АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ИСТОРИИ
РЕВОЛЮЦИОННАЯ СИТУАЦИЯ
В РОССИИ
в 1859-1861 гг.
ИЗДАТЕЛЬСТВ О
АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА ♦ 1962


Сборник подготовлен Группой по изучению революционной ситуации в России в конце 1850-х — начале 1860-х годов Института истории АН СССР
Редакционная коллегия:
В. А. Д Ь Я К О В, Я. И. Л И Н К О В, И. С. МИЛЛЕР, академик М. В. H Е Ч К И Н А .(ответственный редактор), А. Ф. СМИРНОВ


ОТ РЕДАКЦИИ
Настоящая книга является результатом коллективной работы в 1960—1961 гг. Группы пи изучению революционной ситуации конца 1850-х и начала 1860-х годов при Институте истории Академии наук СССР Книга посвящена исследованию важной и малоизученной проблемы, поставленной В. И. Лениным.
В. И. Ленин указывает в качестве первого признака революционной ситуации «невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или -иной кризис „верхов", кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов» Эта сторона вопроса была до сих пор особенно мало изучена: в исследовательской литературе не было ни одной специальной работы на эту тему. Ей и посвящен первый раздел настоящей книги.
Крупнейшим проявлением кризиса политики господствовавшего класса являлась крестьянская реформа 19 февраля 1861 г. Некоторые очередные методологические вопросы ее изучения освещены в статье акад. М. В. Нечкиной «Реформа 1861 года как побочный продукт революционной борьбы (к методологии изучения реформы)». Работы H. С. Баграмян, В. Н. Розенталь и Н. Г. Сладкевича исследуют вопрос о кризисе «верхов». Первая, носящая преимущественно источниковедческий характер, сосредоточена на таком важном историческом источнике для указанной темы, каким являются помещичьи проекты реформы и записки, посвященные крестьянскому вопросу, в изобилии подававшиеся правительству накануне и в первые годы революционной ситуации. Две следующие работы рассматривают основные этапы кризиса «верхов»: в статье В. Н. Розенталь изучается начальный период кризиса, Н. Г. Сладкевич освещает его последующие этапы. Работа Ю. И. Герасимовой, построенная на еще не исследованном документальном материале — поденных записных книжках императора Александра II, а также на переписке членов царской семьи, раскрывает существенную сторону кризиса «верхов»— позицию самодержца в период подготовки и проведения реформы. Перечисленные статьи не преследуют цели исчерпать вопрос о кризисе «верхов» и кризисе правительственной политики — это потребует не одного года, труда многочисленных исследователей, но ставят перед собою задачу
1 В. И. Л е н и н. Соч., т. 21, стр. 189.
3


начать специальное изучение этой чрезвычайно интересной исторической проблемы с указанной выше точки зрения.
Раздел, посвященный массовому движению, освещает малоисследованные темы: «трезвенное» крестьянское движение, явившееся кульминацией крестьянской борьбы накануне падения крепостного права (статья В. А. Федорова), и вопрос об удельных 'крестья’Н1ах в годы революционной ситуации (статья покойного Ф. А. Фургина). Исследование Л. Б. Генкина, посвященное положению крестьян и крестьянскому движению в Ярославской губернии в годы революционной ситуации, основанное на материале местных архивов, вносит существенный вклад в разработку истории крестьянского движения этого периода.
Рабочее движение в России накануне и в первые годы революционной ситуации обрисовано в работе P. Е. Рутман. Эти исследования, как и прочие работы настоящего издания, продолжают изучение революционной ситуации 1859—1861 гг., начатое в первом коллективном труде, вышедшем в I960 г.2
В разделе «Революционная демократия» читатель встретит несколько исследований, посвященных мало изученной «Земле и воле» 1860-х годов (работы М. В. Нечкиной, Я. И. Линкова, В. И. Неупокоева), «Молодой России» (Ю. В. Куликов), распространению «Колокола» в России, преимущественно по материалам III отделения (Б. С. Гинзбург), революционной поэзии конца 1850-х — начала 1860-х годов (Е. Г. Бушканец) и распространению подпольных произведений революционно-демократической печати в военно-учебных заведениях (В. А. Дьяков). Работа Е. И. Дружининой вплотную подводит читателя к изучению позиции Н. Г Чернышевского накануне пресловутого рескрипта 1857 г. Статья посвящена критике великим революционным демократом самодержавия и крепостного права в легальных 'произведениях 1853—1857 гг.
Доклад В. А. Дьякова и В. Е. Фильгуса о революционных кружках в Новгороде в 1859—1863 гг., помещенный в отделе «Сообщения», относится к той же проблематике демократического движения, которая отражена в только что характеризованном разделе. «Колоколу» — крупнейшему первоисточнику для изучения революционной ситуации посвящена в этом же разделе своеобразная по теме работа И. А. Желваковой об использовании в тексте первой русской революционной газеты художественных образов русской и мировой литературы.
Проявление революционной ситуации в национальных районах СССР показано в работе таллинской исследовательницы Л. А. Лооне «Борьба политических течений в Эстонии в годы революционной ситуации». Редакция ждет работ на аналогичные темы от историков других народов и охотно опубликует их в следующих книгах. Без этих тем изучение революционной ситуации не может быть полным (в томе, изданном в 1960 г., были освещены вопросы революционной ситуации в Литве и Белоруссии).
Новым в настоящей книге является раздел «Деятели революционной ситуации». Этим разделом Группа стремится восполнить существенный пробел научной литературы, нередко искусственно подменяющей огром2 «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960.
4


ное богатство имен деятелей эпохи и участников демократического движения скупым и шаблонным перечнем лишь его корифеев (Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова, А. И. Герцена, не всегда Н. П. Огарева). Между тем самый состав «революционеров 61-го года» (термин Ленина) и тех, кто им помогал, был им близок и нередко делал с ними общее дело,— чрезвычайно богат. В настоящем томе отдельные статьи посвящены Николаю Ножину (статья Е. Л. Рудницкой) и Владимиру Обручеву— герою романа Н. Г. Чернышевского «Алферьев» (статья H. Н. Новиковой) .
В разделе «Дискуссии» публикуются в сокращенном изложении материалы обсуждения недавно возникшего нового вопроса, вызывающего оживленные споры,— встречался ли Н. А. Добролюбов с А. И. Герценом во время своей заграничной поездки в 1860 г.? Вопрос этот далеко выходит за рамки рядового биографического факта: он поднимает сложную проблему о контактах внутрироссийского (Петербургского) и заграничного (Лондонского) центров русского революционного движения в кульминационный момент революционной 'ситуации — в -самый канун падения крепостного права.
Публикацию этого материала Группа связывает со 100-летием со дня смерти Н. А. Добролюбова. Исследование новых, еще не изученных сторон деятельности замечательного русского революционного демократа — очередная, назревшая задача.
В разделе документальных публикаций помещены наиболее интересные новые архивные материалы, относящиеся к революционному движению в России 50-х — 60-х годов: ранее неизвестный текст из воспоминаний члена «Земли и воли» И. Г. Жукова, привлеченного по Мариен- гаузенскому делу (публикатор H. М. Чернышевская) и заграничное письмо Н. И. Утина к отцу после бегства под угрозой ареста из России. Факт существования такого письма был давно известен, однако самое письмо лишь недавно разыскал в литовских архивах В. И. Неупокоев. Разумеется, от письма трудно ожидать точного изложения обстоятельств бегства Утина,— они составляли тему конспиративного характера и не могли быть выданы властям (Утин, конечно, не сомневался, что его письмо к отцу попадет в их руки), но публикуемый документ представляет большой интерес для изучения деятельности «Земли и воли», организовавшей побег члена ее Центрального комитета — Николая Исаковича Утина.
Новым в настоящем томе является также'библиографический раздел. Составленная 3. Д. Виноград библиография советской исторической литературы по крестьянскому движению в годы революционной ситуации, вероятно, окажет помощь многим исследователям, работающим в этой области.
* * *
Изучение проблемы революционной ситуации 1859—1861 гг., как видим, расширяется, захватывает новые стороны этого сложного исторического явления,— крупнейшего на исходном рубеже капиталистического развития России.
5


В настоящей книге приняли участие, кроме московских авторов, историки Киева, Таллина, Ленинграда, Ярославля, Казани, Саратова, Рязани, Тюмени. Московские же участники, как и в предшествующей книге, представляют не только Институт истории Академии наук СССР, но и ряд других научно-исследовательских организаций и учреждений: Институт славяноведения АН СССР, Московский государственный университет, Академию общественных наук при ЦК КПСС, Высшую партийную школу при ЦК КПСС, Государственную библиотеку СССР им. Ленина, кафедру марксизма-ленинизма Института тонкой химической технологии. Авторы из других городов представляют Академию наук Эстонской ССР, местные университеты (Ленинградский), педагогические институты (Тюменский, Ярославский, Рязанский), музеи (Саратовский музей им. Н. Г. Чернышевского, Государственный музей Татарской АССР в Казани). Нам кажется особенно ценным объединение в творческой работе над большой новой проблемой историков, работающих в разных научных учреждениях и учебных заведениях, где не всегда имеется возможность обсудить изучаемую тему в кругу специалистов данного вопроса.
Группа по изучению революционной ситуации будет рада включению в работу новых сил, особенно представляющих местные центры научной жизни Советского Союза.


КРИЗИС ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ ПОЛИТИКИ
Академик М. В. Иечкина,
(Москва)
РЕФОРМА 1861 ГОДА КАК ПОБОЧНЫЙ ПРОДУКТ РЕВОЛЮЦИОННОЙ БОРЬБЫ
(К методологии изучения реформы)
I
«Реформы — побочный продукт революционной борьбы»1. В. И. Ленину принадлежит применение этого широко известного марксистского положения к реформе 1861 г. В одной из работ, специально посвященных крестьянской реформе, Ленин остановился и на общем теоретическом содержании этого вывода, анализируя роль революционеров в процессе общественного развития: «...Революционеры играли величайшую исто- [рическую роль в общественной борьбе и во всех социальных кризисах даже тогда, когда эти кризисы непосредственно вели только к поло|вин1- чатым реформам. Революционеры — вожди тех общественных сил, которые творят все преобразования...» 2. Далее следовала процитированная выше формулировка о реформах как побочном продукте революционной борьбы.
Доказательство истинности этого положения не входит в мою задачу— оно общеизвестно, и правильность его давно доказана. Моя задача иная: полезно рассмотреть, насколько разработано положение о реформе как побочном продукте революционной борьбы в советской исторической литературе, посвященной 1861 году, насколько применена ленинская методология к исследованию конкретного хода событий и общему пониманию реформы.
Рассмотрение дореволюционной историографии, посвященной «освобождению крестьян» 1861 г., не входит в мою задачу. Отмечу только, что официальная концепция реформы как пожалованной сверху царской милости, как благодеяния, призванного осчастливить народ, не ограничила сферу своего действия лишь дворянской «охранительной» литературой. Она не только широко пропагандировалась правительственной прессой, официальными учебниками, школьным преподаванием — дворянско- буржуазная наука пореформенного времени весьма звучно перекликалась с ней. Самодержавие было «демиургом» истории для ученых историко-юридической школы, его действия рассматривались как первооснова исторического процесса. Позднейшие позитивистские течения буржуаз1 В. И. Ленин. Крестьянская реформа м пролетарски-крестьянская революция.— Соч., т. XV, стр. 147.
2 Там же.
7


ного либерализма включили более широко «эпоху» и общественные явления в «фон» событий, но в концепции «факторов» процесса решающую роль по-прежнему отводили государству. В этом отношении принципиальной разницы между официальной дворянской и буржуазно-либеральной трактовкой и не возникало. Подготовка реформы и там и тут оказывалась планомерной сменой правительственных мероприятий, увенчанных манифестом 19 февраля 1861 г. и изданием известных «Положений». Все традиционно начиналось с речи Александра II 30 марта 1856 г. на приеме московского дворянства; знаменитые слова о предпочтительности освобождения крестьян «сверху», по- сравнению с перспективой самостоятельного освобождения «снизу», предпосылались открытию 3 января 1857 г. Секретного комитета; затем следовал рескрипт Назимову от 20 ноября 1857 г., а 5 декабря 1858 г.— рескрипт Игнатьеву. Все шло тихо и мирно, все были в общем очень довольны — и в 1858 г. открывались губернские комитеты. 17,фет 'зля 1859 г. учреждались редакционные комиссии и в августе того же года уже был составлен первоначальный проект «Положений». Вызов депутатов первого, затем второго призыва,— и повествование историка переходило к 10 октября 1860 г., когда последовало окончание работы редакционных комиссий. Фанфары гремели с той или иной степенью звучности, изложение приобретало особо возвышенный тон. В январе 1861 г. проект проходил через Государственный совет, и 19 февраля манифест и «Положения» подписывались государем императором. Гусиное перо, подписавшее манифест, было изображено на обложке многотомного издания «Великой реформы». Таков был в привычном рассказе перечень как бы самодвижущихся, сменяющих друг друга правительственных мероприятий, вытекавших одно из другого и своей взаимосвязью подменявших куда более сложный реальный исторический поток событий времени. Постепенно эта схема стала привычным, каноническим шаблоном проблемы «подготовка реформы».
Установившаяся схема или не включала в себя вообще (официальный дворянский канон), или содержала в весьма слабой степени, лишь в качестве «фона» (либерально-буржуазная концепция), элементы общественного движения и революционной борьбы. В схеме начисто отсутствовали и представление о реформе 1861 г. как о побочном продукте революционной борьбы, и понятие кризиса правительственной политики. В частности, из установившегося шаблона совершенно не видно никаких «гнилости и бессилия» самодержавно-крепостнической России, находившейся на грани революционного перелома. Напротив! В шаблоне скорее увековечена опытность и зрелость правительства, его умение управлять страной и противостоять всевозможным воздействиям, то ли со стороны фрондирующего дворянства, то ли со стороны поднимающихся крестьянских «низов». Тем более это относилось к деятельности революционеров. Последние вообще были для данной концепции явлением сторонним и совершенно ничтожным. «Фактором» они отнюдь не являлись. Сжорее под лозунгом —вот, мол, как оно, правительство, управилось, нежели в свете положения о кризисе его политики,— развертывалась описанная выше историографическая концепция.
II
Диаметрально противоположная концепция реформы была выдвинута В. И. Лениным. Еще ранее — у К. Маркса и Ф. Энгельса — были обозначены ее основные контуры. Первые русские марксисты также работали над этой важной темой: ей была посвящена первая марксистская монография Н. Федосеева, к великому сожалению, утраченная.
В марксистско-ленинском понимании хода событий взаимосвязь явлений была совершенно иная.
8


Ленин останавливался на падении крепостного права в России в большом количестве работ. Он разбирал этот вопрос уже в «Развитии капитализма в России» (1899), в ряде произведений 1901 —1903 гг.3, в статьях, связанных с революцией 1905 года. У Ленина имеются четыре (а не три, как обычно считают) специальные работы, посвященные юбилейным датам падения крепостного права: первая из них относится к сорокалетию реформы 1861 г. и носит название «Рабочая партия и крестьянство» (1901), три следующие связаны с пятидесятилетием пресловутого «освобождения» (1911): «Крестьянская реформа и пролетарски- крестьянская революция», «По поводу юбилея» и «Пятидесятилетие падения крепостного права».
Анализируя ленинское наследие, нельзя не прийти к выводу, что предпосылки реформы 1861 г. и самый ход ее подготовки понимались Лениным как весьма сложный комплекс явлений. Их взаимозависимость особенно отчетливо видна, например, в работе «Крестьянская реформа и пролетарски-крестьянская революция».
Рассматривая предпосылки реформы, Ленин указывает:
силу экономического развития, заставившую крепостников «взяться» за реформу (на первом плане у Ленина анализ базисных явлений). Характер прогрессирующих производительных сил вступает в резкий конфликт со старыми производственными отношениями;
массовое движение (увеличение числа крестьянских «бунтов» с каждым десятилетием), вырастающее на этой основе;
силу революционного движения, которое представляло крестьянские интересы и отражало в своей идеологии требования крестьянских масс.
Государственная надстройка трещит и колеблется в создавшихся условиях общенационального кризиса: массы не хотят жить по-старому— верхи не могут управлять по-старому. «Гнилость и бессилие» крепостной царской России, выявленные еще Крымской войной, перерастают в «кризис верхов», вместе с которым и внутри которого растет кризис правительственной политики.
«Кризис верхов», «кризис политики господствующего класса»,— по Ленину, один из главных признаков революционной ситуации. В нем выражается невозможность для господствующих классов «сохранить в неизменном виде свое господство». «Верхи» уже не могут жить по-старому. В литературе о революционной ситуации эта сторона дела наименее изучена, между тем Ленин, как известно, начинал именно с нее свой анализ вопроса, ставил ее на первое место в общеизвестном теоретическом разборе проблемы революционной ситуации, включенном в работу «Крах II Интернационала».
«Кризис верхов» и «кризис политики господствующего класса» глубочайшим образом связаны между собою, скорее даже слиты внутренне. Но все же они, на наш взгляд, не полностью тождественны и, относясь к единому сложному явлению, характеризуют разные его стороны. «Кризис верхов» относится к господствующему классу в целом, характеризует его объективную позицию в классовой борьбе эпохи. Он сказывается во всем потоке идеологических явлений, в котором выражается осознание революционной ситуации правящим классом, его борьба с кризисом, его попытки приспособления к новым объективным обстоятельствам, ориентированные на сохранение своего классового господства в новых условиях общественного процесса. Из всего сложного комплекса этих условий непосредственно проистекает кризис правительственной политики в собственном смысле слова — производное от первого и несколько более специальное явление, выражающееся прежде всего в какой-то системе 3 В. И. Л е н и н. Случайные заметки (1901); Рабочая партия и крестьянство (190'1) ; Гонители земства и Аннибалы либерализма (1901) и др.
9


конкретных действий правительства, правительственных мероприятий — будь то сложный комплекс новых законов, меняющих положение целых сословных групп, или частные распоряжения об обязательной матрику- ляции студенчества, о разгоне такой-то демонстрации, разгроме крестьянского восстания, об аресте деятеля революционного движения, о следствии и суде над ним. Конечно, все подобные правительственные мероприятия обнаруживают вместе с кризисом правительственной политики также и «кризис верхов», характерный для него. Но одновременно они относятся к особой, более узкой сфгере реальных правительственных мер, этим признаком и отличаясь от более широкого круга разнообразных общественных проявлений кризиса у правящего класса в целом. Дворянский проект решения крестьянского вопроса относится к «кризису верхов», а «Положения» 19 февраля 1861 г., чрезвычайно ясно демонстрируя «кризис верхов», вместе с тем представляют собою основную правительственную меру, принимаемую властью в обстановке кризиса, и наиболее ярким проявлением «кризиса правительственной политики» в годы революционной ситуации. Реформа 1861 г.— показатель того, что правительство не может управлять по-старому.
«Кризис верхов», кризис политики господствующего класса и создает, по словам Ленина, ту трещину, «в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов».
Таким образом, недовольство и возмущение угнетенных классов, прорывающееся в образовавшуюся «трещину», вырастает прежде всего на глубоком экономическом базисе — в нашем случае на кризисе феодальнокрепостной системы в целом. Это — первооснова роста массовых выступлений, крестьянского многообразного натиска на помещичий класс. Низы не хотят жить по-старому. Революционные демократы — идеологи крестьянства— выражают его требования. Понятно поэтому, почему Ленин придавал такое значение взаимосвязи между революционной деятельностью и вырванными у правительства реформами.»
III
Рассмотрение советской исторической литературы о предпосылках, подготовке и ходе реформы 1861 г. показывает ее глубокое и принципиальное отличие от дореволюционной буржуазной и дворянской литературы: в советской концепции глубоко разработаны и разрабатываются далее вопросы экономических предпосылок как силы, заставившей крепостников «взяться» за реформу, и явления массового крестьянского движения.
Однако другие элементы ленинской концепции — революционное движение как сила, вырывающая реформу, реформа как побочный продукт революционной борьбы и общий кризис правительственной политики царизма, как и «кризис верхов», — или вообще отсутствуют в понимании хода событий, или наличествуют в слабо обозначенном, а главное —пассивном виде. Обычно еле заметна либо вообще отсутствует как обобщение проблема всей революционной -ситуации в целом. Реформа 1861 г. не вписывается в сложный и богатый круг всех взаимосвязанных с нею явлений. Революционное движение нередко трактуется не как сила, воздействующая на ход вещей, а лишь как отражение интересов крестьян (что недостаточно), причем уделяется ему обычно крайне незначительное внимание.
Разберем для примера с этих позиций три последовательных историографических звена советской обобщающей литературы о реформе 1861 г.: работу М. Н. Покровского (1926), Е. А. Мороховца (1937) и П. А. Зай- ончковского (1954—1960).
«Крестьянская реформа» М. Н. Покровского впервые появилась в Печати r 1908 г. в III томе «Истории России в XIX веке» (изд. братьев 10


Гранат) как одна из глав тома. В 1911 г. группа «Вперед» выпустила ее в Париже отдельной книжкой к «юбилею» реформы; в 1926 г. она вышла в издательстве «Пролетарий» и оказалась едва ли не первой отдельно изданной специальной брошюрой о падении крепостного права, появившейся в советской печати. Ее внимательно изучали первые поколения молодых советских историков, и она заняла свое место в советской историографии4. После того как в конце 1930-х годов было принято известное постановление об ошибках М. Н. Покровского, была справедливо раскритикована и его работа о крестьянской реформе. Е. А. Мороховец, автор специальной критической статьи о крестьянской реформе 1861 г. в освещении М. Н. Покровского (Сб. «Против исторической концепции М. Н. Покровского», ч. 1. М.—Л., 1939), правильно указал на многие ее ошибки — неверный взгляд на барщинное хозяйство как буржуазное в предпосылках реформы, отсутствие анализа революционной ситуации и вопроса о двух путях капиталистического развития русской деревни, на ошибки в понимании хода крестьянского движения в конце 1850-х годов, преувеличение страха правительства перед «конституционными вожделениями» дворянства, неточности в характеристике различных течений в помещичьей среде в годы реформы. Е. А. Мороховец отметил и положительные стороны в концепции реформы 1861 г. М. Н. Покровского.
Однако ни Е. А. Мороховец, ни другие авторы указанного сборника не ставили, да по условиям времени и не могли ставить перед собою задачи выяснить историографическое значение работы М. Н. Покровского о реформе 1861 г., ее место в истории исторической науки.
Работа эта возникла в разгар кризиса буржуазной исторической науки, в лагере, ей противоположном (с 1905 г. М. Н. Покровский стал большевиком), и уже тогда в некоторых отношениях принципиально отличалась от немарксистских работ. М. Н. Покровский правильно поставил вопрос об основной базе реформы — силе экономического развития страны, о капиталистическом характере новых развивающихся отношений. Экономическим предпосылкам реформы он посвятил значительную часть первого отдела работы — это было ново. Он мобилизовал для этого свежий материал источников, причем значительно расширил обычные хронологические рамки изучаемого процесса. Вопросы низкой производительности крепостного труда по сравнению с вольнонаемным, необходимость освобождения крестьян для последующего создания кадров фабричных рабочих — все эти темы никогда не стояли в буржуазной литературе. Несравненно шире, чем раньше, и в принципиально ином освещении был привлечен материал о массовом движении. Однако вопрос о революционной ситуации не был осознан М. Н. Покровским и не был поставлен вообще. Правда, в свое изложение подготовки реформы он щедро ввел материал о кризисе «верхов». В этом плане он фактически рассматривал борьбу за форму и меру уступок между внутренними группировками помещичьего класса. Но все же М. Н. Покровский как бы остановился на массовом движении, не захватив революционной темы: ведь А. И. Герцен тогда был для него либералом, Н. Г. Чернышевский и его сторонники почему-то вообще выпали из изложения. Дальнейшее повествование, хотя и насыщенное острыми фактами внутренней борьбы дворянских 4 В то время еще был неизвестен резко отрицательный отзыв об этой работе В. И. Ленина, ставший достоянием советской науки лишь в наше время, после издания книги «Библиотека В. И. Ленина в Кремле». Каталог. М., 1961, стр. 213, № '2065. Ленин, в те годы уделявший большое внимание реформе 1861 г., явившейся предметом его специальных работ, считал изложение вопроса у Покровского запутанным, неясным и, вероятно, был недоволен его книжкой еще и из-за отсутствия в ней политического разоблачения лозунга буржуазии о «втором 19 февраля». Отсутствие понимания реформы как побочного продукта революционной борьбы, очевидно, не могло пройти мимо внимания В. И. Ленина.
11


группировок и разоблачения классовой позиции правительства, легко соскользнуло в привычное русло самодвижущейся смены мероприятий — встречи царя с московским дворянством 1856 г., рескрипта 1857 г., губернских комитетов и т. д. Здесь Покровский полностью оказался во власти либеральной традиции.
В работе Е. А. Мороховца «Крестьянская реформа 1861 г.» (1937) был сделан шаг вперед в утверждении марксистской концепции. Он исправил немало слабых сторон М. Н. Покровского в своем понимании экономической подосновы реформы: он правильно рассмотрел барщинное хозяйство как феодальное, решительно разоблачил ошибки П. Б. Струве в этом вопросе, ввел новый материал о развитии капиталистических элементов в крестьянской среде, о сдавленных крепостнической оболочкой начальных формах классового расслоения среди крестьян (вопрос был новым-в годы, когда Е. А. Мороховец работал над своей книгой), применил положение Ленина о двух путях капиталистического развития в сельском хозяйстве России. Впервые в самостоятельной книге, посвященной реформе 1861 г., появился в соответствии с ленинским пониманием целый отдел, посвященный развитию капиталистических отношений, отчетливо расчлененный на подотделы, последовательно сосредоточенные на вопросах промышленного развития и сельского хозяйства. Впервые была выделена самостоятельная глава о крестьянском движении и характеристика борьбы масс была обогащена материалом о борьбе казенных крестьян и выступлениях рабочих перед реформой. Подробно, на основе фактического материала было опровергнуто положение дворянско-буржуазной историографии о якобы «спокойствии» крестьян после издания рескриптов (у А. А. Корнилова даже был такой пункт «Спокойствие крестьян») 5. Трафаретный перечень самодвижущихся правительственных мероприятий, связанных с подготовкой реформы, исчезает как обособленный элемент структуры книги: трактующая этот вопрос III глава в работе Е. А. Мороховца 1называется «Борьба 'классов вокруг крестьянской реформы»— это оттеняет известную новизну в понимании вопроса.
Как видим, марксистское понимание реформы 1861 г. тут значительно углубилось и продвинулось дальше М. Н. Покровского, особенно в отношении анализа экономических предпосылок и массового движения. Однако прочие указанные Лениным кардинальной важности вопросы еще остались недостаточно разработанными. Революционное движение по-прежнему оказалось слабо освещенным. Если Н. Г. Чернышевский и его идеология анализировались с ленинских позиций, то программа А. И. Герцена по-старому трактовалась как близкая к программе либералов6, равно как и его тактика. О революционных организациях тех лет не говорилось ничего, а самая проблема революционной ситуации отсутствовала7. Тезис Ленина о реформе как побочном продукте революционной борьбы оставался не только нераскрытым, но и незамеченным. Сравнительно сильно выявленные элементы «кризиса верхов» в работе М. Н. Покровского не нашли отражения в работе Е. А. Мороховца — он в сущности не остановился на этой стороне проблемы.
Обобщающая работа П. А. Зайончковского «Отмена крепостного права в России», вышедшая в 1954 г. (второе издание — в 1960 г.), в некоторых отношениях продвинула вперед и углубила исследование вопроса. Новым является в ней разработка вопроса о реализации «Положений» 5 А. А. Корнилов. Крестьянская реформа. СПб., 1905, стр. 104.
6 Е. А. Мороховец. Крестьянская реформа 4861 г. М., 19'37, стр. 91—92.
7 Е. А. Мороховец принял постановку вопроса о революционной ситуации лишь позже, во время нашей совместной работы в 1938—1940 гг. над вузовским учебником «История СССР», т. II. Россия в XIX веке. М., 1940. Признание значения революционной ситуации отражено в его упомянутой выше статье в сборнике «Против исторической концепции М. Н. Покровского» (ч. 1. М.— Л., 1939, стр. 404).
12


19 февраля, выделенная в особую главу. Во втором издании этот вопрос освещен еще более подробно в ряде глав. Интерес к этой важной, до сих пор малоразработанной стороне реформы — это вообще характерная положительная черта современной советской историографии: от рассмотрения самого закона, его происхождения и состава историки перешли к изучению преобразований действительности — к реализации реформы. Вопрос труден — он требует скрупулезного изучения множества уставных грамот. Освещение его обогащает изложение. Сверх этого, в постановке экономической проблемы, в предпосылках реформы имеются более отчетливые, чем раньше, формулировки о противоречии между развитием производительных сил и устарелыми производственными отношениями 8. В предпосылках более, чем ранее, подчеркнут кризис феодально- крепостнической системы. Однако ряд новых идей советской историографии остался в книжке или совсем забытым, или лишь упомянутым в нераскрытых общих формулах. Конфликт производительных сил и производственных отношений оказался неразработанным. Революционная ситуация 1859—1861 гг. фигурирует лишь как абстрактное определение, Однажды упомянутое. Вопрос о реформе как побочном продукте революционной борьбы вообще отсутствует. Массовое движение не выделено в особую главу, как это сделал Е. А. Мороховец, а включено небольшими пассажами в прочие главы. Плану создания революционной организации в главе «Подготовка отмены крепостного права» посвящена единственная фраза9. Структурно работа во многом откатилась назад в историографическом плане. Например: неужто крестьянское массовое движение и борьба революционно-демократического лагеря — это «подготовка реформы»? Менее всего восставшие крестьяне и идеологи крестьянской борьбы Н. Г. Чернышевский и А. И. Герцен «готовили реформу»! Но так получается из структуры книжки П. А. Зайончковского.
Конечно, П. А. Зайончковский, как и Е. А. Мороховец, уделяет внимание революционному движению, вводит его в ткань изложения. Это является достижением советской историографии, продвижением вопроса вперед. В работе П. А. Зайончковского это сделано трижды: в главе
8 Особое значение в историографии этого вопроса имеет работа H. М. Дружинина «Конфликт между производительными силами и феодальными отношениями накануне реформы 186'1 г.» — «Вопросы истории», 19*54; № 7.
9 П. А. Зайончковский. Отмена крепостного права в России. М., 1954, стр. 97. Во втором издании (1960) изложение вопроса о революционном движении стало еще беднее. И так скупое, оно, во-первых, значительно сократилось, что не совсем понятно, поскольку во втором издании книжка не только не сокращена в целом, но выросла на два печатных листа. Во-вторых, не изменившись в основном принципиально, изложение сильно снизилось в составе тематики и в оценке явлений. Вычеркнута ответственная исходная формулировка первого издания: «Выражая интересы многомиллионного крепостного крестьянства, революционные демократы являлись сторонниками полной ликвидации крепостного права революционным путем, путем свержения самодержавия» (стр. 58; ср. стр. 52—53 второго издания) —теперь автор обошелся без нее. Сокращены в ущерб делу характеристики В. Г. Белинского и Н. Г. Чернышевского. Вычеркнуто одно из двух упоминаний «Земли и воли» (ср. стр. 168 и 173 первого издания и стр. 191—второго). Выразительна правка следующего ответственного положения (курсив мой.— М. Н.):
Первое издание (стр. 100—101)
«Разоблачая грабительский характер подготовлявшейся рефор мы, Чернышевский логически подводит читателя к тому, что единственным выходом из создавшегося положения может быть революционное решение вопроса»
Второе издание (стр. 106)
«Разоблачая грабительский характер подготовлявшейся реформы, Чернышевский подводит читателя к тому, что существенным выходом из создавшегося положения может быть революционное решение вопроса»
Здесь текст второго издания — на грани принципиального изменения оценки Чернышевского: «существенный» — совсем другое, нежели «единственный». Различных «существенных» выходов '(хотя речение не очень ясно) может быть, очевидно, несколько или даже много.
13


о предпосылках реформы даны краткие сведения о революционном движении начиная с декабристов (|почему-то забыт А. Н. Радищев) 10; в главе о подготовке реформы рассказано о позиции Н. Г Чернышевского, Н. А. Добролюбова, А. И. Герцена и Н. П. Огарева в вопросе освобождения крестьян и; в главе, посвященной «Положениям» 19 февраля 1861 г., также говорится об отношении «к этому документу Чернышевского, Герцена и Огарева 12. Имеется беглое — единственное — упоминание о «Земле и воле» в связи с надеждами крестьян на получение истинного освобождения через два года после царского манифеста 13. Но всюду эти экскурсы в область революционного движения трактуют его лишь как общее отражение требований крестьянства в идеологии, совсем не останавливаясь на активной исторической функции явления. Имеет ли оно какое-либо реальное значение? Какую же именно роль в изучаемых событиях играет революционное движение? Как оценить его в качестве силы, движущей процесс? Ответа нет. Можно совершенно безболезненно для хода логических выводов автора изъять пассажи, посвященные революционному движению,— ничто не изменится. Трактовка явления останется пассивной.
В силу этого не является неожиданным, что нигде в книжке и речи нет о реформе как побочном продукте революционной борьбы.
Революционная ситуация 1859—1861 гг. вырвала у правительства крестьянскую реформу. Эта постановка вопроса полностью обойдена в работе П. А. Зайончковского. Революционная ситуация не переросла в революцию — это «помогло правительству осуществить отмену крепостного права реформистским путем»14. Вот и все. Здесь нет главного — действенной творческой силы революционной ситуации, ее позитивной исторической роли как фактора, вырвавшего реформу у правительства.
Советская литература должна, на наш взгляд, в связи с изложенным выше значительно углубить свое понимание предпосылок и хода реформы, усилив перечисленные новые историографические элементы. В трактовку проблемы должны быть, по нашему мнению, широко и отчетливо введены:
— характеристика революционной борьбы как реальной силы, воздействующей на ход событий, вырывающей у правительства реформу;
— характеристика самой реформы как составной части кризиса «верхов» и кризиса правительственной политики. Должно быть показано, что не только «массы не хотят» (это выявляется в характеристике массового движения), но и «верхи не могут» управлять по-старому. Реформа 1861 г. и должна восприниматься читателем исторических работ как отступление правительства перед натиском крестьянского движения и отражающей его требования революционной борьбы.
Реформа 1861 г. есть выявление «кризиса верхов» и кризиса правительственной политики. Вместе с тем, как бы ни была она значительна сама по себе, реформа все же не исчерпывает явлений кризиса. Ведь кризис этот имеет в те же годы революционной ситуации немало других аспектов: в это время протекают определенные этапы других подготовляемых реформ — судебной, цензурной, образовательно-просветительной, военной — и не только этих, хорошо известных нам комплексов. Перед нами явления кризиса всей ранее налаженной бюрократической системы управления царизма, местных и центральных учреждений, всей системы сословного законодательства. Это должно не только излагаться 10 П. А. 3 а й о нчко веки й. Отмена крепостного права в России. М., 1954, стр. 58—61.
11 Там же, стр. 95—101.
12 Там же, стр. 163—168.
13 Там же, стр. 173.
14 Там же, ст,р. 5 (курсив мой.—М. Н.).
14


как фактическая ткань исторического 'повествования (что частично было уже в работе М. Н. Покровского), но и обобщаться как «кризис верхов», кризис правительственной политики. Вопрос кризиса в целом еще не был поставлен советской исторической наукой как специальная проблема изучения. Важно наглядно показать, конкретизировать вывод, что реформа 1861 г.,— яркий и чрезвычайно важный элемент этого кризиса.
Нам представляется, что реформа трактовалась много уже и обособленней. Она отрывалась от своего полного исторического контекста, ей придавался некий самодовлеющий характер. Трактуя ее несколько изолированно, историки не вписывали ее в ту сложную систему перечисленных выше элементов, к которой она органически принадлежала и объединение которых и явилось создавшейся в стране революционной ситуацией.
IV
Естественно, что анализ правительственных мероприятий должен в историческом изложении следовать за анализом массового движения и революционной борьбы соответственного периода, а не предшествовать ему. Иначе ленинское положение о том, что массы не хотят жить по-старому (это и выражают массовое движение и революционная борьба) и в силу этого, в результате этого верхи не могут управлять по-старому, не будет учтено и вытекающие из него методологические требования не будут соблюдены.
Частным, но, на наш взгляд, совершенно обязательным требованием является восстановление именно в этом порядке реальной исторической обстановки, в которой протекали правительственные мероприятия. Это простейшее условие исторического повествования до сих пор не соблюдается в обобщающей советской литературе, посвященной реформе, хотя давно считается обязательным для множества других проблем.
Остановимся для примера на некоторых общеизвестных моментах самого хода реформ, который считается сейчас наиболее изученной стороной отмены крепостного права. И речь царя на встрече с московским дворянством 1856 г., и рескрипт Назимову 1857 г., как правило, даются изолированными от общественного движения и крестьянской борьбы. Применим к ним указанное выше общепринятое требование.
Рассказу о выступлении Александра II перед московским дворянством со словами о том, что лучше освободить крестьян сверху, нежели ждать, когда они сами начнут освобождаться снизу, очевидно, должны быть предпосланы как рассказ о реальных крестьянских волнениях накануне этого выступления, так и данные о революционной борьбе того времени. Тогда правительственная акция уложится в свою реальную обстановку. Конечно, она—эта акция — не вызвана именно теми частными по отношению ко всей картине движения событиями, которые произошли накануне. Она обусловлена уже разобранными ранее крупными, длительными, повторяющимися явлениями — и экономикой эпохи кризиса феодализма, и борьбою масс, и всем предшествующим революционным движением, и «кризисом верхов». Однако она дополнительно уясняется, отчетливее очерчивается восстановлением в должной методологической последовательности ее ближайшей обстановки. Как тут не вспомнить, что целых два года перед этими царскими словами — с весны и лета 1854 г.— разрасталось крестьянское движение в связи с призывом в государственное ополчение? Тысячи крестьян, как известно, пришли в движение, целые селения снимались с мест, имея перед собою основную цель — в конце концов добыть волю. Призыв в морское ополчение (1854) поднял более десятка губерний и, хотя касался только Петербургской, Олонецкой, Тверской и Новгородской, всколыхнул даже Пензен- 15


с чую и Рязанскую15. В следующем году формирование «государственного подвижного ополчения» подняло Воронежскую, Самарскую, Казанскую, Пермскую, Симбирскую, Рязанскую и Черниговскую губернии 16. ■Крупнейшее событие движения — «Киевская козаччина 1855 года» — поразило современников своим размахом. Оно началось всего за год до речи Александра к московскому дворянству, и в царской памяти, очевидно, еще были свежи как и повсеместные выступления украинских крестьян, желавших вступить в «казаки» и требовавших воли, так и кровавые расстрелы участников «козаччины». Лишь в мае 1855 г. ее утопили в крови, засекли розгами.гЦарское выражение: «лучше, чтоб эти перемены сделались сверху, нежели снизу» — приобретает в этой обстановке весьма реальное содержание. Почему же не восстанавливают этой «обстановки» царских слов обобщающие работы о реформе? Почему придают им некий самодовлеющий характер?
Всего через месяц после упомянутого царского афоризма, разлетевшегося по стране и прочно укрепившегося в литературе вопроса, правительство вновь встречается со стихийным массовым движением. В мае — июне 1856 г. крестьяне уже начинают поход «в Таврию за волей», ища на Перекопе встречи с мифическим царем в «золотой палатке», который всем пришедшим раздает волю, а опоздавшие по-старому останутся-де во власти панов. Это движение вновь поднимает тысячи крестьян и усмиряется опять розгами и пулями. Таков один из элементов обстановки, предшествующей общеизвестному рескрипту Александра II Назимову от 20 ноября 1857 г. Этот рескрипт выглядит как-то иначе, если вспомнить об одновременных обстоятельствах. Его предварили существенные события и в лагере революционного движения — приезд Огарева к Герцену в Лондон в 1856 г., замысел журнала с центральной идеей освобождения крестьян, выход первых номеров «Колокола» в 1857 г., как раз незадолго до рескрипта, наконец, замысел создания общерусской тайной организации, засвидетельствованный документом Н. П. Огарева 17. Царское правительство далеко не обо всем было осведомлено, но это объективная обстановка, нужная историку. И это еще далеко не все. 1857 год— время полемики «Современника» с «Экономическим указателем», год начала активной работы Н. Г. Чернышевского среди офицерства, подготовка и редактирование «Военного сборника», год появления статьи Чернышевского «О новых условиях сельского быта» («Современник», 1857, № 2). Как видим, оживление в лагере революционного движения налицо, мысль о консолидации революционных сил пробивает себе дорогу, а требование ликвидации крепостного права — основной лозунг. Он пронизывал все .границы «Колокола», «горой вставшего за освобождение крестьян». Вот реальная и еще далеко неполная обстановка выхода в свет высочайшего рескрипта 1857 г. Надо согласиться, что он начинает выглядеть совсем по-иному, нежели поданный изолированно, как некое следствие царских попыток договориться с правящим классом еще в московском дворянском собрании.
Можно сказать о том, что 10 октября 1860 г. редакционные комиссии закончили свою работу и проект далее поступил в Главный комитет по крестьянскому делу,— сказать как о факте, последовательно «вытекающем» из предшествующих правительственных мероприятий. Но этот факт будет иначе звучать, если вспомнить его объективную обстановку. Она была особенно напряженной! Невиданное ранее «трезвенное движение 15 Я. И. Линков. Крестьянское движение во время Крымской войны 1853— 1856 гг. М., 1940, стр. 26—34.
16 Там же, стр. 34.
17 Имею в виду документ Н. П. Огарева «Записка о тайном обществе», содержавший тезис: «Да! Тайное общество полезно, возможно и необходимо» («Литературно наследство», т. 39—40, стр. 323). Записка относится к началу 1857 г.
16


крестьян в 1859—1860 гг. потрясало губернии. Это уже не было движение западных «окраин» — оно захватило центр государства — Смоленскую, Рязанскую, Тамбовскую, Калужскую, Костромскую, Пензенскую, Нижегородскую губернии. Это были не спорадические вспышки гнева крестьян против жестоких помещиков — уже что-то иное чувствовалось в протесте против правительственного мероприятия — «винных откупов». Эти новые черты, как известно, отмечены Н. А. Добролюбовым в статьях, посвященных данному движению. Новые черты проявились -и в жизни революционного лагеря. Шла борьба за консолидацию революционных сил, продумывалась программа действий. 1859 годом датируются «Идеалы» Н. П. Огарева. К этому же году относится поездка Н. Г. Чернышевского в Лондон к А. И. Герцену. Переписка и дневник Н. А. Добролюбова этого времени явно свидетельствуют о попытке создать в России тайную революционную организацию. В 1859 г., в памятный день 14 декабря происходит общественная демонстрация на проводах в Петербург проф. П. В. Павлова (тост его за Герцена как за человека, «стоящего во главе прогрессивного движения в России»). На исходе 1859 — в начале 1860 г. Н. Г. Чернышевский пишет свою прокламацию «Барским крестьянам».
На этом фоне—а он еще далеко не полон — начало рассмотрения проекта редакционных комиссий в Государственном совете выглядит как-то иначе. Здесь воссоздается живая ткань связанных между собою событий, имеющая к факту падения крепостного права в России самое непосредственное отношение.
Советская историческая наука глубоко и принципиальным образом отличается от дореволюционной буржуазной науки. Из этого не следует, однако, что разработан и продуман весь комплекс ленинских положений о реформе 1861 г. и что есть вполне «завершенные», «исчерпанные» стороны проблемы. Думается, нет. Еще предстоит много работы.
2 Заказ № 1031


H. С. Баг рам ян
(Москва)
ПОМЕЩИЧЬИ ПРОЕКТЫ ОСВОБОЖДЕНИЯ КРЕСТЬЯН
(К проблеме «кризиса верхов»)
Кризис господствующего помещичьего класса — существенная составная часть кризиса феодализма. Помещик не может в условиях кризиса вести хозяйство по-старому, в привычных для него нормах феодальнокрепостного строя. Не может он и по-старому воздействовать на ход политики.
В обстановке создавшейся в стране революционной ситуации возникает новое явление—кризис политики господствующего класса, который не может «сохранить в неизменном виде свое господство» L Проекты преобразований старого порядка и все либеральное дворянское движение органически принадлежат именно этой проблеме. Преобразовательные проекты дворян вовсе не являются в эту эпоху просто обособленным и «самостоятельным» выражением классовой идеологии такцх-то лет — и только. Нет, дело обстоит гораздо сложнее,— дворянское либеральное движение входит составной частью в большую проблему кризиса правящего класса, а кризис этот в свою очередь является подосновой «кризиса верхов», кризиса правительственной политики. Помещичьи проекты и записки, касавшиеся предстоящей реформы, являются одновременно свидетельством этого кризиса и важным источником для его исследования.
Целью настоящей работы и является изучение помещичьих проектов и записок второй половины 1850-х — начала 1860-х годов в свете этих положений. Документальные материалы этого типа известны давно и цитирование некоторых из них стало традиционным в работах, посвященных реформе 1861 г. Однако очень большое количество проектов и записок еще вообще не было предметом исследования, особенно с точки зрения, изложенной выше. Обычно материал дворянских требований классифицируется при изучении реформы 1861 г. или по районам (выделяются требования помещиков центра страны, «степных», «черноземных» и т. д.), или по отдельным вопросам реформы, к которым относится вопрос о земле, о выкупной операции, административном устройстве и г. д. Эти критерии клaccификàции могут быть полезны в отдельных случаях и для нашей цели. Однако они полностью не отвечают тем задачам, которые ставит перед собою настоящая работа. Перечисленные классификации приводят в конечном счете к статическому рассмотрению материала и не дают возможности изучить динамику процесса. Нас интересует, как отразилось в записках и проектах реформ ощущение самими помещиками
1 В. И. Ленин. Соч., т. 21, стр. 189. 18


неумолимости назревающего кризиса правящего класса, рост понимания невозможности хозяйствовать и управлять по-старому. Поэтому представляется необходимым расположить материал во времени, применительно к основным этапам революционной ситуации и соответственно — подготовки реформы. Здесь можно наметить два основных периода: время примерно с 1855 по конец 1860 года включительно, пока дворяне еще рассчитывали оказать решающее воздействие на подготовку «Положений», и второй, последующий период, с 1861 г., существенным явлением которого было полное завершение подготовки и публикации манифеста и «Положений» 19 февраля 1861 г. В свою очередь в первом периоде мы можем выделить более дробные этапы формирования дворянских мнений о реформе: 1855—1857 гг.— опубликование рескриптов, положивших «начало» реформам (1857 г.), затем работа губернских комитетов (1858 г.), принятие решения о выкупе и, наконец, завершающий этап, уже принадлежащий собственно революционной ситуации 1859—1860 годов — период деятельности редакционных комиссий 2.
Настоящая работа написана на основе изучения и обследования архивных фондов и материалов ЦГИАЛ и ЦГИАМ, а также рукописного фонда Государственной библиотеки им. В. И. Ленина.
Автором были изучены и обследованы 370 записок и проектов, относящихся к вопросам крестьянской реформы. Из 293 авторов проектов 45 написали по две и больше записок и проектов, остальные—по одной/ Все записки и проекты, за исключением 27, являются подлинными авторскими рукописями, остальные — копиями. Абсолютное большинство авторов записок — дворяне; из них двадцать два имели титул князя, восемь— графа, два — барона. Среди авторов записок были крупные государственные сановники, такие, как министр внутренних дел С. С. Ланской, действительный тайный советник А. К. Фишер, тайный советник сенатор А. Семенов и многие другие. Упомянем тут же вел. кн. Елену Павловну. В числе авторов были и представители нарождавшейся буржуазии— известный миллионер откупщик В. А. Кокорев, владельцы крупных промышленных предприятий В. А. Полетика и Семенников, и представители интеллигенции — профессора, писатели, публицисты (К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин, И. С. Тургенев, В. А. Черкасский, В. А. Муханов, Ю. Ф. Самарин, Н. А. Ригельман), а также чиновники, например титулярный советник И. С. Листовский.
Таким образом, авторами записок являлись лица, стоявшие на самых различных ступенях иерархической лестницы. Из общего числа авторов записок 99 человек находились на военной и гражданской службе. Пять записок написаны генерал-губернаторами, десять — губернскими предводителями дворянства, семь — уездными предводителями дворянства, двадцать три — членами губернских комитетов. В результате обследования фондов ЦГИАЛ установлено, что НО помещичьих записок и проектов были переданы в Главный комитет и Редакционные комиссии Александром II, Я. И. Ростовцевым, В. Н. Паниным и другими, в чей адрес они первоначально .поступили. Что же касается записок, хранящихся в фондах ЦГИАМ, то значительная их часть была первоначально направлена вел. кн. Константину и вел. кн. Елене Павловне, которые были известны своей близостью к либеральным кругам столичного дворянства 2 Как известно, Редакционные комиссии приступили к работе под руководством Н. Милютина в марте 1859 г. В августе 1859 г. был закончен первоначальный проект «Положений» и далее последовали вызовы депутатов от губернских комитетов. В октябре 1860 г. редакционные комиссии завершили свою работу и проект «Положений» поступил в Главный комитет по крестьянскому делу, а Государственный совет начал рассмотрение проекта 28 января 1861 г. Ясно, что все эти даты не могли давать север’ шенно точных граней периодизации проектов и записок, а мргут быть лишь приблизительной, подсобной схемой их возникновения.
■19


и проявляли большую заинтересованность в подготовке крестьянской реформы3.
По годам помещичьи проекты и записки распределяются следующим образом: 1855—1857 гг,— 634, 1857—1858 гг.— НО и 1859—1861 гг.— 197. Как видим, наибольшее число записок приходится на годы революционной ситуации и это, конечно, не случайное явление. Помещики, напуганные ростом крестьянских выступлений, более активно стали искать выход из создавшегося положения.
Из обследованных автором 370 записок и проектов в разное время в печати было опубликовано сравнительно незначительное количество их. В исторических исследованиях и в отдельных монографиях чаще всего приводятся ссылки на помещичьи записки и проекты А. М. Унковского, К. Д. Кавелина, А. И. Кошелева, Ю. Ф. Самарина, М. П. Позена, И. В. Гагарина, В. А. Черкасского. И как правило, позиция названных авторов по отношению к предстоящей реформе определяется хозяйственными особенностями тех или иных губерний, которые бесспорно влияли на решение помещиками вопроса о крепостном праве, но вместе с тем большое значение имели и другие факторы и прежде всего усиливающееся из года в год недовольство крестьян.
В исторической литературе помещичьи записки и проекты были специально рассмотрены немногими авторами. В дореволюционное время этот вопрос нашел отражение в работах Г. В. Джаншиева «А. М. Ун- ковский и освобождение крестьян» (М., 1894), И. Иванюкова «Падение крепостного права в России» (СПб., 1903), А. А. Корнилова «Очерки по истории общественного движения и крестьянского дела в России» (СПб., 1905) и в некоторых других. Работы Н. П. Колюпанова «Биография А. И. Кошелева» (М., 1889—1892), О. Трубецкой «Материалы для биографии кн. В. А. Черкасского» (М., 1901) представляют лишь источниковедческий интерес.
Авторы этих работ стремятся представить Унковского, Кошелева, Черкасского и других либералов истинными поборниками правды и справедливости. Буржуазные историки преувеличивали значение борьбы между крепостниками и либералами. Ценность этих работ состоит лишь в том, что они содержат богатый фактический материал по истории подготовки реформы. В частности, в приложениях к «Биографии А. И. Кошелева» дана его записка по крестьянскому вопросу. В текст книги Джаншиева полностью включена записка Унковского, поданная им правительству. В советское время помещичьи проекты и записки частью (шли освещены в работах Е. А. Мороховца «Крестьянская реформа 1861 г.» (М., 1937), А. Фраймана «Отмена крепостного права в России» (Л., 1939). В работе П. А. Зайончковского «Отмена крепостного права в России» (М., 1960) частично рассматриваются проекты и записки Кошелева, Самарина, Позена, Черкасского и Унковского. Проекты и записки Чичерина, Кавелина, Самарина проанализированы в монографическом исследовании Н. А. Цаголова «Очерки русской экономической мысли периода падения крепостного права» (М., 1956), а записки и проекты славянофильской группы —в 'неопубликованной кандидатской диссертации H. Н. Соловьевой «Либеральное дворянство в период подготовки и проведения крестьянской реформы 1861 г. (Ю. Самарин)», 1951.
Тем не менее большой материал, содержащийся в других помещичьих записках и проектах, не был предметом специального исследования со3 Вел. кн. Константин был назначен членом Главного комитета. Вел. кн. Елене Павловне приписывается большое влияние на Александра II в вопросе подготовки реформы. См. Материалы для истории упразднения крепостного состояния помещичьих крестьян в России в царствование императора Александра II, т. I. Берлин, 1860, стр. 5.
4 Помещичьи проекты этого периода рассматриваются в статье В. Н. Розенталь, публикуемой в настоящем сборнике (Ред.).
20


ветских историков. В помещичьих проектах и записках рассматривался всесторонне вопрос о путях, методах и формах осуществления крестьянской реформы. Выдвигая всевозможные предложения, помещики твердо знали, что их устремления будут поняты и поддержаны Александром II и его'сановниками. Известно, что эти надежды оправдались. Мнения помещиков, изложенные в частных проектах и записках, учитывались в правительственных кругах во все периоды подготовки реформы5. Поэтому «изучение помещичьих (проектов и записок представляется очень важным для понимания всех проблем, связанных с подготовкой реформы и прежде всего проблемы кризиса господствующего класса.
Основным вопросом, обсуждавшимся в проектах и записках 1855— 1857 гг., был вопрос об отмене крепостного права. В зависимости от степени уступок, на которые шли по отношению к крестьянству помещики, авторов записок можно условно разделить на два лагеря: «крепостников» и «либералов». И те и другие, несмотря на частные разногласия, рассчитывали осуществить реформу за счет крестьян и сходились на требовании широкого привлечения дворянства к делу подготовки крестьянской реформы, которую считали необходимой.
Подавляющее большинство авторов записок являлось крупными землевладельцами и душевладельцами. Многие имели поместья в двух-трех губерниях России. Укажем среди них Л. Н. Голицына, С. С. Ланского, Н. Жеребцова, А. И. Кошелева, М. П. Позена, В. Тарковского, С. Долгорукова, А. А. Абазу, Н. А. Ригельмана, В. Черкасского и др. Они были крупными землевладельцами Московской, Ярославской, Костромской, Рязанской, Калужской, Тульской, Тамбовской, Владимирской, Курской, Саратовской, Самарской, Киевской, Черниговской, Полтавской и других губерний. Среднепоместное дворянство представляли помещики Курской губернии (Сухотин), Костромской (Классен), Калужской (Ф. Л. Переверзев), Новгородской (Н. Ушаков), Тверской (Л. П. Беклемишев), Черниговской (Л. А. Ракович) и другие. Среди авторов записок первого периода подготовки реформы мелкопоместные дворяне почти отсутствуют. Исключение составляют две записки, принадлежащие неизвестным лицам, судя по содержанию,— возможно, мелкопоместным дворянам.
Таким образом, «верхи» господствующего класса раньше, чем рядовое дворянство, почувствовали необходимость перемен. Сама жизнь ставила их перед фактом невозможности жить и управлять по?-старому.
Необходимость отмены крепостного права особенно убедительно доказывалась не только в наиболее значительных либеральных проектах и записках К. Д. Кавелина, Б. Н. Чичерина, В. А. Черкасского, 1О. Ф. Самарина, А. И. Кошелева, но и в ряде других дворянских записок, которые были также широко известны во второй половине 1850-х годов.
Об экономической несостоятельности крепостного права говорилось в записке «О состоянии земледельческого крепостного сословия в Юго- Западной России» черниговского помещика, писателя, близко стоявшего к славянофильским кругам Н. А. Ригельмана6. «В нашем крае,— писал автор,— кажется все соединилось для того, чтобы способствовать к приведению крепостных крестьян в бедственное положение, несмотря на обилие даров природы. Обширность земель дает помещикам возможность увеличить запашки несоразмерно с количеством рук, а свойства почвы и климата — возделывать разнообразные произведения, как табак, 5 См. Материалы для истории упразднения крепостного состояния помещичьих крестьян в России в царствование императора Александра II, т. I, стр. 124—125; т. II. Берлин, 1861, стр. 40—41.
6 ЦГИАЛ, ф. 1180 (Главного комитета), д. 85, л. 916.
21


свекловица, конопля и лен..., часто требующие старательной обработки и, следовательно, большого труда. Барщина нередко принимает характер работы негров,— на нее выгоняются люди обоих полов и всех возрастов... Наблюдаются частые случаи полного обезземеливания крестьян; крестьянин лишается средств к благосостоянию,— отмечал автор,— уже не от беспутства управления, а от его усовершенствования» 7.
Подобная точка зрения высказывается неизвестным автором из Калуги8 в проекте освобождения крестьян, присланном в Секретный комитет. Предводитель дворянства Новосильского уезда Курской губернии Сухотин в записке «О способах постепенного изменения нынешнего крепостного права», адресованной Александру II, 7 сентября 1856 г. писал: «Наступило время, если оно не наступило еще гораздо прежде, когда правительству предстоит окончательно решить вопрос: может ли крепостное право оставаться неизменным в своем основании как одно из существенных и постоянных начал русского быта, или оно несовместимо с дальнейшим развитием благосостояния как сельского населения, так и владельцев. Да или нет, здесь нет другого исхода...» 9.
О том, что крепостной строй прогнил, писали в своих записках не только публицисты и помещики, но и мелкие чиновники. В этой связи несомненный интерес представляет записка, поданная 10 октября 1857 г. Александру II титулярным советником И. С. Листовским. Записка написана в форме диалога автора и царя. Автор предлагает царю предпринять путешествие вместе с ним по России с тем, чтобы царь собственными глазами увидел, в чем заключается «зло» для России. Затем автор рассказывает о подобном якобы состоявшемся путешествии. «Путешественники» вначале попадают в помещичье имение, где крестьяне живут в полном довольстве под «отеческой» защитой помещика. Дальнейший их путь лежит через деревню, населенную государственными крестьянами, и здесь автор не жалеет красок на изображение безотрадной картины их жизни... С каждым посещением новых мест (а автор следует с царем в школы, госпитали, на строительство железной дороги, в присутственные места и т. д.) все ярче вырисовывается картина разложения государственного управления, всплывают наружу продажность чиновников, казнокрадство, судебная волокита и т. п.
Несмотря на то, что записка написана в верноподданническом духе и с «благим» ‘намерением защитить крепостное право, она обнажает язвы самодержавно-крепостнической России. На полях этой записки Александр II написал: «К несчастью много есть правды»10. Первый помещик России, глава самодержавно-крепостнического государства вынужден был признать, что в управляемом им государстве далеко не все благополучно.
Крестьянские восстания подтачивали и без того пошатнувшуюся феодально-крепостническую систему, ослабляли самодержавие. Помещики сознавали это и в записках и проектах очень часто указывали на опасность крестьянских выступлений. В записке А. В. Головнина 11 «О пересмотре законов о крепостном праве» (1857 г.) приводится выдержка из письма П. Д. Киселева к М. С. Воронцову. В январе 1852 г. он признавался Воронцову, что его страшат крестьянские восстания, грозящие «спокойствию России и самому существованию дворянства». Воронцов в своем ответном письме от 23 апреля 1853 г. говорил о том, что он полностью разделяет взгляды Киселева. «Вы сознаете, что мы стоим на вул7 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 85, л. 916.
8 Там же, д. 86, л. 48.
• Там же, д. 85, л. 160.
10 ЦГИАМ, ф. 109, Секретный архив, д. 1952, л. 1.
11 А. В. Головнин, статс-секретарь, секретарь вел. кн. Константина, в 1861—1866 гг. был министром народного просвещения.
22


кане? Вы боитесь восстания крестьян, которое грозит стране и существованию дворян. Вы говорите, что желаете регулирования крепостного права даже из страха тех последствий, которые угрожают нам. Вы совершенно правы, я разделяю этот страх и подобно Вам желаю этого регулирования из страха, но также и по чувству справедливости и по правилам нашей святой религии» 12.
Желание «регулирования» крепостного права «из страха», но отнюдь не из-за чувства справедливости было присуще многим представителям дворянства. Авторы «записок» довольно часто обращают внимание на то, что «народ против прежних времен много переменился», «долготерпение» крестьян заметно истощается. Все чаще и чаще можно слышать о неповиновении крестьян. «Патриархальные отношения» между помещиками и крестьянами по признанию первых давно исчезли. Неизвестный автор из Калуги в записке, адресованной Александру II, заявлял, что положение в стране очень напряженно, так как «мысль об освобождении от крепостного права и надежды на улучшение своего положения столь сильно и столь повсеместно распространены между помещичьими крестьянами, что сами помещики уже утратили надежду на возможность удержать настоящий порядок вещей. При таком положении дела, когда, с одной стороны, ожидание одиннадцатимиллионного населения находится в самом напряженном состоянии, а с другой, утрачена вера в законность своего права, — дальнейшая проволочка может быть не только опасной, но даже гибельной» 13. Автор обращал внимание правительства на все возрастающее недовольстово со стороны крестьян существующим крепостническим строем, на довольно частые убийства помещиков и покушения на их жизнь. «Притом,— замечал он,— не должно упускать из вида, что убийства обыкновенно следуют уже после всех принятых крестьянами мер к обузданию помещиков и что рядом с ними идут другого рода, меньшие преступления, как-то: побои, розги и т. п., которые крестьяне употребляют со своими господами и сведения о которых не всегда достигают до правительства, ибо высеченный или побитый помещик предпочитает домашние средства взыскания — отдачу в рекруты или ссылку на поселение — оглашению своего позора через иск правосудия и правительства... Частые возмущения и неповиновения помещичьей власти, встречающиеся в разных местах империи, имеют весьма важное значение и должны обратить на себя полное внимание правительства...» 14.
Другой неизвестный автор, представивший проект под названием «Мирской вексель», писал о том, что «уничтожения крепостного права требует дух времени, сила обстоятельства la force des choses и что удерживать событие, требуемое силою обстоятельств, несколько опасно; оно уподобляется катящемуся пушечному ядру, которое хотя и тихо катится, однако тому, кто вздумает удержать его ногою,— оторвет ногу» 15. «Дух времени», «сила обстоятельств» заставляли часть дворянства ходатайствовать перед правительством о проведении преобразований, так как сохранить в прежнем виде самодержавно-крепостнический строй было невозможно.
Одновременно с требованием об отмене крепостного права в среде дворян раздавались редкие голоса за сохранение крепостного права. Эта точка зрения нашла отражение и в рассматриваемых записках и проектах. В 1856 г. в Министерство внутренних дел были поданы две записки «О крепостном состоянии помещичьих крестьян». Одна из них принадлежала полковнику в отставке помещику Новгородской губернии Н. Ушакову, 12 ЦГИАМ, ф. 722 (Мраморный дворец), д. 29, л. 1.
13 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 86, л. 61.
14 ТЯМ ЖР
15 Там же, д. 85, л. 601.
23


другая — В. И. Никифорову 16, .помещику Рязанской и Тамбовской губерний. Основная мысль обеих записок состоит в том, что предполагаемое уничтожение крепостного права — мера для России вредная17. Н. Ушаков доказывал преимущества крепостного права, ссылаясь на якобы существующую «патриархальную связь» помещиков с крестьянами. Он наделял помещика всеми добродетелями «заботливого отца». Отмена крепостного права, по мнению Н. Ушакова, вызовет упадок сельского хозяйства и промышленности и приведет к образованию класса пролетариев 18. Н. Ушаков и В. И. Никифоров высказывались за сохранение крепостного права. Но спустя некоторое время они написали записки в ином плане. 30 июля 1857 г. Никифоров в записке «По предмету упразднения крепостного состояния в государстве» заявлял уже о том, что «в видах прогресса нравственного и политического полезно упразднить прикрепление крестьян к земле, изменить существующий порядок...». Однако изменение это должно совершаться «постепенно и нечувствительно, без взаимного нарушения прав чьей-либо собственности и чтобы при этом все взаимные интересы государства, частных владельцев и сельских обывателей были уважены» 19.
Н. Ушаков в поданном в октябре 1856 г. в Министерство внутренних дел «Мнении об обращении помещичьих крестьян в обязанные» высказал пожелание прямо противоположное заявленному ранее: «Крепостное право должно быть отменено»20.
Превращение ревностных защитников сохранения крепостного права в сторонников отмены его произошло не случайно. Крепостник Никифоров предлагал изменить существующий порядок, конечно, не ради «нравственного» и «политического» прогресса, а для того, чтобы путем несущественных уступок (отпуск крестьян на свободу по «добровольным» соглашениям с помещиками и т. п.) сохранить основное — помещичье землевладение, т. е. не только экономическое, но и политическое господство помещиков.
Такого же характера записку «О крепостном состоянии помещичьих крестьян» представил Александру II 7 февраля 1857 г. тайный советник Ф. Л. Переверзев 21. Являясь убежденным сторонником сохранения крепостного права, он все же вынужден был признать, что нельзя сохранить «святыни» (крепостное право) без изменения. «...Мы живем,— писал он,— в такое время, когда непредвиденное часто случается, когда политический горизонт неожиданно затемняется с предвещением бурь и когда целые государства угрожаются замыслами вредных умов... Всего опаснее скорый и преждевременный переход от благоразумного ограничения к полной свободе, которая по характеру нашего народа немедленно обратится в необузданное, буйное своевольство. А это будет — то же, что открыть калитку, из которой выскочат опасные звери»22.
Аналогичные замечания об опасности предоставления свободы народу имеются в записке (март 1857 г.) могилевского помещика Н. И. Сердюкова. Он откровенно заявлял, что полная свобода никому не нужна, даже вредна. Сердюков предлагал «улучшить быт крестьян», не прибегая к таким радикальным средствам, как отмена крепостного права, ограничиться переименованием крепостных крестьян в условных поселян и разрешить им заключать с помещиками «условия» об уступке земли в 16 В. И. Никифоров был избран членом Тамбовского губернского комитета, приглашен в редакционные комиссии с депутатами первого призыва.
17 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 80, лл. 68—75; д. 85, лл. 490—558.
18 Там же, л. 502.
19 Там же, д. 80, л. 61.
20 Там же, д. 85, л. 458.
21 Ф. Л. Переверзев в 1855 г.— директор департамента разных податей и сборов; в 18'60 г.— товарищ министра финансов, помещик Калуж'ской губернии.
22 ЦГИАМ, ф. 722, д. 14, л. 47.
24


пользование за определенные повинности23. Черниговский помещик Л. А. Ракович в записке «Мысли о преобразовании помещичьих крестьян в государственные», признавая необходимость преобразований, советовал ограничиться переименованием крепостных крестьян в государственные или вотчинные и предоставить возможность крестьянским обществам заключать «добровольные» соглашения с помещиками о пользовании землей24. Полковник Семенов25 рекомендовал называть крестьян не крепостными, а «крестьянами, поселенными на помещичьих землях», при этом «манифестом объявить, что правительство, желая утвердить права русского дворянства, повелевает всем помещичьим крестьянам неослабно повиноваться владельцам своим, согласно с существующими законами» 26.
В записках князя Л. Н. Голицына и новгородского помещика коллежского советника И. Н. Баранова не только не было речи об отмене крепостного права, но, наоборот, говорилось о необходимости его укрепления 27.
Особенно упорными противниками отмены крепостного права были те дворяне, которых К. Маркс характеризовал как мелкопоместных, «которые владеют весьма ограниченным числом крепостных и сравнительно еще меньшей площадью земли. Если каждый крепостной получит клочок земли, как это и должно быть в случае освобождения, то владельцы этих крепостных превратятся в нищих»28. По данным 10-й ревизии (1858 г.), эта группа дворян была самой многочисленной. Владельцы не более 20 душ составляли 39,5% поместного дворянства29.
Однако голос мелкопоместного дворянства по вопросу отмены крепостного права довольно редко звучал в записках и проектах. Можно предположить, что записка неизвестного автора, судя по ее содержанию, принадлежала мелкопоместному дворянину. Автор взволнован «разговорами» о предстоящем освобождении крестьян. Он видит в этом намерении попытку «низвергнуть» все законы о собственности и утверждает, что «нет надобности в отчуждении собственности, злоупотребления помещичьей власти могут быть устранены и в самых мелких поместьях как инвентарями, так и наблюдением за исполнением и, может быть, усилением законов, умеряющих произвол вотчинников...» 30.
Тем не менее даже явные крепостники и сторонники сохранения крепостного права не видели возможности сохранить его без изменений и поэтому предлагали несколько ограничить власть помещиков, переименовать крепостных крестьян в государственных землевладельцев, урегулировать законодательным путем взаимоотношения помещиков с крестья- нами?>
Из приведенного материала ясно, что помещики, представлявшие самые разные имущественные слои правящего класса, пришли к выводу о невозможности хозяйствовать и управлять по-старому. Помещики действительно утратили надежду «удержать настоящий порядок вещей», и даже сторонники сохранения старой системы понимали необходимость внесения в нее существенных изменений.
Каким же путем думали они подготовить и провести реформу? Ответ на этот вопрос дают многочисленные проекты и записки помещиков 23 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 114, лл. 294—321.
24 Там же, д. 86, лл. 64—82.
25 Записка Семенова «Об уничтожении крепостного состояния» была адресована им Секретному комитету 25 марта 1857 г. Инициалы Семенова неизвестны.
26 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 85, л. 846.
27 Там же, д. 86, л. 11.
28 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 606.
29 А. Тройницкий. Крепостное население России по 10-й народной переписи. СПб., 186'1, стр. 67.
30 ЦГИАМ, ф. 722, д. 44, л. 5.
25


всех категорий — от крупнопоместных до мелкопоместных. Стремление дворянства наиболее полно выразил первый помещик России — Александр II. Он считал, что необходимо «изменить условия крепостного права без потрясений и без нарушения признанных отношений сословий» 31. Это пожелание было той «синей птицей», за которой безуспешно охотились авторы дворянских записок. Многие из них понимали, что улучшить положение крестьян можно, лишь ущемив в какой-то мере интересы дворянства. Но, понимая это, они заботились, чтобы потери для дворян были незначительными. Поэтому не случайно авторы многих записок требовали вручить дело подготовки и проведения реформы дворянству. О необходимости сотрудничества с дворянством говорилось в записке, поданной вел. кн. Еленой Павловной 32, в записке князя В. А. Черкасского 33 и многих других. О привлечении «общества», т. е. дворянства к разработке подготовляемой реформы писал полтавский помещик В. Тарновский. В записке «О преобразовании отношений между помещиками и крестьянами» он предложил для подготовки реформы провести прежде всего следующие мероприятия: «1. Немедленно открыть комитет из государственных людей для устройства помещичьих крестьян; 2. Призвать в этот комитет помещиков, известных благонамеренными стремлениями к улучшению быта крестьян, и выслушать их мнения» 34. Помещик Волынской губернии Э. Стецкий в записке от 5 октября 1857 г. на имя вел. кн. Константина Николаевича рекомендовал для лучшего учета интересов дворянства всех групп и местностей организовать в Петербурге несколько дворянских комитетов 35. Об этом же несколько раньше писал действительный статский советник Смирнов в записке «Вопрос об уничтожении крепостного права»36.
В 1857 г. во время пребывания Александра II в Киеве ему была вручена тайным советником М. П. Позеном и князем А. В. Кочубеем записка «Об отмене крепостного права». Ее авторы считали образование государственного и губернских дворянских комитетов первоочередной задачей в деле подготовки крестьянской реформы. Александр II, переадресуй эту записку в Секретный комитет, обратил особое внимание на это предложение37.
Требования помещиков об организации дворянских комитетов по подготовке реформы несомненно оказали влияние на позицию правительства в этом вопросе. Подтверждением этому явились известные рескрипты об образовании губернских комитетов, данные Александром II Назимову, а затем другим губернаторам.
Правительство, как известно, избегало открытого обсуждения предстоящей крестьянской реформы.'/Цо ноября 1857 г. в печати было запрещено помещать корреспонденции о положении крестьян. В 1857 г. в отдельных помещичьих записках (Самарина, Головнина, Кошелева и др.) поднимался вопрос в пользу так называемого гласного обсуждения крестьянского вопроса. Кошелев полагал, что «большая по возможности гласность есть одно верное средство против ложных слухов и толков, а поэтому самый безопасный путь при производстве этого великого переворота состоит в том, чтобы издавать по сему предмету указы сколь возможно ясные, определительные и написанные языком общепонятным, чтобы дозволено было печатать под надзором цензуры всякие благонамеренные с знанием дела составленные рассуждения о предметах, отно31 ЦГИАМ, ф. 1155 (Я. И. Ростовцева), д. 160, л. 1.
32 ЦГИАМ, ф. 722, д. 56, л. 17.
33 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 85, л. 665.
34 Там же, л. 785.
36 Там же, д. 86, л. 98.
36 Там же, д. 85, лл. 602—644.
37 Там же, д. 86, лл. 155—166.
26


сящихся к этому делу; чтоб общества сельского хозяйства приглашены были к разъяснению и обсуждению вопросов по сему предмету, одним словом, чтоб вызвана была к действию всякая опытность и чтоб ничего не оставалось в туманной неизвестности и неопределенности» 38. В примечании к своей записке Кошелев писал, что «слово „свобода44 отнюдь не должно быть употреблено в указах; это тем удобнее, что слова „отпуск на волю44 — однозначущие и не возбуждают в народе никаких ложных понятий»39. Изгоняя из употребления опасное слово «свобода», Кошелев фарисейски объявил уничтожение крепостного состояния делом «святым», которое должно совершаться «на божьем свете, а не во мраке, не тайно и ни одним умом-разумом нескольких лиц, лишенных по своему официальному положению возможности знать действительный быт помещиков и крестьян, их отношения, их нужды, их потребности» 40. Однако крестьян, лучше чем кто-либо знавших свои нужды и потребности, почти никто из авторов не предложил привлечь к обсуждению и разрешению жизненно важного для них вопроса.
Итак, обсуждение вопроса об освобождении крестьян ставилось в строгие определенные рамки. Либералы, требуя его открытого обсуждения в печати, преследовали две цели: во-первых, так называемая гласность должна была убедить правительство и дворянство в необходимости реформ, во-вторых,— успокоить крестьян, побудить терпеливо ждать решения дворянами их участи.
В. И. Ленин писал, что «либералы были и остаются идеологами буржуазии, которая не может мириться с крепостничеством, но которая боится революции, боится движения масс, способного свергнуть монархию и уничтожить власть помещиков»41.
* * *
В. И. Ленин неоднократно указывал, что в эпоху падения крепостного права важнейшей проблемой была проблема земли. Расстановку общественных сил по отношению к реформе он рассматривал в связи с решением вопроса о сохранении или уничтожении помещичьего землевладения. Поэтому важно рассмотреть, как решался в помещичьих проектах и записках вопрос о земле.
Вопрос о судьбе помещичьего землевладения был центральным в помещичьих проектах и записках всего периода подготовки реформы. Помещики и выражавшее их интересы правительство были, разумеется, озабочены прежде всего тем, чтобы сохранить помещичье землевладение.
В программном документе правительства по крестьянскому вопросу — рескрипте Александра II Назимову предусматривалось: 1) сохранение за помещиками права собственности на всю землю, 2) предоставление крестьянам в течение определенного времени права выкупать в собственность усадьбы и пользоваться некоторым количеством земли (в зависимости от местных условий) за оброк или работу, т. е. наделение крестьян землей только в той мере, в какой это было необходимо для «выполнения их обязанностей перед правительством и помещиками».
Правительственная программа наделения крестьян землей, выраженная в рескрипте Назимову, обсуждалась в помещичьих проектах и записках. Нами изучено 110 проектов и записок, составленных в период с ноября 1857 г. по декабрь 1858 г. Если записки «негласного» периода подготовки реформы принадлежали большей частью профессиональным 38 ЦГИАМ, ф. 722, д. 14, л. 144.
39 Там же.
40 Там же, л. 145.
41 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 175.
27


публицистам или лицам, близко стоявшим к правительственным кругам,, то с выходом в свет рескриптов помещики всех категорий стали усиленно выступать со своими высказываниями и пожеланиями относительно проведения реформы. На первом этапе ее подготовки авторы записок, как правило, выступали только от своего имени, в записках же данного периода такие авторы, как воронежский предводитель дворянства князь И. В. Гагарин, киевский губернский предводитель дворянства О. Ф. Яро- шинский, предводитель тверского дворянства А. М. Унковский, член полтавского губернского комитета П. С. Джунковский, члены тамбовского губернского комитета Н. И. Александров и Г Б. Бланк, которые выступали от имени определенных групп тамбовского дворянства.
Значительная часть помещиков не поддерживала предложения правительства о наделении крестьян только усадебной землей в собственность за выкуп. Впервые вопрос о предоставлении крестьянам права выкупа наряду с усадьбой и полевого надела был поставлен в помещичьих проектах и записках. Помещики заговорили о выкупе под влиянием все нарастающего недовольства крестьян. В этой обстановке они стремились как можно скорее окончательно развязаться с крестьянами и реорганизовать свои хозяйства на новой, капиталистической основе. Для этого нужны были деньги, которые помещики и думали получить за счет выкупной операции. За освобождение крестьян с землей за выкуп выступали К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин, Ю. Ф. Самарин, H. М. Милютин, А. И. Кошелев, вел. кн. Елена Павловна, а также помещики П. Бек- лешев (Новгородская губ.), А. Д. Блудова (Нижегородская, Смоленская, Тверская губ.), И. В. Гагарин (Воронежская), Н. Дивов (Рязанская, Тверская, Нижегородская), П. И. Долгоруков (Тульская, Костромская), П. И. Дубовицкий (Тульская, Рязанская, Тамбовская, Московская, Орловская), Н. Дьяков (Харьковская, Симбирская, Самарская, Нижегородская), Красицкий (Подольская, Волынская), фон Меник (Тамбовская), А. А. Панчулидзев (Пензенская, Саратовская), М. П. Позен (Московская, Полтавская), Я. Я. Савельев (Петербургская, Екатеринослав- ская, Витебская), С. П. Сушков (Пензенская), А. М. Унковский (Тверская), А. Д. Хрущов (Саратовская, Тамбовская, Харьковская), Н. Шишков (Рязанская), М. В. Юзефович (Полтавская), В. Яковлев (Тамбовская), О. Ф. Ярошинский (Киевская) и многие другие.
Владения этих помещиков находились, как видим, в разных губерниях России. Их имущественное положение было также неодинаковым; следовательно, в данном случае позицию помещиков в вопросе наделения крестьян землей нельзя объяснить только характером, размерами или просто территориальным расположением их владений. Очевидно, определяющее влияние на решение ими вопроса о земле оказывало усиливающееся из года в год крестьянское движение, а также стремление помещиков удержать крестьян небольшими наделами в деревне как дешевую рабочую силу.
Не имея возможности остановиться на предложениях всех названных авторов, укажем лишь на некоторые из них. Представитель либерального дворянства К. Д. Кавелин пытается найти такой путь отмены крепостного права, по которому бы «права и интересы обеих сторон—помещиков и крепостных были сохранены и уважены». Ясно, что подобный «путь» искать бесполезно. «Действительно,— указывал К. Маркс в статье ,,Вопрос об отмене крепостного права в России44,— нельзя освободить угнетенный класс, не причинив ущерба классу, существующему за счет его угнетения...»42. Поэтому, как только Кавелин переходит к практическим предложениям, он рекомендует предоставить крестьянам возможность «выкупить только ту землю, которая находится в действительном 42 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 606.
28


владении и пользовании крепостных»43. Аналогичное суждение по этому вопросу высказал новгородский помещик полковник П. Беклешев44.
Однако для большинства авторов оказались неприемлемыми даже эти условия освобождения. В записке, представленной 23 марта 1858 г. вел. кн. Константину Николаевичу, чиновник Министерства финансов, действительный тайный советник сенатор К. И. Фишер писал, что если «крестьянин получит в собственность все, что теперь имеет в пользовании, то не обольщаемый никакими предметами роскоши, «не ищущий никакого комфорта в жизни, он не стал бы работать по найму: насытясь хлебом, собранным со своей полосы, и сшив себе тулуп из шкур своих овец, он не видел бы надобности в труде, и помещичьи поля, снабжающие хлебом города, армию и заграничные рынки, остались бы незасеянными»45. Сенатор К. И. Фишер, защищая интересы класса помещиков, прикрывался заботой о благе государства. Эти же тенденции ясно звучат в записке «Вопрос об уничтожении крепостничества» статского советника Смирнова. «Благоразумие требует,—писал он,— чтобы помещичьи крестьяне были выкуплены с оседлостью. При назначении же оседлости должно иметь в виду, с одной стороны, чтоб она не была достаточною для полного удовлетворения их нужд без найма земель у прежних владельцев или без работы на дворянских землях...»45.
Князь Петр Долгоруков, отказавшийся от предложения быть представителем от правительства в Тульском губернском комитете, в письме к тульскому губернатору от 12 июля 1858 г. мотивировал свой отказ несогласием с правительственной политикой в вопросе «эмансипации крестьян». «Пользование землею, как оно поставлено в рескрипте,— писал он,— мало доставит помещикам вознаграждения, а породит непрестанные, ежедневные столкновения, ссоры, тяжбы, угрозы, которые во многих местах могут довести до пролития крови» 47. В записке «Опыт проекта эмансипации крестьян», написанной летом того же 1858 г., Долгоруков заявлял, что «единственное средство сделать эмансипацию мирным и спокойным образом состоит в освобождении крестьян с некоторою частью земли, с немедленным вознаграждением помещиков и с немедленным расторжением всех уз, которые доселе связывали помещиков с крестьянами» 48.
Стремление перестроить помещичье хозяйство на началах вольнонаемного труда нашло отражение в записке действительного статского советника, крупного землевладельца Дубовицкого. Он доказывал, что при освобождении необходимо «дать крестьянам в полную собственность не только оседлость, т. е. поселки, но и всю землю, необходимую для их существования» 49. Из содержания записки видно, что автор считал нужным сохранить основной земельный фонд за помещиками. «Избыток земли, оставшейся у помещиков, будет обрабатываться на совершенно свободных началах вольного труда»50.
Желание перевести отношения с крестьянами на новую капиталистическую основу очень отчетливо высказала графиня А. Д. Блудова: «Развяжите нас с крестьянами прежде всего... освободите их от всяких повинностей к нам, и тогда мы можем с ними рядиться как с вольными 43 ЦГИАМ, ф. 722, д. 7, лл. 76—77.
44 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 87, л. 189.
45 ЦГИАМ, ф. 722, д. 40, л. 2.
46 Там же.
47 ЦГИАМ, ф 728 (Зимний дворец), д. 2571, л. 42.
48 Там же, л. 1.
49 ЦГИАМ, ф. 722, д. 190, л. 1—2. Записка Дубовицкого «О способах осуществления освобождения крестьян из крепостной зависимости» не имеет даты, но, судя по содержанию, ее можно датировать 1858 г. Записка имеется в бумагах вел. кн. Елены Павловны и делах Главного комитета.
50 Там же.
29


добровольно. Сделайте так, чтобы, кроме отходящей к ним земли, за которую вы нам выдайте необходимый для нас капитал, они бы имели нужду в земле наемной, и тогда за эту землю они уже будут рядиться с нами как вольные по вольной цене... Выкупите обязательно столько земли, сколько по местным обстоятельствам ему (крестьянину.— Я. Б.) нужно на пропитание семейства и на обеспечение казенных повинностей» 51. Если Долгоруков и Дубовицкий не предрешали заранее величину выкупаемых земельных наделов, а предоставляли решение этого вопроса «добровольному соглашению» помещиков с крестьянами, то графиня Блудова определенно заявляла о своем желании наделить крестьян таким количеством земли, при котором они всегда бы нуждались в дополнительной аренде земли у помещиков. Это пожелание разделяли все сторонники так называемого наделения крестьян землей. Но, если одни из них не скрывали своей заинтересованности в том, чтобы дать крестья- HiaM «наименьший надел, т. е. сохранить за собой землю и дешевый труд крестьян, то другие пытались представить дело так, будто бы крестьяне сами заинтересованы в получении небольших наделов.
В «Записке об освобождении крестьян», которая была прочитана на Лебедянском съезде дворян 5 февраля 1858 г., предлагалось проводить освобождение крестьян на следующих основаниях: «Дать крестьянам поземельную собственность выделом таковой из помещичьей земли, но не иначе, как посредством выкупа. Так нечего опасаться,— заявлял автор,— что крестьянам может достаться немного земли, ибо, во-первых, получая меньше земли, он меньше примет и долга за выкуп оной, а, во-вторых, и что важнее всего: не объем земли, данной крестьянину, делает его богатым, а свободный труд...» 52. Однако, развивая дальше свою мысль, он писал: «С отменой крепостного права приобретение населенных имений будет доступно лицам всех состояний, вследствие чего все капиталисты бросятся приобретать землю... Требование на землю превзойдет предложение оной, через что ценность ее возвысится до такой степени, как теперь нельзя еще предвидеть, и сторицей вознаградит за принесенные, по-видимому, жертвы» 53.
Автор понимал, в чем состояло «богатство», но он умышленно дифференцировал его: для помещиков — земля, а для крестьян — «свободный труд». Рассуждения автора о «свободном труде» служили лишь Щирмой для прикрытия стремления крепостника-помещика сохранить как можно больше земли, укрепить экономическую базу помещичьего хозяйства.
Дворяне Епифанского уезда Тульской губернии в проекте «Относительно предположенного освобождения крестьян», направленном в губернский комитет, предлагали сделать крестьян собственниками земель^ наделив их одною десятиной удобной земли на ревизскую душу54. Заметим, что обычно дореформенные наделы в Тульской губернии на одну ревизскую душу составляли 2,6 десятины.
Помещик Рязанской и Тамбовской губерний Н. П. Шишков, признавая необходимость наделения крестьян землей за выкуп, определял величину крестьянского надела в две десятины. «Как известно,— писал Шишков,— при малоземелии крестьяне более развиты, более промыш- ленны, живут лучше тех, у коих земли больше, то надел крестьянам земли должен быть наименьший. Это поставит их в необходимость искать работы, облегчит повинности и выкуп земли в собственность»55.
51 ЦГИАМ, ф. 647, д. 202, л. 26.
52 Рукописный отдел Государственной библиотеки и.м. В. И. Ленина (РОГБЛ), ф. 1 (Черкасского), д. 15/4, л. 3.
53 Там же.
54 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2578, л. 1.
55 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 86, лл. 487—496. Такие же предложения о наделении крестьян землей содержались в проектах и записках помещиков: Полтавской губ. М. В. Юзефовича )(ЦГИАЛ, ф. 1'180, д. 87, лл. 632—646); Харьковской, Нижегородской, Самарской и 30


Итак, предложения помещиков, сторонников наделения крестьян землей сводились в основном к следующему: предоставить крестьянам за выкуп, кроме усадьбы, землюх но в таком количестве, чтобы крестьянин нуждался в аренде земли у помещика и работе на его полях по вольному найму.zKpoMe того, помещики стремились создать такие условия землепользования, чтобы можно было сохранить прежние крепостнические приемы эксплуатации. Авторы многих записок, например П. П. Дубовицкий, Н. П. Шишков, В. В. Яковлев, Н. Дивов56, предлагали отмежевать участки, назначенные в надел крестьянам, от участков, остающихся у помещиков; с этой целью допускали переселение крестьян. Они эти пожелания пытались представить как заботу об «обоюдном интересе» крестьян и помещиков. Известно, что осуществление на деле подобных предложений приводило к тому, что крестьяне теряли лучшие земли, их выселяли «в овражки», на «песочек» и т. д.
За наделение крестьян землей в пользование высказались многие помещики. В их числе были А. С. Меньшиков (Тульская, Калужская, Воронежская. Московская губернии), А. Половцев (Петербургская губерния), Н. П. Данилов (Ярославская), И. В. Лихачев (Ярославская, Тверская, Вологодская), Г. Б. Бланк (Тамбовская), П. Д. Стремоухов (Нижегородская), П. Д. Порутченко (Нижегородская, Костромская), П. С. Джунковский (Полтавская), Альбрехт (Петербургская). Как видим, большинство этих помещиков были помещиками центральных промышленных губерний. Из указанных Стремоухов, Меньшиков, Джунковский и Бланк были членами губернских комитетов. По-видимому, они выражали не только свое мнение, но и мнение помещиков, избравших их членами губернских комитетов.
Об одном из помещичьих избранников, Г. Б. Бланке, «Колокол» писал, что он «гораздо более способен к составлению нового проекта об угнетении негров, чем к тому, чтобы в Тамбовском комитете замолвить доброе слово в пользу крестьян» 57.
Основная идея записок Бланка, Меньшикова, Стремоухова, Джунковского и др. заключалась в утверждении, что земля является священной и неприкосновенной собственностью помещиков, а всякое нарушение права собственности может вызвать тяжелые последствия для существования всего государственного строя. Представитель титулованной знати князь А. С. Меньшиков, член Московского губернского комитета, земельные владения которого в губерниях Московской, Калужской, Воронежской и Тульской насчитывали около 50 тыс. десятин, в записке «Об основах освобождения помещичьих крестьян» от 8 июля 1859 г. предлагал Московскому губернскому комитету наделение крестьян землей проводить «в имениях, на барщине состоящих, оставить в пользование крестьян те угодья, какими они и ныне пользуются за исполнение повинностей помещику. В имениях оброчных владеемую крестьянами полевую землю разделить на две части, из коих одну предоставить им в пользование за определенные однажды повинности, а другую предоставить им же в аренду по добровольному соглашению в цене и по срочным условиям. Повинности определять числом рабочих дней, предоставив обратить их в денежную уплату взаимным соглашением помещика с крестьянами. В имениях промышленных повинности должны оплачиваться личным
Симбирской губ. Н. Дьякова (там же, д. 111, л. 371—378); Подольской «и Волынской губ. С. Красиикого (там же, д. 86, лл. 487—496); Тамбовской губ. фон Мени- ка (там же, д. 87, лл. 647—667); Тамбовской губ. В. Яковлева (ЦГИАМ, ф. 722, д. 43, лл. 1—53); Пензенской губ. А. Панчулидзева (ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 86, л. 262).
56 Н. Дивов — генерал-майор, помещик Рязанской, Тверской и Нижегородской ту- берН1йй, 18 марта 1858 г. направил в Главный комитет записку об обязательном выкупе.
57 «Колокол», 1859, л. 32—33, стр. 271.
31


душевым налогом и процентами с оценки усадеб... В имениях пригородных, огороднических и садоводческих, так как в них крестьяне хлебопашеством почти вовсе не занимаются, то огороды и сады, превышающие законную меру усадеб, т. е. 840 саженей, в выкупе и наделе допускать не следует...» 58.
Условия наделения крестьян землей, предложенные Меньшиковым, всесторонне учитывали интересы как помещиков, ведущих барщинное и оброчное хозяйство, так и вставших на путь капиталистического предпринимательства.
Член Полтавского губернского комитета П. С. Джунковский направил 9 октября 1858 г. на имя члена Редакционных комиссий статс-секретаря В. П. Буткова записку, в которой подверг критике правительственную программу наделения крестьян землей и в особенности «срочнообязанное положение». «Обнародованные правительством предположения, высказанные желания и требования, к несчастью, часто искаженные, легли твердо и притаились до времени в душе народа. Он ждет с терпением, — но терпенье это только наружное, принужденное,— своей независимости, своих личных прав. Каково же будет его разочарование? Обманутый в своих надеждах, он невольно обратится с упреком к бывшим своим владельцам и, с одной стороны, вынуждаемый к работе крепостью своею земле, с другой — опираясь на свою свободу, он, конечно, откажется от всякого повиновения, а может быть и хуже»59. Джунковский утверждал, что «не срочной крепостью крестьян земле», а только лишь «прямым освобождением их от нее» можно достигнуть улучшения положения крестьян. Однако крестьяне, освобожденные от земли, должны были на определенных условиях, указанных правительством, в течение срочнообязанного периода снимать землю у помещиков. С прекращением срочнообязанного периода условия найма земли будут без всякого ограничения зависеть от воли и взаимных выгод договаривающихся 60.
Помещик, имеющий владения в Ярославской, Тверской, Вологодской губерниях, отставной полковник И. В. Лихачев в «мнении», посланном в Главный комитет «относительно дарования личности и собственности крестьянам крепостного состояния», писал, что вся земля должна остаться собственностью помещика. В пользование крестьян следует предоставить усадьбы, пашни и сенокосы в количестве, определенном комитетами. Причем право пользования землей ограничивалось пребыванием крестьян в данной вотчине. Крестьяне должны были за пользование землей работать на помещика три дня в неделю по урочному положению, изданному правительством. За исправное выполнение повинностей, за своевременную уплату оброка должна была отвечать община61. Рассмотрение записок убеждает в том, что многие помещики высказывались за личное освобождение крестьян с предоставлением земли лишь в пользование62.
За безземельное освобождение крестьян выступили лишь восемь авторов: М. А. Безобразов — помещик Московской губернии, Н. А. Безо58 ЦГИАМ, ф. 722, д. 33, лл. 1—2.
59 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 82, л. 75.
60 Там же, л. 77.
61 Там же, д. 87, лл. 693—728.
62 Аналогичные предложения содержались в записках отставного статского советника А. Черыльского (ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 87, лл. 497—^527), помещика Петербургской губернии Половцева «Ряд мыслей по поводу крестьянского вопроса» (там, же, д. 112, лл. 76—111), посланной 19 февраля 1858 г в Главный комитет, члена Нижегородского губернского комитета Стремоухова «О способе освобождения крестьян» (там же, д. 87, л. 184), направленной в тот же адрес, и помещика Костромской и Нижегородской губерний Порутченко в проекте «Положение об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян» (там же).
32


бразов — действительный статский совётник, Е. Головин — помещик Ярославской, Смоленской губерний, граф В. П. Орлов-Давыдов — помещик Московской, Тульской, Нижегородской, Самарской, Симбирской, Орловской губерний, В. И. Семенов, подпоручик Янов — помещик Калужской губернии, С. П, Соковнин63, а также камер-юнкер в отставке В. Соло- мирский.
Генерал Е. Головин направил в Главный комитет через Ростовцева две записки — первую «Об изменении существующих в России отношений между помещиками и крестьянами» (март 1858 г.), вторую—«Еще несколько слов по вопросу об уничтожении крепостного права» (май 1858 г.). Основная идея этих записок состояла в попытке обосновать личное освобождение крестьян без земли. Автор, ссылаясь на опыт других европейских государств, в частности Польши, где сначала крестьянам была предоставлена личная свобода и лишь спустя 30 лет земля, но и то не всем, считал, что в России выкуп «обязательной оседлости» нарушит права собственности помещика и не улучшит, а, наоборот, ухудшит положение крестьян. Головин предлагал крестьянам, «изъявившим желание остаться в прежнем положении, даровать свободу и считать их устроенными» 64.
В записке графа В. П. Орлова-Давыдова «О даровании крестьянам права выкупать в свою собственность их усадебную оседлость и о предоставлении в их пользование количества земли за оброк или работу, отбываемую помещику»65, в двух записках «О прекращении крепостного права», написанных неизвестными авторами и направленных Александру II, в проекте «Об уничтожении произвола во власти помещичьей, или, что то же, о даровании помещичьим крестьянам прав человеческих и гражданских» помещика Соковнина66, в записке подпоручика Янова «Взгляд на общие условия и правила, необходимые для улучшения быта крестьян и обеспечения помещика»67, в записке камер-юнкера Соломир- ского «Средства освобождения крестьян»68 и полковника Семенова69 основное направление пожеланий авторов сводилось к следующему: 1) сохранить всю землю в безусловном владении помещика, 2) предоставить крестьянам личную свободу за выкуп без надела землей.
Авторы этих записок, однако, не убеждали правительство в незыблемости основ крепостного права. «Теперь,— писал полковник Семенов,— не найдется почти таких дворян, которые согласились бы оставить крестьян на прежнем положении, и, если бы само правительство пожелало, чтобы они были по-прежнему крепостными, дворяне сами будут действовать к их освобождению, отдав им и строения, и все их пожитки, и сделают это не из филантропии, а из того только, чтобы быть, наконец, покойными относительно личности своей и собственности»70.
Как известно, особенно оживленной дискуссии в помещичьих кругах подвергался вопрос об усадебном наделе крестьян. Как видим из материалов проектов и записок, значительная часть помещиков в решении этого вопроса шла дальше правительственной программы того времени, распространяя право выкупа не только на усадьбы, но и на другие земли.
Позднейшие правительственные решения по этому вопросу были предвосхищены более ранними дворянскими же предложениями, в отчетливом классовом характере которых нет сомнений.
63 Других данных о С. П. Соковн1ине и В. И. Семенове не имеется.
64 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 111, лл. 247—264.
65 Там же, д. 86, лл. 116—131.
66 Там же, д. 87, лл. 684'—692.
67 Там же, д. 86, лл. 226—261.
68 Там же, д. 87, лл. 440—447.
69 Там же, д. 111, лл. 232—246.
70 Там же.
3 Заказ № 1031
33


Однако, согласившись на предоставление крестьянам права выкупа в собственность усадебной земли, помещики, как правило, всячески стремились вместе с тем ограничить это право. Одни считали, что право выкупа усадеб нельзя предоставить одновременно крестьянам всех губерний71, другие, что выкуп усадеб должен производиться только всей крестьянской общиной72, третьи одним из обязательных условий выкупа считали предоставление помещику права изменять по своему усмотрению местоположение крестьянских усадеб73.
Один из помещиков Харьковской губернии предлагал рассматривать усадьбы как дар помещика крестьянам, а так как народная мудрость гласит, что дареному коню в зубы не смотрят, рассуждал он, то место расположения усадьбы помещик может изменить по своему усмотрению 74.
Помещичьи «подарки», как правило, вели к разорению и обнищанию крестьян. По свидетельству Кошелева, многие помещики, озлобленные предстоящим ограничением йх прав, начали переселять крестьян с вековых усадеб на новые, песчаные, болотистые места. Эти действия помещиков вызвали новую волну крестьянского возмущения.
Если предложения помещиков об ограничении выкупа отличались некоторым разнообразием, то в решении вопроса о величине выкупа они проявили большее единодушие. Член Главного комитета П. А. Булгаков в замечаниях на некоторые постановления губернских комитетов писал: «Все без изъятия помещики чрезвычайно стесняются уступкою крестьянам нынешних их усадеб... чтобы удержать за собой усадьбы, комитеты назначают непосильный за них выкуп»75.
Как правило, помещики устанавливали цену за усадебную землю в два-три раза выше, чем за полевую. Они хотели под видом выкупа усадьбы получить выкуп за личность крестьянина. Филантропические заявления некоторых Помещиков о предоставлении крестьянам усадебной земли бесплатно не могли скрыть стремления помещиков нажиться на «освобождении» крестьян. Все внимание помещиков было направлено на то, чтобы при проведении «освобождения» избежать материального ущерба и, более того, получить еще и необходимый капитал для перестройки хозяйств на капиталистической основе. Выкуп помещики рассматривали как основной источник получения капиталов.
Эти стремления, как показывают материалы проектов и записок, были свойственны как помещикам-либералам, так и крепостникам, борьба между которыми шла исключительно лишь из-за меры и формы уступок крестьянам.
В условиях все большего обострения классовых противоречий правительство вынуждено было пересмотреть свою первоначальную программу наделения крестьян землей, изложенную в рескрипте. Оно видело опасность для самодержавно-крепостнического государства в освобождении крестьян без земли и поэтому поддерживало предложения, исходящие от группы помещиков, сторонников наделения крестьян землей за выкуп.
В записках помещиков не только доказывалась необходимость выкупа, но также указывались практические меры для его проведения: устройство земских банков, заключение заграничных займов, организация акционерных обществ и т. д. Большинство авторов, видимо, учи71 Эндуров. О выкупе крестьянами земли и земских банках (ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 111, л. 544); Савельев. Записка от 6 мая 1858 г. (там же, д. 87, лл. 654—668)
72 Веневитинов (ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 86, л. 196).
73 Дивов (там же, д. 80, лл. 287—293).
74 РОГБЛ, ф. 1, д. 15/4, л. 8.
75 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 111, л. 356.
34


тывавших опыт неудачи закона о вольных хлебопашцах, отводило правительству в проведении выкупной.операции роль финансового посредника между крестьянами и помещиками. Как правило, организация выкупной операции предлагалась очень сложная и длительная. Авторы называли сроки проведения выкупа от 28 до 42 лет.
В записках неоднократно повторялась мысль о том,,что в отмене крепостного права заинтересованы-де все сословия государства, а поэтому все сословия и должны внести свою «лепту» для создания выкупного капитала. Однако как только авторы записок переходили к практическим предложениям, то получалось, что вся тяжесть выкупа падала на плечи крестьян. «Пожертвования», на которые решились пойти представители других сословий, были мизерными. В вопросе о выкупе и крепостники и либералы занимали одну позицию. «...Все эти выкупные платежи,— писал В. И. Ленин,— не что иное, как прикрытое законными формами и чиновническими фразами ограбление крестьян помещиками и правительством, пе что иное, как дань крепостникам за.освобождение их рабов» 7б.
К 1859 г. уже совершенно четко определились те две исторические тенденции в борьбе за «новую Россию», о которых говорил В. И. Ленин.
Как уже отмечено выше, на 1859—1861 гг. приходится наибольшее количество записок — 197. С февраля 1859 г. в основном вся деятельность по подготовке отмены крепостного права сосредоточилась в Редакционных комиссиях, поэтому большинство авторов адресовали свои записки в Редакционные комиссий и число записок, направляемых непосредственно правительству, сильно уменьшилось.
Среди авторов записок наряду с членами губернских комитетов Д. М. Бутковским, И. В. Пушенниковым, А. Виленским, А. Ф. Фрикеном, Я. Г. Карташевским и другими, а также губернскими и уездными предводителями дворянства А. Карамзиным, Е. Черкасским, П. А. Чижовым, Н. Г. Сомовым и титулованными особами Н. И. Трубецким, А. П. Волконским, Д. Н. Урусовым, видим протоиерея из Орла — Остромыслен- ского, отставного канцеляриста И. Рудницкого, мещанина Серебрякова, купцов В. Венцковского и А. Жукова и многих других сановных и несановных лиц.
Вопросы о земельном наделе крестьян и размерах выкупа, об административном устройстве крестьян остаются и на данном этапе в центре внимания авторов записок. Почти все они, за редким исключением, так или иначе обсуждают эти вопросы.
Авторы записок, критикуя работу Редакционных комиссий, обращают внимание на то, что постановления их «стеснительны для действий на местах», «нарушают права собственности» и т. п.
Михаил Безобразов в известной записке от 15 октября 1859 г. «О значении русского дворянства и положении, какое оно должно занимать на поприще государственной деятельности», направленной Александру II, обвиняет правительство в том, что оно доверило подготовку реформы бюрократии, которая заглушила истинный голос дворян. Записка Безобразова получила скандальную известность. Александр II против слов автора об обуздании Министерства внутренних дел и Редакционных комиссий написал: «Надобно начать с того, чтобы его самого обуздать»77.
26 октября 1859 г. Главный комитет в специальном заседании обсуждал записку Безобразова. Автор получил соответствующее внушение. А. С. Меньшиков в- этот день записал в своем дневнике следующее; «Был в Государственном совете. После того, как слышу, собирается
76 В. И. Ле ни н. Полное собраний сочинений, т. 4> стр. 433.
77 Н. П. С е м е н о в. Освобождение .крестьян, в царствование императора Александра II, т. II. СПб., 1890, стр. 949.
55
з*


Главный комитет по крестьянскому делу рассуждать о поступке Михаила Безобразова, написавшего государю дерзкое письмо, в котором будто бы сказывает, что ежели он хочет крови, то бы следовал указаниям Ростовцева, а ежели желает спокойствия, то делал бы противное. Говорят, что император сильно раздражен этим письмом и адресом 5 депутатов: тверского — Унковского, харьковским — Шредером и Хрущовым и ярославским— Васильевым и Дубровиным»78. Это сообщение Меньшикова ценно в том отношении, что оно еще раз подтверждает положение о том, что борьба внутри господствующего класса шла лишь «за формы» и «меры уступок». Не случайно Александр II в равной мере был раздражен «дерзким» письмом крепостника Безобразова и адресом либеральных депутатов от дворянства, который был признан им «ни с чем не сообразным и дерзким до крайности». Авторы адреса так же, как и Безобразов, получили «замечание» за «неправильные и неуместные свои домогательства».
Если М. Безобразов считал, что интересы дворян ущемлены, «истинный голос» их не слышен и т. п., то другой представитель дворянства, Виленский помещик И. А. Ходоровский, как бы в опровержение заявления Безобразова писал о том, что до настоящего времени (т. е. 1 февраля 1860 г.— время подачи записки) «правительство испрашивало мнение о крестьянском вопросе у одних дворян... Теперь,— пишет Ходоровский,— полезно бы ему обратиться и к другим классам империи, чтобы и они в свою очередь изложили свои мнения... Правительству необходимо знать мысли и желания всех классов народа» 79. Осуществить свою идею автор предлагал правительству таким образом: в каждой губернии создать комитеты из крестьян, мещан и купцов. Они должны были посылать свои мления в центральный крестьянский комитет. Затем сравнение двух мнений — центрального крестьянского комитета и дворянского центрального комитета в особой комиссии даст, полагал автор, верное понятие правительству о решении вопроса.
На первый взгляд кажется, что автор данного предложения стремился к справедливости: до него еще ни один из авторов записок не ставил вопроса о привлечении крестьян к участию в подготовке реформы. Но это впечатление рассеивается при дальнейшем чтении записки, где говорится о целях, которые преследовал автор своими предложениями. «Главнейшее достоинство этой меры есть то, что она успокоит умы озабоченного этим вопросом народа, нелепые толки прекратятся, отнимается оружие у злоумышленников нарушить общественное спокойствие, а, самое важное — достаточно будет времени для обсуждения вопроса. Для окончательного решения вопроса нужно не более пяти лет народного спокойствия, дабы привести в исполнение также и другие реформы, связанные с ним. И, наконец, как бы он ни был разрешен, каждый будет сознавать, что если -промах и сделан, то он произошел от общей опрометчивости, т. е. народной, а не одного сословия дворян. С разрешением крестьянского вопроса этим путем случайности, пугающие общество, как-то: упадок земледелия, голод, происки злонамеренных людей и пр. будут устранены. Тогда русская народная семья скажет: хорошо дело сделано — ладно, а нет—сами виноваты, дали промах — некого винить»80.
Предложения Ходоровского преследовали следующие цели: во-первых, «успокоить умы», педопустить крестьянских восстаний; во-вторых, затянуть дело подготовки реформы созданием новых комитетов, решению которых сам автор не придает значения, последнее слово остается за «особой комиссией» из дворян.
78 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2588, л. 72.
79 ЦГИАМ, ф. 808 (А. Н. Филиппова), д. 33, лл. 236—238.
80 Там же, л. 239.
36


Таким образом, на основании содержания записок можно прийти к заключению, что критика действий правительства в деле подготовки крестьянской реформы как крепостниками, так и либералами велась в форме, вполне приемлемой для самодержавия.
Крепостники иногда допускали более резкие суждения в адрес правительства, чем оно дозволяло, но достаточно было Александру II выразить свое «неудовольствие» этим, и тот же М. Безобразов сразу же написал повинное письмо81.
Административное устройство крестьян после отмены крепостного права было одним из важных вопросов, обсуждавшихся в помещичьих записках и проектах на протяжении всего периода подготовки крестьянской реформы.
В рескриптах-программе освобождения крестьян правительство совершенно определенно высказалось за сохранение помещичьей власти над крестьянами. Намерения правительства в этом отношении целиком и полностью отражали настроения помещиков, стремившихся сохранить свои права и привилегии не только на землю, но через нее и на крестьян. Эти настроения помещиков получили яркое отражение в помещичьих проектах и записках.
О необходимости сохранить влияние помещика на сельскую администрацию писали помещики И. Эндуров, Ю. Бутовский, И. Бережинский и многие другие. Помещик Витебской губернии И. Брщевский в замечаниях на труды Редакционных комиссий писал о том, что «простой народ не может быть оставлен без присмотра..., а административное отделение предлагает — действительное и полное самоуправление общественное» 82. И далее автор утверждал, что представители крестьян не могут войти в сельскую администрацию, так как они неграмотны. Поэтому помещик должен остаться вотчинным начальником.
Однако не все авторы выступали за сохранение вотчинной власти помещика, были заявления и другого характера. В. Н. Семенов в замечаниях на брошюру Ростовцева «Ход и исход крепостного права» отмечал, что «патриархальные отношения крестьян и помещиков нарушены... установились отношения если не совсем неприязненные, то по крайней мере натянутые и могущие при первом серьезном столкновении интересов перейти в страшную вражду, поэтому нужно по возможности отделить одно сословие от другого»83.
О том, что в правительственных кругах уделялось большое внимание вопросу будущего административного управления крестьян, свидетельствует записка генерал-адъютанта графа Строгонова «О крестьянском деле» от 27 сентября 1859 г. Александр II, ознакомившись с запиской, сделал такую пометку на ее полях: «Ничего особенного в себе не заключает, кроме конца, что, впрочем, и имеется уже в виду»84. В конце записки Строгонов писал о том, что «все внимание должно быть обращено ныне на изыскание благовременно средств, чтобы надзор и попечитель- ность об двенадцатимиллионном сословии крепостных крестьян, о которых правительству не нужно было прежде заботиться, были установлены и впредь на сколь можно более удовлетворительных началах. Этим только могут предотвратиться от вновь создаваемого сословия те бедствия, которыми постигнуты были крестьяне во Франции в конце XVIII века»85.
Помещики, опасаясь повторения в России «пугачевщины», боясь появления «призрака» Французской революции, видели свое спасение в 81 Дневник Меньшикова, 7 ноября 1359 г. «Говорят, что Безобразов написал повинное письмо государю». ЦГИАМ, ф. 728, д. 2538, л. 74.
82 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 115, лл. 285—290.
83 Там же, д. 112, л. 194.
84 Там же, д. 114, л. 700.
85 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. 114, лл. 704—705.
37


(^охранении помещичьей власти, в подчинении сельской администрации помещику.
Неверно утверждение буржуазных историков, что с началом подготовки правящих кругов к крестьянской реформе борьба крестьян стала будто бы утихать: крестьянское движение в этот период все более возрастало. Это обстоятельство нашло свое отражение и в помещичьих записках. В своем письме к Ростовцеву от 6 июня 1859 г. екатеринослав- ский помещик Н. Герсеванов писал, что вот уже больше двух лет комитеты занимаются крестьянским вопросом и сколько еще будут занимать-. Ся? «А между тем необходимо сделать что-нибудь и поскорее, ибо нам, живущим среди крестьян, заметно, что нетерпение их растет, нет ни прежнего усердия, трудолюбия, ни исполнительности»86. Через год об этом же пишет Александру II черниговский помещик И. А. Бережинский. Третий год идет обсуждение крестьянского вопроса, и он все еще не решен окончательно, а решать его надо как можно скорее, так как «почти нет ни одного имения, где было бы совершенное спокойствие и прежнее полное повиновение, в редком случае не оказывается ослушания, во многих бывают явные возмущения и нет такого уезда, где бы крестьяне не приходили в земские суды, к предводителям дворян и к губернаторам с дерзким провозглашением своих жалоб»87.
Бережинский рекомендовал правительству «для прекращения волнения, которое замечается между крестьянами в стремлении к неповиновению, и для водворения спокойствия непременно ныне же дать строгие предписания начальникам губерний, чтобы они внушили крестьянам должное послушание их владельцам...»88.
Начальники губерний «внушали» крестьянам послушание посылкой воинских команд, ссылкой в Сибирь и тому подобными средствами, но эти испытанные приемы не помогали.
Помещик Витебской губернии генерал-майор Оранский в записке «Некоторые соображения и рассуждения по современному крестьянскому вопросу» (1859) сообщал о нарастающем недовольстве крестьян: «К несчастью, не очень в давнем времени был тому плачевный пример в нашем соседстве в Быховском уезде Могилевской губернии, где наделали много жертв, а у нас при губернаторе Татаринове, хотя убийств значительных не слыхать было, но крестьяне инфляндских уездов до самого города Невеля целыми волостями, с семействами, побросав свои жилища, разметав за ничто имущества, чего не могли взять с собою, шли упорно неведомо куда... надо было употребить войска, чтобы их воротить, не обошлось даже без некоторых жертв, потому стали было дерзко вступать в бой... Они были наказываемы беспощадно правительственными чиновниками»89.
О тревоге в помещичьем лагере в связи с ростом недовольства среди крестьян можно судить также на основании письма к Ростовцеву действительного статского советника П. Пузино90. П. Пузино рекомендовал до составления общего положения об улучшении быта крестьян «распубликовать» положение, разъясняющее, в чем заключается улучшение их быта. Для объявления этого положения командировать на места надежных чиновников и более авторитетных помещиков. «Одно это объявление,— по мнению автора,— может совершенно успокоить умы всех крестьян, теперь до крайности взволнованных...» 91. Другой корреспондент Ростовцева, Волковский-Цирюльников, в письме от 4 декабря 1859 г. про86 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. ИЗ, л. 337.
87 Там же, д. 117, лл. 326—327.
88 Там же, л. 348.
89 Там же, д. 114, л. 121.
90 Письмо отправлено из Новгорода 23 ноября 1859 г.
91 ЦГИАЛ, ф. 1180, д. '115, л. 244.
38


сил его ходатайствовать перед царем о скорейшем окончании дела освобождения крестьян. Он советовал объявить «освобождение» крестьян в первый день нового 1860 года92.
Нараставшее стремление крестьян к свободе, боязнь крестьянской революции заставляли помещиков ставить вопрос перед правительственными кругами о скорейшем проведении реформы. Накануне падения крепостного права борьба шла между классом феодалов, с одной стороны, и всем крестьянством, с другой, «из-за способа проведения реформы... И те и другие отстаивали условия буржуазного экономического развития (не сознавая этого), но первые — такого развития, которое обеспечивает максимальное сохранение помещичьих хозяйств, помещичьих доходов, помещичьих (кабальных) приемов эксплуатации. Вторые — интересы такого развития, которое обеспечило бы в наибольших, возможных вообще при данном уровне культуры, размерах благосостояние крестьянства, уничтожение помещичьих латифундий, уничтожение всех крепостнических и кабальных приемов эксплуатации, расширение свободного крестьянского землевладения»93.
Классовый характер и содержание крестьянской реформы 1861 г., явившейся составной частью и результатом революционной ситуации 1859—1861 гг., представляет наглядное подтверждение вывода, сделанного В. И. Лениным: невозможно понять реформу, вырванную революционной ситуацией, без «кризиса верхов». Проекты и записки представителей помещичьего класса, разобранные выше, дают существенный материал для понимания этого кризиса.
92 Там же, д. 114, л. 406.
93 В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 16, стр. 216.


B. H. Р о зе н та ль (Рязань)
НАРАСТАНИЕ «КРИЗИСА ВЕРХОВ» В СЕРЕДИНЕ 50-х ГОДОВ XIX ВЕКА
Указывая на «кризис верхов» как на один из важнейших признаков революционной ситуации, Ленин вкладывал в это понятие широкое социальное содержание. «Верхи», по его определению,— это господствующие классы, и «кризис верхов» составляет часть политического общенационального кризиса в стране.
Нарастание элементов «кризиса верхов» охватывает собой длительную полосу исторического развития. Основные массы русского дворянства довольно медленно приходили к пониманию невозможности «сохранить в неизменном виде свое господство». Мы остановимся на нарастании кризисных явлений в период примерно с середины 1850-х годов по 1857 г. Именно в это время происходит перелом в сознании широких слоев господствующего класса. Если даже в 40-х годах, несмотря на остроту социально-экономических противоречий, необходимость измене,- ния основ существующего строя и прежде всего отмены крепостного права понимали только немногие передовые деятели русского дворянства, а основная масса русских помещиков и само правительство считали возможным охранять старый порядок полицейскими средствами, то, как свидетельствуют все материалы, в середине 50-х годов после проигрыша Крымской войны в обстановке все возрастающего кризиса, который привел к революционной ситуации, происходит перелом в сознании широких кругов русского дворянства.
Грозная сила зреющей крестьянской революции имела исключительное значение для быстрого нарастания «кризиса верхов» в стране. Настоятельную экономическую необходимость отмены крепостного права вынуждены были в середине 50-х годов признать уже и правительственные круги, и помещичий класс, но еще настоятельнее, чем экономическая необходимость отмены крепостного права, встала перед русскими «верхами» к этому времени политическая необходимость немедленной ликвидации крепостных отношений во избежание революционного взрыва.
Деятели различных общественных направлений отмечают в середине 50-х годов силу общественного возбуждения, невозможность жить по- старому, необходимость перемены.
Перелом в настроении широких слоев русского дворянства с особой отчетливостью проявлялся в отношении к центральному вопросу русской жизни — вопросу от обмене крепостного права.
Виднейший деятель эпохи реформ Н. А. Милютин называет изменения, происшедшие в эти годы в отношении русского дворянства к вопро40


су о крепостном праве, «неожиданным переворотом». В письме к брату Д. А. Милютину в феврале 1856 г. он пишет: «В публике господствующий разговор — об устройстве помещичьих крестьян. Я должен сознаться, что в этом отношении общественное мнение, по крайней мере здесь, т. е. в Петербурге, сделало невероятный шаг. Когда вспомнишь, что было ровно 10 лет назад, то невольно изумляешься, каким образом совершился этот неожиданный переворот»
П. П. Семенов-Тян-Шанский, который в 1855 г. после нескольких лет отсутствия вернулся в Петербург и остро воспринимал общественные перемены, пишет в своих мемуарах: «Когда я вернулся в Россию в 1855 году после кончины Николая I, я нашел, что необходимость возрождения России и обновления всего ее государственного строя входили уже в глубокое сознание у русской интеллигенции... общественное мнение большинства столичной и меньшинства провинциальной интеллигенции указывало на то, что предстоящие реформы могут начаться только с освобождением крестьян»2.
Особенно красочно характеризовал изменения в настроении столичного чиновничества и дворянских кругов Кавелин. В одном из своих подробных писем к Погодину в 1856 г. он писал: «Здесь в Петербурге общественное мнение расправляет все более и более крылья. Нельзя и узнать больше этого караван-сарая солдатизма, палок и невежества. Все говорит, все толкует вкось и вкривь, иногда и глупо, а все-таки толкует и через это, разумеется, учится»3. Широту тех общественных кругов, которые в 1855—1857 гг. пришли к пониманию необходимости перемен, Кавелин отмечал и в своей позднейшей переписке, указывая, что даже заядлые крепостники превращались в эти годы в либералов. «Никогда не забуду,— писал он Д. А. Милютину,— как осенью 1857 г. мы с Вами встретились на дебаркадере в Царском Селе, и Вы мне передавали, что даже Валаамова ослица (le ministre peint par lui même) — ничтожнейший из ничтожных В. Ф. Адлерберг,— и он понял, что с крепостным правом больше жить нельзя, что оно везде и во всем мешает, как бревно на дороге. Вспомните, что Ростовцев, Яшка Ростовцев, косноязычный плут и негодяй, политический шулер дурного тона, освободил крестьян! Ведь это было бы вопиющей к небу нелепостью, если бы не было правдой»4.
В своих письмах 50-х годов, записках и позднейших мемуарах участники общественного движения сообщают о переломе в настроении русского дворянства, росте понимания необходимости буржуазных преобразований и в первую очередь отмены крепостного права не только в Петербурге, но и в провинции. Тульский помещик П. В. Долгоруков, позднее политический эмигрант, в записке, составленной осенью 1857 г., так пишет об отношении провинциальных помещиков к крепостному праву в эти годы: «В настоящее время вопрос этот занимает все умы, служит главным предметом разговоров публичных и бесед задушевных»5. И. С. Аксаков, которому по делам службы приходилось в 1855— 1857 гг. бывать в различных губерниях, в своих письмах отмечал, что «требования эмансипации, железных путей» — сливаются «в один общий гул по всей России»6.
Быстрое нарастание в 50-х годах «кризиса верхов» в России резко проявляется в том общественном возбуждении, которое характерно в 1 Н. А. Милютин. Письмо Д. А. Милютину. Рукописный отдел Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (далее — РОГБЛ), ф. 169, д. 7638, лл. 161—102.
2 П. П. Семенов-Тян-Шанский. Мемуары. Пг., 1915, т. III, стр. 38.
3 К. Д. Кавелин. Письмо М. П. Погодину. РОГБЛ, ф. 231— II —14/31, 17/Ш 1856 г.
4 К. Д. Кавелин. Письмо Д. А. Милютину. РОГБЛ, ф. 169—8113.
5 П. В. Долгоруков. О внутреннем состоянии России. ЦГИАМ, ф. 728 (Зимнего дворца), on. 1, д. 2517, л. 8.
6 «И. С. Аксаков в его письмах». М., 1892, т. III, стр. 291.
41


эту эпоху для настроения дворянской интеллигенции. Дворянская, в первую очередь столичная (петербургская и московская), либеральная интеллигенция, наиболее активная часть русского господствующего класса, особенно живо реагировала на общественные события. В настроении дворянской интеллигенции ясно выделяются два периода: 1) 1854 год и начало 1855 г., когда наряду с ростом понимания необходимости буржуазных преобразований растет раздражение против правительства Николая I, который своей политикой привел страну к внешнему и внутреннему краху и 2) с 1855 (после 19 февраля) до 1857 г., когда с началом нового царствования начинается полоса «сладостных надежд» на быстрое разрешение всех общественных вопросов и создается обстановка общественного подъема.
Резкое осуждение политического гнета в стране, возмущение гнилостью царизма, выявившейся в годы Крымской войны, и страх внутренних потрясений объединяют в первый период самые различные круги дворянской интеллигенции. Мысль о невозможности жить по-старому, о необходимости перемен, которая в 40-х годах высказывалась только сравнительно немногими деятелями растущего либерального движения, в середине 50-х годов получает широкое распространение. «В последние годы царствования,— пишет в своих „Воспоминаниях** Б. Н. Чичерин,— деспотизм достиг самых крайних размеров, и гнет сделался совершенно невыносимым. Всякий независимый голос умолк, университеты были скручены, печать была подавлена, о просвещении никто уже не думал. В офицальных кругах водворилось безграничное раболепство, а внизу накипала затаенная злоба. Все, по-видимому, повиновалось. Все ходило по струнке. Цель монарха была достигнута, идеал восточного деспотизма водворился в русской земле»7.
Такую же характеристику политического режима в стране дает в своих «Воспоминаниях» и Д. А. Милютин, несмотря на всю сдержанность и осторожность их тона. «Никто вне правительственной власти,— пишет он,— не смел -поднять голос о делах государственных и распоряжениях правительства; даже в домашних кружках говорилось о них только шепотом. Всякая частная инициатива была подавлена; существовавшие недостатки и болезни нашего государственного организма тщательно прикрывались ширмой официальной фальши и лицемерия»8.
Большое раздражение русского дворянского общества и его недовольство вызывала и тяжелая война. «Лето 1854 года,— пишет один из деятелей московской интеллигенции,— в политическом отношении было мрачное. Известия в Москве с театра войны получались в то время не с такой быстротой, как теперь, т. е. известия официальные. Столбовые английского клуба знали все и дверям растворенным рассуждали, не стесняясь, о военных неудачах (Альминском побоище), порицали главнокомандующего Меньшикова. Рассуждения их урывками попадали в умы клубной прислуги, та переносила в трактир, а трактир распространял их по всей Москве. „Измена**,— заговорило захолустье, и пошло!» О росте общественного недовольства в последний год царствования Николая I сообщает и такой осторожный наблюдатель, как А. В. Никитенко. Осенью 1855 г. он писал в своем «Дневнике»: «Теперь только открывается, как ужасны были для России прошедшие 29 лет. Администрация в хаосе, нравственное чувство подавлено, умственное развитие остановлено, злоупотребления и воровство выросли до чудовищных размеров»9.
Исключительное беспокойство вызывало возбужденное настроение крепостного крестьянства и растущие крестьянские волнения.
7 Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Москва 40-х годов. М., 1929, стр. 159.
8 Д. А. Милютин. Воспоминания, кн. VI, стр. 91—92. РОГБЛ, ф. 169.
9 А. В. Н и к.и т е н к о. Дневник. М., 1955, т. I, стр. 421.
42


Характеризуя настроение русского общества в конце царствования Николая I, А. Н. Пыпин писал: «В конце концов под влиянием все новых фактов военной и гражданской жизни в обществе возникал общий вопрос о положении вещей, созревало убеждение, что старая система идет к банкротству» 10.
Очень сильно было недовольство внутренней и внешней политикой правительства в кругу славянофилов. Последние тяжело переживали поражение царизма в войне, которую вначале приветствовали и считали по своим целям «священной войной». В 1854 г. и начале 1855 г. это раздражение усилилось. Оно, в частности, отчетливо проявлялось в разговорах на общественные темы осенью 1854 г. в центре славянофильского кружка тех лет — подмосковном имении Аксаковых «Абрамцево»,— где собралась вся семья Аксаковых и куда часто приезжали близкие к кружку лица. 19 ноября 1854 г. В. С. Аксакова пишет в дневнике: «Все согласны, что кризис внутренний неизбежен, но как и когда он будет, никто не может решить... Что-то будет! В настоящую минуту нет человека, довольного во всей России... Везде ропот, везде негодование!» 11 В том же месяце она записывает: «Положение наше совершенно отчаянное: не внешние враги нам страшны, но внутренние. Но долго ли может существовать правительство, действующее враждебным образом против своего народа, следующее системе совершенно противоестественной,— это решить трудно, но не может оно существовать всегда на таких противоестественных основах. Это можно сказать, кажется, наверно. И не дай бог, чтобы переворот совершился насильственно! Дай бог, чтобы правительство само поняло и само себя преобразовало!» 12. Тяжелыми переживаниями в связи с войной и настроением тревоги, ожиданием внутренних потрясений проникнуты письма С. Т. Аксакова, И. С. Аксакова и других членов их семьи 13.
Близкая к славянофильским кругам, а вместе с тем и к придворным сферам, фрейлина при дворе Николая I, а затем Александра II, А. Ф. Тютчева в своих воспоминаниях также указывает на тот «общий крик негодования», поднимавшийся против правительства Николая I в годы Крымской войны в связи с тем, что существующий строй, который был «тягостен и удущлив дома», не смог и на внешней арене показать свое военное и политическое превосходство 14.
В условиях резкого осуждения правительства, которое своей политикой ведет страну к катастрофе, в различных кругах дворянской либеральной интеллигенции крепнет мысль, что только военные поражения могут заставить правительство изменить политический курс. «Война,— пишет К. Н. Бестужев-Рюмин, характеризуя русскую общественную жизнь в 1854—1855 гг.,— разделила в эту зиму, а особенно в следующую, севастопольскую, общество на две части: в круге литературном большинство смотрело на наши неудачи как на зарю обновления» 15.
Сильное общественное возбуждение, с одной стороны, и строгость цензуры, с другой,— способствовали появлению в эти годы обширной и самой разнообразной рукописной литературы.
Одними из первых появились «Историко-политические письма» М. П. Погодина 16, которые очень ярко выражают быстро развивающийся в середине 50-х годов «кризис верхов». В 30—40-е годы Погодин яв10 А. Н. П ы п и н. Мои заметки. М., 1910, стр. 82.
11 В. С. А к с а к о в а. Дневник. СПб., 1913, стр. 8.
12 Там же, стр. 15—16.
13 И. С. Аксаков в его письмах, т. III; Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1899, кн. 13.
14 А. Ф. Тютчева. При дворе двух императоро-в. T. I—II. М., 1929,'т. 1, стр. 155.
15 К. Н. Б е с т у ж е в - Р ю м и н. Воспоминания. СПб., 1900, стр. 42.
16 М. П. Погодин. Историко-политические письма и записки в продолжение Крымской войны. М., 1874; Н. Барсуков. Указ, соч., кн. 13—15.
43


лялся одним из идеологов теории официальной народности и виднейшим деятелем крепостнического лагеря, пропагандируя и с профессорской кафедры, и в своей публицистической деятельности «незыблемость устоев» В середине 50-х годов Погодин переходит от пропаганды теории официальной народности к критике политики правительства и доказательству невозможности жить и управлять по-старому. За период с конца 1853 по начало 1855 г. вышло 15 писем и записок Погодина. Каждое «Письмо» представляло собой острый публицистический очерк, своеобразный политический памфлет. В верноподданническо-монархической форме Погодин подвергал резкой критике политику правительства. Начав в первых «Письмах» с критики внешней политики, Погодин в дальнейшем сосредоточил внимание на анализе внутреннего положения России. Придя к выводу, что Россия переживает «ужасное состояние», Погодин подчеркивал политическую опасность сохранения старого порядка 17.
«Историко-политические письма» Погодина в середине 50-х годов расходились в бесчисленных рукописных экземплярах по всей стране и пользовались громадным успехом у самых различных слоев русского дворянства, начиная с кружков дворянской либеральной интеллигенции и кончая царским дворцом 18.
С возмущением и негодованием к «Письмам» Погодина отнеслись только представители реакционного чиновничества и дворянской аристократии, безоговорочные сторонники старого порядка типа Закревско- го; в то же время такие последовательные противники феодально-крепостнического строя, как T. Н. Грановский, по-прежнему не верили Погодину. Грановский считал его деятельность бесполезной, а его излияния смешными 19. Успех «Историко-политических писем» Погодина в 1854—1855 гг. объясняется тем, что ему удалось выразить настроения широких слоев русского дворянства. Это сознавал и сам Погодин, писавший, что его «письма» являются выражением общественного мнения 20.
Раздражение против правительства и большое общественное возбуждение либеральной дворянской интеллигенции находят свое выражение также в усиленном стремлении к общественной деятельности.
Празднование столетнего юбилея Московского университета (январь 1855 г.) приняло широкий размах. Центральным лицом на юбилее был не министр просвещения А. С. Норов, приехавший из Петербурга, и не лакействующий перед правительством профессор Шевырев, а опальный профессор, искренний борец против царского самодержавия T. Н. Грановский. Еще резче проявилось раздражение против правительства на семейных юбилейных празднованиях. В доме Самариных собрались многие из участников славянофильского кружка: К. С. Аксаков, А. С. Хомяков, В. А. Черкасский, был здесь и М. П. Погодин. Каждый принес описание своей университетской жизни. Но разговоры шли не столько о прошлом, сколько о настоящем. Критиковали официальное празднество и лакейское поведение Шевырева, говорили о тяжелых условиях политического гнета в стране и необходимости создания условий для свободного выражения общественного мнения, радовались тому проявлению общественного сочувствия, которое, вопреки желанию правительства и университетской администрации, проявилось на юбилейных торжествах. К. С. Аксаков прочитал свое стихотворение «Свободное слово», провозглашались тосты за университет и за Москву21. Подобные празднества были и в других домах22. Во время юбилейных торжеств 17 М. П. Погодин. Указ, соч., стр. 218, 259—261, 267—268.
18 Н. Барсуков. Указ, соч., кн. 13, 14; В. С. Аксакова. Указ, соч.,стр. 13; М. П. Погодин. Указ, соч., стр. 8.
19 T. Н. Г р а н о в с к и й. Переписка. М., 1897, стр. 455—456.
20 М. П. П о г о д и н. Указ, соч., стр. 7.
21 В. С. А к с а к о в а. Указ, соч., стр. 37—38.
22 Д. А. Мм л ю г и н. Указ, соч., кн. V, стр. 171.
44


к. Д. Кавелин и Б. Н. Чичерин договорились о составлении серии рукописных статей по злободневным вопросам русской жизни23. Мысль об этом принадлежала К. Д Кавелину, являвшемуся в середине 50-х годов одним из виднейших деятелей либерального движения. Б. Н. Чичерин тогда еще только начинал свою научную и общественную деятельность, но Кавелин справедливо видел в нем своего единомышленника и в одном из писем к нему писал: «Вы сами принадлежите к либеральной партии, находитесь в связи или в сношениях со всеми литературными кружками и во всех подробностях знаете их стремления, надежды, высказываемые и невысказываемые печатно»24.
Составление первой из серии статей взял на себя Чичерин. К началу февраля 1855 г. была закончена статья «Восточный вопрос с русской точки зрения», посвященная животрепещущему вопросу дня — Крымской войне25. «Россия,— писал Чичерин,— находится на краю пропасти». Причина полного провала планов внешней политики в деспотизме и «безумном самовластии» правительства, которое произвол, господствующий во внутренних делах, перенесло и на внешние отношения26. Война выявила также всю ошибочность внутренней политики правительства: «Теперь,— говорилось в статье,— вышла наружу вся порча общественного организма, которая скрывалась под покровом мира»27. В статье критиковалась экономическая и финансовая политика правительства и указывалось, что даже в области военной подготовки армии, которой правительство уделяло наибольшее внимание, было забыто самое существенное. Страна разорена. Война усилила разорение не только крестьян, но и дворянства. Война выявила отсталость России. Крепостное состояние налагает неодолимую преграду усовершенствованию земледелия, а отсутствие хороших дорог останавливает торговлю. Имеющиеся капиталы идут не на строительство железных дорог, а передаются через опекунские советы расточительному дворянству, потому что правительство не допускает частных компаний. Подводя итог характеристике внутреннего положения страны, Чичерин писал: «Грустно взглянуть на настоящее положение России. Эта великая страна, недавно еще стоявшая наверху славы и могущества, в два года приведена в самое печальное состояние. Она окружена врагами, во главе ее стоит тупое, самовластное и невежественное правительство»28.
Но, давая такую резкую критику политики правительства, Чичерин не звал к борьбе с царским самодержавием. Он писал лишь о полном разрыве «союза царя с народом» и ставил вопрос об опасности такого положения.
Статья Чичерина, написанная в последние месяцы царствования Николая I, показывает высший уровень политической оппозиции, до которого доходил русский либерализм в 50-х годах. Но даже в период, когда недовольство политикой правительства достигало высшей точки, деятели дворянской интеллигенции, жаждущие перемен, не сходили с реформистских позиций. Внезапная смерть Николая I и воцарение нового императора усилили упования на преобразования сверху. Широкие круги дворянской интеллигенции считали, что с вступлением на престол Александра II в России начинается «новая эра». «В известных кружках,— 23 Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Москва 40-х годов, стр. 163.
24 К. Д. Кавелин. Письмо Б. Н. Чичерину. РОГБЛ, ф. 3134—П/22, л. 4.
25 Б. Н. Чичерин. Восточный вопрос с русской точки зрения.— РОГБЛ, ф. 334— П/XVII—4; Статья Б. Н. Чичерина была опубликована в Лейпциге в журнале «Благонамеренный», 1861, № 12; см. также С. П. Трубецкой. Записки. М., 1907, Приложения, стр. 123—154.
26 РОГБЛ, ф. 334— П/XVII —4, л. 1-^3.
27 Там же, л. 13.
28 Там же.
45


пишет Д. А. Милютин,— весть о кончине императора вызвала ликование; с бокалами в руках поздравляли друг друга с радостным событием»29.
Только немногие из деятелей либеральной дворянской интеллигенции не поддавались этому опьянению надеждами. К ним принадлежал уже совсем больной, но не сломленный морально П. Я. Чаадаев30. Но в широких кругах либеральных дворян острое раздражение политикой Николая I быстро сменяется стремлением к тесному союзу с новым императором, в особенности с апреля 1856 г., после заключения Парижского мира. В царском манифесте либеральные дворяне увидели подтверждение своих надежд на близкое изменение правительственной политики31. После заключения мира оживляются общественно-литературные кружки и дворянские салоны, растут проявления общественной деятельности, журнальной борьбы. Своеобразной формой общественного возбуждения этого времени явились многочисленные торжественные обеды с речами, которые организовывались либералами по самым различным поводам32.
В 1855—1856 гг. с большим подъемом проходили.встречи защитников Севастополя. Банкеты устраивались по этому случаю не только в Москве, но и в Петербурге, куда приезжали в 1856 г. генералы Хрулев, Васильчиков, Тотлебен и др.33 Празднества в честь участников обороны Севастополя носили широкий общественный характер. Из многочисленных собраний и празднеств, организованных в 1855—1857 гг., особенно широкий общественный резонанс получило празднование 50-летия сценической деятельности М. С. Щепкина. Юбилей отмечался в. Москве в ноябре 1855 г.34 и принял характер общественной демонстрации. Центральным моментом празднества было выступление К. С. Аксакова. Тост, провозглашенный К. С. Аксаковым «в честь общественного мнения», вызал овацию присутствующих. «Все повскакали со своих мест, чокались, обнимались»35. Щепкинский обед имел настолько широкий отклик в кругах дворянской интеллигенции, что реакционная московская администрация перепугалась. Московский генерал-губернатор А. А. Зак- ревский запретил помещать в печати подробности празднества и речь К. С.. Аксакова. Содержание речи вызвало общее сочувствие. Однако в декабре 1857 г. во время празднования в Петёрбурге юбилея Казанского университета тост «в честь общественного мнения» был повторен и встречен такой же овацией. В обстановке общественного подъема и оживления общественных надежд после правительственных рескриптов даже Кавелин, осуждавший тост К- С. Аксакова как неосторожный36, аплодировал речи И. С. Аксакова на празднестве, в которой также ставился вопрос о «независимом общественном русском слове». «Именем моего отца,— говорил И. С. Аксаков,— предлагаю тост в честь русской литературы, в честь великого подвига, предстоящего независимому общественному русскому слову» 37.
Вся обширная, разнообразная по форме рукописная литература в 1855—1857 гг. проникнута доказательством мысли, что дальше жить 29 Д. А. Милютин. Указ, соч., кн. V, стр. 191.
30 «Звенья», т. 3—4, М., 1934, стр. 389—390.
31 Д. А. Милютин. Указ, соч., кн. V; Б. Н. Ч и ч е р и н. Воспоминания. Москва 40-х годов, стр. 168.
32 Сборник Общества любителей российской словесности на 1891 г. М., 1891, стр. 140—142; «Русский вестник», 1856, т. V, сентябрь, Приложение «Современная летопись»; «Русский вестник», 1857, т. XII, декабрь, Приложение «Современная летопись»; H. М. Дружинин. Москва в годы Крымской войны.— «История Москвы»; М., 1954, т. III, стр. 768—774.
33 «Заметки нового поэта».— «Современник», 1856, №1—2, стр. 197—198.
34 Н. Барсуков. Указ, соч., кн. 14, стр. 426—442.
35 Там же, стр. 439—440.
36 К. Д. Кавелин. Письмо Погодину (декабрь 1855 г.), РОГБЛ, ф. 231—II—14/31.
37 «Русский вестник», 1857, т. XII, декабрь, Приложение «Современная лепопись», стр. 66.
46


ча старых основах нельзя. Все произведения рукописной литературы либерального ллгеря после 19 февраля 1855 г. выражают горячую веру в начало «новой эры», в близость реформы и искреннюю преданность Александру II. При этом деятели дворянской интеллигенции с негодованием обрушиваются на политику Николая I, считая ее главной причиной всех бедствий. Осуждение прошлого царствования и необходимость изменения правительственного курса являются основной темой.
Большое место в рукописной литературе занимали политические статьи, проекты преобразований, в особенности проекты отмены крепостного права.
Резкая критика внутренних непорядков в стране давалась в политических стихотворениях, которые в 1855—1857 гг. пользовались большим успехом в кругах дворянской либеральной интеллигенции. В архиве Кавелина собраны наиболее распространенные из этих стихотворений. В одном из них автор давал Николаю I такую характеристику:
Он меж холопьями считался мудрецом За то, что мысль давить была его отрада. Он был фельдфебелем под царственным венцом И балетмейстером военного парада 38.
В другом стихотворении «Барабанщик» к восставшему из гроба Николаю I тени героев, погибших в Крымской войне, обращаются с тяжелым укором:
С упрямством безумным, слепым На битву ты двинул Россию, К борьбе неготовую вовсе, Как будто в насмешку нам дал Парадные пушки и ружья, Негодные вовсе в бою. Поставил в начальники нам Парадных своих генералов, Отживших, пустых стариков, Дрожавших, молчавших и кравших Во всю их постыдную жизнь 39.
В ряде стихотворений высмеивались николаевские министры, получившие отставку при Александре II. Большой популярностью, пользовалось известное стихотворение, сатирически описывающее одно из неудачных сражений в годы Крымской войны. Оно было написано группой офицеров, участников войны, одним из авторов являлся Л. Н. Толстой.
Исключительное место в рукописной литературе 1855—1857 гг. занимают проекты и планы преобразований. Многие из них переписывались и распространялись «по рукам» по всей России. Центральной темой записок был вопрос о крепостном праве. Все они одинаково оценивали напряженность внутреннего положения страны, реальность угрозы крестьянской революции и предлагали свои планы предотвращения взрыва.
Большой популярностью в среде дворянской интеллигенции пользовались записки участников славянофильского кружка. Славянофилы были преисполнены больших надежд. А. И. Кошелев, Ю. Ф. Самарин и близкий к ним князь В. А. Черкасский являлись видными деятелями русского общественного движения, но в своих проектах отмены крепостного права они выступали прежде всего как крупныё землевладельцы- практики, тесно связанные с капитализирующимися слоями русского 38 Архив ИРЛИ (Пушкинский дом), ф. CXL/III б 17 (Кавелина), д. 20856.
39 Там же.
47


дворянства. По сооственным признаниям, они выражали не только лич, ные взгляды, но к мнения переходящих на капиталистические методы ведения хозяйства «просвещенных», по их терминологии, помещиков40.
Резкая критика политики Николая I и наиболее разработанный план преобразований давались в статьях К. Д. Кавелина и Б. Н. Чичерина, которые в 1855—1857 гг. являлись видными идеологами либерального движения.
Причину тяжелого политического режима в стране либералы усматривали не в системе государственного управления, а в созданной Николаем I гнилости правительственного механизма и в произволе власти. В одном из писем в марте 1855 г. под свежим впечатлением от смерти Николая I Кавелин с ненавистью и озлоблением писал о деспотизме власти в минувшее царствование, горячо выражал свою радость по случаю воцарения Александра II41 и свои верноподданнические чувства42. Кавелин характеризовал царствование Николая I как «30-летнюю тиранию, какой в истории не было примера по безумию, жестокости и несчастиям всякого рода», а самого Николая I как тирана и деспота, «калмыцкого полубога, прошедшего ураганом и бичем, и катком, и терпугом по русскому государству в течение 30-летия», «нового Навуходоносора», «яростного тигра, который бился в своей клетке, ища жертв и казней» 43.
Но в критике политики правительства Кавелин никогда не затрагивал основ существующего строя. Слепому упорству Николая I, продажности и бездарности русского чиновничества Кавелин противопоставлял мудрую самодержавную власть, которая поймет необходимость назревших преобразований и призовет к управлению государством образованных и знающих правителей. Но к «сладостным надеждам» на нового императора у либералов примешивались опасения, что Александр II не поймет необходимости изменения политического курса. В этих условиях Кавелин и Чичерин решают и после воцарения нового императора продолжать составление задуманной рукописной литературы. Первоначальный план был даже расширен. Но тон дальнейших статей решено было сделать более мягким и уважительным по отношению к правительству44.
Стремясь быстрее создать эту серию, Кавелин привлек к задуманному им делу третьего участника — Н. А. Мельгунова, также связанного с либеральными кружками 50-х годов. В короткий срок они подготовили ряд статей. Особенно много их было написано Чичериным: «Священный союз и австрийская политика», «Об аристократии, в особенности русской», «Современные задачи русской жизни» и др. Мельгунов написал: «Мысли вслух об 'истекшем десятилетии», «Россия в войне и мире», «Приятельский разговор». Сам Кавелин закончил в 1855 г. свою записку «О крепостном праве» и пустил ее по рукам. Успех окрылил либералов. В условиях быстрого развития революционного кризиса в стране и нарастания колебаний в политике правительства, которое медлило с началом «спасительных реформ», либералы решились еще на один политический шаг. Они послали все подготовленные статьи в Лондон к Герцену для напечатания в «Вольной русской типографии». Исключение было сделано только для первой статьи Чичерина «Восточный вопрос с русской точки зрения». По своему резкому тону она значительно отличалась от остальных, написанных после вступления на престол Александра II. Она сохранилась в фонде Чичерина с надписью, сделанной
40 Ю. Ф. Самарин. Сочинения. М., 1878, т. II, стр. 58.
41 «Литературное наследство», т. 67, стр. 610.
42 Е. В. Феоктистов. За кулисами политики и литературы М., 1029, стр. 100—101.
43 «Литературное наследство», т. 67, стр. 607, 610—611; см. также: Кавелин. Письма М. П. Погодину.— РОГБЛ, ф. 231—II—14/31; Н. Барсуков. Указ.соч., к»н. 14, 15.
44 Б. Н. Чи ч е р и н. Воспоминания. Москва 40-х годов, стр. 159—162.
48


его рукой: «Первая статья рукописной литературы, писанная еще при жизни Н. П., пущена в ход, но не напечатана за границей, из-за нее в Тамбовской губернии были розыски. Н. Мордвинов сидел в крепости, но не сказал, что получил ее от меня»45.
Отправляя Герцену свои рукописи, Кавелин и Чичерин приняли меры, чтобы отмежеваться от политического направления других изданий Герцена. В «Письме к издателю» они просили Герцена напечатать посылаемые ими статьи без всяких перемен на русском языке и не в «Полярной звезде», а отдельной книгой. Они объяснили, что были вынуждены обратиться к Герцену только за неимением других возможностей заявить о своей политической платформе. «И со всем тем,— говорилось в „Письме к издателю",— не сочувствуя вашей деятельности, решительно не становясь под ваше знамя, мы через отсутствие всякой тени гласности в России вынуждены искать для современной русской мысли пристанища и великодушного крова у вас»46.
«Письмо к издателю» носило характер программного документа. В нем формулировались основы того политического направления, которое отличало посылаемые статьи от направления Герцена и других общественных течений в России. «Письмо» было написано Кавелиным и Чичериным совместно. По выражению Чичерина, оно «писалось двумя руками». Начало письма, его первая половина была написана Кавелиным, вторая половина — Чичериным47. Полученные материалы Герцен опубликовал в первых четырех выпусках «Голосов из России». Они декларировали политическую программу русского либерализма в момент острого кризиса, переживаемого страной48.
В середине 50-х годов в условиях быстрого нарастания «кризиса верхов» в стране ясно определяется буржуазно-помещичья природа русского либерализма и его тесная связь с господствующим классом, а также коренное отличие либералов от деятелей революционной демократии— выразителей интересов народных масс и идеологов крестьянской революции.
Мысль о невозможности жить и управлять по-старому, сохранить свое господство в неизменном виде широко проникает и в наиболее инертную среду русского господствующего класса, в среду русского провинциального дворянства.
Буржуазная историография, выдвигая на первый план деятельность русских либералов, «просвещенных», «благородных» и «бескорыстных» деятелей русского дворянства, по терминологии буржуазных исследователей, противопоставляла им всю основную массу провинциального дворянства, изображая ее противницей реформы. Буржуазные исследователи при этом ссылались на докладные записки министра внутренних дел Ланского, мемуары товарища министра внутренних дел Левшина и другие официальные и полуофициальные источники. Но эти материалы не дают сколько-нибудь широкой картины общественных настроений тех лет. На первый план в них выдвигается роль правительственной власти в подготовке крестьянской реформы49. Более широкую характеристику отношения русского провинциального дворянства к вопросу об отмене крепостного права дает в своих мемуарах ближайший помощник Н. Милютина Я. Соловьев. Но и он резко противопоставляет консервативное
45 РОГБЛ, ф. 334—II/XVII — 4.
46 «Голоса из России» (Лондон), 1856, вып. 1, стр. 35—36
47 Б. Н. Ч и ч е р и н. Воспоминания. Москва 40-х годов, стр. 172.
48 По определению H. М. Дружинина, «это было первое открытое выступление российских либералов» (см. H. М. Дружинин. Указ, соч., стр. 777).
49 С. С. Ланской. Взгляд на положение крестьянского вопроса в настоящее время, 1859 г. (см. в кн.: Н. П. Семенов. Освобождение крестьян в царствование императора Александра II, т. I. СПб., 1889, Приложение 14); А. И. Левшин. Достопамятные минуты в моей жизни.— «Русский архив», 1885, № 8.
4 Заказ № 1031 49


большинство помещиков, темную массу поместного дворянства либеральному меньшинству, губернским кружкам дворянской интеллигенции50.
Дворянские записки 50-х годов и эпистолярный материал рисуют несколько иную картину настроения провинциального дворянства. Русский помещичий класс действительно обнаружил в этот ответственный для себя период политическую слепоту, невежество и узость интересов, но нарастание «кризиса верхов» проявляется в середине 50-х годов во всех слоях русского господствующего класса. Не только отдельные группы помещиков, как в 40-е годы, но и широкие слои русского провинциального дворянства уже вынуждены были понять невозможность сохранения крепостного права. Однако произошло это не сразу. В годы Крымской войны провинциальное дворянство, по свидетельству современников, «никакого патриотического воодушевления не испытывало»51. Народное бедствие вызвало у русского чиновничества и дворянства на местах только обострение хищнических аппетитов. «Отечество продавалось всюду и за всякую цену»,— пишет Салтыков-Щедрин52. О полнейшем равнодушии значительной части русского провинциального дворянства к общественным вопросам, о его корыстолюбии и алчности, резко проявившихся в эти годы, сообщает T. Н. Грановский53. По словам профессора Булича, казанские помещики «кричали о патриотизме, как Демосфен, а грабили ближнего, как разбойники»54. Но и в этой среде, представляющей опору крепостного строя, значительно выросло к середине 50-х годов число помещиков, которых ход экономического развития и особенно угроза народной революции заставили в известной мере понять необходимость буржуазных преобразований. В среде русских провинциальных помещиков, повседневно сталкивавшихся с крестьянской массой, с особой остротой ощущалась реальность этой угрозы. «Страх из-за неповиновения крестьян царил тогда всюду — в столицах и в самых отдаленных глухих закоулках... Крестьянские бунты грезились во сне и наяву»55. Бегство богатых помещиков, боявшихся крестьянского восстания, за границу в 1855—1857 гг. было распространенным явлением56. В большинстве это были раздраженные противники реформы. Часть русских помещиков продолжала и в эти годы верить в возможность удержать власть на старой основе и надеялась, что одними репрессивными мерами, усилением полицейских средств можно укрепить старый порядок. Взгляды этих наиболее крепостнически настроенных слоев русского дворянства выразил в своей записке тайный советник Ф. Л. Переверзев57, богатый русский помещик, принадлежавший к дворянской аристократии. Будучи близок с А. С. Меньшиковым, он через него подал свою записку царю. «Ты ходишь по огню, покрытому обманчивым пеплом»,— пишет он в эпиграфе к записке.
Переверзев считал, что для предотвращения народной революции нужно усилить репрессивные меры, укрепить аппарат власти в центре 50 Я. Соловьев. Записки.— «Русская старина», 1881, кн. 4, стр. 745.
51 Н. Боборыкин. За полвека.— «Русская мысль», 1906, т. V, стр. 14.
52 М. Е. Салтыков-Щедрин. Тяжелый год. Соч. СПб., 1895, т. IV, стр. 522.
53 T. Н. Грановский. Переписка, стр. 454.
54 H. Н. Булич. Письмо к К. Д. К>велинУ- Архив ИРЛИ (Пушкинский дом), ф. CXXXIX б 8 (Кавелина), д. 20381, л. 8.
55 «На заре крестьянской свободы».—«Русская старина», 1897, кн. 11, стр. 248. См. также А. Снежковский. Крепостные крестьяне и помещики Нижегородской губернии накануне реформы 19 февраля и в первые годы после нее. Нижний Новгород, 1892; С. Т. Славутинский. Отрывки из воспоминаний.— «Древняя и новая Россия», 1878, № 9, стр. 44.
58 «На заре крестьянской свободы» (Материалы для характеристики общества 1857-^1861 гг.) —«Русская старина», 1897, кн. 10, стр. 32—33.
57 Ф. Л. Переверзев. О крепостном состоянии или помещичьих крестьянах, 1856 г.—ЦГИАМ, ф. 722, on. 1, д. 240.
50


и на местах, не допускать никаких толков о свободе58. Русское крестьянство он откровенно называл «лютым зверем» и доказывал, что только на основе сильной самодержавной власти в государстве и сильной помещичьей власти над крестьянами возможно сохранение государственного порядка и развитие «земледельческой промышленности». Переверзев опровергал тезис о «свободном труде» как необходимом условии экономического развития страны и доказывал преимущества крепостной системы, опасность «безначалия» и «свободы» даже в чисто хозяйственном отношении59. Записка Переверзева представляет интерес как показатель настроения тех дворянских кругов, которые и в середине 50-х годов хотели сохранить устаревший общественный порядок. Эта и подобные ей записки имели большой успех в крепостнических кругах и распространялись как в столице, так и в провинции. В одном из писем русских помещиков в Петербург в 1857 г. сообщалось: «Записку П[ере- верзе]ва читают здесь с восторгом. Брат просил меня дозволить ему взять с нее копию. Нахожу необходимым всячески стараться распространять ее и заключающиеся в ней благородные и патриотические идеи, чтобы возможно было создать могучую оппозицию идеям об эмансипации» ео.
Однако значительная часть провинциального дворянства вынуждена была понять, что сохранить свою власть в неизменном виде и отстоять старый порядок уже невозможно. Ведущую роль играли капитализирующиеся слои русских помещиков, но в середине 50-х годов понимание экономической необходимости отмены крепостного права и, главное, политической опасности его сохранения проникает уже в широкие слои русского провинциального дворянства. Ю. Ф. Самарин, хорошо знавший настроения поместного дворянства, в одной из записок этого времени писал: «Дворяне сознают про себя непрочность своих прав и опасаются одинаково народной расправы и внезапного, неподготовленного распоряжения правительства». Указывая, что отсталые настроения еще сохраняются у многих русских помещиков, Самарин отмечал, что значительная часть, которую он считает наиболее просвещенными помещиками, поняла уже невозможность сохранить власть в неизменном виде и готова своевременными уступками спасти положение61.
Уже в эти годы было написано множество записок по крестьянскому вопросу. Многие из них составлялись в Москве и Петербурге, но в рукописях распространялись повсеместно62. Их многочисленность и громадный интерес к ним — свидетельство перелома в отношении к вопросу о крепостном праве, который произошел в широких слоях русского поместного дворянства.
Дворянские записки отражали мнение отдельных, иногда довольно значительных, групп помещиков. В них излагались и указывались экономические и политические причины, вызывающие необходимость ликвидации крепостнических отношений. В положительной части своих записок авторы их значительно расходились, выдвигая различные проекты ликвидации крепостнических отношений в зависимости от экономических интересов различных групп дворянства. Борьба «из-за меры и формы уступок», о чем писал В. И. Ленин63, в среде русского господствующего класса уже началась, но в 1855—1857 гг. она не носила еще того ожесточенного характера по отдельным конкретным вопросам отмены крепост•58 Там же, л. 1.
59 Там же, лл. 12, 13, 47.
60 «На заре крестьянской свободы» (Материалы для характеристики общества. 1857—1861 гг.) —«Русская старина», 1897, кн. 10, стр. 30—31.
61 Ю. Ф. С а м а р и н. Сочинения, т. II, стр. 139—140.
62 Там же, стр. 140.
63 В. И. Л е н и н. Соч., т. 17, стр. 96.
51
4*


ного права, какой приняла в 1858 г. в период работы губернских комитетов. Записки и проекты 1855—1857 гг. (до ноября 1857 г.) являются ярким свидетельством быстрого нарастания «кризиса верхов». Они показывают, что понимание невозможности сохранить свою власть в неизменном виде проникает и в среду поместного дворянства. Значительная часть записок была позднее передана в Редакционные комиссии и Главный комитет64.
Наиболее значительными и популярными в это время в среде провинциального дворянства являлись, как мы уже указывали, записки Кошелева, Самарина и Черкасского65.
По резкости постановки вопроса о крепостном праве и силе аргументации они выделяются из массы дворянских записок середины 50-х годов66. В практической части своих проектов записки эти значительно расходились, прежде всего по экономическим вопросам, так как авторы проектов отстаивали точку зрения хотя и близких по хозяйственным интересам, но все же различных групп русского капитализирующегося дворянства. В известной степени расхождения объяснялись и тактическими соображениями.
Авторы использовали при составлении своих планов опыт других стран, в особенности Пруссии и Австрии. Стремясь создать условия для перехода дворянского хозяйства на капиталистические рельсы, предупредить революционный взрыв в России и гарантировать себя от революционных потрясений на будущее, они гораздо яснее, чем основная масса русского поместного дворянства, понимали необходимость для помещичьего класса «уступок» крестьянству. Но вместе с тем так же, как и весь помещичий класс, они стремились к созданию таких проектов, которые обеспечивали бы «сохранение помещичьих хозяйств, помещичьих доходов, помещичьих приемов эксплуатации». Кошелев и Черкасский еще в 40-х годах выступали сторонниками отмены крепостного права, но тогда у них было не много последователей. В середине 50-х годов вокруг них создаются уже довольно значительные группы помещиков, сочувствующих их хозяйственной деятельности и разделяющих их мысли о необходимости «свободного труда» для возрождения дворянского хозяйства.
А. И. Кошелев был крупным помещиком Рязанской губернии. По его словам, уже в конце 40-х годов у него было более 3500 душ67 В 50-х годах Кошелев, несмотря на тяжелое положение дворянского земледелия, продолжал расширять свои владения и интенсивно заниматься сельским хозяйством, повышением его доходности и рационализацией. Земельные владения у Кошелева были и в других районах центральной земледельческой полосы. Во всех своих имениях он стремился вести хозяйство новыми уже капиталистическими методами с применением машин68.
В имении Кошелева в 1852—1856 гг. ежегодно происходили съезды сельских хозяев. Проводились испытания сельскохозяйственных машин русских и иностранных образцов и обсуждались вопросы рационализации сельского хозяйства. Съезды сельских хозяев в имении Кошелева 64 А. Скреби цкий. Крестьянское дело в царствование Александра II. СПб., 1862, стр. 9-26, 931, 943.
65 А. И. К о ш е л е в. О необходимости немедленного уничтожения крепостного права.— В кн.: А. И. Кошелев. Записки. Берлин, 1884, приложение 5; Ю. Ф. С а м а- р и и. О крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе.— Соч., т. II.
66 Н. А. Ц а г о л о в. Очерки русской экономической мысли периода падения крепостного права. М., 1956, гл. 6.
67 А. И. Кошелев. Указ, соч., приложение 1, стр. 4.
68 Письмо Кошелева к А. И. Попову.— «Русский архив», 1886, № 3; А. И. Кошелев. Поездка русского земледельца в Англию на Всемирную выставку.— Указ, соч., приложение 3.
52


были довольно многочисленными. Участниками съездов являлись не только друзья Кошелева по славянофильскому кружку — Хомяков, Самарин, Черкасский,— но и такие помещики, как Мосолов, Соловьев. Дм. Толстой (рязанский губернатор в середине 50-х годов), Жихарев и др. Все это были владельцы тысяч душ крепостных крестьян. Приезжали и другие помещики Рязанской и соседних губерний, представители крупной и средней русской аграрной буржуазии, заинтересованной в организации хозяйства на капиталистической основе69.
На съездах в имении Кошелева, помимо проблем рационализации сельского хозяйства, обсуждался и крестьянский вопрос. Читались записки Кошелева «О необходимости немедленного уничтожения крепостного состояния», а также записки по крестьянскому вопросу Самарина и Черкасского70.
Участники съездов в имении Кошелева уже хорошо понимали, что главным препятствием ко всяким улучшениям сельского хозяйства является барщина, и, по свидетельству Кошелева, все они были сторонниками «вольного труда». После июльского съезда сельских хозяев в 1856 г. Кошелев сообщал И. С. Аксакову: «Толков было много о разных предметах, и в особенности об одном, положено представить Лебедянскому обществу сельского хозяйства о том, что главным препятствием к всяким улучшениям сельского хозяйства есть барщина и что главной целью усиления общества должно быть введение по возможности вольного труда в сельском хозяйстве»71.
Постановка вопроса о крепостном праве в записке Кошелева, написанной в 1856 г., носила гораздо более резкий характер, чем в его проектах, статьях и выступлениях в 40-е годы, и показывает то углубление в процессе «кризиса верхов», которое произошло за этот период. Центральной идеей его записки является доказательство положения, что для принятия решительных мер к уничтожению крепостного права настал «крайний срок». «Конечно,— писал Кошелев,— оно может быть совершено не в один, >не в два, не в три года, но приняться за него надо сейчас, ибо каждая грядущая минута может произнести страшные слова: „теперь уже поздно"»72.
В мотивировочной части записки Кошелев опровергал возражения противников отмены крепостного права и указывал на экономические .и политические обстоятельства, вызывающие необходимость этой отмены. Он доказывал, что крепостное право является главным тормозом для развития народного хозяйства, обрекает на застой земледелие и промышленность. В качестве важнейшей причины автол указывал на политическую опасность сохранения крепостного права. В записке Кошелева приведено восемь основных причин, побуждающих к немедленному уничтожению крепостного состояния. Из них четыре он относил к угрозе крестьянского восстания, которое в середине 50-х годов представлялось ему вполне реальной опасностью.
«Боже сохрани,— писал он,— если явится какой-нибудь Пугачев: кровь польется рекой, не только люди более образованные, но и само правительство не будет в состоянии себя защитить ни войсками, ни кре69 Так, в 18'51 г. на таком совещании сельских хозяев в московском доме Кошелева участвосали Шишков, Майер, Железнов, Анисимов, Свербеев, Нарышкин, В. А. Черкасский, братья Львовы и др. (см. Н. К о л ю п а н о в. Биография А. И. Кошелева. М., 1892, т. II, стр. 222).
Отчет об этом заседании Кошелев поместил в «Записках Лебедянского общества сельского хозяйства» в 1851 г. (см стр. 91—119).
70 А. И. Кошелев. Письма И. С. Аксакову.— «Голос минувшего», 1918, № 7—9, стр. 170.
71 Там же, стр. 173.
72 А. И. Кошелев. Указ, соч., приложение 5, стр. 92.
53


постями. Это обстоятельство так важно, что его одного достаточно, чтобы убедить в необходимости всячески ускорить уничтожение крепостного состояния как вернейшего и опаснейшего оружия в руках всякого, кто вздумает восстать против существующего порядка вещей»73. Кошелев подчеркивал необходимость всестороннего учета интересов помещиков при проведении реформы. Освобождение должно быть тщательно подготовлено. «Немедленное,— писал Кошелев,— не значит внезапное', полное и общее не однозначуще с революционным, нарушающим все права и разоряющим одних в пользу других. Мы столько стоим за предоставление людям свободы, сколько против того, чтобы люди у нас ее вырывали» 74.
Особенностью проекта Кошелева являлось предложение о сохранении за крестьянами земельного надела, что явилось бы гарантией внутреннего спокойствия в государстве и предотвратило бы грозную опасность создания пролетариата в России. «К тому же,— продолжал Кошелев,— лишение крестьян постоянной оседлости породило бы у нас такой пролетариат, какого не представляет даже Европа, и отняло бы у России надежнейшие средства к дальнейшему спокойствию и правильному развитию ее внутреннего могущества»75.
Активная хозяйственная деятельность Кошелева в первой половине 50-х годов, широкие связи в помещичьей среде, популярность его проекта в различных дворянских кругах и рост влияния Кошелева в правительственных сферах (в 1856 г. он получил право на издание журнала «Русская беседа»76, а в 1858 г. был назначен депутатом от правительства в Рязанский губернский комитет по крестьянскому вопросу) —все это придает его записке значение документа, выражающего настроение широких слоев русского помещичьего’ класса, вынужденных в середине 50-х годов признать экономическую и, главное, политическую необходимость немедленной ликвидации крепостных отношений.
Такое же значение имела и другая широко известная в середине 50-х годов записка «О крепостном состоянии и переходе из него к гражданской свободе», автором которой был Ю. Ф. Самарин77. Известный публицист и активный участник общественного движения Самарин так же, как Кошелев, интенсивно занимался сельским хозяйством и был одним из видных деятелей растущей русской аграрной буржуазии. В отличие от Кошелева, крупного помещика земледельческого центра, Самарин являлся крупным землевладельцем степной приволжской полосы. В 1853 г., выйдя в отставку, Самарин взял в свои руки управление имениями своего отца, находившимися в Самарской и Симбирской губерниях (в общей сложности в его владении было около 3 тыс. душ крепостных), и начал переходить к новым методам ведения хозяйства. Он вступил в 1853 г. в Лебедянское общество сельских хозяев, поддерживал постоянную переписку с Кошелевым, был участником его съездов.
В первоначальном виде записка Самарина была окончена в 1854 г., но была в этот период известна только небольшому кругу близких друзей (так, В. С. Аксакова сообщает, что в январе 1855 г. Самарин читал свой проект в Абрамцеве) 78. В 1856 г: Самарин переработал записку и пустил ее в ход. Она читалась на июльском съезде сельских хозяев в имении Кошелева, получила большую популярность в дворянской среде
73 А. И. Кошелев. Указ, соч., приложение 5, стр. 91.
74 Там же, стр. 78.
75 Там же, стр. 95—96.
76 Издателями-редакторами журнала «Русская беседа» в 1856—1857 гг. были А. И. Кошелев и Т. В. Филиппов.
77 См. Ю. Ф. С а м а р и н. Сочинения, т. II, стр. 17—136.
78 В. С. Аксакова. Указ, соч., стр. 31.
54


В октябре 1856 г. Самарин сообщал К. С. Аксакову: «Записка моя пошла в ход и .имеет большой успех»79. Записку Самарина так же, как и проект Кошелева, надо рассматривать как документ, отражающий быстрорастущий в эти годы «кризис верхов». В ней с большой силой был поставлен вопрос о крепостном праве и развернута аргументация необходимости его отмены80.
Опираясь на русскую и иностранную литературу и используя большой фактический материал, Самарин суммировал в своей записке доказательства экономической необходимости отмены крепостного права. Особенно он подчеркивал невыгодность, малую производительность крепостного труда и громадные преимущества «вольного труда». В крепостном труде Самарин видел причину слабой технической оснащенности сельского хозяйства в России, медленного распространения машин и усовершенствованных способов работ в земледелии.
Но, подробно излагая пагубные последствия крепостного права на народное хозяйство, Самарин на первый план, как и весь русский помещичий класс в середине 50-х годов, выдвигал политическую опасность сохранения крепостных отношений. «Сдавленные потребности,— писал Самарин,— встречая на всех точках систематический отпор, по-видимо- му, исчезают, но это обман. Они только уходят вглубь. Лишенные гласного проявления, удаленные от света, они дозревают в тишине и мраке и там перерождаются в темные страсти, неразумные, как стихийные силы, и также неодолимые»81. «При современном настроении крепостного сословия,— отмечал Самарин,— пьяная речь беглого солдата, превратно понятый указ, появление необычной болезни, приезд государя в Москву (как это было в 1843 г.) —всякое происшествие, почему-либо обращающее на себя внимание, может произвести где-нибудь тревогу и возбудить мгновенно присущую мысль о свободе: ничтожный беспорядок может также легко перейти в бунт, а бунт развиться до общего восстания. Все это возможно в каждую минуту, и никакая полиция, разумеется добросовестная, не поручилась бы за один день спокойствия» 82.
У правительства для спасения положения, доказывал Самарин, имеется только один разумный выход — немедленно приступить к подготовке отмены крепостного права, не дожидаясь, пока крестьяне сделают это сами.
В своей практической части проект Самарина был умереннее и осторожнее проекта Кошелева; он предлагал ряд переходных мер «от крепостного состояния к гражданской свободе». Записка В. А. Черкасского «О лучших средствах к исходу из крепостного состояния» намечала еще более осторожный план ликвидации крепостных отношений, чем записка Самарина83. Черкасский также являлся деятелем капитализирующихся слоев русского дворянства, но особенно близки ему были интересы помещиков, занимающихся промышленной деятельностью. Во всех своих имениях Черкасский стремился к капиталистической организации хозяйства, принимал участие в съездах сельских хозяев, созываемых Кошелевым в 50-х годах. Широкие связи у Черкасского были с помещиками Тульской, Владимирской, Нижегородской и других промышленных губерний. Общность взглядов на вопрос о крепостном праве привела к сближению Черкасского с Кошелевым, Хомяковым, Самариным и сла79 Ю. Ф. С а м а р и к. Сочинения, т. II, стр. 17.
80 Там же, стр. 19.
81 Там же, стр. 19—20.
82 Там же, стр. 23.
83 См. О. Трубецкая. Материалы для биографии князя В. А. Черкасского. М.» 1901, т. 1, приложение 2.
55


вянофильским кружком, хотя многих существенных убеждений славянофилов Черкасский не разделял84.
В 1856 г. Черкасский составил проект по крестьянскому вопросу и в начале 1857 г. направил свою записку в Министерство внутренних дел 85.
Долгое время в исторической литературе под именем записки Черкасского фигурировала записка, напечатанная в «Русской мысли» (1886 г., № 9). Ее цитировали как «Записку Черкасского» Колюпанов и Семевский. Биограф Черкасского Трубецкая опубликовала подлинный текст записки Черкасского «О лучших средствах к постоянному исходу из крепостного состояния» и письмо товарища министра внутренних дел Левшина 86.
Черкасский писал о вредном влиянии крепостного права на все народное хозяйство и выдвигал буржуазный тезис «свободного труда» как необходимое условие быстрого хозяйственного развития страны; но особенно подчеркивалась в записке Черкасского, как и в проектах Кошелева и Самарина, политическая опасность сохранения крепостного права87
В положительной части своего проекта Черкасский был крайне осторожен. Он доказывал необходимость ряда переходных мер от крепостного права «к гражданской свободе» и вред внезапного освобождения крестьян. Особенностью практической части проекта Черкасского было выдвигаемое им положение о необходимости создания «в благоразумных размерах» пролетариата в России.
О широте тех дворянских кругов, которые в середине 50-х годов пришли уже к пониманию необходимости изменения основ существующего строя и, в первую очередь, отмены крепостного права, свидетельствует и записка П. В. Долгорукова.
П. В. Долгоруков — своеобразная фигура в русском общественном движении 50-х годов. Титулованный русский дворянин, он принадлежал к верхушке дворянской аристократии, но уже в 40-е годы попал под надзор III отделения за свои политические памфлеты, в которых сообщал компрометирующие факты из жизни верхов русского дворянства и бюрократии88.
Владелец крупных имений в Тульской и Костромской губерниях, Долгоруков был убежденным сторонником отмены крепостного права. Осенью 1857 г., еще до издания правительственных рескриптов, Долгоруков подал Константину Николаевичу большую записку «О внутреннем состоянии России». Целью записки являлось, как писал он сам, указать правительству на опасное внутреннее положение страны и предложить пути выхода из ,него. В записке Долгоруков выступал от имени крупных поземельных собственников, которые, утверждал он, имеют право указывать правительству на ошибки в его политике, так как являются главной опорой государственной власти. Богатые поземельные собственники, писал он, «всегда и везде главные враги революции»89. Указывая на рост внутреннего недовольства в стране, Долгоруков подчеркивал опасность революционного взрыва и необходимость срочных мер для его предотвращения. Отмена крепостного права, отмечал он, «доставит огромное развитие экономическим силам империи», но на первый план 84 А. И. К о ш е л е в. Указ, соч., стр. 84; П. П. Семенов-Тян-Шанский. Указ, соч., т. III, стр. 110—112.
85 Н. Ко л ю п а н о в. Указ, соч., т. II, стр. 110; В. И. Семевский. Крестьянский вопрос. СПб., 1888, т. II, стр. 425.
86 О. Т р у б е ц к а я. Указ, соч., т. 1, приложение 2.
87 Там же, стр. 18.
88 П. В. Долгоруков. Петербургские очерки и политические памфлеты. М., 1939; М. Лемке. Князь П. В. Долгоруков в России.— «Николаевские жандармы и литература 1825—1855 годов». СПб., 1909, стр. 527—553.
89 П. В. Долгоруков. О внутреннем состоянии России.
56


он, как и другие авторы дворянских записок, выдвигал политическую задачу: «упрочить безопасность и возвеличить силу государства, отвратить и уничтожить в будущем всякую возможность пугачевщины»90. К решительным мерам надо приступить «без отсрочки, осторожно и благоразумно, не представляя общественному волнению развиваться и возрастать в течение нескольких лет... Несколько лет волнения умов,— доказывал он,— опасная вещь»91.
В дополнительной части своего проекта Долгоруков выдвигал необходимость сохранения крупной земельной собственности и даже системы майората. Иметь несколько сот человек, владеющих крупным состоянием и значительными заповедными имениями, писал он, это значит— «содействовать охране прочного государственного здания»92. Вместе с тем Долгоруков считал, что в интересах государственной безопасности необходимо наделить крестьян землей. Необходимо использовать уроки Европы и избежать создания в России пролетариата, представляющего постоянную угрозу для государственного спокойствия. Но сохранить за крестьянами надо не весь надел, а только часть его. При наделении крестьян землей, писал он, надо помнить, что «право собственности священно, и помещику необходимо следует вознаграждение, без коего освобождение коестьян будет мерой насилия»93. Важнейшим условием реформ Долгоруков считал сохранение в России сильного землевладельческого класса как важнейшей опоры престола.
Записка П. В. Долгорукова 1857 г. представляет большой интерес, выражая взгляды тех крупных земельных собственников, которые, стремясь к сохранению и укреплению экономической и политической силы дворянства, вместе с тем понимали необходимость буржуазных преобразований. Как и рассмотренные выше дворянские проекты, записка Долгорукого свидетельствует об углублении «кризиса верхов» в середине 50-х годов XIX в.
Но не только передовые в хозяйственном отношении, капитализирующиеся слои русского дворянства понимали необходимость перемен. Все материалы говорят о переломе в отношении к вопросу о крепостном праве, который произошел в эти годы в самых различных кругах провинциального дворянства. Сообщая о настроении помещичьих кругов, Кавелин в 1856 г. в письме к Погодину из Петербурга писал: «Общественное мнение единогласно твердит, что непременно решить этот вопрос надо. Помещики самые дикие осуждены на молчание, масса даже степных бар, приезжающих сюда, согласна, что положение невозможно»94. Кошелев в своей «Записке» пишет, что страх народного возмущения заставил многих отъявленных крепостников в 1856 г. соглашаться «на всякое, самое для них убыточное прекращение крепостного состояния»95.Такое изменение отношения провинциального дворянства к вопросу о крепостном праве в 1855—1857 гг. происходило повсеместно. «Крепостное право отжило свой век и необходимость заменить его новым гражданским устройством сознательно или безотчетно, по тем или другим причинам, внутренне понимается всеми»96,— писал в декабре 1857 г. рязанский помещик С. В. Волконский, активный деятель дворянства Рязанской губернии, позднее участник Рязанского губернского комитета.
90 П. В. Долгоруков. Письмо к тульскому губернатору.—ЦГИАМ, ф. 728 (Зимний дворец), д. 2571, л. 42.
91 П. В. Д о л г о р у к о в. О внутреннем состоянии России, л. 9.
92 Там же, л 48
93 Там же, л. 12.
94 К. Д. Кавелин. Письма М. Погодину (январь 1856 г.) — РОГБЛ, ф. 231—II— 14/3il.
95 А. И. Кошелев. Указ, соч., приложен не 5, стр. 78.
96 Труды Рязанской ученой архивной комиссии. Рязань, 1891, т. VI, стр. 34.
«57


На перелом в настроениях провинциального дворянства указывают и многие другие авторы дворянских записок и мемуаров. Но боязнь перемен и материальных потерь, а вместе с тем страх народного возмущения при освобождении на условиях, враждебных интересам крестьянства,— все это вызывало в помещичьей среде постоянные опасения, колебания и стремление оттянуть реформу. Поместное дворянство, как и весь господствующий класс, понимая невозможность сохранить крепостное право, искало такого способа ликвидации крепостных отношений, при котором оно не понесло бы серьезных убытков, сохранило возможность кабальных методов эксплуатации крестьянства и вместе с тем избежало бы революционного взрыва.
Значителен был перелом, происшедший в середине 50-х годов и в чиновничьей среде, особенно в столице. В эти годы не только такие деятели русского чиновничества, как Н. А. и Д. А. Милютины, А. П. Заб- лоцкий-Десятовский и другие участники либерального движения 40— 50-х годов, но и более широкие круги чиновничества начинают понимать необходимость буржуазных преобразований.
Управляющий III отделением Дубельт в одном из донесений Орлову в октябре 1855 г. сообщал о панических настроениях в кругах высшего чиновничества. Некоторым чиновникам, по его словам, положение в России в 1855 г. представлялось аналогичным положению Франции накануне буржуазной революции 1789 г 97 Известный правительственный агент Липранди сообщает в донесениях из Москвы, что во время коронационных торжеств в августе 1856 г. перепуганные правительственные чиновники предлагали на случай народного восстания «построить батареи». Министр внутренних дел разослал по сему случаю совершенно секретные циркуляры98.
Невозможность сохранить власть на старых основах вынужден был признать и Александр II в известной речи в марте 1856 г. перед представителями московского дворянства, напуганными слухами о намерениях правительства «освободить крестьян»99. Речь Александра II уже прямо указывала русскому дворянству, что сохранить свое господство в неизменном виде дальше невозможно, что народное движение «снизу» заставляет торопиться с отменой крепостного права. Это и явилось сигналом к началу правительственной (до ноября 1857 г. секретной) подготовки крестьянской реформы.
Однако в среде русской бюрократии, которую В. И. Ленин называл «особенно внушительным реакционным учреждением в России», и в середине 50-х годов еще очень сильна была «охранительная партия», которая боялась всякого «колебания устоев».
В придворных кругах, в среде дворянской аристократии, в чиновничьем аппарате и в 1856—1857 гг. многие еще страшились перемен, мечтали жить по-старому и надеялись «палаческим» способом отстоять старый порядок. В этих кругах по-прежнему утверждали, что «дворянство есть верный сподвижник державной власти, а крепостное право — его неотъемлемая собственность» 10°. В правящих кругах партия противников реформ в это время была еще очень сильна и имела большое влияние. Борьба между охранительной партией и сторонниками преобразований развертывалась по всем важнейшим вопросам правительственной политики, особенно по вопросу об отмене крепостного права.
Сложность политической обстановки, реальность угрозы крестьян97 ЦГИАМ, ф. 109, Секретный архив, оп. 3, д. 3212, л. 30.
98 Там же, д. 2542, лл. 67—69.
99 Материалы длч истории упразднения крепостного состояния помещичьих крестьян в России в царствование импераюра Александра II, т. I. Берлин, 1860, стр. 114 (далее — Материалы...).
100 Там же, стр. 103—104.
58


ской революции, рост недовольства в стране хорошо понимали и в реакционных кругах. Но деятели охранительного лагеря считали по-прежнему, что реформы не нужны, а разговоры о них, в особенности об отмене крепостного права, опасны. Ф. П. Еленев, который ряд лет работал в Министерстве внутренних дел, а с 1857 г. являлся ближайшим помощником Ростовцева, пишет: «Существовало тогда весьма распространенное опасение, что объявление свободы и даже одни слухи о ней поднимут крестьян» 101.
В одном из своих писем из-за границы в марте 1856 г. П. А. Строганов писал: «Лучшим доказательством о наступлении нового порядка вещей служат для меня рассказы петербургских аристократов, которые страшно недовольны, уверяют, что теперь в России жить нельзя, que tout va au diable, что они не вернутся в Россию, покуда все не войдет в прежнюю колею» 102.
В качестве примера заядлого крепостника из среды высшего чиновничества можно указать на председателя Государственного совета А. Ф. Орлова, который стоял во главе крепостнической оппозиции в высших сферах. Являясь членом Секретного комитета по крестьянскому вопросу, Орлов всячески тормозил его работу и стремился отложить решение вопроса о крепостном праве на неопределенное время. Другим влиятельным деятелем крепостнической оппозиции в правительственных сферах был бывший главнокомандующий Крымской армией А. С. Меньшиков, который в середине 50-х годов иначе не соглашался на освобождение крестьян, как с рассрочкою на 70 лет103. Как пример такого же упорствующего крепостника в среде чиновников менее высокого ранга можно указать на московского генерал-губернатора Закревского, в котором московские крепостники видели своего лидера. В 1857 г. уже после начала правительственной подготовки реформы он заявил, что отмена крепостного права приведет к крушению всего самодержавного строя в России. «Разве может держаться купол,— говорил он,— когда столбы, на которых он основан, будут уронены» 104.
Д. П. Хрущов, ближайший помощник П. Д. Киселева, который в течение многих лет работал в Министерстве государственных имуществ, дает такую характеристику личному составу представителей центральной власти на местах: «Пересматривая именной список этих важных должностных лиц,— пишет он,— можно утвердительно по строгой совести сказать, что в числе 45 губернаторов, за исключением сибирских и кавказских, 24 должны быть сменены без малейшего промедления, из них 12 — как всем известные мошенники, а 12 — по сомнительной честности и совершенной неспособности, из остальных 21-го 10 могут быть терпимы по необходимости, девять довольно хороши и только два могут быть названы образцовыми: Самарский — Грот и Калужский — Арцимович» 105.
Некоторые из деятелей крепостнической оппозиции, стремясь сохранить крепостное право и основы старого порядка незыблемыми, старались направить главное внимание правительства на необходимость усиления самодержавной власти и на второстепенные мероприятия, как-то: на борьбу со взяточничеством, казнокрадством и с засилием чиновниче- ства^В одной из записок подобного рода автор, пожелавший остаться ( 101 Ф. П. Еленев. Первые шаги освобождения помещичьих крестьян.— «Русский арййв», 1886, № 7, стр. 359.
102 «На заре крестьянской свободы». (Материалы для характеристики общества 1857—1861 гг.).— «Русская старина», 1897, кн. 10, стр. 25.
103 Материалы..., т. I, стр. 134.
104 В. Кокорев. Воспоминания давнопрошедшего.— «Русский архив», 1885, № 9, стр. 156.
105 Д. Никифоров. Москва в царствование императора Александра II. М., 1904; Материалы..., т. II, стр. 462.
59


неизвестным, по положению крупный чиновник, прослуживший, как он сообщает, в различных ведомствах более 25 лет, горячий поклонник Николая I, которого он называет «колоссом отечественной истории», признает, что «исцелить коренным образом все политические и внутренние болезни» необходимо, но доказывает, что главным средством для этого является усиление царской власти. В своей записке «О современной политической жизни России» 106, написанной почти полвека спустя после известной реакционной записки Карамзина «О древней и новой России» (1811 г.), он развивает большинство ее положений.
^хранительная партия, в которую входили многие деятели дворян-* скои аристократии и высшего чиновничества, в 1855—1857 гг. очень энергично отстаивала свои взгляды и благодаря своему влиянию в правительственных сферах была очень заметна. Но, тем не менее, перелом в отношении к вопросу о крепостном праве, происшедший в середине 50-х годов в придворных кругах и в чиновничьей среде, был очень значителен. Если в 40-х годах записка А. П. Заблоцкого-Десятовского «О крепостном состоянии» (1841 г.) считалась строго секретной, была известна только в узком кругу и распространение ее считалось политическим преступлением, то в середине 50-х годов и при дворе и в министерствах существовали уже многочисленные сторонники буржуазных преобразований. Даже в кругах столичной дворянской апистократии наблюдались в эти годы серьезные сдвиги. В январе 1856 г. Кавелин, характеризуя настроение в этих кругах, писал Погодину: «Даже английский клуб, эта помойная яма барства российского, не слишком враждебно говорит о предстоящей неизбежной развязке крестьянского вопроса. ...Уже не считают отъявленным ‘якобинцем того, кто говорит об этом предмете. И то успех» 107.
О росте понимания необходимости изменения старого порядка свидетельствует успех в среде русской бюрократии «Историко-политических писем М. П. Погодина» и рукописной литературы середины 50-х годов. Из кругов русского чиновничества вышла одна из популярнейших рукописных записок этого времени, «Дума русского», автором которой был П. А. Валуев, в эти годы занимавший пост губернатора Курляндии. В середине 50-х годов Валуев, которого позднее, после его назначения министром внутренних дел в 1861 г., «Искра» метко назвала либералом- эквилибристом 108, также считал, что только немедленные преобразования могут спасти Россию от внутреннего взрыва. «Многое в последних событиях и внутреннем быте нашем напоминает конец царствования Людовика XVI во Франции»,— писал он в своем «Дневнике» в 1855 г. 109, а в ноябре 1855 г. он подробно записал в «Дневник» свой разговор с чиновником, приехавшим из Петербурга. «Судя по его рассказам,— писал он,— против существующего порядка... озлобление... беспредельное и всеобщее» ио.
В своей записке Валуев подвергал критике различные стороны правительственной политики и государственного управления, дипломатию, руководство военным делом, организацию армии и флота, промышленную политику и доказывал, что устройство разных отраслей государственного управления в России «не благоприятствует развитию духовных и вещественных сил России». Записка Валуева пользовалась большим успехом в среде дворянства и произвела большое впечатление даже в 106 ЦГИАМ, ф. 722, д. 603, лл 8—11.
107 К. Д. Кавелин. Письма М. П. Погодину (январь 1856 г.)—РОГБЛ, ф. 231 — 11 — 14/31.
108 М. Л е м к е. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. СПб., 1901, стр. 66.
109 П. А. Валуев. Дневник.— «Русская старина», 1891, кн. 4, стр. 181.
110 Там же, стр. 343.
60


придворных сферах. Ее успех в 1855—1857 гг. ясно свидетельствует о том переломе, который произошел в эти годы в настроении русской реакционной бюрократии.
«Кризис верхов» проявился и в настроениях членов самой царской семьи — великого князя, начальника флота и морского ведомства Константина Николаевича и тетки Александра II Елены Павловны, вокруг которых группировались деятели либерального столичного чиновничества. Либеральная историография всегда выделяла эти две фигуры из придворного круга и всячески преувеличивала их роль в общественном движении этого времени111.
Являясь президентом Географического общества, Константин Ни- колйевич еще с начала 50-х годов был связан с либеральной дворянской интеллигенцией и либеральным чиновничеством. На «четверги» Елены Павловны «собиралось обыкновенно,— пишет Д. А. Милютин,— довольно многочисленное и разнообразное общество; приглашались ученые, писатели, художники и другие лица, в каком-либо отношении выдающиеся; иногда же приезжали и особы императорской' фамилии»112. О таком же характере этих «четвергов» сообщает и М. А. Милютина, которая часто бывала на них вместе с мужем Н. А. Милютиным из.
В 1855—1857 гг. Елена Павловна была сторонницей немедленного проведения необходимых преобразований, считая, что власть действует недостаточно энергично, и стремилась побудить Александра II к более решительным мерам. Вместе с Константином Николаевичем она способствовала выдвижению либералов на чиновничьи посты и поддерживала Н. А. Милютина, К. Д. Кавелина, Ю. Ф. Самарина и др.
В 1855—1856 гг. после начала нового царствования по поручению Елены Павловны и Константина Николаевича деятелями либерального чиновничества был составлен ряд проектов и записок. Наиболее значительные записки составлены Н. А. и Д. А. Милютиными. Оба они еще в 40-х годах являлись убежденными сторонниками необходимости буржуазных преобразований и были тесно связаны с петербургской либеральной интеллигенцией, с либеральным кружком Кавелина и либеральной группой в Географическом обществе114.
Семенов-Тян-Шанский, характеризуя Н. А. Милютина в середине 50-х годов, отмечает, что он был в эти годы «лидером собиравшейся около него партии, которая стремилась к освобождению крестьян и состояла не только из лучших деятелей Географического общества, но и из лиц, бывших на слубже в Министерстве внутренних дел и в различных других ведомствах и государственных учреждениях, а также и при двух великокняжеских дворах» 115.
В 1856 г. по поручению Елены Павловны Н. А. Милютин составил большую записку под названием «Предварительные мысли об устройстве правильных отношений между помещиками и их крепостными». Записка представляла собой подробно мотивированный проект изменения положения крестьян в одном из имений Елены Павловны (Карловна Полтавской губернии). Он должен был утверждаться Александром II как один из первых проектов по крестьянскому вопросу 116. Проект в октябре 1856 г. был представлен Александру II и утвержден им.
111 См., например, сборник «Великая реформа». М., 1911, т. V, стр. 50.
112 Д А. Милютин. Указ, соч., кн. VI, стр. 70.
1,3 «Из записок М. А. Милютиной» — «Русская старина», 1899, кн. 1, стр. 52—54,
114 В. Н. Розенталь. Петербургский кружок Кавелина — Милютиных в конце 40— начале 50-х годов XIX в.— «Ученые записки Рязанского гос. пед. ин-та», т. XVI, 1957.
115 П. П. Семенов-Тян-Шанский. Указ, соч., т. III, стр. 15.
116 «Из записок М. А. Милютиной».— «Русская старина», 1899, кн. 1, стр. 42; Кн. 2, стр. 266—289.
61


В вводной мотивировочной части своей записки Милютин доказывал экономическую несостоятельность й, главным образом, политическую опасность сохранения крепостного права. «Волнения между крепостными крестьянами, очевидно, возрастают, и толки их о мнимой свободе постоянно усиливаются. Не доказывает ли это, что одни охранительные и строгие меры не вполне достигают цели. Теперь, как все сознаются, брожение в народе чувствуется сильнее»117. Предотвратить революционный взрыв могут только немедленные реформы, проведенные сверху правительственной властью. Опровергая доводы крепостников, что уступки правительства ускорят народное движение, Милютин писал: «Страх дать пищу народным надеждам, который смущает некоторых, не есть ли один обманчивый призрак? Опасностью грозит не надежда, а положение без надежды» 118.
В практической части Милютин защищал идею освобождения крестьян с землей за выкуп. Он приводил в качестве примера условия освобождения крестьян в Австрии и Пруссии, где при отмене крепостного права «узаконили выкуп не только работ и повинностей, но и определенного количества владельческой земли». Милютин доказывал, что там, где поселяне остаются при освобождении без поземельной собственности, образуется сельский пролетариат, «всегда находящийся в брожении и готовый стать орудием политических смут и переворотов, напротив, там, где поселяне получили землю, они живут в довольстве, не находятся во враждебном отношении с прочими землевладельцами и представляют собой мирных, спокойных граждан, далеких от революционных движений» 119.
Милютин предлагал правительству своевременными экономическими мерами предупредить революционный взрыв и в интересах государства, укрепления монархического строя в России не допускать образования сельского пролетариата и создать класс крестьян мелких собственников как социальную опору правительственной власти. План, развернутый Н. А. Милютиным, находил уже в середине 50-х годов в придворных сферах и в кругу столичного чиновничества значительное число сторонников.
В этом же году написал записку и Д. А. Милютин и через А. В. Головнина подал ее Константину Николаевичу120. Записка называлась «О необходимости разрешения вопроса о крепостном состоянии с приведением данных по истории крепостного права в Пруссии и Остзейской губернии»121. Д. А. Милютин доказывал необходимость немедленных преобразований, так как на старых основах не только не может развиваться экономическая жизнь страны, но не могут быть удовлетворены и две важнейшие государственные потребности: спокойствие внутреннее и зашита от внешних врагов122.
В своей записке Д. А. Милютин так же, как и Н. А. Милютин, подчеркивал опасность освобождения крестьян без земли и предлагал использовать опыт проведения аграрной реформы в Пруссии и Австрии.
Мысли, высказанные в записках Н. А. и Д. А. Милютиных, разделял в 1855—1857 гг. и П. Д. Киселев. Он принадлежал к тем немногим правительственным деятелям николаевской эпохи, которые в годы «мрачного семилетия», когда крестьянский вопрос был снят с повестки дня, продолжали разрабатывать проекты изменения условий крестьянского быта. В своих письмах в начале 50-х годов Киселев прямо указывал, 117 ЦГИАМ, ф. 722, д. 230, л. 3.
118 Там же, л. 4.
119 Там же, лл. 4—5, 9.
120 Д. А. Милютин. Указ, соч., кн. VI, стр. 92, 100.
121 ЦГИАМ, ф. 722, д. 316.
122 Там же.
62


что главной причиной, которая заставляет его дальше разрабатывать свой план решения крестьянского вопроса, является боязнь восстания крестьян 123.
Но в планах реформы крепостнических отношений, намечаемых в начале 50-х годов, Киселев так же, как и в 40-е годы, не решался еще идти дальше государственного регулирования крестьянских повинностей. В условиях середины 50-х годов Киселев считал эти меры уже недостаточными для предупреждения восстания крестьян. В 1856 г. Киселев, вопреки своему желанию, под давлением крепостнической партии при дворе был освобожден от обязанностей министра государственных имуществ и назначен послом в Париж. Но и после отставки Киселев продолжал живо интересоваться крестьянским вопросом и хорошо знал настроения в среде либерального чиновничества и в придворных сферах.
В 1855—1857 гг. Киселев видел разрешение крестьянского вопроса только в «освобождении крестьян с землей». Только при таком освобождении, говорил он, навсегда исчезнет опасность крестьянского возмущения, и крестьянство превратится в «класс людей покорных и преданных правительству»124. И в 1857 г. Киселев не стремился к ликвидации феодальных отношений, но план разрешения крестьянского вопроса, им выдвигаемый в этот период, ясно показывал понимание необходимости быстрейшего проведения крестьянской реформы и больших уступок крестьянству.
Борьба между противниками и сторонниками реформ в чиновничьей среде была еще в середине 50-х годов очень сильна, но тем не менее рост понимания невозможности сохранения старого порядка и перелом в отношении к центральному вопросу русской жизни — вопросу об отмене крепостного права,— был уже в это время налицо.
* * *
В середине 50-х годов XIX в. понимание «невозможности жить и управлять по-старому, сохранить свое господство в неизменном виде» глубоко проникает во все слои русского господствующего класса. Глубокие изменения в экономическом развитии страны были той объективной причиной, которая вызывала этот перелом в сознании русских помещиков, чиновничества и дворянской интеллигенции. Вместе с тем дворянские записки и переписка 50-х годов ясно показывают, что разложение феодально-крепостнического строя, глубокий кризис крепостного хозяйства ощущались русскими «верхами» прежде всего как приближающаяся политическая катастрофа.
Сила натиска «низов» вызывала у правящего класса сознание необходимости буржуазных преобразований, в первую очередь отмены крепостного права. В 1855—1857 гг. значительно усиливается и либеральное движение в России. Те же силы, которые вызывали «кризис верхов», способствовали развитию и либерального движения.
Идеологи буржуазного развития страны — либералы — выступают в середине 50-х годов как «партия прогресса». Они составляют наиболее продуманные и разработанные планы преобразований, но в условиях быстрого нарастания «кризиса верхов» в стране ясно определяется буржуазно-помещичья природа русского либерализма, и вместе с тем обозначается тот процесс отделения либерализма от демократии, который В. И. Ленин считал одним из важнейших в истории русского общественного движения 125.
123 А. П. Заблоцкий-Десятовский. Гр. Киселев и его время. СПб., 1882, т. II, стр. 325.
124 Там же, стр. 334—335.
125 См. В. И. Ленин. Соч., т. 19, стр. 269, 271.


И. Г. Сладке вич (Ленинград)
ОППОЗИЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ ДВОРЯНСТВА В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ
Бурное время конца 50-х и начала 60-х годов XIX в., проходившее в России под знаком острых столкновений противостоящих классовых сил, ознаменовано было значительными распрями внутри самого господствующего класса. Нараставшие в течение длительного времени раздоры в верхах обусловливались прежде всего прогрессировавшим процессом распада крепостного хозяйства, углублявшимся противоречием между развивавшимися силами молодого капитализма и изжившими себя феодальными производственными отношениями. Все учащаясь по мере приближения отмены крепостного права, конфликты в дворянских кругах приняли характер «кризиса верхов», явившегося, по определению В. И. Ленина, одним из главных признаков революционной ситуации.
Несомненно, что под «кризисом верхов», развертывавшимся в обстановке роста активности угнетенных масс, Ленин понимал резкое усиление политической напряженности не в одних лишь правительственных сферах, а во всем лагере господствующего класса в целом. Расценивая «кризис верхов» как «кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов» \ Ленин главное проявление этого кризиса усматривал во все большем осознании идеологами эксплуататорских слоев невозможности сохранения господства своего класса в прежнем виде. С разложением крепостнической системы в России наиболее дальновидным представителям дворянства, помещичьего класса яснее становилась необходимость отдельных уступок капиталистическому развитию страны.
Материалы, обрисовывающие борьбу течений в помещичьем лагере «из-за меры и формы уступок» (Ленин), материалы об их политических настроениях, порождаемых обостряющимися классовыми противоречиями, проливают свет на одну из основных сторон общественной обстановки в России в период первого демократического натиска на самодержавие.
Анализ этих материалов, значительная часть которых до сих пор еще не привлекла достаточного внимания историков, имеет немаловажное значение при изучении общественного движения и идейной жизни России в один из переломных моментов ее истории.
1 В. И. Ленин. Соч., т. 21, стр. 189.
64


В данной статье рассматриваются преимущественно политические позиции представителей дворянской реакции и славянофильской группы в годы революционной ситуации. Политические воззрения либералов различных оттенков требуют специального разбора.
Как известно, развязывание узла крепостнических отношений ставило дворянство перед перспективой крутых изменений всей его жизни. «Действительно,— писал К. Маркс,— нельзя освободить угнетенный класс, не причинив ущерба классу, существующему его угнетением, и не внося одновременно разложения во всю надстройку государства, покоящуюся на таком неказистом социальном фундаменте»2.
Почва уходила у дворянства из-под ног. Рушились надежды на благополучие, основанное на даровом крепостном труде. Утрачивали свое прежнее значение наследственные привилегии. Изживали себя многие традиции, порожденные феодальной эпохой. Однако значительные круги помещиков плохо улавливали веяния времени. И. С. Аксаков с горечью писал 17 октября 1856 г. об ограниченности и узости взглядов основной массы помещиков, об их невежестве, консервативности, цепкой привязанности к прадедовским порядкам3. Врасплох застигнутая первыми рескриптами, большая часть помещиков была повергнута в состояние панического страха, не видя выхода из тупика, находясь в ожидании новой «пугачевщины»... «Без гиперболы можно сказать, что теперь помещичья должность есть воинский пост..., теперь имение покупать— все равно, что на Малахов курган идти во время севастопольской осады»,— замечал один из современников в письме от 30 декабря 1857 г., характеризуя тогдашние настроения помещичьих кругов4.
В отличие от либеральных слоев дворянства, понимавших неизбежность уступок и связывавших будущее своего класса с ориентацией на капиталистическое развитие России, многие помещики, остававшиеся на крепостнических позициях, со слепым упорством отстаивали отжившие порядки. Представители дворянской реакции старались доказать, что любое нарушение веками освященных устоев поставит страну перед катастрофой. С их точки зрения, благополучие государства немыслимо без благосостояния главенствующего сословия. Отождествляя интересы дворянства с интересами народа, они считали, что малейшее покушение на права помещиков чревато гибельными последствиями, для всей нации 5.
Реакционная публицистика, представленная такими деятелями, как Н. А. Безобразов, Г Бланк, Е. Ладыженский, В. Скарятин и другие, выступала с произведениями, идеализировавшими крепостничество, говорившими о мудром попечительстве помещиков, якобы по-отечески радевших о своих крестьянах, об общности интересов опекаемых и опекающих, о мирном, спокойном ходе народной жизни в дореформенное время., В своих многочисленных записках апологеты крепостного права уверяли, что крестьяне вполне довольны «крепкой связью» с помещиками и. не имеют ни малейшего намерения освободиться от попечительства своих хозяев. «Приниматься ныне же за самое переиначение крепостного быта,— заявлял в своей записке кн. Голицын,— было бы величайшей опрометчивостью. Ни народ, ни законы на то не готовы» 6. Против «пе- реиначения» отношений между помещиками и крестьянами резко 2 К. Маркс. Подготовка крестьянской реформы в России.— К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XI, ч. I, стр. 530.
3 «И. С. Аксаков в его письмах», т. III, ч. I, М., 1892, стр. 293.
4 «Русская старина», 1898, январь, стр. 84.
5 См. проекты и записки разных лиц 1857—1858 гг. Центральный государственный исторический архив в Ленинграде (ЦГИАЛ), ф. Главного комитета по крестьянскому делу, oin. 15, д. 80, лл. 70—72, 74, 85 и др.
6 Там же, л. 106.
5 Заказ К? 1031
65


выступил и Н. А. Безобразов. Восторженно отзывался он об Уложении 1649 г., подчеркивая, что оно выгодно отличается от ряда последующих узаконений, носящих следы торопливости и внушенных «не действительной нуждой, а случайными воззрениями и переимчивостью»7. «Мы читаем Уложение царя Алексея Михайловича,— пишет Н. Безобразов,— и на каждой странице встречаем что-то родное, соответственное настоящему даже внутреннему быту: тут все дышит духом нашим» 8.
Щедро цитируя Н. Карамзина, полностью солидаризируясь с известной его формулой «требуем более мудрости хранительной, нежели творческой» 9, Н. Безобразов ополчается против законодателей, не заботящихся о сохранении коренных устоев и тем самым навлекающих на свой народ «кровавые смуты, ниспровержение престолов и порядка...» 10. Он ратует за дальнейшее сохранение «благотворнейшей связи» между помещиками и крестьянами, видя в этом залог крепости монархии, единства дворянства и престола, гарантию того, что не удастся «поколебать доверие сердца к голове» и «расшатать связь между туловищем и ногами»11. Усмотрев в «Положениях» 19 февраля 1861 г. прямой результат «суетной склонности к нововведениям», он на дворянском собрании в Москве в начале 1862 г. внес предложение исправить эти «Положения» в соответствии с Жалованной грамотой дворянству 1785 г. 12
Совершенно очевидно, что панегирики Н. Безобразова в адрес Алексея Михайловича и Екатерины II, восхваление им Уложения 1649 г. и Жалованной грамоты 1785 г., воздыхания его по «золотому веку» дворянства были не чем иным, как формой осуждения справа — с позиций дворянской реакции — реформы 1861 г.
Подобно Н. А. Безобразову, его брат М. А. Безобразов тоже находил в политике Александрг^Еантидворянские тенденции. С не меньшим рвением, чем автор «Записок по вотчинному вопросу» и «Предложений дворянству», обрушился он на бюрократию, обвиняя ее во «вреднейших» замыслах, поползновениях на полный захват власти, стремлении посеять рознь между престолом и дворянством, народом и высшим сословием и во многих других «преступных» намерениях, имеющих своей целью расшатать государственное здание 13.
О недовольстве значительной части дворянства подготовляемой реформой немало говорится и в материалах III отделения. В отчете III отделения за 1857 г. отмечается, что многие дворяне, особенно мелкопоместные, «страшатся даже мысли об изменениях крепостного права. В отнятии у них власти над крестьянами они видят уничтожение дворянства» 14.
От взора чиновников III отделения не ускользнуло, что с того времени*, как вопрос о предстоящей отмене крепостного права стал предметом гласности, усилилась нервозность в помещичьих кругах. «Первые высочайшие рескрипты,— читаем в политическом обозрении III отделения за 1858 г.,— произвели грустное и тревожное впечатление. Большая 7Н. Безобразов. Две записки по вотчинному вопросу. Берлин, 1859, стр. 43.
8 Там же.
9 H. М. Карамзин. Записка о древней и новой России. СПб., 19'14, стр. 68.
10 Н. Безобразов. Две записки по вотчинному вопросу, стр. VII.
11 Там же, стр. 85, 124.
12 Н. Безобразов. Предложения дворянству. Берлин, 1862, стр. VII, 35; см. также «Наше время», 1862, № 9, стр. 13.
13 Записка камергера М. А. Безобразова о значении русского дворянства и положении, какое оно должно занимать на поприще государственной д’ятелыссти.— В кн : Н. П. Семенов. Освобождение крестьян в царствование императора Александра II, т. II. СПб., 1890, Приложение, стр. 946 и сл.
14 Центральный государственный исторический архив в Москве (ЦГИАМ), ф. Ш отд., 1857 г., д. 22, л. 77.
66


часть помещиков смотрит на это дело как на несправедливое, по их мнению, отнятие у них собственности и как на будущее их разорение» 15.
Впрочем, оценивая настроения в помещичьей среде как требующие неусыпного наблюдения, III отделение отнюдь не было склонно усматривать во многих сетованиях дворянства серьезную опасность для правительства. «Хотя почти все дворяне недовольны и хотя некоторые из них выражаются иногда с ожесточением,— пишется в отчете III отделения за 1858 г.,— но подозревать их в злоумышленном противодействии правительству или в наклонности к каким-либо тайным замыслам нет еще основания. Весь ропот их проистекает от опасений, что достаток их уменьшается, а у многих даже уничтожается, и эти опасения столь близки к сердцу каждого, что ропот дворян есть явление весьма естественное»
Иначе III отделение реагировало на те суждения представителей дворянских кругов, на которых лежал отпечаток политических устремлений. Оно относило этих лйЦ к элементам, угрожающим основам существующего строя, стремящимся, по словам В. А. Долгорукова, к «представительному порядку правления» 17.
Еще большую тревогу внушали фрондирующие слои дворянства Министерству внутренних дел, издавна соперничавшему с III отделением в деле обнаружения «злоумышленников». Стремясь возвысить в глазах монарха свое ведомство, непосредственно занятое подготовкой реформы, и набросить тень на тех, кто недоброжелательно относится к разрабатываемым проектам преобразований (в известной мере и в пику начальнику III отделения В. А. Долгорукову — противнику реформь^^/Мини- стерство внутренних дел в лице ведущих его деятелей — С. С. Ланского, Н. А. Милютина, Я. А. Соловьева — не скупилось на обвинения оппозиционных кругов дворянства 18. Хотя эти деятели старательно сгущали краски, все же упреки в адрес ряда лиц из высших кругов, как увидим ниже, имели под собой определенную почву. Несомненно, что у Александра II были основания к тому, чтобы по ознакомлении с запиской М. Безобразова, содержащей требования созыва выборных от дворянства 1У, прийти к следующему заключению: «Он меня вполне убедил в желании подобных ему учредить у нас олигархическое правление» 20.
К числу документов, отражающих взгляды тех кругов, позиции которых упорно отстаивались братьями Безобразовыми и их единомышленниками, следует отнести и имевшее тогда хождение среди дворян подложное письмо Гизо Александру II, датированное октябрем 1858 г.
15 ЦГИАМ, ф. III отд., 1858 г., д. 23, л. 123.
16 Там же, л. 129. Это место отчета подчеркнуто, и рукою Александра И на полях написано: «Справедливо». Попутно отметим, что и в последующие годы, несмотря на ож1ивление оппозиционного движения дворянства, III отделение не проявляло особенного беспокойства в отношении дворянских жалоб, которые были лишены политической окраски. Оно нисколько не сомневалось в верноподданнических чувствах подавляющей части первенствующего сословия. «Неудовольствие дворян,— констатирует III отделение в отчете от 6 марта 1862 г.,— не произвело еще в большинстве сословия явных помыслов о каком-либо политическом перевороте» (ЦГИАМ, ф. III отд., 1861 г., д. 26, л. 99).
17 ЦГИАМ, ф. III отд., 1862 г., д. 27, лл. 96, 97.
18 См. «Из записок М. А. Милютиной».— «Русская старина», 1899, кн. 3, стр. 585, 589—590; апрель, стр. 105—113; Записки сенатора Я. А. Соловьева о крестьянском деле.— «Русская старина», 1882, май, стр. 406—407; Записки графа Дмитрия Николаевича Толстого.— «Русский архив», 1885, май, стр. 41, 59.
19 «Собрание выборных есть природный элемент самодержавия»,— утверждал М. Безобразов, выискивая в прошлом России примеры созыва верховной властью «родных, законных своих советников», стараясь ссылками на историю, освещаемую им в духе, отвечающем интересам фрондирующих групп дворянства, замаскировать свои конституционно-аристократические вожделения (см. Записка камергера М. А. Безобразова..., стр. 949).
20 Н. П. Семенов. Освобождение крестьян..., т. II, стр. 952.
67
5*


«Зимою в Петербурге и Москве,— пишет М. Погодин,— ходило по рукам, под именем Гизо, письмо об освобождении крестьян. Когда я прочел это письмо, то увидел ясно, что оно не может принадлежать знаменитому историку цивилизации в Европе и во Франции. Имея честь быть давно ему известным, я отнесся тотчас к нему с вопросом, писал ли он письмо, и если писал, то благоволил бы прислать мне копию для сличения. Вчера я получил ответ от г. Гизо... Вот его собственные слова: „Я никогда и никому не писал в Россию об освобождении крестьян. Не понимаю, кто мог сочинить и пустить в ход под моим именем подложное письмо. Это могло быть сделано только с дурным намерением. Я не настолько знаком с фактами, чтобы иметь точное и личное мнение об образе освобождения крестьян; что касается до самого дела освобождения, то я высоко уважаю его как неизмеримый шаг по пути гражданственности и от всего сердца желаю ему успеха../4»21.
В письме, ставшем предметом переписки между Погодиным и Гизо, прежде всего затрагивается проблема взаимосвязи крепостного права и. самодержавной власти. Отдавая должное монарху, обуреваемому желанием открыть стране путь к свободе, эмансипировать крестьян, автор, однако, сомневается в том, смогут ли в будущем освобожденные массы сосуществовать с неограниченной властью. «Правительство, для которого самовластие обратилось в предание,— говорится в письме,— освобожденные крепостные, для которых свобода — необыкновенная пища, могут ли они уживаться под одной и той же кровлей. Странная и опасная мечта! Из двух одно: или правительство поглотит массы, и тогда это будет возврат к рабству, или разнуздают страсти, и тогда оно перестанет быть чем есть, наступит неизвестное, т. е. (чего многие, быть может, желают) революция со всеми своими ужасами и переворотами. Позвольте еще, Государь, заметить, что демократия есть сила, которой презирать не следует» 22.
Запугивая Александра II угрозой грядущих народных мятежей, находя несостоятельными рассуждения лиц, утверждающих, что Россия в отличие от Запада застрахована от революционных бурь, письмо увещевает монарха вникнуть в истинное положение вещей, отрешиться от великодушных, но вместе с тем и иллюзорных эмансипаторских планов, несовместимых с интересами монархической власти.
Значительное место отводится в письме выяснению потерь дворянства, которые оно понесет при освобождении крестьян. Автор укоряет Александра II в том, что он не подал дворянству личного примера в деле раскрепощения, не начал эмансипации с освобождения государственных и удельных крестьян. От лица дворянского сословия он выражает свое недовольство тем, что рескриптами намечена передача усадьбы крестьянам, усматривая в этом прямое нарушение права собственности, нарушение, вводящее, по его словам, «в общественный организм беспорядок, который потом легко может перейти и в понятие» 23. «Недовольство дворянства,— подчеркивает автор,— не должно быть сброшено со счета». «Недовольный царедворец весьма близок, Государь, от строгого порицателя, и самовластие бессильно, коль скоро оно никого не удовлетворяет. Дворянство, потеряв свое единственное и последнее преимущество (т. е. право на владение крепостными душами.— H. С.), не обречет себя 21 «Русская газета», 15 июля 1859, № 28, стр. 172; см. Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 16. СПб., 1902, стр. 75.
22 Письмо Гизо императору Александру II по поводу освобождения крестьян.— Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР (Пушкинский дом) (ИРЛИ). Архив «Русской старины», ф. 265, оп. 2, д. 622, л. 4—4 об. См. также ЦГИАМ, ф. III отд., 1-я эксп., 1859 г., д. 61. О рукописи в копии, препровожденной новороссийским и бессарабским губернатором, лл. 14—25.
23 ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, д. 622, л. 6.
68


надолго на лишение, без всякого вознаграждения всех тех прав, которые повсюду в других странах составляют принадлежность, я не скажу свободного человека, но простого гражданина» 24. По мнению автора, за отменой крепостного права должно последовать предоставление дворянству ряда политических прав.
Таким образом, в мрачных красках изображая положение, в котором окажется страна сразу же после отмены крепостного права, и сначала стращая монарха перспективой народного восстания, автор затем переходит к изложению своих взглядов на будущее политическое устройство. Со страниц письма, приписываемого Гизо, перед нами предстает не типичная фигура тех слоев дворянства, гневное раздражение которых против правительства за подготовку отмены крепостного права выливалось в форму одних лишь жалоб и увещаний, не заскорузлый крепостник, малоискушенный в политических вопросах, а лицо, штудирующее работы западноевропейских историков, знакомое с рядом конституционных документов, выдвигающее определенные политические требования. Пользуясь терминологией, заимствованной преимущественно из современной ему буржуазно-политической литературы, и рядясь в тогу борца за принципы свободы и справедливости, он по существу вкладывал в свои формулировки смысл, в полной мере отвечающий вожделениям дворянской реакции.
«Мы просим,— заявляет автор,— чтобы достоинство человека было в нас признано, чтобы личная свобода наша была охранена от произвола, чтобы мы не были игрушками деспотизма, чтобы собственность наша была неприкосновенна и конфискация уничтожена, чтобы подати взимались и закон приводился в исполнение с согласия народных представителей...» 25.
Как видим, рассуждения об общем благе служат для автора отправным моментом для отстаивания феодальных привилегий, и прежде всего монопольной собственности дворянства на землю. Привеском являются в этом пронизанном узкосословным духом произведении фразы о необходимости установления в стране порядков, гарантирующих граждан от злоупотреблений в судебных и административных инстанциях, обеспечивающих свободу личности, свободу книгопечатания и т. п.
Не о гражданских свободах печется автор, заявляя, что перед Александром II стоит дилемма — рабство или свобода,— и запугивая монарха инициативой, которая может быть проявлена со стороны сил, ведущих борьбу против рабства. Утверждая, что «нам надобны права гражданские, надобны права политические», он в действительности ратует лишь за расширение прав высшего сословия. Задача «народных представителей» 26 им усматривается прежде всего в том, чтобы оградить дворянство... от произвола самодержавной власти. Он скорбит о том, что Александр II «ущемляет» дворянство, покушаясь на его собственность, и тем самым «самовластием начинает творить свободу» 27
24 ЦГИАМ, ф. III отд., 1-я эксп., 1859 г., д. 61, л. 23—23 об.; см. также ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, д. 622, л. 9.
25 Там же, л. 9—9 об.
26 Под «народными представителями» идеологи дворянства, разумеется, имели в виду представителей дворянского сословия. По словам А. Кошелева, только в дворянах «заключается элемент порядка и преуспевания». В силу этого, по его мнению, они и должны «принимать преимущественное участие в управлении» (см. письмо А. Кошелева Ю. Самарину от 1 февраля 1860 г. В кн.: О. Трубецкая. Князь В. А. Черкасский и его участие в разрешении крестьянского вопроса, т. I, кн. 2. М., 1904, стр. 141). Взгляд на дворян как на неизменных радетелей народных интересов и предводителей наоода горячо отстаивался и публицистами реакционной газеты «Весть» [см., например, «Весть», 1863, № 19(50), стр. 13].
27 ИРЛИ, ф. 265, оп. 2, д. 622, л. 10 об.
69


Когда он, обращаясь к Александру II, писал, что если правительство не откажется от проведения в жизнь того, что намечено рескриптами, то монарху нужно будет покинуть «систему своих предков» и создать «новое правление», перед его взором вырисовывалось, конечно, правление аристократического образца. Дворянско-олигархическое правление — таков политический идеал неизвестного нам автора, приписавшего свое произведение Гизо.
По всей вероятности, имя Гизо, слывшего наряду с Токвилем непререкаемым авторитетом у многих представителей дворянских кругов России 50-х и 60-х годов, понадобилось автору этого письма, чтобы привлечь большее внимание к своему произведению, выдав свое мнение за воззрение Гизо. Нам думается, что подложность письма не уменьшает его значения как документа, запечатлевшего настроения тех общественных слоев, которые были напуганы предстоящей отменой крепостного права и упорно добивались того, чтобы дворянство вступило бы в новую эпоху с меньшими для себя потерями и с большими выгодами.
Наряду с подложным письмом Гизо любопытным документом, характеризующим умонастроения помещичьих слоев России в канун реформы, является записка одного из крупнейших земельных магнатов и» заводчиков России, отставного генерал-майора С. И. Мальцева. Владелец более 200 тысяч душ крестьян и ряда чугуноплавильных, железоделательных, машиностроительных, пароходостроительных и стекольных предприятий28, Мальцев был весьма колоритной фигурой, в которой крепостническая идеология уживалась с отдельными чертами, характерными для деятелей капиталистической эпохи 29.
Его пространная записка, пестрящая историческими экскурсами и изобилующая нападками на бюрократию, получила немалое распространение. Направляя экземпляр мальцевской записки В. А. Долгорукову, новороссийский и бессарабский генерал-губернатор граф А. Г Строганов в своем донесении от 22 февраля 1859 г. сообщал, что она «переходит из рук в руки по империи» 30.
«Кажется и для нас останутся бесполезными указания истории, и мы только снимаем копию с Французской революции...»31,— с сокрушением писал Мальцев, отыскивая параллели между событиями во Франции в
28 См. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, полутом 36. СПб., 1896, стр. 508—510; А. А. Корнилов. Очерки по истории общественного движения и крестьянского дела в России. СПб., 1905, стр. 190—191.
29 Ярко охарактеризован С. И. Мальцев в сборнике, посвященном памяти В. А. Арцимовича. «Г. Мальцев был у себя самостоятельным владетельным князем,— пишет о нем автор одной из статей этого сборника.— Не совсем обычный для глухой провинции чин генерала, сильные родственные связи в Петербурге и при дворе (жена С. И. Мальцева принадлежала к окружению императрицы Марии Александровны, его сестра была замужем за графом П. Н. Игнатьевым, петербургским генерал-губернатором, позднее — председателем Комитета министров.— H. С.), общее раболепство местных властей, соседних помещиков и подвластного населения, внимание и поощрение ■правительства за успехи промышленных предприятий, огромный штат дворни и всевозможных служащих на бесчисленных заводах и фабриках, свои вотчинные, заводские и фабричные учреждения, свои законы и установления, своя расправа, своя полиция и даже свои места заключения, свои исполнители казней, свои доктора и больницы, наконец, собственная железная дорога, свои денежные бумажные знаки, обращавшиеся на местных рынках наравне с государственными денежными знаками, сознание, что все это — мое, что здесь, на огромных пространствах, только я один могу все создать и разрушить, казнить и помиловать, и все это в продолжение долгих, долгих лет, естественным психическим процессом создало у г. Мальцева представление о себе как о каком-то самостоятельном, независимом самодержце, о своей власти как о незыблемой и абсолютной, а о своих владениях как о самостоятельном, богом дарованном государстве» (Н. В. С а х а р о в. Из воспоминаний о В. А. Арцимовиче.— Сб. В. А. Арцимович. Воспоминания, характеристики. СПб., 1904, стр. 467).
30 ЦГИАМ, ф. III отд., 1-я эксп., 1859 г., д. 61, л. 1. «О рукописи, передающейся из рук в руки».
31 Там же, л. 9 об.
70


XVIII в. и России в середине XIX столетия. Разительное сходство России с предреволюционной Францией усматривается в записке прежде всего в изменениях, происходящих в положении дворянства, утрачивающего свои позиции одну за другой.
Черпая многие доводы из труда Токвиля «Старый порядок и революция», автор сетует по поводу того, что правительство якобы не считается с мнением дворянства, не «останавливается перед нарушением его прав и слепо доверяется чиновничеству, попирающему законность, препятствующему единству страны и отгораживающему престол от высшего сословия— надежнейшего оплота монархической власти. Ссылаясь на Токвиля, утверждавшего, что Людовик XVI видел в дворянстве соперника королевской власти, автор заявляет: «И в России дерзнули говорить, что дворянство не нужно, ибо заслоняет государя от народа, как будто желая до конца сохранить сходство со всем, что творилось и делалось в несчастной Франции»32.
Высказываниям Токвиля о том, что высшее и среднее сословия Франции до самого момента революции пребывали в состоянии полной беспечности, восторгались добродетелями народа, его спокойствием, не подозревая о нависшей опасности, сопутствует в записке следующее умозаключение: «Таково и наше положение. И у нас журналы, не верящие в возможность возмущения, наперерыв выхваляют долготерпение простого народа и его кротость...»33.
Озабоченный тем, чтобы Россию миновали «бедствия», постигшие Францию, автор ищет спасительного выхода. Как и автором письма, приписанного Гизо, им решительно отвергаются не только планы, предусматривающие наделение крестьян землей в собственность, но и проекты, по которым крестьянам предоставлялась усадьба. Такие замыслы, по его мнению, не могут быть иначе расценены как прямое посягательство на священный принцип собственности и поощрение пагубнейших идей, распространяемых поборниками «новейшего социализма»34.
Желая преподать престолу ценные уроки, он усиленно увещевает монарха прислушаться к голосу дворянства, укрепить связь с первенствующим сословием. «Неужели и у нас,— заявляет автор,— повторится то же опасение созвать законодательный комитет, как предлагал во Франции так своевременно министр Тюрго... неужели и у нас будут медлить, как медлили и у них 13 лет... или мы станем ждать, что история изменит для того свои законы и что никакие причины не поведут у нас к одинаким последствиям, или мы, сохраняя то же ослепление Франции, заслужим и на будущих поколениях такую же укоризну, представив ей собой поистине зрелище смешное и ужасное» 35.
Итак, реакционная книга Токвиля, пронизанная ненавистью к французской революции, идеализирующая феодальные социально-политические порядки, прославляющая аристократическую форму правления, оказала вдохновляющее воздействие и на автора цитированной выше записки, применившего к России основные положения «Старого порядка и революции».
Вслед за Токвилем, указывавшим, что, анализируя строй, сведенный в могилу революционной бурей 1789 г., он «желал уяснить себе не только недуг, от которого погиб больной, но и те условия, при которых он мог избегнуть смерти» 36, С. И. Мальцев старается, как выше уже отмечалось, изыскать противоядие от революционных потрясений в России. В усилении роли дворянства в политической жизни страны, предостав32 ЦГИАМ, ф. III отд., Гя эксп., 1859 г. д. 61, л. 9.
43 Там же, л. 9 об.
34 Там же, лл. 4, 5, 9.
35 Там же, л. 10—10 об.
36 А. Токвиль. Стаоый порядок и революция. 1903, стр. 13.
71


лении дворянской аристократии! большего места в государственном управлении усматривает он одно из наиболее действенных средств, способных якобы избавить Россию от участи Франции.
Следует отметить, что усердно проштудированное Мальцевым сочинение Токвиля оказало сильное влияние и на многих других представителей дворянских кругов России 50—60-х годов. О книге Токвиля говорил в 1857 г. великий князь Константин Николаевич товарищу министра государственных имуществ Д. П. Хрущову, заявив, что она рассказывает о «страшных уроках», имеющих поучительное значение и для России37. «Когда у нас будут так 'писать? Когда у нас будут Токвили?»— записал 26 февраля 1861 г. в своем дневнике П. А. Валуев38. Мысли, высказанные о токвилевском сочинении, глубоко запали и в память К. Д. Кавелина. «Формула русской истории страшно как напоминает формулу французской,— писал К- Д. Кавелин А. И. Герцену 30 мая (11 июня) 1862 г. — Читаешь книгу Токвиля, и дрожь пробегает по жилам, так дореволюционная Франция напоминает теперешние порядки; мысли у нас, а от дальнейшего французского развития избави нас история!» 39.
О Токвиле как о деятеле, «возвышающемся над своим веком», о его книге, пролившей якобы новый свет на характер события, явившегося «рубежом между старой и новой Францией», книге, мастерски исследовавшей причины горестных неудач, постигших эту страну, и указывавшей средство избегнуть их, писали публицисты «Отечественных записок» и «Библиотеки для чтения» 40. «Постоянно разраставшееся правительственное сосредоточение, больший и больший упадок аристократии — вот два главных источника, из которых, по мнению Токвиля, вытекает и первая, и самая характеристическая черта революции»41,— таков вывод, почерпнутый «Библиотекой для чтения» из сочинения Токвиля, вывод, созвучный раздумьям ряда идеологов оппозиционно настроенных слоев русского дворянства рассматриваемого нами времени.
Среди апологетов токвилевского труда мы находим и публициста «Русской беседы», славянофильствующего деятеля кн. В. А. Черкасского. Разбору сочинений Токвиля, а также и работы Монталамбера «О политической будущности Англии» Черкасский предпослал рассуждение о важности изучения истории Запада, как источника, из которого можно узнать много полезного и для России 42. Одно из достоинств обеих работ он усмотрел в том, что читатель без особого труда сумеет извлечь из них поучительнейший урок о пагубности централизации для общественного развития. «Они (т. е. Токвиль и Монталамбер.— H. С.) не сочувствуют централизации, равно чуждой древней Европе и древней России 43,— пишет В. Черкасский, не скрывая и своих симпатий к 37 См. H. М. Дружинин. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева, т. II. М., 19'58, стр. 536.
38 Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел, т. I, 1861—1864 гг. М., 1961, стр. 56.
39 Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену. Женева, 1892, стр. 66.
40 «Отечественные записки», 1861, т. 136, июнь, «Русская литература», стр. 137; «Библиотека для чтения», 1861, т. 168, декабрь. Токвиль. Биографический очерк, стр. 2.
41 «Библиотека для чтения», 1859, т. 156, август, «Политика», стр. 14.
42 В. А. Черкасский. О сочинениях Монталамбера и Токвиля.— «Русская беседа», 1857, т. II, кн. 6, «Критика», стр. 23.
43 Вслед за этими словами в черновой рукописи автора содержится суждение, которое не было допущено цензурой к печати. Говоря о несочувственном отношении Монталамбера и Токвиля к централизации, «равно чуждой древней Европе и древней России», Черкасский далее писал: «...Ни политике Людовика XI и Ришелье, этих западных типов наших Иоанна IV и Петра Великого, ни столь любезной у нас многим: теории насильственного воспитания общества посредством государства...» (см. кн.. Владимир Александрович Черкасский. М., 1879, стр. 141; см. также ЦГИАЛ, ф. 772,. оп. 7, 1857 г., д. 151466, лл. 5, 8).
72


старому быту, ,,древним установлениям11,— они признают в средневековой жизни драгоценные залоги будущего развития, в тщательном историческом сбережении си.х залогов Англии они видят главную причину ее мужественного созрения и крепости; в легкомысленном отречении от них Франции — главный источник его последующих и доныне не исчерпанных еще вполне бедствий» 44.
Подобно Токвилю и Монталамберу, В. Черкасский, высказывая свою неприязнь к централизации, остается верен принципам «просвещенного аристократизма». Он сознает важность сохранения «спасительного перевеса» дворянства в политической жизни над другими сословиями.
Осуждая вслед за Токвилем и Монталамбером «чудовищную централизацию», он ратует за расширение круга функций местного самоуправления, определяющую роль в котором, по его мнению, должно играть просвещенное дворянство. Вместе с тем, в отличие от Мальцева, В. Черкасский находит, что «крепко организованная и распространенная в низших сословиях поземельная собственность» сможет явиться целительным средством в бурях и невзгодах современной Европы 45.
Как видим, интерпретация, данная В. Черкасским мыслям Токвиля, далеко не совпадает с трактовкой С. Мальцева. Это отличие отражает неодинаковый подход представителей либерального и крепостнического крыльев дворянского лагеря к вопросу о путях перестройки существующей системы управления, об уступках, которые надлежит сделать развивающимся капиталистическим отношениям. Однако и Черкасский, с одной стороны, и Мальцев, с другой, в одинаковой мере испытывая страх перед революцией и оппозиционно относясь к правящим сферам, старались из токвилевской книги извлечь дополнительные аргументы для обоснования своих мыслей о необходимости ограничения прав бюрократии, усиления роли дворянства, установления спасительного единства высшего сословия и престола. И тот и другой переносили на русскую почву излюбленные идеи Токвиля о революции как о порождении самых грубых сил человечества, о дворянстве как о классе, шедшем на протяжении многих веков во главе общества, о политической децентрализации как о надежнейшем противовесе деспотической власти 46.
Итак, как записка С. И. Мальцева, так и пресловутое «письмо Гизо» — яркие документы, запечатлевшие настроения тех слоев дворянства периода первой революционной ситуации в России, у которых крепостнические воззрения сочетались с олигархическими устремлениями.
Известно, что политическая жизнь России XVIII—XIX вв. не раз была отмечена активностью сторонников олигархических планов. Эта активность проявилась в событиях, происходивших в 1730 г. при восшествии на престол Анны Ивановны. Она сказалась и в выступлениях сановной аристократии в царствование Екатерины II, в частности, в бурных спорах в екатерининской комиссии 1767 г. Мысли об ограничении самодержавия в пользу дворянской аристократии высказывали в конце XVIII и начале XIX в. и видные деятели сановной оппозиции, внушавшей серьезное опасение Александру I.
В последующее время, однако, стал заметен значительный спад фрондистских настроений. Появление на исторической арене дворянских революционеров, ускорение процесса разложения крепостнических отношений ослабляли позиции сановной фронды, уменьшали ее оппозиционность.
44 В. А. Ч е р к а с с к и й. Указ. соч.— «Русская беседа», 1857, т. II, кн. 6, «Критика», стр. 30.
45 Там же, стр. 71.
46 Обстоятельный разбор политических взглядов и исторической теории Токвиля см. в кн.: М. А. Алпатов. Политические идеи французской буржуазной историографии XIX века. М.— Л., 1949, стр. 131—170.
73


На восстание 14 декабря 1825 г. подавляющее большинство дворянства устами своих идеологов ответило тесным сплочением вокруг престола и активной поддержкой правительственных мероприятий, направленных к искоренению «крамолы». Упрочение связи дворянской аристократии с самодержавием — одна из характерных черт политического курса, проводимого правительством Николая I47.
С резким уменьшением антиправительственных настроений среди дворянско-аристократических слоев росло доверие к ним самодержавной власти, что нашло, в частности, свое выражение в издании в 1845 г. закона о майоратах, закона, имеющего своей целью оградить высший слой дворянства от разорения, сохранить в руках дворянской аристократии земельную собственность. Вновь оживились ранее приглушенные олигархические устремления, ярко проявив себя в 1858—1862 гг. и быстро затухая с 1863 г., с началом восстания в Польше.
Конечно, было бы неверно ставить знак равенства между конституционными вожделениями дворянской аристократии в XVIII и начале XIX в. и планами ряда представителей высшего слоя дворянства 50— 60-х годов XIX в. Кризис крепостного хозяйства, зашедшего в тупик, рост массового движения, ускоряющийся процесс деградации дворянства как класса, все большее оттеснение от вершин власти родовитой знати бюрократической прослойкой, умевшей лучше приспосабливаться к буржуазному развитию страны, не могли не сказаться на воззрениях лиц, выступивших на рубеже 50-х и 60-х годов XIX в. эпигонами Д. М. Голицына и Н. И. Панина.
По сравнению со своими предшественниками представители дворянской реакции 50—60-х годов сильнее испытывали страх за судьбы своего класса, чувствуя приближение времени, когда усадьбы с садами, с парками и прудами быстро будут переходить в руки городской и сельской буржуазии. Они были свидетелями и того, как все учащающимся классовым битвам, потрясавшим Запад, сопутствовали большое общественное оживление в России, нарастание активности демократических слоев, стремившихся преодолеть слабые стороны стихийных крестьянских мятежей и взявших курс на подготовку народной революции. Поблекла их оппозиционность по отношению к самодержавию. Менее отчетливо выражено у них стремление к чисто аристократическим институциям. Вообще они значительно уступают своим предшественникам в ясности и целенаправленности замыслов.
Во многих суждениях представителей дворянской аристократии рассматриваемого нами периода, как выше уже указывалось, можно усмотреть переплетение узко сословных требований с высказываниями, в которых ощущается влияние новой эпохи, характеризующейся распространением буржуазных идей. Как увидим ниже, жизнь толкала идеоло- юв дворянства на поиски путей сближения первенствующего сословия с другими сословиями, и прежде всего с буржуазными слоями, для обеспечения господствующего политического влияния дворянства в стране. Характерно, что требования о решительном ограждении дворянства от выходцев из других социальных слоев с целью превращения первенствующего сословия в замкнутую касту — требования, выдвигавшиеся еще М. М. Щербатовым и поддержанные рядом идеологов дворянской реакции 1820—1830-х годов, не имели сколько-нибудь заметного успеха у представителей дворянства эпохи падения крепостного права.
47 Влияние аристократии в сочетании с силой самодержавного престола, говорил в 1830 г. один из видных представителей дворянской знати, московский военный губернатор князь Д. В. Голицын, «составляет твердую, гранитную скалу, которой нетрудно устоять прогиву волн, возгнетаемых страстями простого народа» (сб. Императорского русского исторического общества, т. 90. СПб., 1894, стр. 574).
74


Итак, вопросы государственного переустройства, как и связанные с ними сословные вопросы, являвшиеся оборотной стороной вопроса о крепостном праве, были в предреформенные и первые пореформенные годы предметом усиленного внимания дворянства.
Значительным толчком для тех, кто был обуреваем олигархическими Замыслами, послужил приезд в Петербург в 1859 г. депутатов от губернских комитетов. При рассмотрении споров, происходивших между Редакционными комиссиями и депутатами, споров, представлявшихся И. С. Аксакову «любопытным зрелищем», когда обе стороны «режутся не на живот, а на смерть» 48, бросается, между прочим, в глаза то, что нападки на Редакционные комиссии нередко были на руку оппозиционно настроенной части дворянской знати. Обстановку, сложившуюся в связи с прибытием в столицу депутатов, отдельные лица из высших кругов старались использовать для оказания давления на правительство, намереваясь добиться ряда политических уступок в пользу дворянской аристократии.
Депутат от нижегородского комитета П. Д. Стремоухов рассказывает о том, что на рауте у С. С. Ланского в 1859 г. к нему подошел граф В. П.Орлов-Давыдов и завел с ним разговор о роли депутатов от губернских комитетов. Как сообщает П. Д. Стремоухов, Орлов-Давыдов доказывал ему, что депутатам надлежит «сомкнуться в дружную оппозиционную силу против правительства, действия которого в крестьянской реформе явно ведут к подрыву не только материального благосостояния дворянства, но и политического его значения» 49. Можно предположить, что в Стремоухове, яром крепостнике, человеке, которому даже Александр II представлялся «красным»50, Орлов-Давыдов обрел достойного себе единомышленника. Правда, не желая сразу же полностью раскрыть свои замыслы, Орлов-Давыдов завершил свою беседу со Стремоуховым лишь общим замечанием о том, что оппозиция, О' которой он говорил, была бы самой действенной помощницей монарха, «имела бы значение оппозиции его величества, подобно английской парламентской оппозиции» 51.
Чем яснее становилась невозможность сохранения прежних отношений между помещиками и крестьянами и отчетливее обрисовывался курс, взятый правительством на проведение реформы, тем все более возрастала активность как поборников различных олигархическо-конституционных планов, так и лиц, испытывающих воздействие буржуазно-либеральных конституционных идей.
1859—1862 годы рассматривались В. И. Лениным как период, одним из характерных черт которого являлось «требование политических реформ всей печатью и всем дворянством» 52. По мере усиления массового движения и обострения «кризиса верхов» все явственнее обнаруживается среди дворянства, как отмечал В. И. Ленин, «стремление ограничить самодержавную власть посредством представительных учреждений»53.
О силе ленинского анализа общественной обстановки в России на рубеже 50-х и 60-х годов, в частности и политических настроений дворянства, ярко свидетельствует сейчас гораздо больший круг источников, чем тот, который в свое время был доступен В. И. Ленину.
Много фактов, повествующих о повышенном интересе дворянства 50—60-х годов к вопросам государственного переустройства, содержится 48 Письма С. T., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу. М., 1894, стр. 148.
49 См. Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 17. СПб., 1903, стр. 131.
50 См. А. Ф Тютчева. При дворе двух императоров. Дневник, 1855—1882. М.—Л., 1929, стр. 157.
51 Н. Барсуков. Указ, соч., кн. 17, стр. 131.
52 В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 26.
53 Там же, стр. 24.
75


наряду с дневником А. В. Никитенко54, на который ссылался и В. И. Ленин55, также и в мемуарах Е. А. Штакеншнейдер56, К. Н. Лебедева57, Д. И. Толстого58, В. А. Муханова 59, Д. Никифорова 60 и др.
О распространенности в дворянских кругах мыслей о необходимости перестройки государственного управления говорит и такой внимательный и острый наблюдатель, зорко следивший за ходом политических событий в стране и хорошо улавливавший веяния в высшем обществе, как тогдашний (1859—1862 гг.) прусский посол в Петербурге Отто Бисмарк. По его мнению, в России все — «аристократ, демократ, панславист, ориенталист» — признают, что существующий государственный порядок должен быть изменен. «Партий или даже отдельных влиятельных государственных людей, которые считали бы желательным или возможным сохранение существующих учреждений русской империи», по- видимому, не существует; изменений требует все»,— сообщает Бисмарк в письме к Шлейницу от 4 апреля 1861 г. Касаясь настроений в высших сферах, он отмечает, что «высшее дворянство мечтает о положении английских пэров и об успехах Мирабо». «Если время будет мирным,— указывает там же Бисмарк,— то я надеюсь прожить достаточно, чтобы слышать речи Горчакова перед русскими нотаблями»61. Из писем и донесений Бисмарка видно, что, будучи своим человеком в петербургских верхах, он сумел быстро распознать, что умами многих владеют конституционно-олигархические замыслы.
К дворянско-олигархическим планам тяготел П. А. Валуев, сменивший в 1861 г. С. С. Ланского на посту министра внутренних дел. Он пишет в своем дневнике, что перед государем стоит дилемма «вести дело новой стезей или не вести его вовсе». Сочувственно он относится к мнению С. Г. Строганова о том, что настало время, когда уже нельзя отстаивать принцип «безграничного самовластия». Он высказывается за создание «совещательно-представительных учреждений»62. В ряду этих учреждений им на первое место выдвигался преобразованный Государственный совет.
Попутно отмстим, что, опасаясь лишиться расположения монарха, к мнению которого он, подобно многим другим видным представителям царской бюрократии, старательно подлаживался, Валуев тщательно мас54 «Говорят, что по крестьянскому делу большие несогласия между Комиссией и депутатами. Последние, между прочим, будто бы явно стремятся к конституции»,— тревожно записывает А. В. Никитенко 23 октября 1859 г. в своем дневнике (А. В. Никитенко. Дневник в 3 томах, т. 2. М., 1955, стр. 100). Сам А. В. Никитенко, предавшись за несколько месяцев до этого размышлениям о грядущем политическом устройстве России, находит, что в стране еще не созрела почва для конституционных порядков. «Конечно, конституция вещь прекрасная, и без нее не обойтись»,— пишет он 30 марта 1859 г., тут же, однако, добавляя, что необходим длительный и постепенный переход («без шума и тревог») к конституционным формам. Он не скрывает своего раздражения теми журнальными статьями, которые, по его мнению, опережают ход событий, не считаясь с тем, что требуется значительное время для подготовки «нового порядка вещей» (там же, стр. 81).
55 В. И. Л е н и н. Соч., т. 5, стр. 24, 34.
56 «Ее (конституцию.— H. С.) слишком желают дворяне-помещики»,— записывает 12 апреля 1862 г. в своем дневнике Е. А. Штакеншнейдер [Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки (1854—1886), 1934, стр. 310].
57 «Я не вижу другого исхода, как дать конституцию... Он (т. е. Александр II.— H. С.) кончит конституцией и будет жалеть, что ею не начал»,— заявлял в 1861 г. рьяный сторонник дворянско-аристократических порядков сенатор Лебедев («Записки сенатора К. Н. Лебедева».— «Русский архив», 1911, кн. 1, стр. 10'7, 125).
58 Записки графа Д. И. Толстого.— «Русский архив», 1885, кн. 2, стр. 37—39.
59 Из дневника В. А. Муханова.— «Русский архив», 1896, кн. И, стр. 336 и др.
60 Воспоминания Д. Никифорова. Москва в царствование императора Александра II. М, 1904, стр. 71—72.
61 См. Б. Э. Нольде. Петербургская миссия Бисмарка, 1859—1862. Прага, 1925, стр. 253—256.
62 Дневник П. А. Валуева, т. I, стр. 97—98.
76


кировал свои «конституционные» умонастроения. Из его примечания к записи дневника от 9 февраля 1862 г. выясняется, как встревожило Валуева то, что он заподозрен был Александром II в приверженности к «конституционному» направлению63.
Из дневника Валуева мы также узнаем, что в высших сферах в 1861 г. «конституционные» мысли высказывали с большей или меньше^ откровенностью и С. Г. Строганов, и К. В. Чевкин, и В. А. Долгоруков. В записи дневника от 14 апреля 1861 г. Валуев рассказывает о следующем его разговоре с В. А. Долгоруковым: «О конституции он (т. е. В. А. Долгоруков.— H. С.) говорил сегодня раза два как о неизбежном последствии эмансипационного дела, но присовокуплял, что государь не только не решится заявить согласие на постепенное развитие конституционных форм, но даже решительно высказался в противном смысле еще недавно, и не изменил, по-видимому, своего взгляда на этот вопрос. При этом кн. Долгоруков еще раз сказал: «Мы в безвыходном положении, что будем мы делать?» Я отвечал: «Ждать с верноподданнической покорностью, пока мысль и воля государя изменятся»64. Валуеву в то время представлялось, что и ждать-то придется недолго, так как, по его тогдашнему убеждению, как в общественных кругах, так и в высших сферах все настойчивее пробивается мысль о необходимости изменений в государственном управлении. «Наше положение,— пишет Валуев 12 сентября 1861 г.,— характеризует следующий факт, сообщенный мне генералом Милютиным. При преобразовании редакции „Русского инвалида44 его тотчас спросили, будет ли он препятствовать „подготовлять умы к конституции44» 65.
24 сентября 1861 г. Валуев записал: «Заезжал к английскому послу и к Муравьеву (министру государственных имуществ.— H. С.). Последний уже ставит паруса по ветру и готовится быть членом конституционного министерства. Он говорит, что по возвращении государя (из Крыма.— H. С.) надлежит решить дело и предложить его величеству прежде всего распустить своих министров и затем составить новый кабинет. Он уже идет далее и находит, что дворянство как каста долго существовать не может и что следует образовать аристократию на началах поземельной собственности» 66.
Как видим, «конституционные» суждения министров Александра II в 1861 г. были весьма смутными и неопределенными, не выходившими за рамки высказываний о необходимости в соответствии с духом времени некоторой перестройки государственного аппарата, о целесообразности созданий новых учреждений с совещательными функциями при непременном сохранении командных политических высот в руках дворянской аристократии. Разумеется, у них не было и мысли на посягательство на самодержавную власть, под сеныо которой они сами пребывали и без которой не видели возможности существования России. Впрочем, увлечение их «конституционными» идеями было недолгим, оно скоро 63 Дневник П. А. Валуева, т. I, стр. 333. Любопытно, что свои колебания, непоследовательность, балансирование между различными точками зрения Валуев главным образом обусловливал неустойчивостью Александра II. «Не принадлежа ни к какой партии,— указывает 28 декабря 1861 г. Валуев в своем дневнике,— меня почти все партии считают полусвоим. Трудно избегнуть при этом ненавистной мне двуличности, а между тем еще нельзя быть явным особняком, потому что высочайшая воля колеблется...» (там же, стр. 137).— Как видим, у «Колокола» были достаточные основания к тому, чтобы, характеризуя Валуева, подчеркнуть, что он «флюгер, направляемый ветром придворным» («Колокол», л. 235 от 1 марта 18’67 г.; см. также: Дневник П. А. Валуева, т. I, стр. 30. Биографический очерк).
64 Дневник П. А. Валуева, т. I, стр. 101.
65 Там же, стр. 114.
66 Там же, стр. 117.
77


сменилось прочным убеждением в нецелесообразности каких-либо изменений в существующем политическом строе 67.
Но уже самый факт, что в начале 60-х годов мысли о необходимости перестройки государственного управления бродили в умах даже ряда деятелей правительства, растерявшихся в обстановке невиданного роста общественного подъема, служит одним из ярких свидетельств глубины политического кризиса в изучаемый период. Смоленский губернатор Ю. Арсеньев в 1862 г. писал о «непростывшей привязанности» дворян вверенной ему губернии к крепостному праву, их упорном нежелании отрешиться от дореформенных порядков, расстаться с «патриар^ хальным самоуправством»б8. О гнетущем настроении, царящем среди помещиков, их обеспокоенности настоящим и страхе перед будущим сообщал П. А. Валуеву и московский генерал-губернатор П. А. Тучков б9.
Происходившие в 1862—1863 гг. губернские собрания свидетельствовали о крайней взволнованности дворян. Безрезультатными оказались, адресованные губернаторам и предводителям дворянства Многократные увещевания П. А. Валуева о том, чтобы предотвратить рассмотрение на- собраниях вопросов, не подлежащих их компетенции. Обсуждение вышло за рамки, очерченные Министерством внутренних дел, старавшимся сосредоточить внимание дворянства лишь на земском кредите, пересмотре положения о выборах, устройстве медицинской помощи и т. п.
«В среде дворянских собраний,— вспоминал впоследствии П. А. Валуев о настроениях помещиков в 1862 г.,— кипело раздражение, вызванное Положениями 19 февраля... Оппозиционные или демонстрационные в отношении к правительству постановления предлагались и принимались вовсе не по недоразумению, а с полным сознанием вызываемых ими впечатлений. Одно время при сдержанном и умеренном употреблении репрессивных мер могло изменить это настроение собраний»70. На напряженное состояние умов дворян, на раздражение их против правительственных властей, неприязненное отношение многих из них к акту 19 февраля указывал Валуев и в своих всеподданнейших докладах 1862 г.71
С тревогой сообщали губернаторы Валуеву о подготовке дворянами различных адресов с просьбами о пересмотре «Положений» 19 февраля. Особенное беспокойство вызывали ходатайства о созыве в одной из столиц общего дворянского собрания или Земского собора. Информируя Валуева о шумных прениях в местной дворянской среде по вопросу о Земском соборе, о неспокойствии дворян, живущих в уездах, прилегающих к Тверской губернии, ожидании дворянами решений правительства по поводу тверского адреса, смоленский губернатор усиленно настаивал на отсрочке созыва губернского дворянского собрания до более подходящего времени. Гневно отзывался он о местных «смутьянах» из числа оппозиционно настроенных смоленских дворян, именуя их «доморощенными Мадзини»72. Его испуганному воображению представлялись даже 67 Впоследствии настолько было трудно поверить, что даже в составе Совета министров были лица, увлекавшиеся реформаторскими идеями, что П. А. Валуев, просматривая свои дневниковые записи за 1861 г., касающиеся разговоров его коллег на «конституционные» темы, счел нужным сделать 5 июня 1868 г. следующее примечание: «Я оставил эти заметки в том виде, в каком они занесены в мой дневник, преимущественно по тому соображению, что со временем может быть небесполезным знать, как думали в то время некоторые лица, подобно мне, стоявшие в рядах правительства и довольно близко к его центру» (Дневник П. А. Валуева, т. I, стр. 315).
68 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, 1862 г., д. 1095, лл. 51, 89—91.
69 Там же, д. 103'2, л. 54.
70 Дневник П. А. Валуева, т. I, Примечания, стр. 331.
71 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 2, 1862 г., д. 1108, лл. 6—7.
72 Там же, д. 1095, лл. 89—90.
78


как нечто единое и стоящее в одном ряду такие совершенно различные по своему значению и направленности явления, как, например, сетования дворян о своих попранных вотчинных правах и действия «подстрекателей» среди крестьян, жалобы помещиков на самоуправство мировых посредников и обнаруживающееся «повсюду стремление к изменению* существующего порядка», распространение революционных прокламаций, адресованных народным массам, и глухие толки тамошних дворян о действиях тверских либералов.
Попутно заметим, что, как выясняется из переписки Валуева с Арсеньевым, правительство было озабочено тем, чтобы адрес тверских дворян, содержащий требование созыва выборных от «всей земли русской», не нашел положительного отклика в дворянских собраниях других губерний 73.
В разноголосице мнений на дворянских собраниях 1862—1863 гг. можно обнаружить, с одной стороны, суждения, имеющие либеральный характер (адрес тверского дворянства 74, мнение представителей дворянства ряда уездов Рязанской губернии 75 и др.), а с другой — мысли, на которых лежит отпечаток крепостнических, олигархических вожделений. С достаточной определенностью эти вожделения нашли свое отражение в выступлениях Н. А. Безобразова и В. П. Орлова-Давыдова на московских дворянских выборах76 и в речи царскосельского предводителя дворянства А. П. Платонова в петербургском дворянском собра НИИ 77.
Итак, оппозиционное и конституционное движение дворянства рас сматрпваемого нами времени было различным по своим оттенкам, пестрым по составу участников и. неодинаковым по устремлениям. В конституционном движении дворянства этих лет значительной активностью отличались олигархические круги. Уходя с исторической сцены, ощущая свою обреченность, они вместе с тем отчаянно цеплялись за свои привилегии и предприняли» на рубеже 1850-х и 1860-х годов попытку оказать давление па самодержавную власть. Объективный смысл их вожделений состоял в том, чтобы повернуть развитие государственного устройства в России, которое шло в направлении буржуазной монархии, в, другое русло, в сторону конституционного правления дворянско-аристократического образца. Притязания их не могли не встревожить либеральные слои, опасавшиеся, что в обстановке кризиса олигархические элементы смогут вынудить правительство пойти на серьезные политические уступки, результатом которых в конце концов явится переход власти в руки дворянско-аристократической фронды.
Касаясь отношения либеральных кругов к политическим устремлениям олигархических элементов, следует заметить, что такие крупные фигуры либерального лагеря, как Б. Н. Чичерин и К. Д. Кавелин, вообще были противниками конституционных планов. Взывая к Александру II, выражая надежду на дарование им «свободы умственной и гражданской», Б. Н. Чичерин, однако, предостерегал общественные круги от «несбыточных желаний и целей», от увлечения планами политических преобразований. Отдельные изменения в государственном устройстве мыслились им только «целью в будущем». Как рассказывает Чичерин, 73 ЦГИАЛ, ф. 12'82, оп. 2, 1862 г., д. 109'5, лл. 2, 52, 90, 103—107.
74 См. М. Лемке. Очерки освободительного движения 1860-х годов. СПб., 1908. Приложение 1, стр. 447—449.
75 См. Дневник П. А. Валуева, т. I, Комментарии, стр. 380—381.
76 «Русский инвалид», № 37, 16 февраля 1862, стр. 148; «Наше время», № 8, 12 января 1862, стр. 30; № 9, 13 января 1862, стр. 33; № 27, 4 февраля 1862, стр. 105.
77 См. Дневник П. А. Валуева, т. I, Комментарии, стр. 378; «Свободное слово». Русский политический орган, издаваемый под редакцией Л. П. Блюмера, т. 1, выл. 3, Берлин, 1862, стр. 179—191.
79


свои мысли он подробно развил в 1855 г. в первоначальном варианте статьи «Современные задачи русской жизни», познакомив с содержанием ее К. Д. Кавелина. «Он заметил,— пишет Чичерин о Кавелине,— что об этой отдаленной цели лучше пока умалчивать... Я с этим согласился и переделал статью в этом смысле»78. Действительно, опубликованная спустя три года в «Голосах из России» статья Б. Н. Чичерина не давала никаких оснований заподозрить ее автора в тяготении к «несбыточным» планам. Как апологет «сильной власти», Б. Н. Чичерин не преминул и в вольной русской печати откреститься от лиц, высказывавшихся за ограничение царской власти 79.
Подобно Чичерину и Кавелину, и Н. А. Мельгунов на страницах «Голосов из России» подчеркивал, что Россия нуждается не в конституции, не в перемене самого «правления», а в перемене только «системы управления» 80.
Б. Н. Чичерин и К. Д. Кавелин и ряд их единомышленников предстают перед нами как деятели, усматривавшие в самодержавной власти оплот и против растущей угрозы слева, и против олигархических поползновений справа. Еще в 1855 г., после вступления на престол Александра II, в связи с усиленными толками о симпатиях нового монарха к аристократии, Б. Н. Чичерин написал статью, в которой не скупился на укоры, адресованные «надменной олигархии». Он обвинял ее в пренебрежении к государственным интересам, стремлении осуществить свои узкокорыстные цели. Исторический опыт западных стран, особенно Франции, свидетельствует, по мнению Чичерина, о непрочности власти, ищущей себе опоры в аристократии 81. Против дворянско-аристократических слоев, их намерений ограничить в свою пользу самодержавную власть высказывался и К. Д. Кавелин. Именно эти слои и имел прежде всего в виду Кавелин, когда в брошюре «Дворянство и освобождению крестьян» с тревогой и раздражением писал о распространенности в высшем сословии конституционных воззрений 82. Из переписки К. Д. Кавелина с А. И. Герценом в 1862 г. по поводу указанной выше брошюры со всей определенностью также выясняется и то, что отрицательная позиция Кавелина в отношении олигархических планов была отрицанием не в пользу конституционно-монархического устройства буржуазного типа, а в пользу самодержавной власти.
Находя страну совершенно не созревшей для конституционного правления, не выработавшей даже для этого необходимых общественных элементов, К. Д. Кавелин сильно опасался, что последствием попыток введения дворянской конституции может явиться «бунт низов». «Эта игра в конституцию меня пугает так, что я ни об чем другом и думать не могу. Разбесят дворяне мужиков до последней крайности»,— писал К. Д. Кавелин А. И. Герцену 6(18) апреля 1862 г.83
Однако среди либералов были и лица, которые, в отличие от Чичерина и Кавелина, сочувственно относились к конституционным планам. Поборником буржуазно-конституционных идей являлся кн. П. В. Дол- 78 «Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва 40-х годов». Издание М. и С. Сабашниковых. М., 1929, стр. 163.
79 [Б. Н. Чичерин]. Современные задачи русской жизни. Июнь 1855.— «Голоса из России», вып. IV. Второе издание, Лондон, 1858, стр. 128.
80 [H. А. М е л ь г у н о в]. Приятельский разговор.— «Голоса из России», 1-й выпуск, ч. II, Лондон, 1856, стр. 8; см. В. Н. Розенталь. Первое открытое выступление русских либералов в 1855—-1856 гг.— «История СССР», 1958, № 2, стр. 127.
81 [Б. Н. Чичерин]. Об аристократии, в особенности русской.— «Голоса из России», вып. III. Второе издание, Лондон, 1858, стр. 41, 125—126; см. также «Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва 40-х годов», стр. 160—161.
82 К. Д. Кавелин. Собр. соч., т. 2, стр. 136.
83 См. Письма К. Д. Кавелина и И. С. Тургенева к А. И. Герцену с объяснительными примечаниями М. Драгоманова. Женева, 1892, стр. 47.
80


горуксв. В установлении конституционного правления усматривал он средство ограждения России от революции. Дарованная сверху конституция покончила бы, по мнению П. В. Долгорукова, с произволом «чиновной орды» и быстро продвинула бы Россию по пути прогресса 84.
Конституционные мысли усиленно пропагандировались в предрефор- менные годы «Русским вестником». На его страницах высказывались симпатии» английскому политическому устройству. Об Англии в журнале говорилось как о «классической стране свободы и развития», стране, которая якобы предоставила безграничный простор общественному мнению, наладила сотрудничество аристократических и демократических элементов и тем самым обеспечила себя от «радикальных революций»85. Журнал неоднократно подчеркивал свое уважение к принципам, лежащим в основе государственной жизни Англии 86. Впрочем, эти суждения вполне тогда уживались с высказываниями редактора журнала о своей преданности царской монархии, неизменной верности самодержавным устоям. Характерно, что, выступая в предреформенные годы на страницах «Русского вестника» апологетом английского государственного строя, М. Н. Катков вместе с тем решительно отвергал обвинение в конституционной направленности своих воззрений87.
Ô степени распространенности оппозиционных воззрений в дворянских кругах в конце 50-х и начале 60-х годов можно, в частности, судить по высказываниям ряда деятелей славянофильской группы.
Как известно, в общественно-политической борьбе России последних двух предреформенных десятилетий славянофильская группа заняла место на правом фланге либерального лагеря. Имея немало сходных черт с идеологией «официальной народности», славянофильские воззрения, однако, по ряду вопросов отличались от взглядов группы Погодина и Шевырева. Славянофилы являлись в 1840—1850-х годах оппозиционной группировкой. Сосуществование двух противоположных тенден- 84 «Прайда о России, высказанная кн. Петром Долгоруковым», ч. I. Париж, 1861, стр. I, XIV, 3; ч. II. Париж, 1861, стр. 53, 247 и др.
85 «Русский вестник», 1858, декабрь, кн. 2, «Современная летопись». Политическое обозрение, стр. 431—438.
86 Подобно «Русскому вестнику», либерально-реформистские, конституционные воззрения находили отражение и в «Отечественных записках», «Атенее», «Указателе политико-экономическом» и в ряде других журналов. По свидетельству А. В. Никитенко, рассуждения о конституции редактора «Указателя политико-экономического» И. В. Вернадского навлекли на него в 1861 г. гнев Главного цензурного управления, указавшего ему, что «при первой новой выходке журнал прекратит свое существование» (А. В. Никитенко. Дневник, т. 2, стр. 178). Попутно заметим, что в 1858—1861 гг. цензурное ведомство вообще значительно усилило строгости в отношении статей, касавшихся конституционных вопросов. Рапорты цензоров этих лет пестрят обвинениями, адресованными ряду авторов, возбуждающих в читателях «неприязненные чувства» к монархической власти в России и представляющих «в светлом виде» конституционный образ правления западных стран (см. ЦГИАЛ, ф. 772, оп. 1, 1859 г., д. 4986, л. 1 об.; д. 5040, л. 2—2 об.; д. 5070, л. 5—5 об.; 1860 г., д. 5181, лл. 3—8 и др.).
87 «Я не понимаю, что значит упрек в конституционности моего направления,— писал М. Н. Катков в 1859 г. министру народного просвещения Е. Ковалевскому,— нигде не одним словом не намекал я на возможность применения к нашему отечеству каких-либо политических форм, которые выработаны историей других народов... „Русский вестник** не уступил никому в глубоком сочувствии тому духу, который раскрывается в предначертаниях и действиях верховной власти в нашем отечестве» (ЦГИАЛ, ф. 772, оп. 1, 1859 г., д. 4795; о статьях в «Русском вестнике», лл. 5—6). Суждения Каткова в 1859 г. по поводу направления «Русского вестника» предвосхитили его скорое освобождение от англоманства, от игры в либерализм и переход в стан ревностных сторонников неограниченной монархии, идейных оруженосцев самодержавной власти. Отметим в этой связи, что уже в 1860 г. А. Майков, сообщая Каткову о толках в дворянских кругах, передавал ему слышанные от влиятельных лиц слова: «Как Ёырос Катков в это время и как он развивается, у него почти исчезла англомания, он заговорил совсем по-русски» (из письма А. Майкова М. Н. Каткову от 29 апреля 1860 г. Рукописный отд. Гос. библиотеки имени В. И. Ленина, ф. Каткова, д. 21, книга 1, копии писем разных лиц к М. Н. Каткову, л. 22).
6 Заказ № 1031
81


ци.й — одной, проявлявшейся в постоянном тяготении к охранительным взглядам, и другой, выражающейся в суждениях, расходящихся с официальной идеологией,— характерная черта славянофильской концепции 40—50-х годов. В славянофильских воззрениях нашли свое отражение настроения той части помещичьих слоев, которые в эпоху, лежащую на грани феодального и капиталистического периодов истории России, в обстановке углубляющегося кризиса крепостнической системы, с одной стороны, искали пути для приспособления к растущим буржуазным отношениям, с другой,— испытывая страх перед капиталистическим развитием, изыскивали средства, чтобы задержать его 88.
Откликаясь на общественные настроения на рубеже 50—60-х годов, славянофилы усилили свою критику. Из славянофильских деятелей этого времени наиболее оппозиционно настроенным был И. С. Аксаков86. Министерству внутренних дел он представлялся даже как «гражданин- дёмократ с социалистическим оттенком» 90.
Журнальные и газетные статьи И. С. Аксакова, написанные с оглядкой на цензурное ведомство и урезанные цензурой, разумеется, не в полной мере выражают его взгляды. Более отчетливое представление о мыслях, волновавших И. С. Аксакова, мы получаем из его переписки, в значительной своей части еще не опубликованной.
Подготовляя к печати отдельные статьи скончавшегося в 1860 г. А. Хомякова, И. Аксаков усомнился в целесообразности опубликования одной ив них, назначение коей ему было неизвестно. Аксаков высказал предположение, что данная статья предназначалась Хомяковым не для публики, а для вручения министру или даже царю, а потому автор ее был стеснен в формулировках и не разъяснил полностью своих взглядов. Запрашивая в сентябре 1861 г. мнение Ю. Самарина, И. Аксаков указывает, что он не решается печатать статью, которая может породить ложное представление о трактовке Хомяковым вопроса о самодержавной власти. Хомяков, пишет И. Аксаков, ратовал не за «современное немецкое» самодержавие, а «за самодержавие, заявившее себя в русской истории, самодержавие с земскими думами, с широким развитием совещательного начала»91. О современном же самодержавии, подчеркивает Аксаков, Хомяков при жизни никогда не напечатал бы «ни одной строки лестной», как не напечатал бы и* ничего, «что бы польстило святому Синоду и иерархии» 92. По мнению И. Аксакова, когда А. Хомяков в своей статье писал о праве и обязанности самодержавной власти на вмешательство в дела общественного воспитания, то он имел в виду не нынешнее самодержавие. «Нужно ли говорить,— отмечает И. Аксаков,— как опасен такой совет в настоящую минуту, когда пра вительство положительно не способно к разумному вмешательству, а между тем вмешивается беспрестанно самым уродливым, самым безобразным образом и когда зло настоящей минуты заключается именно в неуместном вмешательстве государства?! Лучше уж, чтобы оно вовсе не вмешивалось» 93.
Аксаков считает, что напечатание статьи Хомякова «при современных обстоятельствах», когда нет возможности устранить возникающие 88 См. «Историю русской критики», т. I. М.— Л., 1958, гл. 9, стр. 326—346.
89 Таким он слыл и в глазах своих единомышленников. Уговаривая в 1858 г. И С. Аксакова взять на себя редактирование «Русский беседы», А. Кошелев вместе с тем настойчиво увещевал его не становиться на страницах журнала в оппозицию к правительству, не обнаруживать своего «болезненного нерасположения к власти» (Н. Колюпанов. Биография А. И. Кошелева, т. II. М., 1892, стр. 249).
90 Собрание материалов о направлении различных отраслей в русской словесности за последнее десятилетие. СПб., 1865, стр. 74.
91 ИРЛИ, ф. Аксаковых, оп. 2, д. 48, л. 33.
92 Там же, л. 34.
93 Там же.
82


неясности «правдивыми объяснениями», явилось бы оскорблением памяти покойного и нанесло бы большой вред успеху истины 94. «Правительство,— утверждает И. Аксаков,— пожалуй, увидело бы в его (т. е. Хомякова.— H, С.) строках поощрение для своих деспотических действий, а публика предположила бы в них оправдание правительственных мерзостей» 95.
Суждения, высказанные И. Аксаковым в письме Ю. Самарину по поводу хомяковской статьи, ярко обрисовывают степень его оппозиционности в начале 60-х годов. Если в статьях, предназначенных для печати, он говорил вполголоса, то в письмах к единомышленникам давал волю своему негодованию, весьма резко обрушиваясь на чиновничий произвол, цензурные бесчинства, нелестно отзываясь о правительственной власти вообще. Взгляды И. С. Аксакова на самодержавие нашли свое отражение и в его записке, начинающейся словами: «Самодержавие не есчь религиозная истина»,— записке, хранящейся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинского дома) Академии наук СССР Резкие высказывания в записке против Валуева и Тимашева за проводимую ими политику сохранения «крепостного состояния русской мыс. ли» позволяют датировать ее написание началом 60-х годов. И. Акса ков лишает самодержавие священного ореола. Он причисляет самодер жавную власть к категории истин относительных. «Это есть истина практическая, не имеющая никакого абсолютного значения, подлежащая всем условиям места и времени» 96. Самодержавию отводится лишь сфера государственной деятельности. «Действие самодержавия простирается только на Государство (подчеркнуто И. Аксаковым): вот его область. Все что лежит вне этой области (в нравственном смысле), лежит вне круга действий самодержавия. Если самодержавие переступает эти пределы, вторгаясь в сферу церковную и частную, в область личной совести и личной свободы человека, то оно переходит в уродство, становится узурпацией, тиранией. Таково оно есть в России со времен Петра» 97.
С одной стороны, И. С. Аксаков ратует за установление определенных рамок, за пределы которых самодержавная власть не должна выходить. «Желательно ли ограничение,— вопрошает он и тут же отвечает,— разумеется, желательно. Мы не можем желать возвращения времени ни Ивана Грозного, ни Петра, ни Павла»98. Любопытно, что на полях записки против строк, в которых говорится о необходимости удержания самодержавия в определенных пределах, рукой И. Аксакова написано: «Сравнение самодержца русского с президентом Соединенных Штатов» ". По-видимому, задумываясь над тем, как перестроить самодержавное правление России, И. С. Аксаков решил обратиться к опыту государственной деятельности западных стран. «Может быть, и литература западная, мало мне знакомая, давно порешила эти вопросы, с которыми мы нянчимся, как самоучки»,— читаем мы в письме И. Аксакова Ю. Ф. Самарину от 22—23 марта 1862 г. 10°. Судя по приведенному выше замечанию, И. С. Аксакова, очевидно, одно время явно соблазняла фантастическая мысль узреть на русском престоле монарха, наделенного правами... президента Соединенных Штатов.
С другой стороны, оставаясь верным основным славянофильским догматам, И. С. Аксаков не скрывает своей неприязни к планам, 94 Там же.
95 Там же, л. 33.
96 Там же, on. 1, д. 76, л. 1.
97 Там же.
98 Там же, л. 2.
99 Там же.
100 Там же, оп. 2, д. 48, л. 40.
83
6*


рассчитанным на то, чтобы круг деятельности монарха обусловлен был твердыми законами, гарантирующими обществу определенные права. Подобно своему брату К. Аксакову, утверждавшему, что «гарантия не нужна! Гарантия есть зло; где нужна она, там нет добра», он высказывается за внесение изменений в государственное управление, минуя «известные конституционные формы», без «письменной конституции» 101. Повторяя обычные славянофильские суждения о взаимоотношениях «земли» и «власти», И. Аксаков заявляет: «Самый надежный способ ограничения есть, без сомнения, способ нравственный, или, точнее, такой, который ограждается не внешней формальностью, не буквой только, а сознанием всего общества. Это сознание не может в свою очередь не стать сознанием самого правительства» 102.
Как видим, И. С. Аксаков не мог выйти из противоречий, в которых билась его мысль, то склоняясь по существу к выводу о необходимости политических преобразований, о неотложности серьезных изменений в государственном управлении страной, то, как бы страшась этого вывода, снова возвращаясь к той трактовке проблемы взаимосвязи силы правящей с силой управляемой, которая так характерна была для славянофильской группы на всем протяжении ее существования.
Защита им устоев дворянской монархии сочетается с воззрениями, на которых лежит отпечаток буржуазно-политической мысли. Он ратует за «народного царя», сердцу которого одинаково должны быть близки интересы всех подданных. Это вместе с тем должен быть, по мнению И. Аксакова, царь, который не мыслит свою деятельность «без свободы мнения, без свободы слова, без свободы критики и обличения действий правительственных» 103.
В установлении правильных взаимоотношений общества и государства — взаимоотношений, по мысли И. Аксакова, долженствующих покоиться не на юридических нормах, а на нравственной основе,— видит он залог благоденствия страны.
В ряде статей, помещенных в «Дне» в марте 1862 г., он снова затрагивает проблему взаимосвязи общества и государства. Известная двухчленная формула К. Аксакова — «земля» и «государство» — дополняется им третьим —«обществом», под которым он подразумевает среду, где совершается умственная деятельность народа. Общество, по мысли И. Аксакова, это народ в его поступательном движении — народ на высшей ступени своего развития. Общество — совокупность лиц, не знающих сословных различий. Где нет «цельного народного тела»,— нет общества. В Англии и Франции есть общество. В Германии и» Италии его не существует. Общество стоит между государством и народом. Орудием государства является действие, орудием общества — мысль. Общество уподобляется И. Аксаковым сердцевине дерева, а государство — коре его. Чрезмерное утолщение коры сжимает сердцевину и готовит гибель всему дереву104. «Как против отолщения кожи,— пишет И. С. Аксаков,— нет другого лекарства, кроме возбуждения деятельности прочих органов, так и государство против его болезненного роста внутрь может спасти только общество со своей свободой деятельности, свободой критики, свободой слова» 105.
Из переписки И. С. Аксакова с Ю. Самариным, В. Елагцным, Н. Со- ханской (Кохановской) выясняется, какое исключительное значение придавал редактор «Дня» своим статьям об обществе и какой отклик они встретили в славянофильской среде. «Я с 21 номера,— сообщал
101 ИРЛИ, ф. Аксаковых, ап. 1, д. 76, л. 2.
102 Там же.
103 Там же.
104 «День», 10, 17, 24 марта 1862, № 22, 23, 24.
106 «День», 17 марта 1862, № 23, стр. 3.
84


И. С. Аксаков 22—23 марта 1862 г. Ю. Самарину,— начал целый ряд статей об обществе. Прошу тебя, Самарин, прочти внимательно статьи 21, 22, 23 и 24 номера (который выходит послезавтра), неторопливо и скажи мне свое мнение. Как неприятно и» даже страшно, даже дерзко писать такие статьи как плод одиночной мысли, которой и созреть вполне было некогда, писать без предварительного суда и поверки. Мне кажется, что эти статьи восполняют некоторый пробел в славянофильском учении, особенно в учении Константина (Аксакова.— H. С.) о государстве и земле. Там не было места обществу, литературе, работе самосознания. Непосредственность народного бытия и деятельность сознания, безличность единиц, народ составляющих, и личная деятельность их в обществе — все это не было высказано, а потому сбивало с толку публику и читателей; потому что понятия эти и представления, как не разграниченные, постоянно смешивались. В представлении нашем о допетровской Руси нет и места обществу, да и вообще нет места всем эти^ вопросам» 106.
Трактовку, данную «обществу» И. С. Аксаковым, Ю. Самарин нашел заслуживающей полного одобрения. «Все твои статьи об обществе,— отвечал Ю. Самарин И. Аксакову,— я читал с большим вниманием еще до получения твоего письма; после перечел их еще раз с придирчивым вниманием. Они превосходны, и я должен тебе сказать, что, читая их, я дивился тому, как никто из нас до сих пор не догадался осветить именно эту сторону вопроса. Именно потому, что она оставалась до сих пор в тени, к коренному разномыслию между нашими и не нашими примешивались тучи недоразумений, которые теперь отпадают. Определение общества как среды самосознающегося быта (говоря гегелевским языком, das Volksleben an und für sich) совершенно ново; по крайней мере в иностранной литературе я ничего подобного не встречал» 107. «Ваше понятие об обществе такое органическое, живое, так неразрывно связанное с народом...»,— писала H. С. Соханская (Кохановская) И. С. Аксакову 17 апреля 1862 г. 108 В ответном письме (6 мая 1862 г.) Ик С. Аксаков указывал: «Я оченц рад, что мои статьи об обществе Вам нравятся. Необходимо было это дальнейшее развитие славянофильской мысли» и, наконец, уяснить себе самому значение столь неопределенного слова: „общество"» 109.
Как сам И. С. Аксаков, так и его единомышленники достоинство статей об обществе, помещенных в «Дне», усматривали в том, что автор их в гораздо большей степени, чем другие деятели славянофильской группы, оттенил роль общественного сознания, общественного мнения. Совершенно очевидно, что на страницах «Дня» И. С. Аксаков в завуалированной форме ставит те же вопросы, которые служили предметом его переписки с Ю. Ф. Самариным по поводу статьи А. С. Хомякова и получили свое развитие в рассмотренной выше записке «Самодержавие не есть религиозная истина». И в записке, и в письмах к друзьям, и в статьях «Дня», определяя «общество» как «народ самосознающий», И. С. Аксаков, во-первых, давал «обществу» право представительствовать от имени народа, во-вторых, ставил правительство лицом к лицу с «обществом».
Сквозь туманные аксаковские суждения, облеченные в форму обычной славянофильской фразеологии, шросвечивает мысль об «обществе» как о некоем подобии представительных учреждений, видна тенденция, расходившаяся с принципами ортодоксального славянофильства, тенденция, типичная для ряда конституционных проектов эпохи 50—60-х годов.
100 ИРЛИ, ф. Аксаковых, оп. 2, д. 48, лл. 39—40.
107 Там же, д. 17, л. 2.
108 «Русское обозрение», 1897, май, стр. 91.
109 Там же, стр. 94.
85


Нам думается, что суждения И. С. Аксакова свидетельствуют не о том, что «он, как и все славянофилы, никогда не высказывался за ограничение самодержавия», как заявляет В. В. Гармиза 110, а что, стоя в целом на антиконституционных позициях, будучи убежденным монархистом, И. С. Аксаков перед лицом резкого обострения политического кризиса на рубеже 50—60-х годов все более ощущал необходимость внесения существенных изменений в славянофильскую схему и, размышляя о будущем устройстве России, тяготел к буржуазно-конституционным планам.
В этой связи отметим, что стремление к перестройке существующих отношений в буржуазном духе нашло свое отражение и в трактовке И. С. Аксаковым в начале 60-х годов сословного вопроса. И. С. Аксаков отдавал себе отчет в том, что «из-под земли растет какая-то новая Россия», как писал он 8 октября 1862 г. Ю. Ф. Самарину 1Н. В другом письме Самарину от 13 ноября 1862 г. он заявлял: «Вообще дворянство в своем сословном значении уничтожается так быстро, как снег на солнце» 112. Он ратует в своих статьях в «Дне» за отказ дворянства от сословных прав и высказывается за отмену, как «несовместной» с пользой общества, табели о рангах. Он увещевает дворянство не цепляться за сословные привилегии, разобщающие его от народа. «Поймем же,— подчеркивает И. Аксаков,— что нам прежде всего следует скинуть с себя ту ветхую одежду, к которой не пришьешь никакого лоскута свежей здоровой материи» 113. Дворянство, полагает И. Аксаков, должно, как «распущенная дружина», вернуться домой, 'приобщиться к земству, где и произойдет встреча двух стихий, двух начал — «начала общины и начала личности», общинника-крестьянина и личного землевладельца 114. С открытием в январе 1862 г. в Москве дворянских выборов И. Аксаков поместил в «Дне» выработанный им проект добровольного отречения дворянства от своих сословных прав. Аксаковский проект встретил отрицательное отношение со стороны Б. Н. Чичерина, опубликовавшего в субсидировавшейся правительством газете «Наше время» несколько статей, полемически заостренных против И. Аксакова. В отличие от Б. Н. Чичерина ряд представителей дворянских кругов сочувственно откликнулся на проект И. Аксакова. По-видимому, не без влияния аксаковского «Дня» последовало и решение об отказе от сословных привилегий, принятое в феврале 1862 г. губернским дворянским собранием в Твери — этой главной цитадели помещичьего либерализма 50— 60-х годов.
При всей расплывчатости представлений И. Аксакова о будущем всесословном обществе, при крайней узости проектируемого общества (Аксаковым вводится образовательный ценз для лиц, составляющих общество), при неясности его взглядов на формы сближения дворянства с другими социальными слоями, все же в самой постановке вопроса о всесословности, в выдвинутых им требованиях о снятии сословных перегородок видны, несомненно, черты буржуазного мировоззрения.
Эти черты нашли свое отражение и в двух брошюрах А. И. Кошелева, изданных в 1862 г. в Лейпциге. Подобно И. А. Аксакову и* другим своим единомышленникам, А. И. Кошелев не скупится на заверения в приверженности монархическим началам и принципиальной враждебности ко всякого рода конституционным проектам, как органически чуждым, по его мнению, русскому народу, видящему в царе своего истинного заступника, неизменного стража порядка и спокойствия. Он решительно 110 В. В. Гармиза. Подготовка земской реформы 1864 г. М., 1957, стр 122.
111 ИРЛИ, ф. Аксаковых, ол. 2, д. 48, л. 72.
112 Там же, л. 73.
113 «День», 9 декабря 1861, № 9.
1,4 «День», 2 октября 1861, № 8.
86


высказывается против создания двух палат «с искусственным уравновешением властей и превращением государя в царственную куклу» 115. Он не усматривает «злобы дня» в вопросе о том, навсегда ли понадобится самодержавие для России, заявляя, что оно еще долгое время будет необходимо. Однако, декларируя несовместимость конституционного управления с вековыми традициями и чаяниями русского народа, А. И. Кошелев в страхе перед революцией («но разве мы не на всех парусах уже идем по морю революции!» 116 — испуганно отмечает он) советует в качестве противоядия от нее незамедлительно созвать центральное представительное учреждение — Земскую думу, образовать из выборных от земств и Земской думы правительство, долженствующее стоять на почве признания гласности как незыблемой основы правильных отношений власти и народа 117.
Итак, с одной стороны, А. И. Кошелев утверждает, что России не нужны ни парламент, ни конституции; с другой, он говорит о своем глубоком убеждении в том, «-что не теперь, а со временем, узнавши через земские думы о настоящих потребностях страны, царь даст России государственную уставную грамоту, которой обеспечит нам все те права, которые существенны для человека-гражданина и которые в других землях добывались борьбами и насилиями» 118.
В отличие от Ю. Самарина и В. Черкасского, высказывавшихся за то, чтобы преобразования в области управления начать снизу, с возведения «фундамента добрых местных учреждений», А. И. Кошелев настаивал на первоначальном создании центрального представительного органа. «Нам не суждено строить фундамента, а мы должны начинать с крыши... Без общего собрания все уездные и губернские учреждения не могут иметь никакого значения»,— заявлял А. И. Кошелев в письмах В. Черкасскому от 20 марта и 10 сентября 1862 г.119
Усматривая в бюрократии «величайшее зло России», А. И. Кошелев опасался пагубного влияния чиновничьих элементов на местные органы самоуправления, постоянного вмешательства «официального люда» в дела «земщины». Созыв же выборных от всех сословий в форме Земской думы создал бы, по мнению Кошелева, необходимые условия и для развития местной жизни. «14 лет я носился с освобождением крестьян,— писал 20 марта 1862 г. А. И. Кошелев В. А. Черкасскому,— теперь мысль о необходимости созвания Земской думы в Москве овладела мной совершенно. Вы говорите, что прежде нужно под здание подвести фундамент и нижний этаж. Согласен, что это было бы естественнее и разумнее, но возможно ли это при наших обстоятельствах? Дает ли нам бюрократия сносное устройство местных собраний? Если бы, паче чаяния, она как-нибудь ошибкой это сделала (признаться, таким ошибкам с ее стороны я не верю), то при малейшем развитии самостоятельности этих учреждений она бы вмешалась и все испортила... Пока будут одни местные собрания, пока мы не посягнем на их министерские портфели, до тех пор они будут смотреть на нас с презрением и не будут обращать внимания на наши слова» 12°.
Созыву центрального представительного учреждения — Земской думы должно предшествовать, по мысли А. И. Кошелева, издание 115 А. И. Кошелев. Конституция, самодержавие и Земская дума. Лейпциг, 1862, стр. 11.
116 Там же, стр. 51—52.
1,7 Там же, стр. 22—25, 58.
118 А. Кошелев. Какой исход для России из нынешнего положения? Лейпциг, 1862, стр. 39.
119 О. Трубецкая. Князь В. А. Черкасский и его участие в разрешении крестьянского вопроса, т. I, кн. 2, стр. 357, 376.
120 Там же, стр. 355—356.
87


специального манифеста, всенародно гарантирующего неприкосновенность личности, обеспечивающего за «народными представителями» право предварительно рассматривать проекты всех законов и доводить до сведения государя свое мнение по любым вопросам. Историческую миссию царствующего монарха А. И. Кошелев усматривает в том, чтобы увенчать «великое дело уничтожения крепостного права» возведением своего народа «в звание свободных граждан», призывом его к активному участию в общественных и» государственных делах, установлением твердой законности, прочно ограждающей «от бедствий безграничного произвола» 121.
Нетрудно видеть, что, на словах открещиваясь от конституционных помыслов, А. И. Кошелев, как справедливо указывает В. В. Гармиза, «по существу высказывался за конституцию» 122.
Характерно, что многие читатели 60-х годов, знакомящиеся с лейпцигскими брошюрами А. И. Кошелева, не столько обращали внимания на содержащиеся в них благонамеренные суждения, сколько на те места, которые находились в несоответствии с доводами автора в пользу непременного «удержания самодержавия в России». «Многие думали,— пишет А. И. Кошелев в своих записках, говоря об этих доводах, которыми изобиловала его брошюра „Какой исход для России из нынешнего положения?44 — что я так высказался только потому, что желал этим средством обеспечить себе безопасный возврат и пребывание в России» 123. Чтобы рассеять это мнение, он спустя несколько месяцев после выхода первой брошюры выпустил вторую книжку под заглавием: «Конституция, самодержавие и земство». «В этой книжке,— пишет А. Кошелев,— я еще более уяснил свои мысли о самодержавии и конституции; старался доказать необходимость первого и непригодность последнего для России» 124. Но, как выше уже отмечалось, вопреки стараниям автора, его панегирики в адрес самодержавной власти и сетования в отношении лиц, не понимающих будто бы особенностей русской жизни, поддающихся тлетворному влиянию Запада и его политических институтов, уступали место в глазах многих читателей суждениям, имеющим конституционную направленность.
За дарование России с высоты престола представительных учреждений высказался в 1863 г. и близко стоявший к славянофилам кн. В. А. Черкасский. Еще в 1862 г. он выражал недовольство книгой А. Кошелева «Конституция, самодержавие и Земская дума», говоря, что это произведение оставляет «тяжелое впечатление», и находил даже несвоевременным созыв Земской думы. Но вскоре размышления над положением дел в России и особенно опасения, что правительство без активной поддержки общественных сил страны не сумеет справиться с волнениями в Польше, побудили его изменить свою первоначальную точку зрения на вопрос о конституционных учреждениях. Причисляя себя к лицам, отнюдь не склонным видеть в конституционных гарантиях «цель государственной жизни», он вместе с тем считает, что конституционный порядок может сыграть важную роль в управлении страной, оказаться «хорошим оружием в руках благоразумного правительства». «При настроении умов и развитии гражданственности, всюду проникающим даже и к нам,— пишет В. А. Черкасский 15 марта 1863 г. Ю. Ф. Самарину,— прежние исключительно абсолютические приемы правления становятся просто невозможными, и является совершенно необходимым, даже просто в интересах самих правительств, принять другую систему, 121 А. И. Кошелев. Конституция, самодержавие и Земская дума, стр. 23, 59.
122 В. В. Г а р м из а. Подготовка земской реформы 1864 г., стр. 120.
123 А. И. Кошелев. Записки. Берлин, 1884, стр. 139.
124 Там же.
88


другие формы, искать новых сил и сочетаний, на которые можно было бы опереться потверже. Для России такой опорой, и притом опорой самой надежной на первый случай, мне кажется элемент демократический; в моих глазах, правительству остается лишь бестрепетно на него опереться, даровав стране свободные учреждения; и власть его в сущности умалится мало, а сила, действительная сила, а не та мнимая, которая окончательно сражена под стенами Севастополя и сама по себе отпела панихиду в Положении 19 февраля, удесятерится» 125.
Из рассуждений Черкасского легко понять, что под «общественным представительством» он имел в виду йыборных от помещичье-буржуаз- ных кругов страны, преимущественно от прослойки крупных собственников. О характере выпрашиваемых им у правительства «свободных учреждений» можно судить уже по одному тому, что, по его мнению, они должны были находиться в содружестве с самодержавной властью, служить ей оплотом против покушения как слева, так и справа, опорой в действиях, обеспечивающих единство страны и, в частности, способствовать успеху борьбы с «крамолой» в Польше.
При всей сбивчивости и противоречивости понятий у Черкасского, при всем его балансировании между позициями различных группировок помещичьего лагеря все же заметна эволюция его взглядов в начале 60-х годов в сторону признания преимуществ западноевропейского буржуазного государственного устройства.
Итак, мы видим, что в напряженной общественной обстановке конца 50-х и начала 60-х годов усиливается оппозиционность славянофильской группировки. У отдельных же поборников славянофильской доктрины оппозиционные суждения окрашиваются и в конституционные тона. Расхождения славянофилов с западниками, в частности с теми представителями западнического направления, которые ориентировались на конституционную монархию, становятся все менее заметными. Они отступают на второй план по сравнению с воззрениями, имеющими сходственные черты, обусловленными общностью классовых позиций. «Крылатые, полные поэзии слова, вроде „правительству — сила власти, а земле — сила мнения",— отмечал в своей записке С. Ю. Витте — исчезали немедленно, как только соприкасались с суровой прозой жизни; весьма скоро оказывалось, что мнение несогласно с властью, а власть с мнением, и по устранении ссылок на заветы и предания старины далекой, которая, как таковая, отошла в область невозвратно минувшего, от программы славянофилов для приведения в исполнение оставалось не что иное, как та же программа либеральной партии. На поверку оказывалось, что разногласие между славянофилами и западниками, с первого взгляда совершенно непримиримое, по существу было весьма невелико» 126.
В дальнейшем своем развитии славянофильство быстро утратило свою оппозиционность. Оно все более открыто переходило в лагерь правительственной реакции. Как и у ряда других идеологов помещичье- буржуазных кругов, у славянофилов оппозиционное и конституционное поветрие скоро сменилось курсом, взятым на тесное сплочение вокруг самодержавной власти всех сил, противостоящих демократическому лагерю. Ряд же столпов славянофильской школы, как, например, Ю. Ф. Самарин, вообще не был подвержен влиянию конституционных воззрений, во многом являя собой пример строгой верности духу ортодоксального славянофильства 40-х годов. Как рьяный сторонник самодержавия и противник конституционного устройства предстает он 125 О. Т р у б е ц к а я. Указ, соч., т. I, ч. 2, стр. 43*5.
126 «Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка С. Ю. Витте (1899)». Штутгарт, 1903, стр. 134.
89


в проекте заявления 1862 г., написанного им в связи с распространением слухов о подготовке в Москве адреса с требованием конституции. Расценивая подготовку такого адреса как акт безумия, как «бедствие и преступление против народа», Ю. Ф. Самарин для подтверждения своих мыслей обращается к истории России, находя, что она еще не выработала силы, способной заменить царя, в котором народ видит «свое олицетворение, свой внешний образ» 127. Непреложным для Самарина является то, что «сочувствие народа электрическим током тянет прямо к царю» и «современные недуги русской жизни» не могут быть исцелены конституционной формой правления, являющейся плодом чуждой духу России западной цивилизации128. Отмена крепостного права, которая, по мнению Ю. Ф. Самарина, благодаря самодержавной власти, проведена была «успешно и мирно», служит, как ему представлялось, убедительным доказательством того, что и впредь все назревшие перемены будут без особого труда осуществлены сверху.
Отрицательно отзывался Ю. Ф. Самарин о проектах учреждения представительного правления в России и. в письмах к В. А. Черкасскому ст 27 ноября и 5 декабря 1862 г. Он находил их совершенно не отвечающими потребностям русской жизни и имеющими будто бы своей непосредственной целью «дразнение правительства». Осуждая выступающих с планами, по его мнению, идущими вразрез с истинными интересами России, он к числу их, наряду с представителями тверского дворянства, относил в 1862 г. и своего единомышленника А. И. Кошелева, называя его предложение о созыве Земской думы «ребяческой затеей» 129.
Проект заявления Ю. Ф. Самарина 1862 г.— типичный документ по- мешичье-буржуазной мысли того периода, когда полоса общественного подъема начала сменяться упадком и реакционные силы стали брать перевес. Не случайно спустя 20 лет, после 1 марта 1881 г., этот документ был поднят на щит реакцией, усмотревшей в самаринской записке на- зидательские слова, указывавшие на необходимость укрепления единства царя с народом, «освежения союза царя с народом новым, теснейшим сближением» 13°.
Итак, как уже подчеркивалось, оппозиционное и конституционное движение периода революционной ситуации являлось одним из сильных проявлений обострившегося «кризиса верхов». Обусловленное всей внутренней обстановкой, оно было порождено прежде всего острейшей борьбой вокруг вопроса об отмене крепостного права. Это движение рассматривалось классиками марксизма-ленинизма как сопутствующее огромному размаху народной борьбы, как яркий показатель все умножающихся раздоров в стане господствующего класса перед лицом угрозы со стороны угнетенных масс. «В России движение идет быстрее вперед, чем во всей остальной Европе,— писал 13 декабря 1859 г. К. Маркс Ф. Энгельсу.— С одной стороны, конституционное движение дворянства против царя и движение крестьян против дворянства...» 131.
Резюмируя в своем конспекте «Переписки Маркса и Энгельса» мысль, содержащуюся в цитируемом выше письме К. Маркса, В. И. Ленин на полях заметил: «Конституционное и крестьянское движение в России — его успехи и важность (1859—1860)» 132.
127 По поводу толков о конституции (1862). Проект заявления, написанный Ю. Ф. Самариным.— «Русь», 30 мая 1881, № 29, стр. 13.
128 См. там же, стр. 13—14.
129 О. Т р у б е ц к а я. Указ, соч., т. I, кн. 2, стр. 422, 423.
130 «Русь», 30 мая 1881, № 29, стр. 2—4.
131 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXII, стр. 468.
132 В. И. Ленин. Конспект «Переписки К. Маркса и Ф. Энгельса, 1844—1883 гг.» М., 1959, стр. 48.
90


В обстановке революционной ситуации оппозиционные и конституционные настроения охватили значительные слои дворянства с одной стороны — поборников крепостнической реакции, рьяных защитников сословных привилегий, с другой — приверженцев либеральных взглядов.
Цепко держась за старые устои и отрицательно относясь к преобразованиям, подготовляемым в бюрократических сферах, идеологи крепостнических кругов нередко выступали с критикой правительства справа. В планах ряда представителей дворянской реакции 50—60-х годов явственно обнаруживаются олигархические устремления. Авторы этих планов ратовали за расширение политических привилегий первенствующего сословия, упорно добиваясь того, чтобы, по словам Н. П. Огарева, утвердить за дворянской знатью монопольное право «заправлять всем государством» 133.
Отстаивая всевластие самодержавия и зорко охраняя господствующие позиции дворянства как класса в целом, правительство решительно отклоняло политические домогательства крепостнической фронды. Но, будучи кровно связанным с крепостническими элементами и видя в них свою главную опору, оно вместе с тем усиленно изыскивало пути для примирения с ними. К мерам, проведенным в угоду крепостнической реакции, следует, в частности, отнести назначение в феврале 1860 г. после смерти Я. И. Ростовцева председателем Редакционных комиссий ярого крепостника В. Н. Панина и удаление с постов в апреле 1861 г. С. С. Ланского и Н. А. Милютина как лиц, вызывавших сильное недовольство реакционных кругов.
В политике правительства после издания «Положений» 19 февраля отчетливо обрисовывается курс, направленный на консолидацию господствующего класса, на сплочение реакционных сил страны для усиления борьбы против опасности слева.
Проявляя известную самостоятельность по отношению ко всему классу, интересы которого оно старательно о'берегало, лавируя между различными помещичьими группировками, а также разыгрывая из себя посредника в тяжбе между помещиками и крестьянами, правительство Александра II более всего склонно было прислушиваться к голосам представителей крепостнической реакций и в меньшей степени считалось с либерально-оппозиционными слоями.
Как известно, суждения либеральных деятелей, отдававших дань в период общественного возбуждения оппозиционным и конституционным настроениям, отмечены были печатью половинчатости, трусости «и дряблости. Узость политических воззрений ярко сказалась и на выступлениях тверского дворянства 1861 —1862 гг., выступлениях, являвшихся кульминационным пунктом оппозиционного движения либеральных слоев России в период революционной ситуации. Пожелание адреса тверского дворянства Александру II в 1862 г. о «созвании выборных от всей земли русской» выражало в сжатом виде ту мысль, дальше которой политические вожделения либералов 60-х годов не шли. В адресе тверских дворян, в котором буржуазные историки настойчиво выискивали черты демократизма 134, стараясь затушевать принципиальное различие между демократизмом и либерализмом, по существу не содержалось требований к правительству. «Формальных требований правительству никогда не предъявляли русские либералы»,— писал В. И. Ленин 135. Адрес носил характер верноподданнической просьбы. Он проникнут
133 Н. П. Огарев. Ход судеб. Избранные социально-политические и философские произведения, т. I. М., 1952, стр. 558.
134 См. А. А. Корнилов. Общественное движение при Александре II. М., 1909, стр. 116; Б. Веселовский. История земства, т. III. СПб., 1911, стр. 8, 29.
135 В. И. Ленин. Попятное направление в русской социал-демократии. Соч., г. 4, стр. 249.
91


Духом благоговения перед монархом. В нем обойден вопрос о широких политических свободах, о форме государственного устройства. Ничего не сказано в адресе о готовности вести борьбу за осуществление преобразований в России. Авторы этого документа больше всего были озабочены тем, чтобы не выйти за рамки законности, не прослыть за людей, способных пойти по пути насильственного изменения существующего строя. «Мы надеемся,— говорится в заключительной части адреса,— что искреннее желание общего блага, одушевляющее тверское дворянство, не подвергнется превратному толкованию» 136.
Поддержке демократических слоев либералы предпочли сговор с царизмом. Напуганные массовым движением, враждебно относясь к демократии, они обрекли себя на бессилие. Отбив волну общественного возбуждения и революционного натиска 137, правительство без особого труда обуздало оппозиционные элементы дворянства. После вспыхнувшего в 1863 г. восстания в Польше оппозиционные настроения дворянства быстро ослабевают. В целом «кризис верхов» с этого времени стал себя изживать.
Не оппозиционное, а революционное движение послужило определяющим общественным фактором, побудившим царизм пойти на ряд уступок. Реформы 60-х годов вошли в историю как «побочный продукт» первой революционной ситуации, как преобразования, проводимые правительством под напором массового движения, под давлением тех сил, знаменосцем которых выступила блестящая плеяда русских революционных демократов.
136 См. М. Лемке. Очерки освободительного движения 1860-х годов, Приложение 1, стр. 449.
137 См. В. И. Ленин. Гонители земства и Аннибалы либерализма. Соч., т. 5, стр. 30.


Ю. И. Герасимова (Москва)
КРИЗИС ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ ПОЛИТИКИ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ И АЛЕКСАНДР II
(По документам личного архива)
Исследование революционной ситуации 1859—1861 гг. невозможно без изучения кризиса правительственной политики, «кризиса верхов*. Значительный интерес должны представлять проявления кризиса правительственной политики в действиях и поведении самого правителя Александра II.
Правлению Александра II и, в частности, тем годам его царствования, которые получили в дворянско-буржуазной историографии название «эпохи великих реформ», посвящено немало работ. Развивая официальную концепцию о «даровании» царем «свобод» России, дворянско-буржуазные историки не вскрывали причин, вызвавших кризис правительственной политики и заставивших убежденного крепостника и реакционера обрядиться в тогу царя-«освободителя».
Либеральные историки (А. А. Корнилов, И. И. Иванюков, Г. А. Джан- шиев), осторожно критикуя реформы 1860-х годов, оказались не в состоянии объяснить, почему правительство не могло управлять по-старому. До сих пор мь! не имели на эту тему специальных работ, написанных советскими исследователями, касавшимися, впрочем, вообще кризиса правительственной политики в интересующий нас период.
Источниками для данной статьи явились документы из личного архива Александра II, императрицы Марии Александровны, рел. кн. Константина Николаевича, библиотеки Зимнего дворца, а также воспоминания ряда современников, хорошо знавших правительственные сферы. Впервые вводимые в научный оборот сведения из записных книжек Александра II, из писем к матери императрице Александре Федоровне, сестре Ольге Николаевне, кн. А. И. Барятинскому, кн. М. Д. Горчакову и др. значительно расширяют представление историков о революционной ситуации в стране, о «кризисе верхов». Характерной особенностью упомянутых источников является то, что тревожные настроения царя, отсутствие у него ясного плана действий в обстановке кризиса правительственной политики выражаются непосредственно и откровенно. Интересно, что примерно до 1857 г. тревожные ноты о тяжелом внутриполитическом положении страны и о безотлагательной необходимости изменения существующего порядка звучат довольно редко в письмах и записях Александра II и становятся постоянными только в 1859— 1861 гг.
Александр II был очень далек от каких-либо реформаторских тенденций и настроений, от стремлений-что-либо изменить в той политиче93


ской системе, которую он унаследовал от своего предшественника. Он с необычайным пиететом относился к Николаю I и политическому курсу николаевского царствования. В письме к матери от 1 (13) июня 1856 г. он сообщал, что Николай I был для него «больше чем отец. Он для меня олицетворение нашего дорогого отечества»1. (Подчеркнуто в подлиннике). О таком же отношении к Николаю I, «которому принадлежала вся моя душа и которому в сердце моем я и теперь продолжаю служить»2, Александр II пишет вел. кн. Михаилу Николаевичу 13(25) июля 1856 г. Близко знавший Александра II военный министр Д. А. Милютин отмечал, что «император получил такое воспитание и взрос в такой среде, что не. мог в своих понятиях подняться на высоту современных политических вопросов и не имел довольно характера, чтобы систематически вести важные реформы» 3.
Но тем не менее Александру II, свято чтившему отца, пришлось начать ломку николаевской системы, чтобы спасти существующий порядок, предотвратить назревающий в стране революционный взрыв. Ему пришлось нарушить священную волю обожаемого родителя, завещавшего ему сохранение «во всем существующего порядка дел без малейшего отступления» 4. (Подчеркнуто в подлиннике). Уже в марте 1856 г. Александр II писал М. Д. Горчакову: «Теперь предстоит нам важный труд... всеми мерами стараться упрочить внутреннее устройство как военного, гак и гражданского управления»5. В письме к матери в ноябре этого же года Александр II опять повторяет мысль о том, что нужно учесть уроки прошлого и перестроить, подновить существующий порядок6.
Напряженная обстановка в стране, сложившаяся в связи с усилившимся кризисом феодальной формации, заставляла правительство искать путей для выхода. Александру II так же, как и наиболее дальновидным его приближенным, было ясно, что мелкими уступками» по тем или иным внутриполитическим вопросам (отставка наиболее непопулярных министров, отмена ограничений в численности студентов в университетах и закона «о принудительной отдаче в военную службу детей разночинцев и лиц ученого сословия» и др.) нельзя остановить назревающий революционный кризис. На повестке дня должен встать основной жизненный вопрос государства — отмена крепостного права. Уси- ление крестьянского движения, тревожные сигналы о «мужицких бунтах» ив III отделения и Министерства внутренних дел породили известное заявление Александра II предводителям дворянства Московской губернии 30 марта 1856 г., что «крепостное право вечно оставаться не может, и что рано или поздно оно должно рушиться, и что потому лучше, чтобы оно произошло свыше, а не снизу» 7.
Вместе с тем заметки» Александра II в памятной книжке за 1856 г. свидетельствуют о том, что крестьянский вопрос не занимал еще боль1 ЦГИАМ, ф. 728 (Зимнего дворца), д. 2496. Письма Александра II к имп. Александре Федоровне. Подлинник по-французски.
2 Там же, д. 1822-а.
3 Запись Д. А. Милютина в дневнике от 4 июля 1881 г. Дневник Д. А. Милютина. 1881—1882. М., 1950, т. IV, стр. 91.
4 ЦГИАМ, ф. 678 (Александра II), д. 818, л. 2. Письмо-завещание Николая I. Письмо было написано в июле 1835 г., подтверждено в 1841 г. Другого завещания в фонде нет.
5 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2456. Письмо от 24 марта (5 апреля) 1856 г.
6 Там же, д. 2011. Письмо от 17(29) ноября 1856 г.
7 Там же, д. 2664, л. 2 об. Проект речи Александра II на заседании Государственного совета 28 января 1861 г. Черновой автограф. В исследованиях об отмене крепостного права в России это заявление Александра II обычно цитируется либо по запискам А. И. Левшина («Достопамятные минуты в моей жизни» — «Русский архив», 1885, № 8), либо по запискам Я. А. Соловьева '(«Русская старина», 1881, кн. 2), либо по другим публикациям в сборниках и журналах.
94


шого места в его планах. Тем не менее происходившие в стране процессы заставляют царя начать работу по подготовке крестьянской реформы. В ответе на записку вел. кн. Елены Павловны, пожелавшей решить крестьянскую проблему в своих имениях в Полтавской губернии (октябрь 1856 г.), Александр II ясно сформулировал, что правительство ждет от помещиков, когда они заявят, «в какой степени полагают... возможным улучшить участь своих крестьян на началах для обеих сторон неотяготительных и человеколюбивых»8. В конце 1856 г. Министерство внутренних дел довело до сведения царя, что, несмотря на неоднократные внушения дворянам через предводителей о необходимости начать работу по подготовке к отмене крепостного права, они продолжают отговариваться тем, что не знают, на каких началах правительство желает устроить дело, а сами придумать не могут 9. В записке о крепостном состоянии в России, составленной А. И. Левшиным, Министерство высказывало мысль о целесообразности создания комитета из людей, «убежденных в необходимости идти к новому порядку, не останавливаясь ни на минуту» 10.
Но созданный вскоре Секретный комитет по своему составу, как отмечает А. И. Левшин, «был весьма неудачный, и потому немудрено, что он первое полугодие только смотрел на зверя, ему указанного, и ходил около него, не зная, с какой стороны к нему приступить» и. Сообщая матери. 9(21 ) февраля 1857 г. о начале работы Секретного комитета, Александр II объясняет, что причиной, толкнувшей его на принятие такого решения, являются неустойчивые отношения, которые теперь существуют между крестьянами и их собственниками, и страшное для государства движение крестьян 12.
Несмотря на оппозицию ряда крупных сановников, преднамеренно затягивавших обсуждение вопроса в Секретном комитете (о чем царь часто упоминает в письмах матери, М. Д. Горчакову, А. И. Барятинскому и записывает в памятной книжке на 1857 г.), Александр II 20 ноября 1857 г. подписал известный рескрипт на имя генерал-губернатора В. И. Назимова, разрешавший дворянству Ковенской, Виленской и Гродненской губерний образовать комитет для разработки проектов «об устройстве и улучшении, быта помещичьих крестьян» 13.
В письме М. Д. Горчакову Александр II квалифицирует посылку рескрипта В. И. Назимову как «решительный важный шаг по освобождению крестьян» и подчеркивает, что основная задача будущей реформы— решить вопрос так, чтобы не были, обижены ни помещики, ни крестьяне. Вместе с тем он не скрывает от Горчакова, что правительство готово ко всяким неожиданностям и сделало соответствующие распоряжения об усилении власти местных начальников и подготовке военной силы 14. Еще яснее Александр II высказался по этому поводу в письме Горчакову же от 21 декабря 1857 г. (2 января 1858 г.), сообщив ему, что в 1858 г. дивизионные сборы проводиться не будут, так как «при теперешнем брожении умов между крестьянами необходимо иметь войска под рукою, а широкое теперешнее расположение полков представляет к тому большие удобства» 15.
8 Письмо Александра II вел. кн. Елене Павловне от 26 октября 1856 г.— «Русский архив», 1885, кн. 2, № 5—8, стр. 489.
9 С. С. Татищев. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб., 1903, т. I, стр. 304.
10 «Русский архив», 1885, кн. 2, № 5—8, стр. 491.
11 Там же, стр. 499.
12 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2496.
13 С. С. Т а т и щ е в. Указ, соч., стр. 312.
14 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2456. Письмо от 25 ноября (7 декабря) 1857 г.
16 Там же. Письмо от 21 декабря 1857 г. (2 января 1858 г.).
95


Назревание революционного кризиса в стране заставляет царя отказаться от свойственной ему нерешительности. В 1858 г. Александр II настойчиво форсирует работу по подготовке крестьянской реформы^
В течение 1858 г. во всех губерниях были открыты губернские дворянские комитеты «по улучшению быта помещичьих крестьян», начавшие рассмотрение практических вопросов будущей реформы. Как известно, большая часть дворянства без восторга отнеслась к мероприятиям правительства. Сообщая об этих настроениях дворянства М. Д. Горчакову, Александр II откровенно заявляет, что его гораздо более беспокоят мысли крестьянства и что хотя «покуда все спокойно, но меры предосторожности принимаются повсюду» 16. В письмах А. И. Барятинскому царь выражает надежду, что хотя «значительная часть дворянства упрямится, не понимая всей важности работы и крича о несправедливости», он все же надеется, что все со временем успокоится и что правительство намерено твердо идти своим путем 17.
После опубликования рескриптов в обсуждение крестьянского вопроса включается печать. Правда, за ее направлением и за ее высказываниями бдительно следила цензура, получившая, как известно, в течение 1858—1861 гг. ряд секретных предписаний не допускать в печати обсуждения, разбора и критики распоряжений правительства по вопросу об освобождении крестьян 18.
Выразителями интересов крестьянства, которое само было лишено права участвовать в решении своей судьбы, выступали революционные демократы. «Колокол», который «встал горой за освобождение крестьян»19, широко распространялся в России. Сам Александр II был его читателем, о чем свидетельствуют заметки в его памятных книжках. Тщетно власти пытались помешать распространению вольной русской прессы, популярность герценовских изданий в России в эти годы была очень велика. Участие печати в обсуждении готовящейся реформы раздражает Александра II. В письмах А. И. Барятинскому, М. Д. Горчакову он жалуется на «расположение умов» и надеется, что новая организация цензуры ликвидирует этот непорядок. «Я никогда не был вообще и в частности большим почитателем писателей,— пишет Александр II А. И. Барятинскому,— и я с грустью убедился, что это люди с очень опасными тенденциями и мыслями»20. Особое неудовольствие царя вызывает направление журнала «Современник». В частности, 16(28) апреля 1858 г. царь записывает в памятной книжке, что «Современник» поместил «сквер[ную] стат[ью] Кавелина» 21, а через два дня, т. е. 18(30) апреля, слушает доклад шефа жандармов Долгорукова о мерах, принятых по отношению к Кавелину22. Известно, что либерал К. Д. Кавелин в «Записке об освобождении крестьян в России», опубликованной в «Современнике» с сокращениями, развивал мысли о необходимости наделения крестьян землей и организации выкупа, что противоречило принципам, изложенным в рескриптах. Статья К. Д. Кавелина рассматривалась в Главном комитете по крестьянскому делу и была признана вредной и опасной. Попечителю Петербургского учебного округа кн. Г. А. Щербатову, пропустившему статью, был сделан выговор, а министр народного просвещения Ковалевский получил через 16 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2456. Письмо от 8(20) января 1858 г.
17 Там же, ф. 678, д. 702. Письма от 4 января и 9 февраля 1858 г. Подлинник по- французски.
18 См. Сборник постановлений и распоряжений по цензуре с 1720 по 1862 год. СПб., 1862.
19 В. И. Л е н и н. Соч., т. 18, стр. 12.
20 ЦГИАМ, ф. 678, д. 702. Письмо от 6 мая 1858 г. Подлинник по-французски.
21 Там же, д. 312, стр. 36.
22 Там же.
96


несколько дней циркуляр о том, чтобы «при настоящем положении крестьянского вопроса не были решительно допускаемы к напечатанию такие статьи, кои могут волновать умы и помещиков, и крестьян, рас- севая между сими (последними нелепые толки и суждения» 23. Сам же К. Д. Кавелин был отстранен от преподавания русского права наследнику.
В той же памятной книжке Александр II отмечает, как много времени отводилось в правительственных кругах обсуждению вопроса организации цензуры. Напомним, что после упразднения 6 декабря 1855 г. Комитета 2 апреля 1848 г., во время господства которого цензурные правила, даже по официальному определению, были доведены до «такой степени строгой придирчивости, при которой уже невозможна никакая литература»24, точных постановлений относительно цензуры принято не было. Некоторое ослабление цензурных пут облегчало широкое распространение обличительной литературы, раздражавшей правительство. Окрики в адрес журналов по поводу опубликования «неблагонамеренных» произведений периодически раздавались в течение 1856—1857 гг. 25 января 1858 г. по решению Совета министров был создан институт специальной цензуры для рассмотрения статей о современных государственных вопросах и правительственных распоряжениях. В феврале 1858 г. начал свою деятельность комитет для пересмотра цензурного устава.
О своем недовольстве направлением печати и цензурой Александр II пишет тому же А. И. Барятинскому: «Тенденции печати вообще довольно дурные из-за непростительной распущенности в этой части во время управления снисходительного Норова, поэтому у теперешнего министра Ковалевского, который является отличным человеком, в полном значении слова, несмотря на всю его энергию, много затруднений. Вообще на моем месте нужно владеть добрым запасом спокойствия и рассудительности, чтобы выдержать все хлопоты и все газетные неприятности. Я только прошу бога, чтобы он меня поддержал и не позволил мне впасть в отчаяние, что, к счастию, не случилось до настоящего времени» 25.
Летом 1858 г. Александр II совершил поездку по ряду губерний России. В письмах А. И. Барятинскому и жене он сообщал, что весьма доволен оказанным ему приемом и отношением дворян к готовящейся рефопме, ибо он ясно дал понять помещикам, что будет защищать их интересы, как только может 26.
Но настроения крестьянства беспокоили правительство. Еще в середине 1858 г. Александр II одобрил проект членов Главного комитета Я. И. Ростовцева и В. Н. Панина о введении в стране временных генерал-губернаторств, подчиненных непосредственно верховной власти. Министру внутренних дел С. С. Ланскому, подвергшему во всеподданнейшем докладе от 10 августа 1858 г. этот проект критике и заявившему, что считает намечаемое мероприятие нецелесообразным и даже вредным, царь дал весьма суровую отповедь. Его замечания на полях записки С. С. Ланского показывают, насколько велик был у царя страх перед крестьянским выступлением. «Все это так, пока народ находится в ожидании,— писал Александр II,— но кто может поручиться, что когда новое положение будет приводиться в исполнение, и народ увидит, что ожидание его, т. е., что свобода, по его разумению, не сбылось, не настанет ли для него минута разочарования? Тогда уже будет поздно 23 С. С. Т а т и щ е в. Указ, соч., стр. 325.
24 Исторические сведения о цензуре в России. СПб., 1862, стр. 71—72.
25 ЦГИАМ, ф. 678, д. 702. Письмо от 14 декабря 1858 г. Подлинник по-французски.
26 Там же.’Письма А. И. Барятинскому от 7 июля и 30 августа 1858 г.; ф. 728, д. 2475(1). Письма ими. Марии Александровне от 3(15), 4(16), 11 (23) сентября 1858 г.
7 Заказ № 1031
97


посылать отсюда особых лиц для усмирения. Надобно, чтобы они были уже на местах»27. (Подчеркнуто в подлиннике). Боязнь, что крестьянскому терпению придет конец, на что царю довольно ясно намекал шеф жандармов В. А. Долгоруков, заставляет царя согласиться на более радикальную программу решения крестьянского вопроса по сравнению с той, которая была выдвинута в рескриптах о создании губернских комитетов. На заседании Главного комитета 18 октября 1858 г. царем были изложены следующие принципы реформы: «а) чтобы крестьянин немедленно почувствовал, что быт его улучшен; б) чтобы помещик немедленно успокоился, что интересы его ограждены, и в) чтобы сильная власть ни на минуту на месте не колебалась, от чего, ни на минуту же, и общественный порядок не нарушался»28.
В начале 1859 г. Александр II пишет А. И. Барятинскому: «Пусть бог благословит, чтобы год прошел так же спокойно, как только что кончившийся»29, выражая этой фразой все те опасения, которые у него родились из анализа внутреннего положения в стране. К. Маркс, внимательно следивший за событиями в России, так характеризовал внутреннюю обстановку и политику Александра II в начале 1859 г.: «...император, разрываясь между государственной необходимостью и практической целесообразностью, между страхом перед дворянством и страхом перед разъяренными крестьянами, наверное будет колебаться; и крепостные, возбужденные до крайности большими ожиданиями и считающие, что царь на их стороне, но что дворяне связывают ему руки, теперь неизбежно начнут восстание» 30.
Александр II торопил Редакционные комиссии, образованные весной 1859 г., с составлением проекта крестьянской реформы. Как известно, проект реформы, подготовленный комиссиями, значительно отличался от проектов губернских комитетов, так как в создавшихся условиях правительство вынуждено было пойти на большие уступки, чем хотела основная масса дворянства. Большую тревогу у царя вызвало крестьянское трезвенное движение, которое он рассматривал как следствие того, что «умы возбуждены разными ожиданиями и нелепыми слухами, распространяемыми злонамеренными людьми. Дай бог нам довершить крестьянский вопрос без дальнейших потрясений»31. Волнения эти, как пишет царь М. Д. Горчакову, прекращаются мерами строгости, «своеволие терпимо быть не должно»32
Во время своего путешествия по России Александр II обещал дворянству ряда губерний пригласить по два депутата от каждого губернского комитета в Петербург для обсуждения проекта реформы. Но так как правительство, как мы указывали, было вынуждено пойти на большие уступки, чем того хотела большая часть дворянства, то предстоящий приезд дворянских депутатов весьма его беспокоил. В записке министра внутренних дел, поданной царю в августе 1859 г., дается развернутая характеристика настроений губернских дворянских комитетов в связи с крестьянской реформой. С. С. Ланской, боясь оппозиции дворянства, предлагал брать от приезжающих депутатов отзывы «не о коренных началах, которые признаны неизменными, не о развитии 27 С. С. Татищев. Указ, соч., стр. 330—381. Проект о введении генерал-губернаторств все же был отставлен, так как им было недовольно и дворянство, считавшее, что эта правительственная мера отстраняет его от всякого участия в деятельности губернской и уездной администрации.
28 Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу. Пг., 1915, т. I, стр. 2G0.
29 ЦГИАМ, ф. 678, д. 702. Письмо от 18 января 1859 г. Подлинник по-французски.
30 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 701.
31 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2456. Письмо Александра II М. Д. Горчакову от 20 июля (1 августа) 1859т.
32 Там же. Письмо от 20 июня 1859 г.
98


их, которое принадлежит самому правительству, а единственно только о применении проектированных общих правил к особенным условиям каждой местности»33. Вместе с тем министр внутренних дел отмечал, что среди дворянства нет единства, что есть группы либерально настроенных помещиков, считающих правительственный проект неудовлетворительным и требующих более радикальных мероприятий. Царь согласился с точкой зрения С. С. Ланского. 31 августа (12 сентября) 1859 г. он пишет в памятной книжке: «Чит[ал] зап[иску] Ланск[ого]. Верная картина» 34, тем самым опять проявив свое непостоянство и отказавшись от обещаний, данных дворянству летом.
Дворянские депутаты, недовольные той ролью, которая была им отведена Редакционными комиссиями в деле подготовки реформы, обратились к царю с адресами, выражающими их взгляды и интересы. Особенно возмутили царя адрес «пяти» и записка камергера М. А. Безобразова, «в которых уже начинают являться,— заявил он вел. кн. Константину Николаевичу,— довольно ясные намеки на конституцию» 35. Хотя адрес «пяти» и записка М. А. Безобразова выражали интересы разных групп дворянства: первый — либералов во главе с тверским губернским предводителем дворянства А. М. Унковским, желавших играть руководящую роль во всесословных органах местного самоуправления, а вторая — олигархической оппозиции, мечтавшей об ограничении самодержавия «выборными от земли», т. е. крупными аристократами, оба документа выражали стремление помещиков получить право на участие в управлении государством.
Александр II, верный своей политике лавирования, и на этот раз поступил так же. С одной стороны, дворянские пожелания были учтены в дальнейшей деятельности Редакционных комиссий, с другой — дворянству, посмевшему мечтать о каком-то ограничении самодержавной власти, было запрещено на предстоящих дворянских выборах «иметь суждение, до крестьянского вопроса касающимся»36, а Безобразов был выслан из Петербурга.
В конце 1859 г. Александр II опять возвращается к решению цензурного вопроса. «Грустно одно,—сетует царь,— как век наш склонен ко злой критике всех мер правительства»37. Александр II считал, что «журналы и газеты... стали выходить из всякой меры и помещать такие вещи, которых нельзя допускать в печать ни в одном благоустроенном государстве и тем менее у нас при малой еще развитости и незрелости нашего общественного образования»38. Была сделана попытка создать независимое Главное управление книгопечатания, отделив таким образом цензуру от Министерства народного просвещения и уничтожив ведомственную цензуру. Введением такого управления правительство хотело, с одной стороны, выступить «покровителем» литературы и не дать повода свободной русской прессе за границей говорить о гонении печати в России, а с другой — усилить надзор за печатью, чтобы не допускать распространения «вредных» мыслей. Но проект о преобразовании цензуры был очень скоро оставлен. Александр II под влиянием реакционных элементов из своего окружения решил для борьбы с «вольномыслием» принять более суровые меры. И на этот раз, как видим. 33 «Русский архив», 1869, стлб. 13*76.
34 ЦГИАМ, ф. 678, д. 313, стр. 82.
35 Там же, ф. 722 (Мраморный дворец), д. 91, л. 93. Дневник Константина Николаевича за 1869 г.
36 Материалы для истории упразднения крепостного состояния помещичьих крестьян в России в царствование императора Александра И, т. II. Берлин, 1861, стр. 257.
37 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2466. Письмо Александра II М. Д. Горчакову от 5(17) декабря 1859 г.
38 Там же, д. 2612. М. А. К о р ф. Шестинедельный эпизод моей жизни, л. 2.
99 7*


император очень быстро изменил свой взгляд на организацию цензуры, хотя М. А. Корф, которого Александр II прочил в начальники Главного управления, развил бешеную деятельность—подобрал штаты, заключил договор о покупке дома и подготовил соответствующие документы на подпись царю. В разговоре с М. А. Корфом царь заявил: «Можно ли обещать мое покровительство и сочувствие литературе, когда она так себя ведет! Повторяю, теперь не время гладить наших журналистов по голове» 39. Для борьбы с «вредным» направлением печати было создано в начале 1860 г. Главное управление цензуры, деятельность которого дала право заявить Н. А. Добролюбову в письме П. Н. Казанскому 18 января 1860 г.: «В России цензура свирепствует»40.
В письме к матери от 9 (21) января 1860 г. Александр II так оценивает внутреннее положение страны. «Никто не понимает больше, чем я, серьезности эпохи, в которую мы живем. Она очень трудная и даже критическая... Умы недовольны, потому 'что великий вопрос освобождения касается материальных интересов существования всех классов и не может быть доведен до конца без жертв со стороны дворянства» 41. Он солидаризируется с мнением шефа жандармов В. А. Долгорукова, который в докладе от 22 декабря 1859 г. констатировал, что «общ[ее] неудовольствие] возрастает]»42. Под общим недовольством царь разу1 мел рост крестьянского движения (за 1859 год 103 волнения) 43, возбуждение в Польше, глухой ропот в войсках, широкое распространение гер- неновских изданий в России., увеличение авторитета передовой демократической журналистики, революционное настроение студенчества, оппозицию среди либерального дворянства и аристократическую фронду, а также тяжелое финансовое положение страны. Прежде всего Александр II торопит Редакционные комиссии, надеясь решением крестьянского вопроса «умиротворить общество». В письме к матери от 9 (21) января 1860 г. он пишет, что на Комиссию, руководимую Я И. Ростовцевым, возводится всевозможная клевета. «Каждый судит о ее делах на свой манер и хочет предрешить результаты ее работы, в го время как еще нечего окончательно оценивать» 44. Далее царь жалуется на поведение и действия тверского, рязанского и. орловского дворянства на дворянских выборах и на оппозицию аристократов. Заканчивая письмо, он уверяет мать, что надеется на успокоение общества, когда все ясно увидят, что для помещиков будут «соблюдены сколь возможно» их права, но пока против руководителя тверских дворян Унков- ского «был вынужден принять строгие меры»45.
Чрезвычайно тревожит Александра II финансовое положение страны. О попытках как-то покрыть дефицит в расходной части бюджета он пишет неоднократно матери, М. Д. Горчакову, А. И. Барятинскому, настойчиво требуя от последнего строгой экономии в расходовании средств по Кавказскому корпусу и наместничеству. В письме А. И. Барятинскому от 8 января 1861 г. он пишет, что «...состояние наших финансов к несчастию не улучшается и что мы находимся в очень большом затруднении, чтобы покрыть дефицит, который увеличивается из года в год, и мы вынуждены изыскивать всевозможные средства, чтобы из него вый39 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2612. М. А. Корф. Шестинедельный эпизод моей жизни, л. 23 об.
40 Н. Г. Чернышевский. Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861—1862 годах, т. I. М., 1890, стр. 612.
41 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2496. Подлинник по-французсии.
42 Там же, ф. 678, д. 3*13. Памятная книжка Александра II на 1859 г., стр. 120.
43 С. В. Т о к а р е в. О численности крестьянских выступлений в России в годы первой революционной ситуации.— Сб. «Революционная ситуация в России и 1859—1861 гг.» М., 1960, стр. 125.
44 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2496.
45 Там же.
100


ти»46. Вел. кн. Константин Николаевич, принимавший участие в работе Комитета финансов, еще в середине 1859 г. считал, что «положение страшное. Дай бог, чтоб наконец глаза раскрылись и чтоб перестали действовать обыкновенной нашей манерой полумерами»47
В конце 1860 г. Александр II чувствует себя очень тревожно. Его беспокоит, как он пишет М. Д. Горчакову, рост революционных настроений в Европе (Италия), положение Польши. Внутри же страны, отмечает он, «брожение в умах довольно сильное и, к несчастию, не в хорошем направлении»48. При открытии заседания Государственного совета 28 января 1861 г., посвященного обсуждению проекта закона об отмене крепостного права, Александр II заявил: «Дело об освобождении крепостных крестьян, считаю я, по важности своей, жизненным вопросом для России... Я убежден в необходимости скорого и неотложного окончания сего дела... Дальнейшее ожидание может только еще более возбудить страсти и повести к самым вредным и бедственным последствиям для всего государства вообще и для поме[щиков] в особенности» 49. Призывая членов Государственного совета утвердить представленный проект, царь отметил, что «все, что возможно было сделать для ограждения интересов дворянства, сделано. Если вы сочтете возможным сделать еще кой-какие перемены в этом смысле, я [с] радостью их приму, лишь бы они не клонились к явному ущербу крестьянского сословия, ибо... основою всего дела должно быть улучшение быта крестьян и не на словах, а на самом деле»50. Однако вторая часть заявления императора противоречила всей сущности реформы. «Не о великодушии правительства свидетельствует наша крестьянская реформа,— пишет В. И. Ленин;—напротив, она является величайшим историческим примером того, до какой степени изгаженным выходит всякое дело из рук самодержавного правительства»51. Известно, что внесенные Государственным советом изменения еще более обнаружили крепостнический характер реформы. Ход обсуждения проекта в Государственном совете лишний раз продемонстрировал неустойчивость царских решений и заявлений. Вел. кн. Константин Николаевич откровенно записал по этому поводу в своем дневнике 21 декабря 1860 г.: «У меня все более и более развивается мысль о coup d’état, т. е., чтоб государь, не пуская дела (проекта реформы.— Ю. Г.) в Совет, от себя его объявил и представил к исполнению» 52.
Александр II и его правительство прекрасно понимали, что грабительская реформа вызовет протест крестьянства, и разработали цикл мероприятий для «охраны спокойствия» в стране. 18 февраля 1861 г. Александр II записывает в своей памятной книжке: «День совершенно] спок[ойный], несмотря на все опасен[ия], особ[ые] меры предосторожности] по войск[ам] и полиц[ии]» 53. А в письме М. Д. Горчакову от 12(24) февраля 1861 г. он сообщает, что публикацию манифеста отложили до «великого поста. Дай бог, чтобы все обошлось тихо, но умы в сильной степени растревожены, в особенности здесь в столице, где праздных и злоумышленников довольно много и которые только множественностью отзываются даже на трусливых благонамеренных... Анонимные письма и самого преступного содержания... здесь в моде, и я сам их получаю» 54.
46 ЦГИАМ, ф. 678, д. 702.
47 Там же, ф. 722, д. 91, л. 61 об. Запись в дневнике от 27 июня 1859 г.
48 Там же, ф. 728, д. 2456. Письмо от 16(28) ноября 1860 г.
49 Там же, д. 2664, л. 1.
50 Там же, л. 1 об.
51 В. И. Л е н и н. Соч., т. 4, стр. 395.
52 ЦГИАМ, ф. 722, д. 92, л. 102.
53 Там же, ф. 678, д. 315, стр. 17.
54 Там же, ф. 728, д. 2456.
101


Последующие записи царя в памятной книжке свидетельствуют о дальнейшем нарастании революционного кризиса в стране, о лихорадочных действиях правительства по борьбе с революционным движением. 26 января царь делает заметку о решении Комитета министров «о посыл[ке] ф[лигель]-ад[ъютантов] и дислок[ации] войск»55; 2 марта о напутствии всем генерал-адъютантам и флигель-адъютантам, отправляемым «по губер[ниям] по крестьянскому] дел[у]» 56. Затем идет несколько заметок об организованных Министерством внутренних дел и III отделением представлений с поднесением царю хлеба-соли крестьянами с благодарностью за «свободу», а потом почти ежедневные регистрации известий о «неудовлетворительном] действии] манифеста]»57, о кровавых расправах с крестьянами в Витебской, Казанской, Пензенской, Тамбовской и других губерниях58.
Как показывают многочисленные пометы Александра II на докладах Министерства внутренних дел о проведении крестьянской реформы, он хорошо сознавал тот факт, что реформа вызвала взрыв негодования обманутых крестьян и всего передового русского общества. О реакции передовой части русского общества и революционных деятелей на внутреннюю политику правительства правящие круги узнали из прокламаций и революционных обращений, распространявшихся в России летом 1861 г. Эти прокламации, призывавшие к изменению существующего порядка, правда, разными, путями, чрезвычайно встревожили правительство. Особенно встревожил правительство тот факт, что эти прокламации, в основном, были изготовлены тайными типографиями в самой России. После появления первых листков «Великорусса» (июль 1861 г.) на розыски авторов прокламаций была мобилизована вся тайная полиция и по распоряжению Александра II 30 августа 1861 г. была создана особая следственная комиссия по делу «об издании и распространении злоумышленных сочинений»59. Александр II так же, как в свое время Николай I, вмешивался в ход следствия по всем политическим процессам и, находясь летом 1861 г. в Ливадии, требовал от комиссии присылки подробного отчета о следствии и постоянно давал указания, как действовать дальше. Арест Михаила Михайлова после появления прокламации «К молодому поколению» вызывает у Александра II мрачное удовлетворение. «Слава богу... есть теперь, по крайней мере, за кого взяться и, вероятно, дальнейшими разысканиями многое еще раскроется» 60,— пишет он вел. кн. Михаилу Николаевичу. Он считает, что «с этим голубчиком (Михайловым.— Ю. Г.)... надобно поступить строго», так как «теперь более чем когда-либо примеры строгости необходимы» 61. Так же детально царь следил за ходом следствия по делу о распространении прокламаций «К барским крестьянам», «К солдатам» и использовал этот процесс для расправы над вождем революционной демократии Н. Г. Чернышевским. Вел. кн. Константин Николаевич, узнав об аресте Н. Г. Чернышевского, цинично писал царю из Варшавы: «Как я рад известию об арестовании Серно-Соловьевича и особенно Чернышевского. Давно было пора с ними разделаться»62.
О нарастании революционного кризиса в стране свидетельствует и широкое студенческое движение, развернувшееся в России осенью 1861 г. Первая запись о «беспорядках] в здеш[нем] и Каз[анском] уни55 ЦГИАМ, ф. 678, д. 315, стр. 9.
56 Там же, стр. 21.
57 Там же, стр. 34.
58 Там же, стр. 32, 35, 37, 41.
59 |ГБЛ, Отдел рукописей, ф. 178 (Музейного собрания), д. 10425. С. С. Татищев. Революционное движение в России, л. 7.
60 ЦГИАМ, ф. 728, д. 1822-а. Письмо от 24 сентября 1861 г.
61 Там же.
62 Там же, ф. 678, д. 771. Письмо от 21 июля 1862 г.
102


вер[ситетах]» 63 появляется в памятной книжке Александра II 16 февраля 1861 г., а 29 марта царь заносит в книжку свое впечатление от разговора с А. И. Барятинским, приехавшим из Москвы и донесшим о «дур[ном] расположении] молод[ежи] унив[ерситетской]»64. Особенно озаботили правительство, как это видно из записи в памятной книжке Александра II от 21 апреля, события в Казани после расстрела безднен- ских крестьян, ибо эти события со всей ясностью показали прямую идейную связь движения молодежи с крестьянской борьбой за настоящую свободу.
Наступление правительства на университеты, почти полная ликвидация студенческих корпоративных прав были внешним толчком к началу студенческих выступлений в Петербурге, Москве и других университетских городах. Но главной причиной этих выступлений (и это пони-7 мал Александр II) являлось то, что у молодежи развито чувство «глубокой ненависти... ко всему существующему в государстве порядку вещей»65. Находившийся в Ливадии царь одобрил все карательные меры, обрушенные на студенчество вел. кн. Михаилом Николаевичем. «Все распоряжения, принятые у тебя в Совете, я вполне одобряю и благодарю тебя и всех прочих за энергические меры... Я смотрю на это не как на одно частичное увлечение университетской молодежи, а как на первую вспышку общей заразы времени, проникнувшей и к нам, и как на первый опыт революционной партии попробовать свои силы. Вот почему энергические меры необходимы для предупреждения новых беспорядков и чтобы добраться сколько возможно до настоящих коноводов. Позднейшие ваши телеграммы, к несчастию, подтверждают мои опасения и, что мне всего больнее, как кажется, и военная молодежь оказывается также причастною к последним беспорядкам... По окончании формального следствия всех виновных надобно будет предать суду по примеру того, как было сделано в 1849 г. по делу Петрашевского, о чем я дам особое приказание. Надеюсь между тем, что принятыми мерами не допустят новых уличных сборов»66. Он настойчиво требует от брата сообщения по поводу распространяемых слухов о том, что «будто бы Финл[яндский] п[олк] неохотно вышел и что офицеры из зрителей подходили к стоявшим во фронте и их ругали. Если это правда... то требую, чтобы они непременно были отысканы и преданы суду... Пример строгости необходим и потому я указал, чтобы всех таковых судить по полевому уголов[ному] уложению»67. Тот факт, что в стороне от общего революционного движения не осталась и армия, весьма озадачивает правительство, и Александр II, как это видно из вышеприведенных писем, готов обрушить на революционное офицерство жестокие репрессии.
В письме сестре вел. кн. Ольге Николаевне Александр II признается, что новые университетские правила были только предлогом для устройства демонстраций, на самом же деле источник волнения гораздо глубже — «подстрекание молодежи людьми, которые вообще хотят уничтожить всякую власть». «Самым печальным является тот отзвук,— продолжает он,— который произвели эти события на опасные элементы населения столицы, пропитанные печальным умонастроением нашего времени, которые вместо того, чтобы выразить неодобрение молодежи, явились источником их... Умонастроение в обеих столицах очень плохое, и есть люди, которые бы хотели такое умонастроение посеять теперь 63 Там же, д. 315, стр. 16.
64 Там же, стр. 30.
65 Там же, ф. 728, д. 3'165, л. 33 об.
66 Там же, д. 1822-а. Письмо от 4 октября 1861 г
67 Там же. Письмо от 7 октября 1861 г.
103


повсюду»68. И в следующих письмах, адресованных сестре, Александр II подчеркивает неоднократно «всю трудность своего положения» 69.
Важным компонентом в нарастании революционного настроения в стране были польские события. Политика Александра II в Царстве Польском строилась на принципе, который ему завещал Николай I: «Не давай никогда воли полякам, упрочь начатое и старайся довершить трудное дело обрусевания сего края, отнюдь не ослабевай в принятых мерах»70. (Подчеркнуто в подлиннике). Назначая М. Д. Горчакова наместником в Царстве Польском, царь писал ему, что в Польше «нам дремать нельзя, а следует ухо держать остро...» 71. Эту же мысль он повторяет в письме М. Д. Горчакову, посланном на обратном пути из Варшавы 27 мая (8 июня) 1856 г.: «Я весьма бы желал и рад был верить искренности чувств поляков, но признаюсь, несмотря на прием в Варшаве, не имею к ним ни малейшего доверия»72. Вместе с тем Александр II пытается заигрывать с Польшей, объявив о некоторых «милостях», как-то: амнистия польским эмигрантам, смягчение наказаний для сосланных в Сибирь, разрешение основать Земледельческое общество и т. д. Но царь предписывал наместнику бдительно следить за политическим состоянием края 73 и доносить о мельчайших проявлениях антиправительственных или революционных настроений. Письма Александра II М. Д. Горчакову и А. И. Барятинскому летом 1860 г. и особенно в начале 1861 г., равно как и его заметки в памятной книжке, показывают, как он был встревожен политической обстановкой, сложившейся в крае. 8 (января 1861 г. Александр II писал А. И. Барятинскому, что его очень беспокоит настроение умов в Польше, в возбуждении которых повинна польская эмиграция. Далее он подчеркивает, что надеется энергичными мерами со всем этим покончить74.
Действия М. Д. Горчакова после расстрела 15 февраля 186Гг. демонстрации в Варшаве вызывают у царя раздражение, и в письме от 8(20) мая он требует от наместника проведения такой политики, «чтобы все знали и чувствовали в Царстве, что правительственная власть сохранила всю свою силу и что из опасения или, лучше сказать, желания избегнуть новых уличных беспорядков она не будет делать никаких новых уступок, как доселе... Я признаю сам улучшения по управлению в Царстве необходимым, но они должны истекать от моей воли, потому что я признаю их полезными, а не в виде уступок перед уличными беспорядками и не как последствие представленного прошения»75. (Подчеркнуто в подлиннике).
Тем не менее демонстрации в Варшаве и оппозиционные адреса, поданные наместнику, заставили Александра II пойти на уступки. Правительство торопливо приступило к составлению проекта новых учреждений для Царства Польского. Этими мерами правительство хотело, как писал царь М. Д. Горчакову 14(26) марта, удовлетворить и привлечь на свою сторону умеренных. В случае новых «беспорядков» царь предписывает использовать «одно средство: укрощать их силою»76. (Подчеркнуто в подлиннике). Император утвердил проект преобразования администрации Царства, представленный статс-секретариатом по делам Царства Польского и М. Д. Горчаковым, за исключением пред68 ЦГИАМ, ф. 728, д. 2612-а. Письмо от 8(20) октября 1861 г. Подлинник по-фрап- цузски.
69 Там же. Письма от 4(16) декабря 1861 г., 7(19) января 1862 г.
70 ЦГИАМ, ф. 678, д. 818, л. 4 об.
71 Там же, ф. 728, д. 2456. Письмо от 21 апреля 1856 г.
72 Там же. Письмо от :27 мая (8 июня) 1856 г.
73 Там же. Письмо от 15(27) ноября 1856 г.
74 Там же, ф. 678, д. 702.
75 Там же, ф. 728, д. 245‘6.
76 Там же.
104


ложения об образовании «Главного Совета... в Варшаве..., подобное учреждение считаю опасным и для Царства, как имеющее слишком конституционный характер, так и для России, где подобное установление возбудило бы желание к подражанию, что при теперешнем общем брожении умов и конституционных мыслях, существующих и у нас, необходимо избегать» 77
А положение во внутренних губерниях России, как мы видели, продолжало оставаться очень напряженным. 15 мая царь записывает в памятной книжке: «Ожид[аются] нов[ые] беспорядки], нехор[ошие] пис[ьма] из внутренних] губ[ерний]» 78. Правда, начиная с июня месяца наблюдается некоторое сокращение числа крестьянских выступлений79, но, как уже было сказано, активизируется студенческое движение и деятельность тайных революционных организаций по выпуску прокламаций и воззваний80, продолжается нарастание революционного движения в Польше и Литве и происходит выступление либерального дворянства, обнаружившего «с полной определенностью стремление ограничить самодержавную власть посредством представительных учреждений»81.
В этот период революционной ситуации Александр II остается верным самому себе и продолжает вести ту же двойственную политику. С одной стороны, он соглашается с мнением министра внутренних дел П. А. Валуева о необходимости проведения дальнейших преобразований в стране и делает новые шаги по подготовке реформ, а с другой — пользуется для расправы с революционным движением старыми николаевскими методами, что давало право современникам заявлять о повороте правительства в «сторону реакции».
Следя за назреванием революционных событий в Польше и Литве, Александр II отдавал себе ясно отчет в тесной связи этих событий с общерусским освободительным движением и писал об этом неоднократно вел. кн. Михаилу Николаевичу. Извещая его о введении военного положения.в Литве, он подчеркивал, что остается «при прежнем... убеждении, что без этого и в Царстве мы не достигнем того, чего желаем» 82. Но, как известно, введение военного положения в Царстве Польском 2 октября 1861 г. не сломило воли польских патриотов, движение в крае продолжалось и вылилось в восстание 1863 г.
Заключительные слова отчета III отделения за 1861 г. как бы явились программой будущей деятельности правительства Александра II по подавлению революционного движения в стране. «Внутреннее положение чрезвычайно натянуто... Правительство, составляя стражу государства, должно употреблять все средства, дабы удержать в руках своих знамя начатого им передового движения, неуклонно руководствуясь правилом подавлять преступные замыслы возмутителей систематической последовательностью действий, беспристрастною справедливостью и силою закона» 83,— писал В. А. Долгоруков, прикрывая понятиями «передовое движение» и «справедливость закона» все те меры, которые были разработаны для охраны привилегий дворянства и сохранения самодержавия.
Итак, 1859—1861 гг., как показывают документы из личного архива Александра II, были временем серьезного политического кризиса. Тяже77 Там же. Письмо Александра II М. Д. Горчакову от 14(26) марта 1861 г.
78 Там же, ф. 678, д. 315, стр. 45.
79 С. В. Т о к а р е в. Указ, соч., стр. 132.
80 О существовании тайных революционных организаций см.: М. В. Нечкина. Возникновение первой «Земли и воли».— «Революционная ситуация в России в 1859— 1861 гг.». М., 1960, стр. 283—298.
81 В. И. Лен и н. Соч., т. 5, стр. 24.
82 ЦГИАМ, ф. 728, д. 1822-а. Письмо от 31 августа 1861 г.
83 Там же, ф. .109, оп. 85, д. 26, л. 218 об. Отчет III отд. с. е. и. в. канцелярии и корпуса жандармов за 1861 г.
105


лое финансовое положение страны, движение крестьянских масс, революционная деятельность «Земли и воли», требование политических реформ демократической печатью, оппозиционные выступления дворянства, движение в Польше и Литве — все эти явления, показывающие, что революционный взрыв в стране был весьма возможен, заставили Александра II провести ряд реформ, начавших эволюцию царизма по пути превращения его в буржуазную монархию.
В противоположность утверждениям дворянско-буржуазной историографии о «дарованных царем по своей воле свободах», документы личного архива Александра II свидетельствуют о том, что только страх перед выступлением революционных сил заставил правительство пойти на уступки.


КРЕСТЬЯНСКОЕ И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ
В- А.Федо ро в
(Москва)
КРЕСТЬЯНСКОЕ ТРЕЗВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ
1858—1860 гг.
I
Существенным элементом антикрепостнической борьбы крестьянства в период революционной ситуации 1859—1861 гг. явилось массовое трезвенное движение, направленное против откупной системы. Оно приняло необычайно широкий характер и свидетельствовало о возросшей активности угнетенных масс. Трезвенное движение 1858—1860 гг. до сих пор еще не подвергалось обстоятельному исследованию. Между тем на большое значение этого явления неоднократно указывали Н. А. Добролюбов, Н. Г Чернышевский и А. И. Герцен, которые посвятили ему ряд публицистических статей и явились его первыми историографами.
Революционные демократы, горячо сочувствовавшие всякому проявлению народного протеста против крепостничества, увидели в этом движении свидетельство пробуждения народных масс и решимость их бороться до конца за уничтожение крепостного гнета. Своеобразие движения состояло в том, что оно было направлено не против отдельных помещиков, а против царских откупов, царских порядков.
«Борьба народа с откупом—вот факт, который на этот раз может служить нам доказательством жизненности народных масс в России,— писал Добролюбов в специальной статье.—... Сотни тысяч народа в каких-нибудь пять-шесть месяцев, без всяких предварительных обсуждений и прокламаций, в разных концах обширного царства отказались от водки, столь необходимой для рабочего человека в нашем климате! Эти же сотни тысяч откажутся от мяса, от пирога, от теплого угла, от единственного армячишка, от последнего гроша, е с л и т о го п от р е бу ет д о б- рое дело, сознание в необходимости которого созревает в их душах»1.
Подразумевая под «народным делом», «добрым делом», крестьянскую революцию, Добролюбов прозрачно намекал читателю на близость этой революции, «зреющей в душе» русского крестьянина, и на готовность к ней народа. Добролюбов собрал большой материал о трезвенном движении, изучив все, что было тогда опубликовано по этому вопросу в газетах и журналах. Мастерски обходя цензуру, Добролюбов разоблачил махинации откупщиков и нарисовал яркую картину безотрадной жизни 1 Н. А. Добролюбов. Народное дело. Распространение обществ трезвости.— Собрание сочинений в 3 томах. М., 1952, т. 2, стр. 283, 315 (разрядка наша.— В. Ф.)
107


крестьянина, которого угнетают и грабят «грамотный писарь», «землемер», «промышленник» и т. д.
Чернышевский уже при первых известиях о возникновении обществ трезвости в Ковенской губернии откликнулся статьей под ироническим названием «Вредная добродетель». Приветствуя «ковенских мужиков», Чернышевский назвал их действия героическим поступком. В других статьях («Откупная система», «Винный акциз») он в подцензурной форме дал резкую оценку системе откупов 2.
Интересно, что Чернышевский, как видно из его переписки с Добролюбовым3, проезжал в июле 1859 г. именно по тем местам Саратовской губернии, где особенно бурно в это время протекали трезвенные волнения. Можно предположить, что источником сведений о трезвенном движении для Добролюбова служила не только пресса, но и информация Чернышевского.
Трезвенное движение нашло широкое отражение на страницах «Колокола» Герцена. Статьи «Финансовые меры à la Ванька Каин», «Пьянство, возведенное в православную и государственную обязанность», «Правительствующий откуп и при нем состоящая императорская власть», «Меры правительства против трезвости», «Саратовское начальство и откуп», «Набег немецких татар в Тамбовскую губернию»4 уже своими названиями свидетельствуют об отношении Герцена к откупной системе, к действиям правительства и откупщиков. Печатая секретные правительственные материалы и предавая их таким образом гласности, Герцен разоблачил надувательство и мошенничество откупщиков, показал связь действий откупщиков с политикой «плутующего» правительства. Он подверг резкому осуждению всю систему откупов, сообщал в «Колоколе» о фактах народной борьбы против откупной системы и клеймил «подвиги» карателей. Указывая на связь откупщиков с правительством, Герцен подчеркнул антиправительственный характер трезвенного движения.
Трезвенное движение 1858—1860 гг. долгое время оставалось вне поля зрения исследователей. Лишь в 1934 г. в сборнике «Звенья» (kji. 3—4) появилась содержательная статья Г. Лурье «Питейные бунты 1859 года и П. П. Линьков-Кочкин». Г. Лурье привлек интересный материал из архива III отделения, однако главной своей задачей он поставил выяснения личности «мещанина» г. Краснослободска П. П. Линькова-Кочкина, сосланного в Сибирь по обвинению в причастности к трезвенному движению. Изучение самого движения носило подчиненный характер, при этом автор ограничился лишь рассмотрением одного из проявлений этого движения — разгрома питейных заведений, не исследуя другой формы— массового составления обществ трезвости.
Специальный параграф трезвенному движению посвятил Я. И. Линков в своей вышедшей в 1952 г. книге «Очерки по истории крестьянского движения в России в 1825—1861 гг.». Автор дал краткое описание разгрома питейных заведений в 1859 г. и отметил антикрепостническую направленность трезвенных волнений. Вместе с тем Я. И. Линков, как и Г. Лурье, ограничился исследованием именно этой формы борьбы, тоже почти ничего не сказав о составлении обществ трезвости.
Сжатое и содержательное описание трезвенного движения дано в книге Ш. М. Левина, посвященной общественному движению в России в 60—70-х годах 5.
2 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. V. М., 1950, стр. 318- 334, 571—575, 670—685.
3 Там же, т. XIV. М., 1949, стр. 380—381.
4 «Колокол», л. 44 от 1 июня 1859 г.; л. 55 от 1 ноября 1859 г.; л. 67 от 1 апреля 1860 г.; л. 76 от 15 июля 1860 г. и лл. 77—78 от 1 августа 1860 г.; «Под суд!» (прибавление к «Колоколу»), л. 5 от 1 апреля 1860 г. и л. 8 от 1 сентября 1860 г.
5 Ш. М. Л е в» и н. Общественное движение .в России в 60—70-е годы XIX века. М., 1958, стр. 45—48.
108


Ценные сведения о трезвенном движении содержатся также в трудах историков, использовавших местные материалы. Таковы работы И. М. Корсакова, А. Г. Каревской, В. И. Неупокоева, В. И. Крутикова, П. М. Потетенькина 6.
Основным источником, положенным в основу настоящего исследования, явились два объемистых дела, хранящихся в архиве III отделения. Они представляют собой переписку офицеров корпуса жандармов с начальником III отделения. Первое дело под названием «О крестьянских обществах, условившихся не пить хлебного вина», посвящено борьбе крестьянства против откупов в форме составления обществ трезвости; второе, называющееся «О буйстве крестьян, домогавшихся понижения цен на вино», содержит документы о массовых трезвенных волнениях в 1859 г. 7 Богатый материал о трезвенном движении, главным образом об образовании обществ трезвости, дает пресса того времени. На первое место следует поставить указанные выше статьи Н. А. Добролюбова и Н. Г Чернышевского в «Современнике», статьи А. И. Герцена, корреспонденции с мест и публикации документальных материалов в «Колоколе» и прибавлении к нему «Под суд!». Многочисленные корреспонденции с мест об организации обществ трезвости опубликованы в газетах и журналах за 1859 г.: «Московских ведомостях», «Русском дневнике» и «Указателе политико-экономическом». Нами привлечена также весьма ценная публикация о трезвенных волнениях на территории Мордовии 8. Данные о состоянии откупного дела в России почерпнуты нами из богатого фактическим материалом сборника «Сведения о питейных сборах в России», изданного в 1860 г. в трех частях9
II
Наличие откупной системы в России вытекало из самого существа феодально-крепостнического строя и было свойственно многим феодальным странам. Царское правительство издавна отдавало на откуп добычу металлов, продажу соли, вина и т. п. Значительное место в системе откупов принадлежало откупам на водку. До 1712 г. откупная система существовала параллельно с казенной продажей водки. В 1712 г. Петр I в целях увеличения доходов казны упразднил казенную продажу вина и сделал откупную систему единственной системой продажи спиртных напитков в России. Откупная система на водку просуществовала в России, с некоторыми изменениями, вплоть до 1863 г. Каждые четыре года правительство устраивало откупные торги. Откупщики сначала вносили залог, а затем выплачивали всю остальную откупную сумму ежемесячно 6 И. М. Корсаков. Разгром питейных заведений на территории Мордовии в 1859 г.—«Записки Научно-исследовательского института при Совете министров Мордовской АССР», 1948, №11; А. Г Каревская. Реализация реформы 1861 г. в Самарской губернии.'Диссертация (рукопись хран. в Гос. б-ке им. В. И. Ленина); В. И. Н е у п о- к о е в. Крестьянские волнения в Виленской и Ковенской губерниях накануне реформы 1861 г. Диссертация (рукопись хран. в Гос. б-ке им. В. И. Ленина); В. И. Крутиков. Отмена крепостного права в Тульской губернии. Тула, 1957; П. М. Потетенькин. Крестьянское движение в Саратовской губернии в 1861—1863 гг. Саратов, 1940.
7 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1858 г.; д. 135, 1859 г.
8 «Документы и материалы по истории Мордовской АССР», т. IV, ч. 1. Саранск, 1948.
9 Сборник составлен при Государственной канцелярии по отделению государственной экономии и опубликован в небольшом числе экземпляров. «Книги эти,—писал А. И. Герцен в „Колоколе“ (1860, л. 76, стр. 633)— розданы чинам Государственного совета и другим лицам весьма секретно» (курсив А. И. Герцена). 1-я и 2-я части заключают в себе исторические сведения о питейных откупах в России, 3-я — статистические сведения о питейных сборах, о внутреннем устройстве откупов, предложения частных лиц об устройстве питейных сборов на будущее время, сведения о питейных сборах в Польше, Финляндии и иностранных государствах. Краткое содержание сборника изложено в лл. 76—78 «Колокола» за 1860 г.
109


по частям. За это откупщик получал от государства право при продаже водки, которая к нему поступала либо с казенных, либо с частных винокуренных заводов, выколачивать с населения налог на водку в свою пользу, разумеется, гораздо выше той откупной суммы, которую он вносил государству. Легко понять, что водка при этом была низкого качества, разбавлялась водой, что дополнительно увеличивало доходы откупщиков. Косвенный налог на водку составлял важнейшую статью дохода в государственном бюджете. Доля этого налога в доходной части бюджета неуклонно росла, в чем наглядно можно убедиться из нижеследующей таблицы 10:
Таблица
Рост питейных сборов в бюджете царской России (1819—1859 гг.)
Г оды
Сумма государственных доходов (руб. сер.)
В том числе питейных сборов (руб. сер.)
% питейных сборов ко всему государственному налогу
1819
138 194 839
22 307 492
16
1823
132 407 367
23 916 455
18
1826
ИЗ 218 083
23 504 195
21
1830
114 260 414
23 903 839
23
1834
132 878 126
28 016 678
21
1838
155 189 905
36 317 370
23
1842
172 012 184
41 417 825
24
1846
191 642 468
53 589 287
28
1850
201 341 864
52 433 337
26
1854
240 472 436
68 980 637
29
1858
247 443 388
82 193 358
33
1859
280 736 835
106 101 131
38
В 1859 г. откупная сумма на следующее четырехлетие (с 1859 пс 1863 г.) была определена в размере 127 769 488 руб., что составляло 46% «обыкновенных государственных доходов».
Таким образом, если с 1819 по 1863 г. общая сумма налогов возросла примерно в два раза, то питейные сборы увеличились за это же время в пять раз. При этом доля питейных сборов в общей сумме налогов возросла в три раза — с 16% в 1819 г. до 46% к 1863 г. Этот косвенный налог на население особенно увеличился в конце 50-х годов XIX в.: если за 35 лет (1819—1854) его доля в доходах возросла на 13%, то только за 10 лет (1854—1863) увеличение произошло на 17%. Такой быстрый рост налога на водку явился одной из существенных причин резкого ухудшения положения (народных масс в конце 50-х годов. Государство, державшее народ в невежестве и темноте, заботилось о всемерном насаждении кабаков, или, как они официально назывались, «питейных заведений». К 1860 г. в России насчитывалось 77 386 таких «заведений» и.
Спаивание населения, помимо наносимого ему физического и нравственного вреда, являлось для него настоящим разорением.
В конце 50-х годов на каждую душу мужского пола в среднем приходилось 4 руб. 31 коп. серебром питейных сборов. В Петербургской губер10 «Сведения о питейных сборах в России», ч. 3. СПб., 1860, стр. 27—28.
11 «Питейные заведения» были четырех родов: а) питейные дома, б) ведерные п штофные лавочки, в) выставки, г) водочные магазины. «Сведения о питейных сборах в России», ч. 3, стр. 48.
110


нии на душу приходилось 16 руб. 55 коп., а в Московской — 11 руб. 79 коп. 12 Это был очень тяжелый налог, не менее, а иногда более разорительный, чем другие поборы с населения. Необходимо учесть, что приводимые нами цифры — это только та сумма, которую получала казна с населения через посредство откупщиков. Если же иметь в виду, сколько брали с населения сами откупщики, то эту сумму следует значительно, увеличить.
Откупщики — агенты правительства по грабежу населения — имели широкие полномочия. Они находились под охраной царской власти, что удостоверялось российским государственным гербом на дверях кабаков. Их действия по выколачиванию средств с населения фактически ничем не были ограничены. Путем мошеннических махинаций: повышения цен, продажи худшего вина, обмеривания, обсчитывания, самой бесстыдной фальсификации вин, иногда угрожавшей здоровью людей, откупщики наживали миллионные состояния. Из примерно 200 откупщиков, поделивших винные откупа в России 13, 4 человека держали откупы на сумму более 5 млн. руб. каждый, 4 — более 1 млн. руб., 30 — от 500 тыс. до 1 млн. руб., 85 — от 100 до 500 тыс. руб. В списке откупщиков наряду с представителями торговой буржуазии были представители титулованного дворянства, например кн. Вяземский, барон Корф, барон Фитингоф и др. Некоторые «высокие» особы действовали через подставных лиц. Откупная система явилась существенным источником первоначального накопления. Наиболее крупные откупщики — Бенардаки, Кокорев, Яковлев, Сапожников, Абаза и др.— стали впоследствии крупными промышленными и финансовыми дельцами.
Особенно активизировалась деятельность откупщиков накануне реформы 1861 г. Как известно, после Крымской войны финансы государства были сильно расстроены, правительство остро нуждалось в деньгах. Откупщики решили воспользоваться этим, чтобы получить у правительства еще большие привилегии для вытягивания из народа денежных средств. Они не поскупились во время откупных торгов на очередное четырехлетие (1859—1863) «наддать» более 40 млн. руб. сер. сверх той откупной суммы, которую они обязались внести правительству 14. Это была своеобразная взятка правительству. Кроме этого, откупщики проводили систематический подкуп различных должностных лиц на местах. Так, только по официальным данным 15, откупщики выплачивали губернским чиновникам (по губернскому округу) ежегодно следующие суммы: губернатору «на улучшение города или детских приютов» — 3 тыс. руб., ему же «на канцелярию» 1200, полицеймейстеру— 1200, секретарю полиции— 300, шести квартальным надзирателям — 360, трем частным приставам — 720, трем становым— 720, исправнику — 600, окружному начальнику — 500, непременному заседателю — 300, секретарю4 земского суда — 300, председателю казенной палаты — 2000, советнику питейного отделения — 600, столоначальнику — 500 и винному приставу — 600 руб. Кроме того, по уездному откупу уездным чиновникам выплачивалось 3700 руб. Разумеется, откупщики рассчитывали покрыть свои расходы с лихвой. Поощряемые правительством, они резко повысили цены на водку, примерно в два-три раза (с 3—3 р. 50 к. до 8—10 руб. за ведро), при одновременном ухудшении ее качества. Произвол откупщиков, бессовестное вздува.ние ими цен на водку всячески поощрялось правительством, о чем свидетельствует секретный циркуляр Министерства финансов 12 Там же, стр. 41.
13 Там же, стр. 62—66. В 60-х годах в России существовало 216 откупов. Число самих откупщиков было несколько меньшим, так как некоторые более крупные откупщики держали по 'нескольку откупов.
14 «Сведения о питейных сборах «в России», ч. 3, стр. 2’2.
15 Там же, стр. 114.
111


от 19 января 1859 г. «Об отстранении стеснения продажи откупщиками водки по вольным ценам». В этом циркуляре министр финансов указывал местным властям: «Повышение цен на вино не должно быть почитаемо за злоупотребление со стороны откупщиков, а есть следствие расчета, сопряженное с исправным поступлением в казну 366 745 056 руб. серебром, которые откупщики обязаны внести в течение наступившего четырехлетия (1859—1863 гг.— В. Ф.) по одним великороссийским губерниям». В том же циркуляре министр финансов обращал внимание местных властей и на то, что питейный сбор «составляет важнейшую статью государственного дохода» 16.
У нас нет точных данных о тех баснословных барышах, которые получали откупщики. Сами откупщики не были заинтересованы в сообщении подобных данных. Приблизительные подсчеты показывают, что эти барыши были огромны. По расчету советского экономиста Е. С. Козловского, ежегодные доходы откупщиков достигали 220 мл(н. руб. сер. (за 1859—1863 гг.). Норма прибыли винных откупщиков составляла 110% и превышала норму прибыли торгового капитала, обслуживавшего внутреннюю торговлю России, в 10—11 раз 17. Злоупотреблениям откупщиков не было границ. Даже по свидетельству царских чиновников, откупщики часто продавали по баснословным ценам вино «такого дурного вкуса и вида, что едва ли найдется много охотников пить его» 18.
Разнузданность откупщиков, покрываемых правительством, вызывала острую ненависть народных масс и неоднократно служила поводом к «бунтам», которые особенно участились в 50-х годах XIX в. Так, известны выступления населения против винных откупов в 1850 г. в Архангельской губернии 19, трех тыс. крестьян Тульского и Веневского уездов Тульской губернии в 1851 г.20, разгром питейных заведений 24 июня 1854 г. в г. Вольске Саратовской губернии21. Но наиболее острый и активный характер борьба против откупов приняла в конце 50-х годов, в период возникновения революционной ситуации. В обстановке усиления антикрепостнического движения угнетенного крестьянства накануне падения крепостного права борьба против откупов вылилась в исключительное по своим размерам и массовости трезвенное движение.
III
Трезвенное движение было проявлением борьбы против феодально- крепостнической системы в целом. В ряде случаев, как увидим ниже, оно даже непосредственно связывалось с борьбой крепостного крестьянства «за землю и волю». В .нем приняли участие все слои угнетенного населения: государственные и помещичьи крестьяне, городские низы, отставные солдаты и др. Инициаторами движения и главными его участниками были государственные крестьяне, наиболее страдавшие от откупов 22.
16 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., лл. 161 — 162. Этот циркуляр был опубликован А. И. Герценом в «Колоколе» л. 55 от 1 ноября 1859 г. под характерным названием «Финансовые меры à la Ванька Каин».
17 Е. С. Козловский. Винные откупа и их место в первоначальном накоплении капитала в России.— «Сборник трудов Ленинградского финансово-экономического института», вып. 3. Л., 1947, стр. 290.
18 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г, л. 128.
19 «Крестьянское движение 1827—1869 гг.», вып. I, подгот. к печати Е. А. Мороховец. М., 1931, стр. 92—93.
20 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 146, 1851 г.
21 «Документы и материалы по истории Мордовской АССР», т. IV, ч. 1, стр. 343.
22 H. М. Д р у ж и н и н. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева, т. I. М., 1946, стр. 369.
112


Трезвенное движение 1858—1860 гг. можно разделить на два этапа: первый — с осени 1858 г. до весны — лета 1859 г., характеризующийся повсеместным распространением обществ трезвости и бойкотированием откупной системы, и второй — с лета 1859 г. до начала 1860 г., когда народные массы перешли к более активным формам борьбы, выразившимся в массовом разгроме питейных заведений.
Движение началось в конце 1858 г. почти одновременно в различных районах страны. 19 августа 1858 г. были получены первые известия о составлении обществ трезвости в Россиенском, Тельшевском и Шавельском уездах Ковенской губернии. К декабрю движение распространилось на остальные уезды губернии и охватило Виленскую и Гродненскую губернии. По данным В. И. Неупокоева, только в Ковенской и Виленской губерниях к концу 1859 г. общества трезвости охватили более 1 млн. человек: 688 464 человека в Коведской и 311 995 человек в Виленской, т. е. около 75% жителей этих губерний23.
В правительственных кругах и официальной прессе тогда было широко распространено мнение, что главными инициаторами и руководителями движения трезвости в западных губерниях России явились католические ксендзы. В распространении подобной версии немалую роль сыграло само католическое духовенство, которое, примкнув к движению, пыталось представить себя поборником народной нравственности.
Лживая версия о руководящей роли духовенства в трезвенном движении опровергается многими документальными данными. Во-первых, наряду с Ковенской, Виленской и Гродненской губерниями трезвенное движение возникло, как увиДим ниже, во многих других губерниях России, без какого-либо участия духовенства; во-вторых, даже царские чиновники, расследовавшие причины и характер движения в западных губерниях, приходили к совершенно иным выводам. Так, Павлов, адъютант виленского, ковенского и гродненского генерал-губернатора В. И. Назимова, расследовавший трезвенное движение и действия католического духовенства в Свенцянском уезде Виленской губернии, доносил 24 марта 1859 г. Назимову: «Нс какой-нибудь слепой случай или же воззвание духовенства, всегда и везде проповедовавшего воздержание и трезвость, а какая-то другая причина, проистекающая, быть может, из пробудившегося сознания, что это есть единственный путь из того бедственного положения, в котором крестьяне здешнего края до сих пор находились, была причиною столь неожиданного успеха сих обществ» 24. Часто духовенство вынуждено было выступать с проповедями о воздержании под прямым давлением народа. «В некоторых местах, где пасторы сами далеко не симпатизируют воздержанию, почетнейшие прихожане напоминают им о делании поуче.ний народу»,— сообщал в своем донесении от 28 февраля 1859 г. в III отделение жандармский офицер Виленского округа А. Куцинский 25.
Версию о руководящей роли духовенства в свое время разоблачили революционные демократы. Н. А. Добролюбов писал в статье «Народное дело», что только «пренебрежение к нравственной силе народа заставило многих приписать все дело ксендзам... Не хотели обратить внимания на то, что столь общее и внезащюе движение не могло быть следствием одного красноречия, а должно было иметь причины в самой жизни...
23 В. И. Н е у п о к о е в. Указ, соч., стр. 256.
24 Там же.
25 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1859 г. Трезвенное движение в северо-западных губерниях России имело ряд специфических особенностей, связанных с религиозным и национальным моментами. Мы не ставим своей задачей детально осветить весь сложный характер этого движения в данном районе. Это тема специального исследования. Здесь мы отмечаем лишь общие антикрепостнические черты, объединяющие его с трезвенным движением в великорусских губерниях.
8 Заказ № 1031 ИЗ


Не хотели видеть и того, что опыты отречения от водки начались во многих местах еще прежде, чем проповедь ксендзов получила столь торжественное сочувствие и организовалась повсеместно во что-то систематическое» 26. Добролюбов привел в статье ряд неопровержимых фактов в подтверждение своей мысли. Против приписывания католическому духовенству инициативы в составлении обществ трезвости протестовал А. И. Герцен, указывавший, что общества трезвости возникли «не только в Виленской губернии, но и в Калужской, где нет католического духовенства, и в других совершенно православных губерниях, где попы сами пьют и никого не удерживают от пьянства» 27.
В то самое время, когда движение за трезвость начиналось в западных губерниях, общества трезвости стали составляться в Саратовской и Тульской губерниях. Осенью 1858 г. крестьяне ряда селений Сердоб- ского уезда Саратовской губернии дали обещание не пить больше вина. В декабре 1858 г. движение трезвости возникло в ряде мест Балашовско- го уезда. Первыми здесь отказались от вина крестьяне крупного селения кн. Голицына — Северки (662 человека). В феврале 1859 г. к ним присоединились крестьяне сел Турков, Зубраловки и Сергиевки (4752 человека). В феврале 1859 г. составилось общество трезвости в самом г. Балашове. К обществу присоединились артельные рабочие, пришедшие сюда для работы на барках28. Составлению общества трезвости в Балашове предшествовал ряд «совещаний» жителей города. «Для совещаний о сем предмете составлялись публичные сходки, на коих читались газетные объявления, относящиеся до откупного дела, с истолкованием смысла по вреду откупа»29,— доносили местные власти. Ко всем кабакам в городе был приставлен «караул от народа для ,наблюдения, чтоб никто не покупал вина, и виноватый подвергался немедленно по народному суду денежному штрафу или .наказанию телесному» 30. Инициаторы трезвенного общества Балашова «ездили для подобного соглашения других в посторонние селения» 31. В Аткарском уезде в имении графа Сумарокова с. Дивовке (1032 души) крестьяне тоже отказались от водки. В самом Саратове была открыта подписка желающих отказаться от хлебного вина на 1859 г.
В Тульской губернии движение трезвости началось в конце 1858 г. в Крапивенском уезде, где крестьяне в имении кн. Абамелик условились между собою не покупать вина. Вскоре общества трезвости стали составляться в массовом порядке в Тульском, Алексинском, Ве.невском, Епифаньском, Новосильском, Ефремовском, Богородицком, Каширском и Чернском уездах, т. е. в 10 уездах из 12. В Алексинском уезде число непьющих составило 22 527 человек, в Крапивенском— 19 643, в Тульском— 13 923 32. «Число непьющих крестьян в Тульской губернии сильно возрастает,— писал 15 марта 1859 г. из Тулы начальнику III отделения жандармский офицер Белоусов,— в некоторых уездах осталось очень немного селений, которые еще не последовали общему примеру» 33.
В начале 1859 г. составление обществ трезвости получило широкое распространение в Калужской губернии. Начавшись с Тарусского уезда, оно захватило Калужский, Медынский, Масальский, Малоярославецкий, Лихви(нский и Перемышльский уезды. «Трезвость в Калужской губернии распространяется с замечательною быстротою,— сообщалось 26 Н. А. Добролюбов. Собр. соч., т. 2, стр. 294—295.
27 «Колокол», л. 44 от 1 июня 1859 г., стр. 365.
28 П. Потетенькин. Указ, соч., стр. 20.
29 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1859 г., л. 11 об.
30 Там же, л. 45 об.
31 П. Потетен ьки н. Указ, соч., стр. 20.
32 В. И. К р у т и к о в. Указ, соч., стр. 44.
83 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1859 г., л. 35;
114


в журнале „Указатель политико-экономический".— В одних селениях крестьяне дали зарок не употреблять водки при крестном целовании, а в других—без соблюдения подобных обрядов. Но так или иначе, условия воздержания везде соблюдаются строго»34. В статье перечислены 73 селения (52 помещичьих и 21 казенное), в которых составились общества трезвости. Пользуясь «Списком населенных мест Российской империи», изданным в 1863 г. (данные 1859 г.), нам удалось установить, что число жителей в этих селениях составляло 25 325 человек35.
В январе — феврале 1859 г. общества трезвости стали составляться в Рязанской губернии. Первый пример был подан государственными крестьянами с. Макеева и помещичьими с. Кобыльска в Зарайском уезде. В середцне февраля 1859 г. движение распространилось на южные уезды. По сообщению А. И. Кошелева, в конце марта 1859 г. общества трезвости существовали уже «в уездах Зарайском, Данковском, Рижском, Сапожковском и других» 36. Одновременно общества трезвости возникли в Кирсановском уезде Тамбовской губернии37. В конце января 1859 г. отказались от водки помещичьи крестьяне с. Нижний Ландех с 85 деревнями (с 5 тыс. мужского пола) в Гороховецком уезде Владимирской губернии. В феврале 1859 г. жители сел, а также ряда городов Писарского, Керенского, Краснослободского, Пензенского и Саранского уездов Пензенской губернии «перестали употреблять водку»38. В марте— апреле 1859 г. движение трезвости захватило Московскую и Орловскую губернии. В Московской губернии общества трезвости образовались в Московском, Звенигородском и Подольском уездах, в Орловской— в 80 селах и 140 деревнях (с числом жителей 76 тыс. душ) Елецкого, Кромского, Ливенского и Мценского уездов 39. В течение весны и лета движение трезвости охватило 5 тыс. душ мужского пола в Галич- ском, Солигаличском и Чухломском уездах Костромской губернии, 6 тыс. душ м. п. в Старорусском уезде Новгородской губ., 2144 души м. п. в Вяземском уезде Смоленской губ., более 70 тыс. душ м. п. в Витебской губ., более 22 тыс. душ м. п. в Коротоякском и Бирюче,нском уездах Воронежской губернии 40. Движение трезвости проявилось также в Щиг- ровском уезде Курской губернии, Старобельском — Харьковской, Александровском — Екатеринославской, Старицком и Корчевском — Тверской и Бузулукском — Самарской, в Петербургской, Нижегородской, Казанской, Пермской, Киевской, Вятской, Оренбургской и Симбирской губерниях 41. Имеются сведения о составлении обществ трезвости в Сибири 42.
По имеющимся у (нас далеко не полным сведениям, общества трез-* вости были образованы' не менее чем в 32 губерниях и 91 уезде. Число же селений и участников обществ трезвости вообще невозможно определить, так как по подавляющему большинству губерний, о которых имеются бесспорные сведения о наличии в них широкого трезвенного движения, мы не имеем сколько-нибудь исчерпывающих данных. Так, совершенно неизвестно число участников обществ трезвости в Гроднен34 «Указатель политико-экономический», 1859, №20.
35 «Списки населенных мест Российской империи. Калужская губерния». СПб., 1863.
36 «Московские 'ведомости», 1859, № 99.
37 «Русский 'вестник», 1859, № 3.
38 «Московские ведомости», 1859, № 49; ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1859 г., л. 52.
39 «Московские ведомости», 1859, № 3; ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1859 г., л. 79.
40 «Московские ведомости», 1859, № 112, 121 и 142; «Русский дневник», 1859, № 66, 91, 79, 85, 94, 111, ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1858 г., л. 79.
41 «Московские ведомости», 1859, № 52, 68, 106, 122, 148; «Русский дневник», 1859, № 20, 42, 44, 48, 54, 66 и 97.
42 «Русский вестник», 1859, № 3.
115
8*


ской губернии, в которой трезвенное движение было столь же широким, как в Ковенской и Виленской губерниях, насчитывавших более 1 млн. участников. Известно, что из 12 уездов Тульской губернии широкое трезвенное движение охватило 10 уездов. Однако сведения о числе участников имеются всего лишь по трем уездам. Если в этих трех уездах число чле.нов обществ трезвости достигало 56 тыс., то можно предположить, что во всей Тульской губернии число их составляло около 150— 200 тыс. Ничего не известно о числе участников трезвенного движения в Пензенской, Рязанской, Саратовской, Самарской, Московской, Костромской и Ярославской губерниях, в которых составление обществ трезвости приняло наиболее массовый характер. Надлежит иметь ввиду и тот факт, что крестьяне, организуя общества трезвости, часто не объявляли об этом начальству и даже скрывали это, особенно после официального запрещения составлять подобные общества. Начальство лишь догадывалось о возникших обществах трезвости по резкому уменьшению продажи вина (как то было замечено в Нижнем'Новгороде и Киеве). Во всяком случае вряд ли будет преувеличением предположить, что в движении обществ трезвости приняли участие самые широкие слои угнетенного населения, в первую очередь крестьяне. Это был грандиозный, хотя и пассивный, протест народных масс против наиболее тяжелого и разорительного налога — откуп(ной системы. Недаром это движение произвело такое сильное впечатление на революционных демократов, показав им, какие революционные потенции заключаются в народе.
Наиболее широкий размах составление обществ трезвости получило в северо-западных и центральных губерниях России, а также в губерниях Среднего и Нижнего Поволжья. Именно в этих местностях, как сказано выше, еще раньше были отмечены отдельные выступления против откупов.
Всюду крестьяне устраивали сходки, на которых говорились «речи против откупа». «Так не будем же пить,— говорили крестьяне,— дадим зарок, пускай их откупщики да целовальники выпивают все вино, а мы не хотим, не станем» 43. В торжественной обстановке, «с молебствием и водосвятием», крестьяне выносили постановления: «не пить откупного вина и не ходить в питейные дома», назначали штрафы и подвергали телесным наказаниям тех, кто преступит этот обет. За неисполнение постановления «мира» виновных обычно штрафовали на первый раз по 10 руб., на второй — подвергали телесному наказанию по 25 ударов розгами «при общей сходке». Вот как описывает одну из таких экзекуций жандармский офицер Белоусов: «Собирается толпа, ставят на площади шест с привязанным н нему красным платком и окол о шеста наказывают провинившегося» 44. В ряде селений особые выборные из крестьян ставили около питейных домов караулы для преследования «ослушников».
Бойкот винных откупов принимал самые разнообразные формы. В одних местах крестьяне принимали письменные, в других — устные условия ■о неупотреблении вина, в третьих — крестьяне без каких-либо письменных или устных условий и без составления обществ трезвости просто переставали пить водку. В иных местах крестьяне устанавливали твердые нормы употребления вина в таких случаях, как свадьбы, крестины, похороны и т. п. Представители либеральной публицистики, вроде редактора «Указателя политико-экономического» И. В. Вернадского, главной побудительной силой составления обществ трезвости считали стремление крестьян к «нравственному самоусовершенствованию». Критикуя эту точку зрения, Н. А. Добролюбов справедливо отмечал, что сущность трезвенного движения заключалась не в моралцно-этической, а в соци43 Н. А. Добролюбов. Собр. соч., т. 2, стр. 296.
44 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1858 г., л. 35.
116


ально-политической стороне дела 45. Крестьяне боролись в первую очередь против системы откупов, тяжелой и разорительной формы' эксплуатации народных масс феодальным государством, а (не против того, чтобы вообще раз навсегда прекратить употребление вина. Да они и не давали вечных зароков. Большею частью крестьяне договаривались не пить вина в течение года, в некоторых местах-—«с начала зимы до весны» или «до осени», а в иных — на неопределенное время.
Можно отметить факты связи различных обществ трезвости между собою. Так, в начале 1859 г. крестьяне Миткараевского имения графа Кушелева-Безбородко в Саратовской губернии, постановив на сходе не пить вина и не ходить в кабаки, обратились с призывом составить такое же общество к крестьянам Багриновецкого имения того же Кушелева- Безбородко в Подольской губернии. В связи с этим крестьяне пяти сел Багриновецкого имения «тотчас составили общественный приговор совсем не употреблять горячего вина», причем исполняли его «с такой точностью», что управляющий имением вынужден был совсем закрыть винокуренный завод и все шинки 46. Единодушный протест крестьян против откуп(ной системы наносил сильный удар по интересам откупщиков и подрывал финансы крепостнического государства. Доходы откупщиков стали падать. Чтобы спасти положение, откупщики пошли на хитрость. Они стали распространять ложные слухи о том, что якобь^ увеличение цен на водку сдельно по воле царя для их, крестьян, пользы, дабы обратить вырученные деньги на их выкуп 47. Однако крестьяне не поверили этому обману. Не поддались крестьяне и ,на другие уловки откупщиков. Откупщики грозили крестьянам полицейскими карами, понижали цены на водку до 50 коп. за ведро, в некоторых местах предлагали даже ее безвозмездно; были случаи, когда откупщики предлагали даже уплатить недоимки, числящиеся по налогам за крестьянами, однако последние, за редкими исключениями, твердо стояли на своем 48.
Такое проявление единодушия и солидарности крестьянства в борьбе против откупной системы, происходившее в обстановке широкого размаха крестьянских «бунтов» перед «волей», вызвало сильные опасения у помещиков. На «опасность» распространения обществ трезвости в период подготовки к реформе, когда «в крестьянах, ожидающих желанной для них свободы и окончания действий комитета 49, проявляется сильное нетерпение», указывал уже упоминавшийся жандармский офицер Белоусов в одном из своих донесений из Тульской губернии50. В другом донесении он сообщал, что повсеместный отказ крестьян Тульской губернии (не пить вино «возбуждает в некоторых опасения, что с наступлением весны крестьяне точно так же согласятся (между собою.— В, Ф.) не отправлять барщины1» 51. То же самое сообщал жандармский офицер Андреянов из Пензенской губернии52. Чтобы приостановить развитие движения против откупов, министры финансов, внутренних дел и государственных имуществ издали в течение марта 1859 г. ряд распоряжений и циркуляров об уничтожении обществ трезвости и недопущении составлять впредь подобные общества. Однако эти распоряжения правительственных органов нисколько не могли задержать развитие трезвенного движения в стране.
45 Н. А. Добролюбов. Собр. соч., т. 2, стр. 296—303.
46 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп, д. 256, 1858 г, л. 79.
47 Там же, л. 46 о-б.
48 Там же, л. 5 об.; «Крестьянское движение 1827—1869 гг.», вып. I, стр. 134—136; Н. А. Добролюбов. Собр. соч, т. 2, стр. 308.
49 Губернский комитет по крестьянскому делу.
50 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп, д. 256, 1858 г, л. 37.
61 Там же, л. 46.
62 Там же, лл. 54—55.
117


IV
От составления обществ трезвости крестьяне перешли к массовому разгрому питейных заведений.
Разгром питейных заведений дачался в середине мая 1859 г. в Пензенской губернии. 12 мая произошел разгром питейных заведений в г. Нижнем Ломове, а 18 мая — в Верхнем Ломове. 20 мая разгрому подверглись заведения в г. Наровчате. Крестьяне, городские низы, отставные солдаты разбивали кабаки, уничтожали сосуды с вином, расправлялись с царскими чиновниками, служащими по откупной части, нападали на полицию и даже на карательные отряды. В Наровчате «толпа мещан, а также крестьян как государственных, так и помещичьих, до 700 человек», едва (не расправилась с городничим и полицией. Ею руководили государственные крестьяне Архипов и Ситников, полицейский солдат Королев и рядовой инвалидной команды Запольский. Лишь двумя ротами солдат толпу удалось рассеять53. 21 мая были разгромлены кабаки в селах Кармите, Ходуденеве и Атмисе Нижнело- мовского уезда. Вслед за этим в конце мая—дачале июня массовый разгром водочных магазинов, лавок и выставок54 широкой волной разлился по другим уездам Пензенской губернии: Городищенскому, Ин- сарскому, Керенскому, Краснослободскому, Мокшанскому и Наровчат- скому. Кабаки подвергались разгрому обычно в базарные и ярмарочные дни в крупных торговых 'селениях с участием крестьян из окрестных сел и деревень. 24 мая подобными центрами трезвенных крестьянских волнений выступили селения: Новоневинское, Лещинское, Мичкаевское и Старая Толковка Нижнеломовского уезда, крупное казенное село Уду- евский Майдан (более 1800 человек) Писарского уезда, Большая Кавенд- ра — Наровчатского и Бобровка — Керенского уезда 55. 25 мая в г. Крас- нослободске 600 мещан и окрестных крестьян, предводительствуемые двумя бессрочно отпускными солдатами (один из них — гвардеец), двумя государственными крестьянами и одним дворовым, с криком «Ура!» напали на инвалидную команду, но были рассеяны56. В тот же день были разгромлены кабаки в селах Большом Азясе и Базарных Дубровках Краснослободского уезда. Но особенно массовый и активный характер трезвенное движение приняло 2 мая — 5 июня. В эти дни центрами волнений оказались 24 крупных селения Писарского, 7 — Мокшанского, 3 — Наровчатского, 2 — Нижделомовского, 1 — Городищенского, 1 — Керенского уездов и 7 селений, уезды которых не указаны. 28 мая в селах Иссе и Верхнеиссенском крестьяне напали на солдат и офицеров, в результате чего был ранен камнем один офицер. 29 мая в г. Инсаре толпа кидала в солдат камнями и палками. В этот же день по набату восстали жители г. Троицка и произвели нападение на три роты солдат местного гарнизона57. Только в течение четырех дней (с 29 мая по 1 июня) в Пензенской губернии было разбито более 50 кабаков 58. Все эти цифры далеко не исчерпывают тех многочисленных волнений, которые происходили в это время в Пензенской губернии. «Только в уездах Пензенском, Саранском и Чембарском спокойствие еще де нарушено, во всех же прочих семи уездах множество разбито и разграблено питейных домов»,— доносил 3 июня начальнику III отделения жандармский офицер Андреянов59. В донесениях местных чиновников мы также неоднократно 53 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г, л. 2—3.
54 Форма винно-водочной торговли.
55 ЦГИАМ, ф. 100, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., лл. 12, 78—81
56 Там же, лл. 16—17, 82; «Документы и материалы по истории Мордовской АССР», т. IV, ч. 1, стр. 327—328.
57 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., л. 27.
58 Там же, л. 82.
69 Там же, л. 27.
118


встречаем указания на исключительную ши.роту и массовость трезвенного движения в Пензенской губернии. 4 июня инсарский городничий доносил губернатору: «Дух черного народа более и более приходит в раздражительное положение» 60. То же самое доносил губернатору и инсарский земский исправник. «Происшествия эти,— писал он в рапорте от 5 июня,— повторяются чаще, волнение в народе так быстро усиливается, что при всем старании нет почти возможности ни предупредить беспорядки, ни преследовать виновных» 61. Трезвенное движение развязывало борьбу крепостных крестьян против своих помещиков. В том же донесении инсарский земский исправ(ник сообщал: «Недостаточность мер земской полиции увлекает крестьян к продолжению разбития питейных домов и дает повод распространяться постоянно усиливающейся молве о намерении крестьян действовать толпою относительно ожидаемой свободы» 62.
Местные власти засыпали вышестоящие инстанции просьбами о дополнительной присылке войск. Дабы предотвратить разгром кабаков,^ в селения, где предполагалось открытие ярмарок, заранее посылались воинские команды. Подобными средствами в первой половине июня удалось подавить движение в Пензенской губернии, однако вспышки его продолжались в течение всего июня.-Известно несколько выступлений за этот период в Краснослободском и Идсарском уездах. В некоторых селениях выступления происходили по нескольку раз. При этом разгром питейных домов сопровождался со стороны крестьян «угрозами ниспровергнуть помещичью власть»63.
По подсчетам А. Ф. Дергачева, с 12 мая по 14 июня 1859 г. в Пензенской губернии было разбито 61 питейное заведение, причем 11 из них подвергались разгрому дважды 64.
Наряду с Пензенской губернией и под непосредственным влиянием происходивших в ней событий в конце мая против откупной системы начались волнения в соседней Тамбовской губернии. 30 мая на ярмарке в г. Спасске, куда съехались крестьяне Наровчатского, Керенского, Краснослободского и Нижнеломовского уездов Пензенской гуОернии, двухтысячная толпа разгромила все питейные заведения. Толпу возглавляли два государственных крестьянина и два бессрочно отпускных солдата. Жители Спасска и окрестные крестьяне громили кабаки, тащили и разливали вино «не столько из намерения к ограблению, сколько из озлобления» 65. Полиция и инвалидная команда, прибывшие да место происшествия, ничего не могли поделать.
Покончив с питейными заведениями в Спасске, народ перенес свои действия в окрестные села. В короткое время движение распространилось на значительную часть Спасского уезда. С 1 по 3 июня питейные заведения были разбиты в селениях: Кажлотке, Хомутовке, Кирилловне, слободе Ламовской, Дракине, Жукове, Покровском Селище, Жерав- кине, Ачадове, Тарханской Потьме, Мордовских Полянах, Покосе, Ново- Бадикове, Булдыги,не, Богдановке. Крестьяне собирались из различных селений толпами до 5 тысяч, как это было, например, при разгроме 1 июня кабаков в с. Кирилловне и других соседних с ним деревнях. Активное уиастие в разгроме кабаков принимали женщины и дети. Так, по сообщению корреспондента «Колокола», в слободе Ламовской разгром кабаков был произведен «по преимуществу женщинами и детьми 60 «Документы и материалы по истории Мордовской АССР», т. IV, ч. 1, стр. 329.
61 Там же, стр. 329—330.
62 Там же, стр. 330.
63 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., л. 239.
64 А. Ф. Дергачев. Крестьянское движение в Пензенской губернии накануне реформы 1861 года. Пенза, 1958, стр. 114.
65 «Под суд!» (прибавление к «Колоколу»), л 5 от 1 апреля 1860 г., стр. 46.
119


обоего пола, почти без участия мужчин» б6. Властям удалось локализо- вать волнения в пределах одного Спасского уезда, а затем подавить их военной силой, однако в начале июля были сделаны новые попытки повторить разгром кабаков.
В первых числах июня начались сильные волрения, сопровождавшиеся разгромом кабаков в Самарской губернии. 5 июня произошло настоящее восстание в г. Николаевске, во время которого были разгромлены винные лавки. В выступлении участвовали городские низы, съехавшиеся на ярмарку окрестные крестьяне, а также рабочие-отходники, находившиеся в Николаевске. Городничий и полиция скрылись. В тот, же день волнения начали распространяться по Николаевскому уезду. Вслед за этим, в течение июня — июля волнения охватили Бузулукский, Бугульминский, Бугурусланский и Новоузенский уезды. Волнениями было охвачено 17 селений Николаевского, 11 селений Бугурусланского, 10 селений Бузулукского, 8 селений Новоузенского и 7 селений Бугульминского уездов. Крупные выступления происходили в июле в Бугуруслане. Здесь «зачинщиками» явились купцы братья Худяковы, Хохлов и мещанин Васильев. Волнениями были охвачены и городские низы Бузулука. «В настоящее время,— доносил в начале июля из Самарской губернии жандармский офицер Кретович,— дух .народа, покушавшегося на самовольство, принял общий характер»67. В Николаевском и Ново- узенском уездах в течение июня было разбито более 25 питейных домов; в Бугурусланском и Бугульминском с 29 июня по 20 июля—18 литейных домов й 3 водочные выставки 68. В Самарской губернии, так же как и в Пензенской, волнения против откупов усиливали борьбу помещичьих крестьян за освобождение от крепостной зависимости. Громя питейные дома и лавки, самарские крестьяне говорили: «Скоро будем бить так и помещичьи дома» 69.
В конце июня—.начале июля к движению примкнула Саратовская губерния. 24 июня трехтысячная толпа народа разгромила питейные заведения Вольска. В городе были разгромлены даже склады' питейных контор. Полиция и инвалидная команда, пытавшиеся усмирить восставших, были разогнаны. Восставшие напали на солдат, отняли и переломали у них ружья и их самих избили. Затем была разбита полицейская арестантская и из нее выпущены все заключенные. Городничий Богданов, тяжело раненный в голову, «с трудом был спасен окружавшими его казаками, у которых отбиты были лошади» 70. События в Вольске явились сигналом к разгрому питейных заведений по всему Вольскому уезду, в котором только с 24 по 26 июня было разбито 37 питейных домов, 4 ярмарочные выставки и 3 подвала. Из этого числа 15 заведений было разгромлено в самом Вольске. Под влиянием событий в Вольске 27 июня начались волнения в Хвалынском уезде. Волнениями были охвачены г. Хвалынск и многие села. Одновременно 27 июня начались волнения в Кузнецком уезде. В обоих этих уездах в конце июня — начале июля было разгромлено 22 питейных заведения. Здесь обычно толпы крестьян, вооруженных чем попало — камнями, кольями, топорами,— появлялись перед кабаками, взламывали топорами окна и двери, а иногда разносили сам кабак, разбивали стеклянную посуду и бочки с вином, выливая его на землю. При этом не было замечено ни одного случая воровства. Покушавшихся на воровство подвергали немедленному наказанию сами же крестьяне. В пропаже выручки из кабаков часто оказывались виновными сами служители этих заведений, которые 66 «Под суд!», л. 5 от 1 апреля 1860 г., стр. 46.
67 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп, д. 135, 1859 г, л. 184 об.
68 Там же.
89 А. К а р е в с к а я. Указ, соч, стр. 80.
70 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп, д. 135, 1859 г, л. 190 об.; «Под суд!», л. 8 от 1 сентября 1860 г, стр. 74; П. П о т е т е н ь к и н. Указ, соч, стр. 21.
120


использовали случаи разгрома кабаков, чтобы присвоить деньги. Иногда, как это было в Вольском уезде, еще до разгрома питейных домов, содержатели их прятали имущество где-нибудь в лесу, а затем требовали «вознаграждения за понесенные убытки». В июле — августе в несколько меньшей степени наблюдались волнения в Балашовском, Саратовском и Петровском уездах, в которых было разбито 32 питейных заведения. Всего в Саратовской губернии было зарегистрировано 98 разгромленных питейных заведений 71.
Из Самарской и Саратовской губерний движение перекинулось в Симбирскую и Оренбургскую. Несколько крестьян из Самарской губернии разъезжали по селам Белебеевского уезда Оренбургской губернии и распространяли слухи, что правительство якобы хочет уничтожить откупа и ввести вольную продажу вина, да «помещики, вопреки распоряжению правительства, медлят с освобождением крестьян из крепостной зависимости и что, следовательно, им остается грабить питейные дома, а потом приняться за расправу с помещиками»72. Этот факт интересен ,не только тем, что показывает попытку крестьян установить между собою связи для общей борьбы против откупной системы, но и, что особенно важно, еще раз подчеркивает связь трезвенного движения, уже по своему существу носившего антифеодальный характер, с борьбой помещичьих крестьян за свое освобождение.
Под влиянием трезвенных «бунтов» в Самарской и Саратовской губерниях в течение июля происходили массовые разгромы питейных заведений в Белебеевском, Оренбургском и Стерлитамакском уездах Оренбургской губернии, в Ардатовском, Алатырском и Корсунском уездах Симбирской губернии. 21 июля произошли волнения в селах Васильевке, Кожаеве, Кармалах и Чегодаевке Белебеевского уезда, а спустя несколько дней — в селах Була,новке, Кулагиной, Михайловке, Никольском, Черепанове — Оренбургского и в нескольких селениях Стерлитамакского уездов73. Крупные выступления произошли 2 июля в г. Ардатове, а также в окрестных селах Карамсурске, Липовке и Над- ключевской пустыни Ардатовского уезда, 8 июля в Жадовской пустыни Корсунского и 12 июля в с. Семеновском Алатырского уездов74. Волнения здесь были подавлены только с помощью военной силы.
Трезвенные волнения начиная с центральных черноземных губерний и Среднего Поволжья прокатились почти по всей России. В конце мая и начале июня вспыхнули волнения в Волоколамском уезде Московской губернии. 31 мая трехтысячной толпой были разгромлены питейные заведения на ярмарке близ Иосифо-Волоколамского монастыря. Народ бросал в полицейских камни и освободил арестованных «зачинщиков». 1 июля произошли волнения в селении Иоанна Святого, а на следующий день в селениях Новошинном и Знамении. 9 июля жандармский офицер доносил, что «беспорядки в Волоколамском уезде продолжаются» 75. На подавление волнений был послан отряд казаков. Готовящийся разгром кабаков в селах Середе, Беркунове, Яропольце, Раменье и в самом Волоколамске был предотвращен вызванными войсками 76. 19 августа рабочие разгромили кабаки в Купавинской слободе и в соседней с ней д. Кутузовке Богородского уезда 77. В октябре были выступления в селениях Клинского уезда 78.
71 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., лл. 169—1-70; П. П о т е т е н ь к и я. Указ, соч., стр. 31.
72 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., л. 263 об.
73 Там же, л. 266.
74 Там же, л. 187.
75 Там же, л. 39.
76 Там же, л. 48 об.
77 Там же, лл. 26, 347.
78 Там же, л. 314.
121


В течение июля вспыхнули волнения в соседнем с Волоколамским Тверском, а в августе — в Зубцовском уездах Тверской губернии. 1 июля зарегистрированы случаи разгрома питейных домов в Тверском уезде, 5-го — вс. Погосте, 9-го — вс. Романове, 19 июля — в д. Болотовой и 6 августа — вс. Хлепики Зубцовского уезда. Значительные волнения происходили 19 и 20 июля в г. Зубцове, а также несколько ранее в посаде Погорелое Городище79. Везде самое активное участие в движении принимали отставные бессрочно отпускные солдаты. 5 июля 300 жителей Острогожска (Воронежская губерния) и окрестных крестьян совершили нападение на солдат Украинского полка, высланных для усмирения волнений. В июле были разгромлены кабаки в с. Омары Мамадышского уезда Казанской губернии и начались волнения в Козловской области Нолинского уезда Вятской губернии. 1 октября произошли повторные выступления в Нолинском уезде. В с. Васильевском около тысячи крестьян разгромили кабаки и избили полицейских, а 5 октября был произведен разгром кабаков 700 крестьянами в с. Верхосунском того же уезда. В сентябре — октябре происходили волнения в ряде других уездов Вятской губернии. 6 сентября вспыхнули волнения среди государственных крестьян Куринской волости Котельнического уезда, а 1 октября возникли «беспорядки» в с. Петровском Уржумского уезда. Здесь движением руководили два отставных солдата и восемь государственных крестьян80.
Во Владимирской губернии 29 августа произошел разгром кабаков в крупном торговом селе Алексине Ковровского уезда, а 15 ноября — в с. Ильинском Судогодского уезда. В обоих случаях, кроме жителей этих сел, в выступлениях принимали участие и окрестные жители 81.
В сентябре были получены известия о разгроме кабаков в Тихвинском уезде Новгородской губернии и в Духовщинском уезде Смоленской губернии 82. 1 ноября выступления против откупов зарегистрированы среди рабочих лесопильного завода Беломорской компании в Архангельской губернии 83.
Были попытки начать выступления против откупов в Пермской и Таврической губерниях, но местным властям удалось предотвратить беспорядки 84.
По данным отчета III отделения за 1859 г., активные выступления народа против откупов произошли в 12 губерниях. При этом было разбито до 220 питейных заведений85. По нашим данным, активные трезвенные выступления произошли не в 12, а в 15 губерниях. Архивные и опубликованные материалы содержат прямые указания на происходившие трезвенные волнения в 38 уездах, более чем в 200 селениях и 15 уездных и заштатных городах (Волоколамске, Вольске, Бугуруслане, Зубцове, Ардатове-Симбирском, Инсаре, Краснослободске, Наровчате, Николаевске, Верхнем Ломове, Нижнем Ломове, Мокшане, Спасске, Троицке и Хвалынске), на разгром более 260 питейных заведений. Количество жителей во всех этих селениях и городах исчислялось в 1859 г., согласно «Списку населенных мест Российской империи», более чем в 300 тыс. человек. Но следует иметь в виду, что в трезвенных волнениях участвовали не только жители отмеченных сел и городов. Как указывалось вы'ще, эти села и города играли роль центров волне79 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., лл. 276—277; Гос. арх. Калининской обл., ф. 466, д. 37665, лл. 1—133.
80 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., лл. 340, 341, 343.
81 Там же, лл. 363, 368.
82 Там же, лл. 338, 367.
83 Там же, л. 365.
84 Там же, лл. 229, 338.
85 «Крестьянское движение 1827—1869 гг.», вып. 1, стр. 136.
122


ний, в которых активное участие принимали крестьяне и из близлежащих селений. Особенно бурно трезвенные волнения проходили в губерниях Среднего и Нижнего Поволжья — Пензенской, Самарской и Саратовской, где они охватили 21 уезд, 140 селений, 9 городов с населением около четверти миллиона человек. Здесь было разгромлено 219 питейных заведений. Особая активность народа в этом районе не случайна. Это в основном колонизуемый район (в Самарской и Саратовской губерниях внутренняя колонизация продолжалась и в пореформенное время). В этих губерниях, расположенных вдоль крупной транспортной артерии — Волги, более интенсивно развивались капиталистические отношения, здесь сильнее проявлялись классовые противоречия. В этом районе особенно живы были традиции крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева, здесь происходило мощное крестьянское движение в 1839 г., и именно этот райо,н явился в 1861 —1863 гг. ареной наиболее активных крестьянских выступлений в связи с отменой крепостного права.
Менее сильные, но все же значительные трезвенные волнения происходили в Тамбовской, Оренбургской, Московской, Тверской, Новгородской, Смоленской, Владимирской, Воронежской, Казанской, Пермской, Вятской и Архангельской губерниях.
Трезвенное движение вызвало серьезное беспокойство в правительственных сферах. Александр II лично послал на подавление трезвенных волнений в наиболее «угрожаемые» губернии своих генералов и флигель-адъютантов с самыми широкими полномочиями. Им были подчинены все воинские соединения, расквартированные в губерниях, и вверялась почти вся власть в губерниях. В Пензенскую губернию был командирован генерал Е. М. Ефимович, уже прославившийся подавлением крестьян в Киевской губернии в 1855 г. Прибыв в Пензенскую губернию, Ефимович нашел, что под влиянием трезвенных «бунтов» усилились выступления крепостных крестьян против помещиков: в частности, крестьяне все чаще отказывались от барщины. Из опасения, как бы отдельные трезвенные «бунты» не вылились в общее восстание крестьян «за волю», были приняты чрезвычайные меры. Почти повсюду выступления подавлялись военными командами «в значительном составе». В ряде уездов Пензенской губернии для предупреждения .новых выступлений было оставлено по нескольку батальонов солдат.
В Тамбовскую губернию был послан флигель-адъютант Н. И. Толстой, приказывавший «не жалея наказывать»86; в Самарской губернии расправой руководил флигель-адъютант Ладыженский.
За участие в трезвенном движении было арестовано около 780 человек87, в том числе в Тамбовской губернии — 92 «зачинщика», в Самарской— более 100, в Саратовской—около 220; в Пензенской только в одном тюрем(ном городском замке в апреле 1859 г. сидело 303 «зачинщика». Тюрьмы буквально были забиты арестованными за «питейные беспорядки». Арестованные содержались в ужасных условиях и около года ждали своей участи. «Тюремный замок (в Пензе.— В. Ф.) набит в полном смысле слова, и если двум или трем выйдет резолюция, то взамен их являются десять .новых преступников, так что конца делу решительно не видно»88,— доносил 20 февраля 1860 г. майор Лакс из Пензенской губернии.
Арестованных судили военным судом: жестокие избиения шпицрутенами и ссылка в Сибирь — таковы были его приговоры. Только в 86 «Под суд!», л. 5 от 1 апреля 1860 г., стр. 54.
87 Число репресоированных подсчитано на основании указанных выше опубликованных и архивных материалов.
88 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., л. 371 об.
123


одной Пензенской губернии было предано военному суду и сослано в Сибирь более 90 человек, в том числе 36 государственных и 15 помещичьих крестьян, 36 отпускных и отставных солдат и 3 мещанина. 28 из числа сосланных в Сибирь были предварительно прогнаны' сквозь строй. Очень часто каратели производили расправу без всякого суда, «по первому впечатлению», «на взгляд»89. Во время подобных массовых экзекуций царские палачи расправились с Петром Павловичем Ли.ньковым-Коч- киным, краснослободским мещанином, много лет боровшимся против злоупотреблений откупщиков. Линьков-Кочкин сочинял стихи, в кото- рых осуждал крепостнические порядки. С 1845 г. он начал служить поверенным по тамбовскому винному откупу. Видя злоупотребления откупщиков, он подал на них донос. Однако власти, подкупленные откупщиками, не только не дали делу хода, но, вполне естественно, обвинили его самого. Линьков был в 1849 г. заключен в тюрьму, где просидел 10 лет. В 1859 г., едва выйдя из тюрьмы, он примкнул к движению против откупов. 17 мая 1859 г. он был арестован, обвинен в «подстрекательстве» к выступлению 12 мая в Верхнем Ломове (руководящая роль его в движении документально не доказана), судим военным судом и сослан в Сибирь 90.
Различным репрессиям за причастность к трезвенному движению подвергались некоторые представители мелких чиновников. Так, высылке и полицейскому надзору подверглись «рассеивающие враждебные понятия против откупных учреждений» и ходатаи по крестьянским делам письмоводитель инсарского городнического правления Михаил Гаврилов и его брат Николай — повытчик инсарского уездного суда91. |В Корсунском уезде Симбцрской губернии за «подстрекательство» был привлечен к ответственности отставной прапорщик Попов, в Вольске — отставной чиновник Сухов, в Ардатове — чиновник уездного суда Никольский 92.
Несмотря на свирепую расправу, отголоски трезвенного движения не прекращались довольно значительное время. Майор корпуса жандармов Андреянов доносил в конце 1859 г., что в Пензенской губернии, даже после оставления в уездах значительного количества войск, «волнения не утихли совсем; крестьяне ждут только выступления войск на полковые сборы, чтобы возобновить грабежи питейных домов»93. То же сообщал в это время из Тамбовской губернии жандармский офицер Дурново: «Меры, употребленные теперь правительством для водворения спокойствия, отнюдь не достаточны для совершенного ограждения откупов от народного неудовольствия..., народ находится в каком-то напряженном ожидании» 94.
Вопреки строгим правительственным запретам продолжали существовать и общества трезвости. Так, в Орловской губернии 56 тыс. крестьян Елецкого, Мценского, Кромского и Ливенского уездов и в 1860 г. «свято исполняли обет воздержания». В 1860 г. продолжали бойкотировать откупа 70 тыс. крестьян Витебской губернии и десятки тысяч — в Подольской 95. Отсюда видно, что трезвенное движение не ограничивалось только 1859 годом, а имело более широкие хронологические рамки, примерно в пределах конца 1858 — начала 1860 г.
89 «Под суд!», л. 5 от 1 апреля 1860 г.
90 О П. П. Линькове-!Коч1Кине см. «Под суд!», л. 5 от 1 апреля 1860 г.; ЦГИАМ, ф. 109, 2-я эксп., д. 421, 1860 г. Подробные данные о нем сообщаются в упоминавшейся нами статье Г. Лурье.
91 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп, д. 135, 1859 г., л. 174.
92 «Под суд!», л. 8 от 1 сентября 1860 г.; «Крестьянское движение 1827—1869 гг.», вып. I, стр. 136. Более подробных сведений о них разыскать не удалось.
93 ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 135, 1859 г., л. 88 об.
94 Там же, л. 231.
95 Там же, д. 256, 1858 г., л. 79.
124


* * *
Характерной особенностью крестьянского движения в годы революционной ситуации являлось не только нарастание числа отдельных случаев крестьянских волнений, но и возникновение крупных, массовых выступлений, в которых одновременно и под одними и теми же лозунгами участвовали сотни тысяч и даже миллионы крестьян. Трезвенное движение явилось первым таким массовым выступлением в годы революционной ситуации; вторым было движение временнообязанных крестьян весной-летом 1861 г. в связи с обнародованием «Положений» 19 февраля, третьим (для данного периода последним) —движение 1861 —1863 гг. в связи с введением уставных грамот. Трезвенноё движение началось с пассивной и, так сказать, «легальной» формы борьбы против откупов в виде отказа от употребления вина, затем перешло в «нелегальное» и активное, сопровождавшееся разгромом питейных заведений и нападениями на карательные войска. Переход к активным формам борьбы не означал прекращения пассивных; последние продолжали действовать, но отходили да второй план. Наиболее высокого подъема трезвенное движение достигло весной и летом 1859 г. В движении приняли участие все слои угнетенного населения96. Однако главным элементом были крестьяне — государственные, помещичьи и удельные. Поэтому движение являлось в основном крестьянским; в нем активное участие приняли крестьяне многих народов: русские, литовцы, белорусы, украинцы, мари, мордвины, татары и др. Руководящей силой трезвенного движения выступали государственные крестьяне, бессрочно отпускные и отставные солдаты. Это было антиправительственное и антикрепостническое движение. Хотя крестьяне выступали как будто не против правительства, а против откупщиков, однако их действия были направлены против правительственной политики, так как наносили удар по налоговой системе царской России. Трезвенное движение являлось стихийным протестом (не только против откупщиков и тесно связанных с ними органов государственной власти, но и против всей системы крепостного права. Заслуживает внимания тот факт, что начало трезвенного движения совпало с официальным объявлением о подготовке крестьянской реформы и началом деятельности губернских комитетов по крестьянскому делу. Единодушный протест против откупной системы заставил ряд откупщиков уже в 1859 г. отказаться от откупов. Пол непосредственным влиянием трезвенного движения 1858—1860 гг. правительство вынуждено было пойти на отмену откупной системы. Законодательным актом от 26 октября 1860 г. откупная система повсеместно •отменялась с 1 января 1863 г. и на основании «Положения о питейном сборе» от 4 июля 1861 г. заменялась акцизной системой. Разумеется, государственная продажа спиртных напитков без посредничества откупщиков также явилась мощным инструментом для вытягивания из народа значительных денежных средств. Тем не менее и отмена откупов имеет большое значение как определенный результат влияния борьбы угнетенных масс, их давления на политику «верхов», вынужденных идти на уступки и потерявших возможность действовать «по-старому».
96 Управляющий Пензенской палатой государственных имуществ И. И. Сумароков писал 6 июня 1859 г. губернатору: «В восстаниях против питейных заведений участвовали не одни государственные крестьяне, но и помещичьи, мещане, разночинцы, бессрочно отпускные и отставные солдаты и даже в некоторых местах духовные лица. Одним словом, это есть протест целого народа против крайне для него разорительных злоупотреблений откупщиков, протест, выраженный не в одной Пензенской, но и в нескольких губерниях» (А. Ф. Дергачев. Указ, соч., стр. 107).
125


ПРИЛОЖЕНИЕ
ПРИГОВОР ТРОИЦКОГО СЕЛЬСКОГО ОБЩЕСТВА КРАСНОСЛОБОДСКОГО УЕЗДА ПЕНЗЕНСКОЙ ГУБЕРНИИ О СОСТАВЛЕНИИ ОБЩЕСТВА ТРЕЗВОСТИ
1859 года, марта в 25 день, Пензенской губернии, Краснослободского уезда, Рыб- кинской волости, Троицкого сельского общества, мы, нижеподписавшиеся государственные крестьяне, быв на полной мирской сходке, где выслушав воззвание нашего стар* шины Николая Егорова Мордовина о том, сколько зол происходит от излишнего употребления горячих напитков, отчего истощается наше благосостояние, портятся душев* ные и телесные способности. А потому, хорошо приведя на память все обстоятельства, к сему предмету относящиеся, по здравом нашем суждении и в сей торжественный день, отслужив молебствие о столь благом и важном деле, и учинили сей единогласный и добровольный, непринужденный от сельского начальства, приговор в том, что мы обязались не пить водки, что и исполнить в точности. В питейные дома не ходить и в «их трубку не курить, за чем друг за другом смотреть и о нарушителях доносить сельскому начальству для поступления с таковыми как с вредными обществу; между тем объяснив, что в некоторых случаях дозволить себе покупать и водку, именно: во время свадеб— не более ведра, в крестины один полуштоф, или за болезнью престарелого человека, которому пожелается выпить водки, то может послать и взять в дом не более одной косушки, т. е. пятидесятую часть ведра, но ни под каким видом не ходить в кабаки и не пить в оных, почему исполнить этот зарок в точности, и положили за нарушение этого постановления с каждого замечено бывшим в кабаке поступать так: в первый раз подвергать на метение улиц и площадей, или денежному штрафу до одного рубля серебром, во второй раз подвергать телесному наказанию 10 ударами на открытой площади у крыльца сельской расправы, или штрафу 2 руб. сер., в третий раз подвергать штрафу 3 руб. сер., или наказать розгами 25-ю ударами с выдержкой семидневного ареста и, наконец, в четвертый раз, как пьяницу и распутной жизни человека, удалить из общества, на основании сборника постановлений для руководства волостных и сельских управлений по смыслу ст. 233 пункту 7, к ссылке на поселение, и все эти поступки записывать в книгу, на сей предмет изданную, штрафные же деньги обращать в пользу мирского капитала, почему просим сей наш приговор представить на зависящее рассмотрение и утверждение высшего начальства, в чем и подписуемся. (Далее следуют подписи 340 домохозяев 7 селений.) *
* ЦГИАМ, ф. 109, 4-я эксп., д. 256, 1858 г., лл. 56—57.


Л. Б. Генкин (Ярославль)
КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В ЯРОСЛАВСКОЙ ГУБЕРНИИ НА РУБЕЖЕ 1850—1860-х ГОДОВ
I
Крестьянское движение в период подготовки и проведения реформы 1861 г. являлось важнейшей составной частью назревшей революционной ситуации. Решение вопроса о том, перерастет ли революционная ситуация в революцию и будет ли эта революция победоносной, прежде всего зависело от борьбы миллионных масс крестьянства, ее размаха, степени организованности и сознательности. Хорошо известно, что борьба народных масс в тот период оказалась недостаточно сильной, чтобы свалить и уничтожить власть царя и помещиков. Тем не менее крестьянское движение этого времени заставило правительство и помещиков пойти на крупнейшие уступки — отменить крепостное право.
Проблема крестьянского движения в период отмены крепостного права привлекала и продолжает привлекать внимание советских историков. Существует ряд сводных, обобщающих работ, где широко освещена борьба крестьянства в эти годы по всей стране L Кроме того, опубликовано много статей и книг, носящих характер локальных исследований, в которых рассказано о крестьянской борьбе в отдельных губерниях. Наличие таких локальных работ безусловно оправдано: они содействуют углубленному изучению проблемы в целом, отражают специфику крестьянской борьбы в отдельных губерниях и, что также весьма важно, вводят в исследовательский оборот множество .новых фактов, извлеченных из местных архивов, документов, подчас драгоценных для историка.
Уже давно были опубликованы некоторые документы и материалы о крестьянском движении этого периода в Ярославской губернии. В «Северной пчеле» (1861, № 122) вкратце сообщалось о волнениях крестьян Ростовского и Угличского уездов. В «Русской старине» были напечатаны воспоминания флигель-адъютанта М. Л. Дубельта, командированного по приказанию царя в 1861 г. в Ярославскую губернию2. Советский историк В. I I. Бочкарев, занимавшийся изучением революционного прошлого Ярославского края, также привел некоторые факты о волнениях ярославских крестьян в 1861 г.3 Интересные донесения М. Л. Дубельта
1 Это прежде всего работы: Я. И. Линков. Очерки истории крестьянского движения в России в 1826—1861 гг., Учпедгиз, 1952; Ш. М. Ле1вин. Общественное движение в России в 60-е — 70-е годы XIX века. М., 1958 и др.
2 М. Л. Дубельт. Из эпохи освобождения крестьян.— «Русская старина», 1891, №2.
3 В. Бочкарев. Очерки по истории революционного движения и борьбы с ним в Ярославском крае в 1860—1917 гг.— «Каторга и ссылка», 1923, № 5.
127


Александру II о 1положении в Ярославской губернии -были опубликованы в 1949 г.4 В сборнике документов «Отмена крепостного права», вышедшем под редакцией С. Н. Валка и содержащем доклады министров внутренних дел царю за 1861 —1862 гг., также есть отдельные упоминания о ходе реформы' и настроениях крестьян в Ярославской губернии 5.
Тем не менее движение ярославских крестьян в указанный период не подвергалось еще специальному изучению, основанному на документах из центральных и, особенно, местных архивов.
В настоящей статье автор использует наиболее цецные документы и материалы, собранные и проанализированные им ранее в неопубликованной части диссертации «Крестьяне Ярославской и Костромской губерний перед реформой и во время реформы 1861 г.» (1946 г.). Кроме того, дальнейшая работа в архивах позволила найти и некоторые новые документы из фондов, которые еще не были изучены.
Документальный материал, положенный в основу работы, обнаружен в Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде (ЦГИАЛ) и Государственном архиве Ярославской области (ГАЯО). В ЦГИАЛ изучены следующие фонды: Департамента полиции исполнительной Министерства внутренних дел, Главного комитета по крестьянскому делу, Земского отдела Министерства внутренних дел (3-е делопроизводство) и некоторые личные фонды (Долгорукова — Нарышкиных). В ГАЯО наибольший интерес и ценность представляли фонды: Канцелярии губернатора, губернского предводителя дворянства, Губернского по крестьянским делам присутствия и Губернской палаты уголовного суда. Особо надо сказать о последнем фонде. Вожаков крестьянских выступлений — «подстрекателей», согласно терминологии царских чиновников,— подвергали аресту, заключению в тюрьму, а затем их судили обычно уездные земские суды. Решения судов препровождались «на ревизию», т. е. для ознакомления и окончательного утверждения в Губернскую палату уголовного суда. В каждом таком судебном «деле» излагались основные данные обвинения, показания свидетелей и обвиняемого, а затем приговор. Эти судебные «дела» являются ценным источником по истории борьбы крестьянства.
Ярославская губерния, как известно, принадлежала к числу нечерноземных губерний Центрального района России. Поданным 10-й ревизии 1857—1858 гг., здесь насчитывалось 976 866 жителей, из них крепостных помещичьих крестьян — 577 528, или 57,07% всего населения губернии, в то время как по Европейской России в целом крепостные крестьяне составляли 37,51% населения. Следовательно, крепостные помещичьи крестьяне составляли большинство населения губернии 6.
В Ярославской губернии, как и в соседних с рей, решительно преобладала оброчная система крепостного хозяйства. Вместе с тем не следует упрощать этого довольно сложного явления. Известной исследовательницей истории крестьянства в России И. И. Игнатович в науч(ный обиход были введены цифры, основанные на материалах Редакционных комиссий: в Ярославской губернии было 87,4% оброчных крестьян и 12,6% барщинных7. Однако эти цифры' не совсем точны, так как не от4 Сб. «Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права. Донесения свитских генералов и флигель-адъютантов, губернских прокуроров и уездных стряпчих». Подготовил к печати Е. A. MopoxoïBeu, ч. I—II. М.— Л., 1949.
5 Сб. «Отмена крепостного права. Доклады министров внутренних дел о проведении крестьянской реформы. 1861—1862». М.— Л., 1950.
6 А. Тройницкий. Крепостное население России по 10-й народной переписи. СПб., 1861, стр. 49.
7 И. Й. Игнатович. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Л., 1925, стр. 73. Эти же данные повторены и в некоторых работах, вышедших в последние годы.
128


ражают довольно значительного распространения в Ярославской губернии смешанной повинности. На самом деле в губернии на «чистом» оброке находилось около 60% крестьян, на барщине 10—12% и около 30% крепостных выполняли смешанную повинность. В Пошехонском уезде на смешанной повинности находилось 39,5% крестьян, в Ростовском 20,5%, а в Мологском даже 67,4% 8.
Смешанная повинность была .очень тяжела для крестьян и вызывала их сильное сопротивление9.
Весьма важной особенностью края, наложившей сильнейший отпечаток на всю жизнь крестьянства, был неземледельческий отход. В 50-х годах XIX в. на заработки в город из Ярославской губернии уходило ежегодно около 60 тыс. крестьян. По данным статистической экспедиции, работавшей в пределах губернии в 1852 г., из 60 тыс. отходников, о которых собрала сведения экспедиция, 25 132 человека направились в Петербург, 8281 — в Московскую губернию и 5745 рассеялись по различным пунктам Ярославской губернии. Часть отходников находилась в различных губерниях России — Казанской, Нижегородской, Владимирской, Новгородской, а некоторые — в Финляндии, Лифляндской губернии и даже на Аляске, которая тогда еще входила в состав Российской империи 10. Наличие широко распространенного отхода в город, даже в условиях крепостного права, чрезвычайно сильно влияло на весь быт ярославских крестьян, в определенной степени повышало их культурный уровень, расширяло кругозор, увеличивало стремление к свободе и независимости от помещиков.
II
Уже в годы, непосредственно предшествующие революционной ситуации, все сильнее становился ,накал классовой борьбы в России.
Некоторые любопытные документы свидетельствуют о настроениях ярославских помещиков и крестьян в это время.
В начале 1857 г. в Ярославской губернии широко распространились слухи о предстоящем освобождении крестьян. Одним из поводов к это-, му был указ Сената, принятый в декабре 1856 г., «О порядке совершения записей на увольнение 'помещиками крестьян в звание государственных». Указ этот был истолкован крестьянами как указ о вольности. «Толки сии,— писал ярославский губернатор в секретном циркуляре от 30 января 1857 г.,— расходясь между крестьянами, в настоящее время начали уже проявляться и во вверенной мне губернии». Губернатор приказал подчиненным ему властям «усилить до последней крайности меры строжайшего наблюдения..., не будут ли где появляться толки о свободе крестьян». «Если бы где-либо обнаружились подобные толки,— указывал он далее,— тотчас разведывать, от кого они вышли, и если виновными в их распространении окажутся крепостные люди, тотчас на месте подвергать их, в присутствии других, строгому полицейскому исправительному наказанию, высечь розгами и внушить, что мера эта будет употреблена в отношении всех тех, кто осмелится распространять такие слухи». Губернатор предлагал властям тщательно контролировать 8 Эти цифры подсчитаны на основании данных, приведенных в кн.: «Сведения о помещичьих имениях (приложение к трудам Редакционных комиссий)», т. IV. СПб., 1860. При подсчете взяты за основу итоговые данные по каждому уезду.
9 Подробнее о смешанной повинности в местном крае см. нашу работу «Помещичьи крестьяне Ярославской и Костромской губерний перед реформой и во время реформы 1861 г.» —«Ученые записки Ярославского пед. института», вып. XII (XXII). Ярославль, 1947, стр. 77—81.
10 «Ярославская губерния. Список населенных мест по сведениям 1859 г.» Издание Центрального статистического комитета. СПб., 1865, стр. 63.
9 Заказ № 1031
129


переписку крестьян. «Весьма полезно также,— говорилось далее в циркуляре,— обратить внимание на крестьян, прибывающих ныне в свои семейства из столиц и других городов, где они находятся на промыслах» и.
Несмотря на меры, принимаемые царскими властями, толки и слухи о предстоящих переменах все сильнее и шире распространялись среди помещиков и крестьян.
Пошехонский помещик Лихачев писал в 1859 г. председателю Редакционных комиссий Я. И. Ростовцеву, характеризуя настроения в губернии: «Не считаю нужным говорить, сколько толков возбуждали полученные бумаги по этому предмету (о предстоящей реформе.— Л. Г.) между провинциальным дворянством и крестьянством, гем более, что все эти бумаги рассылались по секрету; все говорили о них, но шепотом: шепотом— помещики, опасаясь, чтобы их не подслушали крепостные люди, шептались крепостные, чтобы не подслушали их господа... Умы были сильно возбуждены, не было нелепости, которой нельзя было бы услышать не только от крестьянина, но и от помещика. Чтобы выйти из этого хаоса мнений, я отправился в губернский город к повыше стоящим и подальше видящим, но увы, и тех я нашел в том же страхе неведения будущего. Все спрашивали, что будет, и вместо ответа пожимали плечами».
Интересно, что этот же помещик Лихачев, владелец крупной вотчины в Пошехонском уезде, боялся предстоящих событий, отмечая «особенный дух» ярославских крестьян. «Крестьяне малоземельных уездов,— говорил он в том же письме,— издавна уже усвоили себе особый тип промышленности, принуждающий их часто на долгое время оставлять свои селения и проживать в столицах, городах или вести, так сказать, кочевую жизнь, приискивая себе работу в дальних губерниях. Эта привычка к кочующей жизни положила особую печать на крестьян малоземельных уездов Ярославской губернии и естественным образом развила в них сильное стремление к независимости и особенный дух, который может быть очень опасен при возбужденном уже брожении умов...» 12.
Разумеется, тесные связи ярославских крестьян с городами, особенно с Петербургом и Москвой, весьма способствовали проникновению в их среду всевозможных сведений, толков, слухов о том, что крепостному праву приходит конец и вся их жизнь должна измениться.
Хотя к этому времени (1858—1859 гг.) рескрипт Назимову был уже опубликован и в столичной печати, особенно в журналах, началось гласное обсуждение крестьянского вопроса, царское правительство и местные власти всячески стремились изолировать крестьян и держать их в полном неведении относительно готовящейся реформы. Царское правительство было особенно обеспокоено тем, что крестьяне могут установить какие-либо связи с людьми из других сословий, и пыталось с самого начала ликвидировать, уничтожить в зародыше самую возможность возникновения подобных связей.
24 декабря 1857 г. ярославский губернатор писал Романово-Борисо- глебскому городничему: «Дошло до сведения моего, что проживающий в Романово-Борисоглебске купец Классен, имея по промыслу своему постоянные сношения с простолюдинами, дозволяет себе весьма часто в разговорах с .ними превратно толковать о разных правительственных распоряжениях и мерах, по некоторым обстоятельствам принимаемых, и тем поселяет в них ошибочные и неправильные понятия». Губернатор, не осмелившись даже в служебном письме прямо говорить о предстоя11 ГАЯО, ф. 214, оп. 1, д. 403, лл. 18—19.
12 ЦГИАЛ, ф. Главного комитета по крестьянскому делу. Проекты и записки разных лиц, д. 113, лл. 4931, 502.
130


щей реформе, предписал городничему вызвать к себе Классена и строго внушить ему, «чтобы он раз навсегда воздержался от излишней болтовни и не входил бы в суждение о делах, которые к нему, как к купцу, не относятся» 13.
Еще больше опасались власти распространения слуха о предстоящем освобождении среди крестьян. В ноябре 1858 г. канцелярист из обер-офицерских детей, окончивший Ярославское уездное училище, Павел Маслов, отправился из Углича в село Маслово Мышкинского уезда. Выдавая себя за чиновника, посланного губернатором, он говорил крестьянам, что они «к новому году получат свободу». Со слов этого же Маслова крестьяне утверждали, что после нового года «не будет ни становых, ни приставов, ,ни земского суда». Маслов был арестован. 10 июня 1859 г. Ярославская палата уголовного суда приговорила его к наказанию розгами и отдаче в арестантскую роту на 1 год 8 месяцев и 12 дней 14.
Ярославские власти все время были настороже. Они боялись даже допускать в губернию корреспондентов весьма умеренных по своему направлению журналов, интересовавшихся в той или иной степени, подготовкой к реформе и настроениями крестьян.
В августе 1858 г. владимирский губернатор сообщил ярославскому губернатору, что в Ярославскую губернию намеревается приехать корреспондент журнала «Вестник промышленности» Власьев. При этом он добавлял, что начальник III отделения просил его установить секретный надзор за Власьевым, «за его отношениями и связями и за выражением образа его мыслей». Ярославский губернатор отдал распоряжение немедленно сообщить ему о прибытии Власьева в пределы губернии и установить за последним строжайший надзор. Из дела не видно, приезжал ли Власьев в Ярославль или (нет 15.
В конце 1859 г. по поручению И. С. Аксакова и А. И. Кошелева, редакторов органа славянофилов «Русская беседа», в Ярославль приехал сотрудник этого журнала П. И. Якушкин с рекомендательным письмом от И. С. Аксакова к ярославскому вице-губернатору Мезенцеву. Аксаков писал 27 ноября 1859 г. Мезенцеву: «Кошелев и я, Ваш старый приятель, направляем г. Якушкина в Ярославскую, Владимирскую, Костромскую и Вологодскую губернии с поручением собрать некоторые данные о крестьянском самоуправлении и хозяйстве в оброчных имениях, где быт крестьян развился свободно, вне чиновничьей и помещичьей опеки. Напротив, помещичья власть в этих имениях, ограничиваясь только получением дани, служила большей частью стеклянным колпаком, охранявшим крестьянство от становых, чиновников и всякой казенщины. Так как в скором будущем все своеобразные формы народного быта имеют быть острижены1 под одну гребенку ножницами, хотя и либеральными, но тем не менее казенными, Редакционной комиссии, то и надо спешить запастись этими драгоценными данными, прежде чем они исчезнут и изгладятся» 16.
Мы не будем здесь давать оценку мнения Аксакова. Оно, конечно, отражало не действительное положение крестьян этих губерний, а теории славянофилов, весьма далекие от реальной жизни.
Заметим только, что в то время — в 1859 г.— ,ни Аксаков, ни тем более Кошелев не могли вызывать у царских властей каких-либо сомнений в отношении политической благонадежности.
13 «Труды Ярославской губернской ученой архивной комиссии», кн. 6, вып. 2. Ярославль, 1912, стр. 9—10.
14 ЦГИАЛ, ф. Деп-та полиции исполнительной, 1858 г., д. 845, л. 2; см. также ГАЯО, ф. 73, оп. 4, д. 2399, лл. 2—6.
15 ГАЯО, ф. 73, оп. 1, д. 4969, лл. 1—3.
16 Там же, оп. 4, д. 2387, л. 1.
131
9*


В декабре Якушкин приехал в Ярославль и явился к вице-губернатору. Ему было предложено немедленно покцнуть пределы' губернии в связи с тем, что его паспорт оказался просрочен. Дело было, конечно, не в паспорте. 14 декабря 1859 г. ярославский губернатор Бутурлин конфиденциально писал министру внутренних дел С. С. Ланскому: «Цель командировки Якушкина прекрасна. Но я задумываюсь над тем, как он будет собирать сведения в помещичьих имениях, и опасаюсь, чтобы Якушкин, конечно, проникнутый духом Аксакова, человека, как известно, несколько либерального, в беседах с крестьянами не дал большой воли языку своему — это в настоящее время может быть очень вредно». Видимо, в связи с этим письмом Министерство внутренних дел 4 января 1860 г. издало специальный циркуляр «О путешественниках, отправляющихся по России для собирания разных сведений». «Сделалось известно,— говорилось там,— что в некоторых местностях являются разного звания лица, даже без узаконенных видов (намек на Якушкина.— Л. Г.), под предлогом собирания сведений о быте крестьян и разговорами возбуждают между сими людьми ложные и вредные толки». Циркуляр запрещал издателям газет и журналов «отправлять подобных путешественников» 17.
Встревоженность губернских властей (разумеется, не одной только Ярославской губернии) объяснялась весьма основательными причинами. Обстановка (особенно в конце 1857 г.) становилась все более напряженной. Все противоречия между помещиками и крестьянами как бы обнажились и прослеживались совершенно отчетливо.
Едва успел царский рескрипт от 2Q ноября 1857 г. дойти до провинции, как помещики начали принимать свои меры. Они распродавали имущество крестьян, их скот, избы1 и другие постройки, переселяли крепостных на худшие земли, пытались захватить в свои руки капиталы крепостных богатеев.
Крестьяне решительно боролись против помещичьего наступления.
Уже в декабре 1857 г. помещик Мологского уезда Скарятин потребовал от своих крестьян, чтобы они немедленно выкупались на волю. Скарятин хотел получить по 500 руб. серебром с каждой души мужского пола. Даже при таком огромном выкупе он (намерен был оставить за собой целиком полевые наделы крестьян и предоставлял им только усадебные участки, да и то лишь во временное пользование — на 4—5 лет. Крестьяне уже тогда, видимо, знали о предстоящей воле и отказались вносить помещику деньги. 19 декабря 1857 г. Скаряти,н написал им любопытное письмо: «Если вы останавливаетесь по пустым слухам, что скоро будете вольные, то говорю вам как верный сын церкви, что дети ваши этого не дождутся». И далее «верный сын церкви» ссылался на то, что в 1857 г. началась новая (десятая) ревизия. Зачем бы, дескать, правительство ее проводило, если оно намерено освобождать крестьян. Крестьяне не поверили Скарятину, денег не уплатили, и в феврале 1858 г. он назначил трех крестьян (самых зажиточных, в том числе сына старосты) в услужение к своим детям. Эта мера тоже не оказала на крестьян воздействия. Тогда он решил переселить крепостных в Тверскую губернию, что практически означало их разорение. Кроме того, переселение давало Скарятину возможность завладеть усадьбами и надельными землями переселяемых.
Так начинали ярославские помещики подготовку к реформе. Даже мологский предводитель дворянства вынужден был признать, что «из сведений, им собранных, видно, что переселение совершается Скаряти- ным единственно с целью понудить крестьян выкупиться» 18.
17 ГАЯО, ф. 73, оп. 4, д. 2387, -лл. 3—5.
18 «Журнал заседания Ярославского губернского по крестьянским делам присутствия от 21 июня 1861 г.» — «Ярославские губернские ведомости», 1861. Прило-
132


Примеру Скарятцна скоро последовали многие ярославские помещики, в том числе крупнейшие землевладельцы губернии. Помещик Мыш- кинского уезда Ресин (с. Новое и дер. Сельцо) в 1858 г. потребовал от своих крестьян, чтобы они выкупились на волю и уплатили за себя и за землю по 500 руб. серебром с души. Крестьяне отказались. Тогда Ресин переселил их в дер. Сидорково Бежецкого уезда Тверской губернии. Когда крестьяне явились на новые места, о,ни узнали, что жить им надо в сараях, ибо домов и скота переселяемым Ресин не дал. Дошедшие до полной нищеты крепостные пробыли в дер. Сидорково до августа 1860 г., а затем, исстрадавшись от голода, бежали на старые места. Оказалось,^ что еще в январе 1860 г. Ресин продал принадлежащие им постройки и надельные земли за 6 тыс. руб. сер. За одни постройки он получил свыше 1500 руб. Крестьянам оставалось лишь идти по миру. Еще до реформы Ресин «освободил» их и от земли, и от последнего имущества 19.
В 1858 г. ярославский помещик кн. Шаховский продал землю, на которой жили 15 семейств его крестьян (с. Нажерово), и распорядился переселить этих обезземеленных крестьян в другие деревни 20.
В 1858 г. один из крупнейших помещиков Пошехонского уезда Лихачев начал переселять своих крестьян из села Белого в другие деревни. Сначала Лихачев предлагал крестьянам выкупиться на волю, уплатив по 600 руб. с души. Крестьяне отказались. Тогда Лихачев стал переселять их насильственно в другие принадлежащие ему деревни в Пошехонском же уезде, вселяя их в дома других крестьян. Там переселенцы должны были жить вместе с домохозяевами, как бы в качестве квартирантов. Вместе с тем официально Лихачев утверждал, что переселяет крестьян «по хозяйственным соображениям», истинные же причины были отлично известны местным властям. Ярославский губернатор Бутурлин писал в 1858 г. в Министерство внутренних дел, что «причины переселения белосельских крестьян заключаются в желании г. Лихачева принудить их просить его о свободе из крепостной зависимости за значительный выкуп». Тем не менее ярославские власти содействовали Лихачеву и приводили в повиновение непокорных, отказывавшихся переселяться 21.
Действия Скарятина, Ресина, Лихачева не являлись чем-то исключительным. Напротив, они типичны для поведения помещиков в эти годы. Рыбинский мировой съезд в 1862 г. специально обсуждал вопрос: «Как поступать в отношении жалоб тех из крестьян, которые были переселены господами владельцами из одного селения того же уезда в другое, или из одного уезда в другой, или даже из одной губернии в другую, с уничтожением в прежнем месте их жительства домов..., помещены в домах других крестьян, вовсе им не родственников, отказывающихся в настоящее время держать подобных постояльцев, имеющих один земельный надел» 22.
Крестьяне решительно сопротивлялись попыткам помещиков ограбить их, лишить имущества и земли. Мы расскажем ниже о некоторых, наиболее интересных, с нашей точки зрения, фактах крестьянской борьбы в 1858—1860 гг.
Любопытны события, происходившие в 1859 г. в ярославской вотчине кн. В. В. Долгорукова (села Рождествено и Петропавловское Даниловжения. Там же напечатаны и другие цитируемые ниже протоколы заседаний Губернского по крестьянским делам присутствия.
Î9 ГАЯО, ф. 214, оп. 1, д. 425, л. 5; д. 423, л. 42.
20 Там же, д. 413, л. 1.
21 Там же, д. 418, л. 3.
22 «Журнал заседания Ярославского губернского по крестьянским делам присутствия от 10 февраля 1862 г.» — «Ярославские губернские ведомости», 1862. Приложения.
133


ского уезда). В материалах Министерства внутренних дел этот эпизод нс отражен, но довольно полное представление о ,нем дает одно из дел Канцелярии ярославского губернатора, а также переписка петербургского главноуправляющего с бурмистром ярославской вотчины Долгорукова.
Еще в конце 1857 г. В. В. Долгоруков предписал бурмистру создать при вотчине особый лесной заповедник, отобрав для этой цели у крестьян 226 десятин лучшего леса, которыми они ранее пользовались. Это распоряжение бурмистр начал осуществлять только в 1859 г. Он сразу же натолкнулся на решительное сопротивление крестьян. Крестьяне вообще отказались повиноваться помещику и бурмистру. Бурмистр донес об этом в Петербург, откуда последовал приказ немедленно сдать б ярославские исправительные заведения шестерых крестьян даниловской вотчины. «Если бы и засим,— сказано было далее в приказе,— крестьяне не образумились, то, руководствуясь вышепрописанным, надлежит предавать их всей строгости законов, как бунтовщиков». Однако этот приказ не возымел желаемого действия. Бурмистр, получив 29 ноября 1859 г. предписание из Петербурга, собрал сход, на котором объявил решение помещика. Крестьяне отказались выполнить приказ. Попытки властей арестовать зачинщиков волнений не имели успеха, так как крестьяне не выдали их.
Даниловский уездный предводитель дворянства доносил губернатору 17 декабря 1859 г., что вотчина Долгорукова является довольно крупной — 1200 ревизских душ. Большинство крестьян (560 человек) — отходники, занимаются штукатурной и каменной работой. Причина волнений, по мне,нию предводителя дворянства, одна — убеждение крестьян, что «земля, находящаяся при имении, есть собственность крестьян и помещик распорядиться оною не может».
По-видимому, к началу января 1860 г. волнение было подавлено. 3 января 1860 г. последовал дополнительный приказ по вотчине: «За неповиновение и буйство записать на первые очереди рекрутские» 14 крестьян23.
Еще более значительными были воднения в Мологском уезде, в вотчине Мусина-Пушкина.
Уже в марте 1859 г. Мусины-Пушкины приступили к переселению крестьян семи деревень Мологского уезда в другие места. Они объясняли это 'Необходимостью «отделить господские земли от крестьянских и выселить крестьян на те земли, где им не будет угрожать затопление». В действительности же Мусины-Пушкины стремились захватить в свои руки поемные луга и другие особо ценные и плодородные земли. Несмотря на сопротивление крестьян, Мусины-Пушкины достигли своей цели, и крестьяне были переселены. Это только разожгло помещичьи аппетиты.
23 июня 1859 г. крестьян одной из деревень, принадлежащих Мусиным-Пушкиным (Рыбино, Мологского уезда), постигло большое несчастье: эта сравнительно большая деревня (32 двора) выгорела. Пожар истребил все строения — удалось отстоять только немногие холостые постройки (бани, амбары, овины и т. п.). Это бедствие могло явиться большой удачей для помещиков. Дело в том, что дер. Рыбино была расположена «на поемном месте», на берегу реки. Земли, находившиеся в пользовании крестьян, отличались исключительным плодородием, давали обильные урожаи. Кроме того, живя вблизи реки, крестьяне занимались и рыболовством.
Учтя это, Мусины-Пушкины решили «облагодетельствовать» погорельцев. Они предложили им переселиться на новые места, подальше 23 О 'выступлении крестьян кн. Долгорукова см. ГАЯО, ф. 73, оп. 1, д. 2419, лл. 1, 6; ЦГИАЛ, ф. Долгорукова — Нарышкина, д. 105, лл. 25, 34.
134


от реки, которая заливала весной их дома, подальше от поемных лугов. Мусины-Пушкины обещали предоставить крестьянам земли, «более удобные для хлебопашества», обещали снабдить их лесом, чтобы можно было обстроиться на новом месте, и, наконец, соглашались освободить переселенцев на два года от уплаты оброка.
Крестьяне категорически отказались переселяться и послали ходока к ярославскому губернатору, заявляя, что переселение на земли, отведенные им Мусиным-Пушкиным, не только не улучшит их положения, но «совершенно разорит». «Находящаяся ныне в их пользовании земля,— утверждали крестьяне,— трудом многих лет удобренная, приносит им обильные урожаи, а разлитие весецних рек дает значительный доход от ловли рыбы. Помещик предложил переселить их с единственной целью — присоединить нынешние их земли к смежным их (Мусиных- Пушкиных.— Л. Г.) землям усадьбы Алексеевской»24.
Упорная борьба длилась несколько лет. 23 августа 1859 г. граф Мусин-Пушкин вместе с мологским исправником Шмидтом приехал в Ры- бино и потребовал от крестьян, чтобы они немедленно переселились. Крестьяне отказались подчиниться. На следующий день исправник Шмидт вновь приехал в Рыбино. Он приказал угнать весь крестьянский скот в усадьбу владельцев имения и сравнять с землей сохранившиеся еще постройки. Все уцелевшие от пожара крестьянское имущество, которое удалось захватить Шмидту, было вывезено из Рыбино и. направлено в барскую усадьбу.
Однако даже бесчинства, учиненные Шмидтом, не смогли поколебать крестьян, и они вновь категорически отказались переселяться. Вскоре после приезда Мусина-Пушкина и«Шмидта крестьяне послали своего ходока к ярославскому губернатору. Двух ходоков они одновременно направили в Петербург, поручив им вручить жалобу лично Александру II. Дело начало принимать серьезный оборот. Оно имело первостепенную важность для Мусиных-Пушкиных, которые намеревались после переселения рыбинских крестьян перейти к массовому захвату лучших крестьянских земель. С другой стороны, крестьяне всего Мологского уезда с пристальным вниманием следили за всем тем, что происходило в Рыбино.
Ярославский губернатор Бутурлин сознавал всю сложность положения. Явившегося в Ярославль ходока из Рыбино он сослал в Сибирь, а сам направил в бунтующую деревню своего адъютанта ротмистра Дедюлина, который вез предписание Бутурлина о немедленном пересе- лерии крестьян.
Когда Дедюлин в январе 1860 г. приехал в Рыбино, все крестьяне (они жили в землянках и овинах) вышли ему навстречу, выслушали его, но переселяться категорически отказались. Не подействовали и увещевания местного священника. Дедюлйн заготовил 300 подвод, чтобы перевозить крестьян, но и подводы пришлось повернуть обратно без поклажи.
Дедюлин приказал арестовать «главных виновников неповиновения». Девять человек было арестовано и направлено в Мологский тюремный замок. Но и это не сломило упорства. По словам Дедюлина, 20 крестьян этой же деревни при отправке арестованных «добровольно последовали за ними, крича: ,,И мы туда же отправимся, в Сибирь, так в Сибирь, но уже не переселимся, ибо земля есть наша собственная"».
«Даже самые женщины восстановлены до крайности»,— доросил Дедюлин губернатору.—...Дабы заставить крестьян дер. Рыбино исполнить предписание вашего превосходительства, для этого нужна воинская команда и тем показать пример для остальных крестьян... Пример наказания строгого необходим, не говоря уже о всей вотчине гг. графов 24 ЦГИАЛ, ф. Деп-та полиции исполнительной, 1860 г., д. 666, л. 5.
135


Мусиных-Пушкиных, но весь Мологский уезд ждет результата от упорства крестьян дер. Рыбино»25.
Но и после приезда Дедюлина, сопровождавшегося арестом девяти человек, крестьяне Рыбино отказывались переселяться. Что ими руководило? Ответ на этот вопрос показывает нам мотивы, психологию крестьянского сопротивления. «По отзывам владельцев,— писал губернатору посланный в Мологский уезд для расследования чиновник Кли* риков,— главная причина неповиновения крестьян деревни Рыбино закону и правительству есть общая распространенная между (ними мысль, что земля принадлежит им, и убеждение, что, затягивая дело до всеобщего освобождения, крестьяне останутся на прежнем месте». В другом документе следствия сказано: «Упорство это возбуждено разными лож- ными слухами по поводу предстоящей реформы крепостного состояния» 26.
Вместе с тем непоколебимая уверенность в том, что земля принадлежит крестьянам, своеобразно сочеталась у них с наивным монархизмом, с верой в царя. Ходоки, посланные крестьянами в Петербург еще осенью 1859 г., добились своей цели и подали прошение Александру II. Крестьяне были уверены, что царь поддержит их, и ждали ответа на свое прошение. Когда Дедюлин от имени губернатора и правительства приказал им переселяться, рыбинцы не поверили, сочли распоряжение губернатора незаконным, полагая, что последний «мог легко скрыть от них настоящую резолюцию на прошение, поданное в Петербург»27.
Борьба продолжалась. Муси;ны-Пушкины обратились с жалобой к министру внутренних дел, который приказал переселить крестьян. В сентябре 1860 г. вице-губернатор выехал в с. Борисоглеб. Туда же были собраны крестьяне дер. Рыбино. Вице-губернатор сообщил им, что по решению правительства они должны немедленно переселиться. Крестьяне ответили на это: «Лучше быть нам в Сибири, чем на вновь отведенных местах, вяжите, рубите руки, ноги, но мы на. новые места ;не пойдем». Вице-губернатор приказал арестовать девять крестьян (помимо девяти арестованных ранее и одного сосланного в Сибирь), но аресты не подействовали.
По имеющимся у нас данным, Мусиным-Пушкиным так и не удалось переселить крестьян дер. Рыбцно.
40 крестьян этой деревни (т. е. большинство мужчин) были преданы суду. В сентябре 1860 г. Ярославская палата уголовного суда вынесла решение по этому делу: 9 человек были приговорены к заключению в смирительный дом от 2 до 3 лет и наказанию розгами по 70 ударов. Прочие крестьяне — 31 человек — были приговорены к заключению на срок от 6 месяцев до 2 лет и наказанию розгами до 50 ударов. Одним из наиболее виновных был признан крестьянин Демид Васильев, 70 лет. Наказание ему было «смягчено», и, приняв во внимание его преклонные года, его заключили» в тюрьму на 1 год 1 месяц и 15 дней28.
К середине 1861 г. поголовно все крестьяне дер. Рыбино находились под судом «за ослушание помещичьей власти» 29.
Среди событий крестьянской борьбы в Ярославской губернии накануне реформы нельзя не выделить фактов, носящих несколько своеобразный характер. Речь идет о действиях одного крестьянина — Данилы Верхового-Петрова. Но его деятельность очень любопытна и характери25 ЦГИАЛ, ф. Деп-та полиции исполнительной, 1860 г., д. 656, лл. 23—24, 45.
26 Там же, лл. 162, 179.
27 Там же, л. 162.
28 ГАЯО, ф. 73, оп. 4, д. 2451, лл. 1—3.
29 «Журнал заседания Ярославского губернского по крестьянским делам присутствия от 21 июня 1861 г.».
136


зует настроения крестьян, более тесно связанных с городом и выделяющихся по культурному уровню из общей крестьянской среды1.
Сущность этого дела такова.
Помещику Жибареву и его жене принадлежала 171 душа мужского пола в Любимском уезде и 5 душ в Даниловском уезде (всего 176 душ).
Центр вотчины находился в с. Пуршево Любимского уезда.
Имение Жибарева представляло собой подлинный застенок. При этом Жибарев — не садист, не развратник, насилующий крестьянских девушек. Это — крепостник, стремящийся любыми способами выжать из крестьян как можно больше денег. Для этого он использовал всевозможные методы; одним из его любимых способов являлась выдача девушек замуж против воли их родителей. В конце концов Жибарева, конечно, не слишком интересовало, кто из его крестьян на ком женится. Но, составляя уродливые, (нелепые пары, он хотел одного — заставить крестьян откупиться. Получая немалую мзду, он милостиво разрешал крестьянам жениться по собственному выбору.
Крестьянином Жибарева был и Данила Верховой-Петров. Это — «пи- терщик», довольно богатый торговец, обладающий капиталом, человек сравнительно грамотный, культурный. Жибарев часто ссужал (разумеется, за большие проценты) Верхового деньгами. Верховой мечтал выкупиться на волю, но прежде он хотел выкупить свою сестру—девушку 19 лет. Жибарев ранее обещал Верховому отпустить его сестру на волю за выкуп в 200 руб. серебром.
Однако когда стало известно о предстоящей реформе, Жибарев начал опасаться, что Верховой со всем своим капиталом уйдет на волю, и приступил к решительным действиям: он попытался выдать 19-летнюю девушку за старика-вдовца, вдобавок кривого. Девушка сопротивлялась. Тогда Жибарев приказал высечь ее и старуху-мать, которая не сумела уговорить дочь выполнить волю помещика. Обо всем этом узнал Данила Верховой, находившийся в Петербурге и, конечно, очень хорошо осве- домлен’ный о предстоящей реформе. В ту пору Верховой был еще уверен в своей силе, в силе денег, которыми он владел. Верховой написал жалобу на имя начальника III отделения, а затем сам выехал в Любимский уезд.
В ноябре 1858 г. он был уже в родной деревне (дер. Ивановское Любимского уезда) и здесь действовал очень своеобразно: он написал письмо помещику, в котором утверждал, что действия последнего «противны законам государства и законам человечества». Взбешенный Жибарев вы’звал Верхового к себе. Верховой не растерялся, и как жаловался Жибарев впоследствии, «кричал с дерзостью, как смел помещик наказать ее (сестру Верхового — Агафью) за то, что она не шла замуж, кричал, что он ничего не боится, никто не смеет его наказать, да он и не дастся».
Озлобленный и перепуганный Жибарев (Верховой пользовался среди крестьян большим влиянием) решил сначала наказать Верхового, а затем сослать его в Сибирь.
В то же время в связи с прошением, которое было подано Верховым начальнику III отделения, началось следствие. Вел его губернский чиновник Розов, который стремился всячески обелить Жибарева.
2 мая 1859 г. Данила Верховой был заключен под стражу и направлен в ярославскую тюрьму. 22 мая 1859 г. ярославский вице-губернатор запросил у министра внутренних дел разрешение сослать Верхового в Сибирь. «Безнаказанность этого крестьянина за его дерзости и грубости против помещика, как мне достоверно известно,— писал вице-губернатор,— имела и имеет еще весьма вредное влияние ;на умы крестьян, не только принадлежащих гг. Жибаревым, но и соседним крестьянам». Высылку Верхового в Сибирь вице-губернатор считал «совершенно необхо137


димою для удержания крестьян в пределах должного повиновения владельцам и для сохранения общего тех и других спокойствия» 30.
Верховой был, по-видимому, незаурядной личностью. Находясь в тюрьме в Ярославле, он написал собственноручно письмо ярославскому губернатору Бутурлину (оно датировано 7 октября 1859 г.): «Как известно мне, барин мой не хочет получать деньги с меня, сколько насчитывал на мне, а также не дает вольную за установленную цену сестре мсей. И именно только этим делает меня невинным виновником, то нет никакого сомнения, он погубит сестру мою... Помещик мой назначил меня к ссылке в Сибирь, и если я не могу быть оставлен в вотчине, то почтительнейше прошу особу Вашего высокопревосходительства приостановить меня высылкою в Сибирь до окончания дела.
В просьбе моей сказано: к шефу жандармов (речь идет о жалобе, поданной Верховым в 1858 г. начальнику III отделения.— Л, Г.), и, зная жестокое обращение с людьми помещика моего отставного гвардии штабс-капитана Жибарева, уже не раз показавшего себя бесчеловечным обращением крестьян в существо бессмысленное, об чем, если крестьяне молчали перед высшим правительством, то это именно было только то оцепенение, которое происходит от заглушения чувств, беспредельной и Неукротимой в нашем месте помещичьей власти. Под этим следует разуметь угнетение крестьян, разорение всякого рода и наконец учинение некоторым преждевременной смерти. Например, деревня (наша Ивановское имеет 30 душ крестьян, и у всех их только 3 овцы, и не во всяком дому есть корова и в прочих также. Короче сказать... помещик мой жестокостью и деяниями своими 25 лет нарушал закон государства и законы человечества... Еще, сказано в просьбе моей к князю Долгорукову, женщины, желающие вступить в брак, на это покупают право за деньги. Если же помещик узнает, что какое-либо семейство не покупает себе права на брак, то он сам определяет ему чету, несообразную ни по летам, ни по состоянию, и вынуждает тем откупаться, либо просто при нежелании вступать так в брак приневоливает жестокими истязаниями, а потому человек у нас не пользуется правами человечества — он вещь. Здесь нужно разуметь верх бедности человеческой. Господин Розов (чиновник, производивший следствие в имении Жибарева.— Л. Г.) не обратил ;на все это нисколько внимания».
Далее Верховой жалуется в своем письме «на господина следственного Розова», который «сделал не по долгу своему, утаив преступления помещика». «А потому,— пишет Верховой,— на делаемые следствия чиновников, которые пользуются страхом крестьян и держатся той стороны, на которой сила, я имею истинное и сильное подозрение ...Прошу особу Вашего превосходительства послать благонадежного и беспристрастного чиновника провести по словам моим строжайшее беспристрастное следствие и ради Христа уличить меня в чем-нибудь на деле, а также не лишите своей милости удостоить меня об участи несчастной сестры моей» 31.
Конечно, на Бутурлина письмо Верхового произвело совсем не то впечатление, какого ждал мужественный заключенный. Правда, Бутурлин послал другого чиновника — Головщикова, чтобы заново произвести расследование в имении Жибарева 32, и даже счел необходимым вызвать Верхового и лично переговорить с ним. После этого Бутурлин пришел к твердому убеждению, что Верхового надо немедленно сослать в Сибирь именно потому, что жалобы его справедливы. 9 декабря 1859 г. он писал министру внутренних дел (в Петербурге считали целесообразным 30 ЦГИАЛ, ф. Деп-та полиции исполнительной, 18'59 г., д. 978, лл. 22, 23.
31 Там же, лл. 28, 29.
32 Подробные данные о положении крестьян в имении помещика Жибарева см. ГАЯО, ф. 79, оп. 7, д. 779.
138


задержать Верхового в ярославской тюрьме до окончания следствия): «Сколь ни справедлива была бы жалоба Верхового на злоупотребления Жибаревым и женою его помещичьей властью, что, конечно, обнаружится производимым ныне следствием, но оставление этого крестьянина, выразившего поступками своими, а также на словах и на письме чрезвычайную грубость и дерзость противу помещика (в чем я имел случай убедиться лично), по мнению моему, было бы' крайним соблазном для прочих крестьян и при« настоящем направлении умов в крепостной массе вообще могло бы иметь крайне вредные последствия» 33.
Вскоре Верховой вместе с женой был сослан в Сибирь на поселение.
Дело Данилы Верхового-Петрова весьма своеобразно, да и сам он представляет любопытную фигуру. Интересно прежде всего, что Верховой-Петров сам пишет письма помещику и губернатору, не обращаясь за помощью к кому-либо, как обычно делали крестьяне. Кроме того, и письма его (в частности процитированное выше письмо губернатору), и жалобы носят иной характер, нежели обычные жалобы крестьян того времени. Письма Верхового — это не просто частная личная жалоба, а смелый красноречивый протест против крепостного права в целом. Нам мало приходилось встречать документов 50-х годов XIX в., написанных самими крестьянами, в которых ненависть к крепостному праву была бы выражена столь резко, откровенно и прямо и к тому же велико- лецным, ярким языком. Каким-то новым духом, не похожим на рабский, приниженный тон большинства крестьянских жалоб того времени, веет от писем Верхового.
* $ *
Борьба против помещиков в предреформенный период проявлялась в самых разнообразных формах. Среди крестьян ходили слухи, что помещики собираются оставить леса в своей подной собственности. В связи с этим участились порубки в помещичьих лесах. Ростовский уездный предводитель дворянства сообщил губернатору 2 декабря 1858 г., что в некоторых частях Ростовского уезда помещичьи крестьяне, «преимущественно тех имений, где владельцы имеют лесные дачи и сами не живут, самовольно истребляют господский лес..., а бревна для продажи возят в гор. Ростов». Такое же положение было в Мышкинском уезде и по всей губернии. Крестьянам объявили через становых приставов, что им категорически запрещено под страхом сурового наказания и предания суду рубить лес без разрешения помещиков34. Однако массовые порубки продолжались. 9 сентября 1859 г. помещик Арнаутов жаловался губернатору, что в его Ростовском имении, а также у его соседей государственные и помещичьи крестьяне самовольно рубят лес 35.
Крестьяне отказывались выполнять распоряжения и приказы помещиков. Так было, в частности, в имении помещика Осокина (Ярославский уезд), где крестьяне в июле 1858 г. заявили владельцу имения, что не будут выполнять подводную повинность и возить дрова в Ярославль 36.
17 мая 1858 г. угличский исправник донес губератору, что крестьяне помещика Завьялова (дер. Подберезье и Дуганово Угличского уезда) отказались выходить на барщину37.
Часто крестьяне уклонялись от уплаты оброка. Например, перестали платить оброк крепостные помещика Данилова (Мологский уезд) 38.
33 ЦГИАЛ, ф. Деп-та полиции исполнительной, 1859 г., д. 9(78, л. 33.
34 ГАЯО, ф. 73, оп. il, д. 5045, лл. 1, 9, 18.
35 Там же, д. 5043, л. 1.
36 Там же, д. 4953, лл. 3, 5.
37 Там же, д. 5043, л. 1.
38 Там же, д. 4954, л. 1.
139


Крестьянский протест проявлялся также в форме подачи жалобу направляемых в столицу — царю, великим князьям, начальнику III отделения и другим высшим сановникам, а также губернским и уездным властям. Крепостным запрещалось жаловаться на помещика. За подачу жалобы закон грозил крестьянину наказанием (50 ударами розог) Тем не менее крестьянские.жалобы.поступали, и правительственные органы в центре и на местах, особенно перед реформой, занимались их разбором.
Правительство в предреформенные годы вынуждено было в какой-то степени считаться с крестьянскими жалобами. 16 августа 1858 г. командующий императорской главной квартирой граф Адлерберг по приказу Александра II направил ярославскому губернатору 11 жалоб крестьян на помещиков. Адлерберг предложил ярославскому губернатору произвести «строжайшее и немедленное дознание» и о результатах донести царю по каждой жалобе отдельно40.
Из данных, опубликованных М. В. Кукушкиной, следует, что в Министерство внутренних дел поступило в 1856—1860 гг. 315 крестьянских жалоб41. Но эта цифра не дает представления о всем потоке прошений. Нужно иметь в виду, что большинство таких жалоб скапливалось в губернских учреждениях — они поступали к губернатору, губернскому предводителю дворянства и другим губернским чиновникам. Крестьянские жалобы, которые были поданы в центральные правительственные учреждения (министерства и т. д.), обычно пересылались обратно в губернию для расследования.
По нашим подсчетам, основанным на материалах фондов канцелярий ярославского губернатора, Губернского правления и губернского предводителя дворянства, было подано крестьянами губернии жалоб на помещиков, управляющих имениями, чиновников и т. д.:42
1858 г. —49 1860 г. — 83
1859 г. — 19 Всего —151
Разумеется, царские власти, занимаясь разбором этих жалоб, где только могли поддерживали помещиков. Вместе с тем в отдельных случаях, когда помещичий произвол проявлялся в особо отвратительных,, вызывающих формах и обстановка в том или ином имении была накалена до предела и могла привести к крупному выступлению крестьян, губернские власти оказывали некоторое давление на помещиков, рекомендуя им несколько умерить претензии к крестьянам.
В предреформенные годы жалоба крестьянина на помещика могла окончиться для жалобщика очень плохо. Об этом убедительно-говорит корреспонденция из Ярославской губернии, опубликованная в «Колоколе» в 1862 г. Дворовая ромдново-борисоглебского помещика Пятова Авдотья Мазаева отправилась в Ярославль к губернатору с жалобой на помещика. Среди крестьян распространились слухи о том, что губернатор якобы сказал ей: «Если тебя барин пальцем тронет, приди ко мне, и я дам тебе билет на все четыре стороны». Об этих толках узнал рома- ново-борисоглебский предводитель дворянства Хомутов и решил расправиться с Мазаевой. 12 сентября 1860 г. ее вызвали в земский суд. 57-летнюю женщину секли солдаты, а исправник стоял рядом и пригова39 СЗ, изд. 1857 г., т. XV. Законы уголовные, стр. 497, ст. 1985.
40 ГАЯО, ф. 73, оп. 7, д. 189, л. 1.
41 М. В. Кукушкина. Движение помещичьих крестьян в великорусских губерниях в 1856—1860 гг. Автореферат диссертации. Л., 19512, стр. 14—15.
42 Подсчеты сделаны нами по фондам ГАЯО: Канцелярии губернатора (ф. 73, оп 1—4, 7, 8), Губернского правления (оп. 7), Канцелярии губернского предводителя дворянства (ф. 214, оп. 1, 2).
140


ривал: «Не жалуйся на помещика». Через несколько дней после этого Мазаева отравилась43.
Тем не менее, несмотря на жестокую расправу, крестьяне продолжали подавать жалобы.
Но это была форма пассивного протеста. Что же касается активных форм борьбы против помещиков (по терминологии царских чиновников,— «неповиновение крестьян их владельцам»), то, по нашим подсчетам, таких волнений крестьян было в губернии в 1858 г.— 10, в 1859 г.— 4, в 1860 г.— 5 44. Нужно иметь при этом в виду, что некоторые волнения происходили в течение нескольких лет. Например, борьба крестьян вотчины Мусиных-Пушкиных против переселения продолжалась с 1859 по 1861 г.
Таким образом, число крестьянских выступлений против помещиков в губернии значительно увеличилось по сравнению с дореформенным периодом.
III
5 марта 1861 г. царский манифест, возвещавший о реформе, был объявлен в Москве и Петербурге. Курьеры с отпечатанным текстом выехали в провинцию. «8 марта во всех церквах города Ярославля,— сообщали 9 марта ,,Ярославские губернские ведомости**,— обнародован всемилостивейший манифест о ]новом устройстве быта помещичьих крестьян» 45. В тот же день манифест «по распоряжению губернского начальства послан был с нарочными чиновниками во все уездные города для раискорейшего обнародования во всей губернии»46. К 12 марта новое положение о помещичьих крестьянах было уже известно по всей губернии 47.
В дни, когда священники с амвонов церквей зачитывали текрт царских документов, в Ярославле находился флигель-адъютант Александра II со специальными полномочиями полковник (несколько недель спустя — генерал) М. Л. Дубельт. 15 марта он докладывал царю, что «радостное известие» (т. е. весть о реформе) «принято всеми сословиями со спокойствием и благодарностью, без проявления даже частных беспорядков» 48.
На самом деле картина была несколько иной. Жандармский штаб- офицер полковник Лобановский 9 марта сообщил шефу жандармов: «Стечение народа в церквах и на площадях (Ярославля.— Л. Г.) было значительное. Хотя тишина и спокойствие ни малейшим образом не были нарушены, но из разговоров некоторых помещичьих крестьян можно было заметить, что новое положение, даруемое им, не возбудило в них сочувствия, и они, ожидая окончательного освобождения от власти помещиков, в особенности недовольны временным обязательством к ним и полным повиновением в продолжение переходного времени»49. Не43 «Колокол», л. 134 от 22 мая 1862 г. Дело о смерти Мазаевой см. ГАЯО, ф. 79, оп. 7, д. 802.
44 Данные об этих выступлениях крестьян см.: за 1858 г.— ГАЯО, ф. 73, оп. 1, д. 4952—4955; оп. 4, д. 2332, 2338; ф. 79, оп. 7, д. 651; ф. 150, оп. 1, д. 7714, 7983; филиал Ярославского гос. архива в Ростове, ф. 6, оп. 1, д. 619, 642; за 1859 г.— ГАЯО, ф. 73, оп. 1, д. 5066, 5123; оп. 4, д. 2419, 2451; филиал Ярославского гос. архива в Ростове, ф. 6, оп. 1, д. 8; за 1860 г.— ГАЯО, ф. 73, оп. 1, д. 6124—5126; оп. 4, д. 2453; оп. 7, д. 775.
45 «Ярославские губернские ведомости», 1862, № 10.
46 Там же, № 11.
47 «Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права», стр. 254.
48 Там же.
49 В. Бочкарев. Очерки по истории революционного движения и борьбы с ним в Ярославском крае в 1860—1917 гг.— «Каторга и ссылка», 1923, № 5, стр. 56—57. Документы, на которые ссылается В. Бочкарев, в настоящее время в Ярославском архиве отсутствуют.
141


сколько дней спустя тот же Лобановский докладывал своему начальству, что в Ростове при объявлении манифеста «даже не было заметно^ между крестьянским сословием ни малейшей манифестации (радости по случаю дарования им новых прав». Один из помощников Лобановско- го — капитан Чалеев — сообщал о «нескрытом проявлении неудовольствия среди крестьян относительно срочнообязанного времени» 50.
Таким образом, уже в первые дни после опубликования манифеста и «Положений» ярославские крестьяне поняли, что содержание этих документов коренным образом противоречит их интересам и не соответствует их представлениям о настоящей воле. Вместе с тем крестьяне пытались по-своему толковать новые законы и стали бороться за свои права.
Уже 12 марта, т. е немедленно после чтения манифеста, крестьянин Петр Романов (имение помещика Седова, Мологский уезд) заявил, по сообщению мологского исправника, «при наряде старосты, что он слышал манифест о вольности, никаких приказаний помещика теперь слушать не будет, никаких распоряжений не признает, на работу всю неделю' (т. е. с 12 марта.— Л. Г.) не являлся и даже подстрекал было прочих крестьян»51. Однако в середине марта это был единичный факт. Что касается основной массы крестьян, то они пришли в движение не сразу. Им понадобился определенный срок, чтобы, во-первых, более основательно вникнуть в содержание новых законов, как-то осмыслить их, во- вторых, столковаться друг с другом в пределах отдельной деревни, селаг вотчины о совместных действиях в защиту своих интересов.
Массовые крестьянские выступления произошли в губернии с конца? марта — начала апреля, охватив значительное число имений. Одним из первых (если не самым первым) выступлений крестьян в губернии после опубликования манифеста и «Положений» явилось волнение в имении ростовского предводителя дворянства Бабкина. В его жалобе довольно точно указано время начала волнений: спустя две недели после объявления манифеста крестьяне отказались от весенних работ на помещика, отказались предоставить ему подводы для перевозки дров52.
5 апреля любимский предводитель дворянства сообщал губернским властям, что «многие из помещиков обращаются к нему с жалобами о неплатеже крестьянами оброка как за время до обнародования положения, так и в настоящее время». И апреля поступила жалоба помещицы того же уезда Козовской об отказе крестьян платить оброк и выполнять смешанную повинность53.
10 апреля помещик Обресков из Петербурга писал ярославскому губернатору, что после объявления манифеста крестьяне его вотчин,, находящихся в уездах Ярославском, Даниловском, Романово-Бори- соглебском, Рыбинском и Любимском, «делают ненужные сходки, самовольно губят мой лес где кто захочет и продают оный на сторону»54.
В середине апреля волнения охватили одновременно ряд крупных имений.
19 апреля управляющий имением генеральши Филатьевой просил ростовского исправника «навести порядок» в имении. Исправник послал туда пристава Лорисова. В присутствии пристава, но не считаясь с ним и без его согласия, крестьяне собрали сход для раскладки земельных угодий. В документе не говорится, о какой раскладке шла речь — всей земли или только земли, находившейся в пользовании крестьян. Крестьяне заявили, что раскладку сделают сами, без участия управляющего.
50 В. Бочкарев. Очерки по истории революционного движения м борьбы с ним; в Ярославском крае в 1860—1917 гг.— «Каторга и ссылка», 1923, № 5, стр. 56—57.
51 ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 51, л. 1.
52 Та.м же, д. 60, лл. 1—2.
53 Там же, д. 80, лл. 1—3.
54 Там же, д. 19, л. 1.
142


Тогда Лорисов объявил им, что они должны полностью подчиняться помещику. Крестьяне, как докладывал Лорисов, «с духом вольности и презрения к советам начальства закричали: „Знать мы не хотим предписаний и слушать их, и исполнять не будем!“». Лорисов, как он сам пишет, объявил крестьянам, что за ослушание они будут наказаны, и услышал следующий ответ: «Не прежнее время, не накажешь розгами».
Примерно таким же образом начинались выступления крестьян и в ряде других имений: крестьяне собирали сход и там принимали миром, сообща определенное решение.
В крупной вотчине кн. Голицына в Ростовском уезде (37 селений, 1406 ревизских душ) крестьяне собрались на сход в первых числах апреля и, как сообщал ростовский предводитель дворянства», «единогласно- объявили, что платить оброк и Производить общественные работы они не будут в том предположении, что к 1 мая последует изменение нового положения» 55. И здесь, следовательно, как и в многих других губерниях России, крестьяне, отвергая манифест и «Положения» 19 февраля, ожидали «новой воли».
В самом конце апреля начались волнения в крупной вотчине кн. Хованского в Ростовском уезде (1600 ревизских душ). 30 апреля, заранее сговорившись между собой в отсутствие бурмистра и помещичьего управляющего, даже не предупредив их, крестьяне всех 17 селений вотчины собрались в селе Ильинском (центр вотчины) и составили сход. Управляющий имением сообщал о содержании решения схода: «Вместо платимого ими оброка 4 т. рубл. платить 3 тыс. рубл. в треть, две десятины в поле для господской экономии не пахать, леса, валежник на дрова для кирпичного завода не вывозить, его самого как управляющего по доверенности князя сменить и назначить свое управление, кучера из господского дома прогнать, а мирских лошадей всех отобрать». «В точном исполнении сего,— сообщал далее управляющий,— все крестьяне дали сами себе клятву, молясь с коленопреклонением на площади в с. Ильинском и составили подписку, заставляя к ней подписываться всех крестьян и оштрафовав отказавшихся от этого»56.
В этом решении, крестьян отразились некоторые очень важные черты крестьянской борьбы того периода. Крестьяне принимают решения всем миром, сообща, на сходах, созываемых без ведома и согласия управляющих, бурмистров и т. д. Они смещают прежних управляющих и других лиц, назначенных помещиками, назначая, или выдвигая «свое управление», своих выборных.
Эти же тенденции отчетливо отразились и в волнениях крестьян помещика Селифонтова (Мышкинский уезд), начавшихся в апреле. Там крестьяне единодушно приняли решение смешанной повинности не выполнять, на барщину .не ходить и «обязали друг друга подпискою с платою 3 рубля штрафа с того, кто по требованию помещика пойдет на работу». В том же имении священник отец Константин будто бы говорил крестьянам, чтобы они «избрали себе новых начальников и не повиновались прежним, назначенным помещиком». Священник, оправдываясь, утверждал, что он таких разговоров с крестьянами не вел 57 Мысль о выборе новых начальников могла возникнуть среди самих крестьян.
С каждым днем число таких сообщений увеличивалось. Отказ крестьян от работы на барщине, от выполнения смешанной повинности, а в ряде случаев и от уплаты1 оброка становился все более частым.
Наступала поздняя ярославская весна, приближались горячие дни сева, и помещики хотели во что бы то ни стало заставить крестьян выйти 55 Там же, д. 71, лл. 1, 5.
56 Там же, д. 63, л. 2.
57 Там же, д. 54, лл. 1—3.
143


ъа барщину. Но крестьяне либо вовсе не выходили на помещичьи» поля, либо приходили, но не работали, срывая все хозяйственные расчеты.
«Тревожное состояние умов в Пошехонском уезде,— писал 5 мая пошехонский предводитель дворянства ярославскому губернатору,— вынуждает меня обратиться к Вашему сиятельству и покорнейше просить указать те меры, которые я могу предпринять для водворения спокойствия. Со всех концов уезда я получаю известия от помещиков, что крестьяне формально отказываются исполнять те повинности, которые на них возложены до утверждения уставных грамот... В настоящее время летние работы всюду начинаются, и если не принять действенных и серьезных мер, то можно утвердительно сказать, что за редкими исключениями господские запашки останутся необработанными». Далее пошехонский предводитель дворянства сообщал, что он вызывал к себе старшин, выборных от крестьян, но «многие из них мне прямо сказали, что они на работу (т. е. на барщину.— Л. Г.) не пойдут и некоторых других повинностей исполнять не будут, не давая себе даже труда скрывать их неповиновение... Они очень хорошо поняли, что в настоящее время они взяли верх. Власть помещиков прекратилась». Предводитель дворянства требовал, чтобы ему было предоставлено право «связывать явных бунтовщиков, отправлять в острог и вслед за тем предавать суду»58.
Аналогичные жалобы поступали и из других уездов. 6 мая Губернское по крестьянским делам присутствие специально обсуждало вопрос, как следует поступать с теми крестьянами, которые не будут исполнять смешанную повинность. По предложению губернатора было принято решение уведомить уездных предводителей дворянства, что «вслед за употребленными ими мерами внушения они должны' противящихся исполнению законных распоряжений предавать уголовному суду с заключением главных виновников в тюремный замок» 59.
В мае антикрепостническая активность крестьян возросла и крестьянские волнения охватили много крупных имений. К началу мая относится выступление крестьян в имении помещика Арнаутова (Угличский уезд). Ему принадлежало около 800 крепостных. Центр вотчины находился в с. Ворошилово, Угличского уезда. До реформы в имении 22 тягла состояли на чистом оброке, 19 — на барщине й 183V2 выполняли смешанную повинность. После опубликования манифеста Арнаутов хотел заставить крестьян (работать на барщине. Однако они отказались не только от полевых работ на господской земле, но и от платежа оброка в размере, установленном «Положением».
3 мая флигель-адъютант Дубельт выехал в имение Арнаутова. Как он сообщал в донесении царю, приезд его и «пятичасовые толкования не дали упорству их (крестьян.— Л. Г.) правильного исхода». Дубельт пригрозил крестьянам прислать в деревни несколько эскадронов драгун, которые будут жить на их продовольствии. Они ответили, что «не боятся прихода целой дивизии, ибо чувствуют себя вполне правыми». Когда Дубельт попытался арестовать зачинщиков движения, то крестьяне «произвели страшный шум» и не выдали ему вожаков60.
Аналогичные события произошли в имении кн. Голицына в Ростовском уезде. Волнения там начались, как уже говорилось, еще в апреле. В это имение выехал в середине мая штаб-офицер корпуса жандармов полковник Лобановский. Требуя от крестьян, чтобы они покорились помещику, он пригрозил им присылкой войск. Крестьяне ответили ему, что «за правое дело свое они не боятся экзекуции и готовы принять к 58 ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 79, лл. 12—13.
59 Там же, ф. 79, оп. 5, д. 1978, л. 30.
60 «Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права», стр. 255.
144


себе военный постой». В своем донесении из имения Голицына Лобанов- ский отмечал «непреклонное упорство крестьян и явное их ослушание» 61.
Нельзя не отметить твердого убеждения крестьян в правоте своего дела. Ответы крестьян Угличского и Ростовского уездов флигель-адъютанту Александра II и жандармскому полковнику, выражая одну и ту же мысль, совпадают почти дословно.
К середине мая крестьянские волнения охватили значительную часть Ростовского уезда. Еще раньше «вышли из повиновения» крестьяне крупных вотчин князей Хованского, Голицына. То же произошло и в имении Вечеслова. Помещик сообщал, что крестьяне «не хотят повиноваться ему и отказались обрабатывать господскую запашку, а намерены платить только оброк...» 62.
14 мая ростовский исправник доносил губернатору, что имения князей Хованского и Голицына, Филатьевых и Вечеслова «находятся между собой в смежности и составляют целый край уезда. В них во всех заметно одно и то же настроение умов, и каждая уступка в одном имении поощряет крестьян других имений к беспорядкам, среди которых они надеются получить облегчения, и особенно в издельной повинности» 63.
Приведенные факты обнаруживают любопытнейшую особенность крестьянского движения. Внутри каждой помещичьей вотчины крестьяне выступают солидарно, «миром», созывают общий сход, выносят общие решения. А здесь — в Ростовском уезде — одновременно происходили волнения крестьян в четырех крупных смежных имениях. Это действительно «целый край уезда». Крестьянские требования во всех этих имениях однотипны. Крестьяне внимательно следят за тем, что происходит в соседнем имении, идет ли помещик на уступки и т. д., и это отражается на их поведении и требованиях. Однако мы не видим ни одной попытки (правительственные документы обязательно отметили бы это) установить связь между крестьянами различных имений, действовать сообща, координировать свои действия, а тем более выдвинуть общих руководителей. В этом и проявлялась стихийность и раздробленность, свойственные крестьянским движениям.
В мае имели место крупные волнения крестьян не только в Ростовском и Угличском, но и других уездах.
5 мая в Пошехонский земский суд поступила жалоба старосты вотчины помещиков Гольских о том, что крестьяне отказываются от исполнения своих обязанностей — работы на барщине и т. д. После этого пять человек были вызваны в уездный земский суд в Пошехонье. Однако в город пошли не только те, кого вызвали, а все крестьяне этой вотчины — 72 человека. Исправник хотел зачитать им Положение по крестьянскому делу, но один из крестьян, Леонтий Петров, заявил: «Слушать не будем». Исправник пытался арестовать Петрова, но крестьяне не допустили этого и выбежали на площадь города, где находились присутственные места. Там, как сообщал предводитель дворянства, «все они, приподняв руки с сжатыми кулаками, произносили к лицу исправника дерзкие ругательные слова, обещая припомнить ему, а также они говорили, что совсем на барщину не пойдут... Все это видели и слышали чиновники присутственных мест и некоторые торговцы города Пошехонья» 64.
В мае же происходили волнения в ряде имений Мышкинского уезда (вотчины П. и М. Михайлова, генеральши Скородум и некоторых других). И здесь крестьяне отказались работать на помещичьих полях, требуя вернуть им землю, отрезанную у них помещиком перед реформой. Когда в имении Михайлова была предпринята попытка арестовать их 61 ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 71, лл. 46, 48.
62 Там же, д. 96, л. 1.
63 Там же, д. 63, л. 3.
64 Там же, д. 70.
<0 Заказ № 1031
145


вожака Федора Яковлева, они вырвали его из рук чиновников со слова^ ми: «Арестуйте всех нас, а его одного не выдадим»65.
Выше уже отмечалось, что крестьянское движение в Ярославской губернии было направлено прежде всего против смешанной повинности, т. е. по существу против барщины. Вопрос об уплате оброка все же занимал более второстепенное место, хотя губерния и являлась преимущественно оброчной. Главные очаги волнений находились опять-таки в имениях, где широко была распространена смешанная повинность. Чем объяснить такое положение? Видимо, дело в том, что оброк все же меньше давил крестьян, чем барщина. После обнародования манифеста и «Положений», крестьянин, находившийся на оброке, знал, что размер оброка повышен не будет и он сможет, если захочет, уйти даже более свободно, чем раньше, в город, на заработки. Вопрос о земле меньше интересовал крестьянина-оброчника, сильно связанного с городом и городскими промыслами. Иначе обстояло дело с крестьянами, выполнявшими смешанную повинность. Прежде всего, бесспорно, что крестьяне особенно ненавидели барщину, которая в их глазах являлась как бы воплощением наиболее отвратительных и гнуцных черт крепостного права. При барщине они сильно зависели от помещичьего произвола. Кроме того, согласно царскому манифесту, крестьяне и дворовые в течение двух лет должны были исполнять «прежние их обязанности» перед помещиками. Иначе говоря, там, где была барщина, она сохранялась. Крестьянам- барщинникам разрешалось переходить на оброк без согласия помещиков не ранее, как через два года после издания «Положений». Если еще вспомнить, что в Ярославской губернии барщина была, как правило, средством наказания крестьян, то станет ясно, почему они столь решительно и настойчиво выступали против ,нее.
Не удивительно поэтому, что среди крестьян губернии пронесся слух о полной отмене барщины в оброчных губерниях. Во время волнений в имении Гевлич, Мологского уезда (они происходили в августе), крестьянин Никита Никифоров на сходе, отказываясь идти на барщину, как сообщал мировой посредник, «кричал с дерзостью, что он ни за что не будет отправлять рабочие дни... Он верно знает, что государь приказал отмерить все рабочие дни с оброчных крестьян, что можно дойти до Петербурга и там справиться, что это все помещики от себя выдумывают». Далее тот же Никита Никифоров заявил: «Пусть делают со мной, что хотят, я не пойду на барщину, не в Сибирь же ведь сошлют за это, а если и сошлют, то сумею и там копать землю». То же самое повторял другой крестьянин Федор Матвеев.
Здесь идеология крестьян отражается чрезвычайно наглядно: они облекают свои чаярия и надежды в форму мнимых приказаний царя («государь приказал отменить все рабочие дни с оброчных крестьян»). И тут же, противореча сами себе, крестьяне предполагают, что их могут сослать в Сибирь, хотя, отказываясь от барщины, они по существу лишь выполняют волю царя.
Барщина была ненавистна крестьянам еще по одной причине: они видели, что это труд не только обременительный, но в значительной степени й бесполезный — не только для крестьян, но и для помещиков. Интересны высказывания крестьян имения Гевлич (с. Ягорба). Они говорили, что «откупались от работ деньгами и ходили на барщину поневоле,, там их дурно кормили, а они дурно работали... Их и нынче, наверно, будут дурно кормить... Владельцу хотелось, видно, притеснить их только, а выгодного для него расчета не могло быть никакого от их дурной работы... Половина вольнонаемных сделала бы вдвое больше. Если бы и нынче их послали в Лодыгино (деревня, где крестьяне имения Гевлич « ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 64, лл. 1—6.
146


отбывали барщину.— Л. Л), то стали бы там работать кое-как, хуже прежнего. Поэтому, что бы с ними ни последовало, они не пойдут на барщину, о чем просят уведомить и Губернское по крестьянским делам присутствие». И наконец, как передает мировой посредник, крестьяне сказали, что они «терпеливо готовы отдать себя в руки правосудия, а отправлять барщинные работы решительно отказываются»66. Такова была твердая позиция ярославских крестьян по отношению к барщине. Так они эту позицию обосновывали и защищали.
Царские власти и помещики, стремясь сломить сопротивление крестьян, применяли двоякого рода средства. В некоторые имения выезжал Дубельт, действовавший от имени и по поручению царя. Царские чиновники и священники вновь и вновь читали манифест и «Положения». Делались попытки запугать крестьян. Наряду с этим применялись репрессии.
Интересные события произошли в име,нии Вансецкой (Мологский уезд). Еще в апреле 1861 г. староста этого имения Карп Григорьев сообщил племяннику владелицы полковнику артиллерии Чичагову, что крестьяне «не хотят нести смешанной повинности, своевольничают над порубкою лесов и не признают над собой никакой власти, кроме государя императора». Вскоре Чичагов получил новое письмо от старосты, что «в деревнях госпожи Вансецкой становится ему опасно жить и что он намерен в скором времени бросить все дела и отправиться в Санкт-Петербург, потому что своеволие крестьян увеличивается».
Получив доверенность от Вансецкой на управление имением, Чичагов выехал из Петербурга в Мологу, а затем и в вотчину. Действовал он там весьма любопытными методами. Чичагов приказал собрать всех крестьян в церковь с. Каськово, чтобы отслужить там молебен за здоровье царя, освободившего крестьян от крепостной зависимости. Затем священник’по приказанию Чичагова зачитал собравшимся «печатное объявление о несчастном казанском происшествии», т. е. о событиях в Бездне. Когда священник читал о каз,ни Антона Петрова, Чичагов прервал чтение и спросил крестьян: «Нет ли между вами ложного толкования манифеста?». Затем он добавил: «Горе будет тому человеку, если откроется, что между вами существует подобный преступник, каков был Антон Петров». Чичагов приказал дать крестьянам две тысячи бревен для их усадеб, а затем он потребовал, чтобы они вышли работать на господское поле. Крестьяне ответили: «За лес благодарим, а барщину исполнять не будем». Взбешенный Чичагов немедленно выехал в Ярославль. В конце мая он прибыл туда, явился к губернатору и заявил, что «только военная сила может прекратить беспорядки» 67.
Таким образом, и запугивание крестьян, и заигрывание с ними ни к чему не привели.
Царские власти все чаще прибегали к репрессиям. Подвергались аресту и изолировались от крестьян их руководители, вожаки сопротивления. По нашим подсчетам в Ярославскую палату уголовного суда только в 1861 г. поступило из уездных земских судов «на ревизию» 35 судебных дел на крестьян, участников и руководителей волнений. Обычно в каждом имении, где происходили волнения, подвергалась аресту, тюремному заключению, а затем суду целая группа крестьян, иногда 3—4 человека, а подчас и 10—15 68. Многих крестьян подвергали жестоким телесным наказаниям или длительному аресту без всякого суда.
86 Там же, д. 84, л л. 2—4.
67Там>же, д. 52, лл. 3, 15, 16, 23
68 Указанные здесь дела сосредоточены в ГАЯО, ф. 150 (Ярославская лалата уголовного суда), оп. 1.
147
10*


Кроме того, царские власти применяли другой вид репрессий — посылку войск для усмирения крестьян, так называемые экзекуции.
По приказу Дубельта в имение Арнаутова (в Угличском уезде) к 15 мая прибыло два эскадрона драгун и 40 человек из Угличской инвалидной команды. В имение выехали также сам Дубельт и ярославский губернатор. Было приказано драгун и инвалидную команду разместить по крестьянским дворам и кормить за счет крестьян. Кроме того, Дубельт считал необходимым предать военному суду руководителей движения. «По убеждению моему,— писал он Александру II,— двух зачинщиков непременно следует задержать и предать суду». Эта фраза была подчеркнута Александром II, сбоку на рапорте его рукой сделана приписка: «Непременно». По телеграфу Дубельт получил царский приказ о предании военному суду «зачинщиков бунта».
Несмотря на присутствие войск, губернатора, царского флигель- адъютанта, крестьяне продолжали сопротивление. Трое из них были арестованы и отправлены в Ярославль для предания военному суду.
На следующий день, 1 мая, крестьяне «покорились» и согласились «выйти на господскую работу» 69.
Как раз в те дни, когда Дубельт подготовил расправу над крестьянами Арнаутова, в Ярославль из Твери приезжал М. Е. Салтыков. Здесь (а возможно, по пути в Ярославль) он узнал об «арнаутовском деле», которое получило широкую огласку. Вернувшись в Тверь, М. Е. Салтыков писал 7 июня своему близкому знакомому Е. И. Якушкину: «Об арнаутовском погроме нам кое-что известно и здесь. Командир полка, бывшего на экзекуции, доносил начальнику 8-й дивизии (полк квартирует в Кашине), что один эскадрон еще оставлен в имении с таким распоряжением: выводить людей каждый день на барщину и каждый же день резать по крестьянской корове на мясные порции. Дубельт перед отправлением в экспедицию был в Твери и говорил другу своему Баранову (тверскому губернатору): я стрелять не стану, а только всех их кур и коров передушу. И Баранов ничего, даже не замахнулся на своего друга, даже не назвал его сукиным сыном» 70.
В мае же две стрелковые роты были посланы для подавления крестьянских волнений в два крупных имения Ростовского уезда — князей Голицына и Хованского. После прибытия войск удалось заставить крестьян этих имений «покориться»71.
В июне число крестьянских выступлений в губернии пошло на убыль. Однако они продолжались, некоторые из них происходили в крупных имениях, носили весьма серьезный характер и были подавлены только с помощью войск.
Очень интересны материалы о событиях, происходивших в имении Селифонтова в Ростовском уезде. В этом довольно крупном имении (976 душ) половина крестьян выполняла смешанную повинность. Они отказались работать на помещичьих полях. Их собрали на сход, и управляющий объяснил им их обязанности по «Положению». Затем крестьян спросили, знают ли они и понимают ли требования, предъявленные законом. Крестьяне ответили: «Знаем и понимаем». Был задан второй вопрос: будут ли они исполнять возложенные на них повинности? Последовал краткий ответ: «Нет». Крестьяне были предупреждены, что будут отвечать за неисполнение своих обязанностей в судебном порядке. Они ответили: «Как угодно» 72.
69 «Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права», стр. 256—257.
70 «Литературное наследство», т. 13—14, стр. 286. Подробные данные о волнениях крестьян в вменим Арнаутова см. ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 60.
71 «Крестьянское движение в 1861 году мосле отмены крепостного1 права», стр. 256—257.
72 ГАЯО, ф. 150, оп. 1, д. 8855, л. 1.
148


Душой сопротивления в имении Селифонтова был сельский староста Никита Матвеев. Помещик и власти предложили крестьянам сменить старосту и избрать на его место другого. Крестьяне отказались. 8 июня Никита Матвеев и вместе с ним еще четыре человека были арестованы и заключены в тюремный замок. Власти снова предложили крестьянам избрать нового старосту, и те опять категорически отказались. 14 июня в имение была послана воинская команда, которая расположилась в с. Лазарцево (центре вотчины), а 19 июня туда выехал Дубельт. В донесении царю он очень скупо рассказывает о событиях в этом имении, сообщая лишь, что «неповиновение» крестьян было «явным и упорным» и он «наказал некоторых крестьян из самых упорных», а один из них был предан суду 73.
На самом деле, как явствует из донесения ростовского исправника губернатору, в имении Селифонтова произошло следующее. После прихода войск исправник направил определенное количество солдат в каждое селение, и крестьяне, как он сообщал, «исполняют теперь господские работы под надзором нижних чинов». Далее исправник докладывал, что «расположенная здесь команда продовольствуется за счет неповиную- щихся крестьян, но продовольствие это получается от них с большим трудом» 74.
Исправник отмечал, что руководителем движения крестьян является староста Никита Матвеев. Уже после прихода войск крестьянам еще раз приказали избрать нового старосту. Они, как сообщал исправник, «решительно отказались, говоря, что, кроме Никиты Матвеева, они старостой своим иметь никого не хотят». «Вообще заметно,— писал исправник,— что Никита Матвеев имеет большое влияние на всех крестьян и упорством своим еще больше поддерживает в них неповиновение».
Приехал Дубельт. Он приказал привести из тюрьмы Матвеева и других крестьян, находившихся вместе с ним в заключении. Дубельт потребовал от Матвеева, чтобы крестьяне прекратили сопротивление. Матвеев отказался сказать об этом крестьянам. По приказу Дубельта он был подвергнут зверскому наказанию — 300 ударам розгами. Исправник докладывал губернатору, что «даже и при самом наказании его (Матвеева.— Л. Г.) розгами по личному распоряжению командированного по высочайшему повелению в Ярославскую губернию свиты его величества генерал-майора Дубельта Матвеев совершенно не изъявил покорности владельцу и тем еще больше поощрял прочих крестьян к сопротивлению». Сын Никиты Матвеева Кузьма, находившийся на заработках в Петербурге, подал 2 октября 1861 г. жалобу министру внутренних дел, где писал, что «отец его содержался в цепях, был изувечен и ныне сделался неспособным ни к какой работе»75.
В июне же были посланы войска в имение Березовской в Рыбинском уезде (центр вотчины — с. Сырнево). Березовская жаловалась, что крестьяне не ходят на барщину. В имение выехал мировой посредник Сабанеев. Он писал спустя несколько дней: «Крестьяне решительно объявили мне, что дней стоять не будут, что царь приказал брать оброку не более 30 руб., что они эту сумму платить готовы, но на работу не пойдут». Сабанеев пригрозил, что останется в имении» и напишет губернатору. Крестьяне ответили ему: «Хоть неделю живите и хоть самому царю пишите, а на работу не пойдем». Сабанеев решил прочесть крестьянам текст «Положения». После этого он писал губернатору: «Они не хотели ничему верить и чтения не слушали, говоря, что это не та книга». В имение Березовской были направлены войска — две роты Ростовского гренадерского полка под командованием жандармского ротмистра Клепацкого. 18 июня Клепацкий сообщал о содержании своих разгово73 «Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права», стр. 258.
74 ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 83, л. 14.
75 Там же, лл. 11, 14, 26, 44—45.
149


ров с крестьянами следующее: «Во время весьма продолжительного разговора с крестьянами г. Березовской и соседних деревень можно было убедиться, что крестьяне много статей из высочайшего положения понимают превратно... Сверх того, в помещичьих крестьянах заметно недоверие к местным властям и даже к духовенству» 76.
В июне же происходили выступления крестьян в имении Балашова (Мологский уезд) и имении Козлянинова (Любимский уезд). В имение Козлянинова была послана воинская команда 77
Об остроте противоречий между помещиками и крестьянами свидетельствуют не только выступления крестьян, но и некоторые другие факты. Мологский помещик Гордеев обратился к властям с жалобой на крестьян, которые «отказались совершенно исполнять узаконенную повинность работ». Он пригрозил крестьянину Васильеву, что отнимет у него землю. Тот ответил, что тогда сам помещик пойдет по миру. «Я спросил его,— писал Гордеев в своей жалобе,— что это значит. Он с грубостью и азартом сказал: „А на что огонь“» 78. Это не единичный случай. Дворовый помещицы Ожаровской Яков Клементьев, как говорят материалы суда в Романово-Борисоглебске, «23 июня ворвался в дом к помещице, грозя убить ее и сжечь усадьбу» 79.
Выше уже говорилось, при помощи каких мер пытались царские власти и помещики сломить сопротивление крестьян, в частности заставить их работать на барщине. Достаточно показательны в этом отношении факты, имевшие место в имении Селифонтова (зверская расправа над старостой Никитой Матвеевым, попытка заставить крестьян работать в поле под надзором солдат и т. д.). Но этого мало: чтобы отбить у крестьян охоту к сопротивлению, губернские власти нашли еще одно средство. 10 июня 1861 г. в Губернском по крестьянским делам присутствии обсуждался вопрос о том, что крестьяне, оказавшие «неповиновение», должны оплатить расходы, связанные с посылкой войск в их деревни. Против этого предложения решительно выступил член Губернского присутствия Е. И. Якушкин, указавший, что нужно выяснить сначала, каким является имущественное положение крестьян в имениях Арнаутова и других, какие повинности они несли и что «было причиною бывших в этих имениях беспорядков»80.
Несмотря на жесточайшие меры, предпринятые властями и помещиками, чтобы заставить крестьян работать на барских полях хотя бы в течение двух лет, ничего не вышло. Крестьяне либо совсем не выходили на барщину, либо приходили, но не работали. Не помогли ни судебные расправы, ни экзекуции — нельзя же было оккупировать каждое село целой губернии и посылать в поле крестьян каждой деревни в сопровождении драгун.
8 июля на заседании Губернского по крестьянским делам присутствия обсуждалось сообщение губернатора о том, что, по имеющимся у него данным, «в весьма многих помещичьих имениях, в коих поселенные крестьяне состоят на изделье полном или смешанном, означенные крестьяне или вовсе ,не исполняют возложенных на них повинностей, или исполняют весьма худо, так что помещики терпят от того значительные убытки». Как указано в протоколе заседания, «господа члены присутствия вполне согласились в необходимости остановить п о ч т и повсе76 ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 77, лл. 1—5.
77 Там же, д. 59, 65.
78 Постановления Мологского мирового съезда 16 мюля 1861 г.— «Ярославские губернские ведомости», 1861, № 32. Приложения.
79 ГАЯО, ф. 150, оп. 1, д. 8802, л. 5.
80 «Журнал заседания Ярославского губернского по крестьянским делам присутствия от 10 июня 1861 г.».
150


местно распространившуюся неисправность в отбывании и з д е л ьн ы х работ в помещичьих имениях».
«Во многих имениях как издельных, так и смешанной повинности,— говорили чле^ы присутствия на заседании,— крестьяне являются на работу поздно, уходят с оных произвольно, ослушиваясь старост и управляющих, а многие вовсе не появляются на работы, к которым обязаны... Нет почти издельного имения здешней губернии, где бы в нынешнем году не было остановки в работах, а много есть таких, где своевременная уборка сена и жнивья вовсе не обеспечена»81.
Крестьяне вынудили помещиков переходить к использованию вольнонаемного труда. Когда в декабре 1861 г. Романово-Борисоглебский уездный суд судил крестьян помещика Брянчанинова за отказ выполнять смешанную повинность, то помещик потребовал от подсудимых возместить причиненные ему убытки. Убытки эти произошли «вследствие найма вольных рабочих для уборки хлеба по случаю неисполнения крестьянами его (Брянчанинова.— Л. Г.) вышеозначенной смешанной повинности» 82.
Нельзя сказать яснее. «Свои» крестьяне отказались работать на помещика, пришлось брать «вольных рабочих» и расплачиваться с ними деньгами. Так было в очень многих имениях. Здесь, в данном конкретном, очень важном вопросе, крестьяне одержали победу, и помещикам пришлось отступить. И барщина, и смешанная повинность отмирают в губернии уже в 1861 г., заменяясь вольнонаемным трудом.
После июня число открытых крестьянских выступлений в губернии резко упало. Последний свой рапорт царю из Ярославля Дубельт направил 20 июня. Он сообщал, что в «Ярославской губернии спокойствие полное», и он считает свое поручение оконченным83.
Однако ярославские крестьяне продолжали борьбу. Прежде всего, как уже говорилось выше, их так и не удалось заставить работать на помещичьих полях. Они продолжали ждать новой воли. Раньше они ждали ее к 1 мая, в августе — сентябре они предполагали, что она будет объявлена в октябре. На этом основании крестьяне кн. Ухтомского (Пошехонский уезд) во главе со старостой Осипом Самсоновым «отказались от своих обязанностей по отношению к господам своим», заявляя, что после введения новых правил они заплатят положенный на них оброк, очевидно, уже по новому положению 84. В ряде Имений продолжались волнения, которые начались ранее. Так было, в частности, в вотчинах Балашовых, Мусиных-Пушкиных и др.
В августе отказались идти на барщину и платить оброк крестьяне помещиков Куприяновых (Любимский уезд). Власти считали главной причиной волнения «возмутительное письмо, полученное крестьянином Яковом Петровым от сы,на Михайлы из Санкт-Петербурга» 85. В том же месяце вновь категорически отказались работать на барских полях крестьяне имения Гевлич86.
В дальнейшем — с сентября 1861 г.— волнения крестьян продолжаются, но носят уже иной характер — это выступления против уставных грамот, против отрезков, это борьба против попыток выделить крестьянам худшие земли и оставить наиболее плодородные и ценные участки в руках помещиков.
Мы почти не касались важного и интересного вопроса о руководителях крестьянского движения. Между тем среди крестьянских вожаков 81 «Журнал заседания Ярославского губернского по крестьянским делам присутствия от 8 июля 1861 г.» (разрядка моя.— Л. Г.).
82 ГАЯО, ф. 150, оп. 1, д. 8817, лл. 6, 69.
83 «Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права», стр. 258.
84 ГАЯО, ф. 150, оп. 1, д. 8804, л. 1.
85 Там же, оп. 4, д. 90, лл. 1—3.
86 Там же, ф. 121, оп. 4, д. 89, лл. 1—5.
151


было много людей смелых, мужественных, упорно боровшихся за интересы угнетенного крестьянства. Выше уже рассказывалось о старосте Никите Матвееве, который не испугался царского флигель-адъютанта генерала Дубельта, не испугался жесточайшего наказания и продолжал отстаивать интересы крестьян.
Были и другие руководители такого же склада, как Никита Матвеев. В 1852 г. помещик Кригер переселил часть крепостных из Тульской губернии. в свое имение в Романово-Борисоглебском уезде. Сделано это было, конечно, против воли крестьян. Их сопротивлением в течение девяти лет (с 1852 г.) руководили Василий Осипов, Вукол Максимов и Ев- стигней Романов. Их трижды судили «за упорное неповиновение помещику». Сенат приговорил их к наказанию розгами — по 50 ударов каждому, после чего их. вернули в вотчину. Кригер в сентябре 1860 г. представил этих «бунтарей» в Губернское правление для отсылки в Сибирь да поселение. Однако в то время, когда они находились в Ярославле, ожидая отправки в Сибирь, были опубликованы манифест и «Положения». Возникло сомнение, можно ли их ссылать в Сибирь пос ле опубликования манифеста лишь на основании требования их помещика. Пока губернские власти решали этот вопрос, Василий Осипов, Вукол Максимов и Евстигней Романов продолжали находиться в Ярославле. Отсюда они, как и раньше, руководили борьбой в имении Кригера. Помещик жаловался, что крестьяне его вотчины «не перестают иметь с ними сношения и без всякого позволения отлучаются в Ярославль, даже в то время, когда должны быть на господской работе, и, приходя оттуда, распространяют между крестьянами разные вредные слухи». Крестьяне этого же имения Федул и Никита Анисимовы бежали из вотчины Кригера и не хотели туда возвращаться. Кригер указывал, что эти беглецы, «видаясь беспрестанно с представленными в губернское правление крестьянами, подстрекаются ими к неповиновению» 8Л Несмотря на преследования, которым они подвергались, Василий Осипов, Вукол Максимов и Евстигней Романов в течение девяти лет руководили борьбой своих односельчан.
Особо следует рассказать о деятельности руководителя крестьян в имении кн. Хованского (Ростовский уезд) —Михаила Морозова.
Еще в 1834 г. в Ростовском уезде произошли крупные события. Здесь тайному советнику А. Нечаеву принадлежала вотчина с 1280 душами (села Ильинское и Нагорное). После смерти Нечаева его владения перешли к кн. Хованскому. Крестьяне отказались ему повиноваться и послали ходока в Петербург. Они ссылались на завещание Нечаева, где якобы говорилось, что после его смерти они должны платить тот же оброк, что и государственные крестьяне. Жалоба крестьян была отклонена. Они продолжали бороться. 13 зачинщиков (в том числе и Михаил Морозов) были арестованы. Когда царский чиновник приехал в вотчину, его встретили криками: «Зачем приехал к дам — головы брить или рубить». В Ильинское и Нагорное было послано 120 солдат из Ярославля, а позднее два эскадрона гусар. Выехал в вотчину и ярославский губернатор. «В оных крестьянах,— доносил губернатор министру внутренних дел,— как дознано мною на месте, давно уже гнездился дух своевольства и затейливое желание платить помещику малый оброк, к достижению чего они, пользуясь ныне переменой владельца, и приступили по общей стачке и с решимостью такою, что некоторые отцы, как слышно, положили даже проклятие детям своим, ежели они оставят начатое всем миром их настояние».
Губернатор затребовал в вотчину дополнительно четыре эскадрона гусар. Значительная группа крестьян, в том числе Михаил Морозов, бы-
87 ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 48, лл. 1, 4, 10. 152


ла посажана в тюрьму и предана суду, а трех главных руководителей трижды прогнали сквозь строй, через 500 человек88.
Спустя много лет, в 1861 г., в вотчине кн. Хованского вновь начались волнения, о которых говорилось выше. Руководителем движения являлся тот же Михаил Морозов. Именно он руководил сходом, ,на котором присутствовали крестьяне 17 деревень.
Ростовский исправник писал губернатору: «Главный зачинщик крестьян села Ильинского есть Михайло Яковлев Морозов, котооый по приговору военного суда содержался в тюремном замке (в 1834 г.— Л. Г.), для усмирения самой вотчины туда была послана экзекуция» 89
Весной 1861 г. царские власти не решились арестовать Михаила Морозова. Ростовский исправник позднее, в январе 1862 г., докладывал, что весной 1861 г., «хотя и следовало бы его (Морозова.— Л. Г.) предать суду, тоже с заключением в острог, но как арестование его как человека, приобревшего через свои смелые поступки большое влияние на крестьян, при бывшем тогда повсеместном волнении могло еще больше возмутить Ильинскую вотчину, то для избежания этого я счел за лучшее не употреблять решительных мер» 90.
31 декабря 1861 г. в волостном правлении села Ильинского происходил сход сельских старост (их было 18 человек). Туда явился без всякого разрешения старост и волостного старшины Михаил Морозов в сопровождении других крестьян. Волостной старшина Ермолаев приказал им выйти из правления. Они отказались. Возле здания волостного правления собрался народ. Морозов, обращаясь к крестьянам, требовал сменить старосту Петра Тимофеева. 18 старост и старшина обратились с жалобой к царским властям, в которой указывали, что Морозов «возбуждает крестьян против волостного правления и распространяет лживое толкование Положения». Старосты заявили, что Морозов «старается возмущать крестьян неправильным толкованием представленных им прав, разъясняя иногда в противную сторону»91.
Во время разбора затеянного судебного дела были допрошены свидетели.
Крестьяне давали показания уже в то время, когда Морозов .находился в тюрьме. Разумеется, они отвечали сдержанно, не желая ухуд шить его положение и, возможно, боясь, что их могут обвинить в поддержке Морозова. Тем не менее нельзя не видеть из их показаний, каким уважением и авторитетом пользовался Морозов в крестьянской среде. В течение 30 лет он боролся, как умел и мог, за интересы крестьян против помещиков и властей. Его деятельность была хорошо известна жителям многих деревень. Перед нами отчетливо вырисовывается фигура умного и мужественного руководителя крестьян целой округи.
В целом крестьянское движение в Ярославской губернии в 1861 г после объявления манифеста и «Положений» приняло довольно значительные размеры. Судя по отчету ярославского губернатора, в 1861 г. произошло 49 выступлений крестьян, причем в 5 случаях эти выступления были подавлены при помощи военной силы. По месяцам крестьянские выступления распределялись так: в апреле— 15, в мае— 17, в июне — 9, в июле — 4, в августе — Зив сентябре — 1. Наибольшее число выступлений— 11—имело место в Ростовском уезде, затем в Мологском — 8, Любимском — 7s Ярославском — 5, Пошехонском — 4, Рыбинском — 3 и т. д. 92
œ ЦГИАЛ, ф. Деп-та полиции исполнительной, 1834 г., д. 369.
99 ГАЯО, ф. 121, оп. 4, д. 63, лл. 1—2.
90 Там же, д. 213, лл. 1—2.
91 Там же, ф. 150, оп. 1, д. 96125, лл. 1, 32—33; ф. 121, оп. 4, д. 213, лл. 1—2.
92 ЦГИАЛ, ф. Главного комитета по устройству сельского состояния, 1862 г., д. 15 Отчет начальника Ярославской губернии по крестьянскому делу, л. 671.
153


По нашим подсчетам, всего в Ярославской губернии произошло в 1861 г. 59 крестьянских выступлений, из них 8 было подавлено при помощи войск (имения Арнаутова, Голицына, Хованского, Мусина-Пушкина, Вансецкой, Селифонтова, Березовского и Козлянинова).
Ярославские чиновники утверждали, будто ярославские крестьяне, «благоговейно» приняв манифест и «Положения», выступали только против барщины и смешанной повинности. Верно ли это?
Действительно, число выступлений крестьян против смешанной повинности и барщины было особенно велико. Тем не менее бесспорно, что крестьяне не были согласны с «Положением» в целом и прежде всего выступали против захвата помещиками той земли, которую они вполне справедливо и обоснованно считали своей собственной.
В отчете о ходе крестьянского дела в губернии в 1861 г. ярославский губернатор писал, что по губернии широко распространились слухи о так называемой «новой воле» и именно эти слухи среди крестьян «порождали какое-то тревожное чувство, выражавшееся, в уклонениях от исполнения повинностей помещикам»93. Значит, царские «Положения» крестьяне не считали настоящей, подлинной волей. Выше уже было сказано о том, что они ждали «новую волю» сначала к 1 мая, а потом в октябре.
Кроме того, у нас есть важное свидетельство современника, которое отчетливо и обстоятельно характеризует настроения ярославских крестьян в 1861 г. Это письмо мологского мирового посредника Глебова от 16 августа 1861 г., адресованное Губернскому по крестьянским делам присутствию 94.
В этом письме говорилось, в частности: «Крестьяне еще до объявления высочайшего манифеста составили себе понятие о свободе, с нетерпением ими ожидаемой... Они ожидали свободы, по,нимая ее в буквальном смысле, т. е. в свободе труда и права на землю, вследствие чего, надеясь, что с введением в действие законоположений освобождены будут от обязательных работ в пользу помещиков и что таковые могут быть исполняемы только по добровольном соглашении с последними; затем останется на их обязанности плата за пользование землей облегченного оброка в течение непродолжительного времени, после которого вся земля, находящаяся в их пользовании, поступит в полное их владение; некоторые думали даже, что и леса помещичьи останутся в их распоряжении, а те, которые сомневались в этом, спешили вырубить находящийся при имении лес. Вместе с тем во время ожиданий развивалось и укреплялось в крестьянах недоверие к помещикам и вообще к дворянам, зная из печатных объявлений, что занятия по крестьянскому делу высочайше поручены лицам, избранным из сословия дворян, которые, по их пониманию, не могли иначе поступить, как ввиду собственных интересов. А потому, что бы им помещики ни говорили о предстоящих изменениях, крестьяне принимали за истолкование в свою (т. е. в пользу помещиков.— Л. Г.) пользу, неохотно слушали или даже вовсе не слушали...».
Именно тем, что манифест и «Положения» совершенно не соответствовали надеждам и убеждениям крестьян, Глебов и объяснял их отказ работать на барщине и платить оброк. Глебов подчеркивал, что «неохотное исполнение крестьянами своих повинностей — повсеместно». Он высмеивал тех дворян, которые объясняли волнения крестьян исключительно влиянием «злонамеренных агитаторов». «В сущности во внутренних их убеждениях,— писал Глебов,— и надо искать общее стремление к неповиновению и исполнению обязанностей. Если бы голос внутреннего 93 ЦГИАЛ, ф. Главного комитета по устройству сельского состояния, 1862 г., д. 15. Отчет начальника Ярославской губернии по крестьянскому делу, л. 671.
94 «Ярославские губернские ведомости», 1861, № 37. Приложения.
154


убеждения крестьян в праве их на землю (что они высказывают с крайней осторожностью) не был так силен, то нелегко было бы целое население поколебать в отношении их долга и обязанности, тем более, что упрекнуть крестьян в отсутствии здравого смысла и в непонимании своего положения было бы неосновательно и несправедливо, равно как и приписывать такое настроение исключительно влиянию небольшого числа неблагонамеренных из среды общества, которого (влияния) они вовсе бы не могли иметь, если бы рассуждениями своими и действиями не выражали мыслей и желания народа».
Письмо Глебова—достаточно выразительный документ. Оно показывает, что ярославские крестьяне выступали против «Положений» в целом, против помещичьей «воли», боролись против нее, стремились добиться новой воли, но уже не помещичьей, а настоящей, крестьянской, мужицкой. В 1861 г. им, как и крестьянам всей России, не удалось достичь этого. Тем не менее история борьбы крестьян в годы революционной ситуации 1859—1861 гг. против помещиков и помещичьего государства за землю и волю представляет собой одну из самых ярких и интересных страниц в истории русского крестьянства.


Ф.А. Фургин
(Т ю м е н ь)
УДЕЛЬНЫЕ КРЕСТЬЯНЕ НАКАНУНЕ И В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ*
Дореволюционная историческая литература насчитывает немало работ по истории крестьянства в России. Однако все они посвящены преимущественно помещичьим и отчасти государственным крестьянам. Что же касается удельных крестьян, то о них написано чрезвычайно мало. Несколько статей историков либерального и народнического толка, появившихся в XIX и в начале XX столетия, затрагивали лишь отдельные частные вопросы данной темы L Этот неизбежный этап в изучении всякой проблемы не обеспечивал обобщающих научных выводов. Мешали достижению цели и неправильные методологические позиции указанных авторов. Крестьянская община с ее уравнительными переделами земли и круговой порукой являлась тормозом технического и экономического прогресса в сельском хозяйстве, однако историки-народники типа В. В. (Воронцова) видели в общинном управлении панацею от всех зол. Рассматривая удельную деревню через призму сельской общины и удельного попечительства, они не вскрыли ее социальных и экономических противоречий, не увидели и острой классовой борьбы внутри нее. Так, В. А. Боголюбов показывает тяжелое материальное и правовое положение удельных крестьян, но все крестьянские беды у (него объясняются не феодально-крепостническими отношениями, а нарушением системы самоуправления сельской общцнь! и снижением роли крестьянского мира. «Крестьянское самоуправление,— пишет он,— засорялось систематическим вмешательством в него бюрократического управления» 2.
С народнических же позиций рассматривал крестьянский вопрос и В. И. Семевский, в частности в небольшой статье об удельных кресть-
* Работу над статьей безвременно скончавшегося кандидата исторических наук Федора Александровича Фургина (1900—1959) завершил по просьбе редакции кандидат исторических наук H. Н. Улащик.
* М. А. Байков. Обозрение сельского хозяйства удельных имений. СПб., 1836; И. И. Вильсон. Выкупные за землю платежи бывших удельных крестьян.— «Записки императорского русского географического общества по отделению статистики», т. V, 1878; В. В. Простая община удельных крестьян.— «Русская мысль», 1899, № 7; В. В. Межселенные переделы среди удельных крестьян.— «Русская мысль», 1905, № 5; В. А. Мякотин. Крестьянское самоуправление в удельных именях.— «Русское богатство», 1903, № 6; В. А. Мякотин. Личные и имущественные права удельных крестьян.— «Русское богатство», 1903, №7; В. А. Б о г о л ю б о в. Удельные крестьяне - «Великая реформа». Сб. статей. М., 1911, т. II.
2 В. А. Боголюбов. Указ, соч., стр. 244.
156


янах, записанной в последние годы его жизни 3. В оценке положения удельных крестьян он допустил ошибку, отнеся их не к частновладельческим, а к государственным крестьянам. Он даже считал, что удельные крестьяне жили в лучших условиях, чем государственные. Александр I у В. И. Семевского выступает в роли защитника и покровителя крепостных царской фамилии, при этом он приписывал царю намерение уничтожить удельные имения. Семевский, конечно, не мог обойти молчанием вол,нения удельных крестьян, но под его пером они выглядели как следствие злоупотреблений удельной администрации, а не как неизбежное порождение крепостнической системы.
Особое место в литературе по истории удельных крестьян занимают издания Департамента уделов4. Они представляют собой, собственно говоря, сводку большого фактического и цифрового материала. Составленные преимущественно чиновниками удельного ведомства, они естественно изобразили историю крепостных царской фамилии как благополучное процветание. Крестьянские выступления объясняются как следствие невежества и темноты крестьян и, в лучшем случае, как недоразумения последних с местной удельной администрацией.
Таким образом, дореволюционная историческая наука даже не поставила всерьез темы об удельных крестьянах, ограничившись отдельными экскурсами. Удельные крестьяне рассматривались не как составная часть зависимого населения феодально-крепостнического государства, а как обособленная группа, для которой не было определено окончательно даже сословное место в феодальной иерархии — одни историки считали их частновладельческими, другие причисляли к государственным.
Сводной работы по истории удельных крестьян до сих пор не дала и советская историческая наука. На пути разрешения этой задачи сделаны только начальные шаги. Все, что напечатано в наше время об уделцных крестьянах,— это лишь отдельные статьи в сборниках и журналах5. Все указанные статьи рассматривают либо отдельные вопросы этой темы, либо представляют собой очерки об удельных крестьянах отдельных областей. Конечно, советские историки, вооруженные марксистско-ленинской методологией, совершенно по-иному подходят к разрешению данной задачи. История удельных крестьян ,не выглядит у них как скопление случайных фактов или результат попечительной деятельности начальства. Крепостные царской фамилии в этих работах выступают как составная часть крестьянства, .народа. Хозяйственное развитие, социальные условия жизни, правовое положение и классовая борьба этой сословной группы рассматриваются в тесной взаимосвязи и обусловлены общими закономерностями феодальной формации с учетом ее кризиса в этот период.
Существенно отличается от перечисленных выше статей работа Н. П. Гриценко. Она, правда, также носит локальный характер, но с более широким диапазоном. Предметом исследования автора книги являются удельные крестьяне Среднего Поволжья, составлявшие к моме.нту реформы 44,9% общего количества удельных крестьян. Автор работы, не 3 В. И. Семевский. Крестьяне различных наименований в XVIII и первой половине XIX в.— Энциклопедический словарь Гранат, 2-е изд., т. 25.
4 История уделов за столетие их существования. 1797—1897 гг. T. I—III. СПб., 1902 (далее — История уделов).
5 Г. И. Богатикова. Реформа удельных крестьян 1863 г. Кандидатская диссертация. М., 1956; П. Г. Григорьев. Волнение удельных крестьян чуваш и татар во второй четверти XIX в. в Симбирской губернии.— «Записки Научно-исследовательского института языка, литературы и истории при Совете министров Чувашской АССР», вып. IV. Чебоксары, 1950; Н. П. Гриценко. Удельные крестьяне Среднего Поволжья. Очерки.— «Ученые записки Чечено-Ингушского пединститута», вып. 11. Грозный, 1959; А. И. Парусов. К вопросу о положении и борьбе удельных крестьян России первой четверти XIX в.— «Ученые записки Горьковского пединститута иностранных языков», вып. ХП, 1959.
157


ограничиваясь рамками избранного им района, в отдельных случаях привлекал да,нные о всех vдeльныx крестьянах страны. И все же обобщающими данными он не располагал, что лишало его возможности дать общую картину положения этой группы" как составной части сельского населения дореформенной России. Когда же он пытался это делать, то невольно допускал искажение исторической действительности. Так. например, рассматривая развитие хозяйства удельных крестьян в предре- форменный период, он приходит к заключению, что вплоть до конца 60-х годов производительные силы удельной деревни продолжали прогрессивно развиваться. Такой вывод противоречит сложившейся в науке концепции исторического прогресса и не соответствует действительному состоянию экономики этой группы.
Упоминания и характеристики удельных крестьян обычно находят место и в общих работах по истории народного хозяйства, крестьянской реформы' и пр. 6
Данная статья на основании ранее опубликованных и вновь извлеченных из архива материалов ставит перед собой задачу проследить, как отразился общий кризис феодальной системы на положении и борьбе удельного крестьянства, а вместе с этим показать, что удельные крестьяне — часть феодально-угнетенного крестьянства, той социальной силы, которая сыграла в революционной ситуации столь значительную роль.
Круг источников по истории удельных крестьян необычайно широк. Среди них на первом месте, безусловно, следует поставить фонды Центрального государственного исторического архива Ленинграда и особенно фонд Департамента уделов (ф. 515). Материалы этого фонда отражают историю удельных крестьян со времени их образования до реформы 1863 г. В них отразились все стороны управления и быта удельной деревни. Из других фондов ЦГИАЛ автором частично были использованы дела Департамента полиции исполнительной (ф. 1286), дела Комитета Министров (ф. 1263) и Министерства юстиции (ф. 1405).
Кроме перечисленных источников центральных учреждений, сохранились многочисленные материалы удельных контор, хранящиеся в областных архивах и дополняющие данные центральных архивов. Автору удалось изучить только фонд Тамбовской удельной конторы, прекратившей свое существование еще в 30-е годы XIX века.
* * *
Кризис феодально-крепостнической системы начался в первой четверти XIX в., во второй его четверти он продолжался во все нарастающих темпах, а в предреформенный период достиг предельной остроты. Он оказал влияние на все отрасли народного хозяйства России, но особенно наглядно проявился в сельском хозяйстве помещичьей и удельной деревни.
Удельное хозяйство представляло собой разновидность частновладельческих крепостных латифундий и потому развивалось по общим законам феодальной формации. Все мероприятия по реорганизации удельного хозяйства носили на себе печать крепостничества и приводили к тем же результатам, что и аналогичные мероприятия в помещичьем хозяйстве. Об этом свидетельствуют годовые отчеты Департамента уделов, донесения управляющих удельными конторами, материалы комиссий по обследованию и переоценке удельных земель, а также переписка с Министерством государственных имуществ.
6 Например, П. И. Лященко. История народного хозяйства СССР. М., 1950, т. I, стр. 594; П. А. Зайончковский. Отмена крепостного права в России. М., 1964, стр. 34.
158


Одним из мероприятий удельного ведомства 30-х годов явилась замена подушного оброка поземельным, что дало определенные результаты: повысились доходы фамилии Романовых вследствие увеличения оброчных платежей, возросших за счет сокращения крестьянских наделов, увеличились также и доходы с оброчных статей. Удельное крепостное хозяйство в поисках преодоления кризиса шло теми же путями, что и помещичье, сокращало крестьянские наделы и увеличивало оброчные платежи, что в свою очередь способствовало углублению кризиса. Автор новой системы обложения вице-президент Департамента уделов Л. А. Перовский при определении размера крестьянских наделов исходил Из заранее заданной суммы оброчных платежей, которая должна составлять 2/5 дохода от среднего урожая ржи со всего надельного участка при средних рыночных ценах на рожь, все остальные культуры пере водились на рожь с определенным коэффициентом. Но средние урожая ржи и средние цены на нее явно завышались, вследствие чего земельные наделы сокращались при одновременном повышении оброков.
Как отразилось указанное мероприятие на крестьянах, можно судить по следующим данным. В Нижегородском имении от крестьянских надельных земель было отрезано в запасный фонд удельного ведомства 2346 дес. пахотной земли 7, что повело к снижению среднего душевого надела с 4,4 до 3 дес.8 В Симбирском имении таких «излишних» земель сказалось 6% всей площади надельной земли, в Саратовском — 289, в Оренбургском 31% 10. В Пермском имении удельные власти 70% земельной площади разверстали в наделы крестьянам, а остальные 30% обратили в оброчные статьи. Крестьяне должны были теперь снимать в аренду участки, когда-то ими же расчищенные из-под леса и бывшие в их пользовании п. Не удивительно, что для «убеждения» крестьян в правильности расчета земельных наделов в Вятском и Саратовском имениях пришлось прибегать к вызову воинских команд 12. Значительные сокращения крестьянских наделов произошли в Костромском имении. Непомерно большим было сокращение наделов в промышленных и пригородных селениях.
В промышленных селениях при определении поземельного сбора урожай ржи исчислялся вдвое больше против фактического среднего за десятилетие, «ибо таковым бы он мог быть при настоящем рачительном и постоянно-правильном возделывании земли» 13. Доход с десятины усадьбы, занятой овощными культурами, хмелем или фруктовыми садами, приравнивался в земледельческих селениях к 4, а в промышленных — к 8 дес. ржи 14. Соответственно этим расчетам сокращались земельные наделы. Занимавшиеся огородничеством подмосковные крестьяне были буквально ограблены: так, в дер. Ногаткине из 120 дес. пашни «излишними» оказались 113 дес. и т. д. Нормы наделов пересматривались и сокращались всякий раз, когда Департамент уделов повышал ставки поземельного оброка. Так было в 1834, потом в 1850 и 1860 гг., т. е. после каждой очередной ревизии.
7 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 99. А. В. Седов указывает, что в связи с введением поземельного обложения у нижегородских крестьян было отрезано не 2346, а 15 тыс дес. (см. А. В. Седов. Удельные крестьяне Нижегородской губернии. Автореферат кандидатской диссертации. Горький, 1954, стр. И).
8 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 64—65.
9 Позже, при перерасчете земли по душам 7-й ревизии из 125 тыс. дес. здесь было отрезано 65 тыс. дес.
10 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 100.
11 В. В. Простая община удельных крестьян.— «Русская мысль», 1899, № стр. 105.
12 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 102.
,13 Свод удельных постановлений, ч. II, стр. 151.
14 Там же, стр. Г54.
159


Приведенные ниже цифры наглядно показывают, как унижались крестьянские наделы за 66-летний период деятельности удельного ведомства 15. Эти данные взяты из таблицы, помещенной в «Истории уделов». Чиновники удельного ведомства, готовившие юбилейное издание, разумеется, не ставили своей целью рисовать положение крепостных дома Романовых в более мрачных тонах, чем оно было в действительности, но они вынуждены были следовать данным официальных документов. Такие же показатели фигурируют в годовых отчетах по Департаменту уде- пов за соответствующие годы. При сравнении земельных наделов разных периодов для 1800 г. взяты цифры 5-й ревизии, а показателем земельной обеспеченности крестьян 50-х годов XIX в. служат цифры поземельного сбора этих лет, сверенные с данными 9-й ревизии.
В Казанской губернии группа крестьян с наделом менее 2 дес. по 5-й ревизии составляла всего лишь 0,7%, а по 9-й — она возросла до огромных размеров в 35,6%, и, наоборот, число крестьян средней земельной обеспеченности (от 2 до 5 дес. на душу) за этот период сократилось с 55,3 до 49,2%. Особенно большая убыль наблюдается среди крестьян с наделом от 5 до 8 дес. на душу: за указанный период их численность уменьшилась с 42,6 до 13,7%. По Нижегородской губернии две первые группы (с малыми и средними душевыми наделами) очень значительно возросли (первая — с 12,6 до 28%, вторая — с 25,5 до 70,4%). Еще в большей степени произошло снижение численности хозяйств с наделами от 5 до 8 дес.: здесь из 49,9% сохранилось всего лишь 1,5%. В Симбирской губернии, которая считалась хорошо обеспеченной земельными угодьями, группа крестьян с наделами от 2 до 5 дес. на душу возросла с 30,3 до 80,7%; напротив, группа с обеспеченным наделом от 5 до 8 дес. сократилась с 58,1 до 12%, а хозяйства с наделом выше 8 дес. перед реформой совершенно исчезли. Еще более резкое сокращение площади надельной земли наблюдается в многоземельной Саратовской губернии, где в то время еще не исчезла переложная система земледелия. До 30-х годов XIX столетия здесь совершенно не было наделов ниже 8 дес. на душу, а по 9-й ревизии в эту группу входило подавляющее большинство хозяйств — 81,1%. Почти все (99,9%) удельные крестьяне Саратовской губернии в начале столетия имели наделы выше 10—15 дес. на душу, а перед реформой таких крестьян оставалось лишь 7,7%.
Ту же картину резкого сокращения земельных угодий мы видим при» сравнении средних душевых наделов в начале столетия и перед реформой. По Нижегородской губернии средний душевой надел с 1800 по 1859 г. снизился с 4,4 до 2,8 дес., по Казанской — соответственно с 3,7 до 3,5 дес., по Симбирской — с 5,8 до 4,2 дес.16
По Владимирской губернии за указанный отрезок времени душевые наделы снизились почти вдвое — с 7,5 до 4 дес. 17 Из таблицы средних душевых наделов крестьян разных категорий, помещенной в книге академика H. М. Дружинина, видно, что в конце 50-х годов в некоторых губерниях (Нижегородской, Московской. Костромской) наделы удельных крестьян были даже ниже помещичьих и почти во всех губерниях в полтора-два раза ниже государственных крестьян. На этом основании H. М. Дружинин приходит к выводу, что соотношение наделов государственных и удельных крестьян показывает, что трудовое население удельной деревни было ближе к помещичьим крепостным, чем к свободным сельским обывателям 18.
15 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 63—65.
16 Там же, стр. 64—65.
17 Там же.
18 H. М. Дружинин. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. М., 1958, т. II, стр. 214—215. Данные о душевых наделах удельных крестьян для 1859 г. в книге H. М. Дружинина совершенно тождественны с приводимыми нами показателями.
160


По сведениям удельного ведомства, площадь крестьянской надельной земли в конце 50-х годов составляла 3 161 556 дес. 19, а удельное население определялось в 886 127 ревизских душ20. При сравнении данных «Истории уделов» за 1800 г.21 с показателями конца 50-х годов XIX в. получается снижение средних душевых наделов за 60-летие с 4,4 до 3,5 дес. Но такое незначительное снижение крестьянских наделов объясняется тем, что при «Симбирском обмене» в удельное ведомство было передано около 200 тыс. душ государственных крестьян в многоземельных Самарской и Симбирской губерниях, взамен чего удельное ведомство передало государству почти такое же количество душ в чрезвычайно малоземельных губерниях. Но крестьянские наделы продолжали сокращаться и в последующие годы. В результате новой переоценки земли и резкого повышения оброчных платежей в 1860 г. многие крестьяне отказались от части надельной земли. Только по двум приказам Красносельского имения наделы крестьян сократились после 1860 г. на 640 дес.22 t
Эволюция крепостного удельного хозяйства происходит в полном соответствии с развитием хозяйства помещичьего, подчиняясь общим закономерностям феодальной формации,— в обоих секторах крепостного хозяйства происходит сокращение земельных наделов крестьян. Уменьшается группа хозяйств средне и хорошо обеспеченных земельными угодьями, и соответственно возрастает группа со скудными нищенскими душевыми наделами.
* * *
Если земельные наделы удельных крестьян неуклонно сокращались, то повинности их так же неуклонно возрастали. За первые 30 лет существования удельного ведомства оброчные платежи крестьян возросли с 3 до 10 руб. с души.
В 1830 г. повышение оброка произошло в связи с изменением системы обложения — подушный сбор был заменен поземельным. Эта система должна была определять размеры оброка с учетом всех условий и всех источников дохода крестьянской семьи: размеров и качества надельной земли, рыночных цен на продукты крестьянского хозяйства и возмож- ных доходов от побочных приработков 23.
Но даже при учете всех этих условий возможные доходы крестьянского хозяйства ни в какой степени не соответствовали размеру платежей. Управляющие конторами при составлении табелей вынуждены были произвольно определять урожайность, цены на хлеб и ряд других обстоятельств, чтобы подогнать сумму доходов с крестьянского хозяйства под проектируемые нормы оброка. В многоземельном Саратовском имении платежи крестьян возросли вдвое и втрое. «В некоторых селениях Балаковского и Юловского приказов,— доносил управляющий Саратовской конторой,— полные оклады поземельного сбора... столь значительны, что в неурожайные годы и в других несчастных случаях... [крестьяне] едва ли в силах оплатить оные без расстройства в хозяйстве»24. Другой управляющий имением писал, что если бы при определении доходности хозяйства исходить из действительной цены на рожь, как этого требует инструкция, то крестьянам следовало бы платить не 23 тыс. руб., а всего 15 тыс. руб.25
19 Л. X о д с к и й. Земля и земледелец. СПб., 1892, т. II, стр. 122—123.
20 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 8—9.
21 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 73, л 243.
23 Свод удельных постановлений, ч. II, стр. 151—Г54.
22 Там же, оп. 10, д. 4279, л. 81—81 оо.
25 В. А. Б о г о л ю б о в. Указ, соч., сгр. 252.
24 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 140, Примечания.
11 Заказ № 1031 /6/


Не удивительно, что новая система обложения вызвала сильное недовольство крестьян. Начались волнения. Для наведения порядка в Вятском имении пришлось прибегнуть к помощи воинских команд. Неспокойно было в Пермском и Московском имениях, в результате чего введение новой системы обложения затянулось на ряд лет.
С 1834 г. система поземельного обложения подвергается дальнейшему совершенствованию, после чего размер земельных наделов получил лишь условное значение. Новые правила поземельного сбора обеспечивали автоматическое возрастание суммы оброчных платежей после каждой ревизии. Оброк стали взимать не с фактической площади земельных угодий, а с условной единицы — с тяглового участка. После каждой новой ревизии количество тягловых участков увеличивалось соответственно приросту населения, вследствие чего участки сокращались, размеры же оброчных платежей с тягла оставались прежними или даже возрастали. «Таким образом,— говорится в § 9 Правил 1834 г.,— при нынешней переоценке земли каждый удельный крестьянин... по новой ревизии будет платить поземельного сбора (с уменьшенного участка.— Ф. Ф.) точно то же, что платил и прежде, а удельный доход увеличится от прибавления числа тягловых участков»26.
Во что обошлась реформа оброчного обложения крестьянам, можно судить по таким данным. Перевод на земельное обложение только 437 815 душ из общего количества 679 778 ревизских душ (около 2/3) в 1836 г. дал увеличение удельных доходов на 1 231 920 руб.27 Общая сумма оброчных платежей в этом году составляла 6 447 688 руб.28 Таким образом, средний размер годового оброка удельных крестьян в 1836 г. составлял 9 руб. 48 коп. с души. В 1837 г. оброк возрос до 6 540 128 руб.29, а в 1838 г.— до 6 555 308 руб.30 А каждая очередная ревизия вызывала более значительное возрастание суммы оброчных платежей.
Насколько интенсивно росла эксплуатация удельных крестьян, можно видеть из сопоставления оброчных платежей удельных и государственных крестьян, которое делает H. М. Дружинин. В 1829 г. нормы казенных оброков по разным губерниям или равнялись удельным нормам, или были значительно выше них, а в 1850 г. удельные крестьяне были обложены выше, чем государственные31.
При введении поземельного оброка часть удельных крестьян, имеющих мизерные душевые наделы, по-прежнему оставалась на подушном окладе, так как поземельное обложение при всех ухищрениях не могло обеспечить уделам большого дохода. Но и эта группа крестьян не выходила из поля внимания ревнителей доходов царской семьи. С 1843 г. оброк удельных крестьян, несших подушные платежи, был доведен до уровня окладов государственных крестьян в соответствии с классом губернии. При этом 3227 душ удельных крестьян Оренбургской губернии, живших на собственных или башкирских землях и несших более тяжелый оброк, чем государственные крестьяне, остались при прежних окладах.— удельное ведомство «по местным выходам» нашло его не обременительным 32. Таким образом, с 1843 г. только часть удельных крестьян, из числа состоявших на подушном обложении, платила оброки наравне с государственными, а все остальные уже в 30-е годы имели оклады значительно выше казенных норм.
26 Свод удельных постановлений, ч. II, приложение 10.
27 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 45, л. 23 об.
28 'Узм ясе
29 Там же, д. 46, л. 26 об.
30 Там же, д. 47, л. 23 об.
31 H. М. Д р у ж и н и н. Указ, соч., т. I, стр. 49; т. II, стр. 133.
82 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 89—90.
162


Непомерный рост оброчных повинностей приводил к оскудению удельной деревни. Перенапрягая платежеспособные силы крестьянского хозяйства, удельное ведомство подрывало самую основу крепостной системы. Не только отдельные крестьянские семьи, но даже целые деревни в 30-е годы были начисто разорены. Следствием экономического упадка явился рост недоимок по оброчным платежам. Сумма недоимок уже в 1828 г. достигала огромных размеров в 3 093 975 руб.33 Казалось, что в этих условиях доходы императорской фамилии неизбежно потерпят ущерб и год от года будут сокращаться. Однако посредством ряда мер Департамент уделов в 30-е годы ликвидировал недоимочность по платежам, выколачивая из крестьян последние гроши.
Крестьяне Псковского имения имели недоимки по платежам в размере 919 235 руб. 25 7г коп. Урожай 1829 г. был плохой, и, несмотря на это, удельные чиновники сумели выжать из крестьян всю сумму годового оброка. Многие хозяйства совершенно разорились и числящиеся за ними наделы не обрабатывают34.
Для ликвидации недоимок применялись средства сугубо крепостнического характера: управляющий Новгородским имением в отчете за 1829 г. хвастался, что недоимка «совершенно уничтожена неослабным взысканием с виновных и отдачею в рекруты неплательщиков, коих порочные слабости и худое хозяйство не подавало впредь доброй надежды». Между прочим, этот изобретательный крепостник здесь же обращает внимание высшего начальства на то, что сдача в рекруты неплательщиков имела благодетельное воздействие на других35.
Опыт управляющего Новгородским имением не только был одобрен начальством, но получил распространение по всему удельному ведомству. Министр императорского двора вошел по этому вопросу с представлением к самому императору. Описав новый прием выжимания платежей с разорившихся крестьян и заключив, что обыкновенные меры воздействия на некоторых неплательщиков совершенно недостаточны, он предложил применить его и в других имениях. На докладе П. М. Волконского Николай I написал: «Исполнить»36. Такое средство воздействия на недоимщиков предусматривалось удельным законодательством и раньше. Однако «Свод удельных постановлений» разрешал несостоятельных плательщиков податей и оброка сдавать в рекруты или ссылать на поселение по решению сельского схода. П. М. Волконский внес предложение упростить эту процедуру и сдавать в рекруты по распоряжению удельного начальства. Предложение министра двора вошло в качестве дополнения в ст. 87 «Свода удельных постановлений»37. Вотчинная юстиция на неисправных плательщиков налагала ряд правовых ограничений: они не допускались к участию в мирских сходах; в случае, если такие лица подвергались следствию за преступления, за них не разрешалось давать поручательство 38.
В 1828 г. у разоренных селений Бармино и Венец Нижегородского имения для погашения задолженности по оброчным платежам была отрезана часть крестьянских посевов39. Такая мера в корне подрывала экономику крестьянского хозяйства, и применить ее повторно было просто невозможно. Тогда руководители уделов решили прибегнуть к испытанной, хотя и явно устаревшей форме эксплуатации,— барщине.
33 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 37, л. 50.
34 Там же, оп. 16, д. 8, лл. 53—56.
35 Там же, д. 11, лл. 72 об.— 73.
36 Там же, д. 37, л. 9 об.
37 Свод удельных постановлений, ч. II, ст. 87.
38 Там же, стр. 88—89.
39 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 16, д. 8, л. 50.
163
11*


В советской исторической литературе нередко можно встретить неправильное утверждение, что единственной формой эксплуатации крепостных царской фамилии был денежный оброк. П. И. Лященко считает, что еще в XVIII в. барщина среди удельных крестьян почти полностью была заменена оброком40, а П. А. Зайончковский’прямо утверждает, что «все удельные крестьяне состояли на оброке»41. Такое мнение могло возникнуть только в результате неизученности вопроса об удельных крестьянах. Как видно из приведенных ниже фактов, это утверждение не соответствует действительности. Удельное ведомство не избежало общей закономерности в развитии крепостного хозяйства. Как и помещичье хозяйство, в условиях кризиса крепостной системы оно прибегало к барщинной эксплуатации крестьян.
Впервые вопрос о барщине был поставлен в 1827 г. Министр двора обратился с таким предложением к Николаю I. Ссылаясь на то, что крестьяне многих удельных имений «беспечностью и дурным поведением накопили, большие недоимки, которые из года в год на них возрастают без всякой надежды ко взысканию», он предлагал перевести неисправных плательщиков «на пашню». Первый опыт Волконский решил провести в двух деревнях Тверского имения, в которых числилось 76 ревизских душ. «Крестьяне сии,— пишет он,— при достаточном количестве земли на собственное их употребление, будут обрабатывать в пользу удела 90 десятин. На первоначальное же заведение хозяйства по примеру помещичьих имений востребуется из удельных капиталов до 8 500 рублей»42. В заключение доклада Волконский указывает на «воспитательное» значение барщины. Хотя предлагаемая мера повысит доход уделов с указанных деревень только на 360 руб., по его убеждению, она окажет на крестьян моральное воздействие: «Департамент, приступая к сей мере, имеет в виду не столько экономический расчет, сколько наказание неплательщиков, долженствующее с пользой подействовать на все имение»43.
Введение барщины получило одобрение царя, на докладе Волконского его рукой написано: «Исполнить». В том же году «Свод удельных постановлений» обогатился еще одной статьей крепостнического законодательства, по которой удельные крестьяне, накопившие на себе недоимки, «обращались на пашню по образцу помещичьих имений...»44. Барская запашка применялась потом и в других имениях, причем отнюдь не из соображений морального воздействия на крестьян и в значительно больших масштабах.
Из отчета по Министерству уделов за 1828 г. мы узнаем, что такая же участь перевода на барщину постигла Воротынское имение, село Череватово и еще два селения Нижегородской удельной конторы, что составляло в общей сложности 3476 ревизских душ. Крестьяне Воротынского имения, приобретенного в удел в 1823 г., имели задолженность по платежам 91831 руб., крестьяне села Череватова — 9 080 руб., сумма недоимок двух других селений неизвестна 45. Но по отчетам и другим документам известно, что хозяйство крестьян Нижегородского удельного имения вообще пришло в крайний упадок, с каждым годом возрастала сумма недоимок. На 1 января 1828 г. общая задолженность крестьян по казенным сборам, удельным платежам и оброчным статьям выросла до внушительной цифры в 135 558 руб. Вместе с предстоящими сборами, за 1828 г. им надлежало уплатить без малого полмиллиона рублей46.
40 П. И. Л я щ е н к о. Указ, соч., стр. 594.
41 П. А. Зайончковский. Указ, соч., стр. 34.
42 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 35, л. 130.
43 Там же, л. 130 об.
44 Свод удельных постановлений, ч. II, ст. 93.
45 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 37, л. 51 об.; д. 47, л. 90.
46 Там же, оп. 16, д. 11, л. 63.
164


Выходом из этого трудного положения явилась барщина. За счет сокращения крестьянских наделов были, созданы так называемые «хозяйственные имения», которые в определенные дни обрабатывались теми же крестьянами под наблюдением особых смотрителей имений. Крестьян обязали засевать поля барской запашки собственными, семенами47. Порядок барщинных работ определялся особой инструкцией, утвержденной Министерством двора, применительно «к порядку помещичьего управления» 48. В имениях были возведены амбары, риги, молотильные сараи и другие хозяйственные сооружения, на что было израсходовано 55 140 руб.49
В 1828 г. с трех барщинных хозяйств собрано хлеба 9572 четверти, что полностью покрывало недоимки прошлых лет и частично возмещало затраты на хозяйственные постройки50. В 1829 г. барская запашка дала более значительный эффект: собрано было хлеба ярового и ржаного в общей сложности более 15 тыс. четвертей, что в денежном выражении дало в доход уделов 112 949 руб. 82 коп. 51
Путем барской запашки и ряда других мероприятий (в том числе сдачи в работу совершенно разорившихся крестьян) управляющий Нижегородским имением выжал из казенных и. удельных крестьян платежей, вместе с недоимками прошлых лет, 462 215 руб. 52 В недоимке осталась'незначительная сумма — около 20 тыс. руб. 53 Ретивый управляющий так увлекся экспериментом с барщиной, что в отчете за 1829 г. он проектирует расширить ее в будущем году. В имении складывалась даже специальная барщинная терминология — барщину именовали «удельными днями» 54.
Как отнеслись к барщине крестьяне, можно судить по тому, что Во- ротынское имение и село Череватово бунтовали подряд два года, и все это время там пришлось держать воинские части и полицейские команды 55.
Барщина применялась и в других удельных имениях. Удельные крестьяне деревни. Коркули, приписанной к Михайловской даче великого князя Михаила Николаевича, от платежей оброка были освобождены, но три дня в неделю отбывали барщину (различные работы по содержанию дачи в надлежащей исправности). Барщина коркулинских крестьян была отменена только в 1859 г. по особому повелению царя56.
До 1854 г. на барщине состояли крестьяне Гатчинского имения57. Казенные подати и повинности, они несли в общем порядке 58. Плохо замаскированной барщиной для всех удельных крестьян являлась так называемая общественная запашка, что признавали даже сами удельные чиновники.
Наряду с барщиной удельное ведомство заимствовало из вотчинной практики еще один способ эксплуатации — сдачу внаем крепостных императорской фамилии, также узаконенную «Сводом удельных постановлений» 59. Об этом свидетельствуют отчеты управляющих губернскими 47 Там же, оп. 1, д. 37, л. 78.
48 Там же, л. 51 об.
49 Там же, д. 47, л. 90.
50 Там же, д. 37, л. 51 об.
61 Там же, оп. 16, д. 11, лл. 63 об.—64.
52 В Нижегородском удельном имении числилось 31 206 ревизских душ (см. ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 37, л. 63).
53 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 37, л. 63 об.
54 Там же, л. 68 об.
55 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 4, д. 356, лл. 1—4; ф. 515, оп. 1, д. 37, лл. 78—79.
58 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 71, л. 323 об.
67 Там же, оп. 10, д. 4287, л. 110 об.
58 Свод удельных постановлений, ч. VI, ст. 79.
59 Там же, ч. II, ст. 78.
165


конторами. В 1824—1825 гг. в Дороховском и Дешевском приказах Калужской губернии, входивших в Московскую удельную контору, были подряд неурожаи, которые «привели многих крестьян в нищету, от чего и накопилась отяготительная недоимка»60. Хозяйство крестьян разорено, из него невозможно выжать ни одной лишней копейки. Но изобретательные удельные чиновники, и здесь находят выход. В 1829 г. удельная контора заключает контракт с подрядчиком шоссейных дорог по Санкт-Петербургскому тракту Загряжским о поставке на работы до 400 крестьян. В этом же году были заключены еще два контракта на поставку рабочей силы — с экономическим комитетом путей сообщения и с петербургским купцом Никольским. По контрактам на работы были, направлены крестьяне Дороховского приказа, а также предписано всем другим приказам и отделениям, входящим в Московскую удельную контору, выслать на них всех неплательщиков. Таким способом была покрыта недоимка 1829 г. и значительная часть недоимки прежних лет в общей сложности в сумме 60 429 руб. 61 коп.61 В последующие годы практика сдачи в работы недоимщиков укрепилась. В 1830 г. Московская удельная контора брала подряды на дорожные работы по Московским трактам, на земляные работы для кремлевской археологической экспедиции; в 1831 —1832 гг. крестьяне-недоимщики сдавались на фабрики и заводы, а также выполняли работы по подрядам62. Практиковалась принудительная сдача в работы неплательщиков Новгородского удельного имения63. Случаи сдачи недоимщиков на работы для погашения задолженности известны и в других имениях. Так, крестьяне Атигеевского и Ризадеевского приказов Нижегородского имения сданы были на работы в Нижний Новгород64.
Приемы искусственного выжимания последних соков из крестьянского хозяйства были разнообразны. Они так или иначе обеспечивали поступление доходов императорской фамилии. Из обзора хозяйственной деятельности удельного ведомства за период с 1826 по 1842 г. видно, что доходы по уделам за это время возросли с 1734 тыс. руб. серебром до 3320 тыс. руб. серебром, а задолженность крестьян по платежам, составлявшая в 1826 г. более 937 тыс. руб. серебром, давно уже ликвидирована и само слово «недоимка» совершенно исчезло со страниц годовых отчетов 65. Но автор обзора князь Волконский не обратил внимания на другую сторону вопроса—он не дает экономической характеристики удельной деревни. Между тем, внося оброк в удельное ведомство, крестьяне не имели сил платить государственные подати. В результате, например, предназначенные к передаче в удел симбирские крестьяне (около 200 тыс. душ) к моменту обмена имели задолженность казне по всем платежам в размере 292 тыс. руб., а недоимки передаваемых в казну удельных крестьян выражались громадной суммой в 3594 тыс. руб.66 Сверх того, эти же крестьяне имели к тому времени задолженность по удельным платежам в размере 1863 тыс. рублей и хлебного долга 19 тыс. четвертей67. В общей сложности долги крестьян достигали свыше 6 млн. «руб. Чтобы собрать такую сумму с 200 тыс. крестьянских душ, нужно было продать все их имущество. Вот почему разоренных крестьян поспешили сбыть в казну по «симбирскому обмену». Министр государ60 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 16, д. 11, л. 5'2.
61 Там же, лл. 52 об.—53 и 53 об.
62 Там же, оп. 16, д. 14, л. 83; д. НО, л. 106 об.; д. 113, л. 56 об.
63 Там же, оп. 1, д. 37, л. 9.
64 Там же, оп. 16, д. 11, л. 69.
65 Там же, о«п. 1, д. 51, лл. 30 о-б.—31 об.
66 Там же, оп. 10, д. 4262, лл. 115—116, 118, 191; см. также: H. М. Дружинин. Указ, соч., т. II, стр. 175.
67 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 10, д. 4262, лл. 114—115.
166


ственных имуществ П. Д. Киселев, когда заходила речь о расчетах по обмену казны с уделами, неоднократно напоминал Департаменту уделов, что переданные в казенное ведомство удельные крестьяне доведены до крайней степени разорения. В одном из писем Волконскому Киселев прямо заявлял, что эти крестьяне находятся в бедственном положении, что 3/4 их в течение 10 месяцев в году не имеют хлеба и «продовольствуются посредством пособия из магазинов»68. Когда в комитете финансов поднимался вопрос о повышении оброка с переданных в казну удельных крестьян в соответствии с классом губернии, Киселев категорически возражал против такого повышения, указывая, что обложение этих крестьян «высшим оброком было бы совершенно мнимо (не реально.— Ф. Ф.) и повело бы только к накоплению еще больших недоимок» 69.
Передав разоренные имения в казну, применив репрессивные меры к недоимщикам, переведя (временно) некоторые селения на барщину и сдав часть крестьян на работу, удельное ведомство к началу 40-х годов достигло некоторого внешнего «благополучия». Но это «благополучие» было непродолжительным, и к моменту реформы хозяйство значительной части крестьян было разорено.
В 1850 г. в связи с 9-й ревизией Департамент уделов потребовал от управляющих имениями нового увеличения оброчных платежей, исходя из повышения цен на продукты сельского хозяйства и прироста населения. Многие удельные конторы в ответ на предписание Департамента сообщили, что цены на хлеб со времени 8-й ревизии в их губернии не повысились, поэтому увеличить платежи можно только за счет прироста населения. Управляющий Нижегородским имением, известный писатель В. И. Даль, ответил на предписание начальства, что как раньше, при введении новой системы обложения, так и теперь урожаи и цены на хлеб являлись завышенными, и потому оброки значительно превосходят доход с крестьянского хозяйства. Л. А. Перовский разъяснил в письме этому наивному управляющему, что со времени последней ревизии «ценность земли еще возвысилась; участки крестьян улучшились благодаря их удобрению; площадь земли увеличилась вследствие обращения неудобных пространств в удобные и, наконец, нужда заставила некоторых крестьян обратиться к промыслам и в них открыть для себя новые источники дохода»70. Из всех положений письма можно согласиться только с последним — крестьяне действительно для уплаты оброка вынуждены были искать подсобных заработков. В 1850 г. выдано было крестьянам, уходящим на отхожие промыслы, 20 269 паспортов, из них 948 в Нижегородском имении 71.
Письмо графа Перовского, видимо, не переубедило управляющего Нижегородским имением. После долгих перерасчетов в 1852 г. В. И. Даль представил Департаменту табели нового обложения, по которым доход имения не только не повышался, а снижался на 879 руб. серебром. Это вызвало недовольство управляющим. Табели были возвращены с указанием не допускать снижения оброка. Вопреки очевидным фактам их пришлось переделать, увеличив доход уделов по сравнению с предыдущими годами на 86 руб. серебром 72.
Однако не все управляющие имениями были такими непокладистыми, как В. И. Даль. В результате перерасчетов доходы удельного ведомства только по оброчным платежам с 2 519 121 руб. серебром в 68 Там же, л. 192—192 об.
69 Там же. л. 135.
70 История уделов, т. II, ч. 2, стр, 125—127.
71 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 6, л. 35.
72 История уделов, т. II, ч. 2, стр. 129.
167


1850 г.73 увеличились до 2 669 381 руб. серебром в 1858 г.74 Оценивая экономическое развитие деревни в период кризиса, H. М. Дружинин считает, что только в отдельных отраслях хозяйства государственных крестьян наблюдается незначительный прогресс, а в целом государственная деревня «не выходила из состояния сельскохозяйственного застоя»75. В несравненно большей степени кризис отразился на хозяйстве удельных крестьян. Если ведомство государственных имуществ хотя бы теоретически крестьянские доходы и связанные с ними поступления в казну ставило в зависимость от размера земельных наделов крестьян и предпринимало в этом направлении кое-какие меры, то удельное ведомство действовало наоборот — вместе с повышением платежей оно последовательно сокращало крестьянские наделы.
* * *
Казалось, что крепостное хозяйство во второй четверти XIX в. достигло того предельного уровня, ниже которого оскудение деревни было невозможно. Но кризис крепостной системы продолжал углубляться и в последующие годы: еще более сокращались земельные наделы крепостных коестьян, увеличивались барщина и оброчные платежи; в стране усиливалась классовая борьба. В конце 50-х годов в России сложилась революционная ситуация.
Рост нужды и бедствий удельных крестьян в годы революционной ситуации происходит прежде всего в результате систематического повышения оброчных платежей. Как уже сообщалось, перерасчет оброка по данным 9-й ревизии ни в какой степени не соответствовал реальным доходам крестьянского хозяйства, и сумма платежей была непомерно завышена, что признавали даже некоторые управляющие удельными* конторами. Но Департаменту уделов этого казалось мало. В 1858 г. снова был поставлен вопрос о переоценке надельных земель и соответствующем повышении оброчных платежей по данным 10-й ревизии.
Бедственное положение удельных крестьян лучше всего было известно управляющим удельными конторами, которые непосредственно наблюдали, как при сборе платежей выколачивались последние гроши, а крестьяне каждую весну пухли от голода. Узнав о предполагаемом новом повышении крестьянских платежей, управляющие конторами обратились в Департамент с предложением воздержаться от такой меры. Уже известный нам нижегородский управляющий' В. И. Даль направил в Департамент три докладные записки, в которых протестовал против повышения оброков. Он доказывал, что затея Департамента бесполезна, так как ценность земли после 9-й ревизии» не изменилась, а угодий не прибавилось. Управляющий Красносельской удельной конторой доносил, что в трех приказах этого имения поземельный сбор до сего времени не был введен из-за малоземелья и плохого качества угодий, за время после 9-й ревизии земельная площадь имения не возросла, а значительно сократилась.
Учтя все доводы, управляющих удельными конторами, Департамент уделов на заседании 16 декабря 1858 г. принял решение не производить общей переоценки земли по 10-й ревизии. Это решение было сообщено циркуляром всем удельным имениям 76.
Нам не известно, в силу каких обстоятельств, но решение Департамента было отменено, и в 1858—1860 гг. была произведена переоценка земли по данным 10-й ревизии, а вместе с этим пересмотрены и ставки 73 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 60, л. 20-а.
74 Там же, д. 70, л. 139.
75 H. М. Д р у ж и н и н. Указ, соч., т. II, стр. 452.
76 ЦГИАЛ. ф. 515, оп. 10, д. 4261, лл. 31—32.
168


оброчных платежей, которые были увеличены по сравнению с предыдущим периодом в два и более раза.
Если при* замене подушного обложения поземельным для определения дохода крестьянского хозяйства Департамент уделов исходил из среднего урожая ржи с десятины надельной земли, то теперь скрупулезно учитывались все теоретически возможные доходы крестьян. Так, для десяти пригородных селений Петергофского имения была учтена не только возможность легкого сбыта продуктов хозяйства на городском рынке, но также возможность поставлять в городские сады и парки камень, песок, щебень и занятие легковым извозничеством. В соответствии с этим доходность приусадебного участка была увеличена в десять раз по сравнению с доходами от посева ржи. В целом оброчные платежи по Петергофскому имению возрастали с 8 руб. 68 коп. до И руб. 30 коп. на душу, по Стрельнинскому — до 10 руб. 55 V4 коп., а в некоторых селениях до 18 руб. 19 коп.77 Подобная картина наблюдалась и в других имениях. Несмотря на то, что сама переоценочная комиссия признала почву Гдовского удельного имения частью подзолистой и частью болотистой, а пастбища очень скудными, переоценка земель этого имения повысила размер оброка с 3 руб. 44 коп. до 14 руб. 74 коп. с души78. Высокие ставки оброчного обложения в Гдовском имении комиссия объясняла тем, что там преобладали промыслы «издавна укоренившиеся» в связи с развитием торговых отношений с Петербургом, Нарвой, Ямбургом и др., что это обстоятельство мешает крестьянам заниматься хлебопашеством, и потому земля здесь оценена втрое выше против лучшей в других имениях 79.
Согласно новым оценкам, платежи крестьян в доход уделов в Симбирском имении повышались в среднем с 3 руб. 65 коп. до 6 руб. 58 коп. с души, в Сызранском — с 3 руб. 69 коп. до 7 руб. 12 коп.80; в целом по имениям Среднего Поволжья (Симбирскому, Самарскому и Сызранскому), которые составляли около половины удельных владений, в итоге новой переоценки земли крестьянские платежи возросли более чем в полтора раза — с 534 тыс. руб. до 889 тыс. руб.81
В своей деятельности при переоценке стоимости надельной земли и определении новых, повышенных оброчных платежей в Гавриловской, Александровской и Андреевской волостях Владимирской губернии оценочная комиссия столкнулась со следующим фактом: почва в полях скудная, скот крестьян так малочислен, что он не обеспечивает необходимого удобрения полей, и потому урожаи снимаются ничтожные. Но гораздо важнее отмеченное другое обстоятельство: все население этих волостей, начиная с семилетнего возраста, занято в мастерских по изготовлению миткаля, что обеспечивает хотя низкий, но постоянный заработок. Комиссия в журнале записала: плата работникам так мала, чю за вычетом стоимости харчей и прочего содержания «остаток бывает большей частью весьма незначительный». И все это не помешало ей увеличить оброчные платежи до 11 руб. 49 коп.— 12 руб. 56 коп. с души82. В Красносельском имении прежние оброки колебались по приказам между 5 руб. 18 коп. и 7 руб. 96 коп., а новые — между 9 руб. 78 коп. и 12 руб. 70 коп. на душу.
Повышенные оброки в 1859—1860 гг. были введены, несмотря на протесты крестьян и некоторых управляющих конторами. Но чиновники Департамента уделов прекрасно понимали, что такое ограбление кре77 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 10, д. 4273. Журналы заседаний комиссии по оценке земли от 10 и 24 февраля 1800 г. (д. 4273, лл. 80—85; д. 4287, л. 177 об.).
78 Там же, л. 96 об.
70 Там же.
80 История уделов, т. И, ч. 2, стр. 136—137.
81 Н. П. Г р и ц е н к о. Указ, соч , стр. 443.
82 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 10, д. 4273, лл. 133—135.
169


стьян не только окончательно подорвет их хозяйство, но может привести к общему восстанию. Вот почему оценочная комиссия в протоколах везде записала свое мнение о необходимости производить повышение окладов не сразу, а постепенно, в течение 6—10 лет, ежегодно производя некоторую надбавку к прежним окладам. С таким мнением согласился и Департамент уделов83. И тем не менее общая сумма платежей с 2 669 381 руб. в 1858 г. возросла до 2 921 783 руб. в 1860 г.84
Крестьяне почти единодушно заявили, что новые платежи для них будут непосильными, что их хозяйства, разоренные до последней степени, и без того имеют задолженность по платежам прошлых лет. Крестьяне просили не повышать платежей. Некоторые домохозяева, а иногда и целые деревни, заявляли об отказе от наделов или от части их. Крестьяне слобод Коломенской, Братошинской, Павловской, Михайловской и Константиновской Красносельского приказа, а также все крестьяне царскосельского приказа заявили, «что по сравнению с нынешней суммой оброка вновь исчисленная оброчная плата для них непосильна, и просили снизить оценки усадебных земель и других угодий»85. Крестьяне других восьми селений этого же приказа, протестуя против повышения оброка, просили исключить из их наделов часть земли 86. Крестьянин Тайвень из дер. Логолык, имея большое семейство, просил из двух душевых наделов оставить за ним только один87. Отказались от части земли также крестьяне двух деревень Гатчинского имения, ряд селений Ропшинского и Дудергофского имений 88. И так почти по всем селениям, по всем приказам и имениям. Итоговые сведения об отказе крестьян от надельной земли имеются только по двум приказам Красносельского имения, в которых крестьяне отказались от 640 дес.89
Большинство удельных селений отказывалось подписывать приговоры о согласии на новые ставки оброчного обложения. Тогда комиссия записала у себя в протоколе, что считает подписание таких приговоров чистой формальностью и впредь будет обходиться без них90. Никакие протесты крестьян и их бесспорные доказательства, что новые ставки оброчного обложения не соразмерны с доходом крестьянского хозяйства, в расчет не принимались. В ответ на доводы крестьян о плохих почвах их наделов, которые дают низкие урожаи, комиссия заявила, что доходы хозяйства «зависят не от степени производительности земли, а от местоположения и от личной деятельности поселянина»91. Крестьяне Кузминского и Кошелевского приказов просили снизить размер оброка на том основании, что вблизи их полей располагаются лагеря воинских частей, вследствие чего их посевы часто страдают от потрав. Комиссия согласилась с доводами крестьян и готова была пойти на снижение платежей. Однако Департамент уделов с мнением комиссии не согласился, мотивируя это тем, что квартирование войск — это особая повинность, не имеющая никакого отношения к поземельному сбору 92.
В результате пересмотра размера оброчных платежей удельное ведомство достигло двух целей: повышения общего дохода и сокращения крестьянских наделов. Как видим, усиление нужды и бедствий крепостных крестьян было следствием одних и тех же мероприятий как в помещичьем, так и в удельном хозяйстве.
83 ЦГИАЛ, ф. 515, ап. 10, д. 4279, л. 82 об.; д. 4287, лл. 8 об.—9, 51 об.—52, 103, 132.
84 Там же, оп. 1, д. 70, л. 139 об.; д. 72, л. 121 об.
85 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 4287, л. 6.
86 Там же, лл. 8, 109 об.
87 Там же, лл. 25 об.—26.
88 Там же, лл. 109 об., 153 об.
89 Там же, д. 4279, л. 81—81 об.
90 Там же, лл. 52, 72 об.
91 Там же, л. 46 об.
92 Там же, лл. 73, 74, 99 об.
170


Удельным оброком, как известно, платежи крестьян не ограничивались, им нужно было платить подушную подать, различные общественные сборы и земские повинности. Вот далеко не полный перечень сборов, которые находим в «Своде удельных постановлений»: на жалованье головам, приказным старшинам и писарям, на кафтаны головам, на канцелярские расходы по приказам, на отопление и освещение приказных домов, на наем при приказах лошадей, на жалованье оспопрививателям, на содержание сельских училищ и т. п.93 Дальше следует перечень сборов единовременных: на отдачу рекрутов, на постройку и починку общественных зданий — сельских приказов, училищ, богаделен, хлебных магазинов и проч.94 Даже пересылка из приказа в контору удельных доходов через почту производилась за счет мирских сборов 95. К денежным сборам добавлялись различные натуральные повинности: рекрутская, дорожная, почтовая, подводная, этапная, пикетная, квартирная и др.
На протяжении 67 лет существования крепостного удельного хозяйства вся деятельность Департамента уделов подчинена была одной цели — приращению доходов императорской фамилии и бездоимочному выколачиванию оброка. В этом он добился больших успехов, приведя вместе с тем хозяйство крепостных крестьян на грань обнищания. В 1830 г. общие доходы удельного ведомства исчислялись примерно в 1495 тыс. руб. серебром (5155 тыс. руб. ассигнациями) 96, а в 1860 г.— 4191 тыс. руб. серебром 97 Львиную долю доходов составляли оброчные платежи, затем поступления с оброчных статей, эксплуатация лесных богатств и другие, вплоть до взимания платы за паспорта. Независимо ст формы, все эти суммы, в конечном счете, тяжелым бременем ложились на плечи крестьян. Как видно из приведенных цифр, за последние 30 лет перед реформой доходы венценосного крепостника от эксплуатации удельных крестьян возросли почти в три раза. А в то же время урожаи падали, крестьяне разорялись и для выколачивания оброчных платежей требовались чрезвычайные меры.
Авторы системы поземельного обложения исходили из заведомо ложного предположения о непрерывном росте производительных сил крестьянского хозяйства, из повышения рыночных цен на хлеб и вместе с тем учитывали возможность подсобных заработков крестьян. Однако нельзя было не видеть, что происходит не рост, а упадок производитель-) ных сил деревни. Об этом красноречиво свидетельствуют ежегодные отчеты по Департаменту уделов.
Обратимся к основным показателям экономического состояния удельной деревни в предреформенный период, которые наглядно показывают, в каком направлении развивалось крестьянское хозяйство.
При остром малоземелье хозяйство удельных крестьян находилось на крайне низком агротехническом уровне. Как об этом сообщалось в отчетах министра императорского двора, во многих имениях чувствуется острый недостаток земельных угодий; этот недостаток объяснялся двумя причинами: приростом населения и истощением почвы, которая не удобряется за недостаточностью у крестьян скота 98. Непосильные платежи, лишение всякой хозяйственной инициативы и общинное землепользование исключали возможность технического и агрикультурного про- гресса. При упадке скотоводства в крестьянском хозяйстве не было 93 Даже в некоторых помещичьих имениях больницы и школы содержались за счет самого помещика; в удельных имениях эти расходы производились за счет самих крестьян.
94 Свод удельных постановлений, ч. II, стр. 94.
95 Там же, стр. 68.
96 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 39, л. 51.
97 Там же, д. 72, л. 244.
98 Там же, д. 37, л. 52.
171


достаточного количества навоза, являвшегося единственным средством удобрения почвы. Как свидетельствуют материалы обследований, земля под посевы не удобрялась и обрабатывалась самыми примитивными орудиями. На севере все еще имели место лядинная, а на юго-востоке — переложная системы земледелия. Следствием всего этого были частые неурожаи, чередовавшиеся с не менее частыми недородами. Голод был обычным гостем удельной деревни.
Для 40—50-х годов, наименее различающихся по урожайности, не имеющих резких скачков, валовой сбор озимых и яровых хлебов в хозяйстве удельных крестьян колебался в разные годы от 5032 тыс. (сам- два с половиной) до 8336 тыс. четвертей (сам-четыре и три десятых). Рекордный 8-миллионный урожай сняли в 1858 г.; 7-миллионных урожаев было по три в том и в другом десятилетии; минимальный урожай в 5 млн. четвертей, бывший уже недородом, в 40-е годы случился один раз, а в 50-е годы повторился трижды. Урожаи всех остальных лет этого двадцатилетия были в пределах 6 млн. четвертей 99-100. Как можно видеть из приведенных данных, в хозяйстве удельных крестьян в лучшие годы урожаи не превышали сам-четыре с половиной, более высокие урожаи наблюдались крайне редко и то лишь в отдельных районах. Обычный урожай всего удельного хозяйства колебался в пределах сам-два — сам-три. Частыми были недороды, когда деревня большую часть года голодала, или полные неурожаи, влекшие за собой массовое вымирание населения. Не говоря уже о том, что такие урожаи были недостаточны сами по себе, более точный подсчет показывает снижение средней цифры производства хлеба на душу населения перед реформой.
Особенно резкое снижение производительных сил удельной деревни происходило в области скотоводства. Правда, за впемя с 1843 по 1857 г. общее количество скота в условных единицах на 100 душ населения снижается незначительно, а в отдельных имениях даже несколько повышается. Но если сравнивать показатели поголовья скота 1800 г. с показателями 1857 г., то получается удручающая картина. Для характеристики этой стороны хозяйственной деятельности уделов мы берем цифры из «Истории уделов», в достоверности которых нет никаких оснований сомневаться. Во всяком случае авторы и составители «Истории уделов» не стремились к показу особенно отрицательных сторон удельного хозяйства. Более того, они всячески восхваляют заботы удельного начальства об улучшении скотоводства подопечных крестьян, описывая, как для этой цели выписывались из-за границы племенные производители, устраивались племенные пункты, выставки крестьянского скота и прочие мероприятия, на что расходовались значительные суммы. И все же в конечном счете итог получился печальный. Это уже зависело не от индивидуальных побуждений отдельных лиц, а от общей системы крепостного хозяйства. Прилагаемая таблица красноречивее всяких слов свидетельствует о печальной эволюции удельной деревни.
Как можно видеть из таблицы 1, за полувековой период только в Архангельском удельном имении произошел незначительный прирост поголовья скота, во всех остальных имениях за этот срок количество скота сократилось в 1,3—2 раза. В Казанской и Симбирской губерниях сокращение поголовья в условных единицах произошло соответственно на 19,1 и 25,4 штук на каждые 100 душ населения, в Оренбургской губернии в 2 с лишним раза. Эти показатели вполне подтверждают положение, которое гласит, что на грани» XVIII и XIX вв. феодальный способ хозяйства оказался тормозом дальнейшего развития и начался постепенный упадок производительных сил в сельском хозяйстве.
99-100 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. '1, д. 49, л. 66; д.. 51, л. 64; д. 52, л. 70; д. 53, л. 74; д. 55, л. 85; д. 56, л. 82; д. 58, л. 113; д. 60, л. 79; д. 62, л. 84; д. 63, л. 73; д. 68, л. 103; д. 66, л. 85; д. 68, л. 118; д. 70, л. 248; д. 71, л. 218; д. 72, л. 272; д. 73, л. 348.
172


Таблица 1
Количество скота на 100 душ населения (считая 10 голов мелкого за 1 голову крупного) *
В 1800 г.
Среднегодовое за пятилетие 1853— —1857 гг.
В 1800 г.
Среднегодовое за пятилетие 1853— —1857 гг.
Московской . . .
66,4
34,9
Пермской ....
96,9
68,3
Тверской ....
127,2
97,3
Оренбургской . .
162,5
78,1
Владимирской . .
93,0
61,3
Архангельской . .
86,0
88,0
Новгородской . .
127,8
80,1
Вологодской . . .
115,6
90,4
Орловской . . .
88,0
50,6
Казанской ....
84,3
65,2
Саратовской . . .
150,8
96,7
Симбирской . . .
104,7
79,3
Костромской . .
95,4
73,3
Нижегородской .
85,9
60,5
Вятской
119,0
68,2
♦История уделов, т. III, стр. 176, 181. Таблицы.
Ту же картину упадка мы наблюдаем при подсчете средней цифры производства хлебов на душу населения. Здесь мы видим значительно меньшее снижение производительности. Это объясняется, видимо, тем, что сравнение цифр производится только в пределах двух последних перед реформой десятилетий. К ежегодным отчетам Департамента уделов прилагалась сводка о посеве и урожае крестьянских хлебов за истекший год. Урожаи по годам очень существенно колебались, но за значительный отрезок времени, они все же показывают общую эволюцию. Из сопоставления валового сбора хлебов за 40-е — 50-е годы мы получаем такие данные (см. табл. 2):
Таблица 2
Производство хлебов на душу населения *
Год
Население
Урожай, четвертей
На душу населения, четвертей
озимых
яровых
всего
1841
1 388 876
2 027 057
1 894 375
3 921 432
2,8
1842
1 603 174
2 0 3 737
4 466108
7 149 845
4,4
1843
1 617 475
3 050 081
4 763 664
7 813 745
4,8
1844
1 641 256
3119 393
3 566 639
6 686 032
4,0
1845
1 686 904
3 201 730
3 977 457
7 179187
4,2
1846
1 710 699
2 384 147
4 258 337
6 642 484
3,8
1847
1 720 509
2 431 192
4 292 616
6 723 808
3,9
1848
1 723 483
1811847
2 928 866
4 740 713
2,7
1849 ♦♦
1 751 141
2 452187
3 801 541
6 252 728
3,5
1851
1 717 128
2 387 498
4 947 270
7 334 768
4,2
1852
1 741 330
3 070 647
3 467 601
6 538 248
3,7
1853
1 748 144
3 275 190
4 005 257
7 280 447
4,1
1854
1 758 496
2 991 309
3 814 427
6 805 727
3,8
1855
1 760135
3 309 287
2 306 077
5 615 364
3,1
1856
1 779 137
3 591 122
2 200 000
5 791 122
3,2
1857
1 805 720
3 013 894
4 214 697
7 228 591
4,0
1858
1 819 044
3 245 603
5 091 610
8 337 213
4,5
4859
1 845 513
2 687158
2 375 234
5 062 392
2,7
1860
1 836 934
4 184 978
3 476 411
7 661 389
4,1
♦ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 50, л. И об.; д. 51, л. 64; д. 52, л. 70; д. 53, л. 74; д. 54, л. 111;
д . 55, л. 85; д. 56, л. 92; д. 57, л. 93; д. 58, л. ИЗ; д. 60. л. 79; д. 62, л. 84; д. 63, л. 73; д. 65, л. 103;
д . 66, л. 85; д. 68, л. 118; д. 69, л. 178; д. 70, л. 248; д. 71, л. 218; д. 72, л. 272.
♦* За 1850 г. сведений нет.
173


Общий объем производства хлебов во втором десятилетии по сравнению с первым несколько увеличился, но в то же время на душу населения сократился сбор с 3,9 (озимого и ярового вместе) до 3,7 четвертей. Падение это незначительно, но все же свидетельствует о деградации хозяйства удельных крестьян. При анализе прилагаемой таблицы необходимо учесть следующие обстоятельства: от V4 до V2 собранного урожая выделялось на семена под посев будущего года; значительная часть ярового хлеба (овес) представляла фураж и уходила на корм скоту, немалая доля собранного урожая поступала на рынок — продавали как зажиточные крестьяне, так и бедные для уплаты денежных повинностей. Таким образом, на продовольствие населения оставалось явно недостаточное количество хлеба.
В целом в предреформенный период наблюдается небывалое разорение удельной деревни: растут кадры батраков и промышленных рабочих. Известны случаи, когда основным занятием целых селений становилось нищенство. В официальных сведениях Департамента уделов нищих-крестьян по Смоленской губернии числилось 295 человек101. О многочисленности нищих в удельных имениях свидетельствует такой факт: в Стрельнинском имении, где находилась резиденция Константина Николаевича, толпы нищих не только портили пейзаж, но в такой степени отравляли жизнь великого князя, что он вынужден был обратиться в Департамент уделов с просьбой оградить его от этих «счастливых» обитателей удельного мира 102. Как сообщал в отчете управляющий Псковским имением, многие крестьянские хозяйства были разорены в такой степени, что, совершенно прекратив обработку наделов, сдают их в аренду103. Удельные крестьяне Каширского уезда Тульской губернии хлебопашеством вообще не занимались 104.
Поэтому восторги министра двора Волконского по поводу «прсцве- та1ния» удельного хозяйства во всеподданнейшем отчете за 1842 г. не имели под собой никакого основания. Несостоятельным оказался и главный его аргумент — ликвидация недоимочности по платежам удельных крестьян. Если путем чрезвычайных мер уделам и удалось на некоторое время ликвидировать недоимки, то следствием этого было обнищание удельной деревни, что не замедлило сказаться в дальнейшем. Недои- мочность удельных крестьян стала особенно быстро возрастать в результате изменения ставок поземельного сбора в конце 50-х годов. В эти годы особенно частыми были жалобы крестьян на удельных чиновников, которые при определении ставок поземельного оброка завышали как урожайность крестьянских полей, так и рыночные цены на хлеб. Задолженность крестьян по оброчным платежам была очень значительной, и в 40—50-е годы Департамент уделов «погашал» ее отчасти за счет так называемого «хлебного капитала», т. е. из доходов общественной запашки.
Перед реформой очень значительно возросла задолженность удельных крестьян по хлебным ссудам. Н. П. Гриценко приводит факты хлебной задолженности крестьян разных районов Среднего Поволжья105. Крестьяне Симбирской губернии, на которых уделы променяли казне своих разоренных крепостных, ранее считались зажиточными, но в 50-е годы и они пришли в крайнее разорение.
Разорение удельной деревни не представляло случайного и местного явления, а было повсеместным, об этом свидетельствует количество выданных паспортов, особенно возросшее в предреформенные годы. Если в 101 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 16, д. 10, лл. 219—227.
102 Там же, оп. 18, д. 280, лл. 2—5.
103 Там же, оп. 16, д. 8, л. 54.
104 Там же, д. 10, л. 165.
105 Н. П. Г р и ц е н к о. Указ, соч., стр. 449—460.
174


30—40-е годы число выданных паспортов не превышало 14—15 тыс. в год, то в 1859 г. эта цифра возросла до 18 391, а в 1860 г.— до 24 245 106.
Ленинское определение революционной ситуации в понятие «обострение нужды и бедствий» угнетенных классов наряду с нищетой и голодовками включает также и бесправие их, порождавшее чудовищный произвол начальства. Все эти признаки в изучаемый период в полной мере относились и к удельным крестьянам.
Некоторые историки крестьянства сближают или даже отождествляют удельных крестьян с государственными 107. Между тем в сословной лестнице феодальной России крепостные императорской фамилии занимали ту ее ступеньку, которая соответствовала положению частновладельческих крепостных крестьян. Именно так их рассматривали и государственное законодательство и практика управления удельными имениями. Все законодательство об удельных крестьянах особенно подчеркивает тождество этой сословной группы с помещичьими крестьянами и указывает, что разница между этими группами только в одном названии 108.
Правовое положение удельных крестьян в отличие от других сословий определялось не государственными законами, а вотчинной юстицией. Тяжбы между удельными крестьянами были неподсудны общим судам, они разбирались исключительно в ведомственных органах.
Удельные крестьяне были ограничены в правах собственности 109. Им разрешалось покупать землю, но купчая писалась не на имя покупателя, а на Департамент уделов, где она и сохранялась, сам же крестьянин получал от своих попечителей только свидетельство на право владения купленной землей.
Удельное «попечительство», бывшее тяжелой опекой над крестьянами, попирало их человеческое достоинство. «Попечительство» проникало во все области крестьянской жизни и делало ее подчас невыносимой.
В качестве средства воздействия на «беспокойных» крестьян широко использовались внеочередная сдача крестьян в рекруты, ссылка в Сибирь и телесные наказания. В годы революционной ситуации в связи с усилившимися выступлениями удельных крестьян их сотнями отдавали в рекруты и ссылали в Сибирь часто по незначительному поводу.
На протяжении первой половины XIX в. наряду с усилением эксплуатации ухудшается и правовое положение крепостных царской фамилии. Вотчинное законодательство и система попечительства сводят на нет и без того незначительные права удельных крестьян, что создает благоприятные условия для неограниченного произвола удельных чиновников. По характеристике В. А. Боголюбова, голова удельного приказа «употребляет крестьян для помещичьих работ безденежно или за малую плату, отдает общественную землю внаем для своих выгод, отдает крестьян по пристрастию в рекруты, изнуряет их побоями, излишними поборами и взятками» 110. Один из управляющих Нижегородским имением писал, что незаконные дополнительные сборы с крестьян в пользу местных начальников получили в сущности негласное признание. «Дерзость их простиралась до того, что каждый, как будто по установлению, получал 106 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 71, л. 216; д. 72, л. 270. Известно, что указом от 20 июня 1858 г. удельным крестьянам было предоставлено право свободного перехода в городские сословия с незначительным выкупом. В 1859 г. из удельного ведомства в связи с этим выбыло 4199 человек, из которых только 49 человек перечислено <в государственные крестьяне. В отчете министра двора указывается, что число перешедших в купечество по сравнению с предыдущим годом возросло в 4 раза, а перешедших в мещанство удесятерилось (ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 71, лл. 76 об., 77 об.).
107 Е. А. Мороховец. Крестьянская реформа 1861 г. М., 1937, стр. 63.
106 ПСЗ, т. XXIV, № 17906.
109 ПСЗ, т. XXVI, № 19334.
110 В. А. Б о го л ю б о в. Указ соч., т. II, стр. 244.
175


сверх положенного прибавочное и в немаловажном количестве жалованье, а некоторые даже и столовые деньги»111. Такое явление было почти повсеместным, о нем сообщают в отчетах управляющие Воронежской, Орловской, Новгородской, Вятской, Саратовской удельными конторами. В Московском имении во взятках и незаконных сборах, кроме старост, обличены оба помощника управляющего 112. Такого рода сведения повторяются в отчетах большинства удельных контор несколько лет подряд.
В 1858 г. Департамент уделов разбирал жалобу крестьянина Мяч- ковского приказа Московского имения Ивана Петрова. Смысл жалобы сводится к тому, что крестьян разоряют непосильные оброчные платежи, общественная запашка и незаконные поборы местной удельной администрации. Для крестьян крайне обременительна была перестройка домов, которую их вынуждали производить по новым планам устройства селений, причем приказное начальство взимает с них плату за отвод нового места; сверх попенного сбора за вырубленный для строительства лес приказные головы взимают в свою пользу дополнительно 5 руб. с каждого селения. Разоренные крестьяне вынуждены были с осени обращаться за хлебными ссудами на питание, а весной — на семена. И эти случаи приказная администрация использовала для незаконных сборов, взимая по 3 коп. с души 113.
Как ни тяжела была жизнь государственных крестьян, удельные мечтали о переходе в это сословие и в ходе борьбы нередко выдвигали такое требование. И, наоборот, одно только опасение возможного перевода государственных крестьян в удельное ведомство, по свидетельству III отделения, служило причиной антиправительственных выступлений114. В числе других причин волнений государственных крестьян в связи с реформой Киселева H. М. Дружинин отмечает распространившиеся слухи, «что новое управление будет устроено по примеру удельного»115.
« ♦ «
С усилением грабежа и бесправия росла и классовая борьба удельных крестьян. Она проявлялась в различных формах. Удельные крестьяне отказались пахать отведенные им наделы, предпочитая пользоваться арендованной землей, не вносили оброчных платежей, самовольно покидали насиженные места и уходили на пустопорожние земли, некоторые бежали, исчезая бесследно. «Своевольство» (неподчинение удельной администрации) было наиболее распространенной формой борьбы; иногда борьба протекала в острой форме: в виде открытых выступлений, захватов, поджогов, расправ с царскими чиновниками и удельной администрацией.
Причины выступлений удельных крестьян были различны. Чаще всего такой причиной являлись непосильные поборы, произвол и взяточничество удельной администрации, очередное повышение оброчных платежей. Иногда борьба крестьян продолжалась по шесть — восемь месяцев, достигала большого напряжения и становилась предметом обсуждения Правительствующего сената и Комитета министров, как это было в Бурегском приказе Новгородского имения 116 и в Липецком приказе Смоленского имения 117. Как правило, волнения подавлялись воинскими ко111 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 16, д. 8, л. 47.
112 Там же, лл. 76, 86, 91, 97, 144, 158.
113 Там же, оп. 18, д. 282, лл. 8—13.
114 «Крестьянское движение в России в 1827—1869 гг.», выл. 1, М., 1931, стр. 51,
115 H. М. Д р у ж и н и н. Указ соч., т. II, стр. 457.
1,6 ЦГИАЛ, ф. 1263, оп. 10, д. 122, лл. 270—274.
1,7 Там же, лл. 37, 41.
176


мандами, после чего следовала расправа: розги, плети, батоги, сдача в рекруты и ссылка в Сибирь.
Особенно бурно нарастает крестьянское движение в предреформен- ный период, когда в дворянских комитетах шла борьба за меру и форму уступок. Накопившееся десятилетиями недовольство прорвалось в эти годы наружу. Если раньше выступления крестьян обычно ограничивались отдельными имениями, то теперь они принимают массовый характер, охватывая одновременно значительные районы. Труженики земли все решительнее поднимались против социального бесправия, против эксплуатации крепостников и произвола царских чиновников. Низы не хотели жить по-старому, они боролись за ликвидацию феодальных отношений и в различных формах заявляли об этом своим угнетателям. В эти годы в борьбу включаются все категории крестьян России, иногда они выступают совместно против своих угнетателей, как это наблюдалось в «трезвенных бунтах». Были случаи, когда государственные крестьяне выступали во главе движения удельных крестьян, а эти последние поднимали на борьбу помещичьи деревни. Выступления удельных крестьян в предреформенный период превосходили даже наиболее многочисленные в истории уделов волнения 30-х годов. О размахе классовой борьбы удельных крестьян в эти годы можно судить по некоторым косвенным данным. Так, в 1858 г. было сдано в рекруты и сослано в Сибирь по суду и по решению удельного ведомства всего 170 человек, в 1859 г. эта цифра возросла до 190, а в 1860 г.— до 243 118.
В целом удельные крестьяне были составной частью той силы, которая создала в стране революционный кризис.
Массовое движение удельных крестьян не совпадает полностью с периодом революционной ситуации 1859—1861 гг. Это объясняется тем, что реформа удельных крестьян не совпала с освобождением помещичьих крестьян. Первая началась раньше, в 1858 г., указом о расширении личных и имущественных прав крепостных царской фамилии, а завершилась в 1863 г. «Положением о землеустройстве и выкупе земельных наделов». В соответствии с этим четко выделяются два периода, когда волна движения удельных крестьян достигла особенно высокого уровня: 1858—1861 гг. и 1863—1864 гг. Всем было известно, что где-то в верхах втайне от народа решают судьбы миллионных народных масс, не справляясь об их мнении. Конечно, слухи о ходе этой работы просачивались сквозь толстые стены дворянских комитетов; они не сулили ничего доброго, но будоражили народ и были предметом толков, порождавших часто самые невероятные по тому времени вымыслы.
Среди крестьян широко распространился слух, что скоро они будут освобождены, а вся земля перейдет в их руки. Например, в конце 1858 г удельный крестьянин Железнов убеждал крепостных с. Серякуш Нижегородской губернии не возить напрасно навоз на поля, так как через восемь дней будет объявлена полная воля, и земля будет поделена между ними 119.
Одним из первых в эти годы было выступление крестьян Самарского имения. Началось оно в 1858 г., а окончилось в год реформы. По донесению управляющего удельной конторой, крестьянин с. Раковки Иван Веденеев ходил по деревням и селам имения, «разъясняя» всемилости- вейшие манифесты 1855 и 1856 гг. Он доказывал, что этими манифестами снимаются с удельных крестьян все недоимки. Веденеев от имени четырех деревень подал царю жалобу по поводу сбора недоимок удельными властями и убеждал крестьян не вносить оброчные недоимки и обществен118 Всеподданнейшие отчеты за 1858—1860 гг. (цит. по Н. П. Гриценко. Указ, соч., стр. 492).
119 Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии. Сборник, Нижний Новгород, 1898, т. III, отд. I, стр. 60.
12 Заказ № 1031
177


ные сборы. Его агитация имела полный успех — взносы платежей прекратились.
Как показывает дальнейшее поведение этого крестьянина, «наивный монархизм» не был присущ Веденееву, он использовал его, применяясь к идеологии крестьян. Вызванный в приказ для «вразумления» в преступности его действий, Веденеев дерзко заявил: «Государь титулуется все- милостивейшим неправильно потому, что милостей удельным крестьянам в манифестах не оказал и что напрасно разосланы Манифесты по церквам, так как молиться за государя удельным крестьянам не следует»120.
Донесение министра государственных имуществ на имя царя о беспорядках в Самарском имении заключается неожиданным предложением: поступок Веденеева «не предавать дальнейшему, на основании законов, обсуждению, а виновного немедленно переселить из его местожительства в одно из удельных имений, куда окажется более удобным». И царь с таким заключением согласился, о чем на документе имеется пометка: «Высочайше повелено исполнить»121.
О волнениях среди удельных крестьян Поволжья в эти годы, поводом которых послужили мнимые указы, которые будто бы скрывали удельные власти, сообщает в своей книге Н. П. Гриценко. Там же сообщается о массовых поджогах общественных хлебных магазинов и зданий удельных приказов 122.
В 1858 г. неизвестные лица, называвшие себя коновалами, ходили по деревням Новгородского имения и убеждали крестьян не производить общественной запашки. Когда подошло время составлять приговоры по обработке общественных полей, все удельные деревни от этого отказались. Члену Департамента действительному статскому советнику Неклюдову совместно с управляющим Новгородской конторой удалось склонить к послушанию только некоторые деревни, другие же продолжали упорствовать. Особенно выделялась своим неповиновением дер. Змейка. Удельным властям пришлось вызвать из Новгорода воинскую часть. Дело ограничилось поркой нескольких крестьян и арестом двух человек — крестьянина и отставного солдата. Главные организаторы и вожаки в этом деле остались неизвестными.
На докладе министра двора по этому поводу Александр II собственноручно написал: «Слава богу, что так кончилось» 123.
Подобный же случай произошел в 1858 г. в Самарском имении, где бессрочноотпускной унтер-офицер Красинский ходил по удельным селениям и убеждал крестьян не производить общественной запашки и подавать всем прошения о переводе их в разряд государственных крестьян. Агитация принесла свои результаты, крестьяне некоторых деревень также отказались выполнять работы по общественной запашке 124.
Небывалый размах движения в первый период подготовки реформы вызвал в правительственных кругах серьезную тревогу. Выражением этой тревоги явился проект введения в России временных генерал- губернаторств с подчинением их непосредственно верховной власти. Тревогой проникнут и отчет шефа жандармов за 1858 г., в котором он написал о необходимости каких-либо «успокоительных указов», так как терпение крестьян иссякло, и можно было ожидать серьезных событий 125. Наряду с этим, по мнению III отделения, «спокойствие России много будет зависеть от сообразного обстоятельствам расположения войск» 126.
120 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 67, лл. 121—122.
121 Там же, оп. 18, д. 422.
122 Н. П. Г р и ц е н к о. Указ, соч., стр. 494—496.
123 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 67, л. 108 об.
124 Н.П. Г р и ц е н к о. Указ, соч., стр. 494.
125 П. А. Зайончковский. Указ, соч., стр. 101—102.
126 «Крестьянское движение в России в 1827—1869 гг.», стр. 113—125.
178


Приближение бури чувствовалось уже в 1858 г. Правительство готовилось к событиям, как к военной кампании.
Состояние настороженности и тревоги в эти годы характерно и для удельного ведомства. Весь аппарат управления насторожен. Департамент уделов 20 мая 1858 г. рассылает секретный циркуляр всем удельным конторам, в котором предлагает управляющим конторами с неослабным вниманием, следить за настроением крестьян «в предупреждение, могущих иногда оказаться между удельными крестьянами беспорядков и волнений по поводу принимаемых ныне мер к устройству быта помещичьих крестьян». В циркуляре даются указания, чтобы управляющие конторами пресекали всякий беспорядок в самом начале «мерами необходимой строгости». При первых же сведениях о волнениях крестьян рекомендуется доносить о них губернатору, а самим управляющим немед- .’тснно отправляться к месту происшествия. Крестьянам следует настойчиво внушать, говорится далее в этом документе, «всю меру строгого наказания», которое ожидает их за ослушание, а зачинщиков и подстрекателей при содействии полиции немедленно подвергать суровому наказанию и заключать под стражу. В более важных случаях рекомендуется обращаться за помощью к губернатору и вызывать воинские части 127.
Атмосфера накалялась. Нужно было приступить к обезвреживанию «пороховой мины», которая готова была взорваться в любую минуту, В этой обстановке и появился указ 1858 г., расширяющий личные и имущественные права удельных крестьян. Указ отменял прежние законы и удельные постановления, ограничивающие приобретение крестьянами в собственность ненаселенных земель. Теперь они могли свободно покупать и продавать приобретенную землю на правах полных собственников, ограничиваясь простым извещением об этом местного удельного приказа.
Второй пункт этого акта отменял прежние правила перехода удельных крестьян в городские сословия. Раньше переход в мещане допускался только из малоземельных имений с уплатой 600 руб. серебром, а в купцы — с предъявлением значительного капитала и с уплатой в доход уделов 1500 руб. серебром. По новому положению удельные крестьяне могли переходить в городские сословия, как и государственные крестьяне, со взносом в пенсионный капитал значительно меньшей суммы: при переходе в купечество 40 руб. серебром с главы семьи и по 20 руб. с остальных ревизских душ семьи, при переходе в мещанство — соответственно 15 руб. и по 7 руб. 50 коп. серебром. Вдовам и дочерям удельных крестьян разрешалось свободно выходить замуж за лиц других сословий.
Наряду с этим крестьянам разрешалось вести судебные дела не через удельных стряпчих, как это было раньше, а лично самим или через уполномоченных ими лиц, брать обязательства, заключать договоры, составлять духовные завещания наравне с государственными крестьянами 128.
Указ 1858 г. был выражением кризиса верхов, он являлся первой уступкой правительства, вырванной длительной борьбой крестьян. Но эта незначительная уступка в сфере правовых отношений не затрагивала основы феодальных производственных отношений. Она не могла ни улучшить экономического положения крестьян, ни ослабить классовых противоречий в мире удельного ведомства. Эта мера открывала широкое поле деятельности лишь для незначительной прослойки, основной же массой удельных крестьян она воспринималась как насмешка. Разоренные крестьяне боролись за землю и волю, а им предоставляли право покупать землю и переходить в купцы. Но указ явился практическим 127 ЦГИАЛ, ф.515, оп. 18, д. 297, л. 7.
128 Там же, оп. 1, д. 69, лл. 239’—241.
179
12*


выражением политики правительства первого периода подготовки реформы, политики, которая «ставила лишь вопрос о ликвидации личной зависимости крепостного крестьянина при сохранении феодальных производственных отношений» 129.
Вопроса о земельных наделах указ, как известно, не затрагивал, но для крестьян это являлось само собой разумеющимся делом. Они всегда считали землю своей и вмешательство' удельного ведомства в крестьянские наделы рассматривали как посягательство на их собственность. Сокращение душевых наделов в 30-х годах вызвало недовольство крестьян. Если принадлежность самих крестьян к удельному ведомству делала эту собственность условной, то с уничтожением личной зависимости должна была, по их мнению, исчезнуть и условность земельной собственности. В 1858 г. удельные крестьяне не представляли еще себе, как они будут ограблены своими «освободителями».
Отказавшись от наиболее вопиющих крайностей крепостного права, но сохранив за собой землю, царь рассчитывал смягчить классовую борьбу в удельной деревне. Но этот указ не принес желанного успокоения и ложное толкование его пришлось рассеивать с помощью плетей и штыков. Теперь крестьянское движение достигает такого размаха и напряжения, какого еще не знала история уделов. В борьбу включаются крестьяне почти всех удельных имений. Основанием для выступления на этот раз послужил тот самый указ, которым удельные власти надеялись умиротворить своих подопечных.
Сразу же после обнародования указа начались волнения в семи самых крупных имениях Поволжья, Вятской, Архангельской и Новгородской губерниях. С мест одно за другим поступают тревожные сообщения. Крестьяне вышли из повиновения удельным властям, вместо навязанных им начальников они избирают собственные власти, не выполняют повинностей. Министр двора сообщает царю, что поднялись крестьяне имений Симбирского, Самарского, Сызранского, Алатырского, Оренбургского, Вятского и Вельского Архангельской губернии 13°. Крестьяне единодушно, всеми обществами требовали независимости от удельного ведомства. Одни хотели перейти в разряд государственных крестьян, другие— в мещане, но все, разумеется, хотели сохранить за собой земельные угодья131. Свои требования крестьяне пытались обосновать тем же указом, который давал к тому известные основания. Во 2-м пункте этого документа, между прочим, говорилось: «...Дозволить удельным крестьянам... переходить в городские и другие свободные сельские сословия...» 132.
Характерной чертой выступлений удельных крестьян в предрефор- менные годы является относительное единство программы. Крестьяне разных имений и отдаленных один от другого районов выдвигают одинаковые требования. Борьба ведется не за частичные уступки, а за полную ликвидацию крепостных отношений. В этом смысле выступления удельных имений Поволжья и Севера выглядят как повторение одно другого, различаясь лишь в несущественных деталях. Наиболее характерным из них является выступление в Вельском имении Архангельской губернии.
Борьба крестьян Вельского имения с самого начала получила широкий размах, она отличалась упорством и наступательным характером. Это был сравнительно редкий случай, когда во главе движения встал старшина казенного села Петашевского Болотов 133. События начались 129 П. А. Зайончковский. Указ, соч., стр. 114.
130 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 70, л. 218.
131 Там же, л. 2'18 об.
132 Там же, д. 69, л. 240.
133 Там же, д. 70, л. 17.
180


в январе 1859 г. с мирских сходок, где читали и на все лады обсуждали указ, который давал право переходить в другие сословия. Освободиться от тяжелой эксплуатации и унизительной опеки удельного ведомства всегда было заветной мечтой крестьян. Обнародованный указ как будто представлял такую возможность. Но переход в купечество для крестьянской массы был, конечно, нереален, потому суазу же возникло желание перейти в разряд государственных крестьян. Старшина Болотов поддержал эту мысль крестьян и нарисовал картину широких вольностей, которые откроются крестьянам с переходом в казенное ведомство. Он и сам, видимо, верил в правоту своего дела и потому действовал открыто, уверяя крестьян, что в случае отказа в их просьбе он будет ходатайствовать за них в Сенате. И крестьянский мир пошел за Болотовым. Сход принял решение просить власти о передаче всего общества в ведомство Государственных имуществ вместе с земельными участками, лесами и всеми угодьями; здесь же составлялись приговоры об отказе от общественной запашки и о неподчинении удельным властям.
В начале движения удельная администрация пыталась ликвидировать его собственными средствами, но успеха в этом не имела. На место происшествия выехал управляющий удельной конторой, однако крестьяне упорно стояли на своем. Не сумели разубедить крестьян прибывшие в Петашевскую волость управляющий палатой государственных имуществ и епископ архангельский и холмогорский 134.
События аналогичного характера происходили в Благовещенском приказе. Крестьяне совершенно вышли из повиновения начальству. Только арестовав вожака движения, с помощью губернских властей и воинской команды, удалось навести некоторый, условный «порядок». Уже прекратив сопротивление, крестьяне в беседе с прибывшим из Петербурга чиновником жаловались на высокую пошлину за смолу, недозволение рас- чисток леса, на таксу за вырубку леса и недостаток в земле 135. «Накануне реформы все российское крестьянство,— констатирует исследователь,— находилось в состоянии такой условной покорности» 136.
Вожак выступления и наиболее активные его участники подверглись суровому наказанию. Четверо из участников были высечены розгами, а в отношении Болотова министр государственных имуществ предложил: «В отвращение на будущее время вредного влияния на крестьян переселить его в одну из отдаленных от места жительства губерний». Министр двора в докладе царю об архангельских событиях предлагает «дело сие оставить без дальнейших формальных исследований». Но Александру II такая мера показалась недостаточной. На докладе, прочитанном ему министром двора, записано мнение царя: «Болотова наказать в присутствии тех, которых он увлек к противузаконным действиям» 137.
Идея перехода в казенное ведомство была популярна среди удельных крестьян. Чиновник Департамента уделов действительный статский советник Арендаренко, посланный в Архангельское имение, «нашел, что мысль о переходе в государственные крестьяне целыми обществами, с землями и лесами распространена по всему тамошнему удельному имению» 138. Болотов, сумевший выразить крестьянские настроения, приобрел популярность. К нему потянулись крестьянские депутации от всех удельных волостей Архангельского имения. Одна за другой удельные деревни стали заявлять о своем желании перейти в разряд государственных крестьян.
134 ЦГИАЛ, ф. 405, оп. 57, д. 2949; л. 2—2 об.; ф. 515, оп. 1, д. 70, л. 17.
135 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 70, л. 18 об.
138 Я. И. Линков. Очерки истории крестьянского движения в России в 1825— 1861 гг. М., 1952, стр. 163.
137 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 70, л. 17.
138 Там же, л. 17 об.
181


Волнение удельных крестьян в Новгородском имении началось в связи с указом в июне 1858 г. и только в сентябре следующего 1859 г. было достигнуто «успокоение». Инициаторами этого движения выступили крестьяне Казанского приказа Чуженской волости. После церковной службы они без ведома удельной администрации собрали сход и написали на имя царя прошение, в котором просили отменить общественную запашку и передать им бесплатно удельные леса. Во главе движения сгруппировалось несколько человек из разных удельных деревень: Филофей Марков, Иван Давыдов, Василий Родинцев, Григорий Елагин, Андрей Андриянов, Димитрий Петрунин, Григорий Губин. По воскресным дням они обходили все удельные деревни Новгородского имения, созывали крестьянские сходы, разъясняли выдвинутые требования, собирали подписи под прошением, устроили самообложение по 2 коп. с души на расходы по отправке ходоков в столицу. В июне был произведен сбор подписей в четырех волостях, нужно было обойти еще семь волостей, и в июле под прошением подписались крестьяне десяти с половиной волостей 139.
Эти события всколыхнули все население Новгородского удельного имения. Раньше чем был закончен сбор подписей под прошением, об этом стало известно удельной конторе. Началось следствие, допросы, были выявлены некоторые руководители движения. Но крестьяне держались стойко, и удельные власти оказались бессильными утихомирить крестьян. Так, вызванный на допрос Василий Родинцев признал, что с крестьян действительно были собраны деньги на расходы по отправке ходоков в столицу, но сдать эти деньги в приказ он решительно отказался, причем заявил, что «дело это он ведет по желанию крестьян, которые ни под каким видом не дозволяют прекратить его... и что никакие внушения не могут удержать ни его, ни других в исполнении их замысла». Такое заявление Родинцева полностью поддержал и другой вожак Григорий Елагин. Когда удельные власти разобрались в происходящем, на место прибыли представитель Департамента и пристав Кирилловского уезда с предписанием арестовать главарей движения и отправить их в Кирилловский острог. Но крестьяне Чуженской волости изгнали этих представителей власти 14°.
Поняв, что дело приняло серьезный оборот, Департамент уделов 19 августа предписал управляющему Новгородской конторой отправиться в ставший центром движения Казанский приказ вместе с представителями губернских властей и командой жандармов для ареста крестьянских вожаков и расправы с крестьянами, а если выполнить это не удастся, то сообщить министру двора о необходимости высылки войск. До вызова войск дело не дошло. 31 августа жандармской команде удалось арестовать и упрятать в тюрьму семерых из руководящей группы движения, а 22 человека были подвергнуты порке 141. Но и такая расправа (не сломила сопротивление крестьян. Не прошло и месяца, как крестьяне Казанского приказа в числе 6007 человек подали жалобу на имя царя, jb которой протестовали против бесчеловечной расправы над ними и жаловались на притеснения и вымогательства удельных властей, которые довели их до бедственного положения, угрожали расправой и ссылкой на поселение в Сибирь. По распоряжению приказного- головы, пишут кре- .стьяне, за порубку леса положен штраф от 50 до 100 руб. на каждое хозяйство. Все прошение выражает ненависть крестьян к удельной администрации. В этом убедился и управляющий Новгородской конторой, когда он столкнулся с крестьянами при объезде имения. Характеризуя 139 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 18, д. 320, лл. 74, 77, 86, 89.
140 Там же, лл. 76, 78—79.
141 Там же, лл. 79 об.—812.
182


настроение крестьян, он писал в своем донесении: «Между удельными крестьянами всех приказов, а в особенности Казанском и Никольском, дух неповиновения и своевольства стал видимо выказываться при многих случаях. Уважение к местной власти поколеблено» 142.
В ответ на всеподданнейшее прошение в январе 1859 г. последовало «разъяснение» Департамента уделов, что удельными лесами бесплатно крестьяне пользоваться не могут, что общественная запашка будет производиться как и раньше, а в случае если они будут проявлять неповиновение местному начальству, то подвергнутся «в пример другим строжайшему наказанию».
Как отнеслись к этому крестьяне, можно судить по тому, что управляющий Новгородской удельной конторой только 11 сентября 1859 г. смог дснести в Департамент, что во вверенном ему имении водворен «порядок» 143.
Крепостные крестьяне всего острее чувствовали феодально-крепостнический гнет и бесправное положение в предреформенные годы. Вот почему многие явления крепостной жизни, бывшие раньше обыденными, теперь становились поводом к выступлению.
Так называемые «трезвенные бунты» были одной из форм проявления недовольства крестьян феодально-крепостнической системой. В годы революционной ситуации деревня «бунтовала» по всякому поводу. Исследователи крестьянского движения отмечают, что в выступлениях против винных откупов участвовали преимущественно государственные и удельные крестьяне 144. Важно, что во многих случаях удельные крестьяне отмечаются в документах как особо активные участники.
Рост крестьянского движения пугал правящую клику и толкал ее на суровые меры даже по самым незначительным поводам, особенно по отношению к крестьянским вожакам. Крестьяне Юловской и Трунской мыз Саратовского имения многократно обращались в Департамент уделов с просьбой пересмотреть их земельные наделы и отвести недостающее количество земли на прибылые души по новой ревизии. Не получив удовлетворения, они обратились с жалобой по этому вопросу на имя царя. Дело началось в конце 50-х годов и затянулось до 1863 г. Признав претензии жалобщиков неосновательными, министр двора в своем докладе обращает внимание царя на существующее среди крестьян убеждение, ■что запасные земли удельного ведомства должны перейти в их распоряжение бесплатно для наделения прибылых душ. Как показало расследование, такую мысль в крестьянах упорно поддерживают четыре злонамеренных человека из их же среды: Абрам Грошев, Иван Богданов, Яким Юдин, Василий Крупин — и еще пять их сообщников. Эти люди, особенно зажиточный и грамотный Абрам Грошев, пишет министр, «совершенно завладели умами в своих обществах, так что крестьяне ни на что не решаются без их совета и одобрения». Они собирают по ночам тайные сходки, где обсуждают дела общества. В заключение доклада министр предлагает без всякого суда сослать крестьянских вожаков в Сибирь на поселение. Никаких формальных данных для обвинения крестьян не было. Их действия проявились только в подаче жалобы на имя царя. И тем не менее на докладе министра появилась надпись: «Высочайше повелено исполнить» 145.
Даже богатая верхушка удельной деревни, стесненная сословными ограничениями и удельным попечительством, не могла свободно 142 Там же, лл. 96, 104—105.
143 Там же, лл. НО, 121.
144 Редакция опускает базирующийся на архивных данных (ЦГИАЛ, ф. 1405, оп. 57, д. 6325 и 6330) материал О трезвенном движении, поскольку этому вопросу в данном сборнике посвящена специальная статья В. А. Федорова.
145 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 1, д. 62, лл. 145—149.
183


развиваться, что и толкало ее к борьбе вместе со всей крестьянской массой.
Борьба удельных крепостных за переход в разряд государственных крестьян, начавшаяся в 1858 г. в Архангельской губернии, в 1860—1861 гг. распространилась на Поволжье. 7 сентября 1860 г. крестьяне трех приказов Алатырской удельной конторы в числе 789 душ обратились в Департамент уделов с прошением о перечислении их из удельного в казенное с тем, чтобы переселиться на земли Самарской губернии. Необходимость переселения крестьяне мотивировали тем, что по малоземелью они не могут разводить рабочий скот, не обеспечивают хлебом свои семейства, накапливают недоимки по податям и поземельному сбору. Все это вынуждает их ежегодно с открытием рек отправляться на судовые и уборочные работы в другие места, преимущественно в Самарскую губернию. Прежде чем обратиться с таким прошением, крестьяне подыскали для себя подходящий участок земли на Луговой стороне Волги, состоящий в ведении Самарской палаты государственных имуществ. Участок, изобильный заливными лугами и близко расположенный к волжским пристаням, оставался незаселенным. Справка, приложенная к всеподданнейшему прошению, свидетельствует, что из общего числа просителей только жители 2 деревень являются малоземельными, крестьяне же других 11 деревень имеют наделы вполне достаточные. Департамент уделов ответил на просьбу крестьян категорическим отказом 146. В сентябре того же года с аналогичным прошением в Департамент уделов обратились 37 жителей деревни Корсаковки Алатырского удельного имения 147. Не дождавшись ответа, корсаковские крестьяне через месяц обратились с той же просьбой в Департамент уделов вторично, но также безуспешно. Получив отказ удельного начальства, они решили добываться своей цели через Министерство государственных имуществ. Но последнее просьбу крестьян передало тому же Департаменту уделов. Удельным чиновникам пришлось в третий раз рассматривать прошение тех же крестьян. В журнале Департамента настойчивость корса- ковцев квалифицирована как «домогательство», и в просьбе им по-прежнему отказано 148.
Поток прошений о переводе в разряд государственных крестьян не прекращался. В 1861 г. с такими прошениями в Департамент уделов обращались крестьяне Алатырского, Сызранского и Нижегородского имений. Особенно остро протекала борьба за переход в ведомство государственных имуществ в Смолковском приказе Нижегородского имения 149.
Переход в сословие государственных крестьян представлялся спасением от тягот кабалы удельного ведомства. Этим и объясняется массовый поток прошений удельных крестьян о переселении на казенные земли. Перечисления в разряд «свободных сельских обывателей» добивались как малоземельные крестьяне, так и те, кто имел земельные угодья значительных размеров, но удельное ведомство крепко держало их в своих руках.
Борьба удельных крестьян против зависимости от уделов протекала в различных формах. Если одни из них пытались добиться перевода в разряд государственных крестьян легальным способом, то другие, не полагаясь на милость своих попечителей, делали это на свой собственный риск и страх. С начала 1860 г., раньше чем’ их односельчане обра146 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 13, д. 3363, лл. 4—7 об.
147 Эти крестьяне до 1346 г. принадлежали помещице Леонтьевой, а после ее смерти как выморочные перешли в ведение Департамента государственных имуществ, но в 1857 г. были переданы в удельное ведомство.
148 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 13, д. 8363, лл. 27—28, 31, 37.
149 Там же, лл. 11, 13, 16, 19; оп. 10, д. 4284, лл. 6—7 об.; оп. 12, д. 2451, лл. 1—52.
184


тились с прошением в Департамент уделов о переводе в разряд государственных крестьян, началось самовольное переселение удельных всех приказов Алатырской конторы в Заволжские губернии и в Сибирь. Проводилось это под видом ухода на промыслы. Получив долгосрочные паспорта, крестьяне продавали свои дома, скот, имущество, передавали остающимся в деревне земельные участки и всем семейством отправлялись в далекий путь в надежде найти лучшую жизнь. Самовольные переселения удельных крестьян происходили и раньше, но в 1860 г. они приняли массовый характер, охватив семь приказов Алатырского имения. В общей сложности число переселенцев сначала определилось в 1069 человек, а потом выяснилось, что их 1189 человек150. Как выяснилось позже, переселенцы стремились уехать как можно дальше, чтобы оторваться от своих попечителей — одни поселились в Самарской и Оренбургской, а другие в Томской, Тобольской, Иркутской и Енисейской губерниях, местопребывание большей части их так и осталось неизвестным 151.
Управляющий Алатырской удельной конторой узнал о переселении крестьян слишком поздно, когда положение уже нельзя было исправить. В рапорте Департаменту уделов он пытается оправдать свою бездеятельность тем, что паспорта крестьянам выдавались не для переселения, а для отхожих промыслов, а головы приказов не препятствовали продаже домов и другого имущества по той причине, что при длительной отлучке дома придут в ветхость. Больше того, управляющий, в своем рапорте доказывает выгодность переселения крестьян для удельного ведомства. Упирая на малоземелье Алатырского имения, он рисует радужную картину будущего, когда на новых привольных местах крестьяне разбогатеют и будут исправно выполнять все удельные и казенные повинности 152.
Департамент уделов признал доводы управляющего Алатырской конторой неубедительными, указывая на бездеятельность местных удельных властей, сделал строгое замечание Алатырской конторе, потребовал выяснить причины самовольного переселения крестьян и собрать сведения ô местонахождении переселенцев 153.
Самовольное переселение удельных крестьян, принявшее характер массового бегства, вместе с другими формами протеста не на шутку встревожило Департамент уделов. Возникала реальная угроза развала крепостного хозяйства царской семьи. Что бегство крестьян под видом отхожих промыслов носило не локальный характер, а было повсеместным, убедительно доказывает цифра выданных паспортов по всему удельному ведомству за 1860 г. Если в предыдущие годы она ежегодно повышалась на 1—2 тыс., то в 1860 г. повысилась на 7 тыс., достигнув рекордной цифры — 24 245 паспортов154.
Чтобы приостановить бегство крестьян с удельных земель, Департамент уделов 27 июня 1860 г. рассылает всем конторам циркуляр «О недозволении крестьянам, отправляясь на заработки целыми семействами, распродавать принадлежащее им имущество», в котором предлагается удельным властям на местах строго наблюдать за поведением крестьян и за их действиями. В указаниях удельного ведомства особенно подчеркивалось, что удельные крестьяне должны жить в том месте, где записаны по ревизии 155. Этими распоряжениями Департамент уделов по 150 Там же, лл. 1—4, 6—13, 15, 17—20, 22, 25, 27, 34 об.
151 Там же, лл. 2, 52—53.
152 Там же, лл. 2, 35.
153 Там же, лл. 29 об.—30.
154 Там же, оп. 1, д. 71, л. 216; д. 72, л. 270.
155 Там же, лл. 32, 58 об.
185


существу отменял указ от 20 июня 1858 г., дающий право удельным крестьянам переходить в свободные городские и сельские сословия.
Как показано выше, в условиях классовой борьбы проводилась новая переоценка земли и повышение оброчных платежей в удельных имениях. Крестьяне протестовали против новых ставок поземельного оброка и категорически отказывались давать письменное согласие на это. Переоценочной комиссии так и не удалось получить согласие всех крестьян на новые ставки. В конце июня 1860 г. управляющий Департаментом уделов Стейнбок доносил министру двора, что крестьяне Покровской и Антропшинской слобод Красносельского удельного имения наотрез отказались дать подписку о согласии платить оброк по новым ставкам. Управляющий Красносельской конторой сообщил в Департамент, что вожаками сопротивления являются трое крестьян: Нико-, лай Киселев, Иван Тюркин и Петр Морозов, которых он предлагает наказать 156.
Проникнувшись убеждением, что все земельные угодья уделов перейдут в их собственность, крестьяне решительно отстраняли удельную администрацию от какого-либо вмешательства в земельные дела. Когда помощник управляющего Симбирским имением в 1860 г. производил переоценку земель Шигалинского и Буинского приказов, крестьяне семи деревень решительно отказались выделить для этой цели своих представителей. Для ликвидации беспорядков пришлось обратиться к содействию губернских властей. Последовали аресты. Александр II распорядился учинить суровую расправу с крестьянами: «Главных зачинщиков беспорядков, удельных крестьян деревень Старой Шаймурзиной Хасана Ахмедеева и Малых Убей Фрола Григорьева переселить на житье в Сибирь, а прочих 14 человек, наказанных на сходе розгами, более виновных по ближайшему усмотрению управляющего Симбирской удельной конторой, выдержать сверх того в смирительном доме каждого по 2 месяца» 157.
Борьба удельных крестьян за землю и принадлежащие уделам различные угодья в предреформенные годы вспыхивала по самым разнообразным поводам. Один из таких случаев произошел в с. Ходор Симбирской губернии в январе 1860 г.
С разрешения начальства крестьяне вырубили участок леса для расчистки его под пашню. Ревнители доходов императорской фамилии вырубленную древесину в количестве 3402 дубовых деревьев заблаговременно продали с торгов. Однако, когда покупщик пытался вывезти лес, крестьяне его прогнали и заявили приказному голове, что вырубленные деревья принадлежат им 158. Крестьяне твердо стояли на своем, не убедили их ни местные власти, ни управляющий Алатырским имением, прибывший в с. Ходор вместе с исправником. Как сообщал Симбирский гражданский губернатор, «крестьяне выказали упорное неповиновение всем распоряжениям начальства». Вскоре этот частный конфликт перерос границы одного селения. Управляющий удельной конторой доносил, что вожаки движения разъезжали по деревням, возбуждая крестьян к неповиновению, в результате чего 12 соседних селений выступили на поддержку ходорских крестьян. И когда было объявлено о выборах нового головы, крестьяне на сход не явились. На стороне бунтарей оказались и некоторые чиновники местного аппарата власти. Коллежский регистратор Никитин, посланный на сход земским исправником для того, чтобы внушить крестьянам необходимость повиновения, стал, наобо156 ЦГИАЛ, ф. 515, оп. 10, д. 4279, лл. 71—73, 84, 86—87.
157 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 21, д. 761, лл. 1—3 об.
158 «Крестьянское движение в России в 1827—1869 гг.», стр. 145; ЦГИАЛ, ф. 1286» оп. 21, д. 650, л. 2.
186


рот, уговаривать крестьян не отдавать леса, не ходить на выборы головы, а на допросах не называть своих имен. Алатырский -мещанин Петр Богоявленский писал крестьянам жалобы и в доме своего отца, дьякона с. Ходор, собирал наиболее деятельных крестьян на совещания для разработки плана действия.
Бессильные справиться с бунтовщиками собственными средствами удельная администрация и местные власти потребовали выслать воинскую команду. И только по прибытии 200 солдат Углицкого пехотного полка в с. Ходор был установлен «порядок». Вожаков упрятали в тюрьму, других подвергли порке. Но полного успокоения усмирители все же не добились, и потому в селе на неопределенное время оставили роту солдат 159.
Другой формой протеста крестьян против феодальной собственности были самовольные порубки леса в дачах удельного ведомства. Эти порубки приняли такой массовый характер, что Департамент уделов циркуляром от 15 апреля 1858 г. обязал все удельные конторы доставлять ежемесячные сведения о лесных порубках 16°. Число нарушений с каждым месяцем увеличивалось. Об этом можно судить по донесениям удельных контор. Так, по Владимирскому имению за февраль 1859 г. значится всего лишь 2 порубки, а в последующие месяцы эти нарушения нарастали в такой последовательности161: в марте — 4 порубки, в июне — 9, в сентябре— 11, в ноябре— 13 порубок. Это, конечно, отдельные случаи, которые не удалось скрыть. Лесные сторожа, бессильные предотвратить порубки, не стремились доносить о них начальству, так как за недосмотр их штрафовали.
Еще более массовый характер носили самовольные порубки леса в Новгородском имении, о чем говорилось выше.
После 19 февраля 1861 г. неповиновение удельных крестьян своим правителям особенно возросло. Часто они выступали совместно с помещичьими крестьянами, а иногда в роли инициаторов и руководителей движения. Когда на места поступило «Положение» 19 февраля, неграмотные крестьяне не доверяли толкование его помещиками и их управляющими. Крепостные княгини Дадиани (с. Бесовки Ставропольского уезда) обратились к удельному крестьянину соседнего селения Модесту Суркову с просьбой прочитать и растолковать им этот документ. Сурков, хорошо грамотный и, видимо, развитой человек (он был раньше волостным писарем), истолковал «Положение» в том смысле, что оно всю землю передавало крестьянам и избавляло их от всяких работ на помещика. Понятно, что Сурков был арестован и по распоряжению царя предан военно-полевому суду. Тем не менее, начавшееся в с. Бесовки волнение перекинулось на соседние деревни и продолжалось еще в апреле 162.
Некоторые удельные крестьяне встретили «Положение» 19 февраля -с нескрываемым раздражением и озлоблением. Содержатель лошадей на земской станции с. Семейкина Самарской губернии, удельный крестьянин Григорий Сапунов обвинялся в избиении двух жандармов, развозивших экземпляры «Положения» и в намерении выбросить эти экземпляры в грязь. Следствию не удалось установить этого факта, но было установлено другое: Сапунов избил рассыльного земского суда, развозившего тот же правительственный документ. Что этот бунтарь проявил явное неуважение к царской «милости», несомненно. Сапунов 159 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 21, д. 650, лл. 3, 7—8, 12—15.
160 Там же, ф. 515, оп. 19, д. 114, л. 32 об.
161 Там же, лл. 2—30.
162 «Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права», ч. I—II. М— Л, 1949, стр. 198—200, 202.
187


был отстранен от содержания земской станции и посажен на месяц в смирительный дом на собственный счет 163.
Таким образом, кризис крепостной системы подорвал производственные силы удельной деревни: урезались земельные наделы, сокращалось производство хлеба на душу населения, резко убывало поголовье скота. В целом удельное хозяйство не могло держаться даже на уровне простого воспроизводства. А между тем оброчные платежи из года в год возрастали». К моменту реформы хозяйство многих удельных крестьян было разорено. Нужда и бедствия удельных крестьян усилились.
Бедственное положение крепостных царской фамилии толкало их на решительные выступления против угнетателей, особенно усилившиеся в период подготовки реформы. В эти годы борьба удельных крестьян проявилась в 12 удельных имениях, составляющих по числу душ 3/4 всего удельного населения, причем выступали не отдельные приказы, а почти все селения удельных имений. Если некоторые селения не выступали ни разу (таких было немного), то другие поднимались на борьбу несколько раз. Насколько удалось выявить по документам, движение происходило в имениях: Нижегородском, Самарском, Новгородском, Симбирском, Сызранском, Вятском, Алатырском, Вельском, Архангельском, Саратовском, Красносельском и Владимирском. Формы борьбы были весьма разнообразны. Крестьяне писали жалобы, не повиновались удельному начальству, самовольно переселялись в отдаленные губернии, избирали собственные власти, отказывались от надельной земли, бежали в неизвестном направлении, не вносили оброчных платежей и не выполняли других повинностей, самовольно рубили удельные леса, устраивали поджоги удельных зданий. Но при всем многообразии этих форм сущность борьбы была одна — требование полной ликвидации феодальных отношений.
Борьбе удельных крестьян против их угнетателей присущи были все слабости крестьянского движения (стихийность, разрозненность выступлений, отсутствие ясно осознанной политической цели). И все же эта борьба не проходила бесследно. Она сильной струей вливалась в общий поток крестьянской борьбы и являлась одним из слагаемых той общественной силы, которая создала политический кризис в стране. «Призрак пугачевщины» приобретал реальные очертания. Это и вынудило правительство крепостников пойти на реформу.
163 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 22, д. 1396, лл. 1—9.


P- E. Рутман
(Ленинград)
РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ ПЕРЕД ОТМЕНОЙ КРЕПОСТНОГО ПРАВА
Проблема связи рабочего движения конца 50-х — начала 60-х годов с реформой 1861 г., впервые поставленная в исторической литературе •еще в 1930 г., до сих пор остается недостаточно разработанной1. Этой теме посвящена лишь книга Ф. С. Горового и отчасти работа М. А. Горловского и А. И. Пятницкого 2.
Усиление волнений рабочих в период революционной ситуации не было случайностью. Оно явилось ярким выражением кризиса феодально-крепостного строя России. Исследование массовых выступлений рабочих накануне отмены крепостного права помогает более глубоко понять ситуацию 1859—1861 гг.3.
Изучение опыта борьбы рабочих предреформенного периода очень важно для правильного определения специфики начального периода рабочего движения, его отличия от крестьянского как по содержанию, так и по формам борьбы.
История рабочего движения в России всего предреформенного десятилетия нашла отражение в нашей литературе уже в 20-е годы4.
1 М. В. Нечкина. Рабочие волнения в связи с реформой 186'1 года.— «История пролетариата СССР», сб. I. М., 1930.
2 Ф. С. Г о р о в о й. Отмена крепостного права и рабочие волнения на Урале. Пермь, 1954; М. А. Горловский и А. И. Пятницкий. Из истории рабочего движения <на Урале. Свердловск, 1954.
3 А. М. Панкратова считала весьма характерными «факты волнений рабочих и заводских крестьян в период революционной ситуации 1859—1861 годов» (А. М. Панкратова. Волнения рабочих в крепостной России первой половины XIX века. Вступительная статья к сб. «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 1. М., 1955, стр. 13).
4 Л. А. Айзенберг. Быт крестьян на частных горных заводах и рудниках в Оренбургском крае.— «Архив истории труда в России». Пг., 1922, кн. 3; е г о же. Как жилось рабочим на постройке Волжско-Донской железной дороги в 1859 и 1860 гг.— Там же, 1923, кн. 8; Ю. И. Гессен. История горнорабочих СССР, т. I. М., 1926; Е. Ф. Дюбюк. Очерки по истории рабочего движения в Костромской губернии, вып. I. Кострома, 1926; Д. И. Каргин. Положение рабочих на постройках Главного общества Российских железных дорог.— «Архив истории труда в России». Пг., 1923, кн. 8; его же. Рабочие на постройке Петербурго-Московской железной дороги.— Там же, 1922, кн. 3; е г о же. Рабочий быт на постройках первых наших железных дорог. М.— Л., 1926; К. А. Пажитнов. Волнения среди фабрично-заводских рабочих (с 1824 по 1860 гг.).— Там же, 1921, кн. 2; его же. Рабочее движение при крепостном праве. М., 1923; его же. Положение рабочего класса в России, т. I. Пг., 1923; Н. П. Шаханов. Волнения рабочих на постройке Московско-Нижегородской железной дороги. Владимир, 1928; М. С. Балабанов. Очерки по истории рабочего класса в России, ч. 1. Кре-
189


Хотя не все историки 20-х годов сумели дать марксистский анализ и оценку рабочего движения России предреформенного периода, их труды имели положительное значение благодаря обилию фактического материала, извлеченного ими из архивов.
Разработка истории рабочего движения предреформенного периода в 30-х и начале 40-х годов велась главным образом в связи с изучением истории фабрик и заводов5. Труды историков того времени в основном ценны новым фактическим материалом, извлеченным уже из местных архивов.
В послевоенный период рабочему движению предреформенного пе* риода было посвящено лишь несколько небольших исследований 6, которые отличаются как привлечением большого количества нового архивного материала, так и анализом специфики движения рабочих в период углубления кризиса феодально-крепостнической системы в России. Рабочему движению периода революционной ситуации 1859—1861 гг. посвящена ценная статья Г. И. Ионовой, уделившей основное внимание движению вольнонаемных рабочих 7. Определенный материал о движении рабочих 50-х годов содержится в общих работах по истории рабочего движения в России.
Усилия советских историков по изучению начального периода рабочего движения (в том числе и предреформенного) были направлены и на публикацию документов. Первые опыты публикаций были осуществлены в 20—30-х годах8. Существенный сдвиг в этой области связан с изданием сборников по истории рабочего движения в России в XIX в. под редакцией А. М. Панкратовой9. Наряду с опубликованными документами историку, занимающемуся изучением начального периода рабочего движения, неоценимую помощь оказывает вступительная статья редактора к первому тому, где не только дается марксистский анализ положения и борьбы рабочих России в крепостную эпоху, но и ставится ряд важных вопросов, относящихся к этой проблеме 10.
Таким образом, изучение рабочего движения кануна реформы 1861 г. велось преимущественно по линии исследования борьбы рабочих па
постная Россия. Киев, 1923; его же. Как возник и развивался рабочий класс в России. М.— Л., 1926.
5 С. Завьялов. История Ижорского завода, т. I. М., 1934 (дано описание волнения казенных рабочих Ижорского завода в 1857 г.); В. Д. Зеленцов Рабочие- Ижорского завода в докапиталистическую эпоху.— «История пролетариата СССР». М., 1934, сб. 4; К. А. Котков. Движение рабочих Авгорского завода 1858 года.— «Записки Мордовского научно-исследовательского института языка, литературы и истории при СНКМАССР». Саранск, 1940, № 1; Н. А. Тре Скин. Волнения рабочих на московской текстильной фабрике И. П. Бутикова в 1851 году.— «Исторические записки», т. 7; А. Ф. Федоров. К истории Кирицкой зеркальной фабрики в с. Кирица бывшего Спасского уезда Рязанской губернии. Рязань, 19’30.
6 К. К. Д е м и х о в с км й. Волнения заводских людей в 20—50-х годах XIX в. (по материалам Приокского горного округа).— «Из истории рабочего класса и революционного движения». Сб. статей памяти академика А. М. Панкратовой. М., 1958; Г А. Кула г и н а. Волнения рабочих уральских горных заводов в 50-х годах XIX в.— «Ученые записки Свердловского пединститута», вып. 14, 1957; С. В. Токарев. Волнения рабочих на постройке железных дорог в 1859—1860 годах.— «Вопросы истории», 1949, № 1; P. Е. Р утман. Из истории рабочего движения на горнозаводском Урале перед отменой крепостного права.— «Из истории рабочего класса и революционного движения».
7 Г. И. Ионова. Рабочее движение в России в период революционной ситуации.—«Из истории рабочего класса и революционного движения».
8 «К истории рабочего класса в России (1835—1869)». Подготовил А. А. Сергеев.— «Красный архив», 1922, т. 2; «Крестьянское движение в России в 1827—1869 гг.», вып. I. Подготовил Е. А. Мороховец. М., 1931; «Классовая борьба в условиях крепостной фабрики». По данным архива Копнинской посессионной фабрики.— «Борьба классов», 1932, № 1.
9 «Рабочее движение в России в ХГХ >веке». Сборники документов и материалов под ред. А. М. Панкратовой, т. I—III. М., 1950—1952; 2-е изд.— т. I. М., 1955.
10 А. М. Панкратова. Волнения рабочих в крепостной России первой половины XIX в.— «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 1, стр. 7—103.
190


отдельных предприятиях и в отдельных отраслях промышленности или же одной какой-либо категории рабочих (вотчинных, посессионных, вольнонаемных и т. п.). Работы, где была бы представлена полная картина движения рабочих предреформенного десятилетия по всей России, до сих пор нет.
В данной статье делается попытка приблизиться к решению этой задачи применительно к периоду революционной ситуации; наша цель — показать, как распределялись выступления по отдельным районам страны и отраслям промышленности; выяснить специфику борьбы отдельных категорий рабочих (крепостных, вольнонаемных), содержания и форм борьбы рабочих, в отличие от крестьянского движения. Это поможет выяснению значения рабочего движения кануна реформы как фактора, углублявшего кризис феодально-крепостнической системы хозяйства.
Статья написана на основе документального материала, опубликованного в первом томе сборника документов по истории рабочего движения в России в XIX в. и неопубликованного, извлеченного из фондов Центрального исторического архива в Ленинграде — Горного департамента, Департамента мануфактур и внутренней торговли, Департамента полиции исполнительной, Департамента железных дорог, Департамента экономии, Министерства юстиции, Главного комитета по крестьянскому делу, Главного комитета по устройству сельского состояния.
* * *
Опубликованные в указанном сборнике документы и имеющаяся в нем хроника рабочего движения дают далеко не полное представление о размахе движения в 50-х годах. Согласно хронике, с 1850 по 1860 г. в России было 102 выступления рабочих, из них волнений — 62, массовых побегов с работы — 8, стачек — 2, коллективных жалоб и прошений — 3011. Привлеченные нами новые данные показывают, что размах движения рабочих в этот период был гораздо шире, а именно: всего с 1850 по 1860 г. было 309 выступлений рабочих, из них волнений— 130, стачек — 3, массовых побегов — 26, коллективных жалоб и прошений — 150. Таким образом, выявлены дополнительные сведения о 207 выступлениях рабочих: 68 волнениях, 18 массовых побегах, 120 коллективных жалобах и прошениях и одной стачке 12.
11 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 642—649.
12 Данные подсчеты, 'как и все дальнейшие, и составленное таблицы основаны на следующих источниках: ЦГИАЛ, ф. 18 (ф. Деп-та мануфактур и внутренней тор* говли), оп. 2, д. 1190, 1191, 1192, 1437, 1441, 1670, 1671, 1678, 1737, 1748; ф. 37 (ф. Горного деп-та), оп. 5, д. 384, 426, 470, 495, 53'2, 584, '588, 590, 594, 620, 625, 659, 1191, 1195, 1196, 1201, 1279, 1294, 1310, 1320, 1335, 1352, 1357, 1369, 1372, 1375, 1378, 1381, 1397, 1401, 1412; оп. 28, д. 248; оп. 41, д. 27, 37, 38; оп. 60, д. 699, 714, 735; ф. 207 (ф. Особенной канцелярии главноуправляющего Министерства путей сообщения), оп. 2, д. 38; ф. 219 (ф. Деп-та железных дорог), оп. 1, д. 127, 128, 136, 164, 247, 253, 283’, 6518; ф. 1152 (ф. Деп-та экономии), оп. 4, д. 16, 63, 76, 88; ф. 1286 (ф. Деп-та полиции исполнительной), оп? 18, д. 403; оп. 19, д. 488, 498, 548, 511, 561, 562, 630, 741; оп. 20, д. 324, 906, 919, 991; оп. 21, д. 630, 636, 700, 869, 1100; ф. 1405 (ф. Министерства юстиции), оп. 55, д. 3049, 3571. Использованы документы, опубликованные в сборниках: «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2; «Крестьянское движение в России в 1827—1869 гг.», вып. I; «История классовой борьбы в России в материалах и документах», т. 2; в журналах: «Голос минувшего», 1914, № 8; «Красный архив», 1922, т. 2. Использованы данные из рукописных работ: Г. М. К о р ж и к о в а. Положение и борьба крепостных рабочих в России в 1830—1840 гг. М., 1953; А. П. Юдин. Вольнонаемные рабочие на капиталистических мануфактурах и фабриках накануне падения крепостного права. М., 1953; Г. В. Бурцев. Текстильная промышленность Московской и Владимирской губерний в 30—50-х годах XIX в. Л., 1953; В. Н. Казанцев. Рабочий вопрос и фабрично-заводское законодательство в крепостной России (30—50-е гг. XIX в.). М., 1955. Кроме того, использованы указанные работы К. К. Демих обского, Ф. С. Горового, С. Завьялова, Г. И. Ионовой, К. А. Коткова, К. А. Пажитнова, С. В. Токарева, Н. А. Трескина, а так-
191


Рассмотрим сведения о всех известных в настоящее время выступлениях рабочих. Представление о темпе нарастания движения дает число выступлений в течение одного года:
Год
Год
Год
1850—25
1854—15
1858—50
1851—21
1855— 7
1859—44
1852—16
1856—14
1860—67
1853—15
1857—35
Если с 1850 по 1855 г. среднегодовое число выступлений рабочих равнялось 16, то в 1856—1860 гг. оно достигает 42. Наибольшего размаха движение приобретает в последнее предреформенное четырехлетие. В первые два года революционной ситуации, в 1859—1860 гг. произошло 111 выступлений рабочих, т. е. более трети выступлений всего предреформенного десятилетия.
* * *
Основными центрами движения рабочих в предреформенный период являлись Московский промышленный район и Урал. 80% всех выступлений рабочих произошли в этих двух наиболее крупных промышленных районах России (табл. 1).
Таблица 1
Основные центры движения рабочих
Число выступлений
абс.
%
Московский промышленный район . . .
132
42
Урал
117
38
Петербургский промышленный район . .
24
8
Другие районы (Сибирь, Юг и др.) . .
36
12
Итого
309
100
Первое место по числу выступлений занимал Московский промышленный район. В движении участвовали рабочие, фабричные и заводские крестьяне 53 предприятий, из которых 18 были капиталистическими, 32 — посессионными и 3 — вотчинными 13.
Наиболее крупные волнения в Московском промышленном районе, подавленные в основном военной силой, произошли на горных заводах — Авгорском, Гусевском, Выксунских, Кирицком, Илевском, Вознесенском же следующие работы: «Материалы для истории крепостного права в России». Берлин, 1872; П. Я. Букш пан. К истории шелкоткацкой промышленности России в 30—50 годах XIX века.— «Вопросы истории», 1958, № 9; Ч. Г. Володарская. Классовая борьба посессионных фабричных обрабатывающей промышленности в 1800—1860 годах.— «Ученые записки Ленинградского гос. пединститута им. Герцена», 1957, т. 131; «Вестник промышленности», 1859, № 5; 1860, т. IX, № 9; И. П. Кречетович. Крестьянская реформа в Оренбургском крае, т. I, М., 1911 ; H. Новокрещенных. Чермоз- ский завод, его прошлое, настоящее и летопись событий. СПб., 1889; В. И. Семевский. Рабочие на сибирских золотых промыслах. СПб., 1898; И. П. Шарапов. Очерки по истории Ленских приисков. Иркутск, 1949.
13 В это число предприятий не включены участки строительства железных дорог « шоссе, территориально входящие в Московский промышленный район, где в движении участвовали большие массы рабочих.
192


и других 14. Волновались и рабочие ряда предприятий текстильной промышленности — шелковой фабрики Бутикова, бумагопрядильной фабрики Морозова, суконной фабрики Вигеля (Воронеж), суконной и ка- разейной фабрики Кознова и т. п. Неоднократные выступления многих рабочих имели место и на строительстве Московско-Нижегородской железной дороги 15.
На Урале в движении участвовали рабочие, заводские и фабричные крестьяне 68 предприятий, из них 33 предприятия были посессионными, 30 — вотчинными, 3 — капиталистическими и 2 — казенными. Наиболее крупные волнения на Урале произошли на заводах: Сысертских Турчанинова, Тисовском и Кагинских Демидовых, Шильвинском Подъячева, Уинском и Быньговском Яковлевых, Кыновском Строганова, Архангельском Коссаковской и др. 16.
Наименьшее число выступлений произошло в Петербургском промышленном районе (всего 8% из общего числа всех выступлений пред- реформенных лет). В них участвовали рабочие пяти крупных предприятий: двух казенных — Александровского механического и Ижорского адмиралтейского и трех капиталистических фабрик — бумагопряди- тельной Рейта, ткацко-механической Голенищевой и фабрики Максве- ля 17 В Петербургском промышленном районе были также массовые выступления рабочих на строительстве железных дорог (Петербурго- Московской и Петербурго-Варшавской) 18. Хотя выступлений в этом районе отмечено значительно меньше, чем в Московском районе и на Урале, они сыграли все же очень важную роль в формировании стачечных методов борьбы рабочих. Две крупные стачки 50-х годов произошли именно в Петербурге.
Движение рабочих в 50-х годах охватило 24 губернии. Наибольшее число выступлений было в губерниях: Московской — 51, Оренбургской— 50, Пермской — 47, Петербургской — 24 и Рязанской — 22. От 10 до 20 выступлений было в губерниях: Саратовской (16), Пензенской и Владимирской (по 15), Тамбовской (10). Менее 10 выступлений было в Калужской, Вятской, Нижегородской, Вологодской, Харьковской и других губерниях. Таким образом, на 9 губерний приходится 81% всех выступлений рабочих 50-х годов.
Значительный интерес представляет распределение выступлений по отдельным отраслям промышленности. В предреформенный период (с 1850 по 1860 г.) движение рабочих охватило в основном три отрасли промышленности, где концентрировалась основная масса рабочих. Это, во-первых, горнозаводская промышленность, включающая чугуноплавильные железоделательные и медеплавильные заводы, железные, медные и свинцовые рудники и золотые прииски, во-вторых, обрабатывающая промышленность с суконными, полотняными, шелковыми, писчебумажными, ситцевыми, механическими и другими производствами; в-третьих, строительство железных дорог, шоссе, каналов и пр. (табл. 2). Не случайно, что первое место по количеству выступлений занимала горнозаводская промышленность. Базировавшаяся на крепостном труде, 14 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 1352, лл. 1—5, 9—9 об.; «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 422—43'2, 457—459.
15 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 459—470, 478—481, 555—571; H. А. Т р е с к и н. Указ, соч., стр. 270—274.
16 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 433—438, 445—457, 527—563, 596—601.
17 Там же, стр. 511—513, 587—588; «Крестьянское движение в России в 1827— 1869 гг.», ’вып. I, стр. 130; ЦГИАЛ, ф. 219, оп. 1, д. 6518, лл. 1—3, 19—21, 23— 24, 36, 48, 54; С. 3 а в ь я л о в. Указ, соч., стр. 65—72.
18 «Рабочее движение в России в XIX веке» т. I, ч. 2, стр. 389—414, 417—421, 482—488; ЦГИАЛ, ф. 219, оп. 1’, д. 164, лл. 21, 25, 26; д. 253, лл. 1, 26 об.—27, 28 об., д. 247, лл. 1—3; ф. 1286, ои. 19, д. 562, л. 1—1 об.
13 Заказ № 1031
193


сосредоточенная в своей массе на Урале и в центре страны, oiHa пере- .живала в предреформенный период глубокий кризис. Выйти из кризиса заводовладельцы стремились не путем реконструкции заводов и перевода их на вольнонаемный труд, а за счет неимоверного усиления крепостнической эксплуатации и снижения жизненного уровня рабочих.
Таблица 2
Численность выступлений рабочих в различных отраслях промышленности
Отрасль
Абс.
%
Горнозаводская
158
51
Обрабатывающая
96
31
Строительство железных дорог, шоссе, каналов и пр
49
16
Другие
6
2
Итого
309
100
Естественно, что такие действия заводчиков вызывали массовые протесты. Усилившаяся борьба за свободу переплеталась с борьбой за улучшение условий жиз'ни. О динамике выступлений рабочих в горнозаводской промышленности свидетельствует следующая таблица (табл. 3) :
Таблица .3
Основным центром движения горнозаводских рабочих являлся Урал. На его долю приходилось 73% всех выступлений горнозаводских рабочих России 19. Резкое увеличение числа выступлений горнорабочихпро- исходит с 1857 г. Продолжая неуклонно нарастать в 1858 г., они достигают своего наивысшего размаха в годы революционной ситуации. В 1859—1860 гг. произошло 59 выступлений горнорабочих, что составляло более половины всех выступлений рабочих за эти два года во всех отраслях промышленности страны.
Второе место по числу выступлений рабочих в предреформенные годы занимала обрабатывающая промышленность. Число выступлений рабочих в различных отраслях обрабатывающей промышленности было следующее (см. табл. 4).
19 Борьба рабочих Урала протекала довольно активно. Из 115 выступлений 47 составляли волнения. Коллективных жалоб и прошений было подано 66. Массовых побегов с работы было всего два случая.
194


Таблица 4
Динамика выступлений рабочих обрабатывающей промышленности
Отрасль
Число предприятий, охваченных выступлениями
Всего
Писчебумажная и бумагопрядильная . . . .
Суконная ......
Шелковая
Полотняная
Ситцевая
Механическая . . . .
Другие
И
9
6
4
1
1
9
Итого
41
Число выступлений
22
23
28
29
13
13
10
10
1
1
И
12
И
12
100
Из таблицы 4 видно, во-первых, что наибольшее число выступлений рабочих приходится на предприятия писчебумажной и суконной промышленности; во-вторых, более половины выступлений рабочих обрабатывающей промышленности произошло в 1857—1860 гг. Движение в эти четыре года в основном нарастало за счет борьбы рабочих писчебумажной, суконной и полотняной отраслей промышленности, на долю которых пришлась треть всех выступлений.
Третье место по числу выступлений занимали рабочие строительства железных дорог, шоссе, каналов. Всего на строительных работах произошло 49 выступлений рабочих, т. е. 15% всех выступлений предреформенного периода, из них преобладающее число (93%) —на строительстве железных дорог20.
* * *
Социально-правовой состав участников рабочего движения в предре- форменный период был неоднородным. В движении участвовали две основные группы рабочих — вольнонаемные и крепостные. Вольнонаемные делились на оброчных и подлинно вольнонаемных. Состав крепостных был более пестрый. Это были посессионные, вотчинные, казенные и кабальные рабочие. О численности выступлений рабочих по их социально-правовому положению можно судить по данным таблицы 5.
Преобладали выступления крепостных рабочих — на их долю приходилось 74% всех выступлений предреформенного десятилетия. Острие их борьбы было направлено прежде всего против крепостного права.
В движении крепостных рабочих первое место по числу выступлений занимали посессионные рабочие. Это служит убедительным свидетельством глубокого кризиса, переживаемого посессионной промышленностью России. С 1850 по 1860 г. было 143 выступления посессионных рабочих, что составляло 63% всех выступлений крепостных рабочих и 46% всех выступлений рабочих России за предреформенное десятилетие. Интересно, что 60% выступлений посессионных рабочих падает на 1857—1860 гг. (табл. 6).
20 Подробнее о движении на железных дорогах см. ниже, в разделе о борьбе вольнонаемных рабочих.
195
13*


Таблица 5
Социально-правовой состав участников рабочего движения в 1850—1860 гг.
Категории рабочих
Число выступлений
абс.
%
к выступлениям каждой группы
к общему числу выступлений
Крепостные
Посессионные
143
63
46
Вотчинные
59
26
19
рабочие
36
заводские и фабричные кре¬
стьяне
23
Казенные
20
9
7
Кабальные
5
2
2
Итого
227
100
74
Вольнонаемные
На фабриках, заводах и приис¬
ках
33
40
10
На строительстве
49
60
16
Итого
82
100
26
Всего
309
100
Выступления посессионных рабочих в 50-х годах происходили в двух отраслях промышленности — горнозаводской и обрабатывающей. Преобладали выступления рабочих горнозаводской промышленности. Всего в 50-х годах произошло 89 выступлений посессионных горнозаводских рабочих, что составляло 62% всех выступлений посессионных рабочих
Таблица 6
Динамика выступлений посессионных рабочих в 1850—1860 гг.
России. Выступления посессионных горнозаводских рабочих происходили на Урале и в Замосковном горном районе. С 1850 по 1860 г. на Урале произошло 48 выступлений посессионных рабочих, т. е. 54% всех вы- 196


отуплений посессионных горнозаводских рабочих. В ЗамосковнОхМ горном районе в 50-х годах было 41 выступление посессионных горнорабочих. Свыше половины выступлений посессионных горнозаводских рабочих приходится на 1857—1860 гг., причем наиболее массовыми были в эти годы выступления на Урале.
Наиболее крупные волнения посессионных горнозаводских рабочих в 1850—1860 гг. характеризуются следующей таблицей (табл. 7):
Таблица 7
Волнения посессионных горнозаводских рабочих
Предприятие, владелец
Число участников
Годы
Число волнений
Шурминский завод Мосолова
305
1850—1852
2
Богоявленский » Бекетовых
570
1850
1
Сынтульский » Баташева
300
1850
1
Кирицкий » Генике
450
1852—1855
3
Кагинские заводы Демидова
Не установлено
1853
1
Уинский завод Яковлева
400
1856—1857
2
Гусевский » Баташева *
Более 350
1856
1
Юговский » Кнауфа
Более 600
1857—1858
1
Авгорский » Манухина
Около 800
1857—1860
8
Илевский и Вознесенский заводы Шипова . . .
Не установлено
1858
1
Шильвинский завод Подъячева .........
150
1859
1
Тисовский » Т-ва Суксунской компании
150
1859
1
Быньговский » Яковлева
100
1859
1
• Для Замосковного горного района были характерны посессионные
предприятия,
на которых
была смешанная рабочая сила, состоящая как на помещичьем, так и на заводском праве (к таковым относились и Гусевские заводы Баташева). Поскольку число рабочих, состоящих на заводском праве, преобладало, они включены нами в движение посессионных рабочих.
Таким образом, на 13 горных заводах произошло 77% всех волнений посессионных горнорабочих. Из всех указанных наиболее упорны и длительны волнения были на Авгорском заводе.
В обрабатывающей промышленности в предреформенное десятилетие произошло 54 выступления посессионных рабочих на 15 предприятиях. На первом месте по числу выступлений и предприятий, охваченных движением, стояла посессионная суконная промышленность, которая переживала в этот период глубокий кризис.. Здесь на пяти мануфактурах произошло 22 выступления рабочих. В остальных отраслях обрабатывающей промышленности выступления посессионных рабочих происходили:
В
писчебумажной . . .
. . на
2
мануфактурах
12
выступлений
В
полотняной . . . .
. . на
3
»
9
»
в
шелковой
. . на
2
»
8
»
в
ситцевой
. . на
1
»
1
»
в
других отраслях . .
. . на
2
»
2
»
Наиболее значительное число выступлений посессионных рабочих обрабатывающей промышленности (66%) произошло в 1857—1860 гг. (см. табл. 8).
Из таблицы 8 видно, что все волнения посессионных рабочих обрабатывающей промышленности произошли на десяти предприятиях.
197


Будучи звеном в общей цепи антикрепостнической борьбы народных масс, движение посессионных рабочих имело свои особые, специфические черты, отличающие его не только от крестьянского, но и от движения всех остальных категорий крепостных рабочих. Эта специфика антикрепостнической борьбы посессионных рабочих объяснялась их
Таблица 8
Волнения рабочих обрабатывающей промышленности
Мануфактура, владелец
Число рабочих
Г оды
Число волнений
Сетуньская Покровского
149
1850
1
Дудинская »
163
1850
1
Пантелеева
73 .
1851
1
Кафтыревой
336
1851—1852
1
Купавинская
944
1852—1853
2
Михневская Соколова . .
144
1853—1854
3
Придачинская Вигеля . .
300
1857
2
Кознова
600
1857—1858
2
Бенардаки
735
1860
1
Коленская Полторацкого
719
1860
1
особым правовым положением, установленным при приписке их к заводам. Согласно законам о посессиях рабочие прикреплялись к предприятию, а не к владельцу и превращение их в вотчинных запрещалось21. Именно на основании этих законов посессионные рабочие считали себя государственными, казенными, но ни в коем случае не крепостными. Исходя из того, что они незаконно закрепощены, посессионные рабочие в течение всего периода своего существования упорно боролись за свободу 22. В предреформенные годы эта борьба принимает особенно широкий размах, отличается упорством и стойкостью. Непосредственно с борьбой за свободу было связано 64% всех выступлений посессионных рабочих.
Ярким примером упорной борьбы рабочих против незаконного закрепощения является движение на Сетуньской ситцевой мануфактуре Покровского в Московской губернии23. Оно возникло еще в начале 30-х годов в форме многократных жалоб в высшие правительственные учреждения. В 1848 г. рабочие отказались работать на восстановленной арендатором Прохоровым ситцевой фабрике. Рабочие не подчинились и указу Сената о повиновении владельцу. Волнение было подавлено лишь в марте 1850 г. прибывшей казачьей командой. Под влиянием борьбы сетуньских рабочих в 1850 г. произошло волнение на Дудинской шелкомотальной мануфактуре того же владельца в Тульской губернии. Рабочие потребовали своего полного освобождения. Увещевания священника, предводителя дворянства и даже самого тульского губернатора не имели успеха. Волнение было подавлено военной силой24.
В 1851 —1852 гг. произошло волнение на писчебумажной мануфактуре Кафтыревой и Ивановой в Вологодской губернии. 336 рабочих, тре21 I ПСЗ, т. VI, № 3741; т. XXV, № 18442.
22 О борьбе посессионных рабочих см. ст. Ч. Г. Володарская. Классовая борьба посессионных фабричных обрабатывающей промышленности в '1800—1860 гг.— «Ученые записки Ленинградского гос. 'пединститута им. А. И. Герцена», 1957, т. 131.
23 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 368—372.
24 ЦГИАЛ, ф. 1152, оп. 4, д. 88, лл. 1—2; Ч. Г. Володарская. Указ. соч., стр. 229.
198


буя немедленного освобождения, отказались повиноваться владельцам. При помощи полицейских мер с рабочих была взята подписка о повиновении, а в 1854 г. они были освобождены25.
Борьба против незаконного закрепощения охватила также посессионных рабочих горных заводов. Рабочие Иштеряковского медеплавильного завода Берг протестовали против их перевода из посессионных в помещичьи26. Рабочие Нижне-Тагильских заводов Демидова требовали в 1852 г. «восстановить справедливость и не считать их крепостными Демидовых, а государственными приписными»27. Чтобы освободиться от крепостной зависимости, рабочие Омутнинского завода Пастухова добивались в 1853 г. разрешения переселиться в Сибирь28.
Во время Крымской войны борьба за свободу принимает форму массовых побегов рабочих для поступления на военную службу. Глубокая вера в то, что, поступив добровольцами в армию, они избавятся от крепостной зависимости, явилась причиной бегства в июне 1854 г. 250 рабочих Кирицкого чугуноплавильного завода Генике. 19 рабочих Гусев- ских заводов наследников И. Баташева, 120 рабочих Унженского. Сноведского и Верхнежелезницкого заводов Шепелевых, 30 рабочих Авторского и Сивинского заводов Манухина 2Э.
Со второй половины 50-х годов под влиянием слухов о скорой воле борьба посессионных рабочих за полное освобождение становится еще более упорной. Характерны действия рабочих каразейной и суконной фабрики Кознова в Рязанской губернии. В течение 1857—1860 гг. они подали восемь прошений на имя губернских и высших властей30. Рабочие писали, что они отыскивают «всем обществом, состоящим в числе около 600 душ, свободы из владения содержателя в нашем сельце Красном посессионной фабрики г. Кознова»31. Ссылаясь на существующие законы о посессионном владении, рабочие доказывали, что они обязаны были быть в крепостном владении фабриканта не более 20 лет, а потом по их желанию должны быть освобождены «для приискания рода жизни к поступлению в свободное состояние»32. Рабочие не ограничились подачей прошений. В октябре — декабре 1857 г. в ответ на притеснения владельца и возмущенные несправедливым ведением следствия по их прошениям рабочие отказались повиноваться хозяину. Волнение было подавлено прибывшей воинской командой. 38 рабочих были наказаны розгами33. Рабочие вынуждены были дать подписку о повиновении владельцу, но борьбу не прекратили. В 1858 г. они подали прошение Рязанскому губернскому прокурору и три прошения министру юстиции, в которых жаловались на различные притеснения со стороны хозяина (вычеты, взимание податей, принуждение к нефабричным работам и т. п.) и требовали ускорить рассмотрение дела по освобождению их от незаконного закрепощения34. В октябре 1858 г. произошло новое волнение рабочих. Они отказались повиноваться владельцу и освободили арестованного поверенного рабочего Иванова. Волнение было подавлено полицейскими мерами35. Борьба рабочих фабрики Кознова продолжа25 ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1441, лл. 22, 57, 58—59, 60.
26 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 1201, лл. 1, 10.
27 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 1195, л. 40. Рабочие ссылались на указ 1736 г. императрицы Анны Иоановны.
28 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 470, л. 8 об.
29 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 429—430; ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 426, лл. 124—125 об., 130.
30 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19, д. 548, л. 44—44 об.; «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 478—481.
31 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 478.
32 Там же.
33 Там же, стр. 479—481.
34 Там же, стр. 478'—481; ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19, д. 548, л. 44—44 об.
35 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 480—481.
199


лась до самой реформы. В 1860 г. они снова жаловались министру юстиции на притеснения владельца и на злоупотребления при проведении следствия по всем их предыдущим прошениям. Они требовали скорейшего окончания в егорьевском суде дела об «отыскиваемой» ими свободе 36.
Слухи о близком освобождении крепостных придавали борьбе посессионных рабочих особое упорство. Рабочие Авторского завода заявляли в 1858 г., что Манухин «неправильно ими владеет» и что они «будут вольными, если не покорятся»37.
Разновидностью движения против незаконного закрепощения являлась борьба рабочих против нарушения владельцами законов о посес- сионом праве, которое приводило к фактическому уравнению их с вотчинными рабочими. Неоднократно подчеркивая, что они принадлежат не владельцам, а приписаны к фабрикам и заводам, рабочие активно выступали против использования их на внефабричной или внезаводской работе, взимания податей и оброков и отдачи в рекруты. Рабочие бумагопрядильной фабрики Щекиной жаловались Александру II, что вопреки закону их употребляют на работы «вовсе не сродные с нашими занятиями»38. Борьба рабочих была упорной. В течение 1857—1859 гг. ими было подано на имя высших властей 11 прошений и жалоб, в которых они ходатайствовали о передаче их в казну, так как хозяйка не выполняет правил, установленных для посессионных фабрик39.
Характерным примером протеста против использования на нефабричной работе служит также борьба рабочих парусно-полотняной фабрики Бенардаки. Рабочие писали в своей жалобе (12 октября 1860 г.) министру внутренних дел С. С. Ланскому, что владелица фабрики, ослабив фабричное производство, одну часть рабочих использовала на земледельческих работах, а другую — на вновь выстроенном стеклянном заводе, и, таким образом, «из посессионно-фабричных крестьян обратила нас в крепостных»40. Рабочие требовали проведения строжайшего следствия по их прошениям, которые раскрывал^ «столь важные злоупотребления по отношению к государственным узаконениям»41. Помимо подачи неоднократных жалоб (в течение 1860 г. рабочими фабрики Бенардаки было подано шесть прошений и жалоб в высшие правительственные инстанции), рабочие отказались повиноваться фабричной администрации. Волнение рабочих было прекращено полицейскими мерами 42.
Считая себя людьми вольными, рабочие выступали против незаконного сбора с них податей и оброка. На Илевском и Вознесенском заводах Шипова в ответ на произведенные вычеты из заработной платы в счет уплаты податей рабочие отказалась от получения денег и в течение нескольких дней не выходили на работу. И здесь для подавления волнения пришлось прибегнуть к полиции. Восемь рабочих было арестовано 43.
Столь же решительно протестовали рабочие против незаконной сдачи их в рекруты на Омутнинском заводе Пастухова (1853 г.), на фабрике Вигеля (1857 г.), суконной мануфактуре Гарденина (1857 г.), бума36 ЦГИАЛ, ф. 1405, оп. 55, д. 3571, л. 20.
37 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 492.
38 Их заставляли копать землю и возить ее тачками, причем рабочие должны были иметь свой инструмент — тачку, заступ, лом и топор (ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1678 л. 1 об.).
39 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 12, стр. 645, 646, 648- ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1678, лл. 1—2 об., 9, 12, 18—20, 27, 48, 85, 87.
40 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 589.
41 Там же, стр. 591.
42 Там же, стр. 590, 594.
43 ЦГИАЛ, ф 37, оп. 5, д. 1352, лл. 1—5, 9—9 об.
200


гопрядильной фабрике Щекиной (1858 г.), парусно-полотняной фабрике Бенардаки (1860 г.) и др.
Многолетняя борьба посессионных рабочих за свободу завершилась на ряде предприятий их полным освобождением. Так, в 1850 г. были освобождены рабочие Сетуньской и Дудинской мануфактур, в 1851 г.— Фряновской, 1852 г.— Купавинской, 1854 г.— Носовых, Кафтыревой и Ивановой, в 1855 г.— Михневской и т. д.44 В связи с неудовлетворительными условиями освобождения (лишением земли, насильственным зачислением в мещане или переселением) начались волнения освобожденных рабочих. Всего в 50-х годах на этой почве было 15 выступлений рабочих: на Фряновской мануфактуре в 1850—1856 гг.— 7, Купавинской в 1852—1853 гг.— 2 и Михневской в 1852—1858 гг.— 6 45.
Движение посессионных рабочих за полную свободу сочеталось с активной борьбой против усиления крепостнического гнета и эксплуатации. Но особенно массовым был протест рабочих против притеснений и жестокого обращения администрации (64 выступления). Если в первой половине 50-х годов протест против жестокого обращения был выражен в 18 выступлениях, то в 1857—1860 гг.— уже в 46.
Борьба была направлена прежде всего против ухудшившихся условий труда и увеличения уроков работ (28 выступлений рабочих). В этом отношении показательны выступления на Шурминском заводе Мосолова в Вятской губернии46. В 1850—1852 гг. рабочие неоднократно отказывались от работы, настаивая на выполнении их требований об уменьшении уроков.
Усиление этой борьбы происходит в 1857—1860 гг. Наиболее крупные выступления были в 1859 г. на Шильвинском заводе Подъячева в Оренбургской губернии и Быньговском наследников Яковлева в Пермской губернии47.
Посессионные рабочие, борясь против усиления крепостнической эксплуатации, выступали против работы в праздничные и воскресные дни, против эксплуатации женщин, стариков и детей. Показательна борьба на Придачинской суконной фабрике Вигеля в Воронежской губернии. Производство сукна на фабрике в течение ряда лет находилось в упадке. Из 133 станов работало только 36. Новый (с 1856 г.) владелец (поручик Вигель) решил поднять производство не путем капиталистической перестройки, а методами усиления крепостнической эксплуатации. Используя в неограниченных размерах дешевый детский труд48, Вигель решил также привлечь к фабричной работе жен и дочерей мастеровых, свободных по происхождению и до этого времени никогда на фабрике не работавших. Но женщины категорически отказались работать на фабрике, не согласившись также дать подписку о слушании указа Воронежского губернского правления об их принудительной работе на фабрике, решительно заявив, что они не приписные и не покупные, а вольные49. Под их влиянием крепостные прядильщицы дер. Парусной 44 Ч. Г. В о л о д а р с к а я. Указ, соч., стр. 160, 166, 172, 178, 183.
45 Там же, стр. 229—233; «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 644—645; ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1190, лл. 4—18 об., 44—45, 70—71, 73—74, 131, 132, 136—137, 145, 192—192 об.; д. 1192, лл. 16—17, 60—65, 93—94, 98, 106—106 об.; ф. 1152, оп. 4, 1850 г., д. 63, л. 6; 1852 г., д. 16, лл. 6, 9; 1855 г., д. 76, лл. 6 об.— 7, 9, 11—12, 16—20.
46 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 384, лл. 1—5, 10—12 об.; оп. 15, д. 1196, лл. 2—9.
47 См. P. Е. Р у т м а н. Указ, соч., стр. 215.
48 В то время как взрослые рабочие были заняты на фабрике не более 10 дней в месяц, а в остальное время использовались на нефабричной работе с пониженной оплатой, дети с 10-летнего возраста работали при чесальных машинах по 18 часов в сутки, получая мизерную плату (4 р. 17 к. асе. в месяц, тогда как взрослому рабочему надо было бы-платить минимум 10 р. асе.) (ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1670, л. 95—95 об.).
49 Там же, лл. 8—10; «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I. ч. 2 стр. 459—460.
201


также не захотели работать на фабрике. Вначале они выразили свой протест тем, что начали прясть нити не в соответствии с установленным образцом. А когда заводская контора стала за это налагать на них штрафы, они 2 мая отказались выйти на работу50. Выступление женщин на фабрике Вигеля было поддержано рабочими-мужчинами. В марте 1857 г. они подали прошение министру финансов51. Возмущенные несправедливым ведением следствия по их жалобе, рабочие 8 ноября 1857 г. подали второе прошение министру финансов52. Хотя все жалобы рабочих на владельца Правительствующий сенат отклонил как неосновательные, он был вынужден признать незаконность принудительного использования на фабричных работах женщин, свободных по происхождению. Кроме того, владельцу было запрещено принуждать работать детей свыше восьми часов в сутки. Таким образом, борьба рабочих на фабрике Вигеля закончилась их серьезной победой53.
Экономическая борьба посессионных рабочих в 50-х годах связана с их борьбой в предшествующее время. Но в предреформенные годы она существенно отличается как своими новыми качественными чертами, так и количественным размахом.
В 50-х годах положение посессионных рабочих резко ухудшилось. Объяснялось это в первую очередь дальнейшим упадком производства на большинстве посессионных предприятий. Начавшись задолго до реформы, кризис посессионной промышленности особенно обострился в 50-х годах. Многие посессионные мануфактуры обрабатывающей промышленности, пришедшие в полный упадок, были закрыты. С 1850 по 1860 г. их число уменьшилось с 70 до 4654. Многие из действующих мануфактур влачили жалкое существование.
Производительность большинства посессионных горных заводов в течение первой половины XIX в. оставалась на одном и том же уровне, а на некоторых даже уменьшилась55.
В связи с упадком производства значительное число посессионных рабочих оставалось без работы. Излишек рабочей силы наблюдался на всех посессионных предприятиях как в обрабатывающей промышленности, так и на горных заводах56. На ряде посессионных предприятий обрабатывающей промышленности (Кознова, Щекиной, Носовых, Вигеля и др.) квалифицированные рабочие переводились на нефабричные работы— сельскохозяйственные, домашние у владельца и др. Использование мастеровых не по прямому назначению широко практиковалось и на горных заводах (Бытошевском, Петрокаменском, Гусевском и др.). Перевод рабочих на другие работы всегда встречал с их стороны резкий протест. Ярким примером борьбы рабочих против перевода на неквалифицированную работу с понижением заработной платы является волнение в 1856 г. на Гусевском чугуноплавильном и железоделательном заводе Баташевых во Владимирской губернии. Отказавшись от работ по заготовке дров и угля, более 350 мастеровых отправились во Владимир, чтобы подать жалобу губернатору57.
50 «Рабочее движение ъ России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 461—462.
51 ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1670, лл. 36—41. Помимо протеста против незаконного привлечения к фабричной работе женщин, в прошении были жалобы на сокращение производства, низкую плату, незаконные вычеты и штрафы, жестокую эксплуатацию детского труда, необеспеченность сирот и престарелых, незаконную отдачу в рекруты. Прошение было подано от имени 300 рабочих.
52 ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1670, лл. 93—100.
53 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 463—470.-
54 Ч. Г. В о л о д а р с к а я. Указ, соч., стр. 196.
55 ЦГИАЛ, ф. 47, оп. 1, д. 61, лл. 29—30 об., 139.
56 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 28, д. 248, л. 3; ф. 18, оп. 2, д. 1748, л. 4; д. 1670, л. 95 об.; д. 1678, л. 1 об.
57 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 457—458; К. К. Д е- миховский. Указ, соч., стр. 156—157.
202


Совершенно безвыходным оказалось положение рабочих тех посессионных предприятий, производство которых было вовсе прекращено. Отсутствие заработка, невыдача заработной платы и продовольствия обрекали их на нищенство. 426 рабочих закрытого в 1851 г. Иштеряков- ского медеплавильного завода в своих прошениях оренбургскому и самарскому генерал-губернатору и Николаю I требовали передачи их- в казенное ведомство58. С таким же ходатайством в связи с бездействием завода выступили в 1858—1859 гг. 900 рабочих Виндреевского чугуноплавильного завода Очкиной в Тамбовской губернии59.
В связи с упадком производства и сильным повышением цен на продовольствие в 50-х годах происходит резкое понижение реальной заработной платы рабочих. Борьба против низкой заработной платы приняла особенно массовый характер во второй половине 50-х годов. Наиболее крупные выступления рабочих в связи с низкой заработной платой произошли в 1858—1860 гг. на Авгорском чугуноплавильном заводе Манухина в Пензенской губернии.
По 9-й ревизии, на Авгорском заводе насчитывалось 836 рабочих (душ м. п.), из них мастеровых — 444, а заводских крестьян, живших в деревне Русской Маскиной (в 40 верстах от завода) —392 души м. п.60 Заработная плата рабочих составляла у мастеровых в среднем 15— 20 коп. асе., а у крестьян — по 25 коп. асе. в день (сюда входило и содержание двух лошадей) 61. Из этой мизерной заработной платы, которой едва хватало на прокормление самого рабочего, не говоря уже о содержании семьи, владельцем Манухиным делались большие вычеты под разными предлогами62. Заводским крестьянам не оплачивались дни, потраченные на переход в завод. Манухин захватил 150 дес. лучших земель крестьян и заставлял их обрабатывать ее бесплатно в свободное от заводских работ время. Заводчик заставлял мастеровых и крестьян бесплатно работать на починке дорог, строительстве мостов и т. п.
Рабочие поднялись на борьбу. Прибывшим на завод представителям властей мастеровые и заводские крестьяне решительно заявили, что не окажут повиновения, пока не будут выполнены их требования63.
Чтобы устрашить окрестных помещичьих крестьян, власти решили в первую очередь подавить волнение крестьян в дер. Русской Маскиной. Когда 21 января 1858 г. две роты Углицкого пехотного полка вступили в эту деревню, крестьяне оказали солдатам сопротивление. Но преимущество вооруженной силы решило исход борьбы, и 11 активных участников борьбы были отправлены в Краснослободскую тюрьму.
Через пять дней после подавления волнения в Русской Маскиной солдаты прибыли в Авгорский завод. Мастеровые, уже зная о расправе с заводскими крестьянами Русской Маскиной, внешне выразили свою покорность, в которую начальство не слишком поверило, и еще до 22 августа 1859 г. в заводе и в Русской Маскиной оставалось по роте солдат. Шесть мастеровых, вожаков движения, были арестованы64.
Уже в начале следствия (в конце января) 200 мастеровых снова заявили о своем неповиновении владельцу, пока не будут выполнены их прежние требования. Рабочее отказались давать индивидуальные показания. Когда следственная комиссия арестовала в связи с этим нескольких 58 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. б, д. 1201, лл. 1, 10.
59 Там же, д. 1335, лл. 1,5, 18.
60 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19, д. 511, л. 2.
61 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 490, 493.
62 Лишь за недоимку, накопившуюся в неурожайные 1832—1833 гг., с рабочих вычли более 20 тыс. руб. серебром («Рабочее движение в России в XIX веке» т. I, ч. 2, стр. 495, 498).
63 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 490; ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19, д. 511, л. 1.
64 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 493—495.
203


мастеровых, большая толпа потребовала немедленного их освобождения. На требование полиции разойтись, рабочие ответили, что они вольные — государственные, а не крепостные — и поэтому повиноваться не будут65.
По решению краснослободского уездного суда шесть руководителей волнения в Авгорском заводе были присуждены к лишению всех прав состояния, наказанию 50 ударами розог и отдаче в исправительно-арестантские роты на один год66.
Арестованных крестьян дер. Русской Маскиной за сопротивление военной команде судил военный суд. Приговор был вынесен невероятно жестокий: десять осужденных были приговорены к лишению всех прав состояния, каждый к прогону сквозь строй через сто человек по девять раз и ссылке на каторжные работы в рудники на 20 лет67.
Зверская расправа с руководителями движения не сломила духа авторских рабочих. Вслед за исполнением приговора над их руководителями в июле 1858 г. они отказались выполнять полевые работы. Прибывший земский исправник приказал созвать в контору мастеровых, «более других упорствовавших». Но они явились к нему «всем миром», не выдавая из общей толпы ни одного. Когда исправник захотел наказать наиболее активных мастеровых, рабочие не дали сделать этого, закричав: «Наказывай всех». Рабочие заявили, что работу на заводе они выполняют, но повиноваться владельцу завода не будут до тех пор, пока он не станет платить по 8 руб. в месяц и на каждого рабочего выдавать по 2 пуда муки68. В июле же рабочие отказались выполнить предписание начальника губернии, требовавшее от них подписки о повиновении владельцу 69.
Во время следствия по делу о новом неповиновении мастеровые отказались подписывать свои показания. 15 августа 1858 г. около ста мастеровых собрались у заводской конторы и объявили следователю, что они рук прикладывать к показаниям не будут и что они недовольны условиями работы, но добиваться улучшения положения они будут вместе и «что все они заодно». При попытке заводского исправника арестовать рабочего Петра Суринова рабочие закричали: «Пойдем все!» Петр Суринов был посажен в тюрьму, но, опасаясь роста волнения, его не подвергли наказанию. 16 августа все рабочие собрались у здания заводской полиции и упорно добивались освобождения Суринова. Не добившись этого, они отправились в Краснослободск, чтобы подать жалобу. но их догнали и силой вернули обпатно в завод. За неповиновение владельцу и властям к судебной ответственности было привлечено 18 рабочих. Из них 14 присудили к лишению всех прав состояния, наказанию 50 ударами розог и заключению в тюрьму на 2 года и 3 месяца70.
Новая судебная расправа властей опять-таки не ослабила движения авторских мастеровых. 12 декабря того же года они оставили работу и, собравшись в количестве 70 человек, решили, что если им будут объявлять судебное решение по делу о неповиновении, «то в выслушивании оного подписки не давать и повиновения не изъявлять, а твердо' и упорно настаивать на своем»71. Мастеровые, приняв общую клятву, отказались дать земскому исправнику подписку о повиновении. В марте 1859 г. они отказались дать подписку о повиновении и временному отделению краснослободского земского суда, заявив, что «положили всем* 65 К. А. К о т к о в. Указ, соч., стр. 78.
66 ЦГИАЛ, ф. 128*6, оп. 19, д. 511, л. 44.
67 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 496—497.
68 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19. д. 511, лл. 45—46.
69 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 503—504.
70 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 504—506.
71 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19, д. 511, л. 46—46 об.
204


обществом ни к каким бумагам рук не прикладывать и подписок от себя никаких не давать» впредь до прибавки им заработной платы. 14 рабочих было арестовано72.
Борьба авторских рабочих продолжалась и в 1860 г. В марте поверенный мастеровых Марк Драконов подал прошение Пензенскому гражданскому губернатору с жалобой на притеснения владельца. Жалоба была признана «неосновательной», а Марк Драконов подвергся преследованию73. В мае 1860 г. Драконов вместе с мастеровым Кузьмою Щербаковым подал жалобу на владельца Александру II74. Мастеровые, узнав о намерении арестовать Драконова, большой толпой окружили дом, напали на полицейских, освободили Драконова и увели его с собой. Остальные мастеровые также оставили работу и собирались большими группами75.
Для проведения следствия о новом случае неповиновения в завод прибыло временное отделение краснослободского земского суда. Не дождавшись явки Драконова и Щербакова, следователи вызвали в суд мастерового Александра Кирьякова. Но собравшиеся мастеровые не дали взять Кирьякова, заявив, что «одного его не дадут, а пусть требуют их всех». Члены суда были вынуждены выйти к толпе мастеровых, которые сказали, что Драконов и Щербаков ушли хлопотать по их делам, а прочих они никого поодиночке к спросу'не дадут. Следователям не /далось также составить поименный список неповинующихся мастеровых, ибо вопреки приказу оставаться на месте те немедленно разошлись по домам 76.
8 августа заводская полиция, извещенная управляющим заводом о возвращении Драконова, отправилась в дом Драконова, чтобы арестовать его. На звуки набата к дому Драконова собрались все мастеровые. Драконов также находился в этой толпе. Полиция, напуганная угрозами мастеровых, которые «жестоко шумели, ругались и угрожали перебить кольями и уничтожить всю полицию и убить помощника управляющего Карпова», поспешно выехала из завода 77.
В декабре 1860 г. мастеровые подали прошение на имя председателя Комитета министров, в котором требовали освобождения своих арестованных товарищей. Волнения авгорских мастеровых продолжались и в 1861 г.
Движение рабочих Авторского завода представляет собой характерный пример борьбы посессионных рабочих предреформенного периода. Начавшись в декабре 1857 г., их выступления продолжались до самой реформы. За этот 4-летний период на Авгорском заводе произошло восемь волнений, подано шесть коллективных жалоб и прошений на имя губернских и высших властей. Борьба авгорских рабочих отличалась исключительной активностью и стойкостью. Особенно деятельную роль играли мастеровые. Их не испугали жестокие расправы властей. Упорная борьба авгорских рабочих за улучшение своего положения дала некоторые плоды. Заводовладелец Манухин был вынужден с 1 августа 1859 г. ввести новый табель, по которому мастеровым увеличили заработную плату. Рабочим разрешили пользоваться лугами и лесами78 Главной же целью борьбы авгорских рабочих было получение воли Глубокая вера в то, что они станут вольными, если не покорятся 72 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 504- ЦГИАЛ, ф. 1286 -оп. 19, д. 511, л. 46 об.
73 Там же, лл. 47—48.
74 Там же, л. 39.
75 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 507—508.
76 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 60, д. 699, лл. 53—54.
77 Там же, лл. 55—56. Драконов был арестован лишь 22 мая 1861 г.
78 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19, д. 511, л. 47.
205


побуждала их к самым активным и решительным действиям вплоть да сопротивления военной команде. Однако, несмотря на элементы организованности и сознательности, движение авгорских рабочих, как и все рабочее движение предреформенного периода, являлось стихийным.
На ряде посессионных заводов (особенно на уральских горных заводах— Юговском, Мешинском, Уинском и др.) движение рабочих за повышение заработной платы выливалось в требование введения штатов казенных заводов 79.
Ряд выступлений посессионных рабочих был вызван неаккуратной выдачей заработной платы. В 1860 г. в связи с невыдачей заработной, платы в течение двух месяцев произошло крупное волнение на Колен- ской игольной мануфактуре Полторацкого в Рязанской губернии. 719 рабочих (посессионных и вольнонаемных) «всем обществом» потребовали у управляющего выдачи денег. Опасаясь разрастания волнения. Департамент мануфактур и внутренней торговли предписал владельцу выдать заработную плату в первую очередь посессионным рабочим. Это указание правительства об удовлетворении в первую очередь требований посессионных рабочих весьма характерно. Оно свидетельствует о том, что правительство понимало, какую опасную и грозную силу представляло собой движение посессионных рабочих в предреформенные годы 80.
Резкий протест рабочих вызывали бесчисленные вычеты из заработной платы и наложение штрафов. В течение 1852—1855 гг. продолжалась борьба рабочих Кирицкого чугуноплавильного завода и зеркальной фабрики Генике за возвращение удержанных с них денег81. Три года рабочие не повиновались не только владельцу, но и представителям местных и губернских властей и Московского горного правления. Власти жестоко расправились с кирицкими мастеровыми. К судебной ответственности было привлечено 343 человека.
Мы уже приводили подробные данные о размахе движения посессионных рабочих в 1850—1860 гг. Необходимо лишь подчеркнуть, что* борьба посессионных рабочих накануне и в годы революционной ситуации значительно усилилась. Из всех выступлений рабочих России за 1857—1860 гг. на долю посессионных приходилось 44°/о, а в борьбе крепостных рабочих в эти годы выступления посессионных рабочих составляли около 60%.
Борьба посессионных рабочих была в первую очередь направлена на- полное освобождение от крепостной зависимости. Она нашла отражение в 91 (или 64%) выступлении посессионных рабочих.
Протест против усиления крепостнического гнета и эксплуатации был заявлен рабочими в 102 (или 70%) выступлениях. Из них больше всего выступлений (64) было направлено против притеснений и жестокого* обращения заводской администрации.
Экономическая борьба посессионных рабочих предреформенного периода главным образом была связана с вопросом заработной платы. Рабочие протестовали против низкой заработной платы, неаккуратной ее выдачи, вычетов и штрафов, невыдачи и плохого качества продовольствия и замены денежной платы натуральной. Требования, связанные с вопросами оплаты труда, были выдвинуты рабочими в 84 (или 59%) выступлениях. В 56 из них (66%) требования были выставлены в 1857— 1860 гг. Следовательно, нарастание экономической борьбы посессионных рабочих происходит накануне и в период революционной ситуации.
79 См. P. Е. Р у т м а н. Указ, соч., стр. 216.
80 ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1737, лл. 1^5, 15.
81 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 422—432; ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 426. 495; оп. 60, д. 659.
206


Наряду с борьбой за справедливую оплату труда в 17 выступлениях рабочие протестовали против отсутствия работы, необеспеченности престарелых, вдов и сирот, отсутствия медицинской помощи и тяжелых бытовых условий. Таким образом, требования рабочих об улучшении своего экономического положения были выставлены в 101 (71%) выступлении.
Характерно, что с требованием предоставления земли мы встречаемся только в двух выступлениях. Это показывает, что накануне реформы посессионные рабочие являлись кадровыми и отрыв от земледелия у них был большим, чем у других категорий рабочих предреформенного периода.
Общий итог содержания борьбы посессионных рабочих за 1850— 1860 гг. таков: в 143 выступлениях было выставлено 309 различных требований. Из них антикрепостнические требования были предъявлены 193 раза, что составляло 55% всех требований рабочих; требования об улучшении экономического положения выдвигались 101 раз и составили 32% всех требований; 13% требований были связаны с разными причинами. Около 70% всех требований посессионных рабочих предреформенного десятилетия были предъявлены в 1857—1860 гг.
* * *
Среди крепостных рабочих второе место по числу выступлений за-, нимали вотчинные рабочие. С 1850 по 1860 г. произошло 36 выступлений. При этом в 1850—1856 гг. их было всего 5, а 31 выступление (86%) падает на 1857—1860 гг., именно: в 1857 г.— 2, в 1858 г.— 3, в 1859 г.— 10 и в 1860 г.— 16. Следовательно, борьба вотчинных рабочих достигает наибольшего размаха в первые два года революционной ситуации. Выступления вотчинных рабочих происходили в основном в горнозаводской промышленности (где они охватили 14 заводов, из них на Урале—13, а в Замосковном горном районе — 1). Наиболее крупные волнения вотчинных рабочих на горных заводах произошли в Оренбургской губернии: на Верхоторском Пашкова в 1850 г., на Каноникольском Загряжского и Юрезанском Сухозанет в 1859 г., Архангельском Коссаковской, Воскресенском и Преображенском Пашковых в 1860 г. В обрабатывающей промышленности волнения вотчинных рабочих были лишь на трех предприятиях: бумагопрядильной фабрике Гагарина в 1855 г. (Ярославская губ.), суконной фабрике Болговской в 1857 г. (Смоленская губ.) и писчебумажной фабрике Мельгунова в 1858 г. (Московская губ.).
В движении вотчинных рабочих в предреформенные годы мы видим преобладание тех же антикрепостнических тенденций, что и у посессионных. Протест против существовавшего на заводах режима жестокой крепостнической эксплуатации и угнетения и стремление немедленно освободиться от крепостной зависимости обнаруживаются в 30 (или 83%) выступлениях. Из антикрепостнических выступлений вотчинных рабочих наиболее крупным было волнение на Преображенском и Воскресенском заводах Пашковых в Оренбургской губернии. 1 декабря 1860 г. 1300 рабочих этих заводов под влиянием слухов о скорой воле ушли с работы с Каргалипских рудников82.
Борьба вотчинных рабочих в предреформенные годы была также направлена на улучшение материального положения. Рабочие боролись, против низкой заработной платы, неаккуратной и неполной ее выдачи, вычетов и штрафов, необеспеченности продовольствием. Экономические требования были предъявлены рабочими в 32 (90%) выступлениях. Эко82 И П. Кречетович. Указ, соч., стр. 59.
207


номические требования вотчинных рабочих показывают их крепкую связь с производством. Так же как и посессионные, они являлись кадровыми рабочими и не земельный надел, а денежная плата являлась их основным источником существования. Поэтому не случайно, что 70% выдвинутых рабочими требований этого рода касались денежной оплаты труда. Наиболее крупное волнение в связи с низкой заработной платой имело место в конце января 1857 г. на суконной фабрике Болговской в Смоленской губернии83. После отказа владелицы увеличить им заработную плату 1100 рабочих отказались выходить на работу. Увещевания станового пристава не имели успеха, и, опасаясь разрастания волнения и влияния его на окрестных помещичьих крестьян, ельнинский земский суд направил на фабрику Болговской воинскую инвалидную команду. Для проведения следствия на фабрику прибыло временное отделение суда. Рабочие были приведены в повиновение при помощи массовых телесных наказаний. Но на этом их борьба не окончилась. В апреле они снова отказались от работы на фабрике, пока не будет повышена заработная плата84. Выступление рабочих фабрики Болговской свидетельствует о том, что основным источником их существования была фабричная работа, а не сельское хозяйство.
Из наиболее крупных выступлений вотчинных рабочих должны быть также отмечены волнения на Каноникольском и Архангельском медеплавильных заводах в Оренбургской губернии.
На первом из них в течение трех лет (1858—1860 гг.) почти беспрерывно происходили выступления рабочих и заводских крестьян. Они боролись за повышение заработной платы, улучшение условий труда, отмену вычетов и штрафов и против жестокого обращения администрации. Рабочие вели борьбу как путем отказа от работы, так и при помощи.подачи многочисленных коллективных жалоб и прошений (в течение 1858—1860 гг. их было подано 11). Характерно, что в процессе борьбы объединились различные производственные группы рабочих — урочнь!е рабочие, занимавшиеся дальними перевозками, рабочие рудников, конные рабочие, обслуживавшие непосредственно заводские работы, и заводские крестьяне, работавшие как на рудниках, так и по перевозкам материалов.
В течение трех лет на заводе было проведено девять следствий и обследований губернских и горных чиновников. Были раскрыты вопиющие злоупотребления владельца и подтверждено исключительно тяжелое положение рабочих и крестьян. Оренбургский и самарский генерал-губернатор Катенин и оренбургский губернатор Барановский неоднократно ходатайствовали перед правительством о взятии Каноникольского завода в опеку. Эта мера была проведена в жизнь лишь в конце 1860 г. 85
В 1860 г. происходили крупные выступления рабочих на Архангельском медеплавильном заводе графини Коссаковской в Оренбургской губернии, вызванные низкой заработной платой, невыдачей продовольствия и жестокими притеснениями со стороны заводской администрации86. Рабочие отказались засевать поля, требовали выдачи продовольствия и назначения на заводскую работу по новым, повышенным окладам. Для подавления волнения на Архангельский завод пришлось приехать самому оренбургскому губернатору. Наказав главных «подстрекателей» 83 ЦГИАЛ, ф. 1405, оп. 55, д. 3049, лл. 4—5.
84 Дальнейших сведений о ходе борьбы на фабрике Болговской мы не имеем.
85 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 594; лл. 1—311.
86 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 471—477; ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 620, лл. 1—127. Подробнее о начале хода движения в апреле-мае 1860 г. см. нашу статью в сборнике «Из истории рабочего класса и революционного движения», стр. 217. В данной работе мы излагаем более подробно дальнейший ход борьбы архангельских рабочих, который не нашел еще освещения в литературе.
208


волнения, губернатор Барановский для успокоения рабочих был вынужден принять меры для заготовки и выдачи провианта. Лишь после этого рабочие вышли на работу. Но на этом борьба архангельских рабочих не закончилась. 14 июля 1860 г., воспользовавшись приездом мужа владелицы графа Коссаковского, рабочие завода и всех заводских селений (всего 400 человек) собрались у господского дома и предъявили ряд требований. Попытка заводчика подавить волнение полицейскими мерами не увенчалась успехом, и он согласился на удовлетворение требования рабочих о смене приказчика и управляющего. Но рабочие, не получив удовлетворения своих основных требований о повышении заработной платы и выдаче провианта, направили двух представителей в Уфу, где они 16 июля подали новое прошение оренбургскому губернатору. Борьба рабочих Архангельского завода продолжалась и в последующие месяцы. В сентябре 1860 г. многие бросили заводскую работу и ушли на заработки к соседним лесопромышленникам. В декабре 1860 г. под влиянием слухов о скорой воле рабочие оставили работу в медных рудниках. Борьба рабочих Архангельского завода продолжалась и в 1861 г.
В движении рабочих Архангельского завода характерно стремление урочных рабочих порвать с землей. Оно свидетельствует о том, что урочные рабочие являлись уже кадровыми рабочими и основным источником своего обеспечения считали заводскую работу.
Кроме рабочих, на вотчинных предприятиях работало значительное число заводских и фабричных крестьян, которые в предреформенные годы также усилили борьбу. Всего в 1850—1860 гг. было 23 выступления заводских и фабричных крестьян. Все они произошли в 1857—1860 гг., т. е. накануне и в годы революционной ситуации.
Выступления заводских крестьян (всего 17 выступлений) происходили на горных заводах и в крупных горнозаводских имениях Пермской губернии— Всеволожских, Голицыных, Бутеро-Родали, Строгановых. В Замосковном горном районе произошли всего три выступления заводских крестьян (на Выксунских чугуноплавильных и железоделательных заводах Шепелевых в Нижегородской губ. и Авгорском заводе Манухина в Пензенской губ.).
Выступления фабричных крестьян произошли на суконной фабрике Дурасова (Оренбургская губ.), механической прядильной мануфактуре Рахмановых (Харьковская губ.) и в помещичьих имениях Стрелковой (Оренбургская губ.) и Гербут-Гейбович (Смоленская губ.).
В борьбе заводских и фабричных крестьян резко преобладали антикрепостнические выступления, более половины которых было связано со слухами о скорой воле, а в 42% выступлений фабричные и заводские крестьяне протестовали против усиления крепостнической эксплуатации и гнета.
Из наиболее крупных антикрепостнических выступлений заводских крестьян прежде всего заслуживает внимания волнение на Кыновском заводе Строганова в 1859 г. В движении участвовало 500 человек. Крестьяне не ограничились отказом от работы на заводе. 14 мая 1859 г. они отправились в Пермь для подачи жалобы губернатору, откуда были возвращены в сопровождении воинской команды. Характерно, что под влиянием заводских крестьян бросили работу в куренях и урочные рабочие завода 87.
Экономические требования заводских и фабричных крестьян (о повышении заработной платы, отмене вычетов и штрафов, выдаче продовольствия) были предъявлены лишь в 4 выступлениях. Это говорит о том, чтр основным источником существования крестьян продолжало оставаться сельское хозяйство. Но в предреформенные годы среди фаб-
87 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 549—554.
14 Заказ № 1031
209


ричных крестьян существовала уже категория людей, полностью оторванных от сельского хозяйства. В этом мы можем убедиться на примере борьбы оброчных крестьян помещицы Гербут-Гейбович в Смоленской губернии. Проработав 15 лет на фабриках в Москве, они после перевода в 1858 г. в имение отказались от выполнения совершенно незнакомых для них сельскохозяйственных работ88.
Необходимо отметить, что полный разрыв с сельским хозяйством не был типичен для фабричных и заводских крестьян. Наоборот, у большинства сельское хозяйство являлось главным источником существования и выполнение работы на вотчинных заводах и фабриках было для них одним из наиболее тяжелых видов барщины. Стремление освободиться от заводских и фабричных работ составляло основную цель борьбы крестьян, поэтому все их выступления в предреформенные годы сопровождались отказом от выполнения работ на вотчинных предприятиях89
* * *
Движение казенных рабочих в предреформенные годы происходило на следующих предприятиях: Златоустовском чугуноплавильном и железоделательном заводе в Оренбургской губернии (1850 г.), Александровском механическом (1851 —1860 гг.) и Ижорском адмиралтейском (1857 г.) заводах в Петербургской губернии и Алтайских золотых промыслах (1855 г.). Кроме того, в 1851 —1854 гг. и 1858 г. произошли выступления казенных рабочих на Сысертских посессионных заводах наследников Турчанинова и Соломирского в Пермской губернии. Всего в 1850—1860 гг. было 20 выступлений казенных рабочих, что составляло лишь 9% всех выступлений крепостных рабочих90. 76% выступлений казенных рабочих относится к первой половине 50-х годов.
Основными причинами выступлений казенных рабочих были низкая заработная плата, усиление эксплуатации и стремление освободиться от крепостной зависимости. С борьбой за повышение заработной платы связаны 52% выступлений казенных рабочих. Характерным примером борьбы казенных рабочих за повышение заработной платы были выступления на Александровском механическом заводе в Петербурге91. В 1851 —1855 гг. мастеровыми были поданы четыре прошения в Главное управление путей сообщения, в которых они жаловались на то, что оплата труда взрослых рабочих уравнена с оплатой учеников. Справедливость жалоб рабочих была подтверждена проведенным следствием, и было дано распоряжение о немедленном удовлетворении требований рабочих92. Но на этом не окончилась борьба александровских рабочих. 10 ноября 1855 г. мастеровые модельного и кузнечного цехов в поданной на имя главноуправляющего путей сообщения жалобе требовали немедленного повышения заработной платы. Не получив ответа, мастеровые 88 ЦГИАЛ, ф. 1286, от. 19, д. 548, л. 59—59 об.; оп. 20, д. 324, лл. 105—107. Подробно о волнении фабричных крестьян Гербут-Гейбович см. А. Б. Закс. Дело крестьян фабрики Мертваго.— Сб. «Революционная ситуация в Россини 1859—1861 гг,». М., 1960.
89 О массовом отказе от работы на заводах горнозаводских крестьян Пермской губернии см. P. Е. Р у т м а н. Указ, соч., стр. 2131—214. Кроме того, волнения с отказом от работы произошли в 1868 г. на Выксунских чугуноплавильных и железоделательных заводах Шепелевых в Нижегородской губернии, на суконной фабрике Дурасова и имении помещицы Стрелковой в Оренбургской губернии (К. К. Д е м и х о в с к и й. Указ, соч.; ЦГИАЛ, ф> 1286, оп. 19, д. 498, л. 148 об.; оп. 20, д. 548, лл. 22—122' об., 41—41 об.).
90 Наименьшее число выступлений казенных рабочих может быть объяснено военнокаторжным режимом на военных заводах. Более распространенной формой борьбы на казенных заводах являлись индивидуальные побеги.
91 Александровский казенный механический завод был отдан правительством в 1843 г. в аренду американцам Гаррисону, Уайненсу и К° (ЦГИАЛ, ф. 2И9, оп. 1, д. 6518, л. 1 об.).
92 ЦГИАЛ, ф. 219, оп. 1, д. 6518, лл. 19—21.
210


в течение 1856—1857 гг. подали еще шесть аналогичных жалоб93. Длительная переписка не дала положительных результатов, так как контрагенты, ссылаясь на условия контракта, категорически отказались выполнить требование рабочих. В январе 1860 г. мастеровые Александровского завода вновь обратились с прошением на имя главноуправляющего путей сообщения К. В. Чевкина, настойчиво требуя повышения заработной платы 94.
Под давлением Чевкина, который видел необходимость некоторых уступок рабочим в этот напряженный период ожидания воли, контрагенты Уайненс и. К° выдали 178 рабочим дополнительное жалованье, а 95 бедным семействам — единовременное пособие. Мастеровым литейного цеха, «более заслуживающим поощрения», была повышена заработная плата95. Характерно, что одновременно по распоряжению того же Чевкина принимаются меры по выявлению активных участников движения. В результате вожак рабочих, мастеровой Николай Морозов, был в марте 1860 г. вместе со своей семьей сослан на Олонецкие горные заводы96.
В связи с увеличением уроков работ на золотых приисках в 1854— 1855 гг. произошли волнения казенных мастеровых Сысертских заводов (участвовало 600 человек). Они отказались от поурочной работы, требуя перевода на почасовую. Движение мастеровых было подавлено полицейскими мерами. 10 активных участников движения были сосланы на Богословские казенные заводы 97.
Крупное волнение казенных рабочих (в связи с работой в праздничные дни) произошло в 1857 г. на Ижорском адмиралтейском заводе в Петербургской губернии98.
Борьба казенных рабочих на посессионных заводах была направлена к полному уравнению их положения с рабочими казенных заводов. Согласно закону, условия работы и оплата труда казенных рабочих на посессионных заводах должны были быть аналогичными с условиями на казенных заводах99. Но статьи законов редко где соблюдались, и фактическое положение казенных рабочих на посессионных заводах полностью зависело от произвола владельцев и администрации. Именно такое положение сложилось на Сысертских заводах наследников Турчанинова в Пермской губернии, где по распоряжению управляющего Кокшарова были вновь назначены на работу на золотые прииски непременные ра»- ботники старше 45 лет, уже уволенные в отставку. Естественно, что такие действия заводоуправления вызвали протест рабочих. В 1851 — 1852 гг. они подали три прошения, в которых требовали уравнять их положение с рабочими казенных заводов100. Рабочие не ограничились подачей прошений. В 1854 г. непременные работники Щелкунского и*По- левского участков, ранее уволенные в отставку, отказались выходить на работу. Их поддержали и другие рабочие, еще не дослужившие до 45- летнего возраста. Одновременно рабочие подали новое прошение главному начальнику уральских горных заводов. Волнение было подавлено военной силой. 25 рабочих было арестовано. Троих руководителей движения сослали на Богословские казенные заводы101.
93 Там же, лл. 23—24.
94 Там же, л. 1 — 1 об.
95 Там же, л. 10.
96 Там же, лл. 36, 48.
97 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 426, лл. 131—133 об.; оп. 41, д. 37, лл. 1—3.
98 С. Завьялов. Указ, соч., стр. 65—72; И. А. Бакланова. Рабочие судостроители России в XIX веке. М.— Л., 1959, стр. 36—37.
99 СЗ 1857 г., т. VII, ст. 446.
100 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 1191, лл. 1—4, 20. Прошения были оставлены «без последствий».
101 «Рабочее движение в России в XIX веке», т, I, ч. 2, стр. 435—440; ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 426, лл. 131—133 об.
t4*
21Î


В движении казенных рабочих, как и в выступлениях всех остальных категорий крепостных рабочих предреформенного периода, ярко проявилось стремление к освобождению от крепостной зависимости. Оно было хорошо выражено в прошении рабочих Александровского завода главноуправляющему путей сообщения, поданном в январе 1860 г. Рабочие писали, что они с нетерпением ждут того времени, когда «все заводские люди, работающие на людей, будут также осчастливлены свободою», чтобы они могли «свободно добывать себе хлеб насущный и состояние честными трудами» 102.
* * *
Среди крепостных рабочих наименьшее число выступлений приходится на группу кабальных рабочих. Нам известны пять случаев их выступлений— на золотых промыслах купца Баканина в Оренбургской губернии (два случая), бумагопрядильной фабрике бр. Хлудовых в Рязанской губернии, на караванах X. Лазарева и на Нерчинских золотых промыслах. 60% выступлений кабальных рабочих произошли в 1857— 1860 гг.
Основной причиной были невероятные условия труда и тяжелое материальное положение. 16 рабочих закрытого Иштеряковского завода, переданные опекуном золотопромышленнику купцу Баканину для работы на золотых приисках 10 мая 1852 г. самовольно ушли с работы, чтобы подать жалобу оренбургскому губернатору103. 14 и 19 июля 1852 г. 80 иштеряковских рабочих в связи с выдачей плохой пищи и распространением болезней заявили исправнику о своем отказе работать на приисках Баканина 104.
Наиболее крупным выступлением кабальных рабочих было волнение заводских крестьян графини Строгановой, отбывавших посылочные работы на караванах Лазарева. 22 июня 1860 г. 147 крестьян после отказа лазаревской конторы увеличить им заработную плату решительно потребовали свои паспорта и ушли с каравана 105.
Борьба за улучшение условий труда и повышение заработной платы кабальных рабочих всегда отражала и протест против крепостнической системы.
* * *
Подведем итог анализу движения крепостных рабочих России последнего предреформенного десятилетия. Общее представление о размахе движения дает табл. 9.
Из таблицы 9 видно, что в 1850—1860 гг. произошло 227 выступлений крепостных рабочих. Из них на группу посессионных рабочих приходилось 63%, вотчинных (рабочих, заводских и фабричных крестьян) — '26%, казенных — 9% и кабальных рабочих — 2% выступлений. Анализ динамики движения крепостных рабочих показывает, что наибольшего 102 ЦГИАЛ, ф. 2Г9, оп. 1, д. 6518, л. 1—1 об.
юэ ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 41, д. 27, лл. 1—2 об.
104 Там же, лл. 22—24. Оценка Уральским горным правлением причин волнения была довольно необычной и редкой для того периода. Горное правление признало непосредственным виновником волнения самого владельца купца Баканина, так как он не принял надлежащих мер к улучшению положения рабочих. Правление вынесло решение об отдаче Баканина под суд, а горному исправнику за невнимательное отношение к нуждам рабочих вынесло выговор. Главный начальник уральских заводов Глинка признал эти меры слишком мягкими ,и .предложил немедленно взять промыслы Баканина в опекунское правление, а горного исправника отдать под суд. Предложение Глинки было утверждено Советом корпуса горных инженеров и министром финансов (там же лл. 11 об., 13, 46).
105 Ф. С. Г о р о в о й. Указ, соч., стр. 31.
' 212


размаха оно достигло в последнее предреформенное четырехлетие. Если в 1850—1856 гг. происходило в среднем в год по 11 выступлений, то в 1857—1860 гг. их было уже по 36. Этот рост выступлений происходил в основном за счет усиления борьбы двух категорий рабочих — посессионных и вотчинных. В годы революционной ситуации (1859—1860) произошло 75 выступлений крепостных рабочих, что составляет около трети всех выступлений за 1850—1860 гг.
Таблица 9
Движение крепостных рабочих в 1850—1860 гг.
Год
Число выступлений отдельных категорий рабочих
Всего
посессионные
вотчинные
казенные
кабальные
рабочие
заводские и фабричные крестьяне
итого
1850
10
3
—
3
1
—
14
1851
9
—
—
—
3
—
12
1852
10
—
—
—
1
2
13
1853
13
—
—
—
—
—
13
1854
9
1
—
1
4
—
14
1855
2
1
—
1
4
—
7
1856
5
—
—
—
3
—
8
1857
24
2
1
3
3
—
30
1858
23
3
14
17
—
1
41
1859
20
10
3
13
—
—
33
1860
18
16
5
21
1
2
42
Каковы были причины столь массовых выступлений крепостных рабочих в 1850—1860 гг.?
Все выступления могут быть разбиты, впрочем несколько условно, на две основные группы — антикрепостническую и экономическую. В антикрепостнических выступлениях мы встречаемся с двумя комплексами причин. Первый комплекс причин характеризует стремление рабочих добиться немедленной и полной свободы. Он нашел выражение в 107 выступлениях. Конкретными поводами выступлений рабочих здесь являлись слухи о скорой воле (в 24 выступлениях), незаконное закрепощение (в 25 выступлениях), условия освобождения от посессионной зависимости (в 15 выступлениях), нарушение законов о посессионном праве (в 43 выступлениях). Второй комплекс причин был вызван усилением крепостнического гнета и эксплуатации в предреформенные годы. Здесь конкретными мотивами выступлений были увеличение уроков работ и ухудшение условий труда (в 49 выступлениях), увеличение периода работы (в 12 выступлениях), эксплуатация труда стариков, женщин и детей (в 8 выступлениях), увеличение оброка (в 2 выступлениях), притеснения и жестокое обращение администрации (в 80 выступлениях). Таким образом, протест против усиления крепостнического гнета и эксплуатации был выражен в 151 (66%) выступлении рабочих.
В предреформенные годы массовые выступления крепостных рабочих были вызваны также рядом экономических причин. Конкретными мотивами выступлений рабочих здесь явились упадок производства и необеспеченность работою (в 8 выступлениях), низкая заработная плата (в 67 выступлениях), неаккуратная ее выдача (в 23 выступлениях), вычеты, штрафы и замена денежной платы натуральной (в 14 выступлениях),^ невыдача продовольствия (в 22 выступлениях), необеспеченность престарелых, вдов и сирот, отсутствие медицинской помощи и тяжелые бытовые 213


условия (в 10 выступлениях). Таким образом, экономические причины лежали в основе 144 (63%) выступлений крепостных рабочих.
При характеристике содержания борьбы рабочих необходимо учитывать, что каждое выступление было обусловлено не какой-либо одной причиной, а целым комплексом их. Поэтому общие выводы о содержании борьбы рабочих необходимо сделать на основе суммарного подсчета и классификации всех указанных причин и выдвинутых требований. В 227 выступлениях крепостных рабочих в 1850—1860 гг. были выдвинуты 420 требований. Из них антикрепостнический характер носили 258 требований (61% общего числа). Требований экономического характера было 144 (34% общего числа). Остальные 18 требований (5% общего числа) носили разный характер (например, неправильное проведение следствия, преследование вожаков, переброски на другие заводы и т. п.). Приведенные данные показывают, что борьба рабочих была главным образом направлена против крепостного права. Антикрепостническая борьба рабочих резко усилилась в последние предреформенные гсды. К 1857—1860 гг. относятся 66% всех антикрепостнических выступлений рабочих.
Антикрепостническая борьба крепостных рабочих имела много общих черт с антикрепостнической борьбой крепостных крестьян (особенно в связи, со слухами о скорой воле). Именно общее стремление к свободе роднило рабочее движение с крестьянским. Но вместе с тем антикрепостнические выступления рабочих имели свои специфические черты, существенно отличавшие их от крестьянских.
Антикрепостнические выступления рабочих (за исключением выступлений заводских крестьян) не были направлены на разрыв с заводами. Наоборот, в выступлениях рабочих неоднократно проявляется заинтересованность в нормальной работе производства. Протестуя против усилившегося гнета и эксплуатации», рабочие объективно стремились к установлению новых, более передовых производственных отношений, основанных на вольнонаемном труде.
Если антикрепостническая борьба в какой-то мере роднила рабочее движение с крестьянским, то характер экономических требований указывал на наличие в России в предреформенный период значительных потомственных кадров крепостных рабочих, основным источником существования которых была работа на предприятии. Об этом ярко говорит тот факт, что 72% экономических требований рабочих были непосредственно связаны с денежной оплатой труда. Усиление экономической борьбы рабочих происходит в последние предреформенные годы, когда страдания и* бедствия крепостных рабочих России особенно обострились. Если в 1850—1856 гг. требования рабочих об улучшении материального положения были предъявлены в 43 выступлениях, то в 1857—1860 гг.— уже в 106. Из них около 40 (т. е. около трети всех экономических требований) были предъявлены рабочими в 1860 г. Характерно, что требования о предоставлении земельных наделов мы встречаем лишь в трех выступлениях — и то они были фактически вызваны необходимостью прокормить рабочий скот для выполнения вспомогательных заводских работ.
Именно специфический характер экономической борьбы определял основное отличие рабочего движения от крестьянского. Если главные требования крестьян сводились к земле и воле, то основными требованиями рабочих были воля и работа на предприятиях на новых, свободных условиях.
Экономическая борьба крепостных рабочих предшествовала первым большим экономическим боям пореформенного промышленного пролетариата России.
214


Наряду с движением крепостных рабочих в предреформенные годы развернулась и борьба вольнонаемных рабочих. В 1850—1860 гг. произошли 82 их выступления, что составляло 26% всех выступлений рабочих России за эти годы (см. табл. 10).
Таблица 10
Наибольшее число выступлений среди вольнонаемных рабочих в 1850—1860 гг. произошло на строитёльстве железных дорог:
Петербурго-Московская 8
Петербурго-Варшавская 9
Московско-Нижегородская .... 12
Волжско-Донская 16
Московско-Феодосийская .... 1
А всего на строительстве железных дорог было 46 выступлений (56% всех выступлений вольнонаемных раббчих).
Преобладающее число выступлений (60%) падает на строительство Московско-Нижегородской и Волжско-Донской железных дорог. 76% выступлений рабочих на строительстве железных дорог приходится на 1857—1860 гг., когда развернулись работы на указанных стройках. Наибольшее число выступлений было в 1860 г. (65% всего числа за 1857— 1860 гг.). Таким образом, наивысший подъем движения на строительстве железных дорог происходил также в годы революционной ситуации.
Кроме железных дорог, на других строительных работах имело место три выступления рабочих: в 1857 г. на строительстве Варшавского шоссе (участвовало 18 человек), строительстве Гатчинского канала (участвовало 450 человек) и в 1860 г. на строительстве Павловской батареи близ Керчи (участвовало 260 человек).
Из 82 выступлений вольнонаемных рабочих 33 выступления (40%) произошли на 28 промышленных предприятиях страны. Преобладающими были выступления в обрабатывающей промышленности (20 выступлений на 18 предприятиях). В горнозаводской промышленности было всего 9 выступлений вольнонаемных рабочих. 65% выступлений вольнонаемных рабочих, занятых на промышленных предприятиях, приходится на первую половину 50-х годов. Некоторый спад движения во второй половине 50-х годов, очевидно, вызван кризисом, который с 1857 г. охватил ряд текстильных цредтриятий России. Общий же рост движения вольнонаемных рабочих в последние четыре предреформенных года, а особенно в годы революционной ситуации, происходил за счет выступлений рабочих на строительстве железных дорог.
215


Наиболее многочисленными и массовыми были выступления вольно наемных рабочих, возникавшие из-за скверной оплаты труда. Требования повышеной заработной платы, аккуратной ее выдачи, установления правильных расценок и т. п. были выдвинуты рабочими в 32 выступлениях (40% всего их числа за предреформенное десятилетие).
Особенно крупные выступления рабочих, связанные с неправильной оплатой труда, происходили в 1858—1860 гг.
В апреле 1858 г. 300 рабочих-мюльщиков бумагопрядильной фабрики Рейта в Петербурге прекратили работу, требуя увеличения заработной платы, что вызвало остановку работы на всей фабрике. После «внушения» земского исправника мюльщики вышли на работу при условии, что к 1 мая заработная плата будет увеличена 106.
В 1859 г. произошло крупное волнение на фабрике Максвеля в Петербурге. 400 рабочих потребовали* повышения заработной платы. Не получив удовлетворения, они оставили работу и «с шумом» вышли на Шлиссельбургскую дорогу 107.
Низкая оплата труда была также причиной волнения 1200 рабочих льнопрядильной фабрики Брюханова и Зотова в Костромской губернии Они отказались выходить на работу, пока не будет повышена заработ ная плата 108.
Ряд выступлений рабочих был вызван неаккуратной выдачей зарабо тайных денег. Особенно часто это происходило на строительстве железных дорог, где рабочие нередко требовали немедленной выдачи не только уже заработанных денег, но и некоторой суммы вперед, необходимой им для пропитания семейств и уплаты оброка и податей. 21 мая 1860 г более 200. рабочих оставили работу на строительстве Московско-Феодосийской железной дороги и направились в Феодосию подавать жалобу Вернувшись через несколько дней на линию работ, они вместе с остальными рабочими (которые не уходили с работы) предъявили подрядчику ультиматум, грозя уйти со строительства в случае невыплаты им вперед хотя бы половины денег, которые им причитаются до окончания срока работ 109.
В связи с невыдачей заработанных денег в 1860 г. состоялись волнения рабочих на строительстве Московско-Нижегородской железной дороги. 30 июля 300 рабочих самовольно оставили работу на участке строительства в Гороховском уезде и отправились во Владимир, чтобы подать жалобу губернатору110. 14 августа 1860 г. 300 рабочих подрядчика Сафонова заявили подполковнику Панаеву (производившему след ствие о происходивших волнениях) о своем вынужденном уходе с работы в случае невыплаты им денег111. 19 августа рабочие подали жалобх о невыдаче им денег жандармскому полковнику Джолио 112.
В ряде выступлений рабочие активно боролись против незаконных вычетов и штрафов. 2 декабря 1859 г. 800 рабочих ткацко-механической фабрики Голенищевой в Петербурге отказались выйти на работу в связи с неуплатой им денег за праздничные дни. Рабочие вышли на работу только 4 декабря, после того как с них сняли штраф и каждому было выдано по рублю за прогул двух дней 113.
106 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 511—513.
107 «Крестьянское движение в России <в 1827—1869 гг.», вып. I, стр. 130.
108 М. Т - о в. Заметки о Костромской губернии.— «Вестник промышленности», 1860, т. IX, № 9, стр. 224.
109 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 627—630.
110 Там же, стр. 566—568.
111 Там же, стр. 568.
112 Н. П. Шаханов. Указ, соч., стр. 5. Подробнее о волнениях рабочих на строительстве Московско-Нижегородской железной дороги см. С. В. Токарев. Указ, соч («Вопросы истории», 1949, № 1).
113 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 587—588.
216


С борьбой рабочих за справедливую оплату труда непосредственно связаны и их выступления против нарушения предпринимателями условий найма.
В феврале 1851 г. крупное волнение вольнонаемных рабочих произошло на шелковой фабрике купца Бутикова в Москве 114. В связи с нарушением фабрикантом условий найма (повышение цен на провиант и снижение расценок) 400 рабочих прекратили работу и подали жалобу московскому генерал-губернатору Закревскому. Фабрикант был вынужден восстановить условия оплаты, на которых рабочие были наняты.
На строительстве железных дорог протест рабочих против нарушений условий найма проявлялся в массовом непризнании заключенных контрактов. Особенно крупные волнения на этой почве происходили на Волжско-Донской железной дороге. 1 октября 1860 г. 554 рабочих, заявив о своем уходе с работы, потребовали полного расчета 115. 31 октября еще 275 рабочих отказались работать до окончания срока контракта 116. 1 ноября отказались от работы и потребовали полного расчета 342 рабочих на участке строительства в Царицыне 117.
В предреформенные годы усилилась борьба вольнонаемных рабочих против все более возрастающей капиталистической эксплуатации. В 38% выступлений был выражен их протест против высоких норм работ и тяжелых условий труда. Крупное волнение рабочих, вызванное жестокой эксплуатацией и носившее стихийный характер, произошло на бумагопрядильной фабрике Морозова в селе Орехово Покровского уезда, Владимирской губернии118. В связи с тяжелыми условиями труда 26 июля 1857 г. отказались от работы и потребовали полного расчета 450 рабочих на строительстве Гатчинского водоприемного канала 119.
Особенно широкий размах борьба рабочих против жестокой эксплуатации приняла на строительстве железных дорог, притом преимущественно в 1859—1860 гг. 120
Причинами ряда выступлений рабочих служили тяжелые бытовые условия, недостаточная выдача продовольствия и плохое его качество. Они были отражены в 15 (18%) выступлениях — и главным образом сезонных рабочих, условия жизни которых были особенно тяжелыми. В связи с плохим состоянием рабочих казарм в 1850 г. произошла стачка рабочих на Ленских золотых промыслах. Большая масса рабочих Вознесенского прииска не вышла на работу 121. Из-за плохих жилищ и питания в марте 1858 г. совершили побег со строительства Петербурго- Варшавской железной дороги 66 рабочих 122. Крупное волнение рабочих из-за плохого качества пищи произошло в июне 1858 г. на строительстве Московско-Нижегородской железной дороги 123. Эти причины, к которым присоединились массовые заболевания, вызвали волнения 300 рабочих на строительстве Волжско-Донской железной дороги в 1859 г. и массовые волнения на Волжско-Донской железной дороге в 1860 г.124
Весь приведенный материал о причинах выступлений вольнонаемных рабочих показывает, что борьба их в предреформенные годы носила 114 H. А. Т р е с к и н. Волнения рабочих на Московской текстильной фабрике И. П. Бутикова в 1851 г.— «Исторические записки», т. 7, стр. 270—274.
115 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 21, д. 1100, лл. 126, 128.
116 Там же, л. 156 об.
117 Там же, л. 157.
118 Г. В. Б у р ц е в. Указ, соч., стр. 668.
119 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 18, д. 403, лл. 1—3 об., 6—7 об., 10.
120 См. указанные работы С. В. Токарева и Г. И. Ионовой.
121 И П. III а р а п о в. Указ, соч., стр. 162.
122 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 19, д. 562, л. 1 — 1 об.
123 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 647.
124 Там же, стр. 602—626.
217


резко выраженный экономический характер и* была в основном направлена на повышение заработной платы, улучшение условий труда и жизни. Экономическая борьба вольнонаемных рабочих, особенно в последние годы накануне отмены крепостного права, была далеко не бесплодной. В ряде выступлений рабочие добивались хотя бы частичного улучшения своего положения. Правительство, напуганное столь массовыми выступлениями рабочих, давало указания о принятии немедленных мер к успокоению рабочих не только путем репрессий, но и удовлетворениеги некоторых их требований.
В отдельных случаях имели место волнения рабочих, связанные со слухами о скорой воле. Нам известны всего лишь три случая такого рода волнений среди вольнонаемных рабочих, которые произошли, на строительстве Петербурго-Варшавской железной дороги. В конце декабря 1857 г. 342 рабочих (помещичьи крестьяне Витебской губернии) самовольно оставили работу на строительстве и отправились в свои деревни 125. В январе 1858 г. на участке между Режицей и Динабургом 600 рабочих (крестьяне Виленской губернии) ушли с работы. В том же месяце на другом участке в связи со слухами о скорой воле ушли еще 300 рабочих 125.
Волнения в связи со слухами о скорой воле, близкими крестьянам, оказались единичными и не были характерными для вольнонаемных рабочих.
Крепостное право оказывало глубоко отрицательное влияние не только на правовое, но и на экономическое положение вольнонаемных рабочих. Непрерывное увеличение оброка в предреформенные годы приводило к резкому ухудшению положения оброчных крестьян, работавших по вольному найму, как на фабриках и заводах, так и на различных видах строительства (а особенно на строительстве железных дорог). Необходимость своевременной уплаты оброка и податей была во многих случаях причиной выставляемых рабочими требований о повышении им заработной платы.
Характерно, что 84% требований, предъявленных вольнонаемными рабочими, в предреформенное десятилетие, носили экономический характер. Из них 59% были связаны с неправильной оплатой и тяжелыми условиями труда. Именно преобладанием экономических требований отличалась в предреформенные годы борьба вольнонаемных от движения крепостных рабочих; основное острие последнего было направлено против крепостного права. Однако экономическая борьба вольнонаемных рабочих была в то же время и объективно антикрепостнической. К тому же вольнонаемные рабочие в известной мере уже постепенно приобретали. те черты, которые вырабатывает в пролетарии машинное производство: они обладали сравнительно большей организованностью, были более развиты и способны возглавить движение всей остальной эксплуатируемой и угнетаемой массы.
От характеристики размаха и содержания движения рабочих перейдем к анализу форм их борьбы.
В. И. Ленин указывал, что первоначальный протест рабочих всегда облекался в ту форму движения, которая была свойственна остальным угнетенным классам. «Во всех странах,— писал В. И. Ленин,— возмущение рабочих начиналось с отдельных восстаний — бунтов» 127, которые «были восстанием просто угнетенных людей...» 128. Бунты и волнения являлись той формой движения, в которую наиболее часто облекал125 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 482—488.
126 ЦГИАЛ, ф. 219, оп. 1, д. 253, лл. 1, 26 об.—28.
127 В. И. Л е н и н. Соч., т. 4, стр. 288.
128 В. И. Л е н и н. Соч., т. 5, стр. 347.
218


ся стихийный классовый протест рабочих и крестьян России при крепостном праве.
Из активных форм борьбы рабочих наиболее распространенными в предреформенные годы были волнения. В 1850—1860 гг. произошло 130 волнений рабочих. Из них в первой половине 50-х годов было всего 49, а в 1857—1860 гг. уже 81, что составляло 62% всех волнений пред- реформенного десятилетия. Более трети всех волнений произошло в 1859—1860 гг. В предреформенные годы наибольшее число волнений было в 1860 г.— 30, что составляло немногим менее четверти всех волнений за истекшее десятилетие.
В волнениях участвовали значительные массы рабочих. Нам известны приблизительные данные о количестве участников 95 (73%) волнений. Оно превышало 4 тыс. человек. В среднем в одном волнении участвовало около 470 рабочих, а в год — свыше 4 тыс. человек. Волнения с числом участников до 100 человек составляли всего 22% общего числа. Наибольшее число волнений (56%) имело число участников от 100 до 500 человек. В 15% волнений участвовало от 500 до 1000 человек, а волнения, в которых участвовало свыше тысячи рабочих, составляли только 7% общего числа. Характерными примерами волнений, где участвовали большие массы рабочих (более 500 человек), являются волнения на Богоявленском заводе Бекетовых в 1850 г., на Купавинской мануфактуре в 1852—1853 гг., Сысертских заводах наследников Турчанинова в 1854 г., фабрике Кознова в 1857 г., Авторском заводе Манухина в 1858 г., строительстве Московско-Нижегородской железной дороги в 1859 г. и строительстве Волжско-Донской железной дороги в 1860 г Примерами наиболее крупных волнении, где участвовали более 1000 рабочих, могут служить волнения на Воскресенском и Преображенском заводах Пашкова и бумагопрядильной фабрике Брюханова. Самые крупные волнения происходили на горных заводах Голицына, где участвовало около 15 тыс. заводских крестьян.
Борьба рабочих в предреформенные годы была длительной. На ряде предприятий волнения длились подряд по нескольку месяцев. Например, на Уинском заводе — с сентября 1856 г. по январь 1857 г., на Юговском заводе — с ноября 1857 г. по февраль 1858 г., на Архангельском заводе волнения рабочих продолжались с небольшими перерывами в течение всего 1860 г., на Волжско-Донской железной дороге выступления рабочих начались в конце марта 1860 г. и. продолжались почти беспрерывно до начала ноября. Весьма распространенным явлением были случаи повторных выступлений рабочих того или иного предприятия, которые длились с небольшими перерывами в течение нескольких лет.
Активная борьба рабочих в предреформенные годы в отдельных случаях принимала форму первых стихийных стачек129. В 1850—1860 гг были три стачки рабочих — на Ленских золотых приисках в 1850 г., на бумагопрядильной фабрике Рейта в 1858 г. и на ткацко-механической фабрике Голенищевой в Петербургской губернии в 1859 г. В последних двух стачках участвовало 1100 рабочих 13°.
Из пассивных форм борьбы в предреформенные годы наиболее распространенной была коллективная подача жалоб и прошений. Всего в 1850—1860 гг. рабочие подали 150 таких жалоб и прошений. Из них на имя местных властей было подано всего 23 жалобы и прошения, на имя губернских властей (гражданских, военных и горных) —43, а на имя 129 Необходимо отметить, что для предреформенных лет деление на волнения и стачки является несколько условным. Подчас довольно трудно разграничить эти две формы борьбы.
130 Число рабочих, участвовавших в стачке на Ленских золотых приисках, нам неизвестно.
219


высших властей — 78 131. Из 78 жалоб и прошений, поданных на имя выс ших властей, 10 было адресовано на имя царя, остальные направлены в разные правительственные учреждения 132. Массовая подача коллективных жалоб и прошений на имя высших властей указывает на то недоверие, которое рабочие питали не только к представителям местного, но и губернского начальства.
В первой половине 50-х годов рабочие подали всего 50 жалоб и прошений. Преобладающее же их число (65%) падает на 1857—1860 гг., а именно: в 1857 г.— 19, 1858 г.— 24, 1859 г.— 29 и 1860 г.— 29. Таким образом, в первые два года революционной ситуации было подано более трети всех прошений и жалоб предреформенного десятилетия.
Жалобы и прошения обычно подавались от имени большого коллектива рабочих. Нам известно число рабочих, участвовавших в подаче 111 (74%) коллективных жалоб и прошений. Оно составляло 37 643 человека. Следовательно, в среднем на одну жалобу (прошение) приходит ся 340 жалобщиков. Наибольшее число жалобщиков было в 1858 г.— 8198 человек.
Подача жалоб и прошений носила упорный характер. Можно отме тить многочисленные случаи подачи повторных жалоб. Это особенно широко практиковалось крепостными рабочими.
Подача повторных жалоб и прошений нередко являлась результатом реакции рабочих на неправильное проведение следствия представителями уездных и губернских властей. Рабочие неоднократно обращались в высшие правительственные органы с просьбой прислать «своих» чиновников для проведения беспристрастного следствия 133.
Хотя жалобы и прошения писались в верноподданническом тоне, в них содержался решительный протест против тяжелых условий труда и жизни. В ряде прошений рабочими (Юговского и Уинского заводов, фабрики Вигеля, фабрики Кознова и др.) выдвигалась обширная про грамма экономических требований.
Из пассивных форм борьбы рабочих, кроме жалоб и прошений, мо гут быть названы побеги с работы. Нам известны 26 случаев массовых побегов. Из них 20 побегов (77%) совершили вольнонаемные рабочие, а 6 — посессионные 134.
Число рабочих, участвовавших в 25 побегах, составляло 4162 чело века. Из них в 13 побегах участвовало до 700 человек, в 4 — от 100 до 200, в 3 — от 300 до 500 и в 2 — от 500 до 600 человек. Таким образом, примерно в половине случаев побегов участвовали большие массы рабочих. Наибольшее число побегов (66% общего числа) совершили рабочие со строительства железных дорог, а именно: со строительства Петербур го-Московской — 513 человек, Петербурго-Варшавской— 1284, Москов ско-Нижегородской — 782, Волжско-Донской — 944. Итого в массовых 131 В шести жалобах и прошениях адресат остался неизвестен.
132 А именно: в Правительствующий сенат было'подано 5 жалоб и прошений, председателю Главного комитета по крестьянскому делу—2, шефу жандармов—3, министру финансов — 24, министру внутренних дел — 5, в Департамент мануфактур и внутренней торговли—5, в Главное управление путей сообщения—И, министру государственных имуществ — 3, министру юстиции — 4, чиновникам, прибывшим из Петербурга для проведения следствий,—6.
133 Повторные жалобы такого характера были поданы в 1857 г. рабочими фабрик Вигеля, Щекиной, Бенардаки и др. (ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1670, лл. 93, 95 об.; д. 1678, л. 18). Рабочие фабрики Бенардаки просили в 1860 г. министра внутренних дел прислать для проведения следствия своего чиновника, «не поручая того ни земской полиции, ни губернскому начальству» («Рабочее движение в России © XIX веке», т. I, ч. 2 стр. 59*2).
134 Необходимо сделать разграничение между массовыми уходами с работы и побегами. Первые носили временный характер и были связаны с определенными мероприятиями рабочих, направленными к улучшению своего положения. Побели же отра жали стремление рабочих навсегда избавиться от работы на данном предприятии.
220


побегах со строительства железных дорог участвовало 3523 человека. Это составляло 86% всех участников побегов за 50-е годы135. Побеги с работы были наиболее стихийной формой борьбы рабочих. Необходимо отметить, что побеги далеко не всегда носили пассивный характер. Известны случаи., когда бежавшие рабочие оказывали упорное сопротивление военным командам, посланным, чтобы вернуть их на работу 133.
Общие выводы о формах борьбы рабочих в 1850—1860 гг. позволяет сделать следующая таблица (табл. 11):
Основными формами борьбы рабочих были: подача коллективных жалоб и прошений и волнения. Первые составляли. 48%, а вторые 42% всех выступлений. На массовые побеги приходилось 8%, а на стачки всего лишь 2% всех выступлений рабочих. Таким образом, пассивные формы борьбы рабочих в предреформенные годы оставались еще преобладающими (составляли 56% всех выступлений).
Несомненный интерес представляют сравнительные данные о тех или иных формах движения отдельных категорий рабочих (табл. 12).
Таблица 12
Форма борьбы отдельных категорий рабочих
Число выступлений по категориям рабочих
В сего
крепостные
вольнонаемные
посессионные
вотчинные
казенные
кабальные
итого
на фабриках, заводах, приисках
на строительстве
итого
рабочие
крестьяне
Волнения
45
10
21
5
4
85
19
26
45
130
Стачки
—
—
—
—
—
—
3
—
3
3
Коллективные жалобы и прошения
92
23
5
15
1
136
8
6
14
150
Массовые побеги
6
—
—
—
—
6
3
17
20
26
Итого ...
143
33
26
20
5
227
33
49
82
309
Анализ приведенных данных о формах борьбы, которые применялись рабочими России в предреформенные годы, показывает, что из 133 ак135 Неоднократные массовые уходы со строительства железных дорог для подачи жалоб и прошений властям отнесены нами к категории волнений.
136 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 390, 619.
221


тивных выступлений (130 волнений и 3 стачки) 85 (68%) было совершено крепостными рабочими. Но это сопоставление абсолютных величин является не столь показательным, ибо общее число выступлений крепостных рабочих резко преобладало. Более характерным является сопоставление соотношения отдельных форм борьбы внутри каждой группы рабочих. Сравнивая все формы борьбы, которые были применены отдельными категориями крепостных рабочих, мы видим, что волнения составляли всего 37% всех форм их выступлений. Преобладание пассивных методов борьбы (жалоб, прошений^ побегов) наблюдалось у 60% крепостных рабочих, а именно: у посессионных рабочих пассивные формы борьбы составляли 68%, у вотчинных — 70%, у казенных рабочих— 78%. Из всех категорий крепостных рабочих наиболее активно протекала борьба заводских и фабричных крестьян и кабальных рабочих. У первых волнения составляли 84%, а у вторых — 80% всех форм их выступлений.
Сравнение отдельных форм выступлений вольнонаемных рабочих показывает, что у них преобладали активные методы борьбы. Волнения и стачки составляли 58% всех их выступлений за предреформенные годы. Наибольшее преобладание активных форм борьбы (66% волнений и стачек) наблюдалось у вольнонаемных рабочих, занятых на промышленных предприятиях. Это показывает, что зарождавшийся новый класс России — промышленный пролетариат — еще в предреформенные годы начал активную битву с капиталом.
Приблизительное число участников известно для 232 (75%) выступлений 137 (табл. 13).
Таблица 13
Число участников рабочего движения в 1850—1860 гг.
Год
Стачки
Волнения
Подача прошений и жалоб
Побеги
Всего
1850
—
2 211
1 888
71
4170
1851
—
1 300
3 309
442
5 051
1852
—
1 705
2 730
265
4 700
1853
—
1 910
989
48
2 947
1854
—
764
1 375
416
2 555
1855
—
900
220
—
1 120
1856
—
ЬООО
1 503
98
2 601
1857
—
5-308
4 791
—
10 099
1858
300
17 903
8197
1019
27 419
1859
800
2 720
4 705
—
8 225
1860
—
8 670
7 936
1826
18 432
Итого
1100
44391
37643
4185
87 319
В среднем на год приходится около 8 тыс. человек участников движения. Резкое увеличение их числа произошло в 1857—1860 гг., достигнув примерно 16 тыс. в год. За четыре года участвовало в выступлениях 64 тыс. человек, или 73% всех боровшихся в предреформенном десятилетии рабочих. Из общего числа участников движения в волнениях участвовало 51%, в подаче коллективных жалоб и прошений — 43%, 137 Более близкими к истине являются данные о числе участников волнений и побегов. В прошениях же нередко указывалось не число работающих, а число душ мужского пола, числившихся за предприятиями.
222


в массовых побегах — 5%, в стачках— 1%. Таким образом, более половины рабочих (52%.) участвовали в активных формах борьбы.
Распределение числа участников движения по отдельным категориям рабочих было следующим (табл. 14):
Таблица 14
Распределение участников движения в 1850—1860 гг. по отдельным категориям
Категория
Стачки
Волнения
Подача коллективных жалоб и прошений
Побеги
Всего
абс.
%
Крепостные
Посессионные
—
12 663
30 742
416
43 821
50
Вотчинные
—
рабочие
крестьяне
—
2 440
18 216
1 740
—
22 396
26
Казенные
—
1 589
3 757
—
5 346
6
Кабальные
—
696
—
—
696
Г
Итого
35 604
36 239
416
72 259
83
В ольнонаемные
На фабриках, заводах, приисках
1100
3147
925
146
5 318
6
На*- строительстве железных дорог, шоссе, каналов и пр.
—
5 640
479
3 623
9 742
11
Итого
1100
8 787
1404
3 769
15 060
17
Всего
1100
44 391
37 643
4185
87 319
100
Из табл. 14 видно, что 83% участников движения относятся к разным категориям крепостных рабочих. Вольнонаемные рабочие составляли 17% всей численности участников движения. Из них 60% работали на строительстве железных дорог.
Соотношение числа участников отдельных категорий рабочих в различных формах движения было следующим: среди крепостных рабочих в волнениях участвовало 49%, в подаче коллективных жалоб — 50, в побегах — 1% участников движения. Среди вольнонаемных рабочих 58% участвовало в волнениях, 7% —в стачках, 25% — в побегах. В подаче жалоб и прошений приняли участие всего 10% вольнонаемных рабочих. Таким образом, среди вольнонаемных рабочих 65% участвовали в активных формах борьбы.
* * *
Характеризуя начальный этап рабочего движения в России, В. И. Ленин писал: «Было время, когда вражда рабочих против капитала выражалась только в смутном чувстве ненависти против своих эксплуататоров, в смутном сознании своего угнетения и рабства и в желании отомстить капиталистам. Борьба выражалась тогда в отдельных восстаниях рабочих, которые разрушали здания, ломали машины, били фабричное начальство и т. п. Это была первая, начальная форма рабочего движения...»138.
138 В. И. Л е н и н. Соч., т. 2, стр. 97.
223


Эти первоначальные методы борьбы, широко практиковавшиеся в 60—70-х годах, были свойственны и предреформенному периоду. Пожары на горных заводах как акты мести рабочих были в 50-х годах нередким явлением. Об этом выразительно говорят архивные дела «О происшествиях на частных горных заводах» 139.
Враждебное отношение рабочих к своим угнетателям проявлялось также в форме угроз, нередко избиении или даже убийстве особенно ненавистных управляющих, приказчиков, нарядчиков и других представителей администрации. На горных заводах озлобление рабочих вызывало также местное горное начальство, которое всегда действовало заодно с заводской администрацией. О ненависти рабочих к горному начальству писатель-демократ Ф. М. Решетников писал: «Все они от пятилетнего ребенка до последней минуты ненавидели всякого начальника» 14°.
Расправы рабочих со своими угнетателями совершались как единичными рабочими, так и в массовом порядке. Нам известны 15 случаев массовых расправ рабочих с представителями администрации предприятий (на Верхоторском, Сынтульском, Уинском, Белорецком, Чермоз- ском, Сереговском, Тисовском, Кано^икольском, Мешинском, Юрезан- ском и других заводах).
На ряде предприятий представители администрации были настолько напуганы действиями рабочих, что боялись не только выполнять свои служебные обязанности, но и просто выходить из дому. Исправник Уинских заводов доносил, что мастеровые «имеют какие-то злонамеренные виды против всех командных в заводе лиц, отчего заводской приказчик не смеет выехать даже из квартиры, а приставники и нарядчик просят избавить их от этих обязанностей» 141. Управляющий Сереговским заводом сообщал в управление Компании, что от «закоренелой грубости здешних людей управление заводское находится ныне в большой опасности» 142.
Рабочие выступали с угрозами и в адрес представителей местных властей. Были даже случаи избиения рабочими официальных представителей власти. На Авторском заводе полиция была настолько напугана действиями рабочих, что поспешно покинула завод 143.
В ряде волнений рабочие угрожали присланным военным командам расправиться с ними (например, па строительстве Гатчинского канала, на Никитинском заводе и т. д.) I44. И нередко от угроз рабочие, как мы видели выше, переходили к действиям.
Несмотря на преобладание стихийных методов борьбы, в движении рабочих предреформенного периода имелись уже некоторые элементы сознательности и организованности.
В. И. Ленин писал, что «,,стихийный элемент" представляет из себя, в сущности, не что иное, как зачаточную форму сознательности». Рабочие начинали «чувствовать необходимость коллективного отпора и решительно порывали с рабской покорностью перед начальством» 145.
Обширный документальный материал убедительно показывает это пробуждение сознательности у рабочих России в предреформенные го139 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 4, д. 175, 198 и др.; оп. 5, д. 426, 590. Имеются указания на многочисленные пожары, возникавшие не только на горных заводах, но и на ряде предприятий в других отраслях промышленности. См. «Вестник промышленности», 1859, т. III, № 7, стр. 1—2.
140 Цит. по кн.: Б. П. Козьмин. Рабочее движение в России до революции 1905 г. М., 1925, стр. 22.
141 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 454.
142 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 28, д. 248, л. 13.
143 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 499.
144 ЦГИАЛ, ф. 1286, оп. 18, д. 403, л. 3; оп. 20, д. 919, л. 96.
145 В. И. Л е н и н. Соч., т. 5, стр. 346—347.
224


ды. Чувство необходимости коллективного отпора проявилось прежде всего в массовом неповиновении рабочих владельцам и администрации предприятий. Наиболее часто оно выражалось в саботаже распоряжений администрации. Неповиновение владельцам и администрации предприятий носило нередко весьма длительный характер. Более 3 лет (1852—1855 гг.) не подчинялись своему владельцу рабочие Кирицкого завода. На Авгорском заводе Манухина рабочие объявили о своем неповиновении владельцу в корце 1858 г. и в течение 1859—1860 гг. так и не изъявили ему своей покорности. Длительное и упорное неповиновение владельцам и администрации было оказано рабочими в 17 волнениях.
Своеобразной формой неповиновения рабочих было преднамеренное невыполнение уроков работ. Управляющий горнозаводским имением князей Голицыных писал в 1858 г. о большом невыполнении крестьянами заводских работ. Вместо назначенных к вырубке 27 тыс. саженей куренных дров было вырублено только около 9 тыс. саженей, вместо назначенных к добыче 300 тыс. пудов руды было добыто только около 60 тыс. пудов и т. д. 146 На ряде предприятий рабочие самовольно устанавливали свои нормы работ. На строительстве Петербурго-Московской железной дороги рабочие одной артели самовольно убавляли свои уроки, выдергивая колышки, которыми они обозначались 147. Мастеровы'е Сысерт- ского и Полевского заводов в Пермской губернии, работавшие на золотых приисках, летом 1854 г. заявили, «что работать уроков не станут, а будут делать столько, сколько могут, и желали бы работать по часам» 148. Прядильщицы суконной фабрики Вигеля в 1857 г. начали самовольно менять установленный образец прядения нити 149.
В ряде случаев неповиновение рабочих администрации предприятий принимало весьма резкие формы. Вологодская казенная палата доносила министру финансов о духе «противодействия, самоуправления и буйства», овладевшем рабочими Сереговского завода 15°.
Помимо неподчинения владельцам и администрации предприятий, рабочие оказывали неповиновение представителям местных и даже губернских властей (это нашло наиболее яркое выражение в 16 волнениях) Неповиновение представителям местной власти выражалось прежде всего в невыполнении их распоряжений и упорном отказе давать подписку о повиновении владельцам и администрации. Наблюдались и более активные формы неповиновения.
Например, на Выксунских заводах горнозаводские крестьяне сместили старосту и десятского 151. Рабочие Уинского завода заявили чиновнику Уральского горного правления о том, что они устраняют его от ведения следствия. Рабочие арестовали частного пристава и других лиц, которые пытались сделать обыск у поверенного рабочих Новикова 152.
Неоднократно имели место случаи неповиновения рабочих и представителям губернских властей. Особенно упорное неповиновение представителям властей было оказано рабочими строительства Московско-Нижегородской железной дороги в 1859 г. Они заявили вице-губернатору Э. В. Лерхе, «что не хотят жить у рядчика и, что бы ни делало начальство, на работу не пойдут». Безуспешными оказались убеждения и 146 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 510.
147 Там же, стр. 410.
148 Там же, стр. 438.
149 Там же, стр. 464.
150 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 28, д. 248, л. 17.
151 К. К. Д е м и х о в с к и й. Указ, соч., стр. 157.
152 «Рабочее движение в России в XIX веке», т I, ч. 2, стр. 453; ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 1279, л. 17.
1 5 Заказ № 1031
225


угрозы Лерхе. Рабочие, «стоя упорно на своем, объявили, что на работу не пойдут, хотя бы наказали их всех» 153.
В ряде случаев рабочие отказывались выполнять и распоряжения высших властей. Рабочие Сетуньской мануфактуры отказались подчиниться указу Правительствующего сената о повиновении владельцу 154. Исправляющий должность земского исправника доносил, что в мастеровых Кирицкого завода «видно закоренелое недоверие к правительству, волнение и беспорядок и что кроткие меры не могут уже иметь на них никакого благодетельного влияния» 155.
Помимо упорного неповиновения владельцам и властям, элементы сознательности проявились также и в попытках рабочих придать своим выступлениям какие-то организационные формы. В ряде волнений рабочие дают клятвы о верности общему делу и своим товарищам. Нарушение кем-либо из рабочих клятвы расценивалось как измена общему делу. Такие нарушители подвергались репрессиям со стороны всего коллектива рабочих.
Элементы организованности в движении рабочих отчетливо проявляются при обсуждении ими содержания коллективных прошений и жалоб, в которых выставлялся довольно обширный круг экономических требований. С этой целью рабочими проводились совещания или сходки (например, на Авгорском, Уинском, Юговском заводах, в имении Гер- бут-Гейбович и т. п.). Заводские крестьяне Авгорского завода даже выбрали своего старосту и нескольких десятских, обязывая их собирать народ на мирские сходки, «когда это понадобится по их делу для разных совещаний» 156. Есть основания предполагать, что, помимо обсуждения содержания коллективных прошений и жалоб, рабочие на своих совещаниях нередко принимали решения и о более активных методах борьбы.
Элементы сознательности и организованности весьма сильно проявляются в таком методе борьбы рабочих, как прекращение или отказ от работы. Этот способ борьбы получил в предреформенные годы довольно широкое распространение. Он был применен рабочими в 64 (или 50%) волнений. Большинство случаев отказа от работы—43 (или 67%) имело место в 1857—1860 гг., а именно: в 1857 г.— 7, в 1858 г.— 12, в 1859 г.— 10 и больше всего в 1860 г.— в 14 волнениях.
Отказ от работы происходил в разных формах и с разной целью. В большинстве своем он выражался в прекращении работы или невыходе на работу с предъявлением определенных требований владельцам или администрации предприятий, причем требования эти предъявлялись в весьма ультимативной форме.
В ряде случаев (в 13 волнениях) отказ от работы выражал стремление рабочих полностью порвать с работой на предприятиях. Именно такую цель преследовали значительные массы заводских и фабричных крестьян, отказываясь от работы в 1858—1860 гг.
Прекращение работы в 21 случае сопровождалось временным уходом рабочих. Цели уходов были различными, в большинстве своем они были связаны с подачей всем коллективом жалобы или прошения местным, но преимущественно губернским властям.
Рабочие глубоко верили в справедливость своей борьбы. Именно уверенность в правоте приводила к тому, что они пытались придать своим выступлениям как бы законные формы. Иногда это находило выражение в довольно своеобразных действиях. На Еремшцнском и Мер- душинском заводах рабочие, собравшись толпою, вместе с приглашен153 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 557.
154 Там же, стр. 369.
155 Там же, стр. 431—432.
156 Там же, стр. 492.
226


ным ими священником и причтом отслужили молебен. Лишь после этого они опечатали своей печатью господский амбар с мукой (которая вы* давалась им вместо денег), поставили к нему свой караул и послали пятерых поверенных в Темников для подачи жалобы. После всех этих мероприятий рабочие организованно вышли на работу 157.
Элементы' сознательности и организованности в движении рабочих наиболее ярко проявились в высоко развитом чувстве товарищеской солидарности. Рабочие вставали ла защиту вожаков, которые за свою активную деятельность подвергались суровым репрессиям 158. Во время следствий рабочие не допускали допросов своих товарищей поодиночке.
Особенно отчетливо проявились элементы сознательности в попытках рабочих расширить рамки борьбы путем вовлечения в нее своих товарищей со смежных предприятий. На строительстве Петербурго-Москов- ской желез.ной дороги артель рабочих (80 человек), оставившая работу, послала своего представителя в другую артель, чтобы объявить ей, «что они уже бежали и чтобы они тоже не мешкали»159. Рабочие Сетуньской мануфактуры под Москвой сумели поднять на борьбу рабочих Дудинской мануфактуры того же владельца в Тульской губернии. По словам владельца, внушения сетуньских рабочих дудцнским, «что они будут непременно вольными, если станут действовать заодно, до того обуяли последних, что они намеревались идти в колья против команды, присланной для их усмирения» 16°. Под влиянием мастеровых Вознесенского завода полковника Шипова поднялись на борьбу мастеровые Илевского завода того же владельца 161.
В этой борьбе рабочие стойко защищали свое человеческое достоинство. Рабочие Тагильских заводов, протестуя против грубого с ними обращения, задавали вопрос: «Люди ли мы или какие-либо твари бессмысленные?» 162. В ряде выступлений рабочие заявляли, что они теперь люди вольные и наказывать себя не позволят.
Во главе движения в 50-х годах стояли наиболее активные и сознательные рабочие. По весьма неполным данным, их было около тысячи человек. Они самоотверженно служили общему делу.
В движении рабочих предреформенного периода принимали активное участие женщины, например солдатка Максимова на фабрике Кознова 163, Фекла Ларионова на Кирицком заводе164. Были случаи и массового участия женщин в движении. В 1857 г. Воронежский земский исправник отмечал, что во всех женщинах фабрики Вигеля «заметен дух непокорности и возбуждения» 165. Наиболее активными участницами движения там бы’ли Прасковья Герасимова, «обнаружившая более всех дух своеволия и неповиновения», Наталья Сергеева, Вера Степанова, Прасковья Васильева, Екатерина Земцова, Анна Пестухина, Екатерина Бряженская, Анна Попова, Варвара Соколова и многие другие 166.
На Сереговском заводе в 1860 г. произошло волнение 100 женщин. Для защиты активного участника движения Петра Павлова они прибе157 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 415—416.
158 По далеко не полным данным, правительство репрессировало 990' активных участников движения, из них телесным наказаниям было подвергнуто 252, арестовано и осуждено 664, сослано в Сибирь 32 человека, отдано в солдаты 42 человека.
159 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 390.
160 ЦГИАЛ, ф. 1152, оп. 4, д. 88, л. 1—1 об.
161 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 1352, л. 4 об.
162 Там же, д. 1195, л. 39.
163 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 480.
164 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 60, д. 659, л. 26 об.
165 ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1670, л. 9 об.
166 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 460; ЦГИАЛ, ф. 18. оп. 2, д. 1670, лл. 8—10.
227
15*


жали в заводскую контору (некоторые даже с топорами в руках), «учинили, сильный шум» и, освободив Павлова, увели его с собой 167.
Необходимо отметить активную роль в руководстве рабочим движением отставных солдат: на Авгорском заводе, в горнозаводском имении Бутеро-Родали, строительстве Гатчинского канала, строительстве Волжско-Донской и Московско-Нижегородской железных дорог и т. п. 168
Были отдельные случаи активного участия в движении священников и дьячков (на Еремшинском, Мердушинском, Кирицком, Авгорском заводах, в горнозаводских имениях Всеволожского и Бутеро-Родали). Особенно активное участие в движении рабочих принял священник Авторского завода Леонтий Яковлев. Когда рабочие заявили ему о своем неповиновении владельцу, священник ответил им, «что они задумали доброе дело и что он первый будет за них стоять». Кроме того, обходя дома рабочих, Яковлев говорил им, «чтобы они твердо стояли за свое дело и никто бы от миру не отставал, а некоторым говорил, что, кто из них от миру отстанет, тот будет на том свете антихрист» 169.
Участие в руководстве движением лиц не из рабочей среды носило единичный характер. Преобладающее число вожаков было все же из рабочих данных предприятий.
В движении предреформенных лет принимали активное участие различные производственные группы рабочих — мастеровые, урочные рабочие, фабричные и заводские крестьяне и т. п. Но наиболее активную роль играли мастеровые. Являясь потомственными рабочими, имея многолетний опыт борьбы, мастеровые вносили в движение элементы классового самосознания и организованности. Мастеровые Нижне-Тагильских заводов писали: «Господа наши хозяева Демидовы не хотят ничего знать о делах, в имении их заводском происходящих, а только хотят легко пожить да повеселиться за счет трудов других людей—до 2272 тысяч человек мужского пола, только в заводах их обитающих и трудящихся в поте лица своего» 17°. Мастеровые заявляли о своей решимости бороться до конца. Мастеровые Кирицкого завода говорили своему владельцу: «Вы изволили прописать, что мы навлечем на себя много бед; мьГ всегда находимся в бедах и привыкли к ним очень; коротко, штрафы да розги всякий час на нас готовы, чего нам остается бояться, готовы все великодушно сносить» 171.
Характерно, что господствующие классы понимали руководящую роль в движении мастеровых и более сурово с ними расправлялись. Инспектор Петербурго-Варшавской железной дороги, сообщая о подавлении при помощи военной силы волнения мастеровых на постройке моста через реку Череху, писал: «Характер буйных поступков артели петербургских мастеровых не имеет ничего общего с духом приходящих из деревень на летние заработки рабочих, исключительно деревенских жителей, в глазах которых сотский представляет собою начальника, а становой — высшую правительственную власть» 172.
Являясь кадровыми рабочими, мастеровые проявляли большую заинтересованность в нормальной работе предприятия. Мастеровое Авторского завода, отправляясь в Краснослободск для коллективного предъ167 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 28, д. 248, л. 12.
168 Сознавая опасность столь активной деятельности бессрочно- и временноотпуск- ных нижних чинов, пермский военный губернатор Лошкарев просил разрешения министра внутренних дел о привлечении их к военной службе. «При обширности края и недостаточности воинских команд,— писал Лошкарев,— в случае сопротивления люди эти столь же вредны будут в рядах народа, как полезны в руках правительства» (ЦГИАЛ, ф. 1291, оп. 36, д. 6, л. 105).
169 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 492.
170 ЦГИАЛ, ф. 37, оп. 5, д. 119'5, л. 42.
171 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 423—424.
172 ЦГИАЛ, ф. 219, оп. 1, д. 253, лл. 23—24.
228


явления своих требований властям, оставили на заводе 50 человек,чтобы не останавливать производство 173.
Мастеровые предъявляли требования об установлении на предприятиях определенных правил распорядка. Мастеровые суконной фабрики Вигеля писали в своем прошении министру финансов: «Почему в противность 100, 101 и 102 ст. не имеется на фабрике печатных общих правил о порядке, которые должны быть соблюдаемы нами, и не выдается нам расчетных листов?» 174.
Среди мастеровых был больший процент грамотных, чем среди остальных групп рабочих. Они проявляли заботу об образовании своих детей. Рабочие Уинских заводов писали главному начальнику уральских горных заводов Ф. Фелькнеру о плохой постановке дела в заводском училище: «В заводском училище по примеру прочих заводов хотя и находятся для обучения несколько мальчиков, но это училище не более как одна только форма для виду правительства и существует по одному своему имени, не имея как из экономии, так и, может быть, и других видов ни одного учителя, который мог бы сколько-нибудь юношеству преподать полезного, но все это предоставлено одному местному священнику, которому едва достает времени для исправления мирских треб» 175. Весьма характерен вывод, которые делают мастеровые: «Вероятно, господа заводчики рассчитывают более на то, что из мрака невежества более могут извлечь пользы для собственных интересов, чем при свете лучей просвещения» 176.
* * *
Рабочее движение в России накануне отмены крепостного права находилось еще в зачаточном состоянии. Несмотря на наличие в нем некоторых элементов организованности и сознательности, оно в основном оставалось стихийным и разрозненным. Но и эта стихийная борьба сыграла свою роль и в период революционной ситуации, и в дальнейшем движении рабочих, развернувшемся после отмены крепостного права. Подчеркивая роль стихийных выступлений пролетариата, В. И. Ленин писал: «Эти вспышки пробуждают к сознательной жизни самые широкие слои задавленных нуждою и темнотою рабочих, распространяют в них дух благородной ненависти к угнетателям и врагам свободы» 177.
173 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 494.
174 ЦГИАЛ, ф. 18, оп. 2, д. 1670, л. 97 об.
175 «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. 2, стр. 449—450.
176 Там же, стр. 450.
177 В. И. Л е н и н. Соч., т. 5, стр. 14.


РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДЕМОКРАТИЯ
Академик М. В. Нечкина
(Москва)
К ВОПРОСУ о взаимоотношениях «МОЛОДОЙ РОССИИ» С «ЗЕМЛЕЙ И ВОЛЕЙ»
Известно, что в 1862 г. в революционной среде возник вопрос о включении кружка П. Г. Заичневского — П. Э. Аргиропуло в состав «Земли и воли». Объединение это не состоялось,— таково мнение, общепринятое в исследовательской литературе. Деятели «Земли и воли», получившие поручение соединить обе организации, как полагают историки революционного движения, не достигли соглашения с участниками кружка, и вопрос о вхождении группы Заичневского в «Землю и волю» остался неразрешенным. «Из беседы с Заичневским... ничего не вышло»,— резюмирует вопрос М. К- Лемке L Б. П. Козьмин, особенно подробно исследовавший вопрос о группе Заичневского и Аргиропуло, пришел в 1930 г. к аналогичному выводу: «И думать о соглашении не приходилось»2. В позднейшей своей работе — вводной статье к письмам Н. Утина, опубликованной в 1955 г., Козьмин повторяет тот же вывод: «Объединение... не состоялось: кружок Заичневского в «Землю и волю» не вошел» 3. Очевидно, положение это представлялось Б. П. Козьмину столь бесспорным, что он даже не остановился на нем в своей работе, специально посвященной П. Г. Заичневскому и «Молодой России»4.
Лишь в литературе последних лет прозвучало иное мнение. Молодой исследователь Ю. В. Куликов в своей весьма интересной (неопубликованной) кандидатской диссертации, посвященной «Молодой России» 5, иначе решил вопрос, основываясь на позднейшем членстве в «Земле и воле» участников группы Заичневского.
Работая над историей «Земли и воли», я встретилась с необходимостью проверить аргументацию сторонников как того, так и другого решения. Этой проверке и посвящено настоящее сообщение, носящее скорее всего источниковедческий характер.
1 А. И. Герцен. Полн. собр. соч. и 'писем, под ред. М. К. Лемке, т. XVI. Пг., 1920, стр. 81.
2 Б. П. Козьмин. К истории «Молодой России».— «Каторга и ссылка», 1930. № 5, стр. 65.
3 «Литературное наследство», т. 62, стр. 614.
4 Б. П. Козьмин. П. Г. Заичневский и «Молодая Россия». М., 1932.
Вопрос обходит молчанием и Ш. М. Левми в изданной в 1958 г. книге «Общественное движение в России в 60—70-е годы XIX века» надо думать из тех же соображений: поскольку вопрос решается отрицательно, не стоит о нем и говорить.
5 Ю. В. Куликов. «Молодая Россия». Некоторые вопросы революционной тактики периода первой революционной ситуации (1953), стр. 52—61, 136—150 (рукопись); см. статью Ю. В. Куликова в настоящем сборнике.
230


* * *
Напомню, что по данному вопросу не существует ни личных свидетельств П. Г. Заичневского, главного деятеля «Молодой России», ни чьих-либо показаний в его деле. Он был привлечен за литографирование и распространение запрещенных сочинений, пропаганду среди крестьян, выступления на панихиде по жертвам варшавской демонстрации, за речи «возмутительного содержания»; следствию остался неизвестным факт существования организации и издания «Молодой России». Понятно поэтому, что в деле Заичневского нет материалов по теме нашего исследования.
Мы располагаем только тремя свидетельствами по интересующему нас вопросу (перечисляю их в порядке появления в литературе): 1) свидетельство в «Воспоминаниях» Л. Ф. Пантелеева, появившихся в печати в 1905 г.; 2) полемическая реплика А. А. Слепцова, вызванная «Воспоминаниями» Л. Ф. Пантелеева и записанная с его слов М. К- Лемке; последний опубликовал записанный им текст в своих комментариях к XVI тому «Полного собрания сочинений и писем» А. И. Герцена, вышедшему в свет в 1920 г.6; 3) свидетельство В. В. Александровской, впервые в больших выдержках процитированное Б. П. Козьминым в его статье «К истории ,,Молодой России“», опубликованной в 1930 г. в журнале «Каторга и ссылка» 1.
Разберемся в содержании каждого свидетельства. Они относятся к разным моментам развития взаимоотношений «Земли и воли» с «Молодой Россией». В. В. Александровская подробно свидетельствует о событиях марта 1862 г., а Л. Ф. Пантелеев и А. А. Слепцов говорят о майских-июньских встречах того же года. Чтобы сохранить хронологическую последовательность в течение восстанавливаемых событий, начать надо с разбора свидетельства В. В. Александровской и затем перейти к Л. Ф. Пантелееву и полемизирующему с ним А. А. Слепцову.
Собственно, под свидетельством В. В. Александровской надо понимать не один какой-либо документ, а документальный комплекс, складывающийся из ряда ее писем—доносов в III отделение и более ранних текстов. В целом этот комплекс еще не опубликован8.
Варвара Владимировна Александровская — дворянка, акушерка по профессии, активная участница движения воскресных школ, заподозренная в революционной пропаганде, была тесно связана с кружком Заичневского. На квартире Александровской происходили конспиративные собрания. 8 мая 1862 г. она была арестована в Петербурге по подозрению в распространении революционных воззваний, за знакомство с участниками революционного движения — студентами А. Покровским и И. Понятовским, за пропаганду революционных идей при преподавании в воскресных школах и хранение противоправительственных документов. После пребывания в тюрьме и трехмесячного заключения в смирительном доме В. Александровская была выслана в Тульскую губернию в сельцо Костомарово под строгий надзор полиции. Оставшись 6 А. И. Герцем. Указ, соч., т. XVI, стр. 80—81.
7 «Каторга и ссылка», 1930, № 5, стр. 61—63. Позже Б. П. Козьмин использует эти же документы при комментарии переписки Н. Утина («Литературное наследство», т. 62).
8 ЦГИАМ, ф. 109, III отд., 1-я эксп., д. «О революционном духе народа в России и о распространении по сему случаю возмутительных воззваний», ч. 6 «Об Александровской и Блюмер», начато 7 мая 1862 г., лл. 194—197, 201—206 об.; д. «О заявлениях разных лиц по поводу злодейского покушения на жизнь государя-императора 4 апреля 1866 г.», ф. высоч. следственн. комиссии, д. 172, начато 8 апреля 1866 г.; наиболее пространный донос Александровской см. на лл. 111 —114 об.
231


одна, разлученная с мужем и девятилетним сыном, с двумя другими малыми детьми на руках, один из которых родился в заключении, почти без средств к существованию, В. Александровская, и ранее в тюрьме проявлявшая «сознание вины», пережила особо тяжелый упадок духа, толкнувший ее на путь «раскаяния» и доносов. Она обратилась в 1865 г. (еще до выстрела Каракозова) в III отделение к шефу жандармов кн. В. А. Долгорукову с покаянным письмом (31 августа 1865 г.), обещая помочь отыскать распространителей «Молодой России». Однако просимого в письме свидания с В. А. Долгоруковым и вызова в Петербург она не получила. Очевидно, в 1865 г. вопрос о «Молодой России» уже не имел прежней актуальности, но ей послали предложение изложить письменно имеющиеся у нее сведения. Она отправила на имя Долгорукова (10 октября 1865 г.) новый, более обширный донос, в котором сообщала о существовавшей в 1862 г. революционной организации и об источниках средств, полученных для печатания прокламации «Молодая Россия» (деньги, по ее свидетельству, были выданы Н. А. Ру- бинским).
После выстрела Каракозова В. В. Александровская написала в апреле 1866 г. третий, еще более подробный донос, направленный уже на имя М. Н. Муравьева, председателя следственной комиссии. В этом доносе говорилось, что студенческая делегация, поехавшая в марте 1862 г после студенческого выступления и известных московских событий к министру народного просвещения в Петербург для заявления студенческих требований, имела не только указанную явную, но и тайную цель. Находившиеся в ней представители тайного московского общества, возглавленного П. Г. Заидневским, должны были вступить в связь с «утин- ской партией» в Петербурге и соединить оба общества.
В марте 1862 г. Н. Утин уже принадлежал к тайному обществу «Земля и воля» и как раз под руководством ее центрального комитета развил энергичную деятельность по присоединению к «Земле и воле» революционных кружков. Таким образом, нет сомнений, что под «утин- ской партией» в свидетельстве В. Александровской разумеется «Земля и воля». Нет сомнений, что под московским «обществом» надо в этом случае подразумевать кружок П. Г Заичневского—П. Э. Аргиропуло; основными участниками переговоров о соединении обществ являются с московской стороны члены именно этого кружка: И. В. Понятовский, Ап. Покровский, Н. А. Рубинский и Д. П. Евреинов.
Мы' узнаем из доноса В. В. Александровской, что переговоры о соединении «обществ» сначала встретили трудности и шли недостаточно успешно. Это и заставило Александровскую, желавшую этого соединения, вызвать письмом в Петербург Ап. Покровского, с участием которого переговоры достигли желанного результата — оба общества объединились.
В. Александровская в своем последнем, наиболее пространном, доносе повествует об этом следующим образом: «Депутацию составляли: Понятовский, Евреинов и Рубинский. За нею вслед приехал и Апполинарий Покровский. Все они у меня бывали и однажды просили меня познакомить их с Николаем Утиным, для чего я и пригласила к себе Ути- на, который к удивлению моему приехал не один, а с Пантелеевым и Го- гоберидзе,— последнего я даже не знала. Меня они старались удалять, но тем не ме^ее до меня доходили некоторые слова, из которых я могла заключить, что они друг перед другом чем-то хвалились и, наконец, перецеловавшись, разъехались все в одно время. Впоследствии я узнала, что они опять где-то съехались в эту ночь, присоединив к себе еще несколько лиц; из них знаю только фамилию Слеп- 232


ц о в а, сотрудника «Современника»,— и тут соединили оба общества в одно...» 9.
Таким образом, по свидетельству В. В. Александровской, «московское общество», возглавленное П. Г. Заичневским (в тот момент уже находившимся под арестом), послало в марте 1862 г. своих представителей в Петербург для соединения с «утинской партией», т. е. с «Землей и волей». Соединение это после жарких обсуждений и споров состоялось. «Молодая Россия» тогда еще не бы’ла записана. Особо активную роль со стороны московской организации играл в этом объединении Апполинарий Покровский.
Свидетельство В. Александровской выдерживает придирчивую проверку. Даже отвергающий его Б. П. Козьмин признает, что оно «заслуживает серьезного внимания» 10. Оно, что очень важно, совпадает с более ранними документами следствия по ее жё делу 1862 г. Депутация московских студентов, приехавшая в Петербург в марте 1862 г., действительно вела переговоры с Н. Утиным. Встречи с Утиным происходили на квартире В. Александровской, Апполинарий Покровский действительно был вызван ею письмом из Москвы в Петербург, она была в курсе переговоров.
Выдерживают доносы В. В. Александровской и сопоставление с более ранними, нежели они, документами В. А. Долгорукова. 14 марта 1862 г. шеф жандармов пишет частную записку петербургскому генерал-губернатору Суворову, что, по данным III отделения, «партия Утина», к которой, по его мнению, относятся «два Чижиковы, Макаров, Герд, Гайде- буров, Неклюдов, Печаткин и Хорошевской», должна встретиться с некоей «партией Костомарова», к которой он относит «Терпигорева, Южакова, М11е Blümer, une Mme Alexandroff et d’autres». Под последней ;надо понимать В. Александровскую. По сведениям шефа жандармов, «вчера утром» (иначе говоря, утром 13 марта 1862 г.) «обе партии должны были иметь совещание в фотографии Лауферта, что на Большой Морской, под предлогом заказа портретов поименованных лиц» п. «Партия Костомарова» остается на совести шефа жандармов, но дата и факт встречи сообщены верно, сохранились и вещественные доказательства — фотографии. 18 марта 1862 г. Долгоруков пишет, что некие «памфлеты», авторов которых он разыскивает, должны, по его мнению, выходить «из центра клики Утина или совместно с нею из московской клики, так как имеются трое достаточно подозрительных студентов, позавчера 9 Подчеркнуто мною.— М. Н. Замечу, что не только Василий Слепцов, но и Александр Слепцов, о котором тут идет речь, был сотрудником «Современника». На это надо указать потому, что Б. П. Козьмин, ошибочно считая сотрудником «Современника» только В. Слепцова, усматривал в этой части свидетельства В. Александровской некую несообразность.
Необходимо обратить внимание, что соединение организаций, как следует из текста, произошло во время второго заседания. Почему? Л. Ф. Пантелеев в марте 1862 г., согласно собственному свидетельству, еще не был членом «Земли и воли», он вступил в нее лишь «на пасху» 1862 г., т. е. после 8 апреля. Однако он был уже тогда неразлучен с Н. Утиным. Чем вызваны два собрания по присоединению в один и тот же день и окончательное соединение лишь во время второго собрания, сказать трудно. Может быть, тут действовало желание встретиться в более конспиративной обстановке и, в частности, без Пантелеева?
10 «Каторга и ссылка», 1930, № 5, стр. 65, ср. стр. 66. Заметим, что хотя Б. П. Козьмин, опираясь на воспоминания А. Слепцова, не принимает показаний В. Александровской (на этой точке зрения он остался до конца), он все же, проявляя -колебания, пишет: «Мы не решились бы даже категорически отвергать соответствие с действительностью утверждения Александровской, что между депутацией москвичей и присоединившимся к ней Ап. Покровским, с одной стороны, и Н. И. Утиным и его товарищами—с другой, было достигнуто какое-то соглашение» (там же, стр. 65).
11 Подлинник по-французски: «Hier matin les deux partis doivent avoir eu une conférence dans la photographie de Laufert, Grande Morskoi, sous prétexte de faire les portraits des individus que je viens de nommer». Сообщением документа я обязана В. Н. Шульгину (ЦГВИА, д. 230, ч. 11, 1862 г.)
233


оттуда прибывших. Это Рубинский, Евреинов и Понятовский» 12. Нет сомнений, что речь идет, как указано ранее, о московской студенческой депутации — Н. А. Рубинском, Д. П. Евреинове и И. В. Понятовском, действительно приехавших из Москвы явно — для переговоров с министром о студенческих делах, тайно — для соединения «Молодой России» с «Землей и волей». На основании этого свидетельства можно установить и дату приезда: депутация прибыла, следовательно, 16 марта 1862 г. («позавчера», вычисленное от 18 марта). Фамилии членов депутации!, как видим, точно совпадают со свидетельством Александровской.
Вполне соответствует свидетельство В. Александровской и внутренней истории «Земли и воли». Первоначально П. Г Заичневский, П. Э. Аргиропуло и ряд других участников их кружка входили в организацию «Библиотека казанских студентов», которая стала далее московским отделением «Земли и воли». По каким-то причинам,— если верить А. А. Слепцову, в силу разногласий, связанных с уставом Библиотеки,— группа Заичневского вышла из организации в 1861 г. и образовала самостоятельный кружок13. Но в следующем же 1862 г., когда образовавшаяся годом ранее федерация революционных кружков «Земля и воля» усиленно централизовала движение, стягивала революционные силы и вербовала новых сторонников, кружок Заичневского, возникший в среде той же самой революционной молодежи и отлично знавший членов московского отделения «Земли и воли», вступил с последней в переговоры и принял решение войти в ее состав. Поскольку в марте 1862 г. Н. Утин приезжал в Москву, можно предположить тут и какую-то инициативу петербургской организации, т. е. центрального комитета «Земли и вели».
Перечисленные обстоятельства дают возможность правдоподобно объяснить переданное Александровской загадочное название двух слившихся обществ «Москва — Север — Восток». Л. Ф. Пантелеев свидетельствует, как известно, о решении центрального комитета «Земли и воли» связать в одно целое «весь север и частью северо-восток». Это целое должно было возглавляться своим местным революционным комитетом 14. Очевидно, кружок Заичневского в марте 1862 г. вошел в то большое территориальное подразделение «Земли и воли», которое охватывало организации, расположенные на Севере (например, Вологодское отделение), на Востоке (например, Казанское, Нижегородское отделения, чья тесная связь с Московским отделением хорошо известна) и в Москве. При замысле обширной всероссийской организации подобные крупные территориальные подразделения были совершенно необходимы, диктовались жизнью.
Далеко не все революционные кружки того времени имели отработанную программу. «Земля и воля» была, как известно, федерацией кружков. Неизбежны и естественны разнообразные оттенки и различия демократических программ организаций, которые входили в эту федерацию, в главных же принципах все они сходились — именно это и было основой федерации. Объявив свои основные программные установки, изложенные в ряде программных документов, в том числе и в Огарев- ской прокламации «Что нужно народу?», сама «Земля и воля» не прекращала работы над своей программой. Последняя должна была совершенствоваться, углубляться, отражать развивающееся идейное 1а ЦГВИА, д. 230, ч. 11, 1862 г. Подлинник по-французски со включением русского текста: «D’après mes renseignements ils doivent sortir du centre de la clique Outine, ou bien on en commun d’une clique de Moscou, car il y a trois étudiants assez suspects arrivés de là avant hier. Ce sont: Рубинский, Евреинов, Понятовский». Подчеркнуто мною.— М. Н.
13 А. И. Герцен. Указ, соч., т. XVI, стр. 81.
14 Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания. М., 1958, стр. 296.
234


сознание членов федерации, а главное — бурно развивающуюся действительность. Как раз в 1862 г. эта работа шла интенсивно, и входящие в федерацию кружки должны были принимать в ней самое активное участие. Поэтому напрашивается естественное предположение, что последующая работа П. Г Заичневского (в тюрьме) над текстом «Молодой России» была связана также и с этой необходимостью. Его кружок, как следует из свидетельства В. В. Александровской, влился в марте 1862 г. в «Землю и волю», устно изложив в жарких спорах с ее представителями свою программную позицию. Вслед за этим П. Г Заичневский при участии членов кружка пишет и широко (в печатном виде) распространяет свою знаменитую прокламацию «Молодая Россия», излагающую наиболее радикальную программу периода революционной ситуации. Кроме значения крупного агитационного документа — повсеместно распространяемой прокламации,— она имеет значение и как источник для истории внутренней идейной жизни организации «Молодой России», ее дальнейшей работы над программой.
Других свидетельств о Событиях 1862 г. по интересующему нас вопросу мы не имеем. В свете сказанного ясно, что отвергать весьма убедительное и подробное показание В. В. Александровской о вступлении кружка Заичневского в «Землю и волю» в марте 1862 г. только на основании ряда различий в программах и острой критики позиций Герцена и «Великорусса» в «Молодой России» нет никаких оснований. В. В. Александровская не выдумала описанные ею факты, подтверждаемые и другими источниками, дело историка объяснить их, а не закрывать на них глаза.
Перейдем к свидетельству Л. Ф. Пантелеева. Оно относится к событиям мая-июня 1862 г.
В начале лета 1862 г., как рассказывает Пантелеев, он получил поручение от центрального комитета «Земли и воли» отправиться в путешествие по России, чтобы, как уже упоминалось выше (это перекликается со свидетельством В. В. Александровской), «весь север и частью северо-восток связать в одно целое и установить местный комитет» 15. Эти слова — хороший комментарий к названию В. В. Александровской «Москва — Север — Восток». Требовалось организовать связи с Вологдой, Петрозаводском, с Олонецким и Новгородским краями, проехать по поволжским .городам, укрепить связи с поволжскими организациями. В числе поручений было и введение в «Землю и волю» кружка Арги- ропуло и Заичневского. По всему контексту видно, что это был не впервые вставший перед «Землей и волей» вопрос. Пантелеев ре начинает, а продолжает ранее начавшиеся переговоры. При встрече в Москве с Заичневским, в то время находившимся под арестом (доступ к нему, несмотря на это, был чрезвычайно легок, у него всегда было много народу), Пантелеев получил от него «новинку» — отпечатанный текст прокламации «Молодая Россия», как программу организации его группы. Принятие этой программы будто бы было условием вступления «Молодой России» в «Землю и волю»16. «Вот наша программа,—сказал П. Г Заичневский,— и если ,,Земля и воля“ согласна с нею, то мы готовы идти вместе». Это было сказано таким тоном, как бы за словом «мы» стояла по меньшей мере очень большая группа. «Наш посланный,— продолжал Заичневский,— теперь уже в Петербурге, он должен прямо явиться к Чернышевскому; конечно, повидает кого-нибудь из ваших, имеет адрес Утина» 17. Л. Ф. Пантелеев, по собственному свидетельству, «ухватился» за это обстоятельство и, минуя сложный вопрос программы, 15 Там же.
16 Там же, стр. 300.
17 Там же, стр. 266—267. По предположению Б. П. Козьмина, лицом, поехавшем к Н. Г Чернышевскому, был Н. А. Саблин.
235


перешел к «практическим» вопросам—связям П. Г Заичневского в провинции, которые желал получить.
Как видим, пока это свидетельство Пантелеева решительно ничего» не говорит ни о разрыве кружка Заичневского с «Землей и волей», ни о том, что кружок не вошел в последнюю. Вопрос о программных разногласиях Пантелеев, естественно, не взялся разрешать в одиночку, но говорил далее с Заичневским, считая себя вправе получить его поволжские связи. Самое требование передать связи могло существовать только между соучастниками в одном деле, равным образом, как и посылка Чернышевскому прокламаций не только для сведения, но и» для распространения также никак не свидетельствовала о разрыве, а предполагала сотрудничество.
В одном из дальнейших примечаний Л. Ф. Пантелеев поясняет, что Чернышевский, как ему кто-то рассказывал, отказался принять доставленные ему для распространения экземпляры «Молодой России», но, потом его взяло раздумье, он не захотел отталкивать экзальтированных, но энергических и преданных делу молодых людей и решил выпустить особого рода прокламацию «К нашим лучшим друзьям». Как видим, и это свидетельство не говорит ни о каком «разрыве»,— оно говорит лишь о серьезном идейном споре.
Таким образом, свидетельство Пантелеева, хотя в нем и не упоминается о мартовских переговорах и относится оно к дальнейшему — майскому-июньскому — звену событий, представляется в основном не противоречащим показанию В. В. Александровской, не содержащим данных ни о разрыве с кружком Заичневского, ни о «невхождении» его в «Землю и волю». Пантелеев просто еще не знает окончательных результатов переговоров об опубликованной программе (т. е. о прокламации «Молодая Россия») и об окончательной позиции, занятой центральным комитетом «Земли и воли». Но это, естественно, ,не мешает ему действовать, продолжая прежнее соглашение.
Существенно следующее свидетельство И. И. Гольц-Миллера—члена организации «Молодая Россия», записанное М. К. Лемке. Последний сообщает; «Покойный И. И. Гольц-Миллер, один из членов «Центрального революционного комитета», рассказывал своему приятелю С. Н. Южакову, что Чернышевский прислал к ним в Москву видного революционного деятеля той эпохи и одного из основателей общества «Земля и воля», ныне покойного А. А. Слепцова, уговорить Комитет сгладить как-нибудь крайне неблагоприятное впечатление, произведенное «М олодой Россией». К сожалению, Южаков не помнил, что сказал его приятель о результатах приезда Слепцова, но мне кажется, что, высоко ставя мнение Чернышевского, весьма возможно, что Заичневский, Аргиропуло, Гольц-Миллер и их товарищи признали справедливым совет Николая Гавриловича...» 18 Далее Лемке высказывает предположение, что известная прокламация «Предостережение» в результате этого совета написана членами организации П. Г Заичневского.
Едва ли можно согласиться с этим предположением—ему противоречит, на мой взгляд, самый текст прокламации, дающий не авторского характера критику документа («Молодой России»). Правильнее, на мой взгляд, мнение Б. П. Козьмина, что автором «Предостережения» является, вероятно, Н. Утин 19. В этом случае она вышла из центрального комитета «Земли и воли». Н. Г. Чернышевский не успел написать прокламацию «Нашим лучшим друзьям»,— и Н. Утин выполнил это под дру18 М. К. Лемке. Политические процессы в России 1860-х годов. М.— Пг., 1923,стр. 527. (Подчеркнуто мною.— М. Н.). То же в основном Лемке повторил в комментариях к Полному собранию сочинений А. И. Герцена (см. т. XV, стр. 331).
19 «Каторга и ссылка», 1930, № 6, стр. 62—63.
236


гим названием. Напомним, что «Предостережение» предостерегает вовсе не «Молодую Россию», а «публику», легко поверившую диким слухам о студентах-поджигателях и связавшую «Молодую Россию» с гран диозными петербургскими пожарами 1862 г. Для революционного центра было крайне важно опровергнуть эти клеветнические «слухи» и приостановить их распространение. Это и явилось главной целью прокламации «Предостережение». Самая характеристика «пылких» членов «Молодой России» в прокламации вовсе не звучит как оценка людей, с которыми произошел «разрыв». Напротив, весь текст говорит об исправлении ошибки тех, кто в основном является единомышленником. Вот это место прокламации: «Несколько пылких людей написали и напечатали публикацию20, резкие выражения которой послужили предлогом для нелепых обвинений. Довольно прочесть эту публикацию со вниманием, чтобы понять чувства ее издателей: это люди экзальтированные и уже по тому самому не способные иметь никаких низких намерений. Они сказали несколько опрометчивых слов, но, конечно, не придавали им того смысла, какой хочет в них видеть правительство и находит петербургская публика. Из их слов для нас ясно было их желание сказать только, что правительство ведет народ к восстанию и что они готовы стать в ряды народа при наступлении вооруженной борьбы. Но не отстать от народа, когда он поднимется, вовсе не то, что возбуждать его к резне. Думать, что облегченье судьбы простого народа не будет слишком дорого куплено ценою революции,— вовсе не то, что поджигать жилища и лавки бедняков. Эта разница очень ясна, но теперь публике угодно было заняться сплетнями вместо того, чтобы вникнуть в дело. История свидетельствует, что демократы никогда не действовали ни поджигательствами, ни другими подобными средствами. Она обличила, что если много раз винили их в этом, то обвиненье всегда было клеветою, которую порождало легковерье и которою пользовались деспотические правительства, всегда склонные к реакционным мерам»21.
Перейдем теперь к последнему свидетельству А. А. Слепцова. Оно самое краткое, состоящее всего из 4V2 строк. Разобрать его тем более необходимо, что имеющееся в литературе отрицание показания В. Александровской опирается именно на свидетельство А. А. Слепцова.
Б. П. Козьмин пишет: «Неверно также и указание Александровской на то, что между московским кружком и «утинской партией» состоялось соглашение о слиянии в одно общество. Из воспоминаний А. А. Слепцова известно совершенно обратное: отношения между московским и петербургским кружками были настолько испорчены, что организаторы «Земли и воли» (Серно-Соловьевич, Слепцов, Утин и др.) считали лишним даже вступать в переговоры с Заичневским относительно присоединения его группы к «Земле и воле». Действительно, программные разногласия между ними были настолько велики, что и думать о соглашении не приходилось» 22.
Отсюда ясно, что Б. П. Козьмин противопоставляет свидетельству Александровской свидетельство А. Слепцова, парирует его Слепцовым. Более того, он был бы склонен, как указано выше, даже верить «серьезному свидетельству» Александровской, если бы не Слепцов.
Посмотрим же, в чем состоит свидетельство Слепцова. Ссылка, имеющаяся в тексте Б. П. Козьмина, направляет нас к известному комментарию М. К- Лемке в XVI томе Полного собрания сочинений А. И. Герцена, в котором процитированы тексты А. А. Слепцова. Тексты эти, как уже отмечалось мною в печати, разнохарактерны. М. К. Лемке располагал: 1) собственноручно написанной автором «тетрадью А. А. Слепцова», 20 Имеется в виду «Молодая Россия».
21 М. К. Лемке. Политические процессы в России 1860-х годов, стр. 528.
22 «Каторга и ссылка», 1930, № 5, стр. 65.
237


цитируя которую он обычно употребляет выражения «Слепцов пишет», и 2) сделанными самим М. К. Лемке со слов А. А. Слепцова записями; вероятно, именно в этих случаях цитация предваряется словами: «Слепцов говорит». Если принять этот единственно возможный критерий различия двух типов источников, то цитата, на которую опирается Б. П. Козьмин, принадлежит второму типу — устному свидетельству с последующей записью М. К. Лемке «со слов Слепцова».
Как известно, использованные М. К. Лемке тексты Слепцова возникли в связи с острой полемикой последнего с Л. Ф. Пантелеевым. Слепцов был возмущен его воспоминаниями о «Земле и воле» и, главным образом, преувеличением роли самого Пантелеева в организации. Снижая эту роль до реальной, Слепцову пришлось прокомментировать и то ответственное поручение присоединить кружок Заичневского к «Земле и воле», которое именно он сам, Слепцов, дал Пантелееву в 1862 г. Правда, сомнительно, что старый и больной А. А. Слепцов более чем через 43 года после событий (полемика с Пантелеевым велась им после 1905 г.) 23 мог вполне точ,но воспроизвести обстоятельства и особенности поручения, данного им Л. Ф. Пантелееву. Но любопытно все же, что он, не отрицая самого факта этого важного поручения, теперь утверждает, что оно было будто бы дано, так сказать, нарочно, чтобы «отделаться» от надоевшего всем Пантелеева, который ходил по пятам за Утиным и вмешивался «во все». По совету Н. Утина А. Слепцов послал Л. Пантелеева с поручением в Вологду. Вот это свидетельство: «Я же, с своей стороны, добавил еще о кружке Заичневского потому, что отношения его с Мосоловым и другими были испорчены еще раньше благодаря столкновению па почве устава «Библиотеки казанских студентов», да и вообще было ясно, что кружок ответит отрицательно» 24.
Вот и все!
Обратим внимание на эти последние слова,— они сказаны в будущем времени. Это — предположение Слепцова. О том, что это предположение сбылось, т. е. о том, что кружок действительно ответил отрицательно, Слепцовым не сказано ни слова. Мы вообще не располагаем ни единым свидетельством об этом отрицательном ответе — ни Слепцова, ни кого- либо иного.
Из свидетельства Пантелеева мы з.наем, что ответа от «Земли и воли» Заичневский в момент разговора с ним еще не получил. Какой ответ он в конце концов дал, Пантелеев не знает и ничего об этом не пишет. И Слепцов ни слова нигде не говорит ни об исходе миссии Н. А. Саблина, ни о чем-либо вроде этого. С. Н. Южаков говорил со слов И. И. Гольц- Миллера, что именно А. А. Слепцов ездил по поручению Н. Г. Чернышевского в Москву просить «Молодую Россию» загладить впечатление от ее прокламации. М. К. Лемке даже допускает, что прокламацию «Предостережение» написал не кто иной, как члены группы «Молодой России». Следовательно, именно Лемке попадает с записью своего свидетельства Слепцова полностью в противоречивое положение. Слепцов, оказывается, просто не сказал того, на что мог бы опереться Лемке. Понятно поэтому, что на той же самой 81 странице Лемке приходится «основать» свой необоснованный вывод («Из беседы с Заичневским тоже ничего не вышло») уже не на словах Слепцова, а на воспоминаниях... того же Пантелеева, только что лишенного доверия. Свидетельство же последнего, как разобрано выше, не может обосновать этого вывода25. Законно спросить Лемке: почему, собственно, «ничего не вышло»? Ведь 23 А. И. Г е р ц е н. Указ, соч., т. XVI, стр. 80
24 Там же, стр. 81. Подчеркнуто мною.— М. Н.
25 Там же, стр. 80—81.
238


по его же мнению члены «Молодой России» послушались Н. Г. Чернышевского и сами же написали против излишеств «Молодой России» прокламацию «Предостережение» полностью в духе «Земли и воли». Отсюда ясно, что М. К. Лемке еще сам не принял окончательного решения, он колебался: в комментарии к XVI тому сочинений Герцена он полагал, что из соединения «Земли и воли» с «Молодой Россией» «ничего не вышло», а в работе «Дело ,,Карманной типографии" и Д. И. Писарева», в которой опубликовал текст «Предостережения», держался существенно иного мнения25. В тексте этом читаем:
«Революционная партия никогда не бывает в силах сама по себе совершить государственный переворот. Пример тому — многочисленные попытки парижских республиканцев и коммунистов, которые всегда так легко подавлялись несколькими батальонами солдат. Перевороты совершаются народами»27. Лемке был согласен теперь уже этот текст приписать самому Заичневскому, Аргиропуло, Гольц-Миллеру,— всем троим сразу... Но ведь это была платформа «Земли и воли»!
Отсюда ясно, что на свидетельстве А. А. Слепцова, записанном М. К. Лемке, никак нельзя построить опровержения показаний В. В. Александровской.
И существо свидетельства Слепцова, если оно, конечно, правильно записано М. К- Лемке, а не внушено им самим А. А. Слепцову,— также вызывает известную тревогу: неужели член центрального комитета «Земли и воли» А. Слепцов мог, так сказать, «нарочно» дать столь серьезное поручение «надоевшему» всем Пантелееву, только чтобы тот уехал из Петербурга? Это явно неправдоподобно. Мы видим из многочисленных свидетельств, что вопросом присоединения кружка Заичневского к «Земле и воле» занимались Н. Г. Чернышевский, Н. Утин, Ап. Покровский, М. А. Саблин, сам П. Г. Заичневский и ряд других значительных деятелей. Не один А. Слепцов решал вопрос. В момент дачи поручения Л. Пантелееву А. А. Слепцов еще не был знаком с прокламацией «Молодая Россия» и основываться на разнице программ и безнадежности поручения он явно не мог. Более того, члены кружка Заичневского (Ап. Н. Покровский, И. В. Понятовский, А. Н. Левашов, П. В. Лебединский, А. В. Новиков и другие) оказываются затем в рядах московского отделения «Земли и воли», так что слова «вообще было ясно, что кружок ответит отрицательно» не выдерживают проверки фактами.
Заметим также, что из приведенного свидетельства А. А. Слепцова, даже если полностью принять его на веру, отнюдь не вытекает, что Серно- Соловьевич, Слепцов, Утин и другие «считали лишним даже вступать в переговоры с Заичневским» (слова Б. П. Козьмина) 28. Во-первых, в приведенной цитате Слепцова, на которую опирается Б. П. Козьмин, даже нет, как мы могли убедиться, ни имен Серно-Соловьевича и Утина, ни утверждения, что в переговоры даже вступать было излишне. Во-вторых, в переговоры-то ведь как раз вступили! Даже согласно этому свидетельству, поручение вести переговоры как раз было дано. В-третьих, не мог Слепцов дать поручения о переговорах, если бы Серно-Соловье- вич и Утин считали бы это «излишним». Впрочем, поправки такого рода к первоисточнику (утверждению Слепцова) отношения не имеют, потому что вообще такого материала в нем не содержится. Все это — мнение М. К- Лемке, а не «свидетельство А. Слепцова». Следовательно, решительно никакой опоры для опровержения свидетельства В. В. Александровской запись М. К- Лемке со слов А. А. Слепцова не дает.
26 М. К. Л е мке. Указ, соч., стр. 527.
27 Там же, стр. 528—529.
28 «Каторга и ссылка», 1930, № 5, стр. 65.
239


* *
*
Анализ разобранных свидетельств приводит к следующим выводам:
1) Имеются основания признать весьма серьезным источником свидетельство В. В. Александровской (сообщенное всего через три года после событий) о соединении кружка П. Г. Заичневского с «Землей и волей» в апреле 1862 г. Свидетельство это по основному своему содержанию выдерживает' проверку фактами и не. противоречит другим источникам.
2) Свидетельство Л. Ф. Пантелеева по вопросу о соединении кружка П. Г. Заичневского с «Землей и волей» в основном своем содержании не противоречит свидетельству В. В. Александровской и совмещается с ним, относясь лишь к более позднему моменту общения организаций.
3) Свидетельство А. А. Слепцова, самое краткое, самое позднее из всех (данное через 43 года после событий), сбивчивое и противоречивое по характеру, не содержит никакого убедительного фактического материала и никак не может служить опровержением первых двух.
4) Из имеющихся свидетельств вытекает, что кружок П. Г. Заичневского в марте 1862 г., после переговоров, вступил в «Землю и волю», а в мае, в разгар работы последней над дальнейшим усовершенствованием общей программы, послал ей текст «Молодой России» — печатное изложение своих программных установок. Этот документ вызвал острые споры внутри «Земли и воли». Споры эти не помешали членам кружка П. Г. Заичневского остаться в рядах «Земли и воли» — решительно никакими свидетельствами о разрыве с ней мы не располагаем. Личный состав «Земли и воли», включающий в себя и после событий 1862 г. членов «М/элодой России», также говорит за это.
5) Прокламация «Предостережение», написанная, согласно убедительной гипотезе Б. П. Козьмина, вернее всего членом исполнительного комитета «Земли и воли» Н. Утиным, ни в малейшей мере не свидетельствует о разрыве ее с «Молодой Россией». Напротив, она скорее говорит о том, что серьезные идейные споры, вызванные прокламацией «Молодая Россия», несколько сгладились, точки зрения организаций сблизились.
Программные споры остались памятником внутренней идейной борь бы в организации — явлении исторически обоснованном и вполне естественном. Они характерны для «Земли и воли» — федерации революционных кружков, работавшей в сложных исторических условиях, и не снимают вопроса об основном единстве революционно-демократического лагеря.


Ю. В. Куликов
(Москва)
ВОПРОСЫ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПРОГРАММЫ И ТАКТИКИ В ПРОКЛАМАЦИИ «МОЛОДАЯ РОССИЯ» (1862 г.)
Изучение изданий революционного подполья конца 50-х — начала 60-х годов XIX в. остается важной задачей советской исторической науки.
Рассматривая борьбу классов на рубеже 50—60-х годов XIX в. в России, В. И. Ленин ,не раз указывал, что подготовленная «силою экономического развития» реформа 1861 г. со всеми ее историческими последствиями явилась результатом революционного натиска народных масс, на стороне которых стояла демократическая интеллигенция во главе с Н. Г. Чернышевским. Реформа 1861 г., как и всякая реформа, явилась «побочным продуктом революционной борьбы».
Кризис крепостного хозяйства, сопровождавшийся подъемом антикрепостнического массового движения, стимулировал в те годы развитие передовой революционной идеологии и расширял круг революционной интеллигенции, группировавшейся вокруг Чернышевского, Добролюбова, Герцена или находившейся под их идейным влиянием.
В период революционной ситуации 1859—1861 гг. под влиянием стихийных крестьянских волнений росло стремление сознательных революционеров к практическим действиям, т. е. к попыткам возглавить революционное движение народа и довести его до вооруженного восстания, направленного на «свержение всех старых властей» Г Они стремились слить разрозненные тайные кружки и общества в единую организацию, выработать для нее программу и тактику, опираясь ,на которые можно было бы развернуть широкую пропаганду в народе, подготовить массы к революции, возглавйть народное восстание и довести его до полной победы. Важнейшими памятниками такой революционной деятельности являются дошедшие до (нас бесцензурные издания и прокламации 1861 —1863 гг. Они представляют собой качественно новое явление в истории освободительного движения России. В массовых бесцензурных изданиях начала 60-х годов идейные принципы революционной демократии облекались в форму конкретной политической программы. В этих программных документах находим мы ярко выраженный тактический и организационный элемент, отражающий попытку связать революционную теорию с практикой, с антикрепостнической борьбой угнетенных масс, с политическими стремлениями различных классов и общественных группировок.
1 В. И. Ленин. Соч., т. 17, стр. 97.
16 Заказ № 1031
241


Среди подобных изданий видное место занимает известное воззвание «Молодая Россия», напечатанное и распространенное в мае 1862 г. кружком московских студентов во главе с П. Г. Заичневским и П. Э. Ар- гиропуло.
Большое идейное и политическое значение этого воззвания, провозгласившего революцию единственным выходом для России из «гнетущего, страшного положения» и сформулировавшего конечные цели «революционной партии», уже давно отмечалось в исторической литературе. Тем не менее вопрос об идеологической позиции «Молодой России» и ее месте среди современных ей революционных изданий до сих пор не нашел, на наш взгляд, своего решения.
В дореволюционной историографии резко выделяются два противоположных направления в оценке «Молодой России». К. Маркс и Ф. Энгельс в известном документе I Интернационала «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих» (1873 г.) дали исключительно высокую оценку «Молодой России». Назвав ее манифестом радикальной партии, они указывали, что документ этот «содержал ясное и точное описание внутреннего положения страны, состояния различных партий, положения печати и, провозглашая коммунизм, делал вывод о необходимости социальной революции. Он призывал всех серьезных людей сплотиться вокруг радикального знамени» 2.
Уместно напомнить, что в том же произведении, говоря о России начала 60-х годов, К. Маркс и Ф. Энгельс употребляли в качестве равнозначных два термина — «революционная партия» и «радикальная партия». Главой этой партии они называли Н. Г. Чернышевского3.
Спустя 28 лет В. И. Ленин в работе «Гонители земства и Аннибалы либерализма» напомнил о «Молодой России», перечисляя наиболее характерные революционные явления периода падения крепостного права 4. Ленин указывал на «Молодую Россию» как на дело приверженцев революционного «согласия между крестьянами и мещанами» 5.
В цитированных работах «Молодая Россия» как по контексту, так и по внутреннему смыслу тесно связана с именем и взглядами Н. Г. Чернышевского, а также с революционным изданием «Великорусе». В работах классиков марксизма-ленинизма нет ничего, что указывало бы на идейную обособленность «Молодой России».
Прямо противоположное направление приобрела монархическая и буржуазно-либеральная историография «Молодой России». Начало было здесь положено в 1905 г. литератором и книгоиздателем Л. Ф. Пантелеевым, бывшим членом «Земли и воли». В своих воспоминаниях, изданных свыше 40 лет спустя, Пантелеев, давно отошедший от революции и скатившийся на либеральные позиции, дал извращенное освещение «Молодой России». Пантелеев в своей книге называет революционный манифест «горячечным бредом» 6. Повторяя вздорную версию, он утверждал, что в «Молодой России» будто бы «не только разрешались, но прямо рекомендовались все средства, и в числе их убийства, грабежи, пожары и т. п.», впрочем тут же отмечая, что «никакой связи с петербургскими пожарами «Молодая Россия» не имела»7.
Пантелеев пытался изобразить некую идейную пропасть между «Молодой Россией», с одной стороны, и Чернышевским, «Землей и волей», с другой.
2 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Соч., т. XIII, ч. 2, стр. 642.
3 Там же, стр. 641—643.
4 В. И. Л е н и н. Соч., т. 5, стр. 26.
5 Там же, стр. 29.
6 Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, М., 1958, стр. 301.
7 Там же, стр. 279'.
242


Монархические и либеральные историки с жадностью ухватились за столь удобный для них «источник». В официальной монархической историографии (С. С. Татищев и др.) «Молодая Россия» обвинялась в проповеди «кровавой резни» и угрозах «красным петухом» 8.
Либерально-буржуазные историки (А. Корнилов, Чешихин-Ветрин- ский и др.), повторяя монархическую версию о призывах к «беспощадной резне» и «неопределенному смутьянству»9, признавали, однако, «Молодую Россию» серьезным общественным явлением, отводя ей «крайне левое», «ультрарадикальное» место в ряду современных ей политических выступлений. Они прилагали все усилия, чтобы противопоставить прокламацию большинству программных документов революционного лагеря. Подчеркивались якобы принципиальные расхождения Герцена, Чернышевского и их соратников с «Молодой Россией».
Концепция мнимой идейной разноголосицы в среде революционеров 50—60-х годов привела и мелкобуржуазных историков (Л. Кульчицкий и др.) к утверждению, что «Молодая Россия» выражала взгляды лишь небольшой, «радикальнейшей части» русской молодежи и не соответствовала будто бы взглядам большинства революционеров 10.
Верного решения вопроса не смогли найти и те историки первых десятилетий советской эпохи, которые так или иначе занимались историей «Молодой России». Пытаясь осветить вопрос с марксистских позиций, о(ни не обратили должного внимания на характеристику «Молодой России», данную классиками марксизма-ленинизма.
М. Н. Покровский объявил «Молодую Россию» единственной представительницей социалистического и революционного направления, не имевшего ничего общего с мировоззрением Герцена и Чернышевского. Последних Покровский в свою очередь считал идеологами различных общественно-политических группировок и не нашел для них верной марксистской оценки. М. Н. Покровский противопоставлял «Молодую Россию» таким документам революционного подполья, как «Великорусе», «К молодому поколению», «Барским крестьянам» и.
Быть может, известное влияние на М. Н. Покровского оказал крупный знаток источников данного периода М. К. Лемке. Он был первым публикатором «Молодой России» в советской литературе и назвал ее ультрарвущейся вперед прокламацией 12.
Ю. М. Стеклов в исследовании, посвященном Н. Г. Чернышевскому, заявил о полном «тождестве» «Молодой России» с программой и взглядами вождя революционно-демократического лагеря 50—60-х годов. Вместе с тем Чернышевского, как и авторов «Молодой России», он считал сторонниками бланкизма 13.
По-иному решил вопрос в своих мемуарах С. И. Мицкевич. «Молодая Россия», по его мнению, явилась родоначальницей так называемого русского якобинства — особого народнического течения, в котором П. Г. Заичневский (основной автор воззвания) в 1870—1890-х годах играл видную роль 14.
8 С. С. Татищев. Император Александр И. Его жизнь и царствование, т. 1.СП6., 19'11, стр. 367.
9 А. А. Корнилов. Общественное движение при Александре II. М., 1909, стр. 148—149; В. Е. Ч е ш и х и н - В е т р и н с к и й. Общественное движение в царствование Александра II. Три века, т. VI. М., 1913, стр. 117.
10 Л. Кульчицкий (Мазовецкий). История русского революционного движения. СПб., 1908, стр. 302.
11 М. Н. Покровский. Русская история с древнейших времен, т. IV. М.— Л., 1934, стр. 137—140.
12 М. К. Лемке. Политические процессы в России 1860-х годов. М.— Пг., 1923, стр. 518—520 и др. См. также А. И. Герцен. Полн. собр. соч., т. XV, стр. 331. Примечания.
13 Ю. М. Стеклов. Н. Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность, т. II. М.— Л., 1928, стр. 275—281.
14 С. И. Мицкевич. Революционная Москва. М., 1940, стр. 58—61.
243
16*


Подобный взгляд опровергается современницей Заичневского — Анной Можаровой, которая в воспоминаниях указала, что в 70-х годах по возвращении с каторги Заичневский стал развивать перед молодежью «новую идею» — систему централизации. На путь «якобинства», по словам мемуаристки, Заичневского привел «горький опыт» 15.
Наибольшее распространение в советскую эпоху получил, однако, взгляд на «Молодую Россию» Б. П. Козьмина, которому принадлежит самое обстоятельное исследование истории кружка Заичневского и Арги- ропуло.
Б. П. Козьмин вслед за Ю. М. Стекловым настойчиво поддерживал концепцию заговорщичества (бланкизма) «Молодой России». Она, по его мнению, «была первой по времени декларацией русского бланкизма» 16. Однако в отличие от Ю. М. Стеклова он решительно противопоставлял «Молодую Россию» идейной позиции Н. Г Чернышевского, А. И. Герцена, «Земли и воли». Твердо следуя в этом вопросе за М. Н. Покровским, Б. П. Козьмин ставил под сомнение и организационную связь кружка «Молодой России» с другими революционными организациями. С большим недоверием он отнесся к документам, свидетельствующим об объединении кружка в 1862 г. с «Землей и волей» 17
За последние два десятилетия концепция Б. П. Козьмина нашла поддержку во многих статьях, книгах и учебной литературе 18.
«Молодой России» приписывались отличительные черты бланкизма: отказ от связи с народом, уход от массовой революционной пропаганды и стремление осуществить переворот силами революционного меньшинства из интеллигентов, намерение захватить власть после победы революции и установить диктатуру революционной партии, посредством которой и осуществить социальные преобразования без участия масс.
Концепция Б. П. Козьмина была исследована в 1954 г. автором настоящей статьи в диссертации, посвященной «Молодой России» 19. Не соглашаясь с толкованием «Молодой России» как бланкистского документа, автор диссертации пришел к иному выводу. «Молодая Россия», на его взгляд, выражала в целом идеологию, программу и тактику большинства в революционно-демократическом течении своего времени. Она не имела принципиальных расхождений с мировоззрением и политической программой Н. Г Чернышевского. Наряду с этим «Молодой России» присущи серьезные тактические ошибки, не имевшие, впрочем, ничего общего с бланкизмом, но вызвавшие острую и справедливую критику со стороны революционных современников «Молодой России».
Прежняя концепция, однако, продолжает удерживаться в литературе. Так, в книге Ш. М. Левина, посвященной общественному движению в России 60—70-х годов, основной автор «Молодой России» П. Г. Заичневский охарактеризован как сторонник «захвата власти партией, опирающейся непосредственно на узкий слой революционной интеллиген- 15 А. М. Воспоминания о П. Г Заичневском.— Сб. «О минувшем», 1909, стр. 187.
16 Б. Козьмин. П. Г. Заичневский и «Молодая Россия». М., 1932, стр. 120.
17 «Литературное наследство», т. 62, стр. 614.
18 БСЭ, ст. «Молодая Россия», т. 39, М., 1938, стр. 706; История СССР, т. II. Россия в XIX веке. Учебник для вузов. Гл. XXIII. М., 1940, стр. 430—431 (Изд. 2—1949, сто. 453); В. И. Писарев. Прокламации конца 50-х и начала 60-х годов XIX века в России.— «Ученые записки Куйбышевского гос. пединститута», вып. 7. Куйбышев, 1943, стр. 2731—241; История СССР. Учебное пособие для слушателей ВПШ ЦК ВКП(б), ч. III, М., 1946, стр. 61—62; 3. П. Б а з и л е в а. «Колокол» Герцена. М., 1949, стр. 186— 189; БСЭ, ст. «Заичневский», т. 16. М., 1952, стр. 329; Е. А. Л у цкий. История СССР, 1861—1917. Пособие для учителей. М., 1956, стр. 32—33.
19 Ю. В. Куликов. «Молодая Россия». Некоторые вопросы революционной тактики периода первой революционной ситуации в России в 1859—1861 гг. Автореферат. М., 1954.
244


ни и, а не на передовой революционный класс, и осуществления социального переворота с помощью диктатуры этой партии»20.
Со всей очевидностью встает необходимость дальнейшего изучения и вместе с тем всестороннего обсуждения вопроса. В центре внимания, следовательно, должно стать рассмотрение идеологической позиции «Молодой России», ее программы и тактики, взгляда на движущие силы революции и роль в ней революционной партии. В этой связи большое значение приобретает, на наш взгляд, вопрос об оценке «Молодой России» ее революционными современниками.
* * *
Решению поставленных вопросов в значительной мере помогает ма- териал, освещающий деятельность кружка П. Г. Заичневского и II. Э. Аргиропуло до выхода в свет «Молодой России».
Кружок, издавший «Молодую Россию», прежде всего известен как организатор подпольного литографирования и распространения произведений Герцена и Огарева в 1859—1861 гг. За эти годы кружок отпечатал и распространил в сотнях экземпляров многие статьи «Полярной звезды» и «Колокола», а также произведения западноевропейских утопических социалистов, портреты декабристов, Герцена, Огарева, деятеля польской освободительной борьбы Мерославского и др.
О масштабах революционно-просветительной деятельности кружка можно судить по списку городов и губерний, где распространялись эти издания,— Москва, Петербург, Орел, Курск, Харьков, Чернигов, Киев, Лубны, города и села Нижегородской, Тульской и Рязанской губерний21.
Кружок был первой и самой крупной подпольной издательской организацией в России предреформенного времени. Организаторами литографирования были. П. Г. Заичневский и П. Э. Аргиропуло. Активную роль играли студенты А. Н. Покровский, И. В. Понятовский, А. В. Новиков, Л. Н. Ященко, П. В. Лебединский, А. И. Дроздов, А. Н. Левашов, H. С. Славутинский, И. .И. Зайончковский. Число участников кружка непрерывно росло.
В 1860 г. под руководством П. Г. Заичневского и П. Э. Аргиропуло кружок принял деятельное участие в организации воскресных школ в Москве. Члены кружка занимались в них революционным просветительством 22. В среде кружка зрел проект всероссийского пропагандистского общества, руководимого тайным центром. Автором проекта был активный деятель кружка Апполинарий Покровский23.
После манифеста 19 февраля 1861 г. кружок Заичневского и Аргиропуло постепенно превращается в организацию профессиональных революционеров. Он становится во главе антиправительственных студенческих манифестаций, ведет пропаганду среди молодежи, а летом 1861 г. пытается перенести ее в деревню. В разгар этой деятельности ядро.кружка во главе с Заичневским и. Аргиропуло подвергается аресту. Царские жандармы буквально вырвали П. Г. Заичневского из гущи народа. По свидетельству самого пропагандиста, он объяснял крестьянам, что «все пойдет хорошо, если только они перестанут надеяться на государя, давшего им такую гадкую волю». Молодой революционер «тут же рассказал им об Антоне Петрове»24.
20 Ш. М. Л е в и н. Общественное движение в России в 60—70-е годы XIX века. М., 1956, стр. 200.
21 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1862 г, д. 212, лл. 206, 208, 209; д. 263, лл. 54—55.
22 Об. «Политические процессы 60-х годо<в», под ред. Б. П. Козьмина. М.— Пб.,
1923, стр. 156—169.
24 «Красный архив», 1922, т. 1, стр. 278—279.
245


К этому же моменту относится сближение кружка с подпольной организацией московских студентов (Я. А. Сулин, О. П. Сороко, И. И. Гольц-Миллер) под названием «Вольная типография»25. Организация была связана через М. И. Михайлова с Н. Г. Чернышевским и его окружением. В «Вольной типографии» была набрана знаменитая прокламация «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» Н. Г. Чернышевского и готовилась к набору прокламация Н. В. Шелгунова «Русским солдатам от их доброжелателей поклон»26. Окончательное объединение «Вольной типографии» с кружком Заичневского — Аргиропуло произошло после их ареста по доносу В. Костомарова.
Арест не прекратил деятельности кружка Заичневского — Аргиропу- ло. В ходе следствия по делу о распространении революционной литературы (основное обвинение, предъявленное членам кружка) часть деятелей организации была освобождена из заключения под ответственность поручителей и вместе с оставшимися на свободе членами кружка приняла активное участие в осенних студенческих волнениях 1861 г. в Москве 27'.
Конец 1861 г. и начало 1862 г. характеризуются еще большей активизацией деятельности кружка. В этот период (освещенный документами очень скупо) члены кружка делают попытку сформировать «Центральный революционный комитет». Его программа была опубликована в прокламации «Молодая Россия».
Ярко выраженный массово-пропагандистский характер революционной деятельности кружка на этом этапе красноречиво опровергает «заговорщическое» толкование «Молодой России».
Концепция идейного расхождения авторов «Молодой России» с Н. Г. Чернышевским, А. И. Герценом, «Землей и волей» толкала Б. П. Козьмина к попыткам обосновать организационную замкнутость кружка Заичневского — Аргиропуло. Источники, напротив, рисуют тесные связи кружка с революционными организациями того времени — «Библиотекой казанских студентов»28, Харьковско-Киевским обществом Бекмана — Муравского29, «Вольной типографией» в Москве30. Каждая из названных организаций была связана с петербургским революционным центром. Б. П. Козьмин стремился обосновать идейный и организационный разлад внутри самого кружка. Привлекая материал из переписки П. Г. Заичневского и П. Э. Аргиропуло, он указывал на их мнимые «глубокие и серьезные» разногласия по вопросам революционной пропаганды. «Проповедовать — не значит бунтовать»,— писал Аргиропуло своему другу в деревню летом 1861 г.31 Ответом послужили строки: «Пора! Настало время показать этим господам (речь идет о помещиках.— Ю. К.), что истина не на их стороне, что скоро, скоро рухнет окончательно [строй], к которому они принадлежат»32.
По мнению Б. П. Козьмина, здесь налицо спор мирного «проповедника» Аргиропуло (с «неукротимым бунтарем» Заичневским33. Между тем в переписке двух друзей речь шла не о пропаганде в народе (в этом пункте оба были солидарны), а о политических спорах Заичневского с орловскими помещиками. Юный пропагандист считал необходимым ве25 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 18*61 г., д. 258, лл. 22—55.
26 М. Лемке. Политические процессы..., стр. 31—3'3.
27 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 372, лл. 42—147.
28 «Материалы для истории революционного движения в России в 60-х гг.», под ред. Б. Базилевского (В. Богучарского).— «Русская историческая библиотека» (РИБ), № 2, б. г., стр. 83.
29 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1862 г., д. 263, лл. 54—55.
30 М. Лемке. Политические процессы..., стр. 28—43.
31 «Красный архив», 1922, т. 1, стр. 278.
32 Там же.
33 Б. П. Козьмин. П. Г. Заичневский и «Молодая Россия», стр. 69—71.
246


сти открытую революционную проповедь не только перед крестьянами, но «и перед дворянами в клубах, на дому у них...» 34. Все это приводило к излишним столкновениям и спорам, которые, по словам самого Заичневского, вызывали «скандал за скандалом». Чрезмерная откровенность лишь ускорила арест пылкого пропагандиста. Аргиропуло был прав, предостерегая друга от ненужного словесного «бунта» в дворянских салонах.
Столь же неудачны попытки Б. П. Козьмина обосновать разрыв П. Г. Заичневского с друзьями по кружку к моменту написания прокламации «Молодая Россия». В числе составителей прокламации исследователь, кроме самого Заичневского, называет лишь И. Гольц-Миллера, не решаясь включить туда Аргиропуло и прочих членов кружка (Покровского, Понятовского, Дроздова, Лебединского и др.). Основанием для такой «чистки» Б. П. Козьмин считал факт признания друзьями Заичневского платформы революционного общества «Земля и воля», отражавшей будто бы совсем иную, умеренную позицию, не совместимую с позицией «Молодой России»35.
Известно, что «Молодая Россия» была составлена и обсуждалась в камере тверской полицейской части в Москве. Главным автором прокламации был П. Г. Заичневский, который много лет спустя в своем письме ограничился лишь общей формулой коллективного авторства, не указав ни одного имени из своих соучастников («писали я и мои товарищи по заключению»), кроме И. Гольц-Миллера36. Из членов кружка в заключении находились в тот момент только Заичневский и Аргиропуло. Остальные, будучи на свободе, могли, однако, посещать своих руководителей в тюремной камере 37‘. Поэтому ссылка Б. П. Козьмина на изоляцию заключенного Заичневского теряет всякую убедительность.
Тем не менее скудость сведений породила предположение, что к моменту написания «Молодой России» вокруг Заичневского каким-то образом сгруппировались новые люди, представители «крайнего левого» крыла 38.
В доказательство своей гипотезы Б. П. Козьмин привлек интересные документы,— доносы жандармским органам молодой дворянки В. Александровской, которая в момент выхода «Молодой России» находилась в Москве и была знакома с многими участниками кружка Заичневского— Аргиропуло. Организацию, издавшую «Молодую Россию», В. Александровская в одном из доносов (написанном четыре года спустя) называет «Москва — Север — Восток» 39, что расходится с подписью под прокламацией «Центральный революционный комитет». В этом факте Б. П. Козьмин находил подтверждение мысли об организационном и идейном распаде кружка Заичневского — Аргиропуло и о возникновении новой организации во главе с Заичневским.
Вопрос о появлении новой организации (или только названия) к моменту создания «Молодой России» требует специального исследования. Но каково бы ни было его решение, документы, обнаруженные Б. П. Козьминым, не подтверждают ни организационного, ни идейного разрыва Заичневского со своими бывшими друзьями по университету и по нелегальному литографированию. Ведь в составе общества «Москва— Север — Восток», по доносам Александровской, фигурируют, за 34 «Красный архив», 1922, т. 1, стр. 278.
35 Б. Козьмин. К истории «Молодой России».— «Каторга и ссылка», 1930, № 6, стр. 73—74.
36 М. Л е м к е. Политические процессы..., стр. 520—521.
37 Сб. «О минувшем», стр. 181—184.
38 См. Б. Козьмин. П. Г. Заичневский и «Молодая Россия», стр. 86—88, 128.
39 Б. Козьмин. К истории «Молодой России».— «Каторга и ссылка», 1930. № 5, стр. 62.
247


исключением пяти-шести новых имен, все те же люди — А. И. Покровский, И. В. Понятовский, А. В. Новиков, П. В. Лебединский, А. Н. Левашов, А. И. Дроздов, Я. А. Сулин и др. На первом месте по-прежнему стоят имена П. Г. Заичневского и П. Э. Аргиропуло40. Участие прежних деятелей кружка в издании «Молодой России» становится несомненным. Доносчица была свидетельницей тайной доставки отпечатанных прокламаций по Нижегородской дороге в Москву и перевозки части их в Петербург. В этом деле участвовали члены кружка Заичневского — Аргиропуло: Петровский, Дроздов, Сулин, Новиков, Лебединский и др.41.
Встретившись с этим фактом, Б. П. Козьмин пытался объяснить его как случайное явление. Бывшие члены кружка, по его мнению, были лишь техническими исполнителями чуждого им по идее мероприятия42. Но данной гипотезе противоречат источники. Документы свидетельствуют, что активное участие в создании и распространении «Молодой России» не было препятствием к объединению с общерусским революционным центром. Тогда же, летом 1862 г., издатели «Молодой России» примкнули к обществу «Земля и воля».
Еще в марте 1862 г. (т. е. до появления «Молодой России»), как сообщают доносы В. Александровской, по инициативе организации «Москва — Север — Восток» в Петербурге происходили переговоры ее четырех представителей с деятелями общества «Земля и воля» — Слепцовым, Утиным, Пантелеевым и Гогоберидзе43. Осведомленная доносчица заявила, что «оба общества» тогда же объединились «в одно». Впрочем, судя по воспоминаниям двух участников этих переговоров, А. А. Слепцова и Л. Ф. Пантелеева, они пока еще не привели к полному объединению 44, что не удивительно, если мы вспомним о подготовке в Москве собственного «Центрального» комитета и о разработке его программы («Молодая Россия»). Даже в мае того же года вопрос об окончательном объединении все еще оставался открытым. Предъявляя Л. Пантелееву «Молодую Россию», Заичневский заявил, что «если „Земля и воля“ согласна с нею, то мы готовы идти вместе» 45. Нетрудно, однако, предположить, что в ходе мартовских переговоров было положено начало объединения кружка с организацией «Земля и воля». Через два месяца, еще до опубликования «Молодой России», Утин посетил Москву. Есть основание думать, что он возобновил переговоры46. Тогда же, в мае, но уже после появления «Молодой России», с кружком пытался установить связь Пантелеев, сообщивший позднее в мемуарах о неудаче своей миссии. Наконец, сохранилось косвенное свидетельство С. А. Южакова (в записи М. Лемке) о встрече членов кружка с прибывшим в Москву в мае или июне А. А. Слепцовым, который на этот раз вел переговоры по поручению Чернышевского471. Содержание переговоров со Слепцовым осталось неизвестным, но о благоприятном их исходе мы узнаем из других источников. Следственное дело бывшего участника Московского комитета «Земли и воли» И. Андрущенко содержит указание об участии в этой организации уже в июне-июле 1862 г. таких бывших членов кружка Заичневского — Аргиропуло, как П. В. Лебединский, Н. Г. Заичневский, А. В. Новиков, А. Н. Левашов и др.48.
40 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1862 г., д. 230, ч. 6, лл. 112—117, 190—191.
41 Там же, 1866 г., д. 172, лл. 117—121.
42 Б. Коз ь м и «и. К истории «Молодой России».— «Каторга и ссылка», 1930, № 6, стр. 74.
43 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1866 г., д. 172, лл. 117—121.
44 А. И. Герцен. Полн. собр. соч. и писем, т. XVI. Пг., 1920, стр. 81 ; Л. Ф. П а н- т е л е е в. Указ, соч., стр. 297—303.
45 Там же, стр. 300.
46 «Литературное наследство», т. 62, стр. 610—614.
47 М. Лемке. Политические процессы..., стр. 527.
48 «Материалы для истории революционного движения в России в 60-х гг.», стр. 83.
248


Руководители самого кружка, разумеется, здесь не могли быть названы: оба они оставались в заключении. В июне 1862 г. Сенат начал судебное дело по обвинению их в «государственном преступлении». Заичневский был приговорен к 2 годам 8 месяцам каторги, а Аргиропуло— к заключению в смирительном доме.
Другие активные участники кружка (А. Н. Покровский, И. В. Понятовский), как это заметил еще Б. П. Козьмин, с марта 1862 г. включились в пропаганду среди крестьян Поволжья. Ими, в частности, распространялась прокламация «Что нужно народу?» Данный факт служил для Б. П. Козьмина аргументом против принадлежности этих революционеров к кругу и идеям «Молодой России» 49. В действительности же разрыва их с «Молодой Россией» мы как раз не наблюдаем. Агентурные донесения III отделения указывают, что вместе с прокламацией «Что нужно народу?» и «Колоколом» бывшие участники кружка Заичневского— Аргиропуло распространяли в Поволжье летом 1862 г. и «Молодую Россию» 50.
Налицо факты, свидетельствующие о том, что существовавшие в революционной среде расхождения и организационная несогласованность успешно преодолевались, ведя к сближению и объединению революционных сил.
* * *
Среди революционных памятников эпохи падения крепостного права «Молодая Россия» — один из редких документов, открыто и прямо формулирующих конечные цели революционных демократов в виде конкретных политических требований. Авторы воззвания ставят перед собой задачу «полного выражения революционной программы». «Молодая Россия» провозглашает «главные основания, на которых должно построиться новое общество» 51. Развитию этих главных оснований предполагалось посвятить последующие — так и не появившиеся — номера «Молодой России».
Ее авторы выдвигают требования демократической федеративной республики, всеобщего избирательного права, выборности всех государственных и судебных органов, справедливого распределения налогов, предоставления политических прав женщинам, ликвидации брака и семьи, регулярной армии, национализации монастырских и церковных имуществ, общественного воспитания детей, обеспечения для больных и престарелых.
Общественно-политический строй будущей «социальной и демократической республики Русской» рисуется составителям прокламации в социально-утопическом плане. Земля составляет собственность сельских общин. При этом каждый гражданин обязан приписаться к одной из общин и получать свою долю земли. Общинное землевладение, создание общественных фабрик и лавок должно устранить нищету и служить экономическим основанием будущего социалистического строя. Утопический характер требований «Молодой России» очевиден. Не подлежит также сомнению революционно-демократическое их содержание, направленное на решительную борьбу против крепостного строя и самодержавия. В этом отношении на «Молодую Россию» может быть распространена ленинская характеристика народнического демократизма: «...ложный, в качестве социалистической утопии, этот демократизм есть истина той своеобразной исторически-обусловленной демократической 49 Б. Козьмин. К истории «Молодой России».— «Каторга и ссылка», 1930, № 5, стр. 60, 65, 69.
50 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1866 г., д. 297, лл. 1—2.
51 Здесь и в последующем тексте цитируется по подлиннику: МОГИ А, ф. 16, 1862 г., д. 52, л. 5.
249


’борьбы крестьянских масс, которая составляет неразрывный элемент буржуазного преобразования и условие его полной победы» 52.
Путь осуществления нового строя авторы воззвания видели только в революции. Она представлялась им в форме насильственного переворота, который должен привести к уничтожению «всех без исключения» основ существующего порядка, вплоть до ликвидации брака и семьи (требование, характерное для всех этапов утопического социализма). Впрочем, для верной оценки документа важно отличать принципиальные требования «Молодой России» от второстепенных.
Современный уровень истории общественно-политической мысли избавляет нас от необходимости доказывать соответствие требований «Молодой России» взглядам Н. Г. Чернышевского (исключая разве пункт о браке и семье). Достаточно ограничиться ссылкой на одно из недавних исследований о Н. Г. Чернышевском, где читаем: «Анализ прокламации «Молодая Россия» показывает, что сформулированные в ней основные требования (демократическая республика, экспроприация помещиков) сходились с программой, выдвинутой Чернышевским»53.
«Молодая Россия» была составлена в форме политического манифеста, отвечающего всем формальным требованиям (утверждение на общем собрании революционной организации, издание за подписью этой организации).
Тактические и организационные принципы «Молодой России», ее взгляд на движущие силы революции далеки от бланкизма. Бланкизм, по определению В. И. Ленина, «есть теория, отрицающая классовую борьбу» 54. Согласиться с толкованием «Молодой России» в духе бланкизма означает признать принципиальный отход ее авторов от позиции Н. Г. Чернышевского и его последователей в вопросе классовой борьбы.
Между тем «Молодая Россия» — пламенный революционный манифест, несущий в себе идею вековой борьбы угнетенных масс против эксплуататоров. В противоположность заговорщикам типа П. Н. Ткачева, недооценивавшим силы государственной машины и не понимавшим классовой сущности государства55, «Молодая Россия» подчеркивает, что государство и эксплуататорская верхушка «неразрывно связаны между собой, и звеном соединения — собственность». Отсюда — весь стратегический план «Молодой России», совершенно противоположный бланкизму. План этот характеризует авторов прокламации как сторонников всенародного революционного движения. «Мы надеемся на народ»,— заявляют они, определяя силы революции. Дело революции, по их словам, решит «забитый и ограбленный крестьянин». Инициатива в революционном плане отводится войску и молодежи. Войско должно отказаться стрелять в народ и перейти на сторону революции.
Называя молодежь инициативной силой революции и своей «главной надеждой», авторы прокламации не помышляют о заговоре революционного меньшинства. Они призывают молодежь готовиться к роли «вожаков народа » и стать «во главе движения», а это означает принципиально иную позицию, нежели позиция бланкистов (например Ткачева или народовольцев 70-х годов). Отводя молодежи важную роль в революции, «Молодая Россия» повторяет мысли и выражения многих современных ей революционных изданий, например «Колокола» (статья «Исполин просыпается») или прокламации «К молодому поколению».
Важно выяснить взгляд «Молодой России» на характер ожидаемого революционного восстания. Он представлен в двух вариантах.
52 В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 329.
53 В. Я. Зе вин. Политические взгляды и политическая программа Н. Г. Чернышевского. М., 19*53, стр. 27i7.
54 В. И. Ленин. Соч., т. 10, стр. 360.
55 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XV, стр. 251—256.
250


Вариант первый: «Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и с громким криком «Да здравствует социальная и демократическая республика Русская!» двинемся на Зимний дворец истребить живущих там.
Может случиться, что все дело кончится одним истреблением императорской фамилии, то есть какой-нибудь сотни, другой людей...»
В этом отрывке (не являющемся, конечно, конкретным повстанческим планом), нетрудно заметить, что авторами воззвания допускалась возможность сравнительно легкой и быстрой победы в восстании. Было бы большой ошибкой рассматривать этот план как попытку свергнуть царское правительство без народа, силами кучки смелых заговорщиков. Став на такую точку зрения, мы вынуждены были бы признать составителей «Молодой России» людьми, лишенными рассудка, поскольку прокламация была рассчитана на широкое распространение и, следовательно, заранее должна была раскрыть «заговор» перед целой страной. Данный вариант можно понять лишь как народное восстание. Наступать на цитадель самодержавия с развернутыми знаменами и боевым кличем могла только большая масса вооруженных людей.
Однако «Молодая Россия» предполагает и другой, наиболее вероятный ход революции, когда «вся императорская партия как один человек станет за государя, потому что здесь будет идти вопрос о том, существовать ей самой или нет». Таким образом, второй стратегический вариант «Молодой России» предполагает весьма мощный лагерь контрреволюции (правительство, помещики, буржуазия). Отсюда вытекает боевой тон прокламации, ошибочно понятый некоторыми исследователями как клич к немедленному восстанию. В действительности речь шла лишь о перспективе грандиозной гражданской войны. Свой клич «В топоры!» авторы прокламации собирались бросить не на другой же день после ее издания, а молодежь была призвана ими не прямо на баррикады. Ей предлагалось «создавать тайные общества» и готовиться к роли «вожаков народа». Напомним, что ближайшей своей задачей составители «Молодой России» считали куда более скромное дело, а именно издание журнала, и потому обвинение их в революционном авантюризме лишено убедительности. Вместе с тем авторы прокламации не считали революцию делом далекого будущего. Напротив, они прямо называют приблизительный срок восстания (1863 г.) и открыто призывают революционеров готовиться к нему.
Важно отметить очень глубокое для того времени понимание авторами. «Молодой России» объективных закономерностей революции. В противоположность народнику-заговорщику П. Н. Ткачеву, звавшему к восстанию в любой момент56, составители «Молодой России» ждут момента, когда «крестьяне увидят, что они обмануты царем и дворянами», ориентируясь на весну 1863 г. (сравни план «Земли и воли», готовившей выступление на тот же срок). Анализ внутреннего состояния страны приводит их к выводу, что царская Россия «дойдет до банкротства. Тут-то и вспыхнет восстание».
В прокламации весьма ясно (хотя и в общих чертах) проступает конкретный план восстания. «Может случиться,— читаем там,— что крестьяне восстанут не сразу в нескольких губерниях, а отдельными деревнями, что войско не успеет пристать к нам, что революционная партия не успеет сговориться, недостаточно централизуется и заявит свое существование не общим бунтом, а частными вспышками, императорская партия подавит их и дело революции снова остановится на несколько лет. Для избежания этого...» (дальше речь идет об издании журнала).
56 См. там же, сгр. 246—247.
251


Говоря о необходимости’избежать описанного исхода событий, «Молодая Россия» тем самым (в негативной форме) определяет свое понимание правильного хода восстания: начинают его крестьяне (а не молодежь и. не армия). Они должны подняться не отдельными деревнями, а «сразу в нескольких губерниях». К восставшим немедленно должно «пристать» войско. Для победы необходимо, чтобы революционная партия «сговорилась», «централизовалась» и обеспечила бы единодушное выступление народных масс.
Нужны ли доказательства, что в этом плане речь снова идет о народном восстании с участием армии, под руководством революционной партии? Революционные современники упрекали «Молодую Россию» не в заговорщичестве, а, наоборот, в слишком откровенном раскрытии революционного плана.
Ничего заговорщического не содержит в себе смело выдвинутая «Молодой Россией» идея революционной диктатуры, возникающей, по ее взгляду, не благодаря усилиям революционного меньшинства, а на гребне широчайшего революционного движения, в ходе которого революционной партии, «вожаку народа», предстояло завоевать признание как руководящей силы.
Сторонники истолкования «Молодой России» как документа в бланкистском духе не раз заявляли, что авторы прокламации рассматривали диктатуру революционной партии как средство социальных преобразований 57. Мысли издателей «Молодой России» о назначении диктатуры заслуживают особого внимания. «Без сомнения, мы знаем,— пишут они,— что такое положение нашей программы, как федерация областей, не может быть приведено в исполнение тотчас же. Мы даже твердо убеждены, что революционная партия, которая станет во главе правительства, если только движение будет удачно, должна сохранить теперешнюю централизацию, без сомнения политическую, а не административную, чтобы при помощи ее ввести другие основания экономического и общественного быта в наивозможно скорейшем времени».
Это очень важный отрывок. Из него видим, что средством скорейшего введения новых «оснований экономического и общественного быта» составители воззвания считают не революционную партию и не ее диктатуру, а сохранение политической централизации государства. Иначе говоря, составители прокламации считают решение вопроса о федерации последним по времени в ходе преобразований.
Что касается революционной диктатуры, то ее назначение очень ясно указано в тексте, непосредственно продолжающем только что приведенную цитату: «Она (т. е. революционная партия.— Ю. К.) должна захватить диктатуру в свои руки и не останавливаться ни перед чем.
Выборы в Национальное собрание должны происходить под влиянием правительства, которое тотчас позаботится, чтобы в состав его не вошли сторонники современного порядка (если они только останутся живы). К'чему приводит невмешательство революционного правительства в выборы доказывает прошлое французское собрание 48 года, погубившее республику.и приведшее Францию к необходимости выбора Луи Наполеона в императоры».
Таким образом, назначение революционной диктатуры составители «Молодой России» видели не в осуществлении социальных преобразований, а в обеспечении справедливых, демократических выборов в Национальное собрание. Острие этой диктатуры направлено против контрреволюции.
На кого же возлагала «Молодая Россия» социальные преобразования? Прежде всего совершенно очевидно, что Национальное собрание, 57 См., например. Ш. М. Левин. Указ, соч., стр. 200.
252


о котором здесь идет речь, носит учредительный характер. Если бы составители воззвания имели в виду созыв такого собрания после всех социальных преобразований, то они не ставили бы задачу ограждать его от посягательств со стороны контрреволюции. Постановка подобной задачи в условиях социальной победы звучала бы нелепо. Но, как видим, авторов «Молодой России» очень сильно тревожит проблема борьбы против контрреволюции. В ее решении они видят спасение революции. Следовательно, Национальное собрание, по проекту «Молодой России», созывается до проведения социальных преобразований. Ему передается вся власть («вся власть должна перейти в руки Национального и областных собраний») в ходе революции или вскоре после ее победы. Отсюда вытекает только один вывод: Временное революционное правительство, по проекту «Молодой России», осуществляет революционную диктатуру для того, чтобы довести до конца борьбу против «сторонников современного порядка» и обеспечить демократические выборы в Национальное собрание, которое устанавливает новый государственный строй и приступает к социальным преобразованиям, указанным в программе. Революционное правительство, передав власть Национальному (учредительному) собранию, прекращает свое существование. Вместе с этим прекращается и революционная диктатура. В пользу такого объяснения «Молодой России» говорит также повторяющаяся в ней дважды аналогия с революцией 1848 года во Франции.
Социальная база революционной диктатуры, провозглашенной в «Молодой России», не ограничивается узкой группой революционной интеллигенции, как это утверждают сторонники критикуемой концепции. Революционная власть и диктатура, по взгляду «Молодой России», рождаются в ходе народной революции, вождем которой призвана стать революционная партия. Следовательно, диктатура революционной партии своими корнями должна была уходить в толщу народных масс и. опираться на их активную поддержку.
Становится ясным, что подобная точка зрения на революционную диктатуру не имеет ничего общего с бланкизмом. Источником этого взгляда, как указывают сами авторы воззвания, были произведения А. И. Герцена 1848 года. Нетрудно понять также, что более постоянным источником послужило революционное творчество Н. Г. Чернышевского.
* * *
Вопрос об оценке «Молодой России» ее революционными, современниками был основательно запутан еще в дореволюционной литературе. Концепция, толковавшая прокламацию как бланкистскую, лишь усугубила трудности, его решения.
В то время как в стане крепостников «Молодая Россия» посеяла смятение и привела в ужас либералов, которых больше всего пугало согласие «между крестьянами и мещанами», а также опасность присоединения к нему приверженцев «Великорусса», «Молодой России» и пр.53, революционная интеллигенция приветствовала прокламацию и даже приняла ее на вооружение. Известно, например, что в том же году петербургские студенты использовали прокламацию в своей пропаганде среди рабочих59. В воспоминаниях революционера П. Баллода сообщается, что в Петербурге «человек 70 офицеров сгруппировались в кружок» с целью «содействовать комитету ,,Молодой России“» 60. Широкое 58 См. В. И. Лен юн. Соч., т. 5, стр. 29.
59 Г. И. Ионова. Воскресные школы в годы первой революционной ситуации (1859—1861).— «Исторические записки», т. 57, стр. 198, 207.
60 «Каторга и ссылка», 1924, № 3, стр. 47.
253


сочувствие нашла прокламация среди самого студенчества. Под влиянием «Молодой России» студент Московского университета Леонид Ольшевский составил прокламацию «К русскому народу»61. Из переписки студента-революционера Е. Пеньковского мы узнаем, что «Молодую Россию» встретило сочувственно и казанское студенчество 62.
О принципиальном признании «Молодой России» в революционных кругах свидетельствуют произведения бесцензурной печати, а также воспоминания современников и документы III отделения.
А. И. Герцен откликнулся на «Молодую Россию» двумя статьями («Молодая и старая Россия», «Журналисты и террористы»). «Вы нас считаете отсталыми,— обращался издатель «Колокола» к авторам прокламации,— мы не сердимся на это, и если отстали от вас в мнениях, то не отстали сердцем,— а сердце дает такт» 63.
По свидетельству В. И. Кельсиева, давшего в своей «Исповеди» краткую оценку «Молодой России», «думавших одинаково с нею было множество» 64.
О сочувствии Н. Г. Чернышевского революционному манифесту косвенно свидетельствует его намерение издать в ответ прокламацию под выразительным названием «К нашим лучшим друзьям». Намерению этому помешал арест65. Вместе с тем руководитель «Современника» решил прибегнуть к практическому контакту с издателями «Молодой России» через А. А. Слепцова 66.
Н. А. Серно-Соловьевич, заключенный в царский застенок, не поколебался характеризовать авторов «Молодой России» как деятелей, «перед силою которых самые крайние люди поколений, воспитанных в прошлое царствование, оказывались почти детьми» 67
Перед нами факты, свидетельствующие о принципиальном признании революционного манифеста в кругах революционной интеллигенции. Они опровергают концепцию политического одиночества авторов «Молодой России», их мнимой изоляции как особого идейного течения.
Наряду с этим источники свидетельствуют о серьезной критике прокламации со стороны ее революционных современников.
«Молодая Россия» вызвала горячие споры среди революционеров. Начало полемике было положено самими авторами воззвания. В своем выступлении, предшествующем программе, они четко определяют свое отношение к другим политическим группировкам, к их легальным и подпольным изданиям. Они резко критикуют! Герцена и его «Колокол» за колебания в сторону либерализма. С гневом они обрушиваются на либералов, опасавшихся «даже:тени революции». Уступки либерализму, имевшие, по их мнению, место в таких нелегальных изданиях, как «Великорусе» и. др., находят в «Молодой России» резкое осуждение. Авторы манифеста не находят «ни в одном органе полного выражения революционной программы».
Существо разгоревшейся полемики невозможно понять без конкретной оценки обстановки в стране в дни появления «Молодой России». Обстановка эта весной и летом 1862 г. была необычайно тяжелой для «революционной партии». Это был момент спада крестьянских волнений и отчаянного наступления реакции против революционеров, только что 61 Б. Козьмин. К истории «Молодой России».—«Каторга и ссылка», 1930; № 6Г стр. 70.
62 Там же, стр. 71.
63 А. И. Герцен. Собр. соч., т. 16, М., 1959, стр. 204.
$4 «Литературное наследство», т. 41—42, стр. 3'50.
65 Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 301.
66 М. Л е м к е. Пблитические процессы..., стр. 527.
67 М. Лемке. Очерки освободительного движения 1860-х годов. СПб., 1908.. стр. 217.
254


развернувших нелегальную деятельность по расширению всероссийской организации «Земля и воля» и едва приступивших к пропаганде в народе. «Революционной партии» в таких условиях предстояло уйти в глубокое подполье в ожидании нового прилива революционной волны. Реакция между тем открыла серию провокаций и. широкую клеветническую кампанию. В «Молодой России» они увидели удобный предлог для осуществления своих целей. Полиция инспирировала поджоги в столице, а продажная печать и жандармская агентура распустили клеветнические слухи, обвиняющие «Молодую Россию» в организации пожаров, грабежей и «смуты». Началась волна арестов. Все это содействовало укреплению реакции. В таких условиях революционерам пришлось выступить с разоблачением клеветы и встать на защиту «Молодой России». С другой стороны, следовало выяснить тактические ошибки прокламации, чтобы в интересах движения пресечь выступления, не соответствующие моменту.
В бесцензурной печати появились революционные прокламации и статьи, задачей которых в первую очередь было парализовать или ослабить действия провокаторов. Так, прокламация «Предостережение», обращаясь к так называемым «образованным классам», в первую очередь к либеральному лагерю, разоблачает фальшивые слухи о «революционерах-поджигателях» и разъясняет истинный смысл «Молодой России». Не совсем умело защищая «революционную партию» от клеветнических нападок, «Предостережение» называет авторов «Молодой России» людьми «пылкими», «экзальтированными», сказавшими «несколько опрометчивых слов» 68. В этих словах виден упрек в адрес составителей прокламации*. На этом, собственно, и кончается критика. Далее «Предостережение» обращается к «образованному обществу». «Революционная партия,— говорится там,— никогда не бывает в силах сама по себе совершить государственный переворот... Перевороты совершаются народами»69.
Данный отрывок обычно трактуется как нравоучение составителям «Молодой России», не понимавшим будто бы этой истины. Самое название «Предостережение» тоже толкуется часто как предупреждение революционерам-заговорщикам70.
Дело, на наш взгляд, обстояло иначе. Прокламация «Предостережение» имела своей целью предостеречь «образованные классы» от поддержки реакционных действий правительства (отсюда и название прокламации). Замечание о роли революционной партии и народа в переворотах обращено не к авторам «Молодой России», а к «образованным классам» (главным образом к либеральному дворянству), которым разъясняется нелепость версии о «кровавой опасности» со стороны группы студентов. «Предостережение», как нам представляется, выступает не столько в роли критика, сколько в роли комментатора «Молодой России», ее сторонника и единомышленника.
Таково же было назначение и другой прокламации «К образованным классам» (издание петербургского комитета «Земли и воли»), выступившей в защиту «Молодой России» от злостных и клеветнических слухов71. Она свидетельствует о тактической ошибке «Молодой России», о несогласии руководства «Земли и воли» с формой ее выступления.
Тот же упрек в адрес «Молодой России» нетрудно заметить и в заявлении Н. А. Серно-Соловьевича, назвавшего прокламацию (наряду с
68 М. Лемке. Политические процессы..., стр. 528.
69 Там же, стр. 528—529
70 Б. Козьмин. П. Г. Заичневский и «Молодая Россия», стр. 125.
71 См. «Материалы для истории революционного движения ъ России в GO-x гг.». стр. 50—51.
255


положительной оценкой) «нелепой бравадой»72, и в словах В. И. Кель- сиева, указавшего, что прокламация «разболтала то, о чем молчать следовало» 73. Очень ясно та же мысль высказана в полемике А. И. Герцена с «Молодой Россией». Ошибкой прокламации, по его мнению, является ее «неуместность» (читай — несвоевременность). Ошибку эту усугубила «случайность совпадения с пожарами»74.
Не согласен Герцен и с излишней откровенностью «Молодой России». Он критикует эту ошибку с революционных позиций: «Всякий преждевременный призыв — намек, весть, данная врагу...»75
Горячо защищает издатель «Колокола» молодых революционеров от бешеного натиска реакции и бичует журналистов, «идущих на пристяжке III отделения». Он едко изобличает трусливых либералов, ухватившихся «за фалду квартального» в панике перед угрозой революции 76.
Полемика Герцена с «Молодой Россией» отражает особенности и вместе с тем слабые стороны идейно-политических воззрений революционного публициста. В спорах с «Молодой Россией» Герцен поднимает две большие идеологические проблемы. Он упрекает «Молодую Россию» в непонимании своеобразия русской революции, которая, в отличие от западноевропейских, представляется Герцену чисто крестьянской и потому будто бы не требует политической программы (по крайней мере до тех пор, пока все крестьянство не поднялось на борьбу).
Предварительная публикация революционной программы (в том числе и программы «Молодой России») кажется Герцену «вариацией на тему западного социализма», «метафизикой французской революции», недоступной и непонятной русскому крестьянству. Подобные мысли Герцен развивает в ряде публицистических выступлений77'. Любая программа бьет мимо цели, становится «риторикой», если не задевает сознания главного деятеля русской революции — угнетенного крестьянства. В этом случае она грозит оставить революционеров в одиночестве. Народ с «вами не пойдет, и вы погибнете»,— говорит Герцен авторам прокламации.
Другой проблемой, выдвинутой Герценом, явился вопрос о революционном насилии. Здесь мы сталкиваемся со знакомыми аргументами революционного мыслителя, высказанными им впервые в ответе «Русскому человеку» в 1860 г. «Насильственные перевороты,— повторяет он два года спустя,— бывают неизбежны; может, будут и у нас; это — отчаянное средство, «ultima ratio» народов, как и царей, на них надобно быть готовым; но выкликивать их в начале рабочего дня, не сделав ни одного усилия, не истощив средств, останавливаться на них с предпочтением нам кажется так же молодо и незрело, как нерасчетливо и вредно пугать ими» 78.
Анализ взглядов Герцена по обеим проблемам выходит за рамки статьи. То и другое требует тщательного изучения в свете всего литературного наследия Герцена, а также новых материалов, рисующих конспиративную деятельность лондонского «центра»79. На наш взгляд, в обращении Герцена к авторам «Молодой России» смутно проглядывает революционный план лондонского отделения «Земли и воли». При всей 72 М. Лемке. Очерки освободительного движения, стр. 216.
73 «Литературное наследство», т. 41—42, стр. 350.
74 А. И. Герцен. Собр. соч., т. 16, стр. 203.
75 Там же, стр. 225.
76 Там же, стр. 200.
77 См., например, статью «Мясо освобождения» (А. И. Герцен. Собр. соч., т. 16.).
78 А. И. Герцен. Собр. соч., т. 16, стр. 221.
79 См. М., В. Н е ч к и н а. Новые материалы о; революционной ситуации в России.— «Литературное наследство», т. 61, стр. 459—522.
256


непоследовательности Герцена в понимании характера русской революции и роли в ней «топора» мы не можем говорить о его колебаниях между призывом «к топору» и тактикой компромисса с царизмом. Выбор к 1862 г. был уже сделан бесповоротно. Восстание обязательно, если правительство не капитулирует полностью. К восстанию «надобно быть готовым»80.
Следовательно, ошибкой Герцена оставалось теоретическое признание шансов на мирный ход революции, на полное поражение самодержавия без «кровопролития». Но если на страницах «Колокола», который читали все, для подобной надежды оставлено достаточно места («если солнце взойдет без кровавых туч, тем лучше, а будет ли оно в мономаховой шапке или во фригийской,— все равно»), то в конспиративном плане лондонской организации недоверие к мирному шансу вполне очевидно. Недаром Н. П. Огарев, автор проекта мирной (петиции к царю для созыва Земского собора, считал необходимым продолжать подготовку восстания даже в случае успеха адресной кампании. «Если царь примет Земский собор, то восстание приостанавливается», но оно отнюдь не отменяется, ибо, по плану Огарева, «военная и вся организация общества продолжаются, чтобы быть всегда наготове»81.
План Герцена — Огарева, зародившийся в 1862 г. и развивавшийся в 1863 г., предусматривал три этапа:
1. Подготовка общенациональной кампании для подачи адреса на имя царя с требованием созыва Земского собора и агитация за него во всех слоях общества, начиная от крестьян и кончая дворянами.
2. Подготовка повстанческих сил. В случае согласия царя предполагалось держать эти силы наготове во избежание политического обмана, с тем чтобы довести дело до демократического избрания Собора (учредительного собрания), проведения через него социализации земли и демократизации политического строя (самоуправления сверху донизу).
3. В случае обмана или полного отказа — организация восстания (наступление армии и повстанческих отрядов от периферии к столице).
Центр тяжести в подготовке такого плана переносится в деревню, куда рассылались пропагандисты и прокламации. Антицаристская пропаганда, в отличие от аграрной, ведется медленно, исподволь, с учетом монархических иллюзий в народе. Большие надежды возлагались на саморазоблачение царизма в ходе адресной кампании82.
Читая статью Герцена о «Молодой России», можно заметить попытку его склонить авторов прокламации к действиям в соответствии с указанным замыслом. Он требует от них оставить открытую проповедь насилия и антицаристские лозунги и перейти к работе в деревне (проповедовать «религию земли», т. е. идею борьбы за землю, общинное землепользование и самоуправление). Что касается царского правительства, то его надо поставить перед выбором: либо стать «во главе движения» (т. е. капитулировать и созвать Земский собор), либо идти» «ко дну». И Герцен призывает составителей прокламации трубить об этом «во всеуслышание» (т. е. принять участие в петиционной кампании).
Пусть царская власть выскажется перед народом, разъяснял Герцен. После его ответа «вы узнаете, что говорить народу и к чему его звать»83. Словами этими и заканчивает Герцен прения с авторами прокламации. Здесь содержится намек на вооруженную борьбу. От этой борьбы Герцен не отговаривал составителей «Молодой России». Напро80 См. там же.
81 Там же, стр. 511.
82 О плане Герцена — Огарева см. там же; см. также «Общее вече», 1862, № 5 и др.
83 А. И. Герцен. Собр. соч., т. 16, стр. 226.
17 Заказ № 1031
257


тив: «Придет роковой день,— писал он,—станьте грудью, лягте кость ми...» 84.
Таким образом, революционный план Герцена — Огарева кончается на том пункте, откуда «Молодая Россия» его лишь начинает.
Если Герцен значительно уступает авторам прокламации в понимании роли и значения насилия, то в вопросах политической практики он стоит выше их. Авторы «Молодой России» с непростительной небрежностью прошли мимо текущих задач подготовки революции. Для того чтобы понять это, вовсе не обязательно считать план Герцена — Огарева идеальным. Напротив, у него есть свои недостатки (практические и идейные), однако он свидетельствует о пристальном внимании лондонских изгнанников к текущим тактическим проблемам. Именно этого недоставало авторам «Молодой России». Вместо лобовой атаки против «всех имущих» на подготовительном этапе революции, при невыгодном соотношении сил, требовалась тактическая гибкость, различные методы работы в разных общественных слоях, продуманная постановка пропаганды в народе, использование либеральной оппозиции в целях раскола в «верхах», поиски временных союзников на базе определенных политических платформ. Все это было необходимо для создания идейно-политического и материального перевеса сил к моменту восстания, в противном случае революционеры-интеллигенты обрекали себя на изоляцию и поражение. Авторы «Молодой России» хорошо знали, что надо делать в ходе революции и как завершить ее, но мало интересовались тем, как ее подготовить и начать. В этом их тактический недостаток, результат политической незрелости.
Таков предмет спора Герцена и авторов «Молодой России». Как видим, он идет мимо программных вопросов. Это не случайно, ибо по всем вопросам программы обе стороны не сделали друг другу ни одного упрека. Разногласия их — прежде всего тактические, и теперь остается выяснить, считал ли Герцен авторов прокламации «заговорщиками» Дело в том, что, споря с авторами «Молодой России», именно Герцен называет их сторонниками «социализма Бланки» и «террористами» Под термином «террор» Герцен никогда не подразумевал индивидуального насилия. Он обозначает этим термином только насилие массовое (как революционное, так и контрреволюционное). Наиболее ярким сторонником революционного насилия Герцен считал французского революционера О. Бланки. Поэтому, употребляя термин «социализм Бланки», он приравнивал его к понятию «массовое революционное насилие» 85. Подчеркиваем, что характерным типом заговорщика для Герцена служил не Бланки, а Мадзини86. Употребление термина «социализм Бланки» в полемике с «Молодой Россией», таким образом, не означает обвинения в заговорщичестве.
Очень часто возникает путаница при чтении следующих строк, обращенных Герценом к авторам «Молодой России»: «Никакое меньшинство из образованных не может сделать у нас неодолимого переворота без власти или без народа...»87
Значит ли это, что Герцен считал авторов прокламации сторонниками переворота силами «меньшинства из образованных»? Ответ на этот вопрос дает предыдущий абзац статьи Герцена, где автор доказывает безнадежность призыва крестьян к восстанию против царя, когда иллюзии монархизма держатся в массах. Герцен -восклицает: «...Вы его (т. е. народ.— Ю. К.) зовете против царя..., и поэтому он с вами не пойдет»88.
84 А. И. Герцен. Собр. соч. т. 16, стр. 225.
85 См., например, А. И. Герцен. Собр. соч., т. 14, стр. 179; т. 16, стр. 256 и др.
86 А. И. Герцен. Собр. соч., т. 16, стр. 142—144.
87 Там же, стр. 224.
88 Там же.
258


Следовательно, Герцен признает, что авторы «Молодой России» стремятся поднять народ на массовую борьбу, а не ставят целью организовать заговор. Желая довести свою мысль до конца, он только указывает, что без народа «возможны одни, олигархические и гвардейские перевороты» 89. Авторы прокламации, по мнению Герцена, очень хотят, однако не умеют вести за собой народ.
Вопрос об отношении к «Молодой России» Н. Г. Чернышевского осложняется ввиду недостатка конкретных сведений. Скудность источников служит до сих пор основанием для произвольных построений, вплоть до утверждения, что Чернышевский боролся «против элементов анархизма», содержащихся в прокламации «Молодая Россия» 90.
Нельзя сказать, однако, что в этой области — совершенно белое пятно. Изучение вопроса может идти как по линии сравнения «Молодой России» с программными и тактическими, принципами, выдвинутыми Чернышевским в годы революционной ситуации, так и по линии контактов и взаимоотношений организации, издавшей «Молодую Россию», с Чернышевским и его окружением.
Анализ основных идеологических и программных положений «Молодой России» показал их соответствие с позицией и программными требованиями Н. Г Чернышевского, однако надо согласиться с В. Я. Зе- виным, что наряду с признанием принципиальных положений «Молодой России» Н. Г Чернышевский видел в ней тактические ошибки и стремился их исправить, что суть расхождения его с прокламацией заключается «не в программных вопросах, а в тактических» 91.
Остается добавить, что и в этой области расхождения касались тактических проблем текущего момента, а не той перспективной тактики, которая пронизывает план революции, ожидаемой «Молодой Россией». Тактика революционной партии в грядущей революции в том виде, как она изложена в прокламации, вряд ли могла вызвать возражение со стороны Чернышевского. Группировка борющихся сил в ходе революции и весь революционный план (крестьянское всеобщее восстание, на сторону которого переходит армия; руководство принадлежит революционной партии и пр.), а также методы решительного боевого наступательного действия — все эти вопросы освещены «Молодой Россией» в духе учения Н. Г Чернышевского.
Иначе обстояло дело с тактическими требованиями, обусловленными конкретной обстановкой, в которой появилась «Молодая Россия». Обстановка эта таила в себе потенциальную возможность революции в 1859—1861 гг. В середине 1862 г. эта возможность уже исчезала (хотя революционеры рассчитывали на новый подъем в 1863 г. и-готовились к нему). Россия в тот момент еще не переживала общенационального краха, несмотря на тяжелое внешнеполитическое и финансовое состояние. Кризис «верхов» не достиг достаточной глубины, чтобы «получился крах, который бы вывел Россию чна дорогу открытой борьбы классов» 92.
В такой обстановке главной задачей революционного лагеря, идейно возглавляемого Н. Г. Чернышевским, оставалось накапливание сил и подготовка к ожидаемой решительной битве. Работа здесь осуществлялась по нескольким направлениям сразу: революционная пропаганда в народе, идейная подготовка революционной демократии, создание всероссийской революционной организации и выработка для нее программы и тактической основы.
89 Там же.
90 С. А. Покровский. О роли Чернышевского и Герцена в создании революционной организации.— «Вопросы истории», 1954, № 9, стр. 88.
91 ,В. Я. Зе'вин. Указ, соч., cip. 277.
92 В. И. Лени н. Соч., т. 1, стр. 264.
259
17*


Вся эта работа велась в условиях конспирации. Однако степень конспирации и методы политической пропаганды были неодинаковыми. Пропаганда в народе должна была вестись в конспиративной форме. В прокламации «Барским крестьянам...» Н. Г. Чернышевский писал: «А это наше письмецо промеж себя читайте да друг дружке раздавайте. А кроме своего брата мужика да солдата от всех его прячьте...» 93.
Идейно-воспитательная работа среди демократической интеллигенции могла осуществляться почти открыто, через подцензурную печать. Вожди революционной демократии Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов искусно обходили цензурные препоны, а демократическая интеллигенция научилась читать подцензурную литературу.
По-другому осуществлялась организационная работа революционного подполья. Здесь все находилось в строжайшей тайне, и многое до сих пор остается скрытым от глаз историка. То же самое следует сказать о программе и тактике петербургского революционного центра. В общем виде программные и тактические вопросы попадали даже в подцензурную печать, но конкретные программные пункты, утвержденные «центром» и положенные в основу его деятельности, конкретный революционный план — не публиковались нигде. Революционеры избегали этого, и если подобные вопросы ставились и обсуждались в бесцензурной массовой печати (например, прокламация «К молодому поколению», «Письмо из провинции», «Ответ Великоруссу»), то всегда анонимно или под псевдонимом и никогда, кроме «Молодой России», не выдвигались от имени революционной партии.
Иначе поступали с широкими политическими платформами типа «Великорусе», «Земская дума», «Свобода» и др. Здесь революционеры, выступая с урезанными требованиями, преследовали иную тактическую цель. Задача состояла в максимально возможном использовании трений в среде господствующего класса. Революционеры во главе с Чернышевским считали полезным и необходимым содействовать углублению кризиса «верхов» в интересах революции.
Дезорганизация «верхов» была призвана служить организации и сплочению сил революции. К началу ожидаемой революции она должна была обеспечить идейный и политический перевес революционерам. Н. Г. Чернышевский, по словам В. И. Ленина, желал, чтобы «правительство запуталось в своей эквилибристике между либералами и помещиками...» 94 Н. Г. Чернышевский неутомимо боролся против либералов, разоблачая их политическое двоедушие, их предательскую позицию. Вместе с тем он не отказывался и не мог отказываться от использования либеральной оппозиции в целях затягивания и углубления кризиса «верхов». Тактика эта наряду с подпольной подготовкой народа и сознательных революционеров к вооруженной борьбе против крепостничества и самодержавия составляет особенность того периода, который Чернышевский рассматривал как пролог революции. Следы такой тактики нетрудно заметить в ряде подцензурных работ Чернышевского 95.
Как видим, практика временных блоков на основе демократической платформы не исключалась из тактического арсенала революционеров «шестидесятников». Она существовала, и ее лучшим проявлением была платформа «Великорусса» 96. Само собой разумеется, что не она играла 93 М. Лемке. Политические процессы..., стр. 329.
94 В. И. Лени н. Соч., т. 1, стр. 264.
95 См., например, «Полемические красоты» (полн. собр. соч., т. VII); «Борьба партий во Франции» (там же, т. V); роман «Пролог» (там же, т. XIII, стр. 187—202).
96 H. Н. Новикова. Н. Г. Чернышевский и Комитет «Великорусса».— Сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.» М., 1960, стр. 299—327.
260


главную роль в борьбе революционеров, группировавшихся вокруг «Современника». Основную силу революции они видели в народе. Однако в тех условиях, когда открытая классовая борьба была еще в перспективе, революционные демократы избегали публиковать программные документы и ограничивались политическими платформами. Этого не понимали авторы «Молодой России» и-своим открытым выступлением с полным выражением революционной программы не усилили, а, напротив, ослабили ряды революционеров.
Многие историки признают, что Чернышевский был недоволен появлением «Молодой России». В воспоминаниях Л. Пантелеева рассказывается, что в те дни Чернышевский принял весьма «сухо» представителя от кружка Заичневского—Аргиропуло97, чему не приходится удивляться. Волна полицейских погромов ставила под удар общество «Земля и воля». Революционеров бросали в тюрьмы. Угроза нависла и над Н. Г. Чернышевским. Подпись «Центральный революционный комитет» под прокламацией «Молодая Россия» направила полицейских ищеек прямо к дверям редакции «Современника»98.
Тем не менее Чернышевский при,нял меры к тому, чтобы связаться с кружком — издателем «Молодой России». Оставив намерение йздать прокламацию «К нашим лучшим друзьям», он направил для переговоров с руководителями кружка А. А. Слепцова ". Как указывалось, миссия А. А. Слепцова окончилась успешно.
Тем же летом группа «Молодой России» включилась в работу «Земли и воли» под руководством ее центра.
* * *
«Молодая Россия» — выдающийся революционный памятник эпохи падения крепостного права. В нем с исключительной силой отражены идеология, программа, революционный план, тактика и организационные принципы революционно-демократического лагеря.
Несправедливо отодвинутый на задний план сторонниками «бланкистского» толкования, манифест радикальной партии надолго выпал из сферы исследования революционного движения.
Анализ «Молодой России» и источников, отражающих деятельность кружка П. Г. Заичневского и П. Э. Аргиропуло, а также рассмотрение полемики, вызванной «Молодой Россией» в революционной среде, свидетельствуют, что манифест, последовательно придерживаясь учения Н. Г. Чернышевского, выдвинул и защищал идею крестьянской революции.
Революционные современники «Молодой России», разделяя все ее принципиальные положения, одновременно выступили с критикой тактических ошибок составителей манифеста. Огонь критики был сосредоточен ,не на содержании «Молодой России», а главным образом на выборе момента и способе ее распространения. Общие условия революционной ситуации 1859—1861 гг., тем более обстановка, сложившаяся в 1862 г., не позволяли открыто выступить с полным изложением революционной программы и революционного пла^а. Отсутствие политического опыта помешало авторам «Молодой России» правильно оценить значение широких политических платформ типа «Великорусе» и «Что нужно народу?», с которыми революционеры, руководимые Н. Г Чернышевским, а за границей А. И. Герценом и Н. П. Огаревым, выступали на аре1не политической борьбы.
97 Л. Ф’ Пантелеев. Указ, соч., стр. 301.
98 М. Лемке. Политические процессы... стр. 178.
99 Там (же, стр. 527.
261


Критика «Молодой Россией» А. И. Герцена, справедливая в отношении колебаний революционного публициста в сторону либерализма, в то же время приобрела слишком резкий характер. Курс на разрыв с Герценом, взятый авторами «Молодой России», был ошибкой: он мешал процессу объединения революционных сил в рамках «Земли и воли», в деятельности которой Герцен играл большую роль.
Полемика революционеров «Земли и воли» с авторами «Молодой России» была спором единомышленников и не послужила препятствием к объединению кружка, издавшего манифест, с «Землей и волей». История «Молодой России» ярко свидетельствует об идейной и практической консолидации революционного лагеря в годы падения крепостного права.


Я. И. Лин ко в (Москва)
ИДЕЯ КРЕСТЬЯНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ В ДОКУМЕНТАХ «ЗЕМЛИ И ВОЛИ» 60-х ГОДОВ
Великая историческая задача политического освобождения страны от царского деспотизма вдохновляла все три поколения русского освободительного движения — дворянское, разночинно-демократическое (иначе сказать, буржуазно-демократическое) и пролетарское.
Но задача эта имела различное идеологическое выражение на каждом из трех основных этапов российского освободительного движения — в соответствии с исторической обстановкой и классовыми особенностями участников революционной борьбы.
Исследование того, как развивалась и в каких конкретных формах воплощалась идея политического освобождения,— одна из актуальных задач советской исторической науки.
Для эпохи падения крепостного права и периода ее кульминации — революционной ситуации 1859—1861 гг. эта идея неизбежно и естественно облекалась в форму идеи крестьянской революции. «Крестьянский гопор», «крестьянская революция»...— вот фон всего революционного мышления того времени \ как свидетельствует П. Ф. Николаев, активный участник освободительного движения 60-х годов. Для осуществления этой революции и возникло тацное общество «Земля и воля», которое было не чем иным, как партией крестьянской революции. Ее возникновение явилось прямым ответом русской разночинной интеллигенции на крепостнический характер реформы 19 февраля. В отличие от либералов «Земля и воля» исходила из отрицания реформы 19 февраля, из необходимости свержения «всех старых властей» путем вооруженного восстания. Вся история этой организации, созданной в результате усилий Чернышевского, Герцена и Огарева, ее духовных отцов, вдохновителей и руководителей, неразрывно связана с идеей крестьянской революции. Вопрос о том, как в документах «Земли и воли» проявилось развитие и становление этой идеи в качестве большой проблемы, взятой в целом конкретно-исторически, никогда не рассматривался в нашей литературе. Отдельные же документы, связанные с данной проблемой, получили далеко не равномерное отражение в советской историографии. Некоторые из них вообще никогда не были объектом глубокого и подробного научного разбора. В их числе такой важнейший программный документ «Земли и воли», как «Свобода» № 1 и такой выдающийся по своему содержанию документ, как воззвание 1862 г. «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше».
1 Сб. «Социальный вопрос», № 1. Изд. группы социалистов-народников [Казань], 1888, стр. 115.
263


Часть документов «Земли и воли» или связанных с ней организаций освещалась в работах ряда авторов — Б. П. Козьмина2, М. В. Нечкиной 3, H. Н. Новиковой4, Ш. М. Левина 5 и В. И. Неупокоева 6.
Данная работа, носящая в определенной степени обобщенный характер, органически связана со всеми предыдущими работами автора 7, где идея крестьянской революции рассматривалась в разных аспектах как центральная тема. Исходя из этого, я стремился по возможности избе гать повторений.
Идея крестьянской революции развивалась не в идиллически спокойной обстановке, а в условиях ожесточенной классовой борьбы. Вместе с тем это развитие отражало идейные разногласия в рядах самого революционно-демократического лагеря, освещенные мною в специальной статье. Вот почему я счел возможным в данной работе не возвращаться сколько-нибудь подробно к этой очень существенной особенности истории «Земли и воли», ограничиваясь соответствующими ссылками на свою статью 1958 г.
Исходя из особенностей истории тайного общества «Земля и воля», я рассматриваю тему по следующим этапам:
I. 1-8 54— 1 8 6 1 гг., когда возникли и действовали революционные организации — непосредственные предшественницы общества «Земля и воля», пропагандировавшие в своих воззваниях идею крестьянской революции.
II. Лето 1861—ноябрь 1861 г., когда возникла «Земля и воля», происходил процесс объединения отдельных кружков и тайных обществ во всероссийскую революционную организацию и разрабатывались ее идейно-теоретические основы.
III. Осень 1862 — осе(нь 1 863 г., когда «Земля и воля», намечая на весну-лето 1863 г. вооруженное восстание, пропагандировала идею крестьянской революции как непосредственную задачу дня.
Идея крестьянской революции включала ряд компонентов. Они таковы: критика самодержавного строя, критика реформы 19 февраля, вопрос о движущих силах революционного переворота, принципах и тактике вооруженного восстания, вопрос о принципах и формах установ2 Б. П. Козьмин. Харьковские заговорщики 1866—1858 гг. Харьков, 1930.
3 М. В. Н е ч к и н а. Н. Г. Чернышевский в годы революционной ситуации.— «Исто рические записки», т. 10; ее ж е. Н. Г. Чернышевский в борьбе за сплочение сил русского демократического движения в годы революционной ситуации.— «Вопросы исто рии», 1953, № 7; ее же. Новые материалы о революционной ситуации в России.— «Литературное наследство», т. 61; ее ж е. А. П. Щапов в годы революционной ситуа ции.— «Литературное наследство», т. 67; е е ж е. «Земля и воля» 1869-х годов.— «История СООР», 1957, № 1.
4 H. Н. Новикова. Комитет «Великорусса» и борьба за создание революцион яой организации в эпоху падения крепостного п-рава.— «Вопросы истории», 1257, № 5, ее же. Н. Г. Чернышевский и Комитет «Великорусса».—Сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960.
5 Ш. М. Левин. Общественное движение в России в 60—70-е годы XIX века. М.. 1958.
в В. И. Неупокоев. Важнейший программный документ «Земли и воли» 60-х годов XIX века.— Сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.»
7 «Роль А. И. Герцена и Н. П. Огарева в создании и деятельности общества «Земля и воля».— «Вопросы истории», 1954, № 3; «О политической программе Н. Г. Чернышевского в период революционной ситуации 1859—1861 гг.» — «Вопросы истории», 1955, № 5; «Проблема революционной партии в России в эпоху падения крепостного права».— «Вопросы истории», 1957, № 9; «Основные этапы истории революционного общества «Земля и воля» 1860-х годов».— «Вопросы истории», 1958, № 9; «Идейные и тактические разногласия в рядах революционной демократии в эпоху падения крепостного права».—«Вопросы истории», 1959, № 6; «Начало революционной агитации А. И. Герцена, обращенной к народным массам» — «Исторические записки», т. 66; «Разбор нового крепостного права» Н. П. Огарева как идейное обоснование крестьянской революции и программный документ «Земли и воли». — Сб. «Революционная ситуация в Рос сии в 1859—1861 гг.»
264


ления демократического строя и, наконец, важнейший для крестьянства аграрный вопрос.
Вместе с тем в представлении идеологов «Земли и воли» — Герцена, Огарева и Чернышевского идея крестьянской революции была неразрывно связана с идеей крестьянского, иначе говоря, общинного социализма.
«На деле в этом учении Герцена,— писал В. И. Ленин,— как и во всем русском народничестве... нет ни грана социализма». «Идея „права на землю“ и „уравнительного раздела земли" есть не что иное как формулировка революционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего землевладения» 8.
Все это обусловливает те основные линии анализа документов «Земли и воли», которых автор стремится придерживаться в своей работе.
* * *
Открытая революционная борьба А. И. Герцена против царизма началась с того момента, когда он в .1853 г. организовал в Лондоне вольное книгопечатание — центр русской революционной пропаганды. Возникновение Вольной русской типографии было вехой, которая обозначила новый этап русского революционного движения, особенности которого проявились со всей силой в период революционной ситуации 1859—1861 гг.
В первых же изданиях, вышедших со станков Вольной русской типографии, была провозглашена идея политического освобождения России путем вооруженного восстания, идея крестьянской революции.
В «Юрьеве дне» Герцен призывал дворянскую интеллигенцию к решительным действиям во имя освобождения крестьян, предупреждая, что в случае, если она этого не сделает, придется обратиться к самим крестьянским массам, «к несчастным братьям нашим для того..., чтобы сказать им: „Ну, братцы, к топорам теперь! Не век вам быть в крепости, не век ходить на барщину да служить во дворе; постоимте за святую волю, довольно натешились над нами господа, довольно осквернили дочерей наших, довольно обломали палок об ребра стариков.. Нутка, детушки, соломы, соломы к господскому дому, пусть баричи погреются в последний раз!"»9
Непосредственное обращение к народным массам с лозунгом крестьянской революции содержалось в серии прокламаций, составленных в январе—апреле 1854 г. ближайшим сотрудником Герцена, бывшим петрашевцем Владимиром Энгельсоном. Тогда же они были отпечатаны в Вольной русской типографии. Их названия: «Первое видение св. отца Кондратия», «Второе видение св. отца Кондратия» и два письма-прокламации — «Емельян Пугачев честному казачеству и всему люду русскому имеет низкий поклон» 10.
Все они носили ярко выраженный антикрепостнический и антимонархический характер, их центральная идея — крестьянская революция как путь установления на Руси республиканского строя. Нет сомнения, что эти прокламации выражали социально-политическую концепцию не только их автора, но и самого А. И. Герцена. Он напечатал их в своей типографии и организовывал их распространение среди солдат и крестьян.
’В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 11, 12.
9 А. И. Г е р ц е н. Полное собрание сочинений и писем под ред. М. К. Лемке, т. VI, стр. 253.
10 Их анализ дается в моей статье «Начало революционной агитации А. И. Герцена, обращенной к народным массам» («Исторические записки», т. 66, стр. 301—311). Необходимо отметить недооценку и даже прямое игнорирование всех этих важнейших революционных документов в нашей литературе.
265


Вслед за Энгельсоном прокламацию, обращенную к народным массам, составил и сам Герцен. Он ее адресовал к русской армии в Польше, рассматривая эту армию как передовую линию революционной борьбы. Листовка «Вольная Русская община в Лондоне Русскому воинству в Польше» призывала воспользоваться происходившей войной в революционных целях. «За 1812-м,— говорилось в ней,— шло 14-е декабря, что-то придет за 1854-м?... Неужели мы пропустим случай, какого долго не представится? Неужели не сумеем воспользоваться бурей, вызванной самим царем на себя?» 11
К чему же призывал Герцен офицеров и солдатскую массу, когда польский народ поднимет знамя восстания против царизма?
Напоминая о недавнем опыте крестьянского движения начала 40-х годов, он в качестве примера приводил в листовке факт, рассказывающий, как в одном из селений крестьяне взбунтовались, а вызванные для усмирения войска, вопреки отданной команде, отказались в Них стрелять; «генерал и начальство так перетрусили, что дело замяли!» После чего делался вывод, обращенный к солдатам: «Вот вам опыт вашей силы».
Но не стрелять в народ — этого было еще мало. Солдаты должны сделать нечто гораздо большее: «Пора вам встать за бедный народ русский так, как все войско Царства Польского в 1831 году встало за свой народ» 12. Этот прямой призыв к революционному вооруженному восстанию пронизывал листовку от начала до конца. Это была первая листовка Герцена, обращенная к тем же крестьянам. Ибо, по его определению, «солдат — это вооруженный крестьянин, насильственно оторванный правительством от своей земли» 13.
Прокламация была пронизана величайшей ненавистью к царизму: «Мы его клеймим и позорим, как оно клеймит и позорит живых людей»14. Листовка выдвигала важнейшее положение, что нельзя ограничиваться одним революционным словом, что «оно должно вести к революционному делу»: «слово по той мере только и важно, по какой оно ведет к делу» 15. Революционное дело в данном случае понималось Герценом как восстание против царизма и крепостнического строя.
Прокламация предупреждала своих читателей от имени Вольной Русской общины в Лондоне: «Что и как делать, вы узнаете, когда придет время. Мы вас не оставим без совета» 16.
Все эти прокламации распространялись среди русских военнопленных, а также разными путями проникали в Россию 17.
Из сказанного ясно, что в 1854 г. впервые в истории русского революционного движения с печатного станка сошли и были распространены в народных массах прокламации, пропагандировавшие идею вооруженного восстания против царизма — идею крестьянской революции.
* * *
Прошло два года, и революционные идеи Герцена, проникнув в Россию, дали первые всходы.
Прямым откликом на революционную агитацию созданного Герценом русского пропагандистского центра в Лондоне было возникновение в 1856 г. в Харькове, в стенах университета, тайного политического об11 «Десятилетие Вольной русской типографии в Лондоне». Лондон, 1863, стр. 47.
12 «Десятилетие Вольной русской типографии в Лондоне», стр. 50.
13 А. И. Герцен. Полное собр. соч., т. XV, стр. 514.
14 «Десятилетие Вольной русской типографии в Лондоне», стр. 48.
1В Там же.
16 Там же, стр. 51.
17 См. ЦГИАМ, ф. III отд., 2-я эксп., 1856 г., д. 133 («О воззваниях, провозе оружия и других умыслах неприятелей наших к произведению возмущения в России»).
266


щества. Один из его организаторов, Петр Завадский, очень ясно охарактеризовал силу идейного влияния Герцена на харьковское студенчество: «Студенты не дремали, отечественные события, начиная с заключения мира, находили горячее сочувствие в студентах Харьковского университета, огромный прилив сочинений А. Ив. И. (Искандера.— Я. Л.) воодушевлял каждого, раскрывая ему глаза» 18. Цель, которую поставило перед собой тайное общество, — «произвести всеобщий переворот в России, начав с освобождения крестьян» 19.
Деятельность тайного общества выразилась прежде всего в революционной агитации и пропаганде, главным образом путем распространения проникавших в Россию изданий Вольной русской типографии. «Наплыв сочинений Искандера,— писал П. Завадский в своей записке об истории Харьковского тайного общества,— занял, можно сказать, всю деятельность членов»20.
Кроме того, членами тайного общества были написаны и распространялись собственные прокламации ярко выраженного антимонархического и антикрепостнического содержания, пропагандировавшие в той или иной форме идею революционного ниспровержения существовавшего на Руси строя.
В 1855 г. в Харькове распространялась пародия на царский манифест по случаю окончания Крымской войны, в 1856 г.— составленная Муравским афиша, посвященная тысячелетию России, в 1857 г.— пародия на царский манифест по случаю рождения великого князя Сергея Александровича.
Весьма интересна прокламация, распространявшаяся в Харькове в декабре 1857 г. В ней, как на то впервые указал опубликовавший ее Ф. Ястребов, излагалась с некоторыми купюрами и изменением текста статья А. И. Герцена, помещенная в первом листе «Колокола», «Что сделано для освобождения крепостных людей». При этом, в частности, была усилена одна важнейшая формулировка статьи. Фраза: «Скоро будет поздно решать освобождение крепостных мирным путем, мужики решат его по-своему. Реки крови прольются» 21 в прокламации выглядела так: «Скоро будет поздно решить этот вопрос мирным путем: топор мужика решит его по-своему. Реки крови прольются» 22.
Как видим, налицо значительное усиление революционного смысла текста путем введения слова «топор», символически выражающего понятие крестьянской революции.
Члены тайного общества намеревались обратиться с проповедью лозунга крестьянской революции и непосредственно к крестьянским массам.
В бумагах одного из зачинателей и руководителей тайного общества, Митрофана Муравского (впоследствии члена первой «Земли и воли»), была найдена прокламация «К украинцам», написанная на украинском языке. В ней ясно выражалась идея крестьянской революции, политического освобождения России. Царь в прокламации обличался как виновник того, «что крестьяне терпят величайшие бедствия..., за все такие скверные дела надобно свергнуть царя. Цари совсем не нужны. Да еще ,надобно отобрать крестьян от господ, прогнать негодное начальство и поручить управление государством 50 выборным от всей империи, по одному от каждой губернии» 23.
18 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп, 1860 г, д. 26, ч. 1, литер Б, лл. 482—483; Ф. Ястребов. Революционные демократы на Украине. Киев, 1960, стр. 198.
19 Б. Козьмин. Указ, соч, стр. 51.
20 Там же, стр. 151.
21 «Колокол», 1857, л. 1.
22 Ф. Я с т р е б о в. Указ, соч, стр. 181.
23 Б. Козьмин. Указ, соч, стр. 56.
267


У другого члена тайного общества, Тыщинского (впоследствии члена «Земли и воли» 60-х годов) 24, была найдена рукопись украинской прокламации под названном «Голос з села», также обращенная к крестьянству.
Нельзя не отметить того весьма существенного обстоятельства, что члены Харьковского тайного общества стремились к конкретизации и практической разработке идеи вооруженного восстания. Один из его членов, Ивков, показал на следствии, что во время обсуждения в тайном обществе путей восстания он «полагал лучшим средством для восстания найти агентов между офицерами, служившими в Киеве, так как в этом городе находятся сильная крепость и огромный арсенал..., в числе средств... [он] и некоторые другие считали также неудовольствие казаков и раскольников против правительства» 25.
Отсюда правомерно заключить, что в отношении движущих сил вое стания (крестьянство, раскольники, казаки, офицерство) члены Харь ковского тайного общества как бы предвосхищали планы, намечавшиеся Герценом и Огаревым и тайным обществом «Земля и воля» 60-х го дов.
Прокламации, написанные членами Харьковского тайного обще ства,— факт первостепенного, принципиального значения. Они наглядно показывают, как воспринимались идеи изданий Вольной русской типографии Герцена в первой в эпоху падения крепостного права революционной организации, порождая стремление к планомерной револю ционной борьбе с самодержавием.
* * *
Во второй половине 1850-х годов «Современник», после прихода в его редакцию Н. Г. Чернышевского, а затем и Н. А. Добролюбова, превращается в идейно-политический центр русского освободительного движения, действующей в конечном счете в том же самом направлении, что и ранее возникший лондонский центр во главе с Герценом и Огаревым. Чернышевский и Добролюбов развернули на его подцензурные страницах систематическую революционную пропаганду в духе ненависти к самодержавно-крепостническому строю, в духе идеи крестьянской революции, политического освобождения России путем вооруженного восстания. Несомненно, что их проникновенное слово оказывало силь нейшее воздействие на разночинную интеллигенцию, на революцией ные организации — предшественницы «Земли и воли».
Герцен и Огарев изданием с 1857 г. «Колокола», широко распространявшегося в России, придали более систематический характер сво ей революционной агитации, начало которой было положено первыми изданиями Вольной русской типографии в 1854 г.
Будучи и в этот период демократами, социалистами, революционерами, они, в отличие от Чернышевского и Добролюбова, до лета 1861 г. не выдвигали на страницах «Колокола» лозунга вооруженного восста ния, но тем не менее, публикуя в нем «Письмо русского человека (письмо из провинции)», содержавшее, как известно, призыв «К топору зовите Русь» и ему подобные статьи, они фактически и тогда пропаган дировали идею крестьянской революции.
24 О -нем см. Деятели -революционного движения <в России.— Био-библиографический словарь. М., 1928, т. I, стр. 411.
25 Б. Козьмин. Указ, соч., стр. 153—154.
268


* * *
В 1859 г. в Перми сложилась революционная организация. Причину ее возникновения губернатор Лошкарев усматривал наряду с общими обстоятельствами («Несчастная война, пробуждение России») — «в чтении Искандера». Во главе ее стояли чиновник канцелярии пермского губернатора владелец частной публичной библиотеки А. Н. Иконников и преподаватель Пермской духовной семинарии А. Н. Мориге- ровский. Оба они окончили Казанскую духовную академию и были близки к преподававшему там А. П. Щапову. Позже пермский кружок объединился с казанским, превратившись в Пермско-Казанское тайное общество. А. П. Щапов сыграл крупнейшую роль в создании в Казани революционной организации, влившейся потом в ряды тайного общества.
Большое значение для дальнейшего развития этой организации имело появление в Перми Петра Ефименко. Это был «один из самых деятельных основателей харьковского кружка, сосланный на жительство в Пермскую губернию и проживший в городе Перми несколько месяцев под предлогом болезни; человек серьезный, сосредоточенный, энергичный, притом безукоризненного образа жизни и весьма способный к политической деятельности, Ефименко с первой поры подчинил большинство иконниковского кружка своему влиянию, кружок этот, дотоле не имевший определенного характера, получает от него направление политическое» 26. П. Ефименко был автором устава тайного общества. С точки зрения современных понятий это был собственно не устав, а программа, отличавшаяся очень четкой формулировкой своих положений. Она ,нам известна по изложению в докладной записке флигель-адъютанта Мезенцева.
Цель общества состояла в том, чтобы «всеми силами способствовать политическому перевороту, откуда бы он ни произошел». >
Поставив такую задачу, общество намечало конкретные пути к ее осуществлению.
«1. Подготовить умы посредством распространения либеральных сочинений, печатаемых за границею. 2. Стараться приобрести влияние на воспитанников средних учебных заведений, в особенности на семинаристов, приготовляя из них будущих политических деятелей. 3. На народ действовать через распространение разных возмутительного содержания воззваний, как сочиненных за границей, так, в случае надобности, составленных в среде общества. 4. Заводить везде, где только возможно, подобные кружки и связать их между собою, а потому каждый чле)Н, где бы он ни находился, обязывался не прерывать сношений своих с обществом. 5. Обнаруживать и предавать гласности все злоупотребления администрации, имея при этом в виду уничтожать всеми средствами доверие к ней народа. 6. Соединить членов общества с учащейся молодежью посредством литературных вечеров» 27.
Пермско-Казанское тайное общество проводило систематическую революционную пропаганду, одним из важнейших элементов которой было широкое распространение через библиотеку Иконникова «Колокола», а также публичное чтение других герценовских изданий и произведений. В их числе: отдельные книжки «Голосов из России» и «Развитие революционных идей в России».
Во исполнение принятого устава в обществе были написаны и распространялись революционные прокламации, обращенные к разным слоям населения. Среди ,них прежде всего должна быть названа прокламация «Пора!» Призыв к революционной борьбе звучит в самом 26 ЦГИАМ, ф. III отд., 1-я эксп., 1862 г., д. 67, л. 26.
27 Там же, л. 25.
269


названии ее. Причину бедственного положения страны автор «Пора!» усматривал в неразрывно связанных между собой деспотизме и православной религии28.
Александр II как конкретный выразитель самодержавного деспотизма развенчивался в прокламации резкими определениями, решительно бьющими по тогда еще далеко не изжитым либеральным иллюзиям.
Разоблачается в «Пора!» и крестьянская реформа, после которой крестьян будут «точно так же гнуть и обирать» 29.
Опираясь на русскую революционную традицию, на славный пример «пяти декабристов», «Пора!» призывала к революционной борьбе: «Исход — топор. Проснись, Россия, восстань за свои права, за права человека!» «Да, пора выступить с вооруженной рукой на кровавое поле революции»30. Призыв к немедленному революционному действию подкреплялся прямой ссылкой на Герцена и Огарева: «Пора нам! Нужно действовать и действовать. Слова патриотов из далекой Англии проникают к нам, а их уже трудно достать правительству». Герцен характеризовался в «Пора!» как доблестный труженик, глубоко любящий Россию.
На какие движущие силы революции возлагалась надежда в «Пора!»?
Прежде всего на крестьянские массы («Теперь же самое удобное время возбудить крестьян от апатии») и на определенные слои разно- чинно-дворянской интеллигенции («Все молодое поколение готово восстать») 31.
Вместе с тем особенно большие надежды в «Пора!» возлагались на Польшу и Украину. По мнению автора прокламации, они «уже готовы подняться». Он высказывал убеждение, что лучше «подняться всем троим (т. е. русскому, польскому и украинскому народам.— Я. Л.), чем каждому поодиночке». «И уже действовать соединенными силами, напасть на этот гранитный пьедестал царя и окончательно разбить его»32. Это была идея русско-польско-украцнского революционного единства.
В «Пора!» характеризовались не только силы революции, но и силы контрреволюции. Ее автор считал, что во вражеском стане на стороне монархии будет часть помещиков («плохо придется подобным господам, первая петля падет на их шею»), а среди городского населения так называемые регрессисты, считающие «царя помазанником божиим» (в их адрес говорилось: «Плохо будет господам, не желающим блага своему отечеству») 33.
В отношении сроков восстания «Пора!» высказывалась за немедленное выступление, дабы не отстать от поляков. «Поляки готовы! И, вероятно, к 1000-летию России (1862 г.—Я. Л.) они будут свободны. Пора и нам, мы должны держаться их и дружно восстать вместе с ними, иначе нам будет плохо».
Восставшим, по мнению «Пора!», следовало бороться всеми возможными средствами: «Топором и различными воинскими оружиями, впро^ чем чем попало, и кочергой, и заступом» 34.
В «Пора!» не было развернутого определения будущего государственного устройства («никто не скажет, как устроится общество,— это 28 ЦГИАМ, ф. III отд., 1-я экоп. 1862 г., д. 67, л. 7. Прокламация опубликована Ф. С. Горовым, см. «Революционная пропаганда конца 1850-х — начала 1860-х годов» («Труды Пермского гос. универоитета», т. 10, вып. 3, 1957).
29 ЦГИАМ, ф. III отд., 1-я эксп., 1862 г., д. 67, л. 8.
30 Там же.
31 Там же, л. 10.
32 Там же.
33 Там же, л. 8.
34 Там же.
270


будет зависеть от разных обстоятельств») 35, но высказывалось убеждение, что крестьяне будут «свободными русскими гражданами», а «при новом порядке дел подати и сборы различные уменьшатся», «не потребуется столько солдат..., а следовательно, большая часть солдат будет распущена на свою родину, к своим домам» 36.
Хотя в «Пора!» не было прямого обращения к определенному социальному слою, прокламация эта, судя по ее содержанию, была адресована разночинно-дворянской интеллигенции.
«Пора!»—документ, написанный с позиций последовательного революционного демократизма, его главная ведущая идея, во имя чего она написана,— идея политического освобождения России путем вооруженного восстания, первейшая задача которого полное и действительное освобождение крестьян.
Взятая в целом «Пора!» — зрелый и глубоко продуманный документ. В нем нашли отражение важнейшие стороны политического освобождения России: проблема движущих сил революции, оценка крестьянской реформы, задача русско-польского революционного союза, разоблачение самодержавия и его опоры — православия.
Пермско-Казанским кружком была также выпущена прокламация «Послание старца Кондратия» как бы в продолжение первых прокламаций Вольной русской типографии 1854 г. Она была обращена к раскольникам, следовательно, к широкому слою уральских крестьян и горнозаводских рабочих.
Основное идейное содержание «Послания» таково.
В нем прежде всего разоблачался царь, трактуемый как вражья сила — антихрист, опутавший весь «православный народ своими цепями железными» 37, посредством которых «тянут бояре в какую угодно им сторону, прямою дорогою влекут его в геену огненную». Для порабощения народа и создан разоблачаемый в «Послании» государственный аппарат Российской империи. В «Послании» указывалось, что все держится на спине крестьянской — и царская семья, и дворянство, и войско, и всякого рода чиновники. Разоблачалась решительно в «Послании» и реформа 19 февраля.
В прокламации имелся специальный раздел о войске из народа, где напоминалось о тяжести рекрутчины и раскрывалась антинародная сущность царской армии. В «Послании», разумеется, разоблачались и православная церковь, и попы.
В итоге в «Послании» формулировался вывод: «Знает народ, что отдан он боярам на съедение и чиновникам на разорение, да делать-то ему нечего» 38. Прокламируя принцип: «Все люди одинаково людьми называются, и все они в равной мере, по возможности, должны быть счастливы» 39, «Послание» призывало: «Время, братья мои и сестры, приспело, не косните, свергайте с себя иго антихристово и боярское» 40.
Какая же рекомендовалась в «Послании» тактика революционной борьбы?
Ее можно свести к следующим пунктам:
1. «Крепко соединяйтесь между собой ради общего счастья».
2. Уничтожьте у себя всяких повелителей и начальников и замените их слугами обществу; сами, распоряжайтесь делами своего общества чрез выборных людей, чрез поверенных слуг вашего общества» 41.
35 Там же, л. 12.
36 Там же, л. 9.
37 А. И. Герцен. Полное собр. соч., т. XI, стр 419.
38 Там же, стр. 423.
39 Там же, стр. 425.
40 Там же, стр. 428.
41 Там же.
271


3. «Искореняйте понемногу владычество избранных сподручников антихриста, не исполняйте, а, когда можно, то и разрушайте его постановления, итак понемногу подбирайтесь до уничтожения на земле всего племени а^тихристового и всякого его владычества».
4. «Всегда надо делать дело свое так, чтобы никто не мог уличить тебя в своих помыслах... Все мысли свои и помышления храните в глубине души и никогда ни перед каким начальством антихристовым не признавайся в них, тогда только уцелеешь ты» 42.
5. «Когда же увидите, что во всех местах многие ваши делают, тогда уж прямо без страха стройте порядок божий на земле и все поголовно принимайтесь за дело общее. Не пожалейте тогда и животов своих ради будущего счастья, если не прямо вашего, то, по крайности, ваших деток и сродственников» 43.
* * *
Одной из важнейших вех в деле развития идеи крестьянской революции было написанное Н. Г. Чернышевским воззвание «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». История ее написания такова.
Действовавший тогда внутрирусский революционный центр в лице Чернышевского и Добролюбова и их ближайшего окружения (Н. В. Шелгунов, М. Л. Михайлов и др.) стремился сделать все от него зависящее для разоблачения социальной сущности подготовленной реформы, для выработки и пропаганды целей и путей борьбы русского освободительного движения. Для этого было решено использовать не только подцензурные страницы «Современника», но и возможности нелегальной печати. Н. В. Шелгунов свидетельствует в своих воспоминаниях, что зимой 1861 г. было решено выступить с рядом прокламаций, обращенных к различным социальным слоям русского общества; Чернышевский должен был написать прокламацию «К народу»44. По всей вероятности, это и было воззвание, известное под названием «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Вопрос об авторстве этого документа вызвал большую дискуссию в 30-х годах, в ходе которой было доказано, что она написана Н. Г. Чернышевским 45. Убедительным свидетельством авторства Н. Г Чернышевского явились воспоминания таких его соратников, как Н. В. Шелгунов 46 и А. А. Слепцов47.
Не вызывает теперь сомнений и доказано М. В. Нечкиной на основе анализа содержания прокламации также и то, что она была написана не после, а до опубликования реформы 19 февраля, т. е. в конце 1860 или же в самом начале 1861 г.
«Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» содержит три раздела, органически связанных между собой:
Первый — характеристика социально-экономического существа реформы 19 февраля, ее губительных последствий для крестьян, разоблачение царя и помещиков.
Второй — характеристика буржуазно-демократического строя как государственного устройства, несущего свободу крестьянству от феодально-крепостнических уз.
Третий — пути борьбы за полное освобождение, план подготовки крестьянской революции, вооруженного восстания.
42 А. И. Герцен. Полное собр. соч., т. XI, стр. 429.
43 Там же.
44 См. Н. В. Шелгунов. Воспоминания. Пг., 1923, стр. 32—33.
45 См. М. В. Нечкина. Н. Г. Чернышевский в годы революционной ситуации.— ♦Исторические записки», т. 10.
46 Н. В. Шелгунов. Воспоминания, стр. 27.
47 См. М. Лемке. Политические процессы в России 1860-х годов. М.— Пг., 1923, стр. 318.
272


Последний раздел начинался с вопроса: «А как же нам, русским людям, в неправду вольными людьми стать?» Все последующее содержание воззвания после этих строк являлось конкретным ответом на этот вопрос, направленным на подготовку вооруженного восстания в общероссийском масштабе. «Можно это дело обработать,— говорилось в воззвании о нем,— и не то, чтоб очень трудно было48.
Главную силу крестьянского восстания Чернышевский усматривал в правильной организации крестьянских масс, в единодушии их действий по сигналу, данному из революционного центра.
В воззвании «Барским крестьянам» Чернышевский изложил свой план всероссийской крестьянской революции. Ее движущие силы — весь крестьянский мир России, все его категории: крестьяне помещичьи, государственные, удельные, затем армия, восставшая под руководством перешедших на сторону народа революционных офицеров. Во главе вооруженного восстания должна стоять организующая его сила, прямо не названная в воззвании, но, несомненно, подразумеваемая. Это разночиннодемократическая интеллигенция, ее наиболее политически активная революционная часть, объединенная в рядах подпольной (или как тогда называли, подземной) организации. Очень важные функции этого тайного общества и в деле подготовки и в деле руководства восстанием явственно проглядывают во многих строках воззвания.
Это тайное общество — революционная партия — и должно было возглавить практическую подготовку восстания, главными элементами которой являлись, во-первых, пропаганда вооруженного восстания в широких массах крестьян всех категорий («а сами промеж своим братом мужиком толкуй да подговаривай его, чтобы дело в настоящем виде понимал. А это наше письмецо промеж себя читайте, да друг дружке раздавайте»), включая армию, где она должна была проходить под знаком идеи ее перехода на сторону восставшего народа («вы, братья солдатушки, за нас стойте, когда мы себе волю добывать будем»); во-вторых, обучение крестьянства с помощью солдат минимально необходимым основам военного дела («солдат просите, чтобы они вас учили, как в военном деле порядок держать»).
Один из важнейших принципов, пропагандируемых Чернышевским в «Барским крестьянам»,— не выступать преждевременно, не выступать врозь, ждать сигнала, который должен был последовать от находящегося где-то в центре страны (очевидно, в Петербурге) руководства революционной партии, имеющей на местах разветвленную сеть агентов. Подготовку восстания следовало вести тайно, дабы не выдать себя врагу.
Заключительная часть воззвания, посвященная задачам практической подготовки восстания, показывает Чернышевского как убежденного и последовательного сторонника централизованного руководства делом подготовки и проведения крестьянской революции.
Ведущая идея воззвания — всенародное вооруженное восстание, всероссийская крестьянская революция. В этом отношении «Барским крестьянам» продолжает идейную линию, выраженную в первых агитационных изданиях Вольной русской типографии Герцена, но на значительно более высокой ступени. В своем воззвании Чернышевский пропагандирует не вообще идею революционного ниспровержения царского деспотизма вооруженною рукой народа, а указывает совершенно конкретные пути, формулирует принципы подготовки и организации вооруженного восстания. Впервые в истории русского революционного движения в «Барских крестьянах» идея крестьянской революции была сформулирована с практической целеустремленностью, наиболее приближенной 48 Н. Г. Чернышевский. Собр. соч., т. XVI, стр. 951
18 Заказ № 1031
273


к реальной действительности, и тесно связана с проблемой революционной партии, как ее руководящей и направляющей силы.
Вместе с тем необходимо отметить, что в этом воззвании не ставился вопрос о земле после победы крестьянской революции, хотя ясно, что решение его подразумевалось наиболее благоприятное для крестьянства; не излагались в воззвании и идеи крестьянского социализма. Мне думается, что это объясняется прежде всего тем, что его содержание сосредоточивалось на главной и исходной задаче — политическом освобождении России.
Хотя воззвание «Барским крестьянам» не было напечатано в ту эпоху, оно сыграло свою весьма значительную роль в качестве конспиративного документа. Содержавшиеся в нем идеи через круг лиц, составляющих ближайшее окружение его автора, проникли в революционную среду (и прежде всего в ряды деятелей «Земли и воли») и оказали на нее самое сильное воздействие. Таким образом, идеи этого воззвания, формулированные Н. Г. Чернышевским, сделались достоянием русского освободительного движения.
Об этом свидетельствует тот факт, что в ряде революционно-пропагандистских документов 1861 —1863 гг. прослеживается прямое отражение идей «Барским крестьянам». Вместе с тем необходимо помнить, что ведущая идея «Барским крестьянам» — идея крестьянской революции была со всей силой и определенностью, возможной в подцензурной печати, изложена Н. Г. Чернышевским в его статье «Предисловие к нынешним австрийским делам», опубликованной в февральском номере «Современника» за 1861 г.
В ней Чернышевский обратился к историческому опыту революции 1848 г. в Австрии во имя задачи революционного переворота в России, выразил свое отрицательное отношение к реформе 19 февраля, в связи с чем и выдвинул задачу политического освобождения России путем вооруженного восстания.
В «Предисловии к нынешним австрийским делам» на примере событий 1848 г. в Вене Чернышевский определяет условия, которые решают успех вооруженного восстания.
Пожалуй, ни в одном из подцензурных произведений Чернышевского мы не найдем такой развернутой характеристики условий победоносного вооруженного восстания.
В результате читатели «Современника» встретили реформу 19 февраля, уже имея в руках книжку журнала со статьей Чернышевского. Опубликовав «Предисловие к нынешним австрийским делам», «Современник» первый в революционно-демократическом лагере дал оценку реформе 19 февраля с последовательно демократических позиций и в этой связи формулировал основную задачу русского революционного движения — политическое освобождение России.
Необходимо отметить, что до сих пор нашей исторической литературе свойственна явная недооценка, точнее говоря, прямое игнорирование этого выдающегося по своему объективному историческому значению произведения Н. Г. Чернышевского49.
Весной 1861 г. имело место знаменательное событие, самым непосредственным образом связанное с рассматриваемой темой. 12 апреля в селе Бездна Казанской губернии царскими войсками были расстреляны протестующие против реформы 19 февраля крестьянские массы. 19 апреля был расстрелян руководитель бездненских крестьян Антон Петров.
49 Подробный анализ этого произведения Н. Г. Чернышевского см. в моей статье «О политической программе Н. Г. Чернышевского в период революционной оитуации 1859—1861 гг.» — «Вопросы истории», 1955, № 5.
274


Когда весть об этом дошла до революционно-демократических кругов Казани, то они в знак протеста и в память погибших организовали панихиду, известную под названием Куртинской. На ней присутствовало до 400 человек, главным образом студентов университета и духовной академии. Здесь же с горячей речью против самодержавно-крепостнического строя, с призывом к революционной борьбе выступил профессор Казанского университета А. П. Щапов. Обращаясь к убитым в Бездне крестьянам, он говорил: «Вы первые нарушили наш сон, разрушили своей инициативой наше несправедливое сомнение, будто народ наш не способен к инициативе политических движений. Земля, которую вы возделывали, плодами которой питали нас, которую теперь желали приобрести в собственность и которая приняла вас мучениками в свои недра,— эта земля воззовет народ к восстанию и свободе. Мир праху вашему, и вечная историческая память вашему самоотверженному подвигу! Да здравствует демократическая конституция» 50.
Это была прямая и открытая пропаганда идеи крестьянской революции. Не случайно после панихиды студенты, увидев мчавшегося на паре рысаков к месту происшествия городского полицеймейстера барона Витте, запели революционную песню: «Долго нас помещики душили».
Куртинская панихида была проведена казанской революционной организацией (позже превратившейся в филиал «Земли и воли»). Речь Щапова «Друзья, за народ убитые» распространялась в рукописном виде как прокламация.
А. П. Щапов осенью того же года писал: «Куртинская панихида, за кровь и свободу крестьян совершенная молодым поколением, была погребальной панихидой старой России, императорской, княжески-поме- щичьей, народограбительной, народогноителыюй, народизатемиигель* ной»51.
По своему существу это была антиправительственная политическая демонстрация, открытое публичное осуждение политики самодержавия— выражение горячего сочувствия не только участникам бездненско- го восстания, но и всему русскому крестьянству, ограбленному реформой 19 февраля 1861 г. Ничего подобного не знала дореформенная Русь. Впервые за всю ее историю имел место публичный политический акт сочувствия и поддержки крестьянского движения со стороны демократической интеллигенции не в камерном масштабе кружка, не в литературном салоне передового писателя, а среди бела дня, в одном из немногих тогда университетских городов страны, при участии нескольких сот студентов.
Куртинская панихида — частное, но очень яркое и значительное проявление революционной ситуации 1859—1861 гг.
* * *
Итак, в 1854—1861 гг., в условиях обострившегося кризиса феодально-крепостнической системы, демократического подъема и сложившейся революционной ситуации, в условиях массового крестьянского движения идея вооруженного восстания во имя политического освобождения России была провозглашена в первых изданиях Вольной русской типографии и, пройдя сложный путь развития, в конечном счете нашла наиболее зрелое и развернутое выражение в воззвании Чернышевского «Барским крестьянам» и его статье «Предисловие к нынешним австрийским делам».
50 «Красный архив», 1923, т. IV, стр. 409—410.
51 Письмо А. П. Щапова к князю Вяземскому опубликовано М. В. Нечкиной с большой вводной статьей «А. П. Щапов в годы революционной ситуации». См. «Литературное наследство», т. 67, стр. 657. j
275
18*


Тогда же эта идея, сначала под влиянием А. И. Герцена, а затем Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова, была формулирована и получила дальнейшее развитие в прокламациях, выпущенных революционными организациями — непосредственными предшественниками «Земли и воли».
При сопоставлении прокламаций Харьковского тайного общества с прокламациями Пермско-Казанского тайного общества нельзя не заметить значительно более глубокого и развернутого содержания вторых по сравнению с первыми. Это объясняется прежде всего тем, что за эти годы (1856—1858 гг. по сравнению с 1860—1861 гг.) русское революционное движение проделало большой путь развития. В прокламациях Пермско-Казанского тайного общества сказался и о»пыт острой классовой борьбы, и та школа политического воспитания, которой немало способствовали «Современник», «Колокол» и издания Вольной русской типографии вообще. Сказалось, очевидно, и то существенное обстоятельство, что в Пермско-Казанской революционной организации принимал участие такой человек, как А. П. Щапов.
* * *
Летом 1861 г. в условиях дальнейшего углубления революционной ситуации, в обстановке развития массового стихийного крестьянского движения, развернувшегося в ответ на крепостническую реформу 19 февраля, возникло тайное общество «Земля и воля», являвшееся по своему объективному значению партией крестьянской революции.
Во второй половине 1861 г. в прямой связи с процессом организации «Земли и воли» в развитии идеи крестьянской революции был сделан большой шаг вперед. Это нашло свое выражение в ряде документов, вышедших либо из-под пера непосредственных идеологов «Земли и воли», инициаторов ее создания, либо людей, близко к ним стоявших.
В листах 101 —106 «Колокола» (с июня по сентябрь 1861 г.) была опубликована серия статей Н. П. Огарева, озаглавленная «Разбор нового крепостного права, обнародованного 19 февраля 1861 года в Положении о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». «Разбор», раскрыв крепостническую сущность реформы, явился идейным обоснованием необходимости крестьянской революции в России как единственно возможного пути полного освобождения крестьянства. «Разбор нового крепостного права» следует рассматривать $ ряду основных документов тайного общества «Земля и воля», так как он написан его зачинателем, одним из крупнейших его идеологов и руководителей (впоследствии членом Совета «Земли и воли»), и являлся теоретическим обоснованием первого программного документа «Земли и воли», воззвания «Что нужно народу?». «Разбор» распространялся «Землей и волей» в качестве одного из основных пропагандистских документов52. Н. П. Огаревым же в июне 1861 г. была написана прокламация «Что нужно народу?», представляющая собой политическую программу, изложенную в пропагандистских целях для распространения среди крестьянства.
Какое значение придавали этому документу Герцен и Огарев, видно из того, что «Что нужно народу?» они опубликовали в ЮЯ-м листе «Колокола», прервав печатание «Разбора нового крепостного права». «Что нужно народу?», характеризуя реформу 19 февраля'как «волю на словах, а не на деле», содержала резкий протест против вразумления народа плетьми, штыками и пулями, когда по Руси полилась безвинная крестьянская кровь.
52 См. мою статью «„Разбор нового крепостного права” Н. П. Огарева как идейное обоснование крестьянской революции и программный документ „Земли и воли“».— Сб. «Революционная ситуация в России в 185-9—1861 гг.», стр. 450—459.
276


В «Что нужно народу?» объявлялось, что народу нужно дать землю, волю и образование, избавить его от чиновников и демократизировать государственный строй, установить в общинах и волостях выборное самоуправление, а в уездах и губерниях и в общероссийском масштабе выбрать доверенных лиц для решения, «какие повинности и подати должны быть отбываемы для нужд государственных».
Сравнение двух документов — «Барским крестьянам» и «Что нужно народу?» показывает близкое их идейное родство, вплоть до прямого совпадения в ряде решающих пунктов. Прокламация «Что нужно народу?» так же, как и «Барским крестьянам», носит ярко выраженный антикрепостнический характер (в ней мы читаем: «Объявить, что все крестьяне свободны с той землей, которою теперь владеют»); она также антицаристская: царь в ней трактуется как «первый враг народа»; в ней также выдвинут лозунг сближения народа с войском («Пуще всего надо народу сближаться с войском») и дается совет ждать сигнала для восстания.
В «Что нужно народу?» так же, как «Барским крестьянам», нет прямого призыва к немедленному вооруженному восстанию. В обоих этих программных документах лишь пропагандируется сама идея восстания с тем, чтобы подготовить народные массы к всеобщему выступлению, когда пробьет решительный час.
Сходство «Что нужно народу?» с прокламацией Чернышевского «Барским крестьянам» отнюдь не случайность, а прямой результат того, что в составлении «Что нужно народу?» принимали участие активные деятели внутрирусского революционного центра, читавшие воззвание «Барским крестьянам» или во всяком случае хорошо осведомленные о его содержании. Среди них прежде всего следует назвать H. Н. Обручева. О его участии в составлении «Что нужно народу?» имеется прямое свидетельство Н. А. Тучковой-Огаревой. Кроме того, есть основания предполагать, что в составлении «Что нужно народу?» в той или иной степени участвовали М. Л. Михайлов и Н. В. Шелгунов, приезжавшие в Лондон в июне 1861 г. с прокламацией «К молодому поколению». Все эти люди из самого ближайшего окружения Н. Г Чернышевского— авторы той серии прокламаций, которая была задумана вместе с ним. Очевидно, именно через этих людей идеи Чернышевского, изложенные в его прокламации, вошли в основной программный документ подготовляемого в то время тайного общества «Земля и воля».
Вместе с тем «Что нужно народу?» имеет отличия от «Барским крестьянам». Она носит более программный характер, в ней налицо не только революционный демократизм, но и идеи утопического социализма. Но самое существенное отличие заключается в том, что основная ведущая идея — идея вооруженного восстания выражена в «Барским крестьянам» с несомненно большей целенаправленностью. В этом отношении прокламация «Барским крестьянам» была выше по своему революционно-демократическому содержанию, чем «Что нужно народу?».
«Что нужно народу?» находилось в тесной идейной связи с «Разбором нового крепостного права» и знаменовала собою переход Герцена и Огарева от общего протеста против крепостнического характера реформы к более конкретным революционным действиям и явилась прямым ответом на расправу царизма с крестьянским движением в Бездне и Кан- диевке.
Одновременно с «Что нужно народу?» в Вольной типографии была напечатана прокламация, написанная Шелгуновым и Михайловым, «К молодому поколению». Она также содержала требование демократизации государственного строя России и призывала молодое поколение включиться в ряды революционных борцов, сблизиться с народом и развернуть систематическую пропаганду политического освобождения 277


России. В ней, пожалуй, больше, чем в какой-либо другой прокламации 1861 г., эта идея связывалась с идеей крестьянского общинного социализма как перспективой развития новой демократической России, освобожденной от самодержавного деспотизма. Хотя формально прокламация «К молодому поколению» не принадлежала «Земле и воле», она широко распространялась ее организациями и членами.
Первым опубликованным документом, в котором русская революционная демократия, связанная с «Землей и волей», выдвигала конкретные тактические мероприятия, направленные на подготовку крестьянской революции, были листки Комитета «Великорусса» (первый листок вышел 30 июня, второй — 7 сентября и третий — 20 октября 1861 г.), нелегально распространявшиеся в России и воспроизводившиеся на страницах «Колокола» 53.
Известно, как высоко оценивал Ленин листки «Великорусса» 54. Приверженцы «Великорусса» для него — революционеры.
В противоположность ленинской точке зрения в течение многих лет в исторической литературе листки «Великорусса» расценивались как проявление либеральной идеологии. Впервые «Великорусе» был расценен в соответствии с высказываниями Ленина в учебнике по «Истории СССР» 55.
Цель, которую преследовали авторы «Великорусса», выпуская свои листки, их объективный социально-политический смысл могут быть правильно раскрыты лишь в связи с оценкой той программно-тактической линии, которая проводилась Чернышевским и его сторонниками в 1861 г. Она проявилась со всей силой в прокламации «Барским крестьянам», в статье «Предисловие к нынешним австрийским делам». Она состояла в освобождении России от самодержавного деспотизма и могла быть достигнута лишь в результате всенародного вооруженного восстания, подготовленного и возглавленного революционной организацией.
Но для успешной подготовки восстания необходимо было идейно сплотить демократические элементы России, развеять либеральные иллюзии, направив все усилия в русло последовательной и решительной революционной борьбы. Разрабатывая ее тактику, Чернышевский исходил из анализа обстановки, которую он, как то отмечалось Лениным, глубоко и превосходно понимал.
Одна из характерных черт русской действительности, которая не могла не влиять на тактику революционной партии, состояла в том, что «тогда, в эпоху „60-х годов“, сила крепостников была надломлена: они потерпели, правда, не окончательное, но все же такое решительное поражение, что должны были стушеваться со сцены. Либералы, напротив, подняли голову. Полились либеральные фразы о прогрессе, науке, добре, борьбе с неправдой, о народных интересах, народной совести, народных силах и т. д. и т. д.»56
Либерализм с его убеждением, будто можно «миром и ладом, никого не обижая..., без ожесточенной и до конца доведенной классовой борьбы, добиться сколько-нибудь серьезных улучшений в России, в ее политической свободе, в положении масс трудящегося народа»57, представлял
53 История «Великорусса» всесторонне исследована в кандидатской диссертации H. Н. Новиковой «„Великорусе" и его место в демократическом движении периода революционной ситуации в России в 1859—1861 гг.» (1951 г.); см. также H. Н. Новикова. Комитет «Великорусса» и борьба за создание революционной организации в эпоху падения крепостного права.— «Вопросы истории», 1957, №5; ее же. Н. Г. Чернышевский и Комитет «Великорусса».— Сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.».
54 См. В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 33.
55 См. «История СССР», РоСсия в XIX веке. Под редакцией М. В. Нечкиной Изд. 3, М., 1954, стр. 430—431.
56 В. И. Л енин. Соч., т. 1, стр. 266.
57 В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 326.
278


наибольшую опасность для революционного движения, ибо он отравлял сознание демократической интеллигенции и отвлекал ее от революционных задач.
Необходимо было развенчать либералов, показав, что скрывается за их свободолюбивыми фразами, вскрыть их предательскую роль. С этой целью революционная организация, именующая себя Комитетом «Вели- корусса» (вполне возможно, по прямому совету Н. Г. Чернышевского), предприняла издание листков, специально обращенных к так называемым образованным классам.
Каково же было содержание листков «Великорусса»? Крестьянство и его тягостное положение — вот, что прежде всего волнует и озабочивает авторов «Великорусса», членов его Комитета. Объективно члены Комитета выступали от лица крестьянских масс, действуя во имя защиты их интересов. Это раскрывается начальными строками первого же выпуска «Великорусса», в котором разоблачалась крепостническая сущность реформы 19 февраля58.
Основная идея, пронизывающая листки «Великорусса» с первых и дг последних строк,— это идея неизбежности крестьянской революции, сочетавшаяся в них с резкой разоблачительной критикой самодержавия. Авторы были убеждены, что, если не устранить причины к восстанию, т. е. не удовлетворить требования крестьян, «народ неудержимо подымется летом 1863 года»59.
Под углом зрения неизбежности крестьянской революции они рассматривали остальные вопросы социально-политического положения России. Обращаясь к образованным классам, Комитет «Великорусса» указывал, что избежать крестьянской революции можно лишь в том слу чае, если эти классы возьмут в свои руки ведение государственных дел из рук не способного к этому самодержавного правительства. Если же они «почтут себя бессильными, не почувствуют в себе решимости обуздать правительство и руководить им, тогда патриоты будут принуждены призвать народ на дело, от которого отказались бы образованные классы»60.
Комитет рассматривал это обращение от лица революционного лагеря как всего лишь попытку, в положительном результате которой он отнюдь не был твердо уверен («Сначала же попробуем: быть может, просвещенная часть нации не почтет себя бессильною»).
Ярко выраженная антикрепостническая линия сочеталась в листках «Великорусса» с уничтожающей критикой самодержавного правительства Александра IL Оно характеризовалось в листке 1 «Великорусса» как глупое, невежественное, тупое и трусливое. «Великорусе» утверждал, что, поскольку правительство «хочет сохранить произвол, потому под именем конституции издало бы оно только акт, сохраняющий при новых словах прежнее самовластие».
Такое утверждение предопределяло характер ответа на вопрос, поставленный в листке 1 «Великорусса»: «Способна ли нынешняя династия отказаться от произвольной власти добросовестно и твердо?»61
В листке 3 «Великорусса» содержалась разоблачающая политическая характеристика Александра II как непримиримого врага свободы, выразителя произвола, насилия и грубого попрания прав народа. Листок напоминал о кровавых расправах над крестьянством, совершенных с одобрения императора, о бюрократическом ведении крестьянского дела, о враждебном отношении Александра II к университетам, о его политике 58 См. «Материалы для истории революционного движения в России в 60-х гг.». Под редакцией Б. Базилевского. Париж, 1905 (далее: «Материалы»), стр. 26.
59 Там же, стр. 33.
60 Там же, стр. 26 (разрядка моя.— Я. Л.).
61 Там же.
279


в Польше; листок указывал на произвол, чинимый по отношению к литературе, напоминал о внешней реакционной политике, указывал, что Александр II, «считая политическую свободу вещью вредною..., никогда не откажется от самовластия добровольно и, если будет принужден отказаться, будет думать о его восстановлении»62. На основании всего этого Комитет «Великорусса» утверждал, что «Александру II противна всякая мысль о законной реформе правления».
Комитет «Великорусса» нарисовал правдивый политический портрет Александра II, являвшегося на деле ярым врагом прогресса, политической свободы, конституции. Читатели «Великорусса» призывались не питать никаких иллюзий насчет Александра II, ибо «законность и нынешняя династия — вещи, которые нельзя соединить». Комитет «Великорусса» видел один путь избавления от этих иллюзий — путь конкретного опыта политической борьбы. «Комитет думает, что для блага нации надобно дать время проверить свои мысли людям, считающим сохранение династии вещью, совместною с конституционным правилом».
Несмотря на то, что Комитет был уверен, что такое совмещение невозможно, он убеждал «передовых патриотов», т. е. последовательных революционных демократов, «ограничиться на первое время только тем, чтобы помочь умеренной партии, желающей сделать такую пробу. Время, употребленное на этот опыт, не будет потеряно для политического воспитания массы. Сами факты пусть раскроют глаза людям, питающим ошибочную надежду на династию»63.
Далее в листке говорилось о том, что «всего важнее, чтобы друзья свободы действовал^ заодно. Для этого передовые прогрессисты (т. е. революционеры.— Я. Л.) должны подождать (ждать придется недолго), пока отставшие от них в своем политическом развитии конституционисты будут приведены событиями к принятой истине, которую теперь они еще не замечают. Быть снисходительными и терпеливыми — дело тех, которые убеждены, что довольно скоро всеми будет признана верность их взглядов». В качестве средства, которое будет способствовать политическому воспитанию нации, Комитет «Великорусса» и выдвигал идею подачи адреса на имя Александра II.
В адресе говорилось со всей определенностью о том, что Россия переживает канун крестьянской революции, которая властно стучится в дверь. Основной лозунг этой революции — «весь надел крестьянству и без всякого выкупа, без всяких обязательств к помещикам». Со всей силой убежденности Комитет «Великорусса» заявлял в проекте адреса о том, что никакое другое решение аграрного вопроса не будет принято крестьянством России, отсюда неизбежность восстания. Адрес провозглашал, что только политическая свобода может обеспечить избавление страны от всех язв государственного управления, что только правительство, опирающееся на свободную волю самой нации, может совершить преобразования, «без которых Россия подвергнется страшному перевороту».
Адрес заканчивался предложением созвать в одной из столиц страны— Москве или Петербурге — представителей русской нации для составления конституции для России и представителей польской нации — в Варшаве, «чтобы они устроили судьбу своей родины сообразно ее потребностям»64.
Адрес был призван сыграть большую роль в тактическом плане, разработанном Комитетом «Великорусса». Вокруг него предполагалось развернуть широкую пропагандистскую кампанию.
62 «Материалы», с гр. 33.
63 Там же, стр. 31 (разрядка моя.—Я. Л.).
64 Там же, стр. 34.
280


Рассматривая деятельность Комитета «Великорусса» в широком историческом плане, следует прийти к выводу о правомерности намеченного им тактического плана борьбы. Значение этого плана становится до конца ясным в свете указания Ленина о коренном различии между ходатайством либералов, обращенным к царскому правительству, и формальными требованиями общественности.
Такое понимание роли формальных требований было, в отличие от либералов, свойственно Чернышевскому. «Н. Г. Чернышевский именно потому и высмеивал беспощадно „передовые слои русского общества", что они не понимали необходимости формальных требований правительству и безучастно смотрели на гибель революционеров из их среды под ударами самодержавного правительства»65.
* * *
Кто был автором листков «Великорусса» и входил в состав его Комитета, до сих пор точно установить не удалось.
Особый интерес представляет вопрос о причастности Н. Г Чернышевского к листкам «Великорусса»66. За причастность Н. Г. Чернышевского к листкам «Великорусса» говорит следующее:
1. Общность тактических принципов листков «Великорусса» с тактическими принципами Чернышевского.
2. Общность политической терминологии листков «Великорусса» с применяемыми Чернышевским терминами67.
3. Тот факт, что одним из наиболее активных распространителей листков «Великорусса» был человек, близкий к Н. Г Чернышевскому,— сотрудник «Современника» В. А. Обручев.
4. Пропагандируя план борьбы за созыв учредительного собрания, «Великорусе» ставил задачу «организовать и запланировать движение» и для этой цели «составлять комитеты, которые осуществляли бы руководство, соблюдая правила строгой конспирации». В «Предисловии к нынешним австрийским делам» Чернышевский указывал, что «везде из прогрессистов были предводители, существовали организованные комитеты, управлявшие движением»68. Как видим, в обоих случаях речь идет о конкретной форме руководства движением через комитеты. Думается, что это не случайное совпадение.
Учитывая всю сумму обстоятельств, есть, как мне кажется, серьезные основания для следующего предположения.
Летом 1861 г., выступая одним из инициаторов и вдохновителей создания тайного общества «Земля и воля», Чернышевский одновременно принимает участие в конкретной пропагандистской акции — выпуске листков «Великорусса», способствуя тем самым выработке тактики революционной борьбы и решительному размежеванию революционной демократии с либеральным течением.
Для того чтобы не подвергать формирующийся центр «Земли и воли» риску провала, выпуск листков «Великорусса» был поручен небольшой глубоко законспирированной группе из ближайших к Чернышевскому лиц. III отделению так и не удалось раскрыть состав этой группы, из65 В. И. Л е нин. Соч., т. 4, стр. 249.
66 См. А. П. X о м е н т о в с к а я. Н. Г. Чернышевский и подпольная литература начала 1860 г.— «Исторический архив», 1919, № 1; см. также вышеназванные статьи H. Н. Новиковой.
67 В результате такого анализа H. Н. Новикова пришла к вполне обоснованно.му выводу: «Вся политическая терминология «Великорусса» полностью совпадает с политической терминологией Чернышевского, без каких-либо исключений» («Великорусе» и его место в демократическом движении...», стр. 694).
68 Н. Г Чернышевский. Собр. соч., т. VIII. М., 1950, стр. 404.
281


вестной под наименованием Комитет «Великорусса». Она влилась впоследствии в состав «Земли и воли» 69.
Выпуск листков «Великорусса» явился в известном смысле рубежом в развитии революционного движения той эпохи, в разработке идеи крестьянской революции. Если до него русские революционеры в подцензурной («Современник») и в бесцензурной («Колокол») печати пропагандировали общие задачи революционной борьбы, то листки «Великорусса» выдвинули совершенно конкретный, очень целеустремленный план действия, как звено на путях подготовки крестьянской революции, что оказало большое влияние на формирование тактических принципов Герцена и Огарева и тайного общества «Земля и воля».
Вслед за опубликованием листков «Великорусса» на страницах «Колокола» появился «Ответ Великоруссу» за подписью «Ваш, один из многих» (очевидно, это был Н. А. Серно-Соловьевич), а затем «Ответ на „Ответ Великорусса"», написанный Н. П. Огаревым.
В этих замечательных документах впервые в истории русского революционного движения идея крестьянской революции разрабатывалась в неразрывной связи с задачей создания революционной партии в форме тайного общества как той руководящей силы, которая была призвана, по мнению авторов, подготовить и возглавить вооруженное восстание во имя политического освобождения России70.
Осенью 1861 г. идея крестьянской революции нашла свое преломление и дальнейшее развитие в формулированном Герценом на страницах «Колокола» лозунге «В народ». Лозунг этот явился тем исходным принципиальным положением, которое определило всю последующую деятельность Герцена и Огарева как идеологов общества «Земля и ъоля».
Означая ориентацию на народную, точнее говоря, крестьянскую революцию, лозунг этот обусловил их стремление решить самую сложную задачу — заставить народ уверовать в необходимость уничтожения самодержавного деспотизма. Но для этого требовалось разрушить глубоко укоренившиеся в сознании крестьянства царистские иллюзии, многовековую крепкую веру в царя-батюшку. Это был первый, очень трудный и в то же время абсолютно необходимый шаг в политическом просвещении русского народа. Без этого народная революция в России была невозможна. Это отчетливо представляли себе Герцен и Огарев. Весь последующий ход русской революции, включая «Кровавое воскресенье» — 9 января 1905 г., показал справедливость этой стороны их убеждений.
Разоблачение царя как врага крестьянства являлось лейтмотивом всех агитационных выступлений Герцена и Огарева, посвященных реформе 19 февраля. Поведение царизма в 1861 г. давало богатый материал, который блестяще использовали Герцен и Огарев для развенчания царизма.
69 H. Н. Новикова, характеризуя значение Комитета «Великорусса», утверждает, что «его особая задача состояла в том, что он первый в России взял на себя инициативу сплочения всех революционных кружков и групп в «партию» революционеров во главе с Н. Г. Чернышевским» («Комитет «Великорусса» и борьба...» — «Вопросы истории», 1957, № 5, стр. 142).
С этим нельзя согласиться. Комитет «Великорусса», судя по всем данным, сам по себе никакой организационной работы по объединению сил не проводил и такой цели он и не преследовал. Не случайно об этом ни слова не говорится в воспоминаниях А. А. Слепцова и в статьях Н. И. Утина. К тому же такая трактовка вопроса исключает предположение H. Н. Новиковой о прямой причастности Н. Г. Чернышевского к «Великоруссу», так как иначе получилось бы, что Чернышевский параллельно создавал два центра тайного общества. Ясно, что так не могло быть, ибо это привело бы не к объединению, а к разъединению русского революционного движения.
70 См. мою статью «Проблема революционной партии в России в эпоху падения крепостного права» («Вопросы истории», 1957, № 9).
282


Жестокие уроки социально-политической борьбы в России в 1861 г. заставляли Герцена и Огарева вносить серьезные коррективы в ход проводимой ими антицаристской агитации. Если такие важнейшие революционные документы 1861 г., как «Разбор нового крепостного права», «Что нужно народу?», «Что делать войску?», «Ископаемый епископ» и другие, содержали резкое разоблачение царизма, его крепостнической антинародной сущности и характеристику царя как врага и палача крестьянства, то в начале 1862 г. в статьях «Колокола» и прокламациях Вольной русской типографии появляется новый мотив, нашедший свое отражение прежде всего в статье Огарева «Ход судеб» (помещенной в «Колоколе», а затем нелегально распространявшейся в России отдельной брошюрой). В этой статье Огарев приходит к выводу, что, несмотря на палаческую расправу царизма, расстрелы и порку протестующих крестьян в Бездне, Кандиевке и во многих других пунктах России, «народ веру в правду царскую не теряет. Потерпим, говорит, подождем. Все же в сделки ни в какие с дворянами не пойдем, а будем отстаивать себя, чем бог послал — где волостным сходом, где мировым посредством; придет время — царь даст другую волю, настоящую»71.
Несомненно, что Огарев имел в виду в данном случае ту широко распространенную веру русского крестьянства в приход так называемого слушного часа (т. е. истинной воли), которая была идейной основой непринятия «Положений» 19 февраля и того массового сопротивления реализации реформы, которое развернулось по всей империи летом 1861 г.
Непоколебимость царистской идеологии русского крестьянства заставляла Герцена и Огарева несколько изменить методы своей антицаристской агитации, тактику революционной борьбы. Продолжая линию разоблачения преступлений царизма и Александра II как царя дворянского, «Ход судеб» выдвигает идею возможного превращения царя дворянского в мирного старшину всех русских областей, но при непременном условии отказа царя от чиновничества, иначе говоря, при условии демократизации всего государственного управления снизу доверху и слияния дворянства со всем бессословным народом русским. Если же это не будет принято и царь не пойдет на это, тогда Огарев, говоря словами из письма Каразина Александру I, предсказывал: «Я вижу императорский престол, потонувшим в крови дворянства»72.
Содержание «Хода судеб» в целом показывает, что автор не верил в возможность демократизации России с превращением царя в фактического президента, в добровольный отказ дворянства от своих социальных привилегий, что это был тактический прием, обусловленный царистской идеологией крестьянства. Лозунг превращения царя дворянского в царя земского не только не снимал идеи крестьянской революции, а был призван подводить к ней широкие народные массы.
Последующее развитие тактических принципов Герцена и Огарева обусловливалось ходом борьбы в России в обстановке еще не исчерпавшей себя революционной ситуации.
Герцен и Огарев летом 1862 г. в обращенных к землевольцам «Письмах к Баксту»73 теоретически обосновали лозунг созыва бессословного Земского собора, о котором Огарев писал Н. А. Серно-Соловьевичу как члену центра «Земли и воли» в июне 1862 г., указывая, что «уяснить необходимость Земского собора становится делом обязательным» 74.
В это же время Огарев впервые на страницах «Колокола» (л. 124 от 22 мая 1862 г.) в программной статье «Куда и откуда» формулирует 71 «Колокол», л. 122 от 15 февраля 1862 г.
72 «Колокол», л. 123 от 22 февраля 1862 г.
73 См. «Литературное наследство», т. 63, стр. 107—124'.
74 Н. П. Огаре в. Избранные социально-политические и философские произведения, т. 2. М., 1956, стр. 462.
283


лозунг созыва Земского собора, положив тем самым начало его широкой' пропаганды. В этой связи он раскрывает понятие земского царя, указывая, что «народ понимает под словом «царь» главного старшину, который исполняет общий мирский земский приговор». В «Куда и откуда» продолжается линия разоблачения самодержавия, Александр II характеризуется как царь дворянско-чиновничий. Статья эта заканчивалась предложением послать «не какое-нибудь дворянское особое прошение к царю об уничтожении дворянских сословных прав (как тверские дворяне просили, за что и в тюрьму попали), а следует послать царю грамоту от всего земства и спросить: хочет ли он признать землю земскую, созвать Земский собор и быть царем земским, а не дворянско-чиновничьим. Чтобы ответил прямо, не шатаясь из стороны в сторону.
Смотря по ответу, народ будет знать, что делать».
Ровно через три месяца 22 августа 1862 г. во 2-м номере газеты «Общее вече» была опубликована прокламация Огарева «Что надо делать народу?», написанная как бы в развитие статьи «Куда и откуда».
Статья начиналась словами: «Народу житье плохое», в дальнейшем раскрываемых краткой характеристикой положения бывших барских и государственных крестьян в результате реформы 19 февраля, с упоминанием того, что народ не принял этой реформы и молча ждет настоящей воли. Из этого состояния полукрепости, полукабалы предлагался выход— подача челобитных на имя царя с требованием собрать Земский собор, состоящий из посланцев народа, которые были бы «выбираемы властями и городами поголовно, без различия сословий»75.
В статье излагались основные принципы государственного устройства России на началах полной демократизации социально-экономической жизни с радикальным решением аграрного вопроса в пользу крестьянских масс. Землю предполагалось признать «народным, земским достоянием с тем, чтобы деревни, села, посады и города, каждый в своей меже, землею распоряжались миром, как знают».
Все государственное управление «от деревенских стариков и от сельского старосты начиная и до областного суда и областного головы,— все были бы народом выбраны и перед народом ответ держали»76, а делами всех областей заведовал бы Земский собор, по своим приговорам с согласия царева.
Собор должен был пересмотреть «все условия гражданские и положить новые, какие следует по обычаю и разуму, так же, как и все законодательство». В «Что надо делать народу?» провозглашался со всей решительностью революционный принцип уничтожения системы старого феодально-крепостнического государственного управления и сословного неравенства с тем, чтобы «всякая сословная рознь и казенные чиновники уничтожены были, чтобы в суде, и в управлении, и в выборах, и во всем обычае имя дворянина и чиновника было предано забвению, а был бы всюду по всем областям единый народ, единое земство»77.
В статье формулировались принципы экономической политики Земского собора, демократизация налогов, пересмотр торговых уставов для уничтожения «всяких притеснений».
По всем перечисленным пунктам содержание «Что надо делать народу?» мало чем отличалось от «Что нужно народу?». Но, вместе с тем между двумя документами были весьма существенные различия. Иначе и не могло быть, ибо те 14 месяцев, которые легли между двумя этими программными обращениями к народу, исходящими от Герцена и Огарева, были периодом, когда в результате интенсивной разработки рево75 «Общее вече», № 2, 1862, стр. 9.
76 Там же, стр 11
77 Там же.
284


люционной идеологии сложилась тактика редакторов «Колокола», их план революционною действия, который обусловил само появление, а равно и содержание «Что надо делать народу?».
Направленность прокламации видна из самого названия: не что нужно народу, а что надо делать народу. Этот призыв к действию выражен в новом по сравнению с 1861 г. лозунге — Земский собор,— пропаганде которого и посвящен этот документ, j
Хотя в отличие от «Что нужно народу?» в нем ни слова не говорится о задачах сближения народа с войском, нет никакого сомнения, что это лозунг вооруженного восстания.
«Письма к Баксту», «Куда и откуда», «Что надо делать народу?» были выражением того общего плана революционного действия, который сложился у Герцена и Огарева в 1862 г. Он изложен в двух дошедших до нас конспиративных документах, названных при публикации (на основании их начальных слов) условными наименованиями: «Цель русского движения» и «Заграничные общества».
При публикации документа «Заграничные общества» М. В. Нечкина пришла к выводу, что он «возник между мартом и каким-то осенним месяцем 1862 года»78.
Я. 3. Черняк, уточняя это предположение, аргументированно относил его оформление к началу октября 1862 г.79 Эту датировку можно считать вполне обоснованной, но я рассматриваю ее как некий рубеж, завершающий работу Герцена и Огарева над планом, который они не только разрабатывали в течение предшествующих месяцев 1862 г., но и частично в целях агитации отразили в перечисленных выше документах.
М. В. Нечкина относила «Цель русского движения» предположительно к 1860 г., соответственно это мотивируя80. На мой взгляд, есть серьезные основания рассматривать оба документа («Заграничные общества» и «Цель русского движения») как нечто единое, отражающее один и тот же этап революционной деятельности Герцена и Огарева, относя «Цель русского движения» также примерно к октябрю 1862 г.81 \
В «Цели русского движения» лозунг вооруженного восстания провозглашался не как теоретически возможный путь освобождения России, а как задача непосредственного практического действия. «Так как восстание неизбежно, то надо его устроить и направить в разумном порядке, отнюдь не кровопролитно и не разорительно»82.
Для «всеобщего нового устройства России» предполагалось созвать Земский собор из «посланцев ото всех уездов, выборных всем народом, без различия сословий», который бы немедленно уничтожил всякое крепостное право с передачей земли крестьянам в лице мира и провел бы полную демократизацию государственного строя и общественных отношений. Созыв Земского собора предполагался в результате вооруженного восстания. Революционные общества офицеров «должны были принять начальство над войсками» и вести их на Москву и Петербург, присоединяя по пути представителей восставшего народа, «прибылых охотников-ратников», и упраздняя на местах царскую администрацию, заменяя ее выборным самоуправлением. Следовательно, решающая роль 78 «Литературное наследство», т. 61, стр. 502.
79 «Литературное наследство», т. 63, стр. 116.
80 По вопросу о датировке этих документов см. Н. П. Огаре в. Избранные социально-политические и философские произведения, т. 2, стр. 563 (примечание Я. 3. Черняка); Ш. Левин. К датировке новых огаревских документов; М. В. Нечкина. Еще раз о датировке конспиративных документов Огарева из Пражской коллекции.— «Литературное наследство», т. 63, стр. 867—889.
81 См. Я. И. Линков. Проблема революционной партии в России в эпоху падения крепостного права.— «Вопросы истории», 19*57, № 9, стр. 60—61.
82 «Литературное наследство», т: 61, стр. 501.
285


предназначалась армии — это должна была быть военно-крестьянская революция. «Такое восстание, идущее строем,— говорилось в документе,— можно только образовать в войсках. Для этого надо (далее зачеркнуто— «в войсках».— Я. Л.) составить офицерские общества для разъяснения солдатам цели и необходимости восстания»83.
В документе «Заграничные общества» план вооруженного восстания излагался в неразрывной связи с вопросами структуры и деятельности «Земли и воли» как его руководителя. В начале документа трижды упоминается как отправной пункт «местный интерес землевладения и общественного устройства»84, которым Огарев руководствуется при рассмотрении всего остального. Исходя из этого, он формулирует важнейшее определение этого документа: «Единое централизованное общество невозможно; возможно только общество федеративное». Этот тезис Огарев обосновывает ошибочно им трактуемым опытом русского революционного движения85. Далее Огарев писал: «Я очень напираю на это потому, что оно дает чрезвычайную важность местностям и определяет план кампании»86. По мнению Огарева, очередная организационная задача состояла в том, чтобы «основать отдельные местные центры и их связь между собою».
Здесь мы видим дальнейшее развитие того же принципа, который Огарев выдвигал в «Ответе .на „Ответ Великоруссу"», когда писал, что «тайные общества, имеющие целью преобразовать империю рабства в союз самоуправления, естественно, возникнут по областям и станут стремиться к соединению. Это тотчас очерчивает общий план движения»87. Следовательно, «Ответ на „Ответ Великоруссу"» и «Заграничные общества» имели одну и ту же исходную принципиальную основу
Центры предполагалось иметь трех типов по характеру интересов — университетские («образованного меньшинства»), военные и народные или же смешанного типа—военно-народные, университетско-народные, военно-университетские, исходя из особенностей той или иной области (наличие там университета, дислокации войск и т. п.).
В плане действий, намечаемых в «Заграничных обществах», решающее место отводилось также лозунгу созыва бессословного Земского собора. «...Привести правительство к созванию Земского собора, на основаниях трех адресов (общего — формального, адреса от меньшинства и адресов от народа), то есть на основаниях, что земли — земское достояние, это управление выборное и что области распределятся по собственному желанию на самостоятельные отделы федерации. Далее цель — если правительство в Земском соборе откажет, то на тех же основаниях произвести восстание со всех периферий разом.
Общее средство — пропаганда всех трех адресов и значения отказа правительства созвать Земский собор: царь, отказывающий в Земском соборе, не есть земский царь»88.
Подача адресов была чисто агитационным, политическим маневром, имеющим целью разоблачить царя как врага народа и, таким образом, нанести удар по одному из серьезнейших препятствий на путях военнокрестьянской революции — по царистской идеологии крестьян.
Идея подачи адресов как исходный политический маневр для неизбежного развертывания народной революции, несомненно, воспринята Огаревым от «Великорусса». Ему принадлежит ее дальнейшее развитие 83 «Литературное наследство», т. 61, стр. 501.
84 Там же, стр. 503.
85 См. там же, стр. 502.
86 Там же, стр. 503.
87 Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведе¬
ния, т. 1. М., 1952, стр. 538.
88 «Литературное наследство», т. 61, стр. 509.
286


и обоснование как органического политического звена плана вооруженного восстания.
Движущая сила восстания — ее руководители, революционная интеллигенция (объединенная в рядах «Земли и воли»), решающая боевая сила — армия, руководимая офицерами, перешедшими на сторону народа; народные массы, главным образом крестьянство, действуют вместе с армией, идут за ней.
Большая роль отводилась организации широко разветвленной пропаганды с тем, чтобы через нее члены тайного общества сблизились с народом и подняли его на борьбу.
Намечая проведение восстания не только во имя интересов народных масс России, но и при их активном участии, Герцен и Огарев делали в этом отношении большой шаг вперед по сравнению со своими предшественниками-декабристами; в этом сказались особенности, характеризующие новое поколение русского освободительного движения — демократов-разночинцев.
«Заграничные общества» — итог большой предварительной работы, многими конкретными деталями (сведения о дислокации и настроении войск и т. п.) свидетельствует о разносторонних связях Герцена и Огарева с Россией, об очень целеустремленном сборе ими информации, идущей из различных пунктов, а также о стремлении практически подойти к организации восстания.
Вместе с тем в нем нашла глубокое отражение основная суть общинного крестьянского социализма Герцена — Огарева, своеобразное преломление в их взглядах некоторых черт и характерных особенностей крестьянского движения в России, его исторического опыта, экономической структуры крестьянского хозяйства.
Рассматривая будущность России после революционного переворота, Герцен и Огарев мыслили ее как федерацию областей с основной социальной ячейкой-волостью (самоуправляющейся общиной).
Эта сторона взглядов Герцена и Огарева явилась своеобразным отражением в их теории идеологии патриархального крестьянства с его локальной ограниченностью и тяготением к своей околице. Отсюда глубочайший органический недостаток их организационно-тактических взглядов, недооценка роли центра и федералистский принцип построения революционной организации, недооценка роли столицы — Петербурга, неправомерно рассматриваемого как всего лишь один из 15 пунктов, где будут действовать такие же агенты, как, скажем, в Курске или Смоленске. Это соответственно сказалось и на их явной недооценке роли восстания в самой столице (что в это время будет происходить в Петербурге, об этом говорится всего лишь в виде минимального пожелания: «Если можно достичь, чтобы гвардия, выступавшая против периферии, не дралась «и» присоединилась,— это desideratum) 89.
Очевидно, план повсюдного восстания, разработанный Огаревым и Герценом, и предусматривающий движение восставших от периферии на центр, в какой-то мере подсказан историческим опытом крестьянских войн в России. Все они начинались на окраинах, и затем восставшая крестьянская рать неизменно двигалась к центру.
Иное было у Чернышевского, который решающее значение придавал вооруженному восстанию в столице (см. «Предисловие к нынешним австрийским делам»). Соответственно этому он намечал план крестьянской революции, где периферия равнялась бы на центр, на столицу, а не столица на периферию. Этим обусловливался и его принцип централистского построения революционной организации.
89 ««Литературное наследство», т 61, стр 510.
287


В документе оказалась также присущая Огареву на известном этапе его деятельности недооценка силы правительства. Отсюда его предположение: «При таком восстании едва ли возможно большое кровопролитие. Это скорее мирнозавоевательный поход»90. С другой стороны, плану восстания была свойственна и переоценка реальных возможностей поднять на борьбу армию и крестьянские массы, по характеристике В. И. Ленина, спавшие в то время в политическом отношении беспробудным сном.
Объективное соотношение классовых сил в России также не благоприятствовало осуществлению плана вооруженного восстания. Русская буржуазия как класс была не революционна и не способна возглавить народную борьбу с самодержавием. Русский же пролетариат еще далеко не превратился в ту мощную силу, какой он стал к концу столетия.
Для того чтобы оценить объективное значение документа «Загранич- Hbie общества», следует напомнить, что В. И. Ленин указывалДта"‘Огром- ное значение даже самого факта постановки вопроса о вооруженном восстании для воспитания революционеров и народных масс в духе решительной борьбы с существующим строем.
В этом документе нашли свое выражение сильные и слабые стороны крестьянской идеологии: благородные стремления, высокие порывы к уничтожению крепостнической эксплуатации и самодержавия, призыв народных масс к борьбе и в то же время невозможность осуществления намеченного из-за отсутствия к тому реальных сил.
«Заграничные общества» явились прямым продолжением и дальнейшим развитием основных документов русской революционной демократии, разработанных в 1861—1862 гг. не только Герценом и Огаревым, но и другими ее идеологами.
Документ «Заграничные общества» имеет первостепенное значение для выяснения характера революционной деятельности Герцена и Огарева на протяжении очень важного периода — второй половины 1862 г. и первых месяцев 1863 г. Он бросает свет на происхождение ведущих идей, пропагандируемых обществом «Земля и воля». Многие идеи и положения этого документа получили преломление и в прокламациях, напечатанных в Вольной русской типографии от лица общества «Земля и воля».
«Заграничные общества» является также ключом к пониманию истинного назначения и подлинного смысла прокламации «Что надо делать народу?».
Если «Что нужно народу?» пропагандировала антицаристский тезис «царь не друг, а первый враг народа, не жди от царя никакого добра, только одного зла», то в «Что надо делать народу?» из тактических соображений, о которых сказано выше, это положение отсутствовало. Прокламация была подчинена задаче, формулированной в «Заграничных обществах»,— пропаганде «значения отказа правительства созвать Земский собор», в расчете на разоблачение царя («царь, отказывающий в Земском соборе, не есть земский царь») 91.
В «Что надо делать народу?» появляется раздел, которого не было в «Что нужно народу?»,— «Дела училищные» с предложением, чтобы «грамоте и всякому полезному значению всех обучать»92. Это прямое преломление тезиса «Заграничных обществ» — «устройство школ — где, как, какое возможно»93. Он заключался словами: «Это уже воскресными школами было начато, стало — надо это дело на Земском соборе доду90 «Литературное наследство», т. 61, стр. 509.
91 Там же.
92 «Общее вече», № 2, стр. 12.
93 «Литературное наследство», т. 61, стр. '511.
288


мать»94. Следовательно, распространение воскресных школ рассматривалось Огаревым как начало намеченной революционной программы.
Новым в «Что надо делать народу?» являлся и заключительный раздел «Дела по вере», где провозглашался принцип веротерпимости и задача демократизации православной церкви.
Появление этого раздела обусловливается прежде всего заботой об интересах крестьян-раскольников, на которых в «Заграничных обществах» возлагались особые надежды как на ударную силу народной революции.
«Что надо делать народу?» — важнейшее из агитационно-пропагандистских мероприятий, проведенных Герценом и Огаревым в связи с реализацией плана действия, намеченного в документе «Заграничные общества». «Что надо делать народу?» широко распространялась в России членами «Земли и воли» и ее комитетами.
Я думаю, что в появлении идеи так называемого земского царя и идее созыва Земского собора в документах Герцена и Огарева сказалось в какой-то мере влияние А. П. Щапова. Основанием к этому предположению служит уже цитированное нами его письмо, которое не было послано адресату (князю Вяземскому), а переслано при участии членов «Земли и воли»95 А. И. Герцену в начале 1862 г.
Таким образом, А. И. Герцен, а следовательно, и Н. П. Огарев в период, когда они разрабатывали тактику крестьянской революции для общества «Земля и воля» и развивали в конспиративных и прокламационных документах идею Земского собора и принципы федеративнообластного самоуправления освобожденной России, имели в распоряжении этот замечательный документ Щапова, наполненный большим идейным содержанием. В письме этом излагался план социального устройства России, исходным пунктом которого должен был явиться, по убеждению его автора, созыв Земского собора для выражения народной воли и установления общинно-демократического земского строя. «Конституция русская,— писал Щапов,— не может быть сочинена ни новым гением бюрократическим, ни новым Муравьевым или Пестелем... ни одним Искандером,— никем. Она должна быть созвана организованно самим народом излюбленным выборным умом народным, кого — скажу старинным народным словом — кого меж себя излюбят и выберут»96.
Здесь А. П. Щапов первым из участников освободительного движения эпохи выдвинул лозунг созыва Земскогс собора не как лозунг реформы, а как лозунг революции, ибо народ рассматривался им как учредитель, законодатель, основоположник свободного общинно-демократического строя. В развитие этой своей мысли он писал: «Сам народ в праздник тысячелетия (имеется в виду предстоявшее празднование тысячелетия России, намечавшееся на 1862 г.— Я. Л.) должен или сам сойтись или неотложно и немедленно созван царем на новый Земский собор и отречься от императорства и централизации — дать автономию Польше, Украине, Великороссии, Сибири и всем провинциям, создать федеративную социально-демократическую конституцию, союзное, общинно-демократическое земское народосветие». Далее он предлагал «предоставить областным советам и союзному федеративному Земскому собору создать русское земское общинно-демократическое народосветие. Царь, естественно, должен отречься от самодержавия»97.
94 «Общее вече», № 2, стр. 12.
95 Соображение о причастности к пересылке письма в Лондон членов «Земли и воли» было впервые высказано М. В. Нечкиной (см. «Литературное наследство», т. 67. стр. 648).
96 «Литературное наследство», т. 67, стр. 662.
97 Там же, стр. 661.
19 Заказ № 1031
289


В письме своем А. П. Щапов приводил стихотворение, сочиненное им «в каменных палатах III отделения», выражавшее его кредо как горячего защитника и глашатая крестьянских интересов, крестьянской демократии:
Пусть льют и пьют аристократы шампанское за кровь,
За расстреляние крестьян,
Мы —други сельских общин, демократы, Мы за свободу, жизнь, права селян;
В России не было и нет аристократии, Весь ход, закон истории другой, Закон союзной общей демократии, Советов областных -порядок круговой 98.
Идеи, лежащие в основе письма А. П. Щапова, его приверженность к теории самобытности русского исторического процесса, его идеалы общинно-демократического земского мира совпадали с той аргументацией, которой Герцен и Огарев обосновывали свой «русский социализм». И главное — содержание лозунга Земского собора у А. П. Щапова и в соответствующих прокламациях лондонского центра по существу одно и то же. Хотя Щапов в своем письме не писал прямо о необходимости вооруженного восстания, но все содержание его письма проникнуто духом такого решительного отрицания России императорской, бюрократической, боярской и сто.ль же решительным духом утверждения России общинно-демократической, крестьянской, что нет никакого сомнения в том, что автор письма — сторонник не реформаторского, а революционного пути.
Трудно себе представить, чтобы Герцен и Огарев не учли письмо Щапова, его лозунг Земского собора, когда в 1862 г. они составляли те конспиративные и прокламационные документы, в которых они сами этот лозунг выдвигали.
* * *
Процесс формирования тайного общества «Земля и воля» в период лето 1861 г.— осень 1862 г. самым плодотворным образом сказался на развитии идеи крестьянской революции. По сравнению с предшествующим этапом (1854—1861 гг.) ее разработка деятелями «Земли и воли» продвинулась далеко вперед, в результате чего эта идея обогатилась рядом ценных положений, была органически связана с другими важными сторонами революционной идеологии и, главное, выражена конкретными политическими лозунгами, определившими цели и пути борьбы русских революционеров, объединенных в рядах «Земли и воли».
В это время политическая и социально-экономическая сущность крестьянской революции была выражена в лозунге, формулированном А. И. Герценом,— «Земля и воля». Слова эти настолько органически и точно выразили самые важные национальные задачи русского освободительного движения, что стали названием революционной партии, возглавившей освободительную борьбу.
Резкая критика крепостнической сущности реформы, нашедшая наиболее полное отражение в таком документе, как «Разбор нового крепостного права» Н. П. Огарева, явилась теоретическим обоснованием необходимости крестьянской революции.
В «Что нужно народу?» был провозглашен принцип, нашедший свое завершение в «Что надо делать народу?»,— «земля — общее народное земское достояние», означающий не что иное, как лозунг лик98 «Литературное наследство», т. 67, стр. 664.
290


видации помещичьего землевладения в результате крестьянской революции.
В двух этих документах-воззваниях идея крестьянской революции была тесно связана с идеей общинного социализма. Иначе говоря, она получила социалистическую оболочку.
В них же были изложены задачи решительной демократизации России в результате «свержения всех старых властей», принципиальные основы ее нового государственного и общественного устройства.
В развитие задачи созыва народного собрания, выдвинутой в «Вели- коруссе», был формулирован лозунг бессословного Земского собора как лозунг вооруженного восстания во имя политического освобождения России.
В это время А. И. Герценом и Н. П. Огаревым как вдохновителями «Земли и воли», ее идейными руководителями, был разработан в конспиративных документах конкретный план военно-крестьянской революции, определявший ее движущие силы, ее тактику.
* * *
Развитие идеи крестьянской революции в начале важнейшего этапа истории «Земли и воли» (осень 1862 г.— осень 1863 г.) теснейшим образом связано с деятельностью ее военной организации-—Комитета русских офицеров в Польше, возглавляемого Андреем Потебней.
7 июня 1862 г. он писал из Варшавы А. Герцену: «М. г. В своем воззвании к русским войскам в Польше в 1854 г. (Потебня имеет в виду прокламацию „Вольная русская община в Лондоне русскому воинству в Польше“.— Я. Л.) вы писали: „Мы скажем вам, что делать, когда придет час“, по нашему крайнему убеждению, этот час пришел; что можно было делать — сделано... Во всяком случае, от имени многих офицеров обращаюсь еще раз к вам с просьбой уведомить нас о вашем мнении о положении нашем в Польше»99.
Это письмо свидетельствует о том, что семена, брошенные Герценом восемь лет назад в его первой листовке, обращенной к армии и пропагандировавшей идею вооруженного восстания, попали на благодатную почву и дали рост.
Герцену и Огареву предстояло дать совет, обещанный много лет назад. Это было нелегко. Осенью 1862 г. с каждым днем становилась все яснее неизбежность польского восстания. Для всей «Земли и воли» и особенно для организации, возглавляемой А. Потебней, вставал вопрос— как быть русским революционерам в армии и вне ее, если восстание разразится?
Центральный комитет «Земли и воли» так же, как и Герцен с Огаревым (вошедшие в начале 1863 г. в состав Совета тайного общества), считал, что русские революционеры еще не готовы для выступления, намечавшегося ими на лето 1863 г., да и в самой Польше еще не было проведено надлежащей подготовки. Исходя из этого, они стремились отсрочить по мере возможности восстание в Польше.
Осенью 1862 г. между редакторами «Колокола» и Центральным комитетом «Земли и воли», с одной стороны, и представителями Польского Центрального Народного Комитета, с другой, велись переговоры в Лондоне, а затем в Петербурге, закончившиеся принятием соглашения. В это время в «Колоколе» был опубликован ответ его издателей на соответствующие письма Комитета русских офицеров в Польше.
В этом документе излагалась платформа «Земли и воли» по отношению к польскому национально-освободительному движению и выра99 Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведения, т. 1, стр. 647—648.
291
19*


жалась уверенность в том, что весной 1863 г. можно будет соединить его с крестьянской революцией в России в единое вооруженное восстание против царизма.
В нем говорилось, что после того, как кончится срок введения уставных грамот, «крестьянин землей не поступится, он, наверное, упрется; восстань тогда Польша, броситесь вы с вашими и с их солдатами в «Литву и в Малороссию, во имя крестьянского права на землю — и где найдется сила противодействовать! Волга и Днепр откликнутся вам, Дон и Урал!» 100
Далее формулировалась задача, решающая, по мнению Герцена и Огарева, успех этого плана «Земли и воли», состоявшего в том, чтобы создать в армии систему офицерских обществ — кругов. Они должны были быть повсеместными, в их основную задачу входило сближение с солдатами и с народом.
В то время, по убеждению весьма осведомленных Герцена и Огарева, «крепко устроенный круг офицерский» существовал только в Польше в лице Комитета русских офицеров. Исходя из этого, они формулировали задачу офицеров-землевольцев: «...предварительный труд,— писали они,— обширный, неутомимый лежит на вас и на друзьях ваших. Соединяйтесь в круги, делайте пропаганду и прислушивайтесь, что делается в великой Руси, какой гул там идет, чтобы она вас не застала врасплох» 101.
Спустя некоторое время вслед за этим письмом-обращением 1 декабря 1862 г. на страницах «Колокола» было опубликованно воззвание «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше», как я это покажу далее, прямое продолжение предыдущего документа.
Воззвание это не раз печаталось в советских изданиях, но оно никогда не подвергалось подробному анализу в исторической литературе. В некоторых специальных монографиях оно настолько недооценивалось, что даже не упоминалось 102. В других из него приводятся лишь отдельные выдержки почти без всяких комментариев 103.
А между тем это документ в своем роде первый и единственный. Его история такова.
В бурные осенние месяцы 1862 г., поглощенные быстро текущими событиями и напряженной политической борьбой, Огарев и Герцен поддерживали тесный контакт с руководителем военной организации «Земли и воли» в Польше Андреем Потебней, который не только переписывался с ними, но и приезжал в Лондон для совета с теми, в ком он видел руководителей русского революционого движения и вместе с тем руководителей «Земли и воли». Польша к этому времени являлась передним краем борьбы русского революционного движения. Вот почему Герцен и Огарев именно в воззвании, выпущенном от лица Комитета русских офицеров в Польше как военной землевольческой организации, впервые обнародовали решающие принципиальные пункты, суть того плана военно-крестьянской революции, повсюдного вооруженного восстания, который ими был совместно разработан в документе, ныне известном под названием «Цель русского движения». «Воззвание» это было обращено к офицерам всей русской армии. Оно начиналось словами: «Товарищи — ко всем корпусам, полкам и батареям, армии и гвардии, внутренней 100 «Колокол», л. 141 от 15 октября 1862 г.
101 Там же.
102 См. С. Н. Д р а н и ц ы н. Польское восстание в 1863 г. и его классовая сущность. Л., 1937; И. М. Белявская. А. И. Герцен и польское национально-освободительное движение 60-х годов XIX века. М., 1954.
103 См. Ю. Ковальский. Русская революционная демократия и январское восстание 1863 года в Польше. М., 1953, стр. 202.
292


страже и казачеству, академии и штабу!» 104 Участие в польском восстании членов Комитета русских офицеров обусловливалось в нем ссылкой на заявление Центрального варшавского комитета о его демократических принципах.
Правительственная политика и прежде всего так называемое освобождение крестьян подвергались в «Воззвании» резкой критике, завершавшейся выводом: «Вы видите, что петербургское императорство и неискренне и неспособно» 105. В тексте «Воззвания», следующем за этими словами, излагался план военно-крестьянской революции, разработанный в «Цели русского движения».
При сравнительном анализе обоих документов — конспиративной рукописи Н. П. Огарева «Цель русского движения» и обнародованного в 1863 г. воззвания «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше», устанавливается не только их идейная, но и в значительной мере текстуальная идентичность.
В чем же она конкретно выражена? Основная ведущая идея «Цели»— идея неизбежности восстания, решающей силой которого должна быть, по убеждению Герцена и Огарева, русская армия. «Такое восстание можно только образовать в войсках». В «Воззвании» это было выражено в риторической форме.
— «Кто же спасет Россию?
— Войско!» 106.
«Цель» начиналась с изложения принципиальных основ «всеобщего нового устройства России», сведенных в шесть пунктов. Из них первые два в «Воззвании» не отражены, вероятно потому, что там шла речь о вопросах, изложенных в развернутой форме в прокламации «Что надо делать народу?», незадолго до этого выпущенной. Но остальные четыре пункта «Воззвание» вобрало в себя целиком. Пункты 3 и 4 («В уничтожении затем всякой сословной розни и введении равноправности.
В учреждении заместо казенного чиновничества бессословно выбранных и перед обществом ответственных людей для суда и управления сельского, городского и уездного»), в которых формулировались принципы демократического бессословного управления в России, нашли четкое отражение в «Воззвании».
Пункты 5, 6 «Цели» о самостоятельности и соединении областей, самостоятельно управляемых своими выборными областными думами, и о соединении областей в один общий Союз (Федерацию), заведывае- мый от всех областей выборною Земскою думой, в «Воззвании» сведены в формулировку: «с самостоятельностью областей и их общим союзом». Последние два слова совпадают в обоих документах.
Конспиративный документ начинался словами: «Цель русского народа— созвать Земский собор», и затем Огарев писал о неизбежности восстания, если государь «не (или так как не) хочет созвать Земский собор» 107.
В «Воззвании» это было выражено в более категорической форме с очень большим приближением к тексту «Цели»: «Созвать Земский собор правительство никогда не захочет».
Сходство обоих документов прослеживается не в меньшей мере и в той их части, которая посвящена изложению тактических принципов подготовки и проведения военно-крестьянской революции.
В «Цели» говорилось:
104 ЦГИАМ, Библиотека, инв. № 8127. Сборник изданий русской подпольной печати. Отдел 1, изд. 1861—1863 гг., стр. 148
105 Там же.
106 Там же.
107 Там же.
293


«Так как восстание неизбежно, то надо его устроить и направить в разумном порядке, отнюдь некровопролитно и неразорительно.
Такое восстание, идущее строем, можно только образовать в войсках.
Для этого надо составить офицерские общества для разъяснения солдатам цели и необходимости восстания.
Образование таких обществ должно быть преимущественно и усиленно вырабатываемо в войсках на Урале с Приволжьем, в Польше с западными губерниями.
Образовавшись, общества должны принять начальство над войсками и вести их таким образом со всех концов на Москву и Петербург, всюду подымая народ на содействие и умножаясь прибылыми охотниками-ратниками, оставляя по дороге селы и города, учреждать самим свой внутренний порядок с упразднением казенного чиновничества и клича клич на общий Земский собор»108.
Эта часть «Цели» была отражена в следующем разделе «Воззвания»: «Составьте комитеты подобные нашему. Говорите солдатам, что их дело не палачество, а спасение настоящей народной воли. Только свободный русский народ может сделать из солдат не опричников императорства, а вольных землевладеющих людей, защитников свободного отечества. Скажите им, что воля русская требует новой присяги святой преданности.
Когда вы составите крепкие кружки или- комитеты, единодушно с солдатами, войдемте в сношение и сомкнемся духом и телом воедино.
От Петербурга и Бессарабии, от Урала и Дона, от Черноморья и Кавказа— пойдемте спокойным строем через всю землю русскую, не допуская ненужного кровопролития, давая народу свободно учреждаться в волости и области и клича клич на Земский собор людей выборных ото всей земли русской для общего союза и разумного устройства» 109.
Проследим конкретные совпадения документов в этой их важнейшей части.
Во-первых, в «Цели» формулируется: составить офицерские общества, в «Воззвании» та же задача конкретизируется в более практическом преломлении: «Составьте комитеты подобные нашему» (не организуйте, а именно составьте, т. е. полное совпадение терминологии).
Во-вторых, задача, поставленная в конспиративном документе, «разъяснять солдатам цели и необходимости восстания», раскрывается в «Воззвании» более подробно, что, естественно, обусловливалось самим назначением этого пропагандистского документа.
В-третьих, решающий тактический принцип восстания формулируется в «Цели» как восстание, идущее строем, «в разумном порядке, отнюдь некровопролитно и неразорительно». В «Воззвании» об этом говорилось так: «...пойдемте спокойным строем через всю землю русскую, не допуская ненужного кровопролития».
В-четвертых, по вопросу об учреждении местного самоуправления в хо*де восстания в «Цели» говорилось: «Оставляя по дороге селы и города, учреждать самим свой внутренний порядок».
В «Воззвании» это формулировалось в таких словах: «...давая народу свободно учреждаться в волости и области».
В-пятых, по вопросу о выборах в Земский собор почти полное текстуальное совпадение формулировок в обоих документах: в «Цели»— «и клича клич на общий Земский собор», в «Воззвании» — «и клича клич на Земский собор».
В последующем тексте «Воззвания» также отражены формулировки «Цели». В нем употреблено выражение «общий союз» (имеется в виду 108 «Литературное наследство», т. 61, стр. 501.
109 ЦГИАМ, Библиотека, и'нв. № 8127, стр. 48.
294


союз областей), а слова «разумное устройство» есть не что иное, как вариация формулированного в «Цели» понятия «разумный порядок».
Следует отметить, что в «Воззвании» есть также прямое текстуальное заимствование и из «Что надо делать народу?». В этой прокламации говорилось: «Царь сказал прошлой осенью и велел министру повсеместно объявить, что то, что прописано в «Положении о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости», то все он сам приказал и что никакой иной воли не даст»110.
В «Воззвании» вместо этой пространной формулировки сказано о том же короче: «Обещание императора — что народу другой, настоящей воли никогда не даст»111.
Итак, из всего сказанного явствует, что воззвание «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше», так сказать, вобрало в свои строки и воспроизвело в сжатом виде основное содержание конспиративного документа — рукописи Н. П. Огарева «Цель русского движения». Несомненно также, что лицо или лица, составлявшие воззвание, имели перед собой либо самую рукопись, либо ее копию.
Кто же был автором рассматриваемого воззвания?
Я. 3. Черняк 112 и Ю. Ковальский 113 считают, что им был А. Потебня, никак это не аргументируя, исходя, как видно, только из того, что он был руководителем организации, от лица которой выпущено «Воззвание».
Но и с учетом мною установленного факта можно, конечно, предположить как возможный вариант, что Огарев ознакомил с этим конспиративным документом Потебню в период пребывания последнего в Лондоне и Потебня на этой основе сам написал воззвание. Но вернее всего предположить, что «Воззвание» составлено Н. П. Огаревым в соавторстве с А. Потебней.
Во всяком случае, чья бы рука ни составляла воззвание «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше», это не меняет главного в моем выводе о совпадении во многом обоих рассматриваемых документов, а также и того, что в основу воззвания положены идеи, разработанные Огаревым и Герценом в документе «Цель русского движения».
Каковы выводы?
I. Воззвание «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше» — первый программный документ, формально выпущенный от имени общества «Земля и воля». На нем стояла печать «Земли и воли», а «Комитет русских офицеров» был органической частью тайного общества.
2. В воззвании излагался план военно-крестьянской революции, весьма подробно детализированный Огаревым в другом конспиративном документе — «Заграничные общества».
Для понимания сути этой революции как крестьянской следует напомнить, что Герцен в своем обращении-письме «Русским офицерам в Польше» писал в 1854 г.: «Солдат — это вооруженный крестьянин — насильственно оторванный правительством от своей земли»114.
Весной 1863 г. Огарев в статье «Надгробное слово», посвященной памяти А. Потебни, выразил в очень четкой форме самую глубокую прин110 Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведения, т. 1, стр. 580 (разрядка моя.— Я. Л.).
111 ЦГИАМ, Библиотека, инв. № 8127, стр. 48 (разрядка моя.— Я. Л.).
112 См. его комментарии в кн.: Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведения, т. 1, стр. 848.
113 См. Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 202.
114 А. И. Герцен. Полное собр. соч., т. XV, стр. 514 (разрядка моя.— Я. Л.).
295


ципиальную сущность крестьянской революции: «добыть с народом и для народа землю и волю»115.
3. Воззвание и история его составления — очень важное свидетельство той большой роли, которую играли в деятельности общества «Земля и воля» Герцен и Огарев еще до того, как они вошли в Совет «Земли и воли», и в особенности роли Огарева в развитии идейно-теоретических основ тайного общества и прежде всего идеи крестьянской революции.
Какое большое значение Герцен и Огарев придавали этому воззванию, видно, в частности, из того, что оно было напечатано одновременно в «Колоколе» (1862 г., л. 151) и в «Общем вече» (1862 г., № 7).
В начале 1863 г. в непосредственном органе «Земли и воли» газете «Свобода» № 1 был напечатан основной программный документ «Земли и воли», выпущенный от имени ее Центрального Комитета. Содержание этого документа определяли две главные идейные линии. Одна из них: резкое разоблачение самодержавного деспотизма императорского правительства, «врага русского народа», и всей его внутренней политики, прежде всего его реформаторских потуг, т. е. разоблачение царизма как носителя лжереформаторского начала. Другая линия: разъяснение задач и главной цели тайного общества «Земля и воля» как выразителя народных интересов, руководителя народной борьбы, авангарда революции во имя политического освобождения России.
Все основные стороны правительственной политики развенчиваются в «Свободе» краткой, но точной их характеристикой. Ей предпослано четкое определение царизма как «самодержавного деспотизма — единственного источника всех бедствий», создавшего «гибельный порядок вещей, давящий нас и губящий всякое развитие», парализующего «все отрасли русской жизни».
Реформа 19 февраля разоблачается в «Свободе» как мнимое разрешение крестьянского вопроса, как экспроприация крестьянской собственности.
Разоблачив реакционно-полицейскую политику царизма, прикрытую либеральной фразой, «Свобода» приходила к выводу о необходимости разорвать цепи императорского деспотизма, глубоко врезавшегося в народный организм, о неизбежности революции в России.
Революционная борьба с самодержавием уже началась, «обнаружилась в разных концах обширной нашей Родины и запечатлелась кровью поборников русской свободы».
Для этой революционной борьбы с императорским правительством,, «врагом русского народа», и составилось общество «Земля и воля».
«Свобода» содержала, и в этом, конечно, ее решающее достоинство, развернутую характеристику тайного общества «Земля и воля», его основной цели и задач. Как же она его характеризовала? В ней говорилось, что оно:
1. Возникло как ответ на самую жгучую потребность русского общества, как антиправительственная организация.
2. Составилось из людей, непоколебимо убежденных в необходимости и неизбежности революции как единственного пути освобождения Родины от самодержавия.
3. Объединило в своих рядах «членов тех отдельных кружков, которые не раз уже заявляли себя»116. (Следовательно, «Земля и воля» рассматривается как прямой воспреемник своих предшественников и их объединитель.)
4. Заявило себя как руководитель всего русского революционного движения, как руководитель русской революции, в силу чего оно и воз115 «Колокол», л. 162 от 1 мая 1863 г.
116 «Материалы», стр. <Ю.
296


главлялось не просто Центральным Комитетом, а Русским Центральным Народным Комитетом (именем которого и был подписан лист «Свобода» № 1). В печати общества, приложенной сверху «Свободы», значилось посредине «Земля и воля», а по окружности ее «Русский Центральный Народный Комитет». Это значило, что руководящий орган тайного общества рассматривал его как партию крестьянской революции, а себя вместе с тем как руководящий орган всенародного вооруженного восстания.
5. Призывает всех русских граждан на служение великому делу народного освобождения.
6. Призывает вступить в их ряды, лишь тех, «которые могут и готовы вместе с нами энергически и непрестанно, не щадя себя ни в каких трудах и опасностях служить народному делу»117.
7. Призывает вместе с тем людей, жизнь которых тесно связана семейными узами, или которые не способны по своему положению к деятельному участию в общенародном деле,— к доставлению разных средств, необходимых для обширной деятельности организации и прежде всего — к доставлению денежных пожертвований118.
8. Заявляет о прямой неразрывной связи общества! «Земля и воля» с «Колоколом» Герцена и Огарева. «Для этих пожертвований наша открытая касса,— говорилось в „Свободе",— находится в Лондоне, при редакции „Колокола"».
Вместе с тем в «Свободе» были сформулированы некоторые принципы внутренней деятельности и организационной структуры «Земли и воли» 119.
В «Свободе» очень четко формулировалась главная цель тайного общества, во имя которой оно и возникло. «Народный Комитет, естественным течением обстоятельств поставленный во главе русского революционного движения, ответствует перед каждым из членов Общества «Земля и воля» в том, что он будет неуклонно и постоянно вести дело к предположенной цели — к разрушению императорского самодержавия и к торжеству народных интересов, которое должно выразиться прежде всего в созвании Народного собрания из выборных представителей свободного народа».
Собрание это должно было само определить «новый общественный строй нашего свободного отечества».
«Земля и воля» считала своим долгом не только ниспровергнуть самодержавие, но и закрепить победу революции, предотвратить возможность реставрации. Вот почему в «Свободе» формулировалась как задача «Земли и воли» «ограждение собрания от всяких насильственных влияний и от притязаний имущественных и сословных привилегий».
Из всего этого видно, каким богатством содержания отличается «Свобода» № 1 — орган Центрального Комитета «Земли и воли», широко распространявшийся по России.
Ее характернейшая черта как именно партийного органа состояла в том, что задачи революционного переворота и задачи «Земли и воли» как революционной партии были в ней органично спаяны между собой.
При чтении «Свободы» возникает вопрос, почему выборный учредительный орган именуется в ней не Земским собором, а Народным собранием?
Исчерпывающий ответ на него мы находим в статье «Пропаганда и организация. Дело прошлое и дело нынешнее», являющейся, по уже высказанному мною мнению, не чем иным, как очерком истории «Земли 117 Там же, стр. 91.
118 См. там же.
119 См. там же.
297


и воли», изложенной в общих чертах, без упоминания имен 12°, написанной рукой того же автора, что и «Свобода» № 1, т. е. Н. И. Утина. В ней говорилось: «Ближайшая цель «Земли и воли» была высказана им самим (т. е. обществом.— Я. Л,): оно столько же стремилось к самосозванному Народному собранию, сколько хотело помешать возможной случайности созвания правительством официального Земского собора, т. е. дарования какой-нибудь непристойной конституции. Общество «Земля и воля» видело столько же пользы в Собрании Народном, сколько зла в государственном; оно открыто сознавало, что Народное Собрание обусловливается предварительным уничтожением правительства, и оно ставило последнею задачею своего существования ограждение Народного Собрания посредством своей разветвленной организации от всяких привилегированных и имущественных интересов; оно хотело таким образом созвать Народное Собрание для того, чтобы народ сам, собранный в лице своих избранных доверителей — поставил главные основы для своего нового быта» 121.
Это чрезвычайно ценное свидетельство руководящего деятеля «Земли и воли» дает основание еще раз подчеркнуть, что главной целью тайного общества было политическое освобождение России от самодержавного деспотизма и предотвращение возможной реставрации уже свергнутой царской власти.
* * *
О том, каким путем довести народную, а иначе говоря, крестьянскую революцию до стен Народного собрания, говорилось в другом документе «Земли и воли» — воззвании «Офицерам всех войск от общества ,,Земля и воля“», выпущенном Советом «Земли и воли». Воззвание это, по всей вероятности, написано было Огаревым и, очевидно, согласовано с находившимся тогда в Лондоне А. А. Слепцовым. Оно посвящено тактике революционного переворота, тактике военно-крестьянской революции.
Как и в «Свободе» № 1, в этом воззвании «Земля и воля» рассматривается как руководитель грядущей народной революции. Воззвание полно веры в действенность тайного общества, в победу революционного дела.
Все основные положения в этом воззвании несомненно взяты Огаревым из документа «Цель русского движения». Вместе с тем «Офицерам всех войск» есть прямое продолжение и в какой-то мере повторение осеннего воззвания 1862 г. «Офицерам русских войск», его авторы дважды ссылаются на предшествующее воззвание.
Во-первых, «мы не оставляем нашего прежнего убеждения: войско, которое так долго служило петербургским царям — палачам народа русского, войско обязано начать его освобождение».
Во-вторых, «мы не оставляем нашей прежней мысли: мы должны готовиться и готовить солдат — на Востоке, на Западе и Севере. Дружно со всех окраин двинемтесь внутрь России» 122.
В воззвании «,,Офицерам всех войск“ от общества ,,Земля и воля“» буквально те же идеи, что и в «Цели русского движения».
Та же идея о решающей роли армии в грядущем революционном восстании. То же понимание революции как народной. Такое же понимание значения Земского собора как бессословного учредительного органа. Такой же взгляд на возможность его созыва лишь путем вооруженного восстания: «Романовы никогда не созовут его... настоящий Земский собор 120 См. мою статью «Основные этапы истории революционного общества «Земля и воля» 1860-х годов».— «Вопросы истории», 1958, № 9, стр. 33.
121 «Народное дело», № 2, 3, 1868, октябрь. Женева, стр. 34.
122 Там же, стр. 92.
298


надо завоевать». Та же надежда на бескровную революцию. Та же задача составлять офицерские общества и приготовлять к восстанию солдат. Та же тактика восстания, идущего строем от окраин к центру. Тот же лозунг установления областного и союзного самоуправления и, наконец, та же задача учреждать местные самоуправления по мере продвижения восстания к центру страны.
В феврале 1863 г. в подпольной типографии «Земли и воли» в имении Мариенгаузен печатался первый номер журнала общества под одноименным названием. В нем было помещено обращение от Русского народного комитета (это сокращение названия не случайно, очевидно, оно сделано в расчете на то, чтобы особенно выпятить роль Центрального Комитета «Земли и воли» как руководителя грядущего народного восстания). Опасность провала заставила землевольцев, работавших в типографии, спешно ее свернуть. При аресте были изъяты 70 номеров журнала, недо- печатанного до конца 123.
Напечатанный текст был воспроизведен впоследствии в 1907 г. в жур-„ пале «Былое».
В. И. Неупокоеву удалось обнаружить в фондах Центрального государственного архива Литвы еще одну часть текста «Обращения», до сих пор неизвестного. Но концовка «Обращения» еще не найдена.
Автор «Обращения», судя по всему, был тот же, что и текста газеты «Свобода» № 1,— Н. И. Утин. По своему содержанию оно представляет собой более пространное изложение общеполитической части «Свободы» № 1. «Обращение» дополняет ее тем, что в нем дана острая критика либерализма и развенчивается западноевропейский и парламентский строй. Это сделано в духе тех идей, которые многократно развивались Герценом и Огаревым в различных изданиях Вольной русской типографии, а Чернышевским и Добролюбовым на страницах «Современника». В це- ,iOM же «Свобода» № 1 по содержанию и четкости формулировок стоит несравненно выше «Обращения», в котором даже не упомянуто многое из того, что было в «Свободе» № 1. К тому же не следует забывать, что «Обращение» не было опубликовано в то время (да и до нас дошло в незаконченном виде) и, следовательно, было известно очень узкому кругу лиц.
«Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше», «Свобода» № 1 и «Офицерам всех войск от общества „Земля и воля“» были обращены к различным слоям интеллигенции, т. е. к тем, среди которых «Земля и воля» в первую очередь и главным образом вербовала своих сторонников. В феврале 1863 г. Советом «Земли и воли» были составлены (напечатанные в Вольной русской типографии) прокламации, обращенные непосредственно к народным массам России — к крестьянству. Их авторы, судя по всему,— А. И. Герцен и Н. П. Огарев. Этими прокламациями были: «Всему народу русскому, крестьянскому от людей ему преданных поклон и грамота», «Русским людям», «Русским войскам в Польше», «Братья-солдаты» и «Послание».
Прокламация «Всему народу русскому, крестьянскому от людей ему преданных поклон и грамота» по программности своего содержания должна быть выделена из всей этой серии. Она была согласована с А. А. Слепцовым и таким образом может рассматриваться как совместное воззвание Центрального комитета и Совета «Земли и воли»
Основные идейные линии ее содержания следующие:
Критически разоблачительная характеристика того, что было сделано правительством за два года в отношении реализации реформы 19 февраля.
123 См. публикацию В. И. Неупокоева в сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.» М., 1960.
299


На поставленные в начале прокламации вопросы: дана ли крестьянам земля? дана ли воля? дана ли та земля, которая по правде ничья иная, как крестьянская, народная? дана ли та воля, которая по правде народу приходится? 124 дается резко отрицательный ответ.
Лозунг Земского собора как лозунг вооруженного восстания.
Призыв к крестьянам встать в ряды революционного ополчения, когда будет дан сигнал.
До сигнала ни в коем случае не восставать (в прокламации говорилось: «...а до тех пор, будьте мудры яко змии. Не портите дело в разбивку. Не восставайте отдельными селами. В разбивку вас задавят. Мы повестим вас только тогда, когда все силы будут собраны, и мы все вместе можем спокойно требовать всего, что народу по правде приходится»12\
Четкая формулировка условий демократизации России, после созыва Земского собора.
«1. Отдана крестьянам земли без выкупа.
2. Отрешение чиновников и замена их людьми, народом выбранны.
3. Совершенное уничтожение розог и всякого сечения.
4. Уничтожение рекрутчины и устройство народного ополчения.
5. Запрет, чтобы без согласия народного Земского собора нельзя было налагать ни. податей, ни пошлин, чтобы без его ведома никуда правительство денег не тратило.
6. Свобода веры.
7. Уничтожение всякой сословной розни, чтобы не было ни дворян, ни крестьян, ни мещан, а был бы только под одно народ русский» 126.
Своеобразие этого воззвания, его интереснейшая особенность состояла в том, что в этом документе, предназначенном для распространения в широких народных массах, характеризовались основные черты деятельности «Земли и воли» как руководителя революционной борьбы, пути подготовки ею крестьянской революции 127.
«Всему народу русскому» было логическим развитием и завершением всего того, что содержалось в ранее выпущенном «Что надо делать народу?»
В то же время наряду с прокламациями был выпущен агитационнопропагандистский сборник «Вольные русские песни». В нем следует особо выделить напечатанную там «Ослушную песню», написанную Н. П. Огаревым. В этой песне в поэтической форме была изложена программа «Земли и воли» как партии крестьянской революции 128.
Ее отправная позиция содержалась в следующих строфах:
«Довольно нас терзали зря,
Довольно стригли нас, как стадо...
Не надо больше нам царя, Чиновной сволочи — не. надо!»
а также в словах припева:
«Час ослушпый пробил для нас,
Освободим себя со славой,
Злодеи вынудили нас
К расправе дружной и кровавой!»
124 ЦГИАМ, Библиотека, инв. № 8127, стр. 25.
125 Там же.
126 Там же, стр. 131.
127 Там же, стр. 57.
128 См. «Литературное наследство», т. 41—42, стр. 99—100.
300


Далее в ней содержалась мотивировка того, во имя чего песня призывала к оружию:
«К оружию, друзья!
Сомкнемтеся в ряды! Вперед! — Нас ждет земля, Да воля за труды».
В песне содержался призыв к восстанию, обращенный к широкой народной массе. Но при этом особенно выделялись солдаты (вполне в духе соответствующих программно-тактических документов «Земли и воли»):
«Сходись со всех сторон, народ, Вояк, кто за волю — будет с нами. Солдаты, к нам! Настал черед Свободу отстоять штыками».
Характеризовался в песне и тот демократический строй, в духе общинного социализма, который должен установиться в России после ниспровержения самодержавия:
«Без полицейских и дворян, С собой управимся мы сами; Рассудим все дела мирян, Как встарь—землей да волостями»129.
Характеристика документов «Земли и воли» данного периода была бы неполной, если бы я не отметил наряду с прокламациями, выпущенными центральными органами «Земли и воли», одну из наиболее ярких и содержательных прокламаций этого времени, выпущенную осенью 1862 г. революционной организацией Казани и затем широко распространявшуюся землевольцами во многих пунктах России. Я имею в виду прокламацию «Долго давили нас, братцы». Своим содержанием и формой изложения она во многом близка к «Барским крестьянам». В ней, разоблачалась крепостническая сущность реформы 19 февраля и формулировалась задача — крестьянству всех категорий быть готовому к вооруженному восстанию, сигнал о котором будет дан в свое время.
* * *
На этапе осень 1862 г.—• осень 1863 г. идея крестьянской революции получила наиболее полное выражение за весь рассматриваемый период времени прежде всего в прокламационных документах, написанных непосредственно от имени руководящих органов — общества «Земля и воля», Центрального комитета и Совета, а также «Комитета русских офицеров в Польше» (в предыдущие годы документы за подписями этих органов не имели места).
То новое в разработке этой идеи, которое было внесено в это время в развитие и дополнение документов предшествующего этапа, можно свести к следующему:
Тайное общество «Земля и воля» характеризуется как руководитель подготовляемой революции, в силу чего ее Центральный комитет именуется Центральным Народным Комитетом; формулируются основные политические задачи «Земли и воли» — во-первых, возглавить борьбу народа за ниспровержение самодержавия, во-вторых, предотвратить возможность реставрации старого строя.
129 Там же.
301


Впервые в воззваниях «Земли и воли», «Офицерам русской армии от Комитета русских офицеров в Польше» и в «Офицерам всех войск от общества „Земля и воля“» была сформулирована конкретная тактика вооруженного восстания, его план как «восстания, идущего строем» от периферии к центру, при ведущей роли армии, перешедшей на сторону народа; эта тактика была сформулирована на основе конспиративных документов Огарева и Герцена «Цель русского движения» и «Загранич ные общества».
Задача политического освобождения России объединяется с задачей освобождения Польши на основе осуществления русско-польского революционного союза («Соединим дело польской свободы с делом свободы русского народа»).
Вместе с тем необходимо отметить, что в основных документах, написанных от имени центральных руководящих органов «Земли и воли» — ее Цетрального Комитета и Совета, имели место различные формулировки главного политического лозунга вооруженного восстания. В «Свободе» № 1 речь шла о народном собрании, в воззвании «Офицерам всех войск от общества „Земля и воля“» (так же, как и во многих других документах Совета общества) —о Земском соборе. Такое «разночтение» было прямым результатом характерно для «Земли и воли» двоецент- рия и отсутствия согласованности между Центральным комитетом и Советом в таком важнейшем вопросе.
* * *
В период осень 1863 г.— весна 1864 г. (последний этап в истории «Земли и воли») в условиях торжества реакции Совет «Земли и воли» в лице Герцена и Огарева, стремясь предотвратить распад тайного общества, разрабатывает при участии члена Центрального комитета Н. И. Утина программу ’ деятельности «Земли и воли» в сложившейся политической обстановке 130. В этом конспиративном документе начала 1864 г. сохраняется в качестве основной цели тайного общества борьба за политическое освобождение России путем проведения вооруженного1 восстания и созыва бессословного Земского собора. Во исполнение написанного в этом документе Герцен и Огарев пропагандируют на страницах «Колокола» в ряде статей идею крестьянской революции как задачу русского освободительного движения. Я имею в виду статьи Герцена «В вечность грядущему 1863 году» («Колокол», л. 175 от 15 декабря 1863 г.), «1864» (л. 176 от 1 января 1864 г.), «Письмо к Гарибальди» (л. 177 от 15 января 1864 г.) и статьи написанные Огаревым, «Конституция и Земский собор» (л. 175), «Революция и реорганизация» (л. 177).
* * *
На основании всего изложенного правомерны следующие выводы:
1. Разработка идеи крестьянской революции, идеи политического освобождения России путем вооруженного восстания проходила в условиях ожесточенной классовой борьбы, в обстановке демократического подъема и революционной ситуации, массового крестьянского движения. Она была прямым отражением бурного протеста многомиллионных крестьянских масс против феодально-крепостнической эксплуатации в документах революционной демократии, выражавших интересы крестьянства.
130 См. Я. tf. Линков. Роль А. И. Герцена и Н. П. Огарева в создании и деятельности общества «Земля и воля».— «Вопросы истории», 1954, № 3, стр. 130; его< же. Основные этапы истории революционного общества «Земля и воля» 1860-х годов.— «Вопросы истории», 1958, № 9, стр. 52—54.
02


2. Идея политического освобождения России путем вооруженного восстания в эпоху падения крепостного права была впервые формулирована в форме идеи крестьянской революции в 1854 г. в изданиях Вольной русской типографии А. И. Герцена, обращенных к народу и армии.
3. Исключительное значение имел вклад, сделанный в ее развитие Чернышевским и Добролюбовым в их произведениях, опубликованных на подцензурных страницах «Современника».
4. Она была воспринята революционными организациями, предшественниками «Земли и воли», возникшими во второй половине 1850-х годов (Харьковским тайным обществом и Пермско-Казанскйм кружком), отразившими ее в своих прокламациях.
5. Крупнейшее принципиальное значение имеет тот факт, что идея крестьянской революции пропагандировалась в тексте речи Щапова «Друзья, за народ убитые», затем в распространившейся как прокламация произнесенной им на первой в истории России в XIX в. политической демонстрации — Куртинской панихиде, организованной Казанской революционной организацией (предшественницей «Земли и воли») в связи с Безднинским расстрелом.
6. Выдающееся значение в ее развитии принадлежит воззванию «Барским крестьянам» И. Г. Чернышевского, в котором были впервые формулированы важнейшие тактические принципы вооруженного восстания. Хотя оно и не было напечатано в то время, но его содержание было известно ряду близких к его автору лиц и таким образом стало достоянием русского революционного движения, «Земли и воли» и нашло отражение в ряде прокламационных документов. Вместе с тем не следует забывать то важнейшее обстоятельство, крайне слабо пока отразившееся в исторической литературе, что в своей статье «Предисловие к нынешним австрийским делам», помещенной в февральской книжке «Современника», Чернышевский именно в момент опубликования реформы пропагандировал идею и принципы вооруженного восстания для ниспровержения самодержавия.
7. Крупнейшее принципиальное значение имели также листки «Великорусса», составленные, судя по многим обстоятельствам, под прямым влиянием, а возможно, и при авторском участии Н. Г. Чернышевского. В них впервые в ту эпоху был выдвинут лозунг созыва Учредительного собрания и впервые формулирована задача конкретной политической подготовки крестьянской революции, хотя, как видно, и не понятая рядом революционеров (в том числе и таким выдающимся из них, как П. Г Заичневский), но оказавшая сильное влияние на Герцена и Огарева как идеологов общества «Земля и воля».
8. Идея вооруженного восстания в документах «Земли и воли» тесно переплеталась с учением о революционной партии и ее задачах.
9. Она была тесно связана с утопическим крестьянским социализмом.
10. Наиболее полно она была разработана в следующем комплексе документов, 'написанных деятелями «Земли и воли», ее зачинателями и идеологами и составившими основное идейное вооружение тайного общества:
а) конспиративного характера — воззвании «Барским крестьянам» (оно писалось не как конспиративное, но фактически в силу известного стечения обстоятельств оно было только таковым), «Цель русского движения», «Заграничные общества»;
б) прокламационного характера — «Что нужно народу?», «Что надо делать народу?» и главное — в трех документах, выпущенных от имени руководящих органов «Земли и воли»: «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше», «Свобода» № 1 (составленная учеником Н. Г. Чернышевского Н. И. Утиным), «Офицерам всех войск эт общества „Земля и воля"».
303


11. В развитии идеи крестьянской революции особенно велика роль «Колокола», на страницах которого в 1861 —1864 гг. были опубликованы все прокламационные документы «Земли и воли» или связанных с нею революционных организаций.
12. Необходимо особо отметить крупнейшую роль Н. П. Огарева как теоретика «Земли и воли» в разработке идеи крестьянской революции на всех этапах истории тайного общества. Он автор или соавтор большинства основных документов «Земли и воли», явившихся идейным знаменем освободительного движения.
13. Для того чтобы убедиться, какой большой и сложный путь развития прошла идея крестьянской революции через три охарактеризованных мною этапа, достаточно сопоставить прокламации Вольной русской типографии 1854 г. с вышеупомянутыми документами «Земли и воли» 1862— 1863 годов. Если в первых формулировалась лишь общая идея вооруженного восстания, опиравшаяся на традиции крестьянских войн, то в последних она воплотилась в конкретный план с четким определением цели, движущих сил и тактики военно-крестьянской революции.
14. Глубже всего сущность идеи крестьянской революции была выражена в первом же программном документе общества — в «Что нужно народу?» словами.: «Земля и воля», принадлежавшими Герцену, и воплотилась в конечном счете в лозунге созыва Земского собора (народного собрания) как лозунге вооруженного восстания.
Идея вооруженного восстания — основная, ведущая идея «Земли и воли», первой на Руси партии народнического типа, была завещана ею последующим поколениям и подхвачена революционерами 70-х годов.


В. И. Неупо ко е в
(Москва)
«ЗЕМЛЯ и ВОЛЯ» 60-Х ГОДОВ ПО МАТЕРИАЛАМ ДИНАБУРГСКОГО ПРОЦЕССА
Тщательно законспирированная «Земля и воля» 1860-х годов в целом осталась не раскрытой царскими властями и поэтому следственно- судных дел — этого важнейшего источника — не существует. Однако некоторые участники «Земли и воли», как известно, привлекались к суду1. Материалы этих процессов рассредоточены по различным фондам центральных и местных архивов и еще не достаточно изучены.
Внимание исследователей общественного движения 1860-х годов уже давно привлекал Динабургский процесс по так называемому Мариенгау- зенскому делу2.
До последнего времени по этому вопросу использовались главным образом фонды центральных архивов, в которых нет основного делопроизводства по этому вопросу3. В результате оставались неизвестными такие документы, как наиболее содержательная часть обращения Русского Центрального Народного Комитета, открывающего первый номер журнала «Земля и воля», полный текст показаний членов «Земли и воли», привлеченных по Мариенгаузенскому делу, текст письма члена Централь1 Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания. М., 1958, стр. 335; А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, под редакцией М. К. Лемке. Пг., 1920, т. XVI, стр. 100. Обобщающая справка состояния историографии и источниковедческой базы «Земли и воли» дается в статье М. В. Нечкиной «„Земля и воля“ 1860-х годов (по следственным материалам)». «История СССР», 1957, № 1.
2 См. «Материалы для истории революционного движения в России в 60-х гг.». Париж, 1905, стр. 119—120 (далее: «Материалы»); «Былое», 1907, № 1/13, стр. 151 — 153; А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 155—176, 437—441; С. Агурский. Очерки по истории революционного движения в Белоруссии (1863—1917). Минск, 1928, стр. 20—21; J. Witkowski. Powstanie 1863 roku i Rosy- jski ruch rewolucyjny poczgtku 1860-ch lat. Minsk, 1931, str. 38—39; Ю. Ковальский. Русская революционная демократия и январское восстание 1863 года в Польше. Пер. с польского. М., 1953, стр. 234—240; И. М. Б е л я в с к а я. А И. Герцен и польское национально-освободительное движение 60-х годов XIX века. М., 1954, стр. 177— 183; Б. П. Козьмин. Комментарий к публикации «Н. И. Утин — Герцену и Огареву».— «Литературное наследство», т. 62, 1955, стр. 607—625; Ш. М. Левин. Общественное движение в России в 60—70-е годы XIX в. М., 1958, стр. 219—220
3 В состав Мариенгаузенского дела входило: 1) производство следственной комиссии, утвержденной по высочайшему повелению в С.-Петербурге, т. 1 —309 л., т. II — 319 л. и т. III —467 л., 2) производство высочайше утвержденной в Динабурге следственной комиссии, т. 1—488 л. и т. II—51 л., 3) дознание, произведенное полковником Родзянко—222 л., 4) следственное дело о побеге за границу студента Николая утина—229 л., 5) военно-судное дело—195 л. и 6) дополнительная переписка, произведенная начальником Инфляндских уездов Витебской губернии —29 л. Всего более 2250 листов.
20 Заказ № 1031
305


ного Комитета «Земли и воли» Николая Утина, присланного им после побега из России, и ряд других документов4. Объединяя материалы о совместной подготовке польскими патриотами и «Землей и волей» восстания в Витебской губернии и о действовавшей там землевольческой типографии, Мариенгаузенское дело, как и «казанский заговор», было неразрывно связано с реализацией русско-польского революционного союза 5.
Целью настоящей статьи является обобщение той части документов Мариенгаузенского дела, которая касается тайной типографии «Земли и воли» в Витебской губернии и побега после ее провала члена Центрального Комитета Николая Утина за границу6.
I
В исторической литературе уже неоднократно отмечалось, что имение Мариенгаузен Люцинского уезда Витебской губернии являлось одним из пунктов подготовки восстания в Литве и Белоруссии7.
Начиная с конца 1862 г. здесь под руководством поручика 18-го стрелкового батальона Антония Рыка8 усиленно готовились боеприпасы и формировался отряд повстанцев не только из местных сил (революционная шляхта, чиновничество, часть крестьян из состава дворовой прислуги) 9, но и за счет лиц, прибывавших по явкам Центрального Комитета в Варшаве и «Земли и воли» 10. В этом отношении особого внимания заслуживает обнаруженная во время обыска (18 мая 1863 г.) в Петербурге у С. Издебского записка с текстом: «Лозунг господина, отправляющегося в Витебскую губернию, если там есть люди, то передайте этот лозунг в Комитет11, если нет, то возвратите его ему не распечатан4 См. Сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.» М., 1960, стр. 213—
223, 535—542 и публикацию в соответствующем разделе настоящего сборника.
6 См. «Материалы», стр. 178—196; А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XIV, стр. 436—439; т. XV, стр. 503—505, 508—519; Б. П. Козьмин. Казанский заговор 1863 года. М., 1929; Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 176—235; И. М. Белявская. Указ, соч., стр. 101—135, 177—183; В. Р. Л е й к и н а - С в и р- ская. «Казанский заговор» 1863 г. «Революционнаяситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 423—499; А. Ф. Смирнов. Переговоры между польскими и русскими революционерами накануне восстания 1863 года. Доклад на группе по изучению революционной ситуации в России в 1859—1861 гг. (рукопись).
6 См. ЦГИА Лит. ССР, ф. 439, оп. 20, 1863 г., д. 60, ч. I—III (далее указываются только год, дело, часть и лист). «О вольнослушателе С.-Петербургского университета Дмитрии Степанове, отставном штабс-капитане Илье Жукове, бывшем студенте того же университета Михайле Вейде, вольнослушателе Станиславе Издебском и других лицах». Там же, 1865 г., д. 1841, ч. I, л. 104 и д. 1842, ч. II, л. 240. «О бывшем студенте Санкт-Петербургского университета Николае Утине».
7 С. А гуре киц. Указ, соч., стр. 20—21; J. Witkowski. Ор. cit., str. 38—39; Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 234'—235; И. М. Белявская. Указ, соч., стр. 181; «Литературное наследство», т. 62, 1955, стр. 616.
8 И. М. Белявская ошибочно отождествляет его со штабс-капитаном Рыком, числящимся в «списке офицеров — членов революционной организации» (см. указ, соч., стр. 181 ; «Литературное наследство», т. 61, 1953, стр. 516).
9 В список формировавшегося повстанческого отряда Рык включил числящихся по следственным материалам бывшими дворовыми людьми: Ф. Мациевского, А. Ста- шкевича, Р. Бжезинского, А. Богданова и Э. Шафа (см. д. 60, ч. III, л. 231; С. Агур- с к и й. Указ, соч., стр. 222).
10 См. д. 1841, ч. I, л. 21.
11 Трудно сказать, о каком Комитете здесь идет речь. М. К. Лемке сообщает, что разбросанные по всей России в конце 1862 г. «мелкие военные организации» были особенно многочисленны в западном крае и по югу (см. А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 83). По мнению Я. П. Крастыня, в Витебской губернии «вокруг нелегальной типографии организовался, в основном из местной революционно-демократической интеллигенции, кружок» (см. «История Латвийской ССР», т. II. Рига, 1954, стр. 83). В ходе следствия по Мариенгаузенскому делу указывалось на какой-то «революционный комитет», приговоривший Р. Бжезинского за измену к смерти.
306


ным»12. Власти безуспешно добивались от Издебского ответа на вопросы: «Кем написана эта записка и к кому, с какой целью и какой лозунг передавался господину, отправляющемуся в Витебскую губернию, кто этот господин и зачем ехал в Витебскую губернию, передан ли ему лозунг и передал ли он его и кому именно, о каком Комитете говорится в записке?»
Район подготовки восстания выходил далеко за пределы имения Ма- риенгаузен, охватывая уездные города Люцин, Динабург и др. Власти называли Мариенгаузен одной из баз «мятежников». Рык в своих действиях руководствовался непосредственными указаниями Центрального Национального Комитета в Варшаве. Являясь одним из наиболее доверенных лиц Рыка, управляющий имением О. Полонский сообщал во время следствия, что при (разговоре Рык сказал ему: «Знаешь ли, что я получил от Всеобщего комитета поручение принять на себя обязанность приготовить приход и ты должен мне помогать» 13. Следственный материал не дает оснований для суждений о том, в какой степени Литовский провинциальный комитет был связан с подготовкой восстания на Витеб- щине.
Восстание в Витебской губернии приурочивалось к весне 1863 г. Как показал сын управляющего приселком Борисово Р. Бжезинский, сбор «мятежных шаек» был намечен за Люцином, где-то в Дисне, откуда они и должны были «начать действия свои» 14. Детали этого плана обсуждались «на тайных политических совещаниях» в усадьбе имения Мариенгаузен, его приселке (Борисово) и в селе Липно, у ближайшего помощника Рыка, помещика И. Ульяновского. На этих совещаниях (в Борисово) присутствовал член «Земли и воли» М. Вейде.
Сосредоточение повстанческих сил в Мариенгаузене началось в феврале 1863 г. В ходе следствия Р. Бжезинский показал, что в это время со ст. Жогово по ночам приезжало «много неизвестных лиц». Только 19 февраля в приселке Борисово было помещено 11 приезжих. Многие из них вследствие создавшейся опасности вскоре разъехались15. Из 32 лиц, привлеченных к суду в связи с событиями в Мариенгаузене, 29 обвинялось в подготовке восстания 16. Архивные документы позволяют говорить о более широком круге лиц, которые прямо или косвенно участвовали в подготовке восстания в Витебской губернии.
12 См. д. 60, ч. I, л. 38.
13 См. д. 60, ч. III, лл. 261—262.
14 Там же, л. 231.
15 Ю. Ковальский сообщает, что привлеченный по «казанскому заговору» студент Госьцевмч приезжал в феврале 1863 г. из Петербурга в «Мариенгаузенский лес, чтобы присоединиться к партии повстанцев» (см. Указ, соч., стр. 239).
16 Это были: поручик А. Рык (28 лет), помещик И. Ульяновский '(28 лет), А. Шостак (18 лет)—сын чиновника Витебской уголовной палаты, В. Тшецяк (19 лет) — дворянин Новоалександровского уезда Ковенской губернии, В. Остромэнцкий (26 лет) —дворянин Гродненской губернии, Я. Здановский (18 лет) —сын чиновника Дриссенского земского суда, В. Цяпинский (25 лет)—служащий в управлении общества Российских железных дорог на ст. Корсовка С.-П. ж. д., А. Бутковский (21 года)—дворянин Виленской губернии, И. Бутковский (30 лет)—чиновник уездного суда, О. Полонский (58 лет) — управляющий имением Мариенгаузен, А. Чашницкий (29 лет) —отставной коллежский регистратор, К. Лейтан (22 лет), Мария (20 лет) и Имельда (22 лет) Рык, Мария Карпович (22 лет), бывшие студенты Медикохирургической академии: В. Дышлевский '(23 лет), М. Почобут (25 лет), Э. Шматович (21 года) и Ф. Харевич (20 лет), студент Московского университета М. Клодницкий (20 лет), бывший студент Петербургского университета М. Вейде (26 лет), бывшие воспитанники Константиновского училища Е. Бейнар (20 лет) и Технологического— П. Червинский (21 года), крестьяне из числа бывших дворовых людей: Ф. Мациевский (20 лет), А. Сташкевич (28 лет), Р. Бжезинский (20 лет), А. Богданов (18 лет), Э. Шаф (16 лет) и Елена Шаф '(20 лет). Д. Степанов, И. Жуков и С. Издебский привлекались только по делу тайной типографии «Земли и воли».
307
20*


В результате тщательных обысков в имении Мариенгаузен (28 февраля и 5 марта 1863 г.) и в селе Липно (6 марта) властями было обнаружено значительное количество боеприпасов и продовольствия, а также оружие. Только во время первого обыска в Мариенгаузене было взято до 10 охотничьих ружей, один револьвер, несколько предметов холодного оружия, немного пороха и дроби, 362 солдатских патрона, пули различных калибров и материал для изготовления патронов, 58 засушенных хлебов и сухари общим весом до 40 пудов. При втором обыске было обнаружено 50 пудов свинца и по показанию денщика Рыка А. Дмитриева из озера изъят деревянный ящик, в котором оказалось: 2 одноствольных штуцера, 6 двухствольных ружей, один пистолет, 2 штыка, 2 кинжала, 2 шашки, более тысячи патронов, приспособления для литья пуль и пр. Причем, некоторые ружья были заряжены. Из материалов следствия видно, что боеприпасов и оружия было заготовлено много больше, чем обнаружено при обыске. В середине февраля Рык уверял своих соучастников, что у него «оружие готово». Часть боеприпасов, долгое время изготовлявшихся в самой усадьбе, а затем в пяти верстах от нее, за деревней Козья Горка, видимо, также не была обнаружена властями. В доставке боеприпасов в Мариенгаузен в какой-то степени принимал участие М. Вейде. В динабургской следственной комиссии Э. Шаф и Р. Бжезинский показали, что он привозил Рыку «бочонок пороху». В полевом военном суде Шаф от своего показания отказался 17
Если учесть, что в ходе восстания в Литве и Белоруссии, а также и в Польше, ощущалась острая нехватка оружия и даже в отряде С. Се- раковского только один из девяти батальонов был вооружен ружьями, а у повстанцев, действовавших в Подляшье, на 4 тыс. человек было всего 300 ружей, то нужно признать, что в Мариенгаузене предпринимались серьезные шаги для вооружения повстанческого отряда18.
Подготовка восстания в Витебской губернии могла принести успех только при опоре на крестьянство. Вооруженный отряд повстанцев, возглавляемый военными, должен был сыграть организующую роль в ходе развития стихийного крестьянского движения, новый подъем которого ожидался весной 1863 г. Создание вооруженных отрядов входило в планы крестьянского восстания, разрабатывавшиеся центрами революционной демократии. Участие «Земли и воли» в мариенгаузенских приготовлениях было неразрывно связано с планами всероссийского восстания.
Восстание на Витебщине готовилось в сложной обстановке. Враждебно относясь к помещикам, крестьяне не верили призывам революционной шляхты. Ю. Ковальский справедливо замечает, что непосредственных организаторов .восстания, «рекрутировавшихся из среды дворянства, отделяла целая пропасть от местных белорусских, русских и литовских крестьян, и в этом заключалась слабая сторона подготовки восстания» 19. Не доверяя крестьянам, Рык и другие активные участники заговора из числа местной шляхты, настойчиво твердили, что всё должно держаться от них в секрете.
Однако нельзя сказать, что крестьяне вовсе не учитывались как решающая сила восстания. Вопрос о привлечении крестьянства на сторону восстания неоднократно поднимался на «секретных совещаниях» в Мариенгаузене и селе Липно. В его обсуждении, видимо, принимал участие и член «Земли и воли» М. Вейде.
Появление прокламации на литовском языке под названием «Крестьянская правда», связанной с именем Марии Рык, свидетельствовало 17 См. д. 60, ч. I, лл. 30, 32.
*8 я. И. Линков. Основные этапы истории революционного общества «Земля и воля» 1860-х годов.— «Вопросы истории», 1958, К? 9, стр. 48; «История Польши», т. II. М., 1955, стр. 130; А. Ф. Смирнов. Сигизмунд Сераковский. М., 1959, стр. 103.
19 Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 237.
308


о намерении развернуть агитацию среди крестьян. Название прокламации указывает на стремление сблизить ее с «Мужицкой правдой» К. Калиновского. Эта прокламация была «одной из робких попыток найти путь к крестьянским сердцам»20.
Дальнейший ход событий в Литве и Белоруссии показал, что повстанческие отряды могли иметь некоторый успех только при опоре на крестьянство.
II
С подготовкой восстания в имении Мариенгаузен неразрывно связана работа тайной типографии «Земли и воли», которой руководил член Центрального Комитета Н. И. Утин (1840 (?) — 1883 гг.) 21.
Созданная в конце лета 1862 г., эта типография первоначально действовала на Петербургской стороне. Шрифт для нее доставил издатель О. И. Бакст, печатали члены петербургского кружка Ф. Судакевича и М. Островского, известного под названием «Петербургская коммуна»22. Здесь была отпечатана написанная Н. И. Утиным прокламация «К образованным классам»23. Затем типографию перенесли в Люцинский уезд Витебской губернии.
В связи с этим встает целый ряд вопросов: почему и когда землеволь- цы перевели ее туда, где первоначально разместили, кто там печатал и что? На эти вопросы в литературе даются самые противоречивые ответы.
Опираясь на мнение Л. Пантелеева24, большинство исследователей считает, что решение о переносе типографии было вызвано только тем, что в Петербурге она не могла более работать «без крайнего риска вследствие усилившейся слежки»25. При этом не учитывается, что и в Белоруссии царизм вел не менее усиленную слежку за революционерами.
Перенос типографии из Петербурга в район назревавшего в Литве и Белоруссии восстания был одним из практических шагов реализации русско-польского революционного союза, а выбор нового места ее укрытия определился тем, что у «Земли и воли» здесь были прочные революционно-демократические связи. Ю. Ковальский считает, что «перевод типографии в Мариенгаузен не только позволял укрыть ее от полиции, но и облегчал совместную пропагандистскую и организационную работу польских патриотов и русских революционных демократов»26. Говоря о значительном внимании «Земли и воли» к развитию крестьянского движения в Латвии, Я. П. Крастынь пишет: «Она пыталась связать борьбу латышских крестьян с восстанием в Литве и Польше. Для этой цели осенью 1862 года организация «Земля и воля» постановила перенести свою подпольную типографию ближе к тем районам на Западе, где развивалось крестьянское движение»27.
20 Там же.
21 Опровергая широко распространившееся мнение, что Н. И. Утин якобы родился в 1845 г., Б. П. Козьмин считает датой его рождения 1840 или 1841 год (см. «Литературное наследство», т. 62, стр. 607).
22 См. Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, стр. 311; С. Лившиц. Подпольные типографии 60-х и 80-х годов.— «Каторга и ссылка», 1928, № 4 (41), стр. 29.
23 См. «Материалы», стр. 50—51.
24 Л. Пантелеев писал: «Так как наша типография на Петербургской стороне по- чсму-то одно время, без крайнего риска, не могла более работать, то при посредстве Подосского она была перенесена в Люцинский уезд в имение Мариенгауз» (см. Воспоминания, стр. 321). В некоторых исследованиях пишется «Мариенгаус». Мы сохраняем «Мариенгаузен».
25 А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 155; С. Лившиц. Подпольные типографии...— «Каторга и ссылка», 1928, № 4(41), стр. 29; Б. П. Козьмин. Комментарий...—«Литературное наследство», т. 62, стр. 616.
26 См. Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 234.
27 См. «История Латвийской ССР», т. II, стр. 33.
309


Нет единого мнения и о месте расположения типографии. Обычно считается, что она сразу же была доставлена в Мариенгаузен28. Из материалов Динабургского процесса видно, что первоначально типография была укрыта М. Вейде в Боловске того же Люцинского уезда, где жили два его брата, Александр и Людвиг29. В обобщающей выписке из Ма- риенгаузенского дела на основе показаний М. Вейде отмечалось, что «до поездки для печатания в Боловск он, Вейде, раньше ездил туда же с типографскими принадлежностями» и что «все эти принадлежности он, Вейде, по прибытии в Боловск в первый раз спрятал на чердаке». Д. Степанов также подтвердил, что, приехав с Вейде в Боловск, он застал там «все принадлежности для печатания». Перед переброской в Боловск часть типографского оборудования хранилась у Судакевича30. В его доставке на новое место участвовали М. Вейде, Д. Степанов, Э. Подос- ский, С. Издебский и др.
Перенос типографского оборудования в Боловск был осуществлен, видимо, не в один прием. Степанов утверждал, что, отправляясь в последний раз в Боловск, «принадлежности для печатания» он «нашел в санях извозчика», на котором Утин и Вейде заехали за ним. Заявляя так, Степанов не хотел ставить под удар живших с ним в одной квартире Издеб- ского и Судакевича31. Но Вейде показал, что типографские принадлежности Утин вручил ему и Степанову на квартире последнего32.
Важно также выяснить, когда типография была переброшена из Петербурга в Люцинский уезд. М. К. Лемке считает, что постановление о вывозе типографии из Петербурга было принято Центральным Комитетом «Земли и воли» в ноябре33. Ноябрь указывают и другие исследователи34. Ю. Ковальский утверждает, что в Люцинском уезде типография действовала с перерывами в течение нескольких месяцев, «в ноябре и декабре 1862 г., в январе и в феврале 1863 г.»35.
Материалы Динабургского процесса позволяют утверждать, что типография была отправлена «Землей и волей» из Петербурга в Люцинский уезд после петербургских переговоров с 3. Падлевским, т. е. в декабре 1862 г., и работала там с большими перерывами до момента провала, точнее до 19 февраля 1863 г. Расследовавший «обстоятельства посещения села Боловска студентом Вейде» жандармский полковник Родзянко писал, что Вейде «действительно в декабре прошлого года перед праздником рождества христова приезжал в село Боловское, Люцинского уезда... к живущим там своим братьям Александру и Людвигу»36. Вейде и Степанов начальной даты доставки типографии в Боловск не назвали.
В Боловске типография находилась до 14 февраля 1863 г., а затем, как показал Степанов, они с Вейде «переехали сначала в Мариенгаузен, а оттуда в Семеново (приселок имения Мариенгаузен.— В. Н.), где 28 Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 321; С. Лившиц. Подпольные типографии...— «Каторга и ссылка», 1928, № 4(41), стр. 29; Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 235; Б. П. Козьмин. Комментарий...— «Литературное наследство», т. 62, стр. 616.
29 См. В. Ф. Р а т ч ь. Сведения о польском мятеже 1863 г. в Северо-Западной России. Вильна, 1867, т. I, стр. 153.
30 Л. Пантелеев сообщает, что в конце 1862 г. у Ф. Судакевича хранился шрифт, «да к тому же в наборе» (Воспоминания, стр. 334; см. также д. 60, ч. II, лл. 30—31).
31 С. Издебский во время допроса заявил: «Живу с ним с ноября месяца, если не с декабря, даже января, хорошо не помню». Ф. Судакевич утверждал, что в одной квартире со Степановым он жил с января 1863 г. (см. д. 60, ч. III, лл. 179, 180).
32 По вопросу о переносе типографии в Боловск см. д. 60, ч. I, лл. 24, 26, 28, 205; ч. II, лл. 11—12, 30—31, 33, 42—44; ч. III, лл. 77, 225—226, 251—256 и др.
33 А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 155.
34 С. Лившиц; Подпольные типографии...— «Каторга и ссылка», 1928, № 4(41), стр. 29; «История Латвийской ССР», т. II, стр. 33.
35 Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 235.
36 См. д. 60, ч. III, лл. 225—226.
310


тоже занимались печатанием». Объясняя причины переезда в Семеново, Степанов в следственной комиссии показал: «Работали по ночам, потому что днем иногда приходил кто-нибудь. Работали с Михаилом Вейде. Знали ли его братья — не знаю». «Потом, когда стали подозревать, что мы что-то делаем, потому что сидим постоянно запершись и никуда не ходим, Вейде сказал, что нельзя здесь оставаться, а нужно ехать в Мариенгаузен»37. Снявшись из Боловска, Степанов и Вейде ночевали (с 14 на 15 февраля) в доме А. Рыка. Здесь, видимо, обсуждался и вопрос о новом месте размещения типографии. По утверждению Степанова, кроме него и Вейде, присутствовало еще пять человек и в том числе И. Бутковский. Утром 15 февраля типография была укрыта в приселке Семеново, в доме эконома Онуфрия Полонского, где проработала всего четыре дня, с 15 по 19 февраля 1863 г. Вместе со Степановым и Вейде в печатании участвовал И. Бутковский.
Есть все основания предполагать, что в последний раз Степанов и Вейде выехали печатать в Боловск в самых последних числах января или даже в начале февраля 1863 г., т. е. после начала январского восстания в Польше. После ареста, в Островском земском суде, Степанов заявил, что он выехал печатать «назад тому 4 недели» (допрашивался 26 февраля), а затем называл начало февраля. Вейде показал, что Н. Утин направил их печатать в феврале, а затем уточнил: «Было это в последних днях января или февраля» (точнее — в начале февраля.— В. Н.) 38.
Несмотря на всю противоречивость и неполность, следственно-судные материалы Динабургского процесса дают возможность сделать следующие выводы о месте и времени работы типографии в Люцинском уезде: 1) типографию вывезли из Петербурга в декабре, после переговоров с 3. Падлевским, 2) доставка ее и пополнение материалами осуществлялись не в один приём, 3) транспорты с типографским оборудованием и материалами шли из квартиры Степанова, Издебского и Судакевича на Петербургский вокзал, а оттуда по железной дороге до ст. Жогово. Их снаряжением руководил лично Николай Утин, наблюдавший за ходом всей операции, 4) в переброске типографского оборудования участвовал более широкий круг лиц, чем тот, который указывается в литературе (Утин, Степанов, Вейде, Подосский и Издебский), 5) вначале типография была укрыта в Боловске Люцинского уезда и лишь в середине февраля ее перенесли в имение Мариенгаузен (в приселок Семеново), где она работала на заключительном этапе перед провалом (15—19 февраля), 6) следственный материал не раскрывает начального периода работы типографии в Боловске (декабрь 1862 г.— январь 1863 г.), 7) в последний раз Степанов и Вейде выехали в Люцинский уезд для печатания в самом конце января — начале февраля, т. е. после начала январского восстания в Польше.
Наиболее существенным является вопрос — что печатала «Земля и воля» в Люцинском уезде Витебской губернии?
По мнению В. Бурцева, здесь печаталась «Свобода», причем имеется в виду ее первый номер 39. Опираясь на некоторые документы Витебского архива, С. Агурский пришел к выводу, что «Земля и воля» печатала в Люцинском уезде 1 и 2-й номера «Свободы», журнал «Земля и воля», который он называет «третьим номером периодического издания»40.
37 См. д. 60, ч. III, лл. 251—256.
38 См. д. 60, ч. II, лл. 11 — 12, 30—31; ч. III, л. 77; д. 1841, ч. I, л. 39.
39 См. «За сто лет». Сборник ino истории политических и общественных движений в России, в двух томах. Лондон, 1897, ч. II, стр. 58.
40 Не подкрепляя свои предположения ссылкой на источники, С. Агурский пишет (сноска на стр. 21-й): «Подробные материалы о «Свободе», печатавшейся в Витебской губернии, приводятся в приложении». Однако, свидетельствуя о печатании в Мариенгаузене журнала «Земля и воля», все эти многочисленные материалы не под311


H. M. Чернышевская указывает на печатание в Мариенгаузене прокламаций, призывавших русские войска к поддержке только что вспыхнувшего восстания в Польше41. Ю. Ковальский считает, что в Мариенгаузене, «в числе других материалов, печатался также и журнал „Земля и воля“» 42. И. М. Белявская называет «воззвание „Земля и воля"», причем имеет в виду не журнал «Земля и воля»43. Я. П. Крастынь отмечает регулярное издание литературы в Люцинском уезде, среди которой были: «два номера газеты „Свобода"», воззвания «Льется польская кровь, льется русская кровь», «Свобода вероисповедания и „Земля и воля“», «„Земля и воля" — временное народное правление»44. Б. П. Козьмин утверждает, что «в Мариенгаузене были отпечатаны два номера „Свободы" и другие прокламации, выходящие от имени „Земли и воли"» 45.
Итак, исследователи этого вопроса приходят к выводу, что в мариен- гаузенской типографии печаталось несколько прокламаций и в том числе: журнал «Земля и воля», «Свобода» № 1 и № 2, «Льется польская кровь, льется русская кровь», «„Земля и воля" — временное народное правление» и др.
В исторической литературе уже обращалось внимание на то, что абсолютное большинство названных выше прокламаций не могло быть отпечатано в мариенгаузенской типографии землевольцев. В указанной выше статье С. Лившиц пишет, что относительно прокламаций «Свобода» № 2, «Свобода вероисповедания и „Земля и воля"», а также «„Земля и воля" — временное народное правление» нельзя «говорить с уверенностью, что они напечатаны именно в этой типографии. № 2 „Свободы" распространялся в июле 1863 г., между тем как типография провалилась еще в феврале. Указанные два воззвания, распространявшиеся летом 1863 г. в Поволжье, могли быть изданы поляками»46. Доставка напечатанных в Польше прокламаций была хорошо налажена уже в 1862 г. В «Очерке о начале и ходе бывшего польского мятежа в 1863 году в Виленской губернии» указывалось, что воззвания доставлялись «удобно по железной дороге из Царства Польского: удобно потому, что в 1862 году управление железной дорогой преимущественно состояло из польских эмигрантов, не отличавшихся благонадежностью. Между ними находились даже такие, которые состояли под строгим секретным надзором полиции. Было узнано и то, что возмутительные эти бумаги складывались на тендерах, между углями и дровами с тем, чтобы в случае угрожающей опасности можно было бы тотчас бросить оные в печи и что для приема таких воззваний назначены были особые пункты»47.
Что же дают материалы Динабургского процесса для решения столь спорного и весьма важного вопроса — какие из называемых в исторической литературе воззваний печатались в Люцинском уезде?
В результате провала мариенгаузенской типографии в руки властей попали только 70 экземпляров начала обращения от Русского Центрального Народного Комитета, открывающего первый номер журнала «Земля и воля», и его неоконченное продолжение, набранное на двух дотверждают предположений автора в отношении «Свободы» № 1 и тем более № 2 (см. указ, соч., стр. 2, 20—21, 211—231).
41 «Литературный Саратов», 1947, № 8, стр. 243.
42 Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 236.
43 И..М. Белявская. Указ, соч., стр. 183.
44 «История Латвийской ССР», ч. II, стр. 33.
45 «Литературное наследство», т. 62, стр* 616.
46 «Каторга и ссылка», 1928, № 4(41), стр. 29. Критикуя Л. Пантелеева за отнесение «Свободы» № 2 ко времени петербургских переговоров с 3. Падлевским, М. К. Лемке сообщал, что «Свобода» № 2 была выпущена в Петербурге (см. А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 99; «Материалы», стр. 128).
47 ЦГИА Лит. ССР, ф. 378, п/о, 1864 г., д. 2102, л. 2'56.
312


сках48. Других вещественных доказательств о печатавшихся в Люцин- ском уезде прокламациях не имеется. Утверждение В. Бурцева о том, что Степанов, Вейде и Жуков судились за печатание «Свободы», является ошибочным49. Такую же ошибку допустил в одной из последних своих работ и Б. П. Козьмин, который писал, что Степанов и Жуков покинули Мариенгаузен, «забрав с собой шрифты, типографские принадлежности и часть тиража только что отпечатанного № 2 «Свободы», и что при их аресте среди прочего было изъято «семьдесят экземпляров „Свободы"» 50. При аресте Степанова и Жукова ни «Свободы» № 1, ни тем более «Свободы» № 2 изъято не было51. Обладая более точной информацией, «Материалы» еще в 1905 г. сообщали, что у Степанова и Жукова было изъято начало «отпечатанной статьи возмутительного содержания под заглавием „Земля и воля" — журнал, издаваемый обществом „Земля и воля" от Русского народного комитета»52. Этот вывод полностью подтверждается материалами Динабургского процесса. Следует лишь добавить, что при аресте Степанова и Жукова было изъято не только отпечатанное начало журнала «Земля и воля», но и его неоконченное продолжение в наборе, которое до последнего времени оставалось неизвестным.
В ходе следствия власти настойчиво ставили перед Степановым, Вейде, Жуковым, Рыком, Бутковским и Полонским вопрос — какие еще революционные издания, кроме журнала «Земля и воля», печатались в Ма- риенгаузене и его окрестностях? Рык и Бутковский решительно отрицали свою связь с работой типографии. Степанов и Вейде утверждали, что «других воззваний никаких не печатано», а Жуков категорически заявлял, что он «никогда и никаких воззваний не печатал» 53.
Особого внимания заслуживает покаянная «покорнейшая просьба» О. Полонского, в которой он писал, что Степанов 19 февраля 1863 г. увез из Семенова в Петербург «множество готовых воззваний», уложенных «в рубахи и в ручной саквояж», вес которого определялся в десять фунтов.
Что это были за воззвания? Сам Полонский утверждал, что он «заметил заглавие: „Земля и воля", а М. Вейде объяснил ему, что эти прокламации нужно отвезти в Петербург для приложения к ним печати»54.
Опираясь на разоблачающие показания Полонского, Петербургская следственная комиссия поставила перед Степановым (25 апреля) вопрос: «Какие были это воззвания и куда девали вы их в С.-Петербурге?» На что Степанов отвечал: «Воззвания были „Земля и воля" в числе 300 экземпляров, в форме журнала, начало которого от меня отобрано. По приезде в Петербург они мной переданы Николаю Утину». Затем был поставлен другой, не менее важный для комиссии вопрос: «Объясните с той же откровенностью, где Вейде приобрел принадлежности для печатания, равно — что говорил он вам об авторе той статьи, начало которой находилось при вас во время задержания вас, о сочинителях и распространителях других возмутительных воззваний и что, кроме того, известно вам по этому предмету из других источников?» Степанов заявил, 48 См. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 535—542.
49 См. «За сто лет», 1897, ч. II, стр. 58.
50 «Литературное наследство», т. 62, стр. 616—617.
51 В «Воспоминаниях шестидесятника», публикуемых H. М. Чернышевской в настоящем сборнике (гл. 1—8), И. Г. Жуков ошибается, когда пишет, что при аресте у него и Степанова оказались «готовые прокламации,— „как льется польская кровь, а с нею — русская и за что она льется’*».
52 «Материалы», стр. 119; см. также А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 155.
53 См. д. 60, ч. III, лл. 120, 137.
54 См. д. 60, ч. I, лл. 21—22. Как известно, печать к прокламациям ставилась Центральным Комитетом «Земли и воли». Хранителем ее был Н. Утин (см. М. Слепцова. Штурманы грядущей бури.— «Звенья», т. И. 1933. стр. 454- М. В. Нечкина. «Земля и воля» 1860-х годов.—«История СССР», 1957, № 1, стр. 112).
313


что он не знает, «где Вейде приобрел принадлежности для печатания», и ему ничего не известно «о сочинителях других воззваний»55. Указанные же 300 экземпляров журнала «Земля и воля», по утверждению Степанова, Утин из-за плохой печати уничтожил. В другой раз Степанов говорил, что уничтожил эти прокламации сам, еще по дороге.
Ясно одно: увезенные Степановым из приселка Семеново экземпляры журнала «Земля и воля» бесследно исчезли. Или же это была другая прокламация. Имевший доступ к более широким следственным делам В. Ратчь, ссылаясь на дневник студента Московского университета Квят- ковского, утверждал, что мариенгаузенские прокламации распространялись студентами в Москве56.
Подведем итог: 1) вещественные доказательства и показания обвиняемых на Динабургском процессе не подтверждают печатания в Люцинском уезде названных в литературе прокламаций (кроме журнала «Земля и воля») и свидетельствуют об ошибочности утверждений, что при провале типографии была изъята «Свобода» № 1 и 2. (В. Бурцев, Б. П. Козьмин) или же прокламация А. Слепцова «Льется польская кровь, льется русская кровь» (И. Жуков. Воспоминания шестидесятника); 2) Динабургский процесс не раскрыл полного объема работы типографии и 3) для решения вопроса, что печатали землевольцы в Люцинском уезде, кроме журнала «Земля и воля», требуется тщательное сличение текстов и привлечение дополнительных источников.
Когда ставится вопрос — кто же печатал нелегальные издания «Земли и воли» в Люцинском уезде, то обычно называют М. Вейде, Д. Сте Панова и отставного штабс-капитана Илью Жукова57. В отношении первых двух это утверждение справедливо. Выполняя всю работу по печатанию, Вейде и Степанов привлекали к ней и местные революционно-демократические силы. Активную помощь им оказывал чиновник Дйнабург- ского уездного суда губернский секретарь Иван Бутковский58. Что же касается Ильи Жукова, то он прибыл в приселок Семеново только утром 25 февраля 1863 г., чтобы помочь Степанову перевезти типографию обратно в Петербург, так как ей грозил неминуемый провал. Публикуемые в настоящем томе воспоминания И. Жукова полностью подтверждают в этом отношении данные материалов Динабургского процесса.
В ходе следствия особое внимание обращалось на выяснение вопроса: был ли журнал «Земля и воля» распространен, кем, когда, где, каким образом и в каком числе экземпляров?
Не получив на эти вопросы ответа от обвиняемых, следственная комиссия провела специальное расследование в Витебской губернии. Местные власти настойчиво допытывались у крестьян — «не видели ли они или не слышали ли они о каких-либо неблагонамеренных людях, печатавших какие-нибудь недозволенные сочинения, или не знают ли они и не слышали ли, что кто-нибудь раздавал по рукам какие-либо печатные листы злонамеренного содержания?» При этом ставился и более прямой вопрос: «Не было ли выпущено и роздано по рукам» журнала «Земля и воля». В итоге власти вынуждены были признать, что «не обнаружено, чтобы означенный журнал был распространен»59.
55 См. д. 60, ч. III, лл. 281—283.
56 См. В. Ф. Ратчь. Указ, соч., т. I, стр. 153.
57 С. Лившиц. Подпольные типографии...— «Каторга и ссылка», 1928, № 4(41), стр. 30; Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 234—235. Б. П. Козьмин. Комментарий...— «Литературное наследство», т. 62, стр. 616, на который также ссылается в примечаниях к «Воспоминаниям» Л. Ф. Пантелеева С. А. Рейсер (стр. 7'56); «История Латвийской ССР», т. II, стр. 33.
58 Еще В. Ратчь писал, что «Степанов печатал с помощью двух поляков — Вейде и Бутковского» (см. указ, соч., т. I, стр. 153).
59 См. д. 60, ч. I, л. 26.
314


Журнал «Земля и воля.» не был найден и в других местах страны. Его более полный текст свыше пятидесяти лет оставался неизвестным. Центральный Комитет не успел полностью отпечатать и распространить эту прокламацию.
Работа мариенгаузенской типографии была прервана в связи с тем, что сведения о подготовке восстания в Люцинском уезде дошли до властей. Вернувшись 17 февраля 1863 г. из Динабурга в Семеново, Полонский сообщил, что «в Люцине многих взяли» и что «войска приближаются к Мариенгаузену». Обстановка сложилась угрожающая. Вечером 18 февраля в Семеново приехал Рык. На общем совете решено было немедленно свернуть работу типографии и вывезти в Петербург готовые экземпляры прокламаций. Упакованное в ночь с 18 на 19 февраля в большой дорожный чемодан типографское оборудование было увезено Полонским утром 19 февраля в дер. Свичево и укрыто в квартире однодворца Сиодловского 60.
В тот же день, захватив готовые прокламации, Степанов выехал через станцию Жогово в Петербург61, имея при себе студенческое свидетельство Вейде, который вместе с Бутковским после его отъезда ушел в Мариенгаузен к Рыку62.
Трудно установить, что происходило в Петербурге, когда туда явился Степанов, можно лишь предполагать, что руководство «Земли и воли», учитывая сложившуюся в Витебской губернии обстановку, решило перенести свою типографию обратно в столицу. Для выполнения этой сложной операции в помощь Степанову был назначен Илья Жуков. Л. Пантелеев утверждает, что этот выбор был сделан по его рекомендации 63.
На рассвете 25 февраля Степанов и Жуков уже были в Семенове у Полонского, которому Степанов сообщил, что сопровождающий его товарищ «прибыл помочь ему взять тот инструмент», т. е. типографское оборудование. Оставив Жукова в Семенове, Степанов сразу же уехал в Мариенгаузен к Рыку и вернулся оттуда вместе с Бутковским. Вечером к ним приехал Рык. Вейде в Мариенгаузене уже не было, он скрылся64. Вечером того же дня Полонский увез Степанова и Жукова в дер. Свичево к Сиодловскому. Уложив типографские принадлежности и 70 экземпляров недопечатанного журнала «Земля и воля» в два ручных саквояжа, они выехали на станцию Жогово, а Полонский вернулся домой65. Бутковский 60 Ю. Ковальский считает, что Вейде сразу же укрыл типографские принадлежности в квартире Сиодловского (см. указ, соч., стр. 35).
61 От приселка Семеново до корчмы в Лугах Степанова вез крестьянин Н. Иванов, а оттуда до ст. Жогово — Л. Брахман. В Петербург Степанов выехал в ночь с 20 на 21 февраля (см. д. 60, ч. III, лл. 203, 261—264, 282).
62 Д. Степанов не имел собственного документа, удостоверяющего его личность. Ниже дается полный текст свидетельства Вейде: «Предъявитель сего Михаил Вейде, поступив в число студентов Императорского Санктпетербургского университета 1-го сентября 1858 года, слушал науки по Юридическому факультету разряду административных наук, при поведении очень хорошем, 12 октября 1861 года по прошению уволен из Университета из четвертого курса, почему правами, предоставленными студентам, окончившим курс наук, воспользоваться не может: при вступлении же в гражданскую службу, на основании Свода Законов (изд. 1857 г.) Устава о службе... имеет право быть причисленным ко второму разряду чиновников. Во уверение чего и выдано ему, Вейде, сие свидетельство из Временной Комиссии, учрежденной для управления Императорским Санктпетербургским университетом, за надлежащим подписанием и с приложением малой Университетской печати. С.-Петербург, сентября 6 дня 1862 года» (см. д. 60, ч. III, л. 184).
63 См. «Воспоминания», стр. 321. „
64 М. Вейде был задержан в Динабургском уезде близ деревни Осташево.
65 Из Свичево Полонский отправил Степанова и Жукова с батраком Иваном Матвеевым. Доехав до с. Сунево, они наняли подводу у государственного крестьянина Дмитрия Фадеева, с которым и доехали до дер. Кобыльск (см. д. 60, ч. III, лл. 198— 205).
315


скрылся из Мариенгаузена утром 26 февраля. Все следы, свидетельствующие о работе типографии, были уничтожены66.
В ночь с 25 на 26 февраля Степанов и Жуков были задержаны в дер. Кобыльск Островского уезда Псковской губернии. К этому времени власти уже отдали приказ: «Неизвестных проезжающих днем из Лю- цинского уезда, а равно и в тот уезд, спрашивать „что за люди", и требовать виды, а на ночь закладывать въезды в деревни нетолстым бревном или жердью и наблюдать за проезжающими»67.
При допросе у Степанова,не оказалось удостоверения, подтверждающего его личность. Свидетельство на имя Вейде он бросил в доме, куда его и Жукова ввели при задержании, где оно и было обнаружено на третий день после их ареста68. В карманах Жукова, кроме предъявленного им временного билета, по которому он значился отставным штабс-капитаном Черниговского пехотного полка69, была найдена небольшая карточка с надписью: «Александр Антонович Жук на Бассейной улице близ Эртелева переулка дом Войлоковой квартира Богдановой». Прочитав фамилию Жук как Жуков, местные власти усомнились в подлинности предъявленного Жуковым временного билета, выданного ему в Черни говском полку. Если учесть, что Жук входил в состав утинской пятерки. был связан с печатанием прокламаций и не находился еще на подозре нии полиции70, то вполне допустимо предположить, что вывозимое из Мариенгаузена типографское оборудование землевольцы намеревались укрыть на его квартире71.
Вскрыв саквояжи и убедившись, что в их руки попали важные государственные преступники, местные власти заключили Степанова и Жукова в Островскую тюрьму, приказав содержать их «под самым строгим надзором»72. Об аресте Степанова и Жукова сразу же стало известно в Мариенгаузене. Вечером 26 февраля Рык предупредил Полонского, что «те, которые были из С.-Петербурга—взяты»73.
Таковы обстоятельства провала мариенгаузенской типографии зем- левольцев.
III
Напечатанная в Мариенгаузене часть обращения от Русского Центрального Народного Комитета впервые была опубликована в журнале «Былое» (1907, № 1/13, стр. 151 —153). Неоднократно упоминаемый исследователями, документ этот, ввиду отсутствия полного текста, нс 66 Полонский показал в следственной комиссии, что, вернувшись ночью домой, он «тут же чемодан с бумагами отнес в птичью избу» и сжег там все оставшиеся в нем бумаги.
67 См. д. 60, ч. III, л. 207.
68 Там же', л л. 76, 77—79, 207—209.
69 Там же, л. 83.
70 Полиция донесла следственной комиссии, что Жук «жизнь ведет скромную, дает уроки и готовится держать экзамен на степень кандидата» (см. д. 60, ч. III, лл. 90, 127, 141).
71 С. Лившиц утверждает, что мариенгаузенская типография была перевезена з Островский уезд и там провалилась (см. «Каторга и ссылка», 1928, № 4(41), стр. 30).
72 В саквояжах находились следующие вещи: две доски с набором, ящик для хранения литых букв, деревянный каток с ручкой, две щетки, картонный лист, обтянутая холстом рамка, тридцать листов белой газетной бумаги, холщевый мешок со шрифтом весом в один пуд тридцать фунтов, 70 экземпляров недопечатанного журнала «Земля и воля», пилка, молоток, отвертка, сломанный циркуль, шило, два гвоздя, сапоги и портрет Степанова с адресом Жука. Ключи от саквояжей оказались у Жукова, в кармане которого был также обнаружен ключ от квартиры Ю. Чайковского, у которого он жил (см. д. 60, ч. III, л. 74).
73 См. д. 60, ч. III, л. 264.
316


занял еще в ряду других прокламаций «Земли и воли» подобающего места 74.
Журнал «Земля и воля» был одним из важнейших издаваемых в России программных документов тайной революционно-демократической организации. Называя его воззванием и манифестом, власти заявляли, что «содержание этого журнала самое революционное, антиправительственное», что в нем «возбуждается народ к сочувствию польскому мятежу» и указывается «на мятеж как на единственное средство к улучшению быта русского народа»75.
По содержанию журнал «Земля и воля» имеет непосредственную связь с «Свободой» № 1. Встает вопрос — какой из этих документов появился раньше?
Большинство исследователей, опираясь на дату распространения, относит «Свободу» № 1 к февралю 1863 г. и ставит ее в ряд с прокламациями, появившимися уже после январского восстания в Польше. Программное значение журнала «Земля и воля» либо не учитывалось, как это делал Я. И. Линков, или же рассматривается как документ, предшествующий «Свободе» № 1, например в книге Ш. М. Левина.
В действительности же «Свобода» № 1 была написана раньше журнала «Земля и воля», примерно в середине декабря 1862 г. Л. Пантелеев, сведения которого по данному вопросу крайне неточны, относит написание «Свободы» № 1 даже до петербургских переговоров с 3. Падлевским, т. е. к ноябрю. В связи с затяжкой печатания «Свобода» № 1 стала распространяться только в середине февраля (ст. ст.) 1863 г. (16-го — в Москве и 17-го — в Петербурге), т. е. после начала январского восстания в Польше, вместе с прокламациями, написанными после этих событий, от которых она значительно отличалась, что и было замечено в ходе «казанского заговора»76.
В «Свободе» № 1 Центральный Комитет «Земли и воли» указывал, что он намерен «под настоящим названием» выпускать «от времени до времени» свои печатные издания, разъясняя в них «общее положение» дел в России, предупреждая общество от различных гнусных действий правительства и выясняя «сообразно с ходом дела... цели общества и те средства, которыми оно идет к их осуществлению».
В январе 1863 г., ранее общего намеченного срока, когда еще в России в целом не созрели условия для восстания, выступили польские патриоты. Эти события резко изменили политическую обстановку в стране. В случае революционных выступлений в армии и ожидаемого весной 1863 г. массового крестьянского движения они могли послужить исходным пунктом для всероссийского военно-крестьянского восстания77.
74 См. «Материалы», стр. 122; А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 155; Б. П. Козьмин. Революционное движение в 60—70-х гг. «Историко-революционная хрестоматия», 1923, т. I, стр. 61; С. Агурский. Указ, соч., стр. 229—231; J. Witkowski. Ор. cit., str. 38—39; Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 236; Ш. М. Левин. Указ, соч., стр. 219—220; Я. И. Линков. Основные этапы истории революционного общества...— «Вопросы истории», 19*58, № 9, стр. 34, 49 и др. Библиографический указатель «Русская подпольная и зарубежная печать», выпущенный в 1935 г., не указывает журнала «Земля и воля» среди прокламаций 1860-х годов (см. стр. 161—168). Ставя журнал «Земля и воля» как источник в ряд со «Свободой» № 1 и 2, Я. И. Линков не учитывал его программного значения (см. «Вопросы истории», 1968, № 9, стр. 44) Наиболее полный комментарий опубликованной части журнала «Земля и воля» дан Ш. М. Левиным (см. указ, соч., стр. 219—220).
75 См. д. 60, ч. I, лл. 17—18.
76 См. Отзвуки польского восстания 1863 г. в Центральной России.— «Красный архив», т. 4, 1923, стр. 285; В. Р. Лейкина-Свирская. «Казанский заговор» 1863 г.— «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 448.
77 Е. Кушева справедливо отмечает, что в начале 1863 г. перед членами общества «Земля и воля» стояли два основных практических вопроса. Весной этого года кончался двухлетний срок, установленный для повсеместного введения уставных грамот. Среди 317


Выполняя условия достигнутого в ходе петербургских переговоров соглашения с польскими революционерами, «Земля и воля» не только предприняла совместно с польскими патриотами определенные шаги (Ма- риенгаузенское дело, «казанский заговор»), но и придала пропаганде этого союза, тесно связанного с подготовкой всероссийского восстания, более действенный характер.
Материалы Динабургского процесса и само содержание журнала «Земля и воля» позволяют утверждать, что он был написан и вручен для напечатания Степанову и Вейде после начала январского восстания в Польше. В новой, непосредственно предреволюционной обстановке этот программный документ Центрального Комитета «Земли и воли» (а не того или иного кружка), развивавший и углублявший основные положения «Свободы» № 1, в более развернутой форме разъяснял революционной демократии страны «задачи и цели» организации. Название «Земля и воля», а не «Свобода», как это обещалось ранее, было дано в связи с тем, что под этим основным программным положением организации должно было развиваться назревавшее всероссийское восстание.
Какие же вопросы ставились в обращении от Русского Центрального Народного Комитета, в чем их сходство и отличие от тех положений, которые развивала «Свобода» № I?
Подводя некоторый итог революционному движению за предшествующий период, журнал «Земля и воля» обосновывал выдвинутый еще в «Свободе» № 1 призыв к объединению в «одну стройную, полную единодушия организацию». Ставя этот вопрос более широко, журнал «Земля и воля» тесно связывал его с проблемой единства в самой революционно- демократической организации, объединяющейся под одним знаменем «Земли и воли». «Пусть все, любящие свою родину,— говорилось в обращении,— готовые разделить с нами труды и случайности борьбы, соединятся около одного знамени «Земля и воля»: в деле народного освобождения должны сглаживаться спорные оттенки одной и той же свободолюбивой партии. Пусть таким образом возрастет наша дружная сила — и никакие разбойничьи ужасы самодержавия, никакие выхваченные деспотизмом жертвы не остановят этой силы на пути, по которому она будет идти неуклонно до тех [пор], пока не поставит своего знамени «Земля и воля» среди народного собрания от всей свободной Русской земли»78.
Постановка вопроса о преодолении идейно-тактических разногласий внутри самой организации была дальнейшим развитием выдвинутой в «Свободе» № 1 задачи объединения революционных сил в единую партию 79.
С исключительной силой в журнале «Земля и воля» написано занимающее значительную часть текста обличение самодержавно-деспотичекрестьян распространились слухи, что по истечении этого срока им будет дана «настоящая воля». Можно было предполагать, что обманутые в своих ожиданиях крестьяне восстанут и нужно было определить роль общества «Земля и воля» в этом будущем восстании. Второй вопрос стоял еще острее: в январе 1863» г. вспыхнуло восстание в Польше (см. «Литературное наследство», т. 41—42, стр. 84).
78 См. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 538.
79 Идейно-тактические разногласия в составе «Земли и воли» неоднократно исследовались как в общих, так и в специальных статьях. Но единого мнения по этому вопросу пока еще нет (см.: Б. П. Козьмин. «Казанский заговор» 1863 года. М., 1929, стр. 19—21; его же. Комментарий к публикации «Н. И. Утин — Герцену и Огареву».— «Литературное наследство», т. 62, стр. 614—615. М. В. Нечкина. Н. Г. Чернышевский в борьбе за сплочение сил русского демократического движения в годы революционной ситуации (1859—1861).— «Вопросы истории», 1953, № 7, стр. 56—73; ее же. «Земля и воля» 1860-х годов.— «История СССР», 1957, № 1, стр. 120—125; Ш. М. Левин. Указ, соч., стр. 198—235; Я. И. Линков. Идейные и тактические разногласия в рядах революционной демократии в эпоху падения крепостного права.— «Вопросы истории», 1959, № 6, стр. 46—68; В. Р. Л е й к и н а - С в и р с к а я. «Казанский заговор» 1863 г.—«Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 434—435 и др.
318


ского строя. Указывая, что все в стране подвержено «растлевающему влиянию» «многосложной адской машины» деспотизма, от нравственной жизни общества до «материального благосостояния России, славящейся своими естественными богатствами», центр «Земли и воли» делал вывод, что «далее оставаться в подобном напряженном и вопиющем положении нельзя, что русская жизнь под влиянием различных условий не может уже улечься в старые формы и энергически требует новых, что в нынешней удушающей смрадной атмосфере нельзя жить, что нужен безотлагательный выход из существующего положения».
Поставив вопрос — «где же и какой этот выход»,— Центральный Комитет «Земли и воли» подвергал уничтожающей критике буржуазный либерализм, призывавший к примирению с самодержавием и надеявшийся изменить развитие страны с помощью подготовляемых царизмом дальнейших буржуазных реформ. Лживость либеральных обещаний царизма разоблачалась на печальном примере Польши. Последовательную революционно-демократическую оценку и более глубокую и развернутую аргументацию, чем в «Свободе» № 1, получили крестьянская и другие, еще только намечаемые царизмом реформы. «Вообще все мнимые либеральные реформы правительства,— говорилось в обращении,— не могут принести никакой пользы русскому народу, они только затемняют общественное сознание и мешают явственно рассмотреть ту бездну, в которую при теперешнем возбужденном состоянии народных масс ведет правительство наше отечество». В связи с этим делался вывод о том, что «народу неоткуда ждать улучшения своей участи и что он сам должен взяться за свое освобождение и устроение своей судьбы».
Удар по буржуазному либерализму и тому пути развития страны, который он отстаивал, соответствовал общей идее, проводимой в обращении: призыву к разрушению «царского деспотизма».
В тесной связи с враждебным отношением к буржуазному либерализму находится та часть обращения, в которой дается резкая критика парламентской борьбы в Западной Европе и утверждения, что при ее посредстве, без революции, возможно «возвратить народу похищенные права».
Разоблачая буржуазный либерализм, Центральный Комитет «Земли и воли» отстаивал последовательную революционно-демократическую линию и беспощадно осуждал имевшиеся внутри организации колебания в сторону либерально-реформистских иллюзий, прямым проявлением которых было обсуждение в революционной студенческой среде вопроса: какая должна быть в России революция — французская или «английская, спокойная, медленная»?80
Реформистской программе буржуазных либералов и либерально-реформистским иллюзиям внутри революционного лагеря Центральный Комитет «Земли и воли» решительно противопоставлял народную революцию, без колебаний утверждая, что основной силой, «на которую должно опираться всякое серьезное революционное дело», является народ. Обосновывая это главное положение, определяющее последовательно демократическую сущность всего воззвания, Центральный Комитет писал: «Не было еще примера в истории, чтобы деспот по доброй воле отказался от своей всегнетущей власти, даже „ограниченная монархия" везде начиналась с революции и была ее действием — это закон новой истории. Англия, на которую указывают защитники постепенного развития, ограничила деспотизм своих королей двумя революциями; то же было и в других государствах. В силу такого непременного закона истории, в силу того, что деспотизм никогда не бывает способен отказаться от своего гнета, а напротив, чувствуя свое падение, усиливает свою раз-
80 ЦГИА Украинской ССР, ф. 442, 1861 г., д. 222а, л. 8.
319


бойничью бесчеловечность, в силу неотступной всеобщей потребности лучшей свободной жизни народа и в России самодержавие должно пасть и падет под ударами революции. Для беспрепятственного развития русского народа нужно вырвать деспотизм с корнем, нанести ему сильный и решительный удар, каким всегда казнят преступный деспотизм народные восстания и революцйи»8I.
Обращение Русского Центрального Комитета -находится в ряду тех прокламаций начала 1863 г., которые призывали к всеобщему восстанию против царизма. Каждая строка этого документа проникнута горячей верой в неизбежность революции. Рассматривая ее как непосредственно назревающее событие, Центральный Комитет настойчиво подчеркивал: «Пусть малодушные люди перестанут страшиться слова „революция"» и указывал, что «страх правительства», которое «дрожит как преступник и ежедневно ожидает справедливого возмездия», является одним из ярких проявлений назревающей развязки.
Формулируя, как и «Свобода» № 1, основное программное требование-созыв народного собрания «от всей свободной Русской земли»,— Центральный Комитет призывал революционно-демократические силы возглавить народное восстание, не позволить царизму осуществить кровавую расправу над народом, какую он устроил в Польше. Не питая никаких иллюзий в этом отношении, центр «Земли и воли» предупреждал, что на торжественный протест против самодержавия и его последствий, который «неминуемо, неизбежно» заявит вся Россия, правительство ответит «тем же, чем отвечает на протест Польши, т. е. военным положением, убийствами и кровопролитием». Вся ответственность за кровавый исход назревавшего восстания возлагалась на царизм. «Сами правительства своим упорством всегда и везде придавали ужасный и жестокий характер революциям»,— таков вывод Центрального Комитета в этом вопросе.
Январское восстание в Польше вызвало в реакционном лагере страны, включая и «ораву русских либералов», новый взрыв шовинизма и воинствующего национализма.
Если в «Свободе» № 1 достаточно было ставить польский вопрос в общем плане разоблачения зверств самодержавия, его «кровожадной жестокости», «в упорном отстаивании беззаконного господства над польским народом», то теперь обстановка требовала от русской революционной партии активной защиты русско-польского революционного союза. Нужно было дать отпор идеологической реакции, еще раз разъяснить, что дело свободы русского народа неразрывно связано со справедливой борьбой польского народа за свою независимость, раскрыть те идейные основы, на которых этот союз был заключен. Позднее, обращаясь к полякам (в 1866 г. в Сибири), Н. А. Серно-Соловьевич писал, что русский народ «не понял и не знал, за что вы бились»82.
Все эти вопросы и были поставлены Центральным Комитетом в журнале «Земля и воля».
Сообщая о соединении Комитета русских офицеров в Польше (в тексте: Военный Комитет в Варшаве) с «Землей и волей» и опираясь на полученные от него сведения, Центральный Комитет русской революционной организации выражал твердую уверенность, что «весьма много из русских воинов в Польше не подымут преступной руки на поляков», так как «эти воины — свидетели всех правительственных злодейств и ужасов— понимают, кто истинный виновник всех последних событий в Польше и на кого должна раньше или позже обрушиться справедливая кара народов — польского и русского». В полном соответствии с обращением 81 См. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 542.
82 «Литературное наследство», т. 62, стр. 565.
320


издателей «Колокола» к «Русским офицерам в Польше» 83, центр «Земли и воли» заявлял, что, «отказываясь быть палачами, эти люди в то же время понимают всю важность русского революционного дела и успеху этого дела готовы заплатить своею жизнью».
Центральный Комитет доводил до сведения революционных сил страны о своих «близких сношениях с организациею польскою и ее представителем— Центральным Комитетом». И имея в виду гнусную клевету реакции на польских патриотов, «Земля и воля» указывала, что «эти отношения» дают ей возможность «более чем кому-либо» судить «о польском деле честно и беспристрастно и вследствие этих суждений относиться к польскому народу с братскою любовью, всегда приветствуя его в успехах, всегда глубоко сочувствуя его бедствиям в борьбе с ненавистным самодержавным игом». Русский народ не несет ответственности за зверства царизма в Польше и «не имеет ничего общего со своим жестоким государем и его кровожадным правительством». Все «честные русские люди желают свободы и освобождения Польши от того же ига», которое угнетает и их.
Не ограничиваясь защитой последовательной революционно-демократической линии в вопросе о национальной независимости Польши, Центральный Комитет «Земли и воли» разъяснял русскому народу те идейные основы, на которых был заключен русско-польский революционный союз. «Национальная независимость и самостоятельность Польши,— указывалось в обращении,— ни в коем случае не может быть помехою или стеснением для нашего развития; настоящее польское движение не имеет никаких посягательств на право русской национальности и на самостоятельность России. Поляки хотят быть самостоятельной нацией, уважающей свято право и свободу других наций, они хотят уничтожить у себя поземельный деспотизм, разделив всю помещичью землю между народом с вознаграждением помещиков; они не станут стеснять народной воли и примут в свое родство те из областей, принадлежащие ныне России, где народ сам пожелает присоединения к Польше; других намерений они не имеют. В этом мы убедились вполне вследствие наших личных сношений с руководителями польского движения и честным словом уверяем в том же всех русских».
Но данная здесь трактовка аграрной программы расходилась с ее постановкой в официальных документах польских революционеров. Центральный Национальный Комитет в Варшаве не ставил вопроса о разделе всей помещичьей земли между народом. В письме к издателям «Колокола» указывалось: «Крестьянам следует отдать их поземельный надел на основании выкупа», а помещиков вознаградить «из общих государственных сумм». В ответном письме «Центральному Польскому Комитету в Варшаве» Герцен писал: «Вы идете от признания прав крестьян на землю, обрабатываемую ими»84. Не изменилась аграрная программа польских патриотов и после январского восстания. В одном из декретов (22 января 1863 г.) по этому вопросу говорилось: «Земля, которой сельское население владеет на правах аренды или барщины, с этой минуты становится навечно его неоспоримой собственностью; потерпевшие ущерб владельцы земли получат возмещение из государственных фондов»85.
83 См. А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 88—89; Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 163—175, 209—210; И. М. Белявская. Указ, соч., стр. 111—119; М. В. Нечкина. Новые материалы о революционной ситуации в России (1859—1861 гг.)».—«Литературное наследство», т. 61, стр. 484—485, 515—518; «Революционная ситуация в России в 1858—1861 гг.», М., 1960, стр. 537; А. Ф. С м и р- н о в. Указ, рукопись.
84 А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XV, стр. 508.
85 Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 42.
21 Заказ № 1031
321


Видимо, русский революционный центр излагал в своем обращении точку зрения левого крыла польской революционной демократии, выступавшего за передачу всей земли крестьянам86.
Из сказанного выше напрашиваются следующие выводы: 1) «Свобода» № 1 была написана до январского восстания в Польше, а журнал «Земля и воля» — после этих событий. Развивая и более широко аргументируя выдвинутые в «Свободе» № 1 цели и задачи общества, журнал «Земля и воля» выдвигал проблему единства внутри революционно-демократической организации, давал более развернутую критику и обоснование неизбежности гибели самодержавного деспотизма, наносил сокрушительный удар по буржуазному либерализму; 2) Центральный Комитет излагал и активно защищал в журнале «Земля и воля» идейные основы русско-польского революционного союза и доводил до сведения широких кругов русской революционной демократии свои связи с польскими революционерами и 3) рассматривая восстание как непосредственно назревавшее событие, журнал «Земля и воля» призывал революционную демократию страны встать во главе народа, не позволить царизму устроить над ним кровавую расправу.
Нет никаких оснований противопоставлять друг другу «Свободу» № 1 и журнал «Земля и воля». Эти программные документы Центрального Комитета русской революционно-демократической организации вышли из одних рук, ставили одни и те же задачи, но в журнале «Земля и воля» они формулировались в обстановке вспыхнувшего в Польше январского восстания. Нельзя и принижать значение журнала «Земля и воля» ссылками на то, что он не был распространен.
Выпуск журнала «Земля и воля» приурочивался к 19 февраля 1863 г., когда истекал двухгодичный срок для введения в действие «Положений 19 февраля 1861 года». В Петербургской следственной комиссии Полонский заявил, что Степанов и Вейде были присланы «для приготовления обнародования на 19-е число» и вследствие крайне ограниченного времени должны были очень спешить с печатанием. По утверждению Р. Бжезинского, приезжавшие из Петербурга, под видом землемеров, лица утверждали, что в «С.-Петербурге будет 20 числа февраля месяца бунт, а они приехали в Мариенгаузен», к Рыку «собственно для присоединения к его шайке»87.
Петербургская следственная комиссия настойчиво допытывалась, кто автор и где рукопись журнала «Земля и воля»? Степанов сначала утверждал, что автор ему неизвестен, а рукопись по окончании набора «была сожжена 'в квартире Вейде». Затем он сообщил, что передал ее Н. Утину вместе с привезенными ему тремястами экземпляров журнала. Автора рукописи он не назвал.
Имея в виду «Свободу» № 1, Л. Пантелеев утверждал, что ее редактированием занимался Н. Утин88.
Непосредственная связь журнала «Земля и воля» со «Свободой» № 1 позволяет утверждать, что и этот программный документ Центрального Комитета был написан при активном участии Н. Утина, хорошо осведомленного об условиях и осуществлении русско-польского союза. Авторство Утина подтверждается также идейно-тактическим направлением обоих документов, полностью совпадающим с его историографической статьей «Пропаганда и организация. Дело прошлое. И дело нынешнее» и некрологом А. А. Серно-Соловьевичу89.
86 Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 49—50; «История Польши», т. II, стр. 119.
87 См. д. 60, ч. III, лл. 231—232, 261—264. Л. Пантелеев утверждал, что в разговоре с Утиным Коссовский ставил вопрос об открытом выступлении «Земли и воли» в Петербурге (см. Воспоминания, стр. 323).
88 См. Воспоминания, стр. 312.
89 См. «Народное дело», 1868, № 2—3; «Литературное наследство», т. 67, стр. 720—730
322


В силу создавшейся угрозы Степанов, Вейде и Бутковский не успели завершить печатание журнала «Земля и воля». Его окончание состоит из отдельных млохо согласующихся фраз. Журнал «Земля и воля» печатался в два столбца на газетной бумаге.
Как программный документ Центрального Комитета журнал «Земля и воля» должен рассматриваться в связи с предшествующей ему «Свободой» № 1 и вышедшими вслед за ним другими прокламациями начала 1863 г., содержавшими .прямой 'призыв к выступлению против самодержавия 90.
IV
Провал мариенгаузенской типографии наносил серьезный удар по «Земле и воле». Арест Степанова и Жукова, писал Л. Пантелеев, «произвел сильное впечатление» в революционных кругах 91. В руки властей попали нити, ведущие к ЦК «Земли и воли», и факты ее прямой связи с подготовкой восстания в Витебской губернии.
На имение Мариегаузен сразу же был произведен вооруженный налет. Утром 28 февраля сюда прибыло четыре роты .пехоты, все дороги были отрезаны «цепью часовых». Начались обыски (28 февраля, 5 и 6 марта), за которыми последовали аресты92. Уже 6 марта в Мариенгаузене стала действовать Динабургская следственная комиссия. Сюда же, по распоряжению гр. Шувалова, выехал жандармский полковник Родзянко.
В то время как в Мариенгаузене выяснялись обстоятельства подготовляемого здесь восстания, Петербургская следственная комиссия под председательством кн. А. Ф. Голицына пыталась раскрыть центр «Земли и воли» и ее широко разветвленные по стране связи.
Допрос Степанова и Жукова начался немедленно, как только они были доставлены в Петербург и заключены в Петропавловскую крепость 93.
В первый же день (12 марта) следователи потребовали от обоих обвиняемых выдать руководителя типографии, автора рукописи журнала «Земля и воля», состав Центрального Комитета, связанные с ним местные кружки, агентов «Земли и воли» и Военный комитет в Варшаве. Иначе говоря, пытались обнаружить всю революционно-демократическую организацию 94.
90 См. публикацию Е. Кушевой. «Литературное наследство», т. 41—42, стр. 82— 105; Я. И. Линков. Роль А. И. Герцена и Н. П. Огарева в создании и деятельности общества «Земля и воля». — «Вопросы истории», 1954, № 3, стр. 124.
91 Воспоминания, стр. 321.
92 Во время обыска в селе Липно у И. Ульяновского были арестованы бывшие студенты Клодницкий, Даниловский и Почобут.
93 Жуков—9-го, а Степанов—11 марта. Степанов допрашивался 12, 19 марта, 18, 25 апреля 1863 г., Жуков—12 марта, 18, 23 и 25 апреля 1863 т. (см. д. 60, ч. III, лл. 103—120, 121—137, 155—Г58, 248—250, 251—256, 273—275, 277, 281—283).
94 Из 15 заданных Д. Степанову вопросов, большинство касалось «Земли и воли»: 3-й вопрос — «Куда и с какой целью ездили вы из С.-Петербурга в январе и феврале сего года? Кто устраивал эту поездку, в каких местах, у кого, сколько времени, с кем и для чего ъы останавливались и куда намерены были проехать?» 7-й — «Когда, и откуда, и кем приобретены все означенные типографские принадлежности? У кого и когда они здесь или в другом месте хранились?» 8-й — «Кем и где сделан имеющийся на предъявленных вам досках набор? Что именно предполагалось отпечатать им? Кем сочинена рукопись для означенного набора, у кого и где она ныне находится?» 9-й — «Кем, с какой целью и в каком месте отпечатаны оказавшиеся в саквояже 70 экземпляров статьи возмутительного содержания под заглавием «Земля и воля» и было ли воззвание это распространено, кем, когда, где, каким образом и в каком числе экземпляров?» 10-й—«Где находится Русский Центральный Народный Комитет..., из кого он состоит, когда, каким образом и с какой целью составился, какая его деятельность и какое сами вы принимали в ней участие?» 11-й —«О каких именно кружках говорится в воззвании, из кого кружки эти состоят, с какой целью и где они составились? Каким образом и когда кружки соединились с комитетом? В чем заключается это
323
21


Беря всю ответственность за обнаруженные типографские принадлежности и прокламации на себя, Степанов утверждал, что печатать начал еще в конце января в «каком-то доме» в Петербурге, по поручению Брянцева (под этим именем скрывался М. Вейде). В Люцинский уезд выехал только 23 февраля. В Петербург вернулся в связи с тем, что не нашел места для печатания. Жуков был приглашен под предлогом поездки на «пирушку» и ничего не знал. В тайную организацию его вовлек якобы И. Ковалевский. Не убедив следователей, эта 1противоречивая версия все же давала в их руки некоторые нити для дальнейших разоблачений95.
На все вопросы, касающиеся «Земли и воли», Жуков заявлял: «Решительно ничего не знаю»96.
После первого допроса Степанова и Жукова комиссии стало известно, что в доме крестьянина Минина в дер. Кобыльске обнаружено студенческое свидетельство на имя Вейде. В связи с этим псковскому губернатору было поручено расследовать, «в каких именно местах и сколько времени находились Степанов и Жуков по выезде со станции Жогово, с кем они виделись и чем занимались?» А также установить, «где, кем и при каких обстоятельствах было найдено свидетельство Вейде и почему возникло предположение, что оно принадлежит Степанову?» 97
В период между 23—26 марта островский исправник Савельев и судебный следователь Иванов, допросив свидетелей и выяснив весь маршрут Степанова и Жукова, установили, что они были у Полонского в Семенове, а типографское оборудование взяли в дер. Свичево у Сиодловско- го. В дом же, где оказалось удостоверение Вейде, до них никто «не заходил и не заезжал». В заключение Савельев и Иванов приходили
соединение и какая деятельность кружков?» 12-й — «Кто те личности в войсках в Царстве Польском, которые, как сказано в воззвании, ясно сознают, что лучше гибнуть самим, чем быть палачами мученического народа, и которые соединились вместе в одну организацию и стали энергически проповедовать свое сознание между собратьями офицерами и солдатами?» 13-й — «Из кого состоит так называемый в воззвании «Военный комитет в Варшаве», какие и каким путем получены сведения от этого комитета Русским Народным Комитетом и что означают слова воззвания: «Основываясь на таких одинаковых с нашей организацией убеждениях и стремлениях, русская военная организация в Польше соединилась с нами для того, чтобы действовать единодушно со взаимною помощью, насколько то возможно при разных положениях и обстоятельствах?» Когда последовало упоминаемое в воззвании соединение, с какой целью и к чему направлена деятельность обоих соединенных обществ?» 14-й — «Кто агенты Русского Народного Комитета, где они находятся, в чем состоит их деятельность?» и 15-й — «Какие еще другие воззвания печатаны 'вами, равно поименуйте всех лиц, которые занимались изданием и распространением возмутительных листков как вместе с вами, так и без вашего участия, а также что побудило вас к этому преступлению?»
И. Жукову тоже 'было задано 15 вопросов. К деятельности «Земли и воли» относились следующие: 2-й—«Откуда прибыли в Петербург и кто ваши знакомые?» 3-й — «Когда, где и по какому случаю вы познакомились со Степановым?» 4-й — «Куда, и с какой целью ездили со Степановым в феврале 1863 г.?» 5-й — «Кто такой Александр Антонович Жук?» 6-й — «Кому принадлежат обнаруженные в двух саквояжах вещи?» Остальные вопросы (7—15-й) в основном повторяли содержание вопросов, поставленных перед Степановым. Текст заданных Степанову и Жукову вопросов дается сокращенным изложением (см. д. 60, ч. III, лл. 103—137). 95 В Островском земском суде Степанов заявил, что выехал печатать в корчму под Мариенгаузен еще в конце января. В Петербургской же следственной комиссии утверждал, что в январе «не выезжал из Петербурга, 23 же февраля ездил в Люция- ский уезд Витебской губернии для отыскания удобного помещения, чтобы продолжать печатать» (см. д. 60, ч. I, л. 18; ч. III, лл. 77—79, 103—120).
96 Отождествляя поведение Степанова и Жукова на допросе, Б. П. Козьмин пишет: «Первоначально Степанов и Жуков дали весьма уклончивые показания, ссылаясь на какого-то несуществующего Брянцева, по поручению которого они якобы производили печатание. Однако запирательство их продолжалось недолго» (см. «Литературное наследство», т. 62, стр. 617). Жуков ни разу не назвал Брянцева и, до конца оставаясь последовательным, ни в одном из показаний не признал, что они со Степановым «производили печатание».
97 См. д. 60, ч. III, лл. 195—205.
324


к выводу, что «обстоятельства порученного им дела» имеют самую тесную связь «с делом о неспокойствиях в мызе Мариенгаузен и окрестностях», т. е. с подготовкой там восстания98.
Возобновив допрос Степанова и Жукова, следственная комиссия сопровождала его теперь многочисленными очными ставками с арестованными в. Мариенгаузене Р. Бжезинским (8 и 9 апреля), О. Полонским (15 и 17 апреля), А. Рыком (8 и 18 апреля) и др. ".
Под действием разоблачительных показаний Бжезинского и Шафа, Степанов вынужден был (18 апреля) признать, что «Брянцев — Вейде Михаил», с которым он работал в Боловске, а затем переехал в приселок Семеново имения Мариенгаузен, где скрывался под именсхМ Петра Ивановича Васильева. Не выдавая Утина, Степанов свою поездку в Петербург 19 февраля объяснял боязнью, что полиция заметит его долгое отсутствие в городе 10°. Допрошенный в тот же день Илья Жуков и на этот раз заявил: «Имею честь повторить снова, что выехал я из Петербурга по приглашению г-на Степанова на какую-то там пирушку к помещику, фамилия которого мне неизвестна, а равно и жительство или названия имения этого помещика» 101, и что «прокламаций никаких не печатал» 102.
Резкий поворот в ходе следствия произвело раскаяние О. Полонского. Находясь в тяжелом душевном состоянии, он подал 19 апреля следственной комиссии «покорнейшую просьбу», в которой сообщил, что в его квартире печатали Степанов, Вейде и Бутковский 103. Выдав также Рыка, Полонский заявил, что Жуков приезжал к нему 25 февраля вместе со Степановым «взять принадлежности» и «знал, за каким делом» Степанов приезжал. После показаний Бжезинского и Шафа, Полонский дал наиболее достоверные сведения о последних днях работы мариенгаузенской типографии.
Жуков вынужден был (23 апреля) признать, что после остановки у «какого-то шляхтича» он заезжал со Степановым в деревню Свичево, где в его присутствии «все принадлежности для печатанья» были переложены из чемодана, хранившегося у Сиодловского, в привезенные ими пустые саквояжи. Не назвав и на этот раз ни одного имени, Жуков по-прежнему утверждал, что ехал на «пирушку», настоящую цель своего путешествия понял только в Свичеве, а не заявил об этом в первых показаниях потому, что не хотел «ни в чем не виновного» Сиодловского подвести под ответственность закона. На вопрос — куда Степанов дал воззвания и какого содержания они были,— Жуков заявил: «На этот вопрос, кроме потного незнания, я решительно ничего не могу ответить. Я не был посвящен г-ном Степановым в его тайные дела». «Не знаю также, какое употребление сделал Степанов с отпечатанными им воззваниями, как это видно из вопросов, тем более неизвестного мне содержания тех воззваний».
98 Там же, лл. 207—211, 230—231.
99 Там же, лл. 90—96, 231—232, 23'5, 237—238, 239—241, 246-247, 261—264, 270—272.
100 См. д. 60, ч. III, лл. 251—253.
101 После этого Жуков написал: «Было ли это в упомянутом здесь Мариенгаузе- не, я не знаю». Но затем эти слова зачеркнул.
102 См. д. 60, ч. III, лл. 249—250.
103 См. д 60, ч. III, лл. 261—264. Бутковский решительно отрицал свое участие в работе типографии. Степанов же заявлял, что он «не может положительно утверждать, что 3-е лицо, участвовавшее в печатании, был Бутковсюий». В ДинабургскОй следственной комиссии (16 августа) Полонский заявил, что печатали только Вейде и Степанов, а Бутовский лишь приезжал в Семеново с А. Рыком, когда Степанов и Жуков явились туда за типографскими принадлежностями. Эту версию подтверждал и Вейде. Динабургская следственная комиссия считала, что Бутковский «не мог не знать противозаконных действий» Степанова и Вейде как «участник» и что он вместе с ними «занимался печатанием» журнала «Земля и воля» (см. д. 60, ч. I, лл. 90, ч. II, лл. 38, 42—44, 51, ч. III, лл. 272, 289, 290, 291—292).
325


Не добившись ничего от Жукова, следственная комиссия начала 25 апреля новый допрос Степанова, который, проявив слабость воли, не только подтвердил показания Полонского, но и выдал Николая Утина как руководителя типографии, рассказал о встречах с ним «по делу печатания журнала „Земля и воля“», о передаче ему трехсот экземпляров прокламаций и получении от него распоряжения ехать «обратно за типографскими принадлежностями» и сообщил следователям, что все рассказанное им о «Земле и воле» от имени И. Ковалевского он узнал от Утина 104. Вернувшись в камеру, Степанов ощутил всю тяжесть предательства и пытался отречься от данных показаний 105. Но в дальнейшем он вел себя непоследовательно и в Динабургской следственной комиссии вновь подтвердил все сказанное им об Утине.
104 См. д. 60, ч. III, лл. 281—283'.
105 В тот же день Степанов писал следственной комиссии: «25 апреля 1863 года, на предложенные комиссией вопросы я показал, что ездил печатать журнал «Земля « воля» по поручению Утина и будто бы передал ему 300 отпечатанных экземпляров этого журнала — это показание — клевета. Гнусная, низкая клевета! Слова: «Мы с вами увидимся на свободе» затмили слабый мой рассудок, а одновременно воспоминание о матери и всех мне близких заглушило на время совесть, которая позволила изрыгнуть мне эту клевету. Но совесть все-таки скоро проснулась, и я едва успел написать означенное показание, как она заговорила о всей мерзости и гнусности моего поступка. Я старался, по возможности, ее успокоить, но напрасно. Очень скоро я вспомнил, что мне придется уличать Утина, и я тогда уже чувствовал, что не в состоянии буду клеветать на человека в глаза, поэтому я и сказал комиссии, что на очной ставке я откажусь от своих слов и назову себя клеветником. Но в то время я еще мог бороться с совестью, и хотя она громко кричала, старался заглушить ее тем, что я делал это ради матери. По возвращении же в каземат, я провел 4 страшных мучительных часа в какой-то агонии. Я не находил себе места, я не мог ни ходить, ни лежать, ни стоять, ни сидеть. Совесть постоянно меня преследовала и громко называла гнусным клеветником. Тут я увидел всю тщетность борьбы с ней и, наконец, покорился ей, решившись признаться в своей клевете. Мне дорого стоит уверенность, что я не могу купить себе свободу гибелью невинного человека и что такая свобода будет для меня в тысячу раз тяжелее всевозможных мук земных.
Я никогда не считал себя клеветником и не мог даже предположить в себе возможности такого поступка. Я до сих пор еще не могу определить своего нравственного состояния в то время, когда я произнес эту клевету, вот почему я сказал комиссии, что в другое время я не сказал бы того, что сказал ей в предшествующие минуты. При произнесении этой клеветы я был совершенно другой человек, я почти бессознательно отвечал на ее вопросы.
Человек, указывающий на действительно виновного, не думает о том — может он или не может доказать его виновность, но он указывает и вполне уверен, что рано или поздно эта виновность откроется и без него, я же, клеветавши на человека, должен был подумать о доказательствах и уверен, что т-рудно и даже невозможно найти доказательства виновности правого человека — вот почему я сказал комиссии, что едва ли будет возможно доказать виновность Утина, и я не имею никаких уличающих его фактов.
Комиссия видела мою борьбу с совестью, которую я старался объяснить тем, что это против моей природы—выдавать человека, что моя жизнь состояла в принимании чужих вин на себя и в ответе за эти вины; все это — маска, которую совесть не позволила мне больше носить, и, сорвавши ее, обнажила низкую клевету. Я счастлив тем, что эта борьба разрешилась открытием истины, которая свалила с меня тяжелое, страшное бремя — бремя клеветы.
По закону нашему клеветник подвергается той же ответственности, которой он имел намерение подвергнуть им оклеветанного,— я с радостью готов принять на себя эту ответственность, чтобы окончательно очистить свою совесть и умереть без малейшего пятна на ней — такого позорного, как клевета.
Это признание я считаю священнейшею моею обязанностью довести до сведения комиссии. Затем я отвечу на предложенный мне вопрос 1 пункта — действительно из Семенова я взял отпечатанные экземпляры журнала «Земля и воля» и во время дороги я их уничтожил, так, как я сообщил уже комиссии, что они не могли быть распространены по причине дурной печати. Ответы мои на другие вопросы пунктов 2 и 3 согласны с истиною».
Вновь признав в Динабургской следственной комиссии свое показание от 25 апреля «совершенно справедливым», Степанов заявил, что отрекся от него, помня совет Утина, в случае ареста «все дело принять на себя» (см. д. 60, ч. II, лл. 33—34, ч. III, лл. 286—287).
326


Предательство Степанова не поколебало Жукова, который решительно заявил, что «ни об участии Утина в печатании воззваний, ни о содействии, оказанном им Степанову», он ничего не знает и что сам Утин ему «вовсе не известен» 106. Чтобы окончательно рассеять возникшие против него подозрения и лишить следователей возможности связывать увольнение его из Черниговского полка с поездкой в Мариенгаузен, Жуков написал к своему показанию (25 апреля) большое дополнение, которое должно было объяснить следователям душевные мотивы, побудившие его поехать якобы с едва знакомым человеком на какую-то «пирушку» 107.
Выявление руководящей роли Утина в печатании прокламаций было главным результатом следствия по делу мариенгаузенской типографии. Что касается «Земли и воли», то о ее деятельности были получены самые незначительные сведения. Степанов утверждал, что Утин вовлек его в организацию весной 1862 г. Тогда же он узнал от Утина, что в «Петербурге есть тайное общество», а затем (в августе-сентябре), что там же находится и его Комитет. Излагая в дальнейшем некоторые положения инструкции «Земли и воли», Степанов сообщил следственной комисии, что с вновь вступивших в организацию берется слово «идти и делать все, что потребует общество». Новичок не знает всех членов организации и поддерживает с ней связь через завербовавшего его человека или через лиц, являющихся от его имени. Для чего существует определенный пароль — «условное слово». После испытательного срока, во время которого за ним «строго следят лица, назначенные Комитетом», новый член общества подробно ознакамливается с задачами организации и, «смотря по обстоятельствам», получает право присоединять к ней новых членов.
В отношении организационной структуры «Земли и воли» показания Степанова несколько расходятся с общеизвестными фактами. Исследователи этого вопроса свидетельствуют, что «Земля и воля» была организована по «пятеркам», которые сочетались с кружками. Причем кружки в ходе объединительного процесса стали занимать ведущую роль 108.
На вопросы — «О каких именно кружках говорится в воззвании, из кого кружки эти состоят, с какой целью и где они составились?» «Каким образом и где кружки соединились с Комитетом? В чем заключается это соединение и какая деятельность кружков?»,— Степанов ответил: «Не знаю, какие это кружки, но Ковалевский (т. е. Утин.— В. Н.) мне говорил, что лицо, присоединившее к Комитету 10 человек так, как он присоединил меня, считается в Комитете десятником, но что фамилии Комитету известны только самых близких к нему людей. Мне же он не дал право присоединять лиц к Комитету и даже запретил говорить кому бы то ни было о существовании Комитета. Мою деятельность он определил так: что потребует от меня Комитет, то я должен беспрекословно исполнять, деятельности же десятников я не знаю» 109.
106 См. д. 60, ч. III, л. 277.
107 См. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 221—223.
108 Акад. М. В. Нечкина пишет; «Никак нельзя отождествлять „пятерки** и тем более „двойки** с кружками — существовали как те, так и другие». Опираясь на показания по делу Андрущенко, М. В. Нечкина ставит под сомнение существование «пятерок» «в последний период деятельности „Земли и воли**» (см. «Земля и воля» 1860-х годов.— «История СССР», 19'57, № 1, стр. 118—119; см. также А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 76—77; М. Слепцова. Штурманы грядущей бури.—«Звенья», т. II, 1933, стр. 3Î33—334; Я. И. Линков. Основные этапы истории революционного общества...— «Вопросы истории», 1958, № 9, стр. 40, 50; С. А. Р е й с е р. Примечания к «Воспоминаниям» Л. Ф. Пантелеева, стр. 753
109 См. д. 60, ч. III, л. 117, вопрос 11-й.
327


Все сказанное Степановым о «десятках» совпадает с функциями «пятерок» и их организаторов. Показания Степанова дают еще одно подтверждение сдваивания «пятерок», имевшего место на определенном этапе развития организационной структуры «Земли и воли». Инициатором сдваивания «пятерок» по свидетельству Л. Пантелеева, являлся Н. Утин110. О деятельности агентов «Земли и воли», о ее связях с местными революционными кружками и польскими революционерами Степанов повторил то, о чем говорилось в тексте журнала «Земля и воля».
В беседах Утина и Степанова затрагивались вопросы «улучшения быта поляков и русских» и «чтобы была в России конституция», «о неудовлетворительном разрешении крестьянского вопроса», о том, что народу «мешают образовываться» и о «необходимости как-нибудь изменить дело». Особое значение придавалось национально-освободительной борьбе польского народа, которая неразрывно связывалась с борьбой русского народа за свободу. Утин заявлял Степанову, что «Земля и воля» борется за счастье «каждому поляку и каждому русскому». Отвечая на вопрос—что побудило его вступить в тарную организацию и заставило печатать прокламации, Степанов заявил, что к этому его побудили «рассказы Ковалевского (т. е. Утина.— В. Н.) о бедствиях поляков, о том, как стеснено их теперь положение, о нехорошем положении самих русских, о честности и желании добра как русским, так и полякам общества, о том, что служить этому обществу — есть дело великое и что не всякий удостаивается этой чести, а только избранные, в число которых он находит и меня достойным включить» 1Н.
Материалы Динабургского процесса дают еще одно яркое подтверждение того, что единство интересов русского и польского народов лежало в основе всей деятельности «Земли и воли».
Провал мариенгаузенской типографии больше всего ударил по петербургскому кружку «Земли и воли», один из руководителей которого (Ф. Судакевич) был членом Центрального Комитета организации 112. На квартире Судакевича, Издебского и Степанова под видом «пирушек» происходили многочисленные тайные сходки, хранились прокламации, типографские принадлежности, осуществлялись нелегальные явки. Здесь обсуждался вопрос о переброске типографии в Люцинский уезд Витебской губернии и отсюда осуществлялась дальнейшая связь с ней.
Хотя Степанов и утверждал, что все его встречи с Утиным и Вейде проводились наедине, это (не избавило Судакевича и Издебского от подозрения властей. На второй день после первого допроса (13 марта) на квартире Степанова и Жукова следователи произвели обыск, во время которого были взяты «разные бумаги». Следов же, «по которым можно было бы доказать», что здесь «производилось печатание», обнаружить не удалось 113. Отрицая свою связь со Степановым, Судакевич и Издебский заявили в следственной комиссии (26 марта), что
110 Л. Пантелеев утверждает, что они с Утиным сразу же «дали друг другу слово взаимно предупреждать о всяком члене» их «пятерки», что «явно нарушало основное правило организации, что „пятерки** иерархически связываются через посредство одного» (см. Воспоминания, стр. 294). На это же указывает М. К. Лемке (см. А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т XVI, стр. 76—77). Система «десятков» бцла положена в основу подготовки в 1866 г. восстания в Сибири, руководящую роль в которой играл Н. А. Серно-Соловьевич. Написанная Левандовским инструкция гласила: «2) В организации следует принять систему десятичную; для этого нужно приискать верных и способных людей на должности десятников и употребить их как помощников в подготовительных работах» (см. «Литературное наследство», т. 62, стр. 566).
111 См. д. 60, ч. III, л. 120, вопрос 15-й.
112 См. М. В. Нечкина. «Земля и воля» 1860-х годов. «История СССР», 1957, № 1, стр. 112—113.
113 См. д. 60, ч. III, лл. 140, 142, 143—144, 151.
328


«образ жизни» Степанова им неизвестен, об отлучках его они ничего не знали, а когда он исчез, то попросили хозяйку «дать знать в квартал». Той же линии держался и Ю. Чайковский, в квартире которого жил Жуков 114.
Степанов (назвал в ходе следствия целый ряд лиц, связанных с кружком Судакевича и Островского. На допросе 25 апреля он заявил: «На пирушках бывали я, Издебский, Судакевич, Евтушевский, Корнеев, Федоров, Красноумов, Утин, Моравский, Волков, Котырло. Евтушевский иногда приглашал своих знакомых, мне неизвестных. Бывали Краев- ский, Ярмолович, Сербулов, г-жа Алексеева, 2 Шахмаравсовы» 115. К этому нужно прибавить ранее упомянутых Иосафата Ковалевского, Вейде, Слижевича и Б. Борейшу116. Всего Степанов назвал 21 человека. Большинство из них в середине мая было арестовано 117.
Опираясь на показания Степанова, следственная комиссия произвела 18 мая 1863 г. «у его товарищей и знакомых» многочисленные обыски 118. У большинства, в том числе и на квартире Утина, «ничего подозрительного не оказалось» 119. Но в квартире Издебского на этот раз были об: паружены «разные запрещенные сочинения и воззвания». В числе их 114 См. д. 60, ч. III, лл. 146, 179, 180. Чайковский знал об истинной цели поездки Жукова в Витебскую губернию и в целях конспирации выехал в отпуск в Гдовский уезд, откуда вернулся только 6 марта.
115 См. д. 60, ч. III, л. 283. С Василием Котырло Д. Степанов был связан через Волкова, с которым ранее жил. Котырло очень часто посещал Издебского, а во время поездки Степанова и Жукова за типографией оказался с ними в одном вагоне. На вопрос следственной комиссии — когда, где он познакомился с Котырло, зачем подарил свою фотокарточку, какое он принимал участие в печатании, Степанов ответил: «Я дал ему свою карточку на прощание, он заявил, что едет в Тверскую губернию. Но когда я поехал с Жуковым за вещами, встретил его в вагоне и на вопрос мой—куда он едет, он сказал — на родину, а больше просил не расспрашивать. Я с своей стороны просил тоже не расспрашивать» (см. д. 60, ч. III, л. 266).
Видимо, в связи с показаниями Степанова, Краевский, который обвинялся Петербургской следственной комиссией в том, что «он в числе других бывал на пирушках, устраиваемых Степановым в своей квартире», и считался «прикосновенным» к числу лиц, «обвиняемых в печатании возмутительного воззвания «Земли и воли», 18 марта выехал из Петербурга в Вильно. В апреле Краевский оказался в Витебской губернии, где и был арестован «по подозрению в участии с мятежниками». В дальнейшем Дина- бургская следственная комиссия нашла, что «участия Краевского с мятежниками не обнаружено», но, «принимая в соображение, что он выписан из университета в то время, когда многие из оставивших учебные заведения оказались впоследствии в шайке мятежников», выслала его к родителям в Минскую губернию под «строгий политический надзор».
Отправка Краевского из Динабурга через Вилейку и Минск вызвала резкий протест Виленского генерал-губернатора Муравьева.
Дело Краевского было закончено в Динабургской следственной комиссии 22 июня, т. е. накануне поступления туда 26 июня из Петербурга дела о лицах, обвинявшихся в печатании журнала «Земля и воля» (см. д. 60, ч. II, лл. 20—21).
116 В ходе следствия выяснилось, что Болеслав Борейша был на вокзале при последнем отъезде Д. Степанова в Витебскую губернию, а затем, 9 марта 1863 г., когда Степанова, в сопровождении жандарма, отправляли в Петербург, оказался на вокзале в Пскове, где вступил со Степановым в какие-то переговоры. На вопрос следственной комиссии (19 марта) Д. Степанов ответил: «С господином Борейшей я почти незнаком, поэтому и не упомянул о нем как знакомом. Отношения наши самые простые: при встречах, как это случилось в вокзале ж. д. в г. Пскове, мы только раскланялись и в вокзале обменялись еще несколькими пустяковыми словами, которых я не упомню. Зачем Борейша был в вокзале и в Пскове — я не знаю» (см. д. 60, ч. III, л. 155).
117 См. Ю. Ковальский. Указ, соч., стр. 238. Если Степанов вначале всю ответственность за типографию возлагал на И. Ковалевского, то М. Вейде, арестованный на Витебщине и только 14 мая доставленный в Петербург, утверждал, что типографские принадлежности им были получены от Э. Подосского, с которым он жил на одной квартире, но затем, как и Степанов, назвал Н. Утина (см. д. 60, ч. II, лл. 26—28).
118 Обыску подверглось 16 человек.
119 В квартире Н. Утина у его брата Евгения полиция застала бывших студентов Петербургского университета А. Штакеншнейдера и Л. Аниронова. Штакеншнейдеры являлись близкими друзьями Н. Утина (см. Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки. М.—Л., 1934).
329


находились: воззвание «Офицерам русских войск от Комитета русских офицеров в Польше», адрес наместнику Царства Польского в. кн. Константину Николаевичу «от русских офицеров, стоящих в Польше», «Сво- €юда» № 1, номера «Колокола», орган варшавского Центрального Национального Комитета «Рух», приведенная выше конспиративная записка, свидетельствующая о связях с подготовляемым на Витебщине восстанием, и другие бумаги. Несмотря на столь разоблачающие улики, Издебский ни в чем не признался. Но это не спасло его от ареста и суда.
В целом же обыск не оправдал возлагаемых на него надежд. Власти вынуждены были признать, что «ци у одного» из подвергшихся обыску не «открыто журнала „Земля и воля“» 120.
Нанеся сильный удар по одному из самых многочисленных кружков «Земли и воли», следствие по делу о мариенгаузенской типографии не привело к провалу всего руководства «Земли и воли» и ее разветвленных местных связей. Поставленные следственной комиссией Степанову и Жукову в первый день (12 марта) вопросы в главном остались без ответа.
Несмотря на провал отдельных звеньев, в силу строгой конспирации и соответствующей ей организационной структуры «Земля и воля» продолжала действовать.
V
Николай Утин давно уже находился под надзором полиции и включался агентами III отделения в число лиц, составлявших ближайший «круг знакомых» Н. Г. Чернышевского 121. Но только после показаний Степанова 25 апреля в руки властей попали прямые доказательства его активной роли в печатании и распространении прокламаций «Земли и воли» 122. Считая Н. Утина главой «всех политических действий», власти надеялись раскрыть через него состав Центрального Комитета и нанести новый удар по революционной организации. Яркая характеристика этих замыслов дается Н. Утиным в письме к отцу из Брюсселя от 5(17) июля 1863 г., полный текст которого публикуется в конце настоящего сборника.
Однако расчеты правительства и на этот раз потерпели полный крах. Центральному Комитету «Земли и воли» сразу же стало известно о предательстве Степанова. Комитет, учитывая неизбежность ареста Н. Утина, организовал его побег за границу. Снабженный паспортом, рекомендациями к разным лицам и деньгами на дорогу, Утин 2 мая покинул Петербург, через Чер,ное море пробрался в Турцию, а затем пересек Европу и прибыл в Лондон 123. Б. П. Козьмин убедительно доказал, что «у Н. Утина были вполне достаточные основания, чтобы покинуть пределы России» 124.
120 См. д. 60, ч. I, л. 26.
121 См. д. 1842, ч. II, лл. 102—107; Б. К о з ь м и н. Н. Г. Чернышевский « III отделение.— «Красный архив», т. 29, 1928; Н. Шилов. Н. Г. Чернышевский в донесениях агентов III отделения (1861—1862гг.).—«Красный архив», т. 14; М. Слепцова. Штурманы грядущей бури.— «Звенья», т. II, 1933; Н. Г. Сладкевич. Петербургский университет в общественном движении в России в начале 60-х годов XIX в.— «Труды юбилейной научной сессии Ленинградского государственного ордена Ленина университета». Л., 1939; Б. П. Козьмин. Комментарий...— «Литературное наследство», т. 62.
122 До этого момента в «производстве» следственной комиссии под председательством кн. Голицына о Н. Утине не имелось «особого дела».
123 См.: М. Слепцова. Штурманы грядущей бури.— «Звенья», т. II, 1933, стр. 455; Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, стр. 324; А. И. Г е р ц е н. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 98; Б. П. Козьмин. Комментарий...— «Литературное наследство», т. 62, стр. 617.
124 См. «Литературное наследство», т. 62, стр. 618. Существует мнение, что бегство Утина было связано не только с показаниями Степанова, которые дали «твердое доказательство» его причастности к «Земле и воле», но и являлось следствием того, что
330


Ведшая за Н. Утиным надзор местная полиция уже 6 мая .начала выяснять, когда и куда он скрылся. Неся непосредственную ответственность за случившееся, она не спешила докладывать о побеге Утина в высшие инстанции. Петербургский полицмейстер Анненков узнал о побеге Н. Утина только 10 мая и лишь 14 мая доложил о случившемся кн. Суворову, когда отец Утина уже сделал последнему заявление об исчезновении сына. Затем по Петербургской полиции было отдано два приказа — от 16 мая (№ 136) и от 19 мая (№ 139). В первом из них сообщалось о побеге Н. Утина, во втором указывалось, что этот побег является «весьма важным упущением со стороны местной полиции», и предлагалось в связи с этим провести специальное расследование125. Возлагая всю ответственность на отца Н. Утина, Анненков в «Записке князю» (17 мая) требовал «за несоблюдение данного им поручительства в отношении сына» подвергнуть его домашнему аресту и учредить за действиями его «полицейский надзор» 126.
Даже после получения отцом Утина телеграммы из Брюсселя 127, сообщающей, что его сын находится за границей, полиция продолжала искать Н. Утина в окрестностях Петербурга, считая, что «он скрывается отцом, братьями и сотоварищами, ему вполне сочувствующими» и «занимается сочинением каких-то статей». В «Записке для памяти», поданной кн. Суворову (7 июля), предлагалось арестовать отца Утина, всех его сыновей, группу студентов во главе с Радзиевским и «посредством отдельных допросов» выяснить местонахождение Н. Утина 128. Только после вручения кн. Суворову И. О. Утиным письма сына из Брюсселя 129 14(26) июля власти сосредоточили главное внимание
«на .нем лежало подозрение в распространении подложного манифеста на Волге с целью поднять там восстание крестьян» (см. Б. Б. Глинский. Революционный период русской истории (1861 —1881 гг.), ч. 1. СПб., 1913, стр. 173).
В следственном деле об Н. Утине указаний на этот факт нет. В приговоре подобного обвинения Н. Утину также не предъявлялось. Но письмо Утина к отцу из Брюсселя дает основания считать, что провал «казанского заговора» ускорил решение о его побеге за границу. Утин пишет: «Почти за неделю до моего ухода из Петербурга я был предупрежден». И далее указывает: «Вслед за тем я получил более подробные и угрожающие сведения о моем положении».
125 См. «Дело Санкт-Петербургского полицмейстера 1-го отделения по предписанию г-на обер-полицмейстера о причинах позднего уведомления полицией о выбытии состоящего под надзором полиции бывшего студента Санкт-Петербургского университета Николая Утина» (№420).
126 На эти обвинения И. О. Утин в письмах от 20 мая к кн. Суворову и Анненкову заявлял, что данная им подписка после освобождения сына из крепости не требовала с его стороны особого «нравственного надзора за сыном», и писал, что «вряд ли мог воспрепятствовать сокрытию сына, когда не успела в том вся полиция С.-Петербурга». До середины сентября И. О. Утин находился под домашним арестом. В ходе следствия неоднократно ставился вопрос о привлечении его за побег сына к суду (см. ЦГА Лит. ССР, цит. фонд, д. 1842, ч. II, лл. 32, 34, 37, 46, 47, 51—53, 56, 58, 59, 62—55, 204; А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. XVI, стр. 437—439).
127 Получена И. О. Утиным 1 июля 1863 г. Подана в Брюсселе 12 июня за подписью «Сакали».
128 См. ЦГА Лит. ССР, цит. фонд, д. 1842, ч. II, лл. 71—72. Среди лиц, скрывавших Н. Утина, назывались Радзиевский, Бахман, Розенталь и братья Лаврецкие.
129 Вручая письмо кн. Суворову, И. О. Утин писал: «Ваша светлость! Получив от сына своего Николая Утина собственноручное письмо, из которого видно, между прочим, что он находится в настоящее время в Брюсселе, я имею честь представить оное вашей светлости в подлиннике. Это собственноручное письмо сына моего служит новым наглядным доказательством того, до какой степени я всегда был чужд всех последних действий моего сына и его побега, в чем, впрочем, и ваша светлость изволили выразить неоднократно полное ваше убеждение. Но передавая вам письмо сына, я не могу не выразить глубокого моего сожаления о том, что сын мой Николай, забыв все милости, оказываемые ему правительством, дерзает отзываться без всякого уважения как о самом правительстве, так и о лицах, стоящих во главе управления».
В связи с просьбой И. О. Утина освободить его от надзора Анненков раздражённо писал: «Он говорит, что сын его в Брюсселе, но какая польза правительству от этого известия? Это даже может быть принято за насмешку. Выпустить сына из России, не давая знать об этом властям в продолжении двух недель, этим отнять у правительства 331


выявлении организаторов и посредников побега Н. Утина за границу. Под председательством генерал-майора К. И. Огарева 30 июля 1863 г. была учреждена специальная комиссия «по делу о побеге Николая Утина за границу»130.
Проведя десять заседаний (с 5 августа по 14 октября) и допросив большое число лиц в Петербурге, а также в Луге, где якобы останавливался Н. Утин, установив, что к Утину «довольно часто» приходили различные люди и в особенности Л. Ф. Пантелеев, комиссия так и не смогла выполнить возложенной ,на нее задачи. Подводя итог своей работе, она вынуждена была признать, что «все источники, представлявшиеся для обнаружения лиц, прямо или косвенно содействовавших побегу Николая Утина за границу, исчерпаны» и «нет никаких данных, которые требовали бы дальнейшего разъяснения и обследования» 131.
Попытка раскрыть связи «Земли и воли» через организаторов побега Н. Утина и лиц, содействовавших этому,— провалилась 132.
VI
В конце июня 1863 г. дело о тайной типографии «Земли и воли» в имении Мариенгаузен было передано «для дальнейшего местного исследования» в Динабургскую следственную по политическим делам комиссию. Сюда же перевели Степанова, Жукова, Вейде, Издебского и других, связанных с мариенгаузенской историей лиц 133.
Допрос в Динабургской следственной комиссии не дал каких-либо новых фактов о типографии «Земли и воли». Степанов подтвердил здесь свои показания от 25 апреля в отношении Н. Утина 134. Жуков вовсе не допрашивался. Дополнив показания Степанова о переносе типографии в Витебскую губернию, Вейде подтвердил показания Степанова о Н. Ути- (не. Не отрицая связи с Н. Утиным, установившейся еще в крепости в 1861 г., Подосский решительно заявил, что Степанова, Жукова и Бут- ковского он «никогда в жизни» не видел и не слышал о них, а об все средства к разысканию его по горячим следам, не приняв сам никаких мер к его отысканию, господин Утин вдруг объявляет, что сын его за границей, или иначе, указывает, где он, тогда как правительство уже не имеет средств к задержанию его» (см. д. 1842, ч. II, лл. 875—876).
130 См. д. 1842, ч. II, лл. 6—7.
131 Там же, л. 239.
132 См. д. 1842, ч. II, которая включает в себя «Дело Санкт-Петербургского полицмейстера 1-го отделения по предписанию г-на обер-полицмейстера о причинах позднего уведомления полицией о выбытии состоящего под надзором полиции бывшего студента Санкт-Петербургского университета Николая Утина» (№ 420), «Дело по канцелярии Санкт-Петербургского обер-полицеймейстера о неизвестной отлучке бывшего студента Санкт-Петербургского университета Николая Утина», «Дело следственной комиссии о побеге за границу Николая Утина для обнаружения лиц тому способствовавших» (№ 432) и д. 1841, ч. I, в котором находится «Военно-судное дело, произведенное в комиссии военного суда, учрежденного при управлении Динабургского коменданта над бывшим студентом Санкт-Петербургского университета Николаем Утиным, преданным суду заочно за распространение изданий революционного журнала «Земля и воля», а также за побег за границу» и «Дело штаба Виленского военного округа о студенте Николае Утине» (№ 556).
133 См. д. 60, ч. II, лл. 11—12.
134 На вопрос — почему он отрекся от первоначальных показаний, Степанов ответил: «Мне Утиным было говорено, что в случае моего ареста я должен все дело принять на себя. Показывать же на него он считает делом безчестным. Потому я с самого ареста старался уверить себя в том, что действительно я не должен о нем упоминать в комиссии; когда же я не выдержал и 25 апреля показал, что поехал печатать по его поручению, то через несколько минут мне казалось, что я сделал подлость, и я действительно страдал нравственно до тех пор, пока не объявил себя перед комиссией злоумышленным клеветником. В настоящее же время, имея довольно времени для размышления, я пришел к тому заключению, что, напротив, я дурно поступаю тогда, когда принимаю вину другого человека на себя, че обнаруживая его виновности» (см. д. 60, ч. II, л. 34).
332


Издебском знает только, что «он Издебский». И о печатании и распространении журнала «Земля и воля» ему ничего не известно. Стойко вел себя А. Рык, полностью отклонивший все показания Полонского, который утверждал теперь, что Бутковский журнал «Земля и воля» не печатал 135.
Динабургская следственная комиссия пришла к следующему заключению: 1) Д. Степанов и М. Вейде виновны «в печатании возмутительного воззвания под названием „Земля и воля“; 2) И. Жуков и И. Бутковский, хотя и заявили, что о действиях Д. Степанова и М. Вейде «ничего не знают», но первый «изобличается» арестом в дер. Кобыль- ске, а второй тем, что был в приселке Семеново в квартире О. Полонского, когда там Степанов и Вейде печатали журнал «Земля и воля», и в силу этого он «не мог не знать противозаконных их действий как участник»; 3) А. Рык и О. Полонский знали «противозаконные действия» Степанова и Вейде и содействовали их попытке скрыться от правительства; 4) С. Издебский виновен в хранении «найденных у него при обыске различных запрещенных сочинений и воззваний». Э. Подосскому обвинение не предъявлялось 136.
В сентябре все следственные материалы о тайной типографии «Земли и воли» (10-го) и о подготовке восстания (23-го) были переданы в полевой военный суд при управлении Динабургского коменданта, где и разбирались как единое Мариенгаузенское дело (с 15 октября по 23 ноября). Из 32 преданных суду лиц 29 обвинялись в подготовке восстания, трое (Степанов, Жуков и Издебский) — в действиях, связанных с работой типографии «Земля и воля» и хранении (Издебский) тайных прокламаций. В том числе четверым — Рыку, Вейде, Бутковскому и Полонскому — были предъявлены обвинения как по делу о подготовке восстания, так и по делу типографии «Земля и воля».
Приговор в отношении главных обвиняемых был исключительно суровым. А. Рык как руководитель подготовки восстания приговаривался к расстрелу, М. Вейде и И. Бутковский — к 20 годам каторги каждый, Д. Степанов и О. Полонский — получили по 12 лет каторги. С. Издебский высылался в Пермскую губернию под надзор полиции. И. Жукова суд освобождал из-под ареста и «по избрании им места жительства» учреждал «над ним негласный политический ^адзор» 137. Конфирмируя приговор, Муравьев (21 февраля) вместо расстрела приговорил Рыка к бессрочной каторге, а Жукова за участие «в печатании для распространения революционного журнала» — к 10 годам каторжных работ138.
Обвиняя Н. Утина «в распространении изданием революционного журнала «Земля и воля», Временный полевой аудиториат решил «вызвать его к суду», о чем он и был 14 октября 1864 г. уведомлен через Министерство иностранных дел. В установленный шестимесячный срок (до 14 апреля 1865 г.) Н. Утин в Россию не явился и был предан полевому военному суду при управлении Динабургского коменданта заочно 139.
Рассмотрев дело Н. Утина (с 25 июля по 29 сентября 1865 г.), полевой военный суд признал его виновным в создании 140 враждебной правительству партии, в издании «возмутительного журнала „Земля и во- ля“», в участии «в польском мятеже» через Мариенгаузенское дело и 135 См. д 60, ч. II, лл. 26—28, 30—31, 33—34, 36, 38—40, 42—44.
136 Там же, лл. 51—52.
137 См. д. 60, ч. I, л. 37.
138 Там же, лл. 155—224, 225—226.
139 Там же, л. 219.
140 Так указано в приговоре Динабургского полевого военного суда. Но в заключении Временного полевого аудиториата от 27 ноября 1865 г. Н. Утин обвинялся уже не в «создании» враждебной правительству партии, а в присоединении к революционному обществу, известному под названием «Земля и воля» (см. д. 1841, ч. I, лл. 46—47).
333


в побеге за границу, где он «в самых враждебных сочинениях» старался «поколебать верность подданных России». Суд считал, чтоН.Ути- на за все это «следовало бы казнить смертью», но поскольку он находился за границей, лишал его «всех прав состояния» и объявлял «вечно изгнанным из пределов государства» 141.
30 сентября приговор Утину был представлен на ревизию во Временный полевой аудиториат Виленского военного округа 142. Но в это время Виленская следственная комиссия уже разбирала дело о так называемой «С.-Петербургской революционной организации», с которой связывалась деятельность «Земли и воли» 143. Опираясь на материалы Динабургского процесса, показания Огрызко, Коссовского и Пантелеева в Виленской следственной комиссии и собственные заявления Н. Утина (письмо к отцу из Брюсселя от 5(17) июля 1863 г.), Временный полевой аудиториат признал его вдровным в принадлежности к обществу «Земля и воля», в «распространении, изданием от имени этого общества революционного журнала под тем же названием», в связях «с польским революционным правительством» и восстанием в Польше, Литве и Белоруссии, а также в побеге за границу. За все это Николай Исакович Утин лишался всех прав состояния и приговаривался к смертной казни, исполнение которой должно было последовать «по поимке или явке его в отечество» 144.
* * *
Итак, следственно-судные материалы Динабургского процесса значительно расширяют круг источников по истории «Земли и воли». Они позволяют внести ряд уточнений в вопрос о деятельности землевольческой типографии в Люцинском уезде Витебской губернии и освещают один из эпизодов практической реализации русско-польского революционного союза.
Мариенгаузенское дело не закончилось Динабургским процессом. Оно имело свое продолжение как на Витебщине, так и в Петербурге. Но этот вопрос требует самостоятельного исследования.
141 См. д. 60, ч. I, лл. 17—35.
142 См. д. 1841, ч. I, л. 2.
143 См. ЦГА Лит. ССР, ф. 439, оп. 20, 1865 г., д. 1833, 1833а, 1834, 1835, 1836, 1837, 1838, 1839.
144 См. д. 1841, ч. I, лл. 36—50. Н. Утин объявлялся даже «непосредственным и важным участником польского мятежа».


Б. С. Гинзбург
(Москва)
РАСПРОСТРАНЕНИЕ ИЗДАНИЙ ВОЛЬНОЙ РУССКОЙ ТИПОГРАФИИ
В КОНЦЕ 1850-х—НАЧАЛЕ 1860-х ГОДОВ
(По материалам III отделения и другим данным)
Как известно, В. И. Ленин в статье «Памяти Герцена» высокого оцепил революционную агитацию Герцена, «сыгравшего великую роль в подготовке русской революции» Г По его словам, Герцен первым из русских революционеров «поднял великое знамя борьбы путем обращения к массам с вольным русским словом»2. Продолжая дело декабристов, Герцен «развернул революционную агитацию», которую «подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями „Народной воли“» 3.
Эти высказывания Ленина разоблачали либеральную историографию, которая неверно освещала вопрос о распространении сочинений Герцена в России. Либеральные историки считали, что «Колокол» Герцена, получивший широкое распространение, приобрел большое влияние на «образованные круги» русского общества. Однако эти писатели ,не интересовались вопросом о распространении «Колокола» в народных массах, считая, что они о нем ничего не з(нали. Среди довоенных советских историков только И. С. Смолин отметил в своей статье о «Колоколе» известные ему немногочисленные факты, свидетельствующие о проникновении изданий Герцена «в глухую русскую крепостную деревню»4.
В изданной в 1949 г. книге 3. П. Базилевой «„Колокол" Герцена» было приведено большое количество мемуарной литературы, рассказывающей о широком проникновении герценовских сочинений в Россию. Однако архивные материалы не были использованы в ее исследовании.
В последние годы вышло много различных статей и книг, содержащих данные о распространении изданий Герцена среди студентов (А. 3. Ба- рабоя 5, Е. Г. Бушканца и Г. Н. Вульфсона6, Ф. С. Горового7), рабочих 1 В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 9.
2 Там же, стр. 15.
3 Там же, стр. 14—15.
4 «Ученые записки ЛГПИ им. А. И. Герцена», т. 39, 1941, стр. 17.
5 А. 3. Б а р а б о й. Харьковско-Киевское революционное тайное общество. 1856— 1860 гг. «Исторические записки», т. 52.
6 Г. Вульфсон и Е. Бушканец. Политическая борьба в Казанском университете в 1859—1861 годах. Казань, 1955.
7 Ф. С. Горовой. Революционно-демократическое движение в Пермской губернии в 60-х годах XIX в. Пермь, 1952.
335


(работа Г. И. Ионовой) 8, а также в армии и военно-морском флоте (статьи Р. А. Таубина 9 и В. Е. Фильгуса 10). Сибирские материалы имеются в книге Б. Г. Кубалова и.
Задача настоящей статьи — дать сводку имеющихся фактов о распространении сочинений Герцена в различных губерниях царской России, чего до сих пор в литературе сделано не было.
Основным источником статьи являются материалы, хранящиеся в Центральном государственном историческом архиве в Москве (ЦГИАМ), в особенности материалы III отделения (ф. 109). Их можно разделить на три основные группы: материалы бывшего секретного архива III отделения (оп. 1 и 3), архивные дела 1-й экспедиции (оп. 5) и, наконец, ежегодные доклады, представляемые царю начальником III отделения.
Из материалов секретного архива наибольшую ценность имеют агентурные донесения и сводки агентов III отделения «о толках и слухах», охватывающие период 1857—1861 гг., большинство которых нигде не было опубликовано. Они дают важные сведения о лицах, читавших, хранивших или даже распространявших сочинения Герцена.
К ним примыкают также выписки из перлюстрированных III отделением писем различных лиц.
На некоторых из лиц, упоминаемых в сводках и письмах, в III отделении заводились следственные дела, подавляющее большинство которых было, однако, позднее уничтожено и до нас не дошло. Сохранившиеся дела (Лаврецова, Мухина, Иероглифова и других) содержат интересные данные об этих лицах и об их отношении к Герцену. Хранящееся здесь же следственное дело самого Герцена (д. 239, ч. 10, 1834 г.), на которое впервые обратил внимание М. К. Лемке, рассказывает нам о распространении сочинений Герцена в России.
На основе агентурных сводок и архивных дел составлялись отчеты III отделения за различный годы, которые дают нам общую картину деятельности Герцена и Огарева. Лишь отдельные выдержки из них были напечатаны в «Красном архиве» и других изданиях.
Значительный интерес представляют также материалы, содержащиеся в фондах Государственного исторического архива Московской обла^ сти (ГИАМО), особенно архивные дела, хранящиеся в фонде канцелярии Московского военного, генерал-губернатора по секретной части (ф. 16). Кроме материалов, дублирующих соответственные дела III отделения (дела Соколовых и кн. Митрофана Мещерского), здесь имеются и другие дела, представляющие большой интерес для изучения деятельности Герцена. Это — использованное впервые М‘ М. Клевенским дело «вертепников», а также следственные дела, рассказывающие о продаже сочинений Герцена в Москве и о появлении «Колокола» среди крестьян Московской области.
Из опубликованных материалов большую ценность имеют мемуары современников Герцена — Н. А. Белоголового, Г. Н. Вырубова, Н. П. Гилярова-Платонова, П. А. Кропоткина, В. П. Мещерского, Т. П. Пассек, М. К. Рейхель, Н. А. Тучковой-Огаревой, Б. Н. Чичерина, Е. А. Штакен- шнейдер и других. Использована нами также переписка Герцена с различными лицами, опубликованная в Полном собрании сочинений Герцена под редакцией М. К. Лемке и в «Литературном наследстве». Особенное значение имеют помещенные в 63 томе «Литературного наследства» журнальные и газетные вырезки, извлеченные из архива Герцена.
8 Г. И. Ионова. Революционная агитация среди рабочих в начале 1860-х гг.— В сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.» М., 1960, стр. 360—379.
9 Р. А. Таубин. Из истории пропаганды «революционной партии» среди крестьян и солдат в годы революционной ситуации.— Там же, стр. 380—422.
10 В. Е. Ф и л ь г у с. Карта революционного движения в русской армии в 1861 — 1863 гг.— Там же, стр. 238—245.
11 Б. Г. К у б а л о в. А. И. Герцен и общественность Сибири. Иркутск, 1958.
336


Еще в 1840-х годах сочинения Герцена широко распространялись в России. Это был роман Герцена «Кто виноват?», повести «Сорока-воровка» и «Доктор Крупов», а также его философские сочинения, опубликованные в «Современнике» и «Отечественных записках» в 1840-х годах.
Но, конечно, особое значение имели издания основанной Герценом в Лондоне в июле 1853 г. Вольной русской типографии.
Как уже сказано, В. И. Ленин придавал очень большое значение этой стороне деятельности Герцена 12. Понимал это и сам Герцен, по мнению которого «основание русской типографии в Лондоне является делом наиболее практически революционным, какое русский может сегодня предпринять в ожидании исполнения иных, лучших дел»13. В письме к редактору газеты «Kôlnische Zeitung» от 16 июня 1854 г. Герцен назвал свою типографию «батареей против царя», которая «портит русскому правительству кровь куда более, чем все донесения его дипломатов» 14.
Напечатанные в Лондоне сочинения Герцена, обращенные «к дворянству, к горожанам, к крестьянам русской империи» и практически рассчитанные, по словам одной английской газеты, «на то, чтобы влиять при тайном распространении на русский народ» 15, широко проникали в Россию.
Как писал сам Герцен, его «друзья из Польской Демократической Централизации распространяли наши издания на берегах Черного и Балтийского морей; наши солдаты, покидая Аландские острова, нашли там наши летучие листки» 16. В отношении графа А. А. Закревского шефу жандармов А. Ф. Орлову от 25 июля 1855 г. говорится, что, «несмотря на все предосторожности, некоторые из этих брошюр (Герцена.— Б. Г.), если не все..., тайно проникли в Россию», где их получают «в печатных листках, коими обертываются привозимые из-за границы дозволенные книги и вообще всякие товары» 17.
Как видно из воспоминаний H. Н. Златовратского, директору Главного педагогического института И. И. Давыдову донесли, что у Н. А. Добролюбова и у его товарища Д. Ф. Щеглова «хранятся запрещенные книги и политические памфлеты» (вроде распространенного тогда воззвания «Юрьев день») 18. Во время произведенного в январе 1855 г. обыска у Добролюбова были, по словам М. И. Шемановского, «найдены несколько печатных и переписанных сочинений Герцена...» 19
Но особое внимание русского общества привлекала брошюра Герцена «Крещеная собственность», написанная, по мнению друга юности Герцена — Н. И. Сазонова, «дельно и благородно»20. Понравилась она и жительнице Тамбова Екатерине Сабуровой, знавшей такие произведения Герцена, как «Письма об изучении природы» и «Доктор Крупов»21. «Упивались Герценом» и в Симбирске, где члены1 литературного кружка, созданного помощником прокурора Н. П. Баллиным, переписывали «Крещеную собственность» и рассылали переписанное «по почте приятелям в разные места»22.
12 См. В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 12.
13 А. И. Г е р ц е н. Собр. соч. в 30 томах, т. XII. М., 1957, стр. 79.
14 «Литературное наследство», т. 61, стр. 216.
15 «Литературное наследство», т. 63, стр. 808.
16 А. И. Г е р ц е н. Собр. соч. в 30 томах, т. XII, стр. 237.
17 «Красный архив», 19*37, т. 2 (81), стр. 215.
18 H. Н. 3 л а т о в р а т с к и й. Воспоминания. М., 1956, стр. 324—325.
19 «Литературное наследство», т. 25—26, стр. 286.
20 «Литературное наследство», т. 62, стр. 542.
21 Там же, стр. 518.
22 ЦГАЛИ, *ф. 1337, оп. 2, д. 3, л. 53.
22 Заказ № 1031
337


Сразу же после смерти Николая I Герцен начал издание «Полярной звезды», представлявшей собой «русское периодическое издание, выходящее без цензуры, исключительно посвященное вопросу русского освобождения и распространению в России свободного образа мыслей...»23
«Полярная звезда», поднявшая, по словам Ленина, «традицию декабристов», была хорошо встречена на родине: «громкие рукоплескания и горячие сочувствия неслись из России. „Полярная звезда" читалась нарасхват»24. Герцена особенно радовали рассказы приезжавших к нему лиц о том, «каким неслыханным успехом пользовались в России его произведения, которые удавалось туда переправить... С таким же восторгом был принят и первый номер „Полярной звезды"» 25.
В конце 1855 г Герцен получил «письмо анонимное из Петербурга», в котором юноши благодарили Герцена за типографию и за «Полярную звезду» 26, загоревшуюся «над колыбелью рождающейся свободы». «Если бы вы видели,— писали молодые люди,— с каким энтузиазмом... переписывают статьи, пересказывают их содержание, повторяют самые выражения ваши, это доставило бы вам не одну сладкую минуту в печальном изгнании» 27. Влияние «Полярной звезды» ощущалось даже в Сибири, где ее, по словам И. Д. Якушкина, «читают с великим чувством» 28.
Кто же были люди, которые в 1855—1856 гг. читали, хранили или даже распространяли сочинения Герцена? Сам Герцен считал, что вещи, ^написанные им, адресованы к молодежи, к участникам оппозиционных кружков, вроде кружка Петрашевского29. И Герцен не ошибся. Действительно, многие петрашевцы и после разгрома их кружка не прекращали своей деятельности. К их числу следует прежде всего отнести молодого чиновника Николая Александровича Мордвинова, отец которого управлял в 1830-х годах делами III отделения. По словам Н. А. Добролюбова, Мордвинов — это «человек, лидно знакомый с Герценом и имеющий тенденции совершенно такие же, как и этот человек. Он ездил по России, распространял сочинения и идеи Искандера...»30. Командированный Министерством внутренних дел в Тамбов, Мордвинов «созывал молодых людей, читал им сочинения Искандера и найденное им на Нижегородской ярмарке возмутительное воззвание». Между этими молодыми людьми был некий Якоби, который несколько дней спустя на обеде у губернатора сделал «публичный донос на Мордвинова, как на распространителя вредных правительству сочинений». В конце 1855 г. Мордвинов был схвачен и доставлен в III отделение31.
Его обвинили в привозе в Тамбов рукописи под названием «Восточный вопрос с русской точки зрения»32, полученной от проф. Грановского33. Среди отобранных у Мордвинова бумаг найдена статья Герцена «Новые вариации на старые темы»34. Так как Мордвинов доказал, что он уехал из Тамбова еще до появления воззвания, он был в январе 1856 г. освобожден с учреждением за ним строгого секретного надзора 35.
23 А. И. Герцен. Собр. соч. в 30 томах, т. XII, стр. 265.
24 А. И. Герцен. Собр. соч. в 30 томах, т. XI. М., 1957, стр. 299—300.
. 25 Мальвида Мейзенбуг. Воспоминания идеалистки. М.— Л., 1933, стр. 328— 329.
26 А. И. Г е р ц е н. Собр. соч. в 30 томах, т. XXV. М., 1961, стр. 325.
27 «Полярная звезда», 1856, кн. 2, стр. 243.
28 «Былое», 1906, № 4, стр. 188.
29 А. И. Г е р ц е н. Собр. соч. в 30 томах, т. XXV, стр. По.
30 Н. А. Д о б р о л ю б о в. Дневник. М., 1932, стр. 118.
31 «Голос минувшего», 1916, январь—апрель, стр. 111—112.
32 Автором этой статьи был Б. Н. Чичерин.
33 «Русский архив», 1893, № 4, стр. 34'1.
34 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 269, 1855 г., л. 189 об.
35 Там же, л. 297.
338


Горячей поклонницей произведений Герцена была Ольга Федоровна Кошелева, жена известного славянофила А. И. Кошелева. В письме к Е. И. Елагиной от 28 сентября 1856 г., доставленном в III отделение, О. Ф. Кошелева выражает свой восторг «от ума и таланта» Герцена, все сочинения которого она приобрела и читала «с восхищением» 36.
Наконец, в этом же году был арестован за написание писем «преступного содержания» вольнослушатель Московского университета пензенский помещик Михаил Федорович Эссен, признавший на следствии, что выраженные им в письмах мысли «были следствием чтения им истории революций и сочинений Искандера»37. При обыске у него были найдены «Тюрьма и ссылка» Герцена и объявление Трюбнера об издании «Полярной звезды», которые он якобы взял напрокат на книжном толкучем рынке в Москве 3^. Согласно «высочайшей воле», Эссен был отправлен рядовым в отдельный гвардейский корпус под строжайший надзор начальства.
«Полярная звезда» выходила слишком редко. По инициативе Огарева было решено издавать с июня 1857 г. ежемесячную газету «Колокол», ставшую, по словам самого Герцена, «обличателем всех злоупотреблений высшей администрации и правительства»39.
Несмотря на все препятствия, поставленные царскими властями, «Колокол» Герцена «проходил чрез все таможни»40. В воспоминаниях неизвестного автора говорится об успехе за границей герценовского «Колокола», который «проникал в Россию контрабандным путем... и тайно ходил по рукам»41. Наконец, Мэкензи „Уоллес сообщает, что, «хотя „Колокол44 был строго запрещен цензурой, он тем не менее находил себе путь через границу в тысячах экземпляров...» 42
Одним из наиболее распространенных способов проникновения «Колокола» в Россию был провоз его «путешественниками, возвращавшимися в Россию и принадлежащими преимущественно к классу дворян зажиточных»43. Агентурные записки III отделения называют в их числе флигель-адъютанта Петра Павловича Альбединского, вернувшегося в 1858 г. из-за границы и привезшего с собой из Парижа «целую библиотеку из сочинений Герцена»44, а также лично знакомого с Герценом полковника Генерального штаба Николая Григорьевича Писаревского, который посылал в Россию произведения Герцена45.
Однако уже к середине 1858 г. произошли некоторые перемены в русской публике, находящейся за границей. Кроме богатых аристократов, к букинистам немецкого города Франкфурта стало приходить «множество людей, которые едва по-французски говорят и которых решительно пугают высокие цены» 46. Среди такого рода людей был живший в Нижнем Новгороде известный поэт-сатирик Петр Васильевич Шумахер, который в начале 1857 г. привез из-за границы четыре номера «Колокола». Ими он снабдил Т. Г Шевченко 47 и декабриста И. И. Пущина 4S.
Сочинения Герцена, привезенные в Россию, были в 1858 г. отобраны у отставного поручика Михаила Белавина, полтавского помещика
36 Там же, д. 345, 1855 г., л. 5.
37 Там же, д. 215, 1856 г., лл. 1 об —2.
38 Там же, л. 6.
39 «Литературное наследство», т. 61, стр. 270.
40 «Отрывки из воспоминаний М. К. Рейхель...», М., 1909, стр. 79.
41 «Русская старина», 1895, № 2, стр. 140
42 М. Уоллес. Россия, т. II. СПб., 1881, стр. 216.
43 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3222, л. 70.
44 Там же.
45 Там же, л. 62.
46 «Литературное наследство», т. 62, стр. 376.
47 Т. Г. Ш е в ч е н к о. Дневник. М., 1939, стр. 255. 'lZ
48 И. И. П у щи н. Записки об А. С. Пушкине. Письма. М., 1956, стр. 345.
22
339


Николая Маркевича, купца Нечаева, который давал «Колокол» для прочтения разным знакомым, и других49.
В этом же году был арестован отставной коллежский регистратор Георгий (Юрий) Миклашёвский. Выйдя в отставку, Миклашевский выехал летом 1857 г. за границу, где начал читать сочинения Герцена, отчего его «понятия, мнения и суждения совсем переменились» и он стал «совершенный либерал»50.
В Лейпциге Миклашевский принял участие в печатании русских сочинений и намеревался даже «открыть книжную торговлю в России» 51
По возвращении из-за границы у него был сделан осмотр вещей, среди которых «оказались книги и печатные листы, заключавшие в себе возмутительные сочинения, с газетой „Колокол”»52. Миклашевский, признанный виновным в пересылке в Россию произведений Герцена, был отправлен в войска Кавказской армии53.
В 1858 г. III отделение обратило свое внимание на отставного титулярного советника Александра Степановича Иероглифова (Гиерогли- фова), издателя журнала «Гудок». В декабре этого года он предложил приказчику Ивану Федорову купить «полное сочинение Герцена, печатанное за границей, в том числе 28 номеров „Колокола"». Некоторые из этих книг были им «розданы читать разным лицам»54.
Иероглифов был арестован и доставлен вместе с имеющимися у него бумагами и книгами в III отделение. На следствии он показал, что, находясь за границей, читал книги Герцена, часть которых привез с собой 55.
Сочинения Герцена проникали в Россию «всеми путями сухбпутны- ми и морскими» 56. По словам историка М. И. Венюкова, успех изданий русской заграничной печати «был колоссален... русское общество приветствовало их с восторгом. Номера „Колокола"... распространялись всюду и читались нарасхват» 57. Некий Языков сообщал в своем письме к Шнейдеру в Потсдам от 30 сентября 1858 г., что значение «Колокола» «растет с каждым номером... Тут не помогает никакая китайская стена, чтобы не впустить его в Россию; именно потому, что он так строго запрещен, всякий желает прочесть его, а так как он печатается на родном языке нашем, действие его сильно и повсеместно» 58.
Рассмотрим теперь вопрос о том, как распространялись сочинения Герцена по губерниям царской России. О том, как боялись власти гер- ценовского слова, видно по переполоху в связи с доставленной в январе 1857 г. в III отделение выпиской из перлюстрированного письма из Петербурга от 26 декабря 1856 г., в которой говорилось: «Здесь идет молва, что... Герцен выслал в Россию тысячу тысяч воззваний, возмущающих народ русский, и что в низовых губерниях множество таковых воззваний в народе» 59. Поэтому шеф жандармов кн. В. А. Долгоруков предписал 3 января 1857 г. начальникам жандармских округов иметь за сочинениями Герцена «самое бдительное и строгое наблюдение» 60 49 ЦГИАМ, ф. 109. Отчет о действиях III отделения за 1858 г., лл. 10 об.— 11 об.
Там же, 1-я эксп., д. 362, 1857 г., л. 1 об.
51 Там же, л. 25 об.
52 Там же, л. 46.
53 Там же, л. 64.
54 Там же, Секр. архив, оп. 3, д. 3222, л. 130.
55 Там же, 1-я эксп., д. 4, ч. 11, 1857 г., л. 16.
56 А. И. Г е р ц е н. Полн. собр. соч., т. IX. Пг., 1919, стр. 259.
57 «Исторические очерки России со времени Крымской войны...», т. III, вып. 1, Прага, 1879, стр. 254—255.
58 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 1, д. 98, л. 1—1 об.
59 А. И. Г е р ц е н. Полн. собр. соч. и писем, т. VIII, Пг., 1917, стр. 533.
60 «Красный архив», 1937, т. 2 (81), стр. 217.
340


Об этом же III отделение сообщило министру внутренних дел С. С. Ланскому.
«Колокол» в специальной заметке опубликовал и высмеял безграмотный циркуляр, называвший литературу «предметами книгопечатания», а издания Вольной русской типографии — «контрабандой». Герцен, являвшийся автором этого опровержения, указывал, что, поскольку издатели «Колокола» вовсе не думали о воззваниях к дикому насилью, зная намерение Александра II, то, разумеется, несуществовавшие воззвания и не проникнули в Россию61.
Само напугавшее себя III отделение, создавшее специальное дело о ввезенном из-за границы воззвании на русском языке, предназначенном «для распространения в России между крепостными крестьянами», вынуждено было признать, что упомянутое воззвание напечатано в Лондоне не было 62.
Жандармские офицеры давали сведения о появлении герценовских изданий из Москвы и Петербурга. Так, ярославский жандармский штаб- офицер сообщал шефу жандармов 25 ноября 1857 г., что «сочинения Герцена, как слышал, получаются из обеих столиц, где будто бы... находятся у многих» 63. Подполковник Языков 2-й писал из Саратовской губернии в декабре этого же года, что издания Герцена в Москве и Петербурге «удобно добываются, читаются и переписываются»64. Наконец, начальник 5-го округа корпуса жандармов, включавшего в себя южные губернии Европейской России, генерал-лейтенант Черкесов слышал, что в Петербурге сочинения Герцена «ходят по рукам» и что «там об них вообще разговор свободен» 65.
Об этом же говорят и мемуарные источники. По свидетельству Н. В. Давыдова, в конце 1850-х годов в Москве существовали «сравнительно либеральные дома», где «восхищались потихоньку Герценом»66.
В воспоминаниях Б. Н. Чичерина сообщается, что «Колокол», который «имел тогда громадное значение», «жадно читали в Петербурге и в Москве. Каждый тайно привозимый из-за границы номер ожидался с нетерпением и передавался из рук в руки»67. Как писал позднее А. И. Герцен, его «листок» рвали друг у друга из рук; бывали случаи, когда платили до 10 рублей серебром за один номер 68.
Документы III отделения позволяют нам выяснить, какие еще сочинения Герцена, кроме «Колокола», распространялись в Петербурге в 1857—1858 гг. Так, агентурная сводка от 30 апреля 1857 г. называет в числе «ходящих по городу» рукописей «Крещеную собственность» Герцена, его письмо к Александру II от 10 марта 1855 г. и ошибочно приписываемое Герцену сочинение «Права русского народа» (из третьей книги «Полярной звезды») 69. Во множестве «ходили по рукам в отдельных книжках» роман «Кто виноват?» и философские и литературные повести Герцена 70.
В Москве велась постоянная торговля этими изданиями. Так, до сведения московского генерал-губернатора графа А. А. Закревского дошло, что «на рынках в Москве между старыми книгами продают и отпускают для прочтения разные воспрещенные брошюры и книги на иностран61 А. И. Герцен. Собр. соч. в 30 томах, т. XIII. М., 1958, стр. 204—205.
63 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 311, 1857 г., лл. 1—13.
63 Там же, д. 239, ч. 10, 1834 г., л. 404 об.
64 Там же, л. 449—449 об.
65 Там же, л. <522 об.
66 Н. В. Д а в ы д о в. Из прошлого, ч. 1. М., 1913, стр. 25.
67 Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Путешествие за границу. М., 1932, стр. 49.
68 «Литературное наследство», т. 61, стр. 270.
69 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3213, л. 37.
70 Там же, оп. 1, д. 85, л. 49.
341


ных языках, равно печатанные в Лондоне на русском языке сочинения Искандера (Герцена)» 71.
То же самое было и в Петербурге. По словам Л. Ф. Пантелеева, лондонские издания могли проникать к петербургским студентам «из двух источников: или, так сказать, от старших, то есть по большей части людей с официальны'м положением («Колокол» особенно распространен был в кругу правительственных лиц), вообще людей осторожных, или через некоторых книгопродавцев-букинистов, видевших в продаже их хоть и рискованное, но выгодное дело. Из таких книгопродавцев, кажется, шире всех вел дело И. А. Исаков, торговавший под Думой». «Но,— добавлял Л. Ф. Пантелеев,— цены брали немалые, значит, для большинства студентов не по карману» 72.
Продажей запрещенных сочинений занимался Маврикий Осипович Вольф. Еще в 1855 г. арестант Виленской тюрьмы Микульский «объявил что студенты С.-Петербургского университета и Медицинской Академии «получают от Вольфа запрещенные книги», которые он «выписывает... тайно»73. Хотя это показание «оказалось неосновательным», наблюдение за Вольфом продолжалось, что дало свои результаты. Как видно из выписки из секретных сведений петербургской полиции от 7— 13 ноября 1857 г., у книгопродавца Вольфа в Гостином дворе был куплен «экземпляр издания Искандера»74.
В апреле 1858 г. мещанин Киржаков возобновил донос на своего бывшего хозяина книгопродавца Василия Алексеевича Исакова (брата упомянутого выше И. А. Исакова), который будто бы «промышляет продажею запрещенных книг» 75. Исаков решительно отрицал, что он занимается торговлей сочинениями Герцена, особенно «теперь, когда все петербургские книгопродавцы имеют пред глазами недавнюю ссылку за подобный поступок приказчика Крашенинникова...» 76
Дело в том, что в марте 1858 г. был арестован приказчик книжного магазина Крашенинникова Василий Яковлевич Лаврецов. Пр словам М. И. Михайлова, Лаврецов выдавал для чтения абонентам публичной библиотеки, в которой он служил, «несколько лондонских русских изданий, собрать которые стоило ему большого труда»77. При обыске у Лаврецова были найдены сочинения Герцена «Крещеная собственность», «С того берега», «Полярная звезда» за 1857 г. и другие78, которые доставил ему отставной чиновник И. Ф. Сергеев, ездивший летом 1857 г. за границу79. Во время следствия выяснилось, что о торговле Лаврецова запрещенными сочинениями Герцена знал сам глава книжной фирмы Петр Иванович Крашенинников и фактический владелец книжной лавки Адриан Тимофеевич Крылов, учитель Петропавловской школы80. Более того, как видно из анонимного письма от 10 апреля 1858 г. П. И. Крашенинников, некий Дмитрий Егорович Петров и А. Т. Крылов не только «читали с большим наслаждением, чем другие» сочинения Искандера, но и «изволили собственноручно переписывать запрещенный плод» 81. Согласно «высочайшей воле», купеческий внук Лаврецов за распространение недозволенных сочинений был выслан из Петербурга в Вятку под надзор полиции. Вместе с ним был выслан 71 ГИАМО, ф. 16, оп. 47, 1857 г., д. 121, лл. 1—2.
72 Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания. М., 1958, стр. 163.
73 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 1, д. 84, л. 9—9 об.
74 Там же, л. 5.
75 Там же, д. 96, л. 1.
76 Там же, л. 2—2 об.
77 М. И. Мих'ай лов. Записки (1861—1862 гг.). Пг., 1922, стр. 19.
78 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 80, 1858 г., л. 6 об.
79 Там же, л. 10.
80 Там же, л. 15—15 об.
81 Там же, л. 29.
342


в Вятку петербургский книгопродавец Крашенинников за то, что получал «Полярную звезду» и «Колокол»82.
Не отставали от них и другие книгопродавцы. Так, в октябре 1858 г. некий Василий Иванович Шафт предлагал достать запрещенные книги, а именно: «Полярную звезду», «Колокол», «Голоса из России» и другие. В свое оправдание он сообщил, что означенные книги продаются «без затруднения» в английском книжном магазине на Исаакиевской площади и в книжном магазине Дюфура на Невском проспекте83.
В 1858 г. «Полярная звезда» продавалась у петербургских книгопродавцев Якова Матюшина, Василия Терского и букиниста Евграфа 84.
Из Петербурга и Москвы произведения Герцена проникали в губернии Европейской России. Так, тверской жандармский полковник И. М. Симановский признал, что «Колокол» читается некоторыми жителями Твери 85. Симановский не только сам читал «Колокол», но обменивался им с известным либералом А. A4. Унковским, по словам которого, в Твери Герцен «имел до такой степени сильное влияние, что не было дома, в котором не было бы „Колокола"» 86.
Как видно из заглавия уничтоженного дела III отделения (1-я эксп. д. 256, 1857 г.) 87 «О распространении в Костромской губернии преступных сочинений изгнанника Герцена», они были известны и в этой губернии. Ходили слухи, что они привозились туда «ополченными офицерами» 88.
В ноябре 1857 г. начальник 2-го округа корпуса жандармов, куда входила Ярославская губерния, поставил на вид ярославскому штаб- офицеру «недостаточность наблюдения за появлением... сочинений изгнанника Герцена, книги которого, как известно, находятся у многих»89.
Кроме Москвы и Петербурга, другим крупным пунктом, где была отмечена широкая продажа произведений Герцена, была Нижегородская ярмарка. В записке кн. В. А. Долгорукова, набросанной для его помощника А. Е. Тимашева, мы читаем: «Здесь беспрерывно толкуют, что сочинения Герцена ввезены тысячами экземпляров во внутренность России и будто бы, по словам купцов, на Нижегородской ярмарке можно было приобретать их в том числе, какое желали покупатели» 90.
Хотя нижегородский жандармский штаб-офицер Коптев отрицал наличие изданий Герцена на ярмарке, его слова опровергаются сообщениями других жандармских офицеров. Так, упомянутый выше подполковник Языков 2-й передавал слышанные им разговоры о том, что «будто (бы) на Нижегородской ярмарке эти сочинения довольно свободно продавались у книгопродавцев» 91.
В конце 1857 г. сочинения Герцена «появились в некоторых низовых губерниях» 92, входивших в 7-й жандармский округ. Как признал тамбовский жандармский офицер, в местном обществе «бывают суждения об его (Герцена.— Б. Г.) изданиях»93. Из этого видно, что сочинения Герцена были распространены и в Тамбовской губернии.
82 ГИАМО, ф. 16, оп. 43, 1858 г., д. 240, л. 24 об.
63 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3221, л. 60—60 об.
84 Там же, д. 3223, л. 44—44 об.
85 Там же, 1-я эксп., д. 239, Ч. 10, 1834 г., л. 439 об.
86 «Русская мысль», 1906, № 6, стр. 192.
8Л Заглавия позднее уничтоженных дел содержатся в составленных самим III отделением описях, хранившихся в ЦГИАМ. Ссылки на них даются не в сносках, а в самом тексте статьи.
88 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 239, ч. 10, 1834 г., л. 398.
89 Там же, л. 403.
90 Там же, л. 395—395 об.
91 Там же, л. 449.
92 Там же, л. 397 об.
93 Там же, л. 435.
343


Широко читался «Колокол» и в Воронеже94. В октябре 185& г. до сведения воронежского губернатора Н. П. Синельникова дошло, что «в городе по рукам ходит „Колокол", привезенный из-за границы купцом Нечаевым» 95, о котором упоминалось выше.
Через западные границы сочинения Герцена проникали в северо-западные и западные губернии Европейской России. О существовании сочинений Герцена и даже о содержании некоторых его статей было известно в Вильно, причем, по словам жандармского генерала Куцинского, «много говорят о газете „Колокол"» 96.
Сочинениями Герцена наводнено было все Царство Польское, особенно «во время квартирования там гвардейского корпуса» 97.
Легко проникали книги Герцена и в южные губернии России, куда они доходили как через Петербург, так и через Одессу.
В Харькове дворовые люди помещика Шабельского нашли на улице бумагу с отрывком из сочинения Герцена, в котором «провозглашается о необходимости немедленно освободить крепостных людей в России» 98. Эту бумагу они отдали своему помещику.
В донесении штаб-офицера из Симферополя от 16 марта 1858 г. говорится, что «сочинения изгнанника Герцена, печатаемые в Лондоне..., проникали в Таврическую губернию и известны публике»99. Имелись они и в Херсонской губернии, где их читали «в печати или в рукописях» 10°. Так, начальнику 5-го жандармского округа, куда входила эта губерния, донесли, что херсонскому штаб-офицеру «нередко случалось слышать... о брошюре под названием „Колокол", по содержанию весьма дерзкой» 101.
Из упоминавшегося дела Лаврецова видно, что в «числе лиц, получавших сочинения Герцена и другие запрещенные книги, находилось несколько донских офицеров и урядников», в том числе казачий офицер Назаров. III отделение подозревало даже, что «многие из этих книг пересланы на Дон» 102.
Таким образом, ответы жандармских офицеров на запросы князя В. А. Долгорукова и другие документы III отделения создают впечатление, что издания Герцена распространились в 1857—1858 гг. лишь в немногих губерниях европейской части России, что не соответствовало истине.
Имеющиеся в нашем распоряжении мемуарные источники дают возможность в некоторой степени дополнить эти материалы. Так, например, гораздо шире распространялись сочинения Герцена на Украине, где, как известно, действовало тайное революционное студенческое общество во главе с Бекманом, Завадским и др. 103
Известный хирург и педагог Н. И. Пирогов, бывший с 1858 г. попечителем Киевского учебного округа, включавшего в себя, кроме Киевской, Волынскую, Подольскую, Черниговскую и Полтавскую губернии, вспоминал, что во время его попечительства «Колокол» Герцена «звонил во всю Ивановскую; запрещенный до того, что цензура не пропускала 94 См. Е. Г. Ш у л я к о в с км й. К вопросу о распространении «Колокола» Герцена в Воронеже.— «Труды Воронежского государственного университета», т. 42, вып. 3. Воронеж, 19'55.
95 ЦГИАМ, ф. 109, д. 365, 1858 г., л. 38.
96 Там же, д. 239, ч. 10, 1834 г., л. 432 об.
97 Там же, Секр. архив, оп. 1, д. 85, лл. 1, 2.
98 Там же, Отчет о действиях III отделения за 1858 г., л. 11.
99 Там же, 1-я эксп., д. 239, ч. 10, 1834 г., л. 505—505 об.
100 Там же, л. 529.
101 Там же, л. 471—471 об.
102 Там же, д. 80, 1858 г., л. 14—14 об.
103 См. А. 3. Б а р а б о й. Харьковско-Киевское революционное тайное общество. 1856—1860 гг.— «Исторические записки», т. 52.
344


даже его имени, он читался всеми, не исключая и учеников гимназий, нарасхват» 104. Издания Герцена можно было найти даже у степных помещиков и в Кавказской армии 105.
Проникали они и в Сибирь. По словам старого сибиряка И. Попова, в 1850-х годах кяхтинские купцы, которые «все были либералы и много читали», «регулярно получали „Полярную звезду“, а потом ,,Колокол“. Такое событие, как издание Вольной русской типографии в Лондоне, не могло не заинтересовать кяхтинцев. Были приложены старания, чтобы получить издания этой типографии...» 106 «По прочтении Герцена в Кяхте, он пересылался в Селенгинск, а оттуда в Петровский завод... Герцена хорошо знали не только в Кяхте, но и в Иркутске, где им зачитывались» 107.
Звук герценовского «Колокола», как писал Дерёр, «вопреки русской полиции, не раз достигал слуха несчастных людей, осужденных на каторжные работы в сибирских рудниках, и не давал им умереть от отчаяния» 108.
Как показал Б. Г. Кубалов, «глубокое и всеохватывающее влияние Герцена сказалось не только на... образе мыслей старшего поколения сибирского общества, но в еще большей степени на формировании мировоззрения молодежи» 109.
Кто же читал в 1857—1858 гг. произведения Герцена? Как видно из ответа московского жандармского офицера Воейкова 3-го, сочинения Герцена «скорее всего появляются у людей образованных, высшего круга», где они, разумеется, не вызывали «всеобщего сочувствия» 110.
Воронежский жандарм был прав, когда писал, что, «занимая почетные места на службе и будучи сами помещиками», эти люди «очень хорошо понимают вред, могущий произойти от их (изданий Герцена.— Б. Г.) распространения» ш.
Однако он «осмелился» высказать откровенно «всю важность либеральных сочинений изгнанника Герцена для образованной провинциальной публики, способной употребить их во зло и состоящей по преимуществу из дворян и чиновников» 112.
Конечно, мнение Унковского о том, что «в течение 2—3 лет у большинства дворян совершенно переменился весь образ мыслей под влиянием «Колокола» 113, преувеличено, но влияние на них сочинений Герцена — факт несомненный.
«Много сочувствия» имел Герцен у русских литераторов, которые, по словам генерала Куцинского, «в иных формах, иными путями, но стремятся к одной цели, т. е. конечной перемене настоящего порядка вещей»114 (Подчеркнуто нами.— Б. Г.).
Материалы III отделения дают нам возможность выяснить фамилии чиновников, журналистов, литераторов, интересовавшихся сочинениями Герцена.
Так, в сводке агентурных данных о «толках и слухах» от 28 мая 1857 г. сообщаются дополнительные данные об учителе Андрее Ивановиче 104 Н. И. Пирогов. Севастопольские письма и воспоминания. М., I960, стр. 277.
1(>5 «Литературное наследство», т. 63, стр. 817.
106 И. Попов. Минувшее и пережитое. Л., 1924, стр. 40—41.
107 Там же, стр. 44.
108 «Литературное наследство», т. 63, стр. 528.
. 109 См. Б. Г. Кубалов. А. И. Герцен и общественность Сибири. Иркутск, 1958, стр. 107.
110 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 239, ч. 10, 1834 г, лл. 437 об.—438.
111 Там же, л. 446 об.
112 Там же, л. 448.
113 «Русская мысль», 1906, № 6, стр. 192.
114 А. И. Герцен. Полн. собр. соч. и писем, т. VIII. Пг., 1917, стр. 536.
345


Сомове, находящемся «в тесных связях» с чиновником Министерства финансов Михаилом Ивановичем Поповым и с журналистом и переводчиком Министерства иностранных дел Александром Петровичем Греком. Всех трех агенты подозревали в «поклонничестве Герцену»115 и, очевидно, в чтении его произведений, которыми мог их снабжать А. И. Сомов, совершавший неоднократные поездки за границу.
В хранении «преступных книг соч. Герцена» 116 подозревался и чиновник Государственного контроля Степан Федорович Стрельников, на которого поступил в III отделение анонимный донос.
Записка III отделения от 24 июня 1857 г. содержит сведения об учителе истории Петропавловской школы Андрее Андреевиче Мелине, который имел «все немецкие сочинения Герцена», и преподавателе итальянского языка С.-Петербургского университета Иване Антоновиче Джу- стиниани, у которого было много герпеновских произведений 117.
Продолжалась слежка и за Н. А. Мордвиновым, которого считали «тайным агентом Искандера». В тех же «проступках», что и Мордвинова, подозревали и трех сыновей тайного советника И. И. Ламанского, которые, по словам агента, «слывут вольнодумцами и знают наизусть Искандера» 118. Старший из этих братьев, бывший петрашевец Евгений Иванович Ламанский, в 1857 г. выехал за границу, где пробыл два года. Оттуда он, разумеется, мог посылать сочинения Герцена, с которым был лично знаком 119, своим младшим братьям.
Записка III отделения от 20 апреля 1858 г. упоминает коллежского асессора Милоса. Явившись в провиантский департамент, он принес с собой копию с газеты «Колокол», которую «читал многим чиновникам». Среди них упомянуты смотритель дома Афанасьев и лекарь Шишкин. III отделение подозревало, что копию этого листа Милос уже послал своему брату в Тифлис 12°.
В 1858 г. был арестован в одной из гостиниц Петербурга чиновник ведомства путей сообщения Лукьянский, осуждавший «распоряжения нашего правительства, особенно по преобразованию быта помещичьих крестьян и сокращению штатов чиновников». При аресте у него были найдены «выписки из двух сочинений Герцена» 121.
Но особенно горячо приветствовало Герцена молодое поколение, которое, по словам Сергея Рымаренко, было «пробуждено только сильным голосом с Альбиона и общим позором Родины» 122 после поражения в Крымской войне.
Генерала Н. Б. Герсеванова «более всего... поразило, что наша молодежь не только читает произведения г. Герцена, но изучает их, заучивает наизусть и относится к ним, чуть ли не как к Евангелию» 123.
С большим уважением и любовью относилось к Герцену русское студенчество 124. Петербургские студенты не только читали Герцена, но и издавали в конце 1857 г. «в подражание Герцену» рукописный журнал под названием «Колокол» 125.
Такое же положение было и в Москве, где, как известно, еще в конце 1854 — начале 1855 г. образовался кружок «вертепников», на собра115 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 1, д. 85, л. 1—il об.
116 Там же, д. 86, л. 1.
117 Там же.
118 Там же, д. 88, л. 1.
119 Из воспоминаний Е. И. Ламанского. «Русская старина», 1915, № 2, стр. 372 373
120 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 239, ч. 10, 1834 г., л. 520^520 об.
121 Там же, Отчет о действиях III отделения за 1858 г., лл. 6 об.— 7.
122 ЦГИАМ, ф. 112, оп. 1, д. 23, л. 245.
123 А. И. Герцен. Полн. собр. соч. и-писем, т. IX. Пг., 19*19, стр. 445—446.
124 «Исторический вестник», 1884, № 7, стр. 133.
125 А. В. Ники т е н к о. Дневник, т. 1. М., 1955, стр. 464—465.
346


ниях которого, кроме различных рукописных произведений, читались также «сочинения, издаваемые за границею Герценом» 126.
Широкое распространение получили произведения Герцена в средних учебных заведениях Петербурга, где они «ходили по рукам» гимназистов, извлекавших «Колокол» «из-под катехизиса Филарета» 127. Этому способствовали некоторые учителя, читавшие Герцена ученикам в классе. Так, учитель географии Ларинской гимназии Андрей Петрович Парамонов 128, сам поглощавший «Колокол» с «жадностью», сообщал из него ученикам «любопытные факты» 129.
То же самое было и в кадетских корпусах. По словам Николая Дубровина, Александр II в 1858 г. выразил свое недовольство всеми воспитанниками военно-учебных заведений, среди которых «было обнаружено чтение... запрещенного журнала Герцена „Колокол"» 13°.
Царское правительство обрушилось с репрессиями на «непокорных» воспитанников. 28 мая 1858 г. Елена Штакеншнейдер записала в своем дневнике: «Трое кадет сидят в Третьем отделении за то, что переписывали Герцена» 131.
Речь, очевидно, шла о воспитанниках Константиновского кадетского корпуса Мишевском и Левченко, арестованных в мае 1858 г. При обыске у Левченко была найдена «тетрадь с выписками из разных сочинений Искандера»132, а у Мишевского — дневник, в котором сохранились записи об отправке Герцену через преподавателя Пажеского корпуса Г. Е. Благосветлова «до чрезвычайности дерзкого и либерального» письма на имя инспектора классов. На допросе Левченко заявил, что в корпусе носились слухи, будто Герцен «знает все несправедливости, делаемые высшими чинами в России, и печатает их в своих изданиях» 133. Это возбудило у него интерес к произведениям Герцена, которые дал ему товарищ по Полтавскому корпусу Менщиков. Мишевский и Левченко были отправлены за эти «проступки» юнкерами в армию 134.
Как видно из сводки агентурных данных «о толках и слухах» от 25 сентября 1857 г., в «искренних» петербургских кругах много говорили «о Герцене и его сочинениях, и нравственное его влияние на читателей его „Полярной звезды" и „Голосов из России"... делается все более и более ощутительно» 135.
Это встревожило министра юстиции графа В. Н. Панина. В беседе, записанной чиновником III отделения М. М. Поповым, Панин выразил свое опасение, как бы книги, издаваемые Герценом, которых, по его мнению, «в одном Петербурге распространено тысяч до ста», «не проникли в низшие слои народа» 136. М. М. Попов успокоил Панина, заявив ему, что в Петербурге имеется не более 5 или 10 экземпляров «Полярной звезды» и что они имеются лишь «у людей высшего круга», которые «приобретают подобные книги из одной любознательности». Он добавил, что якобы «не только в простом народе, но даже в среднем классе о самом Герцене и о книгах его не имеют и понятия» 137.
126 'См. М. М. К л е в е н с к и й. Вертепники.— «Каторга и ссылка», 1928, № 10 j(47), стр. 23.
127 П. М. Ковалевский. Стихи и воспоминания. СПб., 1912, стр. 339.
128 О Парамонове см. А. М. Скабичевский. Литературные воспоминания. М.—Л., [1928], стр. 50—51.
129 Д. Анучин. В старые годы.— «Русские ведомости», 29 марта 1912, № 73; Воспоминания Д. Анучина. ЦГАЛИ, ф. 1011, оп. 1, д. 1, л. 113.
130 «Русская старина», 1909, IX, стр. 554.
131 Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки. М.— Л., 1934, стр. 214.
132 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 151, 1858 г., л. 4.
133 Там же, л. 16 об.
134 Там же, Отчет о действиях III отделения за 1858 г., лл. 7 об.—8.
135 Там же, ф. 109, Секр. архив, оп. 1, д. 85, л. 6.
136 «Голос минувшего», 1913, № 5, стр. 236—237.
137 Там же.
347


Гораздо ближе к истине был известный поэт-цензор Федор Иванович Тютчев, который в ноябре 1857 г. писал князю Горчакову, что сочинения Герцена, которые «переходят из рук в руки с величайшей быстротой в обращении», «уже проникли если и не в народные массы... то, по крайней мере, в весьма низкие слои общества» 138. Например, первый лист «Колокола» читал в Новотроицком трактире отставной надворный советник Павел Мухин, арестованный в декабре 1857 г. В числе лиц, слышавших это чтение, были... владелец трактира Константин Егорович Симонов, приказчики Федор Попов и Иван Павлов, мещанин Михаил Ларионович Комаров и другие 139. «Колокол» читали также воронежские купцы Иван Алексеевич Придорогин и его приятель — бывший городской голова Веретенников 14°.
Как сообщал в марте 1858 г. агент III отделения, в Петербурге «есть люди, которые с особенным удовольствием слушают рассказы об Искандере, с жадностью ловят каждое слово его повествований» 141. Были среди них и «простолюдины», знавшие, вопреки утверждению агента, «кто и что он (Герцен.— Б. Г.) сам» 142.
Так, в сентябре 1858 г. «один из подмастерьев башмачного мастера Соболева Прокофий Николаев рассказывал своим товарищам в мастерской при агенте, что, быв в гостях у камердинера почт-директора г. Лаубе, он видел издаваемую за границей газету под названием «Колокол», которую камердинер, убирая постель барина, нашел у него под подушкой. Всей газеты он прочесть не мог, потому что г. Лаубе скоро возвратился домой. Но, однако, успел начать читать одну статью, в которой отлично отделаны наши господа» 143.
Указанные документы подтверждают сделанное позднее III отделением признание того факта, что в 1857—1858 гг. «не проходило ни одного дня, чтобы в здешних обществах (Петербурга.— Б. Г.) и домашних кругах (особливо в сих 'последних) не касались Герцена и его сочинений», причем «не только образованные люди, но даже некоторые грамотные, смышленные простолюдины старались хоть что-нибудь прочесть герце- новского» 144. Так, опубликованное в сентябре 1858 г. в «Колоколе» письмо к графу Строганову быстро «разошлось по всей Херсонской губернии. О нем говорили не только в городах, говорили громко в местечках, где бывают воскресные ярмарки; редкий мужик в Тираспольском уезде не знает о том, что „про Клопотовскую“ напечатано где-то за границей» 145.
Но несмотря на это, жандармские офицеры единодушно заявляли, что в народе сочинений Герцена нет.
Так, ярославский жандармский офицер писал в ноябре 1858 года, что «между черным народом» сочинений Герцена «и в настоящее время не открыто» 146. Ему вторил окружной Виленский жандармский генерал Куцинский, упомянутый нами выше. По его словам, герценовские издания «неудобны» для проникновения «в массу простого народа» и «не могут так к нему привиться» 147.
Данные мемуарной литературы показывают, что годы революционной ситуации, когда «Колокол» «гулял» «по всей России» 148, были време138 «Русский архив», 1873, кн. 1, стр. 630.
139 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 382, 1857 г., лл. 3—12.
140 Там же, д. 365, 1858 г., лл. 1—41.
141 Там же, Секр. архив, оп. 1, д. 88, л. 2—2 об.
142 Там же.
143 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3220, лл. 48—49.
144 Там же, д. 3234, л. 16—16 об.
145 «Вопросы литературы», 1957, №4, стр. 186—187.
U6 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 239, ч. 10, 1834 г., л. 404.
147 Там же, л. 433.
148 И. Барсуков. Граф H. Н. Муравьев-Амурский, т. 1. М., 1891, стр. 632_
348


нем расцвета влияния 1 ерцена. Так, Н. В. Шелгунов, приехавший в марте 1859 г. «специально на поклон к Герцену»149, увидел последнего «в апогее его популярности: лондонские издания его и „Колокол" расходились с возрастающим успехом...» 15°. По мнению профессора А.. В. Романовича-Славатинского, 1860 год, когда он сделал визит Герцену, был временем «его высшей славы и процветания его „Колокола4* и других заграничных изданий, за которыми пробирался к Трюбнеру всякий русский, приехавший в Лондон» 151. Наконец, Н. А. Белоголовый сообщает, что в 1861 г. Герцен и его «Колокол» «представляли из себя своего рода высшую инстанцию, к которой апеллировали все искавшие правды...» 152
Конечно, легче всего было приобретать сочинения Герцена в Петербурге и Москве. Сам Н. А. Белоголовый, желая получить «что-нибудь для прочтения искандеровского», возлагает все свои надежды на Петербург, где, по его словам, «многое можно достать» 153.
Заседатель Черниговской гражданской палаты Н. Я. Максимович, прося И. П. Дорошенко выслать ему «Колокол» за вторую половину 1860 г. и 1861 г., уверял, что в Петербурге и Москве от букинистов «можно легко приобресть редкие сочинения, даже заграничных изданий...» 154
Нетрудно было сделать это и в Кронштадте, где, по словам купца Амподиста Тихоновича Семенова, в августе 1860 г. ему «неоднократно случалось видеть в руках проживающих там морских офицеров и прочих обывателей печатные сочинения Искандера» 155. Отвечая на вопрос, каким образом приобретаются там эти сочинения, Семенов заявляет, что они по поручению покупателей вывозятся из-за границы капитанами, кочегарами и прочей прислугой отправляющихся за границу судов 156. Слова Семенова подтверждает также американский консул в Кронштадте Вилькинс, который рассказывал, что морские офицеры «с большим удобством получают „Колокол44 и другие запрещенные русские издания из-за границы чрез товарищей своих, совершающих плавание на казенных пароходах...» 157
Документы III отделения позволяют выяснить фамилии лиц, привезших с собою в 1859—1861 гг. из-за границы сочинения Герцена. Так, в феврале 1859 г. приехавший из Парижа купеческий сын Фалер рассказывал хозяину квартиры, что вместе с ним приехал придворный метрдотель Петит, который будто бы «по поручению других привез с собою много запрещенных книг Герцена» 158.
В июне этого же года рукописная тетрадь, содержащая выписки из «печатных сочинений Герцена», была отобрана у возвращавшегося из Финляндии Александра Цявловского 159.
Летом 1860 г. курьер или камердинер графа А. В. Адлерберга Степан Александров, прибывший с графом из-за границы, «привез с собой издаваемый в Лондоне журнал „Колокол44» 16°, который и давал читать «многим знакомым своим» 1б1.
149 Л. П. Шелгунова. Из далекого прошлого. СПб., 1901, стр. 90.
150 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. Пг., 1923, стр. 109.
151 «Вестник Европы», 1903, кн. 3, стр. 204.
152 Н. А. Белоголовый. Воспоминания и др. статьи. 4 изд. СПб., 1901, стр. 539.
153 РОГБЛ, ф. 22, папка 3, д. 49 б.
154 Политические процессы 6О-х годов, под ред. Б. П. Козьмина. М.— Пб., 1923, стр. 221.
155 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3225, л. 23—23 об.
156 Там же.
157 Там же, оп. 1, д. 110, л. 1 об.
158 Там же, оп. 3, д. 3223, л. 78.
159 Там же, 1-я эксп., д. 266, 1859 г., л. 31—31 об.
160 Там же, Секр. архив, оп. 1, д. 373, л. 3.
161 Там же, оп. 3, д. 3230, л. 1 об.
349


В январе 1861 г. внимание III отделения привлек профессор Николаевской академии Генерального штаба полковник Алексей Иванович Макшеев, «особенный любитель герцен[ов]ских сочинений, хранивший их «как драгоценность, начиная от первого изданного Герценом листа до последнего, полученного здесь» 162. Приехав в 1860 г. из-за границы, куда он был командирован по предписанию Главного штаба военноучебных заведений, 2Макшеев воспользовался этим удобным случаем, чтобы положить основательный фундамент своей герценовской библиотеки, которую он бережно хранил в своей деревне 163.
В феврале 1861 г. некий де-Риё донес из Берлина на двух офицеров конной гвардии — Дмитрия и Николая Кладищевых, которые «будучи приверженцами Герцена, закупили в Берлине огромное количество запрещенных русских книг и тайным образом доставили их в Россию» 164. Интересно, что Николай Петрович Кладищев служил в той же Николаевской академии Генерального штаба, профессором которой был Макшеев.
Как видно из отчета о действиях III отделения за 1861 год, отставной подпоручик Азовского пехотного полка Михаил Имшенецкий привез с собой 68 листов «Колокола», несколько книг «Полярной звезды» и другие «запрещенные у нас издания», отобранные у него радзивиллов- ской таможней 165.
По возвращении из-за границы помещица Тверской губернии Эмилия Европеус, вызвавшая к себе подозрение, была обыскана в таможне, при этом у нее были найдены запрещенные сочинения Герцена, в том числе 21 лист «Колокола» 166. По словам Н. А. Тучковой-Огаревой, Эмилия Европеус «относилась с большой симпатией и благоговением к Герцену» 167. На допросе она заявила, что, будучи в Лондоне, пожелала «воспользоваться случаем познакомиться с Герценом, которого хотела видеть по громкой известности его как писателя» 168. Согласно «высочайшему повелению», Эмилия Европеус была подвергнута полицейскому надзору с обязательством безвыездно жить в тверском имении мужа, бывшего петрашевца Александра Европеуса, за которым в связи с этим было установлено «строгое, но совершенно негласное наблюдение» 169.
В начале 60-х годов сочинения Герцена посылались из-за границы на имя различных лиц. Так, в 1860 г. были задержаны сочинения Герцена и другие книги «вредного содержания» (в том числе один номер «Колокола»), присланные из-за границы на имя сенатора А. В. Кочубея, профессора Медико-хирургической академии H. М. Якубовича, врача С. П. Боткина, поручика де-Роберти и многих других. Такие же книги были посланы на имя петербургских книгопродавцев Минлоса, Клюзеля, Геверта и Шмицдорфа 17°. Так, при вскрытйи адресованных на имя Клюзеля ящиков были найдены «семь номеров „Колокола“ и несколько других строго запрещенных сочинений» 171.
37 номеров «Колокола», 4 части «Полярной звезды» и другие сочинения находились в ящиках, посланных петербургскому книгопродавцу А. И. Миллеру 172.
162 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3234, лл. 17 об.—18.
163 H. М а к ш е е в а. Посещение А. И. Герцена.— «Каторга и 'ссылка», 1926, т. 6(27). стр. 120—121.
164 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3235, л. 82—82 об.
165 «Красный архив», 1925, т. 1 (8), стр. 210.
156 А. И. Герцен. Полн. собр. соч. и писем, т. XI. Пг., 1919, стр. 339.
167 H. А. Т у ч к о в а - О г а р е в а. Воспоминания. М., 1959, стр. 151.
168 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 395, 1861 г., л. 36 об.
169 Там же, л. 63—63 об.
170 Там же, Отчет о действиях III отделения за 1860 г., л. 19—19 об.
171 Там же, Секр. архив, оп. 3, д. 3227, л. 56.
172 Там же, 1-я эксп., д. 105, 1860 г., л. 1—1 об.
350


О высланных из-за границы «пяти запрещенных книгах сочинения Герцена», принадлежащих книгопродавцу Геверту, говорится в уничтоженном деле III отделения (1 эксп., д. 155, 1860 г.).
Наконец, в следующем году запрещенные сочинения выписывали из- за границы и петербургские книгопродавцы В. Е. Генкель и А. А. Смир- дин (1 эксп., д. 402, Ï861 ), через магазин которого можно было приобрести «один экземпляр журнала „Колокол"» 173.
Получая из-за границы книги Герцена, петербургские букинисты развернули широкую торговлю ими. Среди книгопродавцев следует отметить мещанина Гаврилу Ивановича Волкова и крестьянина Петра Артемьева, имеющих (как говорится в уничтоженном позднее деле III отделения), «запрещенные сочинения изгнанника Герцена» (1 эксп., д. 259, 1860 г.).
По словам петербургского книгопродавца Н. И. Свешникова, Волков был «очень дельный букинист», «смелый до отчаяния». В начале 1860 г. он встретил на Невском проспекте какого-то графа или князя, который приказал Волкову принести ему «Колокол» Герцена. Когда Волков на другой день явился на квартиру князя в Аничковском дворце, его сейчас же арестовали и отвели в III отделение, а затем в Литовский замок, где он просидел некоторое время 174. Однако Волков и после этого не успокоился. Будучи впоследствии арестантом долгового отделения тюрьмы, он раздавал своим товарищам для чтения «Колокол» 175.
В июле 1860 г. был арестован по подозрению в торговле запрещенными сочинениями Герцена вышневолоцкий третьей гильдии купец Николай Демидов, у которого были отобраны две книги «Полярной звезды». Как видно из документа от 28 октября 1860 г., Демидов, являвшийся приказчиком книгопродавца Василия Исакова, был остановлен на улице и отправлен в III отделение, где пробыл несколько дней; дело о нем было передано на рассмотрение уголовного суда 176. На следствии он показал, что запрещенные сочинения достал от Ивана Михайловича Власова, «живущего будто бы в Кронштадте и имеющего возможность, как говорит, добывать с иностранных кораблей какие угодно книги» 177
В 1861 г. большую активность в торговле запрещенными сочинениями Герцена развил петербургский книгопродавец Николай Овсянников. Приказчик Овсянникова Михаил Васильев рассказывал агенту III отделения, что в их магазине на Гостином дворе «имеется большое количество запрещенных сочинений, которые он... чрез букинистов раздает только для чтения» 178 разным лицам. По словам Васильева, Овсянников отправил за границу своего конторщика для покупки там подобных же книг, вышедших в последнее время в Лондоне и Лейпциге 179. Среди этих букинистов выделялся некий Семен, для которого приобрел «Полярную звезду» упомянутый выше Демидов. Семен занимался разноской по дачам Новой и Старой Деревни и Черной Речки сочинений Герцена, в том числе и «Колокола». Он раздавал «Колокол» не только дачникам, живущим под Петербургом, но и продавал их офицерам, стоящим в лагерях под Красным Селом 18°.
От Петербурга не отставала и Москва. Так, по словам купеческого сына Нечаева, московский букинист Назар Иванович Крашенинников
173 Там же, Секр. архив, оп. 1, д. 128а, л. 1; см. также: Н. Натанов. Секрет Искандера.— «Знание — сила», 1962, № 1, стр. 35—36.
174 Н. И. Свешников. Воспоминания пропащего человека. М.— Л., 1930„ стр. 405.
175 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 1, д. 140, л. 2—2 об.
176 Там же, оп. 3, д. 3232, л. 84—84 об.
177 Там же, 1 эксп., д. 136, 1860 г., лл. 4 об.—о.
178 Там же, Секр. архив, оп. 1, д. 128, л. 4.
179 Там же.
180 Там же, л. 6—6 об.
351


«занимается разноскою „Колокола" и всех запрещенных сочинений и воззваний... чрез него можно получить сколько угодно номеров литографированной в Москве книги, заключающей в себе все то, что до сих пор напечатано было в „Колоколе"» 181.
По-прежнему главным читателем «Колокола» была русская молодежь, которая, по словам А. В. Никитенко, «большею частию воспитывается на идеях „Колокола", „Современника"...» 182. Молодое поколение, «вообще сильно симпатизирующее всем притесненным, смотрело на Герцена как на непогрешимого пророка и, не слыша ни одного опровержения тому, что им высказывалось, привыкло свято верить каждому его слову» 183.
Как видно из документов III отделения, запрещенные сочинения, в том числе «Колокол», тайно распространявшиеся в 1860 г. в столицах, преимущественно читались «военною молодежью, как выпущенною уже из учебных заведений, так и находящейся еще в оных» 184. Так, к букинистам, торговавшим в Красном Селе, беспрестанно обращались с требованием достать сочинения Герцена, в особенности журнал «Колокол». Букинисты пользовались этим для обмана «неопытных офицеров», которым вручали вместо герценовских произведений другие книги 185. Автор корреспонденции из Варшавы, опубликованной в апреле 1861 г. в одной парижской газете, даже считал, что «смута (так он называл революционные настроения.— Б. Г.) в армию внесена, главным образом, русской газетой „Колокол", издаваемой в Лондоне г. Герценом» 186.
Не менее горячо относилось к Герцену русское студенчество, для которого он, по словам студента М. Сорокина, продолжал оставаться «апостолом русской свободы»187.
На собраниях петербургских студенческих кружков в конце 50-х и начале 60-х годов читались и обсуждались «со всем пылом и задором молодости» «столь популярный тогда „Колокол" Герцена, равно как и все другие заграничные издания этого писателя» 188.
О том, насколько широко была поставлена доставка сочинений Герцена среди петербургских студентов, свидетельствует выставленный в университете 4 октября 1860 г. аншлаг, в котором объявлялось, что те из студентов, которые желают подписаться в 1861 г. на «Колокол» и «Полярную звезду», приготовили деньги к 1 ноября, и что о том, как поступить с деньгами, будет объявлено особо 189. О высоком уважении студентов к Герцену говорит также тот отпор, который получил в 1861 г. профессор богословия С.-Петербургского университета, «боговитийствующий законоучитель» 190 В. П. Палисадов. Когда в ноябре 1861 г. Палисадов упрекнул петербургских студентов в том, что они читают только Герцена, студенты заявили ему, что Герцен — «человек дельный, с благородными намерениями, и вообще посыпали на него всевозможные похвалы». Когда же Палисадов назвал Герцена «самодуром», который «себя и вас дурит», один из студентов предложил лучше поговорить о «царственном» самодуре, т. е. о самом царе 191.
181 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 84, 1862 г., л. 22.
182 «Русский архив», 1895, кн. 2, стр. 226.
183 «Литературное наследство», т. 63, стр. 691.
184 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3233, л. 114—114 об.
185 Там же, д. 3229, л. 21—21 об.
186 «Литературное наследство», т. 63, стр. 819.
187 H. М. Павлов. Полемика Герцена с Катковым.— «Русское обозрение», 1895, .№ 5, стр. 311.
188 «Русская старина», 1888, № 12, стр. 619.
189 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3232, л. 39.
190 См. А. И. Герцен. Собр. соч. в 30 томах, т. XIV, стр. 418—419.
191 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3238, л. 80.
352


Такое же отношение к Герцену было и в Москве. По словам студента Василия Линда, ему и его товарищам ближе всего «был знаком гер- ценовский социализм, поскольку он высказывался ‘в обращавшихся в студенческой среде отрывочных номерах ,,Колокола“» 192, который «читался при всякой возможности» и имел «едва ли не самое большое влияние» 193.
Студенты не только читали «Колокол», они наладили его тайную перепечатку. Еще в мае 1858 г. велись «самые тщательные секретные розыски» в связи с дошедшими до князя В. А. Долгорукова сведениями «о тайном литографировании в С.-Петербурге листков „Колокола"» 194. В декабре 1859 г. инспектор классов Михайловского артиллерийского училища полковник Платов, войдя в училищную литографию, увидел там двух неизвестных людей, занятых литографированием сочинения Герцена «Народный сход в память переворота 1848 г.» 195. По этому делу был арестован вольнослушатель Петербургского университета Эраст Цявловский — брат Александра Цявловского, о котором говорилось выше. Из бумаг, отобранных у Цявловского, выяснилось, что он давал цескольким своим товарищам по Киевской гимназии «некоторые статьи Герцена» 196. По «высочайшему повелению» Эраст Цявловский был выслан «за намерение распространять запрещенные сочинения» в город Вятку под полицейский надзор 197.
Но особенно активно тайное литографирование произведений Герцена велось в Москве, где еще в 1859 г. «ходили по рукам литографированные копии книги, изданной Герценом и Огаревым по поводу сочинения статс-секретаря барона Корфа... с портретом Огарева» 198. Экземпляры этой книги распространялись студентами Московского университета, причем в этом «особенно участвовал» бывший студент Иван Куша- кевич, выехавший потом за границу 199.
По словам Б. В. Златоустовского, «литографирование революционной литературы производилось не только в тайных типографиях, но в легально существовавших частных литографиях» 200. Так, осенью 1860 г. III отделению стало известно, что «сочинения Герцена, а равно другие книги, не пропущенные цензурою, перепечатываются в гор. Орле, в типографии купца Чичигаслова и продаются по весьма дешевой цене»201. То же делали и две литографии, имеющиеся в Киеве 202.
Вообще, по словам сотрудника III отделения А. П. Мальшинского, «надзор за типографиями был до того небрежен, что запрещенные лондонские издания свободно литографировались в Москве под видом профессорских лекций и развозились студентами на извозчиках целыми кипами, нисколько не упакованные и даже ничем не прикрытые» 203.
В основанной Яковом Сулиным, Иосифом Сороко и Петровским- Ильенко «первой русской вольной типографии» 204 (Яков Сулин связан был позднее с «Землей и волей») печатались различные статьи Герцена и Огарева, сборник «За пять лет», а также «в количестве многих 192 «Русская мысль», 1911, кн. VII, стр. 113.
193 «Великая реформа», М., 1911, т. V, стр. 273—274.
194 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3218, л. 1.
195 Там же, 1-я эксп., д. 266, 1859 г., лл. 1—2.
196 Там же, л. 38 об.
197 Там же, л. 52.
198 Там же, Отчет-о действиях III отделения за 1859 г., л. Г5—15 об.
199 Там же.
200 Сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.» М., 1960, стр. 505.
201 ЦГИАМ, Секр. архив, оп. 3, д. 3232, л. 5.
202 Там же, д. 3231, л. 54.
203 «Обзор социально-революционного движения в России», СПб., 1880, стр. 136.
204 А. И. Герцен. Полн. собр. соч. и писем, т. XI, стр. 175.
23 Заказ № 1031 353


тысяч номера герценовского „Колокола"» 205, которые рассылались участниками этого дела по почте в разные губернии России. Литографирование запрещенных сочинений производилось также в университетах: Харьковском, Киевском и Казанском 206.
От студентов литографированные сочинения Герцена попадали к военным. Так, М. Ю. Ашенбреннер, произведенный в офицеры и оставленный на службе в Москве, вспоминал, как в 1862 г. он познакомился со студентами Московского университета, от которых получил литографированные издания Герцена «С того берега», «Былое и думы» и несколько номеров «Колокола» 207.
Но сочинения Герцена читали не только студенты и военные. Проникали они и в более «низкие» слои населения.
Многие, читавшие в январе 1859 г. кокоревскую статью «Миллиард в тумане», считали, что Кокорев просто «взял из „Колокола" да и напечатал под своим именем». Характерно, что «этого мнения придерживались... лица, принадлежащие к купеческому классу и даже мастеровые» 208, которые, вероятно, читали или слышали о напечатанных в «Колоколе» статьях.
В это же время приказчик библиотеки Писаревского — Иван Федоров, возвращаясь из III отделения, куда его вызывали в связи с делом Иероглифова, упомянутого нами выше, увидел в трактире «Пекин» трактирного служителя Алексея, читавшего посетителям книгу Искандера «Полярная звезда» за 1857 г., которую он получил «для прочтения от одного из людей графа Воронцова-Дашкова» 209.
В числе лиц, читавших «Колокол», был писарь штаба корпуса путей сообщения Никита Иванович Трубников, который, находясь в одном из трактиров, говорил о неизбежности освобождения России, основывая свое мнение на том, что, как доносил агент, «правительству известно довольно много лиц, разделяющих мнение Герцена, читающих «Колокол» и боготворящих издателя оного»210. К числу таких лиц принадлежал и сам Трубников, который, по словам агента, «шумно и дерзко говорил о правительстве», считая, что «нужен непременно переворот»211.
В начале 1859 г. внимание правительства привлек кружок, возглавляемый известным литератором и переводчиком Владимиром Михайловичем Строевым. Участниками этого кружка, собиравшегося в новопал- кинском трактире, были подполковник корпуса инженеров путей сообщения Агафонов, инженер-полковник Александр Ильич Квист, артиллерийский поручик Тучков, отставной ротмистр Николай Иванович Ун- ковский, профессор Матвей Степанович Хотинский (разоблаченный позднее как агент III отделения) и какой-то помещик Энгельгардт.
Лучше всего о характере кружка можно судить .по высказываниям Н. И. Унковского, который «доказывал, что если (б) дозволили свободно читать каждому „Колокол"» и «явились бы во всех журналах опровержения его статьям», то «Колокол» «вскоре бы пал». «Теперь же,— говорит Унковский,— читает каждый тихонько, высказывают мнения свои о нем немногие, и то непечатно»212.
К числу этих «немногих» принадлежал чиновник Василий Яковлевич Шмитоновский. Шмитоновский был культурным и образованным человеком, обработавшим для народа целый ряд сказок и исторических 205 А. И. Герце н. Полн. собр. соч. и .писем, т. XI, стр. 283.
206 Там же, стр. 172.
207 «Былое», 1907, т. 4(16), стр. 6.
208 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 3223, л. 18.
209 Там же, л. 29.
210 Там же, лл. 2 об.—3.
211 Там же.
212 Там же, лл. 7 об —8.
354


преданий. Он, как и Унковский^ «осуждал правительство за то, что оно не дозволяет читать его (Герцена.— 5. Г.) сочинения и преследует даже тех, кто читает или продает оные...»213 Эту «неблагоразумную», по его мнению, меру правительства Шмитоновский объяснил тем, что «стоящие во главе правительства лица сами принадлежат к классу помещиков и поэтому не любят правды, высказываемой означенным сочинителем» 214.
Если Унковский называл высказывания Герцена «нелепостями» и требовал их «опровержения», то Шмитоновский, наоборот, считал их правдивыми и в разговоре с агентом «бранил помещиков и хвалил Искандера» 215. Шмитоновский не только сам читал «некоторые из сочинений этого писателя», но и искал экземпляр «Колокола», «для одного лица», которому «необходимо приобрести оный во что бы то ни стало» 216.
Интересно также высказывание петербургского купца Ипполита Тихоновича Семенова. Семенов, ведший в апреле 1859 г. в «ресторации» разговоры о Герцене, хвалил последнего, называя Герцена человеком «истинно благородным», чье имя «должно быть дорого для сердца каждого русского»217. Семенов тоже понимал, почему Герцен, который «решился говорить правду открыто, указывать даже высочайшие недостатки», «приобрел много врагов в России», причем «враги эти принадлежат к самому высшему нашему сословию»218.
В сентябре следующего года «в толпе народа разных званий», собравшегося в Государственном банке, «между некоторыми простолюдинами, по-видимому, из купеческого сословия, зашел разговор о Герцена „Ко- локоле“» 219. Один из говоривших уверил стоящих близ него людей, что будто бы на днях взят в III отделение театральный капельдинер по прозвищу «Мишка» «за продажу где-то здесь» сочинения Герцена 220. Речь шла о бывшем управляющем делами помещицы Балабиной, вольноотпущенном крестьянине Михаиле Мельникове, продавшем агенту III отделения 17 номеров «Колокола» и 4 номера листка «Под суд!»221. Он в августе 1860 г. был арестован и после допроса в III отделении препровожден к петербургскому военному генерал-губернатору для производства формального следствия 222.
Таким образом, приведенные нами выше факты позволяют не только выяснить фамилии людей, читающих «Колокол», но и узнать их настроения и мысли. Именно чтение герценовского «Колокола» способствовало росту революционного самосознания. Это подтверждают слова В. И. Ленина о том, что «...Герцен и его „Колокол“ помогли пробуждению разночинцев, образованных представителей либеральной и демократической буржуазии, принадлежавших не к дворянству, а к чиновничеству, мещанству, купечеству, крестьянству» 223.
В материалах III отделения за 1860—1861 гг. находим факты о проникновении сочинений Герцена в губернию. Как видно из отношения московского обер-полицмейстера генерал-майора Оболенского от 22 ноября 1861 г. «о появившемся между крестьянами сельца Семенкова листе ,,Колокола“», упомянутый номер (102) был доставлен в это село дворовым фон Менгдена Федором Степановичем Вяткиным, получившим 213 Там же, л. 44—44 об.
214 Там же.
215 Там же.
216 Там же.
217 Там же, д. 3224, л. 16—16 об.
218 Там же.
219 Там же, д. 3231, л. 6—6 об.
220 Там же.
221 Там же, 1-я эксп., д. 136, 1860 г., л. 17.
222 Там же, Отчет о действиях III отделения за 1860 г., л. 18—18 об.
223 В. И. Л е н и н. Соч., т. 20, стр. 223.
355
23*


его от своего родственника, вольноотпущенного этой помещицы Владимира Шилова, проживающего в Москйе 224.
Читали издания Герцена и в Новгородской губернии, где, как говорится в донесении жандармского полковника от 10 августа 1862 г., купеческие сыновья, вступившие в сношения «с молодыми офицерами и чиновниками, а более с учителями Новгородской гимназии, питающими какую- то ненависть к существующему порядку доставали „Колокол“, читали его даже в лавках и позволяли себе пускаться в рассуждения в купеческом клубе...» 225.
«Колокол» распространялся не только вблизи столиц, его «можно было встретить в самых захолустных местах» 226. Так, в отдаленном Архангельске не только регулярно получался один экземпляр «Колокола» 227, но и издавалась, в подражание Герцену, рукописная газета «Колокольчик». Всего вышло три номера 228.
В апреле 1859 г. в III отделение поступила анонимная записка: «Сочинения Искандера читаются в губерниях: Нижегородской, Ярославской и Костромской повсеместно. Почти все помещики имеют «Колокол» и «Полярную звезду» и раздают для чтения всем лицам, принадлежащим к среднему классу». Управляющий III отделением А. Е. Тимашев приказал штаб-офицерам навести по этому вопросу точные справки.
В своем ответе ярославский жандармский офицер подполковник Ло- бановский признал, что «многие помещики имеют действительно у себя издаваемые за границею изгнанником Герценом „Колокол" и „Полярную звезду"», которые «получаются здесь... из С.-Петербурга и Москвы, где, как слышно, из чтения оных не делается особой тайны...»229 То же признал и костромской штаб-офицер 230.
Наконец, из слов подполковника Коптева можно было заключить, что «издаваемый Герценом „Коло»кол“ стал появляться в Нижнем Новгороде» 231. Но такой уклончивый ответ не удовлетворил Тимашева, который получил сведения, что сочинения Герцена были «чрезвычайно распространены в Нижегородской губернии» 232. О появлении «Колокола» в этой губернии сообщается в письме с неразборчивой подписью из Нижнего Новгорода от 5 ноября 1860 г., 'посланном на имя студента М. А. Воронова в С.-Петербург. Автор письма говорит, что «здесь почитают Герцена» и «поклоняются уже и тому, кто только видел его». Сам он получал «Колокол» каждое 1 и 15 число «аккуратно из самого Лондона» 233.
Как видно из ответов купца И. П. Ворожцова на вопросы следственной комиссии, в 1861 —1862 гг., когда «Герцена читали все», он приобрел на Нижегородской ярмарке роман «Кто виноват?», «Колокол» и «какие- то еще мелкие брошюры» 234.
О проникновении сочинений Герцена в народные массы сообщает реакционный цензор Н. В. Елагин в своем прошении председателю главного управления цензуры от 4 мая 1861 г.: издания Герцена «тайным путем распространялись во множестве по России и читаются с жадностью; их официально находили у крестьян, в их домах, в Нижегородской 224 ГИАМО, ф. 16, оп. 51, д. 108, 1861 г., л. 1—1 об.
225 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 321, 1857 г., ч. 33, л. 11—11 об.
226 Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, стр. 275.
227 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 230, ч. 17, 1862 г, л. 81—81 об.
228 Г. Г. Фру менков. Рукописная газета «Колокольчик».— «История СССР», 1960, № 3.
229 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 239, ч. 10, 1834 г., лл. 633, 635.
230 Там же, л. 638.
231 Там же, л. 636.
232 Там же, л. 641.
233 Там же, Секр. архив, оп. 1, д. 121, л. 1—1 об.
234 «Литературное наследство», т. 63, стр. 343.
356


губернии» 235. Как видно из следственного дела III отделения «Об отобрании у крестьян тайного советника Шереметьева Семена Смыслова и Николая Маркичева нескольких листков «Колокола», последний читали в с. Богородском Васильевского уезда Нижегородской губернии 236.
Распространен был «Колокол» в соседней — Вятской губернии. Так, автор письма из Вятки, посланного А. И. Бакунину в С.-Петербург 7 августа 1860 г., сообщал, что «здесь легко попадаются в руки сочинения Искандера, и я, кажется, успею их всех перечитать и даже «Колокол» за нынешний год: вот как просвещена Вятка!» 237. Как видно из другого письма из Вятки (от 19 сентября 1860 г.), III отделение, боясь, что «Вятка может наводниться заграничными русскими изданиями», издало предписание: «следить за распространением сочинений Герцена» 238.
В уничтоженном позднее деле III отделения (1 эксп., д. 210, 1860 г.) об инспекторе Вятской врачебной управы Розове и служащем в Вятской губернии лекаре Сунцове шла также речь «о сочинениях изгнанника Герцена, появляющихся в означенной губернии между народом».
Большую роль в распространении изданий Герцена в Вятке сыграл преподаватель местной духовной семинарии, владелец библиотеки, книжного склада и типографии Александр Александрович Красовский, который позднее был участником «казанского заговора». По словам С. И. Сы- чугова, встречаясь с учениками семинарии в особой комнате при библиотеке, Красовский вручал кому-нибудь из них «Колокол» Герцена, и «тотчас же начиналось его чтение, за которым, конечно, следовали разговоры» 239.
• То же самое было и в Вологде. 18 июля 1862 г. исполняющий должность гражданского губернатора Вологодской губернии сообщил в III отделение, что воспитанник Вологодской семинарии Иван Благовещенский «дает для чтения крестьянам возмутительные сочинения против правительства»240. При обыске, произведенном на дому отца Благовещенского— священника местной церкви Никанора,— была найдена статья Огарева «Что нужно народу?», которую Благовещенский давал крестьянину Степану Малыгину241, и разные сочинения Герцена.
Широкое распространение получили сочинения Герцена в Пермской губернии 242. Так, Платон Дягилев в письме из Перми от 8 мая 1861 г. к упомянутому выше цензору Н. В. Елагину—автору клеветнической книги о Герцене — просил его прислать несколько экземпляров «издания вашего против Искандера», ибо «яд его сочинений вторгся уже в здешнюю семинарию», надо, по возможности, спасать и тушить пожар 243.
В опубликованном Лемке письме пермского военного губернатора А. Г. Лашкарева министру внутренних дел П. А. Валуеву от 4 марта 1862 г. говорится: «Несчастная война, пробуждение России, чтение Искандера... имели влияние и на наш отдаленный край... в семинарии явились учителя молодые: Иконников, Воскресенский, Моргиревский и др., которые начали проповедывать извращенные понятия, принятые ими в наших университетах и академиях... образовался кружок..., сохранивший связь в семинарии с разъехавшимися по губернии товарищами... Стали 235 Там же, стр. 682.
236 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 208, 1859 г., лл. 1—6.
237 Там же, Секр. архив, оп. 1, д. 116, л. 1 об.
238 Там же, л. 4.
239 «Голос минувшего», 1916, 7—8, стр. Г52.
240 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 230, ч. 84, 1862 г., л. 6—6 об.
241 Там же.
242 См. Ф. С. Горовой. Указ, соч.; Г. И. Ионова. Революционная агитация среди рабочих в начале 1860-х гг.— Сб. «Революционная ситуация в России в 1859— 1861 гг.». М., I960.
243 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 1, д. 125, л. 1.
357


больше читать Искандера, доставлявшегося... почетным гражданином Смышляевым» 244.
Как видно из другого донесения Лашкарева, «вся „зараза" политикой»245 шла от чиновника губернского правления Александра Ивановича Иконникова и его приятеля А. Г. Воскресенского, исключенного в январе 1861 г. из пермской семинарии. В 1859 г. Иконников, Воскресенский и Я. Ф. Попов открыли в Перми библиотеку для чтения, в которую поступали «даже и сочинения Искандера» 240.
Та же картина была и в Казанском университете 247, где в 1858— 1859 гг. «брошюры Герцена и вообще запрещенные статьи переписывались неутомимо, ходили по рукам всех товарищей и зачитывались до дыр...» 248 Членами кружка в Казани был исключенный из пермской духовной семинарии студент Казанского университета Иван Золотов, у которого были отобраны «непозволительные различные рукописи и сочинения» Герцена и Огарева 249, Николай Вишневский, братья Платон и Феодосий Некрасовы и др.
Кроме Казани и Перми, произведения Герцена читались и в Екатеринбурге (тогда уездный город Пермской губ.), и Кунгуре, где Иконников получил в 1861 г. выписки из четвертой книги «Полярной звезды» 25°. Имелись они в других приуральских городах.
Как свидетельствует письмо Митрофана Муравского, члена казанского революционного кружка, от 20 января 1861 г., ему «удалось достать в Уфе некоторые его (Герцена—Б. Г.) статьи». Автор письма считает, что в литературные беседы в Бирске (уездный город Уфимской губ.), где буквально «бредят» Герценом, должен быть «внесен искандеровский элемент»251. «Много хорошего» слышал Муравский об Оренбурге, где «есть много людей образованных» и где получается «Колокол» 252!.
Распространены были сочинения Герцена в среднем Поволжье. Так, в 1861 г. III отделению стало известно, что управляющий литейным откупом в г. Балашове Саратовской губ. Огурцов получает «Колокол», который ему передают наследники умершего откупщика Алфераки и их комиссионер Фумели 253.
В самом Саратове либеральное общество группировалось вокруг переведенного туда из Оренбурга губернатора Е. И. Барановского. В салоне его жены Екатерины Карловны постоянно говорили о Герцене и критиковали помещичий Саратов, который, по ее словам, «так и просится в „Колокол"» 254.
Из воспоминаний И. Н. Захарьина (Якунина), приехавшего в уездный город Пензенской губернии Чембар в январе 1859 г., видно, что он и другие офицеры стоящего там 16-го стрелкового батальона регулярно получали «Колокол» 255.
Как и раньше, сочинения Герцена распространяются в западных губерниях России и в Царстве Польском, где, как рассказывала польская газета «Час», «генерал Ушаков запретил на смотру своим офицерам 244 А. И. Г е р ц е н. Полн. собр. соч. и писем, т. XI, стр. 410—411.
245 Там же, стр. 408.
246 См. Я. И. Хотя ков. Нелегальная работа библиотеки А. И. Иконникова.— «Советская библиография», вып. 2(33), 1952.
247 См. Г. Вульфсон и Е. Бушканец. Политическая борьба в Казанском университете в 1859—1861 гг. Казань, 1955.
248 И. А. X у д я к о в. Записки каракозовца. М.— Л., 1930, стр. 35.
249 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 52, 1846 г., лл. 179—180 об.
250 Там же, д. 230, ч. 96, 1862 г., л. 55.
251 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 230, ч. 124, 1862 г., л. 71.
252 Там же, л. 74 об.
253 «Красный архив», 1925, т. 8, стр. 210.
254 «Звенья», т. III—IV. М.— Л., 1934, стр. 911—912.
255 И. Н. 3 а х а р ь и н (Якунин). Встречи и воспоминания. СПб., 1903, стр. 24.
358


читать „Колокол"» 256. В конце 1860 г. в г. Вильно был арестован поляк Ладислав Янковский, на которого «будто бы один из его воспитанников донес, что у него в доме читают молодые люди „Колокол" и другие запрещенные издания» 257.
Приехавший в феврале 1861 г. из Могилева «почтенный военнослужащий» рассказывал, что там «с большим удобством можно покупать всякого рода запрещенные сочинения и журналы, в том числе и „Колокол"», который перевозится «большей частью из Познани» 258.
Один артиллерийский офицер, проезжавший через местечко Белая Церковь (под Киевом), говорил, что «в западных губерниях ужасно падки на сочинения Герцена и вообще на все запрещенное, что там нет ни одного офицера, ни одного молодого человека, который бы не знал наизусть всех герценских острот и насмешек, что «Колокол», немедленно по получении, списывается целиком и сотнями экземпляров расходится по рукам по всем направлениям» 259.
О том, какое действие производил «Колокол» на Украине, видно из донесения начальника киевской уездной полиции на имя генерал-губернатора от 5 декабря 1862 г. В нем говорится, что «известный журнал „Колокол", распространившийся повсюду до того, что почти во всяком семействе его можно найти, в особенности у купцов и военных», «имеет самое неблагоприятное влияние» на состояние «умов всех сословий более или менее образованных». Всякий человек, читающий этот журнал, начинает «мечтать о свободе и равенстве... в духе возмутительном, революционном» 26°.
Особенно широко распространились сочинения Герцена в соседней — Черниговской губернии, где, как известно, А. М. Унковский в 1861 г. нашел «между крестьянами в ходу копии „Крещеной собственности", прокламаций и других произведений Герцена»261.
В уничтоженном позднее деле III отделения (1 эксп., д. 134, 1861 г.) говорилось «о возмутительных сочинениях изгнанника Герцена, найденных у одного из числа крестьян, арестованных будто бы в Новгород-Северском уезде».
В декабре 1858 г. до сведения III отделения дошло, что «печатаемые за границею на русском языке сочинения недозволенного содержания провозятся тайным образом в Россию через черноморские порты» 262, о чем было сообщено Тимашевым начальнику одесского таможенного округа, а также керченскому и таганрогскому градоначальникам 263.
В 1860 г. в III отделение поступил безымянный донос «о сношениях изгнанника Герцена с некоторыми жительствующими в г. Одессе лицами, к коим доставляются из-за границы разные преступные сочинения» (1 эксп., д. 18, 1860 г.). Так, «сильно прижали было» по подозрению в доставке сведений Герцену учителя Одесской гимназии Ивана Федоровича Миницкого. Однако С. С. Громека в письме от 11 декабря 1859 г. советовал Герцену не беспокоиться «о закрытии для „Колокола" Одесского порта», хотя власти и собирались «сделать набег на наши пароходы» 264.
В уничтоженном в 1874 г. деле III отделения (1 эксп., д. 212, 1859 г.) сообщалось «о слухах относительно распространения в Таврической губернии сочинения изгнанника Герцена».
256 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 321, ч. 32, 1857 г., л. 117.
257 Там же, Секр. архив, оп. 3, д. 3233, л. 113.
258 Там же, д. 3234, лл. 142 об.—143.
259 Там же, д. 3228, л. 109—109 об.
260 См. «Исторические записки», т. 52, стр. 239 (подчеркнуто мною.— Б. Г).
261 «Русский архив», 1897, кн. 1, стр. 49.
262 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., д. 239, ч. 10, 1834 г., л. 625.
263 Там же, л. 626.
264 «Литературное наследство», т. 62, стр. 112.
359


О появлении герценовских произведений на Дону видно из донесения наказного атамана Войска Донского «о появившихся там между жителями листках запрещенного журнала „Колокол44» (1 эксп., д. 303, 1860 г.).
Распространены были произведения Герцена и на Кавказе, где, по словам приехавшего оттуда в мае 1861 г. подпоручика драгунского полка О’Брайан Ласи, «в каждом доме и у каждого офицера можно найти сочинения Герцена» 265
Наконец, как и раньше, произведения Герцена проникают в Сибирь, где они «жадно читаются» 266.
Автор письма без подписи (его написала Е. П. Ротчева, у которой в Иркутске бывали М. В. Петрашевский и Ф. Н. Львов) 267 к В. Н. Мустафиной в Гатчину от 30 октября 1860 г. прочла «Тюрьму и ссылку» Герцена и «потом еще много других статей» 268.
Таким образом, имеющиеся в нашем распоряжении документы III отделения и некоторые другие материалы показывают, что в годы революционной ситуации 1859—1861 гг. сочинения Герцена имелись на территории всех восьми жандармских округов, включавших северные (Петербургскую, Новгородскую, Вологодскую и Архангельскую), центральные, западные (в том числе Польшу), южные, приволжские и приуральские губернии (Вятская, Казанская, Пермская, Уфимская, Оренбургская) европейской части России, а также Кавказ и Сибирь, где они вызывали большой интерес.
Если в 1857—1858 гг. жандармские офицеры единодушно утверждали, что в народе сочинений Герцена «не имеется», то в годы револю- ционой ситуации они не решаются заявлять это. Так, в 1859—1862 гг. даже из неполных данных III отделения и московского генерал-губернатора видно, что сочинения Герцена были знакомы крестьянам четырех губерний европейской части России: Московской, Нижегородской, Вологодской и Черниговской. Это существенно дополняет имевшиеся в литературе сведения о распространении «Колокола» «по всей России» 269, что Ленин считал одним из элементов революционной ситуации конца 1850-х — начала 1860-х годов.
265 ЦГИАМ, ф. 109, Секр. архив, оп. 3, д. 323*6, л. 47.
266 «Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву». СПб., 1906, стр. 19’1.
267 См. Б. Г. К у б а л о в. Указ, соч., стр. 17.
268 «Красный архив», 1937, т. 2(81), стр. 223.
269 См. В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 26—27.


Е. И. Дружинина (Москва)
КРИТИКА САМОДЕРЖАВИЯ и крепостного права В ЛЕГАЛЬНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО НАКАНУНЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ (1853—1857 гг.)
В дореволюционной литературе наблюдалась недооценка Н. Г. Чернышевского как революционера-демократа, наделение его чертами либерала. Даже Г. В. Плеханов, защищавший наследство Чернышевского от мнимых его .продолжателей — эпигонов народничества, считал, что Чернышевский «не был принципиальным сторонником революции» Ч
Пережитки либеральной концепции долгое время замечались и в советской литературе. Так, В. Евгеньев-Максимов выражал сомнение в радикализме Чернышевского в 1854 г., изображал его сторонником правительственных реформ в 1855 г., утверждал, что в 1858 г. Чернышевский верил в возможность соглашения с самодержавием, взывал «к благоразумию и государственной мудрости» Александра II2. Н. Алексеев высказывал мысль, будто бы лишь после 1858 г. Чернышевский пришел к твердому выводу, что «крестьяне могут получить свободу и землю только путем революции»3. Такое толкование сохранялось в известной м^ре потому, что в силу цензурных условий Чернышевский был вынужден (придавать своим статьям внешне «благонамеренный» характер, доводить свою мысль до читателя эзоповским языком.
Впоследствии у нас появилось много работ о Чернышевском, рисующих его как .последовательного революционера-демократа. Однако его ранние легальные (произведения еще не подверглись специальному анализу с указанной точки зрения. Между тем только такой анализ — по этапам работы Чернышевского — поможет до конца уяснить вопрос, каковы были его позиции в момент издания царского рескрипта 1857 г. и «приступа к реформе», иными словами — накануне революционной ситуации. Критика либеральной концепции тем более необходима, что она проявляет большую живучесть в литературе капиталистических стран. Об этом свидетельствует, в частности, недавно опубликованная статья М. М. Карповича (США), в которой повторяется опровергнутое советскими историками мнение, будто бы после рескрипта царя 1 Г. В. Плеханов. Н. Г. Чернышевский. Изд. Шиповник, СПб., 1910, стр. 47.
2 В. Евгеньев-Максимов. «Современник» при Чернышевском и Добролюбове. Л., 1936, стр. 29, 40, 247. Ср. его ж е. Н. Г. Чернышевский и Александр II.— «Литературный современник», 1939, № 10*—11, стр. 279.
3 Н. Алексеев. Н. Г. Чернышевский и Александр II.— «Красный архив», 1939, т. 5, стр. 173.
361


Назимову в 1857 г. у Чернышевского возродились надежды на революцию сверху4.
Когда в 1853 г. Николай Гаврилович Чернышевский начинал в Петербурге свою публицистическую деятельность, он хорошо представлял себе условия, в которых ему придется работать. Люди его поколения, по выражению Герцена, с детства привыкли «к резкому и непрерывному холодному ветру» николаевской эпохи. Усиление реакции 1после революционных событий 1848 г. застало Чернышевского студентом университета, когда он с исключительной остротой воспринимал все явления окружающей действительности. 2 апреля 1848 г. был создан пресловутый Бутурлинский комцтет. Затем цензоры получили напоминание об их сыскных функциях: секретный циркуляр от 14 мая 1848 г. предписывал им представлять запрещаемые сочинения негласным образом ь III отделение «с тем, чтобы последнее, смотря по обстоятельствам, или принимало меры к 'предупреждению вреда, могущего происходить от такого писателя, или учреждало за ним наблюдение»5.
Какого рода сочинений боялось более всего царское правительство, об этом мы можем узнать непосредственно из правительственного документа, составленного очень откровенно: циркуляр 1850 г. запрещает печатать сочинения (в особенности предназначенные для простого народа), «в которых изъявляется сожаление о состоянии крепостных крестьян, описываются злоупотребления помещиков или доказывается, что перемена в отношениях первых к последним принесла бы пользу»6.
Несмотря на эти строгости, литература продолжала оставаться главной ареной политической борьбы. Чернышевский понимал это. Он учел все предстоящие трудности и вступил в борьбу. В своих письмах к отцу он высказывал опасения, что ему придется свою диссертацию «переделывать для цензуры»7. В первое время Чернышевский сотрудничает в «Современнике» и в «Отечественных записках», но очень скоро он прочно связывает себя именно с «Современником» — самым передовым, но зато и самым преследуемым журналом. «Современнику» запрещено было иметь политический отдел. Самое большое, чего удалось добиться его редакции, это помещения статей и известий о ведшейся тогда войне, перепечатанных из «Русского инвалида»8.
Сказанное объясняет, почему литературная деятельность Чернышевского в рассматриваемый период представлена почти исключительно статьями критико-библиографического характера. Во многих случаях сам Чернышевский намекает на то, как он стеснен в выборе тем. «Да зачем же говорить о русской литературе?»—спрашивает он от лица читателя в статье о Пушкине и отвечает, что «такое.возражение было бы очень прискорбно, потому что оно ведет к вопросу: о чем же говорить?»9.
Рассмотрим высказывания Чернышевского о задаче публициста.
В библиографической статье об Энциклопедическом словаре Старчев- ского, напечатанной в № 6 «Отечественных записок» за 1854 г., Чернышевский ссылается на более раннюю статью о том же словаре («Отечественные записки», № 8 от 1847 г.), отмечая, что в ней уже было подробно сказано относительно «предприятий подобного рода» 10 (т. е. энциклопе4 М. М. К а гр о vi ch. N. G. Chemyshevski between socialism anid liberalism.— «Cahiers du monde russe et soviétique». Paris, 1960, Л.— dec., vol. 1, N 4, p. 576.
5 В. A. Розенберг. Цензура и крепостное право.— Сб. «В.еликая реформа», т. III. М., 1911, стр. 231.
6 Там же, стр. 232.
7 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. XIV. М., 1948, стр. 241; письмо от 14 сентября [1853 г.]. Ср. письмо от 20 июля 1853 г. 1(там же, стр. 235).
8 Историю длительных хлопот об этом см. В. Евгеньев-Максимов. Указ, соч., стр. 7—10.
9 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. И. М., 1949; стр. 515.
10 Там же, стр. 345.
362


дий). Статья 1847 г., по имеющимся сведениям11, не принадлежит перу Чернышевского. Но, несомненно, что он разделяет все высказанные в ней взгляды. Если мы обратимся к этой статье, опубликованной до известных цензурных мероприятий 1848 г., то прочтем в ней следующее. Русской публике нужен в настоящее время не справочник, а словарь для чтения, который был бы проникнут общей идеей, который учил бы. Такой словарь будет походить на «известную энциклопедию 18 века», которая «была особенно замечательна по своему огромному влиянию на тогдашнее общество и на исторические события последующего времени» 12. Конечно, в России обстановка иная, чем во Франции. Там издание энциклопедии — дело политической партии, в то время как в России «существуют только партии чисто литературные» и те с очень узкой сферой деятельности 13. У нас заявить открыто, что развитие таких-то идей составляет цель издания, невозможно. Но нужно, чтобы главная редакция состояла из люден одинаковых убеждений. Не объявляя известных идей единственной целью издания, она должна «положить те же самые идеи в основание словаря» 14. Давая некоторый простор различным мнениям, следует «показывать к тому или другому из этих мнений симпатию, или недоверчивость» 15. Тогда и у нас словарь сможет достигнуть той цели, для которой издавалась французская энциклопедия.
В свете рассмотренной статьи нам гораздо более понятны часто встречающиеся у Чернышевского заявления вроде следующего: «Ученый, понимающий свое отношение к потребностям публики, все еще чувствует у нас слишком сильную потребность быть не столько специалистом, сколько энциклопедистом»16 (статья о Грановском, июнь 1856 г.). Становится понятным и то, почему Чернышевский так часто иронизирует по поводу узко специального характера многих выпускаемых книг 17. Пропаганда передовых политических идей — вот первая задача публицистики, как ее понимал Чернышевский.
Другой важнейшей задачей он считал распространение этих идей в возможно более широких массах населения. Эта задача выступает особенно отчетливо, когда Чернышевский характеризует литературный кружок Пушкина («Очерки гоголевского периода русской литературы»). Пушкин и его литературные друзья, пишет Чернышевский, не стремились к идейному господству «над массой публики» 18, довольствуясь пониманием и сочувствием немногих образованных лиц. Чернышевский считает это недостаточным, он требует, чтобы критик проводил свои убеждения настойчиво, с повторениями, не пренебрегая вопросами скучными для самого критика, но «нужными для массы» 19, не уклоняясь от споров с людьми, спорить с которыми вовсе не приятно и не почетно. Чернышевский постоянно указывает на важность популярного изложения мысли. Даже у Сенковского, безыдейного журналиста, к которому Чернышевский относился отрицательно, он отмечает как «два великих достоинства»20 умение писать легко и популярно и искусство доступно изла11 H. М. Чернышевская сообщила мне, что в Саратовском доме-музее Чернышевского рукопись 1647 г. отсутствует. Слова Чернышевского «мы представили» (разбор словаря Старчевского.— Е. Д.) со ссылкой на статью 1847 г. употреблены им, по-види- мому, от лица журнала «Отечественные записки».
12 «Отечественные записки», 1847, № 8, стр. 44.
13 Там же.
14 Там же, стр. 47.
15 Там же, стр. 48.
16 Н. Г Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III. М., 1947, стр. 349.
17 См., например, Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. II, стр. 623; т. III, стр. 510.
18 Там же, т. III, стр. 134.
19 Там же, стр. 133.
20 Там же, стр. 49
363


гать любой вопрос. Статьи самого Чернышевского поражают предельной ясностью языка и конкретностью примеров; они всегда читаются с интересом, какого бы предмета ни касались.
Все это говорит о том, что Чернышевский всеми силами стремился к тесной связи с народом. В этом — величие Чернышевского; оно еще яснее предстанет, если вспомнить первых русских революционеров — декабристов: оторванность от народа была их трагедией.
* * *
Критику самодержавия и крепостного права Чернышевский мог проводить лишь очень сложным, косвенным путем — через разоблачение отдельных порождений самодержавно-крепостнической системы. В особенности удобным случаем было рецензирование книг по статистике: тут можно было говорить языком фактов и цифр.
В ноябре 1855 г., рассматривая книгу Соловьева «Сельскохозяйственная статистика Смоленской губернии», Чернышевский под маской полного бесстрастия извлекает из этой книги такие цифры и факты, которые неоспоримо свидетельствуют о страшном разорении крестьянства, о паразитизме помещиков, о кризисе крепостного хозяйства. При этом в самом начале своей статьи он указывает, что его интересуют «те же условия быта в Смоленской -губернии, которые более или менее общи ей (разрядка наша.— Е. Д.) или с целою империею, или, по крайней мере, с целым северо-западным краем империи»21.
Прежде всего Чернышевский обращает внимание на данные о приросте населения в Смоленской губернии, указывая, что «более или менее быстрое приращение числа жителей в землях, еще недостаточно населенных, служит мерилом благосостояния» 22. Оказывается, что если между 1722—1775 гг. ежегодный прирост населения составлял 0,66%, то между 1835—1851 гг.—* только 0,29%. Это потому, говорит Чернышевский (словами Соловьева), что «распространение населения уже начало встречать препятствия в средствах к жизни»23. Это положение подкрепляется тотчас же массой других данных: крепостные крестьяне,— а они составляют 90% всего населения губернии,— страдают от недостатка скота. Что же касается наличных лошадей и коров, то они «малы ростом, тощи и изнурены»24. Чернышевский указывает на скудность содержания крестьянского скота, в то же время отмечая, что обилие сенокосов позволило бы держать гораздо более лошадей и коров. Как видно, сенокосы эти — не'крестьянские. С недостатком скота связано истощение земли: «...скота в три с половиною раза менее, нежели нужно для достаточного удобрения» 25. Повсюду господствует трехпольная система, что еще более истощает землю.
Исключительно важны подсчеты средних расходов и средних доходов крестьянской семьи, сделанные Чернышевским. Средний расход семьи помещичьих крестьян составляет (не считая податей и повинностей) 169 руб. 51 коп. в год. А средний доход— всего от 51 до 78 руб. (причем, по замечанию Чернышевского, доход скорее склоняется к низшему из этих чисел). Отсюда колоссальные недоимки, которые в два с половиной раза превышают сумму годовых податей. Что могло говорить красноречивее этих цифр! Чтобы как-нибудь просуществовать, крестьяне вынуждены обращаться к ростовщикам и пользоваться их ссудами на кабальных условиях 26.
21 Н. Г. Чернышевский. Полн. -собр. соч., т. II, стр. 765.
22 Там же, стр. 767.
23 Там же.
24 Там же, стр. 74 (цитата из книги Соловьева).
25 Там же, стр. 773.
26 Там же, стр. 772.
364


В особенно тяжелом положении находится угнетенная националь. ность — белорусы. Чернышевский показывает это на сопоставлении бюджетов белорусской и великорусской семей. «Белорусы сокращают расходы на пищу и одежду до пределов, которых еще отвращается великорус. Например, вместо чистого ржаного хлеба, белорус постоянно употребляет так называемый «пушной хлеб», т. е. смешанный с мякиною» 27.
В поисках средств значительное число крестьян в свободное время от хлебопашества занимается извозом; но «цены за провоз так невыгодны для них, что едва покрывают издержки на содержание лошади, а часто и не покрывают их»28. Многие нанимаются работать на шоссе и строительстве железной дороги. Характерно, на что обращает главное внимание Чернышевский, говоря об этих работах: он выписывает из книги Соловьева подробнейший перечень вычетов, производимых с работников подрядчиками, указывая, что «ни один работник, как бы прилежен он ни был, не избавится от того или другого вычета и не получит полной договорной суммы» 29-30.
Везде и всюду Чернышевский отстаивает интересы народных масс.
В своей статье Чернышевский постоянно сравнивает положение государственных и помещичьих крестьян, показывая, что разорение больше там, где сильнее крепостнический гнет. Число десятин земли, приходящееся на душу в помещичьих имениях, больше, чем в государственных. Несмотря на это, говорит Чернышевский, «казенные крестьяне живут лучше, нежели помещичьи» 31. У них больше скота 32. Со своего участка они получают несколько больший доход благодаря удобрению (впрочем, разница лишь относительная, так как расходы семьи государственных крестьян более чем вдвое превышают доходы).
Подавляющее большинство крестьянского населения губернии — помещичьи крестьяне. Три четверти их сосредоточено в руках 839 помещиков, из которых 102 владельца имеют каждый более 500 душ. Выводя эти цифры, Чернышевский изображает дело так, будто его интересует собственно судьба помещиков: стольких-то из них можно назвать небогатыми, столько-то могут «жить безбедно» и «только 102 человека могут назваться богатыми» 33. Чтобы подчеркнуть паразитизм этой горстки помещиков, Чернышевский отмечает, что богатые помещики живут большею частью в городах и столицах, перелагая все хозяйственные заботы на наемных управляющих.
Более ясно высказался об этом же Чернышевский в рецензии на книгу экономиста Львова «О земле, как элементе богатства» (правда, он говорил в ней об «английских лордах», но каждый узнавал в них также русских помещиков). Чернышевский совершенно недвусмысленно показывал в этой статье, что частная собственность на землю есть средство эксплуатации народных масс и что помещики получают свои доходы отнюдь не за какие-то свои труды — труды лорда, живущего в Риме или Париже, «ограничиваются трудом подписать свое имя на контракте и сосчитать принесенные деньги» 34.
Через всю статью Чернышевского о Смоленской губернии проходит мысль: при данных условиях сельское хозяйство не может развиваться. Нищета крестьян исключает возможность введения многополья, усовершенствования орудий труда. Дешевизна рабочих рук делает помещиков 27 Там же, стр. 771.
28 Там же, стр. 774.
29-зо уам же> СТр. 775,
31 Там же, стр. 769.
32 Там же, стр. 773.
33 Там же, стр. 768.
34 Там же, стр. 398.
365


незаинтересованными во вложении в землю капиталов (таков смысл длинной выписки из работы Соловьева на стр. 460). В рамках крепостного права неизбежна деградация сельского хозяйства, разорение и обнищание крестьянских масс.
На этом фоне становится понятным значение одной цитаты из книги Я. Соловьева, которую Чернышевский вводит под видом характеристики «нравственного состояния» крестьян: «Явное воровство <не может найти себе защиты в общественном мнении крестьян; но воровство леса, воровство господских семян во время сева, уклонение от платежа податей, хотя бы и были к тому средства, не считаются ни за грех, ни за преступление...» 35
Иными словами, крестьяне делают разницу между воровством друг у друга и воровством у помещика, которое за преступление не считается. Следующая часть цитаты показывает, что один из важнейших устоев самодержавия — религиозность народа, также пошатнулся и не может удержать крестьян от борьбы: «Религиозность простого народа обнаруживается в исполнении одних только обрядовых постановлений: хождении в церковь, соблюдении постов и т. п.; но смысла христианской религии, на котором основаны все гражданские добродетели, он не понимает» 36.
Эти выписки Чернышевский оставляет без комментариев, но для вдумчивого читателя не могло быть сомнения в том, что он не только оправдывает этот протест крестьян, но всей душой сочувствует ему, как одной из форм борьбы против самодержавно-крепостнической системы. В дневнике Чернышевского имеются записи, подтверждающие такой вывод. Он пишет, например, о разговоре своем с извозчиком: «Я сел и говорил с ним об их положении как крепостных, только вообще говорил, что должно стараться от этого освободиться... А когда оттуда ехал,., теперь говорил уже с извозчиком весьма ясно, что [надо] силою чтоб требовать, добром нельзя дождаться» [запись 20 февраля 1850 г.]37.
В мае 1850 г. он старается придумать средство, которое «так расколышет народ, что уже нельзя будет и на несколько лет удержать его, и даст широкую опору всем восстаниям»38.
Книгу Соловьева Чернышевский назвал драгоценнейшим пособием для изучения сельскохозяйственного быта России. Еще более восторженно он приветствовал в следующем году выход в свет большой работы Журавского, изданной Фундуклеем под названием «Статистическое описание Киевской губернии». Он посвятил ей самую большую статью за 1856 год.
В начале этой статьи Чернышевский писал, что «при своем благодатном климате и плодородной черноземной почве Киевская губерния могла бы доставлять роскошные средства для жизни своим жителям» 39. Пропорция земли на душу населения здесь в несколько раз более, чем в Бельгии, Англии, Франции, Австрии, Пруссии. Но крепостные отношения— показывал Чернышевский всем последующим изложением — придают и этому краю те черты, которые присущи всей России,— черты упадка и разорения. Прирост населения уменьшается и здесь, подобно Смоленской губернии. О причинах смертности, говорит Чернышевский, невозможно сделать точных вычислений, «потому что медицинскими пособиями пользуется только незначительная часть народа»40. Большое число самоубийств свидетельствует о том, что люди доведены до отчая35 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. II, стр. 768.
36 Там же, стр. 768—769.
37 Там же, т. I. М., 1939, стр. 362.
38 Там же, стр. 372.
39 Там же, т. III, стр. 390 (разрядка наша.— Е Д.).
40 Там же, стр. 392.
366


ния. По этому поводу Чернышевский с горечью замечает: «Нельзя не видеть, что эта пропорция поразительным, хотя и прискорбным образом свидетельствует о доброте и мягкости в массе народонаселения»41. Нужно действовать иначе — вот вывод, к которому пришел бы даже неискушенный в эзоповском языке читатель.
Рассмотрев важные данные о приросте населения по сословиям, Чернышевский резюмирует: «Таким образом, в течение одиннадцати лет число дворян увеличилось на 50 процентов; число купцов и горожан на 20 процентов; число государственных крестьян, однодворцев и проч, на 8 процентов; в числе помещичьих крестьян произошла небольшая убыль»42. Чернышевский отмечает, что цифры, собранные Соловьевым по Смоленской губернии, «приводят к тем же выводам» 43. Интересно, что в рецензии на книгу Соловьева цифры о приросте населения по сословиям не приводились, очевидно, в связи с более тяжелыми цензурными условиями в то время. После Крымской войны произошло некоторое ослабление цензуры.
Паразитизм помещиков обрисован в этой статье еще более отчетливо, чем в предыдущей. Отмечу прием Чернышевского, который он употребляет, чтобы подчеркнуть эксплуататорский характер помещичьего землевладения: сказав, что он переходит к рассмотрению способов управления помещичьих имений, он оговаривается, что более подходило бы тут выражение: «способы извлечения помещиками доходов с имений» 44.
Помещики Киевской губернии сосредоточили в своих руках 3/4 всей земли, более 2/3 всего населения. Многие помещики (75 человек) владеют более 1000 душ каждый. Красноречивое сравнение: «...на каждое лицо из класса помещиков достается, средним числом, сбор хлеба более, нежели с 230 десятин; помещичьи крестьяне на каждую душу пользуются менее, нежели девятью десятых частей десятины»45. На долю помещиков приходится подавляющая часть «удобств жизни» в городе Киеве: они имеют упряжных и верховых лошадей и всякого рода колясок, карет более, чем все другие сословия вместе взятые 46.
В Киевской губернии точно так же, как и в Смоленской, крестьяне страдают от недостатка скота, причем здесь жалкое количество пастбищ у крестьян объясняется, между прочим, тем, что помещики нашли выгодным для себя разведение тонкорунных овец. Мы узнаем потрясающие факты: на каждые 100 крестьянских хозяйств губернии приходится 70 хозяйств, не имеющих вовсе скота47. Среди крестьян заметна дифференциация: не имеющие скота крестьяне («пешие», огородники, бобыли) попадают в кабалу к крестьянам тяглым (имеющим от одной до трех пар волов).
За пользование чужим скотом они отдают владельцам половину урожая. Сами же они, по подсчетам Чернышевского, «получают не более двух пятых частей потребного для них продовольствия»48. Многие помещики, чтобы пользоваться трудом крестьян, содержат собственный рабочий скот, который называют «реманентным». «По справедливому замечанию «Описания»,— говорит Чернышевский,— реманенты эти надобно считать последствием худого состояния крестьянских хозяйств»49.
В рассматриваемой рецензии Чернышевский подходит еще с одной, новой стороны к критике крепостного хозяйства. Он показывает 41 Там же.
42 Там же, стр. 393 (разрядка наша.— Е. Д.).
43 Там же.
44 Там же, стр. 403.
45 Там же, стр. 397.
46 Там же, стр. 396.
47 Там же, стр. 409.
48 Там же, стр. 410
49 Там же, стр. 399.
367


непроизводительность подневольного труда («обязательной работы») 50. Сравнивая количество дней, нужных для полной обработки всех .господских полей, с количеством отбываемых барщинных дней, он делает вывод, что «на полную уборку всех господских полей и сенокосов достаточно было не с большим четвертой части всех отбываемых дней»51. Огромное количество дней является «чистой растратой труда» 52. Чудовищное расхищение крестьянского труда — красноречивый приговор крепостным отношениям. О непроизводительности крепостного труда говорит и другой факт, приводимый Чернышевским: работа при помощи молотильной машины шла в полтора раза медленнее, чем... при помощи цепов!53 И это не удивительно, ибо машины требуют от работника большого внимания, аккуратности, которых нет у человека, работающего из-под палки, не говоря уже об известных технических навыках.
В следующем номере «Современника» Чернышевский поместил рецензию на книгу Порошина «Дворяне-благотворители». Он показал в ней, что освобождение крестьян с землей, имевшее место в отдельном частном случае, привело к тому, что «благосостояние и нравственность поселян... быстро и значительно улучшились. Доказательствами тому могут служить следующие факты: 1) народонаселение быстро возрастает (1,6% по среднему выводу за 11 лет) ; 2) из новорожденных не было ни одного незаконнорожденного» 54.
Таким образом, Чернышевский указывал на крепостное право как на причину всех бедствий, нищеты и разорения крестьянства.
В 1857 г. Чернышевский более открыто выражал свое отношение к крепостному праву. Он откликнулся на дискуссию, поднятую «Земледельческой газетой», о телесных наказаниях и распространении грамотности среди крестьян. С негодованием отвергая барскую точку зрения о невозможности отмены телесного наказания вообще, Чернышевский подчеркивал возмутительность самой дискуссии на данную тему. И в то же время он заявлял, что упразднение телесных наказаний действительно невозможно «при настоящих сельских отношениях»55, тем самым давая понять, что начинать надо с уничтожения этих отношений. В другой статье он раскрыл социальную подоплеку телесных наказаний. В Англии и Франции, писал он, нет поводов для таких наказаний: если хозяин недоволен своим «наемным служителем», он может попросту его уволить и взять себе другого. Чернышевский советует и русскому барину поступать так же: например, если слуга груб, «пусть грубиян слуга идет куда хочет»56. Под видом «заботы» об интересах русского помещика Чернышевский проводит противоположную идею: нужно, чтобы и у нас слуга перестал быть вещью, покупаемой и продаваемой. Тогда исчезнет и позорный факт телесных наказаний.
К такому же выводу'приходил Чернышевский, рассматривая второй вопрос — о грамотности.
Прежде всего он привел длинные выписки из «Земледельческой газеты» о темных сторонах сельского быта (в которых авторы видели следствия невежества). «Крестьянина надувают, обирают, обвешивают и обмеривают»57, крестьянин не в состоянии правильно обращаться с сельскохозяйственными машинами, улучшать свое хозяйство; в крестьянских семьях сохраняются варварские обычаи допетровских времен (жестокое 50 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III, стр. 415.
51 Там же, стр. 414.
52 Там же, стр. 415.
53 Там же, стр. 403.
54 Там же, стр. 587.
55 Там же, т. IV. М., 1948, стр. 839 (разрядка наша.— Е. Д.).
56 Там же, стр. 857.
57 Там же, стр. 831.
â68


обращение с женами и т. п.) 58. Далее Чернышевский замечает, что на вопрос надо смотреть глубже: распространение просвещения само по себе не приведет к исцелению зла, ибо существуют обстоятельства, без уничтожения которых невозможно и распространение просвещения. Следующее замечательное рассуждение Чернышевского делало эту мысль предельно понятной: «Чтобы дело было яснее, взглянем на состояние индийских париев. Они невежды, нравы их грубы. Это так. Какие же прямейшие средства для смягчения их нравов? Просвещение? Но могут ли когда парии просветиться? Этому полагается непреоборимое препятствие самым их положением. Во-первых, они так угнетены нуждою, что им очень трудно найти время и средства для учения; во-вторых, брамины и кшатрии никак не допустят серьезных забот о просвещении парий, потому что все привилегии браминов и кштарий, все выгоды, ими извлекаемые из касты парий, основываются на невежестве парий. Потому, чтобы дать возможность париям смягчить свои нравы образованием, прежде всего должно изменить положение парий в индийском обществе, они должны из парий сделаны быть просто поддаными правительства, и не браминов и кшатрий»59. Остается только изумляться, 'каким образом цензура пропустила это место, прямо направленное против крепостничества.
♦ ♦ *
Крепостное право являлось не только причиной деградации сельского хозяйства, но также и причиной отставания промышленности.
Крепостной или посессионный рабочий вел себя на производстве так, как мы это видели на примере с молотилкой. Оброчный же работник, работавший по вольному найму, нанимался на небольшой срок и, едва приобретя квалификацию, покидал работу. Поголовная неграмотность сказывалась также на качестве труда.
Высказываясь по этим вопросам, Чернышевский обращал внимание на чрезвычайно низкую производительность угледобычи в Донецком бассейне. «Весь бассейн,— писал он,— слишком вдвое превосходящий обширностью все великобританские каменноугольные бассейны, вместе взятые, доставляет ныне едва одну семисотую часть того количества угля, какое добывается в Великобритании» 60. Причиной этого он считал отсутствие паровых машин и недостаток дешевых путей сообщения с теми местами, которые нуждаются в горючем материале. А могли пути сообщения быстро развиваться в условиях, когда тяжелая промышленность была основана почти исключительно на крепостном труде?
Из «Статистического описания Киевской губернии» Чернышевский выписывал, между прочим, данные о мастеровых Киева: «В их изделиях заметны недоученность, небрежность отделки, совершенное равнодушие к улучшению». Все «работают по рутине; заказ по оригинальному рисунку приводит их в величайшее затруднение» 61.
В 1857 г. Чернышевский проявляет большой интерес к рабочему населению Петербурга. Он пишет, что из общего числа 350 тыс. рабочих Петербурга 100 тыс. человек — приходящие на лето крестьяне. Все эти рабочие живут в кошмарных антигигиенических условиях, ночуя, в лучшем случае, в мастерских — на полу, верстаках и т. п.,— в худшем же случае,— в наемных квартирах, где нары в три или более ярусов, духота, сырость, грязь62. Заработок их страшно низок. Иронизируя по поводу общественной благотворительности, называя ее «патриархальным 58 Там же, стр. 831—842.
59 Там же, стр. 842.
60 Там же, т. II, стр. 623.
61 Там же, т. III, стр. 396.
62 Там же, т. IV, стр. 801—805.
24 Заказ № 1031
369


способом воспомоществования»63, Чернышевский пишет, что следовало бы вместо поддержки уже обнищавших людей предупредить это обнищание: создать условия, чтобы работники смогли жить своим трудом. Что это за условия, поясняется сравнением с Западной Европой. Это условия вольнонаемного труда, при котором работник не обязан принимать любые предложенные ему условия, как наш посессионный или крепостной рабочий; это труд лично свободного человека, который не обязан отдавать часть своей заработной платы помещику в виде оброка. Если в Западной Европе есть нищета, говорит Чернышевский, то это происходит от причины, которой нет у нас,— от безработицы. У нас же даже работающий не может выйти из нужды вследствие чрезвычайно больших его расходов. Вместо пожертвований бедняку Чернышевский рекомендовал сокращение его расходов («экономию в необходимейших его расходах») 64.
* * *
Одним из приемов Чернышевского в его критике самодержавия и крепостного права являлось обращение к истории. Показывая прошлое России, он учил распознавать в ее современной жизни черты старого, отживающего строя. В истории других стран он раскрывал закономерности общественного развития, применимые и к России; в то же время здесь он мог делать свои выводы более смело. Сравнивая русскую жизнь с европейской, Чернышевский заставлял читателя сильнее чувствовать отсталость России, полное отсутствие в ней демократических свобод. Он заставлял стремиться к уничтожению самодержавного строя, который в подцензурной печати он подразумевал под «дурной администрацией» или «обстоятельствами».
В 1857 г. в рецензии на «Собрание писем царя Алексея Михайловича», изданное Бартеневым, Чернышевский описывает состояние России в XVII в. на основании высказываний иностранцев. Судить о верности этих сведений он предлагает по тем остаткам прошлого, которые каждый может наблюдать вокруг себя.
В нравах русских иностранцы видели много грубого и дикого. Эти качества, говорит Чернышевский, не были чем-то самобытным, свойственным русской натуре; они были результатом влияния более отсталых азиатских народов (отмечается мнение, что красота — в тучности, что праздность — принадлежность знатности; указывается на пристрастие к баням, сочетавшееся с большой неопрятностью, и т. п.). Общение с культурным Западом было очень важно русскому народу для устранения этого наносного, азиатского. Но правящая верхушка сознательно поддерживала невежество народа и ограничивала его связи с Европой; «этим средством бояре, подьячие и пр. хотели предотвратить всякую возможность мысли о нововведениях...»; «бояре не хотели давать русским возможности узнать, что в Западной Европе больше благосостояния, нежели в России»65. Излишне говорить о том, насколько злободневно это звучало в средине XIX в., когда российское самодержавие, боясь «революционной заразы», действовало таким же образом.
«Из всех качеств или привычек русского народа путешественники удивлялись более всего терпеливости русских людей в перенесении лишений всякого рода»66.
Народ изнывал под тяжестью поборов и притеснений. Чрезвычайно велика была смертность, нищета. Флетчер писал: «Угнетение и поборы 63 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к-и й. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 593.
64 Там же, стр. 594.
65 Там же, стр. 255.
66 Там же, стр. 256 (разрядка наша.— Е. Д).
370


отнимают у мещан и поселян всякую охоту заниматься своею работою с усердием. И если у какого-нибудь русского простолюдина есть что-нибудь ценное, он самым старательным образом прячет эту вещь в землю или отдает в монастырь,— как это бывает в иных землях тогда, когда ждут неприятельского нашествия. Я сам часто видел, как они, когда показывали нам лучшую свою шубу или какую-нибудь другую ценную вещь, постоянно озирались, особенно посматривали на дверь, как будто каждую минуту боялись, что вот войдет кто-нибудь и отнимет у них эту вещь. Пьянство и леность развиваются в русских главным образом от необеспеченности имущества. Они только о том и думают, как бы из рук да прямо в рот,— иначе, все равно, отнимут же у них, полагают они»67
В XIX в., как 200 лет назад, оставалась эта необеспеченность крестьянского имущества. Крестьянство, особенно в лице выделившейся из него зажиточной верхушки, чувствовало ее очень сильно.
Остался феодально-крепостнический строй, остались и его атрибуты — нищета народных масс, продажность суда и администрации, бескультурье. К такой мысли невольно приводило чтение статьи Чернышевского, хотя в ней о государственных отношениях Чернышевский говорил только то, что исключает их из своего обзора, так как это «завлекло бы нас слишком далеко...» 68.
Чернышевский не мог пройти мимо складывавшейся в те годы исторической концепции государственной школы. В подробном разборе работы Чичерина «Областные учреждения в России в XVII веке» он выступил против преувеличения исторической роли московских царей. Чичерин приписывал им создание национального государства, на что Чернышевский возражал ему, говоря, что это не заслуга царей: к национальному единству стремился сам русский народ. Царям принадлежало лишь ‘создание самодержавно-бюрократических принципов. По цензурным соображениям Чернышевский обозначает эти последние словом «централизация». Русским людям, намекал он, нет основания видеть в ней какое-то особенное благо. «В Англии, в Северной Америке централизации нет; а государства эти и сильны и благоустроенны» 69. Условный термин «централизация» Чернышевский раскрывает в другой статье — о Франции, говоря, что это порядок, при котором «французская администрация и фиск совершенно самовластно управляли всею общественною жизнью и самовластно распоряжались частной жизнью, не признавая никаких преград и ограничений своему произволу ни в чьих правах. Это не централизация, это просто система произвольного управления,— та самая система, которая возобновлена Наполеоном III; страдания и бедствия, нанесенные ею Франции в течение XVI, XVII и XVIII веков, были неимоверно велики...»70
Чернышевский умел вместе с тем подойти к вопросу о-самодержавии исторически. Так, он указывал на увлечения Токвиля, который «из нелюбви к централизации без разбора восхищается всем, что только боролось против этого принципа, не разбирая того, что если горожане были во сто раз лучше централизаторов, то централизаторы были в тысячу раз лучше феодалов»71. В критике Токвиля Чернышевский присоединялся к Чичерину, делая следующую оговорку: «Если бы г. Чичерин ограничивался тем, чтобы ставить централизаторов выше феодалов, он был бы совершенно прав»72.
* 67 Там же.
68 Там же, стр. 251
69 Там же, т. III, стр. 570.
70 Там же, т. IV, стр. 797—798.
71 Там же., т. IV, стр. 823 (разрядка наша.— Е. Д.).
72 Там же.
371
24*


Из истории других народов Чернышевский черпал материал о злоупотреблениях правящей верхушки при абсолютизме. В работе «Лессинг, его время, его жизнь и деятельность» вся первая глава посвящена мелким феодальным деспотам Германии и методам их правления, слишком хорошо знакомым русскому человеку. Безумная роскошь двора, всевластие временщиков, паразитизм чиновничества, общая коррупция.
Говорить много о положении простого народа Чернышевский считал при этом излишним, многозначительно отмечая, что «оно угадывается само собой»73.
В рецензии на «Письма об Испании» Боткина Чернышевский пишет о ничтожестве испанских королей и об их «трехвековом жалком, сонном, постоянно угнетавшем управлении»74. В качестве орудия своей политики они использовали инквизицию, в которой Чернышевский видит величайшее зло: она отравила сознание испанского народа, направила его энергию к ложным целям. Чернышевский со всей решительностью выступает против сословного деления общества (этот момент есть и в «Лессинге») 75. Но особенное внимание в рецензии он уделяет вопросу о том, что абсолютизм есть препятствие для процветания страны, так как при этом строе, с его произволом и насилием, работник не может располагать плодами своего труда, а следовательно, лишен стимула к труду. «Трудолюбивые привычки могут развиться или сохраниться в народе только при хорошем управлении, которое обеспечивает каждому неприкосновенность собственности, приобретаемой его трудом, и ограждает его труд от препятствий и обременений, каким он подвергается, как скоро является произвол с беспорядками и злоупотреблениями, необходимыми своими спутниками»76. В статье о книге Запасника «О погашении государственных долгов» Чернышевский доказывает, что при абсолютизме финансовые затруднения неизбежны. Допустим, что уменьшились государственные долги, говорит он. Наивно думать, что это поднимет народное благосостояние, приведет к уменьшению податей. Бесконтрольно расходуя государственные средства, правительство обратит излишек доходов «на праздники, парады, дипломатические интриги и войны, которых, может быть, и не начали бы, если б не получили вдруг денег...» 77 В качестве иллюстраций Чернышевский приводит Францию при Бурбонах и при Орлеанской династии, Германию и Англию после реформации. Если «администрация дурна»78, говорит Чернышевский, то подходить к вопросу с чисто бухгалтерской точки зрения не приходится.
Рецензируя «Труды Российской духовной миссии в Пекине», Чернышевский выделяет из этого большого сборника один документ — манифест последнего императора Минской династии. В манифесте в очень сильных выражениях описываются угнетение и бедствия китайского народа, восставшего против феодальных притеснений, причем виновником всех этих бедствий император объявляет себя и своих сановников. Этот манифест был выпущен в 1644 г., т. е. в тот момент, когда маньчжуры готовились установить в Китае свое владычество, и китайское правительство было вынуждено обещать народу улучшение его участи, чтобы сохранить свое господство 79.
Все эти исторические примеры и аналогии показывали, что самодержавный строй стоит в решительном противоречии с благосостоянием народа и процветанием страны, что вся политика правительства ведется в интересах паразитической верхушки, а уделом трудящегося класса, 73 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 43.
74 Там же, стр. 225.
75 Там же, стр. 43—44.
76 Там же, стр. 232.
77 Там же, стр. 677.
78 Там же, стр. 675.
70 Там же, стр. 525—526.
372


стоящего на самой низшей ступени сословной лестницы, является нищета.
В статье Чернышевского, написанной им в октябре 1857 г. по поводу речи экономиста и публициста Бабста, мы находим очень стройное обобщение изложенных выше положений: народное благосостояние определяется в первую очередь политическим устройством общества; если последнее оказывается препятствием для развития народного благосостояния, оно должно быть изменено. О том, что требование об изменении относилось к самодержавной форме правления, свидетельствовала чрезвычайно выразительная цитата из Бабста80, в которой органы и лица, представляющие самодержавно-бюрократический аппарат, были названы попросту ворами и разбойниками.
Чернышевский много и часто писал о политическом гнете в самодержавной России. Здесь ему часто служили (но уже в качестве контраста) картины современной Западной Европы.
Так, например, он сообщал81, что во Франции свободно обсуждается такой важный вопрос внутренней политики, как государственный бюджет, не говоря уже о других законопроектах! Что касается литературы, то такую свободу русский человек едва мог себе представить: во Франции беспрепятственно издаются всевозможные книги, например сочинения Токвиля, явного противника существующего режима.
Все это вызывало невольную мысль, что в отношении демократических свобод Россия стоит неизмеримо ниже Франции Наполеона III, не говоря уже об Америке и Англии.
Свои мысли относительно состояния России Чернышевский высказывал иногда очень оригинальным способом. Например, в ноябрьском номере «Современника» за 1857 г. он с подчеркнутой восторженностью писал о поступке петербургского губернатора, который, в ответ на обнаружившееся недоверие к его деятельности, выступил с объяснением своих действий в печати 82. Подчеркнутая восторженность Чернышевского по поводу этого единичного, случайного факта вызывала не столько удовлетворение поступком губернатора, сколько противоположное настроение: сознание того, что, как правило, дела у нас вершатся без народа, что общественной гласности у нас нет и в помине.
Чернышевский при всяком удобном случае подчеркивал, что единственная область легальной политической борьбы России — литература скована правительственной цензурой. Насколько он был изобретателен в этом отношении, можно показать хотя бы на таком примере. В речи профессора словесности Н. Булича была фраза: «Лавры поэзии сплетались у нас всегда с лаврами брани». Слова о «лаврах поэзии» навели Чернышевского на грустные размышления; чтобы поделиться ими с читателем, он делает такое примечание к этому месту речи Булича: «Брань в высоком слоге всегда значит война, и потому двусмыслия тут нет. Фраза означает, очевидно: «все наши поэты писали оды на победы», а вовсе не то, чтобы поэты у нас всегда подвергались разным неприятностям, как-то: выговорам и проч.»83
Слова Булича о «лаврах поэзии» были связаны с именем Пушкина — тем более они звучали злой иронией. Чернышевский в июне 1857 г. так писал о Пушкине и других выдающихся людях России: «Лучшие люди, так или иначе, изнемогали под тяжестью жизни... Легок и весел был характер Пушкина, а на тридцатом году, подобно Гоголю, изнемогает он нравственно [теряет силу быть руководителем своей нации] и умирает 80 Там же, стр. 492.
81 Там же, стр. 795.
82 Там же, стр. 824—825.
83 Там же, т. III, стр. 521 (разрядка наша.— Е. Д.).
373


через несколько лет [не по какому-либо случайному сцеплению обстоятельств,— нет], потому что невыносимо ему было оставаться на свете, и он искал смерти. Лермонтов? — Лермонтов [тоже] рад был расстаться поскорее с жизнью... Как вы думаете, напрашивался ли бы он на ссоры и дуэли, если бы легче казалась ему жизнь, нежели смерть?» 84 Дальше в таких же сильных и проникновенных словах говорится о Кольцове и Полежаеве.
«Но долго было бы вспоминать всех; кого ни вспомнишь из сильных душою людей, все они годятся в этот список»85. В статье о Д. И. Мейере этот список дополняется: Мейер, этот «Грановский Казанского университета»86, Жуковский, Ширяев, Грановский. «Да, есть у нас люди, которыми может гордиться земля наша.
Но... зачем они погибают обыкновенно так рано?»87.
* * *
Кроме статистических данных и исторических аналогий, Чернышевский пользовался для своей критики также образами художественных произведений. В рецензиях на эти произведения он выделял те места из них, в которых описывался помещичий произвол, обнищание крестьянства, самоуправство царской администрации.
Этот материал оказывал большое эмоциональное воздействие и в то же время благодаря комментариям Чернышевского учил разбираться в окружающей действительности.
В особенности много внимания Чернышевский посвятил Гоголю. Ему не приходилось цитировать «Ревизора» и «Мертвые души» — они были слишком хорошо известны, да кроме того, их пришлось бы процитировать целиком. Задача заключалась в другом: в том, чтобы защитить Гоголя от нападок реакционной критики, объявлявшей его произведения клеветой на русскую жизнь.
В «Очерках гоголевского периода русской литературы» Чернышевский выступает против Шевырева, недовольного Гоголем за то, что тот не показал в своих произведениях «всего величия русского духа»88. Шевы- рев советовал дополнить «односторонние» гоголевские типы чертами более радужными. «Какую же цель имеет наша литература, возбуждая в образованном обществе почти отвращение к народу своими литературными доносами?» — демагогически восклицал Шевырев. «Иные, читая все это, пожалуй, подумают, что народ наш едва ли достоин какого-нибудь улучшения своей участи» 89.
Разоблачение такой демагогии было делом большого общественного значения. Чернышевский объяснил, что Гоголь потому и показывал все темные стороны русской жизни, что желал изменения ее к лучшему. По поводу обвинения Гоголя в односторонности Чернышевский просил читателя обратить особое внимание на слова Плетнева о том, что у Гоголя многого нет, но что не Гоголь в этом виноват: у него нет «того, чего мы еще не встречаем в нашей жизни... Гоголь возвратил обществу то, что оно могло дать ему само» 90. «Мысль чрезвычайно замечательная»91,— писал Чернышевский.
Чтобы еще более усилить действие гоголевских произведений и 84 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 649. Слова в квадратных скобках включены в последнее издание на основании рукописи.
85 Там же, стр. 650.
86 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. Пг., 1923, стр. 27.
87 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 672.
88 Там же, т. III, стр. 123.
89 Там же, стр. 103.
90 Там же, стр. 132.
91 Там же.
374


направить возбуждаемое ими негодование по правильному руслу, Чернышевский писал (на основании писем Гоголя), что Гоголь, если бы позволили ему обстоятельства, избирал бы для своих горьких произведений предметы более важные, чем мелкие плутни провинциальных чиновников. Это был намек на центральную власть, правительственный аппарат и его крупные плутни.
Когда в 1856 г. был опубликован ряд неизданных сочинений Гоголя, Чернышевский обратил внимание на один отрывок, который процитировал в своей рецензии. В отрывке рассказывается следующий эпизод. Не выдержав издевательств начальника польских улан,'возмущенные казаки решили его повесить. Но в то время как они тащили его на виселицу, это заметил проезжавший мимо площади влиятельный среди казаков Остраница. «Нужно поспешить»,— говорил он, пришпорив коня. «Народ не знает сам, что делает. Дурни! Это на их же головы рушится.— Стойте, казаки, рыцарство и посполитый народ! Разве этак по-казацки делается?» И, добившись, чтобы казаки отпустили шляхтича, «блюстителя порядка», Остраница рассказывает им такую поучительную сказку: дьяк часто колотил дубиной своего ученика. Чтобы избавиться от побоев, ученик изрубил дубину на куски. «Постой же ты»,— сказак дьяк, да и вырубил дубину, толщиною в оглоблю, и так погладил ему бока, что и теперь еще болят. «Кто ж тут виноват, дубина разве?» — «Нет, нет,— кричала толпа.— Тут виноват король!...» 92 Казаки поняли смысл присказки, поняли, что начальник улан —лишь орудие в руках короля. Уж если с кем бороться, то с самим королем,— вот за этот вывод понравился Чернышевскому неизданный отрывок Гоголя.
Наряду с высокой оценкой Гоголя-художника Чернышевский выступал вслед за Белинским против реакционного мировоззрения Гоголя в последние годы его жизни. «Выбранные места из переписки с друзьями» он называл лживой книгой, пятном на имени писателя93. Во втором томе «Мертвых душ» он находил «неуместный й неловкий идеализм»94. Объяснение происшедшей в Гоголе перемены он искал в его религиозном воспитании, недостатке общения Гоголя с передовыми людьми, а более всего — в грубом отпоре со стороны реакционных сил95.
Второе место после Гоголя в литературно-критических статьях Чернышевского занимает Салтыков-Щедрин. В 1856 г., когда Щедрин начал печатать свои «Губернские очерки», Чернышевский встретил их горячим сочувствием. В своей заметке он привел обширные выдержки из этого произведения — бичующей сатиры на порядки самодержавной России. Комментарии Чернышевского к этим выдержкам сводились тогда только к одному: эти мемуары удовлетворяют главному условию мемуаров — правдивости. На форме произведения Чернышевский не останавливался, говоря, что это вопрос второстепенный, чем обращал главное внимание на содержание «Очерков».
В 1857 г. Чернышевский посвятил «Губернским очеркам» большую статью, в которой проводил ту же самую мысль, которую мы уже встречали в его статье о речи Бабста, но уже на другом материале.
Там Чернышевский выступал в качестве экономиста и историка: он ставил вопрос о «народном капитале» (народном благосостоянии) и о том, вследствие каких причин состояние его в разных странах различно. Здесь он подходит с точки зрения быта, так красочно описанного Щедриным. Почему имеют место взяточничество, казнокрадство, обман темного трудового населения? Потому ли, что люди плохи? Не потому, разъясняет 92 Там же, стр. 540.
93 Там же, стр. 534—535.
94 Там же, т. IV, стр. 627.
95 Там же, стр. 626—66'5. См. также т. III, стр. 10, примечание.
375


Чернышевский. Все они, эти чиновники, купцы, сами по себе обычно люди даже вовсе не плохие. Если они действуют дурно, то лишь потому, что так сложились их понятия в данных «обстоятельствах». А значит и винить надо не людей, а сами- эти «обстоятельства».
«Осуждать национальные обычаи очень легко, но зато и совершенно бесполезно. Упреками делу не поможешь. Надобно отыскать причины, на которых основывается неприятное нам явление общественного быта, и против них обратить свою ревность. Основное правило медицины: „отстраните причину, тогда пройдет и болезнь“»96.
Чернышевский с величайшим вниманием следил за произведениями из жизни крестьянства. Он высмеивал тех авторов, которые, не зная народа, писали о нем лишь затем, чтобы позабавить читателя разными курьезами, щегольнуть знанием «простонародного» языка. В то же время Чернышевский обильно цитировал произведения таких писателей, как Григорович, Лев Толстой, Писемский.
Рассказ Григоровича «Переселенцы» послужил Чернышевскому удобным случаем высказаться за уничтожение крепостного права. Он выписывает в своей рецензии (сентябрь 1856 г.) длинный монолог помещицы Александры Константиновны о положении помещика: «Ведь в руках наших живые люди, мы имеем сотни семейств, судьба которых в нашем полном распоряжении...»97 Александра Константиновна, «женщина умная и, действительно, хорошая»98, чтобы облегчить участь своих крестьян, взяла управление имением в свои руки. По этому поводу Чернышевский дает понять, что затронут вопрос величайшей важности: «Некоторые читатели заметят, что эта идея может подать повод к спорам — тем лучше: лишь были бы у нас хотя споры о чем-нибудь дельном, и это было бы уже важным шагом вперед»99. А затем он разъясняет, что акция гуманной помещицы не есть выход из положения, ибо крепостничество в целом остается. Чернышевский выражает эту мысль при помощи все той же Александры Константиновны: «Людей, которые желают спорить с Александрой Константиновной, мы, прежде всяких споров, просим обратить внимание на слова, которыми начинается ее монолог: «Если уж существует наше положение»,— говорит она — она говорит не о своих идеалах, а только о своих обязанностях при настоящем положении; но как она думает об этом положении, она того не говорит, и, по всей вероятности, у нее есть об этом свои мысли, и, быть может, мысли, не оставляющие места никаким спорам» 10°.
В январе 1857 г. в ренцензии на рассказы Толстого Чернышевский приводит огромную выдержку из «Утра помещика» с описанием крестьянской нищеты (сцена в избе Чуриса): полуразвалившаяся избенка, крестьянский обед, состоящий из хлеба и лука. Впереди еще большее разорение, так как лугов и угодий у крестьянина становится все меньше — «которые показали в экономию, которые тоже в барские поля поприбра- ли»101. Все усилия Нехлюдова изменить это положение при сохранении крепостных отношений оказываются тщетными.
К тому же 1857 г. относятся две статьи Чернышевского о Писемском. Рассматривая рассказ «Старая барыня» 102, он необычайно выпукло воспроизводит отвратительный образ его главной героини, богатой помещицы-самодурки, которая даже с мелкими дворянами — не говоря о крестьянах — делает все, что ей вздумается. При чтении рецензии на «Очерки 96 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 273.
97 Там же, т. III, стр. 695.
98 Там же, стр. 696.
99 Там же.
100 Там же.
191 Там же, т. IV, стр. 685. (Чернышевский цитирует Л. Н. Толстого).
102 Там же, стр. 720—722.
376


из крестьянского быта» 103 Писемского перед нами проходит вереница мрачных картин.
Мать, решив женить сына, идет к помещику за приказанием относительно невесты... Управляющий, «отъявленный негодяй», пользуется полной безнаказанностью благодаря поддержке господина (Чернышевский делает в связи с этим ряд негодующих замечаний о том, что это происходит повсюду, что вообще мы слишком привыкли к несправедливостям)... Жалкое существование питерщиков (т. е. крестьян, приходящих на заработки в Питер)... Артель подрядчика Пузича, который полностью закабаляет работников, искусно пользуясь теми случаями, когда крестьянину нужны деньги для какой-нибудь уплаты, и нанимая его отрабатывать долг...
Мы видим, что во всех статьях — относились ли они к вопросам экономическим, историческим, или к художественной критике — Чернышевский неуклонно проводил именно те мысли, высказывать которые запрещалось (вспомним правительственный циркуляр 1850 г.). Запрещение писать о крепостном праве оставалось в силе до самого конца 1857 г.
Но Чернышевский не ограничивался требованием уничтожения крепостничества.
Он совершенно недвусмысленно доказывал необходимость изменения Всего существующего строя. Эта идея с ясностью формулы выражена в его статьях о Бабсте и о «Губернских очерках» Щедрина.
* * *
Остается рассмотреть вопрос о том, каким путем, по мнению Чернышевского, должно было совершиться изменение общественного строя.
Изучение произведений 1853—1857 гг. приводит к выводу, что в эти годы, как и в предшествующие, Чернышевский продолжал считать единственным путем выступление самого народа, крестьянскую революцию. Он не надеялся, подобно социалистам-утопистам, что общественный строй может измениться сам собой в силу простого осознания обществом своих пороков. Он также не ожидал, что это изменение может исходить от монарха. Недаром еще в 1850 г. ом пришел к ясному осознанию того факта, что «монарх, и тем более абсолютный монарх,— только завершение аристократической иерархии, душою и телом принадлежащее к ней. Это все равно, что вершина конуса аристократии» 104.
Идея революционного восстания, проходящая через все произведения рассматриваемого периода, с особенной силой проявляется в произведениях второй половины 1857 г. Это, мне кажется, не является только следствием облегчения цензуры, а выражает более быстрый темп назревания революционной ситуации. На произведениях 1857 г. я остановлюсь особо.
Чернышевский высоко ценил революционные традиции своих предшественников и передавал их современному ему поколению. Он находил способы в подцензурной печати напоминать читателям о людях, самые имена которых являлись в это время запретными,— о декабристах, о Белинском, о Герцене.
В феврале 1855 г. в статье о Пушкине Чернышевский отмечает ослабление общественных тенденций его творчества в период 1825—1830 гг. Причиной этого, говорит он, было прекращение его связей с декабристами («прекращение тех приятельских отношений, памятником которых осталось стихотворение ,,Арион“») 105. Ранние произведения Пушкина 103 Там же, стр. 561—572.
104 Там же, т. I, стр. 356 (Дневник).
105 Там же, т. II, стр 509.
577


были иными потому, что он «согревал их теплотою собственной жизни, не чуждой стремлениям века» 106.
Так через цензурные рогатки Чернышевский проносит слово сочувствия первым русским революционерам—декабристам.
Чернышевский сумел восстановить в значительной мере забытое за годы реакции, но сохранившее всю свою актуальность богатейшее идейное наследство Белинского. До весны 1856 г. Чернышевский не мог открыто называть Белинского. Тем не менее он постоянно ссылается на него, даже приводит большие выдержки из его сочинений, подразумевая его под автором «статей о Пушкине» 107, или «критиком, который был истинным учителем всего нынешнего молодого поколения» 108.
В статье «Стихотворения Огарева» Чернышевский определяет свое отношение к революционерам 40-х годов и в первую очередь, конечно, к Герцену. Чернышевский не останавливается на поэтических заслугах Огарева: не в них главное, за что он нам дорог и за что «через тридцать, через двадцать лет,— быть может, и ближе» 109 имя его будет произноситься с любовью, будет произноситься часто. Чернышевский пишет, что жизнь Огарева «принадлежит истории» 110, и тут же дает понять, что имеет в виду не его одного, а вообще «замечательнейших людей тогдашнего молодого поколения» 1Н. Он цитирует именно те стихотворения Огарева, в которых говорится о дружбе с Герценом («Старый дом», «Друзья»), и восхищается Огаревым за присущее ему чувство дружбы, благодаря которому «из-за его личности выступают личности тех, которых любил или любит он»112.
Достаточно объяснив читателю, о ком идет речь, Чернышевский говорит: этому поколению обязаны мы тем, что в настоящее время имеем «хотя какую-нибудь литературу, хотя какие-нибудь убеждения, хотя какую-нибудь потребность мыслить» 113. Его борьбой «проложена и очищена» 114 для нас дорога. Но мы должны пойти дальше. «...Многие из нас приготовлены теперь к тому, чтобы слышать дерзкие речи, в которых слабее отзывалось бы мученье внутренней борьбы, в которых раньше всевластнее являлся бы новый дух, изгоняющий Мефистофеля,— речи человека, который становится во главе исторического движения с свежими силами...» «Мы ждем еще этого преемника, который, привыкнув к истине с детства, не с трепетным экстазом, а с радостною любовью смотрит на нее; мы ждем такого человека и его речи, бодрейшей, вместе спокойнейшей и решительнейшей речи, в которой слышалась бы не робость теории перед жизнью, а доказательство, что разум может владычествовать над жизнью, и человек может свою жизнь согласить с своими убеждениями» 115.
Эти последние слова «свою жизнь согласить с своими убеждениями» означали «осуществить общественное переустройство». По духу статьи речь идет о революционном переустройстве общества.
Так, высоко оценивая дело предшествующего поколения революционеров, усваивая их наследство, Чернышевский предъявляет к революционеру новые требования и ставит перед ними задачу — со всей решительностью повести массы на штурм самодержавия.
106 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. II, стр. 516
107 Там же, т. III, стр. 12.
108 Там же, стр. 455.
109 Там же, стр. 562.
110 Там же, стр. 563.
111 Там же.
112 Там же, стр. 564.
113 Там же.
114 Там же, стр. 567.
115 Там же, стр. 567—568.
378


* * *
Чернышевский отдавал все свои силы делу пробуждения революционной активности русского народа. Так как непосредственно призывать к активным действиям было невозможно, то он прибегал к призывам «отрицательным»: при всяком удобном случае он выступал с осуждением «терпеливости», чрезмерной «доброты и мягкости» простого народа, обрушивался на «апатию», пассивность публики.
В мае 1856 г. в «Заметках о журналах» Чернышевский с резким осуждением высказывается о взглядах одного автора, считавшего, что «терпение— прекрасное качество» и что «смирение — высокая добродетель» 116.
В «Очерках гоголевского периода», отметив намеками цензурные стеснения, в которых находится русская литература, Чернышевский заключает, что условия дальнейшего развития русской литературы «лежат в публике»117. Чтобы мысль его дошла до читателя, он оговаривается: не следует понимать этого в том смысле, будто бы наша публика не умеет понимать и ценить литературы. Напротив, она лучше и глубже, чем даже публика в передовых странах Европы, ценит писателей; у нас литературными вопросами заняты все наиболее развитые люди, в том числе те, которые в Западной Европе избрали бы для себя другое поприще (намек на другие формы легальной политической деятельности).
Так в чем же дело?—напрашивается вопрос.
И Чернышевский лаконично отвечает: «Недостает нашей публике только одного: сознания своего влияния на литературу. Потому литература зависит от каприза случайностей» 118.
Это заключительные слова крупной работы Чернышевского. Если здесь, как и во многих других случаях, речь идет как будто о чисто литературных делах, то это лишь вынужденный прием для обхода цензуры. Ясно, что Чернышевский говорит о необходимости активного ^влияния не «на литературу», а на существующую действительность, на строй, который душит, гнетет все живое, в том числе и литературу.
Отмечу следующий факт из жизни «Современника». В ноябре 1856 г. Чернышевский поместил в нем заметку по поводу выхода сборника стихотворений Некрасова. В этой заметке он перепечатал полностью три наиболее важных по их социальной заостренности стихотворения, причем на первое место поставил «Поэта и гражданина». Глубоко созвучное всему тому, чю проповедовал Чернышевский, это стихотворение звало на борьбу, подымало боевой дух:
«Пора вставать, ты знаешь сам, какое время наступило» lls.
Правительственные круги расценили это стихотворение, выделенное из числа других, как призыв к революции. Цензору Бекетову за напечатание стихов Некрасова был объявлен строжайший выговор. «Современник» на долгий период времени был поставлен перед угрозой закрытия...
Из среды образованных людей Чернышевский, как он писал о том еще в дневнике, готовил кадры для революции, «искру, которая должна зажечь этот пожар» 120.
В статьях о Грановском (1856 г.) он, по-видимому, старался нарисовать образы вождей восстания, которых подразумевал под «авторитетами», «оракулами», «сильными личностями» 121. Даже в людях самых 1,6 Там же, стр. 660.
117 Там же, стр. 304.
118 «Современник», 1856, № 41. Библиография, стр. 617 (в издании 1947 г. это место изложено иначе — на основании рукописи).
119 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III, стр. 306.
120 Там же, т. I (Дневник), стр. 418.
121 Там же, т. III, стр. 352.
379


развитых, писал Чернышевский, «по большей части не бывает никаких бодрых и решительных стремлений; мысли их колеблются, перепутываются, деятельность не имеет никакой определенной цели» 122. Нужен человек, который бы вел, воодушевлял, направлял бы деятельность отдельных людей. В условиях России человеку этому придется действовать в значительной степени не через литературу (которая слишком стеснена), а путем «устных разговоров и тому подобных до-гуттенберговских средств» 123.
Хотя журнальные статьи Чернышевского были обращены к сравни- телько узкому кругу образованных людей, он ни на минуту не переставал думать о воздействии на народ. Поэтому-то он с напряженным вниманием следил за всем, что писалось для народа, постоянно напоминал, что русская литература пока еще «оранжерейное растение»124, доступное лишь горстке читателей. В феврале 1856 г. в связи с выходом книги «Правила конюшенного хозяйства или обязанности кучера» он разражается такой иронической тирадой по адресу мнимого «скептика»: «Ныне является наставление конюхам, через неделю надобно ждать наставления швейцарам, еще через неделю — наставления трактирным служащим и т. д. Я вас спрашиваю, г. скептик: для кого же написаны и будут написаны эти книжки, если не для народа? Я вас спрашиваю: не служат ли они несомненным доказательством того, что литература у нас есть дело народной жизни, глубоко пустила свои корни в народную жизнь? Отвечайте же, г. скептик!»125
Несомненно, что Чернышевский должен был думать над вопросом о непосредственном революционном выступлении — о выборе момента, о закреплении победы, о том, как избежать преждевременной вспышки Представляется невероятным, чтобы можно было писать об этом в легальной печати. И все же, между строк одной из своих литературных статей, Чернышевский, как мне кажется, сумел сказать об этом.
В 1855 г. в нескольких номерах «Современника» печаталась по частям работа Чернышевского о Пушкине. Во второй главе ее (вышла в марте 1855 г.) Чернышевский, описывая процесс создания Пушкиным своих произведений, развивает мысль о необходимости очень тщательной подготовки писателя к тому моменту, когда творение его выльется на бумагу. При этом Чернышевский настойчиво повторяет, что сказанное относится не только к художественному творчеству, но и к жизни, ко всякой человеческой деятельности, ко всякой работе 126. Это невольно наводит на мысль: только ли ради литературных вопросов Чернышевский на семи страницах распространяется на эту тему, вовсе не столь важную для понимания творчества Пушкина. Мысль его следующая: прежде всего необходим четкий план. Необходимо «внимательное, продолжительное, недоверчивое обдумывание плана»127. После неоднократного повторения совета «обдумывай, обдумывай и обдумывай», после напоминания пословицы «пять раз примерь, раз отрежь», вводится такая интересная оговорка: «Пути и проявления жизни бесконечно разнообразны ...всегда и во всем могут быть случаи, когда самое общее, самое непреложное правило встречается с другими законами жизни, отнимающими у него исключительное господство над деятельностью. Потому и правило: обдумывай, обдумывай и обдумывай... это простое правило всякой человеческой деятельности, а не одного только эстетического мира, не одно всегда и 122 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III, стр. 352.
123 Там же, стр. 354.
124 Там же, стр. 450.
125 Там же.
126 Там же, т. II, стр. 457.
127 Там же, стр. 455.
380


повсюду^ управляет человеческою жизнью: встречаются случаи, когда другие законы и условия жизни высказывают свои требования так сильно, что подавляют его и изменяют характер деятельности. Таково лирическое настроение духа, являющееся порывом» 128.
Мне кажется, что не случайно меняется в этой части статей о Пушкине самый стиль Чернышевского. Он изобилует пословицами, конкретными примерами, очень легко воспринимается и сказанное прочно запечатлевается в памяти. Последними словами о «порыве» он, очевидно, хочет сказать, что не всегда развитие идет постепенно и ровно, что бывают необходимы разные переломы, скачки. Когда читаешь эту часть статьи, мысль отвлекается от творчества Пушкина — вплоть до того места, где Чернышевский перечисляет ряд его произведений (которые автор не успел отделать, но которые, тем не менее, замечательны благодаря глубоко продуманному плану). И тут на первое место он ставит как раз такое произведение, которое Пушкин... стал писать прямо, не подвергнув плана «полной обработке» 129, а именно «Сцены из рыцарских времен», произведение об открытом крестьянском восстании. Это еще больше оттеняет, что подлинное назначение предыдущего текста вовсе не узко «литературное».
Мне кажется, что в рассматриваемом отрывке Чернышевский предо- стрегает от преждевременного выступления, требует основательной подготовки и указывает на опасность погубить все дело необдуманной поспешностью. С другой стороны, он говорит, что должен наступить момент, когда надо будет действовать решительно и быстро. Неожидан и полон значения такой вывод Чернышевского: «Сцены из рыцарских времен» должны быть в художественном отношении поставлены не ниже „Бориса Годунова", а быть может, и выше»130. После такой оценки читатели, несомненно, с особым вниманием должны были отнестись к названному произведению. Что же они в нем находили? Глубокую и правдивую социальную характеристику действующих лиц. Дворян, надменных и нравственно ничтожных — способных заставлять человека увеселять их перед его казнью. И вот против этих дворян восстают крестьяне. Произведение написано так, что читатель всецело на стороне крестьян, когда они с косами в руках бросаются на своих угнетателей.
* * *
Ярким свидетельством революционных позиций Чернышевского является его отношение к революционным событиям в других странах. Рассматриваемые годы были насыщены такими событиями: в Китае происходила тайпинская революция, в Европе все еще сильны были отголоски революции 1848 г.
В то время как официальная русская пресса с ненавистью и пренебрежением отзывалась о тайпинах, а царское правительство помогало китайскому императору расправляться с восставшими, совсем в ином духе писал о тайпинской революции Чернышевский. Небольшая заметка, вкравшаяся в «Заграничные известия» за август 1856 г., разъясняла, что «по понятиям китайцев» 131 (форма выражения, удобная по цензурным соображениям) бедствия и злополучие народа являются доказательством неправильных действий его правительства; возмущение против такого правительства получает в глазах китайцев «совершенное оправда128 Там же, стр. 456—457.
129 Там же, стр. 458.
130 Там же, стр. 459.
181 Там же, т. III, стр. 759
381


ние» 132. Далее описывались крупные успехи тайпинов, в руках которых в то время находился Нанкин и ряд других больших городов. На перспективы тайпинской революции Чернышевский смотрел оптимистично и вместе с Медоузом (автор книги о Китае) не советовал посторонним государствам вмешиваться в дела Китая 133.
С тем же сочувствием Чернышевский относился к революционным движениям в Греции, Италии, Испании.
«Греки всеми были когда-то признаны за умерших; а теперь, как видим, воскресают» 134, — писал он в чрезвычайно тяжелый для литературы 1855 год. В 1857 г. одобрение испанской революции он высказывал еще более ясно. Благодаря «внутреннему брожению», писал он, Испания «начинает избавляться от бедствий, угнетавших ее»135.
Вспоминается дневник Чернышевского, где он, имея возможность не считаться с цензурой, полным голосом выражал свою солидарность с восставшими народами Западной Европы.
Существенным препятствием, мешавшим возрождению Испании (несомненно, речь шла здесь не об одной Испании и даже, пожалуй, менее всего об Испании), Чернышевский считал недостаток у «массы», у «народа» политической активности, а также присущее народу, по выражению Боткина, «удивительное чувство повиновения» 136.
Все это писалось в обстановке, когда каждое неосторожное слово могло повлечь за собой закрытие журнала и репрессии по отношению к его издателям.
* * *
В произведениях Чернышевского за 1857 г. революционный призыв звучит еще более явственно. В них появляется новый мотив, которого мы раньше не встречали,— литература подготовила условия, теперь необходимо действовать.
В июле 1857 г. Чернышевский пишет: думать, что литература может совершить радикальные изменения, значит «гусиное перо принимать за локомотив...» 137.
Литература давно преследует взяточничество, но взяточничество от этого не исчезло: «Васька слушает да ест» 138 (октябрь 1857 г.).
Чернышевский смеется над 'иллюзиями тех, которые были уверены, «что г. Щедрин все наши язвы исцелил,— или если еще не совсем исцелил, так исцелит, нужно только еще третий томик «Губернских очерков» написать, и обратятся на путь добродетели и бескорыстия те немногие грешники, которые не покаялись и не исправились от двух первых томиков» 139. «Так и кажется,— говорит Чернышевский,— будто слышишь слова Плюшкина: „Ведь словом хоть кого проймешь. Кто что ни говори, а против душеспасительного слова не устоишь"» 14°. И Чернышевский на наглядном примере разоблачает иллюзию о всемогуществе чисто словесных уговоров: недавно в печати стали выступать против роскоши и расточительности. Но что это может дать? С какой стати богатый будет отказываться от роскоши? Не лучше ли вместо разговоров «устроить, чтобы доход каждого был вознаграждением за его труды, а не плыли к нему в
132 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III, стр. 758.
133
Там
же,
стр. 759.
134
Там
же,
т. II, стр. 629.
135
Там
же,
т. IV, стр. 235.
136
Там
же,
стр. 244.
137
Там
же,
стр. 767.
138
Там
же,
стр. 844.
139
140
Там Там
же, же.
стр. 853.
382


руки тысячи ни за что ни про что» 141. Но чтобы это «устроить», общественного мнения недостаточно. «...Не за „усилиями благородных умов“ остановка, не от них уже зависит продолжение и совершение предпринятого ими» 142. «Какое же основание вы имеете... „ждать“ изменения „к лучшему в нашей общественной жизни“? Разве жизнь в словах, а не в делах?» 143 Это прозвучало в ноябре 1857 г.,— как раз в то время, когда появился известный рескрипт Назимову.
Пожалуй, могут возразить, что ведь «дела» бывают различные и Чернышевский мог подразумевать под «делами» реформы. Имеются веские доводы, не оставляющие сомнения относительно революционного смысла призывов Чернышевского к активным действиям. В произведениях 1857 г. мы встречаем многозначительный в контексте термин «исторические события». Так обозначает Чернышевский способ решительного изменения общественного строя. «Обыкновенный путь к изменению гражданских учреждений нации — исторические события». Чернышевский употребляет его, например, когда предостерегает от переоценки роли литературы: он указывает, что литература не так уже много может, что «обстоятельства национальной жизни» изменяются «влиянием исторических событий, преобразующих отношения классов, условия труда, гражданские учреждения нации» 144. В числе примеров «исторических событий» — английская революция XVII в., намек на революционные события во Франции, Ирландская революция, возглавленная Даниэлем О’Коннелем 145. В рассмотрении термина «исторические события» не остается сомнений.
Содержание термина «исторические события» выясняется дополнительно, когда Чернышевский противопоставляет «исторические события»— реформам. С этой целью он привлекает воззрения идеолога английского либерализма Бентама. Бентам, пишет Чернышевский, стремился предупредить «исторические события», ведущие к изменению существующего строя. «Г. Бентам,— выражает он ту же мысль цитатой из Дюмона (друг Бентама),— имел предметом удаление одного из величайших бедствий, состоящего в ниспровержении властей» 146.
Ниспровержение властей — вот какого рода «исторические события» должны были изменить общественный строй в России.
Цитата об изменении «обстоятельств национальной жизни» ( к ней же относится ссылка на О’Коннеля) взята из статьи, напечатанной в декабре 1857 г., т. е. сейчас же после царского рескрипта Назимову. Не видно, чтобы рескрипт хотя бы в малейшей степени ослабил радикализм Чернышевского.
Таким образом, невозможно подойти к анализу отношения Н. Г. Чернышевского к рескриптам (эта тема должна быть освещена отдельно) без учета всего рассмотренного материала. Игнорирование его делает рассуждения на эту тему беспочвенными, абстрактными, лишенными документальной основы.
Революционной идеей проникнуты рассуждения Чернышевского о прогрессе. В ноябре 1857 г. Чернышевский писал: мы не скоро дождемся прогресса в общественной жизни, если он зависит только от «подручного средства» 147 (т. е. литературы). Но, к счастью, это не так и потому «прогресс все-таки есть» 148. Объясняя, в чем же он заключается, Чернышевский высказывает такие мысли, которые могли быть пропущены только по
141 Там же, стр. 854—855.
142 Там же, стр. 856.
143 Там же.
144 Там же, стр. 875. Ср. стр. 495
145 Там же, стр. 495 и 875.
146 Там же, стр. 496.
147 Там .же, стр. 856.
148 Там же, стр. 859.
383


близорукости цензуры, сбитой с толку многочисленными отступлениями Чернышевского. Прогресс Чернышевский видит в том, что все те насилия, которым подвергается крепостное крестьянство, не проходят бесследно: все они порождают бешеную ненависть крестьян к помещикам и готовят, закаляют силу, призванную свергнуть самодержавие. «Посмотрите,— пишет Чернышевский,— ...как он (прогресс.— Е. Д.), независимо от воли, совершается даже теми людьми, которые вовсе не думают о нем, или, если думают, то разве затем, чтобы приискивать средства задержать его... Один хлопочет об удовлетворении своего корыстолюбия, другой об удовлетворении своего тщеславия,— и всеми их хлопотами пользуется история, чтобы извлечь... какую-нибудь пользу даже из тех действий, которые имели целью вред»149.
А если мы внимательно присмотримся к «отступлению», предшествовавшему этой цитате, то поймем, что оно является прямой иллюстрацией к ней. В нем говорится о побоях и о том, как они отражаются на настроении крестьянина (по необходимости, Чернышевский как бы обсуждает этот вопрос с помещиками). «Человек, так или иначе побитый, считает свою честь утраченной, ему уже нечего терять... Вы сами поступили с ним не как с человеком, а как с животным, и кто же виноват, если он будет теперь действовать как зверь? Чувство физической боли вы делаете единственной уздою для него, подумайте же, выигрывает ли от того ваше спокойствие и общая безопасность? Ему эта боль шутка, он боится только стыда; но прикосновение розги убивает в нем стыд, и чем вы тогда его удержите?» 150
Рассуждения о прогрессе, возникающем из действий, которые имели целью вред, сопровождаются замечательным примером: Крымская война, пишет Чернышевский, именно благодаря вреду, который нанесли нам Англия и Франция, «принесла довольно значительную пользу России» 151. Из этих слов мы видим, что Чернышевский рассматривал поражение России в Крымской войне как могучий ускоритель революционного взрыва.
В 1857 г. в правительстве велась подготовка к разработке крестьянской реформы. Реформой надеялось правительство предотвратить надвигавшуюся революцию. Не трудно догадаться, как должен был реагировать на подготовку реформы революционер-демократ Чернышевский. Решительный противник всего помещичьего строя, он принципиально стоял за экспроприацию помещичьих земель. И об этом можно было прочесть на страницах «Современника». В июльском номере Чернышевский выступил с возражениями по поводу напечатанной в «Русском вестнике» статьи В. П. Безобразова «Физиология общества». Известно, что на страницах этого журнала в замаскированной форме обсуждался крестьянский вопрос. В своей статье Безобразов намекал, что отживающие социальные отношения («интересы») должны быть устранены, однако их нельзя уничтожить «одним ударом»; в силу исторической давности они «имеют неотъемлемое право на уважение, на защиту от всякого насилия». «Общество обязано дать движение новым интересам, но также обязано дать вознаграждение старым» 152.
Разглядев скрытый смысл этих высказываний, имевших прямое отношение к готовившейся крестьянской реформе, Чернышевский не мог оставить их без внимания. «Неужели общество,— писал он,— развивающееся не всегда в нормальных обстоятельствах, не порождает иногда интересов, не заслуживающих ни малейшего снисхождения и долженствующих считать себя счастливыми уже тогда, когда при первой возможности 149 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 860.
160 Там же, стр. 858—859.
151 Там же, стр. 860.
152 Там же, стр. 799.
384


уничтожаются безнаказанно? Когда в XIII веке Рудольф Габсбургский уничтожал разбойничьи феодальные замки на берегах Рейна и в Швабии, разбойники, в течение ста или двух сот лет потомственно грабившие всех проезжих и всех соседов, неужели могли требовать вознаграждения, ссылаясь на право давности? Ведь они лишались части своих доходов. Но какое дело было до того Рудольфу Габсбургскому?». Конечно, Чернышевский намекал на русских помещиков, которые также потомственно грабили своих крестьян. «Грабитель,— говорит Чернышевский уже безотносительно к истории Швабии,— не заслуживает ровно никакого вознаграждения за то, что отказывается от грабежа — он счастлив должен быть уже тем, когда не взыскивают с него денег, заграбленных им»153.
Такая экспроприация, конечно, предполагала революционный путь. Впрочем, об этом мы читаем у Чернышевского между строк того же отрывка. Он пишет об общественных компромиссах, об их условии — представительстве обеих сторон — и тут же дает понять, что компромиссов не может быть там, где речь идет об угнетателях и угнетенных. Английский парламент, например, легко разрешает споры между тори и вигами, и в то же время он «не может справедливо решить вопрос, например, о так называемых strike’ax или взаимных отношениях фабриканта к работникам» 154. Если так происходило в демократической Англии, то тем более это относилось к России (Чернышевский вызывает на такое сопоставление похвала1ми русских законов, по которым будто бы спорные вопросы всегда разрешаются при участии обеих сторон).
Путь компромисса отвергался. Оставался путь революционный.
В следующем месяце после выхода рассмотренной статьи, в августе 1857 г. Чернышевский напечатал в «Современнике» рецензию на «Сочинения и письма Гоголя» (изд. П. А. Кулиша). В ней Чернышевский специально останавливается на вопросе о религиозном настроении Гоголя в конце его жизни. Это был удобный повод высказаться о религии вообще. Религиозный фанатизм Чернышевский расценивает как «пагубное направление энергии, которая могла бы совершить столько прекрасного и великого, если бы направлена была к разумным целям» 155. В особенности замечателен конец статьи (именно в аспекте проблемы о направлении энергии): «Не годится кончать грустью воспоминания о Гоголе» 156, говорит Чернышевский, и он приводит отрывок из «Повести о капитане Копейкине». Копейкин составил из беглых солдат отряды и стал нападать на проезжих по дорогам — «и все это, собственно, так сказать, устремлено на одно только казенное. Если проезжающий по какой-нибудь своей надобности, спросят только, зачем, да и ступай своей дорогой. А как только какой-нибудь фураж казенный, провиант, или деньги, словом — все, что носит, так сказать, имя казны,— спуска никакого!» 157 «Повесть о капитане Копейкине» кончается предположением, что Копейкин, бежавший в Соединенные Штаты, снова вернулся и попытается действовать...
Следует отметить готовность Чернышевского поддержать всякую инициативу организационного порядка. В июле 1857 г. он с большим сочувствием откликается на идею создания «Общества распространения знаний в России». Это общество должно было представлять собой разветвленную сеть отделений в губернских, областных и уездных горо дах158. В декабре он пишет о проекте создания Литературного фонда, причем находит, что, помимо своего прямого назначения (помощь ученым и литераторам), эта организация должна способствовать сближению 153 Там же, стр. 799—800.
154 Там же.
155 Там же, стр. 648.
156 Там же, стр. 664.
157 Там же.
168 Там же, стр. 779.
25 Заказ № 1031
385


всех деятелей науки и литературы, которых, несмотря на мелкие разногласия, объединит борьба против «хулителей литературы», т. е. против; сил реакции.
* * *
Будучи последовательным революционером-демократом, Чернышевский не мог не вести самой ожесточенной борьбы против либералов, которые, хотя и были в оппозиции к самодержавию, стремились к соглашению с ним.
Либеральный лагерь публицистики был представлен журналом «Отечественные записки», а также известной группой лиц внутри «Современника». Резкие противоречия революционно-демократического и либерального направлений обнаружились со всей силой уже после первых критических статей Чернышевского. Чернышевский стремился к тому, чтобы литература сделалась мощным орудием борьбы за переустройство общества. Поэтому он не мог проходить мимо произведений, в которых была хотя бы тень идеализации существующей действительности. Либералы же бешено кричали о «нетерпимости», «желчности» Чернышевского, наделяли его отоицательными эпитетами, в которых подчас проглядывало барское пренебрежение к разночинцу.
В одной из первых своих статей в «Современнике» Чернышевский так писал о картине из помещичьего быта, изображенной писателем Авдеевым: «Все в ней освещено розовым колоритом, все должно действовать на вас отрадно, примирительно, освежительно, оживительно» 159.
Чрезвычайно высоко ставя талант Островского, Чернышевский со всей резкостью отзывался о тех его пьесах, в которых находил прикрашивание темных сторон русской жизни. Так, в мае 1854 г. он дал очень отрицательную оценку пьесе «Бедность не порок». Островский, заявлял он, «пишет апотеозу старинного быта, каким представляется ему современный быт некоторой части купеческого общества» 16°. Позднее, в апреле 1857 г., одобряя комедию «Доходное место», Чернышевский вместе с тем указывал, что она была бы цельнее, если бы кончалась не банкротством высокопоставленного дядюшки, а тем, что Жадов, отчаявшись в возможности жить честно, идет к этому дядюшке просить доходного места 161.
В статье «Об искренности в критике» (июль 1854 г.), написанной Чернышевским в ответ на нападки на него за резкость, говорилось о высоком назначении критики способствовать распространению передовых идей. Для этого критика должна обладать ясностью, прямотой и резкостью— последняя необходима в тем большей степени, чем крупнее писатель и чем сильнее, следовательно, должно быть его влияние на массу. Чернышевский высмеивал либеральных критиков, более всего заботившихся о том, чтобы не обидеть писателя.
Когда Чернышевский характеризовал истинного критика, прямого, страстного, смело и без околичностей называвшего вещи своими именами, перед читателями вставал образ Белинского. Чернышевский сознательно напоминал о нем, но так как в то время, в 1854 г., имя Белинского было запретным, то он писал: «Примеры (настоящих критиков.— Е. Д.) указывать опять считаем излишним уже и потому, что у нас есть пословица, „кто старое помянет, тому глаз во.н“» 162.
В марте 1856 г. в рецензии на книгу «Новые повести. Рассказы для детей» Чернышевский изображает как либеральных писателей различных оттенков («дети»), так и либеральных критиков (снисходительные 159 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. II, стр. 217.
160 Там же, стр. 239
161 Там же, т. IV, стр. 734.
162 Там же, т. II, стр. 255.
386


«взрослые»). Статья эта была встречена бешеным негодованием либералов, тем более что в изображенных лицах очень многие узнавали себя.
Борьбу против либералов Чернышевский вел не только посредством художественной критики. Часто, рецензируя художественное произведение, он отвлекался по существу от этого произведения и пользовался каким-нибудь его образом лишь для того, чтобы высказаться относительно той или иной общественной группы. В этих случаях он особенно часто обрушивался на либералов за их пристрастие к громким фразам и нежелание действовать. В марте 1856 г. в статье о «Силуэтах» Попова Чернышевский высмеивает «пышного на слова, убогого на дело» 163 Калитина, отмечая при этом, что такой тип «в новейшем вкусе» 164. Калитин бранит общество. И только. Чернышевский называет это «дрянным фразерством, школьным озлоблением» 165. «А вместо этого, как было б почетно и благородно с вашей стороны (ведь вы же пылаете духом усовершенствования!), если б вы скромно, без шуму занялись чем-нибудь да приохотили б к занятиям и к серьезным разговорам Клиновских...» 166 (приятель Калитина, которого тот объявляет ограниченным).
Подобным же образом Чернышевский подходит к Назимову, герою произведения Соллогуба «Чиновник» (июль 1856 г.) 167.
В 1857 г. выступления Чернышевского против либералов носят гораздо более резко выраженный политический характер. Пользуясь всяким поводом, он восстает против сторонников принципа «золотой середины», «умеренности», осторожности (статья о Горации, январь 1857 г.) 168, против защитников убеждения, будто бы битва поэта с неправдою должна быть «без крови и гнева» и поучение его «без терний» (статья о поэте Г Щербине, март 1857 г.) 169.
Чернышевский выступает против пожелания либерального критика «Отечественных записок» Дудышкина, чтобы в художественных произведениях (а следовательно, и в жизни) были бы такие герои, которые «гармонировали бы с обстановкой» 17°, т. е. применялись бы к ней (Ду- дышкину не нравилось, что герои Тургенева Рудин и Бельтов чувствовали себя отчужденно). «Что такое значит „человек должен гармонировать с обстановкой"?»,— спрашивал Чернышевский и отвечал: «'Вот что: если у вас есть тетка или бабушка, держите себя так, чтобы она была вами довольна; если у вас есть начальник, держите себя так, чтобы он отзывался о вас: „славный человек"» 171.
Чернышевский звал на борьбу, поэтому восставал он против тех, кто проповедовал социальное примирение.
Самое яркое выступление Чернышевского против либерализма за рассматриваемый период относится к октябрю 1857 г. Я имею в виду его высказывания о Бентаме, которых мы уже частично касались. «Обыкновенный путь к изменению гражданских учреждений нации — исторические события,— пишет Чернышевский. Но этот способ слишком дорого обходится государству, и счастлива та нация, когда прозорливость ее законодателя предупреждает ход событий. Облегчить действование этим способом было целью всех мыслителей, занимавшихся наукою о государстве. Такова была цель и Бентама» 172. Взятые в отдельности, слова эти 163 Там же, т. III, стр. 476.
164 Там же, стр. 474.
165 Там же, стр. 478.
166 Там же.
167 Там же, стр. 664—668.
168 Там же, т. IV, стр. 508—509.
169 Там же, стр. 536. В тексте: «по учению его».
170 Там же, стр. 696—701.
171 Там же, стр. 700.
Там же, стр. 495.
387
25*


могут ввести в заблуждение: Чернышевский рассуждает здесь как либерал, преисполненный иллюзий относительно возможностей монархической власти. Но чтение последующего текста ясно обнаруживает их иронический смысл. Из этого текста видно, что Бентам — защитник интересов правящего класса, что он более всего боится массовых народных движений и вообще крутых перемен; главные его качества — умеренность и осторожность (т. е. именно те качества, против которых борется Чернышевский). В трех местах Чернышевский заявляет, что Бентам пользовался особенным расположением Александра I и при том именно за его «мудрую умеренность»173. Таким образом, Чернышевский показывал ясно, что сторонники реформ в конечном счете являются проводниками монархической политики, что они заодно с царем, старающимся «предупреждать» ход событий174. «Сохранять, поправляя,— приводит Чернышевский слова Бентама,— изучать обстоятельства; щадить владычествующие и даже безрассудные предрассудки; приуготовлять новые введения издалека так, чтобы они не имели даже вида новых введений...» Такова была цель монарха в изложении Бентама 175.
Назначение слов с восхвалением «прозорливости законодателя» заключалось в том, чтобы их явным несоответствием всему духу статьи облегчить развенчание выраженной в них идеи. Это не единственный случай, когда Чернышевский словесно хвалит какое-нибудь явление (которое печатно можно только хвалить), а всем ходом доказательств отрицает его.
Выступив на литературном поприще, Чернышевский оставался на нем революционером-демократом. Он не только не изменил своим основным позициям юношеских лет, зафиксированным в дневнике, но углубил и расширил свое представление о крепостнической действительности, утвердился в ее оценке, укрепился в революционных решениях. Не ослабление революционности, а большая опытность и зрелость революционера проявилась в умении Чернышевского проводить «через препоны и рогатки цензуры — идею крестьянской революции, идею борьбы масс за свержение всех старых властей» 176. Именно таким —зрелым, сложившимся мыслителем представлялся Чернышевский его современникам. Н. В. Шелгунов рассказывает в своих воспоминаниях: «В отличие от Белинского, который формировался на глазах читателей, Чернышевский выступил готовым публицистом и сразу установил свой тон. Оттого Чернышевский действовал так сильно и так легко понимался. Молодежи нужно давать готовое, а у Чернышевского оно было» 177.
Влияние Чернышевского было огромно. К «Современнику» тянулось все передовое, все лучшее, что было в русском обществе того времени. «Могучая проповедь Чернышевского» 178 явилась важнейшим элементом революционной ситуации 1859—1861 гг.
Таким образом, ранние легальные произведения Н. Г. Чернышевского убедительно свидетельствуют о том, что между его позицией в период «Дневника» (когда его революционность не вызывает ни у кого сомнений) и позицией в конце 50-х годов нет разрыва, что единая революционная линия проходит через все его произведения, хотя выражение революционных идей неизбежно изменяется в зависимости от политической обстановки и цензурных условий.
173 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, стр. 501. См. также стр. 495 и 496.
174 Там же, стр. 495.
175 Там же, стр. 496.
176 В. И. Ленин. Соч., ’т. 17, стр. 97.
177 Н. В. Ш е л г у н о в. Указ, соч., стр. 30.
178 В. И. Л е и и н. Соч., т. 5, стр. 26


Е. Г. Бушканец (Казань)
РЕВОЛЮЦИОННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ-ПРОКЛАМАЦИИ КОНЦА 1850-х—НАЧАЛА 1860-х ГОДОВ
Революционная разночинная молодежь, вступившая на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов в самоотверженную схватку с самодержавием и крепостничеством, широко использовала в своей борьбе за дело народа нелегальную политическую поэзию.
С революционным натиском 1861 г. связан бурный расцвет бесцензурной агитационной поэзии. Известно, что на протяжении предшествующих десятилетий было создано не мало замечательных антиправительственных стихотворений. Но ни декабристы, ни подхватившие их знамя разрозненные нелегальные кружки 1830-х годов, ни организация петрашевцев не придавали (да и не могли придать!) своей пропаганде таких масштабов, в каких повели ее разночинцы-демократы с* середины 1850-х годов. Возникавшие тогда многочисленные нелегальные кружки, как известно, не имели на первых порах возможностей для издания прокламаций. В этих условиях созданию и распространению агитационных стихотворений они уделяют совершенно исключительное внимание. «Вольные» стихотворения остались на вооружении революционной демократии и после того, как ценой огромных усилий удалось начать выпуск прокламаций внутри страны. Это понятно — создание нелегальных типографий, издание прокламаций и их распространение было сопряжено с неимоверными трудностями. Между тем для распространения революционных стихотворений не требовался ни печатный станок, ни запасы бумаги...— они заучивались наизусть, передавались из уст в уста, переписывались в заветные тетрадки, декламировались на юношеских вечеринках, распевались, будучи положены на музыку.
Рождаясь внутри различных революционных кружков, стихотворения, как правило, сразу выходили за их пределы и с удивительной быстротой распространялись по стране, проникая в самые глухие «медвежьи» углы. Многие стихотворения знало наизусть все молодое поколение. Карательные органы самодержавия оказались фактически бессильными в борьбе с этим потоком «крамольных» поэтических произведений.
Нелегальную революционную поэзию конца 1850 — начала 1860-х годов можно изучать в различных аспектах. Уже проделана и предстоит еще большая археографическая работа — выявление и публикация памятников потаенной поэзии L Необходимы и чисто филологические иссле-
1 Первым итогом этой работы является вышедший в большой серии «Библиотеки поэта» сборник «Вольная русская поэзия второй половины XIX века» (Л., 1959). В основу издания положены корректуры подготовленного в 1934 г. А. А. Шиловым, но
389


дования — раскрытие авторства дошедших до нас произведений, их датировка, установление основного текста и выяснение вариантов, которые возникали в необычных условиях бытования этих стихотворений. Поэзия революционной демократии выросла на лучших традициях вольной поэзии предшествующего этапа освободительного движения, она продолжила и развила эти традиции в другую эпоху, в новых исторических условиях; для нее характерны свои поэтические приемы; нелегальная поэзия впитывала лучшие достижения легальной, подцензурной поэзии, оказывая на нее в свою очередь весьма ощутимое влияние. Все это заслуживает самого пристального внимания исследователей.
Особенно большой интерес нелегально распространявшиеся стихотворения представляют для изучения истории освободительного движения и общественно-политической мысли. Известно, что Чернышевский и его единомышленники умели проводить идеи революции через препоны цензуры. Вместе с тем они всегда стремились открыто изложить свою политическую и социальную программу, открыто призвать народ к борьбе против помещиков-крепостников и самодержавного царя, открыто пропагандировать тактические принципы готовившегося ими крестьянского восстания, во главе которого они собирались встать. Это было сделано в нескольких документах, опубликованных за границей на страницах «Колокола», и в прокламациях, часть которых была напечатана и распространена, а другая так и осталась в рукописях. Однако круг документов, в которых идеи революционной демократии получили открытое выражение, к сожалению, крайне узок. Именно поэтому многочисленные агитационные стихотворения, распространявшиеся в России в конце 1850 — начале 1860-х годов, представляют, на наш взгляд, несомненный интерес для изучения революционной ситуации.
При изучении агитационной поэзии революционной демократии следует учитывать, что весь круг идей и образов произведений нелегальной поэзии первой половины века был хорошо знаком и дорог разночинной демократической молодежи. С середины 1850-х годов они вновь приобретают исключительную популярность. Громадная заслуга в этом принадлежала А. И. Герцену и Н. П. Огареву. Публикация на страницах «Полярной Звезды», «Колокола», «Голосов из России» запрещенных в России стихотворений, выпуск специального сборника «Русская потаенная литература» открыли для нового поколения читателей антиправительственные стихотворения Пушкина, Рылеева, Вяземского, Лермонтова, Полежаева, поэтов-петрашевцев.
Из массы стихотворений, появившихся после того, как определилось поражение царизма в Крымской войне и в стране начал назревать революционный подъем, особую группу составляют воззвания в стихах или стихотворения-прокламации, как мы будем их называть. Разумеется, между стихотворениями-прокламациями и распространявшимися одновременно стихотворениями-эпиграммами, баснями, сатирическими сказками, памфлетами и т. д. очень много общего. Но только в стихотворениях-прокламациях давалась характеристика внутреннего положения страны, излагались определенные политические требования, указывались пути их осуществления. Вторая половина 1850-х— начало 1860-х годов — период расцвета этого жанра. К сожалению, многие ходившие в списках по рукам стихотворения-прокламации не сохранялись и известны нам только по косвенным данным. Но даже сохранившиеся в архивах произведения прокламационной поэзии в большинстве своем еще не опубликованы и до сих пор не введены в научный оборот. Лишь немногие из них — те, что проникли в свое время на страницы зарубежных бесцензурных
не вышедшего тогда сборника. Весь материал просмотрен, уточнен и существенно дополнен С. А. Рейсером.
390


изданий,— собраны в уже упомянутом сборнике «Вольная русская поэзия».
Разумеется, прокламациям в стихах середины 1850-х годов предшествовали более ранние произведения этого жанра. Так, в 1850 г. в Москве у гимназиста Жохова было обнаружено «Воззвание к любителям вольности и равенства». Автор «Воззвания» (не исключено, что оно было написано самим Жоховым, хотя более вероятно, что Жохов приписывал авторство себе, желая спасти от преследований Третьего отделения действительного автора) выражал возмущение тем, что народ преклоняется пред царем. Он призывал «одуматься», понять, что люди равны («Мы все равны — и раб и царь»), ниспровергнуть начальство, сенат, царя. О царе в «Воззвании» говорилось с особой ненавистью. Николай Романов — «подлая бессмысленная тварь»,
Он упадет под нашими ножами, Ему дадим мы знать себя — Растопчем мы его ногами. Свободу, равенство любя 2.
Если «Воззвание к любителям вольности и равенства», как и некоторые другие аналогичные произведения того времени, не вышло за пределы очень узкого круга лиц, среди которых возникло, то стихотворение- прокламация М. Карлина по поводу начала военных действий было известно в ряде городов страны. Текст этого документа отчетливо распадается на три части. В первой — вопрос о смысле предпринятой войны:
Я слышу грозный клич: война! Я вижу страшные движенья, Душа моя тоской полна, В уме рождается сомненье: Куда? Зачем идут полки? Какая польза для народа, Что кровь обрызгает штыки?...
Чтоб ответить на поставленный вопрос с единственно приемлемой для автора точки зрения — с точки зрения пользы народа, он дает затем краткую, но очень выразительную характеристику положения народных масс:
Народ и так изнеможен, Народ страдает от налогов, Клянет в тиши людской закон И явно ропщет уж на бога. Но бог ни в чем не виноват, А тот, кто здесь на место бога, Он заставляет нас страдать, Безумно властвуя в чертогах...
Хотя царь слышит плач и стон народа, он ввязывает страну в новую тяжелую войну. Он оградил страну внутри плетьми, извне — штыками, он обманывает народ словами о силе Руси, беспочвенными обещаниями побед.
3 О «Воззвании к любителям вольности и равенства» и текст его см. подробно в заметке В. К. В 50-х годах.—«Красный архив», 1923, т. 4, стр. 405—407; ЦГАОР, ■ф. 109, (III отд.) 1-я эксп., оп. 5. 1850 г., д. 83.
391


Отсюда закономерен вывод, к которому подводит читателя Карлин в третьей, заключительной части прокламации. В этих условиях, утверждает он,
Нам прежде родину свою И долг и честь спасать велели. Зачем губить в чужих краях Цвет нашей русской молодежи? Мы лучше выметем весь прах, Весь сюр, что дома -нас тревожит... И близок уж тот час: не плач Услышит робкий слух тирана, Когда к нему ж его палач Придет лишить венца и сана.
Автор подчеркивает, что это будет не измена — а справедливая месть, не бунт — а «правдивое восстанье»,
К тому зовут нас долг и честь
И наше долгое страданье 3.
К концу Крымской войны в списках ходило уже значительное количество новых стихотворений. Интересно, что большинство из них принадлежало перу двух авторов — Н. А. Добролюбова и П. Л. Лаврова.
Предпринятая Добролюбовым в 1854—1856 гг. попытка революционной пропаганды посредством распространения агитационных стихотворений заслуживает, на наш взгляд, специального исследования. В эти годы Добролюбовым-студентом была создана целая серия стихотворений-прокламаций. Членами добролюбовского кружка, его товарищами по институту принимались самые энергичные меры, чтобы стихотворения как можно шире разошлись в списках. Некоторые из этих произведений известны только по заглавиям — «1812 и 1854 гг.» (июнь 1854 г.), «О нынешней войне» (ноябрь 1854 г.), «На похороны Николая» (февраль 1855 г.). «На коронацию Александра II» (август 1856 г.), другие же теперь хорошо известны — по поводу убийства помещика Оленина его крепостными, на смерть Николая I, на арест студента И. И. Розенталя, пытавшегося поднять крестьянское восстание в Киевской губернии, к годовщине смерти Николая I, на иллюминацию в день рождения нового царя Александра II и др.
П. Л. Лавров служил в то время преподавателем математики в артиллерийском училище. Вслед за «Пророчеством» (оно было написано еще в январе 1852 г.) Лавров распространяет в списках прокламации «Русскому царю» (апрель 1854 г.) и «Русскому народу» (декабрь 1854 г.). Они имели громадный успех — и в наши дни в любом рукописном собрании можно встретить множество списков этих произведений. Лавров клеймит в этих стихотворениях бессмысленную покорность миллионов властелину полумира. Эта покорность, эта слепая вера в царя привели к дикому произволу царских сатрапов («Бессмысленный сатрап был царский бич для края, губил, вредил, где мог»), вошедшей в систему продажности чиновников («И стало воровство нам делом обыденным, кто мог схватить, тот брал; и между нами тот был более почтенным, кто более украл»), солдафонству («Развод определял познанья генерала, он 3 ЦГАОР, ф. 109, оп. 214, д. 130, л. 7 — приложение к следственному делу В. Я. Лаврецова; другой вариант см. в Архиве Института русской литературы АН СССР, д. 13899 — LXXV, б. 18, тетрадь -нелегально распространявшихся стихотворений, лл. 13—14. Полный текст стихотворения по списку В. Я. Лаврецова см. в приложении.
392


глуп или умен, церемоньяльный марш и выправка решала, чего достоин он»), торжеству обирал и проходимцев («Стал конюх цензором, шут царский адмиралом, Клейнмихель графом стал...»), преследованию свободного слова («Ты собрал цензоров презренную породу, чтоб сон твой охранять, чтобы не видеть слез, не слышать стон народа, чтоб правде не внимать... Ты предал истину на тяжкие мученья...»). Эту картину логически завершает описание поражений русской армии на войне:
Один курьер идти вперед нес приказанье,
Другой—идти назад,
И двигались войска без цели, без сознанья —
То был уж не парад...
И было мало нас везде, где враг являлся.
Солдат наш грудью брал;
Глупее прежнего зато распоряжался
Парадный генерал4.
Между прокламациями Добролюбова и Лаврова много общего. Добролюбов обращается к народу:
Вставай же, Русь, на подвиг славы,—
Борьба велика и свята!.. Возьми свое святое право У подлых рыцарей кнута...5
У Лаврова:
Проснись, мой край родной, изъеденный ворами, Подавленный ярмом,
Позорно скованный бездушными властями, Шпионством, ханжеством!
От сна невежества, от бреда униженья, От лени вековой
Восстань...6
Но есть и различия между ними: Добролюбов уверен, что Русь придет к свободе «назло царям», что придет время, когда «будет без царей блаженствовать народ». По Лаврову же суд народа над царем завершится их идиллическим примирением. Он обращается к царю (Николаю I) с призывом быть «не капралом, а русским праведным царем», смириться перед «братьями»:
— Простите мне,— скажи,— мое забвенье, братья!
Мне нужен ваш совет;
Откройте грешнику народные объятья —
Другой опоры нет! 7
Эта идея «праведного паря» у Лаврова была его временной данью либеральным иллюзиям. При этом надо отметить, что популярность прокламаций Лаврова среди разночинной молодежи объяснялась именно содержавшейся в них критикой различных сторон самодержавного строя.
4 «Вольная русская поэзия...», стр 84.
5 Н. А. Добролюбов. Стихотворения. Л., 1941, стр. 36.
6 «Вольная русская поэзия...», стр. 85.
7 Там же, стр. 87.
393


В силу этого стихотворения Лаврова широко использовали в своих целях революционно-демократические кружки вплоть до 1861 —1862 гг.
Назревание революционного подъема определило появление целого ряда новых агитационных стихотворений. Круг авторов прокламационных стихотворений очень быстро расширяется. В этих стихотворениях страстно обсуждается вопрос о путях ликвидации крепостного права — будет ли оно отменено царем и помещиками «сверху» или восставший народ уничтожит его «снизу». Нависшая над страной тень крестьянского топора определяет в эти годы все содержание прокламаций в стихах.
Следует отметить, что произведения эти отражали противоречивость процесса формирования убеждений нового поколения революционеров. «Представители демократической тенденции,— указывал В. И. Ленин,— идут к своей цели, постоянно колеблясь и попадая в зависимость от либерализма» 8. Только в ходе ожесточенной общественно-политической борьбы разночинная молодежь разрывала эту зависимость и, преодолевая колебания, постепенно становилась на позиции последовательного демократизма.
Разумеется, либералы продолжали апеллировать к общественному мнению не только в подцензурной печати. Либерал Э. П. Перцов, например, в бесцензурном стихотворении призывал «рубить забор вокруг царя». Тогда, утверждает этот либерал, «увидит батюшка родной, что он во всем кругом обманут». Царь немедленно разрешит народу самому избирать вельмож, пошлет «всех к черту цензоров», прогонит «купленных шпионов». Царь скажет народу:
Живите, други, как живут
Во всей вселенной все народы!
Уж ныне турок не секут,
Так как же вам не знать свободы!..
В ответ на это наша Русь
Хлоп батюшке родному в ноги: «Теперь уж никого не трусь, Живи и царствуй годы многи!»9
В другой прокламации также проводилась мысль, что преобразования в жизни России должны быть осуществлены верховной властью — в частности, «сверху» должен быть решен крестьянский вопрос. Автор этой прокламации П. Л. Лавров, о первых прокламациях которого уже говорилось выше, теперь призывал Александра II:
Скажи ты пахарям святое слово: воля!
Сними с них барщины несправедливый гнет! Свободной общине отдай родное поле!
Тогда тебя народ великим назовет 10.
Впрочем, эти стихотворения уже не вызывали интереса среди «любителей запрещенного плода» (термин Н. А. Добролюбова) —о их распространении в списках почти не приходится говорить.
Основная масса ходивших в рукописных копиях стихотворений-прокламаций вышла из демократических кругов. Правда, в произведениях 1858—1860 гг. чувствуются еще не до конца преодоленные иллюзии, отдельные отступления к либерализму, некоторым из их авторов не хва8 В. И. Л е н и н. Соч., т. 17, стр. 92.
9 См. Н. Ф. Бельчиков. Неизвестный сатирик 60-х годов.—«Красный архив». 1931, т. 3(46), стр. 188—190.
10 «Вольная русская поэзия...», стр. 226.
394


тало политической зрелости; но не эти колебания и иллюзии, а общая демократическая направленность определяет прежде всего их значение.
В получившем широкое распространение стихотворении «Изображенье Российского царства» рисовалась не только картина господства крепостников.
Царствуют львами в России дворяне,
Волками воют в деревне крестьяне.
Барские затеи на их же шее.
Тут же лакеи их грабят, злодеи.
И нет спасенья от этого барства — Изображенье Российского царства.
Яркие картины крепостнического гнета можно встретить и во многих более ранних памятниках потаенной поэзии. В «Изображении...» проводилась мысль, что надежды на освобождение крепостных дворянами беспочвенны и наивны:
Чуя невзгоду дворянскому роду,
Баре судачат и лают свободу;
Обер-лакеи, спасая ливреи, Гонят в три шеи живые идеи...11
Однако на вопрос, каким образом крестьяне могут найти «спасенье от этого барства», стихотворение ответа не давало.
В другом стихотворении «О Русь моя святая...» также проводилась мысль, что царь, увлекающийся путешествиями и охотой, и дворяне, продолжающие угнетать «своих» крепостных, не заинтересованы дать народу настоящую волю.
О Русь моя святая,
Отчизна дорогая!
Ты спишь, моя родная, Продолжительно. Паломник попивает, Охотой заправляет И подданных не знает Положительно.
Князьки в тебе родятся,
Как кролики плодятся,
В столице веселятся,
Умилительно.
А Панин все виляет,
Помещик угнетает, Крестьянин ожидает Непростительно...
И хотя стихотворение заканчивается призывом
О Русь моя святая, Отчизна дорогая! Проснись, моя родная, Окончательно!12, 11 Автор стихотворения — П. В. Шумахер. См. П. В. Шумахер.— Стихотворения и сатиры. Л., 1937, стр. 51—52. Первая строфа, отсутствующая в тексте указанного сборника, приведена по рукописному списку, сохранившемуся в делах следственной комиссии 1862 г. (ЦГАОР, ф. 95, оп. 2. д. 299, л. 8). Полностью текст этого списка, поскольку он содержит значительные разночтения по сравнению с известным текстом, приведен нами в приложениях.
12 ЦГАОР, ф. 112, оп. 1, д. 19, л. 75.
395


неясно, как именно автор стихотворения представляет себе это пробуждение, на какие социальные силы он возлагает свои надежды — то ли народ должен прекратить свое бессмысленное ожидание освобождения сверху, то ли царь-паломник, отставив вино и охоту, должен заняться удовлетворением нужд подданных.
Характерно распространявшееся в рукописных списках стихотворение «Современное положение». Автор его стремится дать широкую картину политического положения России, показать читателю все то, что
...у нас каждый день совершается При царе Александре втором.
Реформы, осуществленные с вступлением нового царя на трон, могут, по мнению автора стихотворения, вызвать только усмешку:
Эполеты, ботфорты сменилися,
Понашили на всех галуны;
Вместо белых, на сцену явилися
Светло-красные с шиком штаны...
Наделили всех новым изданием Устарелых законов царей, Облегчили слегка наказание За разбой и за кражу вещей.
Уволили со службы «заслуженных» николаевских министров, несколько облегчили цензуру, позволили рассуждать о необходимости защиты человека от «неправды и зла»... Но на место одних помощников царя в угнетении народа пришли другие, все так же на ветер летят народные деньги и, как бы в насмешку над думами и чаяниями лучших людей страны, царь устанавливает памятник своему отцу палачу декабристов Николаю I.
В трудный год завели коронацию Серебром чуть не в целый милльон. Благородною русскою нацией Монумент палачу возведен.
К трону царскому смело приблизилась Беспощадная стая воров.
Муравьевы, Орловы возвысились, Поднялся негодяй Ростовцев.
Особое внимание автора привлекают судьбы многомиллионных масс:
Поднялся во всю волю раздольную Бесконечный крестьянский вопрос...
Он видит, что правительство бессильно разрешить этот вопрос, что назревает «буря народная», _но возможность кровавой развязки еще страшит и пугает его.
Как бы не было вновь двадцать пятого, Не пугнули бы вновь декабрем. От вопроса, так глупо начатого, Так и пахнет кровавым ножем 13.
13 ЦГАОР, ф. 95, оп. 2, д. 62, л. 32; полный текст «Современного положения» см. в приложении.
396


В то же время появляются различные агитационные стихотворения с призывами к ножу, к топору—к открытой революционной расправе с угнетателями народа. Некоторые из этих прокламаций отражали программу и тактическую линию складывавшегося в Петербурге революционного центра, другие создавались на местах, в различных местных революционных кружках, и, как мы теперь сказали бы, отражали уровень сознательности, достигнутый их членами. Эти прокламационные стихотворения были, как правило, обращены к крестьянам.
Остановимся (на Двух таких прокламациях. Никакими данными об авторе, времени их появления, распространении первой из них мы не располагаем; о второй известно лишь, что она была создана в конце 1857 г. Обе прокламации сохранились в делах III отделения, которому не удалось получить о происхождении этих прокламаций каких-либо определенных данных.
Первая прокламация начинается с весьма красноречивой характеристики самодержавно-крепостнического строя:
Некогда была свобода и равенство в России, Крепостных мужиков и дворян не знали — Со времени, как цари-немцы настали, Народ русский в крепость записали.
Всию вселенную сквозь перейдешь —
Нигде крепостных не найдешь.
Только у нас на Руси святой —
Как только мужик — «будь -под ярмом проклятой».
Русские дворяне меж собой говорят:
«Мы должны распутствовать, пить, гулять — Мужиков долг на нас работать — Они — хамское отродье...» 14
Далее в прокламации звучит самый страстный призыв к уничтожению врагов народа — царя и дворян:
Восстаньте, мужики, царя и дворян резать!
Казаки и мы, солдаты, будем вам помогать...
Необходимо убить царя, вырезать царскую семью, уничтожить сенат, ликвидировать крепостное право, ввести в стране республиканское правление — такова программа автора прокламации. Подчеркивая, что он обращается к народу от имени солдат, автор дает понять, что речь идет о солдатах, находящихся в Польше. «Доколь ,нам быть дураками — драться с братьями-поляками»,— восклицает он.
Что ж нам Польша худого сделала?
Это ли, что против тирана восстала?
Помните ль, что против тирана восстала?
Помните ль, что поляки на знаменах написали —
«Братья Россы!» «За нашу и вашу вольность восстали».
О! Мы, Каины, что мы наделали —
Мы много нашей и братской крови пролили;
Вот мы, как разбойники, Польшу раззорили
И поляков тиранам в крепость подчинили.
Какой нам барыш, что Польшу мы победили?
Свободны ли мы, как некогда наши предки были?
Мы для немца-царя царство увеличили, Мужикам братьям нашим свободы не дали...
14 ЦГАОР, ф. 109, оп. 5, д. 305, лл. 6 об.— 7 об.; полный текст стихотворения см. в приложении.
397


Отсюда — будущая свободная Россия, Россия, в которой «не будет крепостных и дворян», должна стать другом свободной Польши.
Прокламацию пронизывает идея союза крестьян и солдат. Мужиков продают, «как скот и собак», проигрывают в карты; солдат гоняют по чужим землям, заставляют проливать кровь за немца-царя, офицеры-дворяне так же обижают их, как помещики крестьян. Пришло время и крепостным-крестьянам и солдатам быть вольными. Для этого они вместе должны подняться на борьбу за волю.
Автор знаком с событиями Великой французской революции. Он призывает последовать примеру «мужиков французских», которые вырезали «короля, князей и вельмож». «Ныне во Франции,— указывает он,— нет мужиков, нет дворян, всяк себе равен...»
Итак, прокламация принадлежала неизвестному нам лицу, горячо ненавидевшему самодержавного царя, дворян-помещиков и офицеров, стороннику свободы Польши. В совместной вооруженной борьбе крепостных крестьян и перешедших на сторону народа солдат автор видит единственный путь к свободе. Трудно сказать, распространялась ли прокламация широко среди солдат. В III отделение она была переслана только в ию,не 1862 г. тверским предводителем дворянства, получившим ее текст по почте вместе с анонимным письмом о том, что она отпечатана тиражом более 5 тыс. экземпляров. Маловероятно, чтобы она печаталась в 1862 г.; она была написана до конца 1860 г., и после марта 1861 г. распространять ее в таком виде уже не было смысла. Насколько позволяет предполагать ее текст, о,на была создана в революционно настроенных кругах русских войск в Польше; автор ее, возможно, унтер- офицер, какой-нибудь армейский писарь и т. п. У нас нет оснований ставить ее появление в связь с деятельностью какого-либо нелегального революционного центра, подобные произведения пропагандистского характера в условиях революционной ситуации могли появляться (и появлялись!) в результате инициативы местных кружков и даже отдельных лиц..
«Солдатская прокламация», несомненно, привлечет внимание исследователей, и ее историю, возможно, удастся раскрыть. Это один из интереснейших памятников агитационной литературы эпохи падения крепостного права.
Еще больший интерес представляет второй из названных нами памятников. Он состоит из нескольких частей. В первой — о(на называлась «Поздравительная ода» — пародировались многочисленные оды либеральных виршеплетов по поводу подготавливаемой крестьянской реформы.
Хвала всевышнему! Я нынче поздравленьем Приветствую тебя, давно страдавший брат. Следит наш добрый царь за времени движеньем, Дарует он тебе свободу, говорят...
Это освобождение подготавливается «безгрешными руками» «доблестных мужей» — дворян, оно будет даровано народу «добрым царем» и должно вызвать лишь восторги по поводу величия «нашего доброго царя» Александра II.
Обращаясь к крестьянину, автор прокламации, однако, объясняет, что свобода эта будет весьма «странной».
...в ее права ты вступишь,
Когда пройдет чреда двенадцати годов;
Ты этим временем свободу эту купишь
Терпеньем тягостным и бременем трудов.
398


Приобретешь ты дом, построенный тобою, Закуту, сеновал, плетень из ивняка...
«Освобождение», проведенное руками царя и помещиков-крепостников, явится фактически ограблением крестьян.
Когда двенадцать лет над барской полосою Ты проработаешь, получишь право ты Покинуть все свое, постранствовать с сумою И умереть потом средь нужд и нищеты. Гражданства идеал! Свободное творенье! Не будет у тебя ни пашни, ни лугов...
«Свободного» крестьянина «не будет сечь помещик», зато его «больно будет драть чиновник в вицмундире». Для него останется одна дорога — в кабак.
Перспектива подобной «свободы» вызывает «Ответ мужика». Мужик обещает, «коли так пойдет», «примерно раскроить дворянскую головку».
У нас топорик есть, за поясом таскаем. Сослужит службишку и он — неровен час! Мы, батюшко, давно над пашней работаем, Так вы теперича уже не замайте нас!
Сизмальства, батюшко, топориком, владеем...15
Автор этого замечательного документа, выступивший в защиту крестьян и в заключительной части прокламации — от их имени, нам неизвестен. Список с этого документа каким-то путем попал в руки III отделения, но этому учреждению не удалось собрать никаких данных о его происхождении и распространении. Единственно, что содержал документ,— две даты: «3 декабря 1857 г.» под первой его частью и «14 декабря 1857 г.» под «Ответом мужика». Дата «14 декабря» очень выразительна; она подчеркивала, что на смену героям 1825 г. выступило новое поколение революционеров, поднявших свой голос в защиту мужика и от его имени. Возможно, что документ был приуроче.н к одной из тех дружеских встреч, которыми члены нелегальных кружков разночинной молодежи обычно отмечали годовщину восстания на Сенатской площади.
Из числа уже охарактеризованных произведений агитационной поэзии конца 1850-х годов «Поздравительная ода — Ответ мужика» выделяется своей политической зрелостью. Позиция автора «Оды» заставляет вспомнить позицию Чернышевского.
«Чернышевский понимал,— писал В. И. Ленин в 1894 г.,— что русское крепостническо-бюрократическое государство не в силах освободить крестьян, т. е. ниспровергнуть крепостников, что оно только и в состоянии произвести «мерзость», жалкий компромисс интересов либералов (выкуп — та же покупка) и помещиков, компромисс, надувающий крестьян призраком обеспечения и свободы, а на деле разоряющий их и выдающий головой помещикам. И о,н протестовал, проклинал реформу, желая ей неуспеха, желая, чтобы правительство запуталось в своей эквилибристике между либералами и помещиками и получился крах, который бы вывел Россию на дорогу открытой борьбы классов» 16. Теперь мы знаем, что ясное понимание сущности реформы, стремление 15 ЦГАОР, ф. 109, оп. 1, д. 1938, лД. 1—2; полный текст см. в приложении.
16 В. И. Ленин. Соч., т. 1, стр. 264
399


вывести Россию на дорогу открытой борьбы классов получило отражение в документах, вышедших из круга единомышленников Чернышевского еще до 1861 г. Мы имеем в виду прежде всего письмо к Герцену 1860 г., появившееся в 64 листе «Колокола»; о,но известно в научной литературе по заглавию как «Письмо из провинции», или как письмо «Русского человека» по тому псевдониму, к которому прибег его автор. Неменьший интерес представляют, на наш взгляд, два более ранних документа — так называемое «Письмо из Петербурга» (май 1858 г.) и «Письмо к редактору» (июль 1858 г.) 17. Оба эти документа (как и несколько более позднее письмо «Русского человека») содержали страстные призывы к топору как единственному средству решения крестьянского вопроса. Автор «Письма к редактору», обращаясь к крестьянам, разъяснял, что им нечего надеяться ни на царя, ни на помещиков. «На себя только надейтесь, на крепость рук своих: заострите топоры, да за дело — отменяйте крепостное право, по словам царя, снизу. За дело, ребята, будет ждать да мыкать горе; давно уже ждете, а чего дождались...»
«Письмо из Петербурга», «Письмо к редактору», «Письмо из провинции»— три замечательные документа последовательно демократических сил, действовавших внутри страны. Они исходят из ясного понимания, что самодержавно-бюрократическое государство не в силах ниспровергнуть крепостников, что ,народу готовится мнимая «свобода»; в них беспощадно разоблачаются иллюзии о «добром царе», колебания и отступления к либерализму; в них страстно звучит призыв к открытой революционной борьбе — к крестьянскому топору. В круг этих документов должно быть с полным основанием включено и агитационное стихотворение «Поздравительная ода — Ответ мужика», развивающее те же идеи. Мы не знаем другого документа 1857 г., в котором бы открыто давалась столь ясная и глубокая оценка той призрачной «свободы», которая подготавливается для крестьян, того надувательства, ограбления и разорения, которыми это «освобождение» будет сопровождаться, того зла для народа, каким в этих условиях являлось самодержавное правител1>ство. Оно содержало беспощадную критику либералов с их верой в реформы, с их надеждой на царя. Оно замечательно тем, что пропагандировало идею топора — открытого вооруженного выступления крестьян против дворян.
В то же время в стихотворении не ставился вопрос о немедленном выступлении; автор его понимал, что крестьянские массы должны расстаться с верой в царя, что в 1857 г. призыв к немедленному восстанию был бы преждевременным. Он стоял на более правильных позициях, чем автор «Письма из Петербурга» («За дело, ребята; будет ждать...»), ибо преждевременное и неподготовленное выступление заранее было бы обречено на поражение. В то же время важно подчеркнуть, что «Ответ мужика» хронологически предшествует указанным трем письмам к Герцену. Все это свидетельствует о политической зрелости его автора. Есть все основания предполагать, что он был близок к формировавшемуся вокруг Чернышевского и Добролюбова революционному центру.
Из кругов, по-видимому близких к этому центру, вышло и стихотворение «Уж опять не бывать...» Речь в нем также идет от имени крестьян. В стихотворении говорится, что уже давно обещают «свободить» крестьян, что теперь уже нельзя не дать им «желанной воли», иначе, подчеркивается в стихотворении,
...нам, мужикам, Рученьки помогут.
17 Первое письмо опубликовано в 23—24, второе — в 25 листе «Колокола». О них подробно см. в нашем сообщении «О двух письмах в редакцию „Колокола"».— «Литературное наследство», т. 63, стр. 662—667.
400


И плечо горячо Раззудится силой, И, хоть раз, да горазд, Хватим, что ли, вмлой! И с лихвой дружный бой Барщине отплатим. Не одну голову Барскую отхватим!
С исключительной четкостью идея стихотворения (отметим, что оно также не призывало к немедленному восстанию) выражена в следующем четверостишии:
Коль путем и добром Не дадут нам воли, Топором заберем Мы свое приволье 18
Говоря об «Ответе мужика», «Уж опять не бывать...» и других стихотворениях, пропагандирующих идею крестьянского топора, следует напомнить, что «партией топора» Чернышевский считал себя и своих ближайших единомышленников. В первоначальном варианте «Пролога» Волгин — Чернышевский в своей речи на обеде грозит мужицким топором 19. На каторге он не раз вспоминал, как он «да еще несколько человек» на встречах либеральной публики у Кавелина «любили напоминать о топорах; нечего греха таить: частенько-таки напоминали...» 20 Подобным напоминанием крепостникам и либералам звучали агитационные стихотворения «партии топора».
Опубликование Манифеста 19 февраля и «Положений», первые выступления крестьян в ответ на грабительскую реформу, кровавые усмирения «бунтов» и прежде всего события в Бездне — все это придало вопросу о вооруженном восстании практический характер, поставило подготовку к этому восстанию конкретной задачей революционно-демократических сил. В этих условиях и появляются прокламации в узком, буквальном смысле этого слова. Известно, что еще до февраля 1861 г. с серией прокламаций к различным слоям общества (к крестьянам, к солдатам, к революционной молодежи и т. д.) решил обратиться петербургский революционный центр. Особой интенсивности работа над прокламациями достигает весной и летом 1861 г. Прокламации создают также местные революционные кружки, иногда даже отдельные революционно настроенные студенты, учителя, офицеры. Некоторые из них удалось напечатать и распространить.
Общество «Земля и воля» с первых же шагов выступает со своими прокламациями.
Появление печатных прокламаций, содержавших открытое изложение политической программы их издателей, конкретную оценку положения после реформы, страстные призывы к революционной борьбе и указания на тактику этой борьбы, не приостановило появление стихотворений-прокламаций. Революционная демократия продолжала и в новых условиях использовать для пропаганды распространяющиеся в списках прокламационные стихотворения.
18 «Вольная русская поэзия...», стр. 165—166. В одном из нелегально распространявшихся стихотворений описывалась картина будущего восстания: «Встают мужики, и острят топоры, и сбирают полки... И катится одна за другой голова...» (там же, стр. 65).
19 «Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников». Под ред. Ю. Г. Оксмана т. II. Саратов, 1959, стр. 178.
20 Там же, стр. 89.
26 Заказ № 1031
401


В это время появляются замечательные произведения агитационной поэзии, в которых с большой глубиной и силой была выражена идея крестьянской революции. В стихотворениях, своим происхождением связанных сначала с деятельностью складывавшегося петербургского революционного центра, а затем — «Земли и воли.», пропагандировалась тактика тщательной подготовки крестьянского восстания. В то же время появлялись стихотворения (главным образом в различных местных кружках), которые не с совсем последовательно демократических позиций освещали те или иные моменты борьбы за революционное преобразование России, не всегда придерживались этой выработаной центром тактики.
Одна из таких стихотворных прокламаций «К Сибири» принадлежит перу А. П. Щапова. Известна она по единственной дошедшей до нас копии в иркутском рукописном сборнике начала 1860-х годов. В сборнике под текстом имеется подпись «А. Щапов» и дата «1861 г.». Как видно из самого стихотворения, оно написано в заключении — автор подчеркивает, что он взывает «из стен тюрьмы», прямо называет свое обращение «воззванием узника». Это позволяет несколько уточнить датировку стихотворения; в мае—августе 1861 г. Щапов находился под арестом в III отделении после своей знаменитой речи на Безднинской панихиде.
Неизвестная до сих пор исследователям, эта стихотворная прокламация Щапова должна быть включена в тот комплекс документов, которые позволяют определить эволюцию его взглядов в 1861 г. Мы имеем в виду упомянутую речь Щапова, его письмо из-под ареста Александру II в мае 1861 г. и, наконец, его письмо к П. П. Вяземскому в октябре 1861 г. Эти документы проанализированы М. В. Нечкиной в ее исследовании о Щапове 21.
Известно, что на пути к демократизму Щапову приходилось преодолевать либеральные колебания. Громадное влияние на него оказало выступление крестьян с. Бездны и кровавая расправа над ними. Безд- нинские убийства явились поводом к его пламенной речи на панихиде по убитым крестьянам. «Я открыто, прямо, ясно все сказал»,— так оценил сам Щапов это выступление в стихотворении, написанном при отъезде из Казани. Оно завершалось напоминанием о предстоящем «восстании мужичка» 22.
В письме к Александру II Щапов просит царя создать Российскую федерацию самоуправляющихся областей, уничтожить непомерную экономическую централизацию, осуществить «всенародное просвещение»; власть на местах должна принадлежать, по его мнению, местным земским советам, Центральный земский собор должен ограничивать власть царя. Щапов быстро понял, однако, что его надежды на царя тщетны. И он пишет прокламацию «К Сибири», из тюрьмы обращается к «провинциям» с горячим призывом:
...вставать,
Свергать оковы вековые, Централизацию свергать, Сзывать советы областные.
Призыв этот прежде всего обращен к Сибири. Щапов зовет Сибирь подхватить революционное брожение в Польше и на Украине. Пафос его стихотворения обращен против «рабства, деспотизма, самодержав21 М. В. Нечкина. А. П. Щапов в годы революционной ситуации.— «Литературное наследство», т. 67, стр. 655—668.
22 Стихотворение Щапова «Город сплетен, город пыли...» опубликовано Н. Я. Агафоновым в его статье «Высылка из Казани баккалавра Щапова»; см. сб. статей Н Я. Агафонова «Из казанской истории» (Казань, 1906, стр. 17—18).
402


ной тирании». Ему тяжело видеть, что судьбы народа зависят «от лба царя, министров» — от недавних надежд на Александра II, как видим, не осталось и следа.
Несносно было видеть мне
Больное сердце всей России,— В великорусской стороне Бессудье, вольность тирании.
В ней все от лба царя, министров Зависит — жизнь, судьба, свобода, От лба безумных формалистов Зависит ум, права народа.
Совет отставших стариков Судьбой народов управляет, Совет жандармов-дураков Совет народный заменяет 23.
По своему революционному пафосу «К Сибири» перекликается с другим недавно ставшим известным стихотворением Щапова, также написанным в тюрьме, в котором он провозглашал себя «другом сельских общин, демократом», борцом за «свободу, жизнь, права селян»24.
Нельзя не видеть, однако, что в стихотворении «К Сибири» ярко отразились и слабые стороны мировоззрения Щапова — его «областничество», недооценка революционных возможностей центра России (Великороссия, по мнению Щапова, в отличие от провинций спит еще глубоким сном), переоценка роли окраин в борьбе с самодержавием.
Иные недостатки были свойственны прокламации «Полилася кровь горячая...», которая вышла из казанских революционных кружков после кровавых безднинских событий, т. е. примерно тогда же, когда было написано щаповское «К Сибири». Прокламация была адресована к крестьянам. Она призывала их восстать «на защиту прав своих», уничтожить царя и его семью... Неизвестный нам автор прокламации стремился прежде всего разоблачить царистские иллюзии крестьян. Он объяснял, что в Бездне именно царь
Адъютанту равнодушному
Перебить велел крестьян.
По его вине «полегли сыны отечества», «первые граждане вольности», для него ничто «стон и слезы сограждан», он в ответе за то, что «льется кровь...» Автор обращается к народу со страстным призывом:
Восставай же, Русь могучая,
Восставай, честной народ. Кровь твоя неотомщенная К отомщенью вопиет25.
Автор мечтал увидеть рухнувший царский трон, воспеть свободного крестьянина-труженика.
23 Гос. архив Свердловской области, ф. 101, оп. 1, д. 596, лл. 314—318; полный текст прокламации А. П. Щапова см. в приложении.
24 Стихотворение «Пусть льют и пьют аристократы...» было включено Щаповым в текст его письма к П. П. Вяземскому. См. «Литературное наследство», т. 67, стр. 664.
25 ЦГИАЛ, ф. 1282, оп. 1, д. 142, лл. 283—284; полный текст «Полилася кровь горячая...» см. в написанной нами с Г Н. Вульфсоном работе «Общественно-политическая борьба в Казанском университете в 1859—1861 годах» (Казань, 1955), стр. 89.
403
26*


Стихотворение «Полилася кровь горячая...», по-видимому, распространялось в рукописях. Текст его осенью 1861 г. появился на страницах нелегального журнала казанских студентов «Студенческий голос». Ког да в конце 1861 г в казанском революционном кружке был подготовлен текст прокламации «Бью челом народу православному...», то стихотворение вошло в ее состав. Оба документа страдали, однако, существенным недостатком: они не предупреждали об опасности преждевременных разрозненных выступлений, которые легко могут быть подавлены правительством. Между тем к осени 1861 г. в тактике революционной демократии вопрос об одновременном широком выступлении всех революционных сил и недопустимости неподготовленных, не связанных с общим замыслом разрозненных действий выступает на первый план. Не случайно текст прокламации «Бью челом народу православному» был отвергнут казанским революционным кружком и для издания была избрана прокламация, правильно отражавшая тактическую ли,нию революционной демократии 26.
Определенные ошибки были свойственны и другим «местным» агитационным стихотворениям, записанным после весны 1861 г.
Но в то же время появляются стихотворения-прокламации, полностью отражающие политическую платформу и тактическую линию революционной демократии. Показательно, что они, как и документы петербургского революционного центра, были адресованы к крестьянам, к солдатам, к молодому поколению.
Из числа тех, которые были обращены к крестьянам, особый интерес представляет «Жил на свете русский царь..» В этом документе четко сформулировано, какая именно воля нужна крестьянам: (нужно навсегда освободить крестьянина от «работы подневольной», избавить от телесных наказаний со сто,ро(ны помещиков и чиновников и, главное, дать ему землю. Такой воли, подчеркивается в стихотворении, крестьяне не получили. Царь обманул народ — он преподнес ему «новую неволю». Воли без земли быть не может. Народ останется без земли так же зависим от помещика, «как водилось встарь».
Народу остается лишь «нищать, да под розгами пищать, да начальству грош последний со слезами несть».
Призадумался народ.
Чует — кто-нибудь да ирет, Аль начальство надувает, Или самый царь.
Кто же надувает народ, сама жизнь дала ответ. Тех крестьян, которые только еще «судили о делах своих», по приказу царя стали «сечь» и «тиранить», на них послали солдат. «На Руси с конца в конец из-за царского обмана пролилася кровь». И стихотворение подводит к двум выводам:
Надо, значит, для крестьян, Чтоб народ за волю сам Дружно — миром, волостями В одно время встал.
Надо, значит, чтоб солдат Помогал ему, как брат, И, не слушая приказа, В него не стрелял 27.
26 Е. Г. Б у ш к а н е ц и Г. Н. В у л ь ф с о н. Указ, соч., стр. 93—98.
27 «Вольная русская поэзия...», стр. 146—148.
404


Именно к такому выводу о необходимости вооруженной борьбы самих крестьян за настоящую волю (причем обязательно «в одно время») и союза крестьян с солдатами в этой борьбе как необходимом условии для победы народа подводил читателя известный документ «Что нужно народу?» Автор «Жил на свете русский царь...», по-видимому, был хорошо знаком с текстом «Что нуж,но народу?»28 Прокламация «Что нужно на* роду?», как известно, предупреждала, что «лезть под пулю вразбивку нечего», что «народу надо сближаться с войском» и что солдат не должен «по народу стрелять..., кто бы ни дал приказ» 29.
Нельзя не отметить, что «Жил на свете русский царь...» дает возможности и для параллелей с прокламацией Чернышевского «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон...». Например, у Чернышевского говорится, что мужику нельзя прокормиться на том клочке земли, который у него остается; он вынужден будет на любых условиях идти в кабалу к помещику — «вот и выйдет, что нагрузит fHa него барин барщину больше нонешней, либо оброк тяжелее нонешнего». Аналогичная мысль почти в тех же выражениях проведена в стихотворении:
Что за воля без земли?
Чтобы барщину несли И оброк крестьяне также, Как водилось встарь?
Чернышевский подводил крестьян к мысли, что они, чтобы «взаправду вольными людьми стать», должны «силой» запастись. При этом Чернышевский предостерегал от разрозненных, единичных выступлений, которые легко могут быть подавлены. «Что толку-то, ежели в одном селе булгу поднять, когда в других селах готовности еще нет. Это значит только дело портить да себя губить». Но когда восстание будет подготовлено, тогда необходимо «всем дружно начинать» 30.
Показательно, что прокламация Чернышевского содержала раздел «Солдатам русским от их доброжелателей поклон», призывающий их стоять за крестьян, когда те «себе волю добывать будут».
Я. 3. Черняк впервые обратил внимание на то, что прокламации Чернышевского «Барским крестьянам...», Шелгунова «Русским солдатам...», Шелгунова — Михайлова «К молодому поколению» и Огарева — Обручева «Что нужно народу?» представляют собой единый комплекс. Я. 3. Черняк писал: «Сравнивая тексты прокламаций, можно установить следующее. Прокламация «Барским крестьянам...» многими чертами сходится с воззванием «Что нужно народу?» Можно даже предположить, что текст второй есть измененный и смягченный вариант первой; во всяком случае, автор или авторы статьи «Что нужно народу?» читали и знали проект прокламации «Барским крестьянам...»»31. В этот комплекс прокламаций Чернышевского и Огарева—Обручева следует включить и стихотворение-воззвание «Жил на свете русский царь...» Собственно говоря, «Жил на свете русский царь...» — стихотворный пе28 Только на основании того, что «Жил на свете русский царь...» по содержанию совпадает с агитационными и публицистическими выступлениями Огарева, Я. 3. Черняк в 1953 г. без всяких оговорок приписал его перу Огарева (см. «Литературное наследство», т. 61, стр. 596—597). Эту точку зрения поддержал и С. А. Рейсер (см. «Вольная русская поэзия...», стр. 732—733). Между тем в предисловии к сборнику «Солдатские песни», в составе которого впервые появилось «Жил на свете русский царь...», Огарев писал, что публикуемые произведения доставлены из России. Брать под сомнение это свидетельство мы не видим оснований.
29 Н. П. Огарев. Избранные социально-политические и философские произведения, т. I. М., 1952, стр. 535—536.
30 Н. Г. Чернышевский. Соч., т. XVI, стр. 947—953.
31 «Литературное наследство», т. 62, стр. 426.
405


ресказ основных положений, развитых в первых двух прокламациях. Этот их вариант, рассчитанный на распространение в списках, мог быть легко выучен наизусть, исполнен как песня.
Ряд исследователей уже обращал внимание на поразительное сходство прокламаций Шелгунова «Русским солдатам...» и Огарева «Что делать войску?» Я. 3. Черняк убедительно показал, что Огарев знал прокламацию Шелгунова до того, как написал свое «Что делать войску?» 32
Основные положения, развитые в этих документах, отразились в стихотворном воззвании, обращенном к солдатам, «Эх, товарищи любезны...*
Шелгунов пытался открыть глаза солдатам на то, что «царь, не дав мужикам настоящей свободы и тем заставив их взбунтоваться, посылает солдат для усмирения ничем не виноватых бедных мужиков», что они, выполняя этот приказ, становятся помощниками царя в угнетении народа. По преступному приказанию царя они убивают «безоруженный невинный народ, как это было в Бездне». В стихотворении также говорилось, что солдаты по приказу царя «стали без вины стрелять в крестьян», от их пуль нашли смерть те, кто «ищут волю», что
...повсюду, как под Бездной Пролилась честная кровь.
Почему солдаты выступали против крестьян? Потому, отвечала прокламация Шелгунова, что они боялись нарушить присягу. Но, присягая исполнять волю царя, разумеют, что воля царя должна быть только добрая. Присягать можно только на правое дело. «Если вы, зная, что бить своих грешно, не станете бить их,— вы сохраняете присягу, потому что вы присягали на добро, а не на зло. Когда вас посылают на народ, то царь и командиры, которые вас посылают,— клятвопреступники»33.
Стихотворение также утверждало, что командиры натравили солдат на народ, запугавши их наказанием за нарушение присяги.
Командирам злым не верьте, И присяги лет такой, Чтоб своих же бить до смерти...
говорилось в нем.
В прокламациях Шелгунова и Огарева солдатам рассказывалось о «воле», которую дали народу. Они разъясняли, что «дело солдатское не мешать, а помочь народу получить волю и землю», не бояться наказания. Первого, кто откажется стрелять по народу, конечно, сошлют на каторгу или расстреляют, но ведь «есть из-за чего и пострадать... другие офицеры и солдаты' последуют их примеру, кровь народная не польется...» 34
Стихотворение также звало солдат «повсюду, где крестьянин настоящей воли ждет», не выступать против народа и быть готовыми лучше умереть под самым тяжким наказанием,
Чем до злому приказанью
В горемык-крестьян стрелять35.
32 См. «Литературное наследство», т. 62, стр. 426—432.
33 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. Пг., 1923, стр. 303—309.
34 Н. П. О г а р е в. Указ, соч., т. I, стр. 454.
35 «Вольная русская поэзия. .», стр. 145—146.
406


Таким образом, перед нами еще один комплекс документов — «Русским солдатам...», «Что делать войску?», «Эх, товарищи любезны...»
Мы не знаем авторов прокламационных стихотворений «Жил на свете царь...» и «Эх, товарищи любезны...» Но содержание этих произведений не оставляет сомнений в том, что их авторы были хорошо знакомы с планами и тактикой революционной «партии»; подготовка прокламаций к крестьянам и солдатам и создание стихотворений-воззваний, обращенных к ним,— результат осуществления одного и того же замысла руководящего ядра этой «партии». В конкретных условиях того времени использование нелегально распространявшихся стихотворений открывало огромные возможности для пропаганды.
Разумеется, круг агитационных стихотворений, обращенных к крестьянам и солдатам, не ограничивался этими двумя стихотворениями. «Долго нас помещики душили...», «Ах ты, сукин сын, проклятый становой...», «Русскому солдату тяжело служить...», «Дядя, ты в походах побывал довольно...» и многие другие замечательные памятники агитационной поэзии изучаемой эпохи лишь подтверждают эти положения 36.
Особенно широк был круг агитационных стихотворений, обращенных к молодому поколению—передовой разночинной молодежи. В отличие от произведений, предназначенных для пропаганды среди народа, в которых широко использовались фольклорные формы, эти стихотворения часто создавались в традиционных литературных жанрах и по своему характеру примыкали к нелегальной революционной лирике. Основные мотивы этих произведений—воспевание революции, призывы отдать жизнь за освобождение ,народа. Огромную роль в воспитании у молодого поколения чувства революционного долга сыграли стихотворения Михайлова. Его стихотворения «Памяти Добролюбова», «Крепко, дружно вас в объятья...», «Смело, друзья! Не теряйте...», «10, сердце скорбное народа...» были написаны, как и роман Чернышевского «Что делать?» в застенках крепости. Между стихотворениями Михайлова, передававшимися им на волю, и романом Чернышевского очень много общего. Чернышевскому и Михайлову вторило множество молодых голосов. С большой силой прозвучала осенью 1861 г. созданная в крепости заключенными студентами Петербургского университета «опера» с известным «Гимном студентов». Слова «И умрем мы, если надо, за его (т. е. народа.— Е. Б.) свободу»,— звучали как клятва.
Из дошедших до нас стихотворений-воззваний к молодежи приведем одно, распространявшееся среди московского студенчества. Оно так и называется «Воззвание к 3.». 3., вероятно, кто-то из студентов, член нелегальной революционной организации. Воззвание характерно своей .убежденностью в близости революции, страстностью призыва участвовать в ней:
Была пора, когда с тобой Мы втайне Герцена читали И с непритворною душой Его предчувствиям внимали. Я говорил: придет оно, Отяготительное время, России, верно, суждено Взвалить на шею злое бремя,
36 Под влиянием этих произведений в конце 60-х, в 70-х и 80-х годах было создано немало новых агитационных стихотворений для пропаганды среди крестьян. Некоторые из них представлены в сб. «Вольная русская поэзия...». Одно из невключенных в этот сборник произведений — «Отпустили крестьян на свободу...» см. в приложении
407


Когда ножи и топоры Заблещут средь жестоких боев И грянет в русские шатры Толпа отчаянных героев, И вздрогнет русская земля, Вполне упитанная кровью. Мы вспомним вас тогда, друзья, Со всей признательной любовью! Идите же в кровавый бой, Несите бранные знамены, Да будет каждый наш герой Любимцем Марса и Беллоны 37.
В другой прокламации, распространявшейся от имени отправляемого в ссылку студента, также говорилось о предстоящей революции. Ссылаемый обращался к родине:
Прощай, но не забудь и впредь, Что скоро день настанет, Как хищный наш Юпитер-зверь Иную песнь затянет, Что страшный рев его и вой По всей земле услышут И над служителей толпой Наш приговор подпишут... А из толпы твоих сынов, Как из могил, восстанут Михайлов, Герцен, Огарев — Надгробной тенью грянут. Падет надменный бюрократ, Лакей присяжный трона И всякий видеть будет рад Агонии и стоны!...
А вам, друзья родной земли, Друзья родной свободы, Скажу, что мало принесли Вы жертв еще народу... Смелей, скорей идите в бой! Скорей, смелей идите! С лица земли моей родной Агентов зла сотрите! Пишите вы на знаменах Сурового народа На черных, траурных полях: «Правы равенство и свобода!»38
В массе стихотворений, обращенных к молодежи, несомненный интерес представляют и воззвания в стихах, являвшиеся откликами на какие-то конкретные события, затрагивавшие лишь частные вопросы. В условиях определявшейся в стране революционной ситуации каждое более или менее значительное событие получало широкое отражение в вольной поэзии, вызывало появление ряда агитационных стихотворений. Так, после открытия в 1859 г. памятника Николаю I появился блестящий 37 Гос. ист. архив Московской области, ф. 16, оп. 51, д. 135, л. 11.
38 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 8, л. 8—8 об. Автор стихотворения студент С. Торчиллс.
408


памфлет Д. И. Писарева «Чтоб надолго дни былые...» 39 После ареста А. П. Щапова распространилось стихотворение «Он говорил: все люди братья...» 40 Смерть Добролюбова вызвала взволнованный поэтический отклик Михайлова, на ссылку Михайлова откликнулись Огарев, Лавров, молодой Ткачев.
Безусловно прокламационное значение имели распространявшиеся в рукописях сатирические стихотворения. В руках революционных демократов эти стихотворения становились очень сильным средством политической борьбы. В списках ходили многочисленные эпиграммы и сатиры на крупных чиновников и министров, на реакционных писателей и журналистов, на цензуру, на III отделение и на самого царя. Сатиры В. Курочкина «Двуглавый орел», «Навуходоносор», «Русский певец», стихотворение неизвестного автора «Добрый царь» срывали с самодержавия маску защитника интересов народа и выставляли на всеобщее осмеяние высочайшего «освободителя» Александра II. Сатирические стихотворения высмеивали либералов, их угодничество перед царем и крепостниками, их измену делу народа.
С прокламационными стихотворениями тесно связаны и песни революционной демократии. Положенные на музыку, революционные стихотворения становились любимыми песнями разночинной молодежи. Огромное внимание созданию революционного песенного репертуара уделяет общество «Земля и воля». Издаются сборники «Солдатские песни» и «Свободные русские песни», которые распространяются наряду с другой агитационной литературой этого общества. Появляется переработка «Марсельезы» — «Ослушная песня» — замечательный гимн «Земли и воли». Идея крестьянской революции, которая пронизывала стихотворения-прокламации предшествующих лет, получает в «Ослушной песне» свое наиболее яркое и законченное выражение. Она как бы завершает развитие прокламационной поэзии конца 1850 — начала 1860-х годов. Пробил революционный час — вся замученная Русь встает на бой за свободу. «Не надо больше нам царя!» — провозглашается в песне, не надо чиновной сволочи, дворян, полицейских, довольно о,ни тешились над народом, грабили его, присваивали родную землю.
Сходись со всех сторон, народ, Всяк, кто за волю, будет с нами. Солдаты, к нам!.. 41
Призывая народ освободить себя, взяться за оружие, песня четко формулирует цель предстоящей битвы — «Нас ждет земля да воля...»
Нелегальная сатира и песня эпохи революционного натиска 1861 г. требуют самостоятельного исследования 42. Нам важно только отметить, что они вплотную примыкают к стихотворениям-воззваниям, появившимся в это время.
Круг авторов стихотворений-прокламаций был очень широк. Не говоря уже о деятельности в этом направлении Огарева, следует отметить, что в самой России антиправительственные стихотворения созда39 См. Б. П. Козьмин. Стихотворение Д. И. Писарева на открытие памятника Николаю I.— «Красный архив», 1928, № 3(28).
40 Опубликовано Е. И. Чернышевым в «Известиях Общества археологии, истории и этнографии при Казанском гос. ун-те им. В. И. Ульянова-Ленина» (1927, т. XXXIII, вып. 4, стр. 97).
41 «Вольная русская поэзия...», стр. 162—163.
42 В отношении песен эта работа в определенной мере уже проделана. См. А. М. Новикова. Подпольные песни эпохи революционных демократов шестидесятых годов XIX века.— «Ученые записки Московского областного пед. ин-та им. Н. К. Крупской», т. 86, вып. 7, 1960, а также М. Др ус к ин. Русская революционная песня. М., 1954.
409


вали Добролюбов, В. Курочкин, Михайлов, Лавров (расставшийся к 1861 г. со многими либеральными иллюзиями середины 1850-х годов), Плещеев, Писарев, Погосский, Щапов. Не исключено, что еще до ареста агитационные стихотворения писал Н. Серно-Соловьевич (до сих пор известны только его стихотворения, написанные в крепости и в Сибири). Стихи писали рядовые участники революционного натиска — Гольц-Миллер, Щиглев, Красовский, Ткачев, Данненберг, Берви, Утин, Соковнин, Муравский, Всеволод Крестовский и даже молодой Апухтин. В воспоминаниях Слепцова есть глухое указание на литературную группу «Земли и воли». Весьма правдоподобным нам кажется существование примерно с весны 1861 г. особой группы, подготавливавшей воззвания в стихах: поразительная близость ряда агитационных стихотворений к прокламациям формировавшегося в Петербурге революционного центра и сложившейся несколько позднее «Земли и воли» иначе ничем объяснена быть не может. В то же время масса стихотворений создавалась в отдельных кружках людьми, которые вовсе не считали себя поэтами; имен многих из них мы, по-видимому, никогда не узнаем. О том, насколько самая мысль о пропаганде в изучаемую нами эпоху была связана со стихотворениями, красноречиво свидетельствует такой факт. Когда в начале 1861 г. предатель Всеволод Костомаров приехал в Петербург с рекомендательным письмом к Михайлову, он привез напечатанное типографским способом в виде листовки какое-то революционное стихотворение. «Это хвастовство,— замечает Шелгунов,— оказалось лучшей рекомендацией» 43.
Стихотворения-прокламации иногда упоминались в исторической литературе, отдельные исследователи в той или иной мере обращались к ним в своих работах. В целом же эта группа документов не привлекала до сих пор того внимания, которое о(на заслуживает. Какова бы ни была художественная ценность этих памятников (а среди них мы встречаем произведения таких мастеров слова, как Огарев, Михайлов, В. Курочкин, и явно беспомощные в художественном отношении стихотворные опыты), эти документы представляют огромный исторический интерес. Для изучения формирования взглядов разночинной молодежи, революционной пропаганды среди интеллигенции и особенно среди крестьян и солдат они являются ценным историческим источником. Напомним, что В. И. Ленин, указывая в 1901 г. важнейшие проявления революционной ситуации на рубеже 50-х и 60-х годов, ,назвал в числе этих проявлений революционные прокламации.
Дальнейшие коллективные усилия советских историков, без сомнения, приведут к новым открытиям,— вероятно, удастся найти еще немало неизвестных до сих пор стихотворений-прокламаций, раскрыть некоторых авторов и т. д. Здесь возможны открытия самые неожиданные 44. Особенно важным представляется нам дальнейшее выяснение того, как практически использовались агитационные стихотворения в пропаганде. Революционные воззвания в стихах, а также нелегальная сатира и свободные песни заслуживают самого пристального исследования.
43 Н. В. Шелгунов. Указ, соч., стр. 32.
44 Новые ценные материалы в последние годы в научный оборот ввел Н. Ф. Бель- 41 ков. См. его работу «Стихотворные опыты П. Н. Ткачева» («Русская литература», 1958, № 4, стр. 178—187).
410


ПРИЛОЖЕН И Я
1
Я слышу грозный клич: война! Я вижу страшные движенья, Душа моя тоской полна, В уме рождается сомненье: Куда? Зачем идут полки? Какая польза для народа, Что кровь обрызгает штыки В начале нынешнего года? Что извлечем мы из побед? И ждать ли нам еще победы? И так глядят уж много лет На нас с насмешкой все соседи... — Но Русь сильна? — Быть может да. Да чем оильна? Извне штыками, Внутри плетьми ограждена, Да зауральскими степями. Народ и так изнеможен. Народ страдает от налогов, Клянет в тиши людской закон И явно ропщет уж на бога.
Но бог ни в чем не виноват, А тот, кто здесь во имя бога, Он заставляет нас страдать, Безумно властвуя в чертогах. Он слышит плач, он слышит стон, И гордо пишет манифесты: — Вперед! За веру, честь и трон, Поможем сватушке иль тестю..
Да чорт бы взял его родню. Какое до других нам дело? Нам прежде родину свою И долг и честь спасать велели. Зачем губить в чужих полях Цвет нашей русской молодежи? Мы лучше выметем весь прах, Весь сор, что дома нас тревожит... И близок уж тот час: не плач Услышит робкий слух тирана, Когда к нему ж его палач Придет лишить венца и сана. То не измена будет — месть, Не бунт — правдивое восстанье: К тому зовут нас долг и честь И наше долгое страданье.
ЦГАОР, ф. 109, оп. 214, д. 130 л. 7
2
Царствуют львами в России дворяне. Волками воют в России крестьяне. Барские затеи на их же шее. Тут же лакеи их грабят, злодеи
411


И нет спасенья от этого барства — Изображенье Российского царства.
Стары, отсталы в палатах Фемиды Спят генералы — ума инвалиды, Глухи и слепы, не видят, не слышат, Сухи, как щепы, чуть живы, чуть дышат;
А дела решенья в руках секретарства — Изображенье Российского царства.
Школы, лицеи, университеты, Оранжереи, где преют кадеты,— По алфавиту пробита дорожка, Чуть больше свету, замажут окошко;
Из просвещенья выходит школярство...— Изображенье Российского царства.
Каски, шевроны, полки и бригады, Канты, погоны, смотры и парады. Все, чтоб блестело... Шагают и преют, Сунулись в дело — стрелять не умеют. На привиденье свалили фиглярство —
Изображенье Российского царства.
Дичь, рабство, подкуп, цензура, шпионы, Кнут, взятки, откуп, гнилые законы, Ложь, казнокрадство, система лазеек, В цифрах богатство, в казне пять копеек, Лоск просвещенья на броне татарства —
Изображенье Российского царства.
ЦГАОР. ф. 95. оп. 2, д. 299, л. 2
3
Современное положение
Просвещается Русь, просвещается.
Это видно, заметно во всем, Что у нас каждый день совершается При царе Александре втором.
Эполеты, ботфорты сменилися, Понашили на всех галуны;
Вместо белых на сцену явилися Светло-красные с шиком штаны.
Облегчили цензуру — дозволили Говорить, рассуждать обо всем, Заслуженных от службы уволили, Стала гласность для всех нипочем.
Речь пошла о судах с адвокатами, Уважать человека хотят, Называть всех своими собратами, От неправды и зла защищать.
Наделили всех новым изданием
Устарелых законов царей, Облегчили слегка наказания За разбой и за кражу вещей.
412


В трудный год завели коронацию Серебром чуть не в целый миллион. Благородною русскою нацией Монумент палачу возведен.
К трону царскому смело приблизилась Беспощадная стая воров;
Муравьевы, Орловы возвысились, Поднялся негодяй Ростовцев.
В память Крымской постыдной кампании. Подражая отважным врагам, Подарили медалью все звания — Всем солдатам, купцам и попам.
Поднялся во всю волю раздольную Бесконечный крестьянский вопрос; Только страшно за бурю народную, За поднявшийся в царстве хаос.
Как бы не было вновь двадцать пятого.
Не пугнули бы вновь декабрем. От вопроса, так глупо начатого, Так и пахнет кровавым нижем.
Одним словом, вся Русь просвещается.
Это видно, заметно во всем, Что у нас каждый день совершается При царе Александре втором.
ЦГАОР, ф. 95, оп. 2, д. 62, л. 3.
Некогда была свобода и равенство в России, Крепостных мужиков и дворян не знали — Со времени, как цари-немцы настали, Народ русский в крепость записали.
Всию вселенную сквозь перейдешь — Нигде крепостных не найдешь.
Только у нас на Руси святой —
Как только мужик — «будь под ярмом проклятой».
Русские дворяне меж собой говорят:
«Мы должны распутствовать, пить, гулять — Мужиков долг на нас работать — Они хамское отродье !»
Братья! Доколь быть нам дураками?
Драться с братьями поляками?
Время пришло быть нам вольными — Доколь быть нам у дворян крепостными?
Дворяне-офицеры в Польше много покрали — Теперь гуляют, как и всегда гуляли.
Нас, солдатов, обижают — как обижали, А мужиков наших продают, как продавали.
Что ж нам Польша худого сделала?
Это ли, что против тирана восстала?
413


Помните ль, что поляки на знаменах написали — Братья Россы: «За нашу и вашу вольность» восстали*.
О! Мы, Каины, что мы‘ 'наделали —
Мы много нашей и братской крови пролили;
Вот мы, как разбойники, Польшу раззоряли И поляков тиранам в крепость подчинили.
Какой нам барыш, что Польшу мы победили?
Свободны ли мы, как некогда наши предки были? Мы для немца-царя царство увеличили — Мужикам-братьям нашим свободы не дали.
Мы от многих лет разные земли воевали. Чтоб вольный народ крепостными сделали, Недаром иностранцы нас прозвали Варварами и диким монголом-москали.
Братья! Нужно как мужики французские сделать, Как они короля, князей и вельмож вырезать - Ныне во Франции нет мужиков, нет дворян, Всяк себе равен — Никита ли или Иван.
Восстаньте, мужики, царя и дворян резать!
Казаки и мы, солдаты, будем вам помогать.
Доколь вас будут, как скот и собак, продавать? Доколь вас в карты иному проигрывать?
Ступайте всех немцев-генералов резать, Не надобно сих мошенников пощажать. Нужно всех до последнего злодеев истреблять, Чтобы вольным быть, как французы, блаженствовать.
Вдоволь нас по чужим краям гоняли,—
И не станем более за царя-немца кровь проливать Лишь бы родню царско-немецкую вырезали — Чертовской сенат и престол царский разорять
Ура! Ура! Братья, на немца-царя!
Не русского, но проклято-немецкого рода, Царя и всех царевичей палкою в лоб.
Когда всех немцев истребим, царя убьем, Сейчас у себя закон республиканский заведем. Более у нас не будет крепостных и дворян; Будем жить мирно со всеми братьями славян.
ЦГАОР, ф. 109, оп. 5, д. 305, лл. 6 об — 7 оъ
К Сибири
Услышь хоть ты, страна родная
Страна невольного изгнанья.
Сибирь родная, золотая —
Услышь ты узника воззванье!
* В оригинале примечание: «Восстание Польши, в 1830 и. 1831-М году».
414


Пора провинциям вставать, Оковы, цепи вековые, Централизацию свергать, Сзывать советы областные.
Вот Польша уж давно готова, Смотри, как бунт кипит!
Украйну будит уж «Основа»’ За кем же дело все стоит?
Одна ленивая страна — Великоруссия в застое. Раба царя — все спит она В бюрократическом покое.
В ней центр царя Росоии, Центр рабства, деспотизма, Самодержавной тирании, Центр зла и византизма.
К тебе из стен тюрьмы взываю, Отторгнутый от всех людей, Тебе скажу, за что страдаю В стране проклятых *
Несносно было видеть мне
Больное сердце всей России,— В великорусской стороне — Бессудье, вольность тирании.
В ней все от лба царя, министров Зависит — жизнь, судьба, свобода. От лба безумных формалистов Зависит ум, права народа.
Совет отставших стариков Судьбой народов управляет, Совет жандармов-дураков Совет народный заменяет.
1861 г.
А. Щапов
Гос. архив Свердловской области, ф. 101, on. 1, д. 596, лл. 314—318.
6
Поздравительная ода
Хвала всевышнему! Я нынче поздравленьем Приветствую тебя, давно страдавший брат. Следит наш добрый царь за времени движеньем. Дарует он тебе свободу, говорят.
Ее дыхание парит теперь над нами.
От рабства тяжкого народ освобожден, И доблестных мужей безгрешными руками Освобожденья акт монарху поднесен.
* В оригинале слово пропущено, по-видимому, следует читать «палачей».
415


И вот подписан он... я слышу, средь народа Неумолкаемый гремит чудесный клик...
И я кричу: Ура! Наш добрый царь велик!
Хвала всевышнему! Да здравствует свобода!
Свобода странная; в ее права ты вступишь.
Когда пройдет чреда двенадцати годов;
Ты этим временем свободу эту купишь
Терпеньем тягостным и бременем трудов.
Приобретешь ты дом, построенный тобою, Закуту, сеновал, плетень из ивняка;
И к ним прикреплена законов правотою Как будет жизнь твоя отрадна и легка!
Светло ты будешь жить — свободный в божьем мире!
Как будет хорошо тогда тебе, поверь,— Тебя не будет сечь помещик, как теперь, А больно будет драть чиновник в вицмундире!.
Когда двенадцать лет над барской полосою
Ты проработаешь, получишь право ты Покинуть все свое, постранствовать с сумою И умереть, потом, средь нужд и нищеты!
Гражданства идеал! Свободное творенье!
Не будет у тебя ни пашни, ни лугов,—
Живи, как знаешь сам; везде для поощренья Акцизно-откупных так много кабаков!...
Спеши, спеши, мой брат, молись, склонися долу, Сим благодетелям хваление воздай!
Не тратя времени, о них ниспосылай Моленья жаркие к господнему престолу!
3 декабря 1857.
Ответ мужика
Спасибо, батюшко, благодарим покорно! Оно хочь хорошо, да только то бесспорно, Як коли так пойдет, так вам не сдобровать С свободой эвтою, мать.
У нас топорик есть, за пояском таскаем;
Сослужит службишку и он — неровен час! Мы, батюшко, давно над пашней работаем, Так вы теперича уж не замайте нас!
Сизмальства, батюшко, топориком владеем, А все не ссоримся,— противиться не смеем, А значит, коли так,— так знаем мы уловку Примерно раскроить дворянскую головку.
14 декабря 1857.
ЦГАОР, ф. 109, on. 1, д. 1938, лл. 1—2.
416


7
Отпустили крестьян на свободу Девятнадцатого февраля.
Только землю не дали народу — Вот вам милость творца и царя.
Без земли мужики голодают, А дворя.не-то рады тому, Что дешевых они нанимают Мужиков на работу свою.
Прижимает начальник нас земский, А урядник вздохнуть не дает, Поп пугает нас адом кромешным, А за требы последнее рвет.
Продают у нас лошадь за подать.
Коровеньку за долг барин взял. Как же нам без скотины работать? Знай тверди: это бог наказал.
Сыновей наших взяли в солдаты, Их научат колоть и стрелять Для того, когда мы возмутимся, Чтоб могли они нас усмирять.
Но восстанем мы, братья, все вместе И тогда и у нас будет земля, И на горбких осинах повесим И попов, и дворян, и царя.
ЦГАОР, ф. колл, нелегальных изданий, д. 30973.
27 Заказ № 1031


В. А. Д ь яко в
(Москва)
ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
А. А. КРАСОВСКОГО И В. В. ХРОМЕЦКОГО
(Распространение нелегальных поэтических произведений среди военнослужащих в 1859—1863 гг.)
При изучении нелегальной политической поэзии конца 50-х — начала 60-х годов XIX в. до настоящего времени главное внимание обращалось на вопросы, связанные с разысканием и выверкой текстов, с их происхождением и идейным содержанием Г Что касается распространенности этих произведений и их влияния на мировоззрение революционеров- шестидесятников, то эта сторона дела затрагивалась, как правило, лишь мимоходом, а привлекаемый при этом фактический материал был скудным и зачастую случайным. Причина этого заключается, по-видимому, в том, что в научный оборот еще не введено достаточного количества сведений об имеющихся рукописных коллекциях нелегальных поэтических произведений, по которым можно было бы достаточно подробно судить о создателе данной коллекции и о способах, которыми она создавалась2. Именно поэтому представляется полезным подробно рассмотреть такого рода коллекции, собранные в записных книжках подполковника Александрийского гусарского полка А. А. Красовского и подпоручика 1-го резервного стрелкового батальона В. В. Хромецкого.
Андрей Афанасьевич Красовский (1822—1868) был одним из видных деятелей революционно-демократического движения на Украине; являясь близким другом Т. Г. Шевченко, он в течение ряда лет поддерживал связь с А. И. Герценом, Н. П. Огаревым, Н. Г. Чернышевским,
1 «Вольная русская поэзия второй половины XIX века». Вступительная статья С. А. Рейсера. Подготовка текста -и примечания С. А. Рейсера и А. А. Шилова. Л., 1959; Е. Г. Б у ш к а н е ц. Нелегальная революционная поэзия 1860-х годов.— «Русская литература», 1959, № 1; его же. Революционные стихотворения-прокламации конца 1850 — начала 1860-х годов—см. стр. 389 настоящего сборника; А. М. Новикова. Подпольные песни революционных демократов шестидесятых годов XIX века.— «Ученые записки Московского областного пединститута им. Н. К. Крупской», т. 86, вып. 7, 1960.
2 А. М. Новикова называет три рукописные коллекции нелегальных политических произведений: а) сборник из 200 с лишним названий, хранящийся в ЦГИАЛ и принадлежавший неизвестному лицу; б) тетрадь капитана волжского парохода, о существовании и отчасти о содержании которой мы знаем только из «Дневника» Т. Г. Шевченко; в) записная книжка вологодского гимназиста, знакомого с высланным в Вологду студентом Петербургского университета Фрязиновсюим. Таким образом, лишь в одном из трех случаев имеются достоверные сведения о составе коллекции и ее возможных источниках. О мировоззрении и революционной деятельности ее обладателя и в этом случае известно слишком мало.
418


H. A. Добролюбовым и рядом польских революционеров3. Записная книжка, о которой идет речь, изъята у Красовского в июне 1862 г. в Киеве, где он был арестован за распространение составленной им самим рукописной прокламации, призывавшей солдат Житомирского пехотного полка не поднимать оружие против восставших крестьян. Вместе с записной книжкой у Красовского было отобрано большое количество других запрещенных печатных и рукописных текстов. Красовский был твердо убежден в правильности тех идей, которые пропагандировали имевшиеся у него произведения «потаенной» литературы. На суде он смело заявил, что считает священной обязанностью гражданина и отца семейства передать эти произведения сыну тогда, когда тот будет в состоянии понимать их содержание так, как он сам его понимает.
В записной книжке и бумагах Красовского4 собрано свыше 100 произведений нелегальной политической поэзии на русском, украинском и польском языках. Среди русских текстов стихотворения А. С. Пушкина (ода «Вольность», послание «В Сибирь», сказка «Ура, в Россию скачет», ряд эпиграмм), К. Ф. Рылеева (послание Бестужеву — «По чувствам братья мы с тобой»), Ф. А. Кони («Не жди, чтобы цвела страна» и др.), Беранже в переводах В. С. Курочкина. Значительное место занимают в коллекции произведения А. И. Герцена, Н. П. Огарева, Н. А. Некрасова, а также появившиеся в конце 50 — начале 60-х годов стихи неизвестных авторов, в том числе «Шарманка», которую Красовский, как и многие его современники, считал произведением Некрасова. Украинская поэзия представлена в записной книжке Красовского стихотворениями Т. Г. Шевченко «Чигирин», «Сон», «Утопленница», «Землякам», «Материнское сердце» и др. 5 Что касается стихотворений на польском языке, то они принадлежат перу А. Мицкевича и С. Вит- вицкого, а отчасти написаны неизвестными авторами.
Две записные книжки Владислава Викентьевича Хромецкого попали в руки властей в июле 1863 г., когда их владелец, только что выпущенный из Новгородского кадетского корпуса, прибыл в 1-й резервный стрелковый батальон, который был расквартирован в с. Медведь Новгородской губернии. Поводом для ареста Хромецкого послужили его неосторожные письма к родным. По мнению наместника в Царстве Польском, переславшего эти письма по месту службы1 Хромецкого, они доказывали «революционное его направление, равно и то, что он с отвращением смотрит на русский мундир». Однако при обыске на квартире Хромецкого «положительно ничего не нашли», хотя «все запечатали— даже грязную бумагу»6. Свои записные книжки и бумаги Хромец- кий успел передать подпоручику Маркову, который за ,несколько месяцев перед этим был переведен в с. Медведь из Варшавы, где он, находясь в 5-м стрелковом батальоне, участвовал в панихиде по казненным Арнгольдту и его товарищам 1. Вместе с Марковым жили офицеры Ари3 Об А. А. Красовском см.: А. 3. Б а р а бой. Попытка украинских революционеров организовать помощь польскому восстанию 1863 г.— «Вопросы истории», 1957, № 1; Г. И. Мар ахов. Из революционного прошлого (Пропаганда произведений Герцена и (Шевченко на Украине).— «Советская Украина», 1958, № 3; |Н. Бы х о вс кий. «Сон каторжника» и его автор.— «Литературное наследство», т. 25—26; Г. В. Богданов, В. А. Дьяков. Алфавит участников революционного движения в русской армии за 1861—1863 гг. Сб. «Восстание 1863 г. и русско-польские революционные связи 60-х.годов». М., 1960, стр. 588—590.
4 ЦГВИА, ф. 9 л, он. 21, 1862 г., III отд-е, 2-й стол, д. 48, лл. 376—418 и др.
5 Интересно отметить, что целый ряд переписанных в записной книжке стихотворений Шевченко к моменту ареста Красовского еще не был опубликован. Следовательно, Красовский заимствовал их из каких-то рукописных сборников или от самого Шевченко.
6 ЦГВИА, ф. 78, л, оп. il, д. 42, лл. (1, 9. Подробнее об этом см. Г. В. Богданов, В. А. Дьяков. Указ, соч., стр. 557, 631—632.
7 Г. В. Б о г д а н о в, В. А. Д ь я к о в. Указ, соч., стр. 532, 600.
27*
419


стов и Очеповский. Они также попали в 1-й резервный стрелковый батальон из Царства Польского за неблагонадежность и, как говорится в одном из документов, уже прежде «находились под секретным надзором»8. Едва ли можно сомневаться, что все трое знали о содержании записных книжек Хромецкого. Во всяком случае при обыске, который происходил в отсутствие Маркова, Очеповский сделал попытку вы(нуть из его чемодана и спрятать сверток с бумагами Хромецкого9. Маркову же Хромецкий сразу после ареста хотел передать записку, в которой имеется следующая фраза: «Вещи мои, если только думаете, что Вас будут осматривать, отдайте кому-нибудь, но ни в коем случае их не уничтожайте...» 10 Записка эта не достигла адресата, а попала в руки начальства. Бумаги Хромецкого были захвачены и приобщены к делу п. По неизвестным причинам Хромецкий не был предан суду, а отделался переводом в один из оренбургских линейных батальонов.
Что же представляют собой записные книжки В. В. Хромецкого? Обе они самодельные, без переплетов, из дешевой сероватой бумаги. Одна из книжек сравнительно большого (тетрадного) формата. В ней переписаны поэма К- Ф. Рылеева «Войнаровский» и сатирическое произведение А. И. Герцена «Права русского народа». Другая записная книжка — карманного формата. Она содержит 69 расположенных вперемежку русских и польских стихотворений (31 —,на польском и 38 — на русском языке). Судя по почерку и цвету чернил, они вносились в книжку одним и тем же лицом, но в разное время. Обложка книжки и углы листов хранят следы многократного перелистывания. Для удобства пользования все стихотворения пронумерованы и внесены в оглавление.
Среди стихотворений на русском языке имеется целый ряд произведений «потаенной» поэзии первой половины XIX в.: послания «В Сибирь» и эпиграммы А. С. Пушкина, «На смерть поэта» М. Ю. Лермонтова, «Гражданин» К- Ф. Рылеева, «Русский бог» П. А. Вяземского и др. Однако преобладающее место занимают произведения нелегальной политической поэзии, появившиеся во время Крымской войны и позже. Есть здесь стихи, явившиеся непосредственным откликом на военное поражение царизма в Крыму: написанное неизвестным автором «Как восьмого сентября» и принадлежащее перу Л. Н. Толстого «Как четвертого числа»; «Пророчество» и «Русскому народу» П. Л. Лаврова и др. Ряд произведений посвящен таким событиям, как смерть Николая I и восшествие на престол Александра II: «По неизменному природному закону» Н. А. Добролюбова, «Не жди, чтобы цвела страна» Ф. А. Кони. Следует отметить также принадлежащую неизвестному автору стихотворную надпись для памятника Николаю I:
Не знаю, как и почему, Кому пришла охота Поставить памятник тому, Кто стоит эшафота 12.
В записную книжку переписаны «Двуглавый орел» В. С. Курочкина, «Когда наш Новгород Великий» М. А. Дмитриева, а также такие широко распространявшиеся произведения неизвестных авторов, как «Шарманка», «На юбилей Ростовцева», «Русский певец», «Две дороги» и др.
8 ЦГВИА, ф. 78, л, оп. 1, д. 32, лл. 55, 56, 103. Н. И. Аристов входил в Комитет русских офицеров в Польше (см. «Литературное наследство», т. 61, стр. 516).
9 ЦГВИА, ф. 78 л, оп. 1, д. 42, л. 11.
10 Там же, л. 9 (подчеркнуто В. В. Хромецким.— В. Д.).
11 ЦГВИА, ф. 78 л, оп. 1, д. 42, лл. 105—154.
12 ЦГВИА, ф. 78 л, оп. 1, д. 42, л. 90. В качестве вариантов тут же предлагаются две надписи в прозе: «Негодяю I» и «За *18 февраля 1855 г. Благодарная Россия».
420


В польских текстах, внесенных в записную книжку Хромецкого, сравнительно велик удельный вес стихотворений, лишенных политического элемента (на русском языке таких стихотворений почти нет). Встречаются произведения с нёционалистической окраской, однако их немного и они более чем уравновешиваются теми произведениями, которые признают необходимость и плодотворность русско-польского революционного союза. Наиболее ярким из них является известное послание А. Мицкевича «К русским друзьям». Характерно, что русские переводы этого произведения, сделанные в прозе Н. П. Огаревым, а в стихах, по-видимо- му, Н. А. Добролюбовым, широко распространились среди оппозиционно настроенной части русского общества13.
Знакомство с записными книжками А. А. Красовского и В. В. Хромецкого позволяет высказать несколько общих соображений относительно путей и способов распространения нелегальной политической поэзии в конце 50 — начале 60-х годов XIX в. и силе ее воздействия на мировоззрение прогрессивной части тогдашнего офицерского корпуса. Разумеется, эти соображения могут иметь только самый предварительный характер, так как две рассмотренные коллекции — слишком узкая база для того, чтобы делать какие-либо окончательные выводы.
При рассмотрении записных книжек украинца Красовского и поляка Хромецкого обращает на себя внимание тот факт, что ни тот, ни другой не замыкаются в узких национальных рамках, а живо интересуются и глубоко чувствуют произведения «потаенной» литературы других народов, и прежде всего русскую нелегальную политическую поэзию. Больше того, анализ состава и содержания собранных ими коллекций не оставляет сомнения в том, что именно эта последняя занимала в них ведущее место и оказывала весьма сильное, а может быть, и решающее идейное влияние на их создателей.
Записные книжки А. А. Красовского и В. В. Хромецкого дают материал для размышлений о том, насколько широким был круг читателей «потаенных» поэтических произведений в рассматриваемое время. Подполковник А. А. Красовский являлся крупным деятелем революционного движения, человеком, много путешествовавшим, имевшим прекрасное образование и широкий круг знакомств, любившим искусство и писавшим стихи. Поэтому наличие у него богатой коллекции произведений нелегальной политической поэзии не представляется нам чем-либо исключительным. Но обнаружение почти столь же объемистой коллекции у очень молодого, почти нигде, кроме Новгорода, не бывавшего и едва приобщившегося к революционному движению подпоручика Хромецкого не может не вызвать удивления. Тем более, что источники позволяют весьма основательно предполагать наличие аналогичных коллекций и у офицеров, с которыми Хромецкий столкнулся по прибытии в 1-й резервный стрелковый батальон, и у его товарищей по Новгородскому кадет скому корпусу (где, кстати говоря, Хромецкий, по-видимому, и создал свою коллекцию) 14.
Что касается путей и способов распространения нелегальной политической поэзии на рубеже 50—60-х годов XIX в., то они, судя по рассмотренным записным книжкам и связанным с ними документам, были весьма многообразными. В их число входило, разумеется, заимствование политических стихов со страниц «Полярной звезды», «Колокола» и других бесцензурных заграничных изданий. Думается, однако, что по крайней мере столь же часто встречающимся, а может быть, и более распространенным способом было переписывание из уже имевшихся рукописных 13 «Вольная русская поэзия...», стр. 136, 730, 864—865.
14 О распространении «потаенной» литературы в Новгородском кадетском корпусе см. статью В. А. Дьякова и В. Е. Фильгуса в настоящем сборнике.
421


сборников или передача друг другу специально составленных рукописных копий. Следует подчеркнуть, что этот, на первый взгляд, никем не направляемый процесс оказывается при ближайшем рассмотрении не таким уж стихийным. Трудно не видеть связи между содержанием записной книжки В. В. Хромецкого и тем фактом, что в Новгородском кадетском корпусе существовал революционный кружок, во главе которого стояли ученик Н. Г. Чернышевского по Саратовской гимназии, член «Земли и воли» В. Г. Михалевский, товарищи Н. А. Добролюбова по Главному педагогическому институту Б. И. Сциборский и В. А. Гагель. С другой стороны, едва ли можно считать случайным то, что произведения нелегальной политической литературы широко распространялись как в Киевском кадетском корпусе, где преподавал А. А. Красовский, так и среди всех тех, с кем он соприкасался 15. Объясняется это, конечно, не случайностью, а тем, что руководящие деятели революционно-демократического движения правильно оценивали огромное значение «потаенной» поэзии для формирования мировоззрения революционеров и тратили немало усилий на ее распространение.
18 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 524, лл. 1—7; ЦГВИА, ф. 9 л, оп. 74/15, II отделение, 1-й стол, 1863 г., д. 46; Г И. Мар ахо в. Указ, соч., стр. 149—153; его же, Stefan Bobrowski i tajna drukarnia w Kijowe (1861—62).— «Przeglçd hystorycznyx t. 49, zesz. 4.


Л. А. Лоо не (Таллин) КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС В ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ ЭСТОНИИ В ПЕРИОД РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ
Изучение идеологической борьбы, развернувшейся в России вокруг крестьянского вопроса в период революционной ситуации, имеет исключительно важное значение.
Революционная ситуация вызвала и в Прибалтике обильную литературу, обсуждавшую крестьянский вопрос и представлявшую интересы различных общественных классов. Истории обсуждения крестьянского вопроса этого периода эстонские советские ученые неоднократно касались в общих трудах и в некоторых специальных монографиях. Однако картина борьбы идей, развернувшейся в Прибалтике в связи с ликвидацией феодальных отношений, еще не воспроизведена в нашей литературе с достаточной полнотой. Пока еще недостаточно изучены и не подвергнуты удовлетворительному теоретическому анализу конкретные проявления кризиса феодально-барщинной системы и основные противоречия в экономике Прибалтики в 1850-е годы1. Поэтому нет и достаточной ясности в отношении главного объекта борьбы идей конца 50-х — начала 60-х годов. Неизученность экономического положения и всех проявлений классовой борьбы крестьян2 в период революционной ситуации создает почву споров среди наших историков по поводу оценки взглядов различных исторических деятелей Эстонии 50—60-х годов.
Настоящая статья стремится в какой-то мере способствовать устранению этих пробелов и рассмотреть обсуждение крестьянского вопроса в 1858—1863 гг. Это имеет тем большее значение, что к этому периоду относится появление тех тенденций, тех сил, которые определяющим образом влияли на историческое развитие в последующие десятилетия.
1 В своей ценной монографии «1858. aasta talurahva rahutused Eestis. Mahtra soda». Tallinn, 1958 («Крестьянские волнения 1858 г. в Эстонии. Война в Махтра») Ю. Кахк дает интересный анализ экономического положения Эстонии в 1830—1840-е годы. О конкретных формах разложения барщинного хозяйства и начале перехода на денежную аренду в 1850-е годы имеются данные в статьях: А. Т г a a t. Ankeet talumaade raharendi leviku kohta Liivimaal 1847. aastal (A. T p a a т. Анкета о распространении денежной аренды в Лифляндии в 1847 г.).— «Известия АН Эстонской ССР. Серия общественных наук», 1957, № 2; Л. А. Л о о н е. О развитии некоторых элементов капитализма в сельском хозяйстве Северной Эстонии в 20—50-х годах XIX века.— «Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы». Таллин, 1959, стр. 201—219.
2 В частности, не изучено переселенческое движение 1857—1863 гг.
423


Статья написана на основе изучения литературы, публицистики, а также в значительной мере и архивных материалов (переписка и рукописное наследство деятелей 60-х годов), относящихся к эстонскому национальному движению и хранящихся в Литературном музее АН ЭССР им. Фр. Р. Крейцвальда в Тарту.
Из литературы по интересующему нас вопросу можно отметить следующие работы. Крестьянским волнениям 1858 г. в Эстляндской губернии посвящена отмеченная выше диссертация Ю. Кахка. В ней рассмотрено освещение прибалтийского аграрного вопроса в русской печати, в частности высказывания русских революционных демократов о крестьянских волнениях 1858 г. и об аграрном вопросе в Прибалтике.
Идеологическую борьбу вокруг крестьянского вопроса в период революционной ситуации затрагивает академик АН Латвийской ССР Я. Зутис в «Очерках по историографии Латвии» (Рига, 1949). Характеризуя деятельность прибалтийско-немецких историков в 1850—1860-е годы, Я. Зутис рассматривает и их отношение к предстоявшей в Прибалтике крестьянской реформе. Работа Я. Зутиса исключительно интересна и ценна. Являясь одним из первых современных исследований по истории общественной мысли в Прибалтике, книга дает наряду с богатым фактическим материалом глубокую и научно обоснованную характеристику взглядов отдельных публицистов и мыслителей.
Специальная глава посвящена периоду революционной ситуации в ^Очерках по истории экономической мысли в Эстонии в XIX веке» (Таллин, 1958). Авторы главы Ю. Кахк и Л. Лооне дали характеристику взглядов различных авторов и политических деятелей на крестьянский вопрос, но многие спорные темы здесь обойдены. Так, в 'частности, поверхностна данная мною характеристика и оценка различных направлений дворянской идеологии, нет ясности и в определении классовой позиции автора книги «Эстонец и его господин». К этому вопросу автор раздела Ю. Кахк возвращается позднее в специальной статье — в предисловии к этонскому изданию названной книги3. Ю. Кахк считает, что книга «Эстонец и его господин» принадлежит к работам антикрепостнического лагеря, во главе которого стояли Чернышевский, Герцен и Огарев. Думается, что причислять автора этой книги к лагерю русских революционных демократов, исходя только из признака ее антикрепостнического направления, едва ли правомерно. Антикрепостнические позиции были свойственны и либералам. К 1860 г., когда появилась книга «Эстонец и его господин», размежевание между либерализмом и демократией, несомненно, уже определилось. Современники не считали книгу «Эстонец и его господин» революционной. Ю. Кахк сам приводит данные о том, что распространение книги в России было разрешено цензурным комитетом, а начальник жандармского отдела Эстляндии писал, что лучшим источником для изучения аграрного вопроса в Прибалтике является «Эстонец и его господин».
О связях русской революционной демократии, в частности А. Герцена, с Прибалтикой имеется содержательная статья Ю. Кахка4.
Историки и литературоведы Эстонской ССР неоднократно освещали мировоззрение видных деятелей эстонского национального движения —
3 «Eestlane ja tema isand». Talupoegade majandusliku olukorra ja nende seisundi valgustamiseks Eestimaal. Kirjutanud keegi, kespole esstlane ega tema isand. Berlin, 1861. Переиздание: Таллин, 1959, стр. 25.
4 Ю. Кахк. «Колокол» Герцена и крестьянское движение в Эстонии накануне и во время революционной ситуации 1859—1861 годов.— «Известия АН Эстонской ССР», 1953, № 3, стр. 451—463. Несколько натянута аргументация В. Миллера в статье «A. J. Herzeni sidemeist Tallinna progressiivsete haritlastega» («О связях A. И. Герцена с таллинской прогрессивной интеллигенцией»).— «Известия АН Эстонской ССР», 1954,. X? 2, стр. 281—295.
424


Фр. Р. Крейцвальда, И. В. Янсена, И. Кёлера и других5, выступавших в период революционной ситуации. Взгляды последних в крестьянском вопросе все же нуждаются еще в уточнении.
* * *
Чтобы понять специфику общественной мысли в Прибалтике, необходимо рассмотреть социально-экономическое положение Эстонии в середине XIX в. Конкретная действительность здесь несколько отличалась от положения в России.
В Эстонии крестьяне были освобождены от крепостной зависимости в 1816—1819 гг., но земли не получили, при этом личная свобода крестьян осталась ограниченной: они не имели полной свободы передвижения и выбора профессии. Сохранилась также полицейская и судебная власть помещика над крестьянами. Обладая монопольным правом на землю, помещики диктовали крестьянам арендные условия на основе барщины, которая налагалась на хутора в таких размерах, что крестьянин- арендатор сам не в состоянии был ее отработать. Он нанимал батраков специально для того, чтобы посылать их на барщинные работы на помещичьи поля. Арендаторы мелких хуторов отбывали барщину лично.
Освобождение крестьян, исчезновение стеснительных норм вакенбу- хов все же создавало некоторую возможность для развития производительных сил в помещичьем хозяйстве, для известной интенсификации сельскохозяйственного производства. В имениях стали выращивать картофель, кормовые травы, в частности клевер, на многих мызах заводили стада овец-мериносов. Почти на каждой мызе имелся винокуренный завод. Подобные явления наблюдаются и в России, но в Прибалтике они, несомненно, были более общими: здесь 4Д имений отказались от трехполья и перешли к рациональным способам ведения хозяйства. Явно большей, чем в России, была и товарность помещичьего хозяйства. Эти изменения в помещичьих имениях произошли на основе некоторого видоизменения барщины. Стала более рациональной, с точки зрения помещика, организация барщинных работ, были усилены надзор и принуждение. В то же время (с 30-х по 50-е годы) формируются новые группы сельскохозяйственных рабочих, типичных впоследствии для Прибалтики «батраков с наделом»6. Можно считать, что в Прибалтике в 20—40-е годы помещичье имение становится крупным хозяйственным предприятием 7, начинается прусский путь развития капитализма в Эстонии.
К 40-м годам возможности развития помещичьего хозяйства на основе барщинной аренды были исчерпаны. Введенные новшества не давали больше хозяйственного эффекта, урожайность стала катастрофически падать. Для дальнейшего прогресса требовалось продолжение интенсификации производства, т. е. в первую очередь улучшение агротехники, но без свободной квалифицированной рабочей силы — на основе барщины это было невозможно. Возникла и другая трудность. Для дальнейшей рационализации насущной необходимостью помещичьего хозяйства стало приобретение племенного скота, улучшение обработки льна, перестройка водочно-спиртового производства. Все это требовало крупных 5 См., например, сб. «Fr. R. Kreutzwaldi maailmavaade ja tegevus» («Мировоззрение и деятельность Фр. Р. Крейцвальда»). Таллин, 1953; О. Sepre. Johann Kôler kui vôit- leja eesti talurahva huvide eest («Иохан Кёлер как борец за интересы эстонского крестьянства»). Looming, 1956, nr. 1.
6 Л. А. Л оо не. О развитии некоторых элементов капитализма в сельском хозяйстве северной Эстонии в 20^50-х годах XIX века.—«Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы». Таллин, 1959, стр. 201—219.
7 См. Л. Л оо не. О развитии производительных сил в сельском хозяйстве Эстонии в первой половине XIX в.— «Исторические записки», т. 60.
425


капиталовложений в сельское хозяйство, но добыть наличные средства при господстве барщинной аренды было нелегко.
Реальная возможность приобретения капитала для перестройки помещичьих хозяйств заключалась в переходе к денежной аренде и продаже крестьянской земли. Это привело бы закономерно к отказу от барщины и переходу на эксплуатацию вольнонаемного труда. Но даже осознанная хозяйственная необходимость не привела к реформам. Помещики не желали отказываться от даровой рабочей силы. Еще больше они боялись того, что продажа земли приведет к потере их сословных привилегий. После личного освобождения зависимость эстонских крестьян от помещиков была зависимостью по земле. Над лично свободным крестьянином, собственником земли, феодальная власть помещика уже не могла бы удержаться. Поэтому большая часть помещиков в середине XIX в. на продажу земли не соглашалась, даже переход к денежной аренде происходил исключительно медленно. В 1850-е годы помещики стремились добыть капитал для перестройки своих хозяйств, не теряя сословных привилегий и сохраняя свою власть над личностью крестьянина.
Возможности развития крестьянского хозяйства после личного освобождения крестьян оставались ограниченными. Преобразования в помещичьих хозяйствах происходили за счет усиления эксплуатации крестьян. Крестьянские хозяйства были обременены барщиной. Нередки были случаи, когда одно крестьянское хозяйство должно было нанимать по 4—5 батраков и кормить их круглый год, чтобы иметь возможность исполнять господскую барщину летом. Каждое незначительное улучшение крестьянского хозяйства могло повлечь за собой повышение аренды— прибавку барщинных дней. В таких условиях — в условиях прусского пути развития капитализма — крестьянское хозяйство не могло стать носителем передовой агротехники. И все же крестьянское хозяйство в 20—50-е годы развивалось. Крестьяне выращивали картофель и клевер, усиленно занимались льноводством. Более крупные хозяева продавали излишки своей продукции на рынке. Усиливалась дифференциация крестьянства. Из среды корчмарей, мельников и крупных дворохо- зяев-арендаторов выделялась зажиточная верхушка, накапливавшая известные средства эксплуатацией бобылей и батраков. Это начавшееся выделение «гроссбауеров» является типичным для прусского пути развития капитализма. У основной же массы крестьян возможностей для улучшения своего хозяйства не было.
Главным препятствием развития крестьянского хозяйства являлось то обстоятельство, что вся земля принадлежала помещику, который по своему усмотрению диктовал условия аренды и повышал ее по своему желанию. Поэтому никакой перспективы развития хозяйства у зависимого, сословно неполноправного, безземельного крестьянина не было. Отсутствие своего надела являлось причиной нищенской жизни многочисленных в Прибалтике батраков и бобылей.
В подобных условиях основным требованием эстонских крестьян с 1820-х по 1860-е годы было требование земли, требование «душевого надела»8. Под этим лозунгом проходили широкие волнения крестьян в Лифляндии в 1840-е годы. Вторым конкретным требованием было уменьшение барщинных повинностей. Протесты против барщины отражали борьбу с усилением эксплуатации феодального характера; борьба же за землю, за «душевой надел», т. е. за получение земли без выкупа,— стихийную борьбу крестьянства за революционный путь развития капитализма.
8 Под этим крестьяне в Эстонии подразумевали бесплатное наделение всех крестьян землей, но не введение русской общины.
426


Классовая борьба крестьянства принудила правительство к изданию новых законов в 1849 г. в Лифляндии и в 1856 г. в Эстляндии. Эти законы регулировали переход к денежной аренде и продажу земли крестьянам. При этом время и условия продажи оставались полностью делом помещиков. Дворянство не спешило проводить в жизнь новые законы. Оно не желало отказываться от своих сословных привилегий, основой которых было монопольное право на землю. Часть -помещиков стремилась возвратиться к отношениям, господствовавшим в начале века. Как только утихли крестьянские волнения, реакционные группы лифлянд- ского дворянства попытались свести на нет закон 1849 г.
В 1858—1860 гг. в эстонской деревне по-прежнему господствовала ■барщина. Законы 1849 и 1856 гг. не вводились полностью и не давали ожидаемого облегчения от барщинных повинностей. Только около 20%' всей крестьянской земли было переведено на денежную аренду, причем на тяжелых для крестьян условиях. Переход к денежной аренде происходил неравномерно. В некоторых приходах на денежную аренду было, переведено около 40—60% крестьянской земли, в других имениях денежной аренды вообще еще не существовало.
Так на эстонское крестьянство в годы революционной ситуации легла как бы двойная тяжесть: барщинная аренда и связанное с ней угнетение помещиков сохранились на большей части крестьянской земли, начавшийся же переход к денежной аренде и продаже хуторов совершался такими методами, что поставил часть крестьян в совершенно безвыходное положение.
Разочарование в законе 1856 г., не принесшем ожидаемого облегчения, вызвало во всей Эстляндии в 1858 г. волнения, которые в Махтра дошли до вооруженного сопротивления властям. Документально установленные выступления происходили в 73 имениях (из 500). В них приняло участие около 20% всего крестьянского населения9.
В 1858 г. крестьяне выступали против феодальных повинностей, причем на первом месте стояло требование отмены экстраординарной барщины, которая тяжким бременем ложилась на крестьянские хозяйства. Но крестьяне выступали и против других проявлений феодальной эксплуатации и ограничений личной свободы: требовали уменьшения «уроков» на барщине, отказывались от ночной молотьбы, восставали против телесных наказаний 10. Знаменательно, что в некоторых случаях крестьяне выдвигали требование перевода их на денежную аренду. Хотя условия аренды в общем были тяжелыми, арендатор все же приобретал большую самостоятельность в отношении помещика, освобождался от барщины, не подвергался ежедневной угрозе телесного наказания. Поэтому понятно и выдвигаемое требование перевода хуторов на денежную аренду, тем более что волнения 1858 г. происходили преимущественно в барщинных имениях.
Для 1858 г. типичны совместные выступления крестьян-хозяев и батраков. Хотя батраки выступали обычно с требованием облегчить условия работы на барщине, а хозяева требовали сокращения положенного числа дней, все это сливалось в совместную борьбу против принудительного труда вообще.
Крестьянское движение 1858 г. было жестоко подавлено. Кровавую расправу власти учинили над главными деятелями событий в Махтра, которым первоначальный смертный приговор был заменен тяжелым наказанием (от 100 до 1000 ударов розгами) и ссылкой в Сибирь. Расправа 9 См. Ю. Ках к. Крестьянские волнения 1858 г. в Эстонии, стр. 210.
10 В Махтра в предыдущие годы были проведены некоторые преобразования, усилившие эксплуатацию феодального характера: были уменьшены земли крестьянских хуторов, тем самым относительно повысилась барщина.
427


с восставшими произвела во всей стране удручающее впечатление и вызвала глубокий пессимизм у некоторой части эстонской интеллигенции. Так, Фр. Р. Крейцвальд несколько лет спустя отмечал, что восстания крестьян не могут привести ни к чему другому, как только к тому, что «на широкие равнины Сибири поселят еще несколько десятков эстонских душ» н.
В 1858—1860 гг. в Северной Эстонии распространилось религиозное движение под руководством так называемого пророка Мальтсвета 12. В этом движении, несомненно, выражался протест против существующего строя, но протест этот принял характер ухода от активной борьбы: пророк предостерегал своих последователей от участия в волнениях.
Движение Мальтсвета слилось с переселенческим движением, которое началось в 1857 г. в Лифляндии и приняло особенно широкие размеры в Эстляндии в 1860—1862 гг. Если восстание 1858 г. происходило преимущественно в барщинных имениях, то переселенческое движение было связано с переходом на денежную аренду и с усилением продажи хуторов. В связи с подготовкой и проведением реформы 1861 г. в России прибалтийские помещики боялись, что русская реформа будет распространена на Прибалтику, т. е. крестьянам будет предоставлено право на приобретение своего надела по гораздо более низкой цене, чем продавались хутора в Прибалтике. Бароны начали форсировать продажу земли. Условия продажи были разорительны для широких масс крестьян. Путем продажи земли помещики предполагали выжать из крестьян суммы, необходимые для осуществления капиталистического переустройства своего хозяйства. Батраки же и бобыли вообще не могли надеяться на приобретение земли путем покупки. В таких условиях известие о том, что царское правительство предоставляет на юге России всем желающим землю на льготных условиях (указ 1857 г. о внутренней колонизации), всколыхнул крестьян. В Эстляндии целые деревни изъявляли желание переселиться на юг.
Крестьяне собирались на сходки, обсуждали свое тяжелое положение,, посылали ходоков с жалобами на помещиков к губернатору, в Петербург, к царю. Раздавались призывы убивать ненавистных помещиков, которые пытались препятствовать переселению.
Один из участников движения пишет в своих воспоминаниях, что, как только народ узнал, что правительство предоставляет желающим на 10 лет без всякой платы чистую землю, весь уезд заволновался: «Кто хотел еще оставаться на родине и возделывать плохую землю под кнутом баронов?.. Это был бы совершенный дурак и глупец, кто не принимает такого товара или боится и слушается запрета баронов» 13.
В переселенческом движении наблюдался определенный антагонизм между крестьянами-хозяевами и батраками. Желание немедленно переселиться изъявили в первую очередь ничего не имевшие батраки, хозяева же не могли этого сделать до окончания срока аренды. Возможный уход батраков беспокоил хозяев 14. Впоследствии переселенцами стали все же большей частью хозяева, у батраков не хватало на это средств. Переселенческое движение было, несомненно, антипомещичьим; в нем выражались как протест против помещичьих методов перехода к капитализму, так и борьба крестьян за землю. Но борьба эта имела пассивный, ограниченный характер. Выступая против помещиков, большинство крестьян 11 См. Pôhijooni majandusliku motte ajaloost Eestis XIX saj. Tallinni, 1958, 1k. 92.
12 Materiale Maltsveti liikumise kohta. (Материалы о движении Мальтсвета). Тарту, 1931.
13 Литературный музей им. Фр. Р. 'Крейцвальда АН ЭССР. Тарту, ф. 153, д. М., 26 1, л. 81.
14 Там же, лл. 81—82.
428


надеялось получить землю или «с божьей помощью», или «по велению царя».
Наряду со стихийной борьбой в середине XIX в. можно наблюдать быстрый рост классовой сознательности крестьян. Выражением этого являются распространенные в тот период антипомещичьи народные песни, так называемые песни свободы, призывающие к борьбе за полное изгнание немецких помещиков из страны. Если в старом фольклоре антифеодальный протест выражался в форме печальной жалобы, констатировавшей социальную несправедливость, то во второй четверти и особенно в середине XIX в. возникают песни, исполненные непримиримой ярости против существующих порядков, поднимающие народ на борьбу. Народные песни приобретают характер и силу политических памфлетов. В них поется, например, что помещики, эти «пиявки на теле эстонского народа», пришли из-за моря и захватили нашу землю. Теперь настало время воздать им по заслугам, прогнать их за море, за границу Эстонии и Лифляндии. Песни призывают народ к объединению: «Народ, будь одного мнения, говори на одном языке и выкуривай помещиков, как комаров» 15.
Авторы этих песен обычно неизвестны. Это были, вероятно, люди крестьянского происхождения, получившие некоторое образование, очевидно сельские учителя, т. е. представители формирующейся революционно- демократической интеллигенции, которая стремилась вдохновить народ на общую борьбу против помещиков за полное изгнание их из страны.
К решению крестьянского вопроса не могла остаться равнодушной и городская буржуазия. Для Прибалтики типично, что привилегированная часть городского населения состояла из немцев и была, несмотря на некоторые распри с дворянством, вместе с ним кровно заинтересована в сохранении прибалтийского особого порядка и вообще немецкого владычества. Но сохранение феодальных производственных отношений в деревне тормозило экономическое развитие города, вызывало оппозицию к этим порядкам. В первой половине XIX в. развитию промышленности и торговли сильно препятствовали господствовавшая барщина и натуральный характер крестьянского хозяйства. Рабочие руки удерживались в деревне, а расширение внутреннего рынка было сковано. Даже незначительную промышленную продукцию существующих фабрик некуда было сбывать 16. Следовательно, интересы зарождающейся буржуазии требовали предоставления крестьянам более свободного права передвижения и отмены барщины. Поэтому буржуазия поддерживала переход к денежной аренде и продажу хуторов. Какая-то часть буржуазии была заинтересована во вложении капиталов в сельское хозяйство, т. е. в праве приобретать дворянские имения. Она выступала против сословных привилегий дворянства, особенно против их монопольного права владения землей 17.
Эти прослойки зарождающейся немецкой буржуазии выступали с некоторой критикой существующего положения. Иногда они сравнительно остро критиковали политику дворянства в отношении крестьян, но требовали главным образом более широких прав для буржуазии. С другой стороны, привилегированная верхушка немецких горожан — купцы и цеховые мастера боялась конкуренции со стороны крестьян при их большом наплыве в города. А поскольку бароны и горожане являлись в Эстонии чужими, колонизаторами, они быстро забывали свои собственные ссоры, как только борьба крестьян расширялась и начинала угрожать 15 См. Pôhijooni majandusliku motte ajaloost Eestis XIX saj., 1k. 22—30, 1'52—153.
16 См. Л. A. Л ooh e. Из истории промышленного переворота в Эстонии.— «Вопросы истории». 4952, № 5.
17 Th. Bôtticher. Der Domainenverkauf in den Ostseeprovinzen und das Guterbe- ;sitzrecht.— «Baltische Monatschrift», 1861, Bd. III, S. 334—425.
429


немецкому господству вообще. Поэтому при всей критике существующего положения, при сравнительно острых антидворянских выступлениях, в 1850-е годы положительная программа преобразований, предлагаемая, немецкой буржуазией, оставалась умеренной. Выступая за более быстрое развитие капитализма в сельском хозяйстве, буржуазные либералы: стояли, так сказать, за «сосуществование» помещичьего и крестьянского- хозяйств, т. е. соглашались с прусским путем развития капитализма, надеясь, что и это приведет к достаточному для буржуазии оживлению* промышленности и торговли.
В бесправном положении находилась угнетаемая масса городского населения, состоявшая большей частью из эстонцев, латышей и русских. Формирующийся фабричный пролетариат, портовые и другие рабочие, цеховые подмастерья, которые не имели никакой перспективы стать мастерами, относились враждебно к существующему строю и сочувствовали крестьянству. Демократические настроения наблюдаются в середине века и среди разночинной городской интеллигенции, в среду которой проникали вести о борьбе русских революционных демократов. На этой основе в городах возникали группы интеллигенции, поддерживавшие борьбу крестьян против помещиков. Широкого размаха эти демократические тенденции в городах все же не получили.
На основе описанного экономического положения и расстановки классовых сил происходило обсуждение крестьянского вопроса в период революционной ситуации. Суть крестьянского вопроса была здесь той же, что во всей России: это была борьба двух путей развития капитализма.
Поэтому одной только критики крепостничества и пережитков феодализма недостаточно, чтобы признать то или другое направление общественной мысли безусловно прогрессивным. Необходимо выявить, какая положительная программа предлагалась соответствующим направлением. Лишь исходя из этого, можно дать правильную историческую оценку деятелям и мыслителям периода революционной ситуации.
Рассмотрим, как относились к крестьянскому вопросу идеологи и представители различных общественных классов.
Острый кризис барщинной системы ведения хозяйства сочетался с широкой классовой борьбой крестьянства, которая стала серьезной угрозой для господствующего класса. При таких обстоятельствах консервативные группы дворянства считали, что развития капитализма вообще нельзя допустить, а выход из кризиса можно найти в возврате к положению, господствовавшему в начале века. Они придерживались взгляда, что ни в коем случае нельзя разрешить продажу земли крестьянам, так как это приведет к падению сословной власти помещика 18. Для усмирения крестьян и преодоления экономических трудностей они советовали регламентировать барщинную аренду и строго следить за тем, чтобы не было нарушений раз установленных норм, предполагая, что тогда у крестьян не будет повода жаловаться на своеволие и несправедливость помещиков. Требование земли со стороны крестьян они рассчитывали удовлетворить путем наследственного закрепления крестьянского надела за арендатором хутора, т. е. узаконением феодального наделения крестьян землей. В консервативном лагере советовали даже отказаться от рационализации сельского хозяйства, возвратиться к трехполью, отказаться от разведения картофеля и «увлечения» травосеянием. Отмечали, что все эти новшества, несомненно, требуют дальнейших реформ, вызывают необходимость в капиталовложениях в сельское хозяйство, а это бесповоротно ведет к продаже земли, главной основы поме18 Cv. Recke. Zur Beleuch-tung der agrarischen Verhâltnisse in den Ostseeprovin zen.— «Baltische Monatschrift», 1860, Bd. II, S. 330—332.
430


щичьей сословной власти19. Группе подобным образом настроенных дворян удалось в 50-х годах добиться отмены закона 1849 г., ставившего целью продажу земли крестьянам. В результате классовой борьбы в годы революционной ситуации закон 1849 г. был в 1860 г. восстановлен.
Другая группа консервативного дворянства имела несколько иную программу. И здесь господствовало нежелание передать землю крестьянам даже путем продажи на условиях помещика. Но, понимая, что возврат к старому невозможен, эта группа предлагала следовать английскому примеру: вообще уничтожить крестьянские хозяйства, превратить всех эстонских и латышских крестьян в мызных батраков, а землю отобрать под помещичьи поля20.
Одним из главных аргументов в защиту этих положений была теория расовой неполноценности эстонцев 21 и их низкого культурного уровня. Утверждалось, что эстонцы по природе не способны к самостоятельной хозяйственной деятельности и должны надолго или даже навсегда остаться под опекой немцев.
Некоторые консервативные группы дворянства (О. фон Грюневальд, Г. фон Бреверн) предлагали вместо продажи хуторов ввести наследственную аренду, ограничить право передвижения крестьян и установить максимальные ставки заработной платы батракам22. Этим предполагалось добиться консервации феодальных отношений, что соответствовало бы интересам помещиков.
Отражением консервативных взглядов в крестьянском вопросе была и пропаганда «прибалтийского пути», т. е. безземельного освобождения, как примера для освобождения русских крестьян. Этих взглядов, как известно, придерживался П. Валуев.
Дворянско-либеральное направление признавало необходимость дальнейшего развития капитализма в сельском хозяйстве. Это направление выражало интересы той части дворян, в хозяйствах которых элементы капитализма были сравнительно развиты и которые нуждались в капиталах для!перестройки своих имений. Так как источником капитала могла стать только крестьянская земля, то либеральное дворянство стояло за переход к денежной аренде и за продажу земли23. Но оно подчеркивало, что условия и сроки продажи должны зависеть от помещиков, а не определяться законом24. Существующее положение поэтому признавалось вполне удовлетворительным25. Выступая за переход к капитализму, либеральные помещики все же соглашались с крепостниками в том, что сословные и политические привилегии дворянства и сословная неполноправность крестьян должны сохраняться.
Следовательно, либеральное дворянство в Прибалтике стояло на позиции защиты прусского пути развития капитализма и лишь искало наиболее приемлемый для помещиков вариант этого пути.
19 Е. v. N о 1 с k е п. Russland allein hat nooh die Wahl. Berlin, 1857; H. A. v. Boc k. Sendschreiben an den bestândigen Secretair der livlândischen ôkonomischen und ge- meinnützigen iSocietât.— «Livlândische Jahrbücher der Landwirtschaft», N. Rf., Bd. II. Dorpat, 1850, S. 1—9; H. A. v. Bock. Noch ein Wort über die Frohne.—«Inland», 1856, nr. 52.
20 A. v. Meyendorf. Ueber Landwirtschaft in .Schottland.— «Livlândische Jahrbücher der Landwirtschaft», Bd. 16, 1863, S. 128.
21 C. v. R e с k e. Op. cit., S. 330—332; C. v. Recke. Die baltische Agrarreform und Professor Kawelin — «Baltische Monatschrift», 1860, Bd. II, S. 323—334.
22 A. T о b i e n. Die Agrargesetzgebung Livlands im 19. Jahrhundert, Bd. II. Riga, 1911, Sé 56; B. G. Grünewald. Ueber Dienstbotenverhâltnisse in Livland. Riga, 1861.
23 C. Hehn. Die Intensitât der livlândischen Landwirtschaft. Dorpat, 1858.
24 H. R a u t e n f e 1 d. Die Reform der livlândischen Credit-Societât und der Bauer- Rentenbank im Interesse des Gehochsland-Verkaufes. Riga, 1864, S. 4; «Baltische Wochenschrift», 1864, nr. 9, 12.
25 Der Verkauf bâuerliche Grundstücke in Livland. Dorpat, 1863.
431


Несколько иначе стремились решить крестьянский вопрос буржуазные либерал ы.
Ранними представителями буржуазно-либеральных взглядов можно считать Александра и Карла Хука 26. К. Хук имел купленное имение, но он был сыном таллинского бюргермейстра и не принадлежал к привилегированному дворянству. Его можно считать выразителем интересов той части немецкой буржуазии, которая была заинтересована во вложении капиталов в сельское хозяйство и в получении права приобретать в собственность дворянские имения-. Хуки выступали за капиталистическую перестройку помещичьего хозяйства, за уничтожение барщины, телесных наказаний, вообще пережитков феодализма. Они настаивали на уничтожении сословных привилегий дворянства, отличаясь этим от дворянских либералов. Но все их требования все же исходили из интересов преобразования помещичьего хозяйства в капиталистическое предприятие. Будущее Хуки мыслили как симбиоз крупного капиталистического и мелкого крестьянского хозяйства. Возникновение последнего допускалось ими только как необходимость с целью избежать крестьянских восстаний. Если первые выступления Хука в 40-е годы можно считать прогрессивными, то в 60-е годы такие взгляды отражали реакционную позицию защиты прусского пути. Этих взглядов придерживалась значительная часть немецкой буржуазии прибалтийских городов.
Буржуазно-либеральные взгляды выражал Ионсон-Хантвиг, первый эстонец, получивший солидное экономическое образование. Он учился в Тартуском и Йенском университетах, был активным членом Вольного экономического общества и редактировал в 1844—1864 гг. издаваемый обществом на немецком языке журнал «Mittheilungen der Kaiserlichen freien ôkonomischen Gesellschaft zu St. Petersburg». В журнале Ионсон пропагандировал рациональную агротехнику и критиковал феодальные порядки. Эту критику он часто проводил на основе примеров из Прибалтики. Основной причиной отсталости сельского хозяйства России Ионсон считал крепостное право и барщину. Отмечая невыгодность барщинного труда прежде всего для самого помещика — типичная аргументация либерала! — Ионсон осуждал барщину и как главный источник нищеты и отсталости крестьянского хозяйства. Этим он внес новый элемент в развернувшуюся в те годы в экономической литературе полемику о сравнительной выгодности принудительного и вольнонаемного труда 27.
К реформе 1861 г. Ионсон отнесся критически, серьезно осудив ее в первую очередь за то, что она не обеспечила крестьян землей. Количество надельной земли Ионсон считал недостаточным для существования жизнеспособного крестьянского хозяйства. В 1862 г. он начал выступать вообще против сохранившегося помещичьего землевладения и критиковал крупное помещичье хозяйство28. Ионсон высказал мнение, что сельское хозяйство должно развиваться на основе мелкого и среднего крестьянского землевладения.
Взгляды Ионсона после реформы, безусловно, развивались в демократическом направлении — в отличие, например, от И. Вернадского и других либералов, членов Вольного экономического общества, которые во26 A. Hue с k. Darstellung ider landwintschaf.tlichen Verhâltnisse in Esth-, biv- und Curland. Leipzig, 1845; C. F. Hueck. Das Gut Munnalas in Estland und meine Bewirt- schaftung desselben in den Jahren 1838 bis 1845. Reval, 184’5.
27 Cp. H. A. Ц a г о л о в. Очерки русской экономической мысли периода падения крепостного права. М., 1956, стр. 123.
28 Я. И о н с о н. Правила оценки сельскохозяйственных земель. СПб., J862.—J. Johnson. Etwas über die zweckmâssigste Grosse landwirtschaîtlicher Grundstucke.— «Mittheilungen der freien ôkonomischen Gesellschaft zu St. Petersburg», 1862, S. 321, 322, 329 332.
432


сторгались реформой 1861 г. и удовлетворялись создавшимся в пореформенный период положением.
Либерального направления в период революционной ситуации придерживался и журнал «Baltische Monatschrift». Журнал стоял за быстрое развитие капитализма, за создание крестьянской земельной собственности, выступал против сохранения пережитков личной зависимости. Большое внимание обратила на себя появившаяся в журнале анонимно статья «Пролетарский характер крестьянского сельского хозяйства в ЛифляВдии, и Эстляндии». Автор указывает в ней на бедственное положение крестьян и считает причиной этого «пролетарский характер» их хозяйства, т. е. состояние арендатора. Автор ратует за создание крестьянской земельной собственности и стоит за продажу земли по установленным низким ценам, выступая тем самым против помещичьего выкупа 29. Но и эта сравнительно радикальная статья исходит из принципа будущего сосуществования крестьянского и юнкерского помещичьего хозяйств.
В среде городского населения в период революционной ситуации возникали и более радикальные течения. Особенно резко выступала газета «Ревальше Цейтунг». Критикуя в 1858—1861 гг. чрезмерную власть дворянства и разоблачая злоупотребления этой властью, газета указывала на бедственное положение крестьянства. В программной статье говорилось следующее: «Мы стоим... за неограниченное право передвижения, за заметное ограничение телесных наказаний, за создание прочного крестьянского землевладения, за открытие школ и за закрытие кабаков»30. Это, безусловно, прогрессивные требования. Но все же необходимо отметить, что здесь выставляется 'требование только ограничить право телесного наказания крестьян, а не уничтожить его. Создание крестьянского мелкого землевладения предполагалось, конечно, не путем раздела помещичьих имений, а путем продажи земли крестьянам.
По другим вопросам газета также выдвигала буржуазные требования: отстаивала уничтожение цеховых порядков, расширение школьной сети для бедных слоев городского населения, поддерживала культурные стремления эстонцев.
В близких к редакции газеты кругах была составлена и книга «Эстонец и его господин», напечатанная анонимно в Берлине на немецком языке в 1862 г.31 В ней подвергается исключительно острой критике положение в деревне после освобождения крестьян, разоблачается эксплуатация крестьян на барщине и бесчеловечное обращение с ними. Разоблачая эгоизм и эксплуататорскую сущность аграрной политики дворянства, автор считает добродетельными законы, изданные царским правительством: вся беда в том, что бароны нарушают эти законы. Из острой критики существующих порядков автор не делает ясного программного вывода и не предлагает конкретного решения крестьянского вопроса. Автор считает, что точнее исполнение существующих законов улучшило бы положение крестьян и предотвратило бы восстания. Добиться последнего он считает необходимым. Он пишет, что поводом всего его выступления, т. е. составления книги «Эстонец и его господин», было восстание крестьян в 1858 г. и бесчеловечная расправа с ними. Чтобы помочь предотвратить в будущем подобные события, автор и издает свою книгу.
Большая часть книги описывает прошлое (20—40-е годы) Особое внимание надо обратить на последние главы, в которых критикуются 29 «Der Pro’.etarier Charakter bâuerlicher Ackerbau-Industrie in Liv- und Esth- land».— «Baltische Monatschrift», 1860, Bd. II, S. 102—111, 121—133.
30 «Revalsche Zeitung», 2. I 1861.
31 «Eestlane ja tema isand. Talupoegade majandusliku olukorra ja nende seisundi valgustamiseks Eestimaal kirjutanud' keegi, kes pôle eestlane, ega tema isand». Berlin, 1861. Эстонский перевод: Таллин, 1959.
28 Заказ № 1031
433


помещичьи проекты продажи земли. Помещики стремились провести продажу земли крестьянам как выкупную операцию. Цена земли назначалась такой, что крестьянин по сути должен был выкупать феодальные повинности, оплачивая за много лет вперед стоимость барщины. Книга «Эстонец и его господин» выступает против этих произвольно назначаемых помещиком цен и стоит, следовательно, за продажу земли крестьянам, а не за выкуп. Это можно считать самой радикальной частью работы, безусловным выражением некоторого демократизма, защиты крестьянских интересов.
Появление книги «Эстонец и его господин» вызвало чрезвычайное озлобление в лагере дворянства. В развернувшейся полемике газета «Ре- вальше Цейтунг» признала себя солидарной с высказанными в «Эстонце и его господине» взглядами. Редакция отмечала, что самым большим злом для крестьян является отсутствие правовых гарантий крестьянского сословия, т. е. положение, при котором существующие законы не соблюдаются и могут безнаказанно нарушаться помещиками. Крестьянин должен иметь право собственности, его право передвижения не должно быть ограничено, и его нельзя наказывать без суда, в частноправовых вопросах все сословия должны быть равны перед законом. Уничтожения сословной неполноправности крестьян все же газета не требовала.
Направление, представленное газетой «Ревальше Цейтунг» и книгой «Эстонец и его господин», остро критиковало феодальные и полуфеодальные порядки, господствовавшие в Прибалтике, но для устранения их предлагало умеренную либерально-буржуазную программу. В нашей литературе иногда высказывалась мысль, что газета «Ревальше Цейтунг», а также автор книги «Эстонец и его господин» выражали демократические взгляды, были идеологами крестьянства. С этим нельзя полностью согласиться. С критикой феодализма в период революционной ситуации 1858—1863 гг. выступали как либералы — идеологи буржуазии, так и демократы — идеологи крестьянства. Критика эта сама по себе и в 60-е годы являлась прогрессивной. Но дальше прусского пути развития капитализма никто из представителей отмеченного направления не шел.
Никак нельзя ставить на одну ступень требования уничтожения феодальных порядков и установления буржуазных отношений, выдвинутые в конце XVIII в. просветителями Меркелем и Петри, с пропагандой буржуазных отношений в 1860—1861 гг.32 Историческая эпоха была уже совершенно иной. Выступить с последовательно буржуазными требованиями в конце XVIII и начале XIX в., требовать в то время полной личной свободы и земельной собственности крестьянам, уничтожения всех дворянских сословных привилегий — это для конца XVIII в. безусловно революционная программа.- В 1861 —1862 гг. дело обстояло иначе. Вопрос о переходе к капитализму к этому времени был уже исторически решен, речь шла лишь о том, каким путем осуществится этот переход. Ни автор книги «Эстонец и его господин», ни «Ревальше Цейтунг» в крестьянском вопросе не шли дальше прусского пути. Об уничтожении помещичьего землевладения вопрос даже не поднимался.
Но в острой критике отношений, существовавших в эстонской деревне, в глубоком сочувствии тяжелой доле крестьян явно выражается демократическая тенденция отмеченных выше выступлений. Хотя это просветительское направление общественной мысли в 60-е годы XIX в. выражало интересы крестьянства неполно и непоследовательно, оно являлось прогрессивным. Ценным было еще и то, что угнетенный эстонский крестьянин нашел своего заступника в лице передового русского интеллигента.
32 См., например, предисловие И.
Кахка к эстонскому -изданию книги, стр. 27-
434


Кто же был автором книги «Эстонец и его господин», а также и статей в газете «Ревальше Цейтунг»?
Книгу «Эстонец и его господин» написал, видимо, учитель русского языка, впоследствии цензор В. Благовещенский'. Авторство Благовещенского подтверждается, на наш взгляд, достоверными данными33. В авторстве Благовещенского усомнился в последнее время журналист Л. Любарский34, который считает, что книга, выражающая (по мнению Любарского) те же взгляды, какие выражал А. Герцен, не могла быть написана цензором, который в течение многих лет очень добросовестно запрещал всякую «крамолу», в частности и лондонскую. Но дело как раз в том, что в «Эстонце и его господине» никакой крамолы нет. Книга эта была допущена цензурой к распространению в России. Правда, когда она была переведена на русский язык, разрешение для ее печатания отдельной книгой не было получено, но она могла появиться в «Чтениях в императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете». Московский цензурный комитет, несмотря на свой отказ, дал книге все же сравнительно мягкую оценку: «...во всей статье (т. е. книге.— Л. Л.) проведена идея, что хотя правительство и издавало законы для улучшения быта крестьян, но эти законы или совсем скрывались от крестьян, или вовсе не исполнялись, так как все местное управление находится в руках дворянства...». Цензурный комитет счел, что книга «по содержанию своему могла бы способствовать к возбуждению неприязни эстонских крестьян против их помещиков и к нареканию на действия и распоряжения правительства»35. Не в таких тонах, как мы знаем, оценивала цензура произведения Герцена.
О В. Благовещенском известно, что он принадлежал к группе прогрессивной таллинской разночинной интеллигенции (Ф. Н. Руссов, А. Нейс, Я. Нокс и др.). Это были люди отчасти из эстонцев, которым удалось приобрести некоторое образование и которые служили чиновниками в местных учреждениях. Один из них — Руссов был членом редакции «Ревальше Цейтунг». Он-то и определял направление газеты в 1860— 1862 гг.
Просветительская деятельность этой группы являлась прогрессивной, но все же далекой от борьбы русской революционной демократии.
На основе стихийной борьбы крестьян и конкретных требований, выраставших из повседневных нужд, оформлялись в середине XIX в. взгляды идеологов крестьянства. Своеобразным для Эстонии можно считать то обстоятельство, что процесс дифференциации крестьянства зашел к середине XIX в. сравнительно далеко. Крестьянство в Эстонии в 1858— 1863 гг. не было уже однородной массой. Поэтому различные слои крестьян выступали в общей для всех антифеодальной и антипомещичьей борьбе со своими специфическими требованиями и с различной степенью активности. В борьбе против барщины, ограничений личной свободы, вообще против феодальной власти помещика батраки и хозяева выступали обычно дружно. Так это было в 1858 г. Разногласия начинались с вопроса о приобретении земли. Возникающая сельская буржуазия, т. е. зажиточные крестьяне-хозяева, мельники, корчмари, которые пока были арендаторами хуторов, стремилась прежде всего получить хутора в полную собственность. Самым радикальным, по существу революционным было при этом требование безвозмездной передачи хуторов крестьянам. Арендаторы средних и мелких хуторов требовали, кроме joro, увеличения размеров своей земли, т. е. прирезок за счет помещичьей.
33 Л. Лоо не. Об авторе книги «Эстонец и его господин» (на эст. языке). ^^ЗЬ34 ji ^Любарский.’Слово дружбы. Таллин, 1956, стр. 316—330. Л. Любарский
не учел ряд фактов, которые не оставляют сомнения в авторстве Благовещенского.
35 См Л. Любарский. Слово дружбы, стр. 315—316.
435
28е


Батраки, бобыли и все малоземельные, а их было более половины всех крестьян, требовали бесплатного обеспечения землей, причем выдвигались требования передачи помещичьей земли крестьянам и уравнительного дележа всей крестьянской земли.
В связи с началом более активной продажи хуторов в 1861 —1863 гг. все слои крестьянства заволновались. Зажиточные крестьяне, имевшие некоторые сбережения, начали покупать хутора на условиях, диктуемых помещиками.
При высоких ценах на сельскохозяйственную продукцию, особенно на лен, в начале 60-х годов материальное положение крестьян-собственников, эксплуатировавших батраков и бобылей, стало быстро улучшаться. Эта малочисленная верхушка крестьянства («гроссбауеры») имела известные возможности для преуспевания и при прусском пути развития капитализма. По мере того как их противоречия с помещиками ослабевали, усиливался антагонизм с безземельным крестьянством, так как зажиточные хозяева хуторов боялись притязаний безземельных крестьян на свою собственность. Как только батракам и бобылям, а также арендаторам мелких хуторов стало ясно, что у них нет никакой возможности приобрести землю путем помещичьего выкупа, среди них усилилось движение за получение бесплатного «душевого надела». Но их требование уравнительного дележа всей земли было направлено не только против помещичьей собственности, но и против землевладения зажиточных крестьян.
Понятно, что идеологи нарождающейся эстонской сельской буржуазии при таких обстоятельствах стали ярыми защитниками частной собственности, следовательно, и помещичьей собственности. Тем самым они согласились на существование рядом помещичьего и крестьянского хозяйства, т. е. примирились с прусским путем развития капитализма36.
Выразителем интересов малочисленной верхушки эстонского крестьянства в 1857—1863 гг. можно считать редактора эстонской газеты «Пярну Постимеес» И. В. Янсена. Янсен рассчитывал путем соглашения с помещиками создать эстонским крестьянам-хозяевам благоприятные условия. Правда, он в какой-то степени критиковал осуществляемый помещиками способ перехода к новым формам хозяйствования, выступая против высоких арендных платежей и высоких цен на землю, высказывался против сохранения пережитков феодализма. Но классовая точка зрения Янсена ярко вырисовывается уже в 1861 —1862 гг. Рассуждая о структуре общества, Янсен писал, что «хозяева и батраки всегда были и всегда будут», это то же самое, что день и ночь, что лето и зима, что тепло и холод. Янсен, таким образом, приравнивает деление общества на классы к вечным явлениям природы, против которых протестовать нет никакого смысла. Поэтому он советовал батракам терпеливо переносить свое положение, терпеть даже обиду и несправедливость и отвергал всякую мысль о возможности существования общества без классов 37
Когда требование земли со стороны безземельных крестьян стало все более обращаться не только против помещиков, но и против крестьян- хуторян, критика Янсена ослабела. Уже в 1861 —1862 гг. он обрушивается на все посягательства на частную собственность: несправедливо отнимать и ущемлять чью бы то ни было собственность — это грех против государственных и божьих законов. Защищая неприкосновенность земельной собственности богатого крестьянина, Янсен становится защит36 Крестьян-хозяев в обшей сложности во всей Эстонии было не больше 30%. Из рих около Ю.% мы можем считать зажиточными. Батраки и бобыли составляли, следовательно, большую часть населения.
37 Л. Лооне. Социально-экономическая программа газет «Пярну Постимеес» и «Ээсти Постимеес».— «Эдази», 1957, № 34.
436


ником помещичьей собственности — раз нельзя Отнимать землю у хозяина хутора, нельзя отнимать землю и у помещика. Такая аргументация привела Янсена к защите феодальных пережитков — высоких арендных платежей, барщины, даже телесного наказания38. Так идеологи эстонской сельской буржуазии быстро примирились с прусским путем развития капитализма.
Совершенно закономерно, что эти взгляды привели Янсена в 70-е годы к полному переходу на сторону немецких баронов. Мы расцениваем И. В. Янсена как представителя консервативно-буржуазного направления общественной мысли.
К либеральным взглядам склонился в период революционной ситуации Фр. Р Крейцвальд, известный писатель-публицист и собиратель фольклора. По поводу оценки Крейцвальда у наших историков и литературоведов возникали споры. Его называли то просветителем, то либералом, то демократом. Рассмотрим взгляды Крейцвальда в крестьянском вопросе.
Крейцвальд — один из первых и (в 30—40-е годы) очень немногих эстонцев с высшим образованием, врач по профессии. В печати он начал выступать в те годы с критикой господствующих в эстонской деревне отношений. Он указывал на бедственное положение крестьян, на их угнетение помещиками. Для всей деятельности Крейцвальда характерна неустанная защита крестьянских интересов, подход ко всем явлениям жизни с точки зрения интересов эстонских крестьян. Выступления Крейцвальда отличают глубокий гуманизм, отстаивание прогресса, осуждение средневекового мракобесия.
Выражая стремление крестьян к лучшей жизни и освобождению от помещичьего гнета, Крейцвальд верил, что достигнуть этого можно путем постоянной критики и разоблачения пороков, путем распространения знаний и просвещения среди крестьянских масс. Известные надежды Крейцвальд возлагал и на разъяснительную работу среди господствующего класса, который он призывал к гуманности. В 40-е годы Крейц- вальл выработал обширную программу народного просвещения и распространения сельскохозяйственных знаний среди крестьян. Он сам систематично занимался проведением в жизнь этой программы39 К острым формам классовой борьбы Крейцвальд уже тогда относился отрицательно. Выступления Крейцвальда в 1830 и 1840-х годы — это буржуазное просветительство в самом подлинном смысле слова.
Ко времени революционной ситуации у Крейцвальда выработалось убеждение, что сельское хозяйство должно развиваться через крестьянский хутор. В независимом от помещика крестьянском хозяйстве он хотел видеть носителя передовой зоотехники. О юнкерском помещичьем хозяйстве Крейцвальд отзывался отрицательно40. Это было большим достоинством взглядов Крейцвальда. По существу он приближался к положительной оценке развития капитализма по американскому пути — через крестьянское хозяйство. Но при всем том Крейцвальд не смог указать, как добиться создания мелкой крестьянской собственности. Он советовал помещикам отказаться от ведения самостоятельного хозяйства. В 1858 г. Крейцвальд проводил в своих рассказах совершенно наивные мысли: добрый помещик дарит землю крестьянам41.
В те же самые годы, как мы уже указывали выше, по всей Эстонии проходили крестьянские волнения, переселенческое движение, широко распространилось требование «душевого надела», т. е. требование земли без выкупа. Крейцвальд не поддерживал этой борьбы крестьян, так 38 Pôhjooni majandusliku motte ajaloost Eestis XÏX saj., 1k. 161 —163.
89 Pôhroon' ma:andiisl:ku motte aja’.oost Eestis XIX saj.. !k. 94—95.
40 Fr. R. К г e u t z w a 1 d. Maailm ja monda. Tallinn, 1853, 1k. 203—204.
41 Fr. R. Kreutzwald. Pôllumees ja ametmees. Tartu, 1858.
437


как относился отрицательно к восстаниям и революциям, вообще к насильственным методам политической борьбы. Стоя на позиции общечеловеческого гуманизма, он считал конфискацию чьей-либо собственности и даже установление обязательных низких цен на землю несправедливостью. Крейцвальд надеялся, что процесс исторического развития сам по себе уничтожил власть дворян, и не считал необходимой борьбу, требовавшую жертв. Эти взгляды привели Крейцвальда к реакционным выступлениям. Он стал обращаться в печати к крестьянам, выступая против революционного требования передачи им помещичьей земли без выкупа42. Когда помещики приступили к продаже земли (в 60—70-е годы), то, несмотря на то, что условия продажи были разорительны для крестьян, Крейцвальд советовал согласиться на условия, диктуемые помещиками43. Он предполагал, что это явится единственной реальной возможностью создания крестьянской земельной собственности. В отличие от Крейцвальда радикальные идеологи крестьянства, хотя и советовали крестьянам покупать землю, не переставали призывать к борьбе против помещичьих условий продажи, т. е. феодального выкупа. Крейцвальд же продолжал высказываться против предложений конфискации земли у помещиков и писал, что отнять землю у собственника, который ее, может быть, купил,— это большая несправедливость. Признавая злодеяния немецких захватчиков в прошлом, Крейцвальд все же считал, что нельзя творить суд над этими делами 700 лет спустя. Крейцвальд согласился фактически с прусским путем развития капитализма, с сосуществованием помещичьего и крестьянского хозяйств. Однако Крейцвальд не стал апологетом буржуазного строя, становление которого он наблюдал в 70-е годы. Он и далее осуждал хищнические черты формирующего ся в деревне кулачества, жестокую и бесчеловечную эксплуатацию батраков.
Крейцвальда у нас называют обычно просветителем-демократом. Это определение можно считать правильным, тем более что большая часть его выступлений происходила в период, когда либеральный и демократический лагери еще полностью не размежевались. Хотя в крестьянском вопросе он в годы революционной ситуации склонился к позиции либералов, его деятельность в целом надо оценить как глубоко прогрессивную.
Интересы основной массы эстонского крестьянства выражали буржуазные демократы. Представители демократической интеллигенции, они в большинстве своем были тесно связаны с народом, многие из них являлись выходцами из среды угнетенного крестьянства и сами испытали произвол и насилие помещиков. Они поддерживали, а зачастую и возглавляли борьбу крестьян против помещиков. Эта борьба в 80-е годы слилась с эстонским национальным движением, т. е. с борьбой всего эстонского народа за предоставление ему равных с привилегированным немецким дворянством и буржуазией прав, против национального гнета, за свободное развитие эстонской национальной культуры.
В годы революционной ситуации оформились взгляды демократа И. Кёлера.
Член Российской академии художеств профессор живописи И. Кёлер был сыном эстонского крестьянина. Он с большим трудом приобрел высшее художественное образование в Петербурге. Кёлер уехал в 50-е годы за границу и там с большим сочувствием следил за освободительной борьбой, руководимой Гарибальди. На формирование взглядов Кёлера в крестьянском вопросе деятельность Гарибальди оказала значительное влияние.
42 Fr. R. Kreutzwald. Jutud. Tallinn, 1953. См. рассказ «Михкел Пыллупапп».
43 См. Pôhijooni majandusliku motte ajaloost Eestds XIX saj., 1k. 100—101.
438


Во взглядах Кёлера центральное место занимал вопрос о земле Кёлер был убежден, что вся земля должна принадлежать крестьянам, причем наиболее целесообразной формой собственности Кёлер считал хутор величиною примерно в 35 га. При этом он ставил в пример поземельные отношения во Франции, т. е. мелкую крестьянскую собственность. Отрицательно относился Кёлер и к русской общине. Он указывал, что в общине большинство крестьян неизбежно прозябает, голодает. Улучшить свое положение могут лишь те немногие, которые угнетают других членов общины, или те, кому посчастливится найти работу вне общины 44.
Наблюдая тяжелое положение эстонской деревни, Кёлер пришел в начале 60-х годов к убеждению, что основной причиной крестьянских бедствий является безземелье. Пока земля принадлежит помещику, крестьяне будут бедствовать. «Каждый земледелец,— писал Кёлер,— понимает, что пока у эстонца не будет твердой земли под ногами, до тех пор ему не поможет выйти из беды и даже обработка земли на научной основе, так как в теперешнее время господин властен выжать из арендатора все, что тот в состоянии вырвать у земли».
Кёлер страстно осуждал освобождение крестьян без земли. Он считал, что в Прибалтике крестьян вообще еще нельзя считать свободными, так как свобода без земли — это мнимая свобода. Безземельный крестьянин попадает в новую кабалу к помещику; «Народ без земли никогда нельзя считать свободным»,— писал он и подчеркивал, что «крестьянин не свободен, если его земля находится в чужих руках».
В своих выступлениях Кёлер исходил из идеи права крестьян на землю. В. И. Ленин, как известно, писал: «Идея „права на землю“ и „уравнительного раздела земли“ есть не что иное, как формулировка революционных стремлений к равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего землевладения» 45.
Идею о праве крестьян на землю Кёлер обосновывает многосторонней аргументацией. Обращаясь к известной буржуазной теории, гласящей, что «право собственности выводится из приложения личного труда к предметам внешней природы», он указывает: «Факт неоспорим, что земля прибалтийского края в течение более тысячелетия находилась во владении эстонцев и ливов и что лишь благодаря их напряженному и настойчивому труду она превратилась из первобытных лесов и болот в плодородные поля и луга. Следовательно, с этой точки зрения крестьяне прибалтийской губернии имеют несомненное историческое и нравственное право считать эту землю своею полною собственностью»46. Отсюда Кёлер делает вывод, что «у прибалтийских крестьян было историческое право освободиться из-под барского своеволия, освободиться полностью— со своими землями и притом без выкупа»47. 3tq утверждение Кёлера постоянно встречается в его речах и письмах.
Кёлер требует наделения землей без выкупа не только крестьян-хозяев, но и многочисленных в Прибалтике батраков и бобылей. С большим сочувствием пишет он о положении безземельных крестьян, которые живут в ужасных условиях и семьи которых зачастую голодают. Выход из этого положения Кёлер видит в том, что помещичьи земли следует разделить между батраками и бобылями48.
44 И. Кёлер. Община и подворное хозяйство. Литературный музей АН ЭССР. Тарту (рукопись).
45 В. И. Ленин. Соч., т. 18, стр. 11—12.
46 Литературный музей АН ЭССР, ф. 69, д. М., 13:3, л. 12.
47 Там же, д.М., 24 6, л. 25.
48 Там же.
439


Требование предоставления эстонским крестьянам земли-без выкупа было прогрессивным, революционным по содержанию. Как отмечает Ленин, конфискация земли без выкупа в буржуазном обществе абсолютно несовместима с реформаторством49. Но субъективно Кёлер не был революционером. Он неоднократно подчеркивал, что не одобряет насильственных методов борьбы. Кёлер надеялся добиться передачи земли крестьянам без выкупа путем правительственной реформы, он наивно верил в доброжелательность правительства к крестьянству. В этом смысле на него сильно повлияла политика царского правительства в Польше. Проведенная там в демагогических целях реформа 1864 г. подкрепила иллюзии Кёлера. При этом Кёлер и другие вожди эстонского крестьянства надеялись, что существовавший тогда конфликт царского правительства и прибалтийского дворянства разовьется до такой остроты, что в «наказание» помёщикам правительство проведет здесь такую же реформу, как и в Польше. Кёлер не сумел понять различия между революционной борьбой поляков и реакционными, сепаратистскими стремлениями фрондирующего прибалтийского дворянства.
По существу своему взгляды Кёлера были революционны и выражали самые далеко идущие требования крестьян. Но Кёлер до конца своей жизни оставался в плену царистских иллюзий и не сумел понять, что добиться осуществления своего идеала — наделения всех крестьян землей без выкупа можно только путем революционной боэьбы.
К взглядам Кёлера подходит характеристика, данная В. И. Лениным некоторым группам крестьян во II Государственной думе. Ленин приводит пример крестьянина, который только «на словах предан старой власти, на деле добивается земли, борется с помещиками и не согласится платить кадетских размеров выкуп»50. В. И. Ленин отмечает дальше, что такие крестьяне, разочаровавшись в том, что землю им «отдадут», могут пойти только далеко влево, подчеркивая, что этих кажущихся «правыми» крестьян никак нельзя ставить на один уровень с кадетами, т. е. буржуазными либералами. В. И. Ленин пишет: «Нам больше по дороге окажется, пожалуй, с ,,правым“ крестьянином, чем с „либеральным", „демократическим" кадетом...»51. Во взглядах Кёлера много схожего со взглядами этих групп крестьянства, которые стремились получить землю без выкупа, но требовали этого «по закону». Кёлер тоже до конца своей жизни не допускал никакого компромисса с помещиками, считая, что эстонский крестьянин имеет право на свою землю без выкупа. Помещик-грабитель должен ему эту землю вернуть. Но до конца своей жизни он верил, что добиться этой цели можно путем реформы.
Назвать Кёлера либералом, как это стремились делать эстонские буржуазные историки, конечно, неправильно. Кёлер — демократ, правда, буржуазный, а не революционный. Таких же взглядов придерживалось все радикальное направление эстонского национального движения, друзья и единомышленники Кёлера — К. Р. Якобсон, М. Митт, А. Петерсон и др. Для них всех характерно стремление полностью отделаться от немецких помещиков, они мечтали об изгнании баронов и хотели направить сельское хозяйство на американский путь развития. При этом они не доходили до признания революционных методов борьбы, хотя некоторые представители этого направления, например К. Р. Якобсон, теоретически не отрицали права народа совершать революцию.
Буржуазные демократы в Эстонии выражали интересы крестьянства. Но они, как мы видим, во многом отличались от идеологов крестьянства в России. От русских революционных демократов 60-х годов они отлича49 См. В И. Ленин. Соч., т. 13, стр. 261.
50 Там же, стр. 349.
51 Там же.
440


лись в первую очередь тем, что их социально-экономическим идеалом было идеализированное капиталистическое общество, а не социализм, как у Чернышевского и у революционных народников. Причины формирования такой идеологии в Эстонии понятны. Начавшаяся в Эстонии продажа хуторов в единоличное владение крестьянам привела к быстрой победе капиталистических отношений в деревне. Положение хозяина купленого хутора стало вскоре нссоавненню лучше, чем арендатора, который нередко отбывал еще барщину. Преимущества капиталистического строя по сравнению с феодальным для крестьянина были очевидны, противоречия же капитализма находились еще в зачаточном состоянии. Поэтому понятна защита буржуазных отношений идеологами эстонского крестьянства.
В Центральной же России создалось иное положение. Там на основе душевого надела в несколько десятин не могло возникнуть жизнеспособное крестьянское хозяйство — это было возможно только при условии раздела всей помещичьей земли. Поэтому в России крестьянство боролось за полное уничтожение помещичьего землевладения, чтобы создать условия для самостоятельного крестьянского хозяйства. Идеологи русского крестьянства в период реформы и непосредственно после нее были социалистами. Они вдохновлялись как в своей практической деятельности, так и в теоретической борьбе идеей уничтожения всякой эксплуатации и установления социализма. Так как русская революционная демократия боролась против частной'собственности вообще, то этому вполне соответствовало и требование радикального уничтожения феодальной собственности.
В Эстонии же в 1860-е годы самым крайним было требование крестьян-хозяев получить свой хутор в полную собственность без выкупа. Оно являлось революционным, так же как и стремление владельцев мелких хуторов получить прирезки от помещичьей земли. Однако это была все же более умеренная атака на помещичье землевладение, чем требование полного раздела всей земли между крестьянами. В Эстонии раздел земли соответствовал интересам батраков и бобылей. Но в 60-е годы самостоятельная идеология пролетариата еще не оформилась. Самым радикальным направлением того времени была буржуазно-демократическая идеология, выражавшая интересы средних слоев крестьянства и боровшаяся за такой путь развития капитализма, который способствовал бы интересам крестьян, а не помещиков. На основе интересов сельского пролетариата последовательная революционная борьба за уничтожение всего помещичьего землевладения могла развернуться только в начале XX в.—в 1905 г.
О конкретных связях эстонских буржуазных демократов с русской революционной демократией известно мало. Мы даже не знаем, в какой мере они были осведомлены о деятельности Чернышевского и Герцена. Некоторыми сведениями о Герцене, безусловно, располагал Кёлер, а также Адам Петерсон, один из активных организаторов крестьянского движения 1864—1865 гг.— так называемой петиционной кампании. Есть данные, что Петерсон то ли получал сведения, то ли имел связь с последователями Герцена через своих петербургских родственников. Но вожди эстонского крестьянства не сумели понять характера борьбы и целей русской революционной демократии. В ее программе они считали главным требование сохранения общины. Введение общины в Эстонии вожди здешнего крестьянства считали абсолютно неприемлемым. Не сумев разглядеть классовой сущности царизма, эстонские буржуазные демократы оставались в плену царистских иллюзий. Они не постигли характера революционной борьбы Герцена, которая ими воспринималась в большей мере как борьба только против царизма, а не против помещиков. На самом же деле как раз русские революционные демократы своей борьбой 441


самым радикальным образом защищали интересы эстонского угнетенного крестьянства, в частности его бедняцких и пролетарских слоев52. Н. Г. Чернышевский в «Современнике» дает уничтожающую критику прибалтийских аграрных порядков и выступает против проектов остзейского решения крестьянского вопроса в России53. «Колокол» с первых же номеров начинает борьбу против предполагаемого остзейского решения крестьянского вопроса 54. В этих статьях указывается, что в сущности прибалтийские крестьяне не свободны. В «Колоколе» от 15 октября 1858 г. один корреспондент признает, что «Положения, составленные для остзейских губерний, были действительно введены без потрясений, наружный порядок был соблюден», но «прошло 40 лет, и перед вами жалкое население крестьян, не имеющих собственности, зависящих совершенно от корпорации дворянства, пребывающей в организованной стачке против населения крестьян. Поэтому весьма естественно, что сельское население нищее, жалкое, недовольное, можно сказать, неоседлое... Особенно жалко положение значительного класса бездомных работников (Knecht) ».
1 октября 1858 г. в «Колоколе» было опубликовано «Письмо к редактору», где описывалось крестьянское восстание 1858 г. Автор статьи был хорошо осведомлен о событиях в Эстляндии. Статья эта кончалась известным призывом «к топору».
В Тартуском университете в 1857—1860 гг. обучались революционно настроенные русские студенты, которые имели связь с Герценом и посылали ему корреспонденции из Тарту. В 1856—1860 гг. в Тарту учился видный впоследствии деятель «молодой эмиграции» и Гейдельбергской русской читальни В. Бакст55. На основе получаемых из Эстонии сведений Герцен наметил революционное решение аграрного вопроса в Прибалтике. Он отвечал своим приверженцам в Тарту, что не студенческие перебранки, а аграрный вопрос является самым важным, самым жгучим в данное время. Он высказывал убеждение, что немецких помещиков надо просто-напросто изгнать — и не для того, чтобы их заменить русскими помещиками (как об этом тайно мечтали славянофилы), а для того чтобы эстонские крестьяне остались свободными с землею56. Это революционное требование являлось по существу и целью вождей эстонского крестьянства в последующие десятилетия. О том, что Герцен и Огарев были хорошо осведомлены о политических настроениях в Эстонии, свидетельствует и то, что в 1862 г. они разочаровались в возможности создать в Тарту революционный центр. В своем плане подготовки всероссийской революционной организации Огарев дает Тарту отрицательную характеристику: «Дерпт — теперь малозначащий центр; для русских и поляков враждебный университет. Его лучше обойти»57.
Как мы видим, Герцен действительно стремился принять непосредственное участие в революционной борьбе не только русского, но и эстонского крестьянства, через «Колокол» призывал крестьян «к топору», учил их, что они должны выгнать немецких помещиков, если хотят остаться «свободными с землею», всеми силами пытался создать для этого руководящие революционные центры в Прибалтике.
Итак, в период революционной ситуации мы можем в крестьянском вопросе в Эстонии выделить следующие главные направления.
’52 См. Ю. Кахк. «Колокол» Герцена и крестьянское движение в Эстонии..., стр. 451—462; глава о революционной ситуации в уже упоминавшихся «Очерках из ■истории эконом-ической мысли в Эстонии в XIX столетии» (на эст. яз.). Таллин, 1958.
53 «Современник», 1858, VII, стр. 29; X, стр. 28—29.
54 «Колокол», 1 октября 1857; 15 мая, 15 декабря 1858.
55 L. Loone. Uusi andmeid Herzeni korrespondentidest Baltimail («Новые данные о корреспондентах Герцена в Прибалтике»).— «Edasi», 1959, 23. mai.
56 «Колокол», 1 октября 1859 г.
57 «Литературное наследство», т. 61, стр. 503.
44?


В помещичьем лагере имелась группа консервативного дворянства, представлявшая феодальную реакцию, выступавшая вообще против развития капитализма и стремившаяся возвратиться к дореформенным порядкам. Но преобладали среди помещиков идеологи либерального дворянства. К ним примыкали представители либеральной буржуазии и идеологи эстонской сельской буржуазии. Хотя каждое из этих направлений выдвигало свою конкретную программу, отличавшуюся большим или меньшим либерализмом, но все эти направления объединяло то, что они стояли на позиции прусского пути развития капитализма.
За крестьянский путь развития капитализма в Эстонии выступали буржуазные демократы — идеологи крестьянства. Это направление выражало в основном интересы всего крестьянства, в частности его средних слоев. Демократические тенденции имелись и в среде мелкобуржуазных слоев города, среди городской разночинной интеллигенции. Но представители демократического лагеря, боровшиеся за крестьянский, по существу за революционный путь, не осознали еще методов осуществления своих идеалов.
Наиболее последовательно в защиту угнетенного эстонского крестьянства в период революционной ситуации выступала русская революционная демократия во главе с Чернышевским, Герценом и Огаревым, опиравшаяся на широкую социальную базу многомиллионного крестьянства всей страны.


ДЕЯТЕЛИ РЕВОЛЮЦИОННОЙ СИТУАЦИИ
Е. Л. Рудницкая
(Москва)
НИКОЛАЙ ножин
Правомерность постановки темы о жизни и деятельности того или иного активного участника революционного движения не требует доказательств. Тем более это относится к деятелям еще недостаточно нами изученного революционно-демократического этапа русского революционного движения. Разработка подобных тем дает тот конкретный исторический материал, без которого невозможно воссоздать подлинную картину общественной жизни.
Личность Н. Д. Ножина и его деятельность неотделимы от практики революционной борьбы 60-х годов и теоретической работы революционно-демократической интеллигенции тех лет. Его короткая, но необычайно насыщенная жизнь неразрывно связана с историей русского общественного движения с момента его наивысшего революционного подъема 1861 г. до выстрела Каракозова: Ножин умер за день до этого события— 3 апреля 1866 г. на 25-м году жизни.
Мы еще мало знаем отдельных деятелей передовой фаланги 60-х годов и в этом отношении в долгу перед «революционерами 1861 года». К их числу принадлежит Николай Ножин, почти забытый историками русского революционного движения и общественной мысли.
I
«Первооткрывателем» и автором большинства работ о Н. Д. Ножине был Е. Е. Колосов — редактор 10-томного собрания сочинений Н. К. Михайловского. В «Библиографических заметках к X тому сочинений Н. К. Михайловского»1 Е. Е. Колосов поместил библиографию статей Ножина,- а в своем основном труде о Михайловском — «Очерки мировоззрения Н. К. Михайловского» 2 подверг анализу социологические взгляды Ножина.
Е. Е. Колосов рассматривал Ножина как идейного «предтечу» Михайловского, считал его одним из родоначальников народничества. Наиболее последовательно эта мысль проведена Колосовым в работе «Молодое 1 Н. К. Михайловский. Полное собр. соч., т. X. СПб., 1913.
2 Е. Е. Колосов. Очерки мировоззрения Н. К. Михайловского. Теория разделения труда, как основа научной социологии. (Схема и анализ). СПб., 1912.
444


народничество 60-х годов» 3. Вопрос взаимоотношений Ножина с организацией ишутинцев ставится им в статье «Н. К. Михайловский в деле Каракозова»4. Работы Колосова о Ножине содержат богатый фактический материал, полученный автором непосредственно от участников революционного движения 60-х годов. Однако, сосредоточившись исключительно на последнем этапе жизни Ножина, тесно связанном с деятельностью ишутинцев, Колосов оставил без внимания предыдущий период его жизни, по своим связям целиком принадлежавший делам и людям эпохи «Земли и воли». Это привело к односторонности трактовки им деятельности Ножина, усугубленной определяющим влиянием на Колосова образа Ножина, созданного Н. К. Михайловским — беллетристом и мемуаристом.
Биографический очерк С. Г. Сватикова «Николай Дмитриевич Ножин»5 в какой-то степени дополняет работы E. Е. Колосова в смысле хронологического охвата жизни Ножина. Он интересен главным образом тем, что в нем широко использованы ранее не известные воспоминания о Ножине его товарищей, составленные ими специально по просьбе Сватикова. В целом же очерк Сватикова о Ножине носит чисто описательный характер, содержание деятельности Ножина остается нераскрытым.
В советской литературе о Ножине появилась лишь одна статья6. Он рассматривается в ней в плане истории развития естествознания в России. Справедливо подчеркивая неразрывную связь передового мировоззрения Ножина с его прогрессивной ролью в истории русской науки, автор не располагал архивом самого Ножина, что ограничило его возможности.
Значительное место в литературе о Ножине Занимают мемуары. Среди них большой интерес представляет «Записка о Ножине» В. А. Черке- зова7, который хотя лично не был знаком с ним, но многое знал о нем со слов Н. А. Ишутина, П. Н. Ткачева и П. Михайлова, а также рассказ Г. А. Лопатина о выступлении Ножина на диспуте А. О. Ковалевского, свидетелем которого Лопатин был8.
Исключительное значение имеют воспоминания Л. И. Мечникова «М. А. Бакунин в Италии в 1864 году»9. Л. И. Мечников близко сошелся с Ножиным за время его жизни во Флоренции в 1863—1864 гг. Проникнутые глубокой симпатией к Ножину, его воспоминания содержат не только живые подробности ранней биографии Ножина, рассказанные им самим Мечникову, но и сведения о его остром идейном столкновении с Бакуниным. В «Страницах воспоминаний» И. И. Мечникова имеется ряд высказываний, характеризующих Ножина как ученого-естествоиспытателя 10 Особое место среди мемуаристов, писавших о Ножине, принадлежит Н. К. Михайловскому. Он познакомился с Ножиным незадолго до его смерти, в 1865 г., когда оба они стали сотрудничать в журнале «Книжный вестник». Об этом Михайловский рассказал в первой статье 3 E. Е. Колосов. Молодое народничество 60-х годов.— «Сибирские записки», 1917, № 2 и № 3.
4 E. Е. Колосов. Н. К. Михайловский в деле Каракозова.— «Былое», 1924, № 23.
5 С. Г. Сватиков Николай Дмитриевич Ножин.— «Голос минувшего», 1914, ¥2 10.
6 А. Е. Гайсинович. Биолог-шестидесятник Н. Д. Ножин и его роль в развитии эмбриологии и дарвинизма в России.— «Журнал общей биологии», 1952, т. XIII, № 5.
7 Опубликована E. Е. Колосовым в работе «Молодое народничество 60-х годов».— «Сибирские записки», 1917, № 3.
8 См. E. Е. Колосов. Н. К. Михайловский в деле Каракозова.— «Былое», 1924, К2 23.
9 Л. И. Мечников. М. А. Бакунин в Италии в 1864 г. Из воспоминаний.— «Исторический вестник», 1897, март.
10 И. И. Мечников. Страницы воспоминаний. М., 1946.
445


из цикла «Литература и жизнь». Своим же развернутым воспоминаниям о Ножине он придал своеобразную литературную форму. По словам самого Михайловского, он «его изобразил впоследствии под именем Бухарцева в своих полубеллетристических очерках «В перемежку». Это изображение очень точно, за исключением, конечно, отношений Бухарцева- Ножина к сочиненной фабуле очерков»11.
Справедливость утверждения Михайловского о точности изображения и, разумеется, достоверности сообщаемых им о Ножине-Бухарцеве фактах подтверждается сопоставлением со всеми известными нам по- другим источникам данными биографии Ножина.
Однако при несомненной достоверности изображения образ Ножина- Бухарцева, созданный Михайловским, является крайне односторонним. Это самозабвенно преданный науке, гениальный, как подчеркивает Михайловский, ученый и мыслитель, смелый, когда вопрос касается его научных убеждений или моральных принципов, и детски непосредственный и неприспособленный в житейском отношении. Михайловский видит в Бухарцеве тип нового человека, которым движет «чувство личной ответственности за свое общественное положение»12.
Этой этической оценкой Михайловский исчерпывает характеристику общественной стороны деятельности Ножина. Ножин — деятель русского революционного движения для Михайловского не существует. Вряд ли имеет особо принципиальное значение уяснение того, действительно ли, столь тесно общаясь с Ножиным в последний, необычайно напряженный по конспиративно-революционной деятельности год его жизни, Михайловский совершенно не был в курсе ее или кое о чем знал, но умолчал об этом в своих поздних литературных воспоминаниях, не желая раскрывать своих революционных связей, как это полагает Е. Е. Колосов. В любом случае Ножин-революционер, практик революционного движения был глубоко чужд Михайловскому, убежденному противнику революционных методов борьбы. В созданном им образе Ножина-Бухарцева он видел идеал ученого-социолога, кабинетного преобразователя общества классового в общество социальной гармонии.
Завершая обзор литературы, необходимо указать на два мемуарных, источника, принадлежащих лицам, для которых Ножин был непримири- мейшим идейным и политическим врагом. Один из них — «Записки» члена Следственной комиссии по делу Каракозова П. А. Черевина 13. Он передает мнение о Ножине, сложившееся в официальных кругах, как о человеке, имевшем ближайшее отношение к акту, совершенному Каракозовым, и ставит в прямую связь с этим событием смерть Ножина. Второй — воспоминания А. И. Дельвига 14. А. И. Дельвиг, в то время уже крупный сановник, по своему служебному положению был вовлечен в расследование по делу увоза Ножиным из родительского дома своей сестры. Его рассказ содержит интересные детали, характеризующие конспиративные приемы, которыми владел Ножин.
Основными источниками изучаемой темы является архивное дело «О кружке знакомых коллежского секретаря Николая Ножина и о причине его смерти» 15 и Приложения к нему 16. Дело было начато в связи с возникшим в ходе следствия по поводу событий 4 апреля 1866 г. предположением, «что преступление это не чуждо участия Ножина и друзей 11 Н. К. Михайловский. Полное собр. соч., т. VII. СПб., 1905, стр. 17.
12 Н. К. Михайловский. Полное собр. соч., т. IV СПб., 1909, стр. 279.
13 «Записки П. А. Черевина. Новые материалы по делу каракозовцев». Кострома, 1918.
14 А. И. Дельвиг. Мои воспоминания, т. III (1853—1867). М., 1903.
15 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 273 (на 137 листах). Начато 27 апреля 1866 г., кончено. 18 февраля 1867 г.
16 Там же, оп. 2, д. Г50—1'60, 1866 г.
446


его и что кратковременная болезнь его, окончившаяся смертью, находится в связи обозначенным событием»17.
В полном объеме следственное дело о Ножине никем из исследователей не было изучено. Частично материалы дела были использованы Е. Е. Колосовым для статьи «Н. Кт Михайловский в деле Каракозова». Биографические данные о Ножине и А. О. Ковалевском были извлечены из материалов следствия А. Е. Гайсиновичем для упоминаемой выше статьи. Что касается Приложения к делу, т. е. архива Ножина, то он оставался неизвестным исследователям и впервые обнаружен нами.
Архив Ножина после его смерти был взят для разбора его близким товарищем В. А. Зайцевым. При обыске, произведенном у него во время ареста, последовавшего в связи с делом Каракозова, бумаги Ножина были взяты в Следственную комиссию Муравьева 18. В результате следствия по делу Каракозова Ножин был признан одним из идейных вдохновителей покушения на Александра II. Естественно, что бумаги подобного политического преступника должны были остаться в секретных архивах.
Н. К. Михайловский, который был хорошо осведомлен о научных трудах Ножина, ничего не знал о постигшей их судьбе. «По безобразной воле судьбы,— писал Михайловский,— он умер при таких странных и до сих пор не вполне для меня ясных условиях, что вместе с ним погибли и заготовленные им материалы, и вещи, более или менее обработанные» 19.
Вопрос о судьбе научного наследства Ножина оказался в центре внимания автора статьи «Биолог-шестидесятник Н. Д. Ножин и его роль в развитии эмбриологии и дарвинизма в России». Не располагая биологическими работами Ножина, так как последний успел опубликовать только одну исследовательскую статью по биологии, А. Е. Гайсинович на основании того, что в деле Ножина имеется прошение в Следственную комиссию от А. О. Ковалевского с просьбой выдать ему рисунки Ножина, находящиеся в комиссии и относящиеся к результатам его исследований над морскими животными, приходит к выводу, что Ковалевский получил эти рисунки, и остается лишь неустановленным, не получил ли он и «рукописи научного содержания», бывшие в комиссии20. Находка архива Ножина полностью снимает вопрос о его использовании А. О. Ковалевским.
Архив Ножина составляют 10 папок с общим количеством листов — 954. Он состоит из трех основных частей: I. Переписка. II. Рукописи и III. Рисунки по биологии.
Переписка содержит около 60 писем к Ножину и 12 писем, принадлежащих ему. Среди корреспондентов: А. А. Герцен, Л. И. Мечников, H. С. Курочкин, Н. В. Шелгунов, А. Ф. Стуарт, А. О. Ковалевский, С. А. Ольхин и др. Компактную группу составляет переписка с А. П. Мальшинским. Из писем Ножина особенно интересен черновик его письма М. А. Антоновичу — яркий документ из истории полемики между журналами «Современник» и «Русское слово».
Рукописи подразделяются на две основные группы: рукописи биологического содержания и рукописи социологических работ. Преобладают рукописи биологических работ, причем часть из них — выписки из прочитанных книг и статей, иногда сопровождающиеся краткими замечаниями Ножина, а часть — его собственные оригинальные работы.
17 Там же, оп. 1, д. 273, л. 132.
18 Часть бумаг, относящихся к Ножину и взятых при аресте H. С. Курочкина, первоначально входила в состав следственного дела Курочкина. Они были извлечены оттуда и опубликованы Д. Кузьминым в «Звеньях», т. IV, 1933 («Материалы для характеристики раскола в нигилистах в 60-х годах»). В настоящее время они находятся в Приложениях к делу Ножина — ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 154 и 155.
19 Н. К. Михайловский. Полное собр. соч., т. IV, стр. 268.
20 А. Е. Гайсинович. Указ, соч., стр. 386.
447


Особое место занимает работа Ножина по переводу книги Ван-дер- Гувена (вероятно, «Philosophia zoologica», Leÿden, 1864). Ножин работал над этим переводом в последний, наиболее напряженный год своей жизни. Став на путь профессионала-революционера, он не мог в прежнем объеме продолжать свои исследования по биологии. Однако ему хотелось подвести итог как своим экспериментальным работам, так, и это главное, изложить свою основную идею о «практическом применении биологической науки к решению вопросов общественно-экономической науки»21. Поэтому в этом переводе, часть которого представлена в гранках, значительную часть составляет оригинальный текст, принадлежащий самому Ножину и распадающийся на материал биологический и социологический. Таким образом, мы имеем здесь как бы некоторый итог биологосоциологических взглядов Ножина. Рукописи чисто социологического характера представлены в основном в виде черновиков статей и записей отдельных мыслей. Сопоставление имеющихся в литературе данных о характере научного наследия Ножина, его собственного замечания, имеющегося в единственной опубликованной им статье по биологии 22, о содержании и направлении его исследований с рукописями и рисунками по биологии, входящими в состав его архива, дает основание сделать вывод, что мы имеем перед собой в более или менее полном объеме все научное наследство Ножина.
Кроме дела № 273 Следственной комиссии «О кружке знакомых коллежского секретаря Николая Ножина и о причине его смерти» и архива Ножина, нами использованы дело № 311 Следственной комиссии «О лицах, участвовавших в деятельности Русской читальни, устроенной в Гейдельберге», и дело № 222 1-й экспедиции III отделения «О лицах, бывших основателями или членами устроенной в Гейдельберге русской читальни, цель которой состояла в распространении революционной пропаганды». Оба дела возникли как ответвление от основного следствия «по поводу события 4 апреля 1866 года».
Материалы следствия.о Гейдельбергской читальне, к которому были привлечены ближайшие лицейские товарищи Ножина, содержат данные о его общественных связях в последние годы пребывания в лицее (1859 — 1860) и в годы жизни за границей (1861 —1864).
Имя Николая Ножина в равной степени принадлежит истории русского революционного движения и истории русского естествознания. Его участие в революционном движении распадается как бы на два этапа: 1-й (1860—1864 гг.) связан с историей «Земли и воли», 2-й (1865— 1866 гг.) —с ишутинской организацией. Занятия естествознанием проходят через оба эти этапа, тесно переплетаясь с общественной и особенно теоретической деятельностью Ножина в области разработки идеологических основ русской революции.
В настоящей статье рассматривается только первый этап общественной деятельности Ножина, которая целиком определилась сложившейся в те годы в России революционной ситуацией. Хронологические рамки статьи исключили систематическое рассмотрение социологических и политических взглядов Ножина, так как с их изложением он выступил позднее, уже в последние годы жизни. По той же причине мы не даем развернутой оценки его как ученого, ограничиваясь общей характеристикой содержания его научной деятельности в рассматриваемый период.
Несмотря на то, что жизнь Ножина оборвалась очень рано и он не успел сколько-нибудь завершить начатое ни в области биологии, ни в области общественных наук, он имел очень сильное влияние на окружаю21 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 157, л. 9 об.
22 N. N о j i n e. Sur un cas de générât on alternant ches la gergonia proboseidalis et sur la larve du Rhizostoma Aldrovandi. (Avec une planche.),—«Bulletin de l’Academie Impériale de sciences de Si. Petersbourg», v. 8, № 1.
448


щую его среду, как человек исключительной силы мысли и революционной страстности. По словам близко знавшего его H. С. Курочкина, Ножин «был совестью и сознанием тех кружков и личностей, которые его знали» 23.
Вся жизнь Ножина была подлинным горением, всепоглощающим стремлением отдать всего себя делу социального переустройства русской жизни. И в этом смысле его занятия биологией и общественная деятельность были подчинены одной цели. Ножин искал материалистического обоснования общественных явлений, подлинно научной революционной теории.
II
Николай Дмитриевич Ножин родился 8 декабря 1841 г. Его отец Дмитрий Александрович Ножин происходил из мелкопоместных дворян Черниговской губернии, за матерью было родовое имение в 128 душ в Рязанской губернии.
Дмитрий Александрович служил сначала на военной службе, затем был преподавателем Пажеского корпуса, а в последние годы жизни служил по дворцовому ведомству — управляющим конторой великого князя Константина Николаевича. Так как по порядку службы чин статского •советника он должен был получить только в феврале 1855 г., то для приема его сына в Александровский лицей потребовалось специальное разрешение царя. 9 декабря 1854 г. Николай Ножин был зачислен в лицей как пенсионер, а в марте 1855 г. скончался его отец24. Ножин закончил полный шестигодичный курс обучения, пробыв в лицее с декабря 1854 по декабрь 1860 года.
В истории русского освободительного движения Александровскому лицею принадлежит выдающаяся роль. Вопреки тому, что лицей был учрежден как закрытое аристократическое учебное заведение, целью которого была подготовка высшей правительственной бюрократии, в среде лучшей части его воспитанников находили живой отклик самые передовые общественные идеи. Лицей пушкинской эпохи (до 1844 г. он назывался Царскосельским) дал выдающихся деятелей декабристского движения. В лицее в значительной степени сформировалось мировоззрение Петрашевского и ряда будущих участников его кружка. В 50-е годы из Александровского лицея вышли выдающиеся деятели и видные участники революционно-демократического движения. Достаточно назвать имена Николая и Александра Серно-Соловьевичей, Николая Обручева, Александра Слепцова. Наряду со студентами Петербургского университета и слушателями Медико-хирургической академии лицеисты составляли наиболее активный элемент студенческой молодежи Петербурга этих лет.
Характернейшим явлением в жизни лицея в 50-е годы было проникновение туда идей естественнонаучного материализма и образование вопреки официальной программе обучения кружка молодежи, увлекавшейся, как писал И. И. Мечников, стремлением к положительному знанию. Это увлечение лицеистов естественными науками было неразрывно связано с чисто революционным отношением их к русской действительности.
Возникновение кружка естественников современники относили ко времени пребывания в лицее братьев Серно-Соловьевичей и И. Г. Борщова, будущего известного ученого-ботаника. Кружок продолжал и далее свое существование; во времена Ножина в него входили Л. А. Милорадович, Я. В. Сабуров, А. П. Баумгартен, А. Ф. Стуарт и сам Ножин.
23 «Звенья», т. II, 1933, стр. 486.
24 ГИАЛО, ф. 1, оп. 1, д. 998, лл. 166—168, 169.
29 Заказ № 1031
449


По воспоминаниям С. А. Ольхина, на которые ссылается С. Г Сватиков в своем очерке «Николай Дмитриевич Ножин» 25, ведущую роль в идейной жизни лицеистов этого времени играл кружок родственника М. А. Бакунина А. А. Мордвинова, пропагандировавшего среди товарищей философию Гегеля. Среди наиболее горячих поклонников Мордвинова Ольхин называет лицеиста А. П. Нароновича 26. Отвлеченному умозрительному кружку Мордвинова противостоял якобы кружок естественников.
Однако картина, нарисованная Сватиковым, дает лишь крайне поверхностное представление об идейной жизни лицеистов интересующей нас эпохи. Мало того, в той части, где Сватиков опирается на воспоминав ния Ольхина, она искажает действительное положение дел. С. А. Ольхин, который писал свои воспоминания уже в преклонном возрасте, будучи тайным советником, не желал приоткрывать завесу над годами своей юности. Действительное содержание идейной жизни лицеистов конца 50-х годов было неразрывно связано с общественным движением тех лет. Отмеченная столь наблюдательным и осведомленным современником, как И. И. Мечников27, преемственная связь, существовавшая между передовой частью лицеистов старших и последующих выпусков, обусловила к концу 50-х годов участие лицеистов выпуска Ножина в общественной деятельности, выходящей далеко за пределы самого лицея.
Таким нам представляется, например, участие лицеистов в кружке Трубниковой.
В истории общественной жизни России второй половины 50-х годов кружок дочери декабриста Ивашева, выдающейся деятельницы женского освободительного движения Марии Васильевны Трубниковой играет заметную роль.
Хотя вокруг Трубниковой группировались представители довольно разнородных элементов оппозиционно настроенных кругов, сама она ближе стояла к братьям Серно-Соловьевичам и через них к И. Г Чернышевскому, с которым была непосредственно связана28. Ядро кружка Трубниковой составляли лицеисты, товарищи Серно-Соловьевичей, и среди них однокурсники Александра Серно-Соловьевича, окончившего лицей в 1857 г. Вероятно, через них к общественно-практической деятельности кружка Трубниковой были привлечены лицеисты младших курсов. Кружок начал свою деятельность с образования летом 1859 г. так называемого «Общества дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям С. Петербурга», которое уже через год насчитывало 300 членов. Был утвержден устав общества, председателем которого избрали Трубникову. При «Обществе дешевых квартир» была швейная мастерская, а позже, купив дом в Измайловском полку, общество устроило там мастерские, общую кухню, школу и детский сад29.
Когда в 1866 г. после выстрела Каракозова началось следствие по делу Ножина, у его ближайшего лицейского товарища, с которым он просидел все 6 лет лицейской жизни на одной скамье, С. А. Ольхина, а также у его брата, тоже лицеиста — И. А. Ольхина был произведен обыск. В числе бумаг, взятых при обыске у Ольхиных, были обнаружены литографическое объявление без цензурного разрешения об организации швейной мастерской от «Общества дешевых квартир», проект устройства приютов для детей бедняков, кухонь, школ, а также книжки для сбора денег и правила для сборщиков30.
25 «Голос минувшего», 1914, № 10, стр. 4—5.
26 Там же.
27 Брат Ильи Ильича Мечникова — Иван Ильич — был воспитанником Александровского лицея выпуска 1854 г. одновременно с Н. В. Обручевым и А. А. Слепцовым.
28 «Звенья», т. V, 1935, стр. 375.
29 В. В. Стасов. Воспоминания о моей сестре.— «Книжки недели», март 1896.
30 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 273, л. 20.
450


Несравненно больший размах имело участие лицеистов в крупнейшем практическом начинании революционно-демократического лагеря—движении по созданию воскресных школ.
В опубликованном в 67-м томе «Литературного наследства» отрывке (I) из «Тетради А. А. Слепцова», который содержит конспективный набросок части воспоминаний Слепцова, касающихся начала его общественной деятельности в области просвещения, названы лица, стоявшие у истоков этого движения; в их числе Серно-Соловьевич 31 и лицеисты выпуска 1860 г.— А. А. Мордвинов, С. А. Ольхин и А. А. Кочетов. На> средства Слепцова была организована, в частности, одна из первых воскресных школ Петербурга — Сампсониевская воскресная школа (разрешена 12 июля 1860 г.) 32 в рабочем районе, на Выборгской стороне. Распорядителем ее в первое время был С. А. Ольхин. Деятельность Ольхина носила многосторонний характер. Вместе со своим однокурсником лицеистом А. П. Нароновичем он участвовал в организации воскресной школы в здании Гальванической роты (1861 г.) и народной читальни (1862 г.). В сентябре 1861 г. он был избран секретарем Совета распорядителей воскресных школ, когда председателем был проф. П. В. Павлов.
В «Списке распорядителей и преподавателей в воскресных школах С. Петербургской дирекции», составленном в 1862 г., преподавателями Сампсониевской воскресной школы числились следующие бывшие воспитанники Лицея: «С. А. Ольхин, И. А. Ольхин, А. А. Мордвинов, А. П. Наронович, Н. Ф. Фан-дер-Флит, П. И. Апрелев, П. И. Бларам- берг» 33 и казначей школы А. А. Кочетов. Однако список этот был неполным34. В него не могло быть, в частности, внесено и имя Н. Ножина, так как к моменту составления списка его не было уже в России. Между тем до своего отъезда за границу в апреле 1861 г. Ножин преподавал в Сампсониевской воскресной школе естественные науки. Из числа названных в списке лицеистов-преподавателей Сампсониевской воскресной школы А. А. Мордвинов, А. П. Наронович, А. А. Кочетов и П. И. Апрелев были членами «Земли и воли» (Мордвинов был членом первой пятерки Слепцова, Апрелев и Кочетов — второй, Наронович — четвертой)35. Сампсониевская воскресная школа была превращена в центр революционной пропаганды среди рабочих. С. Ольхин раздавал преподавателям революционные прокламации, проводил в школе революционную и антирелигиозную пропаганду36.
Таким образом, мы видим, как далека картина идейной жизни лицеистов, нарисованная С. Ольхиным и использованная в очерке С. Сватикова, от истинного положения дел. В Александровском лицее к 1860 г. сложилась группа лицеистов, вступившая на путь революционной конспиративной работы. Во главе ее стоял А. А. Мордвинов, ближайший друг А. А. Слепцова, работавшего в это время над созданием «Земли и воли». Насколько Мордвинов был в курсе дел революционного подполья, свидетельствует тот факт, что он вел в это время вместе со Слепцовым записки, хранившиеся частью у родственника Мордвинова, частью у брата Слепцова и гибель которых явилась, по словам М. Слепцовой, ударом для А. А. Слепцова, так как записки эти были историей «Земли и воли».
К Слепцову же восходили революционные конспиративные связи На- роновича, Кочетова и Апрелева; активной революционной пропагандой 31 Речь идет о Николае. См. М. Слепцова. Штурманы грядущей бури.— «Звенья», т. II, 1933, стр. 407.
32 «Литературное наследство», т. 67, стр. 683.
33 Там же, стр. 684.
34 См. Г. И. Ионова. Воскресные школы в годы первой революционной ситуации.— «Исторические записки», т. 57, стр. 199.
35 М. Слепцова. Штурманы грядущей бури.— «Звенья», т. II, 1933, стр. 433—434.
36 «Исторические записки», т. 57, стр. 198.
45J
29*


занимался С. Ольхин. Судя по характеру записей в упомянутом отрывке из воспоминаний Слепцова, к началу его деятельности по народному просвещению уже существовали какие-то сложившиеся связи между лицами, с которыми он вел эту работу.
Несомненно, что тесная дружба Ножина с С. Ольхиным, его работа в Сампсониевской воскресной школе в качестве преподавателя естественных наук, его не порывавшиеся до конца жизни связи с Мордвиновым, Кочетовым, Нароновичем, братьями Ольхиными дают основание говорить о его близости к деятелям складывающейся подпольной революционной организации. Однако его связи с революционными кругами шли и по другой линии. Еще в конце 1859 г. Ножин и младшие по лицейскому курсу А. Ф. Стуарт и Е. П. Михаэлис познакомились с братьями Бакстами. В показании Стуарта начало этого знакомства представлено как чисто случайное. Однако есть основание полагать, что оно произошло через Михаэлиса и лиц, с которыми он близко соприкасался,— Н. В. Шелгунова и М. И. Михайлова. Владимир Бакст, студент медицинского факультета сначала Киевского, а затем Дерптского университета, в 1859 г. оставил учебу и завел типографию в Петербурге, где жили ранее его братья Осип — студент нравственно-политического и Николай — студент естественного факультета Петербургского университета37. В. Бакст был видным деятелем студенческого движения. С самого своего основания типография В. Бакста была связана с революционным подпольем. Под влиянием Николая Бакста Стуарт и Михаэлис, которые вместе с Ножиным увлекались в лицее химией, оставили лицей и перешли на естественное отделение Петербургского университета.
Через Михаэлиса Стуарт и Ножин сблизились с В. О. Ковалевским, а также с его братом А. О. Ковалевским, будущим знаменитым русским ученым, тогда студентом естественного факультета Петербургского университета38. Этим же путем произошло, вероятно, знакомство Ножина с Н. В. Шелгуновым, которое подтверждается письмом Шелгунова к Ножину 1865 или 1866 г.39
Таково было окружение и знакомства Ножина в последние годы его пребывания в лицее. Только имея в виду все эти образовавшиеся связи, можно понять последующую деятельность Ножина уже в период его заграничной жизни — с 1861 по 1864 г.
Ножин окончил Александровский лицей в декабре 1860 г. По его собственным словам, он стал стремительно развиваться именно в последние год-два пребывания в лицее, и проснувшаяся в нем «болезненная жажда знания» была подчинена идее общественного преобразования 40.
Материалистическое мировоззрение в идеологии передовых общественных деятелей 60-х годов было неразрывно связано с идеей революционного переустройства общества на новых социальных основах. Именно так определилось и в этом направлении развивалось дальше мировоззрение Ножина. Его идейное созревание проходило под влиянием революционно-демократической проповеди Чернышевского, Добролюбова, Герцена. Непосредственное окружение, работа в воскресной школе, связи с деятелями складывающейся подпольной революционной организации способствовали созреванию его политического сознания. Уже в это время Ножин полагал, что сознательное участие в освободительном движении возможно лишь при овладении научными знаниями и даже уже — естественнонаучными знаниями и, только познав зако37 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 311, л. 348.
38 См. Л. М. Давиташвили. В. О. Ковалевский. М., 1951, стр. 11.
39 ЦГИАЛ, ф. 95, оп. 2, д. 153, л. 17.
40 Там же, оп. 1, д. 311, л. 348.
452


номерности природы, можно целеустремленно переустроить общественную жизнь.
Вся его дальнейшая жизнь является последовательным осуществлением этой идеи.
Понимание Ножиным роли естественных наук в общественной борьбе очень типично для деятелей русского революционного движения 60-х годов.
Характерным явлением общественной жизни России 60-х годов было участие в движении и идейной борьбе выдающихся ученых-естествоиспытателей— И. М. Сеченова, И. И. Мечникова, В. О. Ковалевского, И. Г Борщова и некоторых других. Явление это нашло яркое отражение в произведениях Чернышевского. Почти все герои Чернышевского— профессиональные общественные деятели, люди всесторонней образованности, в центре их научных интересов — естествознание. Изучение естествознания сыграло большую роль в жизни Рахметова; Ал- ферьев — герой одноименного романа — прогрессивный ученый-материа- лист, сторонник Дарвина, стремящийся применить законы биологии к общественной жизни; герой «Повести в повести» Сырьев, уже в 17 лет закончил научный труд, причем изучение точных наук было для него только первым этапом, позволившим перенести опыт точного «высшего анализа» на «нравственно-общественные науки»41.
К моменту окончания лицея в декабре* 1860 г. Ножин твердо определил для себя выбор жизненного пути. Этот выбор привел его почти к полному разрыву с семьей. Основываясь на рассказе самого Ножина, Л. И. Мечников так писал об этом решающем моменте его жизни: «Окончив лицейский курс, Ножин, к величайшему негодованию матери и вотчима своего де ля Гарди, отказался от предлагаемой ему очень выгодной по летам и по чину служебной должности. С кротостью мученика он перенес все обрушившиеся ня него гонения, объявив скандализированной родне, что жить, как живут они, позорно и преступно, что он скоро покажет и им и всей России, как именно следует жить и что надо делать; но что для этого ему прежде еще надо немного доучиться...» 42.
Согласно существовавшему для воспитанников лицея положению, Ножин подал прошение на имя царя с просьбой разрешить продолжить образование в Гейдельбергском университете. Разрешение было получено, и в апреле 1861 г. Ножин прибыл в Гейдельберг43.
История русской* гейдельбергской колонии получила освещение в ряде работ С. Г. Сватикова, в очерке Б. П. Козьмина «Герцен, Огарев и ,,молодая эмиграция"»44, в публикации Я. 3. Черняка «Огарев — В. И. Баксту и другим организаторам Гейдельбергской читальни»45. Последняя представляет особый интерес для нашей темы. Опираясь на □публикованную М. В. Нечкиной рукопись Огарева «Заграничные общества» и привлекая дела Следственной комиссии и III отделения о Гейдельбергской читальне, Я. 3. Черняк приходит к выводу, что в конце 50-х — начале 60-х годов в Гейдельберге сложилась русская студенческая организация, тесно связанная с комитетами и революционными организациями в России, с одной стороны, и с Лондонским революционным центром,— с другой.
41 Эти наблюдения проделаны М. Т. Панаевым в статье «Образ ученого в творчестве Чернышевского».— Сб. «Н. Г Чернышевский. Статьи, исследования и материалы» М., 1939.
42 Л. И. Мечников. М. А. Бакунин в Италии в 1864 г.— «Исторический вестник», 1897, март, стр. 818—819.
43 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 150, л. 1.
44 «Литературное наследство», т. 41—42.
45 «Литературное наследство», т. 63. j
453


Во главе русской студенческой организации стоял В. И. Бакст — «оракул русской гейдельбергской колонии», как называет его один из современников 46.
На всем протяжении истории гейдельбергской организации в ней происходила острая идейная борьба между революционным крылом — «красными», которых возглавил В. Бакст, и либеральным — «умеренными». Роль В. Бакста в истории возникновения этой организации становится ясной из указания, содержащегося в воспоминаниях Слепцова. Отправляясь в Гейдельберг, В. Бакст выполнял прямое поручение складывавшегося в России революционного центра по организации доставки лондонских изданий в Россию. Дата его отъезда за границу неизвестна, но в апреле 1861 г. он был уже в Гейдельберге47 вместе со своим братом Николаем48. С тех пор В. Бакст оставался все время за границей, перейдя на положение эмигранта. Очень скоро деятельность В. Бакста в Гейдельберге вышла за рамки первоначально поставленной задачи.
Весной 1861 г. русская студенческая колония в Гейдельберге пополнилась группой выпускников Александровского лицея. Почти одновременно с Ножиным в Гейдельберг для поступления в университет приехали А. П. Баумгартен, Я. В. Сабуров, Л. А. ^Милорадович (он был назначен секретарем русского посольства в Штутгарте, но фактически находился все время в Гейдельберге), а также А. Ф. Стуарт, окончивший к этому времени 1-й курс Петербургского университета по естественному отделению. Вся эта группа стала принимать активное участие в жизни русской студенческой организации49.
В воспоминаниях одного из участников этой группы, приведенных в очерке Сватикова, вся эта молодежь характеризовалась как «красные», как «социалисты и даже коммунисты». Они мечтали «об обращении крестьянской общины в фаланстер», «ненавидели всею душой русское правительство, зачитывались „Колоколом44, „Полярной Звездой44, боготворили Герцена...»50. Даже для тех участников этой группы, жизнь которых впоследствии протекала в вполне благополучных рамках усердной чиновничьей службы, перспектива профессиональной революционной деятельности представлялась в то время наиболее достойной. Например, Я. В. Сабуров, окончивший свою жизнь сенатором, хотя и не был привлечен по делу о Гейдельбергской читальне и единственной репрессией в отношении к нему было отстранение от занимаемой им в 1866 г. должности судебного следователя в Пензе, но его участие в конспиративной революционной деятельности гейдельбергской студенческой организации не подлежит сомнению. Подтверждение этого содержится в отобранных у него при обыске в 1866 г. письмах Н. Бакста и А. Линева 51.
Что касается Стуарта, то его позиция среди русского студенчества в Гейдельберге сразу определилась очень четко. В показаниях, данных 46 А. В. Романов и ч-Словатинский. Моя жизнь и академическая деятельность.— «Вестник Европы», 1903, т. II, стр. 556.
47 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 311, л. 77. Слепцов ошибочно приурочивает отъезд В. Бакста в Гейдельберг к весне 1862 г.
48 Там же, л. 346. Николай Бакст приехал в Гейдельберг годом раньше. Типография Бакстов в Петербурге не потеряла своего значения для русских революционных кругов. Формально она перешла в собственность третьего брата — Осипа Бакста.
49 Сабуров, Милорадович и Баумгартен остались в памяти одного из русских гей- дельбергцев тех лет как «лицейский триумвират», притом находившийся «под сильным влиянием Н[иколая] Б[акста], человека очень энергичного и талантливого» (А. В. Р о- манович-Словатинский. Указ, соч., стр. 543).
50 «Голос минувшего», 1914, № 10, стр. 8.
51 Особенно выразительно в этом отношении письмо Линева от 21 января 1865 г. из Петербурга, проникнутое страстным возмущением из-за того, что Сабуров отошел от революционной работы. Применяя аллегорию, он призывает его начать жизнь профессионального революционера (ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 311, л. 203).
454


в 1866 г. в Следственной комиссии, Стуарт писал, что он поехал в Гейдельберг весной 1861 г. с целью «заняться в университете в продолжение летнего сезона по совету профессора Куторги»52. Однако вся последующая деятельность Стуарта за границей вызывает сомнение в побудительной причине его приезда в Гейдельберг в 1861 г. Будучи близок с братьями Бакстами еще по Петербургу, Стуарт за время своего пребывания в Гейдельберге с апреля по август 1861 г. зарекомендовал себя как их ближайший единомышленник и один из главных инициаторов всех практических мероприятий гейдельбергской революционной организации53.
Не менее определенна была и роль Ножина, который стал заметной фигурой гейдельбергской организации.
Прямой целью пребывания Ножина в Гейдельберге было прохождение университетского курса. Как указывалось выше, Ножин еще в лицее увлекался химией. В Гейдельберге оп стал посещать лекции проф. Бунзена, работы которого, связанные с открытием методов спектрального анализа и проводившиеся им в Гейдельберге, стали выдающимся научным событием того времени. Один из лицейских товарищей Ножина прямо говорит, что Ножин отправился изучать химию в Гейдельберг к Бунзену54.
В то же время такой близкий Ножину человек, как Стуарт, свидетельствует, что Ножин занимался в Гейдельберге географией. Очевидно, область научных интересов Ножина в естественных науках в то время еще не определилась окончательно. Зато со всей определенностью в Гейдельберге выяснились политические настроения Ножина.
К лету 1861 г. студенческая организация в Гейдельберге начинает приобретать организационные формы. Первоначально это выразилось в организации еженедельных сходок в гостинице „Russischer Hof“, на которых обсуждались вопросы русской общественной жизни, а также проводились диспуты по научным вопросам. Одним из первых общественных актов организации, осуществленных на очередной сходке, была подписка в пользу воскресных школ55.
В «Воспоминаниях» А. В. Романовича-Словатинского, который в J861 г. проходил в Гейдельберге подготовку к профессуре и был очень далек от конспиративной стороны деятельности гейдельбергской студенческой организации, содержится интересное описание одного из таких диспутов. Они передают атмосферу напряженной идейной борьбы, которая шла в студенческой среде. Выступление Романовича-Словатинского на одном из собраний в «Russischer Hof» с апологетическим изложением буржуазно-индивидуалистической концепции соотношения личности и государства встретило резкий отпор собравшихся. Учиненный разгром ярко запечатлелся в его памяти: «Задумали на ближайшем литературном вечере разбить изложенную мною доктрину, не щадя и ее последователя. Нетерпимость тогдашней гейдельбергской молодежи к чужим мнениям была изумительна. Кто иначе думал, тот прямо был личным врагом». Среди своих непримиримых оппонентов-социалистов Романо- вич-Словатинский особо выделяет Ножина как наиболее крайнего, «готового считать самого Бакунина консерватором»56.
Для характеристики идейных позиций и морального авторитета Ножина в гейдельбергской организации очень выразителен инцидент, связанный с письмом к нему В. Бакста о поведении П. М. Якоби.
52 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 311, л. 346.
53 ЦГИАМ, ф. 169, III отд., 1-я эксп., д. 222, л. 38 об.
54 «Голос минувшего», 1914, № 10, стр. 6.
55 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 311, л. 351.
56 «Вестник Европы», 1903, т. II, стр. 558.
455


Дело в том, что еще до окончания летнего семестра 1861 г. Ножин был исключен на два года из Гейдельбергского университета из-за какой-то «студенческой истории» и должен был выехать из города. Вначале он поселился в Дармштадтском округе (или в Мангеймском, судя по другому показанию, что одно и то же) 57, а к началу зимнего семестра, т. е. поздней осенью 1861 г., переселился в Тюбинген, где продолжал занятия в местном университете58.
Однако, как видно из письма В. Бакста Ножину, а также из факта знакомства Ножина с людьми, прибывшими в Гейдельберг уже после его отъезда, в частности с А. Линевым (это выяснилось на следствии 1866 г. о Гейдельбергской читальне), он продолжал принимать участие в жизни гейдельбергской организации и в последующее время, живя сначала в Германии, а затем в Италии.
Между тем к концу 1861 г. идейная борьба внутри гейдельбергской студенческой организации еще более обострилась. К этому времени организация приняла форму закрытого политического клуба, «головой» которого был В. Бакст, а «постоянным сборным пунктом» стала кондитерская Frau Helweith, при которой была организована русская библиотека и читальня59.
Прибытие в Гейдельберг в конце 1861 — начале 1862 г., после закрытия Московского и Петербургского университетов, значительного числа русских студентов умеренных политических убеждений усилило либеральную оппозицию в гейдельбергской революционной организации. Появившийся в феврале 1862 г. «адрес» тверского дворянства вызвал обострение борьбы по вопросу о средствах воздействия на русское правительство между «умеренными» и «красными», так как это определяло характер и содержание практической деятельности гейдельбергской организации. В этих условиях В. Бакст в апреле или мае 1862 г. обратился с письмом к Герцену й Огареву, ища у них поддержки против стремлений либеральной части студенчества направить революционную пропаганду в русло легальной либеральной программы, содержавшейся в «адресе» тверского дворянства. Вероятно, несколько ранее В. Бакст отправил Ножину письмо, в которохм нашел отражение один из конкретных фактов*происходившей внутри организации идейной борьбы.
В этом письме В. Бакст с возмущением сообщал Ножину о сближении П. М. Якоби через Баумгартена с вновь прибывшими русскими студентами либеральных убеждений; Ножин хорошо знал Якоби, ближайшего единомышленника В. Бакста. Он поступил на естественный факультет Гейдельбергского университета после окончания в России артиллерийского училища 60 и, по словам Баумгартена, по своим политическим взглядам придерживался «крайнего направления»61. Однако на какое-то непродолжительное время Якоби проявил колебание в отношении к умеренной части студенчества, и это вызвало немедленный разрыв с ним Бакста, Стуарта и др. В письме Ножину Бакст характеризовал поведение Якоби «как измену честным убеждениям». Ответ Ножина, 57 В связи с пребыванием Ножина в Дармштадтском (Мангеймском) округе возникает вопрос, не связан ли этот факт с предпринятой В. Бакстом летом 1861 г. попыткой отпечатать в Дармштадте на пробу лист русского текста (ЦГИАМ, ф. 95,' оп. 1, д. 311, л. 384). Вероятно, это была первая попытка организации печатания пропагандистской литературы на континенте, так как продукция Лондонской типографии не покрывала растущих запросов из России. Здесь же, в Мангейме, гейдельбергской революционной организацией были литографированы в мае 1862 г. письма Огарева В. Баксту и «Адрес № 1». Литографирование было осуществлено А. Линевым.
58 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 273, л. 50.
59 Ю. В. Кашки н. В Гейдельбергском университете.— «Голос минувшего», 1923, № 2, стр. 44.
60 «Знакомые». Альбом М. М. Семеновского, 1867—1888. СПб., 1888, стр. 167.
61 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 311, л. 365.
456


начинавшийся словами: «как жаль, что Якоби так низко пал» 62, был зачитан Бакстом на собрании организации.
Эта непримиримость в отношении человека, вся последующая деятельность которого свидетельствует о его глубокой преданности революционному делу, отражает остроту, которую к началу 1862 г. приобрела борьба внутри революционной студенческой организации в Гейдельберге63. Обращение в этот момент Бакста к Ножину представляется несомненным свидетельством морального авторитета Ножина среди членов студенческой организации. Бакст и Ножин выступают как политические единомышленники, сторонники революционных методов воздействия на правительство, не допускавшие ни малейшей непоследовательности в своих рядах в отношении к активизировавшейся либерально настроенной части студенчества русской колонии в Гейдельберге.
* * *
В Тюбингенском университете Ножин занялся зоологией. Его интерес к зоологии был обусловлен тем, что эта область естествознания, по его мнению, наиболее тесно связана с социологией. Возможно, что на Ножина, как и на А. О. Ковалевского, тоже переехавшего в конце 1861 г. в Тюбинген из Гейдельберга, оказал влияние профессор зоологии Гейдельбергского университета Брони, первый переводчик труда Дарвина «Происхождение видов» на немецкий язык. В дарвиновской теории Ножин считал наиболее плодотворной идею единства развития органического мира. Формально Ножин слушал лекции в Тюбингенском университете только один семестр. Этого права его лишили, как только стало известно, что он исключен из Гейдельбергского университета. Однако все последующее время пребывания в Тюбингене Ножин продолжал работать под руководством университетских профессоров. У профессора Лейдига он начал свои первые самостоятельные исследования по анатомии членистых животных64.
За полтора года интенсивных занятий в Тюбингенском университете Ножин получил настолько серьезную общетеоретическую и практическую подготовку, что она давала ему возможность продолжать занятия сравнительной анатомией самостоятельно. Начатые в Тюбингене исследования по анатомии членистых животных определили направление его дальнейшей работы. Однако объект исследований он решил изменить и вместо насекомых заняться морскими животными. Этим и был вызван переезд Ножина весной 1863 г. из Тюбингена к Средиземному морю. В письме в Совет Александровского лицея Ножин писал, что «для более быстрого успеха в своих сравнительно-анатомических занятиях направился на берег моря, и первым местом моего пребывания была Ницца»65. Сравнительная анатомия, подчиненная идее единства анатомического строения животного мира, стала исключительной областью исследовательских интересов Ножина-биолога.
* * *
В Ницце Ножин прожил с весны до осени 1863 г. Его деятельность здесь не ограничивалась чисто научными занятиями и необходимостью давать уроки в русских семействах, чтобы иметь средства для существо62 «Голос минувшего», 1914, № 10, стр. 12.
63 Баумгартен в том же показании в Следственной комиссии о Якоби, свидетельство из которого нами приведено, продолжал, что «вскоре после ссоры с Бакстом и Стуар- том Якоби опять подпал под их влияние и познакомился с поляками, к которым ходил довольно часто. К этому последнему времени можно отнести то, что Якоби хотел было по настоянию Бакста продать свое имение в пользу партии, представленной Бакстом...» (ЦГИАМ, ф. 95, оп. 1, д. 311, л. 365).
64 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 150, л. 1.
65 Там же.
457


вания. Как и на протяжении всей своей недолгой жизни, Ножин со свойственной ему страстностью и энергией стремился совместить науку с практическим участием в общественной борьбе. Последняя сторона жизни Ножина в Ницце приоткрывается перед нами из сохранившейся в его архиве переписки с А. П. Малыпинским. Вернее, мы имеем 13 писем Малывинского, относящихся к июню — сентябрю 1863 г., и только одно письмо Ножина к нему.
В очерке Б. П. Козьмина «Герцен, Огарев и „молодая эмиграция"» А. П. Мальшинский назван среди русских студентов, живших в 1862 г. в Гейдельберге, и охарактеризован как «ярый революционер» и друг Ножина. Однако участие Мальшинского в жизни студенческой организации Гейдельберга не нашло никакого отражения в делах Следственной комиссии и III отделения о русской Гейдельбергской читальне. Его имя всплыло в Следственной комиссии только в связи с письмами его к Ножину.
Так как в этой переписке упоминался Стуарт, то ему был задан в Следственной комиссии вопрос, что он знает о Мальшинском. Стуарт заявил, что о Мальшинском ему известно со слов Ножина, познакомившегося с ним в 1863 г. в Ницце. Рассказ его о взаимоотношениях Ножина с Малыпинским сводился к следующему: Мальшинский, живя в Ницце, получал из России хорошее обеспечение. Но вдруг родственники стали чинить препятствия в получении наследства, которое ему предназначалось от богатого родственника из Одессы. Для получения этого наследства Мальшинский якобы решил ехать в Одессу. Чтобы достать деньги на поездку, он обратился за помощью к Ножину, который и дал их ему (1000 или более франков) 66, заложив для этого даже свои вещи.
Однако содержание писем Мальшинского к Ножину, которые целиком относятся ко времени этой поездки, совершенно не соответствует версии Стуарта. Из писем ААальшинского выясняется, что 9 июня 1863 г. он вышел пешком из Ниццы. Конечной целью его путешествия должна была стать Дания. Путь его лежал через Италию, Швейцарию и Германию. Средства на путешествие и адреса лиц, к которым он должен был обращаться по пути следования, Мальшинский получил от Ножина. Так, в Кунео он встретился с неким Ришетти, который по расчетам Ножина должен был снабдить Мальшинского дополнительными средствами. От редактора журнала в Кунео Мальшинский получил письмо к редактору журнала в Турине «Il Diritto» Чивинини — активному гарибальдийцу, который в свою очередь познакомил его с польскими и венгерскими эмигрантами. В Турине же Мальшинский получил по почте 50 франков от Стуарта. В начале июля Мальшинский добрался только до Женевы. В его отношениях с Ножиным начал назревать конфликт, который был в значительной степени связан с явной недобросовестностью Мальшинского в денежных делах. Из переписки следует, что поездка Мальшинского была вызвана не его личным, а каким-то общественным делом, в котором Ножин принимал самое деятельное участие. Ставя под сомнение добросовестность Мальшинского и, следовательно, успех всего дела, Ножин с горечью писал ему, что в течение шести недель с момента ухода Мальшинского из Ниццы он жертвовал для этого дела «всем, даже своим здоровьем». Все до последнего гроша деньги Ножина ушли на эту поездку. В результате Ножин заболел, по его собственным словам, «от истощения сил при сильной головной работе»67.
Мало того, Ножин сам предполагал отправиться в поездку, аналогичную предпринятой Малыпинским. Узнав об этом в Кунео от Ришетти, с которым у Ножина «планы какие-то», Мальшинский восклицает: «Ки66 ЦГИАМ, ф. 92, оп. 2, д. 273, л. 52 об.
67 Там же, д. 151, лл. 17—18.
458


пит дело! Славно!»68. Мальшинский отвергает предложение польского комитета в Турине принять участие в польской высадке, «имеющей быть в Бессарабии, куда доставят даром»69, хотя, казалось, согласно версии Стуарта, это был бы кратчайший способ добраться до Одессы.
Сопоставление имеющихся в литературе данных с содержанием писем Мальшинского и Ножина приводит к заключению, что поездка Мальшинского в Данию, организованная Ножиным, как и предполагавшаяся поездка его самого, были связаны с широко развернувшейся в период польского восстания работой Лондонского революционного центра по налаживанию связей с Россией и организацией широкой транспортировки туда пропагандистской литературы. Как известно, этой задаче была в значительной мере посвящена деятельность Бакунина в Швеции. С этой целью он рекомендовал Герцену стокгольмского кни- юпродавца Штрауба, имевшего, в частности, свои отделения в Копенгагене 70.
Над организацией ввоза русских заграничных изданий в Россию работало в это время много людей. В частности, этим очень энергично продолжал заниматься В. Бакст, организовавший к осени 1862 г. русскую типографию в Берне. В финансировании бернской типографии принял участие наряду с другими Стуарт, а также гейдельбергцы71.
Имея в виду тесную связь, существовавшую'между Бакстом, Стуар- том и Ножиным, естественно предположить, что Бакст, реализуя свое предложение, изложенное им в письме к Н. П. Огареву в марте 1863 г., о командировании русских, находящихся за границей, для доставки заграничных изданий в Россию, привлек к этому делу Ножина, а тот в свою очередь Мальшинского, с которым близко сошелся в Ницце. Стуарт, тесно связанный с делами Бернской типографии и будучи близким товарищем Ножина, мог играть в этом предприятии самую активную роль, не только помогая в ее финансировании, но и осуществляя снабжение Мальшинского изданиями Бернской типографии. По-видимому, в Женеве Мальшинский ожидал из Берна от Стуарта этих изданий72.
Будущий провокатор и полицейский агент Мальшинский уже в это время обнаружил моральные качества, которые давали Ножину основание «действовать с ним, как с подлецом»73. В последнем из сохранившихся в переписке писем, датированном 1 сентября 1863 г., Мальшинский в ответ на требование объяснить свое поведение с наглостью отвечал Ножину: «Должные вам мною 630 франков будут уплачены при первой возможности. После чего я буду считать себя ничем не обязанным перед вами»74. Вероятно, на этом их отношения и закончились.
* * *
Зиму 1863/64 г. Ножин прожил во Флоренции. Между тем к осени 1863 г., когда Ножин появился во Флоренции, здесь уже образовалась довольно многочисленная русская колония, ядро которой составляли люди, в равной степени причастные к русскому революционному движению. Во Флоренции жил после выздоровления от ранения, полученного при сражении в рядах гарибальдийцев, Л. И. Мечников, а также один 08 Там же, л. 12.
69 Там же, л. 9. Речь идет о так называемой экспедиции графа Сбышевского в Черном море, которая подготавливалась летом 1863 г. польской партией «белых». В связи с этим граф Сбышевский ездил в Турин для переговоров с местной оппозицией (А. И. Герцен. Собр. сочинений и писем под ред. М. Лемке, т. XI, стр. 389).
70 «Литературное наследство», т. 39—40, стр. 76—82.
71 «Литературное наследство», т. 41—42, стр. 1.
72 Там же, стр. 62.
73 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 151, л. 6.
74 Там же.
459


из руководящих деятелей «Земли и воли» H. С. Курочкин, заграничный агент «Земли и воли» А. Ф. Стуарт, А. А. Герцен, поселившийся во Флоренции после возвращения из Швеции, где он выполнял поручение «Земли и води». Здесь же обосновался и М. А. Бакунин.
После посещения в ноябре 1863 г. Флоренции Герценом русский революционный кружок энергично занялся работой по налаживанию путей для сношений Лондонского революционного центра с Россией, сильно пострадавших с разгромом польского восстания.
В круг перечисленных лиц русского революционного кружка во Флоренции Ножин вошел полноправным членом, от которого не было секретов в той революционно-практической деятельности, которой они были заняты. Об этом свидетельствует переписка Ножина с Л. Мечниковым, Н. Курочкиным, А. Стуартом. Так, например, в письме от 2 марта 1864 г. Мечников сообщал Ножину, что был в Генуе и Ливорно и занимался «устройством сообщений с Констант[инополем]»75. Связь Мечникова с Ножиным не прерывалась и с отъездом последнего в Россию и переездом Мечникова из Флоренции в Женеву. Мечников сообщал Ножину о поездках Курочкина по конспиративным делам76, а когда Курочкин поехал в Россию, передал через него Ножину все, что не мог сообщить в письме77 С Курочкиным, с которым, как и с Мечниковым, Ножин впервые познакомился во Флоренции, он сошелся особенно тесно. По словам Мечникова, с самого начала знакомства Курочкин «воспылал» к Ножину «пламенной нежностью». После Италии они вновь встретились в начале 1865 г. в Петербурге, и с этого времени до конца жизни Ножин и в личном плане, и общественном был неразрывно связан с H. С. Курочкиным.
Очень своеобразно сложились взаимоотношения Ножина с Бакуниным. Они определились принципиальным различием их подхода к решению социального вопроса. По словам Мечникова, «столкновения между Бакуниным и Ножиным случались каждый раз, когда судьба их сводила вдвоем. Внешние поводы к ним бывали самые разнообразные, но сущность постоянно оставалась одна. Бакунин осуждал книжные научные поползновения Ножина... Дело всего чаще кончалось тем, что- Бакунин не скрывал презрительного раздражения, уходил от этого «взбалмошного мальчишки» или же Ножин убегал, красный, как рак, не помня себя...»78. «Игра в революцию», в которой не раз упрекали Бакунина Герцен и Огарев, проходит через всю жизнь Бакунина. Поселившись в 1864 г. в Италии, Бакунин работает над теоретическим оформлением своей анархической теории, а в плане революционно-практической деятельности приступает к организации тайного интернационального революционного общества. Как следует из «Воспоминаний» Мечникова, идеалистические, лишенные подлинно научной основы теоретические взгляды Бакунина и его авантюристический подход к революционнопрактической деятельности были неприемлемы для Ножина, который, по словам Мечникова, испытывал мучительную жажду «поскорее узнать этот желанный путь (путь социального переустройства общества.— Е. Р.) и именно узнать с научной достоверностью, не оставляя в столь капитальном деле ничего ни на веру, ни на чувство, ни на гадание...»79. Естественно, что его не могла удовлетворить революционная фраза бакунинского анархизма и бунтарства.
Одновременно с чисто экспериментальными биологическими работами Ножин, еще живя в Ницце, начал, по словам Мечникова, пополнять 75 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 153, л. 32.
76 Там же, л. 20.
77 Там же, л. 28 об.
78 Л. И. Мечников. М. А. Бакунин в Италии в 1864 г.— «Исторический вестник», 1897, март, стр. 820.
79 Там же.
460


«с судорожной торопливостью многочисленные, преимущественно политические пробелы своего воспитания»80. Он поставил перед собой задачу собрать материал для всестороннего социологического трактата, в котором решение социальных проблем было бы основано на закономерностях биологического развития. В связи с этой работой стоит его перевод книги Ф. Мюллера «За Дарвина», вышедшей в Лейпциге. Однако надо сразу сказать, что Ножин был непримиримым противником социального дарвинизма, с критикой которого он выступил позднее на страницах русских журналов.
Требования, предъявляемые Ножиным к науке как к боевому политическому оружию, нашли свое отражение в статье, написанной им по поводу взволновавшего передовое флорентийское общество выступления реакционеров, вдохновляемых клерикалами, против профессора М. Ши- фа. Профессору физиологии М. Шифу был прислан протест за подписью 783 человек против производимых в возглавлявшемся им во Флоренции физиологическом институте опытов над животными.
В статье, предназначавшейся, по-видимому, для какого-то русского журнала, Ножин рассматривает это выступление как акт политической борьбы. Наука и, в частности, то направление физиологических работ, которое осуществлялось под руководством Шифа, должны, по мнению Ножина, «дать ответ и, следовательно, средства решить в пользу прогресса, свободы и счастья всю неурядицу современной жизни!». Такое назначение науки и, в частности, естествознания, определяло отношение к ней Ножина и его страстную преданность ей. «Нет теперь в науке вопросов,— писал он в этой же статье,—не имеющих своими прямыми неизбежными выводами жизненных, социальных вопросов!»81.
Статья Ножина в защиту прогрессивного европейского ученого от нападок реакции была одним из выражений солидарности деятелей русского освободительного движения с прогрессивными деятелями Европы. Как известно, в защиту Шифа выступил в итальянской печати и А. А. Герцен82.
Провозглашенная Ножиным в цитируемой статье борьба за науку, которой суждено найти «широкое поле деятельности, войти и связаться с практической жизнью в одну неотразимую силу, двигательницу всей строящейся новой общественной жизни...»83, опиралась на практику реализации этого принципа в деятельности «Земли и воли». Таким представляется нам факт привлечения к «Земле и воле» проф. М. Шифа, что подтверждается обращением к нему через Стуарта с циркуляром-инструкцией, которая рассматривала его как заграничного члена организации. Речь идет о документе, опубликованном М. Лемке в примечаниях к XVI тому сочинений Герцена,— копии из записной книжки Балашеви- ча-Потоцкого с рукописного циркуляра от Русского центрального народного комитета на имя Мориса Шифа, тогда еще профессора физиологии Бернского университета. Это произошло весной 1863 г., когда Стуарт был слушателем Бернского университета. В марте 1863 г. Стуарт, как видно из архивных документов, ездил в Петербург и возвратился обратно в Берн в апреле того же года84.
Являясь заграничным агентом «Земли и воли», Стуарт был, как видно, уполномочен ЦК к привлечению в «Землю и волю» членов за границей. Получив в Петербурге бланки «Земли и воли» и согласовав имена лиц, намеченных к привлечению в общество, он по возвращении за границу заполнял эти бланки разработанной обществом подробной инструк80 Там же.
81 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 150, л. 9—9 об.
82 «Литературное наследство», т. 64, стр. 547.
83 ЦГИАМ, ф. 95, оп. 2, д. 150, л. 8 об.
84 Там же, д. 311, л. 346.
461


цией, которая являлась руководством для действий вновь принятого члена. Осведомителю удалось снять копию с одной из таких инструкций, отправленных Стуартом Шифу. Бланк помечен 17 апреля 1863 г., а заполнен инструкцией 28 мая того же года.
Между Шифом и Стуартом, по-видимому, установились достаточно прочные отношения, так как одновременно осенью 1863 г. они переехали во Флоренцию, где Стуарт продолжал работать у Шифа в возглавляемом им институте85. Не случайно, вероятно, именно во Флоренцию направился и сын Герцена, чтобы работать ассистентом у Шифа. Здесь произошло сближение с А. А. Герценом и Ножина: между ними установились товарищеские отношения, в основе которых лежала идейная близость и общность научных интересов. Тяготевший к Шифу кружок русской революционной молодежи во Флоренции, меняясь в своем составе, продолжал существовать и в последующие годы. Это видно из писем Н. А. Герцен 1866—1867 гг.; в числе его новых участников был, например, такой активный деятель русского революционного движения, как В. Бакст86.
Мы не располагаем прямыми данными о членстве Ножина в «Земле и воле», да их и нет для подавляющего числа ее участников в связи с конспиративными условиями работы. Но представляется вероятным, что наиболее благоприятным моментом для его вступления в организацию мог быть период его пребывания во Флоренции.
Осенью 1864 г. Ножин, прервав свои занятия над изучением морских животных, которые он проводил на юге Италии, в Сицилии и Неаполе, возвратился в Россию. Он рассчитывал получить от Александровского лицея, которым был направлен для обучения в Гейдельбергский университет, научную командировку, а следовательно, и средства для продолжения своих исследований в Италии. Однако планам этим не суждено было осуществиться.
Многочисленные революционные связи Ножина привели его Сразу по возвращении в самую гущу революционных кругов Петербурга. Ор сближается с вновь возникшими революционными группами и наряду с Худяковым становится во главе Петербургского отделения организации ишутинцев, беря на себя разработку идейных основ движения. Черев H. С. Курочкина, вернувшегося вскоре после Ножина из-за границы, он сходится с представителями передовой журналистики и по существу возглавляет вновь приобретенный Николаем Степановичем журнал «Книжный вестник».
Есть основания полагать, что Ножин был в курсе замышлявшегося Каракозовым акта и это вызвало в нем величайшее смятение. Результаты следствия не подтвердили связи между смертью Ножина и выстрелом 4 апреля, и все же эти два события как-то символически связаны между собой. Мучительные поиски Ножиным подлинной научной революционной теории оказались в непримиримом противоречии с идеей и замыслами цареубийства, возникшими в организации, за действия которой он считал себя ответственным.
85 А. И. Г е р ц е н. Собр. сочинений и писем под ред. М. Лемке, т. XVI, стр. 96—97
86 См. «Литературное наследство», т. 63, стр. 456.


H- H. Новикова
(Москва)
ВЛАДИМИР ОБРУЧЕВ — ГЕРОЙ РОМАНА Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО «АЛФЕРЬЕВ»
Роман «Алферьев» был задуман и начат автором в Петропавловской крепости на другой же день после окончания «Что делать?». «5 апреля 1863 г. в 7 часов вечера задумано и через полтора часа начато» — пометил на первом листе рукописи Н. Г. Чернышевский. Над черновиком он работал с 5 апреля по 10 июня и затем с 29 по 31 июля 1863 г. Черновик написан обычной скорописью — «шифром» Чернышевского. К концу августа или началу сентября 1863 г. рукопись первой части романа-повести «Алферьев» была завершена и послана в редакцию «Современника».
Но судьба «Алферьева» была иной, чем судьба «Что делать?». «Современник» уже не смог его напечатать — цензура не пропускала второго романа автора. Видимо, поэтому Чернышевский и не смог закончить «Алферьева», рукопись которого оказалась оборванной на полуслове в начале третьей части и осталась погребенной в архиве III отделения. И только в 1906 г. в первом полном собрании сочинений Н. Г. Чернышевского «Алферьев» был напечатан, хотя и не полностью 2. «Алферьев» впервые был опубликован целиком в 1933 г., а шестью годами позже, в 1939 г., была опубликована и его черновая редакция3.
Чернышевский начал свой второй роман эпиграфом «Песня Алферьева». Если бы до нас дошел только этот эпиграф к роману, мы и то могли бы с уверенностью утверждать, что Чернышевский задумал роман о русском революционере, пошедшем на каторгу, мечтавшем о победе, но не дождавшемся ее.
В этом особенно убеждает многозначительная ремарка автора «и проч.»., зовущая читателя обратиться ко всему содержанию некрасовской поэмы «Несчастные».
Дружней! Работа есть лопатам! и проч.
Спасибо скажут наши внуки, Когда разбогатеет Русь, и проч. Ей пригодится камень каждый, Который добываем мы,— И есть и были в стары годы Друзья народа и свободы
1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XII. М., 1949, стр. 688, 698.
2 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч. СПб., 1906, т. X, ч. II.
3 Н. Г. Чернышевский. Алферьев. М., 1933; его же. Неопубликованные произведения. Саратов, 1939; его же. Полн. собр. соч., т. XII. М., 1949, стр. 5—125; 611 — 676 (далее: «Алферьев»).
463


Пройдут года в борьбе бесплодной, И на красивые плиты, Как из машины винт негодный Быть можег. 'брошен будешь ты?..
В него включены и следующие строфы:
Не вдруг мы поняли его...
Он не жалел, что мы не немцы, Он говорил: во многом нас Опередили иноземцы, Но мы догоним в добрый час!.. Покажет Русь, что есть в ней люди, Что есть грядущее у ней...
Но спит народ под тяжким игом, Боится пуль, це внемлет книгам. О Русь, когда ж проснешься ты, И мир на месте беззаконных Кумиров рабской слепоты Увидит честные черты Твоих героев безымянных?
Его страданья были горды, Он их упорно подавлял, Но иногда изнемогал
И плакал, плакал. Камни тверды, Любой попробуй... но огня Добудешь только из кремня. Таков он был...
Гаков был г^рой рассматриваемого романа Н. Г. Чернышевского.
В советское время ромар «Алферьев» стал объектом пристального внимания историков и литературоведов. Сначала он вызвал ряд частных откликов4. Они касались только истории написания романа, его основного героя как образа «нового человека», в котором историки уже узнали одного из соратников Чернышевского — В. А. Обручева. Но эти положения еще не были полно и убедительно аргументированы. Тем не менее интерес к роману был явно возбужден, и вскоре появились и специальные работы о романе «Алферьев», частично затрагивавшие проблему прототипа героя романа.
Первой из них является статья А. С. Пулинца, который ограничился только несколькими замечаниями о возможном прототипе Б. Алферь- ева 5. Он не счел возможным полностью принять предположение Ю. Сте4 П. Е. Щеголев. Чернышевский в равелине.— «Звезда», 1924, № 3, стр. 71—74; его же. Предисловие к кн.: Н. Г. Чернышевский. Объективные очерки. М., 1927; его же. Предисловие к кн.: Н. Г. Чернышевский. Тюремные рассказы. М., 1927; Ю. М. Стеклов. Н. Г. Чернышевский. Жизнь и деятельность, т. IL М., 1928, стр. 124, 375; П. Е. Щеголев. Алексеевский равелин. М., 1929, стр. 21—52; Н. А. Алексеев. Предисловие к кн.: Н. Г. Чернышевский. Алферьев. М., 1933;, Н. Ф. Бельчиков. Революционно-демократическая беллетристика 60-х годов.— «Литературное наследство», т. 25—26, стр. 14; Н. А. Алексеев. Предисловие к кн.; Н. Г. Чернышевский. Неопубликованные произведения. Саратов, 1939; А. Скафтымов. Художественные произведения Чернышевского, написанные в Петропавловской крепости.— Сб. статей к 50-летию со дня смерти Н. Г. Чернышевского. Саратов, 1939; И. Н о в и ч. Жизнь Чернышевского. М., 1939, стр. 297—298.
5 А. С. Пулинец. Образ нового человека в повести Н. Г. Чернышевского «Алферьев».— «Научные записки Государственного педагогического института имени Т. Г. Шевченко», т. I. Луганск, 1940, стр. 37—48.
464


клова о том, что прототипом Алферьева был В. А. Обручев, полагая, что наряду с чертами последнего в Алферьеве воплощены черты М. Л. Михайлова, Н. А. Добролюбова и самого Н. Г. Чернышевского 6. Но развернутой аргументации этого вывода А. Пулинец не дал, ограничившись указанием на сходство одной-двух черт у каждого из возможных прототипов. Работа Б. С. Морозова продвинула далее решение поставленной проблемы 7. Более подробно, чем Пулинец, Морозов сравнивает, по воспоминаниям В. Обручева, его биографию с биографией Б. Алферьева и признает их «порою поразительное сходство»8. Но считая, что «не только черты В. А. Обручева легли в основание образа главного героя романа», Морозов утверждал, как и Скафтымов, что «образ Алферьева не может быть прямолинейно сведен к какому бы то ни было прототипу»9. Поэтому Морозов и не считал себя обязанным провести полное сравнение биографий Б. Алферьева и В. А. Обручева.
Малая изученность биографии В. А. Обручева и истории прокламации «Великорусса», за распространение которой он пострадал, ограничивала дальнейшие возможности литературоведов в изучении романа «Ал- ферьев», и они даже не касались вопроса об отношении Б. Алферьева и автора романа к «Великоруссу».
В 1948—1951 гг. в связи с изучением истории «Великорусса» и деятельности В. А. Обручева мы вынуждены были проверить старые предположения историков и литературоведов по этому вопросу. Наши возможности значительно были расширены выявлением личного ’ архива В. А. Обручева и беседами с его дочерью В. В. Обручевой, хорошо помнившей отца. Все это наряду с более полным представлением о самом Комитете «Великорусса» позволило подтвердить правильность немногочисленных аргументов А. Пулинца и Б. Морозова о В. А. Обручеве и значительно дополнить их 10. Материал убедил нас в необходимости поставить новый вопрос в этой теме: о взаимоотношениях автора романа— Чернышевского — и В. А. Обручева. Их связи устанавливались не только по революционному «делу» вообще, но также конкретно, по делу Комитета «Великорусса», в частности летом-осенью 1861 г., в напряженный момент революционного натиска11.
В последние годы успешно работает над изучением «Алферьева» литературовед М. П. Николаев 12. Особенно ценна в его анализе попытка более детально рассмотреть реальную историческую канву романа (1858—1862 гг.), хотя Николаев, к сожалению, опирается только на воспоминания В. А. Обручева и не использует достаточно критически 6 А. С. П у л и н е ц. Указ, соч., стр. 46—47.
7 Б. С. Морозов. Роман Н. Г. Чернышевского «Алферьев» в связи с другими беллетристическими произведениями писателя. Кандидатская диссертация. Ашхабад, 1949. Защищена в Московском государственном педагогическом институте им. В. И. Ленина.
8 Там же, стр. 27—33, 66, 101, 107—108, 109—110, 114.
9 Там же, стр. 32.
10 H. Н. Новикова. «Великорусе» и его место в демократическом движении периода революционной ситуации в России в 1859—1861 гг. Кандидатская диссертация. М, 1951, стр. 562—571, 677—679.
11 H. Н. Новикова. Указ, соч., стр. 562—571, 677—679; ее же. Комитет «Великорусса» и борьба за создание революционной организации в эпоху падения крепостного права.— «Вопросы истории», 1957, № 5, стр. 139; ее же. Н. Г. Чернышевский и Комитет «Великорусса».— Сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, стр. 313—314.
12 М. П. Николаев. Роман Н. Г. Чернышевского «Алферьев».— «Ученые записки Тульского государственного педагогического института», вып. 3, 1952; его же. Художественные произведения Н. Г. Чернышевского, написанные на. каторге и в ссылке,— «Ученые записки Тульского государственного педагогического института», вып. 10, 1959.
30 Заказ № 1031
465


другие мемуарные свидетельства, а кроме того, находится в плену представлений о «конституционном либерализме» «Великорусса» 13.
Задача настоящей статьи состоит в том, чтобы рассмотреть вопрос о В. Обручеве как прототипе Алферьева возможно всесторонне и на основе всех выявленных в настоящее время материалов и исследований. Этого настоятельно требует и явное противоречие, выявившееся в итоге анализа литературоведов. Все они признают, что Чернышевский органически сочетал в себе философа, экономиста, историка, беллетриста и революционного вождя, а в анализе его литературных произведений подходят к нему только как к беллетристу, который «создавал образы», творчески «фантазировал», но уж никак не был даже мемуаристом или историком той эпохи, душой которой он действительно являлся.
Заметим, что роман «Алферьев» имеет второе заглавие в одном из вариантов: «Из воспоминаний о бовых людях» 14. Поверим же Чернышевскому!
Интересно, что В. И. Ленин ссылался на романы Чернышевского как на исторические источники, аргументируя ими свои выводы 15. По свидетельству Н. К. Крупской, достойно удивления, «как внимательно читал он этот роман («Что делать?» — H. Н.) и какие тончайшие штрихи, которые есть в этом романе, он отметил» 16. Как справедливо заметил В. Я. Зевин, Ленина особенно интересовал образ Рахметова, и он отразил это в своих замечаниях на книге Стеклова о Чернышевском, подчеркнув, что в Рахметове соединилась беспощадная логика с жилкой настоящего революционного агитатора 17. Уместно заметить, что Лецин внимательно учитывает указания на живые прототипы образа Рахметова 13 Такой же интерес он проявил и к прототипу образа Соколовского в романе Чернышевского «Пролог» 19. Ленин ,не сомневался в том, что Волгин в «Прологе» это сам Чернышевский, и прямо цитировал Волгина там, где хотел точно передать точку зрения Чернышевского на крестьянскую реформу 1861 г.20
* * *
После «Что делать?» царские сатрапы всячески затрудняли дальнейшую литературную работу Чернышевского21, в августе 1863 г., в период создания «Алферьева»22, требовали с него образцы черновой литературной работы. В своем приложении к «образцу черновой литературной работы» по «Алферьеву» Чернышевский писал 14 августа 1863 г.: «Чернышевский предполагает, что легче всего понять эти странные работы, если предположить, что это материал для будущих романов, в которых изображается состояние очень сильного юмористического настроения, доходящего почти до истеричности. Но, конечно, он не в праве требовать, чтобы гг. делопроизводители верили ему на слово» 23. Даже в этой своеобразной оценке есть намек на серьезность замысла «Алферьева» и на особые условия, в которых он осуществлял-
13 М. П. Николаев. Роман Н. Г. Чернышевского «Алферьев», стр. 120, 142—146.
14 Н. Г. Чернышевский. Неопубликованные произведения. Саратов, 1939, стр. 117 (курсив мой.—Я. Н.).
15 См. В. И. Ленин. Соч., т. 1, стр. 262—264.
16 Н. К. Крупская. Воспоминания о Лепине. М.— Л., 1930, стр. 178—179.
17 «Литературное наследство», т. 67, стр. 43—45, 73.
18 Там же, стр. 40—41, 43—45, 73.
19 Там же, стр. 73, 78; Ленинский сборник, т. XXV, стр. 214.
20 В. И. Л е н и н. Соч., т. 1, стр. 262—264.
21 А. С. П у л и н е ц. Указ, соч., стр. 37.
22 «Алферьев», стр. 698.
23 Там же.
466


Владимир Александрович Обручев (1861 г.)
ся в равелине Петропавловской крепости. Из письма к А. Н. Пыпину в начале августа 1863 г., когда работа над «Алферьевым» была в разгаре, ясно, что «смех», «болтовня» «в повести» «Алферьев» — это для цензуры, для усыпления ее бдительности, но этот «смех» в .повести «перемешивается... с делом», как и в жиз1ни 24.
В правильности этого понимания эзоповского стиля Чернышевского особенно убеждает его письмо А. Н. Пыпину от 4 сентября 1863 г.: «Я писал тебе подробно о форме своего нового романа, чтобы ты и Некрасов могли видеть это по объему и составу... Форма романа — форма 1001 ночи. Это сборник множества повестей, из которых каждая читается и понятна отдельно, все связаны общей идеею. Общая идея серьезна. Отдельные повести почти все веселы. Объем очень большой — листов 40 (печатных), я полагаю. Каждые 4, 5 листов — особая часть,особое целое. У вас, вероятно, уже получена I глава «Алферьева» — не 24 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 484—485.
467
30*


судите по ней о характере романа. Отдельно она экзальтирована; в романе (где составляет начало второй части) получает юмористический характер. В этой повести Алферьев изображается в том виде, каким кажется пошловатой части публики — мнимый я, рассказчик этой пове* сти; он (рассказчик) потом принужден сознаться, что глупо понимал лицо Алферьева и все связанные с ним характеры и факты. Настоящий рассказ об Алферьеве (писанный уже самим Алферьевым) будет прост и чужд экзальтации» 25. Это письмо полностью вводит нас в замысел романа «Повести в повести», второй частью которого и должен был явиться «Алферьев», начатый почему-то первым. Письмо явно подчеркивало серьезность замысла романа и всех его частей, связанных единой и серьезной идеей, и особенность литературного приема иро(нии, насмешки, использования мнения «пошловатой части публики» для маскировки серьезной цели романа и его составных частей.
Литературные приемы Чернышевского усложнялись, поскольку усложнялась обстановка. И сам Чернышевский подчеркивал, что после «Что делать?» его второй роман («на мои глаза») «много лучше» с точки зрения «беллетристического таланта» и что написана «хорошая вещь» 26. Правда, Чернышевский не закончил «Алферьева» и только начал III главу: «Простой рассказ. Алферьев после катастрофы пробует писать другим тоном». Но эта драгоценная глава обрывается на первом абзаце, в котором он прямо называл себя («Чернышевский») как автора повести. До сих пор трудно определить причину, которая окончательно помешала Чернышевскому завершить столь интересно задуманную и начатую работу.
Таким образом, мы располагаем наиболее сложной частью «Алферьева», в которой герой изображен таким, каким он казался «пошловатой части публики», и в контексте, где «смех» и «болтовня» перемешаны с «жизнью» и «делом». Поскольку мы знаем разницу между взглядами автора — Чернышевского — и «пошловатой части публики», или либералов, то сравнительно легко проводим грань между серьезным авторским рассказом и «болтовней» «мнимого рассказчика». Нам понятен маскирующий прием иронии автора, заключенного в тюрьму и находящегося под следствием. Вместе с тем мы не считаем случайной оговоркой замечание Чернышевского: «Ведь я пишу с серьезной целью, а ,не для болтовни. Кто читал до сих пор, думая, что читает болтовню, тот пусть бросит, потому что для такого человека чтение этой повести бесполезно: очевидно, что он не понимает ее, а непонятное чтение скучно» 27.
Мы стремимся понять ту «серьезную цель», для которой автор считал свою работу полезной, понятной и нескучной. Помогает нам в этом тот «ключ», который дает Чернышевский в письмах и в самом романе: убеждение в серьезной цели романа и знание твердого желания автора, чтобы кто-то прочел роман серьезно и понял скрытую в нем серьезную цель. Главное наше внимание привлекает выяснение конкретно-исторической канвы романа и облика его главного героя. Естественно, что мы оставим в стороне впечатление об «Алферьеве пошловатой части публики», сконцентрировав внимание на авторском понимании героя и на конкретном фоне событий. Этот роман итересует нас не только и не столько как литературное произведение, сколько как исторический источник, созданный в условиях заключения, когда автор в одиночестве снова и снова продумывал все предшествующие события и подвергал анализу деятельность и характеры всех окружавших его товарищей.
25 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 487.
26 Там же, стр. 487—488.
27 «Алферьев», стр. 121.
468


* * *
Конкретно-исторические условия, в которых действует герой повести «Алферьев»,— период революционной ситуации. На это справедливо обратил внимание М. П. Николаев. Он указывает, что любимое стихотворение Алферьева «Размышление у парадного подъезда» Н. Некрасова написано в 1858 г. и что арест автора романа последовал за арестом героя («мы оба лежим») —середина 1862 г.28 Эти справедливые доводы можно дополнить еще и ссылкой на то, что начало событий развертывалось до смерти редактора «Современника» И. И. Панаева, последовавшей в феврале 1862 г., поскольку Панаев дважды упоминается как живой в окончательном варианте и трижды — в первоначальной редакции романа29, а также тем, что к началу событий, происшедших три-четыре года тому назад, автору был 31 год (что относится к 1859 г.) 30.
Первым доводом, обосновывающим необходимость поисков прототипа героя романа «Алферьев», является неоднократное указание автора на то, что Алферьев — это реальное, «невыдуманное»31 лицо, очень хорошо известное автору: «Черты живого, очень выразительного лица, изображаемого с любовью не слепою, но горячею,— характерные для эпохи факты, рассказываемые во всей живой их определенности, должны дать моему очерку больше яркости, чем могло бы быть в бледных изобретениях моей слабой фантазии. Правда, я изменил обстановку, насколько нужно, чтобы не затрагивать самолюбия одних, не оскорблять благородной скромности других лиц, группирующихся около Вас в моей повести, как в моей памяти. Но вся сущность дела сохранена без всякой перемены, и некоторые сцены я мог пересказывать почти слово в слово так, как они происходили. Это запас повествовательного материала, слишком соблазнительный для рассказчика с бедным воображением — и я польстился на этот запас»32.
Принципиально важно подчеркнуть, что это признание начинает роман, это «посвящение» — обращение автора к герою. На полях рукописи Н. Г. Чернышевский сделал примечание: «Это трогательное посвящение романа вымышленному лицу надобно набрать особым шрифтом, или курсивом, или мелким: чтобы оно, для пленения нежных сердец, казалось будто действительным посвящением действительному лицу»33. Подобно литературоведам, и мы не сомневаемся в том, что это было «действительным посвящением действительному лицу»34. В этом особенно убеждает такой бросающийся в глаза факт: роман начинается с подробной сцены знакомства Алферьева с автором романа. И эта «сцена» была буквально «пересказана слово в слово так, как.она происходила» с реальным лицом — В. А. Обручевым. Именно эта сцена прямо направляет внимание на В. А. Обручева. А сознательная детализация ее автором как бы служит цели указать конкретное лицо. Не случайно черновой вариант первой главы «Алферьева» назван «Фотография», а глава заканчивается вопросом: «Видите, милый друг, как мало я выдумываю и изменяю,— ваша фотографическая карточка, не правда ли?»35.
Эта глава действительно является точной «фотографией» «начала истории» того периода, когда Обручев после отставки впервые пришел 28 М. П. Н и к о л а е в. Роман Н. Г. Чернышевского..., стр. 120.
29 «Алферьев», стр. 7, 612.
80 «Алферьев», стр. 120.
31 Там же, стр. 14, 24, 621, 623.
32 Там же, стр. 5.
33 Там же, стр. 689.
34 А. С. П у л и н е ц. Указ, соч., стр. 45; М. П. Н и к о л а е в. Роман Н. Г. Чернышевского..., стр. 141.
35 «Алферьев», стр. 612, 615.
469


к Чернышевскому, чтобы получить работу в «Современнике». Итак как, очевидно, это было очень прозрачно, то оба возможных названия главы, как «Отставка», так и «Фотография», были сняты автором36. Нам этот прием Чернышевского — дать одну из первых реальных сцен с буквалы ной точностью — представляется важнейшим, если допустить, что он писал роман, как и заявлял, с серьезной целью и надеялся на «проницательного читателя».
Чернышевский прямо признавался, что пишет биографию Алферьева, «но из фактов его характера и жизни только те, кто знал его, только общие наши друзья узнают,— чью биографию,— а подробно изображать значило б прописать его настоящее имя полными буквами...»37.
Заметим вместе с Николаевым, что Чернышевский довольно подробно останавливается на внешности Алферьева. И это внимание к внешности героя также, видимо, не случайно.
Б. Алферьев, по словам автора романа, был «...господин несколько среднего роста, сухощавый, довольно широкий в плечах и костлявый, с светлыми, почти белыми, но очень курчавыми волосами, с очень белым, даже бледноваты'м, но здоровым цветом лица, черты которого были угловаты, с серыми маленькими глазами узкого прореза,— скорее некрасив, чем недурен»38. И далее «...в его глазах, маленьких, серых, так и вонзавшихся в вас, светилось кроткое, задумчивое добродушие. С этим взглядом, с этой улыбкой лицо его стало привлекательно» 39. Мы совершенно согласны с П. Николаевым в том, что известная фотография В. А. Обручева 1861 г., подаренная его невесте П. Н. Пы- пиной. и, добавим со слов H. М. Чернышевской, десятилетия висевшая в саратовском доме Пыпиных, совпадает с только что очерченным портретом. Мы видим молодого человека с курчавыми русыми волосами, угловатыми чертами лица, узким разрезом глаз. Все лицо, однако, хотя и некрасивое, привлекательно.
В совпадении словесного портрета Алферьева с обликом В. Обручева мы убеждаемся, и сравнивая обручевский портрет офицерских лет40, и вспоминая его замечание о себе, как о «юноше с вьющимися волосами»41, и рассказы его дочери В. В. Обручевой о внешности отца42. Образ Б. Алферьева, написанный Н. Г. Чернышевским так, чтобы его узнали только «общие наши друзья», до такой степени внешне напоминает В. А. Обручева (средний рост, худощав, угловатые черты лица, серые глаза, светлые и курчавые волосы43), что, действительно, не хва* тает нескольких штрихов, чтобы его фамилия стала известна «для слишком многих, которым вовсе не нужно знать это. Кто не друг, тому какое ж дело до фамилии?» 44. Естественно, он не мог допустить, чтобы недруги (III отделение) узнали фамилию его героя.
Всякий же друг узнал бы Обручева в этом портрете. Но мы даже не знаем, читал ли Обручев этот роман после его опубликования в 1906 г., т. е. за несколько лет до своей смерти, узнал ли он себя?
38 Н. Г. Чернышевский. Неопубликованные произведения, стр. 13, 120; Б. С. М*Ъ розов. Указ, соч., стр. 16.
37 «Алферьев», стр. 625.
38 Там же, стр. 6.
39 Там же, стр. 11.
40 См. сб. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, стр. 301.
41 Личный архив В. В. Обручевой. Рукопись В. А. Обручева «Захудалый дом», стр. 19. Там же его портреты 1856—1861, 1870-х и 1900-х гг.
42 Устные беседы автора статьи в 1950—1960-х годах с дочерью В. А. Обручева В. В. Обручевой в Ленинграде и Москве.
43 «Алферьев», стр. 6, 625. Ср. Государственный Иркутский областной архив, ф. Главного управления Восточной Сибири, д. 89/25, лл. 2—3. Жандармское описание примет Обручева. Использовано по копии.
44 «Алферьев», стр. 625.
470


Сцена знакомства с Н. Г. Чернышевским в момент оформления отставки и портретное описание Алферьева позволяют более решительно, чем это делали литературоведы, отвергать мысль о М. Л. Михайлове как о возможном прототипе45. Известно, что Михайлов был знаком с И. Г. Чернышевским еще до «Современника», со студенческой скамьи; в 1859—1861 гг. он был уже известным поэтом и писателем, а вовсе не начинающим «журналистом», подобно Алферьеву; кроме того, он был смуглолицым, с прямыми черными волосами и оригинальными киргизскими глазами.
Важный аргумент в пользу нашего взгляда связан с фамилией героя. Этот остроумный аргумент выдвинул еще Ю. М. Стеклов, обративший внимание на то, что варианты фамилии героя — Шестаков, Сыр- нев,— вероятно, навеяны действительной фамилией героя повести (Обручев— обруч-шест, Сырнев — от бочки с сырами, тоже обивавшейся обручами) 46. Этот аргумент оспаривался в литературе. Конечно, в качестве единственного, он не мог быть решающим. Но оказавшись в целом ряду аналогичных совпадений, он приобретал большую весомость. Кстати, и окончание фамилии героя аналогично фамилии Обручева, а значение фамилии, связанное с (понятием «свобода» (по-гречески), вполне соответствует облику Обручева.
Литературоведы установили соответствие и биографических обстоятельств знакомства В. А. Обручева с Чернышевским: возраст Алферьева и В. Обручева к моменту отставки и знакомства с Чернышевским, долг Алферьева (500 руб.) — с аналогичным долгом у В. Обручева и, наконец, отъезд в дальнюю дорогу, куда он не мог сам собрать вещей,— со ссылкой в Сибирь В. А. Обручева 47. Но М. П. Николаев справедливо указал на недостаточность этой аргументации литературоведов. Между тем замеченные литературоведами совпадения можно существенно дополнить, сопоставляя шаг за шагом биографии Алферьева и Обручева.
Алферьев в романе впервые появляется как неожиданный посетитель, явившийся с просьбой предоставить ему литературную работу в «Современнике»; он внезапно и по своей воле выходил в отставку и не имел независимых средств. И в жизни именно так впервые появился в поле зрения Н. Г. Чернышевского В. Обручев. Стремление Алферьева немедленно выйти в отставку по глубоким идейным соображениям сов падает с подобным же стремлением В. А. Обручева. Автор неоднократно подчеркивал, что официальная служба «противна его (Алферьева.— H. Н.) убеждениям»48 сторонника «прогресса», «скорбящего гражданина», убивающегося «о будущности человечества»49 и горячо скорбящего по поводу того, что в обществе еще мало людей, преданных этой идее. И реальный Владимир Обручев при первой же встрече с Чернышевским мотивировал свою отставку глубокой причиной — нежеланием служить «из опасения, что придется сделаться убийцей, стрелять в своих, и притом в тех, кто будет стоять за добро против зла»50. В сравниваемых материалах основные причины отставки совпадают.
Стремление Алферьева после отставки обеспечить свое материальное положение литературным трудом в «Современнике» соответствует подобному же стремлению В. А. Обручева 51.
45 А. С. Пулинец. Указ, соч., стр. 46; М. П. Николаев. Роман Н. Г. Чернышевского..., стр. 141.
46 Ю. М. С т е к л о в. Указ, соч., т. II, стр. 124, 375.
47 А. С. Пулинец. Указ, соч., стр. 45—46; Б. С. Морозов. Указ, соч., стр. 27— 32; М. П. Николаев. Роман Н. Г. Чернышевского..., стр. 140, 142—146.
48 «Алферьев», стр. 10, 62.
49 Там же, стр. 11, 13, 31, 50—52, 622.
50 В. А. Обручев. Из пережитого, ч I.— «Вестник Европы», 1907, май, стр. 128
61 «Алферьев», стр. 8; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 125, 127.
471


В момент первого знакомства автора с Алферьевым зашла речь о его двоюродном брате Илье Алферьеве, хорошо знавшем всех в «Современнике»52. У В. Обручева также в первой беседе с Чернышевским речь зашла о Николае Обручеве, его двоюродном брате, действительно хорошо знавшем всех в «Современнике»53.
Совпадает и время этого знакомства Алферьева с автором: Алферье- ву было в этот момент 23 года, и автор уже полгода был хорош с Ильей Алферьевым — кузеном Бориса Алферьева 54. В действительности Владимир Обручев познакомился с Чернышевским накануне своей отставки— на 23-м году жизни, в конце 1858 -г- начале 1859 г., когда Чернышевский не менее полугода редактировал «Военный сборник» вместе с двоюродным братом В. Обручева — H. Н. Обручевым55.
Совпадает и неудачная попытка автора романа и его друзей уговорить Алферьева не выходить в отставку с .подобной же «попыткой самого Н. Г. Чернышевского и особенно Добролюбова в отношении В. А. Обручева 56.
Алферьев уходил со службы в таком «министерстве», которое, по мнению автора, было «одним из самых чистых» и со «многими» служащими которого автор романа был «знаком» 57. Термин «отставка» очень явно намекал в романе на военную службу58. А реальный В. Обручев выходил в отставку из департамента Генерального штаба Военного министерства, т. е. как раз из того министерства, многих служащих которого действительно знал Чернышевский, ценил этих «хороших офицеров» (H. Н. Обручева, Н. Д. Новицкого, С. Сераковского и др.) и возлагал на них большие надежды59.
Совпадают по существу возможности Б. Алферьева сделать удачно и быстро «карьеру» на официальной службе с подобными же возможностями гвардейского поручика В. А. Обручева 60.
Характер отношений Алферьева с его семьею соответствует отношениям В. Обручева до отставки и после нее, когда последовал разрыв его с отцом при выходе в отставку61.
Тяжелое материальное положение Алферьева по выходе в отставку, долги, продажа всего имущества, вплоть до части личного гардероба» жизнь в плохих, «жалких» комнатах напоминают жизнь В. Обру52 «Алферьев», стр. 7.
53 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 127—128; H. Н. Новикова. Публикация письма H. Н. Обручева Н. П. Огареву.— «Литературное наследство», т. 62^ стр. 413—117.
54 «Алферьев», стр. 6—8, 26.
55 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 127—128.
50 «Алферьев», стр. 10—11, 14—15, 26; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I» стр. 128—129, 143.
57 «Алферьев», стр. 8.
58 Там же, стр. 7, 8, 10, 15.
59 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 127—128; ЦГВИА, ф. 38 (Департамент Генерального штаба), оп. 10/259, д. 240; ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., оп. 9Г, д. 327/64» лл. 6—7, 10; ЦГВИА, ф. 38, оп. 9/258, д. 299, св. 229, ч. I, лл. 223—227 (формулярный список); «Литературное наследство», т. 67, стр. 85, 88—89, 93—111.
60 «Алферьев», стр. 10, 30, 628; В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 125 — 127, 151—154; ЦГВИА, ф. 544, оп. 2, д. 828, лл. 2—5, 10—15, 17, 31, 223—227; ЦГВИА, ф. 38, оп. 9/258, д. 299, св. 229, ч. I, л. 8; Ч. II (св. 230), лл. 34, 55, 56, 196, 279, 282. Почти все однокурсники В. Обручева сделали на службе большую карьеру — Анненков, Полторацкий, Б. Н. Голицын, Медем и др. ЦГВИА, ф. 38, оп. 10/259, св. 290, д. 16, л. 171; ЦГВИА, ф. 38, оп. 9/258, д. 299, св. 229, ч. I, лл. 8—9, 279; С. П. 3 ы к о в. Наброски из моей жизни.— «Русская старина», 1910, № 4, стр. 146.
61 «Алферьев», стр. 24, 26; В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 126, 127; Архив И. М. Сеченова. Дневник Э. Ф. Обручевой — матери В. И. Обручева, тетрадь 4, 1859 г.— Архив Академии наук СССР (Моск, отд.), ф. 605, оп. 3, д. 12.
472


чева в период его выхода в отставку и начала работы в «Современнике» 62.
В романе Алферьеву удалось сразу после отставки написать и поместить «где-то» «статейку» за небольшой гонорар — 30 руб.63 И. Владимиру Обручеву сначала тоже удалось получить только эпизодическую литературную работу в «Современнике», им было написано совместно с Чернышевским «Возвращение князя Милоша Обреновича в Сербию» (март 1859 г.) и плата была 30руб. за лист (в работе был лист осьмой) 64.
Совпадает осведомленность автора в гонорарных и материальных делах Б. Алферьева 65 с подобной же осведомленностью Чернышевского в гонорарных и материальных делах В. Обручева, своего сотрудника, получавшего деньги из кассы «Современника» или «через Чернышевского», или «по счету Чернышевского»66.
Алферьев, кроме работы над статьями, постоянно давал уроки67. Этим же после отставки постоянно занимался и В. А. Обручев. Будучи гувернером в доме капитана Ф. И. Зарембы, он давал платные уроки французского языка сыну графа А. В. Адлерберга и бесплатно, по-дружески, «обеим племянницам» Н. Г. Чернышевского, вернее, двоюродным сестрам его, Е. Н. и П. Н. Пыпиным68.
Как Алферьев, так и В. Обручев блестяще знали французский язык, обучались ему с детства и питали пристрастие к этому языку69. «Этот очень изящный язык и составляет мою страсть»,— поясняет Алферьев. Воспитанный матерью-полькой, дочерью профессора французского языка, В. Обручев после русского более всего любил французский и уже в детстве писал довольно складные стихи по-французски. Он считал знание иностранного языка расширением «горизонта жизни» и новым «источником счастья». Его отец в молодости испытал большие «неудобства незнания языков — дети будут знать языки в совершенстве. Никаких жертв не жаль для этой цели»,— и он достиг этой цели 70.
Совпадает также хорошее знание Б. Алферьевым и В. Обручевым английского языка71.
Перевод «Истории Греции» Грота, предложенный автором романа, журналистом, Алферьеву, очень напоминает тот эпизод в жизни В. Обручева, когда Чернышевский предложил ему совместно переводить «Историю» Шлоссера, издаваемую Н. А. Серно-Соловьевичем. В одном из писем Н. Г Чернышевский торопит Обручева с этой работой72.
62 «Алферьев», стр. 24, 26, 28; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 128— 131, 138.
63 «Алферьев», стр. 26.
64 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 374; ИРЛИ, ф. 628, д. 2, л. 34.
65 «Алферьев», стр. 8, 26, 28.
66 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 374, 423—424; ИРЛИ,. ф. 628, д. 2, лл. 4 об., 34; д. 3, лл. 2, 8 об.; д. 4, лл. Мб—11'6 об.; д. 6, лл. 16, 22, 24, 124.
67 «Алферьев», стр. 76, 28—29.
68 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 130—132.
69 «Алферьев», стр. 25, 112, 124; В. А. Обручев. Расчет.— «Отечественные записки», 1880, № 4, стр. 371—374, 378—379, 383, 390; В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 131—132, 138, 146, 151—153; устное личное свидетельство В. В. Обручевой; Архив И. М. Сеченова. Дневник Э. Ф. Обручевой; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. II.— «Вестник Европы», 1907, июнь, стр. 574—575, 578, 583; ч. III—«Вестник Европы», 1908, октябрь, стр. 531, 540.
70 Графиня Адлерберг, сыну которой Обручев давал уроки французского языка, считала, что Обручев «говорит хорошо»; а сам Обручев собирался писать по-французски для европейской публики. Свой дневник Обручев вел на французском языке.
71 «Алферьев», стр. 32, 690, 629; Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й. Полн. собр. соч., т. IX, 1949, стр. 847, 943; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 128—129, 152—153; ч. II, стр. 569; его же. Расчет, стр. 411.
72 «Алферьев», стр. 32, 629; ЦГИАМ, ф. 109, Р-я эксп., 1861 г., д. 196, ч. II, лл. 52— 53; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 128, .131, 134, 137, Н. Г. Ч е р н ы ш е в- ски й. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 431—432.
473


Алферьев любит стихи Некрасова, часто читает вслух «У парадного подъезда», Обручев— восторженный поклонник Некрасова 73, еще в корпусе охотно, «с любовью» читал Некрасова, у которого «все нравилось», но особенно «На родине», «Из Ларры» («Я за то глубоко презираю себя») и др.74 Известно, что Обручев ходил в Дворянское собрание слушать Некрасова: «...в группе литераторов, стоявших около стола в зале, мой взгляд жадно отыскивал Некрасова. Он разговаривал то с одним, ю с другим, как и прочие; но мне казалось, будто он над всем властвует. И вот он, наконец, подходит к столу... Все существо слилось с громом рукоплесканий и замерло потом в напряженной тишине выжидания. Вся способность жизни трепещет в звуке каждого слова стихов, которые он говорит...» 75. У Обручева с юношества была привычка читать вслух любимые стихи 76.
Любовь к поэзии вообще и к французским поэтам в частности (Беранже) у Алферьева напоминает подобную же черту В. Обручева77.
У Алферьева и Обручева одинаковая привычка ходить по комнате ровными, но быстрыми шагами в моменты волнения. Чернышевский об Алферьеве писал: «...мы услышали ровные, но торопливые шаги. Борис Константинович быстро ходил по комнате. Это у него уж самая высокая степень волнения... Он редко обращается к этому занятию, но, принявшись за него, оказывает неутомимость: может ходить часов шесть и больше; и в это время так же не переставая пи на мгновение ока потирает руки». И Обручев в Алексеевском равелине, взволнованный известием о смерти Добролюбова и допросом Потапова по этому поводу 17 ноября 1861 г., так же ведет себя. «Должно быть, моя взволнованная, чистосердечная речь (т. е. рассказ о Добролюбове.— H. Н.), с набегавшими на глаза слезами, рассеяла подозрения не успевшего еще окаменеть в жандармской практике генерала, потому что в дальнейших допросах имя Добролюбова больше не упоминалось.
Но я не знал, как была принята эта речь, и остался огорченным и взволнованным до глубины души. Весь день ходил по комнате и не мог уснуть». В том же равелине после допросов, ожидая новых, тревожась за товарищей, опять Обручев бродил «по целым часам мерными шагами по комнате...» 78.
Совершенно совпадает, как это уже было отмечено Морозовым, эпизод с долгом в 500 руб. у Алферьева и Обручева, долгом, который был сделан обоими в чрезвычайных, но одинаковых обстоятельствах — во имя спасения сестры Алферьева и сестры Обручева, чтобы они могли вырваться из узких рамок семьи и открыть себе дорогу к образованию79. Еще летом 1861 г. Н. Г Чернышевский беспокоился именно об этом долге и писал о нем в письме, взятом у В. Обручева при аресте 80.
Алферьев не мог «по некоторым обстоятельствам» сам собрать вещи в «очень дальнюю дорогу». «Ему (Алферьеву.— H, И.) по некоторым обстоятельствам неудобно было самому заняться покупкою вещей для своего отъезда и он поручил это Илье Никитичу. Всего всех вещей на 73 «Алферьев», стр. 27, 30, 689; Личный архив В. А. Обручева. Черновые варианты «Из пережитого».
74 Б. А. О б р у ч е в. Расчет, стр. 399.
75 Там же, стр. 405—406; архив академика В. А. Обручева. Рукопись В. А. Обручева «Расчет», стр. 86—87.
76 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 155; ч. II, стр. 582.
77 «Алферьев», стр. 27, 30, 51; В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 129; ч. II, стр. 565, 569, 572—573; В. А. Обручев. Расчет, стр. 374, 396, 399, 403.
78 «Алферьев», стр. 58; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 144, 147.
79 «Алферьев», стр. 78, 81; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 131—132; H. Н Новикова. «Великорусе» и его место в демократическом движении, стр. 564— 566.
80 Н. Г Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 431—432.
474


очень, очень дальнюю дорогу он хотел иметь только рублей на 60, 70,— а в это время у него были деньги... Зато те немногие вещи, которые он хотел иметь, он описывал в подробности...» 81. И Владимир Обручев, подобно Алферьеву, не мог собирать вещи для отправки на каторгу в Сибирь (этим пришлось заниматься его сестре и зятю П. И. Бокову, домашнему врачу Чернышевских) — в последней дошедшей до нас записке он подробно описал и даже нарисовал нужные ему вещи82.
Вещи Алферьева, собранные для «дальней дороги», по словам автора романа, казались наполовину взятыми «из кабинета светского капризника», наполовину — «с туалетного стола светской девушки... на 60, 70 рублей. Это был список вещей спартанца, имеющего наклонности графа Д’Орсе. Он брал с собою несколько книг, в том числе Шекспира. Илья Никитич нашел очень красивое издание, в прелестном английском переплете; Борис Константинович, не рассчитывавший на подобную удачу, восхитился ею, и несколько минут Илья Никитич не мог отвязаться от похвал за такого Шекспира» 83. Знаменательно, что о вещах, приготовленных ему в Сибирь, Обручев писал: «При обратной укладке вещей в чемодан, уже без свидетелей, я не мог налюбоваться на свои сокровища. Ничем подобным я никогда не владел. Белье было все новое, красивое, переложенное шелковыми душистыми мешочками. Сестра не пожалела отдать мне одну из своих свадебных подушек... Из книг я всего больше восхитился тремя большими томами Шекспира, в красном переплете — настолько, что при первой остановке в пути открыл чемодан и полюбовался своим сокровищем» 84.
В романе описан прекрасный портфель Б. Алферьева с особым замком, открыть который можно только, зная его секрет и вырезанные на нем «арабески»85. И у В. Обручева при обыске действительно был изъят портфель с особым нумерным замком, который он вынужден был сам открыть в III отделении и о котором Обручев просил графа Шувалова вернуть его сестре вместе с его содержимым или уничтожить86. В архиве III отделения этот портфель пока не найден, В. А. Обручев также не знал ничего о судьбе этого портфеля, захват которого его так «озаботил».
Стремление к изяществу во всем, внимание к своему туалету, к одежде окружавших его людей, понимание толка в женских туалетах было отличительной чертой как Б. Алферьева, так и В. Обручева, сохранившего эти качества даже после Сибири87.
Автор романа был уверен, что «величайшее из его (Алферьева.— H. Н.) честных прискорбий состояло и продолжает состоять в том, что он не красавец»88. У Обручева тоже было горькое представление о себе как о «негодном уродце» (в детстве), он огорчался тем, что «невиден», «некрасив», и в зрелые годы. О членах своей семьи В. Обручев писал: «Во-первых, все невзрачные и настолько упорные в этом прискорбном свойстве, что и красивым женщинам, заполоненным в наш стан, прихо81 «Алферьев», стр. 24.
82 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 152—153; «Звенья», 1934, т. III—IV. стр. 884, 886 (фотокопия записки В. А. Обручева П. И. Бокову и М. А. Боковой из крепости с рисунком).
83 «Алферьев», стр. 25.
84 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 152—153.
85 «Алферьев», стр. 25, 623.
86 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 138; ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1861 г., д. 196, ч. II, л. 8.
87 «Алферьев», стр. 6, 9, 13—14, 35—36; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 132—134, 139 и др.; Личная беседа автора статьи с В. В. Обручевой. Архив АН СССР (Моск, отд.), ф. 605, оп. 3. д. 12, стр. 32, 35, 61.
88 «Алферьев». стр. 25, 106.
475


дилось рожать «все тех же уродцев и замухрышек с резко выработанным «фамильным сходством»89.
В романе Алферьев «проводил большую часть часов в женском кругу, и толкуя половину времени,— само собою разумеется,— пропагандировал». Он имел всегда явное стремление уйти «в гостиную к дамам», что отмечал даже в своем дневнике: «Почти весь вечер я просидел с дамами, по обыкновению»90. И Обручев вспоминал, что в разговоре с Чернышевским на улице весною «разглагольствовал на ту тему, что я совсем не могу говорить с солидными людьми... по-моему, можно разговаривать только с девушками и молодыми людьми»91.
Обращает на себя внимание и такой факт—всегда бедствовавший после отставки Алферьев, по словам автора, к моменту отправки «в дальнюю дорогу» имел деньги и мог бы не скупиться92. И В. Обручев действительно к моменту ареста и следствия уже не испытывал нужды в деньгах— он был постоянным сотрудником «Современника», а его материальное положение обеспечивалось редакцией журнала вперед в виде авансов (с 12 мая 1861 г. это уже бесспорно): «Выдано г. Обручеву в счет по записке Некрасова — 200»,— хотя он никакой статьи весной и летом не писал93. После перевода Шлоссера был уплачен и долг За- рембе в 500 руб., о котором уже упоминалось94. Кроме того, часть общественного сбора с вечера в зале Руадзе 2 марта 1862 г. пошла М. Л. Михайлову, а часть В. А. Обручеву 95.
Автор романа подчеркивал в Алферьеве его бесспорную честность, верность слову96. Автор даже употребляет по отношению к Алфе- рьеву выражение «жертва своей мономании», т. е. жертва данного им слова 97.
Л. Ф. Пантелеев, лично знавший В. А. Обручева, считает его любимцем Чернышевского и подчеркивает его верность слову: «В. А. (Обручев.— H. Н.) несомненно был близок к „Великоруссу", но даже, несмотря на добрые отношения, за несколько лет до своей смерти отказался что-нибудь сообщить. ,,В свое время я дал слово сохранять тайну“.— „Но ведь все давно перемерли".— „Это ничего не значит, мое слово должно оставаться в силе“» 98. И на следствии, признав свое участие в распространении «Великорусса», он категорически отказался назвать имена товарищей99. Мемуары В. А. Обручева -представляют собою только малую часть того, что он мог сказать, не нарушая слова 10°. Это «суровое чувство гражданского долга», верности данному слову—характерная черта В. А. Обручева. В момент допроса о Н. А. Добролюбове 17 ноября 1861 г. он боялся, «чтобы необдуманное вздорное мое слово могло запятнать светлый образ человека, которого я так горячо любил, послужить поводом к издевательству темных сил над его могилой» 101. Н. А. Добролюбов был вместе с Чернышевским руководителем В. А. Обручева. Поэтому, естественно, В. А. Обручев мог научиться у Добролюбова «суровому чувству гражданского долга». Заметим, что 89 Архив В. В. Обручевой. Рукопись В. А. Обручева «Захудалый дом», стр. 5; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 127; его же. Расчет, стр. 377.
90 «Алферьев», стр. 3'5, 37, 72.
91 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 128—129.
92 «Алферьев», стр. 24,
93 ИРЛИ, ф. 628, д. 5, л. 124.
94 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 131, 134.
95 Ю. М. Стеклов. Указ, соч., т, II, стр. 201; «Звенья», 1933, т. II, стр. 450.
96 «Алферьев», стр. 7, 9, 10, 29—30.
97 Там же, стр. 30.
98 Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания. М.— Л., 1958, стр. 278—279, 342.
99 H. Н. Новикова. Н. Г. Чернышевский и Комитет «Великорусса»..., стр. 304— 318 322 326
100 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 122—125, 130, 135.
101 Там же, стр. 144.
476


фамилия Левицкого (т. е. Добролюбова) встречается среди друзей Алферьева в черновом наброске романа Н. Г. Чернышевского. И В. А. Обру- ручев с 1859 г. был другом Добролюбова. До последнего времени цитированное выше признание В. Обручева является единственным основанием предполагать причастность Н. А. Добролюбова к Комитету «Великорусса» и то, что умирающего Добролюбова именно Обручев спас от ареста своим стойким «фанатическим» молчанием. Заметим, что Чернышевский называет Б. Алферьева фанатиком, 'подобно тому как назвал Обручева шеф жандармов П. Шувалов через 5 лет после допросов, уже в 1867 г.102.
В Алферьеве автор подчеркивал «воплощенное упрямство» как основное качество в характере 103. Позднее оно проявлялось в виде «дикой настойчивости» или «твердости» 104. Автор подчеркивал в Алферьеве «самую свежую бодрость и твердость духа», которые трудно было сбить: «он... оставался совершенно как наковальня: как ни колоти, она только отзывается на удары, будто и слышит, но не остается никакого следа на пей от них. Уперся на своем и баста» 105. Именно это качество было характерным и бросающимся в глаза и у Владимира Обручева еще с детства 106. Очень важно свидетельство декабриста И. И. Горбачевского о твердости характера В. А. Обручева, который жил вместе с ним на Петровском заводе. «Понимаю,— писал он в письме от 8 февраля 1867 г.,— ведь Вы довольны были, когда в триумфе ездили по Петербургу, и что вы в Сибири живете... Но не менее того (без комплиментов) я всегда удивляюсь Вашему твердому характеру к перенесению всех проклятых невзгод» 107. Последней такой «невзгодой» был домашний арест В. А. Обручева, произведенный с целью помешать в Иркутске его встрече с О. С. Чернышевской 108.
Чернышевский говорил о характере Б. Алферьева: «смирный, скромный, задумчивый, будто печальный, будто холодный,— все обдумывающий вперед, на всякие замечания отвечающий: ,,я знаю“, делающий все по зрелом размышлении, но воплощеннейший упрямец, какой только бывал на свете: ко всему этому — с какой стати? — присоединяющий очень большую заинтересованность своим туалетом, пристрастие к изяществу до заботливости о наряжении знакомых дам. Я уже говорил, что, если бы изображал выдуманное лицо, никак не вздумал бы, что эта черта может быть совмещена с остальным характером его физиономии; но чем больше узнавал я Бориса Константиновича, тем больше видел, что .это у него не одинокая черта, что во всем в жизни проявляется у него сильная наклонность, соответствующая страсти рассуждать о фасоне рукавов и воланов: изящество, изящество во всем»109. Именно таким был В. А. Обручев («редкая работоспособность... знание дела и джентльменская корректность»110), а не экспансивный Михайлов111.
102 Н. Г. Чернышевский. Неопубликованные произведения, стр. 123; «Алферьев», стр. 632; В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 128—129, 135, 143—144; ч. II, стр. '585; А. С. П у ли н е ц. Указ, соч., стр. 46; H. Н. Новиков а. «Великорусе» и его место в демократическом движении..., стр. 708—712.
103 «Алферьев», стр. 621.
104 Там же, стр. 16, 25, 30.
105 Там же, стр. И.
106 Архив И. М. Сеченова. Дневник Э. Ф. Обручевой.
107 Архив В. В. Обручевой. Письмо И. И. Горбачевского от 8 февраля 1867 г. (копия рукой В. А. Обручева).
108 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. II, стр. 588; H. М. Чернышевская. .Летопись жизни и деятельности Н. Г. Чернышевского. М., 1953, стр. 354, 357—359.
109 «Алферьев», стр. 613, 17—24; В. А. Обручев. Расчет, стр. 381, 382—383.
110 Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 624.
111 Т. А. Богданович. Любовь людей шестидесятых годов. М., 1928, стр. 293— .295. А. С. Пулине ц. Указ, соч., стр. 48.
477


Важно, что сходны не только черты Алферьева и Обручева, но и ближайших родных героя романа и В. А. Обручева. Этого совершенно не заметили литературоведы. В первом варианте романа автор отмечал, что Алферьевы (Бессоновы) «имеют связи, у них родственники выше ординарных генералов, влиятельные люди» 112. И у В. Обручева, сына генерал-лейтенанта, также были родственники среди этих «вышеординар- ных» генералов, в частности дядя — бывший оренбургский губернатор, который был старым начальником А. А. Суворова, тогдашнего петербургского генерал-губернатора, почему тот и пытался сделать, что мог, для облегчения участи В. Обручева 113. К числу «влиятельных людей» в Академии Генерального штаба и в гвардии относился и двоюродный брат В. Обручева H. Н. Обручев, полковник, начальник штаба 2-й гвардейской пехотной дивизии и профессор Николаевской академии Генерального штаба 114.
В романе отец Алферьева получил «чистую отставку и уехал в свою деревушку...» 115. В действительности отец В. А. Обручева в 1857 г. также получил чистую отставку в чине генерал-лейтенанта и уехал в купленное им на имя жены маленькое имение Клепенино Ржевского уезда Тверской губернии И6.
Говоря о родителях Алферьева, автор ро-мана подчеркивал, что отец героя был «совершенно честный, умный, знающий дела, занимающийся ими», но «страшно упрям и своенравен»117, очень горяч, с характером, храбр, «чрезвычайно тяжелый в семействе, не церемонился ни с прислугою, ни с мужиками...». Мать — «тихая, кроткая и рассудительная женщина; каковы бы ни были ее природные качества... она все-таки стала бы через несколько лет замужества ниже воды, тише травы...»118. «Сын хотел было ...облегчить положение матери, которую отец мучил своими капризами; но тут не мог сделать ничего, потому что мать слишком любила мужа, сама мешала сыну, ежеминутно поддавалась мужу и упрашивала сына не вступаться за нее.— Он должен был бросить начатое»119. Именно эти черты характерны для родителей Владимира Обручева 12°. О своем отце-генерале Обручев писал: «В молодом детстве я слышал слова: в зубы, нагайка, палки, конюшня... И в то же время отец был грозой хозяйственных ротных командиров... (обворовывавших солдат.— H. Н.) » 121.
На могильной плите отца В. Обручев написал: «Храбрый, честный, трудолюбивый, добрый и много страдавший человек» ...«храбрым я его назвал потому, что это была правда, и потому что он дорожил строкой формуляра, упоминавшей о его блистательной храбрости. Честность и трудолюбие были самой живой потребностью его природы...» 122. «Го-
112 «Алферьев», стр. 613.
113 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 151—155; Новый энциклопедический словарь, ред. К. К. Арсеньев. Пг., 1916, т. 29, стр. 140.
114 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 126—128; архив академика В. А. Обручева, «Записка о нашем семействе», стр. 221—222; H. Н. Новикова. Публикация письма H. Н. Обручева Н. П. Огареву..., стр. 416; ЦГВИА, ф. 68, д. 11, л. 149 об.; ф. 544, оп. 2, д. 830, л. 72.
115 «Алферьев», стр. 21.
116 В. А. Обручев. Из пережатого, ч. I, стр. 134; архив В. А. Обручева, «Записка о нашем семействе», стр. 221—222; архив В. В. Обручевой, рукопись В. А. Обручева1 «Захудалый дом», стр. 6—7.
117 «Алферьев», стр. 6, 16, 22—23, 619.
118 Там же, стр. 22, 619.
119 Там же, стр. 23.
120 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 127, 132, 143; В. А. Обручев. Расчет, стр. 377—378, 382—383; архив В. А. Обручева, «Записка о нашем семействе»^ стр. 221—222.
121 Архив В. В. Обручевой. Рукопись В. А. Обручева «Захудалый дом», стр. 6.
122 Там же, стр. 16—17.
478


Мария Александровна Обручева (Бокова-Сеченова, 1870-е годы)
рячность упреков была в нем отчасти делом темперамента, отчасти дурной генеральской (привычкой. Сплошь и рядом он гремел, вовсе не сердясь, и был недоволен, что матушка так боялась этого возвышения голоса и не могла к нему привыкнуть» 123. О матери Обручев писал: «Матушке доставалось беспрестанно, по всякому поводу и во всех случаях... Для соблюдения заведенного в доме -порядка и угождения отцу слабая и больная женщина перемогалась из последних сил, постоянно скрывая всякую свою личную досаду, всякое желание, которое могло не быть одобренным, всякую немощь, которая не грозила разыграться болезнью... Много пришлось вынести, выстрадать, много выплакать слез горьких и обидных...» 124.
Сестра Алферьева Лиза, как она описана в романе, очень похожа на реальную Марию Александровну Обручеву, которая действительно очень напоминала брата и чертами и характером, чего совершенно не заметили литературоведы 125. Автор романа подчеркивает сходство «сестры нашего общего приятеля Алферьева» с братом 126. В черновике
123 Там же, стр. 9
124 Там же, стр. 8.
125 «Алферьев», стр. 98—101; Б. С. Морозов. Указ, соч., стр. 81—91, 131; М. П. Николаев. Роман Н. Г. Чернышевского..., стр. 121, 146.
126 «Алферьев», стр. 89—90, 92, 655, 666.
479


читаем: «Точно! сестра Бориса Константиновича! —подумал я: — он не обманывал, называя ее своею сестрою. Изумительно, как она могла родиться не сестрою ему: та же самая основательность логики! Силлогизм безукоризнен. Не подточить» 127. И эти соображения отодвигают на второй план ремарку автора, где она названа «кузиной» героя, его двоюродной сестрой Дятловой, тем более, что всюду подчеркивается даже портретное сходство Лизы и героя, а также сходство характера и воспи- тания.
В романе Лиза описана при первой встрече восемнадцатилетней девушкой, что почти точно совпадает с возрастом реальной М. А. Обручевой, когда она в 1860 г. впервые приехала к брату в Петербург128.
И внешне Лиза похожа на брата: она «далеко не могла называться хорошенькою: небольшого роста, худощавая, белокурая, с курчавыми волосами, с серыми спокойными глазами— умными, довольно приятными, с несколько угловатыми чертами лица, она была очень похожа на Бориса Константиновича... выражение лица ее было совершенно такое же, как у него»129. Те же серые задумчивые глаза, белокурые курчавые волосы, несколько угловатые черты лица, что и у М. А. и у В. Обручевых— «фамильное сходство», подчеркнутое В. А. Обручевым 13°. Сохранившиеся же фотографии сестры и брата Обручевых не оставляют сомнений в том, что именно их видел автор романа, когда описывал брата и сестру Алферьевых131.
Лиза и характером была очень похожа на брата: «В ее жестах, голосе— все точно так, как у Бориса Константиновича: та же будто бы вялость,, флегматичность, тот же спокойный тихий голос. И она тогда, как он, по физиономии, манерам, тону разговора была воплощением того, что называется „холодный фанатизм44 — определение, вроде того, как бы сказать „холодный огонь44,— но выражение хорошее тем, что при всей своей нелепости, всем известно... Впрочем, и тогда в характере Лизаветы Антоновны можно было замечать некоторое различие от Бориса Константиновича: она была менее неподвижна в своем наружном хладнокровии... Но все-таки и после она осталась — конечно, уж так была от природы — довольно близка по характеру к Борису Константиновичу. Главная черта у обоих была ведь та, что оба были люди очень сильной и твердой воли. Ну, а такая воля уже не заимствуется от чужого влияния... Влияние было в манере, в форме,— но это был характер такой же независимый... Оба были из тех собак, что не скалят зубов» 132. М. А. Обручева также обладала сильным и твердым характером. Она преодолела сопротивление дворянской семьи и общественные предрассудки, добилась того, что вслед за Сусловой стала второй женщиной врачом в России, доктором медицины133.
В романе сестра Б. Алферьева находилась под его большим идейным влиянием. Алферьевские «беседы приносили пользу его слушательницам. Но ни одной из слушательниц не принесли они столько пользы, как Лизавете Антоновне. Сначала эти мысли казались ей странны, потом стали нравиться, скоро она, хоть и была застенчива, стала сама заговаривать с Борисом Константиновичем. От этих-то разговоров и произо-
127 «Алферьев», стр. 666.
128 «Алферьев», стр. 98, 101; «Звенья», 1934, т. III—IV, стр. 588. М. А. Обручева родилась в январе 1839 г.
129 «Алферьев», стр. 98, 101.
130 Архив В. В. Обручевой. Рукопись В. А. Обручева «Захудалый дом».
131 «Звенья», 1934, т. III—IV, стр. 599, 885.
132 «Алферьев», стр. 99.
133 К. А. Розова. История первых русскйх женщин-врачей. Диссертация. М., 1944, стр. 213—215, 241; Т. А. Богданович. Любовь людей шестидесятых годов, стр. 426—428; «Литературное наследство», т. 25—26, стр. 239.
480


Петр Иванович Боков (1860-е годы)
шла... перемена» 134. Именно таким было влияние В. А. Обручева на его младшую сестру Машу, о чем даже не догадывались родители. Они отпустили Марию Александровну в 1860 г. с ним в Петербург якобы для лечения 135. Брат и сестра были очень дружны и готовы были на все друг для друга 136.
В романе Лиза переезжает к брату внезапно, оставляя семью. Ее переезд к брату вызван идейными соображениями, невозможностью более жить в кругу семьи. Он поставил брата в трудное положение, вынудив его сделать внезапный и большой долг (500 руб.), чтобы устроить Лизу в Петербурге, в двухкомнатной квартире 137. Так внезапно действительно пришлось В. А. Обручеву в 1860 г. перевезти в Петербург свою сестру и создать ей условия для жизни и учения в столице, для чего и были заняты у Зарембы срочно именно 500 руб. 138
134 «Алферьев», стр. 72.
135 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 132—134 и др.; личный архив В. В. Обручевой.
136 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 140; С. Я. Штрайх. Героиня романа «Что делать?».— «Звенья», 1934, т. III—IV, стр. 588—616; С. Кара-Мурза. Герои и героини романа «Что делать?».— «Красная нива», 1928, № 30, стр. 8—9.
137 «Алферьев», стр. 78—83.
138 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 131—132; Н. Г. Чернышевский Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 431—432.
31 Заказ Ne 1031
481


Автор романа рассматривал внезапный переезд Лизы как «чрезвычайный риск» для репутации девушки в обычном понимании и потому считал вполне оправданным вмешательство кузена Алферьева и свое в это чрезвычайное происшествие139. Судя по роману, автор был посвящен и в причины и в детали переезда Лизы, лично познакомился с нею, бывал на их повой общей квартире и сам имел такой необыкновенный разговор с Лизой, «какого не имел ни с одною девицею» 14°.
В романе сестра Алферьева приезжает к нему внезапно, а потом через полгода выходит замуж за приятеля брата и автора — Сапожникова. М. А. Обручева внезапно приезжает к брату в Петербург в 1860 г., учится, а летом 1861 г. выходит замуж за приятеля брата и Н. Г. Чернышевского доктора П. И. Бокова 141.
Неоднократно автор романа называл это замужество Лизы «странным», «несчастным» 142, подчеркивая его необычность, но считал вместе с тем, что «бывают исключительные положения, которые уполномочивают на риск» 143. Лиза ушла из семьи не потому, что семья притесняла ее, а из идейных соображений, из желания уйти в иной, новый мир из старого144, скучного для нее,— «пустыни», и была несколько «холодна» с женихом 145. Те же «странности» были и в браке М. А. Обручевой и П. И. Бокова — это был один из первых (если не первый) фиктивных браков по идейным соображениям. Супруги глубоко уважали друг друга и по-своему любили, но взаимно не стесняли свободы 146.
Автор романа чувствовал себя «отцом» Лизы147, а она смотрела на него «как на какого-нибудь родственника, вроде доброго дяди» 148. Са' пожников просил автора, чтобы он согласился на свадьбе быть «посаженым отцом» 149. Б. Морозов справедливо видит в этом идейное, духовное родство Чернышевского с Лизой 15°. Несомненно, и реальные Владимир Обручев и Мария Обручева-Бокова — идейные «дети» Чернышевского, которого они глубоко любили до конца своих дней. М. А. Обручева сказала о Чернышевском: «знать такого человека было счастьем» 151. Но «отцовство» не ограничивается лишь идейным влиянием. Есть основание полагать, что Чернышевский не только дал совет относительно фиктивного брака М. А. Обручевой и П. И. Бокова, но и был «посаженым отцом» на их свадьбе 20 августа 1861 г.
Лиза часто сидела за шитьем, и М. А. Обручева, по словам ее второго мужа И. М. Сеченова, постоянно штопала и шила 152.
Чернышевский считал, что сестра Б. Алферьева «чистейшая и благороднейшая девушка... простая, умная и бесцеремонная», «скромная девушка порядочного общества, неглупая и хорошая», «девушка скромная, даже до излишества» 153.
Именно эти качества чистоты, доброты, ума, благородства и безгра139 «Алферьев», стр. 78—81, 100—103.
140 Там же, стр. 65—66, 73, 75—78, 83, 88, 89, 91—124.
141 Там же, стр. 89, 90, 101 —128; В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 132— 134, 140, 152, 153; «Звенья», 1934, т. III—IV, стр. 584, 588—589.
142 «Алферьев», стр. 90.
143 Там же, стр. 100.
144 Там же, стр. 101, 102, 104.
145 Там же, стр. 118, 125.
146 С. Я. Ш т р а й х. Указ, соч., стр. 588—616.
147 «Алферьев», стр. 103.
148 Там же, стр. 118.
149 Там же, стр. 655.
150 Б. С. М о р о з о в. Указ, соч., стр. 107—108.
151 С. К а р а - М у р з а. Указ, соч., стр. 8—9.
152 «Алферьев», стр. 98, 119; И. М. Сеченов. Автобиографические записки. М., 1945, стр. 122—123.
153 «Алферьев», стр. 66, 74, 89'—90, 93, 119, 121, 666.
482


ничной скромности подчеркивали в М. А. Обручевой (Боковой-Сеченовой) все, кто когда-либо имел возможность общаться с нею 154.
И. М. Сеченов писал о ней в автобиографии: «За этим обликом деятельной, умной и образованной работницы, стояла женщина, умеющая владеть собою, с горячим сердцем, способным на деятельное добро.
Из Цюриха, в конце ее ученья и в последние стадии франко-прусской войны, отправилась во Францию, в окрестности Бельфора, на помощь раненым, партия медиков под предводительством профессора хирурга Розе, и она поехала с ними в качестве сестры милосердия. На ее долю выпадала вся грязная работа около несчастных остатков армии Бурбаки, в грязи, лохмотьях, с отмороженными ногами. Выдержала искус до ьонца. Да и у себя в деревне она не брезгала впоследствии людскими немощами крестьян и помогала в течение лета настолько серьезно и умело, что заслужила доверие населения и получила благодарность от земства.
Для своих близких она была постоянно заботливой нянькой — это была едва ли не главная черта в сердечной стороне ее природы. Однако на своих близких она смотрела открытыми глазами и не терпела больше всего лжи и фальши. Честность до щепетильности она унаследовала от отца, старого весьма образованного генерала. Таким образом, в ее природе были все условия давать близкому человеку, умеющему отличать золото от мишуры, счастье в молодости, в зрелом возрасте и в старости»155.
Л. Ф. Пантелеев, знавший М. А. Сеченову с юности, считал ее передовой женщиной, которая сохранила веру в «идеалы молодости» 60-х годов, которая хотела «внести в нашу жизнь побольше правды и света истины» 156. И не случайно свой очерк «Памяти Н. Г. Чернышевского» Л. Ф. Пантелеев посвятил своему другу М. А. Сеченовой.
Н. А. Семашко, который тоже был с ней знаком, называл ее лучшей «русской женщиной», тип которой «воспет Некрасовым в его знаменитом стихотворении, посвященном женам декабристов».
М. А. Обручева-Сеченова справедливо и давно считается прототипом Веры Павловны в «Что делать?», хотя там бесспорно портретное сходство с О. С. Чернышевской. В данном случае, на наш взгляд, в образе Лизы Чернышевский дал более конкретный портрет и раскрыл личную судьбу именно М. А. Обручевой, что нисколько не меняет нашего представления о ней и как и об одном из прототипов героини «Что делать?» 157.
Уже высказанное в литературе предположение о том, что в образе Ильи Никитича Алферьева, двоюродного брата Бориса Константиновича Алферьева, выведен Николай Николаевич Обручев, на наш взгляд, вполне справедливо 158. Но это предположение никогда еще не было сколько- 154 И. М. Сеченов. Указ, соч., стр. 108—109, 113, 122—123; см. «Звенья», 1934, т. III—IV, стр. 887—894; В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 140, архив В. В. Обручевой. Рукопись В. А. Обручева «Захудалый дом»; Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 214, 219, 335, 336, 348, 520; H. А. С е м а ш к о. Некролог «Памяти М. А. Сеченовой».— «Вечерняя Москва», 25 февраля 1929 г.
155 И. М. С е ч е н о в. Автобиографические записки, стр. 122—123.
156 Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 214, 219, 335, 336, 348, 520.
157 Н. А. Семашко. Некролог «Памяти М. А. Сеченовой» в газете «Вечерняя Москва», 25 февраля 1929 г. (см. также Т. А. Богданович. Указ, соч., стр. X—XI).
158 С. Кара-Мурза. Указ, соч., стр. 8—9; Н. Ф. Бельчиков. Указ, соч., стр. 107; Т. А. Б о г д а н о в и ч. Указ, соч., стр. 426; Н. Г. Чернышевский. Полн, собр. соч., т. XI, М., 1939, стр. 703, 718; «Труды Ленинградского библиотечного института», 1957, т. II, стр. 115—125; Ю. М. Стеклов. Указ, соч., т. II, стр. 124; П. Лебедев-Полянский. Н. Г. Чернышевский. М., 1939, стр. 41; А. С. Пулинец. Указ, соч., стр. 45; Б. С. Морозов. Указ, соч., стр. 109—НО; М. П. Николаев. Роман Н. Г. Чернышевского..., стр. 132, 144, 146 (однако он ошибается, считая H. Н. Обручева дядей В. А. Обручева, а Илью —дядяй Бориса; в действительности они двоюродные братья).
483
31*


яибудь аргуменитировано. Между тем аргументов тут более чем достаточно. Оно подтверждается не только подобными родственными отношениями, но и рядом совпадающих деталей, каковы возраст H. Н. Обручева (28 лет), внешность, характер отношений его к двоюродному брату, к автору романа Чернышевскому, к Некрасову и к «Современнику» вообще 159.
В романе автор подчеркивал: «Все наши отношения с (Ильей.— H. Н.) Алферьевым состоят в разговорах о высоких предметах; в них никогда не бывает экстренности» 16°. Это напоминает письмо Н. Г. Чернышевского к H. Н. Обручеву от 23 февраля 1860 г.: «В четверг я свободен и с радостью воспользуюсь случаем несколько освежить в себе возвышенные стремления, сильно пострадавшие от того, что долго я не виделся с Вами, Николай Николаевич» 161. Мы уже упоминали, что автор «Алферьева» называет Илью своим «приятелем», который «знаком и с Панаевым и со всеми в «Современнике» и порядочно с Некрасовым», с рекомендациею которого там посчитались бы 162, и что они «хороши» уже «полгода» до появления Бориса Алферьева.
Из романа ясно, что автор и Борис Алферьев неоднократно бывали у Ильи Алферьева и у профессора «Молодого» и именно Илья ему более всего рассказал о Борисе Алферьеве 163. Это напоминает действительный характер отношений H. Н. Обручева, Н. Г. Чернышевского, К. Д. Кавелина и В. А. Обручева 164.
В романе Илья Алферьев активно участвует в экипировке Бориса перед дальнею дорогой — вместе с автором они «смеялись сквозь тоску, перед разлукою с Борисом Константиновичем, пересчитывая список вещей», которые готовил Илья Никитич, знавший характер Бориса 165.
Официальные жандармские донесения подтверждают постоянный контакт Н. Г. Чернышевского и H. Н. Обручева в момент следствия по делу В. А. Обручева и во время отправки его в Сибирь, т. е. в октябре 1861 г.— мае 1862 г.1ба
Илью Алферьева Борис Алферьев считал лишь теоретически «преданным истине»: «Вы убеждены в ней, но вы не хотите применять ее к жизни»; «если бы понадобилось менять дорогу — ему уж поздно: он уже привык дорожить тем, от чего потребовалось бы отказаться. Он человек связанный» 167.
Можно только удивляться прозорливости Чернышевского, который весной 1863 г. устами Б. Алферьева предсказывал судьбу полковника H. Н. Обручева — будущего начальника Главного штаба царской армии в эпоху реакции 80-х годов. H. Н. Обручев действительно «лишь теоретически» оказался «преданным истине» и дальше отказа участвовать в подавлении польского восстания 1863 г. не пошел 168.
Еще один из героев романа, Сапожников (Чеботарев), представляет значительный интерес, поскольку напоминает домашнего врача Чернышевского П. И. Бокова.
159 «Алферьев», стр. 9, 13, 16, 19, 20, 33, 47; В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 128—131; H. Н. Новикова. Публикация письма H. Н. Обручева Н. П. Огареву..., стр. 413—417.
160 «Алферьев», стр. 6.
161 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 386.
162 «Алферьев», стр. 7, 612.
163 Там же, стр. 14, 15, 21—24, 29, 36, 88.
164 В. А. О б р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 128—130.
165 «Алферьев», стр. 24.
166 «Красный архив», 1926, № 1'(14), стр. 99—120.
167 «Алферьев», стр. 9, 31.
168 ЦГИАМ, ф. 112, д. 2, лл. 22—23; Г азенкампф. Мой дневник. СПб., 1908, стр. 109; H. Н. Новикова. Публикация письма H. Н. Обручева Н. П. Огареву..., стр. 413—420.
484


В романе Сапожников и автор романа являются общими приятелями Алферьева 169. То же самое можно сказать о В. А. Обручеве, П. И. Бокове и Н. Г. Чернышевском. Боков был знакомым брата О. С. Чернышевской, потом стал домашним врачом семьи, «другом», «братом», как его называл Н. Г. Чернышевский 17°. В доме Чернышевских он познакомился с В. А. Обручевым и стал его приятелем, другом и женился на его сестре 171. Именно это случилось в романе и с Сапожниковым, который стал зятем Алферьева 172.
Автор характеризует своего «доброго знакомого» Сапожникова как молодого, «отличнейшего, благороднейшего, чистейшего человека, человека с нежной душой» 173.
Именно таким выступает реальный И. И. Боков прежде всего в отношениях с М. А. Обручевой-Боковой, своей женой, даже после того, как она стала женою И. М. Сеченова. Мария Александровна остается навсегда для него «дорогой» и «неоцененной», «единственным существом», «которое он ценит, любит более всего на белом свете» 174.
Подчеркивается и внешнее сходство Сапожникова с Боковым. В романе Лиза говорила: «Посмотрите на Сапожникова,— вы согласитесь, что он хорош собою, я бы могла сказать больше: он красавец...» 175. Нет ни одного мемуарного свидетельства о П. И. Бокове, которое не отметило бы его исключительной, бросающейся в глаза красоты: «В нем было все, что должно нравиться женщинам» 176. Об этом же свидетельствуют и его портреты. В романе Сапожников также красив.
В этом отношении он как бы противопоставлен Лизе, «которая не была даже хорошенькой». Об этом же писали Л. Ф. Пантелеев и другие мемуаристы 177.
Такие качества, как доброта, чуткость, нежность, бросающаяся в глаза красота, равно как и биографические факты—(приятельские отношения с Чернышевским и женитьба на сестре их общего приятеля позволяют считать прототипом Сапожникова П. И. Бокова, уже послужившего прототипом и более обобщенного образа «нового человека» (Лопухова) в романе «Что делать?».
Автор романа неоднократно отмечал, что он «близко узнал Бориса Константиновича» Алферьева и стал понимать его. Алферьев бывал у него, у И. Н. Алферьева, у профессора «Молодого», и они постепенно стали близки друг другу 178. Установившуюся между ними дружбу он хотел бы продолжить и во время этой вынужденной разлуки 179. Это свидетельство полностью соответствует характеру реальных отношений В. А. Обручева, H. Н. Обручева, Боковых с Н. Г. Чернышевским 18°.
По-видимому, в лице либерала Чекмазова отразилась в какой-то 169 «Алферьев», стр. 8.
170 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 379, 432; т. XV, стр. 407, 646; ЦГИАЛ, ф. 1 '(Чернышевского), д. 397, л. 7; архив И. М. Сеченовой. Дневник Э. Ф. Обручевой, тетрадь 4.
171 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 134, 140, 152—153; Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 335—336; «Звенья», 1934, т. III—IV, стр. 588—589, 884.
172 «Алферьев», стр. 89.
173 Там же, стр. 89, 118.
174 «Звенья», 1934, т. III—IV, стр. 887—888.
175 «Алферьев», стр. Юб.
176 Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 334; А. В и т м е р. Святой человек.— «Исторический вестник», 1915, № 12, стр. 819; Е. Жуковская. Записки. Л., 1930, стр. 216—218; «Литературное наследство», т. 25—26, стр. 239.
177 «Алферьев», стр. 70, 98, 106, 109; Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 214, 219, 335—336, 348.
178 «Алферьев», стр. 14.
179 Там же, стр. 5.
180 В. А. Обручев. Из пережитого, ч. I, стр. 128—152; Л. Ф. Пантелеев Указ, соч., стр. 527; H. Н. Новикова. Н. Г. Чернышевский и Комитет «Великорусса»..., стр. 313—314.
485


степени фигура (полковника В. М. Аничкова, с почти «генеральской» должностью181. Точно так же под профессором «Молодым» — юристом, у которого жена и дочь 182, возможно, подразумевается К. Д. Кавелин. Но и приведенных сопоставлений, на наш взгляд, достаточно, чтобы убедиться, насколько соответствовала реальным историческим лицам и фактам основа романа «Алферьев».
Таким образом, заявление Н. Г. Чернышевского о том, что он изображает живое, реальное лицо, лишь слегка изменив обстановку, полностью подтверждается. Восстановленная биография В. А. Обручева почти во всем совпадает с биографией молодого Алферьева. И это важно, так как дает в руки историка еще один новый и важный источник, исходящий от самого Н. Г. Чернышевского и касающийся его соратника.
Источник этот, разумеется, очень своеобразен и требует осторожного пользования им. Но он является почти уникальным для выяснения отношения Чернышевского к В. Обручеву. Об этом старательно молчал сам Обручев и на следствии, и в воспоминаниях. Не сказано об этом и в деле Чернышевского. Но Чернышевский счел необходимым осветить свое отношение к В. А. Обручеву, о чем и писал в своем посвящении, обращаясь к герою романа: «А мне хотелось бы, чтоб и это время разлуки не пропало даром для нашей дружбы. И вот мне вздумалось показать Вам, как я понимаю Вас, как я ценю Вас» 183.
Любовь Н. Г. Чернышевского к В. А. Обручеву-Алферьеву видна не только в этом теплом обращении, она пронизывает все содержание романа. Чернышевский с самого начала заявил, что изображает Бориса Алферьева «с любовью не слепою, но горячею...»184. Так, описывая «безрассудство» Алферьева-Обручева, внезапно и, казалось, !по странной фантазии бросившего службу, Чернышевский говорил: «Я полюбил его, потому что это безрассудство происходило из благородных мотивов; я уважал его. потому что видел в нем и твердость воли, и силу ума, и возвышенность стремлений» 185. Это свидетельство соответствует заявлению Пантелеева о том, что В. А. Обручев был «любимец Чернышевского» 186.
Особый интерес имеют свидетельства Чернышевского о мировоззрении Алферьева.
Алферьев — один из тех «новых людей», которым посвящен и роман «Что делать?». Идейная близость Алферьева и Рахметова отмечалась в литературе еще Ю. М. Стекловым 187. Б. Алферьев подчеркивал: «образ мыслей у меня, у вас (т. е. Н. Г. Чернышевского.— H. Н.), у Ильи Никитича (И. Н. Алферьева — H. Н. Обручева.— H. И.), у всех нас один» 188, и Чернышевский отмечал, что у Алферьева «общий образ мыслей .печален, он *все и день и ночь скорбит как гражданин» 189, что он «убивается» о «благе, о будущем человечества» 19°, скорбит о том, что в обществе еще мало людей, горячо преданных идее. Обращает на себя внимание свидетельство Чернышевского, что Алферьев-Обручев знаком с учением «коммунистов», относится к ним с большим уважением 191; знаком с (понятием «социализм», который хотел проповедовать, выступая против учения Мальтуса192. Наконец, Алферьев—противник «эксплуатации 181 «Алферьев», стр. 33—36, 643.
182 Там же, стр. 12—14.
183 Там же, стр. 5.
184 Там же.
185 Там же, стр. 31.
186 Л. Ф. Пантелеев. Указ, соч., стр. 278—279 и 342.
187 Ю. М. С т е к л о в. Указ, соч., т. II, стр. 124—127.
188 «Алферьев», стр. 5, 9.
189 Там же, стр. 11.
, Там же, стр. 66—67, 99—100, 622, 628, 632.
191 Там же, стр. 38.
192 Там же, стр. 50, 51, 59, 83.
486


человека человеком» и в теории, и на практике, и В. Обручев к моменту отставки — социалист, сторонник В. Консидерана 193.
Увлечение Алферьева проблемой освобождения женщин и намерение писать по-французски для европейской публики заставляет вспомнить стремление В. А. Обручева издать на французском языке брошюру о женщинах194. В романе отмечено благородное отношение Алферьева к женщине, чуждое всякой «пошлости» 195. Отношение В. Обручева к иооблеме женской эмансипации нашло выражение в его статье «Китай и Европа», где китайские женщины названы «страдалицами» и наиболее угнетенной частью трудящегося населения страны 196.
А. Пулинец считал, что «творец женского вопроса» в России М. Л. Михайлов очень напоминает Б. Алферьева и считает этот аргумент в пользу идентифицирования Алферьева с Михайловым весьма убедительным 197. Но ведь Алферьев обрисован в романе не как «творец» «женского вопроса» в России: он не пишет программных статей по этому вопросу, а ограничивается лишь устной .пропагандой.
Против мнения, будто бы Михайлов является прототипом Б. Алферьева, свидетельствует и замечание Чернышевского о том, что Алферьев «едва ли... писал стихи» 198, между тем как Михайлов был известным поэтом.
В романе есть намек на какие-то несогласия между автором романа и Ильей Алферьевым в оценке Бориса Алферьева... Во время беседы в коляске о Б. Алферьеве Илья Алферьев «...сделал... три-четыре замечания, которые Югда показались мне не основательны,— одно кажется обидно и теперь,— и едва ли справедливо...» 199. Но сущность этих разногласий пока выяснить трудно. Ведь Н. Г. Чернышевскому не удалось, к сожалению, закончить роман и довести изложение до того времени, когда Алферьеву пришлось «ехать в очень дальнюю дорогу»,— т. е. в Сибирь.
Не смог Н. Г. Чернышевский осуществить и своего замысла — дать рассказ Б. Алферьева о самом себе, который был бы прост и чужд экзальтации. Но то, что успел написать Чернышевский, дает непревзойденный то ценности материал, свидетельствующий об отношении Чернышевского к своему герою. Напомним обращение Чернышевского к нему в посвящении: «Милый друг! Мы шли по одной дороге. Под Вами оборвалась крутизна; я продолжал итти, гордясь тем, что цел, отчасти стыдясь того, что цел,— не очень долго: и подо мною оборвалась крутизна. И вот мы оба лежим, разбитые. Это ничего, мы оба выздоровеем, опять пойдем своей дорогой, одной дорогой; опять я буду часто сердить Вас, Вы будете говорить мне: ,,надобно работать, работать!" Так, но пока мы лежим, мы не видимся» 200. Еще Ю. М. Стеклов заметил, что «если не считать дневника... то это, кажется, единственное открытое признание Чернышевским своей активной революционной работы»201. Чернышевский говорит здесь не только о том, что путь у него и Алферьева-Обручева был общим, это был путь революционной борьбы, на котором сначала пострадал Обручев (арестован за распространение «Великорусса» № 2 4 октября 1861 г.), потом Чернышевский
193 Н. Г. Чернышевский. Неопубликованные произведения, стр. 120; В. А. О б- р у ч е в. Из пережитого, ч. I, стр. 128.
194 «Алферьев», стр. 25, 37—38; ЦГИАМ, ф. 112, д. 2, л. 28; ф. 109, 1-я эксп., 1861 г, д. 19*6, ч. II, лл. 52—53.
195 «Алферьев», стр. 37, 54, 59, 72, 83, 97.
196 «Современник», 1861, январь, стр. 365—366.
197 А. С. П у л и н е ц. Указ, соч., стр. 45—46.
198 «Алферьев», стр. 27.
199 Там же, стр. 64.
200 Там же, стр. 5.
201 Ю. М. С т е к л о в. Указ, соч., т. II, стр. 124.
487


(арестован 7 июля 1862 г.), но и о глубоком дружеском чувстве к пострадавшему ранее него Обручеву.
Приведенный в начале нашей статьи отрывок из поэмы Некрасова также говорит о борцах за народное счастье, сосланных в Сибирь. Песня Алферьева—это песня революционных борцов, песня каторжан.
Очень важен прямой намек Чернышевского на совместную работу с Алферьевым (и с Обручевым в жизни) : «Но, эсплуатируя вас теперь, я жду, что вы и на этот раз, как раньше, скажете: ,,Пусть экоплуатиру- ет, это полезно для других и потому приятно мне“» 202. Каков характер этой «эксплуатации» до ареста, ясно из предшествующего: «своя дорога, одна дорога» революционной борьбы.
Чернышевский шел на явный риск, создавая эту беллетризирован- ную биографию В. А. Обручева. Но, видимо, он считал это необходимым, что еще более обязывает нас быть внимательными к источнику, созданному в столь тяжких условиях. Сам факт посвящения Чернышевским В. А. Обручеву своего второго романа очень значителен и красноречив. Это не только внимание к Обручеву, но и к делу, которое он делал: к распространению «Великорусса». Л. Ф. Пантелеев 'прямо называет В. А. Обручева в числе «членов кружка, группировавшегося около Чернышевского (Михайлов, Шелгунов, братья Серно-Соловьевичи, В. А. Обручев и др.). И вот начинают появляться прокламации, делается попытка к тайной организации...» 203
Особенно важно в связи с этим подчеркнуть, что об особой роли В. Обручева в революционном движении рассказала во время подготовки 100-летия со дня рождения Чернышевского именно сестра В. Обручева— М. А. Сеченова. Мы не знаем содержания этой беседы, но это была, видимо, исповедь Сеченовой, которая дала слово друзьям и держала его до конца, нарушив клятву незадолго до смерти в 1927 г. в беседе с секретарем издания «Биобиблиографического словаря революционных деятелей России» 204. Поэтому мы считаем замечания М. П. Николаева, отвергающего свидетельство Стахевича о близости Чернышевского к «Великоруссу», неубедительными и противоречащими мнению самого Николаева об Алферьеве-Обручеве. Для столь категоричного суждения о С. Г. Стахевиче М. П. Николаев должен был бы иметь какие-то серьезные основания. Вместе с тем он забывает замечания Ленина о «Велокоруссе» и работы историков революционного движения по данному вопросу 205.
Весь сравнительный анализ жизнеописаний Б. Алферьева и В. Обручева убеждает нас вновь в том, что Чернышевский глубоко любил и оцень ценил Владимира Обручева, доверял ему безмерно и безгранично.
Авторский текст убеждает нас в том, что Н. Г. Чернышевский высказал в повести гораздо больше важных соображений’ и фактов, чем нам удалось раскрыть. «Катастрофа», «петля на шее» Чернышевского, от которой «спас» его разговор с Лизой, и ряд других,— над раскрытием этого еще ‘предстоит работать 206. «Ошибок моих я сам не мог найти и тогда, когда уже пострадал за них,— пишет Н. Г. Чернышевский.— А мне хотелось найти их, 'потому что ©то любопытно в психологическом 202 «Алферьев», стр. 611.
2(>3 Л. Ф. П а нте л e е в. Указ, соч., стр. 527.
204 ЛАОР. Ленинградское отделение Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, ф. 506, д. 250, оп. L, связка 39, лл. 10—11; архив В. В. Обручевой. Письма секретаря Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев Е. Д. Никитиной от 8 августа 1927 г. и от 2 января 1928 г. к вдове В. А. Обручева.
205 В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 25—30, 32—33; М. П. Николаев. Роман Н. Г. Чернышевского..., стр. 142—143; его же. Художественные произведения Н. Г. Чернышевского..., стр. 9.
206 «Алферьев», стр. 117.
488


отношении. Когда опасность прошла, я на досуге целый вечер занимался этим,— и бился безуспешно над этою работою. Один из моих друзей, которого я назову после, помог мне отыскать их. Один он также едва ли отыскал [бы] их. А он тоже человек неглупый. Значит, это работа не очень легкая. Займитесь ею, это любопытно. Мои слова важнее, чем слова Лизаветы Антоновны; но и слова Лизаветы Антоновны имеют лишь ту важность, что без нее, конечно, не с кем было бы говорить. Я вставляю это длинное и важное замечание здесь по двум причинам: первая, важная; вторую я имею в виду лишь для некоторых — надеюсь немногих — из моих читателей» 207. Речь идет, конечно, о каких-то еще не раскрытых нами революционных связях.
Чернышевский прямо признался в романе: с момента разговора с Лизой «сам впутываюсь в ход интриги, которая до сих пор не касалась меня,— потому я перестаю балагурить над собою,— пишу о себе серьезно, уже как и следует о действующем лице. Вероятно, читателю [не трудно] отделить истину от балагурства...»208
Дальнейшее изучение этого замечательного памятника, изучение, к которому нас как бы зовет сам Чернышевский, поможет, несомненно, более глубоко раскрыть и роль Владимира Обручева в революционной борьбе, и роль самого автора.
Одной из актуальных задач дальнейшего изучения, на наш взгляд, является сравнительное изучение прототипов «Алферьева», «Что делать?», «Пролога» и «Повестей в повести», невозможное в рамках данной статьи.
Правда, литературовед Николаев напоминает одно замечание Н. Г. Чернышевского в романе: «...искать некого, найти нельзя: предупреждаю об этом старых и молодых, с бородами и безбородых сплетниц» 209. Однако это предупреждение буквально тонет в целом потоке указаний Чернышевского прямо противоположного характера 210. Как раз перед этим предупреждением стоит следующее: «Итак, к делу. Положение: Л. А. Дятлова (само собою, что имя и обстановка этого действующего лица изменены, так что кроме ее самой и ее мужа и тех двух общих ее, ее мужай моих двух друзей, которых я называю Борисом Константиновичем и Ильею Никитичем Алферьевыми,— никто не узнает ее,— а мы все одинаково знаем дело и одинаково смотрим (н а него...)» А ниже: «Ведь я пишу с серьезной целью, а не для'болтовни. Кто читал до сих пор, думая, что читает болтовню, тот пусть 'бросит, потому что для такого человека чтение этой повести бесполезно: очевидно, что он не понимает ее, а непонятное чтение скучно»211. Как же отнестись к этому и особенно к дальнейшим призывам автора «внимательно следить» за его рассказом, к указаниям на «невыдуманность» образа Алферьева и т. д. Нам думается, что здесь многократные указания на реальность лиц побеждают предупреждение, сделанное однажды и, на наш взгляд,— для цензуры и III отделения.
Замечания «искать некого, найти нельзя» имеют целью завуалировать героя, они явно адресованы врагам: «подробно изображать — значило бы прописать его настоящее имя полными буквами для слишком многих, которым вовсе не нужно знать это. Кто не друг, тому какое ж дело до фамилии»212.
2Q7 Там же, стр. 117—118.
208 Там же, стр. 120—121.
209 Там же, стр. 121.
210 Там же, стр. 5-^6, 14, 24, 121, 612, 615, 625, 689.
211 Там же, стр. 121 (разрядка моя.— H. И.).
212 Там же, стр. 626.
489


Но с первых строк романа, с его посвящения мы встречаем массу замечаний, прямо зовущих нас искать этого настоящего героя.
Историк не может не подчеркнуть, что характер образов в «Алфе- рьеве» отличается от характера их в романе «Что делать?».
В «Что делать?» бесспорно переплетение черт реальных лиц в одном литературном образе, наличие собирательного образа «нового человека», революционера. Здесь даны образы более обобщенные. О героях второго романа, «Алферьев», этого сказать нельзя. Ткань повести и жизни так совпадают, что герой романа становится живым, реальным лицом, с конкретными оригинальными чертами и недостатками.
И хотя литературные образы вообще редко бывают лортретны, это, очевидно, не относится к героям в «Алферьеве». Оспорить тот или иной прототип невозможно: вся совокупность фактов, связей совпадает буквально.
Вырванный из борьбы, замурованный в крепости, Чернышевский не мог не чувствовать ее живого дыхания, не мог не отвечать на жгучие вопросы борьбы.
Ответив на вопрос: «что делать?» — бороться, готовить революцию, воспитывать революционеров, Чернышевский, очевидно, считал нужным конкретизировать свой ответ, доказать, каковы эти революционеры.
И Чернышевский, на наш взгляд, сознательно не создал собирательного образа положительного героя, а написал биографию конкретного человека — борца, с его достоинствами и недостатками, понятного близким, хотя и не понятого многими. Чернышевский в единственно возможной для него, узника, форме напоминал о непонятой многими революционерами конечной цели Комитета «Великорусса» — о подготовке крестьянской революции в 1863 г., об освобождении поляков и других народов России.
Одновременно он раскрывал связь с Обручевым по делу «Великорусса», он напоминал о совместной борьбе, об «эскплуатации» Алферьева- Обручева для пользы дела, он верил в их будущую встречу. Чернышевский допускал мысль, что они не сразу добьются всех своих целей, но верил в достижение хотя бы части их «стремлений». Говоря о прошлых ошибках, «катастрофах», Чернышевский советует читателям их изучить, ибо это «интересно».
«Революционеры 61-го года» не выдали своей организации: жизнь продолжалась. Молодой Алферьев — Владимир Обручев стойко скрыл от царского следствия то, что нужно было скрыть от врага. И его, давшего образец верности революционному долгу и революционному делу, избрал Чернышевский своим героем.
В этом состояла, на наш взгляд, одна из задач романа «Алферьев».
Это было, несомненно, новое литературное произведение, где можно было, не говоря открыто о (политических целях, вложить в уста молодого героя нужные слова и призывы: «Никогда, никакой класс людей не приобретал улучшения своей жизни иначе, как силою своего недовольства прежним положением, силою собственного стремления к лучшему. А чтобы стремиться к лучшему, завоевать его, надобно прежде узнать его... все хорошее настоящее приобретено борьбою и лишениями людей, готовивших его; и лучшее будущее готовится точно так же... не может быть иначе...»213. Конечно, эти мысли об «общем историческом законе» — мысли самого Чернышевского.
Перед нами и художественное произведение, и воспоминание о конкретной борьбе, и наказ на будущее — подлинное орудие политической борьбы Н. Г. Чернышевского.
213 «Алферьев», стр. 73.


СООБЩЕНИЯ
В. А. Дьяк о в, В. Е. Ф иль гу с (Москва, Тюмень)
РЕВОЛЮЦИОННЫЕ КРУЖКИ В НОВГОРОДЕ в 1859—1863 гг.
Вопрос о возникновении, составе и деятельности провинциальных кружков, объединявших оппозиционные элементы русского общества в период революционной ситуации конца 50 — начала 60-х годов XIX в. б России, имеет большое значение для разработки ряда проблем. В литературе отмечается существование таких кружков в Вологде, Нижнем Новгороде, Казани, Саратове, Перми, Владимире, Твери, Курске, Туле, Полтаве, а также в Харькове и Киеве. Деятельность революционных кружков в указанных городах отчасти подверглась более или менее подробному рассмотрению в специальных исследованиях, отчасти освещена в общих работах L Что же касается революционных кружков в Новгороде, то их существование до сих пор оставалось незамеченным, хотя на один из них есть прямое указание у Л. Ф. Пантелеева2. Настоящее сообщение ставит целью кратко осветить историю новгородских кружков на основе документальных материалов центральных архивов и имеющихся печатных источников3.
Характерное для конца 50-х годов XIX в. широкое распространение оппозиционных настроений и возникновение значительного числа подпольных кружков в разных концах страны обусловливались прежде всего общим кризисом крепостнической системы и другими историческими явлениями всероссийского масштаба. Однако местные условия накладывали свой отпечаток на состав возникающих кружков, их идеологию и деятельность. Поэтому представляется необходимым начать изложение с краткого обзора имеющихся сведений о крестьянском движении в Новгородской губернии и о настроениях различных общественных слоев в годы революционной ситуации.
В 1831 г. на территории Новгородской губернии произошло восстание военных поселян, явившееся одним ив крупнейших в стране народ1 М. В. Нечкина. «Земля и воля» 1860-х годов (по следственным материалам).— «История СССР», 1957, № 1, стр. 114; А. 3. Б араб ой. Харьковско-Киевское тайное общество 1856—1860 гг.— «Исторические записки», т. 52j P. А. Т а у б и и. Из истории пропаганды «революционной партии» среди крестьян и солдат в годы революционной ситуации.— «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». Сб. статей. М., 1960; Ф. А. Ястребов. Революционные демократы на Украине. Киев, 1960; Ф. С. Горовой. Революционно-демократическое движение в Пермской губернии в 60-х годах XIX в. Пермь, 1952; Г. Н. Вульфсон и Е. Г. Бушканец. Революционные демократы и общественное движение в Казанском университете в период революционной ситуации 1859—1861 гг. Казань, 1952 и др.
2 Л. Ф. П анте л ее в. Воспоминания. М., 1958, стр. 339.
3 В сообщении использованы архивные фонды, хранящиеся в ЦГИАМ и ЦГВИА.
491


ных выступлений против крепостнических порядков в первой половине XIX в.4 В конце 50-х годов оставалось в живых еще немало участников и очевидцев событий того времени, и это, разумеется, должно было оказывать определенное влияние. Не могло оставаться бесследным и то, что территорию Новгородской губернии, в особенности Боровичский уезд, затронули волнения 1854 г. в связи с записью в морское ополчение 5.
Накануне отмены крепостного права губернское начальство было чрезвычайно озабочено тем, чтобы не прорвалось наружу все усиливавшееся брожение среди крестьян в ряде уездов Новгородской губернии. В августе 1860 г. дело дошло до того, что губернатор обратился к командованию воинских частей, расквартированных на подведомственной ему территории, с просьбой срочно осуществить передислокацию войск для предотвращения возможных волнений. Он писал: «В настоящее время преобразования быта помещичьих крестьян столкновение обязанностей их с требованиями помещиков нередко нарушает общественное спокойствие... Озабочиваясь... сохранением спокойствия в губернии и порядка в помещичьих имениях и предвидя большие затруднения в своевременном принятии крайних и законных мер к прекращению беспорядков в местах слишком отдаленных от Новгорода и, следовательно, от центрального расположения в губернии батальонов вверенной вашему превосходительству дивизии, я нахожу не только полезным, но и необходимым назначить квартирование двух батальонов... в Устюжском и Тихвинском уездах с помещением их штабов в городах Устюжне и Тихвине» 6. Начальник дивизии, к которому обратился губернатор, возражал, ссылаясь на то, что перемещение войск в отдаленные районы вызовет затруднения в их материальном обеспечении. Однако военный министр Н. О. Сухозанет отклонил его возражения, заявив: «...Я нахожу, что там, где дело идет о спокойствии края,— хозяйственное устройство батальонов должно почитаться делом второстепенным» 7. Интересно отметить, что Боровичский уезд и в этот период рассматривался как один из самых неспокойных. Когда в процессе подготовки передислокации войск, проведенной ранней весной 1861 г., кто-то предложил перебросить в Устюжну батальон, расквартированный в Боровичах, начальство решительно отвергло это предложение, считая, что «Боровичский уезд самый буйный и потому нельзя оставить его без войска» 8.
Нарастание недовольства местных крестьян, обострение социально- экономических противоречий во всей стране так или иначе отражалось на всех слоях общества. 31 декабря 1858 г. штаб-офицер корпуса жандармов по Новгородской губернии полковник Буцковский доносил: «Между молодыми дворянами, в особенности побывавшими за границей, развелись идеи социализма, которые они и проповедуют в своих суждениях, не вникая в точный смысл... но число этих горячих голов подавляется еще большинством умов, правильно направленных. Сочинения Герцена вывезены многими из-за границы и, добываясь из Петербурга, проникают во все уезды между молодежью, но трудно достать их, а тем более открыть источник добывания их» 9. Через полгода Буцковский писал, что «между дворянами и даже пожилыми стал заметен более либеральный дух» 10. Однако оппозиционные настроения и «либе4 П. П. Евстафьев. Восстание новгородских военных поселян. М., 1934.
5 Я. И. Линков. Очерки истории крестьянского движения в Росоии в 1825— 1861 гг. М., 1952, стр. 97.
6 ЦГВИА, ф. 38, оп. 18/272, 1860 г, отд. I, д. 164, л. 1.
7 Там же, л. 9.
8 Там же, л. 15.
9 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1844 г., д. 247, ч. 29, л. 45 об.
10 Там же, л. 52 об.
492


рализм» дворянства в большинстве случаев не имели ничего общего с сочувствием крестьянству, ждавшему и добивавшемуся более скорой и более полной ликвидации крепостнических порядков. Это вполне прослеживается ino донесениям того же Буцковского. В одном месте (1858 г.) он отметил, что идеи социализма привлекали некоторых новгородских дворян потому, что «все стремления их направлены к выкупу всех крестьянских земель, как усадебных, так и полевых, чтобы выручить за них деньги и не заботиться о крестьянах» п. В другом месте (1860 г.) Буцковский наличие определенного рода оппозиционных настроений прямо связывал с тем, что в губернии «есть еще в довольно значительном числе дворяне, которые не свыклись до сих шор с идеей о необходимости преобразования крестьянского быта и не оставляют прежнюю систему управления своими имениями» 12. Но ни либеральная, ни консервативная оппозиция дворянства не пугала царские власти. Генерал Анненков, знакомившийся с положением дел в Новгородской губернии после отмены крепостного права, в своей докладной записке от 26 декабря 1861 г. отметил, что «дворяне недовольны новым положением, но неудовольствие их не имеет никакого серьезного значения и никакого явного заявления его до сих шор не было» 13. Гораздо более беспокоило Анненкова то, что после обнародования «Положений» 19 февраля в имениях было «более 40 случаев явного неповиновения крестьян» 14.
Оппозиционные настроения проникали и в буржуазные слои новгородского общества. «В купеческом сословии,— доносил Буцковский в августе 1862 г.,— хотя еще и мало образованном, в последние годы вследствие свободного направления журналов при сношении их с молодыми офицерами и чиновниками, а более с учителями новгородской гимназии, питающими какую-то ненависть к существующему порядку, многие молодые купеческие сыновья начали также увлекаться идеями социализма и безверия, не понимая еще вполне всей неосновательности проповедуемых Герценом направлений, доставали „Колокол“, читали его даже в лавках и позволяли себе пускаться в рассуждения в купеческом клубе, из числа которых в особенности замечены купцы братья Богдановы и Лухин» 15.
Однако наиболее опасным с точки зрения царизма было распространение оппозиционных настроений среди разночинной интеллигенции — мелких чиновников, младших офицеров и служащих военного ведомства, учителей, врачей и т. д. В своем обзоре на 1 января 1862 г. Буцковский сообщал, что «направление социализма и революционных идей... резко высказывается в некоторых чиновниках, получивших университетское образование, и, в особенности, между учителями здешней гимназии, которые считают себя какими-то оазисами просвещения, не стесняясь кричат о необходимости изменения прав и самого образа правления» 16. В частях войск, располагавшихся в Новгородской губернии, Буцковский отмечал наличие «многих молодых офицеров не совсем хорошо направленных» и «увлеченных ложными понятиями» 17. Указывая на общий рост числа неимущих разночинцев и расширение их контактов с крестьянством, Буцковский как истый жандарм объяснял их исключительно корыстными побуждениями, возможно, и имевшимися, но только у некоторых записных «ходатаев по крестьянским делам». Он писал в III отделение: «Обязанностью считаю упомянуть... что в
11 Там же, л. 45 об.
12 Там же, 1857 г., д. 321, ч. 33, л. 5.
13 Там же, ч. 1, л. 43.
14 Там же, л. 40 об.
15 Там же, ч. 33, л. 11.
16 Там же, 1844 г., д. 247, ч. 29, л. 100—100 об.
17 Там же, 1857 г., д. 321, ч. 33, лл. 11 об.— 12.
493


Новгородской губернии весьма сильно размножился особый класс людей, состоящий из удаленных от службы чиновников, которые, не имея никаких положительных занятий, добывают себе деньги вмешательством в дела и интересы крестьян, направляя их на дурное. На этих лиц должно быть обращено особенное внимание местных властей» 18.
Сразу же после окончания Крымской войны царизм начал подготовку к тысячелетию России, торжественное празднование которого состоялось в Новгороде в сентябре 1862 г. Ходившие по всей стране слухи с том, что в связи с юбилеем царь дарует какой-то милостивый манифест, получили очень широкое распространение в Новгородской губернии, в особенности среди крестьян. Однако такого рода надежды не оправдывались, и чем ближе к назначенному сроку, тем чаще стали говорить о возможности народных волнений в дни юбилея 19. Местные власти не раз опровергали эти разговоры, заявляя, что «распускаемые в тублике разные нелепые слухи о готовящихся будто бы в Новгороде злоумышлениях во время предстоящего торжества не имеют никакого основания»20. Волнений действительно не было, но многочисленные слухи и некоторые инциденты, происшедшие во время празднеств, естественно, накаляли атмосферу в губернии21.
Нарисованная картина не претендует на исчерпывающую полноту. Тем не менее, она дает кое-какое представление о тех местных условиях, в которых возникали и осуществляли свою деятельность новгородские революционные кружки периода первой революционной ситуации.
Наиболее крупный и деятельный из революционно-демократических кружков Новгорода, возглавляемый В. Г. Михалевским, возник в Новгородском Аракчеевском кадетском корпусе. Л. Ф. Пантелеев, имевший сведения о существовании этого кружка и лично знавший его руководителя, писал следующее: «Михалевский был одно время учителем в Аракчеевском кадетском корпусе, где во второй половине 50-х годов сформировался замечательный кружок преподавателей (Гагель и др.)»22. Василий Герасимович Михалевский23 учился в старших классах Саратовской гимназии в то время, когда там (преподавал Н. Г. Чернышевский24. Впоследствии во время учебы Михалевского в Петербургском университете они продолжали поддерживать связь друг с другом; еще студентом Михалевский познакомился с Н. А. Добролюбовым. Окончив университет, Михалевский сдал экзамен на право преподавания в военно-учебных заведениях и с осени 1857 г. до лета 1862 г. был учителем законоведения и статистики в Новгородском кадетском корпусе 25. В этот период Михалевский встречался и с Чернышевским, и с Добролюбовым во время своих довольно частых поездок в столицу; в переписке Добролюбова с его товарищами по Главному педагогическому институту Михалевский неоднократно упоминается как близкий им человек 26.
18 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1857 г., д. 321, ч. 33, лл. 5—6.
19 Там же, 1862 г., д. 268, лл. 52—58 и др.
20 Там же, 1857 г., д. 321, ч. 33, л. 12.
21 Там же, лл. 61—65.
22 Л. Ф. П а н т е л e е в. Указ, соч., стр. 339.
23 Судя по сохранившемуся формулярному списку, В. Г. Михалевский происходил из дворян и был православным; за ним и за его родителями имений и недвижимой собственности не числилось i( ЦГВИА, ф. 725 л.,оп. 1,д. 185, лл. 59—63; д. 187, лл. 129—133; д. 188, лл. 57—60).
24 Е. Г. Б у ш к а н е ц. Новые материалы о педагогической деятельности Н. Г. Чернышевского в Саратовской гимназии.— Альманах «Новая Волга», кн. 21. Саратов, 1954, стр. 150.
25 П. П. Карцев. Исторический очерк Новгородского кадетского корпуса. СПб., 1884, стр. 313.
26 Н. Г. Чернышевский. Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861—1862 годах. М., 1890, т. 1, стр. 504, 520, '536 и др.; С. А. P е й с е р. Неиз-
494


В том же 1857 г. в Новгородский кадетский корпус прибыл новый учитель русского языка и словесности Виктор Александрович Гагель27. Он так же, как и В. Г. Михалевский, учился в Петербургском университете. Окончив его в 1857 г., В. А. Гагель выдержал испытания на -право преподавания в военно-учебных заведениях (при 1-м Петербургском кадетском корпусе) и в августе этого года прибыл в Новгород. В источниках не сохранилось положительных свидетельств о том, что Михалевский и Гагель были близко знакомы друг с другом еще в студенческие годы, хотя такое предположение напрашивается само собой. Во всяком случае, вскоре после их прибытия в Новгородский кадетский корпус вокруг них стали группироваться оппозиционно настроенные преподаватели и воспитанники.
Летом 1859 г. в Новгородский кадетский корпус на должность преподавателя русского языка поступил Борис Иванович (Ионович) Сциборский 28, который во время учения в Главном педагогическом институте был одним из ближайших друзей и единомышленников Н. А. Добролю- бова 29. Имеющиеся источники не оставляют сомнений в том, что Сци- борский был знаком с Михалевским еще в Петербурге30. Возможно, что в студенческие годы Сциборский знал и Гагеля. По приезде в Новгород Сциборский вскоре не только сблизился, но и породнился с Гагелемг женившись на его сестре31. Так постепенно сложилось ядро революционно-демократического кружка в Новгородском кадетском корпусе32. Особенность его заключалась в том, что все входящие в него лица были тесно связаны с Н. Г. Чернышевским и Н. А. Добролюбовым. Интересно отметить, что Добролюбов, стараясь сосредоточить в Новгородском кадетском корпусе побольше революционно настроенных преподавате- лей, в декабре 1858 г. сделал своему ближайшему другу И. И. Бордю- гову следующее предложение: «Не хочешь ли поступить на химию и физику в Аракчеевский корпус на 1200 рублей за 14 лекций?»33.
О постоянном внимании Н. А. Добролюбова к деятельности кружка в Новгородском кадетском корпусе свидетельствует его переписка с Б. И. Сциборским. Приехав в Новгород, Сциборский в письме от 26 августа 1859 г. подробно рассказал Добролюбову о своих впечатлениях: «В Аракчеевке пока мне очень хорошо; кажется, что я на долгое время, если не навсегда, останусь здесь. Замечательное явление: начальство в
данные письма Б. И. Сциборского к Н. А. Добролюбову.— «Литературное наследство», т. 25—26, стр. 342, 343.
27 По данным формулярных списков, В. А. Гагель родился в 1834 г., происходил из дворян Ковенской губернии, был православным, имения и другой недвижимой собственности не имел (ЦГВИА, ф. 725 л., оп. 1, д. 185, лл. 55—59; д. 187, лл. 125—128; д. 188, лл. 53—56).
28 В формулярных списках Б. И. Сциборского значится, что он родился в 1832 г. в семье священника, был православным и никакого недвижимого имущества не имел (ЦГВИА, -ф. 725 л., оп. 1, д. 189, лл. 140—143).
29 См. Б. И. С ц и б о р с к и й. Воспоминания о Н. А. Добролюбове, вводная статья С. А. Рейсера.— «Литературное наследство», т. 25—26, стр. 315.
30 С. А. Рейсе р. Неизданные письма Б. И. Сциборского к Н. А. Добролюбову^ стр. 342, 343 и др.
31 В упоминавшемся выше формулярном списке Сциборского есть запись: «Женат на дочери коллежского асессора Гагеля Надежде Александровне, имеет дочь Ольгу,, родившуюся 31 октября 1860 года».
32 Хотя Сциборский и не фигурирует в приводившемся выше тексте из «Воспоминаний» Л. Ф. Пантелеева, он, несомненно, занимал видное положение в кружке и активно участвовал в его деятельности. Поэтому думается, что С. А. Рейсер неправ, утверждая, что Добролюбову не удалось втянуть в революционную работу никого из своих друзей по Главному педагогическому институту (см. С. А. Рейсер. К 'вопросу о революционных связях Н. А. Добролюбова.— «Известия АН СССР. Серия истории и философии» т. IX, № 1, 1952 г., стр. 56). Во всяком случае по отношению к Б. И. Сци- оорскому вывод Рейсера явно не соответствует действительности.
33 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и.й. Указ, соч., т. 1, стр. 495.
495


корпусе, можно сказать, очень хорошее: все народ более или менее образованный, современный и, как кажется, полезный. Не знаю, что сказать о кадетах; хотя я имел у них уже более 20 лекций, но не составил еще ясного понятия о них; мальчики живые, но, кажется, очень мало развитые; учителя — народ порядочный — люди все молодые»34. Отвечая Сциборскому, Добролюбов писал 35: «Мне не хотелось бы, чтобы наша дружба имела основанием только Личные отношения... Я уже давно имею в виду другие основания, которые могли бы меня связывать с людьми, и, надеюсь, что на этих основаниях наша дружба с тобою может быть крепче и чище, нежели просто по личным отношениям. Основания эти заключаются в единстве и общности начал нашей публичной деятельности. Ты знаешь, что это за начала, и ты можешь помочь их распространению и утверждению в том круге, где тебе пришлось теперь действовать. Конечно, мы можем покамест действовать только словами; но ведь слово есть выражение той же мысли, из которой рождается и само дело. Нужно только, чтобы слова были искренни и чтобы дело не противоречило основному внутреннему смыслу слов... Что касается тебя, то в твоем сердце и совести я нисколько не сомневаюсь» 36. Письма, из которых взяты приведенные выдержки, пересылались с нарочными.
Вопрос о составе и численности революционно-демократического кружка в Новгородском кадетском корпусе представляется особенно сложным в связи с отсутствием прямых указаний в источниках. Приводившаяся выше выдержка из письма Сциборского позволяет сделать предположение о том, что, кроме его автора, Михалевского и Гагеля, в кружок входили и другие учителя и офицеры корпуса. Возможно, что в кружке состоял инспектор классов полковник Григорий Павлович Кузьмин-Караваев, служивший в Новгороде с 1855 по 1860 гг., а затем переведенный в Полтавский кадетский корпус37. Есть основания предполагать, что во время прикомандирования к Новгородскому корпусу в кружок входили бывшие его воспитанники Николай Александрович Жданов (1860—1861 гг.) и Иван Тимофеевич Голенищев-Кутузов (1861—1862 гг.) 38. Первый из названных офицеров впоследствии принял участие в публичном протесте 106 против телесных наказаний в армии 39, а второй — являлся активным деятелем революционной организации, известной под названием Комитета русских офицеров в Польше 40.
В составе кружка численно преобладали несомненно воспитанники старших рот. Фамилии их отчасти выяснились в результате инспекторской поверки, предпринятой в связи с «беспорядками» во время похорон В. А. Гагеля, и в ходе следствия по делу Степана Кудрявого, на чем подробнее мы остановимся несколько позже. Фамилии ряда других участников кружка можно установить по материалам, связанным с их антиправительственными выступлениями после выпуска из корпуса. В кружок, по-видимому, входили Василий Николаевич Владимиров, проучившийся в корпусе восемь лет и после его окончания в 1862 г. недопу- 34 Н. Г. Чернышевский. Указ, соч., т. 1, стр. 535.
35 На цитируемом далее письме Н. А. Добролюбова дата не проставлена. Н. Г Чернышевский, основываясь на содержании письма, датирует его сентябрем 1859 г. (см. Н. Г. Чернышевский. Указ, соч., т. 1, стр. 535).
36 Н. Г. Черны шевский. Указ, соч., т. 1, стр. 535.
37 Г. П. Кузьмин-Караваев упоминается в цитировавшихся письмах Сциборского и Добролюбова. В первом говорится: «Михалевский и Караваев кланяются тебе», а во втором имеется следующая приписка: «Поклонись от меня Михалевскому. Если Караваев обо мне вспомнил, так уж потрудись и ему засвидетельствовать мое почтение».
38 ЦГВИА, ф. 725 л., оп. 1, д. 5336, лл. 179—183; д. 5337, лл. 113—117.
39 Подробнее см. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», сб. статей. М., 1960, стр. 22'4—237.
40 М. В. Нечкина. Новые материалы о революционной ситуации <в России (1859— 1861 гг.).— «Литературное наследство», т. 61, стр. 515—517.
496


щенный к экзамену в Артиллерийскую академию из-за неблагонадежности41, Евстафий-Болеслав Францевич Кульчицкий, воспитывавшийся в корпусе в 1859—1861 гг., а впоследствии принявший активное участие в восстании 1863 г.42, выпускник корпуса, прапорщик 5-го стрелкового батальона Марков, присутствовавший в 1862 г. на панихиде по расстрелянным за революционную деятельность И. Арнгольдту, П. Сливицкому и Ф. Ростковскому, и некоторые другие воспитанники. С полной достоверностью можно говорить об активном участии в деятельности кружка Владислава Викентьевича Хромецкого. который вскоре после окончания корпуса в 1862 г. был арестован, так как выяснилось, что он имеет «революционное направление» и «с отвращением -смотрит на русский мундир» 43. Судя по переписке, изъятой у Хромецкого, можно предполагать, что в кружок входил выпущенный в юнкера Г. А. Отто 44 и еще один воспитанник, фамилию которого не удалось установить45. Анализ имеющихся источников не дает возможности реконструировать списочный состав кружка, но позволяет с полной достоверностью утверждать, что через кружок за время его существования (с 1858 по 1863 г.) прошло до 100 человек преподавателей, офицеров и воспитанников корпуса.
Деятельность революционно-демократического кружка в Новгородском кадетском корпусе связана прежде всего с изучением и распространением редактировавшегося Н. Г. Чернышевским журнала «Современник», издававшегося А.И. Герценом и Н. П. Огаревым «Колокола» и других бесцензурных изданий, а также «Великорусса», «Молодой России» и аналогичных революционных воззваний, распространявшихся нелегально. Участникам кружка и их ближайшему окружению были хорошо известны многие произведения «потаенной» революционной, поэзии и прозы. Эти произведения заучивались наизусть, копировались в записные книжки, размножались в рукописных копиях. Подцензурные издания революционно-демократического направления по настоянию В. Г. Михалевского, В. А. Гагеля, Б. И. Сциборского и других оппозиционно настроенных преподавателей первое время выписывались корпусной библиотекой. В 1861 г. наставник-наблюдатель П. В. Гудима добился, чтобы воспитательный комитет признал распространение этих изданий среди воспитанников нежелательным и запретил подписку. На следующий день в расположении корпуса была расклеена рукописная листовка, озаглавленная «Цензура». Ее авторы зло высмеяли такое решение, весьма прозрачно намекая при этом на ограниченность умственных способностей П. Гудимы. В листовке говорилось: «Верные царю, заслуженные, почтенные и со светлым умом члены нашего комитета вчерашнего числа определили запретить выписку «Современника», «Искры», «Века», «Популярной медицины». По их словам, они вредны для юношества. Что может быть глупее? Цензор П. Гудима»46. Приведенная листовка, появление которой несомненно связано с деятельностью революционно-демократического кружка, подтверждает острый интерес воспитанников к прогрессивной журналистике и широкое распространение в корпусе оппозиционных настроений.
«Колокол» и другие издания Вольной русской типографии, а также нелегальные прокламации, издававшиеся в России, попадали к членам 41 ЦГВИА, ф. 78 л., оп. 1, д. 32, лл. 80—81.
42 Там же, ф. 3’95, оп. 300/860, 1863 г., д. 47, связка 251, лл. 105, 142, 144.
43 Там же, ф. 78 л., оп. 1, д. 42, л. 1.
44 Там же, лл. 149—154.
45 В письме этого воспитанника к Хромецкому упоминаются В. Г. Михалевский. В. А. Гагель, Б. И. Сциборский; автор письма просит непременно передать им поклон, «потому что таких людей, как они, позабыть трудно и грешно» (ЦГВИА, ф. 78 л., оп. 1, д. 42, л. 139).
46 ЦГВИА, ф. 725 л., оп. 1, д. 3862, л. 175.
32 Заказ № 1031
497


кружка, по-видимому, через Михалевского, Гагеля, Сциборского, которые получали их через своих петербургских знакомых. Осенью 1862 г. один из бывших воспитанников Новгородского кадетского корпуса показал, что Б. И. Сциборский «выписывал кадетам в числе разных книг и журналов запрещенный цензурой журнал «Великорусе»47. Запрошенный по этому поводу штаб-офицер корпуса жандармов полковник Буц- ковский заявил, что показание это не подтвердилось и что Сциборский «держит себя очень скромно, в разговорах не дозволяет себе выражать каких-либо мыслей, вредных для правительства, также и в преподавании не отвлекается от предмета, объясняемого им, чтобы передавать что-либо недозволенное». При этом Буцковский ссылался не на материалы более или менее тщательного расследования, а на отзыв «хорошо знакомого» ему учителя Шелковникова, на которого он «вполне полагается»48. Таким образом, Сциборскому удалось отвести подозрения, хотя, думается, они были основательны.
Что касается произведений «потаенной» литературы, то об их распространении среди участников кружка можно судить по записным книжкам упоминавшегося выше воспитанника Новгородского кадетского корпуса В. В. Хромецкого 49. Источники показывают, что эти произведения проникали в кружок через лиц, непосредственно связанных с Н. Г Чернышевским и Н. А. Добролюбовым 50.
Прямым следствием деятельности революционно-демократического кружка в Новгородском кадетском корпусе явились, несомненно, более или менее организованные публичные выступления кадетов, названные начальством «беспорядками». Одно из выступлений связано с похоронами В. А. Гагеля, превратившимися в демонстрацию привязанности воспитанников корпуса к прогрессивно настроенным преподавателям и послужившими предлогом для выражения их оппозиционных настроений. Распорядителем на похоронах был Михалевский. Накануне назначенного дня к нему обратился исполнявший обязанности фельдфебеля 3-й роты воспитанник Дуроп с просьбой позволить ему произнести речь на могиле Гагеля. Разрешение было дано при условии, что Михалевский предварительно просмотрит и отредактирует текст речи. Источники не позволяют восстановить этот текст. Однако общее содержание речи Дуропа может быть выяснено из специального объяснения, составленного впоследствии Михалевским по требованию начальства. По словам Михалевского, в первоначальном варианте речь «заключала в себе выражения сочувствия и благодарности к покойному за то, что он, исполняя добросовестно долг учителя и воспитателя, содействовал умственному и нравственному развитию воспитанников, и притом высказано было, что Гагель умер именно в такое время, когда больше всего нужны правительству разумные честные деятели»51. Просматривая предложенный текст, Михалевский, по его словам, не увидел в нем ничего предосудительного и нашел нужным внести только одну поправку, заменив фигурировавшее у Дуропа выражение «переходное время» на «благодатное время»52. Докладывая начальству, Михалевский едва ли был вполне откровенным. По-видимому, речь Дуропа на могиле Гагеля, как и похороны в целом, имела оттенок политической демонстрации в значительно большей степени, чем это выясняется из объяснений Михалев- 47 ЦГИАМ, ф. 96, оп. 1, д. 54, л. 1; ф. 109, 1-я эксп., 1862 г., д. 458, л. 1.
48 Там же, ф. 95, оп. 1, д. 54, л. 3; д. 458, л. 4:
49 ЦГВИА, ф. 78 л, оп. 1, д. 42, лл. 45—120.
50 У Б. И. Сциборского, например, по его собственным словам, были списки более десяти неразрешенных цензурой стихотворений Н. А. Добролюбова (см. «Литературное наследство», т. 25—26, стр. 288).
51 ЦГВИА, ф. 725 л., оп. 1, д. 3862, л. 201.
52 Там же.
498


ского. Не случайно в акте инспекторского смотра, проводившегося в кор. пусе в ноябре 1861 г., похороны Гагеля были поставлены на первое место в перечне обнаруженных «беспорядков»53.
Под влиянием деятельности революционно-демократического кружка воспитанники старших рот Новгородского кадетского корпуса не раз выступали с протестом против существующих в корпусе порядков. Формы протеста были весьма примитивными, но довольно массовыми. Воспитанники 3-й роты, например, воспротивились приказу относительно обыска шкатулок с их личными вещами. Большая толпа представителей различных подразделений, в том числе и 3-й роты, пыталась воздействовать на воспитательный комитет, обсуждавший вопрос о том, как наказать одного из провинившихся воспитанников. Собравшись у входа в помещение, где шло заседание комитета, воспитанники шумно выражали свое недовольство воспитателями вроде П. Гудимы и высказывали одобрение В. Михалевскому 54. Зачинщиками подобного рода выступлений были обычно участники кружка. В. В. Хромецкого, например, за это собирались уволить из корпуса. Характеризуя его поведение, воспитательный комитет зафиксировал, что Хромецкий за семь лет пребывания в корпусе «выказал злой и упорный характер и нередко впадал в проступки, выражающие неповиновение к старшим», что «с возрастом характер его не улучшился, а, напротив, воспитанник Хромецкий, не скрывая своих ложных убеждений, стал оказывать вредное влияние на товарищей... и даже высказывал, что он тяготится подчинением и исполнением тех порядков, которые приняты в военно-учебных заведениях» 55.
К сожалению, имеющиеся источники не содержат более подробных сведений о деятельности революционно-демократического кружка в Новгородском кадетском корпусе. Заканчивая изложение этих сведений, необходимо отметить еще, что участвовавшие в кружке воспитанники после производства в офицерский чин или после выписки в юнкера старались не терять связи с корпусом и с другими участниками кружка. Некоторые из них, попав в войсковые части, содействовали распространению оппозиционных настроений среди офицерского состава, а иногда и среди солдат. Это подтверждается, в частности, перепиской В. В. Хромецкого с выписанным в юнкера Г. А. Отто. 8 июля 1861 г. в ответ на несохранившееся письмо Хромецкого Отто писал: «Предупреждаю: нисколько не желая следующими строками тебя задеть или огорчить, пишу, что, нисколько не зная солдат русской армии, ты писал, чтобы я с ними беседовал. Хотя и с очень добрыми намерениями, этого сделать нельзя, ибо они еще так невежественны, что примут тебя как за брата, а после чего будут самые дурные последствия»56. Приведенная выдержка не оставляет сомнений в том, что участники кружка не только обсуждали вопрос о сближении с солдатами, но и пытались предпринять в этом отношении что-то реальное.
Таковы сохранившиеся сведения о революционном кружке в Новгородском кадетском корпусе. По отношению к нему кружок в Новгородском батальоне внутренней стражи являлся, так сказать, дочерней организацией. Этот кружок начал зарождаться под влиянием нелегальной литературы и оппозиционных настроений, распространявшихся из кадетского корпуса, по-видимому, еще в 1859—1860 гг., но окончательно сложился лишь летом 1861 г., когда большая группа воспитанников корпуса, выписанных юнкерами, была прикомандирована к батальону.
53 Там же, л. 155.
54 Там же, лл. 151—226.
55 Там же, ф. 78 л., оп. 1, д. 42, л. 168.
56 Там же, лл. 149—150.
499
32*


Кружок был сравнительно малочисленным и существовал недолго — до середины 1862 г. Единственным пока источником фактического материала о кружке является дело о юнкере Новгородского батальона внутренней стражи Степана Кудрявого, преданного военному суду в июле 1862 г.57
С. И. Кудрявый происходил из дворян Новгородской губернии; отец его — отставной генерал-майор — жил на пенсию 900 руб. в год в с. Поповском Череповецкого уезда. Воспитывался С. Кудрявый в Морском кадетском корпусе, откуда в 1856 г. был выписан подпрапорщиком в Софийский пехотный полк; в феврале 1861 г. его перевели юнкером в Новгородский батальон внутренней стражи. 24 июня 1862 г. С. Кудрявый был арестован по доносу рядового Боровкова, который заявил, что подозревает его в составлении сочинений, осуждающих существующие порядки. При обыске у Кудрявого были изъяты воспоминания, дневник и другие бумаги, содержащие дерзкие и оскорбительные выражения по отношению к царю и царскому правительству. «Я, как и все дворяне,— заявлял С. Кудрявый о себе,— до того озлоблен против правительства и государя, что при малейшей вспышке революции встал бы первый и постарался быть во главе революционеров, лишь бы лучше действовать и как можно больше нанести вреда правительству и короне,— не столько короне, сколько правительству,— этим большим свиньям и дурням министрам, которые, пользуясь добротой государя, производят разные реформы для своей личной пользы, а никак не для пользы отчизны» 58. Факты показывают, что Кудрявый был близок к революционно-демократическому кружку, хотя и не разделял идейно-политических взглядов основной массы его участников.
Во время следствия С. Кудрявый указал нескольких лиц, имевших, как он говорил, особенное влияние на его образ мыслей. Первыми были названы Людвиг Фехнер и Ксенофонт Гаевский, которые воспитывались в Новгородском кадетском корпусе и были выписаны юнкерами в местный батальон внутренней стражи в 1861 г.59 Одновременно с ними, как установило следствие, в батальоне находились юнкера Платон Лихачев, Алексей Роппанет, Хрисанф Соловьев, Юлий Доморацкий, Дмитрий А^ацкевич, Вячеслав Кегель, Леонид Бурков, Константин Писаренко, Иван Смирнов, Владимир Лавров и Николай Скорлов. Все эти лица, в подавляющем большинстве воспитывавшиеся в Новгородском кадетском корпусе вместе с Л. Фехнером и К- Гаевским, были заподозрены в политической неблагонадежности и взяты под надзор в тех частях, куда они были переведены к моменту окончания следствия по делу С. Кудрявого60. Пока что источники не позволяют ни подтвердить, ни опровергнуть подозрения властей. Однако сообщавшиеся выше данные о широком распространении оппозиционных настроений в Новгородском кадетском корпусе заставляют думать, что многие из перечисленных лиц были участниками существовавшего в нем революционно-демократического кружка, а, попав в батальон внутренней стражи, послужили ядром аналогичной возникшей там организации.
В числе лиц, которые имели на него особенное влияние, С. Кудрявый назвал также экстерна Константиновского военного училища Гасабо- ва61. По этому поводу было проведено специальное дознание, в ходе 57 Весьма объемистое военно-судное дело см. ЦГВИА, ф. 9 л., оп. 68/9, отд. I, стол 2, 1862 г., д. 41; определение Генерал-аудиториата по делу опубликовано: В. Богучарский (Б. Базилевский). Государственные преступления в России XIX в. Штутгарт, 1903, т. I, стр. 209—210.
58 ЦГВИА, ф. 9 л., оп. 68/9, отд. I, стол 2, 1862 г., д. 41, л. 375 об.
59 Там же, л. 364.
60 Там же, ф. 395, оп. 297/857, стол 2, 1862 г., д. 49, л. 23.
61 Там же, ф. 725 л., оп. 1, д. 5739, лл. 4—5.
500


которого выяснилось, что, будучи уроженцем г. Шемахи, Гасабов воспитывался в Новгородской гимназии. Окончив ее в 1861 г., он смог без экзамена поступить в названное военное училище, откуда в 1862 г. был «выпущен по слабости здоровья к статским делам с чином XIV класса», причем, местом жительства избрал Петербург. Можно предполагать, что до отъезда из Новгорода Гасабов был участником кружка в батальоне внутренней стражи или был близок к нему.
Кроме этого, в показаниях и в дневнике С. Кудрявого фигурирует ряд лиц, которые, по его словам, вели с ним беседы на политические темы, разделяя его мнения или оспаривая их62. В их числе ученик старшего класса Новгородской гимназии Васильев; проживающий в Новгороде товарищ Кудрявого по Морскому кадетскому корпусу Толбухин; отставной юнкер Петров; отставной юнкер и чиновник Курский, с которым Кудрявый разговаривал о пожарах в Петербурге и о намерении революционеров «истребить царствующий дом, ввести конституционное правление и уничтожить корону»; отставной юнкер и чиновник Юхнов- ский, обсуждавший с Кудрявым слухи о тех же петербургских пожарах и о появлении тайных прокламаций; наконец, ротный командир Кудрявого капитан Юхневич, который пригласил его к себе, вызвал на откровенность, а затем от разговоров о домашних делах перешел к обсуждению распоряжений правительства и положения в Польше. Нужно думать, что некоторые из перечисленных лиц также были в той или иной степени связаны с батальонным кружком.
Приведенных данных, разумеется, недостаточно для того, чтобы до конца выяснить, сколько человек и кто именно являлись участниками революционно-демократического кружка в Новгородском батальоне внутренней стражи. Тем не менее эти данные позволяют судить об основных контингентах, из которых он складывался, и дают материал для более или менее вероятных предположений относительно его размеров. Совершенно очевидно, что кружок включал в свой состав молодежь, преимущественно воспитанников Новгородского кадетского корпуса и губернской гимназии. Что касается максимальной численности кружка, ю она. вероятно, не превышала 20—25 человек.
В деятельности батальонного кружка, поскольку об этом можно судить по имеющимся источникам, ведущее место занимало распространение различного рода оппозиционных изданий. У С. Кудрявого, например, в ходе следствия выявился большой интерес к такого рода литературе. Свободное время он, по его словам, посвящал чтению общественно-политических журналов и газет, очень сожалея, что не имеет возможности читать больше одного периодического издания в день. С. Кудрявый видел, что одна часть журналов и газет поддерживает политику правительства, а другая — идет «против короны», стоит «на стороне свободы совершенной»; он предпочитал издания, склонные «некоторым образом возбуждать неудовольствия», и выделял среди них «Современник» 63.
Недовольство существующими порядками, антицаристские настроения у С. Кудрявого обусловливались, как уже отмечалось, теми материальными затруднениями, которые испытывал он сам и соответствующий социальный слой русского общества в период крушения крепостничества. В то же время мировоззрение С. Кудрявого, несомненно, испытало определенное влияние «Современника» и других изданий, пропагандировавших революционно-демократические взгляды. В его воспоминаниях и дневнике немало таких мыслей, которые были характерны для разночинной интеллигенции 60-х годов, но совсем не пристали 62 Там же, ф. 9 л., оп. 68/9, отд. I, стол 2, 1862 г., д. 41, л. 346.
63 Там же, лл. 201, 353, 397.
501


фрондирующему крепостнику. Главной задачей человека, заявлял, например, С. Кудрявый, является труд: «Человек как один из членов общества должен ему приносить пользу и трудиться»; в свою очередь общество, продолжал он, благотворно влияет на человека: «воскрешает силу ... к труду ... развивает его ум и облагораживает его душу и сердце» 64.
Думается, что Л. Фехнер, К- Гаевский и другие бывшие воспитанники Новгородского кадетского корпуса и вероятные участники батальонного кружка гораздо ближе Кудрявого были знакомы с революционно- демократической идеологией, причем знакомились с ней не только по «Современнику», но также и по запрещенным цензурой или нелегальным изданиям, которые легко могли получать через оставшихся в корпусе товарищей.
Есть основания предполагать, что участники батальонного кружка сравнительно широко использовали представлявшиеся возможности для бесед на политические темы с солдатами и унтер-офицерами. Следствием было установлено, что С. Кудрявый осуждал проводимые правительством реформы в присутствии унтер-офицеров Н. Молвера, Токалова, Клочкова, Плешивцева, Семенова, Коровина, Сотникова и рядового Т. Соколовского65; рядовому Н. Васильеву С. Кудрявый пожаловался на бедность, а в присутствии рядовых Боровкова, Кузьмина, Семенова, Кукарина, Мартинсона говорил, что готов заколоть царя штыком; унтер- офицера Клочкова, заявившего, что он всегда готов умереть за царя, С. Кудрявый публично назвал болваном 66. Свое участие в политических разговорах с С. Кудрявым признали во время следствия девять рядовых и семь унтер-офицеров. Остальные военнослужащие той роты, в которой числился С. Кудрявый, заявили, что они никогда не слыхали от него предосудительных выражений67. Думается, что в казармах, в караульных помещениях, в трактирах участвовало в подобных разговорах гораздо большее число лиц и что инициаторами разговоров могли быть не только Кудрявый, но также Л. Фехнер, К. Гаевский и другие участники батальонного кружка.
Наряду с двумя названными выше кружками существовал революционный кружок и в Новгородской гимназии. Точно определить время его возникновения пока не удалось, известно лишь, что в 1861 г. деятельность участников кружка уже удостоилась внимания карательных органов царизма. Это явствует из датированного 13 июня 1862 г. рапорта полковника Буцковского, в котором говорилось следующее: «Я не мог не заметить еще с прошедшего года, что некоторые из молодых учителей Новгородской гимназии весьма свободно выражают идеи социализма и неуважение к правительству, дозволяя себе это даже в публичных местах, как, например, в клубе, и в особенности во вновь открытом прошедшей зимою купеческом клубе, где слушателями их бывают большей частью молодые купцы» 68.
Во главе кружка, судя по имеющимся данным, стояли учителя гимназии Отто и Можайский69. Активными его деятелями были учитель уездного училища Войнаровский и учитель гимназии Кладо. В деятельности кружка, а возможно, и в его создании принимали участие сыновья директора гимназии братья Апохаловы, исключенные из Петербургского университета за участие в студенческих волнениях 1861 г. Кроме этого, 64 ЦГВИА, ф. 9 л., оп. 68/9, отд. I, стол 2, 1862 г., д. 41, лл. 349, 358.
65 Там же, лл. 102, 104, 105.
66 Там же, л. 106.
67 Там же, лл. 109—114.
68 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1862 г., д. 297, л. 1.
69 Там же, л. 4
502


в кружке участвовали гимназисты, из которых в имеющихся источниках упоминаются П. Ланге, Грановский, Польстер 70.
Деятельность кружка в гимназии заключалась прежде всего в разъяснении революционно-демократических идеалов и в распространении их различными средствами, начиная от знакомства с содержанием прогрессивных подцензурных изданий и кончая заучиванием запрещенных цензурой революционных стихов и песен. Некоторые участники кружка не только были знакомы с прогрессивными журналами, но являлись их корреспондентами. В своем рапорте полковник Буцковский доносил в III отделение, что учителя Отто, Можайский и Войнаровский писали на губернатора Филипповича «разные сатиры, которые помещались в ,,Искре“ и других повременных журналах более года за подписью дяди Пахома»71. В какой-то мере для распространения революционно-демократических идей использовался тайный рукописный журнал гимназистов «Кое-что», издателями которого, по словам Буцковского, являлись «два воспитанника самых либеральных направлений Грановский и Польстер» 72. Самое широкое распространение в гимназическом кружке получили стихотворные произведения «потаенной» литературы. Полковник Буцковский доносил об этом следующее: «Между воспитанниками появились разные республиканские песни и стихи, которые, как проговорились воспитанники, привезены были будто бы сыновьями директора гимназии и училищ статского советника Апохалова бывшими студентами Санкт-Петербургского университета, отказавшимися подписать матрикулы» 73. По словам Буцковского, некоторые родители гимназистов жаловались, что их дети распевают дома революционные песни; у 16-летнего гимназиста П. Ланге, сына местного полицмейстера, писал он, была обнаружена «тетрадь стихов, наполненных самых отчаянных революционных направлений»74. Несколько ниже Буцковский продолжал: «Я дознал через воспитанников, что подобных сочинений в гимназии было много, но когда ови узнали о приезде моем к директору, то, опасаясь обыска, все сожгли их»75.
Для многих названных лиц участие в революционном кружке Новгородской гимназии не являлось случайностью. Доказательством этому может служить то, что некоторые из них стали впоследствии активными деятелями петербургской организации «Земли и воли». Д. Г. Войнаровский и Апохаловв 1862—1863 гг. входили в кружок, собиравшийся убывшего студента Петербургского университета Ф. С. Судакевича и поручика Н. В. Преснухина. Весной 1863 г. оба они привлекались по делу о землевольческой подпольной типографии вместе со Ст. Издебским, П. В. Пуш- торским, Д. Т. Степановым. При обыске у Д. Г. Войнаровского, работавшего в это время учителем во Введенской прогимназии, было найдено датированное 1861 г. письмо из Новгорода от Н. И. Отто, в котором говорилось об организации какого-то общества и кассы (в своих показаниях Войнаровский заявил, что речь шла об организации «для вспомоществования бедным новгородским студентам в С.-Петербурге»). В письме, относящемся также в 1861 г., бывший студент Петербургского университета А. Францев писал Войнаровскому: «Все благородные и умные люди желают от души, чтобы поляки возвратили себе свободу». Среди бумаг самого Войнаровского при обыске нашли четверостишие резко антиправи- 70 Там же, лл. 4—6.
71 Там же, л. 4 об.
72 Там же, л. 5 об.
73 Там же, л. 1.
74 Там же, лл. 2—3.
75 Там же, лл. 3—4.
503


гельственного содержания, переписанное его рукой и, по мнению следствия, им сочиненное. Вот его текст:
Смерть злодеям, смерть врагам, Смерть всем русским подлецам, Смерть всему гнилому барству, Смерть придворному боярству76.
Таким образом, уехав из Новгорода, Апохалов и Войнаровский продолжали активную революционную деятельность и сохраняли связи с гимназическим кружком. Через них, несомненно, могли осуществляться контакты кружка с петербургской организацией «Земли и воли», а возможно и с его Центральным Комитетом.
В тех немногих источниках, которые содержат какие-либо сведения о кружке в Новгородской гимназии, нет документа о политических взглядах его участников. Полковник Буцковский характеризует оппозиционно настроенных новгородских учителей как людей, придерживающихся «республиканских демократических направлений»77. В рапорте Буцковского нет прямых указаний на то, каким путем предполагали участники кружка добиться осуществления своих политических идеалов. Однако, говоря об их республиканских убеждениях, Буцковский отметил особую радикальность Войнаровского, который, по его словам, «простер свою смелость до того, что вступил в довольно открытые сношения с крестьянами графа Головина, следствием чего было ослушание выполнять работы помещику» 78.
* * *
Фактический'материал, приведенный в настоящем сообщении, показывает, что в 1858—1863 гг. оппозиционные настроения довольно широко распространились среди новгородцев79, что в Новгороде возникли организации, которые так или иначе боролись против существующих порядков, против крепостничества и самодержавия. Кружки молодежи, находившейся под более или менее значительным влиянием революционно-демократической идеологии, существовали в это время, по крайней мере, в трех местах: в кадетском корпусе, в губернской гимназии и в местном батальоне внутренней стражи. Кружки объединяли как последователей Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова, так и либералов различных оттенков. Революционно-демократическая идеология имела преобладающее влияние в корпусном кружке и, по-видимому, в гимназическом. В организационном отношении кружки, судя по имеющимся материалам, были связаны друг с другом. Кружок в кадетском корпусе, а возможно, и гимназический кружок, были связаны с «Землей и волей», образуя что-то вроде периферийной ячейки этой организации.
Изучение затронутой темы только начинается. Есть основания считать, что дальнейшие архивные изыскания позволят существенно дополнить нарисованную картину и подтвердят сделанные выводы.
76 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1863 г., д. 97, ч. 11, лл. 60—68; ф. 95, оп. 1, д. 102, лл. 109—113.
77 ЦГИАМ, ф. 109, 1-я эксп., 1862 г, д. 297, л. 6.
78 Там же.
79 Наблюдая это, С. Кудрявый писал, что «в Новгороде почти все подготовлены к революции» (ЦГВИА, ф. 9 л., отд. I, стол 2, 1862 г., д. 41). Такое утверждение является, конечно, преувеличением.


И. А. Желвакова
(Москва)
ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОБРАЗ В ПУБЛИЦИСТИКЕ А. И. ГЕРЦЕНА
(„Колокол* 1857—1867 гг.)
Публицистическое творчество Герцена представляет собой яркий образец широкого применения литературного образа. Тема настоящей работы ограничена изучением статей Герцена в «Колоколе».
Нам хотелось бы рассмотреть вопрос о новой жизни литературных образов, перенесенных из художественного произведения в публицистическое.
Поставленные в иные условия, эти образы обогащаются новым смыслом, приобретают новую социальную и политическую направленность.
Вопрос использования художественных образов в публицистике не получил пока еще широкого освещения в исторической науке и литературоведении. Наиболее известные работы советских ученых в данной области— это работы М. В. Нечкиной «Литературное оформление „Капитала" К- Маркса» (М., 1932), «Салтыков-Щедрин у Ленина» («Литературное наследство», т. 11 —12), «Гоголь у Ленина» (М.— Л., 1936), а также книга А. Г Цейтлина «Литературные цитаты Ленина» (М.— Л., 1934).
М. В. Нечкину интересуют проблемы литературного стиля Маркса, проблемы эмоциональной насыщенности его произведения и т. д. В особой главе «Шекспир в „Капитале"» М. В. Нечкина оттеняет особенности использования здесь образно-поэтических средств Шекспира. В работе «Гоголь у Ленина» исследователь подробно анализирует новую жизнь литературного образа, получившего в сочинениях В. И. Ленина иное социально-историческое содержание применительно к конкретным условиям российской действительности.
Работа А. Г. Цейтлина, по характеру исследования литературоведческая, в значительной мере посвящена выяснению источников ленинских цитат и применения в его текстах образов русской и мировой литературы.
Тема данной статьи по своему характеру примыкает и к работам филологическим, в которых исследуется стиль и фразеология публицистики Герцена. К их числу принадлежат работы Л. А. Страховой1, В. Страже- ва 2 и др.
1 Л. А. Страхова. К вопросу о стиле Герцена-критика.— «Ученые записки Северо-Осетинского пединститута», т. 19. Орджоникидзе, 1953.
2 В. С т р а ж е в. Из наблюдений над стилем и языком Герцена.— «А. И. Герцен». Сб. статей под ред. И. Клабуновского и Б. П. Козьмина. М., 1946
505


Однако нам хотелось бы подойти к материалу исследования с исторических позиций и рассмотреть, как художественный образ помогает Герцену сформулировать смысл исторического события, охарактеризовать деятельность конкретного исторического лица.
Наша тема ограничена лишь вопросом об использовании Герценом художественных образов мировой литературы.
Всего на страницах «Колокола» мы встречаем более 180 персонажей русской и зарубежной литературы, причем многие из них упоминаются неоднократно. В своих статьях и заметках, помещенных в «Колоколе», Герцен использует 57 образов из русской литературы и 88 — из иностранной (при неоднократном упоминании).
Несколько десятков разнородных образов, взятых из произведений разных времен и народов, встречаются в герценовском тексте, живут общей жизнью, служат одним и тем же целям художественного выражения. Галерея образов, использованных Герценом, обширна и разнообразна. Здесь благородный маркиз Поза и отъявленный плут и враль Ноздрев, искатель истины доктор Фауст и «дух отрицания» Мефистофель, отважный рыцарь Дон-Кихот и отчаянный трус сэр Джон Фальстаф, кровавая фурия леди Макбет и ее честолюбивый супруг, «дубинноголовый» крепостник Собакевич и «горлица-дворянин» Пеночкин и многие другие. Гомер и Гоголь, Аристофан и Шекспир, Шиллер и Пушкин, Бомарше и Клопшток, Гете и Фонвизин, Мольер и Грибоедов и др.— таков диапазон этих образов.
Из русских авторов первое место занимает Гоголь. И это понятно. Гоголевские герои привлекают Герцена своей жизненностью, типичностью для крепостнической России, сатирической заостренностью. (Герцен неоднократно использует 15 образов из «Мертвых душ» и 6 образов из «Ревизора».)
Из авторов западных особенно заметно тяготение к Шекспиру и Шиллеру. С героями Шиллера у Герцена связано представление обо всем благородном, вдохновенном, неподкупном. Страстная любовь к Шиллеру, возникшая еще в юные годы, не покидает Герцена всю его жизнь. Недаром в «Былом и думах» Герцен так много писал о Шиллере и о влиянии его на их поколение: «Поэзия Шиллера не утратила -на меня своего влияния. Несколько месяцев тому назад я читал моему сыну «Валленштейна», это гигантское (произведение! Тот, кто теряет вкус к Шиллеру, тот или стар или педант, очерствел или забыл себя. Что же сказать о тех скороспелых altkluge Burschen (молодых старичках), которые так хорошо знают недостатки его в семнадцать лет?..»3 Насколько эта любовь была сильна, а значение, (придаваемое творчеству Шиллера, велико, свидетельствует хотя бы девиз «Колокола». Это начало эпиграфа к шиллеровской «Песни о колоколе» — «Vivos voco!»
Могучие страсти, трагические характеры, напряженные коллизии драматургии Шекспира, глубокие философские обобщения, воплощенные в шекспировских образах (короля Лира, Гамлета, Макбета, Банко, Дункана, Корделии и др.), особенно волнуют Герцена.
Образы «Отверженных» В. Гюго (Жан Вальжан, Козетта, Жавер, Мариус), «Собора Парижской богоматери» (Квазимодо и Эсмеральда) и «Рюи Блаза» (дон Цезарь де-Базан) Герцен использует довольно часто. Список иностранных авторов был бы далеко не полным, если бы мы не упомянули Бомарше, Сервантеса, Мицкевича, Диккенса, Дидро, Б. Антье, Х.-А. Вульпиуса, Байрона, Беранже, Вольтера, Мольера, Перро, Э. Шенка, Теккерея.
Из русских авторов Герцен обращается к творчеству Тургенева (образы Пеночкина, Софрона, Кукшиной, Инсарова, Потугина), Пушкина
3 А. И. Герцен. Собр. соч., т. I—XXX. М., 1956, т. VIII, стр. 84.
506


(образы Онегина, Ленского, Нулина, Годунова), Грибоедова (персонажи комедии «Горе от ума»), Фонвизина (персонажи «Недоросля»), Достоевского, Гончарова, Лермонтова, К. Аксакова, В. Даля, В. Ф. Одоевского, А. Н. Островского.
Приемы использования художественного образа в публицистике Герцена чрезвычайно разнообразны. Это не просто обращение к литературе за иллюстрациями, а глубокое проникновение в суть образа, обнаружение его новых сторон, его социально-политической значимости. Художественный образ выступает как доказательство, как образ-сравнение, как образ-символ и т. д. Особенно показательна в этом смысле замечательная статья Герцена «Концы и начала», на примере которой можно проследить многообразие форм использования образа. Касаясь происхождения мещанства и выясняя сущность его, Герцен пишет: «У мещанства, как у Молчалина, два таланта и те же самые ,,умеренность и акку- ратность“»4. «Мещанство, последнее слово цивилизации, основанной на безусловном самодержавии собственности,— демократизация аристократии,— аристократиЗация демократии, в этой среде Альмавива равен Фигаро— снизу все тянется в мещанство, сверху все само падает в него по невозможности удержаться» 5. Остановимся на этой цитате. Мы находим в ней образы Альмавивы и Фигаро. И каждый из этих героев Бомарше в глазах Герцена символизирует определенный слой современного ему общества. Фигаро — демократические слои, тянущиеся к аристократии, Альмавива — аристократию, катящуюся вниз с прежних высот. Но здесь и Молчалин. Русский персонаж выступает в статье, где речь идет о всеевропейском мещанстве. Грибоедовскому образу, многократно использованному Щедриным в применении к российской действительности, Герцен дает широкое обобщение.
Для публицистики Герцена характерны литературные реминисценции, которые в большинстве случаев носят иронический оттенок. Например, говоря об историческом «православно-немецком поцелуе» Виленского генерал-губернатора Кауфмана, приложившегося к руке русского попа «во время освящения двух часовен на могилах павших в борьбе с мятежниками» (речь идет о польских повстанцах), Герцен не может не вспомнить о «знаменитых поцелуях Франчески да Римини, Иуды Искариота, Николая — Полежаеву» 6. .
Отдельный литературный эпизод, фрагмент, приводимый Герценом, блестяще характеризует описываемую им историческую ситуацию, факт и т. д.
Рассказывая о пожертвованиях на дом Комиссарову, «спасителю» царя, Герцен иронически замечает, что «на собранные 20 тыс. руб. серебром дворца не купишь...», а у французского короля, как советовал почтмейстер в «Мертвых душах», «призанять нельзя за упразднением такой должности» 7.
Как видим, почтмейстер Иван Андреевич продолжает жить в новом контексте. От его имени Герцен произносит парафраз о французском короле, вольно варьируя текст «Мертвых душ».
Не менее интересной как прием использования Герценом беллетристического материала является персонификация. Государства, исторические деятели, политические события обретают черты литературных героев, судьбы которых так же, как и характеры их, достаточно очевидны для читателей «Колокола». Уподобляя альянс Неаполя и Пьемонта браку Розины и Бартоло, Герцен 1подчеркивает комическое неравенство их 4 «Колокол», л. 138 от 1 мюля 1862, стр. 1143.
5 Там же.
6 «Колокол», л. 206 от 15 ноября 1865, стр. 1708.
7 «Колокол», л. 223 от h -июля 1866, стр. 1828.
507


союза. Интересно при этом и то, что в «Севильском цирюльнике» Бомарше Розина в брак с Бартоло не вступает. Герцен сознательно продолжил положение комедии — от этого ситуация обретает иные черты. Это уже не комедия — неравный брак юной красавицы со стариком. «Брак Неаполя с Пиэмонтом,—пишет Герцен в письме „С континен- та“,— решительно не удался... Розина... сидевшая назаперти и бросавшая исподтишка любовные цидульки Дон-Маццини и назначавшая свидания Дон-Гарибальди, вышла замуж за Бартоло — за дельного, но бесконечно скучного, ограниченного, провинциального Бартоло»8.
Показывая на судьбе Неаполя, города, где особенно чувствовались классовые и политические противоречия, неудачу объединения Италии под властью сардинской монархии, Герцен подчеркивает, что оно не принесло народу освобождения. Известно, что плодами побед Гарибальди воспользовались деятели либерально-дворянского крыла национально- освободительного движения.
Другие примеры персонификации.
Беззубая дульцинея в статье «Сербы и черногорцы» в применении к «истасканной, исхудалой Австрии»9, грозящей Черногории клюкой. Или Мольеров мещанин, не подозревающий, что говорит прозой, при неожиданном сравнении с историей («История, этот Мольеров мещанин, говорящий живо, красноречиво иногда, но не знающий, что он говорит прозой...» 10).
Возникшие при определенных условиях ассоциации дают богатый материал для многочисленных сравнений, которыми так и пестрят страницы «Колокола».
Говоря о судьбах России в 1860 г., когда вера Герцена в освобождение «сверху» была значительно подорвана, он предсказывает России прогрессивное развитие: «...благословляя великое прошедшее — собрались, как Фортинбрас после повести Горацио, продолжать свой путь» 11 (в заключительной сцене «Гамлета» Горацио рассказывает принцу Фортинбрасу трагическую историю гибели Гамлета).
Давая характеристику министру народного просвещения Е. В. Путятину, Герцен сравнивает воспоминания об ужасном времени его министерства с грозной тенью предательски убитого Макбетом Банко: «Пусть грозная тень морского омара Путятина, как тень Банко, всплывает из тины и грязи перед Головниным (наследником Путятина по министерству.— И. Ж.) всякий раз, когда он будет садиться за министерский стол свой» 12.
С такими образными сравнениями на протяжении статьи мы встречаемся неоднократно. Меткие же высказывания литературных героев (например, Митрофанушки, которому жаль было матушку, колотившую батюшку, или Франца Моора, вопрошающего своего отца, вечно ли он будет жить, и т. д.), приводимые Герценом в применении к новым условиям, оказывали особенно сильное действие.
Интересно заметить, что Герцен не только умело использовал образы художественной литературы, но и выступал в качестве блестящего литературного критика. Напомним только его оценку романов И. С. Тургенева «Отцы и дети» и «Дым», характеристики их героев.
Из приведенных выше нескольких примеров видно, как разнообразно применял Герцен излюбленные им образы в своей публицистической практике. Попробуем теперь проследить, какими образами поль8 «Колокол», л. 173 от 15 ноября 1863, стр. 1423.
9 «Колокол», л. 84 от 1 ноября 1860, стр. 697.
10 «Колокол», л. 130 от 22 апреля 1862, стр. 1077.
11 «Колокол», л. 72 от 1 июня 1860, стр. 599.
12 «Колокол», лл. 119—120 от 15 января 1862, стр. 990.
508


зуется Герцен при решении отдельных глубоко волновавших его проблем.
В использовании Герценом трех великих образов мировой литературы— Дон-Кихота, короля Лира, Жана Вальжана — сказывается его понимание и отношение к идеям буржуазной революции и исторической миссии буржуазии — одному из коренных вопросов, над которыми Герцен так мучительно раздумывает. «Духовный крах» Герцена, о котором писал В. И. Ленин,— его глубокое разочарование в судьбах буржуазной демократии и революционных возможностях Запада после поражения революции 1848 г. нашло свое выражение и в закономерном снижении обобщающего образа представителя буржуазной революционности — «Западного старика» 13.
Как олицетворение прошлой героики буржуазных революций выступает образ Дон-Кихота (упоминается девять раз), которому Герцен дает новое толкование, определяя его как «один из самых трагических типов людей, переживающих свой идеал» 14. Это высказывание (призвано подкрепить мысль о крушении былой революционности европейской буржуазии.
Интересно, что образ героя Сервантеса носит во многом полемический характер. В 1856 г. Тургенев познакомился с работой Герцена «С того берега» (это было во время их лондонского свидания). Результатом явилась тургеневская статья «Гамлет и Дон-Кихот», в которой Тургенев возразил Герцену, считая неправомерным снижение в его работе образа Дон-Кихота 15. В работе «С того берега» Герцен использует образ Дон-Кихота в целях осмеяния лично благородных, но беспочвенных и поэтому побиваемых самой жизнью «рыцарей» буржуазной революции 1848 г.
По мнению же Тургенева, Дон-Кихот выражает «веру прежде всего, веру в нечто вечное, незыблемое, в истину» 16. «...Он знает,— замечает Тургенев,— в чем его дело, зачем он живет на земле, а это — главное знание» 17. Тургеневское понимание этого образа как носителя новой передовой идеологии, как борца против зла, защищающего всех притесненных, расходилось с герценовской трактовкой.
В дальнейших своих статьях Герцен продолжает усиливать черты, вызвавшие отповедь Тургенева. «Тип Дон-Кихота выветривается на наших глазах,— пишет Герцен в «Концах и началах»,— становится реже и реже, и никто не думает о том, чтоб, по крайней мере, снять фотографию» 18.
«Фанатики земной религии, фантасты не царства божия, а царства человеческого, они остаются последними часовыми идеала, давно покинутого войском, они мрачно и одиноко стоят полстолетия, бессильные изменить и все ожидающие пришествия республики на земле» 19.
Герцен понимает, что одной искренности и веры недостаточно для достижения истинного идеала. Ложный же идеал не может изменить действительности. Поэтому при всех своих героических стремлениях великие титаны борьбы остаются «представителями неудовлетворенных притязаний», становятся «печальными Дон-Кихотами»20.
Трагедия Дон-Кихота любого времени и любой страны заключается 13 См. «Колокол», лл. 244—245 от 1 июля 1867, стр. 1992 («Из письма к М. Бакунину»).
14 «Колокол», л. 145 от 15 сентября 1862, стр. 1197.
15 Суть полемики изложена Ю. Г. Оксманом в его комментариях к статье Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот» (см. И. С. Тургенев. Собр. соч., т. 1—12. М., 1956, т. 11).
16 И. С. Тургенев. Собр. соч., т. 11, стр. 7.
17 Там же, стр. 10.
18 «Колокол», л. 142 от 22 августа 1862, стр. 1173.
19 Там же.
20 Там же.
509


в несоответствии субъективных устремлений личности объективному ходу истории. И это хорошо понимал Герцен.
Дав новую жизнь образу, Герцен воплотил свое представление о нем в конкретных лицах, жизнь и борьбу которых он наблюдал в это время.
«...Два последних поэтических образа, две величавые тени высшей вершины революционного хребта,— пишет Герцен о Маццини и Гарибальди,— должны были исчезнуть в рдеющем диске горного заката. Два последние Дон-Кихота революции — они безумно бросили перчатку целой части света, с верой в правое дело»21. Они верили, они боролись, верили даже тогда, «когда уходили из жизни, иногда вопреки уму» 22. Но они не достигли своих конечных целей.
Характеризуя Маццини как «энтузиаста, фанатика», в «Концах и началах» Герцен писал, что для него освобождение Италии было «новым откровением», «новым искуплением мира», которое способно пересоздать Европу. Именно потому, что Маццини в своей вере не опирался на ход общественной жизни, он, указывал Герцен, «не предвидел одного — именно Кавура...», который был «прозаическим (переводом его (Маццини.— И. Ж.) поэмы»23, так как выполнил лишь будничную часть мацци- ниевской программы. Поражение было неизбежным, ибо борьба за национальную независимость в рамках буржуазного строя не могла не отдать плоды всех титанических сражений и побед в руки буржуазии. Герцен с большим уважением относился и к Гарибальди и к Маццини, с тем большей горечью признавал, что они становятся печальными Дон-Кихотами, «принимающими всякое к сердцу и не умеющими ничему помочь» 24.
Таким образом, видно, как многогранен образ Дон-Кихота. Герцен пользуется им для характеристики «последних могикан революции» — великих старцев 90-х годов XVIII в., благородных рыцарей буржуазной революции 1848 г., замечательных деятелей освободительной борьбы — Маццини и Гарибальди. Главное, что возвышает их над «мельчающим поколением их потомков — детей и внуков,— глубокая вера и бескорыстная борьба за свой идеал. Дон-Кихот смешон своими беспочвенными мечтаниями и вместе с тем бесконечно благороден в своем стремлении жить для всех («Жить для себя Дон-Кихот,— по словам Тургенева,— почел бы постыдным» 25).
В одном ряду с Дон-Кихотом стоит образ короля Лира («Король Лир в демократии»), который также переосмыслен Герценом и не соответствует шекспировскому характеру. У них есть то общее, что объединяет их,— фантастические верования и беспочвенные надежды. Но гораздо значительнее то, что отличает их друг от друга. Если Дон-Кихот активно борется во имя будущей революции (пусть борьба и беспочвенна), то король Лир уже давно превратился в одинокую тень, дающую волю своему революционному фрондерству лишь в воспоминаниях и разговорах. «Еще хорошо,— замечает Герцен в «Концах и началах»,— если где-нибудь в околотке гражданина Лира есть гражданин Кент, который находит, что в его лице есть что-то, напоминающее 94 год» 26. «Лир зайдет к нему иной раз отвести душу и вспомнить старину» 27. Он знает, что час революции пробьет, но ничего не делает для приближения его. Главная трагедия «великих старцев» в отсутствии достойных наследников. «Бедный король Лир в демократии, куда ни обращает он угасающий взгляд свой... везде его встречает непонимание, безучастие, осуждение, полу21 «Колоксл», л. 145 от 15 сентября 1862, стр. 1197.
22 Там же.
23 «Колокол», л. 140 от 1 августа 1862, стр. 1156.
24 «Колокол», л. 142 от 22 августа 1862, стр. 1176.
25 И. С. Тургенев. Собр. соч., т. 11, стр. 7.
26 «Колокол», л. 142 от 22 августа 1862, стр. 1174.
27 Там же.
510


скрытый упрек, мелкие счеты и мелкие интересы» 28. Кому передать, завещать дело всей своей жизни? Угасающие отцы революции не находят ответа на этот вопрос.
В статье «Концы и начала» очень интересен переход от характеристики Дон-Кихота и короля Лира к характеристике Жана Вальжана, героя «Отверженных» В. Гюго.
Если в Дон-Кихоте и короле Лире еще чувствуется былая революционность провозвестников и борцов за высокие общечеловеческие идеалы, то в Жане Вальжане как бы умирает прошлая неподкупная революционность некогда прогрессивного буржуазного класса.
Буржуазия, типичным представителем которой является Жан Валь- жан, исчерпала свои революционные возможности. Субъективные, даже благородные побуждения лучших ее представителей очень ограничены, гак как не только не могут изменить действительность, но и закрывают перспективы дальнейшего общечеловеческого прогресса. Дав собственное видение этого образа, во многом отличающееся от видения Гюго, Герцен показал «старца юного душою» 29, «ненужные и чисто субъективные страдания которого для нас ничего не значат, ибо он исключительно хотел для себя» 30 (в этом его главное отличие от Дон-Кихота, который отдавал все для всех). Герцен не идеализирует Жана Вальжана, как это делал Гюго, видевший в нем прежде всего любовь к ближнему, самоотречение и утопическое стремление капиталиста-каторжника ко всеобщему благоденствию. Образ Жана Вальжана ничуть не импонирует Герцену. «Мы слишком мало французы, чтобы понимать такие идеалы каторжников, как Жан Вальжан,— пишет он.— В Жане Вальжане нам только понятна его внешняя борьба доброго несчастного зверя, травимого целым гончим обществом. Внутренняя борьба его для нас остается посторонней...» 31. Тем более, что в ее основе лежит христианская идея непротивления злу (вспомним, что Дон-Кихот борется со всяким злом и несправедливостью на земле). Эта идея уводит Жана Вальжана от революции, он оказывается по другую сторону баррикады. В то время как республиканцы гибнут за свои идеалы, Вальжан лишь во имя ложного человеколюбия спасает приговоренного к расстрелу врага Жавера, совершая тем самым явное предательство. Таким образом, Жану Вальжану не по пути с нашими «великими старцами». Эволюция образа «Западного старика» в сторону постепенного снижения его общественной роли приводит его к типам, подобным Жану Вальжану.
Очень часто обращается Герцен к классическим образам русской литературы. Искусство типизации, свойственное Пушкину, Лермонтову, Гончарову, создало образы-типы, которые как нельзя более полно характеризовали процессы и явления общественной жизни Россйи и связывались в понимании Герцена с определенными этапами ее развития. Глубоко принципиальной была его оценка дворянского периода революционного движения в России и, в частности, поколения «лишних людей*. Сложная полемика между Герценом и представителями революционно- демократического лагеря, развернувшаяся вокруг вопроса переоценки исторической и литературно-общественной значимости «лишних людей», нашла свое отражение в ряде статей Герцена в «Колоколе» («Very dan- gerous!!!», «Лишние люди и желчевики»), с одной стороны, и в статьях Добролюбова в «Современнике» и других журналах.
Возражая против линии «Современника» Чернышевского и Добролюбова, в этот период уже понявших историческую обреченность дворянской
28 Там же.
29 Там же.
30 Там же.
31 Там же.


интеллигенции, ее идеалистическую отвлеченность и пассивность, Герцен защищает почетных николаевских «лишних людей», прежде всего поколение 40-х годов, к которому причисляет и себя. Не случайно, что для подтверждения своей мысли Герцен привлекает художественные образы — типы «лишних людей», созданные русской литературой и интерпретированные демократической критикой. В этом смысле литературные параллели, привлекаемые Герценом, примыкают к традиции Белинского и Добролюбова.
В статье «Very dangerousü!» Герцен пишет: «Онегины и Печорины были совершенно истинны, выражали действительную скорбь и разорванность тогдашней жизни. Печальный рок лишнего, потерянного человека только потому, что он развился в человеке, являлся тогда не только в поэмах и романах, но на улицах и в гостиных, в деревнях и городах» 32.
Герцен проводит решительную черту между поколением Онегиных и Печориных и новым поколением лишних людей, которое он определяет как поколение Обломовых. «...Время Онегиных и Печориных прошло. Теперь в России нет лишних людей, теперь, напротив, к этим огромным запашкам рук не достает. Кто теперь не найдет дела, тому пенять не на кого, тот в самом деле пустой человек, свищ или лентяй. И оттого очень естественно Онегины и Печорины делаются Обломовыми. Общественное мнение, баловавшее Онегиных и Печориных потому, что чуяло в них свои страдания, отвернется от Обломовых» 33. Обобщенный художественный образ в данном случае служит Герцену веским аргументом.
Значительное место отведено Герценом художественному образу при характеристике крестьянского вопроса. Герцен, страстно выступавший в защиту русского крестьянства, гневно клеймил заскорузлое русское дворянство, помещиков-крепостников, «этих защитников розг и крещеной собственности», «этих грабителей по дворянской грамоте», «бесчеловечных людокрадов, отнимающих у матерей их детей» 34. И снова в гневном герценовском обличении появляется литературный образ. Крепостникам всех мастей, будь то «дубинноголовый» Собакевич, скряга Плюшкин или искусно маскирующийся «горлица-дворянин» Пеночкин, Герцен бросает прямой вызов: «Выходите же из ваших тамбовских и всяческих берлог — Собакевичи, Ноздревы и пуще всего Пеночкины,— попробуйте же не розгой, а пером, не в конюшне, а на белом свете высказаться» 35. Галерея дворян-крепостников, «разных губернских и московских Собакевичей, Ноздревых и Леночкиных» 36 не раз проходит на страницах «Колокола». Образы Гоголя и Тургенева настолько ощутимы и жизненны, а глубина гоголевской и тургеневской типизации настолько сильна, что Герценом они ставятся в один ряд с реально существующими лицами. Граница между действительном и созданным воображением художника стирается. Так, например, в статье «Концы и начала» Герцен пишет, что из крепостничества с его необузданным произволом «вышли все колоссальные уродства — от Биронов и Потемкиных большого размера, до Биронов и Потемкиных в микрометрическом сокращении; от Измайлова, секущего исправников, до Ноздрева с оборванной бакенбардой» 37 и т. д. И далее продолжает: «Казалось бы, что может зародиться, вырасти, окрепнуть путного на этих грядах между Аракчеевыми и Маниловыми?..» 38.
32 «Колокол», л. 44 от 1 июня 1859, стр. 363.
33 Там же, стр. 363—364.
34 «Колокол», л. 9 от 15 февраля 1858, стр. 67.
35 Там же, стр. 68.
36 «Колокол», л. 190 от 1'5 октября 1864, стр. 1563.
37 «Колокол», л. 148 от 22 октября 1862, стр. 1223.
38 Там же.
512


Образы «прекрасной души» Манилова, горлицы-дворянина, воркующего в господском доме близ исправительной конюшни39, и Пеночкина особенно отвратительны Герцену, о чем он неоднократно напоминает («Собакевичи, Ноздревы и пуще всего Леночкины» и т. д.). Образы Пеночкина и Манилова, сознательно смешиваемые Герценом, воспринимаются им как родные братья, похожие друг на друга, как две капли воды. «Прекраснодушие» одного и лицемерная «благовоспитанность» другого есть только прикрытие циничной жестокости помещика-крепостника, ни на минуту не забывающего об «услугах» исправительной конюшни.
Особенно возмущает Герцена грубое насилие, безудержный разврат и варварское обращение помещиков со своими крепостными.
«Дон-Жуаны девичьей, благородное дворянство российское» 40,—саркастически восклицает он в заметке «Постельная барщина продолжается», заклеймившей помещиков, подобных Гутцейту, заводящих серали и насилующих детей. Помещицу Саратовской губернии Полянскую, известную всему околотку своей необузданной жестокостью, истязавшую до полусмерти солдатку Сумцову, заподозренную в связи с ее мужем, Герцен характеризует еще более метко: «Мадам Полянская — Саратовский Отелло» 41.
Образы Ноздрева, Собакевича, Пеночкина появляются на страницах «Колокола» и после реформы 1861 г. Разоблачая реакционное российское дворянство, рукоплещущее ссылке Чернышевского и казням поляков, Герцен утверждает, что оно не только не изменилось после реформы, но, более того, измельчало и выродилось. Камарилья крепостников не сделалась ни Гемпденами, ни Лафайетами, по ироническому замечанию Герцена, а осталась лишь «родовым потомством Ноздрева, детьми Собакевича и внучатами Фамусова»42.
Внешний их облик немного видоизменился, так как они попали в новые исторические условия, но существо осталось прежним. «Пеночкин стал либеральным государственным человеком, но все же остался Леночкиным, Ноздрев стал красным патриотом, муравьевским якобинцем, оставшись Ноздревым...» 43.
На примере Ноздрева, Пеночкина можно проследить чисто внешнюю эволюцию образа — измельчавшее потомство, сохранившее все наиболее характерные черты своих родителей, но потерявшее их первобытный колорит и явившееся в новом обличье.
Кровавые злодеяния русского царизма в Польше глубоко потрясли Герцена. Отстаивая свободу Польши, он, по выражению Ленина, «спас честь русской демократии» 4\ Герцен негодовал, видя, как царское правительство, недавно освободившее крестьян, теперь стояло по колено в польской крови. Ему на память приходили мрачные события, о которых рассказывал Шекспир в своих хрониках и трагедиях, их кровавые герои, ценою жизни ближнего утоляющие свое бескрайнее тщеславие, жестокостью и предательством решающие вопросы власти.
Не случайно, что во многих статьях, посвященных польской проблеме, Герцен пользуется шекспировскими образами и ситуациями. Действительно никакой более точной образной литературной реминисценции не приходит на память, когда Герцен говорит о той поспешности, с которой Александр II, едва успев подписать манифест, погряз в польской крови: «...Хоть бы вы положили какой-нибудь срок между освобождением кре39 Там же.
40 «Колокол», л. 38 от 15 марта 1859, стр. 314.
41 «Колокол», лл. 68—69 от 15 апреля 1860, стр. 581.
42 «Колокол», л. 197 от 25 мая 1865, стр. 1617.
43 «Колокол», л. 201 от 1 августа 1865, стр. 1649.
44 В. И. Л е н и н. Соч., т. 18, стр. 13.
33 Заказ № 1031
513


постных и убийством безоружных, чтоб мы, обратным хозяйством Гамлетовой матери, не ели праздничных пирогов у открытого рва, куда прячет ваша полиция убитых»45. В статье «10 апреля 1861 и убийства в Варшаве» Герцен приводит парафраз слов Гамлета, ставших синонимом предательской поспешности. «Нет месяца! И целы башмаки, в которых шла в слезах, как Ниобея, за отчим гробом...»46,— бросает Гамлет своей матери, вышедшей замуж за Клавдия, брата убитого им короля.
Очень часто пользуется Герцен образами преступного Макбета, его кровавой фурии-вдохновительницы леди Макбет и их жертв Банко и короля Дункана. Слова леди Макбет, произнесенные ею после предательского убийства старого короля: «Можно ли было думать, чтоб у этого старика было так много крови?»47 — неоднократно варьируемые Герценом, могли бы быть поставлены эпиграфом ко всем герценовским статьям, разоблачающим злодеяния русского царизма в Польше.
Образ старого народа, образ Польши, истоптанной, истерзанной многочисленными разделами, однако несломленной, непокорной и остающейся по-прежнему молодой, персонифицируется под пером Герцена. Подобно старику Дункану, у которого кровь была не только молода, но «и до того марка», что ее не было «никакой возможности смыть»48, Польша, истекавшая кровью, являла собой пример необычайной живучести, заставляя Россию надолго запомнить, «что в жилах старика (Польши.— И. Ж.) было очень много крови, что эта кровь лилась все по ее рукам... и что она (Россия.— И. Ж.) ничего не сделала, чтоб ее смыть» 49.
События в Польше выявили глубоко принципиальную точку зрения Герцена на польский вопрос. Особенно возмущала его позиция Европы, которая не пошла дальше обещаний и демагогических лозунгов о помощи.
В статье «Польский Мартиролог» Герцен, отвечая на вопрос, допустит ли Европа «усмирить Польшу как в 1831 г.», говорит: «Допустит! Европа исходит участием к Польше, но дальше этого не идет»50. Слова же статьи «Неужели ей смотреть на то, что какой-нибудь сумасшедший датский принц скажет: „Одни публичные женщины и судомойки воют и причитывают тогда, когда надобно действовать”» (парафраз слов Гамлета) всецело относятся к позиции Европы и прежде всего к Франции и Наполеону III.
Какими жизненными и злободневными оказались шекспировские образы, как метко попадали в цель направленные рукой Герцена философские сентенции Гамлета и откровенно циничные высказывания леди Макбет!
Немаловажное значение приобрел художественный образ в борьбе Герцена с реакционной журналистикой, характеристике которой он посвящает целый ряд статей: «Сенаторам и тайным советникам журнализма», «Богомокрицы и богосаранча», «„Библиотека” — дочь Сенковско- го» и др.
Подчеркивая огромный вред тузов журнализма, «не призванных к живой жизни, а только сбивающих с толку своей школьной контроверзой и общественное мнение и людей, идущих на жизнь и смерть»51, в Сибирь и казематы, Герцен пишет, что «нельзя им позволить праздно таскаться 45 «Колокол», л. 96 от 15 апреля 1861, стр. 805.
46 В. Шекспир. Гамлет. Пер. Б. Пастернака. М., 1941, стр 17.
47 «Колокол», л. 160 от 1 апреля 1863, стр. 1318.
48 Там же.
49 Там же.
50 «Колокол», л. 167 от 10 июля 1863, стр. 1373.
61 «Колокол», л. 130 от 22 апреля 1862, стр. 1077.
514


по лагерю Валленштейновым капуцином, нагоняя схоластической дичью тоску и недоверие на ратников»52.
Воспроизводя суровую обстановку военного лагеря полководца времен тридцатилетней войны Валленштейна, Герцен хочет подчеркнуть напряженность идеологической борьбы в России 60-х годов. Подобно монаху-капуцину, подосланному враждебной Валленштейну церковной кликой в его лагерь с целью посеять недоверие, сомнение и панику и изгнанному солдатами, продажные тузы журнализма, пытающиеся сбить с толку общественное мнение, должны быть разоблачены.
В статье «Богомокрицы и богосаранча» Герцен ополчается против наиболее реакционных представителей журнализма. Здесь и «морской, прославленный, маячный Бурачек» (издатель «Маяка»), и «краснобай» Башуцкий (издатель журнала «Наши, списанные с натуры русскими»), и знаменитый Аскоченский. Герцен иронически называет их не иначе, как именами разбойников: Башуцкого — Ринальдо-Ринальдини (из романа X. Вульпиуса), Бурачка — Карлом Моором. Но им далеко до благородных разбойников Шиллера и Вульпиуса. Взять хотя бы Башуцкого, не только «пекшегося о детских приютах, как о своих»53 (намек на присвоение им во время службы в Государственном совете денег и бриллиантов, пожертвованных на благотворительные цели), но в своем верноподданническом рвении (поднимай выше!) выдвинувшего проект памятника к тысячелетию России, средства для осуществления которого предлагал собрать новым обложением — «шестикопеечным побором с души»54.
Интересна с точки зрения использования образов и статья «„Библио- тека“— дочь Сенковского», где Герцен выказывает свое отношение к этому журналу в целом и дает оценку деятельности О. И. Сенковского, фигуры (противоречивой и сложной, и его (наследников по журналу. Сенковского он видит не иначе, как «императорским и царским Мефистофелем»55, а программу журнала, который он затеял в этом качестве, считает целиком заимствованной из разговора Мефистофеля со студентом56 Герой Гете, как известно, рекомендует студенту беспринципный практицизм как лучшую норму поведения и самый верный путь к жизненному преуспеянию.
Равнодушие, скептицизм, «желчевую улыбку»57 Сенковского, сближающие его с Мефистофелем, Герцен считает во многом лишь вынужденной маской, необходимой в условиях «свинцовой эпохи, в которой он жил» 58.
Последователи, эпигоны Сенковского, прежде всего А. В. Дружинин, очень метко охарактеризованы им как «Мефистофелиды» 59 (интересное словообразование Герцена!).
Колоритнейшей фигурой на фоне реакционной журналистики выступает М. Н. Катков. Этот в прошлом «либеральный публицист», начавший с того, «что бросил за борт либерализм, конституционализм»60, «повернул к национализму, шовинизму и бешеному черносотенству» (по выражению Ленина) 61, часто характеризуется Герценом с помощью литературного образа.
52 Там же.
53 «Колокол», л. 82 от 1 октября 1860, стр. 682.
54 Там же.
55 «Колокол», л. 71 от 15 мая 1860, стр. 593.
56 Там же.
57 Там же.
58 «Колокол», л. 44 от 1 июня 1859, стр. 364.
59 «Колокол», л. 71 от 15 мая 1860, стр. 593.
60 «Колокол», л. 190 от 15 октября 1864, стр. 1563.
61 В. И. Л е н и н . Соч., т. 18, стр. 250.
33*
515


В статье «Иркутск и Петербург» Катков — это Ноздрев, любивший выдавать за достоверное самые нелепые слухи и сплетни. Но Ноздрев по сравнению с Катковым, для которого «подозрительность, клевета становятся потребностью, голодом» 62, просто наивен.
Стремясь проникнуть в «тайну злодеяния» (речь идет о покушений Каракозова), Катков не может удержаться, чтобы не посмотреть подозрительно в сторону Польши. «Стрелявший не русский, пишет Катков, по несчастью в самое то время, как поляк оказался саратовским помещиком Каракозовым»63,— иронически замечает Герцен.
В статье «Ужас во вражьем стану» Катков вместе со своей компанией, сплотившейся вокруг реакционных «Московских ведомостей», бешено травящих «Колокол» и Герцена,— это «Собакевичи консерватизма»64.
И, наконец, Серафим Аббадонна (из поэмы Ф. Клопштока «Мес- сиада»), ироническая параллель с которым возникает у Герцена неоднократно при характеристике Каткова (статьи «Логика падения», «Соперники большого колокола и большой пушки»). Аббадонна, восставший против бога и вспоминающий с раскаянием о своем грехопадении, бессилен погибнуть, так как обречен на вечную муку. В статье «Соперники большого колокола и большой пушки» мы видим Каткова, зашедшего в тупик в своих предательствах и доносах, «ибо нашлись люди больше Катковы, чем он сам»65.
«Видно и Каткову страшна стала пропасть, в которую он пихал ежедневно Россию, и он наткнулся на предел»66,— замечает Герцен. «А ма- зад-то воротиться тоже нельзя, Серафим Аббадонна, придется ему „печальной мыслью бродить в минувшем“ и, краснея за настоящее, получать от своих же однокорытников обиды и толчки» 67.
Галерея деятелей правительственного лагеря была бы далеко не полна, если бы мы ограничили ее лишь представителями реакционной журналистики, о которых шла речь выше.
Надо заметить, что Герцен, мысль и воображение которого чрезвычайно богаты ассоциативными связями, дает не одну меткую характеристику, иногда очень краткую, но настолько образную и точную, что она становится отныне и навсегда неотъемлемой частью характеризуемой фигуры. Этому немало способствует и обращение Герцена к мировой литературе.
Колоритный портрет душителя просвещения, товарища министра народного просвещения Н. А. Муханова Герцен дорисовывает с помощью одной образной параллели. Сравнение Муханова с «жирным рыцарем» сэром Джоном Фальстафом (героем «Виндзорских кумушек» и «Генриха IV» Шекспира), с «нарезчиком дичи», как его иронически называет Герцен, не случайно и встречается довольно часто в статьях и заметках Герцена: «Муханов, что не на Висле», «Безобразное окончание харьковской студентской истории», «Шалун Муханов» и т. д.
Князь ГТ. В. Долгоруков в своей памфлетной биографии Н. А. Муханова писал, что он особенно отличился в день коронации Александра II, когда ему в качестве камергера было поручено резать мясо во время парадного обеда, с чем он блестяще справился. «Общественное мнение 62 «Колокол», л. 219 от 1 мая 1866, стр. 1790.
63 «Колокол», л. 219 от 1 мая 1866, стр. 1791.
64 «Колокол», л. 214 от 15 февраля 1866, стр. 1749.
65 «Колокол», л. 239 от 15 апреля 1867, стр. 1956. Герцен имеет в виду передовую •статью Б. Д. Скарятина в газете «Весть» от 10 марта 1867 г., где автор, полемизируя с Катковым по земскому вопросу, называет его статью в «Московских ведомостях» «колокольной».
66 «Колокол», л. 239 от 15 апреля 1867, стр. 1956.
67 Там же.
516


провозгласило его наиболее способным резать окорок и куропаток»68, а князь Горчаков, министр иностранных дел, «в восторге, что открыл в своем друге хоть один талант, воспользовался случаем, чтобы поднять его на иерархической лестнице придворных чинов, создав для него специальную должность обер-фор-шнейдера, до сих пор неизвестную в России» 69.
Теперь понятно, почему, характеризуя Муханова, Герцен сразу же вспоминал ленивого шута и бездельника, хвастливого забияку и труса, глупца и нахала Фальстафа, который отличался одним постоянным каче ством — пристрастием к хересу и каплунам. «В чем он опрятен и ловок? Только в разрезании и пожирании каплунов»70,— говорит о нем принц Генрих в I части драматической хроники «Генрих IV». Невский же Фальстаф Муханов во многом перекрывает таланты и творческие возможности своего литературного предшественника. Он «не только режет фазанов»71, но, будучи назначенным обер-фор-шнейдером и попав «в огород народного просвещения»72, беспощадно топчет литературу, журналы, гласность 73.
Другой столп народного просвещения, А. В. Головнин, охарактеризован Герценом не менее образно и иронически. Небольшая заметка «Ah, les misérables!», посвященная запрещению Головниным в России романа Гюго «Отверженные», так и изобилует ироническими сравнениями: «Наш Роланд, наш министр прогресса», «Он как Дева Орлеанская скоро заплачет, что променял „мирные нивы и поля“ на министерский стан, что из Менторов одного Телемака сделался Ментором всей Итаки»74. Герцен здесь пользуется и простым текстовым парафразом (слова шиллеровской Иоанны д’Арк: «ах, почто за меч воинственный я мой посох отдала...»75) и более глубоким биографическим экскурсом в историю восхождения Головнина по служебной лестнице (в «Одиссее» Гомера Ментор был воспитателем Телемака, сына царя острова Итаки Одиссея, А. В. Головнин из секретаря при великом князе Константине Николаевиче превратился в министра народного просвещения — Ментора всей Итаки). Герои Гомера, несмотря на свою хронологическую отдаленность, немало послужили Герцену.
Нашу галерею можно было бы пополнить целым рядом портретов реакционных деятелей прошлого, ярко выписанных Герценом. Она была бы неполна, если бы мы не упомянули о Муравьеве-Вешателе — нежной Гретхен, стремящейся оградить западные провинции76, и о Муравьеве — Синей Бороде, злодее из сказки Перро, пытающем измученного Каракозова77, о халифе из «Тысячи и одной ночи» Гаруне аль-Рашиде — Трепове, собственноручно наводящем порядок в Петербурге78 (после выстрела Каракозова назначен обер-полицмейстером Петербурга), и о «дряхлом Селадоне — Адлерберге»79, о Фаусте — Александре II, «вызвавшем духа не по силам» и остановившемся на пути освобождения80, и великом князе Константине Николаевиче — Чацком, пользующемся после 1863 г. репу68 П. В. Долгоруков. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. М., 1934, стр. 390.
69 Там же, стр. 774.
70 В. Ш е кс п и р. Полн. собр. соч., т. 1—8. М., 1959, т. 4, стр. 58.
71 «Колокол», л. 72 от 1 июня 1862, стр. 602.
72 «Колокол», л. 80 от 1 сентября 1860, стр. 672.
73 Там же.
74 «Колокол», л. 143 от 1 сентября 1862, стр. 1188.
75 Ф. Ши л л е р. Собр. соч., т. 1—7. М., 1956, т. 3, стр. 112.
76 «Колокол», л. 169 от 15 августа 1863, стр. 1391.
77 «Колокол», л. 223 от 1 мюля 1866, стр. 1828.
78 «Колокол», л. 222 от 15 июня 1866, стр. 1820.
79 «Колокол», л. 240 от 1 мая 1867, стр. 1962.
80 «Колокол», л. 60 от 1 января 1860, стр. 492.
517


тацией «либеральствующего»81, и о других деятелях, характеристике которых неизменно сопутствовал художественный образ.
Литературный образ играет у Герцена важную роль. При его »посред- стве могут быть поняты социальные корни явления, живее и рельефнее охарактеризованы действительность, люди, события.
Характеризуя отдельные явления современности и типичных представителей реакционных кругов России, Герцен (пользуется чаще всего сатирическими отрицательными образами русской и мировой литературы. Положительные же образы тоже получают в статьях Герцена иронический оттенок.
На протяжении всей публицистической деятельности Герцена в «Колоколе» прослеживается известная связь отдельных художественных образов, им использованных, с определенными политическими событиями, социальными явлениями и реальными историческими лицами.
Теме революции, краха буржуазной революционности на Западе неизменно сопутствует образ «рыцаря печального образа» Дон-Кихота. Статьи, посвященные польской (проблеме, дышат трагедийностью Шекспира. Постановке и разрешению крестьянского вопроса немало способствуют образы Гоголя и Тургенева.
81 ««Колокол», Л. 195 от 1 марта 1865, стр. 1599.


ДИСКУССИИ
ВСТРЕЧАЛСЯ ли Н. А. ДОБРОЛЮБОВ С А. И. ГЕРЦЕНОМ в 1860 году?*
На состоявшемся в сентябре 1960 г. очередном заседании Группы по изучению революционной ситуации в России конца 1850-х — начала 1860-х годов обсуждался вопрос о возможной встрече Н. А. Добролюбова с А. И. Герценом в 1860 -г.
Открывая заседание, акад. М. В. Нечкина отметила, что вопрос о возможной заграничной встрече Н. А. Добролюбова с А. И. Герценом в 1860 г. далеко выходит за рамки простого биографического факта. Это — вопрос, связанный с историей русского революционного движения, важный для анализа взаимоотношений двух его центров,— внутри- русского Петербургского и заграничного Лондонского. Предполагаемая встреча падает на время уже сложившейся в России революционной ситуации и относится непосредственно к кануну крестьянской реформы, когда уже начинали явственно вырисовываться ее основные контуры. Вопрос о встрече спорен, и весьма важно взвесить в дискуссии все доводы «за» и «против». Отрадно отметить, что в работе над этой темой (принимают участие историки из разных культурных центров нашей страны: докладчик С. А. Рейсер — из Ленинграда, содокладчик Л. Ф. Хинкулов с Украины, из Киева, автор основной гипотезы Е. Г. Бушканец— из Казани.
Происхождение спора таково.
До сих пор вопрос о том, мог ли встречаться Н. А. Добролюбов с А. И. Герценом за границей, в литературе о Добролюбове или обходился молчанием или решался отрицательно без мотивировки. Так, видный исследователь Добролюбова С. А. Рейсер в своей «Летописи жизни и деятельности Н. А. Добролюбова» писал: «Версия о том, что Добролюбов исполнил свое намерение (писать Герцену, а в бытность свою за границей даже встречаться с ним,— несостоятельна» Г Аргументов предлагаемого решения, однако, приведено не было, да и самая форма «Летописи» не давала к тому возможностей.
Заграничная поездка Н. А. Добролюбова в 1860 г. оставалась мало изученной, и биографы Добролюбова продолжали считать ее лишь путешествием, предпринятым в целях поправки пошатнувшегося здоровья. Однако стоило углубиться в изучение источников, как стали выясняться и другие — чрезвычайно важные стороны поездки. Е. Г. Бушканец первый занялся специальным изучением вопроса, опубликовав в 1954 г. * По сокращенной стенограмме выступлений участников дискуссии.
1 С. А. Рейсер. Летопись жизни и деятельности Н. А. Добролюбова. М.— Л., 1953, стр. 216.
519


статью, посвященную новому толкованию известных ранее источников, на которые предшествующие исследователи обращали недостаточно внимания 2. Настораживали уже слова современника о том, что в Италии «вместо того, чтобы внимательно заняться своим здоровьем, он (Добролюбов) весь погрузился в ту кипучую жизнь, которой тогда жила соединявшаяся Италия, познакомился со всеми тамошними деятелями, принимал живейшее участие в их делах и 1прениях, несколько раз проехал Италию из конца в конец» 3. Известно также, пишет (Е. Г Бушканец, что после Дрездена Добролюбов на несколько дней отклонился от своего маршрута для поездки в Прагу — его привлекали туда революционные выступления пражских студентов4. Возникал поэтому и вопрос,— а не мог ли Добролюбов встретиться за границей с А. И. Герценом, крепкие связи которого с русским революционным движением — факт общеизвестный. Законному вопросу было бы суждено остаться без ответа, если бы не заговорили другие источники, требовавшие внимательного анализа и дальнейшего исследования вопроса. Налицо были два заслуживающие внимания свидетельства, исходившие к тому же из противоположных лагерей.
Первое находилось в материалах III отделения и принадлежало бывшему студенту Технологического института Волгину, исключенному из Института за участие в студенческом движении 1861 г. и ставшему затем секретным агентом санктпетербургского полицмейстера А. В. Анненкова. Волгин, по-видимому, пользовался некоторое время доверием революционных кругов, вращался среди революционеров. Он был послан!, в частности, в составе трех специальных шпионов для наблюдения в Шахматный клуб и регулярно сообщал в своих доносах о слышанном.
«Мысль об учреждении Шахмат[ного] клуба принадлежала Герцену, от которого покойный Добролюбов получил ее во время своего путешествия за границу»5,— доносил Волгин. В этой записи нет прямого указания на форму контакта,— подсказал ли эту «мысль» Добролюбову Герцен при личной встрече или как-либо иначе, но о самом факте контакта, о наличии каких-то сношений и переговоров на конспиративно-революционные темы тут говорится весьма отчетливо. Можно пуститься в разные предположения о форме контакта, но не в них главная сторона вопроса, а в факте сношений, переговоров.
Донос Волгина не остался единичным показанием,— в 1867 г. раздался голос совсем другого свидетеля. Это был человек, всецело принадлежавший революционно-демократическому лагерю,— Александр Серно-Соловьевич. В брошюре «Наши домашние дела», в резком опоре с Герценом, нападая на него, лицо, прекрасно осведомленное в делах революционного подполья, прямо говорит о «взаимных отношениях» Добролюбова и Герцена во время заграничной поездки 1860 г. Речь идет как о хорошо известном факте: «Вспомните также, сколько раз Вы говорили и писали моему брату, чтобы он постарался помирить вас с Чернышевским во имя так называемого общего дела... А ваша статья о желчевиках в кого метила? А поездка Добролюбова за границу и ваши взаимные отношения во время его пребывания за границей?»6 В этом свидетельстве также ничего не сказано о форме, в которой протекали контакты, но самый факт каких-то «взаимных отношений», причем не 2 Е. Г. Бушканец. Кто такой «Даниил»? «Вопросы истории», 1954, № 11.
3 «Время», 1861, № 11, стр. 31.
4 Е. Г. Бушканец. Кто такой «Даниил»? «Вопросы истории», 1954, № 11, стр. 109.
5 А. И. Г е р ц е н. Полное собрание сочинений и писем, под редакцией М. К. Лемке, т. XV, стр. 325.
6 А. Серно-Соловьевич. Нащи домашние дела. Женева, 1867, стр. 30.
520


столь уж мимолетных и явно — по контексту —; сопровождавшихся какими-то спорами, не вызывает сомнений. Два свидетельства, идущие из противоположных лагерей и никак не связанные друг с другом, заставляют внимательно вникнуть в источники, (прислушаться к ним.
До сих пор ни то, ни другое свидетельство в литературе опровергнуто не было. М. К. Лемке резко отрицательно отнесся к доносам Волгина, но позиции своей не мотивировал ('подробнее об этом — в прениях). Приходится поэтому начинать вопрос с его обычного начала — с критики источника, поскольку нет оснований сразу солидаризироваться с точкой зрения, лишенной аргументации.
Самое главное — факт контактов по конспиративным делам, инет оснований подменять этот основной вопрос второстепенным: в какой именно форме они проходили. Эти вопросы надо различать. Самая богатая фантазия не может выдвинуть более трех предположений: 1) они виделись лично и говорили друг с другом, 2) они списались по этим вопросам, 3) они переговорили через третьих лиц. Ясно, что наиболее правдоподобна первая гипотеза. Добролюбов, очевидно, испытывал необходимость переговорить по конспиративным делам и находился весьма близко — рукой подать — от Герцена, причем никто не мог бы чинить препятствий к встрече. Если надо было переговорить, то почему бы им не встретиться? Труднее принять гипотезу о письменных сношениях, более сложных по конкретным условиям и более опасных и с конспиративной точки зрения (письменный документ, возможность его пропажи, похищения и пр.). Еще труднее предположить реальность третьей формы — переговоры через посредника. Во-первых, откуда могла бы возникнуть необходимость в нем? Почему он мог понадобиться? Не проще ли было увидеться, раз надо переговорить? Кто он? Сколько раз пришлось ему ездить взад и вперед через Ламанш и, собственно, почему? Эта гипотеза ни на чем не основывается и наименее правдоподобна. М. В. Нечкиной представляется наиболее правильной такая постановка вопроса: показание Волгина и свидетельство А. Серно-Соловьевича, идущие из противоположных лагерей, говорят о факте контактов, взаимоотношений Добролюбова и Герцена во время пребывания первого за границей в 1860 г.; наиболее правдоподобным предположением о форме этих контактов является гипотеза о личной встрече. Форма сношений, как таковая, второстепенна, 'важнее всего самый факт контактов.
Существенным аргументом Е. Г. Бушканца является также его вывод о том, что в известной статье А. И. Герцена «Лишние люди и жел- чевики» под анонимным собеседником Герцена, приехавшим из России («Даниилом»), выведен именно Н. А. Добролюбов. Автор приводит для доказательства своего положения обширную аргументацию — она опубликована в -печати, поэтому нет оснований воспроизводить ее сейчас, тем более, что Е. Г. Бушканец предполагает развить ее в своем выступлений.
В своей работе Е. Г. Бушканец вступил в полемику с С. А. Рейсером. С тех пор прошло уже шесть лет, но мы еще не слышали ответных соображений С. А. Рейсера. Поэтому нужно особенно приветствовать его инициативу в постановке сегодняшнего доклада. Ему и предоставляется первое слово.
Разделяя в основном точку зрения Е. Г. Бушканца, киевский исследователь Л. Ф. Хинкулов предложил свое решение о датах возможной встречи 7 С. А. Рейсер считает предположения Л. Ф. Хинкулова необоснованными и спорит против них в своем докладе, который озаглавил «Необоснованная гипотеза». Второе слово мы предоставляем Л. Ф. Хин- 7 Л. Хинкулов. История одной поездки. К 90-летию со дня смерти А. И. Герцена. «Советская Украина», 1960, № 2.
521


кулову, который озаглавил свое выступление «Еще менее обоснованные возражения». Третьим выступит автор основной постановки вопроса — Е. Г. Бушканец, а вслед за ним — все желающие.
* * *
Доклад С. А. Рейсера «Необоснованная гипотеза» опубликован в журнале «Вопросы литературы», 1961, № 2, стр. 56—61 8.
* * *
В своем выступлении Л. Ф. X инк у лов указывает, что располагает для полемики, кроме текста доклада С. А. Рейсера, только что прочтенного, еще и внутренней рецензией, направленной против его статьи, написанной до ее опубликования.
Однако автор не был убежден рецензентом, в то время как сама рецензия С. А. Рейсера, переросшая в доклад, претерпела существенные изменения: рецензент, по мнению Л. Ф. Хинкулова, радикально исправил свой отзыв после того, как более внимательно ознакомился с рецензируемой работой.
Три четверти возражений С. А. Рейсера состоят из указаний на ошибочную датировку отдельных писем и событий.
Так, С. А. Рейсер пишет: «Л. Ф. Хинкулов утверждает, что с 25 августа по 4 сентября (н. ст.) Добролюбов «никому ничего не писал» (стр. 158). Эта справка верна».
Однако, противореча себе, С. А. Рейсер буквально несколькими строками ниже продолжает: «Л. Ф. Хинкулов пишет: «4—6 сентября Добро* любов, словно бы откуда-то возвратившись (подчеркнуто нами.^- С. Р.), сразу пишет шесть писем». Эта фраза требует двух существенных поправок: 4—6 сентября ст. ст. Добролюбов уже был в Париже — он приехал туда 2 или 3 сентября (выехав из Руана 1 или 2-го) — и фраза Л. Ф. Хинкулова приобретает мной, чем ему хочется, смысл — «Добролюбов, возвратившись в Париж из Диеппа, пишет ряд писем» — ничего таинственного и говорящего о возвращении из Англии в ней и в помине нет...
Откуда же вдруг здесь взялся старый стиль?! Л. Ф. Хинкулов обращает внимание на то, что в его публикации подчеркнуто: «Все даты привожу по новому СТИЛ ю».
Значит, «фраза Л. Ф. Хинкулова» о том, что 4—6 сентября (п о новому стилю, т. е. 23—25 августа по старому) Добролюбов пишет после десятидневного перерыва сразу шесть писем, сохраняет именно тот характер, который и хотел ей придать автор.
Л. Ф. Хинкулов считает, что, смешав старый и новый стиль, С. А. Рейсер смешивает и количество писем, написанных Добролюбовым в последние дни его пребывания в Диеппе. Второй «существенной поправкой» С. А. Рейсер объявляет: «...Счет писем у Л. Ф. Хинкулова неверен. 5 сентября (ст. ст.) Добролюбов писал А. П. Жилину в Дрезден, дяде в Петербург и, может быть, Чернышевскому... Стало быть, вместо шести— лишь два или три письма».
Л. Ф. Хинкулов недоумевает, зачем нужен счет писем от 5 сентября «старого стиля», если сам С. А. Рейсер признал, что Добролюбов никому ничего не писал до 4 сентября нового стиля, а 4—6 сентября (нового же, конечно, стиля!) написал шесть писем. В том числе и очень важные к Н. Г. Чернышевскому и Н. А. Некрасову.
8 При публикации статьи уже после обсуждения ее в качестве доклада на заседании группы по изучению революционной ситуации автором учтен ряд соображений, выдвинутых в дискуссии против его точки зрения.
522


Об этом Л. Ф. Хинкулов пишет: «С письмом (Некрасова к Добролюбову) получилось какое-то недоразумение в «Летописи» С. А. Рейсера; под 29—30 июля (10—11 августа) отмечено: «Получил письмо Некрасова от 29 июля... Письмо Некрасова неизвестно» (стр. 270); между тем, под 18 июля это же самое письмо Некрасова упоминается и пересказывается (стр. 269)». И еще: «В полном собрании сочинений и писем Н. А. Некрасова (т. 10. М., 1952)... Рейсер датирует... письмо Добролюбова (к Некрасову): «11 (23) августа» (см. т. 10, стр. 423)». На самом деле письмо Добролюбова написано 23 августа (4 сентября).
В первом варианте -своих возражений С. А. Рейсер признавал: «Датировка письма Добролюбова в ПСС Некрасова (т. 10, стр. 423) неверна, и это указание Л. Ф. Хинкулова вполне справедливо. Верна и поправка, касающаяся... моей ,,Летописи“».
Л. Ф. Хинкулов выражает удивление, почему в представленном настоящему заседанию тексте возражения «выпало» это признание оппонента.
В первом варианте своего отзыва С. А. Рейсер писал: «Досадным недоразумением является в статье Л. Ф. Хинкулова использование, для подкрепления своей гипотезы, письма Добролюбова к Некрасову. Это письмо датируется 23.VIII (4.IX). 1860 — тем самым оно написано до, а не после предполагаемой поездки Добролюбова к Герцену».
И затем — в выводах С. А. Рейсер снова подчеркивал эту мнимую «ошибку»: «б) письмо к Некрасову исключается как датированное временем до предполагаемой поездки».
В новом варианте «возражения» С. А. Рейсер уже не утверждает, будто письмо к Некрасову написано Добролюбовым «д о предполагаемой поездки»: оппоненту уже теперь понятно, что он попросту спутал новый и старый стили; однако, ему нельзя окончательно отказаться и от пункта «б» в выводах,— этот пункт читается теперь так:
«б) письмо к Некрасову полностью (!) исключается. Дата его перекрывает (?) предлагаемую Л. Ф. Хинкуловым же дату пребывания Добролюбова в Англии».
Почему же «исключается» (да еще «полностью»!) и что значит в данном случае «перекрывает»? Если С. А. Гейсер уже согласился с тем, что письмо Добролюбова к Некрасову написано не до, а после предполагаемой поездки к Герцену, то читатель может быть введен в заблуждение.
Убедившись в том, что письмо Добролюбова написано действительно после предполагаемой -поездки в Англию, С. А. Рейсер выдвигает .новые возражения: он обращает «внимание на то, что это обширное письмо (в нем больше четверти печатного листа) требовало для написания значительного времени — никак не менее дня. Между тем дата письма свидетельствует во всяком случае о том, что 23 августа Добролюбов был в Диеппе: Л. Ф. Хинкулов же включает этот день в период гипотетического визита к Герцену... Датировка письма и дата визита перекрывают друг друга».
Л. Ф. Хинкулов говорит, что он нигде не указывает, что 23 августа (4 сентября) включается им в период гипотетического визита к Герцену. Ведь у меня, подчеркивает Л. Ф. Хинкулов, все время повторяется, что именно 23—25 августа (т. е. 4—6 сентября) написаны указанные выше шесть писем Добролюбова.
Нет необходимости ссылаться на раописаниё соутгемптонских пароходов, чтобы доказать — 2, 3 или 4 сентября возвратился Добролюбов в Диепп из .поездки в Англию. Кроме того, пять-шесть страниц Добролюбов мог написать Некрасову в любое время и вряд ли есть основание вводить размеры письма в качестве аргумента в дискуссию о датировке событий.
523


Факт остается фактом, продолжает Л. Ф. Хинкулов: 4—6 сентября (по новому стилю) Добролюбов действительно написал и отправил из Диеппа указанные шесть писем: 1) Н. Г. Чернышевскому—4 сентября; 2) Н. А. Некрасову — 4 сентября; 3) прошение о продлении паспорта — 4 сентября; 4) В. А. Добролюбову — 6 сентября; 5) В. И. Добролюбову — 6 сентября; 6) П. С. Юрьеву — 6 сентября.
Кстати, в первом варианте своего «возражения» С. А. Рейсер сомневался и в реальности последнего письма: «Откуда у Л. Ф. Хинкулова сведения о письме к П. С. Юрьеву, мне неизвестно». В «Летописи С. А. Рейсера и нет письма Добролюбова к Юрьеву от 6 сентября; между тем об этом письме упоминает сам Добролюбов в своем письме к дяде — см. «Материалы для биографии Н. А. Добролюбова» (М„ 1890, стр. 594). Впрочем, теперь С. А. Рейсер уже безоговорочно признает существование трех названных мною добролюбовских писем от 6 сентября н. ст.
Л. Ф. Хинкулов приходит, таким образом, к выводу, что счет шести добролюбовских писем оказывается совершенно верным вопреки категорическим возражениям С. А. Рейсера, а все возражения оппонента неосновательны.
Правда, в новом варианте отзыва* С. А. Рейсер уже отказался от части своих ошибочных утверждений, однако на некоторых еще продолжает настаивать.
Нет, например, надобности теперь опровергать содержащуюся в прежнем варианте отзыва ошибку С. А. Рейсера, отрицавшего, что Добролюбов с 25 августа по 4 сентября (н. ст.) «никому ничего не писал»: теперь оппонент признает, что эта «справка верна» (стр. 6). Но С. А. Рейсер при этом отмечает, что «такие „антракты" имели место и раньше и позже: см., например, „Материалы", стр. 563—564 — интервал, в 10 дней».
Л. Ф. Хинкулов отмечает, что и тут С. А. Рейсер снова смешивает даты: интервал между указанными письмами (на ст,р. 563 и 564 «Материалов»— к В. И. Добролюбову и М. И. Шемановскому) был не 10 дней, а 22 дня (1—23 июня н. ст.). Вместе с тем на этот самый период приходятся другие письма Добролюбова, не вошедшие в «Материалы» или неверно в них датированные: к П. Н. Казанскому (7 июня н. ст., там же, стр. 567); к нему же (21 июня н. ст., «Литературный архив», вып. 3, 1951, стр. 72); к А. П. Златовратскому (в середине июня, не сохранилось).
Как раз этот пример прекрасно показывает, что исследователь за такими загадочными «лакунами» в переписке Добролюбова может подчас найти совершенно неожиданные и весьма значительные факты политической биографии великого критика: ведь как раз в указанное здесь С. А. Рейсером время, между стр. 563 и 564 «Материалов», т. е. в середине июня 1860 г. н. ст., Добролюбов побывал в Праге в связи с происходившими там волнениями!
Следовательно, не прав С. А. Рейсер, считающий, что «антракты» в переписке Добролюбова — пустяковое, ничего не значащее дело. Исследователь здесь в каждом отдельном случае обязан установить, почему нет писем Добролюбова за тот или другой период. Утеряны ли они или не были написаны?
Следует коснуться и даты приезда Добролюбова в Диепп. Сама по себе эта дата не имеет большого значения для решения вопроса о поездке Добролюбова к Герцену: Добролюбов мог и два дня и пять дней провести в Диеппе, прежде чем отправиться на несколько дней в Англию.
Но для характеристики всей системы возражений С. А. Рейсера любопытно проследить его аргументацию: «В Диепп Добролюбов при524


ехал приблизительно 5 (17) августа»; к этому утверждению имеется сноска: «См. „Материалы", стр. 579, 580, 583. Хинкулов, по неизвестным причинам утверждает, будто я указываю „около 23 августа" — такой д$ты в моей „Летописи" нет».
На указанных здесь С. А. Рейсером страницах «Материалов» читатель не найдет абсолютно никаких указаний на дату приезда Добролюбова в Диепп; и в «Летописи» тоже нет точного обозначения этой даты. Но все же в «Летописи» (стр. 271) стоит:
«Август 3—10 (15—22). В Париже.
...Август 11 (23). Письмо П. Н. Казанскому из Диеппа».
Таким образом, если, по мнению С. А. Рейсера, 22 августа (н. ст.) Добролюбов находился еще в Париже, а 23 августа был уже в Диеппе, то это не может бзиачать ничего иного, кроме того, что приезд в Диепп состоялся 23 августа (из осторожности я, замечает Л. Ф. Хинкулов, все- таки написал «около 23 августа»).
В «Материалах», впрочем, есть одна дата, не использованная С. А. Рейсером. В письме Добролюбова к дяде от 25 августа н. ст читаем: «„Современник" получил я уже в Диеппе: он приплел 7 (19) августа» («Материалы», стр. 587). Следовательно, датировка пребывания Добролюбова в Париже в «Летописи» С. А. Рейсера неверна; потому-то Л. Ф. Хинкулов и писал в своей публикации: «Так считает С. А. Рейсер; точно дата не установлена». Повторяю, говорит Л. Ф. Хинкулов, для моей аргументации дата приезда Добролюбова в Диепп не так уж важна. Я останавливаюсь на этом вопросе больше всего для того, чтобы показать, насколько неточны многие сведения С. А. Рейсера.
Л. Ф. Хинкулов полагает, что результаты скрупулезной проверки «хронологических» возражений С. А. Рейсера говорят против него и не подтверждают его выводов.
Далее Л. Ф. Хинкулов упрекает своего оппонента в том, что тот уклоняется от спора по существу. С. А. Рейсер пишет, что не хочет заниматься решением «вопроса о том, встречался ли Добролюбов с Герценом в августе-сентябре 1861 г. (здесь, к сожалению, снова ошибка в дате: надо «1860 года»!—Л. X.) в Англии; «onus probandi» («тяжесть доказательства»), естественно, остается за Л. Ф. Хинкуловым. Я лишь утверждаю, что ему не удалось доказать факт этой встречи».
Дискуссия на такой основе становится, по мнению Л. Ф. Хинкулова, попросту неплодотворной: необходимо обоснованно опровергать доказательства, а не ограничиваться одним и тем же аргументом — «Нет, неубедительно!»
Далее оратор останавливается на одном из главных аргументов своих выводов, на знаменитой статье Герцена «Лишние люди и жел- чевики».
До сих пор существуют следующие точки зрения на эту статью:
1) Герцен полемизирует с обобщенным собирательным образом «желчевика».
2) Герцен полемизирует только с литературными выступлениями «Современника» в первую очередь — со статьями Добролюбова.
Эти две точки зрения иногда совмещаются (например, в комментариях Г А. Антоновой к 14 тому академического издания сочинений Герцена). Однако обе они игнорируют существенные тексты герценовской статьи, явно распадающейся на две части: в первой из них говорится о «типе желчных людей», изученных Герценом, по его словам, «не на месте и не по книгам», а по отдельным представителям, выезжавшим из России в Европу «с 1850 года». Говоря обо всем «типе» желчевиков, Герцен находит в них существенные различия: «Половина их постоянно каялась, другая — постоянно каралась».
525


Но вторая часть статьи, начинающаяся прямой речью: «— Что вы заступаетесь за этих лентяев,— говорил нам недавно один желчевик (Sehr ausgezeichnet in seinem Fâche)...» и рисующая нам во всем герце- новском блеске спор с каким-то конкретным лицом, остается в этом толковании совершенно необъяснимой. Все эти «говорил», «говорил, пожимая плечами», «слушать не хотел», «напал на нас», «не сдавался» и пр. представляют, по мнению сторонников двух указанных точек зрения, просто-напросто «художественный прием» в полемике Герцена. Другими словами — черты индивидуализации образа, не т и п а, а именно одного из желчевиков, в статье Герцена игнорируются, остаются неразъясненными.
Вполне естественно поэтому, очень давно существует и третья точка зрения:
Герцен полемизирует с кем-то из круга революционной демократии, посетившим его в Лондоне.
В этой связи назывались имена и Благосветлова (М. П. Драгоманов), и Чернышевского (В. Я. Богучарский и др.), и Добролюбова (Е. Г. Бушканец), и Слепцова (М. К. Лемке).
Л. Ф. Хинкулов замечает, что, не претендуя на оригинальность, он попытался собрать воедино соображения, (подтверждающие, что это был именно Добролюбов. Оказалось, что соображений за это очень много, а против, говорит Л. Ф. Хинкулов, я не нашел ни одного...
Не нашел их, по мнению Л. Ф. Хинкулова, и С. А. Рейсер, но, верный принципу отвергать, ничего не утверждая, он вводит здесь и несколько странных положений. Возражая Е. Г. Бушканцу, С. А. Рейсер говорит:
«Игнорируя близость к Н. Г. Чернышевскому бесспорно недавно посетившего Лондон А. А. Слепцова, Е. Г. Бушканец полагал, что идеологические позиции «Современника» мог отстаивать перед Герценом только Добролюбов».
Л. Ф. Хинкулов находит здесь две несообразности. Во-первых, А. А. Слепцов никак не мог быть в то время назван Герценом личностью «замечательной», «выдающейся» в своей области («Sehr ausgezeichnet in seinem Fâche»,— кстати, комментатор нового, академического издания едва ли прав, переводя этот немецкий эпитет русским словом «сведущий», см. т. XIV, стр. 578). Во-вторых, какие же основания у С. А. Рейсера подчеркивать «близость к Н. Г. Чернышевскому» А. А. Слепцова, который, как хорошо известно, впервые познакомился с Чернышевским только в 1861 г., т. е. спустя год после беседы Герцена с «Даниилом»?!
Какой-то «желчевик» посетил Герцена в конце лета 1860 г.; по крупицам собраны доказательства того, что это мог быть Добролюбов; оппонент, не найдя ни единой ошибки в этих доказательствах, извлекает вдруг «взамен» давнюю гипотезу Лемке о Слепцове — гипотезу, никогда и никем из ученых всерьез не принимавшуюся, никак теперь заново С. А. Рейсером не подкрепленную, но почему-то выдаваемую им за более «обоснованную».
Еще один подобный пример. Трижды в своем «возражении» С. А. Рейсер высказывает предположение, будто Добролюбов во время своего пребывания за границей переписывался с Герценом. Оставим в стороне то обстоятельство, что в своей «Летописи» С. А. Рейсер категорически отвергает возможность переписки Добролюбова и Герцена наравне с возможностью их личной встречи: «Версия о том, что Добролюбов исполнил свое намерение писать Герцену, а в бытность свою за границей даже встречаться с ним,— несостоятельна» 9.
9 С. А. Р е й с е р. Летопись жизни и деятельности Н. А. Добролюбова, стр. 216.
526


Скажем, исследователь, говорит оратор, пересмотрел этот вопрос и уже допускает возможность переписки Добролюбова с Герценом во время пребывания первого за границей. Это прежде всего означает, что оппонент уже убедился в несомненности каких-то еще неизвестных нам контактов между Добролюбовым и Герценом в этот период. Однако почему же из двух возможных видов этих контактов — встречи или переписки — С. А. Рейсер считает более вероятной (переписку?
Неужели же для установления факта переписки Добролюбова с Герценом в 1860 г. у нас больше документальных данных, чем для установления факта их встречи?! Ведь совершенно ясно, что от переписки могли бы, как минимум, остаться письма, а от личного свидания ничего.
С. А. Рейсер, по мнению Л. Ф. Хинкулова, часто противоречит сам себе. На одной и той же странице указывается, что по гипотезе Хинкулова Добролюбов ездил к Герцену между 25 августа и 4 сентября нового стиля, а ниже новый стиль уже подменяется старым стилем, только чтобы «доказать», будто «счет писем у Л. Ф. Хинкулова не- верен...».
В «выводах» С. А. Рейсера появляется, говорит Л. Ф. Хинкулов, нечто совершенно неожиданное: «Намечаемые Л. Ф. Хинкуловым даты визита в Англию 13—23.VIII 1860 г. ст. ст. не согласуются с известными нам фактами: 13 и 23 он (Добролюбов) писал из Диеппа В. И. Добролюбову и Н. А. Некрасову».
Но Л. Ф. Хинкулов и считает как раз эти две даты— 13 и 23 августа ст. ст. (или 25 августа и 4 сентября н. ст.) крайними сроками, между которыми Добролюбов мог ненадолго (на день, на два, на шесть дней!) отлучиться из Диеппа в Борнемут. Л. Ф. Хинкулов полагает, что своим неожиданным «выводом» его оппонент опровергает все свои собственные предшествующие возражения!
Ведь на протяжении 16 страниц С. А. Рейсер во всем сомневается: правильно ли установлены Хинкуловым эти сроки? Действительно ли в это время Добролюбов никому не писал писем? Верно ли, что 23—25 августа (4—6 сентября) —«как бы откуда-то возвратившись» — Добролюбов сразу пишет шесть (т. е. не одно, не два и не три, а именно шесть!) писем? И вдруг приходит к указанному выше выводу.
А то еще так. На 16 страницах С. А. Рейсер возражает против «необоснованной гипотезы» о поездке Добролюбова к Герцену; в заключение же заявляет, что не считает своей задачей решение «вопроса о том, встречался ли Добролюбов с Герценом», и вдруг, сославшись на одну общеизвестную эпистолярную цитату, категорически заявляет: «Если вспомнить, что 28 октября (9 ноября) 1860 г., т. е. через два с половиною месяца после предполагаемой встречи с Добролюбовым, Герцен даже нетвердо знал его фамилию и в письме к Тургеневу именовал его „Бого- любовым“, кандидатура великого критика станет исключенной».
Если одним этим фактом, по мнению С. А. Рейсера, уже полностью решается весь вопрос, замечает Л. Ф. Хинкулов, зачем же было писать 16 страниц? Достаточно было четырех строк.
Далее Л. Ф. Хинкулов напоминает два обстоятельства, хорошо известные, разумеется, его оппоненту: в этом как раз 1860 году Герцен часто упоминал фамилию художника А. П. Боголюбова, автора чрезвычайно интересовавшей Герцена аллегорической картины «Апофеоз Колокола»; фамилия же Н. А. Добролюбова даже в петербургских литературных кругах часто заменялась одним из его псевдонимов: «Лайбов», «Бов» (см. письма Тургенева, дневник Никитенко); удивляться следует не описке Герцена, а тому, что он прекрасно знал, кто является автором ряда статей «Современника», хотя именно Добролюбов — в отличие даже от Белинского и Чернышевского — никогда не подписывался полной фамилией!
527


Вероятно, нет надобности опровергать возражения оппонента о том, должен ли был Герцен, однажды беседовавший с Добролюбовым, точно знать его возраст — 25 лет? и имеет ли право историк, не располагая письмом Добролюбова к Чернышевскому, гипотетически восстанавливать возможное содержание этого несохранившегося письма, интерпретируя несколько ответных строк в сохранившемся полностью встречном письме Чернышевского к Добролюбову?
Возможно, замечает Л. Ф. Хинкулов, в моей аргументации могут быть обнаружены слабые звенья’; очень хотелось бы убедиться, что в ней нет — хотя бы!—прямых фактических ошибок и недосмотров; возможно, наконец, что я упустил совсем из виду какие-то более или менее существенные обстоятельства. Однако я не представляю себе, какую положительную научную мысль можно выработать в дискуссии, строящейся по принципу «хоть знаю, да не верю!»
Затем выступил Е. Г. Бушканец. Еще в 1954 г., сказал он, мною было высказано утверждение, что осенью 1860 г. Н. А. Добролюбов, находившийся в то время за границей, встречался с.А. И. Герценом. Недавно Л. Ф. Хинкулов предпринял попытку мобилизовать дополнительные аргументы для доказательства этого утверждения и попытался раскрыть историю поездки Добролюбова для встречи с Герценом на побережье Англии. Статья Хинкулова «История одной поездки» вызвала решительные возражения С. А. Рейсера.
Аргументация С. А. Рейсера заслуживает самого внимательного рассмотрения.
Революционная деятельность Добролюбова до сих пор изучена очень слабо, хотя, насколько позволяют судить дошедшие до нас источники, он принимал самое активное участие в подпольной революционной работе. Напомним, что Чернышевский в беседах с С. Г. Стахевичем (которому он вполне доверял и с которым был достаточно откровенен), говоря о себе, что «он не практик-политик», подчеркивал: «Вот Добролюбов,— так это великолепный организатор...» 10. Разумеется, определение «великолепный организатор» относилось не к журналистской, а к практически- политической или, пользуясь современной терминологией, к революционно-практической деятельности Добролюбова.
Мы мало знаем о Добролюбове — организаторе революционной работы. Не изучены созданные им нелегальные кружки — институтский кружок 1855—1857 гг. с цепью филиальных групп в Петербургском и Казанском университетах, Медико-хирургической академии и других учебных заведениях, и два кружка 1858—1859 гг. из преподавателей и слушателей военных академий. Не выяснено участие Добролюбова в издании первых прокламаций. Не установлено отношение Добролюбова к нарождающейся «Земле и воле»; ведь даже если по болезни Добролюбов и не принимал непосредственного участия в создании общества, то невероятно предположить, чтобы общество создавалось втайне от него. Не удалось прояснить до сих пор и многие моменты в истории взаимоотношений Добро- люббва и Герцена.
Разумеется, основная причина этого — скудость документальных материалов — совершенно очевидна.
Нельзя не отметить, однако, что изучение революционной деятельности Добролюбова наталкивается на трудности и несколько иного рода: сложившиеся в науке на протяжении ряда десятилетий определенные канонические представления мешают некоторым исследователям с новых сторон подойти к тем источникам, которыми мы все-таки располагаем, 10 Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. Саратов, 1959, т. 2, стр. 213.
528


тщательнее и глубже учесть факты, хоть немного приоткрывающие завесу над проблемой «Добролюбов и революционное подполье». Очень хорошо по этому поводу сказано С. А. Рейсером: «Обязательным условием для исследователя является непредвзятость». Нельзя не согласиться с С. А. Рейсером, что, исходя из заранее принятых решений, загипнотизированный исследователь сколько-нибудь серьезных результатов достичь не сможет.
В 1936 г. С. А. Рейсер ввел в научный оборот извлеченное им со страниц провинциального нижегородского издания мемуарное свидетельство Глориантова; Глориантов утверждал, что летом 1857 г. Добролюбов собирал материалы «для переписки с Герценом». Тогда С. А. Рейсер не только не поставил это свидетельство под сомнение, но, наоборот, определил его как «весьма правдоподобное» н, позднее он ввел его в свою «Летопись жизни и деятельности Н: А. Добролюбова» 12. Стоило, однако, это указание на переписку Добролюбова с Герценом привести теперь Хинкулову, как на Хинкулова обрушился поток глубокомысленных сомнений. С. А. Рейсер сразу начинает сомневаться, сам ли Добролюбов отправил в Лондон свой памфлет о И. И. Давыдове, директоре Главного педагогического института, он даже считает возможным предположить, что памфлет был отправлен в «Колокол» кем-либо без ведома Добролюбова. При этом, по мнению С. А. Рейсера, «можно не сомневаться», что при пересылке памфлета никакого письма не было. Никто и нигде не утверждал, что такое письмо было. Но почему все-таки «можно не сомневаться»? Можно и сомневаться — обычно материалы для «Колокола» сопровождались письмами, в которых высказывалось отношение корреспондентов к деятельности Герцена, давалась оценка отдельных выступлений «Колокола» и т. д. Приписав Хинкулову то, чего последний и не пытался утверждать, С. А. Рейсер начинает разоблачать — и совершенно бездоказательно! — им же самим придуманные утверждения.
«Что мог написать в письме Добролюбов — сообщить свой адрес, фамилию?!» — иронически спрашивает С. А. Рейсер. Такой вопрос странно звучит в устах видного биографа Добролюбова. О многом, очень о многом мог писать Добролюбов...
«Едва ли заслуживает дискуссии предположение, что Герцен ответил Добролюбову», но ведь такого предположения в статье Хинкулова нет. А само по себе оно, несомненно, заслуживает дискуссии — Герцен находил возможность отвечать своим корреспондентам через «Колокол», в письмах, тайно пересылаемых в Россию, или устно через посещавших его лиц. Отвечал он и Добролюбову — в одном случае это устанавливается документально.
Памфлет Добролюбова «Партизан И. И. Давыдов во время Крымской войны» был написан для «Колокола», вероятно, летом 1857 г., когда начало выходить это издание. Но ни в конце 1857 г., ни в начале 1858 г. он напечатан не был. 1 июня 1858 г. в «Колоколе» появилось извещение: «В следующем листе, если будет место, мы намерены поместить небольшой ,,военный очерк“ под заглавием „Партизан И. И. Давыдов во время Крымской войны“» 13.
Чем же вызвано появление этого извещения? Ведь Герцен никогда не извещал о намерении поместить те или иные корреспонденции. Объяснение может быть только одно. Отправив памфлет Герцену летом или осенью 1857 г„ Добролюбов был взволнован тем, что он не появлялся в печати. Может быть, Добролюбов был не вполне уверен в надежности 11 «Известия Академии наук СССР. Отделение общественных наук», 1936, № 1—2, 176.
12 С. А. Рейсер. Летопись жизни и деятельности Н. А. Добролюбова, стр. 166.
13 «Колокол», 1858, л. 18.
34 Закза № 1031
529


людей, через которых он отправил рукопись. Так или иначе, весной 1858 г. он счел необходимым через другие каналы запросить Герцена. Извещение в «Колоколе» 1 июня 1858 ir., без сомнения, и есть (прямой ответ Добролюбову. Подтвердив получение памфлета, Герцен уже не торопился с его опубликованием, памфлет был напечатан лишь 15 сентября.
«Едва ли заслуживает дискуссии», «можно ли сомневаться», «ни один из этих фактов не соответствует действительности» — вот стиль полемики С. А. Рейсера в тех случаях, когда именно фактами он не может доказать выдвигаемых им положений. В этом и состоит, по-видимому, с его-точки зрения, непредвзятость исследователя.
Для полемических приемов С. А. Рейсера характерно перенесение спора на несущественные детали. Пробыл ли Добролюбов в Диеппе несколько дней, как считает Л. Ф. Хинкулов, или около месяца, как пытается доказать С. А. Рейсер, не меняет сути дела. Наоборот, за месяц у Добролюбова было больше возможностей для встречи с Герценом. Была или не была законспирирована поездка Добролюбова в Диепп, уничтожил ли Чернышевский одно из писем Добролюбова оттуда или оно просто пропало,— все эти вопросы не имеют особого значения для нашего спора. Поездку в Диепп для лечения не было особой нужды скрывать от посторонних — важно было скрыть отлучку оттуда. В письме, отправленном по почте, Добролюбов о встрече с Герценом, разумеется, не писал — он знал, что письма его подвергаются перлюстрации,— поэтому вопросе причинах пропажи письма к Чернышевскому также не имеет прямого отношения к нашей теме.
На наш взгляд, есть одно прямое неопровержимое свидетельство, что Добролюбов был у Герцена,— статья последнего «Лишние люди и жел- чевики». С. А. Рейсер пытается просто сбросить ее со счетов — он указывает, что в трактовке этого документа Л. Ф. Хинкулов не оригинален, продолжая анализ Е. Г. Бушканца, а анализ последнего в свое время «не отличался силой аргументации». Поэтому на этом документе следует остановиться подробнее.
15 октября 1860 г. в «Колоколе» появилась статья «Лишние люди и желчевики». В ней рассказывалось о посещении Герцена неким петербургским журналистом, представителем новой разночинной демократии, и споре, который произошел между ними. Речь шла об оценке дворянской интеллигенции периода николаевского царствования. Приехавший оправдывал свое отрицательное отношение к «лишним людям», Герцен же всячески защищал их от нападок «желчевика».
Е. Г. Бушканец отмечает, что в 1954 г. он доказывал, что только Добролюбов мог осенью 1860 г. отстаивать перед Герценом позиции «Современника» и, в частности, 'пропагандировавшуюся журналом оценку либерально-дворянской интеллигенции. Таким образом, статья Герцена «Лишние люди и желчевики» свидетельствует, что в конце лета 1860 г. имела место личная встреча Герцена и Добролюбова.
Сейчас С. А. Рейсер утверждает, что «интерпретация содержания статьи ,,Лишние люди и желчевики“ к Добролюбову не подходит».
Какими же аргументами он подтверждает это утверждение? Их два и, как это ни странно, они взаимно исключают друг друга.
Первый: описанный в статье спор, по мнению С. А. Рейсера, имел место в действительности, но не между Герценом и Добролюбовым, а между Герценом и каким-нибудь другим сторонником «Современника». В качестве возможного оппонента Герцена назван А. Слепцов.
Второй: никакой встречи, а тем более описанного Герценом спора, вообще не было. В изображенном Герценом «желчевике» нельзя усматривать черты того или иного конкретного лица, образ этот — типическое обобщение впечатлений Герцена от встреч с Энгельсоном, Н. и А. Серно- 550


Соловьевичами, Благосветловым, Чернышевским, Михайловым, А. Слепцовым, Шелгуновым, Н. Обручевым и др.
Итак, неясно, была ли в действительности, по мнению С. А. Рейсера, незадолго до появления статьи описанная в ней встреча или вообще и встречи-то не было. Балансируя между двумя исключающими друг друга позициями, С. А. Рейсер предпочел бы вторую. Он так и говорит об описанном Герценом «желчевике»: «Хочется (подчеркнуто нами.— Е. Б.) в этом образе не искать прототип, а видеть характерное для Герцена типическое обобщение». Оставим, прежде всего, на совести С. А. Рейсера утверждение, что для автора «Былого и дум» и редактора «Колокола» характерно обобщение, а не конкретно-историческое понимание недавнего прошлого и современности, и попытаемся увидеть в статье Герцена то, что он хотел ею сказать, а не то, что в ней хочется увидеть С. А. Рейсеру.
Пытаясь доказать, что в статье дан обобщенный образ «желчевика», С. А. Рейсер приводит слова Герцена: «Тип желчных людей мы изучили не на месте и не по книгам, мы изучили его по экземплярам, выезжавшим за Неман, а иногда и за Рейн с 1850 г.» Вырвав эту фразу из контекста статьи, С. А. Рейсер восклицает: «Множественное число подчеркивает, что в статье дан собирательный образ». Однако обратимся к тексту статьи. Вслед за обобщающей характеристикой «желчевиков» во множественном числе («Добрейшие по сердцу и благороднейшие по направлению, они, т. е. желчные люди наши, тоном своим могут довести ангела до драки и святого до проклятия...») Герцен в единственном числе пишет об одном (у Герцена так и сказано — один!) из них, который посетил Герцена и спор с которым в статье подробно изложен.
Разумеется, что, читая текст так, как его читает С. А. Рейсер, ему нетрудно увидеть в нем все, что ему хочется. Своеобразное понимание непредвзятого подхода к источнику!..
Вернемся, однако, к тексту статьи. Мы узнаем из нее, что этот «жел- чевик» — «Sehr ausgezeichnet in seinem Fâche», т. e. это очень выдающийся в своем кругу деятель, это один из современных пророков, Герцен прямо называет его невским Даниилом. Из последнего определения, кстати, следует, что приехавший постоянно живет в Петербурге. Из статьи видно, далее, что он имеет самое непосредственное отношение к редакции «Современника» («одного из лучших наших обозрений»,— определяет Герцен этот журнал), что он очень близок к Некрасову.
Не оставляет нас в неведении Герцен и о времени встречи; он прямо указывает, что она состоялась недавно.
Несколькими яркими штрихами Герцен рисует своего собеседника, его манеру спорить — он «и слушать не хотел» объяснений Герцена, «нападал» на него; «пожимая плечами», говорил Герцену, что взгляд его на «лишних людей» устарел; «как и следует в споре, не сдавался». Перед нами живой оппонент, блестяще парирующий каждую посылку Герцена, оппонент, равный по силе Герцену, даже превосходящий его — не случайно Герцен не мог убедить «Даниила» в своей 1правоте: ему, Герцену, «стало все это надоедать», и он оборвал спор бестактным выпадом против Некрасова.
Мы еще вернемся к тексту статьи Герцена, увидим, что она еще очень многое дает, чтоб установить, кто именно был у Герцена незадолго до ее написания, кого именно Герцен изображает под именем Даниила. Но и из приведенных данных ясно, что в статье взволнованно и страстно изображена встреча с конкретным, совершенно определенным лицом... Концепция С. А. Рейсера, утверждающего, что образ Даниила — типичное обобщение впечатлений Герцена от встреч с Энгельсонюм, Серно-Со- ловьевичами, Благосветловым, Чернышевским, Михайловым. А. Слепцовым, Шелгуновым, Н. Обручевым и др.— не выдерживает критики при обращении к тексту статьи.
531
34*


Здесь уместно отметить принципиальную, на наш взгляд, ошибку С. А. Рейсера. В его изложении получается, будто существовали какие-то общие разногласия между Энгельсоном, Серно-Соловьевичами, Благо- светловым, Чернышевским, Михайловым, Слепцовым, Шелгуновым, Н. Обручевым и др. (кого -именно он имеет в виду под другими — неясно) и Герценом. Каждый исследователь 1860-х годов знает, что Энгельсом, например, занимал своеобразную позицию, резко отличную от позиции Чернышевского, Благосветлов же по ряду вопросов был ближе к Герцену, чем к редакции «Современника». Нельзя ставить знак равенства в отношениях к Герцену даже Михайлова и Чернышевского. Статья «Лишние люди и желчевики» полемично заострена имению против руководящего ядра «Современника» и смешение различных деятелей 1860-х гидов вовсе не означает стремления внести ясность в интересующий нас вопрос.
Вернемся к тексту статьи Герцена. Вчитываясь в нее, мы все больше убеждаемся, что, рассказывая о встрече с очень выдающимся деятелем разночинной демократии — одним из «невских Даниилов», Герцен находится как бы на острие ножа. Он понимает, что личность его оппонента ни в коем случае не должна быть раскрыта и в то же время именно в силу конкретности спора невольно бросает одно указание за другим. Мы уже знаем, что это был выдающийся петербургский публицист, пропагандист «здоровых, реалистических взглядов» в «Современнике», близкий друг Некрасова...
Для нас очень важен самый предмет спора по одному совершенно определенному вопросу: об оценке исторической роли так называемых «лишних людей», либерально-дворянской интеллигенции тридцатых, сороковых, начала пятидесятых годов. Спор этот, напомним, был не нов...
Разногласия в оценке либерально-дворянской интеллигенции между редакцией «Современника» и Герценом явились прямым результатом непоследовательности Герцена, его колебаний, его отступлений к либерализму. Именно статьи Добролюбова в «Современнике» с критикой либерально-обличительной литературы—прежде всего статья «Литературные мелочи прошлого года» (она печаталась в № 1 и 4 журнала за 1859 г.), а также добролюбовский «Свисток» вызвали глубоко ошибочное по сути и бестактное по форме выступление Герцена против «Современника»— известный его памфлет «Очень опасно!!!» Когда статья «Очень опасно!!!» была уже закончена, Герцен получил майский номер «Современника» со статьей Добролюбова «Что такое обломовщина». В последний момент, может быть уже в готовый набор, были вставлены новые выпады против «Современника». Герцен категорически не соглашался с добролюбовской оценкой «лишних людей» от Онегина и Печорина до Обломова.
По поводу статьи «Очень опасно!!!» Добролюбов записал в дневнике, что «готов был бы ехать сам» для объяснения и что он с Герценом может «помериться, если на то пойдет». Но тогда в Лондон поехал, как известно, Чернышевский.
Прошло больше года. В конце лета 1860 г. у Герцена опять один из деятелей «Современника» — еще один из «невских Даниилов». Он сразу начинает так:
— Чего вы заступаетесь за этих лентяев, дармоедов, трутней, белоручек, тунеядцев a la Onéguine?
Итак, приезжий из Петербурга считал нужным вернуться к объяснению о статье «Очень опасно!!!»
Мы не будем останавливаться на том, что позиция Герцена к тому -времени была уже во многом отлична от его .позиции в мае 1859 г. Нам важно другое — если бы у Герцена в конце лета 1860 г. был не Добролюбов, а кто-то другой, то этот другой вряд ли вернулся бы к вопросу об 532


оценке дворянской интеллигенции минувших десятилетий. Разногласия между редакционным ядром «Современника» и Герценом 'продолжали быть весьма серьезными. «Современник» вел борьбу за Герцена-демократа, стремился помочь Герцену преодолеть колебания и иллюзии и превратись «Колокол» в последовательно демократический орган. В этих условиях проблема оценки «лишних людей» при всей ее важности сама по себе не была 'первостепенной. И только для Добролюбова была особенно важно объяснить Герцену «призыв к революции» (оценка Добролюбовым своих статей в дневниковой записи по поводу «Очень опасно!!!») в его статьях, призыв, который Герцен проглядел.
Если представить себе, что в конце лета 1860 г. у Герцена были Чернышевский, Шелгунов, Михайлов, А. Слепцов, спор принял бы несколько иной характер.
Но Чернышевский в Лондоне в это время не был и с Герценом лично спорить не мог. В статьях своих он вступал в полемику с Герценом. Но оценки дворянской интеллигенции не касался; его волновали разногласия с Герценом по другим вопросам.
Шелгунов и Михайлов были в Лондоне, спорили с Герценом, но не об исторической роли «лишних людей», а о прокламации «К молодому поколению», которую печатали в Вольной русской типографии. Правда, спор этот происходил много позднее появления статьи о Данииле.
В 1860 г., возможно, до появления указанной статьи, был у Герцена А. Слепцов. Но, во-первых, Слепцов, по его собственному признанию, в спор с Герценом не вступал, и, во-вторых, никакого отношения к «Современнику» он в то время не имел — даже с Чернышевским не был еще лично знаком. Непонятно, какими соображениями руководствовался С. А. Рейсер, указывая на А. Слепцова как на возможного оппонента Герцена.
Впрочем, если даже мы установим, что кто-либо из сотрудников «Современника» в конце лета 1860 г. действительно был у Герцена, то определение очень выдающегося деятеля, современного пророка ни к кому из рядовых участников журнала относиться не могло. Эти слова могли быть употреблены только по отношению к Добролюбову (и, разумеется, к Чернышевскому — но он исключается, ибо в 1860 г. Чернышевский за границу не выезжал).
Стремясь к объективности в изображении «Даниила», Герцен старается как можно точнее передать суждения оппонента и... вкладывает в уста «невского Даниила» целые фразы из опубликованной в июне 1860 г. статьи Добролюбова «Благотворительность и деятельность». Мы не будем приводить сопоставлений — их достаточно в комментариях Г Н. Антоновой к интересующей нас статье Герцена 14. Совершенно ясно, что казавшиеся Герцену кощунственными мысли Добролюбова о дворянской интеллигенции («Перевозчиками бы нанялись или, если бы расторопность была, поступили бы в дворники, а то мостовую мостить, с шарманкой ходить...») Герцен вкладывал в уста Даниила («Они ненавидели работу, они себя считали бы униженными, взявшись за топор или за шило, да и того, правда, они не умели») только потому, что Даниил — это Добролюбов. Он не мог неверные и парадоксальные, с его точки зрения, суждения Добролюбова вложить в уста Даниила, если бы под этим именем скрывался какой-нибудь другой оппонент. Рассказ о споре с Даниилом терял бы в этом случае всякий смысл. И наоборот, если в статье излагается спор с Добролюбовым, то использование его высказываний для характеристики позиции Даниила вполне оправдано и уместно.
14 См. А. И. Герцен. Собр. сочинений в тридцати томах, т. 14. М., 1958, стр.
578- 579.
533


Следовательно, в статье «Лишние люди и желчевики» под именем Даниила Герцен мог иметь в виду только Добролюбова, статья эта является откликом на встречу или на одну из встреч Герцена с ним. Любая другая трактрвка статьи Герцена представляется Е. Г. Бушканцу несостоятельной. Все это было высказано Е. Г. Бушканцем в 1954 г., в уже упоминавшейся заметке в «Вопросах (истории».
Можно предположить, продолжает Е. Г. Бушканец, что «лишние люди» были не единственным предметОхМ обсуждения во время встречи Добролюбова и Герцена и, вероятно, даже не основным. Бесполезно гадать, о чем шла речь. Однако статья «Лишние люди и желчевики» свидетельствует, что встреча прошла не очень гладко. Самое выступление затем против Добролюбова в печати не могло, конечно, вызвать удовлетворение Добролюбова, 'какие бы нотки сочувствия к нему, представленному в образе Даниила, ни заключались. Возможно, что после этого имел место обмен какими-нибудь письмами между ними. По крайней мере, когда А. Серно-Соловьевич с упреком напоминал Герцену «поездку Добролюбова за границу» и их «взаимные отношения во время его пребывания за границей», он это делал не без оснований.
С. А. Рейсер называет брошюру А. Серно-Соловьевича «не очень достоверным памфлетом». Для подобного отношения к ней нет никаких оснований; напомним, что ее высоко ценил В. И. Ленин. Он подчеркивал, что Чернышевский, Добролюбов и А. Серно-Соловьевич были «тысячу раз правы», упрекая Герцена в отступлениях к либерализму. Говоря о Серно-Соловьевиче, Ленин как раз имеет в виду этот «не очень достоверный», по определению С. А. Рейсера, памфлет. В ответственном политическом выступлении, содержащем резкую критику Герцена, Серно- Соловьевич опирался на факты, которые он, конечно, хорошо знал.
С. А. Рейсер пытается даже утверждать, что есть доказательства того, что Герцен никогда лично не встречался с Добролюбовым. Таких доказательств он выдвигает два.
Первое. Ссылаясь на письмо Герцена к Тургеневу конца октября 1860 г., С. А. Рейсер утверждает, что Герцен нетвердо знал даже фамилию Добролюбова. Напомним, что в этом письме Герцен высоко отзывался о новой статье Добролюбова, но назвал его Боголюбовым. Эту несомненную описку Герцена С. А. Рейсер пытается выдать за серьезный аргумент. Напомним, что Добролюбов подписывал свои статьи «Бов» и это могло быть причиной описки.
Второе. В некрологе, напечатанном в «Колоколе» вскоре после смерти Добролюбова, было сказано: «Говорят, что Добролюбову было только 25 лет». С. А. Рейсер считает, что «говорят» мог написать Герцен только о человеке, которого никогда не видел. Почему? При встрече с Добролюбовым Герцен вряд ли выяснял, сколько лет гостю из Петербурга. Болезнь, заметим, несколько старила его внешне. Кстати, когда Добролюбова не стало, во всех некрологах и статьях подчеркивалось, что он умер 25 лет. Заимствуя из них указание на возраст покойного, Герцен и употребил выражение «говорят». Рейсер считает, что если Добролюбов был у Герцена, тот обязательно упомянул бы об этом в некрологе. «Предположение о (посмертной конспирации, конечно, отпадает»,— заявляет С. А. Рейсер. Почему? скорее наоборот... И здесь нам важно выяснить, как складывались отношения Добролюбова с Герценом после их встречи осенью 1860 г. Круг источников для прояснения этого крайне узок; тем тщательнее должны мы их мобилизовать.
Известно, что за границей осенью 1860 г. Добролюбов встречался г H. Н. Обручевым. После их встреч в Париже Добролюбов выехал в Италию, а Н. Обручев несколько позднее — в Лондон, где принимал участие в составлении «Что нужно народу?», поддерживая переписку с Добролюбовым. Нам представляется бесспорным, что при тех отношениях, какие 534


существовали между Добролюбовым и Н. Обручевым, Добролюбов хорошо знал, что делал в Лондоне один из его ближайших друзей.
. Трудно предположить, что выехавшие весной 1861 г. за границу Шелгунов и Михайлов не поддерживали там связи с Добролюбовым. Недаром после ареста Михайлова на одном из первых же допросов ему был задан вопрос, встречался ли он за границей с Добролюбовым. Хотя, возможно, они действительно не встречались, но переписка между ними, по-видимому, была. Добролюбова не могли оставить в неведении о разработанном в Петербурге под руководством Чернышевского плане издания прокламаций. По крайней мере сразу по возвращении в Россию он вошел в состав того центра, который эти прокламации подготовлял. Очень важно позднейшее заявление Чернышевского в беседе с Н. В. Рейнгардтом в Астрахани в 1886 г.: «Я никогда не доверял Костомарову,— говорил Чернышевский,— и относился к нему крайне подозрительно, советовал и всем нашим быть с ним осторожнее, но как Михайлов, так и Добролюбов находили мои подозрения совершенно неосновательными...» 15.
Таким образом, круг «наших», т. е. лиц, игравших решающую роль в подготовке серии прокламаций к революционной молодежи, к крестьянам, к солдатам и т. д., определяется, прежде всего, самим Чернышевским, а также Добролюбовым, Михайловым, Шелгуновым. Весьма красноречив известный факт: после ареста Михайлова Шелгунов «поехал к Добролюбову и передал ему все подробности обыска и ареста» 16. Чернышевского в то время в Петербурге не было, и именно Добролюбову Шелгунов счел нужным обо всем немедленно сообщить.
Как раз в эти дни в Петербурге распространился слух, что идея Шахматного клуба была, подсказана за границей Добролюбову Герценом. Об этом доносил в III отделение его тайный агент Волгин. Волгин был по-своему «добросовестным» доносчиком — он аккуратно передавал в свое учреждение доходившие до него слухи и сплетни. Мы не собираемся строить научные 'концепции на основании этих слухов, но слух сам по себе весьма показателен и попросту сбрасывать его со счетов, как это делает С. А. Рейсер, неправомерно.
Прошло еще несколько недель, состояние здоровья Добролюбова резко ухудшилось. Ходили слухи, что Добролюбов будет арестован вслед за Михайловым. К тому времени, когда Добролюбова не стало, Герцен через Н. Обручева, Шелгунова, Михайлова был хорошо осведомлен о положении дел в России, действиях петербургского революционного центра и, вероятно, о роли Добролюбова в нем. Когда готовился некролог Добролюбову для «Колокола», Герцен знал, что Михайлов и некоторые другие деятели революционного подполья находятся под арестом, что какие-то сведения о планах и действиях революционеров оказались в руках правительства. В этих условиях упомянуть в некрологе поездку Добролюбова к нему было невозможно. «Посмертная конспирация», самая мысль о которой почему-то вызывает недоумение С. А. Рейсера, оказывается на деле совершенно обоснованной и законной. Чем больше знал Герцен об участии Добролюбова в деятельности революционного подполья, тем больше у него было оснований, даже после смерти Добролюбова, умалчивать и об их встрече, как и вообще обо всем, что прямо или косвенно относилось к делам этого подполья.
Мы рассмотрели систему аргументов С. А. Рейсера. Она явно не выдерживает критики. И лишь с одним его положением мы безоговорочно солидаризируемся — с утверждением, что исходящий из предвзятого, заранее принятого решения ученый «вольно или невольно в угоду 15 Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников, т. 2. стр. 273.
16 Н. В. Шелгунов. Воспоминания. Пг., 1923, стр. 137.
535


поставленной цели... начинает заниматься натяжками». Лучше всего справедливость этого утверждения продемонстрировал в ходе полемики сам С. А. Рейсер.
В заключение Е. Г. Бушканец отмечает, что самых удивительных натяжек не удалось избежать и Л. Ф. Хинкулову. Не располагая неопубликованными материалами, он пытался заново прочитать переписку Добролюбова, Чернышевского, Некрасова. Отдельные наблюдения его очень интересны. Однако раскрыть «историю поездки» Добролюбова к Герцену Хинкулов не смог. Выводы его о дате встречи, сделанные на основании отправлявшихся по почте писем Добролюбова, представляются нам не очень убедительными. Разумеется, эта встреча (или несколько встреч) произошла в конце лета 1860 г., когда Добролюбов был во Франции. Но поездка в Борнемут с северного побережья Франции не требовала девяти дней — между тем в основу всех расчетов Л. Ф. Хинкулова положен десятидневный перерывов переписке Добролюбова. Бездоказательны, на наш взгляд, предлагаемые Л. Ф. Хинкуловым расшифровки выскобленных мест в известном письме Н. П. Огарева конца июля 1861 г. Нельзя согласиться с определением характера поездки—Добролюбов ездил будто бы «с поручениями Чернышевского»; сводить Добролюбова к передатчику поручений Чернышевского — значит, не понимать роли самого Добролюбова в истории общественной мысли и революционного движения. Указание Хинкулова, что через Добролюбова летом 1860 г. Чернышевский «высказывал Герцену свое мнение о задачах и методах создания тайного революционного общества в России» 17, не имеет за.собой никакой аргументации.
Принявший участие в прениях доктор филологических наук проф. IO. Г. Оксман подчеркнул большое значение происходящего научного спора, результаты которого выходят далеко за рамки первоначально намечавшейся дискуссии. Все три филолога-источниковеда, развернувшие с такой исключительной тонкостью и глубиною свои доводы «за» и «против» возможности личной встречи Герцена и Добролюбова в Лондоне (или хотя бы в Борнемуте) ранней осенью 1860 г., когда Добролюбов отдыхал и лечился в Диеппе, ввели в наш научный оборот столько ценных фактов и обобщений, столько поправок к общеизвестным историческим схемам и столько интереснейших новых гипотез, что, независимо от того, кто вышел из этого спора победителем, С. А. Рейсер или его оппоненты, нам следует быть благодарным обеим сторонам.
В центре нашего внимания, говорит Ю. Г. Оксман, поставлена сложнейшая реконструкция некоторых фактов политической биографии Герцена и Добролюбова, фактов, не имеющих прямых документальных подтверждений и устанавливаемых лишь гипотетически, на основании косвенных, иногда совершенно случайных мемуарных и эпистолярных свидетельств, на основании анализа тех или иных намеков в статьях, появившихся в «Колоколе», в «Современнике» и в других легальных и нелегальных изданиях 60-х годов.
Само собою разумеется, что сама постановка вопроса об этой встрече Герцена и Добролюбова, независимо от того, состоялось ли их свидание или по каким-то случайным обстоятельствам не состоялось, представляет большой интерес для дальнейшего изучения истории русской революционно-демократической общественности в период первой революционной ситуации, в пору, непосредственно предшествовавшую организации «Земли и воли».
Статья Л. Ф. Хинкулова «История одной поездки», основные положения которой оспорены были в сегодняшнем докладе С. А. Рейсера, про17 Л. Ф. Хинкулов. История одной поездки. «Советская Украина», 1960, №.2.г стр. 167.
536


должает линию изучений литературных и политических взаимоотношений Герцена и Добролюбова, начатую Е. Г. Бушканцем в работе «Кто такой „Даниил"?». Тезисы этой своей публикации Е. Г. Бушканец с большим блеском продолжает развивать и в своем сегодняшнем докладе.
Несмотря на то, что С. А. Рейсер является общепризнанным знатоком биографии Добролюбова, автором основополагающих работ о великом критике и его окружении, он в своем выступлении на сегодняшней дискуссии, несмотря на тщательнейший источниковедческий анализ всех тезисов Л. Ф. Хинкулова и лежащих в основе этих тезисов материалов, в пылу полемики не заметил, что выявленные им дефекты гипотетических построений Л. Ф. Хинкулова не дают еще никакого права оппонентам последнего для дискредитации самой проблемы, подлежащей дальнейшему изучению. Фетишизируя документы и систему лишь юридических доказательств, С. А. Рейсер забывает о том, что даже в узко биографических исследованиях самые важные факты жизни далеко не всегда могут быть точно документированы, что совокупность косвенных свидетельств нередко оказывается более убедительной, чем тот или иной случайный юридический акт. С. А. Рейсер не учитывает и всей специфики изучения деятельности подпольных организаций, не имевших ни делопроизводства, ни архивов, не хочет считаться и с теми формами конспирации, которые требовали немедленного уничтожения любой переписки, а в устных высказываниях требовали всяческого заметания следов и затемнения характера подлинных связей и отношений. Советская историография еще только начинает устанавливать методику изучения деятельности подпольных революционных организаций 50— 60-х годов и памятников вызванной ими к жизни легальной и нелегальной литературы. Историк русского революционного движения ближе по специфике и технике своей работы к археологу, восстанавливающему ио остаткам фундамента погибшие здания и даже города, чем к историку XIX—XX вв., опирающемуся на государственные и частные архивы, на совершенно конкретные рукописные первоисточники.
Роль гипотезы в изучении тех или иных эпизодов истории русского революционного движения еще долго будет очень велика, и как бы ни были многочисленны ошибки гипотетических построений Л. Ф. Хинкуло- ва, они нас более приближают в конечном счете к истине, чем формально правильные, но по самому существу своему бесперспективные критические окрики С. А. Рейсера. Конечно, ни один из следующих исследователей проблемы взаимоотношений Герцена и Добролюбова не пройдет мимо тонких аналитических замечаний С. А. Рейсера на сегодняшней дискуссии 18, но «белые пятна» на карте наших исторических изучений будут ликвидированы не им, а продолжателями Л. Ф. Хинкулова и Е. Г. Бушканца.
В своем выступлении H. Н. Новикова подчеркнула необходимость разработки гипотезы Е. Г. Бушканца.
По ее мнению, невозможно допустить, что, будучи вблизи Лондона, Добролюбов не подумал о возможности встретиться с Герценом. Это психологически было бы необъяснимо.
Соглашаясь в целом с Хинкуловым, Новикова останавливается на доносах Волгина, считая, что они во многом подтверждаются всей совокупностью выявленных материалов, в частности все имеющиеся материалы по истории «Великорусса» совпадают с формулировками этого документа: «Великорусе» вышел из недр Шахматного клуба.
18 При этом Ю. Г. Оксман решительно отверг толкование С. А. Рейсером строк о Боголюбове в письме Герцена к Тургеневу осенью 1860 г. как доказательство того, что редактор «Колокола» якобы не помнил даже фамилии Добролюбова. В данном случае,, по мнению Ю. Г. Оксмана, мы имеем де^о с характерным для Герцена каламбурным ироническим переосмыслением фамилий его друзей и врагов.
537


Подтверждается совпадение целого ряда и других данных, например, свидетельство о поездке сына Герцена, данные о сроке выхода ряда прокламаций. Новикова соглашается с Хинкуловым и Бушканцем, что нельзя проходить мимо подобных свидетельств. Взятое само по себе заявление Волгина не является абсолютно доказательным, но если взять его во всей совокупности прочих данных, оно звучит убедительно.
H. Н. Новикова ставит вопрос о сборе данных о 1посетителях Герцена в этот период, напоминает о посещении Герцена Сераковским, что, по ее мнению, очень важно для понимания поднятых вопросов и расшифровки статьи «Лишние люди и желчевики». Также необходимо изучить связь между Н. Обручевым и Добролюбовым во время их пребывания за границей. H. Н. Новикова поддерживает соображение, выдвинутое Л. Ф. Хинкуловым о том, что переписка Добролюбова шла через Обручева, говорит о возможности контактов через третьих лиц. Для доказательства H. Н. Новикова ссылается на письма Обручева, опубликованные в «Литературном наследстве». В письме H. Н. Обручева к Огареву от 8 сентября 1861 г. содержится свидетельство о существовании связи между лондонским центром и петербургским и о том, что H. Н. Обручев был связующим звеном между ними. H. Н. Новикова далее напоминает о знаменитом письме 1861 г. с вычеркнутыми именами, адресованном H. Н. Обручеву. Совокупность всех известных факторов, по мнению H. Н. Новиковой, говорит в пользу гипотезы Хинкулова.
Выступая в прениях, акад. М. В. Нечкина отмечает плодотворность дискуссии не только в разрезе выдвинутого конкретного вопроса, но и с позиций методологии самого спора. Очевидно, ученый может: 1) отрицать обсуждаемый тезис, 2) принимать его (полностью или с поправками) или 3) воздерживаться от суждения, считая вопрос на данной стадии изучения не поддающимся разрешению. Научный характер спора требует аргументации любой из трех позиций. Мнение о том, что аргументации подлежит только положительное решение вопроса,— неправильно. Негативное решение или отказ от принятия каких-либо выводов также требуют научной мотивировки,— об этом нередко забывают спорящие стороны.
Резко отрицательное мнение об агентурных донесениях Волгина пошло от М. К. Лемке, впервые пустившего в оборот этот любопытный исторический источник19. Лемке не просто отрицательно оценил его донесения,— он темпераментно обрушился на них, правда, не приводя доказательств: то донос Волгина «нелепейший» (XV, 324), то Волгин «городит всякий вздор» (XVI, 165), то он «совершенно спутал все карты» (интересно, чьи?—М Н.) и т. д. Эти резкие оценки произвели гипнотическое впечатление на многих исследователей, особенно молодых, поверивших Лемке на слово. Но пора, наконец, применить к доносам Волгина обычные — или пусть даже повышенно строгие — требования источниковедческого анализа и сделать это спокойно. Прежде всего спросим Лемке,— если «вздор», то почему, если «нелепо», то почему? К удивлению своему, мы не найдем у него ответа на эти законные вопросы. Лишь в двух местах своего комментария при публикации восьми довольно больших доносов Волгина М. К- Лемке (который все же счел нужным их опубликовать и частью использовать) назвал «выдумкой» показание Волгина, что летом 1862 г. в Туле были арестованы некоторые члены «Великорусса», не приводя, впрочем, доказательств своего отрицания. В другом месте Лемке исправил ошибку в несколько месяцев, допущенную Волгиным в датировке пребывания Василия Кельсиева в Петербурге,— вот и вся его конкретная критика. Можно умножить 19 А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, под редакцией М. К. Лемке, т. XVI, стр. 165—175.
538


'список ошибок в доносах Волгина (неправильная датировка основания Шахматного клуба и ряд других). Но ясно, что только на этих поправках еще нельзя обосновать приведенного выше резкого отзыва. Его причины в ином, в том, что донесения Волгина действительно полностью «спутали карты» концепции М. К. Лемке, всегда считавшего планы революционного выступления в 60-х годах чистейшим вздором, подготовку к вооруженному восстанию — чепухой, а непричастность Герцена к революционным замыслам — самоочевидным фактом. Доносы Волгина полны сведений о революционных планах, взаимосвязях конспиративных и полуконспиративных организаций и намерениях открытого выступления. Волгин был не каким-либо полуграмотным шпиком, не разумеющим содержания конспиративных разговоров, а бывшим студентом Петербургского технологического института, участником студенческих волнений 1861 г. Исключенный за это из института, он и попался на удочку санктпет^рбургского 'полицмейстера Анненкова, завербовавшего его в агенты секретного надзора (полицмейстеру был подчинен к тому же отец Волгина — смотритель пересыльной тюрьмы).
Полицмейстер считал Волгина «очень способным и даровитым молодым человеком», с хорошим пером, бойким, самолюбивым, «с сознанием своего достоинства»20. Такой агент и был ему нужен в обстановке все усложнявшегося общественного движения, в которой тупой и необразованный шпик III отделения не мог бы разобраться по существу. Многие сведения Волгина выдерживают проверку сопоставлением с другими, не вызывающими сомнений источниками, причем иногда его осведомленность в конспиративнейших деталях движения просто удивительна: он знает детали подготовки землевольческого нелегального журнала «Свобода», осведомлен о введении квитанций на получение денег в помощь революционной борьбе, что совпадает с показаниями на следствии о Московском отделении «Земли и воли» (дело И. Андрушенко) и т. д. Нет никаких оснований полагать, что все сведения Волгин получал, как считает Лемке, «из десятых рук». Очевидно, в сложившейся обстановке он располагал возможностью получать разные сведения из первых, из вторых, из десятых рук. Выдумать свои многочисленные сведения он, явно, не мог. Глухая ссылка на Гофштеттера, рассказавшего Лемке об агенте Днепрове (Лемке смело отождествляет этого агента, по ассоциации Днепр — Волга, с Волгиным), которого нарочно дурачили землевольцы ложными сведениями, сильно парируется тем обстоятельством, что ни Чернышевский, ни Добролюбов безусловно не знали об агентурной деятельности Волгина: Чернышевский не назвал бы иначе именем шпиона Волгина одного из выдающихся героев «Пролога», а Добролюбов не принимал бы иногда этой фамилии в качестве своего псевдонима. Если Волгина и раскусили, то это было, очевидно, много позже интересующего нас времени. Внимательный, строгий и спокойный анализ показаний Волгина — очередное дело наших источниковедов. Кстати, достойно внимания, что исследователи уже не раз опирались на показания Волгина; так, Б. П. Козьмин использовал их для восстанов- ления личного состава кружка Н. Утина21.
20 Все эти данные цитированы Лемке — см. указ, соч., стр. 165.
21 См. комментарии Б. П. Козьмина к письмам Н. Утина. «Литературное наследство», т. 62, стр. 613. Заметим, что Б. П. Козьмин передает содержание доноса Волгина вполне точно, чего нельзя сказать о других исследователях. Так, С. А. Рейсер пишет: «Исследователю не следует всерьез принимать измышления агента III отделения Волгина, сообщавшего, что Добролюбов именно от Герцена получил инструкции (!) относительно открытия Шахматного клуба» и далее: «...агент и не утверждает, что Добролюбов получил соответствующую «инструкцию» во время своего путешествия за границу» («Вопросы литературы», 1964, № 2, стр. 57—58). Приведенные тексты не оставляют сомнений, что слово «инструкция» приписано Волгину и приведено в качестве цитаты,— <во втором случае даже в кавычках. Между тем слова «инструкции» в до- 559


Гипотеза М. К. Лемке о том, что в статье Герцена «Лишние люди и желчевики» собеседник Герцена — лицо собирательное, а свидание с А. Слепцовым — ближайший (повод для статьи, не может быть принята как необоснованная. Во время беседы с Герценом Слепцов, по собственному признанию, «в решительные пререкания» с ним не вступал и «основательно возражать» ему не мог. Редакцию «Современника» он в это время не представлял. Собирательность образа «желчевиков» сопровождена в статье (являющейся отнюдь не чисто «художественным» произведением, а остро политической конкретной публицистикой) выделением некоего совершенно конкретного «желчевика» («говорил нам недавно один желчевик...» и т. д.). Конкретность этого образа М. К. Лемке сам признает и был бы готов узнать в нем Добролюбова (X, 424), но не располагал для этого данными. О свидетельствах А. Серно-Соловье- вича и Волгина он в этом разрезе не высказался, очевидно, не обратив на них никакого внимания. В силу чего же поддерживать противоречивую и явно не подкрепленную доводами гипотезу Лемке?
Как видим, вопрос в целом мобилизует довольно разнообразный круг источников, о которых необходимо высказаться по существу.
В своем заключительном слове22 проф. С. А. Рейсер подчеркнул, что поставленная им перед собой задача состоит не в формулировке каких-либо позитивных утверждений, а только в критическом анализе статьи Л. Ф. Хинкулова, и сказал, что ему придется учесть некоторые детали сегодняшних критических выступлений, однако в целом он считает, что ни один из аргументов, выдвинутых Л. Ф. Хинкуловым, не является доказательным.
Закрывая заседание, акад. М. В. Нечкина говорит об интересе и плодотворности проведенного обсуждения. Оно вышло за те рамки чисто негативной постановки вопроса, в которых хотел удержать его докладчик,— и это к пользе дела. Нельзя согласиться с требованием С. А. Рейсера не 'переступать этих рамок,— воля аудитории ставить вопрос в том объеме и понимании, в каком угодно выступающим. Конечно, кажется еще не было дискуссии, в которой стороны сразу пришли бы к соглашению, обычно нужно какое-то время для последующего обдумывания, но тут некоторые результаты уже налицо: ранее С. А. Рейсер в «Летописи жизни Н. А. Добролюбова» считал, что версия о встрече «несостоятельна» и ограничивался этим, теперь он уже признает возможность тех или иных контактов. Действительно, вопрос о контактах Добролюбова и Герцена в 1860 г. во время заграничной поездки первого—тема, обязательная для того или иного освещения в биографии Добролюбова. Положительно ли или отрицательно решается она биографом, но «пропускать» ее нельзя. Неправильная передача фамилии («Боголюбов» вместо «Добролюбов») и неупоминание о встрече в некрологе Добролюбова никак не доказывают отсутствия контактов или факта встречи. Это могло быть опиской, основанной на характере обычных добролюбовских криптонимов. Упоминание о встрече в некрологе нарушало бы конспирацию и угрожало бы опасными запросами Чернышевскому и его друзьям,— ведь выдвинутое правительством обвинение было именно обвинением в «сношениях с лондонскими пропагандистами»! Положение об «отсутствии документов», связанных с встречей, неправильно,— как раз в наличии документы, свидетельствующие о контактах, их надо проанализировать.
ноге нет,— там говорится лишь о «мысли» Герцена. Небрежность цитирования связана с предвзятым, пренебрежительным отношением к источнику, недаром никаких доводов- его оценки, кроме ссылки на эпитет М. К. Лемке «нелепейший», С. А. Рейсер не приводит. Сердитый эпитет (да еще чужой) — не довод, нужен разбор источника по существу.
22 Основные положения заключительного слова проф. С. А. Рейсера вошли в его» статью, опубликованную в «Вопросах литературы», 1961, № 2.


ПУБЛИКАЦИИ
H- И. Чернышевская (Саратов)
ВОСПОМИНАНИЯ ШЕСТИДЕСЯТНИКА и. г. ЖУКОВА
Славным именем шестидесятника назвал себя в своих воспоминаниях отставной штабс-капитан Черниговского полка Илья Григорьевич Жуков (1830—1911), активный член тайного общества «Земля и воля», осужденный царским правительством на десятилетнюю каторгу в 1863 году.
Воспоминания Жукова делятся на две части. Только вторая часть (главы VIII—XIII) была опубликована в 8-й книге альманаха «Литературный'Саратов» (1947). В этих главах рассказывается об одновременном пребывании И. Г. Жукова на каторге в Александровском заводе вместе с Н. Г. Чернышевским. Вскоре после публикации этих глав на заседании Ученого совета Дома-музея Н. Г. Чернышевского автором этих строк был сделан доклад о первой части мемуаров Жукова (главы I— VIII) с соответствующими комментариями о деятельности «Земли и воли» 60-х годов. Предполагалось опубликовать эти главы в одном из томов «Литературного наследства», куда в начале 50-х годов нашего века была срочно выслана для ознакомления невыправленная машинопись. Но портфель редакции оказался настолько перегруженным новыми коллекциями Пражского архива, что нечего было и думать о Жукове. В настоящее время эта часть его мемуаров публикуется с новыми комментариями, поскольку появились новые исследования деятельности его и Д. Т. Степанова как «первых жертв „Земли и воли“». Благодаря появившейся публикации следственного дела о Жукове и его товарищах в настоящее время мы имеем возможность исправить ошибку, касающуюся его происхождения. В «Литературном Саратове» 1947 г. в биографических данных о Жукове указывается о происхождении его из дворян Курской губернии. Теперь видно, что Курскую следует заменить Казанской L
Описание рукописи и ее литературная судьба подробно изложены нами в «Литературном Саратове»2. В дополнение к комментариям в книге, вышедшей 15 лет тому назад, можно прибавить, что рукопись была приобретена у частного лица, некоего Я. М. Лопаткина из Казани.
1 В. И. Неупокоев. К вопросу о формировании революционных настроений в русской .армии накануне и в годы революционной ситуации.— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, стр. 213.
2 Рукопись хранится в Доме-музее Н. Г. Чернышевского в Саратове, осн. фонд, X? 862. Печатается с незначительными сокращениями за счет изъятия некоторых цитат, загромождающих повествование.
541


Ему был отправлен запрос о происхождении рукописи и о сведениях,, относящихся к деятельности И. Г. Жукова. 15 марта 1947 г. Я. М. Лопаткин ответил:
«К сожалению, я почти ничего не могу Вам сообщить об И. Жукове, авторе воспоминаний. Он был знакомым моего отца, его имя Илья, жил он в Царицыне. Отец мой в 1875—79 годах работал в Царицыне в качестве учителя мужской (прогимназии, по-видимому, в это время он и познакомился с Жуковым. В последующие годы отец переехал в Казань и встречался с Жуковым только случайно. Так, я помню, что Жуков приезжал в Казань и гостил у отца в 1906 или 1907 году. Затем в 1909 году проездом через Царицын мы с отцом были на квартире у Жукова. Он жил в центральной части города, но где именно, я, к сожалению, не помню. Знаю, что, кроме Жукова, в Царицыне в это время жила еще одна знакомая отца, заведующая царицынской городской библиотекой. Она, несомненно, знала Жукова, а может быть была его родственницей. Вот все, что я о нем знаю».
«Что касается рукописи, то, со слов отца, мне помнится, она была направлена Жуковым в редакцию „Исторического вестника", но после просмотра была возвращена Жукову с пометками редактора. Затем, по-видимому, Жуковым были сделаны исправления и дополнения и, по» всей вероятности, он прислал ее отцу для просмотра или хранения. Лично я в первый раз увидел и прочел эту рукопись в 1914 или 1915 году. С тех пор она хранилась в библиотеке моего отца».
В альманахе «Литературный Саратов» нам удалось собрать материал по расшифровке и исправлению неясных и неточных мест в письме Я. М. Лопаткина, например, то, что рукопись И. Г. Жукова предназначалась для опубликования не в «Историческом вестнике», а в «Русском богатстве» и что редактором, отославшим ее обратно, был В. Г. Короленко. Рукопись хранит на себе следы его редакторских исправлений и помет. Язык и стиль заметок Жукова Короленко очень не понравился3. Как архивный документ они настолько интересны, что ino ним в музее Чернышевского проводилась архивная практика для студентов-филологов 5 курса Саратовского университета.
Но мы должны обратить особенное внимание на то, что рукопись создавалась в разное время и что наиболее интересные ее главы, печатаемые в настоящем томе, были написаны не в 1899—1900 гг., как датируется основная рукопись, а значительно позже в виде маленьких вставок-тетрадок, которых Короленко не видел. Эти рукописные встав ки, в отличие от основного текста, являются автографами, писанными дрожащим старческим почерком (глава V — о поездке в Мариенгаузен). Письмо Я. М. Лопаткина наводит на мысль, что Жуков сделал эти вставки после бесед с учителем казанской прогимназии под влиянием событий первой русской революции. Действительно, именно от этой пятой главы, составляющей ядро всей нашей публикации, веет драгоценным революционным самораскрытием сильной, мужественной личности, .принявшей на свои плечи тяжелое и глубоко ответственное поручение тайного общества «Земля и воля».
При чтении мемуаров Жукова бросается в глаза одна поразительная особенность шестидесятников, идущая от Чернышевского: конспиративность до мозга костей. Текст мемуаров пестрит цитатами и изречениями на пяти языках, кроме русского. Глубоко поэтично очень подробное описание поездки в Мариенгаузен через зимний лес в лютую стужу. Но когда дело доходит до людей, до соратников, Жуков-мемуарист предстает перед нами точно на допросах, во время которых он мужественно отри3 См. письмо В. Г. Короленко к Н. К. Михайловскому («Литературный Саратов»^ 1947, кн. 8, стр. 245—246).
542


цал все, что относилось к «Земле и воле» и ее членам. Так, Жуков пишет: «Мне память изменила, где я познакомился со Слепцовым и при каких обстоятельствах, чтобы не удивляться его появлению один раз ко мне». Между тем он летом 1862 г. получил от Слепцова важное задание: привезти Рыльского. Н. И. Утина Жуков описывает так, чтобы читатель и подумать о нем не мог иначе, как о фате и дамском угоднике. «Мельком увидел» его у Пантелеева. «Ни он мне, ни я ему хозяином представлены не были, и мы не обмолвились друг с другом». Рассказывая о том, как его уволили с военной службы, Жуков старается создать впечатление, что он ничем не заслужил такого решения начальства. Между тем сохранились документы, свидетельствующие о том, что Жуков стоял во главе довольно большой группы оппозиционно настроенных офицеров Киевского гарнизона, активно выступивших в защиту репрессированных участников студенческих волнений осенью 1861 г.4
С чувством теплой симпатии говорит Жуков о Н. А. Серно-Соловье- виче. Но какая странная сцена происходит в магазине последнего: по приглашению Слепцова Жуков является туда «с точностью хронометра». Он нарочно подчеркивает эти слова, так как впоследствии узнал, что1 его аккуратность «вызвала сенсацию». И в то же время в магазине «ни Серно-Соловьевича, ни кого-либо другого, имевшего до меня надобность, я не наШел».
Здесь Жуков сам не замечает противоречия, к которому невольно* приходит: никого не нашел, а кто-то был в магазине, кого восхитила «точность хронометра». Кто-то из землевольцев и не рядовых, по-види- мому, проверял в это время Жукова и, может быть, беседовал с ним. По Жукову выходит, что он стал членом общества «Земля и воля», не будучи знаком почти ни с кем из его участников.
Степанов для Жукова — аноним, раскрывший свою фамилию лишь по дороге в Мариенгаузен.
Так и не назвал Жуков ни девушки на Острове, выразившей сочувствие арестованным Жукову и Степанову, ни приговоренного к каторге поляка, с которым поменялся дубленкой и судьбой за печатание поляком прокламаций в Мариенгаузене.
Выразительно, но загадочно обрисованы посредники в деле поездки в Мариенгаузен: (податель записки о явке в «незнакомый» дом, неизвестный господин, снабдивший Степанова деньгами.
Самая поездка представлена так, будто Жуков, как ребенок, доверился совершенно незнакомым людям и по их указке выполнил все их желания.
В этом отношении в воспоминаниях И. Г. Жукова есть общее с мемуарами М. Н. Слепцовой: А. А. Слепцов прямо сам является к Н. Г. Чернышевскому и сразу у них завязываются конспиративные отношения. На самом деле, как это правильно раскрыто М. В. Нечкиной, важным связующим звеном в завязке этих отношений было письмо H. Н. Обручева к Н. Г. Чернышевскому5.
Невольно напрашивается сравнение, что и у Жукова выполнение важнейшего поручения — спасти от разгрома типографию «Земли и воли» было сначала обдумано и подготовлено хотя бы и в спешном порядке более солидными деятелями тайного общества, чем «дряблая личность среднего рода», от которой «пахнуло понедельником».
4 В. И. Не у пок о ев. Указ, соч., стр. 215—216; Г. В. Богданов, В. А. Дьяков. Алфавит участников революционного движения в русской армии за 1861 — 1863 гг.— Сб. «Восстание 1863 г. и русско-польские связи шестидесятых годов». М., 1960, стр. 562—563, 582 и др.
5 М. В. Нечкина. Возникновение первой «Земли и воли».— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 292—293.
543


Таким образом, несмотря на исключительную ценность воспоминаний И. Г. Жукова, многое из самого интересного для нас остается пока еще завуалированным и дожидается дальнейших разысканий документального и мемуарного характера. В этом отношении многое уже сделано В. И. Неупокоевым, исследовавшим следственные дела Жукова и Степанова. Мы можем с уверенностью сказать, что в свете новых исследований личность И. Г. Жукова предстает перед нами как героический образ шестидесятника с присущими ему качествами, на которых можно учиться преданности революционному делу, железной стойкости, дисциплинированности и находчивости.


И. Жуков
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ шестидесятника
Глава I
Прежде всего несколько необходимых слов о себе и о том, как попал в ссылку и как познакомился с Н. Г. Чернышевским. При этом по возможности буду краток.
Я служил в Черниговском пехотном генерал-фельдмаршала графа Дибича Забалканском полку и последнее время своей службы командовал ротою. Реформы конца 50-х и начала 60-х годов коснулись, как известно, и войска. Неудачи Крымской войны слишком ярко обнаружили недостатки боевого вооружения и продовольственной части армий, чтобы откладывать на продолжительное время заботу об улучшениях в этой области. Главными руководящими органами в этом деле были «Морской сборник» и «Военный сборник». На страницах первого, как известно, нашли, например, место известные «письма [Пирогова] о воспитании»1; не меньший интерес, хотя и исключительно в среде военной, вызвал «Голос из армии» на страницах «Военного сборника» конца 50-х годов, редактируемого, как одно время носились слухи, Чернышевским 2. Автор статьи офицер Трусов довольно смело высказывался о некоторых неблаговидных действиях начальствующих лиц по отношению к продовольствию нижних чинов в армии и обращению с ними. Статья произвела огромную сенсацию среди военных3, в особенности после того как на одном из смотров император Александр II публично выразил одобрение автору, находившемуся в составе того же смотра.
По этому поводу мне вспоминается и еще один факт, отмечающий такое же либеральное отношение императора Александра II к явлениям военной жизни и воспитания. Будучи еще наследником, Александр Николаевич посетил однажды спектакль, устроенный директором дворянского полка генералом Воронцом. Между другими поставлена была и пьеса, плод моего юного неопытного пера: «Нечаянный случай», комедия в одном действии. Герой комедии — офицер, только что выпущенный из заведения, в течение многих лет строго опекавшего его жизнь от соприкосновения с внешним миром, понятно, на первых порах не мог испытать ничего, кроме длинного ряда комических положений от встречаемых по пути разного рода qui pro quo 4, что возбуждало смех среди зрителей, разделяемый и 'самим Александром II. По окончании спектакля, зайдя за кулисы, наследник, пожимая руку автора, исполнявшего роль героя и не успевшего разоблачиться от офицерского мундира, чтобы предстать в образе кадета, благодарил его за доставленное удовольствие и прибавил много добрых пожеланий. Несмотря на это, ближайшее начальство в лице генерала Ростовцева5 сумело накинуть инкриминирующую тень на юное произведение, и автор угодил на Аландские острова6 с сохра- 35 Заказ № 1031
545


пением, однако, звания офицера, так как иначе это могло бы идти в разрез полученной благодарности. Сам по себе незначительный, факт этот тем не менее рисует тогдашнее настроение Александра II
Глава II
Произведенные одновременно реформы в военно-учебных заведениях, смягчившие для будущих офицеров аракчеевскую систему обращения с нижними воинскими чинами, не могли в свою очередь не повести Александра II и к более широким преобразованиям при воцарении. Столь явно высказанная мысль императором в присутствии собравшегося ;на смотру многочисленного войска, подрывая традиционные привычки старого произвола, вызвала подъем духа в молодом поколении офицеров, 1п,робуждая то, что французы называют point d’honneur7. С какою памятною для нас горячкою молодежь принялась за распространение среди нижних чинов в войсках грамотности, способствуемой немало Погосским 8, бывшим офицером и издателем «Солдатской беседы», «Народной беседы» и других книжек, открывших на своих страницах поход против лубочной литературы.
Однообразие военной жизни, поглощенное доселе узкими требованиями одной лишь муштры, нарушаемой подчас, в качестве освежения, попойкою или скандалами с лицами невоенного звания, слывшими под общим именем «штафирок», стало сменяться иными запросами, да иначе не могло быть после того как печать стала обнаруживать в строе русской жизни архаические углы — разного рода хищения и самоуправства, коим в свою очередь не чужды были и войска. Кто не знает из ,нас, бывших военных, какую доходную статью представляли в полку звания полкового командира, квартирмейстера, казначея и какие могли эти лица извлечь из занимаемых ими должностей крупные материальные сред ства сравнительно получаемого жалованья? Недаром было ходячее мнение, что материальное положение полкового командира было равносильно владыке 4000 крепостных душ! Через руки квартирмейстера проходили мука, крупа, мясо, словом — все то, что должно служить продовольствием солдату; через руки казначея, кроме офицерского и солдатского жалованья, уподоблявшегося маслу, оставлявшему следы, проходили сукно, белье, обувь для тех же солдат и прочее. Эти три лица, проникаясь взаимопомощью в интересах хищения, изображали устойчивый триумвират, не сокрушаемый <ни временем, ни людьми и пред которым все преклонялось...
Лишь только теперь, когда пахнуло новыми веяниями, молодежь нашла в себе нравственную силу предупредить бесцеремонное попирание закона. В полку, где я находился, на одном из офицерских собраний избраны были более корректные лица на занятие этих двух последних должностей. Крепко и несокрушимо оставался полковой командир, замена его другим не подлежала праву Того же собрания, однако открывшиеся деяния двух первых обнаружили скоро путь и к его обвинению, а затем — смещению. Это был полковник Чуди, удалившийся вскоре под крыло своего единоверца Коцебу9, начальника штаба действующих войск в Варшаве. Следы старого, однако, уцелели в полку, продолжая обнаруживать свою живучесть и, как все консервативное, не обходили удобных предлогов к обвинению людей новых требований.
В 1862—1863 году Черниговский полк занял квартирную стоянку в Киеве. Это уже не была стоянка по деревням, напоминающая разобщением друг от друга хлебородную ниву в неурожайный год: «колос от колоса — не слыхать человеческого голоса». Здесь офицеры находились в сборе, имели .помещение в общих казармах с нижними чинами, что позволяло и занятиям с (последними грамотой идти успешнее npv 546


средствах, к тому же доставляемых городом. Наконец, в городе был университет. Не будет удивительно, если в связи с занятиями грамотностью в среде офицерской молодежи сказалась потребность и к посещению университетских лекций, вход на которые в ту пору возбраняем не был. Двери университета открыты были для лиц всякого звания и сословия. Особенно посещались и переполнялись аудитории профессоров Павлова, Шульгина, Силина и других. Лекции эти переносились за степы университета, связывалй знакомством людей в случайной беседе о них друг с другом, умножали точки соприкосновения, обмен мыслей, умеряли, наконец, в офицерах беспричинный антагонизм к «штафиркам». Все это было так естественно, так последовательно^ Между тем людям иного толка было бы желательно придать этим явлениям иную окраску, что и осуществилось на деле. В единственном существовавшем в городе костеле группою поляков выражен был однажды патриотический гимн по убитым в Варшаве родичам. Охранителям порядка не хотелось взглянуть на это, как на простое эхо Варшавской демонстрации, где, пожалуй, это было уместно; ,но в Киеве, где русский и малороссийский элементы были доминирующими, можно ли было думать, чтобы гимн мог вызвать в населении что-либо серьезное, кроме разве, как и случилось, столкновение молящихся с полицией, не в меру вмешавшейся в соблюдение порядка при отправлении службы в храме? Обстоятельство это, однако, породило вскоре последствия, которые отразились не в пользу офицеров. Оставшиеся в полку пережитки аракчеевской системы нашептыванием, где следует, стали указывать на сближение своих товарищей со студентами и другими лицами в городе как на элемент, угрожающий спокойствию края!? Для большей же видимости начали указывать на некоторые действия офицеров как на явно клонящиеся к солидарности с поляками. Так, например, если бы кто из офицеров во время тех же гимнов в костеле отказывался принять участие в репрессивных мерах,, относя это к обязанности полиции, а не офицера, оружие которого предназначалось для иной цели, противная сторона отказ этот принимала за прямое сочувствие полякам и ставила офицеру в обвинение. Еще хуже, если кто-либо из офицеров случайно попадал в костел во время гимнов: того прямо причисляли к категории неблагонадежных. Такое отношение людей одного оружия шло crescendo 10, запутываясь все более и более. Особенно выразилось оно после чествования, сколько помнится, производства некоторых товарищей, происшедшего в самых казармах полка на виду начальства и с его разрешения. Гром полковой музыки, большое сборище офицеров и посторонних лиц из города подали повод на этот раз противникам придать празднику чуть не демонстративный характер. Все участники, как оказалось впоследствии, попали в число подозреваемых в политической неблагонадежности, тогда как на самом деле неблагонадежность эта только и могла выразиться, что в большом количестве опустошенных бутылок во здравие чествуемых...
Но еще лучше, тут же офицерами предпринято было дать в местном театре любительский спектакль в пользу солдатских школ и устройства библиотек. Ходатайство о разрешении вынесло немало проволочек, так как и здесь не обошлось без предположений об устройстве каких-то таинственных касс и прочее. Однако участием князя Васильчикова, бывшего генерал-губернатора, препятствия были устранены, и спектакль состоялся. Комедия «Ревизор» прошла с большим успехом; появившаяся же затем в заключение живая картина «Переход Черниговского полка через Балканы», в которой приняла участие гренадерская рота полка, вызвала неудержимые аплодисменты и повторилась несколько раз. Сбор со спектакля дал возможность положить начало устройству для солдат библиотек, организовать школу и спектакль для них. Успех спектакля вызвал другой. Чем выразился этот другой, скажем ниже, 36 Заказ Ns 103^ <5^7


теперь же отметим, что созданный конфликт, разрастаясь в период этого времени все более и более, дал повод стоустой молве облечь все это в формы почти сказочные. Черниговский полк, как показала его история, занимал некогда квартиры в Киеве и был замешан в дела декабристов. Совпадение это в связи с отказом некоторых офицеров от принятия репрессивных мер во время гимна в костеле привело к заключению, что нечто однородное нарастает и ныне. Вымысел этот, не останавливаясь на одном предположении, но переходя все фазы пароксизма, не обошел области и галлюцинаций. Живой картине перехода полка через Балканы вымысел постарался придать реальную форму действительно совершившегося факта выступления полка из Киева с какими-то преступными намерениями. Под таким односторонним давлением больному мозгу не представлялось уже логического повода взглянуть на медаль и с другой стороны, хотя бы увидеть в той же живой картине и символическое значение силы, с которою пришлось бы считаться всякому покушению к восстанию. Упорно стремясь лишь к иной цели, распространенный слух, уподобляясь jHa пути снежному кому, достиг в сказанной редакции пределов Варшавы, вызвав со стороны находившегося там главного штаба немедленное распоряжение о командировании в Киев генерала для расследования на месте о случившемся и, как говорили тогда, с таковым же уполномочием из Петербурга флигель-адъютанта. Не знаем; выезжал ли кто из Петербурга, чтобы быть свидетелем созданной фикции, но первый действительно прибыл в Киев и, к вящему недоумению, нашел, все в обычном порядке: население мирно погружено в отправление своих обыденных забот, офицеры же подвизаются на арене городского театра, давая другой спектакль в пользу той же цели, на которую внес свою лепту и сам генерал, заняв место в первом ряду кресел. Игнорировать и оставлять без последствий разду- ,тое до таких геркулесовых столбов дело нельзя было, а потому, вооружившись запасенными сведениями в Варшаве от того же Чуди и приобщив к ним местные от его приспешников, генерал сделал смотр сначала поротно, затем, вызвав полк на плац-парад и поблагодарив за службу, произнес: «Доложу главнокомандующему, что на солдат надеяться можно, но на господ офицеров нельзя»,— бросая последним словом как бы перчатку всем лучшим упованиям молодежи, которым она мнила по призыву императора когда-то на смотру дать осуществление на деле. В чем заключалось это «можно» и «нельзя», так и осталось для всех тайною. Вскоре после того вывели полк из Киева на новое место стоянки.
Позже, находясь в Бердичеве и зайдя в кофейную, мне случайно попался в руки номер «Русского инвалида»; из него я узнал, что меня и моего товарища Грозмани, тоже командовавшего ротою, без объяснения причин, высочайшим указом уволили от службы. Узнал я также после, что многих офицеров перевели в другие полки и отдаленные сибирские батальоны. Выброшенный за борт, я отправился в Петербург, где подготовлялся в ту пору суд «правый и скорый»,— искать правду.
Глава III
Прибыв в Петербург, меня охватило нечто такое, что напомнило Ips- ciate ogni speranza, voi ch’entrate n. Немало располагала к тому и поздняя осень, а с нею короткие и сумрачные дни с моросившими, словно сквозь мелкое сито, не то дождем, не то изморозью, покрывавшими здания и широкие тротуары какою-то скользкою грязною слизью... Прямолинейные улицы, вытянувшись в струну, словно солдаты в строю, несли сквозной холод... Люди, спешившие по ним куда-то и зачем-то, 548


казалось, погружены были исключительно в заботы о своих личных интересах. Ни радости, ни довольства не видно было на их лицах,— все это если и было когда, ушло ныне под общий геморроидальный покров, насиженный в канцеляриях среди бумажного хлама, ясно говоривший о бюрократизме как преемственном источнике всех благ для одних, выработавших покорность перед высокопоместившимися на иерархической лестнице, и для других — худо затаенную мысль ôte-toi de là, que je m’y mette 12. A на такой почве соревнования как смешон был бы я со своей исповедью, какою ребяческою наивностью показалась бы моя вера во что-то другое, как бы подготовлявшая заранее стереотипный ответ: плетью обуха не перешибешь. Настроение общества, когда-то либеральное, перейдя все фазы должного напряжения, оказалось усталым и находилось у порога близкой реакции. Временнообязанные крестьяне с введением уставных грамот почувствовали себя в прокрустовом ложе, и манифест 19 февраля представлялся им «облыжным». Усердием войска вгонялись крестьяне в эти узкие и тесные для них рамки с помощью шпицрутенов, от которых «клочьями летело живое мясо», и пуль, приветствием которых был единодушный возглас: «Умрем за бога и царя, но ;на работу не пойдем и на оброк не хотим». Где искать причину этого ужасного недоумения обеих сторон, как не в ошибках прошлого неряшливого отношения к делу, преобразившего свободного хлебопашца- крестьянина в закрепощенного человека.
(...) из желания обеспечить только свои собственные, государственные и финансовые интересы владелец получил право фактически регулировать имущественным и личным правом крестьян. Л^ало того, для большего закрепощения он пустил в ход батоги и кнуты, отмеривая их «нещадно» на спинах когда-то свободных людей. В таком виде закрепощение идет crescendo до воцарения Александра II. В разное время бунты, подчас грозившие потрясением государству, стали вызывать меры к отвращению такой аномалии, но все они имели паллиативный характер —только Александр II пожелал разрубить этот Гордиев узел. Горсть людей, его помощников, напутствуемая во главе стоящим «честным кузнецом-гражданином» 13, с упорною настойчивостью стала проводить государеву идею свободной России; но у самой вершины венчания государь от большинства «близких себе» встретил оппозицию и должен был уступить. Уступка эта породила кровавые последствия, отмеченные выше. Таковая же не менее реакция выразилась и в Варшаве. Поляки мнили, что с водворением в Варшаве главным начальником края великого князя Константина [Павло]вича возродится их старая конституция, но «point de rêverie» 14, выраженное Александром II при посещении Варшавы на одном из общественных собраний поляков, разрушило их иллюзии. В Варшаве и Вильне стал накопляться горючий материал, не менее таковой же в разных местах обнаружился и в России. Особенно ярко выразился он повстаньем в Царстве Польском, возле Варшавы, вызванным маркизом Вельяпольским, думавшим накопившийся в крас горючий материал путем употребления его для одной цели отвлечь от другой, чего, однако, не достиг, сделавшись сам одной из первых жертв нерассчитанной политики 15. Попятно, что все это summa summarym16 не могло не отразиться и на моих надеждах, которые привели меня в Петербург, и не произвести в них реакции. К тому же и материальные средства мои заметно таяли, надвигавшееся же грядущее вынуждало искать работы, но какой—вот вопрос, немало сокрушавший меня, подготовленного исключительно для военной службы. Явиться к матери, проживавшей в то время в Петербурге, и, как говорится, явиться к ней с волчьим паспортом равносильно внести ей горе, а может быть, и хуже,— жить на ее средства, заключавшиеся в скудном по тому времени пенсионе ее мужа, убитого в разгар польской войны 1831 года, при 549
36*


взятии передового Варшавского укрепления Воли, я считал постыдным. Нет,— прежде устроюсь, а там и явлюсь к ней.
Таким образом, шатаясь в поисках лучшего, я случайно набрел на В. М. Белозерского 17, занимавшего редакторский пост малороссийского журнала «Основа». Я был рад встретить этого человека, тем более что он был когда-то моим воспитателем-педагогом в Петровском Полтавском кадетском корпусе. Пробыл он там недолго, кажется год или два, но и в этот короткий срок редкими для педагога качествами и в нынешнее время он сумел поселить в воспитанниках добрую о себе память. Всегда приветливый, ласковый, он в то же время обладал удивительной способностью приковывать внимание слушателей к своим лекциям всеобщей истории без участия на то побудительных мер, кроме возбуждения интереса в самих слушателях. Популярность его среди нас настолько росла, что на его лекции проникали и ученики других классов, в особенности в вечернее время, когда внешний дозор за порядком в течение дня ослаблялся, да и правду сказать, дозорщики сами нередко обращались в слушателей тех же лекций. Нечего говорить, что успехи учеников в знании предмета превосходили ожидания. Недолго, говорю, был он, скоро исчез, но куда, оставалось загадкою. Разно размышляли наши юные головы о причине его исчезновения, пока не дошли слухи, что в сотовариществе с Костомаровым и Шевченко он арестован на австрийской границе, имея намерение проникнуть на съезд представителей славян в Праге (...у
Глава IV
Я стал бывать у Белозерского чуть не ежедневно. На одном из вечеров установленных в неделе, на которые собирались сотрудники «Основы», Белозерский познакомил меня с Гайдебуровым 18, впоследствии редактором «Недели» *. Познакомил тут же с заведывавшим или только прикосновенным редакции «Сын Отечества», неким, если не ошибаюсь, Бенни 19. Относительно нравственной репутации этого человека ходили невыгодные отзывы, но Белозерский, помню, был иных мнений. Ввиду заработка я вручил ему свою статью «Рассказы партионного офицера», которою обличались разного рода злоупотребления при препровождении из домашнего отпуска в войска бессрочноотпускных нижних чинов. Статья была принята и отпечатана, но получение денег подверглось почему-то задержкам, устраненным, впрочем, когда я уже находился в тюремном заключении в Динабурге. Припоминаю образ А. Ф. Кистяковского, впоследствии профессора криминалиста в Киевском университете. Проживал он в одной квартире с Белозерским, всегда погруженный над своим предметом, которому служил столь обильно книжный материал его кабинета и где его только и можно было застать. Он, казалось, отрешал себя от всего остального мира, по крайней мере я не видел его на общих собраниях сотрудников «Основы», в которой, однако, он принимал участие печатными трудами. Человек он был прямых и честных убеждений с оттенком сурово-малороссийского «батьки». Для поправления моих потрясенных обстоятельств советом его было заняться юридическими науками ввиду ожидаемых новых судов, к тому же и экзамен, по случаю закрытия в ту пору университетов, названный * Позже, будучи в Сибири, мне приходилось не раз видеться с А. П. Щаповым и его супругой, проживающими в Иркутске в крайней материальной нужде. В одно из посещений я коснулся либерального направления «Недели», как слышу слабый голос Щаповой, раздавшийся из смежной комнаты, где она лежала, находясь в последнем градусе чахотки. «Хорош либерализм и редактора, если не могу получить до сих пор деньги, данные ему на издание «Недели» и которые в настоящую пору нашей нужды были бы столь необходимы». Щапова вскоре затем умерла и похоронена на средства благотворителей (примечание И. Г Жукова).
550


«севастопольским», не представлял затруднений. Разделяя его мысль, я приступил вскоре к занятиям с рекомендованным мне студентом Л. Ф. Пантелеевым20, имевшим намерение держать таковой же экзамен. В то же время я не упускал одновременно и случая, который мог бы мне выяснить причины моего увольнения от службы. Случай представился. Белозерский познакомил меня с полковником Аничковым, профессором военной академии, получившим кафедру по военному хозяйству, предмету новому в академии21. Аничков рад был такому знакомству, находя, что я мог быть ему полезен своим опытом. От него узнал я, что дело мое находится в инспекторском департаменте военного министерства, что он читал его и что оно может разрешиться через год поступлением вновь на службу, если я только пожелаю этого, и рекомендовал занять одно из открываемых новых мест по военному хозяйству помощника обер-квартирмейстера, каковое мнение не прочь был разделить и граф Гейден, заведывавший делами департамента. Дело мое, по отзыву того же Аничкова, известно было и военному министру Милютину, причем известный в ту пору Лохвицкий, составитель книги о конституциях, имел прелиминарный разговор с министром по поводу статьи закона, допускавшей без осязательных причин в совершении факта преступления удалять людей со службы, как случилось со мною. Милютин, бывший когда-то профессор военной академии и считавшийся в свое время либералом, держался, однако, иных воззрений относительно этого. Закон этот, заметил он, в нашей армии необходим, так как люди, поднявшиеся развитием несколько выше уровня своей среды, могут подчас приносить больше вреда, чем пользы. Впрочем не удивительно было слышать такой отзыв от министра, если о нем пришлось слышать и такой отзыв, что он не мог приступить ни к какому делу, покуда курьер не привез ему известие, что он наконец избран членом английского клуба!
Не отрицаю, что эти обещания как бы выводили меня на торный путь; однако же выжидательное положение не раз и расхолаживало их. Много нужно иметь за собою веских данных, чтобы выраженные обещания человеком росли и крепли в нем; данных же этих во мне не чувствовалось и, раз будучи пошатнуты лишением материальных средств, дозволяли прозревать в тебе одну лишь назойливую сторону нудящего вопроса: да когда же, скоро ли конец ожиданиям, парализуя дальнейшее действие ходатая в твою пользу. Я не прочь был упрекнуть себя в нетерпении, но не мог и согласиться в то же время оставить без последствий те условия, которые привели меня к такому положению и могут для виновника этого быть безнаказанными. Под таким давлением, понятно, что мои занятия с Пантелеевым не могли идти успешно. Вместо занятий я делился с ним больше жалобами на неудачные хлопоты по делу. Он мог только сочувственно относиться к моему горю или, в свою очередь, как бы в утешение мое выражать и свое неудовольствие к правительству по поводу закрытия университета, ныне преграждавшему путь для одних к продолжению образования, а для цего, собственно, своевременно сдать окончательный экзамен. Коснувшись этого, я не остался без ведома и относительно пожара, случившегося на толкучем рынке, причину которого правительство не прочь было отнести к студентам. Отсюда, дальше и больше, мы не миновали и общего правительственного неприглядного режима, охватившего все стороны русской жизни и получившего характер революционного действия, навстречу которой шла одна лишь пассивная оппозиция со стороны крестьян. Такая беседа тесно сближала меня с Пантелеевым. В один из дней моего посещения его я мельком увидел появившегося молодого господина, брюнета, с виду большого франта и той наружности, которая должна особенно покорять женские сердца... Ни он мне, ни я ему хозяином 551


представлены не были, и мы не обмолвились друг с другом. С апломбом напоминающего скорее фата, чем делового человека, он перекинулся несколькими недошедшими до меня фразами с Пантелеевым, быстро исчез, словно дав заметить, что у него время — капитал. Это был Утин, как я узнал (позже22. О нем я слышал раньше от Белозерского мало хорошего, чтобы допустить какие-либо конспиративные сближения с Пантелеевым, человеком для меня симпатичным и без афектаций.
Мне память изменила, чтобы сказать, где я познакомился со Слепцовым23 и при каких обстоятельствах, чтобы не удивиться его появлению один раз ко мне. Я проживал тогда на Мойке в квартире Чайковского, бывшего студента Киевского университета, по неимению средств покинувшего университет и поступившего в качестве писца на службу в канцелярию при постройке Исакиевского собора. Я знаком был с ним в Киеве и его бедственным там положением; товарищ мой Грозмани пристроил его к службе в сказанной канцелярии, которой главным заправилой был отец того же Грозмани. Я к тому распространяюсь об этом, что, не проживая один в квартире, я тем еще более мог удивиться появлению Слепцова, если был он подослан с какой-либо секретною миссией. Однако вышло иначе. Он пригласил меня побывать в книжном магазине Серно-Соловьевича. Зачем? — не объяснил. Тут же, не стесняясь, так как мой сожитель об эту пору находился в канцелярии, довольно прозрачно сообщил о принадлежности своей к партии 3[емля] и В[оля], добавив вместе с тем о непрочности, кажется, полученного им образования в лицее, ничего не давшего практического для жизни, что показалось мне по меньшей мере наивным. Он просил меня быть в книжном магазине в точный и определенный час, кажется в 11. О симпатичном отзыве (образе? — Н. Ч.) владельца книжного магазина я много наслушался в Киеве, где было отделение его. У меня мелькнула мысль: не хочет ли кто по рекомендации из Киева, где знакомы были с моим настоящим положением, пристроить меня к книжному магазину Серно- Соловьевича, и находился ли он в Петербурге или в ссылке. Данное слово Слепцову выполнил «с точностью хронометра». Нарочно подчеркиваю последние слова, так как моя аккуратная точность вызвала сенсацию в магазине, дошедшую до меня позже. Но ни Серно-Соловьевича, ни кого-либо другого, имевшего до меня надобность, я не нашел. Что за мистификация?—думал я, возвращаясь домой или размышляя над «прозрачными словами» Слепцова, приходя к заключению, не действие ли тут партии 3[емля] и В[оля], на почву которой ныне становлюсь невольно после длинных и долгих моих мытарств по делу исключения из полка?
Такое предположение приобретает более реальную оболочку позже, когда летом появляется вновь ко мне тот же Слепцов и сообщает о надобности приглашения в Петербург для переговоров кого-либо из партии украинофилов, боровшихся, как мне было известно, во главе со студентом Антоновичем 24 с поляками за посягательство на прерогативы устроения среди местного населения благоденствия, с чем противники — украинофилы не соглашались, считая польский элемент для Украины пришлым и чуждым для родины Шевченко как по языку, так и вероисповеданию. Слепцов вручил мне деньги, и я привез из Киева Рыльского25, которого поместил в своей квартире, в которой находился раньше. С той поры я стал убеждаться, что инициатива этого исходила от Пантелеева, так как ни с кем, как с ним, вел беседы о жизни моей в Киеве, о настроении классового и народного населения со включением квартировавшего там Черниговского полка, в котором я служил. Я окончательно ступил на почву «3[емли] и В[оли]», не оставляя, однако, производить свои экскурсии и в область моих прежних мытарств. Видя мое возбужденное состояние, замечаемое не раз, что нужно ждать и ждать,
552


Белозерский, не трудно было ему догадаться, из какого источника порождалось у меня такое настроение, предлагал к моим услугам квартиру у него и даже кошелек... И все это из простого отношения ко мне как бывшего учителя к ученику. Дорого ценил я это чувство, но согласиться не мог. Я говорил, что нахожусь не в таких плохих условиях и что в крайности — в моем распоряжении вещи, которые могу капитализировать,— а какое? последние часы заложить, за которые не заплатил еще долг товарищу в полку. Может быть, Белозерский предполагал и другие источники моим настроениям, связывая их с увлечением молодежи того времени. Так, например, указывая на положение их между Сциллою и Харибдою, ohi говорил: «Михайлов сослан, Чернышевский заключен в крепость... Вот в этом зале, в котором ходим мы с Вами, бывали и они у меня; толковали, спорили, но не пришли к соглашению... Смешно, но Чернышевский назвал меня тогда же Василием Блажным» *.
В то время я Чернышевского знал только по «Современнику», которым молодежь зачитывалась. В «Современнике» же прочел его роман «Что делать?». Роман написан им во время заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, где содержались по особо важным делам. В чем заключалось важное дело и фактическое затем преступление, чтобы осудить его на 12 лет в каторжные работы, так и поныне остается загадкой, несмотря на все ухищренные способы произведенного над ним следствия. Общее мнение было таково, что Чернышевский занимаемым положением в литературе того времени служил большим тормозом обратному течению. По точному выражению одного из ревнителей этого, Чернышевский изображал «поперек лежавшее их реакционному шествию бревно, которое и следовало устранить во что бы то ни стало»26.
Роман «Что делать?», прежде чем явиться в печати, своим содержанием чуть не обошел большую часть читающей публики27, производя не малую сенсацию, в особенности главой: «Дурак», со свойственной Чернышевскому оригинальностью написанною. Роман долго не появлялся в печати. Разнесся слух, что рукопись затеряна Некрасовым, что вызвало не малый ропот на обычную неаккуратность последнего. Объявление о пропаже и 50 р. вознаграждения возвратили рукопись назад, и роман вскоре появился на страницах «Современника», резко поделив литературные вкусы публики на два диаметрально противоположные лагеря.
Долго длившееся положение мое выразилось наконец арестом. Как это случилось, подробно говорю ниже, здесь же скажу, что я был ни более ни менее, как жертвою афоризма Ницше: «люди наказываются сильнее всего за свои добродетели».
Глава V
«В школе страданий я больше научился философии, чем на школьной скамейке»
Дефо.
...февраля28 1863 г. рано утром меня разбудил сильный стук в дверь... Признаюсь, мне не хотелось отзываться. Кроме неприятного желания разлучаться с нагретой постелью в холодной квартире, меня задерживало какое-то предчувствие... Стук повторился другой, третий раз; он * Позже, в Сибири Чернышевский с улыбкой заметил мне: «А ведь Белозерский произведен в действительные статские советники!»—«Может быть,—- ответил я,— ведь он, сколько мне известно, был командирован в числе других для урегулирования положения крестьян в Западном крае» (примечание И. Г. Жукова).
553


был настойчив, такого никогда не было. Машинально, не давая отчета, я произнес: «Сейчас!» — встал, отворил. Передо мною среднего роста господин лет под тридцать с рыжей бородой подает записку, в которой значилось приглашение явиться в такой-то дом для получения немедленной командировки. Получив от меня утвердительное «буду», господин исчез. С такой же «точностью хронометра», как и раньше было, появляюсь в условное время у ворот намеченного в памяти дома; но как отыскать квартиру? Податель за.писки, правда, пояснил мне; но все это слушалось не в полном отрезвлении от сна, второпях. Наконец демократическую, а еще более конспиративную [квартиру] нужно искать по пла- ну, а полагаться на словесные пояснения это вперед обещать себе потеряться в лабиринте разных закоулков большого петербургского дома. Размышляя, я задержался у ворот. Было настолько рано, что только дворник предъявлял право показываться об эту пору с усердием ломовой лошади, таская дрова на какую-нибудь вышку или очищая обледеневший тротуар. К моему удовольствию не быть предметом исключительного внимания дворников, я увидел плетущуюся фигуру как бы собственного двойника, надо полагать поднявшегося столь же рано по экстренному делу. Фигура эта была ниже среднего роста, толстенькая, спрятавшая свой нос в бобровый воротник коротенького пальто. Покуда я раздумывал, что вот-де не один же я имею дело в такую пору, как аноним мой чуть не под носом юркнул в ту калитку, куда надлежало войти и мне. Гм! мелькнуло у меня в голове: как часто слепой случай приводит туда, куда бессильны бывают разум и воля. Я последовал за ним. С дворником почему-то нежелательно было беседовать о предмете моих исканий, и [я] находил удобнее сделать справку об этом у моего двойника. Вижу, он со всем усердием шагает от меня, я в свою очередь напрягаю шаг. Поднимаясь вслед за ним по лестнице, я вижу, он предоставляет мне заботу перебирать мне каждую ступень, а себе берет право шагать через одну и две.— «Да не улепетываешь ли ты от меня как от мазурика, а то и еще хуже?» — Я оставил преследовать его, так как описание положения квартиры, куда я должен явиться, имело теперь ясное сродство с принятым мною настоящим путем. Покуда я поднимался, нос мой перенес все косметические неудобства задних лестниц. Тут все было, начиная от запаха прокислой капусты до отхожих мест. Я был на площадке; дорога прекратилась. Я находился на такой высоте, что когда заглянул в окно, в котором предварительно с помощью дыхания сделал просвет в стекле, то видел лишь верхушки зданий, видел дворника в проекции... «Однако нужно и действовать»,— подумал я и тотчас позвонил.
Выглянула дряблая личность среднего рода, от нее пахнуло понедельником.
— Вам кого угодно?—спросила неопределенная фигура.
Я ответил.
«Пожалуйте!..».
Я прошел через две комнаты в заднюю. Тут, к немалому удивлению, вновь повстречался с анонимом. Неизвестный господин снабжал его деньгами. Назвав свою фамилию, я коснулся предмета моего командирования, как тот же господин, указывая на анонима, сообщил коротко: «Отправитесь с ним,— о всех подробностях узнаете от него». Походило на то, что я у анонима в качестве «подручного».
Все с тем же анонимом отправились прямо на железную дорогу и двинулись в путь. Но как же его фамилия, моего-то анонима? — думалось мне — свою-то брякнул я чуть не вовсеуслышание, а он вот помалкивает...
— «Забыл валенки прихватить, ногам что-то холодно...»,— заметил я, поджимая ноги.
554


— «Станции три, четыре проедем по ж. д.— обогреетесь на них, а там нас лошади ждут, мигом доставят,— недалеко до места»,— процедил, наконец, несловоохотливый аноним на мое замечание. Станции две-три отхватили.— «Не здесь ли конец?» — спрашиваю, подъезжая к четвертой.— «Нет, еще немного...»
Наступил вечер, наступила ночь; мы же выехали с утра,— когда же конец этому? Правда, зимний день короток, но все же прошло довольно времени, чтобы добраться до места. Меня берет нетерпение; я соскакиваю с дивана, балансирую от неровности дороги и быстроты движения, задерживаюсь у окна, пристально взглядываюсь в него и вижу, с какой необычайной скоростью мчится назад соседний нам густой лес, заволакивающий горизонт... Раздался свисток и гулко понесся по лесу; где-то там передвинули рельсы, поезд стал медленно переваливаться на другой путь... Раздался звонок.
— «Приехали!» — говорит аноним, вручая мне непомерной величины кожаный саквояж.— «Это зачем?» — спрашиваю.— «После узнаете»,— шлет в ответ, а сам, подобрав другой таковой же сак, стал выходить из вагона, я за ним.
Слава богу! думаю себе,— остается выпить одну, другую рюмаху водки, с голодухи закусить вплотную, забраться в кошевую, а там лихие кони подхватят тебя и живо доставят по назначению; ведь недалеко,— говорил. Но когда я предвкушал все это в сладких грезах, как возвращается аноним и сообщает, что обещанных лошадей нет и придется нанимать из местных.— «Вот тебе фунт!» — только и мог я возразить на это от удивления. Мы вышли к возчикам, и, забывая на сей раз порядок подчинения, тоном узурпатора обращаюсь к вознице с решительным вопросом: «Сколько берешь доставить нас до... Мариенгаузена29?»— добавляет аноним. «Да рубликов пять с ваших милостей!..» — «Как же это?» — ставлю себе вопросом, а извозчик продолжает: «Да ведь, почитай, барин, до тыдова будет верстов сорок с излишком!!» — «А мне сказывали, что от этой станции до Мариенгаузена как рукой по- дать...» — а сам пристально смотрю — без обмана, мол, нельзя было обойтись. Сколько мог обогрелся, а затем снова в дорогу, время не терпит. Ну и дорога же была! Ночь, правда, лунная, но ведь она не греет; мороз достигал 30°, я же, как говорится, в пальто, подбитом ветерком. Дорога узкая, ухабистая, раздваивается, так что, проехав, одну, приходилось сворачивать на другую,— потеря времени. Наконец попали в лес, мои члены, хотя и достаточно было сена и соломы в кошевке, стали коченеть; лихорадочная дрожь проникала насквозь мой организм. Меня охватывал сон—не сон, а какой-то бред. Я старался развлекать себя папиросой; местами, где возница умерял ход лошадей, пробираясь валежником, я в нетерпении выскакивал из кошевки и следом подпрыгивал за нею, желая разогнать сон и возбудить циркуляцию застывающей крови. Снова сажусь в сани, уткнувши заиндевевший нос в воротник. Но проходит минута, две, холод продолжает свое действие. Мороз щиплет лицо, уши, дремота преодолевает. И чего только не мерещится человеку в таком состоянии. Вдруг покажется ни с того ни с сего какая- то колокольня вдали,— подъезжаешь, а это сосна причудливыми формами выступила из ряда обыкновенных себе; то этот лес представится иной раз целым городом, городом спящим уже, ибо далеко за полночь, и ты едешь улицей, а с боков толпятся громадные белые здания с балконами, вывесками... Эта простая галлюцинация уставшего мозга шевелит как бы с неведомой стороны его же собственными импульсами в обратную сторону, что случается во время кошмара или тяжелого сновидения, и ты разом приходишь в себя, и увы! — Не город это, а все тот же начатый тобою раньше лес, лес и лес, с нависшими под тяжестью снега ветвями; скучный безжизненный лес, по которому от времени до 555


времени разносится в свою очередь озябший, хриплый голос возчика; повторится он где-то глухим эхом и спугнет на верхушке уснувшую птицу... Озноб после дремоты прошибает тебя еще больше дрожью, а тут еще и сани раскатились в сторону и... ударяются о дерево, а с него посыпался снег, а иной раз и целой снежной шапкой покроет тебя сверху, залезет за воротник... Стряхнешь его с себя какой-то сверхъестественною энергией, да не все; остатки тают там, куда и не доберешься.
«Далеко ли?» — спрашиваешь возницу каким-то безнадежным голосом.— «Да кто его знает?» — вдруг подарит тебя таким досадливым возница. «Хотя обогреться где», — думаешь вслух, а тебе на это отвечают, что до самого конца пути твоего нет жилья, потому здесь все так, место глухое.
И снова подчиняюсь необходимости терпеть и терпеть. Взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Перебываешь мыслями всюду, и снова мало-помалу бред забирает над тобою свои права. Утро брезжит, звезды меркнут, луна теряет свою ночную прелесть и походит на поживший в долгом обращения гладкий двугривенный... Чу! Как будто отдаленный лай со'бак... «Далеко ли?» — спрашиваю. «Да версты две будет...» — <Тьфу!»— Он не понимает, что эти две версты в ожидании их конца могут почесться за десять. Оно так и есть: я уже выкурил две-три папиросы..., а все конца пути нет. Но вот лошадки наши ожили, пошли бойчее... Страшный лай собак огласил воздух... Дом какой-то с разными угодьями; из трубы вертикальным столбом струится дым к небу... Мы остановились у ворот. «Не ждать же»,— думаю и, напрягши последние усилия, вылезаю из кошевки. Но, боже! Я не могу двинуться от саней, ноги мои словно свинцовые! Кое-как, с помощью анонима, оказавшегося после разговора и найма ямщика на станции по фамилии Степанов 30, я добрался через двор до лестницы, поднялся, и замороженный нос разом почуял сладостное ощущение тепла нагретой комнаты, насыщенной деревенской живностью. Эта резкая прелесть по отношению к контрасту только что проведенной ночи не поддается описанию. Знаю только, что мною овладело настолько игривое настроение, что от избытка чувства я обнял проходившую босоногую, растрепанную бабу, любезно предложившую угостить нас самоварчиком. Приведя в нормальное положение организм свой двумя стаканами чая, я уснул богатырским сном; но крепкий сон этот, однако, не мешал мне увидеть в нем какую-то неясную для меня борьбу с легионом врагов. О, сон мой вещий!
Утро. Я осмотрелся. Бедное помещение какого-то человечка, обремененного многочисленной семьей 31. Бедного, но из-под лохмотья окружающей обстановки не чуждого тщеславия покичиться своим дворянским происхождением, где можно. Полинялые гардины, цветы на окнах, ободранная шпалера по стенам, кресла, давно утратившие свою свежесть и прочность, и, наконец, эти мал мала меньше дети выглядят какими-то малокровными, засусленными, в порванных башмаченках, но все же в шагреневых. Сам отец (жены не видел), крайне подержанный летами и жизнью 'человек, родом польский шляхтич, о чем свидетельствовали столь красноречиво его поблекшие усы. Он состоит экономом у владетеля имением Мариенгаузена — барона Рика32, проживавшего за несколько верст в отдельной усадьбе. К нему-то в настоящее время и отправился мой спутник Степанов. Вечером в доме появился какой-то русый господин среднего роста с молодецкими на этот раз усами, одетый на подобие в венгерку и в щеголеватые рейтузы с красным кантом, что рекомендовало его кавалеристом. Кто он был — не сказался ни он, ни мой хозяин-эконом. Я видел, как последний обдергивался перед первым, вытягивался, суетился; словом, был принижен. Я мог только догадываться, что это был сам владыка Мариенгаузена — барон Рик, что и подтвердилось впоследствии. К самой ночи появился и Степанов, и мы двинулись в обратную дорогу, но только не к той же В. ж. д. станции, 556


откуда приехали, но несколько выше. Тощая лошаденка на этот раз заменяла вчерашнюю пару. Русский возчик сменился каким-то чухною. Захватив с собою все те же классические саки, двинулись в новое странствование, но куда—по-прежнему мне неизвестно. Скоро объяснилось: мы задержались у какого-то не то подвала, не то амбара или клуни с выхом 33— не умею сказать определенно. Степанов, захватив саки, скрылся в этом помещении, оставив меня в санях. В то время как он там копошился и медлил, меня стал пробирать тот же мороз. Я думал уже последовать ему, как отворились настежь двери этой оригинальной постройки, и из нее два или три со Степановым человека вынесли тяжело нагруженные неизвестным содержанием те же саки и уложили в сани. Мы опять в дороге, но по другому направлению, и лес сменился открытыми полянами. К нашему горю лошаденка оказалась слабенькой, возница латыш или чухна, слезавший пешком для облегчения груза, сбивался с дороги... Боясь запутаться, а еще больше быть жертвой мороза, мы воспользовались встречною русской деревенькой и наняли лошадей получше. Меня крайне стало удивлять, почему Степанов по отношению ко мне держал себя так осторожно с самого начала. Не говоря уже о чем другом, почему он не познакомил меня с Риком? Как этот последний, так и я — люди военные, могли бы сговориться и удалить те прорехи, которые оказались по делу весьма и весьма рискованными. Я убежден, что, разговаривая с ним, вызвал бы с его стороны согласие дать из его конюшни лошадей, и мы с багажом этим проскочили бы до самого Петербурга. Но поздно уже. В настоящем мы влачимся ощупью, словно калики перехожие, мерзнем. Меня снова охватил бред, и, как доказательство, подъезжая к одной деревне, возница останавливает лошадь, а сам идет вперед и откидывает заграждение, мешавшее проехать дальше. Я объяснил себе это тем, что, как бывает в деревнях, заграждение служит препятствием свободно выходить скоту на поле и топтать пашни... Это в пору-то зимы, когда все пашни покрыты густым слоем снега? Мы проехали благополучно, ню вскоре за сим через десять-пятнадцать верст та же оказия. В крайнем доме на околице фонарь, в окне виден свет. Не успел возчик и здесь удалить подобное заграждение, как мужской голос спросил: «Кто едет?» Подошел к саням, за ним другой, третий: «Приказано задерживать и препровождать в волость: поляки банду собирают...» — «Да ведь мы русские, а не поляки...» — «Нам дела нет, в волости разберут». Нас и вещи наши препроводили в избу. Я рад был по крайности согреться. Любопытство дозорных особенно остановилось на тяжести мешков, их сильно заинтересовало это. Степанов открыл мешки, и я познакомился только здесь с их содержанием. Любопытные же не были удовлетворены, надеясь, вероятно, встретить пули и пр. принадлежности банды, и хотя вполне убедились, что мы русские, но все же рано утром на подводе и с конвоем нас препроводили в волость, которая находилась еще в нескольких верстах от места нашего задержания.
Там, в правлении, под накопившимся с избытком чувством досады на все и вся, я накинулся на первого попавшего мне под руку молодого человека, оказавшегося писарем. В резких выражениях заметил ему о нарушении права задерживать ни в чем не повинных русских людей в дороге, причем предъявил свидетельство, выданное из полка об отставке34. Прочитав бумагу, смущенный писарь тотчас извинился в ошибочности моего задержания и, возвратив ее, распорядился о заготовлении лошадей для дальнейшего моего следования к одной из ближайших станций ж. дороги. Но вслед за сим прошу представить мое крайнее изумление, когда на предложение Степанову о предъявлении таковой же бумаги, у него не оказалось ее!?—«В таком случае, извините, я должен буду задержать вас до прибытия волостного старшины»,— заметил Степанову 557


писарь... Мне было досадно: я вижу лошадей, готовых подхватить меня к намеченной станции, а коллега мой растерялся? Подкупить писаря у меня не находилось столько денег, бросить товарища, а самому удрать — мучила совесть. Тут как на грех внесены были и грузные мешки, как свидетели наших подвигов, и о тяжести которых привезшие нас сумели растолковать писарю по содержанию в них. Любознательность писаря не ограничилась их видом, и он попросил вскрыть их, что и выполнил не без смущения Степанов. Оказались типографские принадлежности, а с ними и готовые прокламации—«как льется польская кровь, а с нею русская и за что она льется?»35.
Удовлетворив себя содержанием листка, писарь обратился в мою сторону и в форме ультиматума произнес: «Извините, но теперь я вынужден задержать и вас до приезда старшины. Вы позволите, однако, один из этих листков обратить в мою собственность?» — закончил он наивным вопросом.— «Не только один, но и всем содержимым в мешках можете теперь распорядиться как своим достоянием»,— ответил я с досадою и вышел через сени в другое помещение, где ожидал меня и товарища изготовленный чай.
Глава VI
Не могу пройти молчанием, что свидетелем нашего злосчастья была молодая девица из крестьян, фамилию которой так и не узнал. Много выказала она задушевного участия ко мне, много выговорила она в то же время нелестного молодому волостному писарю из неокончивших, сколько помню, курс какого-то технического заведения, по поводу задержания. Последний, видимо, был поражен и колебался под ударами нравственного бичевания этой славной девушки, даже в конце прослезившейся. Он только повторял в оправдание: «Понятые видели».— «Понятые ваши бараны! они не понимают подчас того, что видят»,— возражала энергично девица, отстаивая нашу свободу. Факт этот глубоко запал в мою душу, как бы напоминая собой долго тлевшую под спудом крепостничества искру, в момент освобождения выразившуюся пламенем. Нас доставили в г. Остров и ввели в помещение одного из местных правительственных учреждений. Здесь мы условились о соответственных показаниях, которых я держался до конца 36. Прошел вечер, наступила ночь. Много за это время перебывало личностей: тот спросит, другой тоже, но подлежало ли это их ведению, известно не было. Я был нравственно и физически крайне утомлен, голова разболелась. Ночью вздремнул, расположившись в чем был на одном из канцелярских столов, изобразив из попавшихся под руку «дел» изголовье. Долго ли, мало ли продолжалось это, но около 3 часов ночи я пробудился от шума. Была получена от Псковского губернатора телеграмма произвести предварительное дознание и заключить в местную тюрьму до дальнейших распоряжений. Так началась моя Одиссея. Меня провели в другую комнату, должно быть, в настоящее «присутствие», чему свидетельствовали и подлежащие атрибуты. Не удостоив предложением сесть, прокурор, или стряпчий, наверно не могу сказать, насупив брови и наморщив чело, вероятно, с целью придать соответствующий делу авантаж, произвел обычного вида допрос. Выразив крайнее сомнение к моим ответам, а еще более моему документу, выданному по месту служения об отставке, и (подозревая во мне скорее студента, чем офицера, он после кратко произнесенных увещательных слов заметил, что всякий подложный документ усугубляет меру ответственности. После того меня отвели в тюрьму, где, заботливо обшарив, заключили на замок. Огляделся я: камера небольшая, узкая, аршин 14 квадратных; кверху оконце, внизу под ним прилажены нары; ко всему камера холодная, а на дворе стоял мороз, который не позволил мне ощутить на первых порах холод при входе в эту 553


каюту и выразить протест. Ударами кулака в дверь я нарушил сон сторожа, других хранителей не было, который и явился на мой энергический зов, но на ясно поставленный вопрос о холоде, получил в ответ, что утром будет истоплено, а теперь не время. Нужно было покориться. Свернувшись калачом на голых нарах, укрывшись имевшимся при себе теплым пальто, употребив шапку с кулаком под голову, я не спал, а бредил весь остаток ночи. Тяжелы и неутешительны были те думы. Утром натопили печь, начались посещения камеры, все это лицами, занимающими административное положение в городе; каждому желалось увидеть, что это за зверь такой «нигилист», название, особенно пущенное в обращение после известного пожара в Петербурге на Щукином дворе, с добавлением новой клички «бунтаря!» Оглядев меня с ног до головы и найдя все в настоящем виде, одни отступали, а другие, посмелее, решались обменяться двумя-тремя словами; но на обращение об улучшении моей обстановки, хотя бы о возможности иметь соломенный тюфяк или подстилку, они только пожимали плечами, как бы говоря: это не наше дело, и тоже исчезали. Зато удивил меня не то смотритель тюрьмы, не то попечитель, когда к означенной выше просьбе я присовокупил просьбу о книге. Он отступил от меня, расширив очи и процедил таинственно: «Таких книг у меня нет... Есть Островский, но Вы ведь читать его не будете?» Предлагаю читателю судить, что он подразумевал под словами «таких книг». Я уверил его, что именно Островский и будет подходящей для меня книгой, что он и не замедлил исполнить. Всех лучше и внимательнее оказался отставной моряк и чуть ли по должности не исправник или городничий. Он тотчас же распорядился, чтобы у меня был тюфяк, подушка, разрешил курение, обещал книг — и все это без предварительной с моей стороны просьбы. За то чуть не ежедневно в течение недели, которую я здесь отсидел, забегал в номер знакомый мне прокурор или стряпчий, вымогал от меня дознание, добиваясь настоятельно, чтобы я отказался от присвоенного мною звания офицера, назвавшись, разумеется, студентом, что напоминало мне невольно сцену Гоголя о капитане Копейкине. Через неделю меня препроводили в Псков. Во главе браво скакал полицеймейстер на паре, а я с добрым исправником, конвоировавшим меня из Острова, тряслись за ним на дрожках, едва поспевая. Полицеймейстер был тот самый, который получил некогда известность по истории с Якушкиным, собирателем былин и сказок. Остановись перед тюрьмой и ловко соскочив с экипажа, полицеймейстер в упор к исправнику произнес: «Пожалуйте!»,— указывая на дверь, ведущую в острог. Недоумевающий исправник, комично отретировавшись в сторону, скромно заметил: «Нет, это вот они»,— указывая на меня. «Ну так Вы пожалуйте»,— словно ему было все равно. Снова дверь захлопнулась за мной, снова сижу в одиночном заключении. Но это испытание было куда хуже, чем в Острове. Там хоть меньше грязи было, здесь же из рук вон что: собачья конура и к довершению всего вонючая большая параша на случай испражнения! Пища скудная, из общего приварка арестантской кухни, в которой «крупа за крупинкой гонялась с дубинкой». Хлеб ржаной и невыпеченный, и к довершению — у дверей часовой и у окна тоже. Большим испытанием было для меня лишиться курения, и оно-то меня и постигло здесь. Несмотря, однако, на это, чья-то благодетельная рука, надо думать арестантская, каждый вечер просовывала в маленькое дверное отверстие с десяток папирос. Как будто понимала эта добрая душа всю пытку такого лишения. С какой жадностью, помню, накидывался на эти папиросы, появлявшиеся для меня в урочное время, словно манна с неба. Сделал и смотритель уступку относительно книг, не допускавший раньше такой контрабанды. Принес он мне без конца и начала какое-то малоизвестное для меня «Новоселье», что-то вроде собрания повестей. Вручая книгу, предупре559


дил, чтобы я заботливо прятал на случай посещения полицеймейстера, что, разумеется, я и исполнял. На другой день по прибытии моем в Псков тот же полицеймейстер повез меня на показ к губернатору, поставив особняком под аркою в зале. Кроме 5—6 просителей из крестьян, других лиц не было. Показался губернатор, он нес свою фигуру с апломбом высокопоставленного в провинции администратора, причем припомнился мне и Щедрин с его «Помпадурами». Подошел он к первому крестьянину, а тот ни слова не произнося, бух в ноги и протянул прошение. «Встань, я не бог!» — произнес внушительно его превосходительство, передавая прошение сопровождавшему его чиновнику. Ни слова не ответив на прошение, губернатор передвинулся к другому крестьянину, который в свою очередь стал на колени... «Дурррак!» — заметил губернатор, на сей раз с повышением тона. Он обошел всех и от всех получил коленопреклонение. Губернатор, как видно, не находил нужным вступать с крестьянами в объяснения, а предоставлял это возможности познакомиться по их прошениям. Он подошел наконец и ко мне. «Вам что?» — послышал я вопрос, словно я имел к нему надобность. Тут, семеня ногами, подскочил полицеймейстер и что-то шепнул ему. «А—а— а—а»,— потянулась эта начальная буква родного алфавита, теряясь где- то в глубине зала,— «поедете в Петербург!» — отчеканил он в конец и затем исчез. Позже узнал, что это протяжное «а» было следствием такого же сомнения, чтобы я был действительно офицер. Продержали меня в этой ужасной Псковской камере недели полторы. Из посетителей, которым мог бы предъявить претензию, случился раз вице-губернатор Родзянко. Дверь моя нарочно была открыта настежь, но он мимоходом, как-то косячком взглянул на меня и убрался скоро вон. Я остался в той же грязи и смраде. Не имел даже перемены чистого белья. Не мог добиться собственных денег, отобранных раньше, и которые могли бы служить большим подспорьем в настоящем. Но, слава богу! под конвоем двух жандармов меня двинули наконец в Петербург. По приезде туда высадили из вагона после того, как убралась публика, и затем, проводив боковыми ходами и посадив в карету, повезли куда-то. Церемония эта, чем далее, все более принимала для меня таинственный характер. Сдавалось, как будто хотят и освободить, ведь ничего не нашли преступного,— но нет, провезли меня мимо того учреждения, которому сдают таковых; вон мелькнула и моя квартира на Мойке, болезненно сжалось сердце — миновали и ее... Повернули к Троицкому мосту. На горизонте при вечерних сумерках вырезался шпиц Петропавловской церкви, а когда я, не будучи в состоянии добиться от спутника моего, куда же наконец едем, размышлял о Телушкине и его смелости подняться на шпиц собора, как кони бежали уже по Троицкому мосту, и собор подвигался все ближе и ближе ко мне... Понял я наконец, где должна быть моя пристань. С моста круто повернули налево, проехали сквозные каменные с аркою воротя и остановились у комендантского дома. Внутренность дома мне была хорошо известна раньше, когда я, будучи еще ребенком, посещал Скобелева, виновника смерти моего отца при взятии «Воли». Настоящий спутник мой был заменен другим, который на этот раз повел меня какими-то крепостными вавилонами пешком, изгибавшимися направо и налево, и привел в такое место, что если бы оставил меня одного, то я не мог бы выбраться на свет божий. Не ручаюсь, чтобы не принимало участие тут и мое распаленное воображение, а вместе с тем и гробовое молчание этого нового спутника. Наконец мы у цели; распахнулись двери, и передо мною длинный коридор с одним окном в железном переплете в перспективе. Ряд дверей направо и налево, охраняемых часовыми, которые отдали честь моему спутнику. Щелкнул замок, отворилась одна из них, и я очутился в обширной комнате, которой я 'приветливо улыбнулся после ряда предшествовавших испытаний.
560


«Не так черт страшен, как его малюют»,--произнес доселе молчавший проводник мой, плац-адъютант, заметив на лице моем улыбку и явно относя ее к обычным этого рода явлениям у всех арестованных, находивших противоречие с действительностью по рассказам о легендарных мешках и тому подобных местах заключений в Петропавловской крепости. Я помню признание одного из арестованных,-который на предложение председателя комиссии занять место в кресле с благодарностью уклонился от этого из опасения, что кресло вместе с ним может опуститься в трюм на предмет должного воздаяния в случае могущего быть запирательства.
Помещение мое имело на этот раз до 150 квадратных шагов и аршин 6-ти или более высоты. В нем не было ни нар, ни этой зловонной параши; в нем стояла кровать железная с матрацем, чистым постельным бельем, подушкою, одеялом, столиком возле, лампою на нем, стулом. Для отправления естественных потребностей служит клозет на рельсах, который сквозным сделанным отверстием в нижней части коридорной стены мог по надобности быть то в комнате, то в коридоре.
— Ну, а курить можно? — спросил я несмело.
— Как же,— но только более положенных от казны 10 папиррс в сутки вы должны будете покупать на свои деньги.
— А книги?
— Получите и книги, если желаете: у нас существует на этот предмет и библиотека.
— Ну, а вот у меня,— тут я конфузливо замялся,— грязное белье: желательно было бы... но сменить его нечем, чтобы...
— Не беспокойтесь,— предупредил меня догадливый адъютант.— Да не угодно ли вам и в баню, кстати она есть, а там и чистое белье получите.
— Так скоро? — спросил я, предполагая, что грязное на мне белье получит обеление в той же бане.
— Нет, вы смените его на казенное.
«Тьфу!—подумал я,— какая метаморфоза!». Адъютант вызвал кого- то в роде надсмотрщика, распорядился, чтобы меня провели в баню, приготовили чай, книги, папиросы и, пожелав всякого благополучия, вышел. Я вымылся, выпарился, залег в кровать, попивая чай с книгой в руке, с папиросою в зубах и вполне, что называется, сибаритствуя, внутренне соглашался с плац-адъютантом, что «не так черт страшен, как его малюют». А потом? — потом крепко уснул, пробудясь около 10 или 11 часов утра.
Прожив неделю, другую, удобство это, однако, не мирило с тою нравственною пыткою, которая заметно стала одолевать меня одиночным заключением. Что-то одуряющее охватывало мой духовный мир, словно я заживо погребен в какой-то склеп. Все живущее с его суетой отошло куда-то далеко-далеко, а взамен насунулось нечто тяжелое, напоминающее memento mori37. Слышу острый кашель, надорванной жизни таковым же одиночеством соседа; слышу бой курантов Петропавловского собора — боже, как надоела эта музыка, назойливо пилящая твою душу в известный час и одним и тем же мотивом. Не живет, а гаснет человек постепенно в таком заточении,— какая-то бессильная злоба овладевает им. Ну чем, например, виноват часовой, что ему приказали от времени до времени наблюдать за вами сквозь проделанное в двери оконце. Вот он осторожно поднимает крышку оконца, глаз его проникает во внутрь комнаты; вы же, предупрежденный легким движением этой крышки и зная, к чему это ведет, шлете в упор направленному на вас испытующему взору высунутый язык! «На, мол, полюбуйся, в каком настроении душа...» Часовой, как бы воочию убеждаясь, что дело одиночества вашего идет успешно, о чем свидетельствует и показанный ему беспричинно 561


язык как явный признак вашего умопомрачения, так же осторожно опускает крышку и проходит с тем же намерением оперирования души другого заключенного. Там случается уже что-то иное, ибо часовой посылает ему «косматого черта» и сплевывает досаду. Утром молча врываются к вам 3 человека: один возится у печи, другой метет, третий приносит чай, все это совершается под наблюдением жандарма и без разговоров. Только надсмотрщику можете сказать, что вам нужно, да и от них получите только лаконическое «да» и «нет», и с этим остаетесь до обеда, вечернего часа, и так ежедневно. Собственный костюм ваш до белья включительно отобран и хранится особо, взамен выдаются казенное белье, халат, чулки и туфли. Только недостает колпака, чтобы походить на заключенного в доме умалишенных. Собственный костюм получается в том случае, если разрешена вам получасовая прогулка вне помещения или вас вызывают в следственную комиссию, по возвращении откуда все это вновь отбирается и вы опять в больничном костюме. Пять-шесть месяцев выдержали меня в крепости. Не знаю, кого благодарить, но последнее время меня перевели в лучший каземат. Говорю — лучший потому, что здесь я мог разнообразить себя из амбразуры видом Невы, катающимися по ней; в том же помещении окна выходили во внутрь двора и были замазаны какою-то сплошной краской. Здесь же приветливее: ко мне слетались в амбразуру голуби, привадил я их к себе крошками от стола. Но бывало и здесь подчас жутко, это когда раздавался надо мною пушечный залп, как явный вестник для населения о прибыли воды и могущего быть наводнения. Невольно при этом являлось опасение той же участи, которая постигла когда-то княжну Тараканову. За это время вызывали меня в комиссию, подвергая разного рода вопросам и очным ставкам по делу «Земля и воля», ню никакой, однако же, фактической прикосновенности не оказывалось38. Член тогдашней комиссии генерал Огарев, обладатель позументной фабрики, благодаря которой позументы нашли вскоре широкое распространение в армии, особенно горячился, упрекая меня в упорном запирательстве. Он настолько старался раздувать размеры Мариенгаузенского дела, что ежеминутно готов был, казалось, ожидать вторжения тех же польских банд и в пределы Псковской губернии!.. Сенатор Жданов, он же председатель комиссии, был несколько снисходительнее, он только пожимал плечами и разводил руками. Генерал Дренякин, перед тем усмиривший волнение в Кандеевке Пензенской губ. при введении уставных грамот, как-то терялся. Последний во время поездки с ним для обыска моей квартиры, не найдя ничего компрометирующего, кроме стакана с остатком чая, заметил: «Как, однако, торопились, что и чай оставили недопитым»!.. Возвращаясь же обратно, с соболезнованием заметил: «Напрасно по прибытии в Петербург не пытались обратиться ко мне». Не знаю, что он подразумевал под этим, но данный совет этот как бы задним числом напомнил ходячий афоризм: снявши голову, по волосам не плачут. Я понимал положение комиссии, они руководились «делом», по которому я уволен был в отставку. «Хорошо же,— думалось мне,— ‘Зарекомендован в нем, если меня не могут считать неприкосновенным и в этом «новом для меня деле». Я не выдержал и тут же открыл причину их сомнений и просил не принимать в руководство дела, тайно расследованного, но, однако, ничего не помогло.
Глава VII
После долгих тасканий в комиссию наступил продолжительный перерыв, словно между сторонами требовалась передышка. Накануне меня снабдили бумагой, чернилами и пером, благожелательно выразив, что я могу изложить на ней все то, что могло бы послужить моему облегче562


нию. Но мог ли я с этим помириться, если настоящее дело по существу есть не что иное, как продукт взведенных на меня тайных изветов и доносов, по которым без проведенного следствия по закону и суда я был извергнут из полка? Мало того: я отправился затем в Петербург, чтобы у самого источника правосудия найти правду и справедливость, а мне в ответ: потерпи казак, атаманом будешь! Но терпение при иных настроениях не всегда бывает повадливо — оно у меня лопнуло. В таком приблизительно роде записку я и переслал в комиссию.
Но, покуда что, в течение периода выжидательного положения мне пришлось узнать случайно о близком соседстве со мною по заключению Писарева, сотрудника и соредактора журнала «Русское слово». Арестован он был за помещение статьи о брошюре Шедоферота 39. Лично я не был с ,ним знаком, но сужу по портрету. Случилось так, что обходившему один раз заключенных плац-майору, добрейшему и внимательному старику к положению последних, одновременно отворили двери как в мою, так и в камеру в том же коридоре, помещавшуюся напротив,— я тотчас же признал его. Сидел он в кровати полураздетым, опахнувшись одеялом; выглядел больным. Наблюдения мои были прерваны входом плац- майора и в мою камеру.— «Нездоров!»—произнес он, кивнув головою в сторону.— «Ну, а у вас как?» —«Ничего»,— отвечаю я.— «Значит, как у Бисмарка: nichts 40?» — заметил он, добродушно улыбаясь.— «Должно быть однородно по выносливости нашей, полковник...» — «Правда, правда,— прервал он меня,— русский человек и в несчастьи вынослив. Вот почему Бисмарк, прожив четыре года у нас посланником, на память вырезал на своем перстне это загадочное для него русское слово». Сделав кое-какие распоряжения надзирателю относительного соблюдения удобств в помещении и пожелав здоровья мне,— вышел. Вновь брякнул дверной замок за ним, и я по-прожнему в одиночестве. А как хотелось продлить присутствие этого доброго старика, умевшего под оболочкой простодушной иронии облегчить страдания заключенного; как не похож он был на забронированного тюремного чиновника, сроднившегося с мыслью только притиснуть арестованного. Он, как я узнал позже, не только далек был этого, но оделял Писарева пищею от своего стола, находя неудобным для пользования казенным пайком по нездоровью пациента.
Долго ли, мало ли находился я после этого на отсидке в Петропавловской крепости, но в один из поздних уже летних дней келья моя снова распахнулась, и на пороге появился на этот раз плац-адъютант, за ним надзиратель с принадлежащими мне вещами. Предложив мне перерядиться вплоть до белья в свою собственность, сам временно удалился. Так как до сего времени мое посещение комиссии ограничивалось переодеванием только внешнего костюма, то у меня мелькнула мысль: «Не сменился ли гнев на милость, и меня хотят освободить?» Когда же я обрядился в свой костюм, от которого пахнуло цейхаузом, появился вновь и плац-адъютант. Предложив следовать за ним, привел меня в незнакомое уже мне помещение, где сдал на попечение другому адъютанту, совершив какую-то канцелярскую обрядность с ним по поводу, вероятно, сдачи. С этим новым проводником мы оставляем канцелярию и выходим вниз, где стоит карета, готовая принять нас. Обменявшись взаимными услугами, кому из нас двух попасть в нее первым, я, после настойчиво предложенной чести выполнить это первенство мне, полез в карету. За мной последовал и спутник. Дверцы захлопнулись, и мы помчались по широким улицам Петербурга — но куда? Сосед на вопросы отмалчивался, а с этим стали гаснуть мало-помалу и надежды на лучший исход. Окончательно же погасли, когда мы прибыли на вокзал Варш[авской] железной дороги. Здесь меня заключили в отдельную комнату и для охраны приставили двух часовых с ружьем и примкнутыми 563


к ним штыками. Затем, когда вокзал очистился от публики, таинственно проводили к 1поезду, отходившему в Динабург, на котором в купе 3-го класса, отделявшего меня от пассажиров железною решеткою, и поместили вместе с часовыми. Тут, при содействующих пассажирах, особенно из лиц женского пола, кормивших меня вкусными пирожками, которыми подкармливал столь усердно часовых, я узнал, что меня везут в те пределы, где абсолютно владычествовал апокалипсический зверь — Муравьев, сменивший генерал-губернаторство Назимова. «Я не из тех Муравьевых,— вещал этот зверь полякам,— которых вешают, а который сам вешает!» Прошу представить мое положение при таком сообщении. «Вот тебе бабушка и Юрьев день!»—оставалось мне воскликнуть. Значит комиссия прямо направила меня в его чудовищную пасть,— дело плохо. Но вот и Динабург, меня препроводили к коменданту, от него прямо в крепость41. «Какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний»,— мелькнуло у меня в голове, лишь только брякнул тяжелый засов входных ворот, и я увидел в разновидных костюмах гулявших лиц по внутреннему двору, то были инсургенты разных национальностей. Едва я мог обмолвиться с кем-либо, как меня тотчас поволокли в одиночную камеру. Обстоятельство это вызвало сенсационный слух, о котором скажу в своем месте.
Крайне неряшливое помещение по сравнению с петербургским вызвало с моей стороны протест, что нисколько не побудило смотрителя принять меры улучшения,— все сводилось к афоризму, господствующему, по-видимому, в этой крепостной тюрьме: назвавшись груздем, полезай в кузов! С такой же односторонностью относился [к] удовлетворению пищей по «положению» для арестанта, а не подследственного из привилегированных. Убедительная логика смотрителя вскоре меня примирила со всеми этими лишениями, когда вспомнил о таком же «положении» в Острове и Пскове. Эти дефекты возмещались со стороны тех же арестованных: меня снабдили тюфяком, простыней, одеялом и подушкой, кормили чуть не из ресторана; поили чаем, кофе и шоколадом! я дивился, откуда, из каких причин ко мне такое расположение?
Дня три-четыре продолжалось так, а затем перевели в другую тюрьму на Форштадте. Это было вновь отстроенное здание, трехэтажное, не столь грозное, как крепость, но не менее внушительное и своими кельями и запорами; но все это растворялось, как воск от огня, как оказалось впоследствии, перед силой заключенных в этой тюрьме людей, состоявших из богатых помещиков, их детей, ксендзов, находившихся под следствием, к каковому присоединили и меня со Степановым, прибывшим позже или ранее — сказать точно не могу.
Здесь пришлось познакомиться с Риком, помещиком в Мариенгаузене, графом Молем, Гребницким и многими другими. По окончании следствия и суда над заключенными в тюрьме на Форштадте переводили таковых в крепость и затем уже согласно наложенной для них сентенции Муравьевым высылали куда следовало. Я же, как видно, и Степанов* по прибытии в Динабург, вероятно, ошибочно заключены были прямо в крепость, что и вызвало, как заметил раньше, сенсационный слух. Не знаю уже, какое впечатление произвел бы он на меня, если бы содержание его не осталось для меня в ту пору тайной. Мне сообщили впоследствии, что по приказу Муравьева предполагалась какая-то особого» рода виселица, на которой и надлежало мне быть повешенным. Ничего, добрую репутацию составил о себе Муравьев!
Тюрьма на Форштадте замётно отзывалась новизной, начиная от крашеного пола до стен и потолка безукоризненной белизны. Меня поместили в келье третьего этажа по соседству с Гребницким, что давало возможность познакомиться с ним ранее, чем с другими. Кельи разделены были длинным коридором с окнами в обоих концах и по жандарму 564


для наблюдения. В середине того же коридора с одной стороны вкраплялась обширная комната размером в четыре или пять келий соседних ей. Комната эта напомнила мне рекреационный зал в кадетских корпусах, каковым использована была нами и в настоящем случае, равно служила местом сборища и во время обеда. Где, в каком из этих этажей были заключены или арестованы женщины, доподлинно сказать не могу, но видеть некоторых приходилось мне и в третьем этаже. Может быть, это приходившие родственники для свиданий,— но если, с другой стороны, для этого отведена была комната в караульне при входе в тюрьму? Объяснить этого иначе не могу, как только действием могущественного капитала, заключавшегося не в одной именитости находившихся здесь людей, но и в действительности пользовавшихся крупными денежными средствами. Под такою оборотною стороною дела не могло вынести тюремное начальство, начиная с главного надзирателя до последнего жандарма, и было парализовано в требуемой от них бдительности законом.
Внутри тюрьмы мы пользовались полной свободой, и все эти замки, засовы получали номинальное значение. Не лишне присовокупить, что u slowo honorum 42, рыцарский пережиток шляхетства, данное во избежание ответственности, не мало импонировало нравственную сторону того же начальства. В случае посещения нас кем-либо из высокопоставленных лиц по данному сигналу извне мы тотчас находились в замкнутом положении в своих кельях. Словом,— «carpe diem — бери день, пользуйся настоящим временем», казалось, связало обе стороны крепко. Караул был с внешней стороны, но и его легко обходили. Да и где было бороться противной стороне, если сами жандармы находились чуть не па полном пансионе у заключенных. Кроме получаемых денежных наград до завтраков и обедов от нашего стола, они не чужды были апельсинам, которые пожирали чрезмерно в жаркую летнюю пору...
Таким образом, капитал превратил людей с разновидными убеждениями и социальными положениями в одну общую компактно-конкретную коммуну равноправных по содержанию в тюрьме. Не знаю, входил ли в тот же общий коммунальный расчет и казенный паек,— думаю, что остался вознаграждением надзирателей. Так по крайней мере относилась этика капитала ко всему казенному, в чем пришлось убедиться замещением полушубка казенного у одного из ссылаемых в Сибирь полушубком лучшего качества из общей суммы коммуны. Из той же суммы производился расход на обед, чай и сахар, если не доставлялось в качестве жертвы из города. Все это делилось поровну, всем заведы- вал один из выборных, преимущественно из ксендзов, пользовавшихся уважением.
В один из начальных дней моего пребывания в Динабургской тюрьме пришлось узнать о расстреле Муравьевым молодого графа Платера, сопровождавшего транспорт с оружием через имение графа Моля. Не могу сказать, насколько в этом провозе оружия принимал участие последний, но он был арестован и оставался в тюрьме после выбытия моего. Населявшие его имение старообрядцы, поднятые на ноги не столько провозом оружия, как говорили, сколько провокаторским способом воздействия в данном случае, нагрели руки расхищением имущества Моля. В доме его, добавляет молва, находился железный шкаф с деньгами, которыми родилось желание поживиться. Проломив в нем отверстие и просовывая в него руки с алчностью захватить как можно больше золота, при обратном пути их платились жестокими ранами, доходившими до ампутирования топором кисти у иного.
Сироковский 43 — этот крупный козырь в польском повстании, попавший в руки Муравьева израненным! С каким демоническим злорадством издевался он над его ранами и довудством44 над бандами «плутов и карманников», не пощадив его чина полковника в русской службе) 37 Заказ № 1031
565


Одновременно с таким причитанием у Муравьева было опасение имевшемуся вероятию, что польский козырь этот может ускользнуть из рук его, имея крупные связи в России и за границей,— получит помилование и каковое близко — о, как он опасался, как торопился над выполнением сентенций повешения, что сам был, казалось, готов заменить роль палача и повесить... Так передавали мне позже.
Весьма естественно, что анормальность жизни среди заключенных в тюрьме, взбученных слухами и фактами, не могла отлагать должной компенсации в организме каждого, тем не менее такое «уравнение действующих сил» и достигалось. Так, например, скажу о моем соседе по келье—Гребницком. Обладая правом поместного превосходства над другими помещиками по имущественному цензу, так и по традиции предков, он удерживал за собой вместе с тем право и нравственной заботы о благе своего края. Это был аристократ английского пошиба, перенесенный на почву польских политических взглядов «не позволим», чем гордился и отличался, например, от графа Моля и других не менее крупных собственников, видимо принимаемых им за parvenus 45. От этих двух, как от фокуса, разветвлялись все остальные до полного демократизма, взиравшего на первых не без чувства скрытой злобы и иронии, затаенных в настоящем,— это была молодежь — студенты. Далее шли ксендзы, старавшиеся под оболочкой христианского социализма сгладить всю разновидность, начиная от аристократа до холопа и разных национальностей. Помимо специального труда, которому предавался каждый из этих разновидностей, находили досуг и для развлечения в той общей рекреационной большой комнате, в которой, как сказал выше, производился обед. Стушевывалось «до панибратства» графское достоинство Моля в настоящее время, подхватывал он какого-нибудь мазура и, вспоминая прошлое, пускался с ним в мазурку под музыку, импровизированную на гребенках. Этот танец служил образцом его искусства, говорил он, когда он, будучи гусаром, отличался в высших сферах и приглашаем был на придворные балы самим государем-императором! Гребницкий же, игнорируя искусство Моля, предпочитал показывать себя в плоскости драться на рапирах, в чем оказывал не малые дефекты, забывая, что в халате и туфлях он не походил на Баярда sans peur et reproche46, a скорее на рыцаря печального образа,— вскоре отступал, путаясь в своей хламиде и теряя туфли. Однако духом не угасал, в нем жива была наследственность славных предков. Собственным иждивением сформировал партию повстанцев, стал во главе ее, но простирать свои действия до кровавой стычки помешал прибывший жандарм с уполномочием арестовать его. Относил ли Гребницкий такое обстоятельство к предчувствию ранее или простому доносу, не знаю; но помню, что в тюрьме он был мистик и вращался в области больше оккульстических явлений и спиритических сеансов, распространенных среди нас. Он верил в сообщность загробного мира с миром реальным, и помню, как один раз появившееся в газетах сообщение о каких-то таинственных стуках, повторявшихся несколько раз в одном доме, при тщательном исследовании о причинах этого оставалось неизвестным — Гребницкий был сильно огорчен, когда впротивовес первому сообщению в той же газете появилось новое, что причина заключалась в опыте над электрическим проводом, соединенным студентами-шалунами в Риге с соседним им домом.
Как ни странен был Гребницкий, но по сравнению с другими он представлялся мне единственным из всех мыслящим существом. Он указывал на своих именитых товарищей как на главную причину упадка родины в прошлом и настоящем, в изолировании их от интересов народной жизни и утрату достигнуть чрез то самостоятельной по примеру Англии Конституции; к тому еще если бы не блажь 3-го мая 1791 г. выкинуть кем-то слово: «не позволяй», сорвавши единогласный сейм47. Затем 566


в восстании 1794 г. Костюшко принял диктаторство, дело было успешно вначале, но был разбит русскими и произнес пророчески, бросая саблю: «finis Poloniae»48.
Рик — это был обыкновенный кавалерийский офицер, кажется, с прибавкой вначале барон и фон, со всеми свойствами, принадлежащими человеку этого рода оружия. Он и семья его, как видно, знакомы были с светлейшим Суворовым ранее, что заметно отразилось на них и в на- стоящем. Сестра Рика, бойкая девица, познакомилась со мной. Она передала мне, что по делу брата была вызвана в следственную комиссию и, как говорится по-польски, дала показание — «в роде зайонца до гуры ногами»49. Я упрекнул ее брата, что не дал Степанову своих лошадей, на которых могли бы прямо до Острова проехать, чем мерзнуть всю ночь на каких-то клячах и затем с багажом, содержание коего мне не было известно, попасть в самую пасть!»... «Да, если бы ведать было можно и знать»,— покачала она грустно головою в ответ. Из этого можно заключить, что не только мужчины извне могли проникнуть в камеру под предлогом свидания, но и женщины. Видал я один раз жену графа Моля, красивую и молодую — днем; не знаю верить ли или не верить переданным рассказам близко его знавших. Будучи бездетным в течение двух лет женитьбы с нею, он вошел в такие интимные отношения с главным надзирателем тюрьмы, что тот допустил его проводить не только дни с супругою, но даже и ночи. Он из опасения якобы лишиться по суду графского и других причитающихся ему достоинств пожелал до суда над ним передать все это в наследие хотя бы своему будущему ребенку. Не знаю, достиг ли он цели.
Так коротали мы время. Библиотеки по примеру петропавловской тюрьмы в Петербурге не было; книги, вино, хотя бы для поддержания здоровья, получались обычным путем той же контрабанды; надоели мазурка, борьба на рапирах — сменялось это игрой в шахматы. Помню раз, как заинтересованный удачным выходом моего противника, бывшего саперного офицера, игра была прервана вызовом его куда-то. Долго ждал его возвращения и не дождался... Оказалось, что по муравьевской конфирмации отправили его ad patres50!.. Взгрустнулось мне!... Да как же иначе: человек был жив только, радостен и нет его! Мы все молитвенно перекрестились в поминовение его души. Это не было проявлением испуга или нечаянности — далеко нет, так как давно перешли в область пережитков при действиях Муравьева и чего ожидал каждый из заключенных. Это было началом того экстатического настроения, которое перешло тотчас в один из польских гимнов страдающей родины, а затем сменилось марсельезой, на которую с усердием налегла молодежь, подкрепляя тем дух стариков, с своей стороны ей подтягивающих. Один раз посетил нас и Муравьев — обращение его было самое бесцеремонное, что особенно поражало титулованных. «Ты кто такой?» — обратился он к одному.— «Я...» — и замялся продолжать. «Спрашиваю: как тебя звать?» «Граф Тышкевич!» — ответил на это гордо спрошенный. Выразив на лице своем ироническую гримасу, Муравьев продолжал: «Какой ты граф, если сидишь в тюрьме, ты ничего более, как польская...» — тут он добавил такое слово, что повторить его не решаюсь. Нашелся и скульптор сред нас, который вскоре воспроизвел невзрачную фигуру именитого посетителя из хлеба, живо напоминавшую слова Гоголя, как иногда природа бывает не особенно заботлива в создании иного человека.
Подошло и мое время,— вызвали в военно-судную комиссию. На этот раз она состояла из трех или четырех обер-офицеров и штаб-офицера председателем. Не день или два, а около месяца в разные промежутки его судили и рядили, и пришли к постановлению, которое я выслушал: «оставить меня под негласный надзор полиции с предоставлением права выбора мне места жительства на то». Сообщив об этом, Председатель 567
31*


присовокупил: беспокоимся мы все же за конфирмацию, которая должна последовать от Муравьева. Опасение сбылось: Муравьев — [в] память о котором предлагали и мне позже внести лепту на сооружение мавзолея, отчего я имел фактическое основание отказаться — конфирмовал меня на десять лет в каторжную работу51. Видимо, он руководился мотивами, по которым был я исключен из службы в отставку. Генерал Ковалевский, он же комендант Динабурга, прочитав конфирмацию, назвал его ни более, ни менее, как «кровожадным зверем».
Всего замечательнее, что, выслушав в числе других, осужденных в разной степени, ту же конфирмацию Муравьева, подходит ко мне по окончании процессуальной стороны дела, заключавшейся в забронировании площади войском, на которой мы были собраны, один из поляков, дарит мне дубленку и, обмениваясь фамилией, говорит: «В нашей судьбе вмешалась крупная ошибка: то, что военный суд предназначил вам — получил я; а то, что мне — получили вы». «Как так?» — «Очень просто: Муравьев искал недостающего для него печатника в Мариенгаузене, а этим был я, он и обменял нас ролями». Нас тотчас разобщили по группам: его не знаю в какую, а меня в каторжную и под надлежащим конвоем в пересыльную тюрьму, где уже по надлежащему и содержали. Я утратил в памяти о фамилии, сообщившего qui pro quo, но мог бы он и позже сообщить об этом в печати — в момент же нашей спешной группировки у меня не нашлось и материала, чтобы записать его фамилию.
Глава VIII
...1865 года, раннею весною, я снова топал в Петербург, но на этот раз в качестве арестанта и в обществе прибывших со мной политических из поляков для следования в Сибирь. В пересыльной тюрьме, где нас временно заключили, посетил меня В. М. Белозерский. Напряженные заботы сберечь существование «Основы», скоро, впрочем, приостановленной, видимо, отпечатались на его наружности. Служа постоянной мишенью разного рода цензурных придирок, он не избегал одновременно и случайных нашествий в свою квартиру агентов тайной полиции в видах обрести что-либо к его обвинению и аресту, случаев же на то было не мало, в особенности после смерти Шевченко. Прах последнего надлежало перевезти для погребения в указанное самим усопшим место возле Канева. Маскируя цели, местная шляхта распространила слух, что вместо тела Шевченко провозятся в гробу ножи для повторения резни Железняка и Гонты. Не знаем, насколько верить этому рассказу, тем не менее гроб вскрыли, что было сделано больше для почитателей поэта, пожелавших с ним проститься, чем в видах удостоверения распространившихся слухов. Посетил пас Суворов, бывший тогда генерал-губернатор Петербурга, которому подана была мной докладная записка о пересмотре моего дела в связи с делом, по коему исключен из военной службы, но, по выражению Суворова, насколько в то время был силен Муравьев, я мог заключить только, что записка моя погибнет в волнах Леты...52 После нескольких дней пребывания в Петербурге — засадили нас наконец в какие-то некомфортабельные, без рессор, кареты с железными решетчатыми прутьями в окнах и препроводили на вокзал железной дороги. Там последовали очередные свистки локомотива, и мы двинулись dahin, dahin, wo die Citronen blühen...53
Долго я смотрел на Петербург, утопавший в вечерних лучах заходящего солнца... Первою мыслью моею было о покинутой матери, с которой я так и не простился... Только в России, подумал я, могли сложиться столь жестокие на то условия!
Ставши в новое положение социальной жизни, я почувствовал на первых порах, как будто надо мною произвели какую-то ампутацию. Как 568


с лишением руки или ноги человек скоро ориентируется, так случилось и здесь с лишением свободы. «Жизнь — беспрерывное приспособление внутренних отношений к отношениям внешнего рода»,— сказал справедливо Спенсер. Без боли и печали и я взирал на окружающее, словно так должно быть и почему бы и моему интеллекту не извлекать отсюда все то, что делает человека полнее. Мне вспомнилось нечто однородное из опыта одного заключенного, который из своей тюремной камеры изобразил такое место, куда добровольно переселился, чтобы не мешали ему заниматься наукой. И действительно, он много преуспел; изучив английский, итальянский языки, много прочел в оригинале, чего раньше не мог. Но вот мы и в Москве. Следовавших в каторжные работы заключили в колымажный двор под строгий караул; других в Титовские казармы, где содержались не так строго. Из колымажного заключения, переодевшись женщиною, один из политических — Дембровский54, сумел, однако, уйти. В Париже, по низвержении Наполеона III и образовании коммуны, Дембровский принимал в ней участие и во время расправы с нею был расстрелян. Далее маршрут наш лежал на Нижний Новгород, куда и прибыли по железной дороге. Тут пришлось несколько задержаться до уяснения порядка дальнейшего следования, так как наступала весна. Было предположение отправлять пароходом, но Волга только что вскрывалась, между тем транспорты ссыльных все прибывали и прибывали, обнаруживался недостаток помещений. Решено было отвести для этого манеж, а часть ссыльных, прибывших раньше, из категории «непривилегированных» отппавить старым, этапным порядком далее, пешком. Случился инцидент. Поляки возмутились таким распоряжением и требовали подвод, делая ссылку на распоряжение правительства, которым снабдил их Суворов. «Распоряжение это, может быть, вашего народового жон- да»,— заметил разгорячившийся полицеймейстер. Нисколько не смущаясь, один из поляков возразил: «Согласен, однако смотрите, утверждено вашим императором»,— и при этом вручил ему печатный экземпляр указа, полученный от Суворова.
В манеже содержали свободнее, что давало повод предполагать полякам, в особенности из Галиции и других мест, что к ним относятся, как к военнопленным, и что вот-вот явится какой-нибудь mémorandum Наполеона III, который возвратит их домой, но как ни подтверждалось это новыми вариантами от вновь прибывших партий, тем не менее, преследуемые теми же надеждами, поляки достигли, однако, пунктов своего назначения. Может быть, это было причиною и крайне малых побегов с ДОРОГИ.
В Нижнем я узнал о проживании в городе жены Чернышевского с двумя сыновьями-подростками. Об одном из них, кажется, меньшем тогда же говорили как об особенно развитом ребенке, подававшем большие надежды. Вместе с детьми и в сопровождении жены одного из поляков, следовавших в Сибирь, она приходила в манеж, где устроили ей серенаду. Чернышевская, как говорили, ожидала проезда мужа в ссылку, чтобы с ним проститься. Мне не пришлось ее видеть и познакомиться, так как находился в отлучке, что разрешалось нам в сопровождении конвойного55.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Речь идет о выдающемся труде Н. И. Пирогова «Вопросы жизни. Огрызок из забытых бумаг, выведенный на свет неофициальными статьями «Морского сборника» о воспитании».
2 Н. Г. Чернышевский действительно был редактором «Военного сборника» вместе с H. Н. Обручевым и В. М. Аничковым в 1858 г.
569


3 Статья «Голос из армии» была помещена в № 1 «Военного сборника» за подписью Н. Ф. Т. Статья отличалась особенной прогрессивностью взглядов и сопровождалась сочувственным примечанием от редакции.
4 Qui рго quo (франц.) — недоразумение. От латинского quid рго quo.
5 Ростовцев Я. И. (1803—1860) —генерал-адъютант, выдвинулся благодаря доносу на декабристов. С 1835 г. руководил военно-учебными заведениями. С 1856 г.— член Государственного совета.
6 Ссылка на Аландские острова была для И. Г. Жукова ссылкой на передовые позиции во время Крымской войны. Находясь там с 7 марта 1854 г. в невероятно тяжелых условиях, И. Г. Жуков принял участие в героической обороне Бомарзунда и был взят в плен французами.
7 Point d’honneur (франц.)—бесчестье. Жуков употребляет это выражение в ироническом, революционном смысле, имея в виду отсутствие «чести офицерского мундира», т. е. измену присяге на служение самодержавию.
8 Александр Фомич Погосский (1816—1874) из рядовых Егерского полка был произведен, в офицеры. Перейдя на гражданскую службу, стал издавать журнал «Солдатская беседа». В конце 1861 г. был намечен в члены общества «Земля и воля». Автор многочисленных рассказов и пьес для солдат и народа.
9 Граф Павел Евстафьевич Коцебу (1801—1884), генерал-адъютант, член Государственного совета, с 1874 г. варшавский генерал-губернатор, прославившийся зверским усмирением народных волнений.
10 crescendo (итал.) —усиливаясь.
11 Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate (итал.)—«Оставьте надежду все, сюда входящие» — цитата из «божественной комедии» Данте (надпись у входа в ад).
12 Ôte-toi de là, que je m’y mette (франц.)—убирайся отсюда, чтобы я мог занять твое место.
13 Под «честным кузнецом-гражданином» Жуков подразумевает министра Н. А. Милютина, приводя эту характеристику из стихотворения Н. А. Некрасова «К портрету Н. А. Милютина» (стихотворение приводится целиком в подстрочном примечании в рукописи Жукова, л. 13).
14 В своей речи, обращенной к польской депутации в мае 1856 г. в Варшаве, Александр II выразился: «Point de rêveries, messieurs!» («Никаких мечтаний, господа!»).
15 Речь идет о восстании -в ночь с 10 на 11 января 1863 г., вызванном крутыми реакционными мерами маркиза Александра Велепольского (1803—1867), назначенного заместителем наместника русского царя в Царстве Польском.
16 Summa summarum (лат.) — вселенная, мироздание. Жуков употребляет это выражение в смысле «положение дел» или «политическая обстановка».
17 Василий Михайлович Белозерский (1823—1899)—редактор «Основы». В 1849 г. он был выслан по делу Кирилло-Мефодиевского общества в Петрозаводск. Позднее член Государственного совета, лишен этой должности был в 1863 г. Ему было предложено уехать из Петербурга в Варшаву, где он дослуживался до.пенсии в звании члена судебной палаты (Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, М., 1958, стр. 240—243).
18 Павел Александрович Гайдебуров (1841—1893) студентом Петербургского уни- вероитета принимал участие в студенческих волнениях 1861 г., за что подвергся аресту и заключению <в Петропавловскую крепость и Кронштадтские казармы. С 1857 г. занимался литературной деятельностью, в 1866 г. был сотрудником «Современника», с 1869 г.— издатель-сотрудник «Недели».
19 Артур Виллиам Иванович Бенни (1840—1867), британский подданный, привлекался по делу о сношениях с лондонскими пропагандистами. В 1864 г. был предан суду сената и приговорен к тюремному заключению и высылке за границу с запрещением въезда в Россию.
20 Ср. Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания, стр. 321.
21 Виктор Михайлович Аничков (1830—1877), военный писатель и профессор Военной академии, принимал вместе с Н. Г. Чернышевским участие в редактировании «Военного сборника» (1858).
22 Н. И. Утин входил в центральную пятерку «Земли и воли», был организатором и автором ее журнала. Отзыв о нем И. Г Жукова свидетельствует о хорошей конспиративной постройке «пятерок».
23 Посещение А. А. Слепцовым Жукова, по-видимому, имело характер проверки новичка, намеченного к участию в обществе «Земля и воля». Магазин Н. А. Серно- Соловьевича, как указывает М. Н. Слепцова, выполнял легальные функции этого общества по распространению книг.
24 Вряд ли И. Г. Жуков имеет в виду преподавателя I киевской гимназии в 1860—- 1863 гг. В. Б. Антоновича, впоследствии профессора Киевского университета. Р. А. Тау- бин упоминает о революционных кружках на Украине, руководимых В. А. Антоновичем, братьями (Ф. и И.) Рыльскими и другими, не сообщая, к сожалению, об этих лицах никаких биографических данных («Из истории пропаганды «революционной партии» среди крестьян и солдат в годы революционной ситуации».— В кн.: «Революционная ситуация в России вД859—1861 гг.». М., 1960, стр. 390). Можно с уверенностью заключить из воспоминаний И. Г. Жукова, что последний имел дело именно с ними.
25 Л. Ф. Пантелеев в своих воспоминаниях подтверждает, что Рыльский был вы570


зван «Землей и волей» в Петербург с целью установить более определенную связь «Земли и воли» с украинским движением и что за Рыльским действительно ездил И. Г. Жуков («Воспоминания», стр. 242). По Пантелееву — это состоялось в конце 1862 г., по Жукову — можно предположить более раннюю дату.
26 Написанное И. Г. Жуковым о деле Н. Г. Чернышевского имело своим источником слухи» ходившие в обществе, поэтому не вполне точно. Жуков пишет об осуждении Чернышевского на 12 лет. На самом деле он был осужден на 14 лет каторжных работ, затем срок был смягчен наполовину, но вместе с Вилюйской ссылкой составил около 20 лет. Общее мнение о значении литературно-публицистической деятельности Чернышевского в деле его осуждения на каторгу и в ссылку Жуков передает совершенно верно.
27 Прежде чем явиться в печати, роман «Что делать?» не был известен читающей публике, но возможно, что слухи о содержании романа исходили от Пыпиных, имевших свидания с Чернышевским в крепости и переписку с ним в процессе создания «Что делать?». Так, E. Н. Пыпина сразу угадала в Рахметове черты саратовского помещика Бахметьева и т. п. (см. сб. «Николай Гаврилович Чернышевский». Саратов, 1928, стр. 306).
28 В настоящее время мы можем уточнить эту дату — 24 февраля — благодаря опубликованной В. И. Неупокоевым дате приезда Жукова и Степанова в Люценокий уезд на основании данных их следственного дела (см. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.», стр. 218).
29 Поездка в Мариенгаузен Витебской губернии была организована обществом «Земля и .воля» ввиду угрожающей обстановки, сложившейся в Люценском уезде: там производились аресты, к Мариенгаузену двигались военные команды. Решено было спешно переправить в Петербург находившуюся там тайную типографию. См. «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, стр. 218.
30 Дмитрий Тимофеевич Степанов (род. ок. 1839 1.) студентом Петербургского университета принимал участие в студенческих волнениях 1861 г. и был заключен в Петропавловскую крепость, затем в Кронштадтские казармы. По освобождении состоял под негласным надзором. В 1862 г. участник землевольческого кружка Судакевича. Жуков знал его раньше, но из конспиративных соображений умалчивает об этом в своих воспоминаниях.
В показаниях Жукова 12 марта 1863 г. имеется разноречие относительно его знакомства со Степановым. В воспоминаниях выглядит, что при поездке он совершенно не знал «анонима», а в показании записано: «...познакомился же с ним чуть ли не в Пассаже во время стрельбы в цель», и окосит эю знакомство к январю 1863 г В показании же Жуков признался, что Степанов посещал его на дому (В. И. Неу покоев. Указ, соч., стр. 217—218).
31 Жуков и Степанов остановились у однодворца Седловского, который хранил в имении Мариенгаузен типографские принадлежности и отпечатанные листы журнала «Земли и воли».
32 Барон Рик — Рык Антоний, подпоручик 18-го стрелкового батальона. 23 марта 1863 г. был заключен в Петропавловскую крепость за изготовление боевых патронов и оружия в мызе Мариенгаузена. Из крепости был отправлен в Динабург, где судился вместе со Степановым и Жуковым.
33 Клуня с выхом — сарайчик с верхом, т. е. чердаком или сеновалом.
34 Текст свидетельства об отставке, выданный И. Г. Жукову, опубликован в сб._ «Революционная ситуация...», стр. 217.
35 По-видимому, память изменила Жукову: им и Степановым был привезен из Мариенгаузена отпечатанный текст журнала «Земля и воля», а не прокламация «Льется польская кровь, льется русская кровь».
36 Как видно из следственного дела, Жуков и Степанов договорились, что будут показывать, будто они ехали в Мариенгаузен «на пирушку». Однако эта наивная выдумка не послужила к их оправданию. О показаниях их обоих см. в кн. «Революционная ситуация...», стр. 219—220.
37 memento mori (лат.) — помни о смерти.
38 Дело И. Г. Жукова с его допросами и показаниями подробно раскрыто в статье В. И. Неупокоева «К вопросу о формировании революционных настроений в русской армии накануне и в годы революционной ситуации (1859—1861 гг.)» (по материалам Динабургского процесса).— В кн.; «Революционная ситуация...», стр. 213—223. В воспоминаниях И. Г. Жукова проводится та же линия, что и в показаниях: он якобы пострадал за свою «неблагонадежность», по которой был уволен в отставку, а не за практическое выполнение задания «Земли и воли».
39 Д. И. Писарев был арестован 2 июля 1862 г. за статью, разоблачающую провокационную брошюру царского агента за границей барона Ф. И. Фиркса, который под псевдонимом Шедо-Ферроти в декабре 1861 г. выступил против Герцена. Статья Писарева в «Русском слове» помещена не была, как можно было бы заключить из воспоминаний Жукова. См. М. К. Лемке. Политические процессы в России 1860-х годов. М.— Пг.. 1923, стр. 539—548 и А. И. Герцен. Собр. соч., т. XV. Изд. АН СССР, М., 1958, 402—403.
40 Nichts (немецк.)—ничего. Как известно, Бисмарка поразила выраженная в этом слове русская выносливость.
571


41 В Динабургскую тюрьму И. Г. Жуков был доставлен в конце июня 1863 г. См. В. И. Неупокоев. Указ, соч., стр. 219.
42 S!owo honorum (польск.).— честное слово.
43 Жуков говорит о крупном революционере Сигизмунде Игнатьевиче Сераковском (1826—1863), члене общества «Земля и воля», принимавшем участие в Литовском восстании в качестве воеводы. 27 апреля 1863 г. был ранен и взят в плен, 15 июня — повешен.
44 Довудца (польск.) — предводитель, командир повстанцев.
45 Parvenais (франц.)—выскочки.
46 Sans peur et reproche (франц.) —без страха и упрека. Девиз упомянутого средневекового рыцаря.
47 Речь идет о принятии новой конституции Речи Посполитой в 1791 г. после первого раздела Польши между Пруссией, Австрией и Россией. Однако реакционные элементы призвали на помощь царское правительство, и это повлекло за собой второй раздел Польши, осуществленный Пруссией и Россией в 1793 г.
48 Fin.s Poloniae (лат.)—конец Польше. Действительно, поражение национально- освободительного восстания, возглавляемого великим польским патриотом Костюшко, закончилось третьим разделом Польши в 1795 г. между Австрией, Пруссией и Россией, и Польша перестала существовать как независимое государство.
49 Зайонц до гуры ногами, заяц вверх ногами — польское шуточное выражение, означающее заметание следов.
50 ad patres (лат.) — к праотцам.
51 Ср. В. И. Неупокоев. Указ, соч., стр. 220.
52 Записка И. Г. Жукова была датирована 2 апреля 1864 г. Содержание ее приводится В. И. Неупокоевым (указ, соч., стр. 220); о судьбе ее см. там же.
53 «Dahin, dahin, wo die Citronen bluhen»— «Туда, туда, где лимоны цветут» (Гёте «Песня Миньоны»).
54 Имеется в виду Ярослав Домбровский (1836—1871), выдающийся деятель польского революционного движения и Парижской Коммуны.
55 Относительно пребывания О. С. Чернышевской в Нижнем Новгороде И. Г. Жукову изменила память. Ольга Сократовна не могла дожидаться там Н. Г. Чернышевского: его спешно увезли прямо из Петропавловской крепости 20 мая 1864 г. через Тобольск минуя Нижний Новгород. Вернее предположить, что О. С. Чернышевская была там, когда собиралась ехать к мужу в Сибирь. Меньший сын, о котором упоминает И. Г. Жуков,— Михаил действительно ездил с матерью к отцу в 1866 г. Впоследствии он был издателем сочинений своего отца, его библиографом, историком и основателем его музея в Саратове,


В. И. Неупокоев
(Москва)
ПИСЬМО Н. И. УТИНА к ОТЦУ И. О. УТИНУ (БРЮССЕЛЬ, 5(17) ИЮЛЯ 1863 г.)
Публикуемое ниже письмо члена Центрального Комитета «Земли и воли» Николая Исааковича Утина непосредственно связано с его побегом за границу. Посылке этого письма предшествовала телеграмма из Брюсселя, подписанная «Сакали», в которой Исаак Осипович Утин уведомлялся, что его сын находится за границей.
Стремясь создать впечатление полной непричастности семьи к его исчезновению из России и снять с отца ответственность за это, Н. И. Утин подробно излагает обстоятельства, при которых он покинул родину. Нельзя считать, что здесь дается точная картина развивавшихся событий. Утин последовательно конспиративен. Он не называет имен, не дает никаких нитей в руки властей и, видимо, создает вымышленную ситуацию организации его побега за границу.
Но, несмотря на это, письмо Николая Утина существенно дополняет имеющиеся по этому вопросу сведения и подтверждает мнение о том, что его побег был вызван реальной угрозой ареста и расправы.
Письмо раскрывает конспиративную сторону деятельности «Земли и воли», ее широкую осведомленность через свою агентуру и сочувствующих ей в правительственных учреждениях лиц о самых секретных решениях властей. Это подтверждается, например, тем, что, как только Д. Степанов назвал в петербургской следственной комиссии имя Н. И. Утина, об этом сразу же стало известно руководящему центру «Земли и воли» и самому Утину. «Почти за неделю до моего ухода из Петербурга,— пишет он,— я был предупрежден как частными лицами, так и одним из лиц, которым почти всегда известно — кого правительство на'мерено арестовать, т. е. лицом, прежде мне неизвестным и принадлежащим к тайному политическому обществу,— предупрежден о том, что меня намерены арестовать».
Имя Н. И. Утина было названо Д. Степановым 25 апреля, а его побег состоялся 2 мая 1863 г. Письмо Утина дает основания утверждать, что решение о побеге было принято не только в связи с разоблачающими показаниями Д. Степанова, а несколько позднее, когда в руки властей попали и другие улики его нелегальной революционной деятельности.
Не ограничиваясь сообщением обстоятельств своего побега из России, Н. И. Утин дает яркую характеристику намерениям правительства нанести его арестом новый удар по революционно-демократической организации. Мнению правительственных кругов о том, что он — «глава всех политических действий», Н. И. Утин противопоставляет картину хорошо организованного, строго конспиративного тайного общества, имеющего 573


разветвленные связи. Принимая решение о побеге Утина за границу, руководство «Земли и воли» преследовало, на наш взгляд, цель лишить власти возможности захватить одного из ее видных руководителей.
Попытке царизма «устрашить дерзких примерною строгостью» тайная организация противопоставила свой пример, свидетельствующий, что «не всегда же будут отдаваться ему в лапы добровольно».
В письме Н. И. Утина приводятся ценные сведения, характеризующие некоторые стороны общественного движения и политическую обстановку в России в начале 60-х годов. Из них заслуживает внимания оценка столкновения революционно-демократического студенчества с либеральной профессурой по вопросу о публичных лекциях. Руководящая роль Утина в этих событиях широко известна. Он отмечает, что своим трусливым поведением либеральная профессура «наносила ущерб» революционно-демократическому движению.
Н. И. Утин дает яркое описание реакционных мер правительства в «страшное проклятое лето» 1862 г. Он разоблачает провокационную попытку царизма обвинить в петербургских пожарах революционную демократию и направить на ее представителей в лице студенчества ненависть народа. Письмо Утина дополняют свидетельства многочисленных источников о том, что полиция с провокационной целью распустила слух «об участии в поджогах студентов». Н. И. Утин с гневом осуждает многочисленные аресты и расправу властей над Н. Г. Чернышевским.
Письмо Н. И. Утина говорит о растерянности «обезумевшего окончательно от польских и русских дел» реакционного царского правительства, под носом у которого, «несмотря на все его преследования», образовалось тайное общество и распространялись революционно-демократические прокламации.
Публикуемое письмо дает и некоторые новые сведения биографии Н. И. Утина как до его побега из России, так и периода, связанного с этим событием.
Зная, что письмо будет передано властям, Утин придал ему характер политического документа, резко обличающего самодержавие, и не остановился перед прямыми выпадами против представителей высших властей. Не случайно царизм приобщил это письмо к другим материалам, послужившим основанием для вынесения ему сурового приговора.
Революционно-демократическое, глубоко патриотическое, выражающее неколебимую волю автора приносить пользу своей родине и в эмиграции, письмо Николая Исааковича Утина дает основания для суждений о конечной программной цели «Земли и воли». Этой целью являлась «свободная родина». Революционные демократы искренне и глубоко верили в неизбежность победы народа над царизмом. Выражая эту веру, Утин писал: «Время переменчиво, неверен час, будет день, когда все честные люди вернутся на свободную родину,— это мое глубокое, зрелое убеждение, которого не поколебали никакие бедствия этих двух месяцев».
Дополняя многочисленную коллекцию писем Н. И. Утина, публикуемое письмо расширяет круг источников, касающихся общественного движения 60-х годов в целом и истории «Земли и воли» в частности.
Есть основания считать, что письмо Н. И. Утина было доставлено И. О. Утину через нелегальные связи «Земли и воли» и должно было послужить доказательством его непричастности к побегу сына за границу. Вручая это письмо кн. Суворову (14/26 июля 1863 г.), И. О. Утин не передал конверта. И несмотря на то, что это вызвало многочисленные подозрения властей, он так его и не представил.
Характеризуя обстоятельства побега Н. Утина, который он ставит в прямую зависимость от «казанского заговора», Л. Пантелеев пишет «Когда мы получили наконец письмо от Утина из-за границы, у нас точ574


но гора свалилась с плеч» (см. «Воспоминания», стр. 235). С. А. Рейсер считает, что здесь имеется в виду письмо Н. И. Утина Центральному Комитету «Земли и воли», опубликованное в «Колоколе» от 15 августа 1863 г., л. 169. Трудно представить, чтобы центр тайной организации не знал о письме Утина к отцу, полученном за месяц до появления его прямого обращения к Центральному Комитету через «Колокол».
Письмо Н. И. Утина к отцу неоднократно упоминается в исторической литературе. Первую ссылку на него дают «Материалы для истории революционного движения в России в 60-х годах» (Париж, 1905). В сноске на стр. 120 указывается: «В обыске, произведенном о побеге Николая Утина, находится письмо его из Брюсселя к отцу, в коем он говорит, что решился бежать потому, что предупрежден был о возникшем на него подозрении лицом, принадлежащим тайному обществу, и что средства к побегу он получил от лиц, принадлежащих к этому обществу». Однако письмо Н. Утина ничего общего не имеет с произведенным в его кварти: ре 18 мая 1863 г. обыском.
Краткую выдержку из письма Н. Утина по всеподданнейшему докладу Петербургской следственной комиссии от 29 декабря 1863 г. приводит М. К. Лемке в своем комментарии к «Полному собранию сочинений и писем А. И. Герцена» (см. т. XVI, стр. 437).
Ссылаясь на фонд III отделения (1-я эксп., 1863 г., д. 97, ч. 90), Б. П. Козьмин делает ссылку на ту часть письма Н. Утина, которая характеризует причины, побудившие его покинуть Россию (см. «Литературное наследство», т. 62, стр. 617).
Настоящая публикация письма Н. И. Утина из Брюсселя к отцу дается с подлинника, обнаруженного нами в фондах ЦГИА Литовской ССР еще в 1950 г. (ф. 439, оп. 20, 1865 г., д. 1842, ч. 2, лл. 9—20).
Письмо написано на листах тонкой почтовой бумаги, сложенной по центру вдвое. В результате грубой прошивки и дальнейшего неаккуратного пользования текст документа сильно поврежден. Находящаяся в наших руках фотокопия была сделана еще до появления многих дальнейших дефектов. Письмо Николая Исааковича Утина публикуется в современной орфографии.
«Милый папенька!...1 Теперь только, два месяца спустя после тревожной разлуки с семьей, с родиной, могу я писать Вам... и, несмотря па эту отрадную возможность, мне все же трудно писать.., трудно потому, что мне не может не быть тяжела неизвестность того, как отнесетесь теперь ко мне Вы, семья... Мое исчезновение, мой побег был поступком слишком выходящим из ряда обычных явлений.., таким поступком, я вполне сознаю это, могли быть нарушены все прежние отношения, порваны прежние связи, я сознаю это, но тем не [менее хочу]2 думать, что семья или по крайней мере те из ее членов,, которые и прежде относились ко мне с любовью и дружбой, не изменят таковых отношений; я думаю так потому, что при всем страшном беспокойстве и тревогах, которые я доставил Вам и семье, все же чувствую, что побег мой за границу не может считаться в глазах ваших незабываемой виной. Дело вот в чем. Почти за неделю до моего ухода из Петербурга я был предупрежден как частными лицами, так и одним из лиц, которым почти всегда известно,. кого правительство намерено арестовать3, т. е. лицом, прежде мне неизвестным и принадлежащим к тайному политическому обществу,-^ предупрежден о том, что меня намерены, арестовать...4 Я молчал об этом, потому что привык к мысли, что и меня не минует общий удел людей, однажды заявивших себя противоправительственными: правительство [знает], что все делают одни и те же лица и потому арестовыва- ет тех же самых по нескольку раз, держит их по 8-ми месяцев, как Пе- чаткина5 и многих других, и затем большей частью ссылает, редко
575


оставляет на свободе... В продолжение полутона года по выходе из крепости это был уже девятый раз^ (если не больше), что меня намеревались арестовать (жизнь не совсем спокойная и завидная)этого было довольно, чтобы привыкнуть к мысли об аресте... Вслед за тем я получил более подробные и угрожающие сведения о моем положении; тогда же мне были предложены деньги для побега 7 — я отказался бежать; мысль о побеге в каком бы ни было случае — была мне слишком непривычна; я ждал ареста... Наконец, в среду, 1-го мая, я вышел из дома во 2-ом часу и отправился в канцелярию Суворова справиться о своем отпуске за границу, конечно он не был еще готов8, отсюда я намерен был отправиться за город к [коллеге одного] из своих знакомых, чтоб отдохнуть... Когда я ппошел несколько шагов, меня остановил один господин: «Вы — Николай Утин?» — Я...— «Вам угрожает опасность слишком серьезная, Вас решили погубить».— «Меня не могут погубить,— ответил я,— потому что все их обвинения будут бездоказательны, улик против меня они иметь не могут...» — «Дорогой друг, видно, что вы молоды, вы дума’ ете, что петербургское] правительство станет стесняться чем-нибудь! Оно осмеяно и опозорено тем, что, несмотря на все его преследования, у него под носом образовалось тайное общество, выпускаются тайные листы, ему надо показать, что виновник найден, и теперь вы1 избраны жертвой... Валуев9 поздравлял Александра] Николаевича 10 с открытием революционного вождя (эти идиоты воображают, что вы — глава всех политических действий!!!) п; Александр] Николаевич! в свою очепедь поздравлял с радостной вестью Потапова 12, который был весьма взбе’ шен тем, что Валуев предупредил его... эти господа, гпавда, рассуждали о том, что Вас трудно будет обвинить, Анненков 13 вел себя даже честно, сказав, что вы ни разу не были ни в чем замечены 14. Но Валуев решил, что нужно наконец устрашить дерзких примерною строгостью, и против такого человека, как вы1, все будет служить обвинением и уликою; последние прокламации рассылались в хороших богатых конвертах, если у Утина будут найдены какие-нибудь хоть похожие на те конверты 15, и это послужит достаточным обвинением'!.. Вы видите, что ожидать спокойно ареста бы'ло бы безумием, торопитесь, идемте, вы получите нужные деньги и все необходимое для побега».
Я долго не решался, я заметил этому господину о том, что могу подвергнуть ответственности Вас и в таком случае поступлю подло, а лучше погибнуть, чем стать подлецом. «Совершенно напротив,— отвечал он,— вы поступите гораздо хуже, если останетесь. Вас будут морить годы в крепости, потом приговор к смертной казни и, может быть, царская милость— каторга. Это значит навсегда сделать несчастною всю семью, навсегда разрушить ее покой, убить здоровье...16 Если можно предотвратить все это, то безрассудно и нечестно подвергать себя преждевременной гибели. Вы должны бежать, ваш отец не отвечает за Вас, вы — совершеннолетний; разные мерзавцы, конечно, захотят вытянуть из него денег, но эти же самьГе постараются вытянуть у него во сто раз больше, если вы будете в крепости 17 Наконец, вы совершенно больны, они уморят Вас. Идемте, каждая минута дорога...»
И все же я не решался..., а между [тем] все говоренное мне было ведь совершенно справедливо... Я припомнил всю свою жизнь после крепости— эта жизнь заключала в себе только тревоги и оскорбления. Еще в самой крепости начались разные недоразумения, в которых я был совершенно прав и которые оскорбляли меня до того, что я хотел тогда обратиться к Вам лично с объяснительным письмом 18. Затем история с публичными лекциями19, которая внесла новый раздор в семью и...20 преследования со стороны правительства, хотя в этой истории я тоже был совершенно прав и совершенно виновны были только одню профессора (не тем будь помянуты!), заставившие нас принять на себя всю ответствен 576


ность за закрытие лекций; скверно вели себя тогда профессора, они не понимали, что для молодых людей дороже всего честное имя и,— сознательно или нет,— наносили ущерб нам в глазах многих21, но, конечно, далеко не всех22. Затем наступило лето, страниное, проклятое лето. Я был болен, крепость лишила меня здоровых глаз, время после нее довело мои нервы до истомительного раздражения. Нужно было выехать за границу; правительство в лице Суворова находило то же необходимым. И что же? Это же самое правительство подло насмеялось надо мной 23, не пустивши меня за границу24. За что? Тогда были частые аресты, оказалось ли, что я был замешан в чем-нибудь политическом? Ничуть не бывало... Пожары — и тут великодушное правительство хотело примешать меня, оно обвиняло молодежь и меня почти главным образом в пожарах, Суворов сам решился однажды высказать мне свои милые подозрения 25; те же подозрения только более прямо высказывал он другим,— я мог бы назвать этих других... полиция пустила слух об участии в поджогах студентов и Н. Утина в народ,— это все знают26, и я рисковал, что и на меня может обрушиться справедливая народная злоба против гнусных поджигателей; правительство хотело поставить мое имя наряду с именами гнусных разбойников, воров и мошенников!! правительство радо было бы, если б меня избил народ...27 теперь, ,на свободе, я могу говорить откровенно: мне часто приходилось летом ездить на извозчиках, они рассказывали мне о том, как «повесили сына Утина, как царь пожаловал его своею царскою милостью — перекладинкою с веревками, не захотел, знать, жить в золотых палатах»... Я говорил им, что это неправда, рассказывал им студенческую историю и ее причины и в конце разговора весьма часто признавался, что я и есть «повешенный Утин», и всегда народ относился ко мне скорее с любовью, нежели с злобою (одну из подобных историй с одной бедной женщиной я рассказывал незадолго до своего ухода Соне) 28.
...А между тем вся семья была обеспокоена отказом мне в отпуске за границу; а между тем, как Вы знаете, сам Суворов изволил спрашивать у меня, «каким образом я до сих пор еще не арестован?» 29... Всех арестованных, совершенно незнакомых со мною людей допрашивали обо мне и не могли запутать меня... арестовали, наконец, самым наглым образом девушку30, виновную только в том, что я бывал в ее доме, не желая бывать нигде более для предотвращения всяких подозрений со стороны правительства,— арестовали единственно затем, чтобы выпытать что-либо обо мне, надеясь, что она как-нибудь запутает меня, ее допрашивали только обо мне, ей ставили в вину только знакомство с таким преступным и опасным человеком, как я, и за это знакомство ее хотели сослать... и снова оборвались и были скандализованы, потому что этот арест произвел говор в городе,— она не запутала меня ни одним словом и объявила, что по закону от нее не имеют право требовать, чтобы она раззнакомилась со мной...
...Хорошее лето!., а между тем мне необходимо было держать кандидатский экзамен, иначе злые языки смели бы сказать, что во...31 прежце занимались, ничего не делают, кроме вздора, что они и студентскую историю затеяли, потому что не хотели учиться; ...экзамен кандидатский — вещь не трудная, но для меня (точно так же, как и для Гени32, впрочем для Гени еще труднее по его многопредметному факультету) он был делом не легким, потому что я был в ссоре со всеми профессорами, начиная с Костомарова и кончая Сухомлиновым...
Затем, я буду краток. Осень, сменившая лето, и зима были немногим лучше: точно так же частые грозные предупреждения о том, что ночью будет обыск или арест, разные передряги и ссоры... да что же это за жизнь? жизнь, в которой нет ничего, кроме ожидания насильственной разлуки с семьей, со всем, что мило и дорого; кроме нервного раздраже577


ния и истомления до окончательного бессилия!!. И разве я не, имел характера, чтобы переламывать себя, когда это было нужно? Разве я не скрывал ото всех все эти неприятности, разве я не шатался последнюю зиму по балам и театрам для того, чтобы все видели, как я безопасно и праздно провожу свободное от занятий время? Разве я не готов был поступить в иностранное министерство, несмотря на то, что у меня, конечно, не могло быть ни малейшего желания служить петербургскому] правительству, несмотря на то, что трудный экзамен отнял бы у меня много времени от приготовления к магистрству?.. Нет! Такая жизнь доконала бы хоть кого!.. Мне необходимо было ехать за границу — это было вопросом возвращения или окончательной потери здоровья,... и вместо того идти в крепость, где они уморят, как морят Чернышевского, человека положительно невинного, и мног[их] друг[их]... Нет, правительство довольно смеялось надо мной в продолжение полутора года 33...; дать ему еще насмеяться и не только надо мной, но и над целой семьей, дать ему торжество видеть меня...34 в руках, запутанного... нет, лучше было умереть на чужбине, погибнуть во время бегства, если б оно не удалось, наказание было бы немногим страшнее, но было бы утешение, что я все сделал с своей стороны, чтобы не отдаться добровольно в кровожадные лапы... Я решился [уехать]...35 вернуться домой еще раз, проститься со всеми Вами я не мог: это было бы нечестно с моей стороны, тогда я сделал бы Вас лично соучастником своего бегства и Вы бы должны были бы отвечать за то, или мать, что вы ничего не знали., мне говорили, что через две недели я буду в состоянии писать вам...
Я отправился в незнакомый мне дом36, незнакомые люди обрили, остригли, одели меня в особый костюм, дали мне большие деньги, паспорт37, разные рекомендации к разным лицам... совсем снаряженный я снова поколебался...
На другое утро меня уже не было в Петербурге...
Как я ушел, каким путем, где я был и странствовал,— все это должно пока остаться строгой тайной, письму нельзя доверять таких вещей и с меня было взято честное слово, что я сумею хранить тайну пути и лиц...38
И мои спасители и я ошиблись: непредвиденные обстоятельства удерживали меня гораздо далее в серьезной опасности, нежели предполагалось; несмотря на услужливость и внимательность, мне встретилось на пути много неожиданных и опасных препятствий; мне пришлось терпеть многое, начиная с холода и жара и кончая отсутствием пищи, голодом... Я видел, как около меня проходили российские жандармы с арестованными, я видел, как неожиданная глупая смерть приближалась ко мне и готова была поглотить меня,— не хотелось мне умереть далеко от всех в безвестности, так что и весть о смерти вряд ли донеслась бы скоро... одна опасность еще не успела вполне исчезнуть, как явилась другая: изнурительная лихорадка; долго она мучила меня, а деньги 1200 руб. или немного более, данные мне, исчезли, платить за многое нужно было дорого, часы были проданы за 15 р. с., медальон за 50 р. с., дать Вам какую-нибудь весть о себе я не мог — это было бы слишком рискованно: я не мог двигаться с постели, я иногда проводил целые часы в забытьи, а при помощи письма на мой след могли легко напасть, и я не мог бы уйти от русского правительства, потому что, как Вы знаете, только ведь и есть в Европе три благородные страны — Англия, Бельгия и Швейцария, не выдающих эмигрантов 39.
...А срок, на который я имел разные паспорты, прошел; я оставался тверд, я не верил, что после стольких приключений сорвется и не сорвалось: самоотверженная помощь одной особы доставила мне все нужное и паспорт, и деньги,— я поправился и явился в Брюссель; дорога сюда немного расстроила меня, лихорадочные пароксизмы снова повторились, но уже в весьма слабой степени, благодаря тому вниманию и уходу, ко578


торыми я окружен,... это расстройство, однако, и было причиною, что я до сих пор не мог взять пера в руки, чтобы писать Вам... Теперь я чувствую себя хорошо и должен только глубоко сожалеть о том беспокойстве и расстройстве, которые причинил Вам и всей семье...
В конце я должен говорить о предметах весьма важных. Я за границей, на свободе. Собственно говоря, все может устроиться так, что жалеть много об оставлении мною Петербурга не придется; при известных обстоятельствах и условиях, я чувствую, что могу быть счастливым... В настоящее время я променял свою гибель и несчастье семьи на семейное спокойствие и собственную свободу. Состояние здоровья потребовало оставления Петербурга; если бы я уехал даже с правительственным паспортом, я все равно не скоро решился бы вернуться в Россию... Карьера?— но, во-1-ых, что такое карьера, для кого и зачем она? во-2-ых, мой арест во всяком случае уничтожил бы всякую возможность какой бы ни было карьеры. В-З-их, если бы даже и ничего не случилось и я бы оставался спокойно в России, то дверь к какой бы то ни было карьере была для меня все равно навсегда заперта; Вы это сами видели с -моим поступлением в иностран[ное] министерство; правда, эти господа обещали, что можно будет впоследствии, но ведь они всегда «кормят завтраками»,— это та же история, что с заграничным паспортом в прошлое лето; наконец, спросите даже таких людей, которые лично мне не симпатизируют, не сочувствуют и совета которых касательно меня в чем- нибудь другом я, конечно, не желал бы, чтоб кто-либо выслушивал, а особенно Вы; напр[имер], спросите Бориса 40, он сам говорил мне, что всякая дорога к правительственной службе закрыта для меня навсегда, что мне никогда не дозволят стать тем, чем я единственно и желал быть и для чего я хотел держать магистрский экзамен, т. е. профессором. Что же после этого? — Мне оставалось одно только — серьезная литература, т. е. ученые статьи и публицистика, этим я принес бы пользу и России, но ведь от этого я не отказываюсь и теперь: я не искал свободы для того, чтобы вести жизнь праздную,— бездельничанье противно,— я, конечно, буду за границей заниматься весьма серьезно и весьма много, и занятия, конечно, будут успешнее, нежели бы в России. Я буду заниматься и писать; я надеюсь, что мне удастся печатать некоторые вещи и в России, если же это оказалось бы невозможным, я скоро усвою себе французский язык и буду публиковать свои статьи здесь: серьезная а не ходульная ученость и дельная искренняя публицистика всегда найдут себе ход и оценку в западной литературе...
Таким образом, я лишился двух вещей незаменимых в настоящее время, но которые раньше или позже должны быть доступны мне, как и всем изгнанникам, я лишился родины и семьи. Но время переменчиво, неровен час, будет день, когда все честные люди вернутся на свободную родину,— это мое глубокое зрелое убеждение, которого не поколебали никакие бедствия этих 2-х месяцев... Наконец, как Вы, так и вообще семья, часто ездите за границу, и я всегда найду возможность видеться с вами, только не в вероломной Австрии 41 и не в петербургской Пруссии...
Затем вы позволите мне говорить о пункте крайне безотлагательном. в настоящее время, говоря проще, о деньгах. Вы знаете, что у меня нет ничего своего теперь, несмотря на то, что пока я живу, не нуждаясь в необходимом, благодаря особым причинам; у меня нет ничего, кроме долга, простирающегося до полторы тысячи русских рублей... я конечно не имел права и не одолжил этих денег, ручаясь за возвращение их вашим именем; они были даны мне просто с тем, чтобы я возвратил их тогда только, когда в состоянии буду это сделать и чтобы не стеснялся; но я, конечно, стесняюсь и не желал бы заставить этих честных людей потерять такую огромную сумму... Оставляя Россию, я сознавал, что вместе с тем могу лишиться всех средств, получаемых от Вас, такое 579


сознание не должно быть Вам неприятно, а напротив, оно показывает, что я сознавал всю важность своего поступка, что он может при неблагоприятных обстоятельствах даже порвать неразрывные узы семьи (повторяю то, что сказал в начале письма). В таком случае, я, конечно, стал бы работать из-за куска хлеба, самостоятельные и переводные на разные] языки статьи могли бы доставлять мне кусок хлеба, я попытался бы отыскать в Лондоне место на конторе, учил бы детей... Конечно, такой хлеб был бы весьма скуден; конечно, я должен бы отказаться от всякой мысли приобретать нужные знания для самого себя, пришлось бы работать всякий вздор... Но... уже то самое, что я решаюсь писать теперь Вам о денежном вопросе, показывает, что я надеюсь на решение другого рода с вашей стороны. Я надеюсь так потому, что полагаю, что только сын, обесчестивший и опозоривший имя отца, лишается им всех средств, а для того, чтобы обесчестить имя отца, сын должен сделать что- нибудь бесчестное, подлое. Что касается меня, то моя совесть спокойна и чиста, я смело и прямо могу глядеть в глаза целому свету, я всегда носил честно Ваше имя! Скромность здесь неуместна: не воображая про себя ничего особенного, я знаю — знают это и другие,— что меня всегда уважали все, не исключая моих врагов; меня могли недолюбливать, но не могли не уважать во мне человека честного, серьезного и с головою, а таким я всегда был и останусь42. Даже то пошлое название, которым имеют обыкновение пользоваться против своих противников мелкие завистники и крупные враги,— название труса не может быть дано мне: когда пред студентскою историей я знал, что меня арестуют, вы, можег быть, знаете, что меня уговаривали бежать, я отказался, потому что долг и честь требовали, чтоб я оставался; Вы знаете также, что мне тогда угрожали арестантские роты,— я оставался спокойно все лето, несмотря на то, что мне и тогда предлагали бежать, оставался потому, что арестовывали весьма многих из замешанных в студентской истории и я один не желал избегать общей участи... я оставался и теперь спокойно, в ожидании крепости, в продолжение целой недели, я решился уйти только тогда, когда увидел, что правительство, обезумевшее окончательно от польских и русских дел, решилось меня погубить во что бы то ни стало, для примера... нужно было и ему показать пример, что не всегда же будут отдаваться ему в лапы добровольно... Довольно!..
Затем, не мне, конечно, высчитывать и говорить Вам, сколько бы мне нужно было денег и тому подобное; Вы сами знаете и решите это, я должен заметить только, что жить мне придется в Лондоне, что пока расходы будут большие и что у меня нет теперь ни белья, ни платья, ни книг...
Я глубоко прошу Вас не оставить меня, по получении этого письма, без скорейших известий, я буду очень благодарен, если Вы уведомите меня телеграфом, как в прошлый раз43, т. е. на имя Сакали 44. Письмо так же, как и деньги, я прошу Вас адресовать следующим образом: Bruxelles, Мг. Demètre Sakali. Poste-restante; это все равно и так же верно, как и на мое собственное имя, на которое нельзя адресовать, потому что, не имея своего паспорта, я не могу получить с почты застрахованного письма, а у банкира — денег. При этом я просил бы Вас, что по той же самой денежной бумаге я мог бы, в случае надобности, получить деньги и в Лондоне. Это вот почему: теперь я еще в Брюсселе, потому что не совсем здоров, но я не знаю еще, имею ли я право оставаться здесь дальше и так же ли безопасно здесь, как и в Лондоне. На днях я все это узнаю, и если останусь дожидать Вашего ответа здесь или если придется уехать, то уведомлю Вас. Тогда я попрошу Вас послать мне письмо прямо в Лондон и прямо на мое имя, poste-restante; деньги же в таком случае я, вероятно, буду получать у Henri Clarke, брата Алек- с[андра] Филипповича45, хотя адреса его я не знаю.
Затем мне остается только извиниться пред Вами за то, что письмо 580


длинно и скверно написано: в этом виноваты лихорадка и отвычка писать.
Крепко и много целую Вас, милый папенька, и всех наших.
Многолюбящий сын Ваш
Николай Утин.»
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Многоточия принадлежат автору письма.
2 Здесь и в дальнейшем в квадратные скобки заключены слова, прочитанные пред* положительно, в местах порчи текста под прошивкой или не дописанные автором письма.
3 Вся фраза кончая словом «арестовать» подчеркнута красным карандашом.
4 Конец фразы со слова «предупрежден» подчеркнут красным карандашом.
5 Евгений Петрович Печаткин (1838—1918) был тесно связан с Н. Утиным. Разрабатывая план массового обыска весной 1862 г., III отделение (см. записку III отделения «О чрезвычайных мерах» от 27.IV 1862 г.—«Красный архив», 1928, т. 29, стр. 183—188) в списке намечавшихся к обыску 50 лиц поместило Печаткина вместе с Утиным и Гога- беридзе под общей рубрикой «Бывшие студенты здешнего университета». В донесениях III отделения указывалось, что Печаткин вместе с другими студентами (Студентский, Утин, Гогоберидзе, Кюн и др.) входил в круг «особенно близких лиц» Н. Г. Чернышевского. Арестовывался в июле 1862 г. по делу «карманной типографии» П. Баллода.
6 Здесь и в дальнейшем все подчеркивания принадлежат автору письма.
7 Слова «вслед за тем» и далее «для побега» подчеркнуты красным карандашом.
8 Фраза подчеркнута красным карандашом.
9 П. А. Валуев (1814—1890) — министр внутренних дел (1861—1868).
10 Видимо, здесь речь идет об Александре II.
11 Фраза подчеркнута красным карандашом.
12 А. Л. Потапов (1818—1886)—управляющий III отделением и начальник штаба корпуса жандармов (1861—1864).
13 Петербургский обер-полицмейстер. По словам М. К. Лемке, «только и бредивший искоренением начавшейся крамолы, которую понимал не шире и не глубже своих будочников». См. «Политические процессы в России 1860-х годов», 1923, стр. 184.
14 Со слова «рассуждали» до «замечено» подчеркнуто красным карандашом.
15 Слова от «последние» до «конверты» подчеркнуты красным карандашом.
16 Далее одно слово не поддается чтению, текст испорчен прошивкой.
17 Далее зачеркнуто рукой автора письма «Вы это знаете».
18 Возможно, здесь идет речь о столкновениях Н. Утина с его братом профессором Б. Утиным, либералом.
19 Н. Утин входил в состав студенческого комитета, принявшего решение о прекращении публичных лекций в знак протеста против ареста и высылки (6 марта 1862 г.) профессора П. В. Павлова за его речь о тысячелетии России. Б. Утин вместе со Спа- совичем, Стасюлевичем и Костомаровым выступал против этого решения, что, возможно, и внесло «новый раздор в семью».
20 Далее одно слово не поддается чтению, по смыслу возможно «новые».
21 Далее рукой Утина зачеркнуто «если не всех».
22 Данное место письма Утина разоблачает трусливую, непоследовательную позицию, которую заняла либеральная профессура в вопросе прекращения публичных лекций. Под людьми, вставшими на защиту студенчества, видимо, подразумевается Н. Г. Чернышевский и его статья «Научились ли?», опубликованная в 4 кн. «Современника» за 1862 год, стр. 145—146 (Полное собрание сочинений, т. 10, 1951, стр. 168— 180). В защиту студенчества в «С.-Петербургских ведомостях» (№ 104) со статьей «Учиться, но как?» выступил также П. Л. Лавров.
23 Эти слова фразы подчеркнуты красным карандашом,
24 Выезд за границу Н. Утину был запрещен циркуляром Министерства внутренних дел 1. VII 1862 г., № 1645.
25 Последние две фразы подчеркнуты красным карандашом.
26 Письмо Н. И. Утина дает еще одно подтверждение тому, как реакция использовала петербургские пожары для террора против революционных демократов. Однако Утин несколько преувеличивает свою роль. Возлагая ответственность за пожары на революционную часть студенчества, власти называли идейным вдохновителем этих поджогов Н. Г. Чернышевского. См. «Красный архив», 1928, т. 29, стр. 177.
27 Далее одно слово не поддается чтению.
28 Сестра Н. Утина.
29 Последние слова от «сам Суворов» подчеркнуты красным карандашом.
30 Здесь, видимо, имеется в виду Антонина Петровна Блюммер, в доме которой, по сведениям полиции, Утин «часто бывал». Арестованная в мае 1862 г., А. П. Блюмм ‘р была выслана в Воронеж.
38 Заказ № 1031
581


31 Текст испорчен прошивкой; следующие несколько слов не поддаются расшифровке.
32 Брат Н. И. Утина — Евгений Утин.
33 Конец фразы подчеркнут красным карандашом.
34 Далее несколько слов не поддаются прочтению, текст испорчен прошивкой.
35 Последние три слова подчеркнуты красным карандашом.
36 Л. Ф. Пантелеев утверждает, что это была квартира петербургского чиновника Лескова, жившего в доме Туляковских бань. См. «Воспоминания», стр. 324.
37 Фраза подчеркнута красным карандашом.
38 Конец фразы начиная «с меня» подчеркнут красным карандашом.
39 «Благородство» швейцарского правительства не помешало ему выдать в 1872 г в руки царского правительства Нечаева, а английскому — помогать царизму шпионить за Герценом.
40 Брат Н. И. Утина, Борис Исаакович, профессор государственного права Петербургского университета.
41 Слова «часто ездите за границу», «возможность видеться», «не в вероломной» подчеркнуты красным карандашом.
42 Слова «я всегда был и останусь» подчеркнуты красным карандашом.
43 Слова «уведомите меня телеграфом, как в прошлый раз» подчеркнуты красным карандашом.
44 Видимо, после получения 1 июля 1863 г. телеграммы из Брюсселя за подписью «Сакали», уведомлявшей И. О. Утина о нахождении его сына за границей, он направил на это имя ответную телеграмму.
45 А. Ф. Кларк, британский подданный, муж сестры Н. И. Утина Софьи.


БИБЛИОГРАФИЯ
3. Д. Виноград
(Москва)
КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ 1850—1860-х ГОДОВ
УКАЗАТЕЛЬ СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ*
ОСНОВОПОЛОЖНИКИ МАРКСИЗМА-ЛЕНИНИЗМА
Маркс К. Политические партии в Англии.—Положение в Европе.— Соч., т. 12, с. 519—520.
Маркс К. Вопрос об отмене крепостного права в России.— Соч., т. 12, с. 605—608.
Маркс К. Письмо Энгельсу 8 октября 1858 г.— Соч., т. XXII, с. 362.
Маркс К. Об освобождении крестьян в России.— Соч., т. 12, с. 692—701.
Маркс К. Перспективы войны в Европе.— Соч., т. 13, с. 178.
Маркс К. Письмо Энгельсу 13 декабря 1859 г.— Соч., т. XXII, с. 468.
Маркс К. Письмо Энгельсу 11 января 1860 г.— Соч., т. XXII, с. 474.
Энгельс Ф. Савойя, Ницца и Рейн.— Соч., т. 13, с. 633, 635—636.
Маркс К- Да-да Фогт и его исследования. «Sine studio».— Соч., т. 14, с. 509—510.
Маркс К. Россия использует Австрию.— Варшавский конгресс.— Соч., т. 15, с. 184—185.
Маркс К. Речь на польском митинге в Лондоне 22 января 1867 года.— Соч., т. 16, с. 207.
Энгельс Ф. Социальные отношения в России.— Соч., т. XV, с. 254—255.
Маркс К. Конспект «Трудов Податной комиссии».— Архив Маркса и Энгельса, т. XIII, с. 32.
ЭнгельсФ. Вильгельм Вольф.— Соч., т. XV, с. 342.
Энгельс Ф. Европейские рабочие в 1877 г.— Соч., т. XV, с. 407—408.
Маркс К. Скребицкий А. «Крестьянское дело в царствование императора Александра II». Бонн на Рейне, 1862 г., т. I.— Архив Маркса и Энгельса, т. XII, с. 35.
Маркс К. Заметки о реформе 1861 г. и пореформенном развитии России.— Архив
Маркса и Энгельса, т. XII, с. 3—28.
Энгельс Ф. Послесловие к статье «Социальные отношения в России».— Соч., т. XVI, ч. 2, с. 395, 398.
Ленин В. И. Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности.— Соч., т. 3, с. 157—212.
Л е н и н В. И. Случайные заметки.— Соч., т. 4, с. 379.
Ленин В. И. Рабочая партия и крестьянство.— Соч., т. 4, с. 394—396.
Ленин В. И. Гонители земства и Аннибалы либерализма.— Соч., т. 5, с. 56.
Л е н и н В. И. К деревенской бедноте.— Соч., т. 6, с. 384.
Ленин В. И. Аграрная программа либералов.— Соч., т. 8, с. 293.
Ленин В. И. Проект речи по аграрному вопросу во второй Государственной думе.— Соч., т. 12, с. 236—237.
Ленин В. И. Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905—1907 годов.— Соч., т. 13, с. 216—217.
* Высказывания классиков марксизм-а-ленинизма приведены в хронологической последовательности написания работ. Вся остальная литература дана в хронологии изданий.
В библиографию не включены общие работы по революционному движению данного периода.
583
38*


Ленин В. И. Аграрный вопрос в России к концу XIX века.— Соч., т. 15, с. 61—62.
Ленин В. И. Аграрные прения в III Думе.— Соч., т. 15, с. 281.
Ленин В. И. Как социалисты-революционеры подводят итоги революции и как революция подвела итоги социалистам-революционерам.— Соч., т. 15, с. 308.
Ленин В. И. Пятидесятилетие падения крепостного права.— Соч., т. 17, с. 64—67 Л е н и н В. И. По поводу юбилея.— Соч., т. 17, с. 84—92.
Л е Н'и н В. И. «Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция.— Соч., т. 17, с. 93—101.
Л е н и н В. И. Памяти Герцена.— Соч., т. 18, с. 14.
Л е н и н В. Й. Кадеты и аграрный вопрос.— Соч., т. 18, с. 259.
Л^енин В. И. Либеральное подкрашивание крепостничества.— Соч., т. 18, с. 554— 555.
Л е н и н В. И. Крах II Интернационала.— Соч., т. 21, с. 190.
Ленин В. И. О государстве. Лекция в Свердловском университете 11 июля 1919 г.— Соч., т. 29, с. 439, 446—447.
РАБОТЫ ПЬ ВСЕМУ ПЕРИОДУ
ДешалытИ. Л. К вопросу выявления и отбора документов для публикации на тему: отмена крепостного права в России и крестьянское движение. (На основе анализа сборника документов «Отмена крепостного права»).— «Труды Моск. гос. историкоархивного ин-та», 1957, т. 10, с. 262—275.
Литвак Б. Г. Советская историография реформы 19 февраля 1861 г.— «История СССР», М., 1960, № 6, с. 99—120.
Зайончковский П. А. Советская историография реформы 1861 года.— «Вопросы истории», М., 1961, № 2, с. 85—104.
Источники
Крестьянское движение 1827—1869 гг., вып. 1—2. Подгот. к печати Е. А. Мороховец.
! М., 1931.
Аграрный вопрос и крестьянское движение 50—70-х годов XIX в. Вступ. ст. и прим. И. Л. Морозова. М.—Л., 1936, LXXX, 512 с.
Сельское хозяйство и аграрные отношения. Сост. П. В. Гугушвили, т. 1—2. Тбилиси, 1937—1950. Приводятся данные о крестьянских волнениях в Грузии с первой половины XIX в. по 1862 г.
Положение крестьян в Западной Белоруссии в XIX в. [1828—1869 гг.]. Предисл. В. Пичета.^—«Красный архив», М., 1940, № 1, с. 177—218.
Крестьянское движение в Армении в XIX веке. Сост. В. Рштуни при участии К. Степаняна. Ереван, 1948, 407 с.
Документы по истории Балкарии 40—90 гг. XIX в. Сост. Е. О. Крикунова. Нальчик, 1959, 262 с.
Крестьянское движение в Смоленской губернии в период первой революционной ситуации в России. Предисл. Г Рябкова.— В кн.: «Материалы по изучению Смоленской области», вып 4. Смоленск, 1961, с. 253—299.
Литература
Пи чет а В. И. История крестьянских волнений в России. Минск, 1923, 155 с.
Шаханов Н. П. Крестьянское движение на территории ИПО. Краткий очерк. Москва— Иваново, 1931, 88 с.
Кулакова В. Крестьянская реформа 1861 года.— «Исторический журнал», М., 1938, № И, с. 55—68. Приводятся данные о волнениях крестьян в 50—60-х годах XIX в.
Колесников А. И. Реформа 1861 года на юге Украины.—«Труды Ист. фак-та Одесского гос. ун-та», 1939, т. 1, с. 131—161.
Фрайман А. Л. Отмена крепостного права в России. Л., 1939, 100 с.
Дружинин H. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева, т. 1—2. М.—Л., 1946—1958.
Щепетов К. Н. Крепостное право в вотчинах Шереметевых (1708—1885). Под ред. И. И. Полосина. М., 1947, 378 с.
Ахалая И. Д. Крестьянская реформа в Мегрелии. Автореферат дисс. Тбилиси, 1949, 19 с, Приведены данные о крестьянском движении в 1857—1863 гг.
Ах об ад зе М. В. Крестьянское движение в Грузии накануне отмены крепостного права (1857—1864 гг.). Автореферат дисс. Тбилиси, 1953, 19 с.
Койстинен Г. С. Проведение крестьянской реформы 1861 г. в Петербургский губернии. Автореферат дисс. Махачкала, 1953, 17 с.
Дружинин H. М. Конфликт между производительными силами и феодальными отношениями накануне реформы 1861 года.— «Вопросы истории»,, М., 1954, № 7, с. 56—76.
Дзидзария Г. А. Антифеодальные крестьянские выступления в предреформснной Абхазии [1820—1868 гг.].—«Труды Абхазского ин-та яз., Лит-ры и истории», Сухуми, 1955. т. 26, с. 3—21.
584


Фильгус В. Е. Крестьянский вопрос и русская армия в период подготовки и проведения крестьянской реформы.— «Ученые записки Астраханского пед. ин-та», 1955, т. 4, с. 39—66.
Брежго Б. Р Очерки по истории крестьянских движений-в Латгалии, 1577—1907. Рига, 1956, 171 с.
Ванеев 3. Н. Крестьянский вопрос и крестьянское движение в Юго-Осетии в XIX веке. Цхинвали, 1956, 470 с.
Ханларян Л. А. К характеристике армянской деревни дореформенного периода (40—60-е годы XIX в.).— «Исторические записки», М., 1956, № 58, с. 145—185.
Кун тиков И. Н. Крестьянское движение в России в XIX веке. (Обзор документ, материалов Центр, гос. военно-ист. архива СССР).— «Вопросы истории», М., 1957, № 8, с. 143—153.
Максименко М. Крестьянское движение в Таврической губернии накануне и после отмены крепостного права [1845—1863 гг.]. Симферополь, 1957, 102 с.
Булдаков К. А. Государственные крестьяне Костромской губернии от реформы П. Д. Киселева до отмены крепостного права (1839—1866 гг.). Автореферат дисс. М., 1958, 15 с.
Л а з у т к а С. А. О воспроизводстве феодального хозяйства и разорении крестьян в Литве накануне восстания 1863—1864 годов [50—60-е годы XIX в.].— «Вопросы истории», М., 1958, № 8, с. 114—125.
Л аз утка С. А. Революционная ситуация 1859—1862 гг. в Литве. (Предпосылки восстания 1863—1864 гг.). Автореферат дисс. М., 1958, 17 с.
Булдаков К. А. Положение государственных крестьян после реформы П. Д. Киселева и классовая борьба в 40—60-х гг. XIX века. (По материалам Костромской Губ ).— «Ученые записки Костромского пед. ин-та», 1960, вып. 7, с. 86—123.
Игнатович И. И. Волнения крестьян князя М. В. Кочубея в Саратовской и Самарской губерниях в 1860—1862 гг.— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, с. 176—189.
Лазутка С. А. Революционная ситуация 1859—1862 гг. в Литве.— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, с. 480—501.
Нечкина М. В. Революционная ситуация в России в исходе 1850-х — начале 1860-х годов.— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, с. 3—14.
Шепукова H. М. Изменение удельного веса помещичьих крестьян в составе населения Европейской России в XVIII — первой половине XIX в. (1718—1858 гг.). Автореферат дисс. М., 1960, 22 с. Имеются упоминания о крестьянских волнениях 50—60-х годов XIX в.
Кирьянов П. П. иТелкова H. Н. К столетию падения крепостного права в России. (По материалам Рязанской губ.).—«Ученые записки Рязанского пед. ин-та», 1961, т. 28. Историко-краевед. сборник, с. 93—107.
Лейкина-Свирская В. Р. Столетие первой революционной ситуации и падения крепостного права в России. Л., 1961, 66 с. На обл. загл.: Столетие падения крепостного права.
Харитонова Ю. и Щербаков Д. Крестьянское движение в Калужской губернии (1861—1917 гг.). Калуга, 1961, 159 с.
КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ПЕРЕД РЕФОРМОЙ 1861 г.
Источники
Волнения крепостных крестьян села Красный Кут [Славяносербского уезда Екате- ринославской губернии. 1853 г.]. Предисл. А. Шапиро.—«Красный архив», М., 1936, т. 4, с. 151—157.
Словутинский С. Т. Генерал Измайлов и его дворня. Отрывки из воспоминаний. М.— Л., 1937, X, 465 с., 26 вкл. л., илл., с. 338—461. Крестьянские волнения в Рязанской губернии (1847—1858 гг.).
О правительственных мерах для подавления народных волнений в период отмены крепостного права. [Публ. документов 1857—1861 гг.]. Вводная ст. П. А. Зайончков- ского.— «Исторический архив», М., 1957, № 1, с. 151—193.
Крестьянское движение 1858 г в Эстонии. [Документы подгот. О. Я. Варес, Ю. Ю. Кахк, X. А. Пииримяэ и В. М. Файнштейн. Вводная ст. Ю. Ю. Кахка].—«Исторический архив», М., 1958, № 4, с. 122—140.
Литература
КоцЕ. Волнения крепостных в Николаевскую эпоху.—«Русское прошлое», Пг., 1923, кн. 2, с. 74—88. Имеются данные также о волнениях второй половины 50-х годов XIX в. ’
Коц Е. К выяснению причин крестьянских волнений в Николаевскую эпоху.—«Архив истории труда в России», Пг., 1923, кн. 9, с. 42 53.
Игнатович И. И. Основные черты крестьянских волнений перед освобождением. [1826—1861 гг.].—В кн.: Игнатович И. И. Борьба крестьян за освобождение. Л.—М, 1924, с. 189—211.
585


Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. Изд. 3-е, доп. Л., 1925, 405, II с.
Писарев В. И. Крепостная деревня на Дону во второй четверти XIX века. (На основании неизд. материалов).— «Известия Донского гос. ун-та». Ростов-на-Дону, 1925, т. 6, с. 82—94.
Добротвор Н. Борьба тульских .крестьян с помещиками (с 1843 по 1861 г.).—«Тульский край», 1926, № 2, с. 20—22.
Покровский JW. Н. Чернышевский и крестьянское движение конца 1850-х годов.— «Историк-марксист», М., 1928, т. 10, с. 3—12.
Кармин М. С. Крестьянское движение в Рязанской губернии в 50-х годах XIX века. Рязань, 1929, 47 с.
Скитский Б. В. Назрановское возмущение 1858 г. (Страница из истории ингушского народа). Владикавказ, 1930, 16 с.
Лурье Г. Питейные бунты 1859 года и П. П. Линьков-Кочкин. (По арх. материалам).— «Звенья», М.— Л., 1934, № 3—4, с. 426—469.
Перепеченко П. Восстание крепостных помещика Калантарова. 1853 г.— «Борьба классов», М., 1934, № 12, с. 90—92.
Шапиро А. Крестьянское движение в России в годы Крымской войны.— «Борьба классов», М., 1936, № 10, с. 73—81.
Панкратова А. М. Чернышевский и крестьянская реформа 1861 года.— В кн.: «Н. Г. Чернышевский. Сб. статей к 50-летию со дня смерти великого революционера-демократа». Саратов, 1939, с. 52—92.
Попов А. К вопросу о революционных выступлениях коми крестьянства в XIX веке.— В кн.: «Документы о революционном выступлении устькуломсюих крестьян 1841 — 1843 гг.». Сыктывкар, 1939, с. 3—30.
Линков Я- И. Крестьянское движение в России во время Крымской войны 1853— 1856 гг. М., 1940, 112 с.
Роз ум М. А. К истории крестьянских движений в России в 50—60-х годах XIX века. Волнения крестьян в Бежецком уезде Тверской губ. и Салтыков-Щедрин. Калинин, 1940, 36 с. («Ученые записки Калининского пед. ин-та», т. 9, вып. 3).
Линков Я. Крепостное крестьянство в России накануне реформы 1861 года. [50-с годы XIX в.].— «Исторический журнал», М., 1941, № 2, с. 31—42, илл.
Габричидзе М. Волнение помещичьих крестьян в Имеретии в 1857 г.— «Исторический вестник Арх. упр-ния МВД Груз. ССР», Тбилиси, 1945, № 1, с. 291—332.
Улащик Н. Крепостная деревня Литвы и Западной Белоруссии накануне реформы 1861 года.—«Вопросы истории», М., 1948, № 12, с. 51—66. Данные о крестьянских волнениях 1857—1861 гг.
Корсаков И. М. Разгром питейных домов на территории Мордовии (1859).— «Записки научно-исслед. ин-та при Сов. Мин. Мордовской АССР», Саранск, 1949, № 11, с. 132—154.
Крикунов В. П. Крестьянская реформа-1861 года в Ставропольской губернии. Ставрополь, 1949, 84 с. Приведены данные о волнениях крестьян в 50-х годах XIX в.
Вульфсон Г. Н. Борьба вокруг реформы 1861 года в Казанской губернии. [1858— 1861 гг.]. Автореферат дисс. М., 1950, 20 с.
Лемонджава Д. М. Вооруженное восстание крестьян в Мегрелии в 1856—57 гг. Автореферат дисс. Сухуми, 1950, 42 с.
Неупокоев В. И. Крестьянские волнения в Виленской и Ковенской губерниях накануне реформы 1861 года. Автореферат дисс. Вильнюс, 1950, 24 с.
Самаркин В. Крестьянское движение на Орловщине перед реформой 1861 года.— «Орловский альманах», 1950, кн. 3, с. 122—133.
Чебаевский Ф. Движение нижегородского крестьянства во время подготовки и проведения реформы 1861 года.— «Вопросы истории», М., 1950, № 11, с. 91—100.
Гинзбург Б. С. Отношение А. И. Герцена и Н. П. Огарева к крестьянской реформе в период ее подготовки. (1857—1860 гг.).—«Исторические записки», М., 1951, № 36, с. 187—218.
Крутиков В. И. Крестьянское движение в Тульской губернии накануне отмены крепостного права.— «Ученые записки Тульского пед. ин-та», 1951, вып. 2, с. 24—47.
Пой да Д. П. Крестьянское движение в Екатеринославской губернии накануне крестьянской реформы 1861 года.—«Научные записки Днепропетровского гос. ун-та», Киев, 1951, т. 40. Сб. работ Ист. фак-та, вып. 1, с. 79—108.
Сивков К. В. Очерки по истории крепостного хозяйства и крестьянского движения в России в первой половине XIX века. По материалам архива степных вотчин Юсуповых. М., 1951, 251 с.
Бакусова Л. Н. Подготовка отмены крепостного права в центрально-черноземных губерниях. Автореферат дисс. Л., 1952, 17 с. Приведены данные о крестьянских волнениях 1856—1860 п.
Белан М. И. Крестьянская реформа 1861 г. и крестьянское движение в Черниговской губернии [1856—1861 гг.]. Автореферат дисс. Киев, 1952, 16 с.
Кукушкина М. В. Движение помещичьих крестьян в великорусских губерниях в 1856—1860 гг. Автореферат дисс. Л., 1952, 18 с.
Линков Я. И. Очерки истории крестьянского движения в России в 1825—1861 гг. М., 1952, 279 с.
586


Софронов М. Г. Государственные крестьяне Казанской губернии и реформа' П. Д. Киселева. Автореферат дисс. Казань, 1952, 19 с. Приводятся данные о волнениях крестьян в 40—50-х годах XIX в.
Устюжанин Е. И. и Вульфсон Г. Н. Борьба помещичьих крестьян Казанской губернии в период революционной ситуации 1859—1861 годов.—«Ученые записки Казанского гос. ун-та», 1952, т. 112, кн. 5. История, с. 77—113.
Щагин Э. М. Крестьянское движение в Рязанской губернии в годы Крымской войны.— В кн.: «VII научная студенческая конференция [при Рязанском пед. ин-те]. Тезисы докладов». Рязань, 1952, с. 10—12.
Григорьев Т. Г. Крестьянское движение в Чувашии в период подготовки и проведения отмены крепостного права [1858—1861 гг.]. Автореферат дисс. М., 1953, 15 с.
Гриценко Н. П. Волнения удельных крестьян Среднего Поволжья в связи с общественной запашкой (1828—1860 гг.).— «Ученые записки Ульяновского пед. ин- та», 1953, вып. 5, с. 139—208.
Г у р ж и й И. А. Разложение феодально-крепостнической системы в сельском хозяйстве Украины первой половины XIX века. Автореферат дисс. Киев, 1953, 32 с. Данные о крестьянском движении в 1859—1861 гг.
Кахк Ю. Ю. «Колокол» Герцена и крестьянское движение в Эстонии накануне и во время революционной ситуации 1859—1861 годов.— «Известия АН Эстон. ССР», Таллин, 1953, т. 2, № 3, с. 451—462.
Маргулис У. Л. Крестьянское движение в Рязанской губернии накануне реформы 1861 года.— «Ученые записки Рязанского пед. ин-та», 1953, № 11. Историко-крае- вед. сборник, с. 125—170.
Михайловская А. И. Развитие капиталистических отношений в Дмитровском уезде Московской губернии перед реформой 1861 года. Автореферат дисс. М., 1953, 16 с. Данные о крестьянских волнениях 1856—1861 гг.
Александрова В. И. Крестьяне крупной помещичьей вотчины центральной России в XVIII—XIX вв. Автореферат дисс. Л., 1954, 16 с. Упоминания о крестьянских волнениях в 1856—1861 гг.
Антелава И. Г. Государственные крестьяне Грузии в первой половине XIX века. Автореферат дисс. Сухуми, 1954, 43 с.
Голобуцкий В. А. Беглые и крепостные на Кубани в дореформенный период [конец XVIII в.— 1861 г.].— «Ученые записки Казанского гос. ун-та», 1954, т. 114, кн. 8. Юбилейный сборник, с. 267—285.
Горовой Ф. С. Отмена крепостного права на Урале. (По материалам Пермской губ.). Автореферат дисс. М., 1954, 27 с. Данные о крестьянском движении в 50-х годах XIX в.
Кахк Ю. Ю. Крестьянское движение 1858 года в Эстонии. («Война в Махтра»). Автореферат дисс. Л., 1954, 14 с.
Лемонджава Д. Из истории крестьянского движения в Мегрелии в 40—50-х годах XIX века.— «Труды Сухумского пед. ин-та», 1954, № 7, с. 3Ô—44.
Неупокоев В. Крестьянские волнения в помещичьей деревне Литвы накануне объявления рескрипта от 20 ноября 1857 года. (1832—1857 гг.).— «Ученые записки Вильнюсского гос. ун-та. Серия обществ, наук», 1954, т. 1, с. 113—159.
Парсамян Н. В. Крестьянское движение в Шулаверах в 1852 г.—«Известия АН Арм. ССР. Обществ, науки», Ереван, 1954, № 1, с. 65—82.
Седов А. В. Удельные крестьяне Нижегородской губернии. (1797—1863 гг.). Автореферат дисс. Горький, 1954, 21 с. Упоминания о крестьянских волнениях перед реформой.
Ц и н м а н А. 3. Подготовка отмены крепостного права в Вологодской губернии. Автореферат дисс. Вологда, 1954, 16 с. Приводятся данные о волнениях крестьян в ■1850-х годах XIX в.
Чернышов Е. И. Социально-экономические очерки по истории Казанской губернии XIX века. (Дореформенный период). Автореферат дисс. М., 1954, 16 с.
Антелава И. Г. Государственные крестьяне Грузии в первой половине XIX века (до крестьянской реформы 1864 г.). Сухуми, 1955, 480 с. Приведены данные о движении крестьян в 1850-х годах.
Григорьев Т. Г. Крестьянское движение в Чувашии накануне отмены крепостного права. [1858—1861 гг.].—«Ученые записки научно-исслед. ин-та яз., лит-ры и истории при Сов. Мин. Чувашской АССР», Чебоксары, 1955, вып. 11, с. 3—49.
Закс А. Б. Крестьянское движение в Московской губернии накануне отмены крепостного права. [1855—1861 гг.].—«Труды Гос. исторического музея», М., 1955, вып. 27, с. 131—176.
Ковальченко И. Д. Крестьяне и крепостное хозяйство Рязанской и Тамбовской губерний в первой половине XIX века. (К истории крепостнической системы хозяйства). Автореферат дисс. М., 1955, 16 с. Данные о крестьянских волнениях в 50-х годах XIX в.
Неупокоев В. Подготовка «крестьянской» реформы 1861 года в Литве. (Губернские комитеты 1858 г.).—«Ученые записки Вильнюсского гос. ун-та. Серия историко-филол. наук», 1955, т. 2, с. 169—212. Данные о волнениях крестьян в 1858—1860 гг.
W7


Не у п ок о ев В. И. Решения дворянских комитетов 1857 года в Литве о личном «освобождении» крестьян. (К вопросу о начале «крестьянской» реформы в Литве).— «Ученые записки Вильнюсского гос. ун-та. Историко-филол. фак-т», 19*55, т. 1, с. 59—87. Упоминания о крестьянском движении в годы революционной ситуации. Чекменев С. А. К истории волнений ставропольских крестьян в конце XVIII и в первой половине XIX в.— «Ученые записки Пятигорского пед. ин-та», 1955, т. 10, с. 245—275.
Гриценко Н. П. Усиление феодальной эксплуатации удельных крестьян в условиях кризиса крепостного строя.— «Исторические записки». М., 1956, № 58, с. 186—207.
Гросул Я. С. Крестьяне Бессарабии (1812—1861 гг.). Кишинев, 1956, 398 с.
Гуржий И. А. Крестьянское движение на Украине в 1856 году. Киев, 1956, 23 с. Зайончковский П. А. К вопросу о деятельности Секретного комитета по крестьянскому делу в 1857 г.— «Исторические записки». М., 1956, № 58, с. 334—343.
Коломойцев А. Г. Крестьянское движение в Приазовье в 40—50-х гг. XIX в.— «Ученые записки Туркменского гос. ун-та», Ашхабад, 1956, вып. 8, с. 173—180.
Сикорский H. М. Крестьянский вопрос в «Современнике» конца 50-х годов XIX века.— «Сборник трудов Московского заочного полиграф, ин-та», 1956, вып. 4, с. 21—46.
Фирсова Е. Кризис крепостнического хозяйства Белоруссии и крестьянское движение в 40—50-х годах XIX века. Автореферат дисс. Минск, 1956, 20 с.
Шевченко М. М. Помещичьи крестьяне Воронежской губернии накануне и в период падения крепостного права. Автореферат дисс.. Воронеж, 1956, 23 с.
Беленкина Т. И. Борьба коми крестьян в период разложения и кризиса крепостного строя в России (конец XVIII — первая половина XIX в.). Автореферат дисс. М., 1957, 18 с.
Гинзбург Б. С. «Колокол» А. И. Герцена и крестьянское движение в России в гиды первой революционной ситуации (1859—1861). (К 100-летнему юбилею «Колокола»).— «История СССР», М., 1957, № 5, с. 173—187.
Короткевич А. Т. Антифеодальное крестьянское движение в Витебской губернии в период кризиса крепостничества.—«Ученые записки Минской четырехгодичной парт, школы», 1957, вып. 1, с. 118—133.
Розов Е. К. К вопросу о разложении феодально-крепостнической системы хозяйства и движение помещичьих крестьян в первой половине XIX в. (По материалам Тверской губернии).— «Ученые записки Смоленского пед. ин-та», 1957-, вып. 5. с. 136—169.
Рябков Г. Т. Крестьянское движение в Смоленской губернии в период разложения крепостничества. Конец XVIII—первая половина XIX века. Смоленск, 1957. 156 с.
Фридман М. Б. Подготовка отмены крепостного права в Белоруссии.— «Ученые записки Белорусского гос. ун-та», Минск, 1957, вып. 36, с. 73—105. Имеются данные о волнениях крестьян в 1857—1861 гг.
Бакусова Л. И. Крестьянское движение накануне реформы 1861 года в центральночерноземных губерниях России. [1856—1860 гг.].— «Ученые записки Псковского пед. ин-та», 1958, вып. 6, с. 187—208.
БарабойА. 3. О характере крестьянского движения в Киевской губ.— «Исторические записки», М., 19'8, № 62, с. 245—252.
Беленкина Т. И. Борьба коми крестьян за землю в конце XVIII — первой поло- вине XIX века.— «Ученые записки Коми пед. ин-та», Сыктывкар, 1958, вып. 6, с. 63—79.
Дергачев А. Ф. Крестьянское движение в Пензенской губернии накануне реформы 1861 года. [1840—1861 гг.]. Пенза, 1958, 140 с.
Кахк Ю. Ю. Крестьянские волнения 1858 г. в Эстонии.— «История СССР», М., 1958, № 3, с. 129—144
Кахк Ю. Славная страница в истории классовой борьбы эстонского крестьянства. [1858 г.].— «Коммунист Эстонии», Таллин, 1958, № 6, с. 35—44.
Лысенко М. Г. Крестьянское движение в Восточной Белоруссии в 1825—1860 гг. (По материалам Могилевской губ.)—«Ученые записки Полоцкого пед. ин-та», 1958, вып. 2, с. 3—23.
Розов Е. К. Разложение феодально-крепостнической системы хозяйства и движение помещичьих крестьян в Тверской губернии с начала XIX века до реформы 1861 г. Автореферат дисс. М., 1958, 19 с
Сергеева Н. А. Крестьянский вопрос в «Колоколе» (1857—1860 гг.).—«Ученые записки Омского П' д ин-та», 1958, вып. 11, с. 19—50.
Фридман М. Б. Отмена крепостного права в Белоруссии. Минск, 1958, 202 с., 1 карта. Приведены данные о крестьянских волнениях 1857—1861 гг.
Цинман А. 3. Классовая борьба помещичьих крестьян Вологодской губернии в 1-й половине XIX века.—«Ученые записки Вологодского пед. ин-та», 1958, т. 21. Ист., с. 3—54.
К а х к Ю. Ю. Некоторые общие проблемы истории классовой борьбы частновладельческих крестьян в период разложпния и кризиса феодальной форма'ции.— В кн.: «Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы, 1958». Таллин, 1959, с. 70—90.
Ковальченко И. Д. Крестьяне и крепос1ное хозяйство Рязанской и Гамбогхкой губерний в первой половине XIX века. (К истории кризиса феодально-крепостниче588


ской системы хозяйства». М., 1959, 276 с. Данные о крестьянских волнениях в 50-х годах XIX в
Козин М. Крестьянское движение в Эстонии в 1858 г.— «Известия АН Латв. ССР». Рига, 1959, № 7, с. 15—28.
Новые документы о восстании крестьян Ставропольской губернии в 1853 г.— «Вопро сы архивоведения», М., 1959, № 4, с. 128. Заметка о подготовке к изданию сборника документов «Волнения крестьян в селе Маслов Кут Ставропольской губ. в 1853 г.».
Улащик H. Н. О крестьянских волнениях в Литве в первой половине XIX в.— «История СССР», М, 1959, № 1, с. 155—168.
Чепко В. В. Положение крестьян и классовая борьба в белорусской деревне в первой половине XIX века.— В кн.: «Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы, 1958». Таллин, 1959, с. 173—184.
Курносов Ю. А. Положение крестьянства Правобережной Украины и его классовая борьба в 40—50-х годах XIX ст. Автореферат дисс. Киев, 1960, 16 с.
Рябков Г. Т. Массовое движение в Смоленской губернии в первый период революционной ситуации.— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, с. 149—175.
Токарев С. В. О численности крестьянских выступлений в России в годы первой революционной ситуации.— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859— 1861 гг.» М., 1960, с. 124—132.
Федоров В. А. Требования крестьянского движения в начале революционной ситуации до 19 февраля 1861 г.— В кн.: «Революционная ситуация в России в 1859 — 1861 гг.» М., I960, с. 133—148.
Дружинин H. М. Крестьянское движение 1857—1861 гг'. по документам центральных исторических архивов СССР.— «Вопросы архивоведения», М., 1961, № 1, с. 17—26.
Кукушкина М. В. Движение помещичьих крестьян в великорусских губерниях в 1856—1860 гг.— «Исторические записки», М., 1961, № 68, с. 116—141.
Нифонтов А. С. Статистика крестьянские движения в России 51-х годов XIX в. по материалам III отделения.— В кн: «Вопросы истории сельского хо яйс(ва, крестьянства и революционного движения в России». Сборник статей к 75-лсгию акад. H. М. Дружинина. М., 1961, с. 181—188.
КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ВО ВРЕМЯ ПРОВЕДЕНИЯ РЕФОРМЫ 1861 г.
Источники
Щапов А. П. Речь А. П. Щапова после панихиды по убитым в с. Бездне крестьянам.— «Красный архив», М.— Пг., 1923, т. 4, с. 407—410.
К истории демонстрации-панихиды по убитым в с. Бездне, Казанской губернии, крестьянам в 1861 году. Сообщ. Ф. Кудрявцев.— «Красный архив», М.— Л., 1926,. т. 4, с. 181—185.
Материалы по истории классовой борьбы в России в 60-х годах XIX века. Сообщ. Е. И. Чернышев.— «Известия О-ва археологии, истории и этнографии при Казанском гос. ун-те», 1927, т. 33, вып. 4, с. 75—97.
Бездненское восстание 1861 г. Подгот. к печати В. Лейкина.— «Красный архив», М.— Л., 1929, т. 5, с. 180—191.
Восстание в Бездне. Предисл. М. Нечкиной.— «Красный архив», М,—* Л., 1929, т. 4,. с. 176—208.
Из истории крестьянских восстаний против «воли» 1861 г. Предисл. М. Нечкиной.— «Красный архив», М.— Л., 1929, т. 5, с. 201—204.
Церковь и реформа 1861 г. Предисл. 3. Гурской.— «Красный архив», М., 1935, т. 5Г с. 182—190.
Реформа 1861 г. и крестьянское движение. Предисл. М. Лурье.— «Красный архив», М., 1936, т. 2, с. 62—82.
Семьдесят пять лет назад. (19 февраля 1861 г.). Предисл.'И. Кузнецова.— «Красный архив», М., 1936, т. 1, с. 5—36.
Кандеевское восстание в 1861 г.— «Красный архив», М., 1939, т. 1, с. 91—132.
Крестьянская реформа 1861 г. Ред. Е. А. Морохо&ца. М., 1941, 108 с. 6 вкл. л. илл.
Бездненское восстание 1861 года. Сб. документов. Общ. ред. А. И. Ямпольской и Д. С. Гутмана. Подгот. к печати А. И. Сочалов и Г. Н. Вульфсон. Казань, 1948, 160 с.
Крестьянское движение в 1861 году после отмены крепостного права, ч. 1—2. Донесения свитских генералов и флигель-адъютантов, губернских прокуроров и уездных стряпчих. Подгот. к печати Е. А. Мороховец. Отв. ред. H. М. Дружинин. М.— Л., 1949, 368 с.
Отмена крепостного права. Доклады министров внутренних дел о проведении крестьянской реформы 1861—1862. Отв. ред. С. Н. Валк. М.—Л., 1950, 312 с.
К истории Черчогай-Кандиевского восстания 1861 г. Вводная ст. Я- И. Линкова.— «Исторический архив», М., 1955, № 4, с. 133—152.
Матвеенко Л. П. Обзор документальных материалов Государственного архива Пермской области по истории реформы 1861 года на Урале.— В кн.: «Из истории реформы 1861 года на Урале». Пермь, 1961, с. 63—70.
589


Литература
Маханек К- С. Из истории проведения реформы 1861 года на Урале.— В кн.: «Пермский краеведческий сборник», вып. 4. 1928, с. 179—187.
Писарев В. И. Крестьянская «реформа» 1861 г. на Дону и ее социально-экономические итоги.— «Известия Сев.-Кавк. гос. ун-та». Ростов н/Д, 1928, т. 1, с. 34—41.
Кармин М. С. Очерки по истории классовой борьбы в Башкирии в XVIII—XIX зеках.— «Соц. хозяйство Башкирии», Уфа, 1934, № 3—4, с. 9—49. Имеются упоминания о крестьянских волнениях в связи с проведением реформы 1861 г.
Катаев И. и Левашов В. «Освобождение» крестьян в 1861 г.— В кн.: «В крепостную эпоху на Средней Волге». Москва — Самара, 1934, с. 186—221.
Шахназаров И. Д. «Крестьянская реформа» 1861 г. и крестьянство после «освобождения». Л., 1934, 215 с., 26 вкл. л. Изд. 2-е— 1936 г.
Герман Е. На второй день после реформы 1861 г. (Крестьянские движения в Харьковской губернии).— «Борьба классов». М., 1935, № 3, с. 76—85.
Ростов Н. Крестьянские волнения в 1861 г. [в Казанской, Пензенской и Тамбовской губ.]. М, 1936, 46 с.
Мороховец Е. А. Крестьянская реформа 1861 г. М., 1937, 164 с.
Мороховец Е. А. Крестьянская реформа 1861 года в освещении М. Н. Покровского.—В кн.: «Против исторической концепции М. Н. Покровского...», ч. 1. М.— Л., 1939, с. 387—426.
Левашев В. Реформа 1861 года в Самарской и Симбирской губерниях. Куйбышев, 1940, 72 с.
Чебаевский Ф. В. Крестьянская реформа 1861 года в Нижегородской губернии.— «Горьковская обл.», 1940, № 6, с. 44—49.
Осповат А. Материалы архива флигель-адъютанта Корсакова как источник для истории реформы 1861 г. в Курской губернии.— «Записки Отдела рукописей Гос. библиотеки СССР им. В. И. Ленина», М., 1941, вып. 10, с. 72—90.
Устюжанин Е. И. Безднинское восстание 1861 года.— «Ученые записки Казанского пед. ин-та», 1941, вып. 4, с. 79—105.
С ви рек а я В. «Караванный бунт».— «Вопросы истории», М., 1945, № 3—4, с. 118— 1123. Волнения коми-пермяков в Соликамском уезде Пермской губ. в связи с проведением реформы 1861 г.
Маханек К. С. Восстание крестьян коми-пермяков 1861—1862 гг. (Егвинский расстрел крестьян).— «Ученые записки Пермского пед. ин-та», 1947 [на обл.: 1948], вып. 11, с. 3—19.
Орлов В. С. Отмена крепостного права в Смоленской губернии. Смоленск, 1947, 180 с., 1 вкл. л. карт.
Устюжанин Е. И. Крестьянское движение в Казанской губернии в период реформы 1861 года.— В кн. «Материалы по истории Татарии», вып. 1. Казань, 1948, с. 414—487.
Чернышев Е. И. Крестьянская реформа в Казанской губернии.— В кн.: «Материалы по истории Татарии», вып. 1. Казань, 1948, с. 366—413.
Вульфсон Г. и Бушканец Е. Безднинское восстание в освещении «Современника» Н. Г. Чернышевского и «Колокола» А. И. Герцена. Казань, 1951, 16 с.
Максимова К. Ф. Крестьянская реформа 1861 г. в Тамбовской губернии. Автореферат дисс. М., 1951, 18 с.
Маханек К. С. Восстание крестьян коми-пермяков в 1861 г. Автореферат дисс. Пермь, 1951, 26 с.
Терешкина М. И. Крестьянская реформа в марийских районах. Автореферат дисс. Йошкар-Ола, 1951, 25 с.
Горовой Ф. С. О причинах задержки обнародования манифеста 19 февраля 1861 года.— «Вопросы истории», М., 1952, № 5, с. 97—102.
Полонский А. Крестьянское движение в Гродненской губернии во время проведения реформы 1861 года.— «Известия АН БССР», Минск, 1952, № 4, с. 49—70.
Федоров А. В. Из истории революционного движения в России в период проведения крестьянской реформы — «Вестник Ленинградского ун-та. Серия обществ, наук», 1952, № 5, с. 53—65.
Филиппов Р. В. Проведение реформы 1861 года в Олонецкой губернии. Автореферат дисс. Петрозаводск, 1953, 28 с.
Филиппова С. С. Осуществление реформы 19 февраля 1861 года в Московской губернии. (По материалам Бронницкого и Рузского уездов). Автореферат дисс. М., 1953, 18 с.
Фридман М. Б. «Крестьянская реформа» 1861 года в Минской губернии.—«Ученые записки Белорусского гос. ун-та», Минск, 1953, вып. 16, с. 137—164.
Вайсберг Н. Г. Классовая борьба помещичьих крестьян Киевской губернии в период подготовки и проведения крестьянской реформы 1861 года. Автореферат дисс. Киев, 1954, 15 с.
Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1954, 367 с. Изд. 2-е, проем, и доп., 1960.
590


Короткевич А. Т. Отмена крепостного права в Витебской губернии. Автореферат дисс. М., 1954, 18с.
С и л и нг Л. И. Крестьянская реформа 1861 года в Виленской и Ковенской губерниях. Автореферат дисс. Л., 1954, 14 с.
Зайончковский П. А. Из истории обнародования Положения 19 февраля 1861 г.— «Исторические записки», М., 1955, № 54, с. 271—283.
Кунтиков И. Н. Крестьянская реформа 1861 года .в Нижегородской губернии. Автореферат дисс. М., 1955, 16 с.
Фридман М. Б. Крестьянское движение в Белоруссии во время проведения реформы 1861 года.— «Ученые записки Белорусского гос. ун-та», Минск, 1955, вып. 22, с. 109—162.
Ш п а р е в В. Кандиевское восстание. [1861 г.]. Пенза, 1955, 136 с., 3 л. илл. и карт.
Зимина В. Г. Крестьянская реформа 1861 года во Владимирской губернии. Автореферат дисс. М., 1956,-15 с.
Крутиков В. И. Отмена крепостного права в Тульской губернии. Общ. ред. П. А. Зайончковского. Тула, 1956, 124 с.
Хонькин Д. Н. Крестьянское движение в Могилевской губернии в ответ на реформу 1861 года. (1861—1862 гг.).— «Ученые записки Могилевского пед. ин-та», 19о6, вып. 2, с. 3—19.
Будаев Д. И. Проведение реформы 1861 года в Смоленской губернии. Автореферат дисс. Смоленск, 1957, 19 с.
Вилор В. К- Крестьянское движение на Дону во время реформы 1861 года.— «Ученые записки Ростовского-на-Дону гос. ун-та», 1958, т. 45. Труды ист.-филол. факта, вып. 6, с. 59—72.
Зайончковский П. А. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 г. М., 1958, 470 с.
Каревская А. Г. Проведение крестьянской реформы 1861 года в Самарской губернии. Автореферат дисс. -Куйбышев, 1959, 20 с.
Каревская А. Г. Реализация реформы 19 февраля 1861 года у помещичьих крестьян Самарской губернии.— В кн.: «Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР». Сборник 3, М., 1959, с. 325—367.
Филиппова С. С. Проведение реформы 1861 года в Московской губернии. (По материалам Бронницкого и Рузского уездов).— В кн.: «Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР». Сборник 3, М., 1959, с. 368—391.
Тимощенко в А. Крестьянские волнения в марте—июне 1861 года в Смоленской губернии.— В кн.: «Сборник студенческих научных работ Смоленского педагогического института». Смоленск, 1960, с. 3—9.
М а х а н е к К- С. Реформа 1861 года и особенности ее в помещичьих имениях Пермской губернии.— В кн.: «Из истории реформы 1861 года на Урале», Пермь, 1961, с. 32—62.
Ф и л и п п о в Г В. Реформа 1861 года в Олонецкой губернии. Петрозаводск, 1961, 224 с.
КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ПОСЛЕ РЕФОРМЫ 1861 г.
Источники
Крестьянские волнения в Харьковской губернии. (1861—1862). Вводная ст. Френкель.— «Красный архив», М., 1941, т. 3, с. 58—78.
Документы по истории Грузии (1862—1917), т. 1. Грузия в период буржуазных реформ, ч. 1. (1862—1866). Под ред. Ш. К- Чхетия. Тбилиси, 1954, LVI, 908 с.
Статья о русской деревне после 19 февраля 1861 г. [Из архива «Колокола»]. Публ. Я. И. Линкова.— «Литературное наследство», М., 1956, т. 63, вып. 3, с. 223—224.
Крестьянское движение в Белоруссии после отмены крепостного права (1861—1862гг.). Документы и материалы. Ред. коллегия: Лущицкий И. Н., Лукьянов Е. П. и Давыдова В. С. Минск, 1959, 481 с.
Литература
Ф лор о в ски й А. В. «Воля панская и воля мужицкая». Страница из истории аграрных волнений в Новороссии. 1861—1863. Одесса, 1921, 76 с.
Новополин Г. Крестьянские волнения в 1861—1863 годах на Екатеринославщине.— «Летопись революции», Харьков, 1923, № 2, с. 3—9.
Писарев В. И. Ликвидация крепостного права в Приазовье 1857—1863 гг. (На основании неизданных материалов). Ростов-на-Дону — Москва, 1924, 126 с. Имеются данные о крестьянских волнениях в 1861—1863 гг.
591


Архангельский С. Крестьянское движение в Нижегородской губернии в период 1843~~77°6 ГГ — В кн/ <<Н|Ижег0Р°Дский край», ч. 3. Нижний Новгород, 1926, Игнатович И. И. На другой день после «освобождения». [1861—1863 гг.]. М., 1931,. 99 с.
Фадеев А. Крестьянское восстание 1866 года в Абхазии.— «Труды Абхазского на- учно-исслед. ин-та краеведения», Сухум, 1934, вып. 2, с. 119—126.
Локтионов Ф. Крестьянское движение в Курской губернии после реформы 1861 года.— В кн.: «Прошлое Курской области». Курск, 1940, с. 74—79.
Потетенькин П. М. Крестьянские волнения в Саратовской губернии в 1861 — 1863 гг. Под ред. А. М. Панкратовой. Саратов, 1940, 72 с.
Катаев И. Крестьянская реформа 1861 г. в вотчине Орловых-Давыдовых. (По материалам усольского вотчинного архива)—«Коммунист», Куйбышев, 1941, № 4, с. 72—78.
Токарева А. Крестьянская реформа 1861 г. в Вятской губернии. Киров, 1941,76с. Приводятся данные о волнениях 1861—1868 гг.
Горовой Ф. С. Самовольные порубки леса в Пермской губернии, как форма борьбы крестьян против остатков крепостничества. [60-е гг. XIX в.].— «Ученые записки Пермского гос. ун-та», 1947, т. 5, вып. 2, с. 147—158.
Корсаков И. М. Крестьянское движение на территории Мордовии в пореформенный период.— «Записки научно-исслед. ин-та при Сов. Мин. Мордовской АССР», Саранск, 1947, вып. 9. История и археология, с. 79—105.
Мамонтова А. В. Восстание закубанских кабардинцев в 1868 году.— «Ученые записки Кабардинского научно-исслед. ин-та при Сов. Мин. Кабардинской АССР», Нальчик, 1947, т. 2, с. 49—66
Белан Ю. Я. Крестьянское движение в Киевской губернии в 1863—1870 гг.— «Нау- kobî записки Кшвськ. держ. ун-ту», 1949, т. 8, вип. 1. Ист. сборник, № 2, с. 123- 138.
Г рос у л Я. С. Крестьянская реформа 1868 г. в Бессарабии и ее особенности.— «Ученые записки Ин-та истории, яз. и лит-ры Молдавской научно-исслед. базы АН СССР», Кишинев, 1949, т. 2, с. 79—115. Приведены данные о волнениях крестьян после реформы 1861 г.
Устюжанин Е. И. Волнения крестьян с. Бездны 1863—1865 годов. (Из истории крестьянских движений в Татарии в период реформы 1861 года).—«Ученые записки Казанского пед. ин-та», 1949, вып. 7, с. 31—52.
Ильин Г. В. Аграрная реформа 1861 года в Московской губернии. Автореферат дисс. М., 1950, 16 с. Имеются данные о крестьянском движении в 1861—1863 гг.
Смирнов А. Ф. Константин Калиновский. Минск, 1950, 27 с.
Фридман М. Б. Крестьянское движение в Минской губернии в первые годы после реформы 1861 г. [1861—1863 гг.].— «Ученые записки Белорусского гос. ун-та»,. Минск, 1950, вып. 10. Серия ист., с. 35—59.
Горовой Ф. С. Волнения крестьян пермского Предуралья в 60-х годах XIX века. Пермь, 1951, 155 с.
Козин М. И. Развитие аграрных отношений в Лифляндской губернии в 60-х гг. XIX века. Автореферат дисс. Рига, 19'52. 20 с.
Найденов М. Е. Обострение классовой борьбы в деревне после отмены крепостного права. (1861—1863). Автореферат.дисс. М., 1952, 16 с.
Алескеров Ю. Ю. Очерк социально-экономических отношений в Закатальскэм округе в XIX в. (до 1870 г.). Автореферат дисс. М., 1953, 16 с. Освещено крестьянское движение 1863—1870 гг.
Дзидзигури Л. М. Крестьянская реформа в Абхазии [1870 г.]. Автореферат дисс. Тбилиси, 1953, 28 с.
Козин М. И. Положение крестьян и крестьянское движение в 60-х годах XIX века.— «Известия АН Латв. ССР», Рига, 1953, № 7, с. 5—20.
Смирнова Г. К. Классовая борьба крестьян Ярославской губернии в пореформенный период.— «Ученые записки Вологодского пед. ин-та», 1954, т. 14, с. 47—78.
Б р еж г о Б. Р. Волнения латгальских крестьян, вызванные реформой 19 февраля 1861 года [1861—1868 гг.].— «Известия АН Латв. ССР», Рига, 1955, № 8, с. 31—53. Бычкаускас-Гентвила Л. Н Крестьянская реформа и восстание 1863 года в Литве. Автореферат дисс. М., 1955, 24 с.
ДзидзарияГ.А. Восстание 1866 года в Абхазии. Сухуми, 1955, 223 с.
Найденов М. Е. Классовая борьба в пореформенной деревне. (1861—1863 гг.). М., 1955, 328 с.
Шацкий П. А. Борьба крестьянства Ставропольской губернии против полукрепоет- нической аграрной политики самодержавия и классовая борьба внутри сельской общины в 60-х и в конце 70-х годов XIX века.— «Сборник трудов Ставропольского пед. ин-та», 1955, вып. 9, с. 51—67.
Г рос у л Я. и Будак И. Крестьянская реформа 60—70-х годов XIX в. в Бессарабии. Кишинев, 1956, 269 с. Данные о крестьянских волнениях 1861—1872 гг.
Крикунов В. П. Из истории крестьянского движения на Северном Кавказе. Борьба крестьян Воронцово-Александровки против введения уставной грамоты. [1861 — 592


1867 гг.].— «Ученые записки Кабардинского пед. ин-та», Нальчик, 1956, вып. 9, с. <51—65.
Крш : у н и в В. 11 Совместная борьба русских и кабардинских крестьян’против фео- лнлыш о : ,е ’ а в б0-\ годах XIX века. Нальчик, 1956, 60 с.
Понда Д II. Из истории крестьянского движения на Украине в 1861—1863 годах.— «Науч, ыс згннски Днепропсiровского гос. ун-та», 1956, т. 56. Сборник работ ист. о! i-ния Историки филол. фак-га, вып. 4, с 75—86.
Седова Е. И. Борьба помещичьих крестьян центрально-черноземных губерний за пылку в 1861 — 1 обЗ годах.—«Вопросы истории», М., 1956, № 4, с. 115—124.
Буд? ев Д. И. Крестьянское движение в Смоленской губернии в 1861—1863 гг.— В кд : «Материалы по изучению Смоленской области», вып. 2, Смоленск, 1957, с 351-402.
Гаджиева С. III. К вопросу о крестьянской реформе у кумыков.— «Ученые записки , (агестапского женского пед. ин-та», Махачкала, 1957, т. 1, с. 40—77. Имеются упоминания о крестьянских волнениях 1864 г.
Гриценко II. И О:мена крепос1ного права в удельной деревне Среднего Поволжья и волнения крестьян в связи с реформой 1863 года.— «Ученые записки Грозненского пед. ин-та», 1957, № 9. Серия филол., вып. 6. Серия ист., вып. 2, с 62—97.
Гро< ул >i. С. Массовое крестьянское движение в Бессарабии в 60—70-х годах XIX века.— «Ученые записки Ин-та истории, яз. и лит-ры Молдавского филиала АН ( ССР», Кишинев, 1957, т. 6, с. 151 — 178.
Кру ус X. X. 11ст..цио;ная кампания эстонских крестьян в 60-х годах XIX в.— В кн.: J (з и юрии общественных движений и межуо народных отношений. Сборник ста- т< й в память акад. Е. В. Тарле». М., 1957, с. 494—514.
К У кг в T. А Земельная реформа в Кабарде в ib.,3—1869 гг.— «Ученые записки Каоа дино-Балкарского научнс->исслед. ин-та», Нальчик, 1957, т. 12, с: 237—283.
Ку м ы ков T. X. К вопросу о крестьянской реформе в оалкарии в 1867 году.— В кн.: <• <о ди стагМ по истории Кабарды и Балкарии», вып. 6, Ставрополь, 1957, с. 105—114.
Р а \. к ;в X. X. Крестьянская реформа в Дагестане.— «Ученые запуски Ин-та нею; ши, яз. и лит-ры им. Гамзата Цадасы», Махачкала, 19 j7, т. 2, с. 64—109. Приведены данные о волнениях крестьян в 60-х годах XIX в.
Чернушевич II. И. Крестьянское движение в Белоруссии в пореформенный пери- ю 7(i и X1À пека) — «Ученые записки Минского пед. iHH-ia», 1957, вып. 8, с 7—Г .5.
Богатикова Г. И. Реформа 26 июня 1863 г. в удельной деревне.— «Исторические .пне д . М., П58, № 63, с. 82—123. Данные о волнениях крестьян 1863—1865 гг.
Де не В. И ИлФа юешьян 1 родпепской губер ии за шр.жтутпые земли Тю 2-й половине XIX века. [1861—1890 гг.].— «Ученые записки Гродненского пед. чн- :.. л вы и 4 с, М/—1Ь9
Д з я i з а р и я Г. А Народнее .озяйство и социальные отгони чия в Абхазии в XIX в.
! - !, естьям кой реформы 187 0 г.). Автореферат дисс. Тбилиси, 1958, 50 с. Данные о крестьянском движении СО-х годов XIX в.
К р и к у н о в В. 11. И, исюр-ии крестьянского движения на Северном Кавказе. Борь- < кр^ьяч ( Аддлов Кут прО1ИВ введения Уставной грамоты. Н861 —18(51 гг.].— ч. чг .записки Кабардипс Балкарского пед. ин-та». Пальчик, 1958, вып. 11, с б/ — ■ 9.
Маи и .и к о М М Отмена целостного права и крестьянине тзиженио в Таврической губернии в 1861—1863 гг. Автореферат дисс. Симферополь, 1958, 25 с.
Ник •-.икая И 11 Из истории крестьянского движения в )8(Н г. в Пензенской . е, . zi.- -«А'н ыс записки Пензенского под. ин-та», 19о8, вып. 5. Серия исто- ; ■ о-.^илол.. с. 44—65.
Ра • i в ив X X К-^с i ьянсхля реформа в Дагестане. Ав i ор, фера г дисс. Махач- . -а ю'.'8, 24 с.
Фи к ■. «в 1\ Б В анемия к;\ шдтиых крестьян Олонецкой губер ши в отыт на ре- ' АСА i. «A4.' ыс з 'Дк •■/i Петрозаводского гос. у i-ia», 19.г. 7, вып. 1. 1 ’’ Г. И фиЛОЛ. ! Д! кн, с. 2Ô3—297. О волнениях 1861 — 1868 гг.
Анн \ пив И. А. В . шс.аия ср. .и казенных крестьян сел Кошина и Кинканы Бспдео- ; . .i \ к в \ юдах \1\ д-а.— «Ученые записки И в га исюрии Молдавско-
. м А; шала АП ( < СР». Кины в и. 1959,' т. 1, с. 155 - НИС
Б о i дан о в Г. М. Проведение реформы 1861 года в Курской губернии.—В кн.: В по-
>.• нс, \-Ниелю Оо; ьик мсюе । наработок по краеведению. Курск, 1959, с. 23—77. с о кроеiьянском движении в 1861 —1862 гг.
Гриценко II. 11. Удильные крестьяне Среднего Поволжья. (Очерки). Грозный, 1959, 5 б с. («Ученые записки Чечено-Ингушского пед. ин-та», вып. И). Данные о волне- ш и\ 1803—1808 гг.
Лепцегко II. И. Изменения в аграрных отношениях на Украине в результате проведения реформы 1861 г.—В кп.: «Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1958». Таллин, 1959, с. 185—200.
593


Лещенко H. Н. Крестьянское движение на Украине в связи с проведением реформы 1861 года. (60-е гг. XIX ст.). Киев, 1959, 524 с.
Невская В. П. Земельная реформа и отмена крепостного права в Черкессии.— «Труды Карачаево-Черкесского научно-исслед. ин-та истории, яз. и лит-ры», Черкесск, 1959, вып. 3. Серия ист., с. 84—207. Упоминания о крестьянских волнениях 1861—1868 гг.
Смирнов А. Кастусь Калиновский.— М., 1959, 96 с.
Ми ери ня А. О. Аграрные отношения и положение крестьян в Курляндии в 60— 80-х годах XIX века. Автореферат дисс Рига, 1960, 24 с.
Пурцеладзе Г. А. Крестьянская, реформа в Восточной Грузии. Автореферат дисс. Тбилиси, 1960, 102 с. Имеются данные о волнениях 1861—1868 гг.
Вассар А. К. К вопросу о роли батраков и бобылей в крестьянском движении в Эстонии в 60—70-х годах XIX в.— В кн.: «Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1959». М., 1961, с. 274—285.


СОДЕРЖАНИ Е
От редакции 3
Кризис правительственной политики
Академик М. В. Нечкина. Реформа 1861 года как побочный продукт революционной борьбы 		   7
H. С. Б а г р а м я н. Помещичьи проекты освобождения крестьян                                        18
В. H. Р о з е н т а л  ь.  Нарастание «кризиса верхов» в середине 50-х  годов  XIX  века 40
Н. Г. С л а д к е в и  ч.  Оппозиционное движение дворянства в годы  революционной ситуации                                                        64
Ю. И. Герасимова. Кризис правительственной политики в годы революционной ситуации и Александр II 	93
Крестьянское и рабочее движение
В. А. Ф е д о р о в. Крестьянское трезвенное движение 1858—1860 гг 107
Л.  Б.  Генкин. Крестьянское движение в Ярославской губернии на рубеже 1850—1860-х годов 	127
Ф. А. Ф у р г и н. Удельные крестьяне накануне и в годы революционной ситуации 	        156
P. E. Р у т м а н. Рабочее движение перед отменой крепостного права . . .  	189
Революционная демократия
Академик М.  В. Нечкина. К вопросу о взаимоотношениях «Молодой России» с «Землей и волей» 	230
Ю. В. Куликов. Вопросы революционной программы и тактики в прокламации «Молодая Россия» (1862 г.) 	         241
Я. И. Линков. Идея крестьянской революции в документах «Земли и воли» 60-х годов 	           263
В. И. H е у п о к о е в. «Земля и воля» по материалам Динабургского процесса 305
Б. С. Г и н з б у р г. Распространение изданий  Вольной  русской типографии  в  конце 1850-х — начале 1860-х годов         335
Е. И. Д р у ж и н и н а. Критика самодержавия и крепостного права в легальных произведениях Н. Г. Чернышевского накануне революционной ситуации (1853—1857 гг.) 	361
Е. Г. Б у ш к а н е ц. Революционные стихотворения-прокламации конца 1850-х— начала 1860-х годов 	389
В А. Д ь я к о в. Записные книжки А. А. Красовского и В. В. Хромецкого . . . 418
Л. А. Лооне. Крестьянский вопрос в общественной мысли Эстонии в период революционной ситуации 	423
Деятели революционной ситуации
Е. Л. Р у д н и ц к а я. Николай Ножин 444
H. H. Н о в и к о в а. Владимир Обручев — герой романа Н Г Чернышевского «Алферьев» 	463
595


Сообщения
В. А. Дьяков, В. Е. Ф и л ь г у с. Революционные кружки в Новгороде в 1859— 1863 гг 491
И. А. Ж е л в а к о в а. Литературный образ в публицистике А. И. Герцена («Колокол» 1857—1867 гг.) 505
Дискуссии
Встречался ли Н. А. Добролюбов с А. И. Герценом в 1860 году? 519
Публикации
H. М. Ч е р н ы ш е вс к а я. Воспоминания шестидесятника И. Г. Жукова . . . 541
И. Жуков. Из воспоминаний шестидесятника 545
В. И. Неупокоев. Письмо Н. И. Утина к отцу И. О. Утину (Брюссель, 5(17) июля 1863 г.) 	573
Библиография
3. Д. Виноград. Крестьянское движение в России 1850—1860-х годов . . .
Указатель советской литературы. 583
Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.
У тверэюдено к печати Институтом истории Академии наук СССР
Редактор Издательства В. В. Альтман Технические редакторы Л. В. Епифанова, Т. П. Поленова Корректоры В. Г. Богословский, Т. А. Пономарева
РИСО № 28—81В. Сдано в набор 10/VIII 1962 г. Подписано к печати 27/Х 1962 г. Формат 70x10871,. Печ. л. 377, Усл. печ. л. 51,03 Уч.-издат. л. 53,5 Тираж 1600 экз. Т-12814 Изд. № 604. Тип. зак. № 1031
Цена 3 р. 40 к.
Издательство Академии наук СССР Москва, Б-62». Подсосенский пер., 21
2-я типография Издательства. Москва, Г-99, Шубинский пер., 10


ОПЕЧАТКИ
Стр.
Строка
* Напечатано
Должно быть
69
18 св.
буржуазно-
буржуазной
72
16 сн.
56
76
72
14 сн.
66
56
76
3 св. и 7 сн.
Д. И. Толстого
Д. Н. Толстого
86
1 сн.
2 октября
2 декабря
86
11 сн.
И. А. Аксакову
И. С. Аксакову
103
3 св.
А. И. Барятинским
В. И. Барятинским
231
26 св.
в течение
в течении
245
27 св.
А. Н. Покровский
А. П. Покровский
264
23 св.
ноябрь 1861 г.
ноябрь 1862 гг.
300
15 св.
Отдана
Отдача
387
15 сн.
Чернышевский. Но
Чернышевский, — ... но
459
13 сн.
равной
разной
Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.