/
Текст
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОТДЕЛЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА
И.А.БОЛУЭН
ЛЕ КУРТЕ НЭ
ИЗБРАННЫЕ
ТРУДЫ
ПО ОБЩЕМУ
ЯЗЫКОЗНАНИЮ
Том II
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
Москва 1963
В настоящем томе собраны общелингвистические работы И. А. Бо-
дуэна де Куртенэ, вышедшие в свет в 1901—1930 гг. В том включена также
статья «Знаки препинания», печатаемая впервые по рукописи.
В приложении к тому, кроме библиографического комментария, даются
предметный указатель, именной указатель, алфавитный указатель основных
работ И. А. Бодуэна де Куртенэ, список основных работ о нем и список
рукописных материалов И. А, Бодуэна де Куртенэ с указанием места их
хранения.
Редакционная коллегия
член-корр. АН СССР С. Г. БАРХУДАРОВ (ответственный редактор),
Е. А. Б О К А Р Е В, Б. В. Г О Р Н У Н Г, М.В.ПАНОВ,
А. А. РЕФОРМАТСКИЙ
Составители:
В. П. Г Р И Г О Р> Е В, А. А. ЛЕОНТЬЕВ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ, ИЛИ ЛИНГВИСТИКА,
XIX века
Развитие наук и их применение достигло в этом столетии
невиданных успехов и шло все более ускоренным темпом. Не по-
еледнее место в ряду этих наук занимает языкознание
(лингвистика, глоттология, глоттика), которое на европейской почве
только в XIX в. стало организованной самостоятельной наукой.
Говоря о языкознании XIX в., мы подразумеваем только наш
европейско-американский мир, т. е. мир, переживший свой XIX век,
так как даже китайцы, японцы и мусульманские народы, не
говоря уже о племенах, до сих пор не принимавших участия в
умственной жизни всего мира, сейчас еще не перешли из XIX в.
в XX. Итак, только здесь, на американско-европейской почве,
у этого творческого и передового поколения развилось
подлинное языкознание как познание и научное исследование языка,
т. е. человеческой речи во всей ее полноте.
Уже в XVIII в. и ранее мы находим зародыши тех
направлений мышления, из которых впоследствии развилась
величественная картина современного языкознания. Тогда это были лишь
узкие и мелкие ручейки, которые, расширяясь и углубляясь,
сливались в громадный океан знания. Первоначально малые
обороты спирали развития увеличивались, делая все большие круги
и ускоряя свое движение.
Каковы же были эти ручейки, эти первоначальные импульсы,
которые постепенно привели к созданию в XIX в. современного
языкознания?
Главным ручейком была непрерывная нить традиции
филологических исследований в области языка и литературы греков и
римлян, к которой прибавились филологические исследования
древнееврейского и арабского языков, доступных европейским
ученым, а также знакомство с индийской филологией, относящееся
ко второй половине XVIII в., с санскритом и теориями индийских
грамматиков.
В европейских школах изучали латинский, в некоторых
местах — и греческий, а также национальные языки, и потребность
в правильной речи и письме заставляла задумываться над
особенностями отдельных языков. Иностранные языки изучались и
частным образом, вне школы, а для этого нужны были учебники,
практические грамматики и словари. Помимо этой — чисто
практической — стороны дела, проявлялись также сугубо научные,
доставлявшие умственное удовлетворение стремления к
углубленному изучению различных языковедческих проблем; делались
попытки определения специфических особенностей одного или
нескольких языков; старались сопоставлять и сравнивать между
собою различные языки путем составления словарей или трудов,
содержащих логические рассуждения. Делались также попытки
классификации отдельных языков и групп языков.
Создавались философские, или рациональные (логические)
грамматики (во Франции еще во второй половине XVII в.);
задумывались над вопросами происхождения языка (Гердер во 2-й
половине XVIII в.); были начаты физиологические исследования
произношения и были даже сконструированы приборы,
воспроизводящие некоторые звуки человеческой речи (Кемпелен, Крат-
ценштейн; такие попытки были также во второй половине XVIII в.).
Знаменитый философ и математик конца XVII—начала
XVIII века, Лейбниц, обратил внимание на аналогию в
языковедческих и естественнонаучных исследованиях и на важность
изучения прежде всего живых языков; много времени прошло,
пока это положение (лишь во второй половине XIX в.) стало
девизом языкознания, и то не для всех ученых. Уже в начале XVII в.
европейские миссионеры записывали слова на языках других
частей света и пытались описать грамматическую сторону этих
языков. Монархи многоязычных государств также
заинтересовались этими вопросами.
Современное языкознание, языкознание XIX столетия,
выросшее на почве филологии и являющееся отчасти ее
продолжением, отражает в себе более новое мировоззрение. Оно
окончательно развилось и видоизменилось под влиянием следующих
обстоятельств:
а) идеи Лейбница открыли перед исследователями языка
широкие горизонты;
б) знакомство с индийскими грамматиками привело к тому,
что стали обращать внимание на звуковые оттенки и научились
делить на составные части и анализировать слова;
в) метод наблюдения и эксперимента, обычный в естественных
науках, нашел частичное применение и в языковедческих
исследованиях;
г) философские построения В. Гумбольдта и применение
психологии Гербарта и др. к исследованию языковых представлений
постепенно придали языкознанию свойственный ему характер
^подлинной науки, в основе которой лежит психологический
шодход к языку;
д) теория Дарвина и теория эволюции вообще,
распространившиеся в последнем столетии, благоприятно влияли на представле-
ния языковедов о жизни языка; при этом нужно отметить, что
в языковедческих исследованиях эти принципы стали применяться
раньше и смелее, чем в области естественных наук.
Часть языкознания, называемая «сравнительной
грамматикой» — дитя XIX в. В отношении метода толчок исходил от
индийских грамматиков, у которых учились анализу языка и
делению слов на составные элементы, а это привело к сопоставлению
слов разных языков в «сравнительных словарях».
Началом так называемой «сравнительной грамматики»
индоевропейских (индогерманских, ариоевропейских) языков надо
считать выход в свет в 1816 г. скромного труда Франца Болпа
о системе спряжения в санскрите в сравнении с несколькими
другими индоевропейскими языками. Бопп убедительно доказал
генетическое родство этих языков, и это привело к созданию
самим Боппом и его современниками, в частности Поттом,
сравнительной грамматики в целом, а в дальнейшем к постепенному
усовершенствованию этой отрасли науки, пережившей два основных
этапа развития. Синтез взглядов, свойственных этим этапам,
мы находим в сравнительных грамматиках: Шлейхера (между
1860 и 1870), Бругмана и Дельбрюка (в последние годы).
Вначале исследователи рабски повторяли некоторые ошибки
индийских грамматиков, но довольно скоро начали освобождаться
от них, так что сравнительная фонетика сейчас уже свободна от
этих ошибок, и только морфология еще нуждается в решительных
мерах. Европейским и американским языковедам значительно
труднее освободиться от различных пережитков средневековой
схоластики и от устарелых взглядов классической филологии.
Здесь налицо очень давняя традиция и поэтому сильнее привычка.
По примеру сравнительной грамматики группы
индоевропейских языков начали сравнивать отдельные семьи этой группы
(более или менее удачные попытки сравнительной грамматики
германских, романских, славянских и других языков), а также
языки других групп, прежде всего угро-финские,
урало-алтайские (тюрко-татарские) и семитские языки.
Наряду со сравнительной грамматикой образовалась грамматика
«историческая», которая черпала свой материал из памятников
языка, располагая этот материал в непрерывной
последовательности постепенного развития языка. Создателем
исторической грамматики в высшем понимании в применении к
германским языкам нужно считать Якоба Гримма A819).
Наконец, особое направление в кругу языковедческих вопросов
составляет так называемая «философия языка» или «философия
речи», наиболее знаменитым представителем которой в первой
половине XIX в. был Вильгельм фон Гумбольдт. Сначала в этой
философии языка доминировал метафизический элемент, который
постепенно уступил место элементу цсихологическому.
Значительное влияние оказал в этом направлении Штейнталь и основанный
им совместно с Лацарусом журнал «Zeitsctmft fur Volkerpsycholo-
gie und Sprachwissenschaft» A860—1878). Кроме того, к так
называемой «философии языка» следует причислить различные
обобщения и выводы, содержащиеся в трудах Уитнея, Пауля, Романеса,
Сэйса, Бреаля, Потебни, Аппеля и других.
Что касается основного характера науки, то современное
языкознание становится все более психологическим. Новейший труд
Вундта г лучше всего показывает, какое значение придают
языковедческим исследованиям некоторые первоклассные философы-
психологи.
В конце седьмого—в начале восьмого десятилетия XIX в.
совершенно сознательно начали использовать психологические
данные для объяснения изменений в области языковых форм
(Шерер, Лескин, Сэйс, Бреаль, Авэ, Бругман, Остгоф. . .).
Современный языковед, не умеющий сознательно оперировать
ассоциациями и связями представлений, отстает от уровня своей
науки.
В истории языкознания XIX в. можно заметить постепенное
и все более энергичное освобождение от влияния различных
предрассудков и безосновательных мнений, либо полученных по
наследству от прежних времен, либо появившихся в самом XIX в.
В значительной мере произошло освобождение и от влияния
филологии, от перевеса буквы над звуком; начали строго различать
устную речь от написанного текста. Вместо унаследованного от
филологов понятия о произвольных сменах букв появилось
сначала понятие о переходе звука в звук, а затем понятие о
чередованиях или альтернациях 2.
Наивное объяснение языковых изменений эвфонией, т. е.
благозвучием, уступило место объяснению этих изменений стремлением
к экономии языковой работы в трех направлениях: фонации или
звукообразования, аудиции или слушания и восприятия вообще,
и, наконец, церебрации или языкового мышления.
Как я уже заметил выше, наступило также освобождение от
некоторых ложных теорий индийских грамматиков.
Прежний аристократизм, привитый преклонением перед
эрудицией филологии, признающей достойными исследования только
благородные языки, литературные языки, отмеченные знаком
божественности или царственности, — этот аристократизм должен
1 «Volkerpsychologie. Eine Untersuchung der Entwicldungsgesetze von
Sprache, Mythus und Sitte von Wilhelm Wundt». Erster Band. «Die Sprache»
B Teile). Leipzig, 1900, S. XV+627, X+644. Ср. также: Grundfragen der
Spracliforschung mit Rucksicht auf W. Wimdts Sprachpsychologie erortert
von B. Deibruck, Stra0burg, 1901, S. VII+180.
2 Cp. J. Baudouin de Courtenay. Prdba teorji alternacyj
fonetycznych. Krakow, 1894.
был уступить все возрастающей демократизации языковедческого
мышления. Сегодня нет такого языка, который не считался бы
достойным изучения.
Пресловутый тезис об «организме языка» (Беккер) был
подвергнут Штейнталем уничтожающей критике в работе «Grammatik,
Logik und Psychologies Berlin, 1857.
Август Шлейхер также утверждал, что языкознание —
естественная наука, и, в соответствии с этим, считал, что язык — это
единый, цельный организм. Этой теории суждено было распасться
из-за незначительного возражения: было замечено, что язык не
может существовать независимо от человека. Больше того, язык
как физическое явление вообще не существует, а основа
индивидуальной преемственности языка — исключительно психическая.
Генетическая классификация языков, т. е. классификация,
основанная на их историческом родстве, представлялась сначала
в виде генеалогического древа (Шлейхер,Курциус и др.)» в
дальнейшем — в виде концентрических волн (Шухардт, И. Шмидт).
Но ни та, ни другая теория не выдерживает критики, так как, с
одной стороны, они исходят из предположения, что язык существует
вне человека, а с другой, не учитывают сложности явлений языка.
В связи с генетической классификацией языков наука
освободилась и от представления о том, что санскрит якобы был
первоначальным языком ариоевропейского племени, а, например,
старославянский или древнецерковнославянский язык —
первоначальным языком славянской семьи; вообще стали понимать, что
первоначальные языки этих семей и племен не могли сохраниться
вследствие изменений в разных направлениях.
Одним словом, для развития языкознания в XIX в. характерно
освобождение от власти знахарей и филинов всех мастей,
освобождение от различных предрассудков, даже самых
благородных и ученых на вид.
В языкознание был введен принцип постепенного развития,
эволюции; начали обращать вниманае на относительную
хронологию изменений и временную последовательность в языковых
процессах, стали различать в языке отдельные наслоения, т. е.
рассматривать языковые явления в исторической перспективе, а не
в одной временной плоскости, как это было у индийцев.
Эволюционизм требовал, чтобы учитывались законы генетической
преемственности и приспособления, или аккомодации, и одновременно
давал возможность научно объяснить так называемые «правила»
и «исключения».
Зарождающиеся явления, различного рода архаизмы,
скрещивание разных факторов, особенно скрещивание исторической
традиции и физиологическо-психологической причинности,
свойственной данной эпохе языкового развития, — все это новые
понятия, характеризующие развитие языкознания во второй
половине XIX в.
Строгое и умелое проникновение в историческую
последовательность языковых процессов, а также возведение более поздних
разветвлений к предполагаемому общему источнику дает
возможность не только реконструировать прежнее состояние, но и
предсказать будущее развитие исследуемых языков.
Сегодня мы знаем, что в языке, так же как и в других
явлениях жизни, господствует непрерывное изменение, вечное
движение (itdvxa pet), а влияние факторов, в данный момент бесконечно
малых, но постоянно действующих, вызывает коренные изменения.
Была признана связь языковых особенностей с
мировоззрением и настроением людей, говорящих на определенных языкахt
а обобщения частных изменений указали на некоторые постоянные
направления изменений и взаимную зависимость, несколько
напоминающую функциональную зависимость в высшей математике.
Метод исследования в языкознании все больше приближается
к методу точных наук: все больше тонкого анализа, больше
абстракции. Количественное мышление находит здесь все большее
применение. Мы можем характеризовать языки на основе
статистических подсчетов, вводить понятие бесконечно малых величин
(количества), бесконечно малых различий, понятие зародышевых
различий, понятие предела (границ, лимита) развития в
определенном направлении и т. д.
Для объяснения языковых явлений мы применяем также
механические понятия, как, например, использование и
распределение психической и физиологической энергии; мы определяем
условия устойчивости и колебаний, то есть изменчивости
некоторых языковых образований.
Показателем развития научной мысли XIX в. является все
растущая связь между различными науками, а следовательно,
и связь между языкознанием и другими науками, близкими к нему
по той или иной причине. Правда, происходит все большая
специализация в проблемах исследования, но наряду с этим
появляется стремление к постоянному синтезу, обобщению, к
установлению общих точек зрения. Все больше утверждается убеждение
в необходимости общей для разных наук основы мышления, а также
искоренения всяческого знахарства, некритического отношения
к делу, всякого преклонения перед авторитетом, не подлежащим
критике — одним словом, изгнания из настоящей науки всяких
пережитков других эпох умственного развития. Методы наук
в частностях должны быть различными, а основы мышления —
общими и одинаковыми.
Посмотрим теперь .на внутреннее разветвление языкознания
в XIX в., на различные стороны языковедческого исследования,
на специфические проблемы, представляющие собой предмет
исследования для языковеда.
Наряду с исследованием языков племен и народов,
находящихся на различных ступенях развития, начали тщательно
S
исследовать язык (речь) индивидуума. Это исследование
индивидуальной речи, особенностью которой является непрерывное
развитие, т. е. развитие в точном понимании этого слова, целиком
относится к общему языкознанию, в то время как исследование
всякого рода племенных и народных языков со свойственной им
традицией и вообще историей относится прежде всего к
историческому языкознанию. Исследование индивидуальной жизни,
в отличие от общественной, филогенетической, ведет прежде всего
к эмбриологии и патологии языка. В эмбриологии мы исследуем
формирование и развитие детской речи, а в патологии — язык
дисфатиков, т. е. людей, неразвитых в отношении языка.
Стремление к надлежащему изучению филогенеза языка
привело к необходимости исследования языков племен, стоящих,
вероятно, на самом низком уровне умственного развития, а также
к исследованию языка животных, в частности, языка обезьян,
которые особенно близки к человеку. В соответствии с
антропологическими и биологическими фактами необходимо было
согласиться с тем, что дочеловек или уже настоящий человек мог
вступить на путь языкового развития, только встав на две*
ноги.
Проблема происхождения языка интересует также
антропологов и социологов (ср., например, соответствующие гипотезы
социолога Гумпловича).
Был поставлен вопрос, имеет ли человеческий язык одно
начало или много начал, образовался ли он в одно время и в одном
месте или же в разное время и в разных местах; но эта проблема
была поставлена на научной почве независимо от всякого
знахарства, черпающего свою мудрость в верованиях других эпох
умственного развития.
В XIX в. были достигнуты также важные успехи в изучении
самого языкового материала. Было открыто, что кельтский,,
армянский, албанский, а также древние языки Малой Азии
принадлежат к индоевропейской группе языков. Для отдельных семей
этой группы были получены чрезвычайно ценные материалы
благодаря исследованию памятников их самых древних представителей:
зенда и древнеперсидского — в иранской семье, языков оскского,
умбрского и народной латыни — в семье итало-романской,
готского и других древнегерманских языков — в германской семье,
древнеирландского — в кельтской семье, древнепрусского —
в балтийской, или аистской (литовско-латышской) семье, языка
старославянского — в славянской семье и т. д.
Кроме того, было открыто и исследовано много других языков,
как исчезнувших и отраженных только в памятниках, так и
существующих еще по сегодняшний день; все это исключительно
расширило кругозор языковедов. Достаточно вспомнить расшифровку
аккадского и шумерского языков, исследование этрусского и
баскского языков, точное описание многих кавказских, угро-финских,.
9*
урало-алтайских, американских, африканских, австралийских,
полинезийских, восточно-сибирских и других языков.
При этом иногда удавалось определить генетическую связь
или родство вновь открытых языков и уже известных ранее семей.
Так, например, расшифрованные во второй половине XIX в.
памятники аккадского и шумерского языков (на территории
бывшей Халдеи) дают нам право рассматривать эти языки как
древних представителей урало-алтайской или «туранской» группы,
только с другим морфологическим строением. Возможно, что
с этой же группой связан, по новейшим исследованиям профессора
Копенгагенского университета В. Томсена, и язык древних
этрусков.
Добыванием для языковедческой науки сведений о живых
в настоящее время языках или занимались отдельные ученые-
путешественники, или же организовывались целые походы,
научные экспедиции. Работам отдельных исследователей мы
обязаны сравнительно больше, чем групповым усилиям.
Демократизация языкознания, провозгласившая лозунг
равноправия для науки народных говоров и литературных языков,
привела в XIX в. к созданию особой ветви языковедческих
исследований, называемой диалектологией или наукой о говорах.
Подобные исследования и полученные результаты неизмеримо
важны не только для лингвистических обобщений, но и для
этнологии и истории племен и народов. Следствием
диалектологических исследований явилось ограничение термина «язык»,
применяемого только для обозначения литературных языков, а в
применении к живым языковым мирам заменяемого выражениями:
«языковая территория», «языковое пространство» или «группа
говоров» или диалектов.
Наряду с диалектологией получила развитие эпиграфика,
или наука о надписях, позволяющая определить особенности
не только древних, не существующих ныне говоров, но и говоров,
существующих в настоящее время, так что она становится
вспомогательной дисциплиной для диалектологии. Наука о надписях
в широком понимании этого слова включает и исследование
письменных произведений дисальфабетиков, т.е. людей, не совершенно
владеющих орфографией. Это дает возможность использовать
письменные памятники для диалектологических выводов.
Во всех этих разделах языкознания (в исследовании как
индивидуальных языков, так и целых языковых территорий
некоторых племен, в исследовании народных говоров и литературных
языков, живой речи и письменных памятников и т. д.) мы
обращаем внимание на различные стороны языковой жизни, что дает
нам следующие разделы грамматики, как общей, так и частной:
фонетика (фонология), т. е. наука о звуковых представлениях
или произношении, которая подразделяется на антропофонику
¦{физиологию человеческой речи) и психофонетику;
10
морфология — наука о строении слов (морфология в точном
понимании) и наука о строении предложения (синтаксис);
лексиология, или наука о слове вообще;
семасиология (семантика) — наука о значении слов, т. е.
о сочетании языковых и внеязыковых представлений;
этимология занимается составом слов и их значимых частей
X, точки зрения исторического родства.
Во всех этих разделах науки в XIX в. было сделано
чрезвычайно много счастливых и удачных открытий. До сих пор более
обособленной осталась лексиология. Больше всего развилась
антропофоника, так как в этой области работали не только спе-
.циалисты-языковеды, но и физики, физиологи и др.
Антропофоника, называемая также физиологией человеческой
речи, представляет собой отдельную науку, которая занимается
доследованием условий произношения и фонационно-аудицион-
jKoro воспроизведения языка. К области антропофоники относятся
Ь&кже явления, находящиеся вне языка и состоящие исключительно
да сочетаний представлений, т. е. имеющие исключительно пси-
^дческую основу. В антропофонике мы применяем физикофи-
виологические методы, ставим опыты, пользуемся физическими
приборами (фонограф, глоссограф и другие специальные приборы),
^изобретен даже синтетический, конструктивный прибор,
подражающий человеческому голосу. Эта говорящая машина (Sprech-
|iaaschine) Фабера построена в 1830 г., но, к сожалению, потеряна
#дя подлинной науки.
Антропофоника — это часть общей фонетики, второй частью
^которой является психофонетика и историческая фонетика,
относящиеся уже целиком к собственно психологическому
языкознанию.
^ Из открытий в области фонетики, сделанных в XIX в.,
заслуживают особого внимания результаты исследований ударения,
4М5обенно в области славянских языков, литовского и ариоевро-
#айских языков вообще (Вук Караджич, Даничич, Вальявец,
НаЗинг, Шкрабец, Решетар, Куршат, Барановский, Явнис, Ле-
"СйКщн, Вернер, Уилер, де Соссюр, Фортунатов, Шахматов, Мейе,
Хдрт и многие другие).
Рядом с фонетикой стоит морфология слова, которая особенно
в Применении к ариоевропейским языкам в последние три
десятилетия прошлого столетия превратилась в точную науку, а в
некоторых отношениях она является, может быть, даже более точной,
морфология в биологических науках.
В последние годы на прочную основу встала наука о значении
или о сочетании языковых представлений с внеязыковыми,
называемая семасиологией, или семантикой (работы Бреаля и
других).
В области этимологии, которая занимается составом слов и их
&ч частей с точки зрения исторического родства в пределах
11
как одного языка, так и в разных, было сделано в XIX в.
чрезвычайно много счастливых и удачных находок, проливающих свет
на развитие человеческих понятий в самых различных областях
мышления и жизни.
В XIX в. утвердились научные основы классификации и
систематизации языков; начали старательно исследовать влияние
одних языков на другие, обратили внимание на то, как образуются
смешанные языки (Шухардт, Петричейку-Хаждэу).
Применение лингвистических данных к исследованиям в
области других наук (мифологии, истории юридических
представлений, этнологии и т. д.) дало более или менее благоприятные
результаты. Особенно следует вспомнить о попытках воспроизвести
картину первобытной культуры при помощи языковедческих
сопоставлений (Кун, Пикте, Шрадер. . .).
Новейшее языкознание меньше всего нашло применение в
педагогике, при изучении языков в школе, хотя, с другой стороны,
нельзя отрицать того, что вообще методика практического
изучения языков в XIX в. значительно усовершенствовалась.
Во второй половине XIX в. пытались создать всеобщие,
международные искусственные языки. Первая попытка создания такого
языка, но языка философского, относится к XVII в. [язык
«Меркурий» (Mercury), труд англичанина Уилкинса (Wilkins),
опубликованный в 1665 г.]. Лейбниц также работал над созданием
международного философского языка. В XIX в. в этом направлении
делали усилия француз Летелье («La langue universelle», 1856)
и испанец Сотое Очандо A858). Дальше мы можем назвать: язык
Chabe' — инженера Maldant, язык Spokil — доктора Nicolas,
«Ars signorum» некоего Dalgarno. Все эти философские языки не
могли претендовать на то, чтобы их стали повсеместно употреблять.
Такую задачу могли выполнить лишь искусственные языки в
полном смысле этого слова, рожденные в XIX в. Из многих опытов
в этом направлении [например, «Католический язык» (Langue
Catholique) Liptay'a или. же Lingua internacional J. Lott'a] только
три обратили на себя внимание широких кругов общественности
и ученых. Первым был самый популярный из них — Volapuk
баденского пастора Шлейера; вторым — язык Espero или
Esperanto доктора Заменгофа из Варшавы; Леоном Боляк в Париже
в последнее время изобретен «голубой язык» (la langue bleue),
или Bolak.
Если в языкознании имеется направление, активно
подчиняющее человеческий разум явлениям языка, то не надо забывать
о том, что наряду с нормальной наукой, руководствующейся
трезвым умом, в течение всего XIX в. тянулась, как и прежде, целая
вереница людей с неукротимой фантазией, людей, грезящих наяву,
которые руководствовались случайным сходством в звучании,,
людей, которые возводят, например, «Giepidow» к «kpow», a «Turyn-
gow» к «durni». «Ученые» труды таких «исследователей» относятся
12
прежде всего к психиатрии, как объект ее изучения, или же —
к юмористике.
Кроме того, в языкознании, так же как и в статистике, истории,
антропологии и т. д., не раз извращали и фальсифицировали
действительное состояние вещей: это делали бессознательно или
полусознательно, под влиянием алчности или патриотической
чувствительности, или же совершенно сознательно, торгуя своими
знаниями и проституируя свои «убеждения».
В XIX в. значительно умножились и стали разнообразнее пути
распространения языковедческих знаний, так же как и других
наук. Размышлениям о языке и исследованию языковых проблем
помог в значительной степени огромный рост научной литературы,
множество отдельных трудов, брошюр, издательств, журналов
и т. д.
Труды и научные исследования были либо общими,
синтетическими, либо специальными, монографическими. С одной стороны,
мы имеем полные грамматики некоторых языков, а с другой —
лишь отдельные части грамматики, как, например, фонетика,
<шнтаксис и т. д. Наряду с этим были созданы «сравнительные
грамматики» большего и меньшего объема; классификации и
системы языков; философско-языковедческие обобщающие работы
и т. д. Наконец, появились книги, посвященные библиографии
языкознания, труды и исследования по истории этой науки и т. д.
Имелись чисто теоретические журналы, посвященные
исследованиям языковых фактов независимо от потребностей школы,
дош же школьные, педагогические. И те и другие носили
исключительно языковедческий характер или же были посвящены
языкознанию и другим наукам. Среди специальных языковедческих
^журналов можно выделить три главных типа: журналы по общему
^языкознанию, журналы по антропофонике и фонетике и журналы,
Посвященные исследованию отдельных языковых семей. В сме-
Щ&иных журналах языкознание переплеталось с филологией (клас-
ащческой, восточной, романской, германской, славянской и т. д.)
|ри же с этнографией и антропологией и т. д. Языкознание при-
^Вй&малось во внимание также в общенаучных и научно-популярных
Журналах. Очень много ценных и важных языковедческих данных
*№кно найти в журналах, посвященных физическим,
физиологическим, медицинским, педагогическим, философским, психологи-
^ антропологическим, этнографическим, историческим и
вопросам.
Среди большого количества языковедческих изданий
заслушают особого внимания, с одной стороны, издания древних
мятников (например, «Ригведа» Макса Мюллера) и различных
алектологических текстов, а с другой стороны, прекрасные
видеографические работы, т. е. словари, которые импонируют
'\ своими размерами, так и добросовестностью и основательностью
давления: санскритский словарь Бётлингка и Рота (изд. Акаде-
13
мии наук в Петербурге); немецкий словарь бр. Гримм;
французский словарь Литтре; новые издания памятных всем словарей
Дюкашка (с XVII века); начаты и задуманы в большом масштабе;
огромный словарь шведского языка; словарь тюркских наречий
В. Радлова (изд. Академией наук в Петербурге); словарь «Ригведы»
Грассмана; польский словарь Линде; чешские словари Юнгмана
и Котта; словарь сербо-хорватский (начат под ред. Даничича);
русский словарь («живого великорусского языка») В. Даля;
издаваемый Вторым отделением (языка и русской литературы)
Академии наук в Петербурге словарь русского языка, вначале
под редакцией Я. Грота, а сейчас под редакцией А, Шахматова,
и т. д. и т. д.
Языковедческие кафедры в университетах и других высших
учебных заведениях были созданы только в XIX веке. Правда,
в значительной степени они были связаны с чтением лекций по
литературе и филологии вообще (например, кафедра классической
филологии; кафедры романистики, германистики, славистики,
разных «восточных» языков, кафедры русского языка и
литературы, польского языка и литературы и т. д.), но наряду с ними
существуют также исключительно языковедческие кафедры (на-
пример, кафедра сравнительной грамматики индоевропейских
языков, кафедра санскрита и сравнительной грамматики, кафедра
сравнительного языкознания, кафедра общего языкознания,
кафедра сравнительной грамматики славянских языков, кафедра
сравнительной грамматики угро-финских языков и т. д.). Такие
кафедры существуют сегодня под различными названиями в
разных европейских странах, в Америке и Японии, с 1863 г. — в
русских университетах, а несколько лет тому назад (фактически
с 1894 г.) открылись также и в Краковском университете 3.
Академии наук и научные общества в различных странах
посвящают часть своих работ и фондов языковедческим
исследованиям; издают соответствующие труды, журналы, организуют
научные экспедиции, дают стипендии специалистам и т. д.
Только в низшей школе и особенно в средней к лингвистике
до сих пор относятся как к падчерице. Но все-таки ради
справедливости нужно отметить, что скандинавские страны (Дания,
Швеция и Норвегия), Финляндия, Швейцария и Северная Америка
представляют собой в этом отношении исключение. В этих странах
преподаватели языков стремятся по мере своих сил и
возможностей использовать результаты языковедческих исследований.
Языкознание XIX в. организовалось в отдельную науку раньше
всего в Германии. Немцы были впереди как по количеству работаю-
3 В настоящее время кафедру сравнительного языкознания и санскрита
в Краковском университете занимает Ян Розвадовский, совершенно
самостоятельный ученый и лучший среди поляков знаток ариоевропеиских
языков во всем их разнообразии,
14
щих в этой области сотрудников, так и по количеству полученных
научных результатов, и, во всяком случае, Германия осталась
центром умственного движения в области языкознания. Но рядом
е немцами появляются позднее и другие народы и страны, в
некоторых отраслях науки, может быть, даже превосходящие
немцев. Довольно бурно развилось языкознание у англичан и
американцев (Сэйс, Уитней, Уилер), у французов и швейцарцев (Банлё,
Бреаль, Дармстетер, Бонапарт, Венсон, де Соссюр, Мейе, Русело),
в скандинавских странах (в Дании, Швеции и Норвегии) (Раек,
Лунделл, Вернер, Томсен, Мёллер, Торбьорнсон, Брок, Лиден,
Педерсен. . .). Некоторые разделы языкознания самостоятельно
разрабатывались также и в других государствах и странах
в тесной связи с общим международным языковедческим
движением и применительно к потребностям своего собственного
общества. Так было в Италии (Бьонделли, Асколи), в России (По
тебня, Фортунатов, Корш, В. Миллер, Брандт, Ильминский,
Крушевский, Богородицкий, Соболевский, Шахматов. . .), у
голландцев (Уленбек. . .), у чехов и словаков (Добровский, Шафарикг
Гебауэр, Зубатый. . .), у венгров (Хунфальви, Буденц, Генец,
Мункачи, Синнеи. . .).
Антропофонические исследования, касающиеся только
произношения звуков человеческой речи, достигли наивысшей
степени совершенства у англичан и скандинавов (датчан, шведов
в норвежцев) и у французов, хотя и немцы сделали в этой области
большие открытия. В области изучения диалектов своих
собственных государств и стран имеют большие заслуги: итальянцы,
французы, скандинавы, равно как и чехи, сербо-хорваты, болгары,
словенцы, русские, поляки. Сравнительную грамматику ариоевро-
иейских языков, наряду с немцами, очень подвинули вперед в по-
еледние десятилетия французы (и швейцарцы), голландцы, датчане.
В открытии для науки новых, ранее неизвестных языков имеются
чрезвычайные успехи в Северной Америке (языки древних
автохтонных народов), в России (кавказские, сибирские языки и др.)»-
в Венгрии (исследование языков, родственных мадьярскому).
Философия языка и стремление к обобщениям в области
языкознания очень бурно расцвели, кроме немцев, у англичан и
североамериканцев, У французов и скандинавов и, частично, у ру-
ш*н.
Но и в малых странах, у менее великих народов, также
развилось с большим успехом самостоятельное мышление о разных
языковедческих проблемах. Так, например, у финнов в Финлян-
Й*Ш (Кастрен, Шегрен, Алквист, Ленрот, Доннер, Сетэлэ, Виклунд,
Миккола. . .) (исследования не только финских и угро-финских
языков, но и языков других групп), в Румынии (Петричейку-
Хаждэу. % .), в Португалии, в Бельгии (Банг. . .), в Греции, у бол-
fbp (Милетич, Матов. . .), у сербов, хорватов, словенцев (Микло-
, Даничич, Будмани, Ягич, Шкрабец, Облак. . .), у эстонцев
*(Видеман, Веске. . .), латышей (Биленштейн), литовцев (Куршат,
*епископ Антоний Барановский, ксендз профессор Казимир Явнис),
у лужичан (Эрнест Мука. . .) — везде мы встречаемся с работами,
результаты которых имеют не только местное значение, но и
принадлежат международной науке. Надо полагать, что и Япония,
втянутая в последнее время в международную умственную жизнь,
ле заставит долго ждать самостоятельных исследований в области
языкознания.
Различные направления языковедческой мысли отражались
также с большей или меньшей силой в польской научной сфере,
т. е. среди узкого круга ученых, пользовавшихся при взаимном
общении польским языком. Влияние, идущее почти исключительно
с Запада, вызывало только пассивное усвоение готовой
заграничной, точнее иностранной, науки, или же побуждало одновременно
к размышлениям и самостоятельным работам. Ученые, принявшие
эту науку (против которой, между прочим, как против
«еретических заокеанских новшеств», не раз выступала сильная
оппозиция), работали лишь в специальной области польского языкового
материала (в частности, в области истории языка и диалектологии)
или же вносили свой собственный вклад в международную и
общечеловеческую науку.
В самом ближайшем будущем, т. е. уже в XX в., языкознанию
придется решить следующие задачи:
1. До конца освободиться от схоластических взглядов, идущих
от первоначальных грамматических опытов греков и римлян,
л также от более позднего налета идей, рабски перенятых либо
от индийских грамматиков, либо от грамматиков арабских и
еврейских. В связи с этим существовавшая до сих пор
лингвистическая терминология должна измениться коренным образом,
измениться не только поАформе, но и по существу, в том, что
капается понятий.
2. Осуществить мысль Лейбница и, в подражание
естествоиспытателям, исходить всюду и всегда из исследования живых
языков, доступных для наблюдения, и только потом переходить
к рассмотрению языков, отраженных лишь в письменных
памятниках древности.
3. Где только можно, применять метод эксперимента. Это
лучше всего осуществимо в антропофонике, которая должна
расширить объем своих наблюдений, включив, с одной стороны,
звуки, издаваемые животными, а с другой стороны, языки с
особенностями произношения, которые до сих пор оставались
непонятными для нас. Таким образом, антропофоника, расширив
область исследования, на деле станет наукой общей, строящейся
на реальном базисе.
4. В связи с этим становится необходимой замена знаков
алфавита знаками транскрипции на основе анализа или разбора
звуков различных' языков.
16
5. Нужно чаще применять в языкознании количественное,
математическое мышление и таким образом приблизить его все
более и более к наукам точным.
6. Языкознание будет становиться все более точной наукой
также в зависимости от того, насколько в его базисной науке,
в психологии, будет совершенствоваться метод качественного
анализа.
7• Исследование языковых фактов должно стать строго
объективным, оно должно быть констатацией существенных фактов
данной эпохи и данной языковой области без навязывания им
чужих категорий.
8. Первым, кардинальным требованием объективного
исследования должно быть признано убеждение в безусловной психич-
ности (психологичности) и социальности (социологичности)
человеческой речи.
9. Понятие «звуковых законов» должно быть окончательно
отброшено языкознанием и заменено его психологическим
эквивалентом.
10. Исследуемые языки должны подвергаться
всестороннему поэлементному анализу во всех возможных
направлениях.
И. Понятие развития и эволюции должно стать основой
лингвистического мышления. Это должно привести ео ipso к
искоренению предрассудка, называемого антропоцентризмом,
предрассудка, вырывающего человека из среды других живых существ,
а также к освобождению от мании величия, заключающейся в том,
что строение «наших» языков считается вершиной
морфологического развития в языковом мире.
12. Понятие эволюции должно привести к допущению
постоянных осцилляции, колебаний в строении языка (в области
сложных языковых форм: слов, выражений и предложений — переход
централизации в децентрализацию и децентрализации в
централизацию).
13. Лексиология, или наука о словах, как отдельная ветвь
грамматики будет творением XX в.
14. Возможно, что будут обнаружены новые родственные связи
между языками и группами языков и даже принципиально
изменится взгляд на сущность межязыкового родства. Откроются
совершенно новые горизонты. Имевшиеся до сих пор, в XIX в.,
попытки сопоставления в генетическом плане языков семитских
и ариоевропейских или угро-финских и ариоевропейских не могли
увенчаться успехом из-за отсутствия достаточных научных
доказательств. Может быть, XX веку больше повезет в этом
отношении. Одним из ближайших и первостепенных открытий в этой
области явится доказательство генетического родства группы
семитских языков с кавказскими (грузино-мингрельскими) языками
(открытие проф. Марра в Петербурге).
? II. А. Виду^н де Кипев». Избр. тр., т. П 17
15» Языковые обобщения будут охватывать все более широкие
круги и все более соединять языкознание с другими науками:
с психологией, с антропологией, с социологией, с биологией.
16. Этимологические и семасиологические исследования
окажут огромное влияние на психологию и дадут ей совершенно
новый материал для выводов и обобщений.
17. Наряду с двумя до сих пор известными видами знания,
т. е. рядом с интуитивно-артистическим и аналитически-научным
знанием, станет третий вид знания — знание языковое.
Но языкознание может принести пользу в ближайшем
будущем, лишь освободившись от обязательного союза с филологией
и историей литературы. Прежде всего университетские кафедры
языкознания должны стать самостоятельными и объединиться
скорее с кафедрами социологическими и естественно-научными,
чем с филологическими.
К этому должны подготовить низшая и средняя школы, в
которых применение языковедческих знаний займет не последнее
место. Но для достижения этого нужно покончить с
представлением, будто наука о языке начинается с «мертвых» языков, а
обучение иностранным языкам должно происходить при помощи
перевода, без применения наглядного метода. В школах
грамматическая терминология должна стать единообразной, а основой
усвоения грамматических понятий должен служить «родной»
язык или же другой, соответствующим образом усвоенный.
Искусство использования языкового материала для педагогических
целей будет заключаться в осмыслении учениками
бессознательных языковых процессов.
Чтобы это могло осуществиться, в школах должно прежде
всего прекратиться господство мракобесия, препятствующего
проникновению в головы молодежи света настоящей науки —
науки в ее современном понимании.
ЗАМЕТКА
ОБ ИЗМЕНЯЕМОСТИ ОСНОВ СКЛОНЕНИЯ,
В ОСОБЕННОСТИ ЖЕ ОБ ИХ СОКРАЩЕНИИ
В ПОЛЬЗУ ОКОНЧАНИЙ
По предложению А» А. Шахматова я решился принять участие
в сборнике, издаваемом в честь Ф. Ф. Фортунатова, и решился
тем с большею охотою, что питаю искреннее уважение к Филиппу
Федоровичу как к самостоятельному мыслителю, не только всю
свою жизнь преданному науке, не только обогатившему ее
несколькими крупными вкладами, но тоже способствовавшему
своим влиянием появлению целого ряда 'выдающихся ученых —
его учеников. Глубоко сожалею, что, обреченный на своего рода
каторжные работы и по уши в них завязший, я за недостатком
времени лишен возможности представить нечто, вполне
достойное как самого Филиппа Федоровича, так и моих сотоварищей
по сборнику.
Еще в 1870 г. я был допущен историко-филологическим
факультетом Петербургского университета к чтению лекций по
сравнительной грамматике индоевропейских языков в качестве
приват-доцента. Думая, что мне придется читать две пробные лекции,
я и принялся было за составление лекции по собственному выбору,
«об изменяемости основ склонения». Но так как я в то время был
уже магистром сравнительного языковедепия, то факультет
освободил меня от пробных лекций, начатая же составлением лекция
осталась неоконченною. Теперь я извлекаю ее из целой кучи
начатых и полуоконченных работ, которых у меня в течение
стольких лет набралось изрядное количество.
В то время мы были молоды и ожидали будущего; теперь же
озираемся в прошлое. Во мне это обозрение прошлого возбуждает
горькое чувство. Как вследствие неумения работать и
сосредоточиваться, так и по обстоятельствам жизни, я разменялся на мелкие
гроши и вместо чего-нибудь цельного и заслуживающего
внимания сочинял какие-то осколки и обрывки. Один из таких обрывков
предлагаю теперь вниманию снисходительных.
Хотя я печатаю его в первоначальном виде, но все-таки
в разных местах изменяю, сокращаю и дополняю, да кроме того
заменяю слог лекции слогом статьи. Время происхождения статьи
2* 19
пусть извинит устарелость некоторых воззрений, легших в ее
основание.
Позволяю себе известную вольность с внешней стороны: свою
статью печатаю без еров.
В связи с известными фонетическими процессами формы
склонения и спряжения не остаются все одними и теми же, но
подвергаются изменениям. Эти изменения состоят преимущественно
в сокращении форм: формы сокращаются.
Вопрос: сокращаются ли только окончания или же и основы?
Подвергаются ли изменениям одни только окончания, или же
тоже основы?
По мнению большинства исследователей языка, можно
говорить только об истории окончаний, основы же вовсе не
развиваются. Это мнение является естественным выводом из
предположения, что основы, раз сложившись, раз сформировавшись так-то
и так-то, были затем, на подобие каких-то окаменелостей, брошены
куда-то вне человека, без всякой связи с мыслительною
способностью.
Следовательно, если, например, в предполагаемом
первобытном языке ариоевропейском существовали основы на гласные
-a, -i> -и, то они должны быть принимаемы и до самого позднего
времени во всех языках, являющихся продолжением этого
первобытного ариоевропейского — и это вопреки всевозможным
изменениям, вопреки тому, что в иных случаях не только от этих
-a, -t, -и ни следа не осталось, но и никакого окончания не
существует. Так, например, хотя праариоевроп. varka-s x перешло со
временем в русск. volk (волк), но все же таки и в volk продолжается
та же первобытная основа varka- или же, в крайнем случае,
volka-.
Вот перед нами седой человек, но мы знаем, что он был когда-то
брюнетом, и поэтому, вопреки очевидности, мы все еще считаем
его брюнетом. А что же мы бы сделали, если б увидали его в
первый раз и вовсе не знали, что он был брюнет? Мы бы преспокойно
сказали, что он или брюнет, или блондин, или рыжий, или нечто
в этом роде, но уж никак не седой. Также точно то или другое
существительное, стоящее особняком, например, в славянских
языках, не может быть приведено в ясную связь ни с основами
на -а, ни с основами на -и и пр., но мы все-таки навязываем ему
гласную (вокальную) основу и, не зная подробностей, допускаем
возможность в этом существительном или а-основы, или и-основы,
или t-основы, или ta-основы и т. п.
1 Прошу не забывать, что это было составлено в 1870 г., во времена
неограниченного господства учения о трех первобытных гласных, a, /, w,
учения, легшего в основание Шлейхерова Compendium'a.
20
Перед нами лысый господин, но мы не признаем того, что он
лысый и, так как он в молодости отличался прекрасными
густыми волосами, то он и теперь считается нами густоволосым
красавцем.
У каждого человека в продолжение известного времени в
период его эмбриологического развития был маленький хвостик,
который после сократился и наконец исчез, оставив только
незаметный рудимент; мы же, в силу того же миросозерцания,
по которому основы на -а, -и, Л живут до сих пор в славянских
и других ариоевропейских языках, описывая человека,
утверждаем, что у него хвост, правда, маленький, но все-таки хвост.
Американские хозяева из обычной рогатой породы коров
произвели новую, безрогую породу; тем не менее последователю
теории незыблемых основ на -a, -i, -и на головах этих коров будут
мерещиться длинные рога.
В каком-то месте земного шара появилась гора, прежде там
не существовавшая, в другом месте бывшая там гора исчезла,
в третьем месте море заменилось сушей, в четвертом, наоборот,
суша морем; глазу последователя теории неизменяемых основ
на -а, -г, -и в первом месте представляется по-прежнему равнина,
во втором — все та же гора, в третьем — море, в четвертом —
суша.
Что же мы бы сказали о биологах и геологах, которые таким
образом смотрели бы на разбираемые ими предметы? А ведь у
поклонников теории незыблемых основ на -а, -?, -и точь в точь
такая же логика.
Какая же причина такого упрямого исповедывания этой теории?
Какая сила не позволяет ее поклонникам отнестись критически
к избитым, условным, мнимым истинам и стать на эволюционную
точку зрения, единственно верную в науках биологических и
социологических?
Чтобы ответить на этот вопрос, мы оставим на минуту
языкознание и перенесемся в область психологии.
Основатели сравнительной грамматики пачали изучать арио-
европейские языки с санскрита, и даже, собственно говоря,
в самом начале истории науки — следовательно, не так давно —
они занимались не равноправным объяснением строя всех языков
ариоевропейских, а просто сравнением их с санскритом, причем
на явления прочих языков они глядели через санскритские очки
и подгоняли их под санскритские категории. Занимаясь же
санскритом, они нашли, с одной стороны, в самом языке основы на -а,
-?, -и, хотя тоже далеко не выдержанные, с другой же стороны,
в индийской грамматической литературе, — что гораздо важнее, —
учение об основах на -а, -?, -и и пр. Итак, если в санскрите жили
эти основы, то они тем самым должны быть, по мнению
сравнительных грамматиков, и во всех прочих языках ариоевропейских.
Эту теорию стали усваивать себе последователи основателей
21
сравнительной грамматики, а известно, как сильно бывает
влияние того, что человек слышит или читает в начале своих занятий
известным предметом. Не будь учителей чтения, которые не в
состоянии отличать звуки от букв, не было бы впоследствии такого
множества грамматиков, даже пользующихся известностью и
початом, которые самым безалаберным образом смешивают звуки
и буквы, грамматиков, для которых, например, русское щ есть
простой согласный, я — мягкий гласный, ъ и ъ полугласные и т. п.
Если бы, с одной стороны, не было внушения со стороны
индийских грамматиков, если бы, с другой стороны, сравнительная
грамматика ариоевропейских языков началась с изучения,
например, языка латинского, греческого или же славянских, и
в особенности если бы у греков, римлян и славян нашлись такие
знаменитые труды по части морфологии языка, как у древних
индийцев, то не подлежит ни малейшему сомнению, что все ученые,
которые теперь с таким жаром защищают основы на -а, -?, -и
во всех ариоевропейских языках, не видели бы их не только у себя
дома, но даже ни в санскрите, ни в предполагаемом ариоевропей-
ском праязыке. Такова сила внушения и привычки. Кто-то
сказал, что одним из самых сильных побуждений человеческих
действий является лень. Отчего же но объяснить ленью и
упрямства, с которым ученые придерживаются основ на -а, -?, -и во всех
ариоевропейских языках? Водь это так удобно — в раз принятые
или выработанные рамки втискивать все новые явления: unifor-
mitas прежде всего; на всех солдатах мундир одного покроя и
одна и та же бессмертная каска!
Я полагаю, что всякий предмет нужно прежде всего
исследовать сам по себе, выделяя из него только такие части, какие в нем
действительно имеются, и не навязывая ему извне чуждых ему
категорий. В области языка объективным руководителем при
подобных научных операциях должно служить чутье языка и
вообще его психическая сторона. Ссылаюсь же я на чутье языка
потому, что для меня оно не есть какая-то выдумка, не есть
какой-то субъективный самообман, но факт действительный и вполне
объективный. Чутье каждого языка может открыть и понять и
иностранец, точнее иноплеменник, если только он изучит этот
язык как следует, если он обладает достаточным знанием фактов
и научною сообразительностью и, наконец, если его голова
свободна от навеянных преданием предрассудков.
При таком взгляде на сущность языка основы или темы
склонения являются не какими-то фикциями, витающими в туманной
атмосфере праязыка, не застывшими в своей неподвижности
отголосками золотого века языковой жизни, но живыми частями
склоняемых и спрягаемых слов, составляющими необходимое
условие настоящей флексии до тех пор, пока она окончательно
не выведется из языка, уступая место неподвижным в своем
составе, сросшимся в одно нераздельное целое и морфологически
22
неделимым словам, каковыми становятся на так называемой
«аналитической» ступени развития языка все прежде склоняемые
и спрягаемые слова.
Если все исследователи соглашаются, что основы вместе
с другими морфологическими частями слов замирают в языках
вторичных или «аналитических», то зачем же отвергать
возможность их развития и перерождения в языках первичных,
наподобие развития и перерождения корней, суффиксов и окончаний?
Затем, если приверженцы теории неподвижных, деревянных
основ допускают все-таки, с одной стороны, замену в известных
существительных «согласных» основ основами «гласными», i-
основ и м-основ а-основами, с другой же стороны, фонетическое
разнообразие одних и тех же основ (напр., различение хотя бы
на санскритской почве основ сильных, средних и слабых), то
отчего же они так восстают против возможности сокращения конца
основ и исчезновения свойственных им когда-то их конечных
гласных -а, -I, -и как их характеристических признаков?
В силу вышеизложенных соображений мы должны согласиться,
что основы или темы, как и все остальное в языке, подвергаются
постоянным изменениям, и именно изменениям двоякого рода:
чисто фонетическим п изменениям под влиянием аналогии.
Благодаря этим изменениям бывшие когда-то основы на -а, -ц -и и т. п.
(прочность которых, впрочем, не выдержана даже в санскритском
языке) лишились в славянском и других языках ариоевропей-
ских своих конечных гласных и развились в чисто согласные,
более краткие, основы, фонетические же продолжатели их
некогда конечных гласных вместе с фонетическими продолжателями
древних окончаний служат в славянском, точно так же как и во
всех прочих первичных языках ариоевропейских, простыми
окончаниями, выражающими разные падежные связи и отношения.
Это сокращение основ в пользу окончаний должно было
начаться еще в ариоевропейском праязыке, именно в тех случаях,
когда конечному гласному основы пришлось сталкиваться с
начальным гласным окончания и сливаться с ним в один долгий
гласный. Так, например, навряд ли можно видеть гласную а-
основу в Abl. sing. m. п. на -ad или -at (санскр. -at, лат. -6d, ли-
тов. -о, слав, -а) и в других подобным образом сложившихся
падежах. В этих случаях уже в праязыке произошло сокращение основ
в пользу окончаний и развитие более краткого вида основы,
простиравшейся только по последний согласный включительно.
Историю развития основ склонения существительных от пра-
ариоевропейского состояния до новейшего состояния, например,
славянских языков можно представить приблизительно в
следующем виде:
Древнейшему предполагаемому периоду, периоду праарио-
европейскому, были свойственны две группы основ:
I. Основы с конечными гласными и дифтонгами.
23
II. Основы, оканчивавшиеся согласными.
Первая группа была гораздо богаче как численностью
принадлежавших к ней слов, так и разнообразием составлявших ее
типов. Главные составляющие ее типы были:
1. Основы с конечным -а (а долгим) (женского и отчасти
мужского рода).
2. Основы с конечным -а (а кратким) или -е||-о (мужского и
среднего рода).
3. Основы с конечным -и пли-и\\-еи\\-ои (всех трех родов, с
преобладанием на стороне мужского).
4. Основы с конечным -i или -?||-ei||-<u (тоже всех трех родов,
но с преобладанием на стороне женского).
Типы 3-й и 4-й составляли переход ко второй главной группе
основ, основ с конечным согласным.
Конечные гласные типов 1-го и 2-го сочетались с
предшествовавшими им согласными, или «твердыми», т. е. непалатальными,
или же с согласным / (являвшимся или отдельно, или в соединении
с другим предшествовавшим ему согласным). Это различие
чрезвычайно важное особенно при переходе праариоевропейского
состояния в состояние праславянское, так как сообразно с
природою предшествующего согласного один и тот же гласный
разветвился на два гласных.
Вторая главная группа основ склонения праариоевропейскою
языка представляла собственно один только тип, и к ней
принадлежали существительные всех трех родов. Но при переходе к
состоянию отдельных ариоевропейских языков от этого типа
остались только некоторые частные образования; так, например,
при переходе к славянскому праязыку: основы, оканчивающиеся
на -п || -пи (ж. p.), -er \\ -г (-ter || -ter) (ж. р.), -теп \\ -тп (м. и ср. р.),
-as (-es j| -os) (ср. p.).
Переход от праариоевропейского состояния к состоянию
праславянскому ознаменовался двумя фонетическими процессами,
отразившимися, между прочим, в склонении. Одним из этих
процессов было влияние согласного j на изменение следовавших за ним
гласных, влияние, благодаря которому 1-й и 2-й типы склонения
первой главной группы распались на два отдела, а и б. Вследствие
этого явились гласными окончаний:
В отделе а В отделе tf
о е
eft;
и т. д.
24
Другим фонетическим процессом, ознаменовавшим переход
от праариоевропейского состояния к состоянию праславянскому,.
было исчезновение всех согласных с конца слогов и появление
фонетического строения слов, состоявшего из одних только
открытых слогов. Благодаря этому процессу конечные согласные
окончаний исчезли; а так как не исчезла потребность выражать
падежные отношения с помощью окончаний, то и произошло
окончательное сокращение всех основ, так что основы стали
оканчиваться последними согласными прежних основ, гласные жег
следовавшие за этими согласными, отошли к окончаниям. Таким
образом, произошло поголовное сокращение
основ в пользу окончаний, состоявших в то время
или из одной только части прежних основ, или же из такой же
части прежней основы в сочетании с фонетическим продолжением
прежнего окончания.
Но оба эти фонетических процесса вызвали морфологические
перевороты только в первой главной группе типов склонения,.
в группе, восходящей к праариоевропейским гласным основам
(-а, -и, -i . . .), причем первым из этих процессов 0ыло обусловлено
появление нового распределения типов только в 1-м и 2-м отделе
первой группы, тогда как второй процесс (исчезновение согласных
с конца слогов и упрочение одних только открытых слогов)
отразился на морфологическом характере всех четырех отделов
первой группы. ¦
Во второй группе, в группе праариоевропейских согласных
основ, произошел, конечно, тоже фонетический процесс
исчезновения согласных с конца слов, но без каких бы то ни было
морфологических последствий.
И вот в праславянском состоянии, отразившемся более или
менее верно еще в древнеславянских памятниках, мы имеем
следующие главные типы склонения:
I. В первой группе вместо^четырех прежних типов появилось
теперь целых шесть.
1а, т. е. тип, продолжающий собою тип 1
праариоевропейского состояния с последним согласным «твердым». Признаками
этого типа являются: Nom. s. -a, Ab. — Gen. s. -у (ъ|); вообще все
вновь сложившиеся окончания начинаются с гласных, то не
небных (а, о, й, й, у, q), то небных (е, г, g).
2а, т. е. тип, продолжающий собою тип" 2 ираариоевропей-
ского состояния, тоже с последним согласным «твердым».
Признаки: Асе.— Nom. s. m. -и (-к), Асе. — Nofh. s. п. -о, Ab. — Gen.
s. -а; вообще все окончания начинаются с гласных, или не
небных, или небных, как в типе 1а.
16 продолжает собою тип 1 праариоевропейского состояния
с последним согласным основы /'. Признаки: Nom. s. -а, редко -Г (н)
Ab. — Gen. s. -q (л)^Ькончания начинаются с гласных или не
небных (a, q, и), или же небных (Г, г, е, <?), причем эти небныо
25.
i ласные некоторых окончаний произошли из прежних не небных
под влиянием предшествующего /.
26 продолжает тип 2 праариоевропейского состояния с
последним согласным основы /. Признаки: Асе. — Nom. s. m. -i (ь)
Асе. — Nom. s. n. -e, Ab. — Gen. s. -а; окончания начинаются
с гласных не небных или небных, как в типе 16.
Тип 3, продолжающий тип 3 праариоевропойского состояния.
Признаки: Nom. s. -й (-к), АЬ. — Gen. s. -й (оу), Dat. s. -ov-i (окн),
Nom. pi. -ov-e (оке); вообще все вновь сложившиеся окончания
начинаются с гласного не небного (и, п, о, у).
Тип 4 продолжает тип 4 праариоевропейского состояния.
Признаки: Nom. s. -i (k), Ab. — Gen. s. -i; все окончания
начинаются с гласного небиого.
В типе 3-м остались теперь, в состоянии праславянском,
только имена мужского рода. Из типа 4-го исчезли имена среднего
рода и остались только мужского и женского. В типе 1а и 16
преобладают имена женского рода, хотя ость в нем
незначительное количество и мужского рода; типы же 2а и 26 содержат в себе
по-прежнему masculina и neutra.
Уже в состоянии праславянском прежде всего окончания Nom.
s. ассоциировались тоже с представлениями родовыми: а с femini-
num, и (ъ) с masculinum, о или е с neutrum.
II. Группа основ праариоевропейского состояния, группа
согласных основ, при переходе в праславянское состояние
лишилась многих частных типов, но все-таки сохранились типы:
-у\\-йи- (-Ъ11] -гкк-), femin.,
-tl || -ter- (-ти || -тер-), femin.,
-ту\\-теп- (-л\ъ11| -л\ен-), mascul.,
~тес || -теп- (-лаа ]| -л\ен-), neutr.,
-о || -es- (-с || -ее-), neutr.
Одним из общих признаков всех этих типов является
окончание -е в Ab. — Gen. s.
С морфологической точки зрения в этой группе сохранились
древние отношения с незначительными видоизменениями.
Сравнивая теперь между собою две большие группы прасла-
вянского состояния, группу I и II, в отношении к
соответствующим им группам состояния праариоевропейского, мы можем
установить Следующие характеристические признаки обеих этих групп:
В группе: I Б группе II:
Nom. s. = основа + окончание Nom. s. <[ основы
(короче основы)
Окончание АЬ.—Gen. s. с фо- Окончание Ab.—Gen. s. с
фонетической стороны является нетической стороны является
продолжением дифтонга или же продолжением краткого глас-
долгого гласного, с морфоло- ного е (esL с морфологической же
.26
гической же стороны содержит стороны равняется одному
в себе часть прежней основы только прежнему окончанию,
и прежнее окончание.
Отличительные же признаки развития от состояния праарио-
европейского к состоянию праславянскому состоят в следующем:
В группе I В группе II
произошло морфологическое со- произошли одни только фоне-
кращение основ в пользу окон- тические сокращения цельных
чаний. падежных форм, но
морфологически границы между
основою и окончанием остались без
изменения.
В этот период развития склоняемых форм выработался общий
тип окончания: каждое общеславянское
окончание должно содержать в себе по
крайней мере один гласный, с которого оно и начинается.
Затем, во все продолжение обособленной жизни славянского
языкового материала, мы можем различать три периода в
развитии типов склонения:
1) рассмотренный выше период морфологических различий,
отражающихся в памятниках древнецерковнославянского языка
и отчасти тоже в древних памятниках других славянских языков;
2) период распределения склонения по родовым различиям,
свойственным почти всем нынешним языкам славянским;
3) период замирания основ склонения, до которого дошел
болгарский язык.
Переходу выше охарактеризованного первого общеславянского
периода во второй период способствовал прежде всего
фонетический процесс исчезновения конечных гласных й (-к) u i (к).
Благодаря этому фонетическому процессу, с одной стороны,
появились формы с окончанием нуль или без всякого окончания,
с другой же стороны, произошло фонетическое отождествление
основ с именительными падежами (Nominativ'aMn) многих
существительных, принадлежащих к первой группе.
Благодаря тому же фонетическому процессу продолжение
древних морфологических различий типов склонения стало еще
менее возможным, и произошла новая группировка типов
склонения, новое распределение существительных по отдельным
группам. При этом на первый план выступило как признак типов
сочетание или ассоциация известных окончаний (включая сюда
тоже нуль окончания или отсутствие особого окончания) с
родовыми различиями.
И вообще разные признаки семасиологические и лексические
взяли теперь перевес над признаками чисто морфологическими,
так что мало-помалу совершился переход от распределения типов
27
склонения по чисто морфологическим признакам к их
распределению по признакам семасиологическим и лексическим.
Но рядом с этими новыми типами склонения на
семасиологической и лексической подкладке продолжают существовать
остатки (пережитки) древних морфологических различий. С этой
точки зрения следует заметить:
1) что произошло смешение продолжателей древних типов.
Древняя группа II, продолжавшая праариоевропейские
согласные основы, совершенно исчезла и поглощена продолжателями
типов из I группы. Вообще же берут перевес продолжатели 1-го
и 2-го отдела I группы над продолжателями других отделов.
Отдел 3 смешался с 2а, отдел 4 с отделом 16.
2) Древними чисто морфологическими различиями
воспользовались для совершенно иных, семасиологических целей. Довольно
указать на распределение окончаний Ab.—Gen. s. m. -а и -и (у)
в языках русском, польском и т. д., окончаний, происходящих
из типов 2 и 3, но связанных теперь с оттенками значения данных
существительных. Точно так же сюда относятся разные
окончания Nom. pi., в зависимости от различия личности и безличностит
одушевленности и неодушевленности и т. д.
3) Выработались, однако ж, и новые чисто морфологические
различия типов склонения, но различия, основанные на других
началах. Так, например, в некоторых из славянских языков
весьма важную роль играет различие основ с последними
согласными ((твердыми» и «мягкими», различие между основами с
последним согласным, видоизменяющимся в связи с изменением
значения или падежа (видоизменение с психическою ассоциацией), и
основами с последним согласным, лишенным возможности
видоизменяться. Затем различаются основы, в которых последний
гласный (т. е. гласный, предшествующий конечному согласному
основы или же конечной группе согласных) остается во всех
формах без психически определенных изменений, от основ, в
которых последний гласный видоизменяем (напр., польск. rod —
rodu, чеш. bah — boha, словин. bug — bogd, малорусск. шч—
ночи...). Важную роль играет видоизменяемость основ со
стороны количества: в языках, отличающих краткие и долгие
гласные, различаются основы, сохраняющие одни и те же гласные
во всех формах, от основ, представляющих, смотря по форме
склонения, гласный то краткий, то долгий. Во всех же
славянских языках существует чередование основ, являющееся
последствием разветвления древних гласных й (ъ) и i (w) на нуль и
на определенный гласный, так что одна и та же основа является
в двух видоизменениях, то с гласным, то без гласного (напр.,
русск. сон— сн-а, пень — пн-к..., польск. pien — рп-з.. ..).
Наконец, в языках, обладающих еще морфологическою подвижностью
ударения, различаются типы основ с неподвижным ударением
и типы основ с ударением подвижным.
28
Крайним пределом развития основ является полное смешение
-типов склонения, срощение основ с окончаниями в одно
морфологически неделимое целое, появление одного общего «падежа»
{casus generalis) и, при неисчезнувшей потребности флексии,
последовательное возмещение всех без исключения окончаний
синтаксически отделимыми приставками или падежными
определителями, так называемыми «предлогами» (praepositiones). Этот
стадиум развития равносилен полному исчезновению категории
основ склонения в их прежнем значении и появлению новых основ,
продолжающих прежние цельные формы и сочетающихся не с
окончаниями, но с представками, сначала синтаксически отделимыми
(связь свободная) и затем синтаксически неотделимыми (связь
постоянная и зародыш новых форм склонения на новых началах).
В славянской области до подобного состояния почти ужо
дошел язык болгарский, в котором сохранилось вообще только
отличение формы singularis и pluralis, да, кроме того,
продолжение древнего звательного падежа (Vocativus) с особым окончанием,
т. е. как раз того падежа, кЪторый первоначально, в состоянии
праариоевропейском, равнялся просто основе без всякого особого
формального признака, т. е. без всякого окончания.
Ускорению этого перехода морфологической стороны языка
из состояния «синтетического» или централизованного в
состояние «аналитическое» или децентрализованное способствует в
значительной мере этнографическое смешение с каким-нибудь
другим племенем.
СРАВНИТЕЛЬНАЯ ГРАММАТИКА
СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ
§ 3. Употребляемый постоянно термин «язык» имеет в
применении к живому языковому миру во всем его разнообразии весьма
неустойчивое значение. Так, например, термином «русский язык»
обозначается весь комплекс русских говоров (олонецкий,
рязанский, даже разные говоры малорусские и т. п.). Термин же «язык»
непременно должен указывать на законченное определенное целое.
Вследствие этого термин «русский язык» нельзя прилагать ко всем
вообще людям, говорящим по-русски, так как русская речь
отличается нескончаемым разнообразием. О «русском языке»
можно говорить лишь в смысле литературного языка, языка
нормализованного и подчиняющегося известным правилам. Самым же
подходящим термином при объективном рассмотрении какого бы
то ни было живого языкового мира будет «языковая область»
или «языковая территория», например, русская языковая область,
греческая языковая область, славянская языковая область и т. д.
(стр. 8-10).
<. . .> Так как «грамматика», строго говоря, имеет дело только
с одним языком, то вместо термина «сравнительная грамматика»
лучше всего подставить термин «сравнительное обозрение» или
«сравнительное рассмотрение» известной группы языков или же
языковых областей (территорий).
§ 6. Сравнительное обозрение и сопоставление языковых
явлений может быть трех родов:
I. Языковые процессы можно рассматривать независимо от
родства языков, чтобы определить степень сходства или различия
в строе двух языков. Поясним примером: в славянском языке
рядом с формами, имеющими в корне к, есть формы, которые
имеют ч: пеку—печешь. Это чередование представляет несомненный
факт сосуществования, зависящий от причин исторического
характера. Наличности к в пеку способствовали в прошлом
сочетания с такими условиями, которые влияли благоприятно на
сохранение к; где стоит ч, там в решающий момент сочетание было
с такими условиями, которые повлияли на «смягчение» к (палата-
30
дизация или осреднеязыковление). В этом процессе мы можем
заметить три стадии:
<. . .> 1. Рядом существуют: «, независимое от каких-либо
условий, и к с условиями, могущими вызвать палатализацию.
2. к и параллельно с ним явилось и' палатализованное,
смягченное.
3. к и параллельно ему с из прежнего к\
Подобное же сосуществование кис наблюдается почти во всех
языках: романских, германских, индийских, семитических,
финских и т. д. Отсюда можно вывести заключение: возможно
признать общечеловеческим языковым явлением чередование к ж с
при наличности известных условий.
II. Затем возможно сравнительное обозрение двух или
нескольких даже разнородных по своему первоначальному
историческому источнику языковых областей, в которых вследствие
их территориальной близости замечаются сходные языковые
явления. Так, например, армянский язык, причисляемый к языкам
ариоевропейским, можно сравнивать с другими кавказскими
языками, ибо во всех этих языках (т. е. в армянском и других
кавказских) в силу географического соседства замечаются общие или
сходные звуковые или другие особенности. На побережье
Балтийского моря подобное же явление: и здесь сходство некоторых
основных особенностей языков, разных по своему происхождению,
какими являются латышский и эстонский (один аистского или
«балтийского», другой же финского племени), можно объяснить
только географической близостью говорящих на этих языках
племен, которые (судя по историческим данным) еще в XIII в.
подвергались повсеместному взаимному влиянию и жили
вперемежку друг с другом. Результатом такого смешения было
появление в латышском языке особенностей, свойственных
эстонскому: ударение на первом слоге вместо подвижного; различение
долготы и краткости слогов (quantitas) на эстонский лад.
Отражение влияния географической близости в языках различного
Происхождения заметно и на Балканском полуострове, где рядом
с потомками древних греков мы видим албанцев (особого племени
ариоевропейской отрасли), славян и румын (представители
романского племени).
Например, мы имеем там факт общего существования
постпозиционного члена (т. е. после слова) в языках болгарском,
румынском, албанском. На основании сходства языковых явлении
мы можем представить сравнительное обозрение этих языковых
областей.
Достаточным основанием для сравнительного обозрения может
служить тоже непосредственное культурное воздействие литера-
Туры представителя одной языковой области на другую.
Последнее мы видим хотя бы на примере романских и других
западноевропейских народов, подвергшихся влиянию латинской письмен-
31
яости; или же в области русской, подвергшейся влиянию
церковнославянской письменности.
III. Наконец, имеется сравнительное рассмотрение таких
языковых областей, для которых предполагается один общий
исторический источник, т. е. языковых областей, которые можно
считать видоизменениями одного некогда общего им всем состояния,
впоследствии распавшегося именно на эти сравниваемые
видоизменения.
Это и есть так называемая «сравнительная грамматика» в
строгом смысле этого слова (стр. 14—19).
§ 26. «Сравнительная грамматика» или сравнительное обозрение
известной группы языков распадается на следующие главные
части:
1. Фонетика — учение о фонетических представлениях.
2. Морфология — в обширном смысле — учение о
представлениях строя языка. Морфология распадается на две части: а)
учение о представлениях, касающихся строя слов и выражений
(морфология в тесном смысле слова); б) учение о представлениях строя
предложений, их частей и сочетаний (синтаксис).
3. Лексиология — учение о словах как частях речи и о разных
категориях слов: грамматический род, виды глаголов и т. п.
Фонетика. §27. 1. В сравнительной фонетике можно
сопоставлять одинаковые морфемы, входящие в состав разных слов,
по их морфологическому родству в области одного и того же языка:
например, пт-иц-а, пт-аш-к-а — пт- корневая основа.
2. Основываясь на предполагаемом этимологическом или
историческом родстве морфем в разных языках, можно
сопоставлять слова этих разных языков; так, например, мы можем
сравнивать: русск. болото, южнослав. blato, польск. bloto и т. п.
3. Можно сравнивать фонемы относительно способа их
произношения; например, ч — этому представлению свойственно
известное произношение; в польском cz произносится несколько иначе,
нежели в русском. В русском языке этому согласному свойственно
среднеязычное произношение, в польском же исключительно
переднеязычное. Но в «сравнительной грамматике» такое
сравнение почти не имеет места; здесь обращают главное внимание на
родство фопем, входящих в состав родственных морфем.
Для ускорения изложения мы будем сравнивать не отдельные
звуки, а отдельные элементы звуков, их фонационные части.
Например, б — с ним ассоциируются представления известных
работ произношения: представление губного сжатия,
представление закрытия носа, представление дрожания голосовых связок и
т, п. Возьмем, например, представление губной работы,
свойственной произношению этой фонемы. И вот при принятом нами
способе сравнительного изложения фонетических вопросов мы
будем здесь спрашивать: повторяется ли эта работа губ в других
языках? А если не повторяется, то как изменяется? и т. п. (стр. 94—96).
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ И АФОРИЗМЫ
ПО ПОВОДУ НОВЕЙШИХ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ТРУДОВ
В. А. БОГОРОДИЦКОГО
//. Обозрение и классификация языков
<. . .> «Соответственность между синтаксическим и
морфологическим строем языка» не есть только частный «интересный
случай» (Оч. б),1 но должна быть принимаема вообще, a priori
во всех языках.
Профессор Богородицкий совершенно справедливо указывает
на то, что характерную черту американских языков составляет
«„полисинтетизм" (многосоединенность)», и что поэтому языки
эти называются также «воплощающими» (Оч. 6), но при этом он
должен был прибавить не только, что то же самое встречается
в языках северо-востока азиатского, например, в языке гиляк
острова Сахалина и др., но что в известном смысле и в известной
степени «воплощение» присуще тоже языкам ариоевропейским.
Сюда относится хотя бы синтаксическое употребление в немецком
языке глаголов, сложных с предлогами, в роде ich gebe. . . auf,
ich gehe. . . mit, er wirft. . . heraus и т. п.
Видя в «согласовании прилагательного в роде, числе и падеже
с существительным» характерную черту одних только языков
семитических (Оч. 8), автор, кажется, забывает, что то же самое
-имеет место, например, в языках ариоевропейских.
Точно так же трудно считать отсутствие различия рода в
существительных характерным признаком языков
урало-алтайских (Оч. 5). Ведь то же самое свойственно значительному
большинству языковых групп, т. е. всем семействам и отраслям, кроме
отрасли семитической и ариоевропейской (т. е. всем языкам не
ариоевропейским и не семитическим), да и то в отрасли арио-.
европейской различение родов чуждо языку армянскому.
1 Принятые Бодуэном сокращения: Оч. — «Очерки по языковедению и
русскому языку». Казань, 1901; Чт. — «Из чтений по сравнительной
грамматике», вып. I (Варшава, 1895; отд. отт. из РФВ) и III (Казань, 1900; отд.
«тт. из «Уч. зап. Казанского университета»). — Сост.
3 И А Бодуэн де Куртенэ Ичбр тр т П 43
Говоря о том, что «в урало-алтайских языках нет такого
плотного единства слова, как в языках индоевропейских», и что
«суффиксы сохраняют там свою отчетливость и обособленность» (Оч. 4),
следовало прибавить: 1) что в ариоевропейских языках, даже
древнего, исторически известного нам строения, такою же точно
«отчетливостью и обособленностью» отличаются префиксы; 2) что
в среде языков ариоевропейских такое же почти строение по
отношению к «флексии» и агглютинации свойственно языку
армянскому, какое в среде языков угро-финских замечается в языке
эстонском; 3) что децентрализованный или так называемый
«аналитический» период в истории морфологического строения языков
ариоевропейских и есть именно период чистейшей
агглютинации.
Совершенно прав профессор Богородицкий, когда он
заявляет: «Я не могу согласиться с профессором И. А. Бодуэном де
Куртенэ, противопоставляющим туранскую гармонию гласных
индоевропейскому ударению», — и утверждает, что «ударение
индоевропейских языков необходимо сопоставлять с ударением же
в языках туранских» (Оч. 5), но он несомненно ошибается,
продолжая: «Ведь в последних, как и в первых, всякой форме
слова свойственно определенное ударение» (Оч. 5).
В том-то и дело, что формам слов в языках «туранских»,
т. е. урало-алтайских и угро-финских, чуждо известное
определенное ударение. Морфологическая делимость слов на морфемы
(корни, суффиксы, окончания и т. п.) не связана здесь вовсе с
ударением. Каждому «туранскому» слову свойственно, правда,
известное определенное ударение, например, на первом слоге или же
на последнем, но оно ему свойственно только как отдельно
произносимому синтаксическому целому, как отдельной
синтаксической единице, а ничуть не как морфологически сложному
целому, состоящему из морфологических частей, которые, каждая
в отдельности, могут произноситься с повышением или усилением
голоса. В «туранских» языках сопровождаются ударением
известные слоги синтаксически неделимых слов, тогда как
в некоторых языках ариоевропейских древнего,
морфологически централизованного или «синтетического» строения, точно
так же как и в предполагаемом состоянии праариоевропейском,
ударением оттеняются известные морфемы или
морфологические части слов, в противоположность другим морфемам. Я
говорю в некоторых языках ариоевропейских, ибо и в области
ариоевропейской есть много языковых особей, представляющих
такую же акцентовку или отношения ударяемости, как языки
«туранские». Так, например, язык армянский своим ударением
ничуть не отличается от языков «туранских». В области языков
славянских ударение в роде туранского, т. е. ударение
морфологически неподвижное, свойственно северозападным областям
(словацкой, чешской, лужицкой, польской), тогда как свой ариоевро-
34
пейский характер, т. е. характер морфологической подвижностиг
ударение сохранило здесь в областях восточных и южных
(в области русской, болгарской, сербо-хорватской, словинской
и т, д.).
Так называемая «гармония гласных» составляет теперь, правда,
характеристический признак значительного большинства
языков «туранских», т. е. урало-алтайских и угро-финских {Он. 5),
но она свойственна далеко не всем представителям этих языковых
семей, и во всяком случае есть явление преходящее. Между
прочим, нынешней эстонской языковой области чужда «гармония
гласных», и только в некоторых эстонских говорах сохранились ее
остатки.
Вообще характеристики языков по
известным статическим особенностям должны
быть заменены характеристиками по
целым линиям исторического развития, по
целым линиям постепенных
видоизменений, проделанных языками в течение их
многовековой исторической жизни. Это
станет ясным ввиду хотя бы следующего факта: и языку ведаическому
свойственен строй ариоевропейский, и языку английскому
свойственен тоже строй ариоевропейский; а что же общего между ними?
Какие можно назвать общие черты, свойственные^и тому и
другому «строю ариоевропейскому»? Очевидно, строй,
характеризующий язык ведаический. изменился постепенно в строй,
свойственный языку английскому, но изменился так основательно,
что между ними замечается только весьма отдаленное
сходство. <. . . >
///. Фонетические исследования
и связанные с ними вопросы
Главную силу и заслугу нашего автора составляют его
исследования по фонетике, по взаимному отношению фонетики и
графики, по изучению малограмотных написаний и т. п. Поэтому
я и позволю себе остановиться подольше на этих вопросах, указав
сначала на мелкие промахи и неточности выражений.
Непонятно, какой такой «готический шрифт» нашел г. Бого-
родицкий в русском алфавите. Он говорит: «Чтобы изображение
Звуков буквами не служило поводом к смешению проводимых
,мною двух точек зрения, можно бы воспользоваться двумя
шрифтами русского алфавита: обыкновенным — для обозначения „звуко-
артикуляций" и готическим — для обозначения „звуко-
ощущений"» (Оч. 63). Вероятно, автор, говоря о «готическом»
Шрифте, имеет в виду просто курсивный русский шрифт, которым
Впрочем вовсе не пользуется, изображая и «звукоощущения»
„обыкновенным русским уставом.
Кстати замечу, что для полной точности и для строгого
различения понятий необходимо было бы применять еще третий
шрифт или третий вид букв, а именно тогда, когда дело идет не
о «звуко-артикуляциях», и не о «звукоощущениях», но о
графическом изображении «фонем», т. е. психических единиц или инте-
грованных представлений, сложившихся из отдельных звуковых
впечатлений, производимых произнесением различных
минимальных видоизменений одного и того же звука.
Впрочем* с технической стороны, для облегчения печатания
и писания можно бы обойтись и одним шрифтом или одним видом
букв, ставя только в начало, наподобие музыкального ключа
или знака музыкальной гаммы, общий знак данного порядка
ощущений и представлений (идей), например, ах (или ак.) перед
рядом знаков для «звукоощущеннй», ср (или f.) перед рядом знаков
для «звукоартикуляций», i|) (или ps.) перед рядом знаков для
«фонем», соответствующих данным «звукоартикуляциям» и «звуко-
ощущениям». < . . . >
<. . .> Несомненную заслугу проф. Богородицкого в изложении
фонетических вопросов составляет последовательное различение
акустики и анатомо-физиологии, проводимое особенно в
очерках V и VI, «Краткая физиология звуков применительно к
русскому языку» и «Важнейшие данные из физиологии звуков».
К этим двум рядам фонетических понятий следует прибавить
еще третий ряд, т. е. психический синтез того и другого:
объединенные впечатления и представления, как со стороны и в сторону
звукопроизводства, звукоисполнения, так и со стороны и в
сторону звукоощущения.
Говоря в очерке IV («Об изучении русской речи») о «глубоком»
исследовании фонетических явлений {Он, 24), г. Богородицкий
ни одним словом не упоминает о психической стороне звуковых
явлений. В 1881 г,, когда печатался впервые этот очерк и когда
сам Василий Алексеевич был кончающим курс студентом, это
было в порядке. Теперь однако ж следовало пополнить тогдашнее
изложение, тем более что в других очерках нашего автора
указывается на это весьма определенно и обстоятельно.
Исчисляя в очерке V («Краткая физиология звуков
применительно к русскому языку», Оч. 30) 44 главнейших звука,
проф.Богородицкий смешивает сторону психическую, т. е.
фонетически объединенные представления пли фонемы, и сторону
физиологического исполнения фонем, т.е. звуки и их сочетания. Вследствие
этого у него следуют одна за другою буквы а, ое, е, i, и> о, у, ы как
вполне равноправные знаки особых звуков, тогда как ог и е могут
считаться только фонационными изменениями одного и того же
фонетического представления, фонемы е, точно так же, как и
вместо одного представления а можно бы подставить два
фонационных оттенка: а широкое (открытое) и а узкое (закрытое).
Затем, хотя русские гласные ы и и произносятся различно, но
30
психически они ближе друг другу, нежели остальным гласным:
они различаются только по восприятию, т. е. со стороны аудицион-
но-перцепционной, тогда как по первоначальному психическому
толчку к исполнению, т. е. со стороны церебрационно-фонацион-
«ной, это гласные тожественные, фонационная разница которых
определяется сочетанием с предшествующим согласным. Весьма
важно в этом отношении то обстоятельство, что ударяемые
гласные ы и и образуют совершенную рифму (пыли—ходили, мыло —
носило, пытка — нитка. •. .); из других же гласных нельзя
составлять таких рифмических пар.
Впрочем, это неразличение психической или церебрациоиной
и фонационной или исполнительной стороны по отношению к
звукам языка не есть вовсе личное упущение нашего автора. Точно
так же поступают почти все и, может быть, даже все остальные
фонетисты.
Зато, уже без больших мудрствований и без особенного
различения психического и физиологического элемента в фонетике,
мог бы г. Богородицкий пополнить свое обозрение гласных
русского языка различением гласных ударенных и неударенных,
сильных и слабых.
К утверждению г. Богородицкого, что «произношение каждого
звука представляет разновидности или колебания» (Оч. 223),
я позволю себе сделать поправку в том именно смысле, что
психическая сторона звука не колеблется, а колеблется только его
исполнение. Считая же во фразе — «черты, идущие вниз, указывают,
с какими звуками или сочетаниями звуков ассоциированы
рассматриваемые идеи» (Оч. 114) — выражение «с какими звуками
или сочетаниями звуков» неточным, я подставил бы
вместо него: «с идеями (или с представлениями) каких звуков
или сочетаний звуков».
Вполне справедливо наш автор отвергает ходячее понимание
русского чередования 6 \\ а (ударение 6 чередуется с неударенным
и ослабленным а) как каждовременное «превращение одного звука
в другой» (Оч. 231 — 232). Но при этом процесс постепенного
перерождения одного из членов чередования и его постепенное
отклонение в сторону от другого члена понимается и им самим не совсем
точно, ибо он не принимает в соображение преемственности в ряду
поколений, в связи с речью детей, начинающих говорить. У на-
niero автора все это совершается как будто вне естественной
подкладки говорящих поколений.
Относящуюся сюда заметку в выноске на стр. 232—233 (Оч.)
пополняет и развивает изложенное мною в сочинении «Proba
teorji alternacyi fonetycznych» (Krakow, 1894) или в его немецкой
переделке «Versuch einer Theorie phonetischer Alternationen.
Ein Capitel aus der Psychophonctik» (StraCburg, 1895).
Сохраненное г. Богородицким различение «непереходного»
и «переходного смягчения согласных» («эпгха непереходного
37
смягчения согласных» — Оч. 153; «смягчение переходное, такое,
как к в ч или ц, г в ж и т. п.» — Оч. 153; «смягчение к в с (*ф> — 6>v.
165; «начальная фаза смягчения» латинского к в с (?s) — 6^. 166;
«ч возникло из к, благодаря процессу смягчения» — Оч. 167;
ч<смягченный согласный», т. е. с — <9ч. 169) является совершенно
лишним. Собственно говоря, «смягчением» можно считать только
изменение к в &'; а затем слабое «мягкое» /с' поддается гораздо легче
влиянию стремления к изменениям, нежели сильное «твердое» к.
То, что г. Богородицкий говорит, «рассматривая с
физиологической стороны изменение латинского „octo" (восемь) в
итальянское ,,ottou» (Оч. 53), просто фикция. Ничего подобного никогда
не было в действительности. Точно так же объяснение этого
фонетического процесса, данное Н. В. Крушевским и приводимое здесь
{Оч. 54) г. Богородицким, является объяснением односторонним
и далеко не полным. Так, между прочим, «закон сочетания
звуков», состоящий, по мнению Крушевского, в том, что «при
сочетании звуков вообще замечаем стремление перенести
-экскурсию второго звука в момент
первого», не может вовсе применяться к таким сочетаниям, как
ра (па), ta (та) и т. п.
Объясняя «физиологически изменение неударенного а в слове
.„эдак"» (Оч. 128 — уподобление раствора рта, свойственного
гласному, растворам, свойственным предшествующему и
следующему согласному) и говоря об изменении глухого согласного в
звонкий в середине слов между двумя гласными под влиянием именно
этих гласных (например, во французском abeille, отражающем
латинское слово apicula) (Оч. 55), следовало прибавить, что
проявлению подобного уподобляющего влияния значительно
способствует «аналитическое» или децентрализованное строение слов,
т. е. строение, которому свойственны слова сросшиеся, с
исчезнувшим чутьем границ между морфемами.
С самим же исторически-фонетическим процессом уподобления
согласного окружающим его гласным (предшествующему и
следующему) со стороны действия голосовых связок гортани (глухой
согласный изменился в звонкий) можно сравнить следующие
процессы, известные нам из других языков:
1) В древнегреческом исчезновение глухого гласного или
придыхания (spiritus asper) в середине слов между двумя гласными,
т. е. замену придыхания непридыхательным переходом от одного
гласного к другому (spiritus lends), рядом с сохранением
придыхания в начале слов перед гласными.
2) Сходное явление в санскритском языке, а именно замену
глухого гласного или придыхания (visarga), находящегося в конце
€лова, соответствующим звонким гласным под влиянием
звонкого звука следующего слова.
3) В датском языке начальным согласным, сжатым или
взрывным й-, &-, g- соответствуют в середине слов между гласными со-
38
гласные дыхательные или спиранты, 6-. -w-, -у-. Нечто подобное
имеется тоже в тосканском говоре итальянской языковой области,
равно как и в толиминском говоре словинской языковой
области 2.
4) В языке алтайском началу и концу слов свойственны
согласные глухие, в середине же слов между гласными возможны
только согласные звонкие или, с точки зрения работы в полости
рта, слабые. Нечто подобное мы констатируем тоже в эстонском
языке.
5) В романских языках латинские согласные подверглись
ослаблению в середине слов между гласными, тогда как в начале слов
они остались без изменения (-Ь-\\ р-\ -г?-||Ь- и т. д.). Подобные же
разветвления санскритских согласных произошли в пракритских
говорах. < . . . >
IV. Психология языка, Псшологические объяснения вообгце.
Психологический анализ языкового процесса. Разложение
на психические элементы. Части речи.
Этот отдел своих заметок я начну с указания на некоторые
неточности.
Две разновидности одной и той же морфемы, ассоциируемые
с двумя оттенками значения, я предпочел бы обозначать через
AXA2 или А' А", а не через АВ; точно так же для двух оттенков
одного значения нагляднее пользоваться знаками аха2 или а'а",
нежели аах (Он. 268).
Оч. 264 читаем: «Каждая морфологическая часть представляет
идею значения и ассоциированный с нею звуковой комплекс».
Формулируя точнее и ближе к действительности, вместо
«звуковой комплекс» следовало сказать: «психический эквивалент
звукового комплекса, т. е. его идею, его представление».
Говоря об исчезновении не только ъ и ь, но и других конечных
гласных в русском и в других славянских языках, наш автор
склонен видеть здесь влияние фонетических различий. «Кажется,
что в истории русского языка исчезновение конечных неударенных
2 По поводу итальянских говоров наш автор сообщает между прочим':
«В отделе заднеязычных согласных нужно указать только па существование
в калабр. глухого спиранта х, не известного литературному языку, и на случаи
густого придыхания в тосканском (флорент.) на месте литературного к между
гласными, например, в словах росо «мало», la calza «чулок»». Это сообщение
следует пополнить в том смысле, что и в тосканском говоре это не «густое
придыхание», а согласный а?, появляющийся вместо к в таких же
условиях, в каких вместо t является О (вроде английского глухого th), cp
(билабиальное /, ф) вместо />, звонкое 6 (вроде английского звонкого th) вместо
с?, Э (и;, билабиальный звонкий спирант) вместо Ъ и, наконец, \
(заднеязычный звонкий спирант) вместо g.
30
гласных началось с узких гласных, которые скорее могли дойти
до нуля, нежели среднеширокие; ср., напр., в начале XIII в.
формы тв. ед. ж. р. на -о/ вм. -ою, причем конечный -/ вовсе не
передан (см. Соболевский А. И., Лекции по истории
русского языка, 1891 2, стр. 90); тогда'же встречаем -ъ вм. -и во 2 ед.
повел, (см. Соболевский, ук. соч. стр. 225)». (Чт. III, 16 1).
Между тем чисто фонетические различия здесь ни при чем. В
повелительной (Imperat.), неопределенной (Infinit.) и в других
формах неударенное и стало недоговариваться и затем вовсе не-
выговариваться в силу, с одной стороны, общего стремления к
устранению конечных гласных, с другой же стороны, вследствие того,
что и без этого -и данная форма является вполне определенною
в своем значении, так что конечное -и чувствуется лишним:
достаточным признаком Infmitiv'a служит t' (ть) суффикса, а
достаточным признаком Imperativ'a как волевой глагольной формы—
среднеязычность («мягкость») последнего согласного основы или
даже, при невозможности по фонетическому составу этого
согласного сочетаться ему с особою среднеязычною работою (при -/
или ~й, при -ж, -ш, -ч), употребление самой глагольной основы
без всякого особого признака Imperativi. Зато ничего подобного
не происходит с окончанием -и (-1) разных падежей (напр., кости,
благодати, ночи, суши. . .), где без этого -и не была бы возможна
определенность и выразительность падежной формы. Точно так же
конечное -у окончания Instr. s. fem. -ojy (ою) является звуком
факультативным, возможным, т. е. или действительно
произносимым, или же существующим только психически, по той простой
причине, что и без него уже один звуковой состав -oj (-ой) вместе
с контекстом вполне ясно определяет значение падежной формы,
тогда как в Асе. s. fem. подобное недоговаривание характерного
для этого падежа окончания -у представляется пока совершенно
немыслимым. Но этому недоговариванию в конце слова и затем
полному исчезновению подверглись не одни только эти узкие
гласные, -i (-и) и -у; оно распространяется в одинаковой степени
и на «среднеширокие» гласные, -е, -о, -а. Довольно указать на
сравнит, степ, сильней, красивей. . . вм. и р. с сильнее, красивее. . .,
но всегда поле, море, ложе. . .; на там, как, так. . . из тамо,
како, тако. . ., но всегда только сено, дело, окошко. . .; на -сь
в делаюсь, становлюсь, защищаюсь. . . вм. и р. с -ся (-са) (делается,
взялся. . .), но всегда только баба, ложка, кобыла и т. д.
Следовательно, дело здесь вовсе не в фонетических различиях и
фонетических условиях, а в том, что я предложил бы назвать «п с п-
хическим ударением», т.е.в относительной важности
данного места произношения для морфологических и
семасиологических ассоциаций: присутствие «психического ударения» делает
данную фонему устойчивою в ее фонационных проявлениях; при
отсутствии же «психического ударения» выразительность фонемы
все более слабеет и, переходя через ступень фонационной факуль-
тативности, т. е. единственно возможности, но не необходимости
произношения, доходит со временем и в психическом церебрацион-
ном мире до полного нуля, исчезает.
Что касается «спорадического изменения» кисть в тистъ
(m'ic'm>), гиря в диря (d'ip'a). . ., при сохранении произношения
рук'э (руке) || рука. . . (Чт. III, 16), то это не зависит вовсе от
различия начала слова, будто бы благоприятного для подобного
«спорадического изменения согласных», и конца слова, где эти
изменения не совершаются, но от того, что во всех формах слов
кисть, гиря. . . и во всех словах, им родственных, имеются всегда
одни только сочетания ки, ги, стало быть, с «мягкими» к\ г\
между тем как в формах руки, руке «мягкое» заднеязычное к1
чередуется с чаще встречающимся «твердым» к родственных форм и
слов: рука, руку, рукою, рук, рукам, руками. . ., рукав,
рукоделие. . . Ассоциация с подобными формами и словами с
устойчивою, pi6o не осложненною, заднеязычностью «твердого» к и
повторение впечатлений от произношения этой фонемы с
определенною, несомненною заднеязычностью поддерживают заднеязыч-
ность и «мягкого» к1 форм руки, руке. . ., тогда как «мягкие»
я', г' слов кисть, гиря. . , лишенные подобной поддержки,
подвергаются пассивно действию фонетического стремления к замене
заднеязычных «мягких» «мягкими» переднеязычными.
Эти соображения должны, я полагаю, рассеять недоразумения
и сомнения нашего автора насчет «прогибитивной аналогии»
(Оч. 267—268), недоразумения и сомнения, внушенные ему
покойным Н. В. Крушевским. Крушевский исповедывал догмат
«непреложности и безысключительности звуковых законов».
Исповедуя тот же догмат, и проф. Богородицкий заявляет: «Раз в
греческом языке действовал закон постоянного» (?) «изменения
междугласного а в h и затем в нуль, то таковой процесс должен был
иметь место и в таких образованиях, как *8t,8oaat (-> *8t8ohat. . .
*8t8oa'.. . . *8i8co'.. . . *8t8a>; ср. соответствующую форму в
первом спряжении X6tj), и уже впоследствии, путем аналогии, вторично
образовалась форма StSoaat, которая, следовательно, не является
фонетическим продолжением первоначальной формы, но —
новообразованием». (Он. 267). В данном случае я не спорю с г. Бого-
родицким и охотно мирюсь с его толкованием; но восстаю против
догматичности и априорности мотивов. Если греч. ЫЪоаои и есть
«новообразование», то из этого еще вовсе не следует, чтобы все
,случаи сохранения первоначального звукового состава подходили
под это понятие. Мне достаточно указать на классические примеры:
1) на сохранение в некоторых юго-западных славянских говорах
конечного согласного -т, если оно составляет часть морфемы,
иовторяющейся в других морфологических сочетаниях, где за т
следует гласный, тогда как прежнее конечное -т морфем
изолированных (обособленных) заменено согласным -п (dom, hrom, sam. . .,
ибо doma. . ., hroma. . ., sama. . ., по изолированные окончания
41
1-х лиц ед. dan, nesen, hodin. . ., несклоняемые sedan, osan. . .
из прежних dam, nesem, hodim. . ., sedam, osam. . .); 2) на
факультативность конечных согласных в резьянских говорах, если
ими оканчиваются морфемы изолированные, рядом с
постоянным произношением тех же конечных согласных морфем,
повторяющихся в других формах, где сочетание со следующими гласными
предохраняет эти согласные от ослабления и исчезновения
(изолированное, ибо несклоняемое ре или pet «пять», но склоняемое
pot «путь» всегда только pot). Эти случаи весьма напоминают
только что указанное различие перерождения изолированных
морфологически сочетаний к'и, г и слов кисть, гиря в m'w, д'и
(тистъ, дирн) рядом с фонетическою устойчивостью к'и, г'и,
к'е, г' е в словах руки, ноги, руке, ноге и т. п.
Стало быть, есть двоякого рода фонетические стремления:
одни повсеместные, всеобщие, распространяющиеся на все случаи
появления данных звуковых сочетаний; другие же — не столь
сильные и парализуемые противодействием со стороны
ассоциации форм. Да иначе и быть не может. Считать все звуковые
(фонационные) стремления непреложными можно бы только тогда,
если бы мы решились безусловно не признавать участия
психического фактора в процессе языкового общения между людьми.
В литовском debesis, родственном этимологически славянскому
нево Н6Б6С, греческому vecpo*, санскритскому nabhas. . ., автор
выводит начальное d из прежнего п, путем деназализации или
закрытия прежде открытого снизу носа, под влиянием неносовости
согласного Ь, начинающего следующий слог, чему
благоприятствовало нахождение первого слога, пе-, в самом слабом, со
стороны ударения, положении (Чт. I, 32—33 2). Это объяснение
высказывается тоже другими лингвистами, хотя возможно и
некоторое сомнение в виду спорадичности или исключительности
этой звуковой замены; быть может, что ей содействовала
«народная этимология», т. о. приноровление этого слова к какому-
нибудь другому корню с исконным d- в начале. В подтверждение
этого предположения можно привести слав. д€бата и лит. devyni,
заменившие прежнее начальное п- согласным d под влиянием
соседнего по счету слова дбСАтл, desimtis. Но если даже принять
в литовском слове djbesis просто спорадическую замену прежнего
п- нынешним d- под влиянием Ь- следующего слога, то уж во
всяком случае позволительно будет усомниться в следующем
соображении о мнимом параллельном явлении в русской языковой
области: «Рассмотренный случай напоминает аналогичную
ассимиляцию, но только в области гласных звуков, в окающих
великорусских говорах: зобод'от, зорост'от и т. п.» (Чт. I, 33 вын.).
По-моему, здесь вовсе не уподобление гласного а предлога за к
гласному следующего слога, но скорее уподобление внешнего вида
42
етого предлога (префикса) другим предлогам с исконным (или,
цо крайней мере, общерусским) о, вроде по, до, под, роз, со, во,
#0. . . Благодаря этому разряду предлогов выработалась ассоциа-
дия идеи (представления) гласного о с идеей (с представлением)
предлога или префикса. Интересно было бы подметить, какой вид
в этих говорах принимают предлоги на- и над- без ударения.
Взгляд проф. Богородицкого, что <<морфемы или
морфологические части не суть фикции, но действительные части слов»
(Оч. 250), я тем более считаю верным и единственно возможным,
что сам положил его в основание одной из своих работ по
психологическому рассмотрению языка, а именно «Einige Falle der Wir-
kung der Analogie in der polnischen Dechination», напечатанной
еще в 1868 г. (Beitrage zur vergleichenden Sprachforschung, YJ том).
Этот взгляд г. Богородицкип подкрепляет несколькими вегьма
меткими и удачными соображениями (Оч. 250—251).
Оч. 243 след. рассматривается так называемая «народная
этимология» или народное словопроизводство. При этом не мешало бы
определить различие между «народною этимологией» и «аналогией».
Конечно, и та и другая являются следствием
преобразовывающей ассоциации слов и форм, вызывающей звуковые изменения,
изменения в произношении. Но действию народной
этимологии подлежат слова с неустановившейся
морфологически-семасиологическою делимостью, получаемою только именно
вследствие процесса «народной этимологии» или подведения
темного и малопонятного под ясное и понимаемое. Так называемая же
аналоги я>> проявляется в словах с установившейся и
определенною делимостью, и только вызывает подставление одних
морфем (морфологических частей слова) вместо других. Посередине
Зйежду этими двумя психически-языковыми процессами, между
«Народною этимологией» и «аналогией», стоит третий вид
преобразовывающей ассоциации слов и форм — переразложение
или переинтеграция морфологического состава слов,
Г. е. перемещение границ между отдельными морфемами или
Частями морфологически расчлененного слова, перемещение
морфологических узлов или расчленений слова.
По поводу «народной этимологии» наш автор вполне
справедливо замечает, что «стремление осмыслить непонятное слово
зиждется на привычке к знаменательности слов» (Оч. 244).
Оч. 244—245 г. Богородицкий указывает на то, что «процесс,
«азываемый народной этимологией, слагается из нескольких про-
бтейших процессов, встречающихся в речи не только совместно,
но и. отдельно, или же в частичной комбинации, в зависимости от
**вго конечно и общий характер процесса видоизменяется», и
наводит три таких «простейших процесса»:
43
1) «а к у с т и ч е с к у ю субституцию звуков»
(или, по терминологии польского филолога Яна Карловича 3),
«а с с о н а ц и ю», assonatio);
2) «м о р ф о л о г и з а ц и ю» (по Карловичу, «а р р а д и-
к а ц и ю», arradicatio);
3) «с е м а с и о л о г и з а ц и ю» (по Карловичу, «а д и д е а-
ц и ю», adideatio).
Как пример первого частного процесса я Moiy привести,
между прочим, русское Tob'ip'ed (л'осЧп'эд) вм. велосипед.
«Морфологизацию» наш автор напрасно считает «особым видом
морфологического переразложения или абсорбции» (Оч. 244—
245). Когда создавший слова не-белъ, не-крут простолюдин
слышал впервые слова мебель, рекрут, для него эти слова
представлялись морфологически нерасчлененнымн, и ему самому пришлось
расчленить их на не-белъ, не-крут; стало быть, здесь не может
быть речи о «переразложении», а просто только о «разложении»
и осмыслении.
Если же в Чебоксарах Казанской губ. (а думаю, что не в одном
только этом городе) можно встретить произношение «дифтерия»
вм. «дифтерит» (Оч. 244—245), то, конечно, не вследствие замены
одного звука другим (как верно замечает г. Богородицкий),
а просто потому, что сочетание звуков -it (-urn) не есть для
русского суффикс, между тем как живой уменьшительный суффикс -ик
так и напрашивается на принятие его в состав этого
морфологически непонятного, ибо нерасчлененного слова.
Для пояснения «семасиологизации» автор приводит
интересный автобиографический случай из своего детства:
«В разговорах я слышал слово «полиция» (напр., «взять в
полицию» и т. п.), но ни разу не видел полиции, и у меня — помню
хорошо — сложилось тогда представление о ней на основании
созвучного слова «полнца», так что, представляя себе полицию,
я воображал себе дом или комнату и непременно «с полицами»
по стенам. Так я толковал себе слово «полиция», которое не имело
в моем уме достаточной конкретности, посредством созвучного
слова, близко мне знакомою и, следовательно, имевшего в моем
уме полную конкретность» (Оч. 245).
Другим примером, поясняющим семасиологизацшо, служит
здесь случай, почерпнутый из «Воспоминаний» Полонского о
детстве Тургенева:
«. . . после обедни маленький Тургенев сообщил за столом,
что он знает, как зовут дьявола: его зовут Мемом. На вопрос,
откуда это стало ему известно, он пояснил, что в церкви дьякон
говорит: «вон, Мем!», а кого же он станет гнать, как не дьявола»
(Оч. 245).
3 «Sloworod ludowy przez Jana KarJawicza». Osobna odbitka z «Dwu-
tygodnika naukowego». Krakow, 1878.
К сожалению, это пример не совсем ясный. Прежде всею
следовало объяснить, какое изречение дьякона могло быть
воспринятым акустически как «вон Мем». <. . .>
По поводу так называемого «о п р 6 щ е н и я» или интеграции
в одно неделимое целое слов, прежде морфологически
расчлененных, наш автор вполне верно замечает, что «восприятие сложных
слов в качестве простых в особенности падает на период
детства (на долю каждой новой генерации), благодаря
преимущественной роли в этом возрасте ассоциации я о
смежности, посредством которой устанавливается тесная связь
образа или представления с его названием как простым символом.
Таким образом слова, новообразованные предшествующею гене-
рациею, у которой они чувствовались в своем морфологическом
составе, могут стать простыми для чутья следующей генерации»
(Оч. 258 2).
Точно так же вполне верно проф. Богородицкий разъясняет
вопрос, почему обычно окончания и суффиксы отрывают звуки
своей предшествующей (материальной) морфемы, а не наоборот.
«Такое направление зависит от большей
повторяемости в речи формальных элементов по
сравнению с материальною частью слова.
В самом деле, какое-нибудь слово хоосро* в повседневной речи грека
гораздо реже произносилось, чем, например, окончание -ос, -о*)
и др. от слов второго склонения вообще. Эта большая частота
употребления формальных элементов слова — окончаний и
суффиксов — и была причиною того, что они, имея в массе случаев
известный звук или комплекс звуков впереди себя, стали
ассоциироваться между собою по сходству уже совместно с этим так
часто повторяющимся перед ними звуком или комплексом звуков>>
(Оч. 275-276).
В связи с этим находится остроумная догадка нашего автора
о происхождении так называемых тематических гласных и
образовании первичных суффиксов, например, о происхождении
тематического ё||б в именах. «В индоевропейском праязыке был ряд
односложных корней, кончавшихся этим гласным (ср. #о-, to- и пр.),
который в таком случае вовсе не имел знаменательности, а затем
он отошел к окончанию (т. е. -o-s, -os, -о-т и т. д.), которое в этом
виде стало затем по аналогии прибавляться к иным корням,
кончавшимся на согласный» (Оч. 276 — 277). Иными словами: части
корневых морфем, т. е. их последние звуки, гласные и даже
согласные, стали со временем «тематическими гласными».
Утверждения нашего автора, что «вообще ударение нередко
служит средством дифференциации» (Оч. 269), следует ограничить
Д том именно смысле, что это возможно в русском языке и в
других языках с морфологически подвижным ударением, но ничуть
не в языках, в которых ударению присвоена единственно роль
усиливать известные слоги фонетических слов.
Совершенно справедлива критика ошибочного понимания
опрощения слов и выражений (Оч. 259). Действительно, только
«лингвист сложное слово, которое чувствует уже простым, вместе
с тем разлагает на морфологические части», вследствие чего «у него
возникает представление о том, что сложные слова
стягиваются в одно нераздельное слово», или же, другими словами,
что «морфологические части сливаются одна с другою
в одно нераздельное целое», и он «рассуждает о направлении
слития, видит тут поглощение (абсорбцию), рассуждает о том,
какая морфологическая часть поглощает и какая поглощается.
В действительности же в этом случае не происходит ни стяжения,
ни слития, ни абсорбции, но просто слово, прежде бывшее
сложным, воспринимается как простое» (Оч. 259). Но не следует
забывать, что эта справедливо нашим автором критикуемая ходячая
формулировка основывается на недосказанности и на олицетвори-
тельном понимании известного ряда явлений. При этом
рассматриваются только «внешние» явления в их предполагаемой взаимной
связи, без их «внутреннего» психического двигателя.
Хотя «переразложение» может фактически совпадать с «абсорп-
циею», но все-таки это понятия существенно различные, и поэтому
выражение «переразложение и л и абсорбция» (Оч. 244, 264)
представляет логическую неточность.
Совершенно верное объяснение возникновения формы овтор-
ник через «пропорциональную аналогию»:
«погоны огонь = еовторник: х
х = овторник» (Оч. 260)
следует дополнить замечанием, что сочетание во вторник очень
часто употребляется и, стало быть, преобладает в системе форм,
ассоциируемых со словом вторник, вследствие чего при
репродукции на поверхность переплетенных друг с другом психических
ассоциаций всплывает прежде всего это сочетание как первичное,
и уже от него образуются другие формы, с именит, ед. овторник
включительно. Точно так же объясняется Аргиава из Варшавуг
Варшаве вместо в Варшаву, в Варшаве.
По поводу слова овторник профессор Богородицкий
вооружается против понятия «пропорциональной
аналогии». В такого рода случаях «решение пропорции, нахождение
четвертого пропорционального к трем данным» ему «кажется
неверным». Ведь тут «не происходит никакого решения
пропорции, и вовсе нет трех данных; но в силу многих
упражнений образуется привычка к известным отношениям,
например, вотопъ: огонь. . . Слово «вовторник», будучи услышано,
в силу известного сходства может присоединиться к этой группе,
46
и вот возникает произношение «овторник» (в тот момент, ко1да
доведется произнести это слово), но возникает без решения
какой бы то ни было пропорции» (Оч. 261). Совершенно верно,
хотя бы уже по тому простому соображению, что пропорции
применяются к отношениям количественным, тогда как здесь коли-
чественность остается в стороне. Но ведь, я полагаю, никто но
берет выражения <<пропорциональнаяаналогия» в арифметическом
смысле, а все пользуются им как весьма удобным, сокращенным
способом описания данного первичного психического процесса.
Говоря об ослышке, вследствие которой вместо французскою
ami послышалось русское ан'1 (они) (Оч. 239, 240 *, 35), наш автор
не подчеркнул того важного обстоятельства, что
французское слово было произнесено в русской общественно-
языковой среде, уже по одному этому настроенной, так сказать,
на русский лад, предрасположенной воспринимать все слышанное
более под угл^ м русского, нежели французского языка. Лишь
только забывается или ослабевает случайный, преходящий «ключ»
(в смысле музыкального ключа) восприыимания на французский
лад, сейчас же берет перевес главный ассоциацпонный элемент,
т. е. идея или представление своего, родного языка. Общая почва
данного языка является главным ассоциативным звоном.
Что касается акустического смешения французского ami
(с «мягким» т\ м\ особенно в произношении русского) и русского
они (с «мягким» /i'), то оно объясняется большою акустическою
близостью согласных «мягкого» м' и «мягкого» и1 и, следовательно,
этих целых звуковых комплексов. Впечатление от различной
локализации произношения в полости рта (при м1 — губной, при
«' же — переднеязычной) значительно ослабляется не только
общим носовым резонансом, но тоже общею среднеязычностью,
т. е. примесью среднеязычного, «смягчающего» шума.
Точно так же слабою главною «артикуляцией» (точнее —
работой) согласных и' и м' вследствие их «мягкости» объясняется
легкость замены слова мебель путем «народной этимологии» через
слово «небелы, «не-белъ» (Оч. 234, 234 2), равно как и появление
на польской языковой почве слоя niedzwied/ (меднедь), MikoJaj
(Николай) и т. п. Подобное смешение восприятия «твердых»,
несредпеязычных п (н) и т (м) случается юраздо реже.
Вполне прав профессор Богородицкий, считая части речи
«действительными категориями нашего ума» (Оч. 254 *), но при
Цх распределении он смешивает, как это постоянно водится,
принципы классификации: 1) морфологический; 2) синтаксический;
3) семасиологический, лексический, — забывая о своем же
Собственном замечании: «Имея в виду на основании возможно
широкой индукции обосновать классификацию частей речи, нужно
установить точки зрения: точка зрения формальная и
семасиологическая и отношение их к точкам зрения синтаксической (члены
предчожошш) и логической (категории); статическое и
сравнительно-генетическое изучение» (Оч. 282).
Так называемые «числительные» и «местоимения», и в
особенности числительные, в модификации прилагательной
{Оч. 280) явчяются, с морфол /гичосьон точки зрения, просто
прилагательными. Точно г1ак л\г просто прилагательными следует
считать так называемые «причастия», в отличие от «деепричастий»
(см. Оч. 281).
Вполне справедливым следует признать воззрение нашего
автора па местоимения как на культурные средства, т. е. «не как
на замену имен», «но как на самостоятельное явление
чрезвычайной важности, указывающее на развитие культурного общения
человека с ему подобными» (Оч. 291).
При «междометиях» и их особом виде,
«звукоподражаниях», составляющих «первоначально род рефлексов со слуха
на орган произношения» (Оч. 292), следовало упомянуть о так
называемых, по терминологии И. И. Срезневского, «глагольных
частицах».
Только при слишком большой ученой уверенности можно
утверждать, что «словесный символ» «локализуется в третьей лобной
извилине» (Оч. 289). <. . .>
IX. «Казанская лингвистическая школа»
В предисловии к своим «Очеркам» проф. Богородицкий
упоминает о «Казанской лингвистической школе» и причисляет себя
к ее последователям. С другой стороны, известно, что упоминание
о «Казанской лингвистической школе» вызывает у некоторых
ученых, даже вполне серьезных и безукоризненных, ироническую
улыбку и игривое, опереточное настроение. Поэтому я считаю
нелишним воспользоваться этим случаем и поговорить объективно
и без предубеждений об этой злополучной «школе».
Что нечто подобное существует, в этом не может быть ни
малейшего сомнения. Ведь есть же люди, заявляющие без стеснения
о своей принадлежности к «Казанской лингвистической школе»;
есть известные, общие всем этим людям, приемы изложения и
взгляды на научные вопросы; есть, наконец, известное, если не
враждебное, то, по крайней мере, недоброжелательное отношение
к «представителям» этой школы. Это последнее обстоятельство
способствует, может быть, сильнее всего обособлению и
сплочению этой «лингвистической школы». Здесь повторяется в
миниатюре столь обыкновенное явление объединения известной группы
людей под влиянием неприязненного к ним отношения со стороны
так называемых «ближних». <. . .>
48
Возникновению, если не «лингвистической школы», то, по
крайней мере, непритворного интереса к лингвистическим
вопросам среди учащейся молодежи Казанского университета (и одно
время тоже Казанской духовной академии) способствовало прежде
^сего личное отношение к этой молодежи со стороны официального
местного представителя сравнительной грамматики
индоевропейских языков, начавшего там свои чтения с 1875 г. Этот так
называемый «основатель Казанской лингвистической школы»
относился к студентам не как генерал или, по крайней мере, штаб-
офицер к нижним чинам, но как старший товарищ и научный
руководитель к начинающим заниматься.
По уставу 1863 г. над каждым из профессоров висел дамоклов
меч нового выбора по истечении 25-летия и, затем, через каждые
пять лет. Поэтому некоторые из этих господ, боясь конкуренции
молодых ученых, предполагаемых преемников, старались скорее
препятствовать, нежели помогать появлению новых специалистов
по их кафедре. У так называемого «основателя Казанской
лингвистической школы» не было ни капли подобного опасения, и он,
как в других случаях, так и в этом, руководствовался единственно
успехом самого дела, а ничуть не своими личными выгодами.
Поэтому он с самого начала старался по возможности больше
учить, не держа знаний под спудом и развивая самостоятельность
учеников.
В виду этого он не дорожил временем, в ущерб даже своей
личной научной производительности. Бывали годы, когда при пяти
или шести часах университетских лекций и при четырех часах
чтений в духовной академии он устраивал, кроме того, двойные
занятия у себя на дому: с одной стороны, privatissimum,
состоявшее в ознакомлении прежде всего оставленных при университете
профессорских стипендиатов и других специалистов с избранными
отделами науки (вроде, например, чтения Ригведы,
диалектологических упражнений, ознакомления с сочинениями по физиологии
звуков или антропофонике и т. п.), с другой стороны, нечто
вроде грамматического или лингвистического общества,
участники которого сообщали рефераты о прочитанном или же
продуманном, знакомили других с содержанием своих
самостоятельных работ, обменивались мыслями и т. п. На подобные
сверхштатные, домашние занятия уходило от шести до восьми часов в неделю.
В этих лингвистических кружках господствовало общее
воодушевление и горячий интерес к науке: и «руководитель» и
«руководимые» воздействовали друг на друга и создавали настоящую
научную атмосферу.
Правда, сам «руководитель» и «основатель Казанской
лингвистической школы>> отличался неудовлетворительною научною
подготовкой и небольшим запасом знаний, но все-таки и этого
капитала хватало пока для вызова живого обмена и оборота
мыслей и для верного понимания научных фактов. «Руководитель»
4 И. А Бодуэн де Курт нэ. Избр тр.т 11 49
давал все, что vor, выкладывал перед слушателями и участниками
практических занятий все свои знания и общие замечания, без
зависти, не оберегая ревниво и завистливо своей «умственной
собственности» перед непосвященным взором. К некоторым выводам
и «руководитель» и «руководимые» доходили общими силами,
общим трудом. Последствием этого бывало иногда то странное
обстоятельство, что слушатели и «руководимые», получив от
«руководителя» известные мысли и указания не только в зародышком,
но даже в более или менее развитом виде, до такой степени с ними
осваивались и считали их своею исключительною
собственностью, что, когда «руководитель» позволял себе воспользоваться в
печати своими же собственными мыслями, он подвергался
упрекам, если не в плагиате, то, по крайней мере, в том, что лишает
других возможности от своего собственного имени сказать
«новое».
В «лингвистическом обществе» или так называемых
«субботних вечерах» принимали участие не только слушатели
устраивавшего эти вечера, не только молодые люди, причастные к
университету или же к духовной академии, но тоже некоторые
посторонние лингвисты и филологи. Одним из самых усердных посетителей
и участников этого кружка был тогдашний инспектор татарских
училищ, ныне академик императорской Академии наук в
Петербурге, В. В. Радлов. Косвенным же виновником возникновения
правильно устраиваемых лингвистических собраний был Н. В. Кру-
шевский, сначала профессорский стипендиат и вскоре затем приват-
доцент, доцент и профессор университета. Одним из самых
способных и понимающих слушателей и участников практических
занятий был студент духовной академии Владимир Плотников
(впоследствии преосвященный Борис, умерший в прошлом или
запрошлом году). Из слушателей Казанского университета,
принимавших участие в лингвистических беседах сначала в качестве
студентов и, затем, отчасти уже как профессорские стипендиаты,
сделались специалистами по языковедению: В. А. Богородицкий
(разбору сочинений которого посвящена настоящая статья),
С. К. Булич (ныне в Петербурге) и А. И. Александров (в
настоящее время профессор Казанского университета). Посещали тоже
эти занятия и принимали в них участие — одни по собственному
желанию и интересуясь языковедением, другие же по
обязанностям службы, как оставленные для приготовления к
профессорскому званию по смежным с языковедением кафедрам: весьма
дельный философ, ныне покойный, С. П. Орлов, да затем
специалисты по русскому языку и словесности и по другим предметам;
А. С. Архангельский, П. В. Владимиров, А. А. Царевский,
А. И. Анастасиев, Н. С. Кукуранов и другие.
Вне Казани считает себя сторонником и приверженцем
«Казанской лингвистической школы» выдающийся польский лингвист
К. Ю. Аппель.
50
С уходом в 1883 г. самого «основателя» из Казани то же
лингвистическое направление продолжалось, кроме Казани, сначала
в Дерпте—Юрьеве A883—1893) и затем в Кракове A894—190D).
Все это составляет, так сказать, внешнюю историю этой так
называемой «Казанской лингвистической школы». Но в чем же
состоит ее внутренняя сторона, ее содержание, ее отличительные
признаки?
С самого начала своих чтений так называемый основатель
«Казанской лингвистической школы» указывал прежде всего на
важность строгого различения букв и звуков. Это может показаться
слишком элементарным, так что, пожалуй, даже смешно говорить
об этом. Однако же это далеко не так маловажно, если сообразить,
что даже некоторые знаменитые лингвисты не в состоянии сладить
€ этим различением надлежащим образом, а между тем без
подобного различения не может быть речи о вполне научном,
объективном сопоставлении и исследовании фактов языка.
Затем, с самого же начала чтений по языковедению в
Казанском университете подчеркивалась важность различения
фонетических и морфологических частей слов, важность различения
фонетической и морфологической делимости слов, важность
различения чисто фонетического (физиологического) и психического
элемента в языке, важность различения изменений,
совершающихся каждовременно в данном состоянии языка, и изменении,
совершившихся в истории, на протяжении многих веков и в
целом ряду говорящих поколений, важность считаться с
требованиями географии и хронологии по отношению к языку (разные
наслоения языковых процессов), преимущество наблюдений над
живым языком перед догадками, извлекаемыми из рассмотрения
Памятников, великая важность анализа и разложения сложных
единиц на их отличительные признаки и т. д.
При этом проповедывалась полная равноправность всех
языков, полная демократизация объекта исследования. Нет языков
привилегированных, аристократических, все языки заслуживают
Внимания языковеда и всестороннего изучения — вот лозунг
«Казанской лингвистической школы», хотя, конечно, не ее одной.
В связи с этим находилось признание важности диалектологии,
[признание важности изучения новых языков, представлявшихся
филологам, воспитанным на древних и средневековых предра©-
судках, языками вульгарными, языками неблагородными и
лишенными прав. Это и высказывает проф. Богородицкий, говоря:
^Верный принципам Казанской лингвистической школы, . . .
я полагал, что для лингвиста первою и главнейшею заботою должно
быть возможно полное и всестороннее наблюдение и изучение
явлений живой речи» (Оч>, предисл., стр. 1).
Если эта точка зрения не может вовсе считаться
исключительным признаком «казанцев», ибо ведь многие лингвисты второй
половины XIX столетия занимались главным образом исследованием
4* 51
живых языков, то зато уж гораздо реже можно было встретить
требование, постоянно высказываемое и осуществляемое так
называемым «основателем Казанской лингвистической школы»,
а именно требование стоять на точке зрения
объективно-психологической, всесторонне исследовать психику индивидов,
составляющих данное языковое общество (Sprachgenossenschaft), не
навязывать языку чуждых ему категорий, а доискиваться того,
что в нем действительно существует; доискиваться же этого путем
определения «чутья языка» (Sprachgefilhl) или объективно
существующих языковых и внеязыковых ассоциаций. Как мы видели,
эха объективно-психологическая точка зрения свойственна тоже
сочинениям профессора Богородицкого.
Существенным признаком «Казанской лингвистической школы»
является стремление к обобщениям, стремление, многими порицае-
мое и даже осмеиваемое, но тем не менее стремление, без которого
немыслима ни одна настоящая наука. В области точных наук,
в области наук в полном смысле этого слова, только обобщениями
определяется степень действительной научности; по мнению же
многих историков и филологов старого закала, всякие обобщения
мешают положительной науке, которая должна-де ограничиваться
одною только регистрацией фактов. В новейшее время уже и
филологи и историки-летописцы должны были уступить
общенаучным требованиям, наподобие того как члены разных
вероисповедных организаций пользуются изобретениями физики, химии и
других наук и, скрепя сердце, притворяются сторонниками
новых научных теорий.
У самого «основателя Казанской лингвистической школы»
э;го стремление к обобщениям, проявившееся еще в его первых
лингвистических трудах, усиливалось потребностью реакции
против мертвящих, духоубийственных разглагольствований, которые
приходилось ему выслушивать от его петербургских
«руководителей», видевших всю задачу языковедения в издании памятников
и в составлении более или менее бессмысленных словарей.
Рядом с действительными положительными свойствами были
у «Казанской лингвистической школы» крупные недостатки,
значительно умалявшие ее значение.
Одним из этих недостатков следует признать проявившееся
с. самого начала стремление к радикальным реформам и к смелому
разрушению многих старых воззрений без возможности заменить
их достаточным количеством новых. Высказывалось много новых
мыслей, которые однако ж оставались большею частью
набросками и недомолвками, без надлежащего развития. Правда, и
такие необоснованные общие мысли могут стать плодотворными,
бели им удается пасть на соответственную почву; но в том-то
и "дело, что такая почва или не всегда под руками, или же она сама
не успевает переваривать брошенных в нее семян с требуемою
скоростью.
Отсутствие надлежащего развития общих мыслей и низведение
их на степень набросков и недомолвок зависело в значительной
степени, во-первых, от недостаточной научной подготовки самого
начинателя и «основателя школы», затем — от недостатка времени
И, наконец, — от неуменья толково работать.
Мы забывали о той давно подмеченной истине, что не все
новое хорошо и не все старое заслуживает быть забракованным
и выброшенным, но тем не менее и от нашего «нового» осталось
кое-что хорошее и полезное.
Важную роль в развитии и своеобразном направлении
Казанского лингвистического кружка сыграл покойный Н. В. Крушев-
ский, кончивший историко-филологический факультет в Варшава,
прослуживший три года преподавателем Троицкой гимназии и,
затем, в 1878 г. явившийся в Казань для занятий языковедением
под руководством нижеподписавшегося. Крушевский, сначала
очень мало подготовленный по части самого языковедения,
благодаря, однако ж, с одной стороны, врожденным способностям и
философской подготовке, с другой стороны, усиленным занятиям
дри моем участии, очень быстро одолел первые трудности и мог
считаться дельным специалистом. Вскоре он заявил себя основа-'
тельными монографиями на разные лингвистические темы, а его
«Очерк науки о языке» остается до сих пор одним из лучших
общелингвистических сочинений не только на русском языке.
Но Крушевский попал в крайность и видел всю свою задачу и
вообще задачу лингвистов в высшем стиле в одних только
обобщениях, хотя бы и без достаточной фактической подкладки. А как
раз ему-то и не доставало фактической подкладки, так как
йельзя же было приобрести ее в столь короткое время. Чтобы
закрыть и перед самим собою и перед другими разные значительные
Пробелы в своем знании частностей и фактов, Крушевский стал
выказывать явное презрение к частным кропотливым
исследованиям. Это презрение делалось почти болезненным и стало
сопровождаться несомненною манией величия (megalomania), в
зависимости от постепенного вырождения мозга, жертвою которого
Этот несчастный человек пал в 1887 г., через несколько лет после
моего ухода из Казани.
Одним из недостатков «Казанской лингвистической школы»
была попытка создать целую массу новых научных терминов,
хотя, с другой стороны, некоторые из этих терминов оказались
весьма пригодными и необходимыми и во всяком случае
свидетельствовали о новых взглядах и о новом понимании научных вопросов.
ЦГаким образом, хотя новая терминология в своем чрезмерном
развитии и была недостатком, но зато в умеренных пределах
составляет достоинство и заслугу «Казанской школы».
В связи с терминологией стоят формулы, с помощью которых
Ни старались представить или разложение целого на части, или же
Последовательность языковых процессов. Некоторые из этих
53
формул не признаются проф. Богородицким. Рекомендуя
читателям мою книгу «Из лекций по латинской фонетике. Воронеж,
1893» как «единственный подходящий труд» «в русской
литературе», он прибавляет: «причем в этом труде непонятные формулы
читатель без стеснения может оставить в стороне» (Оч. 165 х).
И вот я позволю себе защищать эти свои формулы. Правда,
они крайне неуклюжи и, так сказать, неповоротливы; но они,
во-первых, основаны на верном принципе, а во-вторых, вполне
понятны. Принцип, легший в основание этих формул, есть
принцип анализа сложного целого на его составные свойства, и
символом этого анализа являются мои формулы. Руководствуясь тем же
принципом, Jespersen и другие датские фонетисты пытались
давать подобные же формулы, хотя в несколько другом виде. Анализ,
разложение на признаки, составляет во всех науках начало
точного исследования. Мои же формулы так просты и удобопонятны,
что их поймет всякий, лишь бы только у него было желание пони-1
мать. А если мои формулы непонятны, то равным образом и,
пожалуй, даже более не понятны формулы, рассеянные в
сочинениях проф. Богородицкого (см. напр. Оч. 222—224, 226—227, 230,
232, 240, 241, 252, 253, 264, 268 и т. д.).
Выше я заметил, что «Казанская лингвистическая школа»
вносила нечто новое в науку. Да, для Казани, а может быть, и для
некоторых других центров просвещения в России это было
безусловно новое. Не так, конечно, с точки зрения истории науки
вообще. Многое из казавшегося нам новым возникло и в других
местах, совершенно от нас независимо, а иногда раньше нашего
и лучше нашего. Но, как бы то ни было, мы сохраняли свою
самостоятельность и к чужим, заимствованным нами взглядам
относились всегда критически.
• Теперь сам «основатель Казанской лингвистической школы»
во многом изменил свои взгляды, хотя, собственно, только
развивал последовательно то, что в зародыше и в зачаточном
виде было свойственно изложенным выше принципам этой
«школы».
Впрочем, эти принципы, это направление, в первоначальном ли
или же в несколько видоизмененном виде, проявлялись публично,
т. е. в печати и с профессорской кафедры, далеко не всеми
участниками бывшего Казанского лингвистического кружка. Некоторые
из них ничего не печатали и нигде не преподавали; другие печатали,
но такие труды, в которых трудно развивать лингвистические
теории; иные, кажется, просто не поняли сущности ученья и остались
только страдательными участниками общества. Усвоило жз себе
и распространяло принципы «Казанской лингвистической школы»
не более трех-четырех человек, а этого еще мало для того, чтобы
говорить о «школе» в полном смысле этого слова. Конечно, у
бывших участников Казанского лингвистического кружка,
посвятивших себя преподавательской деятельности в том или другом
54
университете, были опять ученики, но, сколько мне известно,
их пока тоже слишком мало.
Другое дело «Московская лингвистическая школа». Там это
название может применяться с полным правом. И не мудрено.
И сам основатель этой школы обладал более солидною подготовкой
и умел сосредоточиваться на известной сфере вопросов; и умел
он работать более методически и более основательно. И
деятельность его в одном и том же месте была гораздо продолжительнее.
И город Москва не то, что Казань; и Московский университет не
то, что Казанский. И число посвятивших себя языковедению
было в Москве гораздо больше, нежели в Казани, так что
неудивительно, что между ними оказалось столько замечательных
ученых.
Но как бы то ни было, и не подлежащая никакому сомнению
ч<Московская лингвистическая школа», и помещаемая под знаком
вопроса «Казанская лингвистическая школа» служат лучшим
доказательством, что и в историко-филологических факультетах
русских университетов, несмотря на все стеснения и на
неблагоприятную для научной деятельности организацию преподавания,
можно было приготовлять самостоятельных специалистов по
языковедению. Конечно, в последнее время, при обязательных, сверху
навязываемых, однообразных планах преподавания, при той
странной роли, какую приходится разыгрывать классической
филологии как предмету, обязательному для всех студентов факультета
и, следовательно, тормозящему свободное изучение других наук,
появление специалистов по языковедению без продолжительных
занятий по окончании университетского курса сделалось почти
невозможным.
О ПСИХИЧЕСКИХ ОСНОВАХ ЯЗЫКОВЫХ
ЯВЛЕНИЙ
ПОСТАНОВКА ВОПРОСА *
Это дополнение к лекции, прочитанной 26-го марта:
«Доказательство самостоятельности психических явлений на основании
языковых фактов».
Тогда у меня было слишком мало времени на подготовку.
Поэтому там было много подробностей, хотя и понятных для
специалистов, но непонятных для большинства образованных людей,
и, кроме того, подробностей, недостаточно объединенных общей
мыслью. Из-за деревьев не было видно леса. Теперь я хотел бы
изложить это более ясно.
Ставя вопрос, я заявляю, чтобы не было никаких
недоразумений, что признаю, ибо должен признать, зависимость
психических процессов от физиологического субстрата. Без мозга нет
психических явлений. Если погибнет мозг индивида, — погибнет
и его душа, т. е. погибнут все психические явления, подлежащие
наблюдению и зависящие от данного мозга.
Но признать эту зависимость мы можем только вообще.
Отдельных конкретных связей не обнаружено до сих пор ни путем
исследования, ни путем математической дедукции.
В таком случае, что же остается нам?
Неужели, не имея возможности поставить явления,
зависимые от психической жизни, на физико-физиологическую основу,
мы уже не имеем права претендовать на научность в этой области?
Должны ли мы отказаться от объяснения на основе очевидных
связей, ассоциаций представлений?
А только ассоциации причинно обусловливают эти явления.
Неужели мы должны обрекать себя на наивную психологию 2Г
опирающуюся на анимизм и персонификацию и соответствующую
1 Сообщение на заседании Философской секции Общества им.
Коперника в Кракове, 20 апреля 1899 г.
2 Вроде» например, утверждений, что «человек состоит из тела и
разумной души» и что составными частями души являются «разум, свободная воля,
память и совесть».
56
низшей ступени развития умственных способностей чело-
Неушели из-за невозможности причинно связать языковые
явления со всемирной физической энергией языковед должен
довольствоваться наивно-легендарными объяснениями
возникновения языка и его дальнейших судеб, а особенно — его
разнообразия?
Мы признаем взаимную зависимость физиологической стороны
мозга вместе с продолжением в ней непрерывной физической
энергии, с одной стороны, и мышления вместе с языком, с другой.
1) С одной стороны, мышление и язык зависят от мозга.
Известно влияние алкоголя и других ядов, влияние болезней,
старости, физического истощения на твердость мышления и владения
#зыком.
Результатом обветшания мозга являются забывание и
неспособность владеть языком. Фактом является также
наследственность мозга и наследственность способностей, в том числе
языковых.
2) С другой стороны, очевидно, умственное развитие
совершенствует мозговую субстанцию.
Но так мы можем утверждать только a priori, путем логического
рассуждения. У нас нет до сих пор в этой области точных
исследований, основанных на наблюдении.
Итак, вообще мы можем понимать психичность как церебра-
рионность.
, Это две координаты, два параллельные, а точнее — равнобеж-
|ше, одновременные, движения. Однако, что касается того, каким
^бразом осуществляется эта равнобежность, мы ничего* еще не
1ем.
Самого психического напряжения мы не можем измерить,
ре можем применить к нему количественное мышление, так как
ре можем еще его объективизировать.
В таком случае, можем ли мы заменить измерение психического
Напряжения измерением сопутствующих ему физиологических
и физических явлений?
Ведь точно так же мы не можем прямо измерить химическую
энергию, но должны только ввести соответствующий ей
термический, тепловой эквивалент.
Может быть, нечто подобное удалось бы использовать для
измерения психических явлений, прежде всего языковых?
Вот в том-то и дело, что нет.
То, что может сойти за такие психические явления,
измеряемые с помсщью физиологических эквивалентов, относится к сфере
ртоль простых, элементарных колебаний, чувственных
впечатлений и т. п., что исследования, предпринятые в этой области,
йожно считать лишь самым первым шагом, самой первой
попыткой.
При этом такие исследователи ошибаются, подводя язык
подпонятие «высказываний» (Aussagen), свидетельствующих якобы
об изменении психических состояний исследуемого лица.
Чтобы язык мог стать таким «высказыванием», или Aussage,
в значении психофизической терминологии, он должен быть понят,
т. е. должен быть церебрационно, или психически, упорядочен,
в то время как другие «высказывания», например, судороги, выраже
ния лица, жесты, даже возгласы, вызываемые
ощущениями,—говорят непосредственно, сами собой.
Интересно, большой ли эффект дал бы язык исследуемого лица,
если бы это был каьоп-нибудь иностранец с языком, непонятным
для исследователя, например, для поляка, — венгр или китаец, в то
время как другие «высказывания» венгра или китайца будут иметь
такое же значение для наблюдения, как и высказывания поляка.
Наконец, я должен еще раз отметить ошибочность
отождествления психики с сознанием.
Исихично не то, что является сознательным, а то, что может
быть осознано как представление, понятие или группа пред
ставлений и понятий. <. . .>
<. . .> Рефлекторный аппарат подвергается двустороннему
воздействию: с одной стороны — воздействию физических, с
другой — психических факторов.
В языке же, в точном значении этого слова, в отличие от
голосовых жестов, мы имеем дело непосредственно только с действием
психических факторов.
Кваканье лягушки, которое может быть вызвано
экспериментатором даже после извлечения мозговых полушарий, нельзя
поставить на один уровень с человеческим языком, хотя физиологи и
могут порой считать эти два рода явлений однородными.
Однако и в языке есть физическая сфера, сфера физической
энергии.
Сюда относится, прежде всего, весь процесс произношения,
начиная с экспирации, т. е. выдыхания воздуха из легких, и
кончая работой губ. Произношению как физической работе
сопутствуют явления движения, теплоты, электричества и т. д.
На различении степени напряжения физической энергии при
произношении основано, например, деление согласных — с точки
зрения деятельности органов ротовой полости — на «сильные4)
и «слабые», такие, как, с одной стороны, /?, t, к, /, s. . ., а с
другой — b, d, g, v, z. . ., вместе с результатами их исторических
изменений.
Толььо относительно большей произносительной энергией в
ротовой полости объясняется тот исторический факт, что из
«смягченных» согласных к, t и т. д. развились с течением времени
дифтонгические согласные 6 (cz — ts, t$z), с (=ts), с (—is), в то время
58
как из «смягченных» согласных с относительно более слабой
произносительной энергией в ротовой полости, т. е. из
«смягченных» согласных gj d и т. д., развились параллельно не
дифтонгические согласные z, z, z.
Только относительно большая степень произносительной
энергии согласного к обусловливает его историческую устойчивость,
в то время как соответствующий ему «слабый» согласный g
распадается по диалектам на смычное g и щелевое у (h).
В новогреческом языке не только старое «слабое» g
(обозначенное в древнегреческом алфавите через у) продолжается как
щелевое y(h), при сохранении смычности старого «сильного»
к (х), но и старые «слабые» Ъ ((J) и d (б) перешли в щелевые (J (w)
и б (подобное английскому слабому th), при сохранении без
изменения соответствующих им «сильных» р (тг) и t (т).
Это очевидные примеры различий физической энергии,
свойственной произносительным явлениям человеческой речи.
Все произносительные явления сводятся к рефлексам, точнее —
к ассоциации многих рефлексов. Но кто вызывает эти рефлексы?
Двигательная инициатива может исходить здесь или «снаружи»,
или «изнутри».
У лягушки, даже лишенной мозговых полушарий, голосовые
рефлексы может вызвать экспериментатор.
Подобным же образом произносительные процессы можно
было бы вызывать чисто рефлекторным путем, возбуждая нервы
с помощью внешних раздражителей. Но разве это был бы язык
в собственном значении этого слова?
При подлинном языке, при языке в точном значении этого слова,
мы всегда можем констатировать внутреннюю инициативу,
инициативу «души», инициативу центробежную.
Из различных сторон языковых явлений обратим здесь
внимание на следующие:
1) на церебрационное, психическое существование языка,
2) на общение и воздействие друг на друга индивидов,
объединенных посредством языка,
3) на возникновение индивидуального языка,
4) на филогенетическое становление языка,
5) на исторические изменения в языке.
Рассмотрим детальнее каждую из названных сторон языковой
жизни.
1) Человеческий язык, человеческая речь существует только
в мозгу, только в «душе» человека, а основная жизнь языка
заключается в ассоциации представлений в самых различных
направлениях:
а) в направлении делимости предложений и слов на их
составные морфологические части, или морфемы;
59
b) в направлении физического и психического подчеркивания
некоторых частей мыслимого и произносимого слова;
c) в направлении представлений структуры языка, т.е.
структуры предложений и слов;
d) в направлении ассоциации собственно языковых
представлений с внеязыковыми.
2) Общение и взаимное воздействие индивидов, объединенных
посредством языка, основано на том, что говорящие индивиды
вызывают у слушающих индивидов — посредством ^щ>щений от
физических стимулов — некоторые языковые представления и их
ассоциации. То, что при этом слышится и что вызывает < щ^щения,—
это еще не язык, это только знаки того, что дремлет в мозгу,
наделенном языком. Процесс языкового общения заключается
в освобождении потенциальной языковой энергии.
Так, например, в данную минуту мы общаемся с помощью
языка, хотя и только односторонне. В моем мьзгу, ь моей «душе»
приводятся психически в движение некоторые сгруппированные
и упорядоченные ассоциации представлений, а эти осознанные
ассоциации представлений воздействуют возбужде юще на мои
нервы, руководя движениями соответствующих мускулов. Как
результат физиологической работы мускулов возникают
акустические явления — звуки, из которых в определением порядке
составляются задуманные мною слова и предлежения. Ощущения,
полученные от этих акустических рядов, вызывают в «душах»
слушателей соответственно сложные фонетические представления,
ассоциированные со свойственными им языковыми и внеязыковыми
представлениями; осознание этих ассоциаций и есть понимание
говорящего, т. е. одностороннее выявление постоянного языкового
общения.
3) Индивидуальный язык у детей 'возникает вследствие целого
ряда, вернее, целых рядов воздействий со стороны окружающих
ребенка индивидов, принадлежащих к одному языковому
коллективу. Конечным результатом этого воздействия является
возникновение в «душе» нового члена данного языкового коллектива
языковых ассоциаций, более или менее соответствующих
ассоциациям, существующим в «душах» окружающих индивидов.
Разумеется, здесь речь может идти только о приблизительном
подобии, а никак не о тождестве.
Подобный процесс имеет место при изучении так называемых
«иностранных» языков индивидами, уже владеющими языком.
4) Филогенетическое становление языка, т. е. возникновение
языка, или речи, у всего человеческого рода, мы должны
представить себе прежде всего как результат рефлексов мозга, или
«духа», на раздражения внешнего мира.
При превращении дочеловека, еще не обладающего языком,
в человека — носителя языка ощущения, вызываемые внешним
миром, были так сильны, что действовали сначала как бы на все
60
чувства и приводили в движение все органы чувств и все члены
тела, спосооаые двигаться. Это вызывало рассеивание жизненной
энергии, энергии физиологической, во все стороны: часть этой
энергии поглощало движение мускулов, часть ее уходила на
зрительные ощущения, часть — на акустические. Сумма
вырабатываемой при jtom теплоты и электричества была тогда несравненно
большей, чем при современных языковых процессах, которым
сопутствуют тепловые и электрические явления в минимальных,
почти неуловимых размерах.
Постепенно происходило устранение работы других органов
за счет усиления фонационно-акустической, или произносительно-
слуховой, стороны. Язык многих чувств становился постепенно
языком одного чувства — языком акустическим, а вернее —
языком двух чувств, т. е. не только слуховым (с точки зрения
слушающего), но и чувственно-осязательным (сточки зрения
говорящего).
Очевидно, что, поскольку настоящий язык — явление насквозь
психическое, постольку и все эти проявления первоначального
языка, как и процессы, которые постепенно привели к устранению
других рабп и чувств и к почти исключительному господству
произносительно-слуховой стороны, — все эти проявления и
процессы должны быть заменены их психическими эквивалентами.
Этот процесс устранения из области языкового общения
движения разных органов, а также зрительных и других ощущений,
и сведения его почти исключительно к произносительным
функциям и слуховым ощущениям — одно из проявлений экономии
тРУда, свойственной всякому биологическому и психическому
развитию.
«Человечение» языка, т. е. движение множества языковых
представлений в ходе историческ-ого развития в направлении,
взятом еще на заре приобщения дочеловеческих и человеческих
масс к языку, стало дальнейшим продолжением этого упрощения
языка и сведения его преимущественно к произносительной
работе и слуховой перцепции.
5) Исторические изменения в народном и племенном языке
происходят также в психической сфере.
Само церебрационное существование языка служит причиной
изменений, так как связано с кумуляцией, с постепенным
усилением ощущений и зависимых от них представлений.
Во всех составных частях языка мы можем констатировать
места более сильные и более слабые. При этом сильные места
становятся все более сичьными, а места слабые — все более
ослабляются, так что различие между ними постоянно растет.
Происходит это во всех направлениях: в направлении произношения, в
направлении фонетического и психического подчеркивания слов,
в направлении структуры слов, в направлении различной
интенсивности психической ассимиляции слов, т. е. влияния так
61
называемой «аналогии», в направлении семантических ассоциаций:
и т. д.
Графически это можно показать следующим образом:
Пусть а и Ъ означают два языковых представления
неодинаковой интенсивности: а сильнее, Ъ слабее. При повторении
ощущений оба эти представления одного и того же мозга, или одной к
той же «души», становятся все более сильными,
но прирост их интенсивности, если он происходит одним и тем же
способом, приводит ко все большему различию между ними.
Допустим, что первоначальная интенсивность представления а
была в 1V2 раза больше интенсивности представления Ь, т. е. что
а : Ь=3 : 2,
и что через некоторый промежуток времени эти представления
растут пропорционально их степеням: /г2, /г3, /г4. . .
Тогда возрастание интенсивности этих двух представлений
сведется к двум расходящимся рядам:
3 .. 9 ... 27 ... 81 ... 243 ...
2 ... 4 ... 8 ... 16 ... 32 ...
В связи с этим абсолютное различие интенсивности этих двух
представлений будет все большим,
1 ... 5 ... 19 ... 65 ... 211 ...,
а отношение коэффициентов интенсивности будет или все
увеличиваться, или все уменьшаться, в зависимости от того, что мы
примем за числитель, а что — за знаменатель:
3 9
или у - • • "
2 4
ИЛИ-g-...-g-
8 •" 16
27 *'• 81
Итак, уже языковое мышление одного только индивидаг
владеющего языком, ведет ко все большему расхождению интен-
62
сивности однородных языковых представлений. Если же ввести;
сюдаУиз высшей математики понятие непрерывной
последовательности и постепенного увеличения при бесконечно малых
приростах, т. е. при дифференциалах, мы должны будем принять, что
само отношение — постоянно изменяется либо некоторым
строго определенным образом, либо прерывисто,
скачкообразно.
Конечно, это — чисто теоретическое рассуждение, так как в
действительности, применительно к конкретным фактам, эти
психические движения неисчислимо разнообразны.
Во всяком случае, эти два неодинаково усиливающихся
языковых представления становятся в конце концов столь различными,,
что одно из них кажется по сравнению с другим бесконечно
малым, как, например, блеск свечи при солнечном свете или как
месяц, который видим под утро, при восходе солнца, а днем,
при полном блеске солнца, затемнен.
Такое исчезновение одного из языковых представлений,
затемненного вследствие несравненно большего роста другого
представления, лишь очень редко происходит в
индивидуально-языковом развитии обособленного мозга. Но взаимное общение
индивидов, составляющих данный языковой коллектив, значительно
увеличивает разницу интенсивности отдельных однородных
представлений.
Произносительная работа, вызванная более сильными
представлениями, является источником более сильных ощущений и
вызывает у слушающих индивидов представления
исключительной интенсивности. Зато произносительная работа, вызванная
более слабыми, тусклыми представлениями, становится
источником и более слабых, чрезвычайно слабых ощущений, а иногда даже
не вызывает никаких ощущений; такая слабость отнюдь не
способствует возникновению соответствующих представлений в мозгу
слушающих и воспринимающих индивидов.
К каким результатам приводит односторонняя кумуляция
языковых ощущений, лучше всего видно на языке детей;
повторение же некоторых изменений, свойственных детскому языку,
в целом ряде поколений приводит к заметным результатам в
народно-племенном языке.
Для объяснения позволю себе повторить здесь из
предшествующей лекции примеры изменений, как минутных, случайных, так и
исторических, но во всяком случае являющихся следствием
психических процессов:
1) Минутные изменения — «перестановки» и т. п., например:
kran staju вместо stan kraju «положение страны», angielje koloriskie
вместо kolonje angielskie «английские колонии» и т. д.
2) Морфологическое уподобление одних форм другим на
психической основе, т. е. под влиянием ассоциации представлений
по сходству, например: вместо старых siestrz-e, czel-e, scieni-e
и т. п. появились новые siostrz-e, czol-e, sciani-e по «аналогии»
с такими формами, как sioslr-a, czoJ-o, scian-a.
3) Только благодаря активной ассоциации представлений
может проявляться так называемая «народная этимология»,
т. е. подведение слов, этимологически непонятных и лишенных
морфолого-семасиологической делимости, под живые и
семантически выразительные корни, например: roze-rw-a вместо rezerw-a
«резерв»; bilet-yn вместо biuletyn «бюллетень».
4) Только ассоциация с внеязыковыми представлениями может
придавать словам вроде «консерватор», «социалист», «атеист» и т. п.
способность вызывать у некоторых людей чувства гнева,
отвращения, ненависти и т. д.
Конечно, кроме языка, также «правильное» чтение и письмо,
связанное не только с произношением, но и с семантическими
представлениями, происходит единственно путем ассоциации
представлений.
1) При одинаковом звучании польские слова moze «может»
и morze «море», buk «бук» и bog «бог», mur «стена» и тог «мор»,
или французские beau и bau, veau, vaux и vaut, sent, sans и
cent и т. п. различаются на письме и в графическом восприятии
(т. е. при чтении) только благодаря различным их ассоциациям
с внеязыковыми представлениями.
2) При одинаковом написании может иметь место различное
чтение, в зависимости от значения, благодаря ассоциациям с
представлениями связей между словами и с представлениями
языкового окружения.
Известно, например, сербское предложение, состоящее из
четырех слов, одинаково написанных и однако различных по
акценту: gore gore gore gore.
Литовский глагол supus имеет три значения и три различных
по акценту произношения, в соответствии с различием
ассоциаций с внеязыковыми представлениями.
Во всех этих случаях, как в области языка, так и в области
письма, едипственно возможное объяснение — объяснение с по
мощью гипотезы об ассоциациях представлений.
Если же допустить, что ассоциации являются только резуль
татом работы мозга, только функцией мозга, или что они осущест
вляются только сознательно, то надо отказаться на этой почве
от всякого объяснения,, от всякого научного мышления.
64
Принимая здесь ассоциацию представлений как
самостоятельный процесс, происходящий вне сферы как физической энергии,
так и физиологических функций, мы опираемся на очевидность,
на непосредственное наблюдение. Понимание же мышления как
чисто физиологического явления — это гипотеза, ничего в
данном случае не объясняющая.
В то же время гипотеза об ассоциациях представлений
объясняет любые подобные вышеприведенным языковые состояния
и изменения, а этого нам должно быть достаточно.
Если со временем и обнаружится связь с динамическими
изменениями или химическими изменениями в нейронах (нервных
клетках), или связь с изменениями физической энергии — тем
лучше. Тогда результаты обеих сфер исследований будут готовы
для объединения их в одну общую научную систему.
<. . .> Еще несколько замечаний в связи с лекцией г.
Козловского.
1) Г. Козловский противопоставлял естественные науки,
науки о внешнем мире, наукам «гуманитарным».
Здесь я позволю себе решительно высказаться против термина
«гуманитарные науки». Термин этот возник на фоне
ограниченности средневековых понятий и обязан своим появлением
филологам, охваченным манией величия, для которых «человек
начинается только от грека».
«Гуманитарные» науки — это просто науки психические, а
поскольку психика свойственна по меньшей мере всем животным,
постольку эти науки можно с равным правом называть хотя бы
«азинарными науками» и во всяком случае анималистическими;
самое же подходящее название — термин «психические науки».
Если признавать прогресс и эволюционность в развитии фи-
зиолого-биологического мира, то и психичность как «продукт
мозга» надо считать последней ступенью развития, протекшего
до сих пор в мире живых существ. Эта последняя ступень
развития связана со способностью реакции на раздражения внешнего
мира.
Тому, что существует вне мозга, т. е., собственно говоря,
вне психики человека (и животного), свойственна своя
закономерность — закономерность естественных наук в широком значении
этого слова. То, что существует и движется в мозгу, а собственно
говоря — в психике, обладает другой закономерностью —
закономерностью психических наук.
Все психические явления существуют только с живым мозгом
и вместе с живым мозгом исчезают.
Иными словами: все науки как таковые психичны, но их
закономерность, их сущность — различна:
5 И А Бод>эн де Куртенэ. Избр. тр., т. 11 65
а) центростремителыюсть по отношению к мозгу определяет
естественные науки,
б) центробежность но отношению к мозгу определяет науки
психические, точнее говоря — психико-социальные.
Первым проявлением реакции одухотворенного мозга на
внешние раздражения является мысль и язык, т. е. язык в самом
широком значении этого слова, как универсальный рефлекс духа
на внешние раздражения.
Как я уже упомянул выше, этот первобытный язык был
языком двигательно-мимико-оптическим, при сопровождении этих
движений явлениями теплоты и электричества. Постепенно исклю-
чилось то, что было избыточным и, как язык в точном значении
этого слова, возник, с точки зрения внешних проявлений, язык
пропзносительно-слуховой, т. е. фонационно-аудиционный (фо-
национно-акустический).
2) Сознание нельзя отождествлять с психическим движением.
Сознание — это только огонек, освещающий отдельные стадии
этого «движения», этой последовательности изменений. <. . .>
Психические процессы бессознательны, но они могут быть
осознаны, в то время как об осознании процессов, происходящих
во «внешнем» мире, как физико-химическом, так и физиолого-
биологическом — не может быть и речи.
3) Если принимать потенциальную энергию, то следует
принять также и потенциальную осознаваемость, а потенциальная
осознаваемость фактически равна бессознательности.
язык и языки
Язык и языки (в лингвистическом смысле) — в
значении речи человеческой. Это название применяется в русском языке
переносно, метафорически, причем главный, видимый орган
произношения, язык, берется в значении процесса, в значении
деятельности и всей совокупности речи. Подобным же образом речь
человеческая названа и в разных других языках, т. е. у разных
других племен и народов: по-гречески yXubaa, по-латыни linguay
по-французски langue или langage, по-итальянски lingua или
linguaggio, по-английски рядом с language тоже tongue,
по-немецки рядом со Sprache тоже Zunge (напр, deutsche Zunge), по-
польски je,zyk, по-чешски jazyk, по-сербо-хорватски и по сла-
вински jezik, по-литовски рядом с kalba тоже liezuvis,
по-латышски рядом с waloda тоже mehle (шё1е), по-эстонски keel,
по-мадьярски nyelv и т. д. Очевидно, эти и им подобные названия могли
явиться только в эпоху полного, так сказать, «человечества»
языка, когда язык стал для человека главным орудием
произношения. В первобытном состоянии человечества, когда
произношение было локализовано глубже, преимущественно в гортани,,
подобное распространение названия «языка» на речь человеческую
вообще вряд ли могло произойти. Ассоциация названия языка
как главного орудия произношения с названием языка как речи
человеческой сказывается до сих пор в таких, например,
выражениях, как русские: «У него язык долог» (говорит лишнее),
«Укороти язык!», «Язык без костей», «Язык без костей, мелет», «Язык —
жёрнов: мелет что на него ни попало», «Мелет и жёрнов, и язык»,
«Язык у него ходуном ходит», «Вино развязывает язык», «Не
давай воли языку во пиру, во беседе, а сердцу во гневе», «Язык
до Киева доведет» (т.е. всего доспросишься), но «и до кия» (т. е. до
побоев), «Никто за язык не тянет» (нечего говорить, когда не
спрашивают), «Язык остер» .(насмешлив), «Чтоб тебе своим языком
подавиться!», «Закусить язык», «Прикусить бы тебе язык!»,
«Подрезать язык» (унять лишнюю болтливость), «Злой язык»
(клеветник), «От языка (т. е. от молвы) не уйдешь», «Языком что хочешь
болтай, но рукам воли не давай», «Языком не расскажешь, так
лальцами не растычешь», «Язык поит и кормит, и спину порет»»
5* 67
«Язык хлебом кормит, и дело портит», «Язык мой—враг мой:
прежде ума глаголет», «Язык до добра не доведет», «Язычок ведет
в грешок», «Держи язык короче», «Держи язык на привязи» (или
«на веревочке»), «Бог дал два уха и один язык», «Языку каши дай»,
или «Смочи язычок», или «Накорми язык» (замолчи), «"Ешь
пирог с грибами, да держи язык за зубами», «Мал язык, да всем
телом (или всем миром) владеет», «Язык языку ответ дает, а голова
смекает», «Одет просто, а на язык речей со сто», «На язык мед,
а под языком лед» (параллельная этой санскритская пословица
гласит: «Мед на конце языка, а в середине яд»). В связи с этим
подлого льстеца и угодника зовут «лизуном» или еще хуже.
Название «язычника» присваивается в этом смысле или наушнику,
сплетнику, или же злому языку и тайному клеветнику; «язычни-
чать» во многих русских говорах значит «переносить,
пересказывать, наушничать, сплетничать и обносить людей заглазно,
ябедничать». «Язык» значит также «известие, сведение, донесение,
уведомление, разведка, доноситель, провожатый» и т. п. У
военных «языком» называют пленника, от которого расспросами
выведывают, что нужно, о положении и состоянии неприятеля.
Отсюда, «добыть, достать языка», «казаки в разъезд за языком
пошли»; в старину употреблялись выражения «языки сказывали»,
-«языка ловить» и т. п. На канцелярском языке прежних времен
^называли «языком» обвинителя, обличителя перед судом,
оговорщика на допросе, взятого и допрашиваемого для розыска дела.
Отсюда предписание: «А на которых людей языки говорят с пыток,
и тех людей, по язычным толкам, имати». С другой стороны,
«язык» может иметь значение адвоката, защитника, заступника.
Отсюда, по религиозному мировоззрению известной степени
умственного развития, чем больше языков у огня или же у
какого-либо другого посредника между людьми и божествами, тем
действительнее будут молитвы и жертвы. Еще отвлеченнее, еще
абстрактнее понимается «язык» в выражениях: «В свободном
государстве необходимо, чтобы и язык был свободен» (т. е.
свободный голос, свобода слова); «В наше время, при современных
международных и междучеловеческих отношениях, гонение какого бы
то ни было языка является вопиющей несправедливостью и
безумием» и т. д. Как живая речь, «язык», отличает, с одной стороны,
человека от человека (речь индивидуальная), племя от племени,
народ от народа (язык в строгом смысле), с другой стороны —
человечество или род человеческий вообще (речь человеческая)
от животных, сказывается, между прочим, в следующем анекдоте.
К одному «барину» пришло несколько «мужиков» и, не застав его
дома, дожидались в передней, где помещалась клетка с попугаем.
Мужики осматривали птицу с любопытством и делали разные
замечания. Вдруг попугай закричал: «Дурак!» Тогда мужики стали
на вытяжку и промолвили: «Извините, ваше благородие, мы
думали, что вы — птица».
68
«Язык» может означать племя, народ, нацию, даже землю,
населенную однородным племенем, с одинаковой везде речью.
В этом смысле говорится в Священном писании: «Язык самарий-
ский» (т. е. самаритяне), «Рцыте во языцех (всем народам), яко
господь воцарися»; в летописях: «Поганые половци съвокупиша
весь язык свой на русскую землю»; уже в XIX в. пошло в ход
выражение: «Нашествие двенадцати языков на Русь» A812 г.). В
новозаветном выражении: «Паза г\ ^Х&ааа op-oXo-fTjcsxat && &ea>»
(Omnis lingua confitebur Deo; Всяк язык бога хвалит) сказывается
первоначальная веротерпимость, уступившая затем римским и
византийским национально-религиозным гонениям. Отражением
церковных воззрений является применение термина «язык» для
обозначения чужого народа, иноверцев, иноплеменников как
язычников, идолопоклонников. Отсюда слова «язычество»,
«языческий». В сохранившемся до сих пор выражении «притча во языцех»
(«он сделался притчей во языцех» и т. п.) слово «во языцех» равно-
значуще с выражением «между людьми», так что «язык» здесь
почти то же, что человек. Некоторые русские, подвергшиеся
особенно сильному церковному влиянию, стараются отличать
с помощью различного ударения косвенных падежей «язык»
в значении физиологического органа от «языка» в значении речи
и связанных с нею идей племени, народа и т. д.; с одной стороны
языка, языки и т. п., с другой же языка, языки и т. д. В смысле
языка племенного или национального синонимами языка или
же словами близкого значения являются: речь, живое слово,
наречие, говор, диалект, идиом, молва и т. п.; к индивидуальному же
языку имеют отношение дар слова, произношение, слог (стилъ)у
способ выражаться, разговор, беседа и т. п. Сюда относятся
поговорки в роде: «Язык один и в будни и в праздник» (постоянство
индивидуального языка), «Всякаяптица от своего язычка погибает»
(т. е. сама сказывается, сама себя выдает) и т. п. В письменности
различают индивидуальный «язык» отдельных выдающихся
писателей: язык Пушкина, язык Гоголя, язык Гете, язык Шекспира,
язык Виктора Гюго, язык Манцони, язык Мицкевича и т. д.
Точно так же «языку», понимаемому как индивидуальная или
переходящая особенность, присваиваются разные определения:
«язык резкий», «дерзкий», «разнузданный», «неугомонный»,
«бледный», «пошлый», «банальный», «цветистый», «высокопарный»,
«возвышенный», «вдохновенный», «язык сердца», «рассудка»,
«разума», «язык ангельский», «язык богов» и т. п. В переносном
смысле говорится об «языке цветов», об «языке природы», в
значении же более близком к человеческому языку — «языке
животных». Благодаря одухотворению природы и ассоциациям по
сходству находим «языки» в разных неодушевленных предметах,
причем значение «языка» как подвижного и продолговатого
физиологического органа переплетается и сочетается со значением «языка»
как слышимой речи. Сюда относятся выражения: «язык» или
69
«язычок замка», «язык» или «язычок органа», «язык кларнета, гобоя»,
«язык в колоколе» (то, что в нем действует и производит звук) и т. п.
(ср. поговорку: «Без языка и колокол нем»). По правилам
народной медицины некоторых местностей, когда у кого-либо
отнимется язык, то обливают водой колокольный язык и этою водою
поят больного; это называется «добыть языка в колокольне»
(ср. тоже выражение: «язык пушек», «пушки или батареи
замолчали» и т. п.). «Язык» в самом обширном смысле этого слова
обозначает переносно или метафорически всякие способы общения людей
между собою, стало быть всякую мимику и жесты (язык
пальцев и т. п.), письмо (язык знаков и т. п.), звуки непроизвольные
рефлексивные, наконец, звуки языковые в строгом смысле, т. е.
звуки-символы, ассоциированные со значением.
Рядом с обыкновенным, ходячим пониманием языка,
свойственным всем более или менее образованным людям, можно
определить язык с различных научных точек зрения. Для физиологии
говорение и язык вообще является функцией человеческого
организма, функцией сложной и разлагаемой на несколько частных
функций (функция мозга вместе с нервными разветвлениями,
функция мускулов произношения, функция чувства слуха).
Для антрополога как естественника язык является одним из
признаков, отличающих род человеческий от целого ряда существ,
сходным образом организованных. Наконец, для психолога язык
представляет систематизированный, упорядоченный сборник
представлений, следовательно явление по существу своему
исключительно психическое, хотя с другой стороны неоспорим тот факт,
что только с помощью физических средств мы можем извещать
ДРУГ друга о существовании в нас этих языковых представлений,
ассоциированных с представлениями внеязыковыми. Язык может
быть понимаем как способность говорить и как отличительная
черта рода человеческого. Как способность, он сводится к
способности ассоциировать (сочетать) внеязыковые представления
(т. е. вообще представления значения) с представлениями
известных движений собственного организма, действующих тем или иным
способом на собственные и чужие чувства. К этому
присоединяются: 1) способность оживлять путем иннервации и мобилизи-
ровать (приводить в движение) соответственные мускулы; 2)
способность воспринимать впечатления и передавать их нервному
и психическому центру (т. е. мозгу и центральной психике).
При этом следует заметить, что далеко не у всех людей это будут
впечатления слуховые и движения, производящие звук; так это
бывает только у громадного большинства людей, т. е. у людей,
«нормальных» с зтой точки зрения. У глухонемых мы встречаем
другие движения и другие впечатления, ассоциируемые как
с представлениями языковыми в строгом смысле, так и с
представлениями внеязыковыми (т. е. с представлениями значения).
Из того, что, с одной стороны, сущность языка состоит в ассоциа-
70
ции представлений внеязыковых с представлениями исключительно
языковыми, а с другой стороны, язык может быть понимаем как
способность говорить, явствует, что только при одностороннем и
поверхностном взгляде на вещи можно считать язык «громким
выражением мыслей» или же «выражением мыслей с помощью
звуков». Не менее поверхностно считать язык, в особенности
язык племенной и национальный, организмом в естественном
смысле. Прежде всего, у языка нет пространственности и
беспрерывности, этих неизбежных признаков всякого организма. Язык
существует только в индивидуальных мозгах, только в душах,
только в психике индивидов или особей, составляющих данное
языковое общество. Язык племенной и национальный является
чистою отвлеченностью, обобщающей конструкцией, созданной
из целого ряда реально существующих индивидуальных языков.
Такой племенной и национальный язык состоит из суммы
ассоциаций языковых представлений с представлениями внеязыко-
быми — ассоциаций, свойственных индивидам и, в
отвлеченном, абстрактном смысле, в виде среднего вывода,
также народам и племенам. В области индивидуальных языков
мы отмечаем факт, что каждому человеку свойственна речь
особая, речь индивидуальная, как со стороны «внешней», звуковой,
так и со стороны «внутренней», идейной. По одному голосу мы
узнаем знакомых, хотя их еще не видим. Каждому человеку
свойственна особая звуковая окраска, свойствен особый способ
выражаться, особый слог (стиль) как в устной речи, так и на письме.
Конечно, языковые различия между двумя или даже несколькими
лицами могут быть так незначительны, что почти совсем исчезают,
и тогда весьма возможно обознаться и принять одно лицо за
другое. Особенно часто подобное языковое сходство встречается между
членами одной и той же семьи, при тожестве пола, т. е. между
сестрами или между братьями, между матерью и дочерьми, между
отцом и сыновьями. Мы признаем справедливость утверждения
Вильгельма Гумбольдта, что «язык является творческим органом
для мыслей» (die Sprache ist das bildende Organ der Gedanken),
но только с оговорками можем принять другие утверждения того же
мыслителя, как например: «Нет мыслей без языка; человеческое
мышление становится возможным только благодаря языку» (Es
gibt keine Gedanken ohne Sprache, und das menschliche Denken
wird erst durch die Sprache), или: язык состоит в «постоянно
повторяющейся деятельности духа, имеющей целью сделать голос
выразителем мысли» (Die Sprache ist die immer widerholte Thatig-
Tteit des Geistes, den Laut zum Ausdruck des Gedankens zu machen);
ведь мышление возможно без языка, а, например, у глухонемых
выразителем мысли никогда не может быть голос. Зато без
всяких оговорок можно согласиться с мнением Гумбольдта, что
каждый язык есть своеобразное мировоззрение (die Sprache
ist eine Weltansicht). Это можно дополнить метафорическим
определением, что язык в самом обширном смысле является
универсальным рефлексом духа на раздражения и возбуждения со
стороны мира. Во всяком случае основа существования языка —
объективно психическая, как и основа других
проявлений, составляющих предмет исследования психологических наук
(обычаи, нравы, обряды, законы, государство, религия, искусство,
литература, наука и т. д.). Как сложное объективно психическое
явление язык состоит из многих групп разнородных
представлений: 1) группы представлений фонационных, представлений
физиологических движений; 2) группы представлений аудиционных,
представлений акустических результатов (последствий) выше
поименованных физиологических движений, и 3) группы
представлений исключительно церебрационных. Равным образом как
условия жизни и беспрерывности языка, так и условия языковых
изменений бывают или фонационные, или аудицион-
ные, или же, наконец, цептралыю-ц еребрационные.
Побуждением к изменениям является стремление к экономии или
сбережению труда в трех названных направлениях: 1) в
направлении центробежном, фонационном, исполнительном; 2) в
направлении центростремительном, аудиционном и вообще
перцепционном (воспринимательном) и 3) в самом ц е-
ребрационном центре языка (см. Фонетика). Сообразно
с этим, имеются троякого рода физиологические органы или
снаряды языка: 1) моторные, двигательные, при действиях
фонационных, центробежных; 2) сенсорные,
чувствительные, при действиях аудиционных, перцепционных,
страдательных, центростремительных; 3)
центральные. Центральными являются оязыковленные части мозга,
вместе с разветвлениями нервов в обоих направлениях —
центробежном и центростремительном. Моторные и сенсорные органы,
вместе взятые, составляют общую периферическую или «внешнюю»
область языкового механизма, в противоположность категории
органов исключительно центральных. Собственно говоря, все эти
три области тесно связаны между собою, и только освещая их
односторонне путем абстракции, мы различаем три конца этого
сложного и запутанного механизма. Физиологическими органами
второй и третьей категории являются исключительно нервы,
моторный же, центробежный снаряд состоит не только из нервов,
но и из мускулов как исполнительных орудий. Новейшие
исследования показали связь с речью не целого мозга, но только
некоторых его частей. Так, например, мозговым центром для моторных,
двигательных действий человеческой речи у значительного
большинства людей (т. е. более или менее у всех праворуких) является
третья левая лобная извилина; у левшей или леворуких ту же
функцию выполняет соответственная извилина в правой половине мозга.
Язык, или речь, составляет исключительную принадлежность
рода человеческого. Тем не менее мы говорим также о языке
72
животных, понимая под этим, во-первых, громкое
выражение их чувств, затем звуки рефлективные, издаваемые животными
вследствие известных раздражений и, наконец, известные звукиг
служащие средством взаимного общения между животными того же
вида. Но все эти языковые проявления животных не возвышаются
над уровнем так называемых междометий и голосовых жестов
человеческого языка. Являясь необходимым последствием
известных движений, известных чувствований, известных <<настроений»,
языковые звуки животных могут затем путем целого ряда
впечатлений перерождаться в соответствующие представления и,
перейдя в психическую область, сочетаться (ассоциироваться)
с внеязыковыми представлениями обусловливающих их явлений
и субъективных состояний. Постоянное и неустранимое различие
между языком людей и «языком» животных составляют, однако,
следующие отличительные черты: 1) голоса животных неделимы,
неразложимы, с начала до конца однородны, без переходов от
одних звуков к другим. Так, например, голоса вроде быко-ко-
ровьего бу, телячьего, козьего, овечьего бэ, мэ, кошачьего мяу
и т. д. являются собственно однородными голосами, которые
никак нельзя разложить на отдельные звуки; 2) голоса или звуки
человеческого языка являются голосами членораздельными или
артикулованными. Членораздельность или артикуляция состоит
в переходе от одних положений фонационных органов к другим,
причем каждая точка произношения может биться особою
психическою жизнью и соединяться с элементами значения посредством
особых ассоциаций. Членораздельное (артикулованное)
произношение отдельных звуков в их взаимной связи, по отношению
к свойственным им особенностям вроде долготы, напряжения
и т. п. колеблется между известными минимумами и максимумами;
этих пределов нельзя никак переступить, не лишая данный язык
свойственных ему особенностей индивидуальной или же
племенной принадлежности. Так, например, в русском произношении и
в объективном о нем мышлении существует определенное
различие между гласными и слогами ударяемыми, т. е. произносимыми
с большею силой и вместе с тем удлиняемыми, и гласными и
слогами ослабленными и вместе с тем сокращаемыми. При каком бы
то ни было общем характере исполняемого в данный момент
произношения (в громкой речи или же в тихой, в скороговорке или же
в медленном произношении, в пении или же в простой речи и т. д.)^
ударяемые места произношения не могут превосходить
известного максимума силы, напряжения и длительности,
неударяемые же места не могут нисходить ниже известного минимума
силы, напряжения и длительности. Точнее говоря: отношение
между двумя единицами произношения может изменяться, но
только в известных, строго определенных пределах. Артикуло-
ванные звуки и производящие их фонационные работы являются
как будто строго определенными отрезками из линий, по своей
73>
ядее бесконечно длинных. Язык племенной, на котором кто-
либо говорит с детства и сохраняет его впоследствии как свой
главный язык, носит название его родного, природного или
отечественного языка, или же языка материнского. Рядом с одноязыч-
ностью, свойственною преобладающему большинству членов
различных племенно-языковых обществ, встречаются довольно часто
двуязычность и даже многоязычность, именно когда два или более
языков помещаются в одной и той же голове. Это обыкновенно
имеет место: а) в странах и местностях с населением смешанным
по отношению к языку, или же на границе двух племен или
языковых национальностей; б) под влиянием школы в самом обширном
смысле этого слова; в) через постоянное общение с
иноплеменниками и через обучение чужим языкам в более позднем возрасте.
Не подлежит ни малейшему сомнению, что в одной и той же голове
может происходить «мышление на нескольких языках», т. е.
непосредственное сочетание (ассоциация) внеязыковых
представлений с языковыми представлениями разных языков. Статистика
народонаселения, не принимающая во внимание этого
обстоятельства, ошибочна и лишена научного значения. В минимальных
размерах можно говорить о многоязычности даже при индивидах,
владеющих только одним племенным языком: ведь много лиц
одноязычных может, смотря по желанию и обстоятельствам,
настраивать себя на язык будничный или на язык праздничный,
торжественный, на язык поэзии или на язык «прозы», на язык
чиновный (по-прежнему «приказный»), оффициальный, или на
язык частной жизни и т. д. Один и тот же племенной или
национальный язык может играть роль языка государственного,
административного, церковного, школьного, книжного, ученого и т. д.
Различаются язык простонародный от языка «облагороженного»,
возвышенного, язык народный от языка «образованного класса»,
от языка «интеллигенции», язык устный от языка письменного,
литературного и т. д. На почве одного и того же племенного языка
вырастают языки известных ремесл, званий (например, язык
актеров) и общественных классов, язык мужчин и женщин, язык
различных возрастов, язык различных переходных положений
(например, язык солдатский, язык каторжников и заключенных
и т. п.). Существуют, далее, языки тайные и полутайные, так
называемые «жаргоны»: язык студентов, язык гимназистов, язык
странствующих торговцев (например, в России язык офеней,
язык костромских шерстобитов и т. п.), язык уличных мальчишек,
язык проституток, язык хулиганов, язык мошенников, воров и
всякого рода преступников и т. п. Этого рода языки известны
в Англии под названием cant и slang, во Франции argot и langue
verte, в Германии Gaunersprache, Kundensprache и т. д. (см.
«Воровской язык», VII, 201). Вообще следует различать язык живой
речи, язык только устный, от языка письменного, литературного,
воспроизведение которого осложняется вследствие свойственных
ассоциаций графически-фонетических или идеографических
(последнее, например, — в китайском литературном языке).
Особый класс в языковом мире составляют всевозможные языки,
обусловленные языковыми уклонениями (ненор-
мальностями) или недостатками самого разнообразного характера;
их исследование составляет предмет так называемой
языковой патологии. Наиболее крайним языковым уклонением
является полная афазия (алялия, безъязычность, немота),
самая же незначительная степень уклонений состоит в известных
мелких погрешностях произношения, остающихся от периода
детского языка, например, у русских замена переднеязычного
согласного г (р) заднеязычным его произношением, замена
согласного твердого / (л) согласным и (у) и т. п. Причины языковых
уклонений могут быть самые разнообразные: 1) механические
препятствия — недостатки, неточности и несовершенства в устройстве
фонационных органов (не только нервов, заправляющих
движениями, и движущихся мускулов, но тоже неподвижных хрящей
и костей). Отсутствие мягкого неба или же отверстия в нем
вызывают окраску всего произношения носовым резонансом и вместо
с тем делают невозможным чистое произношение носовых звуков.
Подобное же следствие вызывается наростами и новообразованиями
в носовых полостях. Отсутствие губ связано с невозможностью
точно исполнять движения, нужные для образования звуков
губных; отсутствие языка делает невозможной почти всякую речь
человеческую. Отсутствием или параличем голосовых связок
гортани обусловливается отсутствие голоса; 2) недостаточная иннерва-
дия или недостаточная мобилизация (приведение в движение)
моторными нервами органов фонационных, хотя бы даже с внешней
стороны совершенно неповрежденных, ведет за собою их
бездействие и неподвижность; 3) недостатки органа слуха связаны с
полною или частичкою глухотой, стало быть с невозможностью
принимать страдательное участие в обыкновенном языковом общении.
Высшею степенью этого языкового уклонения является
глухонемота; 4) недостатки в физиологическом центре речи, недостатки
в мозгу обусловливают большую или меньшую степень
неспособности к речи или ко владению языком: недостатки в моторном
центре вызывают бездействие органов движения, недостатки в
сенсорном центре — непонимание того, что говорят другие. Вообще
языковые уклонения проявляются в трех направлениях, сообразно
с тремя областями самой языковой деятельности: 1) в направлении
фонации, 2) в направлении аудиции, 3) в направлении церебрации.
К отдельным языковым уклонениям (уклонениям в
произношении и др.) относятся заикание, запинание, шепелявость,
картавость, косноязычие и т. п.
Строго говоря, термин «язык» в значении чего-то однородного
и нераздельного можно применять только к языку
индивидуальному. Однородный племенной язык представляет фикцию.
75
Существуют только языковые территории,
языковые области, языковые миры, сплошные или же
прерываемые. В такой языковой области мы встречаем различные
говоры или диалекты, точнее — области говоров или
диалектические области, и как реальные существа —
индивидуальные языки. Рядом с этим во многих языковых областях
выросли и развились языки объединяющие, языки «искусственные»т
языки литературные, письменные, освященные обычаем и
«невольным соглашением» всех членов данного языкового общества,,
языки, которым свойственны известные идеальные нормы,
известные объединяющие предписания и правила. Неверно утверждение ,
что тот или другой <<язык» делится на наречия, говоры (диалекты)
и т. д. Не язык, а группа говоров делится на отдельные говоры,,
конечною, дальше уже неделимую единицей этого постепенного*
деления являются индивидуальные языки как действительные-
реальные существа. Одним из говоров, на которые распадается
известная языковая область или известная группа говоров, и
к тому же говором особенно привилегированным и живущим в
исключительных условиях, является язык литературный и
общенациональный. Между языковыми индивидами и
языковыми группами имеется беспрерывность и смежность (соседство)
в двух направлениях: 1) в пространстве, как смежность
пространственная, географическая, территориальная, связанная с
языковым общением и взаимным влиянием; 2) во времени, как
непрерывность и последовательность поколений, связанная с преданием
(с традицией) и с влиянием предков на потомков и даже, наоборот„
потомков на существующих еще предков. Рядом с языками
«естественными» («натуральными») стали появляться языки
«искусственные» в строгом смысле этого слова, языки научно обдуманные
и созданные (конструированные), или «философские»
(основанные на логической классификации человеческих идей или понятий
и на обозначении отдельных классов и подразделений этих идей
соответственными символами), или же просто «международные»
(составленные по образцу существующих языков, но со
значительными упрощениями и по принципу соответствия мира
звуковых символов миру ассоциированных с ними понятий и
представлений). См. «Всемирный язык» (VII, 393).
Сочетающимся между собою и различным образом
ассоциированным группам языковых представлений свойственна прежде
всего двоякая делимость: 1) делимость текущего языка, делимость
слов, предложений и т. д., всегда непременно представляемых
мыслью, но только иногда высказываемых. Это делимость по
ассоциациям по смежности, точнее — по непосредственной
последовательности во времени. Она может быть делимостью или с точки
зрения фонетической, или же с точки зрения морфологической.
Возьмем для примера русскую пословицу: На то щука в морег
чтоб карась не дремал, и посмотрим на нее сначала как на про-
76
износимую и представляемую произносимою. С этой, т. е. с
фонетической, точки зрения она распадается на фонетические фразы,
из которых каждая объединяется свойственным ей
синтаксическим акцентом: «на то щука в море» и «чтоб карась не дремал».
Каждая из фонетических фраз делится на фонетические слова,
состоящие из слогов, объединенных в одно целое одним
лексическим акцентом (одним ударением) и объединяющим
представлением фонетической организации цельного слова как состоящего
из слогов, фонетически подчиненных, и слогов, фонетически
господствующих: на то, щука, в море, чтоб карась, не дремал. Каждое
слово делится, с фонетической точки зрения, на слоги, т. е.
представления группы фонационных, произносительных работ и
обусловливаемых ими акустических результатов, по одной
экспирации текущего из легких воздуха каждая: на~тб, шчу-ка и т. д.
В каждом слоге выделяются в произношении отдельные звуки,
в представлении же — соответствующие этим звукам
объединенные фонетические представления или фонемы, как дальше
неделимые фонетические единицы н-а, т-6, и т. д. Наконец,
представляемыми и исполняемыми частями фонетических единиц, так сказать,
фонетическими дробями, следует признать, с одной стороны,
отдельные работы органов произношения, производящие совместно
данный звук (в мире фонации, во время исполнения), с другой
стороны — представления этих работ (в мире психическом, цере-
«брационном). Так, например, в состав объединенной группы
физиологических работ, составляющей в общем фонему н (в слоге на)
входят частные представления следующих работ: дрожания
(вибрации) голосовых связок, раскрытия носа (занавески), удаления
средней части языка от неба («твердость»), прижатия конца языка
к верхним деснам или же к передней части твердого неба и вообще
закрытия полости рта краями языка, с последующим затем
переднеязычным взрывом. Состав частных, дробных представлений,
объединенных в общее представление фонемы т (в слоге то), почти
таков же, как и при фонеме н, с тем только различием, что вместо
представления музыкального дрожания голосовых связок
гортани имеется здесь представление немузыкального раскрытия этих
связок, а представление раскрытия носа заменено представлением
<его закрытия с помощью поднятия мягкого неба и его прижатия
к задней внутренней стенке зева. Слитное представление фонемы а
(в слоге на) разлагается на частные представления: музыкального
дрожания голосовых связок, закрытия носа и известной
иннервации в задней части языка и незначительного ее поднятия к небу.
В слитном представлении фонемы о (в слоге то) к этому
присоединяется представление особой иннервации губ и их округленности.
•Эти частные фонетические представления распадаются на
предоставления мускульных движений, представления иннервации и
внутреннего (мускульного) чувства и представления слуховых
впечатлений. С точки зрения морфологической текущая речь
77
делится на другие составные части, до дальше неделимой единицы
включительно. Это деление невозможно без вспомогательных
операций ассоциации по сходству. Вышеприведенная фраза
распадается с этой точки зрения прежде всего на две сложные
синтаксические единицы, т. е. на два предложения: на то щука в море
и чтоб карась не дремал. Каждая из этих сложных синтаксических
единиц распадается на простые синтаксические единицы, т. е. на
отдельные уже не фонетические, но
семасиологически-морфологические слова, выделяемые из случайной связи благодаря тому,
что они попадаются в других сочетаниях. Таковы слова: на то,
щука, в море, чтоб. . . не дремал, карась. С помощью такой же
ассоциации по сходству разлагаем слова на их морфологические
части или морфемы (см. «Языкознание»), повторяющиеся
тоже в других сочетаниях. Слово на то разлагается на морфемы
на-т-о, слово щука на щук-а, в море на в-мор-е, чтоб. . . не дремал
на ч-т-о-б-не-дрем-а-л, слово же карась с морфологической точки
зрения дальше не разложимо. Взаимная связь между морфемами.
бывает разных степеней. Одни из них так тесно связаны друг с
другом, что почти незаметно их психическое сочленение (ч-т-о);
связь других прозрачнее, но все-таки они имеют значение только
в соединении с другими (-о в т-о, -а в щук-а, -э в морь-э). Иные
господствуют над остальными своею выразительностью как
знаменательные корни, оживленные семасиологическими
ассоциациями (щук-, мор-, карась-, дрем-). Из незнаменательных некоторые
все-таки ясно и самостоятельно ассоциированы с представлениями.
известных определенных отношений, причем одни из них
занимают всегда определенное место, или перед другими морфемами,
или же после них (на-, е-, не-), другие же произвольно отделяемы
и переносимы (-6 или -бы в если б я сделал или если я сделал бы)~
Морфемы являются крайними, дальше неделимыми
морфологическими единицами, хотя с другой стороны их отдельные части,,
так сказать, их морфологические дроби, могут проявлять особую
психофонетическую ассоциацию. Так, например, в
морфологической единице щук- такою самостоятельною психическою
группою обладает последняя фонема, входящая в ее состав, т. е.
согласная фонема к, являющаяся в двух психофонетических
видоизменениях: с представлением несреднеязычности или «твердости»
этой фонемы ассоциируется представление сочетания с известными
окончаниями, свойственными одной группе так называемых
падежей (напр, щука), с представлением же среднеязычности или
«мягкости» этой фонемы ассоциируется представление сочетания
с другими окончаниями, свойственными другой группе падежей
(напр. щуки). Другую категорию делимости языковых
представлений составляет делимость групп представлений, сохраняемых
в психическом или церебрационном центре, сообразно с
ассоциациями или сочетаниями по сходствам и различиям. Это
группировка языковых представлений в одном только церебрационном
78
центре, без ее осуществления в фонации и аудиции как в
периферических и промежуточных процессах языкового общения. Сюда
относятся объективно-психическое различение частей речи,
объективно-психическое различение содержания и формы, т. е.
различение корней и слов вербально-субстантивных (глагольно-суще-
ствительных) и корней и слов формальных (корней и слов
отношения), объективно-психическое различение в языке разных
проявлений качественного и количественного мышления, объективно-
психическое различение элементов морфологического и
семасиологического, объективно-психическая группировка синтаксических,
морфологических, семасиологических и фонетических единиц
языка по их характеристическим признакам, обусловливающим
их более или менее тесное родство и сходство, и т. д.
В языке, или речи человеческой, отражаются различные
мировоззрения и настроения как отдельных индивидов, так и целых
групп человеческих. Поэтому мы в праве считать язык особым
знанием, т. е. мы в праве принять третье знание, знание
языковое, рядом с двумя другими — со знанием
интуитивным, созерцательным, непосредственным, и знанием научным,
теоретическим. В каждом языке мы можем выделять и определять
наслоения и пережитки различных мировоззрений, или
следовавших друг за другом в порядке хронологическом, или же
отражающих собою различные стороны явлений природы и общественной
жизни (наслоения религиозные, метафизические, общественные,,
юридические, естественно-исторические и т. д.). В тесной связи
с мышлением язык может воздействовать на него или ускоряющег
или замедляюще, или усиливающим, или же подавляющим
образом. Некоторые звуковые образования отражают физические
отношения всего мира или же социальные (общественные)
отношения человечества. Сюда принадлежат прежде всего так называемые
падежи (casus) имен, из которых одни обозначают отношения
пространственные и, путем метафоры, тоже временные, другие —
взаимные отношения между людьми и, путем метафоры, тоже между
другими существами. К падежам пространственно-временным или
локально-хронологическим принадлежат: Locativus вообще, АЫа-
tivus (от лес-а, с i-ого времен-м), Elativus (из лес-г/, из год-а
в год), Allativus (к лес-у, к эт-ому времени), Inessivus (в лес-г/,
в год-г/ или в год-е), Superessivus (на стол-е, на эт-ой эпохе), Subes-
sivus (под стол-ом), Sublativus (под стол), Superlativus (на стол),
Abessivus (вдали от город-а), Instrumentalis (нож-ом, рук-ом. . .)
и т. д. Падежами общественного происхождения являются: Geneti-
vus (поле крестьянин-а, власть цар-я), в связи с местоимениями
притяжательными (мой, твой, наш, чей. . .), Dativus (отц-г/,
дочер-гг), Accusativus (бить раб-а, гнать собак-?/, купить хлеб. . .)
Мы отмечаем в языке также применение закона перспективы или
эгоцентризма. Согласно этому «закону», по мере удаления от места,
на котором мы сами находимся или на котором себя чувствуем,
различия между предметами становятся все меньшими и все более
исчезают; более отдаленное ассимилируется и поглощается более
близкое. Отсюда множество, состоящее из одного только 1-го
лица (я) и из других лиц единственно только 2-х (ты) и 3-х (cw,
юна), воспринимается как 1-е лицо множественного числа (мы);
множество же, состоящее хотя бы только из одного 2-го лица (ты),
в соединении со многими 3-ми лицами, воспринимается как 2-е лицо
множественного числа (вы). Обозначив с помощью п коэффициент
любой, произвольной многократности, мы можем выразить это
в следующих формулах:
мы=я-\-п. ты-\-п. он-\-п. она;
вы = п. ты-\-п. он+п. она,
В вербальной (глагольной) области эгоцентризм проявляется
между прочим в том, что усиленное (потенциированное)
настоящее время обнимает собою не только настоящее, но вместе с тем
прошлое и будущее, т. е. оно равносильно вечности и
беспредельности; так, например, птицы летают значит, что они летают
не только теперь, но всегда летали и всегда будут летать. Эти
и подобные случаи относятся к области субъективного
эгоцентризма. Эгоцентризм объективированный, эгоцентризм
общественный, массовый (стадный), эгоцентризм учреждений и
господствующих воззрений на взаимные отношения, с одной стороны — между
людьми и другими существами, с другой — между разными
группами и классами человеческого общества, отражается, например,
в различной генеризации языковых форм, т. е. в разнообразии
категорий так называемого грамматического рода, конечно в тех
языках, которым свойственно различение грамматических «родов»
не только с точки зрения физиологической, с точки зрения
различения двух полов и отсутствия пола (род мужской, женский,
ч<средний»), но также с точки зрения биологической, с точки зрения
различия между живыми (оживленными, одушевленными,
олицетворенными) и не живыми (неоживленными, неодушевленными,
неолицетворенными) существами (род «животный» и «неживотный»)
и, наконец, с точки зрения социальной, общественной, с точки
зрения различия между властителями и собственниками, с одной
стороны, управляемыми и считаемыми собственностью — с
другой. В случае слития в одно сложное представление —
представление множественного числа — роды женский и средний
ассимилируются и поглощаются родом мужским, род «неживотный»
ассимилируется и поглощается родом «животным». Родом с
общественной точки зрения привилегированным, т. е. пользующимся
большими преимуществами (лица мужского пола как властители,
как центры общественных организаций и учреждений),
поглощаются другие роды, менее в этом отношении привилегированные.
У русских это сказывается более на письме, нежели в языке.
Сюда относится, например, преобладание именительного множе-
SO
ственного прилагательных на ые (ие), когда одной части предметов,
обнимаемых этою общею формой, было бы свойственно в отдельном
употреблении окончание -ыя (-ия) (например, добрые сыновья,
добрыя дочери, добрыя дети, но добрые сыновья и дочери). Нечто
подобное замечается в употреблении форм местоимений и
числительных: они и ow, одни и один. Но вообще в русском языке это
мало заметно. Из других славянских языков указанный
объективированный эгоцентризм последовательно осуществляется в языке
польском: dobrzy (хорошие, добрые), wysoci (высокие), ci (те),
chodzili (ходили), woiali (звали), когда эти прилагательные,
местоимения и глагольные отыменные формы относятся к лицам
мужского рода; когда же они относятся к предметам и существам
женского и среднего рода, равно как и к животным мужского
рода, тогда употребляются формы dobre, wysokie, te, chodziiy,
woJaly. Если в состав представляемой поляками множественности,
состоящей хотя бы из многих миллионов предметов животных
и лиц второй категории, попадает лишь один представитель
первой категории, т. е. лишь одно лицо мужского пола, тогда все это
представление получает отпечаток принадлежности к первой
категории и являются возможными только формы: dobrzy, wysoci,
ci, chodzili, wotali. В семитических языках род действительный,
активный, передающий (agens, обозначающий самцов)
пользуется преимуществом над родом страдательным, восприниматель-
ным (recipiens), обнимающим не только предметы безродные, но
и все существа женского рода.
Если язык следует считать особого рода знанием, то
он вместе с тем может представляться, с одной стороны,
действием, делом, с другой — вещью, предметом
внешнего мира. И то, и другое является результатом как длинной,
беспрерывной цепи ассоциаций по известному сходству в
представлении и вызываемом через него настроении, так и смешения
понятий, лежащего в основании нашего безкритичного, не
аналитического, сбивчивого, сонно-бодрствующего мышления.
Зародыш отожествления языка с действием, с делом, замечается,
между прочим, в различии впечатления, испытываемого, с одной
стороны, от похвалы и одобрения, с другой — от осуждения и
порицания. Оскорбление словом, обида, клевета считаются более или
менее равносильными оскорблению действием: за них полагается
ответственность, дальнейшим последствием которой может быть
наказание. Воззрение на язык как на действие сказывается,
между прочим, в следующих русских поговорках: «Не ножа бойся,
а языка», «От одного слова да на век ссора», «Бритва скребет,
а слово режет», «Слово пуще стрелы разит», «За худые слова
слетит и голова», «Слово слову розь: словом господь мир создал,
словом Иуда предал господа» и т. п. Можно также вспомнить
«государево слово и дело» в московском государстве. Более трезвый
взгляд на вещи и различение понятий сказываются в поговорках,
6 И А Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., т. II 81
относящихся скептически к действительной силе слова и
языка. Таковы, между прочим: «Языком и лаптя не сплетешь»,
«Не спеши языком, да не ленись делом», «Не спеши языком,
торопись делом», «Языком болтай, да рукам воли не давай». Сознание
большего веса письма и его превосходства над языком слышимым
сказывается в поговорках: русской — «Что написано пером, не
вырубишь топором» и латинской — «Verba volant, scripta manent».
Это было обусловлено громадною интенсивностью впечатления,
произведенного на человечество в эпоху изобретения письма.
Наконец, предметом, вещью слово как составная часть
языка является в поговорках: «Слово — воробей, вылетит, не
поймаешь», «Плевка не перехватишь, слова не воротишь», «Он за
словом в карман не полезет», «Он меня так и закидывал словами»
и т. д. При таком воззрении на язык не мудрено, что в первую
минуту, не спохватившись сразу, можно было поверить рассказу
француза, уверявшего, что в 1812 г. в России вследствие сильного
мороза слова не доходили до уха слушателя, но мерзли на
полпути. Воззрение на язык как на предмет внешнего мира со всеми
тремя измерениями вызвало утверждение, что язык есть
«организм». Все подобные преувеличения оценки языковой деятельности
в разных областях общественной жизни восходят к тому моменту
в жизни человечества, когда находящийся во рту язык начал
действовать не только как орган разных физиологических функций
(питания, очищения, лизания и т. п.), но и как орган, создающий
звуки, производящие впечатление, запоминаемые и
ассоциируемые со значением. Когда рычанье полости гортани заменилось
«артикулованными» звуками полости рта, причем языку
пришлось играть первенствующую роль, громадная важность
этого исторического момента подействовала на человечество столь
внушительно, что вызвала целый ряд недоразумений и подчас
чудовищное смешение понятий. Язык как речь человеческая
отличил человека от животных. Слова получили громадную
силу, олицетворялись, одухотворились и повели к
идолопоклонству, к жертвоприношениям, к безумным и бесполезным жесто-
костям, к борьбе за «идеи», за «знамена», за «престиж». Каждое
субстантизированное слово было снабжено душою, могло стать
«ангелом», «заступником», даже «богом». Ассоциация представления
предмета с представлением его названия повела к созданию
психического, идейного эквивалента этого предмета, и этот эквивалент
предмета был сочтен за его «душу». Вошли в обиход, например,
«неумолимая, жестокая смерть, похищающая отца у семьи»,
«дух общества», «дух времени», «дух языка», — все результаты
языкового мышления, объективизации языковых ассоциаций.
Появились разные идолы, Молохи, в жертву которым
обезличенный и автоматически, по внушению предков, все одно и то же
повторяющий человек приносит иногда свое счастье, свою
независимость, свою жизнь, самого себя. Родились «святые слова», языко-
82
вые «табу», прикосновение к которым считается святотатством и
кощунством. Справедливо заметил Мультатули («Мысли», № 88),
что «миром управляют слова» (слово «мир» сужено здесь до
значения человеческого общежития). Если язык в значении речи
человеческой состоит из живых существ, каковыми являются
отдельные слова, совмещающие в себе идею и самого предмета, и его
названия, то отсюда, в порядке экономического мышления,
прямой выход, что слова и язык вообще имеют известную ценность
и даже составляют драгоценность, со всеми последствиями обмена,
спроса и предложения на всемирном рынке. Следовательно, слова
молитвы могут заменять жертву более положительную, и чем
больше этих слов, чем чаще они повторяются, тем более ценною
становится эта жертва. Эта повело к молитвенному колесу или
к ротационной (вращающейся) машине буддистов, с написанною
на ней молитвой: тут графически изображенное и уже
окончательно объективированное слово столько раз приносится в жертвуг
сколько оборотов совершает вертящееся колесо. Благодаря
двойной ассоциации — ассоциации по смежности языка во рту и языка
речи, ассоциации по сходству между человеческим и вообще
животным языком и между языками пылающего огня — явилось
представление языков бога «Огня» как посредников между
молящимися жертвоприносителями — людьми — и жертвопринима-
телями — богами. Огонь посредством своих языков уносит в
высшее пространство жертвы и мольбы и заявляет богам о желаниях
смертных. Вообще название речи человеческой «языком» и
присвоение языку той особенной силы и значения, на которые только
что было указано, является следствием смешения понятий, ас-
социационного перенесения понятия власти и руководства с центра
языкового процесса на главное его орудие — правда, главное,
но только орудие. При этом забывается о мозговом центре как
руководителе речи человеческой. Признавая'язык третьим знанием,
знанием языковым, мы должны помнить, что только незначительная
частичка наличных особенностей и различий физического и
общественного мира обозначается в данный момент в речи
человеческой. В одном языке отражаются одни группы внеязыковых
представлений, в другом — другие. То, что некогда обозначалось,
лишается со временем своих языковых экспонентов; с другой
стороны, особенности и различия, ранее вовсе не принимаемые
в соображение, в более поздние эпохи развития того же языкового
материала могут получить вполне определенные экспоненты
(таково, например, различие формальной определенности и
неопределенности существительных, свойственное нынче романскому
языковому миру, но чуждое состоянию латинского языка).
Известные эпохи жизни языка благоприятствуют обнаружению одних
сторон человеческой психики в ее отношении к внешнему
миру, другие — обнаружению других сторон; но в каждый момент
жизни каждого языка дремлют в зачаточном виде такие различения,
б* 83
для которых недостает еще особых экспонентов. Это столь метко
Бреалем названные idees latentes du langage (потаенные языковые
представления).
Одним из вопросов, более всего задевающим любопытство
не столько, может быть, специалистов-языковедов, сколько
мыслящей публики, является вопрос о начале языка, о
происхождении языка в роде человеческом и об его начальном
развитии. Следует различать двоякого рода начало языка: каждо-
временное начало индивидуального языка и начало
языка филогенетическое, начало языка во всем
человеческом роде. Условия того и другого совершенно
различны; каждый ребенок наследует у предков языковое
предрасположение, языковые способности и находит сразу людей кругом него
говорящих, находит готовую языковую среду, возбуждающе на
него действующую. Ни того, ни другого не было в зачаточной
>стадии человеческого языка вообще, т. е. в то время, когда
зарождался первобытный язык. При начале развития индивидуального
языка в каждой особи, начинающей говорить, происходит два
параллельных процесса: 1) упражнение фонационных органов
без связи со значением, боз ассоциации с внеязыковыми
представлениями; 2) упражнение в ассоциациях путем ориентировки в общем
положении и путем выделения известных слов из сцепления
других слов, с ними соединенных. Индивидуальный язык рождается
и возникает вместе с мозгом, вместе с психикой каждого отдельного
человека; хотя человек говорит не сразу, но он приносит с собою
способность говорить, а затем, под влиянием окружающих,
происходит постепенное развитие и рост данного индивидуального
языка. Что касается языков племенных и национальных, то
начало каждого из них восходит к зачаткам развития человеческого
языка вообще. Как естественно-историческая родословная каждого
человека является весьма древнею, ибо восходит не только к эпохе
перерождения «до-людей» в людей, но еще дальше, к эпохе
возникновения первых органических сущзств, точно так же, например,
русский язык в своей беспрерывной преемственности восходит
к той отдаленной эпохе, когда лингвистические предки нынешних
русских только что начинали говорить, т. е. — с этой точки
зрения — становятся людьми. Всякий племенной или национальный
язык исчезает или вследствие этнографической
денационализации, т. е. принятия другого языка, или же просто вследствие
прекращения существования индивидов, составляющих данное племя
или народ. Различные гипотезы о способе возникновения или
«о начале племенных и национальных языков можно свести
к трем главным воззрениям: 1) человеческому языку свойственно
•божественное начало и своим возникновением он обязан о т-
кровени ю; 2) человеческий язык является изобретением
человека и сложился путем общественного договора; 3)
человеческий язык произошел путем эволюции, путем посте-
?4
пенного, бессознательного, естественного, непроизвольного
развития, путем восхождения от более низких ступеней
человеческого развития к ступеням более высоким. Два первые воззрения,
уже оставленные в серьезной науке, противоречат опыту и
теоретическому человеческому мышлению. Первое воззрение обязано
своим происхождением народным преданиям и легендам; лишив
эти предания и легенды их подвижности и обрекши их на
неподвижность, оно искало везде определенного мастера, виновника,
создателя. Представители второго воззрения принимали уже
готовое человеческое общество (например, общество XVIII столетия),
представляли себе как бы членов парламента, собравшихся для
совещания о самом целесообразном устройстве совместной
общественной жизни, и, не владея еще языком, рассуждавших, между
прочим, о создании языка. Не подлежит ни малейшему сомнению,
что в применении ко всем общественным учреждениям и функциям,
в том числе и к языку, подобный общественный
договор является лишенным всякого смысла. Единственно только
третье воззрение на начало языка отличается признаками
научности и находится в связи с биологическими и антропологическими
гипотезами эволюционного характера. Подобным образом смотрели
на происхождение языка уже некоторые философы древности —
грек Эпикур и его поклонник, римский поэт Лукреций. При
догадках о начале языка в роде человеческом некоторые ученые
старались извлекать известные выводы из наблюдений над
«языком животных», равно как и над языками «диких племен». Между
тем, хотя в самом деле многим видам животных, не только с более
высокою организацией (собакам, кошкам, мышам, бобрам и т. д.),
но и стоящим на более низкой биологической ступени (муравьям,
пчелам и т. п.), и свойственно нечто вроде языка, т. е. какие-то
средства взаимного понимания, какие-то ассоциации
знаменательных представлений с представлениями движений и
впечатлений собственного организма, однако, с одной стороны, эти
ассоциации являются более или менее постоянными и неизменяемыми,
вроде различных непроизвольных жестов, обнаруживающих
настроение, а не ассоциациями случайными, символическими
(изменяющимися во времени и в пространстве), с другой стороны,
насколько животными действительно издаются знаменательные
звуки, эти звуки, как было указано выше, состоят из звуков по
преимуществу гортанных и нечленораздельных (неартикулованных),
т. е. лишены способности переходить от одних положений органов
речи к другим, лишены свойства колебаться лишь в области
известных строго определенных минимумов и максимумов. Точно
так же исследования «языка» обезьян не внесли света в вопрос
о возникновении языка в роде человеческом. Что касается языка
«диких» племен, то прежде всего следует ответить на два вопроса:
1) насколько данное состояние языка известного народа,
считаемого «диким», является на самом деле состоянием первобытным?
85
2) является ли эта самая «дикость» действительно первобытною
дикостью, и не представляет ли она, может быть, только следствие
регресса, «одичания»? Рассматривая вопрос о начале языка в роде
человеческом, необходимо принять во внимание, что хождение
на четвереньках, сжимая и сдавливая легкие, стесняя развитие
гортани, исключает возможность говорить по соображениям
чисто механическим и физиологическим. Поэтому-то птицы, хотя
вообще по части интеллигенции уступающие четвероногим, могут,
путем подражания, приобретать известную ловкость в
произнесении групп членораздельных (артикулованных) человеческих
звуков. Для животных четвероногих это недоступно, хотя
некоторые их виды (особенно собаки, с давних пор привыкшие к
общению с людьми) обнаруживают более, нежели птицы, сметливости
в понимании слов человеческого языка. Стоящие на высшей
ступени биологического развития разновидности четвероруких,
или обезьян, хотя и не всегда ходят на четвереньках, но
производят только звуки гортанные, носовые и целортовые (т. е. действуя
гортанью с ее голосовыми связками, пропуская воздух в нос и
сообщая известную форму всей полости рта), без следа локализации,
свойственной речи человеческой. Стоя на двух ногах, человек
может смотреть прямо перед собою, может поднять голову вверх,
получить космические впечатления от свода небесного во всем v
его разнообразии, от солнца и других небесных светил. Это стало
для него неисчерпаемым источником все новых воздействий мира
внешнего на все более совершенствующийся перцепционный и
языко-моторный, языко-рефлекторный снаряд человеческого
организма, во всей его психо-физической сложности. Ассоциация
представлений движений и произведений собственного организма
с представлениями впечатлений от внешнего мира или с
представлениями внеязыковыми происходила в двух направлениях: 1) в
направлении центробежном, равносильном с обнаруживанием
чувствований (боли, радости, удивления, испуга и т. д.); 2) в направлении
центростремительном, под влиянием все более обильных
ощущений и впечатлений, получаемых от внешнего мира. Вообще в
состав первобытного языка входили следующие элементы: 1) так
называемые междометия в строгом смысле этого слова,
испускаемые под влиянием чувств более или менее сильных (все равно,
возбуждались ли эти чувства процессом внутри собственного
организма, или же через воздействие окружающего мира). Эти
междометия происходили путем простых физиологических
рефлексов и носили на себе отпечаток непосредственности и
необходимости. Такой отпечаток свойствен до сих пор нашим ах! ой!
о/ у! ха! ха-ха-ха! и т. п. Это была лирическая или чувствительная
сторона первобытного языка; 2) звуки природы, слышимые
человеком, побуждали его к подражанию, требовавшему обыкновенно
целого ряда неудачных попыток, прежде чем собственным голосом
можно было вызвать акустическое ощущение и впечатление, to-
86
жественное или отожествляемое с ощущением и впечатлением,
получаемым от данного звука природы. Это была эпическая или
описательная сторона первобытного языка; 3) известные
неслуховые, неакустические явления могли, однако, производить
впечатление, в нервном центре (в мозгу) или в главном впечатлительно-
чувствительном вместилище сливавшееся с соответственными
акустическими впечатлениями. Это была аналогия и гармония
впечатлений акустических, получаемых от чувства слуха, с
впечатлениями неакустическими, получаемыми от других чувств, равно
как и с известными настроениями. Отсюда ассоциация
представления, образовавшегося от повторявшихся неакустических
впечатлений известного рода, с представлением, вызванным через
впечатления акустические; 4) к таким ассоциациям можно было
доходить путем случайного совпадения впечатлений от известных
внезапно замечаемых явлений с представлениями возгласов,
издаваемых в виду этих явлений. Таким образом, подобный
возглас мог сделаться «названием» данного неожиданного явления;
5) наконец, могли иметь место просто случайные ассоциации при
взаимном общении членов человеческого общества. Какой-нибудь
из индивидов, составлявших это общество, хотел дать понять
другим, что он нечто заметил (например какое-то животное, пищу,
члена вражеской орды и т. п.), и произносил для этого различные
звуки. Ряд издаваемых им звуков мог проходить без последствий,
пока, наконец, в известный момент, по произнесении известного
звука, напряженно слушавшие поняли, в чем дело, и этот момент
произвел на всех участников этого своеобразного разговора столь
могущественное впечатление, что представление произнесенного
тогда звука ассоциировалось с представлением разгаданного и
понятого явления в одно неразрывное целое, как «слово» и его
«значение». Три первых рода или класса составных частей или
элементов первобытного (отчасти и более позднего) языка, как
происходившие путем рефлексов и вообще простои мобилизации
нервов, имели характер большей или меньшей необходимости,
подобно возгласам и звукам, служившим средствами взаимного
общения животных; два последних класса принадлежат к
категории «символов», сложившихся путем случайных ассоциаций.
Подобным образом дело обстоит и с различными обычными
жестами и движениями. Одни из них являются чисто рефлективными,
необходимыми, и ежечасно воспроизводятся сами собою; таковы,
например, сверкание глаз в гневе, защитительное движение
рукою ввиду угрожающей опасности и т. п. Другие произошли
«случайно», вследствие известных условий общественной жизни, и
затем передавались путем традиции. Таково, например,
наклонение головы в знак подтверждения и поддакивания или же как
проявление вежливости при встрече со знакомыми; оно является
пережитком покорного подставления головы для того, чтобы ее
отрубили или наложили на нее ошейник раба. В первобытном
87
относительно языка, состоянии человечества, при взаимном
общении между собою люди не только испускали звуки, но совершали
движения всем телом, делали самые разнообразные гримасы и т. п.
Таким образом, избыток сильно возбужденной рассказочной или
изъяснительной энергии мог свободно уходить наружу; вместе
с тем это давало воаможность действовать одновременно и на
другое чувство, являющееся по преимуществу источником обогащения
нашего знания, т. е. на зрение. Пережитки этого сочетания жестов
с акустическою речью мы можем наблюдать до сих пор у людей>
жестикулирующих во время речи; искусные ораторы сознательно
прибегают к помощи жестов. Кроме того, существует особый
оптический язык, язык жестов, в особенности же движений пальцев
(у глухонемых, у так называемых американских индейцев).
В этом оптическом языке, как и в языке акустическом, некоторые
жесты произошли непосредственно, путем рефлексов, другие же
ассоциировались случайно со значением. Почему, однако, у
людей слышащих и у значительного большинства человеческих
племен первоначальный оптически-акустический язык обратился
со временем в один акустический? Почему исчезли или, по
крайней мере, значительно уменьшились работы и впечатления моторно-
оптические, остались же, все более усиливаясь, работы органов
речи и впечатления акустические? Главною причиной этой
эволюции было стремление к сбережению труда организма как со
стороны деятельной, языко-производительной, так и со стороны
страдательной, языко-воспринимательной. При действии
разными органами и при рассеивании внимания в разных
направлениях потреблялось без нужды слишком много физиологического
и психического труда. Но почему оптика уступила место
акустике? Оптические явления и работы нуждаются в свете, все равно>
естественном или искусственном. Передача света совершается по
прямым линиям и не проходит сквозь преграды, вроде хотя бы
самой обыкновенной доски. Явления и работы акустического
характера обходятся без света, нуждаются только в воздухе и в
упругих телах, а их волны расходятся во все стороны. Поэтому при
«естественном подборе» одержали верх акустические средства речи,
человеческой. Из предшествующего явствует, что язык или речь
человеческая в самом тесном смысле этого слова развилась
постепенно из той сложной зародышной психически-физиологической
деятельности, которая с течением времени дифференцировалась:
1) на язык говоримый, по своим физиологическим последствиям
принадлежащий к акустике, т. е. действующий на слух; 2) на
пение, равным образом действующее на слух; 3) на эмоциональные
движения, действующие по преимуществу на зрение. Если же
взять язык в самом обширном смысле этого слова, как вообще
средство общения людей между собою, то тогда наряду с живою
слышимою речью и с видимыми жестами получим третье видоизменение
языка—«язык», видимый на письме (см. Письмена, XXII, 704).
88
С вопросом о начале языка тесно связан вопрос моногенезиса-
или же полигенезиса рода человеческого по отношению к языку,,
т. е. вопрос: все ли языки мира происходят от одного
первобытного, или же было много первобытных языков? Начало
речи человеческой — полигенетическое. Первоначально
образовалось множество самых разнообразных языков, и только
впоследствии это бесконечное разнообразие постепенно
уменьшалось, путем ли истребления одних людских сборищ другими,,
или же путем взаимного сближения и уподобления. То же самое
относится к индивидуальным языкам. В одной и той же семье,
состоящей из нескольких детей, каждому ребенку в зачатках его
языкового развития может быть свойствен совсем особый язык,
совсем особый говор. Но, благодаря одинаковой семейной среде
и одинаковым условиям общественного языкового обмена различия
между этими индивидуальными говорами постепенно сглаживаются
и исчезают. Одним из научных заблуждений является
отожествление языков с расою. Лингвистические предки известного племени
могли принадлежать к совершенно другой расе. Лучшим
доказательством этому служат, во-первых, негры, говорящие теперь
в Америке по-французски или же по-английски, во-вторых —
лица семитического происхождения, говорящие на самых
разнообразных европейских языках. Между расою и конкретным
языком нет ни малейшей связи. Мы наследуем от предков только
языковые способности, языковое предрасположение вообще, и,
может быть, минимальные наклонности к языковому развитию
в том или другом направлении. Китайский или японский ребенок
в русской среде становится русским по языку, и наоборот; но в
известных мелких особенностях произношения даже через несколько
поколений может сказываться происхождение известного
индивида, чуждого данному племени. Еще до сих пор даже в языках
очень далеко подвинувшихся повторяются иногда попытки
первобытного языкового творчества, т. е. применение «новых»,
«выдуманных» слов для более рельефной, более выразительной передачи
мысли. Даже при самом тщательном этимологическом
расследовании нельзя найти «родства» для таких слов ни в своем
собственном языке, ни в языках ему «родственных» или же находившихся
к нему в отношении исторического взаимодействия путем
предания, по прямой линии исторической преемственности, или
путем заимствования. Относительно формы и строения подобные-
слова подчиняются господствующим морфологическим типам.
Картинность, дикая поэзия, которую можно считать
характеристическим признаком творческого периода языка, повторяется
ныне в разных тайных и полутайных языках, о которых было
сказано выше. Первичные «слова» языка были словами
неопределенной формы (mots vagues), вроде нынешних неизменяемых слове
чек бух, бултых, цап, цап-царап, щёлк, хап, фырк, гиасть, трат
и т. д. или же вроде более уже морфологически расчлененных
безличных глаголов: светлеет, гремит, мерещится, заволокло и т. п.
В таких словах продолжается по настоящее время один из
древнейших слоев языкового творчества. Только впоследствии подобные
общие слова развивались в различных направлениях, производя
из себя имена рядом с глаголами, существительные рядом с
прилагательными и т. д., причем эти различные функции могли быть
или выражаемы с помощью особых морфологических показателей
(бел-ьш, бея-изна, бел-етъ, лет-етъ, лет, лот-учий; пыл, пыл-кий,
пыл-атъ и т. п.), или же только добываемы из связи с другими
словами, как это имеет место по преимуществу в китайском языке
и в значительной мере тоже в английском. Строго говоря, только
индивидуальному языку свойственно развитие, языку же
племенному — история, как развитие прерываемое. История
племенного языка может быть его историей, внешней или же
внутренней. Внешняя история совпадает с историей судеб племени,
говорящего на данном языке. Внутренняя история языка
слагается из эволюции языковых представлений. В состав внешней
истории языка входит, с одной стороны, распадение языка на
несколько разновидностей, с другой — смешение языков, их
взаимное влияние и управление (исчезновение различий между ними).
Языковую отрасль или же языковую семью
составляют все те языки, которые предположительно можно
свести к одному, некогда общему языку, точнее — к одному
общему языковому состоянию; иначе говоря, языковая семья
представляет собрание всех исторически родственных языков и их
диалектических разновидностей. Так, например, русское языковое
семейство составляют все русские говоры, не только нынешние,
но тоже прошедшие и будущие, славянская языковая семья или
славянская языковая отрасль равняется, в том же смысле, сум-
jvie всех славянских языковых разновидностей, ариоевропейская
(индоевропейская языковая семья) — всех ариоевропейских
языковых разновидностей. К известным языковым отраслям или
семействам могут принадлежать не только целые, неделимые языки,
но тоже некоторые их части и составные элементы. Так, например,
русский язык, причисляемый как целое к славянской языковой
семье, своими словами, усвоенными из германских языков,
входит в состав германского языкового семейства. Некоторые языки
даже в целом не могут считаться членами одной только языковой
семьи, но должны быть причислены по крайней мере к двум.
Английский язык, относящийся по преимуществу к германской
группе или семье, значительною частью своих составных
элементов принадлежит к романской языковой семье. Армянский язык
причисляется к ариоевропейской отрасли, но с тем же правом
он может считаться принадлежащим к другой какой-то языковой
отрасли, в роде тюрко-татарской. Аналогию с этим представляют
известные индивидуальные языковые состояния. Человек,
говорящий на нескольких языках, тем самым как бы принадлежит
к нескольким языковым отраслям или семействам. Говоры или
диалекты известного языкового общества, считаемого однородным,
иначе говоря, языковой области, составляющей по отношению
к языку одно сплошное целое, делятся и группируются в двух
направлениях: 1) в направлении «горизонтальном»,
географически, топографически, как говоры разных местностей; 2) в
направлении «вертикальном», в виде «наслоений», т. е. как
разнообразные видоизменения того же местного говора по классам
общества, по занятиям и образу жизни, по сословиям и т. п. Вообще
разнообразие языков может быть рассматриваемо с трех точек
зрения: 1) в отвлечении от географических и хронологических
различий, с точки зрения общественных наслоений, как языки
разных возрастов (дети, взрослые, старики), полов, сословий,
классов общества; 2) в отвлечении от социологии и хронологии,
с точки зрения географии и топографии, как разнообразие
местных говоров и племенных языков; 3) в отвлечении от социологии
и географии, с точки зрения хронологии, как разнообразие
языковых состояний, следующих одно за другим во временной
последовательности. Между всеми говорами, свойственными известной
языковой области или известной языковой территории, особое
место отводится прежде всего выросшему на той же почве
письменному или литературному языку. Живым
источником такого языка является обыкновенно говор известной части
народа, известного класса, первенствующего в каком-либо
отношении и имеющего перевес над прочими в церкви, в управлении,
в торговле и т. п. Почти всегда такой литературный язык образуется
искусственно, под влиянием родственных языков. Так, например,
итальянский литературный язык, сложившийся с легкой руки
Данта, никогда не был «живым» говором, никто на нем не говорил;
он произошел литературным путем, под влиянием латинского
языка. Немецкий литературный язык родился прежде всего в
саксонских канцеляриях, под преобладающим влиянием того же
латинского языка. Русский литературный язык обязан своим
происхождением церковнославянскому языку. В древнейшем
литературном польском языке не трудно заметить сильное влияние
языков чешского, немецкого и латинского. Вследствие взаимного
влияния членов того же семейства или же другой небольшой
группы людей происходит смешение индивидуальных языков;
вследствие же взаимного влияния племен и народов происходит
смешение языков племенных. Это смешение может быть разных
степеней, начиная с минимума, т. е. с соприкосновения к другим
племенам без всякого видимого следа в собственном языке, и
кончая максимумом, т. е. языковою денационализацией, принятием
чужого языка вместо своего прежнего. Между этими двумя
крайностями стоят смешанные языки, с перевесом на стороне
то того, то другого языка, или с равным, одинаковым участием
обоих источников во вновь образовавшейся языковой смеси.
91
Вообще мы можем различать следующие главные виды языкового
смешения: 1) заимствования из чужого языка подвергаются в
данном языке полному уподоблению; 2) заимствования не вполне
ассимилируются, сохраняя отпечаток чужого происхождения;
3) два языковых элемента взаимно почти уравновешиваютсяу
складываясь при этом в цельную однородную систему
представлений; 4) смешанный язык является сочетанием обоих языков у
входящих в его состав. К этой последней категории принадлежат,,
например, языки, происходящие из смешения китайского языка
с языками европейскими: русско-китайский (кяхтинский, май-
мачинский), португальско-китайский, английско-китайский и т. д.
Заимствование чужих языковых элементов и смешение языков,
вообще совершается или путем устного, непосредственного
общения (например, взаимное влияние языков польского и литовскогоу
русского и литовского, русского и латышского, русского и
немецкого, польского и немецкого, немецкого и французского,
языков финно-угорских и славянских и т. д.), или путем влияния
современной письменности (например, влияния французской
письменности на немецкую), или путем влияния письменностей
древних, изучаемых и более или менее усердно культивируемых
(например, влияние арабской письменности на языки мусульманских
народов, влияние письменностей греческой и римской на языки
европейско-американских народов и т. д.), или, наконец, путем
влияния космополитической общечеловеческой культуры и
образованности {телефон, телеграф, фонограф, вообще техническая к
научная терминология). Несомненно также влияние церквиг
церковного языка, все равно, близко ли родственного данному
языку или же нет (например, влияние церковнославянского языка
на языки славянских народов, принадлежащих к восточной церкви,,
влияние того же церковнославянского языка на язык румынский,,
влияние церковной латыни на языки романских народов, влияние
той же латыни на языки народов нероманских и т. п.). Подобное же
влияние может иметь язык того же названия, т. е. как будто
тот же язык, но только из прежней эпохи своего существования —
язык, окостеневший в молитвах и других произведениях,
носящих на себе религиозно-церковный отпечаток (например,
отражение древнепольского языка в нынешних польских молитвах).
Некоторые выражения перешли из молитв в обыкновенныйт
обиходный язык. Нельзя также отрицать влияния иноязычной
школы, чужого официального или приказного языка, военной
службы в армиях, состоящих из чужеязычных элементов и с
командою чужеязычной. В истории языков наблюдается
постепенное уменьшение разнообразия языков, исчезновение
некоторых языков в борьбе за существование. Фактором, решающим
в этой борьбе, бывает обыкновенно или большее число говорящих
на известном языке и вследствие этого ассимилирующих себе
племя не столь многочисленное, или же какие-либо особые пре-
92
имущества побеждающего языка. При относительной одинаковости
статистических и общественных условий в процессе
исчезновения одного языка в пользу другого имеют более шансов
удержаться и все более распространиться языки более
легкие, требующие при их усваивании меньшего напряжения
умственных способностей и органов произношения. Так, например,
при столкновении румынский язык берет перевес над языками
славянскими. Этот перевес языков более легких проявляется
не только при исчезновении языков, но и при их смешении. При
этом процессе пропадают тонкости и мелкие различия языка более
трудного, недоступные для представителей другого племени.
Морфологически подвижной акцент, свойственный языку одного
из племен, смешивающихся в языковом отношении, исчезает и
уступает место однообразию акцента именно под влиянием
другого языка, которому раньше была чужда подобная подвижность.
Подвергшись влиянию языков без морфологически подвижного
ударения, потеряли его в большей или меньшей степени языки
латинский, английский, северозападные славянские языки
(чешский, словацкий, польский), латышский, армянский и т. д.
Подобным образом исчезает или, по крайней мере, слабеет чутье
родовых различий, если одному из смешивающихся языков
грамматические роды были свойственны, другому — чужды. Так, например,
армянский язык, причисляемый к ариоевропейским, не имеет
вовсе родов, очевидно под влиянием какого-то другого языка,
вошедшего в его состав как его главный составной элемент.
Неопределенного характера флексия, основанная на ассоциации
различных падежных, личных, временных и т. п. представлений с
представлениями известных изменений в окончаниях и внутри слова,
свойственная одному из смешивающихся лингвистически племен,
может быть совершенно непонятна другому племени, а это
ускоряет разложение слов, появление и развитие языковой
децентрализации (например, замену латинской флексии «агглютинативным»
строем романских языков). Вообще можно сказать, что при
смешении языков язык вновь образующийся является сложною
равнодействующею, своими составными частями наклоняющеюся в
сторону более легких особенностей обоих языков. Заимствование
из одного языка в другой может быть заимствованием: 1)
знаменательных слов; 2) синтаксических оборотов; 3) известных
морфологических компонентов или морфем (например, живые русские
суффиксы -ист и -енция, заимствованные из латинского и
присоединяемые ко всякого рода основам, даже чисто «славянского»
происхождения; строкулист, бабенция); 4) известных частиц, парти-
кул (русские псевдо-, квази-); 5) даже звуков или фонем. Это
последнее может состоять или в введении в язык новых, прежде
ему чуждых звуков и звуковых сочетаний (например, в русских
говорах, имеющих вообще сжатое и взрывное г, g, появление
спирантного г, h слов благо, господь, бога из юго-западнорусского
93
церковного произношения), или же в чужом, иноплеменном
способе произношения звуков, раньше уже существовавших (в русской
языковой области сюда, по всей вероятности, следует отнести
известные видоизменения в произношении^, ш, ж). Язык существует
и изменяется не произвольно, не благодаря какому-то капризу,
но по постоянным законам—не по «звуковым законам», ибо таковых
в языке не существует и не может существовать, по по законам
психическим и социологическим, причем социологию мы
отожествляем с так называемою психологией народов (Volkerpsychologie).
К выводу о постоянных «законах» языка мы приходим, с одной
стороны, a priori, на основании общего научного мышления, не
допускающего произвола, с другой — путем тщательных
наблюдений над жизнью языка у отдельных индивидов и у разных
человеческих обществ. Популярный термин «языковый о б ы ч а й >
(Sprachgebrauch, usus), как привычка всех или многих, в
[фактической грамматике равносилен с предписанием, с правилом,,
в грамматике же строго научной — с языковым «законом».
В практике языка, и притом во всех отделах языковой жизни,
замечаются ассимиляционные и аккомодационные влияния в
различных направлениях: 1) влияние того, что мы только
намереваемся сказать, или же того, что только что было сказано
(ассоциации по смежности или по временной последовательности);
2) влияние групп представлений, побуждаемых одновременно
к обнаружению или ко «всплытию на поверхность сознания»
в психически-языковом центре (ассоциации по сходству); 3)
влияние слышанного от других лиц или даже того, что, по нашим
соображениям, ожидается в речи этих других лиц. Как в
индивидуальном, так и в племенном языке существуют различные
хронологические наслоения, т. е. запоминаемые или путем предания
передаваемые последствия сложного действия условий,
свойственные следующим одна за другою эпохам жизни языка, но затем
исчезающих и перестающих действовать. Строй языка постепенно
изменяется. «Агглютинация» переходит во «флексию», «флексия»
перерождается в «агглютинацию» другого рода, та опять в другую
«флексию», и так дглее, без конца. При потере чутья делимости
слов известные слова, воспринимаемые некогда сложными (сотро-
sita), срастаются в одно неделимое целое, а это благоприятствует
впоследствии различным фонетическим сокращениями
перерождениям (примеры: французские неделимые droil, avoue, aujourd'hui,,
являющиеся историческим продолжением латинских делимых
di-re-c-t-um, ad-voc-a-t-us, ad Ш-u-m di-ur-n-u-m de h-o-di-e,
русские теперь неделимые человек, медведь, прост, разлагавшиеся
в языковом мышлении лингвистических предков нынешних
русских на чел-о-век-, медв-ед- или мед-о-еду про-ст-. . .). Рассматривая
языки на протяжении многих тысячелетий, мы констатируем
постоянные, хотя и медленные, колебания строя слов (морфологи-
ческие осцилляции). В жизни языка замечается постоянный труд
94
над устранением хаоса, разлада, нестройности и нескладицы, над
введением в него порядка и однообразия. Это стремление
сказывается в различных направлениях: 1) в индивидуально-языковой
жизни — разнообразие детского языка (разные языки детей,
принадлежащих к той же семье) исчезает, и язык детей уподобляется
языку окружающих; 2) в жизни племенно-языковой —
разнообразие языков все уменьшается, хотя с другой стороны
происходит тоже диалектическое распадение, т. е. деление некогда
одинакового языкового состояния на несколько новых разновидностей;
3) в самом языке уменьшается богатство форм обособленных,
друг с другом не связанных, и его место занимает подведение под
известные типы. Рядом с этим мы имеем, при известных условиях,
распадение прежних однообразий на многообразие. Таково,
например, в исторической фонетике распадение прежнего
однообразия согласного к на разнообразие к/ с/ с (к/ ч/ц); впоследствии это
новое многообразие устраняется отчасти усилием психического
труда. Мы видим здесь борьбу разнообразия природы и жизни
с приводящим в порядок человеческим духом. Языковое
знание, т.е. воспринимание и познание мира в языковых
формах, стремится к упорядочению по известным психическим типам.
Обыкновенно формы «правильные», т. е. типичные, считаются
более древними и более первичными, нежели «исключения» из
правил; предполагается, что исключения и неправильности
развились позже, как «уклонение от правил». Между тем, по
новейшему и несомненно единственному рациональному взгляду,
развиваемому между прочим Вундтом, языковые «исключения» и
«неправильности» представляют более древнее явление,
правильности же являются следствием более позднего уподобления и вы-
равнения, совершенно так же как неограниченное множество
языков уменьшалось постепенно под влиянием взаимного
общения племен. В развитии и истории языка и языков как речи
человеческой во всем ее разнообразии и всеобщности заметно все
большее удаление друг от друга двух полюсов языкового общения:
1) в самих говорящих индивидах произношение все более выходит
наружу, а с другой стороны все более одуховляется внутренняя,
знаменательная сторона языка; 2) во взаимном общении
жителей земного шара благодаря изобретениям вроде телеграфа,
телефона и т. д. пути обмена мыслей все более удлиняются. <. . .>
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Языкознание, языковедение, иначе л и н-
г в и с т и к а (от латинского lingua, язык), глоттика,
глоттология (от греческого -[^и>ааа? уХйтта, язык), в
тесном смысле этого слова есть систематическое, научное
исследование явлений языка в их причинной связи. В более
обширном смысле под языкознанием следует понимать всякое
исследование языка, всякое мышление об языковых фактах, хотя бы даже
ненаучное и несистематическое. Человека, занимающегося
языкознанием, зовут по-русски языковедом, лингвистом,
глоттологом, даже язычником. Языкознание как
наука обнимает собою ознакомление с языком или речью
человеческою во всем ее разнообразии и ее научное исследование.
Как и все другие ряды явлений, точно так же и явления языка
представляют с первого взгляда хаос, беспорядок, путаницу.
Человеческому уму врождена способность освещать этот мнимый
хаос и открывать в нем стройность, порядок, систематичность,
причинную связь. Проявление упорядочивающей,
систематизирующей деятельности
человеческого ума в применении к явлениям
языка и составляет языковедение.
Подготовительные работы совершаются здесь бессознательно, а отчасти
и сознательно, каждым человеческим умом, даже вовсе
научно неподготовленным. Каждый человеческий ум
систематизирует, обобщает, ищет причин. В применении к языку, каждый
отличает прежде всего самого себя от других, свою собственную
речь от речи других людей; каждый отличает собственный,
отечественный язык от других языков, если только имел возможность
их слышать; каждый отличает предложения и фразы со смыслом
от того, что не составляет предложения и осмысленной фразы;
каждый выделяет отдельные слова со свойственным им значением,
в отличие от того, чего нельзя считать словом; никому не чужда
разница значения так называемого внутреннего содержания и
звуковых сочетаний, служащих для передачи этого значения. Быть
может, не каждый дает себе отчет в этом своем понимании, не
96
каждый в состоянии высказать его и формулировать; но что
каждому нормальному человеку свойственно подобное понимание,
хотя бы только в виде бессознательного чаяния, — в этом не
может быть ни малейшего сомнения. Наука языкознания не вводит
сюда ничего абсолютно нового; она только совершенствует и
очищает мышление, освобождает его от балласта случайностей и
группу шатких, колеблющихся представлений заменяет цепью
сознательных, строго определенных понятий. Вообще умственная
деятельность по отношению к человеческому языку проявляется
в следующих направлениях: 1) просто мышление о
лингвистических вопросах, 2) чтения и бесе-
д ы по этой части и вообще обучение других, и
3) писательская, литературная деятельность.
Эта последняя может, с одной стороны, то распространяться на
целое науки или же на целые ее отделы во всей
их совокупности, то принимать вид монографических
рассуждений и статей, с другой стороны — или сосредоточиваться
на приготовлении и упорядочении научного материала,
или же создавать научные обобщения. Сюда же относятся
энциклопедического характера обозрения целой науки
или ее отделов. Все эти разветвления умственной деятельности
по части лингвистических вопросов объединяются общею им всем
ассоциацией с представлением языка или речи человеческой,
все они, вместе взятые, составляют совокупность как смутных
представлений человеческого ума об явлениях языка, так и ясных,
строго определенных научных понятий. На европейской почве
языкознание выросло из классической филологии; отсюда его
первоначальные достоинства и недостатки. К достоинствам
следует причислить точность в мелочах, критическое отношение к
подробностям, уменье извлекать тонкие выводы из указаний,
доставляемых памятниками языка, и т. д. Чувствительными недостатками,
перешедшими от филологии и мешающими свободному развитию
и всестороннему прогрессу языкознания, были и отчасти до сих
пор остаются балласт эрудиции, придавливающий мышление
и обусловливающий известную научную немощность и
ограниченность, и отсутствие действительно научных отвлечений
(абстракций), свойственных естественным наукам. Конечно, этот упрек
относится не ко всем языковедам, а к их громадному большинству.
В прежней филологии таились некогда зародыши всех
психических и социальных наук, только понимаемых превратно, т. е.
исключительно по-книжному, в отвлечении от жизни, да к тому же
с отпечатком одностороннего обожания творческих умов
древности. И теперь еще односторонний «классический филолог»
относится к фактам умственной жизни совершенно иначе, нежели
исследователи новейшей формации; где, например, языковед или
социолог сопоставляет факты для обобщений и всесторонних
выводов, там истый филолог в старинном вкусе наслаждается и
7 И. А Бодуэн де Кургенэ. HiGp. тр , т. II 07
щеголяет эрудицией. Происхождением языкознания из филологии
объясняется и то, что особую прелесть для многих лингвистов
имеет исследование древних, мертвых языков. Между тем такой
метод, при котором начинают с рассмотрения предметов уже
несуществующих и тем самым недоступных непосредственному
наблюдению, вместо того чтобы по примеру естественников
начинать с того, что доступно исследованию, и затем идти назад
к тому, что недоступно, — такой метод следует считать мало
плодотворным. Археологический характер языкознания отразился
в стремлениях даже серьезных ученых к реконструкции или
воссозданию разных «праязыков», «первообразных языков», в
особенности же индоевропейского праязыка. Пытались даже составлять
цельные тексты на этом воссоздаваемом языке (сказка,
сочиненная А. Шлейхером и напечатанная в одном из томов «Beitrage
zur vergleichenden Sprachforschung»). В статье «Язык» показана
неправильность взгляда на язык как на организм. Столь же
неправильно мнение, считающее языкознание «наукою
естественною» («Die Sprachwissenschaft ist eine Naturwissenschaft» — A.
Schleicher, Max Muller и др.)- Другие, совершенно ошибочно
и нелогично противопоставляя «естественности» «историчность»,
причислили языковедение к наукам «историческим». По своему
существу языкознание есть наука психологическая и
социологическая. В науках естественных, отвлекаясь от временной
последовательности, мы имеем всемирные физические, химические и т. п. явления,
равно как и физиологические явления органического мира;
применяя же понятие или категорию последовательности изменений
во времени, получаем временной ряд морфологических
преобразований в устройстве животных и растений, последовательность
геологических наслоений, историю всего физического мира. Эти
две научные точки зрения применимы и к языкознанию: определяя
всеобщие, общечеловеческие психические и физиологические
условия существования и воспроизведения речи человеческой, мы
обходимся без истории; рассматривая языковые факты и явления
во временной последовательности, получаем историю
языка. В языкознании, в обширном смысле этого слова, мы
можем — с точки зрения идейной ценности — различать три
степени: 1) описательное языкознание и простое
знание языковых фактов, как из области «живого» и вообще
устно воспроизводимого языка, так и из области языка
литературного, «писанного» (по-немецки Sprachbeschreibung, Sprachkennt-
niss, по-французски linguistique descriptive, по-чешски jazykopis,
по-польски j^zykoznawstwo opisowe); 2) подготовительное и с-
следование языков (по-немецки Sprachforschung, по-
французски linguistiques preparatories, по-чешски jazykozpyt,
по-польски przygotowawcze badanie j^zykow), сопоставление
языковых фактов и извлечение из них выводов, как в области одного
языка, так и при сравнении разных языков; 3) высшее обобщаю-
98
щее, философское языковедение, «философия» язы-
к а (нем. Sprachwissenschaft, франц. linguistique philosophi-
que, чешек, jazykoveda, польск. wiedza j^zykowa, j^zykoznaw-
stwo filozoficzne, filozofja mowy ludzkiej), обнимающее вершины
лингвистических обобщений и дальше всего идущих выводов,
в связи с общею системой научного мировоззрения. Описательное
языкознание снабжает материалом подготовительное
исследование языков, а это последнее дает необходимое фактическое
основание обобщающему языкознанию. Из предшествующего явствует,
что вспомогательными науками языкознания следует
считать прежде всего психологию и социологию.
Ввиду великой важности периферических, произносительных и
воспринимательных явлений речи человеческой, неизбежно для
лингвиста знание некоторых данных из анатомии и
физиологии человеческого и вообще животного тела, равно
как и из акустики. Действие органов произношения должно
происходить согласно законам механики. Поскольку
в языкознании применяются количественные понятия, желательно
тоже знание математики, не только низшей, но и высшей.
Частью как исследующие общую фактическую почву, частью как
поставляющие более или менее обильный лингвистический
материал, должны быть лингвистом принимаемы в соображение
антропология, биология (по крайней мере
биология животных), этнография, археология. Аналогии
или сходства отношений исследуемых фактов в их психической
основе с отношениями, встречаемыми в его собственной науке,
как психологически-социологических: в мифологии, в
этологии (науке об обычаях), в эстетике, в
политической экономии и т. д. Распределение
лингвистических вопросов на известные группы можно производить с
различных точек зрения: исследование индивидуального
языка противопоставляется исследованию языка племенного^
исследование индивидуального развития в области языка —
исследованию истории племенного языка данной общественной
группы; другое деление языкознания мы получаем, обратив
внимание на начало языка или его происхождение во всем
человечестве, в противоположность языку уже сложившемусяг
готовому. Для индивида начало его языка равняется началу его
языкового развития; для всего человечества начало языка
равнозначно с началом его истории. В связи с вопросом о начале языка
находятся другие общелингвистические вопросы, составляющие
принадлежность высшей ступени этой науки. Считая язык
характеристическим признаком человечества, в отличие от
животных,языковедение, называемое также «философией языка», ставит себе вопросы:
что такое язык? какие законы управляют его развитием и историей?
каково его значение? как произошла и как все вновь происходит, как
возрождается речь человеческая? какие представления могут в ней
7* 99
обнаруживаться? почему в одних языках существуют явные
экспоненты известных идейных отношений, тогда как в других языках те
же отношения остаются в сфере скрытых или потенциальных
представлений? Задачи языкознания, нарождающиеся при исследовании
уже готовых племенных или национальных языков, составляют
предмет грамматики в самом обширном смысле этого слова.
С объективно-психологической точки зрения грамматика
распадается на следующие отделы: 1) звуковою стороной языка, как в ее
преходящих проявлениях, так и в ее постоянной психической
основе, занимается фонетика, фонология, звукоучение,
распадающееся на несколько частей: антропофонику,
или наблюдательно-опытную фонетику в области органов
произношения (фонации) и воспринпмания (аудицпя с перцепцией);
психофонетику, наблюдающую, исследующую и
обобщающую фонетические факты идейного характера из области
языковой церебрации, в применении к звуковой стороне языка;
фонетику историческую, сопоставляющую
фонетические представления разных эпох языковой жизни и вообще
сравнивающую фонетические факты как в порядке хронологическом,
так и в порядке топографическом (сравнительная
фонетика). Кроме фонетики, под понятие грамматики подходят: 2)
семасиология (семантика), т. е. наука о значении или об
ассоциациях внеязыковых представлений (идей) с представлениями
строго языковыми; 3) м о р ф о л о г и я, или наука о строе языка
в самом обширном смысле этого слова, распадающаяся на: а) м о р-
фологию в тесном смысле, т. е. науку о построении отдельных
слов и словоподобных единиц языка, и б) с и н т а к с и с, т. е.
наука о построении предложений и их сочетании, равно как о связи
слов в предложении и об их взаимной зависимости; 4) леке и к о-
л о г и я или наука о словах и выражениях самого разнообразного
содержания и самого разнообразного объема; 5) этимология
или наука о родстве и происхождении слов и их частей.
Этимология хотя бы только одного языка возможна лишь тогда, когда
она основывается на так называемой сравнительной
грамматике. В семасиологии и этимологии мы имеем дело
единственно с ассоциациями представлений по сходству, тогда
как в трзх остальных частях грамматики играют роль оба рода
ассоциаций, как по сходству, так и по смежности. В морфологии,
в самом обширном смысле этого слова, мы имеем дело с описанием
строя предложений, слов и их частей, с определением порядка,
в каком эти части следуют друг за другом, равно как и с
определением их взаимной зависимости. В синтаксисе самыми простыми,
далее неделимыми единицами являются слова и постоянные
выражения, равносильные словам, в морфологии же в тесном смысле,
или в науке о строе слов, самым простым элементом является
морфема, т. е. комплекс звуковых представлений, объединяемый
jb одно целое ассоциацией с известною группою представлений из
100
области или строя слов (представления морфологические), или
их значения (представления лексические и семасиологические).
В разных языках морфемам свойствен различный вид и различные
способы сочетания друг с другом в большие языковые целые:
основы (темы), слова и т. д. Одна морфология языков
односложных, точнее говоря — одноморфемных, вроде китайского; другая
морфология в языках «агглютинирующих»; опять другая — в
языках флексийных на семитический лад, другая — в ариоевропей-
ских языках состояния относительно первичного, еще другая —
в тех же ариоевропейских языках на более поздней ступени
развития, со стремлением к децентрализации слов. То же замечание
относится более или менее и к синтаксису. Между морфемами
таких, например, языков, как русский, различаем, с одной стороны,
морфемы корневые, корни слов, с другой стороны — морфемы
прибавочные, приставочные, аффиксы (суффиксы), которые
могут быть или «представками», префиксами,
занимающими место перед корневою морфемой, или же «послелогами»т
постфиксами, следующими за корневою морфемой. Сточки
зрения синтаксической приставки или аффиксы могут быть
двоякого рода: одни из них образуют только основы или темы слову
еще не готовых синтаксически; другие образуют готовые слова,
могущие быть живыми частями предложения. Первые из них носят
название аффиксов или приставок в тесном смысле,
другие — окончаний или флексийных «представок» (такими
приставочными флексийными показателями или экспонентами
являются так называемые «члены» или артикулы языков
романских, английского, немецкого и др., равно как и предлоги во всех
языках). Применяя к отдельным частям грамматики любого языка
понятие хронологической последовательности, сравнивая
разновременные состояния одного материала, получаем историю
языка. Грамматика, будь это грамматика одновременного
языкового состояния или же историческая грамматика,
рассматривает отдельные племенные языки порознь. Идя дальше, мы можем
взглянуть на отдельные языки как на неделимые целые, как на
неделимые единицы, чтобы дать их общую характеристику
и классификацию языкового мира. Все до сих пор
названные отделы науки мы подводим под понятие чистого
языковедения, т. е. науки о языке без связи с другими
группами явлений, составляющими предмет исследования других
наук. Кроме того, имеется прикладное
языковедение, точнее — применение лингвистических данных, с одной
стороны, к рассмотрению вопросов из области других наук, с
другой — к делам общественной и умственной жизни вообще.
Занятие языковедением, как и всеми другими науками с
психологическою основой, является прямым применением сократовского
р<о&с ceoiTov (познай самого себя). Хотя из языкознания
извлекалось до сих пор мало практической пользы, но тем не менее мы
101
имеем право предполагать, что в недалеком будущем применение
языкознания, как и его основной науки — психологии, сыграет
весьма важную роль как в педагогике, так ив разных сферах
практической жизни. До сих пор на разные проявления общественной
жизни часто смотрели материалистически: теперь очередь за
психологией и вместе с нею за наукою par excellence
психологическою, какою является языкознание.
Применение данных и выводов языкознания к вопросам из
области других наук уже и теперь довольно обширно. Как
лингвистический метод, так и результаты лингвистических
исследований применялись к сравнительной мифологии,
к сравнительной этологии (история обычаев и
нравов), совместно с историей права, к праистории
человечества, особенно народов ариоевропейских. Воссоздавалась
даже с помощью языкознания картина «первобытной культуры»
праариоевропейского народа, хотя собственно относившиеся сюда
выводы были весьма шатки и слишком торопливы. С помощью
исследования заимствованных слов мы можем с большою
точностью делать выводы о взаимном культурном влиянии
одного народа на другой. Вообще можно пользоваться данными
языкознания при исследовании истории культуры; можно
применять лингвистические выводы при антропологических
исследованиях. Необыкновенную цену приобретает применение
языкознания в психологии: язык дает нам особое, своеобразное «языковое
знание» (см. «Язык»). Все большее значение должны
приобретать применения языкознания в дидактике, как при обучении
и изучении чужих языков (метод синтетический, метод
аналитический, метод натуральный), так и при развитии ума и особенно
наблюдательности с помощью обучения собственному,
отечественному языку. Указания языкознания могут быть весьма ценны
в области самообучения, представляющего в применении к
языкознанию три ступени: 1) низшая ступень ограничивается
сопоставлением и сравнением фактов в пределах одного
индивидуального языка или же в пределах так называемого племенного языка,
являющегося приблизительным средним выводом и абстракцией
из суммы целого множества языков индивидуальных; 2) вторая
ступень состоит в сопоставлении и сравнении соответствующих
ДРУГ ДРУгу явлений в разных языках, родственных и
неродственных; 3) на третьей, высшей, ступени в области лингвистического
самообучения можно стремиться к далеко идущим обобщениям,
основанным на выводах из всего того, что составляло предмет
занятий на двух предшествующих ступенях. Сознательное и
умелое отношение к правилам орфоепии (правильной речи)
и орфографии (правильного письма, правописания)
возможно только при точном усвоении начал языкознания как науки.
В связи с этим состоит искусство очищения данного языка от
чужих или же неуместных наносных элементов — так называемая
102
пурификацня языка (языковой пуризм). Дело
языковедов — определять в каждом отдельном случае, насколько
данное слово или оборот, появившийся под влиянием чужих языков,
подвергся уже надлежащей ассимиляции и удовлетворяет
известной потребности языка, т. е. в какой мере можно оправдать его
употребление. Материал как для грамматических, так и для
всяких других лингвистических исследований и выводов почерпается
из следующих источников: 1) из самих живых языков
во всем их разнообразии как из материала, данного
непосредственно и доступного не только всестороннему наблюдению, но
даже экспериментам; 2) из собственных имен мест (названия
местностей), людей (имена и фамилии) и животных; 3) из языка детей
и дисфатиков (людей, в большей или меньшей степени обиженных
природою со стороны языка), исследование которых дает начало
языковой эмбриологии и патологии; 4) из данного языка в устах
иноплеменников; 5) из следов влияния данного языка на другие
языки, т. е. из слов, оборотов и всех других особенностей,
усвоенных из данного языка другими языками; 6) из памятников языка,
т. е. из проявлений всякого рода графически-фонетических и
вообще графически-языковых ассоциаций в самом обширном смысле
этого слова. Сюда относится вся литература, вся письменность,
все, что когда-либо было написано на данном языке. Особенное
значение имеют тексты, записываемые для грамматических,
диалектологических и вообще лингвистических целей, равно как и
древние памятники из эпох жизни данного языка, недоступных
непосредственному наблюдению. Не менее важными для
ознакомления с особенностями языка являются письма и всякого рода
письменные произведения людей не вполне грамотных, т. е. не
вполне овладевших орфографическими правилами, и вообще
людей, не в достаточной степени освоившихся с данным
литературным языком. Равным образом сюда относятся всякие надписи,
как прежние, так и современные, исследованием которых и
использованием для лингвистических выводов занимается дисциплина,
называемая эпиграфикой; таковы надгробные надписи,
надписи в память каких-либо событий, вывески, стенные надписи
в самых разнообразных местах и т. д. Как речь дисфатиков
(людей, неправильно говорящих) представляет много данных для
определения особенностей языка говоримого и представляемого
говоримым, точно так же из писаний людей не вполне грамотных можно
извлечь много данных для определения особенностей языка
писанного или представляемого писанным. Как к тем, так и к другим
можно применять метод не только наблюдательный, но и
экспериментальный. Особую разновидность памятников представляют
слова данного языка, рассеянные в памятниках иноязычных, на-
лример, слова из разных языков Европы в латинских и греческих
памятниках разных времен, разноплеменные названия у арабских
писателей и т. п. Совокупность всех особенностей и принадлежно-
103
стей того или другого языка, весь его «строй и состав» стараются
совместить и представить так называемые грамматики и
словари, взаимно друг друга пополняющие. Грамматики
могут быть: а) практические, описательные, в которых так
называемые правила, независимо от своего большего или меньшего
научного обоснования, служат прежде всего мнемотехническим
средством; б) теоретические, систематические, критические.
Возможно в грамматике соединение обоих этих элементов или
стремлений. Точно так же и словари могут быть: а) практические, б)
теоретические, исторические, этимологические и т. д. Здесь еще более,
чем в грамматике, возможно сочетание практичности с
теоретичностью. Исторический словарь дополняет историческую
грамматику, словарь этимологический — сравнительную грамматику.
Как в области грамматики, так и в области лексикографии
(составления словарей), рядом с сочинениями, старающимися обнять
весь предмет, существуют тоже монографические труды, с одной
стороны, занимающиеся разбором разных специальных вопросов,
с другой — представляющие упорядоченное собрание слов или
из какого-либо памятника, или из известной местности, или
какой-либо языковой территории (диалектические словари). Если
языкознание должно в самом деле стать точною наукой, оно должно
научиться орудовать абстракциями, общими понятиями,
наподобие того, как это имеет место в настоящих точных науках.
Издания памятников, текстов и т. п., составление словарей,
грамматические описи отдельным языкам или же группам языков, вообще
всякое другое упорядочивание языковых данных, — все это только
приготовление материала для истинной науки, подобно тому как
самым старательным образом систематизированные собрания
метеорологических наблюдений не составляют еще науки
метеорологии. Много теряя в сравнении с механикой, астрономией,
физикой, химией, языкознание значительно выигрывает при
сопоставлении с совокупностью биологических естественных наук,
метод которых оставляет желать многого с точки зрения точности
умозаключений. Но как в биологических естественных науках,
точно так же и в языкознании возможны далеко идущие обобщения
и гипотезы, бросающие свет на целые ряды подробностей в их
взаимной связи. Самая природа фактов, составляющих предмет
лингвистического исследования, всегда, однако, будет требовать
и мелочного занятия подробностями. Так например, точное
исследование генезиса отдельных слов и групп слов никогда не
потеряет своей прелести как в глазах самих языковедов, так и в
области так называемого прикладного языкознания (психология и
социология, исторические науки). Племенных и национальных
языков имеется, может быть, несколько тысяч, человеческой же жизни,
даже при самых блестящих способностях и обилии свободного
времени, хватает на ознакомление едва только с маленькою
частичкой этого множества. Отсюда ясно, что языкознание и теперь
104
и в будущем может составлять одно законченное целое единственно
только в недостижимом идеале. Ни одна человеческая голова
не в состоянии обнять все богатство и разнообразие
лингвистических фактов. Каждый исследователь совмещает в своей голове
только обрывок, только небольшую дробь целого, которая, однако,
позволяет ему составить себе общий взгляд на целое и рисовать
в воображении более или менее полную картину жизни языка
вообще. Как из кусочка кристалла, встречаемого в
действительности, ум минералога воссоздает картину целого, так из усвоенной
нами частички знания мы можем составить себе понятие об
однородном целом, к которому принадлежит эта частичка. Поэтому,
хотя языкознание и существует только в обрывках, пополняющих
взаимно друг друга или даже вовсе между собою не связанныхг
тем не менее каждый ум с логическим мышлением может себе
представить, чем оно должно бы быть в идеале. Метод
языкознания, несмотря на его несовершенство, делает возможным
предсказывание будущего, т. е. предсказывание явлений, имеющих
воспоследовать когда-нибудь на линии исторического
продолжения данного языка, конечно при предположении, что
хронологически последовательный ряд носителей этого языка не будет
прерван, т. е. не перестанет существовать народ или племя, говорящее
на этом языке.
История языкознания. Языкознание в строгом
смысле этого слова является наукою европейскою, точнее —
европейско-американскою. Теперь, благодаря влиянию европейской
науки, представляемой особенно немцами и англичанами —
профессорами японских университетов, в трудах над развитием
новейшего научного языкознания принимают участие и японцы.
Исследованием речи человеческой занимались гораздо раньше,
в различных странах и у различных народов, независимо от связи
с другими народами и не принимая в соображение родства языков:
в Китае, в Японии, в Египте, у финикиян, в Ассирии, в Индии,
в Греции, в римском государстве, у евреев, у арабов, в разных
европейских странах. Везде первый толчок к размышлению над.
особенностями языка исходил от потребности обозначать на письме
слова и звуки, равно как и от желания понимать памятники соб-
ствепного языка (комментарии, сборники слов с пояснениями
и т. п.). Отсюда произошло разложение текущей речи на
предложения, на отдельные слова, на слоги и, наконец, на дальше
неделимые звуки. Сообразно с тем, на чем именно останавливались-
мыслители, совершенствовался и становился все более тонким
грамматический анализ: с другой стороны развивалось и
упрочивалось письмо. Размышлению над особенностями собственного
языка содействовала и потребность переводить с чужих языков
или на чужие языки. Так например, ассирийцы пытались
переводить на свой язык найденные в их стране, в виде
клинообразных надписей на скалах, аккадийско-сумерийские памятники-
Древнейшие лексикографические или словарные труды китайцев
восходят к 1000 г. до р. Хр. Тонким и строгим, как фонетическим,
так и морфологическим, анализом языка превзошли всех
остальных индийские грамматики, побуждаемые к тому потребностью
точного комментирования Вед. Их древнейшие известные нам
труды восходят приблизительно к VI столетию до р. Хр., самый же
знаменитый индийский грамматик, Панини, жил в IV столетии
до р. Хр. Если бы не громадное влияние индийских грамматиков
на умы европейских исследователей в конце XVIII и в начале
XIX столетия, не был бы возможен блестящий расцвет
«сравнительной грамматики» и вообще языкознания на европейско-
американской почве. Древние греки, интересуясь языком более
как «орудием мышления» и не различая надлежащим образом
логики и грамматики, сделали немного для развития чисто
лингвистических понятий, но все-таки их великие заслуги в области
анализа категорий слов и частей предложения не подлежат ни
малейшему сомнению. Римляне как их подражатели собственными
усилиями не особенно подвинули, эту науку, хотя и им нельзя
отказать в поучительных наблюдениях. Как те, так и другие
упрочили грамматическую терминологию и старательно исследовали
разные подробности, не лишенные цены даже для нынешнего
языкознания. В средние века мы видим падение научного
мышления вообще и мышления грамматического в частности. Не смотря
на это, именно на рассвете средних веков зарождается переворот
во взглядах на языки земного шара благодаря первобытному
христианству. Под лозунгом «всяк язык да исповедует бога» стали
переводить Библию на различные языки, а проповедники
старались усваивать себе языки обращаемых в христианство народов.
Позже под влиянием централистических стремлений это движение
ослабло. Ислам с самого начала действовал в смысле арабской
исключительности и не признавал вовсе равноправности других
языков; Коран должен был быть изучаем в подлиннике. Арабский
язык распространялся, но вместе с тем портился. Поэтому
оказались нужными правила настоящего, образцового языка, и этой
нужде обязано своим возникновением арабское языковедение,
развившееся на основании грамматических категорий Аристотеля.
Грамматические школы процветали у арабов с VII по XII столетие.
Исследования арабских грамматиков имели влияние на евреев,
язык которых, вследствие их рассеяния, распался на множество
разновидностей, значительно между собою различавшихся; в
особенности получилось большое разнообразие в произношении
гласных, в еврейском письме не обозначаемых. Отсюда толчок к
филологическому изучению еврейского языка, с целью упрочить
однообразное произношение; а так как это изучение происходило под
арабским влиянием, и так как, с другой стороны, христианские
богословы также изучали еврейский язык, то арабские грамматики
посредственно воздействовали на христианских богословов. В за-
106
ладной Европе с XII столетия воцарилось исключительно
схоластическое образование, основанное на латинском языке. Язык
рассматривали в то время a priori, т.е. подгоняя насильно
языковые факты под известные предвзятые формулы. Выработался
известный идеальный тип предложения и слова, и этим образом
измеряли все проявления живого языка. Материалом служили
языки «мертвые», исключительно книжные — прежде всего
поздняя латынь. Ученость средних веков сосредоточил в себе в XVI
столетии Санчез (Sanchez, Sanctius). Его «Minerva» A587) может быть
признана высшим выражением деятельности схоластиков на
лингвистическом поприще. В восточной Европе позднейшая
греческая ученость также работала в области исследований языка;
ее взгляды вместе с восточною церковью перешли к славянам,
до русских славян включительно. С другой стороны, благодаря
соседству с Польшей Русь подверглась также влиянию западной,
латинской Европы, т. е. Рима. В новые века, с конца XV столетия,
лингвистический материал обогатился и углубился в трех
направлениях: 1) реформация вывела на историческое поприще народные
языки (linguae vulgares) против церковной латыни; 2)
географические открытия обратили внимание на новые народы и новые
языки; 3) так называемый «гуманизм» в области литературы и
искусств представил в новом свете народы греческий и римский
вместе с их языками и литературами. Несмотря на все это,
направление языковых исследований изменялось весьма медленно;
стилистика все еще продолжала казаться более важною, чем
грамматика. Новая эпоха в философских взглядах на язык начинается
с Локка (исследование о возникновении понятий, обозначаемых
именами и глаголами, и локалистическая теория падежей). Во
Франции еще в половине XVII века появилась «философская
грамматика», иначе — «грамматика всеобщая или рациональная»
(grammaire generale ou raisonnee), результаты которой помещены
в сочинении «Grammaire generale de Port-Royal», составленном
учеными отшельниками из Порт-Ройяля, в особенности Арно и
Ланселотом, и изданном в 1660 г. Эта «Methode de Port-Royal»
имела во Франции целый ряд подражателей, чуть ли не до нашего
времени включительно. В Германии также составлялись общие
или «философские» грамматики, основанные на классификации
языковых явлений по предвзятым формулам и логическим
категориям и вообще на смешении грамматики с логикой. Самым
выдающимся представителем этого узкого взгляда на природу языка
и на задачи грамматики был в первой половине XIX столетия
К. Беккер, автор сочинения «Organismus der Sprache», потерявшего
весь свой кредит вследствие обстоятельной критики Штейнталя.
Умственное движение, вызванное Локком, охватило разные евро-
лейские страны. Христиан Вольф (f 1754) привел в порядок
научную терминологию для логики и грамматики. Все, что было
сделано в этом направлении, сгруппировал Г. Германн в сочине-
107
нии: «De emendanda ratione graecae grammaticae» A801). Все еще
продолжали относиться к языку a priori и вместо объяснения и
разбора действительных форм ставили на первом плане логику и
философию. Теми же взглядами на язык руководствовались тогдашние
академии наук. Берлинская академия объявила тему на соискание
награды, которую получил Иеииш за сочинение: «Das Tdeal einer
vollkommenen Sprache». В том же духе высказывались догадки
о начале языка, причем старались открыть, который из
существующих языков следует считать праязыком, и затем объяснить,
почему он испортился. Только Гердер в 1776 г. имел храбрость
высказать, что происхождение речи следует объяснять из самого
существа человека, но и он впоследствии отказался от этого взгляда.
Другое направление возникло по почину Лейбница, которого мы
и должны считать настоящим прародителем новейшего
языковедения. Он первый порвал с предположением, что еврейский язык
был первоначальным языком всего человечества, и по отношению»
к исследованию языков стал на действительно научную точку
зрения. Он высказал мнение, что исследование языков должно
основываться на началах точных наук. Он считал превратным
начинать исследование с того, что неизвестно и недоступног
т. е. с древних языков, вместо того чтобы приступить прежде всего
к новым языкам, доступным непосредственному наблюдению.
Этим своим требованием Лейбниц опередил не только всех
современных ему ученых, но тоже многих из числа нынешних. Он
особенно напирал на сравнении всех языков, хотел группировать
европейские языки по их родству, признавал родство языков
мадьярского, финского, турецкого и монгольского. В этих попытках
и стремлениях Лейбница кроется зародыш так называемой
«сравнительной грамматики», расцветшей столь пышно в XIX
столетии. Следуя духу своего времени, он занимался и общими
вопросами языковедения (начало языка и т. п.), но требовал при этом
метода сравнительного. Лейбниц не только давал советы
филологам, но обращался с просьбами о сотрудничестве и содействия
к миссионерам, путешественникам, монархам. В 1713 г. он писал
Петру Великому, развивая свои мысли о лингвистических
вопросах. Он приготовлял программы исследований и сопоставлял
слова, перевод которых на разные языки считал желательным.
Екатерина II, будучи еще великою княгиней, воодушевилась
мыслью Лейбница, пожелала создать «всеобщий словарь» и
убедила Дюмареска, капеллана английской фактории в Петербурге,
взяться за это дело. Следствием этого явился «Сравнительный
словарь восточных языков» («Vocabulaire comparatif des langues
orientales»), а в 1786 г. вышел I том «Императорского словаря»
(«Dictionnaire imperial»), обнимающий собою 285 слов в переводе
на 51 язык Европы и 149 языков Азии. В том же направлении еще
раньше работали Реляндус (R е 1 a n d u s, Dissertationes misc.,
1706—1708), доказавший взаимное родство малайских языков и
108
установивший «закон звуковых изменений», и Людольф (Ludolf),
указавший на то, что надо основываться на сравнении
грамматических форм, а не на случайных этимологиях. Лоренцо Гервас
(Hervas), знаменитый знаток американских языков, в «Catalogo
de las lenguas» A800—1802) указал на взаимное родство
семитических языков, равно как и на родство санскрита и греческого
языка, превосходно сгруппировал американские языки п вообще
положил основания для научной классификации языков.
Некоторые исследователи этого направления еще раньше указывали на
родство санскрита с европейскими языками. Первым обратил на
это внимание Сассетта еще в XVI столетии, затем высказывали
такое же предположение Керду (Coeurdoux, 1767) и Джонс (Jones,
1786). Предтечами решительного поворота в развитии
языковедения по направлению к «сравнительной грамматике» можно считать
двух ученых, описывавших и сопоставлявших многие языки еще
в начале XVII столетия: это были Этьен Гишар (G u i с h а г d,
Harmonie etymologique des langues, 1606) и Клод Дюре Бурбоннэ
(Bourbonnais, Tresor de l'histoire des langues de cest uni-
vers, 1619). В сочинении Герваса: «Catalogo de las lenguas>> и в
капитальном труде Аделунга и Фатера «Mithridates>> как бы
сложены результаты исследований, вызванных Лейбницем. Гервас же
первый высказал мнение, что определение родства языков должно
основываться на грамматических фактах, а не на сходстве слов.
Требование Герваса было осуществлено Францом Воином в первую
четверть XIX столетия. На расцвет новой эпохи в истории
языковедения повлияло также основательное ознакомление
европейских филологов и лингвистов с санскритским языком и
индийскими грамматиками. Как для греческих ученых в Александрии
и в Пергаме Гомер, так для индийских ученых священные книги
Вед явились стимулом к комментированию текстов и
грамматическим разысканиям. Комментарии индийских грамматиков к
Ведам не имеют ничего себе равного; появившиеся затем
грамматические сочинения, посвященные санскриту, остаются до сих пор
недостижимым идеалом и по основательности, и по всестороннему
принятию в соображение всех оттенков произношения и
формальной стороны языка. История санскритской или
восточно-индийской филологии в Европе начинается с основания англичанами
в 1784 г. Азиатского общества в Калькутте. Инициаторами
явились здесь знаменитые индологи В. Джонс, Кольбрук, Кэри,
Вилькинс, Форстер. Две первые санскритские грамматики были
составлены Ганкследеном и Весдином A790). Первым, на материке
Европы обратившим внимание на важность санскрита, был
Фридрих Шлегель, в своем сочинении «Uber die Sprache und Weisheit
der Inder» положивший основания индийской филологии по методу
филологии классической и прославившийся своею классификацией
языков. Он же первый употреблял выражение «индогерманские
языки» (indogerraanische Sprachen). Сочинением Шлегеля были
109
вызваны первые труды Боппа и таким образом дано начало
«сравнительной грамматике» «индогерманских» (индоевропейских,
арийских, ариоевропейских) языков. Начало новейшего философского
или общего языковедения с широким размахом восходит к
Вильгельму Гумбольдту. Первоначальный метафизический характер
этой отрасли языковедения перерождался мало-помалу в чисто
психологическое отношение к языку (Штейнталь, Лацарус и др.)г
приобретающее теперь все более и более приверженцев. Вообще
в новейшем фазисе истории языкознания можно отметить возврат
к естественным связям языковых явлений. Языкознание удаляется
от филологии и книговедения и приближается к другим наукам,
более ему родственным.
Сравнительная характеристика и
классификация племенных и национальных языков, как и
всяких других однородных предметов, может основываться только
на точном определении их различий и сходств, и прежде всего
сходств. Сходства между языками бывают двоякого рода: 1)
основанные на генеалогическом или историческом родстве народов
и племен по отношению к языку (генеалогическая
классификация); 2) общие сходства состояния и
изменений, даже вполне независимые от исторических или
генеалогических связей (морфологическая или
структурная классификация).
Генеалогическое или историческое родство
языков и основанные на нем сходства могут существовать только
между языками, представляющими разные видоизменения одного
и того же прежнего языкового материала. Так, например,
славянские языки родственны между собою и похожи друг на другау
ибо все они являются различными видоизменениями или
перерождениями одного и того же некогда первобытного славянского или
праславянского языкового состояния. На такой же точно основе
покоится более отдаленное родство и меньшее сходство всех
славянских языков, вместе взятых, с другими языками ариоевропей-
ского (индоевропейского, индогерманского) семейства, т. е. с
санскритом (вместе со всею индийскою группой), с языками иранскими
(персидско-бактрийскими), армянским, албанским, греческими,
латино-романскими, кельтскими, германскими, аистскими
(балтийскими: литовским и латышским). Сопоставление и
параллельное исследование особенностей родственных языков составляет
предмет так называемой сравнительной
грамматики. Другая классификация языков,
морфологическая или структурная, основывается на сходстве
языковых состояний или направлений в изменениях различных,
языков вследствие условий, общих всем без исключения людямт
каково бы ни было их происхождение. При
генеалогической или исторической классификации
мы имеем дело прежде всего с языковым семейством,
110
как с замкнутым целым, т. е. с совокупностью всех языковых
разновидностей, считаемых исторически родственными. Такими
являются, например, языковые семейства ариоевропейское, урало-
алтайское, угро-финское, семитическое и т. д. В свою очередь
языковое семейство обнимает собою известную языковую область,
распадающуюся обыкновенно на значительно различающиеся
между собою ветви или более мелкие группы языковых
разновидностей; например, ариоевропейское семейство делится на
названные выше ветви. В каждой из ветвей могут быть еще более мелкие
разветвления или еще более мелкие группы разновидностей,
например, в ветви романской подразделения италийское, галло-
италийское, ладинское, провансальское, французское, испанское,
португальское, румынское и т. д.; в ветви славянской
подразделения русское, дакославянское или болгаро-македонское, иллиро-
славянское или сербо-хорватское, крайно-словенское или
словинское, чешско-словацкое, лужицкое, кашубско-польское и т. д.
Наконец, языковая территория или языковая область каждой
подветви делится на большее или меньшее число говоров или
диалектов, или группирующихся в большие целые, или же стоящих
каждый отдельно. Крайними, далее неделимыми единицами
племенного языкового мира являются языки индивидуальные как
составные части диалектических языков. На совокупность всех
племен человеческих можно смотреть как на одну большую
языковую территорию или область. Языковые территории отраслей
или семейств, сплошные или же прерываемые вследствие
скрещения с территориями других семейств, бывают либо более или менее
постоянные — при народах и племенах оседлых, либо подвижные
и постоянно изменяющиеся — при народах и племенах, кочующих
и странствующих. Области отдельных семейств, ветвей и всяких
подразделений на разных ступенях могут либо быть резко,
определенно разграничены, либо представлять постепенные переходы
от одного языкового состояния к другому. Так например, нет
никаких переходных говоров между языковыми областями
романскою и германскою, германскою и славянскою и т. п.; но в
отдельно взятом романском мире, или германском, или славянском
языковом мире между некоторыми разветвлениями нельзя
установить определенных, несомненных границ, а надо принять
переходные территории или полосы. Еще очевиднее переходность во
времени, переходность хронологическая. Так как не только при
непосредственном соприкосновении, но и на известном расстоянии
(путем колонизации, письменности, торговли, культуры вообще
и т. п.) племена и народы действуют взаимно друг на друга по
отношению к языку, то: 1) невозможно с полною точностью
показать пределы, где кончаются языковые проявления и
особенности, принадлежащие к известной языковой отрасли или же к
известному языковому семейству; 2) известная языковая группа
может вследствие смешения разнородных элементов принадлежать
Ш
с равным правом к двум языковым отраслям или к двум
языковым сзмействам. Так например, благодаря разным словам и формам,
перешедшим из латино-романских языков (латинского,
итальянского, французского и т. д.) в языки других семейств, романское
семейство этими своими отпрысками распространяется далеко
за свои географические пределы в строгом смысле слова. Точно
так же влияние угро-финских языков на языки славянские,
литовско-латышские, германские и т. п. распространяет объем угро-
финской языковой семьи за пределы строго территориальной
области угро-финских племен. С другой стороны, почти равносильное
скрещивание и слитие в одно целое двух языковых элементов —
ариоевропейского и какого-то другого — на почве армянской
языковой области заставляют нас причислять эту область в
одинаковой мере к двум семействам — к ариоевропейскому и к
какому-то другому. Английский язык принадлежит к двум языковым
семьям — германской и, в несколько меньшей степени,
романской. Сюда следует отнести прежде всего так называемые
«искусственные» или «условные» (конвенциональные) языки,
происшедшие от смешения строя и словарного материала (состава) двух
языков, вроде, например, языка русско-китайского или
китайско-русского (Кяхта, Маймачин и т. д.). Неоспоримо также
влияние общих географических условий на языки разных семейств
или разных отраслей, хотя, впрочем, эти общие географические
условия сводятся обыкновенно к одинаковому этнологическому
влиянию, т. е. к одинаковому влиянию какого-то, обыкновенно
исчезнувшего, иноплеменного языка на существующие языки.
В виде примера можно указать на общие свойства языков
Балканского п-ва, языков Кавказа и т. д. при полной независимости
от наличности или отсутствия их древнего генетического родства.
Ввиду всего этого, рядом с родством языков мы должны
принять тоже их свойство («породнеиие») как результат
взаимного влияния, равно как и общих условий существования
и хронологической последовательности сменяющих друг друга
поколений. Не надо также забывать, что наши нынешние
воззрения на генетическое или историческое родство языков далеки
еще от точности и окончательного упрочения. Причины этого:
1) недостаточное знание частных фактов; 2) неточный метод
исследования; 3) самая природа исследуемых предметов, которые,
быв некогда почти одинаковыми или, по крайней мере, близкими
и сходными, со временем до такой степени изменяются, что
исчезает всякий след их исторической общности. Так, например,
если бы от всего ариоевропейского семейства существовали теперь
только языковые области новоиндийская (бенгали, гипдистани
и т. д.), армянская, болгарская и английская, трудно было бы
догадаться об их общем историческом происхождении или
принадлежности к той же языковой отрасли или семье. Поэтому нет
ничего удивительного в том, что мнения о родстве известных языко-
\\2
вых семейств и их разветвлений являются шаткими и
неустановившимися или изменяются с течением времени. Так, например,
одни к общему урало-алтайскому семейству причисляют угро-
финские языки, другие из языков угро-финских образуют особую
семью, имеющую общее с урало-алтайскою строение слов и
предложений, т. е. общность морфологическую, но исторически от
нее не зависящую. Некоторые считают более поздними
видоизменениями одного некогда общего языкового состояния то семейства
семитическое и ариоевропейское, то семейства ариоевропейское
и угро-финское, хотя, по господствующему мнению, основанному
на принятии в соображение как морфологического строя, так и
запаса корней, свойственных этим языковым семействам, их общее
историческое начало едва ли допустимо. Луи Люсьен Бонапарт
(«Langue basque et langues finnoises», Лондон, 1862) усматривает
историческое родство между языками басков и языками
угро-финскими. Н. Марр, профессор петербургского университета, открыл
историческое родство между грузинско-мингрельско-сванетскою
группой кавказских языков и языками семитическими. С понятием
генетической или исторической классификации соединяется
понятие так называемых праязыков (Ursprachen) и
первобытных, основных языков (Grundsprachen)
каждого языкового семейства и каждой языковой ветви. Эти
предполагаемые или гипотетические языки следует понимать не в смысле
конкретных исторических фактов, но только как научные
абстракции, как сборники или комплексы языковых частностей, может
быть, и не синхронистических (т. е. друг другу не современных),
но таких, что раньше или позже они должны были быть свойственны
языкам лингвистических предков всех племен с генеалогически
родственными языками. Так например, говоря об ариоевропей-
ском праязыке, мы приписываем ему состояние флексийное,
централизованное, которое могло быть только продолжением весьма
длинного ряда эволюционных изменений в историческом прошлом
того же языкового материала. Языковое, лингвистическое
родство и свойство племен и народов следует строго
отличать от их родства и свойства расового, антропологического
(см. Язык). В научных операциях так называемой
морфологической или структурной классификации
языков отражается закон перспективы пространственной,
временной и психической. Мы классифицируем подробно языки нам
близкие, а все остальные сваливаем вместе. В ходячих
морфологических классификациях постоянно повторяется ошибка, состоящая в
том, что известные состояния строя, свойственные отдельным,
соединяемым в одно группам языков, считаются чем-то постоянным
и неизменяемым. Все языки (понимаемые с хронологической
стороны в самом обширном смысле этого слова, т. е. как беспрерывный
ряд изменений на той же линии исторической последовательности)
проходят через различные морфологические состояния: централи-
g И А Бод)^ц де Куртепэ Избр тр , т II ИЗ
зованное строение слов постепенно уступает место строению
децентрализованному; децентрализованные слова срастаются,
следует новая централизация, вызывающая затем новую
децентрализацию, и так далее, без конца (см. Язык). Выводы, извлекаемые
из всестороннего исследования хотя бы только ариоевропейской
семьи языков, дают нам право утверждать, что в пределах одной
и той же генетической или исторической отрасли морфологическое
строение слов и предложений может совершенно измениться.
В этом убеждает, например, сравнение древнеиндийского языка
Вед или хотя бы даже более позднего санскрита не только со
строением английского языка, но даже со строением языков восточно-
индийских новейшей формации. Между строением языка Вед и
таким строением, какое встречаем в английском языке, имеется
гораздо менее сходства, нежели между строением теперешних
славянских языков (польского, чешского, сербского, русского
и т. д.) и строением языков угро-финских или урало-алтайских.
Строение армянского языка, причисляемого обыкновенно к
ариоевропейской семье, напоминает во многих отношениях строение
языка эстонского и других языков угро-финских. Не подлежит
сомнению, что в известных группах языков (прежде всего в арио-
европейском семействе) темп исторических эволюции
морфологического строя был гораздо быстрее, нежели темп исторических
эволюции морфологического строя других групп. Не следует ли
ввиду всего этого признать, что морфологические характеристики
известных языков или известных языковых групп, принимающие
в соображение только их одновременное состояние, односторонни
и неудовлетворительны? Обыкновенные, ходячие
морфологические классификации приписывают известным языкам
исключительно «односложность» (собственно, одноморфемность), другим языкам
исключительно «агглютинацию», третьим исключительно «флексию»
или «инкорпорацию» («воплощение», ставление целых слов или
словечек в середину других раздвигаемых слов или выражений).
Между тем в строении различных языков мы видим одновременное
применение двух или даже трех морфологических принципов.
Так, например, в русских стол, на-стол, стол-а, от-стол-а>
стол-у, к-стол-у, стол-ом, под-стол-ом, в-стол-е, стол-ы, на-
стол-ы, стол-ов, со-стол-ов, стол-ам, к-стол-ам, стол-ами, над-
стол-ами, в-стол-ах и т. д. рядом с флексией, состоящей в
присоединении окончаний, равно как и в психофонетической
альтернации или чередовании последнего согласного основы, л (в стол)
и лъ (в стол-е, столъ-э), мы имеем также представочную или
префиксальную агглютинацию (ясные и определенные по своему
значению префиксы от, над, на и т* д.); если же к этому прибавим
такие выражения, как у-ломберного-стол-а, под-ломберным-стол-
ом, в-ломберном-стол-е, в-этом-моем-ломберном-стол-е и т. д.,
то мы должны будем признать тоже известного рода «воплощение»
или «инкорпорацию», т. е. вставление целых слов и даже выра-
114
жений внутри неделимых синтаксических целых, каковыми
являются все простые или сложные формы склонения, спряжения и т. д.
Эти четыре понятия — «односложность», «агглютинация»,
«флексия», «инкорпорация» — не исчерпывают всего богатства
морфологических принципов, могущих проявляться в разных языках.
Нельзя тоже удержать деления всех языков земного шара,
которое было принято Францем Мистели на основании соображений
Штейнталя. По этому делению установляются четыре класса
языков: 1) языки полисинтетические, в которых предложение
отожествляется-де со словом (например, языки мексиканский и
гренландский); 2) языки без слов, распадающиеся на три
подразделения: а) односложные, изолирующие или обособляющие корень
(китайский, индокитайские); б) языки, которым свойственны
только основы или темы; в) языки, в которых к основам
прибавляются неплотно соединяющиеся аффиксы (lose Affixe); 3) языки
с одними только мнимыми словами, т. е. агглютинирующие
(слепляющие; языки урало-алтайские, дравидийские и т. д.); 4) языки.
с действительными готовыми словами, совмещающими в себе
одновременно и значение, и «функцию» (языки флексийные —
семитические и ариоевропейские). Повторяемое за Штейнталем
деление языков, с психологической точки зрения, на два класса:
языки с формою (Formsprachen) и языки без формы (formlose
Sprachen), т. е. языки, отмечающие различие между материей
(Stoff) и формой (Form), в противоположность языкам, этого
различия не обозначающим, — можно провести только с помощью
больших натяжек. Все племена и народы понимают так или иначе
различие между так называемою «субстанцией», «материей»,
«содержанием» и так называемою «формой», равнозначной со взаимными
отношениями, то пространственными, то временными, то, наконец,
общественными; следовательно, в языках всех народов и племен
различия из этой области находят выражение, хотя бы только
потенциально, в потаенном состоянии (см. Язык). Сведения о
разных языках земного шара старался собрать в одно целое и
охарактеризовать их особенности, с точки зрения санскритской и
европейской грамматики, профессор венского университета, покойный
Фридрих Мюллер в сочинении «Grundriss der Sprachwissenschaft»
(Вена, 1876—1888). Не гоняясь за систематическою группировкой
в несколько общих классов, Мюллер представляет языки «в связи
с расами народов, на них говорящих», и приводит их в следующем
порядке: А. Языки рас ш е р с т и с т о в о л о с ы х (woll-
haarige Rassen) — готтентотской, папуасской,
негритянской и кафрской. Б. Языки рас
г л а д к о в о л о с ы х (schlichthaarige Rassen) —
австралийской, гиперборейской (остяки, юкагиры, чукчи,
айны, алеуты, эксимосы), американской,
малайской, верхнеазиатской или монгольской. В. Я з ы к и
рас к у д р я в о в о л о с ы х (lockenhaarige Rassen) —
8* 115
нубийском, дравидийской,
средиземноморской. В одной только Европе имеются следующие
языковые области (отрасли и семьи): I. Более всех остальных
распространена ариоевропейская семья в различных
морфологических видоизменениях, начиная с относительно древнего,
централизованного строения литовского языка и значительного
большинства разнообразных видоизменений славянской области
и кончая новейшим децентрализованным строением, свойственным
английскому языку, равно как и различным видоизменениям
области германской, романской и т. д. (к этому новому
морфологическому типу, по крайней мере в области склонения, следует
причислить на славянской почве язык болгарский). К ариоевро-
пейскому семейству принадлежат в Европе следующие ветви:
самые многочисленные и самые разветвленные — романская,
германская и славянская; географически и
статистически менее распространенные кельтская, аистская
или балтийская (литовско-латышская),
албанская, греческая, армянская,
принадлежащая вместе с тем к какому-то другому семейству (см. выше),
и наконец, иранская, представителями которой являются
курды и осетины на Кавказе. Подвижной и повсеместно
рассеянный отпрыск ариоевропейского семейства составляют
цыганские говоры, принадлежащие к индийской
ветви в юго-западной Азии. II. Угро-финское или
финно-угорское семейство, представителями которого
являются в средней Европе мадьяры или этнографические
венгерцы, в Европе же восточной и северной,
преимущественно в пределах русского государства вместе с Финляндией —
финны или суоми, эстонцы и различные другие
племена (зыряне, пермяки, черемисы, мордва
и др.). III. Семейство урало-алтайское, в строгом смысле, или
турецко-татарское, к которому принадлежат турки-
османы, татары в Турции, Болгарии, Румынии и в
разных частях Русского государства (вместе с ногайцами на
Кавказе), чуваши, калмыки, киргизы,
башкиры и т. д. IV. Семитическое семейство представлено
весьма слабо арабами на о-ве Мальте, скудными остатками
нескольких племен на Кавказе и, наконец, евреями,
поскольку эти последние «искусственно» и литературно пользуются
еврейским языком. Вообще евреи по языку принадлежат к тем
племенам, на языках которых говорят, по преимуществу к племени
германскому (значительное большинство) и романскому
(немногочисленные потомки прежних испанских евреев, рассеянные
особенно в Турции и на побережьях Средиземного моря). V. Из
кавказских языков грузино-мингрело-сванетское
семейство будет, вероятно, причислено к одной общей, более
обширной семье с языками семитическими и хамит и-
116
ч е с к и м и. VI. Семейство иберийское или баскское
(см.), ныне уже весьма немногочисленное, но, может быть,
состоящее в известном отдаленном родстве с языками угрофинскими.
VII. Кавказские языки, за исключением упомянутых
под V, принадлежат ко многим совершенно обособленным
семействам, являющимся пережитками прежнего, гораздо более
богатого языкового разнообразия. Литературу — см. «Язык и языки».
ОБ ОДНОЙ ИЗ СТОРОН
ПОСТЕПЕННОГО ЧЕЛОВЕЧЕНИЯ ЯЗЫКА
В ОБЛАСТИ ПРОИЗНОШЕНИЯ, В СВЯЗИ
С АНТРОПОЛОГИЕЙ
(читано на заседании 19-го марта 1904 г.)
Докладчик придерживался в своем реферате порядка,
установленного заранее обнародованными тезисами.
По первому тезису, гласящему: «Хотя язык в основе своей
принадлежит всецело к области явлений
социально-психических, тем не менее некоторые данные, извлекаемые
из его рассмотрения, могут составлять предмет исследования для
антропологии как науки естественно-исторической», —
было прежде всего указано на то, как это человек совершил
проекцию своей психики во внешний мир и, путем смешения понятий,
навязывал внешнему миру то, что существует только психически.
Таким образом, «справедливость» и другие продукты логически-
психической деятельности человека были выселены наружу и там,
во внешнем мире, оживотворены и даже обоготворены.
Характеристическим признаком новейших течений в области
наук психически-социальных является стремление вернуться к
источнику всех этих представлений, идей и понятий, т. е.
рассматривать их с объективно-психической точки зрения.
В числе психических целых, рассматриваемых обыкновенно
с ложной точки зрения, т. е. вне психики человеческой, находится
тоже язык. Между тем настоящей причинной связи явлений языка,
как и всех других комплексов представлений
психически-социального мира, следует искать, с одной стороны, в индивидуально-
психических центрах отдельных людей как членов известным
образом оязыковленного общества, с другой же стороны, в социально-
психическом общении членов языкового общества.
Даже то, что называется «звуком», насколько оно принадлежит
к языку, существует только в психическом мире и может
быть понятно только с психологически-социологической точки
зрения.
Поэтому-то в языковедении мы должны по-настоящему
заменять понятие «звука» понятием его психического эквивалента,
понятием его постоянно существующего представления, которое
называем фонемою. «Звуки» же языка, в самом обширном
смысле этого слова, т. е. не только со стороны акустической, но
118
тоже — и даже в высшей степени — со стороны звукопроизво-
дительной деятельности органов речи, составляют достояние
антропологии.
Антропология тут занимается явлениями периферическими,
т. е. физическими и физиологическими спутниками —
координатами психически существующих представлений и идей.
Между отдельными периферическими спутниками психического
мира — в его состоянии и в его развитии — имеется
посредственная связь причинной зависимости. Кроме того, их
взаимные отношения определяются статистически.
Как вообще, так и в данном случае, вопросы антропологии
распадаются на два отдела:
1) один из них занимается исследованием объективных
различий человека от прочих животных;
2) другой же занимается постепенною эволюцией в самом
роде человеческом.
Переходя затем ко второму тезису, совмещающему в себе
главную суть реферата, докладчик старался сначала определить такие
частные данные из области привычек произношения и
исторических изменений, на основании которых можно прийти к общим
выводам второго тезиса (при этом различаем лингвистических
предков и потомков).
Исходною точкой или операционным базисом рассмотрения и
исследования послужило описание человеческого
произносительного аппарата, т. е. фонационных или звукопроизводных полостей
человеческого организма.
Отметив четыре главные полости (грудная полость, полость
гортани, полость рта и двойная полость носа) и исключив из
рассмотрения грудную полость как постоянную величину при всякого
рода звукопроизводстве и носовые полости как лишенные значения
для данного вопроса, докладчик ограничился боЛее подробным
описанием полости гортани и полости рта. Из четырех полостей
две, грудная полость и полость гортани, представляют в общем
вертикальное направление, две же другие полости — полость
рта и двойная полость (две полости) носа — направление
горизонтальное.
Главнейшею для языкового звукопроизводства является
полость рта, в которой имеются эластичные (упругие) подвижные
действующие органы и страдательные неподвижные места
действия. Органы: язычок (uvula), губы, язык. На языке, в
продольном и поперечном направлении, отмечаем разные его части и
области. Для нашего вопроса самым важным является поперечное
деление верхней звукопроизводной поверхности языка и
отличение трех областей на этой поверхности: области передней,
средней и задней.
Неподвижными местами полости рта, играющими роль в
звукопроизводстве, являются: разные части твердого неба, переходя-
119
щего в верхнюю челюсть, зубы и, до некоторой степени, верхняя
губа,
«Произносят», т. е. производят звуки тоже животные: птицы
и млекопитающие. Но существенная разница их произношения
и произношения человеческого состоит в следующем:
У животных: 1) главный фокус фонации или звукопроизводства
сосредоточивается в нижних и задних органах; 2) если они и
произносят ртом, то в произношении участвует вся полость рта беа
различения ее отдельных частей, без частной локализации. В
человеческом же произношении замечается большое разнообразие
работ полости рта, и локализация в полости рта составляет его
главный признак.
Если стать на эволюционную точку зрения, то необходимо
будет предположить, что переход от языкового состояния
животного и дочеловека к языковому состоянию человека состоял в
общем выходе звукопроизводительной деятельности из полости
гортани в полость рта и в появлении настоящей
членораздельности (артикулованности) произношения.
Возможность произносить по-человечески находится в связи
с хождением человека на двух ногах. Хождение на четвереньках
несовместимо с речью человеческою. Кроме того, возможность
при стоянии на двух ногах смотреть прямо перед собою и свободно
поднимать голову вверх является, путем богатства космических
впечатлений, неисчерпываемым источником для обогащения
внутренней, знаменательной стороны языка.
Если первоначальное очеловечение языка состояло
в выходе главной массы произносительной деятельности из полости
гортани в полость рта, то спрашивается: нет ли продолжения
того же исторического процесса в доступный исследованию и
гипотетической реконструкции период жизни известных нам языков?
Остановимся на некоторых относящихся сюда фактах.
Сообразно с постановкою вопроса самыми существенными
являются при этом противоположности:
1) полости гортани и полости рта;
2) в полости рта — органов задних и передних, т. е. с одной
стороны, задней и средней части языка, с другой же стороны,
передней части языка и губ.
Как же сказываются эти противоположности в истории
фонетической стороны, например, ариоевропейских языков?
Отношение полости гортани и полости рта проявилось, между
прочим, в следующих исторически-фонетических процессах:
1) Раньше, в прежние периоды жизни разных языков,
работами гортани достигалось гораздо более произносительных
различий, нежели впоследствии. Следы этого налицо из более
известных нам языков в языке арабском, в языках кавказских
и т. д. Впоследствии замечаем только остатки, только пережитки
этого прежнего разнообразия. Вместо трех сопутствующих работ
120
голосовых связок гортани при произношении согласных (сжатие
и взрыв голосовых связок, музыкальное дрожание и свободное
раскрытие) впоследствии остается только двойственность,
музыкальное дрожание и свободное раскрытие.
2) В связи с этим одна из фонационных работ гортани,
характеризующих более древнее состояние наших языков, так
называемое придыхание (аспирация), постепенно слабеет, или
совершенно исчезая, или же, по крайней мере, уменьшаясь как
со стороны частоты появления, так и со стороны каждовременной
исполняемости. Это можно заметить при переходе от состояния
языка латинского к состоянию языков романских (итальянского,
французского и т. д.), в истории языков германских (раньше
/г/, /гг, впоследствии /, гит. п.) и т. д.
3) В древнейшем исторически воссоздаваемом состоянии арио-
европейских языков отличались по действию гортани не только
глухие согласные от звонких, но тоже придыхательные от
непридыхательных. Впоследствии это второе различие или исчезает,
или же заменяется другого рода различением, фонационный
базис которого — полость рта. Это поясняется изложением судеб
древних придыхательных согласных, с одной стороны, в языках
славянских, балтийских (литовском и др.), кельтских, эранских,
с другой же стороны, в языках индийских, в греческом, в
армянском, в германских и т. д.
4) Исчезновение звонких смычных или сжатых согласных
(clusiles) на почве датской, сред ненемецкой и т. п., эстонской и
т. д., причем вторичное различение фонационной энергии в
полости рта возведено на степень первичного, главного. Буква t
обозначает «hartes ?», буква d — «weiches t».
5) Постепенное уменьшение богатства акцентации и интонации
гласных (vocales), произносительный фокус которых — в полости
гортани.
6) Замена временно-количественных отношений между
гласными различным уложением, различною формой полости рта.
Вместо прежних различий краткого о и долгого о, краткого е
и долгого е появляется со временем различение о и и, е и i.
7) Появление раньше несуществовавншх гласных и, о
усиливает фонационную деятельность и различаемость полости рта
даже в области гласных, при сохранении прежнего участия полости
гортани, что, конечно, составляет плюс в пользу деятельности
полости рта.
8) Вообще утилизация (использование) полости рта для
различения разнообразных оттенков гласных, чуждых языку у
лингвистических предков данного языкового племени. Сюда относятся
различные гласные английского языка, гласные языков
скандинавских, особенно датского, — гласные, различаемость которых
обусловливается разною степенью напряжения и сгущения
мускульной массы языка.
121
Переходя теперь в полость рта и останавливаясь на звуко-
производной противоположности в ней органов задних и передних,
докладчик указал прежде всего на то обстоятельство, что, по
сообщению антропологов, у пещерного человека — по крайней
мере некоторых известных пещер — подбородочный бугорок или
подбородочный выросток (tuberculum mentale) был весьма слабо
развит, а в связи с этим действие подбородочно-языкового мускула
(musculus gemoglossus) могло быть только весьма слабое.
Следовательно, участие в произношении со стороны передней части
языка пещерного человека сводилось к нулю или почти к нулю.
Пещерный человек, поскольку он работал в полости рта,
произносил главным образом заднею частью языка.
С этим предположением согласуется замечаемое в истории
языков постепенное усиление звукопроизводной деятельности
передней части языка и губ на счет деятельности задней части
языка.
Целая масса исторически-фонетических процессов
подтверждает это обобщение.
Исторически-фонетические процессы, подходящие под эту
общую точку зрения, были или спонтанеического, или же
комбинаторного характера. Спонтанеическое изменение зависит от самой
природы данного звука, точнее, от самой природы
комбинированной группы звукопроизводных работ, производящих данный звук.
При комбинаторном же изменении нервый толчок к исторически-
фонетическому перерождению выходит от других, соседних
«звуков», или же от общих фонетических условий сочетания нескольких
фонетических единиц в более общее фонетическое целое.
Исторически-фонетическими процессами
спонтанеического характера в области ариоевропейских языков,
подходящими под общее понятие замены более задних работ полости рта
работами более передними (т. е. заднеязычных и среднеязычных
работ работами переднеязычными и губными), следует признать
прежде всего следующие:
1) В древнейшем гипотетически воссоздаваемом состоянии арио-
европейского языкового материала следует предположить три
обособленные локализации заднеязычных согласных, т. е. три
психически различаемых ряда согласных вроде /с, g. Впоследствии
ни в одном уголке ариоевропейского языкового мира не
сохранилось это различие, и везде, во всех ариоевропейских языках,
замечаем только один, единственный ряд заднеязычных согласных.
Ряд средний сохранил в общем везде, во всех ариоевропейских
языках, локализацию заднеязычную. Ряд самый глубокий
(локализованный предположительно у входа в гортань) остался
заднеязычным в восточных ветвях ариоевропейского семейства, т. е.
во всех ветвях азиатских (в индийской, в эранско-персидсйой),
в армянской, в албанской, в балтийской и в славянской; в
остальных же ветвях, в ветвях западных (в греческой, в итало-романской,
Ш
в кельтской и в германской) он подвергся лабиализации или огу-
блению, и даже во многих случаях лишился совсем заднеязычной
локализации, заменив ее исключительно губною. Наконец, ряд
самый передний, близкий предположительно локализации
среднеязычной, остался заднеязычным в только что поименованных
ветвях западных, тогда как в восточных ветвях его заднеязычная
локализация была заменена переднеязычною.
Нечто подобное произошло тоже в более поздние периоды
истории языка. Замена заднеязычной локализации локализациею
переднеязычной произошла тоже на почве итало-романской, где,
например, вместо латинского к слов canis, camera, causa и т. д.
появилось французское ch (ш) слов chien, chambre, chose и т. д.
или же латинское (во Фриуле, в Тироле и у гриджионов
Швейцарии) с (чь). Лабиализация же или огубление повторилось при
других условиях в румынском языке.
2) В том же направлении замены работ более задних работами
более передними совершилась замена прежнего общеариоевропей-
ского у согласными переднеязычными: в греческой языковой
области (dz и даже просто <2), в области романской (италианское dz,
французское z и т. п.), в области индийской (пракритское dz).
3) Свойственное первобытному ариоевропейскому состоянию
различение двух степеней заднеязычного сужения полости рта
при образовании гласных, т. е. различение двух а, широкого (а)
и узкого (э, вроде русского ы), со временем исчезает и остается
только одно широкое а, тогда как узкое или сливается с ним в один
звук, или же заменяется гласным i. Стало быть, эта звукопроиз-
водная работа, т. е. крайнее вокальное, гласное сужение полости
рта с помощью задней части языка, совсем устраняется, или идя
в пользу той же локализации, только с более широким раствором,
пли же передвигаясь вперед, с сохранением той же степени
сужения.
Из комбинаторных изменений звуков языка, приводящих
в конце концов к тому же результату, т. е. к замене более задних
звукопроизводных работ работами более передними, докладчик
указал на следующие:
1) На появление в латинском губного согласного / как
исторического продолжения прежних придыхательных согласных не
только губной локализации (bh, ph), не только локализации
переднеязычной (dh, th), но тоже локализации заднеязычной (gh).
2) Под влиянием первоначального осреднеязычнения
заднеязычные согласные, оставшиеся заднеязычными в отдельных
языковых областях, заменяются переднеязычными: историческими
продолжателями прежних осреднеязычненных к1 (яъ), g1 (гъ) и т. п.
являются или с (ч)у z (ж) и т. п., или с (ц), dz (дз) ит, п., или V (иг б),
d1 (дь) и т. п. Это мы констатируем в разные периоды исторической
жизни славянских языков в языке латышском, в языке
древнеиндийском (в санскрите), в языках романских, в древнегреческом,
123
в новогреческом, в английском, в датском, шведском и т. д. Сюда
относится тоже наше произношение латинского языка на
немецкий лад: Cicero, cecini, facit, facere и т. п. В истории языков мы
замечаем все новые отложения в этом направлении. Укажем,
между прочим, на русское ти, де вместо прежних ки, ге (паутина,
тисшъ вместо кисть, андел вместо ангел и т. п.)
Осреднеязычнение (палатализация, «смягчение») и огубление
(labialisatio) являются могущественным фактором, постоянно
действующим в этом направлении.
Докладчик полагает, что достаточно указать на громадное
различие степени заднеязычной и среднеязычной звукопроизвод-
ной возбуждаемости и исполняемости, с одной стороны, в более
древнем языковом состоянии, которому свойственны три ряда
самостоятельно различаемых заднеязычных согласных, которому
свойственно различение двух степеней гласного заднеязычного
сужения (широкое а и узкое а), с другой стороны, в более позднем
языковом состоянии, которому свойственен только один ряд
согласных заднеязычных, но которое не только различает t-s-Ы, но
тоже t-s-th (английское) — в(ш)-с(ц) и т. д., чтобы понять, в чем
именно состоит этот исторически-фонетический процесс замены
более задних работ работами более передними.
Уклонения от этого общего течения или являются мнимыми
уклонениями, или же, хотя они и действительны (особенно при
языковом смешении двух племен разного происхождения или
же вследствие патологического вырождения), не изменяют
общего исторического результата исторически-фонетических
процессов.
Равнодействующая общего исторического хода идет всегда
и везде в указанном направлении.
Само собою разумеется, что эти исторически-фонетические
процессы надо рассматривать на большом расстоянии, sub specie
aeternitatis. Ткнув носом в одно облюбованное место и спрятавшись
в захолустье кратковременной жизни одного языкового семейства,
мы будем видеть только маленькие зигзаги и не заметим крупных
размахов исторического течения. Надо окинуть взором громадные
расстояния хронологической последовательности. Из гортани в
полость рта или от задней части языка к передней не то что рукой
подать, а просто чихнуть, и все-таки требуются целые столетия
и даже многие тысячелетия для того, чтобы перевести
фонационную работу из одной области в другую.
Но станем на реальную почву и сообразим:
1) что у одного лица, хотя бы оно жило даже сотни лет,
незачем было бы происходить подобному передвижению;
2) что все такие передвижения произносительных работ
совершались в ряду поколений именно благодаря передаче
фонационной возбуждаемости и исполняемости от одних индивидов
к другим.
124
Исторически-фонетические процессы, подходящие под это
понятие замены нижних и задних звукопроизводных работ работами
верхними и передними, могут быть троякого рода:
или перенесение, замещение, т. е. действие нижнее (гортанное)
заменяется действием верхним (полости рта), действие же заднее
в полости рта действием передним в полости же рта;
или просто устранение, исчезновение: действие нижнее или
заднее просто исчезает, вследствие чего изменяется общее
отношение работ нижних или задних к верхним или передним, в пользу
сих последних;
или, наконец, возникновение новых действий и новой
различаемости в областях верхних и передних, с сохранением прежней
суммы действий и прежней различаемости в областях нижних
или задних, вследствие чего тоже изменяется общее, отношение
работ нижних или задних к работам верхним или передним,
к пользу сих последних.
Кроме того, следует различать две стороны всех этих
процессов, т. е. двоякого рода изменение отношений, состоящее в
ослаблении одной группы звукопроизводных работ и в усилении другой
группы.
1) При сохранении той же различаемости изменяется число
случаев в той и другой области произношения, т. е. изменяется
их статистическое отношение. Сюда относится, например, хотя
только односторонне, замена узкого гласного на пути
исторического развития праариоевропейского языкового состояния в
состояние древнеиндийское (санскритское).
2) Появляется новая различаемость, появляются новые
сочетания звукопроизводных элементов в одной области, или же исчезает
известная различаемость, исчезают известные сочетания
звукопроизводных элементов в других областях. Примером первого
случая может служить возникновение новых рядов или новых
видов переднеязычных фонем (ч, ж, ц, дз и т. д. из прежних «, г
и т. д.); примерами же второго — исчезновение трех локализаций
согласных заднеязычных, исчезновение различия между
придыхательными и непридыхательными и т. д.
Все это докладчик пытался выразить сокращенно с помощью
символических формул.
Разбираемое здесь одно из главных последствий исторических
изменений в произношении совпадает с характером каждовремен-
ного процесса произношения. Ведь произношение является
экспираторным, т. е. выходящим наружу, из глубины на поверхность.
Формулированные выше положения представляют вывод чисто
антропологический. Психологически же и лингвистически в
строгом смысле этого слова следует сказать:
Звукопроизводная и звуковоспринимательная различаемость,
способность различать звукопроизводные действия и звуковоспри-
нимательные впечатления, образование и развитие фонационных
125
представлений и вообще языковое мышление в области
произношения переносится все более и более из нижних и задних частей
говорильного (звукопроизводного, фонационного) аппарата в
области верхние и передние.
Все выше изложенное резюмировано во втором тезисе:
«За незначительными, частью кажущимися, частью же
действительными, уклонениями, в окончательном результате общий
характер исторических изменений в произношении речи
человеческой состоит, между прочим, с точки зрения
антропологии, в постепенном усилении фонационной
работоспособности органов верхних и
передних, в проистекающем из этого усиления увеличении
случаев работы этих органов и в относительном уменьшении
участия в произношении органов нижних и задних. С психической
точки зрения это можно формулировать, с одной стороны, как
постепенное передвижение
исполнительно-языкового мышления в указанном
направлении, с другой же стороны, как постепенное и з-
менение отношения степеней
напряжения фонационной различаемости в пользу все
более и более усиливающейся различаемости в области
верхних и передних частей фонационного аппарата».
Затем докладчик перешел к рассмотрению вероятных «причин»
этого везде, во всех языковых областях повторяющегося
исторически-фонетического процесса.
О каком-то «предначертании», о «роке», само собой разумеется,
речи быть не может.
Раньше были указаны частные «причины» некоторых частных
процессов. Мы видели, что осреднеязычнение и огублеыие
заднеязычных согласных является одним из самых могущественных
факторов передвижения вперед звукопроизводной деятельности
в полости рта. С точки зрения лингвистического захолустья,
с точки зрения данного момента, данного места и времени, это
только одно из исторически-фонетических изменений, не
связанных одною общей идеей. Но, с точки зрения продолжения «чело-
вечения» языка в указанном мною смысле, sub specie aeternitatis,
все это подходит под понятие накопления фактов,
подтверждающих сделанное мною обобщение.
Ослабление как работоспособности органов нижних и задних,
так и психической различаемости по отношению к ним объясняется
относительною неопределенностью и шаткостью всего того, что
в них происходит и до них касается. Усиление же как
работоспособности органов верхних и передних, так и относящейся к ним
психической различаемости объясняется свойственною им
определенностью, ясностью и выразительностью.
При этом следует обратить внимание на то, что происходит
при передаче произносимого и слышимого, равно как и мыслимого
произносимым и слышимым, от одних индивидов к другим. Здесь
значение относительной ясности, определенности и
выразительности становится еще понятнее. При недослышании, при
неопределенном воспринимании равнодействующею является наклон
в сторону большей ясности и определенности. Общая же, сложная
различаемость разлагается на следующие частные различаемости:
различаемость звука как объективного, физического явления;
различаемость мускульного чувства; различаемость акустических
впечатлений; различаемость фонетических представлений.
Одною из частных «причин» разбираемого здесь исторически-
фонетического процесса, «причин», действующих медленно, в
течение веков, но постепенно, все в том же направлении, является
повторяющаяся в ряду поколений иннервация конца языка
как главного органа речи в полости рта. Эта иннервация конца
языка, точно внутренний, центрифугальный (центробежный)
массаж, усиливает его, конца языка, гибкость и работоспособность
(действнеспособность).
Все только что изложенное формулировано в третьем тезисе:
«Побудительного «причиной» указанной исторической
последовательности следует признать стремление к сбережению труда
в трех областях, на которые распадается сложный языковый
процесс: в области фонации, аудиции и церебра-
ц и и».
Если указанные исторически-фонетические процессы
рассматривать в связи с антропологией, то можно с полным правом
видеть в них все большее укрепление в сфере языка чисто
человеческого характера, все большее удаление от состояния животногоf
от состояния антропоида, от состояния дочеловека, от
состояния пещерного человека.
Этот процесс является тоже продолжением дифференциации
пения и языка. Пению предоставлена по преимуществу
полость гортани; главным же органом языка или речи
человеческой является полость рта, со вспомогательным участием полости
гортани и носовых полостей.
Первым актом человечения языка было возникновение
членораздельности звуков в настоящем значении этого слова.
Сказанное формулируется в тезисе четвертом:
«Этот процесс постепенного выхода произношения наружу
можно считать продолжением первоначального акта
очеловечения языка, состоящего, с одной стороны, в
дифференциации пения и языка, с другой же стороны, в развитии
«членораздельности» звуков речи человеческой.
Путем этих последовательных изменений человек все более
удаляется от состояния не только животного вообще, но и своего
непосредственного предшественника, человека «пещерного».
Разбираемые здесь исторически-фонетические процессы
находятся в связи с общим развитием в других сферах общественно-
127
психической деятельности. Везде мы отмечаем постепенное в ы-
хождение наружу.
Физиономия мыслящего человека становится все
выразительнее; на ней все с большей силой и определенностью сказывается
все более усиливающееся одухотворение его внутреннего мира.
Отмеченные нами процессы повторяются во всем человечестве,
во всех «расах», независимо от цвета кожи: «белого», «желтого»,
«красного», «черного». . . Цвет кожи — это антропологический
мундир; но под этим мундиром у всех более или менее одинаково
бьется сердце, циркулирует и пульсирует кровь, более или менее
одинаково действуют мускулы, исполняют свою роль воспринимав
тельные и двигательные нервы, более или менее одинаково
разжигаются страсти, более или менее одинаково воспринимают чувства,
получаются впечатления, образуются представления, идеи,
понятия и их ассоциации, более или менее одинаково определяется
логическая связь и последовательность, более или менее
одинаково дремлют зародыншые нравственные побуждения и, в связи
с логическим мышлением, становится все более могущественным
чувство справедливости и нестерпимая боль, испытываемая при
его неудовлетворении.
Так же точно в области языка, помимо всех исторических
случайностей, некоторые течения вершатся во всем человечестве
на один лад. К ним принадлежит прежде всего указанное в этом
реферате течение в области процессов исторически-фонетических.
В развитии всего человечества, независимо от «расовых» и
других стадных особенностей, замечаем все большее накопление,
с одной стороны, мышления, независимо от чувств, с другой же
стороны, одуховленного поэтического творчества.
Внешняя речь выходит все более наружу; внутреннее языковое
мышление уходит все более вглубь.
В заключение формулируем только что сказанное в двух
последних тезисах, пятом и шестом:
5) «Антропологические «полюсы» вообще, и
в частности в области языка, все более и более удаляются друг
от друга: исполнительный «полюс» все более и
более выходит наружу и все более и более вцепляется
в так называемый внешний мир, «руководящий» же
психический «полю с» все более и более уходит вглубь,
принимая характер все большей отвлеченности и символизма».
6) «В указанном процессе постепенного человечения языка
заключается, между прочим, объективный прогресс
человека как одного из звеньев природы — независимо от всякого
каприза и произвола».
ЗНАЧЕНИЕ ЯЗЫКА
КАК ПРЕДМЕТА ИЗУЧЕНИЯ1
При рассмотрении этого вопроса мы оставляем в стороне г
гиенические, этические и эстетические задачи воспитания и
ограничиваемся одними только интеллектуальными задачами.
С этой точки зрения задача школы и обучения вообще состоит
в следующем:
с одной стороны, дать известный запас полезных в
практическом отношении и интересных сведений и умений,
с другой же стороны, приучить к самостоятельному мышлению,
развивая ум как в дедуктивном, так и в индуктивном направлении.
К числу полезных в практической жизни и украшающих голову
сведений и умений принадлежат, между прочим: счет, умение
грамотно писать и толково выражаться (как устно, так и письменно),
известные географические и естественноисторические сведения,
основные элементарные сведения и умения по части гигиены и
домашней медицины, некоторое знание литературы и словесности,
сведения из области так называемой всеобщей истории, сведения
из области права и обязательных законов, знание разных языков
и т. д.
В области теоретических задач обучения:
в дедуктивном направлении развивают ум математика и логика,
в индуктивном же все науки, основывающиеся на наблюдении
ж опыте.
Наблюдение и опыт распространяются на все три известные
нам области мировой жизни:
1) на один единый, самодовлеющий всемирный физический
организм, бесконечный в пространстве и вечный во времени,
управляющийся механическими, физическими и химическими
законами;
2) на доступные нашему наблюдению только на земле,
замкнутые в себе миры физиологическо-биологические, ограниченные
1 Статья эта была составлена для прочтения в виде реферата на
учредительном собрании «Лиги образования», но, за отсутствием времени, не была
доложена.
9 И, А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. II 129
пространством и временем, но путем наследственности и передачи
один в другого переходящие;
3) на возникающие в недрах биологических миров
индивидуальные, вполне самодовлеющие миры психические, не
поддающиеся пространственным измерениям, но, каждый сам по себег
заново зарождающиеся, с течением времени изменяющиеся и.
бесследно исчезающие.
Каждая отдельная душа есть отдельный мир представлений,
чувствований и побуждений. Убить живое существо — значит
убить целый мир.
Мир физический и миры физиологическо-биологические (т. е»
тела), до нашего собственного включительно, находятся вне
каждого из нас; они не мы, но мы их можем изучать с помощью
внешнего наблюдения и опыта.
Внутреннее наблюдение и внутренний опыт мы можем
производить только над собственною душою, над собственным
психическим миром, над нами самими в полном смысле этого слова.
Психический мир других живых существ скрыт от нас; мы его
непосредственно не можем ни наблюдать, ни производить над ним
опыты. Но мы можем делать об этих психических мирах других
существ аналогические умозаключения при помощи средств
внешнего мира, путем внешнего наблюдения.
Вообще мы различаем то, что признается существующим
объективно помимо нас, помимо человеческого (и вообще животного)
общежития и психического развития индивидов, от того, что
входит целиком в состав индивидуальных психических миров
и само по себе существовать не может.
Государство, народ, общество, правительство, закон, обычай,
религия, право, учреждения, богатство, труд, экономические
представления и понятия вообще, наука, литература, искусство, язык,
письмо. . . все это не существует вне душ человеческих, все это
возникает путем междучеловеческого общения, хотя, впрочем,
при помощи физической среды и физических средств.
Прежде всего язык существует только в душах человеческих.
Если бы мы все, здесь присутствующие, замолкли, если бы в этом
зале водворилась абсолютная тишина, перестал ли бы
существовать человеческий язык вообще, а русский язык в особенности?
Ему нечего было бы переставать существовать, ибо его и без
того нет как реального целого. Но зато есть индивидуальные языки
как беспрерывно существующие целые. И они-то существуют в
наших душах независимо от того, говорим ли мы, или нет.
Конечно, если карательные отряды доблестного христолюбивого
воинства истребят всех латышей и эстонцев, т. е. всех носителей
латышского и эстонского языка, то, само собою разумеется,
перестанут существовать индивидуальные латышские и эстонские
языки, и нельзя будет говорить тоже и о существовании
латышского и эстонского языка вообще.
130
Но, если бы те же карательные отряды доблестного
христолюбивого воинства, равно как и представители «никогда не
ошибающегося народа» смогли сжечь и стереть с лица земли все дома,
все постройки, все памятники искусства, все библиотеки, музеи
л т. д., если бы они смогли уничтожить все посевы, сады,
виноградники, расхитить и разграбить все движимое имущество
обывателей, то им все-таки не удалось бы искоренить в душах
человеческих социально-экономические, правовые, этические и т. п.
представления и понятия, вроде хозяйства, труда, производства,
собственности, преступления и уголовной ответственности,
убийства, грабежа, насилия и т. д. Зато вполне возможно временное
упразднение и даже полное уничтожение в душах человеческих
монархии, государства, закона, власти и всего, с ними
связанного.
Однако ж, как бы мы ни усердствовали на пути к истреблению
в душах человеческих разных социальных учреждений, мы
никак не можем вытравить из них языка. Язык остается, несмотря
на всякие гонения и противодействия, язык остается при любой
форме правления, при любом устройстве общественной и
хозяйственной жизни. Индивидуальный язык прекращает свое
существование только со смертью индивида.
Итак, понятие так называемого собирательного, племенного
языка (например, языка русского, немецкого, польского,
армянского и т. п.) не соответствует никакой объективной реальности.
Нет вовсе ни русского, ни немецкого, ни какого бы то ни было
национального или племенного языка. Существуют только
индивидуальные языки; но как они существуют?
Разве преходящие возбуждения в нервах, преходящие
движения внешних органов речи, преходящие слуховые впечатления
составляют язык? Ничуть не бывало. Все это только мимолетные
показатели существующих индивидуальных языков как
комплексов известным образом возникших и упорядоченных представлений.
Раньше я заметил, что на обучение следует прежде всего
смотреть как на средство развития ума и приучения его к
самостоятельному отношению к действительности. Занятие естественными
науками изощряет умственные способности в сфере внешнего
наблюдения и опыта. Целям развития внутреннего наблюдения
и опыта служит изучение разных психо-социальных проявлений.
Из всех же психо-социальных проявлений лучше всего годится
для целей воспитания ума язык, ибо он является уже готойым
и сложившимся в головах учеников. Другие комплексы
психосоциальных представлений (из области права, обычая, хозяйства,,
словесности и т. д.) обыкновенно еще только складываются, и они.
вообще не столь устойчивы, как комплекс, называемый
языком.
Правильно ли поставлено изучение психо-социального мира,
в том числе языка?
9* 131
Изучение должно состоять прежде всего в непосредственном
наблюдении существующего и происходящего, и в надлежащем
освещении действительных фактов путем постепенных отвлечений
и обобщений. Только после того, как мы ознакомились с живою,
доступною наблюдению действительностью, мы можем пускаться
в догадки о прошлом и о будущем данного предмета.
Наблюдать мы должны жизнь, а не бессмысленно повторять
то, что о ней написано в книжках.
В средние века, например, по книжкам, по авторам изучали
не только жизнь психо-социальную, но тоже природу и все вообще.
Пережитки подобного лжеизучения всего существующего
сохранились в навязывании людям мировоззрения с помощью так
называемых священных книг разных вероисповеданий, вопреки
всем последующим открытиям и научным теориям. В этих
священных книгах предусмотрено также объяснение сущности и
происхождения языка.
Став на надлежащую точку зрения при изучении природы, мы
все еще мир психический и психо-социальный изучаем ложным
образом. Так как до познания сокровенного мира психо-социаль-
ного мы можем доходить только через посредство показателей
в области мира физического, то мы, забывая о том, что главное,
а что только вспомогательное, подставляем знаки или символы
вместо самих предметов и ограничиваемся изучением физических
символов. Мы изучаем книги вместо человеческой мысли,
памятники вместо языка, буквы вместо звуков, буквы и звуки вместо
соответствующих буквам и звукам представлений; мы изучаем
букву закона вместо его психической сущности, внешнее
накопление богатств вместо их психической ценности; мы изучаем
преходящее вместо постоянного, бывшее вместо настоящего.
Это мертвящее отношение к фактам психо-социальной жизни
отразилось юже и на изучении языка. Наблюдение живой
действительности и здесь заменено заучиваньем высказанного
другими и кодифицированного в так называемых грамматиках.
Злоупотребление школьными грамматиками, загрязняющими
головы учеников, оглупляющими их и водворяющими в их умах
неимоверную путаницу понятий, вполне оправдывает
господствующее в публике предубеждение против школьной грамматики
вообще. Мало того, даже сами преподаватели, относящиеся
бессмысленно к своим обязанностям и не имеющие понятия о том,
что можно бы сделать из языка как предмета изучения, смотрят
на свою задачу внедрять в питомцев грамматическую мудрость
как на нечто в высшей степени омерзительное, как на какую-то
неизбежную каторгу и мечтают только о том, как бы поскорее
освободиться от грамматики и перейти к литературе и словесности.
В этом отношении могут быть одинаково вредны принятые
в школьном обиходе грамматики как так называемого отечествен-
132
ного языка, так и так называемых «классических языков», такг
наконец, и усваиваемых для практических целей новых языков.
А между тем именно толково веденная наука языка, как
приучающая ко всестороннему анализу психического мира, как
приучающая к внутреннему наблюдению и внутреннему опыту, может
иметь громадное общеобразовательное значение.
С внутренним наблюдением и с внутренним опытом при
толковом и целесообразном изучении языка связывается по
необходимости также внешнее наблюдение и внешний опыт. Язык,
правда, в своем основании является совокупностью психических
единиц; но средства проявления и обозначения этих единиц
принадлежат миру физическому, точнее — физиологическому и
физическому.
Поэтому-то всестороннее изучение языка разлагается:
1) па изучение той физической среды, в которой происходит
языковое общение между людьми;
2) на изучение физиологических средств и функций, с помощью
которых достигается языковое общение между людьми;
3) на изучение самих же языковых представлений как в их
совокупности, так и по отдельным категориям.
Такое изучение языка может быть дано в соответствующей
мере уже в школе и даже до школы: оно может быть дано самому
маленькому ребенку, начинающему думать и относиться со
вниманием к окружающей его жизни. Вместо этого мы его угощаем
каким-то сумбуром ложных и исковерканных знаний, ведущим
к смешению понятий и отзывающимся роковым образом на всем
его последующем умственном развитии.
С организмом психическим происходит приблизительно то жет
что и с организмом физическим. Заражение крови в одном месте
распространяется на весь организм. Точно так же смешение
понятий, привитое в одной области мышления, отзывается вредно и
во всех прочих областях.
Кто имел несчастие пройти курс заурядной школьной
грамматики со всем ее безотрадным бессмыслием и путаницей, со
свойственными ей смешениями понятий, со смешением письма и языкат
букв и звуков, со смешением фонетической и морфологической
делимости слов, со смешением происхождения звуков
физиологического и исторического, со смешением преходящего с постоянным,,
состояния с рядом процессов, изменения с сосуществованиемг
физиологии с психологией, постоянных общечеловеческих
элементов с историческими явлениями и т. д. и т. д., тот только с
трудом отучится, а, может быть, и никогда не отучится смешивать
человека с паспортом, национальность с алфавитом,
национальность с вероисповеданием, национальность с государственностью,
происхождерше человека с его гражданскими правами, различие
пола с различием прав интеллектуальных, политических и
экономических, рождение человека в известном месте и в известное
133
время с неооходимостью навязывать ему то или другое
мировоззрение, те или другие предрассудки, человеческое достоинство
€ чином или званием, нравственную ценность человека с
получаемым им содержанием, и т. д., и т. д.
И вот этому-то именно смешению понятий в различных сферах
общественной жизни можно прежде всего деятельно
противодействовать с помощью толкового ведения наблюдений и опытов
над свойственным ученикам языком.
Из всех общественных или психо-социальных проявлений
язык представляет самое простое, самое богатое, и вместе с тем
лостоянно, беспрерывно наличное в умственном мире каждого
человека.
Перед объектами естественных наук язык имеет то технически-
педагогическое преимущество, что он всегда, так сказать, под
рукою, он всегда присущ, и при его наблюдении не требуется
никаких особенных приборов и приспособлений.
Каждый ребенок имеет право требовать от учителя осозна-
тельненья его собственного языка, этого неисчерпаемого материала
для самых широких и самых глубоких наблюдений.
Между прочим, следующие стороны языка могут быть осозна-
тельнены или освещены сознанием учащегося:
процесс произношения и слышания,
разложение сложных языковых целых и определение
простейших единиц языка и их сочетаний,
изучение построения текущей речи,
связь форм языка, связь между значениями слов и выражений,
звуковое и смысловое родство слов и их частей,
различие между языком индивидуальным и общенародным,
связь' письма с языком, связь графических представлений
с представлениями произносительными и языковыми вообще,
осознательнение особенностей правописания
и т. д.
При этом следует обратить внимание на то обстоятельство,
что письмо является посредником между людьми в двух
направлениях: а) в данное время, на расстоянии, б) в ряду поколений, на
протяжении времени.
Утвердив в головах учеников сознательное отношение к
живому языку данного времени, можно попытаться, с помощью
аналогических умозаключений, вводить их в изучение так называемой
истории языка, т. е. предполагаемой последовательности при
переходе от одного поколения к другому.
При наличности в головах учеников двух языков можно
рискнуть предложить им сравнительное обозрение сходств и различий
и вообще особенностей этих языков, все равно, будут ли это языки
родственные в той степени, как, например, польский и русский,
литовский и латышский, немецкий и английский, латинский и
французский и т. п., или же менее родственные.
134
Очень благодарное средство для развития наблюдательности
и научного мышления учеников представляет сравнение языков
по их строению; но это довольно сложная задача и не следует ею
злоупотреблять.
Во всяком случае необходимо, тем или другим способом,
внушить ученикам убеждение в психичности языка и всех прочих ему
подобных проявлений общественной жизни.
Наблюдения над языком подготовляют ум к психо-социальным
(социологическим) наблюдениям вообще.
Конечно, при всем этом я имею в виду так называемый
«отечественный» язык, т. е. тот язык, материалом которого уже
начинены головы учеников. Только живой язык, язык, существующий
в голове ученика, поддается всестороннему наблюдению и
опыту.
Общеобразовательная роль так называемых «классических
языков» есть не что иное, как унаследованный от прошлого
пережиток и, с современной точки зрения, навеянный внушением
предрассудок. Некогда, в средние века, в этом предрассудке скрывалось
здравое зерно, зародыш верного понимания роли языка в
воспитании ума. Тогда ведь латинский язык считался отечественным
языком ученой братии, на все же остальные языки смотрели с
презрением, как на linguae vulgares, как на «жаргоны». Человек,
достойный этого звания, по средневековому воззрению западной
Европы, усваивал себе практически латинский язык, и этот его
учено-отечественный язык, эта его lingua, lingua nostra, и
анализировалась в грамматиках, т. е. с грехом пополам осознатель-
нялась.
В наши времена, при наших современных воззрениях, мы
никак не можем оставить за латинским языком ролн языка
отечественного, и поэтому в его изучении не можем видеть
общеобразовательного средства.
Но зато средневековая общегосударственность латинского
языка приняла у нас другие формы, переродившись в
обязательность изучения общегосударственных языков отдельных
государств. Навязывание ученикам какого-то в педагогике
недопустимого общегосударственного языка идет рука об руку с
презрительным отношением к местным языкам, обрекаемым на
истребление преступными и близорукими бюрократами и патриотами своего
отечества.
По-моему, с точки зрения здравой педагогики, в каждой школе
должно быть признано обязательным как средство развития ума
изучение одного только языка, т. е. того языка*, который ученики
приносят с собою в школу и который вместе с тем должен быть
преподавательским языком. Ни один другой язык не должен быть
обязательным.
135
Но зато надо устроить так, чтобы всем ученикам дана была
возможность усваивать себе практически, и затем делать
предметом наблюдения и внутреннего опыта, следующие категории
языков:
1) в России вообще, при нынешних условиях, русский язык;
2) более распространенные языки европейско-американские:
немецкий, французский, английский и, по мере возможности,
итальянский. К этим языкам должен быть причислен все более
распространяющийся язык эсперанто;
3) языки иноязычных сограждан, жителей той же области
или же ее части;
4) так называемые «классические» языки, латинский и греческий.
Эти последние — вследствие их значения для нашей
европейско-американской культуры: ведь весь научно-технический
терминологический материал берется почти исключительно из этих
двух языков.
Говоря об изучении языка, я оставляю в стороне изучение
литературы и словесности, составляющих особый предмет как по
своему методу, так и по своим задачам.
Наблюдения и опыты над родным языком могут служить
средством развития ума единственно только при том непременном
условии, что имеются для этого достаточно подготовленные и
преданные делу учителя. В противном случае, если учителей нет,
гораздо лучше этим делом вовсе не заниматься, ограничиваясь
просто усовершенствованием в практическом знании данного
языка (в грамотности и в свободном владении речью устною и
письменною). Если за осознательнение языка возьмется
преподаватель, не понимающий в этом толку, его усилия будут не
в пользу, но во вред ученикам.
В виду же важное!и изучения языка указанным мною
способом необходимо напрячь все усилия для подготовления умелых
и преданных делу преподавателей.
Из всего мною изложенного явствует, что я не допускаю при
изучении языка никаких догматических учебников. Изучение
языка должно состоять в самонаблюдении и в наблюдении других
без помощи книг. Сами ученики должны наблюдать,
группировать явления, делать обобщения и выводы, а преподаватель играет
при этом роль руководителя, роль, по выражению Сократа,
акушерки, помогающей мыслям рождаться.
Конечно, при самообучении за отсутствием
учителя-руководителя его место могут занять соответственные печатные'руководства.
136
Но и при наличности преподавателя желательно иметь
учебники, содержащие в себе не догматическое изложение грамматики,
а только собрание систематически расположенных примеров и
задач для решения. Стало быть, это будут инвентари и задачники.
В заключение я позволю себе высказать практическое
предложение:
При Лиге образования необходимо составить комиссию для
выработки плана и программы преподавания родного языка и
для приискания способов лучшей подготовки преподавателей.
В эту комиссию должны войти, по мере возможности,
представители, по крайней мере, нескольких национальностей,
ознакомленные с характером нескольких родных языков России. Конечно,
члены комиссии должны быть специалистами по языковедению
и по педагогике.
Частности планов и программ преподавания каждого родною
языка будут вырабатываться на местах национальными
комиссиями.
Задача подобных комиссий будет состоять тоже в
установлении самых подходящих и целесообразных методов обучения
чтению, правописанию и т. д., равно как и методов практического
обучения чужим языкам.
Положения (тезисы)
1. Следует различать две стороны, два направления при
изучении языка:
а) сторону практическую, т. е. усвоение известного языка как
орудия, как средства человеческого общения, и
б) сторону теоретическую, когда язык становится предметом
научного исследования и сознательно направляемым средством
развития ума.
2. В области практического усвоения языка и языков мы имеем
дело со свободным самоопределением каждого лица. Каждому
должен быть предоставлен выбор и решение по вопросу, со
сколькими языковыми общественными группами он желает находиться
в общении.
3. Всеми слышащими и говорящими людьми, т.е. всеми людьми*
за исключением глухонемых, обыкновенно только один язык
усваивается без участия воли как* своей собственной, так и чужой.
Это — язык родной, который затем должен^быть признан языком
преподавания.
Навязывать другие языки никто'не имеет права. Для
педагогики не существует никакого общеобязательного
государственного, церковного или «классического» языка.
4. Но зато всем, без исключения, ученикам должна быть дана
в школе (в самом обширном смысле этого слова) возможность
137
усваивать практически другие языки и через них входить в
общение с иноязычными согражданами той же общины и той же области,
с центральными учреждениями данного государства, по крайней
мере, с частью всего человечества вне пределов собственного
государства и, наконец, с прошлым культурного человечества.
5. Использование языка как предмета изучения с целью
способствовать развитию ума состоит в осознательнении родного языка
(или, в известных исключительных случаях, нескольких родных
языков). Это осознательнение родного языка должно считаться,
по мере возможности, т. е. при наличности преподавательских
сил, обязательным учебным предметом.
6. Такому же осознательнению подлежат, по мере возможности,
другие добровольно усвоенные языки, сделавшиеся, так сказать,
вторичными родными языками данного лица.
7. Преподавательский язык каждой школы определяется
согласно воле населения.
8. Всякое национальное меньшинство имеет право на школу
со своим собственным преподавательским языком и на
соответствующее его, этого национального меньшинства, вкладам в
общинную, областную или же общегосударственную казну участие
общины, области или же государства в расходах на содержание
этой школы.
К КРИТИКЕ МЕЖДУНАРОДНЫХ
ИСКУССТВЕННЫХ ЯЗЫКОВ
<. . .> Бругман ошибается, когда он утверждает, что «фран*
цузский язык, как всякий живой язык, имеет родину» г.
Коллективный «язык» не имеет «родины» в том смысле, какой
имеет в виду Бругман. Индивидуальный язык, может быть, еще
имеет «родину» в голове носителя языка, т. е. говорящего на нем
человека. И если в одной голове укореняется несколько «языков»,
то они имеют общую «родину», не преследуют и не вытесняют друг
друга. При этом соответствующий язык совершенно не обязательно
должен принадлежать к числу так называемых «живых». У
латинского, греческого, еврейского, санскрита и т. д. есть теперь родина,
поскольку они попадают в качестве индивидуальных языков в
головы отдельных людей.
В таком же точно смысле приобретает «родину» также
«международный искусственный язык, который не представляет собой
ничего основательного, но есть дерзкое самостоятельное
предприятие отдельных энтузиастов» (стр. 25).
Каждый «язык» может быть введен в любую здоровую
человеческую голову. Отдельные языки ни в коем случае не суть нечто
само по себе врожденное. Только самые общие предпосылки языка
передаются путем наследования, а из специфических
этнографических особенностей лишь минимальные различия, в минимальной
степени различающиеся тенденции. Китайский или готтентотский
по своему рождению ребенок свободно может в языковом
отношении стать немцем, если он с самого начала будет воспитываться
в немецкой среде, и наоборот. Лингвистические предки — это,
таким образом, нечто совсем иное, нежели биологические предки.
Отожествление происхождения с языковой принадлежностью и
даже с языковым принуждением покоится на достойном
сожаления — ибо оно так же нелогично, как несправедливо (unmora-
lisch) — смешении понятий. <. . .>
<. ..> § 13. Существует ли человек для
языка или язык для человека?
1 К. Brugmann und A. L e s k i e n. Zur Kritik der kiinstlichen
Weltsprachen. StraBburg, 1907, стр. 25. В дальнейшем сноски на страницы
этого издания даются (вслед за оригиналом) в тексте. — Прим. сост.
139
Язык не есть ни замкнутый в себе
организм, ни неприкосновенный идол, он
представляет собой орудие и
деятельность. И человек не только имеет право, но это его социальный
долг — улучшать свои орудия в соответствии с целью их
применения и даже заменять уже существующие орудия другими, лучшими.
Так как язык неотделим от человека и постоянно сопровождает
его, человек должен владеть им еще более полно и сделать его
еще более зависимым от своего сознательного вмешательства,
чем это мы видим в других областях психической жизни.
И даже самые ожесточенные противники искусственных
языков вынуждены согласиться с бесспорным фактом, что и без
международного искусственного языка мы ограничиваем и
преднамеренно изменяем «естественное течение» языковой жизни
«искусственным» и сознательно направляемым вмешательством.
Так, уже всякое обучение языку — все равно «родной» ли это
язык или иностранный — это преступное вмешательство в
«естественное языковое развитие». Когда мы исправляем языковые
«ошибки» и «описки», мы грешим против принципа естественности.
Всякий языковой пуризм, всякое гонение на языковых «чужаков», с
одной стороны, и все орфографические реформы, с другой,
принадлежат к числу искусственных приемов, ограничивающих
естественный ход вещей. Множество новых выражений, научных и других
технических терминов (termini technici) возникает только
«искусственным» путем, т. е. благодаря сознательному регулированию.
§ 14. «Ну, ладно, — могут мне возразить. — Мы признаем,
что во всех указанных выше случаях налицо искусственное
вторжение в естественное течение языковой жизни; но это совсем иное
дело, чем изобретение особого языка. Язык ведь нельзя изобрести».
К сожалению, это правдоподобное, по-видимьму, возражение
опровергается бесспорными случаями действительных
изобретений языка. Такие изобретения возникают либо «бессознательно»,
вернее полусознательно, благодаря действию «элементарных
стремлений», либо сознательно, преднамеренно, совершенно
«искусственным» путем. К первой категории относятся все
«искусственные» пограничные языки, «смешанные» языки, с помощью которых
осуществляется общение между разноязычными народами
(например, между русскими и китайцами, между англичанами и
китайцами и т. д.), затем тайные языки и арго студентов, уличных
мальчишек, бродяг и т. д. — в различных странах и в разные времена.
Вторая категория включает в себя более или менее «научно»
построенные «искусственные» языки, претендующие на то, чтобы
функционировать в качестве международных вспомогательных
языков. То, что в языках первой категории осуществляется лишь
частично и без всякого плана, проводится в международных
вспомогательных языках в значительно больших масштабах и
совершенно последовательно. <. . .>
«ЗАКОНЫ И ПРАВИЛА
РУССКОГО ПРОИЗНОШЕНИЯ»
В. ЧЕРНЫШОВА
<...)> Грамматическая терминология г. Чернышева в общем
правильна и чужда смещения понятий, хотя, может быть, было бы
лучше, если бы при изложении правил об «ударении на
окончаниях слов» (стр. 43—44) термин «окончание» был заменен
каким-либо другим. Г. Ч. называет «окончаниями» комплексы
ота (ета), йпя, ыня, ня, ба, йка, мб, но, рб, ак, як, унъ, ач, аи,
ли, аи ян, еж (ёж)\ телъ, ость или есть; атый истый. А это
ведь не конечные морфемы (морфологические части) слова,
т. е. не настоящие окончания, а только большею частью
сочетания двух морфем, даже с прибавлением одной из
особенностей предшествующей морфемы. К последней категории
относятся, конечно, в языке, а не на письме, «окончания» ета,
йня, йка, як, Ли, ян, ёж (ёж), есть, истый, с которыми связана
«мягкость» последней согласной фонемы, входящей в состав
предшествующей морфемы. А в словах таких, как суета, маяк,
буян и т. п., имеем дело не с одною только «мягкостью»,
характеризующею последнюю согласную фонему предшествующей
морфемы, а с целою фонемою (/), входящею в состав этой
предшествующей морфемы.
Отношение букв к звукам изложено безукоризненно. Однако ж
я позволил бы себе прибавить следующую формулировку:
В русской азбуке имеются определенные знаки (буквы) для
согласных только перед гласными, для гласных же в слогах с
ударением. Да и тут еще нужны оговорки и ограничения общего
правила. Соответствие букв согласных звукам согласным перед
гласными ограничивается, во-первых, необозначением «мягкости»
или же «твердости», определение которой дается знаком (буквою)
следующего гласного (ла и ля, ту и тю и т. п.), во-вторых же,
случаями, когда г пишется вместо в (род. пад. ед. ч. м. и ср. р. при-
лагат., местоим. и т. п.: кого, Ооброго. . .). Неопределенность же
обозначения гласных ударяемых сказывается: 1) в
употреблении Ъ рядом с е; 2) в двойной роли буквы е (иногда и $); то е,
то ё; 3) в зависимости ы или и от предшествующего согласного
141
звука; 4) в разветвлении гласных э (е) и а на широкие и узкие
в зависимости от следующего согласного звука («твердого» или
«мягкого»).
Не мешало бы тоже упомянуть, что в русском правописании
буквы означают не только произношение, но вместе с тем, как
составные части знаменательных,
морфологически-семасиологических, элементов слова, тоже родство слов по значению.
Указание на исторические пережитки в правописании в данном случае
не столь важно.
«Главнейшие правила постановки русского ударения» (стр. 35—
44) изложены вполне верно, но большею частью только внешним
образом, чисто эмпирически, без подведения частностей под общие
точки зрения.
Кроме того, необходимо указать на одно весьма важное
обстоятельство. В русском языке, как в языке с морфологически
подвижным и вообще морфологизованным ударением или акцен-
тацией, следует говорить не об ударении слогов, а об ударении
морфем, точнее, об ударении известных фонем как фонетических
составных частей морфемы, т. е. об ударении морфологизованных
фонем. Правда, в исполнении акцентуются или ударяются
известные слоги отдельных слов, но это только потому, что
произношение разлагается не по морфемам, а по фонетическим словам,
слогам и фонемам; по существу же, с психической точки зрения,
играющей руководящую роль при определении всех языковых
элементов и их сочетаний, дело не в словах как фонетических
частях слов, а в морфемах как морфологически-семасиологических
частях слов.
Так, например, в словах вода и воду ударяются, правда, раз
второй, другой же раз первый слог этих слов, но только потому,
что в состав второго слова входит морфологизованная фонема а,
наполняющая вместе с тем весь фонетический состав данной
морфемы, в составе же первого слога слова воду имеется сонантическая,
слогообразующая фонема о, являющаяся вместе с тем среднею
фонемою в фонетическом строе главной морфемы этого слова,
вод-. Ударяются же мысленно не эти слоги, но именно в первом
случае вторая морфема слова, вод-d, а во втором случае сонанти-
ческий фонетический элемент первой морфемы, вбд-у. При этом
с чисто произносительной точки зрения сочетание фонем первой
морфемы слова воду является гетеросиллабическим, разделенным
на два слога, тогда как в словах вод, вод-к-а полный фонетический
состав той же первой морфемы представляется в тавтосиллаби-
ческом виде, т. е. морфема совпадает со слогом.
В языках с морфологически неподвижным акцентом или
ударением, в языках, в которых ударение прикреплено, например,
к первому слогу слова (языки чешский, словацкий, лужицкий,
мадьярский, финский и т. д.), или же к предпоследнему
(второму с конца) слогу (язык польский), в таких языках имеется
142
действительно ударение не морфем или же их фонетических
элементов, а только ударение слогов. В таких языках ударение
свойственно не известным морфемам как частям слов, а только
известным слогам отдельных слов как синтаксических единиц или как
фонетических частей предложения.
В виду мною изложенного формулировку г. Чернышова:
«Русское ударение в некоторых словах бывает неподвижно,,
т. е. сохраняется при изменении слова на одном месте; в других
словах ударение при изменении их переходит с одного слога на
другой» (стр. 35, § 67), — следует заменить следующею: «Русское
ударение в некоторых словах бывает неподвижно, т. е. во всех
формах данного слова свойственно одной и той же морфеме или
одному и тому же фонетическому элементу данной морфемы; в
других словах ударение при изменении слов переходит с одной
морфемы на другую».
Затем, слово «переходит» здесь вовсе не у места. Нельзя
говорить, что известная форма данного слова служит первоисточником
для всех остальных и в них «переходит». Разные формы
известного слова не образуются вовсе одна от другой, а просто
сосуществуют. Конечно, между ними устанавливается взаимная
психическая связь, и они друг друга обусловливают и путем ассоциации
одна другую вызывают. Но с одинаковым правом мы можем
говорить, что форма вода «переходит» в форму воду, как и наоборот,
форма воду в форму вода. Поэтому конец вышеприведенного
обобщения должен звучать не «ударение при изменении слов переходит
с одной морфемы на другую», а только: <<В разных синтаксически
определенных формах одного и того же слова ударение может
быть свойственно то той, то другой морфеме». < . . . >
ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ
МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЯЗЫК
/. Мое личное отношение к этому вопросу
Я вовсе ни эсперантист, ни приверженец какого-либо другого
вспомогательного международного языка. Ни одного из этих
языков я не знаю в достаточной степени для того, чтобы владеть им
свободно. Правда, я понимаю язык Эсперанто, читаю без
затруднения всякие составленные на нем тексты, да, кроме того, понимаю
людей, пользующихся им как органом устного общения. Я
понимаю тоже в большей или меньшей степени некоторые другие
искусственные языки, конечно, из числа самых легких.
Во всяком случае, я не состою ни в фанатиках, ни даже в
безусловных сторонниках какого бы то ни было искусственного
международного языка. Я являюсь только беспристрастным, хотя, к
сожалению, недостаточно подготовленным, критиком.
При этом я считаю необходимым исправить сказанное мною
в статье «Zur Kritik der kunstlichen Weltsprachen» x о количестве
времени, потраченного мною на ознакомление с языком Эсперанто.
Я сказал там, что для этой цели я употребил в общей сумме 2
недели времени, при 12-ти часовом рабочем дне, т, е. 12x14=168 час.
Таким образом, я дал проф. Лескину в руки оружие против меня,
ибо на основании этого моего сообщения он пришел к выводу о
большой трудности языка Эсперанто (см. К. Brugmann и A. Les-
k i e n. Zur Frage der Einfuhrung einer kunstlichen internationalen
Hilfssprache, в «Indogermanische Forschungen», XXII, стр. 394,
то же в отд. отт. Strassburg, 1908). Между тем этот мой расчет был
просто следствием минутного бессмыслия и необдуманности. Ибо
столько более или^менее времени я употребил тогда на
ознакомление со всем вопросом искусственных международных языков,
стало быть, на чтение сочинений по истории предмета, на
изучение слегка разных других искусственных языков и т. д. На
одно Эсперанто я употребил тогда самое большее 20—25 часов,
и уже после каких-нибудь 10-ти часов я мог его вполне свободно
читать и понимать.
1 «Ostwalds Annalen der Naturphilosophie», VI, 1907, стр. 419—437
отдельного издания этого труда (Leipzig, 1908). — См. наст, изд., т. 2,
стр. 139—141.
144
Тем не менее ни язык Эсперанто, ни какой-либо другой в этом
роде мне вовсе не дорог. И вообще ни один язык в мире мне не
дорог и не имеет в моих глазах никаких прав. Не тот или другой
язык мне дорог, а мне дорого право говорить и учить на этом языке.
Мне дорого право человека оставаться при своем языке, выбирать
его себе, право не подвергаться отчуждению от всесторонней
употребляемости собственного языка, право людей свободно
самоопределяться и группироваться, тоже на основании языка.
//. Краткая история идеи международного языка и
ее воплощений. Библия. Насильственное навязывание
преобладающих языков и насильственная ассимиляция
одних племен другими. Лейбниц и его век. XIX
столетие. Волапюк (Volapuk), Эсперанто (Esperanto)
и др. Делегация для принятия вспомогательного
международного языка
Идея международного языка как соединителя разноязычных
людей возникала давно, очень давно. Можно сказать, что зародыш
ее был необходимым последствием того, что люди-сознали, с одной
стороны, многоязычность, с другой же стороны — единство рода
человеческого и нужду взаимного общения.
Благодаря тоске по языковому единству создалась легенда
о Вавилонском столпотворении; ибо многоязычие считалось
бедствием, считалось божеским наказанием за человеческую гордость
и высокомерие.
Стремление к языковому единству было одним более предлогом
для осуществления «любви к ближнему», т. е. к гонению
«ближнего» и к издевательствам над ним. К устранению многоязычия
люди стремились различным образом, путем обид и насилий.
Во имя языкового единства совершались бесчисленные
преступления, гонения и истребления. Насильственное навязывание
преобладающих и привилегированных языков, равно как и
насильственная ассимиляция одних племен и народов другими
составляют одно из могущественных течений в истории
человечества.
В связи с навязыванием различных вероисповеданий
появлялись тоже объединяющие языки, доступные для баловней и
избранников судьбы: еврейский, санскритский, пали, арабский,
греческий, церковнославянский и т. д. Но об объединении с помощью
подобных «аристократических» языков отдельных обществ и
народов во всей их совокупности не могло быть и речи.
Каким образолг возникла идея объединения человечества с
помощью искусственных языков, когда впервые она осуществи.мсь
какие различные формы она принимала, каковы се виды в буду-
щелг. . ., — обо веелг :>том можно найти подробные датшые в сочи
нениях: «Hisloue cle la langue universelle par L. CniUimit el L.Leau».
0 И \ Бод\эн тс Куртеиэ Избр тр., т ][ | \ ">
Paris, 1903; «Les nouvelles langues internationales, suite a l'Histoire
de la langue universelle par L. Couturat et L. Leau». Parisr
1907.
Первые попытки изобрести искусственный язык с притязаниями
на всемирное употребление появились во второй половине XVII
столетия. Но эти изобретатели думали не столько об языке в
собственном смысле этого слова, сколько о символическом обозначении
отвлеченных понятий, о «философском языке».
Самым выдающимся представителем этих стремлений был
знаменитый философ Лепбшщ (Leibnitz).
Заслуживает внимания, что почти одновременно с Лейбницем
некто Carpophorophilus (очевидно, псевдоним), немец из Саксонии,
поставил себе задачу создать искусственный язык a posteriori,
язык, напоминающий своим строением и своими особенностями
языки существующие, языки, передаваемые путем традиции.
Он обнародовал проект языка, являющегося упрощением латыни
и свободного от всяких «исключений». Но время было
неподходящее, и проект Garpophorophilus'a, напечатанный в «Acta Erudi-
torum» (Лейпциг, 1743), был похоронен в библиотеках, так что даже
гг. Кутюра и Ло узнали о нем уже по обнародовании своей
«Истории всеобщего языка» и могли упомянуть об нем только в
дополнении к этой «Истории», в «Les nouvelles langues internationales».
Появлявшиеся затем от времени до времени попытки создавать
искусственные языки постигла та же участь; они не имели успеха,
и на них смотрели в крайнем случае как на курьезы (curicsa)r
без всякого практического значения.
XIX век, век изобретений, знаменующих собою громадный
прогресс человечества в области господства над природою и
использования ее энергии для общественных целей, действовал
возбуждающе тоже в сфере лингвистической изобретательности
и лингвистического синтеза» Все чаще некоторые умы начали
ставить себе задачу создать искусственный язык для всех
людей.
Однако ж все попытки этого рода оказывались неудачными,
вплоть до появления католического священника Шлейера (Schleyer),
великую незабвенную заслугу которого в этой области, в области
воплощения идеи международного языка, составляет создание
«Волапюка» (Volapuk) (т, е. «всемирного языка»), воодушевившего
интеллигентных людей в различных странах Европы и Америки
и снискавшего себе очень многих приверженцев. Но жизнь
Волапюка была недолговечна. Причиною его падения были частью
его внутренние особенности, затруднявшие в высокой степени его
усвоение, частью же раздоры между его распространителями,
равно как и мания непогрешимости, отличающая самого
изобретателя.
Падение Волапюка охладило энтузиазм идеи международного
языка, но, конечно, не могло ее уничтожить. Эта идея слишком
146
могущественна и слишком жизнеобильна, а ее существование
и продолжение не зависит вовсе от временных неудач. Итак, мы
присутствуем при постоянных попытках ее воплощения и
осуществления.
Некоторые из новейших изобретателей искусственных
международных языков поступают довольно легкомысленно и сочиняют
свои «языки» почти с сегодня на завтра; другие же работают
целые годы, прежде чем решатся предстать со своими
произведениями перед общественным судом.
К числу этих последних принадлежит доктор Заменгоф (Za-
menhof), автор языка «Эсперанто», благодаря не только своим
особенностям, но также счастливому стечению обстоятельств
пользующегося после Волапюка самым большим успехом и все более
распространяющегося. В настоящее время он насчитывает много
тысяч приверженцев, преподается в публичных школах, имеет
богатую (конечно, относительно) литературу, довольно
значительное количество повременников, обществ в разных
государствах и странах и т. д.
Этот факт неоспоримого успеха языка Эсперанто повлек за
собою практические последствия. Под его влиянием на
философском конгрессе, равно как и на других научных конгрессах,
собиравшихся во время всемирной выставки в Париже в 1900 г., был
поднят с большою настойчивостью вопрос о потребности взаимного
общения всех людей в разных сферах общественной жизни, и вместе
с тем было указано, что на обучение чужим языкам теряется
ужасно много дорогого времени, а многоязычием затрудняются
международные сношения. Вследствие этого было решено
образовать постоянную «Делегацию» (Delegation pour Tadoption (Tune
langue auxiliaire internationale), составленную из «представителей»
разных учреждений и обществ, прежде всего академий и
университетов. Дело этой «делегации», следовательно, и дело выбора
международного языка взяли в свои руки главным образом
названные мною выше гг. Кутюра (Couturat) и Л о (Leau).
Было высказано желание предоставить решение этого вопроса
академиям наук, т. е. возникшему недавно союзу академий в
разных государствах и странах. Но это не выгорело, и поэтому среди
самой «Делегации» был создан ее «Комитет» (Comite de la
delegation), заседавший в Париже в октябре 1907 г. и пришедший к из~
вестным решениям. Об этих решениях речь впереди.
///. Различные способы решения вопроса о вспомогательном
международном языке
С принятием искусственного языка как средства взаимного
общения разноязычных людей соглашается только известная
незначительная частичка мыслящего человечества. Многие
предлагают другой способ решить этот вопрос.
10* 147
Так, например, некоторые думают, что можно бы устранить
многоязычие и облегчить всемирное общение через принятие
общим международным языком одного из наиболее
распространенных «живых» и путем традиции передаваемых языков. Если же
одного недостаточно, тогда можно остановиться на двух, или даже
на трех, а именно на языках: английском, французском и немецком.
Считаясь с собирательною психологией, мы должны такой
способ решения вопроса о международном языке признать
неосуществимым. Не забудем о неустранимой международной зависти
и о национальной гордости. С подобным предпочтением,
оказываемым, например, английскому языку, не согласились бы не
только немцы, французы, но также не столь многочисленные и не
столь выдающиеся народы. И именно эти не столь многочисленные
и не столь выдающиеся народы могли бы, в случае выбора двух
или трех языков, чувствовать себя задетыми в своем самолюбии
и не согласиться на подобную постановку и решение вопроса.
Прибавим к этому экономическое соревнование. Что значит,
именно с этой точки зрения, избрать, например, английский язык
органом всемирного общения? Это значит дать английской
книжной торговле подавляющий перевес над книжною торговлей
других народов. Это значит тоже открыть доступ во все страны
учителям и учительницам английского происхождения, с полным
пренебрежением и устранением иноязычных учителей и учительниц.
Подобное же экономическое предпочтение и пренебрежение
имело бы место и в случае наделения двух или трех языков ролью
языков всемирных и международных.
Кроме того, следует обратить внимание на недостатки этих
уже существующих широко распространенных языков как в
устной речи, так и на письме. Их произношение, их строение. . .
все это слишком трудно для того, чтобы могло быть принято
другими народами без оговорок. Во всех «естественных», традиционно
яередаваемых языках имеются «правила» и «исключения»,
т. е. имеются хронологически разные наслоения: так называемые
«исключения» являются или пережитками прошлого, или же
задатками будущего. А так или иначе, они составляют значительную
трудность при изучении языков.
Не забудем также о чрезвычайно сложном и запутанном
правописании имению этих языков, притязающих на упрочение
себя в роли международных. Только немецкое правописание
довольно просто; но зато, одолевая не только английское, но даже
французское правописание, мы потребляем значительный запас
энергии мышления.
В связи с правописанием, в отллчпе от произношения,
находится громадное количество гомонпмов, т. о. слов, одинаково
звучащих, но разнозначащих и, сообразно со значением,
различно изображаемых т\ письме. Не угодно ли обратить внимание
на следующие французские гоионимы: 1) \er, verl, vers, verre;
148
2) sang, sans, sens, sent, cent; 3) quand, quant; 4) chaud, chaux;
5) moi, mois; 6) foi, foie, fois; 7) comte, conte, compte; 8) sou, soud,
sous; 9) sur, sur; 10) mer, mere, maire; 11) metre, maitre и т. п.?
А ведь такие гомонимы чрезвычайно затрудняют обучение языку
и владение им.
На это можно бы возразить, что эти распространенные языки
мы принимаем не такими, каковы они в настоящее время, а под
условием их упрощения и усовершенствования. Да, но в таком
случае это были бы уже не те же языки: французский, немецкий,
английский, без оговорок, а языки переделанные, языки новые,
«испорченные», или же «исправленные» (смотря по вкусу и точке
зрения), стало быть, языки «искусственные», стоящие наравне
с другими «искусственными)) языками.
Рядом со сторонниками теперь существующих н широко
распространенных «живых» языков имеются тоже любители воскрешения
«мертвых» языков и снабжения их ролью международных
посредников, вроде того, как средневековая латынь объединяла в одно
языковое общество все народы западной Европы (мимоходом
говоря, не народы, а только их незначительную привилегированную
частичку, дышавшую воздухом или монастырей, или школ, или же
канцелярий).
И еще одно маленькое замечание. Говорить о «жизни» или «мерт-
вости» языков значит доказывать, что мы не понимаем сущности
языка. Каждый язык является «мертвым» для тех, кто его не знает.
Кто же узнает и поселит в своей голове языки греческий,
латинский, древнееврейский, санскритский и т. п., оживляет их точно
так же, как любой так называемый <<живой» язык.
Затем, не подлежит сомнению, что эти так называемые
«мертвые» языки не годятся для передачи наших новейших понятий
и представлений, в своем же составе и строе они содержат такие же
«недостатки» и «несовершенства», такие же «исключения», такие же
пережитки различных эпох и наслоений, как и все прочие языки.
Стало быть, для того чтобы сделать из них легкоуправляемые
органы международного общения, надо было бы их переделывать
и упрощать, т. е. заменять их языками более или менее
искусственными.
Итак, если мы в самом деле желаем иметь язык всемирный,
язык международный, язык легко усваиваемый разными слоями
народонаселения, т. е. не только избранниками судьбы с большим
запасом свободного времени, но тоже людьми беспрестанного
труда, — мы должны прибегнуть к принципиальному требованию
языка «искусственного», значительно упрощенного, основанного
на признании однообразных формальных типов, без всяких
«исключений».
149
IV. Отношение общества и ученых специалистов к этому
вопросу* Притязания специалистов-языковедов.
Различие теоретического и практического творчества.
Открытия и изобретения. Преклонение перед
бессознательностью и стихийностью. Романтизм в области науки
и ее применений
Собственно говоря, не может быть речи об отношении
человеческих обществ как собирательных целых к вопросу о
вспомогательном международном языке. До сих пор общества вовсе еще
не ставят себе этого вопроса. Им интересуются только отдельные
индивиды среди различных обществ, участвующих во всемирной
и международной жизни.
И вот у разных народов, среди мыслящей и сознательной
публики, мы находим по отношению к идее одного международного
языка и к тому или иному способу осуществления этой идеи: или
фанатических приверженцев, или приверженцев мирных, или
людей равнодушных, иидиферентных, или, наконец, людей,
настроенных враждебно, или, по крайней мере, смотрящих свысока
и пренебрежительно. Эти последние отделываются от всего этого
презрительными шутками, иронией и зубоскальством. К
сожалению, они забывают, что великих идей нельзя заглушить ни
зубоскальством, ни упрямым игнорированием.
Ученые вообще относятся пока довольно равнодушно к вопросу
о вспомогательном международном языке. Более всего сторонников
этого дела вообще, а главным образом языка Эсперанто в частности,
набирается в ученом мире между математиками и естественниками,
вероятно, потому, что естественникам свойственно больше всего
понимание прикладного знания и научного синтеза. Менее всего
милостивыми по отношению к этому вопросу оказываются,
пожалуй, те ученые-специалисты, которых он должен бы интересовать
более всего, именно лингвисты, или языковеды. Частью они
считают все подобного рода попытки вторжением непосвященных
в арендуемый ими храм языковедения, частью же смотрят на
всякую попытку создать языковой синтез как на абсурд.
Многим ученым и не-ученым мешает при этом врожденный им
консерватизм и боязнь новизны. Они ничего подобного не слыхали
от предков, и поэтому боятся нежелательных последствий.
По-моему, все претензии лингвистов по адресу не-лингвистов,
все пренебрежение, оказываемое ими искусственным языкам за то,
что эти языки являются созданием священников, врачей, купцов,
офицеров и т. п., ни на чем не основаны и просто смешны. Где
как где, но уж в области открытий и изобретений деление людей
на посвященных или специалистов и на дилетантов не может быть
оправдано ни логически, ни исторически. Иногда человек, по-
видимому, вовсе не подготовленный, может интуитивно возыметь
творческую мысль и оставить позади себя многих проведших
150
целые годы в самом добросовестном и глубоком изучении данного
предмета.
Языковеды или лингвисты стоят до сих пор почти
исключительно на точке зрения, признающей единственно
непосредственное народное творчество. Они благоговеют перед романтическими
толками о безошибочности или непогрешимости внесознательных
и стихийных процессов, <, , ,> Мы не отрицаем «безошибочности»
«сил природы», природы как физической, так и психической.
Но в то же время мы не можем отрицать, что в свете сознания
известные продукты стихийных процессов могут не соответствовать
целям, которые мы ставим себе сознательно.
Это романтическое преклонение перед безошибочностью или
непогрешимостью собирательного инстинкта устранено уже из
других областей душевно-общественных или психо-социальных
наук. Оно устранено из области права, где обычное право и
вдохновение начальства заменяются писанным законом и конституцией.
Оно устранено из области воспитания, из области педагогии;
оно устранено из области искусства, из области поэзии и
литературы. Оно устранено из области теоретического мышления, где
место легенд и стадного знания, сложившегося благодаря
«стихийному» творчеству, занимает индивидуальная и индивидуально-
коллективная наука.
Теперь пришла очередь на язык, дольше всех остальных
общественных проявлений трактуемый как нечто неприкосновенное
и свободное от вмешательства со стороны сознания. Если язык
не является ни божеством, ни независимым от человека
«организмом», если он просто психосоциальное орудие, если не челов.ек
существует для языка, а язык для человека, если человек имеет
не только право, но и обязанность совершенствовать все свои
орудия, то, очевидно, что этому совершенствованию должно
подлежать и столь важное и неизбежное орудие, каким является именно
язык.
Так как язык неотделим от человека и постоянно его
сопровождает, то надо овладеть им и подчинить его себе еще в большей
степени, нежели другие области психо-социальной или душевно-
общественной жизни.
Если человек использовал энергию природы, направив
«искусственные» продукты к улучшению своего быта, то почему ему не
использовать с тою же целью элементов психического мира? <. . .>
151
V. Возможность искусственных языков. Анализ и синтез
в языковедении. Различные виды искусственных языков:
1) с точки зрения участия е них сознательного
творчества; 2) с точки зрения целей, для каких они
возникают; 3) с точки зрения их отношения к традиционным
языкам
Кто допускает единственно внесознателыюе, стихийное
возникновение и перерождение языка, тот, конечно, должен
исповедовать догму, что <шельзя создавать язык». Однако же эта догма
опровергается действительностью. У нас имеются неопровержимые
факты вмешательства сознания в жизнь языка. Как только
появляется письмо, как только появляется участие оптических
представлений в жизни языка, как только появляются искусства
орфографии и орфоэпии, искусства правильно писать и говорить,
как только появляется стремление к идеальной языковой норме, •—
появляется тоже участие человеческого сознания в жизни языка.
Между переделкою только некоторых подробностей языка и
переделкою всего языка имеется различие только количественное,
но ничуть не качественное.
При всяком смешении племен в отношении языка, при всяком
возникновении языкового компромисса между разноязычными
народами происходит упрощение форм таким более или менее
образом, как эти упрощения применяются ((сознательно»
авторами искусственных языков. Компромиссный язык
китайско-русский (язык кяхтинский или маймачинский), компромиссный язык
китайско-английский (Pidgin) и т. п., — все это образцы
«бессознательно», «стихийно» происшедших «искусственных» языков.
Однако же при образовании этих искусственных языков была
неизбежна тоже известная доля сознательного творчества.
Итак, у нас имеются известные «искусственные» языки,
возникающие «бессознательно», под влиянием «стихийных» факторовг
т. е. как результаты собирательного общественного труда. Но
уже в этих языках мы можем констатировать содействие
сознательной целесообразности или же целесообразного сознания. В
значительно большей степени элемент сознания и целесообразности
свойствен «языкам» условным, конвенциональным, возникающим
в известных закрытых, самодовлеющих кружках и сообществах.
А уже вполне сознательным выбором и обдумыванием отличаются
языки искусственные в строгом смысле этого слова, языки,
выдуманные или отдельными изобретателями, или же небольшою
группою людей и предназначенные для того, чтобы играть роль
международных языков.
При составлении таких языков применяются, по терминологии
профессора Кутюра, два противоположных принципа:
1) Принцип априористический, состоящий в
изобретении л установлении особых знаков мысли, по возможности
152
независимых от данного языкового материала. Этим путем
возникают не языки в строгом смысле этого слова, а системы логически
упорядоченных символов. Такие «artes signorum» (искусства
знаков) не годятся, очевидно, для замены обыкновенных языков.
2) Принцип апостериористический, т. е.
использование материала, доставляемого существующими языками,
для составления «искусственного» языка, являющегося только
экстрактом из них и их упрощением.
Возможен тоже третий путь, путь п о с р е д н и й, т. е.
соединение обоих этих принципов. Этим именно путем пошел
творец Волапюка, пользовавшийся, правда, материалом
существующих языков, но переделывавший его до неузнаваемости
и вообще придерживавшийся известных произвольно
установленных шаблонов. Подобными же, как Волапюк, указаниями
руководствовалось тоже несколько других «авторов» искусственных
языков, и в особенности выдающийся творец «Голубого языка»
(Langue bleue), парижский купец Leon Bolack.
Апостериористического принципа, выраженного в формуле,
что международного языка не надо изобретать, а достаточно его
открыть, т. е. выделить из существующих языков, придерживаются
довольно многочисленные составители «искусственных» языков,
как: Lingua Catolic, Pan Roman или Universal, Novi Latin,
Dilpok, Idiom Neutral, Apolema и т. д. Во главе их стоит самый
популярный и самый распространенный язык доктора Замен-
г о ф а (в Варшаве), Эсперанто. Он является не более
или менее обстоятельно выработанным проектом языка, а языком
законченным и готовым для всестороннего употребления.
Благодаря началу максимума международности (maximum
de rinternationalite), почти во всех апостериористических
искусственных языках перевес заимствованных ими корней находится
на стороне элемента латино-романского, так что эти языки, хотя бы,
например, Эсперанто, производят впечатление нового романского
наречия.
«Искусственные» языки в самом обширном смысле этого слова
могут возникать для различных целей. Некоторые из них являются
средством общения известных сообществ или же групп
человеческих, обособляющих себя от остального человечества. Люди,
пользующиеся такими языками, стараются держать их в тайне
и обнаруживают их знание только перед участниками того же
обособленного сообщества. Такое отношение совершенно чуждо
тем «искусственным языкам», о которых здесь главным образом
идет речь.
Но зато творцы этих искусственных международных языков
могут ставить себе различные цели по отношению к традиционно
существующим .племенным и национальным языкам.
Католический священник Ш л е й е р (Schleyer), творец «Волапюка»г
мечтал о том, чтобы навязать свой язык как язык отечественный
153
всему человечеству, с устранением всех существующих языков.
При этом он исходил из принципа: menade bal puki bal
(человечеству одному язык один). Это, очевидно, видоизменение
католического лозунга: «одна овчарня и один пастырь», лозунга, который,
наверно, никогда не осуществится, но которому человечество
обязано многими несчастиями и бедствиями, бесчисленными
потоками крови, пролитой во имя этой психопатической «идеи».
В настоящее время разве только официально признанные
маньяки могли бы забавляться подобными мечтаниями. А если,
несмотря на это, существует неустранимое, незаглушимое
стремление к международному языку, то только как к языку «в с п о-
м о г а т е л ь н о м у», употребляемому в крайних случаях. При
этом принимаются в соображение потребности
европейско-американского общения, хотя, например, Эсперанто находит много
приверженцев тоже среди японцев.
VI. Сравнение языков «естественных», возникших
стихийным путем, с языками «искусственными»,
создаваемыми a posteriori. Что является общим обеим этим
группам, а что свойственно каждой из них в
отдельности? Превосходство «искусственных» языков над
языками «естественными»
Ни в языке Эсперанто, ни в других «искусственных» языках,
построенных по тому же апостериористическому методу, нет
ничего такого, чего бы не было в языках «естественных»,
унаследованных путем предания, путем «стихийным». Как «естественным»
языкам, так и языкам «искусственным» свойственны те же элементы
и те же направления, только в другом порядке, в других
соединениях и в других количественных взаимоотношениях. Все элементы
языка Эсперанто и других «искусственных» языков этой категории
взяты из «жизни». Это языки наши, языки мышления ариоевро-
пейского, романо-германо-славянского. Следовательно, такой
«искусственный» язык обладает всеми признаками настоящего языка.
Это относится одинаково к стороне произносительной, точно
так же, как и к стороне построения языка, к стороне
морфологической, затем к стороне значения слов, к стороне этимологии,
к стороне заимствований, к стороне синтаксической, и, наконец,
к стороне графической или к стороне писанного языка.
Как в «искусственных», так и в «естественных» языках более
или менее одинаково укладываются ассоциационные отношения
между графическими представлениями или представлениями
письма и между представлениями фонетическими или
произносительными. Как здесь, так и там графические представления
ассоциируются прежде всего не с представлениями известных работ
органов речи, а только с представлениями известных слуховых
или акустических впечатлений.
154
Как в языках <<естественных», так и в языках «искусственных»
одним из элементов строя языка является положение в слове
данной неделимой единицы и ее отношение к другим,
предшествующим и следующим, единицам. Так, например, в языке Эсперанто
-о, взятое в отдельности, обозначает имя существительное, а
суффикс -os (заключающий в себе о) — время будущее. Суффикс -i
является приметою неопределенного наклонения, но в
односложных словечках, mi (я), ci (ты), li (он), si (она), gi (оно), ni (мы),
vi (вы), конечное i ассоциируется с представлением личного
местоимения. В суффиксе -is гласный i в соединении с s указывает
на прошедшее время глагола. То же самое касается
знаменательных элементов: -е рядом с -es, -а рядом с -as, -п рядом с -ni и т. п.
Наподобие того, как в «естественных» языках, одним из
морфологически-знаменательных элементов языка Эсперанто является
различение односложности и многосложности. Я уже указал на это,
говоря о различии значения приметы А в односложных личных
местоимениях (mi, li, ni, vi) и в многосложных неопределенных
наклонениях (vol-i хотеть, est-i быть и т. п.).
Нельзя тоже обойти молчанием неоспоримого превосходства
языка Эсперанто над «естественными» языками в отношении
правильности и ясности построения.
1) В языке Эсперанто имеется полное соотношение (полная
координация) письма и произношения. Нет здесь
орфографических трудностей, накопленных в «естественных» языках
благодаря истории и случайности наслоений.
2) Язык Эсперанто исключает возможность недоразумений,
происходящих от существования гомонимов, т. е. слов, одинаково
звучащих, а по значению совершенно различных (выше я привел
несколько примеров из французского языка, в котором, впрочем,
многие из этих гомонимов различаются на письме). Так
называемая игра слов (jeu de mots) здесь почти немыслима. Теряют,
правда, от этого каламбуристы и шутники, но зато чрезвычайно
много выигрывают обыкновенные смертные, дорожащие прежде
всего ясностью и выразительностью языка.
3) В «естественных» языках большую и, с точки зрения не
только логики, но тоже потребности взаимного понимания,
совершенно нерациональную трудность составляют изменения
одного и того же корня или основы в различных формах и
соединениях. Так, например, в русском лед, льда, льдина, ледник, где
в корне, означающем «лед», появляются то три звука (лед,
ледник), причем средний может быть или гласным о (лед), или же
€ (ледник); то два звука (льд-, льд-ина), причем второй согласный
может быть или «твердым» (льда), или же «мягким» (льдина). Точно
так же видоизменения звукового состава одних и тех же корней
или основ свойственны громадному большинству слов: вода
воды, воде, воды, вод; сестра, сестры, сестре, сестры, сестер;
столу стола, столе; несу, несет, нес, нести, носить; ходить,
155
хаживать; жать жну; жать, жму и т. д. В некоторых
«естественных» языках этой изменяемости корней и основ значительно меньше,
чем, например, в русском, но все-таки ни один «естественный»
язык не свободен от подобных чередований или альтернаций, то
связанных с оттенками значения, то опять только передаваемых
от поколения к поколению как пережитки прежних отношений.
«Искусственный» язык Эсперанто устраняет всякие альтернации,,
однообразит произносительные или фонетические виды (облики)
«морфем», т. е. с точки зрения значения, далее неделимых частей
слов, так что эти неделимые части слов меняются единственно в
зависимости от «непреодолимых сил» произносительного механизма.
Так, например, неделимое по значению bon- значит «добрый»,,
«доброта» ит. п. во всех сочетаниях. Точно так же patr- «родитель»*
vol- «хотеть», «воля» и т. п., far- «делать», vund- «рана», «ранить»
и т. п., flor- «цвет», «цвести» и т. д. С этими неизменяемыми
корнями соединяются другие корни как строго определенные
показатели или экспоненты специализации форм и значений.
Вследствие этого язык Эсперанто отличается почти
безусловною прозрачностью, чуждою языкам «естественным». Каждый
дальше не разлагаемый морфологический элемент,
знаменательный ли корень, приставка ли (суффикс, префикс и т. п.), имеет
точно определенное значение и находится на своем месте в
эсперантском словаре. Так, например, суффикс -аг- сообщает данному
представлению оттенок собирательности (hom-o человек, hom-
аг-о собрание людей, человечество и т. п.), но отдельно взятое
аг- значит просто «собрание», «собирать» (ar-о собрание, ar-o-j
собрания, ar~i собирать. . .). Глагольный суффикс -ig- значит:
«заставлять что-либо делать» (французское faire, немецкое lassen)
(например ir-i ходить, ir-ig-i заставлять ходить); но само ig-i как
отдельное слово значит: заставлять, принуждать к чему-либо
Суффикс -et- значит уменьшительность, -о- существительноег
-/- множественное число; стало быть, например, flor «цвет», flor-
et-o «цветок», flor-et~o-j «цветки».
4) Помещение каждой морфологической
(формально-знаменательной) единицы на своем месте в эсперантском словаре (равно
как и в словарях некоторых других «искусственных» языков)
значительно облегчает обучение этому языку и пользование им.
5) Во всех «естественных» языках проявляется стремление
к упрощению формальных типов, к устранению нерациональных
формальных различий, не оправдываемых ассоциацией с
представлениями различий значения. Так, например, в русском прежнее
отношение волк, волка, волц/ь; друг, друга, друзгъ; дух, духа, дусгь
и т. п. было заменено более однообразным волк, волка, волке\
друг, друга, друге; дух, духа, духе и т. п., по образцу целого ряда
прежних и нынешних отношений вроде пол, пола, поле; дубг
дуба, дубе; стан, стана, стане и т. д. Точно так же вместо прежних
рука, руцп>; нога, ноз/ъ; сноха, снос/ъ и т. п. появились рука, руке;
156
нога, ноге; сноха, снохе и т. д., по образцу вода, воде; пила, пиле;
¦сова, сове; нора, норе и т. д. Но «естественные» языки не успеют
-еще избавиться от одного пережитка прежних различий, некогда
так или иначе обоснованных, как уже действие новых факторов
создает новые различия в таком же роде и ставит новые задачи
для решепия. Здесь же, в языке «искусственном», вроде Эсперанто,
дель достигнута сразу, от одного взмаху. Нет здесь вовсе различий
нерациональных, нет пережитков, единственно традиционных,
нет начатков изменений, долженствующих совершиться в будущем.
Благодаря этому язык Эсперанто не знает вовсе «исключений».
Ему свойствен один единственный тип каждой категории
языковых форм: одно «спряжение», одно «склонение», одна «моция»
(степени сравнения прилагательных и наречий) и т. и. Если мы
вспомним, сколько времени и умственной энергии необходимо
потратить на то, чтобы овладеть разнообразием и богатством, хотя бы,
например, французских глагольных форм, то мы поймем
благодеяние, проистекающее из этого упрощения и уодноображения.
Этот радикальный способ разделаться с «исключениями» и
«неправильностью» языка напоминает радикализм в других
сферах общественной жизни, прежде всего в законодательстве:
например, решение за один раз вопроса о гражданском
равноправии, вопроса о неприкосновенности личности, вопроса о
свободе печати, об одинаковости судов и т. п.
Справедливость требует отметить, что отсутствие исключений
п абсолютная правильность составляют характеристическую
черту не одного только Эсперанто, но тоже некоторых других
международных языков, существующих пока большею частью
только в виде проектов и очерков.
6) Но, пожалуй, один только Эсперанто обладает
превосходством над «естественными» языками в области синтаксиса. Это
превосходство достигается им через введение особых показателей
или экспонентов частей речи, экспонентов, позволяющих сразу,
€ первого взгляда, определять, что является существительным, что
прилагательным, что наречием и что глаголом. Приметою
существительного является -о, приметою прилагательного -а, приметою
наречия -е. Только глаголу чужда общая примета, повторяющаяся
во всех формах, но тем не менее мы можем отличать глагольные
формы: -i — неопределенное наклонение; -и — повелительное
наклонение, точнее, наклонение воли и желания; -as — настоящее,
-is — прошедшее, -os — будущее и т. д.
VII. Упрете искусственным языкам вообще и языку
Эсперанто в частности
Языку Эсперанто делается упрей v> монотошш (однообразии)
акцепта (ударения), именно в том, что его слова ударяются всегда
на предпоследнем елог,е. Этот упрек лепграведяпв. В «искус-
1.77
ственных» языках произносительные оттенки не использовы-
ваются для целей морфологических и семасиологических
(связанных со значением); а ведь к области произносительных оттенков
принадлежит тоже различение акцептованных (ударяемых) и
неакцептованных (неударяемых) звуков и слогов. Введение такой
подвижности акцента, какую встречаем, например, в языках рус-
ком, сербском, словинском, немецком и т. п., было бы большим
затруднением, несовместимым с основными началами построения
«искусственных» языков. В «искусственных» языках акцент
может играть только роль произносительного неизбежного зла
(malum necessarium) и служить единственно для отличения в
предложении одних слов от других. Стало быть, ему должен быть
свойствен тот же характер, что в языках польском, чешском,
французском, что в языках финских, урало-алтайских (тюркских)
и т. д. Выбор предпоследнего слога каждого слова для
подчеркивания его с помощью усиления голоса объяняется польским
происхождением составителя Эсперанто.
Польское происхождение доктора Заменгофа объясняет нам
некоторые другие особенности его языка: ассоциация
представлений латинских букв с, z, к, j с представлениями соответствующих
им звуков; слово Mosto, значащее «ваша милость», «ваше
благородие» и т. п., и являющееся переделкою польского слова Mosc, и т. д.
Упрекают тоже язык Эсперанто в том, что он является языком
«смешанным», не однообразным. Я хотел бы, однако же,
знать, где между «естественными» языками имеются языки
однообразные, не смешанные. Если же каждый язык, племенной ли
и национальный, или же индивидуальный, оказывается по
необходимости смешанным, ибо составившимся как
равнодействующая самых разнообразных влияний, то тем более смешанным
должен быть всякий язык «искусственный».
Если одни видят в Эсперанто отсутствие однообразия и
разноязычную смесь, то опять другим не нравится, что этот язык
недостаточно международен, стало быть, в известном смысле,
недостаточно смешан. Он, дескать, грешит против начала
международности (maximum de rinternationalite), удовлетворять
которое должны будто бы все «искусственные» языки. На это можно
возразить, что в этой международности, в этой апостериоричностиг
в этом компиляторстве, в этом отыскивании элементов, общих
всем языкам, надо соблюдать известную меру.
И вот в языке Эсперанто сторона значения, сторона
семасиологическая составлена a posteriori тоже относительно
фонетического состава простых элементов или корней, особенно при
словах действительно международных; например, teatr-, tele-graf-r
vers- (стих), kas- (касса), krim- (преступление), objekt- (предмет),
person- (лицо), ornam- (украшать) и т. п.
Сторона же морфологическая зтого языка принципиально
является тоже апостериоричной, но фонетический состав формаль-
158
ных элементов был создан большей частью a priori. И в этом-то
именно я, по крайней мере, вижу преимущество. Здесь должна
быть дано предпочтение произвольным символам, вроде, например,
-о (существителыюсть), -а (прилагательность), -е (примета
наречия), -i (глагольная неопределенность), -и (глагольная воля,
желание), -et- (уменьшительность) и т. п. Иначе пришлось бы
подражать исторической случайности того или другого языка. Так,
например, произвольный символ неопределенного наклонения, -?,
предпочтительнее романских -ar, -er, -ir, германского -еп,
славянского -ti (ти), -t (т) и т. п. Подражание же обилию
древнегреческого языка и введение в «искусственный» язык нескольких
неопределенных наклонений (настоящего, прошедшего, будущего)
является в «искусственном» языке непростительною ошибкою.
Затем мы ълышим справедливые, в известной степени, жалобы
на трудность передачи фразеологии различных языков.
В самом деле, пословицы, сочные, чисто народные метафоры
(например, смотреть сквозь пальцы, на воре шапка горит, работать
спустя рукава, он себе в ус не дует и т. п.) исчезают,
улетучиваются, а, по крайней мере, блекнут при перенесении их в
искусственный международный язык. Но в зтом я не вижу большого
несчастья, особенно если сообразить, что задача такого языка
состоит в трезвой, простой передаче обыкновенных мыслей при
общении разноязычных людей. Ведь и без «искусственных»
языков трудно переводить идиотизмы одного «естественного» языка
на другие языки «естественные».
А вот еще упрек. Ведь каждый «искусственный» язык является
«языком вымышленным.», является «фикцией». Действительно,
так. Но ведь, смотря на дело объективно, мы должны согласиться,
что Эсперанто и другие «искусственные» языки представляют из
себя такую же «фикцию», как и все остальные языки, языки
«естественные». Ведь все языки могут жить только в индивидуальных
головах, как группы языковых представлений, объединенных
в одно целое общим, постоянно им сопутствующим представлением
племенно-языкового, или же национально-языкового единства.
А ведь то же самое относится также ко всем «искусственным»
языкам.
Наконец, мы слышим упрек, что Эсперанто представляет из себя
не язык, а «жаргон». Но ведь при доброй воле можно все языки
переименовать в «жаргоны». Это зависит единственно от того, под
каким углом мы на них посмотрим. Эта капризная терминология
находится в зависимости от вкуса, от импрессии, от симпатии и
антипатии. Для «истинно русского» человека «жаргоном» является
язык малорусский, или украинский, а, может быть, даже и
польский. Мало того, ведь так называемый «еврейский жаргон» каждому
лингвисту, а и вообще каждому непредубежденному, объективно
смотрящему человеку представляется таким же точно языком
мысли, чувств, желаний и вожделений, как и любой другой язык.
159
Я, с своей стороны, имел бы кое-что возразить против языка
-Эсперанто. Прежде всего я формулирую упрек в нетрезвости,
являющейся последствием влияния нетрезвых ариоевропейских
языков. Эту нетрезвость я вижу, например, в образовании
женских имен от имен мужских (bov-o быкъ, bov-in-o корова; patr-o
отец, patr-in-o мать и т. п.), в употреблении представок или
префиксов рядом с послеставками или приставками (суффиксами)
в тех же формальных категориях (например, в глаголах
префикс ек- для обозначения действия мгновенного, а суффикс -ad-
для обозначения действия длительного: mi ek-salt-is de surpriz-o —
«я подпрыгнул или подскочил от удивления», но mi salt-ad-is la
tut-a-n tag-o-n — «я прыгал или скакал целый день») и т. п.
Несостоятельны тоже опасения различных скептиков,
высказываемые по поводу Эсперанто.
Вот, между прочим, некоторые произносительные сочетания
в Эсперанто такого, дескать, рода, что со временем они непременно
подвергнутся изменению. Так, например, двухсложное сочетание
kiam должно, мол, под действием обыкновенных «звуковых
законов» переродиться со временем в односложное сочетание
cam. Но эти пресловутые «звуковые законы» не так уж непреложны
и свободны от исключений (точнее, уклонений) даже в
«естественных» языках; да кроме того, надо помнить, что такой
«искусственный» язык не предается во власть «стихийных сил», ибо он
должен оставаться под постоянным контролем сознания именно
как язык «искусственный», т. е. как язык сознательно созданный,
сознательно передаваемый, сознательно усваиваемый и сознательно
воспроизводимый. Ведь то же самое имеет место в сознательно
передаваемых и воспроизводимых древних языках, вроде латинского,
греческого, еврейского, санскритского. . . Некоторые
разновидности произношения, племенного ли и национального или же
только индивидуального характера, неизбежны, но в таком «иску-
ственном» языке их можно свести до минимума.
Ввиду этого лишено всякого основания опасение, что
искусственный международный язык распадается на говоры, наподобие
того, как некогда распалась народная латынь. Вспомогательный
международный язык усваивается не целыми народами и
племенами, а только отдельными лицами среди всего человечества.
Принадлежность этих лиц к разным племенам и народам
наложит, конечно, особый отпечаток на способ усвоения ими
международного языка, но от этого до распадения на говоры еще довольно
далеко. <. . .>
«БЛАТНАЯ МУЗЫКА»
<. . .> «Блатная музыка» является во всяком случае одним из
видоизменений «русского языка». Точнее говоря: на нее следует
смотреть как на совокупность своеобразных языковых
представлений, выросших в русской языковой области или
сложившихся в русской языковой среде. С племенной, этнографической
точки зрения, «блатную музыку» создали головы, начиненные по
преимуществу русскими языковыми представлениями. «Блатная
музыка» есть один из русских «говоров», конечно, не в
обыкновенном смысле этого слова.
Всякое племенное языковое целое разнообразится в различных
направлениях. Прибегая к образному, неточному выражению,
можно бы сказать, что здесь имеет место распадение по
вертикальным и горизонтальным наслоениям. С одной стороны, с чисто
племенной, территориально-этнографической точки зрения,
получается деление на говоры в строгом смысле этого слова, на
говоры, отличающиеся между собою прежде всего произношением,
т. е. фонетическими особенностями. С другой стороны, в
языковом разнообразии отражаются различия специальностей,
сословий, уровней образования и т. п.; подобного рода разнообразие
сказывается и в употреблении слов с своеобразным значением
и в своеобразном языковом мировоззрении.
Единство «блатной музыки» обусловливается применением к ней
этой второй точки зрения. Ее спаивает в одно целое то
обстоятельство, что ее носителями являются люди, составляющие в
известном смысле отдельный класс, отдельное сословие, объединенные
как более или менее одинаковым собственным мировоззрением
и взглядом на самих себя, так и одинаковым к ним отношением
других сталкивающихся с ними «добропорядочных» и
«благонамеренных» людей. Но в чисто племенно-языковом,
произносительном и морфологическом (касающемся строя языка) отношении
«блатная музыка» отражает в себе как общерусские
особенности, так и особенности тех говоров, из области которых
происходят ее носители. Благодаря разношерстному племенному со-
11 И А Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., т. II 161
ставу Российского государства к русской «блатной музыке»
приобщаются также всякого рода «инородцы» и «иноязычники», и
они, само собою разумеется, накладывают свою печать на этот
своеобразный продукт языкового творчества и воспроизведения.
Но с «внутренней стороны», со стороны свойственных ей идей
и отражающегося в ней мировоззрения, «блатная музыка» является
продуктом международного общения того класса общества,
к которому принадлежат тоже и ее русские носители. Как
носители всемирных идей господства над людьми, социального
переустройства, науки, искусства, торговли и т. д., точно так же и
носители «блатного» промысла и «блатных» специальностей
принадлежат не одному народу, но всему человечеству. Благодаря
этой международности русская «блатная музыка» всосала в себя
не только заимствованные слова, нанесенные с разных сторон
света, не только своеобразные ассоциации значений, возникшие
в чужой племенной среде, но вместе с тем, хотя в гораздо менее
значительных размерах, и иноязычное построение слов и
выражений, и даже иноязычные особенности произношения, насколько
они совместимы с чисто русским фонетическим обликом этого
языка.
Вообще же про составные элементы «блатной музыки» можно
сказать, что они в значительной степени дают нам или общие
международные «корни», или же по крайней мере международный,
общечеловеческий способ ассоциации значений слов, со всеми
метафорами, иносказаниями и т. п.
Что касается письменной, графической и оптической стороны
«блатной музыки», то благодаря внедрившимся в нас русским
графическо-фонетическим ассоциациям мы склонны передавать
на письме слова и сочетания слов этого своеобразного русского
говора с помощью обыкновенных русских графических средств.
Это и применено в предлагаемом сборнике.
Некоторые слова «блатной музыки» повторяются тоже и в
общеупотребительном русском языке, или, по крайней мере, в
некоторых «приличных» говорах. Таких слов, как, например, баланда
(см. между прочим, в словаре Даля) или кот, найдется наверно
известное количество. Надо только сравнить словарь «блатной
музыки» с общерусским словарем, например, со словарем Даля
или же словарем Академии наук (к сожалению, напечатанным
пока только до буквы з включительно).
<. . .> Лингвистическая «блатность» сказывается не только
в отдельных словах, которым присвоено своеобразное значение,
но тоже в особенных, необыкновенных сочетаниях слов с
присвоенными им своеобразными ассоциациями. <. . .>
О СВЯЗИ ФОНЕТИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ
С ПРЕДСТАВЛЕНИЯМИ МОРФОЛОГИЧЕСКИМИ,
СИНТАКСИЧЕСКИМИ
И СЕМАСИОЛОГИЧЕСКИМИ
§ 1. В языке мы различаем его постоянное психическое
существование, как индивидуально-психическое, так и
коллективно-психическое, постоянное психическое существование
языковых представлений и передачу этих представлений от индивида
к индивиду в результате социального общения с помощью
физиологических и физических средств. Это относится в равной степени
и к общему всем нормальным людям произносительно-слуховому
языку, и к свойственному только грамотным людям языку
движений руки и зрительных представлений.
Йисьменно-зрительный язык, язык оптических
представлений, оставим сейчас в стороне и обратим внимание лишь на про-
износительно-слуховой язык, на язык акустических и вообще
фонетических представлений.
§ 2. В этом языке само собой напрашивается разграничение:
1) его «внешней» стороны, чисто фонетической; 2) его внеязыковой
стороны, стороны семантических представлений, стороны
семасиологической; 3) его морфологической стороны, его структуры,
являющейся основной характеризующей чертой человеческого
языка. Семантические представления, заимствованные и из
физического мира, и из мира социального, и из мира «внутреннего»,
психического, лежат, собственно говоря, за границами языка.
Функции организма, вызывающие фонационные
(артикуляционные) движения и акустические впечатления, относятся к области
внечеловеческой природы, к области физиологическо-физиче-
ских явлений. Одна только структура языка в наиболее широком
значении этого слова (морфемы, т. е. далее не делимые
морфологические единицы языка; единства, состоящие из морфем, или
слова; единства, состоящие из слов, или грамматические
предложения, и т. д.) представляет собой явление, свойственное
исключительно языку и нигде вне языка не встречаемое.
§ 3. Перечисленные три стороны языковой жизни
(фонетическая, семасиологическая и морфологическая) тесно связаны и
взаимодействуют друг с другом. Подобно тому как в организме
различные его составные части (кости, хрящи, мускулы, оболочки,
11* 163
железы, нервы и т. п.) находятся между собой в тесной
органической связи, так и названные выше части языка должны быть
связаны между собой. Но какой характер имеет эта связь?
Поскольку постоянное существование языка является
исключительно* психическим, следовательно, и составные части языка
могут быть связаны только психически. Не только семантическая
сторона языка разлагается на психические элементы, являющиеся
далее не разложимыми представлениями, но и остальные две
стороны языка — как морфологическая, так и произносительно-
слуховая, или фонетическая — могут существовать в
человеческом языке только в виде неделимых, далее не разложимых
представлений и их сочетаний. Эти представления ассоциируются
друг с другом, группируются в некоторые постоянные и вместе
с тем подвижные системы, взаимно вызывают и обусловливают
друг друга и т. д.
§ 4. Каждый из психических элементов произносительной
стороны языка ассоциируется или с морфологическими
представлениями языка, или с семантическими, семасиологическими
представлениями. Возьмем конкретный случай, например, ряд
ассоциирующихся форм: woda /wody. . . /wodzie/ wod/ wodny / wod-
nisty / wodka / wodek / wodeczka и т. д.
Для более точной символизации, т. е. для более убедительного
наглядного представления фонетических элементов через их Лгги-
ческие эквиваленты, будем пользоваться здесь упрощенным
письмом, а с помощью тире разделим морфемы, т. е. далее не
разложимые морфолого-семасиологические части слов: vod-a/vod-i.../
vo3-e/vut/vod-n-i, vod-n-ist-i/vut-k-a/vud-ek, vud-ec-k-a.
С объективной точки зрения мы не имеем права переносить
в научное правописание различение букв у и i, свойственное
польской графике; с помощью з обозначаем звонкий согласный
дифтонг dz, соответствующий глухому с (?s), с помощью дужки под
знаком согласной — ее несамостоятельность и зависимость от
сочетаний или от места в слове, с помощью черточки над знаком
согласной или запятой наверху сбоку — ее «мягкость», т. е.,
с точки зрения произношения, сопутствующее другим
фонационным (произносительным) действиям приближение средней части
языка к нёбу, а с точки зрения слуховой, акустической, —
вызываемое этим сближением акустическое впечатление. Все это,
разумеется, постоянно существует в языке лишь в виде
соответствующих психических эквивалентов, или представлений.
| 5. Возьмем только главную по значению морфему этих слов,
родственных между собой именно благодаря этой морфеме,
принимающей разные формы, т. е. морфему vod- / V03-, vul- / vud-. . .,
и рассмотрим, какие фонетические элементы этой морфемы,
имеющей различный внешний вид (т. е. не однородной, а разделенной
яа несколько модификаций, чередующихся между собой),
ассоциируются с семантическими, семасиологическими представле-
164
ниями, а какие — с представлениями морфологическими, с
представлениями структуры слов как единств состоящих из морфем,
которые (морфемы) могут выступать в самых различных
сочетаниях с другими морфемами. Фонетическим элементом этой
морфемы, семасиологически постоянным и точно определенным,
является только первая фонема #, повторяющаяся во всех
сочетаниях морфемы. Две же остальные фонемы, как целостные
впечатления, представляющие собой единства благодаря
одновременности нескольких действий речевого аппарата и вызываемому
этими действиями однородному впечатлению, а затем
фонетическому представлению, должны быть разложены на представления
отдельных фонационных (произносительных) действий, входящих
в их состав, вместе с сопутствующими им представлениями
акустических оттенков, модифицирующих единое впечатление и
представление целостной фонемы. Часть этих действий и вызванных
ими модификаций акустических впечатлений используется в
области структуры слов, т. е. морфологизируется, часть же
используется в ассоциации с семантической стороной, т. е. семасиологи-
зируется.
С семантическими представлениями в данной морфеме
ассоциируются:
1) из третьей фонемы, т. е. из второй согласной фонемы, —
общее представление фонемы — с одной стороны, переднеязычной
смычной (или только смычной и сменяющейся затем внезапным
раствором — произносительным «взрывом», vod-, vut-, или, в
согласном дифтонге з» непосредственно связанной с прохождением
воздуха через щель между языком и нёбом, т. е. с щелевой,
спирантной артикуляцией), а с другой стороны — звонкой фонемы, если
этому не препятствует «высшая сила» (vis major) положения
в слове или сочетания с другими фонемами: vod-a, уоз-е. . .
/vut, vut-k-a. . .;
2) из второй, гласной, фонемы с семантическим
представлением ассоциируется общее фонетическое представление гласной,
возникающей при определенном положении полости рта,
зависящем от сближения губ, но это общее представление колеблется
между двумя пределами такого сближения: о—и.
§ 6. Морфологизируются, т. е. ассоциируются с
представлениями структуры слов, с представлениями некоторых форм и
морфологических типов, следующие особенности фонем, входящих
в состав данной морфемы:
1) В конечной фонеме, т. е. во второй согласной (dy t, j),—
разница между отдалением языка от нёба и приближением
языка к нёбу, что в данном случае, при переднеязычных
согласных, связано также с определенной модификацией другого
фонационного, или произносительного, действия, а именно,
с представлением согласного дифтонга (j, <?z), в то время как
отдалению языка от нёба сопутствует представление простой,
недифтонгической согласной. При губных согласных (&/?/, plpf>
#/i/, т/т',.,: rib-a/rib'-e, tap-a/Jap'-e, sov-a/sov'-e, zim-a/?im'-e...)
или ири переднеязычных щелевых согласных (s/?, z\i,. .: mis-a
fmi§-e, vaz-a/vaz-e.. .) это отношение является более простым.
Ослабление согласной и ее зависимость от условий
произношения (vut, vut-k-a. ..) — это, собственно говоря, проявление чисто
фонетической необходимости, но не подлежит сомнению, что,
повторяясь в целой группе слов, оно ассоциируется с
представлением структуры определенных форм, т. е. морфологизи-
руется.
2) Во второй, гласной, фонеме именно это чередование о/и,
повторяясь в целом ряду изменяющихся слов (vod-a/vut, mod-a/
mut, za-grod-a/za-grut, o-slod-a/o-stut, pfi-god-a/pfi-gul, gJov-a/
gluf, brod-a/brut.. .), разумеется, также морфологизуется.
§ 7. Распределение одинаковых по произношению фонем,
входящих в состав единой морфемы, на один или два слога,
т. е. совпадение или несовпадение морфологических единиц
с фонетическими единицами второй степени (слогами), иначе —
таутосиллабизм или гетеросиллабизм, принадлежит, собственно,
к чисто фонетической сфере, но, повторяясь в целом ряде слов
(voXd-a voXd-i. . . /vod-n-i vut. • . gloXv-a gtoXv-i. . . /gJuv-n-i
gtuf.. .)*, постоянно ассоциируется с представлением
определенных форм и становится по необходимости морфологической
чертой.
§ 8. Для иллюстрации своей основной мысли я хотел бы
коснуться нескольких бесспорных фактов морфологизации
фонетических представлений в области польского языкового мышления.
Для обоснования своих выводов я приведу прежде всего таблицу
самостоятельных, независимых фонем польского языка:
1
2
3
4
5
6
7
8
1
Р
t
к
Р'
к'
2
Ь
d
g
Ь'
g'
3
m
n
{»)•
m'
n'
*
f
4
s
X
f
s
x'
5
V
z
z
[If]
v'
z'
[T'l
6
с
с
с'
7
ъ
Ъ
ъ'
3
т
9
г
10
X
У
и
[ц]
iUl
12
U
i
13
Ы
14
[6]
14
О
а
е
15
q
1 Знак X разделяет слоги, а черточка — морфемы.
166
§ 9. В этой таблице я использую простые несложные графемы
(единые графические представления) для обозначения простых
фонем, а именно:
3 3 3 вместо dz, dz, dz,
s с j f —»— sz, cz, dz, rz,
x —» — ch
Кроме этого, надо заметить следующее:
Я совсем не различаю гиг/. Это лишь две графемы обычного
польского алфавита; но в произносите льно-слуховом языке они
сводятся к одному представлению гласной, модифицирующейся
в произношении в зависимости от природы предшествующей
согласной — «твердой» (несреднеязычной) или «мягкой»
(среднеязычной).
Я произвольно употребляю v вместо w, у вместо й- (при
звонкости соответствующей фонемы).
Затем я ввожу:
о) как знак узкого о (между о и и),
а) » широкого о ( » о и а),
е » узкого е ( » ей i).
Я использую также постоянные аналитические знаки,
представление которых ассоциирую с представлением некоторых
четко определенных произносительных действий и зависимых
от этих действий акустических оттенков, например:
знак' или \ (pf, Ъ(..., п, s, i.. ., к(, gf.. .) обозначает
приближение средней части языка к нёбу;
знак v (sy z> с, jf, f. ..) обозначает загибание кончика языка
вверх и образование за ним впадины, модифицирующей
произношение щелевых согласных, вызывая впечатление более
интенсивного шума;
знак^ (цу i) обозначает неслоговость гласных;
знак * (р, q) обозначает опускание мягкого нёба, пропуск
струи воздуха в нос и вызванный этим носовой оттенок при
произнесении гласных. Для последовательности я вставил
в таблицу д вместо д, руководствуясь пропорцией: е:о = ^:р.
В скобках ( ), например, / (i) стоит другое обозначение
той же самой фонемы, в фигурных скобках { }, например,
{ц} — знак зависимой фонемы, встречающейся только в
определенных сочетаниях; в квадратных скобках [ ], например, [у],
[г], [е]. . . — знаки фонем, свойственных лишь диалектному
произношению» но представляющих собой также фонетические
-особенности некоторых разновидностей общепольского
произношения.
Впрочем, сама система моей таблицы не требует подробных
объяснений. Позволю себе только обратить внимание на
нумерацию горизонтальных и вертикальных рядов.
167
§ 10. Здесь речь будет идти о связи различных окончаний и
вообще отдельных формальных показателей с некоторыми
фонетическими особенностями фонем, входящих в состав основы, прежде
всего — согласной фонемы, оканчивающей основу.
В результате историческо-фонетических изменений в
современном польском языковом мышлении существуют определенные
постоянные отношения между рядами фонем, отражающиеся также
на распределении морфологических типов.
Возьмем первые пять фонем первого горизонтального ряда,
р Ь т f v,
а также первые пять фонем шестого горизонтального ряда,
р' U m! f vf;
в морфологии они образуют пары чередований, ассоциирующихся
с определенными окончаниями или суффиксами вообще.
Подобным же образом фонемы второго горизонтального ряда,
за исключением с и j, т. е. фонемы
t d n s z I
а также фонемы седьмого горизонтального ряда
с $ п ? ? V,
оказываются в отношении такого же морфологического
чередования.
К ним присоединяется фонема г, чередующаяся с [г], т. е.
у большинства поляков с z или s (в соответствии с
фонетическими сочетаниями, а также — в ограниченных пределах —
фонемы ку gy х> чередующиеся с с, j, s. Примеры: Jap-a/tap'-e,
rib-a/rib'-e..., vod-a/vo3-e,ran-a/rafi-e, mis-a/mis-e.. .,sii-a/siF-e...,
Зиг-а/зиг-е.. ., pak-a/pac-e, strug-a/^tru3~e, mux-a/mus-e...
Итак, здесь морфологической чертой является чередование
конечной согласной основы, причем основными,
первоначальными, не только исторически, но даже и с современной точки
зрения, следует считать те согласные, при современном
произношении которых средняя часть языка не приближается
к нёбу, а также те, которые в прошлом языке никогда не
проходили стадию «смягчения», т. е. модификации, вызванной
приближением средней части языка к нёбу. Так, например,
в чередовании r//f (z, s), несмотря на то, что в настоящее
время обе чередующиеся согласные являются «твердыми» (без
приближения средней части языка к нёбу), однако исторически
г является продолжением когда-то «мягкой» согласной г'. Также
и в чередовании кЦс, g//j, хЦё согласные с, j, s исторически
возникли из «смягченных» (среднеязычных) A/, g\ xf.
§ 11. Если, однако, вместо первоначальных, основных
согласных мы имеем согласные, еще среднеязычные в настоящее
168
время или такие, которые в истории языка проходили стадию*
среднеязычности, то эти согласные остаются во всех формах
без изменения, и их неизменяемость морфологизуется, т. е.
становится фонетической чертой данного морфологического
типа: sv'ec-a, тез-а, dus-a, buf-a, z*em-a, dyn-a, vol'-a, gij-a.
Более того, при неизменяемости последней согласной основы
мы имеем, например, иные падежные окончания, чем при
изменяемости этой согласной. Следовательно, различие изменяемости
и неизменяемости (нечередуемости) фонемы, входящей в состав
основы, упорядочивает современную систему морфологических
типов.
Рассмотрим несколько отдельных случаев подобного
использования различия фонетических представлений для поддержки
морфологических различий, или несколько случаев исторически
новой группировки морфологических представлений в
соответствии с фонетическими различиями. <.. .>
§ 15. Им. (вин.) п. мн. ч. муж. р.
Сопоставив формы типа, с одной стороны: sJup-i (slupy),
grob-i, dom-i, traf-i, rov-i, bat-i, rod-i, kl'in-i, nos-i, raz-i, ka-
vai-i, dar-i, krok'-i, p'erog4, dux-i. . ., а с другой стороны:
kraj-e, pokoj-e, p'ec-e, ri3~e (rydze), kos-e, noz-e, b'i?-e, kur-e
(kuze, kurze), drop'-e, korab'-e, kon-e, tos-e, gosc-e, pal'-e. ..,
мы приходим к выводу, что унаследованные из прежних эпох
языковой жизни окончания i (у) и е, когда-то свойственные
различным типам склонения чисто морфологического характера,
в настоящее время распределились по различным основам
в связи о природой их конечных согласных: при морфологиза-
ции чередований этой согласной, т. е. при её неоднородности,
имеем окончание i(y), а при её однородности — е.
Различие k'i g(i (ki gi) и pi Ы mi fi vi (py by my fy wy),
ti di ni si zi li ri (ty dy ny ~sy zy ly ry), xi (chy) является чисто
фонетическим, хотя не подлежит сомнению, что будучи
свойственным целому ряду основ как их постоянная черта, оно
по необходимости должно морфологизироваться.
§ 16. Если рядом с p'ec-e, konc-e, kopc-e, kojc-e, hoJupc-e.. .
встречается kupc-i (kupcy), xtopc-i (chiopcy), gJupc-i (giupcy)...,
то в этом надо видеть не исключение из данного общего
правила, т. е. распространение окончания -i (у) на основы с
неизменяемой конечной согласной основы, а лишь окончание
иного происхождения. Оба эти окончания, -i (у) и -е,
распределенные теперь в соответствии с изменяемостью или с
неизменяемостью конечной согласной основы, происходят
исторически из старых окончаний винительного падежа
множественного числа, который для неличных существительных стал
одновременно именительным. В свою очередь -i в kupc-i, xlopc-i,
gtupc-i является продолжением старого окончания,
свойственного именительному множественного числа, сохранившегося
169>
сейчас лишь в именах, представление которых ассоциируется
<j представлением мужской личности. Кроме -i> такую же роль
играет сейчас окончание oi/e (-owie), продолжающее
исторически окончание именительного падежа другого морфологического
типа, например: b'iskup'-i или b'iskup-ov'e, xlop4 [наряду
с неличным собирательным xtop-i (chtopy)J, kalif-ov'e, ordinac-i
или ordinat-ov'e, pan-ov'e, mecenas-i или mecenas-ov'e, jeneraF-i
или jenerai-ov'e, doktor-i или doktor-ov'e, xlopac-i (chlopacy)
[при неличном xtopak'-i (chlopaki)], vrog-ov'e [наряду с vrog-i
(wrogi)], Vtos-i [при неличном Vlox-i (Wtochy)], krul-ov'e
[при неличном krul'-e]. ..
Здесь морфологизация фонетических представлений
перекрещивается с морфологизацией семасиологических представлений:
личности и йеличности, индивидуальности и собирательности
и т. п. <. . .>
§ 23. Imperativus (Optativus). Исторически польский
императив был представлен различно в различных типах спряжения.
Эти различия типов спряжения отражаются пережиточно в
современном языковом состоянии; но основной характерной чертой
этой глагольной формы является ассоциация с представлением
конечной согласной, или до сих пор еще среднеязычной, или такой,
^которая исторически продолжает согласную, когда-то
подвергшуюся палатализации: nes, X03 (chodz), stan..., pomuz, tJuc,
krus, tfuf (tworz) и т. д.
Некоторые из форм императива подверглись сокращению,
т. е. утратили особое окончание -г (например, все, только что
перечисленные), а это привело к господствующему в настоящее время
представлению, что императив должен оканчиваться на согласную.
В других случаях под влиянием этого господствующего
представления, в случае фонетической невозможности сокращения,
произошло удлинение формы императива путем прибавления к
прежней форме, оканчивающейся на гласную i, согласной par
excellence среднеязычной, т. е. согласной /: padn-i-j, kradn-i-j, tn-i-j,
'6isu-i-j, posl'-i-j. . .
Раньше в императиве глаголов с основной 1 л. ед. ч. и
3 л. мн. ч. настоящего времени на заднеязычную согласную
была иная конечная согласная основы, чем в формах «средних»
лиц B и 3 л. ед. чм 1 и 2 л. мн. ч.) настоящего времени.
В настоящем времени существовали чередования кЦс, g/1%,
в императиве же — к[[с, g/lj (p;ec-e, но p'ec-i; pomoz-e, но
pomo5-i. . .). Сейчас чередования упростились: чередование,
свойственное когда-то императиву, исчезло, а представление
императива ассоциировалось с представлением такой же
конечной согласной основы, как и в четырех «средних» лицах
настоящего времени.
Разумеется, все сказанное относится к единственному числу
повелительного наклонения, служащему в основном для 2-го лица,
й70
но наряду с этим и для 3-го лица. Множественное число имеет
сейчас ясные и определенные показатели, прибавляемые к форме
единственного числа: 1 л. мн. ч. -mi {-ту), 2 л. мн. ч. -се (-cie).
Использование фонетических
представлений в области синтаксиса.
§ 24. Синтаксис является морфологией второй степени,
морфологией предложения: в морфологии, в точном значении этого
слова, мы имеем дело с сочетанием морфем в слова, а в
синтаксисе — с сочетанием слов в сложные выражения и
грамматические предложения.
Как морфологические представления первой степени, так и
синтаксические представления постоянно ассоциируются с
фонетическими представлениями.
Сюда прежде всего относится использование количественных
различий в работе голосовых связок гортани, на котором основано
различение ударных и безударных мест (гласных и слогов) в слове.
Ударение служит для отграничения одних слов от других: сколько
ударных слогов, столько же и фонетических слов как частей
фонетического предложения. В польском языке ударение как морфоло-
гизированное фонетическое представление, свойственное
предпоследнему слогу многосложных слов, играет только
синтаксическую роль; в морфологии первой степени оно не имеет никакого
применения. Роль морфологического фактора ударение играет
во многих других языках, например, в восточнославянских и
южнославянских языках, в литовском, немецком и др.
§ 25. Кроме этого, в польском языке в синтаксических целях
используется и другое различие в работе голосовых связок
гортани — различие музыкального колебания этих связок,
свойственного так называемым звонким согласным (Ь, т, г;, <2, п, z,
z,g. . .), и отсутствия этого колебания при так называемых глухих
согласных (/?, /, ty s, s, к. . .). Так, сочетания слов как далее
неделимых синтаксических единиц, характеризуются особого рода
ассимиляцией (употреблением) конечных согласных
предшествующих слов начальным фонемам последующих слов. Если
начальная фонема последующего слова глухая, то и конечная
согласная предшествующего слова также глухая. Если же
начальная фонема последующего слова звонкая, конечная согласная
предшествующего слова также становится звонкой. Это явление
так называемого внешнего сандхи, очень похожее на то, что имело
место в санскритском произношении и что, между прочим, кроме
польского, характеризует сейчас и словацкое произношение.
Насколько мне известно, я первый'обратил внимание на это
явление польского языка, а подробно относящиеся сюда вопросы
рассматривал Титус Бенни.
Так, мы имеем, например, gJos kazno^eji, но gloz narodu; rek
Serok'ix, но feg velk'ix, feg obsernix; jest sam, jest kazdi, но
jezd nad nim, jezdon, jezd-em и т. п. Ассимиляция этого рода
171
не встречается внутри польских слов и имеет место только
на стыке двух слов как неделимых синтаксических единиц.
Объясняется же это явление большой психической
значимостью начала слова, которое как бы его возглавляет. Думая
(разумеется, бессознательно) о том, как начать слово, и концентрируя
мышление, между прочим, на свойственной началу слова работе*
голосовых связок гортани, мы излишне увеличиваем это
представление, так что оно как бы выходит из своих берегов и
начинается уже в момент произношения конечной согласной
предшествующего слова.
Следовательно, мы имеем право назвать это явление
использованием фонетических представлений в области синтаксиса>
или морфологии второй степени.
Синтаксические различия, связанные
с семасиологией, или синтактизация
семасиологических представлений.
§ 26. Из числа относящихся сюда языковых явлений я укажу
только:
1) на различия формы вин. п. муж. р., идентичной или с род. п.,
или с им. п., в зависимости от ассоциации представления данного
слова с представлением одушевленности или
неодушевленности:
ludzi, ojcow, synow, doktorow, nauczycieli, s^siadow, m^szczyzn,
wilkow, ptakow, nied^wiedzi, wrobli, baranow, robakow...; но-
stoty, piece, lasy, mury, okr^ty, bruki, dachy, d$by, ogrody, . .
(представление растения, конечно, ассоциируется с
представлением неодушевленности).
В русском языке это разделение субстантивных
представлений, или существительных, на ассоциирующиеся с представлением
одушевленности и неодушевленности проведено также в женском
и среднем роде:
[я вижу] детей, цыплят. . м жен, сестёр, женщин, птиц, корову
свиней. . .; но окна, деревья, облака. . ., стены, печи, двериг
улицы. . .
§ 27. 2) Сюда также относится различие формы им. п. мн. ч.
муж. р., отожествленного с вин. п. или имеющего особую формуу
в зависимости от ассоциации с представлением неличности или:
личности. Об этом различии я уже говорил, рассматривая морфоло-
гизацию фонетических представлений при образовании формы
им. мн. муж. (§§ 16, 19).
Насколько семасиологические синтактизированные
представления при различении одушевлённости и неодушевленности
относятся к области биологии, настолько эти семасиологические
синтактизированные представления (различие личности и неличности)
взяты иэ социальной сферы.
В русском языке, например, совсем не проявляется подобное^
социальное различение субстантивных представлений.
172
Вторжение семасиологических
представлений в область морфологии первой
степени, или использование
морфологических различий для различий
семасиологических
§ 28. Здесь я приведу только два примера.
Современное польское языковое мышление унаследовало от
прошлого различение двух окончаний род. п. ед. ч. муж. р. -а
и -и, продолжающих старое чисто морфологическое различение.
Они употребляются до сегодняшнего дня, но в соответствии
с совсем иными психическими указаниями. Представление
окончания -а, возникшего в так называемом склонении -е || -о,
ассоциируется сейчас главным образом с представлением
индивидуальности, одушевленности, инициативы и т. п., в то время как
представлению окончания -и, унаследованного из так называемого
склонения -и || -ov, свойственна прежде всего ассоциация с
представлением массовости, собирательности, пассивности,
неодушевленности. Так, например, старая форма род. ед. syn-u,
оправданная морфологически, уступила место новой, syn-a, благодаря
вторжению семасиологических представлений в сферу морфологии.
Подобным же образом возникшие когда-то чисто
морфологическим путем окончания дат. ед. муж. -и и -ovri (-owi) сейчас
различаются на основании главным образом семасиологических
ассоциаций.
ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ
§ 29. 1) Поверхностный взгляд на морфологизацию
фонетических и семасиологических представлений заставляет нас
сделать предварительный вывод, что в истории польского языка
{так же как и некоторых других языков) происходит частичное
разрушение морфологии первой степени (морфологии в точном
значении этого слова). Разнообразие падежных окончаний,
связанное когда-то с разнообразием чисто морфологических типов,
либо исчезает, либо, если сохраняется, то начинает объясняться
или рационально группируется по ассоциациям не чисто
морфологическим, т. е. по ассоциациям, заимствованным или из области
фонетических представлений, или из области семасиологических
-представлений.
Одним из результатов этого ослабления морфологии
окончаний (суффиксальной морфологии) является стремление к развитию
и установлению новой морфологии, морфологии префиксальной,
'Свободной от примеси как фонетических, так и семасиологических
[представлений.
§ 30. 2) В истории языка мы констатируем постоянно
обновляющуюся группировку по противопоставлениям и различиям,
получающим на некоторое время доминирующее положение в языковом
мышлении. Так, например, в области фонетических представлений
173
современному польскому языковому мышлению свойственно
усиление (морфологизирование, семасиологизирование и т. п.)
различий,, основанных на различии представлений действий средней
части языка по отношению к нёбу (при согласных), а также на
различии представлений положения всей ротовой полости (при
гласных). В прежние эпохи языковой жизни на первый план
выступали различия и противопоставления других фонетических
представлений: работа голосовых связок гортани, аспирация
(придыхание) и неаспирация (непридыхание), локализация работы
органов ротовой полости и т. д. Определение большего или
меньшего участия фонетических представлений в формировании
морфологии, семасиологии и т. д. может быть дано только после
детального исследования различных языков и эпох языковой жизни
именно с этой точки зрения.
Это выступление на первый план разнообразных различий
и противопоставлений, как бы символов [haset], вокруг которых
группируются свободные, подвижные языковые представленияг
можно сравнить с историей общественной жизни. Действительног
с течением времени изменяются общественные представления>
люди группируются вокруг новых символов, или лозунгов, в
соответствии с новыми противопоставлениями и различиями.
Представим себе значение таких понятий, как касты, сословия,
общественные классы, ремесленные цеха и т. д. В некоторые эпохи
развития человечества в первую очередь принимается во внимание
происхождение, привилегии людей, основанные на мнимых
заслугах предков; в другие же эпохи эти различия стираются и
теряют свое значение, а их место занимают экономические
отношения, лозунги борьбы работы и капитала, стремление к
организации человеческой жизни на социалистических основах,
зарождаются новые стремления к общечеловеческой солидарности и
т. д. <. . .>
Язык — психическо-общественное явление. Поэтому нет ничего
удивительного в том, что в языковой жизни мы находим
определенное сходство с тем, что можно найти в других областях психи-
ческо-общественной жизни.
ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ СОЧИНЕНИЯ
В. В. РАДЛОВА
Einleitende Gedanken zur Darstellung der Morphologie
der Turksprachen. W. Radloff, С.-Петербург, 1906. St.-
Petersbourg. (Записки императ. академии наук. Мё-
moires de ГAcademie Imperiale des sciences de St.-Peters-
bourg. VI11-е serie. По Историко-филологическому
отделению. Том VII, № 7. Classe historico-philologique.
Tome VII, N 7), стр. 35.
Считая эти «мысли» академика Радлова заслуживающими
внимания не только специалистов по тюркским языкам, но и
лингвистов вообще, позволяю себе высказать несколько замечаний
критического характера.
Может показаться странным, что в сборнике, издаваемом
в честь Василия Васильевича, я решаюсь помещать статью,
как будто направленную против юбиляра. Однако ж я думаю,
что именно критическое, лишь бы только почтительное, отношение
к трудам ученого является лучшим доказательством уважения
и признательности за находимое в них побуждение к мышлению
о затронутых в них вопросах. <. . .>
Необходимо указать тоже на ошибочные утверждения автора,
появившиеся благодаря торопливости и недосмотрам.
На стр. 16 снизу сопоставляется русский глагол нести с
«основою» нЪстъ^ обязанною де своим происхождением новому делению
слова сънЪстъ: съ+нЪстъ, вместо прежнего съы+гёстъ.
Приводимые на стр. 12 сверху русские «окончания» атъ и
ал являются собственно не простыми окончаниями, а сочетанием
двух морфологически неделимых единиц, или двух морфем: -а-тъг
-а-л.
Навряд ли уместно выражение «zusammengesetzte Declinatio-
nen» (сложные склонения), употребленное на стр. 14 внизу:
«Daher kommt auch die Schwierigkeit, zusammengesetzte Declina-
tionen in fremden Sprachen richtig zu gebrauchen. . .» Если я верно
понял автора, здесь речь идет не о так называемых «сложных
склонениях», а только об употреблении рядом в одном и том же падеже
175
нескольких слов, принадлежащих к различным типам склонения:
dem guten Tische, gutem Tische, einem guten Tische, твоему
доброму отцг/ и т. п.
Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что французских
выражений pied-a-terre, ventre-a-terre, a mi-mai и т. п. нельзя
считать происшедшими из простого сложения двух неизменяемых
слов и принадлежащими к той же категории, что немецкие Schau-
spielhaus, Klein-Kinder-Bewahr-Anstalt, General-Post-Director,
Mitte Mai, Anfang Juni, Fall Wahrmund и т. д. или же французские
grand-maman, beau-frere, cas Failleres и т. п. (стр. 11 сверху).
Морфема («предлог») а, соединяющая эти слова, сообщает им
оттенок «склоняемости» и «флексийности» или, по крайней мере,
«агглютинативности».
Выражение «Wenden wir uns jetzt zu den agglutinirenden Spra-
chen, so finden wir, dass in ihnen die synthetische Methode der Sprach-
bildung zur vorherrschenden Sprachtechnik sich entwickelte, also
diejenige Methode, welche wir in der zweiten Entwicklungsperiode
der Sprachthatigkeit unserer Kinder beobachtet haben» (стр. 17,
со второго абзаца) является, по-моему, следствием недоразумения.
Во-первых, слагаемость из отдельных элементов («synthetische
Methode») свойственна «агглютинирующим» языкам постольку же,
поскольку так называемым «флексийным». Во-вторых, во «втором
периоде языковой деятельности детей» замечается самобытное
«творчество», состоящее в образовании новых сочетаний из
прежнего личного, индивидуального материала, тогда как в
исторически сложившихся племенных и национальных языках все
типы форм готовы и только воспроизводятся каждым из участников
языкового общения в отдельности, хотя иногда с некоторыми
видоизменениями. Наконец, языковое творчество детей при переходе
от периода обособленных, не связанных произносительно-слухо-
вых комплексов к периоду слагаемости ограничивается почти
исключительно удвоением или редупликацией (Reduplication);
в «агглютинирующих» же языках слова состоят из разнообразных
морфем.
К сообщаемому на стр. 15—17 из сочинений В. А. Богородиц-
кого позволю себе сделать фактические дополнения:
1) Употребляемый Богородицким термин «морфологическая
абсорбция» обязан своим возникновением покойному Н. В. Кру-
шевскому.
2) Объяснение происхождения глагольной основы нима-
(вм. -има-) и т. п., местоименных форм него, нему, ним ит. д. рядом
с его, ему, им и т. д. сокращением прежнего фонетического состава
предлогов сън, еън, кън в съ, въ, къ было дано впервые
нижеподписавшимся.
Со многими другими лингвистами В. В. Радлов разделяет
терминологию, кажущуюся мне неточною и подлежащею
исправлению.
176
Так, между прочим, выражение «логический» («logische Be-
ziehung zwischen den Vorstellungsgruppen», стр. 6; «grammatische
Formen zum Ausdrucke der logischen Formen des Denkens», стр. 6—
7; «Endungen, die sich an verschiedenen Stammen als Begleitung
ahnlicher logischer Formen wiederholen», стр. 12; «Symbole fur
bestimmte Anschauungsgruppen und logische Formen>>, стр. 13;
«in denen die logischen Formen vorherrschend durch mechanisches
Nebeneinandersetzen (Wortstellung) der einzelnen Lautcomplexe
ausgedruckt werden», стр. 19; «zum Ausdrucke der geforderten
logischen Beziehung», стр. 27) наводит на ложную мысль, будто
языковое мышление совпадает с мышлением логическим. Поэтому
желательно «логическое» заменить «психическим» (psychisch),
чоксоглоттным» (exoglottisch), «внеязыковым» (auCersprachlich).
На стр. 26 читаем: «so begleiten dieses Wort doch eine Reihe
von mehr oder weniger ausgesprochenen Trennungsgefuhlen, die es
aus drei schwingenden Theilen (Stamm+Bildungsaffixe+Biegungs-
affixe) erscheinen lassen, welche wiederum als Zusammensetzungen
^inzelner Affixe gefuhlt werden». Раньше я тоже говорил об
языковом чутье (Sprachgefuhl), о том, что известные формы языка так
или иначе «чувствуются» (werden gefuhlt). Теперь же полагаю,
что известным чувством (Geftihl), известным настроением (Stim-
mung) сопровождаются все психические процессы и состояния,
стало быть и все процессы языковые, но что, тем не менее, все
происходящее в языковом мышлении сводится к ассоциациям
представлений или идей. Стало быть, мы в праве говорить не о «Тгеп-
nungsgefiihle», а только о «Trennungsassociationen».
Точно так же неопределенное и мало понятное выражение
«Formstoff» (стр. 18 и др., «формальная материя»?) должно быть
заменено выражением, ясно указывающим на ассоциацию
морфологических языковых представлений с представлениями про-
износительно-слуховыми (с представлениями движений органов
речи и акустических впечатлений).
Хотя термин «обособление», «изоляция» («Isolirung», стр. 6
внизу, стр. 7 — два раза, стр. 8 — два раза, стр. 17; «ununterbro-
chenes Isoliren», стр. 15; «isolirende Sprachbildungen», стр. 19
сверху; «isolirende Sprachtechnik», стр. 10 — два раза)
общепринят и популярен, но я все-таки позволяю себе считать его
недостаточно ясным и, стало быть, не подходящим, особенно в том
смысле, как он по преимуществу употребляется в сочинении
В. В. Радлова. Не могу тоже понять однозначности слов
«переделан» (umgeschaffen) и «обособлен» (isolirt): «Diese Unbefriedigkeit
ist es, die das Kind zwingt, auf Mittel zu sinnen, sich verstandlich
zu machen, d. h. die ihm fehlenden Sprachformen durch umgeschaf-
fenen (isolirten) Stoff zu ersetzen>> (стр. 10 сверху).
«Wir sehen somit, dass beim Kinde das erste Verst&ndnijJ fur
Stamm und Endung ganz in gleicher Weise vor sich geht, ob das
Kind eine agglutinirende Sprache oder eine flectirende sprechen
12 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. II 177
hort, beide pragen sich durch wiederholtes Horen als bestimmte
Lautcomplexe ein und associiren sich als Symbole fur bestimmtc
Anschauungsgruppen und logische Formen als vollkommen fertige
Ganze ohne jede Rucksicht auf ihre Entstehung» (стр. 13). Конечное
ограничительное выражение, «ohne jede Rucksicht auf ihre
Entstehung», считаю совершенно лишним и основанным на
недоразумении. Историческое происхождение языковых форм,
определяемое исследованиями и предположениями лингвистов, не входит
в расчет при живом языковом общении и не должно быть здесь
вовсе упоминаемо. Личное «происхождение» (Entstehung) каждого
языкового целого определяется моментом его усвоения и
возникновения в собственной голове, и никому нет никакого дела до того»
как лингвисты представляют себе происхождение языковых форм
в прошлом племенного или же национального языка. Этим
замечанием устраняется тоже конечная ограничительная прибавка
в следующем сложном предложении: «Der Russe lernt seine Bie-
gungssilben» (sic!) «аго, ам, ами, ax, der Deutsche, test, tet, tenr
ste, lein, tel, der Tatar — ныц, ка, да, дан, ча in gleicher Weise
keniien, verstehen und anwenden, ohne auch nur das geringste Ver-
standniss davon zu erhalten, wie solche Silben entstanden sind»
(стр. 13).
С этой точки зрения совершенно недопустимы столь
возлюбленные мдогими лингвистами и употребляемые тоже нашим
высокоуважаемым юбиляром сообщения о «„ложных" аналогиях», об
«ошибочных делениях слов», об «ошибочном чутье деления»
[«Falle. . ., die uns deutlich beweisen, wie durch offenbares Ver-
sehen, Fehler in der Theilung der Worter in Stamm und Endung
entstehen und wie gerade diese Fehler Analogiebildungen veran-
lassen», стр. 15; «falsche Theilung», «in Folge eines fehlerhaften
Trennungsgeftihles», стр. 16; «irregeleitetes Trennungsgefuhl», «fal-
sches Trennungsgefuhl», стр. 31; «Fehlgreifen bei der Scheidung von
Stoff und Form (Inhalts — und Formstoff)», стр. 33]. Для
объективного наблюдателя и исследователя не должно быть ни в языковом
мышлении, ни в языковом общении ничего ложного, ничего
ошибочного. Все совершается по известным, хотя пока, может быть,
еще неизвестным, психическим и социологическим «законам».
Для объяснения исторической последовательности при
возникновении отдельных морфологических типов языка В. В. Рад-
лов прибегает к сравнению с постепенным развитием детского
языка. При этом, по примеру многих других языковедов, он
исходит из предвзятой идеи, что «изолирующий тип» развился в
«агглютинирующий», а этот последний — во «флектирующий» (флек-
сийный). Так как это предположение об исторической
последовательности языковых морфологических типов является более чем
сомнительным, недопустимо тоже и сопоставление этой мнимой
исторической последовательности с постепенным развитием
личного, индивидуального языка отдельных детей.
178
В. В. вообще не отделался окончательно от ходячих воззрений
на отношение между морфологическими типами языков, так что
и его классификацию языков я должен считать неприемлемою
Довольно указать на то, что под его понятие «eigentliche Flexions-
sprachen, d. h. Sprachen, in denen die grammatischen Kategorien
durch fest mit den Wurzeln verwachsende Suffixe und Praefixe und
durch inneren Wandel der Wurzel ausgedriickt werden. Indo-euro-
paische Sprachen» (стр. 20) не подойдет хотя бы ни один из новых
романских языков, точнее романских языковых мышлений, но
подойдет английское языковое мышление и т. д., хотя ведь все
это «индоевропейские» (индогерманские, ариоевропейские)
языковые мышления.
Тем не менее мы должны согласиться, что в указанном труде
В. В. Радлова вопрос морфологической классификации языков
сведен более или менее на настоящую почву и освещен
надлежащим образом. С своей стороны высказанное Василием
Васильевичем я позволю себе дополнить следующими соображениями:
1) Разные попытки представить морфологическую
классификацию всех языков человечества сводились по преимуществу
к «классификации» в строгом смысле этого слова. Устанавливался
идеал языка, содержащий в себе известную сумму требований,
предъявляемых каждому из языков в отдельности. Сообразно
с тем, отвечают ли языки предъявляемым им требованиям, или же
нет, выставлялись им отметки: «неудовлетворительно»,
«полуудовлетворительно», «удовлетворительно», «вполне
удовлетворительно» и т. п. Определяемая a priori норма считалась даже до
такой степени обязательной, что, например, Потт (Pott) называет
«воплощающие» языки «сверхнормальными» («transnormale oder
einverleibende Sprachen», стр. 2).
Идеальная мерка морфологического построения языков
устанавливалась так искусно и остроумно, чтобы как раз «наши»
языки получали при оценке лучшую отметку. Ведь «мы>>, «индо-
германцы», представляем из себя совершенство и перл создания.
2) Новейшая наука о жизни во всех ее (этой жизни)
проявлениях основывается на понятии эволюции и постепенных
изменений. Ходячие взгляды на морфологическую классификацию
языков проистекают как будто из того же основного понятия. Но
здесь-то именно этот своеобразный эволюционизм оказывается
как раз не у места и является просто ученым предрассудком. С
одной стороны, настоящая эволюционная теория допускает не только
прогрессивное движение, не только движение по направлению
ко все более совершенным формам, но тоже движение
регрессивное, от форм более совершенных к формам менее совершенным.
Ходячая же лингвистическая теория о постепенности в развитии
языковых форм видит перед собою только совершенствование,
т. е. переход от самой несовершенной «изоляции» через более
совершенную «агглютинацию» к самой совершенной «флексии».
12* 179
С другой стороны, ничто, кроме разве предвзятой идеи, не дает
нам права считать морфологический тип, свойственный, между
прочим, китайскому языку, чем-то сравнительно низшим и
развивающимся затем в тип «агглютинативный», из которого, благодаря
все большему совершенствованию, получается, наконец, едино-
спасающая флексия. Этим предрассудком о таком постепенном
переходе одних морфологических типов в другие объясняются
такие выражения, как (Pott, Steinthal и др.):
«Isolirende Sprachen, in welchen n о с h Stoff. . . und Form. . .
in volliger Getrenntheit beharren» (стр. 1).
«Isolirende Sprachtechnik . . . hat S p u г е n uberall zurtick-
gelassen. . .» (стр. 10—11).
«dass. . . in einer friiheren Periode ein Theil der isolirenden
Sprachen durch Verschmelzung gewisser Wurzelgruppen allmahlich
zu einer anderen Sprachtechnik der Wort- und Formenbildenden»
(sic!) «tibergegangen ist» (стр. 11).
«dieses allerroheste Verfahren . . . ein geistigeres. . .» (стр. 3).
3) Сочинители подобных «морфологических классификаций»
закрывают глаза на очевидные исторические факты. Ведь
английский язык является в сущности почти таким же односложным
(einsilbig), «сопоставляющим» (nebensetzend), «обособляющим»
(isolirend) языком, как и язык китайский *. Язык же английский
принадлежит к языкам ариоевропейским (индоевропейским, индо-
германским). Сопоставим морфологические типы, с одной стороны,
языков древнеиндийского (в особенности ведаического), древне-
персидского, древнегреческого, древнелатинского, готского,
литовского, древнеславянского. . ., с другой же стороны, языков
новоиндийских, новоперсидского, новогреческого, романских,
английского. . ., и спросим себя: можно ли отожествлять эти
типы и противопоставлять их как нечто общее морфологическим
типам других языков?
Из предшествующего явствует, что наши якобы-эволюционисты
забывают об эволюции именно тогда, когда это понятие само
напрашивается на применение. Ведь не подлежит сомнению, что
морфологический тип, свойственный английскому языковому
а ыппению, развился постепенно, через целый ряд посредствующих
звеньев, из типа, свойственного языку ведаическому.
4) При установлении ходячей морфологической классификации
гг. ученые орудуют неопределенными, неясными и просто ничего
не говорящими словами. Сюда относятся, между прочим,
«физиологические особенности» (physiologische Eigenthumlichkeiten) языков
(стр. 1), «physiologische» и «genealogische» «Eintheilung» (стр. 2)
Потта; различение в языках «формы» (Form) и «материи» (Stoff),
1 Существует довольно большая английская книга «The Swiss family
Robinson», содержащая в себе одни только односложные слова и при этом не
производящая вовсе впечатления чего-то искусственного, нарочно деланного.
180
«формы» (Form) и «содержания» (Inhalt) (стр. 2—3), «формального
и материального элемента» (das formelle und materielle Element)
(стр. 3), «materielle und formelle Vorstellungsweise» (стр. З),
«бесформных языков» (formlose Sprachen) и «языков с формою» (Form-
sprachen) (стр. 3 и 4). Этим орудованием неопределенными,
пустыми словами объясняется пустой, почти бессмысленный вопрос
Штейнталя (Steinthal): «gibt es denn uberhaupt in alien Sprachen
Stoff und Form?» (стр. 2). При этом Штейнталь забывает, что
существуют не какие-то витающие в воздухе языки, а только люди,
одаренные языковым мышлением, что каждому человеческому
мышлению свойственно все то, что подходит под смутные,
неопределенные термины «Stoff» и «Form», и что поэтому подобный вопрос
является совершенно лишним и бессодержательным. Всякое
отношение, всякое «формальное» (Formelles) может быть
рассматриваемо как нечто субстанциализованное, субстанциальное,
возведенное на степень субстанции, на степень существа. Отношение
становится особым субстанциальным представлением и наоборот*
Например, греческие to dva, to 64a, to yata, to цеха. . . ; немецкие:
das Vorne, das Hinter, das Ringsherum. . .; польские: koto, pody
zad; русские: около, кругом, под, сверху. . .; «Verhaltnis», «Gegen-
seitigkeit». . ., «отношение», «взаимоотношение». . . Подобные
перерождения «материи» (Stoff) в «форму» (Form) и наоборот,
свойственны всем языкам, свойственны всякому языковому мышлению.
5) Все то, что говорится о различии так называемой «флексии»
и так называемой «агглютинации», до такой степени неясно,
неопределенно, запутано, что навряд ли найдется человек,
решающийся дать вполне сознательно точное определение того и другого
морфологического типа. (Сравните в труде В. В. Радлова стр. 13,
1, 2 и т. д.). Точно так же навряд ли мы можем ясно себе
представить, что такое «воплощение» (Einverleibung), как языковой
морфологический тип (см. стр. 2 и 4). С какой точки зрения
применяется термин «агглютинация»? С точки ли зрения личного,
индивидуального оязыковления (усвоение данного языка), или же с точки
зрения филогенетической, т. е. имеющей в виду историю
племенного или национального языка? Про языки «агглютинирующие»
говорится, что в них «Stoff und Form fast nur ausserlich aneinander
kleben» (стр. 1, Pott), но что это такое, это «ausserliches Kleben
aneinander»? Звучит как будто понятно, а между тем лишено
всякого реального смысла. Тот же Потт видит в «собственно
флектирующих языках» (eigentlich flectirende Sprachen) «innige Durch-
dringung von Stoff und Form» (стр. 2), т. е. точно так же нечто
совершенно непонятное. Особенности, приписываемые одним только
«флектирующим языкам» («In jeder flektirenden Sprache. . .»,
стр. 15), встречаются по-настоящему во всех типах языкового
мышления.
6) С терминологией по части морфологической классификации
языков произошло то же самое, что так часто повторяется в исто-
181
рии науки вообще, и что так метко формулировано Мефистофелем
Гете:
Denn eben wo В eg riff e fehlen,
da stellt em Wort zur rechten Zeit sich ein.
Mit Worlen lasst sich trefflich streiten,
mil Worten ein System bereiten,
an Worte lasst sich trefflich glauben,
von einem Wort lassl sich kein Jota rauben.
Одним словом, появлявшиеся до сих пор попытки классифи-
зщровать языки с точки зрения морфологических типов надо
считать неудавшимися и отжившими свой век. Они принадлежат
истории науки и являются далеко не утешительным
свидетельством застывшего «индогерманского» самомнения и
самовосхваления («eingefrorener indo-germanischer Dlinkel»), индогерманской
мегаломании и презрения к «менее ценным народностям» (minder-
wertige Nationalitaten).
Все эти попытки должны быть заменены новым методом
определять основные свойства морфологического построения языков.
7) В этой области мы должны стремиться не к «классификации»
языков, а только к их сравнительной характеристике.
Эту сравнительную характеристику следует проводить в двух
направлениях: с одной стороны, определять морфологические
различия между сосуществующими языковыми мышлениями
(сравнительная характеристика на топографической или
географической подкладке), с другой же стороны, следить за постепенными
переходами одних морфологических типов в другие (историческая
эволюция в области морфологии языкового мышления).
8) Здесь, как и во всех прочих отделах языковедения, реальной
величиной является не «язык» в отвлечении от человека, а только
человек как носитель языкового мышления. Мы должны не
классифицировать языки, а только давать сравнительную
характеристику людей по свойственному им языковому мышлению.
9) Только то можно считать независимо, самодовлеюще
существующим, чему свойственна своеобразная морфология.
Следовательно, и о языках, т. е. о разных видоизменениях языкового
мышления, можно говорить постольку, поскольку мы можем
подводить их под понятие того или другого морфологического типа.
Человеческому языку свойственна своеобразная, строго языковая
морфология, не повторяющаяся в других областях существующего.
10) Было бы совершенно праздною затеей стремиться к
определению морфологического тина какого бы то ни было языкового
мышления посредством одной простой формулы. Всякое языковое
мышление представляет из себя столь сложное целое, что и
характеристика его основных морфологических черт является
слагаемою из многих частных формул. На это указывает отчасти тоже
В. В. Радлов, называя отдельные языки по свойственным им мор-
182
фологическим типам: «vorherrschend isolirende», «vorherrschend
agglutinirende», «vorherrschend flectirende», «vorherrschend ein-
verleibende» (стр. 20).
И) Под «морфологией языка» следует понимать построение
языка в самом обширном смысле этого слова, т. е. не только
морфологию в тесном смысле или построение слов (Worterbau, Worter-
morpholcgie), но, кроме того, синтаксис или построение
предложения (Satzbau, Satzmorphologie). Простейшими единицами
морфологии в тесном смысле являются морфемы (корни, приставки,
суффиксы, афиксы, префиксы, окончания, основы или темы),
простейшими единицами синтаксиса — синтагмы, или с
синтаксической точки зрения неделимые слова. Возможны частные
случаи совпадения произносительно-слухового состава морфем с про-
износителыю-слуховым составом синтагм. Эти частные случаи
встречаются более или менее часто во всех языках. Для некото >
рых же языковых мышлений они составляют норму
морфологического типа; языковое мышление китайское, английское (в
значительной мере) и т. д.
12) На все морфологические элементы языкового мышления —
морфемы, синтагмы. . . — следует смотреть не как на научные
фикции или измышления, а только как на живые психические
единицы, единицы, правда, не застывшие в однообразии, а только
постоянно видоизменяющиеся, но все-таки живые, реальные
единицы.
Ввиду этого нечего гоняться за установлением, например,
одной основы для всех так называемых форм данного имени
глагола или группы «родственных» слов. Основы, как и все
морфологические единицы, являются полиморфными, многовидными,
не только благодаря множественности участников языкового
общения, но даже в пределах каждого индивидуального языкового
мышления. Так, например, общею основою для разных форм
греческого слова хооср-ос, приводимых В. В. Радловым на стр. 15,
является, правда, произносительно-слуховой комплекс хоиер-,
хотя тоже разнообразящийся (/обер-, у.о6ср-, уо'^ср-), но рядом с этим
частною основой для N. хоиусх;, A. xoocpov и Coinpar. Youfozepoc,
надо признать хо.сро- (уоиеро-, хоиерб-).
13) При морфологической характеристике племенных и
национальных языковых мышлений надо обращать, между прочим,
внимание:
а) на относительную свободу сочетаний морфологических
элементов как в слове, состоящем из морфем, так и в предложении,
состоящем из синтагм (с одной стороны, постоянный,
обязательный, с другой стороны, «произвольный», изменяемый порядок
слов в предложении, Wortfolge);
б) на централизованное («синтетическое») или же
децентрализованное («аналитическое») построение слов и других
морфологических целых. В истории племенных и национальных языков
183
централизация переходит постепенно в децентрализацию и
наоборот.
14) Экспонентами морфологических отношений могут быть
отдельные «предложения», отдельные слова; изменения внутри
слов и предложений; прибавления в начале слов, в конце словг
в середине слов; место, занимаемое синтагмою в предложении
и морфемою в слове (контекст синтагм и морфем). Преобладание
того или другого способа дает основание для морфологической
характеристики данного языкового мышления.
15) Вместо необоснованного различения языков «флексивных»
и «агглютинативных» следует говорить, с одной стороны, о
различии между сочетанием морфем друг с другом и между психс-
фонетическими альтернациями одних и тех же морфем, с другой же-
стороны, о различии между сочетанием синтагм (слов) и между
альтернациями (психо-фонетическими изменениями,
чередованиями) одних и тех же синтагм.
16) Учение о различии «флексии» и «агглютинации» обязано
своим возникновением объективно существующему различию»
между полигенезисом и моногенезисом тех же морфологических
представлений (ср. приводимые В. В. Радловым на стр. 14
примеры: dem guten Tische, einem guten Tische, gutem Tische, твоел^
доброжг/ отцу — полигенезис экспонентов того же
морфологического представления дательного падежа). Разнообразие тех же-
с семасиологической стороны (со стороны значения)
морфологических элементов может быть: фонетического происхождения
(разнообразие акцента, разные фонетические сочетания и влияния);
морфологического происхождения (различие склонения
местоимений и существительных; различные типы склонения в области
имен и различные типы спряжения в области глагола);
семасиологического происхождения (различие грамматических родов,
обусловленных различием пола в мире животных, различие живого
и неживого, различие личного и безличного, различия
количественные: число, длительность и т. п.); синтаксического происхождения
(склонение прилагательных в славянском и литовском;
перифрастическое склонение и спряжение в разных языках; различие
славянских форм Praeteriti и Futuri от форм Praesentis).
17) Различение «флексии» и «агглютинации» можно заменить,,
между прочим, следующими различениями:
а) Психофонетические, морфологически утилизованные
альтернации одних и тех же морфем противопоставляются отсутствию
подобных альтернаций.
б) Полиморфизм основ (называемый не вполне точно «Stamm-
abstufung») противопоставляется мономорфизму. Пример
полиморфизма приводится мною выше, под № 12. Здесь прибавлю:
в спряжении славянского глагола, например: nes-q, nes-e-si,.
nes-e-ti, nes-e-mu, nes-e-te, nes-?\ti (русские: несу, несешь, несету
несем,) несете, несут) — общею для всех форм является основа
184
lies-, но рядом с нею необходимо признать другую основуг
nese-, общую всем четырем средним формам.
в) Полиморфизм окончаний и морфем вообще (обусловливаемый
по преимуществу их историческим полигенезисом), равно как
и отсутствие параллелизма между «формою» и «функцией»,
противопоставляется мономорфизму (в связи с моногенезисом) и
параллелизму между «формою» и «функцией». На это указывает тоже
В. В. Радлов, говоря на стр. 18 об основных особенностях
«агглютинирующих» языков.
г) В связи с этим можно различать языки более трезвые и более
упорядоченные от языков менее трезвых, менее упорядоченных,
фантазирующих и вызывающих рассеянность языкового
внимания. Языки, в которых все внимание по части морфологических
экспонентов сосредотачивается на следующих после главной
морфемы (корня) аффиксах (языки урало-алтайские, угро-финские
и т. п.), являются гораздо более трезвыми и требуют гораздо
меньшей траты психической энергии, нежели языки, в которых
морфологическими экспонентами являются и прибавки в начале
слова, и прибавки в конце слова, и психофонетические
альтернации внутри слова. Примеры: русские: на столе (nastol-e) и т. п.;
немецкие: das Dorf, die Dorfer, in Dorfern, auf dem Tische; ich
sehe du siehst, ich gebe du giebst и т. п. Прибавим к этому
отсутствие грамматического рода в языках более трезвых и его
наличность в языках менее трезвых.
18) Различение «материи» (Stoff) и «формы» (Form) следует
заменить различением внеязыковых (эксоглотных) и чисто
языковых представлений. Но при этом необходимо заметить, что
в каждой единице языка и в каждой части единицы имеется нечто
внеязыковое и нечто чисто языковое (например, греческие: xt-^rr^t,
Хбу-о?. . .). Задача исследователя, занимающегося тончайшим ана
лизом языковых элементов, состоит в отделении внеязыкового от
чисто языкового, состоит в точном определении, какие из наличных
произносительно-слуховых представлений морфологизуются, т. е.
использовываются (утилизируются) для морфологических целей,
и какие из них семасиологизуются, т. е. являются экспонентами
внеязыковых различий. Иными, словами: какие из произноси-
тельно-слуховых представлений (представлений фонационных
работ и акустических впечатлений) ассоциируются с представлениями
морфологическими, и какие ассоциируются с представлениями
семасиологическими.
19) Внеязыковые, семасиологические представления
распадаются на представления: 1) из области физического мира (вместе
с миром биологическим); 2) из области мира общественного;
3) из области мира лично-психического. Отражение тех или других
замечаемых во внеязыковом мире различий в различениях чисто
языковых может служить основанием для сравнительной
морфологической характеристики отдельных языковых мышлений. Только
185
для незначительной части внеязыковых, семасиологических
представлений имеются в языковом мышлении морфологичесьие
экспоненты; большая же часть этих внеязыковых представлений
составляет по отношению к языку группу так называемых
«скрытых языковых представлений» (idees latentes du langage — термин,
примененный впервые, если не ошибаюсь, ВгёаГем). Между
прочим, в языковом мышлении могут находиться или не находиться
постоянные экспоненты для следующих внеязыковых
представлений: пол животных, являющийся источником различения
грамматических родов; жизнь и ее отсутствие; пригодность для еды
или питья; человеческая личность, в различии от всего остального;
определенность и неопределенность; обладание (представления
из мира общественно-экономичеокого); количественное мышление,
(число, пространственные измерения, длительность); время
физическое и время историческое; общественная зависимость одних
людей от других т. д. Все это может служить основанием для
сравнительной морфологической характеристики отдельных
языков.
20) Говоря о строе языка как материале для сравнительной
морфологической характеристики отдельных языковых мышлений,
надо различать:
а) фонетическое построение слов и предложений (акцент,
количество слогов и т. п.);
б) морфологическое построение в тесном смысле этого слова,
морфологическое построение слов;
в) морфологическое построение предложений.
21) Всесторонняя морфологическая «характеристика языкового
мышления должна считаться с фактом наличности, с одной стороны,
пережиточных форм, унаследованных от прошлого и уже не
соответствующих данному общему строю языка, с другой же стороны,
явлений, предвещающих, так сказать, будущее состояние данного
племенного и национального языка и еще не подходящих под
современное построение этого языка.
Может быть, многим покажемся, что я ломлюсь в открытую
дверь и что в моих заметках нет ничего не высказанного раньше
другими. Но я все-таки хотел поделиться мыслями, сложившимися
к моей голове при чтении труда В. В. Радлова.
КЛАССИФИКАЦИЯ ЯЗЫКОВ
<. . .> Я здесь не говорю о генеалогической классификации, т. е.
о попытках научно реконструировать с помощью гипотез
реальные исторические расхождения и переплетения различных
«родственных» языков, но о так называемой морфологической
классификации всех языков, без всякого внимания к их действительному
родству.
Несмотря на это, я не могу не сказать два слова и о
генеалогической классификации.
Разумеется, я отдаю решительное предпочтение так пазывае-
мой «теории волн» перед «теорией родословного древа», но должен
признать, что и применение теории волн оставляет у меня обычно
впечатление, что язык рассматривается при этом как нечто
независимое от человека, сделанное из дерева или из воды, или нечто
висящее в воздухе. При этом недостаточно сильно подчеркивается
тот бросающийся всякому свежему человеку в глаза факт, что так
называемые языки не имеют действительного существования,
что это действительное существование присуще единственно
отдельным индивидам, обладающим наряду с другими свойствами
также способностью быть носителями своеобразного языкового
мышления — либо в области одного языка, либо в области
нескольких языков одновременно. Языковое же общение *
заключается в том, что индивиды, принадлежащие к одному языковому
коллективу (Genossenschaft), сообщают друг другу посредством
работы своих органов речи и посредством вызываемых этой
работой акустических впечатлений *¦ присущие их языковому
мышлению языковые представления, при этом взаимно влияя друг на
друга в языковом отношении.
Если так, мы должны признать, что принятая ныне «теория
волн» обращает слишком мало внимания в частности на следующие
бесспорные факты:
1 В письменном языке мы имеем дело опять-таки с работой руки и ее
продолжения во внешнем мире, с одной стороны, и с оптическими
впечатлениями — с другой стороны.
187
1) Непрерывное взаимопроникновение и
смешение в языковом мышлении в различных, даже
индивидуальных языках. С одной стороны, оно обусловлено
языковым общением в целом, с другой стороны — тем
обстоятельством, что часто в одном и том же человеческом мозге налицо
многоязычное мышление или, проще говоря, сосуществуют различные
языки, благодаря чему это мышление на разных языках влияет
само на себя в различных направлениях;
2) Перемена местожительства, связанная
с кочевой жизнью, благодаря которой происходит непрерывное
изменение взаимного географического расположения так
называемых «языков», т. е., точнее говоря, носителей этих языков. <, . .>
«ФОНЕТИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ»1
Несмотря на существующую обширную литературу, вопрос
о так называемых «фонетических законах» до сих пор еще
недостаточно освещен и не исчерпан- Причина этого кроется в
смешении понятий, точное выяснение которых должно быть первой
обязанностью лингвистического мышления.
С моей стороны было бы слишком смело утверждать, что мои
скромные заметки способны приблизить решение этого вопроса;
том не менее, я полагаю, что они не лишены некоторого интереса.
Я излагаю здесь мои взгляды на метод, при помощи которого
должна быть разрешена эта проблема. По существу, я не
предлагаю ничего нового. Все, что здесь говорится, было уже высказано
и развито другими авторами. И если я снова поднимаю этот
вопрос, то, может быть, лишь потому, что мне свойственна некоторая
педантичность. Я всегда упорно настаиваю на необходимости
проанализировать объект исследования до конца, выразить анализ
в точных и соответствующих действительности формулах,
применяя со всею тщательностью и последовательностью технические
термины, диктуемые этой действительностью, а также
установленные символы, указывающие на элементы речевой деятельности,
определенные в ходе лингвистического анализа.
Чтобы найти достаточно прочную основу для понятия
фонетического закона, необходимо определить место этого понятия
в его действительной сфере. Исходя из натуры человека и из
его отношений к различным областям целостного бытия,
необходимо признать, что все проявления человеческого существа
касаются различных областей природы в ее целостности и что,
исходя из этого, их надо рассматривать в тесной связи с общим
миропониманием.
Явления, наблюдаемые и исследуемые теоретической мыслью,
представляются нам в своей совокупности в трех или четырех
1 Буквы ПТ означают ссылку на польский текст. — См. комментарий. —
Сост.
189
«мирах», т. е. в ясно отличных друг от друга группах и
комбинациях.
Прежде всего перед нами космос, вселенная, не
имеющая ни начала, ни конца как в пространстве, так и во
времени 2.
Другие «миры» явлений могут быть наблюдаемы только на
земле. На земле у нас есть органическая жизнь.
Здесь в нашей теоретической мысли появляется идея рода и вида,
которые, правда, передаются в ходе наследственности, но, тем
не менее, реально существуют только в индивидуумах. Здесь же
в нашем мышлении появляется фикция коллектив-
пост и.
Мы видим затем в индивидуальных организмах
психическую жизнь, которая рождается и умирает каждый раз
индивидуально. В виде контраста по отношению к двум ранее
названным «мирам», мы имеем здесь абсолютное возникновение
и абсолютную смерть, которые зависят от органической жизни
индивидуумов. Каждая психическая индивидуальность образует
отдельный мир, мир закрытый, не имеющий непосредственного
контакта ни с одним подобным ему миром и не переходящий
непосредственно в другие подобные ему «миры» 3.
В сфере этих реально существующих
индивидуально-психических миров мы находим фикцию коллективности, фикцию о б-
щества, т.е. совокупности индивидуумов, объединенных через
посредство их организмов и вселенной. В человеческом мире,
как ив любой социальной группе, мы констатируем, между прочим,
сходство психических свойств, а это сходство
отражается в первую очередь в речевой деятельности вообще и, в
частности, в языке племени или нации.
Из этого следует, что некоторый определенный языковый
отпечаток (определенный характерный язык) как реальность, как
нечто действительно существующее, может быть исключительно
индивидуальным явлением, или, вернее,
коллективно-индивидуальным (явлением коллективным и
индивидуальным). Так называемые племенные или национальные языки
(например: польский, русский, немецкий, французский и т. д.),
как бы оторванные от реальной базы, представляются нам резулт,-
2 Приписывать вселенной свойства личности недопустимо уже потому,
что существование личности возможно лишь при условии ее сосуществования
с другими подобными ей личностями. Гипотеза, которая предполагает, что
вселенная является созданием личности, похожей на человека, не имеет
никакого смысла.
3 Нет и не может быть непосредственных сношений между «душами»;
поэтому бессмысленно говорить об общей душе, признавать
«этническую психологию», «психологию народов» (Vblkerpsychologie)
в прямом смысле этого слова. «Души» могут общаться между собой
исключительно при помощи органического мира (индивидуального и
коллективного) и при помощи внешнего мира, вселенной.
190
татом усреднения; такие языки являются чистой фикцией,
лишенной объективного существования и существующей исключительно
в мирах индивидуально-психических, как смутная и
неопределенная идея (ИТ. 1—4).
Отметим теперь взаимоотношения, которые существуют
между этими «мирами» наблюдаемых явлений.
Вселенная является conditio sine qua поп для прочих «миров»,
но сама от них не зависит. Органический мир есть conditio sine
qua поп для существования психического и социального мира
или, вернее, единого психо-социального мира. Психический мир
не может развиваться без мира социального, а социальный мир
зависит от коллективного существования психических единиц.
Человек в целом как объект для изучения принадлежит
одновременно ко всем трем «мирам»; ко вселенной, к органическому
миру и к миру психо-социальному. Он существует только как
психическое единство и биологический индивид, организованный
и непрерывно меняющийся от момента зачатия до смерти. Мы
должны всегда помнить об этом, наблюдая человека в общем,
как существо, наделенное даром речи, и в частности, наблюдая
его с произносительно-слуховой стороны.
В индивидуальных психических
системах только произносительные и
слуховые представления обладают
длительностью и непрерывностью. Они проявляются вовне,
мобилизуя органы человеческого тела, ведающие речью и слухом.
Манифестация этих произносительных и слуховых
представлений, связанных с другими лингвистическими представлениями,
является необходимым условием социальной связи между
индивидами (ПТ. 4).
Попытаемся ясно представить языковые процессы,
связывающие психическую систему, которую мы рассматриваем как
носительницу лингвистических представлений, с другими
психическими системами. Наблюдая лингвистические явления и процессы
с точки зрения социального общения между
людьми, мы должны обратить внимание на четыре «мира»,
образующие объект теоретического наблюдения:
1) Психический мир индивида как реальную
базу существования языковых идей в их непрерывной длительности.
2) Б и о логический и физиологический мир
данного организма как первый центробежный передатчик
языковых представлений от одного индивида к другому.
3) Внешний, физический мир, как последующий
передатчик;
2б . Снова биологический и
физиологический мир различных членов языковой общности, являющийся
центростремительным проводником при передаче языковых
представлений от одного индивида к другому;
191
Iе . Психический мир и т. д.; наконец;
4) Циркуляция идей, выраженных в языке, от одного индивида
к другому через посредство человеческого организма и внешнего
мира представляет собой языковый процесс, происходящий в с о-
циальном мире, связанном с наличием речевой
способности (ПТ. 41—2).
Все вышесказанное относится как к языку произносительно-
слуховому, так и к графико-оптическому языку людей, более
или менее способных читать и писать. Оставляя в стороне все,
что связано с графико-оптическим языком, я буду заниматься
здесь только языком произносительно-слуховым, с которым тесно
связано понятие «фонетического закона».
Всякое языковое общение между людьми — как и вся история
произносительной и слуховой стороны любого языка —
представляет собой сложный переход от одной фазы развития к
другой.
Произносительные и слуховые
представления, существующие в психической системе индивида
и обладающие потенциальной энергией, позволяющей им
проявляться при помощи соответствующих органов, превращаются
в физиологическую энергию, т. е. разряжаются в том же
самом организме, что вызывает иннервацию рабочих
органов. Эта иннервация может выразиться в работе органов
произношения, которая в свою очередь переходит в
физическую энергию вселенной, образуя там не только акустические
явления, но вообще явления механического порядка, как,
например, явления термические, электрические, явления обмена
веществ и проч. Акустические вибрации в физическом мире через
посредство слуховых впечатлений влияют на рецептивную
способность организмов и вызывают в них соответствующие виды
физиологической энергии, которые, в конце концов, превращаются
в перцептивную энергию рсихической системы. Акустические
впечатления возбуждают чувствительные нервы,
которые передают эти впечатления мозговому
психическому центру. В этом центре происходит
апперцепция впечатления, полученного от соответствующих
представлений. Следствием апперцепции является потенциальная и
активная ассоциация представления, оживленного всеми
другими представлениями (ПТ. 43).
На основании вышесказанного мы должны различать две
фонетики: антропологическую фонетику (ан-
тропофоническую и даже зоофоническую), т. е. фонетику строго
произносительную и слуховую (этническая и национальная
специфика), и этимологическую фонетику, то есть
фонетику ассоциаций с морфологическими и семасиологическими
представлениями (применяемую в истории, этнографии и пр.)
(ПТ. 4-5, 34, 40-1).
192
В процессе социального общения людей передаются только
произносительные и слуховые представления; они передаются по
промежуточным путям, имеющим акустический характер и
ведущим через физиологический (биологический) и физический мир.
Все, что выходит за рамки этих произносительных и слуховых
представлений, все, что относится даже не только к морфологии
и к семасиологии, но и к морфологической и семасиологической
фонетике, — все это должно проявляться и обновляться в каждом
индивиде.
Как мною было уже сказано выше, реально
существует только индивидуальный язык как
совокупность произносительных и слуховых представлений,
соединенных с другими лингвистическими и нелингвистическими
представлениями. Произносительные и слуховые представления
манифестируются при посредстве фонетических явлений, которые,
будучи преходящими, кратковременными моментами социального
общения, никоим образом не могут считаться существующими.
По этой же причине не существую! ни фонетический, ни
акустический языки.
Если не существует фонетического языка, то не существует
и звуков языка. То, что не существует, что представляет собой
лишь преходящее явление, так сказать, лишь знак того, что
существует,.— то не может ни изменяться, ни развиваться. Ни звук,
ни состоящее из звуков слово не могут
фонетически развиваться.
В индивидуумах, способных говорить, могут развиваться:
1) общие языковые представления, в частности, представления
произносительные и слуховые;
2) функции органов речи, способность фонации и аудиции.
Таким образом, о «фонетических законах» можно говорить,
имея в виду лишь сферу акустики, но отнюдь не фонетики (ПТ. 5—6).
Невозможно показать те связи и причинные отношения,
касающиеся звуков языка, которые могли бы быть объединены
понятием «закона». Таким образом, понятие «фонетического закона»
следует заменить следующими понятиями:
1) законы психики в индивидуальных душах, то есть
законы психического существования и психической метаморфозы;
2) законы путей, по которым происходит социальное
общение людей, законы манифестации языковых представлений
через посредство органического и физического миров.
Мы должны предположить, что на путях, пройденных целым
рядом поколений, несших с собой определенные изменения,
результатом которых явились так называемые «фонетические
законы», было бесчисленное количество изолированных моментов,
когда каждая переходная фаза зависела как от условий
индивидуального языкового мышления, так
и от условий социального общения, которое
13 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. И 193
включает в себя также и общение каждого наделенного
социальными способностями индивида с самим собою. Эти моменты
проявлялись: 1) в индивидуальных психических системах, как
изолированных, так и коллективных; 2) в процессе манифестации
произносительных и слуховых идей и 3) во время восприятия
языка рецептивным органом, то есть слухом (ПТ. 7, 9—10).
Итак, здесь мы встречаем: 1) психические «законы»
ассоциаций, перцепции и апперцепции, эмоции и т. д.; 2) законы
физиологические (рефлекторные движения,
механические комбинации в организме); 3) законы физического
мира (фонетические законы акустики, законы механики, оптики
и т. д.).
Иными словами:
Комбинации факторов, находящихся в состоянии тесной
взаимозависимости, подчиненные идее регулярности
(соответствие законам, Gesetzmapigkeit), приобретают психическо-
исполнительный, психофизиологический,
физико-физиологический, механический,
акустический и, наконец, психорецептивный
характер, в соответствии с определенной фазой мобилизации
психической жизни индивида и социально-языкового общения.
Сложное взаимодействие причинно обусловленных
комбинаций на путях, где происходит передача языковых
представлений и навыков исполнения и перцепции, приводит к
историческим результатам, отличительными чертами
которых являются их единообразие и регулярность
(ПТ. 46).
Из вышесказанного следует, что жизнь языка в обществе
представляет собой весьма сложный процесс, распадающийся на ряд
отдельных процессов. Каждый из этих процессов включает в себя
бесконечно большое количество разнообразных возможностей,
зависящих от совокупности условий в данный момент. В чем
заключаются эти разнообразные возможности? Они могут
заключаться:
1) В психических системах отдельных индивидов и
коллективно-индивидуальных психических системах.
2) В индивидуальных организмах и организмах коллективно-
индивидуальных/
3) В физическом мире.
4) В мире социальном, в сфере представлений, образовавшихся
под влиянием социальной солидарности.
Когда мы говорим в общей форме об индивидуумах,
мы должны прежде всего выделить антропологический
аспект живых организмов, а также социальный
аспект человеческих индивидов, которых мы рассматриваем
как представителей всего человечества, обладающих речевой
способностью вообще и входящих d определенную лингвистическую
194
общность в частности. Мы должны также обратить внимание на
наследственность и на приспособление к
условиям физического и социального мира; это приспособление
начинает развиваться уже в зародышевом состоянии индивида.
Мы считаем наследственность фактором в такой же
мере биологическим (анатомическим и физиологическим), как и
психологическим. Наследственные черты в строении органов
произношения (прежде всего — в гистологическом строении),
наследственность в области общей речевой способности и, в частности,
способности говорить на определенном языке, наследственность
определенных произносительных и слуховых способностей и
тенденций, — все это факторы, которые необходимо иметь в виду
при рассмотрении вопроса о «фонетических законах» (ПТ. 34).
Кроме вопроса о наследственности в психической области
(с примесью физиологических элементов), мы должны подчеркнуть
следующее: 1) различное психическое состояние
говорящих индивидов; 2) различие в их языковых
способностях; 3) различные степени их восприимчивости по
отношению к некоторым языковым возбуждениям в пределах от 0 до
1 (то есть максимальной восприимчивости); 4) различные
произносительные и слуховые предрасположения; 5) различную степень
автоматизации органов произношения и слуха, производящих
и воспринимающих речь; 6) различную степень мускульной
чувствительности (ощущение работы), контролирующей функции
органов произношения; 7) различную степень морфологизации
и семасиологизации произносительных и слуховых представлений
(стр. 68—69); 8) различную степень инстинкта самосохранения,
который проявляется в тенденции к экономии труда во всех трех
областях существования языка и его социальной циркуляции:
а) в области языковой церебрации; б) в области манифестации
языковых представлений; в) в области аудиции и перцепции и т. д.
В общем же следует обращать внимание на различие языковой
церебрации и на вариантность общих систем произношения и
слухового восприятия у разных индивидуумов, принадлежащих
к одной и той же языковой группе (ПТ. 14—6, 20—1, 38—9).
Существует также разница между психическо-языковой
системой лиц, которые только говорят, то есть оперируют в сфере
языка исключительно произносительными и слуховыми
представлениями, и психическо-языковой системой людей, умеющих
читать и писать, т. е. лиц, графические и оптические впечатления
и представления которых регулируют и корректируют их
произношение и слуховые восприятия. Психическая разница между
этими категориями людей отражается и на явлениях этнического
или национального языка, рассматриваемых с точки зрения
«фонетических законов».
Анатомические и физиологические различия между
индивидами, участвующими в процессе языкового общения, также влияют
13* 195
на различные отклонения в области произносительных и слуховых
изменений, происходящих на протяжении истории языка. Здесь
нужно отметить: возраст данного лица, различные его
индивидуальные особенности, различную степень органических дефектов в
пределах от полной активности до паралича или состояния
глухонемоты (различные виды общей дисфазии и, в частности, дисла-
лии). У больных, страдающих органическими дефектами,
зачатки стремлений к языковому общению проявляются с
большей силой, чем у здоровых людей (ПТ. 34—6).
Слуховые впечатления, являющиеся следствием
произносительных работ, зависят также и от промежуточных путей, в первую
очередь от воздуха. Из этого следует, что устойчивое состояние
атмосферы в той или иной местности (в горных областях, на берегу
моря, в деревне, в городе и т. д.), а также преходящие
атмосферные явления (туман, степень влажности воздуха и т. д.) также
представляют собой элементы, влияющие на языковое общение как
в области слуховой, так и в области произносительной. В
настоящий момент это соображение является лишь логическим
постулатом, так как до сих пор определенная взаимозависимость этих
элементов еще не открыта и не сформулирована.
Что касается рецептивной стороны языкового общения, то
важным фактором, кроме слуховых впечатлений, являются и
визуальные впечатления, координированные со слуховыми и
играющие вспомогательную роль. Воспринимаемые зрительно
произносительные работы (например, движения губ) при прочих
равных условиях оставляют более длительное и сильное
впечатление, чем работы, совершающиеся внутри голосового аппарата,
которые недоступны глазу. При этих работах лишь мускульные
ощущения осуществляют контроль и регулировку, причем не
только у человека говорящего, но и у слушающего, причем
последний потенциально подражает произносительным движениям
говорящего (ПТ. 29).
Индивидуальные особенности, которые, как мы говорили выше,
способны оказывать влияние на исторические изменения языка,
произносительные и слуховые, являются или
коллективно-индивидуальными, то есть этническими или национальными, или
индивидуальными в узком значении этого слова.
В психических системах и в организмах всех нормальных
членов данной языковой группы, т. е. лиц, не страдающих какими-
либо дефектами речи, коллективно-индивидуальные особенности
психической системы инициатора языкового общения оживляются
и мобилизуются во время этого общения: то же самое благодаря
перцепции, апперцепции и ассоциации происходит в психических
системах других лиц, принимающих участие в языковом общении.
Прочие особенности индивидуума, влияющие на направление
социальной передачи языка со стороны произносительной и
слуховой, сохраняют чисто индивидуальный характер, хотя они могут
196
повторяться у различных индивидуумов. Мы имеем в виду
различные психические и органические индивидуальные особенности,
как, например, известную манеру говорить, связанную с
общественным положением говорящего, с его средой, образом жизни,
питанием и пр. (ПТ. 37).
В конце концов трудно провести грань между индивидуально-
коллективными и чисто индивидуальными особенностями. Можно
сказать, что повторяемость индивидуальных особенностей
колеблется между I (особенности, встречающиеся только у данного
индивидуума) и Е (особенности, общие для всех членов данного
языкового коллектива).
Как и в других областях социальной жизни, мы наблюдаем
в языке вообще и в произносительной и слуховой области в
частности простое подражание, инстинкт толпы, который может
иметь влияние как социальный фактор низшего порядка.
Выше (стр. 192—193) мы отметили различные пути, по которым
передаются произносительная и слуховая стороны языка,
являющиеся необходимой базой языка независимо от его полноты и
многообразия. Определенный вид энергии переходит в другие виды:
центральная, психическая энергия исполнения переходит в
физиологическую энергию исполнения, затем в физическую энер1ию
вселенной, затем в физиологическую энергию рецепции, а эта
последняя, наконец, в центральную психическую энергию рецепции.
Во время этих различных переходов происходят некоторые
неизбежные изменения. Образуется определенная
несогласованность между намерением, или исходным стимулом, и
исполнением. В нашей психической системе расположение элементов в
области исполнения, то есть, в точке, из которой исходит импульс
социально-языковой циркуляции, отличается от расположения
элементов в области восприятия, т. е. в точке рецепции этой
циркуляции. Несогласованность психической ценности фонем с их
исполнением и их манифестацией можно рассматривать как
результат действия упомянутых сил (ПТ. 12—3, 38).
Кроме того, мобилизация некоторых произносительных и
слуховых элементов на сложных путях языкового общения может
оказаться настолько слабой, что в известном месте своего пути
она замирает и рассеивается, не оставляя следа. В этих случаях
движение органов речи может быть передано в физический мир,
но созданное таким путем физическое движение не достигает
воспринимающего органа, то есть уха. Разумеется, у различных
людей различен и слух: то, чего не расслышит один человек, будет
ясно услышано другим.
Отметим как факт чрезвычайно важный
факультативность манифестации и длительности произносительных
элементов. В индивидуально-психической системе данный
произносительный элемент мобилизуется, возникает иннервация
соответствующих мускулов, но сама произносительная работа не произ-
197
водится. Такие моменты имеют очень большую ценность для
социального — этнического и национального — языка (ПТ. 21,
23-4, 39).
Факультативность мобилизации произносительных и
слуховых элементов стоит в тесной связи со степенью их м о р ф о-
логиаации и семасиологизации. Фонемы,
элементы которых слабо морфологизованы и семасиологизованы,
при манифестации языковых представлений мобилизуются слабо
и в дальнейшем, при передаче языка от одного индивидуума
к другому, полностью исчезают. И наоборот, фонемы, которые
на первый взгляд кажутся такими же, но у которых некоторые
входящие в их состав элементы морфологизованы и
семасиологизованы более сильно, имеют большую социальную ценность и
сохраняются в течение долгого времени в устойчивом состоянии.
С понятием морфологизации и семасиологизации связаны:
1) понятие психической важности или
психического ударения (акцента), одной из форм которого
является обычное психо-фонетическое ударение; 2) понятие
синтаксических узлов между синтагмами (то есть, между
словами и выражениями) и понятие морфологических
узлов межцу морфемами. Ясно, что мономорфизм
морфологических показателей увеличивает психический акцент
и степень морфологизации фонетических элементов данной
морфемы, тогда как полиморфизм (свойственный большей
части индоевропейских языков) ослабляет интенсивность как
психического акцента, так и морфологизации (ПТ. 20—1, 16).
К той же самой категории понятий, выражающих зависимость
устойчивости произносительных и слуховых представлений от их
связи с морфологическими и семасиологическими представлениями
или, иначе говоря, их зависимость от степени морфологизации
и семасиологизации, — к той же самой категории принадлежат
также: так называемая «аналогия», то есть
морфологическая ассимиляция, и «народная этимология», то есть
семасиологическая аттракция. Сопротивление
морфологии и семасиологии чисто фонетическим изменениям,
то есть, запретительная (прогибитивная)
аналогия, понятно само по себе (ПТ. 20—3, 39).
В соответствии с характером морфологизующей и семасио-
логизующей ассоциации различные психические единицы
коллективно-индивидуального языка могут выступать как неделимые
единства или как совокупности, составленные из отдельных частей.
Таким образом, мы постепенно получаем: синтагмы как
составные части предложения, морфемы как составные части
синтагм, фонемы как составные части морфем. Однако
требования научного анализа, который обязан учитывать психические
реальности, не позволяют нам остановиться на фонемах. Мы
разлагаем фонемы на психические — произносительные и слуховые —
198
элементы, которые уже не подлежат дальнейшему разложению.
С точки зрения языкового исполнения, то есть с точки зрения
произношения, мы разлагаем фонемы на составляющие их
произносительные элементы или кинемы; с точки зрения восприятия
мы разлагаем их на слуховые элементы или а к у с м ы. Я считаю
эти термины необходимыми для уточнения абстрактной мысли
нашей науки (ПТ. 22—3, 10—2).
Я особо подчеркиваю большое значение ослышек, когда
одно слово принимается за другое (lapsus auris), как фактора,
определяющего изменения, которые имеют место как в данный
момент языкового общения людей, так и для истории языка как
общественного явления. Виды и направления этих ослышек можно
определить с помощью экспериментальных методов. Они зависят
как от физических условий и от чувствительности слуха
индивидов, так и от степени интенсивности морфологизации и семасио-
логизации мобилизуемых произносительных и слуховых
представлений.
В общем, слуховые ошибки бывают постоянными или
случайными во всяком языковом коллективе, члены которого более или
менее наделены способностью говорить на определенном языке.
Из этих ослышек следует отметить ошибки или, вернее, неточности
«понимания», характерные для определенных племен и целых
наций, не способных ни понять, ни воспринять некоторые
произносительные и слуховые элементы иностранных языков. Это
разновидность слухового (акустического) дальтонизма, имеющего
коллективно-индивидуальный характер; его можно рассматривать как
отличительный антропологический и этнологический признак
(ПТ. 17-22).
В процессе языкового общения, о котором я говорил выше,
происходит так называемое «смешение языков», то есть
воздействие друг на друга говорящих людей — как вообще в области
языковых представлений, так и, в частности, в области
психофонетических представлений, а также в сфере автоматизированных
навыков — как произносительных или исполнительных, так и
слуховых или рецептивных. Наряду с этим влиянием людей друг
на друга надо отметить также и воздействие каждого человека на
самого себя. Таким образом, в области произносительно-слуховой
мы получаем следующие категории смешения языков, которые
находятся в связи с так называемыми «фонетическими законами»:
а) в мозгу каждого индивида существует постоянное
взаимное влияние языковых представлений, ассоциированных
с представлениями неязыковыми. Кроме того, каждый человек
может владеть несколькими индивидуальными «языками»,
отличающимися друг от друга как в сфере произносительной, так и
в слуховой: повседневным языком, языком официальным, языком
церковных проповедей, языком университетских кафедр и т. д.
(в зависимости от общественного положения данного индивидуума).
199
Все люди пользуются различными языками в различные моменты
своей жизни; это зависит от различных душевных состояний, от
различного времени дня и года, от различных возрастных эпох
жизни человека, от воспоминаний о прежнем индивидуальном
языке и от новых языковых приобретений;
б) взаимное влияние друг на друга лиц, принадлежащих
к той же среде: членов семьи, лиц одной профессии и т. д.;
в) взаимные влияния лиц, принадлежащих к разным
этническим и национальным коллективам, что
внушает им гетеролингвнстические и гетеронациональные
представления и навязывает их психо-физиологическим организмам
гетеролингвистические автоматизированные навыки;
г) влияние лиц старшего поколения на детей и наоборот.
Основные тенденции детского языка, аккумулируясь в течение
многих поколений, ведут в конечном итоге к историческим
изменениям в языке данной этнической группы;
д) люди, страдающие недостатками и
отклонениями речи, больные «дисфазией» разных видов, влияют на
свое окружение.
е) наконец, не следует забывать и влияния природы, как
«инертной», так и живой, в тех случаях, когда природа
воздействует на слух человека.
Единообразие и чистота язъша представляют собой лишь
фикцию и предрассудок. Язык не родился внезапно, как родилась
Минерва из головы Юпитера, но он создавался и непрерывно
создается у каждого говорящего индивида путем смешения и
скрещивания множества различных автоматизованных
представлений и навыков (ПТ\ 29—34, 36—7, 35—6, 41, 25—6, 37—8).
Отсюда с очевидностью следует, что жизни языка — как в
головах отдельных людей, так и в языковом общении — свойственны
постоянные колебания, качественная вариативность и
количественная растяжимость.
У отдельного индивида мы встречаем колебания и изменчивость
языковых -т- исполнительных и рецептивных — представлений,
колебания, изменчивость и растяжимость мускульных ощущений
(ощущений работы мускульного аппарата), акустических
впечатлений и т. д.
Разумеется, колебания и изменчивость проявляются отчетливее
при сравнении различных индивидуальных языков. Так, например,
различные индивиды характеризуются разной степенью
интенсивности морфологизации и семасиологизации произносительных
и слуховых элементов, которая на первый взгляд кажется у них
одинаковой. Даже если считать, что интенсивность
морфологизации и семасиологизации произносительных и слуховых элементов
одинакова у всех, мы должны все же отмечать «случайные»
различия путей, по которым шло у разных людей развитие и
закрепление этих языковых фактов.
200
Мы констатируем также колебания в процессах,
сопутствующих языковому общению, т. е. в психофизических особенностях
человеческого организма и в физическом мире. Равным образом,
вследствие постоянно меняющегося состава общества, наделенного
речевой способностью, мы должны принять a priori постоянные
колебания фикции, называемой средним этническим или
национальным языком.
В процессе передачи языка от одного индивидуума к другому
мы постоянно сталкиваемся с новыми группировками языковых
представлений (А ^ Ах ^ А2 ^ А3 ^ AJ.
Вообще в истории языка и в частности в его
произносительной и слуховой истории постоянно происходят какие-либо
изменения, что-то рождается или исчезает.
Тем не менее, несмотря на эти колебания и постоянную
изменчивость, мы можем констатировать известный «консерватизм».
Говоря: «постоянно что-либо меняется», мы должны были бы
прибавить: «постоянно что-либо сохраняется и остается
неизменным».
С одной стороны, налицо повторение тех же произносительных
и слуховых комбинаций — как в современных модификациях
языка, который предполагается однородным с языком прошлых
веков, так и в различных последовательных фазах того же среднего
языка; с другой стороны, рождение новых комбинаций, — все
это, в значительной степени зависит от следующих моментов,
касающихся фонетической стороны языка:
1) от произносительно-слухового состава фонем, то есть от
различного группирования кинем и акусм в фонемах;
2) от слабой устойчивости артикуляционной базы;
3) от той или иной степени морфологизации и семасиологиза-
ции (ПТ. 13—5, 38-9, 16-7, 20-3).
Все множество представлений вообще и п р о и з н о-
сительных и слуховых в частности, связанных
и ассоциированных между собой, все множество
рецептивных и исполнительных навыков
передается путем языкового общения от одного человека к другому,
от одного поколения к другому, от одной этнической группы к
другой, от одной нации к другой. В процессе этой передачи, несмотря
на все колебания и отклонения, мы можем констатировать
удивительную однородность и регулярность фактов, постоянные
совпадения и причинную связь между определенными языковыми
явлениями (ПТ. 43—7).
Однородность и регулярность проявляются как в стабильности
одних и тех же комбинаций произносительных и слуховых
элементов, так и в случае колебаний и изменений. Они
касаются:
1) чередований, то есть одноязычных связей, свойственных
монолингвистическому мышлению и его манифестации;
201
2) соответствий, или связей произносительных и слуховых
элементов, морфологизованных в полиглоттическом языковом
мышлении;
3) вариаций и различий, как микроскопических, так и
макроскопических;
4) совпадений некоторых частных условий, а также
взаимозависимости и взаимных отношений особенностей фонетической
системы;
5) общего характера историко-фонетических вариаций, а также
общего направления изменений в произносительной и слуховой
области.
Так или иначе, психические процессы, сопутствующие
мобилизации и манифестации фонем, а также процессы социальные
ведут к историческим изменениям в среднем языке.
Однородность и регулярность, проявляющуюся в узкой сфере
индивидуальной церебрации и в языковом общении, следует
рассматривать не как зависимость, охватываемую точной
формулой «фонетического закона», а,лишь как
статистическую констанцию факта совпадения в некоторых условиях,
существующих в части социально-языкового общения (ПТ. 46—
8, 5, 7-9).
С гносеологической точки зрения результаты наблюдения и
теоретического мышления зависят, с одной стороны, от
наблюдаемого объекта, а с другой — от ума человека, ведущего
наблюдение и формулирующего результаты своих выводов и рассуждений.
Равным образом при формулировании «фонетических законов»
проявляются различия между индивидуальными и между
коллективно-индивидуальными видами разума и мышления (ПТ. 44—5).
Тот факт, что наш разум развивался под воздействием
графических и оптических представлений, ассоциированных с
фонетическими и акустическими представлениями, влияет на наше
мышление. Простейшие элементы письма, существующие в нашем
воображении, отражают в себе результаты все более глубокого анализа
комплексных лингвистических представлений. Но, применяя этот
анализ для закрепления графических элементов (графем), мы
останавливаемся на фонемах как неоднородных (с точки зрения их
одновременности) комбинациях частичных произносительных и
слуховых работ определенного вида. Разложение фонем на
составляющие их части лишь частично отражается на письме. Эта связь
письма с произношением и слуховыми восприятиями наложила
отпечаток на понимание «фонетических законов». Именно
внушение со стороны письменности приводило и
приводит лингвистов к привычной доктрине «фонетических
законов».
Смешение букв со звуками, графем (представлений
букв) с фонемами (представлениями звуков) было причиной
того, что:
202
1) отсюда были выведены заключения о различии и о тождестве
звуков, опирающиеся на различие или тождество букв;
2) представление об однородности и нераздельности графем
было перенесено и на фонемы. Между тем анализ фонемы, то есть
понятия объективно сложного, приводит к ее разложению на
мельчайшие элементы, то есть на наиболее простые реальные
представления, неделимые с психической точки зрения. Со стороны
произносительной — это представления особых работ (которые,
на мой взгляд, неправильно называют «артикулядиями»), а со
стороны слуховой — это представления акустических нюансов,
возникших в результате единообразия представлений
произносительных работ. Я позволяю себе называть эти представления
произносительных работ кинемами, а представления
акустических нюансов, неделимых с психической точки зрения,
акусмами. Сочетание кинем и акусм в единое целое
составляет фонему. Фонемы представляют собой не отдельные ноты,
а аккорды, составленные из нескольких элементов.
Совокупность фонем, кинем и акусм, свойственных любой
языковой церебрации, образует системы фонетических
представлений, объективно группирующихся в человеческих «душах»
(ПТ; 6-7, 52, 10-2).
Кроме того, обычно смешивают произносительную сторону
со слуховой, эмиссию звука с его восприятием, представления
мышечных ощущений (ощущений исполняемых работ) с
представлениями акустических и рецептивных ощущений. «Звуки»
называют «губными», «зубными», «нёбными» и т. д.
В целом можно сказать, что такое смешение идей свойственно
многим ученым, и мало кто из них стремится мыслить ясно
и точно.
Более того, есть много ученых, весьма нетребовательных и
неспособных к критическому мышлению, которые смешивают
«закон» с простым чередованием или последовательностью
явлений, которые смешивают закон, то есть функциональную
зависимость, со статистической Констанцией фактов или с простым
совпадением. Другие вместо объективных законов, законов,
касающихся комбинаций наблюдаемых явлений и фактов,
выдвигают логические, методологические и гносеологические постулаты,
формулируют условия sine qua поп для каждого научного
положения в отдельности и устанавливают субъективные законы для
всякой теоретической мысли. К этой категории относятся почти
все «фонетические законы», сформулированные Крушевским
(ПТ. 52—53).
Как и во многих других областях теоретической мысли, в
мышлении о лингвистических явлениях, относящихся к сфере
«фонетических законов», существует разница между теоретиками,
способными оперировать только понятиями элементарной
математики, например, математическими формами прерывности,
203
целыми числами, суммами, интервалами, конечными
состояниями, и теоретиками, способными представить себе непрерывность
в высшей математике, основывающуюся на дифференциальном
и интегральном исчислении.
Лингвисты ленивого ума, не ориентирующиеся в понятии
непрерывного движения, видят «фонетические законы» в фактах
чередования или в сериях очевидных макроскопических изменений.
Однако разум современного ученого должен считаться с
необходимостью признать постепенные переходы и изменения
микроскопического порядка.
Очень многие лингвисты не в состоянии понять, что, если
причинные отношения можно подчинить идее закона^
то это может иметь место лишь при учете незаметных,
микроскопических колебаний и изменений.
Между начальной и конечной точками исторических изменений,,
которые выразились в том, что, например, древнее к перешло
в с или древнее ei перешло в ?, между этими двумя точками,
говорим мы, не может существовать отношений, которые можно
было бы формулировать как закон эволюции. Наоборот, на пути,,
пройденном в этом направлении целым рядом поколений, следует
констатировать бесчисленное количество отдельных моментов, и
каждый пройденный этап непосредственно
зависел от условий индивидуального
языкового мышления и от условий
социального общения. Эти моменты проявляются или в
индивидуальных и коллективно-индивидуальных (коллективная
индивидуальность) психических системах, или в манифестации
произносительных и слуховых представлений посредством органов
фонации, или, наконец, когда перцептивный орган, т. е. ухо,
получает соответствующее впечатление.
Итак, прежде всего, из сферы фонетических законов следует
исключить: 1) все исторические взаимоотношения
произносительных и слуховых представлений, которые можно
констатировать в ясных и точно определяемых чередованиях
частного, монономного лингвистического мышления (например,
польского лингвистического мышления и т. д.); 2) все ф о-
нетические соответствия в гетерономных
лингвистических церебрациях (например,
соответствия различных видов лингвистической церебрации в
области славянских, романских, индоевропейских и иных языков);
3) все разнообразные ошибки произношения (lapsus
lingue) и все ослышки, когда мы ошибочно слышим одно
слово вместо другого (lapsus auris); 4) все ясно замечаемые
случаи субституции отдельных фонем другими и т. д.
Все изменения, которые можно подчинить идее
«фонетического закона», происходят незаметно,
подобно изменениям психических состояний человека, которые
204
незаметно переходят одно в другое, или подобно изменениям
при развитии организма (ПТ. 7—8, 33—4).
Смешение индивидуального языка со
средним языком представляет собой одно из наибольших
препятствий на пути к отчетливому пониманию языковых отношений,
в частности, проблемы «фонетических законов». Это смешение
породило теорию г. Шухардта, который считает, что «частота
повторения одного слова» благоприятствует его
изменению ь сокращению. Если бы мы имели дело с непрерывным
повторением слова одним человеком, то, разумеется, что вследствие
чисто механического усилия и усталости получился бы результат,
предполагаемый г. Шухардтом. Но такое повторение
распределяется между всеми членами общества, причем каждый индивид
с своей стороны произносит это слово не все время подряд, а с
известными интервалами (ПТ. 26—7, 40).
В соответствии с умственными способностями наблюдателей
и мыслителей и их общим мировоззрением мы отмечаем в истории
научной и псевдонаучной лингвистической мысли следующие
направления:
1) Для тех, кто считает язык таким же организмом, как
организмы животных и растений, то есть, считает язык организмом,
существующим вне человека, все фонетические законы без
исключения являются «законами природы» (Naturgesetze).
Такой взгляд не является только догмой или символом веры
отдельной секты, не ведущим ни к каким практическим выводам.
Несмотря на бессмысленность этой «теории», она в течение
некоторого времени пользовалась популярностью и даже в
настоящее время нередко составляет бессознательную основу для
некоторых выводов, касающихся как отдельных лингвистических
фактов, так и лингвистического мышления в целом. Во всяком
случае, утверждения, что язык рождается и умирает вне
зависимости от людей, что развитие, рост языка и его история взаимно
исключают друг друга, что смешанных языков нет, что слова не
существуют и т. д., находятся в связи с этим мнением. (ПТ. 49).
2) Рядом с этой доктриной как ее антитезу и ее дополнение
следует поставить теорию, которая видит в языке только каприз,
хаос, анархию, которая высмеивает всякое стремление открыть
в нем связь, причинность и формулировать научные законы
(ПТ. 44—5).
3) Как протест против теории, считающей язык независящим
от человека организмом, следует рассматривать появление
«младограмматиков» (Junggrammatiker) и их адептов. Они вернули язык
к его основной сущности, то есть рассматривают языковое
функционирование человеческого организма. Они объяснили взаимную
зависимость фонем или «звуков» языка и «переходы» некоторых
звуков в другие в связи с изменением работ в органах
произношения. К несчастью, разум многих сторонников этой теории омра-
205
чен смешением идей, о которых мы говорили выше, то есть, иначе
говоря, смешением идеи индивидуального языка с идеей
среднего языка, иначе говоря, фикцией непрерывности
лингвистической базы во времени и пространстве
и фикцией временной непрерывности одного и того же
произношения. Для этих людей постоянно существует некий индивидуум,
олицетворяющий все человечество или этническую группу, или
целую нацию, который говорит непрерывно, никогда не закрывая
рта; кроме того, это фонетическое перпетуум мобиле говорит столь
искусно, что постоянно выкрикивает сразу все звуки или фонемы,
никогда не засыпая и не отдыхая. Правда, адепты этой теории,
которая является результатом смешения индивидуальной
эволюции с историей этнической группы (полигенетической эволюцией),
говорят о постепенных изменениях фонетических представлений
(Erinnerungsbilder, Lautbilder); но создается впечатление, что
эти изменения фонетических представлений происходят в
колоссальном мозгу единственного человека или, по крайней мере, той
или иной этнической группы (если говорить об анатомической
и физиологической стороне языка), или в единообразной
психической системе всего человечества, в крайнем случае, целой
этнической группы (если говорить о психологической стороне языка).
Будет неуместно допустить, что адепты этой лингвистической
доктрины не отдают себе отчета, что изменения в так называемом
этническом или национальном языке осуществляются
посредством общения между индивидуумами. Тем не менее, прилагая
свои взгляды к рассмотрению вопроса о «фонетических законах»,
они как будто закрывают глаза на этот несомненный факт. Они
считают носителем вариантности языка некое воображаемое
существо, олицетворяющее собой все человечество, и исследуют
относящиеся к нему факты, отвлекаясь от социального общения
людей (ПТ. 49-50).
«Младограмматики» проповедуют догму «б е з ы с к л ю ч и-
тельности фонетических законов». Если пе
считать это лишенной всякого смысла фразой, то она может
означать лишь известное единообразие
фонетических соответствий как в области одноязычия, так
и в области многоязычия, — соответствия, которые исторически
обусловлены происхождением из общего источника, точнее говоря,
из общих источников (ПТ. 8—9).
4) Игнорирование «младограмматиками» того факта, что общее
абстрактное понятие этнического и национального языка
растворяется во множественности индивидуумов, во множественности
реально существующих миров, говорящих и слушающих,
посредником между которыми является внешний мир, послужило
причиной возникновения оппозиции и причиной критики этих взглядов.
Критика г. Шухардта была одной из наиболее решительных и
энергичных .
206
Тем не менее слишком далеко идущая критика и полное
отрицание догмы «младограмматиков» привели к тому, что общие
изменения языка и, в частности, изменения фонетические стали
приписываться исключительно более или менее сознательной
имитации, то есть просто-напросто моде и смешению
языков (ПТ. 50—1).
Согласно этому, в настоящее время весьма
вульгаризированному, взгляду, который является протестом против
непреклонной концепций «безысключительности фонетических законов»,
каждое фонетическое изменение имеет своего автора, своего
инициатора (разумеется, его пол, возраст и общественное положение
несущественны, хотя влиятельные в обществе лица играют здесь
преобладающую роль), а другие люди следуют его примеру,
подражают чему, как овцы или гуси. Я полагаю, что здесь мы имеем
дело с недоразумением, которое исчезнет, когда будет общепринято
подчеркиваемое мною понятие коллективной
индивидуальности. Разумеется, всякое изменение, как в
природе, так и социальной жизни, должно начаться с какого-нибудь
пункта, исходить из некоей индивидуальной «души», но не
исключена возможность одновременного зарождения
какой-либо тенденции, какого-либо
течения в различных местах и в различных
умах. Эту одновременность, без сомнения, нельзя понимать
математически. Разница в одной секунде и даже в нескольких
днях (что никак нельзя уточнить a posteriori) все равно остается
с исторической точки зрения одновременностью. Во всяком
случае, я безусловно отрицаю мнение, которое
приписывает одному человеку первенство в каком-
либо языковом нововведении на всем протяжении развития языка
данной этнической группы (ПТ. 24—5, 39).
Нет сомнения в том, что сознание и воля людей могут до
известной степени влиять на изменения языка. Надо отметить также
и влияние обучения грамоте, образования и т. д. (ПТ. 27—8, 41—2).
Для того, чтобы все это имело место, надо, чтобы разница в
произношении была бы очевидной, макроскопической.
Однако, как я уже указал выше, всякая обусловленная
комбинация, которая может подпасть под понятие «закона», принадлежит
к области невидимых, микроскопических различий.
То же самое можно сказать обо всех видах смешения языков,
обо всех заимствованиях, влияющих на изменение произношения.
Поскольку они носят на себе отпечаток макроскопических
различий, их нужно исключить из понятия «фонетических законов»,
а поскольку здесь можно применить понятие «фонетических
законов», наблюдаемые изменения должны быть микроскопическими,
невидимыми (ПТ. 25—26, 30—4, 51).
После всего, что сказано, мое мнение по этому вопросу должно
быть ясным. Я дополню его несколькими словами.
207
«Безысключительность», свойственная всем фонетическим
соответствиям и обобщениям, которые пышно именуются
«фонетическими законами», может быть сопоставлена с такими «законами»,
как, например, метеорологические обобщения или всевозможные
статистические обобщения: но это только констатация того, что
происходит на поверхности явлений. Действительные
«з а к о н ы», законы причинности, скрыты в глубине,
в запутанном узле самых различных элементов. «Законы»
существуют, но не там, где их ищут (ПТ. 9).
Конечно, в любой области научная мысль — если она не хочет
отрицать самое себя — должна исходить из положения, что н и-
что не происходит без «причины», без
последовательного ряда причинных звеньев, вне зависимости от условий.
Безысключительность есть простой результат логического
мышления. Мы не отрицаем причинности и предоставляем это нигилистам
и анархистам от науки.
Мы признаем необходимость,
безысключительность и абсолютную обусловленность;
мы признаем регулярность и
необходимость абсолютно идентичных изменений
и отсутствия абсолютно идентичных
изменений при абсолютно идентичных
условиях. Но в то же время мы помним, что в объекте наших
наблюдений, в жизни языка, существуют чрезвычайно сложные
условия, что мы имеем дело со множеством наиразличнейших
комбинаций, что мы должны принимать целый ряд условий,
непосредственно действующих и в индивидуумах и в
процессах социального общения, условий,
включающих в себя также и общение индивидуума с самим
собой. Мы должны также помнить, что абсолютное тождество
условий представляет собою крайне редкий случай (ПТ. 9—10,
45-6).
Тем более удивительным представляется тот факт, что,
несмотря на все вышесказанное, мы так часто встречаем устойчивые
совпадения того или иного фонетического факта с известными
условиями, и это именно то совпадение, которое создает
впечатление «закона» и является причиной рождения фикции
«фонетического закона.
ОБ ОТНОШЕНИИ РУССКОГО ПИСЬМА
К РУССКОМУ ЯЗЫКУ
/. Связь оптического и акустического в языке
§ 1. Во внешнем, внечеловеческом мире нет никакой
непосредственной связи между оптическими явлениями, подходящими
под понятие письма, и между акустическими явлениями,
подводимыми под понятие языка. Ни «буквы» как наносимые на
физические тела начертания, ни какие бы то ни было другие письменные
знаки или же их сочетания не могут сами собою перейти в
звуковые явления, свойственные человеческому языковому общению.
Точно так же звуковым и всем прочим явлениям, сопряжённым
с процессом междучеловеческого общения в области ироизноси-
тельно-слуховой, чужд непосредственный переход в элементы и
их сочетания, свойственные писанно-зрительной стороне
междучеловеческого общения.
Конечно, всякое «писание» может сопровождаться известными
акустическими явлениями. Таковы, например, скрип пера, звук
при нажиме мела на доску или при вырезывании долотом «букв»
на каменной плите и т. п. Но ведь все эти акустические явления
остаются вне сферы человеческого языка.
Точно так же акустические дрожания или вибрации
окружающей произносящего человека упругой среды, прежде всего
воздуха, могут вызывать и даже всегда вызывают перемещения
пространственных соотношений между частицами материи, а эти
перемещения могут или производить только преходящие оптические
явления, или же оставлять видимые следы на более или менее
продолжительное время. Сюда относятся, с одной стороны,
свойственные произношению отдельных гласных кривые пламени,
находящегося на пути прохождения волн вибрирующего
воздуха, или же кривые, образуемые покрывающим стеклянную
плиту песком под влиянием тех же разнородных вибраций воздуха,
свойственных произношению отдельных гласных, с другой же
стороны, постоянные следы, наносимые акустическими
процессами на валики фонографа.
14 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр тр , т. II 20(>
Физиологические работы человеческого организма,
вызываемые потребностью произношения, переходят, правда, в колебание
окружающей упругой среды и ведут к преходящему ряду
своеобразных акустических явлений, но, рассматриваемые сами по
себе, они остаются своеобразными механическими работами, без
всякой связи с физиологическими же работами, вызываемыми
потребностью писать. В окончательном результате эти последние
работы, работы «писательские» или т. п., ведут к появлению
остающегося во внешнем мире ряда своеобразных оптических форм,
но тоже лишены всякой связи с теми физиологическими работами,
работами произносительными.
§ 2. Следовательно, письмо и язык, взятые в отвлечении, как
две разнородные группы явлений внешнего, внечеловеческого
мира, представляют из себя чуждые друг другу, несоизмеримые
величины. С такой точки зрения очертания письма могут
составлять предмет оптики вообще или же геометрии, произносимые же
звуки — предмет общей акустики. Сопряженными с
производством тех и других работами и движениями, как и всякими
другими работами и движениями, должна заниматься механика.
С новейшей точки зрения, все эти явления и процессы, как
акустические и оптические, так и механические, должны составлять
предмет исследования общей энергетики как науки о жизни
вселенной. Совершенно же лишним оказывается при этом
рассмотрение с лингвистической или языковедческой (глоттологической)
точки зрения.
Это вполне понятно ввиду того, что, рассматривая все эти
явления в отвлечении от человека, мы забываем об их постоянно
существующем, психически живом источнике, каковыми
необходимо считать человеческую голову и человеческую
индивидуальную психику. Несомненно существующие взаимоотношения между
письмом и языком мы можем установить только в таком случае,
если сведем их на надлежащую почву, на почву
психическую.
Действительная связь между письмом и языком может быть
связью единственно психическою. При такой постановке вопроса
как письмо и его элементы, так и язык и его элементы
превращаются в психические величины, в психические ценности. А так
как и преходящие звуки языка во всем их разнообразии, и
остающиеся буквы мы должны представлять себе происходящими и
существующими во внешнем мире, то, когда дело доходит до
психических величин и психических ценностей, и буквы и звуки
надо заменить их психическими источниками, т. е.
представлениями букв и звуков, существующими и действующими постоянно
и беспрерывно в индивидуальной человеческой психике.
§ 3. Между психическими элементами языка, т. е.
произносите льно-слухового языкового мышления, и между психическими
элементами письма, т. е. писанно-зрительного языкового мышле-
210
ния, нет никакой необходимой «естественной» связи, а имеется
только случайное сцепление, называемое ассоциацией.
При этом надо различать сторону существования психичесги
живых языковых представлений и сторону их обнаруживания при
междучеловеческом общении. Это общественное обнаруживание
идет от психических центров по двум направлениям:
1) по направлению акустического обнаруживания с помощью
звукопроизводных работ и производимых этими работами звуков;
2) по направлению оптического обнаруживания с помощью
буквопроизводных работ и производимых этими работами букв
и прочих начертаний, ассоциируемых с общим представлением
человеческого языка или речи человеческой.
§. 4. Взаимоотношения между языком и письмом имеют место
в языковом мышлении отдельных индивидов как носителей
всякого мышления, стало быть тоже и языкового мышления,
сложившегося благодаря воздействию, с одной стороны, произносительно-
слуховых процессов, с другой же стороны, писанно-зритель-
ных процессов междучеловеческого мышления. Но не во всех
головах имеются результаты воздействия тех и других процессов.
Вообще же в каждом человеческом коллективе, объединенном с
помощью известного племенного и национального языка, точнее,
языкового мышления и его обнаруживания, например, в данном
случае с помощью русского языкового мышления и его
обнаруживания, можно различать, с этой точки зрения, три главные
группы людей, с бесчисленными переходными ступенями, а
именно:
1) кандидатов в говорящие, т. е. младенцев или же иноязыч-
ников, попавших в данную племенную среду и подвергающихся
языковому воздействию с ее стороны до тех пор, пока они сами не
сделаются деятельными участниками междучеловеческого
общения посредством данного племенного языка, т. е. пока в их головах
не будут насаждены живые представления данного языкового
мышления, сопровождаемые автоматизмом обнаруживания этих
представлений в случае общения с другими индивидами;
2) людей только говорящих, т. е. участвующих активно в
междучеловеческом общении с помощью произносительно-слуховых
процессов данного языка, обусловленных возникновением в их
головах соответственных произносительно-слуховых
представлений;
3) людей не только говорящих, но и грамотных, т. е.
вселивших в свои головы писанно-зрительные представления и будущих
в состоянии участвовать в междучеловеческом общении путем
обнаруживания этих представлений.
Главною переходною стадией от 1-й группы ко 2-й являются
люди, уже понимающие других, но сами еще не говорящие;
главным же переходным звеном от группы 2-й к 3-й — люди,
уже читающие, но сами еще не пишущие.
14* 211
Само собой разумеется, что глухонемые и слепые
составляют особые категории участников междучеловеческого общения
с помощью языка: глухонемые по отношению ко 2-й группе,
слепые же — по отношению к 3-й группе.
§ 5. Каждой из названных трех групп свойственна особая
психика, слагающаяся благодаря влиянию мелких, но
беспрестанно действующих факторов, какими в данном случае являются
все моменты языкового мышления и его обнаруживания во время
междучеловеческого общения. Память человека только
говорящего сосредоточивается всецело 'на области произносительно-
слуховых представлений и их обнаруживаний. Когда же память
обременяется по части языка тоже представлениями писанно-
зрительными, в связи с их обнаруживанием, тогда должны
страдать от этого выразительность и интенсивность прежних
представлений исключительно произносительно-слухового
характера.
В связи с этим должна меняться тоже объективизация мысли-,
мого по части языка. За немногими исключениями, вполне
грамотный человек, объективизируя во внешнем мире это мыслимое
по части языка, видит его прежде всего написанным, т. е. читает
воображаемое, оперирует оптическими самовольными
галлюцинациями. Человеком только говорящим объективизация
мыслимого по части языка осуществляется, вероятно, с помощью
произвольно вызываемых галлюцинаций чисто акустического
характера.
У человека только говорящего, не грамотного, не может быть
речи о каком бы то ни было отношении между письмом и языком.
Отношение между несуществующим и существующим совершенно
невозможно. Стало быть, рассматривая отношение между письмом
н языком, мы имеем в виду психику грамотного человека,
т. е. человека, голова которого начинена языковыми
представлениями не только произносительно-слуховыми, но тоже писанно-
зрительными. Участие же такого человека в языковом общении
идет по двум путям: по пути обнаруживания и воспринимания
представлений произносительно-слуховых и по пути
обнаруживания и воспринимания представлений писанно-зрительных.
Различия и параллели оптической (зрительной)
и акустической (слуховой) стороны языка
<. . .> § 10. 4) Фонемы как единицы
произносительно-слухового языка, объединяемые одновременностью исполнения
нескольких физиологических работ, сопровождаемых мускульным
чувством, и одновременностью воспринимания соответствующих этим
работам акустических впечатлений, разлагаются на более дробные,
далее уже не разлагаемые психически живые элементы: с одной
стороны, представления отдельных работ (кинемы), с другой же
212
стороны, представления отдельных акустических впечатлений
(акусмы). Между тем графемы, как простейшие элементы языка
писанно-зрительного, обыкновенно дальше не могут
разлагаться. ,
Вообще характеристическим признаком фонем следует считать
их разложимость, характеристическим же признаком графем их
неразложимость.
Так, например, представление работы (кинема) губ не
ассоциируется ни с каким определенным писанно-зрительным
элементом, а частично ассоциируется с несколькими графемами, в
русском языковом мышлении с графемами п б м ф б у ю.
Психически неделимые графемы вызывают ассоциацию с
целою группою представлений работ (кинем) и их акустических
результатов (акусм), объединенною представлением
одновременности исполнения и воспринимания. Так, в русском языковом
мышлении графема может ассоциироваться:
а) или с группою представлений работ, в своей совокупности
составляющих фонему: ж, ш, ч, ц;
б) или с двумя группами представлений работ, в своей
совокупности составляющих две фонемы: щ, иногда я, ю. . . (см. § 39,
42, 56, 58);
в) или с группою представлений работ, в своей совокупности
составляющих неполную фонем>: б, с, г, д. . .;
г) или с группою представлений работ, ассоциируемою не
только с представлением цельной фонемы, но тоже с
представлением одного из составных элементов другой фонемы: я, ю, /а, е,
и\а, у, э, о, ы;
б) или же, наконец, только с одним произносительно-слуховым
представлением, входящим в состав известной фонемы: ъ, ь.
Для большинства фонем русского языкового мышления нет
подходящих графем, которые ассоциировались бы с ними без
остатка (без излишка), но и без недостатка (см. § 62, 65, 66).
Для простейших произносительно-слуховых элементов, т. е. для
отдельных кинем и акусм, только в редких случаях
имеются.определенные писанно-зрительные символы. Применение таких
особых отличительных, диакритических значков, представление
которых ассоциируется с отдельными кинемами и акусмами,
составляет исключение в области писанно-зрительных представлений.
Такотзы, например: ' >А"~~Ол; в русской письменности в й,
затем ъ, ь (хотя непоследовательно) (см. № 46, 57, 64, 70).
<•••>§ 12. 6) Но различие между беспрерывностью писашш-
зрительного языка и прерываемостью языка писанно-зрптель-
ного при их обнаруживании должно быть понимаемо в двояком
смысле:
с одной стороны, как только что изложено под № 5 (§ 11),
каждовременный процесс языкового общения с помощью произ-
носительно-слухового языка представляет из себя непрерывае-
мое, замкнутое в себе, законченное целое, тогда как процессам
языкового общения с помощью языка писанно-зрительного
свойственны более или менее значительные перерывы и промежутки
между их отдельными звеньями;
с другой стороны, речь индивидуальная (т. е. обнаруживание
произносительно-слухового индивидуального мышления) течет
беспрерывно и воспринимается беспрерывно, писанное же
постоянно прерывается.
Произносительно-слуховое мыслится и обнаруживается в ряде
беспрерывно друг за другом следующих сочетаний одновременно
происходящих работ и соответствующих этим сочетаниям работ
сложных акустических впечатлений. Каждая из одновременных
работ сопровождается свойственным ей мускульным чувством.
Каждое же сложное акустическое впечатление разлагается на
частные элементы, соответствующие порознь отдельным работам
произносительного аппарата (ср. № 4, § 10).
Писанно-зрительное мыслится в отдельных, друг от друга
отделенных, обособленных единицах, единицах разной степени.
Ряд графем, ассоциируемых с представлением одного
написанного слова, мыслится совместно с пробелами между этими
графемами. Ряды же графем, ассоциируемые с представлениями одно
за другим следующих слов, мыслятся тоже совместно с более
значительными пробелами, отделяющими одно написанное слово
от другого.
[При этом напомню, что обнаруженная графема становится
буквою, точно так же как и обнаруженная фонема становится
звуком (см. § 6)].
Написанным с пробелами словам, сочетаниям слов,
предложениям и т. д. вроде
[там], [вода], [попусту]. . .
[котел и горшок],
[на то щука в море, чтоб карась не дремал] и т. д.,
вообще всему тому, что читатель имеет перед глазами в виде
каких-то отделенных друг от друга единиц, соответствует в мире
произносительно-слуховом, т. е. для говорящего и для слушателя,
беспрерывное течение физиологических работ и акустических
впечатлений. Всякие перерывы, паузы, отделения одних элементов
от других являются в области произносительно-слуховой частным
случаем, свойственным или временной остановке речи, или
полному ее прекращению в данную минуту, или же, наконец,
известным произносительным недостаткам, вроде заикания или т. п.
Мышление рядов графем с пробелами сказывается теперь
особенно в печати, где каждая буква стоит отдельно, не соединяясь
с другой. Но ведь и в беглом письме соединение одних букв с
другими происходит только для сбережения труда, чтобы не отрывать
руки и не переставать действовать налегшим на твердый предмет
графическим орудием (пером или карандашом на бумаге, мелом
214
на доске и т. п.). В изящно же составленных рукописях прежних
времен каждая буква отделяется от другой. Да, впрочем, и теперь,
несмотря на все соединения писанных букв, в идеале каждая
буква мыслится отдельно, а уж во всяком случае «слова» пишутся
раздельно, с паузами. Между тем языку произносительно-слухо-
вому свойственно обнаруживание следующих друг за другом
фонем совместно с беспрерывными переходами от предшествующей
фонемы к следующей, и это не только в отдельных словах, но и в
сочетаниях слов, вообще в текущей речи.
§ 13. Так как определением произносительно-слуховых единиц
люди занялись только под влиянием потребности устанавливать
единицы писанно-зрительные, то разъединенность и прерывае-
мость, отделимость и отрывочность элементов писанно-зритель-
ного языка должны были отразиться и до сих пор отражаются тоже
на определении элементов произносительно-слухового языка.
Так называемые «звуки» и соответствующие им психические
единицы, фонемы, представляют из себя не объективно друг от друга
отделенные единицы, а только вырезки из беспрерывного ряда,
с одной стороны, физиологических работ, сопровождаемых
мускульным чувством, с другой стороны, соответствующих этим
работам акустических впечатлений (в психическом-центре:
представлений всего этого), вырезки, объединяемые одновременностью
исполнения и фактическою неразделяемостью этих работ и этих
акустических впечатлений.
Впрочем, следует заметить, что и в произносительно-слуховой
области само исполнение совершается, правда, беспрерывно,
но отдельные произносительно-слуховые психические элементы
(фонемы, кинемы, акусмы) представляются тоже в виде отдельных
единиц. Элементами произносительно-слухового языка являются
«звуки», фонемы, разлагаемые на кинемы и акусмы; элементами же
писанно-зрительного языка — «буквы», неразлагаемые графемы.
Стало быть, беспрерывное, нераздельное имеется здесь во внече-
ловеческой природе, отделение же единиц происходит в психике.
Значит, различие между произносительно-слуховым и писанно-
зрительным сказывается только при обнаруживании и восприни-
мании; с индивидуально-психической же стороны надо
констатировать сходство между этими двумя областями языковой
деятельности, т. е. между областью писанно-зрительной и
произносительно-слуховой. <. . .>
§ 21. 8) Многообразие (разные формы) графем, рядом с
простым разнообразием фонем, сказывается прежде всего в том,
что самые разнообразные представления разных начертаний одной
и той же «буквы», т. е. графических альтернаций или чередований,
объединяются в одну группу благодаря ассоциации с одною и
тою же группою произносительно-слуховых представлений (кинем
и акусм), т. е. или с отдельною фонемой, или с неполною фонемой,
пли же с цельною фонемой плюс какая-нибудь особенность.
215
Достаточно указать на самые разнообразные начертания,
свойственные русским графемам [д], [т], [е], [/а]. <. . . >
Исторически, в глубине веков, все эти графические
видоизменения одной и той же графемы сводятся к одному
представлению:
для видоизменений графемы [д] ... Д,
» » [т] . . . Т,
» » [е] . . . Е
и т. п.
Не все указанные видоизменения отдельных графем могут
считаться одинаково ценными: одни из них действительно только
чисто графического («каллиграфического» и «типографского»)
характера и могут быть подставляемы одно вместо другого, не
нарушая тождества ассоциаций с представлениями из области
произносителыю-слухового языка. Однако же при различении
больших и малых букв дело представляется несколько иначе:
хотя ассоциации с представлениями произносительно-слуховыми
остаются одни и те же, но зато меняются ассоциации с
представлениями морфологическими и семасиологическими. Ведь
представлениям больших букв свойственны другие ассоциации этого рода,
нежели представлениям малых букв (см. § 25, 84; 87).
§ 22. 9) Альтернации или чередования графем бывают
различных видов и степеней. Мы их здесь рассмотрим сравнительно
с соответствующими им альтернациями или чередованиями фонем
в области произносительно-слухового языкового мышления и его
обнаруживания.
а) Вообще следует отметить альтернации графем, связанных
психически (ассоциированных) с представлением одной фонемы.
Разновидности одной графемы объединяются ассоциацией с одною
фонемой, т. е. с известным комплексом-минимумом произноси-
тельно-слуховых представлений. Таковы, например, все
графические разновидности, ассоциируемые с русскою фонемою [t],
[s], К'] («мягкое» ?), [6] (о ударяемое), [ё] (в ударяемое) и т. п.
Этому оптическому (писанно-зрительному) разнообразию,
объединяемому посредством акустического (произносительно-сл у-
хового) однообразия, нет, собственно, обратной параллели, хотя,
впрочем, можно бы сюда подвести случай, когда разные фонемы,
или альтернирующие (чередующиеся) в строгом смысле этою
слова, т. е. альтернирующие на почве морфологической или же
вовсе не альтернирующие, объединяются одним писанно-зритель-
иым или же оптическим представлением, т. е. одною графемою,
например, в русском языковом мышлении и его обнаруживании
объединение с помощью графем р (рот рта. . ., смотр, смстра. . .),
м (мыкать мкиут. . .), о (год года годовой полгода. . .) и т. и.
§ 23 б) Не выходя за пределы оптических, т. е. иисанно-
зрительных, представлений, альтернируют (чередуются) между
собою видоизменения одного и того же обособленного графиче-
216
ского представления. Таковы, например, разные видоизменения
графемы Д (д «большое» или «прописное»). Их объединение
обусловлено ассоциацией с общим туманным представлением
единства этой растяжимой и разнообразящейся графемы, помимо
ассоциационной связи с соответственным комплексом произноси-
тельно-слуховых элементов.
В произносительно-слуховом языковом мышлении и его
обнаруживании аналогию этому графическому разветвлению и
объединению мы находим в дивергенциях или неофонетических
альтернациях (чередованиях) одной и той же фонемы, являющейся, таким
образом, психическим объединителем всех этих видоизменений.
Например, видоизменения русской фонемы [е] в зависимости от
сочетания со следующими звукопроизводными работами: широкое
(открытое) перед «твердыми» согласными, узкое (закрытое) перед
«мягкими» согласными, среднее в конце «слова», т. е. в конце
произносимого ряда.
в) Совершенно различные графические типы, стало быть,
различные графемы, альтернируют (чередуются) как
«родственные», т. е. объединяются психическою сочетаемостью или
ассоциацией с одной фонемой, точнее, с одною и тою же группою фонем.
Таковы, например, разные русские графемы, т (курсивное),тт(ру-
кописные), т (печатное), Т (курсивное), Т (писанное), Т
(печатное) . . ., связанные между собою благодаря ассоциации с
фонемами [t] («твердое») и U'] («мягкое») . . ., или же разные
графические видоизменения, связанные общим названием «буквы ять».
Здесь несколько определенных графических представлений
сочетается (ассоциируется) с представлением одной графемы,
единство которой обусловливается как сочетаемостью (ассоции-
руемостью) с одним объединяющим представлением
произносительным (акустическим), с представлением одной фонемы
приблизительно, так и одним названием, названием, указывающим именно
на эту ассоциационную связь с представлениями из области произ-
носительно-слухового языкового мышления.
В произносительно-слуховом языке этому виду графической
альтернации соответствуют исторические, традиционные
альтернанты, объединенные принадлежностью к составу «родственных»
альтернирующих морфем. Например, в русском альтернации:
fg || zj морфем fmog-] и [moz-] в словах могу, могут и можешь,
может и т. д.; [v || v'j морфем [voz-] и fv'oz-, v'ez-J в словах
воз, вожу и вез, везти. . .; [е || о] морфем fv'e-z || v'oz-] в словах
везу и вез. . ., морфем |\'ez-1| voz-] в словах везу, везти... и
воз, возит. . .
§ 25. г) Оптические альтернации графем могут быть
утилизованы (использованы) в связи с различием морфологических и
семасиологических представлений языкового мышления, т. е. в связи
с формою и со значением. Это будет «морфологизация» и «сема-
сиол огизация» писанно-зрительных (графических, оптических;
217
различий. Таково различие больших и малых букв, различие устава,
курсива и разрядки (в печати), различие написаний
подчеркнутых и неподчеркнутых букв (на письме) и т. п.
Сюда точно так же должно быть отнесено умышленное
различение относительной важности мест написанного с помощью
различных красок. Так, например, в старинных рукописях
начальные буквы и даже строки абзацев или глав отличались красным
цветом от остальных черных букв. Этому обычаю мы и поныне
обязаны выражением «красная строка», «с красной строки».
В произносительно-слуховом языке подобная же утилизация
представлений работ и вызываемых этими работами акустических
впечатлений сказывается в наличности коррелятивов или психико-
фонетических альтернаций (чередований). «Морфологизация»
различий произносительно-слуховых элементов сказывается в
существовании различных морфологических типов (склонения,
спряжения, «словообразования». . .). В русском языковом
мышлении стоят здесь на первом плане: различение работ средней части
(«твердость» и «мягкость») при согласных и различение ударяе-
мости при гласных. «Семасиологизация» же свойственна всем
произносительно-слуховым работам и их акустическим
продолжениям. Например, при различении русских [там] и [дам] сема-
сиологизуется различие работ голосовых связок гортани,
свойственное началу этих слов. В словах [баба] и [мама] семасиологи-
зуется различие работ мягкого неба при согласных, начинающих
оба слога: раз мягкое небо приподнято и прижато, исключая
возможность носового резонанса; другой раз оно опущено, что
л ведет за собою проход воздуха в нос, вызывающий акустическое
впечатление носового резонанса.
§ 26. В истории произносительно-слухового языка мы можем
отметить, с одной стороны, распадение некогда единых фонем
на две или больше, распадение единых морфем (и слов) на
несколько (две и более), с другой же стороны, слияние и совпадение
прежде различавшихся фонем в одной, слияние и совпадение
прежде различавшихся морфем (и слов) в одной. Сходные явления
представляет нам история писанно-зрительного языка. Из единой
когда-то графемы получалось несколько, или сохранивших связь
между собою благодаря общей ассоциации с представлениями
произносительно-слуховых элементов, или же даже эту связь
совершенно потерявших. Обратный исторический процесс представляет
из себя совпадение отдельных когда-то графем в одной. Сюда
принадлежит в некотором смысле совпадение в русском языковом
мышлении графемы е с графемою /ь («ять»). <. . .>
§ 32. 14) В связи с историей возникновения обеих сторон
языкового мышления и его обнаруживания, стороны произноси-
тельно-слуховой и стороны писанно-зрительной, находится
взаимная зависимость писанно-зрительных и
произносительно-слуховых представлений.
218
У людей неграмотных представления писанно-зрительные
отсутствуют и, следовательно, у них не может быть никакой речи
об упомянутой зависимости. Писанно-зрительное и произноси-
тельно-слуховое могут взаимно обусловливаться только в психике
человека грамотного. «Функциональной зависимостью» в смысле
математическом этой зависимости никоим образом назвать нельзя.
Ибо ведь произносительно-слуховое может возникать и мыслиться
совершенно независимо от писанно-зрительного; писанно-зритель-
ное же имеет смысл, осмысливается только в связи с произноси-
тельно-слуховым.
Из этого вытекает зависимость графем от фонем, а не
наоборот.
Несколько иначе обстоит дело в письменностях
идеографического характера, с так называемыми «иероглифами» или т. п.
Точно так же и в наших письменностях, письменностях
европейских и т. п., имеется известное количество символов, ассоциируемых
прямо с представлениями морфологическими и
семасиологическими, без посредствующего звена из области произносительно-
слуховой.
§ 33. Из предшествующего явствует, что мы должны строго
различать «буквы» и «звуки», графемы и фонемы, т. е. писанно-
зрительную и произносительно-слуховую сторону языкового
мышления грамотного человека, различать и по существу и в
терминологии.
С фонемою связано (ассоциировано) представление
произносительных работ, сопровождаемых мускульным (двигательным)
чувством, и представление звука; с графемою связано представление
писательской работы (не столь важной сама по себе, как работа
произносительная) и представление буквы.
Следует старательно избегать подстановки терминов из одной
области языкового мышления в другую область. Можно,
например, говорить о «долгих» и «кратких» (во времени) фонемах и
звуках, но нельзя говорить о «долгих» и «кратких» (в этом смысле)
графемах и буквах. Зато можно говорить о графемах и буквах
длинных и коротких. О «жирных буквах» можно говорить, но
нельзя говорить о «жирных звуках». Нельзя тоже говорить о
«глухих» или «немых» буквах, так как ведь это термины чисто
акустические, а не оптические. Зато можно говорить о буквах,
представления которых ассоциированы с представлением глухого
(не звонкого) произношения голосовыми связками гортани или
же с полным отсутствием акустического элемента (с
«немотою») ,
Самым обыкновенным явлением надо считать несовпадение
числа «букв» (графем) и числа соответствующих этим буквам
«звуков» (фонем). В специальном отделе о русском алфавите,
графике и правописании (§ 37—83) будут приведены многие
случаи подобного несовпадения; например, щ, я, бъ, бъ. . .
219
Выражения вроде «этот документ звучит», «статья закона
гласит» и т. п. основаны тоже до известной степени на смешении
терминологии из области произносительно-слуховой с
терминологией из области писанно-зрительной. Строго говоря,
написанное, закрепленное в документе или в законе, не может «звучать»
н «гласить». Но оно «гласит» и «звучит», когда мы его читаем.
§ 34. Из предшествующего ясно, что, в сущности, нельзя
говорить о «памятниках языка», если под языком понимать произио-
сительно-слуховую сторону языкового мышления и его
обнаруживания. Памятники принадлежат к области писанно-зрительной,
и поэтому единственно точным выражением будет «памятники
письма». Конечно, благодаря графически-фонетическим
ассоциациям, т. е. ассоциациям писанно-зрительных представлений с
представлениями произносительно-слуховыми, мы можем по
памятникам делать заключения об особенностях отразившегося в них
языка произносительно-слухового; но от этого сами-то памятники
не перестают быть явлениями писанно-зрительными,
вызывающими и расшевеливающими в сложной области языкового
мышления прежде всего наши писанно-зрительные
представления.
В последнее время составляются архивы фонограмм, т. е.
собрания фонографических валиков и пластинок, воспроизводящих
произношение известных лиц как носителей того или другого
произносительно-слухового языка. Но и на эти памятники нельзя
смотреть как на памятники произносительно-слухового языка
в строгом смысле этого слова. В неподвижном, постоянном виде
хранятся здесь только известные начертания и углубления,
которые, по приведении «памятника» в соответственное движение,
вызывают впечатления, сходные с первоначальными
впечатлениями от произносительных работ и их продолжений во внешнем
мире, вызвавших эти нарезы, начертания, углубления на
податливом материале.
§ 35. Сюда же, т. е. к различению письма и языка, относится
исторический факт, что степени различения алфавитов вовсе не
совпадают со степенями различия языков, т. е. языковых
мышлений и их обнаруживаний. Все алфавиты являются историческою
случайностью, в зависимости от географического соседства, от
культурного влияния, от вероисповедания, наконец, от
«произвола».
Русский алфавит вовсе не связан с русским языком по
существу; он с ним связан только благодаря исторической случайности.
Это общее положение подтверждается изобретением все
новых тайных, «условных» алфавитов (криптография) для одного и
того же языка, равно как и возникновением тайных, «условных»
языков.
220
ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ
МЕЖДУ РУССКИМ ПИСЬМОМ И РУССКИМ ЯЗЫКОМ,
т. е. между русскими произносителъно-слуховыми
представлениями и их обнаруживанием и между
русскими писанно-зрителъными представлениями
и их обнаруживанием
§ 36. Делимость произносительно-слухового языкового
мышления и его обнаруживания ведет нас в окончательном результате
к установлению его дальше не разложимых элементов не только
со стороны фонетической, произносительно-слуховой (см. § 10),
но тоже со стороны морфологической и семасиологической. Про-
износительно-слуховые элементы морфологизуются и семасиоло-
гизуются.
Сообразно с этим, связь письма и языка, т. е. связь писанно-
зрительных представлений с представлениями произносительнь-
слуховыми, может быть различная:
а) связь с этими представлениями как с представлениями
просто произносительно-слуховыми, без всяких дальнейших
ассоциаций;
б) связь с представлениями произносительно-слуховыми мор-
фол огизованными;
с) связь с представлениями произносительно-слуховыми се-
масиологизованными.
В письменности отражается не только объективная
фонетика, но тоже объективная морфология и объективная
семасиология языка.
Вообще же рассмотрение отношений между русским письмом
и русским языком распадается на следующие части:
1. Русский алфавит или русская азбука, т. е.
описание и всесторонняя характеристика элементов пнсанпо-зри-
тельного материала, связанного потенциально с элементами
произносительно-слуховыми, но еще без определенных частных
ассоциаций. Говоря популярно, в этой части рассматриваются
вопросы, с помощью каких графических средств обозначаются
«звуки» русского языка и их сочетания.
2. Русская графика. Связь писанно-зрительных
элементов с элементами только произносительно-слуховыми, в
отвлечении от ассоциаций с представлениями морфологическими и
семасиологическими.
3. Русская орфография или правописание в
тесном смысле этого слова. Связь писанно-зрительных представлений
не только с представлениями произносительно-слуховыми, но
тоже с представлениями морфологическими и
семасиологическими. <. ¦ .>
§ 84. Морфологическая делимость пронзносительно-слухо-
вого языка в самом обширном смысле этого слова находит себе
221
отражение в следующих особенностях языка писанно-зритель-
ного:
Периодам, фразам, предложениям соответствуют красные
строки, знаки препинания вроде точки (.), двоеточия (:), точки
с запятой (;), запятой (,), больших букв после точки. Отделы
речи символизуются в написании главами, параграфами,
отделительными чертами (—).
Предложение как целое распадается на синтагмы или слова
как синтаксические единицы, синтаксические элементы.
Отделение синтагм в писанно-зрительном языке достигается на письме
посредством пауз или пробелов между писанными словами. Сюда
относятся тоже «тире» или отделительные черточки (-),
употребляемые в сложениях слов.
Отделение морфем или морфологических элементов,
входящих в состав синтагм, как целого достигается на письме с помощью
морфологического принципа правописания, или писания на
основании морфологической ассимиляции (§ 75, 76): водка, просьба,
а не вотка, прозъба ... и т. п.
§ 85. Сказанное о русской графике (§ 62—73) и о русском
правописании (§ 74—81) мы можем в известном смысле обобщить
следующим образом: ассоциации писанно-зрительных
представлений с представлениями произносительно-слуховыми,
разбираемые в отделе графики, касаются с произносительно-слуховой
стороны по преимуществу представлений работ средней части языка
в полости рта, ассоциации же писаино-зрительных представлений
с представлениями произносительно-слуховыми, подходящие под
понятие правописания или орфографии в тесном смысле этого
слова, вращаются по преимуществу в полости гортани: при
согласных — различие глухих и звонких, при гласных же —
различия акцента или ударяемости, хотя этими последними
вызываются тоже значительные как количественные, так и
качественные различия укладов всей полости рта.
§ 86. Сторона ассоциаций с семасиологическими
представлениями, т. е. с представлениями значения, сказывается в русском
писанно-зрительном языке следующим образом:
1) при отсутствии особых писанно-зрительных
показателей;
2) в особых показателях семасиологических различий.
1-й вид относится ко всем написаниям без знаков ударения.
При чтении необходимо присоединяется ассоциация с
представлением произношения целого слова по отношению к его акценто-
вочному строению. Конечно, это связано тоже с представлением
деления слова на морфологические части или на морфемы. Так,
например, потом, начала (двоякое ударение, двоякий акцент и
два значения), пугала (троякое ударение и три значения), созыс
(два ударения), замок, домового (или домоваго) домовому . . . .,
окружного (или окружнаго) окружному ... Ср. тоже должен п
222
дилжон, домовый и домовой, окружный и окружной; поет, но воет
и т. п.
Эта сторона русского письма и чтения выступает особенно
ярко, если его сравнить с письмом и чтением языков с
морфологически неподвижным акцентом (ударением), например, с письмом
и чтением польским, чешским, французским. Зато например,,
немецкое письмо и чтение носит другой характер, напоминающий
характер русского письма и чтения, потому что как раз
представлениям немецкого акцента (ударяемости) свойственны по
преимуществу ассоциации с семасиологическими представлениями,,
в связи с морфологическим расчленением слов.
§ 87. 2-й вид отражения семасиологических различий в
написаниях русских слов обнимает собою прежде всего все те случаи,
когда вообще, в согласии с произношением и с морфологическою
делимостью, имеются различные написания. Например, дам и
там, гад и кат, гадок и каток, грусть и груздь, бобы и попыу
баба и мама, мой и мои и т. п.
Затем, сюда относится различение двух слов мир и мгр с
условным применением в одном «и осьмиричного», в другом «i
десятиричного»; а если к этому прибавить муро (с «ижицей»), то
получится тройное: мира, мгра и мура и т. д.
Точно так же, в связи с морфологическою делимостью словг
с представлением различия семасиологических представлений
может ассоциироваться представление различного применения
графем /5 и е; например, с одной стороны, на море, на поле, на
ложе.. ., с другой стороны, на моргъ, на пола, на ложа. . . (§ 106).
Применение больших букв в начале собственных имен и
других слов особого веса относится к категории писанно-зрительных
различений по семасиологическим соображениям.
К разряду семасиологических ассоциаций относится также
употребление знаков ударения для отличения одних слов от
других: потом и потом, замок и замок, пугала, пугала и
пугала и т. п.
§ 88. Наконец, с семасиологическими представлениями
ассоциируются некоторые знаки препинания: до известной степени
двоеточие (:); затем, знак вопросительный (?), знак
восклицательный (!), кавычки (« »), предполагаемый и возможный знак иронии,
многоточие (. . .) как знак догадки или восполнения недостающего
самим читателем;курсив, разрядка,подчеркивание,большие буквы
в начале собственных имен или других привилегированных слов.
Этою стороною, стороною осуществления ассоциаций с
семасиологическими представлениями, письмо, основанное на
ассоциации писанно-зрительных представлений с представлениями
произносительно-слуховыми, соприкасается с письмом
идеографическим, гиероглифическим, т. е. с письмом, основанным на
непосредственной ассоциации писанно-зрительных элементов с
элементами значения, с элементами семасиологическими. <.. .>
22Я
ПРИЛОЖЕНИЕ I
ДЕЛЕНИЕ ПИСАННОГО СЛОВА
НА ФОНЕТИЧЕСКИЕ И МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ
ЧАСТИ
§ 90. Слова произносительно-слухового языка делятся, с
одной стороны, на фонемы (§ 10), с другой же стороны, на дальше
не разложимые морфологические единицы, на морфемы,
ассоциируемые в своем произносительно-слуховом составе с
представлениями семасиологическими (с представлениями значения) и
с представлениями построения, с представлениями
морфологическими. Неделимые сами по себе морфемы повторяются в других
сочетаниях; а эта возможность отделения от одних сочетаний и
соединения с другими и является объективным средством
установления морфологических элементов языкового мышления.
Это разложение слов произносительно-слухового языка на
фонемы и морфемы стараются обозначать и в соответствующих
произносительно-слуховым словам сочетаниях единиц писанно-
зрительного языка.
Обыкновенно не только в школьных учебниках, но даже в
сочинениях, претендующих на научность, выходят при этом от букв
и просто отделяют буквы и сочетания букв от букв и сочетаний
букв, заменяя этим проникновение в сущность произносительно-
слухового языка. Ведь иначе пришлось бы мыслить и шевелить
мозгами, а подобное занятие и тяжело и, может быть, даже
опасно.
И вот мы встречаемся со следующим делением «слов» на
«звуки»:
в-о-д-а, в-я-з-а-т-ъ, б-л-ю-с-т-и и т. п.,
точно есть в самом деле «звуки» (т. е. произносительно-слухо-
вые целые), совпадающие без остатка и без недостатка с
графическими целыми: #, д, з, т, б, л, с, т . . ., о, а, я, /о, и . . . (см. § 10,
40, 42, 55—57, 62, 65—72).
Морфологическое же деление слов на «корни», «приставки»
«представки», «основы», «окончания» и т. п. осуществляется у наших
«ученых» и «педагогов», между прочим, следующим образом:
вод-а . . ., дыи-я, земл-я, гие-я, зме-я, стру-я . . ., стол-ъ . . .,
коп-ь . . ., кра-й, обыча-й. . .
Как ни невинными кажутся подобные топорные и
бессмысленные приемы, в них, тем не менее, проявляется путаница и смешение
понятий: смешение букв со звуками, графем с фонемами. Эти
господа следуют рабски за буквами и вовсе не разбираются в том,
что они сами называют «звуками». Они не отличают
действительных морфем (морфологических частей слов) от каких-то смутных
и неопределенных сочетаний чего-то произносимого и слышимого.
Ибо как же иначе объяснять принимаемые ими «окончания»
224
я {дын-я, ше-я. . .), й (кра-й. . .), ъ, ь (стол-ъ. . ., кон-ъ. . .),
доставление «окончаний» ъ, ь наравне с «окончаниями» а, я и
с «окончанием» й ?
Этим нашим «воспитателям», действующим с одобрения
«авторитетных властей», мы обязаны ядом, отравляющим наше мышление
не только по части языка, но и вообще.
Подобного рода приемы деления слов мы должны просто
отвергнуть, объявив их вредными и, стало быть, недопустимыми.
§ 91. Самым удобным способом, позволяющим нам без труда
отражать и на письме свойственное произносительно-слуховому
языку деление слов на фонетические и морфологические части,
является передача слов не с помощью обыкновенного русского
письма со свойственными ему ассоциациями, а только с помощью
транскрипционного «научного» письма, в котором самодовлеющие
графемы вполне совпадают с соответствующими им фонемами,
т. е. сполна, без остатка, без излишка и без недостатка указывают
на все психически живые произносительно-слуховые элементы
соответствующих фонем. Обыкновенному русскому письму и
письму транскрипционному свойственны различные психологии
(§ 66).
Ассоциируя с русскими написаниями ба/бя, лу/лю. . . общее
представление обычного русского языкового мышления, мы тем
самым возбуждаем навязчивые идеи, делающие невозможным
полный параллелизм письма и произносительно-слухового языка
(§ 65).
Если же, даже пользуясь русскими буквами, мы напишем,
например, ба (бъа) \ б'а (бьа), лу (лъу) | л'у (льу). . ., то уже
этим самым создаем совпадение отдельных графем с отдельными
фонемами. То, чего недостает графемам согласным
обыкновенных русских написаний и что определяется только следующими
за ними графемами (различение «мягкости» и «твердости»), то
в «научной» транскрипции совмещается уже в графеме согласной.
Графемам же гласным не приходится играть роли подспорья для
графем согласных, и они вполне совпадают с соответствующими
им фонемами.
Тот же принцип проведен в сербской графике, установленной
Вуком Караджичем. Там немногочисленным самостоятельно
среднеязычным («мягким») согласным фонемам, свойственным
сербскому произносительно-слуховому языку, в отличие от
несреднеязычных («твердых»), соответствуют в писанно-зрительном
языке законченные самодовлеющие графемы: н>, л>, Й, 5» в от~
личие от н, л, т, д. Кроме того, в сербском имеется /, дающее
возможность писать /а, /г/, je, jo. . . вместо русских л, ю, е, гь...
Во избежание соблазна, т. е. для уменьшения возможности
сопровождать графемы нежелательными навязчивыми идеями из
области произносительно-слуховой, при передаче русских слов
транскрипционным «научным» письмом лучше пользоваться не
15 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., т. II 225
русскими, а только какими-нибудь другими, хотя бы, например,
латинскими буквами, т. е. ба бя передавать через Ъа Ъ'а, лу лю —
через 1и Ги и т. п.
Обыкновенные русские написания:
вода, дыня, земля, шея, змея, струя, стол, конь, край, обычай,
вязать, блюсти, края, ищу, ее или ея. . . принимают в
транскрипции следующий вид:
при пользовании русскими буквами —
вада, дйн'а, &ем?а, шёйа, зм'ейа, струпа, стол, кон\ край,
абйчай, в*азат\ бл'уст'й, крайа, 'ишчу, йейб. ..,
при пользовании латинскими буквами —
uddd, dlna, zemVd, seja, zmejd, strujd, stol, kon, kraj, dbicaj,
ffazdV, bVust4, krdja, 4scu, jejo., .
И при употреблении русского письма можно бы, по примеру
сербского, вместо й подставлять / и писать:
шё]а, зме]а, cmpyjd, npaj, абича], npdja, jejo. . .
Относительно транскрииционных сочетаний ди, би, ст'и...
или di, Ы, stfi. .. вместо обычных ды, бы, сти. .. ср. то, что
говорится о фонеме [imj (i mutabile) (§ 44).
Не следует забывать, что, применяя транскрипционное письмо,
мы не гоняемся за безусловною точностью передачи всех произно-
сительно-слуховых оттенков — при наличных средствах это
было бы покушением с негодными средствами, а только имеем
в виду психическую сторону произносительно-слухового языка.
Применение подобного рода транскрипции дает нам
возможность изображать графически деление слов и на фонетические и
на морфологические части, не вводя путаницы и смешения понятий.
Деление на фонемы предстанет в следующем виде:
в-а-д-а, д-й-tf-a, з'-е-м-л'-d, ш-ё-й-а и т. п.,
или же: v-d-d-d, d~i~n~a, z-e-m-Г-а, s e-j-a и т. п.
Деление же на морфемы выразится следующим образом:
вад-d, дйи'-а, $ем?-а, шёй-а, струй а, стол, кон\ край, абич-
ай, в'аз-а-т', бл'ус-т'й (или бл'у-ст'й), край-а, 'ишч-у, й-ейб.. .,
или же: vdd-d, diii-a, zemV-d, sej-a, zmej-d, struj-d, stol, kon,
kraj, dbic-aj, vfaz-d-f, bVus-fi (или bVu-sVi), krdj-a, hsc-d, j-ejo. ..
Однако ж мы не должны себя обманывать насчет
совершенства транскрипционного способа, в особенности не должны думать,
что им устраняются все навязчивые идеи и вместе с тем всякая
путаница, всякое смешение понятий. Напротив того, применение
с транскрипционного целью какого бы то ни было алфавита со
свойственною писанно-зрительному языковому мышлению пре-
рываемостыо (§ 11 — 12) может иметь последствием до известной
степени навязывание миру произносительно-слуховому того, что
ему совершенно чуждо. А этому миру свойственна не прерывае-
мость в виде отдельных единиц, а только беспрерывное течение
и незаметный переход одних работ и укладов в другие. Конечно,
подобного смешения понятий легко избежать, относясь созна-
226
тельно и с разбором к психическим процессам, происходящим
в нас самих и в других членах языкового общения.
§ 92. Графической символизации и фонетического и
морфологического деления произносительно-слухового языка можно
достигнуть тоже при сохранении обычных рукописных написаний
со всеми свойственными им ассоциациями писавно-зрительных
представлений с представлениями произносительно-слуховыми»
Только, само собой разумеется, нельзя применять при этом
топорное отделение чертами (тире) или же отвесными линиями
одних букв от других, вроде в-я-з-а-т-ъ или же вол-я, ше-я.
Первым долгом необходимо иметь постоянно в виду, что всем
графемам гласных русского языкового мышления свойственна
тройная ассоциация с представлениями произносительно-слухо-
выми (§ 68—73), что графемам ъ и ь свойственна только одна из
этих трех ассоциаций (§ 57), что большинством графем согласных
не сполна определяется произносительно-слуховой состав
соответствующих им фонем (§ 55) и, наконец, что графемы if, ж, шу
у у щ занимают в этом отношении особое положение (§ 55).
К сожалению, графемы представляют из себя неделимые
неразложимые целые. Если они и состоят из нескольких частей,
то все-таки нельзя сказать, что эти отдельные части порознь
ассоциируются с отдельными «кинемами» и «акусмами» как далее
неделимыми произносительно-слуховыми элементами (§ 10). Такг
например, нельзя сказать, что при графеме В б одна ее часть
ассоциируется с представлением работы губ, другая с
представлением сжатия органов, третья — с представлением поднятия
мягкого неба и закрытия снизу носовых полостей, четвертая —
с представлением звукопроизводного дрожания голосовых
связок гортани и т. д. Точно так же нельзя сказать, что, например,,
из трех геометрических частей графемы я верхний круг
ассоциируется с представлением слогообразования, правая кривая с
представлением известного уклада всей полости рта, а нижний левый
хвосте представлением приближения средней части языка к небу в
произносительный момент, предшествующий произнесению данной
гласной фонемы (§ 10, 68—73). Со всеми частными произносительно-
слуховыми представлениями, свойственными данной фонеме как
произносительно-слуховому целому, ассоциируются зараз и вся
графема в целом неделимом и все ее части.
Следовательно, изображая в обыкновенных русских
написаниях фонетическое и морфологическое деление соответствующих
написаниям произносительно-слуховых слов, нельзя прибегать
к отделению одной буквы от другой (в-о-д-а, м-и-л-я, з-м-е-я. . .г
вод-а, мил-я, зме-я. . .), ни к разделению букв на части, с
присвоением каждой из этих частей особой частной ассоциации с единым
произыосительно-слуховым представлением. Разрезать букву
пополам или же на три и более частей значило бы давать ложное
показание об объективных отношениях между писанно-зрительными
13* 227
и произносительно-слуховыми представлениями языкового
мышления.
Если с данною графемой, прежде всего с графемою гласной,
ассоциируется представление или всех ее собственных произно-
сительно-слуховых элементов, поскольку они вообще отражаются
на письме, или хотя бы лишь одного из элементов, входящих в
состав рядом мыслимой фонемы, — то эту двойственную роль
данной графемы можно символизовать только ставя или над неюг
или же под ною известный определенный условный знак,
например, отвесную черту '.
§ 93. Согласно с этим, мы можем показывать на письме
фонетическую делимость слов, делимость на фонемы как отдельные
дроизносительно-слуховые элементы следующим образом:
вд\да, na\ci/, к\ра\ла. . >,
вё\лй, вд\ля, пЛ\та. . .,
вд\тъ, па\лъ, лй\лъ. . .,
пя\тъ, д&\лъ> кд\с\тъ. . .,
3d дя бй бй.. .
& я, у ю, § д ё &>, ьг й. ..
з\м1ъ\я, с\т\ру\я, с\тд >
\ \\ру\
\д&, не\сё\тъ, нё\сё
да\йу да\й\тё. . .
те...
При этом разделительные отвесные черты, | , между буквами
показывают, что в данном месте граница между графемами
совпадает с границею между фонемами. Конечно, границы эти
совершенно различного характера: при отделенных друг от друга
графемах имеется действительно граница, предел, отделение, пауза,
при фонемах же незаметный бесперерывочный переход (§ 11 — 12).
Эти знаки разделения над буквами а, г/, о, э, ы, и, отдельно
взятыми, показывают, что перед соответствующими этим
графемам гласными фонемами мобилизуется психически представление
известной работы .средней части языка по отношению к нёбу: при
а у о д ы удаление языка от нёба, при и приближение языка к нёбу.
Сообразно с природою отдельных графем, т. е. сообразно со
свойственными этим графемам ассоциациями из мира произноси-
тельно-слухового, названная символизация фонетической
делимости с помощью особых знаков над буквами (или же под
буквами) не во всех случаях одинаково необходима.
Она действительно необходима в случаях, как
я ю ё /5 й.. .,
ля бя ся. .., лю бю do. . ., лё бё сё. .., лгь бгь с/ъ. .., ибо
здесь как оставление я ю е гь и без всякого знака, так и
разделение л\я б\я. .., л\ю. . ., л\е л\/ъ. . . непременно вызывают
ложное представление о пронзиосительно-слуховом составе
соответствующих фонем и их сочетаний.
228
Другое дело с написаниями:
ла ба са,.., лу бу су. . ., ло бо со..., лэ бэ сэ.. .
Как рядом с полька, горька, просьба, пальба, коньки...?
брось, даль, конь. . . могут сосуществовать написания полкаг
горка, носки, полба, конка. .. и даже пол, дал, нос, он. .. (§ 70),
как в транскрилционном лисьме считаем необходимым
обозначение мягкости фонем согласных (л'б'с'лг'.. . или V Ь* sr
t\ . .), а обозначение твердости фонем согласных считаем
обыкновенно лишним (т. е. пишем не л° б° с° т°... или 1° b° s° t°.. ¦>
а только л б с т. . . или I b s t.. .), так же точно в аналогичных
случаях символизации связи гласных фонем предшествующими
им несреднеязычными («твердыми») согласными можем вместо
d у э д. .., ла ба са. . ., лу бу су. , ., лд 66 со. . ., лэ бэ, сэ. . .
писать просто а у э о. . ., л\а б\а с\а. .., л\у б\у с\у. . ., л\о б\о с\о. . .,
л\э б\э с\э...
Графемы ъ и ъ ассоциируются только с представлением
одного из произносительно-слуховых свойств фонемы,
совпадающей в общем с предшествующею этим графемам графемой.
Поэтому к графемам ъ и ь можно бы вовсе не применять
разделительных знаков и обозначать деление писанных слов,,
в состав которых входят эти графемы, вот как:
вд\тъ или в\о\пгъ, вд\дъ или в\о\дъ, па\лъ или п\а\лъ, лй\лъ. . .г
пя\тпъ, да\ль или д\а\ль, кд\с\шь или к\о\с\тпь, п\рд\сь\ба или
|а, кд\нь\ка или к|о|||
Наконец, так как графемами ц ж ш ч щ вполне
определяются все произносительно-слуховые элементы ассоциируемых
с ними фонем (§ 55), то отделение этих графем от следующих
за ними графем гласных должно быть производимо с помощьк>
простой отвесной черты между ними:
ц\а\рь, ц\/ь\лй\й, ц\ы\га\нъ или ц\ы\г\а\нъ, лйц\о. .., ж\а\лЬ или
ж\а\ль, ж\у\ч\о\къ или ж\у\ч\о\къ> ж\е\на или ж\е\н\а, ж\о\нъ или
ж\о\нъ или ж\е\нъ или ж\е\нъ, ндж\о\мъ или н\о\ж\р\мъ, ж\и\з\нь
или ж\и\з\нъ>..,
ш\а\ръ или ш\а\ръ, ш\у\м/ъ\ть или ш\у\м/ъ\ть, ш\о\лъ или |[
или ш\е\лъ или ш\е\лъ, ш\и\ръ или ш\и\ръ, ду\ш\гь или д\у\ш\гь. . .у
ч\а\ш
а, ч\у\ё\тъ или ч\у\ё\тъ, ч\и\с\тд или ч\и\с\т\о, ч\о\р\нй\й
|]|й ]||й| ||||[й |||
или
или
или
щ\а\дй\тъ или щ\а\дй\тъ, щ\о\т\к& или ^
или щ\е\гп\к\а> щ\и\тъ или щ\и\тъ, пйщ\гь. ..
\к\а или щ\е\т\кй
229
При этом, конечно, над буквою щ следовало бы тоже
поставить знак делимости, так как 1рафема щ ассоциируется не
с одною фонемой, а с двумя, друг за другом следующими: [sc]
(шч) или [ssj (шш)< В этом последнем случае это скорее долгое,
обыкновенно среднеязычное («мягкое»), [s] (§ 103). Стало быть,
при полной точности символизации на письме фонетической
делимости надлежало бы осложнять написания слов со щ
следующим образом:
щ\а\дй\тъу щ\о\т\к\а или щ\е\т\к\а, й{\и\тъ, пй\щ\я>...
Так как в сочетании с предшествующими графемами ц ж
ш ч щ графемы ъ ь лишены ассоциации произносительно-слу-
хового характера и им приходится играть тогда роль
морфологическую и частью семасиологическую, то при делении
писанного слова на части, соответствующие отдельным фонемам, эти
ъ и ъ следовало бы просто отделять или же зачеркивать как
совершенно лишние:
у\лй\ц[ъ или у\лй\ц, п\а\я\ц[ъ или п\а\я\ц..., н\о\ж[ъ, д\р\о\ж{ъ,
т\рё\в\о\ж\ъ..., д\у\ш\ъ, м\ы\ш[ь, п\о\т&\ш[ъ.. ., п|^|а|ч[ъ, п|л|а]ч[ь,
с\в&\ч[ъ...у п\л\а\щ[ъ, м\о\гЦ\ъ.. .
При таких словах, как того, кого, чего, его, сего..., пустого,
сухого, добраго, высокаео. .., не может быть собственно речи
о делении, отражающем сполна все фонемы соответствующих
произносительно-слуховых слов.
§ 94. Так как всякие морфологические единицы или морфемы
являются собственно сочетаниями известного числа морфоло-
гизованных и семасиологизованных произносительно-слуховых
элементов, то и деление написаний слов с точки зрения
морфологической, деление или вообще на морфемы, или же только
на основы и окончания, должно сообразоваться с выше
изложенным методом. Стало быть:
вод& или вод\а (вод-а),
водпь, осгь, коз/ь, стгьпгь. ..,
полА, волк, кони...,
шея, зм/дЛ, краА, мок. . .,
вол&, конгь, гост&. ..,
змгыъ, шегь, крагь.. .,
овц\а {овц-а)) душ\а (душ-а), меж\а (меж-а), св/ъч\а {свгъч-а), пищ\а
(пищ-а)., .,
нож[ъ или нож-, дрож[ъ или дрож-, кукиш[ъ или кукиш-,
мыш[ъ или мыш-, плач[ъ или плач-, ноч[ъ или ноч-, плащ[ъ или
плащ-, мощ[ь или мощ-. . .
230
Конечно, все подобного рода попытки изображать на, письме
разделение и сцепление живых морфологических частей произно-
сительно-слухового слова являются более или менее топорными
и далеко не удовлетворительными. Известные простейшие, дальше
не разложимые произносительно-слуховые элементы («кинемы»,
«акусмы») морфем частью морфологизованы, частью семасиоло-
гизованы. А определить все это можно только тогда, когда, не
стесняясь вовсе написанием, все равно обычным ли написанием
данной письменности, или хотя бы даже тем или другим
транскрипционным «научным» написанием, мы или опишем аналитически все
морфологические и семасиологические ассоциации, свойственные
отдельным произносительно-слуховым элементам разбираемых
морфем, или же придумаем особый строго аналитический способ
письменной передачи всех произносительно-слуховых
элементов.
§ 95. Между прочим, вопрос деления склоняемых форм на
основы и окончания далеко не так прост, как может казаться
с первого взгляда. Так, например, выше стоит:
вода или вод\а (вод-а), вод/Ь. ... и это значит, что мы здесь
принимаем окончаниями фонемы [а] и [ё], основами же считаем
весь предшествующий состав слова, т. е. в вода состав [vod-]
(с «твердою» конечною согласною фонемою [d]), а в вода состав
Ivod'-] (с «мягкою» конечною согласною фонемою [d']). Если,
однако ж, отнестись субтильнее и вникнуть поглубже в
психическое построение этих форм, то придется, может быть, считать
основою ту часть слова, которая оканчивается, правда, согласною
фонемою [d], но не полною, а еще без представления определенной
работы средней части языка, стало быть, ни «твердою», ни
«мягкою». В таком случае представление той или другой работы
средней части языка отойдет к окончанию и составит вместе с гласною
фонемою окончания одну неделимую морфему. А если так, то
с морфологической точки зрения более правильным было бы
деление в написании такое:
вод\а (вод-а), вод\/ь (вод-/а).
Став на такую точку зрения, мы должны принять со
стороны написания и его деления на морфологические части три
различных типа склонения:
1) змгъя змгъй змгыъ...; край края крат..,
2) душ\а (душ-а) душ\и (душ-и) душ\гь (душ-гь).. .; отец отц\а
отц\1ъ. . .
3) вод\а (вод-а) вод\ы (вод-ы) вод\я> (вод-я>). . ¦; брат брат\-а
брат\гь...
Нечто подобное найдем тоже и в спряжении:
1) noib поё\ш поё\т...
2) плач\у (плач-у) плач\е\ш (плач-е-ш) плач\е\т (плач-е-т)...
3) нес\у (нес-у) нес\е\ш (пес-е-ш) нес\е\т (нес-е-т). .. и т. д.
231
§ 96« Попробуем делить писанные слова на морфемы вообще:
св/ьж\ш (свгъж-Щ, лебяж\ш..., л/ыи]1й, хорошей, нищ\1йу
куц\ый...,
вод\а, водйц\а, вод\к\а...
молодёж молодёж\и молодёжъ\ю.. ¦
моч\и\ть носй\тъ
муч\и\ш муч\ат, носй\ш носят.. .
выс\ок\Ш, выс\опй выс\окге...
силъ\н\ый, лят\нгй...,
лъгют
гн\а
ау льг\от\н\ый, лег\к\1й, лег\оньк\1й, лег\ч\е. , .
на\гиб а\тъ, на\г\ну\ть, на\г\нё
тъ гонй\т...
т.
вз\ду\ть вз\ду\ю вз\ду\ё\т., .
Все подобного рода деления должны быть не досужими
выдумками исследователя, а только должны быть извлечены из
объективного языкового мышления индивидов, входящих в состав данного
племенного или же национального коллектива. Мы
руководствуемся при этом не лингвистическим мышлением, основанным на
истории языка и на ученых этимологических выводах
сравнительной грамматики, а только читаем в д>ше обыкновенного человека,
определяя свойственные ей взаимоотношения между отдельными
элементами языкового мышления. В этом сказывается все большая
«демократизация» наших научных приемов и вместе с тем
достигается большая научность изложения, коренящаяся в большей
согласованности с самим предметом исследования.
Такие, например, слова, как сутки, посуточно, добрый, смотру
свинья, счастье, общий, человек, отец отеческий отцовский, невестаг
смерть, снабдить, снабжать, гнет, говор, медведь, обуть обуватъ7
беседа, подушка, обитать, свобода, завтра, стекло, спасибоу
нетопырь, ребус, паразит, неврастения, . ., иначе разлагаются
на морфологические части в свете сравнительного исследования
языков, а иначе при простом чтении в душах
современников.
§ 97. Но это чтение в душах дает не всегда одни и те же
результаты. Ему свойственны шаткость и неустойчивость. Не во
всех индивидуальных головах участников данного языкового
коллектива морфологическая делимость слов представляется
одинаково ясною и определенною. Границы между отдельными
морфемами бывают и более ясны и более туманны. Некоторые
морфемы так ясны, так выпуклы, так резко отделяются от
других, что при их определении никто не ошибется. Зато при
определении других морфем замечаются значительные индивидуальные
различия. Мало того, даже у одного и того же лица, в зависимости
от интенсивности языкового мышления в данную минуту,
проявляется в разное время различная делимость одних и тех же, по-
видимому, слов.
232
Ввиду этого, применяя указанные мною способы графического
обозначения морфологической делимости слов, мы должны бы
пользоваться различными символами. При вполне ясном делении
разделительные линии должны быть жирными и бить в глаза.
Вообще линии эти и прочие знаки должны бы быть разных
степеней, разной толщины, разной длины и т. п. Следовало бы различать
линии беспрерывные, полные и линии прерываемые. При
обозначении туманных и неустойчивых границ между морфемами
можно бы пользоваться мелким пунктиром.
Все это однако ж пока одни pia desideria, как по техническим
соображениям, так и потому, что до сих пор исследователи языка
почти не занимались вопросом разных степеней выразительности
морфологических узлов слова.
§ 98. Между прочим, различною делимостью наделены слова
иноязычного происхождения в головах людей с различною
подготовкою по части «образования». Людям, знакомым с одним только
русским языком и, кроме того, по части науки вполне
невежественным, слова вроде скептик, магнетизм, скульптор,
скульптура, . . могут казаться морфологически неделимыми (за
исключением впрочем слова скульптура. . .); в головах же людей
«образованных» и освоенных с заимствованными словообразованиями
слова эти делятся на морфемы, и зту делимость при обычном
написании можно символизовать следующим образом:
скептик, магнетизм, скульп\тор, скульп\тур а. . .
Затем, спрашивается, как разделить морфологически
следующие написанные слова:
того, кого, чего, сего, его, на него. . .
тем, чем. . ., о том, о нем, о чем. . .
негде, нигде, везде, здесь. . .
тогда, когда, некогда, никогда. . .
куда, туда. . . повсюду. . .
так, никак. . ., такой, сякой. . .
чей, чьего, чьему, ничьим. . .
кто, что. . .
неймет, неймется, . ., нейти, нейдут, не идем, не идут. . .
стоит, ставить, постоянный, постоялый. . .
тереть, мереть. . ., пороть, молоть. . .
тебя, себя, меня. . ., тобою, собою, мною. . ., тебе, себе, мне...
сегодня, сейчас. . .
мы, вы, ты..., нас, вас. . ., твой, свой, мой. . .
лесник, хлебник, печник. . .,
извощик (извозчик), мущина (мужчина). . .
масленица, масленая. . .
пять, шесть, девять, десять. . ., семь, восемь. . .
233
Благодаря разным исторически-фонетическим процессам,
давшим, между прочим, сосуществования таких форм, как:
свеча] свети-, вращать \ -в рати-, ногиу\носи-, благодаря затем
существованию таких слов, как: власть, весть, совесть. . ., дочь,
мочь и мощь. . ., как неопределенные наклонения (Infinitivi)
вроде росши (расти) (рядом с росшет. . ., рост, роститъ.. .),
нести, вести, класть, грести, скрести. . ., идти, пойти. . .,
печь, беречь, стеречь. . ., появляется частичное замирание
морфологической делимости слов.
В русском языковом мышлении имеются теперь, собственно,
следующие конечные морфемы слов (окончания), свойственные
неопределенному наклонению (Infinitivus):
[-t\ -t'i, -st\ -st'i, -с (-6i)],
в обыкновенном написании:
-ть, -ти, -стъ, -сти, -чь (-ни).. .
Очень сильно пошатнулась тоже морфологическая делимость
слов от наличности глагольных форм, оканчивающихся в писанно-
зрительном языке на -шея и -тъся, -чься, например: садится и
садиться, бранится и браниться, грезится и грезиться, казнится
и казниться, хвалится и хвалиться, делается, делаются и делаться,
поется и петься, спится и спиться, гнется, берется, берутся и
браться, бережется и беречься. . .
Благодаря всем этим нарушениям прежнего морфологического
равновесия, под влиянием отношений вроде браниться—бра~
нится, могли появиться Infinitivi:
поклясться вместо прежнего покляться
удаешься (может удаешься) вместо прежнего удаться. . .
Спрашивается однако ж, как делятся морфологически концы
глагольных форм с написанием -шея, -ться, -чься и как обозначать
на письме эту их морфологическую делимость. Может быть:
-тся -ться -чъся
(спи\тся, даЩтся, бранй\тся, бранЦтъся, беречься...),
показывая этим неопределенность и шаткость морфологического
деления в этих конечных частях слов.
§ 100. На тщательное и подробное рассмотрение вопросов,
связанных с графическим обозначением морфологической
делимости слов, навело меня «редактирование» «Орфографического
словаря» А. И. Зачиняева, состоявшее, собственно, в
расчленении содержащихся в этом словаре слов на их морфологические
части. Так как неверное обозначение этой делимости,
обусловленное рабским отношением к буквам (§ 90), может весьма вредно
234
отзываться на языковом мышлении и на грамматическом
образовании пользующихся словарем, то я и считал свою задачу задачею
первостепенной важности и отнесся к ней весьма серьезно. Чтобы
не ошибиться, я постепенно обдумывал каждое слово, и эта работа
отняла у меня очень много времени и умственной энергии. Но
я буду весьма рад, если мой труд не останется бесплодным и будет
способствовать насаждению в головах учеников правильного
понимания языковых элементов и их взаимных связей.
Желающих ознакомиться с частностями моего метода отсылаю
к самому «Орфографическому словарю» А. И. Зачиняева.
ПРЕДИСЛОВИЕ К НОВОМУ,
ИСПРАВЛЕННОМУ И ДОПОЛНЕННОМУ,
ИЗДАНИЮ СЛОВАРЯ ДАЛЯ
<. . .> Как бы то ни было, но необходимо согласиться, что
научная точность каждого толкового (т. е. объяснительного)
словаря со стороны самого материала состоит прежде всего в
отражении, по мере возможности, действительной жизни и действительных
воззрений данного народа. Если жизнь является дикою и
безотрадною, составитель или же редактор словаря должен
примириться с этим печальным фактом, и он не имеет права прибегать к
прикрасам и замалчиваниям. Если воззрения хотя бы только
известной части народа жестоки и нелепы, они такими же должны
быть зарегистрированы лексикографом. Если русская
действительность омрачается тою или другою позорною мерою,
составитель или же редактор «живого великорусского словаря» обязан
дать слову или словам, придуманным для этой меры, надлежащее
освещение.
Та же полная лексикографическая объективность требует
внесения в серьезный словарь «живого языка» так называемых
«неприличных» слов, «сквернословии», «ругательств», «мерзостей
площадного жаргона» и т. д.
Лексикограф не имеет права урезывать и кастрировать «живой
язык». Раз известные слова существуют в умах громадного
большинства народа и беспрестанно выливаются наружу, лексикограф
обязан занести их в словарь, хотя бы против этого восставали и
притворно негодовали все лицемеры и тартюфы, не только
являющиеся обыкновение) большими любителями сальностей по секретуг
но тоже весьма охотно прибегающие ко всякого рода
«ругательствам» и «сквернословиям».
Уже сам Даль внес в свой словарь ряд таких слов, которые,
входя в живую речь, все те считаются «неприличными». Редакция
нового издания, имея в виду и здесь прежде всего научные
соображения и полноту словаря живой русской речи, нашли
необходимым дополнить и эту часть словаря, отнюдь не считаясь с мнениями
и взглядами чопорных педантов-«моралистов». Как по поговорке
«из песни слова не выкинешь», так и из словаря живой речи нельзя
выкинуть даже тех слов, которые режут ухо.
236
Преподносить языковеду или хотя бы только обыкновенному
читателю, желающему ознакомиться с известным словарем,
словарь без целой категории осужденных на исключение слов — это
почти то же, что заставлять анатома заниматься человеческим
телом без тех или других его частей, в виду их якобы
«неприличия», или художника, рисующего так называемый «акт», т. е. голое
тело, пропускать какие-либо его части по тому же поводу.
Как во всех частях человеческого тела, «приличны» ли они,
или «неприличны», происходит то же кровообращение, то же
питание, имеется та же нервная система, точно так же и все слова
языка, «приличны» ли они, или «неприличны», подвергаются
одинаковым психологическим законам, представляют одинаковое
звуковое и формальное оформление. Иногда именно в
«неприличных» словах и выражениях сохраняются очень древние формы и
синтаксические обороты. Переход значений и семасиологическое
творчество проявляются одинаково в области «приличия» и
«неприличия». Слова, некогда «приличные», переходят мало помалу
в разряд «неприличных»; слова же, в былое время производившие
впечатление «неприличных», становятся со временем вполне
«приличными» членами языкового общества. Все совершенно так же,
как и в человеческом обществе. И неужели, опасаясь укоров
в «неприличии», мы станем изгонять из науки обществоведения
исследования проституции, разврата и всех проявлений дикого и
разнузданного эротизма?
Затем, как же исключать из словаря живого
великорусского языка слова самые живые, слова, которые приходится
слышать постоянно, слова, страдательного воспринимания которых
нельзя почти избежать?
В самых обыкновенных разноязычных и одноязычных словарях
подобные слова преспокойно помещаются и никто этим пе
соблазняется и не развращается. Да и откуда взяться здесь соблазну
и деморализации? Помещенные в словаре тал называемые
«неприличные» слова не могут производить никакого дурного влияния
на молодежь и стариков по той простой причине, что они не могут
действовать на воображение читателя, — если позволительно
называть «читателем» того, кто от времени до времени заглядывает
в словарь или наводит в нем справку.
По всем этим соображениям редакция сочла своею обязанностью
пополнить и по этому отделу Далева словаря имевшиеся
в нем пробелы и пропуски. Мы не вправе переделывать русский
язык, мы не в праве скрывать из него то, что в нем действительно
«сть и что в нем бьется интенсивною жизнью. <. . .>
ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ
Знаки препинания, элементы письма или писанно-зрительного
языка, ассоциируемые не с отдельными элементами языка произ-
носительно-слухового и их сочетаниями, а только с расчленением
текущей речи на отдельные части: периоды, предложения,
отдельные выражения, слова. Имеются две главные категории знаков
препинания. 1) Одни из них относятся только к морфологии
писанной речи, т.е.к ее расчленению на все более мелкие
части. Таковы: точка (.), отделяющая периоды или же
обособленные предложения одни от других; кроме того, она служит
знаком сокращения слов (б. ч. вместо «большею частью»,
т. к. вместо «так как» и т. п.); двоеточие (:), употребляемое
главным образом перед исчислением отдельных частей сказанного
перед двоеточием или же, когда приводится цитата, т.е. дословный
текст раньше высказанного другим лицом или же самим автором
(см. «Двоеточие»); точка с з а п я т о ю (;) отделяет сочетания
неполных [? — нрзб.] предложений или же исчисляемые части
расчленяемого целого; запятая (,) служит для отделения
друг от друга дальше не разделяемых предложений или же
обособленных, вставочных выражений, вроде звательного падежа,
сочетаний слов или даже отдельных слов, сообщающих известный
оттенок данному предложению и т. п. (например, таким образом,
однако ж и т. п.). Сюда же относятся: разделение книги на о т-
д е л ы, на главы, на параграфы (§§), статьи...;
абзацы (с красной строки); отделительные черты;
коротенькие черточки, тире (tiret), соединяющие две части
сложного слова; пробелы, как более крупные, между строками,
так и самые мелкие, между отдельными писанными словами;
скобки (), вмещающие слова, выражения и фразы вводные,
объяснительные и т. п.; в ы н о с к и (*, **, *, 2. . .), внизу страниц
или в конце книги, со ссылками или же с объяснениями отдельных
слов главного текста. 2) Другая категория знаков препинания,
имея тоже отношение к морфологии или расчленяемости писанной
речи, подчеркивает главным образом семасиологиче-
238
скую сторону, указывая на настроение говорящего или
пишущего и на его отношение к содержанию письменно
обнаруживаемого. С помощью кавычек («») отличается чужое или
предполагаемое с оговоркою «будто бы», «так сказать», «дескать», «мол» от
своего без оговорок. Сюда же относятся: вопросительный
знак (см.), восклицательный знак (см.).
Предполагался тоже особый знак иронии, но пока безуспешно. Эти последние
знаки связаны с различным тоном речи, т. е. отражаются в общем
психическом оттенении произносимого. Конечно, и
морфологические знаки препинания (точки, пробелы. . .) отражаются до
известной степени в произношении, особенно при медленном темпе:
паузы, остановки, передышки. Особого рода знаки препинания:
многоточие (...), когда что-то не доканчивается или
подразумевается; заменяющая многоточие черта (—), которая,
особенно в беллетристических сочинениях, заменяет то запятую
или же скобки, то кавычки; апостроф (см.). Кавычки и скобки
ставятся с обеих сторон приводимого — и перед, и после;
восклицательный знак и вопросительный знак ставятся только в конце.
Испанцы однако ж отмечают не только конец, но тоже начало
восклицания (j!) или же вопроса (^?). Принятая в Европе система
знаков препинания восходит к греческим Александрийским
грамматикам; она была окончательно установлена с конца XV столетия
особенно венецианской семьей типографщиков Мануциус (Ма-
nutius). У разных народов имеются разные способы расставлять
знаки препинания, особенно запятую. В древнеиндийской
письменности (санскрит) нет вовсе наших знаков препинания; там слова
пишутся слитно, а знаками / и // отделяются или отдельные стихи,
или же отдельные фразы. Раньше и в европейских письменностях,
между прочим в церковнославянской, слова писались слитно и
без знаков препинания.
слово и «слово»
Теперь принято различать патриота (без кавычек) и
«патриота» (в кавычках). Точно так же приходится различать слово
(без кавычек) и «слово» (в кавычках). А между тем глашатаи
«нового слова» спутали эти две различные вещи и выдают «слово»
за слово.
В «поэтических произведениях» нынешних «баячей» (кажется,
так изволят себя именовать эти господа) находим «слова» и
сочетания «слов» (долженствующие что-то сказать и вызвать какоо-то
настроение) вроде следующих:
«Сарча, кроча буга на вихроль опохромел пяти конепыт про-
ездоал вза исренькурой смелуб вашуб выньку же рогуловарыи
спар в том еже спинобрюхинкому бурл се вотарн сумре на ванишест
сон чирно куп вспадина».
«И сонеж и соннеж и всатый замыслом и всокий господин
читака, чтой читок чтоище. . .»
немое, памос, баос. . .
червон дроволмире вдрувул
дремиле черезондро фордей.
(Якобы из «речи» хлыста Шишлова).
Сумнотучей и грустйтстелей
Зовет рыданственный желе л. . .
Сочинение подобных «слов» я объясняю себе прежде всего
беспросветным сумбуром и смешением понятий и по части языка,
и по части искусства, сумбуром, насажденным в головах и
школьным обучением языку, и безобразиями современной жизни.
Кроме того, на этом сочинительстве отражается повальное
стремление к самоубийству в той или иной форме. Если не
убивают самих себя как живые существа, то, по крайней мере,
издеваются над своим родным языком и стараются разрушить его
всесторонне. Мстят языку за безобразие и ужасы жизни.
240
Наконец, некоторых толкает на этот путь желание чем-нибудь
отличиться, заменяя убожество мысли и отсутствие настоящего
творческого таланта легким и ничего не стоящим
сочинительством новых «слов».
В моем «Сборнике задач по введению в языковедение по
преимуществу применительно к русскому языку» (Петербург,
1912), под № 39 и 44, можно найти «слова», вроде облюбованных
«будетлянами» (тоже хорошее «слово»); «пермисат, мыргамать. . .
пуркалбан. . . куртудбас. , . вырдугут, выкороть. . . водокорак,
пуриклака». . .
Но эти «заумные слова» приводятся мною в опровержение
ходячего мнения, что «слова состоят из звуков», точнее, из
букв.
Ведь этих красующихся на бумаге или же на доске «русских
слов» мы даже прочесть не в состоянии, если в них имеется
изображение, по крайней мере, двух таких букв, которые связаны с
представлением слогообразования, т. е. если эти слова состоят более,
чем из одного слога. И это потому, что в русских многосложных
словах ударение может сопровождать любой слог, а произнесе-
яое с ударением возможно только при «понимании» слова.
Написанное пугала можно прочесть трояко, в зависимости от значения:
и пугала, и пугала, и пугала. Точно так же и гости, и гости,
полка и полка и т. д.
Да, впрочем, даже при односложности нельзя иногда решиться
на произнесение написанного, если его не понимаем. Это
касается прежде всего написаний с буквою е. Если действительное
слово лев может быть прочитано двояко, то со звуком э, то со
звуком о, наподобие того, как и при многосложности (двоякое
произношение написаний небо, падеж и т. п.), то это, само собой
разумеется, применимо тоже к «заумным» написаниям вроде
сет, чер, бен и т. п.: или сёт, чор, бён (с'о), или же сет, чер,
бен (с'э).
В своих лекциях и сочинениях я стараюсь подчеркнуть всю
бессмыслицу и всю недопустимость подобных «слов» и вместе с тем
опровергнуть ходячее мнение о том, что «слова состоят из звуков»
или «букв».
Конечно, есть простое средство перевести эти якобы слова
в разряд настоящих слов, а именно: назвать, например, собаку,
кошку или другое животное Куртулбас или Куртулбас, или
наконец, Куртулбас, ну, и тогда получится слово со смыслом, не
заумное. Вместо кошки или собаки можно воспользоваться чем-
нибудь другим, например, какою-либо местностью, имением
или т. п. Таким образом, явится новое собственное имя, но
непременно приуроченное к какому-нибудь представлению из
внешнего, внеязыкового мира. Сюда, ведь, тоже относится целая масса
названий разнообразных спецификов, или лекарственных средств,
в роде хотя бы, Усатина, Кефалъдола, Стимулола и т. д.
16 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. II 241
Есть люди, обладающие способностью произносить целые ряды
«заумных слов». Я сам принадлежу к этим людям. Я могу в
течение нескольких часов извергать из себя, с разнообразной
интонацией, произносимые целые, производящие впечатление каких-то
стихов, какого-то рассказа или какого-то изложения. Вот пример,
передаваемый приблизительно с помощью русских «букв» в их
отношении к русским «звукам»:
Караменота селулабиха
Кеременута шёвелесула
тиутамкунита чорчорпелита
и т. д. и т. д., без конца.
Это можно произносить то громко, то шепотом, то с
воодушевлением, то совершенно спокойно, то в просто повествовательном,
то в вопросительном тоне, и т. п., и каждый раз производить другое
впечатление и вызвать другое настроение.
Но разве это слова? Разве это живая речь человеческая?
Нет, это просто исходящие из человеческого рта звуковые
экскреции или извержения, по своей словесной ценности стоящие ниже
восковых фигур, намекающих все-таки на живых людей.
Из человеческого тела могут исходить разные звуки и разные
звукосочетания. Но если они выходят даже изо рта
человеческого, и если они даже совпадают со звуками и звукосочетаниями
речи человеческой, они могут составлять слова и словосочетания
только при непременном условии, что эти слова и словосочетания
ассоциируются или сцепляются в человеческой психике с
представлениями известного значепия и подходят тоже под известные
свойственные языку морфологические, строительные типы.
Некоторые «будетляне» гордятся тем, что они упразднили
знаки препинания, упразднили правописание, упразднили слова
в их общепринятом значении, упразднили смысл речи
человеческой. Пусть гордятся, но мы им завидовать не станем.
Раньше мы слыхали россказни о «самодержавном народе».
Теперь их сменили лозунги «самодержавного искусства», не
стесняющегося ничем и разрушающего все, что попадет под руку.
Своеобразное понимание «самодержавия», или, скорее, его
смехотворной травестиции!
К ТЕОРИИ «СЛОВА КАК ТАКОВОГО»
И «БУКВЫ КАК ТАКОВОЙ»
Появляющиеся в последнее время «Декларации слова как
такового» (что-то вроде «декларации прав человека и
гражданина»), требуют, очевидно, для их понимания какой-то особой
подготовки. Мне, профану, они кажутся большею частью набором
слов, без всякого смысла. Тем не менее к кое-чему я могу отнестись
критически.
Прежде всего поражает культ «буквы», «буквы как таковой».
Буква — что-то священное, неприкосновенное, неустранимое.
Вынуть хоть одну букву из произведения — значит, убить живой
организм. «Произведение — живой организм; отпала буква —
умерло целое».
При этом самым отчаянным образом смешиваются буквы
русского алфавита со звуками русской живой речи, смешивается
написание с произношением. Этим только можно объяснить
предлагаемые «будетлянами» стихотворения (?) из одних гласных:
е у ы;
о а а
и е е и
а е е i,
или же из одних согласных: р л м к т р г. . .
Ведь то, что в произношении соответствует «букве» е, не есть
гласная, а только сочетание согласной с гласной (или йе, или йо).
Затем, е и 'ё различаются только глазами; соответствующие же
им произносимые целые в общем совпадают. Написанные русские
р л м к т г совсем не произносимы.
Не знать этого — значит не знать элементарных основ науки
о языке; а без этих элементарных основ не полагается
оперировать хотя бы таким термином, как «буква».
Господа глашатаи «нового слова» предлагают разработать
гласные и согласные «буквы» и составлять из них любые
комбинации, которые и должны удовлетворять требованиям
поэтического искусства. И тут одинаково возможны целые
произведения из одних только гласных, равно как и целые произведения
из одних только согласных.
16* 243
Это напоминает анекдот, как написанная омоченным в краску
хвостом осла картина сошла за настоящую картину в лагере
прежних художников-импрессионистов.
Повествования о том, что «дают нам» «гласные» и что «дают»
«согласные» — лишены какого бы то ни было научного
обоснования.
Конечно, так по-моему и по мнению отсталых людей. Мы,
вероятно, ошибаемся, и правы господа «будетляне».
Они открыли не только 3-е измерение, но тоже 4-е, 5-е и даже
6-е пли 7-е. Поэтому опи имеют право считать своим открытием то,
что «каждая гласная имеет свою музыкальную высоту». Это
откровение покоится па «музыкальной гамме Г. Елачича», хотя
подобное отношение между гласными было давно известно из
физики, только, конечно, в более сложном, не столь упрощенном
виде.
Утверждение, что «каждая согласная имеет цвет», является
продуктом очень старого и вместе с тем очень наивного
фантазирования, фантазирования, противоречащего и данным
психологии, и выводам из истории языков. При этом не ясно,
представляют ли одаренные «буквы» «будетлян» нечто видимое, или же
нечто слышимое.
Каково отношение между «буквами» и «звуками», т. е. между
видимым и слышимым в языке, можно узнать хотя бы из моей книжки
«Об отношении русского письма к русскому языку» (Петербург,
1912), где этот вопрос поставлен на единствепно допустимую
психологическую точку зрения. Но для гг. «будетлян» это
необязательно. Они выше предрассудков науки.
Связь «букв», т. е. видимых элементов языка писанно-зритель-
ного, с поэзией чисто случайная. Прямого отношения к поэзии
буквы не имеют и иметь не могут. Ведь существует же народная
поэзия. Ведь дети и вообще неграмотные могут и воспринимать,
и даже сочинять поэтические произведения. Ведь, наконец,
и каждый настоящий поэт прежде всего создает произносительно-
слуховое произведение и затем только сообщает ему и писанно-
зрительную форму.
Для тех, кто может разобрать буквы и затем составлять из них
любые комбинации, окрещивая их названием поэтических
произведений, для тех, кто обновляет «захватанное и изнасилованное»
слово «лилия» словом «еуы», «восстанавливающим первоначальную
чистоту», — все это, конечно, необязательно.
Иные, якобы новые," лозунги гг. «футуристов», а в русском
своеобразном переводе «будетлян», отдают чем-то очень старинным.
Таково, между прочим, требование, чтобы поэзия была в гармонии
с природой и вызывала сочувственные созерцательные
настроения. Это было уже у наших очень отдаленных предков.
От многих прежних поэтов узнаем об их отзывчивости на
звуковой состав отдельных слов, вызывавших в них известное
244
настроение и даже известное понимание этих слов, независимо
от их объективного значения. Но звуковой состав, а не буквенный.
Некоторые художники-живописцы уверяют, что некоторые
слова, например, названия отдельных месяцев или дней недели*
ассоциируются в их уме с известным, всегда одинаковым цветом
и с известными, всегда одинаковыми очертаниями. Между про-
чим, мне говорил в этом смысле о самом себе покойный польский
художник Ян Станиславский еще тогда, когда был гимназистом»
но уже, конечно, художником.
Утверждение, что нельзя переводить с одного языка на другой^
является следствием непонимания сущности поэзии. Поэзия
действует на нас главным образом не звуковой стороной (о «буквах»
нечего говорить), а только тем, что с помощью слов и их сочетаний
вызывает в нас созерцание известных картин и ощущение
известных переживаний. Поэзия и вообще искусство стоит наряду
с наукою, с тем только различием, что в науке мы знакомимся
с предметом путем анализа и синтеза, а в искусстве путем
непосредственного воздействия, путем созерцания и ощущения как
того, что происходит во внешнем мире, так и того, что происходит
в нас самих.
Само собой разумеется, и одни звуки, как музыкальные,
так и шумы, могут вызывать в нас известное, приятное или
неприятное, настроение. Ведь и животные подвержены подобному
влиянию со стороны звуковых явлений. Но от этого до поэзии
еще громадный шаг.
Когда-то мною был высказан афоризм: «Язык является одним
из великих резонаторов,-частью усиливающих, частью же сдав-
ливающих основные тоны души человеческой».
Под этим афоризмом я и теперь могу подписаться. Но,
конечно, язык здесь состоит не из букв и не из звуков, а только из
всей совокупности входящих в его состав элементов.
ВВЕДЕНИЕ В ЯЗЫКОВЕДЕНИЕ
<\ . .у Глава I
ИЗ РУССКИХ «ГРАММАТИК»,
ИЗ «ГРАММАТИК РУССКОГО ЯЗЫКА»
§ 4. Грамматики всякого так называемого «отечественного»
языка, в данном случае русского, должны бы служить самым
подходящим введением в языковедение. Ведь они пользуются
готовым материалом, существующим в своей цельности и полноте
в головах учеников. Поэтому их задача могла бы быть крайне
благодарной и благотворной. Они должны бы только озарять
светом сознания существующие в бессознательном и
полусознательном состоянии ассоциации языковых представлений и через
их надлежащее освещение и умелое сопоставление помогать
носителям этого живого материала делать самим требуемые
научные выводы.
Но не тут-то было. На существующий живой, готовый материал
никто не обращает внимания. Живой язык сам по себе, а обучение
грамматическим тонкостям само по себе. Вместо того чтобы
приучаться относиться сознательно к собственному, давно усвоенному
языку, ученики должны зазубривать бессмысленные определения
и положения, чуждые всякой связи с живым материалом и, стало
быть, психически мертвые. Куда ни заглянешь в такой
одобренный и даже рекомендуемый учебник отечественного языка, везде
натыкаешься на отсутствие психической жизненности и
логического смысла г.
Возьмем хотя бы следующие определения:
§5. «Слова состоят из звуков: так,
например, в слове вода четыре звука».
На первый взгляд это положение кажется безвредным и
невинным, а между тем оно содержит в себе целую массу
несоответствий реальным фактическим отношениям. И вот почему.
1 Я пе пазываю имен, по скажу только, что даже учебники,
составляемые профессорами высших учебных заведений, насаждают в головах
учащихся такую же путапицу, как и все остальные.
1) Сама постановка произвольна. Откуда эти «слова»? Разве
только слова произносятся? Слова являются обыкновенно
частями фактически произносимого. А здесь очевидно идет речь
об одном только произносимом и слышимом. Ибо только к
слышимому можно применять понятие звука.
Произносимое и слышимое может состоять из звуков и их
сочетаний. И при этом все равно, «понимаем» ли мы произносимое
и слышимое как настоящие предложения и слова, т. е.
ассоциируем ли с произносимым и слышимым другие имеющиеся в
языковом мышлении представления, или же ограничиваемся одним
только восприниманием произносимого и слышимого.
При таком отношении к слышимому можно произвольно
сокращать или увеличивать число «звуков» данного «слова»,
объединяя их в одно произносимое целое свойственным данному
языку (точнее, произношению) построением со стороны акцента
или ударяемости, и все-таки будут получаться «слова». Напр.,
не только вода (вода), но тоже водас, водан, водат, водяр, водака,
водблка, водарт, водаскис, водатыр, водакорак.., твода, увода,
овода, тывода, совода. .., еда, да, а,., вод, во... Затем возможны
«слова», «состоящие из звуков», вроде пулйкара (пуликара,
пуликара, пуликара), моловйлика (мблсвилика, молбвилика, молови-
лйка, моловйлика), симанохйха (ейманохиха...), пурикаламйн
(пурикаламин.. .). Ведь все это «слова», «состоящие из звуков».
(Ср. Б-де-К. Сб. задач, 39).
Но и тут так только для слушающего; для произносящего
прибавляются движения органов произношения, т. е. элементы,
или составные части мускульных движений и мускульного
(двигательного) чувства.
Пойдем дальше. Разве это есть настоящий состав, настоящее
существование даже хотя бы только произносимого и слышимого?
Что делает возможным произношение и слышание? Только
беспрерывность существования в отдельных индивидах, т. е. в
отдельных носителях данного языкового мышления (языковой це-
ребрации), представлений мускульных работ, контролируемых
мускульным (двигательным) чувством, и представлений звуковых,
акустических впечатлений, вызываемых этими мускульными
работами, являющимися причиною акустических колебаний в
окружающей нас воздушной и вообще упругой среде.
§ 6. 2) Так со стороны произношения и слышания,
единственной для того, кому чуждо понимание значения слов. Но ведь
в полном языковом мышлении есть другая сторона, сторона более
важная, без которой нет ни слов, ни предложений, ни языкового
общения, ни речи человеческой вообще. Это сторона значения
и расчленяемости с этой именно точки зрения.
Для так называемого не понимающего русского языка
произносимый и слышимый или только представляемый
произносимым и слышимым комплекс звуковых единиц вода имеет вполне
247
одинаковую ценность с комплексом ода, да, а, вод, во. ., водану
водит, водаки, водйкла, водатах..., свода, твода, тывода, совода
и т. д.
Все эти «слова» состоят из «звуков» в смысле
вышеприведенного определения.
Для понимающего же русский язык слова состоят из дальше
не делимых знаменательных частей. С этой точки зрения вода
есть слово: но другие выше поименованные звуковые комплексы
являются для русского понимания лишенными смысла. Это не то,
что набор слов, а просто набор слогов и звуков, точнее слоговых
и звуковых впечатлений, в связи с вызывающими эти впечатления
мускульными работами.
Почему же это так? Почему вода есть слово, а остальные
звуковые комплексы не могут быть названы словами?
Л вот потому, что с понимаемым словом вода ассоциируется
представление известного значения, т. е. известное внеязыковое
представление, да кроме того, представление известного
определенного морфологического построения слова. (Здесь
применяются понятия из области семасиологии и морфологии языка).
Это станет ясным, если мы сопоставим следующие слова,
ассоциируя с ними общее, объединяющее представление языкового
общения в русской племенной, языковой среде:
вод-а, вод-к-а, вод-оч-к-а, вод'иц-а (водь-ъщ-а). ., вод-а, вод-
н-ый, вод'ян-ой (водъ-ан-ой), вод'ян41 истый (водъ-анъ-ыст-ый).. .;
вод-а, вод-н-ый, над-вод-н-ый, под-вод-н-ый, раз-еод-н'и-ть (раз-
вод-нъ-ы-ть), раз-вод-н'ен'ие (раз-вод-нь-энъ-ый-э), на-вод-н'и-тъ
(на-вод'Нъ-ы-тъ), на-вод-н' я-ть (на-вод-нь-а-ть), на-вод-н'ен'ие (на-
вод~нъ-энъ-ый-э)..; вод-а, вод-ы, вод-ою, вод-ам, вод-ax, вод-ами, водг
вод-ы, вод-у, вод'е (водъ-э)> ..; вод'иц-а (водъ~ыц-а), вод'иц-ы (водь-
ыц-ы).., без-вод-ы, с-вод-ы, из-вод-ы, в-вод-у, па-вод-у, в-вод'е (в-водъ-э)г
на-вод'е (на-водъ-э), за-вод-ой.., вод-о-ем (вод-о-йом), вод-о-с-точ-
н-ый, вод-о-снабж-ен'ие (вод-о-снабж-энь-ый-э), вод-о-про-вод, во-
д'ян-к-а (водь-ан~к-а)...; вод-о-лаз ныр-н-у-л под-вод-у. ..
Состоят ли все эти слова, как слова, из звуков? Нет, они,
правда, как могущие быть произносимыми состоят из рядов
звуковых представлений, но как живые, знаменательные слова
они состоят из ряда морфем или же из основ и сочетаемых с ними
морфем (суффиксов, окончаний), — смотря по тому, с какой
точки зрения мы взглянем на их состав.
§ 7. Итак, вместо бессмысленного положения «слова
состоят из з в у к о в» следует сказать:
1) произносимое состоит из ряда мускульных работ и
вызываемых этими работами мускульных двигательных ощущений;
2) слышимое состоит из ряда звуковых впечатлений и
обусловливаемых этими впечатлениями возбуждений в психическом
центре;
27«8
3) представляемое произносимым состоит из ряда
произносительных представлений;
4) представляемое слышимым состоит из ряда акустических,
слуховых представлений;
5) понимаемое предложение является, с одной стороны, рядом
представляемого произносимым и слышимым, с другой же стороны,
оно распадается на понимаемые слова.
6) понимаемые слова, все равно, как части ли предложения,
или же совершенно независимо от предложения, с одной стороны,
являются тоже беспрерывным рядом представляемого
произносимым и слышимым, с другой же стороны, они состоят из
морфологически и семасиологически неделимых единиц, которые мы
называем морфемами.
§ 8. В связи с понятием «морфемы» мы должны установить
понятие звуковой единицы языка.
Что такое звук языка?
Звук языка как его действительный элемент есть чистейшая
фикция, ученое измышление, возникшее благодаря смешению
понятий и постановке мгновенно появляющегося, преходящего
вместо постоянно существующего.
Существует и беспрерывно продолжается в индивидуальной
психике представление звуковой единицы, называемой
обыкновенно «звуком языка». Произнесение звука, сопряженные с этим
мускульные ощущения, равно как и являющееся результатом
произнесения акустическое впечатление, есть не что иное, как
знак того, что в нашей психике существует соответствующее
звуковое представление.
Это постоянно в нашей психике существующее представление
«звука», т. е. одновременного сложного комплекса
произносительных работ и получаемых от этого впечатлений, мы будем
называть фонемою. <. . .>
Глава 2
ПРОСТЕЙШИЕ ЭЛЕМЕНТЫ ЯЗЫКА
§ 31. Возьмем любое сложное проявление языкового общения,,
т. е. ряд осмысленных предложений. Например:
Что написано пером, того не вырубишь топором.
Какого рода процессы возникают при мобилизации этой фразы?
Прежде всего фраза эта должна возникнуть или оживиться
в индивидуальной голове, в данную минуту в моей. Она возникла
со всеми своими принадлежностями, общими и частными.
Возникает ряд языковых представлений, точнее, возникают
параллельные ряды представлений, друг с другом ассоциируемых.
240
•Эти представления возникли и сложились в индивидуальной
голове благодаря воздействию на нее со стороны других индивидов
данного языкового общения, например, общения с помощью
так называемого русского языка.
Конечно, так называемый русский язык представляет из себя
чистейшую фикцию. Никакой русский язык, точно так же как
и никакой другой племенной или национальный язык, вовсе не
существует. Существуют как психические реальности одни только
лндивидуальные языки, точнее: индивидуальные языковые
мышления. Племенной же или же национальный язык представляет
из себя средний вывод из известного количества индивидуальных
языков. Понятие племенного языка получается как средний вывод
из языков индивидуальных, которым при общественном обмене
свойственна одна только фонационно-аудиционная (произноси-
тельно-слуховая) деятельность. Национальному объединяющему
.языку, кроме фонационной деятельности, свойственна тоже
деятельность графическо-оптическая (писанно-зрительная).
§ 32. Но вернемся к рассмотрению процессов, сопутствующих
мобилизации фразы:
Что написано пером, того не вырубишь топором.
Если эта фраза, как и всякое другое языковое сочетание
возникла в голове человека только говорящего, но еще не
пишущего и не читающего, то она возбудит в нем, со стороны проявляе-
мости во внешнем мире ради междучеловеческого общения, одни
только произносительно-слуховые представления. В человеке
грамотном рядом с этими произносительно-слуховыми
представлениями появятся тоже представления писанно-зрительные или
графически-оптические. И даже, благодаря своему более позднему
возникновению и большим усилиям при их усвоении, эти
последние, графически-оптические, представления ложатся у людей
грамотных, точно верхний слой, на представления
произносительно-слуховые и заслоняют их собою. Поэтому, желая
языковые представления объективировать во внешнем мире, грамотный
человек видит прежде буквы; фонетическая же сторона, сторона
фонационных работ и производимых ими звуков, сторона произно-
сительно-слуховая, выступает несколько слабее. У человека
неграмотного эта последняя сторона воздействия на чувства является
единственною.
Если индивид ограничивается мобилизацией фразы:
Что написано пером, того не вырубишь топором
только для своих индивидуальных потребностей, то он и
ограничивается обыкновенно одними только представлениями, не
производя воздействующих на наши чувства (чувство слуха и чувство
зрения) движений органов. Но если возникает потребность
сообщить другим индивидам о возникновении в нашей психике
250
этой или любой другой фразы (хотя бы, например, всего того,
что я вам излагаю в настоящую минуту), то необходимо
мобилизовать не только центральное языковое мышление, то тоже
исполнительные органы.
У человека неграмотного исполнительными органами являются
одни только органы произносительные (органы полости рта,
органы гортани, грудная полость), у человека же грамотного
исполнение идет по двум путям: не только по пути
произносительному с акустическими, слуховыми результатами, но тоже по пути
писательскому и вообще по пути, дающему видимые следы, т. е.
продукты, действующие на зрительно-воспринимательную
сторону человеческого организма. Конечно, не всегда оба эти пути
приводятся в движение, но всегда они налицо, всегда
возможны.
§ 33. Как произнесение, так и написание и выводят речь
человеческую во внешний мир. Беспрерывно в индивидуальной
психике существующие психические единицы, т. е. языковые
представления, получают во «внешнем», физиологически-физическом
мире слышимые и видимые знаки.
Разница между ними та, что слышимые знаки мгновенны,
преходящи, видимые же остаются до тех пор, пока не будут
устранены тем или иным способом. Это и выражено в латинской
поговорке: «Verba volant, scripta manent». Сюда же относится русская
поговорка: «Что написано пером, того не вырубишь топором».
Понятно тоже различие между устным изложением и изложением
на письме, между лекциями и печатным или литографированным
курсом и т. п.
Произнесенное ли, написанное ли (или вообще видимое:
печать, следы пишущей машины и т. п.) только тогда исполняют
свою общественную роль, когда действуют на чувство (слуха или
зрения) других участников человеческого общения. Как всякое
человеческое общение, так и «языковое общение» в частности
может осуществляться только с помощью средств из внешнего
мира, т. е. из мира физиологического и физического
вообще.
§ 34. Вернемся к нашей фразе: что написано пером, того fie
вырубишь топором, всплывшей на поверхность сознания одного
из участников русского языкового общения и вылившейся наружу
с общественною целью или в виде ряда преходящих мимолетных
звуков, или же в виде ряда остающихся букв, или же и тем и
другим способом.
Эта фраза является в известном смысле единым целым, но это
единое целое распадается постепенно на все более мелкие частные
единицы. Эта постепенная делимость свойственна обеим сторонам
физиологически-физического проявления: стороне произноси-
тельно-слуховой и стороне писанно-зрительной. Как уже
замечено, наличность обеих сторон возможна только при условии
251
грамотности данного лица, тогда как человеку неграмотному
может быть свойственно обнаруживание языковых представлении
только в виде произносительных работ и слуховых
ощущений.
Займемся разбором приведенной фразы с точки зрения ее
делимости в обоих направлениях.
Сначала забудем о том, что мы люди грамотные, т.е. грамотные
в области русской письменности; забудем, что эту фразу можно
выразить в видимых очертаниях фактически существующего
национального русского письма, национального зрительного
русского языка. Представим себе, что мы только говорим по-русски
и воспринимаем ряды обнаруживаемых языковых единиц только
с помощью слуха. Но так как для наглядности изложения нам
необходимо прибегать к зрительным символам, то мы передадим
ту же фразу с помощью «условного», «транскрипционного»г
письма, основывающегося на латинском,
западноевропейском.
Применяя этот способ письменной передачи, мы сообщим
данной фразе следующий вид, впрочем далеко не совершенный с точки
зрения фонетической (произносительно-слуховой) точности:
Sto nap'fsana p'erom, tavo n'evyrub'9& teparom.
§ 35. Остановимся на одном из рядов представлений,
свойственных этой фразе, а именно на ряде произносителыш-слухо-
вом. С этой точки зрения вся эта фраза как беспрерывный ряд
составляет одно целое, одну фонетическую, произносительно-
слуховую единицу. Затем она в связи с другими языковыми
представлениями распадается и фонетически на две частные
единицы:
1) Sto иарЪэпа р'ёгбт,
2) tavo n'ev^rub'es toparom.
Затем каждый из дсух рядов, отделенных друг от друга и
фонетически, делится на более мелкие части, объединяемые
усилением голоса или ударением (акцентом), свойственным одному
из мест произношения или одному из слогов, около которого
группируются другие более слабые места или более слабые
слоги. Это будут фонетические или произносительно-слуховые
слова: St6 nap'isana (или stoua p'isona), p'erom, tavo n'ev^ru-
b'os toparom.
G своей стороны фонетические, произносительно-слуховыо
слова распадаются на слоги, т. е. с точки зрения
произношения, на комплексы произносительных работ, исполняемых во
время одного выдыхания (одной экспирации), а с точки зрения
слуховых впечатлений, на комплексы этих впечатлений,
объединенные впечатлением от одного дыхания. Итак, в данном
случае St6 пй-p'bse-na p'e-rom ta-\6 n'e-vy-ru-Ь'эь to-pa-rom.
252
Идем дальше. Слоги не являются последними фонетическими
-единицами. Слог может состоять из одной только более мелкой
единицы, т. е. может совпадать с нею, но может тоже состоять
из двух и даже из нескольких более мелких произноситедьно-
слуховых или фонетических единиц, называемых во время
исполнения звуками, а с точки зрения беспрерывного
существования в индивидуальной психике—фонемами. В данном
случае s-t,-6, n-a, p'-i-s-э, п-а, р'-ё, r-6-m, t-a, v-б, п'-ё, v-y, r-u,
b'-e-s, t-э, р-а, r-o-m.
Однако ж фонемы не представляют вовсе дальше уже не
разложимых единиц; они являются результатом совокупного действия
нескольких органов речи в нескольких местах произносительного
аппарата и объединяются большею или меньшею одновременностью
исполнения этих нескольких работ. При этом с точки зрения
слуховой, акустической, получается единичное впечатление, хотя и
разлагаемое на свои составные акустические части.
§ 36. Таким образом, фонема как сложная единица, как
единица, единство которой обусловливается представлением
одновременности исполнения нескольких работ, разлагается с точки
зрения произносительной именно на представления этих работ,
сопровождаемые каждое из них представлением соответственного
мускульного чувства, а с точки зрения слуховой, акустической,
на представления акустических оттенков цельного слухового
или акустического впечатления, обусловливаемых именно этими
отдельными работами. Так например:
Фонеме t свойственны представления следующих отдельных
работ и вообще следующие психически-фонационные или
психически-произносительные дальше не делимые элементы:
представление работы передней части языка; представление плоского
положения языка и прикосновения его переднего края к зубам и
деснам; представление прижатия (сжатия, смычки) переднего
края языка к зубам и деснам с последующим затем внезапным
раскрытием или «взрывом» (хотя представление этого «взрыва» не
всегда ассоциируется с общим представлением этой фонемы);
представление поднятия мягкого нёба с целью закрыть снизу
носовые полости; представление раскрытия голосовых связок
гортани и неприведения их в дрожание. С акустической точки зрения
общее впечатление и общее единое акустическое представление,
ассоциируемое с фонемою ty разлагается на представления
акустических оттенков, обусловливаемых вышепоименованными
фонационными или произносительными работами.
Фонеме о свойственны представления следующих работ:
закрытия полостей носа с помощью мягкого нёба; сближения губ
без возникновения в этом месте особого локального шума;
пассивного уклада или раствора всей полости рта; музыкального
дрожания голосовых связок гортани. Так — на одном конце
лроизносительно-слухового общения, т, е. на конце исходном,
253
произносительном. На другом же конце, на конце слуховомг
акустическом, названным произносительным впечатлениям и
представлениям соответствуют частные впечатления и представления,
на которые разлагается общее представление этой фонемы.
Фонеме п свойственны: представление работы передней части
языка, приблизительно такое, как и фонеме t; представление
опущения мягкого нёба с пропуском воздуха в носовые полости;
представление звонкого дрожания голосовых связок гортани.
Так — с исходного конца языкового общения. На
противоположном же конце возбуждаются соответствующие этим фонационным
произносительным работам слуховые, или акустические, частные
впечатления и представления, составляющие в общей сложности
единое представление фонемы п.
Ни в обыкновенном письме, ни даже в письме
«транскрипционном», «условном», мною здесь применяемом, нет возможности
указывать на эти простейшие произносительно-слуховые элементы^
на которые разлагается сложное произносительно-слуховое
представление, называемое фонемою. Графемы или, в исполнении,
буквы t, о, п символизуют единство и неделимость фонемы, но они
неразложимы и ни одною своею частью не указывают ни на один
из более мелких, дальше не делимых фонетических элементов, на
которые разлагается фонема. Можно бы, конечно, прибегнуть
к особым знакам или символам этих простейших элементов, но»
ввиду невозможности осуществить это без большой траты времени,,
я здесь отказываюсь от подобного способа символизации.
§ 37. Этим я оканчиваю разложение языкового целого с про-
износительно-слуховой, или фонетической, точки зрения. Но ведь
всякое языковое целое лишь постольку действительно
принадлежит языку, поскольку оно ассоциируется с представлениями»
с одной стороны, из мира внеязыкового (физического, социального,,
лично-психического. . .), с другой же стороны, из мира
морфологии языка, т. е. из мира расчленения языковых целых на
структурные или строительные элементы.
С произносительным целым st6 nap'fsena p'erom, tavo n'evy-
rub'es teparom ассоциируется известное «значение», т. е. ряд
представлений семасиологического характера, да, кроме тогог
оно подходит под один из морфологических типов,
свойственных данному языковому мышлению.
Это в своей совокупности неделимое целое распадается,,
с той же семасиологически-морфологической точки зренияг
прежде всего па две части, называемые предложениями:
1) sto nap'isana p'eidm,
2) tavo n'evyrub'os teparom.
Затем, в обоих этих предложениях имеются части, по своему
смыслу и по морфологической законченности, по своей
самостоятельности, переносимые с тем же приблизительно значением
2М
в другие подобные сочетания, т. е. в другие предложения. Не
только sto n&p'fsena, но тоже sto skazona, st6 zd'elena, sto uv'f-
d'es и т. п. Не только sto nap'isana, но и etS. nap'isena, рэсёпш
nap'isona и т. п.
На основании подобных соображений мы разлагаем нашу
фразу на следующие значащие слова или на дальше не делимые
синтаксические единицы (синтагмы): sto nap'isena р'ёгбту
tavo n'evyrub'os (или п'ё v^rub'os) toparom.
§ 38. Но эти единицы неделимы только с синтаксической
точки зрения, с точки зрения синтаксиса как морфологии
высшего порядка. Отдельные синтагмы, отдельные синтаксические
единицы как самодовлеющие морфологические целые могут быть
или дальше уже неразложимы, или же разлагаться на более-
мелкие морфологические части. Это разложение достигается
прежде всего путем сопоставления слов с другими словами,
в которых те же части повторяются приблизительно с тем же
значением. Сопоставим: sto (что) с xto (кто), cevo (чего), kavo
(кого), сети (чему), кати (кому), to (to), tavo (того).. .
Это сопоставление ведет нас к разделению слова sto на
следующие морфологические части или морфемы: s-t-o. При этом
s является только фонетическим заменителем с (st вместо ct)y
имеющегося в 6evo, бёти и т. д.
Затем сопоставим: nap'isenS с navar'ona, nan'os, nogruz'il ,
nap'isana со sp'isena, zap'iska, v^p'osot' (выписать), p'isaka. . .r
nap'isena со zd'elona..., nop'isat' с p'isal, nap'isony
(написаны). ..
Посредствой подобных сопоставлений определяем
морфологический состав слова nap'isona : na-p'is-o-n-a.
Этим же путем определяется морфологический состав (состав
из морфем) всей фразы: s-t-б na-p'is-o-n-a p'er-om, t-avo n'e vy-
rub'-e-s topar-om.
§ 39. Резюмируя все выше изложенное и многое другое, мы
приходим к следующему выводу относительно делимости произ-
носительно-слухового языка:
I. Постепенное деление с точки зрения
фонетической, произносительно-сл уховой.
1) Ряды произносимых слов. Самым ярким
доказательством подобной делимости являются стихи.
2) Произносимые слова, объединяемые
подчинением всего произносимого слогу акцентованному, слогу
ударяемому, как слогу в этом отношении господствующему.
3) Слоги, определяемые отдельными экспирациями, или
выдыханиями, воздуха из грудной полости при участии голосовых
связок гортани.
4) Фонемы, объединяемые одновременностью нескольких
произносительных работ и единством общего акустического
впечатления.
25Г>
5) Отдельные свойства фонемы: с
произносительной стороны — представления отдельных работ органов
речи; с точки зрения слуховой, акустической — отдельные
оттенки общего впечатления, обусловливаемые именно указанными
отдельными работами органов речи.
II.Постепенное деление с точки зрения
семасиологически-морфологической.
1) Фразы, предложения. Синтаксические
целые и их сочетания.
2) Синтагмы, знаменательные слова, слова со значением
и с морфологическою делимостью, с синтаксической точки зрения
не делимые единицы: а) постоянные выражения, неизменяемые
сочетания нескольких слов, б) слова.
При автоматическом повторении, при отсутствии в данный
момент творческой работы, вообще при отсутствии языкового
творчества даже целые предложения могут принимать характер
синтаксической неделимости. Таковы пословицы, поговорки,
заученные стихи.
3) Морфемы. Ср. например: дом, лом (dom, lom) | дном,
злом, сном (dn-om, zl-om, sn-om) | погром, содом (pa-grom, sa-
dtSm) | пером, штыком, костром, вином (р'ёг-бт, btyk-бт, kastr-6m,
v'in-бт) | скопидом, гипподром (skop'idom, Y'opadrom) | топором,
богачом, соловьем (tapar-om, bag-ac-om, selav'-j-6m).
4) Психические (морфологически-семасиологические)
составные части морфем. С этим связана морфологизация и
семасиологизация отдельных дальше не делимых произносительно-
слуховых представлений (см. § 119—127).
Глава 3
ДЕЛИМОСТЬ ПИСАННО-ЗРИТЕЛЬНОГО
(ГРАФИЧЕСКИ-ОПТИЧЕСКОГО) ЯЗЫКА
§ 40. Писанно-зрительный язык существенно отличается от
языка произносительно-слухового. Язык произносительно-слу-
ховой сложился, правда, в человеке, но сложился «естественным»
путем, без сознательного участия человека. Поэтому ему
свойственна беспрерывность и бесконечность. Производя деление
этого языка, мы его рассекаем на части, мы устанавливаем
границы там, где имеются только постепенные переходы
предшествующего в следующее. В отличие от этого, язык зрительный, язык
оптический (точнее: писанно-зрительный, или
графически-оптический) появился путем «искусственным», как человеческое
изобретение, как продукт культуры. Вследствие этого ему
свойственно дробление на отдельные единицы, на самодовлеющие
.256
графемы (представления букв), отделенные друг от друга и сами
по себе не разложимые.
Но все-таки способы сочетания графем и применение разных
вспомогательных знаков (знаки препинания, отличение больших
и малых букв, абзацы и т. п.) позволяют отражать на письме
делимость, свойственную языку произносительно-слуховому.
Как произносительно-слуховые, так и
семасиологически-морфологические фразы отделяются на письме знаками препинания.
Например: Что написано пером, того не вырубишь топором.
Некоторым семасиологическим оттенкам свойственны особые
знаки: вопросительный (?), восклицательный (!).
§ 41. Фонетическая делимость текущей речи
отражается, например, в русском писанно-зрительпом языке,
т. е. в русском письме, прежде всего следующим образом:
а) тем местам слова, представление которых ассоциируется
с представлением слога ударяемого, свойственна, за немногими
исключениями, определенная гласная графема:
то
пи
ром
го
вы
ром
в слове
»
»
»
»
»
что
написано
пером
того
не вырубишь
топором
то. . . пи. . . ром. . . го. . . вы. . . ром. Однако же возможны и
шол и шел, и жолтый и желтый, и норный и черный и т. д., и ель
и елка, и твердь и твердый и т. п.;
в) слогам и слогообразующим фонемам («гласным») слабее
ударяемым, т. е. занимающим в слове, с зтой точки зрения,
подчиненное место, свойственны в области графических
представлений неустойчивые, колеблющиеся написания, определяемые уже
не путем графически-фонетических ассоциаций, а путем или
ассоциации с родственными морфемами, или же исторического
предания.
Слово написано, при ударении на втором слоге, могло бы иметь
в написании еще следующие изображения: пописано, написоно,
паписыпо, нописоно, нописыно, пописана, написона, написына,
пописана, нописона, нописына. . ., и тем не менее произношение
от этого вовсе бы не изменилось.
Вместо пером мы могли бы иметь, не нарушая вовсе произно-
сительно-слухового состава, тоже пЪром. Вместо того тоже таго.
Вместо не вырубишь тоже н% вырубишь. Вместо вырубишь тоже
вырубешь, вырубЪшь, вырубяш.
Вместо топором тоже тапором, тыпором, топаром, тапаром,
тыпаром.
с) Относительная устойчивость и определенность написания
отражается тоже в применении графем, ассоциируемых с фонемами
17 И. А Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. II 257
Схем а
0
а
0
и
а
0
ы
0
а
е
0
—
0
а
0
—
е
ы
—
У
—
и
в
-Ь
я
0
а
ы
0
а
0
—
(представлениями звуков) неслогообразующих (неслоговых) или
«согласных».
Что или гитоу тово вместо того, вырубишь или вырубигиъ
или вырубит или вырубижь или вырубижъ или вырубим.
Остальные графемы согласных определяются произношением
и прежде всего — слуховыми впечатлениями.
§ 42. Морфологическая делимость речи
человеческой тоже находит себе отражение в письменном
изображении,
1) Синтаксические целые, т. е. предложения и сложные
выражения, отделяются друг от друга знаками препинания.
2) Синтагмы, т. е. синтаксически неделимые единицы (слова
и слитные выражения) отделяются друг от друга графическими
паузами или пробелами: каждое «слово» отделяется от
предшествующих и следующих.
3) Деление слов на морфемы сказывается в применении графем
(букв) не по произношению, а по родству со словами, в которых
соответствующая фонема находится в условиях,
благоприятствующих полному проявлению всех ее свойств.
Что, а не што, потому что чего, чему. . .; написано, а не но-
писано, потому что напись, накипь^ названный) написано, а не
написоно, потому что написать, написал; написано, а не написана,
потому что дано, введено, определено.
Подобным же образом можем объяснить написание: е, пе в
пером; первое о в того; не; иги в вырубишь; то и по в топором.
Вообще можно сказать, что, например, в русской письменности
для положений фонетически зависимых и с ограниченною
самостоятельностью нет отдельных графем, определяемых путем
графически-фонетических ассоциаций, а применяемые в таких случаях
графемы определяются с помощью
морфологически-семасиологических ассоциаций по сходству или по группам.
В подтверждение этого положения можем привести еще слова:
рот и род, рок и рог, вести и везти. . . годовой, самокат . . .
Кроме того, на письме, в письменности отражается история,
т. е. обращение в сторону прошлого. История эта является или
историей самого письма как продолжателя прежних написаний,
258
или даже историей произносительно-слухового языка. В
разбираемой фразе сюда относятся:
1) написание того с г;
2) а) различение е и %\ пером, а не пЪром\ не, а не н%\ б)
различение и и i: написано, а не натсано, вырубишь, а не вырубгшь;
3) а) вырубишь, а не вырубишъ,
в) что, а не што,
с) Все почти случаи определения путем морфологических
ассоциаций: написано пером того не вырубишь топором.
Глава 4
ДВА ГЛАВНЫХ УКЛАДА
ЯЗЫКОВЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ
§ 43. До определения простейших элементов как
произносительно-слухового, так и писанно-зрительного языка мы дошли
пока путем разбора мобилизуемых во время языкового общения
рядов представлений:
в произносительно-слуховом языке рядов представлений про-
износительно-слуховых и ассоцируемых с ними представлений
семасиологических и морфологических;
в писанно-зрительном языке рядов представлений графических
(представление движений руки и т. п.) и оптических, ассоцируемых
как с представлениями произносительно-слуховыми, так и с
представлениями семасиологически-морфологическими.
Все это подходит под понятие ассоциации по смежности в
строгом смысле этого слова.
Но все эти простейшие психические элементы языка
существуют беспрерывно в языковом центре, т. е. в индивидуальной
психике, и там группируются по свойственным им приметам,
т. е. на основании ассоциаций по «сходству».
Различаются там разные типы фонетического построения
предложений, слов, слогов, и все случаи, подходящие под один тип,
составляют особую группу. Каждому из членов подобной группы
свойственно, путем ассоциации по сходству (являющейся, впрочем,
только особым видом смежности в психическом центре),
вызывать в известных случаях представления других членов той же
группы.
Все фонемы, объединяемые известным общим им свойством,
составляют в психическом центре особую группу и подвергаются
сходным видоизменениям и перерождениям. Особо группируются
все фонемы, в состав которых входят частные представления
опущения мягкого неба и обусловливаемого этим носового
резонанса, — в отличие от группы фонем, которым чужды эти
особенности. Группируются тоже, по связывающим их дальше неделимым
17* 259
произносительным и слуховым элементам, следующие фонемы:
s z с (ш, ж, ч)
d t n s z с
t p к
Г р' V . . . ;
все ударяемые гласные фонемы;
все гласные фонемы губного сближения (ц, о),
все гласные фонемы крайнего сближения (и, i. . .).
§ 44. Так же укладываются в порядке ассоциаций по
сходству все элементы морфологические: морфемы, слова,
предложения.
Морфема s слова s-t 6 связана с морфемой с слов cevo, бепт
как ее разновидность.
Слова s-t-б (что) и x-t-o (кто) связаны морфемами t и о и всею
совокупностью относящихся к ним форм: c-evo (k-avo, c-emii)
k-amu. . .
Слово nap'isona (написано), благодаря своей иервой морфеме,
па (на), входит в состав той же психической группы, что и все
остальные слова с тою же морфемой.
Семасиологически центральная морфема pis (пис) является
соединительным звеном слова nap'isana (написано) со всеми
словами, в которых она встречается.
Слово nap'isana, в соединении со всеми остальными формами
спряжения и словообразования, может явиться виновником
оживления всех других слов (глаголов и отглагольных) того же
типа по составу и ударяемостп (по акценту).
§ 45. Все элементы языкового мышления, как фонетические,
так и морфологические и семасиологические, укладываются сами
собою в группы и разряды. Задача исследователя состоит только
в том, чтобы верно прочесть в душах человеческих, т. е. озарить
светом научного сознания то, что в объективном психическом мире
сложилось и существует помимо всякой науки.
Здесь мы ограничимся проникновением в русское языковое
мышление. Оно послужит для нас только одним из примеров
языкового мышления вообще.
Для того чтобы получить для своих соображений твердую
почву, мы должны прежде всего ознакомиться с анатомическим
субстратом речи человеческой, т. е. с органами речи
руководящими, исполнительными и вое-
принимательными.
Роль центрального руководящего органа играет мозг,
вместилищем которого является голова. С его строением, по отношению
к психически-языковой деятельности, мы знакомиться не можем,
во-первых, по субъективной причине, т. е. по отсутствию
достаточного знакомства с этим предметом у самого преподавателя,
во-вторых же потому, что эти отношения вообще еще не доста-
260
точно исследованы и составляют задачу будущего развития
науки.
Б мозговом центре образуются языковые ассоциации, в том
числе тоже ассоциации представлений произносительно-слуховых
или фонетических с представлениями писанно-зрительными или
графическими.
От руководящего мозгового центра идут нервные проводники
к исполнительным органам (моторные нервы, нервы движения),
а от воспринимательных органов, от органов чувств, идут нервные
проводники к руководящему мозговому центру. Точно так же от
исполнительных органов, т. е. от мускулов, снабженных нервами,
идут сенсорные нервные проводники, проводники мускульного
чувства, дающие знать об исполнении работы.
§ 46. У людей только говорящих и слышащих, но не пишущих
и не читающих, имеется только один вид как исполнительных,
так и воспринимательных органов. У людей же, уже
возвысившихся на культурную степень грамотности, рядсм с теми раньше
развившимися органами речи произносительно-слуховой
появляются еще как исполнительные, так и воспринимательные
органы, приспособленные к функциям писания и чтения. И в этих
новых органах имеются как центробежные (центрифугальные),
идущие от мозгового центра, так и центростремительные (центрй-
петальные), направляющиеся к мозговому центру, нервные
проводники.
Не станем здесь заниматься рассмотрением ни воспринима-
тельного органа в области языка писанно-зрительного (графи-
чески-сптического), т. е. глаза, ни исполнительного органа по
той же части, т. е. руки или же ее заменителя, ни, наконец, вое-
принимательного ергана в области языка произносительно-слу-
хового, т. е. уха. Псстроение ифуньцип этих трех органов, с одной
стороны, слишкем просты, с другей же стсроны, столь тонки
и слежны, что их описание, применительно к пргцессу языкового
общения, должно быть сопряжено с микроскопическими
гистологическими наблюдениями.
Поэтому я ограничусь здесь только описанием произносительно-
исполнительного аппарата.
В заключение этой главы прибавлю, что центробежный
произносительный процесс языкового общения называют
фонацией, воспринимательный центростремительный процесс
посредством уха и ведущих к центру нервных проводников —
а у д и ц и е й. Процессы же, происходящие в индивидуальном
мозговом центре, обнимаются общим названием ц е р е б р а-
ц и и, применительно к языку —языковой церебра-
Ц И И. <\ . . )
261
Глава 7
ОБОЗРЕНИЕ И УПОРЯДОЧЕНИЕ
ГЛАСНЫХ ФОНЕМ (VOCALES)
РУССКОГО ЯЗЫКОВОГО МЫШЛЕНИЯ
§ 76. При согласных (non-vocales) главною, со стороны
исполнительных работ, является звукопроизводная локализация в
полости рта. Работы полости рта сопровождаются работами полости
гортани.
При гласных (vocales) же нет в полости рта звукопроизводного
фокуса. Звукопроизводный фокус находится в гортани, но
характер гласного зависит от свойственной ему формы всей полости
рта, являющейся резонатором или надставною трубой (Ansatz-
rohr) (ср. § 61, № 8).
Стоя на психической точке зрения, я поместил в общую таблицу
фонем русского языкового мышления графические символы почти
только тех фонем, которые исполняются согласно с их постоянно
существующим психически составом из дальше неразлагаемых
произносительно-слуховых элементов. Здесь же, при
систематическом обозрении особой группы, группы гласных фонем, т. е.
фонем резонанса всей полости рта без какого бы то ни было
местного шума, я привожу не только графические символы фонем
самостоятельных и максимально независимых (или же минимально
зависимых), но тоже фонемы зависимые, причем эта увеличенная
зависимость может быть двух или даже более степеней.
Иначе: в этом обозрении нашли себе место не только фонемы,
исполняемые сообразно с произносительным намерением, но тоже
фонемы, исполнение которых далеко не совпадает с этим
произносительным намерением.
И все-таки я и здесь стою на психологической точке зрения.
Ведь, если бы даже произносительное намерение во всех случаях
было одинаково, в чем можно сомневаться, то, однако ж, имеются
при этом столь разнообразные слуховые (акустические)
результаты, что, по крайней мере со стороны воспринимательной, со
стороны слуховой, участники данного языкового общения
получают совершенно обособленные впечатления, способствующие
образованию и упрочению особых фонем. Фонема а в слогах
неударяемых среднего уровня (§ 77 и след.) обособилась не
только от о, но и от а высшего уровня (т. е. от а в слоге
ударяемом). Фонемы д никак нельзя смешивать с фонемами а, а, о,
е, im. Развитие и упрочение новых фонем подобного рода имеет
важное значение для будуще1 о данного племенного или
национального языка, т. е. для продолжения в будущем современного
коллективного языкового мышленидЗЙрр. § 74, № 35).
262
77. Таблица гласных фонем (vocales) русского языкового
мышления
Высший
уровень ....
Средний ....
уровень ....
Низший
уровень ....
Губное
сближение
и
4
й
U
Язычное сближение
заднеязычное
а
*т
а
среднеязычное
im крайнее
сужение
е среднее
сужение
jm крайнее
сужение
е среднее
сужение
9-^0 (нуль)крайнее
сужение
среднее
с ужение
<...>§ 79. 3. Различение трех главных уровней силы и
самостоятельности гласных фонем русского языкового мышления
диктуется тем общим соображением, что в русском произношении
более, чем во многих других, произносимое слово является
стройным единым целым, в котором одна господствующая часть, одно
господствующее произносительное место (слог с «ударением»)
подчиняет себе все остальные. Это господствующее произносительное
место сосредоточивает на себе произносительное внимание, и
вследствие этого ослабляется точность исполнения остальных
произносительных мест (т. е. остальных слогов и слоговых фонем).
Высший уровень тожественен (идентичен) со слогом
ударенным (самого сильного ударения). На среднем уровне стоят слоги
непосредственно предшествующие ударенному (вода, годовой,
самокат, берега и т п.), равно как и конечные гласные звуки
(конечные гласные фонемы) слов, т. е. гласные в конечных
открытых слогах (года, берега, выпили, море и т. п.). На низший
уровень нисходят слоги и слоговые фонемы во всех прочих
положениях, т. е. перед ударением, начиная со второго слога
(годовой, пятачок, кипяток, водоворот, водоворотами,
переверни и т. п.) и во всех слогах после ударения, включая сюда
и последний, если он «закрыт», т. е. оканчивается согласною
фонемою (выехать, шиворот, полгода, колокол, разбрасывать и т. п.).
4. Звуковой фокус фонем гласных находится в полости гортани,
а полость рта является резонатором, сообщающим, впрочем,
каждому гласному звуку его специфическую окраску. Точно так же
работою голосовых связен гортани регулируется всякого рода
263
акцент, как экспираторный (выдыхательный, акцент силы,
ударения), так и музыкальный (интонация). Отсюда понятно, почему
столь сильное влияние на исполнение гласных имеет отношение
ударяемости.
5. В русском языковом мышлении ударяемость слогов и
слоговых фонем морфологизуется, а раз идет речь о морфологизации,
то мы должны согласиться, что, хотя в исполнении ударяются
(акцентуются) слоги и фонемы, то однако ж с психологической
точки зрения или с психической стороны ударение свойственно
не произносительно-слуховым частям слов, а частям
морфологическим, т. е. морфемам. В формах берега, колокола, учителя,
счета ударяется конечная морфема, окончание а; в
вынести, выехать, выделка и т. п. — начальная морфема vy (vim —
вы); в бороду, голову и т. п.—первая гласная фонема как со-
ставрая часть (как компонент) главной морфемы или корня (bo-
rod, golov); в хаживать, настаивать, забрасывать, заподозривать
и т. н. — последняя гласная фонема в морфеме, непосредственно
предшеЬтвующей суффиксу -irnva- (-ыва, -ива) и т. д.
В русском языковсм мьгшлении морфологизованы прежде всего
две противоположности: 1) при согласных фонемах — указанная
раньше (§ 62—64) противоположность работ средней части языка
(«твердость» и «мягкость»), 2) при гласных фонемах —
противоположность ударяемости и неударяемости.
§ 80. 6. «Средним сужением» называем или поднятие данного
произносительного органа (той или другой части языка) вверх,
или же округление губ, но только поднятие или округление
первой степени. В случае же «крайнего сужения» данная часть языка
поднимается еще выше, губы образуют еще меньшее отверстие.
Но и то и другое сохраняет роль видоизменения всей полости рта
как общего резонатора, не производя в даннсм месте полости рта
локализованного специфического шума. Например, округление
губ, свойственное фонеме и (ассоциация с русскими графемами
у ю), только видоизменяет всю полость рта, сообщая ей форму
своеобразного резонатора; увеличивая это сужение, мы
производим местный губной шум и переводим гласную (вокальную)
фонему в область согласных (не-вокалов, консонантов).
7. Значение графического символа im объяснено раньше (§ 60).
Здесь же я пополню изложенное там следующим замечанием:
психическое отожествление двух разновидностей фонемы im
(одной, ассоциируемой с графемой ы, другой же, ассоциируемой
с графемами и i) сказывается в стихотворстве: кобыла и носила
дают безукоризненную рифму.
8. В моем обозрении помещено только по одному графическому
символу для фонем а е высшего уровня и для фонем а ё среднего
уровня. Фактически же каждая из этих фонем разнообразится
в зависимости от сочетания с следующими согласными фонемами
со стороны их несреднеязычности («твердости») и среднеязычности
264
«мягкости»). Ср., например, баба и бабе, мат и мать, мят
и мять, пятый и пять, этот и эти, шесть и шест, весточка
и весть.., дала и вдали, зато и затем, валяй и валок,
соглядатай и гляди, котом и коте, стрела и стрелять, несу и не-
сш... Эти оттенки могут существовать пока только в исполнении
и производить различные впечатления на ухо и на воспринима-
тельную способность вообще; но они могут тоже усиливаться
до такой степени, что каждому из них соответствует в
языковом мышлении данного индивида особая фонема.
§ 81. 9. Вместо графического символа э на низшем уровне
можно бы для большинства случаев оставить i . Но это было бы
только для большинства, а не для всех случаев. Графема е симво-
лизуст только полное обезличение гласной фонемы и ее
низведение на низкую ступень самостоятельности. Из всех частных
представлений, ассоциируемых с общим представлением гласной
фонемы, за фонемами, объединяемыми этим символом э, остается
только представление слогообразования или сонантности, да,
кроме того, отрицательное представление отсутствия губной
работы. Фонемы э исполняются только с помсщью языка, или
более впереди (средняя часть), или более назади (задняя часть),
в полной зависимости от представления, ассоциируемого с
предшествующею согласною фонемой («твердость» или несреднеязыч-
ность, «мягкость» или среднеязычность).
В этом положении появляется, в благоприятных случаях,
стремление к полному устранению особого гласного мсмепта
произношения, стремление к «нулю», что и символизовано мною
с помсщью знака 0 (нуль). При нахождении в данном слоге одной
из сонсрных фонем (§ 73) эта сонорная фонема становится
носителем слогового акцента, становится сонантом (слогосбразова-
тельным). Примеры: nakrmu (на корму), v'or'rt'eno (веретено),
pjk&vod'ac (полководец), gorrt (город), gorrda (города), gollt
(голод), gollda (голова), dommm (домом), dammm (дамам), p'es'nka
(песенка), vims'9lTt' (выселить) и т. п. Конечно, каждый такой
сонорный слоговой сопровождается гласным укладом всей
полости рта, видоизменяемой через поднятие языка то в том, то
в другом месте.
Графический символ 0 под графемами rlmn. . . ассоциируется
с представлением сонантности или слогосбразования.
На низшем уровне имеются в русском произношении и затем
тоже в русском языковом мышлении глухие гласные фонемы,
т. е. такие фонемы, при которых голосовые связки гортани не
успевают натянуться и прийти в состояние музыкального
дрожания, стремящийся же из легких воздух не может стать звонким
(голосным) и благодаря этому вызывает в полости рта глухой
резонанс. Примеры: покатиться, таковой, сапоги, кипяток,
пятачок, скотоводство, капать, копоть, десять, рукопись,
слушатель. *. Поводом к подобному ослаблению гласной фонемы
265
является ее нахождение между двумя глухими согласными.
§ 82.10. Из обозрения гласных фонем в разных положениях
явствует, что самою устойчивою и самою неподатливою на
обезличивающее влияние ударения является фонема и (ассоциация
с русскими графемами у, ю). Она остается более или менее
таковою на всех уровнях. И муж, и мужья, и муженек, и
замуж; и пусть, и пустоват и выпустить; и люди, и людская,
и людоед и т. п.
11. На среднем уровне невозможно среднее сужение
(округление) губ, и оно заменяется одною только работою задней части
языка. Следствием этого является смешение на среднем уровне
фонем о и а в одной фонеме а, обособившейся, как кажется, и
психически. Само собою разумеется, я здесь имею в виду так
называемое «акающее» произношение. Другое дело произношение
«окающее», свойственное тоже некоторым носителям общерусского
языка и отличающееся сохранением различия между о и а тоже
на среднем уровне.
12. На низшем уровне имеется только одна обособленная фонема,
сохраняющая свои индивидуальные особенности, фонема и (у, ю).
Все остальное обезличено и доведено до максимума зависимости
(§ 81). И и и э — фонемы крайнего сужения, единственно
возможного на низшем уровне. На этом уровне нет гласных фонем
среднего сужения.
§ 83. 13. Гласным фонемам высшего уровня свойственно самое
богатое разнообразие психического характера, разнообразие в
психическом центре, т. е. высшая степень обособленности и
определенности именно с этой точки зрения. Фонемы высшего уровня резко
отличаются между собой как обособленные психические единицы.
На низшем уровне разнообразие психическое нисходит до
минимума, но зато появляется разнообразие исполнения, вследствие
чего получаются более разнообразные, хотя и слабые, слуховые
(акустические) впечатления.
В этом кроются для будущего русского языкового мышления
зародыши новых самостоятельных фонем. Некоторые из них
у иных индивидов, может быть, уже мыслятся таковыми, т. е.
существуют как особые произносительно-слуховые представления.
Средний уровень дал особую фонему а, низшему же уровню мы
обязаны возникновением целого ряда новых фонем, которые в
будущем отчасти разовьются в более определенно обособленные,
отчасти же сольются с другими наличными фонемами.
14. С точки зрения связей морфологических и
семасиологических, мы можем главные типы гласных фонем русского
языкового мышления изобразить в следующем виде:
Высший уровень и оа е im
Средний й а ё im
Низший й э •<...>
266
Г лава 9
ИЗМЕНЕНИЯ И ПЕРЕХОДЫ В ЯЗЫКЕ.
ЧЕРЕДОВАНИЯ (АЛЬТЕРНАЦИИ)
§ 96. Не только в одобренных «Ученым комитетом нар. проев.»
учебниках, но и в сочинениях, претендующих на научность,
мы находим утверждение, что та или другая часть одного слова
«изменяется» или «переходит» в такую-то часть другого слова.
Эти «изменяющиеся» или «переходящие» друг в друга части могут
быть или частями фонетическими («звуками»), или же частями,
относящимися к словоизменению и словообразованию 'по
нашему — «морфемами»).
Так, например:
г слов друг, нога «изменяется» де в ж слов друж-ба, нож-па;
к слов рук-а, пек-у «переходит» де в ч слов ручка, печ-ешь. . .
е слов вез-у, бер-у «изменяется» де в о слов воз, бор (на-бор,
с-бор),
о слов носить, ходить «переходит» де в а слов нашивать,
хаживать. . .
о, е слов лоб, день «выпадает» де в лб-а, дня. . .
д, т слов веду, цвету «выпадает» де перед л слов вел, цвел. . .
Точно так жэ:
«имена на -анин, -янин (!), -ин теряют» де «во множ. числе
звуки -ин»;
«названия молодых животных на -еноп (!) переменяют» де
«во множ. ч. окончание на -ята» (!) «или ата»;
«иные имена во множ. ч. прибавляют к основе ь или ов-ь,
ев-ъ (друзья, мужья, кумовья, зятья)»;
слова чуд-о, неб-о принимают де «наращение» во множ. ч.,
слова же мать, дочь «принимают наращение» уже «начиная с род.
пад. ед. числа» и т. п.
§ 97. Все подобные «переходы» и «изменения» являются
досужими измышлениями грамматиков. Ничего подобного в
действительности не имеется. Никто никогда не видал, как g (г) слова
нога «переходило» в z (ж) слов ножек, ножка. Никому никогда
не удалось подметить «выпадения» или «исчезновения» гласного о
слова лоб в словах лб-а, лбу и т. п. Никто не посмеет утверждать,
что присутствовал при том, как на слове maV (мать) «нарастало»
ег (рр)> Для того чтобы могли возникнуть слова mat'ar'-i (матери),
mat'or'iu (матерью) и т. д.. Каждый новый член данного языкового
общения, в настоящем случае каждый новый индивид,
подвергающийся оязыковлению на русский лад, получал готовыми все
эти слова. В его голову проникала не только нога, но и ножка,
ножек; не только нога, но и ноги, ноге и т. д.; не только лоб, но и
лба, на лбу; не только несу, но и несет, и нес, и носить; не только
267
мать, но и матери, и с матерью, и матерей] не только жеребенок,
жеребенка, но и жеребята, жеребят и т. д., точно так же как
проникал туда отец независимо от матери, ходить независимо
от сидеть, пить независимо от есть, я независимо от ты, там
независимо от здесь и т. д. И даже часто случалось, что мнимое
производное (напр., ножка, на лбу, матери и т. п.) проникало
в психический мир данного индивида раньше, нежели мнимое
первобытное (нога, лоб, мать и т. п.)
Только после усвоения данною головою известного запаса
параллельных форм совершается в ней, благодаря ассоциации
по сходству, упорядочение этого богатства и установление про-
износительно-слуховых групп и морфологических типов.
Утверждать* что, например, z (ж) слов moz9t (может)
развилось из g (г) слова ma^u (могу), это почти то же, что, заметив
в кухне глиняный горшок и котел или же глиняный горшок и
кастрюлю, считать данный котел или данную кастрюлю
происшедшими из данного горшка. Правда, исторически, в истории
культуры имеется связь между горшком и кастрюлей и между
горшком и котлом вообще; но о переходе наличного горшка
в наличную каетрючю или в наличный котел речи быть не может.
§ 98 Само собой разумеется, что, говоря, например, о
«переходах» или «изменениях» «звуков», мы, с нашей точки зрения,
должны вместо «звуков» подставлять их психические эквиваленты,
т, е. фонемы. Звук, как переходящее акустическое впечатление,
продолжаться и существовать не может; поэтому мы ниьак не
в праве говорить сб изменениях и переходах звуков, а мсгли бы
только д( пускать изменения и переходы фонем в фонемы. Но и
это в обыкновением понимании не допустимо. Слово межет
существует в нашем языковом мышлении рядом с словом могу.
Эти слова сосуществуют там как неделимые целые и как целые,
состоящие из частей. Следовательно, сосуществуют
соответствующие друг другу морфемы: mag- (мог ) || moz e (мож-е-);
-ц (\) || ~э t (ет); да кроме того сосуществуют входящие в состав
морфем фонемы: т \\ т; а || о; g \\ z.
§ 99. Откуда взялось это учение о подобных «переходах» л
«изменениях» «звуков» в «звуки», форм в формы и т. д.?
Оно является следствием свойственного нашему мышлению
и мировоззрению субъективизма и смешения понятий. С одной
стороны, наше грамматическое мировоззрение является
продолжением грамматического мировоззрения греческого и римского.
У греков и римлян грамматика была порабещена логикой, в
грамматике рассматривались прежде всего синтаксические связи,
и самое главное в синтаксическом построении являлось тоже
основным для морфологических сопоставлений и выводов.
Формальным центром предложения было подлежащее, т. е. в
большинстве случаев именительный падеж; и вот почему
именительный падеж стал основною формой, из которой выводятся все
268
остальные. «Звуки», свойственные форме именительного падежа,
первичны, и «переходят» в соответственные «звуки»,
встречающиеся в других падежах. Из трех грамматических родов род
мужеский считается господствующим; поэтому при
прилагательных и местоимениях принимают основною исходною формой форму
именит, пад. ед. ч. муж. рода и с помощью разных «переходов» и
«изменений» выводят из нее все остальные формы. Во всем этом
сказывается смешение синтаксиса с морфологией, т.е. вторжение
синтаксиса в область морфологии в тесном смысле этого слова.
С другой стороны, благодаря эгоцентризму, свойственному
каждому человеческому мышлению вообще и языковому
мышлению в частности, основною формой в глагольных системах
считается 1-е лицо единственного числа, и из этой якобы основной
формы выводятся все остальные как в своем целом, так и по
отдельным частям. Поэтому не мудрено, что g (г) формы могу
переходит в z (ж) форм можешь, можем, можете, а к формы
секу «переходит» в с (ч) форм сечешь, сечет, сечем, сечете.
§ 100. Имеются ли однако ж в языке какие-либо
действительные переходы и изменения?
Строго говоря, переходы в собственном смысле могут быть
«свойственны только беспрерывному ряду явлений, без всяких
перерывов и пробелов. В языковой области субстратом таких
беспрерывных явлений может быть только индивидуальное языковое
мышление. Между одним и другим индивидуальным языковым
мышлением нет вовсе непосредственной связи, а взаимное
понимание и общение обусловлено утилизацией (использованием)
окружающей нас физической среды, до нашего собственного тела
включительно. Следовательно, в области племенного или национального
языка, составляющегося в нашем теоретическом
лингвистическом мышлении как гипотетическая (предположительная)
равнодействующая (точнее, слагаемая) отдельных индивидуальных
языковых мышлений, не может быть речи о переходах и постепенных
изменениях в строгом смысле этого слова. Здесь могут быть только
исторические последовательности, т. е. появление в языковом
мышлении лингвистических предков.
Итак, какие же бывают переходы и изменения в области языка
вообще?
§ 101. 1) Переходы в текущей речи, во время мышления вообще,
<х>путствуемого особыми рядами языкового мышления. Тут
предшествующие представления сменяются следующими: первые
«переходят» во вторые. Это относится как к произносительно-слуховым,
так и к морфологическим представлениям: фонема
предшествующая «переходит» в следующую: морфема предшествующая
«переходит» в следующую; синтагма предшествующая «переходит»
в следующую.
(То же самое mutatis mutandis имеет место в области писанно-
зрительного или графически-оптического языка).
269
Конечно, если при этом мобилизуются тоже исполнительные
органы и мы «произносим», смена произносительно-слуховых
представлений сопровождается тоже сменою их (этих
представлений) внешних знаков или действующих на наши чувства
выразителей: сменою групп мускульных работ и мускульных ощущений;
сменою соответственных слуховых впечатлений.
Так, например, в мыслимой фразе «сама себя раба бьет»:
представления отдельных работ в полости рта, в полости гортани
и т. д. следуют друг за другом по очереди; точно так же следуют
друг за другом соответствующие этим представлениям
представления частных акустических (слуховых) оттенков; фонема s
переходит в фонему а, фонема а в фонему т, фонема т в фонему а,
фонема а в фонему s* и т. д.; представление слога sd сменяется
представлением слога та, это последнее представлением слога s'e
и т. д.; морфема $ат переходит в морфему а, морфема а в
морфему s'-, морфема s'- в морфему -eby-, -еЬ" - в -а, -а в rab-, rab-
в -а, -а в fe'/, V] в -о-, -6- в t; синтагма (слово) sama сменяется
синтагмой s'eb'a, синтагма s'eb'a синтагмой raba, а эта
последняя синтагмой b'j<3t.
В произносительно-слуховом исполнении названной фразы
мы получим действительно переходы предшествующих звуков
в следующие: они будут следовать друг за другом в том ж&
порядке, как соответствующие им фонемы.
§ 102. 2) Мы можем вызывать в своем языковом мышлении
произвольную очередь фонетических (произносительно-слуховых)
представлений, т. е. производить, так сказать, произвольные
«опыты» в этой области. При этом мы можем: а) или соблюдать
постепенность, подставляя, например, при фонемах только по
одному частному представлению вместо другого (р р' Ъ7 тл п*
d9 d g к х s s* z' z. .. ряд фонем ближайше «родственных» по
исполнению и по акустическому результату); б) или же, не
стесняясь вовсе постепенностью, подставлять без ограничений
любое представление вместо другого. Это последнее имеет места
независимо от нашего сознательного руководства во время
текущей речи, что и было рассмотрено под № 1 в § 101.
Нечто подобное происходит тоже в головах «ученых» и менее
ученых, которым кажется, что, например, g слова могу переходит
в z слова можешь: подумал сначала могу с фонемою g, затем
можешь с фонемою 2, и вот g перешло у него в z.
Точно так же в некритических головах «звуки» разных языков
могут переходить друг в друга: церковнослав. жд переходит в
русское ж; церковнослав. ра, ла в русское оро, оло; греческое (р в
латинское /, в славянское б и т. д. При этом, конечно, эти неьрити-
ческие головы грешат постоянно смешением букв со звуками,
графем с фонемами.
§ 103. 3) Гораздо более важным является переход фонационного
(произносительного) намерения в исполнение, т. е. несовпадение*
270
намерения с исполнением, фонационной (произносительной)
мобилизации с ее осуществлением, т. е. фонационным
(произносительным) действием. Фонационное намерение ограничивается или
даже совсем парализуется как непреодолимою силой (vis major)
строения органов речи и механики их движений, так и привычками
к известному построению фонетического целого (фонетического
слова, фонетической фразы). Это подходит под общее понятие
свойственной нашему организму автоматизации и
непроизвольных рефлексов.
Так, например, одинаковая фонема d1 мыслимых слов день
и дня иначе исполняется в одном (день), иначе в другом (дня).
Фонема d, упрочившаяся в нашей психике в* ряде форм года,
году, годом, года. . ., холода, холодом. . ., должна в исполнении
слов год, холод. . . дать и видоизмененный комплекс работ, и
другое акустическое впечатление. Мыслимая звонкая фонема г в слс-
вах министр, Петр, смотр. . . становится глухою. Глухая
среднеязычная фонема s\ проявляющаяся в исполнении в независимых
(минимально-зависимых) положениях в таких словах, как просить,
просит, просят, в слове просьба волей-неволей становится
звонкою. В словах, с одной стороны, косточка, костоправ и т. п.,
с другой же стороны, кости, кость и т. д., в сочетаниях st, s't*
только вторые фонемы мыслятся самостоятельно, или как
несреднеязычная («твердая», в st), или же как среднеязычная
(«мягкая», в s'ty), произношение же предшествующих им фонем со
стороны работы средней части языка определяется
сочетанием.
Как уже замечено в § 74 под № 35, распадение одинаковых
психически фонем на разновидности со стороны исполнения может
сначала даже вовсе не замечаться, затем, при передаче языковых
представлений путем междучеловеческого общения от
предшествующих поколений к поколениям следующим, замечаться, со
стороны воспринимания, как обособившиеся акустически фонемы,
но обособившиеся пока только акустически, и, наконец,
завершиться упрочением в языковом мышлении тоже обособленности
со стороны фонационной (произносительной). И это ведет к
созданию новых вполне определенных психически единиц в
языковом мышлении данного племени со стороны произносительно-
слухового состава этого мышления.
§ 104. 4) Подобные появления в языковом мышлении потомков
того, чего не было в языковом мышлении предков, подходят под
понятие исторических изменений, исторических
последовательностей, переходов в истории языка.
Так, например, в словах v'oz (вез), Tod (лед). .. точнее, со
стороны воспринимательной, v'os, Tot..., мы имеем:
Новейшее исторически явление конечных глухих согласных
s, t.. ., может быть, у некоторых носителей русского языкового
мышления уже отделившихся как всесторонне самостоятельные
271
<фонемы от фонем z, d .. . форм v'ez-1-a (везла), v'ez-u (везу;...
l'd-а (льда), l'd-om (льдом). ¦.
В форме v'os отсутствие в конце слова после s всякого рода
согласного (нуль согласного), восходящее однако ж к
предшествовавшей стадии глухого согласного /: *vTosl2.
Отсутствие в конце обеих этих форм всякой гласной фонемы
(нуль гласного) восходит исторически к ослабленной гласной
фонеме й (в первоначальной церковнославянской письменности
с нею ассоциировалась графема ъ, «ер»). Подобные слабеющие
при передаче от поколения к поколению фонемы сначала еще
всегда произносятся, т. е. исполняются согласно намерению,
затем становятся факультативными, т. е. только всегда
мыслимыми, но не всегда исполняемыми, и наконец, все более
слабея, исчезают окончательно и из языкового центра как
вместилища произносительно-слуховых представлений.
Начальные согласные фонемы этих слов v'os, Tot теперь
самостоятельно среднеязычны, или «мягки», но эта их
самостоятельная среднеязычность в истории племенного языка, т. е. при
передаче произносительно-слуховых представлений от предков к
потомкам, обязана своим происхождением произносительному
соседству со свойственною историческим предшественникам этих
слов среднеязычною гласного фонемою е.
Вызвав среднеязычность или «мягкость» в своем непосредственно
предшествующем соседе, т. е. в начальной согласной фонеме слова,
заразив, так сказать, своего предшествующего соседа среднеязыч-
ностью, сама эта гласная среднеязычная фонема е стала
подвергаться постепенно воздействию своего следующего соседа, т. е.
следовавшей за нею несреднеязычной фонемы, z или d. Благодаря
этому вместо прежней фонемы е появилась со временем в таких
сочетаниях фонема о, т. е. совершился исторический «переход»
фонемы е подобных слов в фонему о.
§ 105. Точно так же совершился исторический переход
фонем ку g. . ., подвергшихся осреднеязычению («смягчению») со
стороны следовавших за ними среднеязычных фонем, сначала
в самостоятельно среднеязычные к\ g\ .. и затем историческое
перерождение этих к\ #'..., поведшее в окончательном
результате то к с, j, то к с, j, то к с, z, то к с, я, то к 5, 2, то к s, z
и т. п.
«Осреднеязычненные» («смягченные») переднеязычные формы
t\ d\ s\ z\ тоже перерождаются исторически по направлению
к с\ j' ... или т. п.
Латинская фонема / переродилась исторически в
разных романских языковых областях в разные другие фонемы.
2 С помощью звездочки перед письменною передачей известного слова,
известной морфемы, известной фонемы. . . принято указывать на их
гипотетичность или предположительность.
272
Точно так же различно перерождалась и переродилась латинская
фонема к в сочетании ка при постепенном переходе в
новороманские языковые состояния. Ср. хотя бы французские chambre,
chandelle, chanson, chose (лат. causa), chien (лат. canis). . . и
соответствующие им слова в других романских языковых
областях: ладинской (фурлано-гриджонской), итальянской, провен-
сальской, испанской, румынской и т. д.
§ 106. Покажем эти различные изменения, т. е., с одной
стороны, переходы намерений в исполнение в данный момент истории
языка, точнее говоря, у одного и того же носителя данного
языкового мышления, с другой же стороны, исторические переходы
при передаче языковых представлений от предков к потомкам
на словах или же формах одного и того же слова день {дён) дня. . .,
в транскрипционпой условной символизации произносительно-
слуховых представлений: d'en', d'on, dn'a. . ., а с соблюдением
деления на морфемы: d'en', d'on, dn'-a.
Переход произносительных (фонационных) намерений в
действительные исполнения касается: распадения фонемы d' на две
разновидности, одну в d'en', d'on, другую в dn'a; исполнения
фонемы е слова d'en* приноровительно к следующей фонеме
среднеязычной («мягкой»), т. е. со сужением (см. § 80, № 8).
Исторические «переходы», касающиеся этих слов, можно
представить наглядно следующим образом:
*din-i >*d'in'-i>d'en' (d'en')
*dm-u > *d'Xn-u > *d'en > d'on
f *d'in'-e>dn'e ]
*din-e>*d'in'-e> dn'a
I *d'in-i >dn'i J
Что же при этом произошло?
1) Осреднеязычение («смягчение») согласных фонем в
сочетании со следующими среднеязычными (палатальными) гласными
фонемами Г и е;
2) устранение из языкового мышления особых гласных
фонем г и й; они или совершенно исчезли, или же слились с
другими: вместо й появились или 0 (нуль), или о, вм. i — или О
(нуль), или е;
3) вследствие этого слова, в состав которых входили раньше
эти гласные фонемы Г, й, сократились на один слог:
d'in'i>d'en'; d'in-u > d'en; d'ln'-e > dn'-e;
4) гласная фонема е в сочетании со следующею
несреднеязычною гласного фонемой «перешла» исторически в 0.
§ 107. До сих пор все в порядке, все сводится к
историческим заменам прежних фонем, как фонем, новыми фонемами.
18 И А Бодуэн де Куртенэ, Избр» тр., т. II 273
Но как быть с переходом d'in'-e в d'in'-i и затем с переходом
как dn'-e, так и dn'-i в dn'-a? Неужели здесь конечная гласная
фонема е «перешла» в &, а обе эти фонемы е и i в а? Никоим
образом. Здесь имеем дело не с заменой фонемы фонемой, а с
заменой морфемы морфемой. Тут представитель редкого,
пережиточного, исчезающего типа склонения уподобился типу
сильному, типу живому, типу господствующему: при замене формы
d'in'-e формою d'in'-i произошло уподобление более сильному
типу, с конечной морфемой i в род. ед. (ср. put'-i, *gost'-i,
*golub'-i ...); при появлении же формы dn'-a, вместо как dn'-e,
так и dn'-i, произошло уподобление самому сильному типу
существительных муж. р., с конечною морфемою а в род. ед. (voz-a,
rod-a, stol-a, kon'-a...).
Точно так же вместо прежних gosb'-i, g61ub4, kam'en'-i
(и раньше kam'en'-e...) появились gost'-a, golub'-a, kam'en'-a
и kamn'-a (с подведением основы склонения под другой тип).
В gost'-a, golub'-a окончание -а не может быть исконным; если бы
оно было таковым, тогда мы бы имели *g6sc-a, g6lubr~a.
Подобные замены не фонем фонемами, а морфем морфемами
носят название изменений по «аналогии». Более подходящим надо
считать термин: морфологическая
ассимиляция, морфологическое уподобление,
морфологическое уодноображение.
§ 108. Из предшествующего явствует, что мы никак не можем
называть звуковыми изменениями или переходами то, что
обыкновенно окрещивается этим именем.
<\ . .)> Изменений или переходов следует искать в других
областях (§ 103, 104). То, что некритические поверхностные умы
понимают как «переход» или «изменение», подходит под понятие
сосуществования, совместного нахождения, нахождения рядом в
одном и том же языковом мышлении. Такого рода сосуществование
разновидностей мы называем чередованием, или
альтернацией.
Чередования или альтернации бывают разных видов и степеней.
Здесь мы укажем только на два главных вида:
1) Одни альтернации объясняются настоящим данного
племенного языка, точнее: объясняются тем, что по необходимости
происходит в каждом носителе данного языкового мышления.
Источником подобных альтернаций является несовпадение
фонационного (произносительного) намерения с исполнением (§ 103).
Ср. тоже то, что сказано о фонеме im7 ассоциируемой с русскими
графемами или и или же и, i (§ 60, 80, № 7).
2) Другие альтернации объясняются только исторически, как
разветвления первоначально единого на два или более
видоизменений, совершившиеся с течением времени, при передаче языкового
мышления от лингвистических предков к лингвистическим
потомкам (§ 104).
274
Исходною точкой или базисом первого рода альтернаций
следует считать однородную фонему, исполнение которой
приспособляется к условиям сочетания фонем, к условиям фонетического
ностроения слова и к условиям произношения вообще.
Исходною же точкою или базисом альтернаций второго рода следует
считать не единую, однородную фонему, а морфему, определяемую
с одной стороны, своим произносительно-слуховым составом
(т. е. составом из произносительно-слуховых представлений),
с другой же стороны, ассоциацией как с представлениями внеязы-
ковыми, семасиологическими, так и с представлениями
морфологического характера.
Так, например, чередование или альтернация двух
разновидностей фонемы (V в словах d'en' и dn'a имеет своим основанием
(базисом) и исходною точкой отвлеченное единство именно этой
фонемы. Но рядом с этим мы имеем историческую альтернацию
или историческое чередование морфем d'en' || d'on || dn'3. А так
как морфема состоит по необходимости из фонем и вообще из
произносительно-слуховых представлений, то альтернация
морфем разлагается на альтернации фонем. В данном случае мы
имеем альтернации: е [| о \\ 0 (нуль); п1 || п.
Точно так же в словах v'os (вез), v'ez-1-a (везла), v'ez-Г-!
(везли), v'ez-u (везу), v'ez'-ot (везет), vos (воз), voz-a (воза),
voz'-i-t' (возить).. . мы констатируем альтернации первого рода:
-5 || -z-, -о-1| -а-, да, кроме того, альтернации второго рода: и* || v;
О (нуль) || е; о || е; I || Z'; z \\ z\ ..
§ 109. Некоторые из альтернирующих особенностей «морфо-
логизуются», т. е. становятся признаком известных форм,
иначе: ассоциируются с представлением той или другой формы.
Об этом я уже говорил при обозрении произносительно-слухо-
вого состава русского, языкового мышления (§ 62, 63, 64, 76,
79 № 5).
Например, среднеязычность н несреднеязычность согласных
фонем в склонении существительных (stol || stol'-; st'en- |[ st'en'-),
в спряжении глаголов (n'es- || n'es\ v'ed j| v'ed'...), в
словообразовании (vod- || vod-', nos || nos\ ..); к \\ с, g || i в словообразовании
(tok-I) to6-, rok-)| ro6-, mnog-|| mnoz-, ruk-|| ru6-, nog-|| noz-),
в спряжении (p'ek- || р'еб-, t'ek- || t'ec-, b'er'eg- (| b'er'ez-); ударяе-
мость (b'er'eg-a, kolokol-a..., na b'er'eg-u, v xad-u..., xaz-imV-a-t',
tr'ax4mv-a-t') и т. д.
Благодаря «морфологизации» фонем и
произносительно-слуховых представлений вообще совершаются, путем личного
языкового творчества, подстановки одних видов морфем вместо других,
унаследованных путем исторического предания. <...>
§ 117. Психическим субстратом или реальным носителем как
альтернаций (чередований), так и корреспонденции (разноязыч-
8 Знак || служит символом чередования или альтернации.
18* 275
ных соответствий) может быть в каждом отдельном случае только
одна человеческая голова. Прежде всего таковою является голова
каждого исследователя, сопоставляющего и сравнивающего как
факты одного однородного языкового мышления, так и
соответствующие друг другу факты в разных языковых мышлениях.
Кроме того, носителем не только альтернаций, но и
корреспонденции может быть, с объективной точки зрения, каждая
человеческая голова, насыщенная различным языковым мышлением.
Раз в одну и ту же голову введены, например, русское и польское
языковое мышление, целые ряды одинаковостей и фонетически-
морфологических соответствий создают объективно живые
корреспонденции и могут вызывать фонетически-морфологические
переложения с одного языкового мышления на другое. [Ср., напр.,
лольские furteczka, przestudric, z^brzyc и т. п., созданные по
образцу русских форточка, простудить, зубрить и т. п.].
Точно также могут образоваться подобные связи и
происходить подобные фонетически-морфологические переложения в
головах, насыщенных, например: литовским языковым мышлением
и одним из славянских языковых мышлений (или даже не одним,
а несколькими); в головах, начиненных языковым мышлением
немецким и одним из славянских (напр., лужицким, польским,
чешским и т. п.) и т. д.
Благодаря насаждению в одних и тех же головах двух и даже
больше языковых мышлений происходит так называемое
смешение языков, т. е. их взаимодействие и влияние друг на друга.
Надо же ведь согласиться, что как все языковое, как все,
относящееся к речи человеческой, так и смешение языков вершится
не где-то в воздухе, а только путем языкового общения и в
отдельных человеческих головах. <.. .>
Глава 11
СЕМАСИОЛОГИЗАЦИЯ И МОРФОЛОГИЗАЦИЯ
§ 119. С точки зрения языкового мышления и основанного на
нем научного языковедного (лингвистического) мышления,
фонемы и вообще все произносительно-слуховые элементы не имеют
сами по себз никакого значения. Они становятся языковыми
ценностями и могут быть рассматриваемы лингвистически только
тогда, когда входят в состав всесторонне живых языковых
элементов, каковыми являются морфемы, ассоциируемые как с
семасиологическими, так и с морфологическими представлениями.
Возьмем гомонимное, т. е. двояко толкуемое, слово вожу,
входящее в состав русского языкового мышления. Можем ли мы
фонемы и более дробные произносительно-слуховые элементы,
входящие в состав первой морфемы этого гомонима, считать,
276
с точки зрения ассоциаций с семасиологическими и
морфологическими представлениями, вполне тожественными во всех случаях
возникновения в нашей психике этого гомонима?
Одно только произнесение вожу не дает нам полной
определенности. Правда, ассоциации с представлениями морфологическими
достаточно определяются. Определяются тоже семасиологические
представления 1-го лица «наст, вр.» глагола; но все-таки не
достает главного, центрального семасиологического представления.
Это представление может определяться прежде всего ассоциацией
по смежности, т. е. или контекстом, в связи с другими словами»
или же на почве взаимного общения между участниками данного
языкового коллектива, на почве социального обмена с помощью
русского языка. Оно может определяться «переводом с другого
языка». Затем, оно может определяться посредством ассоциации
по сходству: или произвольно, по внутреннему побуждению
говорящего, или же в связи с совокупностью речи. И в том и в другом
случае это определяется альтернациями или чередованиями:
vaz-u || v'od'-i, vod'ut, vad'-i- (вожу || в'бд'и-, водят, вод'й-) есть
одно, a vSz-u || v'oz'-i-, voz'ut, vaz'-i- (вожу || вбзи-, возят, вози-)
есть другое.
С этой точки зрения, с точки зрения ассоциаций с
семасиологическими и морфологическими представлениями, с точки зрения
семасиологизации и морфологизации, с точки зрения
альтернаций, с точки зрения этимологии в области одного и того же
языкового мышления, в русском языковом мышлении имеются три
фонемы:
z \\ g (ж || г), напр., могу \ може-
z || z4 (ж || зи), напр., вожу \ вози-
z |] d4 (ж || ди), напр., вожу \ води-
§ 120. С точки зрения корреспонденции или соответствий
в разных славянских языковых мышлениях, с точки зрения
многоязычного этимологического родства, но опять-таки с точки
зрения семасиологизации и морфологизации имеем в русском
языковом мышлении два z и два с:
1) общеславянское z, т. е. z, альтернирующее в русском или
с g, или с z4\
2) специально русское z, альтернирующее с d4 и с Ы:
i\\d4\\id... .
1-му z соответствует во всех славянских языковых
мышлениях тоже z или же его своеобразный вторичный заместитель;
2-му z соответствуют, смотря по отдельным славянским
языковым мышлениям, в др.-цсл. и в болгарском Ы, в
сербо-хорватском d" или g (dz) или /, в словинском /, в польском и
словацком j (dz)f в чешском z и т. д.
1) Общеслав. с, т. е. с, альтернирующее в русском с /с, с \\ к,
(ч || к), напр., пеку | печ-;'
277
2) специально русское с, альтернирующее с fi и с ёс:
с || tfi || sc, напр., свечу, свети- \ -свещ-.
1-му с соответствует во всех славянских языковых
мышлениях тоже фонема с или же её своеобразный вторичный
заместитель.
2-му с соответствует, смотря но языковой области, в др.-цел.
и в болг. stt в сербо-хорватском f (?') или с' (tsy), в словинском с,
в польском, словацком, чешском сит. д.
См. § 111, 112.
§ 121. Фонема 5 славянских языковых мышлений (в
русском s, s'), смотря по её наличности то в тех, то в других
морфемах, значит, с точки зрения её морфологизации и семасиоло-
гизации, соответствует двум разным фонемам предполагаемого
праариоевропейского состояния:
1) 5 (древнеиндийское или санскритское s с изменениями;
греческое или s, или h, иначе «spiritus asper», или «нуль»;
латинское s или г; германское s с изменениями; литовское s),
напр.: сон, сын, сад, сидеть, сухой. . .;
2) к (др.-инд. д; греч. и лат. к; герм, h; лит. §), напр.: срам \
сором, солома, порося, десять...
Вообще вся так называемая «сравнительная грамматика» и
всякие этимологические сближения и предположения были бы
совершенно невозможны, если бы они не покоились на
сознательном или хотя бы даже внесознательяом предположении
морфологизации и семасиологизации фонем и прочих более дробных
произносите льно-сдуховых элементов.
Ср. Б.-де-К. Сб. задач, 231—239.
§ 122. В русском языковом мышлении морфологизованы по
преимуществу:
1) различие слоговых фонем (гласных и т. п.) по степени силы
произношения, т. е. по акценту-ударению;
2) различие среднеязычности («мягкости») и несреднеязычности
(«твердости») при согласных.
Наличность подобной морфологизации в
n'es- || n'es'- (несу, несут | несе-, неси)
v'ed- || v'ed'- (веду, ведут | веде-, веди)
zav- || zdv'~ (зову, зовут | зове-, зови) .. . была когда-то
поводом замены прежних р'ек- || р'ес- (пеку ... | пеци), s'ek- || s'ec-
(секу ... | сеци); pomog- l[ pomoz'- (помогу ... | помози); b*er'eg-|
b'er'ez'- (берегу... | берези)... новыми р'ек- || р'ек'- (пеки), s'ek- ||
s'ek'- (секи), pomog-1| pomog'- (помоги), b'er'eg- | b'er'eg'-
(береги). . ., и затем, в более позднее время, поводом появления
вместо р'ек- || р'ес- (печо-), s'ek- || s'ec- (сечо-), b'er'eg-1| b'er'ez-
(бережо-) . .. новых р'ек- || р'ек'- (пекё-), s'ek- || s'ek'- (секё-)>
b'er'eg- || b'er'eg'- (береге),..
Ср. § 62, 63, 64, 79, 109, 112, 115.
278
§ 123, При семасиологическом различении таких слов, как
сад | зад, там | дам, кора \ гора, суд | зуд, пал | бал. . . семасиоло-
гизовано представление различия разных способов работы
голосовых связок: раз раскрытие связок и отсутствие звонкости, другой
раз сближение и напряжение голосовых связок вместе с
дрожанием, производящим впечатление звонкости.
При семасиологическом различении слов быть \ мыть, баба \
мама, дядя \ няня, дам \ нам. . . семасиологизовано представление
различия поднятия мягкого неба, закрывающего воздуху доступ
в нос, и опущения мягкого неба с пропуском воздуха в нос.
При семасиологическом различении слов том \ там, дом \ дам%
нос | нас. . ., сад \ суд, зад | зуд. , ., пал ] пыл, бал \ был. . .
семасиологизовано представление различия разных укладов полости
рта, обусловливающих впечатление то того, то другого гласного
звука и вместе с тем хранение в психическом вместилище всех
наших представлений двух различных фонем, соответствующих
их произносительно-слуховым обнаруживаниям.
§ 124. И семасиологизация и морфологизация отражаются,
само собою, тоже в писанно-зрительном языке или в написаниях
слов. Но в связи с различною делимостью на дальше не
разложимые элементы ассоциации, связанные с семасиологизацией и мор-
фологизацией, происходят в писанно-зрительном языке иначе,
нежели в языке произносительно-слуховом. В написаниях мы
имеем при семасиологизации различие цельных неделимых
графем (сад | зад, там \ дам . ..), и это именно различие семасио-
логизуется. При морфологизации же или тоже имеется различие
цельных графем [ходить \ хаживать, носить | нашивать...
ток | точить, тревога \ тревожить .. . рука \ ручка, нога
пожка ...) или же сами данные графемы, например, в русском
сообразно со свойством русской графики (см. § 93), могут
оставаться без изменения, так как морфологическое различие
определяется следующей графемой (несу \ несет, веду \ ведет, зову \
зовет ...).
Между тем в произносительно-слуховом языке семасиологи-
зуются и морфологизуются не цельные, неделимые фонемы,
а только их более дробпые произносителыю-слуховые элементы
(кинемы, акусмы, кинакемы) как их составные части.
§ 125. Произносительно-слуховые элементы, для того чтобы
стать действительными ценностями произносительно-слухового
языка, только семасиологизуются и морфологизуются. Между тем
писанно-зрительные элементы, входя в состав языкового мышления,
должны не только семасиологизоваться и морфологизоваться,
т. е. ассоциироваться с представлениями семасиологическими
и морфологическими, но первым долгом фонетизоваться, т. е.
ассоциироваться с представлениями произносительно-слуховыми.
Затем все эти психические сцепления, все эти ассоциации,
ведущие к фонетизации, семасиологизации и морфологизации,
как в области письма или писанно-зрительного языка, так и
в области языка произносительно-слухового, являются частными
представлениями общего процесса социализации или
обобществления. Ибо язык, как в целом, так и во всех
своих частях, имеет только тогда цену, когда служит целям
взаимного общения между людьми.
§ 126. Алфавит и «графика» (фонемография) (см. § 40—42,
56, 64, 84, 85—92, 92—95) как комплексы живых составных
частей или элементов языкового мышления основываются на
фонетизации писанно-зрительных элементов и их сочетаний.
Правописание же, или орфография (морфемография), в тесном смысле
этого слова (см. § 40—42, 84, 92), связана тоже с семасиологиза-
цией и морфологизацией. Например: род \ рот, просьба ...
Передаваемое по традиции различение е и $ поддерживается
прежде всего их морфологизацией (е морЪ \ в море . . .) и сема-
сиологизацией (есть \ Ъсть .. ели \ Ъли . . день \ тЪпь).
Различие написания мгр и мир основывается на семасио-
логизации в данном случае различия между i и и.
§ 127. Применение понятия морфологизации про-
износительно-слуховых элементов и их сочетаний позволяет нам
разобраться в некоторых чисто фонетических вопросах.
Так, например, им устраняется спорный вопрос о различении
фонем или «звуков» мгновенных и длительных. Вне языка, во
внешнем мире, в области явлений природы, произносимое может
длиться без перерыва, длиться бесформенно и не пропорционально.
В человеческом же членораздельном языке морфоло-
гизуемая временная длина фонемы колеблется между
определенным минимумом и максимумом. Переходя за такой максимуму
она становится чем-то виеязыковым, чем-то могущим быть
рассматриваемым в механике, в акустике и в физике, но чем-то
совершенно чуждым психо-социальной сущности языкового
мышления, ибо в нем уже не морфологизованным.
Именно к этой стороне морфологизации произносительно-
слуховых элементов я бы считал уместным применять термины
«членораздельность» или «артикуляция».
Умелое применение понятия относительной семасиологизации
и морфологизации, равно как и связанней с ними социализации,
крайне важно при надлежащем освещении вопроса так
называемых «звуковых законов».
В области же писанно-зрительного языка необходимо
принимать в соображение действие ассоциаций или психических
сцеплений, подходящих под понятие фонетизации, семасиологизации,.
морфологизации и, конечно, социализации, как при научном
разборе отношений между письмом и языком, так и при практическом
разрешении вопросов, касающихся «реформы правописания».
280
Глава 12
МОРФОЛОГИЧЕСКАЯ АССИМИЛЯЦИЯ («АНАЛОГИЯ»)
И СЕМАСИОЛОГИЧЕСКАЯ АССИМИЛЯЦИЯ
(«народная этимология», «народное словопроизводство»,
осмысление)
§ 128. Уже в § 106—109 по поводу замены формы din-e-
формою din-i и, затем, форм dn'-e и dn'-i формой dn'-a было
указано на такие изменения «фонем», на которые нельзя никак
смотреть как на простые, совершающиеся в истории племенного
языка фонетические или произносительно-слуховые переходы,
но которые надо объяснять тем, что данные фонемы или
составляют в данном месте особый морфологический элемент или
цельную морфему (как, например, -е, -i, -а в названных падежных
формах существительной основы dm-, dn-1| d'en' [| d'on), или же
входят в состав многофонемной морфемы (вроде, например,
морфем vod-, n'es- , -ut, -am'i, -ov и т. п.).
§ 129. Языковое мышление, равно как и его обнаруживание
и воспринимание, представляют из себя не простую репродукцию
или воспроизведение усвоенного, вроде того, как это имеет место
с фонографом и граммофоном, повторяющим с безукоризненной
точностью нанесенные на него следы акустических «впечатлений»,
а вместе с репродукцией тоже продукцию или производство,
состоящее в новом, самостоятельном сочетании усвоенных
индивидуальною психикой элементов языкового мышления. Это и
есть постоянное, беспрерывное «творчество», свойственное
мобилизации языковых представлений в их совокупности, все равно,
обнаруживаются ли они произносительным способом и
воспринимаются ли путем слуха (акустически), или же нет. Происходит же
это творчество не только в области синтаксиса, т. е. при сочетании
готовых слов во фразы и предложения, но тоже при сочетании
морфем в слова.
Есть, правда, отдельные формы слов или синтагмы, только
воспроизводимые в своем цельном составе, и именно благодаря
частоте употребления, чем они врезываются в память и
повторяются чисто автоматически. Таковы, например, формы
«склонения» личных местоимений (я | меня \ мне \ мною и т. п.), формы
склонения часто употребительных имен вообще (названия родства,
некоторых частей тела и т. п.), формы спряжения часто
употребляемых глаголов (вроде есть, дать, быть, хотеть и т. п.). Одним
словом, разные так называемые «неправильности» в построении
ассоциируемых семасиологически языковых целых.
Но зато громадное большинство форм возникает в нашей
психике благодаря не только простому воспроизведению усвоенного,
но вместе с тем путем производства, творчества, путем решения
своеобразной пропорции.
281
Получив, например, образец типа спряжения глаголов вроде
*всду | ведешь | ведет \ ведем \ ведете | ведут.., нам достаточно знать две
*формы, например, от глагола несу, несем, чтобы вполне «правильно»
дополнить творческим способом все остальное: несешь, несету
несете, несут, [веду, ведем] : [ведешь, ведет, ведете, ведут] =
[несу : несем] : х.
х=несешъ, несет, несете, несут.
Здесь ассоциация по сходству способствует правильной
ассоциации по смежности, а в основе всего этого лежит, между
прочим, наличность в языковом мышлении психофонетических
альтернаций или корреляций.
На этом основываются встречаемые в заурядных грамматиках
правила и предписания об образовании одних форм от других.
Обыкновенно, однако ж, сочинители подобных правил и
предписаний совершенно не понимают сущности языковых
ассоциаций.
§ 130. Итак, мы видим, что «морфологическая ассимиляция»
является беспрерывным процессом, способствующим психической
мобилизации (с обнаруживанием и восприниманием или же без
этих социальных процессов) морфологических целых или синтагм,
свойственных данному племенному языку или данному
коллективно-индивидуальному мышлению.
Но вместе с тем случается, что частное языковое творчество,
называемое «морфологическою ассимиляцией», ведет не к
воспроизводству привычных морфологических целых, а к созданию
новых, по другим, более сильным и преобладающим
морфологическим типам.
Доказательством же реально-психического существования и
переносимости не только цельных слов, но и отдельных морфем
являются обмолвки, происходящие благодаря перестановкам или
«неправильным» сочетаниям по смежности. Пример: брык-ами
ног-ает, море-ами глаз-ает и верт-ом хвост-ит вместо ногами
брыкает, глазами моргает и хвостом вертит.
Вместо свойственного таким «перестановкам» своеобразного
психического сцепления или ассоциации морфем по смежности
в области морфологической ассоциации в строгом смысле этого
слова мы замечаем проявление ассоциации по сходству и
распространение более сильных почему-либо, господствующих типов
на типы менее сильные, пережиточные.
§ 131. Кроме морфем, состоящих из определенной произно-
сительно-слуховой величины, мы должны принять непременно
тоже морфемы «нулевые», т. е. лишенные всякого
произносительно-слухового состава, и тем не менее ассоциируемые
с известными семасиологическими и морфологическими
представлениями.
Так, например, слова дом, стол, воз, пруд, конь, край. . .,
несмотря на их видимую одноморфемность, надо непременно счи-
282
тать двухморфемными, т. е. состоящими из основы
определенной произносительно-слуховой величины и из окончания
•«нуль»:
dom-9, stol-0, voz-0, prud-0,
где 0 символизирует собою морфему «нуль».
В морфемах dom-a, stol-a, voz-a, prud-a, kon'-a, kraj-a
представление «родительного» падежа ед. ч. ассоциируется с
морфемою а или а, в выше названных же формах dom, stoL . .
представление именит, пад. ещ. ч. ассоциировано с морфемою
чснуль».
В формах vod-a, sten-a, koz-a. . ., rimb-a, n'imv-a, &ej~a. ..
с морфемами а или а ассоциируется представление именит, пад.
<ед. ч. женского рода; представление же того же падежа и числа,
но мужского рода, ассоциировано в словах dom, stol. . . с
морфемою «нуль».
В русских глагольных формах n'es'-6-t.., v'ed'-6-t, zov'-o-t. .,
v'el'-it.., xod4-t.., в украинских (малорусских) xod-i-t\ nos-i-t\ .,
представление 3-го лица ед. ч. ассоциировано с определенным
произносительно-слуховым составом морфемы -t или -V; в
польском же n'es'-e (niesie), у'ез'-е (wiedzie), zv'e (zwie). . . Х03Ч-
(chodzi), nos'-i (nosi). .., в украинских nes-ё, ved-ё.. . то же
представление ассоциировано с морфемою «нуль».
Если вместо прежних русских род. пад. ед. ч. m'est (мест),
<Ге1 (дел) ... появляются mest-6v (местов), del-6v (делов).. . ,
то нельзя утверждать, что раньше одночленное, одноморфемное
слово становится двучленным, двуморфемным, а только следует
сказать, что морфема окончания «нуль» заменена морфемою -оу
при сохранении прежней двучленности или двуморфем-
ности.
§ 132. Укажем теперь несколько случаев морфологической
ассимиляции, поведшей к возникновению нового состава
морфологических целых или синтагм благодаря подведению их под
более сильные, преобладающие морфологические типы.
В прежнем русском языке дат. и мест. пад. ед. ч. от слов
жен. рода струя, земля, свеча, душа, межа, овца .. . шея, воля,
дача, лужа, ноша .. . был: struj-i, zemP-i, svec-i, du§-i, mez-i,
ovc-i..., sej-i, vol'-i, dac-i, luz-i, n6s-i. .., местн. же пад. ед. ч.
от слов муж. р. конь, корабль, отец, конец, падеж . .. месяц,
муж, плач, край... был: kon'-i, korabl'-i, otc-i, konc-i, pad'ez-i,
m'es'ac-i, muz-i, plac-i, kraj-i...
Это окончание i или i (соответствующее праславянскому Г,
т. е. i долгому, др.-цсл. и), а не в или ё (соответств. праслав. В,
т. е. е долгому, др. цел. 4j «ять»), находилось в причинной связи
О последними согласными основы, восходящими к
среднеязычным («мягким»),
28 *
Но затем и эти формы подверглись воздействию более частых
и вследствие этого в своей совокупности более сильных и
притягивающих форм, в которых основы оканчивались первоначальна
согласными, никогда не проходившими через среднеязычностьг
в роде vod'e, st'en'-ё..., ryb'-e (rimb'-e), n'fv'-e..., stol'-ё, piud'-e.. ,r
\oz'-e, nos'-e...
Таким образом, вместо выше названных получились: struj-e,
г'ешГ-ё, sv'ec-ё, dus ё, m'ez-e, ovc-ё. . ., sej-e, v61'-e, dac-e, luz-e...
nos-e.. ., kon'e, korabl'-e, otc-ё, копс-ё, pad'ez-ё.. ., m'es'ac-e,,
muz-e, plac-e, kraj-e. ..
Здесь мы видим сохранение прежнего вида основы, но зато*
замену одного окончания другим окончанием.
Хотя, однако ж, два прежде различных типа склонения
уоднообразились теперь по окончанию, но они все-таки не
отожествились. Отношения между основами разных падежей, с точки
зрения морфологизованного различия среднеязычности и не-
среднеязычное™, у них неодинаковы.
Тип склонения, которому искони было свойственно
окончание е или ё Aз, «ять»), представляет теперь исихофонетическук>
альтернацию последних согласных основы. С окончанием е
связана среднеязычность этой последней согласной основы; перед
всеми же остальными окончаниями, со включением «нуля», мы
замечаем несреднеязычность («твердость») этой последней
согласной основы:
vod'-i || vod-, st'en'- || st'en-,
iimb'- j|rimb-, n'imv'- || n'im\- ...
Новому же типу, возникшему благодаря ассимиляционному
воздействию того тига, т. е. благодаря замене окончания i или i
окончанием е или е, чужда эта исихофонетическая альтернация
или корреляция со стороны среднеязычности. Последняя
согласная основы остается здесь во всех падежах одною и тою же:
/-, Г-, h\ г'-, с-, j-, z-, Ъ-...
<. . .> § 135. Свойственные «акающим» русским говорам
глагольные формы plot'-i- (plot'-i-s, plot'-i-t ...), sod'-i-, ра-dor'-i- ...
вместо plat'-i- (платишь, платит . ..) sad'-i- (садишь, садит .. .),
padai'-i- (подаришь, подарит ...) обязаны своим происхождением
как бы решению своеобразной пропорции:
/ xad'-i-: xaz-u : xod'-i- \ _ ( plftt'-i-: р1аб-й : х
\ nas'-i- :nas-ii | d'i
u : xod'-i- \ _ ( plftt'-i-: р1аб-й : х |
ii : nosM- j ~| sad'-i- :saz-u : x
} \ dar4- : dar'-u : x \
x = plot'-i-, sod4-, dor'-ь.
Вместо же trat'-i-, gad'-i-, lad'-i- (трати-, гади-, лади-) нигде
не встречаем irot7-i-, god'-i-, lod'-i-.
284
Затем, подобного же рода решением своеобразных пропорций:
Г n'es-u : n'es'-o- : n'es'-i: n'es-l-a : n'os- 1
{ v'ez-u : v'ez'-o-: v'ez'-i: v'ez-l-a: v'oz- j
= tr?es-u : ti 7еь'-б-: ti 'es'-i: tres-l-a : x;
p'ek-u : p'ek-l-a .. . . : p'ok 1
t'ek-u : t'ek-l-a : t'ok J ""
i b'eg-u : b'eg-l-a . . .. : x
\ pr'eg-u : pr?eg-l a .. . .: x
объясняется появление форм:
tr'os вместо tr'as (тряс)
-b'og вместо -b'eg (убег, убежал)
-pr'og (zapr'og) вместо-pr'ag (zapr'ag, запряг).
§ 136. Все подобного рода замены, — конечно, только в тот
момент, когда они совершаются в индивидуальных психиках, —
лодводятся под понятие «аналогии» или
морфологической ассимиляции (морфологического уодноображения).
При этом не может быть речи о замене одного «звука» другим,
одной фонемы другою. Здесь один вид цельной морфемы заменяется
другим ее видом, более подходящим под преобладающие и
господствующие типы морфологических отношений. Все это, конечно,
благодаря морфологизации известных произноси-
тельно-слуховых элементов.
§ 137. Несколько другого рода процесс представляет с е-
масиологическая ассимиляция или так
называемая «народная этимология», «народное словопроизводство»,
т. е. осмысление слов, неясных в своем морфологическом составе,
лишенных семасиологической ассоциации с другими словами и
вообще обособленных, изолированных. А между тем
семасиологическая ассоциация, или просто семасиологизация, является
насущною потребностью каждого слова в его целом и в его
морфологических элементах.
Вследствие этого семасиологическая ассимиляция, или
семасиологическое уподобление, задевает прежде всего слова,
входящие в данное языковое мышление со стороны, слова заимствуемые,
слова чужие. Но этот ассимиляционный процесс не
ограничивается одними только заимствованными словами. Он касается
всех без исключения слов, непонятных или мало понятных,
какого бы они происхождения ни были с точки зрения объективной
истории племенного языка. Здесь решает одно только
субъективное отношение данного лица, для которого то или другое слово
лишено семасиологических ассоциаций. Стало быть,
семасиологической ассимиляции, с изменением ли произносительно-слухового
285
состава, или же без такового изменения, подвергаются и слова
иноязычного происхождения, или заимствуемые, и слова исконно
свои, но потерявшие семасиологическую связь с другими словами,,
одним словом, языковые сироты, усыновляемые той или другой
семасиологической семьей.
§ 138. Непонятное в своем составе слово m'eb'el1 (мебель),,
благодаря прежде всего «мягкости» и вследствие этого ослаблению
локализованной губной работы в первой согласной фонеме,
заменяется словом п'еЬ'еГ (небель), разлагаемым морфологически
на две морфемы определенного произносительно-слухового
состава п'ё-Ь'еГ, ассоциируемые семасиологически сп'е (не) иЬ'еГ if
b'el (бел), не говоря о третьей морфеме, морфеме «нуль» окончания»
Нечто подобное происходит со словами:
r'ekrut (рекрут) ]> n'e-krut,
egz'ekutor (экзекутор) > s'ek-iitor,
astronom (астроном) ^> vostr-o-nom
monopol'ja (монополья), monopoPka (монополька) ^> nov-o-poT-j-a,
nov-o-pol'-k-a или же v'in-o-pol'-j-a, v'in-o-poP-k-a;
r'ezimm (режим) ^> pi 'im-zimm. ..
d'ir'izabr (дирижабль) ^> d'imrim-zab-a
или d'er'-i-zab-a.. .
§ 139. Сопоставляя слово муравей с соответствующими ему
словами других славянских языковых мышлений и даже с
вошедшим в русское языковое мышление церковнославянским
словом мравге, мы должны для этого слова предположить такой про-
износительно-слуховой состав, писанно-зрительное изображение-
которого, по правилам русского правописания, было бы моровеп*
Ср. град\городу здоровАздрав-, прах-|порох, ворот-|врат-. . .
(см. § 110).
Но по «законам» фонетического, или
произносительно-слухового, построения русских слов со стороны ударения и разных
уровней выразительности русских гласных (§ 79) это слово должно
было обнаружиться как merav'ej, с совершенно ослабленным,
лишенным всякой выразительности гласным в первом слоге.
К тому же это слово со стороны семасиологических
ассоциаций являлось вполне обособленным. Не было слов, ему
«родственных», с ясным, ибо ударенным, гласным о в первом слоге*
вроде того, как для varat'it' (воротить) имеется voret (ворот).
Следовательно, оно легко могло сделаться семасиологической
добычей слов, близких по произносительно-слуховому составу
и не совсем чуждых по семасиологическим ассоциациям.
Таким ассимилирующим и притягивающим слово mer&v'ej
словом явилось murava (мурава), в первом слоге которого
имеется самая устойчивая гласная фонема н, сохраняющая и
286
на низшем уровне свою обособленность. Посредствующим же-
семасиологическим звеном было смутное представление, что
муравей ходит по мураве.
§ 140. Произносительно-слуховую, или фонетическую,
аналогию к семасиологической ассимиляции merav'ejn* murav'ej
представляет в области морфологической ассимиляции замена^
морфемы 3 лица множ. числа -dt (-ят, -am) морфемою -ut:
stojet (стоят), strojet (строят),
kop'et (копят), xod'et (ходят),
ntf^'et (носят), v'id'at (видят),
pomn'ot (помнят).. .
r±:stoj-ut, stroj-ut, kop'-ut, xod'-ut, nos'-ut, v'id'-ut, p6mn'-ut. . .
Вместо же v'el'-at (велят), bran'-at (бранят), v'is'-at (висят),,
graz'-at (грозят), kr'ic-at (кричат) .... нигде не встречаем v'el'-ut,
bran'-iU, v'is'-ut, graz'-ut, ki'ic-ut ...
§ 141. При морфологической ассимиляции («аналогии»)
расчленение слова на морфемы готово, по части ассоциаций с
представлениями семасиологическими, или по части семасиологиза-
ции, все в порядке, и только одна вполне определенная морфема
(со включением морфемы «нуль») заменяется другою:
simn-u z± simn-a (сына)
d'el-om ^ d'el-am (делам)
gost'-i =^ gost'-a (гостя)
dn'-e;=>dn'-i, dn'-e или dn4 r^ dn'-a (дня)
t'et'-a r*t'6t'-a (тетя)
b'er'ez'-e=^:b'er'oz'-e (березе)
p'ec-i r^ p'ek'-I (пеки)
p'ec-6-t (печот) =>p'ek'-6-t
plat'-i-t (платит) -=±. plot'-i-t
tr'as (тряс) z±tv*ob. . . .
Народное же осмысление, или семасиологическая ассимиля
ция, оживляет малопонятное и неприуроченное к наличным
группам слов через сообщение ему кое-как осмысленной
морфологической делимости:
т'ёЬ'еГ (мебель) =±п'ё-Ь'еГ
r'ekrut (рекрут) => n'e-krut
egz'ekutor (экзекутор) =^s'ek-utor
r?ezim (режим) => pr'bzim
г'еуоГу'ёг (револьвер) =^ r'ebr-o-d'or
morov'ej ^imerav'ej ^muruv'ej (муравей)
287
Г лава 13
ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ
§ 142. А. Различение понятий.
Необходимо строго различать понятия и не смешивать понятий
из разных областей нашего мышления: мышления языкового,
мышления языковедного или лингвистического и мышления
вообще. Между прочим:
Ассоциацию по смежности, по соседству, по
рядам отличать от ассоциации по сходству, по
группам. Ср. § 43—46.
2. Письмо или писанно-зрительный язык
отличать от языка произн'осительно-слухового или
от языка (речи человеческой) в строгом смысле этого слова.
См. Б.-де-К. Отнош. русск. письма к русск. яз.
3. В самом писанно-зрительном языке отличать его элементы,
основанные на ассоциациях с представлениями про-
износительно-слуховыми, от элементов,
определяемых ассоциацией с представлениями
морфологическими и семасиологическими.
Письмо «звуковое» отличать от письма
идеографического.
4. Произносительно-слуховую сторону
языкового мышления, языкового обнаруживания и языкового
воспринимания отличать от стороны
морфологического расчленения и от стороны
ассоциаций семасиологического характера.
5. Реально-психическое существование
и беспрерывную продолжаемость индивидуального
языкового мышления отличать от проходящего
обнаруживания языковых представлений, от воспринимания
того, что при этом происходит во внешнем, внеязыковом мире
и, наконец, от возбуждения этим путем
соответственных ассоциаций в психиках воспринимающих.
6. Лично-психическую сторону языка отличать
от его стороны социальной, общественной.
7. Антропологическую сторону произноси-
дельно-слухового языка как характеристический признак
человеческого рода, в отличие от прочих животных, отличать от его
стороны, ассоциируемой с
семасиологическими и мо рф ол о гическими
представлениями.
§ 143. 8. Объективное языковое мышление,
происходящее в душевном, психическом мире точно так же, как
пищеварение или же кровообращение происходят в мире
физиологическом, отличать отна.учного языковедного
288
(лингвистического) мышления, происходящего,
правда, тоже в мире психическом, но при непременном условии
научного освещения и научной
целесообразности.
«Введение в языковедение» как подготовительная дисциплина
для занятий лингвистическими вопросами должно преследовать
две задачи:
1) приучить осознавать языковое мышление и наблюдать его
обнаруживание и воспринимание;
2) ознакомить с методами и задачами языковедного
(лингвистического) мышления и вообще насадить его основные элементы
в головах слушателей или же читателей.
9. В связи с этим надо отличать причинность
индивидуальную, психически-физиологическую, в связи,
с одной стороны, с постоянно происходящими социальными
процессами взаимного общения, подражания и преемственности,
с другой же стороны, в связи с законами физического мира, от
причинности исторической.
10. В связи с этим надо различать в общем двоякую
морфологическую делимость языкового
мышления (т. е. речи человеческой), или его разложение иа дальше
неделимые морфологические элементы (морфемы). Например,
русские слова овца, самка, танец, человек, чин, читать, цена, острый,
мудрый, пестрый, мена, обуть, взять, вынуть, общий, простой
и т. д. иначе распадаются на морфемы с точки зрения простого
языкового мышления данного времени, а иначе при свете
лингвистического мышления, основывающегося на сравнении языков и
на истории языка вообще.
11. Точно так же иначе укладываются альтернации морфем
в простом языковом мышлении, а иначе в уме человека, знакомого
с историей языка и сравнивающего как настоящее с прошлым,
так и разные «родственные» языки.
В русских словах вожу\возить. . . ражу\разить. . . вожу\
водить, хожу\ходить. . . простое языковое мышление определяет
альтернации
7 II 7 7 \\ А
z II z» z II а>
лингвистическое же мышление:
z || zi, z || di
§ 144. Б. Терминология. Объяснение некоторых
терминов.
1. Термины, касающиеся отношения между
письмом и языком, или между языком писанно-
зрительным и языком произносительно-слуховым.
Фонема — соединение нескольких дальше не разложимых
произносительно-слуховых элементов (кинем, акусм, кинакем)
19 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. II 289
в одно единое целое благодаря одновременности всех
соответствующих работ и их частных результатов.
Кинема — с точки зрения языкового мышления, дальше
не разложимый произносительный или фонационный элемент,,
например, представление работы губ, представление работы мягкого
нёба, представление работы средней части языка и т. д.
Акусма — с точки зрения языкового мышления, дальше
не разложимый акустический или слуховой (аудиционный)
элемент, например, представление мгновенного шума, получаемого
от взрыва между сжатыми произносительными органами,
представление акустического результата работы губ вообще,
представление носового резонанса и т. д.
Кинакема — соединенное представление кинемы и акусмы
в тех случаях, когда благодаря кинеме получается и акусма.
Например, кинема губ вместе с губным акустическим оттенком
составляет кинакему губности; но кинема сжатия или смычки
органов исключает в данный момент акусму, получаемую только
в момент взрыва как прекращения смычки. Стало быть, в первом
случае, при кинакеме, кинема и акусма находятся в отношении
совместности, во втором же случае они друг друга исключают.
Точно так же можно говорить о кинакеме дрожания голосовых
связок гортани; но между кинемою работы мягкого нёба и акус-
мою носового резонанса мы констатируем отношение взаимного
исключения: когда мягкое нёбо работает, т. е. поднимается и
закрывает воздуху вход в носовые полости, нет акусмы носового
резонанса, и наоборот 4.
Звук языка — акустический результат мгновенного,
преходящего обнаруживания существующей в индивидуальной
психике фонемы.
«М ягкость» и «твердость» согласных. См. § 59у
63, 70, 92, 93—95. Предостерегаю перед соблазном смешивать
«мягкость» согласных и вообще «фонем» с мягким нёбом.
Фактически существующее мягкое нёбо, мягкость которого
определяется осязанием, не имеет никакого отношения к
переносному, метафорическому применению термина «мягкость» к
обозначению одного из составных элементов известного рода фонем.
Графема — представление простейшего, дальше не
делимого элемента письма, или писанно-зрительного языка.
Буква — остающийся во внешнем мире оптический
результат обнаруживания существующей в индивидуальной психике
графемы.
Морфема — дальше не делимый, дальше не разложимый
морфологический элемент языкового мышления. Этот термин
является родовым, объединяющим для частных, видовых понятий
4 На термины «кинема», «акусма», «кинакема» можно пока не обращать
внимания.
290
вроде корень, префикс, суффикс,
окончание и т. п. Считать подобный термин лишним — это то же самое,
что считать лишним объединяющий термин «дерево» и
довольствоваться частными названиями «дуб», «береза», «ель», «ива» и т. д.
Хотя дальше не разложимым живым морфологическим
элементом является морфема, ассоциируемая в своем целом с
известною группою морфологических и семасиологических
представлений, но тем не менее, как указано в § 119—127, и отдельные
входящие в состав произносительно-слухового целого неделимой
морфемы произносительно-слуховые элементы (кинемы, акусмы,кина-
кемы) (до нуля включительно) и их сочетания могут семасиологи-
зоваться и морфологизоваться.
Синтагма — слово как морфологический элемент более
сложного морфологического целого, т. е. фразы или предложения.
См. еще § 7, 8, И, 13, 16, 36, 39 и Б.-де-К. Отнош. русск.
письма к русск. яз. § 145, 2.
Другие термины:
Иннервация — нервное возбуждение мускула,
заставляющее его сокращаться и вообще двигаться.
Рифма — созвучие произносительно-слуховых концов слов,
начиная с известного места, обыкновенно с акцентованной
(ударенной) гласной фонемы.
Ритм — известный распорядок произносительно-слуховых
частей речи (слогов, произносимых слов и т. п.), производящий
впечатление правильно, периодически повторяющихся
повышений и понижений, усилений и ослаблений, удлинений и
сокращений (долгот и краткостей).
Аллитерация — сочетание слов, созвучных не по своему
произносительно-слуховому концу, как в рифме, а только по
своему началу, т.е. слов, начинающихся с одинаковых согласных
или с одних только гласных. Напр., поп Павел пытался. ..
Рифма, ритм и аллитерация подходят все вместе под понятие
ассонации или созвучности, обусловленной тем, что слова и
выражения ассоциируются путем ассоциации по сходству, не только
по одинаковым морфологическим элементам, но тоже по своему
произносительно-слуховому составу.
§ 146. Гомонимы — одинаковые по данному составу целые,
подлежащие различному толкованию, т. е. ассоциируемые с
различными группами инородных представлений.
Так, например, произносимые русские слова dam, vazu, v'el'i,
р1аб, rot, m'ir. . .— гомонимны, ибо они, при ассоциации с
представлениями семасиологическими и морфологическими, различно
толкуются:
da-m (дам) | дать, дашь ... и
dam (дам) | дама, женщина . . .
vazu (вожу): 1) | возить, 2) | водить;
19* 291
v'el'i (вели) | велеть и
v'eri (вели) | вел, вести, веду . ..
plac (плач) : 1) существ, плач; 2) 2 л. повелит, плачь;
rot: I) rot | ita (рот, рта); 2) rot (rod) | roda (род, рода) ...
Как видим, различное семасиологическое толкование
сопряжено очень часто с различною морфологическою делимостью:
da-m | dam-; v'el'-i | v'e-l'-i
Затем, это различное семасиологическое толкование может
отражаться в написании: плач \ плачь; рот \ род ... мир | м1р
Гомонимные написания гости, полка, сучка, сестры, бороды,
пугала .. . при ассоциации с семасиологическими,
морфологическими и, наконец, фонетическими (произносительно-слуховыми)
представлениями толкуются различно: gos't'-i | gas't'-i, pol-k-a
palk-a, suc-k-a | suc-k-a, s'estr-im | s'6str-im, b9rad-im | bored-im,
pug-9-l-a | pug-al-a | pug-a-1-a.
Гомонимными являются русские графемы или
представления букв, толкуемые различно путем ассоциаций с
представлениями не только произносителыю-слуховыми, но тоже
семасиологическими и морфологическими. Например:
г: горау нога. . . господь, бога, благо. . . того, доброго. . .
е: ель, елка, падеж \ падеж (падёж), смерть, смертный, мертвый.
Вообще все графемы гласных, ввиду их мены сообразно с
ударностью слова, по разным уровням, да, кроме того, графемы
согласных (кроме ч, ш, ж, щ, ц), благодаря тому, что они не
указывают всех свойств фонемы и определяются окончательно в этом
отношении только следующею графемою: ла \ ля, бы \ би, су \ сю,
то | те. . . См. § 92, 93.
§ 147. Наоборот, синоним ы — это различные по составу
целые, через ассоциацию с инородными представлениями
получающие сходное (но не вполне одинаковое) толкование. Таковы,
например, слова лгать и врать, прыгать и скакать, говорить
и болтать и сказывать, шалить и играть и веселиться и гулять,
юноша и молодой человек, бал и пир. . ,
Понятие синонимности, применяемое к различным
произношениям, толкуемым через написание, к различным написаниям,
толкуемым через произношение, к различным графемам,
ассоциируемым с одинаковыми произносительно-слуховыми
представлениями, понятие синонимности во всех таких случаях
видоизменяется в том смысле, что здесь уже имеем дело не со сходством,
а с одинаковостью, тожественностью толкования. Так, например:
произносимые pad'es и pad'os, n'ebo и n'obo ... получают в
написании одинаковое толкование: падеж, небо; написанные рот
и род, есть и Ъсть, мир и Mip. . . получают в произношении
одно толкование: rot, jes't\ m'ir. ..
В этом смысле синонимны графемы в и ф, и и i, е и -?. ..
§ 148. Гаплология (haplologia) — означает обнаружение
292
только один раз того, что должно бы собственно повториться,
т. е. обнаружиться подряд два раза, так как оно принадлежит
одинаково и предшествующему и следующему целому. Так,
например, в др.-цсл. прити графема и первого слога подходит под
это понятие: если закрыть, т. е. устранить с поля сознания,
конечное ти, получится предлог при; если же закрыть
начальное пр, получится глагол ити. В слове трагикомический слог ко
принадлежит одинаково двум частям этого сложного слова:
закрыв мический, получаем трагико, закрыв же траги, получаем
комический, Пояный состав этого слова должен бы быть: тра-
гико-комический.
Факультативность — возможность появиться, но не
необходимость. Вообще человеку, приобщенному посредством
языка к тому или другому человеческому коллективу и носящему
в своей голове известное языковое мышление, свойственна
факультативность обнаруживания этого языкового мышления: он
может говорить (а если грамотен, то и писать), но он может этого
и не делать.
То же самое касается отдельных языковых элементов.
Окончанию творит, пад. ед. ч. жен. рода -ojul-ою, -ею свойственна
в языковом мышлении грамотного русского и конечная фонема-и,
но она может вовсе не обнаруживаться, так что выходит во
внешний мир и воспринимается только -о/ (женою/женой, рыбсю/ры-
бой), . . , конечно, с свойственным русскому языку ослаблением
на низшем уровне произношения, т. е. при неударяемссти.
Слова бабушка, здравстуйте. . . мыслятся в своем полном
произносительно-слуховом составе; но некоторые, слабее семасио-
логизованные и слабее морфологизованные элементы могут вовсе
не обнаруживаться, так что обыкновенно воспринимается нечто
такое, что по свойственным русскому языковому мышлению
ассоциациям произносительно-слуховых представлений с
представлениями писанно-зрительными должно получить в
написании облик: баугика, здрасте. . .
Факультативность констатируется и в области письма, именно
при сокращениях. В нашей психике живет полный писанно-
зрительный облик таких слов и выражений, как может быть,
бывший, так как, так называемый, сего года, . . , а однако ж их
полное написание является только факультативным, и мы
довольствуемся сокращениями: м.б., т. к.., т. н., с. г.
Этой факультативности обязаны своим происхождением так
называемые «титлы», применяемые в памятниках письма к
написанию слов часто употребляемых и легко воспроизводимых даже
при сокращенном написании. <. . .>
ОЧЕРК ИСТОРИИ ПОЛЬСКОГО ЯЗЫКА
Раздел I
ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Существует столько индивидуальных, или единичных,
дольских языков, сколько голов, вмещающих польское языковое
мышление. Поляки по языку, т. е. носители и выразители польского
языкового мышления, постоянно рождаются и постоянно умирают.
Таким образом, состав польской языковой общности, или
языкового коллектива, постоянно изменяется. Как и во всех других
областях жизни, жизни в наиболее общем значении этого слова,
здесь применимо высказывание Гераклита Ildvxa pet (все течет,
все находится в постоянном движении).
Но обычно мы не называем все эти реально существующие
индивидуальные польские языки польским языком. Название
«польский язык», или «польская речь», мы употребляем по отношению
к не существующей в реальности фикции, т. е. по отношению к
среднему польскому языку, или польской речи, о которой в
повседневной жизни мы составляем себе общее представление на основе
впечатлений, получаемых путем общения между индивидами;
наука же создает понятие коллективно-индивидуального
польского языка на основе более или менее точного анализа
предположительно подобных, или сближенных друг с другом,
индивидуальных языковых мышлений, а также более или менее подобных друг
другу способов выявления и отбора (восприятия) этих
индивидуальных языковых мышлений.
Разумеется, каждый индивидуальный польский язык, так же
как и всякий другой, имеет свою историю, от колыбели и до гроба
его носителя. Но нас здесь интересует не такая история, не
история индивидуального языка; здесь мы имеем в виду историю
коллективного, среднего польского языка, историю коллективной,
средней польской речи, передаваемой путем традиции от
древнейших времен до наших дней.
При этом, руководствуясь стремлением к наиболее точному
разграничению понятий, следовало бы отличать объективное
развитие, объективно осуществляющуюся во времени
последовательность различных языковых состояний, или развитие (dzieje)
польского языка, от более или менее научного описания и объясне-
294
яия этого развития, или от истории (historja) в точном
значении этого слова. Обычно, однако, мы смешиваем эти два термина,
употребляя один наряду с другим или один вместо
другого.
§ 2. Мы различаем также две стороны истории языка: историю
внешнюю A)и историю внутреннюю B).
В истории внешней мы понимаем данный язык как
неразложимое целое и говорим о его судьбах, т. е., собственно, о судьбах
данного человеческого коллектива, владеющего тем или иным
языком. Это, следовательно, история данного*племени и народа,
рассматриваемого с точки зрения общности языкового мышления.
Такая история языка является, собственно говоря, предметом
исследований, сопоставлений, сравнений, описаний и обобщений,
производимых этнологами и историками вообще. Здесь речь идет
о расширении и сокращении территорий, населенных данным
племенем, об употреблении данного языка с разными целями в
общественной жизни внутри данного племени или народа, а также
в жизни междуплеменной, международной и
междугосударственной.
Такой историей мы не будем заниматься. Мы постараемся,
напротив, нарисовать сокращенную картину исторических
изменений, которые происходили в течение веков и в
последовательности поколений в самом коллективно-индивидуальном польском
языковом мышлении и в физическом выражении этого мышления,
необходимом для взаимопонимания между общественными
индивидами. При этом мы разложим это польское языковое мышление
на его элементы и составные части.
Совершенная, идеальная история языка должна бы дать
сначала обстоятельную историю каждого в отдельности элемента,
каждой в отдельности составной части, каждой стороны языковой
жизни. Только после такого аналитического освещения
следовало бы попытаться синтезировать эти отдельные части,
представить их в их взаимной связи. Но это — недостижимый идеал.
То, что я здесь могу дать, будет очень несовершенным и неумелым
опытом.
§ 3. Польский язык, или польская речь (в наиболее широком
значении этого слова), так же как и другие языки, достигшие
полноты языковой жизни, представляет прежде всего две стороны:
сторону произносительно-слуховую, или речь
в точном смысле A), и сторону
письменно-зрительную, или письмо B). Польское племя (народ) распадается на две
основные части: на индивидов, которые только говорят и слушают,
т. е. неграмотных, и индивидов, которые не только говорят и
слушают, но также пишут и читают, т. е. грамотных. С культурным
прогрессом растет число последних и уменьшается неграмотность.
Но даже если бы мы достигли в атом отношении верха
совершенства, даже если бы все члены польского племени или народа про-
295
ходили через школу, обучающую их читать и писать, все же,
помимо индивидов, недоразвитых умственно и неспособных к усвое-
нию, всегда останутся дети дошкольного возраста, вынужденные
носители неграмотности.
С этой точки зрения индивиды повторяют в сокращении
историю как всего человечества, так и отдельных народов: сначала
господствовала общая неграмотность, уступившая место
грамотности, распространявшейся среди все большего числа
индивидов.
Между неграмотйостью и грамотностью существует целый ряд
переходных состояний, а внутри как неграмотности, так и
грамотности — очень много разновидностей. Кроме того, следует
подчеркнуть, что неграмотности предшествует немота, правда,
сопровождаемая способностью к восприятию языкового мышления
и к его воспроизведению, однако еще без возможности говорить.
Наконец, как в связи с произносительно-слуховой речью, так и
с письменно-зрительным языком, или с письмом, мы встречаем
случаи различных отклонений, неправильностей, недоразвития
(с одной стороны, различные проявления дисфатии, т. е.
неправильной речи, с другой стороны — глухонемых и слепых). Говоря
об истории польского языка, мы, разумеется, имеем в виду
«нормальный», образцовый польский язык, и только иногда принимаем
во внимание также отклонения, которые, впрочем, все чаще
повторяясь, могут сами стать нормой, в то время как старая норма
переходит в разряд исключений или неправильностей.
§ 4. Зададим теперь вопрос: историей чего является внутренняя
история польского языка? Это вовсе не история преходящих фоне-
тическо-акустических или графическо-оптических явлений,
необходимых для общения между индивидами в области языка,
или человеческой речи, а только история представлений,
соответствующих этим явлениям и сохраняемых в душе каждого
человека.
В случаях общения между индивидами ассоциированные между
собой произносительно-слуховые и письменно-зрительные
представления передаются во внешний мир, который в результате
становится необходимым условием обобществления и связующим
звеном между членами данного племени или народа. Но между
фактами, проявляющимися в этих двух областях, есть
существенная разница. Если явления физические, сопутствующие
передаче произносительно-слуховых представлений, как акустические,
проходят и исчезают без следа, то явления оптические,
являющиеся формой существования в физическом мире письменно-
зрительных представлений, напротив, остаются, и их можно видеть
в течение более или менее длительного времени. Это памятники
письма, изучением которых занимается так называемая п а-
леография как один из отделов истории культуры. Впрочем,
название «палеография» — односторонне, так как содержит в себе
296
предположение, что научно можно изучать только древнее письмо,,
письмо минувших эпох, а новейшее письмо этого не заслуживает.
Рядом с «палеографией» следовало бы поставить «н е о г р а ф и ю»-
и объединить оба названия общим названием — «графи я»
или «графологи я», если бы этот последний термин не
употреблялся в другом значении.
Мы располагаем только памятниками письма, или языка
письменно-зрительного, но не языка произносительно-слухового,
который не оставляет в природе следов, а следовательно, и не
сохраняется в памятниках. Ведь даже фонограммы не сохраняют нам
самой акустической стороны, а сохраняют лишь своеобразное
письмо, своеобразные оптические трехмерные следы, которые при
соответствующих манипуляциях могут многократно вызывать-
соответствующие акустические впечатления. В этом смысле их
можно считать памятниками самого произносительно-слухового
языка. Но такие памятники относятся к очень недавнему времени
и могут только в будущем служить материалом для исследования
слухом современных нам индивидуальных языков или
современной нам человеческой речи в самых ее разнородных оттенках и
модификациях. Для прошедшего периода истории польского языка г
как и любого другого коллективно-индивидуального
произносительно-слухового языка, мы пользоваться ими не можем.
Памятники письма, взятые сами по себе, как памятники
культуры, могут иметь свою особую историю, связанную, разумеется,
с историей соответствующих им письменно-зрительных
представлений. Без их помощи не может быть и речи об истории самих
письменно-зрительных представлений. Однако благодаря тесной
психической связи, ассоциативной связи между представлениями
письменно-зрительными и произносительно-слуховыми, памятники
письма позволяют нам делать выводы, касающиеся истории
произносительно-слухового языка, и строить предположения о
действительном произношении в различные эпохи жизни языка.
Но самого произношения минувших времен мы никогда не
услышим, в то время как письмо минувших времен иногда сохраняется:
в течение веков и тысячелетий.
§ 5. Следствием и результатом различных эпох истории языка
являются различные исторические наслоения,
обнаруживаемые в современном состоянии языковых представлений.
Существуют наслоения новейшие, старые, еще более старые и т. д.,
вплоть до того момента, когда историчность, как
засвидетельствованная памятниками, так и реконструированная, или
воспроизведенная творческим воображением исследователя, прекращается,
переходя в историческую пустоту.
Для удовлетворения научной любознательности самым
подходящим способом изложения истории языка, как и истории
вообще, было бы не изложение того, что делалось, совершалось
и происходило, в хронологической последовательности от древней-
297
ших времен до все более и более поздних, вплоть до новейших,
а, напротив, обращение назад, от новейшей эпохи к эпохам все
более древним. А именно: мы замечаем и констатируем различные
стороны данного языкового состояния, те или иные связи и
сплетения языковых элементов. Тогда мы задаем вопрос о причине,
о источнике такого, а не иного вида элементов и их сочетаний.
Задаем вопрос: почему так говорят и так пишут?
Самым простым, самым естественным ответом на подобный
вопрос является ответ, который обычно не приходит в голову, так
как кажется слишком простым, слишком банальным. Вот этот
ответ: говорят так и пишут так потому, что все так говорят и все
пишут, потому, что так говорили наши предшественники, от
которых мы переняли их речь. Это языковая традиция, наследова-
вание языка, т. е. языкового мышления вместе со всеми способами
его проявления, от индивида к индивиду, от поколения к
поколению. Это ссылка на usus, на языковой обычай. Это самое простое
соцрюлогическое объяснение.
Но каждый такой usus имеет и в настоящем, и в прошлом
разных эпох коллективно-индивидуальное обоснование, а в
зависимости от элементов, о которых в данный момент идет речь, —
или обоснование индивидуально-фонетическое, или обоснование
индивидуально-морфологическое, или какое-либо другое
индивидуально-психическое обоснование.
Некоторые из деталей, некоторые из тождеств, сходств и
различий современного польского языкового мышления можно
объяснить взаимной зависимостью, существующей в наше время
(например, различное написание и одинаковое произношение
слова wiezc и омонима, т. е. слова с двумя значениями, wiesc,
существующее прежде всего в произносительно-слуховых и
письменно-зрительных привычках лкгдей нынешнего поколения). Для
других же деталей мы должны искать
коллективно-индивидуальное обоснование в разных эпохах прошлого —либо в прошлом
уже выделившегося из славянской общности польского языка
в собственном смысле этого слова (например, особое
произношение среднеязычных согласных s\ ?у с, dz вместо древних
«мягких», т. е. ставших среднеязычными, s\ z\ t\ <Г; отсутствие
различения долгих и кратких гласных и слогов; отсутствие
гласных на конце таких слов, как wiesc и т. п.; различение
гласных е и о в wiezie и wioze, и т. п.), либо в праславянском
и дославянском прошлом (например, чередования е \\ о в wiezie,
wiedzie ... и wioze,, wiode,. .., но е\\а в wiesc, wiedza.. . и wia-
domo..., выводящиеся исторически из различения праславян-
ского краткого е и долгого е\ z или ? вместо прааряоевропей-
ского смычного звонкого заднеязычного согласного — пеприды-
хательного g или придыхательного gh, и т. д.), либо, наконец,
в общеариоевропейском и праариоевропейском прошлом
[например, е или о с предшествующим «мягким», т. е. среднеязычным,
298
•согласным в wiezie — wioze,, wiedzie — wiodq... наряду с о или и F)
•с предшествующим несреднеязычным, или «твердым» согласным
в wozu — w6z, wodu — wod (przewod, wywod, zawod . . .)
и т. п.].
Однако, несмотря на то, что такое изложение истории языка,
-основанное на выявлении в нем все более древних наслоений
результатов действия коллективно-индивидуальных факторов и,
следовательно, связанное с постепенным отходом назад, от
современности ко все более отдаленным эпохам языкового прошлого,
было бы наиболее рациональным, я вынужден, однако, от него
отказаться, так как, во-первых, такое обратное изложение истории
должно было бы занять несравненно больше места, чем обычное
изложение, в хронологической последовательности; во-вторых же,
нет еще подготовительных работ для исчерпывающего
представления такой истории польского языка. Поэтому по необходимости
я избираю обычный, проторенный путь, начиная с древнейших
.эпох и постепенно продвигаясь к современности.
§ 6. При этом следует помнить, что с научной точки зреиияг
с точки зрения непрерывной исторической протяженности,
применение названия «польский язык» к данному
коллективно-индивидуальному языку только с определенного времени, т. е. со
времени выделения этого языка из славянской общности, является
произвольным. Объективно так называемые славяне, или прасла-
вяне, были языковыми предками как поляков, так и других ела-*
вян; следовательно, праславянский язык надо считать древним
польским языком. Так же обстоит дело и с праариоевропейским
языковым состоянием, которое в своем доступном для нашего
исследования и установленном путем предположений и
реконструкций виде может также считаться древнейшим польским
языком.
§ 7. Как обычные дворянские и т. п. доводы и связанные с ними
споры о древности рода, так и все вопросы о древности, например,
польского языка не существуют для трезвых умов и не иглеют ни
малейшей научной основы. Все роды и все языки — одинаково
древние. Не только дворянские, но и вообще все человеческие
роды берут свое начало в эпоху дочеловека, антропоида, т. е.
существа, являющегося переходным от низших животных к
человеку. С другой стороны, все языки начинаются с доязыкового
состояния. Мнение, что якобы только письменный язык имеет право
называться языком, основано на недоразумении. Для того, чтобы
существовать, т. е. переходить от поколения к поколению, язык
данного племени и народа не нуждается в письме. Однако письмо,
как я уже отметил выше (§ 4), дает памятники, являющиеся
закрепленными оптически историческими источниками.
§ 8. Размышления и более или менее остроумные
предположения относительно начала языка, или человеческой речи, не
относятся, собственно, к науке в точном значении этого слова.
299
Индивидуальный польский язык начинается и развивается
в каждом индивиде отдельно. Коллективный же польский язык,
т. е. племенной и народный польский язык, ведет свое начало —
если двигаться назад — от прапольского, от общеславянского
как предшественника польского языка, от праславянского как
предшественника польского языка, от дославянского, от обще-
ариоевропейского, от праариоевропейского, от доариоевропей-
ского и т. д., очевидно, от всех языков, понимаемых как все более
древние стадии изменяющегося во временной последовательности
польского языкового мышления. Дальнейшее движение назад
теряется во мраке веков и становится метаисторическим.
Польский письменно-зрительный язык, или письмо,
ассоциируемое с польским языком, возникает в каждом индивиде при
помощи умения читать и писать. Мы можем также приблизительно
определить хронологически время возникновения и дальнейшее
протекание преобразований польского коллективного
письменно-зрительного языка, т. е. польского письма и польской письменности.
§ 9. Итак, мы делим внутреннюю историю
коллективно-индивидуального языка во всей его полноте на историю произ-
носительно-слуховых представлений A)
и историю письменно-зрительных
представлений B). Первая — история произносительно-слухо-
вого языкового мышления, или языка в точном смысле, вто-
•рая же — история письменно-зрительного языкового мышления,
или письма.
В произносительно-слуховом, или фонетическо-акустическомг
языковом мышлении мы различаем:
произносительио-слуховые элементы
в точном значении этого слова (представления произносительно-
слуховых рядов самой различной длины в границах между
некоторым максимумом и некоторым минимумом; разнообразные
представления слогов, или силлабы, разнородные как качественно,
так и количественно; представления звуков, или фонемы;
представления составных частей фонем, далее уже психически
не делимые) и их сочетания A);
элементы структуры языка, или морфологические-
элементы в обширном значении этого слова B), распадающиеся
на морфологические элементы в самом точном смысле, или
морфемы, как живые с любой точки зрения части слова, а также
части морфем Bа) и на синтаксические элементы, или синтагмы
как части предложения и еще более крупных синтаксических
единств Bв);
элементы семантические (семасиологические}
как подвижные и колеблющиеся группы связанных между собой
внеязыковых, или семантических, представлений C).
Итак, мы имеем:
историю фонетики, или фонологии языка (I)*
300
историю морфологии в широком значении, а в ней—
историю морфологии языка в точном смысле Bа) и историю
синтаксической структуры Bв),
историю семантической стороны языка C).
Историю же письменно-зрительного языка, историю письменно-
зрительных представлений, или историю письма, мы делим:
на историю самих письменно-зрительных представлений,
историю письма, алфавита, историю графем и других
графических элементов с чисто оптической стороны A) (ср. § 4);
на историю фонемографии, т.е. рассмотрения
и объяснения ассоциаций письменно-зрительных представлений
и их сочетаний независимо от значения и морфологической
делимости слов в связи с другими родственными словами B);
на историю морфемографии, в которой мы
отступаем время от времени от основ чистой фонемографии для
выявления родства и этимологической связи слов C);
на историю синтагмографии, т.е. выявления
членения предложений на их составные части, или синтагмы D);
на историю семемографии, или способа
выявления на письме семантических различий и различий в чувствах
или настроениях E).
Таким образом, история письменно-зрительного языка тесно
«вязана с историей произносительно-слухового языка — или
непосредственно, там, где письменно-зрительные представления
прямо ассоциируются с произносительно-слуховыми
представлениями, а именно в истории оптической стороны письма и в истории
алфавита как упорядоченного тем или иным способом собрания
наиболее простых письменно-зрительных представлений, т. е.
представлений букв, а также в истории фонемографии, или же
косвенно, в остальных отделах истории письма, вызывая путем
ассоциаций представления делимости слов и связей в области
шроизносительно-слухового языка.
§ 10. Задуманный мною «Очерк истории польского языка»
охватывает только некоторые отделы истории языка, понимаемой
ъ наиболее широком смысле этого слова, так как она ограничена
историей произносительно-слуховой стороны языка, а также
историей морфологии в точном смысле, внутри же ее — в основном
историей склонения и спряжения, и не рассматривает ни историю
синтаксического строя, ни историю значений. Причиной этого
является, с одной стороны, недостаточная подготовленность самого
автора и отсутствие достаточного числа исследований, с другой же
•стороны — большая сложность задачи и невозможность легко
охватить и изучить множество частных случаев. Не последнюю
роль играет также необходимость ограничиться небольшим
количеством страниц, которыми автор располагает.
С этой последней точки зрения должна была отпасть также
история письма.
301
§ 11. Разумеется, в самой жизни, в самой истории языка нет
эпох, изолированных от предшествующих и последующих. История
языка, как и всякая другая история, протекает постепенно, не-
заметно, и только по истечении определенного времени мы можем
заметить, что состояние языка в данный момент иное, чем
отмеченное ранее предшествующее состояние. Эпохи, периоды и т. п.
мы принимаем только как вехи для ориентирования в бесконечной
массе идущих друг за другом моментов. Такими вехами при
продвижении от древнейших времен, доступных историческому
наблюдению и воссозданных путем реконструирующей деятельности
человеческого разума, вплоть до новейших времен могут быть
следующие эпохи:
1) Эпоха доариоевропейская, эпоха,
предшествующая тому языковому состоянию, которое мы принимаем для общего
ариоевропейского языкового состояния.
2) Различные эпохи общего ариоевропейского
(индоевропейского, индогерманского) языкового состояния.
3) Эпоха перехода от общего ариоевропейского
состояния к эпохе д о с л а в я н с к о й,
4) Эпоха дославянская.
5) Различные эпохи изменений в общем славянском
языковом состоянии и в праславянском состоянии.
6) Эпоха более или менее одинаковых изменений
на всей славянской языковой территории —
изменений, которые произошли при переходе от общеславянского,.
а еще раньше праславянского, состояния и обособленной
языковой жизни отдельных славянских языковых коллективов.
7) Эпоха изменений, общих для польского
языкового коллектива и различных языковых
коллективов северо-запада, юго-запада и
востока славянского языкового мира.
8) Эпоха изменений, общих для польского языка
и славянского севера, прежде всего великорусской языковой
территории, или великорусского языкового коллектива.
9) Эпоха изменений, общих для польского языка
и всего северо-запада славянского языкового мира.
Эти изменения не обязательно должны были происходить
одновременно на всей данной территории, т. е. в различных северо-
западных славянских языковых коллективах. Не подлежит
сомнению, однако, то, что языковые предки всех этих
северо-западных славян должны были рано или поздно пройти через этого
рода изменения. Это замечание относится и ко всем другим такого
рода «общностям».
10) Эпоха изменений, общих для польского языка
и всей ляшской языковой территории, или ляшского
языкового коллектива (кроме поляков в собственном смысле — также
кашубо-словинцы, поморяне, полабские славяне).
302
11) Древнейшие исключительно
польские состояния различных эпох. Последовательность
этих эпох проявляется в различной хронологии процессов и изме-
нений, совершившихся в прошлом.
12) Современное языковое состояниев
широком значении этого слова.
Чтобы справиться с задачей, связанной с рассмотрением всех
этих эпох, нужно бы написать несравненно большее исследованиеt
чем задуманный мною «Очерк истории польского языка». Для
наших целей достаточно ограничить эти 12 пунктов тремя
основными эпохами с переходами от одной эпохи к другой. Это следую-
шие эпохи:
1) праариоевропейская,
2) п р а с л а в я н с к а я,
3) польская.
К этому надо добавить переходные эпохи:
1) от состояния праариоевропейского к состоянию прасла-
вянскому,
2) от состояния праславянского к состоянию польскому в
собственном смысле этого слова.
Мы не сможем обойтись и без употребления таких выражений,,
как дославяпская эпоха, или дославянское языковое
состояние, и допольская эпоха, или доиольское
языковое состояние.
§ 12. Представить историю польского языка в последовательном
порядке этих различных эпох не так просто, как может показаться
на первый взгляд. Это усложняется тем неоспоримым фактом,
что родственные по языку племена смешиваются друг с другом,
что мы встречаем целый ряд промежуточных звеньев
не только в хронологической последовательности, но и в топогра-
фическо-географической одновременности.
Кроме того, помимо языкового материала, передаваемого по
прямой линии, а скорее путем непрерывной исторической
последовательности от поколения к поколению, от языковых предков
к языковым потомкам, каждый из коллективных, т. е. племенно-
народных, языков включает в себя также элемент побочный,
чуждый, заимствованный, воспринятый под влиянием
чуждых по языку племен и народов — либо в результате
непосредственного соседства и контактов, либо благодаря влиянию
письменности и обмена культурными ценностями в мировом
кругообороте. Такие заимствования происходят в результате
общения между индивидами, между племенами и между
народами — общения как произносительно-слухового, так и
письменно-зрительного.
Наконец, в каждое языковое мышление проникают следы
воздействующей на человека природы, доступной слуху, т. е.
проявляющейся акустически. Это слова, или скорее морфемы,
303
так называемого звукоподражательного, или
ономатопоэтического происхождения (например, kukulka, chichotac и т. п.).
Итак, история польского языка в наиболее широком значении
этого слова должна учитывать:
1) Историю языкового материала, передаваемого от
древнейших времен ариоевропейской общности через все эпохи языковой
жизни, вплоть до современности.
2) Историю посторонних примесей, обязанных влиянию
иноязычных племен и народов.
3) Историю заимствований из мира природы, которая говорит
<з человеком с помощью звуков.
Примеси, указанные в пунктах 2 и 3, т. е. заимствованные
элементы (или из иных человеческих коллективов, или из природы),
несут на себе особую печать только в момент проникновения в
данное языковое мышление. После же их ассимиляции они разделяют
общую судьбу с исконным материалом, унаследованным от
предков путем прямой исторической последовательности. Встречаются,
однако, случаи неполной ассимиляции, и тогда этим примесям
свойственны отличительные черты, указывающие на их чуждое
происхождение. Конечно, уже в самом произносительно-слуховом
<угрое многих заимствованных морфологических элементов мы
констатируем их первоначальную чуждость, но только в свете
исторических сопоставлении; однако эти последние не могут
быть доступны глазу, не вооруженному
сравнительно-историческими знаниями.
Из трех только что упомянутых областей языкового материала
я должен по необходимости ограничиться только первой
областью, не касаясь ни истории элементов, заимствованных из других
языков, ни истории звукоподражательных элементов. <. . .>
Раздел VI
НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Количественное мышление в истории польского языка.
Усиление и ослабление количественного мышления.
§ 105. Обобщая, мы можем заметить, что в произносительно-
«луховой, или фонетической, области количественное мышление
-слабеет; зато в области морфологии — растет и усиливается.
Значительное ослабление количественного элемента в
польском языковом мышлении выражается, между прочим, в
следующих исторических фактах:
1) Различение кратких и долгих гласных и слогов сменилось
специфически польским дальтонизмом на различия временной
длительности (долгота, quantitas temporalis). Все польские слоги—
одинаково долгие и одинаково краткие: в этом отношении они
304
нейтральны. Строение польских стихов дает нам объективное
подтверждение этого языкового факта. Слоги а, о, и. . . с этой
точки зрения равноправны со слогами chrz^szcz, glupstw,
bzdurstw..., хотя объективно, сравниваемые физическими
методами, они значительно различаются между собой (§ 44).
2) Для поляков характерен также дальтонизм на силовое
ударение, т. е. на различия относительной силы произношения,
и на разные виды интонации, используемые в других языках
в связи с морфологическими различиями. Дальтонизм в интонации
безотносителен, дальтонизм же на силовое ударение — только
относительный: он касается лишь морфологизации ударения,
а не его синтактизации (§ 27). Он морфологически неподвижен и,
сопутствуя постоянно предпоследнему слогу слова, служит
средством различения произносительно-слуховых синтагм.
§ 106. Усиление количественного мышления в морфологии
языка проявляется, между прочим, в следующих исторических
изменениях:
1) Увеличивается количество нулевых морфем,
ассоциирующихся с различными морфологическо-семантическими
представлениями (§ 55, 82, 98).
2) Возникает, в связи с исчезновением двойственного числа,
особое склонение числительных (§ 71).
3) В области глагола все более отчетливо выступают на первый
план различия количественного характера — или различия
геометрические (действие, напоминающее точку, действие,
напоминающее конечную линию, постоянное действие, напоминающее
бесконечно долгую линию) (глаголы мгновенные, длительные,
бесконечные), или различия арифметические (действие однократное,
многократное), или, наконец, различия между завершенностью
и незавершенностью действия (глаголы совершенного и
несовершенного вида).
К категории количественного мышления в языке принадлежат
различия, с одной стороны, между прилагательными
нейтральными, уменьшительными, ласкательными, увеличительными и т. п.,
с другой стороны — между так называемыми степенями сравнения
прилагательных. Затем, сюда относится различение чисел у
существительных, а формально, вследствие согласования, и у
прилагательных, местоимений. . ., и даже у глаголов, а также
различение собирательности (collectiva) и несобирательности.
Психическо-социалъный акцент
§ 107. Как весь произносительно-слуховой состав морфем,
так и отдельные его элементы могут быть в той или иной степени
морфологизованы и семантизованы, что напоминает разные
степени намагничивания железа, наэлектризовывания сургуча или
янтаря и т. п. Это понятие можно подвести под выше указанную
20 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. II 305
категорию количественного мышления в языковом мышлении,
оно может быть названо также большей или меньшей
функциональной важностью произносительно-слуховых элементов, входящих
в состав морфем. Ослабление морфологизации какого-либо
элемента ведет к его постепенному замиранию и, наконец, к
совершенному исчезновению. Примеры из истории польского языка:
1) Неполноценность фонемы z в наречии teraz ведет к его
замене на tera, при сохранении постоянно и неизменно полного
состава существительного г raz, ten raz.
2) Гласные фонемы на конце слов, пока они играют роль
особых морфем или в каком-то другом отношении важны для
целостности морфемы, остаются без изменения, но уступают место
фонетическому нулю, как только их морфологическая ценность
слабеет:
е остается до сих пор отчетливым окончанием в pol-e, morz-e,
sam-e, dobr-e, tani-e, wodzi-e, r^c-e... или конечным гласным
основы в niesie-, kaze-..., но исчезло в ze, добавляемом к
другим формам, например, tez, rowniez, takoz. .., в wiqc, исторически
продолжающем обособленное морфологически wiqce, наряду
с сохранением этого е в wiqce-j ...;
0 сохраняется как окончание в cial-o, wiek-o, kopyt-o. . .,
gor-o, zon-o, ziemi-o..., но исчезло в наречиях tamo, jako, tako...,
которые сократились исторически в lam, jak, tak. ..;
так же наряду с chociaz имеем choc..., при сохранении а
как конечной морфемы в N. s. f., Gen. s. m.-n., N.-Ac. pi. п.;
1 сохраняется, пока является отчетливо выраженным
морфологическим элементом, но исчезло исторически, утратив свою
ценность, например, во 2-м л. ед. ч. -s или -sz из более
древних -si или -szy, так как само й или sz вполне достаточно как
морфема-окончание.
В повелительном наклонении вся морфема i исторически
исчезла, так как представление императива достаточно
ассоциируется с кинакемой среднеязычности (((мягкости») последнего
согласного основы настоящего времени (nies, wiedz. .., nos,
chodz. .. из более древних nies-i, wiedz-i, nos-i, chodz-i...) или
даже вообще с представлением сокращенной основы четырех
средних лиц B, 3 s., 1, 2 pi.) наст, времени (piecz, pomoz,
tworz...). При губных согласных этот последний согласный стал
несреднеязычным («твердым»): grzeb, skub, st?\p, mow, ttum.. .
(§ 50, 81). Во многих же глаголах представление императива
ассоциируется с фонемой /, добавляемой к основе, либо
действительно, либо, с исторической точки зрения, только
мнимо.
3) Некоторые произносительно-слуховые элементы могут быть
с точки зрения морфологизации целиком излшшшми и потому
исчезают. Так, например, среднеязычность согласного пС в
окончании Jnstr. pi. -ami, -mi излишня, и потому, как напрасно
306
усложняющая произношение, многими поляками совсем не
осуществляется, так что их произношение можно выразить с
помощью обычного польского правописания через -ату, -ту: rq-
kamy, nogamy,' scianamy, brzegamy, ludzmy, goscmy...
Точно так же окончания, состоящие из носового гласного q
(Ac. s. f., I s.), реже q (I. s. f., 3 plM A. s. f.
прилагательных), произносятся обычно без опускания мягкого неба и без
носового резонанса: па sciane, па Sasko Kempe.. ., prosze,
proszo.. .
§ 108. Понятие разных степеней психического акцента
относится и к большей или меньшей морфологизации некоторых
чередований. Так, например, унаследованные от праславянской
и общеславянской эпохи чередования к || cz \\ с, g\\z \\ dz
держатся гораздо упорнее в сфере склонения, — хотя и там в
уменьшенном размере, — чем в сфере спряжения, где третий члеп
этих чередований, с и dz, исчез, уступив место второму члену,
cz и z. Древние императивы piecy, wlecy . . ., strzedzy, po-
modzy.. . с течением времени были заменены на pieczy, wleczy...,
strzezy, pomozy.. . и, наконец, на piecz, wlecz. .., strzez, pomoz...,
приспособляясь к общей типичной связи формы императива
с основой Praesentis. <. . .>
Сила типа и сила индивидуальной выразительности
§ 110. История изменений в системе типов и морфологических
отношений дает нам примеры как превосходства типов, богатых
по количеству принадлежащих им языковых единиц, — т. е.
статистического превосходства, — так и превосходства
определенных (исключительных) индивидуальных форм, пригодных для
образования обособленных типов.
Случаи первого рода являются несравненно более частыми.
Это примеры обыкновенной морфологической ассимиляции, или
«аналогии». Так, исчезновение форм второго ариоевропейского
типа склонения (с основами, оканчивающимися на
неслогообразующие фонемы) в пользу первого типа склонения (с конечными
слогообразующими фонемами основ) принадлежит именно к этой
категории морфологических изменений (§ 76, 79—83).
Ко второму роду морфологических изменений следует отнести
распространение окончаний Instr. p]. -ami, Loc. pi. -ach, с женского
типа склонения на -а- на все вообще существительные.
В некоторых случаях мы отмечаем буквально навязывание
большинству форм черт, первоначально свойственных очень
небольшому кругу единиц. Это напоминает подражание сонма слуг
хозяину, подчиненных — начальнику или верноподданных —
монарху. Начиная с мелких, немногочисленных проявлений,
определенная система широко распространяется и образует сильный
своей численностью морфологический тип.
20* 307
Сюда относится, между прочим, в польском языковом
мышлении возникновение особого склонения числительных под влиянием
двойственного числа (§ 71—74), а особенно образование под
влиянием нескольких глаголов, da-m, je-m, wie-m, особого,
количественно сильного, все более разрастающегося и имеющего
большое будущее типа спряжения с конечным гласным основы -а-,
общим для всех форм: wol-a, czyt-a, zabier-a. . . (§ 103).
Пережитки и признаки будущего
§ 111. Как и вообще в индивидуальной и в общественной жизни,
не все стороны языковой жизни в исторической
последовательности идут в ногу, pari passu. Некоторые идут равномерно, в ногу,
другие опаздывают, а третьи опережают общее шествие. Благодаря
этому в каждом языковом состоянии мы констатируем пережитки
и признаки будущего.
К историческим пережиткам в современном состоянии
польского языкового мышления мы относим, между прочим:
формы старого двойственного числа типа r^ce, plecy, na r^ku,
dwiescie. . . (§ 60);
склонение kto, kogo, komu. . ., форму локатива (местного,
7-го падежа) от указательного местоимения torn, сохранившуюся
в potomny, przytomny, potomstwo. . .;
старую форму вопросительного местоимения cz (еще раньше czi,
с кратким /, соответствующее латинскому quid), без
прибавления so (*cz-so), сохранившуюся в со zacz, w niwecz, przecz. ..;
сочетания po kiego licha, po kiego djabla. ..; do siego roku,
ni to ni sio, ni tak ni siak. . .;
местоимение wsz в формах wszech, wszak, wszelako, ze wszech
miar, wszem wobec i kazdemu z osobna;
samowtor, samolrzec, samoczwart. . .;
um^czon, pogi-zebion;
bez mala, z daleka, z dawien dawna. . .;
3 л. императива в молитвах, устойчивых сочетаниях и т. п.,
например, Bog zaplac, start si§ swiatJo, swi^c siq imiq twoje,
przyjdz krolestwo twoje, ba.dz wola twoja.. .
Признаком будущего являются различные проявления,
например, в языке детей, которые со временем становятся фактами
общего языка, например, подведение под наиболее простой и
разумный тип спряжения таких глаголов, которые к нему еще
не приспособились: pfakam, skakam, drzemam, kazam, karam. . .
вместо ptaczq, skacz^, drzemi^, ка;Ц, karzq. ..
Начало языка
§ 112. С понятием истории языка в наиболее широком значении
этого слова связан вопрос о его историческом начале.
Мы различаем начало каждого индивидуального языка и
начало коллективного языка..
308
Каждый индивидуальный польский язык рождается в каждом
индивиде в отдельности и вместе с этим индивидом исчезает.
Сколько языковых мышлений ни вмещается в голове данного
индивида, эти разные языковые мышления рождаются в нем и
исчезают вместе с ним. Они лежат в границах, доступных нашему
наблюдению.
По-другому обстоит дело с коллективным языком, с языком
племени и народа. Мы знаем из истории примеры вымирания
языков, когда определенный челсвечесыш ксллеыив, носящий
в головах данное языковое мышление, либо был полностью
уничтожен, либо подвергся языковому денационализированию, либо и то
и другое вместе, т. е. когда некоторые индивиды данного племени
или народа были просто убиты или естественным путем перестали
существовать, другие же или перестали говорить на своем старом
языке и уже не воздействовали с его помощью на подрастающее
поколение, или не усвоили — совсем или до определенной степени—
язык окружающего их старшего поколения. Польскому
коллективному языку в настоящее время не грозит ничего подобного, разве
только если в результате какого-нибудь катаклизма будет
уничтожено все человечество или его часть, населяющая центральную
Европу, так как тогда, например, американские поляки, потеряв
связь с родиной, подверглись бы гораздо более быстрой языковой
ассимиляции с иноплеменным окружением.
Труднее решить вопрос о начале польского языка,
рассматривая его с точки зрения вечности и непрерывности языковой
традиции. То, что пазывается польским языком, является историческим
продолжением допольского языкового состояния, которое в свою
очередь продолжает общеславянское языковое состояние,
общеславянское же состояние является продолжением праславянского
состояния, праславянское — продолжением дославянского
состояния, дославянское — продолжением общеариоевропейского и
праариоевропейского состояния, а это последнее — продолжением
доариоевропейского состояния. Продвигаясь мысленно еще дальше
назад, мы теряемся во мраке веков. Мы можем высказывать
различные домыслы и более или менее остроумные предположения,
но не в состоянии воссоздать себе картину первоначального языка
более или менее определенно.
§ ИЗ. В истории языка и в жизни языка вообще мы различаем:
1) элемент общечеловеческий и вместе с тем
индивидуальный;
2) элемент этнический и исторический, связаипый с
хронологией и географией.
История данного языка может и должна быть для нас
материалом для различных обобщений и выводов — не только в области
общелингвистической, но и во внелингвистических областях.
Мы можем использовать с этой целью как наблюдения за
многократно повторяющимся процессом воспроизведения и восприятия
309
языкового мышления, так и сопоставление различий,
возникающих в результате исторических изменений в последовательности
поколений путем языковой традиции.
Объяснение некоторых терминов
А к у с м а — представление акустического впечатления,
вызываемого далее не разложимым произносительно-слуховым
элементом, например, губной артикуляцией, смычкой речевых
органов, опусканием мягкого неба (нссэвой резонанс), дрожанием
голосовых связок гортани и т. п.; общественный, или социальный,
элемент общения между индивидами с помощью человеческой
речи; ср. кинема и § 14.
Фонема— представление звука, т. е. сложного произно-
сятельно-слухового элемента, объединенного в одно целое
благодаря одновременности работы различных центров
произносительного аппарата, производимой различным образом. Объединяет
в себе индивидуально-произносительную сторону с общественно-
или социально-слуховой стороной и, в соответствии с этим,
разлагается, с одной стороны, на кинемы, а с другой — на аку-
смы. В письменно-зрительном языке ей соответствует графема.
Ср. § 4 и 9.
Графема — представление буквы.
Гетеросиллабизм — факт разложения
морфологической единицы, или морфемы, с произносительно-слуховой
точки зрения на два слога; ср. т а у т о с и л л а б и з м, § 18.
Кинакема— двучленный, двусторонний простейший
психический произносительно-слуховой элемент, связанный одной
своей стороной с кинемоп, или простейшим произносительным
элементом, а другой стороной — с акусмой, или простейшим
слуховым элементом. Имеет место в тех случаях, когда
акустический результат совпадает с вызывающим его движением органов
речи, например, представление губной артикуляции как
кинестетическое, так и акустическое.
Кинема — представление простейшего, далее психически
не разложимого произносительного элемента, например, губной
артикуляции, переднеязычной, гортанной и т. п., представление
смычки (clusionis) речевых органов, щели, дрожания и т. п.
Этот термин связан с психическо-иидивидуальной стороной
общения между индивидами с помощью человеческой речи (§ 14).
Морфема — простейший морфологический элемент,
морфологическая единица, разлагающаяся, однако, на части, т. е.
на фонемы, кинемы, акусмы, кинакемы, морфологизованные и
сема нтизова иные.
Таутосиллабизм- факт принадлежности всей
морфемы с произносительно-слуховой точки зрения к одному слогу;
Gp. гетеросиллабизм, § 18.
КОЛИЧЕСТВЕННОСТЬ
В ЯЗЫКОВОМ МЫШЛЕНИИ
§ 1, В своей магистерской диссертации «О древнепольском
языке до XIV столетия» (Лейпциг, 1870), научная ценность
которой не соответствует огромному количеству потраченного на
нее времени, физической работы и умственной энергии, я пытался,
между прочим, в § 88 объяснить различие типов склонения,
с одной стороны, voz— voz-u, raz— raz-u, b'eg— b'eg-u, kiqg—
kr^g-u, rod — rod-u. .., а с другой, nos — nos-a, las — las-u, v'ek —
v'ek-u, p^k—p^k-u, pot—pot-u...
Я высказал там предположение, что первоначально
чередование гласных основы 6 || о, а \\ а, ё\\е, g\\q было свойственно
также освовам существительных с глухой конечной согласной,
но впоследствии влияние так называемой «аналогии» привело
к выравниванию основ, т. е. к перенесению гласной основы
с многосложных форм (casus obliqui) на формы односложные
(N.-A. s.), но только там, где это было единственным
фонетическим различием между основами; если же к различию между
гласными прибавлялось также фонетическое различие конечных
согласных основы (в voz-u, raz-u, b'eg-u, ki^g-'u, tod-u. ..
звонкие согласные, в voz, raz, b'eg, kra^g, rod.. • глухие согласные),
это двойное различие было достаточно сильным для того, чтобы
противодействовать унификации фонетического облика и
сохранять унаследованное от предшествующих поколений различие.
Иоганн Шмидт, разбирая мою работу в «Beitrage zur vergleich.
Spracbforschung», VII, 1871, 125, назвал это объяснение «ver-
fehlt» (неудачным).
§ 2. Ян Розвадовский в статье «Ein quantitatives Gcsetz der
Sprachentwicklung» (Indogerm. Forschungen, XXV, 1909, 38—50),
встал на ту же, что и я, точку зрения, подкрепив это объяснение
немецкими примерами, взятыми из «Deutsche Grammatik» Виль-
манса, 1 2, и подведя его под более общее понятие «закона коли-
чественности».
Я лично, принимая во внимание абсолютную точность и
функциональную зависимость законов физико-химического мира, не
311
решился бы назвать «законом» то, что считаю только чрезвычайно
удачным и применимым к совокупности языковых явлений
обобщением.
Другие исследователи частью признавали это объяснение7
частью же его отвергали.
§ 3. В последнее время латышская исследовательница A. Abele,
моя бывшая слушательница на Высших женских курсах в
Петербурге, а впоследствии доцент Петербургского университета,
в настоящее время читающая лекции в Рижском университете
и изучающая экспериментальную фонетику в Праге, подвергла
мою упомянутую выше гипотезу детальному разбору и в своей
работе «Pfispevek k otazce ovzdlouzeni kratkych saraohlasek
v zavfenych slabikach v polstirie» (Slavia, IV, 3, 1925, 433—445)
высказалась за объяснение различия между rod — iod-u и pot —
pot-u . . .фонетическими влияниями, отвергая мое объяснение
действием «аналогии», или груипово-морфологической
ассимиляции.
Не вдаваясь в разбор вопроса, кто из нас прав, замечу только,
что в моем объяснении использовано понятие количественности,
воспринятое впоследствии Розвадовским как «закон
количественности».
Это упоминание о своем объяснении различия типов склонения
rod—rod-u. . . и pot—pot-u. . . и о работе Розвадовского «Ein
quantitatives Gesetz. . .» я считаю исходным пунктом для того,
чтобы высказать несколько общих замечаний о количественности
в языковом мышлении вообще.
§ 4. Ныне положение вещей таково, что из языкового
мышления можно вывести целое своеобразное языковое знание, знание
всох областей бытия и небытия, всех проявлений мира, как
материального, так и индивидуально-психического и социального
(общественного). Все стороны жизни преобразовываются в
психические эквиваленты, в представления, ассоциирующиеся с
языковыми представлениями.
Одной из сторон всеобщего бытия является целый комплекс
количественных представлений, охваченный, т. е. расчлененный
и объединенный (интегрированный), математическим
мышлением.
§ 5. Вместе с количественным математическим мышлением
следует рассматривать и количественную сторону языкового
мышления.
Прежде всего нас поражает разница гипотетического мира,
мира метафизического, бесконечного, и мира реального,
поддающегося охвату точными математическими формулами законов
механики, физики и химии. Мы различаем идеал всеобщего
безграничного мира и все большее приближение к нему в мире
конечном. Точно так же мы различаем бесконечную совокупность
всех явлений и процессов, которые можно объединить понятием
312
языкового мира, и воплощение понятия языка, или человеческой
речи, в фактические отдельные отрезки, сводящиеся в конечном
итоге к индивидуальным языкам.
Мы вмещаем в своей голове приблизительное представление,
например, польского языка, но никогда и нигде не встретим
человека, вмещающего всю совокупность польского языкового
мышления.
Подобным образом мы можем себе представить, можем детально
описать и измерить кристалл той или иной формации, но нигде
в природе не встретим целого, отдельного кристалла. Мы можем
только сконструировать модель кристалла, как и всякого другого
трехмерного тела. Целый кристалл можно изготовить искусственно,
но в мире минералов он не рождается.
§ 6. Математическая количественность
разнообразна:
1) количественность размерная, количественность
пространственная: без измерений, двухмерная, трехмерная, п-мерная
(многомерная);
2) количественность времени, длительность протекапия
некоторого процесса;
3) количественность числовая, относящаяся одинаково как
к пространству, так и к времени;
4) количественность интенсивности, степени.
Собственно говоря, все эти виды количественности сводятся
к числу, т. к. и пространственная, размерная величина, и
длительность протекания, и степень интенсивности могут быть
вычислены. В конце концов, даже и всякое качество основано на
количестве, так как различия качественно отличающихся друг от друга
предметов основаны, с одной стороны, на наличии определенных
составных элементов, а с другой стороны — на отсутствии
других элементов. Так, например, качественное различение mascu-
linum и feminmum основано на наличии мужских черт и
отсутствии черт женских в masculinum и на наличии женских черт
и отсутствии мужских в femininum. Появление же третьего «рода»,
neutrum, имеет чисто количественный характер, так как
связано с отсутствием каких бы то ни было половых и родовых
черт.
Все только что указанные виды количественности мы
констатируем в физическом мире. А определенная часть лингвистических
исследований принадлежит к области физики. Ото исследования,
относящиеся к сфере так называемой экспериментальной фонетики,
которая изучает не самые элементы языкового мышления, а лишь
сопутствующие им и преходящие физические явления, т. е.
функции человеческого организма и вызываемые ими акустические
колебания, действующие на слуховые ощущения. Подобным же
образом так называемая экспериментальная психология
исследует не самую динамику психического мира, а только соответ-
313
<угвующие психическим процессам изменения в физическом мире,
равно как и в анатомо-физиологическоммире, в организме человека,
и вообще животного.
Поэтому каждый исследователь, интересующийся количествен-
ностью языкового мышления, должен искать соответствий
названным выше видам чисто математической количественности во
всех областях этого языкового мышления: в области произно-
сптельно-слуховых представлений (психофонетика), в области
морфологических представлений в самом широком значении этого
слова (морфология предложения, или синтаксис, морфология слов,
флексия, морфология морфем и их составных частей, морфология
слогов, морфология фонем), в области семантических
представлений; в области письменно-зрительных представлений, в отличие
от представлений произносительно-слуховых.
§ 7. Как отражается количественность числа в языковом
мышлении?
Прежде всего, мы имеем представления числительных,
ассоциируемые с представлением математического, внеязыкового
числа. При этом, как в самой математике есть определенные
арифметические числа A, 2, 3, 4. . .) наряду с их алгебраическими
обобщениями (п, а Ъ с. . ., х у z. . .), так и в языковом мышлении
имеем наряду с числительными и количественными наречиями,
арифметического характера (jeden, dwa, trzy, cztery. . .) также
числительные и количественные наречия более или менее
алгебраического характера, т. е. либо подвижные, но в определенных
границах (kilka, kilkanascie, kilkadziesi^t, kilkaset. . .), либо без
обозначения пределов (malo, wiele, mnostwo...). <.. .>
§ 8» Единицу языкового мышления как отражение
единственной в мире абсолютной единицы, т. е. сознания, или личности
человека (и животного), нельзя делить ни до какого-либо предела,
ли, тем более, до бесконечности. Все представления языкового
мышления являются неделимыми единицами, и только их
временные выявления во внешнем мире, становящиеся объектами
исследований физики (механики, акустики, термодинамики), можно
и делить и умножать до бесконечности. Все элементы языкового
мышления, т. е. предложения, слова как составные части
предложений, или синтагмы, слова как комплексы морфем, морфемы,
фонемы морфологизованные и семантизованные, кинемы, акусмы...
как таковые, делить невозможно. Возможны, правда, их отрезки,
но это — отрезки своеобразные, совершенно отличные от отрезков
математического мышления. <. . .>
§ 9. В языковом мышлении мы должны принять понятие
нулевого элемента. Но такой нуль, нуль языкового мышления,
принципиально отличается от нуля высшей математики, как и от нуля
низшей математики, хотя в какой-то степени сближается с
последним. Нуль языкового мышления напоминает душу без тела.
Сопоставленной с другими морфемами, обладающими отчетливым
314
произносительно-слуховым составом, нулевой морфеме может быть
свойственна морфологизация и семасиологизация. С произноси-
тельно-слуховой точки зрения мы констатируем функционально-
кинетический нуль, т. е. нуль мускульного чувства, и нуль
акустический. Кроме того, лингвистическое мышление должно
принять исторические нули, т. е. отсутствие элементов там, где для
прежних поколений существовали отчетливые произносительно-
слуховые единицы.
§ 10. Под понятие числовой количественное™ надо подвести
и явное предпочтение, оказываемое двойке в языковом мышлении.
Для математики 2 имеет первостепенную историческую важность.
До тех пор, пока существовало только представление 1, не могло
быть и речи о количественном мышлении. Только появление
понятия 2 сделало возможным возникновение счета и арифметики.
В языковом мышлении два является числом высокого напряжения,
поддерживаемого постоянно напоминающей о себе
двойственностью, парностью и противопоставленностью как в физическом,
так и в общественном и в индивидуально-психическом мире.
Это положило начало особому двойственному числу, в отличие
от единственного и множественного числа. С течением времени
двойственное число было подчинено множественным, хотя и
оставило следы своего прежнего существования в виде пережиточных
форм.
В ходе исторической последовательности разных языковых
состояний, продолжающихся в польском языковом мышлении,
двойственное число почти исчезло, но красноречивым
свидетельством прежней его обособленности и выразительности является
возникновение и существование особого склонения
числительных, образованного по образцу форм двойственного числа, наряду
с двумя другими типами склонения — склонением
существительных и прилагательно-местоименным склонением.
В связи с двойственным числом остается ассоциация
представлений существительных с представлением грамматического рода,
являющегося отражением в языковом мышлении различения
пола в биологическом мире. Заслуживает внимания, что языкам,
свободным от родо-полового кошмара, чуждо и различение
двойственного и множественного числа.
§11. Понятие числовой количествепности в языковом
мышлении охватывает также:
определение числа составных частей, или элементов, в
сложных языковых образованиях;
исследование взаимных отношений между элементами
языкового мышления, определяемых с помощью статистического
метода;
значение повторения и усиления впечатлений и воспоминаний,
связанных с воспроизведением языкового мышления во время
общения между людьми с помощью языка;
315
понятие кумуляции впечатлений, понятие привыкания, попя-
тие автоматизации языковых функций.
Наконец, с понятием числовой количественности в области
имен (nomina, substantiva) связано понятие собирательности
(collectivum), в отличие от обычной множественности (pluralis).
В математическом мышлении понятию множественности
соответствует сумма, арифметическая или алгебраическая, а понятию
собирательности — хотя бы интеграл.
В области же глаголов (verba), т. е. там, где языковое мышление
концентрируется на определении того, что делается, что
происходит, численная количественность находит выражение в особых
показателях многократности (frequentativa).
§ 12. Количественность пространственная и временная,
количественность размера и направления также отражается в языковом
мышлении. Однако внеязыковый пространственный мир, мир
физико-химический, включая сюда и анатомо-физиологический
мир, обладает действительно размерами в собственном значении
этого слова, в то время как психический мир, подражающий миру
физическому, обладает размерами только в переносном значении.
В этой области исследований и размышлений мы оперируем
физическими символами психических явлении.
В отношении категории времени мы констатируем в языковом
мышлении не только упомянутое выше повторение того, что
делается и происходит в мире представлений, но также большую
или меньшую продолжительность, связанную единственно с
измерением времени, в отличие от пространственной
многомерности.
Поэтому наряду с языковыми показателями многократности
существуют показатели длительности функций, наряду с verba
frequentativa — также verba durativa. Более того, языковое
мышление соединяет и представляет не только повторение точечных
функций (простые frequentativa), но и повторение линейных
функций (durativo-frequentativa).
Математическое мышление противопоставляет законченное
время как отрезок бесконечной временной линии незаконченному
времени, без начала и конца. В языковом мышлении мы обязаны
этому возникновением представления постоянного настоящего
времени, вечного, вневременного, tempus aeternum. Объективно
существование длящегося настоящего времени невозможно.
Объективное настоящее время (terazniejszosc) равно лишенной
размеров математической точке. В действительности, во внеязыковом
мышлении точка настоящего времени постоянно перемещается,
и будущее сразу становится прошлым. Человеческому эгоцентризму
и мании величия мы обязаны представлением длящегося
настоящего времени, и при устранении из поля зрения представления
преходящего реального времени мы получаем представление
вечного настоящего времени, без начала и конца» Здесь точка, вре-
316
менной 0 (нуль), сразу становится временной бесконечностью,
со. Les extremes se touchent.
§ 13. Математическому мышлению свойственно понятие рядов,
числового порядка, нумерации, в связи с представлением
направлений, как в пространстве, так и во времени. При этом понятие
времени — только однонаправленное, линейное: назад в
бесконечность без начала, вперед в бесконечность без конца, в то время
как от каждой точки, представленной в пространстве, мы должны
принять бесконечное количество направлений во все стороны
пространственного мира.
В языковом мышлении мы можем принимать
пространственные направления только в .переносном, словесном значении,
в то время как временная направленность назад и вперед, к
прошлому и к будущему, тесно связана с языковым мышлением и
вообще со всякой психической жизнью, как индивидуальной, так
и коллективной.
В языковом мышлении понятие рядов и нумерации воплощается
в порядковых числительных и порядковых числовых наречиях.
Число — одно, номер — другое. Модная сейчас в польских
канцеляриях замена «номера» (Nr., №) «числом» (L.) — это
«подчистка», обедняющая и принижающая польский язык.
С понятием направленности тесно связано также понятие
начала и конца: начала и конца в пространстве, начала и конца
во времени. В области представлений существительных это
находит очень выразительное и богатое отражение. В глагольной же
области мы находим морфологические показатели, с одной стороны,
несовершенности (imperfecta), а с другой — начинательности
(inchoativa) и совершенности (perfecta).
Различая, как в мире внеязыковых представлений, так и в мире
представлений языковых, материю EХт]) и форму (еТ8о;), мы
констатируем преходящесть, т. е. возникновение и исчезновение,
форм и вечную длительность (trwalosc) материи, не имеющей
начала и конца. Так в сфере ощущений, в материальной, физико-
химической сфере; как в психике — ignoramus et ignorabimus.
Доступный исследованию комплекс индивидуально-психических
и социальных (общественных) явлений носит на себе печать пре-
ходящэсти, конечности.
§ 14. Проводя параллелизм между математическим
количественным мышлением и языковым мышлением, надо было бы
стремиться найти в языковом мышлении соответствия понятию
математической функции, функциональной связи и функциональной
зависимости, затем понятию обратимости явлений, понятию
эквивалентов и суррогатов в связи с понятием подстановок, понятию
несоизмеримости, понятию относительности (релятивности).
С эквивалентами мы встречаемся в языковом мышлении и в его
выявлении на каждом шагу. Достаточно указать в области про-
износительно-слуховых представлений на подстановку ударения
317
вместо долготы, что выступает так выразительно при чтении
гекзаметров и других греческих и латинских стихов поляками, для
которых ритмическое звучание представляется равнозначным
различению долготы и краткосги слогов, а в области
орфографии — на удвоение букв для обозначения долготы
соответствующих произносительно-слуховых единиц. В области же морфологии
роль показателей интенсивных, усиленных и подчеркнутых
представлений (длительности протекания, повторения, завершения)
играют разного рода удвоения и повторения; геминация,
редупликация и т. п.
§ 15. Несоизмеримость мы встречаем, например, в предел°х
только что упомянутой невозможности понимания и восприятия
древнегреческого и латинского стиха индивидами, в языковом
мышлении которых нет места психическому различению долгих
и кратких фонем. Объективно, в физическом внеязыковом мире,
слог bzdurstw — значительно более долгий, чем a, to и т. п.>
однако поляк субъективно воспринимает их как совершенно
одинаковые.
Подобным образом акцентные отношения русского языкового
мышления несоизмеримы с акцентными отшениями польского язы-
•кового мышления, не говоря уже о тех языках, в которых к
различению ударения (ictus) и долготы (quantitas) добавляется еще
и различение музыкальной интонации, т. е. перехода от более
высоких тонов к более низким, и наоборот, в составе целых слов„
слогов и фонем. Поляк чувствует в стихе только различие числа
слогов и ритмического строя, но совершенно не чувствует
различия степени временной длительности, а тем более не осознает
в своем языковом мышлении разные виды интонации. Этого ему
не дано; с этой точки зрения он дальтоник.
Таким образом, в польском языковом мышлении, кроме морфо-
логизации и семасиологизации качественных различий,
морфологизовано только различие ударения, и то не в составе словау
а лишь в составе предложения. Польское ударение синтактизо-
вано. Подобное положение мы встречаем и во многих других
языках. Зато существуют языки, в которых различие ударения
морфологизовано и семасиологизовано не только в составе
предложения как совокупности синтагм, но и в составе слова как
совокупности морфем; языки, в которых морфологизовано и
семасиологизовано различение долготы и краткости; наконец, языки,
в которых наряду с только что указанными различиями
морфологизовано и семасиологизовано также различие
интонации.
§ 16. В области морфологии и семантики мы констатируем,,
например, несоизмеримость языков, свободных от различения
рода в представлениях, связанных с существительными, и языков,,
отягощенных этим родо-половым кошмаром. Поэтому-то точный
перевод с языков одной категории на языки другой категории:
318
абсолютно невозможен. Например, финское (суоми) opettaja и:
эстонское opetaja — это не польское nauczyciel «учитель» и не
nauczycielka «учительница», а что-то такое, что невозможно
втиснуть в польское языковое мышление.
Мы констатируем также несоизмеримость
письменно-зрительного языка и языка произносительно-слухового. Произносительно-
слуховой язык как продукт природы в самом широком значении
этого слова, как явление, возникающее в основном вне сферы
сознания и воли людей, представляет сложное переплетение
элементов представлений, а его воспроизведение происходит
непрерывно; одни системы групп переходят непосредственно в
другие. Язык же письменно-зрительный как человеческое изобретение
представляет ряд оторванных друг от друга представлений: ©дно
представление следует за другим, но с перерывами, паузами.
Воспроизведение произносительно-слухового языка моментально
прекращается, воспроизведение же языка письменно-зрительнога
оставляет устойчивые следы во внешнем мире.
§ 17. В математическом, точном мышлении мы различаем,
с одной стороны, количественность числа и количественность
размеров в пространстве и времени, а с другой стороны — разные
степени энергизации, интенсивности, напряжения. В физике и
химии рядом с численно определенным количеством калорий стоит
также численно определенная степень тепла; рядом с нейтральными
телами стоят тела намагниченные и наэлектризованные в разной
степени. В физиологии и биологии мы имеем дело с
разными степенями напряжения мускульной силы, нервной силы
и т. п явлениями.
В языковом мышлении мы отмечаем самые разнородные
отношения, напоминающие степени энергизации в физико-химическом
и физиологическом мире.
Уже само употребление в разных значениях терминов вроде
mi^kki—twardy, sJaby—mocny, lenis—fortis и т. д. в фонетике,,
точнее в психофонетике, в словоизменении (склонении и
спряжении) свидетельствует о подсознательном признании различий,
основанных на степени напряжения и силы воздействия в группах и
рядах.
§ 18. Сопоставление разных степеней качественности дало,
с одной стороны, разные грамматические степени: gradus positivus,.
comparativus, superlativus, а с другой стороны — обозначение
разных степеней интенсивности с помощью словообразовательных
суффиксов: увеличительность, уменьшительность, ласкательность
(bialy, biatawy, bieluchny, bieluSki, bielutenki. . .). Это связана
со способом восприятия мира как со стороны интеллектуальной,,
умственной, так и с чувственной стороны. С этой точки зрения мы
отмечаем значительные различия в мировоззрении и настроении
разных народов, точнее — индивидов, входящих в состав этих
народов.
319
§ 19. В области произносительно-слуховых представлений
концентрация представления фонационной работы в одной точке
усиливает эту работу и делает ее невосприимчивой к колебаниям,
отклонениям и историческим изменениям. Простота и
определенность связаны с силой, сложность и неопределенность вызывают
ослабление.
Понятия механики, применяемые к материальному миру,
могут быть использованы также в мире психических явлений,
в сфере представлений, воспроизводящихся во внешнем мире при
общении с помощью человеческой речи.
Обращая внимание на различие силы главного фонационно-
аудициопного, или произносительно-слухового, элемента, напри-
мер^при губной артикуляции польских фонем, ассоциирующихся
с графемами />, Ь, т, р', Ъ' ,т , мы получаем следующую градацию:
тдя переднеязычной артикуляции:
Сила артикуляционной смычки все более слабеет.
§ 20. Применяя понятие относительной простоты и сложности,
относительной определенности и неопределенности к фактам
морфологии, мы должны признать, что структура языков, в которых
показатели связей между словами — как групповых связей
(родственные слова, образующие семьи, связанные общностью либо
корней, либо суффиксов), так и связей данного ряда (в составе
предложения) —• требуют сосредоточения подсознательного или
даже сознательного внимания только на одном месте (начало слова,
конец слова), является значительно более крепкой и устойчивой,
чем структура, требующая распыления внимания на разных местах:
после основы, перед основой и в середине основы (например, stot—
stol-u—ze stot-u—na stol-e. . .). Отсюда, с точки зрения трезвости
языкового мышления и с точки зрения защитного языкового
консерватизма, вытекает преимущество чистой агглютинации,
например, урало-алтайских языков над словоизменением ариоевропей-
ских и семитских языков.
§ 21. Перехожу к чрезвычайно важной стороне языкового
мышления: к морфологизации и семасиологизации
произносительно-слуховых и письменно-зрительных представлений.
Преобладающий в некоторых категориях слов показатель их
обособленности может приобрести такую ассимилятивную силу,
что переносится на другие слова той же категории, которым до
этого был чужд. Так, например, в семантически ассоциированной
паре прилагательных bialy—czarny суффикс -п- второго слова,
впрочем, часто встречающийся в других прилагательных, пере-
320
носится на антонимичное прилагательное и дает biainy, как это имеет
место в некоторых говорах. Я знаю детей, которым суффикс -к-
прилагательного niebieski, также один из общих суффиксов
прилагательных, так понравился, что они переносят его на другие
прилагательные со значением цвета: biatki, zottki, czerwonki, czarnki...
и даже malki вместо maty, уже вне сферы цвета.
§ 22. В южнославянских говорах с произносительно-слуховой
склонностью к замене конечного губного согласного -т (с более
слабой носовостью) на переднеязычный согласный -п (с более
сильным носовым резонансом), исконный и унаследованный
согласный -т, в случае его сильной морфологизации вследствие
принадлежности к основе в положении перед гласным окончания,
удерживается также перед нулевым окончанием, например, dan «дам»,
zenan «женам», domon «домом». . ., но dom, hrom «хромой», sam. . .
Специально в резьянских говорах я отметил фонетическую
склонность к непроизнесению конечных согласных, т. е. хотя
и существование этих фонем в языковом мышлении, но так
ослабленных, что в обычной речи, без особого нажима, они не
передаются уже в окружающую говорящего физическую среду, так
что произнесение фонемы становится факультативным. Если,
однако, конечный согласный представляет собой конечную фонему
основы склонения, при воспроизведении языкового мышления он
всегда дает знать о себе. Поэтому изменяющееся по падежам
pot «путь» выходит всегда как pot, а неизменяемое числительное
pet «пять» при усилении артикуляции, правда, звучит как pet,
обычно же слышится только ре.
См. мой «Опыт фонетики резьянских говоров». Варшава —
Петербург, 1875, § 89—103, 31—33, 80—88.
Нечто подобное происходит в польском, русском и других
славянских языках с конечными гласными слов ?, е, о, а, которые
или сохранились, если были сильно морфологизованы, или исчезли
при нулевой или приближающейся к нулю морфологизации.
Ср., например, польские окончания -?, -е, -о. . . и нуль в
окончаниях императива, инфинитива; ze и juz, kto, со и nikt, nic и т. д.
Большая или меньшая степень морфологизации вместе с синтак-
тизацией, т. е. морфологизацией на синтаксической основе, и
семасиологизации стала в польском языковом мышлении причиной
различения форм: jegollgo; jemu||mu; mojego, twojego, swojego||
mego, twego,swcgo, moja, twoja, swoja||ma, ta, swa. . . Благодаря
разной степени морфологизации одни морфемы становятся более
сильными, стойкими, а другие — более слабыми и легко
исчезающими.
К каким важным и далеко идущим изменениям приводит
морфологическая и семантическая девальвация морфем, входивших
некогда в состав слов как их живые и самостоятельные элементы,
можно наблюдать при историческом переходе от латинского
языкового состояния к состоянию романских языков (например, лат.
2\ И. А. Бодуэн де Куртеиэ, Избр. тр., т. II 321
di-rec-t-u-m и франц. droit), от санскритского языкового состояния
через пали и пракрит к состоянию новоиндийских языков и т. д.
§ 23. В природе мы констатируем противопоставление
определенных точек, пунктов, обладающих в том или ином смысле
особенной энергией, и целых масс, действующих только своей
массой, инертных. <. . .> Нечто подобное мы встречаем также
в языковом мышлении и в его эволюциях.
Если в древнеиндийском языке (санскрите) произносительно-
слуховое чередование основы типа склонения *vakas-1| vacas-
(-as, -e, -i.. .) уступило место унификации в пользу vacas- во
всех случаях, если в санскритском спряжении 1 s. *paka, I pi.
*,paka-mas. .. были вытеснены формами paca-mi, раса-mas.. .
под влиянием большинства остальных лиц с последним
согласным основы с, если в польском языке формы cel-e, sel-e, zen-e,
sestr-e... были ассимилированы большинством форм с о (cot-,
sot-, zon-, sostr.. .), если b'or$, nos$..., b'orq, nosq вытесняются
формами b'ere, nese. .., Ь'егц, nesq..., то мы имеем здесь
проявление превосходства большинства над меньшинством. Если же,
наоборот, в греческом языке произносительно-слуховое
чередование основы типа склонения етсос; || *?ч:ес; (*ехеа-о<;, *exea-i. . .)
выравнялось в пользу основы с п (*1тсеа-ос ^ етсоис;. . .), если
в разных частях славянской языковой территории показатель
окончания 1 s. -т, первоначально свойственный лишь неболь-*
шому числу глаголов, постепенно все шире распространяется
на другие типы спряжения, захватывая, наконец, как в
словацком, словенском и сербо-хорватском, все глаголы, если нечто
подобное произошло за много веков до этого в
древнеиндийском (санскритском) языковом мышлении, если на польской
языковой территории почти повсеместной является замена
старых 1 pi. на -i -mi {-imy) более поздними на -е -mi (emy) (chocl-
ziemy, stojemy, mowiemy...), а в некоторых частях этой
языковой территории появляются даже 1 pi. mogemy, strzegemy,
b^demy.. ., то это результаты превосходства сильно морфологи-
зованных единиц над массой рядовых явлений языкового
мышления.
При сопоставлении судеб типа склонения с суффиксом -es-\\-os-
в истории языкового мышления, с одной стороны,
древнеиндийского, а с другой — древнегреческого, мы видим в
древнеиндийском превосходство большинства форм парадигмы склонения над
главными единицами, в греческом же решает дело
морфологическое достоинство главной формы как на синтаксической
основе (субъект и прямой объект в предложении), так и при
назывании мысленного объекта—и в повседневной жизни, и в
словарных перечнях. В словарях и грамматиках индусов главной
формой является основа имени, т. е. внесинтаксическое
образование, а у греков, как и вообще в Европе, — готовая
синтагма nominat. sing,
322
§ 24. Устойчивой силой, сохраняющей некоторые формы-
«исключения», т.е. пережиточные по отношению к господствующим
в данную эпоху языковой жизни типам, является частота их
появления на поверхности подсознания и сознания. Отсюда —
своеобразные парадигмы склонения личных местоимений,
связанные друг с другом единственно семантическими ассоциациями,
без морфологической основы. Отсюда пережиточные,
«нерегулярные» соотношения форм склонения и спряжения постоянно
напоминающих о себе представлений существительных, вообще
номинальных, вербальных и т. д.
С другой стороны, укрепление некоторых типов вследствие
их распространения на большое количество слов данной
грамматической категории увеличивает их, этих типов, аттракционную
силу, силу ассимиляции, и способствует все большему подчинению
этими типами слабых, пережиточных типов, не оправданных
с точки зрения господствующих в данный момент типов и систем
языкового мышления.
§ 25. Значение напряжения и интенсивности некоторых
элементов языкового мышления выступает наиболее выразительно
в области семантики, как со стороны интеллектуальной,
умственной, внечувственной, так и, прежде всего, с чувственной стороны.
Некоторые ассоциации внеязыковых представлений с
представлениями языковыми надо считать с этой точки зрения особенно
сильными, выпуклыми, выпирающими, а-в определенных условиях
общественной жизни — даже взрывающимися. <. . .>
§ 27. Из-за отсутствия места я не буду распространяться об
отражении количественности в письменно-зрительном языковом
мышлении, т. е. в письменности всех без исключения человеческих
коллективов, приобщенных к общественной жизни.
Сопоставляя и сравнивая количественность в языковом
мышлении с количественностью математического мышления, мы
отмечаем их основное различие. То, что относится к математике,
можно выразить в точных формулах, как методами низшей, так
и высшей математики. Единственный метод, имеющий
математическую основу и применяемый до сих пор в языкознании, —
это статистический метод, т. е. эмпирическое определение
взаимного процентного отношения разнообразных проявлений
языковой жизни (процентные отношения в описательной и исторической
фонетике, в морфологии и т. д.). Другие математические понятия
применительно к языковому мышлению обозначаются только
приблизительно и систематически еще к нему не применяются.
Используются, правда, математические понятия в области
экспериментальной фонетики, в которой мы имеем дело с
физическими волнами, с числом колебаний, с различными кривыми
аналитической геометрии; но экспериментальная фонетикд — не
языкознание в точном смысле слова. Экспериментальная фонетика
исследует только преходящие физические явления, сопутствую-
21* 323
щие выявлению индивидуального языкового мышления в
общественной среде.
§ 28. Низшая математика охватывает физико-химическую
сферу, сферу пространственно-временную в человеческом
понимании, оперируя единицами, абсолютными нулями, проекциями
психофизиологии человеческого организма во внешний мир
(например, десятичная система в связи с числом пальцев рук и ног)
и т. п. Высшая математика поднимается над антропоморфизмом
и анимизацией количественного мира и рассматривает его в свете
понятий бесконечности, подставляя, однако, вместо них
вычисления конечных величин. Теперь мы стоим перед еще более высокой
ступенью — перед наивысшей математикой.
Мы имеем уже математику прошлого, наиболее подходящую
для потребностей общественной жизни. У нас есть и математика
настоящего, относящаяся к физическому миру, бесконечному и
в пространстве и во времени, а также в направлении обеих
бесконечностей, исследованных приблизительно через телескоп и
микроскоп и выраженных символически через оо и 0 (нуль). Теперь
очередь за математикой будущего, которая овладеет также
психическими и психическо-социальными явлениями.
Как только такая математика появится, настанет время для
настоящих законов психо-социального мира вообще и прежде
всего языкового мира, — законов, достойно занимающих место
рядом с законами точных наук, законами, выражаемыми в
формулах абсолютной зависимости одних величин от других. <. . .>
РАЗНИЦА МЕЖДУ ФОНЕТИКОЙ
И ПСИХОФОНЕТИКОЙ
Названия некоторых научных дисциплин бывают одинаковы
в разных науках: например, «морфология» составляет часть
биологии и часть глоттологии (лингвистики, языкознания). В самом
языкознании термин «фонетика» употребляется в двояком
значении, и это приводит иногда к смешению понятий: с одной стороны,
мы имеем «фонетику», «фонологию» определенного языка,
индивидуального или коллективного, или «сравнительную фонетику»
разных языков, а с другой стороны -антролофонику,
т. е. экспериментальную (опытную) фонетику, инструментальную,
вообще человеческую, для которой в некоторых университетах
созданы даже особые кафедры.
Эта последняя, собственно говоря, естественная наука, как
и так называемая «экспериментальная психология». Обе, как
экспериментальная фонетика, так и экспериментальная
психология, занимаются непосредственным исследованием не
процессов, являющихся действительно психическими и действительно
языковыми, а только сопутствующих воспроизведению
психических процессов и процессов языкового мышления
физиологических явлений и явлений в мире природы вообще.
К сфере общей фонетики, экспериментальной фонетики
относятся: описание речевого (произносительного, фонационного)
аппарата; описание слухового (аудиционного) аппарата; описание
церебрационного аппарата как субстрата инструмента
психических процессов в области языкового мышления; описание воздуха
и вообще природной среды, в которой осуществляется языковое
общение в человеческих коллективах. Материал для исследования
антропофоники, или экспериментальной фонетики, составляют
действующие на наши чувства преходяшие явления, необходимые
при воспроизведении того, что существует, делается,
происходит в психике людей, т. е. в случаях общественно-языкового
сношения.
Разумеется, все это, как проекция, отражается в психической
области.
325
Все без исключения науки оперируют представлениями и
понятиями. Мир может составлять материал для мышления только
постольку, поскольку он перерабатывается в представления и
понятия, поскольку он вмещается в наделенной психикой голове
мыслящего человека.
Мы различаем науки: 1) без отчетливого отражения явлений
и впечатлений от них, прежде всего совершеннейший продукт
человеческого ума, каким является математика, а рядом с ней —
логика вместе со всей гносеологией, или наукой познания; 2)
посвященные исследованию отражения явлений в человеческой
психике. Эта вторая категория наук изучает: а) либо психические
субституты того, что мы представляем себе как существующее
вне нас, т. е. природы с нашим телом включительно; б) либо то,
что мы считаем существующим и происходящим только в нас,
т. е. психологию в самом широком значении этого слова,
психологию индивидуальную, психологию коллективную с социологией и
т. п. Поскольку, однако, непосредственное общение душ
невозможно без использования средств, действующих на чувства,
сама психология должна на каждом шагу принимать во внимание
физические и физиологические явления.
Отсюда — двуликая, подобно Янусу, жизнь живых
организмов; одно лицо ее обращено к внешнему миру, к природе, а
другое — к личности, к психике человека (и животного). Такие
науки, как биология, антропология, психология, социология,
этнология, глоттология, или языкознание, и. т. п., стоят на границе
между естественными науками и так называемыми
гуманитарными, точнее — анималистическими. В одних большее место
занимает естественный элемент, в других — анималистический.
Функции, процессы и впечатления, связывающие нас в области
языкознания с внешним миром, преходящи, и постольку они
составляют предмет изучения естественных наук; поскольку же
они становятся постоянными, всегда существующими в нашей
душе представлениями, они представляют предмет изучения строго
языковедческого.
Такие термины, как «звучание», «звук», «резонанс» и т. п.,
относятся к преходящим воспроизведениям языкового мышления
и являются естественно-научными терминами; в области
языкового мышления, основанного на индивидуальной и коллективно-
индивидуальной человеческой психике, их надо заменить другими
терминами, такими, как:
фонема как психический субститут «звука» из мира
природы, как реально существующая и воспроизводимая
фонетическая единица языкового мышления; наряду с ней — ее составные
элементы, которые можно выделить аналитической мыслью, но
нельзя осознать во время языкового общения:
кинема, термин, относящийся к произносительной,
фонационной стороне языкового мышления,
326
а к у с м а, простейший психический элемент из аудиционной
области, из области слуховой перцепции,
•кинакема, как сочетание в сложном двуликом
представлении произносительной, фонационной стороны со слуховой,
аудиционной стороной.
Так — в психологизированной языковой акустике, в
психологизированной же языковой оптике, в письменно-зрительной области
нужны такие термины, как графема и т. п., вместо таких,
как «буква» и т. п., означающих воспроизведения графем и их
элементов в мире оптических впечатлений, связанных с
общественно-языковой жизнью.
При воспроизведении языкового мышления в области
механико-акустических и механико-оптических явлений мы
констатируем полное отсутствие как непрерывности существования,
так и тождественности; напротив, отмечаем бесконечную
изменчивость и разнообразие. Отождествляющую роль играют все те же
привитые в человеческую психику произносительно-слуховые и
письменно-зрительные представления, хотя и эти представления
не являются совершенно окостенелыми, недвижимыми: они
двигаются, колеблются, переливаются бесконечным числом
оттенков.
В языковом мышлении эти произиосительно-слуховые и
письменно-зрительные представления живут лишь постольку,
поскольку они семасиологизованы и морфолог и-
з о в а н ы.
Из сказанного выше вытекает, что мы должны различать две
науки: 1) науку естественную, фонетику (фонологию), ан-
тропофонику, связанную строго с механикой (динамикой,
кинетикой) и физикой (акустикой, оптикой); 2) психофонетику
как науку «гуманитарную», связанную с психологией и
социологией. Конечно, между ними нет стены; они переходят одна в
другую. В психофонетике как части языкознания рассматривается
только то, что существует как произносительно-слуховое
представление.
Но и к психофонетике, или фонетике, связанной с
определенным коллективно-индивидуальным, племенным, национальным
языковым мышлением, надо относить экспериментальные
исследования антропофоники, или естественной фонетики. Из
осуществляемых таким образом физических исследований и опытов
надо получать либо то, что еще пережиточно семасиологизируется
(и морфологизуется) в языковом мышлении, либо то, что является
признаком будущего различения элементов языкового мышления
и будущей семасиологизации произносительно-слуховых
различий.
Примером пережиточности может служить установленная Бели-
чем в моем присутствии семасиологизация в славянских говорах
Истрии различия между двумя /, т. е. между /, продолжающим I
327
праариоевропейское, и/, возникшим исторически из праславян-
ского di (dj).
К области признаков будущих различий принадлежит,
например, исторический переход от различения заднеязычных к, g, x
в зависимости от сочетания с последующими гласными,
палатальными или непалатальными, к самостоятельному различению, не
зависимому от сочетаний звуков: /с, g, х и к\ g\ я'^с, 2, §.
Как надо различать фонетику и психофонетику, звуки и
фонемы и т. д., точно так же не следует смешивать буквы и звукиу
графемы и фонемы. Между оптическими впечатлениями от букв
и акустическими впечатлениями, отнятыми от звуков, нет никакой
непосредственной связи; существуют только ассоциации
письменно-зрительных представлений с представлениями произно-
сительно-слуховыми, графем с фонемами, и наоборот.
Мы отмечаем двоякое смешивание: а) букв со звуками, графем
с фонемами и их составными элементами; в) фонационно-ауди-
ционных явлений с их постоянными психическими отражениями.
Например, в польском языковом мышлении нет никакой
психической разницы между фонемой, ассоциирующейся с графемой уу
и фонемой, ассоциирующейся с графемой i. Вместо двух мнимых
фонем, у и i, у нас есть одна единственная — im (i mutabile).
Все психофонетические и психографические представления,
поскольку существуют в языковом мышлении, семасиологизуются
и морфологизуются. Вне сферы семасиологизации и морфологи-
зации они могут производить акустические или оптические
впечатления, но к языковому мышлению не относятся.
В отношении морфологического членения отдельные фонемы
могут:
либо сливаться с синтагмой, т. е. со словом, как
морфологическим элементом предложения, например польские о, ат
и, im;
либо составлять морфему в слове, например а в vod-a, san-ay
bik-a, gad-a; и в stot-u, ojc-u, pis-u-je. ..; о в sari-o, zcm-o. ..;
e в pole, stol-e, nes-e. . .; im в vod-im, m'e3-im, nic-im, stoj-imr
vol-im...; b в lic-b-a, sej-b-a...; n в trud-n-, lic-n-, da-n. . .; t в
b'i-t-, dar-t-, bi-t-.. .;
либо входить в состав морфемы как ее главная, семасиологи-
зованная и морфологизоваиная, часть, например польск. о\\а
в mog- || mag-, nos-i- [[ nas-, vol-i- || val-. ..
От морфологической структуры слов надо отличать их чисто
произносительно-слуховую структуру, связанную, между прочиму
с существованием рифм.
Семасиологизация и морфологизация поддерживают
различение'фонем в истории племенного языка.
В истории коллективного языкового мышления при морфоло-
гизации ироизпосительно-слуховых различий мы имеем в разные
эпохи различные ориентации. Например, в польском языке связь
328
между разными окончаниями в склонении и последними
согласными основы опиралась в прошлом на нечто иное, чем теперь:
sto-1-e | kr61-u, muf-e | kuf-u,pan-e | kon-u.. .;scan-e,r§c-e | pustim-
n-i, т'ез-i, sij-i. Прежде ведущим представлением было
различение среднеязычных и иесреднеязычных согласных, теперь же —
различение согласных, изменяющихся психофонетически в
склонении, и неизменяющихся согласных.
Морфологизуются лишь некоторые произносительно-слухо-
вые различия, в разных языках разные, например различная
интонация, различная длительность (долгота или краткость,
quantitas temporalis, ударение), палатализация и
непалатализация, степень открытости ротовой полости (о || u, a \\ a, e \\ е*),
место образования ($ || #), звонкость и глухость.. . Семасиологи-
зуются же все без исключения различия: to || ро, kot || pot,
do || no, torn || dom, kos || kqs, sam || tarn, car |[ car. ..
С семантическим различием связано разное морфологическое-
членение омонимов:
dam-0 @-вуль) | da-m. ..
От степени морфологизации зависит различная
восприимчивость фонем к произносительно-слуховым изменениям в истории
племенного языка, например:
-т ^ -п при слабой морфологизации -яг, но -т ^ -т при
сильной морфологизации -т;
-tZ^{'t) (факультативное -t) при слабой морфологизации, но
-t^-t при сильной морфологизации.
При определении соотношения в фонемах элемента
индивидуального, психического и элемента коллективного, социального,
мы имеем в одних рядах фонем перевес индивидуального
элемента, перевес подвижных представлений, перевес физиологии,
фонации (t. . ., s. . ., х. . .), а в других — перевес элемента
коллективного, общественного, элемента посредничества при
языковом общении, акустики, аудиции (фонемы с представлением
носового резонанса, /, г. . ., гласные).
Так называемые «звуковые законы», действующие «без
исключений», принятие постепенного чисто физиологического
продвижения в определенном направлении, постепенного «перехода»
одних звуковых оттенков в другие (щ п2 щ пА. . . пп) не
выдерживают проверки реальными фактами языковой жизни и
противоречат психическо-социальному характеру человеческого языка.
Они были бы возможны, если бы вместо многих человеческих
голов в пространстве и во времени существовала одна гигантская
всечеловеческая, всемирная голова, если бы вместо множества
живых индивидуальных языков [j^zykow w ustach] существовал
один единый всечеловеческий, всемирный язык [ozor]. Такое
предположение чуждо как естественно-научной фонетике, так и
исторической психофонетике. «Звуковые законы» были бы возможны
только при непризнании множества индивидуальностей, коллек-
32&
тивности, социальной жизни, обмена языковым мышлением между
индивидами, при непризнании социологии применительно к
языковой жизни.
При воспроизведении фонем и их сочетаний мы различаем
приспосабливания, временные, преходящие, как физио-
логическо-механические, так и психические привычки
в области психофонетики (например, привычка к сужению гласных
в сочетании с носовыми согласными).
Психофонетические различения и отождествления влияют на
системы морфологических типов. Например,
в бохинско-посавских говорах словенской языковой территории
при слиянии I с v в едином w возникает склонение gwawa —
gwale—gwali, mrtw — mrtli.. . вместо прежнего giava— gJave —
glavi, mrtv — rartvi. . . Ср. польское kakauo «какао» | v kakale.
ВЛИЯНИЕ ЯЗЫКА
НА МИРОВОЗЗРЕНИЕ И НАСТРОЕНИЕ
§ 20. В первом докладе я говорил о зависимости
мировоззрения и настроения от языка в собственном смысле слова, т. е.
от фонетико-акустического языка. Но наряду с фонетико-акусти-
ческим языком, т. е. наряду с языком в собственном смысле,
у нас есть — как результат цивилизации — графико-оптический
язык, т. е. письмо, письменность.
Письмо тоже может оказывать на мировоззрение, на
способности и настроение пишущего и читающего известное влияние,
сходное с тем, какое мы можем наблюдать в столь многих формах
в слуховом языке.
Коснемся прежде всего отличий в психике грамотного, т. е.
умеющего писать и читать человека, по сравнению с неграмотным.
Усвоение письма ослабляет память на акустически
воспринимаемые и акустически передаваемые явления. Память грамотного
человека не была бы в состоянии обеспечить с помощью одного
лишь слуха сохранение и передачу таких больших произведений
народного эпоса, как русские былины (если даже считать их вслед
за Рожнецким славянской обработкой скандинавских саг) или
сербские героические песни. Память грамотного человека
регрессирует и уже не может обойтись без помощи чтения и письма.
Далее, объективизация языковых образов, т. е. того, что
мыслится и говорится посредством языка, различна у грамотного и
неграмотного. Я, например, принадлежу к числу грамотных,
и когда хочу представить себе что-либо, мыслимое с помощью
языка, то как бы вижу перед глазами написанные слова и фразы.
Как я представлял себе то же в детстве, до того, как обучился
грамоте, — я уже не могу вспомнить. По всей вероятности, я
вообще не делал попыток в этом направлении.
В связи с этим вопросом следует обратить внимание еще и на
то, что слуховые галлюцинации встречаются значительно реже,
нежели более обычные зрительные галлюцинации.
§ 21. Что касается других вопросов, связанных с влиянием
письма на наше мировоззрение и настроение, то следует прежде
всего различать два вида письма:
331
1) письмо, находящееся в большей или меньшей внутренней
зависимости от фонетико-акустической стороны языка,
2) письмо, прямо ассоциируемое с внеязыковыми
представлениями с представлениями внешнего мира.
Влияние на человеческую психику этого второго вида письма^
влияние идеографии, влияние египетской иероглифики,
китайской письменности и т. д., протекает, по-видимому, иначе, чем
влияние алфавитов, распространенных в прежнее время и теперь.
у большинства народов.
Всякая идеографическая письменность может быть, собственно
говоря, прочтена на любом языке, в то время как наша обычная
письменность прежде всего приводит в движение фонетико-аку-
стическую сторону языкового мышления.
§ 22. Простейшие элементы письменного языка совершенна
не соответствуют простейшим элементам звукового языка.
Простейшими элементами письма, как правило, являются
графемы, т. е. представления букв или даже слогов, в то время
как в общем соответствующие им фонемы, т.е. представления
звуков, могут быть разложены на еще более элементарные
фонетические и акустические, психически обусловленные элементы_
Буква или даже комплекс букв образует в отношении к фонетико-
акустическому языковому миру неделимое единство, которое
ассоциируется как таковое с каждым фонетико-акустическим
элементом фонемы и с этой фонемой как единым целым.
В орфографии наших письменных языков применяются два
главных принципа: 1) фонемография, 2) морфем о-
г р а ф и я.
Фонемография обозначает односторонний, исключительно
фонетический способ письма, при котором но принимается во
внимание распадение предложения на синтагмы или синтаксические*
элементы и слова — на морфемы, т. е. морфологические элементы.
Напротив, в морфемографии обращается внимание на психическое
родство, т. е. ассоциации по сходству предложения с другими
предложениями и слова с другими словами.
Грамматически упорядоченный (нормированный) способ письма
в древнеиндийском языке дает нам классический образец
односторонней фонемографии. В текстах Ригведы наряду с таким фоне-
мографическим способом письма, т. е. наряду с Самхитой, мы
имеем параллельный пословный комментарий (Пада), где
отдельные слова приблизительно на европейский лад выделены из
предложения (и отдельные компоненты — из сложных слов) и написаны
как самостоятельные единицы. Здесь мы встречаем применение
синтагмографии, в то время как собственно морфемография в
тесном смысле слова, т. е. деление слова на этимологически
определимые морфемы, остается неучтенной при письме.
Древнеиндийской орфографии совершенно чужды такие написания, как,
например, немецкое schreibt (с 6, так как schreiben), gestrebt
332
^с 6, так как streben), ragt (с g, так как ragen), Tod (с d, так как
Todes), Sieb (с 6, так как Siebe). . ., наряду со Stock (с ск% так как
Stockes), Lump {op, так как Lumpes), steckt (с ск, так как ste-
cken). . ., польские sad (с d, так как sadu), rog (с g, так как rogu),
grob (с by так как grobu). . ., наряду с kot (с t, так как kota), rok
(с к, так как roku), chtop (с/?, так как chtopa). . . Внутри
отдельного слова там господствует безоговорочная фонемография.
Одностороннюю фонемографию можно видеть в древнецерковно-
славянском языке, хотя она не проводится здесь так
последовательно.
§ 23. Одностороннее фонемографическое написание
соответствует стремлению нашего мышления к монизму и монопринци-
лизму, в то время как применение наряду с фонемографией также
л морфемографии отражает тенденцию к проведению дуализма
даш даже полипринципизма.
Орфографический полипринципизм мы находим прежде всего
в письменности тех народов, чья орфография (правописание)
возникла в давние времена и была создана по образцу орфографии
чужих языков, в то время как фонетико-акустическая сторона
лзыка постепенно испытала серьезные изменения.
Так обстоит дело, например, с французской орфографией,
но особенно далеко зашел орфографический полииринципизм
в письменном английском языке. Там наряду с постоянным
применением принципа фонемографии и в несколько меньшей сте-
лени — морфемографии, а также известными элементами синтаг-
мографии мы находим постоянно возникающие воспоминания
о прошлом языка, о том, что существовало когда-то, но не дошло
до нас, — существовало в самом древнеанглийском языке или
в языках, влиявших на английский. Известно, что для
иностранцев, временно живущих в данной стране, обычно вводятся особые
документы, чтобы отличить их от исконных жителей и
иммигрантов; точно так же отмечаются особым написанием те слова, которые
представляются англичанину заимствованными. Для этого служит,
например, различие букв /сие, различное произношение
сочетаний gi, ge и т. д. Выделение действительных или даже только
предполагаемых заимствований особым, присущим только им
написанием встречается и в других языках (например, во французской,
в немецкой, в чешской, в польской орфографии), но нигде
оно, по-видимому, не применяется так регулярно, как у
англичан.
Поэтому при чтении английского письменного (и печатного)
текста, когда мы ассоциируем зрительные представления с
представлениями внеязыковыми, т. е. с представлениями значений,
зрение и слух работают одновременно. Внеязыковые
представления частью ассоциируются прямо со зрительными, без посредства
произношения или представления произношения, частью же они
требуют такого акустического опосредствования. Этим английская
333
орфография до известной степени напоминает идеографические
и иероглифические системы письменности.
§ 24. Однако и во всех других письменностях мы находим
известную долю идеографии. Сюда относятся прежде всего
знаки препинания, пробелы между словами, деление на главы,
различие букв по величине и толщине и т. д.; но тот вид
идеографии, который характерен для английского языка, т. е. прямое
ассоциирование зрительных представлений слов с внеязыковыми
представлениями без посредства слуха, по-видимому, встречается
редко.
Различие в способе написания, по всей вероятности, находится
в связи с мировоззрением. Но как эта связь реально
осуществляется, не берусь точно сказать.
Разрешу себе только заметить, что, например, при английском
способе письма мысль вынуждена одновременно работать в
разных направлениях, что должно способствовать совершенствованию
мышления. Как связанные со слухом, так и связанные со зрением
впечатления вместе со всеми ассоциациями, возникающими
благодаря им, пробуждаются здесь одновременно.
§ 25. Орфография по-разному влияет на наше мировоззрениег
а отчасти также и на настроение в зависимости от того, всё ли
в этой орфографии ясно и определенно в смысле ассоциаций со
звучащей речью, или же что-либо в ней не выражено на письмег
но предоставлено догадке читателя.
Так, в семитских письменностях первоначально обозначались
лишь согласные, дополнение же их гласными, т. е. всеми сложными
слогообразующими элементами речи, зависит от большей или
меньшей догадливости читателя. Этот способ применяется иногда
и в европейских учебных книгах (например, в Польше), когда
печатаются лишь буквы, обозначающие согласные, а знаки
гласных заменяются точками. Восстановление отсутствующих букв
предоставляется остроте ума учащегося.
Большая часть орфографий не обозначает ни ударения
(акцента), присущего звучащим словам соответствующего языка >
ни скрытого в различных видах речевой интонации элемента
пения, ни, наконец, количества (долготы или краткости) гласныхг
одним словом, всех количественных элементов человеческой речиг
зависящих от деятельности голосовых связок. Чтобы правильно
произнести написанное слово немецкого, французского,
английского, датского, русского, сербо-хорватского, словенского,
литовского, латышского или другого языка, нужно прежде всего
понять это слово. Носитель данного языка поймет его без особого
труда. Для иностранца это значительно труднее.
Не все народы так альтруистичны, как мадьяры, чехи или:
словаки, обозначающие долготу гласных своего языка особыми
диакритическими знаками; а так как ударение в этих языках
падает всегда на первый слог, то и иностранец может при чтении
334
в общем правильно воспроизвести написанное венгерское,
чешское или словацкое слово.
Поляки находятся в этом смысле в счастливом положении.
Их произношению и их языковому мышлению совершенно чужды
все вышеуказанные количественные различия, и так как, кроме
того, ударение не играет у них в отдельных словах
морфологической роли, т. е. не служит для выделения отдельных морфем,
но целиком принадлежит единственно к области фразовой
фонетики (Satzphonetik), различая синтагмы, содержащие более одного
слога, от других входящих во фразу синтагм благодаря тому,
что в них ударение падает на предпоследний слог, — то они без
особого орфографического труда с их стороны кажутся
альтруистами по отношению к людям, говорящим на других языках.
Способы письма, при которых некоторые важные
произносительные элементы предоставляются догадливости читателя,
вероятно, вообще положительно влияют на догадливость и облегчают
решение разных задач и шарад.
§ 26. Если во французском, английском, шведском, датском
и других письменных языках выражается многое, что не находит
выражения в устном языке, то в этом отражается в известной
степени история соответствующих коллективных языков.
Французское написание est соответствует полному произношению этого
слова в латинском языке; это слово потеряло согласные, в то
время как старое написание сохранилось благодаря письменной
традиции, не без содействия фразовой фонетики (liaison). Все
перечисленные языки, располагающие двумя нормами (die dop-
pelten Sprachen) (т. е. в которых произношение и написание
расходятся), кишат аналогичными примерами.
При этом некоторые фонемы, ранее произносившиеся, или
совсем пропали в ходе развития коллективных языков, т. е. уже
не воспроизводятся новыми поколениями, или живут как
факультативные. Они, правда, существуют в сокровищнице языкового
мышления в виде морфологизованных фонетико-акустических
представлений, но их акустическая реализация в процессе
языкового общения факультативна: в четкой речи они произносятся
и слышатся, при беглой же они слишком слабы, чтобы дойти до
периферии речевого аппарата и достигнуть физического мира,
в котором находятся говорящий и слушающий.
Такую факультативность можно найти в других языках,
которые лишь в незначительной степени пользуются историческим
принципом орфографии и довольствуются главным образом фоне-
мографией и морфемографией с точки зрения современного
произношения. Когда произносят, например, польские написанные
слова jabtko, szebl, rzekt, garnka, ziarnko и т. д. или как japko,
set/ zek, garka, zarko и т. д., или в более высоком стиле, как
japlko, sett, garnka, zarnko. .., то при этом руководствуются
прежде всего морфологической связью этих форм в современном
335
языке с формами jabtek, szla, rzekla, garnek, ziarnek и т. д.,
хотя как на письме, так и в особо четком, торжественном
произношении отражается более раннее состояние коллективного
польского языка. <. . .>
§ 28. В системах письма, базирующихся на принципе фонемо-
графии, соединенном с элементами морфемографии, параллелизм
или отсутствие параллелизма между цепью звуков и цепью
печатных знаков, между сочетаниями графем и сочетаниями фонем
влияет вообще на способ мышления.
Так, например, в русской фонемографии известные
особенности согласных получают графическую символизацию не в
графемах, в основном соответствующих этим согласным, а в
следующих за ними знаках для гласных или в суррогатах этих гласных.
В русских буквосочетаниях ба/бя, ту/тю, сэ/се, пъ/пь, лъ/ль,
лы/ли и т. д. знаки для согласных одинаковы, а знаки для гласных
различны, в то время как в произношении можно констатировать
обратное: согласные различны, а следующие за ними гласные
(включая нуль гласного: лъ/лъ, пъ/пь и т. д.) одинаковы.
Такое отсутствие параллелизма ведет к смешению понятий,
к смешению букв со звуками, к смешению графем с фонемами.
Говорят о «мягких» гласных /a, jи, je, ji и т. п. в отличие от
«твердых» а, иу е, у.
Аналогичное смешение мы встречаем также в украинской
(малорусской), в белорусской, в болгарской фонемографии и в
применяющих латинский алфавит польской, словацкой и чешской
орфографиях.
Полный параллелизм написанного и произносимого мы видим
в сербской и хорватской орфографии, причем он совершенно не
зависит от того, пользуемся мы кириллическим (русским) или
латинским алфавитом.
С отсутствием графико-фонетического параллелизма в русской
письменности сходно встречающееся во французском,
итальянском и вообще в новороманских языках (а также в английском
и ранее в немецком) различие в произношении графических
сочетаний:
с одной стороны, са со си ga go ga. . .
с другой стороны, се ci. . ., ge gi. . . .
франц. que qui, qae qui. . ., qa qo qu. . . ja jo. . .);
(итал. che chi. . . cia cio ciu. . . ghe ghi. . . gia gio giu. . .)
Смешение букв со звуками может быть сближено с другими
видами смешения (в других областях человеческого мышления,
например, смешение вероисповедания с национальностью,
государственной принадлежностью или личными качествами). <. . .>
изоглоссы
В СЛАВЯНСКОМ ЯЗЫКОВОМ МИРЕ
Эти изоглоссы могут быть построены с различных точек
зрения:
I. Чисто описательная трактовка, принимающая во внимание
современное состояние славянского языкового мира и не
учитывающая истории. Например, с произносительно-слуховой
стороны: территориальные границы в соответствии с различным
произношением фонем g (g, у, h) и ^ (^, h, 0 = нуль); границы
в соответствии с различным произношением I и I (I, Z, и, w, /);
выделение территорий, которым чужда среднеязычность
(палатальность) г; границы между территориями, различающими и
не различающими в произношении звонкие и глухие согласные;
территории с тремя рядами переднеязычных спирантов— s z с $,
s z с з, s z с $> я территории с двумя рядами: либо s z с j и
s z с j, либо s z с j и $ ? с j; территории с превосходством
гласных над согласными и наоборот.
II. Изоглоссы с письменно-зрительной точки зрения,
использование разных алфавитов.
III. Различение изоглосс диалектных территорий и изоглосс
национальных, литературных языков.
IV. Изоглоссы с точки зрения различных изменений некогда
общего праславянского языкового материала.
У одних dl, dn, у других — Z, п.
У одних славян рефлексы первой хронологически
палатализации всех трех заднеязычных — /с, g, % — отличаются от рефлексов
второй палатализации всех трех заднеязычных, у других же —
рефлексы палатализации к и g различны, а рефлексы
палатализации х одинаковы.
Вообще произносительно-слуховые процессы, связанные с так
называемой палатализацией и диспалатализацией, требуют
построения многих изоглосс в различных направлениях.
У одних славян рефлексы ш, li, ri отличаются от
рефлексов п, Z, г перед некогда среднеязычными
слогообразующими гласными t, е и т. п., у других — не отличаются. То же
относится и к сочетаниям губных согласных р, ?>, т> /, v с i
23 И. А. Бодуэн де Куртенэ, Избр. тр., т. II 353
и с некогда мягкими сонантами (слогообразующими). Наконец,
рефлексы сочетаний переднеязычных согласных — ti, diy si, zi
в отличие от рефлексов tV\ dV4, sV{, zVl.
Наиболее разнообразные изоглоссы даёт нам рассмотрение
на славянской языковой территории рефлексов дославянских
ti, dl или праславянских f, ф.
Затем, изоглоссы различения и смешения у разных славян
рефлексов праславянских гласных:
у(ъ\) и Г(н), у (-к) и Г (к), ё(Ъ) и е(в).
Особые изоглоссы касаются рефлексов у разных славян
праславянских носовых гласных $ (а) и q (ж).
С изоглоссами, отражающими разнородность рефлексов
праславянских у и г, у (ъ) и i (к), связаны изоглоссы для
рефлексов сочетаний заднеязычных согласных /с, g, x с гласными
у (ти) и у (ъ).
Изоглоссы выделяют нам различные славянские языковые
территории с точки зрения влияний консонантизма на вокализм;
с точки зрепия своеобразных влияний переднеязычности
согласных на исторические изменения в направлении диспалата-
лизации гласных и сонантов; с точки зрения переднеязычностп
в отличие от заднеязычности и лабиальности.
Изоглоссы, определяющие границу между славянами с
начальными je, ]'и и славянами с начальными о, и.
Многочисленные изоглоссы получаем, наблюдая и определяя
разнообразные рефлексы дославянских и праславянских «liqui-
dae sonantes» f, r\ 1°, ll, а особенно — рефлексы дославянских
or, er, ol, el, как между согласными, так и в начале слова,
т. е. так называемых, по Миклошичу, групп tort, tert, toit,
telt, ort, ert, olt, elt.
Своеобразные изоглоссы получаем, отмечая в разных
славянских языках процессы вторичного удлинения гласных,
«заместительного» удлинения (productio suppletoria, Ersatzdehnung),
вызванного прежде всего падением гласных у (ъ), i (k) и их
рефлексами в чередованиях «нуля» с другими гласными.
С помощью изоглосс мы показываем границы между
славянскими территориями с точки зрения различения или неразличения
праариоевропейских и праславянских интонаций, с точки зрения
психического различения разной длительности (quantitas tempo-
ralis) гласных и слогов, с точки зрения различий акцента, или
ударения (ictus), с точки зрения акцентирования некоторых
морфем в слове (морфологизация ударения) или только некоторых
слогов слова, как синтагмы (синтактизация ударения).
V. Славянский языковой мир распадается на отдельные
территории и с точки зрения морфологической. Особые изоглоссы
определяют границы между территориями, сохранившими от
354
прошлого или создавшими различные типы структуры слов и их
сочетаний. На одних территориях преобладают окончания, на
других — префиксы и предлоги. Наряду с господствующей
централизованной («синтетической») структурой, мы встречаем
проявления децентрализма («аналитической» структуры); наряду с
едиными, сросшимися в одно целое синтагмами — ассоциирование
некоторых формальных представлений с особыми морфемами —
синтагмами; появление родовых определителей («артиклей»), как
препозиционных, так и постпозиционных; исчезновение
флективного склонения и замена его агглютинацией; разнообразие
грамматического рода (физиологический, биологический,
социологический род); преобладание рефлексов тех или других
морфологических типов в сфере склонения, спряжения, словообразования;
сохранение трех чисел (единственноге, множественного,
двойственного) и исчезновение двойственного числа; неодинаковые
соотношения типов склонения (склонения именное и
местоименное, склонение прилагательных, числительных и т. д.). В области
глагола — разница между сохранением verbi finiti не только
в формах praesentis, но и в формах praeteriti (аорист, имперфект);
формальное подобие будущего и настоящего времен и образование
будущего времени с помощью различных вспомогательных
глаголов (verba auxiliaria); сохранение особой формы инфинитива или
ее исчезновение с заменой на substantivum verbale; различение
или отождествление супина с инфинитивом.
Таким образом, и с морфологической точки зрения карта
славянского языкового мира покрывается сетью своеобразных
изоглосс.
VI. Желательны, наконец, изоглоссы, отмечающие отдельные
славянские территории, которые подвергались различным
чуждым влияниям — племенным, религиозным или национальным,
осуществлявшимся как путем произносительно-слухового
общения, так и с помощью письменно-зрительных впечатлений. Мы
различаем славянский Восток, подвергавшийся прежде всего
греко-византийскому влиянию, и славянский Запад, попавший
под власть Рима и его романско-германских преемников. Кроме
того, надо считаться с фактом воздействия одних славян на других
(воздействие церковнославянское, чешское, польское и т. д.),
с фактом влияний германских (немецкого, английского,
скандинавского), романских (французского, итальянского, румынского),
угро-финских (венгерского, финского), тюрко-татарских и т. д.
23*
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ
К ТОМУ II
1. «Языкознание, или лингвистика, XIX века»
<стр. 3—18). Печатается полностью.
Оригинал: «Jqzykoznawstwo czyli lingwistyka w wieku XIX». — «Szkice
jezykoznawcze», Warszawa, 1904, стр. 1—23. Первоначальный (более краткий)
вариант в журн. «Prawda», W., 1901, № 1.
Перевел Г. С. Цвейг.
Ср. «Zarys historii jezykoznawstwa czyli lingwistyki (glottologii)». —
«Poradnik dla samoukow», seria III, t. П, z. 2, Warszawa, 1909, стр. 35—302.
2. «Заметка об изменяемости основ склонения,
в особенности же об их сокращении в пользу
окончаний» (стр. 19—29). Оригинал под тем же названием в изд.: «Сборник
'статей, посвященных учениками и почитателями. . . Ф. Ф. Фортунатову. ..»,
Варшава, 1902, стр. 234—248. (=РФВ, т. XLVIII).
Написано Бодуэном по материалам пробной лекции на ту же тему,
которую он должен был читать в 1870 г. (см. авторское введение к настоящей
работе).
3. «Сравнительная грамматика славянских
языков» (стр. 30—32). Печатается в отрывках.
Оригинал: «Сравнительная грамматика славянских языков в связи
с другими индоевропейскими языками A901—1902 акад. год)». Составил
студент А. Шилов. СПб., 1902, 245 стр. (Литограф.).
Издание крайне редкое.
4. «Лингвистические заметки и афоризмы. По
поводу новейших лингвистических трудов
В. А. Богородицкого» (стр. 33—55). Печатается частично.
Оригинал под тем же названием в журн.: ЖМНП, ч. 346, 1903, апрель,
стр. 279—334; ч. 347, 1903, май, стр. 1—37.
5. «О психических основах языковых явлений»
(стр. 56—66). Печатается частично.
Оригинал: «О psychicznych podstawach zjawisk jezykowych. Postawie-
nie kwestii». — «Przegl^d filozoficzny», t. VI, Warszawa, 1903, стр. 153—174.
Перевели Л. Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
Ср. «РгбЬа uzasadnienia zjawisk psychicznych na podstawie faktow
jezykowych». — «Rozprawy Wydzialu Filologicznego Akademii Umiejetno^ci»,
t. XL, Krakow, 1904, стр. 68—93.
6. «Язык и языки» (стр. 67—95). Печатается полностью.
Оригинал: «Язык и языки». — «Энциклопедический словарь Брокгауз-
Ефрон», т. 41, стр. 529—548 (= полутому 81).
Cp.«Jezyk i jezyki>>.—«Wielka Encyklopedia powszechna ilustrowana»,
t. 33, 1903, стр. 266—278.
7. «Языкознание» (стр. 96—117). Печатается полностью, кроме
библиографии.
356
Оригинал: «Языкознание». — «Энциклопедический словарь Брокгауз—
Ефрон», т. 41, стр. 517—527 (=полутому 81).
Ср. «J^zykoznawst/wo». — «Wielka Encyklopedja powszechna ilustrowana»,
t. 33, 1903, стр. 278—296.
8. «Об одной из сторон постепенного челове-
чения языка в области произношения в связи
с антропологией» (стр. 118—128). Печатается полностью.
Оригинал под тем же названием в изд.: «Ежегодник Русского
антропологического общества при СПб. университете», вып. I, СПб. 1905, стр. 275—
288.
Ср. комментарий к раб. «Человечение языка» (т. I, стр. 380).
9. «Значение языка как предмета изучения»
(стр. 129—138). Печатается полностью.
Оригинал под тем же названием в изд.: «Русская школа», СПб.,'1906,
№ 7—8, стр. 69—79.
Ср. «Znaczenie j^zyka jako przedmiotu nauki szkolnej». В кн.: «Pra,dy
w nauczeniu j?zyka ojczystego», Warszawa, 1907, стр. 1—12, а также
выступление Бодуэна, опубликованное в кн.: «Труды 1-го съезда преподавателей
русского языка в военно-учебных заведениях», СПб., 1904, стр. 27—32.
10. «К критике международных искусственных
языков» (стр. 139—140). Печатается отрывок.
Оригинал: «Znr Kritik der kiinstlichen Weltsprachen. (Veranlafit durch
die gleichnamige Broschure von K. Brugmann und A. Leskien)». — «Annalen
der Naturphilosophie», Bd. VI, Leipzig, 1907, стр. 3^5—433.
Перевел А. А. Леонтьев.
Ср. ниже, № 12, а также: «J^zyk pomocniczy nu^dzynarodowy». —
«Kraj», СПб., 1907, № 40—45; «О j^zyku pomocniczym mi^dzynarodo-
wym». — «Krytyka», Krakow, 1908, z. X, стр. 243—249; z. XI, стр. 375—383;
z. XII, стр. 461—472; предисловие к кн.: W. В о s e n b e r g e r. Lehrgang der
praktischen Weltsprache Beform-Neutral. Zurich und Leipzig, 1912;
«W sprawie jezyka sztucznego mi^dzynarodowego w ogdlnosci, a esperanta
w szczegolnosci».— «Ilustrowany kurjer codzienny», Krakow, 1912, № 187,
и др.
11.«„3аконы и правила русского произношения"
В. Ч е р н ы ш о в а» (стр. 141—143). Печатается отрывок.
Оригинал: «Законы и правила русского произношения. Звуки. Формы.
Ударение. Опыт руководства для учителей, чтецов и артистов В. Черны-
шова». — ИОРЯС, т. XII, кн. 2, 1907, стр. 491—501.
Ср. рецензию на ту же книгу в журн. «Книга», СПб., 1907, № 14, стр. II.
О взаимоотношениях Бодуэна и В. И, Чернышова см. неопубликованные
воспоминания последнего, хранящиеся в Институте русского языка
АН СССР.
12. «Вспомогательный международный язык»
(стр. 144—160). Печатается первая часть работы.
Оригинал под тем же названием в журн. «Espero. Internacia revuo de
la kultura imuigo de popolo» (приложение к журн. «Вестник знания»), СПб.,
1908, № 9, стр. 354—368; № 10—11, стр. 423—429. Ср. выше, № 10.
13. «Б л а т н а я музыка» (стр. 161—162). Печатается частично.
Оригинал: Предисловие к кн.: В. Ф. Трахтенберг. Блатная
музыка. СПб., 1908.
14. «О связи фонетических представлений
с представлениями морфологическими,
синтаксическими и семасиологическими» (стр. 163—174).
Печатается частично.
Оригинал: «О zwia,zku wyobrazen fonetycznych z wyobrazeniami mor-
fologicznymi i semazjologicznymi». — «Sprawozdania z posiedzen Towarzystwa
Naukowego Warszawskiego», t. I, z. 4—5, Warszawa, 1908, стр. 9—28.
Перевели JI. E. Бокарева и В. В. Лопатин.
357
15. «Заметки на полях сочинения В. В. Радло-
в а. . .» (стр. 175—186). Печатается полностью, кроме списка опечаток,
данного в оригинале петитом.
Оригинал под тем же названием в журн.: «Живая старина», СПб., 1909,
II—III, стр. 191—206.
Немецкий вариант этой работы см. № 16.
16. «Классификация языков» (стр. 187—188). Печатается
начало работы, не имеющее параллелей в русском варианте (№ 15).
Оригинал: «Die Klassifikation der Sprachen». — IF, Bd. XXVI, Anzeiger,
1910, стр. 51—58.
Перевел А. А. Леонтьев.
17. «Фонетические законы» (стр. 189—208). Печатается
полностью.
Оригинал: «Les lois phonetiques». — «Rocznik Slawistyczny», t. Ill,
1910, стр. 37—82.
Работа представляет собой резюме на французском языке
опубликованной в том же томе журнала (стр. 1—57) польской статьи «О prawach gtoso-
wych».
18. «Об отношении русского письма к русскому
язык у» (стр. 209—235). Печатается частично.
Оригинал: «Об отношении русского письма к русскому языку». СПб.,
1912.
Ср.: «Несколько слов по поводу „Общеславянскойазбуки"». — ЖМНП,
ч. 155, 1871, май, стрГ 149—195, и др. раб., а также ниже, № 27.
19. «Предисловие к новому, исправленному и
дополненному изданию словаря Дал я» (стр. 236—237).
Печатается отрывок.
Оригинал под тем же названием в изд.: «Толковый словарь живого
великорусского языка В. Даля», изд. 4 (стереотипное), т. I, СПб.-М., 1912,
стр. I—XVI.
20 З пр
руи (Ар , ф д р )
21. « С л о в о и „с л о в о"» (стр. 240—242). Печатается полностью.
Оригинал под тем же названием в газ. «Отклики», СПб., 1914, № 7. Об
этой и следующей статьях см. также В. Шкловский. Жили-были.
—«Знамя», 1961, N° 9, стр. 186.
22. «К т е о р и « „с л о в а как такового" и „буквы как
таково и"» (стр. 243—245). Печатается полностью.
Оригинал под тем же названием в газ. «Отклики» (бесплатное
приложение к газете «День»), СПб., 1914, № 8.
23. «Введение в языковедение» (стр. 246—293). Печатается
частично.
Оригинал: «Введение в языковедение». Изд. 5. Пг., 1917 (литография).
24. «Очерк истории польского языка»
(стр. 294—310). Печатается частично (введение и заключение).
Оригинал: «Zarys historii jezyka polskiego». Warzawa, 1922. Перевели
Л. Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
25. «Количественность в языковом мышлении»
(стр. 311—324). Печатается полностью, с небольшими купюрами.
Оригинал: «Ilo?ciowo&6 w mysleniu jezykowym». — «Symbolae gramma-
ticae in honorem Joannis Rozwadowski», t. I, Krakow, 1927, стр. 3—18.
Перевели Л. Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
26. «Разница между фонетикой и психофонетикой»
(стр. 325—330). Печатается полностью.
Оригинал: «Roznica miedzy fonetyka, apsychofonetyka,».— «Sprawozda-
nia z posiedzen Towarzystwa Naukowego Warszawskiego. Wydzial I jezy-
koznawstwa i literatury», t. XIX, Warszawa, 1927, стр. 3—9.
Перевели Л» Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
358
. IXVI.
20. «Знаки препинания» (стр. 238—239). Печатается
полностью по рукописи (Архив АН СССР, ф. 770, оп. 3, ед. хр. 7).
21 С " ( 240—242) П
27. «Влияние языка на мировоззрение и
настроение» (стр. 331—336). Печатается отрывок.
Оригинал: «Einflup der Sprache auf Weltanschauung und Stimmung». —
«Prace filologiczne», t. XIV, 1929, стр. 184—255.
Перевел А. А. Леонтьев.
Ср. выше, № 18.
28. «Факультативные звуки языка» (стр. 337—341).
Печатается полностью.
Оригинал: «Fakultative Sprachlaute». — «Donum natalicium J, Schrijnen»,
Nijmegen-Utrecht, 1929, стр. 38—43.
Перевел А. А. Леонтьев.
29. «Проблемы языкового родства» (стр. 342—352).
Печатается полностью.
Оригинал: «Zagadnienia pokrewienstwa j^zykowego». — BPTJ, z. 2,
1930, стр. 104—116.
Перевели Л. Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
30. «Изоглоссы в славянском языковом мире» (стр. 353—
355). Печатается полностью.
Оригинал: «Izoglosy w 3wiecie jezykowym Slowianskim». — «Sbornik
praci I. Sjezdu slovanskych filologu v Praze 1929», sv. I, Pfednasky.
Praha, 1932, стр. 448—450.
Перевели Л. Е. Бокарева и В. В. Лопатин.
ПЕРЕВОД ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ
стр. 17: «само собою» (лат.).
стр. 22: «единообразие» (лат.)-
стр. 82: «сказанное проходит, написанное остается» (лат.).
стр. 102: «по преимуществу» (франц.).
стр. 124: «через призму времени» (букв.: с точки зрения вечности) (лат.).
стр. 126: то же.
стр. 135: «языки простонародья» (лат.).
стр. 135: «язык, наш язык» (лат.; этими терминами, римские грамматики
часто обозначали латинский язык; все другие языки считались
варварскими и недостойными названия «языков»).
стр. 175: «Отсюда трудность в правильном употреблении сложных склонений
в иностранных языках» (нем.).
стр. 176: «Обращаясь теперь к агглютинирующим языкам, можно заметить,
что в них синтетический способ языкообразования развился в
преобладающий вид языковой техники — тот самый способ, который мы
наблюдали во втором периоде языкового развития наших детей» (нем.).
стр. 177: «логическое отношение между группами представлений»;
«грамматические формы, выражающие логические формы мышления»;
«окончания, повторяющиеся у различных корней в качестве спутников
соответствующих логических форм»; «символы для определенных групп
представлений и логических форм»; «в которых логические формы
выражаются в'основном с помощью механического сопоставления отдельных
звуковых комплексов (порядка слов)»; «для выражения требуемого-
логического отношения» (нем.).
стр. 177: «Это слово сопровождается рядом более или менее внешне
выраженных ощущений членимости, благодаря которым оно выступает как
состоящее из трех неустойчивых частей (основа+словообразовательные
аффиксы+словоизменительные аффиксы), которые в свою очередь могут
быть ощущаемы как совокупности отдельных аффиксов» (нем.).
стр. 177: (не об) «ощущениях членимости, (а только об) ассоциациях,
вызывающих членение» (нем.).
стр. 177: «Это чувство неудовлетворенности и побуждает ребенка искать
средства сделать свою речь понятной, т. е. заменить отсутствующие
в ней языковые формы переделанной (обособленной) материей»
(ием.).
стр. 177—178: «Мы видим, что усвоение основы и окончания происходит
совершенно одинаково, независимо от того, усваивает ребенок
агглютинирующий или флектирующий язык; и та, и другое благодаря
повторению слухового восприятия запечатлеваются как определенные
звуковые комплексы и ассоциируются как символы определенных групп
представлений и логических форм, как совершенно готовые целые без
всякого отношения к их происхождению» (нем.).
360
стр. 178: «Русский научается узнавать, понимать и применять свои
словоизменительные слоги (так!) аго. . ., немец— test. . ., татарин- нын. . .,
совершенно одинаково, без малейшего отношения к тому, как они
возникли» (нем.).
стр. 178: «Случаи. . ., которые ясно показывают нам, как благодаря явному
недосмотру возникают ошибки в делении слова на основу и окончание
и как именно эти ошибки порождают аналогические образования»;
«ложное деление»; «вследствие ложного ощущения членимости», «ошибочное
ощущение членимости» B раза), «ошибка в разделении материи и формы
(материи содержания и формальной материи)» (нем.).
стр. 179: «собственно флективные языки, т. е. языки, в которых
грамматические категории выражены суффиксами и префиксами, сросшимися
с корнями, и внутренним изменением корней. Индоевропейские языки»,
(нем.).
стр. 180: «Изолирующие языки, в которых материя. . . и форма. . . еще
сохраняются в совершенно раздельном виде. . .»; «Изолирующая
языковая техника. . , всюду оставила следы»; «что. . . в более ранний
период часть изолирующих языков благодаря слиянию определенных
групп корней перешла в другую языковую технику — слово- и
формообразовательную (так!)»; «это грубейшее состояние. . . более
одухотворенное. . .» (нем.).
стр. 181: «есть ли вообще во всех языках материя и форма?» (нем.).
стр. 181: (в них) «материя и форма склеиваются друг с другом почти только
внешне» (нем.).
стр. 181: «внутреннее взаимопроникновение материи и формы» (нем.).
стр. 181: «в каждом флектирующем языке. . .» (нем.).
стр. 182: Бессодержательную речь
Всегда легко в слова облечь.
Из голых слов, ярясь и споря,
Возводят здания теорий.
Словами вера лишь жива.
Как можно отрицать слова?
(И. В. Гете. Фауст, ч. I. Перевод Б. Пастернака).
стр. 183: «преимущественно изолирующие», «преимущественно
агглютинирующие», «преимущественно флектирующие», «преимущественно
воплощающие» (нем.)-
стр. 191: «необходимое условие» (лат.).
стр. 203: «необходимые» (условия) (лат.).
стр. 233: «благие пожелания» (лат.).
стр. 317: «Крайности встречаются» (франц.).
стр. 317: «не знаем и не будем знать» (лат.).
стр. 343: «языки, все как природные организмы» (нем.).
стр. 350: «излишество» (франц.).
стр. 352: «и опять сначала» (итал.).
стр. 352: «эволюции языков земного шара» (лат.).
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ К ТОМУ I—II *
Абеле A. (Abele А., род. 1881) — латышская лингвистка, специалист по
фонетике балто-славянских языков. — 312
Авэ Л. (Havet L.) — французский фонетист XIX в. — 6
Аделунг И. К. (Adelung J. Ch., 1732—1806) — немецкий лингвист,
создавший совместно с И. С. Фатером (см.)так называемый «Митридат или
всеобщее языкознание» — перевод «Отче наш» на 500 языков и диалектов
D тома, 1806—1817). — 109
Александров А. И. — русский лингвист, специалист по
славяно-балтийским языкам. Ученик И. А. Бодуэна де Куртенэ по Казанскому
университету. — 154; 50
Алквист A. (Ahlquist А., 1826—1889) — финский лингвист — финноугро-
вед. — 15
Анастасиев А. И. — русский лингвист и педагог XIX в., ученик И. А.
Бодуэна де Куртенэ по Казанскому университету. — 50
Аппель К. Ю. (Appel К., 1857—1930) — польский лингвист,
принадлежавший к школе И. А. Бодуэна де Куртенэ. — 242; 6, 50
Арно A. (Arnauld А., 1612—1694) — французский филолог. Составил вместе
с К. Лансло (см.) «Общую и рациональную грамматику» французского
языка (так называемая грамматика Пор-Рояль). — 107
Архангельский А. С. A854—1920) — русский филолог (в основном историк
литературы), ученик И. А. Бодуэна де Куртенэ по Казанскому
университету. — 50
Асколи Г. И. (Ascoli G. I., 1829—1907) — итальянский лингвист,
специалист по сравнительному языкознанию и романским языкам;
основоположник «этнической теории», видевший причины языковых изменений
во влиянии субстрата. — 75, 343, 344
Банг В. (Bang W.) — бельгийский тюрколог конца XIX—начала XX в. —
Банлё (Benloew) 15
Барановский A. (Baranauskas A., 1835—1902) — литовский лингвист,
специалист по литовскому языку. — 11, 16
Беккер К. Ф. (Becker К. F., 1775—1849) — немецкий лингвист и филолог,
представитель логического направления в языкознании. — 7, 107
Белич А. A876—1960) — сербский лингвист-славист. — 327
Бенни Т. (Benni Т.) — польский лингвист-фонетист первой половины XX в.,
ученик И. А. Бодуэна де Куртенэ. — 171
* Цифры, набранные прямым шрифтом, обозначают страницы первого
тома, набранные курсивом — второго. Указатель составлен А. А. Леонтъе-
;ВЫМ.
;ВЫМ.
362
ЗЗенфей Т. (Benfey Т., 1809—1881) — немецкий лингвист-востоковед и спе-
&**• циалист по сравнительному языкознанию, автор книги «История язы-
П кознания и восточной филологии в Германии» A869). — 52, 61, 114, 115
Бетлингк О. (Bohtlingk Ом 1815—1904) — немецкий лингвист-санскритолог.
Составил вместе с Р. Ротом (см.) семитомный «Санскритский словарь»
(так называемый петербургский; 1855—1875). — 14
Биленштейн A. (Bielenstein А., 1826—1907) — латышский лингвист. — 365,
370; 16, 345
Благовещенский — ректор Варшавского университета в 70-х годах XIX в. —
147
Богородицкий В. А. A857—1941) — советский лингвист, специалист по
русскому языку и экспериментальной фонетике. Ученик И. А. Бодуэна
де Куртенэ по Казанскому университету. — 10, 18, 202, 368; 15, 33—
55, 117
Богухвал (умер в 1253 г.) —¦ польский летописец. — 73
Бодуэн де Куртенэ И. A. (Baudouin de Courtenay J., 1845—1929) — русско-
польский лингвист, специалист по общему и славянскому языкознанию.
— 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, И, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21,
22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 63, 73, 92, 93, 99, 107, 159, 166, 181, 268,
269; 6, 34, 37, 43, 311, 321, 337
Боляк Л. (Bollack L.) — создатель проекта искусственного языка «боляк»,
известного также как «голубой язык» (langue bleue) A896—1899) —
12, 153
Бонапарт Л.-Л. (Bonaparte L.-L.) — французский лингвист XIX в.,
специалист по баскскому языку. — 15, 113
Бопп Ф. (Ворр F., 1791—1867) — немецкий лингвист, один из
основоположников сравнительной грамматики индоевропейских языков. — 44,
159; 5, 109
Брандт Р. Ф. A853—1920) — русский лингвист-славист. — 271; 15
Бреаль М. (Breal M., 1832—1915) — французский лингвист, заложивший
основы научного изучения семасиологии. Автор книги «Опыт
семасиологии» A897). — 6, 11, 15, 84, 186
Брок О. (Broch О.) — норвежский лингвист-славист начала XX в.,
специалист по физиологии звуков речи. — 15
Бругман К. (Brugmann К., 1849—1919) — немецкий
лингвист-младограмматик, специалист по индоевропейским языкам, составивший вместе
с Б. Дельбрюком (см.) «Основы сравнительной грамматики
индоевропейских языков» E томов, 1886—1900, ряд изд.). — 151, 156, 158,
177, 267, 269, 290, 362; 5, 6, 139, 144
Брюкнер A. (Bruckner A., 1856—1939) — польский лингвист и филолог-
славист. — 25, 171, 172
Буденц Й. (Budenz J., 1836—1892) — венгерский лингвист-финноугро-
вед. — 15
Будмани П. (Budmani P., 1835—1914) — хорватский лингвист-славист. —15
Булич С. К. A859—1921) — русский лингвист, филолог-индолог и
музыковед, ученик И. А. Бодуэна де Куртенэ по Казанскому университету. —
50
Бурбоннэ К. Д. (Bourbonnais С. D., начало XVII в.) — французский
филолог, автор книги «Сокровища истории языков мира» A619). — 109
Бьонделли Б. (Biondelli В.) — итальянский лингвист-романист XIX в. — 15
Вильявец М. (Valjavec M., 1831—1897) — словенский лингвист-славист. —
11
Венсон (Vinson) 15
Вернер К. (Verner К., 1846—1896) — датский лингвист-индоевропеист,
открывший так называемый «закон Вернера». — 11, 15
Весдин 109
Веселовский А. Н. A838—1902) — русский филолог, академик. — 7, 8
Веске М. (Veske M., 1843—1910) — эстонский лингвист-финноугровед. —75
363
Видеман Ф. И. (Wiedemann F. J.) — эстонский лингвист-финноугровеж
XIX в. - 16
Виклунд (Wiklund) 15
В ильки не см. Уилкинс
Вильманс В. (Wilmanns W.) — немецкий лингвист-германист конца
XIX—начала XX в. — 311
Владимиров П. В. — русский филолог и историк XIX в., ученик И. А. Бо-
дуэна де Куртенэ по Казанскому университету. — 50
Вольф X. (Wolf Ch., 1679—1754) — немецкий филолог и философ, ученик
Лейбница (см.). —- Ю7
Вундт В. (Wundt W., 1832—1920) — немецкий философ, психолог и
лингвист, автор многотомного труда «Этническая психология» (т. I, «Язык» —
1900). — 6, 95
Ганкследен 109
Гартман Э. (Hartmann E. von) — немецкий философ-идеалист XIX в. —
173
Гебауэр Я. (Gcbauer J., 1838—1907) — чешский лингвист-славист,
известный трудами по истории чешского языка. — 15
Гегель Г. В. Ф. (Hegel G. W. F., 1770—1831) — немецкий философ. —
40
Гейзе К.-В. (Heyse C.-W., 1797—1855) — немецкий лингвист. — 177
Генец A. (Genetz A.) — финский лингвист-финноугровед XIX в. — 15
Гербарт И. Ф. (Herbart J. F., 1776—1841) — немецкий философ и
психолог, основоположник ассоцианизма в психологии. — 4
Гервас см. Эрвас-и-Пандуро.
Гердер И. Г. (Herder J. G. von, 1744—1803) — немецкий философ,
искусствовед и лингвист, один из предшественников научного языкознания. —
4, 108
Германн Э. (Hermann Е., 1869—1950) — немецкий лингвист-индоевропеистг
младограмматик. — 107
Герцен А. И. A812—1870) — русский философ-материалист, публицист к
писатель, революционный демократ. — 25, 181
Гете И. В. (Goethe J.'W., 1749—1832) — немецкий поэт, писатель и
философ. — 50, 59; 182
Гишар Э. (Guichard E., первая половина XVII в.) — французский
филолог, автор книги «Этимологическая гармония языков» A606), где он
доказывал происхождение всех языков из древнееврейского. —
109
Грассман Г. (Grassmann H., 1809—1877) — немецкий филолог-индолог и
языковед-индоевропеист, младограмматик. — 14
Гримм Я. (Grimm J., 1785—1863) — немецкий лингвист и историк, один
из основоположников сравнительной грамматики индоевропейских
языков. См. Гримм, братья — 44, 50, 51, 73, 99; 5.
Гримм Я. и В., братья — авторы многотомного толкового словаря
немецкого языка. — 14
Грот Я. A812—1893) — русский лингвист-русист. — 14
Грот (Grote) 177
.Гумбольдт В. фон (Humboldt W. von, 1767—1835) — немецкий лингвистг
философ и историк, основоположник современного теоретического
языкознания. — 44, 177; 4, 5, 71, 110
Гумплович Л. (Gumplowicz L., 1838—1909) — австрийский социолог. — 91
Даль В. И. A801—1872) — русский писатель и лингвист, создатель
«Толкового словаря живого великорусского языка». —14, 236, 237
Даничич Дж. A825—1882)— сербский лингвист-славист, автор ряда
словарей сербского языка. — 11, 14, 15
Дарвин Ч. (Darwin Ch., 1809—1882) — английский биолог. Ввел в
биологию эволюционный принцип, разрушив представление о незыблемости
и изначальности видов («Происхождение видов», 1859), и выдвинул
364
гипотезу о происхождении человека от обезьяны («Происхождение •
человека», 1871), — 177, 187; 4
Дармстетер A. (Darmsteter A., 1846—1888) — французский лингвист,
специалист по французскому языку. — 15
Дельбрюк Б. (Delbriick В., 1842—1922) — немецкий
лингвист-индоевропеист, младограмматик. См. Бругман — 362; 5
Джонс У. (Jones W., 1746—1794) — английский филолог-востоковед,
изучивший санскрит и выдвинувший гипотезу о его родстве с языками
Европы и персидским языком. — 109
Добровский И. (Dobrovsky J., 1753—1829) — чешский филолог-славист,
один из основоположников славянской филологии. — 15
Доннер О. (Donner О,, 1835—1909) — финский лингвист-финноугровед. —
10
Дюканж, Ш. дю Френ (du Cange, Ch. du Fresnesieur, 1610—1688) —
французский филолог, автор известного словаря средневековой латыни
A678). — 14
Дюма реек (XVIII в.) — английский филолог на русской службе, автор
многоязычных словарей —108
Еж Т. Т. (Jez Т. Т.) — псевдоним польского писателя XIX в. С. Милков-
ского (S. Miikowski). — 249, 250, 251
Елачич Г. — студент Петербургского университета в 1910-х годах,
составивший таблицу гласных русского языка по высоте характерного тона
переднего резонатора. — 244
Есперсен О. (Jespersen О., 1860—1943) — датский лингвист-германист и
специалист по экспериментальной фонетике. — 12; 54
Заменгоф Л. (Zamenhof L., 1859—1917) — создатель проекта
международного искусственного языка «эсперанто» A887), получившего наибольшее
распространение. — 12, 147У 153
Зачиняев А. И. — русский педагог начала XX века. — 234
Зубатый Й. (Zubaty J., 1855—1931) — чешский лингвист-славист. — 15
Иениш Д. (Jenisch D.) — немецкий лингвист XIX в. — 108
Мльминский Н. И. A822—1891) — русский лингвист-востоковед. — 15
Караджич В. A787—1864) — сербский лингвист, реформатор сербского
литературного языка и сербской орфографии. — 11, 225
Карлович Я. (Karfowicz J., 1836—1903) — польский славист. — 242, 243;
44
Карпофорофилус (Carpophorophilus) — автор первого проекта апостериорного
искусственного языка A734). — 147
Кастрен М. A. (Castren M. А., 1813—1859) — финский
лингвист-финноугровед. — 15
Кемпелен В. A734—1804) — австрийский фонетист, создатель «говорящей
машины» A778). — 4
Керду (Coeurdoux) 109
Кистяковский Б. А. — русский буржуазный юрист XIX в. — 7
Козлов А. А. A831—1901) — русский философ-идеалист. — 173
Козловский 65
Колмачевский Л. 3. A850—1889) — русский историк литературы. Работал
в Казанском университете одновременно с И. А. Бодуэном де Куртенэ. —
149, 202
Колосов М. А. A832—1881) — русский лингвист-славист. — 147, 156
Кольбрук Г. Т. (Colebrooke H. Th., 1765—1837) — английский филолог-
санскритолог. — 109
Корссен В. (Corssen W., 1820—1875) — немецкий филолог-классик. — 114
Корш Ф. Е. A843—1915) — русский филолог-классик и востоковед. — 15
Котт Ф. Ш. (Kott F. §.)—чешский лексикограф XIX в. — 14
Кратценштейн Г. А. 4
Крек #I\ (Krek G.) — словинский лингвист-славист, историк и
литературовед XIX в. — 153
365
Крушевский Н. В. (Kruszewski M., 1851—1887) — польско-русский
лингвист-индоевропеист, ученик И. А. Бодуэна де Куртенэ по Казанскому
университету. — 8, 10, И, 18, 28, 125, 126, 146, 202, 242, 268, 269, 270;
15, 38, 41, 50, 53, 176, 203
Крыньский A. A. (Krynski A., 1844—1932) — польский лингвист-славист.
-244
Кукуранов Н. С. — русский филолог XIX в., ученик И. А. Бодуэна де
Куртенэ по Казанскому университету. — 50
Кун (Kuhn A., 1812—1881) — немецкий лингвист-индоевропеист, один из-
основоположников так называемой лингвистической палеонтологии. —
2
Курциус Г. (Curtius G., 1820—1885) — немецкий филолог-классик и
лингвист-индоевропеист. — 67, 100; 7
Куршат Ф. (Kurschat F., 1806—1884) — литовский лингвист, специалист
по литовскому языку. — 11, 16
Кутюра Л. (Couturat L., 1868—1914) — французский математик, -теоретик
и историк интерлингвистики начала XX в. —146, 147, 152
Кэри 109
Лавронский П. — попечитель Оренбургского учебного округа. — 147
Ланселот см. Лансло.
Лансло К. (Lancelot С, 1615—1695) — французский филолог. См. Арно. —
107
Лацарус М. (Lazarus M., 1824—1903) — немецкий философ и психолог;
вместе со Штейнталем (см.) принадлежал к «этнопсихологическому»
направлению в лингвистике и психологии XIX в. — 6, 110
Лейбниц Г. В. (Leibnitz G. W., 1646—1716) — немецкий философ и
математик, занимавшийся также вопросами языкознания. — 167, 199, 200;
4, 12, 16, 108, 109, 145, 146.
Лё'нрот Э. (Lonnrot E., 1802—1884) — финский филолог, собравший и
литературно обработавший эпос финского народа «Калевала». — 15
Лескин A. (Leskien A., 1840—1916) — немецкий лингвист-славист,
младограмматик. — 268; 6, 11, 139, 144
Летелье (Letellier)— французский лингвист, автор проекта искусственного
языка A852—1886). — 12
Лиден Э. (Liden E., 1862—1939) — шведский лингвист-индоевропеист. —
15
Линде С. Б. (Linde S. В., 1771—1847)—польский филолог-славист. —14
Литтре Э. (Littre E., 1801—1881) — французский лексикограф, автор
известного толкового словаря французского языка. — 14
Л о Л. (Leau L., конец XIX—начало XX в.) — французский математик,
историк интерлингвистики. — 146, 147
Локк Дж. (Locke J., 1632—1704) — английский философ и психолог,
занимавшийся также вопросами языкознания. —107
Лось Я. (?os J., 1871—1928) — польский лингвист-славист. — 9, 10
Лунделл И. A. (Lundell J. А., конец XIX в.) — шведский
лингвист-славист и германист, близкий к младограмматизму. — 15
Любич P. (Lubicz R.) — польский славист XIX в. — 224
Людольф И. (Ludolf J., 1624—1704) — немецкий филолог-востоковед. —
108
Мазинг Л. (Masing L.)—русский лингвист-индоевропеист конца
XIX—начала XX в. —11
Малецкий A. (Malecki А.) — польский филолог XIX в. — 245
Малиновский Л. (Malinowski L., 1839—1898) — польский
лингвист-славист. — 150, 242
Малиновский Ф.-Кс, ксендз (Malinowski F.-X., 1807—1881) — польский
лингвист. — 159
Марр Н. Я. A864—1934) — советский филолог-кавказовед, создатель так
называемого нового учения о языке. — 17', 113, 349
366
Матов Д. А, A864—1896) — македонский филолог-славист. — 15
Мейе A. (Meillet А., 1866—1936) — французский лингвист-индоевропеист,
один из основоположников так называемого социологического
направления. — 23; 11, 15
Меллер Г. (Moller H., 1850—1927) — датский лингвист-индоевропеист. —
15
Миккола Й. (Mikkola J., 1866—1946) — финский лингвист-славист,
ученик Ф. Ф. Фортунатова (см.). — 15
Миклошич Ф. (Miklosich F., 1813—1891) — словинский лингвист, один
из создателей сравнительной грамматики славянских языков. — 92,
162; 15, 349
Милетич Л. A863—1930) — болгарский лингвист и филолог-славист. — 15
Миллер В. Ф. A848—1913) — русский филолог-востоковед, близкий к мла-
дограмматизму. — 15
Милль Джемс (Mill J., 1773—1836) — английский философ и психолог. —
173
Мистели Ф. (Misteli F., 1841—1903) — швейцарский
лингвист-индоевропеист. — 115
Мицкевич A. (Mickiewicz A., 1798—1855) — польский поэт, писатель и
филолог. — 244
Мука Э. (Muka А.) — лужицкий филолог конца XIX—начала XX в. —
16
Мультатули — псевдоним Э. Дауоса-Деккера A820—1887), голландского
демократа, автора романа «Макс Хавелаар» A860). — 83
Мункачи (Munkacsi) — венгерский лингвист XIX в. — 15
Мюллер М. (Muller М., 1823—1900) — немецко-английский филолог-ин-
долог и лингвист, примыкавший к биологическому направлению. —
77, 115; 13, 98
Мюллер Ф. (Muller F., 1834—1898) — австрийский лингвист, автор
четырехтомного труда «Основы языкознания» A878—1888). — 177; 115
Некрасов Н. П. A828—1908) — русский лингвист. — 363
Нессельман Ф. (Nesselmann F., 1811—1881) — литовский лингвист,
специалист по древнепрусскому языку. — 42
Облак В. (ОЫак V., 1864—1896) — словинский лингвист и
филолог-славист. — 15
Орлов СП. — русский философ и филолог XIX в., ученик И. А. Бодуэиа
де Куртенэ по Казанскому университету. — 50
Остгоф Г. (Osthoff H., 1847—1909) — немецкий лингвист-индоевропеист,
один из основателей младограмматизма. — 198, 267; 6
Охандо Б. (Sotos-Ochando В.) — создатель проекта между на родного
искусственного языка A852). — 12
Панини (V—IV вв. до н. э.) — древнеиндийский лингвпст, заложивший
основы научной грамматики санскрита. — 106
Пасэк Я. X. (Pasek J. Ch., ок. 1630—1701) — польский писатель. — 73
Пауль Г. (Paul Н., 1846—1921) — немецкий лингвист-германист.
Младограмматик, автор известного труда «Принципы истории языка» (русский
перевод— 1960). — 175, 176, 177, 178, 180, 187, 188, 194; 6
Педерсен X. (Pedersen H., 1867—1953) — датский лингвист-индоевропеист
— 15
Петражицкий Л. И. A867—1931) — русский юрист психологического
направления. — 7
Петричейку-Хаждэу Б. (Petriceicu-Hasdeu В., 1836—1907) — румынский
лингвист-романист. — 177; 12, 15
Пикте A. (Pictet A., 1799—1875) — французский лингвист, основатель так
называемой лингвистической палеонтологии. — 12
Плотников В. В. — русский историк церкви и богослов XIX в., ученик
И. А. Бодуэна де Куртенэ по Казанской духовной академии. — 50л
Полонский Я. Б. A819—1898) — русский поэт. — 44
367
Т1отебня А. А. A835—1891) — русский филолог и лингвист,
принадлежащий к направлению В. Гумбольдта (см.). — б, 147; 6, 15
Потт A. (Pott А., 1802—1887) — немецкий лингвист-индоевропеист,
занимавшийся вопросами этимологии. — 5, 179, 180, 181
Радлов В. В. (Radloff W., 1837—1918) — русско-немецкий
лингвист-востоковед, занимавшийся в основном тюркскими языками. Член
казанского кружка учеников И. А. Бодуэна де Куртенэ. — 151, 170, 270;
14, 50, 175—186
Раек Р. К» (Rask R. ChM 1787—1832) — датский лингвист-индоевропеист,
один из основоположников сравнительно-исторического языкознания. —
J. о
Раумер Р. фон (Raumer R. von, 1815—1876) — немецкий
лингвист-индоевропеист. — 40
Реляндус (Relandus, нач. XVII в.) — автор сочинения о взаимном родстве
малайских языков. — 108
Ренан Э. (Renan E., 1823—1892) — французский историк, искусствовед
и филолог-востоковед (специалист по семитским языкам). — 115
Решетар М. (Resetar М.) — словинский лингвист-славист конца
XIX—начала XX в. — 11
Ричл Ф. (Ritschl F., 1820—1876) — немецкий филолог-классик. — 114
Розвадовский И. (Rozwadowski J., 1867—1935) — польский
лингвист-славист. — 14, 311, 312
Романее (Romanes) 6
Рот P. (Roth R., 1821—1895) — немецкий филолог-санскритолог. См. Бет-
лингк —14
Рошнецкий Ст. 265
Русело Ж. П. (Rousselot J. P., 1846—1924) — французский лингвист, один
из создателей современной экспериментальной фонетики. — 15
Санчез Т. (Sanchez, Sanctius Т., 1550—1610) — испанский
философ-казуист. — 107
Сассетта Ф. (Sassetta F., середина XVI в.) 109
Сетэлэ Э. Н. (Setala E. N., 1864—1935) — финский лингвист-финноугро-
вед, — 15
Синнеи Й. (Szinnyei J.) — венгерский лингвист-финноугровед XIX в.—15
Славинский Ф. Ф. (Slawinski F. F.) 99
Словацкий Ю. (Slowacki J., 1809—1849) — польский поэт. — 244, 245
Соболевский А. И. A856—1929) — русский лингвист, специалист по
истории и диалектологии русского языка, — 15, 40
Соссюр Ф. де (Saussure F. de, 1857—1913) — французско-швейцарский
лингвист. Впервые выступил как индоевропеист-младограмматик;
известен главным образом посмертно изданным «Курсом общей
лингвистики» A916; русский перевод 1934), где заложены основы структурного
понимания языка. — 9, 12, 13, 30, 126, 158, 161, 162, 167, 177, 267,
268, 290; 11, 15
Сотое Очандо см. Охандо
Срезневский И. И. A912—1880) — русский филолог и лингвист-славист,
руководитель магистерской диссертации И. А. Бодуэна де Куртенэ
«О древнепольском языке до XIV столетия». — 49, 92, 99; 48
Станиславский Ян — польский художник XIX в. — 245
Сэйс (Sayce) 15
Техмер Ф. (Techmer F.) — немецкий лингвист XIX в., издатель журнала
«Internationale Zeitschrift fur allgemeine Sprachwissenschaft». — 198
Томсен В. (Thomsen V., 1842—1927) — датский лингвист-индоевропеист
и тюрколог, младограмматик. — 10, 15
Торбьорнсон Т. (Torbidrnsson Т.) — шведский лингвист-индоевропеист
XIX в. - 15
Троицкий М. М. A835—1899) — русский философ-идеалист и логик,
учитель Н. В. Крушевского. — 146, 199
368
Трубецкой Н. С. A890—1938) — русский лингвист, после Октябрьской
революции эмигрировавший. Один из основателей и виднейший член
Пражского лингвистического кружка. — 348
Тугутт Ст. 208
Тургенев И. С. A818—1883) — русский писатель. — 44
Уилер (Wheeler) 11, 15
Уилкинс Дж. (Wilkins J., 1614—1672) — изобретатель искусственного языка
«меркурий». — 12
Уилкинс Ч. (Wilkins Ch., 1749—1836) — английский
филолог-санскритолог. — 109
Уитней У, Д. (Whitney W. D., 1827—1894) — американский лингвист и
филолог-востоковед. — 6, 15
Улашин Г. (UJaszyn Нм 1874—1956) — польский славист, ученик И. А. Бо-
дуэна де Куртенэ по Краковскому университету. — 30
Уленбек (Uhlenbeck) 15
Фабер И. (Faber J., начало XIX в.) — австрийский механик,
усовершенствовавший «говорящую машину» Кемпелена (см.). — 11
Фатер И. С. (Vater J. S., 1771—1826) — немецкий филолог. См. А делу нг—
109
Фёрстеман Э. (Forstemann E.) 74
Фойгтман К. Г. (Voigtmann Ch. G.) 54
Форстер 109
Фортунатов Ф. Ф. A848—1914) — русский лингвист-индоевропеист и
индолог, основатель так называемой московской лингвистической школы. —
11, 15, 19
Фосс Г. И. (Voss или Vossius G.-J., 1577—1649) — голландский филолог
и историк. — 54
Хануш Я. (Hanusz J., 1858—1887) — польский лингвист-славист. — 146,
150, 151
Хирт Г. (Hirt H., 1865—1936) — немецкий лингвист-индоевропеист,
младограмматик. — 11
Хунфальви (Hunfalvy) — венгерский лингвист XIX в. — 15
Хюбшман Г. (Hubschmann H.) 267
Царевский А. А. — русский филолог и богослов XIX в., ученик И. А. Бо-
дуэна де Куртенэ по Казанской духовной академии. — 50
Цешковский А. 244
Черепанов С. И. A810—1884) — русский писатель и этнограф, автор
работы о кяхтинском наречии (смешанном китайско-русском языке). —
72, 106
Чернышов В. И. A867—1949) — советский лингвист-русист. — 141—143
Шаве О. Ж. (Chavet H.-J., 1815—1877) — бельгийский лингвист-индоевро-
пепст. — 106
Шафарпк П. П. (Safarik P. J., 1795—1861) — чешский филолог-славист. —
15
Шахматов А. А. A864—1920) — русский филолог и лингвист-русист. —
11, 14, 15, 19
Шегрен A. (Sjogren A., 1794—1855) — финский лингвист-финноугровед. —
25
Шерер В. (Scherer W., 1841—1887) — немецкий лингвист-индоевропеист,
младограмматик. — 6
Шкрабец Ст. (Skrabec St.) — словенский филолог конца XIX в. — 11, 15
Шлегель Ф. (Schlegel F., 1772—1829) — немецкий филолог-индолог и
лингвист. — 109
Шлейер И. М. (Schleyer J. M., 1842—1912) — создатель международного
искусственного языка «волапюк». — 12, 146, 147
Шлейхер A. (Schleicher A., 1821—1868) — немецкий
лингвист-индоевропеист, основатель так называемого биологического направления в
языкознании. — 30, 35—44, 51, 52, 73, 159, 160, 169; 5, 7, 20, 98, 343
lJ2 24 И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избр. тр., т. II 369
Шмидт И. (Schmidt J., 1843—1901) — немецкий лингвист-индоевропеист,
создатель так называемой теории волн. — 75, 78; 7, 311, 343
Шрадер О. (Schrader О., 1855—1919) — немецкий лингвцст-индоеврипеист,
один из создателей «лингвистической палеонтологии». — 12
Штейнталь Г. (Steinthal H., 1823—1899) — немецкий лингвист и психолог,
ученик В. Гумбольдта (см.). Вместе с М. Лацарусом (см.). —
основатель так называемого этнопсихологического направления. — 6, 92, 116Г
177; 6, 7, 107, 110, 115, 180, 181
Шухардт Г. (Schuchardt H., 1842—1927) — австрийский лингвист, один из
создателей так называемого направления «Worter und Sachen». — 12,
114, 366; 7, 12, 205, 206, 343, 344
Щерба Л. В. A880—1944) — советский лингвист, специалист по русскому
языку и общему языкознанию. Ученик И. А. Бодуэна де Куртенэ по
Петербургскому университету. — 3, 6, 10, 11, 12, 13, 15
Эрвас-и-Пандуро Л. (Hervas у Panduro L., 1735—1809) — испанский
лингвист и философ. — 109
Юнгман Й. (Jungmann J., 1773—1847) — чешский филолог и поэт,
создатель чешского литературного языка. — 14
Юшкевич (Юшка) А. A819—1880) — литовский фольклорист и лингвист,
работавший над собиранием литовских народных песен. — 172, 202
Явнис К. (Jaunis К., 1849—1908) — литовский лингвист, специалист по
литовскому языку. — 11, 16.
Ягич И. В. (Jagic V., 1838—1923) — хорватский лингвист-славист,
долгое время работавший в России. — 6; 15
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
К ТОМАМ I—II *
Адстрат 349
Азбука 111. См. Алфавит
Акусма, акусмы 199, 203, 213, 290,
310, 327. См. Кинема, Кина-
кема
Акустика 65—66
Алфавит 111; 220, 221
Альтернация, альтернации 163 и
след.; 265 и след.; 359 и след.;
274. См. Теория чередований,
Чередование.
Анализ языка как основание для
разделения грамматики 78, 108
Аналитические языки 73, 106; 23
Аналогия 33—34, 98, 156, 157, 237
и след.; 43, 46, 307
Анатомия мозга, ее значение для
языкознания 218
Антропологическая фонетика 192
Антропофоническое деление речи
121
Антропофоника 10, 354; 100, 325
Аперцепция 58. См. Бессознательное
обобщение.
Апостериористический принцип 755
Априористический принцип 152—
153
Артикуляция см. Членораздельность
Ассоциация представлений 184 и
след., 226—227; 59, 177, 248
Аудиция 144, 226, 263; 261. См.
Фонация, Церебрация
Афазия 144. См. Патология языка
Бессознательная абстракция
102. См. Силы
58,
Бессознательное забвение 58, 102,
227. См. Силы
Бессознательное обобщение 38, 58
98, 102, 237. См. Силы
«Блатная музыка» 161—162
«Борьба за существование»
в языке 38
Будущее языка 102
Буквы 111; 243, 290
Вариантность семантически
тожественных единиц 184
Взаимосвязь сторон языка 164
Внешняя история языка 69 и след.;
295
Внешняя сторона языка 212; 295
Внутренняя история языка 68—
69; 296
Внутренняя сторона языка 212
Внутренняя форма 100, 116
Воляпюк 216, 220; 146. См.
Вспомогательный международный
язык, Искусственные языки
Вспомогательный международный
язык 146 и след.
Гаплология 291—293
Гармония гласных 103; 34
Генеалогическая (генетическая)
классификация языков 71, 105, 114,
131—132, 215; 7, ПО, 187
Генеалогическое родство языков
ПО
Гетероспллабизм 310
Гипотеза 225
Гласные 80, 263 и след.
* Цифры, набранные прямым шрифтом, обозначают страницы
первого тома, набранные курсивом — второго. Термины, самим Бодуэном
не употреблявшиеся, взяты в скобки. Указатель составлен А. А.
Леонтьевым » В. Н. Телия.
24*
371
Глухие гласные фонемы 265
Глухонемые 49, 64, 76; 70
Говорение, в отличие от языка 144,
212
Гомогены 118. См. Альтернация
Гортань, роль ее в человечении
языка 120 и след.
Грамматика 100 и след.; виды
грамматик 104; ее задачи 203, 213;
ее разделение 41, 65, 78, 108,
214; 10 и след.; как часть
положительного языковедения 65
п след.
Графема, графемы 213 и след.,
227, 254, 290, 332
Графика 111, 112; 221
Графические альтернации 215
Двуязычие 74
Деление речи 121, 181; 76—79
Детская речь 64, 143, 188; 176,
178
Диалекты 90, 161
Динамика 110; в фонетике 66, 81,
82, 133; в грамматике 91, 100,
102
Динамическая устойчивость
звуков 89 .
Динамические факторы (в
психофонетике) 111
Дивергенты, дивергенция 119, 163,
281, 283, 295 и след. См.
Альтернация
Дифференциация языков 128, 248
Дуализм в лингвистике 40, 200
Единицы языка 181; 198, 314
Естественность и историчность 168
и след.
Естественные науки 40—41, 43; 65,
98
Естественный отбор в языке 38
Естественный язык 153
Живые языки 62—63, 199; 4, 149
Забвение связи слов как фактор
звуковых изменений 82. См.
Бессознательное забвение
Задачи науки вообще 53
Задачи обучения 129
Заимствование 92—99, 305
Закон 57, 169, 189 и след., 225; 203
Законы развития языка 57, 60,
169, 190; 94
Заумники 240—242
Звук, звук языка 245, 249, 253,
290; зависимость изменения з.
от всей звуковой системы 195;
как фонетическая единица слова
108, 109; как результат чисто-
звуковой делимости 183; не имеет
существования 212, 355; 118,193,
215, 268; «объективные» и
«субъективные» свойства 109;
определение з.79,109, 119, 120,355.
См. Звуки
Звуки — затрата знаменательности
з. 86; затрата определенности
з. 86, 91; значение для чутья
народа, в механизме языка 66,
81; несовпадение физической
природы со значением в чутье
народа 45—46, 89, 109; особая
скала з. в каждом языке —
88; роль в механизме языка 66;
этимологическое тожество з,
84; з. и буквы 65, 216; з. и
значение 81, 84, 213. См. Звук
Звуковая система 90, 133, 195
Звуковая сторона языка 132
Звуковые формы 75, 116
Звуковой образ 133, 260, 350; 39.
См. Фонетическое
представление
«Звуковые законы» 79, 88, 109—
110,168,197, 278; 160, 329 и след.
См. Фонетические законы
Звуковые изменения (перемены)
82 и след., 88 и след.. 109
Звуковые соответствия 88, 109—110
Звукоподражание 304
Знаки препинания 222—223, 237—239
Знание о языке 51—52
Значение в языке 261
Изоглоссы 353 и след.
Индивидуальные особенности
произношения 64,143; 195—196, 313
Индивидуальный «язык» 77, 207,
222; 8—9, 60,130, 139, 193, 205,
343
Индоевропейские языки 72 и след.,
103—104, 128 и след.
Иностранный язык 48, 76
Иностранцы 64
Инфиксы 94
Искусственность в языке 51
Искусственный язык,
искусственные языки 216, 220; 12, 139 и
след., 153 и след. См.
Вспомогательный международный
язык, Воляпюк, Эсперанто
Искусство, его отличие от науки 48
Историческая грамматика 5
Историческая фонетика 133; 355 и
след.; 100, 122 и след.
372
История 208, 222, 223, 249 и след.
История языка 45, 102, 217; 101,
184, 271, 295, 301 и след.
История языкознания 62; 105 и
след.
Казанская лингвистическая школа—
198 и след; 48 и след.
«Кандидаты в говорящие» 211
Категории звуков 79, 80
Категории науки вообще 37
Категории языка и категории
языковедения 60
Кинакема, кинакемы 290, 310, 327,
См. Акусма, Кинема
Кинема, кинемы — 199, 203, 213,
253, 290, 310, 327. См. Акусма,
Кинакема
Китайский язык 67, 163
Классификация наук 326
Классификация языков 70 и след.,
114 и след., 215; 35
Классические языки 134
Когеренты, когеренция 118. См.
Альтернация
Количественность в языке 8, 305
и след., 312 и след.
Коллективный
(коллективно-индивидуальный) язык 139,190,207,
294
Компаренты, компаренция 119. См.
Альтернация
Конец слова 234
Корни 91—92
Коррелятивы, корреляция 119, 164,
281, 283, 301 и след. См.
Альтернация
Корреспонденты, корреспонденция
119, 255, 275. См. Альтернация
Крушевский: биография 146 и след.;
«Заговоры как вид русской
народной поэзии» 155;
«Наблюдения над некоторыми
фонетическими явлениями. . .» 156; «Об
«аналогии» и «народной
этимологии» 156; «Лингвистические
заметки» 158 и след.: «К#вопросу
о гуне» 161 и след.; «tJber die
Lautabwechselung>> 170 и след.;
рецензия Брюкнера и ответ на
нее К. 171 и след.; «Очерк
науки о языке» 175 и след.;
влияние Пауля на К. 175—176
Культура языка 220
Кумуляция языковых
представлений 61 и след.
Лексикография 236
Лексиология 10, 32, 100
Лингвистическая пропедевтика 62
Литература: консервативное
влияние на язык 39; славянские я.
135 и след.
Литературный язык 39, 49, 59, 216:
76, 91
«Ложная аналогия» 178
Локализация речевых работ 258
Локализация языка 218
Материя и форма языка 117; 185
Мертвый язык 149
Метафора 240
Метод науки 53
Метод языкознания 37, 52
Методика как часть языкознания 62
Механизм языка 46, 66, 68, 81,
82, 89, 109
Младограмматизм 205 и след.
Морфема — 116; 121, 213; 43, 78,
100,166,183,198, 220, 222, 230,
249, 255, 256,275, 290, 300, 310
Морфологизация 165 и след., 198,
217—218, 275, 276 и след.,
305, 320, 328
Морфология 10, 100; ассоциация
с фонетическими
представлениями 169 и след.; в узком
(тесном) значении слова 214;
32, 100; в широком (обширном)
значении слова 214; 32;
определение 183; разрушение ее в
истории польского языка 173;
связь с языковой формой 133;
специфическая черта языка 163,
182; у Шлейхера — 41—42,
членение — 66
Морфологическая абсорбция 160—
161
Морфологическая артикуляция 263
Морфологическая ассимиляция 274,
282, 285
Морфологическая классификация
41, 71, 103—105, 116 и след.,
215; ПО, 113, 177 и след., 182
Морфологическая структура слова
179-181
Морфологическое деление 78, 223 и
след., 232 и след., 254 и след.,
258 и след., 289
Морфологическая функция
ударения 264
Морфологические узлы 198
Морфологические элементы 183, 300
Морфологический перевод 52, 103
«Мягкость» и «твердость» 290
Направления в языкознании 53 и
след.
373
«Народная этимология» 93—94, 156—
157, 242 и след., 43 и след.,
285
Наследственность языка 131, 195
Наука 37, 48, 53
Начало слова 172
«Начало языка» 209; 99, 308. См.
Происхождение языка
«Неорганические явления в языке»
40
Непрерывность речи 214
Несовпадение произносительного
намерения с исполнением 262 и
след., 270—271
Новые языки 167
Нулевые морфемы 282
Нуль звука 85, 110
Обучение языку 132 и след.
(Общее языкознание) 68
Общество 212, 217, 222, 223—224,
252; 190
Общий язык у славян 135—136
Объективизация языкового
мышления 212
Объективно-психическая точка
зрения 118
Однородность и регулярность в
процессах языкового общения 201
и след.
Окончания 141
Омонимия 291
Описательное языкознание 98
Описки 114
Опрощение 45—46
Орфография 112 и след., 221, 301,
332 и след.
Ослышки 47, 199
Основы -20 и след., 96; 183,
184
Падежи 79
Памятники письма 296—297
Памятники языка 45, 63—64;
220
Параллель между фонетикой,
морфологией и синтаксисом 101—
102
Патология речи 142 и след.; 75, 195—
196
Пережиточные явления 308, 327
Переразложение — 185, 187; 43
Переходы 268 и след.
Письменность, письмо, письменная
речь 111 и след., 136, 257;
210 и след., 221 и след, 231
и след., 288, 331 и след.
Письменвые языки 135—136; 91
Племенной язык 207, 209, 211—
212, 222; 71, 130, 190
Подбор родичей см. Естественный
отбор
Подготовительное исследование
языков 98
Подъем 82, 89
Позиционное чередование 166; 264
Полиморфизм основ и морфем
185-186
Полисинтетизм в индоевропейских
языках 33
Положительное языковедение 62
и след., 78
Полость рта, ее роль в процессе че-
ловечения языка 120 и след.
Поэзия 243
Праязык 42—43, 70; 113
Предлоги 99, 240; 29
Предмет науки 56
Предмет языкознания 52
Представления звуков 75, 76, 255
260; 191—192, 338
Прерываемость письменной речи
213
Префиксы 94
Привычка 58, 81, 102; 119
Прикладное языковедение 62, 74,
101 и след.
Причинная связь языковых
явлений 118, 208, 289
Причинность 40, 225; 204 и след.,
289 и след.
Причины языковых изменений 72,
126, 198 и след.
Пробел 214
Происхождение языка 64—65, 210,
211, 260; 9, 60—61, 84 и след.
Пропорциональная аналогия 46
Противопоставления и различия в
языке 173—174
Прямохождение, роль в развитии
речи 120
Психика 56-57, 217, 222, 224;
58, 72, 190
Психическая сторона языка 61, 133,
144, 212
Психическая сущность языка 196;
59, 72
Психические науки 65
Психический фактор звуковых
изменений 89
Психическое деление речи 182—
183
Психическое ударение 40, 198
Психологическое объяснение
языковых явлений 38
Психология 61, 217; 17, 99, 326
374
Психофонетика 110, 354; 100, 327
Пуризм 50; 102, 140
Развитие, развитие языка 39, 60,
64—65, 67, 102, 159, 188, 207—
208, 212, 222, 249, 252, 256,
265; 95, 193, 295, 352. См.
История, История языка
Различение значений слов 213
Редукция 230
Реконструкция 256—257
Род 245—246
Родной язык 48; 137
Родство слов 167
Родство языков 128; 17, 113, 342.
См. свойство языков
Сандхи 171
Санскрит 73
Свободная воля 40
«Свойство» языков 112
Семасиологизация 164—165, 321
Семасиологическая ассимиляция 285
Семасиологическо-морфологическое
слово 78
Семасиология 100, 133, 21^,10,100,
163, 185
Силы, действующие в языке 57—58,
60, 102, 225
Синонимия 292
Синтагма, синтагмы 183, 198, 222,
255, 256, 291, 300
Синтаксис 42, 66—67, 100, 214; 10
32, 100, 171, 183
Синтаксические узлы 198
Синтетические языки 72, 106
Систематика как часть
языкознания 41, 70 и след.
Системность элементов языкового
мышления 259
Склонение 33—34, 96; 23 и след.
Слово, слова — 75, 103, 108, 261,
262; 247
Словообразование 66, 214
Слог 77, 252, 255
Сложение 95
Сложность и неопределенность
звуков 188
Слои в языке 67, 134—135, 248; 297
Случайность как характерная черта
языка 261—262
Смешанный язык, смешанные языки
71—72, 216, 362 и след., 375; 91,
112, 140 и след., 152, 344. См.
Смешение языков
Смешение букв со звуками 203 и
след.; 254
Смешение языков 106, 137, '363 и
след.; 31, 199 и след., 276. См.
Смешанный язык
«Собственно языковое» 133. См.
Сущность языка
Собственные имена 46
Сознание; влияние его на язык 40,
50, 58—59; 151—152; не
тождественно психике 66
Сонорная фонема как слогоноситель
265
Социализация фонем 280
(Социальная диалектология) 216
(Социальная дифференциация
языка) 63
Социальные противоречия, их
отражение в языке 138
Социология 217
Спряжение 97
Сравнение в науке 55—56
Сравнение языков 371; 30, 134,
276
Сравнительная грамматика 56—57,
140, 214—215, 362, 373 и след.;
5, 30, 109
Сравнительная фонетика 32, 100
Средний язык 228—229; 205
Статика 110; в фонетике 66, 79, 133;
в грамматике 91, 99, 100, 102.
См. Динамика
Статистика звуков 81
Статистические методы в
языкознании 323
Статические факторы в
психофонетике 184
Статическая устойчивость звуков 89
Стихийность языкового развития 151
Стремление к будущему
состоянию 86
Стремление к вознаграждению за
сокращение звуков 90
Стремление к удобству 58, 81 и
след., 90, 102
Строй языка 163, 186
Субстрат 347
Суффиксы 94
Сущность языка 144, 169, 217; 61,
70—71, 163. См. «Собственна
языковое»
Сходство языков 214; 342
Таутосиллабизм 310
(Телеология) 59, 197, 225
Темы 33—34, 159
Теория волн 78, 107; 187—188,
343
Теория родословного древа 107;
343
375
Теория чередований 123—125, 166—
167, 265 и след. См. Альтернация,
Чередование
Терминология 171; 16, 140
Транскрипция 36—87, 166 и след.,
265 и след.
Туранские языки 103 и след.
Удобство см. Стремление к удобству.
Ударение 103; 34, 141 п след., 171,
264, 318
Уподобление согласного гласным 38
Уровни фонем 266
Усвоение языка как искусство —48
Устойчивость звуков 110
Факторы актуализации фонем 338
Факультативность мобилизации
языковых представлений 197, 294
Факультативные фонемы 272, 335,
337 и след.
Физиологическая сторона языка 144,
212. См. физическая сторона
языка
Физиологически-психологический
фактор в фонетике 79, 110
Физиологический субстрат языка
223; 58—59, 260—261
Физиологический фактор в
фонетике 72, 89, НО
Физиология 217
Физиология звуков 61, 65—66, 109
Физическая сторона языка 60, 102.
См. Физиологическая сторона
языка
Физические и географические
условия общения 87; 196
Физический элемент в языке 61
Филология 35—36, 5.6, 203—205; 3
Философия языка 41; 5, 99
Философская грамматика 107; 4
«Философский язык» 146
Флексия 95, 99, 214
Фонация 144, 212, 225, 263; 261
Фонема, фонемы 121 и след., 256,351 и
след.; 36—37, 77,118,165, 198,
200, 212, 219, 249, 253, 255, 258,
262, 268, 289,300, 310, 326,328,
333; как образ памяти 257; как
результат психического деления
183; как результат фонетико-
морфологической делимости 121;
соотношение с морфемой 224,
230, 276; уровни силы 263
Фонетика 65—66, 79, 81, 108—109,
212, 353 и след.; 10, 32, 100,
163, 192, 288, 325, 327
«Фонетические законы» 190 и след.;
189, 205 и след. См. Звуковые
законы
Фонетические изменения 187 и след.,
230, 233 и след.; 278—279;
339—341
Фонетический перевод 42,52, 70, 90,
105, 114—115
«Фонетический цемент» 89, 103
Фонетическое (антропофоническое)
деление речи 183; 252, 257
Фонетическо-морфологическое
деление речи 121
Фонетическое слово 256; 77, 252
Фонология 41, 65—66
Форма языка 100, 133; 180—181, 185
Формулы 42
Формы слов 144
Фраза 252, 256
(Функциональные стили) 77; 74
Функция 41—42, 75, 91
Хронологический принцип в
исследовании языка 67
Централизация 183
Церебрация 144,212, 226, 263; 261.
См. Аудиция, Фонация
Части морфем 256
Части речи 47—48, 79
Частицы 99
Человечение языка 235—236, 260 и
след.; 61, 118
Чередование, чередования — 225;
267 и след., 274. См.
Альтернанты. Теория чередований
Чистое языковедение 62, 78
Членораздельность — 259; 73, 120,
280. См. Артикуляция
Чутье языка народом 39, 46, 60,
66, 77, 81, 102, 109; 22, 177
Школьная грамматика 133
Эволюционизм 7, 17, 179
Экономия работы 228, 247
Эксперимент — 229; 16
Экспериментальная фонетика 313,
325
Экспоненты внеязыковых различий
185 и след.
Эмбриология языка см. Детская
речь
Эсперанто — 144 и след.
Эстетический характер языка 86
Этимологизация 12—13
Этимологическая фонетика 192
376
Этимология 54, 55, 100, 162, 240
и след.; 10, 100
Этническая психология 191
Язык — внутренняя и внешняя его
стороны 212; возможен только
в обществе 217,118; зародыши его
у животных 209; и воля, по
Шлейхеру, 39—40; и говорение
144, 212; и язык животных 209,
258 и след.; 73; как видовое
понятие 77; как действие 81;
как знание 83; как
мировоззрение 71; как непременное
условие мышления 228; как
•организм, опровержение этого
понимания 7, 37, 75, 217; 71, 82,
205; как орудие 140, 151; как
препятствие для мысли 228; как
психическое явление 118, 164,
208; как процесс 77; как
способность 70; как функция организма
38, 77; 205; как целое существует
только потенциально 75, 77;
немотивированность 262;
необходимость сознательного улучшения
140, 151; неправомерность
термина для обозначения групп
диалектов 128; 30, 76;
общечеловеческий элемент в я. 207; 194, 309;
определение 70—71, 77, 209;
первобытных народов 64, 209, 220—
221; представления, входящие в
его состав 72, 163; принципы
выделения я.-в. 131; разделение я.
по Шлейхеру 41; различие я. как
комплекса и как процесса 77;
специфические черты 261—262;
с точки зрения антропологии
70; с точки зрения
психологии 70; с точки зрения
физиологии 69—70; существует
только в индив. яз. мышлении
71, 130, 188, 191, 250, 269, 294;
сходство с другими психично-
общественными явлениями 174;
три стороны я. 163
«Язык» животных 258; 9, 72—73,
86 и след.
Языки национальных меньшинств 138
Языковая деятельность 223
Языковая область 128
Языковая семья 90
Языковая территория 10
Языковая традиция 298
Языковедение — см. Языкознание
Языковое знание 18, 79, 95
Языковое мышление 226; 71, 177,
182, 211, 282, 288—289
Языковое общение 223; 60, 187, 191
и след., 200 и след.
Языковое развитие 151
Языковое чутье 177
Языковые аномалии 142; 75
Языковые изменения 23, 228, 231, 248
Языковые представления 212
Языковый материал 43, 51, 54
Языковый обычай 93, 298
Языкознание: господствующие
предрассудки 205; задачи 42,
213 и след.; 16 и след.,
значение для истории культуры
и права 218 и след.; значение
для обучения языку 219;
значение для риторики 219;
значение для этногенеза 102; и
история 102; и математика 37;
и мифология 102; и
национальная политика 220; и
педагогика 18, 104; и психология 17;
и смежные науки вообще 8, 99;
и филология 35—36, 205—206;
97; исторические корни 140;
как «естественная» наука 37,
38, 168; 201; как индуктивная
наука 55; как направленная
деятельность разума 206; 96;
как психически-историческая
наука 37; как
психически-социальная паука 169, 217;
общность с мышлением о языке
206; ограниченность
материалом 206; определение 96;
практическое применение 48'и след.,
218; происхождение я. как
науки 205; роль эксперимента
в я. 228; техническая сторона
51; является ли я. наукой или
искусством 48
2?) И. Л. Б оду ун де Куртенэ. Избр. тр., т. ц
АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ОСНОВНЫХ РАБОТ
И. А. БОДУЭНА ДЕ КУРТЕНЭ1
•«Август Шлейхер» — I, 35—44, 377—378.
¦«Введение в языковедение» (изд. 5) — II, 246—293, 358.
«Влияние языка на мировоззрение и настроение» — II, 331—336; 359;
Eiflp
*«Вспомогательный международный язык» — II, 144—160, 357.
«Глоттологические (лингвистические) заметки, I. 1) Кое-что по поводу резь-
янской гармонии (созвучия) гласных». — «Филологические записки»,
1876, вып. V, стр. 1—16; 2) «О так называемой «эвфонической вставке»
согласного н в славянских языках». — «Филологические записки»,
вып. I, стр. 1 — 37.
«Два вопроса из учения о „смягчении" или палатализации в славянских
языках». — «Ученые записки имп. Юрьевского университета», 1893, N 2,
стр. 1 — 20.
*«„3аконы и правила русского произношения" В. Чернышова» (рецензия) —
II, 141—143, 357.
**«3аметка об изменяемости основ склонения, в особенности же о их
сокращении в пользу окончаний — II, 19—29, 356.
**«3аметки на полях сочинения В. В. Радлова «Einleitende Gedanken zur
Darstellung der Morphologie der Turksprachen»» — II, 175—186, 358.
**«3начение языка как предмета изучения» — II, 129—138, 357.
*«Из лекций по латинской фонетнке» — I, '255—257, 379—380.
«Изоглоссы в славянском языковом мире» — II, 353—355, 359; см. «Izoglosy. . .»
«Из патологии и эмбриологии языка» — 1,142—145, 379; см. «Z patologii. . .»
«Кашубский «язык», кашубский народ и «кашубский вопрос»». — ЖМНП,
ч. 310, 1897, апрель, стр. 306—357.
«К критике международных искусственных языков»— II, 139—141, 357;
см. «Zur Kritik. . .>>
1 В указатель включены как вошедшие в настоящее издание, так и
не вошедшие в него работы. Работы, напечатанные частично, обозначены
звездочкой*; напечатанные полностью или почти полностью — двумя
звездочками**. Статьи и брошюры, переведенные для настоящего издания
с иностранных языков, приводятся дважды — под оригинальным и русским
названием (с соответствующей отсылкой). При этом звездочки ставятся
только цри описании оригинальной работы. Библиографическое описание
дается в сокращенном виде и только при работах» не вошедших в данное
издание, чтобы не дублировать комментарий. Более полное описание с
указанием на наличие или отсутствие оттисков см: Л. Е. Бокареваи
А. А. Леонтьев. Список трудов И. А. Бодуэна де Куртенэ. В сб:
«И. А. Бодуэн де Куртенэ. К 30-летию со дня смерти». М., 1960. При
отсылке к настоящему изданию первая цифра (римская) обозначает том,
последующие — страницы работы и комментария к ней.
378
«Классификация языков» — II, 187—188, 358; см. «Die Klassifikation. . .»
«Количественность в языковом мышлении»— II, 311—324, 358; см. «IloScio-
wosc. . .»
**«К теории „слова как такового" и „буквы как таковой"» — II, 243—245, 358.
«Лингвистические заметки». — ЖМНГЦ ч. 331, 1900, октябрь, стр. 367—374.
«Лингвистические заметки и афоризмы»—«II, 33—55, 356.
«Материалы для южнославянской диалектологии и этнографии. I. Резьян-
ские тексты». СПб., 1895.
«Материалы для южнославянской диалектологии и этнографии. II. Образцы
языка на говорах Терских славян. . .» СПб, 1904 (=Сборник ОРЯС,
т. 78, № 2).
«Материалы для южнославянской диалектологии и этнографии. III. Резь-
янский памятник «Christjanske Uzhilo»». СПб, 1913 (=«3аписки историко-
филологического ф-та СПб. ун-та», ч. CXIV).
**«Некоторые из общих положений. . .» — I, 348—350, 380.
«Некоторые общие замечания о языковедении и языке» — I, 47—77, 378.
«Некоторые отделы „сравнительной грамматики" славянских языков» —•
I, 118—126, 378—379.
«Некоторые случаи действия аналогии в польском склонении» I, 33—34,
377.
«Несколько слов о культуре первобытных и древних славян. «Первобытные
славяне в их языке, быте и понятиях по данным лексикальным» А. Бу-
диловича» (рецензия). — «Русский филологический вестник», т. II,
1879, стр. 165—206. См. также «Szkice j^zykoznawcze», Warszawa, 1904,
стр. 402—412.
«Несколько слов о сравнительной грамматике индоевропейских языков». —
ЖМНП, ч. 213, 1881, декабрь, стр. 269—321.
«Несколько слов по поводу „Общеславянской азбуки" А. Гильфердинга»
(рецензия). — ЖМНП, ч. 155, 1871, май, стр. 149—195.
«Николай Крушевский, его жизнь и научные труды» — I, 146—202, 379;
см. «Mikolaj Kruszewski. . .»
*«Новый журнал по общему языкознанию» (рецензия) — I, 139—141,..379,
«Обозрение славянского языкового мира» — I, 127—138, 379; см. «Uber-
sicht. . .»
«Об общих причинах языковых изменений» — I, 222—254, 379; см. «О ogol-
nych. . .»
**«Об одной из сторон постепенного человечения языка» — II, 118—128, 357,
«Об отношении русского письма к русскому языку» — II, 209—235, 358.
«О древ непольском языке до XIV столетия» — I, 45—46, 378.
«О задачах языкознания» — I, 203—221, 379; см. «О zadaniach. . .»
«О психических основах языковых явлений»— II, 56—66, 356; см. «О psy-
chicznych. . .»
«Опыт теории фонетических альтернаций» — I, 265—347, 380; см. «Ver-
such. . .»
«Опыт фонетики резьянских говоров». Варшава — Пб., 1875.
«О связи фонетических представлений с представлениями морфологическими,
синтаксическими и семасиологическими» — II, 163—174, 357; см.
«О zwi^zku wyobrazen. . .»
«О славянах в Италии». — «Русская мысль», М., 1893, июнь, стр. 24—46.
**«О смешанном характере всех языков». — I, 362—372, 380—381.
«Основы общей фонетики». — ВЯ, 1959, № 6, стр. 124—127.
«О транскрипции польских местных названий». СПб., 1905.
«Отрывки из лекций по фонетике и морфологии русского языка». —
«Филологические записки». 1881, вып. IV—V, стр. 1—32; 1882, вып. II—Ш,
стр. 33—88.
«Отчеты командированного Министерством пародного просвещения за
границу с научной целью И. А. Бодуэна де Куртенэ о занятиях по
языковедению в течение 1872 и 1873 гг.» Казань—Варшава — Пб., 1877. —
25* 379
В эту работу входит «Программа чтений по общему курсу
языковедения. . .» (см. ниже).
«Очерк истории польского языка» — II, 294—310, ЗГ>8; см. «Zarys historii
jezyka. . .».
**«Подробная программа лекций И. А. Бодуэна де Куртенэ в 1876—1877
уч. году» — I, 88—107, 378.-
* «Подробная программа лекций И. А. Бодуэна де Куртенэ в 1877—1878
уч. году» — I, 108—117, 378.
«Польский язык в сравнении с русским и древне-нерковно-славянским»,
СПб., 1912.
«Проблемы языкового родства»—II, 342—352, 359; см. «Zagaduienia. . .»
** «Программа чтений по общему курсу языковедения в применении к арио-
европейским языкам вообще, а к славянским в особенности» — I, 78—
87, 378.
«Разница между фонетикой и психофонетикой» — II, 325—331, 358—359;
см. «Roznica. . .»
«Резья и резьяне». — «Славянский сборник», т. III. СПб., 1876, стр. 223—371.
«Резьянский катехизис». Варшава — Пб., 1875.
«Сборник задач по „введению в языковедение", по преимуществу
применительно к русскому языку». СПб., 1912.
«Славянские языки». — «Энциклопедический словарь Брокгауз—Ефрон»,
т. 30, 1900, стр. 316—332.
**«Словои „слово"»— II, 240—242, 358.
чсСравнительная грамматика» — I, 373—376, 381; см. «Gramatyka porownaw-
cza. . .»
«Сравнительная грамматика славянских языков в связи с другими
индоевропейскими языками» — II, 30—32, 356.
«Факультативные звуки языка» — II, 337—341, 359; см. «Fakultative. . .»
«Фонетические законы» — II, 189—208, 358; см. «Les lois. . .
«Фонема — I, 351—352, 380; см. «Fonema».
«Фонология» — I, 353—361, 380; см. «Fonologia».
«Человечение языка» — I, 258—264, 380; см. Vermenschlichung. . .
** «Язык и языки»— II, 67—95, 356.
** «Языкознание»— II, 96—117, 356—357.
«(Языкознание, или лингвистика, XIX века» — II, 3—18, 356; см. «J^zy-
koznawstwo. . .»
«Charakterystyka psychologiczna jezyka polskiego». •— «Encyklopedia polska»,
t. II, dz. Ill, cz. I. Krakow, 1915, стр. 154—226.
*«Die Klassifikation der Sprachen»—см.«Классификация языков».
¦«Einfhifi ricr Sprache auf Weltanschauung und Stimmung» — см.
«Влияние языка. . . »
«Einige Falle der Wirkung der Analogie in der polnischen Deklination». —
«Beitrage zur vergleichenden Sprachforschung», Berlin, Bd. VI, 1869,
стр. 19—88. Сл1. также: «Szkice jgzykoznawcze». Warszawa, 1904,
стр. 176—248.
«Einiges iiber Palatalisienmg (Palatalisation) und Entpalatalisierung (Dis-
palatalisation)». — «Indogermanische Forschungen», Bd. IV, 1894,
стр. 45—52.
**«Fakultative Sprachlaute» — см. «Факультативные звуки языка».
**<(Fonema, fonemat» — см. «Фонема».
**«Fonologia» — см. «Фонология».
«Fonologia (tonetyka) arioeuropejska». — «Wielka Encyklopedja powsze-
ohna ilustrowana», t. 22, Warszawa, 1899, стр. 798—802.
«Fonologia (fonetyka) polska». — Там же, стр. 811—819.
«Fonologia (fonetyka) stowianska». — Там же,-стр. 802—811.^
«GJos czJonka Akademii w sprawio s^ownictwa chemii>>. Krakow, 1900.
«Gramatyk, gramatyka». — «Wielka Encyklopedia powszechna ilustrowana»,
t. 26, Warszawa, 1901, стр. 609—615.
380
*«Gramatyka porownawcza» — см. «Сравнительная грамматика».
*«Ilosciowosc w mysleniu jezykowym»— см. «Количествеяность в
языковом мышлении».
**«Izoglosy w swiecie jezykowym SJowianskim» — см. «Изоглоссы в
славянском языковом мире».
**«Jezykoznawstwo czyli lingwistyka w wieku XIX» —см. «Языкознание,
или лингвистика, XIX века».
«Kwestia alfabetu litewskiego w panstwie rosyjskim i jej ro&wia.zanie».
Krakow, 1904.
**«Les lois phonetiques»— см. «Фонетические законы».
**«Miko*aj Kruszewski, jego zycie i prace naukowe» — см. «Николай Кру-
шевский. . .».
**«О ogolnjch przyczynach zmian jezykowych» — см. «Об общих
причинах. . .»
«О pewnym stalym kierunku zmian jezykowych w zwia^zkn z antropolo-
gia,»'. — «Kosmos», Lwow, 1899, z. 4—5, стр. 155—173.
«О „prawach glosowyeh"». — «Rocznik slawistyczny», t. Ill, 1910, стр. 1—57.
*«O ps>chicznych podstawach zjawisk jezykowych» — см. «О психических
основах. . .»
**«О zadaniach jezykoznawstwa»— см. «О задачах языкознания».
*«О zwi^zku wyobrazen fonetycznych z wyobrazeniami morfologicznymi
i semazjologicznymi» — см. <(О связи фонетических представлений...»
«Proba korzystania dla wnioskow dialektologicznych z listow i wogole ut-
worow pismiennych ludzi, niedostateczne w pismie wycwiczonych».—
«Materialy i Prace Komisji Jezykowej» t. I, Krakow, 1901, стр. 140—
146.
«Proba teorji alternacij lonetycznych». Krakow, 1894.
«Proba uzasadnienia samoistnosci zjawisk psychicznych na podstawie fak-
tow jezykowych». — «Rozprawy Wydziahi Filologicznego», t. XL,
Krakow, 1904, стр. 68—93.
**«R6z"nica miedzy ionetyk^ a psychofonetyk^» — см. «Разница между
фонетикой и психофонетикой».
«Strona jezykowa oryginalu polskiego listu «Dymitra Samozwanca» do pa-
pieza Klemensa VIII». — «Rozprawy Wydzialu Filologicznego», t. XXIX,
Krakow, 1899, стр. 183—213.
«Szkice jczykoznawcze». Warszawa, 1904.
**«Ubersicht der slawischen Sprachenwelt» — см. «Обозрение. . .»
«Urindogermanische Alternanz e]|o». — «Tndogermanische Forschungen», Bd.
IV, 1894, стр. 53—57.
*((Yermenschlichung der Sprache» — см. «Человечение языка».
**«Versuch einer Theorie phonetischer AJternationen» — см. «Опыт
теории. . .»
«Wskazowki dla zapisuja,cych materiaiy gwarowe na obszarze jezykowym
polskim».—«Materiaty i prace Komisji jozykowej», t. I, Krakow, 1901,
стр. J J5—139.
**«Zagadnienia pokrewienstwa jezykowego» — см. «Проблемы языкового
родства».
*«Zarys historii jezyka polskiego» — см. «Очерк истории польского языка».
«Zarys historii jezykoznawstwa czyli lingwistyki (glottologii)». — «Porad-
nik dla Samoukow», seria III, t. II, z. 2, Warszawa, 1909, стр. 35—302.
«Z fonetyki miedzywyrazowej (aufiere Sandhi-) sanskrytu i jezyka
polskiego». — «Sprawozdania Akademji Umiejetnosci», 1894, март, стр. 8—16.
См. также «Szkice jezykoznawcze», Warszawa, 1904, стр. 413—423.
*«Z patologii i embryologii jezyka» —см. «Из патологии и эмбриологии
языка».
*«Zur Kritik der klmstlichen Weltsprachen» — см. «К критике. . ./>
«Zur «Sonanten»-Frage». — «Indogermanische Forschungen», Bd. XXVf 1909,
стр. 77-85.
СПИСОК ОСНОВНЫХ РАБОТ
ОБ И. А. БОДУЭНЕ ДЕ КУРТЕНЭ
S z о b е г St. Bibliografia prac naukowych prof. J. Baudouina de Courte-
nay. «Prace filologiczne», t. XV, z. 1, стр. XXIV— LIV.
Бокарева Л. Е. и Леонтьев А. А. Список трудов И. А. Бодуэна
де Куртенэ A845—1929). — Сб. «И. А. Бодуэя де Куртенэ (к 30-летию
со дня смерти)». М., 1960, стр. 82—119.
Белинская Т. А. Учение И. А. Бодуэна де Куртенэ о фонеме,.
Автореферат канд. дисс. Тбилиси, 1952.
Б е л и Ь A. JaH Бодуен де Куртене. «1ужнословенски филолог», т. IV,
1924, стр. 190—193.
[Бернштейн С. И.] Бодуэн де Куртенэ, Иван Александрович. — БСЭ,
2-е изд., т. 5, М., 1950, стр. 366—367.
Бернштейн СИ. Бодуэн де Куртенэ, Иван Александрович. «Краткая
литературная энциклопедия», т. I, M., 1962, стр. 664—665.
Биршерт А. Ф. К вопросу о системе фонем английского языка.
«Экспериментальная фонетика и психология в обучении иностранному языку».
М., 1940, стр. 40—46.
Богородицкий В. Казанский период профессорской деятельности
И. А. Бодуэна де Куртенэ A875—1883 г). «Prace filologiczne», t. XV,
z. 2, стр. 465—479.
Богородицкий В. А. Казапская лингвистическая школа. «Труды
МИФЛИ», т. V. Сборник статей по языковедению, М., 1930, стр. 265—
294.
Булич С. К. [Бодуэн де Куртенэ, Иван Александрович.] «Критико-био-
графический словарь русских писателей и ученых» под ред. С. А. Вен-
герова, т. V, СПб, 1897, стр. 45—50.
Ваараск П. К. Очерк развития теории фонем. Таллин, 1962, стр. 5—8.
Григорьев В. П. И. А. Бодуэн де Куртенэ и интерлингвистика. —
Сб. «И. А. Бодуэн де Куртепэ (к 30-летию со дня смерти)», М., 1960,
стр. 53-66.
Земская Е,А. «Казанская лингвистическая школа» проф. И. А. Бодуэна
де Куртепэ. «Русский язык в школе», 1951, № 6, стр. 61—73.
Зиндер Л. Р. иМатусевич М. И. К истории учения о фонеме. —
ИАН ОЛЯ, т. т. XII, 1953, вып. 1, стр. 62—75.
Иванов Вяч. В. И. А. Бодуэн де Куртенэ и типология славянских
языков. — Сб. «И. А. Бодуэн де Куртенэ (к 30-летию со дня смерти)».
М., 1960, стр. 37—43.
Каракулаков В. В. Вопрос об исторических изменениях
морфологической структуры слова в трудах И. А. Бодуэна де Куртенэ и предста-
382
вителей «Казанской лингвистической школы». — «Уч. зап. [Душан-
бинск.] гос. пед. ин-та», 1959, т. 24, стр. 85—96.
Каракулаков В. В. Обще лингвистические взгляды И. А. Бодуэна
де Куртенэ и представителей «Казанской лингвистической школы». —
«Уч. зап. [Душанбинск.] гос. пед. ин-та», 1956, т. 14, стр. 69—86.
Кравчук Р. В. 1ван (Александрович Бодуен де Куртене. — В кн.: «3 ic-
Topi'i слов'янського мовознавства». KhIlb, 1961, стр. 31 — 37.
ЛапатухинМ. С. И. А. Бодуэн де Куртенэ [в оглавлении:
«Методические взгляды И. А. Бодуэна де Куртенэ»]. — В кн.: «Методика
преподавания русского языка». Хрестоматия. Составил М. С. Лапатухин.
М., 1960, стр. 241—242.
Леонтьев А. А. Общелингвистические взгляды И. А. Бодуэна де
Куртенэ. — ВЯ, 1959, № 6, стр. 115—124.
Леонтьев А. А. Обще лингвистические взгляды И. А. Бодуэна де
Куртенэ. Автореф. канд. дисс. М., 1963.
Леонтьев А. А. Творческий путь и основные черты лингвистической
концепции И. А. Бодуэна де Куртенэ. — Сб. «И. А. Бодуэн де Куртенэ
(К 30-летию со дня смерти)». М., 1960, стр. 5—27.
Лопатин В. В. И. А. Бодуэн де Куртенэ как этимолог.
«Этимологические исследования но русскому языку», вып. IV, М., 1963.
Модзалевский Л. Б. Бодуэн де Куртенэ (Baudouin de Courtenay)
Иван Александрович (Описание архивного фонда). «Архив Академии
наук СССР. Обозрение архивных материалов», [т. I]. Л., 1933, стр. 147—
148.
Панов М. В. О преподавании «Истории отечественного языкознания». —
ВЯ, 1957, № 3, стр. 84—93.
Пожарицкая С. К. Методика диалектологических исследований
И. А. Бодуэна де Куртенэ. «Материалы и исследования по русской
диалектологии». Новая серия, т. III. M., 1962, стр. 165—175.
П о с в я н с к а я А. С. И. А. Бодуэн де Куртенэ о польском языке. —
Сб. «И. А. Бодуэн де Куртенэ (к 30-летию со дня смерти)». М., 1960,
стр. 44—52.
Скалозуб Л. Г. Вопросы фонетики русского языка в трудах И. А.
Бодуэна де Куртенэ. — «Вiсник Кшвського ушверситету», 1960, № 3
(сер1я фшологи та журналютики, випуск 2), стр. 77—83.
Смирнов С. Деятельность И. Бодуэна де Куртенэ в Тарту (на
эстонском языке). — «Keel ja Kirjandus», Tallinn, 1958, № 12, стр. 747—
753.
Смирнов С. Десять лет в Тарту. К 30-летию со дня смерти видного
ученого-языковеда И. А. Бодуэна де Куртенэ. «Советская Эстония»,
4 ноября 1959 г.
Тимошенко П. Д. Ян Бодуен де Куртене i украшська мова. «Украш-
ська мова в школЬ, 1960, № 1, стр. 30—35.
Толстой Н. И. О работах И. А, Бодуэна де Куртенэ по словенскому
языку. — Сб. «И. А. Бодуэн де Куртенэ (к 30-летию со дня смерти)».
М., 1960, стр. 67—81.
Толстой Н. И. Принципы построения резьянского диалектного словаря
И. А. Бодуэна де Куртенэ. «Межвузовская конференция по
исторической лексикологии, лексикографии и языку писателя. 27 сентября —
6 октября 1961 г. Тезисы докладов». Л., 1961, стр. 21 — 22.
Фасмер М. И. А. Бодуэн де Куртенэ. «Живая старина», СПб., 1906,
вып. II, стр. 135—143.
Чемоданов Н. С. Из истории сравнительно-исторического метода
в русском языковедении. «Сборник статей по языкознанию.
Профессору Московского университета В. В. Виноградову». М., 1958,
стр. 312-329.
Чемоданов Н. С. Сравнительное языкознание в России. М.,
Учпедгиз, 1956, стр. 34—57.
383
Черепанов М. В. Из истории казанской лингвистической школы
(к 30-летию со дня смерти И. А. Бодуэна де Куртенэ). «Вопросы теории
и методики изучения русского языка». Казань, 1960, стр. 130—147.
Черепанов М. В. Н. В. Крушевский как представитель казанской
лингвистической школы. Авто реф. канд. дисс. Казань, 1958.
Шкловский В. Б. Академик Краковской Академии И. А. Бодуэн
де Куртенэ. «Жили-были». — «Знамя», 1961, № 4, стр. 183—187.
Ш т и б е р 3. Теория фонем И. А. Бодуэна де Куртенэ в современном
языкознании. — ВЯ, 1955, № 4, стр. 89—93.
ЩербаЛ. В. И. А. Бодуэн де Куртенэ и его значение в науке о языке
A845—1929). «Русский язык в советской школе», 1929, № 6, стр. 63—
71; перепечатано в кн.: Л. В. Щ е р б а. Избранные работы по русскому
языку. М., 1957, стр. 85—96.
Щ е р б а Л. В. И. А. Бодуэн де Куртенэ. (Некролог). — ИОРЯС, т. 3.
кн. 1, 1930, стр. 311 — 326.
ЩербаЛ. В. И. А. Бодуэн де Куртенэ и его значение в науке о языке.
«Русский язык в школе», 1940, № 4, стр. 83—90.
Besta Th. Nezname listy J. Baudouina de Courtenay luzickosrbskemu
buditeli A. Mukovi. «Slavia», roc. XXXI, s. 3, Praha, 1962, стр. 419—
440.
Besta Th. Z nezname korespondence J. I3audouina de Courtenay ceskym
piateluni. «Sbornik slavistickych pracj venovan^ch IV.' mezinarod-
nimn sjezdu Slavistu v Moskve», Praha, 1958, стр. 110—123.
Cerny A. Za J. Baudouinem de Courtenay. «Siovanskv pfehled», t. 2],
1929, стр. 641—659.
Doroszewski W. Jan Baudouin de Courtenay. «Poradnik j§zykowy>>,
1949, № 1, стр. 1—4.
Doroszewski W. Jan Baudouin de Courtenay na tie swej epoki i jako
prekursor nowych pradow w jezykoznawstwie. «Nauka Polska», Warszawar
1955, Л» 1, стр. 47-58.
Doroszewski W. Przyczynek do historii jezykoznawstwa w Polsce.
«Poradnik jezykowy», 1960, № 6, стр. 241—24б.
Hamm J. Vatroslav Jagic i Poljaci. Zagreb, 1951.
Jakobson R. Jan Baudouin de Courtenay. «Slavische Rimdschau», 1929,
№ JO, стр. 809—812.
Jakobson R. Kazanska szkoJa polskiej lingwistyki i jej miejsce w swia-
towym rozwoju fonologi i. — BPTJ, z. XIX, i960, стр. 3—34.
Jakobson R. Powstanie pojecia fonemu w lingwistyce polskiej i swiato-
wej. (Reierat przedstawiony na zebraniu [Komitetu jezykoznawczego)
dnia 12.1.1958 w Warszawie). «Sprawozdania z prac naukowych W\d-
zialu nauk spofecznych [PAN]». Warszawa, 1958, r. 1, z. 6, стр. 48—
Rrynski A. Idee jezykoznawcze Jana Raudouina de Courtenay. «Spia-
wozdania z posiedzeii Tow. Nauk. Warszawskiego», t. 23, Warszawa,
1930, стр. 1 — 18.
Krynski A., Rozwadowski J. Jan Baudouin de Courtenav. «J^z\k
Polski», t. 14, 1929, стр. 161 — 170.
Loja J. Boduens. «Известия АН Латв. ССР», №2 A51), 1960, стр. 191 —
195.
Loja J. Boduens-de-Kurtene. — В кн.: «Yalodnieclbas \esture». Rlgar
1961, стр. 211—218.
Marchiori J. Carteggio Jan I. N. Baudouin de Ceurtenay EmiHo-
Teza. Padova, 1963.
Meillet А. [Некролог]. «Revue des etudes slaves», t. X, fasc. 1—2,
Paris, 1930, стр. 174—175.
Nitsch K. Baudouin de Courtenay, Jan. «Polski sJownik biograficzny»>
t. I. Krakow, 1935, стр. 359—362. Перепечатано в изд: Nitsch К.
Ze wspomnien J9zykoznawcy. [Кг.], 1960, стр. 182—193.
384
Nitscli K. Moje wspDrnnienia jezykowe. «Jezyk polski», 1957, z. 3,
стр. 228—236; 1958, z. 2, стр.'157—158. См. также: Nitsch К. Ze
wspomnien jezykoznawcy, passim.
Porzezinski W. Die allgemeine Sprachwissenschalt in Polen seit 1868. —
BPTJ, z. I, 1927, стр. 47—79.
Spustek J. Jan Baudouin de Courtenay a carska cenzura. «Przegl^d
historyczny», t. LII, z. 1, Warszawa, 1961, стр. 112—126.
Szober St. Jan Ignacy Niecistaw Baudouin de Courtenay. «Prace tilolo-
giczne», t. XV, z. I, 1930, стр. VII—XXIII. Перепечатано в изд:
Szober St. Wybor pism. Warszawa, 1959, стр. 406—416.
Slizinski J. Korespondencja Jana Baudouina de Courtenay z Ernestem
Mukq. «Letopis instituta za serbski ludospyt». Rjad A. Rec a litera-
tura. Cislo 9/2. Budysin, 1962, стр. 53—78.
Utaszyn H. Baudouin de Courtenay. Charakterystyka ogolna uczonego
i czlowieka A845—1929). Poznan, 1934.
Uiaszyn H. Kartka z historii jezykoznawsbwa polskiego. «Poradnik je-
zykowy», 1956, z. 6, стр. 204—209.
Ulaszyn H.W sprawie Swiatopogla.du J. Baudouina de Courtenay. «Je-
zyk polski», t. XXXV, 1955, стр. 233—235.
Vasmer M. J. Baudouin de Courtenay. «Indogermanisches Jahrbuch»,
Bd. XVI, 1932, стр. 338—340.
Vasmer M. J. Baudouin de Coartenay. Zum 100 Wiederkehr seines Ge-
burtstages. «Zeitschrift fur Phonetik und allgemeine Sprachwissenschaft»,
Bd. I, 1947, стр. 71—77.
Waid L. Despre concep^ia lingvistica a lui J. A. Baudouin de Courtenay.
«Limba romina», anul VII, 1958, Л« 4, стр. 5—10.
We ing art M. Jan Baudouin de Courtenay. «Rocenka slovanskeho us—
tavu za rok 1929». Praha, 1930, стр. 172—198.
СПИСОК РУКОПИСНЫХ МАТЕРИАЛОВ
И. А. БОДУЭНА ДЕ КУРТЕНЭ
В настоящем списке учтены рукописи И. А. Бодуэна де Куртенэ,
студенческие конспекты его лекций, протоколы выступлений и письма.
Материалы перечислены в порядке мест хранения. Данные о публикации
материалов, а также источники сведений о них (для зарубежных архивов) всюду
указываются.
Список ни в коей мере не является полным и охватывает лишь те из
рукописных материалов Бодуэна, которые представляют научный или
биографический интерес. Многие из таких материалов остаются нам пока
неизвестными. Составители и редколлегия настоящего издания будут
благодарны всем, кто сможет сообщить дополнительные сведения о рукописном
наследии И. А. Бодуэна де Куртенэ. Адрес для писем: Москва, Г-21,
Волхонка, 18/2, Отделение литературы и языка АН СССР, чл.-корр. АН СССР
С Г. Бархударову.
А, МАТЕРИАЛЫ, НАХОДЯЩИЕСЯ В СССР
1. Архив АН СССР (Ленинград).
a) «Uwagi о siowniku rosyjsko-polskim». 20 стр. in 4° — Ф. 770, он. 3, № 8. —
См. след. работу.
*б) «Proba slownika rosyjsko-polskiego». 8 стр. in 4°. — Ф. 770, on. 3, № 8.—
Эти две работы относятся к 1875 г. Публикуются в переводе А. М.
Кузнецовой, под ред. и с предисловием А. А. Леонтьева в т. VI
«Лексикографического сборника».
ж) «Август Шлейхер». 52 стр. in 4°. — Ф. 216, оп. 3, № 921 (там же, № 923 —
краткая биография Шлейхера). Датировано 1870 г. Частично публикуется
в наст, изд., т. 1? стр. 35—44 (комментарий — стр. 377—378).
Микрофильм работы находится в Группе общего языкознания Института
языкознания АН СССР.
т) Шесть небольших статей для «Русской энциклопедии»: «Заменгоф»,
«Звуковые законы»^ «Звукоподражание», «Зело», «Земля» и «Знаки
препинания». — Ф. 770, оп. 3, № 7. — Остались в свое время A913)
ненапечатанными. Статья «Знаки препинания» впервые публикуется в наст,
изд., т. 2, стр. 239—240 (комментарий — стр. 358).
д) «Etymologica». [Этимологии слов: pater, брат, сестра, uxor, жена, поле,
плот и плотный, боль, жр^ба, хвала, мак]. — Ф. Р/П, № 1/303.
(Протоколы заседаний лингвистической секции Неофилологического
общества, засед. XLIII от 5 марта 1903 г., л. 65—66).
<е) Конспект лекций по введению в языкознание и общей фонетике A904—
1905 гг.; запись Л. В. Щербы). — Ф. 770, оп. 3, № 7.
ж)- Рукописи и карточки по словенской диалектологии. Описание этих
материалов см.: Н. И. Т о л с т о й. О работах И. А. Бодуэна де Куртенэ
386
по словенскому языку — Сб. «И. А. Бодуэя де Куртенэ (к 30-летию со
дня смерти)». М., 1960, стр. 79—80.
з) Письма И. А. Бодуэна де Куртенэ следующим лицам (перечислены не
все адресаты):
Богородицкий В. А. A904—1929 гг.). — Ф. 898, on. 2, № 12. — Представляют
большой биографический и научный интерес.
Грот Я. К. — Ф. 137, on. 3, № 105.
Карский Е. Ф. — Ф. 292, оп. 2, № 9.
Круазе-ван дер Корн А. А. — Ф. 114, оп. 2, № 27.
Куник А. А. — Ф. 95, оп. 2, стр. 84. — На польском языке. Частично
опубликованы в изд. «Kwartalnik Historyczny», XII, Lwow, 1898.
Лавров П. А. — Ф. 284, оп. 2, № 15.
Лавровский Н. А. —- Ф. 704, оп. 1, № 2b.
Ламанский В. И. A870—1905 гг.). — Ф. 35, оп. 1, № 145. — Представляют
большой биографический интерес.
Ляпунов Б. М. — Ф. 752, оп. 1, № 31.
Ольденбург С. Ф. — ф. 2, № 1/1927/22, стр. 65—66; ф. 208, оп. 3, № 69;
ф. 12, оп. 1, № 8, стр. 175—176; ф. 12, оп. 1, № 13, стр. 89—92.
Радлов В. В. A877—1915). — Ф. 177, оп. 2, № 29. — На немецком языке.
Представляют большой биографический интерес.
Розен В. Р. — Ф. 777, оп. 2, № 36.
¦ Розенберг Ф. А. — ф. 850, оп. 3, № И.
Самойлович А. Н. — ф. 782, оп. 2, № 9.
Соболевский А. И. — ф. 176, оп. 2, № 53.
Шахматов A. A. A89G—1918). — Ф. 134, оп. 3, № 160. — Частично
опубликованы в статье А. А. Леонтьева «Творческий путь. . .» (см. список л-ры
о Бодуэне), стр. 6Г 24—25. Представляют большой биографический
интерес.
Шейн П. В. — Ф. 104, оп. 2, № 24. — Частично опубликованы там же,
стр. 16. Представляют большой научный и биографический интерес.
Щерба Л. В. A902—1916). — Ф. 770, оп. 2, № 15. — Частично
опубликованы там же, passim, и в статье В. П. Григорьева, стр. 56—57.
Представляют исключительно большой научный и биографический
интерес.
2. Центральный государственный исторический
архив (Ленинград).
а) Ф. 733, оп. 149, № 715. О зачете в действительную службу времени,
проведенного профессором Казанского университета Бодуэном де Куртенэ
в командировках за границею и в России с ученою целью. — Это дело
содержит собственноручный формулярный список Бодуэна с подробными
биографическими данными (до 1883 г.)
б) Ф. 773, оп. 150, № 861. О профессорах и приват-доцентах Дерптского
университета. — Содержит аналогичный формулярный список, доведенный
до 1893 г.
3. Центральный государственный исторический
архив Ленинградской области (Ленинград).
•Ф. 14, оп. 1, № 15, 10173. Кафедра сравнительного языкознания
[Петербургского университета]. Содержит докладную записку Бодуэна
попечителю СПб. учебного округа о необходимости расширения кафедры
в связи с увеличившимся значением сравнительного языкознания A908).
4. Лаборатория экспериментальной фонетики
ЛГУ им. А. А. Жданова (Ленинград)
а) Лекции по общей фонетике A888 г.; запись Р. А. Теттенборна). На
немецком языке. Частично опубликованы в журнале «Вопросы
языкознания», 1959, № 6, стр. 124—127.
б) Лекции по общей фонетике, психофонетике и сравнительной грамматике
славянских языков (в отрывках; 1900-е годы). Автор записи
неизвестен.
387
5. Центральный государственный архив ТАССР (К а-
зань), ф. 977. Исторический факультет, № 1096, 1150, 1157, 1213,
1247, 1272; оп. 276, № 24, on. 278, № 22, и др. Содержит отчеты И. А. Бо-
дуэна де Куртенэ о занятиях по языковедению и другие материалы,
представляющие большой научный и биографический интерес1.
В различных государственных и частных архивах имеется большое
количество писем И. А. Бодуэна де Курте нэ разным лицам. Выявление их:
только начинается. Из известных уже писем отметим исключительно
ценные как в научном, так и в биографическом отношепии письма И. Карловичу
(Львовская библиотека АН УССР, Рукописный отдел, фонд И. Карловича;
1870—1880 гг., 702 стр.), письма Л. Мазингу (коллекция проф. П. Аристэ;
Тарту), письма И. Айзенштоку (в его коллекции; Ленинград) и письма
А. А. Потебне (Центральный государственный исторический архип.
Харьков) и др.
Б. МАТЕРИАЛЫ, НАХОДЯЩИЕСЯ ЗА РУБЕЖОМ
1. Польша. Варшава, Публичная библиотека (Biblioteka Narodowa).
В этой библиотеке хранится 347 тетрадей и других материалов,
содержащих записи речи детей И. А. Бодуэна де Куртенэ за 1886—1903 гг. Эти
записи представляют уникальную ценность.
Кроме того, там же находятся следующие записи Бодуэна:
а) «Rozprawa таЦса zwis^zek z kwestia^ jezykowym». Стр. 1—67 A864 г.).
Студенческая работа Бодуэна, самая ранняя из известных нам.
б) «Jezyk Wladka Mierzynskiego». Стр. 1—38. Частично использовано
в работе «К эмбриологии и патологии языка».
в) Печатный экземпляр библиографии трудов Бодуэна (из «Словаря»
С. А. Венгерова) с многочисленными дополнениями автора.
г) Две тетради (с пагинацией 13—24 и 86—98) по русской грамматике
(Дерпт, 1884). По-видимому, конспекты или записи лекций.
Подробные сведения о хранящихся в Варшаве рукописях Бодуэна
предоставлены нам профессором М. Р. Майеновой, которой редколлегия и
составители приносят глубочайшую благодарность.
2. Чехословакия. Прага, Чешский народный музей. Письма II. А.
Бодуэна де Куртенэ Адольфу Черны B61 письмо за 1887—1929 гг.).
Описаны и частично опубликованы Т. Бештой: Th. Best a. Z nezname-
korespondence J. Baudouina de Courtenay ceskym pratelum. — <<Sbor-
nik sJavistickych praci venovanych IV\ mezinarodnimu sjezdti slavisiu
v Moskve», Praha, 1958.
Как указывает Т. Бегата (стр. НО), в его расиоряжении имеется в
общей сложности окола 350 писем деятелям чешской науки и культуры,
т.е., кроме писем А. Черному, не менее 90 писем другим лицам (к
сожалению, в статье не перечисленным). По-видимому, в их число входят
57 писем Э. Муке; ср, хронику в журн. «Вопросы языкознания», 1962,
№ 5, стр. 154, аГтакже публикации: Th. Best a. Nezname listy J.
Baudouina de Courtenay luzickosrbskemu buditeli A. Mukovi. «Slavia», ror.
XXXI, s. 3, Praha, 1962, стр. 419—440; J. SI iz in ski. Korespondencja
Jana Baudouina de Courtenay z Ernestem vMuk*\. «Letopis institute za serb-
ski ludospyt. Rjad A. Rec a literatura. Cisto 9/2. Budysin, 1962, стр. 53—
78.
3. Югославия. Загреб, университетская библиотека. Письма И. А.
Бодуэна де Куртенэ И. В. Ягичу. Частично опубликованы П. Хаммомг
J. H a m m. Vatroslav Jagie i Poljaci. Zagreb, 1951.
1 Сведения о хранящихся в Казани материалах И. А. Бодуэна де
Куртенэ собраны по нашей просьбе Л. В. Златоустовой, которой приносим
глубочайшую благодарность. — Сост.
388
4. Италия. Венеция, Библиотека Марчана (Biblioteca Marciana).
Письма И. А. Бодуэна де Куртенэ итальянскому филологу Эмилио
Теза B4 шт.). См. J. Marchiori. Carteggio Jan Baudouiu de Cour-
tenay Emilio Teza. Padova, 1963.
Известно, кроме того, что Бодуэн находился в оживленной переписке
с рядом крупнейших зарубежных ученых, в частности с А. Мейе, Г. Шухард-
том, А. Лескином и др. Сведений о том, имеются ли в архивах этих ученых
письма Бодуэна, мы не имеем. В архиве Ф. де Соссюра, с которым Бодуэн
также переписывался, его писем не найдено (сообщение Р. Годеля в его письме
Н. А. Слюсаревой).
СОДЕРЖАНИЕ
Языкознание, или лингвистика, XIX века. Перевод с польск. A901). 3
Заметка об изменяемости основ склонения A902) Ш
Сравнительная грамматика славянских языков A902) 30
Лингвистические заметки и афоризмы A903) 33>
О психических основах языковых явлений. Перевод с польск. A903). 5(>
Язык и языки A904) 67
Языкознание A904) 96
Об одной из сторон постепенного человечения языка в области
произношения, в связи с антропологией A905) И&
Значение языка как предмета изучения A906) 129>
К критике международных искусственных языков. Перевод с нем.
A907) ' 139>
«Законы и правила русского произношения» В. Чернышева A907). 141
Вспомогательный международный язык A908) 144
«Блатная музыка» В. Ф. Трахтенберга A908) 161
О связи фонетических представлений с представлениями
морфологическими, синтаксическими и семасиологическими. Перевод
с польск. A908) 163
Заметки на полях сочинения В. В. Радлова A909) 175
Классификация языков. Перевод с нем. A910) 187
«Фонетические законы». Перевод с франц. A910) 189*
Об отношении русского письма к русскому языку A912) 209
Предисловие к новому, исправленному и дополненному, изданию
словаря Даля A912) ' 236
Знаки препинания A913) 238-
Слово и «слово» A914) 240
К теории «слова как такового» и «буквы как таковой» A914) 243
Введение в языковедение A917) 246>
Очерк истории польского языка. Перевод с польск. A922) 294
Количественность в языковом мышлении. Перевод с польск. A927). . . 311
Разница между фонетикой и психофонетикой. Перевод с польск. A927). 32S
Влияние языка на мировоззрение и настроение. Перевод с нем. A929). 331
Факультативные звуки языка. Перевод с нем. A929) 337
Проблемы языкового родства. Перевод с польск. A930) 342
Изоглоссы в славянском языковом мире. Перевод с польск. A930). . .
Библиографический комментарий к т. II 356
Перевод иноязычных текстов 360
Именной указатель к т. I—II 362
Предметный указатель к т. I—II 371
Алфавитный указатель основных работ И. А. Бодуэна де Куртепэ . . 378
Список основных работ об И. А. Бодуэн де Куртенэ 382
Список рукописных материалов И. А. Бодуэна де Куртенэ 386»
И. А> Бодуан де Куртенэ
Избранные труды по общему языкознанию, том II
Утверждено к печати
Отделением литературы и языка Академии наук СССР
Технические редактор?! Н. Д. Новичкова и В. И. Зудина
РИСО АН СССР № 4-119В Сдано в набор 23/V 1963 г. ПодписаЕЮ к печати 14'Х—1963 г~
Формат 60x907ie Печ. л. 24,5. Уч.-изд. л. 24,8
Тираж 3500 экз. Изд. Kt 1938. Тпп. зак. № 228
Цена 1 р. 70 к.
Издательство Академии наук СССР, Москва, B-6i, Подсосенский пер., 21.
1-я типография Издательства АН СССР, Ленинград, В-34, 9 линия, д 12.
ВАЖНЕЙШИЕ ИСПРАВЛЕНИЯ К ТОМУ I
Страница
Строка
Напечатано
Следует чтать
3
J91
383
19—18 снизу
19 сверху
9 сштз\
на\
чнобибсшографический
которые не 6 у дуг
наЗ'Чно-био-
1 рафический
которые и будут
«стремиться к
великому
—достааочное оправдание»