Редакція V. Дѣдова, Н. Максимова, С. Нечетнаго и А. Рудина
6. Брешцовсцая.
Изъ
моихъ
/м
воспоминаніи
I. Ишутинъ и Каракозовцы.
II. Отецъ Митрофанъ.
и
о
И
00
1906,

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Ой
Изданіе Вл. Распопова.
Редакція Ф. Дѣдова, Н. Максимова, С. Нечетнаго и А.
6. Брешковсцаз.
ИИМ1)
Изъ
моихъ
воспоминаніи
I. Ишутинъ ц Каракозовцы.
Іі. 0Ѵецъ Митрофанъ.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
•г>
Изданіе Вл. Распопова.
1906.
2007051458
Типографія «Сѣверъ», А. М. Лесмана, Спб., Садовая ул., 42.
I. Ишутинъ и Каракозовцы.
Это было на Нижне-Карійскомъ промыслѣ, въ сен-
тябрѣ 1879 года.
Насъ прибыло туда нѣсколько человѣкъ. Мужчинъ
должны были сдать въ тюрьму, а меня, за неимѣніемъ
еще помѣщенія для политическихъ женщинъ, сдали въ
вольную команду *). Нѣсколько человѣкъ, холостыхъ и
женатыхъ, жили уже на вольно-командскомъ положеніи,
т. е. внѣ тюрьмы, въ нанятыхъ квартиркахъ, или соб-
ственныхъ домикахъ, съ правомъ ходить по всему по-
селку и даже гулять по окружающимъ его „сопкамъ**—
отрогамъ Яблоновыхъ горъ.
Послѣ долгой одиночки и очень „строгаго** путе-
шествія съ жандармами отъ Петербурга до Кары, стало
очень весело, когда комендантъ сказалъ: „для васъ у
меня помѣщенія нѣтъ, поживите пока у вашихъ товари-
щей; до свиданія“.—Жившіе до насъ вольнокомандцы
пришли встрѣчать привезенныхъ товарищей, и я -гутъ
же была вручена той особѣ, въ домѣ которой прожи-
ла зиму, пока бумаги обо мнѣ ходили изъ Кары въ
Питеръ и обратно, рѣшая вопросъ о дальнѣйшемъ моемъ
мѣстожительствѣ.
Братски встрѣтили насъ товарищи, окружили тѣс-
нымъ кольцомъ и жадно смотрѣли, жадно ловили каж-
дое слово людей, только что пріѣхавшихъ съ родины.—
Привезенныхъ мужчинъ скоро повели въ тюрьму по-
литическихъ (она помѣщалась тогда въ казацкой гаупт-
вахтѣ), гдѣ уже сидѣло нѣсколько человѣкъ, прибыв-
шихъ на Кару кто за годъ, кто за два, а кто всего за
*) Такъ какъ Сенатъ засчиталъ судившимся по процессу 193-хъ
четыре года ихъ предварительнаго заключенія въ наказаніе, и такъ
какъ приговоръ мой ограничивался пятью годами каторжныхъ ра-
ботъ на заводахъ, а восемь мѣсяцевъ такихъ работъ равняются
одному году, то, по ихъ закону, я уже окончила свою каторгу и
должна была слѣдовать изъ Питера прямо на поселеніе, но почему
то начальству понадобилось везти меня на Кару.—Когда же я по-
пала сюда во второй разъ, (въ 1882 году) за побѣгъ, то застала
уже и помѣщеніе для женщинъ, и въ немъ двѣнадцать политиче-
скихъ каторжанокъ.
1*
4
нѣсколько недѣль до насъ. Меня же со двора комен-
данта вольнокомандцы увлекли къ себѣ въ поселокъ.—
Жандармы, за всю дорогу ни на минуту не спускавшіе
насъ съ глазъ своихъ, стояли поодаль, точно разочаро-
ванные. Видно было, что раздумье взяло ихъ: „стоило
ли такъ усиленно стеречь, скакать два мѣсяца ни разу
не переодѣвшись, дрожать каждую секунду за цѣлость
арестанта, для того, что бы видѣть, какъ онъ, веселый,
окруженный родными людьми, свободно уходитъ, куда—
они не знаютъ даже" *).—Мы выходили со двора, когда
позади насъ раздался голосъ: „расковать... они дворяне,
ихъ не имѣли права ни брить, ни везти въ кандалахъ".
Вольныя жены, пріѣхавшія съ мужьями, повеселѣли.
Всѣ заговорили, всѣ возбуждены, полны новыхъ глубо-
кихъ душевныхъ ощущеній... Новыя мѣста, новыя усло-
вія, новая борьба.... Но сейчасъ—нѣтъ. Сейчасъ—воз-
духъ, просторъ, свободно движущіеся люди, одѣтые не
по арестантски.
— „Сколько же васъ всѣхъ?.... Гдѣ кто живетъ?...
Да вы всѣ здѣсь или еще кто есть?..."
— Нѣтъ не всѣ, еще есть Ишутинъ, каракозовецъ.
— Ишутинъ... каракозовецъ... Боже мой... Гдѣ же
онъ?"
Не помню, въ тотъ или на другой день я увидѣ-
лась съ Ишутинымъ. Встрѣтилась я съ нимъ робко,
конфузливо, не зная какъ быть, чтобы не шокировать
чѣмъ нибудь, не быть чѣмъ нибудь непріятной чело-
вѣку, который, какъ оказалось, давно уже потерялъ
душевное равновѣсіе и всякій интересъ къ живымъ и
широкимъ вопросамъ. Онъ жилъ одиноко, бѣдно, грязно.
Злая чахотка уже истощила его физическія силы, ка-
шель неумолимо билъ слабую грудь, онъ весь сжи-
мался; казалось вотъ-вотъ задохнется тутъ же, сейчасъ.
Онъ былъ еще на ногахъ и даже быстро проходилъ по
поселку, когда хотѣлъ повидать кого нибудь или спро-
сить чего. Фактическаго надзора за нимъ не было, его
*) Сопровождавшій насъ офицеръ Петровъ, котораго сибирскіе
ямщики прозвали «гагарой» за его необычайную крикливость и
суетливость, въ тотъ же день послалъ доносъ въ третье отдѣле-
ніе, о «послабленіяхъ», которыми будто бы встрѣтили насъ на
Карѣ.
5
душевная болѣзнь и послѣдняя степень чахотки были
достаточной порукой въ его безвредности правительству.
Небольшой ростомъ, худой и блѣдный, онъ холодно
встрѣчалъ подходившихъ къ нему людей, считалъ не-
умѣстнымъ близость товарищескихъ отношеній и только
къ тѣмъ немногимъ, кто лично ему нравился, относился
довѣрчиво. Моя простая крестьянская одежда непріятно
поразила его, и послѣ первыхъ же словъ знакомства
онъ произнесъ торжественно: „Гордыня... это все ваша
гордыня... сударыня!... Зачѣмъ эта одежда!... Зачѣмъ
униженіе того рода, изъ котораго вы исходите?... Вашъ
отецъ, быть можетъ, почтенный феодалъ... благодѣтель сво-
ихъ крестьянъ... вѣрный своимъ традиціямъ живетъ, ок-
руженный всеобщимъ почетомъ... а вы... вы попираете
все это!...“ и такъ все дальше и дальше. Видно было,
что, продолжая говорить, онъ слушалъ самъ себя и видѣлъ
тѣ картины, которыя старался изображать; онъ увле-
кался ими и могъ подолгу бесѣдовать съ воображае-
мымъ міромъ. Другой разъ,—когда, совсѣмъ ослабѣв-
шій, онъ уже слегъ въ постель (въ лазаретъ), укоряя
меня за то, что я порвала всѣ связи съ прошлой жизнью,
онъ въ мрачномъ восторгѣ рисовалъ мнѣ всю прелесть
московскихъ театровъ, ложъ, полныхъ нарядныхъ кра-
савицъ, увѣшанныхъ дорогими каменьями, красоту ши-
рокихъ лѣстницъ, устланныхъ коврами, залитыхъ свѣ-
томъ огней, и снова красавицы, окруженныя всякими
почестями...
Было и жутко и больно слушать такія рѣчи чело-
вѣку, только что вырванному изъ среды отважныхъ
товарищей, и отъ человѣка столько страдавшаго за
правду, столько пережившаго чужихъ страданій. Но воз-
мущеніе утихало, когда вы внимательно вглядывались
въ желтый, изсохшій остовъ, конвульсивно дрожавшій
отъ смертельнаго кашля. Кругомъ мокрота, бѣлье гряз-
ное, подушки засаленныя, воздухъ жестокій... Больной
Ишутинъ не выносилъ прикосновенія чужихъ рукъ, не
позволялъ мѣнять вещи и бѣлье, соблюдалъ ему одному
понятную экономію и окружилъ себя въ лазаретѣ, гдѣ
пролежалъ мѣсяца три одинъ въ огромной палатѣ, скуд-
нымъ, но такимъ сложнымъ хозяйствомъ, въ кото-
ромъ никто не могъ угодить ему, кромѣ А. И. бывшей
6
тогда фельдшерицей при лазаретѣ. Моихъ посѣщеній
онъ не любилъ, къ услугамъ моимъ относился холодно,
но я не могла не заходить къ нему, потому что служи-
тель не успѣвалъ бывать часто въ его палатѣ и раздра-
жался капризами больного, а любимица его была занята
съ утра до вечера. Особенно боялись мы ночей, когда
одинъ, онъ могъ захлебнуться въ своей мокротѣ или
въ припадкѣ кашля свалиться съ кровати. Собравшись
съ духомъ, я попросила его позволить мнѣ ночевать
въ его палатѣ. Боже мой, какой гнѣвъ вызвало это
предложеніе.—„Никогда женщина не должна позволить
себѣ этого... И какъ могли вы сказать это?... въ одной
палатѣ!... “
Никто изъ товарищей не зналъ навѣрное, когда
именно Ишутинъ заболѣлъ душевно. Одно было несо-
мнѣнно, что въ Сибирь его привезли уже ненормаль-
нымъ.
Вотъ что мнѣ извѣстно объ Ишутинѣ и его кружкѣ,
со словъ одного изъ нечаевцевъ (теперь умершаго),
жившаго съ нимъ и другими каракозовцами въ Алек-
сандровскомъ заводѣ, и по разсказамъ двухъ карако-
зовцевъ, съ которыми мнѣ пришлось сблизиться, уже
возвращаясь изъ Сибири въ Россію. Оба эти товарища
могли бы и сейчасъ пополнить многое изъ забытаго
мною.
За долго до выстрѣла Каракозова, въ московскій
университетъ поступила группа юношей изъ Пензенской,
Владимірской и другихъ подмосковныхъ губерній, рано
окончившихъ свои гимназіи, даровитыхъ и рѣшитель-
ныхъ. Многіе изъ нихъ были дѣтьми богатыхъ помѣ-
щиковъ, имѣли въ Москвѣ родныхъ и знакомыхъ съ
виднымъ общественнымъ положеніемъ и могли сразу
войти въ широкія сношенія съ либеральными слоями
общества. Въ то же время общество вѣрило еще и въ
провинціи и въ столицахъ даже, что путь благодѣтель-
ныхъ реформъ желателенъ самому правительству, что
оно охотно возьметъ всю передовую часть общества
себѣ въ помощники, что стоитъ только выйти на арену
жизни и предложить свои услуги, чтобъ онѣ были при-
7
няты и встрѣтили бы поддержку и покровительство.
Особенно радовались молодыя силы. Учились, готовились,
строили грандіозные планы: какъ и чѣмъ служить ве-
ликому дѣлу образованія великаго народа, великой
страны. Безконечное поле всесторонней работы влекло
къ себѣ всѣ безкорыстныя силы: одни готовились
строить и открывать школы и учить въ нихъ, учить
безъ конца; другіе заводили библіотеки, издавали книги,
писали новыя азбуки, народныя брошюры по всѣмъ
отраслямъ знанія. Третьи мечтали и пытались обратить
свои земли въ образцовыя хозяйства, гдѣ вся округа
научится полезнѣйшимъ изобрѣтеніямъ и способамъ,
гдѣ крестьяне получатъ и совѣтъ, и указаніе, и помощь.
Шли въ волостные и сельскіе писаря толковать мужику
новые законы, вводить его въ земскую жизнь, защищать
его отъ пауковъ, окружавшихъ народъ густыми сѣтями,
Покупали медицинскія книги и лѣкарства и, какъ умѣли,
лѣчили деревню, учили ее гигіенѣ, спасали отъ заразы
молодыхъ и дѣтей. Потокъ прорвавшейся энергіи и вѣ-
ками накопленныхъ лучшихъ силъ и вкусовъ хлынулъ
съ такой быстротой, что на пути своемъ не замѣчалъ,
сколько препятствій онъ долженъ былъ обходить, сколько
жертвъ онъ оставлялъ по дорогѣ, какъ чья то злая рука
портила и кромсала его работу; какъ все выше поднима-
лась стѣна враждебности со стороны правительства и
постепенно загораживала дорогу развернувшейся об-
щественной силѣ, чтобы вогнать ее въ старыя тѣсныя
рамки.
Въ то же время, т. е. въ началѣ 60-хъ годовъ, русское
общество готовилось праздновать именины своего при-
знанія: „Мы тоже люди. Мы граждане, а не рабы!“
Надо было много благопріятныхъ условій для того,
чтобы молодой, неопытный умъ могъ разобраться въ
тѣхъ новыхъ, сложныхъ и противорѣчивыхъ явленіяхъ,
которыми въ тѣ годы была полна жизнь Россіи. Нужна
была ясность ума, знаніе исторіи и близкое знакомство
съ условіями своей страны, чтобы прійти къ убѣжденію,
что при всей красивой внѣшности либеральныхъ реформъ,
Россія остается въ томъ же безвыходномъ положеніи,
въ какомъ была до начала ихъ. Нужно было много смѣ-
лости мысли и чувства, чтобы утверждать, что кресть-
8
янство отпущено на волю нищимъ, и что оставшееся во
всей своей силѣ самодержавіе могло каждую минуту
отнять „реформы11 и замѣнить ихъ какими угодно вар-
варскими законами и циркулярами.
Тѣмъ большаго вниманія заслуживаетъ молодая мо-
сковская группа, сознавшая всю недѣйствительность «вся
ісихъ реформъ» и рѣшившая составить изъ себя также рево-
люціонное ядро для постепеннаго образованія партіи, могу-
щей вступить въ борьбу съ царизмомъ и помочь народу отво-
евать себіь свободу экономическую и политическую. Точной,
опредѣленной программы группа эта еще не имѣла, она
еще не разработала подробнаго плана дальнѣйшихъ дѣй-
ствій, а ближайшей цѣлью своей поставила революціон-
ную пропаганду въ той средѣ, съ которой соприкаса-
лась. Понимая и чувствуя свое духовное одиночество,
молодые революціонеры держали себя конспиративно и
съ большимъ разборомъ принимали новыхъ членовъ въ
свой организаторскій кружокъ. Въ обществѣ они заяв-
ляли себя либералами, желающими служить народу,
всѣми дозволенными культурными способами. Члены
кружка дѣйствительно работали въ школахъ, мастер
скихъ, библіотекахъ; открывали ихъ сами; отстаивали
права женщинъ на трудъ, на образованіе. Этотъ способъ
работы, въ то время, не только много значилъ самъ по
себѣ, не только прикрывалъ ихъ болѣе радикальные
планы, но и давалъ имъ возможность выбирать лучшихъ,
способныхъ людей и готовить ихъ къ болѣе отвѣтствен
ной работѣ.
Ишутинъ состоялъ въ центральномъ кружкѣ. Хотя
старше другихъ,—ему было около 25 лѣтъ,—онъ горя-
чился и увлекался, какъ юноша. Работа кипѣла въ его
рукахъ. Знакомства пріумножались, завязывались новыя
сношенія, революціонная атмосфера сгущалась, вопросы
ставились рѣшительнѣе и острѣе. Способные, жадно
учившіеся юноши, страстно и неустайно вырабатывали
свое міросозерцаніе; ихъ квартиры стайи мало по малу
тѣми умственными клубами, куда спѣшило лучшее мо-
сковское студенчество, чтобы найти отвѣты на массу
грозныхъ вопросовъ, всегда присущихъ здоровой душѣ
человѣка.
| Среди посѣщавшей ихъ молодежи Ишутинъ остано-
9
вился на одномъ молодомъ господинѣ и хотѣлъ ввести
его въ болѣе тѣсный кругъ. Онъ хвалилъ человѣка и
ручался за него, но большая часть кружка отклонила
этотъ шагъ, и всѣ рѣшительно высказались противъ при-
нятія его въ члены организаціи. Ишутинъ продолжалъ
вести съ нимъ знакомство и видимо все больше сбли
жался съ нимъ. Молодой человѣкъ (не могу съ увѣрен-
ностью сказать его фамилію) всегда поддакивалъ Ишу-
тину, во всемъ соглашался съ нимъ и высказывалъ боль-
шую горячность. Уставъ организаціи былъ точный и су-
ровый; никто изъ членовъ не могъ дѣлиться планами и
намѣреніями общества съ кѣмъ бы то ни было, стоявщемъ
внѣ кружка, пополнявшагося при строго соблюдаемыхъ
условіяхъ и всѣ продолжали смотрѣть на молодого че-
ловѣка только какъ на адепта, который, можетъ быть,
современемъ будетъ принятъ въ организацію.
Приблизительно въ это же время московская рево-
люціонная группа познакомилась съ двоюроднымъ бра-
томъ Ишутина—Дмитріемъ Владимировичемъ Каракозо-
вымъ. Войдя въ кругъ революціонеровъ, онъ охотно
сталъ посѣщать ихъ, и, по цѣлымъ вечерамъ, молча и
спокойно вслушивался въ ихъ разсужденія, споры, де-
баты. Казалось, что этотъ высокій, сильный человѣкъ,
съ ясными голубыми глазами, выросшій вблизи народа,
въ одной изъ приволжскихъ губерній—наслаждался но-
вымъ для него міромъ вопросовъ и задачъ и, въ то же
время, разбирался въ собственныхъ своихъ чувствахъ и
мысляхъ, дотолѣ дремавшихъ въ немъ.
Появленіе этого спокойнаго человѣка, умѣвшаго вни-
мательно слушать и умно всматриваться въ своихъ собе-
сѣдниковъ было встрѣчено хорошо, и много ораторскихъ
талантовъ работало надъ тѣмъ, чтобы заставить Кара-
козова согласиться въ признаніи того пути, какой намѣ-
тили себѣ товарищи Ишутина. Каракозовъ почти не
возражалъ, но и не принималъ на себя никакихъ обя-
зательствъ, а продолжалъ слушать шумныя рѣчи, все
съ большей настойчивостью, съ большей задумчивостью.
Наконецъ, Каракозовъ громко заявилъ свое рѣшеніе
убить Александра II. Въ короткихъ словахъ онъ дока-
зывалъ, что царская власть есть тотъ принципъ, при
цйлйчности- котораго нечего и думать о коренныхъ со-
10
ціальныхъ реформахъ. Онъ говорилъ, что всѣ усилія и
жертвы революціонеровъ будутъ напрасны, пока тронъ
царскій будетъ увѣренъ въ своей безопасности; что царь
достоинъ казни уже потому, что обманулъ народъ,давъ
ему волю и оставивъ землю помѣщикамъ; онъ утвер-
ждалъ, что сперва слѣдуетъ доказать народу сокруши-
мость царской власти, и уже тогда обращаться къ нему
съ проповѣдью противъ царскихъ порядковъ.
Говорилъ онъ спокойно, сдержанно-страстно, всѣмъ
глядя въ лицо и ни на комъ не останавливаясь, точно
онъ громко отвѣчалъ себѣ на тѣ глубокіе запросы своей
души, которые давно томили его, но все ускользали отъ
его пониманія, пока онъ не наткнулся на людей, кото-
рые, сами не зная того, своими горячими и долгими
спорами разрѣшили ему задачу всей его жизни.
Предложеніе Дмитрія Владимировича поразило всѣхъ,
и всѣ протестовали, кромѣ Ишутина. Всѣ утверждали,
что послѣ убійства царя некому еще будетъ воспользо-
ваться смятеніемъ, могущимъ произойти первое время,
что надо сперва привлечь на свою сторону больше лю-
дей, надо съорганизовать революціонные кадры. Гово-
рили, что народъ будетъ противъ, что въ его глазахъ
царь есть освободитель и ближайшій благодѣтель на-
рода... Много сраженій было дано Дмитрію Владимиро-
вичу. Онъ терпѣливо выслушивалъ ораторовъ, сдержанно
отвѣчалъ имъ и только, когда, отойдя въ сторону, онъ
закрывалъ лицо руками и подолгу, не шевелясь, сидѣлъ
въ углу комнаты, полной горячихъ рѣчей, можно было
замѣтить, какая страстная и трудная борьба мучила
этого человѣка.
Наконецъ, молодежи удалось убѣдить Ишутина въ
необходимости сберечь организацію и отодвинуть планъ
цареубійства на неопредѣленное время. Съ помощью
Ишутина удалось взять слово и съ Каракозова, въ томъ,
что онъ отказывается отъ своей задачи до общаго согла-
сія. Онъ распрощался съ товарищами и уѣхалъ въ свою
казанскую деревню.	л
:і: * :<	‘
Весело работали въ Москвѣ будущіе „каракозовцы".
Воскресныя школы, книги, мастерскія, собранія научныя
11
и политическія—открывали имъ двери во всѣхъ кон-
цахъ Москвы, знакомили ихъ съ массами новаго люда.
Энергичные, любимые обществомъ, они всюду встрѣ-
чали удачу, располагали людьми и средствами и уже
собирались печатно обратиться къ народу съ револю-
ціонными воззваніями. Ишутинъ поспѣвалъ вездѣ,—ини-
ціатива и энергія его не истощались.
Молодой человѣкъ (съ забытой мною фамиліей) всегда
былъ возлѣ него, хотя и попрежнему не членомъ орга-
низаціи. Ишутинъ любилъ его за его всегдашнюю го-
товность и ловкость и (какъ потомъ оказалось) довѣ-
рялъ ему значительно больше, чѣмъ это полагалось.
А Дмитрій Владимировичъ цѣлыхъ полгода лежалъ
на своемъ деревенскомъ диванѣ и думалъ крѣпкую ду-
мушку. Сотни разъ опровергалъ онъ себя, сотни разъ
опровергалъ своихъ противниковъ и, въ концѣ концовъ,
онъ увидѣлъ, что нѣтъ для него иного рѣшенія вопроса,
лакъ стать лицомъ къ лицу съ той силой, которая слу-
житъ оправданіемъ всѣхъ неправдъ и злодѣйствъ, со-
вершаемыхъ надъ народомъ. Ранней весной 1866 года
онъ поѣхалъ въ Москву, доложилъ здѣсь Ишутину о
своемъ безповоротномъ рѣшеніи стрѣлять въ Алек-
сандра II, и исчезъ.
Ишутинъ предупредилъ товарищей....
Извѣстно, что послѣ своего ареста Каракозовъ не
давалъ никакихъ показаній, но что, предъявляя его кар-
точки всему городу, жандармы дознались, гдѣ онъ оста-
навливался, прибывъ въ Петербургъ. Обыскивая номеръ
гостинницы, гдѣ онъ стоялъ, нашли за кроватью, или
комодомъ, скомканное письмо, обращенное Каракозо-
вымъ къ Ишутину.
Въ Москвѣ Ишутина окружили шпіонами и, прослѣ-
дивъ всѣ его знакомства, произвели множество обыс-
ковъ и арестовъ, при чемъ забрали всю организацію.—Ни-
какихъ уликъ въ противуправительственной дѣятельности
не оказалось. Всѣ, въ одинъ голосъ, говорили о своихъ
культурныхъ работахъ и всѣ отрицали революціонные
замыслы: не было смысла говорить о томъ, что предпо-
лагалось лишь въ ближайшемъ будущемъ.
12
Но всѣ арестованные были удивлены настойчивыми
требованіями правительства сознаться въ „преступныхъ
замыслахъ", т. е. въ томъ, что группа съорганизова-
лась съ цѣлью ниспровергнуть существующій порядокъ
вещей, прибѣгнувъ къ народной революціи.—На допро-
сахъ арестованнымъ предъявляли цѣлыя рѣчи, дебаты,
произнесенные ими въ тѣсномъ кругу товарищей. Го-
ворили имъ о проектахъ и планахъ, извѣстныхь только
центральнымъ лицамъ.... Только тутъ Ишутинъ уви-
дѣлъ, что онъ пригрѣлъ на своей груди змѣю: его лю-
бимецъ оказался предателемъ.
Имѣя въ рукахъ точныя показанія предателя, но не
имѣя никакихъ вещественныхъ уликъ противъ подсу-
димыхъ, слѣдственная комиссія, понукаемая своимъ руко-
водителемъ, Муравьевымъ-Вѣшателемъ, настаивала, тре-
бовала, угрожала и всячески притѣсняла подсудимыхъ,
чтобы заставить говорить о томъ, что было только въ
умахъ и сердцахъ плѣнныхъ юношей.—Власти не могли
допустить, чтобы нашелся храбрецъ, взявшій на себя од-
ного и выполненіе, и отвѣтъ за покушеніе на жизнь царя.
Имъ всенепремѣнно хотѣлось быть спасителями династіи
отъ обширнаго заговора, грозившаго гибелью Россіи.
Подсудимыхъ безпрестанно таскали на допросы, стра-
щали ихъ смертной казнью; и содержали ихъ, и допра-
шивали, и судили въ Петропавловской крѣпости.
Ишутина обвинили въ заговорѣ съ Каракозовымъ и
приговорили къ смертной казни. Молодой, энергичный,
съ тысячью плановъ въ горячей головѣ, онъ не хотѣлъ
умирать, но на эшафотъ онъ взошелъ твердо.... Уже
спустили на глаза саванъ, уже палачъ налаживалъ на
шеѣ веревку, когда спрятанный за угломъ герольдъ
подскакалъ къ эшафоту съ царскимъ помилованіемъ.—
И милость царская сказалась ядомъ.... Нѣжная душа
Ишутина не вынесла издѣвательства: есть много осно-
ваній думать, что онъ тогда-же лишился разсудка. Чер-
ная пустая завѣса падаетъ за нимъ съ этой минуты.
Каракозова повѣсили 4-го октября 1866 г. Человѣкъ
30 сослали въ Сибирь, изъ нихъ семерыхъ на каторгу:
П. Д. Ермоловъ, 20-ти лѣтъ, на 10 лѣтъ каторги; Н. П.
Странденъ, 23-хъ лѣтъ, на 20 лѣтъ кат.; Д. А. Юрасовъ,
23-хъ лѣтъ, на 10 лѣтъ кат.; М. Н. Загибаловъ, 24 лѣтъ,
13
на 6 лѣтъ кат.; О. А. Мотковъ, 19 лѣтъ, на 4 г. кат.;
В. Н. Шагановъ, 26-ти лѣтъ, на 6 лѣт. кат.; П. Ѳ. Ни-
колаевъ, 22-хъ лѣтъ, на 8 лѣтъ кат. Остальные пошли
на поселеніе.
Помилованнаго Ишутина довезли вмѣстѣ съ осталь-
ными каторжанами до Нижняго, но оттуда вернули, и
съ тѣхъ поръ онъ какъ въ воду канулъ.... Замучили?...
Запытали?.... Сгноили?... Ни друзья, ни родные, никто
ничего не зналъ.
Сильные, здоровые, бодрые умомъ и духомъ, кара-
козовцы, въ томъ-же 1866 г. были привезены въ Алек-
сандровскую каторжную тюрьму, что на югѣ Забайкаль-
ской Области, въ 300 верстахъ южнѣе Кары.
Чернышевскій былъ еще тамъ; было человѣкъ пол-
тораста польскихъ повстанцевъ 63-го года и нѣсколько
десятковъ русскихъ каторжанъ по разнымъ политичес-
кимъ процессамъ. Тюремное начальство, въ виду такого
множества образованныхъ силъ, сочло за лучшее предо-
ставить заключеннымъ самимъ устроиться и со своимъ
хозяйствомъ, и со своими работами и внутренними сно-
шеніями.—Сами стряпали, сами чистили, выметали дворы,
работали въ огородахъ. Оставалось время и на чтеніе,
и даже на устройство спектаклей, изображавшихъ пьесы,
писанныя спеціально для этихъ сценъ самимъ Нико-
лаемъ Гавриловичемъ.
Такъ прошло два года.—Разъ ночью, раздался шумъ
въ корридорѣ, загремѣли желѣзные засовы, и въ ма-
ленькой камерѣ, лежавшей рядомъ съ большой, гдѣ
помѣщались каракозовцы, послышался таинственный
шумъ, шептавшіе голоса. Потомъ дверь снова затвори-
лась, .люди ушли, и снова тишина и безмолвіе. Большую
камеру отъ маленькой отдѣляла досчатая стѣна, плохо
сколоченная. Молодые силачи стали сверлить дыры, про-
кладывая щели, но, когда они услышали, въ отвѣтъ на
свой зовъ, знакомый имъ голосъ,—они быстро сообра-
зили, какъ вынуть одну изъ досокъ, и черезъ нѣсколько
минутъ стояли противъ Ишутина.
Онъ задрожалъ, отскочилъ и закричалъ: „Это не вы,
неправда, это не вы... васъ давно нѣтъ въ живыхъ...
14
васъ замучили... неправда, это обманъ, васъ нѣтъ, васъ
нѣтъ!...11 Блѣдный, измученный, съ горящими глазами,
онъ былъ страшенъ собственнымъ ужасомъ своимъ;
ужасомъ человѣка, увидѣвшаго передъ собой людей съ
того свѣта.
Мало по малу, ласковыя слова товарищей, ихъ при-
вѣтливыя лица, знакомыя выраженія, напоминанія о
прошломъ—успокоили Ишутина, привели его въ себя,
заставили понять дѣйствительность и признать ее.
Тогда онъ самъ сталъ разсказывать, какъ его вернули
съ дороги, повезли въ Шлиссельбургскую крѣпость,
пустынную, мрачную, сырую; какъ заковали въ кандалы
и держали безвыходно, при самомъ жестокомъ режимѣ.
Мертвая тишина окружала его каменный гробъ, и толь-
ко вначалѣ къ нему входили чиновники, требовали даль-
нѣйшихъ, „откровенныхъ" показаній о заговорѣ противъ
правительства и грозили новыми ужасами за его мол-
чаніе и отрицаніе; какъ, наконецъ, принесли къ нему
изодранную, окровавленную одежду, въ которой онъ
узналъ платье своихъ товарищей по суду и стали го-
ворить ему, что „и съ нимъ будетъ поступлено такъ-
же, какъ поступили съ близкими ему людьми, если онъ
не откроетъ всей правды".—Но ничего новаго Ишутинъ
и не могъ-бы сказать своимъ палачамъ, если-бы и хо-
тѣлъ; жандармамъ все было извѣстно изъ показаній
„молодого человѣка", подтвержденныхъ нѣкоторыми
изъ участниковъ; пытки они устраивали для очистки
своей совѣсти: авось еще осталось недосказанное имя,
мѣсто, произнесенное слово....
Обращаясь къ товарищамъ своимъ, Ишутинъ гово-
рилъ твердо, логично, видъ имѣлъ вполнѣ нормальный...
Разсказъ продолжался около двухъ часовъ. Онъ радо-
вался товарищамъ, говорилъ горячо о прошломъ, распра-
шивалъ объ отсутствующихъ... былъ прежній Ишутинъ.
Затѣмъ имъ овладѣла усталость; мысль улетала куда-то,
рѣчь становилась безсвязной. Слушатели переглянулись,
и страшная догадка мелькнула въ ихъ головахъ.—А
бѣдный больной, вернувшись въ свой міръ фантазій и
видѣній, быстро говорилъ самъ съ собою, уже не обращая
вниманія на дѣйствительность.
Съ тѣхъ поръ прошли годы. Сроки кончались, кара-
15
козовцевъ увозили на поселеніе въ Якутскую область;
Чернышевскаго перевели въ Вилюйскую тюрьму; поляки
разсѣялись по разнымъ тайгамъ Сибири, а изъ осталь-
ныхъ каторжанъ одни были помилованы и выѣхали въ
сибирскіе города, другіе кончили сроки и отправлены
въ разныя мѣста на поселеніе.
Александровскую тюрьму, по какимъ-то „администра-
тивнымъ соображеніямъ", закрыли.—Ишутина, какъ вѣч-
наго каторжника, а вмѣстѣ съ нимъ и только что при-
бывшаго нечаевца, перевели на Кару, еще не видавшую
„государственныхъ преступниковъ".
Больной, совсѣмъ слабый физически, и съ несомнѣн-
нымъ помѣшательствомъ, Ишутинъ настолько поражалъ
своею безпомощностью, что даже начальство карійскихъ
промысловъ сочло напрасной жестокостью держать вза-
перти этого человѣка и разрѣшило ему существовать
внѣ тюрьмы, тихо блуждая по разбойничьему гнѣзду—
поселку.
Онъ заходилъ къ товарищамъ, жившимъ въ вольной
командѣ, давалъ уроки французскаго языка дѣтямъ
мѣстныхъ чиновниковъ, охотно выпивалъ рюмку карій-
ской водки, всегда разбавленной табачнымъ настоемъ,
помогавшей ему душить злой кашель, вѣчно терзавшій
его. Наконецъ, онъ свалился и его снесли въ лазаретъ,
по его личному настоянію. Еще два, три мѣсяца судо-
рожнаго кашля, безконечные поты, безсонныя ночи, хрипъ
мокротъ, бредъ, безсвязные звуки... порывистые жесты,
метанье по постели, и... полное, полное одиночество.
Ишутинъ умеръ на рождественскихъ праздникахъ
1878 года.—Въ пустой, грязной палатѣ, на деревянной
койкѣ и мѣшкѣ, набитомъ соломой, лежалъ скелетъ,
обтянутый желтой, влажной кожей; темныя, шелковистыя
пряди волосъ въ безпорядкѣ слиплись на лбу, глаза
закрылись...
Черезъ корридоръ тянулся рядъ громадныхъ палатъ-
сараевъ, въ которыхъ, къ веснѣ, помѣщалось заразъ по
сто цынготныхъ и тифозныхъ. Сейчасъ палаты были
пустыя, и въ одной изъ нихъ была устроена театраль-
ная сцена: подмостки для актеровъ, мѣсто для военной
музыки и ряды стульевъ и скамеекъ для нѣсколькихъ
сотъ зрителей.
16
Начальство веселило себя и своихъ многочисленныхъ
присныхъ.
Благодаря такой культурности властей, арестанты
могли умирать подъ звуки мазурки и вальса.
Незадолго до смерти Ишутина, я рѣшилась спросить
его о томъ, какъ онъ жилъ въ Шлиссельбургской крѣ-
пости, тогда еще совсѣмъ незнакомой революціонерамъ
соціалистамъ.—Онъ быстро поднялъ голову, испуганно
оглядѣлся кругомъ, нахмурился и заговорилъ глухимъ
голосомъ: „Тамъ страшно... но нельзя говорить... тамъ
змѣи обвивались вокругъ моего тѣла... впивались въ
ноги, сжимали руки... тамъ всѣ ужасы... нельзя говорить
объ этомъ... они слушаютъ../ Безсвязно, шипящимъ го-
лосомъ и дико озираясь, онъ сталъ называть страшныя
вещи, облекать ихъ въ таинственную форму, отмахи-
ваясь руками.
Я больше не разспрашивала.
Хоронила Ишутина мѣстная полиція, товарищей не
пустили на кладбище. На деревянномъ крестѣ не поз-
волили сдѣлать надписи.
До суда и во время суда, Каракозовъ и каракозовцы
сидѣли въ Петропавловской крѣпости, ихъ и судили въ
ея стѣнахъ.
Дѣло Дмитрія Владимировича велось отдѣльно отъ
дѣла организаціи и судили его отдѣльно, одного.
Случилось разъ, что, когда нѣсколько человѣкъ об-
виняемыхъ, въ сопровожденіи своихъ конвойныхъ, сидѣли
въ проходномъ корридорѣ, ожидая очереди допроса,—
мимо нихъ провели Каракозова. Онъ замедлилъ шаги
и, спокойный, съ тѣмъ-же твердымъ взглядомъ, быстро
сказалъ: „Будьте спокойны: никого не выдалъ, ничего
не сказалъ... все вынесъ... даже пытки."
Это были послѣднія и единственныя его слова, обра-
щенныя къ товарищамъ послѣ ареста. — Но заправскія
пытки, съ выворачиваніемъ суставовъ и пр. — Карако-
зовъ вынесъ послѣ суда. Подробности пытокъ неиз-
вѣстны. Каракозовъ не могъ самъ войти на эшафотъ,
его тащили подъ руки; онъ не могъ сказать слова, не
17
могъ сдѣлать жеста.—Весь Петербургъ былъ увѣренъ,
что вѣшали не человѣка, а его трупъ.
Но знали и то, что ни пытки, ни смерть не вырвали
у него ни одного признанія.
Кромѣ Ишутина, котораго истиранили сверхъ чело-
вѣческой силы, всѣ каракозовцы выдержали и каторгу,
и ссылку въ якутскія тундры, гдѣ они были первыми
политическими ссыльными. Разбросанные на тысячи
верстъ одинъ отъ другого, окруженные враждебно-на-
строеннымѣ населеніемъ (натерпѣвшимся всевозможныхъ
притѣсненій отъ русскихъ властей),—они все таки сумѣли
создать возможность жить тамъ, и для себя и для вновь
прибывавшихъ товарищей, побѣдивъ предубѣжденіе яку-
товъ свошуіъ упорнымъ трудолюбіемъ, своимъ участіемъ
къ нуждамъ населенія и своей просвѣтительной дѣятель-
ностью.—До сихъ поръ помнятъ ихъ мѣстные жители,
какъ умныхъ, все умѣвшихъ „русскихъ11.—Это были
сильные, одаренные люди.
о
Что дѣлало, что говорило, что думало русское обще-
ство, когда раздался выстрѣлъ Каракозова?"
Общество справляло свои именины (и съ тѣхъ поръ
оно ихъ, кажется, не видало). Во первыхъ, оно все еще
радовалось тому, что освобожденіе крестьянъ прошло
для него не только благополучно, но и набило его кар-
маны выкупными свидѣтельствами; во вторыхъ, оно улы-
балось себѣ, любуясь своей гуманностью и своей про-
грессивностью; въ третьихъ, оно искренно благодарило
Бога за то, что Александръ 11 не сдаетъ въ солдаты
всѣхъ лучшихъ писателей и поэтовъ русскихъ, а только
нѣкоторыхъ, самыхъ лучшихъ ссылаетъ на каторгу, и
то по суду.—Всѣ просвѣтительныя реформы того вре-
мени большое общество приписывало, главнымъ обра-
зомъ, иниціативѣ Александра II, всѣ-же репрессіи,—
уже тогда поражавшія болѣе чувствительныхъ своею
грубостью,—ставились въ вину или „недобрымъ мини-
страмъ11, или безтактности „радикаловъ11, всегда жела-
вшихъ больше свободы слова, печати и дѣятельности,
18
чѣмъ сколько отпускалось изъ царской лакейской.—
Однимъ словомъ, въ то время имя Александра II еще
розовыми буквами было написано въ сердцахъ его под-
данныхъ...
И вдругъ выстрѣлъ!.. Какой афронтъ! — Именинный
праздникъ былъ нарушенъ. Пошли тревожныя собранія,
адреса, молебны. Одни, задыхаясь, кричали: „Вотъ! вотъ!.,
мы говорили... Вотъ она воля!., вотъ они реформы!..“
Другіе били себя въ грудь и громко говорили:—
„Поймите-же, что это вздоръ, нелѣпость! Мальчишка...
неучъ... Развѣ можно обобщать?.. Здравый смыслъ на-
рода противъ... Всѣ негодуютъ... Нѣтъ, здѣсь реформы
не при чемъ! А образумить, наказать—конечно, надо!...“
Кричали, спорили, все обсудили, рѣшили, какъ быть
впередъ, и только одного не досмотрѣли: что этотъ вы-
стрѣлъ отнялъ у отцовъ дѣтей ихъ; что личность Кара-
козова и его подвигъ раскололи разъ навсегда интел-
лигентную часть Россіи; люди, которые стремились вос-
пользоваться благами прогресса для себя лично, соста-
вили ту аморфную массу, которую принято у насъ на-
зывать „либералами11; а тѣ, которые не могли спокойно
жить, видя вокругъ себя море обидъ, горя и неправды,—
ушли въ школу Рахметова и вынесли оттуда достаточно
мужества, любви и ненависти, чтобы отдать всю жизнь
свою возстановленію попранныхъ правъ человѣка. Эти
послѣдніе и были той средой, которая тутъ-же стала
формироваться въ соціально-революціонные кадры.
Не вдругъ, конечно, откололась молодежь отъ общаго
теченія; она, быть можетъ, не сразу уяснила себѣ вполнѣ,
откуда взялось ея охлажденіе къ либерализму, ея равно-
душіе къ „великимъ реформамъ", но она чувствовала
ясно, что для нея нѣтъ возврата къ именинамъ, при на-
личныхъ условіяхъ, и что вотъ-вотъ, она должна взять
посохъ въ руки и отправиться искать новыхъ, еще не-
извѣстныхъ ей путей.
— Конечно, были и тогда отдѣльныя лица, для ко-
торыхъ выстрѣлъ Каракозова былъ не только желан-
нымъ, но и жданнымъ ударомъ, но такихъ было мало,
а въ цѣломъ молодежь еще съ легкимъ сердцемъ смо-
трѣла на возможность работать на легальной почвѣ.
Правда, она уже и тогда видѣла, какъ люди платились
19
тюрьмой и ссылкой, за свое усердіе къ просвѣщенію
другихъ; -какъ исправники закрывали частныя школы,
попы доносили, предводители изгоняли безкорыстныхъ
учителей, студентамъ запрещали поступать въ волост-
ные писаря и т. д. Все это и много другого сквернаго
молодежь видѣла и вычитывала изъ газетъ, но... кому
легко разстаться съ надеждой послужить общему дѣлу
открыто, свободно, широко!—это во-первыхъ, а во-вто-
рыхъ, какъ могла молодежь—искренняя, горячая, но не
вѣдающая жизни своей страны, мало знакомая съ исто-
ріей, идеализирующая человѣка, — заподозрить, усом-
ниться въ чистотѣ намѣреній царя, уничтожившаго крѣ-
постное право!
Выстрѣлъ Каракозова былъ ударомъ, удивившимъ,
поразившимъ однихъ, смутившимъ, вогнавшимъ въ
раздумье другихъ. Каракозовъ—молодой и отважный,
прекрасный товарищъ прекрасныхъ людей, сумѣвшій
умереть, какъ закаленный герой. Пусть его ругаютъ,
поносятъ; пусть родные его стыдятся фамиліи своей
и просятъ царя „дозволить имъ смѣнить „Карако-
зова" на „Александрова" —пусть вся Россія распинается
въ преданности царю, шлетъ ему адресы, иконы,
строитъ часовни... пусть, пусть! А онъ все-таки нашъ,
наша плоть, наша кровь, нашъ братъ, нашъ другъ, нашъ
товарищъ. Мы его любимъ, мы его жалѣемъ, мы ему
поклоняемся".—Она не смѣла сказать все это громко,
не только потому, что боялась, но и потому, что всѣ
эти чувства и мысли были слишкомъ новы ей самой, она
еще не успѣла въ нихъ разобраться.
„А они, отцы наши! кого они любятъ, кого чествуютъ!..
Комиссарова.—Почему никто изъ нихъ не стоялъ тамъ,
никто не стерегъ своего царя-благодѣтеля, почему среди
нихъ не нашлось никого, чтобы дѣйствительно, а не
невзначай отвести руку стрѣлявшаго?.. Случайно ее тол-
кнулъ стѣсненный толпой молодой шапошникъ изъ Ко-
стромы, вмѣстѣ съ другими прохожими глазѣвшій на
выходившаго изъ Лѣтняго Сада Александра II. Кто-то
изъ толпы случайно толкнулъ его локоть, такъ-же слу-
чайно его рука толкнула руку Каракозова, державшаго
револьверъ, и выстрѣлъ, назначенный царю, раздался
вверхъ".
2"
20
Слѣпой толчекъ ничего не подозрѣвавшаго человѣка
вызвалъ восторгъ всего вѣрноподданнаго міра. Сконфу-
женное общество обрадовалось возможности перенести
разговоръ отъ щекотливо-грустной темы къ умилительно-
веселенькому происшествію. Заказали сотни тысячъ Ко-
миссаровыхъ на бумагѣ и всѣ, состоящіе на государевой
службѣ, и всѣ темные, и всѣ робкіе—увѣсили ими стѣны
своихъ самыхъ видныхъ угловъ.
Надо было доказать, что „народъ преданъ... народъ
любитъ царя... вотъ ясное доказательство...—Простой,
совсѣмъ простой,—неграмотный... и вдругъ спасъ!.. Да
спасъ... онъ... всю Россію!..“ Ползающіе передъ монар-
хомъ и хихикающіе себѣ въ бороды, всѣ требовали че-
ствованія Комиссарова, всѣ жаждали видѣть его своими
глазами. Царь далъ ему чинъ, мундиръ, денегъ; приста-
вили къ нему офицера и возили по институтамъ, кор-
пусамъ, салонамъ. Его встрѣчали, дарили, кланялись
ему.—Царица выписала его жену изъ деревни и своими
руками вдѣла ей брильянтовыя серьги; нарядили ее въ
кринолинъ и бархатъ и пустили гулять по столицѣ.
Анекдоты самые дурацкіе, самые пошлые, на тему о
„спасителѣ" и его женѣ, сыпались со всѣхъ сторонъ,
ходили по всей Россіи. Бѣдные супруги Комиссаровы
стали посмѣшищемъ всего Петербурга, и „спаситель" не
выдержалъ и запилъ горькую,—Тогда дворъ и общество
озаботилось дальнѣйшимъ устройствомъ судьбы своего
героя. Объ этомъ трактовали въ газетахъ и порѣшили
такъ: царь даетъ ему дворянское достоинство, а дворяне
вносятъ въ складчину 50 тысячъ на покупку имѣнія но-
вому собрату своему—Комиссарову — Костромскому.—
Героя отправили въ новое его помѣстье и оставили
одного... Сбитый съ толку, очумѣвшій отъ всѣхъ царскихъ
милостей и тѣхъ комедійныхъ положеній, въ которыя
его ставили съ утра и до вечера—Комиссаровъ, остав-
шись одинъ, сталъ пить не переставая и, какъ было
объявлено въ газетахъ, въ бѣлой горячкѣ повѣсился въ
своемъ дворянскомъ помѣстьи.
Какъ кошмаръ, какъ смрадный осадокъ, ложилась
эта гнусная трагикомедія на душу честной молодежи.—
Двѣ висѣлицы, Каракозова и Комиссарова, явились
символами двухъ направленій, раздѣлившихъ съ тѣхъ
21
поръ Россію на два опредѣленныхъ лагеря.—Одинъ
лагерь, съ „Московскими Вѣдомостями11 во главѣ, по-
шелъ направо кормиться отъ крохъ, падающихъ съ
престола царей; другой, храня въ душѣ завѣты Черны-
шевскаго и не спуская глазъ съ лучезарнаго облика Ка-
ракозова,—все круче и круче поворачивалъ влѣво, пока
не научился служить своей родинѣ такъ-же умѣло и
упорно, какъ каракозовцы, и такъ-же самоотверженно
геройски, какъ самъ Каракозовъ.
II. Отецъ Митрофанъ.
Это было въ августѣ или сентябрѣ 1877 г.— Мы си-
дѣли въ крѣпости и намъ только что роздали на руки
обвинительный актъ по дѣлу 193-хъ. Вслѣдъ за этимъ
насъ „водили11 въ пріемную для чтенія „дѣла11, т. е. по-
казаній участниковъ и свидѣтелей нашего процесса.—
На длинномъ столѣ пріемной раскладывали толстыя си-
нія папки, занумерованныя и набитыя бумагами, испи-
санными всевозможными почерками. Такихъ папокъ было
нѣсколько сотъ, ихъ привозили и увозили цѣлыми во-
зами. Тутъ были и показанія въ 2—3 страницы и въ
20 и 40 страницъ, и были отказы отъ всякихъ показа-
ній. Были прекрасные біографическіе очерки, были за-
писанныя рѣчи наболѣвшихъ обидъ и мученій, своихъ
и чужихъ; были крики негодованія на варварство силь-
ныхъ по отношенію къ слабымъ, были гордые вызовы
и, рядомъ съ ними, плачъ и жалобы слабой души, испу-
гавшейся необычнаго, неизвѣстнаго.
Заключенныхъ вводили по одному, и каждый бралъ
себѣ тѣ фоліанты, которые почему-либо его интересо-
вали, но никто не могъ углубиться въ чтеніе, всѣхъ
тянуло посмотрѣть другъ на друга, улыбнуться това-
рищу, перекинуться словомъ послѣ трехлѣтняго одино-
чества.—Такъ тянулось нѣсколько дней, пока началь-
ство, видя, что заключенные гораздо больше интересу-
ются возможностью повидаться, чѣмъ возиться съ мерт-
вой бумагой, — закрыло „читальню11 и занялось тайной
увозкой крѣпостныхъ заключенныхъ въ Домъ Предвар.
Зак., стягивая туда къ  суду со всѣхъ концовъ Россіи
22
подсудимыхъ изъ провинціальныхъ тюремъ и съ порукъ.
Со дня полученія обвинительнаго акта перестукива-
нія и сношенія въ крѣпости значительно участились;
почти цѣлый день мы висѣли на окнахъ (тогда это еще
возможно было) и переговаривались, стуча въ рѣшетку,
то негодуя на искаженія и пошлыя выходки, которыми
было переполнено правительственное сочиненіе, то уди-
вляясь тупому нежеланію властей понять причины на-
шего движенія, признать гибельность положенія народ-
ныхъ массъ. Многіе изъ арестованныхъ давали подроб-
ныя, серьезно изложенныя показанія только для того,
чтобы поставить на видъ критическое состояніе страны,
едва освобожденной отъ крѣпостничества; а между тѣмъ,
товарищъ прокурвра Желиховскій, составившій обвини-
тельный актъ, ничего другого не усмотрѣлъ въ хожденіи
въ народъ 74 года болѣе тысячи человѣкъ образованной
молодежи,—какъ только желаніе этой молодежи щеголь- I
нуть радикализмомъ и, кстати, провести весело время,
отлынивая отъ.науки, труда и всѣхъ обязанностей. Своими
плоскими выходками и гадкими инсинуаціями авторъ
надѣялся уронить насъ не только во мнѣніи другихъ,
но и въ нашемъ собственномъ, на самомъ же дѣлѣ, онъ
достигъ совсѣмъ обратнаго; онъ показалъ намъ, да и
всему обществу, что у правительства нѣтъ ни вѣскихъ
возраженій, ни вѣскихъ оправданій; что кромѣ личныхъ
нападокъ и чисто бабскихъ сплетенъ, оно ничего не мо-
жетъ противупоставить тому открытому обвиненію, ко-
торымъ послужило движеніе въ народъ лучшей части
русской молодежи,—движеніе, имѣвшее цѣлью открыть
глаза народу на опасность его положенія.
Мы, сидѣвшіе въ крѣпости (семьдесятъ человѣкъ),
уже тогда рѣшили, что откажемся отъ царскаго суда и
не будемъ присутствовать при разбирательствѣ дѣла,
зная, что судъ сословныхъ представителей не только
долженъ судить пристрастно, но что онъ напередъ по-
лучилъ инструкцію отъ шефа жандармовъ, кого къ чему
приговорить; что вся процедура суда есть гнусная ко-
медія, которая требовалась для успокоенія нашего не-
дальновиднаго общества. Между тѣмъ, надо было отвѣ-
тить на клеветы Желиховскаго и показать публикѣ, что
онъ не прокуроръ, а пасквилянтъ, да еще изъ бездарныхъ.
23
Ипполитъ Мышкинъ заявилъ, что проситъ, чтобы
товарищи разрѣшили ему сказать рѣчь на судѣ, такъ
какъ, все равно, онъ ни въ какомъ случаѣ не сможетъ
сдержать себя и не сказать суду все то, что накипѣло
у него на душѣ.
„Не защищаться буду, а буду нападать... Я сынъ
народа: мой отецъ солдатъ, моя мать крестьянка,—я
имѣю право, я долженъ сказать имъ, что народъ имъ
не вѣритъ, что онъ ненавидитъ ихъ, что они его злодѣи..."
Рѣшено было, что Мышкинъ скажетъ рѣчь, хотя всѣ
знали, что ему не дадутъ договорить всего и что лишь
отрывками можно будетъ обрисовать причины движенія
и его содержаніе.
Начался воровской увозъ изъ крѣпости и каждый
день на окнахъ не досчитывались трехъ-четырехь това-
рищей и все труднѣе становилось дозваться сосѣдей,
потому что разстоянія росли и росли.
Мы не знали, радоваться ли тому, что скоро всѣ
соберемся подъ одну крышу, или печалиться, смотря на
„разореніе родного гнѣзда", какъ кто-то печально про-
стучалъ по рѣшеткѣ.
Въ одинъ изъ пасмурныхъ осеннихъ вечеровъ пере-
везли и меня въ предварилку, ввели въ тѣсный ящикъ
и захлопнули дверь. Я стояла посреди камеры, не успѣвъ
еще собраться съ мыслями, какъ форточка въ двери
открылась и молодая надзирательница громко сказала:
„Идите въ клубъ, васъ ждутъ".—Я переспросила. —„Въ
клубъ идите, уже всѣ собрались... чего же вы..."—Я ни-
чего не понимала, но чувствовала, что есть чему-то радо-
ваться, куда-то спѣшить.—„Въ клубъ?., я хочу въ клубъ...
но гдѣ же онъ?..“—„Такъ идите же скорѣе... зовутъ вѣдь...
ждутъ..."—„Куда же я пойду... скажите... поведите..."—
„Да вонъ, вонъ... въ клубъ..." Надзирательница тыкала
рукою въ уголъ, гдѣ стояла раковина ватерклозета.—
Я стояла, раскрывъ глаза и ротъ, и ничего не понимала.—
„Да есть у васъ палка", вдругъ спросила надзиратель-
ница. „Нѣту палки", отвѣтила я виноватымъ голосомъ.
Форточка захлопнулась, а черезъ минуту надзиратель-
ница просовывала мнѣ палку -въ аршинъ длиною, съ
24
тряпкою на концѣ... „Вотъ вамъ и палка, идите въ клубъ".
Я чувствэвала себя несчастной: жажда идти въ клубъ
и невозможность попасть туда терзали мое сердце; без-
помощная, я стояла и молчала.—«Господи... все-то ничего
не понимаетъ!.." Дверь шумно отворилась, влетѣла над-
зирательница, выхватила у меня палку, открыла крышку
клозета, и съ повелительнымъ жестомъ сказала: „Смо-
трите... тряпкой внизъ и выкачивайте воду влѣво, въ
трубу... еще напустите воды, всполосните и опять вы-
качивайте... Ну, теперь становитесь... говорите..."—Она
поставила палку въ уголъ, захлопнула дверь и была
такова. Все еще плохо соображая въ чемъ дѣло, я на-
гнулась надъ раковиной и закричала: „Господа... меня
привезли..."—„Катю привезли... Катю привезли..." разда-
лись возгласы разныхъ голосовъ, ясно и громко доле-
тавшихъ до моего уха. „Вы гдѣ?"—„Мы въ камерахъ,
мы тоже въ раковины говоримъ... это клубъ называется...
десять человѣкъ могутъ говорить вмѣстѣ... ты не кричи
очень, и такъ хорошо слышно..."
Моей радости и моему удивленію конца не было.
Виданное ли дѣло—изъ одиночекъ голосами разговари-
вать, да еще десяти человѣкамъ за разъ... да еще послѣ
трехъ лѣтъ молчанія!—Оказалось, что мужчины первые
открыли способъ говорить черезъ трубы клозетовъ и
передали свое открытіе на женское отдѣленіе. Тюрьма
вдругъ заговорила, и не было возможности заставить
ее замолчать.—Такъ бесѣдовали мы почти цѣлый годъ,
мѣняя составы клубовъ для лучшаго ознакомленія со
всѣми заключенными, пока насъ не развезли во всѣ
стороны свѣта. И старшее и младшее начальство было
вынуждено терпѣть „клубы" одиночниковъ, которыхъ
поневолѣ пришлось держать въ одной тюрьмѣ, и мы
громко обсуждали и отношеніе наше къ предстоящему
суду и организацію массового противъ него протеста.
Правда, что за это время жандармы еще ближе озна-
комились съ характеристикой каждаго изъ насъ.
Со мной сейчасъ-же заговорили и объ сочиненіи Же-
лиховскаго, которое, какъ оказалось, вызвало въ Домѣ
Пред. Зак. еще большее негодованіе, чѣмъ у насъ въ
крѣпости, гдѣ рѣшили пренебречь выходками прави-
тельства, завѣдомо для всѣхъ клеветавшаго съ сотворе-
25
нія міра на всѣхъ политическихъ дѣятелей, искажавшаго
всякое революціонное движеніе.
— „Нѣтъ, здѣсь иначе отнеслись... уже написано опро-
верженіе... цѣлая книга съ выписками изъ документовъ,
съ заявленіями, со ссылками на показанія... цѣлый об-
винительный актъ прокурорамъ и слѣдователямъ... на-
зывается: „Безвыходное Положеніе"... книга теперь на
женскомъ отдѣленіи, завтра можно достать"...—„Кто-же
ее написалъ?"—„Составляли ее многіе, а редактировалъ
и собиралъ матерьялъ отецъ Митрофанъ"...—„Это кто?“—
„Муравскій, развѣ не знаешь?"—„Въ первый разъ слы-
шу^.—„Изъ оренбургскаго кружка... о, это особенный
человѣкъ... его всѣ зовутъ отцомъ Митрофаномъ, потому
что ужъ очень уважаютъ... а молодежь такъ за нимъ и
ходитъ... на прогулкахъ у него цѣлая школа... Вѣдь онъ
уже былъ на каторгѣ... ему уже 42 года... умный, об-
разованный..."
Что это?... откуда это? Присутствіе въ нашемъ про-
цессѣ бывшаго каторжника, этого высшаго существа, по
моему представленію, было для меня такой неожидан-
ностью, такой обаятельной новизной,такой неслыханной
еще честью для молодого движенія, что мысль о Му-
равскомъ и его книгѣ не оставляла меня всю ночь, и я
едва дождалась утра, чтобы скорѣе добиться желанной
книги. Мнѣ принесли толстую въ два пальца тетрадь,
хорошо сброшюрованную и четко переписанную. Съ ка-
кой любовью взяла я ее въ свои руки, съ какимъ инте-
ресомъ стала читать страницу за страницей!
Въ началѣ, составитель книги доказательно и спо-
койно указалъ на крайне трудное положеніе прокурора
имперскаго суда, обязаннаго, во что-бы то ни стало, изъ
бѣлаго дѣлать черное и изъ чернаго бѣлое; обязаннаго
увѣрить всю Россію въ томъ, что ей живется какъ нельзя
лучше, что всѣмъ этимъ лучшимъ она обязана попече-
ніямъ своего батюшки-царя, который устроилъ-бы еще
того лучше житье, если-бы ему не мѣшали злостные
молодые люди, мало учившіеся, но много о себѣ ду-
мающіе; что поведеніе этихъ, хотя, къ счастью, и не-
многихъ, но крайне вредныхъ юношей, какъ мужчинъ,
такъ и женщинъ, дѣлаетъ несчастными не только ихъ
родныхъ и знакомыхъ, но и все общество, ихъ... а по-
26
тому, по всѣмъ законамъ и божескимъ, и человѣческимъ,
всѣхъ ихъ, обвинивъ по 250 статьѣ Уложенія о наказа-
ніяхъ, слѣдуетъ приговорить къ каторгѣ и сослать кого
на долгій, кого на короткій срокъ, кого на заводы, кого
въ рудники, кого въ крѣпости.—Теперешніе обвинитель-
ные акты носятъ нѣсколько иной характеръ; видно, что
прокуроры уже знаютъ отношеніе публики къ ихъ со-
чиненіямъ и не вдаются ни въ дидактику, ни въ сенти-
ментализмъ, ни въ мелкія сплетни, а прямо, что назы-
вается, „закатываютъ" подсудимаго по любой статьѣ
закона, не справляясь даже съ тѣмъ, имѣются-ли на
лицо улики... и дѣло съ концомъ. Тогда-же революція
была еще вновѣ и обвинительные акты, кромѣ каратель-
наго значенія, должны были имѣть значеніе посланія,
дискредитирующаго революціонеровъ передъ лицомъ
всего населенія. А такъ какъ достичь этой цѣли воз-
можно только съ помощью завѣдомой лжи и тенден-
ціозныхъ подтасовокъ фактовъ, фразъ и словъ, выхва-
ченныхъ изъ показаній, то и Желиховскому пришлось
обратиться въ шулера, не останавливающагося ни передъ
ложью, ни передъ передергиваніемъ картъ. Но именно
его откровенная ложь и подтасовка, сшитая бѣлыми
нитками, и облегчала задачу опроверженія нелѣпостей,
которыми онъ заполнилъ свое сочиненіе.
Муравскій, какъ человѣкъ умный, опытный и обра-
зованный, скоро сообразилъ, какъ легко, даже сидя въ
одиночкѣ, разбить всѣ положенія прокурора, поставлен-
наго въ безвыходное положеніе, и изобразить дѣло въ
его настоящемъ видѣ.—Благодаря доступности сообще-
ній, въ то время уже вполнѣ отвоеванныхъ въ Домѣ
Пред. Зак., гдѣ тогда сидѣло болѣе двухсотъ человѣкъ,—
отецъ Митрофанъ изъ своей камеры съорганизовалъ
группу лицъ, которая не только сама выписывала изъ
„дѣла" всѣ нужныя мѣста, но и другимъ поручала дѣ-
лать то-же; кромѣ того, она опрашивала сидящихъ от-
носительно спорныхъ пунктовъ и доставала письменныя
свидѣтельства и заявленія отъ лицъ, компетентныхъ по
даннымъ вопросамъ. Весь этотъ матерьялъ былъ раз-
сортированъ, разработанъ и послужилъ яснымъ доказа-
тельствомъ вѣрности взглядовъ автора, въ его раз-
борѣ содержанія труда Желиховскаго, озаглавлен-
27
наго: „Дѣло о революціонной пропагандѣ въ 36 гу-
берніяхъ".
„Безвыходное положеніе" всѣхъ приводило въ во-
сторгъ. Оно было и доказательно, и очень остроумно
составлено. Его читали всѣ адвокаты, читали „на волѣ"
свои, его, наконецъ, отправили за границу для напеча-
танія.—Впослѣдствіи я никогда не слыхала о его по-
явленіи; надо думать, что объемистость произведенія за-
трудняла изданіе его въ нелегальномъ видѣ, а вскорѣ
послѣ было столько событій большой важности, что же-
ланіе показать русскому обществу, какимъ способомъ
прокуроры пишутъ обвинительные акты для политиче-
скихъ процессовъ,—остыло и забылось *).
Другое дѣло тогда, когда каждая строка, каждое
слово возстановляли правду относительно событій и
лицъ дорогихъ, близкихъ, священныхъ уму и сердцу
нашему.—Я читала, не отрываясь, а когда кончила, со-
брала всѣ лоскутки имѣвшейся при мнѣ бумаги и сѣла
писать человѣку, котораго я уже почитала и любила,
сколько могла, сколько умѣла.
Чѣмъ больше мы знаемъ хорошаго человѣка, тѣмъ
больше мы его любимъ, и чѣмъ больше мы его любимъ,
тѣмъ больше хотимъ знать о немъ. И я просила Му-
равскаго, чтобы онъ написалъ мнѣ: откуда онъ взялся,
и какъ онъ жилъ, и какъ вошелъ въ нашу среду.—Онъ
отвѣтилъ охотно, и сказалъ, что уже знаетъ обо мнѣ
отъ товарищей. Мы переписывались часто и много, но
въ первый разъ встрѣтились на судѣ, куда первые три
дня ходили всѣ 193 человѣка, заполняя всю, безъ остатка,
маленькую залу, отведенную для суда, долженствовав-
шаго сослать насъ на каторгу.
Мы, женщины, усѣлись на мѣста для свидѣтелей,
вправо отъ насъ всѣ скамьи для публики были заняты
мужской молодежью, а противъ насъ на „Голгофѣ" (мѣ-
сто для подсудимыхъ), стояли: Войнаральскій, Коваликъ.
Мышкинъ, Рогачевъ, еще человѣкъ 5 - 6 и между ними—
*) Эта рукопись имѣетъ интересъ, какъ содержащая много
фактовъ и свидѣтельствъ, могущихъ пролить свѣтъ на значеніе
тогдашняго революціоннаго движенія, а также дающихъ характери-
стику нѣкоторыхъ дѣятелей той эпохи.
28
высокій, худощавый, съ зеленоватаго цвѣта лицомъ, точно
отшельникъ, вышедшій изъ своего скита, съ достойной
осанкой и спокойнымъ, яснымъ взглядомъ,—-стоялъ Ми-
трофанъ Даниловичъ Муравскій. Ни смущеніе, ни во-
сторги, ни волненія окружавшей его толпы, казалось, не
отражались на немъ. Старый солдатъ, закаленный воинъ,
онъ тихо озиралъ давно знакомое, но такъ сильно из-
мѣнившееся поле битвы и, быть можетъ, дѣлалъ под-
счетъ успѣхамъ революціоннаго движенія въ Россіи, за
годы своего изгнанія и сидѣнія по тюрьмамъ. За 4 года
своего заключенія, по дѣлу 193, Муравскій не только
самъ много читалъ и работалъ надъ рѣшеніемъ соціаль-
ныхъ вопросовъ для Россіи, но всѣми своими мыслями
и выводами онъ дѣлился съ молодежью и, особенно за
послѣдній годъ, находился въ постоянномъ общеніи со
своими учениками, поддерживая ихъ рѣшимость, про-
водя свое ученіе далеко за предѣлы окружавшихъ его
непосредственно. И всѣ чтили его, всѣ боялись его
осужденія.
Черезъ три дня мы прекратили хожденіе на судъ.
Мы были недовольны тѣмъ, что „присутствіе**, испу-
ганное нашимъ воинственнымъ настроеніемъ, порѣшило
разбить насъ на группы и каждую группу судить от-
дѣльно. Это, во первыхъ, прекращало наше совмѣстное
пребываніе въ залѣ суда, а во вторыхъ, давало возмож-
ность судьямъ еще больше искажать веденіе слѣдствія.-
Съ прекращеніемъ хожденія на судъ, тюремная пере-
писка возобновилась съ удвоенной силой.
Муравскій былъ сильно озабоченъ успѣшнымъ хо-
домъ протеста, выражавшемся и въ самомъ отказѣ отъ
участія въ судѣ, и въ мотивировкахъ этого отказа. По-
нятно, что рѣзко мотивированный отказъ навлекалъ на
подсудимаго особый гнѣвъ начальства, и сулилъ значи-
тельно большую степень наказанія. Задача болѣе рѣши-
тельныхъ и заключалась въ томъ, чтобы доказать со-
мнѣвающимся, во первыхъ, политическое значеніе пря-
мого отказа отъ участія въ судѣ; во вторыхъ, надо было
убѣдить ихъ въ томъ, что чѣмъ больше будетъ проте-
стующихъ, тѣмъ и наказанія будутъ легче и тѣмъ силь-
нѣе дѣйствіе протеста. На эту гражданскую проповѣдь
и уходили въ то время силы и способности Муравскаго,
29
всегда окруженнаго молодежью, льнувшей къ нему по-
тому, что находила въ немъ ту неподкупную нравствен-
ную силу, которая не обманетъ и не дастъ сдѣлать лож-
наго шага. Кромѣ того ему приходилось много писать
самому и редактировать рукописи другихъ, потому что
отказавшихся отъ суда было около 150 человѣкъ и мно-
гіе изъ нихъ занялись писаніемъ: кто воспоминаній, кто
о практикѣ революціонной работы, кто писалъ обраще-
нія на волю, къ товарищамъ, кто набрасывалъ проекты
программъ, кто стихотворствовалъ... Въ то время вы-
шло въ тюрьмѣ нѣсколько хорошихъ сборниковъ и въ
каждомъ изъ нихъ отецъ Митрофанъ принималъ живое
участіе. Его камера обратилась въ кабинетъ литератора-
редактора, всегда озабоченнаго выпускомъ новыхъ со-
чиненій.
Несмотря на такую дѣятельную жизнь, онъ успѣвалъ
писать длинныя письма, въ которыхъ, отвѣчая на мои
вопросы, разсказывалъ о себѣ, хотя всегда коротко и
сжато.—И эти дорогія письма, какъ и безсчетное число дру-
гихъ подобныхъ, погибли преждевременной смертью.—
Сама я перечитывала ихъ много разъ, читала вслухъ и
своимъ близкимъ товаркамъ, но передать ихъ содер-
жаніе въ порядкѣ не могу и храню въ своей памяти
только общую картину жизни и настроеній Митрофана
Даниловича, которымъ онъ дѣлился со мной безъ вся-
кой утайки. Если бы все, разбросанное по отдѣльнымъ
письмамъ, соединить въ одну рѣчь, то вотъ что приш-
лось бы намъ услышать:
„Я не былъ ни героемъ, ни бойцомъ, — говорилъ
онъ,—и много сказать о себѣ мнѣ нечего. Единственное
крупное достоинство, которое я признаю за собой, это
то, что я всегда былъ смѣлъ безъ нахальства, и остороженъ
безъ трусости". Мнѣ думается, что моя жизнь, это ти-
пичная жизнь честнаго человѣка, прожившаго свой вѣкъ
въ русскомъ царствѣ. Въ другой европейской странѣ
моя біографія показалась бы едва-ли правдоподобной,
а у насъ ужъ сотни жизней растрачены также непро-
изводительно, сотни такихъ же честныхъ намѣреній
поставлены въ вину ихъ носителямъ и вмѣстѣ съ ними
растоптаны и выброшены за бортъ жизни.... Не мино-
вать бы и мнѣ'безпросвѣтнаго конца, сплошного выми-
30
ранія еще живыхъ чувствъ, еще яснаго сознанія, да
вотъ, на мое великое счастье, ваше движеніе подхва-
тило и меня, дало мнѣ возможность еще разъ видѣть
себя человѣкомъ.... обновиться, и уже весело ждать
смерти, гдѣ бы она меня ни захватила.
Въ двухъ словахъ могу вамъ передать мой сигісиіит
ѵіізе, послужной списокъ русскаго человѣка, имѣвшаго
заблужденіе считать себя существомъ, могущимъ и ду-
мать, и чувствовать, и разсуждать.—Правда, не всѣ
такіе люди проходили непремѣнно черезъ каторгу, во
всякомъ случаѣ ихъ ожидало что-либо не лучшее, если
только не худшее; потому что для меня, напр., каторга
была мѣстомъ, гдѣ я въ первый разъ близко увидѣлъ
людей, которыхъ зналъ только по ихъ несчастіямъ, или
только въ воображеніи своемъ.—Тамъ я видѣлъ Нико-
лая Гавриловича Чернышевскаго, слышалъ его, говорилъ
съ нимъ, разыгрывалъ вмѣстѣ съ другими пьесы его
сочиненія и—только глядя на спокойную и ясную твер-
дость его характера, я понялъ до какой большой вы-
соты способна подняться душа человѣка.—Тамъ сбли-
зился я съ каракозовцами и въ лицѣ этихъ здоровыхъ
натуръ—весело выносившихъ всѣ неудобства каторжной
жизни, вѣчно находчивыхъ, вѣчно изобрѣтавшихъ себѣ
работы и для ума, и для рукъ, хорошихъ товарищей,
вѣрныхъ слугъ своей идеи—я встрѣтилъ ту русскую
молодежь, которая не дастъ Россіи зачахнуть и задох-
нуться въ той древне-великокняжеской атмосферѣ, кото-
рую, какъ святыню охраняютъ радѣтели своихъ татар-
скихъ интересовъ, считая своимъ единственнымъ приз-
ваніемъ дуванить дуванъ, награбленный съ обнищалаго
народа... Тамъ же я познакомился съ лучшими предста-
вителями поляковъ, всѣхъ возрастовъ и положеній, оди-
наково храбро бившихся за свободу родины, одинаково
мужественно выносившихъ жестокую кару одолѣвшаго
ихъ врага. Еще многихъ и самоотверженныхъ я видѣлъ
тамъ, въ далекомъ Забайкальи, и пока жилъ съ ними —
я былъ бодръ и мои силы ждали приложенія, свободы...
Кончилась каторга. Моя мать, жившая въ Оренбургѣ,
выхлопотала, чтобы меня перевели туда отбывать по-
селеніе.—Много хорошихъ чувствъ, много надеждъ везъ
я туда и ждалъ, что вотъ, вотъ понадоблюсь на что
31
нибудь серьезное, нужное, дѣйствительно нужное лю-
дямъ. Искалъ людей и люди меня находили, хотѣлъ
жить и люди хотѣли... но жизнь съ нашими хотѣньями
не справлялась, вѣрнѣе сказать, наши желанія имѣли
много противъ себя, со стороны все тѣхъ же блюсти-
телей интересовъ „дувана“. Всякое, сколько нибудь
честное дѣло, они выхватывали изъ рукъ, съ предложе-
ніемъ расписаться, что: „впредь заниматься этимъ не
будете“.
Тянулись годы, тоска грызла душу, а я не былъ
героемъ и не умѣлъ найти рѣшительнаго выхода, остав-
ляющаго позади себя всѣ препятствія и узы. Напрасно
глаза мои устремлялись впередъ, напрасно сердце би-
лось навстрѣчу труду, работѣ, смыслу жизни.... Трубный
гласъ не раздавался. Россія все еще пыталась свершить
свой прогрессивный ходъ безъ потрясеній, безъ борьбы....
Ничто не приходило, кромѣ тоски и раздраженія про-
цтивъ себя, своей безпомощности. Духота жизни и, глав-
<Гное, безпросвѣтность будущаго, навалились на меня со
 всей своей силой и я не выдержалъ этой тяжести, я
сталъ пить... Я пилъ такъ же много, какъ много стра-
далъ, и можно легко себѣ представить, до чего дошелъ
мой образъ божій при такихъ условіяхъ.... Гадко вспо-
минать, но умалчивать было бы того хуже.... Всѣмъ
юнымъ товарищамъ я говорю объ этомъ моемъ паденіи;
пусть знаютъ, что можетъ ждать человѣка, ненаучив-
шагося побѣждать жизнь, брать ее въ свои руки, биться
съ ея заставами до полной побѣды, никогда не подда-
ваться, не уступать.... А сколько людей погибло оттого
только, что не умѣло разсчитать, не умѣло сдѣлать вы-
бора; такъ и погибло, ничего не дождавшись.—Но меня
судьба не только простила, она заплатила мнѣ за все.
И за смерть огорченной матери, и за потерю образа
человѣческаго, и за все, за все. Я снова прикоснулся
къ той чистой средѣ, въ которой чувствую себя и бод-
рымъ, и сильнымъ, снова я у того дѣла, которое под-
нимаетъ человѣка до высокаго философскаго уровня,
снова я могу дать волю всему, что есть во мнѣ луч-
шаго, нужнаго людямъ, именно то, чего имъ недостаетъ,
за ихъ повседневными заботами.—Я стою рядомъ со
всѣми вами, товарищи, и вы мнѣ вѣрите, какъ я вамъ
32
вѣрю... Я никогда не боялся смерти, но теперь я бы
не хотѣлъ ея; я вижу, что любовь моя къ людямъ такъ
же свѣжа, какъ и въ юные годы, а желаніе служить,
ихъ благу укрѣпилось сознаніемъ, что я способенъ на это.
Но вы хотѣли знать, какъ я попалъ на первую ка-
торгу, не сдѣлавъ ничего преступнаго. Такъ слушайте
по порядку: порядокъ же начинается съ моего студен-
чества въ Харьковскомъ университетѣ.—Учился я легко
и любилъ науку, на ряду съ ней я и правду любилъ,
вѣрнѣе сказать, я не любилъ неправды, а уваженіе къ
правдѣ считалъ свойствомъ, присущимъ каждому неиз-
вращенному человѣку. Эта моя нелюбовь и вовлекла меня
въ студенческія волненія, вызванныя коварнымъ отно-
шеніемъ начальства къ студенчеству.—Массу студентовъ
тогда исключили и разослали кого куда, меня же выс-
лали на родину въ Оренбургъ.—Нашлись уроки, другія
занятія, но не этимъ жилъ я тогда. Мой умъ еще не
потерялъ пытливости, хотѣлось многому учиться и
много вопросовъ живыхъ, насущныхъ рѣшить для себя
и для другихъ. У меня были товарищи, болѣе горячіе,
болѣе убѣжденные, чѣмъ я. Разсѣянные по всѣмъ кон-
цамъ Россіи, они переписывались со мной о тѣхъ бли-
жайшихъ задачахъ, которыя носились тогда въ воздухѣ,
всѣхъ трогали, всѣхъ волновали. Всеобщее образованіе,
библіотеки, школы, женскій вопросъ, земство, все это
рисовали мы себѣ въ широкомъ масштабѣ и сообщали
другъ другу успѣхи нашихъ начинаній въ этомъ отно-
шеніи.—Писали мы много и откровенно, хотя и скры-
вать-то было нечего, все дѣлалось въ предѣлахъ закон-
ности, въ духѣ либеральныхъ реформъ, все. о чемъ такъ
много писалось тогда въ нашихъ передовыхъ журна-
лахъ.—Писали мы, и не знали, что у насъ тоже цензура
есть, и, какъ оказалось, болѣе строгая, чѣмъ для „Со-
временника".
Ужъ я разсчитывалъ, что скоро наступитъ время,
когда я опять поступлю въ университетъ, какъ вдругъ,
нежданно-негаданно—жандармы, обыскъ, отправка въ
Петербургъ. Мать страшно взволновалась, но я увѣ-
рилъ ее, что это пустяки, недоразумѣніе, которое сей-
часъ же выяснится, и меня скоро вернутъ обратно. Я
самымъ серьезнымъ образомъ и самъ такъ думалъ.
33
Случилось иначе. Въ Петербургѣ меня прямо при-
вели въ III отдѣленіе и показали мнѣ цѣлую груду ко-
пій изъ моихъ писемъ къ товарищамъ, а нѣкоторыя
письма были писаны моей рукой.—„Признаете вы эти
письма за ваши?“ задали мнѣ первый вопросъ.—Я при-
зналъ ихъ за свои и удивился, почему они понадобились
III отдѣленію.— „Вы какъ же это полагаете, что все такъ
и надо, какъ у васъ тамъ написано?1'—Я отвѣтилъ, что
полагаю, что такъ и надо, и снова удивился всему про-
исходившему.— „Вы еще успѣете это обдумать...." отвѣ-
тило начальство и приказало отвезти меня.—Я не бывалъ
раньше въ Петербургѣ, не зналъ его расположенія и
не могъ сообразить, куда меня везутъ. Но когда мы
въѣхали подъ старинныя ворота и внутри страннаго
двора заблестѣли штыки и замелькали кивера—я дога-
дался, что я въ стѣнахъ крѣпости. Здѣсь, въ одномъ
изъ равелиновъ, я просидѣлъ ровно 2 года. Свиданій у
меня не было, къ допросу меня не вызывали, и я сталъ
думать, что обо мнѣ забыли. Напоминать о себѣ мнѣ
не хотѣлось.... За всю свою жизнь я ни съ какой прось-
бой не обращался къ начальству.—Прошло два года,
однообразныхъ, длинныхъ. Съ матерью я переписы-
вался, но ничего не могъ сказать ей о себѣ, потому
что и самъ не зналъ, что будетъ со мною.—За то
успѣлъ я много прочитать и много передумать. Жан-
дармъ былъ правъ: я успѣлъ додуматься до тѣхъ при-
чинъ, которыя и мои невинныя письма привели въ
канцелярію III отдѣленія, и меня самого въ петровскій
казематъ. Здѣсь же я понялъ, какой огромный пробѣлъ
въ структурѣ реальнаго міросозерцанія русской моло-
дежи—отсутствіе достаточнаго знакомства съ полити-
ческой стороной жизни вообще и, въ частности, своей
страны, своего народа.
Первые мѣсяцы своего заключенія, шагая ровнымъ
шагомъ по камерѣ, я разсуждалъ самъ съ собою о томъ,
за что меня взяли, почему держатъ, что нашли вред-
наго въ моихъ письмахъ, говорившихъ только о пользѣ,
о благѣ, р свободѣ печати, о всеобщемъ образованіи, о
равноправіи.... Я все объяснялъ ошибкой, недоразумѣ-
ніемъ.—Послѣдніе мѣсяцы, шагая болѣе энергично и
быстро, я не безъ злости повторялъ себѣ: „и дуракъ
3
34
же, и простофиля же, чего захотѣлъ! и равноправія
женщинъ, и просвѣщенія массъ.... это при самомъ наг-
ломъ, откровенномъ деспотизмѣ, при общемъ безпра-
віи!.... ну и дуракъ же!...."
Наступилъ день, когда меня снова пригласили въ
III отдѣленіе.—Начальство встрѣтило меня вѣжливо и
отечески ласково сказало: „вы имѣли время обдумать
ваши прошлые взгляды, и мы увѣрены, что вы ихъ
измѣнили. Скажите только, что вы не раздѣляете ихъ
больше, и мы отпустимъ васъ домой". Я спросилъ
листъ бумаги и написалъ вотъ эти слова: „Если, два
года назадъ, я только предполагалъ, что неограниченное
монархическое правленіе неблагопріятно отзывается на
ходѣ жизни Россіи, то теперь, по:лѣ двухлѣтняго сидѣ-
нія въ крѣпости неизвѣстно за что, и гдѣ я имѣлъ до-
статочно времени, чтобы обдумать причины, приведшія
меня въ мою камеру,—я вполнѣ убѣдился въ неизбѣж-
ности вреда самодержавнаго образа правленія".—Бумагу
эту прочли, затѣмъ окинули меня взглядомъ Малюты
Скуратова и приказали везти обратно въ крѣпость. Все
слѣдствіе, всѣ допросы были покончены этимъ инци-
дентомъ, а черезъ нѣсколько недѣль меня вызвали „въ
судъ", гдѣ объявили, что я приговоренъ къ 6 годамъ
каторжныхъ работъ.
Все-таки милостиво. Раньше сжигали за высказанное
мнѣніе, а у меня только отняли права человѣка, отор-
вали отъ жизни, услали за тысячи верстъ въ дикій уголъ
восточной Азіи и заперли на замокъ.—Правда, и это
было бы достаточно худо, если бы правительство про-
дѣлывало такія вещи надъ однимъ, надъ двумя.... но
тогда оно, поневолѣ, ссылало многихъ, потому что мно-
гіе уже полагали, что Россія не нуждается въ опекѣ.
И я имѣлъ счастье очутиться сразу въ такой хорошей
компаніи, о какой могъ только мечтать. Мнѣ было хо-
рошо. Не доставало только вѣстей „съ воли", говоря-
щихъ о томъ, чго тамъ, далеко, въ сердцѣ Россіи, люди
не только высказываютъ свое мнѣніе, но и пытаются
привести его въ исполненіе. Отсутствіе такихъ вѣстей
заботило всѣхъ насъ, и, послѣ каждой получки почты
или иныхъ посланій, можно было подмѣтить не одинъ
пытливый взглядъ, не одно напряженное вниманіе....
35
Нѣтъ, каторгу, я не проклинаю; тамъ я выросъ, тамъ
я проникся ученіемъ соціализма, тамъ я уразумѣлъ всю
истину афоризма: не кладите новыхъ заплатъ на старую
одежду; и, будь у меня больше самоувѣренности и рѣ-
шительности—мнѣ не пришлось бы краснѣть за свое
прошлое.
Но тогда, въ Оренбургѣ, я ужъ совсѣмъ себя похо-
ронилъ. Мракъ окружилъ, тяжесть давила. Съ обыва-
тельскимъ существованіемъ мириться не могъ, оно меня
гнело каждую минуту.... покончить съ собой было стыдно,
и мать еще была жива, а выхода я не сумѣлъ найти
одинъ, безъ указаній.... иниціативы не было. Мы, сла-
вяне, умѣемъ работать только скопомъ.
И вдругъ меня зовутъ, я нуженъ, могу вступить на
знакомую, родную дорогу.—Дошелъ и до нашего Орен-
бурга слухъ о томъ, что поднимается молодая рать на
битву съ народнымъ врагомъ, заявился и къ намъ чело-
вѣкъ съ требованіемъ поддержки, залетѣли и къ намъ
народные листки и книжки.—И мы—насъ было чело-
вѣкъ 8—10—-надѣли котомки и разбрелись по дерев-
нямъ.—Въ нашемъ кружкѣ были люди самоотверженные
и толковые, но долго никто не проработалъ, и почти
всѣ предстанутъ передъ судомъ царя-освободителя, хотя
лишь для того, чтобы опротестовать его.—Да, наше
пребываніе въ народѣ можно считать мѣсяцами, а для
кого и недѣлями, но не это важно, а важно то, что
путь указанъ, что, наконецъ, революціонная пропаганда
вынесена изъ кабинетовъ на улицу, вь народъ... За
три съ половиной года, что я теперь вращаюсь по
тюрьмамъ, сколькихъ послѣдователей я видѣлъ, сколько
процессовъ пережилъ,—и все обвиняютъ въ пропагандѣ
въ народѣ соціализма и „ученія о ниспроверженіи су-
ществующаго порядка \.. Работа не останавливается,
она становится обычнымъ дѣломъ, и мы уже не герои,
не одинокіе Радищевы, а только граждане, исполняющіе
свою неотъемлемую обязанность.—Сколько хорошихъ,
своихъ людей я видѣлъ за это время. Сколько моло-
дыхъ головъ, которыхъ ждетъ большое будущее. Л—чъ,
О—въ, К—въ—зовутъ меня своимъ учителемъ, а я самъ
готовъ молиться на нихъ и ничѣмъ такъ не горжусь,
какъ ихъ довѣріемъ. Сколько я встрѣтилъ людей, дружба
36
которыхъ съ лихвой покрываетъ всѣ прожитыя нев
згоды.—Не мнѣ жаловаться на судьбу, скорѣе она мо-
жетъ пенять на меня за то, что я такъ поздно сумѣлъ
воспользоваться тѣми встрѣчами, которыя достаточно
освѣтили мой путь и разсѣяли мои сомнѣнія...
Въ Ноябрѣ или Декабрѣ 77 г., когда судъ надъ нами
не былъ еще законченъ, жандармерія приняла мѣры для
сокращенія революціонной дѣятельности въ Домѣ Предв.
Закл., откуда велись съ волей постоянныя сношенія и
обширная корреспонденція. Намѣтивъ человѣкъ 20 за-
ключенныхъ изъ наиболѣе вліятельныхъ, жандармерія
перевезла ихъ неожиданно ночью въ крѣпость. Въ
числѣ увезенныхъ былъ и Муравскій. Вся политическая
тюрьма сильно горевала по любимымъ товарищамъ, но
сноситься съ ними не перестала.—Прекрасно организо-
ванный Красный Крестъ намъ давалъ возможность
имѣть свиданія и передавать множество вещей, вмѣстѣ
съ тѣмъ и переписка шла успѣшнѣйшимъ образомъ.
Мышкинъ, Муравскій и др., живущіе еще и сейчасъ
товарищи, присылали намъ обширныя посланія, и мы
отвѣчали имъ, изводя множество „конспиративной“ бу-
маги.
За послѣдній, четвертый, годъ нашего сидѣнья,
больше всего обсуждались въ нашей тюремной средѣ
два вопроса: вопросъ о террорѣ и вопросъ о томъ,
могутъ-ли дѣйствущіе въ Россіи революціонные отряды
называть себя партіей, или же они все еще составляютъ
группы, сами себѣ довлѣющія, а потому неимѣющія
общенароднаго значенія. Оба эти вопроса были въ пер-
вый разъ поставлены открыто, не какъ мнѣніе, а какъ
принципы, требующіе немедленнаго рѣшенія для про-
веденія ихъ въ жизнь.
I Второй вопросъ, несмотря на большое разногласіе,
которое онъ вызвалъ во время дебатовъ, рѣшенъ былъ
въ утвердительномъ смыслѣ фактически: нѣкоторые изъ
подсудимыхъ, при отказѣ своемъ принимать участіе въ
процедурѣ суда, заявили во всеуслышаніе, кто—въ
мотивировкѣ своего отказа, кто—въ своей рѣчи, какъ
Мышкинъ, о своей принадлежности къ русской соціаль-
но-революціонной партіи. Эти заявленія не только не
вызвали возраженій, съ чьей бы то ни было стороны,
37
но и положили начало офиціальному признанію, какъ
въ Россіи, такъ и за границей, названія партія, за рус-
скими революціонерами *), носившими до того времени
названія „обществъ11, „кружковъ" и т. д.
Митрофанъ Даниловичъ, какъ человѣкъ осторожный
предъ рѣшеніемъ отвѣтственныхъ вопросовъ, какъ вы-
соконравственный типъ, но не боецъ и не администра-
торъ, тоже только розі Гасішп присоединился къ рѣ-
шенію объявиться партіей. Что же касается перваго
вопроса, т. е. террора, то онъ и въ принципѣ былъ
противъ него, и считалъ его еще столь неумѣстнымъ и
возможнымъ лишь въ отдаленномъ будущемъ, что не
вдавался глубоко ни въ его рѣшеніе, ни въ обоснова-
ніе своего отрицательнаго къ нему отношенія. Онъ
скорѣе ужасался этого вопроса, какъ чего-то нарушаю-
щаго весь строй его мыслей и убѣжденій.—Зная его
беззавѣтную преданность дѣлу соціальной революціи,
его неугасаемое стремленіе служить народу, чѣмъ только
можетъ, защитить его попранныя права—я не сомнѣ-
валась въ томъ, что его опасеніе передъ терроромъ—
не что иное, какъ непривычка направлять свои чувства
и мысли въ его сторону, вѣрнѣе сказать—незнакомство
съ нимъ, какъ съ историческимъ и психологическимъ
факторомъ. Я была увѣрена, что при первомъ его по-
явленіи, т. е. при первомъ ударѣ, справедливо напра-
вленномъ на врага,—чуткая душа отца Митрофана пой-
метъ всю необходимость этого удара и благословитъ его.
25 января 1878 г., послѣ обѣда, мы уже знали, что
В. И. Засуличъ стрѣляла въ Трепова, и черезъ нѣ-
сколько времени она была уже въ Домѣ Предварит.
Заключенія.
Насъ, изъ процесса 193-хъ, уже немного оставалось
здѣсь: одни сидѣли въ крѣпости, многихъ оправдали
на судѣ и выпустили на волю, другимъ зачли четырех-
лѣтнее сидѣнье въ наказаніе и тоже выпустили. Правда
*) Первое время послѣ нашего процесса, пока правительство
не запретило этого, «Голосъ» и другія газеты, говорили о нашей
дѣятельности, какъ о дѣятельности «русской соціально-революціон-
ной партіи». А при окончаніи суда надъ нами, было получено 500
франковъ отъ швейцарскихъ рабочихъ, въ пользу «заключенныхъ
членовъ русской соціально-революціонной партіи».
38
изъ 2-хъ послѣднихъ категорій очень многихъ сейчасі>
же подхватили жандармы и развезли по сѣвернымъ гу-
берніямъ, но, во всякомъ случаѣ, у насъ въ тюрьмѣ,
на мужскомъ отдѣленіи, остались, къ тому времени,
немногіе десятки, а на женскомъ только единицы.
Эти оставшіеся, вмѣстѣ съ заключенными по дру-
гимъ процессамъ, радовались и восторгались поступ-
комъ молодой героини, возстановившей поруганную
справедливость, всенародно наказавшей преступнаго ге-
нерала, любимца Александра II, за его издѣвательство
надъ политическими плѣнными.
Понятно, что намъ хотѣлось знать мнѣніе и отно-
шеніе къ этому акту и другихъ товарищей, старшихъ
и заслужившихъ своей работой признаніе ихъ передо-
выми борцами партіи. Они сидѣли въ крѣпости, и къ
нимъ я обратилась съ просьбой высказаться по поводу
выстрѣла въ Трепова.—Отвѣтъ получился единогласный:
всѣ восторгались, всѣ падали ницъ передъ геройскимъ
поступкомъ, всѣ благодарили за снятіе позора, за воз-
становленіе правосудія.—Многіе изъ нихъ живы и сей-
часъ помнятъ, конечно, впечатлѣніе, произведенное на
нихъ знаменитымъ выстрѣломъ.
На ряду съ письмами К., Мышкина и др. друзей,
пришло и письмо моего дорогого корреспондента Мит-
рофана Даниловича. Оно начиналось словами:
„Возможно-ли спрашивать, возможно-ли сомнѣ-
ваться?—Это праздникъ, это торжество правды!...“ По-
томъ шло длинное описаніе восторга, охватившаго
заключенныхъ при полученіи извѣстія, а потомъ объ-
ясненіе цѣлесообразности поступка и громадности его
всесторонняго значенія.
Не одинъ Муравскій, но и всѣ почти, ранѣе отри-
цавшіе значеніе и умѣстность террора, и тогда, и послѣ,
одобряли и радовались каждому удару, разившему
врага, поднимавшему новый приливъ силъ и бодрости
въ груди готовящихся къ бою революціонеровъ.
Конечно, не страхъ предъ опасностью и не робость
предъ борьбой исключали терроръ изъ программы Му-
равскаго. Этотъ способъ борьбы былъ психологически
чуждъ его созерцательному уму, его мирной этикѣ, и не
сразу требованія жизни могли одержать верхъ надъ тен-
39
денціями натуры. Тамъ же, гдѣ ему приходилось подвер-
гать себя ярости правительства, ради торжества истины,
такъ, какъ онъ самъ считалъ должнымъ,—тамъ ни разу
не измѣнило ему ни его мужество, ни его спокойствіе.—
И когда 13 человѣкъ, изъ сидѣвшихъ въ крѣпости, были
приговорены къ каторгѣ,—несмотря на то, что осудив-
шіе ихъ сенаторы сами ходатайствовали предъ царемъ
о замѣнѣ каторги поселеніемъ, — и въ числѣ изъятыхъ
изъ помилованія оказался и Муравскій, онъ не только
принялъ приговоръ съ присущей ему твердостью, но и
тотчасъ же занялся составленіемъ проекта заявленія, въ
которомъ всѣ уходившіе на каторгу объявили себя чле-
Інами партіи, исповѣдующей соціалистическій идеалъ и
революціонный способъ борьбы, выражали желаніе и
надежду продолжать эту борьбу при первой возмож-
ности и завѣщали остающимся товарищамъ не покидать
поля сраженія до полной побѣды надъ врагомъ. Всѣ
каторжане нашего процесса подписались подъ этимъ до-
кументомъ и передали его на волю. Онъ напечатанъ въ
революціонной газетѣ „Община" и въ „Календарѣ На-
родной Воли".
Образъ дѣйствій Муравскаго, всегда непримиримый
и непреклонный, вызвалъ злобное отношеніе къ нему
III отдѣленія, которое зорко слѣдило за поведеніемъ
узниковъ своихъ и отмѣчало характеристику каждаго.—
По предложенію Мезенцева (тогда шефа жандармовъ),
которому и каторжныя работы казались слишкомъ лег-
кой карой,—6 человѣкъ каторжанъ были назначены въ
одну изъ харьковскихъ центральныхъ тюремъ—устроен-
ныхъ тогда спеціально для замариванія ожесточенныхъ
уголовныхъ преступниковъ—гдѣ въ 2—3 года человѣка
замучивали или до смерти, или до сумашествія. — Му-
равскій, приговоренный къ 10 г. каторги, конечно, по-
палъ въ число „централистовъ", какъ мы ихъ тогда на-
зывали для сокращенія. Ни переписки, ни свиданій, ни
улучшенной пищи, ни чтенія, кромѣ православныхъ со-
чиненій, тамъ не полагалось. Мы, ушедшіе въ Сибирь,
знали все это и страдали за нихъ вдвойнѣ, не имѣя
возможности ни облегчить, ни раздѣлить ихъ мученій.
Но вотъ прошелъ годъ, два, и получилось извѣстіе,
что „централистовъ" переведутъ въ Сибирь, въ карій-
аЪ\\	— 40 —
“""’ілі м
скую тюрьму. Мы радовались и ожидали дня выхода
ихъцентралокъ, какъ великаго праздника. „Скоро...
скорб?.. вотъ скоро выпустятъ!" сообщали намъ друзья
изъ Россіи, знавшіе только, что уже вышло распоряже-
ніе о переводѣ, но еще не освѣдомленные о смертяхъ
и заболѣваніяхъ, которыя похитили почти половину изъ
узниковъ, заточенныхъ въ централкахъ.
Наконецъ, въ началѣ 1881 г., я получила письмо отъ
К. Онъ говорилъ, что они (изъ процесса 193-хъ) живы
и здоровы и переведены во Мценскую пересыльную
тюрьму, въ ожиданіи отправки въ Сибирь; что имъ те-
перь разрѣшены и прогулки, и свиданія, и переписка...
но, пока что, они пробудутъ нѣсколько мѣсяцевъ во
ІѴІценскѣ, потому что... потому что большая часть то-
варищей (всего ихъ было 30 чел.) обезсилѣла и не мо-
жетъ продолжать пути, ихъ водятъ подъ руки... Еще...
еще ему очень больно сообщить мнѣ... онъ знаетъ, какъ
мнѣ тяжело будетъ услышать, что Митрофанъ Данило-
вичъ не дожилъ до „освобожденія"... онъ умеръ въ
централкѣ отъ истощенія силъ, но въ полномъ сознаніи
и все такой же торжественно-спокойный...
За право оставаться честнымъ человѣкомъ до по-
слѣдняго своего издыханія, Муравскій заплатилъ прави-
тельству: изгнаніемъ изъ университета, ссылкой въ Орен-
бургскую губ., 2-мя годами крѣпости, 6-ью годами ка-
торги, нѣсколькими годами поселенія, 4-мя годами пре-
дварительнаго одиночнаго заключенія и 10-ю годами
новой каторги, которую онъ не успѣлъ отбыть за смертью,
вызванной двухлѣтней голодной агоніей, въ харьковской
„централкѣ".
Книги союза издателей.
Книгоиздательство Вл. Распопова.
Ан—скій, О. Семпдесятпикъ. Бытовыя сцены въ 1-мъ дѣйствіи. Ц. 7к.
Базѣ, А. Экономическіе очерки. Ц. 15 к.
Брешковская, Е. Изъ моихъ воспоминаній. И. 8 к.
Вцндерве.іъде. Идеализмъ въ марксизмѣ. Съ предисловіемъ Ю. Гар-
девиза. Ц. 7 к.
Гардеішнъ, 10. (В. Черновъ). Марксъ п Энгельсъ о крестьянствѣ. 25 к.
Ирест/мнскіе союзы въ Сициліи. Ц. 6 к.
Новоторжскій, Г. Соціализація земли. Изд. 2-ое (исправленное). 7 к.
Поливановъ, 11. Алекеѣевскій раяелпнъ. Съ портретомъ автора. Ц. 20 к.
Р. Р. Соціализація земли Ц. 5 к.
Чайковскій, И. Чартизмъ. Ц. 20 к.
Черновъ, В. Къ вопросу о выкупѣ земли. Ц. 10 к.
Шигико, Л. Сергѣй Михайловичъ Кравчинскій и кружокъ чайков-
цевъ. Съ портретомъ Н. В. Чайковскаго. Ц. 12 к.
Шэфле. Сущность соціализма. Съ примѣчаніями П. Лаврова. И. 20 к.
Книгоиздательство «Колоколъ» («Народная нысль»),
Арнолъди. (И. Лавромъ). Кому принадлежитъ будущее. Ивъ руко-
писей 90 г.г. Ц. 30 к.
Бахъ, А. Экономическіе очерки. Ц. 15 к.
Не. Волъиый. За вѣру, царя и отечество. Ц. 8 к.
Кравчиискій, С. Андрей Кожуховъ. Романъ. Ц. 60 к.
Николаевъ, П. Личныя воспоминанія о И. Г. Чернышевскомъ. И. 15 к,
Рудинъ, А. Что говорятъ соіуалъ-демократы деревенской бѣднотѣ. 10 к.
Танъ. Новое крестьянство. Ц. 25 к.
Тарасовъ, Е. Міровой ростъ и кризисъ соціализма. Ц. 10 к
Черновъ, В. Ивъ практики соціалистическаго движенія въ Венгріи
и Италіи. Ц. 10 к.
Книгоиздательство «Молодая Россія».
Вихляевъ, И. Аграрный вопросъ съ правовой точки зрѣнія. Ц. 20 к.
Грей, И. Рабочій вопросъ и земельная реформа. Ц. 25 к.
Максимовъ, 11. Къ критикѣ марксизма. Ц. 10 к.
Подолянинъ. Классовая пролетарская борьба, въ странѣ всеторже-
ствующаго капитализма. Ц. 10 к.
Рафаиловъ, М. О критикѣ и догмѣ, теоріи и практикѣ. Ц. 7 к.
Тарасовъ, К. Міровой ростъ и кризисъ соціализма. Ц. 10 к.
Черновъ, В. Къ теоріи классовой борьбы. Ц. 10 к.
Шишко, Л. Къ вопросу объ аграрной программѣ въ связи сг
оріей научнаго соціализма. Ц. 10 к.
Книгоиздательство «Новое Товарищество».
Закъ, С. Земля и капитализмъ. И. 25 к.
Черненковъ, Н Къ характеристикѣ крестьянскаго хозяйства Ц.
Черновъ, В. Крестьянинъ и рабочій, какъ экономическія категоріи
» Монистическая точка зрѣнія въ психологіи и соціологіи.
» Марксъ и Энгельсъ о крестьянствѣ. 25 к.