus den Tiirksprachen» (Abhand-
lungen des funften international en Orientalisten-Congresses gelialten in Berlin
im September 1881. Berlin, 1882), посвященной применению выводов Крушев-
ского к тюркским языкам, исправляет «Lautabwechslung» на
«Lautalternation», альтернации первой категории называет, вслед за мной, «Laut-Diver-
genz», «Divergenten», второй — «Laut-Compensation», «compensante Laute»
^(термин, мне кажется, не совсем удачный), третьей — «Correlation»,
«Correlative».
170
нашел бы в них лучшее объяснение и не гнался бы за
оригинальностью. Впрочем, на моих лекциях в 1880—81 г. он мог бы
услышать и другие, более соответствующие истине объяснения, о
которых он сам вспоминает в своих более поздних трудах 20.
Как кандидатская диссертация Крушевского, так и брошюра
«Ueber die Lautabwechslung» относятся ко времени, когда среди
людей, занимавшихся в Казани лингвистикой, свирепствовала
терминологическая мания, мания новых технических терминов.
В этом отношении Крушевский сумел в своих трудах сохранить
определенную меру. Ужасающих размеров достигла эта болезнь
в моих «Некоторых отделах „сравнительной грамматики"
славянских языков» (отд. отт. из «Русского филологического
вестника». Варшава, 1881, стр, 55—74), где изобилие технических
терминов или научных названий является причиной того, что
читатель может понять, о чем там идет речь, и усвоить изложенные
там общие понятия, только очень напрягая внимание. В том,
что определенная терминология необходима в каждой науке,
никто не сомневается; не нужно только нигде слишком спешить
л переусердствовать.
8) В «Archiv fur slavische Philologie» (V, 1881, стр. 685—686)
появилась краткая рецензия на кандидатскую диссертацию
Крушевского «К вопросу о гуне», написанная А. Брюкнером.
Рецензент «Archiv'a» относился к Крушевскому свысока,
пренебрежительно, покровительственно, в тоне не столько серьезном,
сколько скорее в опереточном, кроме того без понимания дела,
и, главным образом, без понимания «теории чередований»,
которую, как и «морфологическую абсорбцию», он считает tiber-
fliissig, лишней 21. Но не только непонимание, а и
недобросовестность нужно предположить 22, когда Брюкнер утверждает,
что «uriter der „morphologischen Absorption4' ein guter alter Be-
20 «Очерк науки о языке». Казань, 1883, стр. 104—405. — «Prinzipien
der Spracheutwicklung» (Intern. Zeitschrift fur allgern. Sprachwissenschaft von
F. Techmer, III. Leipzig, 1886, стр. 182).
21 В примечании Брюкнера ошибочно написано «der Verf.» вместо «der
Ref.» (Referent).
22 Этим предположением о недобросовестности проф. Брюкнер
почувствовал себя неприятно задетым. Действительно, это предположение очень
неприятно, и поэтому я охотно от него отступаюсь. Но проф. Брюкнер не
только в этом случае вызывает подобные мысли загадочным способом
трактовки работ, о которых он говорит. Даже в своем новейшем труде,
импонирующем в отношении как содержания так и объема, «Geschichle der polnischen
Literatim» von Or» A. Bruckner. . . (Leipzig, 1901, стр. VI4-628), он не
отступил от этой довольно-таки оригинальной привычки. Так, например,
на стр. 539 он говорит, между прочим: «noch zuletzt, 1900, gab die Akade-
171
kannter» (!!) «vermummt 1st», намекая на то, что этот добрый
старый знакомый встречается также среди прочих и у Микло-
шича 23. В остальном Брюкнер был прав, считая, что
Крушевский взялся разрешать главную задачу без достаточной
фактической подготовки, что он не исчерпал предмета, а
рассматриваемые фонетические отношения рассмотрел не всесторонне и
окончательно не объяснил. Но, хотя г. Брюкнер и был не совсем прав,
ответ Крушевского на эту рецензию оплатил долг с огромными
процентами. Не много существует полемических статей,
отличающихся таким пренебрежением к противнику, таким
высокомерием, стремлением задеть, лично оскорбить, как именно этот
ответ Крушевского на рецензию Брюкнера, напечатанный в
«Русском филологическом вестнике» (VII, 1882, 135—139) под
заглавием «Ответ г. Bruckner'у» (то же в отдельном оттиске).
Почти из каждой строчки этого ответа бьет ключом убеждение
в своей правоте и неприкосновенности. Автор не хочет признать
существенных ошибок и промахов, в лучшем случае он относит
их только к опечаткам и невнимательности.
Если эта статейка не была предзнаменованием будущей
нервной болезни Крушевского, то во всяком случае она была
проявлением далеко шагнувшей нервной раздражительности. А как
переоценивает свои заслуги и какую самоуверенность
обнаруживает здесь Крушевский! Яне говорю уже о том, что, как я
отметил выше (стр. 166—167), он неправильно называет учение об
альтернациях «моя теория чередования». Верхом самоуверенности
является здесь фраза: «Позволяю себе думать, что в тех общих
замечаниях, которые оказались недоступными пониманию моего
рецензента, кроется первая (!) и не совсем бесплодная попытка
поставить фонетику на научную почву» (стр. 138—139). Итак,
mie erne Sammlung von viber 1700 litauischcn Volksweisen heraus, einen wahren
Schatz fur Volksmelodien iiberhaupt, bearbeitet yon Musiker Noskoxsski».
Конечно, он подразумевает здесь «Melodje lilewskie», собранные покойным
ксендзом Антон» и ом Юшкевичем, обработанные покойным Оскаром Коль-
бергом и покойным Изидором Копершшким, и в конце концов
обработанные, отредактированные и изданные Зигмундом Носковским и Яном Бодуэ-
ном де Куртеиэ, ч. I. Краков, 1900 (XLIV, 247 стр. ). Итак, фамилия
человека, который больше всего имеет заслуг здесь и который всю свою жизнь
посвятил собиранию проявлений умственной жизни литовского народа,
фамилия человека, без которого все это издание было бы невозможно,
фамилия ксендза Антонина Юшкевича, по мнению профессора А. Брюкнера, не
заслуживала упоминания. Странная забывчивость и. . . «профессорская
рассеянность»! (Примечание сделано в 1902 г.).
23 Но то, что старое знакомство господина Брюкнера с
«морфологической абсорбцией» немного подозрительно, доказывают следующие слова
из другого краткого отзыва о работе Крушевского «Лингвистические
заметки» — из рецензии, помещенной в том же самом томе «Archiv'a»
(V, стр. 331) : «EndJich spricht der Verfasser von der Wichtigkeil der „mor-
phologischen Absorption"; mir ist aber nicht klar, was damit gewonnen
wird».
172
до Крушевского фонетикой занимались только растяпы, не
пробовавшие даже внести научность в этот раздел знания! — Можно
было бы, кажется, установить «закон» (не столько, может быть,
для науки, сколько скорее для частного использования
некоторыми людьми), что впечатление от заслуг человека уменьшается
в прямой пропорции к впечатлению от его самоуверенности.
Для Крушевского подобный «закон» совсем не существовал.
Когда Крушевский в приступе самоуверенности и сильной
нервной раздражительности писал свой «Ответ г. Briickner'y»,
меня не было в Казани. Если бы я там был, я никогда бы не
допустил, чтобы человек, к которому я искренне хорошо относился,
компрометировал себя таким образом.
9) Перехожу к самой важной работе Крушевского, к его
докторской диссертации, представляющей в сжатом очерке взгляд
автора на целый раздел языкознания. К обобщениям такого рода
Крушевский стремился с того времени, когда он только начал
заниматься наукой, но о лингвистике имел еще довольно
неопределенное представление. Это стремление он высказал, между
прочим, в одном из писем, отправленных из Троицка:
«Случайно цопал мне в руки ЖМНП 1871, февр., где имеется
Ваша вступительная лекция о языкознании. Я читал ее 5 лет
тому назад, когда она могла мне принести не очень много
пользы. Вы будете смеяться над тем, что меня, почти не начавшего
лингвистической учебы, уже влечет к философическим, а скорее
логическим взглядам на лингвистику, но это результат не того,
что я должен заниматься языкознанием, а того, что уже давно
занимаюсь философией. На стр. 292 Вы перечисляете „силы",
действующие в языке. Так вот, я не знаю, может ли меня что-
нибудь больше притягивать, как магнитом, к языкознанию,
чем этот бессознательный характер сил языка; а сейчас только
я заметил, что, перечисляя эти силы, Вы везде добавляете термин
„бессознательный". Меня это занимает, потому что вяжется стой
идеей, которая давно мне забилась в голову, с идеей о
бессознательном процессе вообще, с идеей, в корне отличающейся от
идеи Гартмана. Для выяснения именно этой разницы я принялся
во время каникул за изучение кропотливой и скучной философии
Гартмана в переработке Козлова. Сейчас, разумеется, место
Гартмана заняли ученические тетради, но я надеюсь к нему еще
вернуться. Еще одна вещь меня неизмеримо интересует. Имеет ли
лингвистика какой-нибудь один закон, и если имеет, то какой
именно общий закон, который бы равно применялся ко всем
рассматриваемым ею явлениям? Такой, например, общий закон,
каким в психологии является закон ассоциации и без которого,
как правильно" считает логика, наука не является наукой. Лет ли
такого труда или статьи, в которых лингвистика
рассматривалась бы с позиций логики, как рассматриваются, например,
другие науки в конце второго тома Логики Милля? Если имеется
173
что-нибудь похожее и если Вы не считаете вредным начинать-
науку с конца, то прошу указать мне». (Письмо от 18/30 сентября
1876 г.).
Приступив в конце 1881 г. к написанию докторской
диссертации, Крушевский намеревался первоначально дать в ней обзор
общих лингвистических теорий, разбор и оценку общелингвисти-
ческих трудов, главным образом новейшего времени. На мой
письменный вопрос из-за рубежа о содержании и названии его
диссертации, он ответил мне, между прочим:
«Не знаю, каково будет название моей диссертации;
содержание же ее следующее: 1) Наряду с современной наукой о языке
необходима другая, более общая, что-то вроде феноменологии
языка. 2) Некоторое (бессознательное) предчувствие такой науки
можно заметить в новообразовавшейся фракции
младограмматиков. Принципы, провозглашенные ими, не подходят для
построения на них такой науки или недостаточны. 3) В языке можно
найти прочные основы такой науки». (Письмо от 21 апреля/3 мая
1882 г,).
Из этого видно, как далеко нацеливался Крушевский, как
низко ставил он работы предшественников, признавая за ними
в лучшем случае «бессознательное предчувствие» (!) такой науки,
но зато как высоко он должен был оценивать свое собственное
мнение об этом предмете. Однако при недостаточной научной
подготовке Крушевского для решения подобных проблем, при его
слабых и очень скромных фактических знаниях он сам тоже должен
был ограничиться предчувствием и стремлениями. Лучшим
доказательством этого является то обстоятельство, что намеченную
задачу он не развил, и что то, что он представил как докторскую
диссертацию, не было совсем явлением в лингвистике. В конце
концов, будучи обремененным профессорской и учительской
работой (в Институте благородных девиц) и почувствовав, кроме
того, отсутствие сил для подобной работы, — а без сил самые
лучшие намерения должны кончиться ничем, — не имея, наконец,
времени для основательного ознакомления с литературой пред-
мета, он решил устроиться так, чтобы его докторская
диссертация могла быть одновременно курсом общего языкознания,
который с моего согласия он читал студентам в 1882—83 году.
То, что в подобном общем курсе, читаемом в первый раз, трудно
высказывать совершенно новые мысли и до основания
преобразовать науку, — ясно каждому, имеющему мало-мальски понятие
о предмете. Однако то, что курс Крушевского был для студентов
очень полезным и давал им ясный и содержательный взгляд на
целый раздел науки, что при доброй воле с их стороны он
заставлял их мыслить, может увидеть каждый, кто задаст себе труд
внимательно прочесть идентичную курсу докторскую
диссертацию Крушевского, изданную под заглавием: «Очерк науки о языке,
Н. Крушевского, доцента имп. Казан. Унив. Казань, 1883» (за
174
счет университета, как приложение к «Ученым запискам имп.
Казанского университета»).
Как видно, заглавие обещает неизмеримо много: «Очерк науки
о языке», «очерк языкознания» — не шутка, ведь это целая
система науки. Однако это не так. Если бы автор дал своей книге^
заглавие, соответствующее ее содержанию, заглавие это звучало бы
приблизительно так: «О выражении, о слове и его составных
частях в ариоевропеиских языках», или «Основы фонетики и
морфологии (точнее: «Общие мысли о фонетике и морфологии»)
языка, извлеченные из рассмотрения некоторых ариоевропеиских
языков, в частности русского и французского», или «Очерк о слове
с формальной стороны» или т. п.24
Ведь Крушевский рассматривает только слово и его части^
и то только слово определенного периода развития ариоевропей-
€ких языков. Даже фонетику он учитывает лишь постольку,
поскольку она относится к слову, отдельно взятому: явления
так называемого «sandhi», явления изменений, происходивших
при сочетании слов, так называемая фонетика целого
предложения (Satzphonetik) и т. п. — все это здесь не учтено. А что да
синтаксиса и семасиологии, то Крушевский только мимоходом
их касается. Наконец, о принципах классификации языков,
о принципах диалектологии, о разнице в развитии
индивидуального языка и племенного, об эмбриологии и патологии языка
и т. п. и т. д. мы не находим здесь даже упоминания. Как же можно
подобную книгу назвать «очерком целого языкознания»! Насколько-
скромнее выглядит заглавие книги Пауля, намного шире
охватывающей объем языковых фактов: только «Principien der Sprach-
geschichte»; и, кроме того, Пауль делает еще оговорку: «Ich schmei-
chle mir zwar nicht mit der Hoffnung, dass es mir auf diesem Wege
gelungen ist, alle moglichen Arten der sprachlichen Veranderung
erschopfend darzustellen»25.
Крушевский объяснял это невнимание ко многим разделам
языкознания тем, что не нашел в литературе «подготовительных
работ». Но это лишь отговорки. Другие находили такие работы,
24 То, что подобное заглавие было бы совершенно уместно убедить
может нас хотя бы только перечисление заглавий отдельных разделов:
Вступление (стр. 1—9). I. — Простейший анализ речи. Разные ее элементы и
их природа (стр 10—13). II. Звуки и их законы A3—26). III. История
звуков и звуковых сочетаний B7—53). IV. О господствующих взглядах па
звуковые законы E3—64). V. Слова F4—69). VI Обособление
(изоляция) морфологических элементов слова и их характер F9—85). VII.
Факторы деструктивного характера (86—97). VIII. История морфологических
элементов слов (97—107) IX Синтез морфологических элементов в слово
и слов в язык A08—125). X. История слов A26—148). Мы видим что
речь идет почти исключительно о «слове» и его составных частях. Что касается
тезисов («Положения»), то в докторской диссертации Крушовского они
сводятся только к очень краткому содержаппю самой диссертантки.
25 Н. Р а и 1. Principien der Sprachgeschichte. Halle, 1880, стр. 26.
175*
я такие работы существуют. Если же Крушевский их не нашел,
а самому ему не хватало времени обработать все отделы
языкознания, в таком случае не нужно было давать такое громкое
заглавие, лучше было признаться, что у него не хватило времени
для обработки или же личной подготовленности.
Вообще Крушевский до такой степени видит весь язык в слове,
не охватывая взором дальше его (слова) границ, что
представленный им «идеал языка» (стр. 86) является собственно только
«идеалом» слова. Одним словом, то, что главным образом
рассматривалось у нас в Казани с различных позиций, т. е. слово, именно
оно отождествилось в уме Крушевского с полнотой языка и
языковой жизни.
Однако это сужение горизонта вовсе не мешает тому, что
оцениваемый здесь труд Крушевского относится к наиболее
содержательным и наиболее удачно представляющим дело
общелингвистическим книжкам.
«Очерк науки о языке» Крушевского возник отчасти под
влиянием упомянутой превосходной работы Г. Пауля «Principien
Лег Sprachgeschichte». Как видно из предисловия к брошюре
«Ueber die Lautabwechslutig>>, Крушевский познакомился с
книгой Пауля не позднее начала 1881 года. Потом он изучал этот
труд как самостоятельно, так и совместно с другими казанскими
лингвистами. Труд Пауля заставляет думать, ни на мгновение
не позволяет разуму дремать, вызывает в соответствующим
образом подготовленной голове собственные мысли и сопоставления.
Таким образом, можно себе представить, какое сильное влияние
должна была оказать эта книга на такой склонный к
систематизации и обобщению ум, каким обладал Крушевский. Наверное,
сам Крушевский не мог бы определить, сколь многим он обязан
влиянию Пауля. Такое влияние обычно совершается
бессознательно, так что из заимствованных и собственных мыслей
образуется нечто третье, что, не теряя связи с первоисточником,
остается, несмотря на это, самостоятельным плодом головы,
в которой развилось и приняло ясную и отчетливую форму.
Вообще подобная тема — «Очерк языкознания» или что-нибудь
в этом роде, — совсем не подходит для докторской
диссертации. Здесь на каждом шагу невольно приходится повторять
чужие, заимствованные мысли или же высказывать мысли
субъективно, правда, совершенно свои, совершенно самостоятельные,
но для истории науки не новые, т. е., как говорят, приходится
снова открывать Америку. Если бы Крушевский выполнил
первоначально намеченный план, т. е. занялся критическим разбором
главных общелингвистических трудов, то в этом случае он бы,
может быть, убедился, что не все, что он поместил в этой книге,
является столь абсолютно новым, как это ему казалось. Однако
из-за отсутствия времени и так как он торопился как можно
скорее получить докторскую степень, он отступил от намерения,
176
требующего огромной и длительной работы, а одновременно также
изменил свой взгляд на важность ознакомления с работами
предшественников и во время докторской защиты объяснил, что
учитывать в его книге то, что сделали Вильгельм фон Гумбольдт,
Гейзе, Штейнталь, Фридрих Мюллер, Сэйс, Петричейку-Хаждэу
и т. д. и т. д., было бы только «излишним и ненужным
балластом». Только для одного Пауля он сделал исключение. С другой
стороны, на той же самой докторской защите Крушевский заявил,
что, стремясь сохранить свою безупречную самостоятельность, он
старался читать как можно меньше. Он сослался при этом на
пример Дарвина и Grote'a (историка Греции), которые также очень
мало читали и ничего не цитировали. Также и де Соссюр, увидев,
что его мысли работают в том же направлении, какое он заметил
на лекциях Бругмана, перестал слушать эти лекции, чтобы быть
в своих исследованиях совершенно самостоятельным и
независимым. Это правда, но де Соссюр, перестав слушать лекции, прочел,
однако, все труды и работы, относящиеся к его теме. Крушевский
же, совершенно наоборот, не бросил совсем слушания лекций, не
бросил практические занятия, и во всех них принимал участие;
не прочел же он всех нужных трудов попросту потому, что ему не
хватало времени, а не из каких бы то ни было высших соображений.
То, что Крушевский обольщался иногда в отношении своей
самостоятельности и независимости от других, доказывает хотя бы
его утверждение о том, что одну из основных мыслей Пауля,
мысль о так называемых «Organismen von Vorstellungsgruppen»,
он развивал совершенно самостоятельно в своих лекциях и
научных беседах еще до ознакомления с книгой Пауля 26. Но ведь
знакомство с Паулем было здесь совсем не нужно. Сам Пауль
ссылается на труды Штейнталя, в которых эта мысль была
исчерпывающе развита 27. Действительно, это главная заслуга
Штейнталя, по примеру которого мысль об «Organismen von Vorstellungs-
gruppen», стала основой всех объяснений при помощи так
называемой «аналогии», хотя, может быть, отдельные исследователи
не задумывались специально над этим и не употребляли этого
названия. Принадлежа к тем, кто объяснял историю языковых
форм с психологических позиций, при помощи «аналогии», я взял
мысль об «Organismen von Vorstellungsgruppen» в качестве основы
для своих лекций по разным частям морфологии. Во всяком
случае, если взглянуть на дело с точки зрения личной самостоятель-
28 «Очерк», стр. 9. — Можно сомневаться в возможности развития
этой мысли Крушевским в его лекциях до его знакомства с книгой Пауля.
Ни курс антропофопики и фонетики русского языка, ни элементарный курс
санскрита вместе с переводом и объяснением текстов не подходят к развитию
подобных мыслей: а ведь только такие курсы читал Крушевекий в 1880 г.
и первой половине 1881 г., до того, как прочел книгу Пауля. Таким
образом, здесь намять подвела Крушевекого.
27 Н. Paul. Principien, стр. 29—30.
12 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр тр., том I 177
ности Крушевского, мысль эта совсем не родилась независимо в его
голове.
План книги Крушевского, т. е. список ее разделов, я дал
выше как доказательство того, что в книге речь идет главным
образом о слове и его составных частях. Что касается ценности
отдельных разделов, то начальные разделы, трактующие о фонетических
проблемах, а также несколько последних, написанных с явной
поспешностью, значительно слабее серединных разделов,
трактующих о слове или выражении с морфологической точки зрения.
В частности, раздел VI («Обособление морфологических
элементов слова и их характер»), напоминающий, впрочем,
соответствующие разделы вышеупомянутого труда Г. Пауля, превосходно
изложен. Раздел VII («Факторы деструктивного характера»)
является может быть, слишком поспешным, слишком поверхностным,
слишком общим; он только начертан, но не окончен. Впрочемг
новых мыслей дает он очень немного. Раздел VIII («История
морфологических элементов слова») тоже не очень старательно
разработан, хотя он очень ловко и содержательно излагает главные
мысли. Раздел IX («Синтез морфологических элементов в слове
и слов в языке») частично является описанием собственной
работы Крушевского «Об „аналогии" и „народной этимологии"» (ср.
выше, стр. 156—157), которой, однако, он уступает в отношении
старательности отделки и глубины анализа фактов 28. Поспешность
в обработке соответствующих фактов не позволила Крушевскому
найти достаточно ясных причин для определенных явлений в
области так называемой «морфологической ассимиляции», или
выравнивания форм (§ 67, стр. 111; § 80, стр. 115; § 81, стр. 117; § 86,
стр. 122, 123). Очень удачно сравнивает здесь Крушевский флексию
языка типа русского с флексией языка типа французского,
изображая их разницу графически, с одной стороны, при помощи знака
5 (для русского языка, где имеем стремление к развитию
одного корня, или темы, при разных окончаниях), и, с другой
стороны, при помощи ^ I (для французского языка, где для
выражения оттенков языковых представлений служат обычно
префиксы). Для русского языка, однако, эта картина неполна,
потому что русский язык не ограничивается только одними
окончаниями, но прибегает также к помощи префиксов. Таким
образом, для русского языка схему нужно дополнить и
представить ее в виде ^Р.
Как я уже выше имел возможность заметить, Крушевскому
была свойственна необыкновенная способность ясного и содержа-
28 Сюда относится также § 97 (стр. 136—140), где автор излагает, что
такое так называемая «народпая этимология», но излагает слишком
поверхностно и во всяком случае хуже, чем в своей работе, посвященной
исключительно этому предмету. Ошибочным является уже утверждение, что
«народная этимология» «не касается слов, принадлежащих к каким бы то ни было
системам такого рода, как склонение или спряжение» (стр. 137).
17 8
тельного формулирования общих мыслей и меткой и удачрой
характеристики исследуемого предмета. Доказательства этой
способности обильно разбросаны также в труде, которым мы сейчас
занимаемся 2U.
Часто он говорит здесь о вещах давно уже известных или само
собой разумеющихся, и все-таки способ представления и
объяснения поражает оригинальностью и ловкостью в подчеркивании
самых главных и наиболее характерных черт. К этой категории
относится прежде всего мысль, которая развивается и
доказывается в 1-м разделе (стр. 10—13), что всю человеческую речь,
все языковые явления — как в совокупности, так и взятые
отдельно — характеризует сложность и «неопределенность».
Далее, мы можем здесь привести замечание Крушевского, что
символический ряд слова (как сложенный из работ организма, связанных
'между собою в определенном порядке) может изменяться и
упрощаться до бесконечности при одном только условии, а именно при
условии «постепенного изменения», потому что только при
«постепенности изменения» возможна непрерывность ассоциации или
соединения представлений, придающих слову значение (стр. 19).
Также очень просто, но, однако, удачно высказанное замечание,
что некоторые соединения звуков невозможны, потому что их нет
в языке, т. е. потому, что данная нация или народ не привыкли
к артикуляции звуков в указанном порядке (стр. 24). Сюда отпо-
сится также мысль о переинтеграции, проявляющейся в
различных языковых сферах, о которой впоследствии я скажу более
подробно.
Превосходное формулирование сделанного наблюдения ж
чрезвычайно тонкий анализ слов в их взаимоотношении мы находим
в конце § 44 (стр. 74), где автор говорит, что «о таком слове, как
перенести, можно сказать, что оно имеет два центра: главный
центр нести и второстепенный nepe-^Q.
Это зависит 1) от наличия в языке простого глагола нести
и наряду с ним указанных выше сложных, 2) от присутствия
части -нести с постоянным значением у целой серии глаголов:
внести, занести, обнести...; 3) от присутствия упомянутого
предлога с постоянным значением у другой серии глаголов:
перенести, перевезти, переложить...
Однако эта верность, убедительность и точность
формулирования общих мыслей вовсе не мешает тому, что в различных местах
29 Одним из доказательств этого стремления к точной формулировке
у ясному изложению является также весьма похвальная привычка Крушсв-
ского1 в конце каждого раздела кратко излагать в нескольких словах его
содержание. Этот способ неизмеримо облегчает ориентировку во всей
работе.
30 Выражепие «центр» не является здесь удачным, потому что если
все будет центром, то невольно напрашивается вопрос: а где же
периферия?
12* 179
книги Крушевского можно заметить натяжку и умалчивание или
же умышленное игнорирование фактов, неудобных для
высказываемой в данном месте теорийки, или, наконец, попросту
незнание фактов. Такие фальсифицированные утверждения мы имеем,
например, на стр. 76 (утверждение, что начальная изменчивость
или вариация корня может быть только морфологического
происхождения и не имеет ничего общего с фонетическими ответвлениями
звуков) 31 (рассматривание комплекса гнил как «корня»!), 79, 80,
вЗ (§ 54, именно утверждение, целиком идущее вразрез с
действительностью, о том, что префикс не имеет вариации или
изменчивости морфологического происхождения) и т. д.
Также нельзя считать заслугой Крушевского то, что, очевидно,
для облегчения себе работы и чтобы не связывать себя
фактическими данными, он свалил в одну кучу три вида суффиксов: 1)
суффиксы словообразовательные, семасиологические, лексические;
2) суффиксы чисто формообразующие, чисто морфологические,
без определенного лексического значения; 3) суффиксы
флективные, синтаксические, или так называемые флексии (стр. 77, 79
и т. д.). В связи с тем, что Крушевский не считается с фактическими
различиями и сходствами, неоднократно рождается невольное
подозрение, что он делает это в погоне за эффектом и
оригинальностью. В этом случае можно было бы отнести к нему слова Пауля
о «Superklugheit. . , die mit einigen geistreichen Gesichtspunkten
die compliciertesten historischen Entwickelungen begriffen zu haben
jneint» 32.
Некоторая небрежность и: поспешность проявилась также
щ описании произношения звуковых сочетаний ta, ti, ak, ik
{стр. 20—23). Описания эти основываются на очень неточных в
поспешных наблюдениях 33. Далее, ошибочным является
утверждение, что согласная, стоящая перед нёбной гласной, должна
быть нёбной в отношении артикуляции, или что такое сочетание
является физиологически необходимым (стр. 24) 34. Факты многих
S! Этому опять противоречит признание на стр. 71 за начальными зву~
«ами корня фонетической изменчивости, правда, почти никакой
(«ничтожной»), но все-таки изменчивости.
32 Н.Раи 1. Principien der Sprachgeschichte, 1880, стр. 29; 2-te Auf!..
1886, стр. 22.
33 И уж совсем независимо от всяких наблюдений и прямо с потолка
язяты фантастические описания постепенных изменений звуков во времени,
для нас педиком недоступных (стр. 90). Подобные мечтания совсем не к лицу
поклоннику английского позитивизма.
34 То же мнение высказывает Крушевский уже в своей брошюре «Ueber
die Lautabwechslung», стр. 35 : «Gibt es gewisse Lautgesetze, die fur alle
Zeilen und alle Sprachen unbedingt massgebend sind? Unzweifelhaft g*bt es
solclie; das durfen wir schon a priori annehmen, da es unmoglich 1st, das «die
Spraclie als solche» etwas Geselzloses sein l<ann. So «rnussen» z. B. in alien
Sprachen und zu alien Zeiten palalale Vocale die ilinen vorangehenden Con-
son an ten palatalisieren. . .» Что касается этих «fur alle Sprachen und alle
Zeiten massgebeuden Lautgesetze», см. ниже, стр. 195.
180
языков опровергают подобное утверждение, но о подобных фактах
Крушевский не знал или не хотел знать. Крушевский правильно
предполагает в каждом слове фонетический «цемент»,
скрепляющий отдельные звуковые части слова в одно целое (стр. 86—87) 35;
однако подлежит сомнению, могут ли играть роль такого «цемента»
«те незначительные фонетические уступки, какие морфологическая
единица делает своей соседке» (стр. 86).
Чтобы легче сделать остроумные и обобщающие выводы о
префиксах в их отличии от суффиксов и корней, Крушевский совсем
не вникает в исторический разбор этих морфологических единиц;
более того, он, кажется, совсем не знает, что ариоевропейские
префиксы выросли и развились прежде всего на синтаксической
почве. В результате всего этого то, что Крушевский говорит о
префиксах (стр. 83, 85, 106, 107), довольно слабо и не имеет большой
научной ценности.
Вообще Крушевский частные факты рассматривал подобно
своим предшественникам в науке; он пренебрегал ими. В науках
же индуктивных, в науках, основанных на фактах, нужно всегда
помнить высказывание Герцена: «Мелочь-то, мелочь-то надобно
обсудить, да понять; а крупное само дается» 36.
Несмотря на присущую Крушевскому в высокой степени
логичность мышления, он допускал иногда довольно
поразительные логические ошибки, сам себе противоречил и т. д. Сразу,
почти в самом начале разбираемой сейчас книги, нас поражает
логическая непоследовательность при все более подробном делении
человеческой речи на составные ее части. Единицей 37 нашей речи
является предложение, единицей предложения — слово,
единицами слова — морфологические элементы, которые, однако, не
являются еще конечными единицами речи, потому что в свою
очередь они делятся на звуки; «неделимый» же «акустически» звук
является в физиологическом отношении чем-то сложным, является
группой разнородных, но координированных работ. Иначе, наша
речь состоит из предложений, предложения — из слов, слова —
из морфологических единиц, морфологические единицы — из
звуков, а эти последние, т. е. звуки, — из разнородных
физиологических работ (раздел 1, стр. 10—13). Здесь мы имеем очевидный
скачок в делении, скачок, противоречащий простейшим требо-
36 Понятие такого «цемента» Круптевский взял у нижеподписавшегося.
Ср. И. А. Бодуэн де Курте н э: 1) Подробная программа лекний
в 1877—78 уч. г., 1881, стр. 87, 149—150; 2) Глоттологические заметки,
1877, стр. 4—10; 3) Резья и резьяне («Славянский сборник», III),
стр.320—326.
36 Доктор, умирающий и мертвые (Oeuvres posthumes d'Alexandre
Herzen. «Сборник посмертных статей Александра Ивановича Герцена».
Издание второе. Geneve— Bale— Lyon, 1874, стр. 245).
37 Выражение «единица» не является здесь подходящим. Может быть,
лучше было бы сказать: «составная часть», «непосредственная составная
часть» или т. п.
181
ваниям логики. Всякое деление или разложение и всякое все более
общее сложение должны идти все время в одном и том же
направлении, должны все время совершаться с той же самой точки
зрения, должны постоянно учитывать одну и ту же стихию. Что бы
мы сказали об анатоме и физиологе, делящем животный организм
на голову, туловище и конечности, а потом каждую из этих частей,
отдельно взятую, на кости, мускулы, нервы и жидкости или
органические растворы и, наконец, каждую из названных здесь частей
на ее химический состав: воду, уголь, азот, фосфор и т. д.? А именно
нечто похожее допускает Крушевский в применении к языку.
Против деления речи на предложения, предложений на слова,
слов на морфологические единицы немного, пожалуй, можно
сказать. Ибо это все более подробное деление опирается постоянно
на одну и ту же основу, исходит постоянно из того же самого
принципа: здесь везде играет роль значение, элемент морфологически-
семасиологический. Но на морфологической единице, или, как я
ее назвал, «морфеме», это деление кончается. Если морфему можно
делить дальше на ее составные части, то эти составные частя
должны быть с нею однородны, должны также иметь значение,
в них должна пульсировать психическая жизнь. И действительно,
во многих языках такое деление возможно. Но оно не может быть
делением на голые, не имеющие значения звуки. Переходя от
морфем к звукам, мы вступаем в другую область, покидаем центр языка
и переходим на его периферию, а непосредственная связь,
параллельность этих двух сторон языка a priori не является
необходимой, и действительность этого не подтверждает. Морфемы и звуки
являются, так сказать, несоразмерными языковыми величинами.
Если бы морфемы могли делиться на звуки, то они не были бы
морфемами, а были бы просто комплексами, соединениями голых,
неоживленных психически звуков. Нужно сначала лишить
морфему ее ассоциативного характера, т. е. значимого характера,
основанного на сочетании представлений, а только после
совершения этой операции приступить к делению ее на звуки. Если можно
составлять морфологические единицы (морфемы), слова,
предложения и вообще речь из простых, голых звуков, то, может быть,
только в языке говорящей машипы или фонографа, но никогда
в живом человеческом языке, в языке живых общественных
существ. Иногда, правда, кажется, будто бы Крушевский смотрит
на морфемы, на корни, как на простые группы звуков, лишенные
значения (например, стр. 35—36), но это разве только в результате
рассеянности: ибо вообще он делает особый упор на огромную роль,
какую имеют в языке ассоциации, или сочетания представлений.
Во избежание подобных поражающих своей нелогичностью
скачков в делении нужно, по моему мнению, принять двоякое
деление человеческой речи:
1) Деление психическое, с точки зрения мозгового центра
речи. — следовательно, деление на единицы, наделенные значе-
182
нием, сочетающиеся с целым рядом языковых и внеязыковых
представлений. Это будет деление речи на сложные предложения,
или периоды, периодов на простые предложения, предложений
на слова и выражения, слов на морфолого-семасиологические
единицы, или морфемы, и наконец морфем — по крайней мере в
некоторых языках, и то только до некоторой степени и в определенных
случаях — на фонемы-коррелятивы (ср. выше, стр. 164).
2) Деление фонетическое, деление антропофоническое, деление
с обходных позиций, деление с точки зрения языковой периферии.
С этой точки зрения отдельные проявления речи, представляющие
непрерывную цепь звуков, распадаются прежде всего на ряды
звуков, произнесенные одним дыханием. Эти же о дно дыхательные
ряды делятся на меньшие ряды, отделенные друг от друга паузами
между словами. Далее деление дает сочетание звуков,
сопровождающееся отдельной экспирацией, или выдыханием, т. е. даст
слоги, слоги же состоят из звуков, неделимых настолько, насколько
каждому из них соответствует .неделимое акустично-психическое
впечатление.
Не надо, однако, вместе с Крушевским (стр. 12, 13)
рассматривать звук языка как явление «акустически неделимое». Именно
как явление акустическое, как явление природы, т. е. с точки
зрения акустики как части физики, отдельный звук человеческой речи,
подобно всякому другому звуку, можно делить и раскладывать
до бесконечности.
Несмотря на то, что в нескольких местах своей книги Крушев-
ский говорит об артикуляциях, или о физиологических работах,
необходимых для производства звука человеческой речи, несмотря
на то, что в одном месте (стр. 44) он даже отчетливо говорит, что
за исходную точку при исследовании и объяснении фонетических
изменений должны быть взяты не звуки, л только артикуляции,—
несмотря на все это, он придерживается главным образом своей
односторонне «акустической» позиции и считает звук
окончательной, далее неделимой единицей человеческой речи. Это мешает
ему решительно заговорить на языке физиологии и анализировать
звуки как продукты сложной мускульной работы, раскладывать
их на их составные части, на артикуляции. Вообще он не отделяет
здесь акустической стороны от физиологической. Как выше мы
видели, разделяя морфемы на звуки, он делает в делении
неоправданный и противоречащий логике прыжок. Так же и здесь, уже
в области самих звуков, он допускает подобную ошибку,
раскладывая целое на части, несоизмеримые с ним, разноименные,
утверждая, что «неделимый акустически звук» является «группой
разнородных, но координированных работ» (стр. 12) или что «звуки
складываются из разнородных физиологических работ» (стр. 13).
Наряду с этим он утверждает также, что одной из «конечных
составных частей» человеческого звука является «группа мускульных
ощущений» (стр. 12), следовательно, опять что-то совершенно но-
183
вое и совершенно отличное от других элементов, опять смешение
противоречивых, разнородных элементов, смешение, которое
является результатом неприведения всех этих величин к общему
центрально-психическому знаменателю, к общему знаменателю
представлений всех этих явлений: представлений мускульных
работ, представлений звуков, представлений значимых ассоциаций
и т. д.
Выше (стр. 182—183) я отметил, что, во избежание смешения
центрально-психических единиц с периферийно-фонетическими илв
антропофоническими, нужно принять двоякое деление, или
членение, потока человеческой речи. Подобное двойное деление
необходимо и в области языковой периферии, в области антропофо-
нических явлений. Одно дело — членение ряда физиологических
работ, а другое дело — членение ряда звуков, ряда, правда,
параллельного первому и являющегося его результатом, но по своей
природе совершенно от него отличающегося.
Из только что затронутых ошибок и неточностей мы не можем
составить обвинительный акт против Крушевского; ибо их
допускает подавляющее большинство перворазрядных ученых, не
отдающих себе отчета в неправильности подобного
противоречащего логике деления. У Крушевского же эти погрешности
незначительны в сравнении с общефилософской ценностью его труда»
Он основательно усвоил данные логики и психологии и применял
их очень удачно при объяснении языковых явлений.
Одной из таких заслуг Крушевского является последовательное
применение им учения об ассоциациях, или соединения
представлений; подобные попытки, насколько я знаю, до Крушевского
совсем не делались, во всяком случае настолько широкие. Между тем,
если только согласиться с теорией ассоциаций, нужно также
признать необходимость приложения ее к области явлений
психических, какими именно и являются языковые явления. Крушевский,
настолько основательно усвоивший теорию английских ученых
об ассоциациях, что она стала основой его научного мышления,
правильно утверждает, что «два закона ассоциации имеют для
лингвистики то же значение, что и для психологии>> (стр. 68),
он успешно применяет эти законы в книге, о которой идет речь,
и дает между прочим такие удачные и далеко простирающиеся
обобщения:
«Если в результате закона ассоциации (соединения
представлений) по сходству слова должны укладываться в нашем уме в
системы или гнезда (семьи слов), то благодаря закону ассоциации
по смежности те же самые слова должны строиться в ряды» (§ 36,
стр. 65).
«Все старое в языке опирается главным образом на
воссоздание, на ассоциации по смежности, в то время, как все новое — на
создание, на ассоциации по сходству. Процесс развития языка
представляется нам с определенной точки зрения, как постоянный
184
антагонизм между прогрессивной силой, обусловливаемой
ассоциациями по сходству, и консервативной силой, обусловливаемой
ассоциациями по смежности» (§ 80, стр. 116—117).
«Если наши слова своим происхождением обязаны
ассоциациям по сходству, то своим значением они обязаны ассоциациям
по смежности>> (§ 91, стр. 129). «Ассоциация по смежности»
обозначает здесь употребление слова (ср. стр. 150). Ср. также § 37,
стр. 66; § 38, стр. 67.
Однако мне кажется, что эти два вида ассоциации — по
сходству и по смежности — Крушевский применяет иногда немного
односторонне. Так, например, только что приведенное
высказывание об образовании систем, или гнезд слов, в результате
ассоциации по сходству и о выстраивании слов в ряды на основе
ассоциации по смежности (§ 36, стр. 65) Крушевский считает
настолько важным, что делает его одним из положений своей
диссертации, а именно положением IV, 1:
«Законы ассоциации преобразовывают бесконечную массу слов
в одно гармоническое целое. Благодаря ассоциации по сходству
слова образуют множество координированных систем, или гнезд*
ассоциации по смежности упорядочивают их в ряды».
Это мнение ошибочно, потому что оно слишком узко понято,
слишком односторонне, слишком исключительно. Подобное же
различение влияния ассоциации по сходству и ассоциации по
смежности прилагается не только к словам, но и, с одной стороны,
к частям слов, или к морфемам, с другой стороны, к предложениям
и их соединениям; оно даже применяется к единицам чисто антро-
пофоническим, к фонемам, или звукам, и их соединениям. В
каждой из этих частей мы находим как системы, или гнезда, —
благодаря ассоциации по сходству, так и ряды — благодаря
ассоциации по смежности. Этим своим положением, как и однородными
с ним, разбросанными по всей диссертации, Крушевский
подтверждает то, что я о нем сказал выше (стр. 176), что в выражении или
слове конпентрируется для него жизнь целого языка во всех ее
разнородных проявлениях.
Из психологии Крушевский заимствовал объяснение языковых
явлений при помощи «законов» ассоциации, или соединения
представлений: ассоциации по сходству и ассоциации по смежности.
Из области же биологических наук Крушевский взял понятие
переинтеграции, или нового, иного расположения составных частей
данного предмета, которое он применяет в качестве объясняющего^
фактора ко всем без исключения языковым изменениям. Согласно
мнению, что «процесс переинтеграции является наиболее
выдающимся процессом в развитии языка» (стр. 25), Крушевский
провозглашает, что при сочетании звуков и их взаимной
аккомодации «происходит переинтеграция групп физиологических работ
(т. е. артикуляций), постепенно ведущая к переинтеграции
акустических качеств звуков» (стр. 26; ср. также стр. 25, 107), что,
185
«рассматривая звуки в их историческом развитии, мы можем
констатировать переинтеграцию звуковой системы» (стр. 48—49),
следовательно, что «одна звуковая система образуется путем
переинтеграции другой» (стр. 53), что «генезис морфологических
элементов объясняется процессом переинтеграции» (стр. 107),
что «история грамматических категорий сводится к их
постоянной переинтеграции», а это означает, что «одна категория
развивается из другой» (стр. 146, 148), что вообще «язык путем пе
реинтеграции готового материала постоянно создает новый»
(тезис III).
Говоря точнее, под переинтеграцией можно понимать обмен
составных частей двух или более целых. Одно целое, А, состоит,
например, из составных частей аг, аг, а3, а4. . ., второе целое,
В, из составных частей Ь1У 62, Ь3, 64. . ., при этом совершенно
безразлично, будут ли это составные величины (категория
количества, математика), или же составные свойства (категория
качества, логика). Итак, если в результате определенных причив
А теряет, например, а3 в пользу В, а взамен это же самое А
приобретает, например, Ь2 из состава того же В, то это будет
переинтеграция в наиболее точном значении этого слова.
Односторонний обмен, например, если только а3 из А переходит
без всякой компенсации в В, также можно подвести под это
понятие. Такой является, например, «морфологическая абсорбция»
(смотри выше, стр. 159—161). Также можно говорить о
переинтеграции и в случае распространения некоторых свойств целого А,
например свойств а2, а3, на целое В, Но уже трудно считать
переинтеграцией простую потерю целым, например А, какой-нибудь
составной части, например а3> или же развитие в А нового, до
того чуждого ему свойства ап. Крушевский же, кажется, все это
называет переинтеграцией, применяя этот термин ко всяким
изменениям в области групп физиологических работ, в области
акустических свойств, при развитии грамматических категорий и т. д.
и т. д. Столь широко понятая переинтеграция равносильна
перемене, изменению вообще, и в таком случае этот термин является
лишним, так как ничего нового не вносит. То, что в языке все
изменяется, было известно давно, а назвать ли эти изменения
изменениями, или же «переинтеграцией» — это, вероятно, совершенно
безразлично.
Собственно говоря, переинтеграции могут подвергаться только
предметы, имеющие непрерывное существование. Язык же все
время прерывается, все время переносится с личности на личность
и у каждой личности должен заново воспроизводиться. Однако
в понятии, в абстракции можно приписать языку длительность,
если длительностью обладают, с одной стороны, языковая
традиция, а с другой, психическая основа (субстрат) языка у отдельных
индивидуумов. Но в таком случае понятие переинтеграции можно
применять к развитию и истории языка только с соответствующими
186
оговорками; иначе это применение производит впечатление
произвольной натяжки.
«Переинтеграция» не представляет собой ничего специфически
языкового, ничего характерного для языка. Однако заслугой Кру-
шевского является то, что он обратил внимание, что в языке
происходит нечто подобное, и подчеркнул важность применения этого
понятия в лингвистических исследованиях. Хотя опять-таки,
рассматривая это понятие слишком общо, идентифицируя
(отождествляя) его с изменениями вообще, Крушевский делает его почти
бессодержательным.
Стремление Крушевского к оригинальному объяснению
языковых фактов заслуживает всяческого признания, хотя нельзя
сказать, чтобы даваемые им объяснения были всегда удачны.
Часто даже те именно объяснения, которым автор придает особую
важность, не выдерживают критики.
Так, например, объяснение спонтанных изменений звуков,
данное сперва Паулем 38 и только более подробно объясненное и
распространенное Крушевским (§ 9, стр. 27—29), объяснение,
которым так восторгается Крушевский (стр. 8—9), может быть само
по себе очень остроумным, но совсем не имеет ценности научной
гипотезы. И не может иметь такой ценности по следующим
причинам:
1) Оно совсем не обращает внимания на самую природу
звуков, на их основные отличия, на заложенные в их природе
зародыши их относительного постоянства или изменчивости.
Бессодержательное и состоящее из избитых фраз, оно совсем не может
объяснить, почему одни звуки меняются очень быстро, другие же
в течение доступной нам истории языков остаются почти
неизменяемыми.
2) Оно предполагает, — по крайней мере, по сути своей должно
предполагать, — с одной стороны, неделимость и неразложимость
звука человеческой речи, а с другой, его самостоятельность, его
существование независимо от целости слов и вообще от фонетико-
психического окружения. Ведь и Пауль, и Крушевский говорят
здесь не об отдельных артикуляциях как о простейших
фонетических элементах, а только о целых, готовых уже звуках, что
исключает возможность точного анализа. Кроме того, как для
первого, так и для второго ученого каждый звук живет отдельной,
самостоятельной жизнью, во всех сочетаниях он остается всегда
одинаковым и зависит только сам от себя. Звуки для Крушевского
являются почти тем же, чем виды животных и растений являются
для натуралиста: сравнение это вытекает прежде всего из цитаты
из Дарвина в примечании на 28-й странице.
3) Говоря об изменениях звуков, а также языка вообще,
Крушевский рассматривает язык в отрыве от людей как психических
38 «Principien. . .», стр. 46—49=изд. 2, стр. 51—53.
187
и одновременно общественных индивидуумов. Он предполагает
непрекращающуюся длительность, длительность однородную, как
будто на данном языке говорил только один индивидуум. Перед
нами смешение индивидуального развития с филогенетическим
развитием, с развитием рода, вида, племени. Впрочем, ошибка эта
оправдана тем, что она облегчает исследование и придает ясность
изложению.
Я не могу здесь соблазниться тем, чтобы вместо гипотезы Пауля
и Крушевского выдвинуть другую, более удовлетворяющую
научным требованиям. Позволю себе только заметить, что при
объяснении не только спонтанных изменений звуков, но и вообще
всяких языковых изменений нужно постоянно учитывать
следующие обстоятельства:
1) Нужно говорить не об изменениях отдельных звуков, а
только об изменениях произношения и представления о нем.
2) Большая или меньшая изменчивость звука зависит от
большей или меньшей сложности, а также большей или меньшей
определенности произношения. Чем труднее и сложнее произношение
определенного момента в фонетическом ряду, чем большей работы
мускулов требует оно, тем сильнее будет стремление к замене
этой работы работой более легкой и простой. К этому же должна
привести неопределенность и неясность произношения,
требующая большего напряжения внимания, большей работы
восприятия. Сам Крушевский делает особое ударение на роли сложности
и неопределенности в языке (стр. 13), однако он не использует
этой мысли для объяснения звуковых изменений.
3) Жизнь языка не представляет собой непрерывной
продолжительности. Только у индивидуумов имеет место развитие в
точном понимании этого слова. Языку же племени свойственно
прерывающееся развитие, традиция. Каждый индивидуум, будучи
ребенком и усваивая язык своего племени, изменяет этот язык
свойственным ему образом и создает индивидуальный детский
язык, который вначале очень отличается от языка окружающих
людей.
Переходя постепенно от детского языка к нормальному,
индивидуум в некотором роде делает шаг назад, совершает
ретроградное развитие, от максимальных отличий переходит к меньшим,
так что, наконец, разница впечатления от его языка и среднего
впечатления от данного говора равняется уже нулю, ее нельзя
заметить. Тенденции детского языка направлены к тому, чтобы
избежать некоторых неудобных групп или артикуляционных
сочетаний, избежать некоторых звуков и изменить их тем или иным
образом, с помощью тех или иных субституций или постановок.
Наиболее яркие тенденции детского языка, аккумулируясь путем
наследственности в течение многих поколений, приводят наконец
к историческим изменениям в нормальном языке данного
племени.
188
Говоря о спонтанных изменениях звуков, Крушевский сам
противоречит себе. Ибо, категорически утверждая, что «мы сами не
можем быть свидетелями какого-либо спонтанного изменения
звука», что «мы не в состоянии видеть спонтанные изменения
в доступном нашему наблюдению языке» (стр. 29), он опровергает
это сразу, почти на следующей странице C1) описывая по моему
«Опыту фонетики резьянских говоров» факт исчезновения на
наших глазах звука h в Столбицком говоре в Резьянской долине.
Еще более разительное противоречие с этим утверждением
представляет собой рассказ, как сам Крушевский был свидетелем очень
быстрых спонтанных изменений в языке детей: так, например,
согласная V перешла в(", а потом в с и, наконец, в s в течение
восемнадцати месяцев (!): за столь же короткое время в языке
этого же ребенка Ъ между двумя гласными якобы заменилось v
(стр. 38). Не находя здесь ни каких-либо примеров, ни более
подробного объяснения этой метаморфозы в детском языке, я
разрешаю себе усомниться в верности наблюдений Крушевского и
предполагаю, что нужно было иначе объяснить факты, которые он
приводит.
Анализируемую сейчас книгу Крушевского характеризует
стремление, которое, выражаясь точнее, можно было бы назвать
жадностью к выведению законов. Это стремление в зародыше
проявилось еще в «Лингвистических заметках», где, говоря об
известном стремлении к перенесению в сочетании звуков приступа
второго звука к моменту первого, Крушевский добавляет: «Это
стремление так сильно и так общо, что может быть названо
„законом1' сочетания звуков» (стр. 16). То, что там было высказано
осторожно и скромно, в «Очерке» разрослось до огромных
размеров. Если верить самому Крушевскому, нужно было бы признать,
что он обогатил лингвистику несколькими новыми «законами»
первостепенного значения. Между тем дело обстоит не так.
При более близком рассмотрении мы увидим, что, по Крушевскому,
всякое обобщение, всякое общее явление, всякое абсолютное
однообразие, всякое общее наблюдение, всякое субъективное
впечатление общего характера должно называться «законом». Поэтому
в то время, как другие, индуктивные исследователи приходят
к открытиям медленным путем, путем тяжелой работы, после
целого ряда опытов, он как из рукава сыплет «законами». Итак,
посмотрим, какие же это «законы».
1. «Статический закон звука: Всякий звук в одинаковых
условиях является акустически и физиологически, приблизительно
одинаковым у всех индивидов данного говора и времени» (стр. 17).
Из этого вытекают дальнейшие «законы»:
а) «Целая звуковая система данного индивидуума будет всегда
приблизительно (!) одинаковой»;
б) «она» (звуковая система) «будет приблизительно
одинаковой у всех индивидуумов данного говора и времени».
189
Другими словами:
а) «В речи данного индивидуума не могут быть то одни, то
другие звуки»;
б) «В речи данного индивидуума не может быть таких звуков,
которых нет в речи иных индивидуумов того же говора и времени»
(стр. 17),
Таким образом, под «статическим законом звуковой системы
нужно рассматривать его однообразие и гармоничность» (стр. 18).
2. Формула статического закона звукового сочетания:
«Со звуком х может сочетаться только звук z^ но не может
сочетаться звук z» (стр. 22, 23; ср. также стр. 96).
«Однообразие звука и звуковой системы, а также однообразие
звуковых сочетаний суть единственные законы, которым
подвергается каждое без исключения слово данного языка. Никаких
других звуковых законов в языке данного времени мы не видим»
(стр. 25).
Иначе:
«Только одинаковость звука, звуковой системы и звуковых
сочетаний могут рассматриваться как фонетические законы,
обязательные для языка данного времени» (стр. 26).
3. Крушевский ищет такое же «абсолютное однообразие в
изменениях звуков и звуковых сочетаний» или «динамические
законы звука, звуковой системы и звуковых сочетаний, законы,
параллельные выше перечисленным статическим» (стр. 33). Такие
законы, по мнению Крушевского, должны быть и несомненно есть;
доказательством этого является «однообразие отложений звуковых
законов». Несмотря на это, он не решается сформулировать
динамические законы и даже делает скептическое замечание, что
«совсем нет самостоятельных первичных звуковых законов,
только физиологические законы самостоятельны и первичны»
(стр. 38).
Затем он говорит: «Каждый отдельный результат того, что мы
называем законом изменения звука, не имеет значения, ничтожен»
(стр. 33).
«Мы не должны забывать, что несмотря на то, что отдельные
результаты деятельности звуковых законов не имели ни
малейшего значения» (как они ни ничтожны), «самые законы» (но что же
это за законы? — хотелось бы спросить, — какие-то интересные
незнакомцы!) «действуют в течение огромных периодов времени,
и путем суммирования мелких (ничтожных) изменений в течение
веков могут образоваться огромные различия» (стр. 34).
«Приступая к рассмотрению звуковой стороны данного языка,
мы можем ожидать, что встретим значительные — говоря в
переносном смысле — „отложения" звуковых законов».
«Зная закономерность действия звуковых законов» (каких?),
«мы должны ожидать определенной закономерности, однообразия
и в этих отложениях» (стр.. 34—35).
140
Явление постоянства и определенности звуковых сочетаний
данного языка «мы можем рассматривать как первое постоянство
в отложениях звуковых законов: оно не было бы возможным, если
бы одинаковые звуки (законы статические) не подвергались бы
одинаковым изменениям (законы динамические)» (стр. 35).
Ряд метаморфоз данного звука в течение веков представляем
алгебраически при помощи пг, /г2, п3, /г4, /г5, и6, /г7, п8, щ, /г10,
и в связи с этим «звуковые спонтанные законы» (ср. также стр. 96)
Крушевский формулирует следующим образом:
«Звук п1 изменяется с течением времени в звук тг10, или звук
п1 изменяется с течением времени в звук /г5, при этом мы
предполагаем, что это не непосредственное изменение, а что между одним
и другим звуком был неизвестный нам неопределенный ряд
промежуточных звеньев» (стр. 39).
Свои выводы о динамических звуковых законах Крушевский
резюмирует в предложении, что «законы изменения звуков могут
быть признаны только вторичными законами (производными),
только отдаленными результатами законов изменения
артикуляции, которые не будут законами первичными» (стр. 52).
Как видно из приведенных предложений, в формулировке
динамических законов Крушевский не проявляет той уверенности
в себе и решительности, какие характеризуют его при
установлении законов статических. Существуют «спонтанные звуковые
законы» (стр. 96), более того, существуют «общие, всеобщие
спонтанные звуковые законы» (стр. 43—44), но однообразие их
отложений не может быть абсолютным, потому что в языке действуют
также «посторонние законы» (стр. 38). Таким образом,
динамические законы Крушевского отличаются неопределенностью и
загадочностью; это какие-то законы (стр. 34), но какие — неизвестно.
4. «Основной закон развития языка: „Закон соответствия
мира слов миру мысли"» (стр. 68, 69). Иначе: «Язык, развиваясь,
вечно стремится к полному общему и частному соответствию мира
слов миру понятий» (положение V, стр. 87, 89).
Рассмотрим сейчас эти «законы» как с формальной стороны,
так и в отношении содержания.
С формальной стороны «статические законы звука и звуковой
системы» (№ 1) являются попросту перефразировкой известной
от веков логической аксиомы тождества, «А есть А». Таким
образом, они не могут служить формулой для установления законов,
а в отношении содержания не представляют ничего нового.
Итак, в лучшем случае это могут быть тезисы, исходные точки
исследования, основы мышления о фонетических явлениях, но
не «законы».
В формулы давно известных логических требований —
постулатов Крушевский подставляет лингвистические термины и внушает
себе и другим, что он открыл или изобрел языковой закон.
Однако это только оптимистическое самообольщение, а насколько
191
оно обольстит и других — это зависит от степени их
критичности.
Довольно забавным в этих законах является определение
«приблизительно»: «закон» и «приблизительно» C раза на стр. 17) —
это как-то не очень вяжется Зу.
«Статический закон звукового сочетания» (№ 2) не может
рассматриваться как «закон» из-за своей неопределенности. Нельзя
построить никакого закона только из неизвестных ху х1У z, zv
Таким образом, в лучшем случае это только остов закона, схема
для формулирования определенных законов, бланк, формуляр,
который нужно заполнить, подставляя вместо
бессодержательных ху xl, z, Zi какие-то определенные величины. Здесь мы имеем
дело с жизнью; здесь оперирования бессодержательными знаками
недостаточно.
Это также относится к «спонтанному звуковому закону» (под
JS6 3), выраженному при помощи общих, бессодержательных nv
л2, /г3,. . ., п10. Других подобных «динамических законов» Кру-
шевский не формулирует вовсе, а то, что он о них говорит, является
только хождением вокруг да около, но не точным анализом.
«Основной закон развития языка» (№ 4) мог бы быть
формулой для выражения стремления к идеалу, к идеальному состоянию
(ср. собственное выражение Крушевского на стр. 68), но не для
выражения «закона».
Таким образом, с формальной стороны Крушевский
злоупотребляет словом «закон» (Gesetz): или попросту берет свои законы
из логики, или окрещивает этим названием обобщения, не
являющиеся совсем «законами».
Перейдем к разбору «законов» Крушевского в отношении
содержания.
«Статические законы звука и звуковой системы» (№ 1) без
«приблизительно» являются объективной ложью. Сам Крушевский
это видит и поэтому прибавляет ограничивающее «приблизительно»,
которое, как я уже заметил, является совершенно неподходящим
в формулировке «закона». При такого рода постулатах не может
быть и речи об объективной деловой правдивости. Здесь идет речь
только о логической правде; абстрагируясь от переменчивости
предмета, получаем его постоянство, одинаковость, неизменность.
Рассматривая научно А как Л, мы должны считать это А всегда
одинаковым, по крайней мере одинаковым с данной позиции или
в пределах данной проблемы. Этот постулат должен, конечно,
применяться и к лингвистическим понятиям.
Крушевский говорит, что «звук . . . одинаков». Говоря точно,
языкового звука совсем не существует, а образуется он каждый
39 Ту же неточность и колебания мы встречаем также в некоторых
других мостах книги Крушевского; например, он употребляет «вообще
говоря», «в большинстве случаев» (стр. 72) там, где следовало бы выражаться
совершенно точно и решительно.
192
раз при произнесении. Таким образом, его одинаковость сводится
к одинаковости артикуляции, или механической работы
организма 40, а та в свою очередь зависит от одинаковости
психических впечатлений и представлений, образовавшихся из
подсознательных воспоминаний о произношении данной фонемы.
Таким образом, вместо «статического закона» Крушевского нужно
подставить предложение:
Однородное звуковое представление вызывает и
обусловливает одинаковость впечатления от тех работ организма, которые
являются основными для фонемы (звука), воспринимаемой
(слышимой и ощущаемой)j как одна и та же фонема.
«Статический закон звукового сочетания», состоящий только
из «иксов» и «зетов» (№2), а также «спонтанные звуковые законы»,
построенные таким же образом из «энов» (под № 3), как не
имеющие достаточно определенного содержания, не могут
рассматриваться в отношении содержания.
То, что Крушевский называет «динамическим законом»,
«законом изменения звука» (стр. 33), является не «законом», а
попросту процессом, фактом подстановки, фактом обыкновенного
замещения.
Из «законов», приведенных здесь под №1, вытекает, что звуки
и вся звуковая система языка должны оставаться вечно
постоянными и неизменными, ибо там сказано, что «каждый звук
является акустически и физиологически одинаковым» (правда, только
«приблизительно» одинаковым, но всегда одинаковым) «у всех
индивидуумов данного говора и времени», а также, что
«звуковая система будет приблизительно одинакова у всех
индивидуумов данного говора и времени». Предположим в таком случае,
что в данное время имеется определенное количество индивидов
данного говора, например несколько тысяч. Из этого количества
умирает в течение определенного времени, например в течение
года, какая-то часть, которая не изменяет общего числа
индивидуумов и не может иметь ни малейшего влияния на одинаковость,
постоянство и неизменяемость звуков у оставшегося
подавляющего большинства индивидуумов данного племени. В это же время
недостаток, причиной которого является смерть первых,
вознаграждается с лихвой посредством рождения новых
индивидуумов, которые, развиваясь в языковом отношении, должны в
отношении своих звуков и звуковой системы ассимилироваться
к уже говорящему поколению, т. е. усваивать те же самые звуки
и ту же самую звуковую систему. Так как это повторяется
непрерывно, то, следовательно, нет возможности выйти из
заколдованного круга фонетической одинаковости. Таким образом,
общество индивидуумов данного племени, становящееся более ред-
40 Ср. то, что сам Крушевский говорит на стр. 33.
13 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 193
ким из-за смерти, но постоянно пополняемое благодаря
рождению, должно вечно употреблять одни и те же звуки.
Но опять-таки приведенные под № 3 динамические законы
обязательно приводят к изменению звуков, к их постепенному
передвижению в определенном направлении. Крушевский
посвящает целый параграф объяснению способа, каким совершаются
спонтанные изменения звуков, заимствуя при этом главную мысль
у Пауля (см. выше, стр. 187—188). Но эта необходимая
изменчивость остается в полном противоречии с отмеченной раньше
одинаковостью и неизменностью звуков.
Это противоречие совсем не должно нас удивлять; оно
свойственно не только языку, но и всем областям жизни вообще. Это
одно из тех основных противоречий, на которое должно опираться
всякое научное мышление. Но отсюда также вытекает вывод,
что как однообразие явления, так и его изменчивость не могут
быть объективно подлинными, что они являются только временными
логическими постулатами, а такие логические постулаты совсем
не подходят для создания из них «законов» бытия и развития.
Однако разительным противоречием с предполагаемым
постоянством и неизменностью звуков являются те значительные
изменения, которые Крушевскяй отметил в течение
приблизительно двух десятков месяцев в языке одного ребенка (стр. 38).
Мысль о каких-то общечеловеческих динамических «звуковых
законах», об общечеловеческих «законах», выражающихся всегда
в одинаковом изменении определенного звука, так глубоко засела
в голове Крушевского, что заставляла его делать натяжки и
связывать себя бесполезным «философствованием». Вот что мы
читаем на стр. 44—45:
«Если мы видим, что один и тот же звук в двух разных
языках изменяется в два разных звука, то это еще совсем не говорит
против постоянства и единства звуковых законов. Это лишь
означает, что то, что в двух разных языках обозначается одной и той
же буквой, изменяется в два разных звука, в две разные группы
физиологических работ. Но откуда мы знаем, что эта буква
обозначает одну и ту же группу физиологических работ? Может быть,
она обозначает две разные, хотя даже близко родственные группы.
А в таком случае становится совсем понятно, что две группы,
первоначально даже очень мало отличающиеся друг от друга,
с течением времени могут развиться в две совершенно разные
группы. Мы думаем, что именно это объясняет нам мнимое
отсутствие единства звуковых законов. Можно найти различные факты,
подтверждающие это предположение. Укажем на некоторые из
них.
«1. Немецкому языку свойствен так называемый ротацизм, т. е.
замена в определенных случаях звука S звуком i?. Славянским
языкам это явление совершенно неизвестно. Согласно тому, что-
изложено выше, мы должны предположить, что немецкая артику-
194
ляция S, замененного на Л, а, вероятно, также и сегодняшнее S
отличается от славянской артикуляции S. Рассмотрев родство
теперешнего S, заметим, что ему свойственно чередоваться (взаимно
заменяться) со звуком Z: буква S произносится как Z, если она
стоит перед гласной и перед ней находится гласная (gewesen),
сонант (unser) или нулевой звук (Seele). Ничего подобного не
знают славянские языки. Но зато в латинском, которому
также свойствен ротацизм (genus—generis), мы имеем право
предположить на основании надписей, что в некоторых случаях ?
произносилось как Z. Таким образом, в родстве теперешнего
немецкого S мы можем видеть факт, говорящий в пользу
предполагаемой разницы немецкого и славянского звука S» 41.
Удовлетворимся одним этим примером и используем его для
решительного опровержения выводов Крушевского.
Прежде всего мы спросим, должны ли мы рассматривать
германский, славянский, латинский, греческий и т. д. языки как
генетически родственные, т. е. как происшедшие из одного
исчезнувшего языкового состояния? Кажется, что на этот вопрос
мы получили бы у Крушевского утвердительный ответ. А если так,
то и одно, и другое S должно было развиться из одного,
однородного 5, из S, являвшегося особенностью первоначального языка;
а ведь Крушевский утверждает, что каждый звук всегда
приблизительно одинаков у всех индивидуумов данного говора и
времени (см. выше, стр. 189—190). Таким образом, это предположение
разных S для немецкого, латинского славянского языков и т. д.
является совершенно ненужным диалектическим упражнением
и трудностей вовсе не устраняет, потому что в конце концов,
продвигаясь назад, к праариоевропейскому языку или какому-
нибудь иному общему первоначальному состоянию, мы
встречаем одно однородное S, которое, однако, должно быть,
распалось на различные звуки.
С другой стороны, это однородное немецкое S или однородное
славянское S — чистейшая фикция. Разные немцы, как и разные
славяне, произносят очень разные S.
Не надо, наконец, забывать и о возможности различного
развития в разных языках, развития в различные стороны одного
и того же звука в связи с разнообразием всего звукового
устройства данного языка. Немецкое S потому могло развиться в Д, что
вся немецкая звуковая система была тогда совершенно отличной
от славянской системы, в которой S такому изменению не
подвергалось.
Что касается всякого рода «звуковых законов», как
«статических» (№ 1,2), так и «динамических» (№ 3), считаю здесь
41 Этот же пример и то же объяснение дает Крушевский в «ttber die
Lautabwechslung», стр. 35—36, только там на месте немецкого S и
славянского S выступают S латинское и S греческое.
13* 195
необходимым высказать следующее мнение, которое является
результатом довольно длительного раздумия над этим предметом.
Соблазняться открыванием звуковых законов -— напрасный
труд. С позиции говорящего индивидуума язык есть явление
насквозь психическое. Основа всех его проявлений исключительно
психическая, центрально-мозговая. Таким образом, основные
«законы» даже для фонетики можно искать только в этой центрально-
психической области, а не на периферии, не во внешних речевых
органах. Звуковых законов нет и не может быть. А утверждение,
что «изменение звука зависит от причин чисто физических» (стр. 54),
что существуют «общие звуковые законы, точнее говоря, законы
физиологические», равно общие, постоянные и неизменные, как
законы физические или химические, звуковые законы, «по своей
природе ничем не отличающиеся от законов физических или
химических» (стр. 60), — подобные утверждения являются
следствием недостаточного понимания природы языка, трактовки
языка в оторванности от человека.
«Звуковые» или «тоновые законы» возможны только в
акустике, но не в языкознании. Понятые таким образом «звуковые
законы», «звуковые законы» с акустической точки зрения,
являются частным случаем общих законов движения материи в ее
различных разновидностях. Даже в области физиологии не
может быть речи о «звуковых законах», а тем более там, где
основой является психическое движение, психология.
Покончив таким образом с «законами» Крушевского,
касающимися фонетической стороны языка, перейдем сейчас к
разбору содержания «законов развития языка» (№ 4). Закон этот
сформулирован Крушевским, как «стремление к полному
общему и частному соответствию мира слов миру мыслей».
Как я уже упоминал выше (стр. 192), мысль, высказанная
таким образом, никогда не может быть законом, в лучшем случае
она может быть констатацией стремления к идеалу, к
идеальному состоянию. Это мог бы быть только стимул (stimulus)
развития языка, но не закон этого развития. Он мог бы быть
подобным стимулом, если бы содержание таким образом
сформулированной мысли соответствовало бы действительности.
Дело заключается, однако, в том, что эта мысль совершенно
ложна и что свое субъективное впечатление Крушевский
навязывает языку в качестве объективного двигателя его развития.
Между тем такой двигатель развития невозможен вовсе.
Упрощение языковых форм, наличие в языке однородных типов,
большее соответствие формы и содержания, слов и мыслей
осуществляется не в результате стремления к заранее намеченной цели,
а только для облегчения процесса речи, как простое
подсознательное мнемотехническое средство, как стремление к устранению
излишней работы. Таким образом, здесь действуют простые
эгоистические и альтруистические побуждения, стремление к об-
196
легчению, с одной стороны, умственного развития индивидуума,
а с другой — общественной жизни. А если при этом язык
частично приближается к указанному Крушевским идеалу, то это
лишь непроизвольное, случайное явление и с подлинной причиной
изменений ничего общего не имеет. Постоянное стремление к
соответствию мира слов миру мыслей, представляющее главную
задачу языкового «призвания», напоминает «горсть предначертаний,
брошенных сверху народам». Это может выглядеть очень красиво
в поэзии, но совсем не к лицу позитивному исследователю, каким
был и старался быть Крушевский.
И какое при этом разительное противоречие! В параграфе 97
на стр. 140 Крушевский выступает как решительный враг
телеологии и не хочет допустить, чтобы человек, — существо,
обладающее способностью соединения представлений, — уподоблял
отдельные слова определенному образцу или типу и связывал
их, таким образом, по значению с целой семьей других слов
для облегчения себе работы мысли, работы психической.
Следовательно, здесь язык только понятие, только нечто вроде «духа
земли» или «духа времени» и стремится постоянно и непоколебимо
к гармонии между миром слов и миром мысли.
В точных науках мы привыкли к законам, основанным на
точной функциональной связи двух величин или двух понятий,
двух идей. Крушевский хотел своими законами сделать
лингвистику точной наукой. Позволю себе утверждать, что и без
законов Крушевского лингвистика находится на пути к точности.
А эти законы не могут придать ей точности, потому что вовсе
законами не являются и быть ими не могут. Крушевский не только
не открыл законов столь точных, столь неизменных, какими
являются законы физики или химии (стр. 60), но и вообще не
открыл никаких законов в языке. То, что он преподносит в
качестве закона, является либо необходимым условием всякой
научной работы над определенным предметом, либо лишено точно
определенного содержания.
Из этого нельзя еще сформулировать обвинительный акт,
потому что открытие законов относится к наиболее трудным
задачам науки. А самообольщение в отношении
значительности своих мыслей свойственно подавляющему большинству
ученых.
Крушевский доказал, что то, что называлось законом,
законом никогда не было; и хотя ему самому не удалось получить
существенных законов, однако он прокладывал дорогу к их
открытию другим. Его критическая работа и его попытка создать взамен
что-то позитивное навсегда останутся его заслугой.
Мы также должны признать, что и обобщения Крушевского,
окрещенные им «законами», небесполезны для науки. На эти
аксиомы, на эти постулаты, на подобный способ формулирования
частных законов нужно было обратить внимание, нужно было
197
об этом напомнить. Крушевский именно это и сделал, положив
в основу своей книги целостный философский взгляд на языковые
явления.
Мое суждение об «Очерке» Крушевского может показаться
слишком острым, слишком беспощадным, но его нужно оценивать,
соотнося с претензиями автора. Если бы автор поставил перед
собой более скромную задачу и не считал бы себя предвестником
новой лингвистической эры, то и суд критики был бы несравненно
мягче.
¦ ¦ ¦
10. Желая сделать свой труд доступным европейским ученым,
Крушевский перевел его с некоторыми сокращениями на немецкий
язык, дав ему значительно более скромный, но все-таки еще
слишком претенциозный титул «Prinzipien der Sprachentwicklung»,
я прислал его Ф. Техмеру для опубликования в «Internationale
Zeitschrift fur allgemeine Sprachwissenschaft».
В первом томе A884) было напечатано вступление (Einleitung),
а также содержание всех разделов (Vorlaufiger Ueberblick uber
die Ergebnisse), во втором томе A885) разделы 1 и 2 (§ 1—8),
в третьем томе A886) разделы 3, 4, 5 и 6 (§ 9—55), в пятом томе
A889, 1890) разделы 7-10 (§ 56—105) 42.
Конечно, к этому немецкому переводу должны быть отнесены
те же критические замечания, что и к русскому оригиналу.
11. Свою научно-литературную деятельность Крушевский
завершил работой на польском языке «Przyczynek do historyi
pierwotnych samogtosek dlugich», напечатанной в «Pracach filo-
logicznych» A,91—101) и представляющей собой изложение
труда Г. Остгофа «Die Tiefstufe im indogermanischen Voca-
lismus».
После вступительных замечаний общего характера Крушевский
дает краткое понятие о существе исследований Остгофа,
результаты которых, по моему мнению, еще недостаточно убедительны.
В конце этой статьи Крушевский прилагает интересный
славянский материл (стр. 97—101).
Еще раз бросим взгляд на всю научную деятельность
Крушевского в области языкознания, или лингвистики.
В Казань Крушевский прибыл в 1878 г. с довольно узкими
я неточными, хаотическими и недостаточно между собой
связанными лингвистическими знаниями. Зато его силой было
42 По желанию покойного Техмера я взялся за корректуру этой очень
ценимой им работы Крушевского (с третьего тома).
198
«философское образование. Данные логики и английской психологии
он основательно переработал и усвоил на пользу своей богато
одаренной умственной организации. А с такими средствами можно
соблазниться на серьезные дела и с легкостью прийти к переднему краю
любой науки, занимающейся исследованием человека. Как в
Варшаве, благодаря влиянию профессора Троицкого и
самостоятельному изучению философии, Крушевский достиг ясного взгляда
на основные философские проблемы, так и в Казани, благодаря
встреченному там руководству, а также умелому чтению лучших
лингвистических трудов и рассуждений, он за короткое время
образовался в этой отрасли знания столь всесторонне и столь
основательно, что вскоре мог опереться на собственные силы
и занять место в ряду самостоятельных исследователей
человеческой речи.
Однако, если отличная философская подготовленность
облегчала Крушевскому быстрое проникновение в суть дела и
быстрое усваивание общих данных языкознания, а также
замечательную формулировку высказанных мыслей, то та же
философская подготовленность при врожденной склонности интеллекта
Крушевского к обобщениям вызывала иногда слишком быстрые
преждевременные обобщения без достаточного фактического
основания. Если дли Крушевского, при силе его ума и при богатстве
«го идей, это не было еще слишком опасным, то во всяком случае
на его окружении, на некоторых молодых казанских ученых,
занимавшихся тогда лингвистикой, это должно было отозваться
неблагоприятно и даже вредно. По меньшей мере на некоторое
время это отвлекло их от кропотливых, но фактических
исследований, маня к легкому, требующему небольшой работы
производству бесплодных обобщений разного калибра. Но за эти грехи
других Крушевский ответственным быть не может.
В течение нескольких лет своей научной деятельности
Крушевский не проложил никакого нового направления в науке (при
столь коротком времени для этого нужна была бы либо необычайно
счастливая случайность, или же необычно гениальная голова),
не высказал новых истин, но сумел известным уже истинам
придать ясную и логическую форму. Частично под влиянием
научного руководства в Казани, а главным образом благодаря
свойственной ему трезвости ума он остановился на более редких и не
пользовавшихся тогда особо большой популярностью
направлениях и научных стремлениях.
Так, он считал намного более важным исследовать новые
языки, доступные нашим наблюдениям, чем описывать языки, ныне
уже не существующие и сохранившиеся только в письменных
памятниках. Хотя подобный взгляд очень долго в глазах
большинства ученых казался диким, однако он вовсе не является новым.
Одним из его решительных приверженцев был еще Лейбниц,
как видно из его высказывания, взятого Крушевским^как девиз
199
(motto) «Очерка науки о языке»43. Этот же крен к
преимущественному исследованию новых языков господствовал тогда в Казани.
Так как я имел дело главным образом с русскими, я стремился
направить их ум так, "чтобы они задумывались над их родным
языком, доступным им со всех сторон, и не могу сказать, чтобы
это всестороннее исследование языка совсем ясного, языка,
представляющего комплекс живых фонетических и технических фактову
не привлекало бы новых адептов к нашей науке. Крушевский
также упражнял свою наблюдательность под моим руководством
главным образом на русском языке; кроме этого, он старался
затем так же всесторонне познакомиться с французским языком.
Мне кажется, что именно это помогло ему выработать в себе
взгляд на природу языка.
В языке каждого племени и времени Крушевский очень строго
различал результаты работы разных периодов развития, разные
наслоения в фонетическом и формальном составе языка. Это —
применение категории времени, применение хронологии в том
виде, как это вообще делают науки естественные и общественные —
геология, биология (зоология с ботаникой), антропология и т. д.
Крушевский сам по себе правильно понимал «развитие»; кроме
того, в применении к лингвистике он постоянно слышал об этом
в Казани, потому что понятие развития всегда было там основой
лекций в области общего языкознания и сравнительной
грамматики.
Некоторые важные лингвистические понятия Крушевский
сформулировал очень удачно и дал им новые названия. Сюда
прежде всего относятся «морфологическая ассимиляция» и
«морфологическая абсорбция» (см. выше стр. 156, 158 и след.).
Вероятно, более точному объяснению Крушевским языковых
явлений мешало убеждение, что язык состоит из двух в своей
основе разных стихий, что он сложен из двух сторон, что он
является соединением двух рядов явлений. «Язык представляет
собою нечто, занимающее в природе совершенно особое место:
соединение явлений физиологическо-акустических, управляемых
физическими законами, с явлениями подсознательно-психическимиг
которые управляются законами совершенно другого рода»44.
От этого «дуализма» он не отступил до конца, потому что
невозможно за столь короткое время основательно переменить свои
научные убеждения. Но понятие дуализма в языке укоренилось
у ученых так глубоко, до мозга костей, что никто не может быть
за него лично ответственным. Со временем, конечно, нужно будет
согласиться, что язык — явление насквозь, однородно психично-
48 «Das Studium der Sprachen darf keineswegs von anderen Grundsatzei*
geleitet werden, als die Studien der Wissenschaften iiberhaupt. Warum mit
dem Unbekarmten statt mit dem Bekannten anfangen? Wir halten uns doch
an die Vernunft, wenn wir mit.dem Studium der neueren Spraehen anheben».
44 «К вопросу о гуне», стр. 5; «Ueber die Lautabwechslmig^ стр. 6.
200
общественное. Но пока этот монистический взгляд окончательна
не победит, работы на основе дуализма не перестанут быть
ценным приобретением для науки.
В связи с дуалистическим взглядом находится тезис Крушев-
ского о том, что языкознание является естественной наукой
в отличие от исторических наук (см. выше, стр. 168), что могло
быть только результатом рассматривания человеческой речи
в оторванности от человека, а также без учета социальной или
общественной связи говорящих людей.
Обычно в подобных случаях принято кратко разделываться
с покойным. Это очень правильно, потому что слишком
настойчивое обращение к чужим могилам парализует свободу движений
и плодотворное продвижение вперед. Отступления от этого обычая
случаются разве только в исключительных случаях.
Следовательно, каждого удивит столь обширное посмертное
воспоминание о человеке, который к перворазрядным звездам
науки не принадлежал и никаких переворотов не совершал.
Пусть автора этого воспоминания оправдает его неспособность
кратко и связно представлять дело, а кроме того, его личное
отношение к умершему. С объективной стороны редакция «Ргас
filologicznych» может оправдаться замечанием, что поскольку
она не дала сразу после смерти короткого некролога этого
поистине необычайного лингвиста, то сейчас она считает своим
долгом дать более подробную картину его жизни и научной
деятельности.
Что же касается меня, то таким способом я хотел отдать дань
человеку, к которому я питал по-настоящему дружеские
чувства. А так как я враг лести по отноптению к мертвым, враг
принципа «de mortuis aut bene, aut nihil» и придерживаюсь
противоположного мнения, «de mortuis aut verum, aut nihil», следовательно,,
я и дал критику трудов Крушевского совершенно так, как
я бы это сделал при жизни покойного. Строго придерживаясь
правды, говоря прямо, я оказал действительную почесть человеку,
который тоже всегда стремился к правде.
Если этот человек в своем стремлении к правде и не сделал
настоящих открытий, если он не создал новых бесспорных
комбинаций понятий, то не надо забывать, что он стремился к этому
и желал это сделать на научной основе, a «in magnis voluissesat est».
Если он остановился в начале пути, вина не его — это вина
его слабого организма и враждебных обстоятельств. Я уверен,
что если бы он жил дольше и был бы в добром здоровье, если
бы у него было достаточно времени и он не потерял бы желания
заниматься лингвистикой, он сделал бы в ней очень много. Ум,
вооруженный столь основательным философским образованием,
201
С таким стремлением к углублению в суть вещей, к систематизации,
должен был бы, конечно, создать что-то прочное и основательное.
А так как у него была отвага отбрасывать ненужные детали,
он никогда не завязнул бы в мелочах, охватывая всегда
обобщающим взглядом целые области фактов, подмечая в них общность
и путеводные идеи.
Все это было бы, если бы, если бы и если бы. . . Но то, что
случилось, заставляет нас оплакивать еще один случай
преждевременного истощения сил, суливших блестящие надежды. Это
больно, но неизбежно.
Неприятна и удручающа роль человека, рассказывающего
о жизни и работах покойного над его свежей могилой, роль, которая
уже не один раз была моим уделом. Еще недавно в своих
воспоминаниях я был спутником тени другого труженика науки, Юшкевича.
Пусть последний раз мне выпадает необходимость выполнить
эту грустную обязанность4б.
46 Самые лучшие, ибо наиболее правдивые и сердечные посмертные
воспоминания о Крушевском написал, насколько я знаю, его коллега и одив
из моих бывших учеников, доцент (ныне ординарный профессор) Казанского
университета, Василий Богородицкий, в казанской газете «Волжский
вестник», 1887, № 288, 4/16 ноября.
Один из друзей покойного и его семьи, наблюдавший за его страданиями
и многолетней борьбой со смертью, поместил о нем продиктованную
искренним сочувствием посмертную заметку в № 47 петербургского «Края» («Kraj»)
-от 20 ноября/2 декабря 1887 г.
В журнале «Русский филологический вестник», издаваемом под
редакцией А. И. Смирнова, Варшава, 1888, XIX, г. L. К. (Л. К.) (Леонард Кол-
мачевский, см. выше, стр. 149), напечатал почти совершенно верную внешне
биографию Крушевского, довольно удачно характеризуя его научную
деятельность. Жаль, что, подсознательно или же нарочно желая придать другой
оттенок отношению покойного к близким ему в научном отношении людям,
уважаемый господин L. К. вплел в свою статью несколько фальшивых
деталей.
Наконец, вот образец того, что писали некоторые варшавские газеты:
«В Казани недавно умер профессор университета, Николай Крушев-
ский. Родился в Варшаве (!) в 1840 году (!), учился в местных школах (!).
Завершив высшее образование, уезжал на некоторое время за границу (!)
учиться в области языкознания. Работал над санскритом (?) и фонетикой (?).
Некоторое время (?) был доцентом (N3) в Казани и сотрудником (?) «Gonca
russkiego» (!?). Несколько работ напечатано в Варшаве (N3). Здешние
газеты (!?) поместили несколько его критических статей (!?)». («Kurjer war-
szawski», 30 listopada 1887, № 331).
Что слово, то ложь! Не лучше ли было ограничиться молчанием или,
<в лучшем случае, несколькими начальными словами, до первой точки?
Дерит, июнь—июль 1888 г.
О ЗАДАЧАХ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
Задача моя намного труднее, чем у других докладчиков.
Я уже не говорю об отсутствии времени, не дающем мне
возможности подготовить доклад так, как мне хотелось бы и как этого
требует важность предмета. Непопулярность самой науки,
относящейся к наименее интересующим образованное общество,
тоже ставит меня в очень невыгодное положение. Недооценка
этой науки нашла выражение, между прочим, в косвенно
переданном мне мнении, будто бы лингвист может читать лишь о том,
где нужно ставить точку над i.
Может быть, действительно, существуют лингвисты с таким
богатым запасом знаний, так же как могут существовать
естественники и медики, которые в состоянии только объяснить
искусство стрижки овец и доения коров. Так же, как
естественные науки не ограничиваются лишь подобным искусством, так
и лингвистика не заключается только в умении ставить точки
и черточки над буквами. И хотя я имею право считать себя лишь
одним из рядовых представителей языкознания, или лингвистики,
все-таки я могу сделать намного больше, чем только давать кал-
лиграфическо-орфографические рецепты.
Главным образом из-за подобных суждений о предмете
занятий лингвистов я и решил сказать вначале несколько слов
о целях и задачах языкознания вообще, а в дальнейшем, для более
подробного представления о характере нашей науки, —
объяснить, вследствие каких причин язык изменяется.
Распространению и упрочению среди публики мнений,
подобных вышеприведенному, очень способствует позиция, которую
занимает в школе одна из частей языкознания — грамматика.
Она ограничивается обычно мелкими практическими правилами
и утверждает, что ее задача — научить правильно говорит!
и читать на определенном языке. Правда, это не то, что «ставить
точки над i», но, во всяком случае, — очень скромная
практическая цель.
Прежде всего я должен предупредить против очень
распространенного смешивания языкознания, или лингвистики, с филологией.
Филология — так, как она развилась исторически и как
обычно ее преподносят ее представители, — является собранием
203
знаний, сведений о разных подробностях, но не наукой, не знанием
в точном значении зтого слова, в то время как языкознание —
монолитная, строго определенная наука. Цель филологии —
повторить и воссоздать в воображении жизнь определенного
племени во всех ее проявлениях.
Первое место в филологии занимает так называемая филология
классическая, целью которой является всестороннее познание
двух наиболее знаменитых народов европейской древности —
греков и римлян. Заслуги этой филологии, порожденной
гуманизмом эпохи Возрождения, в деле просвещения европейских
народов неизмеримы. Древние греки и римляне, прежде всего
греки, были на целую голову выше фанатичного и тупого
средневековья.
Таким образом, знакомство у самых истоков с древней жизнью,
с древней литературой, с древними «мыслителями должно было
подобно молнии встряхнуть монашеские умы, освободить их от
пеленок схоластики и привить широкие, свойственные тем
временам взгляды.
Эта филология, филология классическая, существовала
непрерывно и сейчас она еще процветает и ревностно
культивируется. Но ее цивилизующая роль уже окончена. Карикатура на
классическую филологию, искусственно прививаемая в
гимназиях, может только принести вред молодым умам. А как наука,
филология должна возродиться и расширить свои горизонты,
иначе она будет лишь остатком древности, совсем не
гармонирующим с современными научными течениями.
Наряду с классической филологией в Европе образовались
в новое время и другие филологии: индийская филология,
семитская филология, китайская филология, филология германская,
романская, славянская и так далее, которые являются частично
искаженной копией филологии классической. Естественно, что
некоторые из этих филологии, как например индийская,
семитская, китайская и т. д., появились в Европе только в новое время,
в то время как у себя на родине, на родине народов, являющихся
предметом их исследования, они расцвели уже очень давно;
например, китайская и индийская несравненно раньше, чем
дитя Европы — филология классическая.
В более точном значении можно говорить, например, о
польской филологии как о всестороннем исследовании польского
общества и имеющего собственную письменность польского
народа.
Филология независимо от того, какой народ или племя
является предметом ее исследования, соединяет в себе отдельные
сведения из области разных наук, занимающихся исследованием
человеческого общества. Это своего рода энциклопедия, в которой
есть место для истории общих понятий, или истории философии;
дли истории литературного творчества и умственного движения,
204
или истории литературы; для истории общества и социально-
политической борьбы, т. е. для так называемой всеобщей истории
(вместе с социологией); для истории правовой организации,
для истории законов быта и законодательства; для истории
обычаев и нравов, для этнологии; для истории верований, или
мифологии; для истории языка, или грамматики в широком значении
этого слова, иначе говоря — для языкознания.
Своим происхождением языкознание повсюду обязано
филологам, которые вначале стали заниматься языком для своих целей,
рассматривая его только как средство познания других сторон
умственной жизни данного народа; но в дальнейшем исследование
языка, независимо от других целей, пришлось им по вкусу,
и они создали науку грамматику. Так было в Индии, так было
и у арабов, так же было, наконец, и в Европе. Вследствие этого
языкознание долгое время носило на себе, а отчасти носит даже
и сейчас клеймо своего филологического происхождения. Отсюда
особый характер филологического языкознания, заключающийся
в извращенном, неестественном научном методе исследования.
Естествоиспытатель, начинающий свои исследования с
исчезнувших и сохранившихся лишь в обломках форм, а в дальнейшем
переходящий к познанию мира, доступного для чувств, немыслим
сегодня. В языкознании же это направление до сих пор доминирует.
От старого к новому, от недоступного к доступному, от
литературы, от памятников языка к самому языку, от букв к звукам —
таков обычный порядок исследования у большинства лингвистов.
История языка вырождается в историю памятников или даже
в хронологию работ о языке, в эрудицию, в библиографию
рассуждений, в знание книг. Отсюда пренебрежение к окружающему
миру, «linguae vulgares», аристократизм в отношении к фактам.
Язык спрашивают: Кто его породил? Может ли он гордиться
древностью письменных документов? Может ли он исчислить
свою историю несколькими десятками поколений,
употреблявшими его для литературных целей? Только язык, который может
таким путем удостоверить свою знатность, достоин
исследования учеными мужами. Отсюда переоценка важности санскрита
для исследования других языков, стоящих на следующей ступени
развития, переоценка латинского и древнегреческого, готского,
старославянского при исследовании более поздних стадий
языкового развития в этой же семье. Между тем несравненно более
важнее исследовать новые языки, доступные дл~я нас во всех
отношениях. Это мое высказывание, может быть, покажется
странным. Но естествоиспытатель сразу меня поймет. Для
палеонтологии необходимо прежде всего изучение зоологии, ботаники
и т. д., а не наоборот.
Как показывает самое название, языкознание является
познаванием и научным исследованием языка, или человеческой
речи во всем ее разнообразии.
205
Как и все другие ряды явлений, языковые явления также
кажутся на первый взгляд хаосом, беспорядком, путаницей.
Человеческий разум обладает врожденной способностью освещать
этот предполагаемый хаос и находить в нем благоустройство,
порядок, систематичность, причинные связи. Языкозпание
представляет собой направленную деятельность человеческого разума,
упорядочивающего языковые явления.
Каждый, самый обыкновенный, научно совершенно не
подготовленный человеческий ум бессознательно, а частично и
сознательно выполняет подготовительные действия. Каждый
человеческий ум систематизирует, обобщает, ищет причину. Что касается
языка, то каждый отличает прежде всего себя от других, свок>
речь от речи других людей; каждый отличает свой родной язык
от других языков, если только у него была возможность их
слышать, каждый отличает предложения, содержащие мысль, от того>
что не является предложением; каждый выделяет отдельные слова
со свойственным им значением в противоположность тому, что
не является словом. Никому не чужда разница между значением,,
так сказать, внутренним содержанием, и соединением звуков,,
служащим для передачи этого значения. Может быть, не каждый
отдает себе отчет в этом, не каждый в состоянии выразить этог
сформулировать; но не подлежит ни малейшему сомнению, что
каждому нормальному человеку свойственно это понимание,
хотя бы только в виде подсознательной дремоты. Наука
языкознания не вводит тут абсолютно ничего нового;* она только
совершенствует и очищает мышление, освобождает его от
балласта случайности, а совокупность колеблющихся
представлений заменяет цепью сознательных, точно определенных
понятий.
Языкознание занимается исследованием языка, или
человеческой речи во всем ее разнообразии. Но если мы обратим внимание
на то обстоятельство, что племенных и народных языков может
быть несколько тысяч, а человеческой жизни, даже при самых
больших способностях, хватает на познание только маленькой
частицы этой массы, то окажется, что лингвистика как
законченное целое есть и останется всегда лишь недостижимым идеалом.
Никакая книга не может, представить целой системы языкознания.
Никакая человеческая голова не в состоянии объять всю массу
относящихся сюда фактов. Каждый из исследователей языка
держит в своей голове только отрывок, только небольшой
обломок целого, который дает ему возможность дойти до общего
взгляда на целое и создать себе менее или более точную картину
языковой жизни вообще.
Тут невольно напрашивается сравнение с кристаллом как
идеальной математической формой и теми осколками кристаллов,
которые мы встречаем в действительности. Как по куску кристалла
разум минералога воспроизводит картину целого, так по частице
206
усвоенного знания мы можем воссоздать понятие об однородном
целом, которому эта частица принадлежит.
Присмотримся теперь к богатству проблем, разрешение
которых является задачей языкознания. Деление этих проблем, или их
классификацию, мы можем произвести с различных позиций в
зависимости от того, с какой стороны взглянем на язык.
I
Так, например, мы различаем индивидуум в
противоположность племени, народу: и таким образом мы имеем язык
индивидуальный в отличие от языка племени или народа, развитие
индивидуально-языковое в отличие от истории языка целого племени
или народа.
Индивидуально-языковое развитие может быть нормальным
развитием, от младенчества до настоящей речи у ребенка, а в
дальнейшем от речи детского возраста до поздней старости данного
индивидуума, или же развитием анормальным, языковым
вырождением.
Индивидуальное является одновременно и общим,
общечеловеческим. Простейшие' элементы индивидуального развития
повторяются у всех людей. Таким образом, затронутые здесь
эмбриология и патология языка представляют собой часть общего
языкознания в отличие от исследования отдельных языков или же
языковых семей.
Рядом с исследованием индивидуального языка надо поставить
исследование племенных и национальных языков, т. е. языков,
носящих название племени или народа и отличающих одно племя
или народ от другого, как например язык польский, чешский,
сербский, русский, малороссийский и т. д.; немецкий, датский
и т. д.; французский, итальянский и т. д.; литовский, латышский,
эстонский, венгерский и т. д. — это все названия племенных
или национальных языков.
Возникает вопрос, можем ли мы говорить о развитии
подобного рода племенных языков.
Чтобы развитие можно было действительно считать развитием,
оно должно непрерывно продолжаться. Таково развитие клеток
в организме, развитие отдельных частей организма растений
и животных, развитие семени в растение и т. д. Везде мы
встречаем постоянную, неизменяемую основу и постепенное,
непрерывное изменение свойств и способностей.
Существуют разные виды развития. Самой простейшей его
формой является цельное развитие самого индивидуума. В
применении к животному или человеку это будет развитие от зародыш-
ного, или эмбрионального, состояния через все стадии жизни
данного индивидуума — развитие как в физическом, так и
умственном отношении. "
207
Более сложной формой является периодическое развитие
от индивидуума к индивидууму. Сюда прежде всего относится
процесс размножения живых существ. Яйцо перерождается и
превращается в животное, в живое существо; это живое существо
развивается индивидуально, но наряду с этим часть его
перерождается в яйцо, которое в свою очередь может опять дать
начало новому живому существу, и так далее бесконечно. Так же
семя развивается в растение, часть растения в семя, а семя снова
в растение и т. д.
Это беспрерывное периодическое развитие может осложниться
преобразованиями, или метаморфозами, которым подвергается
особь в течение своего индивидуального существования. Так,
например, из яйца бабочки рождается не бабочка, а гусеница,
из нее — куколка, и только из куколки — бабочка, которая
опять кладет яички, в дальнейшем подвергающиеся тем же самым
преобразованиям. Подобная форма развития довольно часта
в животном и растительном мире.
Все это относится к развитию целых организмов. Так же
непрерывно развиваются различные особенности, свойства и т. д.,
например свойства нервной системы, свойства мускулов и т. п.
Что касается языка, то о развитии языковых особенностей
можно говорить только у индивидуума. В отношении
племенного языка об этом речи быть не может. Сначала исключаем
из исследования языка племени все развитие индивидуальных
языков до того, как ребенок овладевает данным языком во всей
его полноте. Разве может быть непрерывность развития в языковом
общении разных индивидуумов? Каждый индивидуум начинает
развитие собственного языка снова, наследуя, может быть, от
предков только разную степень языковых способностей вообще.
Посредством внешних чувств и в особенности голоса индивидуум
побуждается окружающими его индивидуумами к разговору
и сам потом воздействует на других речью. Непосредственного
пути, непосредственного моста от источника языковых
представлений одного индивидуума к источнику представлений другого
нет и быть не может. Существует только косвенный путь, путь
звуковых символов и вообще чувственных, психических связей —
так называемой ассоциации, или соединения представлений.
В языковом отношении индивидуум может развиваться только
в обществе, но язык как общественное явление развития не имеет
и иметь не может. Он может иметь только историю.
История — это последовательность однородных, но разных
явлений, связанных между собой причинностью не
непосредственной, а только опосредствованной. Такую последовательность
явлений находим, например, в геологии: о том, какое значение
имеет понятие истории в геологии, мы узнаем, наверно, из докла-
дов о прошлом и будущем земли *.
1 Эти доклады были прочитаны С. ТугуттомЗA5)и 10 B2^ апреля 1888 г.
208
Подобного рода последовательность мы видим и в языке.
Таким образом, язык племени, национальный язык, язык как
общественное явление может иметь только историю, но не
развитие.
Такова одна из задач языкознания, касающаяся различия
между индивидом и человеческим обществом.
II
Вторую задачу языкознания мы получим, если обратим
внимание на начало языка, или на его образование у всего вида, у всего
человеческого рода в противоположность уже сложившемуся,
готовому языку.
Для индивидуума начало речи является началом его
языкового развития, для целого же человеческого рода начало языка
является началом его истории.
При постепенном развитии от низших, дочеловеческих видов
человек с точки зрения языка стал человеком лишь тогда, когда
развил у себя язык, или речь, в их современном виде.
Совершенно ли лишены животные сцособности речи?
Тщательные исследования показали, что у многих животпых мы встречаем,
как будто зародыши языка. Так, например, кошки, кормящие
и опекающие своих детенышей, употребляют до десяти видов
модуляций голоса для выражения то угрозы, то ласки, то
поощрения, то привлечения к себе и т. д. Также и у наиболее близких
к человеку видов, т. е. у обезьян, замечены зародыши языка.
Такими обезьянами являются, по-видимому, орангутанг, обезьяна
ревун (Briillaffe) и т. д. Как разнообразен язык птиц, в особенности
домашних, известно каждому, кто имел возможность их
наблюдать. Во всяком случае, нельзя отрицать того, что некоторые виды
животных пользуются модуляцией голоса как средством для
взаимного понимания. Однако это все же не человеческий язык,
не язык, состоящий из множества случайных символов,
связанных самым различным образом. Язык животных имеет характер
необходимости, непосредственности и неизменности, т. е. черты,
прямо противоположные сущности человеческого языка. Таков
по крайней мере язык известных нам домашних птиц и животных.
Я не знаю, как обстоит дело с началом языка у орангутанга, так
как у меня не было возможности ни исследовать его, ни прочесть
какое-либо научное исследование об этом предмете.
С другой стороны, существуют, очевидно, человеческие
племена, язык которых находится лишь в зародышевом состоянии
и его совсем нельзя рассматривать как человеческий язык в
полном смысле этого слова; следовательно, в этом отношении
подобные племена находятся посередине между животным и человеком
Учитывая, что структура языков разных групп принципиально
разная и нельзя ни в коем случае сводить ее к общему знамена-
14 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр.. том I 209
телю, т. е. выводить из какого-то древнего общего, одинакового*
состояния, взвесив далее то, что некоторые человеческие племена
только создают себе язык, в то время как другие в этом отношении
прошли многие стадии развития и исчисляют, вероятно, свою
языковую жизнь сотнями тысяч лет, — учитывая все это, мы
должны окончательно прийти к выводу о том, что предание, или
миф, о происхождении всех людей от одной пары не может быть
фактом науки.
Так же следует отказаться от предположения об' образовании
целого человеческого рода в какой-нибудь местности от одного
стада животных низшего вида, Человек, как существо
общественное и наделенное языком, образовался в разных местах и в разное
время, он образовывался много раз, независимо один от другого,
из разных групп или стад, низшего вида антропоидов.
В связи с проблемой происхождения языка сам собой
напрашивается вопрос: почему средством языкового понимания друг
друга служит обычно то, что действует только на чувство слуха,
т. е. голос? Почему другие органы чувств не принимают в этом
участия?
Естественно, что об органах обоняния и вкуса здесь не может
быть речи. Можно, правда, выразить обожание и любовь к кому-
нибудь, если окропить его благовониями и курить ему фимиам:
правда, «природа нередко говорит с нами посредством вкуса
и обоняния», предостерегая нас, например, об опасности. Но не
слишком ли далеко мы бы зашли в разного вида взаимопонимании,
если бы пользовались для этого нервными окончаниями,
рассеянными по слизистой оболочке носа и поверхности языка?
Осязание действует через непосредственное соприкосновение
на минимальном расстоянии. Можно выразить свои чувства и
намерения, если ущипнуть, толкнуть ногой, пихнуть в бок,
погладить, поцеловать, но все это слишком ограниченная область, чтобы
она могла стать материалом для языкового взаимопонимания.
Таким образом, остаются только зрение и слух, как чувства,
действующие на расстоянии и дающие самое большое
разнообразие впечатлений. Только глаз и ухо могут соперничать друг с
другом в использовании для потребностей языка. Доказательством
того, что наряду с акустическим языком, действующим на слух,
может существовать также и оптический язык, действующий на
глаз, является высоко и разнообразно развитая мимика у
некоторых народов, например у индейцев Северной Америки, затем
мимика при необходимости взаимопонимания у глухонемых и,
наконец, письмо, представляющее собою ряд оптических
символов, связанных между собою или непосредственно (как в
китайском письме), или же опосредствованно (через звук как
связующее звено) с рядом соответствующих значений.
Мы также имеем право предполагать, что при
первоначальном состоянии человеческой речи постоянно и одновременно-
210
действовали оба эти чувства человека, т. е. зрение и слух; голосу
помогала живая мимика, что и сейчас часто еще встречается как
племенная черта или же как индивидуальная особенность.
Почему же всетаки позднее был избран голос, а движения,
воспринимаемые глазом, оставлены в стороне? Почему для языкового
взаимопонимания ограничились акустическим средством,
отказавшись от средства оптического?
Ответ на это кажется мне довольно простым. Голос можно
слышать в темноте, голос можно слышать-через непрозрачную пре-
гРаДУ или стоя спиной к говорящему; голос можно слышать и на
таком расстоянии, на каком только исключительно острый глаз
был бы в состоянии разобрать мимические движения даже при
самом хорошем освещении. Световые волны идут по прямой,
волны же звуковые описывают круги и движутся во всех трех
измерениях.
Воздух как вибрирующая акустическая среда окружает чело^
века везде и всегда, свет же не всегда и не везде. Это и есть
причина, из-за которой мы говорим голосом, а не гримасами лица
и движениями пальцев, причина, по которой мимика, некогда
сопровождавшая речь, постепенно исчезала и была доведена до
очень скромных размеров.
В заключение этого раздела о началах языка я разрешу себе
заметить, что люди могли начать говорить только тогда, когда,
перестав ходить на четвереньках, они начали держаться на двух
ногах, с поднятой вверх головой, с выпрямленной шеей, с
кольцами гортани и дыхательного горла, лежащими один над другим,
а не расположенными один возле другого. Насколько стояние на
двух ногах помогло механизму речи, лучше всего доказывают
птицы, которые могут научиться подражать человеческой речи,
в то время как для более развитых четвероногих это совершенно
недоступно. Ребенок может начать действовать органами речи,
как это делают взрослые, только тогда, когда он ходит, или, по
крайней мере, уже держится прямо. Попробуем встать на
четвереньки и попытаемся говорить; мы увидим, что это будет намного
труднее, чем тогда, когда мы стоим прямо на двух ногах.
III
Перехожу сейчас к задачам языкознания, возникающим при
исследовании существующих, уже готовых племенных или
национальных языков.
Язык племенной или национальный как целое, как собрание
всего, что ему принадлежит, что к нему относится, существует
только в идеале. Понятие определенного языка и его
реализация идут не совсем параллельно. Возможно, например, что все
относящееся к понятию польского языка никогда не было
14* 211
реализовано, никогда не было запечатлено. Здесь мы опять можем
прибегнуть к сравнению с кристаллом.
То, что из родного языка помещает в своей голове тот или иной
поляк, является лишь частицей целого, подобно тому как
кристаллы, встречающиеся в действительности, являются только
частицами кристаллов идеальных.
Какие же стороны этого языка-идеала, этой полной и
законченной картины рассматривает грамматика, потому что именно
о грамматике я сейчас • думаю?
Основной частью этого идеального образа племенного языка
могут быть только средние случайные соединения языков
индивидуумов, принадлежащих к данному племени.
В языке каждой особи мы различаем сторону внутреннюю,
центральную и сторону внешнюю, периферическую, т. е.
различаем духовную, или мозговую, сторону и чувственную сторону,
или область внемозговых нервов; иначе говоря, мы различаем
язык и говорение. Но являются ли эти обе стороны одинаково
равноправными в индивидууме? Нельзя ли свести их к чему-то
единому?
В индивидууме протяженность и развитие могут быть
свойственны только языковым представлениям. Звуки, издаваемые
в определенный момент, и временные действия органов проходят
так же, как и соединения тонов пения и музыки. Развиваться
постепенно может только способность органов, только их навык.
О развитии внешней, звуковой стороны языка при исследовании
индивидуального языка не может быть и речи. Звуки речи и
сопровождающие их движения речевого аппарата могут
существовать, т. е. повторяться, лишь постольку, поскольку они
производят впечатление на нервные центры, на мозг, на душу, если они
оставляют там следы в виде постоянных представлений.
Все, что касается человеческого языка, как языка,
сосредоточивается в мозгу. Без мозга, без души может существовать
говорящая машина, но не человек, мыслящий и общественный, а
мышление и общественность суть необходимые условия реального языка.
Какие же в таком случае стороны этой идеальной картины
племенного языка рассматривает грамматика?
Прежде всего мы должны выделить совокупность движений
речевого аппарата, движений, зависящих от навыка, от привычки
и возможных только в связи с нервным центром, с мозгом. С
другой стороны, эти движения речевого аппарата находятся в тесной
связи с голосом, с акустикой речи.
В противоположность этой внешней стороне мы имеем в языке
внутреннюю (центральную) сторону, сторону психическую, также
тесно связанную с произносительными и слуховыми
представлениями.
Первая сторона составляет фонацию, или говорение, вторая —
церебрацию, или речь вообще.
212
Исследованием внешней стороны языка, или фонации,
занимается фонетика, или наука о звуках, в настоящее время лучше
всего и наиболее тщательно разработанная часть грамматики.
Фонетика занимается исследованием и описанием способов
произношения, описанием природы звуков и движений речевых
органов, определением их связи и зависимости, их образования
и воспроизведения в каждый данный момент их исторического
происхождения. Какие органы или речевые инструменты
принимают участие в произношении разных категорий звуков данного
языка? Где, в каких местах речевого аппарата сосредоточивается
речь? Каково отношение в языке стороны музыкальной и чисто
языковой? Какую роль играет отличие тонов или звуков при
различении значений слов и каким путем дошли до зтого?
Например, разница гласных звуков е и а в gniesc— gniatac;
разница гласных звуков о (или б) и а в dogodzic — dogadzac,
chodzic— chadzac, prosic— upmszac, skracac; разница гласного
звука i и соединения звуков о/ в ptc — po/ic, gruc — gnoic;
разница согласных звуков s (или s) и ch в wlosy — wtoc/гу;
nos — noc/г, kluski — kluc/^y, kalosze — kaloc/г-у и т. п. Как
произносили прежние поколения и как, вероятно, будут
произносить будущие?
Какие действия и движения речевых органов производили
предки и какие звуки они издавали в местах, соответствующих
определенным местам в словах описываемого нами состояния
данного языка? Например, из каких прежних звуков
исторически развились отмеченные здесь согласные звуки s, z, с и
гласные е, о слов sadzic, sen ... наряду с sto, stoma. . ., zelazo,
cztery, mole, piec^e, sierota, wiod^, sen...?
На эти и подобные вопросы должна дать нам ответ фонетика.
Исследованием церебрации данного языка, или центрального
говорения, занимаются остальные части грамматики.
Прежде всего мы должны различать простейшие психично-
языковые элементы в звуковом одеянии (морфемы) и их соединения.
Например,
po-/ol-y-l-i-smy na ' pod-Zodz-e,
lez-y па Mz-k-u. . .
Итак, эта часть грамматики ставит перед собой вопросы:
Какой вид имеют главные, центральные элементы (корни) слов?
Показателями каких внутренних отношений слова они являются
и существуют ли вообще подобные показатели? Какое место они
занимают по отношению к главному элементу? Откуда
исторически происходят подобные значимые частицы слов или элементы?
Часть грамматики, отвечающая на эти и подобные вопросы,
называется морфологией, или наукой о словах и их составных
частях.
213
Она делится:
а) на науку об образовании слов, словообразование;
б) на науку об изменении слов, флексию, которая при
исследовании наших языков состоит, оказывается, из двух главных
разделов — склонения и спряжения.
После морфологии в узком значении зтого слова следует
синтаксис, или наука о предложении как простой единице и как
о единице, состоящей из слов. Здесь мы рассматриваем способ
соединения слов в предложения, исследуем принципы соединения
слов в предложении и т. п.
Все это вместе взятое, морфология в узком значении слова и
синтаксис, составляет морфологию в самом широком понимании.
Наконец, само психическое содержание, представления,
связанные с языком и движущиеся в его формах, но имеющие
независимое бытие, представляют собой предмет исследования
отдельной части грамматики, а именно науки о значении, или
семасиологии. Здесь мы исследуем отражение внешнего и внутреннего
мира в человеческой душе за пределами языковых форм. При
этом напрашиваются также и другие вопросы, а именно: Какие
группы представлений выражает (обозначает) данный язык?
Каковы их связи? Каково их происхождение? Каким образом
совершается изменение значения и т. д.? В качестве примера
относящихся сюда проблем могу назвать постоянно повторяющийся
процесс все большего осмысления значения слов, процесс перехода
от конкретности к абстрактности. Например,
skutek, raz, obowie^zek, pojmowad, Цкас si^, wstyd, wstydzic si^,
нем. Scham; dowcip, w^tpic, badac, l^czyc, bluznic, dusza, duch,
Bog, Zs'k; bies, niebo, wiara, krzywda, cz^sc. . .
IV
Грамматика рассматривает отдельные племенные языки,
анализируя их на фонетические и церебральные элементы. Но в
дальнейшем, в целях общей характеристики языков и классификации
языкового мира, мы можем рассматривать их как неделимое
целое, как единство.
Классификация языков может основываться только на точном
определении их различий и сходства, и прежде всего сходства.
Сходство между языками бывает двоякого рода.
1. Оно может основываться на генеалогическом родстве
народов и племен в языковом отношении.
2. Или же оно является общим сходством состояния и
изменения, совершенно независимо от исторических или
генеалогических связзй.
Генеалогическое родство языков и основанное на нем сходство
может существовать только между языками, представляющими
214
•собой разные видоизменения одного и того же языкового
материала. Так, например, славянские языки родственны и похожи
один на другой, потому что все они являются различными
видоизменениями, или модификацией, одного и того же древнесла-
вянского языкового состояния. На этом же принципе
основывается более отдаленное родство и сходство всех славянских
языков, вместе взятых, с другими языками ариоевропейской, или
индоевропейской (индогерманской), группы, а именно, с
санскритом вместе со всей индийской группой, иранскими (персидско-
бактрийскими) языками, армянским языком, греческими
языками, языками латино-романскими, кельтскими языками,
германскими языками и, наконец, с самыми близкими к славянским
языками балтийскими — литовским и латышским.
Сопоставление и параллельное исследование родственных
языков является предметом так называемой сравнительной
грамматики.
Другого вида классификация языков, классификация
морфологическая, или структурная, основывается на сходстве
языковых состояний и направлении изменений в различных языках
совершепно независимо от их исторических связей, изменений,
являющихся, следовательно, результатом общечеловеческих
условий, результатом свойств, общих всем людям независимо от их
происхождения.
Морфологические классификации, созданные до настоящего
времени, могут быть только очень неточными главным образом
из-за огромного количества совсем еще не исследованных языков.
Одной из популярнейших, хотя, наверно, не наиболее удачных
классификаций, является классификация, делящая весь языковой
мир на три крупные группы, или класса: 1) языков выделяющих,
изолирующих, однослоговых, главным представителем которых
является китайский язык; 2) языков склеивающих,
агглютинативных, приставочных, к которым из более точно изученных
групп относятся языки алтайско-тюркские, венгерский и т. д;
3) и, наконец, языков флективных, к которым принадлежат
семитские языки и только что перечисленные языки ариоевропейские.
Из-за отсутствия времени я не могу объяснить основ этого
деления, но замечу только, что его точность очень сомнительна.
Но если бы даже оно и было самым точным, мы должны
помнить, что состояния языков, которые берутся в основу, вовсе не
постоянные, не вечные, не неизменные, а лишь переходные.
Лучшим доказательством того, как сильно может измениться
«строение языков, является повторяющийся многократно в области
лриоевропейских языков исторический факт перехода
«синтетических» языков, флектирующих, изменяющих внутренность слова,
в аналитические языки с внешними приставками.
Сравним, например, строение латинского языка со
строением хотя бы романских литературных языков (французского,
215
испанского, итальянского), и даже больше, со строением их
видоизменений нового типа (например, с итальянскими, французскими
и т. п. различными говорами или народными наречиями), и тогда
мы сможем понять, в чем заключается это изменение.
В области германских языков таким шагнувшим далеко
вперед литературным языком является английский язык; в области
славянских языков представителем нового типа является
болгарский язык, который отличается от древнего языкового состояния
славян приблизительно так же, как, например, французский
язык отличается от латинского.
Особую группу при классификации языков составляют
смешанные языки, к которым до некоторой степени относятся
подвижной язык «korzennopolski», а также «polska szpracha» дерптских
студентов. В том же ряду стоят такие консолидированные,
определившиеся уже языки, как: еврейско-немецкий говор,
китайско-русский говор в Кяхте и Маймачине или китайско-ангдий-
ский на южном побережье Китая и т. д. На эти языки мы смотрим
свысока, презрительно называя их «жаргонами», но не следует
забывать, что подобные жаргоны иногда вырастают в очень
уважаемые и могучие языки. Достаточно назвать английский язык.
Вообще мы имеем право сомневаться в чистоте очень многих
языков: о том, что почти в каждый язык вошло много чужих
элементов, все знают досконально и без языкознания.
Далее классификация языков вынуждена принимать во
внимание существование особых языков различных сословий,
различных ремесел, дозволенных и недозволенных, ti прежде всего
существование в разных обществах тайных и секретных
наречий, или жаргонов,—преступников, воров, уличных бродяг
и т. д.
Наконец, очевидна необходимость подчеркнуть разницу между
языками в естественном (природном) состоянии и искусственно
выращенными языками, языками литературными, — разницу,
которая находит себе аналогию в мире диких и домашних
животных, в мире диких и культурных растений. Что-то подобное
может произойти в каждой языковой семье. Так, например,,
романская семья сначала дала латынь, а в дальнейшем шесть
наиболее известных литературных языков (французский,
итальянский, испанский, португальский, провансальский, румынский);
я умолчу о разных провинциальных и территориально
ограниченных литературных языках. В германской семье могу назвать
языки немецкий, голландский, датский, шведский, английский и
т. д.; в славянской семье: церковнославянский, русский,
польский, чешский, сербский, хорватский, словенский, болгарский,
малороссийский, словацкий, лужицкий и т. д.
Совершенно отдельную категорию представляет для
исследователя язык «изобретенный», искусственный язык par excellence,
«Volapiik».
Все, о чем мы до сих пор говорили, касалось истории языка,.
т. е. исследования и описания состояния языков и происходящих
в них причинных изменений.
Кроме того, узаконенной стала наука или часть науки,
занимающаяся исследованием факторов, поддерживающих жизнь
языка и вызывающих в нем изменения.
Как я уже раньше отметил, основа языка исключительно
центрально-мозговая. Звуки и их соединения, вообще
чувственная, внешняя, периферическая сторона, взятая сама по себе,
ничего не значит. Доказательством этого является то
обстоятельство, что чужой, неизвестный язык, который мы не понимаем,
несмотря на то, что очень точно различаем его звуки, не
существует для нас как язык.
Дальнейшим доказательством высказанного выше
утверждения можно считать способность некоторых людей произносить
в течение продолжительного времени фонетические выражения и
их соединения, которые они сами не понимают и никто другой
понять не в состоянии2. Разве такое «бессмысленное бормотание»
можно назвать языком?
Так как основа языка является чисто психической, центрально-
мозговой, то, следовательно, языкознание относится к
психологическим наукам. Но так как язык может реализоваться только
в обществе и так как психическое развитие человека вообще
возможно только в общении с другими людьми, следовательно, мы
имеем право сказать, что языкознание — наука психологично-
социологическая. Те же, которые считают язык «организмом» и
относят языкознание к естественным наукам, заблуждаются.
В связи с тем, что в языке действуют и психические, и
общественные факторы, мы должны считать вспомогательными для
языкознания науками главным образом психологию, а затем
социологию как науку об общении людей в обществе, науку об
общественной жизни.
Для должного понимания внешней стороны языка, или
фонации, необходимы некоторые данные из анатомии и физиологии,
а также из акустики.
Физиология в соединении с микроскопической анатомиейг
или гистологией мозга, могла бы помочь понять психическую
суть языка, если бы она могла заменить психологию, если бы она
исследовала и систематизировала мозговые ткани, если бы она
могла показать движения и изменения этих тканей, как
физические, так и химические, сопровождающие процесс речи и язьь
кового мышления. Однако до сих пор, как мне известно, ничего*
не сделано в этой области. Единственным результатом наблюде-
2 Этой «способностью» я сам обладаю в высшей степени.
217
ний естественников является общая локализация языка
(собственно говоря, только двигательной, исполнительной языковой
работы) в человеческом мозге. Таким языковым органом в мозге
людей, работающих главным образом правой рукой, является
третий левый височный узел. Но как бы то ни было, этого
открытия еще мало для того, чтобы заменить психологию в
языкознании анатомией и физиологией.
До сих пор мы рассматривали языкознание как вещь в себе,
оторванную от жизни, не спрашивая, имеет или может ли оно
иметь какое-либо применение. Между тем многие измеряют
ценность науки, и, может быть, до некоторой степени правильно,
возможностью применения ее в практических целях. «Kein Ge-
schaft, kein Vergnugen». Чтобы завоевать уважение в глазах
подавляющего большинства людей, нужно уверить их в своей
практичности и применимости в жизни.
Применение всякой науки может быть двоякого рода: это
может быть применение ее для нужд других наук или же
применение в практической жизни. Так, например, логика находит
применение во всех без исключения науках, хотя ее ощутимая польза
очень невелика. Математика применяется во всех науках,
имеющих дело с какими бы то ни было величинами, применение же ее
в практической жизни имеет более скромные размеры. Физика и
химия находят чисто научное применение прежде всего в
физиологии, применение же их в практической жизнп имеет
первостепенное значение. Применение астрономии в практической жизни
очень ограничено. Зачем, следовательно, исследовать звездные
миры и определять их взаимоотношения? Зачем заниматься также
геологией и исследовать прошлое и будущее земли? Ведь кроме
удовлетворения пустого любопытства мы ничего другого не
получим. Этих сведений мы не можем использовать непосредственно
и превратить в деньги.
Что касается «применения языкознания», то хотя его чисто
научное применение весьма значительно, но его применение
в практической жизни чрезвычайно скромно.
В науке можно с пользой применять языкознание при
исследованиях истории понятий, в психологии, в мифологии и т. п.
Важно также применение языкознания в истории культуры,
для истории правовых понятий и т. д. Так, например, слово
dziedziniec от dziad (предок, старший родственник) в настоящем
своем значении относится к периоду общего владения землей,
в противоположность pola, представлявшему некогда общую
собственность всей общины. Слово gosciniec от gosc (сравни
лат. hostis наряду с hospes) обозначает дорогу, которой прибы-
ззали goscie, то есть чужие люди, иногородние, обычно купцы,
а слово gos-poda (Herberge) — место и жилище, предназначенное
для gosci. Этимологическая связь слов chtop и chJopiec, а тем
более rob (rab, равъ), robota и чешское robe, robamko (dziecko),
русское ребенок, робенок и т. д., а с другой стороны,
употребление слова otrok • (infans) в значении как невольника, так и
ребенка — все это указывает, что правовое положение и детей
я невольников по отношению к главе дома было когда-то более
или менее одинаковое: лак одни, так и другие были лишены
голоса; как одни, так и другие были «младенцами» в семье.
Иностранное происхождение слов szlachta, szlachcic, herb, hra-
bia, ksia,z^, kroJ, cesarz поддерживает исторические выводы
о том,, что зти учреждения и понятия были перенесены в Польшу
из какого-то другого места.
Сущностью подобного применения языкознания является
воспроизведение при помощи языковых сопоставлений состояния
культуры данного народа в те времена, от которых не
сохранились до нас никакие памятники — ни письменные, ни
вещественные (предметные). При помощи данных языка мы узнаем, как жил
данный народ, как одевался, какие у него были жилища, какие
домашние животные, был ли он земледельческим или кочевым
народом, какие знал злаки и растения вообще, какие были у него
семейные отношения, как он был организован в правовом отношении
и т. д., и т. д.
Не последнее значение имеет применение языкознания и для
этногенеза, или науки о происхождении народов, для истории
народов и т. д., хотя здесь почва более шаткая.
Применение языкознания в практической жизни до сих пор
очень скромно. Сюда относится применение его в педагогике,
точнее говоря, в дидактике.
Обозначение наилучших и наиболее соответствующих цели
способов обучения и изучения языка и языков, как языка
«собственного», родного, так и иностранных языков. (Центральное
место занимает изучение своего литературного языка).
В красноречии, или практической риторике, применение
языкознания меньше, потому что оно ограничивается орфоэпией, или
предписаниями о правильном произношении слов, а также
вопросами правильного употребления форм и правильного порядка
слов. Вообще же красноречие основывается на логике и
психологии.
Большую важность имеет применение данных языкознания
лри обучении глухонемых искусству говорить и писать.
Рациональное обучение нормальных людей чтению и письму,
а также основы правописания, или орфографии, должны
опираться на лингвистические исследования; то, что подобное
219
применение языкознания имеет не последнее значение, с этим
согласится, вероятно, каждый читающий и пишущий человек.
Языкознание имеет применение также в практической
политике. Его данные служат одним из средств объективного
определения и теоретического установления национального или
государственного единства. Особенно интересные проблемы представляют
здесь такие политические группы, как, например, Швейцария и
Австрия.
Продолжение национальной традиции, а также возможность
понимания предков и передачи их мыслей потомкам
осуществляется только при помощи национального литературного
языка, а поддержание сохранности и безупречности
литературного языка требует, конечно, знания одной из важных частей
языкознания, т. е. грамматики. Я прошу также обратить
внимание на значение латинского языка для всей Европы, особенно
средневековой, а также на значение итальянского литературного
языка для современной Италии в политическом и
этнографическом отношении.
Грамматический пуризм, или забота о так называемой
«языковой чистоте», если она держится в определенных границах
и не перерождается в манкю, должен руководствоваться
указаниями теоретического языкознания.
В области изобретений я могу указать на всемирный язык
«Volapuk», ценность и практичность которого, правда, слишком
преувеличивают, но который, как мне думается, может в
значительно измененной форме стать действительно всемирным органом
торговли и промышленности. Но ведь изобретатель этого
искусственного языка должен был вначале основательно
познакомиться с грамматикой многих существующих языков, пока на
основе этих заний он не поддался соблазну осуществить свои
стремления и изобрести международный искусственный язык.
Из сказанного выше вытекает, что пренебрежение к
языкознанию как науке малопрактической, имеющей небольшое
применение, в некоторой степени оправданно. У меня нет намерения
агитировать в противоположном направлении и повлиять на
перемену чувств и мнений у большинства людей. Я только разрешу
себе обратить внимание на разницу между человеком и животным.
Не говоря уже о роли языка, остановлюсь на разнице более
важной, более ощутимой, осязаемой. Вот человек вышел из-
животного состояния, усиливая проявления своей деятельности
при помощи средств внешнего мира. Первоначально он боролся
зубами и когтями; потом обратился к палке, камню, рогатке,
стреле, винтовке, к пушке. От колебаний температуры предка
человека защищала только шерсть и шкура: одежда, хотя и самых
скромных размеров, а также домашний очаг, хотя и самый
маленький, знаменуют пробуждение человечества в этой области.
Дочеловек пожирает сырую пищу без всяких приборов; человек
220
имеет, с одной стороны, горшки и вертелы, с другой — тарелки,
ложки, ножи и вилки. Дочеловек при передвижении с места на
место пользовался только собственными ногами; человек
использует телегу и прирученных домашних животных, а в дальнейшем
пар и сложные машины. Дочеловек только поет, т. е. играет на
собственной флейте, расположенной в горле; человек начинает
€0 свирели и металлической жестянки и кончает современной
великолепной музыкой. Дочеловек и даже древний человек
использует для взаимопонимания только действия собственного
организма, рук, голосовых связок и гортани, языка, зубов, носа и
т. д.; поднявшись выше, человек изобретает письмо, запрягает
на службу себе искусственный свет и электричество и т. д., и т. д.
Таким образом из животного, дочеловека, и первобытного
человека постепенно развивается цивилизованный и организованный
в общественном смысле человек. Эти различия неизмеримо важны,
тем более, что они образуются чисто объективно, бессознательно,
на естественной почве. Но какая потребность их рождает?
Какая идея ими руководит? Их порождает только стремление
к выгоде и удобству, арто стремление имеется также и у
животных. Более того, уже у животных обнаруживаются попытки
использования внешнего 4мира для защиты от его влияний.
Достаточно назвать муравейники, ульи, искусные птичьи гнезда,
домики бобров, палки и камни в руках орангутангов, шимпанзе и
горилл.
Но ни у гориллы, ни у шимпанзе мы не находим и не можем
найти даже следа интеллектуального удовлетворения,
удовольствия от знаний и от познания. Жажда знаний и стремление к ее
удовлетворению свойственны только человеку, и человеку
высокоорганизованному, сознательному.
Пусть, следовательно, большая часть образованного общества
в своих взглядах на науку не возвышается над умственным
уровнем животного: пусть она ищет в науке только выгоду и удобства
Но найдется всегда определенное количество чудаков, ищущих
в науке только знаний и расширения своего умственного
кругозора. В их числе будет всегда также маленькая горсточка чудаков
в квадрате, которые признают язык в качестве предмета,
достойного исследования, а языкознание, таким образом, как науку,
равноправную с другими науками.
ОБ ОБЩИХ ПРИЧИНАХ
ЯЗЫКОВЫХ ИЗМЕНЕНИЙ
В предыдущем докладе1 я назвал историку я
противоположность развитию, «последовательностью однородных, но разных
явлений, связанных между собой причинностью не
непосредственной, а только опосредствованной»; я сказал также, что племенной
или народный язык имеет историю, а не развитие. Однако должны
ли мы из истории исключить развитие, или же, может быть, эти
два понятия можно примирить? Ответ на это мы находим уже
в предыдущем докладе. Там я признал развитие единицы,
личности, индивидуума как члена общества. Ибо я сказал, что
индивид может развиваться в языковом отношении и вообще
духовно только в обществе, т. е. в сношении с другими индивидами.
Если же это так, то развитие одного индивидуума должно
воздействовать на развитие других индивидуумов, а также должно-
зависеть от развития других индивидуумов.
Клетки животного или растительного организма изолированы,
отделены друг от друга, они являются индивидуумами в
организме; однако благодаря своей близости, непосредственному
соседству, обмену химических веществ и физических свойств они
взаимодействуют друг с другом. Подобным же образом нервная
система, далее мускульная система, а затем кости, кожа и
перепонки отделены в пространстве; однако их непосредственная
близость, непосредственное соседство и общность источников
питария приводят к их взаимной зависимости, приводят к тому,
что развитие одной из названных частей организма воздействует
на развитие других частей.
Взаимодействие друг с другом существует в природе не только
при непосредственном соприкосновении, имеющим место,
например, между частями организма и между организмом и
окружающим его внешним миром. Луна отделена от Земли приблизительно
на расстояние 52 000 географических миль, однако существует
очень распространенное научное предположение о ее влиянии
на некоторые земные явления и не только в неорганическом мирег
1 См. наст, изд., п. I, стр. ДО—221. (Сост.).
222
но и в мире органическом. Ни малейшему сомнению не может
подвергаться влияние Солнца, дающего тепло, свет и жизнь,
несмотря на его отдаленность от Земли приблизительно на
21 000 000 географических миль. Средством этого воздействия,
этого «взаимопонимания» небесных тел является вероятное
присутствие эфира, наполняющего вселенную и служащего
проводником тепловых, световых и других движений.
Подобным образом общественные индивидуумы, человеческие
единицы взаимно воздействуют друг на друга в духовном и
психическом отношении.
Следующие условия делают это для них возможным:
1) Существование нервов как психических органов человека
и животных вообще.
2) Деление этих нервов прежде всего на нервы моторные,
управляющие движениями мускулов, и на нервы сенсорные,
чувственные, служащие для приема чувственных
впечатлений.
3) Существование нервного центра, или мозга, в котором
происходит процесс соединения представлений и который регулирует
соответственность и соразмерность деятельности обоих видов
нервов, нервов познания и нервов движения.
4) Существование воздуха как проводника нервных движений
от одного индивидуума к другому.
5) Свойственная человеку способность произвольного
изменения форм внешнего мира для того, чтобы оставить следы своих
мыслей, чувств и желаний независимо от своего присутствия и
существования. Проявлением этой способности является прежде
всего письмо, при помощи которого мы можем передавать мысли
как лицам, не присутствующим в данное время, так и следующим
поколениям. Эта же способность создала: виселицы и другие
родственные им приспособления, выставляемые для угрозы и
предупреждения; храмы, являющиеся выражением покорности перед
«всевышним существом», и т. д.
Если единицы или индивидуумы воздействуют друг на друга,
если развитие одного индивидуума зависит от развития
других и соответственно на него воздействует, то история
общества представляет собой сумму развития отдельных
индивидуумов.
Таким образом, история также является развитием, но
развитием прерывающимся, прерывающимся в своей пространственной
протяженности и в своей временной последовательности. Особей,
существующих одновременно, разделяет пространство; особей,
следующих друг за другом, разделяет время. Но это разделение не
абсолютно, наоборот, как я уже упомянул, лакуны, пустые места
между индивидами дают им возможность взаимного понимания
и взаимного влияния друг на друга, — одним словом, история
является опосредствованным развитием.
223
Необходимым условием подлинной истории как
прерывающегося развития, но опосредствованно соединенного, является
непрерывная продолжаемость общения индивидуумов.
Индивидуумы, существующие одновременно, взаимно воздействуют друг
на друга. Вновь рождающиеся и подрастающие поколения
непрерывно сцепляют одних индивидов с другими, образуя так
называемое современное поколение, и так далее без конца. Если
прервется нить взаимного общения, прервется и история общества,
а следовательно, и история языка. Если между одним и другим
поколениями будет, например, в языковом отношении какой-
нибудь хотя бы самый короткий перерыв во времени, история
прекратится. Пусть какое-нибудь племя вымрет или, по крайней
мере, онемеет — и его потомки уже будут не в состоянии продлить
в будущем историю его языка.
Правда, возможно языковое влияние одного поколения на
другое посредством письменных памятников, путем
сознательного, преднамеренного присваивания себе языка давно
исчезнувших поколений. Так, например, можно выучить какой-нибудь
древний язык: латынь, греческий, санскрит. . ., но это всегда
искусственное выучивание, книжное, стоящее наравне с
выучиванием «волапюка». О естественном развитии речи здесь говорить
нельзя.
Я сказал, что история является прерывающимся развитием,
развитием опосредствованным. Таким образом, с этой точки
зрения мы можем говорить о развитии целого общества,
распадающегося на развитие отдельных единиц.
Это понятие необходимо для наших целей, ибо без него мы
были бы не в состоянии объяснить изменения, совершающиеся
в племенных или народных языках. Объяснение языковых
изменений может быть только психологическое и до некоторой степени
физиологическое. А психическая и физиологическая жизнь
свойственна только индивидууму, но не обществу. Психические
процессы и физиологические изменения происходят только у
единиц, но никогда не происходят в обществе. А то, что у разделенных
между собой индивидуумов они происходят подобным
образом или даже одинаково, то это зависит, во-первых, от
одинаковости уклада и условий существования, во вторых, — при
психических изменениях — от само собой разумеющегося взаимного
общения обобществившихся индивидуумов. Развитие одного
индивидуума передается развитию другого индивидуума; развитие
одного индивидуума переносится на развитие другого индивидуума.
Таким образом, развитие в точном значении слова, как и
опосредствованное развитие, или история, является рядом изменений.
Без изменений может быть только застой, абсолютный покой.
Там, где нет изменений, где господствует абсолютный покой,
там не может быть речи о сравнении, о сопоставлении, о поисках
причин, там науке нечего делать.
224
Итак, в развитии, в истории мы наблюдаем беспрерывные,
непрестанные изменения. Но благодаря чему происходят эти
изменения? Какова их причина? Почему они происходят?
Очень удобен такой ответ на этот вопрос: существует кто-то,
какое-то высшее существо, которому это нравится, которое для
удовлетворения своих капризов хочет, чтобы были изменения,
которое для развлечения смотрит на сражение гладиаторов и
забавляется остроумием шутов. <...)> Такого рода предположение,
предположение о каком-то верховном существе, устраивающем
•себе увеселительное зрелище из борьбы и страданий земных
червей, само по себе может быть предметом научного исследования,
подобно тому, как предметом научного исследования являются
вообще всякие наивные верования человечества; но нельзя брать
такое предположение за основу объяснения явлений.
Исходной точкой для всякого объяснения явлений и для
нахождения между ними причинной связи является
самостоятельное понятие причинности. Замечая постоянную зависимость
явлений, т. е. постоянное присутствие одного рядом с другим или
же одного после другого, т. е. постоянное сопровождение или
постоянное последование, мы допускаем между ними причинную
связь; одно рассматриваем как причину, другое как результат.
В дальнейшем целый ряд подобных однородных связей мы
подводив под еще более общее понятие, обобщаем их, принимаем для
них общую однородную основу, называя ее «силой»,
«стремлением» или «общим законом», и таким образом создаем научные
предположения, или гипотезы.
То, что я намерен сегодня здесь изложить, из-за нехватки
времени, к сожалению, очень неточно, очень отрывочно и
оставляет желать многого; итак, то, что я намерен сегодня изложить,
будет касаться именно научных предположений, или гипотез,
об общих причинах языковых изменений.
Может быть, эти объяснения совершенно ошибочны. Однако
назвать их научными предположениями, или гипотезами, вполне
возможно. Всякое научное объяснение, всякий закон
естественных наук, хотя бы взятые в виде самой точной математической
формулы, являются только научным предположением, или
гипотезой. Причинной связи, закона зависимости в какой бы то ни
было области не укажет ни самый чувствительный микроскоп,
ни далее всех достигающий телескоп. Причинную связь, научный
закон досоздает человеческий разум.
Языковая жизнь сводится к непрерывной работе
индивидуумов, работе в трех направлениях:
1) от центра вовне, движение центробежное, произношение,
фонация;
15 И. А Бодуэн де Куртенэ. Избр тр., том I 22Ъ
2) извне в центр, движение центростремительное, слышание,
аудиция (лат. auditio);
3) движение в самом центре, в мозге, в резервуаре всего запаса
языковых представлений; движение центральное, речь в себе,
языковое мышление, церебрация. <(...)>
Языковая жизнь является непрерывной органической работой
(органической работой в точном значении этого слова, а не в
значении публицистическом, жаргонном).
А в органической работе можно заметить стремление к
экономии сил и к нерастрачиванию их без нужды, стремление к
целесообразности усилий и движений, стремление к пользе и выгоде.
В чем заключается работа в этих трех направлениях?
1) В направлении от центра вовне — это работа двигательных
моторных-нервов, а также работа мускульная, выполнение
движений, речь, фонация.
2) В направлении снаружи к центру мы имеем работу
чувственных нервов, нервов сенситивных: напряжение чувственной
впечатлительности, впечатлительности слуха, а в момент перехода
в центр — направление и напряжение внимания на то, что
слушается.
3) Наконец, в самом центре языковую работу составляют:
внимание, память, сохранение разнообразия представлений и
черпание из их запаса в случае необходимости. Это одновременно
работа центральных нервов мозговой субстанции.
Для подсознательного ориентирования в этом хаосе языковых
представлений приходит на помощь своего рода подсознательная
мнемотехника: группировка представлений по их сходству и
случайным соединениям; иначе, ассоциация представлений,
являющаяся своего рода обобщением. В результате этого, в применении
к языку, образуются группы слов и форм, а также их
соединений, таких, как: niesie, bierze, sciele, wiedzie. . ., wodzi, chodzi,
nosi, toczy. .., panem, stotem, psem. . .; wodzl, wodz§, wodzema,
wiedzie, wodz. . .; id^ z dzieckiem, jad^ z Pawtem, rozmawiam
ze znajomemi. . .
Нервному центру, мозгу в отношении языка свойственна
способность осуществления симметрии, гармонии между содержанием
и формой, следовательно, сближения по форме того, что является
близким по содержанию и, наоборот, сближения по содержанию
того, что является близким по форме, а также различение в форме
того, что является разным по содержанию и, наоборот, различение
в содержании того, что является разным по форме.
В этом и заключается обусловленность языкового состояния,
а также повод к языковым изменениям.
Запас языковых форм в связи со свойственным им содержанием
накапливался случайно, путем ассоциаций, путем соединения
представлений. Отсюда, с одной стороны, излишество, т. е. много
ненужного балласта, много деталей, не соответствующих духовным
226
потребностям, а с другой — нехватка, т. е. отсутствие выражения
для самых очевидных, казалось бы, потребностей. Именно это
побуждает к изменениям, касающимся самого существа языка.
Вторым побуждением к ним является изолированность,
разобщение, забвение связей. Не в последней степени этому способствует
опосредствованность развития, т. е. необходимость перенесения
представлений одного индивидуума в психические резервуары
других индивидуумов. От одного индивидуума к другому переходит
не весь запас языковых представлений и их связей: часть остается
непереданной, она обречена на гибель. Наоборот, творческие в
языковом отношении индивидуумы увеличивают объем языка,
умножают богатство своего собственного индивидуального языка и,
воздействуя на других, умножают также и их богатство.
Не надо, наконец, обходить молчанием того обстоятельства,
что язык был и есть непременное условие мышления, но мышления
вообще. Однако благодаря случайности своего возникновения он
часто является непреодолимой преградой для придания мысли
логичности, без которой научная деятельность, абстрактная
деятельность мозга будет всегда хромать.
В этом стремлении нашего мышления к абстракции состоит
еще одно из побуждений к языковым изменениям, главным
образом к изменениям так называемого значения путем метафоры или
иносказания, путем абстрагирования значения слов как форм
для понятий, одним словом, путем соединения, или ассоциации,
представлений по сходству в определенном постоянном
направлении.
Так, например, слово pojmowac, poje^c имело первоначально
конкретное значение «хватать», «брать», «забирать» и т. п.; затем,
перенесенное в область слов, обозначающих процессы внутреннего
мира, мира мозгового, психического мира, оно приняло
абстрактное значение умственного «понимания», «понятия». Слово obo-
wi^zac обозначало первоначально «обвязать» кого-нибудь ремнем
или веревкой; с течением времени оно начало выполнять функцию
слова, обозначающего моральную «обязанность», «связанность»
словом или требованием обычая, «обязательство». То же самое
относится к слову koniec, принимающему целый ряд значений от
местных до временных, от наиболее конкретных до наиболее
абстрактных.
При этом конкретное значение данного слова часто остается
забытым и для его выражения образуется новое слово или же
применяется какое-нибудь другое, уже существующее. Так, например,
слово obowi^zac сохранилось только в абстрактном значении;
в то время как в конкретном значении его заменило вновь
образованное obwi^zac. Pojmujemy (понимаем) мы сейчас только чистые
продукты мысли, следовательно, творения отвлеченные,
абстрактные, в то время как предметы внешнего мира мы chwylamy,
tapiemy и т. д.
15* 227
Раньше я назвал три пути, три направления, по которым
происходит работа человеческого разума в применении к языку:
1) от центра кнаружи, произношение, фонация — говорение
в наиболее точном значении этого слова;
2) снаружи в центр, слушание, аудиция и перцепция;
3) умственное движение в самом мозговом центре: языковое
мышление, языковая церебрация.
Таким образом, всякие изменения в языке, вызванные
стремлением к экономии работы, могут также совершаться только в этих
трех направлениях (но, с другой стороны, они должны совершаться
во всех этих трех направлениях), т. е. они являются результатом:
1) или стремления к экономии центробежной работы, работы
произношения, фонацшдоой работы;
2) или стремления к экономии центростремительной работы,
работы слушания, аудицийной работы;
3) или, наконец, стремления к экономии работы центральной,
работы центрально-мозговой, церебрацийной работы.
Естественно, в практике, в действительности эти три
направления очень часто скрещиваются, то мешая друг другу, то идя рука
tN руку, и стремятся к одному и тому же результату.
Языковые изменения в названных трех направлениях могут
быть как индивидуальными, так и общеплеменнымд, или
общенародными. Изменения индивидуальные обычно проходят без следа,
однако они могут оставить после себя след в воздействии на другие
индивидуумы. Изменения же общеплеменные, наступающие обычно
после целого ряда индивидуальных проб, становятся историческим
приобретением или же исторической потерей.
В языке, как и во всех проявлениях человеческой деятельности,
мы также можем заметить очень значительные различия не только
в количественном, но и в качественном отношении, т. е. не только
в отношении степени изменений, продвигающихся в одном и том же
направлении и охватывающих одни и те же группы явлений,
но и в отношении самого рода этих групп явлений. Стремление
к языковым изменениям в определенном направлении у некоторых
индивидуумов проявляется намного острее, чем в «среднем»
языке.
Исследование отдельных индивидуумов бросает свет на
исторические изменения в языке вообще. Правда, языкознание почти
не может ставить опыты, руководить ими сознательно и
соответственно воле экспериментатора, опыты такого рода, какие играют
столь значительную роль в естественных науках. Но
непосредственное наблюдение явлений, извлечение из них научных фактов можно
применить и в языкознании в самом широком масштабе. И именно
яа индивидуумах мы можем исследовать некоторые явления в
увеличенном виде или гораздо более непосредственно, чем это имеет
место при исследовании такой абстракции, как язык племенной
или народный,
228
Как историк (здесь я подразумеваю так называемую всеобщую
историю), для более точного понимания факторов, руководящих
историей человечества, я должен, кроме того, исследовать, с
одной стороны, общественных животных, а с другой — детей, а также
заглядывать время от времени в дома умалишенных и тюрьмы, так
как на языкознание проливает много света исследование языка
детей и языка людей с языковыми отклонениями и с психическими
отклонениями вообще.
Упомянув выше о трех направлениях языковой работы и
языковых изменениях, я должен был бы тотчас же обосновать это и
объяснить на примерах. К сожалению* я могу это сделать лишь
очень приближенно. Прежде всего в научной литературе я знаю
лишь немного предварительных работ, которые дают материал,
освещающий эту общую мысль в том именно объеме, в каком я ее
здесь высказал. Во-вторых, у меня самого слишком мало времени
и подготовленности, чтобы развить и должным образом обосновать
свою мысль. И, наконец, мысль эта настолько обща и затрагивает
такое богатство языковых фактов, что, собственно, заслуживает
быть развитой в теорию, вооруженную исследованиями целой
массы фактов из самых различных языков. Решение же такой
задачи не только нельзя заключить в рамки одной лекции, — оно
требует либо целого ряда лекций, либо толстого многотомного
труда. Но чтобы моя мысль не осталась совсем мертвой и непонятой,
я приведу некоторое количество примеров, объясняющих природу
языковых изменений во всех трех вышеперечисленных
направлениях. Само собой разумеется, что примеры я буду черпать
главным образом из всем нам понятного польского языка, изредка
только прибегая к другим, наиболее известным языкам.
F2
Изменения в направлении от центра кнаружи, от мозга к
нервным окончаниям, изменения в произношении, в фонации
заключаются в стремлении к экономии работы мускулов, приводящих
в движение органы речи, а также работы движущих нервов,
нервов моторных, руководящих действием этих мускулов. Это
стремление может быть свойственно вначале только некоторым
индивидуумам. От них оно распространяется, с одной стороны,
на другие современные им личности; с другой же стороны, путем
наследственности — на ряд последующих поколений; все больше
при этом усиливаясь, оно набирает наконец достаточно сил для
2 Объяснение знаков F, А, С. F (—С), F+A, F+A (—С) и т. д. к
н отдельном примечании в конце этой работы.
229
того, чтобы вызвать значительные изменения в языке, т. е.
изменения, которые можно констатировать и ясно описать. В
других случаях изменение происходит в целой группе индивидуумов
сразу, без постепенности, например, вместо более трудного
сочетания в произношении начинают возникать более легкие
сочетания.
1) Тай, например, стремлению к экономии центробежной
работы нужно приписать постоянное, общечеловеческое явление:
у всех известных нам народов, имеющих в своем языке звуки
г и l(i), произношение в двух соседних слогах одного и того же
слова двух I и особенно двух г представляет собой
фонетическую трудность, так что на их месте появляется обычно
сочетание двух разных звуков г и I или I и г:
г r>Z г,
I />г I.
Из общепольского языка могу привести примеры: balwierz,
raularz, Malgorzata.. ., Szkalbmierz. .. вместо *barwierz (*bar-
bierz), murarz, Margorzata, Skarbimirz.
Естественно, эта замена г на I в balwierz и т. д. должна
была наступить еще тогда, когда вместо г (rz) произносили
звук с сильным, отчетливым дрожанием, т. е. звук типа
современного г.
Намного чаще, чем в обычном языке, мы встречаем
подобную замену в произношении людей, язык которых не
подвергается сознательному руководству со стороны школы, литературы
и т. п. Таковы часто слышимые у поляков, русских и т. д.
слова: iligator, lekrut, lektor, Sekletar.. ., franela. . . вместо iry-
gator, rekrut, rektor, sekretar (секретарь)..., franela...
2) К той же категории облегчэний, к категории изменений,
являющихся результатом стремления к экономии фонационной
работы, принадлежат всякие упрощения и всяке сокращения
в произношении. Одним из наиболее выразительных примеров
изменений этой категории является исчезновение отдельных
согласных в группах согласных, например: cisn^c, pisn^c. . .,
rosnq.. ., szta...' вместо cis/cn^c, pis/тцс..., rosfnq.., szdta.. .,
obarzanek, oboz, obtok.. . вместо obwarzanek, obwoz, ob-
w;tok...<...>
Родственной названному процессу является редукция
сочетания двух звуков до одного звука, соединяющего в себе
особенности обоих своих предшественников. Такой, например,
является редукция (упрощение) сочетания cs(czs), дающего с,
в со, cny, zacny. .. вместо 6so, csny, zacsny. . . через
промежуточное звено cso, csny, zacsny...
Trocki, Warecki... вместо Trocski, Warecski. . .
230
F(-C)
3) Выше я упомянул, что в действительности три
определенных мною направления языковой работы и языковых изменений
очень часто перекрещиваются, взаимно мешая друг другу или же
идя рука об руку, стремясь к одному и тому же результату. И это
естественно, так как у слышащего и говорящего (не глухонемого)
человека ни на мгновение не прекращается работа во всех трех
направлениях. Все три вида языковой работы происходят в
течение каждого акта речи. Поэтому нет ничего удивительного
в том, что стремления одного направления могут быть
парализованы стремлениями другого направления, так что, например,
результаты стремления к облегчению произношения проявляются
лшпь постольку, поскольку этому не мешает стремление к
выразительности и сохранению связи между отдельными формами,
составляющими единое целое.
Так, например, благодаря стремлению к облегчению
произношения наступила ассимиляция (уподобление) звуков s и z
следующим непосредственно за ними «мягким» р\ b\ m\ w\
так что из групп sp\ sm\ su? (sf), zb\ zm\ zw* образуются
чисто фонетическим путем ассимилированные группы s'p\ s^m\
s'w' (s'f), z'b\ zym\ iw\ Но это стремление обнаруживалось
только в тех случаях, когда этому не мешало другое
стремление, стремление к сохранению в произношении связи со словами
и формами, в которых $ и z сохраняют свое твердое звучание и
не могут произноситься как s' или z\ Итак, мы имеем: spi^,
spi. .., потому что во всем настоящем времени, представляющем
отдельную группу форм, может проходить это
«смягченное» s;
wezmie, wezmiesz. .., а не wezmie, wezmiesz..., как можно
было бы ожидать под влиянием wezm^, wezm^..., потому что
это фонетическое несоответствие первого лица единственного
числа и третьего лица множественного числа, с одной стороны,
и остальных лиц, с другой стороны, повторяется также у
других глаголов в виде nios^, nios^ наряду с niesie, niesiesz. . .,
wiod^, wiod^ наряду с wiedzie, wiedziesz. . ., и таким образом
относится к особенностям типа спряжения;
spiewad. .., Smiech, smiaty, smietana, smigus. .., swiat, Swia-
dek, swider.. ., потому что начальные s'm\ s4w' этих слов или
очень давно принадлежали к той же морфологической и
значимой единице (smiech, swiat...) или же, если даже прежде
начальное s и было предлогом, соединенным с другим значимым
корнем (как это имеет место в epiewac, smietana, swiadek...),
однако в дальнейшем оно срослось с этим корнем в одно
неделимое целое, так что сегодня уже никто не ощущает его роли
как предлога, тем более, что в случае сохранения характера
лредлога, мы имеем теперь только предлог z (произносимый
231
как s исключительно в таких сочетаниях, в которых такое
произношение является необходимым) при полной потере
фонетически независимого s.
И именно в этих случаях, когда дело заключается в
сохранении предлога, мы всегда произносим z (или s) твердо, не
уподобляя его следующей мягкой согласной. Так, например,
zbierac, zbieg, zmiana, zmierzyc, zwitek, zwierzac sie, zwiesc. . .r
spisac, sphiac, s piaskiem...
4) Раньше (под № 2, стр. 230) я перечислил несколько
примеров упрощения и сокращения в произношении, являющихся
результатом стремления к экономии фонационной работы. Там
трудно было заметить противодействие этому течению со
стороны центральной работы, т. е. центрально-мозговой. Однако
это противоречие очевидно при сокращении произношения,
заключающемся в устранении паузы между некоторыми звуками
типа tsy is (tsz, trz)...
Это устранение паузы и перерождение двух согласных
звуков в один типа ts, ts^>c, с имеет место только тогда, когда
со стороны центра нет препятствия, когда психическая
выразительность речи на этом ничего не теряет. Таким способом
образовалось: ckliwy из tskliwy (teskliwy), raczej из radszej. . .,
потому что эти слова в своем значении обособлены и их
фонетический состав не поддерживается в неизменности благодаря
психической связи с другими словами. Наоборот, очевидные
по своему составу и связям с другими словами pod-suwac, od-
suwac, pod-sadzic, pod-szyc, nad-szargac, nad-szedl. .. сохранили
свою межзвуковую паузу и не переродились в pocuwac, ocu-
wac, pocadzic, poczyc, naczargac, naczedt. ..
Подобным образом в przed-jimek, z-jiscic. . . мы ощущаем
отдельно приставки przed-, z-.. . и отдельно следующие части
слова, в то время, как слово zyskac.. . ощущается как
неделимое с полным забвением того, что оно образовалось из предлога z
и глагола iskac.
Слова pstrzy (например, mucha pstrzy) и pszczy (например,
ogieii, tuczywo pszczy sie) происходят из одного источника.
Но pstrzy в первом значении, ощущаемое в точной связи
значения с pstry, pstrocizna..., сохранило свою межзвуковук>
паузу, в то нремя- как в ответвленном и изолированном pstrzy
sie могло проявиться во всей полноте упомянутое фонетическое
стремление перехода этого слова в pszczy sie.
5) Польскому языку, как и многим другим, свойственно
стремление к потере гласных в конце слова. Но во всей
полноте оно проявляется только там, где этому не препятствует
стремление к психической выразительности, к четкому расчле
нению слова и сохранению свойственных ему окончаний. При
наличии же этого стремления окончание остается
нетронутым.
232
Так, был утерян конечный гласный i в окончании
неопределенного наклонения ci"^>c: bye, nieSc, chodzic, kazad... вместо
byci, nie§ci, chodzici, kazaci. .., потому что само с вполне
достаточно оттеняет неопределенное наклонение, а с другой
стороны, этот гласный в других сочетаниях совсем не повторяется
и совершенно обособлен психически.
Таким же образом исчезло i(y) в повелительном наклонении:
badz, nies, racz, chwal, pomoz.. . из b^dzi, niesi, raczy, chwaliy
pomozy..., в причастии настоящего времени daj^c, nioss^c, wo-
Цс. ..из daj^cy, nios^cy, woz^cy.. ., во 2-м лице единственного
числа настоящего .времени: s<^si: dajesz, nosisz, wotasz. . .
вместо dajeszy, nosiszy, wotaszy. . .
В то же время в формах склонения kosci, dani, dobrociy
pieczy...
i (у) сохранилось без изменения, потому что в психическом
отношении оно является единственным показателем падежа,
то есть только оно представляет собой достаточно
выразительное окончание.
Точно так же конечное е исчезло в изолированных jiz, tez,
juz, nuz. .., za?. .. из jize, teze, nuze, juze..., zasie. . ., в
сравнительной степени наречий pr^dzej, daJej, blizej, smielej... из.
pr^dzeje, daleje, blizeje, smieleje.. ., wiqe. .. из wi^ce..., но
сохранилось как единственная фонетическая составная часть
окончания склонения или спряжения: morze, pole, stonce. . .,
panie, ojeze, boze, wole..., daje, bierze, niesie, wlecze. ..
Конечное о исчезло в tam, jak, tak. .. из tamo, jako, takor
оставаясь без изменения в okno, wiosto, podworko. ..
Конечное а могло исчезнуть в наречных выражениях do dom
вместо и наряду с do domu. . ., в то же время сохранение его
оказалось необходимым в w domu, w rogu, w boku.. ., na polu. . .,
stolu, lasu, miodu, wierzehu, roku, wolu. . . ojcu, panu. . . polur
imieniu. . ., synu, ptaku, roku, duchu. . .
Вообще исчезают лишние, ненужные действия речевых
органов и сохраняются действия целесообразные, нужные.
6) Особенно сильным сокращениям подвергаются сращенные
слова, психически неделимые и изолированные, а, с другой
стороны, часто употребляемые, следовательно, использующие
много мускульной работы.
Именно отсюда в разных языках сокращение слов,
обозначающих человека: польск. czJek из cztowiek, рус. сеаёк (чеаэк),
сёк (чек) из сь-tav'ek (человек), франц. on наряду с homme,
нем. man наряду с Mann; польск. mosc из miJosc, a?c из
wasza mosc, asindziej из wasza mosc dobrodziej; рус. gъsudai•>
(государь), зтЫъг5 (сударь), -s (-с), все из gospodar' в разных
степенях сокращения.
Польск. pada из powiada, чеш. и ст.-польск. pry из prawu
рус. gr'it (грит) из gъvar'it (говорит).
233
Вторая составная часть числительных с И до 19,
например польск. -nascie из na-dziesi^cie, сокращения ласкательных
имен, как Kasia из Katarzyna, Ole? из Aleksander, Kazia из
Kazimira, Stas из Stanistaw.. .; современное франц. aristo, de-
moc вместо aristocrate, democrate3.
Перечисленные до сих пор примеры языковых изменений
касались фонетических сокращений, сокращений работы в
направлении от центра кнаружи, если этому не препятствовала
центральная работа, заключающаяся в упорядочении и группировании
всего языкового материала,
1. 7) Пример изменения, являющегося результатом
стремления к экономии работы в двух направлениях, — в центробежном
направлении, в направлении фонации, и в центростремительном,
в направлении аудиции, — представляет собой непроизнесение
глухого в конце слов и слогов, прежде всего в окончании причастия
мужского рода, служащего для обозначения прошедшего времени.
Поэтому мы обычно произносим nios, szet, wios, rzek, biek. . .
japko... вместо niost, szecR, wiozt, rzekt, biegl.. ., jabtko. ..
Стремление к точному произнесению в одном слоге сочетаний
niosJ, wiozf, szedJ..., jabt-... является в фонетическом
отношении работой почти напрасной или во всяком случае мало
полезной, требующей также и со стороны слушающего
большого напряжения всего внимания для того, чтобы услышать
конечное /, которое в подобных сочетаниях можно произнести
только глухо, без дрожания голосовых связок, придающего
обычному согласному I свойственную ему звучность,
В русском языке это непроизнесение конечного / стало
историческим фактом, и поэтому там мы вообще имеем только n'os
(нёс), v'os (вёз), up'ok (упёк), gr'op (грёб)..., но никогда n'osl,
v'ozt, up'okt, gr'obt.. .
F+A(—С) 8) Подобной участи, т. е. исчезновению глухого
1, должно было подвергнуться в польском языке старинное слово
plena. Согласный X между двумя глухими согласными в
односложном слове может произноситься только глухо. Кроме того,
сочетание трех согласных именно в такой последовательности,
p-1-ch, является и в других отношениях фонетически трудным.
Следовательно, произношение слова ptcha с отчетливым и, кроме
того, глухо артикулированным согласным X требует большого
фонетического напряжения, но в отношении производимого
акустического впечатления оно мало полезно, так как такое X
слышно только в очень незначительной степени. Следовательно,
было бы вполне естественным сокращение слова ptcha за счет
3 Сокращениями другого рода являются сокращения,
распространяющиеся закономерно на целый ряд слов с похожим фонетическим составом,
сокращения, благодаря которым мы имеем, например, во французском
языке droit, coucher, aujourd'hui, соответствующие лат. directura, collo-
care, ad ilium diurnum de hodie. . .
234
серединного согласного и образование слова pcha, имеющегося,
например, в лужицких языках. Однако согласный 1 считался
у поляков необходимой фонетической частью этого слова,
сохранение ее было достигнуто при помощи так называемой
перестановки (metathesis), так что из ptcha образовалось pchta, в
котором непосредственная связь со следующим гласным дает
возможность согласному I быть легко произносимым и отчетливо
слышимым.
F+A. 2. 9) Приведенные примеры языковых изменений,
совершившихся в результате взаимного стремления к упрощению
в двух направлениях, центробежном и центростремительном,
относятся к числу маловажных фактов. Несравненно более
важным является общий факт, замеченный во всех известных мне
языках, заключающийся в постепенном перенесении или
передвижении произносительных действий снизу вверх и сзади вперед,
т. е. из горла в рот и с задней части языка на переднюю или же,
хотя и не так часто, с задней части языка на губы.
Если в большинстве ариоевропейских языков первоначальные
аспираты (придыхательные согласные) уступили место
непридыхательным согласным, если первоначальное богатство оттенков
акцентуации, заключающейся, как известно, исключительно в
деятельности голосовых связок гортани, все больше упрощается,
то дело, очевидно, в том, что, с одной стороны, все меньше
работают голосовые связки, а с другой стороны, слабеет
чувствительность к горловым звукам и способность различать их тонкие
оттенки. Деятельность гортани уменьшается в пользу
деятельности полости рта.
Во всех ветвях ариоевропейских языков в определенных
случаях произношение заднеязычных согласных /с, g, x (с/г),
в результате патализации, или «смягчения», под
первоначальным влиянием следующих или даже предшествующих гласных,
было заменено переднеязычным произношением, так что место
этих к, g, х (ch) окончательно заняли согласные типа с, z, ё
или с, z (dz) s и т. д. (например, wilk — wilczyca — wilcy,
noga — nozek — nodze, duch — dusza. ..).
Далее, даже без влияния палатализации, или «смягчения», ряд
заднеязычных согласных /с, g, gh перерождается в разных
языках в переднеязычные «свистящие», или спиранты, типа sz, z
или 5, z..., образуя, например, слав, pors- (польск. prosiq.. .),
visl— (польск. wie?), des^-tl (польск. dziesi^c), zna- (znac), zima. ..
из прежних pork- (лат. porcus), vik- (лат. vicus), dekm- (лат.
decem), gno- (лат. gnosco), gheim- (лат. hiems, греч. kheimon,
/etjxwv... или франц. chien, champ, chose..., соответствующие
лат. canis, campus, causa... В некоторых языках другой ряд
заднеязычных согласных q, g, gh, в некоторых определенных
случаях лабиализуется, т. е. развивается в ки, gu.. . и,
наконец, перерождается в р, b, /, v. Латинские quis, quod, sequi,
235
lupus, vermis..., unguo, vivus, bos..., anguis, ninguib, nivisT
formus... Наконец, сюда же относится перерождение
первоначальных придыхательных согласных, независимо от
произносительного органа, в губные / или Ъ. Перерождение это
произошло прежде всего в латинском языке, где мы имеем не только
frater, fui, fero, ambitus.. ., но также fumus, forum, faber, for-
tis, rufus, ruber, barba, uber. . . и formus, ferus. ..
Если принять во внимание это постепенное передвижение
фонационных действий снизу вверх и сзади вперед, если подумать,
что чем больше мы возвращаемся в глубь веков, тем больше
говорящее человечество при говорении работает гортанью и вообще
задними и нижними речевыми органами, и, наконец, если мы
позволим себе привлечь для сравнения животных, все звуки
которых рождаются благодаря действию самой гортани (даже
обезьяны не представляют собой исключения), то, конечно, мы
будем вынуждены прийти к выводу, что это постепенное
передвижение речевой деятельности снизу вверх и сзади вперед является
одной из внешних черт постоянно прогрессирующего человечения
речи, в то время как внутренней* чертой этого прогресса является
все более растущая абстрактность языка.
Не подлежит сомнению, что это направление изменений —
передвижение речевых действий снизу вверх и сзади вперед —
удовлетворяет врожденному и непрекращающемуся стремлению
человека к облегчению в обоих периферических направлениях
как в центробежном направлении, так и в направлении
центростремительном. Легче и выразительнее можно действовать
органами полости рта, нежели гортанью с ее голосовыми связками,
легче и выразительнее действовать губами и, в частности,
передней частью языка, чем несравненно менее определенной
пространственно задней частью языка. Но это упрощение в центробежном
направлении, в направлении фонационном, идет здесь наряду с
облегчением в центростремительном направлении, в направлении
аудиционном. Наше ухо имеет ту особенность, что ему
несравненно легче отличать звуки человеческой речи, образовывающиеся
в полости рта, чем входящие в состав человеческой речи
акустические продукты деятельности голосовых связок и гортани вообще,
и что значительно легче оно отличает в полости рта то, что
образуется благодаря действию губ и передней части языка, нежели
то, что обязано своим происхождением артикуляциям широкой
и неопределенной задней и средней части языка.
10) К общим фактам, являющимся результатом стремления
к облегчению в обоих центральных направлениях, в
центробежном и в центростремительном направлениях, следует также отнести
известное из истории многих языков быстрое выпадение звуков,
либо неопределенных в отношении места, либо же неотчетливых
для слуха.
236
Облегчение речевой деятельности, совершающееся в самом
речевом центре, является своего рода подсознательной
мнемотехникой, вызванной стремлением к сбережению работы памяти,
к тому, чтобы не отягощать память лишним количеством
несвязанных между собою подробностей.
11) Собственно говоря, сюда относятся также названные раньше
процессы исчезновения звуков, так как чем слово короче, тем его
вообще легче запомнить. Легче также запомнить слово, состоящее
из определенных четких звуков, чем из звуков неопределенных,
нечетких.
1. Сюда целиком относится стремление к упрощению, к
устранению лишних расхождений, нарушающих гармонию чувства
языка (ощущения), нарушающих соответствие содержания и формы.
12) Именно таким образом в польском языке место
нескольких прежних окончаний 3-го падежа множественного числа -от,
-am, -em, являвшихся неудобным излишеством, заняло сейчас
одно единственное окончание -от: не только panom, chJopom,
wilkom, oknom, piorona. . ., но и ojcom, koniom, ludziom, po-
lom, sniadaniom. . ., matkom, rybom, ziemiom, szyjom. ..
6-й падеж множественного числа имел в древнепольском
языке несколько окончаний, главные же -ami, -mi, -у (-i).
Существительные мужского и среднего рода типа wilk, pan, snop,
ciaJo, okno.. . имели в этом падеже wilki, рану, snopy, cialy,
okny. . . Окончание же -ami было свойственно только
существительным женского рода (и мужского) с 1-м падежом на а,
т. е. zonami, rekami, rybami, starostami. . . Сейчас
господствующим стало окончание -ami как наиболее выразительное,
наиболее выявляющее характер данной формы и тем самым не
оставляющее никаких сомнений. Именно отсюда мы имеем
сегодня также wilkami, panami, snopami, ciatami, oknami...,
в то время как окончание -у (-г) может быть употреблено с
существительными такого рода только в- случае соединения их
с подчеркивающим 6-й падеж предлогом или прилагательным.
13) В прошлом мы имели от strzemie,, dziecie,, sJowo.. .
2-й падеж единственного числа strzemienie, dzieci^cie, stowie-
sie... как продолжение 2-го падежа подобного типа
существительных в общеславянском состоянии, а до этого — еще в об-
щеариоевропейском. Со временем это -е, характерное, для 2-го
падежа единственного числа только у небольшого числа
существительных, — следовательно, тем самым представляющее
собою «исключение», нарушающее соответствие содержания
и формы, соответствие внутреннего единства данной языковой
формы со средствами, служащими для характеристики этой
формы, — это -е начало уступать место господствующему
окончанию -а, так что место strzemienie, dzieci^cie, stowiesie.. .
237
заняли формы strzemienia, dzieci^cia, stowa. В форме slowa
также было сразу проведено единство темы, или основы
склонения: stowa наряду со stowo, как drzewa наряду с drzewo
или siana рядом с siano. Наоборот, в strzemienia, dzieci^cia. . .
наряду со strzemi^, dzieci^. . . было сохранено различие тем
склонения, различие, совершенно чуждое подавляющему
большинству существительных. Поэтому нет ничего удивительного
в том, что мы встречаемся с подсознательными попытками
провести однообразие и в этой области, т. е. создать склонение
strzemie, plemie. .., stremia, plemia. .., strzemiu, plemiu.. .,
strzemiem, plemiem... Только слова типа dzieci§, imi§.. .,
часто употребляемые и тем самым запечатлевающиеся в
памяти не системой форм, а отдельными формами, сопротивляются
этому стремлению к единообразию.
14) В истории польского языка было время, когда в
результате стремления к облегчению в направлении
центробежном, в направлении фонационном наступил распад
первоначального гласного звука е на два, на в и на о: о развилось перед
«твердыми» переднеязычными согласными звуками, т. е. перед
ty d, s, z, /г, /, г, а е осталось во всех других сочетаниях,
следовательно, прежде всего перед «мягкими» переднеязычными
согласными звуками с', dz\ s\ z\ n\ I, f^>r (rz). В
результате этого в склонении и спряжении образовалась
двойственность тем (основ): zon- (zona, zonq, zona,, zony, zonam.. .) j| zen'-
(zenie. . ., zenic...), coJ- (czoJo, czota, czotu, czotem.. .) || cel-
(czele..., czelny...), lod- (lod, lodu, lodem, lody...) || ledz'-
(ledzie...); b'or- (bior^, bior^ . . .) || b'ef- (bierze, bierzesz ...),
n'os- (nios^, nios^) n'es'- (niesie, niesiesz...), plot- (р1оЦ, plot^)
У plec- (plecie, pleciesz...). С течением времени это
фонационное стремление совершенно угасло, а вызванный им распад
тем на темы с гласным е и темы с гласным о остался только
как языковый факт, передаваемый по традиции, без какой-либо
фонетической оправданности. Подобное фонетическое различие
одинаковых по значению тем излишне обременяет память,
следовательно, вызывает отрицательную реакцию в языковом центре,
в резервуаре языковых представлений, так что в конце концов
также устанавливается фонетическое единообразие тем,
начинают господствовать либо исключительно темы са срединной
гласной о, либо темы со срединной гласной е. Какие из них
возьмут верх, зависит прежде всего от количества случаев или
индивидуумов, которым они свойственны. Так, например,
в склонении более частыми были случаи с твердым конечным
согласным темы и, следовательно, с гласным о; поэтому-то они
и вытеснили другой вид темы с гласным звуком е. Таким
образом, мы имеем сейчас не только zona, zony..., czoto, czota...,
16d, lody..., но и zonie, czole, lodzie.. . вместо прежних zenie,
czele, ledzie. Наоборот, в спряжении преобладают формы
238
с гласным е в*основе, — niesie, niesiesz, niesiemy, niesiecie; bierze,
bierzesz, bieizemy, bierzecie; plecie, plecieSz, pleciemy, pleciecie.. .,
и благодаря подобному их перевесу начинают появляться формы
niese,, niesa,, bier§, Ыегц, plete,, pleta, вместо niose,, niosa,, bior^,
biora,, plote,, plota,. ..
15) Форма глагола oddychac отличается коренным гласным
у от родственного существительного oddech; таким образом, нет
ничего удивительного в том, что многие люди говорят oddechac,
приближаясь фонетически к тому, что по значению близко
родственно.
Подобным образом прежнее gfechn^c уступило место более
новой форме gtuchna,c, образовавшейся путем уподобления
родственному gluchy. Прежнее ubor было вытеснено словом ubior,
потому что очевидна этимологическая связь этого
существительного с глаголом ubierac. Прежнее dzw^k слишком отдаляло
это существительное от родственного ему глагола d/wi^czec и
поэтому уступило место новой форме d?wi^k. Наоборот, в
русском языке введение однообразия также наступило путем
распространения корневой формы существительного на глагол,
отсюда не только zvuk (звук), но и zvucat' (звучать) вместо
прежнего zv'acat' (звячать).
16) В старопольском языке мы имели настоящее время zywej,
zywiesz, zywie, zywiemy, zywiecie, zywa, наряду с
неопределенной формой zyc, прошедшим временем zyt. . . Эти две
последние формы, а также им родственные, имели тот же вид,
что и myc, myt, tyc, tyJ, kryc, kryt, bic, hil, gnic, gnit.. .
Однако форма настоящего времени нарушала единство типа.
Именно поэтому, благодаря стремлению к облегчению в
направлении центральном, в направлении церебрации, при помощи
подсознательно проведенного своеобразного выравнивания
старые формы zywe,, zywiesz. . . целиком заменены подходящими
по формальному типу: zyje,, zyjesz, zyje, zyjemy, zyjecie, zyja,.
В прежние времена от неопределенной формы kloc, ргбе.. .
существовало только настоящее время коЦ, kolesz.. ., porz^,
porzesz. .. Это особое соотношение не соответствовало ни
одному из существующих в языке типов спряжения. Но зато
неопределенные формы ktuc (ktoc), pruc (ргбе) полиостью
напоминают такие, как kuc, snuc. . ., а в более широком масштабе
и другие инфинитивные формы с оснобами на гласный типа
tyc, kryc..., bic, gnic... Настоящее время, соответствующее
этим неопределенным формам, звучит: kuje, kujesz..., snuje,,
snujesz. . ., tyje,, tyjesz... kryje,, kryjesz. .., bije,, bijesz..., gnijq,
gnijebz. . . Соответственно с этим образовались также формы
khije,, ktujesz, pruj^, prujesz. .., исключительно упростив
систему спряжения в польском языке.
Этому же стремлению к однообразию типов и
пропорциональности отношений мы обязаны возникновением следующих форм:
piej^, pieiesz.. ., вместо старого poj^, pojesz..., к
неопределенной форме piec, прошедшему времени pial;
повелительное наклонение tapoj, drapoj, pl^taj. .. вместо
lap', drap\ рЦсг;
шпЦ вместо umiej^...;
wezne>, wezniesz... вместо wezm§, wezmiesz. . .;
si^sc вместо siesc;
wzi^sc вместо wzi^c;
giqc вместо gn^c;
zarzynac вместо zarzenac...
неопределенная форма kastac (вместо kaszlac) наряду с
настоящим временем kaszl^. .. (вместо kaszlam) приспособлена
к типу posiac || poszl^. ..
и т. д. и т. д.
2. 17) В области синтаксиса проявление этого стремления
к облегчению в языковом центре нужно видеть во всех
показателях общности слов, взаимосвязанных друг с другом и
представляющих собою в каком-либо отношении одно целое. Только из
этого источника происходит склонение прилагательных,
выражение числа и рода в формах глагола и т. д.
Точно так же только для облегчения внимания, для
облегчения понимания связи между словами образовались предлоги
как более точное определение падежных отношений.
Как предлоги (praepositiones) появились для дифференциации
значения падежей, так и «артикль» (articulus), член,
обозначающий род имени существительного, появляется в результате
стремления данного народа или племени к большей выразительности
и вразумительности и для облегчения понимания речи.
3. В области изменений значения, являющихся результатом
стремления к облегчению в самом языковом центре, можно
указать, с одной стороны, на забвение этимологической связи далеких
по значению слов, на их разобщение (изоляцию) и, с другой
стороны, на всякого рода иносказания, или метафоры. Насколько
метафора является средством мнемотехническим, облегчающим
при помощи ассоциации по сходству (соединение представлений по
их сходству) запоминание слов, настолько же она при забвении
этимологической связи слов, которые потеряли значимую связь,
приобретает ясность, выразительность, психологическую
убедительность. Слова становятся более определенными символами
и не столь неустойчивыми, как раньше, когда существовало еще
живое ощущение их этимологической связи с другими словами.
I) 18) Так, например, слово raz только после утраты
ощущения этимологической связи с rzezac, гггцс, т. е. только
тогда, когда оно перестало вызывать представление «rzezania»,
«krajania», могло стать языковым знаком или символом не
«нарезки», «резания», а однократности, однократного явления или
однократного действия.
240
Calowac образовалось от приветствия j cat! (сравнить нем.
teil dir), произносимого при встрече и приветствии (Таким же
пособом образовалось позднее pozdrowic, рус. здороваться...).
К так как при приветствии всегда целовались, следовательно,
catowac обозначало целый обряд приветствия, включая и поце-
руй. В дальнейшем, когда перестали при приветствии
употреблять cal, но целовались, забыли о связи calowac с cat (здоров), и
batowac стало языковым символом только современного поцелуя.
Слово гок первоначально обозначало «powiedzenie», «powied-
jziane», а в дальнейшем «czas powiedziany», «termin oznaczony»,
отсюда «roki s^dowe». Так как «roki s^dowe» были только один
раз в год, следовательно, слово гок начало обозначать именно
это, один раз в год случающееся событие, срок, и в конце
концов, через распространение части на целое, целый
астрономический год от одного судебного «года» до другого. Таким
образом был получен языковой символ для понятия
астрономического года.
\ В русском языке слово god (год), первоначально означавшее
чюжидаемый день», главный праздник, ожидаемый один раз в год
(ожидаемое), так же как и гок в польском, стало символом целого
астрономического года.
Слово czlowiek первоначально обозначало «сЫорса czeladnego»,
«parobka», в дальнейшем вообще двуногого рабочего, в
противоположность четвероцогой рабочей силе, и путем все большей
абстракции оно распространилось на человеческое существо
вообще. Таким образом, благодаря забвению, народ завоевал себе
в языке отдельный термин для обозначения человека в
отвлечении от всяких случайных качеств.
\ Никому, наверное, не придет сейчас в голову, что, когда
joh произносит слово niedzwiedz (медведь), то имеет дело с «mio-
[dojadem»; однако сначала медведя называли так из-за его
особенности, заключавшейся в том, что в собирании лесного меда
он соревновался с человеком. И опять-таки трудно
опровергнуть, что абстрактный niedzwiedz несравненно больше
подходит для научных определений, чем конкретный miodojad.
Первоначально pod-kow-q, подкову, назвали так потому, что
она служила для pod-kuw-ania, подковывания лошадей. Однако
сейчас почти забыли о происхождении этого слова; когда же
мы его произносим, мы возбуждаем в себе прежде всего
представление о форме обозначаемого им предмета. Таким же
образом понимают сегодня это слово русские, и именно поэтому
rogale (полукруглые баранки) называют подковками.
Ztodziej обозначало первоначально «ztego dziatacza», вообще
«ztoczync^». С течением времени было утрачено ощущение связи
с ztem и с dzianiem, dziataniem, и из слова zJodziej получился
до некоторой степени технический термин для обозначения
человека, занимающегося воровством.
16 И. А. Водуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 241
Произнося wielkanoc, мы сегодня очень мало думаем о «wiel-
kosci» и о «посу», обозначая только определенный праздник.
Глагол bluznic происходит от bluzn, обозначающего
выделение рвоты, рвоту. В дальнейшем, путем переноса, он начал
обозначать также «blwac словами», «выделять словесную рвоту».
Когда же со словом bluznic перестали соединять его
конкретное значение, оно стало техническим термином для обозначения
«хулить», «богохульствовать».
Одним из результатов обособления слова от других,
родственных ему этимологически, является иногда сращение прежде
составного слова в одно неделимое целое. Так, например, никому
сегодня не придет в голову, что слова slub, Swiadek, 6miecie,
smietana, szczep . . . состоят из предлога s (сегодня z) и корней
(элементов), повторяющихся в lubic, wiadomosc, wiedziec, miotac,
czepiac. . ., что слово grzeczny образовалось из grzeczy, в
котором воедино срослись предлог к и rzeczy, падеж единственного
числа существительного rzecz. Точно так же трудно сегодня
рассматривать слова cztowiek, niedzwiedz, bartog, gawron, . .,
как состоящие из двух совершенно самостоятельных основ (тем)
имен существительных.
II) Приведенные выше примеры касались постепенного
обособления, абстрагирования, причем из слов, оживленных
этимологической связью с целой семьей слов родственных, образуются
лишенные этой связи технические термины языка, что является
необходимым условием всякого абстрактного мышления.
Наряду с этим центрально-языковым стремлением,
заключающимся в облегчении движений абстрактной мысли, существует
стремление, внешне прямо противоположное первому, а именно
стремление к оживлению этимологически непонятных слов путем
сближения их с корнями (элементами), с которыми раньше у них
не было ничего общего. Сюда относится вся огромная область
так называемой народной этимологии, разработанной очень точно
и подробно различными учеными, а среди поляков главным
образом Карловичем, Луцианом Малиновским, Аппелем и Крушев-
ским. Разрешу себе здесь несколькими примерами объяснить
природу этого языкового процесса.
19) Употребляемый сегодня глагол rozgrzeszyc не имел
первоначально в этимологическом отношении ничего общего с grzechem;
это было roz-rzeszyc (сравни русское раз-решитъ), т. е. «развязать»
оковы грехов. Когда благодаря выше объясненному процессу
обособления и абстрагирования слово roz-rzeszyc потеряло'всякое
конкретное значение и стало лишь теологически-обрядным
термином, не теряя при этом в повседневном употреблении своей
живой связи с языковым творчеством народа, то благодаря именно
этому обстоятельству польский народ должен был стремиться
к уяснению себе этого выражения, к тому, чтобы придать ему
этимологическое значение. А что могло быть более заманчивым,
242
чем благодаря близости звучания связать этот глагол с grzechem,
с которым rozrzeszenie' постоянно связывалось в жизни? Такова
причина, но которой слова rozrzeszyc, rozrzeszenie переродились
в rozgrzeszyc, rozgrzeszenie.
Подобным образом нем. Siindflut (потоп) не имело первоначально
в этимологическом отношении ничего общего с «грехом» (Siinde):
это попросту было «великое, общее наводнение» (Sin-vluot). Но
так как sin («общий» и т. п.) давным-давно утратил свое живое,
самостоятельное значение и, с другой стороны, sin-vluot был
потопом из-за грехов, следовательно, ничего нет удивительного
в том, что ему придали новую форму, Simdflut, вкратце
заключающую в себе всю свою историю и оправдание.
Слово cmentarz является польской переделкой лат. соете-
terium, которое в сбою очередь было переработкой греч. koime-
terion (xot[xTjXTjptov). Однако, так как место вечного покоя является
грустным, печальным местом, то также нет ничего
удивительного в том, что при общей близости звучания наряду с cmentarz
мы употребляем smqtarz.
Hypokrytow называли в старопольских памятниках pokryzi
или przykryci, как будто они «покрыты» оболочкой лицемерия,
«скрывающей» подлинные мысли и намерения.
A jezuitow называли также wyzuwitami, то есть как будто
лишенными добродетели и хороших качеств. Подобным образом
немецкий народ перекрестил иезуитов (Jezuiten) в Jesuwider
(приблизительно: «противники Иисуса»).
20) В приведенных до сих пор примерах фонетическому
преобразованию слов сопутствовало сближение их со словами,
близкими по значению (аррадикация, по терминологии Карловича).
Другой оттенок «народной этимологии» представляют
преобразования, при которых происходит сближение со словами, в
отношении значения не имеющими ничьего общего с данным словом (ас-
сонация Карловича).
Для очень многих людей, произносящих наизусть «Wierz^
\v Boga» («Верую»), Piiat Pontski совсем неизвестное понятие;
нет ничего удивительного в том, что его переделали в «панского
Пилата» и в соответствующем месте говорят: «замучен под
папским Пилатом», вероятно, соединяя также путем соединения
представлений но сходству Pilata с pit^ («Пилата» с «пилой»).
Нет ничего удивительного в том, что там, где утрачено
слово rez, поговорка nie b^dzie z tej rzy пцк! переделана на
nie b^dzie z tej rdzy m^ki.
Слово abecadJo путем двух незначительных модификаций,
подставления о вместо а и мягкого Ь? вместо ?>, приближено
в форме obiecadto к глаголу obiecac.
21) Существует еще третья категория случаев «народной
этимологии», а именно, когда внешне ничто в слове не меняется, но
несмотря на это ему приписывается прежде ему чуждое родство
16* 243
с другими словами, так что это слово начинают Понимать по-
новому, неизвестным ранее образом (адидеация Карловича).
Так, например, strach paniczny является переделкой
латинского terror panicus; несмотря на это, каждому поляку,
произносящему это выражение, тотчас приходит на ум panicz как «неженка»,
«изнеженный».
Именно на этой почве и возникают разного рода
этимологические мифы.
С именем Christophorus в средние века был связан миф, будто
этот «святой» был так назван потому, что он на своих плечах
переносил через реку Христа.
Известен также миф о «Досе», которая очень долго жила,
и во время праздников обычай требует желать всем знакомым
жить столько же лет, сколько жила Дося, или «Dosiego roku».
Между тем совершенно точно известно, что это пожелание
распадается на совсем другие части, на do siego roku, т. е. (желаю
тебе дождаться, дожить) do tamtego, do przysztego roku (ср. Ra-
faJ Lubi-cz i A. A. Kryiiski. «Prace filol.», Ill, стр. 301).
He менее интересными в психологическом отношении являются
чисто индивидуальные мифы и этимологические «объяснения»,
создаваемые, в частности, фантазией поэта и философа, хотя и
историки, юристы, мифологи и т. п. также весьма обильно
грешат здесь.
Так, например, у Аугуста Цешковского слово umyslowosc
распадается на um и stowo, т. е. соединяет в себе те же два
основные понятия, что и греч. logos (Хоуо^).
Nabuchodonozor означает у Мицкевича «Nebuh-odno-car»,
т. е. «nie Bog, jedno car», а у Словацкого «Neboh-da-car»4.
У того же Словацкого BolesJaw был назван так потому, что
«boli go stawa», a WJodzimierz потому, что «wtada mirem», Jad-
wiga обозначает ту, что «jad widzi», Rzepycha от того, что «ze-
pycha», Rytyger означает «ryzy tygrys» и т. д.
В этих странных этимологических выводах поражает большая
претензия на ученость в сочетании с неменьшим невежеством.
Тем не менее совсем другое впечатление производит наивная
адидеация, о которой говорит Словацкий, вспоминая времена
своего детства.
«Так как я намерен доводить до Твоего сведения о всех моих
действиях, я сообщаю Тебе, Мама, что сейчас я пишу новую
трагедию о Wallasie, шотландском рыцаре. Знаешь ли Ты, чхо
меня привело к ней? Я долго думал о том, кто же в истории
разных народов самый светлый герой, с самой красивой душой. ¦ .
Я вспомнил, что когда-то в детстве, когда Ты, Мама, побуждала
меня к занятиям французским языком, Ты говорила мне: „Узнаешь
4 Приводимые Бодуэном пространные выдержки из стихотворений
Словацкого нами опущены. (Сост,).
244
жизнь Валласа". Самое имя Валлас действовало как магнит i
мое воображение. Я представлял себе что-то вроде бури, которая
„>валит леса". Я не могу передать Тебе этого впечатления, но
я чувствую это до сих пор». (Письмо Ю. Словацкого к матери от
24 марта 1834 г. Ант^чи М а л е ц к и и. Юлиуш Словацкий,
I, стр. 218).
I) II) На приведенных здесь примерах мы познакомились
с двумя мощными течениями, которые являются результатом
стремлений к облегчению в самом языковом центре, касающихся
особенно значения слов. Течение, проявляющееся в иносказаниях,
в метафорах, в «народной этимологии», облегчает поэтическое
творчество, облегчает оживление и конкретизацию речи.
Наоборот, течение, проявляющееся во все большем обособлении и
абстрагировании слов, облегчает трезвое, прозаическое мышление,
облегчает строго научную работу человеческого разума. Таким
образом, в зависимости от имеющейся в данном случае
потребности, человеческий разум действует то в одном, то в другом
направлении.
4. Выше (стр. 237 и след.) мы познакомились со стремлением
к центрально-языковому облегчению в области языковых форм,
в области единообразия типов склонения, спряжения и вообще
словообразования, в области показателей синтаксической связи
слов и т. д. Сейчас я позволю себе коснуться одного результата
этого,общего стремления.
Очень многие языки совсем не знают так называемого рода.
Наши языки, языки ариоевропейские, развили, правда, эту
грамматическую категорию, но впоследствии постепенно ее теряют.
В романских языках мы имеем сегодня только два рода, мужской
и женский, в то время как их предшественнику, латинскому
языку, были свойственны три рода, мужской, женский и средний.
Подобным образом литовский язык, несмотря на архаичность
своего строя, также знает только два рода, мужской и женский.
Английский язык, собственно говоря, не знает разницы между
родами, хотя сохраняет ее еще в личных местоимениях третьего
лица и в названиях лиц и олицетворенных предметов. Некоторые
из романских наречий, например некоторые итальянские говоры,
утеряли почти полностью различие родов. Различие родов совсем
чуждо армянскому языку, хотя этот язык тоже ариоевропейского
происхождения.
Нам различие родов в языке кажется чем-то необходимым,
и нам трудно представить себе существительное, не приписывая
ему какого-либо рода. Между тем множество других племен и
народов не имеет ни малейшего представления о различении родов
и превосходно обходится без них. Что это более соответствует
объективной действительности и требованиям логики, кажется,
не подлежит ни малейшему сомнению. Ведь с точки зрения
логики трудно понять, почему для поляка stot (стол) является
245
мужчиной, gciana (стена) женщиной, а окпо (окно) ребенком или
неодушевленным предметом, для француза и стол (la table) и стена Aа
paroi) и окно (la fenetre) — женщинами, почему cien и piec кажутся
поляку существами мужского рода, а русскому существами
женского рода (тень, печь). В связи с этим нельзя отрицать, что
устранение различий по родам является для языка великим логическим
прогрессом, является отрезвляющим актом, является
неизмеримым центрально-языковым упрощением и облегчением. Естественно
однако, что для поэзии существование грамматических родов
является явлением весьма желательным.
Давайте сделаем теперь беглый схематический обзор
затронутых здесь языковых изменений, являющихся результатом
стремления к облегчениям в том или ином направлении.
F. Стремление к сбережению центробежной, фонационной
работы:
1) г r>l....r
I Z>r.. . Л.
2) Всякие упрощения и всякие сокращения в произношении.
F (-C).
3) sp\sm\ sw'(sf), zb\ zm\ zw'>s'p\ s'm\ sV (V/'J, z'b\
zJm\ z"w\
4) ts, ts > с, с.
5) Исчезновение конечных гласных.
6) Сильное сокращение сращенных слов, психически
неделимых и притом часто употребляемых.
F+A. Стремление к сбережению работы в двух направлениях,
центробежном и центростремительном, фонационном и аудици-
онном.
1. 7) Исчезновение конечного глухого I:
F+A(—С). 8) рсЫа.
F+A. 2. 9) Передвижение действия произношения снизу вверх
и сзади вперед.
10) Устранение звуков, либо неопределенных в отношении
места, либо невыразительных для слуха.
С. 11) Процессы исчезновения звуков.
1. Стремление к устранению различий, нарушающих
ощущение языковой гармонии.
12). Господствующее в общем сейчас окончание 3-го падежа
множественного числа -от;
господствующее в общем сейчас окончание 6-го падежа
множественного числа -ami;
13) sfcrzemienie, dzieciqcie, stowiesie ^> strzemienia, dzieciqcia,
sJowa >st?zemia;
14) uenie, czele, ledzie ^> zonie, czole, lodzie; nios^, biorq,
plot^>nies(>, bierq, pletq;
246
15) oddychac >oddechac;
gtechn^c ^gluchn^c; ubor^>ubior; dzwqk > dzwiek;
звячатъ > звучать:
16) zywq, zywiesz. . . >zyje,, zyjesz...
kolq, kolesz. .., porze,, porzesz. . . ^kiujq, klujesz. . .,
prujq, prujesz. .;
pojq, pojesz. . . > piejq, piejesz, . .;
tap', drap, pl^cz. .. > tapaj, drapaj, ptsjtaj..;
umiej^ ^> umi^. . ;
wezmq, wezmiesz. . . ^> weznq, wezniesz. . .;
siesc >si^sc;
wzi^c ^> wzi^sc;
zarzezac ^> zarzynac;
kaszlac >kastac.
2. На синтаксической почве:
17) показатели общности слов, взаимосвязанных друг с
другом;
предлоги как более точные определители падежных
отношений;
«артикль» (articulus).
3. Изменения значения.
I. 18) Забвение этимологической связи слов: raz; catowac;
rok; рус. год; cztowiek; niedzwiedz; podkowa; zJodziej; wiolkanoc;
bluznic.
Сращение сложного слова в одно неделимое целое.
II. Оживление этимологически непонятных слов.
19) Аррадикация: rozgrzeszyc; Sund-flut; sm^tarz; pokryci;
wyzuwici; Jesuwider.
20) Ассонация: panski Pitat; nie b^dzie z tej rdzy тцИ;
obiecadjo.
21) Адидеация: strach paniczny.
Этимологические мифы: Christoforus; do siego roku.
Мифы и чисто индивидуальные этимологические «объяснения»:
umysJowosc; Nabuchodonozor; Boleslaw; Wtodzimierz; Jadwiga;
Rzepycha; ^ytygiei';
Wallas.
I) II) Два течения, облегчающие: одно поэтическое творчество,
другое — прозаическое мышление.
4. Устранение из языка грамматических родов.
* * *
Все эти и подобные изменения можно подвести под одно
главное стремление, врожденное человеческому организму, а именно
стремление к экономии работы: работы мускулов, работы
нервных разветвлений, работы центрального мозга. Это стремление
вызывает у индивидуумов спорадические попытки, постоянно
247
повторяющиеся, которые, наконец, становятся фактом в языке
целого племени или вообще какой-нибудь группы людей.
Результатом языковых изменений являются разные
наслоения, разные, так сказать, пласты в составе и строении каждого
языка, слои, аналогичные геологическим пластам в строении
земной коры, а также раскрытым антропологией пластам в
разного рода явлениях человеческой жизни. Одной из задач науки
является определение хронологической последовательности этих
пластов, упорядочение наслоений. Само собой разумеется, что
здесь не так важно определение лет и даже веков, в течение
которых совершались определенные перемены, как определение
простой последовательности, очередности наслоений, следовавших
одно за другим.
В задачу настоящего доклада не входит приведение примеров
языковых наслоений. Упомяну только, что существование в
польском языке двоякого результата «смягчения», или палатализации,
заднеязычных согласных к? g — с одной стороны, с, z, а с
другой, с, dzy — очень просто объясняется дважды повторенным
процессом палатализации: ранняя палатализация согласных ку
g дала в конце концов с, z, а более поздняя палатализация дала
конечный результат с, dz. Например, r^ka || r^czka, r^czyc|[
г^се. ..; noga || nozek || nodze. . .
В качестве примера наслоений в другой области мы можем
указать на то, что наряду с настоящими изменяющимися
(спрягающимися) глаголами (uderzac, leic, gramolic siq, biec, zmykac,'
chwytac и т. д. и т. д.) существуют также неспрягающиеся
глагольные слова, обозначающие сказуемое вместе с подлежащим,
являющиеся, одним словом, языковым символом целой картины
данного явления. В польском языке такими являются: brzdqk,
buch, bqc, cap, cmok, cztap cztap, cztapu cztapu, drata drata,
dyr dyr dyr, fur fur, fitu fitu, gul gul gul, chap chap, chops,
chata drata, chop, chaps, chopki, chic, choc, kap kap, kapu kapu,
klap, klaps, kops, Jap, Jap cap, tapu capu, taps, tup cup, tupu
cupu, рас, pqc, pif paf puf, puk puk, pytlu pytlu, rrym, skik,
stuk, situ situ, szastu prastu, szczqk, trzask...
К этой слишком поверхностно начерченной картине гязыко-
вых изменений я должен прибавить еще одно замечание:
что эти изменения постоянны и бесконечны;
что они одинаково повторяются в разные времена и в
разных местах совершенно независимо друг от друга, в зависимости
только от постоянной одинаковости психического и физического
склада всех людей, а также от случайного сходства условий,
влияющих на развитие языка;
248
что они вызывают не только непрерывные преобразования^
в исторической непрерывности данного языка, но и распад
одного почти монолитного языка на несколько родственных, а также
перерождение всего строя, то есть языковой структуры.
Эти изменения постоянны и вечны, потому что причины, их
вызывающие, являются постоянными и вечными.
Таким образом, пристальное изучение языковой жизни
приводит нас к выводу, которого мы достигаем, исследуя также и
другие области жизни: одна только перемена форм является
постоянной и вечной 5.
POSTSCRIPTUM
Имея слишком мало времени, чтобы следить за текущей
периодической литературой, я лишь случайно узнаю о многих
интересующих меня статьях.
Именно так, только благодаря любезности моих знакомых,
я только сейчас прочел статью Т. Т. Jez'a «Zniwy literackiej swojej
i obcej», напечатанную в № 26 «Gtos'a» от 17/29 июня, дающую
среди прочих довольно обширную заметку о моем первом дерпт-
ском докладе <. . .>.
Еж упрекает меня в неясности и неточности, когда я
подчеркиваю противопоставление истории развитию. Охотно признаю
себя виновным в том, что мысль свою я высказал неясно и
недостаточно обосновал. Надеюсь, однако, что почтенный критик
возьмет назад хотя бы часть своего обвинения, прочитав мое
настоящее оправдание.
Из положения, что «история — это последовательность
однородных, но разных явлений», можно, правда, сделать вывод,
что «развитие является последовательностью явлений однородных
и одинаковых», но это заключение будет слишком поспешным,
основанным на недоразумении. Я сам, давая это определение,,
вовсе не подчеркиваю противоречия, заключающегося в
прилагательных «однородных, но разных»; я подчеркиваю здесь
сочетание существительных: последовательность явлений. История
является «последовательностью явлений», существенных
изменений, но не явлений, хотя определение развития как «непрерыв-
5 Этот доклад был произнесен главным образом по памяти при помощи
только кратких заметок. Поэтому ясно, что во многих местах он должен бьш
звучать по-другому, чем сейчас, после подготовки его к печати. Кроме того*
я сознательно изменил здесь много выражений, прибавил много замечаний,
объяснений и примеров, которых совсем не было в самом докладе. В самом
докладе я стремился главным образом быть как можно проще и доступнее.
Здесь, в «Pracach filologicznych», мне не нужно было стеснять себя
подобными соображениями, и поэтому я часто говорю языком, понятным только
специалистам.
Дерпт, октябрь 1889 г.
ной продолжительности» (а не как «последовательности») явлений
однородных, но разных, связанных между собою
непосредственной причинностью, также могло быть достаточным для
первоначальных научных потребностей.
В истории какого-либо предмета мы имеем дело с явлениями
«однородными», или «цельными», ибо без этой однородности и цель-
'ности нельзя было бы говорить об однородности и цельности самой
истории данного предмета. Но несмотря на свою однородность
и цельность, эти явления в то же время разные, разные хотя бы
уже тем, что происходят в разное время и в разных местах. Все
это само собой разумеется, но для полноты определения должно
было бы быть мною четко обозначено.
Я признал за историей «посредственную, а не
непосредственную причинность», потому что одно явление или событие не
вытекает прямо из второго, одно не является результатом второго,
их .соединяет причинно, каузально что-то третье, что-то
находящееся за их пределами: как явление или событие предшествующее,
так и явление или событие последующее обусловлены
определенными факторами, представляющими причину, свойственную им
обоим.
Т. Т. Еж, как представляется, понимает историю только как
повествование о следовавших друг за другом явлениях или
событиях. Однако мне кажется, что это слишком узкое, слишком
одностороннее понимание предмета. Ведь мы называем «всеобщей
историей» именно то, что происходило до сих пор, следовательно,
целый ряд исторических событий во времени, независимо от того,
берет ли их кто-нибудь или нет в качестве предмета для рассказа
или доклада. Историк — это тот, кто описывает деяния,
следовательно, деяния, объективно понятые, как последовательность
событий. Всеобщая история является, таким образом,
последовательностью событий, хотя может быть и повествованием об этой
последовательности. Немец под Weltgeschichte также
подразумевает скорее то, что действительно происходит, и только уже
в переносном смысле повествование о том, что происходило.
Чехи стремятся различать эти два понятия двумя терминами:
^deje — история, самые события, объективно взятые, dojepis или
dejiny — это повествование об этих деяниях, т. е. история в том
значении, как ее понимает Еж. Говоря о ком-либо или о чем-либо,
например, о какой-нибудь женщине, о старинном замке, о городе
и т. п., что они имеют богатую историю, т. е. богатое прошлое,
мы имеем в виду не то, что кто-то описал или рассказал их
историю, а только то, что эта женщина принимала участие во многих
событиях, что этот замок или город были немыми свидетелями
многих событий. Одним словом, когда мы произносим слово
historja в научном значении, мы подразумеваем или объективную
труппировку явлений или событий, независимо от того, кто эти
явления или события наблюдал и записывал, независимо от
250
участия наблюдающего человека, или же субъективную
группировку представлений этих явлений или событий в человеческом
уме, в докладе или книге.
Пусть уважаемый критик не заподозрит меня в злом умысле,
если я до некоторой степени отплачу ему той же монетой,
признавшись, что я не понимаю, в каком значении он представляет себе
слово «развитие». Если я не ошибаюсь, он отождествляет развитие
с прогрессом, с самосовершенствованием. Во всяком случае такой
вывод можно сделать из следующего абзаца его отчета:
«То же касается народного языка, имеющего историю потому,
что он имеет развитие; а доказательством того, что он имеет
развитие, может служить сравнение старых письменных
памятников как с более поздними литературными произведениями, так
и с разговорным языком, на котором говорят образованные
общественные слои и простой народ».
Может быть, я ошибаюсь. В таком случае я надеюсь, что Еж
непременно выяснит дело и выведет меня из заблуждения.
Переходя к дальнейшему самооправданию в ответ на
сделанный мне упрек, я начинаю с повторения своего определения
истории (т. е. объективной истории), хотя и в немного измененной
форме, а именно:
История является последовательностью явлений однородных,
но разных, связанных между собою посредственной, а не
непосредственной причинностью.
В противоположность этому, развитие — это непрерывная
и непрестанная протяженность однородных, но разных явлений,
связанных между собою непосредственной причинностью, или же,
в следующей степени научного совершенства, развитие — это
непрерывная продолжаемость существенных изменений, а не
явлений.
Если можно прибегнуть к сравнению с понятиями, взятыми
из области математики, то в этом случае развитие я бы сравнил
с кривой, зависящей в своем непрерывном изменении от постоянной
связи, существующей между координатами, обозначающими место
каждой точки на этой кривой. Историю же (в ее объективном
значении) я сравнил бы с точками, рассыпанными вблизи от
направления самой невидимой линии, с точками, заставляющими, правда,
догадываться об этом направлении, но точно его не
обозначающими.
Само собой разумеется, что это сравнение очень неточно. Во-
первых, кривые линии, точки и т. д. являются понятиями
пространства, в то время как развитие, история и т. д. — понятия
времени. Во-вторых, для вычерчивания кривой линии, хотя бы
наиболее запутанной и лишь в отношении своего генезиса
однородной, нужны максимум три координаты, соответственно трем
нетрансцедентальным измерениям пространства, в то время как
даже самое простое развитие требует для точного определения
251
намного большего числа координат. Наконец, при дедуктивна
вычерченных кривых линиях мы исключаем всякую
произвольность, всякую случайность, всякие непредвиденные факторы.
Между тем при определении развития мы должны быть все время
подготовлены к тому, что придется учитывать факторы
непредвиденные, но все-таки безусловно влияющие на качество и
направление развития.
При теперешних научных средствах мы можем только
догадываться о развитии, мы можем его определить только путем
абстрагирования от относящихся к нему явлений при
бесспорном условии единообразного субстрата. Субстрат обозначает
здесь однородность и непрерывность материи, подвергающейся
изменению. На этой основе мы можем говорить о развитии какого-
либо ограниченного сгустка материи, об умственном развитии
определенного индивидуума и т. п.
Определяя историю, я сказал, что она является
последовательностью или рядом явлений или событий во времени. Из
высказанных только что замечаний о развитии вытекает, что и о нем,
о развитии, мы судим также по ряду явлений или событий,
обобщенных в научные факты. Его отличие от истории будет заключаться
в том, что при изложении истории мы вынуждены ограничивать
себя только группированием этих явлений и событий и
извлечением из них индуктивных выводов, в то время как при
определении развития мы можем представить себе идеальную линию
развития, конечно, при необходимом условии непрерывности самой
его основы, самого субстрата. Такую же непрерывность основы
или субстрата мы имеем только у индивидуума; в обществе мы
замечаем прежде всего пространственные и временные паузы между
отдельными индивидуумами. Если мы только отойдем на шаг
дальше в области обобщения и абстракции и будем все общество
рассматривать как целое, имеющее единую основу развития, то
и в таком случае, забывая об отделяющих индивидуумы перерывах,
можно будет и здесь, в применении к целому обществу, начертить
идеальную линию развития. Но это будет всегда прерывающееся
развитие, как я и отметил в своем втором дерптском докладе,
напечатанном выше (стр. 222—249).
Как продолжающееся, непрерывное развитие, развитие
индивидуума можно сравнить, например, с непрерывно
продолжающейся синусоидой (линией, определяемой уравнением
координат y=sin x), а математическим изображением прерывающегося
развития, свойственного всему обществу, могла бы служить,
например, тангенсоида (с уравнением y=tg x) или еще лучше се-
кантоида (у=sec х).
Само собой разумеется, что, будучи не в состоянии в
изменениях целого общества увидеть единое непрерывное развитие,
приписывая обществу в лучшем случае прерывающееся развитие,
видя в общественных изменениях прежде всего историческую
252
последовательность, а развитие прежде всего в индивидууме, —
само собой разумеется, повторяю, что, несмотря на такую
постановку вопроса, я совсем не отрицаю истории личности,
индивидуума. Наоборот, каждый индивидуум, каждая личность имеют
свою историю. Если мы рассказываем о причинных связях в колее
жизни определенного индивидуума или о его жизни вообще,
или же только об определенной стороне его жизни, мы именно
очерчиваем историю индивидуума, хотя бы даже наш рассказ
был задуман еще глубже и касался, например, интеллекта
данного индивидуума. Однако, если мы в состоянии определить
постепенное, непрерывное перерождение физической стороны
этого индивидуума или же его интеллекта, мы доходим до
квинтэссенции исторического исследования, до представления о
развитии.
В связи с тем, что точным исследованиям в историко-психо-
логических науках до сих пор свойствен только индуктивный
метод в различных его модификациях, в связи с невозможностью
применения в этих науках такого рода умственных операций, как
исчисление бесконечности (безграничности), оказывающих столь
•большие услуги наукам о пространственных изменениях и
механическом движении, — в связи со вяем этим точное определение
качественного развития, хотя бы даже у очень несложного
индивидуума, остается только благим пожеланием, остается только
недостижимым идеалом.
Но вместо этого легче определить развитие отдельных сторон
предмета, частичное развитие. Поэтому во многих случаях мы можем
стремиться только к такому результату.
Боюсь, что высказанные выше положения не выяснили
надлежащим образом разницы между развитием и историей; Однако
я сделал все, что мог. Во всяком случае определенное число людей,
задумывающихся над научными проблемами, согласится со мною,
что различение развития в истории оправдано и что отличительные
черты обоих этих понятий нужно искать именно на том пути, на
который я здесь указал.
Дерпт, 17/29 октября 1889 г.
ОБЪЯСНЕНИЕ УСЛОВНЫХ ЗНАКОВ
F обозначает изменения, совершавшиеся в результате
стремления к сбережению центробежной, фонационной работы.
А: изменения, совершавшиеся в результате стремления к
сбережению центростремительной, аудиционной работы.
С: изменения, совершавшиеся в результате стремления к
сбережению центральной, церебральной работы.
253
F+A: одновременное действие стремления в обоих
периферических направлениях, первом и втором, в центробежном и
центростремительном, то есть в направлении фонации и аудиции.
F(—С): изменения в направлении фонации, в
направлении центробежном, совершавшиеся, если им не мешало
стремление к экономии работы третьей категории, работы цереб
ральной.
Е+А(—С): изменения в обоих периферических направлениях,
первом (фонации) и втором (аудиции), при тормозящем участии,
третьего направления, направления церебрации.
ИЗ ЛЕКЦИИ ПО ЛАТИНСКОЙ ФОНЕТИКЕ
Глава 20
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
1. Задача этой части латинской фонетики состоит в
представлении и объяснении фонетических соответствий, или
корреспонденции, латинского языкового состояния состоянию более
древнему, состоянию общеариоевропейскому.
2. Фонетическими соответствиями, или корреспонденциями,
называем соответствия элементов произношения, т. е. элементов
речи, обусловливаемых языковою деятельностью человека в
области периферических работ речи, т. е. работ, происходящих
не в нервных или мозговых центрах, но в нервных оконечностях,
или разветвлениях. Ясно, что нервы играют только роль
побудителей к работам, настоящими же исполнителями требуемых работ
являются мускулы.
3. Так как всякая работа в периферической, или оконечной,
области нервов может рассчитывать на продолжительное
существование только в том случае, если она отражается в мозгу как
в нервном центре, иначе говоря, если она производит психическое
впечатление и затем ведет к психическому представлению, то из
этого прямо вытекает, что и в фонетике настоящею подкладкой
разбираемого материала являются психические факты, т. е.
представления (Vorstellungen) периферических, или оконечных, работ.
4. Фонетическое соответствие, т. е. соответствие фонем, или
«звуков», как в области одного и того же языка (альтернация,
или чередование), так и в области языков родственных
(корреспонденция), определяется этимологически, т. е. оно имеет место
в морфемах (т. е. в осмысленных и дальше неделимых частях слов),
для которых мы принимаем одинаковый исторический источник,
т. е. первоначальное тожество не только фонетического состава,
но и психического содержания, иначе, тожество не только
фонетическое, но и семасиологическое. Так, напр,, мы говорим об
альтернациях, или чередованиях фонем:
b{6)\\bt (бь),
е\\о,
||0
входящих в состав русских морфем бор-, бер-, бир-, бр-9 потому
что считаем эти морфемы разнообразными разветвлениями на почве
одного языка одной и той же первоначальной морфемы, одной
и той же как в фонетическом, так и в семасиологическом
отношении. Точно так же мы говорим о соответствии, или
корреспонденции, фонем:
слав. 6 = лат. / = гр. ср = санскр. bh в морфемах
слав. 6<?г = лат. /бг=гр. срер —санскр. bhar
потому, что принимаем один общий исторический источник всех
этих морфем, т. е. одну первоначальную морфему, из которой
на почве отдельных языков развились морфемы разного
фонетического вида и разного психического содержания.
5. Фонетическая передаваемость и беспрерывность
фонетического предания обусловливаются общежитием индивидуумов
и сходством их психической и физической организации.
Беспрерывность психического развития, равно как и большая или
меньшая равномерность взаимодействия всех членов известного
языкового общества, объясняет одинаковость или почти полное
сходство воспринимаемых физическим путем знаков, т. е. звуков и
артикуляций.
6. Сравнительная грамматика должна заниматься
сопоставлением и сравнением не столько звуков как акустических
продуктов известных физиологических работ, сколько скорее самих
этих физиологических работ, или артикуляций. Иначе: при
решении нашей задачи стоят на первом плане не звуки, а только их
производство, фонация. Звук служит средством взаимного
понимания членов языкового общества, средством языкового
воздействия одних на других, да, с другой стороны, средством
контроля верности и точности артикуляций, средством контроля
фонационной работы.
7. Наша задача состоит в сравнении двух давно минувших
и, следовательно, недоступных непосредственному наблюдению
состояний языка: состояния латинского и состояния праарио-
европейского. О фонетическом состоянии языка латинского мы
можем делать только аналогические заключения и предположения,
принимая в соображение прежде всего передаваемый путем
предания латинский алфавит в его первоначальном применении и
затем памятники латинского языка вообще. Это и было нами
исполнено в части 1-й <• . .>. Что же касается состояния праариоевро-
пейского, то здесь не только не можем производить наблюдений,
но, само собою разумеется, не имеем даже ни следа каких бы то
ни было памятников. Это состояние мы воссоздаем гипотетически
через сравнение отдельных состояний, являющихся его
разнообразными видоизменениями. Следовательно, было бы большою
методологическою ошибкой гоняться за отыскиванием тонкостей
произношения, свойственного этому праариоевропейскому пе-
риоду или состоянию. Принимаемые для этого состояния фонемы
должны быть объединенною суммой самых общих и без особенного
труда определимых свойств.
8. Фонемы, принимаемые как для латинского, так и для пра-
ариоевропейского состояния, неделимы психически, т. е. по
производимому впечатлению и сохраняемому представлению или
психической картине (Eriimerungsbild). Они являются самыми
простыми, неделимыми фонетическими элементами, или
единицами языка, с психической точки зрения. Но единичное
представление данной фонемы ассоциируется всегда, с одной стороны,
с представлением свойственного ей акустического признака,
т. е. звука или хотя бы даже его отсутствия, с другой же стороны,
с представлениями нескольких работ отдельных частей
говорильного аппарата, иначе, с представлениями нескольких
артикуляций. На эту вторую, физиологическую сторону фонем мы и будем
обращать главное внимание при производимых нами сравнениях,
так что всегда на первом плане будет у нас стоять физиологический
анализ фонем и сравнение не цельных, неделимых фонем, но
отдельных свойственных им физиологических элементов.
17 И А Бодуэн де Куртенэ Избр тр , том I 257
ЧЕЛОВЕЧЕНИЕ ЯЗЫКА
<. . .> У высокоорганизованных животных, особенно у птиц
и млекопитающих, свойственное им образование значащих
звуков осуществляется в форме, сходной с человеческой речью.
И у животных при образовании звуков приходит в движение
грудная клетка, причем воздух или выдыхается, или
соответственно — значительно реже — вдыхается. И у животных где-то
на пути через гортань и полость рта возникает преграда для
подаваемого легкими воздуха. И у животных полость рта и
носовые полости, а также глотка служат надставной трубой,
модифицирующей звук.
Но ведь должно же существовать существенное различие
между звукообразованием у людей и животных? На этот вопрос
следует ответить утвердительно; при этом надо обратить внимание
на следующие два различительных признака.
Во-первых, главные органы звукообразования у животных
приходится искать внизу и сзади, т. е. в первую очередь в
гортани, полость же рта принимает лишь незначительное ,участие.
Затем, в звукообразовании участвует, как правило, только
полость рта животного в целом как надставная труба, служащая
для модификации звука и образования резонанса. Если же
какой-то подвижный орган полости рта и участвует у животных
в звукообразовании, то о многообразии и о различении таких
звукопроизводственных работ ни у одного животного не может
быть и речи. В крайнем случае дело идет о нескольких
незначительных нюансах, число которых исчезающе мало в сравнении
с числом звуковых элементов, образующихся в полости рта у
человека. В человеческой речи мы видим многообразие форм и
положений, которые может принимать и действительно принимает
полость рта как средоточие речеобразования, а также еще
большее многообразие видов работ, которые могут выполняться
отдельными подвижными органами полости рта, как например
нёбной занавеской, губами, а прежде всего — языком, этим
главным органом речи. Локализация речевых работ в отдельных
органах и в отдельных точках полости рта есть главная
особенность человеческой речи.
Это первое.
Затем, человеческие звуки выделяются Прежде всего
благодаря так называемой артикуляции, которая, если она вообще
имеет смысл и не употребляется как излишнее украшение, —
состоит, с одной стороны, в последовательности
разнообразнейших переходов от одного
положения органов речи к другому, с другой стороны, — в
пропорциональности, в известном взаимном отношений
отдельных работ человеческих органов речи. Сущность
так называемых артикулированных звуков человеческой речи
лучше всего выяснить, сравнивая их с так называемыми неарти-
кулированными звуками, издаваемыми как животными, Цтак
и людьми. К «неартикулированным звукам» относятся рычание,
лай, вой, скуление, мяуканье, клохтание, карканье и т. д.,
а также звуки, свойственные человеку и осуществляющиеся
в основном путем рефлекторных движений, возникающих как
следствие известных чувств и настроений, как например стоны,
зевание, смех, хихиканье, крик ужаса, шмыганье носом, шипение»
чмокание и др. Все эти и подобные им «неартикулированные звуки»
заключаются в постоянном периодическом
повторении одних и тех же шумов без всякого
перехода к другим звуковым элементам. Они, так сказать,
выступают всегда в виде произвольного отрезка бесконечной линии,
они неоформлены, они суть чистые, свободные от
вмешательства человека продукты природы. Подлинные
звуки языка, напротив, суть оформленные,^
поставленные в известное взаимное отношение друг к другу,
характеризуемые лишь определенной протяженностью звуковые
элементы. Это, так сказать, бессознательно создаваемые в речевой
деятельности человека произведения искусства.
Возникновение строго определенных, следующих друг за
другом звуков языка и вообще присущей языку артикуляции
было гигантским шагом вперед. В результате этого шага существо,
которое с языковой точки зрения предшествовало человеку,
сделалось подлинным человеком и противопоставило себя
остальному животному миру. Это было первоначальное* че-
ловечение языка, который позже, в доступные нам периоды
истории человеческого рода, уже не претерпел существенных
изменений. Современный человек должен был с самого начала
уметь артикулировать примерно так же, как он артикулирует
сейчас. Итак, с этой стороны процесс человечения завершился
появлением настоящего человека.
Это появление недоступно непосредственному наблюдению,
лежит вне пределов исторической традиции и принадлежит
к области научных гипотез. И поскольку я сказал в начале
своего доклада, что буду строго придерживаться того, что
доступно непосредственному наблюдению и исторической традиции,
я не хочу вступать сам с собой в противоречие — даже если я
17* 259
удовлетворюсь указанием на предполагаемые гипотетические пути
появления человека.
Поэтому обратимся к доступным историческому исследованию
периодам дальнейшего развития процесса, названного мной ранее
«человечением языка», — процесса, который и здесь может быть
cum grano salis охарактеризован как «человечение языка».
Но в чем же он заключается? Общая способность к
артикуляции как таковая не обнаруживает — как было сказано —
никаких существенных изменений. Раз возникнув, она сохраняется
как постоянное свойство говорящего человека, Значит, изменения,
которые могли бы трактоваться как историческое че-
ловечение языка, следует искать где-то в другом месте.
Мы видели, что при звуках, издаваемых животным, работа
концентрируется в нижней и лежащей сзади части речевых
органов. У человека же работает главным образом верхняя и передняя
часть речевого аппарата. И если бы нам удалось проследить
уменьшение работы в нижней и задней области и соответственно
увеличение деятельности в верхней и передней области, т. е. все
большее удаление от состояния, характерного для животных,
также и в историческое, доступное нам время, — тогда мы имели бы
право сказать:
Род человеческий не удовлетворился первым, описанным выше,
первоначальным шагом; заметен постоянный
прогресс, сказывающийся в постепенном че-
ловечении внешней, звуковой стороны
языка.
<. . .> Выше <(...)> я употребил выражение «центрально-
языковая различительная способность»1. Я
должен был его употребить; ибо, чтобы язык мог
реализоваться во внешних, периферических органах речи, он должен
реально существовать, жить постоянной непрекращающейся
жизнью в языковом центре, в органе церебрации, — будем ли
мы считать таковым мозг или независимую от него душу. Доступные
слуху звуки и соответствующие им работы органов речи имеют
лишь преходящее, временное, исчезающее бытие; истинная,
действительно языковая жизнь присуща
лишь образам памяти, лишь представлениям этих
звуков и работ. Во всех частях и частицах языка, как бы много
физического мы в нем ни находили, пульсирует и может
пульсировать лишь чисто психическая жизнь.
Но в языке есть и такие стороны, для которых у нас нет
внешних знаков и которые не проявляются ни в звуках, ни в работах
органов речи, Это — обширное царство значений,
1 Вместо этого выражения можно также — и даже еще точнее —
сказать: «различительная способность, направленная на работу органов
речи».
260
свойственных словам, т. е. ассоциируемых с представлениями
звуков и артикуляций.
Как обстоит дело в нашем смысле с этой внутренней, этой
самой внутренней стороной языка? Нельзя ли и здесь указать
на что-либо, что можно истолковать как постепенное человечеиие?
Краткость уделенного мне времени не позволяет глубоко
и подробно разобрать этот вопрос. Я хотел бы заметить лишь
следующее:
Издаваемые животными своеобразные звуки, как и
человеческие звуки типа междометий, всегда имеют значение, что-то
означают. Так, например, кошка, когда она общается со своими
детенышами, употребляет по меньшей мере десять различных
звуков, из которых каждый имеет особое значение: требования,
ободрения, угрозы, ласки, указания, призыва и т. д. В последнее
время производились наблюдения Над обезьянами, показавшие
что эти стоящие ближе всего к человеку и названные поэтому
«антропоидами», т. е. «человекообразными», млекопитающие
используют для взаимного понимания известные звуки, которые
различаются в зависимости от породы этих животных и
напоминают этим своим разнообразием разнообразие человеческих
языков.
Но во всяком случае несомненно, что эти звуки,
издаваемые животными, обладают одной общей всем им чертой: они
самой природой соответствующих
животных организмов предназначены для того,
чтобы выражать именно то, что они в
действительности выражают. Они должны вызывать
как раз то чувство, как раз то представление, какие в
действительности — именно путем непосредственного чувственного
впечатления — и вызывают. И этим их задача исчерпывается.
Между тем все слова, принадлежащие
собственно человеческому языку, отличаются
способностью принимать всё новые
значения, причем их генезис, источник их значения обычно
совершенно забывается. Сами по себе они не говорят ни о чувстве,
ни о способности воображения; они что-то означают лишь
потому, что они ассоциированы с известным рядом значений.
Характер необходимости им совершенно чужд. Они обязаны своим
употреблением в данный момент лишь стечению случайностей.
Например, лишь случай определяет, почему голова называется
по-немецки Kopf или Haupt, по-русски голова, по-эстонски раа,
по-латыни caput, по-французски tete.
Итак, подавляющая часть слов человеческого языка — лишь
случайно возникшие символы, которые при
других обстоятельствах могли бы сформироваться совершенно
по-другому, — совершенно независимые от вызвавших их
чувственных впечатлений.
261
И как раз эта случайность есть характерная
черта языка. Разумеется, я не имею здесь в виду
абсолютную случайность, — ибо допустить таковую препятствует нам
убеждение в необходимости связи причин и следствий,
составляющее основу всякого научного мышления, — нет, я не говорю
об абсолютной случайности, но о случайности в границах
связанных с данным языком понятий.
Одним словом, у животных значения издаваемых звуков в их
отношении к этим звукам всегда имеют характер
необходимости, непосредственности и
относительной неизменности — черты, совершенно
противоположные природе человеческой речи.
Так как эти звуки, издаваемые животными, а также
аналогичные им звуки в человеческом языке (как напр., междометия)
вызывают всегда определенное представление или определенное
чувство, они всегда связаны с определенной
конкретностью. В общем, пока они остаются звуковым жестом,
они неспособны к абстракции.
Слова человеческого языка, напротив, ни в коем случае не
являются просто знаками известных конкретных проявлений,
но представлют собой абстракции, которым прямо не
соответствует во внешнем мире ничего непосредственно
чувственного; вследствие этого они все более тяготеют, с одной стороны,
к мышлению и рассуждению, независимому от чувственности,
с другой стороны, к одухотворенному поэтическому творчеству.
Если кое-где и можно заметить шаг назад, т. е. возвращение от
абстрактности к конкретности, то общий результат этой
осцилляции — постепенный прогресс, ведущий ко все большему
одухотворению языка.
Мы видим, что в то время как произношение, внешняя речь
все больше стремится из глубины на поверхность, внутренняя
речь, языковое мышление все дальше опускается в глубины
человеческой души, становится все абстрактнее.
Это отдаление, это все увеличивающееся расхождение между
внешней и внутренней речью находит параллель в других сторонах
человеческого развития. Чем больше углубляется человек в свое
мышление, чем тоньше и совершеннее становится его
мыслительный аппарат, тем выразительнее, тем индивидуальнее становятся
ceteris paribus черты его лица. И высоко развитое научное
мышление становится для человека средством все более всестороннего
и все более полного господства над природой.
Это все более глубокое, более многостороннее господство
над природой, это овладение внешним миром, это устранение
пространственных и временных ограничений — в связи с
культурным развитием человечества — отражается и на языке.
Достаточно назвать изобретенное много тысячелетий тому назад
письмо, а затем новейшие изобретения, как телеграф, телефон и т. д.
Остается проследить процесс человечения языка также
в структуре языка, в морфологической стороне языка, которая
олицетворяет собой исключительное языковое начало, языковое
в самом строгом смысле слова.
Структурность языка, форма языка, так сказать,
морфологическая артикуляция, состоящая в членении
предложения на слова, слов же — на значащие части, с о-
вершенно чужда животным, чужда
свойственным им неделимым звуковым
проявлениям.
Организация "ранее неоформленной
субстанции звуковых проявлений с помощью
собственно языковой формы была
важнейшим шагом на пути человечения языка.
Но продолжается ли это человечение и далее, аналогично тому,
которое мы видим в развитии звуковой и чисто психической
стороны языка, — я не могу сказать. Правда, в изменениях,
касающихся морфологической стороны языка, заметны
исторические осцилляции. Но у меня недостаточно
материала, чтобы констатировать продолжающееся движение в
определенном направлении, и приходится отказаться от
формулирования соответствующего общего положения.
Все языковые изменения, которые можно определить как
постепенное человечение языка, происходят не планомерно,
не как результат стремления к заранее поставленной цели, но
как необходимое следствие присущего всем существам,
наделенным речью, стремления к облегчению во всех трех направлениях,
которые можно усмотреть в процессе говорения: в центробежном
направлении фонации (этот и следующие термины я сейчас
объясню), в центростремительном направлении аудициии
в языковом центре, в церебрации. Первое явление,
фонация, состоит в говорении, в произношении слов, второе,
аудиция, — это слушание и восприятие сказанного, наконец,
третье, самое важное для продолжения существования языка, —
церебрация, — есть закрепление всего того, что относится
к языку, сохранение и обработка всех языковых представлений
в; языковой сокровищнице души, есть языковое
мышление.
По всем этим направлениям постепенно устраняется,
постепенно отбрасывается все неясное, неопределенное, ненужное.
Приведу только один пример. Передвижение внешней речи снизу
и сзади вперед и вверх — это серьезное облегчение. Впереди
и наверху можно производить речевые работы с меньшим
напряжением, но с большей точностью и определенностью, чем в
областях, лежащих внизу и сзади. Соответственно и направленная
на верхние и передние области
центрально-языковая различительная способность напрягается
263
гораздо меньше, чем тогда, когда приходится иметь дело с нижни
ми и сзади расположенными областями.
Но, несмотря на все тяготение языка к устранению ненужного
и излишнего, язык, как и весь органический мир, кишит
пережиточными, более не функционирующими, уже не осмысленными
образованиями.
Вот мы и пришли к концу нашего анализа, и мне не остается
ничего иного, как просить вас, глубокоуважаемые слушатели,
простить меня, если мне не удалось дать вам достаточно ясно
понять, что можно объединить некоторые непрерывно
проявляющиеся в истории языка и языков процессы под общим углом
зрения постоянного, постепенного человечения языка. <. . .>
ОПЫТ ТЕОРИИ
ФОНЕТИЧЕСКИХ АЛЬТЕРНАЦИЙ
Глава из психофонетики
ПРЕДИСЛОВИЕ
В XX томе издаваемых Краковской академией наук «Roz-
prawy Wydzialu filologicznego», 1894, стр. 219—364 я
опубликовал большую работу — «Proba teorji alternacyj fonetycznych»,
вышедшую также отдельным оттиском. В соответствии с
существующим порядком я должен был, кроме того, передать
Академии краткое, написанное по-немецки или по-французски, резюме
для «Anzeiger'a» (respective «Bulletin»). Но поскольку мне
представлялось необходимым сделать доступными для коллег, не
владеющих польским языком, как подробности изложения, так
и ход моих доказательств, и в особенности составленные мною
формулы, то я вынужден был значительно превысить
максимальный объем такого резюме и дать вместо краткого реферата
подробную немецкую обработку того же самого материала. Несмотря
на это, моя рукопись была безоговорочно принята в начале июля
1894 г. редакцией «Anzeiger'a», по ее предложению завершена
и тщательно проверена мною при любезном участии господина
канд. маг. Ст. Рошнецкого; затем почти половина сочинения
была снабжена пагинацией и заголовками «Anzeiger'a», а моя
немецкая орфография изменена и приближена к орфографии
«Anzeiger'a». Но вдруг в копце октября мне сообщили, что работу
такого большого объема невозможно напечатать в «Anzeiger'e»
(отдельный номер которого ни при каких условиях не может
превышать четырех печатных листов и стоит всего лишь 40
крейцеров). И в самом деле, для сочинения, которое потребовало
такого большого труда, «Anzeiger» — неподходящее место.
Поэтому я решился издать его отдельной книжкой, хотя это было
сопряжено с утомительной, занимающей много времени и
малополезной работой по превращению реферативного стиля в стиль
научного изложения, замене третьего лица первым, выражения
«автор» словом «я», с разделением работы на отдельные главы
и т. д. И все это я должен был проделать с уже готовым
сочинением.
История возникновения этого сочинения объясняет и то,
почему я беру свои примеры преимущественно из польского
языка и привожу их чаще всего без перевода. Если бы я писал
свой немецкий вариант совершенно независимо от польского
издания и не был бы вынужден просто превратить резюме для
«Anzeiger'a» в самостоятельную книжку, я подобрал бы больше
примеров из разных языков. Но я полагаю, что и моих польских
примеров вполне достаточно, и что каждый в состоянии будет
проверить общие положения моей работы на любом другом языке.
Добавление к заглавию «Глава из психофонетики»
звучит несколько претенциозно, но я хотел этим лишь показать,
что признаю себя сторонником того направления в языковедении,
которое во всех явлениях языка усматривает в первую очередь
психический фактор. Начинающему или не привыкшему к
подобным объяснениям читателю я посоветовал бы читать эту
книжку не с начала до конца без перерыва, а лучше в такой
последовательности: после «Объяснения и определения некоторых
специальных терминов» и «Объяснения знаков и сокращений»
(стр. 271—272), сразу внимательно прочитать главу I (стр. 273—
280), затем, пропустив главу II, перейти прямо к главе III (стр. 295)
и после нее проработать одну за другой следующие четыре главы,
IV—VII (стр. 301—324). После главы VII следует ознакомиться
с «Введением» (стр. 266—271), затем с главой II (стр. 280—294)
л, наконец, с главой VIII (стр. 324—347).
И. Б. де К.
Краков, январь 1895.
ВВЕДЕНИЕ
Я даю пока лишь только первую часть своей работы. Вторая
часть должна содержать: 1) анализ условий, в которых возникают
-альтернации, 2) классификацию альтернаций как в момент их
возникновения, так и 3) в их дальнейшем существовании, когда
они удерживаются только путем традиции и
социально-языкового общения, 4) указание на разные виды использования
альтернантов в психически-языковых целях, 5) определение границ
или пределов, которых могут достичь альтернации в их движении
по различным направлениям, 6) анализ различных слоев
альтернаций, 7) изложение корреспонденции (соответствий)
альтернаций, то есть описание альтернаций, соответствующих друг другу
в различных языках. Кроме того, я намереваюсь особо рассмотреть:
1) альтернации древнеиндийского языка, 2) те альтернации
ариоевропейских (индогерманских) языков, которые обязаны
своим происхождением общему ариоевропейскому состоянию,
3) альтернации, общие для всех славянских языков.
266
Этимологическое родство звуков языка было замечено еще
с давних пор, приблизительно с того времени, когда начали
серьезно заниматься грамматическими, а в особенности
фонетическими вопросами.
Выше всего поднялись здесь индийские грамматисты,
которые развили чрезвычайно тонкое учение, с одной стороны,
о законах Sandhi, а с другой стороны — о Gun а и VrddhL Но
индийским грамматистам недоставало исторического чутья,
поэтому они не могли понять ни постепенности развития, ни
исторической последовательности, ни, наконец, хронологии вообще.
Вследствие этого полученные ими результаты лежат, так
сказать, в одной временной плоскости: у них все происходит
одновременно, как если бы не было ни прошлого, ни настоящего,
ни будущего. Отсюда и присущий их грамматическим правилам
чисто механический характер: мы находим превосходные рецепты
образования всевозможных грамматических форм, однако
напрасно стали бы искать чисто научного объяснения способа
возникновения зтих форм.
Понятия Guya- и Vrddhi- перешли в европейскую грамматику
под названием Ablaut, Lautsteigerung и др., и учение о
звуковых изменениях ныне достигло высокой степени совершенства.
Хотя европейские лингвисты очень сильно зависят от взглядов
индийских грамматистов, они превосходят последних, во-первых,
тем, что они ввели в свои исследования понятие хронологии
и более или менее искусно его применяют, и, во-вторых, тем, что
их выводы опираются на более широкую сравнительную основу,
на материал многих языков не только исторически родственных,
но и чуждых друг другу.
В свете новейшего учения о звуках отношение (связь) между
двумя различными, но этимологически родственными звуками
представляется совершенно обратным тому, что предполагалось
прежде: то, что раньше считалось первоначальным, оказалось
производным (вторичным) и наоборот. Особенно характерный
пример изменения во взглядах дает устранение из числа научных
понятий так называемого «повышения гласных» (Vokalsteigerung)
и замена его отношением, которое состоит в ослаблении более
сильного фонетического образования и в исчезновении известной
ого части (Ф. де Соссюр, Бругман, Остгоф, Хюбшман и многие
другие).
Но даже в новейших языковедческих работах альтернации
как таковые затрагиваются лишь косвенно, так как на первом
месте все еще стоит определение фонетических изменений и
установление первичности или производности соответствующего
звука языка в историческом плане. Более того, само понятие
альтернации или совместности (Nebeneinander) не принимается
во внимание в достаточной мере. Одной из работ, более всего
приближающихся к развитому в данном исследовании понятию
267
альтернации, поскольку она констатирует прежде всего сам факт
альтернации, является, как мне кажется, «Der Ablaut der Wurzel-
silben im Litauischen von August Leskien. . .» (Leipzig, 1884).
Впрочем, выражение «альтернация», и именно в принятом
мною значении, появляется иногда в современных
языковедческих работах. Например, де Соссюр («Memoire sur le systeme
primitif des voyelles dans les langues indo-europeennes». Leipsickr
1879, стр. 12) говорит: «Италийские языки слишком
уоднообразили глагольную флексию, чтобы можно было пытаться
обнаружить в них альтернацию слабых и сильных форм».
К понятию альтернации, развитому в настоящей работе,
я пришел уже более восемнадцати лет тому назад, а именно в то
время, когда приступил к чтению лекций о некоторых отделах
сравнительной грамматики и общего языковедения в Казанском
университете и в тамошней духовной академии.
Обычная в лингвистических работах того времени трактовка
фонетических различий, заключающаяся в непременном
выискивании «переходов» одного звука языка в другой, в установлении
прежде всего звуковых законов и так далее, меня не удовлетворяла,
так как я видел в этом, с одной стороны, недостаточный учет
хронологии или последовательности исторических слоев, а с
другой стороны, неточное формулирование самого факта. Таким
фактом является в первую очередь совместность фонетически
различных, но этимологически родственных звуков языка; и
лишь после установления факта следует постараться обнаружить
его причину.
Мои тогдашние взгляды в этой области я высказал или только
вкратце наметил между прочим в «Подробной программе лекций
в 1876—1877 уч. году» <стр. 88—91, 102;>, в «Подробной
программе лекций в 1877—1878 уч. году» (Казань—Варшава, 1881,
стр. 85, 86 - 88, 105 - 106; 145), < = 108 — 111, 11о>, в работе
«Из лекций по латинской фонетике» (Воронеж, 1893) , и даже
еще значительно раньше, в работе «Wechsel des s (s, s) mit ch in
der polnischen Sprache» (Beitrage zur vergleichende Sprachfor-
schung von Kuhn, VI, 221—222), где уже в 1868 г. чередование
s || ch называется «усилением согласных, используемым для
дифференцирования значения» («konsouantische Steigerung, welche
zur Differenzierung der Bedeutung benutzt wird»). Мои понятия
об этом предмете постепенно очищались и уточнялись. В своих
русских лекциях я применял русское слово «чередование»
(соответствующее приблизительно Abwechslung) для обозначения
совместности фонетически различных, но этимологически все же
родственных звуков в одном и том же языке. Один из моих
казанских учеников, Н. К р у ш е в с к и и, который в своей
работе «Наблюдения над некоторыми фонетическими явлениями,
связанными с акцентуацией» (Казань, 1879), подобрал имеющийся
в «Ригведе» материал к учению об альтернациях, вызванных
влиянием ударения, приобрел ясный и самостоятельный взгляд
на подобные фонетические явления и представил его в общих
чертах во введении к своей магистерской диссертации «К вопросу
о гуне. Исследование в области старославянского вокализма».
(Отд. отт. из «Русского филологического вестника». Варшава,
1881), а также в немецкой обработке этого введения «Ueber die Laut-
abwechslung. Kazan, 1881» 1.
Крушевский развил «теорию» альтернаций значительно более
философски, содержательнее и точнее, чем это сделал я сам,
и главным образом именно вследствие строгого применения
аналитического метода; но нельзя отрицать, что Крушевский просто
придал иную, более совершенную форму тому, что он узнал от
другого (это признавал и сам Крушевский, см. «Ueber die
Lautabwechslung», стр. 1).
В предложенном Крушевским способе изложения теории
•альтернаций можно найти кое-какие недостатки. При всей
строгости ума и несмотря на применение аналитического метода,
Крушевский кое-что оставил без внимания, недостаточно точно
определил границы между отдельными классами альтернаций,
выдвинул такие характерные, по его мнению, признаки
отдельных классов, которые никак не могли считаться характерными,
и, напротив, не заметил других признаков, которые в качестве
наиболее характерных для данного класса должны были быть
упомянуты в первую очередь. При этом Крушевский допускал
иногда логические ошибки. Однако все это не должно вызывать
удивления ввиду новизны и сложности предмета, особенно если
учесть, что общие выводы Крушевского опирались
преимущественно на факты из ограниченной области фонетических измене-
ний, вызванных палатализацией или «смягчением» согласных
в русском языке.
Терминология Кругаевского неудовлетворительна и не может
•быть сохранена в настоящее время. А в остальном оба
упомянутых выше сочинения Крушевского, как его магистерская
диссертация, так и брошюра «Ueber die Lautabwechslung», принадлежат
тому времени, когда среди людей, занимавшихся в Казани
лингвистикой, свирепствовала номенклатурная болезнь, настоящая
мания изобретать совсем новые и необычные специальные термины.
Крушевский в своих произведениях еще сумел соблюсти
определенную меру в этом отношении. Чудовищных размеров достигла
эта болезнь в моих собственных «Некоторых отделах
„сравнительной грамматики" славянских языков. Варшава, 1881» (См.
также в «Русском филологическом вестнике», V, 265—344), где
1 Ср. рецензию Бругмана («Literar. Centralblatt», 1882, № 12,
*стр. 401), где безусловно несправедливо утверждение, будто «под „звуковым
чередованием" (Lautabwechslung) автор понимает то, что обычно называют
„звуковым переходом" (Lautubeigang) или „звуковым изменением" (Laut-
'wandel)».
269
такие специальные термины, как когеренты, гомогены,
гетерогены, моногены и полигены,
аморфность и вторичная гетерогенность морфем,
аморфные коррелятивы, дивергенция и
антропофоническая к сГг е р е н ц и я,
подвижная корреляция и морф'о логическая к о и н-
циденция, коинцидентные коррелятивы,
коэкзистентные коррелятивы и т. п.т могут
только затруднять чтение этого сочинения.
Но, несмотря на ужасающее количество вноёь созданных
специальных терминов, в этом сочинении можно найти здоровое
зерно. Одним из наиболее значительных нововведений (которое,
впрочем, для меня самого не представляло ничего нового, так
как я развивал это уже несколько лет в своих лекциях) было
указание на необходимость отличать альтернации, свойственные^
данному языку (с о б с т в е н н о я з ы ч н ы е), от
иноязычных альтернаций. Определенную
методологическую ценность имело также, во-первых, различение понятий
«з в у к» и «фонема»2; во-вторых, объединение понятий
«корен ь», «а ф ф и к с», «префикс», «окончание»
и т. д. под одним общим названием «морфем а»; в-третыпх,
установление различия между последовательным расчленением
человеческой речи с антропофонической, или физиолого-акусти-
ческой, точки зрения и с точки зрения морфолого-семасиологи-
ческой; в-четвертых, различение основных (первичных)^ и
производных (вторичных) членов альтернации.
Почти одновременно с этим сочинением появилась также-
другая моя работа — «Отрывки из лекций по фонетике и
морфологии русского языка, читанных в 1880—1881 акад. году в имп-
Казанском университете. Отд. отт. из „Филологических записок".
Воронеж, 1882», которая посвящона главным образом анализу
дивергентов русского языка.
Известный ориенталист д-р В. Радлов (ныне член имп.
Академии наук в С.-Петербурге) в своем сочинении «Die Lautalterna-
tion und ihre Bedeutung fur die Sprachentwicklung, belegt durch
Beispiele aus den Turksprachen. Abhandlungen des fimften inter-
nationalen Orientalisten-Gongresses gehalten zu Berlin im
September 1881» (Berlin, 1882), посвященном применению положений
Крушевского к тюркским языкам, заменяет термин «звуковое
чередование» («Lautabwechslung») термином «звуковая
альтернация» («Lautalternation»), альтернации первой категории
2 Впрочем, под фонемой я понимал тогда нечто другое, чем понимаю-
теперь, а именно — я понимал фонему как ту сумму фонетических свойств,
которая представляет гобой неделимое единство при сравнениях, будь то»
в пределах одного и того же языка или нескольких родственных языков.
Предложение употреблять название «фонема» в отличие от «звук а»
исходит от ^Крушевскою.
270
называет, как и я, звуковой дивергенцией,
дивергенциями; альтернации второй категории, по моей
теперешней терминологии — традиционные альтернации,
называет звуковой компенсацией, компенсиру кь-
щими звуками (не совсем точное выражение), и, наконец,
распространяет названия «корреляци я», «к о р р е л я-
т и в ы», как это и я теперь делаю, только лишь на альтернации*
третьей категории.
В недавно опубликованной книге Р. Брандта «Лекции по
исторической грамматике русского языка, читанные Романом
Брандтом. Выпуск I. Фонетика. Москва, 1892» мы находим также
главу, названную «Чередование звуков». Но Брандт понимает
под этим, по-видимому, нечто иное, чем понимал и понимаю я,
так как он не выдвигает на первый план установление
(констатацию) самого факта совместности; у него речь идет об объяснении^
фонетических изменений, которые он делит на «переходы» и,
«подстановки» в зависимости от того, происходят ли они сейчас
или произошли в прошлом. Проф. Брандт совершенно прав*
осуждая меня за массу вновь созданных мною в «Некоторых
отделах сравнительной фонетики» специальных терминов. Однако
это же самое обвинение касается и его самого. А именно, он
изобрел, наверное, более ста совсем новых грамматических
терминов, которые чрезвычайно затрудняют чтение его работ и
которые перед моими терминами имеют только то преимущество,
что они почерпнуты не из латинского языка, а из национального
источника, из материала самого русского языка. Однако это очень
сомнительное преимущество, так как латинский-термин легко
может быть понят всеми учеными Европы и Америки, без
различия национальности, тогда как возникший под действием
пурификаторских тенденций чисто национальный термин только
увеличивает трудвость взаимного понимания, что не может быть
желательным, особенно б наше время, насквозь проникнутое
межнациональными антипатиями.
Моя попытка представить теорию альтернантов, может быть,
не найдет признания. Однако нельзя отрицать, что само понятие
«альтернация» и «альтернанты» относится к огромному количеству
фонетических фактов, так как ни в одном языке нет ни одного
звука, который стоял бы в языке изолированно, не имея другого,
альтернирующего с ним звука, так же как нет слова, к которому
было бы неприменимо учение о звуковых альтернациях.
"ОБЪЯСНЕНИЕ И ОПРЕДЕЛЕНИЕ НЕКОТОРЫХ ТЕРМИНОВ
Фонема = единое представление, принадлежащее миру
фонетики, которое возникает в душе посредством слияния
впечатлений, полученных от произношения одного и того же звука —
психический эквивалент звуков языка. С едиными представлением
271
фонемы связывается (ассоциируется) некоторая сумма отдельных
антропофонических представлений, которые являются, с одной
стороны, артикуляционными представлениями, то есть
представлениями совершенных или могущих быть совершенными
физиологических артикуляционных работ, а с другой стороны,
акустическими представлениями, то есть представлениями
услышанных или могущих быть услышанными результатов этих
физиологических работ.
Фонетика как Целое охватывает все фонетические факты,
как антропофонические, то есть факты, действующие на наши
чувства — на осязание (при физиологических работах), на слу*
(при звуках, вызванных этими работами), так и
психофонетические, в которых рефлектируются (отражаются)
антропофонические, чувственные факты. Поэтому фонетика распадается на две
части: антропофоиическую и
психофонетическую.
Морфема =любая часть слова, обладающая
самостоятельной психической жизнью и далее неделимая с этой точки зрения
(то есть с точки зрения самостоятельной психической жизни).
Это понятие охватывает, следовательно, корень (radix),
все возможные аффиксы, как суффиксы,
префиксы, окончания, служащие показателями
синтаксических отношений, и так далее.
ОБЪЯСНЕНИЕ ЗНАКОВ И СОКРАЩЕНИИ
= . . . равенство в „математическом смысле,
| ... совместно; нечто сосуществует с другим.
|| ... символ альтернации или совместности, символ
одноязычного соответствия, символ этимологического родства в
границах одного и того же языка.
4= . . • символ корреспонденции, символ межъязыкового
соответствия, символ этимологического родства в разных языках.
=± . . . символ перехода, символ изменения; то, что стоит по
левую сторону этого символа, перешло в то, что стоит по
правую сторону символа.
±z .. . противоположный символ, символ возникновения того,
что стоит по левую сторону этого знака, из того, что стоит по
правую сторону знака.
^> <С • • • символ отсутствия всякой связи с той или иной
точки зрения.
ф(: . .. символ параллелизма.
* ... предполагаемая, реконструированная форма.
« » ... отрицаемая, невозможная или вымышленная форма.
272
Глава I
ОПРЕДЕЛЕНИЕ АЛЬТЕРНАЦИИ И АЛЬТЕРНАНТОВ.
Выведение понятия альтернации
этимологическим и фонетическим путем.
Первоначальная причина всякой альтернации
В каждом языке, у каждого говорящего индивида мы
замечаем частичное фонетическое различие этимологически
идентичных морфем. Иными словами: в каждом языке, у каждого
говорящего индивида мы констатируем различие соответствующих
друг другу фонетических точек или частей этимологически
родственных морфем. Так, например, в польских словах mog-e, |
moz-esz мы имеем две этимологически родственных морфемы
mog- и moz-, в которых фонемы т и о одинаковы, а третьи
фонемы, g и z, фонетически между собой различаются. И именно
такие фонемы, фонетически различные, но входящие в состав
этимологически родственных, то есть идентичных по
происхождению, морфем и стоящие в фонетической структуре этих
морфем на одном и том же месте (в данном случае, например, на
3-м месте), мы называем альтернантами, а их взаимное
отношение друг к другу — альтернацией.
Так, мы констатируем в корневых морфемах польских слов
mr6z|mroz-u две явных альтернации: u(d)||o и -$(-*•) || -я-.
На соединении корневой и формальной морфемы в польских
plac-i-6|pJac-e, мы имеем явную альтернацию: ci || с. В
главных морфемах немецких lad-en | Las-t, Ver-lus-t | ver-lor-en, Fros-t j
frier-en, geb-en | gab. •. мы можем констатировать следующие
явные альтернации: 1) d || s, а || а, 2) s || г, й || о, 3) s || г,
o\\i{ie), 4) g\\gt, е\\а, -Ъ\\-р(Ъ).
Строго говоря, во всех подобных случаях альтернирующими
единицами могут считаться не фонемы, а целые морфемы, так
как только морфемы являются семасиологически неделимыми
языковыми единицами. Итак, с точки зрения свойственной языку
психической жизни альтернируют между собой целые морфемы
и их соединения: польск. mog-1| moz-, mrus || mroz-, plac-i || pjac-;
нем. lad-|| las-, liis- || lor-, fros-1| frir-, g,eb- || gap.. . Такое
фонетическое различие морфологически родственных морфем мы
называем их фонетической альтернацией. (Наряду
с этим существует также семасиологическая, или смысловая,
альтернация морфем и целых слов). Но фонетическая
альтернация целых морфем распадается на альтернации отдельных
фонем, как фонетических компонентов этих морфем.
Если применить это понятие к фонемам, то
фонетическими альтернантами, или
альтернирующими фонемами, будут называться фонемы или звуки,
18 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 273
которые, различаясь между собой фонетически, указывают,
однако, на общее историческое происхождение или являются
этимологически родственными.
Другими словами: фонетическими
альтернантами, или альтернирующими фонемами,
называются те фонемы или звуки, которые, хотя и произносятся
различно, но могут быть тем не менее отнесены к общему
историческому источнику, то есть исторически происходят из одной
и той же фонемы.
ВЫВЕДЕНИЕ ПОНЯТИЯ ФОНЕТИЧЕСКОЙ АЛЬТЕРНАЦИИ
И ФОНЕТИЧЕСКИХ АЛЬТЕРНАНТОВ
ЭТИМОЛОГИЧЕСКИМ ПУТЕМ
Семасиологически доминирующие морфемы следующих ела
вянских слов: польск. prosi-q | чепгск. pras-e | великорус, paras-
бпэк (поросенок) | малорус, poros-a (порося) | серб, pras-ac (пра-
сац) | крайно-словен. pras-... этимологически родственны, так
как они могут быть возведены к общему историческому источ
нику *pors-. Но этот общий исторический источник *pors- мо
жет быть сопоставлен с этимологически родственными морфе
мами других ариоевропейских языков: слав. *pors- | лит. pars-
as | лат. porc-us | герм. *farh-. Так же слав. *vez- {польск. wiezi-e |
чешек, vez-e | великорус, vef-ot (вез-ет) | малорус, vez-e (вез-е) j
серб, vez-e. . .} ф лит. vez -J= герм. *vig- ф лат. veh- ф греч
^Х~ 4= ДР--инд. vah- и др.
Все подобные сопоставления и сравнения морфем и
содержащих эти морфемы слов из разных языков основываются на
признании этимологического родства этих морфем. А
этимологическое родство морфем опирается на установление (констатацию),
с одной стороны, их семасиологического (смыслового) сходства,
а с другой стороны, их частичного фонетического сходства.
Устанавливаемое (констатируемое) в таких случаях
фонетическое сходство не может быть ни случайным, ни произвольным,
а должно повторяться в целом ряде морфем, которые хотя бы
частично состоят из тех же фонем. Так, например, на признание
этимологического родства главных морфем названных выше
слов из разных славянских языков prooi-^|pias-e|poro^-a .. . дает
нам право прежде всего их гсемасиологическое сходство (они
означают «поросенок», «кабан», «свинья» . ..), а затем, с
фонетической стороны, повторение совершенно одинаковых
соответствий в целом ряде слов (р; s с различными нюансами;
го ф га ф ого. ..). Точно так же этимологическое сопоставление
морфем разных языков из области ариоевропейских языков вообще
(например: *pors- ф рагё-фрогкг-фГагп-. . ., *vez- ф vez- ф *vig- ф
veh- ф Fey- ф vah-. . .) опирается, с одной стороны, на их
274
семасиологическое сходство и связь, а с другой стороны, на их
фонетические соответствия, регулярно повторяющиеся в целом
ряде этимологически родственных слов (р ф р ф р ф f« • •, s ф? ф
ф к ф h ..., or ф аг ф or ф аг. .., v ф v ф v ф v (F).. ., е ф е ф
ф! ф е ф е (е) ф а. . ., z ф z ф g ф пфхфЬ. • •)•
На основании подобных сопоставлений и сравнений мы
говорим: польское го, например, соответствует чешскому и
южнославянскому га и русскому ого; все эти сочетания из разных
славянских языков приводят нас к праславянскому сочетанию or;
все эти славянские сочетания, так же как и предполагаемое на
основе их сопоставления праславянское сочетание or, имеют
корреспондентов в других ариоевропейских языках: в
балтийском (литовско-латышском) и в германском аг, в латинском or ...;
славянское s соответствует литовскому ?, германскому h,
латинскому к и так далее.
Однако было бы ошибочно приписывать подобному историко-
фонетическому выводу абсолютную значимость. Этимологически
родственны в различных языках не фонемы, независимо от
морфем, а лишь морфемы как простейшие семасиологические
частицы слова, далее не делимые и обладающие к тому же
самостоятельной психической жизнью. Следовательно, говоря
о родстве слав, z с лит. z, герм, g, лат. А, греч. ^, др. инд. А,
мы мыслим не абсолютное родство этих фонем в полной
независимости от морфем, в которых они встречаются, а только лишь
относительное родство этих фонем в определенной группе
морфем (vez-, liz-ac, zim-a. . .). В таких словах, как z^b, zn-аб,
ziarno. . ., фонеме z родственны другие фонемы в других
ариоевропейских языках. Так же слав, s ф лит. $фгер. А флат, и
греч. кфдр.-инд. с в *pors-e, (prosi-e,) и. т. п., но не *sedmi,
sebe, syn-, bos-. . .
Во всяком случае, все этимологические сопоставления и
сравнения слов, принадлежащих разным языкам, основаны на
признании этимологического родства морфем, входящих в их состав.
А этимологическое родство морфем состоит в этимологическом
родстве отдельных фонем и их сочетаний.
f • Этот вид этимологического родства, т. е. родства, имеющего
место в разных языках, мы называем корреспонденцией,
или межъязыковым соответствием. Но наряду
с этим родством и этим соответствием мы имеем еще
внутриязыковое соответствие, этимологическое родство в пределах одного
и того же языка. Если были признаны этимологически
родственными различные, но сходные морфемы, принадлежащие разным
языкам (pi os- | pras- | poros- | *pors-} | pars | pork- [ farh-, то мы
тем более вправе признать этимологически родственными такие
морфемы, встречающиеся в одном и том же языке, например:
mog- | moz-, rod- | rut-, mroz- | mrus, plot- | pies-... Этот вид
этимологического родства, этимологическое родство в пределах
18* 275
одного и того же языка, мы называем альтернацией;
альтернацией вообще, а если она относится специально
к фонетическому строению морфем — фонетической
альтернацией.
При альтернации как внутриязыковом этимологическом родстве
мы имеем тех же самых носителей языка, те же самые микрокосмы
в качестве основы языковой жизни. Межъязыковое
этимологическое родство, или корреспонденция (соответствие), основывается
именно на различности языковой основы, на этнологической
различности носителей языка, точнее говоря,—на различности
носителей отдельных членов корреспондентной связи.
Как при корреспонденциях, так и при альтернациях
соответствие, совпадение и различие морфем сводятся к соответствию,
совпадению и различию фонем, входящих в их состав [mog- ||
moz- распадается на т\\т, о \\ о, g || z; mroz- || mrus- распадается
на тг || тг, о \\и, z || s. . .]. Корреспонденции, как и
альтернации, основываются на том, что морфемы,—безразлично,
корреспондирующие или альтернирующие друг с другом, —
происходят из одного и того же исторического источника.
Сделанное при описании корреспонденции замечание о том,
что корреспондируют, собственно говоря, не отдельные фонемы,
а лишь морфемы, и что корреспонденция фонем может быть
признана лишь постольку, поскольку эти фонемы составляют часть
определенной группы или определенного типа морфем (например,
не всякое слав, о соответствует лат. о, а только о определенного
рода), — это замечание полностью применимо также и к
альтернациям. Так, например, не всякое z польского языка альтернирует
с g, но только то z, которое входит в состав морфем, с которыми
альтернируют морфемы, содержащие g. Но если корреспонденция
фонем зависит исключительно от корреспонденции морфем, то
при альтернациях, напротив, мы можем констатировать чисто
фонетические разветвления фонемы, совершенно не зависящие
от их принадлежности к составу той или другой морфемы. Таковы
названные мною общефонетические дивергенты. Так, например,
польские i2(y) || i-[(i) в сочетаниях ру, by, ту, Ьул dy,.., су, dzy,
sy> ГУ- • •> ?zy, dzy, szy, zy. .. | pi, b'i, mi..., ci, dzi, si, zi...,
Ri, gi, chH. .. , ji не зависят от семасиологического значения
этих звуковых сочетаний. Так же польск. е.2 \\ ех {ре, be., . | р'е
tfe...), s\\e (st, sp. . . | §c, §p.. .) ? || en \\ em || en \\ en ($§, ez, qsy
fz, ech | et, ed, ec, edz | ер, ф \ $k, eg \ ec, edL . .).
ВЫВЕДЕНИЕ ПОНЯТИЯ АЛЬТЕРНАЦИИ
ФОНЕТИЧЕСКИМ ПУТЕМ
Почти во всех работах, посвященных рассмотрению
фонетических вопросов, мы находим рассуждения о «переходе» одних
звуков в другие, о «превращениях» (или «изменениях») одних
276
звуков в другие и т. п. Так, например, в польских
грамматиках мы читаем о переходе к в cz в словах piecz-e, r^cz-ka...,
как будто бы от piek-e,, rqka.. . . g в q в словах пцг, сЦЬ.. .,
как будто бы от mei-a, de,bu...
Подобное формулирование этих отношений ошибочно. Тот,
кто применяет его, смешивает произвольное субъективное
экспериментирование с объективно совершающимися историческими
процессами.
Действительно, при произвольном экспериментировании мы
можем перейти от одного какого-то звука к другому, субституи-
руя по мере надобности соответствующие действия органов речи.
Так, например, легче всего перейти от Ъ к т, открыв лишь носовую
полость посредством опускания мягкого неба, причем
деятельность других органов речи совершенно не меняется. Так же можно
перейти, например, от «твердого» (не палатального) р к «мягкому»
(палатальному) р\ от о к и, от е к о и так далее. Таким
образом, меняя каждый раз только один признак, мы можем
постепенно перейти от р к а почти через все остальные звуки:
р—р'—V—Ъ~т—п—d—г—z—s—-s—x(ch)—к—g—g'—f(K) —
[—yj—i—e—o—a—у—a.
Что мы, собственно, делаем при этом? Мы постепенно меняем
группы фонетических представлений и производим, то есть
совершаем соответствующие этим представлениям
физиологические работы. Но нам нет нужды стеснять себя постепенным
изменением каждый раз одного фонетического
представления. Мы можем, например, вслед за произнесением р
представить себе деятельность речевых органов,
сопровождающую произношение а, и затем, присоединив к этому стремление
(тенденцию) к выполнению, к произведению воображаемых работ,
это а действительно произнести. И тогда мы имеем право сказать:
«р перешло в а».
Что же произошло при этом? Здесь имело место замещение
одной группы фонетических представлений другой группой,
а воспроизведете одной группы вслед за другой дает нам
известное право сказать: «р перешло в а», «х перешло в у». В
действительности же только в голове экспериментатора последовали
друг за другом разнообразные, меняющиеся, как в калейдоскопе,
ассоциации представлений. Произнесение звуков одного за другим
в соответствии с этими группами представлений сопровождало
эти последние только случайно и уж во всяком случае не
обязательно. Следовательно, здесь не одно произношение перешло
в другое, а лишь один мыслимый образ сменился другим.
В объективно рассматриваемом и возникшем путем
исторического развития языке такие звуковые изменения — чистая
фикция, не говоря уже о чередованиях вроде «перехода» к в cz,
g в z, $ в q. .. Не существует ни звуковых измен е-
277
ний, ни звуковых законов, и их не может быть
хотя бы по той простой причине, что человеческий язык вообще
и звуки языка в особенности не имеют и не могут иметь
непрерывной длительности. Произнесенное слово или
произнесенное предложение исчезает тотчас же, как только оно было
произнесено. Между одним и другим, следующим за первым,
произнесением нет никакой физической связи. Связующим
звеном между отдельными произносительными актами, будь то
определенный звук, или фонетическое слово, или, наконец,
целая фонетическая (то есть слышимая и воспринимаемая ухом)
речь, являются представления, образы памяти, ибо время
самого произнесения эти образы памяти становятся стимулом,
побуждением к тому, чтобы соответствующим образом привести
в движение органы речи.
При этом возможны два случая: либо физиологические
условия, заключающиеся в деятельности участвующих в
произнесении органов, позволяют полностью произвести предполагаемую
мозговым центром группу фонационных работ, либо названные
физиологические условия этого не позволяют. В одном случае
имеет место полное согласие [напр.: za, га, аг, 1% .. . польск. mech,
jabJek. . ., rodu, mrozu, mqza, woda..]; в другом же случае —
коллизия между фонетическим намерением (целью) [напр., zta
со звонким z и односложно, польск. гЦ6 с обычно звонким г,
atr, Jka, mchu, piekJ, jablko.. ., rucl, (rod) с -d, mruz (mroz)
с -z, пцг с z, wud-ka (wodka) с -d-] и его осуществлением. В этом
последнем случае, в случае коллизии, наши фонетические
привычки, как и общечеловеческие условия фонетических связей,
вынуждают нас несколько изменять произношение
предполагаемых сочетаний, а именно: sta (с s вместо z), гЦс, atr (с глухим
и ослабленным в своем качестве г), Jka, mchu, piekj, jabjko., .,
rut (с ослабленным t), riirus, пцЗ, wut-ka. ..,
Более того, даже в cnot, roatka ... мы никак не можем
произнести такое чистое, независимое t, как в cnota, matek
и, благодаря имеющимся фонетическим связям и условиям, мы
субституируем вместо него иначе произнесенное, ослабленное,
зависящее от влияния следующих звуков t.
Напротив, мы отлично можем произнести предполагавшиеся
«pieke» вместо pie-cze или «rs\kek», «гцкка» вместо rs\czek, r^czka,
и при этом не будет никакого «перехода» к в cz.
Несоответствие между фонетическим намерением и его
выполнением основано на подстановке (субституции) возможной
деятельности вместо предполагавшейся, но невозможной.
Такая субституция может быть двоякой: 1) либо исполнение
намерения, опирающегося на родственные слова и формы,
невозможно, и тогда происходит подстановка такой возможной
фонемы, которая, с точки зрения фонетического родства, более
всего приближается к предполагавшейся (примеры ниже); 2) либо
278
это субституция при подражании чужому произношению, то есть —
если хотят повторять то, что говорят другие. Эта последняя
встречается: а) в речи детей и вообще при подражании в
пределах «своего» языка; б) при заимствовании иностранных слов,
произношение которых мы по необходимости приспосабливаем
(аккомодируем) к своим собственным фонетическим навыкам
{напр., франц. sur поляки часто произносят sur (siur)].
Во всех этих случаях изменение или «переход» основан на
том, что исполнение не соответствует намерению.
При рассмотрении альтернаций и альтернантов применяется
только первый вид субституции (Nr 1).
Такая субституция, то есть подстановка доступного
произношения вместо предполагавшегося, но недоступного, образует
единственное возможное в настоящее время, ^в современном
состоянии языка, строго фонетическое изменение, единственный
фонетический «переход». То же, что обычно называют фонетическим
«изменением», «переходом» одного звука в другой, есть, с
объективной точки зрения, только совместность или альтернация.
Такая совместность или такая альтернация не
является ни единовременным
фонетическим изменением, ни последовательностью
в историческом ряду. Она является всего лишь
фактом фонетического различия между
этимологически идентифицируемыми
морфемами. Но причина этого остается пока загадочной.
Если ныне, например в словах piecze, rs\czka, и других, c(cz)
выводится из к, то мы вправе спросить, почему в pieke,, re,ka,
наоборот, к не возводят к cz. Правда, мы констатируем
сложную альтернацию
k(g)
С
в ciec, siec, moc, st^zec
ciek-e,, siek-e,, mog-e,, strzeg-e,,
by-6,, da-6...;
но было бы, однако, признаком несовершенства мысли и
исторической ошибкой на основании этого утверждать, что с в ciec,
moc . .. возникло из кс (или gc).
Одним словом: фонетическое изменение
звуков, как его понимают обычно, является
чистой фикцией, заблуждением; существуют
Только:
1) субституции возможных действий
вместо предполагавшихся, несоответствия
или коллизии между фонетическими
выполнениями и фонетическими
намерениями и, кроме того,
2) готовые фонетические различия или альтернации
исторического происхождения,
альтернации морфем и их фонетических
компонентов или фонем.
Оба эти факта тесно связаны между собой. Живая,
динамическая субституция обусловливает зарождающуюся,
первоначальную фонетическую альтернацию; альтернации же, которые
ныне существуют как будто бы без причины, можно возвести
к субституциям прошлого.
ПРИЧИНЫ АЛЬТЕРНАЦИЙ
Если рассматривать язык какого-либо языкового сообщества
в его временной последовательности как нечто продолжающееся
и непрерывное, то окажется, что первоначальное побуждение
(импульс) к возникновению альтернации имеет всегда чисто
фонетическую или чисто антропофоническую природу. Если же
дело касается смешанного языкового сообщества, то мы должны
выразиться точнее: первое побуждение было, вероятно, всегда
антропофоническим по природе, но оно могло возникнуть: 1) или,
чаще всего, в недрах самого данного языкового сообществаt
2) или, намного реже, в недрах родственного языкового
сообщества, у которого данное языковое сообщество заимствовало
либо альтернацию целиком, либо только отдельный ее член.
Первоначальная причина альтернации либо действует еще
в наблюдаемом, исследуемом состоянии языка, либо она
действовала только в прошлом и может быть обнаружена только путем
предположений и исторических гипотез.
Глава II
КЛАССИФИКАЦИЯ АЛЬТЕРНАЦИЙ
И АЛЬТЕРНАНТОВ
I. КЛАССИФИКАЦИЯ АЛЬТЕРНАЦИЙ
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ ПРИЧИННОСТИ
Общей сложной причиной возникновения и существования
альтернаций следует считать общественную жизнь, а также
физическую (анатомо-физиологическую) и психическую
организацию индивидов, входящих в состав языкового сообщества.
1. Классификация альтернаций с точки
зрения возможности определить в
настоящее время их антропофоническую
причинность.
280
Все без исключения альтернации либо являются
результатом живых антропофонических тенденций и выработанных,
постоянно повторяющихся антропофонических привычек, либо
не являются таковыми. С этой точки зрения все альтернации
распадаются на два больших класса:
1) неофонетические,
2) не-неофонетические, или палеофонетические.
альтернации.
i Альтернанты первого рода мы называем дивергентами,
а их взаимное отношение — дивергенцией; альтернанты
второго рода — не-дивер тентами, а их взаимное
отношение — не-дивергенцией.
2. Классификация альтернаций с точки
зрения возможности показать их
психическую причинность.
Все без исключения альтернации либо ассоциируются
(соединяются) с представлениями определенных психических
нюансов (оттенков), будь то семасиологических или смысловых,
будь то морфологических или относящихся к структуре языка,
либо не ассоциируются. На этом различии основывается
деление альтернантов на
1) психофонетические альтернанты, или
коррелят и в ы,
2) не-психофонетические альтернанты, или н е-
коррелятивы.
Взаимное отношение коррелятивов называется
корреляцией, взаимное отношение не-коррелятивов называется н е-
корреляцией.
3. Классификация альтернаций с точки
зрения возможности определить их
традиционную и вообще социальную
причинность.
Все альтернации либо существуют в силу повторения
и подражания, а следовательно также путем передачи из
поколения в поколение, либо они возникают у индивидов
независимо от этого фактора.
Само собой разумеется, что все палеофонетические
альтернации, пока они еще могут считаться альтернациями, удерживаются
только путем передачи по наследству от одних членов языкового
сообщества к другим его членам (традиции). Следователь
но, причинность таких альтернаций коренится в социальной,
жизни.
Дивергенции, или неофонетические альтернации, возникают
и удерживаются независимо от передачи по наследству и от
языкового общения, хотя есть и такие дивергенции, у которых связь
с условиями, от которых они зависят, поддерживается именно
фактором передачи по наследству и языкового общения.
281
Наконец, каждый индивид получает корреляции, или
психофонетические альтернации, прежде всего путем передачи по
наследству и языкового общения, но, связав их окончательно
с определенными психическими различиями, он освобождает их
от влияния этого социального фактора.
4. Классификация альтернаций с точки
зрения того, находится ли их источник
в самом данном языке или в каком-либо
другом.
Все альтернации либо имеют источник в непрерывном
историческом существовании данного языка, либо они
возникли путем заимствования из другого, близко родственного
языка. Другими словами: современная или прежняя причина
возникновения некоторых альтернантов кроется либо в жизни
самого данного языкового сообщества, либо в его отношениях
с родственными! языковыми сообществами или литературами.
Дивергенции могут иметь источник всегда лишь в данном
языке, так как их различие зависит от произношения тех же
самых индивидов. Для трациционных и даже для
психофонетических альтернаций (корреляций) возможно, наоборот,
иноязычное происхождение [польск. h \\ z в blahy | blazen чешского
происхождения; русск. ег \\ га в в смердеть \ смрад
церковнославянского происхождения].
С точки зрения современного состояния данного языка, само
собой разумеется, все альтернации являются внутренними,
свойственными самому данному языку. Иноязычными они могут
считаться только в том случае, если речь идет об их
происхождении.
Альтернации иноязычного происхождения могут быть: а) либо
полностью иноязычными, б) либо только
наполовину [напр., польск. g || h в gardzid | hardy, ganic | hanba;
русск. о/о | la в голова \ глава].
Учитывая их происхождение, альтернации первого рода
могут быть названы иноязычными одноязычными,
альтернации второго рода — иноязычно-природными
двуязычными.
5. Классификация альтернаций с точки
зрения раз ли чия между индивидуальной
и социальной причинностью.
Дивергенции и корреляции имеют индивидуальную или в
крайнем случае коллективно-индивидуальную причинность,
традиционные же, или палеофонетические, альтернации —
исключительно социальную причинность.
Дивергенции имеют индивидуальные или
коллективно-индивидуальные причины антропофонического происхождения.
Корреляции имеют индивидуальные или
коллективно-индивидуальные причины психического происхождения.
282
Если внутриязыковые традиционные альтернации должны
объясняться причинами из области социальной жизни, то
иноязычным альтернациям во время их возникновения тем более
должна быть приписана социальная причинность; при этом
данный социальный фактор охватывает не одно, а два языковых
сообщества.
6. Классификация альтернаций с точки
зрения простоты или сложности
свойственной им причинности.
а) Все альтернации могут иметь либо одну, либо две
причины.
Только одну причину имеют:
дивергенции, которые не поддерживаются традицией,
традиционные альтернации, которые не
являются ни дивергенциями, ни корреляциями.
Две причины одновременно могут иметь:
дивергенции, которые зависят не только от антропо-
фонических условий, но и от языкового общения, то есть те
дивергенции, которые образуют переходную стадию от дивергенций
в строгом смысле слова к традиционным альтернациям;
традиционные альтернации, которые
одновременно являются корреляциями, или психофонетическими
альтернациями.
Невозможно соединение дивергенционной, или нерфонетиче-
ской причинности, с корреляционной, или психофонетической.
Перемещение причин или изменение причинности в
исторической последовательности встречается:
при переходе дивергенций в состояние традиционных
альтернаций,
при переходе иноязычных альтернаций в категорию
традиционных альтернаций.
при переходе корреляций в состояние традиционных
альтернаций.
б) При некоторых альтернациях причинность должна
быть или простой, или сложной.
Только одну причину должны иметь:
чистые дивергенции, или чисто неофонетические
альтернации, свободные от влияния традиции и языкового общения
в целом,
чисто традиционные альтернации.
Двумя причинами должны объясняться корреляции,
зависящие, с одной стороны, от традиции, а с другой стороны —
от индивидуально развитой психофонетической связи.
283
II. КЛАССИФИКАЦИЯ АЛЬТЕРНАЦИЙ
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ СТОЛКНОВЕНИЯ
ИЛИ КОЛЛИЗИИ РАЗЛИЧНЫХ СТРЕМЛЕНИЙ
(ТЕНДЕНЦИЙ)
1. Коллизия традиции с
индивидуальными потребностями и стремлениями.
Такая коллизия обязательна при тех традиционных
альтернациях, которые не являются одновременно корреляциями.
При корреляциях же такая коллизия невозможна.
В природе вещей заложено то, что готовые дивергенции
исключают всякую возможность коллизии между индивидуальными
потребностями и стремлениями с одной стороны и традицией
с другой стороны.
Однако во время зарождения дивергенции такая коллизия
имеет место, и окончательное укрепление данной дивергенции
является как раз бессознательно одержанной победой
индивидуальных стремлений в области языковой периферии над
традицией и над фактором языкового общения в целом.
Но возможны такие дивергенции, при которых
индивидуальные тенденции не только не противоречат традиции, что обычно
само собой разумеется, но, наоборот, поддерживаются ею
(напр., $ \\ s в польск. kostka | kosc). Это—-переходное состоя
ние от дивергенции в строгом смысле слова к традиционной
альтернации, которая со временем становится поводом к только
что упомянутой коллизии.
В области традиционных альтернаций традиция поддерживает
сложность явлений и обременяет память, тогда как
индивидуальные стремления упрощают сложное и облегчают работу памяти.
В противоположность этому, при возникновении дивергентов
традиция дает простоту и единство, индивидуальные же
стремления вызывают ранее неизвестные различия.
Наконец, при коррелятивах традиция и индивидуальные
стремления идут рука об руку, между ними царит полное
согласие, полная гармония.
2. Коллизия стремлений
индивидуальных антропофонических или
периферически-фонетических со стремлениями
индивидуальными центрально-психическими
обязательно должна происходить при дивергентах, различие
которых состоит в том, что один из них развивается вследствие
невозможности выполнения фонетического намерения. При
других же видах альтернаций не может быть речи о подобной
коллизии.
284
Ш. КЛАССИФИКАЦИЯ АЛЬТЕРНАЦИЙ
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ ГЕНЕЗИСА,
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ УДАЛЕННОСТИ
ОТ ИСТОЧНИКА,
причем, строго говоря, принимаются во внимание и
рассматриваются не только ясные и четкие, но и зарождающиеся
(эмбриональные) альтернации, с одной стороны, и прежние
альтернации — с другой стороны. В соответствии с этим следует различать
альтернации: а) зарождающиеся, б) живые, в) угасшие.
1. Классификация альтернаций с точки
зрения их удаленности от источника ан-
тропофонической причинности.
Здесь различают следующие стадии развития альтернаций:
а) зарождающиеся, возникающие на почве индивидуальных
стремлений,
б) развивающиеся не только индивидуально, но и социально,
в) развившиеся,
г) укрепившиеся,
д) устраняемые и постепенно исчезающие, альтернации
переходного состояния,
е) угасшие, устраненные альтернации.
Стадии в) и г) сохраняются главным образом путем традиции
и социального общения в целом; стадии д) и е) возникают
вследствие столкновения индивидуальных и социальных стремлений,
причем первые одерживают верх.
Стадии а) и б) являются дивергенциями, или неофонетичесцими
альтернациями; в), г) и д) — традиционными или
психофонетическими альтернациями, причем как разновидности стадии г)
появляются корреляции или психофонетические альтернации.
Наконец, стадия е) может быть подведена под понятие альтернации
только с точки зрения прошлого, так как сама по себе она не
обладает признаками, необходимыми для того, чтобы признать
данное фонетическое различие альтернацией.
2. Классификация альтернаций с точки
зрения их удаленности от источника
психической причинности.
Здесь мы различаем следующие стадии:
а) альтернации, только начинающие появляться,
альтернации, которые показывают нам начало использования
(утилизации) палеофонетических альтернаций для оттенения психических
различий, альтернации с зачатками психофонетических
ассоциаций; этот процесс соединения (ассоциации) представлений должен
осуществляться отдельно у каждого индивида, принадлежащего
к данному языковому сообществу;
б) укрепившиеся, то есть ясные и четкие альтернации;
в) находящиеся в состоянии устранения и постепенно
исчезающие альтернации;
285
г) устраненные альтернации.
Три последние стадии — б), в) и г) — альтернации проходят
при совместном действии обоих факторов, а именно —
индивидуальных стремлений и социальной жизни.
3. Классификация альтернаций с точки
зрения их удаленности от источника,
коренящегося во влиянии родственного языка.
Здесь различаются следующие стадии:
а) сам процесс заимствования иноязычных альтернаций
отдельными индивидами данного языкового сообщества;
б) полное усвоение с удалением от собственного источника,
совершающееся как индивидуально, так и путем общественных
сношений;
в) окончательное укрепление иноязычных альтернаций в
соответствующем языке и передача их путем традиции и общественных
сношений в целом.
Уже укрепившиеся альтернации этой категории подлежат
в дальнейшем тем же изменениям (превращениям) и исчезают
так же, как и альтернации обеих других категорий, названных
выше, то есть рассматривавшихся с точки зрения их удаленности
от источника антропофонической или психической причинности —
категории (III. 1 и III. 2).
В связи с этой группой классификаций (III. 1—3) можно
отметить такие поворотные пункты в истории языка, которые
констатируются в области альтернаций точно так же, как и в других
сферах языковой жизни. Видимым признаком всякого такого
изменения в истории языка для нас каждый раз оказывается новая
группировка фонетических представлений и периферийных работ
(то есть работ внешних речевых органов) вместе с акустическими
результатами этих работ, более или менее отличающимися от
прежних.
Попытаемся выразить в формулах изменения, ведущие к
развитию по крайней мере некоторых видов альтернаций:
1) Формула для антропофонических изменений (которые
должны рассматриваться как дающие начало неофонетическим
альтернантам или дивергентам; затем палеофонетическим или
традиционным как потомкам первых) выглядит следующим образом:
где х обозначает некую прафонему,
ср — любое историко-фонетическое изменение в определенном
направлении,
п — коэффициент этого изменения, показывающий степень
изменения в границах от 0 до 1.
п всегда бывает дробью, изменяющейся в границах от 0 до 1:
если п = 0,
то щ =0,
28Н
Это значит, что никакого изменения нет.
Если п = 1,
то пер = ср,
следовательно, х-\-пу=х-\- ср.
Это значит, что изменение, идущее в определенном
направлении, достигло крайней границы или предела своего
постепенного роста и идти далее в том же направлении не может.
Между 0 и 1 для величины п, между 0 и ср для величины пуу
между х и я-j-cp для величины х-\-щ возможно бесконечное
число переходных состояний, которые показывают постепенное
усиление и рост данного изменения.
Чтобы перейти от понятия простого фонетического изменения
к понятию расщепления фонемы, образующему основу всякой
альтернации, следует вместо простой величины субституировать
величину двойную: вместо ср мы подставляем ср', ср7/, которые
обозначают фонетические изменения в различных направлениях,
следовательно ¦,— качественно разные величины.
Для облегчения ориентировки мы обозначаем коэффициент^
при ср' через п\ коэффициент п при ср" через п".
Тогда само собой вытекает расщепление х:
x + nfy' = xf
с пределами х . . . Х\
х + п'У = х"
с пределами х .. . X".
Таким образом, мы имеем готовую альтернацию:
с пределами:
X
X'
х, х || Х\
X".
Само собой разумеется, то, что относилось в общем к п и
п(р, полностью применимо также к п\ п" и /г'ср', тг'У'*
Соответственно значениям, которые мы придаем
коэффициенту п в том или другом случае, мы получаем целый ряд
значений для п'ср' и W'V» a следовательно, также для х -f- rc'cp' и
для #-f-/г"ср''> или для х' и для я", в следующих пределах:
то есть альтернационное изменение еще не началось или самое
большее — лишь зарождается.
n' = l, *Y = <f/, x-\-nf>ff = x + <pf = X'y
п" = 0, nV = 0, x4-n"o" = x,
*\\а!' = Х'\\х,
287
то есть один член альтернации уже достиг в направлении
данного изменения крайнего предела своего развития, другой же
член равен неизменной прафонеме.
То же самое можно перевернуть, субституируя гс'ср'а/ вместо
л"ср''я" и гс'У'я" вместо п'у'х!.
Наконец,
, р /, \у
4\\а»=Х'\\ Х\
то есть оба члена альтернации достигли крайнего предела
в направлении свойственных им антропофонических
изменений.
2) Если при некоторых фонетических изменениях мы примем
во внимание психическое затруднение, то наша общая формула
получит следующий вид:
где ф означает психическое затруднение,
т — число случаев или групп случаев, на которые
распространяется влияние этого затруднения. Это т, в отличие от пу
является не дробью, а целым числом в границах от 0 до М.
3) Формула, которая выражает психические изменения,
ведущие к использованию традиционных альтернантов для
развития коррелятивов, могла бы принять следующий вид:
где Х; || Xй означает развившуюся и укрепившуюся
традиционную альтернацию,
ф—определенное психическое отношение между морфемами и
словами, в которых встречается эта альтернация,
т — коэффициент этого отношения, который выражает большую
или меньшую силу его, большее или меньшее
напряжение.
Постановка выражения гаф за скобками [ ] ни в коем случае
не означает математического умножения альтернации, символ
которой стоит в скобках, а лишь возможность использования
этой альтернации для выражения психического оттенка,
обозначенного посредством /?гф.
Упомянутое выше выражение [Xf \\ Х"\т& далеко не так
устойчиво и определенно, как выражения, представляющие
скелеты формул из области альтернаций антропофонического
происхождения ar-f-лср, {х-\-п'у'} || {х-\-п"у") =а/|| я?', так как
большую роль при этом в каждом языковом сообществе играют
индивидуальные различия. Каждый индивид должен
самостоятельно придти к окраске альтернации Х! \\ X" психическим
оттенком mф.
288
Поэтому мы встречаем не столько градацию, сколько
постоянные колебания, которые, однако, в определенных условиях
социального общения и на определенной ступени языкового
развития индивидов, принадлежащих к данному языковому
сообществу, редуцируются до минимума. Во всяком случае, т в
приведенной формуле имеет подвижную значимость в границах от
О . . М, где М обозначает максимум силы, максимум
психического напряжения.
Если яг = 0, то естественно, что тф = О, а все выражение
IV. КЛАССИФИКАЦИЯ ФОНЕТИЧЕСКИХ АЛЬТЕРНАНТОВ
И АЛЬТЕРНАЦИЙ
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ ЭТИМОЛОГИЧЕСКОГО РОДСТВА
Фонемы, образующие альтернирующие пары, всегда должны
быть этимологически родственными, то есть они должны
происходить из единой прафонемы, но это родство может быть
двоякого рода:
а) или эти фонемы альтернируют в этимологически
родственных, следовательно альтернирующих морфемах (напр., g \\ z
в польск. mog- | moz- и мн. др.);
б) или фонемы альтернируют как компоненты целых групп
морфем с определенным соразмерным фонетическим строением
(напр., польск. i (у) || е в глаголах wy-cin-a, wy-zyn-a, na-gin-a j
roz-bier-a, wy-cier-a, po-zer-a . . .; польск. е \\ о в piek-q, ciek-^,
strzcg-Q, grzeb-q | bior-q, wiod-q, nios-q, plot-q ...; лат. i \\ e
в col-lig-o, con-tin-et, ab-ig-it, af-fic-it.. . \ con-fer-o, at-ter-it,
im-per-at. .; гот. i \\ e \r]. . .).
С точки зрения степени этимологического родства
альтернирующих фонем, оба этих вида альтернаций различаются только
количественно, но ни в коем случае не качественно.
Морфологическое родство морфем, то есть родство, опирающееся на их
принадлежность к морфологическим категориям, находящимся в
определенных взаимоотношениях, является просто результатом
обобщения. Но это обобщение основано на сопоставлении целого ряда
морфем, которые не только стоят в определенном морфологическом
отношении друг к другу, но и родственны этимологически. Так,
например, сопоставление в польском
во-первых, ciek-
strzeg-
grzeb-
во-нторых, bior-
wiod-
n i os-
plot-
ciecz-
strzez-
grzeb'- *
bieiz-
wiedi-
nies-
plec-
\Q И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр тр., том I 289
в-третьих, ciek-, ciesz-
strzeg-, strzez-
grzeb-, grzeb'-
наконец, в-четвертых, bior-, bierz-
wiod-, wiedz-
nios-, nies-
plot-, pled-
tok-, tocz-
strog-, stroz-
grob-, grob'-
bor-, borz-
wod-, wodz-
nos-, no^-
pJot-, ptoc-
приводит нас к альтернации, которая может рассматриваться
как абстракция от всех этих случаев, а именно к приведенной
выше альтернации о \\ е в piek-
ciek-
strzeg-
grzeb-
bior-
wiod-
nios-
plot-
B новейших историко-фонетических открытиях в области арио-
европейских языков, открытиях, столь счастливо сделанных Бруг-
маном и де Соссюром, сопоставление морфем с точки зрения
их морфологического, или формального, родства, а
следовательно, установление альтернаций фонем именно такого рода,
как е\\о в piek-. . .-bior-. . .оказалось в высшей степени
плодотворным.
В тесной связи с различением двух видов альтернаций
относительно степени родства альтернирующих фонем находится
определение различных направлений, в которых проявляется
морфологическая ассимиляция морфем, то есть их уподобление,
совершающееся по психическим причинам. Существуют прежде
всего два направления:
а) ассимиляция на основе этимологического родства,
б) ассимиляция на основе морфологического, или структурного,
родства.
V. КЛАССИФИКАЦИЯ ФОНЕТИЧЕСКИХ АЛЬТЕРНАЦИЙ
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ПРОСТОТЫ
ИЛИ СЛОЖНОСТИ СОПОСТАВЛЕНИЙ
1. Различие эквивалентных и
неэквивалентных фонем.
Если одна фонема этимологически соответствует одной фонеме,
а две фонемы — двум другим фонемам, то мы имеем простое
отношение.
Если же одной фонеме соответствуют две или более других
фонем, то мы имеем альтернацию неэквивалентных фонем. В
сущности говоря, такая же альтернация образуется альтернаци-
290
ей определенной фонемы с нулем или с отсутствием всякой
фонемы.
Наконец, существуют случаи, когда мы должны сопоставлять
определенную фонему не с другой целой фонемой и не с двумя
или более целыми фонемами, а лишь с частью другой фонемы
или с целой фонемой плюс часть другой соседней фонемы.
Все эти случаи мы получаем из формулы:
подставляя для р и п различные значения.
При этом:
х' означает один из альтернантов,
— другой альтернант,
х\ #", z — целую фонему,
— , п — коэффициенты целых фонем,
s
п — целое число: 0, 1, 2, 3...,
у — обыкновенная дробь в границах от 0 до 1,
s — число, которое показывает, на сколько частей или
простых артикуляций разлагается фонема z; другими
словами, число, которое выражает сумму частей или
свойств фонемы z, рассматриваемых как неделимые
единства,
р — целое число, изменяющееся в границах от 0 до s.
Теперь, подставив:
1) р = 0, п = 1,
получим простейшую альтернацию:
(напр., польск. A j| с, g || z .. .);
2) р = 0, п = 2, 3...,
of || Ъх»
(напр., польск. с [| c'i, dz \\ dzi .. .);
19* 291
3) р = 0, п — 0,
= xf II О
(напр., польск. е || 0 в sen | sn-u . . .);
4) р = 1, п=1
(напр., польск. о || 'е в tok- || ciek- . . .).
Для абсолютной точности следовало бы обеим сторонам
формулы придать одинаковый вид, а именно:
заметив при этом, что отдельные члены выражений можно также
переставить. Тогда мы получрш следующие четыре возможности:
A)
B)
C)
Тогда, приняв для случая B)
мы получим:
(напр., польск. аг || го в wartki |\vrot-a . ..). Если в случае A)
то
(напр., польск.
292
о в bierz-e | br-ac).
2. Классификация альтернаций с учетом
количества их членов.
Обычно имеется только два альтернанта в каждой
альтернации, как в отношении, рассматриваемом с точки зрения единой
причинности. Однако существуют, хотя и довольно редко,
случаи, когда в состав альтернации, освещенной одной единственной
причиной, одним единственным антропофоническим стремлением
(тенденцией), на разных ступенях его манифестации (проявления)
входят три и даже четыре фонемы. Здесь можно упомянуть,
между прочим, великорусскую дивергенцию гласных в
зависимости от ударения: [б || а \\ у (э) в g6d-, g6d-a | gad-a | gyd-&v6j,
p6t-gyd-a .. .].
3. Классификация альтернаций с точки зрения
простоты или сложности морфем, содержащих
альтернирующие фонемы.
Ряд морфем, объединенных ассоциацией по смежности,
противопоставляется одной единственной морфеме, то есть либо мы
остаемся в границах отдельных морфем, либо должны принимать
во внимание и сравнивать фонемы, находящиеся в двух
граничащих друг с другом морфемах.
Примеры первого рода уже приводились в большом
количестве выше; в качестве примера второго рода можно назвать
польскую альтернацию 6i || с, dzi \\ dz в ptac-i | plac-q, rodz-i |
d
4. Классификация альтернаций с точки
зрения противоположности между
морфемами, свойственными одному слову, и
этимологической связью морфем, находящихся
в разных словах.
Все приведенные выше альтернации имели место в морфемах,
принадлежащих одному слову. Но если мы захотим найти фонему
или сочетание фонем, альтернирующих, например, с конечным
с польского ciec, мы должны будем прибегнуть к помощи
сопоставления двух морфем, которые никогда не выступают в соединении
друг с другом. Это морфемы: 1) аек-, 2) -с инфинитива:
Iciek-
-с\
Таким образом, мы получаем альтернацию:
293
Следовательно, мы различаем два вида альтернаций и
альтернантов:
а) простые, которые получаются путем сравнения сочетаний
фонем, целиком входящих в состав одного слова (напр., польск.
[dit\\dz)±={di\\dt));
б) сложные, в которых, по крайней мере с одной стороны,
должны быть поставлены фонемы, свойственные двум особым
словам
ciek-
напр., с
в ciec-
-6
и др.
5. Противопоставление простых
альтернаций, простых альтернационных параль-
тернациям альтернаций или альтернациям
альтернационных отношений.
Простые альтернации здесь не требуют более подробных
объяснений. В качестве примера альтернации альтернаций можно
привести польское:
pleci-e} || (piek-q | piecz-e},
ни пни
——_,— . —
в {piek-e piecz-e}
niesi-el
pleci-e),
ciek"
J
И
Альтернации альтернаций или альтернации альтернационных
отношений опираются на альтернационное отношение морфем,
родственных только формально или структурно.
Можно было бы выдвинуть еще намного больше оснований для
классификации альтернационных явлений. Но я ограничусь пока
представленными в этой главе и перейду к более обстоятельному
анализу хотя бы некоторых классов альтернаций.
294
Г лава III
АЛЬТЕРНАЦИИ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
АНТРОПОФОНИЧЕСКОЙ ПРИЧИННОСТИ.
Анализ различных классов и их характерные признаки.
Дивергенции
Как видно из сказанного выше, в каждом языке существуют
разновидности первоначально единой фонемы, возникающие на
чисто антропофонической почве, независимо от их принадлежности
к составу определенных морфем или категорий морфем. Так,
например, первоначальная фонема к в польском расщепилась на
к, к\ c(cz)j с. Особым, психически ограниченным случаем таких
чисто фонетических расщеплений является расщепление фонемы
в этимологически родственных морфемах, например
расщепление к на к, с, с в морфемах wilk-, wile-, wile- (wilk, wilczysko,
wilcy).
В обоих случаях происходит или произошло расщепление того,
что образует (или образовывало) психическое единство. Но та
«ли иная фонема, рассматриваемая независимо от наделенных
значением морфем, образует нечто единое только как фонетическое
представление, только как образ памяти, тогда как психическое
единство фонемы, рассматриваемой как компонент морфемы,
подчеркивается также этимологической связью морфем.
При этом следует учитывать одно очень важное обстоятельство:
выводы о том, что различные в настоящее время фонемы, — просто
разные, без видимого повода к такому различию, — когда-то
были одной фонемой, могут быть сделаны только при помощи
этимологии, то есть путем этимологических сопоставлений и
сравнений — будь то в пределах одного и того же языка (альтернации),
будь то в пределах двух или более языков (корреспонденции).
Если мы не можем обнаружить ни альтернации, ни
корреспонденции, то мы не имеем права выводить одну фонему из друрой.
О расщеплении определенной фонемы на несколько фонем
независимо от этимологической связи морфем, содержащих эти
фонемы, мы можем говорить только тогда, когда факторы,
обусловливающие это расщепление, действуют на наших глазах, если в них
еще пульсирует жизнь, если их можно, так сказать, застигнуть
in flagranti.
Неофонетические влияния действуют совершенно независимо
от этимологической связи. Следовательно, мы можем сопоставлять
одинаковые в намерении, но разные в исполнении фонемы или
звуки совершенно независимо от какой-либо этимологической
•связи.
Сюда относится, например, расщепление польских «носовых
гласных» в зависимости от их окружения на <*, q \ eji (en), qti
295
(on) I $m(em), qm(om)\qn(qn), qn(on)\qn(en), qn(on)\e, о. Это
относится также к др.-инд. anusvara.
Великорусские гласные а, е, о, особенно а и е, имеют
различный оттенок в зависимости от природы последующего
согласного (мат, мел, закон. .. мать, мель, конь. ..).
Нововерхненемецкое s звучит различно в зависимости от его
положения и соседства, и т. д. и т. д.
Такое расщепление психически единой фонемы на две или более,
происходящее на наших глазах, мы можем назвать
дивергенцией, ив этом случае она будет чисто антропофони-
ческой, чисто фонетической, то есть дивергенцией
самий" фонем, независимо от их принадлежности к составу
родственной морфемы.
Если же такие дифференцирующие влияния имеют место в
этимологически (то есть психически-исторически) родственных
морфемах, то мы получаем
фонетически-этимологическую дивергенцию, неофонетическую
альтернацию, исконную альтернацию морфем и входящих в их
состав фонем. Примеры:
польск. s || ^[kostka [| kosc, cza^stka [ cze,sc, piosnka [piesn. ..|;
польск. n || n (глухое n), I \\ l (глухое l), г |) г (глухое г)
[piesni | piesa, jabiek | jabtko, wiatru [ wiatr. ..];
польск. i2(y) || *i (i) |gtowy, cnoty. .. | postaci, soli. ..];
польск. -t- || -/ (слабое-^) [cnota | cnot. ..];
» qn(en) || qii(en)[hqdq \ b^dzie. ..];
великорус, о || oit a \\ aiy e \\ e{ [воза \ возит, баба \ бабе, этот—
эти.. .];
великорус. 12(ы) || ix (и) [балы, дары. .. | короли, цари. . .|;
великорус, б || а || у [год, года \ года, годовой, полгода.. .];'
нововерхненем. -b- \\ -p. [Grabe, Stabe. .. | Grab, Stab...];
» xa(ch) || x^ (ch)[brach | bricht,Loch | Locher...j>
При чисто антропофонической дивергенции, как и при
дивергенции альтернационной, может иметь место:
а) либо совершающаяся каждый раз субституция, необходимое
приспособление (аккомодация) к условиям произношения,
б) либо, наряду с аккомодацией, также бессознательное
воспроизведение памятью индивидуальных свойств данной
антропофонической модификации психически единой фонемы.
В первом случае (а) перед нами факт несоответствия между
антропофоннческим исполнением и намерением, целью: мы хотим
произнести определенную фонему со всеми ее свойствами, а между
тем мы можем произнести только модификацию этой фонемы,
подставляя вместо данных мыслимых свойств какие-то другие,
возможные для исполнения.
Доказательства этому дает прежде всего орфография и затем
частые споры о том, какой звук мы слышим в том или ином слу-
296
чае. У людей, умеющих писать, на слух может влиять также
орфография.
Например, выражение «z произносится как 5» до некоторой
степени оправдано: z представляет здесь задуманную
психическую единицу, s же — ее выполнение в области языковой
периферии.
Примером второго случая (б), где наряду с аккомодацией
и субституцией мы встречаем еще и бессознательное
воспроизведение памятью индивидуальных свойств, могут служить
польские s в kosc, go?c, piesii, piesni. . ., s в spi (произносимое
также spi).
Эти бессознательные воспроизведения памятью
индивидуальных свойств, встречаясь в этимологически родственных морфемах,
образуют переход от категории дивергентов к категории
традиционных альтернантов.
Антропофоническое расщепление психически единой фонемы,
независимо от того, свойственно ли оно чисто антропофоническим
или альтернационным дивергентам, состоит
а) либо в развитии действительно различных свойств в одном
члене альтернирующей пары, точнее говоря — в субституции
одних свойств вместо других [-/ || -d- в rad | rada, -s || -z- в mr6z |
mrozu, /• |j r в wiatr | wiatru, m \\ m в mchu | mech. . .],
б) либо только в ослаблении индивидуальности одного из
членов альтернирующей пары.
С этой точки зрения следует отличать положения,
благоприятствующие проявлению всех индивидуальных свойств данной
фонемы, от положений, каким-то образом препятствующих этому.
Так, например, положение t в ?а, sta благоприятствует
проявлению его индивидуальных свойств, тогда как в at это
проявление затруднено. Так же г в га, rydz, аг в
противоположность к rda, zrdza. .., I в Zigac в противоположность к
m, т в ту, migac в противоположность mgta, mgnie. ..
Причинность, свойственная какой-либо дивергенции, может
быть или общечеловеческой, или только этнологической, то есть
обусловленной местом и временем. Другими словами:
комбинаторно-антропофоническно изменения, дающие первый
повод к расщеплению фонемы, совершаются
1) или под влиянием постоянных, можно сказать — вечно
действующих причин,
2) или под влиянием только преходящих, действующих только -
в определенное время причин, под влиянием условий,
свойственных только данному языковому сообществу в определенный шь
риод его языковой жизни.
Если рассматривать эту группу преходящих причин с точки
зрения некоторой строго определенной эпохи, то они будут
действовать:
а) или сейчас, в настоящее время,
297
б) или только в прошлом по отношению к этой эпохе.
При чисто антропофонических дивергенциях, так же как и при
дивергенциях альтернационных, следует различать:
1) фонетические привычки, каковой является, например,
привычка начинать каждый слог с согласного, объясняющая нам
между прочим так называемую «встхвку согласного во избежание
зияния» (hiatus),
2) аккомодацию для облегчения произношения.
Эта последняя:
а) либо является обязательной и неизбежной в
естественном произношении (напр., дивергенция различных t
ъ t& \ tv \ t\ \ ts \ tn | at | suit..., альтернация d в duo | den.. .],
б) либо она редуцируется до слабых антропофонических
стремлений, парализуемых «прогибитивной аналогией», то есть
стремлением к фонетическому выравниванию различных морфем, в
которых чувствуется психическое единство.
ПРИЗНАКИ ДИВЕРГЕНЦИЙ
1) Первый и самый главный признак каждой дивергенции
может быть сформулирован следующим образом:
альтернирующие между собой свойства
произношения не являются индивидуальными и независимыми свойствами
антропофонических разновидностей (модификаций) данной
фонемы, они лишь обусловлены
комбинаторно, то есть зависят от соединения с другими фонемами и
от условий антропофонического окружения вообще.
Обозначим:
изменяющуюся фонему через я,
одну из ее модификаций » я/,
другую модификацию » х",
условия соединения вообще . , . г/,
фонетические условия, в которых появляется фонема х' как
одна из модификаций фонемы х . . у\
условия, в которых появляется фонема хп как другая
модификация фонемы х . . . у",
и, наконец, зависимость . . . /,
тогда названный признак мы можем выразить следующим
способом:
x = f(y),
то есть х есть «функция» у, причем, разумеется, слово «функция»
употребляется в математическом смысле, хотя, принимая во
внимание различие самого предмета исследования, а также отсутствие
континуальности, свойственной любой математической
функциональной связи, мы можем употреблять здесь слово «функция»
только cum grano salis, то есть с необходимыми оговорками.
298
Точнее эту зависимость х от у мы можем выразить так:
или х1. .. yf || хп.. . у",
или также
х"
то есть фонема х', зависящая от условий у'', альтернирует с
фонемой ж", зависящей от условий у".
Иначе: х'\\х" 1&у'\\у",
то есть альтернация фонем xf, xh\ являющихся лишь
модификациями фонемы х, идет параллельно альтернации фонетических
условий у', г/', от которых зависят фонемы я', я", как
разновидности фонемы х.
Особый случай:
либо ?' = #, г/' = г/,
либо xff — х, у" = у,
то есть эта фонема {=х) совсем не меняется, и антропофонические
условия также остаются неизменными (=г/), что и
благоприятствует сохранению первоначальных свойств фонемы.
С этим первым характерным признаком дивергенции, или
альтернации, наделенной антропофонической причинностью, тесно
связаны два других признака:
2) непосредственная определимость и
присутствие антропофонических причин
альтернаций,
3) всеобщность и ан тчр опофоническая
необходимость альтернаций.
То есть, такая альтернация
а) встречается во всех без исключения словах и фонетических
сочетаниях данного языка, сддержащих данные фонемы;
б) находится в причинной связи с альтернацией условий,
антропофонических по природе:
х' тесно связан с у1,
х » » » у ,
соединения х'... у'1
или х"'.. . у1 невозможны.
4. Подобная альтернация, то есть дивергенция,
не зависит от психических (морфологических или
семасиологических) влияний. Она имеет место не в
синтаксически и морфологически расчлененных комплексах фонем, а только
лишь в комплексах произнесенных, в области языковых периферий
5. Поскольку свойства фонем х', х" не являются их
психически индивидуальными, мыслимыми, сохраняемыми в мозговом
299
центре особенностями, а являются лишь переменными величинами,
зависящими только от условий произношения (г/', у"), и поскольку
такая альтернация не зависит от психических влияний, нет нужды
запоминать эти антропофонические оттенки зависимой фонемы.
Эти оттенки даются самими периферийными условиями
произношения. Но тем самым вовсе не исключается возможность заметить
и запомнить эти оттенки, и в таком случае запоминание
становится переходным звеном к категории традиционных альтернаций.
Кроме того, в области дивергенций, или неофонетических
альтернаций, следует различать еще разные степени и разновидности,
а именно:
а) зарождающиеся альтернации, которые
обнаруживаются или только с помощью, так сказать,
микроскопического исследования, или принимаются просто как постулат;
б) альтернации, результаты которых
определяются без труда, но которые еще не
воспринимаются бессознательно или в состоянии бесконечно малой
осознанности и могут быть открыты только посредством усиления,
напряжения осознания [напр., польск. т || т в n\$ch | mchu,
г || г в Piotra, Piotr, t \\ t в kola | kot; великорус, а || а в брата \
брате]. Мы имеем 'здесь единство психического источника
фонемы при ее чисто антропофоническом расщеплении;
в) альтернации, которые в о сп р иним а ются не только
сознательно, но также и бессознательно, которые,
следовательно, с одной стороны, связаны уже с расщеплением
(раздвоением, бифуркацией) психического источника, а с другой
стороны, уже поддерживаются традицией [напр., польск. -Ь-1| -р
в Jba | Jeb, p'(pt) || р в kupiec | kupca.. .; великорус. 11| d в
сватать j свадьба.. .].
При определении принадлежности данной альтернации
к классу «б» или к классу «в» нам могут служить критерием
соответствующие факты языка и письменности [эти последние,
разумеется, только в письменных языках и у индивидов,
знакомых с письмом]. Так, напр., польское Ь || р в tba || Jeb
принадлежит к классу «в», так как имеется tepek; к тому же классу
принадлежит великорус, d || t в будок \ будка при буточнику t}\ d
в сватать \ свадьба, так как свадебный.
Польское написание tchu, tchn^c показывает, что d || t в dech,
oddech | tchu, tchn^c также принадлежит к классу «в». Для
польских детей, которые говорят wrusek (wruszek) вместо \vru~
zek (wrozek) [gen. p].J, альтернация z || s в wroz-yc | wroz-ka
принадлежит также к классу «в»; собственно, в .языке этих детей
она еще не установилась.
Само собой разумется, что между только что перечисленными
т^емя классами в каждом языке существует целый ряд переходных
ступеней и осцилляции, или колебаний в ту или в другую сторону.
300
Глава IV
КОРРЕЛЯЦИИ,
ИЛИ ПСИХОФОИЕТИЧЕСКИЕ АЛЬТЕРНАЦИИ
Корреляцией называется такое альтернационное отношение
фонем, при котором с фонетическим различием бывает связано
(ассоциируется) какое-нибудь психическое различие форм и слов,
то есть какое-нибудь морфологическое пли семасиологическое
различие.
Собственно говоря, альтернируют при этом не отдельные
фонемы (звуки), а целые морфемы или даже слова.
На этой ступени развития альтернационных отношений
гомогенные фонемы (то есть происшедшие из некогда единой фонемы),
как подвижные коррелятивы, играют в морфологии такую же
роль, как подвижные словообразующие морфемы
(аффиксы), то есть префиксы, суффиксы, окончания и т. п. Они —
эти подвижные коррелятивы — образуют здесь необходимо
интегрируемую составную часть определенных подвижных гомогенных
морфем. Как суффиксы, префиксы и т. п., так же и коррелятивы
служат для различения морфологических категорий.
Например, в польском, как и в других славянских языках,
определенный класс деноминативных глаголов еще в настоящее
время образуется продуктивно — путем добавления суффикса i к
первичной основе, конечный согласный которой должен иметь вид
звука, исторически развившегося путем спонтанного
перерождения согласного, испытавшего первую славянскую палатализацию
(это касается, по крайней мере, заднеязычных /с, g, ch)\ [brud-
| brudz-i-c, tup- | Iup4-c, tok- | toc-y-c, trwog- | trwoz-y-c...].'
Признаком локатива польских существительных является
между прочим не только окончание е, но также и замена
конечного согласного основы звуком, развившимся путем спонтанного
перерождения из палатализованного согласного и восходящего
своим «смягчением» ко второй славянской палатализации, что
верно по крайней мере для заднеязычных /с, g, ch [narodz-e,
wol-e, bor-e, strac-e, r$oe, wodc-e, nodz-e, strudz-e. . .]
Другие примеры:
в польском спряжении 1 л. ед. чис. rrios-e (nios-§), plot-e,
gn-e, bior-e, piek-e, mog-e... | 3 л. ед. чис. nies-e, plec-e, gii-e,
bief-e, piec-e, moz-e...;
так же в польском спряжении 3 л. ед. чис. [2 ед., 1—2 мн.]
(lub'i, mowi, woli, rani, twofy, tocy, trwozy, susy,} nosi, wozi,
^wieci, chodzi | 1 ед. [3 мн.] (lub'-e, mow-e, wol-e, raii-e, twof-e,
toc-e, trwoz-e, sus-e,} nos-e, woz-e, swiec-e, chodz-e.. .
nosi-, wozi-, §wieci-, chodzi- | nos-eme, nos-ony, woz-enie, woz-
ony, swiec-enie. swiec-ony, chodz-enie, chodz-ony. ..;
301
простые глаголы, с одной стороны, durativa и iterativa,
с другой стороны: правда, pali-c, czyni-c, trudzi-c, pal-a-c,
-czyii-a-c, -trudz-a-c..., но stroi-c, tocy-c, trwozy-c, chod?i-c,
mnozy-c | -mnaz-a-c и gnies-c, p]e?-c, mies-c, lec-e-c, sied?-
e-c | gniat-a-c, plat-a-c, miat-a-c, lat-a-c, siad-a-c. ..;
To же глагольное отношение в великорусском: брос-а-ть \
брас-ыва-тЪу колб-ть \ кйл-ыва-ть, стрби-тъ \ -стрб-ива-тъ (стра-
ива-тъ), прбчи-тъ | -прбч-ива-тъ, любй-тъ ]| -любл-ива-тъ, долби-
ть | далбл-ива-тъ, ходй-тъ \ хаж-ива~тъ, носй-ть \ наш-ива-ть,
заподбзри-тъ \ гаподозр-ит-тъ (заподазр-ива-тъ)...
Им» род, мн„ чис. польских имен в соединении с окончанием
~i(-y) имеет также конечный согласный, который во&ник путем
спонтанного перерождения согласного, подвергшегося
палатализации [при заднеязычных — палатализации второго периода]
[chtop-i, kac-i..., siln-i, miM..., wilc-y, ptac-y. 4 M wielc-y, dru-
dz-y..., sz]-i, chodziH, dal-i.. .].
В определенном классе существительных м. и ср. рода
нововерхненемецкого языка множественное число образуется не
только путем прибавления окончания -е или -егу но и путем
превращения непалатального гласного основы в палатальный
(«Umlaut»): Wolf, Dorf, Grab, Loch, Wurm | Wolfe, Dorfer>
Graber, Locher, Wurmer...
Некоторые производные имена в древнеиндийском языке
образуются одновременно путем присоединения суффикса
-yarn коррелятивного превращения простого гласного основной
морфемы во вторую ступень его «повынтевия» (vrddhi-): kaunteya->
saubhagya-, vairya, parthava-... из kunti-, subhaga-, vlra-»
prthivl-...
Как известно, определенный суффикс, или подчиненная
морфема (суффикс, префикс), сообщает слову оттенок грубости,
абстрак-тности и так далее. Подобные оттенки сообщаются слову
также посредством определенного коррелятивного отношения
морфем. Так, в польском корреляция x(ch) || s в wioch-y, kluch-
у | wtos-y, klus-ki.. .; в русском га, 1а\\ огол olo, 5C, zd \ с, z
в гражданин \ горожанин, глава \ голова, превращать \
ворочать. »., во французском k || s в cause | chose.. . [хотя в этом
последнем случае едва ли может идти речь о действительной,
живо ощущаемой говорящими корреляции].
Так называемая «градация основ» (Stammabstufung),
свойственная как первоначальному ариоевропейскому состоянию, так
и отдельным ариоевропейским языкам в ранней стадии их развития,
теСно связана с коррелятивной альтернацией фонем, причем одним
членом альтернирующей пары бывает обычно нуль фонемы, то
есть полное ее отсутствие: х=0.
Эта «градация юснов» может быть либо еще живой, подвижной,
либо ее живость и подвижность находятся в стадии
отмирания.
302
Сюда относятся также так называемые «инфиксы», особенно
сильно развившиеся в семитских языках.
Доказательством живости коррелятивного отношения в области
альтернаций служит возможность образования новых
альтернационных пар, особенно в тех случаях, когда путем простых
фонетических превращений не могло бы появиться ничего подобного.
Так, корреляция с || c(cz), связанная с отношением польских
уменьшительных и простых существительных, является вполне
живой и подвижной, поскольку, развившись фонетически в тех
словах, в которых как c(cz), так и с возникли путем
палатализации к в разные периоды языковой жизни, она переносится
теперь на такие слова, в которых с обязано своим
происхождением не к, a ti. В словах donica, mied-nica, krynica, lica,
stonce, kupiec | doniczka, miedniczka, kryniczka, liczka, sloneczko,
kupczyk.... корреляция с || c(cz) возникла чисто фонетическим
путем, совсем так, как корреляция к || с, g || z, x(ch) || s(cz}
в r$ka | r^czka, noga | nozka, mucha | muszka. ..Нов такой
коррелятивной паре, как swieca | swieczka.. м корреляция с \\с
возникла путем морфологической ассимиляции («аналогии»).
Старый им. пад. мн. чис. польских личных местоимений
aasz-y, wasz-y теперь заменен на nas-i, was-i, так как
согласный s ощущается как характерный признак именно этого
падежа от основ с конечными согласными s, s(sz) или x(ch): паб j
паб-ь . .
Старая уменьшительная форма от польских grosz, arkusz.
звучала groszyk, arkuszyk (как и поныне в некоторых частях
польской языковой области, например в Литве, на Украине и
так далее); в настоящее время она заменена формами arkuSik,
groSik..., с непосредственно палатальным ё. (С этим можно*
сравнить «палатализацию» в детском языке, выражающую ласк>
и нежность.)
В древнеиндийском языке альтернации гласных,
объединенные общим понятием «guna-», в древние времена были большею
частью коррелятивными, то есть морфологически подвижными:
но в период, к которому относятся памятники индийской
литературы, эта подвижность находилась по меньшей мере в стадии
перехода к психической неподвижности чисто традиционных
альтернантов. В противоположность этому так называемое vrd-
dhi- образовывало отношение живой, подвижной, переносимой
корреляции.
Корреляции — это всегда не более чем переходная стадия
от простых традиционных альтернаций к столь же простым
традиционным альтернациям.
Корреляция возникает только вследствие использования
альтернационных различий в психических целях, и это
использование, хотя оно и может повторяться в ряде поколений,
в конце концов прекращается, и одновременно с его прекра-
303
щением соответствующая психофонетическая альтернация или
корреляция должна стать обычной традиционной альтернацией.
Это общее положение мы поясним некоторыми примерами.
Например, польская альтернация О \\i (п || in) в pn-$, pn-e |
pin-a; -cn-§, -cn-e | -cyn-a; tn-Q, tn-e | -cin-a. . . была ранее
подвижной корреляцией, что доказывается прежде всего ее
переносом на gn-§, gii-§ j gin-a; теперь же она находится по
меньшей мере в состоянии перехода к полной психической
неподвижности, подобно другим родственным ей альтернациям
[ct-$, сс-е | cyt-a, st-a-c | syt-a-c, tk-a-c | tyk-a-c, br-a-с | Ь'ег- а-с].
К этой же категории рудиментарных психофонетических
альтернаций принадлежат польск. о || иF) в chod-u, bor-u, stot-u,
grod-u | chod, bor, stot, grod. . .; 'g, 'ц || g, q в c^z-ki, ca/z-a j
t§g-i, ws-Цг-ка; u\\ о в such-y | sch-na,-c. . .; н.-в.~н. i(e) \\ a
i . i i i i in i<n II bind-e I , ,
и bmd-e | band, ess-e | ap. .., an un в ^ап(} gebund-en. . .
Мы вправе также предполагать, что даже польская
альтернация о || е в Ыог-е, nios-e, wicz-e | bierz-e, niesi-e, wiezi-e
ощущалась некогда в связи с отношением форм, то есть, что
•она была корреляцией, хотя бы и исторически кратковременной.
Теперь, разумеется, здесь нет и следа коррелятивности, так
как иначе было бы невозможно даже стремление к
выравниванию основ (к униформизации основ) и к замене форм Ыог-е,
nios-e, wioz-e... на bier-e, nies-e, wiez-e.
В истории языка встречаются также случаи, когда
исчезновение определенной корреляции является лишь мнимым, на
самом же деле она меняет только свой вид и подчиняется
другой корреляции, включается в корреляцию более широкого
объема.
Интересный пример такого превращения дает нам русский
язык. к и *
Альтернация, свойственная письменному языку, , в
настоящем времени глаголов pjek-ii (пеку), tiek-u (теку), tg
(берегу), stierieg-й (стерегу)... | p^c-ot (печет), ttec-ot (течет),
l^enez-ot (бережет), stierjez-ot (стережет), в разговорной речи
очень многих частей русской этнографической области заменена
другой альтернацией,
ft'
pteki-6t,
egr6t. .., по образцу целого ряда таких альтернаций этого вида:
6 || but || tud || du s || si, z || zur || 74,711| щ. ..[в формах gr,eb-ii (гребу),
pljet-u (плету), vjed-u (веду), nies-ii (несу), v,ez-ii (везу), bjer-u
(беру), gn-u (гну). . . grjebrot (гребёт), plieti-бЬ (плетёт), viedrot
(ведёт), niesi-ot (несёт), Vjezi-ot (везёт), bierj-ot (берёт), gni-ot
(гнёт)...], которые все можно свести к одной общей корреляции
1 РО || PY
(где: Р означает палатальность, «смягченность»,
304
О — отсутствие [в данном случае палатальности],
Y — наличие [в данном случае палатальности]}.
Если рассматривать этот процесс замены альтернации к || с,
g\\z альтернацией к || /сь g\\gi только поверхностно, то можно
было бы заключить, что здесь имело место просто исчезновение
корреляции, или психофонетической альтернации. Однако это
был бы ошибочный вывод. Об исчезновении этой корреляции
можно было бы говорить только в том случае, если бы вместо
пар к || &i, g || g( возникли пары к\\к, g \\ g, то есть если бы во
всех формах настоящего времени было проведено просто полное
выравнивание (униформизация). Но тогда это должно было бы
произойти также и с другими согласными, то есть должны
были бы возникнуть не только формы piek-ut, ttek-ot,
stierteg-ot. . ., но также grieb-ot, plfet-6t, Vjed-ot, nies-ot,
bier-ot, gn-6t, ... Между тем дело обстоит иначе, и развитие
форм Piekr6t, tiekj-ot, bteriegrot, stieriegpot. . . доказывает именно
большую жизненную силу корреляции РО || РУ в настоящем
времени глаголов этого типа.
ХАРАКТЕРНЫЕ ПРИЗНАКИ КОРРЕЛЯЦИИ
И КОРРЕЛЯТИВОВ
1. С точки зрения антропофонической причинности:
альтернирующие свойства удерживаются в соответствующих элементах
произношения, или в соответствующих фонемах,
индивидуально, самостоятельно, независимо.
2. В данном состоянии языка причиной альтернации со
стороны фонетической может считаться только традиция
(передача), только социальное общение, только «u s и s».
Мы научились говорить именно так, а не иначе, благодаря среде
и благодаря своим предкам, и такого объяснения вполне
достаточно.
3. Антропофонические причины альтернации, ее антропофони-
ческая причинная связь лежат в прошлом языка и могут
быть открыты только с помощью историко-лингвистических
исследований. Некогда здесь действовала антропофоническая
причина, но позднее действие ее прекратилось.
[Эти три новых характерных признака являются общими для
коррелятивов и простых традиционных альтернаций.]
4. Вследствие постоянно повторяющейся ассоциации
представлений развилась определенная функциональная
психофонетическая связь каждой такой альтернации с психическими
оттенками либо формальными, морфологическими, либо оттенками
значения, семасиологическими.
Обозначим:
фонему вообще —я, психическую причинность вообще — ф,
фонемы, находящиеся в корреляционной связи,— xf, xn, психические от
20 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 305
тенки, связанные с корреляцией, — <]/, <]/', зависимость вообще — /;
тогда коррелятивную зависимость можно выразить так:
* = /«>),
точнее х* \\ &" = /(<]/ || <|/').
С другой стороны, в зависимости от того, является ли
различимый посредством корреляции психический оттенок эндо-
глотным, внутриязыковым, морфологическим (}х: [i/|[ (j/'), или же
экзоглотным, внеязыковым, семасиологическим (s : с/ || о"), только
что приведенная формула распадается на две:
а) x = ffr)
или: a'[|s" = /fr/| и");
б) x = f(a)
или: х'\\ ж"=/(з' || о").
Мы видим, таким образом, что коррелятивы, или
психофонетические альтернанты, всегда соответствуют различию определенных
психических оттенков. Антропофонические оттенки и различия
в этом случае сопровождаются психическими, морфологическими
или семасиологическими, оттенками и различиями.
5. Из вышесказанного следует, что коррелятивам свойственна
всеобщность и отсутствие исключений
психического характера (морфологического или
семасиологического).
Определенная корреляция распространяется на все без
исключения слова данной категории, например на спряжение всех
глаголов определенного типа, на склонение всех имен
определенного типа, на определенную область
словообразования и так далее.
6. Большее или меньшее родство альтернирующих фонем
при этом безразлично. Вполне достаточно того, чтобы могла
установиться психофонетическая ассоциация между
представлениями определенных антропофонических работ и представлениями
определенных психических оттенков, чтобы могла установиться
пропорция х!: х"'= <}/ : <!/''.
7. Изменения внешне фонетические, происходящие в области
корреляций, представляют собой, как правило, не постепенность
(градацию), не движение в определенном антропофоническом
направлении, а лишь скачки, обычно совершенно непонятные с ан-
тропофонической точки зрения и очень часто даже
противоречащие общему ходу историко-фонетических изменений.
Один из самых ярких примеров этого рода дает нам
приведенная выше замена великорусских p^c-ot, bjei^ez-ot. . . нар^Ц-ot,
l^e-i^eg^dt... или возникновение императивов великорус, p^k^-i
(пеки), blerleglj-i (береги), pomog^i (помоги). . . вместо старых p^c-i
306
(пецп), b^i^ez-i (берези), pomoz-i (помози). .., иольск. piecz, ро-
moz .. . вместо более ранних *piec- (piec-y), *pomodz- (pomodz-y).
8. Ни при дивергентах, ни при традиционных альтернантах
не может быть речи о переносе альтернационного отношения, о
новообразованиях по определенному типу. Характерным признаком
коррелятивов является, напротив, именно эта возможность
возникновения новообразований по определенному типу,
возможность переноса готового коррелятивного отношения на новые
слова, возможность непрерывной реконструкции отношения.
Эта переносимость коррелятивного отношения может иметь
место:
а) либо в пределах групп слов определенного типа
(семасиологическая, лексикальная переносимость),
б) либо в пределах морфологической категории.
9. [Признак, возникший из обобщения целого ряда
коррелятивов.] При дивергентах могли существовать определенные
общечеловеческие причинные связи. При коррелятивах
общечеловеческой является только способность к образованию коррелятивных
связей, частности же всегда носят отпечаток времени и места.
10. (Признак генетический — признак, характеризующий
способ возникновения коррелятивов у отдельных индивидов.] К
дивергентам каждый индивид данного языкового сообщества
приходит сам по себе, приходит сразу, путем непосредственной чисто
физиологической аккомодации. К развитию же коррелятивов
каждый индивид приходит постепенно, по мере накопления и
закрепления в его душе психофонетических ассоциаций.
При этом следует отличать корреляции, развившиеся только
из собственно язычных традиционных альтернаций, от таких
корреляций, в которых хотя бы один член заимствован из другого,
родственного языка.
Корреляции, в которых один член возник на почве родного
языка, а другой заимствован, имеют обычно семасиологическое
задание, а именно — они выражают различные модификации
значения. Заимствованный член альтернации имеет преимущественно
более абстрактное, более возвышенное, более литературное, более
торжественное значение, тогда как члену, возникшему на почве
родного языка, свойственно значение более конкретное, более
будничное, более простое. Так, например, польск. h\\g в
haiiba | ganic, hardy | gardzic... [поскольку здесь вообще может
идти речь о развившейся корреляции];
великорус, га || ого, ia || oio, re \\ ere, le \\ olo, га- || го-, ёс || с,
Ы || z, о || О в град, гражданин \ город, горожанин; глава,
главный | голова, головной; предок | передок; плен, пленить \ полон,
полонить; разум ] розыск; равный \ ровный; раб, рабский \
робкий, робеть; освещать, просвещение | свеча, просвечивать;
чуждый | чужой; рождать \ рожать. . .;
20* 307
франц. к || sb cause | chose, caniculaire | chien, camp | champ...,
поскольку здесь вообще может идти речь о развитой, живой
корреляции.
В качестве очень редкого примера возникновения
коррелятивной, или психофонетической, альтернации под воздействием
сознания и воли на разговорный язык можно отметить следующий
случай, свидетелем которого я был сам: в словенской школе
Горицкой провинции, в горах Карста, учитель принуждал детей
не только при чтении, но также и в устной речи заменять
свойственное местному диалекту (как, впрочем, почти всем словенским
диалектам) консонантное и (и) в конце слов и слогов на I в
соответствии с написанием. Следовательно, dal, bil, prosil... вместо
dau, biu, prosiu... Но так как в этом же диалекте в конце и
в середине слова существует /, звучащее одинаково с польским,
русским и литовским I, которое учитель сам произносил и
позволял произносить детям, то в школьном языке этих детей
начала постепенно развиваться коррелятивная альтернация -I- || -I
вместо свойственной домашнему языку этих детей корреляции
-?-1|-и, т. е. возникли лары dala|dal, bila|bil, prosita|prosil, deta-
la|de}at. . . вместо data|dau, Ьйа|Ыу, prosita|prosiu, deJaJajdetau...
Само собой разумеется, что столь искусственно привитая
корреляция могла иметь только очень кратковременное суще
ствование и уступила со временем господствующей всюду
обычной корреляции -I-1| -ц. Однако тот, кто не знаком со свойствами
местного диалекта, услышав этих детей, мог бы заключить, что
корреляция -I- | -I в данной местности^ действительно
господствует. Нельзя также отрицать, что если бы в течение
нескольких поколений учителя принуждали детей произносить ~1 вместо
-и, альтернация -I-1| -I могла бы окончательно укорениться и
стать историческим фактом языка.
Наконец, можно еще упомянуть различные слои альтернаций,
начало которых относится к разным периодам языковой жизни,
альтернаций, которые попеременно играли роль психически
подвижных, психофонетических альтернаций, или корреляций. Так,
например, в польском языко имеется несколько главных слоев
таких альтернаций: а) общеариоевропейского происхождения,
б) общеславянского происхождения, в) коррелятивные
альтернации более нового происхождения, возникшие в период
обособленного исторического развития польского языка, в которых частично
до сих пор пульсирует психическая жизнь.
Со временем корреляция утрачивает свое психофонетическое
значение и возвращается в состояние обычных традиционных
альтернаций. Такие рудиментарные корреляции можно было бы
сравнить с потухшими вулканами.
Аналитическому состоянию языков, характеризующемуся
децентрализующей тенденциейJ3 области морфологии,
морфологические корреляции чужды.
303
Глава V
ТРАДИЦИОННЫЕ АЛЬТЕРНАЦИИ
В применении не только к альтернациям, но и ко всем другим
проявлениям языковой жизни фонетические, как и психические,
причины явлений должны быть одновременно социальными, так
как они являются не индивидуально-фонетическими, не
индивидуально-психическими, а только лишь коллективно-
фонетическими, коллективно -психическими. Несмотря на
это, «социальный» характер причин является подчиненным, так
как они состоят не в простом подражании и повторении, а в
свойствах психической организации, с одной стороны, и в психических
потребностях каждого отдельного индивида, принадлежащего
к данному языковому сообществу, с другой стороны. Итак, хотя
дивергенты, как и коррелятивы, можно рассматривать также
с точки зрения традиционной и социальной причинности, для
них все же остается характерной: при дивергентах — антропо-
фоническая, при коррелятивах же — психическая причинность.
Между тем при чисто традиционных альтернантах может идти
речь лишь о традиционной и социальной причинности.
Как упоминалось выше, изначальная причина появления всех
без исключения альтернантов имеет всегда только антропофони-
ческую природу.
Отсюда следует, что чисто традиционные альтернанты никогда не
могут быть первоначальными, а в исторической последовательности
всегда являются лишь продолжением неофонетических
альтернантов, или дивергентов, антропофоническая причина которых, как
живой фактор, уже угасла, ибо она действовала только в прошлом.
Следовательно, все традиционные альтернации являются
одновременно палеофонетическими.
Хотя это положение легко можно понять, мы поясним его
несколькими примерами:
польск. rod | rod u, где -t(d) \\ -d неофонетическая
альтернация, или дивергенция, иF) \\ о — традиционная, или палеофоне-
тическая, альтернация;
mr6z | mroz-u: дивергенция -s(z) |] -z- и традиционная
альтернация иF) || о;
ma^z | m^z-a: дивергенция -s(z) || -z- и традиционная
альтернация q || е;
plot-§ | pleS-c: о || е с t\\s — обе традиционные альтернации;
ptaci- | ptac-§, iodzi- | iodz-§: одна, и именно традиционная,
альтернация ci ]| с, dzi || dz;
н.-в.-н. geb-en | gab: две дивергенции, g{ || g и-b- \\ -p-(b), и одна
традиционная альтернация, е\\ а;
lad-en | Las-t: две традиционных альтернации, d\\a, d\\s (d
как clusiiis, s как spirans), и одна дивергенция, d\\s [если рас-
309
сматривать эти фонемы с другой точки зрения, а именно d как
звонкий или media, a s как глухой];
Fros-t | frier-en, Ver-Ius-t | ver-lier-en, ver-lor-en:
традиционная альтернация s\\r;
Fros-t | frier-en: традиционная альтернация б || f(ie);
Ver-lus-t | ver-lor-en: традиционная альтернация и \\ о;
verlier-en | Ver-lus-t, ver-loi-en: традиционная альтернация
Ще) || »•
др.-инд. namn- | nama: традиционная альтернация п || a.
С точки зрения числа исторических эволюции, проделанных
на протяжении веков современными традиционными
альтернациями, все эти альтернации можно разделить на две большие
группы:
1) одни из них развились непосредственно из дивергенции, то
есть они являются продолжением дивергенций, или
неофонетических альтернаций, которые, утратив живую антропофоничоскую
причину, ео ipso перешли в ряд палеофонетических или
традиционных альтернаций;
2) другие же имеют значительно более богатое прошлое:
первоначальная дивергенция превратилась некогда в
традиционную альтернацию, затем эта традиционная альтернация была
использована для выражения определенных психических оттенков,
то есть она стала корреляцией, пока наконец, спустя некоторое
время, не забылась ее ассоциация с психическими оттенками, так
что данная альтернация из состояния корреляции вернулась
в состояние простой традиционной альтернации.
1) Примеры традиционных, или палеофонетических,
альтернаций, произошедших непосредственно из неофонетических
альтернаций, или дивергенций:
а) альтернации, вызванные некогда палатализующей или дис-
палатализующей аккомодацией, то есть «смягчением» или «отверде^
нием»:
польск. s || х (с/г) [szed-1 | chodz-i. . .],
с l| t [ciek-, ciec | tok; ci§z-ki, сЦг-а | t^g-i, ws-ts^-ka...],
U [br-ac | Ью1-<?, bievz-e. • .],
e [bior-^ I biei/-e, пюз-§ | niesi-e. . .],
e [swlat | swiec-i. . . |;
б) альтернация, свойственная между прочим латинскому,
некоторым германским языковым областям, а также чувашскому:
s || г;
в) альтернация определенной фонемы с нулем или с
отсутствием всякой фонемы, ншример польск. е \\ 0 [pie> | ps a, son J
jsn-u...], О е [br-ac | Liei/ о,
310
2) Примеры традиционных альтернаций, прошедших три
ступени эволюции: от дивергентов к традиционным альтернантам,
от традиционных альтернантов к коррелятивам, от коррелятивов
снова к традиционным альтернантам:
Всем ариоевропейским языкам свойственна альтернация
Ml о,
которая в течение некоторого времени характеризовала; между
прочим, различие первичных глаголов и имен определенного
типа [до сих пор, напр., в польском в виде ге, *е о: grzebi-e,
grzeb-§ | grob-; ciecz-e, ciek-§ | tok-; wlecz-e, \vlok-§ | wtok-; ple-
ci-e, plot-§ | plot-...].
Альтернации польского и других славянских языков вроде
О I! *> О II У [Pn-§ I pin-a, czt-§ | czyt-a..., tk-a | tyk-a, tch-n^ |
dych-a. . .].
Польская альтернация о \\и F) [chod- | chod-. . .].
Альтернация н.-в.-ы. языка в спряжении так называемых
«сильных» глаголов, например:
i, e \\ #[bmd-e | band, geb-e | gab. . .],
а
in
an
un,
er
ar
и, о un, or
[biad-e, band | ge-bund-en; werf-e, warf | ge-worf-en. . .].
Если мы снова примем во внимание то чрезвычайно важное
обстоятельство, что к корреляциям, свойственным данному
языковому сообществу, каждый индивид должен придти сам по себе,
самостоятельно, благодаря собственной работе, а также то, что
у некоторых индивидов ощущение корреляции может остаться
совершенно неразвитым, то получится, что все упомянутые
в IV главе коррелятивные, или психофонетические, альтернации
для этих индивидов могут оказаться лишенными своего
коррелятивного характера или, другими словами, могут принадлежать
к категории чисто традиционных альтернаций.
Если х означает фонему вообще,
х1 || х" — альтернацию фонем вообще,
tz —фактор традиции и социального общения3,
ф —психический фактор вообще,
tf/ || с|/'—альтернацию психических оттенков, ассоциированных
(связанных) с альтернацией фонем, тогда формула коррелятивов
примет следующий вид:
x>\\x»=fmn + fnW || f),
где коэффициенты тип имеют переменное значение и зависят
от силы соответствующего фактора, от степени отражения
8 Само собою разумеется, что этот символ я не имеет ничего общего
с я, употребляемым в математике и выражающим отношение окружности
к диаметру.,
311
в памяти либо простой ассоциации с данными словами (при ттс),
либо ассоциации с альтернацией психических оттенков [при п
WII Г))-
Границами переменных значений будут:
О и N.., при п,
О и I... при т,
где N, М означают максимум возрастания силы. Тогда,
собственно:
Если мы примем, что для данного индивида
то получим
то есть вместо корреляции мы получим простую традиционную
альтернацию.
ПРИЗНАКИ ТРАДИЦИОННЫХ АЛЬТЕРНАЦИЙ
1. Альтернирующие свойства удерживаются в
соответствующих элементах произношения, то есть в соответствующих фоне-
мах индивидуально, самостоятельно, независимо.
Если зависимость дивергентов от их причин может быть
выражена формулой
а зависимость коррелятивов — формулой
то при традиционных альтернантах речь может идти только о
х! || х'1 = /ттг.
2. Очевидно, что в данном состоянии языка только традиция
(передача), только социальное общение, только «usus» могут
рассматриваться в качестве причины альтернации. Мы научились
говорить именно так, а не иначе, у своего окружения и у своих,
предков, и такого объяснения вполне достаточно. Мы не можем
указать индивидуального повода к сохранению данной
альтернации.
3. Антропофонические причины альтернации, ее антропофони-
ческая причинная связь лежат в прошлом языка и могут быть
обнаружены только с помощью историко-лингвистических
исследований. Когда-то здесь действовала антропофоническая причина,
которая теперь перестала действовать.
312
Эти три первых признака являются общими для простых
традиционных альтернантов и коррелятивов.
4. Психические ассоциации, на которые опираете/* сохранение
традиционных альтернаций, находятся в непрерывной коллизии
со стремлениями к устранению фонетических различий, не
оправданных ни индивидуальными антропофоническими тенденциями,
ни индивидуальными психическими потребностями. Такая
коллизия ведет либо к возникновению коррелятивного значения в
соответствующей традиционной альтернации, то есть к замене
отношения
х! || х" — fmiz
отношением
а/||а!»=:/го,г+ /»(<!/||f),
либо к развитию устойчивой тенденции к устранению различий,
к выравниванию (униформизации), то есть к субституции в
альтернации
либо х! вместо х"у либо, наоборот, х" вместо xf7 что в любом»
случае дает
Глава VI
ИНОЯЗЫЧНЫЕ АЛЬТЕРНАЦИИ,
то есть альтернации, возникшие под влиянием
другого языка
Корреспонденции, или фонемные соответствия в разных языках,
не имеют единых носителей, не имеют единых психических
субстратов, за исключением, быть может, особого случая, когда одно
и то же лицо говорит на обоих языках, корреспонденции которых
мы рассматриваем. Но возможно также, что даже и без этого условия,,
без условия того, что одно и то же лицо говорит на обоих языках,
корреспонденция становится живой, то есть не только
исторической, но одновременно и психофонетической. Это имеет место при
заимствовании из соседних языков, находящихся в близком
историческом родстве с данным заимствующим языком. Так, например,
при заимствовании из русских диалектов в польские и наоборот,
из славянских диалектов в литовский и наоборот, из древнеита-
лийских диалектов в латинский язык и наоборот, и так далее.
Это происходит также в том случае, если о географическом
соседстве не может быть речи, но зато существует литературное,
культурное соседство. Сюда относятся, например, заимствовании
31&
из латинского языка во французский и другие романские языки,
затем заимствования из церковнославянского языка в русский
и другие славянские языки, и тому подобное.
Таким образом возникает живое, ощущаемое говорящими
фонетическое соответствие, или корреспонденция. Но если постоянно
повторяющийся вид и способ заимствования из одного языка в
другой может развить живое ощущение корреспонденции или
соответствия, то возможны также:
а) заимствование из близко родственного языка свойственных
ему палеофонетических альтернаций,
б) возникновение живого отношения этимологического родства
между определенными морфемами в их местной форме и в
заимствованной форме; такое отношение можно было бы назвать
альтернацией корреспонденции (совместностью
соответствий).
^Само собой разумеется, что заимствования такого рода и
взаимный обмен обычно наблюдаются только между близкородственными
языками — между польским и чешским, польским и малорусским,
сербским и болгарским, русским и церковнославянским,
французским и латинским, латинским и другими древнеиталийскими
диалектами и так далее, ибо без этого условия близкого родства
не может быть в двух языках достаточного количества морфем,
обнаруживающих постоянное этимологическое или фонетико-пси-
хическое соответствие; количества, достаточного для того, чтобы
в случае заимствования из одного языка в другой развить в
заимствующем языковом сообществе чувство прочного соответствия,
а это чувство безусловно необходимо для узнавания той или иной
альтернации.
Примером альтернации целиком иноязычного происхождения,
то есть альтернации, оба члена которой заимствованы из другого
языка, может служить польская альтернация h\\z в Wah-y |
| bJaz-en..., заимствованная из чешского.
В качестве же примеров альтернаций смешанного
происхождения, то есть таких, у которых один член вырос на почве род-
лого языка, а другой был заимствован, можно привести: польск.
g || h [gan-ic | haii-ba, gardz-ic | hard-y, blog-i | blah-y, польск.
io || ia [Mog-i | blah-y, bJaz-en.. .], лат. b \\ f [rub-er | ruf-us. . .],
франц. s ]| к [chose | cause, champ | camp. ..] и другие подобные
дублеты, которые частично самими людьми ощущаются как
этимологически связанные, частично же могут быть открыты только
с помощью теоретического исследования, направляемого научным
мышлением.
Разнообразные альтернации, возникшие путем заимствования,
лможно превосходно изучить на материале русского литературного
языка, так как этот язык довольно долго подвергался сильному
влиянию церкбвнославянского и вследствие этого обязан ему
также значительным количеством альтернаций.
314
В соответствии со сказанным выше следует различать прежде
всего две главных категории альтернаций этого вида,
встречающихся в русском языке:
1) альтернации целиком церковнославянского происхождения,
2) смешанные, наполовину церковнославянские, наполовину
русские альтернации.
Альтернаций второй категории значительно больше, чем
первой. Кроме того, если учесть фонетическую идентичность одного
из членов альтернации целиком церковнославянского
происхождения и соответствующего члена возникшей на почве родного
языка чисто русской альтернации, то нередко "может возникнуть
сомнение, следует ли считать данную альтернацию по
происхождению чисто церковнославянской или смешанной.
Примеры русских альтернаций, целиком заимствованных из
церковнославянского:
a) ti || sc, di || zd в о-сеетй-тъ | о-свещ-атъ, родй-ть | рожд-а?пъ. . .
Соответствующие альтернации родного языка ti || с, di \\ z
в сеетй-тъ \ свеч-у, родить \ рож-а-тъ...
В обоих видах альтернаций первые члены совершенно
одинаковы, а вторые различны. Чисто русские sc, zd возникли
другим способом и являются членами альтернации другого вида:
sk || sc [иск-атъ \ йщ-ет, писк- \ пищ-йт...], sti \ sc [пустй-ть j
J пущ~у, свист-йт , свищ-у. ..]; zidr±zd, zd || zid\dKd-dnib \ о-жид-
атъ, . ., вражда±^вражъд-а. . .].
К категории альтернаций, заимствованных из
церковнославянского, принадлежит также
sc в пит-атъ | пй~ща,
клеветатъ j клевёщ-ет. . . , tvi \\jscvV в у-мертвй-тъ \ у-мерщвл-ятъ. .
stri \scf в из-острй-тъ \ из-ощр-ятъ..., z
zd из-жив- I иждив-ёние.
воз- t вождел-ённый'
жел-атъ I
4 При этом бросается в глаза отсутствие параллелизма между sc и
zd. Почему не sty как zd, или не zdz, как ^?с? На это не трудно ответить.
]В церковнославянских памятниках имелся сокращерпгыи знак ip вместо шт.
Этот знак, имеющий вид одной буквы, произносился как sc в тех словах,
где это ьс возникло на почве самого русского языка без
церковнославянского влияния, то есть в таких словах, как пущ-у, йщ-ет, пищ-йт. . .
Вполне естественно, что это произношение распространилось также на
слова с буквой ф, заимствованные непосредственно из церковнославянских
памятников, такие, как освещать, просвещение, совращать, прекращать,
пища, умерщвлять. . ., а не «освештать», «просвештёние», хотя это второе
произношепие, с st, было свойственно самому церковнославянскому языку.
Несколько иначе обстоит дело с zd. В церковнославянских памятниках
не найдено сокращенного знака вместо жд вроде ц\ вместо шп, и поэтому
никому из русских не пришло в голову произносить слова рождать,
рождество, ограждать, убеждать, иждивение, вожделенный иначе, как с zd.
315
б) sk || st в блеск | блист-атъ, блест-ётъ. . . ;
в) ег || га в мёрз-кий | мразь, смерд-ёшь | смрад, верт-ётпь \
врат-а, врат-йть, вращ-атъ. . .;
Z'e )| /а в влек-у \ влечь, -влек-ать ] влач-йтъ, 6б-лак-о. . .
В качестве примеров смешанных альтернаций русского языкаг
то есть таких альтернаций, у которых один член развился на
почве родного языка, а другой был заимствован из
церковнославянского, можно привести следующие альтернации:
а) § II TW b gospod'in (господин), fospod' (господь: господь
бог), gosudar' (государь: милостивый государь) [ yosudar'
(государь), bogatyj (богатый) | Ьбуа (бога). . .
Из этого нельзя заключить, что в самом церковнославянском
произносилось также у | /г, то есть звонкое x(ch) или спирантное g.
Наоборот, поскольку славянам Балканского полуострова
свойственно g, а церковнославянский литературный язык берет
начало на Балканском полуострове, то мы должны предположить,
что этому языку также свойственно было произношение g. Но
церковнославянский язык проникал в Великороссию через Киев
и вообще через Малороссию, а малорусское духовенство и ученые
в этом случае навязывали церковнославянскому свое собственное
произношение, то есть они начали произносить букву г как y(h).
Произношение же, санкционированное Киевской духовной
академией и тогдашним центром православия, стало считаться
образцовым и обязательным для всей России как для Малороссии, так
и для Великороссии. Поэтому русское православное духовенство
привыкло при чтении произносить у; это произношение
удерживается в словах, заимствованных из церковнославянского языка
в русский и ощущаемых в качестве таловых.
Разумеется, об этой альтернации g\\y можно говорить только
применительно к произношению тех великороссов, у которых
в родном языке имеется g. Там же, где произносится
исключительно y(h), например в белорусском и во многих других частях
великорусской языковой области, нет и следа этой альтернации.
б) б || ё в тех случаях, когда на почве великорусского языка
должно *было развиться о и когда только благодаря влиянию
письма и желанию произносить отдельные буквы соответственно
их алфавитному назваиию, в словах, заимствованных из
церковнославянского, произносится ё, что дало повод к возникновению
альтернации б \\ ё [6 — чисто русского, ё — церковнославянского
происхождения]. Например:
в корневых морфемах: и'ёб-о \ нёб-о, о-дёж-а | о~дёжд-а,
мёртвый | с-мёрт-ный, мёрз-нутъ \ мёрз-кий, на-пёрст-ок \ перст. . . ;
в суффиксах: -б?- || ~ёг- [граб ёж, пад-ёж | мят-ёж, пад-ёж. . .|;
ov-a | -?г;-а[собств. имя Корол-ёва \ корол-ева], -бпп- \ -епп- [почт-
ённ-ый, соверш-ёин-ый, освящ-еии-ый, елюбл-ённ-ый. . . | почт-
ённ-ый, соверги-еин-ый, преосвящ-енн-ый, незабв-енн-ый. . . ,|г
-б || -e? -e[-tfj6 || -tfijernj6renjo \ -nfe, -erije: житье-бытьё \ жи-тиё,
316
бы-тиё, вра-ньё, жра-нъё, лга-ньё \ \ писа-ние, посла-ние,
заклание, введ-енъё (диалект.) | введ-ёние, явл-ёние, вознес-ёние, воз-
¦двйж-ение. ,.].
В этом последнем случае, -б (|-е, -e[-t/jo |j -t/ije, -njo, -eiijo |
j -nje, -enje], -о появилось на русской почве не вследствие
фонетического процесса, а лишь путем морфологической
ассимиляции («аналогии») с другими существительными этого типа. Но
во всех других случаях русское о развилось из краткого ё,
соответствующего общеславянскому ё или i перед «твердыми» или
непалатальными согласными.
в) с || sc, z || Ы:
в корнях: свеч-d \ о-свещ-ать, ворбч-атъ | вращ-атъ, рож-атъ
\ рожд-ать, хож-у \ хожд-ёние, чуж-бй \ чужд-ый. . .
в суффиксах: -ис-, -ас- | -use-, -asc-: дрем-уч-ий, плов-уч-ий,
пах-уч-ий, кип-уч-ий \ дрёмл-ющ-ий, плыв-ущ-ий, кип-ящ-ий. . . ,
гор-юч-ий, кол-юч-ий, вон-юч-ий \ кбл-ющ-ий, воня-ющ-ий, . . . ,
гор-яч-ий, вис-яч-ий, сто-яч-ий | гор-ящ-ий, вис-ящ-ий, сто-Ящ-
ий. -
г) -ого- || -га-, -oio-1) la-y ere- || -re-, -olo-(-ele-) || -le-t ro- || га-:
ворот- \\ врат-, город- || град-, норов- \\ нрав-, сторон- \\ стран-,
порох- || прах-. . . , голов- || глав-, молод- \\ млад-, волок- \\ влак-.
солод- || слад-.. . , берем- \\ брем-, берег- || брег-, веред- \\ вред-,
серед- || сред-, перед- || пред,к пере- || пре-, черед- || чред-. . . , волок- \\
\\ влек-, молок-1| млек-, полон- || плен-. . . , раб-1| роб-, рое- || рае-,
роз- || раз-, рост- \\ раст. . .
д) 0 || о в с-бор | со-ббр, в голове || в главе, во главе. . .
Смешанные альтернации могли образоваться благодаря
мыслительному процессу, напоминающему математическое
заключение: «две величины, равные третьей, равны между собой» или
«две величины, подобные третьей, подобны между собой)).
Сопоставим, например, возникшую на почве самого
великорусского языка альтернацию ti \\ с[ varot'i- (вороти-) || vy-rac-u
{вороч-у). ..] и альтернацию церковнославянского
происхождения, ti | ?с[syvrat'i- (соврати-) || sy-vrasc-u (совращу). . .]. В обеих
-этих альтернациях имеется общий член, ti, с которым в
альтернации, возникшей на почве родного языка, альтернируете, а в
иноязычной— sc. Следуя приведенному выше математическому
заключению, можно сказать: две психофонетические
величины (то есть две фонемы или две группы
-фонем), альтернирующие с третьей,
альтернируют между собой. В данном случае мы получаем
двуязычную альтернацию с || sc; эта альтернация действительно
находит в великорусском широкое применение.
Из сказанного видно, что с точки зрения истории
межплеменных связей, палеофонетические альтернации, будь то просто
традиционные, будь то коррелятивные, т. е. психически подвижные,
.могут быть двух видов:
317
1) некоторые из альтернаций объясняются развитием данного
языка, независимо от иноязычных влияний. Такие альтернации
возникли на почве родного языка благодаря деятельности
соответствующего языкового сообщества;
2) другие альтернации возникли вследствие влияния иного
языкового сообщества, т. е. вследствие заимствования из другого
близкородственного языка целой категории слов, которые
содержат фонемы, входящие в другую альтернацию.
Здесь возможны два пути: а) либо устное общение, б) либо
влияние чужой письменности.
Альтернации, возникшие под влиянием другого языка, могут
быть двух видов: 1) либо заимствована вся альтернация целиком,
то есть обе ее стороны (оба члена), 2) либо заимствована только
одна сторона, другая же принадлежит данному языку.
В языковом сообществе, едином относительно альтернаций,
все свойственные ему альтернации возникли вследствие
первоначального антропофонического импульса в недрах самого этого
языка. Иначе обстоит дело со смешанным языковым сообществом.
Здесь, что касается первоначального антропофонического
импульса, альтернации делятся на: 1) одноязычные, 2) двуязычные.
Одноязычные альтернации (обе их стороны, оба члена) возникают
а) либо в самом данном языке, б) либо в другом языке, из которого-
они были заимствованы. Иначе говоря, могут быть следующие
альтернации:
1) одноязычные, возникшие на почве родного языка, или
внутриязыковые,
2) одноязычные, возникшие в другом языке, или иноязычные,
3) двуязычные, или внугрпязьшово-иноязычные.
Только в отношении первых может быть задан вопрос,
действует ли еще их первоначальная антропофоническая причина в
данном состоянии языка, или она действовала только в прошлом.
Там же, где мы имеем дело с ипоязычностью, подобный вопрос
полностью исключается.
Как палеофонетические природные альтернации данного языка,
так и иноязычные альтернации могут:
1) либо иметь чисто традиционную причинность,
2) либо использоваться одновременно в психических, будь то
морфологических или семасиологических, целях.
ХАРАКТЕРНЫЕ ПРИЗНАКИ
ИНОЯЗЫЧНЫХ АЛЬТЕРНАЦИИ
Три первых характерных признака — те же, что у
традиционных альтернаций и корреляций. Кроме того, — еще 4-й и 5-й
признаки:
4. Первоначальные антропофонические причины перехода
некогда единой фонемы в состояние зарождающейся (эмбриональной)
31
а затем и явной неофонетической альтернации, или дивергенции,
так же как и антропофонические причины дальнейшего
преобразования дивергенции в традиционную альтернацию, следует искать
не в данном языковом сообществе, а либо целиком в одном из
родственных языковых сообществ (именно, в том языковом
сообществе, у которого заимствована эта альтернация), либо
наполовину в данном заимствующем языковом сообществе, а наполовину
в том, у которого был заимствован один из членов альтернации.
Так, например, русские альтернации di \\ id, ti || st возникли
не в самой области русского языка, а на Балканском
полуострове, у населявших его славян; один из членов русских
альтернаций z || zd, с \\ ёс коренится в прошлом самого русского
языка, а другой член — и прошлом славян Балканского
полуострова, так как именно в этой языковой области образовался
церковнославянский язык.
5. Заимствованные (полностью или хотя бы только
наполовину) альтернации не могут объясняться антропофоническими
причинами. Что же касается нсофонетической стороны
заимствованных альтернаций, то фонемы, образующие их, подчиняются
требованиям заимствующего языка соответствующей эпохи.
«Звуковые законы» данной эпохи одинаково обязательны как для
фонем и альтернаций, возникших на почве родного языка, так
и для натурализованных или заимствованных фонем и альтернаций.
Четвертый характерный признак традиционных альтернаций
свойствен только тем заимствованным альтернациям, которые
остались в сфере чисто традиционных альтернаций, не будучи
использованы в психических целях. Если же такое использование
имело место, то и заимствованным альтернациям свойственны
признаки 4, 5, 6, 7, 8, 9 pi 10-й, характерные для корреляций или
для психофонетических альтернаций.
Глава VII
ЗАРОЖДАЮЩИЕСЯ (ЭМБРИОНАЛЬНЫЕ)
АЛЬТЕРНАЦИИ
Как в природе вообще, так и в языке мы должны отличать
явления макроскопические, то есть видимые сразу, без особого
труда, от микроскопических, то есть видимых только при особом
напряжении внимания.
Это различие «макроскопии» и «микроскопии» в одинаковой
степени относится как к самим исследуемым величинам, так и
к различиям между ними. В первом случае сами величины,
например, определенные тела, определенные впечатления,
определенные представления, могут быть либо видимыми сразу,
макроскопическими, либо они становятся доступными для наблюдения
:U9
только после применения некоторых увеличительных средств.
Во втором случае различие между обеими сравниваемыми
величинами может быть либо ясным и очевидным с первого взгляда,
либо внешне исчезающим, бесконечно малым и заметным только
после применения увеличительных инструментов или по крайней
мере после соответствующей концентрации и-напряжения внимания.
По этой причине мы должны наряду с ясными и легко
определяемыми альтернациями принять также
альтернации с минимальными различиями,
зарождающиеся альтернации.
Само собой разумеется, что при этом должна идти речь не об
удовлетворении простого любопытства или о бесцельном
упражнении способности к различению, а об установлении самых начал
действия антропофонической причинности. Именно на этих
стадиях мы видим начало влияния различных фонетических условий,
вызывающих зарождение различий, и эти различия, постепенно
возрастая, приводят наконец к расщеплению того, что некогда
было единым, на две или более величины, четко различающиеся
между собой.
Опираясь на исследование других языковых состояний,
содержащих уже готовые результаты влияния различных антропо-
^юнических условий, необходимо обратить внимание на подобные
условия в исследуемом состоянии данного языка, если даже на
первый взгляд никаких заметных различий эти условия не
вызывают.
Даже в том случае, если бы такое рассуждение и констатация
(установление) зарождающихся альтернаций и не принесли
никаких других полезных результатов, то их все же нельзя было бы
недооценивать уже по той причине, что они указывают на
возможность изменений и побуждают к
микроскопически-лингвистическим, чисто объективным исследованиям, где мы уже не доверяем
субъективным впечатлениям, производимым данными явлениями
на наши невооруженные органы чувств, а прибегаем к помощи
психически, акустически и оптически объективных аппаратов.
Здесь можно совершенно независимо от этимологического
родства морфем, содержащих соответствующие фонемы, изучать
факторы антропофонических изменений и определять зародыши
дивергенции фонем. При этом речь должна идти только
лишь о том, как дивергирующие фонемы произносятся в
фонетических словах или просто б каких-либо фонетических сочетаниях
данного языка, независимо от значения этих сочетаний. Так,
например, зарождающаяся дивергенция фонемы к в сочетаниях
ка | ке | Ы | ко \ ки \ 1щ \ к§ \ кг (kraj) | М (Ыайс) | Ы (кЦс) | Ы
(krzywy) | ks (к sobie) | km (kmin) | kn (kiiia?) | kt (kto) | kp
(kpic). . . совершенно независима от значения морфем и слов,
содержащих эти сочетания. Зарождающаяся дивергенция
фонемы а в сочетаниях ка \ ta | pa (эта дивергенция основывается
320
на том, что от особенностей произношения предшествующей
согласной фонемы зависит различие в произнесении начала
гласного а) также никак не связана со значением.
Сюда относится и зарождающееся различие фонем, кажущихся
идентичными, в зависимости от того, находятся ли эти фонемы
в начале, в конце или в середине слова [х- || -х || -х-]; в
зависимости от того, сопровождаются ли они более сильной
экспирацией (акцентом) или не сопровождаются; в зависимости от того,
находятся ли они в аутофтонгическом или симфтонгическом
положении {а | [а]и, i \ \a]i..., то есть и || и, i \\ i...} и др.
Если дело касается рассмотрения подобных дивергенций с точки
зрения альтернации, то мы должны сопоставлять только
родственные морфемы. В dn-o |( den-ko фонема d внешне идентична. Между
тем она произносится по-разному в каждом из этих слов. Правда,
главный артикуляционный момент, момент паузы, момент
смыкания органов, локализующих эту фонему в полости рта в том и
другом слове одинаков; но переход к следующей фонеме различен,
и вследствие этого произношение внешне идентичной фонемы
d в dno и denko в каждом из этих случаев связано не только с
различным акустическим эффектом, но также и с разными группами
физиологических работ.
В польских словах rod | rod-u, mroz | mroz-u, mqz \ m^i-a
мы имеем, наряду с ясными, четкими, определимыми
традиционными или палеофонетмческилш альтернациями а F) J| о, q || ? и
ясными, четкими, определимыми неофонетическими
альтернациями или дивергенциями -?(-d)||-d-, -s(-z) \\ -z-y -s(-?)||-z-, еще
следующие зарождающиеся неофонетические альтернации:
а) г [ud] || г [odu], [m]г [6z] \\ [mr [ozu], б) т[цг] || т[qza], в) [го] t \\
|ro]d[u], [mro]s || [mro]z[u|, [тц] s \\ [пк^Ща]. ..
{Эта последняя группа зарождающихся альтернаций, -t \\ -d-',
-s || -z-, -s || -z-, нуждается в более подробном объяснении. Ее
формулирование не касается ни различия в деятельности
голосовых связок, ни различия между ослаблением
индивидуальности в -?, -s, -s и сохранением этой индивидуальности в -d-, -2-,
-z-,—то и другое относится к категории явных дивергенций,—
а учитывает только возможное влияние предшествующих гласных,
с одной стороны и (б), q, с другой стороны о, ?, на природу
соответствующих согласных.}
Подобно этому в польских kos | kosa мы имеем две
зарождающихся альтернации: -o[s] ||-o|sa], [-o]s || [-o]s [a].
Сопоставление польского ten | tem | te | temu ) lego | temi |
teraz дает нам повод констатировать зарождающиеся
альтернации: е || e[ten | tem | te, tego, temu, temi, teraz], e || e[ten | tem],
e || efte | tego, temu, temi, teraz|, e||e[tego, teraz | temu, temi],
e|je[teraz | tego, temu, temi], e||e|temi | temu, tego, teraz].
Польск. t || t...: ten | ta | to | tych | Ц | t^,
n || n.. .: ten I ten ojciec j ten s^d | ten pies | ten kraj. . .,
21 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., том I 321
о || о. . .: toii | toni, tonia,, tonie,
n || ri: toil | toni.. .,
ri || ri : toni | toniq | tonia,,
m
o!
: morze | morski | morz,
о : morze I morski,
r || r : morbki | тогька,
z (rz) || z (rz): morze | morza.
Для того чтобы констатировать зарождающиеся альтернации,
мы можем сопоставить, "например, еще следующие польские
слова:
stop | stopa | stopy | stopa, | stopie | stopamj, ..,
skat | skaika | skala | skale | bkal | skali | skalisty.. .,
kraj | kraju | krajem | ten kraj. . .,
zmywa | zbywa [ zdaje. . .,
zmyc | zmyj | zmywa | zmyje | zmywa с | zmywanie | wymyc.. .,
znac | poznac | znamy | znacie | znam | znaj | znaj^ | znany |
znak | znaku | znacz | znaczyc | znakiem \ znamiq | znamienia. . .,
wieniec | wienca | wienczy | wienc^ | uwiencz | wianek) wieiicz^ |
wiencem. . .,
.4wieca | swiat | swiatio | Swiatelko | swiecic | swiatu | swiec j
swieczka...
В великорусских god а (года) gad а (года) мы имеем
зарождающиеся альтернации g \\ g и d || d, так как эти согласные
бывают связаны то с акцентированным (цитированным), то с не
акцентированным (неиктированным) гласным того же слова.
Одним словом, это касается огромного числа
фонетических фактов, так как можно смело сказать, что, пожалуй, ни в
одном языке нет ни одной группы этимологически родственных слов,
в которой нельзя было бы обнаружить целого ряда зарождающихся
альтернаций подобного рода, то есть нет, пожалуй, ни в одном
языке ни одной фонемы, которая всегда находилась бы в одних
и тех же антропофонических условиях.
Эти зарождающиеся альтернации мы считаем альтернациями
с незаметными различиями образующих их фонем. Эти различия
мы обычно рассматриваем также как бесконечно малые, так что
можем обозначить их знаком 0:
d(x'—x')=Q
[где d обозначает различие, а я', х" — любую фонему в различных
антропофонических условиях, позволяющих предположить
постепенное расщепление этой фонемы на две или более).
Но уже сам факт, что фонема входит в состав
слов, которые обнаруживают то антропо-
фонические различия, различия фонетической связи
или фонетического строения (например, различие в отношении
к акцентуации слов), то психические различия
(семасиологические или морфологические), создает разницу между
322
внешне одинаковыми фонемами, которая
со временем может стать заметной.
Так, например, антропофоническое различие а\\а в польских
словах matka||macierz [где одно а находится в закрытом слоге
и перед непалатальным согласным, а другое а — в открытом слоге
и перед палатальным согласным) со временем может привести
к преобразованию (перерождению) этого а по двум разным
направлениям, например к превращению а в macierz в гласный из
категории е.
В предвидении, подобной возможности можно предположить
также будущую альтернацию т\\т в matkalimacierz, так как
т перед а находится в других антропофонических условиях,
чем т перед тем е, которое предполагается в качестве
исторического продолжения гласного а в macierz.
Подобным образом различие антропофонических условий длят
гласного а в matkallmateczka [одно в закрытом, другое в открытом
слоге] может дать со временем повод к расщеплению этого а на
две явно различные фонемы.
С другой стороны, не следует забывать, что также и вследствие»
действия психических факторов каждая
фонема, входящая в состав морфемы mat- в слове matka,
может подвергаться другим изменениям по сравнению с
идентичной ей фонемой той же морфемы в слове mateczka. Слово та-
teczka (мамочка) — уменьшительное, ласкательное слово; слово же
matka (мать) — не уменьшительное, не ласкательное (не гипо-
хористическое). Таким образом, ясно, что для морфемы mat- и
ее фонем т. . . а . . t существуют одни условия в одном слове и
иные в другом.
Но возможные изменения фонем, возникающие вследствие этих
психических " различий, не могут считаться антропофонически-
ми с точки зрения их причинности и, следовательно, не могут
быть подведены под понятие альтернации зарождающейся или
явной.
Тем не менее остается фактом, что каждая фонема (звук)
подвергается разнообразным влияниям в зависимости от того,
рассматривается ли она как простой звук или как фонетическая
составная часть морфологической единицы. Подобным образом
каждый человек подвергается одним влияниям как психический
индивид, другим же — как член семьи, общества, государства
и так далее. Каждое тело также подвергается влиянию, с одной
стороны, физических, а с другой стороны, химических условий
и так далее.
В зарождающихся альтернациях можно принять две ступени
различий, зависящих в каждом случае от сое^
динений фонемы:
1) действительно зарождающиеся или
скорее только возможные альтернации с различием между фонемами,
21* 323
равным нулю @). Так, например, s\\s в польских kos||kosa
представляет разницу 0, по крайней мере для слуха и для восприятия,
не вооруженного оптическими и акустическими аппаратами.
2) альтернации, которые можно уже заметить и
определить. Различие фонем мы можем здесь обозначить а^-0, то
есть рассматривать его как определимое, но очень малое различие
с пределом 0.
Несмотря на это, мы уже определенно вступаем здесь в область
дивергентов.
Во всяком случае, к категории зарождающихся альтернаций
могут быть причислены только альтернации с фонемными
различиями, которые исчезают для минимального, неосознанного
восприятия и могут быть открыты только с помощью напряжения
сознательного внимания.
В цепи исторического развития эти альтернации образуют
посредствующее звено между зарождающимися альтернациями par
excellence и неофонетическими альтернациями или дивергенциями,
определяемыми уже минимальным восприятием.
Доказательством действия минимального восприятия служат
«аналогические» образования вроде польского z wusa вместо
z wozu (с воза), возникшее под влиянием форм вроде wus(woz)
(воз) не только в языке детей, но и в языке взрослых.
Глава VIII
ВЗАИМНАЯ ГЕНЕТИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ
РАЗНЫХ КЛАССОВ АЛЬТЕРНАЦИЙ.
Постепенный переход одного класса в другой
Возьмем, например, пару этимологически близких польских
слов: plot-q | pleci-e (ныне произносится plot-e | ple6-e (я плету |
он плетет). Фонемы, входящие в состав этих слов, группируются
й следующие альтернации:
11°] II 11е1« • • зарождающаяся альтернация,
[t\ e \\ [с]е. . . неофонетическая альтернация, или дивергенция,
о |( е. . . палеофонетическая, или традиционная, альтернация,
11| с. . . психофонетическая альтернация, или корреляция.
Современное альтернационное состояние этих слов развилось
из других предшествующих состояний, когда фонемы, входящие
в их состав, группировались в другие альтернации. Основываясь
на историко-сравнительных исследованиях, мы имеем право
принять приблизительно такую последовательность альтернационных
состояний от ариоевропейского периода до наших дней:
1) *plel-o | *plet-e.
324
Этому состоянию были присущи только зарождающиеся
альтернации^ t|o|||b|el, e[to] || е [te|, где t и е эмбрионально
расщепились совершенно таким же образом, как и во всех других
антропофонических сочетаниях eto | ete, вне всякой
этимологической связи.
2) *pleto-o- | *pleti-e-
с неофонетической альтернацией, или дивергенцией, t0 \\ t{ и
с зарождающейся альтернацией e[Jj||e[?j.
3) *pleoto-o- | *pleitt~e-
c двумя дивергенциями, t01| tiy e01| e{ или же: *pleot~ | *pleit/-
c традиционной альтернацией t \\ if и дивергенцией е0 \\ e^
В этот период происходит вообще постепенное накопление
действий антропофонических тенденций.
Это в то же время — период индивидуальных колебаний,
осцилляции, когда один индивид в соответствии со старым обычаем
может еще сохранить альтернацию plet- | plet'-, другой же
может повиноваться сильным антропофоническим тенденциям й
представлять в своем индивидуальном языке новую
альтернацию plot- | plet'-. Более того, от одного и того же индивида мы
можем услышать один раз plet-, другой раз plet'-, то есть один
раз мы можем констатировать альтернацию plet- | plet'-,
другой же раз plot- | plet'-. Важную роль при этом играет язык
детей данного языкового общества.
4. Уже установившееся *plot- || *plet'~ (I± plot- || ple<5-) с па-
леофонетическими или традиционными альтернациями t \\ tl
о\\еу с зарождающейся (эмбриональной) альтернацией
Но]
)
Де].
5. Состояние коллизии между ощущением единства морфемы
и впечатлением от ее внешнего вида. Вследствие этого
появляется тенденция к устранению внешних различий, к унифор-
мизации фонетического вида морфем, в которых ощущается
психическое единство, или имеет место использование
фонетических различий в психических целях, то есть наступает такое
состояние, когда фонетическое расщепление ассоциируется с
психическим расщеплением.
В нашем случае фонетическая альтернация 11| 6
ассоциируется с альтернацией определенных глагольных форм: plot-q.
plot-ц | pleci-e, pleci-esz, pleci-emy, pleci-ecie; с этой
психической ассоциацией глагольных форм частично ассоциируется
также другая фонетическая альтернация, о || е, хотя ее
психический характер значительно слабее, так что очень часто
можно заметить тенденцию к выравниванию форм, то есть
употребление форм plete, pleto вместо plote (р1оЦ), ploto
(Р'оЦ).
Рассмотрим историю отдельных альтернаций в морфемах
plot- ] plec-.
Возьмем альтернацию 11| 6,
325
В первой стадии она была эмбриональной (зарождающейся),
?[о]||?[е|; во второй стадии стала дивергенцией, ?[о]||?г[е];
в третьей стадии совершается переход из состояния дивергенции
в состояние палеофонетическои альтернации, t || tt — t \\ t' \t{
означает t с палатальностью, зависящей от соседства с
последующей палатальной фонемой; f же означает ту же самую
фонему ty но с независимой, индивидуально присущей ей
палатальностью]. В четвертой стадии палатальность увеличивается,
так что наступает расщепление первоначальной фонемы на две,
^ || У, и f со временем превращается в с. В пятой стадии
традиционная альтернация t \\ t1 (Zi t || с) становится корреляцией,
и этот характер присущ ей до настоящего времени.
Возьмем снова альтернацию о || е.
В первой стадии она была самое большее эмбриональной и
оставалась таковой также во второй стадии. В третьей стадии
эта альтернация переходит из эмбриональпого состояния в
состояние дивергенции, то есть е e[tj || e[ti^>Oltl || e|t'|. В четвертой
стадии эта дивергенция становится палеофонетическои или
традиционной альтернацией. Наконец, либо в четвертой, либо в пятой
•стадии эта альтернация о \\ е становится до некоторой степени
лсихофонетической альтернацией, или корреляцией; в
настоящее же время она уже, кажется, вышла из этого состояния и опять
<стала традиционной альтернацией, которая постепенно устраняется
в результате тенденции к выравниванию фонетического вида
морфем, ощущаемых как идентичные или по крайней мере как
этимологически очень близко родственные.
Что касается эмбриональной альтернации ?[o]||Z[e], то она
стала таковой, по-видимому, уже в третьей или самое позднее
в четвертой стадии, но до сих пор не утратила своего
эмбрионального состояния.
Это постепенное развитие можно было бы показать также на
других примерах. Опираясь на выводы из исследования ряда
альтернаций в их историческом развитии, мы можем обобщить
наши наблюдения в двух направлениях:
а) сначала мы даем общий обзор генетического развития
альтернаций (в истории племенного языка);
б) затем мы более подробно рассматриваем, как подобный
процесс происходит в отдельных звеньях языкового сообщества,
то есть рассматриваем с точки зрения альтернаций
индивидуальный язык, и прежде всего — язык детей.
326
J. ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ
РАЗЛИЧНЫХ АЛЬТЕРНАЦИОННЫХ СОСТОЯНИЙ
В ПЛЕМЕННОМ ЯЗЫКЕ
(в языке целого языкового сообщества)
Все альтернации обязаны своим происхождением расщеплению
единства на множество вследствие особых обстоятельств и общих
причин.
Первоначальную причину каждой альтернации
(первоначальный повод для каждой альтернации) всегда следует искать в
различных антропофонических условиях, свойственных разным
соединениям первоначально единой фонемы.
Вследствие антропофонических различий, которые свойственны
фонеме, переходящей в состояние эмбриональной (зарождающейся)
альтернации, в развивающихся из этой фонемы альтернантных
эмбрионах возникают минимальные различия, минимальные как
по их собственной объективно рассматриваемой величине, так и
по силе впечатлений, производимых ими на членов данного
языкового сообщества, а, как известно, от силы впечатления зависит
также большая или меньшая сила запоминаемого образа.
Позднее, в исторической последовательности, это минимальное
перестает быть минимальным; минимальные различия растут,
усиливаются, становятся заметными с первого взгляда.
Усиление и возрастание различия происходит сначала под
влиянием тех же условий, которые дали первый импульс к
появлению минимальных различий, но это только до
определенного времени; затем, позднее, фонемы, однажды аффицированные,
однажды получившие чуждое им ранее свойство, начинают сами
по себе спонтанно изменяться в определенном направлении.
Таким образом, спонтанные изменения позднее занимают место
первоначальных комбинационных, и зависимая неофонетическая
альтернация, или дивергенция, становится антропофонически
независимой, палеофонетической, традиционной альтернацией.
Но наряду с этой возможностью развития, наряду с
возможностью, которая состоит в том, что эмбриональные, минимальные
различия, возникшие под влиянием разных условий окружения,
увеличиваются и становятся, наконец, индивидуальными,
существует также другая возможность, возможность исчезновения
минимальных различий, и именно одновременно с прекращением
действия условий, вызывающих эти различия.
Итак, для устранения неофонетических альтернаций, будь то
эмбриональных, будь то уже явно дивергентных, вполне
достаточно прекращения причинной связи между различиями
антропофонических разветвлений (модификаций) данной фонемы и
разными условиями, вызывающими эти различия. В дальнейшем,
однако, устранение неофонетической альтернации может
совершаться двояким способом:
327
1) либо антропофонические различия альтернирующих между
собой модификаций данной прафонемы совершенно не зависят
от антропофонического влияния соответствующих условий, но
в себе самих они не содержат ничего индивидуального и не
закрепляются в памяти путем традиции (передачи) и языкового
общения в целом;
2) либо наряду с зависимостью от условий антропофонического
окружения развилась до некоторой степени также индивидуальная
независимость приобретенных таким способом свойств и ео ipso
передача этих свойств путем традиции и языкового общения
в целом. Данная фонема подверглась столь сильной антропофони-
ческой аффекции, что свойства, возникшие этим способом,
предлагаются нашему восприятию как нечто совершенно независимое
и самостоятельное.
В первом случае вместе с прекращением зависимости, с
прекращением функциональной связи исчезают также антропофонические
различия вариаций (модификаций, разветвлений) данной
фонемы, и эти эмбриональные вариации возвращаются к
абсолютному единству. С устранением причин исчезают также их
следствия.
Во втором же случае прекращение зависимости от антропофо-
нических условий еще не устраняет свойств, приобретенных путем
антропофонической аккомодации; напротив, вследствие уже
укрепившейся индивидуальности этих приобретенных свойств, они,
перестав быть функционально зависимыми, становятся
исключительно индивидуальными, так что, с одной стороны, они объективно
растут и усиливаются, с другой же стороны, производят все более
сильное впечатление и все более закрепляются в памяти. Таким
образом, эти свойства фонем, некогда развитые путем
антропофонической аккомодации и приобретенные, становятся индивидуальными
независимыми свойствами определенной фонетической части
данных морфем в данных словах.
Это бессознательное запоминание индивидуальных свойств,
поскольку оно имеет место в этимологически родственных
морфемах, становится переходным звеном от категории дивергентов
к категории традиционных альтернантов.
Итак, мы вступаем в область традиционных альтернаций,
которые удерживаются путем языкового общения отдельных
членов соответствующего языкового сообщества. Однако, хотя
традиция является силой, поддерживающей альтернационные
различия, переданные прежними поколениями, она все же
недостаточна для обоснования причинности этих различий с точки зрения
индивидуальных потребностей. И именно на этой почве у
отдельных индивидов, а позднее даже у всех индивидов, принадлежащих
к данному языковому сообществу, развивается ощущение
недостатка raison d'etre, а такое ощущение по самой природе вещей
должно вступать в коллизию с традицией.
328
Несмотря на это, две причины поддерживают различие
альтернирующих фонем, лишенное своего индивидуального raison d'etre:
1) психическая причина, состоящая в том, что различия, не
оправданные индивидуально, запечатлеваются в памяти не как
тип, а именно индивидуально. Это имеет место в очень часто упот-
требляемых, par excellence повседневных словах. Таковы,
например, глаголы вроде быть, есть, знать, давать.. .,
существительные отец, мать..., глаза, уши, руки, ноги. . ., местоимения
я, мне. . ., ты, тебе. ..;
2) социологическая причина: сохранение различий, не
оправданных индивидуально, облегчает взаимное понимание как между
современниками, так и между предшествующими и последующими
поколениями. Традиция выступает здесь как консервативный
фактор, поддерживающий данное языковое сообщество в языковом
единстве.
Но если индивидуальная потребность устранять различия,
не оправданные ни антропофонически, ни психически, то есть
устранять альтернации, которые не являются ни дивергенцией,
ни корреляцией, одерживает верх над простой традицией, то
происходит устранение излишних традиционных различий, и это
устранение может происходить различным образом:
1) Ощущение этимологической связи морфем, содержащих
альтернирующие фонемы, дает повод к фонетической ассимиляции
этих морфем, то есть к униформизации (выравниванию) их
фонетического вида. Но это происходит таким образом, что одна и-з
модификаций данной морфемы, содержащая одну из
альтернирующих фонем, становится господствующей и распространяется
также на те случаи, где имеется другая модификация этой морфемы,
с другой альтернирующей фонемой. Так, например, польск.
po-syl-ac | po-seil^po-seJ-ac ( po-sel (посылать | посланник),
{od-dych-ac | od-dechllod-dech-ac (диалектпое) | od-dech
(дышать | дыхание)},
giech-пцс | giuch-yzighich-пцс | gluch-y (глохнуть | глухой),
dzw^k | dzwiqcz-ecZt dzwi^k | dzwi^czec (звонок | звонить). . .;
в русском наоборот:
звук | звячатЫ^звук \ звучать. . .
Затем можно привести еще частичное выравнивание в
польском:
и-Ы6г
u-bior-u
z-bior
z-bior-u
u-bier-ac
z-bier-ac
u-bor
u-bor-u
z-bor
z-bor-u
u-bier-ac
z-bier-ac
Ср. с этим z-Ьбг, па-bor, wy-bor. ., -bor-u. . .
2) Теряется ощущение этимологической связи слов, в которых
встречаются морфемы, содержащие альтернирующие фонемы, и
?29
это ведет за собой лексическую дифференциацию, так что пара
ранее этимологически родственных слов становится парой
различных, этимологически совершенно чуждых слов, то есть слов,
не ощущаемых говорящими индивидами в их этимологической
-связи; тем самым обогащается словарный запас данного языка.
Таковы, например
польск. cz^s-c > < ka,sa-c, kqs, русск. час-тъ^х^кус-атъ,
польск. po-cza,-tek, -czyn-ac, -czn-^ Xkoni-ec; русск.
па-ча-ло > кон-ёц,
польск. po-koj> <^spo-czy-wac. . .,
» bod-§ ]> < bad-am. ..,
» wierci-ec ^> <^ wart-ki ^> <^ wars-twa ^> <C wrzeci-ono^>
<^ wrot-a ^> <^ po-wrot, po-wrot-u.. .,
польск. wodz-ic ^> <^ wad-a. . .,
польск. po-czet > <^ czes-c ^> <^ czy t-ac ^> <^ za-c-ny. . .,
польск. cia,g-na,c ^> <^ t^g-i > <; ws-t^ ъ- ka...
Даже jes- (jes-t. . .) X^s- (s-ц).. ., chodz-ic ^> <^szed4, sz-la.. .
в настоящее время являются двумя разными в фонетическом
отношении корнями, связь между которыми поддерживается
только семасиологической ассоциацией.
Осложнение альтернационных отношений данной морфемы
способствует ее смешению с другими морфемами, ее аттракции
другой этимологической группой морфем. Сюда относится,
например, польск od-poczn-<3 | od- po-cza^c | od-po-czyn-ek. . .,
происшедшее из ori-po-czy-nq I od-po-czy-гц-с | od-po-czy-n-ek. . . и
аттрагированное (притянутое), по крайней мере фонетико-мор-
фологически, типом отношений za-cziv€>, po-czn-c^ |-cz^-c | -czyn-ac j
| za czyn-, roz-czyn-. . .; rzn-gc | rzn-^ | -rzyn-ac . . .;
происшедшее из fz-пцс (rzz-n^c) | fz-щ | rzez-ac (±zrzaz-ac) и
аттрагированное типом: зЦ-с :z> zn-цс | zn-^ | zyn-ac.
3) Наконец, третьим средством устранения альтернационных
различий, утративших свое индивидуальное raison d'etre, является
использование этого различия в психических целях, то есть для
соединения (ассоциации) фонетических оттенков (нюансов) с
морфологическими, соответственно семасиологическими. Таким путем
возникают психофонетические альтернации,
или корреляции, к которым каждый индивид,
принадлежащий к данному языковому сообществу, должен приходить
самостоятельно, путем своей собственной психической работы,
путем кумулирования и обобщения отдельных ассоциаций.
Независимо от субъективного ощущения в языке могут
существовать типы форм, переданных по традиции и различаемых
семасиологически постоянным и одинаковым способом; например,
в польском nog-a, rqk-a | noz-ka, ra,cz-ka. . .; pi-c, gai-c | poj-ic,
gnoj-ic. . .; tok-, bok- | tocz-yc, bocz-yc si(^. . .; po-mog-e,, chodz-e,,
mocz-e,, robi-^ | po-mag-am,' chadz-am, macz-am, rabi-am. ..;
330
gniot-^, miot-3 ] gniat-am, miat-ara. . .; sl-ac, tk-ac | syl-ac, tyk-
a6.. .; u-br-ac, wy-pr-ac | u-bier-ac, wy-pier-ac. . .; u-mrz-ec; wy-
prz-ec, wy-trz-ec | u-mier-ac, wy-pier-ac, wy-cier-ac. ..
Итак, если в душе говорящего индивида образовалась прочная
связь, прочная ассоциация между отношением фонетической
структуры подобных слов и отношением их смысловых оттенков, то
традиционная альтернация ео ipso превращается в корреляцию,
и данный индивид обогащает тем самым запас своих
психофонетических средств, служащих для выражения морфологических и
семасиологических оттенков.
Но несмотря на все эти * постоянно повторяющиеся усилия
устранить нерациональные, то есть ни антропофонически, ни
психически не оправданные фонетические различия, в языке может
оставаться значительный и количественно сильный осадок именно
таких различий, которые передаются только по традиции, не
нарушая смысловой связи между отдельными разновидностями, то
есть осадок таких различий, которые образуют основу палеофоне-
тических, или традиционных, альтернаций. Здесь достаточно
указать на польское sen | snu, dzien | diri-a, wiedzi-e | wiod-^ | wiod-J |
wies-c | wy-wod-u j wy-wod | wodz-^ | wodz-i | wodz | wodz. . ., s-
mier-c | mar-twy | -mor-u -mor ] u-mier-a. . ., br-ac | -bier-ac
bierz-e | wy-bor-u | wy-bor | wy-borz-e. . ., wrzeci ono | po-wrot-u
po-wrot | wroc-^ | wroc-i | wrac-a | wierc-i | wart-ki.. .
Этот осадок, с одной стороны, постоянно уменьшается вследствие
указанных выше изменений по трем направлениям, а с другой
стороны, постоянно растет путем перехода в категорию
традиционных альтернаций не только бывших дивергенций, но и бывших
корреляций.
Стремление устранять различия, не оправданные
индивидуальной причинностью, распространяется на обе группы
традиционных альтернаций, то есть как на группу альтернаций диверген-
ционного происхождения, так и на группу альтернаций
коррелятивного происхождения. Однако, если альтернации, подлежащие
устранению, принадлежат ко второй группе, то есть если они
утратили свойственную им ранее психофонетическую связь и являются,
следовательно, альтернациями с угасшей психической
причинностью, то речь может идти только о первых двух способах
устранения, то есть или о фонетической ассимиляции морфем, о
выравнивании (униформизации) их фонетического вида, или об утрате
ощущения этимологической связи слов, морфемы которых
содержат альтернирующие фонемы. Третий способ, то есть воскрешение
психофонетического характера традиционных альтернаций
коррелятивного происхождения, встречается, пожалуй, чрезвычайно редко.
Итак, традиционные альтернации с точки зрения их
происхождения могут быть двух видов:
1)палеофонетические альтернации с
угасшей антропофонической причинностью,
331
2)палеопсихические альтернации с
угасшей психофонетической причинностью.
Наконец, как те, так и другие со временем могут либо быть
устранены посредством выравнивания морфем, содержащих
данные фонемы
(буДЬ ТО ХГ || Xff' =±Xf || Xf
будь то xf || хпz±.x" || х")>
либо совершенно утратить альтернационный характер и,
вследствие растепления морфем, ранее представлявших собой лишь
фонетические модификации (вариации) одной основной морфемы,
на две особых, более не ощущаемых в этимологической связи
морфемы, перейти в категорию пережиточных (рудиментарных)
альтернаций
\
Но так как мы здесь постоянно имеем дело с живым ощущением
психической ценности (психической значимости) фонетических
явлений, и так как это ощущение, зависящее от индивидуальных
свойств всех членов данного языкового сообщества, становится
то слабее, то сильнее, то мы должны принять целую шкалу
сомнительных и переходных состояний, напоминающих гаснущую лампу,
пламя которой то угасает, то опять становится видимым.
Из этого моря бесчисленной массы сомнительных переходных
состояний выделяются три отчетливых класса альтернаций, рас-
смотрению которых посвящены главы 3, 4 и 5:
Традиционные альтернаций, которым
свойственна причинность чисто социального характера (передача по
наследству и общение); они являются либо палеофонетическими,
либо палеопсихическими (которые в конце концов также можно
свести к палеофонетическим) E-я глава).
Неофонетические альтернации или д и-
вергенции, характеризующиеся присутствием
индивидуальной антропофонической причинности, в отличие от двух других
классов, у которых эта причинность отсутствует C-я глава).
Психофонетические альтернации, или
корреляции, с индивидуальной психической причиной,
в противоположность двум другим классам, у которых такая
причина отсутствует D-я глава).
С точки зрения их последовательности в истории языка эти
классы могут быть перечислены в таком порядке:
1) Дивергенции с живым физиологическим фактором,
с индивидуально-антропофонической связью, с еще сохраненной
первоначальной причинностью всякой альтернации:
X=f (cp)
« II *"=/(?' II ?")
х' ' ср' || х" ср".
332
[Примеры: d \\ t в wod-a | wod-ka, s' || z в pros-ic | proz-ba, i2 (y)\\
j| ix (i) в sJom-y | ziem-i...].
2) Палеофонетические, или традиционные,
альтернации с постоянно действующим социальным
фактором, с коллективно-социальной причинной связью, с устраненной
первоначальной антропофонической причинностью всех
альтернаций: #=/(я)
[Примеры: р || р!, t || 6, аг || ег в na-parst-ek | piersci-en; / |j Z, о\\е
в czoJ-o | czel-e. . .].
3) Корреляции с живым психическим фактором, с
индивидуально-психической причинной связью, с вторично развитой
психической причинностью:
* = / (Ф)
x'\\x" = f (ф'Цф»)
я?... ф'Цд;". ..ф/г
[Примеры: о || а в chodz-ic | chadz-ac, trwoi-y-c | trwaz-ac.. .,
s\\ ch в wJos | wJoch, klus-ki | kluch-y...]
В зависимости от того, на какой почве развилась
первоначальная антропофоническая причинность, уже устраненная в данную
эпоху языковой жизни, традиционные альтернации распадаются
на два класса:
а) альтернации внутриязыковые, развившиеся на
почве языка данного языкового сообщества,
б) иноязычные, возникшие под влиянием другого
языкового сообщества либо путем межнационального языкового
общения, либо через посредство письма.
С точки зрения перехода от прежнего альтернационного
состояния к современному мы различаем два класса традиционных
альтернаций:
а) некоторые из них развились непосредственно из
дивергенций,
б) другие же являются продолжением корреляций; они
перешли из категории корреляций в категорию традиционных
альтернаций как образования, уже лишенные своей психической
функции.
В экс-альтернациях (то есть альтернациях, лишенных всякого
альтернационного характера), можно различать три класса:
а) одни происходят непосредственно из дивергенций;
б) другие, до того, как они были устранены, проделали только
две явных альтернационных эволюции: дивергенции и
традиционные альтернации;
в) наконец, третьи до своего исчезновения проделали целых
четыре явных эволюции: дивергенции, традиционные альтернации,
корреляции в соединении с традицией и, наконец, опять чисто
традиционные альтернации.
В корреляциях мы можем различить прежде всего две
главные ступени напряжения их психического
характера:
на одной, высшей ступени, ассоциация
фонетических вариантов (модификаций) с психическими
нюансами (оттенками) является действенной
(активной) и т в о р ч е с к о й, то есть она содействует
образованию новых альтернационных пар по определенному живому
типу [например, о || а в польских 1лаюлах nos-i-c | nasz-ac. . .];
на второй же, низшей ступени, хотя и существует ассоциация
фонетических вариантов с психическими нюансами, но она не
настолько сильна, чтобы сделать возможным возникновение
новообразований по данному типу; это, следовательно, ступень
психофонетической слабости и пассивности [напр.:
i || of в pi-c, gni-c | poj-ic, gnoj-ic. . .].
Между этими двумя ступенями имеется целый ряд
переходных состояний.
Выше мы видели, что свойственный простым традиционным
альтернациям традиционный характер находится в постоянной
коллизии с тенденцией к устранению фонетических различий, не
оправданных ни физиологически, ни психически, и что в случае,
если эти индивидуальные тенденции одерживают верх, либо тра-"
диционные альтернации приобретают психофонетический характер
и становятся корреляциями, либо происходит фонетическое
выравнивание альтернирующей пары.
Однако подобные коллизии могут иметь место также в
области корреляций. Например, в русской корреляции к || с в
таких глаголах, как пек-уу толк-у \ печ-ёш, толч-ёш. . ., можно
заметить коллизию, которая в конце концов ведет к превращению
корреляции к \\ с в новую, к \\ К \nen-y, толп-у \ пек-еш, толк-ёш\.
Если рассматривать альтернирующие фонемы, /с||с, как
неделимые единства, то следовало бы сказать, что здесь нет никакой
коллизии и что корреляция /с||с, образующая замкнутое в себе
целое, не должна преобразовываться, а должна оставаться такой,
как есть, пока не исчезнет наконец ее психофонетический характер,
чтобы уступить место простой традиции. Но если мы разложим
фонемы на их артикуляционные компоненты и посмотрим на эти
глагольные типы с более широкой точки зрения, то неизбежным
будет вывод, что корреляция к |] с нарушает гармонию типа и
что только альтернация к \\ к! удовлетворяет ей, так как она
образована совершенно тем же способом, что и другие
частичные альтернации, Ъ \\ V (греб-у | греб-ёт.. .), d || df (вед-у \ вед~ёт.. .),
s || s (нес-у нес-ёт..,) и так далее, которые можно подвести под
общую альтернацию
РО || PY
334
(где РО обозначает отсутствие палатальности, или «твердость»
согласного, a PY наличие палатальности, или «мягкость»
согласного).
Это обобщение русских корреляций в области названного
выше глагольного типа совершается как раз сейчас в разных
великорусских диалектах. А значительно ранее оно
происходило, например, в притяжательных прилагательных,
выполнявших прежде всего функцию патронимики, а затем также
фамилий, вроде сукин сын, Сук-ин, Собак-ин, Кбгик-ин, Сипяг-ин,
Мух-ин, где старая корреляция к \\ с, g || z, x || 3 [сук-а \ суч-инг
Сипяг-а \ Сипяж~ин, мух-а \ муш-ин.. .] уступила место новой,
* II Л', g || gf, x || xf, do образцу целого ряда других частичных
альтернаций того же общего типа, Ъ \\ Ь', d \\ df, s \\ tf [рыб-а \ Рыб-
-ин, Маруд-а | Маруд-ин> Плакс-а \ Плакс-ин. . .].
Мы видим здесь, как коррелятивность описывает все более
широкие круги, как частичные корреляции поглощаются
корреляциями более общего характера, как это обобщение корреляций
увеличивает их силу и напряжение.
Но так как нет ничего вечного в области форм, и так как
возникшие формы должны однажды исчезнуть, то это полностью
применимо и к корреляциям, хотя бы и самым четким, самым
сильным.
Поглотив целые ряды частичных корреляций, ассимилировав
их и достигнув тем самым высшей ступени силы и определенности,
эти общие корреляции со временем должны постепенно лишиться
своей силы, и, наконец, совсем утратить свой психофонетический
характер и перейти в состояние традиционности, то есть стать
простыми традиционными альтернациями, чтобы однажды окончательно
исчезнуть и раствориться в огромном множестве экс-альтернаций,
или угасших альтернаций.
И. ВОЗНИКНОВЕНИЕ АЛЬТЕРНАЦИЙ
В ИНДИВИДУАЛЬНОМ ЯЗЫКЕ,
И В ОСОБЕННОСТИ В ЯЗЫКЕ ДЕТЕЙ
Язык не может быть унаследован; можно унаследовать только
способность к овладению языком вообще и, затем, склонности к
некоторым определенным направлениям изменений, совершающихся
в структуре языка. Наследственность является биологическим
фактором, тогда как каждый индивид приобретает язык путем
социального общения. Несмотря на это, нужно прибегнуть именно
к наследственности, чтобы объяснить постоянство происходящих
в языке исторических изменений, и именно следующим образом:
самые радикальные изменения совершаются во всякое время
в языке детей данного языкового сообщества. Глубже всего идут
фонетические изменения, выравниванье форм и т. п. В дальнейшем
дети постепенно возвращаются к языковому состоянию взрослых,
335
но известная часть изменений, совершившихся в их детском языке,
может остаться и в дальнейшем в их индивидуальном языке и,
что важнее всего, склонности к таким изменениям, хотя они и
возникают у следующего поколения сами собой, спонтанно, переходят
к этому поколению путем наследственности. Собираясь или
накапливаясь и усиливаясь в ряде поколений, эти изменения, наконец,
становятся настолько сильными, что окончательно укрепляются
в языке.
При альтернациях речь идет прежде всего о накоплении, или
кумуляции фонетических тенденций путем наследственности и
о постепенном усилении их.
Так как каждый индивид приобретает язык самостоятельно
благодаря своей собственной работе, то и альтернации так же
должны развиваться каждым индивидом самостоятельно.
В процессе постепенного усвоения языка ребенок проходит
различные стадии: сначала он ничего не понимает; затем он
начинает понимать язык окружающих, но еще не умеет говорить,
то есть он находится в состоянии аудиции и пассивной языковой
перцепции; наконец, он начинает говорить сам, становится
деятельным в языковом отношении, и не только посредством аудиции
и перцепции, но и посредством фонации. Само собой разумеется,
что языковая церебрация, или языковое мышление, однажды
придя в движение, образует постоянную основу приобретения
индивидуального языка.
В самом начале этого процесса, когда ребенок только начинает
немного понимать язык окружающих, ни о каких альтернациях
еще не может быть речи. Альтернации развиваются только
позднее. Во всяком случае, пары фонем, входящих в состав морфем
и слов, уже понятых ребенком и образующих в языке окружения
альтернационные пары, с точки зрения этого ребенка можно
назвать эмбриональными, или зарождающимися
(первоначальными), альтернациями.
На той ступени, когда дети еще не начали говорить на данном
языке, но уже отдают себе отчет в его особенностях и понимают
его в пределах, доступных их собственному разуму, то есть когда
эти дети находятся в состоянии уже развитой аудиции и
перцепции, но еще без фонации, на такой ступени, естественно, не может
быть речи о неофонетических альтернациях, или дивергенциях,
так как они зависят от собственного, индивидуального
произношения. Имеются ли уже тогда корреляции, или
психофонетические альтернации, — это зависит от индивидуальности
данного ребенка, от его большей или меньшей психической
подвижности и живости. Во всяком случае, в самом начале этой ступени
развития корреляций не существует вовсе; они еще только должны
образоваться, должны развиться из традиционных альтернаций
в силу необходимых ассоциаций. Но простые традиционные
альтернации, очевидно, существуют в языке ребенка на ступени
336
аудиции и перцепции, ибо ведь различение фонетических
модификаций (разновидностей) морфем, ощущаемых в их этимологической
связи, развивается сразу само собой. Поэтому и четкие различия
дивергентов, или неофонетических альтернантов, производят
тогда определенное впечатление и отражаются в памяти
свойственной им традиционной стороной. Так, например, до того, как
ребенок начинает воспроизводить в своем собственном
произношении дивергенцию d\\t в польском biocla | brodka и других, он
уже замечает антропофоническое различие между выполнением
той и другой фонемы. И именно таким образом к неофонетиче-
qkhm альтернациям, или дивергенциям, присоединяется также
традиционный элемент, то есть в племенном языке (в языке
целого языкового сообщества) зависимость
*Ч1 *"=/(?'II?")
превращается в зависимость
Если ребенок, подражая~языку окружающих, уже начинает
говорить сам, он перенимает от них также и свойственные им
альтернации. Неофонетические альтернации, или дивергенции,
возникают также независимо от подражания, независимо от
социального языкового общения, так как необходимость их
возникновения заключается, с одной стороны, в строении органов речи,
а с другой стороны, в тенденциях, приобретенных путем
наследственности. При этом возможны индивидуальные колебания: одни
дети развивают дивергенции в значительно большей степени,
чем другие. Однако всем детям свойственна тенденция к развитию
дивергенций в значительно большей степени, чем это имеет место
в языке взрослых, в нормальном языке данного языкового
сообщества. То, что в последнем еще дремлет в эмбриональном
состоянии, в языке детей может достичь заметных размеров, видимых
с первого взгляда. Различные условия соединений единой фонемы
здесь быстро приводят к определенным результатам при
расщеплении этой фонемы на две или более; существующие антропофониче-
ские причины действуют в языке детей значительно сильнее, чем
в языке взрослых и также гораздо легче вызывают действия,
соответствующие этим причинам.
Короче говоря, дети опережают развитие языка как в
отношении его фонетической и морфологической стороны, так и в области
альтернаций, предсказывая те явления, которые со временем
должны стать постоянным свойством всего племенного языка.
Во всяком случае, язык детей обладает значительно большим
количеством неофонетических альтернаций, или дивергенций, чем
нормальный племенной язык. Что же касается корреляций, или
психофонетических альтернаций, то их в языке детей меньше,
чем в нормальном племенном языке. Однако не следует забывать
22 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр.. том I 337
в высшей степени свойственную детскому языку корреляцию,
которая состоит в альтернировании палатальных согласных с
непалатальными для различения ласкательности и неласкательности:
PY\\PO (d'\\d, s>\\s, l>\\l...).
По мере приближения детского языка к языку взрослого
окружения ребенок делает шаг назад в области альтернаций,
утрачивая варианты (модификации), слишком далеко зашедшие вперед,
и заменяя, например, состояние четкой дивергенции состоянием
эмбриональной альтернации и так далее.
Рассмотрев несколько подробнее, хотя и недостаточно точно,
способ возникновения и преобразования различных
альтернационных состояний в языке детей, представим еще раз, но теперь уже
в сокращенном виде, только схематично, в таблицах и формулах,
Историческую последовательность
различных альтернационных состояний и
переход одного состояния в другое в языке
целого языкового сообщества.
I. Дивергенции: распространяются на весь язык, но
возникают спонтанно, «сами собой», путем антропофонической
аккомодации. Каждому периоду языковой жизни присущи свои
дивергенции, хотя имеются также дивергенции общечеловеческие, вечнке.
II. Корреляции возникают из традиционных альтернаций.
III. Традиционные альтернации возникают либо из
одноязычных дивергенций, либо из иноязычных традиционных
альтернаций.
Внутриязыковые
(природные) дивергенция
Иноязычные альтернации
1
Традиционные альтернации
либо переходят в состояние
корреляции,
либо остаются
традиционными альтернациями.
Корреляции
1
либо остаются
корреляциями,
либо выходят
из состояния
корреляции
и вновь
становятся
традиционными
альтернациями.
338
II—III. Фонемы, в которых выражаются традиционные
альтернации — просто традиционные, а также
традиционно-психофонетические (корреляции) — должны одновременно подчиняться
дивергенционным или антропофоническим требованиям данного
периода языковой жизни.
История альтернаций, выраженнаявфор-
мулах, точнее говоря, в скелетах формул.
Пусть х означает фонему вообще,
яЛ х" —различные видоизменения первоначально единой
фонемы или альтернирующие фонемы, которые отличаются
друг от друга различными нюансами (оттенками),
/ —зависимость, причинную связь,
F —высшую ступень нарастания зависимости,
d —переменное (варьирующее) фонетическое различие
альтернирующих фонем,
А — известное константное (постоянное) или определенное
различие альтеднирующих фонем,
X —слово с альтернирующей фонемой вообще,
X', X" —слова, в состав которых входят альтернирующие
фонемы,
|л — морфему с альтернирующей фонемой вообще,
|д/, р." —видоизменения (модификации) единой морфемы,
которая содержит альтернирующие фонемы,
v, v', v"— другие морфемы того же слова,
<р — антропофоническую причинность, антропофонические
условия вообще,
<р\ <р" —различные антропофонические условия, от которых
зависит дивергенция, или неофгнетическая альтернация,
6 —психическую причинность вообще, психический нюанс
(оттенок) вообще, значение,
<j/? ^ —различные психические нюансы, закрепляющиеся за
корреляцией или психофонетической альтернацией,
п — традицию (передачу) и языково-социальное общение
в целом,
П —некоторое определенное возрастание традиции и язы-
ково-социального общения в целом,
|| —альтернацию вообще,
— устранение альтернации, отсутствие альтернации,
— переход, изменение предшествующего в последующее,
— направление.
С помощью этих знаков
а) скелет формулы для дивергенции принимает вид:
22* ЗЗЦ
б) скелет формулы для корреляции выглядит так:
в) наконец, скелет формулы для традиционных альтернаций
принимает следующий вид:
Взаимную же генетическую связь отдельных классов
альтернаций, как и их историческую последовательность, можно
выразить следующим образом 6:
1) В эмбриональной состоянии
*'!!*"=/(?'II?").'
причем d(a! — #") = 0,
но 0 с тенденцией к возрастанию, к усилению, 0, который
в языке детей принимает определенную величину А:
2) Из этого состояния возможны два выхода:
либо <р' || cp"z±cp'><<p",
то есть антропофонические условия теряют способность вызывать
альтернацию, и в таком случае эмбриональная альтернация
гаснет в зародыше:
хГ\\з!'=?х;
3) либо
* II " 1!"
Б При этом иноязычные альтернации оставлены в стороне. Но этот пробел
нетрудно восполнить. Иноязычные альтернации развиваются в другом языке
тем же самым образом, что и внутриязыковые природные альтернации
в том языке, анализом которого мы занимаемся: они начинаются там с
эмбрионального состояния, переходят сначала в состояние дивергенции, затем
в состояние традиционности, которая вначале является простой, а позднее
(в некоторых случаях) бывает связана с коррелятивностью или психофонетич-
ностью В одном из этих последних состояний, то есть или в состоянии
простой традиционности, или в состоянии коррелятивности, они заимствуются
тем языком, альтернации которого мы рассматриваем в данный момент, и
этот язык поступает с ними свойственным ему образом. Наконец, возможно
возникновение иноязычно-внутриязыковой альтернации, где один член
заимствован из иного языка, другой же вырос на почве родного языка; однако
и к такой альтернации полностью применимо то, что будет развито ниже»
340
растет, усиливается и укрепляется, так что
находит применение ко всей области данного языка, в языке
целого языкового сообщества, у всех индивидов, говорящих на
данном языке. Это состояние чистой дивергенции или
неофонетической альтернации.
4) Это состояние
постепенно изменяется в
где к = 0 4—> П,
то есть, где сила традиции колеблется между нулем, 0, и
некоторым определенным напряжением П; предел ослабления
традиции здесь — 0.
Мы здесь имеем дело, по-видимому, с колеблющимся
состоянием, при котором для данных индивидов соответствующая
альтернация является чисто неофонетической, или антропофониче-
ской,
*'II *"=/(?'II?");
У других индивидов она уже приобретает также признак
традиционности:
Ч!
наконец, у третьих она колеблется между тем и другим, являясь
то
то снова х> || х" = / (?' || ср") + / (и),
где тс имеет переменное значение, то возрастающее
(увеличивающееся), то уменьшающееся.
5) Наконец, утверждается состояние
где те = П,
то есть возникает дивергенция, или неофонетическая
альтернация, которая поддерживается одновременно и традицией, и
социально-языковым.общением в целом.
6) Но
начинает ослабевать и переходить в состояние колебания,
осцилляции между F и 0, где F означает высшую ступень
возрастания зависимости, а 0 — полное исчезновение зависимости:
341
В таких обстоятельствах данная альтернация то сохраняет
тот и другой характер как антропофонический
(неофонетический), так и традиционный, то снова утрачивает первый из них,
ограничиваясь вторым, традиционным. Другими словами: данная
альтернация появляется то как антропофонически-традиционная,
как традиционная дивергенция, то как простая традиционная
альтернация, колеблясь между состоянием
7) В конце концов, у каждого индивида данного языкового
сообщества
то есть антропофоническая зависимость данной альтернации
редуцируется до нуля @), исчезает. И тогда
Но поскольку фактор традиции и социально-языкового
общения в целом (обозначаемый здесь л) является единым и в качестве
такового неделимым понятием, то мы можем только путем
подстановки вместо него какого-нибудь эквивалента, разложимого на
альтернирующие между собой части, объяснить сохранение
фонетической альтернации. Таким разложимым эквивалентом является
ассоциация с формами или словами, в состав которых входят
альтернирующие фонемы, так что п будет обозначать именно эту
ассоциацию, а /(тг) превратится в /(Х'ЦХ").
Итак, мы получаем
Но так как обычно
X =: р. + V,
то, следовательно,
Х'ЦХ"
разлагается на
р'+'Нр' + Л
и а/ ||^' = /(Х' П X")
превращается в
8) Из этого альтернационного состояния три пути ведут по
трем разным направлениям:
342
Либо в отдельных формах при нетипичных альтернациях
добавочные морфемы v', v" придают совершенно особый отпечаток
единствам
так что эти единства начинают ощущаться как совершенно
разные слова, и
превращается просто в
x"+ v",
что ведет, очевидно, к обогащению словарного запаса
соответствующего языка [напр., польск. k^s-ac><cz^s-c, ce-n-a>
<czy-t-ac, w-styd > < studz-ic, н.-в.-н. b-ang-e><eng...].
9) Либо единство значения, ф, свойственное обеим
разновидностям, содержащим альтернирующие фонемы, снова одерживает
верх над альтернацией представлений различных фонетических
образов
х-1| х"
или [i' + V|!^" + v",
и эта победа психологического единства ф над расщеплением
должна вызвать тенденцию к устранению альтернационных
различий посредством ассимиляции. Другими словами: единство
значения, свойственное обеим разновидностям морфемы [х, как
разновидности [х', так и разновидности р'\
одерживает верх над различием, которое придается слову
другими морфемами,
связанными с этими разновидностями, так что различие между |х'
и ц", как и различие между а/ и х"; утрачивает всякий raison
d'etre, всякое психическое оправдание, и
Но так как в fi/ содержится я', а в [а" — ж", то само собой
понятно также, что
343
{ точнее:
ИЛИ
11'11^=^1^=
что в конце концов сводится к одному и тому же), то есть
путем морфологически-фонетической ассимиляции происходит
фонетическое выравнивание фонетически дифференцированных
морфем вообще, и в частности, выравнивание альтернирующих
фонем, которые входят в состав этих морфем,
[Польск. czol-o | czel-e ntczoJ-o ) czol-e,
sian-o | sieni-e=±sian-o | siani-e,
bior-^ | bierz-e=* bier-3 | bierz-e,
ghich-y | gJech-n^cz±gluch-y | gJuch-пцс,
dzw^k | dz'wiqcz-ec^dz'wiqk—dzwiqcz-ec.. .]
10) Либо, наконец, психическое различие
свойственное сочетаниям
то есть fji' + v'] у || |>" + v/;] f,
постоянно ассоциируется с различием
и вследствие этого мы получаем корреляцию
а эта последняя разлагается на
X'\\x"=f fci' + v' || ц» + v") + / W I! f).
где а;' || а? соответствует как f(\^rJ\-V || ^4"v//)» так и
11) Поскольку к развитию
*'!!*"=/(-КИЛ
каждый индивид должен приходить самостоятельно, своими
собственными силами, поскольку в результате этого связь
находится в состоянии непрерывного колебания, так что
выражению
tw и г)
344
мы должны приписать переменную значимость с пределами О
(нуль) и Fy
[где F означает высшую ступень возрастания этой зависимости]^
поскольку далее, в начале появления этой зависимости,
/опт
она бывает еще слабее, в общем ближе к нулю, чем к
величине F, и впоследствии растет (увеличивается) в ряде
поколений и наконец достигает кульминационного пункта F,
но поскольку упомянутое колебание никогда не
прекращается,
и поскольку в таких условиях эта причинная связь,
достигнув кульминационного пункта, должна отступить и со
временем постепенно ослабнуть, то в конце концов
/(ф'Цф") превращается в О,
а связь
возвращается к прежней связи простой традиционной
альтернации,
а'И «• = /(!*'+ V || 1
или, в более общем выражении,
12) Такая связь со временем должна пойти по одному и?
указанных выше путей, на которые вступают традиционные
альтернации, то есть превратиться либо в
либо снова в
af\\af = af
respective xt! || я" = ж".
Третий путь, то есть возврат к связи
уже невозможен.
Первый путь, то есть выраженное в формуле
345»
^исчезновение альтернационной связи, образует переход к
состоянию пережиточной (рудиментарной) альтернации, к
состоянию экс-альтернации: фонетические различия, правда,
сохранились, но альтернационный характер этих различий, их
этимологическая связь перестала существовать.
Второй же путь, то есть устранение фонетических различий
посредством ассимиляции, устранение, результат которого
выражается в виде
х II х — х >
respective x" \\ з? = я",
равно полному стиранию всяких следов альтернационного
характера.
Такая судьба ожидает со временем альтернации любого вида,
только исчезновение их может происходить на разных стадиях их
развития. Подобно тому, как люди и другие живые существа могут
логибнуть в разном возрасте, от эмбрионального состояния и до
глубокой старости, так и альтернационные отношения могут
исчезать в различных стадиях их развития. Но на разных стадиях
бывают обычно разные способы устранения; по крайней мере, можно
заметить, что в самом начале разнообразие путей устранения
меньше, чем впоследствии.
Как эмбриональные альтернации, так и дивергенции, то есть
антропофонические альтернации, лишенные полностью
традиционного характера, могут устраняться только одним единственным
способом:
Традиционные же, или палеофонетические, альтернации, —
возникли ли они из неофонетических альтернаций или
дивергенций, разумеется, через посредство дивергенции в связи с
традиционностью, или имеют более богатую историю, то есть прошли
стадии простой дивергенции, дивергенции, связанной с
традиционностью, простой традиционности, традиционности, связанной
-с коррелятивным, или психофонетическим, характером и,
наконец, снова простой традиционности, — такие альтернации обычно
устраняются обоими названными выше способами, как
посредством (i/ (хг)-\- \»'Х[х"(я") -j-v", так и посредством
а!\\7*=±7!,
respective х! \\ xff=±af\
причем во втором случае либо х" исчезает, а х1 остается, либо,
наоборот, исчезает х\ а х" остается.
Мы видим, таким образом, что мефистофелевское «Alles, was
entsteht, ist wert, dap es zugrunde geht», полностью применимо
346
также к альтернациям. Но если бы однажды возникшие
альтернации погибали без всякой замены, язык в конце концов по'лностыо
лишился бы их. Поэтому ни один из периодов языковой жизни
не знает абсолютного отсутствия альтернаций. Как это можно
объяснить?
Мы черпаем объяснение из наших наблюдений.
Хотя возникшие ранее альтернации, проделав ряд эволюции,
в конце концов погибают, источники возникновения новых
альтернаций не иссякают.
Вследствие этого имеет место непрекращающаяся работа по
реконструкции альтернационных отношений, в результате которой
возникают все новые слои альтернаций.
В каждом языковом состоянии происходят какие-нибудь
антропофонические изменения, какие-нибудь аккомодации фонем
к антропофоническим условиям, а затем результаты этих
аккомодаций переходят от поколения к поколению путем традиции,
передачи, пока, наконец, результаты произведенных в прошлые
периоды работ не будут устранены новыми изменениями.
НЕКОТОРЫЕ ИЗ ОБЩИХ ПОЛОЖЕНИИ,
К КОТОРЫМ ДОВЕЛИ БОДУЭНА
ЕГО НАБЛЮДЕНИЯ
И ИССЛЕДОВАНИЯ ЯВЛЕНИИ ЯЗЫКА
1) Нет никаких «звуковых законов». 2) Причислять язык
к «организмам», языковедение же к естественным наукам есть
пустая фраза, без фактической подкладки. 3) Сущность человеческого
языка исключительно психическая. Существование и развитие
языка обусловлено чисто психическими законами. Нет и не может
быть в речи человеческой или в языке ни одного явления, которое
не было бы вместе с тем психическим. 4) Так как язык возможен
только в человеческом обществе, то кроме психической стороны
мы должны отмечать в нем всегда сторону социальную. Основанием
языковедения должна служить не только индивидуальная
психология, но и социология (до сих пор, к сожалению, не настолько
еще разработанная, чтобы можно было пользоваться ее готовыми
выводами). 5) Законы жизни и развития языка еще не открыты,
и они могут быть добыты только путем тщательных индуктивных
исследований. Теперешнее языковедение находится, по-видимому г
на хорошем пути по направлению к этой цели. 6) Причиною,
двигателем всех изменений языка является стремление к удобству,
стремление к облегчению в трех областях языковой деятельности:
в области произношения (фонации), в области слушания и воспри-
нимания (аудиции) и, наконец, в области языкового мышления
(церебрации). 7) Все существующие и когда-либо существовавшие
языки произошли путем смешения. Даже индивидуальный язык,
зарождающийся и слагающийся в общении с окружающими, по
отношению к языку уже готовыми, индивидами, является плодом
смешения и скрещения влияний. 8) Многие особенности
исторически сложившихся языков объяснимы только при
предположении совершившегося когда-то процесса смешения разных племен
и языков. 9) В истории языков замечается факт постепенного
«человечения» речи человеческой, т. е. факт все большего удаления
от языкового состояния, свойственного другим животным высшего
порядка. 10) Исторические эволюции морфологической стороны
языка состоят в поочередном перемещении языковрго внимания
348
с конца слова или предложения к его началу и наоборот. Жизнь
-слов и предложений языка можно бы сравнить с perpetuum
mobile, состоящим из весов, беспрестанно осциллирующих
(колеблющихся), но вместе с тем подвигающихся беспрестанно в известном
направлении. 11) Нет неподвижности в языке. Принимаемые,
например, многими лингвистами одинаковые, неизменные корни,
одинаковые, неизменные основы склонения, спряжения и т. д. во всех
родственных языках — есть ученая выдумка, ученая фикция и вместе
ю тем тормоз для объективного исследования. В языке, как и
вообще в природе, все живет, все движется, все изменяется.
Спокойствие, остановка, застой — явление кажущееся; это частный
«случай движения при условии минимальных изменений. Статика
языка есть только частный случай его динамики или скорее
кинематики. 12) В языке происходит вечное перемещение мест
сцепления дальше неделимых языковых единиц. То известная
единица языка увеличивается на счет другой, то, наоборот, известная
«единица лишается известной участи своего состава в пользу другой.
Одна единица исчезает, другая рождается. 13) Изречение ex ni-
hilo nil fit находит себе полное подтверждение и в языковедении.
Происходящие как будто из ничего языковые единицы (фонемы,
или «звуки», морфемы и т. д.) создаются из готового уже материала
и только получают новую форму. 14) Следует брать предмет
исследования таким, каков он есть, не навязывая ему чуждых ему
категорий. 15) В языковедении еще, может быть, более, чем в
истории, следует строго держаться требований географии и
хронологии. 16) «Односложность корней» ариоевропейских
(индоевропейских) языков есть ничем не доказанный догмат. 17) «Корни»
не есть вовсе преимущество какого-нибудь периода развития
языка. Корни существуют в языке всегда. Новые корни могут
рождаться постоянно, во всякое время. 18) Для языковедения,
как науки всесторонне обобщающей, гораздо важнее исследование
живых, т. е. теперь существующих, языков, нежели языков
исчезнувших и воспроизводимых только по письменным памятникам.
Только биолог (зоолог и ботаник), изучивший всесторонне живую
флору и фауну, может приступить к исследованию
палеонтологических остатков. Только лингвист, изучивший всесторонне живой
язык, может позволять себе делать предположения об
особенностях языков умерших. Изучение языков живых должно
предшествовать исследованию языков исчезнувших. 19) По
общепринятому теперь биологами-дарвинистами учению, зародыш (эмбрион)
повторяет в сокращении изменения и превращения всего рода.
В языковом развитии ребенка замечается как раз обратное
явление. Ребенок не повторяет вовсе в сокращении языкового развития
целого племени, но, напротив того, ребенок захватывает в будущее,
предсказывая особенностями своей речи будущее состояние
племенного языка, и только впоследствии пятится, так сказать,
назад, все более и более приноравливаясь к нормальному языку
349
окружающих. 20) Толчки к существенным изменениям племен-
нЪго языка даются главным образом в языке детей. Дети проявляют
стремление к известным значительным изменениям произношения
и морфологического строя языка. Впоследствии они выучиваются
говорить «правильно», наподобие окружающих, но раз данный
толчок не остается без следа. Дети этих детей наследуют
предрасположение к подобным же изменениям по направлению к будущему
состоянию языка и с своей стороны повторяют эти изменения.
Они тоже усваивают себе впоследствии нормальный язык
окружающих, но поползновение к изменениям передается их детям
и внукам первого поколения еще с большею силой и т. д. Наконец,
накопление (кумуляция) следов от подобного рода толчков в
целом ряде поколений ведет к действительным, окончательным
изменениям во всем исторически сложившемся языке. 21) Род
человеческий, как собрание существ общественных и одаренных
языком,- происходил много раз, в различных местах и в разное время.
Начало языка не моногенетическое, но полигенетическое. 22) При
рассмотрении языка следует строго различать его развитие от его
истории. История состоит в простой последовательности явлений
однородных, но различных. Развитие же состоит в беспрерывности
изменений не феноменальных (касающихся только явления), на
существенных. Развитие свойственно языку индивидуальному*
лстория же — языку племенному.
ФОНЕМА
Фонема (греч. cpumj, «pum^a, «голос»), языковедческий
термин: психически живая фонетическая единица. Пока мы имеем
дело с преходящим говорением и слушанием, нам достаточно
термина звук, обозначающего простейшую фонационную, или
произносительную, единицу, вызывающую единое акустическо-
фонетическое впечатление. Но если мы встанем на почву
действительного языка, существующего в своей непрерывности только
психически, только как мир представлений, нам уже не будет-
достаточно понятия звука, и мы будем, искать другого термина,
могущего обозначать психический эквивалент звука. Именно
тайим термином и является термин фонема. Произнося, напр.,
польское слово noga, мы произносим четыре звука, образующие
два слога. Но произношение это оканчивается, оставляя в душе
акустическо-фонетический след; оно может быть вновь
воспроизведено при возбуждении и приведении в движение
соответствующих ассоциаций внеязыковых представлений с представлениями
языковыми. Такими языковыми представлениями, являются и
фонетические представления, проявлениями которых,
физиологически и акустически завершенными, но преходящими, являются
именно эти звуки и их сочетания. Представление звука п,
произносимого с помощью переднеязыкового смыка, открывания полостей
носа, акустического колебания голосовых связок, без
приближения средней части языка к нёбу и т. д., — представление это и есть
фонема п. «Звуки», как преходящие физиологическо-акустические
явления, не годятся ни для психо-фонетических, ни для
исторических сопоставлений. Так, напр, представление уменьшительности
связывается не со звуками z, га, 6 произносящегося слова nozka*
но с живущими психически представлениями этих звуков, т. е.
с соответствующими фонемами. В слове nog — та же самая'фонема
g, что и в словах noga, nog?\, nogami, и разница между ними —
это разница произносящихся звуков, разница не психическая,
а физиологическая, зависящая от условий произношения: одной
фонеме g соответствуют здесь два звука, g и ослабленный к.
Следовательно, фонема — это единый, неделимый в языковом
отношении антропофонический образ, возникший из целого ряда
одинаковых и единых впечатлений, ассоциированных с акустиче-
351
некими и фонационными (произносительными) представлениями.
Иначе говоря: фонема — это единое фонетическое представление,
возникшее в душе путем психического слияния впечатлений,
полученных от произнесения одного и того же звука. С единым
представлением фонемы связывается сумма отдельных антропофонических
представлений, являющихся как представлениями
осуществленных или могущих быть осуществленными физиологических
функций, так и представлениями слышанных или могущих быть
слышанными результатов этих физиологических функций. Ко-
роче: фонемы — это единые, непреходящие представления звуков
-языка.
ФОНОЛОГИЯ
Фонология (от греческого yovi] «голос», «звук» и Хор;
«слово», «речь», «знание», Хо^юс, «знаток», «ученый»), или ф о-
нетика (греч. <pu>vqtl^oc; «звуковой», <pu>v/pixT] ^?^v7)
«звуковое—голосовое—искусство, умение»), означает буквально: речь
о звуках, наука о звуках, звуковедение, звукознание. Это
словесное определение неточно, так как фонология в общепринятом
значении этого слова, т. е. как часть языкознания, прежде всего
занимается не всеми звуками в природе, но только звуками
человеческой речи, а в самом широком значении — также звуками,
издаваемыми животными, во-вторых же, задача фонологии
состоит в изучении не только звуков человеческой речи как
акустических явлений, но, и это даже основное, также в изучении и
описании физиологических функций, необходимых для произведения
этих звуков человеческой речи. <. . .>
Языкознание вообще относится к психическим наукам,
вернее — к психическо-социальным. Фонология, однако, представляет
€обой промежуточное звено между рядом естественных наук,
вызванных к жизни внешними, внечеловеческими связями, и рядом
наук психических, для которых единственное обоснование,
единственную причину следует искать в ассоциациях представлений.
Повторяющиеся произношения звуков относятся к миру
природы, являются физическими явлениями, но между одним и
другим произношением нет никакой физической связи;
произносительная непрерывность же существует только в соответствующем
комплексе представлений в психическом мире. Следовательно,
и в отношении произношения существует постоянно только то,
что представляется, а повторяющиеся произношения являются
лишь физическим знаком существующих психически
фонетических представлений. Но кроме этого, при произношении, в
результате физиологического раздражения, возникают некоторые
автоматические рефлексы, повторяющиеся каждый раз и, однако, не
вызывающие никаких психических представлений и не
оставляющие никаких психических следов. Значит, в каждом произношении
мы должны различать две стороны: 1) отражающуюся в
психическом центре, 2) чисто периферийную, чисто внешнюю.
Изучение произношения, или фонации, может быть двояким:
1) изучение чисто произносительной, или фонационной, стороны
23 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., том I 353
как физического явления, независимо от языка в точном значении
этого слова; 2) изучениё^йсихической стороны произношения,
стороны представлений, в связи с живым языком. Естественно,
что одно постоянно переплетается с другим и отделить одно от
другого невозможно. При изучении произношения как
физического явления мы имеем дело со звуками языка, а при изучении
психической стороны произношения — с фонетическими
представлениями, с фонемами, а также с их составными частями и
сочетаниями.
Хотя в живом, основанном на психике языке преходящие про-
износительные, или физиологическо-акустические, символы
непосредственно зависят от психической, церебрационной стороны,
однако, хотя бы уже в результате этой общей зависимости от чего-то
третьего, существует и между ними самими тесная причинная
связь. Кроме того, очевидна зависимость произношения от
строения органов речи и от свойственного им нервно-мускульного
механизма. Поэтому правомочна наука о чисто внешней стороне
произношения; наука эта — антропофоника, или физиология
человеческой речи. Вообще фонология (фонетика) как общая, так
и специальная, какого бы то ни было языка, состоит из трех наук:
антропофоники, психофонетики и исторической фонетики.
Предмет антропофоники составляет изучение и описание
физиологических фУнкЦий» результатом которых являются звуки
человеческой речи. Антропофоника (от греч. <ЬОротгое «человек»
H<po)vtx7] «звуковая», т. е. «искусство», «наука») занимается не всеми
звуками, издаваемыми человеком, а только звуками, по существу
своему исключительно человеческими, т. е. звуками человеческой
речи. Называя антропофонику «физиологией человеческой речи»,
мы злоупотребляем названием «физиология», а также сужаем сферу
антропофоники, в состав которой входят также факты, получаемые
из анатомии человеческого тела и их акустики. Антропофоника
занимается научным изучением способа возникновения
преходящих фонационных явлений, или фи зи о лого-акустических явлений
языка, а также взаимных связей между этими явлениями.
Антропофоника, следовательно, только опосредствованно
принадлежит к собственно языкознанию, основанному целиком на
психологии. Но, кроме этого, она представляет знание,
необходимое для языковеда, поскольку без почерпнутых из нее данных
совершенно невозможно понять способ возникновения и
изменения преходящих физиолого-акустических явлений, оставляющих
неизгладимые психические следы, существующие непрерывно
и передаваемые от человека к человеку, от поколения к поколению.
Психофонетика, в отличие от антропофоники, изучает
фонационные представления, т. е. представления фонетико-акустические,
как сами по себе, так и в связи с другими представлениями, не
только в точном смысле языковыми, т. е» морфологическими, но
и внеязыковыми, т. е. семасиологическими.
354
Как в антропофонике, так и в психофонетике мы различаем,
с одной стороны, изучение и описание того, что существует,
исключающее понятие изменяемости, а с другой — изучение и
определение условий изменений. Первый способ рассмотрения
фонационных явлений дает материал для антропофонической
и психофонетической статики, второй способ дает начало
динамике.
Наконец, предмет исторической фонетики составляет
рассмотрение произносительной, или фонационной, стороны языка во
временной последовательности, и это относится как к преходящим
антропофоническим явлениям, так и к постоянным, непрерывным
психофонетическим представлениям. Антропофоника и
психофонетика опираются на результаты наблюдений над индивидуальным
языком, точнее — над целой массой индивидуальных языков;
историческая же фонетика, как относящаяся целиком к
племенным языкам, рассматривающая язык во взаимодействии и в
условиях общественной традиции, является общественной,
социологической наукой.
Простейшие фонетические единицы можно определять с
различных точек зрения: 1) с акустической внеязыковой точки зрения —
это «звуки», т. е. однородные звучания — или шумы, или
отдельные тоны, а также их части. Разложение таких единиц на ряды
воздушных колебаний идет до бесконечности. Наряду с
отдельными звучаниями, вызывающими ощущения и представления,
существуют также «переходные» и другие звучания, не
отражающиеся в человеческой душе, а следовательно, не существующие
психически. 2) С физиологической внеязыковой точки зрения
простейшими фонетическими единицами, единицами произношения
являются отдельные функции органов речи, «артикуляции»,
разлагаемые на ряды колебаний и движений. Здесь также наряду
с главными, вызывающими ощущения и представления функциями
имеются «переходные» и вообще психологически
бессодержательные функции. 3) С психологической точки зрения, единственно
правомочной в языкознании в точном значении этого слова,
фонетическими единицами являются отдельные впечатления,
а также отдельные фонетические представления. Именно здесь
мы приходим к простейшим психофонетическим элементам путем
членения рядов чисто фонетических представлений, в отличие от
Агорфолого-семасиологической членимости: ср., например, р-$-
y\\sz-cz-e\k-a\j-q и ps-y szczek-a-jq «собаки лают». В отличие от
звуков как произносительных единиц, не зависимых от языкового
мышления, эти психофонетические единицы, или простейшие
живые элементы языка, представляемого со стороны произношения,
можно назвать фонемами. Фонема, следовательно, есть однородное,
неделимое в языковом отношении антропофоническое
представление, возникающее в душе путем психического слияния
впечатлений, получаемых от произношения одного и того же звука.
23* 355
Стоя на строго антроиофонической почве, можно заметить,
что 1) человеческий произносительный аппарат является частью
человеческого организма, а значит, его описание — частью
анатомии, или топографии человеческого тела; 2) изучение и описание
функций речевого аппарата как функций организма человека
относится к физиологии; 3) функционирующий речевой аппарат
является физическим телом, а значит, все его движения и функции
должны осуществляться согласно законам механики; 4) изучением
всех звучаний, а значит, и звуков, являющихся результатом работы
органов речи, занимаются, с одной стороны, акустика как часть
физики, а с другой — физиология. Отсюда очевидно, что антропофо-
ника должна опираться на данные, получаемые из всех этих наук.
Из акустических данных стоят здесь на первом плане:
различение источника звука и физического центра; понятие звучания как
колебательного движения воздуха, производящего впечатление
на орган слуха; различение шумов и музыкальных звуков;
классификация звуков; различение отдельного тона и сложных
звуков; понятие основных тонов и обертонов; понятие резонанса.
Д/ш возникновения звуков языка необходимы три фдктора:
выдыхание, или экспирация, регулируемая мускулатурой
дыхания; звукообразующая преграда в гортани, либо в ротовой
полости, либо в обеих сразу; резонаторы.
Речевой, или произносительный, аппарат состоит: 1) из
грудной клетки, служащей для выдыхания воздуха; 2) из гортани
с голосовыми связками; 3) из верхних частей — полостей носа,
играющих исключительно роль резонаторов, а также из важнейшей
для человеческой речи ротовой полости. С одной стороны, в
ротовой полости имеются подвижные органы и неподвижные места,
служащие для образования самостоятельных локализованных
шумов, а с другой стороны, играет роль резонатора вся ротовая
полость целиком, видоизменяющаяся в зависимости от сближения и
отдаления друг от друга ее подвижных составных частей. Гортань
служит главным образом для образования музыкальных тонов,
а верхние (носовые) полости — для видоизменения возникающих
в гортани тонов или даже шумов, а также для создания
самостоятельных шумов. Различия так называемого акцента зависят от
различной работы голосовых связок гортани. Движения и
функции мягкого нёба регулируют прежде всего сообщение между
ротовой полостью и полостями носа, закрывая снизу носовые полости
дли открывая их.
Звуки как антропофонические единицы классифицируются по их
общим произносительным признакам, как топографическо-физио-
логическим, так и акустическим. Здесь следует обращать внимание,
¦с одной стороны, на сходства и различия локализаций шумообра-
зующих, звукообразующих и резонансных функций, а с другой
•стороны — на сходства и различия самих продуктов этих
функций, т. е. самих шумов и звуков.
.356
Топографическо-физиологическая классификация звуков
требует обращать внимание на различные виды работы гортани и
в особенности ее голосовых связок, свойственные произношению
отдельных звуков, на закрытость или открытость носа, на
различное участие в произношении как всей ротовой полости, так и
отдельных ее составных частей, на различие места образования шума
и приведения в движение определенных органов с целью сужения
всей ротовой полости как резонансного пространства, на различие
места губных и языковых артикуляций, на различие локализаций
фонационных функций в разных частях языка, на разные степени
сближения функционирующих органов, на разные степени
интенсивности их работы, на направление возникающих в результате
их сближения смыканий, щелей и сужений, на отличие единичных
сближений от одновременного сближения органов речи в двух или
даже трех местах и т. д. и т. п. Различие гласных (vocales) и
согласных (non-vocales) основано на том, что при согласных в
ротовой полостц имеется локализованный шумообразующий очаг
(например, губы при /?, 6, т. , .), а при гласных — только
локализованное сужение, видоизменяющее всю ротовую полость как
резонансное пространство (например, сужение губ при о, и. . .).
Все это — сходства и различия между звуками, взятыми сами
по себе, в отрыве от больших фонетических единиц, какими
являются прежде всего слоги, произносительные слова и
произносительные предложения. По отношению к слогу, т. е. к
сочетанию звуков, произносимому в течение одной экспирации
(выдыхания), звуки делятся на слогообразующие, или сонанты, и
неслогообразующие, или консонанты. По отношению же к фонетическому
слову как к ряду звуков, связанному в одно целое единой
акцентуацией, различаются слоги с различной степенью акцента.
А поскольку центром каждого слога является слогообразующий
звук, или сонант, следовательно, существуют прежде всего
сонанты, обладающие более сильным и более слабым акцентом,
«акцентированные» и «неакцентированные» и т. п.
Кроме слогов и фонетических слов, антропофоника
рассматривает также другие сочетания отдельных звуков: «сдвоенные»,
или, собственно, удлиненные, звуки, согласные дифтонги (с=
ts9 dz, . ¦), гласные дифтонги, некоторые особые сочетания
звуков, группы согласных и т. п.
Очень важную часть общей фонетики составляет наука об
акценте (ударении) и его многообразнейших разновидностях,
касающихся его отношения к отдельным частям слова, как
произносительным, так и семантическим, к сочетаниям слов и целым
предложениям, его влияния на природу звуков и т. д. и т. п.
Фонетика произносительного предложения (Satzphonetik)
рассматривает фонетическую структуру предложения, паузы и
связи между словами, т. е. места соприкосновения слов и их
взаимного влияния. Она определяет также акцент предложения, Как
357
языковой, синтаксический, так и внеязыковой — акцент вопроса,
восклицания, сомнения, иронии. . .
В идеале общая фонетика должна была бы дать
классификацию всех возможных звуков человеческой речи, а также всех
возможных сочетаний этих звуков в большие единицы. Но
поскольку такая универсальная фонетика до сих пор остается
недосягаемым идеалом, несравненно практичнее будет удовольствоваться
представлением некоторых конкретных фонетических систем.
Пример такой конкретной системы представляет собой польская
фонетика (см. «Фонология польская»).
Подставляя вместо понятия звука понятие фонемы как
психического эквивалента звука и вообще перенося антропофониче-
ские данные на психическую почву, мы подставляем
психофонетику на место антропофоники и начинаем говбрить о фонетических
явлениях языком психологии. Так, например, вместо «губной
артикуляции» надо теперь говорить об «обращении языкового
мышления к губной артикуляции». Психофонетика оправдана хотя бы
потому, что, как мы знаем, непрерывность фонетической стороны
языка — это только психическая непрерывность, связанная
с представлениями. Кроме того, в фонетике имеется множество
фактов, на первый взгляд чисто фонетических и, однако,
объясняемых только на основе ассоциации представлений. Упражняясь
в молчаливом мышлении, четко ассоциированном с языковыми
представлениями, несмотря на то, что мы не будем издавать
звуков, через некоторое время мы, однако, начнем ощущать в
органах, с помощью которых образуются соответствующие фонемы,
более или менее сильное возбуждение, иннервацию, и даже
увеличение теплоты (например, думая о р, ощущаем нечто подобное
в губах). В психофонетике фонация заменяется рядом
представлений о фонационных функциях, аудиция и перцепция — рядом
представлений об акустических результатах этих функций.
В отличие от чисто фонетического акцента психофонетика
устанавливает психический акцент. Некоторые фонемы определенных
типов слов становятся более сильными и больше сопротивляются
всяческим изменениям, так как с их представлением ассоциируются
определенные морфологические или семантические представления.
Так, напр., в польском ^слове stot, stoJ-u, stol-e такой психически
акцентированной фонемой является согласная Ш, т. к. именно с ее
представлением ассоциируется представление различия падежных
форм, а также представление морфологического узла данного слова.
Как и другие явления жизни, так и фонетическая сторона
языка не является постоянной, неизменной. Фонемы и их
сочетания изменяются и в каждую минуту языковой жизни, и с течением
времени не для «благозвучия», или эвфонии, не из-за «языковой
лености», а только в результате стремления к экономии работы
в трех направлениях: в направлении центробежном, фонационном,
в направлении центростремительном, аудиционном и вообще пер-
358
цепционном, наконец, в самом церебрационном центре языка. Чем
фонема или группа фонем сложнее и неопределеннее, тем легче
она изменяется. Так, например, заднеязычные (/с, g. . .) и
среднеязычные (t\ d\ s\ . .) легче подвергаются изменениям, чем
фонемы чисто переднеязычные (t, п) или губные (р, т. . .). Чем фонема
слабее, невыразительнее, тем легче она изменяется и исчезает.
Так называемые «фонетические изменения» обычно понимаются
неправильно. Так, например, признание изменения, или перехода,
g в z в польском moze при mogq или перехода (изменения по
«ступеням») в польском pomagac при pomog^ — попросту нонсенс*
В языке существуют только следующие четыре рода
фонетических переходов, или изменений: 1) в непрерывной речи как
сознательной, так и автоматической, последовательно изменяются
фонационные представления; 2) произвольно экспериментируя,
мы подставляем на место представления некоторой фонемы
представление другой фонемы и осуществляем это в произношении;
3) при невозможности осуществления фонетического намерения,
при несогласии этого намерения с выполнением происходит
субституция, или подстановка. Эта субституция звуков, возможных
в произношении, вместо звуков задуманных, но невозможных, —
или индивидуальная субституция, происходящая вследствие дис-
фазии или в детском возрасте, или субституция общая —
общенародная или даже общечеловеческая; 4) историко-фонетические
изменения, происходящие постепенно в языке ряда поколений.
Предвестниками изменений 4-го рода, исторических изменений,
являются изменения 3-го рода, субституционные. И то, и другое
обусловлено фонетическими причинами, благодаря которым в
некоторых местах слова или предложения становятся невозможными
некоторые звуки или сочетания звуков. (Напр., в алтайском языке
невозможность звонких согласных вроде b, g, d в начале слов
и глухих вроде р, к, t в середине слов между гласными;
в эстонском языке невозможность групп согласных st, kl.. .
в начале слов).
И 3-й, и 4-й род фонетических изменений кладут начало
чередованиям, или альтернациям, а также соответствиям, или кор-
респонденциям. Этимологическое родство морфем (т. е. обладающих
значением частей слова) и фонем разных языков мы называем
корреспонденцией, или соответствием (разноязыковым);
этимологическое же родство внутри одного и того же языка — альтернацией,
чередованием, одноязыковым соответствием. Альтернация является
отражением этимологического родства внутри одного языка,
корреспонденция — отражением этимологического родства в разных
языках. Как одно, так и другое — исторические продолжения
зародышевых различий, относящихся к разным периодам языковой
жизни. Сопоставлением и изучением альтернаций занимается
грамматика одного языка, на признание же корреспонденции опирается
так называемая «сравнительная грамматика» родственных языков.
359
Исторические изменения на основе одного языка объясняют нам
альтернации, исторические же изменения на основе многих
языков объясняют корреспонденции. 'Примера альтернаций:полбск.
wod- (woda) | wod?- (wodzie) | wod- (wodny) | wut- (w6d) | wud-
(wodek) | wut- (wodka)..., т. е. о \\ u, d || dz, d\\t...; польск.
рц-с | pn-§ | pni~$, z^-c | zn-? | zni-^..., т. e. p || p\ n \\ nr
q || n.. . Примеры корреспонденции: польск. swiec-a — рус. свеч-а,
польск. trac-^— рус. трач-у.. ., т. е. польск. с = рус. ч(с); польск.
sen, mech, Jeb, krew'... — рус. сон, mqx, лоб, кровь..., т. е.
польск. е —рус. о...
Особого внимания заслуживают психофонетические
альтернации, ассоциированные с различием форм или значений, как
напр, в польском языке альтернации среднеязычных («мягких»)
и несреднеязычных («твердых») согласных, ассоциированные
с представлением различия некоторых форм определенных
типов склонения существительных, например, с
|| L .. в braci-e, ss\siedzi-e, chlopi-e, osl-e. ..
t, dz || d, p' |j pr
brat-a, Sc\siad-a,
chJop-a, osJ-a... Альтернации этого рода как одно из
морфологических средств, стоящее наравне со всякого рода
словообразовательными и флективными средствами (добавлением
окончаний, суффиксов, префиксов и т. п.), относятся уже, собственно,
к морфолагии, а не к фонетике.- Однако задачей фонетики
данного языка является определить, на какие части речевого
аппарата направляется при этом языковое мышление, т. е.
ответить на вопрос: представление каких фонационных функций
ассоциируется в данном языке с представлением
морфологических (и семантических) оттенков и различий?
Историческая фонетика занимается прежде всего отысканием
источников фонационного, или произносительного, материала
каждого языка. Каждый говорящий индивид черпает звуки, как
функции и как звучания, как двигательные представления и как
звуковые представления, из общения с людьми — соплеменниками
и иноплеменниками, а кроме того, из общения с природой,
включая сюда и внеязыковые звуки, издаваемые человеческим голосом.
Звуки же каждого племенного языка являются: 1) дальнейшим
продолжением линии прямого исторического развития, т. е.
продолжением звуков, свойственных лингвистическим предкам
Данного поколения; 2) дальнейшим продолжением звуков других
языков, оказывающих влияние на данный язык; 3) результатом
подражания звукам природы.
Историческая фонетика занимается, далее, изучением того
очевидного и всеобщего факта, что произношение каждого языка
изменяется с течением времени, что место некоторых более древних
звуков занимают другие, новые звуки, т. е. что фонетической
стороне языка, как и всем другим явлениям жизни, свойственна
постоянная, непрерывная изменяемость. Однако не все фонемы и ряды
фонем изменяются с одинаковой быстротой и силой: наоборот,
360
в то время кщ некоторые из них подвергаются
значительным преобразованиям в относительно короткое время, другие
сохраняются без видимых отклонений в течение многих тысячелетий.
Исторические изменения фонем бывают двоякого рода: либо
первоначальный импульс к изменениям в определенном
направлении лежит в самой структуре фонемы, либо данная фонема
обязана началом своих аволюций влиянию фонетического соседства
и связи с другими фонемами того же слова или даже предложения.
Изменения первого рода- мы называем спонтанными, изменения
второго рода — комбинаторными. Часто трудно обозначить
четкую границу между первым и вторым родом изменений. Кроме
того, о влиянии соседства и окружения на изменяемость данной
фонемы можно говорить лишь в первый момент зависимости. Как
только данная фонема изменяет свою природу благодаря внешним
влияниям, она становится другой и затем уже, как фонема,
измененная и усложненная новыми элементами, вошедшими в ее
структуру, начинает изменяться в определенном направлении чисто
спонтанно, сама по себе, независимо от какого бы то ни было
влияния соседства или окружения, Так, например, в сочетаниях
ке, ki.. . фонема к может подвергнуться «смягчающему»
влиянию фонем е и i; но, став среднеязычным, или «мягким», к
начинает уже само по себе, как &' «мягкое», перерождаться в
переднеязычном направлении, к cz или с.
В исторической фонетике внимание обращается на следующие
стороны языковой жизни: 1) на результаты аккомодации, или
приспособления, к антропофоническим и психофонетическим
условиям, а также вообще на результаты стремления к экономии
работы в трех областях: фонации, аудиции и церебрации; 2) на
иноязычные влияния, на этнографическое смешение в сфере
произношения; 3) на некоторые общие направления фонетических
изменений, как связанные с племенным родством, так и совершенно
от него не зависящие. Сюда относится прослеживаемое в истории
всех языков постоянное направление изменений, основанное на
перенесении фонационных, или произносительных, функций снизу
вверх и сзади вперед.
«Сравнительная» фонетика может быть либо общей
«сравнительной» фонетикой, показывающей одинаковость фонетических
изменений независимо от каких бы то ни было исторических связей
между языками, либо «сравнительной» исторической фонетикой,
основанной на племенном родстве языков или на их взаимном
влиянии и вызванных им фонетических заимствованиях.
Кроме фонетики, основанной на изучении целых языков,
существует также фонетика, занимающаяся изучением
индивидуального произношения, как зародышевого, в языке детей, так и
ненормального, патологического, у всевозможных дисфатиков, т. е.
у людей с языковыми отклонениями. Это фонетическая, или
произносительная, эмбриология и патология.
361
О СМЕШАННОМ ХАРАКТЕРЕ
ВСЕХ ЯЗЫКОВ1
Обыкновенное понимание «сравнительной грамматики
славянских языков» или же «сравнительной грамматики ариоевропейских
языков» основывается на предположении чистоты языков, на
предположении, что жизнь языков состоит в беспрерывном и
невозмутимом течении по разным направлениям одного и того же
первоначального строя и состава, без постороннего вмешательства.
Действительно, даже такие капитальные сочинения, как «Gruridriss
der vergleichenden Graminatik» Brugmann'a и Delbriick'a,
производят подобное впечатление. Они и основаны на нескольких
десятках «корней», или же групп, этимологически родственных слов.
Загляните, однако же, в любой словарь такого, по-видимому,
чистого или ариоевропейского или славянского языка и убедитесь,
что в нем гораздо более слов или просто усвоенных, или же
загадочных и темного происхождения, так что слов, годных для
«сравнительной грамматики» в ходячем смысле этого слова, окажется
весьма немного. Это, конечно, ничего, если знать, что обыкновенною
«сравнительною грамматикою» не исчерпывается весь язык, что
«сравнительная грамматика» не дает знания всего состава
исследуемых языков. Но многие как будто не знают об этом и считают
положение о безусловной чистоте языков чуть ли не догматом
языковедения. Они, правда, допускают возможность
заимствования чужих элементов, но вместе с тем прибавляют, что
основная природа данного языка остается неизменной. Так, например,
хотя и не могут отрицать того, что в английский язык вошло много
романских элементов, тем не менее утверждают, что все эти чужие
элементы совершенно ассимилированы, не нанося ни малейшего
ущерба чисто германской основе этого языка. А раз подобное
утверждение высказано каким-нибудь авторитетным ученым, оно
затем и повторяется целою толпрю подражателей.
1 Вступительная лекция в курс «сравнительной грамматики
славянских языков в связи с другими языками ариоевроиейскими», читанвая
в С.-Петербургском университете 21-го сентября '4-го октября 1900 г.
Начало этой лекции, как имевшее значение чисто личное и преходящее, здесь,
в печати, пропускается. . ' \
362
Известно, каким тормозом для развития самостоятельных
и согласных с истиною взглядов на природу отдельных
языков являлись и являются до сих пор почерпаемые из иностранных
грамматик учения, даже на собственной почве уже устарелые
и основанные на неточных наблюдениях и на смешении
понятий.
Как иногда «общественное мнение» данной науки в известной
стране оскорбляется поведением людей, решающихся отделаться
от ходячих мнений и взглянуть на предмет без предубеждений и
предвзятых идей, доказывает пример, почерпнутый из истории
русской грамматики. Тридцать пять лет тому назад Н. П. Некрасов
в своем сочинении «О значении форм русского глагола. СПб.,
1865» сделал попытку отнестись самостоятельно к русскому
глаголу; но его перекричали и накинулись на него с ожесточением.
Как-де посмел он, будучи только русским, взглянуть собственными
глазами на факты русского языка и видеть в нем то, что в нем
действительно есть, а не то, что ему навязывается по шаблону
средневековых латинских грамматик. Своеобразное «западничество»,
•вызванное, конечно, опасением, что в случае принятия учения
Некрасова придется пошевелить мозгами, а ведь «Denken ist
schwer mid gefahrlich!». Лучше убаюкивать себя повторением
чужих мыслей, — лишь бы только не тревожить, лишь бы только
не тревожить!
Не думайте, однако ж, господа, что, делая это замечание, я,
наподобие подражающих немецким мечтателям так называемых
«славянофилов», ратую на какую-то особую самобытность русского
или же славянского ума. Я говорю так именно потому, что не
признаю национализации логики, а признаю одинаковые законы
человеческого мышления вообще. Нет ни европейской, ни
американской, ни французской, ни английской, ни немецкой, ни русской,
ни польской науки, а есть только одна наука, наука
общечеловеческая. И именно поэтому я полагаю, что право научных открытий
и обобщений не взято в аренду западноевропейскими учеными,
что и в головах русского или польского происхождения могут
возникать самостоятельные мысли и что нет ни малейшей
надобности быть покорным рабом так называемой «европейской науки»
и повторять бессмысленно и без всякой критики заимствованные
из нее положения.
Каждый из нас обязан смотреть собственными глазами.
Если же взглянем собственными глазами на вопрос о смешении
или несмешении языков, должны будем согласиться, что нет и
быть не может ни одного чистого, не смешанного языкового
целого.
Смешение есть начало всякой жизни как физической, так и
психической.
Смешение замечается уже в развитии языка индивидуального,
при усвоении ребенком языковых ассоциаций, необходимых для
363
возникновения самостоятельной индивидуальной языковой жизни.
На ребенка влияют окружающие, его родители и другие близкие
лица. У каждого из этих лиц есть свой особый язык, отличающийся
непременно, хотя бы только в минимальных размерах, от языка
других лиц. И вот, под влиянием этих разных индивидуальных
языков, происходит образование нового индивидуального языкат
в котором почти всегда в случаях разногласия дано будет
предпочтение особенностям, легче усваиваемым и требующим меньшего
напряжения.
[Так, например, если в русской или польской семье хотя бы
только одно лицо произносит у (и) вместо л (t) или же
заднеязычное («гортанное») р (г) вместо р (г) переднеязычного, у
детей этой семьи в большинстве случаев явится наклонность
именно к такой же звуковой подстановке: ребенок станет тоже
произносить уа (йа) вместо ла (la) и ра (га) (с р заднеязычным
вместо ра (с р переднеязычным)].
Посредством браков происходит смешение языков семешшхт
вследствие же столкновения племен и народов — взаимодействие»
взаимное влияние и смешение говоров и затем, в более обширных
размерах, смешение целых языковых областей и племенных и
национальных языков.
Народы и племена жили и живут в непосредственном соседстве
или же вперемешку. На междуплеменных и международных
рубежах появляется по необходимости полиглотизм, ведущий к
смешению языков.
Кочевая жизнь, военные походы и военная служба вообще,
похищение женщин и рабов у враждебных племен, затем торговля,
научный обмен и т. д. — все это факторы, способствующие
смешению языков.
Кажется, не подлежит сомнению, что в известную эпоху
в Восточной Европе славяне жили вперемешку с финнами, как это
до известной степени продолжается и по настоящее время; что
в других частях Европы финнам приходилось смешиваться с
племенами германскими и литовскими; что в Средней Европе славяне
жили вперемешку с немцами; что кельты, рассеянные по всей почти
Европе и Малой Азии, должны были подвергаться влиянию самых
разнообразных народов другого происхождения и с своей стороны
влиять на их языки; что арийцы восточной Индии жили вперемешку
с народами так называемой дравидийской отрасли; что в Западной
Европе племена, родственные нынешним (баскам, сталкивались
постоянно с племенами кельтскими, романскими и т. д. Язык
подвижного цыганского племени, кочующего, собственно, до сих пор,
должен набирать в себя самые разнообразные элементы.
Еврейское же народонаселение, живущее сообща вместе с разными
иноязычными племенами, должно подвергаться влиянию языков своих
сограждан и с своей стороны производить на них более или менее
значительное влияние.
364
Но не только в порядке географическом и территориальном
происходит скрещивание и смешение языков, оно происходит
тоже в порядке хронологическом. Старый язык, сохраняющийся
как язык церкви, язык обрядов и освященных преданием формул
и выражений, влияет на живой язык данного времени, подвергаясь
тоже влиянию с его стороны. Достаточно указать на подобное
взаимодействие между языком новолатинским и разными языками
романскими или же на взаимодействие между разными
видоизменениями церковнославянского языка и нынешними южными и
восточными языками славянскими.
В некоторых случаях мы можем с помощью исторических
документов показать, как слагался смешанный язык, т. е. язык,
правда, с преобладающим элементом известного племени, но все-
таки со значительными видоизменениями под влиянием языка
племени, лингвистически ассимилированного. Благодаря знаменитому
исследованию пастора Биленштейна 2 мы имеем возможность
проследить образование латышского языка, принадлежащего, правда,
к балтийской, или аистской, семье ариоевропейских языков, но
представляющего в своей фонетике, морфологии и т. д.
неизгладимые следы финского влияния.
Армянский язык причисляется к ариоевропейской отрасли
языков, и действительно, многими своими сторонами он к ней
принадлежит, но вместе с тем по некоторым частностям его сторон и
вообще по некоторым основным особенностям его необходимо
поставить рядом с языками, если не тюрко-татарскими или урало-
алтайскими, то по крайней мере с языками, очень близкими этим
последним. Так, например, в склонении отражение в армянском
языке мира внешнего, физического, пространственного
происходит большею частью на татарский лад (падежи Locativus,
Ablativus, Instrumentalist отражение же отношений общественных
является продолжением форм ариоевропейских (Genitivus, Da-
tivus, Accusativus). Особый, определенный суффикс
множественного числа, очевидно, заимствован, если не из татарского, то во
всяком случае и не из ариоевропейского источника. Потеря
родовых различий и отсутствие сексуализации всего мира могут быть
объяснены тоже только «чужим», не ариоевропейским влиянием.
Вопрос об этническом составе армянского языка осложняется еще
следующими соображениями: во-первых, исторически известно,
что в армянском народе потонуло много евреев и других семитов,
населявших некогда армянские города, так что мы должны принять
влияние на армянский язык тоже семитических элементов; во-
вторых же, не может оставаться без заметных следов на харак-
2 «Die Grenzen des lettischen Volksstammes und der Iettischen Sprache
in der Gegenwart und im 13. Jahrhundert. Ein Beitrag zur ethnologischen
Geographic und Geschichte Russlands von Dr. А. В i e 1 e n s t e i n». (Mit eioem
Atlas von 7 Blattern). St.-Petersburg, 1892.
365
тере армянского языка совместное пребывание армян с другими
кавказскими народами, прежде всего с грузинами.
Образование романских языковых областей из народных
латинских говоров под влиянием иноплеменных народов можно тоже
проследить исторически.
В последние века образовались пограничные смешанные
говоры в тех местах, где китайцам приходится сноситься с
европейскими народами. Таково, между прочим, кяхтинское, или май-
мачинское, наречие русского и вместе с тем китайского языка;
таковы же международные говоры английско-китайский и
португальско-китайский 3. В последние же десятилетия изобретались
искусственные смешанные языки, долженствующие-де служить
органом международного общения всех народов земного шара:
Volapuk, Esperanto, Bolak.
Влияние смешения языков проявляется в двух направлениях:
с одной стороны, оно вносит в данный язык из чужого языка
свойственные ему элементы (запас слов, синтаксические обороты, формы,
произношение); с другой же стороны, оно является виновником
ослабления степени и силы различаемое™, свойственной
отдельным частям данного языка. При его содействии происходит
гораздо быстрее упрощение и смешение форм, устранение
нерациональных различий, действие уподобления одних форм другим
(действие «аналогии»), потеря флексивного склонения и замена
его сочетанием однообразных форм с предлогами, потеря
флексивного спряжения и замена его сложением однообразных форм с
представками местоименного происхождения и вообще с разными
вспомогательными частицами, потеря морфологически подвижного
ударения и т. д.
При столкновении и взаимном влиянии двух языков,
смешивающихся «естественным образом», победа остается в отдельных
случаях за тем языком, в котором больше простоты и определенности.
Переживают более легкие и ясные в своем составе формы,
исчезают же более трудные и нерациональные. Итак, если смешиваются
два языка, в одном из которых существуют родовые различия,
в другом же этих различий не имеется, то всегда в языке,
остающемся как результат смешения, произойдет или полное
исчезновение, или же по крайней мере ослабление этих родовых
различий. Если только в одном из смешивающихся языков имеется
член (arliculus) или же личные притяжательные суффиксы (т. е,
суффиксы, означающие принадлежность предмета или лица
известному лицу: «мой», «твой», «его», «ее», «наш», «ваш», «их»),
то гораздо более вероятия, что этот «аналитический», или де-
централистический, признак привьется языку, являющемуся
результатом смешения, нежели наоборот.
3 По изучению разных сметпанпых языков великие заслуги оказал
науке градский профессор Hugo ScliuchardU
366
То же самое относится и к перевесу двух смежных языков
в «борьбе за существование»: победа остается за языком, легче
усваиваемым и требующим меньшей затраты энергии, как
физиологической, так и психической. Так, например, в местностях, где
румыны живут бок о бок с немцами или славянами, языком
преобладающим, языком междуплеменного общения является язык
румынский; и это понятно, так как язык румынский легче усваивается
немцами и славянами, нежели наоборот. Точно так же, вследствие
относительной легкости татарского языка в сравнении с языком
русским, представляющим гораздо более трудностей, языком
междуплеменного общения между крестьянами русского и
татарского происхождения в пределах России является обыкновенно
язык татарский. Конечно, это имеет место только при так
называемом естественном ходе вещей, при отсутствии сознательного
вмешательства административных властей и других политических
и общественных факторов, прибегающих к разным
предохранительным и принудительным^мерам.
Обозревая, затем, весь славянский языковой мир, мы замечаем
в нем довольно много вполне определенных случаев языкового
смешения. В одних случаях это смешение совершается именно
теперь, мы его наблюдаем in actu; в других же случаях имеем дело
с результатами совершившегося когда-то смешения.
Именно теперь совершается, между прочим, взаимное влияние
русского литературного языка и разных говоров, как
великорусских, так и малорусских, равно как и языка польского во всем
его разнообразии, причем вследствие своеобразно сложившихся
условий перевес остается, конечно, на стороне языка
великорусского. Следует тоже отметить взаимное влияние польской
языковой области и области малорусской, польской и чешской, польской
и словацкой, польской и кашубской, сербской и болгарской и т. д.
Затем, заслуживает внимания взаимное влияние литературных
языков славянских и народных славянских говоров, в области
которых господствует данный литературный язык.
Романскому влиянию подвержены некоторые крайние полосы
юго-западных славянских областей, прежде всего «славяне» в
Италии, не только в северной, но и в южной, да, кроме того, славянег
соприкасающиеся с румынами. Сильному германскому влиянию
подвержены славяне на некоторых юго-западных и на
северозападных окраинах славянского языкового мира, прежде всего
лужичане и поляки в Пруссии совместно с кашубами.
Мадьярскому влиянию должны подвергаться славяне Венгерского
королевства. В пределах России происходит взаимодействие
славянского языкового элемента и разных «инородческих», неславянских:
367
-литовского, латышского, эстонского, татарского, чувашского 4
и т. д. Английскому влиянию и постепенной англизации должны
подвергаться говоры переселившихся в Америку поляков, чехов,
словинцев и других славян.
С другой стороны, можем отметить «ославянивание», или
славянизацию, иноплеменников. Итак, русские ассимилируют
постепенно «инородцев», чехи и словенцы отчасти немцев;
происходит частная, хотя и весьма незначительная, полонизация и
русификация Литвы и т. д.
Что же касается готовых результатов совершившегося
языкового смешения, то мы можем здесь назвать разные части
немецкой языковой территории, в которых потонули славяне, оставив,
однако ж, более или менее заметные следы своих языковых
особенностей в усвоенных ими немецких говорах. То же самое можно
сказать о некоторых частях романской языковой территории,
в которых живут потомки ороманившихся славян.
С другой стороны, в пределах, например, Русского государства
можно указать довольно много областей, населенных
этнографическою смесью из «инородческого» и славянского элемента, в пользу
этого последнего. На северо-западе такими являются ославянив-
шиеся части давнишней литовской и эстонской территории.
Польские города были раньше заняты, кроме евреев, по преимуществу
выселенцами из немецкой языковой территории; теперь же'они
более или менее ополячились, но прежнее преобладание в них
немецкого элемента должно по необходимости отражаться в языке
их нынешнего этнографически смешанного населения.
На наших, так сказать, глазах произошла окончательная сло-
венизация нескольких общин немецких выселенцев, или
колонистов, в Крайне и Горице (в горицеком графстве): Немецкий Роут
(Nemski Rovt, Deutschruth), Корытница (Koritnica), СтержиЩе
(Str2isce) и т. д. Еще в первой половине XIX стол, жителям этих
деревень был свойствен своеобразный южнонемецкий говор,
находящийся в ближайшем родстве с говорами тирольскими; в
семидесятых годах одни только старики могли еще объясняться
на этом говоре; их дети, люди среднего возраста, понимали, правда,
этот говор, но уже им свободно не владели; самому же молодому
поколению было чуждо даже понимание языка его прадедов.
Местным общим говором того времени был говор словинский,
заимствованный у ближайших соседей, исконных словинцев, но и в
фонетике, и в морфологии, ив синтаксисе сохранивший явные и
неоспоримые следы немецкого происхождения его носителей.
Слышанный на известном расстоянии, этот говор производил впечатление
говора немецкого — до такой степени немецкою была его фонетика.
4 Обращаю внимание па весьма интересное исследование В. А. Бого-
родппкого «Диалектологические заметки. II. Неправильности русской речи
у чуваш». Казань, 1900.
368
Конечно, впоследствии, под влиянием школы, проповеди и общения
с соседними «чисто словинскими» деревнями, этот немецко-сло-
винский говор должен был все более лишаться своего немецкого
отпечатка, но полное исчезновение этого немецкого отпечатка
едва ли возможно.
Имея в виду те и тем подобные случаи исторически доказанного
отражения иноплеменных особенностей на основном фоне
славянского языкового строя и состава, мы вправе допускать подобное же
отражение иноплеменных особенностей и в более обширных
областях славянского языкового мира, то есть считать лингвистически
смешанными области: болгарскую, славяно-македонскую,
верхнелужицкую, нижнелужицкую, великорусскую, малорусскую,
словинскую, сербохорватскую и т. д. В незначительной группе резьян-
ских говоров имеются основные особенности, которых никоим
образом нельзя объяснить, не допуская постороннего, неславянского
влияния. В областях словацкой, чешской и польской есть
особенности, напоминающие собою особенности угро-финской
отрасли языков. Таковы, между прочим, однообразное ударение,
закрепощенное за известным слогом фонетического слова (за
слогом предпоследним, как в польском, или же начальным, как
в словацком и чешском), свойственное всем этим трем областям,
и затем смешение согласных «шипящих» s (ш), z (ж), с (ч) и
«свистящих» s (с), z (з), с (ц) в пол!,зу этих последних,
замечаемое в большинстве говоров польской языковой области.
Первоначальное славянское ударение, ударение
морфологически подвижное, свойственное не отдельным слогам слова,
расчлененного фонетически, но отдельным морфемам или морфологическим
(знаменательным) частям слова, расчлененного морфологически,
не могло исчезнуть само собою, доколе существует
первоначальное славянское строение слов, строение, основанное на
централизации и сращении в одно синтаксически нераздельное целое
отдельных знаменательных частей слова; а такое строение
свойственно до сих пор всем диалектологическим разновидностям области
словацкой, чешской и польской. Только потрясение, вызванное
этнографическим смешением с племенами, неспособными к
воспринятою морфологической подвижности ударения, могло произвести
потерю этого ударения у лингвистических предков нынешних
словаков, чехов и поляков да, кроме того, верхних и нижних лужичан.
Неспособность произносить «шипящие» согласные,
свойственная прежде всего большинству польских говоров, повторяется
тоже на финской почве, у западных финнов (эстонцы, суоми
и т. п.), а не подлежит сомнению, что в прежние времена финские
поселения распространялись гораздо более к западу, и весьма
вероятно, что известная часть финского племени жила
вперемешку с северо-западными славянами. Что финны жили когда-то
вперемешку с племенем литовским (балтийским, аистским),
доказательством служит образование латышского племени, совершив-
24 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр.. том I 369
шееся — как я раньше заметил на основании исследований Билев-
штейна — уже в так называемое историческое время. И
действительно, процент так называемых «шипящих» согласных на
латышской почве гораздо меньше, нежели на почве литовской; зато в
говорах латышских преобладают согласные так называемые
«свистящие», гораздо реже встречаемые в литовском. Да и древнде
отношения литовского ударения разрушены, очевидно, под
влиянием языка потонувших в литовско-латышском море куров и
ливов, ближайше родственных ныне существующим эстонцам.
Отношения ударения и количества гласных и слогов в латышских
говорах весьма схожи с такими же отношениями эстонской
языковой области.
* * *
Принимая в соображение все только что поименованные
случаи взаимодействия славянских и иноплеменных элементов,
все эти совершавшиеся, совершившиеся и совершающиеся
влияния иноплеменных говоров на говоры славянские и, наоборот,
говоров славянских на иноплеменные, мы убеждаемся, что
идеальный «славист», насколько он занимается языком, должен вполне
овладеть языковым материалом не только всех языков славянских
во всем их разнообразии, но вместе с тем, с одной стороны, всех
тех языков, которые производили или хотя бы только могли
производить влияние на славянскую языковую территорию*
с другой же стороны, всех тех языковых особей, которые
подвергались или же могли подвергаться славянскому
лингвистическому воздействию. Конечно, это — только идеал. Я сам весьма
далек от него, так как, во-первых, знаком даже с отдельными
представителями славянского языкового мира далеко не в
требуемом совершенстве, во-вторых же, я вовсе или почти вовсе не
знаком с некоторыми иноплеменными наречиями, подвергавшимися
влиянию со стороны славян или же производившими на них
влияние. Но я полагаю — и это до некоторой степени утешает
меня, — что вряд ли найдется ученый, удовлетворяющий всем
этим требованиям, то есть знающий все видоизменения
славянского языкового материала в вместе с тем все иноплеменные языки,
долженствующие входить в круг занятий идеального слависта-
лингвиста.
Понимая весь объем и всю глубину идеальных требований,
мы ставим себе более скромную задачу: мы ограничиваемся
только известною частью материала, представляемого
славянскими языками для ознакомления с этими языками в их взаимной
связи; освещая же избранные факты с научной, прежде всего
психологической точки зрения, мы будем вместе с тем
пользоваться ими для общелингвистических выводов.
Итак, мы будем «сравнивать» языки, будем рассматривать их
«во взаимной связи». Но «сравнение» и рассмотрение языков
«во взаимной связи» может быть двоякого рода.
Во-первых, мы можем сравнивать языки совершенно
независимо от их родства, от всяких исторических связей между ними.
Мы постоянно находим одинаковые свойства, одинаковые
изменения, одинаковые исторические процессы и перерождения в
языках, чуждых друг другу и исторически, и географически. С этой
точки зрения мы можем сравнивать развитие языков романских
с развитием языков новоиндийских, развитие языков славянских
с развитием языков семитических, развитие языка русского с
развитием языка коптского, развитие языка английского с
развитием языка китайского и т. д. Везде мы наткнемся на вопросы
о причине сходств и различий в строе языка и в эволюционном
процессе на той и другой почве. Подобного рода сравнение языков
служит основанием для самых обширных лингвистических
обобщений как в области фонетики", так в области морфологии языка,
так и, наконец, в области семасиологии, или науки о значении
слов и выражений.
Другого рода сравнение языков есть сравнение по
историческому родству и по географической, общественной и литературной
смежности. Сравнение языков исторически родственных дает
начало так называемой «сравнительной грамматике» в ходячем
смысле этого слова. На нем основываются: сравнительная
грамматика языков ариоевропейских, или индоевропейских,
сравнительная грамматика языков семитических, сравнительная
грамматика языков угро-финских, сравнительная грамматика языков
урало-алтайских, или тюрко-татарских, сравнительная
грамматика языков германских, сравнительная грамматика языков
романских, сравнительная грамматика языков славянских и т. д.
и т. д.
Менее обычно сравнение языков по их географической,
общественной и литературной смежности, то есть сравнение по их
взаимному влиянию в самом обширном смысле этого слова.
Географическое соседство, проживание сообща или вперемежку,
торговые и другие тому подобные сношения, войны, разного рода
культурные влияния, даже на известном расстоянии, как
географическом, так и историческом, и т. д. — все это дает основание
для создания сравнительного рассмотрения двух или более
языков на исторической подкладке. Весьма благодарную тему для
лингвистических занятий в этом именно направлении могло бы
дать стремление составить сравнительную грамматику языков
славянских и балтийских (аистских, литовско-латышских), как
представителей ариоевропейской отрасли, и языков угро-финских.
Затем, сюда же относятся: сравнительное рассмотрение языков
славянских и урало-алтайских (тюрко-татарских);
сравнительное рассмотрение западнославянских групп говоров и смежных
24* 371
говоров немецких вместе с литературным немецким языком;
сравнительное рассмотрение некоторых славянских языков и
языка мадьярского; сравнительное рассмотрение
южнославянских языков и языков румынского, албанского и новогреческого
и т. д.
Озаглавив свой курс «Сравнительная грамматика славянских
языков в связи с другими языками индоевропейскими», я, конечно,
имею в виду сравнительное рассмотрение, основанное на
предполагаемом историческом, или генетическом, родстве языков. Здесь
берется по преимуществу материал свой собственный, не
заимствованный; движущийся во времени и перерождающийся в разных
направлениях по прямой линии исторического развития от
предполагаемого состояния праариоевропейского и общеариоевро-
пейского и затем от предполагаемого состояния праславянского
и общеславянского. Таким образом, нас будет занимать по
преимуществу, во-первых, сопоставление тех сторон славянских языков,
Которые считаются чисто славянскими, с теми сторонами других
ариоевропейских языков, которые считаются чисто ариоевро.-
пейскими, во-вторых же, построение на этих сопоставлениях
общелингвистических выводов.
СРАВНИТЕЛЬНАЯ ГРАММАТИКА
Сравнительная грамматика. Многие считают
«сравнение» характерной чертой новейшей грамматики и
новейшего языкознания и поэтому так охотно употребляют слова
«сравнительная грамматика», «сравнительное изучение языков»,
«сравнительное языкознание» и ,даже «сравнительная филология».
В этом заключена определенная односторонность и
исключительность. Принимая эти слова, как почти равнозначные со словами
«научная грамматика», «научное изучение языков» и т. д.,
следовало бы прилагательное «сравнительная» добавлять к
названиям всех наук: «сравнительная» математика, астрономия,
физика, психология, логика, география, история, политическая
экономия. . . Ведь сравнение — это обязательный мыслительный
процесс во всех науках. Иное будет положение вещей, если
обратиться к истории науки, так как это название, «сравнительная
грамматика», имеет, собственно, историческое значение: оно
означает новую школу, новое направление, которому мы обязаны
важными открытиями. <. . .> «Сравнительной» является в этом
смысле грамматика, занимающаяся сопоставлением и сравнением
структуры разных языков; но к слову «языкознание» прилагатель-.
ное «сравнительное» добавляется совершенно излишне.
Языкознание — это языкознание и ничто больше. Особой наукой
является здесь языкознание, а сравнительная грамматика, как
и грамматика обычная, является частью этой науки. <. . .>
Сравнительная грамматика в обычном значении этого слова
занимается научным сопоставлением и сравнением родственных
языков в двух направлениях: либо сопоставляется более древнее
состояние с более новым, например состояние латинского языка
с состоянием одного из романских языков, либо равноценные
разветвления одного и того же древнего состояния, например
одновременные состояния различных ариоевропейских языков,
славянских языков и т. д. Как и всякое родство такого рода, родство
языков сводится в конце концов к родству более поздних
состояний с состояниями более древними. Так, например, славянские
языки можно считать родственными только потому, что они
являются различными разновидностями одного и того же
языкового состояния, состояния праславянского, или общеславянского;
373
точно так же все ариоевропейские языки представляют
разновидности некогда общего праариоевропейского состояния и т. д.
Поскольку же более древние состояния, уступая место новым
состояниям, должны были ео ipso перестать существовать,
постольку они должны быть воссозданы для операций сравнительной
грамматики путем целого ряда научных гипотез. Существование
памятников того или иного древнего состояния облегчает нам
такое воссоздание, но ни в коем случае его не заменяет. Так,
например, существование памятников латинского языка только
наводит нас на выводы об особенностях некогда живого
латинского языка, но не освобождает нас вовсе от труда над
гипотетическим воссозданием особенностей этого языка.
Таким образом, исследовательский метод сравнительной
грамматики движется постоянно в двух направлениях: сопоставляя
особенности более поздних состояний, мы воссоздаем теоретически
более древние состояния, так называемые праязыки (Ursprachen)
и относительно первоначальные языки (Grundsprachen), а затем
из этих воссозданных древних состояний выводим состояния
более поздние, как доступные непосредственному наблюдению и
изучению, так и также воссозданные. Эти теоретически
сконструированные праязыки вовсе не могут претендовать на тождество
с действительно некогда существовавшими языковыми
состояниями; это попросту комплексы общих стадий исторического
развития разных сторон языка, которые хронологически могли
существовать в разное время. Принятые в сравнительной
грамматике общие стадии развития являются как бы проекцией
неравномерно движущихся общих особенностей на одну временную
плоскость.
Определенной и несомненной внешней чертой родства или
свойства языков является возможность фонетического
перевода с одного языка на другой, т. е. возможность
представления каждого ясного по своему составу и происхождению
слова одного языка в фонетической форме родственного ему
языка, согласно определенным установленным звуковым
соответствиям. Так, например, семантические части, или морфемы,
слов польского языка с согласным с имеют в русском языке соот-
ветстния или с согласным с (ц) или с с (ч) (Пс-е, kupi-ec —
лиц-о, куп-ец; swiec~a, noc, strzec.. .—свеч-а, ночь, стеречь...).
Морфемам польского языка с группой -го- между согласными
соответствуют русские исконные морфемы с -го- (-ро-) или с -ого-
(-оро-) (grom, brod и brod. . . — гром, брод; brod-a, groch...—
бород-а, горох. ..). На основе этих и им подобных соответствий
устанавливается, что польский и русский языки родственны,
т. е. представляют видоизменения какого-то более древнего
общего языкового состояния, а также то, что оба эти языка
могут быть предметом сравнительного сопоставления и изучения,
называемого сравнительной грамматикой славянских языков.
374
На свете нет ни одного языка абсолютно чистого, т. е. совсем
не смешанного с наслоениями из других языков. По крайней
мере во всех известных нам до сих пор языках мы устанавливаем
общие элементы или только в виде заимствованных слов, или,
кроме того, в виде присвоенных синтаксических оборотов,
присвоенных частиц, суффиксов и окончаний и даже в виде новых
фонем и фонетических особенностей. С этой точки зрения каждый
такого рода смешанный язык относится не к одной, а по крайней
мере к двум сравнительным грамматикам. Славянские языки
только своим чисто славянским элементом относятся к
славянской сравнительной грамматике; чуждые же, заимствованные
элементы связывают их, с точки зрения сравнительной
грамматики, с языками других родов и племен. Так, например, польский
язык относится, действительно, прежде всего к славянской
сравнительной грамматике, но своими заимствованиями из германских
языков относится к германской сравнительной грамматике,
заимствованиями из романских- языков — к романской сравнительной
грамматике и т. д. К ариоевропейской сравнительной грамматике
относится прежде всего изучение тех составных элементов всех
ариоевропейских языков, которые можно считать непосредственЛ
ным продолжением праариоевропейского языкового состояния,
но поскольку *в этих языках продолжаются составные элементы
чуждого происхождения, поскольку они относятся также к
сравнительным грамматикам других племенных групп. Армянский
язык, например, является не только языком ариоевропейской
группы, но также и турецко-татарской группы. Очевидно, что
все заимствования., например, из славянских зыков в
иноплеменные языки должны рассматриваться также в сравнительной
грамматике славянских языков в самом широком значении этого слова,
а к сравнительной грамматике ариоевропейских языков
относятся все заимствования из этих языков в языки иных групп.
Наряду со сравнительной грамматикой исторически
связанных и генеалогически родственных языков существует также
сравнение сходств и различий, сравнение одинаковых и разных
явлений, течений, изменений в жизни различных языков
независимо от их родства или исторического свойства. Этого рода
упражнения человеческой мысли в сопоставлениях и обобщениях не
могут относиться к сравнительной грамматике в обычном
значении этого слова; они относятся к общей, или философской,
грамматике.
От сравнительной грамматики надо отличать
историческую грамматику. Различие между ними, однако, не
в основе, а только в направлении во времени. Историческая
грамматика и сравнительная грамматика — это, собственно, только
два разных направления одного и того же сопоставления фактов
и мышления о них. Сопоставление и сравнение в хронологическом
порядке на одной и той же линии исторического развития дает
375
историческая грамматика; сопоставление же разных
разветвлений одного и того же первоначального материала составляет
сравнительную грамматику. С одной стороны — родство по
восходящей и нисходящей линии, с другой стороны — по боковым
линиям; но сходство, на основе атавизма традиции, и тут и там.
Фактически же историческая грамматика отличается детальным
учетом памятников языка и определением всех подробностей
в непрерывной последовательности постепенно сменяющихся
состояний одного и того же языка, который, очевидно, через
некоторое время настолько изменяется, что должен быть уже
признан другим языком или по крайней мере другой стадией
развития. Сравнительная же грамматика, исходя из более
ограниченного фактического материала некоторых стадий развития,
заполняет пробелы между ними более абстрактным способом; она
теоретически конструирует праязыковые и общеязыковые
состояния, без которых историческая грамматика обычно
обходится. <. . .>
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ
К ТОМУ I
1. «Некоторые случаи действия аналогии в
польском склонении» (сгр. 33—34). Публикуется вступительный
(общеметодологический) параграф.
Оригинал: «Einige Falle der Wirkung der Analogie in der polnischen
Declination».— «Beitrage zur vergleichenden Sprachforschung», 1868, Bd VIt
стр. 19—88.
Работа «Einige Falle der Wirkung der Analogie in der polnischen
Declination» была написана Бодуэном зимой 1867—68 г. (закончена в феврале
1868 г.) и передана А. Шлейхеру для печатания в руков( димом им журнале
«Beitrage zur vergleichenden Sprachforscljung». «Шлейхер принял эту работу
и велол ее напечатать в VI-м томе названного журнала. Она ему, очевидно,
понравилась. По крайней мере в разговоре с одним из моих знакомых он
назвал ее «очень удачною» («sehr gediegene Arbeit»). Тем не менее, вследствие
врожденной ему нетерпимости, он никак не мог отказать себе в окалечении
моего труда. Дело вог в чем:
Еще в 1865 или 1866 году. . .я пробовал примирить между собою
различные учения об основах склонения в славянских языках, и именно принимая
сокращение «гласных основ». . .и их изменение или переход в чисто
«согласные основы». При этом я придерживался общеметодологических оснований,
состоящих в том, что наука должна исследуемый предмет брать таким, каков
он есть, не навязывая ему никогда неподходящих к и ему категорий. . ¦
Эту мысль я развил в введении к своим «Einige Falle. . ¦». Шлейхер не
потерпел подобного введения, прямо противоречившего его учению о
неподвижности и неизменяемое!и основ склонения, и просто вычеркнул его
из моей работы)/. (Письмо И. А. Бодуэна Ф. Техмсру, опубликованное
Бодуэном в «Критико-биографическом словаре русских писателей и ученых» под
ред. С. А. Венгерова, т. V. СПб., 1897, стр. 29—30, в статье «Бодуэн де Кур-
тенэ Иван Александрович», стр. 18—45).
Вычеркнутый Шлейхером параграф был восстановлен Бодуэном при
повторной публикации работы (в польском переводр) в кн.: «Szkice jqzykoz-
nawcze», t. I. Warszawa, 1904 (стр. 176—248). С этого польского текста
(см. стр. 176—177) и выполнен настоящий перевод. Перевел Г. С. Цвейг.
Данная работа вместе с несколькими более мелкими была защищена
Бодуэном в качестве докторской диссертации в Лейнцигском университете
7 июля 1870 г.
Ср. «Заметку об изменяемости основ склонения» (наст, изд., т. II) и
другие работы.
2. «А в г у с т Шлейхер» (стр. 35—44). Публикуется вторая половина
рукописи, посвященная изложению и критике научных взглядов А. Шлейхера.
Реферат «Август Шлейхер» был прочитан И. А. Бодуэном де Куртенэ
на заседании Филологического общества при Петербургском университете
7 апреля 1870 г. (см. отчет об этом заседании в жури. «Филологические
записки», 1873, вып. 1, стр. 28—29). Таким образом, время написания работы —
377
зима 1869—70 г. Рукопись хранится в Архиве АН СССР (Ленинград), ф. 216,
оп. 3, № 921: 52 л. in 4°. Микрофильм рукописи иаходится в библиотеке
Института русского языка АН СССР (Москва).
Ср. статью: August Schleicher. «lygodnik Ilustrowany», 1869, № 104.
3.0 древнепольском языке до XIV -го столетия
{стр. 45—4Ь). Печатаются два отрывка.
Оригинал: <(О древнепольском языке до XIV столетия». Лейпциг, 1870,
VIII+99+84+IV стр. Эта книга была защищена Бодуэном в качестве
магистерской диссертации на историко-филологическом факультете
Петербургского университета 9 ноября 1870 г.
to* Работа выполнялась в 1868—1870 гг. под руководством акад. И. И.
Срезневского.
4. «Некоторые общие замечания о языковедении
и языке» (стр. 47—77). Печатается полностью.
Оригинал: «Некоторые общие замечания о языковедении и языке». —
ЖМШ1, ч. 153, 1871, февраль, стр. 279—316.
Текст вступительной лекции Бодуэна в качестве приват-доцента по
кафедре сравнительной грамматики индоевропейских языков, прочитанной
им 17/29 декабря 1870 г. в Петербур! ском университете
Перепечатано в сокращенном виде в изд.: «Хрестоматия по истории
языкознания XIX—XX вв.». М., 1956, стр. 220—240; то же: «История
языкознания XIX и XX вв. в очерках п извлечениях», ч. I. M., 1960, стр. 226—246.
5. «Программа чтений по общему курсу
языковедения в применении к ариоевропейским языкам
вообще, а к славянским в особенности» (стр. 78—87).
Печатается полностью.
Является частью работы <Ютчеты командированного Министерством
народного просвещения за границу с научною целью И. А. Бодуэна де Куртбнэ
о занятиях по языковедению в течение 1872 и 1873 г.» A11. Отчет за второе
полугодие 1873 г. «Известия Казанского университетам, 1877, № 3, стр. 272—
284; весь «Отчет. . .» — стр. 270—290). «Отчеты командированного» выходили
также отдельным оттиском (Казань—Варшава—Петербург, 1877, 153 стр.).
Там публикуемая работа занимает стр. 125—137.
«Программа» написана в Лейпциге в ноябре 1873 г. Лекции по этой
программе были читаны Водуэном в Казанском университете в 1875—876 уч. г.
Ср. печатаемые ниже «Программы» на 1876—77 и 1877—78 уч. г.
6. «Подробная программа лекций в 1876—1877 у ч.
году» (стр. HS— 107). Печатается полностью, кроме внетекстовой
библиографии. Оригинал: «Подробная программа лекций И А. Бодуэна де Куртенэ
в 1876—1877 уч. году». — «Известия Казанского университета», 1877,
стр. 309—324; 1878, № 1, стр. 61—133. То же отд. отт.: Казань—Варшава,
1878, 93 сгр.
7. «Подробная программа лекций в 1877—1878 у ч.
году» (стр. 10S—117). Печатается в отрывках. Опущены разделы,
повторяющие «Программу>> 1876—77 г. Кроме того, опущена внетекстовая
библиография. Все сокращения обозначены отточиями <. . .>.
Оригинал: «Подробная программа лекции И. А. Бодуэна де Куртенэ
в 1877—1878 уч. году». «Известия Казанского университета», 1879, № 2,
•стр. 353—382; № 6, стр. 445—492; 1880, № 6, стр. 370—480; 1881, стр. 481—
608. То же отд. отт.: Казань—Варшава, 1881, II+320+XV стр.
Цитируемые Содуэном в «Программах» в сокращении работы: Бод. Отч.—
«Отчеты командированного» (см. № 5); Пр. 1876—77 — «Подробная
программа лекций в 1876—1877 уч. году». Здесь и в др. раб. ^казывакнея
/ для Л«№ 5—E — тольк > страницы наст, изд., а для № 7 — страницы
оригинала и затем в угловых скобках о страницы наст. изд.
8. «Некоторые отделы «сравнительной
грамматики славянских языков» (стр. 118—126). Печатается вторая
половина работы как представляющая наибольший теоретический интерес.
378
Оригинал: «Некоторые отделы «сравнительной грамматики» славянских
языков». — «Русский филологический вестник», т. V, 1881, стр. 265—344.
Есть отт.
Ср. более поздние отзывы Бодуэна об этой статье в его работах «Николай
Крушевский» (наст, изд., т. I, стр. 171), «Опыт теории фонетических
альтернаций» (наст, изд., т. I, сто. 269—270) и «Лингвистические заметки и афоризмы»
<т. II).
9. «Обозрение славянского языкового мира
в связ'И с другими ариоевропейскими (индогер-
м а неким и) языками» (стр. 127 — 138). Печатается полностью.
Оригинал: «Uebersicht der slavischen Sprachcnwelt im Zusammenhange
mit deti andern arioeuropaischen (indogermanischen) Sprachen». (Antritts-
vorlesung gehalten an der Universitat Dorpat am 6/18 September 1883).
Leipzig, 1884/21 стр. •
Текст вступительной лекции в Дерптском университете. Перевел
Б. В. Горнунг.
10. «Н о в>ы й журнал по общему языковедению»
<стр. 139—141). Печатается отрывок.
Оригинал: «Новый журнал по общему языковедению». «Internationale
Zeitschrifl f ir all^emcme Spraclrwissenschafl hrsg. von F. Techmer». — ЖМНП,
ч. 235, 1884, октябрь стр. 380—401. Есть отт.
11. «Из патологии и эмбриологии языка» (стр. 142—
145). Печатается частично (введение, т. е. § 1—8, и заключение, т. е. § 104—109).
Оригинал: «Z patologii i embryologii jezyka». — «Prace filologiczne»,
t. I, 1885—1886, стр. 14—58, 318—344. To же отд. отт.: Warszawa, 1886,
72 стр. Перевели Л. Е. Вокарева и В. В. Лопатин.
12. «Николай Крушевский, его жизнь и научные
труды» (стр. 146—201). Печатается полностью.
Оригинал: «Mikotaj Kruszewski, jego zycie i prace naukowe». — «Prace
filol.», t. II, 1888, стр. 837—849; t. Ill, 1889, стр. 116—175. To же отд. отт.:
Warszawa, 1891, 76 стр. Перепечатано в кн.: «Szkice jezykoznawcze», 1.1. Wars-
zawa, 1904, стр. 96—175. Перевел Г. С. Цвейг.
Ср. также: «Восемь гимнов Риг-В еды. Перевод Николая Крушевского»
[рец.]. — РФВ, т. II, 1879, стр. 270—271; то же: «Nowiny», 1879, № 195;
ч<К вопросу о гуле. Исследование в области старославянского вокализма,
Н. В. Крушевского» [рец.]. —«Ученые записки имп. Казанского униперситета»,
1881, № 3, стр. 18—20; «Отзыв о кандидатской диссертации Н. В. Кругаев-
чжого «Очерк науки о языке». — «Известия имп. Казанского университета»,
1883, № 2, стр. 233—244; «Заметка к некрологу Н. В. Крушевского». —
РФВ, т. XX, 1888, стр. 297—302.
13. «О задачах языкознания» (стр. 203—221), Печатается
полностью.
Оригинал: «О zadaniach jezykoznawstwa». — «Prace fililogiczne», t. Ill,
z. I, 1889, стр. 92—115. Перепечатано в кн.: «Szkice jezykoznawcze», 1.1.
Warszawa, 1904, стр. 24—49.
Текст публичной лекции, читанной в Дерпте 25 марта F апреля) 1888 г.
в пользу Кассы взаимопомощи ученых им. Мяновского. Перевел Г. С. Цвейг.
14. «Об общих причинах языковых изменений»
(стр. 222—254). Печатается с незначительными сокращениями,
обозначенными отточием <. . .>.
Оригинал: «О ogolnych przyczynach zmian j^zykowych». — «Prace
filologiczne», t. Ill, 1890, стр. 447—488. Есть отт. Перепечатано в кн.: «Szkice
jezykoznawcze», t. I. Warszawa, 1904, стр. 50—95.
Текст публичной лекции, читанной в Дерпте 27 марта (8 апреля) 1888 г.
в пользу кассы им. Мяновского. Перевел Г. С. Цвейг.
15. «Из лекций по латинской фонетике» (стр. 255—257).
Печатается отрывок.
Оригинал: «Из лекций по латинской фонетике». — «Филологические
«аписки», 1884—1892 [точное библиографическое описание см. в сб: «И. А. Бо-
37а
дуэн де Куртенэ (к 30-летию со дня смерти)». М., 1960, стр. 91]. То же отд.
отт.: Воронеж, 1893, 463+XXXV+III стр. Настоящий отрывок впервые
опубликован в жури. «Филологические записки», 1890, вып. IV—V.-
16. «Ч е л о в е ч е н и е языка» (стр. 258—264). Печааается частично
(только разделы, представляющие теоретический интерес).
Оригинал: «Vermenschlichung der Sprache». Hamburg, 1893, 27 стр.
(Sammlung gemeinverstandlicher u issenschaftlicher Vortrage. Neue Folge.
Achte Serie. H. 173). Перевел А. А. Леонтьев.
Ср. наст, изд., т. II («Об одной из сторон постепенного человечения
языка в области произношения в связи с антропологией»).
Ср. также: «О pewnym staJym kierunku zmian j^zykowych w zwiqzku
z antropoiopia». — «Kosmos». Lwow, 1899, z. 4—5, стр. 155—173; то же,
«MlodoSc», Krakow—Lwow, J899, z. Ill, стр. 64—68; z. IV, crp. 97-99;
«0 czlowieczeniu mowy». — «Sprawozdania z posiedzen Tow. Nauk. Warsza-
wskiego. WydziaJ I jezykozna vslwa i Hteratury», XI —XVI11. Warszawa, 1927.
Впервые теория о «человечении» языка была изложена Бодуэном, по-
видимому, в курсе лекций по общей фонетике, читанном в Дерпте в 1888 г.
Запись этих лекций, сделанная Р. А. Теттенборном (на нем. яз.), хранится
в Лаборатории экспериментальной фонетики Ленинградского университета.
17. «Опыт теории фонетических альтернаций»
(стр. 265—347). Печатается полностью.
Оригинал: «Versuch einer Theorie phonetischer Alternationen. Ein Ka-
pitel aus der Psychophonetik». Strassburg* (Krakau) 1895, 130 стр.
Эта работа преде 1авляет собой развернутое немецкое резюме книги
Бодуэна: «Piobi teorii alternacij fonetycznych. Cze,sc'% I, ogohia». — «Hoz-
prawy Wydzialu FiLologicznego Akademii Umiej^tiiosci w Krakowie»,
t. XX. Kra'o v, 1894, стр. 219—3*54. Тоже отд. огт.: Krakow, 1894, 146 стр.
Перевод настоящей работы, насколько известно, предпринимался дважды:
в 1895 г. Р. А. Теттенборном (с польского оригинала) и в 30-х годах —
А. Ф. Биршертом. Оба перевода утеряны. Настоящий перевод выполнен
3. Б. Ковальзон в С. К. Пожарицкой, просмотрен М. В. Пановым.
Вторая часть работы, о которой говорится в авторском предисловии,
не была опубликована. Однако ее проблематика отразилась в неизданном
курсе лекций по общей фонетике 1888 г. (см. комментарий к предыдущей
работе).
18. «Некоторые из общих положений, к которым
довели Бодуэна его наблюдения и исследования
явлений языка» (стр. 348—350). Отрывок из автобиографической статьи:
«Бодуэн де Куртевэ, Иван Александрович». — В кн.: «Критико-биографиче-
ский словарь русских писателей и ученых», т. V. Под ред. С. А. Венгерова.
СПб., 1897, стр. 18—45 (см. стр. 33—35).
Неоднократно перепечатывал ось, в частности, см.: Л. В. Щ ер б а.
И. А. Бодуэн де Куртенэ. (Некролог). — ИОРЯС, т. III, кн. 1, 1930.
19. «Фонем а» (стр. 351—352). Печатается полностью.
Оригинал: «Fonema, fonemat». — «Wielka Encyklopedia powszechna ilu-
strowana», t. 22. Warszawa, 1899, стр. 787—788.
Перевели Л. Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
См. следующую работу.
20. «Фонологи я» (стр. 353—361). Печатается полностью, кроме
библиографии.
Оригинал: «Fonologia». — «Wielka Encyklopedia powszechna ilustrowana»,
t. 22. Warszawa, 1899, стр. 791 — 798.
Перевели Л. Е. Вокарева и В. В. Лопатин.
Ср. в том же томе статьи Бодуэна: «Fonologia (fonetyka) arioeuropejska»y
стр. 798—802; «Fonologia (fonelyka) slowianska», стр. 802—811; «Fonologia
(fonetyka) polska», стр. 811—819.
2i.«O смешанном характере всех Языков» (стр. 362—
3/2). Печатается полностью. ^
380
Оригинал: «О смешанном характере всех языков». — ЖМНП, ч. 337,
1901, сентябрь, стр. 12—24. Есть отт.
22. «Сравнительная грамматика» (стр. 373—376).
Печатается частично.
Оригинал: «Gramatyka porownawcza». — «Wielka Encyklopedia pow-
szechna ilustrowana», t. 26. Warszawa, 1901, стр. 615—618.
Перевели Л. Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
Ср. в том же томе статью «Gramatyka», стр. 609—615,
Во втором томе будут напечатаны следующие работы И. А. Бодуэна де
Куртенэ:
23. «Языкознание или лингвистика XIX века».
24. «Заметка об изменяемости основ склонения».
25. «Сравнительная грамматика славянских языков» (в отрывках).
26. «Лингвистические заметки и афоризмы» (в отрывках).
27. «О психических основах языковых явлений» (частично).
28. «Язык и языки».
29. «Языкознание».
30. «Об одной, из сторон постепенного человечения языка»,
31. «Значение языка как предмета изучения».
32 «„Законы и правила русского произношения"» В. Чернышева»
(отрывок).
33. «К критике искусственных международных языков» (в отрывках).
34. «Вспомогательный международный язык» (частично).
35. «Предисловие к кн. „Блатная музыка'4 В. Трахтенберга» (отрывок).
36. «О связи фонетических представлений с представлениями
морфологическими и семасиологическими» (частично).
37. «Заметки на полях сочинения В. В. Радлова. . .».
38. «Классификация языков» (в отрывках).
39. «Фонетические законы».
40. «Об отношении русского письма к русскому языку» (частично).
41. «Предисловие к новому изданию словаря Даля» (отрывок).
42. «Знаки препинания».
43. «Слово и „слово'1».
44. «К теории "слова, как такового" и „буквы, как таковой"».
45. «Введение в языковедевие», изд. 5 (частично).
46. «Очерк истории польского языка» (частично).
47. «Количественность в языковом мышлении» (частично).
48. «Разница между фонетикой и психофонетикой».
49. «Влияние языка на мировоззрение и настроение» (отрывок).
50. «Факультативные звуки языка».
51. «Проблемы языкового родства».
52. «Изоглоссы в славянском языковом мире».
ПЕРЕВОД ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ
Стр. 21: «О мертвых, как и о живых, ничего, кроме правды» (лат.)
Стр 41: «чистое в себе— отношение» (нем.).
Стр. 41: «вступление отношения в отдельное звуковое бытие — для себя»
(нем.).
Стр. 41: «единство во множественности членов», «высшее единство,
которое несет в себе различие как преодоленный момент, в сннтом виде»-
(нем.).
Стр. 42: «Шлейхер был хотя великий, но крайне односторонний ум в
отношении формы» (нем.).
Стр. 43: «лучше мало, но хорошего и добытого при помощи определенного
метода, чем много, но неясного и сомнительного» (нем.).
Стр. 50: «Грамматика не понравилась мне, так как я увидел в ней только-
произвол; правила показались мне смехотворными, ибо они
нейтрализовались массой исключений, которые приходилось учить опять-таки^
заново» (нем.).
Стр. 51: «Все грамматические исключения представлялись мне
наследниками стврых гравил, проявляющихся еще кое-где, или вестниками
новых, котсрые рано или поздно займут свое место» (нем.).
Стр. 52: «познать приятно» (лат.).
Стр. 53: «до лучших времен» (лат.).
Стр. 57: «ближайшее родовое понятие» (букв, «ближайший род») (лат.).
Стр. 57: «специфическое отличие» (лат.).
Стр. 59: «То, что духом времени зовут,
Есть дух профессоров и их понятий» (перевод Б. Пастернака) (нем.).
Стр. 64: «с необходимыми изменениями» (лат.).
Стр. 64: «рода человеческого» (лат.).
Стр. 71: «сама собою» (лат.).
Стр. 73: «Так и тевтоны, имеющие смежные владения со славянами,
вступают с ними в общение, и нет других племен на свете, которые имели бы
столько общего и были бы столь близки между собой, как славяне и
тевтоны» (лат.).
Стр. 73: «отличие языка жителей Ютландии от немецкого таково, как
отличие языка литовцев или жмуди от польского» (польск.)
Стр. 74: «В последнем случае мы видим, что благодаря народной
этимологии возникла целая легенда о епископе Гаттоне, подобно давно
выявленным этимологическим легендам в тексте Пятикнижия во главе
с мифом о строительстве вавилонской башни (который основан, как
известно, только на ложном сближении слова „Вавилон" (нем. Babel)
с древнеевр. balel)» (piем.).
Стр. 75: «всякое определение дефектно» (лат.).
Стр. 75: «имплицитно, в неявной ферме» (лат.).
Стр. 75: «в потенции, потенциально» (лат.).
Стр. 83: «соответственно» (лат.). t
Стр. 84: «(из) древневерхненемецкого (в) средневерхненемецкий (и из)
средневерхиенемецкого (в) нововерхненемецкий» (нем.).
Стр. 85: «слабого придыхания» (лат.).
Стр. 95: «постоянные эпитеты» (лат.).
Стр. 104: «соответственно» (лат.).
Стр. 109: «ошибки языка, обмолвки; ошибки пера, описки» (лат,).
Стр. 415: «диалекты всюду существовали раньше языка» (нем.).
Стр. 425: «каждому свое» (лат.).
Стр. 125: «чередование согласных, используемое для дифференциации
значений (согласная флексия»)» (нем.).
Стр. 153: «мозговая неврастения» (лат.).
Стр. 157: «принципа разделения» (лат.).
Стр. 167: «отношение моих собственных воззрений к воззрениям новейшей>
лингвистической школы», «моя теория» (нем.).
Стр. 169: «языкознание есть естественная наука» (нем.).
Стр. 174: «совсем недавно, в 1900 г., Академия опубликовала собрание-
более чем 1700 литовских народных обычаев, истинный клад
народных мелодий, обработанных музыкантом Носковским» (нем.).
Стр. 172: «под именем „морфологической абсорбции" прячется добрый
старый знакомый» (нем.).
Стр. 172: «Наконец, автор говорит о важности понятия „морфологической
абсорбции": мне, однако, неясно, что этим выигрывается» (нем.).
Стр. 175: «Я, однако, не льщу себя надеждой, что мне удалось, идя по этому
пути, исчерпывающе представить все возможные виды языковых
изменений» (нем.).
.Стр.. 4 77: «оргавические группы представлений» (нем.).
Стр. 180: «слишком большом уме, который полагает, что он понял
сложнейшие исторические процессы, оперируя всего несколькими
остроумными тезисами» (нем.).
Стр. 180: «Существуют ли известные звуковые законы, обязательные для
всех времен и всех языков? Без сомнения, такие законы существуют;
это мы должны принять уже a priori, так как невозможно, чтобы „язык
как таковой" не имел евоих законов. Так, например, во всех языках
во все времена палатальные гласные „должны" смягчать
предшествующие им согласные. . .» (нем.).
Стр. 497: «В основе занятий языками никак не должны лежать иные
принципы, чем при научвых завятиях вообще. Зачем начинать с
неизвестного, а не с известного? Разум подсказывает нам необходимость
занятий новыми языками» (нем.).
Стр. 498: «о мертвых либо хорошо, либо ничего»; «о мертвых либо правду,,
либо ничего» (лат.).
Стр. 198: «среди великих достаточно захотеть» (лат.).
Стр. 205: «народной речи» (лат.).
Стр. 216: «по преимуществу» (<}ранц.).
Стр. 248: «Без полезного нет и приятного» (нем.).
Стр. 260: «с известной оговоркой» (букв.: «с щепоткой соли») (лат.).
Стр. 262: «при прочих раввых условиях» (лат.).
Стр. 292: «на месте преступления» (лат.).
Стр. 328: «оправдание существования» (франц.).
Стр. 329: «по преимуществу» (франц.).
СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Введение 3
В. В. Виноградов. И. А. Бодуэн де Куртенэ 6
Вит. Дорошевский (Варшава). Об И. А. Бодуэне де Куртенэ 21
Некоторые случаи действия аналогии в польском склонении. Перевод
с польск. A868) 33
Август Шлейхер A870) 35
О древнепольском языке до XIV столетия A870) 45
Некоторые общие замечания о языковедении и языке A871) 47
Программа чтений по общему курсу языковедения A870) 78
Подробная программа лекций в 1876 —77 уч. году A877) 88
Подробная программа лекций в 1877—78 уч. году A879) 108
Некоторые отделы «сравнительной грамматики» славянских языков
A881) 118
Обозрение славянского языкового мира. Перевод с нем. A884) .... 127
Новый журнал но общему языковедению A884) 139
Из патологии и эмбриологии языка. Перевод с польск. A885) .... 142
Николай Крушевский, его жизнь и научные труды. Перевод с польск.
A888) Г 146
О задачах языкознания. Перевод с польск. A889) 203
Об общих причинах языковых изменений. Перевод с польск. A890) 222
Из лекций по латинской фонетике A890) 255
Человечеяие языка. Перевод с нем. A893) 258
Опыт теории фонетических альтернаций. Перевод с нем A895) .... 265
Некоторые из общих положений (из «Словаря» С. А. Вонгерова) A897) 348
Фонема. Перевод с польск. A899) 351
Фонология. Перевод с польск. A899) 353
О смешанном характере всех языков A901) 362
Сравнительная грамматика. Перевод с польск. A901) 373
Библиографический комментарий кт.1 377
Перевод иноязычных текстов 382
Я. А. Бодуэн де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию, том I
Утверждено к печати
Отделением литературы и яшка Акад/маи наук СССР
Художник В. В. Ашмаров. Технические редакторы Я. Д. Новичкова к В. И. Зудина.
Корректор Т. М. Нулаглна.
РИСО АН СССР № 4-119В. Сдано в набор 29/Х1 1962 г. Подписано к печати 25/11 1963 г.
Формат бОхЭО1/^. Печ. л. 24 -+¦ 1 вкл. Уч.-изд. л. 23,8 @,1 вкл.)
Тираж 4000 экз. Изд. № 1363. Тип. зак. № 937.
Цена 1 р. 63 к.
Издательство Академии наук СССР, Москва, Б-62, Подсосенский пер , 21
1-я типография Издательства АН СССР, Ленинград, В-34, 9 линия» д. 12.
Конвертацией файла, взятого в инете,
в формат DjVu занимался ewgeni23
(октябрь 2010)
philbook@mail.ru