Автор: Тахо-Годи А.А.   Нахов И.М.   Радциг С.И.  

Теги: филология   издательство московского университета   сборник вопросы классической филологии  

Год: 1969

Похожие

Вопросы классической филологии. Вып.3-4

Вопросы классической филологии Вып.1

Вопросы классической филологии Вып.12

Вопросы классической филологии. Вып.5

Текст 
                    ВОП РОСЫ

классической

ФИЛОЛОГИИ

----московского______

ВОПРОСЫ

КЛАССИЧЕСКОЙ

ФИЛОЛОГИИ

II

ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1969

Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
Московского университета

____________________Редакционная коллегия:

| проф. С. И. Радциг I, проф. А. А. Тахо-Годи, доц. И. М. Нахов

7—1 — 1

97—68

и. м.
НАХОВ

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ
ВЗГЛЯДЫ КИНИКОВ

«Полнее сознавая прошедшее, мы уясняем
современное; глубже опускаясь в смысл
былого — раскрываем смысл будущего;
глядя назад — шагаем вперед».

А. И. Герцен

; Киническая философия, как всякое идейное течение,
переживая подъемы и спады, трансформируясь вместе
с историей, просуществовала значительный срок — около
тысячи лет. Но несмотря на все, подчас весьма сущест-
венные повороты в судьбе этой философской школы, в
ней удивительно стойко сохранялся определенный ком-
плекс идей, позволяющий говорить о некой системе, об
известном единстве взглядов ее представителей на раз-
ных этапах конца античной истории. Это единство, в ко-
нечном счете, обусловливалось качественной определен-
ностью социальных отношений в кризисные периоды
рабовладельческой формации, постоянством разруши-
тельных сил, подтачивающих ее изнутри. Кинизм был
многолик, но един, как толпа, охваченная общим поры-
вом протеста и возмущения.

В задачу данной статьи не входит прослеживание всей
эволюции и оттенков литературно-эстетических воззре-
ний философов-киников и химизирующих писателей
(к тому же при фрагментарности и скупости источников
выводы в этой области вряд ли были бы надежны).
Прежде всего эти взгляды должны быть представлены и
объяснены в интегрированном виде как целостная в сво-
их ведущих тенденциях система, тем более что подобная
попытка еще не предпринималась.

Если литературная деятельность киников привлекала
внимание исследователей, то их эстетическая платформа

оставалась почти вне поля зрения. У этих народных
проповедников-моралистов и практических мудрецов,
как, впрочем, и у других древних философов, довольно
трудно выделить собственно эстетические взгляды, от-
делить высказывания, отражающие их эстетическое со-
знание, от этических, педагогических, политических, ло-
гических и т. и. Кроме того, подобные высказывания
крайне разрозненны, малочисленны и нередко носят
анекдотический характер. Между тем вся указанная сто-
рона деятельности киников интересна не только для
характеристики далекой эпохи п ее демократической
культуры. Она оказала гораздо более сильное влияние
на современников и последующие поколения, чем приня-
то думать. Многие эстетические и художественные идеи
киников и сейчас не следует сдавать в архив, ибо в них
есть не одно лишь исторически преходящее, но и сущ-
ностное, субстанциональное.

В мировоззрении киников традиционные представле-
ния и нормы подчас видоизменялись и приспосаблива-
лись к нему, а чаще отрицались, расчищая дорогу новому.
Подобно другим сторонам кинической доктрины, в ее ли-
тературно-эстетической части немало непоследовательно-
го и противоречивого. Главный принцип киников — отри-
цание всего общепринятого, переоценка ценностей --
нередко наталкивался на требования жизни и здравого
смысла, которые оказывались сильнее теоретических
построений и категорических предписаний. Наивно ду-
мая о разрушении, они создавали новые ценности и нор-
мы, невольно опираясь на весь предшествующий опыт
древнегреческой философии, литературы и фольклора.
Глашатаи крайностей, экстремисты в мыслях и дейст-
виях, они были сторонниками простоты и меры в искус-
стве. Ненавидя наслаждения, использовали эстетическое
удовольствие для эмоционального воздействия в воспи-
тательных целях. Преклоняясь перед природой, главное
содержание искусства они видели в человеке как части
ее, а не в отвлеченной гармонии мироздания; их волно-
вали проблемы человеческие, а не космические. Поиски
новых средств выразительности и экспрессивной доказа-
тельности приводят их снова и снова к самоцветам на-
родной мифологии, к поэмам Гомера, к басням Эзопа,
к холиямбической поэзии Гиппонакта, к трагедии и ко-
медии.

Но все же на первых порах пафос отрицания у кини-
ков оказался сильней. В интересующей нас области
«деструктивная работа» выразилась прежде всего в раз-
рушении универсального классического социально-
эстетического идеала калокагатии («доброго и пре-
красного»), каким бы ни представлялся он на разных
ступенях античной истории

Калокагатия возникла как самое законное порожде-
ние греческого рабовладельческого общества, как субли-
мация господствующих представлений о внешних и
внутренних достоинствах идеального гражданина полиса.
Во времена Геродота эстетический элемент калокагатии
поглощался его социально-политическим содержанием.
«В Афинах xaXoi xaryaftoi представляли более или менее
определенную группу граждан, противостоящую наро-
ду...»1 2- Основным в классической калокагатии было
представление о единстве нравственного совершенства и
физической красоты, гармонии внутреннего и внешнего,
души и тела, восходящее к поэтическому идеалу героя,
прекрасного телом и духом. Социально-политический
смысл калокагатии в ее различных проявлениях и типах
по сути дела оставался неизменным — прославление
«добрых» граждан, аристократов и демократов, процве-
тающих рабовладельцев, полных сил и здоровья, поль-
зующихся богатством и властью, почетом п славой, оп-
тимистичных, не знающих сомнений цельных личностей.

Объективно гуманистическое содержание классиче-
ской калокагатии как идеала гармонически развитого че-
ловека связано с подъемом рабовладельческого общест-
ва, с прогрессивной стадией его развития. Кинизм, вы-
званный к жизни начавшимся разложением греческой
рабовладельческой демократии, противостоящий господ-
ствующему строю во всех его ипостасях, отрицавший его
культуру и образование (пайдейю), не мог разделять
старинный полисный идеал «доброго и прекрасного».

KaXcg xiyaflog — нравственный, гражданский и ху-
дожественный эталон классического рабства, образцовый
социальный характер, порожденный прежде всего нера-

1 См. А. Ф. Лосев. Классическая калокагатия и ее типы. Сб.
«Вопросы эстетики», № 3. М„ «Искусство», 1959, стр. 411—475;
J. Walter. Die Geschichtc tier Acstheiik in Altcrtum. Leipzig. 1893,
S. 120 ff.

2 J. W a 1 t e r. Op. cit., SS. 136—137.

вевством и афинской аристократией, был глубоко чужд
плебейской идеологии киников.

Внешние блага, практические жизненные ценности,
представляющие объект всеобщего вожделения, киники
демонстративно отвергали во имя добродетели и свобо-
ды, внушая мысль о превосходстве духовного начала и
необходимости нравственного самоусовершенствования.
А добродетель и свободу они понимали по-своему. Рабо-
владельческая концепция политической свободы как пра-
ва безмерно эксплуатировать раба заменялась идеей
внутренней свободы 3, дававшей иллюзию равенства и
даже превосходства низших, обладающих благодатью
кинической добродетели, над высшими, порабощенными
своими страстями, погоней за материальными благами и
ослепленными политическими предрассудками.

Не только в понимании внешних, но и внутренних
благ киники расходились с господствующим мнением.
С точки зрения морального кодекса полноправного граж-
данина классической эпохи, добродетель человека вооб-
ще заключалась прежде и раньше всего в его политиче-
ских добродетелях как гражданина данного полиса4.
Следовательно, в политическом отношении идеал кало-
кагатии оказывался рабовладельчески-охранительным.
Киническая этика «перетряхивала» всю традиционную
систему греческой полисной морали, обязательной для
свободного гражданина города-государства. Принцип ин-
дивидуальной кинической автаркии (самодовольствова
ния) был не в ладах с коллективной полисной моралью,
ибо он заставлял критически пересмотреть свое отноше-
ние к государству в любой его форме, к законам, к дому,
семье, браку, богатству, силе, родовитости, почету, славе,
связям и т. п., т. е. ко всему, достижение чего делало
гражданина «добрым и прекрасным» в представлении
идеологов рабовладельцев, начиная с Пиндара и кончая
Ксенофонтом и Аристотелем. Родовитый аристократ
(Геродот), атлет-победитель, герой олимпийских игр в
блеске славы (Пиндар), преуспевающий рачительный хо-
зяин, похваляющийся своим богатством, хороший семья-

3 В условиях полнейшей неосуществимости действительного
освобождения принцип внутренней свободы расчищал и подготавли-
вал почву на долгом пути к подлинной свободе.

4 Ср. А. Ф. Лосев. Ук. соч., стр. 472: «Классическая калока-
гатия является также идеалом полисного гражданства...»

нин и консерватор (Ксенофонт), добропорядочный граж-
данин аристократического склада, который тешит себя
мыслью о гармонии души и тела (Платон), обладатель
материальных благ, не пренебрегающий заботой о доб-
родетели и духовном совершенстве (Аристотель) 5. Та-
ким в общих чертах представлялся образ калокагатий-
ного «джентельмена» V—IV вв. до н. э.

Киническая этика прямо-таки вопиет против всех
этих калокагатийных достоинств. Античному государству
рабовладельцев, порядку, законности, «мещанской» доб-
ропорядочности и внешне благополучной семье киник
противопоставлял анархизм, воинствующий индивиду-
ализм угнетенной и попранной личности, для которой все
жизненные блага в лучшем случае «чужды» (’аХХютрш)
или даже глубоко «безразличны» (абгасрора), а рос-
кошь, слава, почести, знатность — пустое, «дым, чад» —
T'Jtpog, лоостхостр-т^ата xaxiag «прикрасы порока»
(Д. Л. VI, 83. 72; Эпиктет, Diss, I, 24, 6) 6.

Особо следует здесь сказать о телесном совершенст-
ве, основой которого были физическое воспитание и
спорт. В системе воспитания полноценного воина и граж-
данина гимнастика являлась одним из важнейших компо-
нентов. Атлетизм, участие в общегреческих состязаниях
считались почетными для свободного юноши, непремен-
ным условием его калокагатии. Иначе относились к это-
му киники, выступая против однобокого физического
развития, доступного к тому же лишь состоятельным лю-
дям. Гимнастика, атлетизм, спортивные соревнования
были постоянной мишенью кинических насмешников.
Причем их критика перекликалась с народной критикой
атлетизма. Спорт, агонистика и атлетический идеал гре-
ков, как уже давно отмечено и нашей, и зарубежной
научной литературой, носили резко выраженный клас-
совый, аристократический характер и не могли, естест-

5 В понятие счастья (e-jSatjxovia), к которому стремятся все
люди, Аристотель включает знатность происхождения (eoys-veia),
обилие детей (sorexvia xa’t noXvrexvia), богатство (nAoerog), доб-
рую репутацию (ei>6o£ia), почести (тгр-т)), удачу в жизни
(Еэтг%(а), друзей, телесное здоровье, красоту, силу и т. п. (см.
«Риторика», гл. 5, 6, 7).

6 Диоген Лаэртский. Жизнеописания и мнения знамени-
тых философов, кн. VI, 105. Диоген Лаэртский—впредь сокращен-
но— Д. Л. Текст дается по изд.: Diogenes Laertius. Lives of
eminent philosophers, ed. by R. D. Hicks. London, 1931.

венно, вызывать особый энтузиазм у социальных низов,
самими условиями жизни отлученных от активного уча-
стия в 'Спорте. Об этом свидетельствует хотя бы псевдо-
ксенофонтовская «Афинская политая» (1, 13) 7. Киников
особенно возмущало то обстоятельство, что люди, по-
свящая себя спорту и затрачивая много энергии, ни-
сколько не заботятся о добродетели, о душе (Д. Л. VI,
27. 70; С т о б е й. Антология, IV, 111; V, 39) 8. «Они тупо-
умны, они сделаны из мяса свиней или быков», — изде-
вался над атлетами Диоген (Д. Л. VI, 49; ср. Eusebi-
us. Ргаер. Ev., V, 34, 16). Преследовал он насмешками
и победителя на Истмийских играх (Дион Хр. IX, 14 сл.).
Атлеты, по мнению киников, — рабы своего режима, дие-
ты, тренировки, поэтому они несчастны (здесь характер-
ная для киников игра слов: яМдстдд— а'&Хю?, см. Ди-
он Хр. VIII, 26 сл.; Д. Л. VI, 43; Эпиктет, III, 22, 57 и
др.). Впрочем, если бы физические упражнения не были
самоцелью и служили воспитанию души и добродетели,
тогда они были бы полезны и необходимы. Такого мнения
придерживались как Антисфен, так и Диоген 9. Послед-
ний заявлял, что «те, кто стремится к добродетели, долж-
ны быть здоровыми душой и телом... Упражнением
облегчается достижение добродетели» (Д. Л. VI, 70.1.
Для совершения добрых дел, а также чтобы быть пол-
ностью свободным и не оказаться порабощенным разны-
ми недугами, нужно быть крепким и здоровым. В этом
заключается этическое значение гимнастики и спорта.
В области эстетической — это требование здоровой кра-
соты, которая в глазах народа всегда была одним из
ценимых благ. Именно поэтому философы выбирают се-
бе в жены самых цветущих и красивых женщин (тай;
е'лргеегтатаь; — Д. Л. VI, 11).

Общепризнанному идеалу «прекрасного и доброго»
киники противопоставляли свое представление о «мудре-

7 См. интересную работу: В. Bilinski. L’agonistica sportiva
nella Grecia antica. Roma, 1961.

8 Диоген Лаэртский, VI. 27: «Он (Диоген) говорил, что
люди соревнуются в битье друг друга по ногам и в толкании (одно
из подготовительных упражнений кулачных бойцов.— И. Н.). а
в добродетели (лер’: ds xaXozayaO'ia?) никогда». Здесь слово
zaXoxayad'ia употреблено не терминологически, а как синоним
добродетели (третт; acocppoouvi;).

9 Fr. Mullach. Fragmenta Philosophorum Graecorum, v. II.
Paris, 1889, p. 292.

це», воплотившееся сначала в образе Сократа, а позднее
в Дногене и легенде о нем. Наряду с термином Лмрод
(«мудрец») у киников встречаются avqp aya'&ig и
ха Ход	xayaffrig. Все эти термины в одинаковой степе-

ни выражают один и тот же нравственный идеал, конеч-
ную цель кинического воспитания 10 11. Этот мудрец живет
не по существующим законам государства, а по законам
природы и добродетели (Д. Л. VI, 11). Космополит, «ли-
шенный города, без дома и отчизны...» (Д. Л. VI, 63. 38),
он гордится всем тем, что для любого было бы прокля-
тием. Этот идеал достижим, ибо добродетели можно
научиться (Д. Л. VI, 10. X, 105) 11. Этот демократический
принцип равных возможностей для всех является осно-
вой политической переоценки: «добродетельные рабы
свободны, а свободные, живущие в пороке, — рабы мно-
гих страстей» (С то б ей. Антология, III, 2, 38). Так вы-
рабатывалась утешительная мораль угнетенных, переос-
мысляющая действительность для себя, противопостав-
ляющая себя морали угнетателей. Кинический мораль-
ный кодекс решительно порывает с аристократической
предистинацией добродетели, делающей родовую знать
«прекрасной и доброй» по наследству, уже по самому
рождению, якобы «по природе». С кинической же точки
зрения, жить «по природе» (хата ф! iv) значит жить
по нормам кинической добродетели, хат’арет7|У
(Д. Л. VI, 104). В этом смысл и цепь (теХод) жизни,
красота, благо и счастье (ср. Юлиан, VI, 193).

Принципы классической калокагатии неприемлемы
для киников не только со стороны социально-политиче-
ской, эстетической и моральной. Они чужды им, так ска-
зать, онтологически и логически. В кинической концеп-
ции «мудреца» с большой остротой поставлена антитеза
внутреннего и внешнего, достаточно отчетливо намечеп-

10 Приведу, насколько мне кажется, все места, где однозначно
встречаются указанные термины, употребленные Антисфеном и Дио-
геном: Д. Л., VI, 27, 51; Р I u t а г с h. De aud. poet., с. 4, 21£, De ca-
piend ex inimic. ut., c. 4, 884, De anim. tranq.. c. 2 0, 477C; Stobe-
a u s, III, 4, 111 HS. Epict. Diss. Ill, 22, 69, 87; Gnomolog. Vat. 187,
198; Diog. ep. 23, 28; Julian, VI, 199; Fr. M u 1 1 a c h. Op. cit.,
p. 278, fr. 26; p. 292, fr. 124; Demetr. de elocut. 260.

11 Это положение киников восприняли стоики, распространив
на концепцию калокагатии: «Не от природы, по в результате науче-
ния появляются прекрасные и хорошие люди...» (Clem. Alex. SVF III,
225 Arn.)

ная платоновским и ксенофонтовским Сократом и Исо-
кратом. Сократ — xaXog xayatlog, несмотря на то, что
он внешне безобразен и похож на Силена 12. Физическое
уродство не мешает человеку быть прекрасным. Красота
и добродетель — не такие уж друзья-неразлучники; они
связаны между собой не необходимо, а случайно. 'Внеш-
ность и сущность нередко расходятся. Кинический муд-
рец все свои достоинства заключает вовнутрь, сознатель-
но отказываясь от всего внешнего, показного. KaXog
и aytrOog у киников по существу синонимичны, равно-
значны, как понятия добродетели (apexq) и счастья
(eoSaipovia)13.

Когда у киников заходила речь о совершенном «кало-
кагатийном» человеке, то речь о телесном, внешнем даже
не возникала. Ответ давался в специфичной для них
негативной форме: «Спрошенный кем-то, что нужно де-
лать, чтобы стать совершенным человеком (xaXog
xayaO’og), он (Антисфен) ответил: «Научиться у людей
сведущих, как избавляться от того зла (та хаха), кото-
рое сидит в тебе» (Д. Л. VI, 8).

Противоречие между внутренним и внешним сни-
мается здесь простым отрицанием, отсечением всего
внешнего. Калокагатия понимается исключительно как
духовная красота, богатство души (Ксенофонт. Пир,
3,8; 4, 34 сл.) 14. И красота, и добродетель растворяются
в духовном, в морали. Таким образом, сочетание xalog
xai ayaO'og, если оно заключает в себе антитезу, для
киника является чем-то противоестественным, не соответ-
ствующим основам его мировоззрения, по которому весь
мир и все сущее состоит из единичных, простых и нераз-
ложимых элементов, имеющих только одно присущее
им (olxetov) имя-название (Платон. Теэтег,
202a, в).

Еще один из исследователей термина «калокагатия»
Ю. Вальтер отметил его лингвистическую необычность,
искусственность соединения в одно целое двух указанных
прилагательных, чуждое, по его мнению, духу греческо-

12 Платон. Пир, 33; Ксенофонт. Пир, IV, 19.

13 D. L. VI, 11: аитярхт] 5s Try ,третт,у np'-g su5avp.ovlav.

14 Антисфен: тойд ,ivdp<l>notg oiix ;v тй б(хй xov nlo^Tov xal
nev’av	ev ratg фи/,а7д (Ксенофонт. Пир, IV, 34).

го языка 15 16. Если о закономерности возникновения подоб-
ного термина в греческом языке можно спорить, то бес-
спорным является тот факт, что с точки зрения основных
положений кинической логики этот термин в его обще-
принятом значении становится невозможным, так как
здесь к одному и тому же субъекту относятся разные и
к тому же противоречивые прилагательные xaXos
и ауадбе, сплавленные в один предикат. Последовате-
ли Антисфена признавали только идентичные, тождест-
венные суждения типа А = А, В = В, «человек есть чело-
век», «добро есть добро» и т. п. |6. Обсуждаемое сочета-
ние оказалось бы возможным, если бы входящие в него
слова были полными синонимами, но в языковом usus’e
они явственно различались.

Таким образом, понятие калокагатии, как оно истори-
чески сложилось в среде полноправных свободных граж-
дан, было совершенно неприемлемым для тех, кто высту-
пал от имени обездоленных и угнетенных, от имени бед-
ноты. Разрушительная работа, которую вели киники по
всему идеологическому фронту, была исторически про-
грессивной, ибо подтачивала старый строй, основанный
на эксплуатации рабского труда.

Теоретическое неприятие киниками классической ка-
локагатии было своеобразным выражением ограничен-
ности античной эстетики, базирующейся на телесном и
предстоящей, по выражению А. Ф. Лосева, «как абсолют-
ная действительность космоса, в которой конструируют-
ся судьба, боги, природа и человек» 17. Возникший в со-
кратовской философии перевес практической этики над
всеми остальными ее разделами киниками был доведен

15 J. Walter. Op. cit., SS. 126 ff. Странным казалось и то, что
□ба прилагательных в указанном сочетании встречаются только в
форме мужского рода, хотя относятся к разным подразумеваемым
существительным («тело» и «дух»). Но это не так. Во всяком случае
по киническим взглядам вполне допустима форма женского рода,
ибо в свою орбиту киники включали и обездоленных аттических жен-
щин, у которых, как они считали, добродетель та же, что и у мужчин
(Д. Л. VI, 12). Такую форму мы и встречаем в одном из фрагмен-
тов: xalag xal aya'O'ig yvvalxag (Fr. M u 11 а c h. Op. cit., p. 280,
Ir. 35).

16 Платон. Софист, 251в; Аристотель. Метафизика, V, 29,
1024 в 32. См. нашу статью «Киники против Платона» в сб. «Вопро-
сы классической филологии», выл. I (Изд-во МГУ, 1965).

17 А. Ф. Лосев. Историл античной эстетики. М., Учпедгиз,
1963, стр. 548.

до крайности. Примат морали вторгся и в эстетическую
область: все внешнее должно было спасовать перед доб-
родетелью, духовным совершенством индивида. Об этом
с предельной выразительностью, бескомпромиссно и ре-
шительно говорит одно из основных эстетически важных
положений Антисфена: «Добро — прекрасно, зло — без-
образно» (таусгйа хаКя, та xaxi ai<T%pi. Д. Л. VI, 12).

Как и в термине «калокагатия», в приведенных словах
сталкиваются категории хаХа и ауаФа. И здесь послед-
нее означает духовное совершенство, внутренние добро-
детели человека, его ум, выдержку, нравственное направ-
ление— то, что можно назвать мировоззрением и жиз-
ненным поведением. Если кинический антагонист Платон
постулирует взаимозависимость и взаимосвязь красоты
души и тела, их соразмерность и гармонию (Тимей,
87 с—89с!), то основатель кинизма вырывается за преде-
лы классической нормы и постулирует примат духовного
начала в жизни и искусстве, надолго подчинившего себе
всю европейскую мысль. Стоит лишь, например, вспом-
нить требование полного подчинения искусства нравст-
венным принципам, выдвинутое Толстым. Этика здесь по-
глощает и обогащает эстетику. Косвенно об этом свиде-
тельствует и название одного из сочинений Антисфена
«О законе пли о прекрасном и справедливом» (лер!
vopou т, лер! хаХоб ха! Sixaioc. Д. Л. VI, 16), где,
по-впдпмому, между прекрасным и справедливым ста-
вится знак равенства. Этический принцип объявляет
внешнюю красоту несущественной, признавая за ней
только роль оболочки, видимости. Этот своеобразный
эстетический спиритуализм, отнюдь не противостоящий
принципиальному материализму киников, знаменовал
отказ от нормативной «космической» и «телесной» красо-
ты в пользу «гуманистической» красоты человека. На
смену эстетике космологически-онтологической пришла
эстетика антропологическая. По существу киники пере-
осмысляли эстетическое идеологически, социально, и, в
конечном счете, это означало принципиальное несогла-
сие с теми тенденциями, которые позже вылились в фор-
мализм, в культ внешних форм, в «чистое искусство».
И в наше время идейная глубина, значительность содер-
жания, нравственный пафос ценятся выше формальных
находок и зримых структурных примет красоты, вырабо-
танных еще в далекие античные времена — меры, сораз-

мерности, пропорциональности, симметрии, гармонично-
сти, грации, ритма и т. п.

Это обращение к внеэстетической стороне искусства и
морализация эстетики не только были, но и остаются
прогрессивными. По сути дела, включение этики в эсте-
тику означало наполнение последней человеческим и
общественным содержанием; наивная подражательность
(мимесис) сменяется творческим воспроизведением жиз-
ни. Как известно, практики и теоретики современного мо-
дернистского искусства выступают против какого-либо
идейного, социального и политического содержания про-
изведений искусства, за «освобождение» художника от
всяких моральных принципов, подобно Канту, который
прокламировал автономность искусства.

Киник разоблачает мнимую красоту окружающего
мира, с его точки зрения, полного зла и безобразия.
Антисфен показывает, что физическая красота (xiAAoc,
e.'jpop<pia) может быть лишена главного — «души», внут-
реннего содержания, и поэтому находится к пей в оппо-
зиции. Когда какой-то юноша прихорашивался перед
тем, как позировать скульптору, Антисфен спросил его,
чем бы хвасталась статуя, если бы могла говорить. «Кра-
сотой (sni x?.AA,ei)»,— ответил юноша. «Как же тебе
не стыдно, — воскликнул философ, — гордиться тем, чем
похваляется статуя, лишенная души (афы/ш) ?!» (Д. Л.
VI, 9) 18.

18 Ср.: Диоген Лаэртский, VI, 65: «Увидев прекрасного
мальчика, болтающего вздор, он (Диоген) спросил: «И тебе не
стыдно извлекать из драгоценных ножен свинцовый кинжал?» В дру-
гом месте: Диоген, увидев красивого мальчика, вызывающего всеоб-
щее восхищение, сказал: «Потрудись, паренек, чтобы те, кто любит
тело, полюбили и душу» (Fr. М u 1 1 а с h. Op. cit, v. 11, р. 304, fr. 53).
Все эти высказывания показывают, что киники не только остро чув-
ствовали антитезу души и тела, но также и то, что они не были
совсем равнодушны к физической красоте и чувствовали ее опас-
ную и порабощающую силу. Диоген иронически и зло называл
«прекрасных гетер царицами, потому что многие делают все, что они
прикажут» (С т о б е й. Антология, 65, 15). По киники не терпели
приказов, они хотели свободы от всяческих пут — и от уз красоты
в том числе. К женской красоте подход у них был утилитарный.
Жениться, говорили они, нужно на очень красивых и здоровых жен-
щинах, чтобы производить на свет крепкое поколение (Д. Л. VI, И),
но в то же время предупреждали: «Красивая жена — жена для
всех, уродливая — сущее наказание» (Д. Л. VI, 3). Что же касается
удовлетворения любовной страсти, то можно прибегнуть к услугам
любей (Ксенофонт. Пир, 4, 38).

Только добро прекрасно, а зло — безобразно! — вы-
крикивает киник. В его понимании зло — это законы,
обычаи, внешние блага и само рабовладельческое госу-
дарство. Так утверждается этическая и политическая не-
совместимость кинического идеала и существующего
строя, его безобразность, уродливость (aicr%pi), его эс-
тетическая неприемлемость для тех, чьи взгляды выра-
жали киники, ибо первоосновой прекрасного и безобраз-
ного, возвышенного и низменного, героического, трагиче-
ского, комического и т. п. является сама жизнь, окружа-
ющая действительность с ее перипетиями и конфликтами.
Чувство прекрасного и безобразного — субъективное от-
ражение объективно существующего прекрасного и без-
образного, исторически и классово обусловленного. По-
этому всем попираемым в рабовладельческом обществе
не могли казаться прекрасными и сам строй, установле-
ния, обычаи, нравы, религия, законы и т. п., которые
официально воспевались и воспринимались «сильными
мира» как прекрасные. Единой эстетики, как и морали,
для всех в классовом обществе быть не может. Уместно
напомнить ленинские слова, чго «вообще в обществе, раз-
дираемом классовыми противоречиями, и не может быть
никогда внеклассовой или надклассовой идеологии» 19.

Марксизм, ленинский принцип партийности предпола-
гают раскрытие классовой и социально-экономической
природы любого, даже самого опосредствованного, идео-
логического явления.

Красота, как она понималась хозяевами жизни, не
могла увлечь порабощенных и угнетаемых. О какой кра-
соте гармонически развитой личности могли думать за-
нятые тяжким трудом разоряющиеся аттические земле-
дельцы или афинские ремесленники в кризисные годы
конца V — начала IV в. до и. э.? Мог ли задумываться
о такой красоте раб, добывающий серебро в лаврийских
рудниках или дробящий мрамор в карьерах Пентелико-
на? Или рабыня, прикованная к одному и тому же месту
изнурительной работой? (Ср. Ксенофонт. Домострой,
X, 10). Представление о прекрасном, насколько оно бы-
ло возможным, в этих слоях, как день от ночи, отлича-
лось от господствующих взглядов. Наличное бытие тру-
дящегося человека или, тем более, раба находилось в во-

19 В. И. Лени н. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 39—40.

пиющем противоречии с идеалом калокагатии и в отно-
шении телесной красоты. Тяжелый физический труд на-
рушает гармоническое развитие человеческого тела, де-
формирует его. В образах греческого фольклора сочув-
ственно запечатлено это калечащее человека воздействие
тяжелого труда (хромота Гефеста, горб Эзопа). Отлично
понимали это и античные мыслители. Ксенофонт считал,
что физическая работа, «ремесленный труд» (fJavautfixa’
xs^vai), недостойные свободнорожденного, «и телу вре-
дят, и душу расслабляют» («Домострой», VI, 5). Теоре-
тики рабовладельцев подчеркивали даже физическое от-
личие рабов от господ: «Природа устроила так, что фи-
зическая организация свободных отлична от физической
организации рабов» (Аристотель. Политика, 1, 5.
1254в). Аристотель считал простой физический труд
уделом рабов и находил такой порядок вечным и закон-
ным, ибо, по его мнению, сама природа одних приспосо-
била к рабству, других — к свободной жизни и потому
дала рабам силу, а свободным — способность к полити-
ческой деятельности (там же). Господа, естественно, счи-
тали себя «душой», а рабов — немыслящей вещью, «те-
лом» (Аристотель). С точки зрения такого откровенного
и убежденного рабовладельца, как Аристотель, несмот-
ря на весь его интеллектуализм, самыми прекрасными
(хаАХютос) представителями человеческого рода ока-
зываются физически здоровые и всесторонне развитые
юные атлеты-пятиборцы, nevraflXoi (Риторика, 1, 5,
13610). Низшие социальные слои и рабы, напротив, че-
рез своих идеологов утверждают свое духовное превос-
ходство, свой ум, свою красоту и мораль. С их точки зре-
ния прекрасен Эзоп, нищий старик, варвар и раб, а по-
грязший в пороке цветущий отрок — безобразен. Так
переосмысливаются господствующие мнения, так утверж-
дается социальный релятивизм в этике и эстетике. Эсте-
тический релятивизм киников (вернее — их классовый
подход) в конечном счете обусловлен резкими социаль-
ными различиями в рабовладельческом обществе.

Классовое чутье приводило киников к стихийному по-
ниманию социальной, «партийной» направленности и
действенности искусства. Об этом со всей определенно-
стью говорят их многочисленные тираноборческие при-
зывы и высказывания. Когда тиран спросил Диогена, ка-
кая медь лучше всего для статуй, тот ответил: «Та, из ко-

торой отлиты Гармодий и Аристогитои!» (Д. Л. VI, 501.
Дион Хрнсостом, усвоивший многие идеи Антисфена и
Диогена, заставляет своих современников задуматься
над социальным содержанием античной трагедии: «Вы
часто смотрите иа празднике Дионисий трагедии и сост-
радаете несчастьям героев. Но вам никогда не приходит
в голову, что все беды постигают там не тех, кто не умеет
ни читать, пи писать, пи петь, пи бороться, и что никогда
еще не был выведен в качестве героя трагедии хоть одни
бедняк. Все трагедии, которые можно увидеть, имеют де-
ло с такими людьми, как Атрей, Агамемнон, Эдип, то
есть с теми, у кого в изобилии есть и злато, и серебро,
и поля, и стада. Даже несчастнейший из них (Атрей. —
И. И.) владел золотым барашком...» (Дион Хр., XIII,
19 сл.).

Классовой неприязнью, ненавистью «тощих к жир-
ным» и оскорблением эстетического чувства одновремен-
но были вызваны резкие выпады киников против мира
самодовольных и сытых, против богачей «толстопузых»
(цеуаХси xoiXiai — Дион Хр., VIII, р. 279 I. R). Однаж-
ды Диоген с издевкой обратился к известному ритору
толстяку Анаксимену: «Поделись с нами, нищими, частью
своего брюха. И тебе будет легче, и нам поможешь»
(Д. Л. VI, 57). В киническом диалоге Лукиана «Ме-
нипп или Путешествие в подземное царство» богачи и
стяжатели стоят перед судилищем «бледные, толстобрю-
хие подагрики» (гл. 11). Неудивительно, что самих себя
киники представляли «стройными, худыми и с талиями,
перетянутыми тоньше, чем у ос» (Дион Хр., там же) 20.

Социальная обусловленность кинического взгляда на
физическое безобразие «толстобрюхих» подтверждается
представлениями о правильной диете. Обжорство, пьян-
ство, употребление деликатесов и сладостей — все это,
с точки зрения киника, признаки нравственной распущен-
ности, свойственной богачам. Что касается его самого, то
он довольствуется, так сказать, «чечевичной похлебкой»,
ест все, что попадается под руку, и только испытывая
голод и потрудившись; пищевой рацион состоит главным
образом из хлеба и воды. Аскетическую трапезу бедня-

20 Ср. G. Gerhard. Phoinix von Kolophon. Leipzig—Berlin,
1909 SS. 151 —152; K. J о e 1. Der echte und dcr xenophontischc Sokra-
tes, Bd. П. Berlin, 1901, SS. 341, 451, 502.

ка-горемыки киник возводит в норму (Д. Л. VI, 31. 105;
Ксенофонт. Пир, 4,41; С то б ей. Антология, 97, 31).

В связи со сказанным полезно вспомнить, что грече-
ский народ с давних времен насмешливо называл бога-
чей ла%ге£, nioveg, т. е. «толстяками», «жирными» (Г е-
р о д о т, 5, 3; 77, 6. 91; Аристофан. Мир, 639; Всадни-
ки, 1139; Осы, 287; Облака, 842), а бедняков, неимущих—
Хелто!, т. е. «тонкими», «худыми» (Полибий. 24. 7, 3;
Лукиан. Корабль, 2, Александр, 9, 17). Даже су-
ществовала пословица о бедняках — Аепттд nksxeiv
(Гесихий).

Известно, что принцип хата фбаьт («по природе»)
наложил отпечаток на всю киническую доктрину (Д. Л.
VI, 37, 71). Нашел он применение и в эстетической обла-
сти. Чтобы не искажать природой данный облик, киники
не стригли бороду, презирали всякие украшения, косме-
тику, жили в бедности и простоте. «Наводить красоту,
прихорашиваться, украшаться» (ха^АылДесгбат,
xoa^eiffdai) свойственно женщинам, а не мужчинам. Осо-
бенное негодование вызывали у киников «модные» моло-
дые люди. Когда какой-то юный франт (xexoa|xi]pevov)
о чем-то спросил Диогена, тот сказал: «Прежде сними
свой наряд и покажи, женщина ты или мужчина» (Д. Л.
VI, 46; ср. 54). Диоген говорил: «Лучше быть голым, чем
ходить в шелках и пурпуре» (Эпиктет. Diss., 1, 24, 7).
Своим воспитанникам он запрещал носить украшения
(Д. Л. VI, 31). Во всех этих апофтегмах и хриях эстети-
ческое снова слито с идеологией, этическим. Принцип
«по природе» у киников был всеобъемлющим и прежде
всего социальным критерием. Неугодные преходящие
законы враждебного им общества они старались заме-
нить «вечными» законами природы, естественным правом.

Киническая категория «природы» вела к далеко иду-
щим выводам. Если в классической античной эстетике,
как признано, преобладал принцип телесности, вещности,
пластичности 21, то в эстетике киников главное — стихия
духовного, нравственные достоинства человека. С особой
остротой возникает здесь антитеза души и тела, внешней
и внутренней красоты. «Природа» киников означает вы-
свобождение духа. Телесная красота объявляется несу-
щественной, и прекрасным может оказаться человек фи-

21 А. Ф. Лосе в. История античной эстетики, стр. 77.

2 Вопросы классической филологии

17

зически безобразный, как Сократ, Ферспт может обер-
нуться Алкивиадом. Истинная красота — в душе. Именно
поэтому Одиссей, по мысли Антисфена, предпочитает до-
бродетельную Пенелопу внешне прекрасной Калипсо
(тф оФрать ха! p.6vio xaXKei xexonpi|LUvr|), поэтому же
Пенелопа противопоставляется Елене (Д. Л. VI, 17).
Именно по этой причине Диоген похвалил юношу, зани-
мающегося философией: «Так ты обращаешь тех, кто лю-
бит твое тело, к пониманию красоты души» (топ сгФцатод
epaorag srti. тэ т^д xaXAoS p.eTayeig—Д. Л. VI, 58).

Все «естественное», «природное» ие может быть без-
образным: nafuralia non sunt turpia. Более того, оно вы-
ходит из-под контроля чисто эстетической оценки, как в
области искусства, так и в жизненном поведении. Киники
это часто доказывали своими публичными выступления-
ми и поступками, нередко преступая общепринятые нор-
мы, эпатируя столь же естественное чувство стыдливос-
ти людей, общественное мнение. Природа «все может»,
прекрасное и безобразное одинаково в природе вещей-
эти крайние выводы логически завершались киническим
бесстыдством (ava!6eia), обсценными выходками (так,
Диоген публично занимался рукоблудием — Д. Л. VI,
69) 22, которые оправдывались ссылками на примеры из
жизни животных (мастурбация у рыб — Дион Хр., VI,
Р. 264 Р), «собачьей свадьбой» Кратета и Гиппархии
(xuvoyap.ia) и т. п.23. Здесь же кроется причина натура-
лизма, свойственного кинической литературе (ср. ниже).

Киники понимали, что каждый выступает с присущим
ему представлением о красоте и у всякого субъекта есть
свойственные ему черты, представляющие ценность преж-
де всего только для него самого. Индивидуалистическая
этика переплетается тут с индивидуалистической эстети-
кой. Но, обращаясь к индивиду, личности, киник подра-
зумевает многих; признавая единичное, частное, харак-
терное, конкретное, он через него выражает общее, абст-
рактное, хотя и не думает об этом. Поэтому кинические
герои, конкретные художественные образы носят алле-
горический характер, выражают отвлеченные категории:

22 «Диоген обычно делал все открыто — и то, что относится к
Деметре, и то, что — к Афродите» (ср. о Кратете — Д. Л.’ VI, 94).

23 Диоген Лаэртский, VI, 97; Апулеи. Флориды, 14;
Климент Алекс. Ковры, IV, 19.

Одиссей, например, — разум, речь (cpp6vT](Tig, кбуод), Ге-
ракл— силу, добродетель, действие (io%ug, iper/j, epyov).

Литературные выступления киников по форме также
носят очень личностный, субъективный характер. Даже
традиционный философский диалог в кинической диатри-
бе превратился в монолог (см. ниже). Эстетика их, как
и этика, необходимо принимала индивидуалистическую
окраску, противостоя учению об объективно и абсолютно
прекрасном такого идеолога рабовладельцев, как Платон.
Конец классической эпохи и эллинизм вообще характери-
зуются эскалацией индивидуализма. О коллективистском
сознании в этот период можно говорить, имея в виду
только имущие слои античного общества, что же касает-
ся неполноправной бедноты и особенно рабов, то мнение
об их единстве и солидарности кажется преувеличением.
Злой волей господ и судьбой они были насильно разоб-
щены— их разделяли изнуряющий труд, язык, обычаи,
законы, религиозные обряды, быт, они стояли вне госу-
дарства и семьи, за ними не признавались права лично-
сти, и они были исключены из сообщества граждан. Каж-
дый из них противостоит миру угнетения, один на один с
враждебным ему окружением, затерянный в стихии не-
объяснимых превратностей. Даже просто «маленький че-
ловек» эпохи эллинизма чувствует себя игрушкой в ру-
ках судьбы (см., например, комедии Менандра). Отсю-
да — индивидуалистическая реакция, подчеркивающая
ценность отдельной личности, в жизни обезличенной,
не имеющей даже имени и наделенной лишь кличкой, как
собака.

В судьбах человеческого рода индивидуализм (если
его понимать широко, как исторически изменчивую со-
циологическую категорию, а не только как проявление
буржуазного сознания) на определенных этапах истории
и в известной социальной обстановке играл положитель-
ную роль, содействуя освобождению личности от пут ста-
рого строя и идеологии (например, родовой, феодальной,
церковной), помогая осознать ее внутреннюю гумани-
стическую ценность и на первых порах через утопиче-
скую мечту о духовном суверенитете проложить дорогу
к ее подлинной политической независимости и расцвету.
Отчужденная позиция бунтарей-одиночек, мучеников и
энтузиастов идеи правомерна, когда они силой своего ге-
ния научного или интуитивного проникновения в законо-
2*

мерности общественного развития опережают стихийное
сознание большинства, еще не постигшего свои глубокие
интересы. В этом случае противопоставление личности
совокупному обществу с его идеологической инерцией,
хотя бы в какое-то одно историческое мгновение, неиз-
бежно. Когда же прогрессивная идея овладевает мас-
сой, временное противоречие между личностью и обще-
ством снимается. В классовом обществе всегда есть поч-
ва для индивидуализма (лишь при социализме постепен-
но устанавливается гармония интересов индивида и кол-
лектива) .

В классическом полисе свободнорожденные граждане
мыслили себя как коллектив, как политическое сообще-
ство (xoivavla Taiv noXiwv), совместно эксплуатирую-
щее рабов и всех неполноправных. Этому «единству
граждан» противостояли угнетенные слои, еще слабо вос-
принимавшие себя как коллективную, классовую силу,
но в которых зрело сознание духовной ценности каждо-
го индивида, независимо от его социального положения.
Киников эта конкретная историческая ситуация толкала
на пути индивидуалистической этики, заставляя искать
средства индивидуального спасения, ибо объективных
условий для всеобщего действительного освобождения и
равенства еще не было и в помине.

Отражая интересы угнетенной личности и обращаясь
прежде всего к ней, может быть впервые, как к полно-
ценной личности, а также обладая конкретным и практи-
ческим мышлением, киники должны были оказаться
творцами субъективной (не субъективистской!) эс-
тетики, задуматься о том, что каждый человек, кем бы он
ни был, требует к себе индивидуального подхода, и каж-
дая мысль в зависимости от того, к кому она адресуется,
должна найти свое выражение. В этом скрывается одни
из возможных аспектов вопроса о соответствии формы и
содержания. На эти размышления наводит выдвинутое
Антисфеном учение, которое можно было бы, пожалуй,
назвать эстетической адаптацией.

У Антисфена в указанном смысле употребляется тер-
мин «подходящее» (app.66iov, oixeTov, npocrtpopov). Фи-
лософ на свой манер объясняет эпитет Одиссея «миого-
хитростный» (лолйтролод), считая, что в нем запечатлено
его умение выразить одну и ту же мысль (то айтб мот]р,а)
многими способами (хата лолХоие тропоте). Каждый слу-

шатель требует соответствующего обращения: с детьми
нужно говорить по-детски, с молодежью и женщинами —
на понятном им языке, с властями — приспосабливаясь
к их пониманию. Ведь и хороший врач выбирает для
больного лекарство, пригодное только ему одному.
«Большое искусство, — говорит Антисфен, — для каж-
дого найти соответствующее. И только по невежеству мы
вынуждены к столь непохожим друг на друга людям об-
ращаться с одинаковой речью». А ее многообразие по-
зволяет выбрать это «только одно», свойственное каж-
дому (iv yap тб o'ixetov), подходящее лишь для дан-
ного слушателя. Адекватной словесной формы требует и
каждый отдельный вымысел (трблог бе Z,6yov aixiai
ai лласгег?). Эти положения перекликаются с тезисом
кинической логики о том, что каждый предмет может
иметь лишь одно присущее ему название (oixeiog loy’og).
Все эти соображения основателя кинизма находятся в
схолиях к началу I песни «Одиссеи» (Fr. Mu 1 1 а ch. Op.
cit., p. 277, fr. 26). И более поздние источники говорят о
том, что кинические писатели старались, когда это было
возможно, приспособить стиль своих выступлений к дан-
ной аудитории (Эпиктет, I, 29, 64). Основываясь на
сказанном, можно предполагать, что в диалогах киников
была предпринята попытка, необычная для античной ли-
тературы, — дать речевую характеристику героев (на-
пример, Сократа), создавать с ее помощью характеры,
ввести в повествование элементы того, что принято на-
зывать «сказом».

Бунтуя против враждебной действительности и ее
официального или официозного идеологического осмыс-
ления, киники не могли не воспринять некоторых уже
ставших клишированными в античности понятий, эстети-
ческих категорий п положений, содержавших зерна объ-
ективной истины, принятых в народе пли пе противореча-
щих их собственным принципам. Правда, эго обстоятель-
ство вносило смятение в умы народных философов, жаж-
давших полностью и до конца рассчитаться с окружаю-
щим их миром зла.

Античная эстетическая мысль почти всегда предпочи-
тала прекрасное в природе прекрасному в произведениях
искусства и ставила жизнь выше искусства. В этом кини-
ки вполне солидарны с традицией. Они считали красивым
все количественно большое, масштабное, крупное. Это

эстетическое качество, как никакое другое, связано с
природой и зависит от нее. Еще в древние времена вели-
чина считалась безусловным признаком красоты, о чем
свидетельствует хотя бы гомеровская формула xakog
те peydgTe. Величину, статность как природное ка-
чество прекрасного отмечает и Аристотель: «...В боль-
шом теле заключена красота, а маленькие могут быть
изящными и пропорционально сложенными, но не пре-
красными» (Никомахова этика, IV, 7, р. 1123а 6—8).
И еще: «Красота заключается в величине и порядке»
(Поэтика, 7, 1450а 37; ср. Политика, VII, 4, 132l6a33).
Антисфен в «Геракле» рисует прекрасного юношу следу-
ющими словами: peya?. . . xai х.аЛос ха: wpatos (Fr.
Mui 1 а с h. Op. cit, v. II, p. 275, fr. 7), а в «Кире» теми
же терминами говорит о красоте Алкивиада: peyag
syeveTO xai xako;. .. (Там же, фргм. 14). У Лукиана,
воспринявшего кинические взгляды, Мавзол, чтобы по-
нравиться Диогену, похваляется, что пр,и жизни был
«красив и велик ростом» (Разговоры мертвых, 24. I,
ср. Эпиктет. Diss, IV, 2, 10). Следует также отметить,
что эта черта вообще характерна для народного пред-
ставления о красоте.

О предпочтении «естественной» мужественной красо-
ты киниками в известной мере свидетельствует следую-
щий рассказ. Однажды увидев изнеженного и женст-
венного юношу, Диоген спросил: «И тебе не стыдно по-
ступать с собой хуже, чем это задумано природой? Ведь
она создала тебя мужчиной, а ты насильно превращаешь
себя в женщину» (Д. Л. VI, 65; ср. Аф иней, XIII, 1.8,
р. 565С).

Это представление об естественной, мужественной
красоте отлично выразил Дион Хрисостом в небольшом
чисто киническом по духу диалоге «О красоте» (лер!
xdXVovg, or. 21). Здесь он восхищается национальным
типом древней эллинской красоты, уже выродившейся
в его время и воплощенной в старинной статуе, изобра-
жающей высокого и прекрасного юношу, в свои 16—17
лет напоминающего зрелого мужа. В этом же диалоге
философ выступает против извращения природы, против
нездоровой женоподобной красоты мужчин, почитаемой
на Востоке.

Киники — экстремисты в своих моральных требова-
ниях, не знавшие удержу в своем шутовстве, резко и гру-
22

бо утверждавшие свою «свободу слова», в суждениях о
литературе и искусстве проявляли нередко строгий вкус,
чувство меры. К положению о превосходстве природы
закономерно примыкают требования естественности и
простоты, безыскусственности, умеренности и скромнос-
ти в применении художественных средств при выражении
чувств и мыслей. Киники были врагами всяких украша-
тельских излишеств, словесной вычурности и роскоши во
всех проявлениях (Д. Л. VI, 32; ср. Элиа н. Пестрые ис-
тории, IV, 11). Диоген выступал против современной ри-
торики24, прибегавшей к различным техническим, фор-
мальным ухищрениям и штукарству. Риторов и всех, кто
хотел прославиться красноречием, он называл «трижды
несчастными» (Д. Л. VI, 47, ср. 28). Его ученик Кратет
замечал: «Поэтический стиль с его художественными
излишествами и трюкачеством мысли — величайший раз-
бойник» (Gnomologium Vaticanum, 383). Киники предпо-
читали динамичный, афористический, экономно-вырази-
тельный стиль, они стремились к лаконичности(Рра%юХо-
yia AaxcoyixT) —Д. Л. VI, 31). Диоген высмеивал Пла-
тона как болтуна (anepovroXoyov— там же, 26). «Доброде-
тель немногословна», — обосновывал эту словесную ску-
пость Антисфен (Gnomolog. Vat., II). Мифологический
патрон киников Геракл в противовес «софисту» Проме-
тею описывается следующим образом: «Он был воспитан
в простоте, чуждый многообразным и пышным софизмам
и уловкам коварных людей» (Дион Хр., 1, 61). Ученик
Кратета Бион, не чуждый достижениям риторики, выра-
жался эстетически более определенно: «Царство красоты
может быть уничтожено одним волоском» (Сто бей. Ан-
тология, 66, 5). Это то самое знаменитое «чуть-чуть», ко-
торое отличает подлиное искусство от подделки. В таком

24 Этой общей тенденции не противоречит особое отношение
к риторике Антисфена, который был учеником софиста и ритора
Горгия. Его влияние в области формы ощущается в ранних декла-
мациях Антисфена «Аякс» и «Одиссей», риторической окраской
(то pt]TOpixiv еТбод) отличались больше всего диалоги «Истина»
и «Протрептик» (Д. Л., VI, 1). Антисфен понимал также жизненное
значение риторики, дававшей власть над людьми (Fr. Mullach.
Op. cit., v. II, p. 292, fr. 125). Любил он и игру слов, охотно практи-
ковавшуюся риторами. О чувстве языка у Антисфена говорит его
замечание о необходимости помещать наиболее важное слово в кон-
це предложения, чтобы придать ему дополнительную силу (Demetri-
us de elocutione, 261. р. 137).

контекстве не должен удивлять тот факт, что Диоген, со-
знательный и непримиримый враг Платона, все же высо-
ко ценил «золотой язык» его творений (Tib eri ап.
Fulgent. Vergilian. continent., 154.)

Итак, у киников была своя эстетическая программа,
хотя они ее не формулировали, и многое в ней остается
Проблематичным. Ее положительная теоретическая часть
менее самобытна, чем критическая и негативная. Пафос
отрицания существующего строя захватил и область
культуры, созданной им 25, включая искусство. Уже дав-
но было замечено, что киники находились в оппозиции к
искусству26, но кроме беглого фиксирования самого фак-
та не было попытки разобраться в нем.

Интуитивно, стихийно или сознательно воспринимая
классовый характер современного искусства и литерату-
ры, всей воспитательной системы, подчиненной пропаган-
де господствующей идеологии, киники протестовали про-
тив них. Их идеальный «самодовлеющий», автаркичиый
мудрец нуждается только в своей философии, культиви-
рует лишь добродетель, которая и является его конечной
целью, остальное для него безразлично, во всяком слу-
чае на словах (Д. Л., VI, 104). И не просто безразлично,
а даже нежелательно, ибо отвлекает от самоусовершен-
ствования: «Они (киники) отбрасывали все общеобразо-
вательные науки. Антисфен говорил обыкновенно, что
тот, кто стал благоразумным, не должен изучать лите-
ратуру (та ураррата), чтобы его не сбивали с толку чу-
жие взгляды 27. Они отвергали также геометрию, музыку
ивсетому подобное» (Там же, 103). «Диоген полагал,что
музыку, геометрию и астрономию нужно оставить в по-

25 См. нашу статью «Наука и религия в идеологии кинизма»
в кн.: «Вопросы античной литературы и классической филологии».
М., «Наука», 1966.

26 Е. Muller. Geschichtc der Theorie dcr Kunst bej den Alien,
Bd. IL Breslau, 1834—1837.

27 Хотел бы обратить внимание на эти слова Антисфена. При
всей видимой несостоятельности этой мысли, в ней есть рациональ-
ное зерно. Проповедуя для своего времени неслыханные и смелые
идеи, киники поначалу должны были отгородить своих адептов от
влияния официальной идеологии, которое могло бы сбить неустой-
чивых с избранного пути. Прежде чем знакомиться с чуждыми
взглядами, следовало утвердиться в своих, не растрачивая свой пыл
на полемику с другими. Отказ (на словах) от искусства и науки
был негативным выражением желания сохранить свою духовную
самобытность, идейную свободу и независимость мнений.

кое, как бесполезные и ненужные занятия» (Там же, 73).
К музыке киники относились с особым предубеждением
(в таком духе было, вероятно, выдержано сочинение Ан-
тисфена лек	— Д. Л. VI, 17). Одному высту-

павшему перед ним музыканту Диоген прочел стихи из
еврипидовой «Антиопы»:

Умом людей разумных процветает город, до.м

А не бряцаньем лир и флейт игрой (Д. Л. VI, 104),

Диоген вышучивал музыкантов, которые ловко настраи-
вают свои инструменты, а душу свою и нрав наладить не
могут (Д. Л. VI, 27. 65; ср. Сто б ей. Антология, 5. 41).
Презирал музыку и Бион (Д. Л. IV, 53).

С презрением относились киники и к скульптуре,
которая, по их мнению, не могла выразить «душу»
(Д. Л. VI, 9. 49; ср. П с. Диоген. Пис. 38, 4), а обыч-
но изображала высмеиваемых ими атлетов. И боги, из-
ваянные мастерами, не выражают «божественную» сущ-
ность, так как любое искусство бессильно представить
ее (Fr. М u 1 1 а с h. Op. cit, v. II, р. 277, fr. 24). Поэтому
они удивлялись, что такие бесполезные вещи, как ста-
туи, продаются за бешеные деньги, а хлеб насущный
стоит гроши (Д. Л VI, 35).

Хотя киники отвергали современную науку, образова-
ние, искусство, как неприемлемые для угнетенных, их
практическая деятельность часто вступала в противоре-
чие с их собственными теоретическими высказываниями,
также подчас противоречивыми. Они пользовались всем
доступным им культурным арсеналом для своих целей
«перечеканки ценностей», для пропаганды своей морали.
Но противоречие здесь, по-видимому, мнимое. Киники
отвергали не всякое искусство, а искусства бессловесные,
«телесные», : пластические и музыку, которые, на их
взгляд, не выражают мысль в ее движении, не отражают
идеи и чувства непосредственно, в понятной для всех
словесной «демократической» форме, не воспитывают,
а, подобно музыке, только расслабляют душу или раз-
влекают. В то же время, будучи с народом, они были
близки ко всем видам народной словесности, фольклору
и почитали ставших народными классиков. Киники вовсе
не чужды литературе или искусству как одной из форм
общественного сознания. Более того, они проникнуты его

духом, их сочинения и высказывания дышат поэтической
и образной силой. Но как внешнее благо, как нечто само
по себе и в себе искусство не ценится. Важна его слу-
жебная, этическая, воспитательная роль. Мифы, легенды,
произведения литературы важны не своим формальным
совершенством, красотой или холодным артистизмом, а
содержанием, значительностью жизненно важных вопро-
сов. Искусство должно раскрывать сердца, как Кратет,
«открыватель всех дверей» (Ov,oenavoixTT|S—Д. Л.VI, '86).
Поэтому художественный образ важен прежде всего как
рупор или символ идеи, подобно тому, как Геракл стал
для киников символом свободы, добродетели и силы, а
Одиссей — символом разума. Но именно поэтому значе-
ние образа не умаляется, а, напротив, культивируется,
согласовываясь со всем строем кинического мировоззре-
ния. Теоретически отвергая общее, киники стремились к
конкретному художественному образу, воплощающему
их представления об идеальном герое или человеческих
слабостях. В этом и заключается диалектика кинической
образности.

Почти все выдающиеся киники занимались писатель-
ской и критической деятельностью, сочиняли научные
трактаты, диалоги, диатрибы, трагедии, стихотворные
пародии, шутки и т. п. Диоген Лаэртский в соответствую-
щих главах приводит объемистые списки сочинений Ан-
тисфена, Диогена, Кратета, Биона и др. В каталоге со-
чинений Антисфена есть труды, посвященные Гомеру,
мифологии, Феогниду, музыке и т. п. (Д. Л. VI, 15—18).
Основатель кинической школы был весьма плодовитый
писатель, за что даже подвергался нападкам со стороны
Тимона из Флий (Д. Л. VI, 18). Знаменитые киники по-
стоянно обращались к мифологии, к сокровищнице древ-
ней литературы и прежде всего, конечно, к Гоме-
ру, знатоками и интерпретаторами которого они были
(один из учеников Диогена даже получил прозвище
почитателя Гомера, 'ftavpaari]; ‘OjiTjpov —Д. Л. VI,
84), лирикам, элегикам (Феогнид), ямбографам (Гиппо-
накт), трагикам, комедиографам, историкам и ораторам.
Ясно понимая воспитательную роль литературы, даже са-
мый «левый» из киников Диоген заставлял своих воспи-
танников учить наизусть отрывки из поэтов, историков и
своих собственных произведений (Д. Л. VI, 31). Понят-
но, что отбор произведений и отрывков для разучивания

служил нравственному воспитанию, пропаганде и иллю-
страции положений кинической философии.

К театру как институту киники не испытывали долж-
ного уважения. Диоген называл «Дионисийские состяза-
ния большим иллюзионным представлением для дура-
ков» (Д. Л. VI, 24). Он направлялся в театр, когда уже
все выходили оттуда (Там же, 64). Но он считал, что
трагики, как и Гомер, повели Грецию к мудрости (Пис.
34, ср. 37). Трагическая муза влекла киников, как ни
странно, сильнее, чем комическая. Особенно часто они
цитировали «философа на сцене» Еврипида. Трагиков,
как и других поэтов, они цитируют часто и довольно сво-
бодно — в полемических и пародийных целях, для защи-
ты своих идей и для нападения на инакомыслящих. Сам
Диоген, как указывают источники (Д. Л. VI, 80 и «Сви-
да»), был автором семи трагедий, о характере которых
сказать что-нибудь бесспорное невозможно, но не лише-
но смысла предположение, что наряду с трагедиями,
выдержанными в строгом духе, были пьесы пародийно-
го, травестированного типа. Пародийные трагедии кини-
ков свидетельствуют не только о склонности киников к
шутке, naiSia28, но и о том, что в эпоху поздней клас-
сики и эллинизма происходит дальнейшая демократиза-
ция драматургических форм. Писал трагедии и Кратет,
ио древний источник высказывается о них более опреде-
ленно — они были написаны «в самом возвышенном фи-
лософском стиле» (Д. Л. VI, 98). Вероятно, трагедии
Диогена и Кратета не предназначались для постановки
на сцене и были своего рода Lese-Drama.

Широкое обращение киников к литературе в целях
эффективной пропаганды своей философии в массах отве-
чало их стремлению быть полезными людям (охрейДсип. . .
oug ivflpwjiorig —Лукиан. Перегрин, 33), обусло-
вило их серьезное отношение к творческому труду. Они
понимали необходимость школы в искусстве, упражне-
ний, отделки, сове; шенствования профессионального
мастерства для усиленил эстетической и воспитательной
действенности художества. Говоря о пользе упражнений
на пути достижения главного в жизни — добродетели,
Диоген указывает на пример искусства: «Опыт свиде-
тельствует, — говорит он, — что в ремесле, как и в вы-

28	Ю л и а н. Речь VI, р. 186 с. Ср. G. G с г 11 а г d. Ор. сП.,
SS. 232, 2.

соком искусстве, мастера достигают наиоольшего совер-
шенства и успеха благодаря усиленным упражнениям»
(Д. Л. VI, 70).

Неожиданно эстетический и этический смысл приоб-
ретают на первый взгляд чисто метафизические логиче-
ские принципы Антисфена о допустимости лишь идентич-
ных суждений. Кажется, что высказывания типа А = А
тавтологичны и бессодержательны, но в эстетическом и
моральном планах они могут служить основанием для
критики софистического релятивизма, для борьбы с субъ-
ективистским произволом в толковании моральных норм
и против многозначности этических категорий, против
волюнтаристского искажения жизни. Если признать, что
А есть А, «добро есть добро» или «прекрасное есть пре-
красное», это значит одновременно утверждать, что А
есть А, а не что-нибудь другое, т. е. прекрасное есть пре-
красное, а не безобразное, а зло не есть добро и т. п. Та-
ким образом, утверждается нечто устойчивое в наших
суждениях, утверждается вера в истинность народного
морального и эстетического идеала: правда есть правда,
добро всегда добро, прекрасное прекрасно. В эпоху упад-
ка и социальных потрясений, разгула случайностей, ут-
раты веры в справедливость, честность, нравственность
и т. п. логические принципы киников оказались необхо-
димыми для правдоискателей.

О том, что Антисфен понимал объективность эстетиче-
ских и моральных категорий, свидетельствует следующее
сообщение. Когда афиняне во время представления в
театре возмутились, услышав стихи Еврипида:

Разве постыдно то, что человек, совершая,

Не считает постыдным?..,

Антисфен тотчас же исправил его по-своему:

Позор (безобразное) остается позором,
Хочешь того или нет...

(Aiaxpov то y’a;.oxp6v, xiv ёохт) niv рт, дох?)— Плутарх.
Как следует юноше слушать поэтов, 12).

В формуле А = А, отразившей самые интимные взгля-
ды киников, заложено также утверждение, что мир в дей-
ствительности является таким, какой он есть и каким он
нам в сущности кажется, видится, а не каким мы хотели
бы его увидеть, формируя в своем сознании в лучшую

или худшую сторону. Сказать о мире правду во времена
киников означало одновременно вынести ему приговор,
осудить вместе с его несправедливостью и волчьими за-
конами.

Киники по своему положению угнетенных не были за-
интересованы в искажении, приукрашивании и лакиров-
ке действительности — истина для них всего дороже. Ес-
ли античные писатели в период становления и расцвета
афинской демократии, воспевая ее, были исторически
правдивы и правы, то в эпоху кризиса и распада наибо-
лее дальновидные и честные из них, связанные с народ-
ными низами, не могли превратиться в бардов разлагаю-
щегося строя. Напротив, они становились разоблачите-
лями и критиками, вскрывающими уродливые явления
упадка, порой видя их и не там, где они были. Неприкры-
тая, «сущая» правда становилась не только спутницей,
но и лучшей формой критики.

Формой проявления правдивости киников, этих на-
смешливых бродяг и искателей справедливости, была
прославляемая ими свобода слова (ларрг]спа). На
вопрос, что самое прекрасное (xdKXiarov) в человеке,
Диоген ответил: «Свобода слова»29. Киник, как строгий
моралист и проповедник, присваивает себе нелегкое пра-
во открыто и всегда говорить правду всем, не взирая на
лица, — «как царю персидскому, так и Архидаму, царю
спартанскому» (Эпиктет. Diss., IV, I, 136) 30. Его не
знающая границ napprjtfia подобна укусам собаки. Ку-
сает же он дурных, чтобы исправить (Д. Л. VI, 60), и

29	Диоген Лаэртский, VI, 69. Это слово встречается так-
же у Еврипида; Плутарх этим словом характеризует комедию Ари-
стофана.

30	Дион Хрисостом приводит слова Александра Македонского,
восхищенного тем, что Диоген говорил всем правду (Or. IV, р. 146 Р).
Лукиан в «Продаже жизней» (10) включает в уста Диогена
требование: «Надо быть грубым и дерзким и ругать одинаково всех,
как царей, так и простых людей». Близок киникам и образ гомеров-
ского Ферсита, «в речах безудержного», дерзкого ругателя царей
(Ил. II, 212 сл.). Демонакт прямо называет Ферсита киником (Л у-
к и а и. Демонакт, 61). Диоген поражал своими смелыми речами,
обращенными к Филиппу и Пердикке (Д. Л. VI, 43, 44), к Александ-
ру (45.60). Антисфен критиковал Перикла и его сыновей (А ф и н е й,
XIII. 589 с, V, 220), выступал против Алкивиада (А ф и н е й, V,
220 с). Антисфен и Диоген обличали не только отдельных влиятель-
ных лиц, ио и многих афинских граждан (лоАЛойд eirtaiv хахйд —
Ксенофонт. Пир, II, 13; ср. Д. Л. VI, 1, 8, 24, 27, 32, 59; А ф и-
н е й, XI, 507а).

друзей, чтобы спасти (Стобей. Литология, 13, 37). Ап-
тисфен сравнивает Диогена с жалящей осой (Дион Хр.,
VIII, 275). Да и в его собственной эпитафии можно про-
честь: «В жизни ты, Антисфен, был настоящей собакой:
но не зубами кусал, а словами» (Д. Л. VI, 19). Чтобы
научить (difijgai) людей и наставить их 'на путь доброде-
тели, киники не стеснялись в выражениях, пуская в ход
самые «грубые слова» (сроэпха ’ovopara— Д. Л. IV,
52). Даже такой образованный человек, как Антисфен,
не избегал крепких выражений, грубых сравнений и слов
(так, Платона он переделал в Сатона («Членона») 31, в
«Протрептике» применяет сравнение с ночным горшком
и т. д.). О Диогене нечего говорить. Даже в одной из
своих трагедий, отрывок которой сохранился у Климента
Александрийского (Stromat., II, 20, р. 492), роскошь он
определяет довольно сочно dieaxawpevTi, т. е. «вымазан-
ная в дерьме» 32. Порочных и заблуждающихся киники
привыкли «порицать, бранить, поносить, ругать» и т. и.
(ijiitiyiav, ini^XTr|TTeiv, pepcpeadai, Xoifiopeiv). Брань
необходима, утверждали они, хотя она и ранит. Так и
врач причиняет боль, стремясь исцелить недуг (Д. Л. VI,
4). Кратет, например, в целях исправления грубо поно-
сил проституток (Там же, 90).

Все перечисленные качества кинической речи также
входили в понятие «свобода слова». Диоген именно из-за
своей суровости и злых нападок получил, вероятно от
недоброжелателей, прозвище «собаки» (dia. . . tt,v
%аХт|Лбтт]та ха! то XoiSopeicrthxi xova avrov iлеха?.отv
— Дион Хр. IX, р. 288). Идейный враг кинизма перипа-
тетик Феофраст, явно намекая на киников, так заверша-
ет свой портрет «Злоречивого»: «Свое злословие он на-
зывает свободой слова, демократией и независимостью и
видит в нем высшее жизненное наслаждение» (Харак-
теры, гл. 28, 6).

Нельзя не заметить, что киническая aappr|aia, кроме
своего эстетического смысла, имеет отчетливо выражен-
ный политический характер. Киники, критикуя лжедемо-
кратию афинского рабовладельческого государства, про-
тивопоставляли свою действительную, как они старались
повсеместно доказать, «свободу слова» той мнимой «пар-

31	Афине й. Дейпнософисты, 220 d: ха’. П?Дтсота pexovopaoag
Siflcova aocpiog zal tpopTixwg. . .

32	Ср. А п у л e й. Апология, 9; Ю л и а п. Речь VII. 20.

ресии», которую как лозунг демагогически провозгласи-
ла афинская демократия, по которая па деле не могла
осуществляться. У афинских «демократов» было доста-
точно «законных» и действенных средств, чтобы плотно
заткнуть глотки всем критиканам и недовольным.

Киники подчеркивали, что для «безрассудных» прав-
да горька и противостоит «сладкой» лжи и лести (С то-
бей. Антология, IV, С. 243М). Диоген считал особенно
опасными лесть и вкрадчивые «медовые» речи (Д. Л. VI,
51). Антисфен, используя любимую киниками игру слов,
говорил: «Лучше отправиться к чертям, чем к льстецам»
(Там же, 4) 33. Лесть (xoXaxeia) —всегда форма иска-
жения истинного положения вещей в угоду «сильным
мира», и поэтому она была особенно ненавистна правдо-
любцам-киникам.

Хотя благо, которое проповедует киник, индивидуаль-
но, но проповедь его никогда не обращена к самому се-
бе; свою правду он всегда готов высказать людям. Он об-
ращается к людям из разных классов, и речь его всегда
проста и доходчива (Ксенофонт. Пир, IV, 34). Голос
его громок, как голос уличного оратора или продавца
газет, он хочет быть услышанным, поэтому не говорит, а
«кричит» (Роа часто у них заменяет срцсн; см., например,
Д. Л. VI, 44, 83; Fr. М. u 1 1 а с h. Op. cit.,, v. II, р. 277,
1г. 24). «Крик» киника на площадях н дорогах — не толь-
ко желание быть услышанным, не только вопль протеста,
по и жест отчаяния—услышит ли кто? Но во всяком слу-
чае свободное слово киника, в какую бы форму оно ни
выливалось, было главным оружием пропаганды его
учения, идейной борьбы, единственным средством обще-
ния с массой. А для этого сильная народная речь, про-
питанная солеными шутками, байками, поговорками и
т. п., действеннее любой утонченной и «литературной»
манеры выражаться. Стиль выступлений киников насту-
пательный, боевой, полный внутреннего накала, подку-
пающий своей убежденностью. Поэтому кинический фи-
лософ не только убеждает своего собеседника, но и на-
стаивает на своих взглядах, напоминает о его долге в
духе категорического императива: «Ты должен!», «Ты
обязан!» (del, узт,) или усовещает, срамит: «Тебе не

33 Eig xopaxag г, eig xs?.axag. Ср. О. Ribbcck. Kolax. Leip-
zig, 1883, SS. 103—105.

стыдно?!...» (o'jx aioxuVTj — Д. Л. VI, 9, 11, 65 и др.).
В соответствии с этим вся эстетика киников наполняется
энергией, напряжением, динамичностью, действием,
что роднит ее с искусством поздней классики и эллиниз-
ма. Подчеркивание активной воспитательной функции ис
кусства связано с главной частью кинической этики -
учением о добродетели, которая состоит в делах, не нуж-
дается в многоречивости и замысловатых теориях, а тре
бует прежде всего «сократовской силы» (Д. Л. VI, 11).
Киник поэтому все время действует: бичует, уличает, бу-
доражит, убеждает, поучает, проповедует, спрашивает,
отвечает, клянется, бранится и т. п. У него есть свое на-
значение в жизни — он обличитель, подвижник, врач, на-
блюдатель, агитатор. Динамическая эстетика киников
нашла свое выражение как в их выступлениях, так и в
любимых ими жанрах диатрибы и сатиры.

Динамизм киников проявился также во всем их пове-
дении, стремлении быть на виду и привлекать всеобщее
внимание. Эта зрелищная сторона, вообще характер-
ная для киников, имеет глубокие корни. Киники всегда
на улице в сутолоке южной толпы, на народных гуляньях
и празднествах, на спортивных состязаниях, у входа в
театр или стадион, на рыночной площади. Среди окру-
жающих они ищут или сочувствующих им с первого сло-
ва или таких, кого еще нужно убедить, увлечь, рассме-
шить, вывести из равновесия, заставить задуматься над
алогичностью жизни. В лице киников низшие слои антич-
ного общества впервые открыто заговорили, обрели
свой голос. Любыми средствами, даже грубостями и не-
пристойностью, готовы они обратить на себя внимание,
как нищие, которые выставляют напоказ свою убогость
и уродство. Киники демонстративны в своих речах и по-
ступках, всем своим видом они подчеркивают свое от-
верженное положение в обществе, выражают презрение
к его условности и законам и горды этим. Этот своеобраз-
ный социальный и философский эксгибиционизм, обус-
ловленный стремлением угнетенных самоутвердиться,
заявить о себе, принимал иногда смешные и даже урод-
ливые формы (рассказами об этом полны кинические ис-
точники). Но кинику нужна публика, аудитория, ибо в
душе он немножпо лицедей, склонный к театральным эф-
фектам. О демонстративных выходках Диогена можно
не распространяться, но даже такой умеренный киник,

как Бион, получает эпитет (катщхб; «любящий теат-
ральность» (Д. Л. IV, 52). Менедем бродит по улицам
в шутовском наряде эринии, якобы прибывшей из Аида,
чтобы наблюдать за человеческими прегрешениями. На
нем грязного серого цвета хитон, доходящий до пят, под-
поясанный красным кушаком, на голове остроконечная
аркадская шляпа, разрисованная знаками зодиака, тра-
гические котурны, длинная всклоченная борода и дубина
в руках (Д. Л. VI, 102). Подражая Гераклу, Дион Хри-
состом ходил в львиной шкуре (Фотий. Библ., 209 р.
Н65а41). У кинической секты были свои внешние атрибу-
ты, своеобразная униформа, смоделированная с костюма
нищего бродяги — короткий плащ, сума и посох. Понят-
но, киник подчас озорничает, ломает комедию, но во
всем этом есть закономерная тенденция, подтверждаемая
отчасти и любовью киников к театральным сравнениям.

Выше говорилось о «бесстыдстве» киников, о их не-
приличных поступках, о грубых и фривольных шутках.
Дело здесь не только в утверждении «естественности»,
желании привлечь внимание и эпатации норм общежи-
тия. Словесная распущенность, смелость выражений бы-
ли во вкусе простого народа, не стеснявшегося физиоло-
гии; она зафиксирована во многих фольклорных жанрах
древних (фаллические песни, carmina triumphalia), древ-
неаттической комедии, плебейском творчестве Плавта,
мимах и флиаках 34 и т. п. В этой стихии народного сло-
ва, уличного арго киники «купались».

Хотелось бы также высказать соображения о по-
ражающих нас бесстыдных действиях киников. Глубин-
ные причины этого удивительного явления лежат, по-ви-
димому, в отчужденном характере подневольного труда
в рабовладельческом обществе, где это отчуждение вы-
ступало в наиболее откровенной, обнаженной и «звери-
ной» форме. Разумеется, здесь следует обратиться к
Марксу. «Отчужденность труда, — пишет он, — ясно
сказывается в том, что, как только прекращается физиче-
ское или иное принуждение к труду, от труда бегут, как
от чумы. Внешний труд, труд, в процессе которого чело-
век себя отчуждает, есть принесение себя в жертву, само-
истязание. И, наконец, внешний характер труда прояв-
ляется для рабочего в том, что этот труд принадлежит не

34 Н. R е i с h. Der Mimus, Bd. I. Berlin, 1903, S. 21.

3 Вопросы классической филологии

33

ему, а другому, и сам он в процессе труда принадлежит
не себе, а другому... Деятельность рабочего не есть его
самодеятельность. Она принадлежит другому, она есть
утрата рабочим самого себя.

В результате получается такое положение, что чело-
век (рабочий) чувствует себя свободно действующим
только при выполнении своих животных функций — при
еде, питье, в половом акте... В своих человеческих функ-
циях он чувствует себя только лишь животным. То, что
присуще животному, становится уделом человека, а че-
ловеческое превращается в то, что присуще животно-
му» 35.

Эти положения Маркса хорошо объясняют всю фи-
зиологическую откровенность киников, утверждавших
таким поразительным образом свое человеческое досто-
инство, а также их апелляцию к примеру животных;
делается понятным и их согласие называться «собаками»
(киниками). Только сбросив с себя человеческие обязан-
ности и условности, они начинали чувствовать себя сво-
бодными и людьми.

Именно в своих физиологических проявлениях чело-
век выступает как человек вообще, обезличенный в своей
животпой, «природной» сущности. В этом случае безраз-
лично— раб ты или свободный, эллин пли варвар, бо-
гат или беден, красив или безобразен, известен или про-
зябаешь в забвении и т. п. Тут царит подлинное равенст-
во. Нельзя не усмотреть также в физиологической откро-
венности киников, в их эпатирующем бесстыдстве, непри-
стойностях и сексуальных эксцессах влияние популярно-
го в народе культа плодородия, столь живо заявляющего
о себе в комедиях Аристофана.

Понятно, что вся эта «животная» сторона деятельно-
сти киников не могла вызывать симпатии у современни-
ков. Не вызывала симпатии и миссия киника как обли-
чителя пороков, говорящего правду в лицо и будоража-
щего дремлющую совесть. «Вы ие в состоянии жить вме-
сте со мной из страха перед болью, которую я причи-
няю»,— обращается	Диоген к соотечественникам

(Д. Л. VI, 55). .Обличение всегда требует смелости, а
«страх — рабское чувство» (там же, 75). За «свободу

35 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М.,
Госполитиздат, 1956, стр. 563—564.

слова» и смелые инвективы киников нередко подвергали
жестоким репрессиям — «иногда изгоняли, наказывали
и даже казнили» (Дион Кассий. Римская история,
66, 13—*16).

Но одной бранью, непристойностями и назойливой от-
кровенностью желаемого добиться нельзя. Важно не
только пробуждать человеческую совесть и изобличать
порок, человека нужно «убеждать, исправлять, настав-
лять» (eXsyxeiv, vor^execv, oioippovi^eiv)36. Свое пред-
назначение киники сравнивали с обязанностями врача,
который для излечения больного вынужден прибегать
к горьким лекарствам и неприятным процедурам. На
вопрос, почему он так сурово обращается со своими уче-
никами, Антисфен ответил, что таким же образом посту-
пают врачи со своими пациентами (Д. Л. VI, 4) 37. В этом
сравнении с особенной экспрессией подчеркнута сила
слова, его воспитательная, целительно-действенная роль,
что прекрасно чувствовал Антисфен, ученик софиста и
ритора Горгия. Кинические философы видели свое при-
звание в том, чтобы быть наставниками, воспитателями,
учителями народа (6i6itfxa?vOi). Дион Хрисостом, выда-
ющийся кинический писатель ранней Римской империи,
вспоминая своих предшественников, с сожалением заме-
чает, что в его время «те немногие, кто решается гово-
рить правду, скорее бранятся, чем поучают, вас»
(XoiSopTjoa-VTEg' p,aXAov т; 6i6a£cxvTeg upa; — Or. 32,
p. 659 R).

Даже ригористически настроенные, не склонные к
компромиссам древние киники довольно быстро пришли
к выводу, что поэтому искусство должно обращаться не
только к разуму и вызывать угрызения совести, но долж-
но так же оказывать положительное эмоциональное воз-
действие, апеллировать к чувствам, доставлять извест-
ное удовольствие. Что же касается киников эпохи элли-
низма, то, уже начиная с Кратета, они стали вводить ге-
донистическую струю в доктрину и в свои произведения.
Мысль о смягчении тона всей пропагандистской деятель-
ности пришла закономерно, так как одна ортодоксальная

36 О Диогене рассказывается: «Этот человек обладал порази-
тельной силой убеждения ... Его речь зачаровывала» (Д. Л. VI, 75—
76). Кратет «входил в любой дом и учил добру» (там же, 86).

37 О миссии киника у Лукиана сказано: «наблюдатель и врач
человеческих проступков» (Переправа, 7).

брань и поучения могли отпугнуть массу, стать демокра-
тическими лишь по форме, а по существу вредящими де-
лу народа; они грозили превратить киническую «piXavttpw-
Jtia в piaavftpwniu, что п случилось, когда героем киников
стал Тпмоп-мпзаптроп. Даже строгий Антисфен, замахи-
вавшийся палкой на своих учеников (Д. Л. VI, 4), был
приятнейшим собеседником (Там же, 15). Человек край-
ностей, Диоген (если верить поздним источникам) гово-
рил, что «врачи смягчают горечь принимаемых внутрь
лекарств медом, а философы — общение с угрюмыми
людьми шутками и веселостью» (Fr. Mu 1 1 a ch. Op. cit.,
v. II, p. 300, fr. 10) 38. Находясь всегда среди людей, Дио-
ген обычно «сыпал шутками и насмешками, одних при-
водя в восторг, других озлобляя» (Дион Хр., IX, 7; Сто-
б е й. Антология, 13, 18). Фемистий (IV в. н. э.) в речи
ле,и ареттде, сохранившейся лишь в сирийском перево-
де, замечает, что «под покровом забавы и шутки в сло-
вах Диогена было спрятано поучение»39. Нет основания
сомневаться в этих поздних сообщениях, ибо все дошед-
шие до нас под именем Диогена хрии, апофтегмы, анек-
доты блещут остроумной язвительностью и поучают, раз-
влекая.

В истории смеха Диоген занимает одно из почетных
мест. Недаром такой гений смеха, как Рабле, избирает
Диогена героем пролога к третьей книге «Гаргантюа и
Пантагрюэль», где защищаются «веселая истина и пра-
во на смех» (М. Бахтин).

Ученик Диогена Кратет в своем поэтическом творче-
стве принцип смешения «серьезного и смешного»
(стлогбоугАсиоу) стал проводить последовательно и ши-
роко. Дальнейшее развитие этот принцип получил в твор-
честве Монима, Биона, Мениппа и др.40. Элемент эстети-
ческого удовольствия заключался уже в самих критиче-

53 Ср. Лукреций. О природе вещей, I, 936 сл. Вкусы толпы
Диоген знал прекрасно, и однажды, заметив, что его не слушают,
когда он рассуждал о важных вещая, философ стал верещать
по-птичьи и этим привлек к себе внимание (Д. Л. VI, 27; со. сход-
ные рассказы о Демосфене и др.).

55 «Rhcinisches Museum», 1872, Nr. 27, S. 457.

40 Моним из Сиракуз, ученик Диогена, пишет стихи, в которых
серьезный смысл скрыт под оболочкой шутки (naiyvia
олоидт 7,е?л>0т>'т pepiypiva —Д. Л. VI, 83). У Страбона (Геогра-
фия, XVI, 2, 29) Менипп из Гадары назван аЛоибоугХоюе (ср. Д. Л.
У1, 99).

ежих нападках киников, в самом разоблачении. Слушая
кинического проповедника, бедняк радовался, узнавая в
его диатрибах себя, свои мысли, симпатии и антипатии.
Соленая шутка, насмешка, острое словцо, анекдот, наход-
чивость, сарказм, ирония, парадокс, игра слов, пародия
всегда находились на вооружении киников, были призна-
ками «кинического стиля», xvvixdc трблос41. Почти всег-
да смех (yeXotov) киника превращался в насмешку,
осмеяние, не щадящее пи людей, ни богов; смех обличал
и воспитывал. В этом киники следовали традициям древ-
неаттической комедии4'". Они продолжали развивать
общественно полезное, социально-обличительное понима-
ние смеха и смешного, гениально претворенное в творче-
стве Аристофана 43, ибо свою задачу видели в изобличе-
нии зла и воспитании добродетели. «После трагедии, —
писал Марк Аврелий, — появилась древняя комедия,
нравоучительно откровенная и самой резкостью своей по-
лезная для обличения тщеславия. Для этой цели и Дио-
ген кое-что заимствовал из нее» (Наедине с собой, XI,
6) 44.

Принцип ajiovSoyeXoiov, ridenter dicere verum (Но-
rat., Ер. II, 2, 60), открытый и применяемый как новый
прием выразительности уже основоположниками киниз-
ма, стал у киников последующих генераций способом
видения и отражения жизни, своеобразным творческим
методом, определяющим для кинической литературы. На
нем, собственно, базировалась художественность

41 «И умные люди будут когда-нибудь и подходящих ситуа-
циях пользоваться шуткой, например, на празднествах и пирах, для
порицания живущих в чрезмерной роскоши и неге... Такова поэзия
Кратета, или когда кто-нибудь прочтет среди прожигателей жизни
«Похвалу чечевичной похлебке». В этом преимущественно заклю-
чается сущность кинического стиля (xvvixog трбло?), ибо подобные
шутки заменяют хрии и гномы» (Demetr. de elocut. 170). Далее Де-
метрий приводит пример кинического стиля Кратета (гл. 259). см.
L. S р е п g е I. Rhetoric! Graec. Paris, 1853, р. 299, 24.

42 Что же касается комедии эллинистической и поздних теорети-
ков риторики и смеха, то они не рекомендовали нападать на влия-
тельных лиц, сословия, состояния, занятия, нации и т.п. (Quint i-
1 i a n, Inst. orat. VI, 3, 34—35; ср. C i с e г о. Orat. 26, 88).

43 О теориях смеха у Аристофана см. статью М. Н. Чернявско
го в сб. «Аристофан» (Изд-во МГУ, 1956, стр. 82).

44 Правда, киники более поздних поколений использовали и по-
воаттическую комедию, особенно ее гномологию. «Я предпочитаю
Менандра авторам древней комедии»,— говорил Дион Хрисостом
(XIII, 7).

кинических сочинений, он был теоретической основой
всей их образной системы. Без систематического прове-
дения этого принципа в киническом наследии осталась
бы одна голая философия, сухое теоретизирование, мора-
лизация, публицистика и т. п. Понятно, что наиболее
адекватной указанному принципу формой оказалась са-
тира, басня, где идеально соединились «полезно-серьез-
ное» (XP'QOipov, utile) и «триятно (или неприятно)-смеш-
ное» (Tepnv&v, dulce) 45. Но и в других кинических жан-
рах— диалогах, диатрибах, пародиях, письмах и т. д. не-
обходимо присутствовали в той или иной пропорции оба
эти элемента. После киников принцип «поучать, забав-
ляя» стал общим местом, обязательным для всей сатири-
ческой литературы.

В качестве «приятной приправы» (т;би) к своей мо-
ральной дидактике киники постоянно использовали ми-
фологию, Гомера, легко запоминающихся поэтов. Поэзия
включалась в прозу цитатами или органически вплета-
лась в повествование (мениппова сатира). Небольшие
поэмы, элегии, эпиграммы, шутливые и гномические сти-
хи, мелиямбы сочиняли кинические авторы Кратет, Би-
он, Телет, Леонид Тарентский, Керкид, Феникс, Лукиан,
Мелеагр и др. «Кинический стиль» отличался своей на-
рочитой пестротой (avOrvi), любовью ко всякому сме-
шению (тематическому, жанровому, стилистическому,
метрическому), недопустимому с точки зрения классиче-
ских канонов, так как оно якобы разрушало художест-
венное единство(то sv), монолитность впечатления. Рито-
рические правила предписывали литературным произве-
дениям так называемое лрелот (приличествующее), т. е.
внешнее соответствие формы содержанию речи — обсуж-
даемому предмету (лрёлог бё ёПтг	oixeia ты

лртуратг — Д. Л. VII, 59) 4(i. Киники и здесь выступа-

45	Ср. Федр, I. пролог, 3—4: «Двойная в книжке польза: воз-
буждает смех и учит жить разумными советами» (перевод М. Л. Гас-
парова) .

46	У древних «главным требованием совершенства формы было
единство». Все, что исходило из разных стилистических пластов,
даже при передаче чужой речи, они исключали. Античная теория
неодобрительно относилась к включению поэтических цитат в прозу
(Cicero. Orat. 56, 189; Quintilian, IX, 4, 72; Theon. Prog,
p. 71; см. E. Norden. Die antike Kunstprosa, Bd. I. Leipzig—Ber-
lin, 1909, S. 89; R. Vo 1 k in a n n. Die Rhetorik dor Griechen und Ro-
mer. Berlin, 1872). Платон, Демосфен и другие признанные аттиче-
ские стилисты редко вносили стихи в прозу.

ли разрушителями традиции, ведя поиск новых, неожи-
данно действенных средств выразительности. Так, для
окружающих парадоксальным казалось не только со-
держание кинических произведений, но даже их форма.

В мифах и поэзии, которую уже начали привлекать
в своих целях софисты, киники искали не столько поэти-
ческие красоты, сколько поучения, аргументы, аллего-
рию, намеки, сокровенный философский смысл (злобою—
аМлтуоэ’’а), т. е. то, что годилось для подтверждения и
распространения их этических лозунгов. Этот подробно
разработанный Антисфеном 47 метод раскрытия предпо-
лагаемого подтекста, закодированного смысла классиче-
ских творений был подхвачен Стоей (Зенон, Хрисипп),
толковавшей мир мифологических богов как элементы
мироздания и этические категории, и пергамской грам-
матической школой во главе с Кратесом Малосским, по-
добным образом комментировавшей Гомера, и др. Алле-
горическое прочтение классиков было конкретной реали-
зацией типичного для киников утилитарного подхода к
искусству. 'В художественных произведениях прежде все-
го они искали их нехудожественное содержание — поуче-
ние, приглашение к действиям, в образе — понятие, в
частном — общее. Кроме того, аллегорическое толкова-
ние мифологии для кинических безбожников было фор-
мой рационалистической критики религии. Фантастиче-
ский мир богов и героев заменялся вполне реальными
категориями этики, политики, физики и т. п. Метод двой-
ного анализа текста послужил основой для создания ал-
легорий в искусстве средневековья и последующих эпох.
В транспонированной и измененной форме он живет и
сейчас, побуждая к более глубокому пониманию художе-
ственных произведений, отрицая бездумное прочтение их,
открывая внимательному взгляду сущностное в искусст-
ве, развертывая перед ним больше идейных и эмоцио-
нальных богатств, чем лежат на поверхности. По мнению
Антисфена, «одно поэт говорит для вида, другое—в дей-
ствительности» (Дион Хр., 53, 5; ср. К с е н о ф о н т. Пир,
III, 6).

17	По сообщению Фаворина. первым стал толковать Гомера
аллегорически Анаксагор (Д. Л. II, П). Антисфен бранил рапсодов
за то, что они не понимают сокровенного смысла того, что испол-
няют (Хен. Symp. 3, 5; ср. Mem. IV, 2, Ю).

Примером аллегорического анализа поэм Гомера и
мифологии может служить одна из речей последователя
киников Диона Хрисостома (VIII, 18 сл., 20 сл., 24—28,
30 сл., 33, 35). В 60-й речи Диона аллегорически толкует-
ся миф о Геракле. Рационалистически осмыслял образ
Медеи Диоген, который видел в ней не волшебницу
(ой <pao|xaxi6a), а просто мудрую женщину, физической
закалкой и тренировкой превращавшую изнеженных и
слабых людей в сильных и цветущих (С то б ей. Антоло-
гия, 29, 92). Киническое отрицание пользы естественных
наук Бион выразил с помощью аллегорического гомеров-
ского сравнения: «Подобно тому, как женихи, не имея
возможности сойтись с Пенелопой, довольствовались
служанками, так и те, кто не понимает философии, пре-
даются другим бесполезным наукам» (П л у т а р х. О вос-
питании детей, 40, р. 7D). Каталог сочинений Антисфена
пестрит названиями, свидетельствующими об аллегори-
ческом толковании мифологии и поэзии, когда моральные
категории персонифицировались («Геракл или о разуме
и силе», «Геракл или Мидас», «О пьянстве или о Кикло-
пе» и др. — Д. Л. VI, 17—18).

Прикладной характер литературы в деятельности ки-
ников не исключает, а скорее предполагает «художест-
венное» отношение к окружающему миру. Поиски пота-
енного смысла в искусстве ведут к самому искусству. От
толкования поэзии они сами переходят к поэтическому
творчеству. Использование киниками художественной ли-
тературы и ее образных средств не есть что-то чисто ра-
циональное, притянутое извне, сознательно-утилитарное.
Строй мышления народных философов был органичен,
целен и необходимо конкретно-эмоционален, ибо их по-
ступки и образ жизни в своей основе импульсивны и про-
истекали из сильного волевого начала. Эта черта вообще
характерна для идеологии угнетенных. «...Поскольку
классовое общество основывается на разделении между
умственным и физическим трудом, идеи эксплуатируемо-
го класса, активного в сфере физической, но пассивного
в духовной сфере, носят скорее практический, конкретный
и субъективный, нежели теоретический, абстрактный и
объективный характер»48. Это положение известного
ученого-марксиста, исследователя античности Дж. Том-

48 Дж. Томсон. Первые философы. М., ПЛ, 1959, стр. 223.

сона находит прямое подтверждение в деятельности ки-
нической школы.

Самым естественным и доступным арсеналом для ху-
дожественных потребностей киников была мифология и
эпос, эстетическая ценность которых им была великолеп-
но ясна Для них они не являлись, как для большинст-
ва, священной историей, религией, а тем, что сейчас на-
зывают фольклором, забавной п поучительной выдум-
кой. Народность в античности предполагала обращение
к мифам, к поэтике мифа, к формам и приемам народ-
ного творчества. Геракл, Прометей, Одиссей, Ферсит —
частые гости в кинических беседах. О силе воздействия
мифологических эпизодов иа аудиторию свидетельствует
рассказ о том, что Кратет обратился к кинической фило-
софии, увидев в какой-то трагедии несчастного сына Ге-
ракла Телефа с котомкой в руках и в одежде нищего
(Д. Л. VI, 87). Пригодность мифологии для моральной
пропаганды была уже отлично понятна софистам и Со-
крату (стоит хотя бы вспомнить знаменитую притчу Про-
дика о Геракле на распутье). Их ученик Антисфен мно-
гообразно использует мифологический материал. Специ-
ально о jwftoypaqHa Антисфена говорит Юлиан (Or. VII,
р. 209А, 215В, 2174).

В свою очередь, собственное творчество ярких кини-
ческих индивидуальностей, сама их жизнь становится до-
стоянием народа, вызывает появление многочисленных
легенд, анекдотов, а их изречения, меткие слова, сентен-
ции в устах народа превращаются в крылатые фразы,
пословицы, поговорки, хрии, апофтегмы. Разительным
примером служит фигура Диогена — подлинного героя
греческого фольклора, в течение веков бывшего центром
притяжения для творимой народом легенды, нередко
далеко уходившей от своей исторической основы.

Киническая пропаганда во всех своих проявлениях
находила живой отклик в народе. Большое количество
холиямбических стихов (Феникс и др.) кинической на-
строенности, созданных в эпоху эллинизма, «еще очень
долго существовало... Эти моралистические стихи как
подлинно народные книги бытовали в самых широких
слоях со времен александрийской эпохи до самых послед-

49 F. D ii m mler. Antisthenica, р. 16.

них лет империи, как в Египте, так и в других странах,
особенно грекоязычных...» 50.

Одним безудержным отрицанием киники не могли
достичь желанных целей. Отрицание, как бы оно ни вы-
ражало главное в их отношении к жизни, нуждалось в
положительных примерах, образном подтверждении. Это
не парадокс, ибо киническое отрицание не было голым
нигилизмом, в глубине его скрывалась мечта об идеале.
Начиная с эпохи кризиса афинской демократии, грече-
ская жизнь обильно поставляла материал для сатиры,
пародии, комедии и менее всего в ней было прекрасного
и возвышенного. Не удивительно, что своих идеальных и
положительных героев киники находили раньше всего не
в действительности, а в мифах, легендах, поэтическом
вымысле и далекой исторти. Идеальный герой конструи-
ровался и теоретически, причем созданная воображе-
нием примерная схема позднее обрастала плотью народ-
ной выдумки ,и живыми подробностями, модернизирова-
лась в новых условиях и приспосабливалась к ним. Что
же касается мифологии, то она своим авторитетом, эсте-
тическим совершенством, образностью и конкретно чув-
ственными формами придавала большую убедитель-
ность абстрактной философской аргументации, хотя миф
теряет у киников первоначальный ореол святости.

Первым в галерее идеальных кинических героев дол-
жен быть назван Геракл, чей образ давал неисчерпае-
мый материал для демократической морали. Культ Ге-
ракла, независимо от того значения, которое ему прида-
вали киники, коренился в народной толще. Имя этого
сверхгероя, богочеловека было «самым популярным в
народе из всей классической мифологии» (Пьер Гри-
маль). Даже во времена Римской империи наряду с
Сильваном и другими низшими божествами (Пан, Си-
лен) его особенно почитали рабы, вольноотпущенники и
свободная беднота. «...Для близких народу киников он
в первую очередь был тружеником, заслужившим бес-
смертие своими подвигами на пользу людей и простой,
деятельной жизнью»51. Кинический патрон Геракл, сын

50 G. G е г h а г d. Op. cit., S. 216.

51 Е. М. Штаерман. Мораль и религия угнетенных классов
Римской империи. М., Изд-во АН СССР, 1961, стр, 106 сл. Подроб-
но о Геракле как идеальном киническом герое см.: R. Н б i s t a d.
Cynic Hero and Cynic King. Uppsala, 1948, p. 33.

смертной Алкмены и небожителя Зевса, был близок уг-
нетенным и своим «социальным происхождением»
(«ноф») и тем, что находился в рабстве и всю свою зем-
ную жизнь вплоть до апофеоза посвятил борьбе со злом
во имя добра, правды и справедливости. Был он и ге-
роем подневольного труда, испытывая величайшие уни-
жения у ничтожного царя Эврисфея и у лидийской ца-
рицы Омфалы. Этот богатырь былинного склада жил как
идеальный киник, совершая великие и прекрасные под-
виги (xa?va ёруа), стойко перенося страдания и лише-
ния. Выросший в дремучих лесах Киферона, близкий к
природе, бродил он по земле, накинув лишь львиную
шкуру, вооруженный одной только палицей, ни в чем не
нуждаясь. Кинические философы видели в Геракле ве-
ликий пример для себя и стремились во всем ему подра-
жать. Они были привязаны к герою еще и потому, что он
считался святым покровителем гимпасия Кипосарг, где
учил Антисфен.

Торжество Геракла над лернейской гидрой, Кербером,
пемейским львом и другими чудищами киники рассмат-
ривали в этическом плане как победу самодовлеющего и
свободного духом мудреца над пороками и страстями.
Толкование подвигов Геракла и страданий (novoi) было
одной из излюбленных тем кинических проповедников.
Геракл становился символом подвига во имя людей, си-
лы и естественной непритязательности. Пользовался у
киников популярностью и рассказ софиста Продика о
Геракле на распутье (Ксенофонт. Мемораб., II, 1,
21). Антисфен, которого Евсевий называл «человеком с
духом Геракла»52, написал три диалога, посвященные
великому герою (Д. Л. VI, 15—18). Антисфен «показал
на примере великого Геракла и Кира, что труд (novog) —
благо» (Там же, 2). Была трагедия под названием «Ге-
ракл» и у Диогена, который говорил, что «ведет такую
жизнь, какую вел Геракл, выше всего ценя свободу»
(Д. Л. VI, 71; ср. П с. Диоген. Пис. 26; Лукиан.
Продажа жизней, 10; Юлиан, VI, 187 и др.). Киники
любили подчеркивать свою связь с Гераклом, соединяя с
его именем труд, добродетель, бедность, свободу и гор-

52 Eusebius. Ргаер. ev. XV, 13, 7: 'HpaxXecoTixog tig
то (fpovqga. Ф. Муллах (Op. cit., v. II, p. 286, Ir. 65) без серьез-
ного основания изменяет рукописное чтение 'HpaxZ.e<onxsg на
’HpaxXetTEiog.

дую независимость (Дион Хр. VIII, 28), близость к при-
роде. Недаром Авзоний в одной из эпиграмм назвал
Алкида «первым учителем», inventor prior кинической
школы.

Из героев гомеровских поэм у киников особой лю-
бовью пользовался Одиссей, скиталец и страдалец, че-
ловек долга, противостоящий страстям. Он был также
воплощением разума и практической сметки, близок ни-
щим и бродягам (П с. Д и о г е п, Пис. 7 и 39; П с. Кра-
тер, Пис. 19). Первоначально популярный у киников
Одиссей стал вытесняться более демократичным Герак-
лом. Антисфен посвятил Одиссею ряд сочинений. Из схо-
лий к гомеровской «Одиссее» (песни I, V, IX) видно, что
философ считал знаменитого скитальца идеальным муд-
рецом (ootpbv 6vra)53. В его ранней риторической декла-
мации Одиссей выступает как филантроп, стоящий на
страже интересов людей, автаркичный полуаскет и муд-
рец. .

Своих идеальных героев киники находили не только в
мифологии, но и в истории, как отечественной, так и
«варварской». Одним из них был основатель персидской
державы Кир Старший, на материале биографии кото-
рого Ксенофонт создал «Киропедию», своего рода «Педа-
гогическую поэму» древности. Ряд мыслей в ней перекли-
кался с некоторыми «общими местами» кинической док-
трины 54. В кинической литературе Кир предстает как
идеальный мудрец и царь — друг людей, совершающий
каждодневные подвиги, чтобы подавить в себе «раба» и
стать добродетельным и истинно свободным. Многое в
этом образе напоминает Геракла. Антисфену, посвятив-
шему Кпру четыре специальных сочинения, понадобились
эти образы, чтобы доказать, что труд и добрые дела --
благо (Д. Л. VI, 2). Обращение киников к фигуре царя—
особая тема, но в идее царской власти, монархии и прин-
ципиального анархизма заключены две стороны, связан-
ные с бесплодными поисками киников социальной спра-
ведливости, идеальных форм общественного устройства.

Из других «варварских» героев, весьма популярных
среди киников, можно назвать мудрого и благородного

« F. Ми 11 a ch. Op. cit.. рр. 278- 279, fr. 26, 27, 29.

'4 Карл Иоэль считал «Киропедию» и в целом, и в частностях
пропитанной кинизмом: К. J о е 1. Op. cit. S. 387 If., ср. R. Н б i s-
t a d. Op. cit., p. 77 ft.

скифа А пахаре и с а. Его имя встречается в хриях, апо-
фтегмах, баснях, диалогах киников п кинизпрующих пи-
сателей (см., например, «скифскую серию» Лукиана).
В образе жизни Апахарснса много общего с бродягами-
киниками. Но, главное, пример Апахарснса и других
«добродетельных номадов» использовался для пропаган-
ды лозунга «назад к природе». Изнеженная и полная не-
справедливостей жизнь цивилизованных людей противо-
поставлялась суровой, но чистой и свободной жизни «вар-
варов», мужественных и доблестных. Традиция, идеали-
зирующая дикие племена, появилась давно (Гелланик)
и связана с кризисными периодами в истории античного
общества. С нею можно встретиться у писателей разных
направлений, ио моралистическое осмысление и специфи-
чески направленная обработка произошла лишь в кини-
ческих кругах. Самые глубокие корни этой традиции сле-
дует искать в идеологии рабов, насильственно оторван-
ных от родины и мечтающих о том времени и о тех зем-
лях, где они были свободными и счастливыми.

Главным представителем направления, идеализирую-
щего жизнь первобытных племен на лоне природы, среди
историков был Эфор, живший в период острого кризиса
рабовладения (IV в. до н. э.). Судя по его книге, причер-
номорские номады жили в осуществленной утопии, поль-
зуясь справедливыми неписаными законами. У них все
общее — имущество, жены, дети, нет частной собственно-
сти, а следовательно, и стяжательства, роскоши, здесь
полное равенство полов, нет ревности, зависти, они доб-
лестны и честны, питаются лишь растительной пищей и
т. п. Идеальные картины скифской жизни, нарисованные
Эфором и его последователями, родились под непосред-
ственным влиянием кинической и вышедшей из нее стои-
ческой философии. Этот факт был отмечен ещеМ. И. Рос-
товцевым: «Идеальные скифы-кочевники, живущие со-
гласно законам природы, стали любимой фигурой Стой
и удерживались до тех пор, пока существовала сама
Стоя и родственный ей кинизм, т. е. до конца антично-
сти» За. Под знаком идеализации варварских народов, за-
мечает другой историк, «осуществлялся поход против ан-
тичной цивилизации. Он начался тогда, когда эта циви-
лизация обнаружила свою оборотную сторону и на по-

55 М. И. Ростовцев. Скифия и Боспор. Л., 1925, стр. 6.

верхность выступили все присущие ей противо-
речия» 5Й.

Некоторые исследователи обратили внимание на род-
ственные черты у Анахарспса и Эзопа 56 57. Полулегендар-
ный Эзоп также стал одним из героев кинической шко-
лы. Для этого было немало оснований. Традиция рисова-
ла баснописца варваром и рабом, дерзким насмешником,
превосходящим своим умом и нравственной силой господ,
борцом с предрассудками и религиозным обманом. Враж-
дебность между Эзопом и дельфийскими жрецами, о ко-
торой согласно повествуют Геродот, Аристофан, Плутарх
и анонимная Vita Aesopi, давала благодарный материал
для кинических нападок на традиционную религию. Не-
мало мотивов «эзоповских басен» перекликается с кини-
ческими идеями, так как они питались одной и той же
социальной средой. Ряд общих мест (топос) связывается
с именами Эзопа и Диогена. Басня вообще охотно бра-
лась на вооружение философами-моралистами (Сократ),
поэтому нет ничего невероятного в гипотезе о существо-
вании «кинического Эзопа», ибо в басне легко сочетает-
ся серьезное критическое содержание с «эзоповской шут-
кой», AicHonov yeXotov58. Многие из хрий, связанных с
именем греческого баснописца, перешли к римскому пле-
бейскому поэту Федру, восприимчивому к кинизму. Не
только Анахарсис и Эзоп превратились в кинических под-
ручных, но, по замечанию Иоэля, у киников эпохи элли-
низма наметилась тенденция превратить все выдающиеся
умы древности, включая «семь мудрецов», в рупоры ки-
нических идей 59. Киники хотели заставить работать па
себя всю народную мудрость.

Киники, как и вся1кая другая философская школа
античности, не могли обойтись без своего ffotpog, без
представления об идеальном мудреце. Кроме героев,
услужливо уготованных мифологией, легендами и исто-
рией, киники конструировали свой теоретический идеал

56 Д. П. Каллистов. Античная литературная традиция о Се-
верном Причерноморье. «Исторические записки», т. 16. М., Изд-во
АН СССР, 1945, стр. 191.

57 G. Thiele. Phaedrus-Studien. «Hermes», 1906, Bd. 41,
SS. 582, 586.

58 О киническом Эзопе см. ст. А. Хаусрата «Fabel» (PWRE,
1709, стр. 51).

59 К Joel. Op. cit., SS 757, 759 ff., ср. G. Gerhard. Op. cit.,
S. 195.

мудреца, который реализовался в лице некоторых Исто-
рически существовавших философов, чья жизнь давала
повод для идеализации. Для древней философии, куда
бы она ни склонялась — к теории или практике, — моде-
лирование образца мудреца .как живого воплощения сис-
темы значило не меньше, чем сама система 60.

Идеальное представление о мудреце, появившееся и
у киников, ведет свое начало, пожалуй, от самых истоков
греческой философии, «...sophos есть первый образ, в
котором предстает перед нами греческий philosophos; он
выступает мифологически в семи мудрецах, практиче-
ски— в Сократе и как идеал — у стоиков, эпикурейцев,
ново-академиков и скептиков. Каждая из этих школ
имеет, конечно, своего собственного сгосрбс ...»61.

Имели своего «мудреца» и киники, которого впослед-
ствии восприняли и приспособили для себя стоики. Иде-
альный киник не только был нарисован, но даже практи-
чески воплощен в образе Диогена, пожалуй, наиболее по-
пулярном и художественно законченном по сравнению с
другими философскими масками. То, чего не было в ис-
торическом Диогене, но по представлениям киников раз-
ных оттенков и поколений должно было быть, дорисовы-
вали в нем творимая легенда и народная фантазия.

Кроме «святого» из мифа (Геракл), у киников дол-
жен был быть «святой» из людей — идеал, годный для
экспериментирования и демонстрации. Социальные низы
более, чем кто-либо, нуждались в таком «бого-человске»,
герое, похожем на них, но в лучшем, чем они, который бы
бросал слова правды в лицо угнетателям и всей своей
жизнью доказывал, что богатство — зло, а бедность —
добродетель, что свобода достижима даже в их жалком
положении. Угнетенным нужен был пример мужества и
отваги, хотя бы придуманный, ибо в жизни таких приме-
ров было немного. Действительность способствовала из-
мельчанию интересов, толкала к обывательщине, инди-
видуализму, замыканию в себе. Созданный же филосо-
фами тип идеального мудреца одиноко возвышается над

60 «В киническом мудреце идеал становится конкретным, об-
щее — частным, объективное — субъективным, теоретическое — прак-
тическим...» (К. Joel. Geschichte der antiken Philosophie Bd. I. Tu-
bingen, 1921, SS. 885—886).

61 К. M a p к с и Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Соч., т. 3,
стр. 124.

массой и, в известном смысле, даже противостоит ей.
В идеале всегда есть дистанция между желаемым и су-
ществующим, элемент отрыва от реального положения
вещей, он всегда выше рядового уровня. Разрыв между
мечтой и реальностью тем заметнее, чем ниже повседнев-
ность.

Жизнь в кризисный IV век и сама по себе была дале-
ка от идеала, а с кинической точки зрения представля-
лась морем зла и порока, где большинство не знает, как
жить, поклоняясь фальшивым кумирам. Настоящий че-
ловек в таком мире — редкость (Д. Л. VI, 41). Когда же
Диогена спросили, где он в Греции видел честного и до-
бродетельного человека, он ответил: «Нигде...» (там
же, 27).

Нравственный кодекс киников предъявлял очень вы-
сокие требования к человеку, заставляя быть готовым к
самопожертвованию, лишениям, к героическим поступ-
кам, так как был мало соотнесен с рядовыми челбвече-
скими возможностями. «Мудрец, — учили киники, — бо-
лее всего достоин любви, он непогрешим и друг себе по-
добным...» (там же, 105). На этом основании некоторые
буржуазные ученые превращают кинического мудреца в
некоего сверхгероя, «супермена», аристократа, стоящего
над толпой, говорят о пропасти (gulf) между ним и мас-
сой 62. Но уже из сказанного видно, что такое толкование
именно кинического идеала неосновательно и тенденци-
озно, так как может быть отнесено к любому идеалу, по-
скольку он идеал.

Ригоризм в нравственных вопросах, равно как и ре-
волюционная переоценка ценностей, отталкивает буржу-
азного ханжу, заставляет его объявить героизм вне за-
кона, ибо героизм требует жертв, на которые буржуа не
способен, а идеального героя называет ходульным, не-
народным, между тем как сам народ в своих преданиях,
мифах и легендах творит именно таких героев. У них все
гиперболично, заостренно и сфокусировано — совесть,
верность идее и долгу, преданность свободе и т. п. О г
идеального героя при всем желании не убежишь. Он —
факт художественного прошлого и современности. Не вся
ли история высокой классики дает образцы таких безуп-
речных рыцарей идеи и подвига?

62 R. Н б i s t a d. Op. cit., pp. 37—38.

В кинической пропаганде наряду с героями мифоло-
гии и истории выступают мудрецы, в которых пластично
соединены кинические добродетели. Это были неприду-
манные герои философии — Сократ и Диоген, прежде
всего. Сократ, как и Диоген, уже при жизни стал леген-
дой. До сих пор идут споры, что в Сократе, которого мы
знаем по Ксенофонту, Платону, Аристофану и др., от
Dichtung и что от Warheit. Киникам, называвшим себя
истинными ScoxpaTixoi, понадобился Сократ, чтобы сде-
лать из него идеального киника, непритязательного и
внешне безобразного мудреца, своими духовными богат-
ствами и нравственной красотой превосходящего богача
Каллия и красавца Алкивиада.

В кинической литературе мы встречаемся подчас с со-
поставлением Сократа и Диогена, который с течением
времени сменил Сократа и стал своеобразным символом
кинического «жизненного стиля». Когда говорили прос-
то «собака», xicov, подразумевали Диогена. Традиция
связывала с его именем различные истории и эпизоды не-
редко анекдотического характера, среди них были и та-
кие, которые рассказывались ранее о других славных
мудрецах Эллады ба. Придя на смену Сократу, историче-
ский Диоген (или его легендарный двойник) некоторые
его черты полемически заострил и довел до крайности.
Это дало основание враждебно настроенному Платону
назвать Диогена «сумасшедшим Сократом» (Д. Л. VI,
54; Элиан. Пестрые рассказы, 14, 33) 64. Исторически
достоверные и вероятные факты из биографии Диогена
имеете с анекдотами и апокрифами составили целую
«народную книгу», своего рода житийный философский
роман, наподобие «Аполлония Тианского» Филострата.
Наиболее известной частью его была «Продажа Диоге-
на в рабство» (Aioysvovg npaeng), о которой рассказывали

63	В частности, популярный рассказ о Диогене, ищущем днем
с. фонарем честного человека в Греции (Д. Л. VI, 41), связывается
также с именами Эзопа, Гераклита, Демокрита, Архилоха и др.
См.: А. Р a ckmohr. De Diogenis Sinopensis apophtegmatis questio-
nes selecfae, p. 74. В этой работе собрано немало анекдотов, кото-
рые рассказывались в древности одновременно о Диогене и о дру-
гих прославленных мудрецах.

64	Как было сказано, поздние киники почитали больше Диогена,
чем Сократа. Это нашло отражение отчасти у Эпиктета (Diss, III,
21, 19), где Диоген назван pacriAixig. Уже Бион критикует Сокра-
та (Д. Л. IV, 49). Менипп берет спутником в Аид Диогена.

4 Вопросы классической филологии

49

Эвбул (Д. Л. VI, 30), Клеомсн (там же, 75), Мепипп (там
же, 29 сл.) и др. (Эпиктет, Лукиан). Здесь Диоген с
особой силой раскрыл свой непреклонный дух, превос-
ходство над господами, педагогические таланты и т. и.
Этот важный этап в биографии Диогена невольно сопо-
ставляется с подобной ситуацией в жизни Платона, ко-
торый был рад избавиться от рабства, а Диоген отверг
предложение о выкупе 55.

Из сохранившихся свидетельств встает образ, в ко-
тором есть нечто, что тревожит нас и сейчас. Эксцентрич-
ный чудак, который ничего не хочет для себя и может
лишь попросить властелина мира не загораживать ему
солнце; он всегда говорит все, что думает, режет «прав-
ду-матку», идет против течения, не заботясь о последст-
виях. Тип — всегда неуютный, непрактичный, смешной и
трогательный, но неизменно вызывающий уважение.
С ним трудно, но без таких совесть человеческая нередко
дремлет.

Наиболее распространенными жанрами апокрифиче-
ской литературы о Диогене были так называемые хрии
и апофтегмы, многие из которых сохранены Диогеном
Лаэртским. Известен сборник хрий киника Метрокла
(Д. Л. VI, 41). Несмотря на пестроту предания, на из-
вестные противоречия, обусловленные историческим раз-
витием образа, в нем можно проследить определенную
целеустремленность. В легендарном материале есть своя
логика и, главное, своя правда, ибо любая легенда, воз-
никшая в народе, отражает и закрепляет истинное пред-
ставление создателей легенды о ее герое. Каждый посту-
пок и высказывание Диогена, независимо от его истори-
ческой достоверности, подчинены этой внутренней прав-
де и логике; они призваны иллюстрировать основное в
философии Диогена — неприятие действительности и «пе-
речеканку общепринятых ценностей», знаменовавших со-
циальную несправедливость. Реальным киническим ге-
роем эпохи Римской империи был воспетый Лукианом
философ Демонакт, несколько смягчивший былой риго-
ризм киников.

К сказанному следует добавить еще одно обстоятель-
ство. В кинической литературе появился герой из наро-

65	Ср. R. Н i г z е 1. Der Dialog, Bd. I. Leipzig, 1895, S. 390. Автор
отмечает, что в этой литературе «кинизм одерживает победу над
сократизмом, особенно над платонизмом».

да, плебейский п трудящийся коррелят Геракла и Дио-
гена— сапожник Микилл (пигтоторос; MixcAko;). В Ми-
килле, этом работяге и мудреце, практически воплоти-
лись требования кинической морали. С ним встречался
читатель в «Силлах» Кратета, сатирах Мениппа, в диа-
логах Лукиана «Переправа» и «Петух» 63.

Этой плеяде идеальных героев киническая публици-
стика противопоставила ряд отрицательных ти-
пических образов. И здесь мы имеем дело с исторически-
ми и легендарными личностями, поднятыми до уровня ти-
пического примера, художественного обобщения. В этом
ряду — цари, тираны, богачи, ненасытные сластолюбцы,
изнеженные распутники, стяжатели, атлеты и другие
заклятые враги киников. Их пример должен был пока-
зать всю тщету обычной человеческой жизни, низмен-
ность страстей и желаний, вызвать ненависть к порабо-
щающим людей материальным благам, роскоши, влас-
ти, славе, тирании, условностям цивилизации господ.
Здесь Сарданапал, Нин и Каллий, Крез и Мидас, Ми-
лон и Мавсол, Ксеркс и Дионисий, Александр Великий,
Алкивиад и другие, . чьи имена стали нарицательными,
вошли в поговорки. И в данном случае киники пошли по
пути образного воплощения идеи, воспользовавшись пло-
дами народного творчества и устоявшихся представле-
ний. Названные персонажи, извлекаемые на свет в нуж-
ный момент, как из мешка кукольника, демонстрировали
человеческие пороки и слабости «грубо, зримо», словно
под увеличительным стеклом. Киники воспользовались
также и другой маской, помогавшей им проявить свою
враждебность окружающему обществу. Это известный в
греческой и мировой литературе образ угрюмого челове-
коненавистника афинянина Тимона. Тип мизантропа да-
вал писателям возможность выявить свое отношение к
действительности, уточнить свою концепцию человека и
общества. В образе мизантропа была заложена и крити-
ческая и сатирическая мысль еще в то время, когда он
появился у авторов древнеаттической комедии. Ею и вос- 66

66 Киническому МиЬиллу нашлось соответствие в лице сапож-
ника Симона из диалога Федра (Д. Л. II, 105). Образ бедняка, за-
рабатывающего на хлеб насущный, был знаком греческой литерату-
ре. См.: «Гермес», 1879, т. 14, стр. 187; Ф. Дюммлер. Academica.
Гиссен, 1889, стр. 243; Р. Гельм. Лукиан и Менипп. Лейпциг —
Берлин, 1906, стр. 76. 338 и др.

пользовались киники, когда придавали своим героям чер-
ты Тимона (см., например, пис. 28 Пс. Диогена и пис. 7
Пс. Кратета). В одном нравственном плане воспринима-
ет Плиний Старший Диогена, Пиррона, Гераклита и Ти-
мона (Ест. ист., VII, 79) 67. Кинические черты в свою
очередь приобретает лукиановский Тимон. Герой недав-
но найденной комедии Менандра «Дискол» связан с ле-
гендами о Тимоне и несет иа себе некоторое влияние ки-
низма 68.

Киники по своей природе «пластичны» в этимологиче-
ском смысле слова (nkdo'o'® «лепить, изображать, выду-
мывать»), они горазды на выдумку и мыслят образами.
Киник и сам фигура почти фольклорная, весь в мире на-
родной фантазии и юмора, воображения, мифологии, по-
эзии, фразеологии, сравнений. Язык, стиль, весь строй
его речи по своей сути художественный, образный.

Особую роль в кинической пропагандистской практи-
ке играли метафоры и сравнения: сравнения-тезисы,
сравнения-аргументы, примеры, образы, придающие от-
части речи киника даже поэтическую окраску, что вполне
соответствовало его высокому нравственному пафосу.
Кинические сравнения очень важны, ибо, как и любые
сравнения, они отражают отношение автора к жизни, его
осмысление окружающего, раскрывают мир его пред-
ставлений и ассоциаций. В этом субъективном отборе
сравнений — рефлекс объективной картины кинического
мировоззрения.

Киники справедливо считали, что с помощью приемов
образной речи, многие из которых были разработаны со-
временной риторикой, их мысли станут доходчивей, эмо-
циональнее, увлекательнее. Именно поэтому они любят
eixateiv (сравнивать, уподоблять). В обычной оратор-
ской речи сравнения употреблялись довольно редко. Ари-
стотель указывает, что сравнение e-xiov полезно здесь
лишь иногда oXiyixig, ибо оно принадлежит поэзии (Ри-
торика, III, 4. 44<)б82о). В качестве примеров среди дру-
гих он приводит удачное сравнение, принадлежащее Ан-
тисфену, который уподоблял (eixooev) Кефисодота за
его тонкость ладану, доставляющему удовольствие тогда,
когда он тает (там же, III, 4. 1407а10); а Диоген (о x'xov)

67 Ср. G. G с г 11 а г d. Op. cit.. р. 172.

68 W. Gorier. Кпепюп. «Hermes», 1963, Bd. 91, Hi. 3, S. 285.

называл харчевни аттическими фидитиями (III, 10.
14*11а24). Даже отвлеченно морализируя, Антисфен при-
бегает к метафорам: «Добродетель — оружие, которое
нельзя отнять... Разум — самая неприступная крепость...
Нужно построить стены неуязвимостью собственных рас-
суждений» (Д. Л. VI, 12. 13). Диоген сравнивал расто-
чителей с фиговым деревом, растущим на круче, плоды
которого доступны лишь воронью и коршунам, а не лю-
дям (Д. Л. VI, 60); а красивых гетер — с медовым напит-
ком, куда подмешан яд (там же, 61); он называл побед-
ные венки «сыпью славы» (41), невежественных бога-
чей— златорунными баранами (47), льстивую речь —
медовой удавкой, желудок — Харибдой жизни (51) и
т. д. Бион сравнивал женственных мальчиков с «мягким
сыром» (Д. Л. IV, 47). Антисфен уподоблял колючего
Диогена осам (Диоп Хр., VIII, р. 275 /?).

Киническая литература (особенно диатриба) выра-
ботала целую серию типических сравнений, которые
должны были сделать наглядными, неопровержимо убе-
дительными моральные категории кинизма, образно кон-
кретизировать его «общие места» (голос), его пессими-
стическую оценку действительности. Эти сравнения час-
то брались из сферы обыденной жизни и быта — понят-
ные, знакомые примеры.

Наиболее популярным у киников было, пожалуй, ем-
кое и поучительное сравнение человеческой жизни со
сценой, с театральными представлениями, трагедией, где
судьба-автор каждому участнику дает роль тирана или
раба, и пьеса длится ровно столько, сколько написано.
И величественный царь в расцвете славы (Агамемнон
или Креонт) и жалкий Ферсит сбрасывают после спек-
такля личины и костюмы, под которыми скрывались
обыкновенные людишки — актеры (Дион Хр., XIII, 20;
Т е л е т, VI, 40, 2 Я; Э п и к т е т, I, 24, 15; ,М а р к Ав-
релий, 12, 36; Лукиан. Нигрии, 20, Менипп, 16, Ко-
рабль, 46, Петух, 26, Рыбак, 31, Икароменппп, 29, Апо-
логия, 5). Считают (Ф. Дюммлер, например), что теат-
ральное сравнение введено впервые Антисфеном. Родст-
венным является сравнение человеческой смдьбы с хором
(Дион Хр., XIV, 4, XXVII, 4, XXXXVIII, 7; ср. К се н о-
ф о н т. Домострой, VIII, 3). У Лукиана особенно отчет-
ливо видна киническая тенденция этого сравнения. В од-
ном из таких хоров каждый тянет свою песнь и старает-

ся перекричать другого. «Все жители Земли являются
подобными певцами, — говорит Менипп. — Из этой не-
складицы и составляется жизнь людей. Они не только по-
ют нестройно, но даже различны по своим одеждам; их
мысли противоречивы, и все это до тех пор, пока руко-
водитель хора не сгонит кого-нибудь со сцены... С это-
го времени люди теряют свои прежние различия и умол-
кают, перестают тянуть свою бестолковую и нестройную
песнь. И все, что происходит на этой пестрой и разноха-
рактерной сцене, действительно достойно смеха» (Ика-
роменипп, 17).

Такого же характера сравнение жизни с торжествен-
ным шествием (лсрлт)), где по веленью Рока одному
приходится играть роль царя, другому— раба, а иной раз
игравший раба становится потом царем и т. д. (Дион
Хр., конец 64 речи; Лукиан. Менипп, 16) 69. Непроч-
ность и эфемерность человеческой жизни нередко уподоб-
ляется пузырям на воде (Лукиан. Харон, 19). Это
сравнение вошло в поговорку (Петроний, 42; Варрон,
О сельском хозяйстве, I, 1, 1). Поселения людей сравни-
ваются с муравейниками и пчелиным роем (Лукиан.
Икароменипп, 1'9; Гермотим, 5; Харон, 15).

Мифологические сравнения служат ту же службу, вы-
смеивая «ярмарку житейской суеты». Одно из них упо-
добляет Танталу людей, живущих в вечной надежде на
лучшее и в погоне за призрачным счастьем. ...Надежды
витают над головами, но лишь кто-нибудь пытается схва-
тить их, как они устремляются прочь и оставляют людей
с раскрытыми ртами — совсем как изнывающий по воде
Тантал (Лукиан. Харон, 15; Диалоги мертвых, XVII;
Максим Тирский, 14, 4; Телет, IVa; Гораций, Сат. I,
1, 68; Дион Хр., VI). Типичным для киников является
также сравнение богачей и бедняков с Икаром и Деда-
лом. Первые, жаждущие роскошной жизни, подобно Ика-
ру, поднимаются слишком высоко и стремительно пада-
ют вниз, другие, подобно Дедалу, держатся ближе к
земле и благополучно совершают перелет (Лукиан.
Петух, 23; Икароменипп, 3).

Для кинических выступлений не менее характерны
образы и метафоры из морской жизни, сравнение жизни

69 Ср. Е. Weber. De Dione Chrysostomo Cynicorum sectatore.
«Leipziger Studien», 1887, X, S. 188 fl; R. Helm. Lucian und Menipp,
SS. 44 ff, 46—47.

с плаванием на корабле, ее превратностей — с корабле-
крушением и т. п. Такого рода сопоставления вообще
очень популярны у греков, народа-мореплавателя, но у
кинических и кинизирующих писателей и у стоиков они
приобретают специфически дидактическое звучание. Тем
более что в эпоху расцвета художественной литературы
киников (эллинизм) людей, как в море, на каждом шагу
поджидали неожиданности; взлеты и падения, утраты и
находки, шаткость существования заставляли, с одной
стороны, верить во всесилие случая, с другой—искать
линию поведения и устойчивую ценность человека как
такового. Одна из заповедей кинизма гласила: человек
должен довольствоваться только необходимым. Поэтому
Лптисфен поучал: «Нужно брать с собой в путешествие
ровно столько, чтобы со всем этим можно было бы легко
спастись при кораблекрушении» (Д. Л. VI, 6, ср. Федр,
IV, 22, 14). Дион Хрисостом высмеивал тех, кто на день-
два пути берет годичный запас (Ог. 17, р. 471 /?) 70.

Сравнения с животными давно заняли прочное место
и популярной философии и приводились как в положи-
тельном, так и в отрицательном смысле. Киники охотно и
часто прибегали к таким сравнениям71, потому что они
были связаны с их принципом «жить по природе» (Д. Л.
VI, 44), с представлением, что звериная мораль часто
лучше человеческой. Животные, дикие и домашние (соба-
ки, кони, рыбы, петухи, свиньи, обезьяны и т. п.), долж-
ны служить то примером для подражания («...Диоген по-
нял, как нужно жить в его положении, когда поглядел
на пробегавшую мышь, которая не нуждалась в подстил-
ке, не пугалась темноты и не искала никаких мнимых на-
слаждений». Д. Л. VI, 22), то отталкивать. Так, наслаж-
дения, по Диону Хрнсостому, превращают людей, слов-
но по мановению волшебного жезла Кирки, в свиней,
волков, змей и других гадов (Or. VIII, р. 284 R). Диоген
сравнивал дрянного кифареда с петухом (Д. Л. VI, 48),
себя — с мальтийской и малосской собакой (там же, 55).

70 Ср. Gnomolog. vat. 197 (О Диогене), Бион — Д. Л. IV, 50;
Telet. 5. 6, 9. 41, 7 Н.; Т h е m i s t. «Rheinisches Museum», 1872,
Nr. 27, S. 446; Лукиан. Зевс трагич. 46, Дважды обв. 2. Рыбак,
29; Петух, 23; Стоики—Д. Л. VII, 2, 4; Цицерон. О природе бо-
|<)1), И, 34. 87 и др.

71 Е. W е b е г. Op. cit, SS. 106—112, 174—176; ср. G. Gerhard.
Op. cit., p. 23.

Человеческие страсти нередко сопоставляются с лошадь-
ми, которых нужно держать в узде (Л у к и а н. Кимик,
18). Наш список был бы неполон, если не упомянуть во-
енных сравнений, которые так милы сердцу кинического
борца, его наступательному духу (добродетель—оружие,
разум — крепость, нищенские плащ и мешок — доспехи).
Примеры могут быть умножены, но и приведенных дос-
таточно, чтобы представить весь стиль образной киниче-
ской речи, насыщенной тропами, сравнениями, гипербо-
лами, пословицами, поговорками, игрой слов — всем тем,
что делает эту речь поэтичной и народной.

Несколько замечаний по поводу «игры слов»
(naoovop.ao'ia). Хотя этот прием хорошо знаком софистам
и риторам (Горгий), у киников он обретает повое каче-
ство. Слова сами по себе, названия вещей (ovoiia) в логи-
ческих взглядах киников играли значительную роль,
ибо единственно в них как бы запечатлена сущность обо-
значаемых ими предметов и явлений. «Воспитание долж-
но начинаться с изучения слов», — говорил Антисфен
(Эпиктет. Diss., I, ’17). Поэтому игра словами — не
простой перезвон звуков или забавное «сотрясение воз-
духа», а выявление какнх-то важных качественных сто-
рон действительности. Вместе с тем игра слов есть эле-
мент, свойственный ряду фольклорных жанров; в ней в
какой-то мере отразились гибкость и богатство греческо-
го языка. Примеры показывают, насколько содержатель-
на игра слов у киников. Приведу несколько соответству-
ющих мест главным образом из одного источника:
xawoii—xai vo5, xaXijV — xoivt(v (Д. Л. VI, 3), xopaxag—
—xoXaxag (там же, 4), а%оХт(— хоАт,, бютргЩ— хататрф’п
(там же, 24), ivdnrpog —aven nvjpag (там же, 33), xpiov—
—wov (там же, 41),Nip.ea vejxovTa (там же, 49), Xeipcov —
— Xeipcov (там же, 51, ср. 59), aAAeipp.a'riov — aAX’'ip.driov
(там же, 52),avDX8tg— dSixet; (там же, 54), трофт, —тафт;
(там же, 56), <rf)Xr|Tai — aiMioi (П с. Д и о г е н. Пис. 31,
1) и др. Несколько иного характера следующий пример:
когда кто-то сказал, что война погубит много бедняков,
Антисфен возразил: «Напротив, она много их породит»
(Ст о б е й, 50, 11).

Древними киниками в конце V — начале IV в. до н. э.
были выработаны основные эстетические идеи и принци-
пы, получившие отражение как в устных, так и литера-
турных выступлениях Антисфена, Диогена, Кратета, но в

полной мере они стали осуществляться в более позднее
время — уже в эллинистическую эпоху, которая оказа-
лась отличной питательной средой для художественной
практики Биона, Мениппа, Мелеагра и др. Поэтому ки-
ническую теорию необходимо рассматривать в единстве
с этой практикой, выявить ее жанры и формы, ведущие
тенденции.

В античные времена все формалистические тенденции
в искусстве, даже в периоды упадка, по существу никог-
да не представляли реальной угрозы для литературы,
сознательно поставившей себя на служение определенной
жизненной концепции. В кинической философской пуб-
лицистике и в художественных жанрах воспитательная
функция всегда была главной, и киническая литература
менее всего заботилась об эстетическом воспитании и
больше всего служила воспитанию чувств и разума, фор-
мированию человека, «свободного» от пут рабовладель-
ческой идеологии. Поначалу киники использовали для
пропаганды своих взглядов уже существовавшие литера-
турные формы, постепенно их приспосабливая и транс-
формируя. Когда же рамки старых жанров стали тесны-
ми, киники легко разделывались с ними, высмеивая их
в своих сатирах н пародиях, и находили новые формы,
наиболее точно соответствующие их философии.

Когда киники развернули свою деятельность, у грече-
ских писателей-философов сложились и успели стать
традиционными определенные формы распространения и
аргументации своих взглядов, методы борьбы с инако-
мыслящими. На смену дидактическим поэмам и «тем-
ным» трактатам пришел живой и гибкий диалог, вдох-
новленный первоначально Сократом и нашедшим свое
артистическое воплощение в творчестве Платона; появи-
лись апологетические воспоминания (anop,vt]uove6p,aTa),
образцом которых были ксенофонтовские «Мемораби-
лии», письма-послания (глЮтоХа’), использованные для из-
ложения отдельных проблем Сократом, Платоном, Эпи-
куром, Аристотелем и др., описание застольных бесед
(crpnoaiov) философов — диалогический жанр, хорошо
известный по Платону и Ксенофонту. Философская про-
блематика нашла свое место в трагедии (Еврипид) и в
комедии (Аристофан). Элементы юмора, основанные на
сократовской иронии, содержались уже в диалогах Пла-
тона.

Как было сказано, мифология очень часто использо-
валась киническими моралистами. Широким потоком
проникла она и в кинический диалог, который (если не
считать сохранившихся ранних декламаций «Аякс» и
'«Одиссей») стал ведущим жанром в творчестве Антис-
фена. Диалоги писали Диоген и его ученик Филиск
(Д. Л. VI, 80). Уже древние киники лишили диалог его
«диалектической» премудрости, сняв с него ореол лите-
ратуры для немногих, и сделали доступным и привлека-
тельным для любой аудитории, вводя в него россыпи на-
родной мудрости и речений, пословицы и поговорки, на-
смешку, анекдоты и т. п. Хотя, по мнению древних, Аи-
тисфеп слыл классиком «сократического диалога» (Д. Л.
II, 64), однако он не был, как Платон или Ксенофонт,
неизменно привязан к фигуре Сократа. В полемически
заостренном «Геракле» кинические добродетели демон-
стрировались на примере этого народного героя. Такой
же нравственной задаче был подчинен и другой диалог,
героем которого был Кир Старший. Конечно, в диалогах
Антисфена принимал участие и Сократ («Архелай», «Ас-
пазия», «Политик», «Менексен» и др.). Но как по содер-
жанию, так и по форме «задиристые» писания Антисфе-
на сильно отличались от благопристойных платоновских.
«Насколько Платон всегда остается в рамках приличия,
настолько Антисфен никогда не мог изжить в себе пле-
бея» 72, — замечает Гирцель. По примеру своего учите-
ля и Диоген заставил работать на себя мифологию («Га-
нимед», «Сизиф»).

Среди диалогических форм киникам более позднего
периода приглянулся жанр симпосия, который по самой
своей сути, отмеченной древними теоретиками, включал
в себя элемент «серьезно-смешного». Гермоген указывал
на характерное | для симпосия сочетание слогбаГа ха!
уеХоГа ха! лрахгола ха! лраурата (S pen gel. Rhet. Gr.
II, S. 455, 31). Поэтому жанр «пира» органично вошел
в творчество Мениппа, Мелеагра, Лукиана. Реальные
замечания Антисфена и Диогена, их издевательские реп-
лики на пиршествах (Д. Л. VI, 25, 46, 97) определяли са-
тирическую атмосферу кинических симпосиев.

В среде учеников и последователей Сократа после
его драматической смерти появились воспоминания, оп-

72 R. Н i г z е 1. Op. cit., р. 128.

равдывающие и прославляющие осужденного философа.
Атой формой апологетики воспользовались киники и
стоики (см., например, «Воспоминания о Кратете» Кле-
апфа), так как она позволяла в тоне полной достоверно-
сти нарисовать образ идеального мудреца, привести его
поучения, меткие слова, шутки, разукрасить его жизнь
легендарными подробностями и т. п. Мемуары киников,
как и вся их литературная продукция, преследовали вос-
питательные цели, снабжая кинических новобранцев жи-
выми примерами добродетели и одновременно обличая
пороки современного общества (Бион).

Воспоминания, как правило, касаются жизни замеча-
тельных людей. Наряду с биографическими сочинениями
они служат дидактическим целям. Антисфена, в извест-
ном смысле, можно рассматривать как родоначальника
/кайра «параллельных биографий», необходимо ведущих
к сравнению. Так, представляя образцы добродетели,
подвижнической и полной трудов жизни, воплощающие
кинический идеал, он сопоставляет, вероятно, впервые в
древнегреческой литературе двух героев: «эллина» Ге-
ракла и «варвара» Кира (Д. Л. VI, 2).

В эллинистическую эпоху письмо превратилось в са-
мостоятельный жанр, который прежде всего был под-
хвачен философской литературой, придя отчасти на сме-
ну диалогу, с которым он находился в родстве (недаром
исследователи называют его «полудиалогом», Halbdia-
1оц). Письма распространялись в перипатетических и
/пикурейских кругах и служили для распространения
философских идей и полемики с противниками. В пись-
мах всегда присутствует сильный личный элемент, дав-
ший выход воинствующему субъективизму киников. На-
ряду с подлинными письмами философов появились пись-
ма апокрифические, псевдонимные, фиктивные, имити-
рующие послания известных лиц или представляющие
собой заведомый художественный вымысел. О подлинных
письмах киников говорят многие источники (Д. Л. VI,
23, 80, 98, 101; Э п и к т е т, IV, 1, 30; Ю л и а н, VII, 212d
и др.). Сообщение Сотиона, что Диоген вел переписку,
вряд ли вызывает сомнение (Д. Л. VI, 80, ср. 23). «Из-
псстпа книга писем Кратета, в которой мы находим об-
разчики прекрасной философии, а стиль ее временами
похож на платоновский», — указывает Диоген Лаэртский
(VI, 98). Менипп был автором писем, «составленных

будто бы от имени богов» (там же, 101). Под влиянием
этой эпистолярной деятельности киников, на основе пре-
дания и анекдотов значительно позднее (вероятно, в
период от II в. до н. э. до I—II вв. н. э.) возник целый
сборник псевдокинических писем (от имени Диогена,
Кратета и Мениппа). Сочиненные различными аноним-
ными авторами, они возрождали идеологию древнего ра-
дикального кинизма. В подражание Мениппу и под воз-
действием «второй софистики» создает свои произведе-
ния в жанре письма Лукиан. Явным киническим влия-
нием отмечены так называемые «письма Анахарсиса» 73.

Киническая школа только развертывала свою дея-
тельность, а трагедия уже шла к закату, хотя еще и поль-
зовалась успехом. Желая быть последовательными в сво-
ем отношении к господствующей культуре, киники и пе-
ред трагедией не особенно благоговели. Растащив на
цитаты почти всего Еврипида, они сами принялись сочи-
нять трагедии — ив шутку, н всерьез. В этих, как мож-
но полагать, по большей части пародийных пьесах74
защищались кинические идеи. Так, доведя до крайности
софистическую антитезу «природа—закон», Диоген, опи-
раясь па пример животных и варварских народов, в тра-
гедиях «Эдип» и «Фиест» как бы оправдывает канниба-
лизм (Д. Л. VI, 73) и кровосмешение, обычное в перво-
бытном обществе (Ср. Дион Хр., X, 14 сл.). Понятно, что
такие чудовищные идеи не могли не вызвать протеста со
стороны современников, как и благородное возмущение
ученых нового времени. Здесь не место для полемики по
этому вопросу, но скажу лишь, что Диоген, как мне ка-
жется, ставя в такой острой форме проблему нравствен-
ного в свете критерия естественности, вовсе не собирался
всерьез убедить соотечественников вступать в связь со
своими матерями (к чему это приводит, уже показал

73	Эти письма собраны в известных эпистолографических изда-
ниях Ocelli (1815) и Hercher’a (1873). W. С а р е 11 е. De cynicorum
epistulis. Gottingen, 1896. См. также сб. «Античная эпистолография».
М., «Наука», 1967.

74	Если, как замечает Юлиан (Or. VI, р. 186с), трагедии дейст
вительно принадлежали Диогену, то нет ничего удивительного, что
он в них шутил (nai^eiv). Для характеристики драматургии Диоге-
на приведу также слова Марка Аврелия: «После трагедии поя-
вилась древняя комедия, нравоучительно откровенная (nai6ay<nyi-
y.rtv naopc|aiav tyovaa) и самой резкостью своей полезная для обли-
чения тщеславия. Для этой цели и Диоген кое-что заимствовал hi
нее» (Наедине с собой. XI, 6).

Софокл). Цель была, конечно, другая. Ему нужно было
показать всю условность и алогичность существующих
обычаев, законов и установлений. Тем более что траге-
дии его были, вероятнее всего, полны юмора, иронии, ал-
легорий. Диогену приписывается семь трагедий: «Елена»,
«Фиест», «Геракл», «Ахилл», «Медея», «Хрисипп» и
«Эдип» (Д. Л. VI, 80 ) 75. Правда, здесь же Диоген Ла-
эртский сообщает о сомнениях в авторстве этих, как он
называет, «маленьких трагедий» (тоаушбарса). Но так или
иначе, они вышли из школы Диогена, если даже были
написаны его учеником Филиском с Эгины76. Иного
склада были трагедии Кратета, «отличавшиеся весьма
возвышенным философским характером»77, о чем сви-
детельствуют, например, стихи о киническом космополи-
тизме, взятые, должно быть, из трагедии, посвященной
Гераклу:

Отечество мое — не только дом родимый;
На всей земле селенья, хижина любая
Меня принять в свои объятия готовы.

(Диоген Лаэртский, VI, 98)

На основании немногочисленных фрагментов78 до-
вольно трудно сказать о сюжетах трагедий Кратета, на-
писанных ямбическими триметрами, можно лишь наме-
тить круг идей, обычных для киников: похвала бедности
и труду, проповедь аскетизма, осуждение богатства, рос-
коши, гибельных страстей и т. и.

В эпоху Римской империи трагедии в диогеновском
духе писал киник II в. н. э. Эномай из Гадары (Юли а п,
VII, р. 210с, см. также заметку у «Свиды»). В них, по
замечанию Юлиана, трагическое доходило до страшного
и отвратительного. Нельзя в связи с этим не отметить
пристрастие киников к «черным» сюжетам («Фиест»,
«Медея»), Специфические вкусы киников — лишнее сви-

75	Кроме перечисленных, «Свида» называет еще одну траге-
дию—-«Семела», что, вероятно, является плодом ошибки, О траге-
диях Диогена см. также у Юлиана (Or. VI; VII, рр. 181с, 186с, 210с,
212а).

713	В авторстве Диогена не сомневаются такие крупные ученые,
как Гомперц и Виламовиц-Меллендорф.

77 Д. Л. VI, 98. В связи с этим свидетельством вызывает удив-
ление замечание В. Нестле (Die Sokratiker. Jena, 1922, S. 22) о па-
родийном характере трагедий Кратета.

7а Фрагменты трагедий Диогена и Кратета см. в кп.: A. N а п с к.
Tr.'igicorum Graecornin Fragmcnta. Leipzig, 1889, S. 807.

детельство их стремления эпатировать своими далеко
метящими парадоксами слушателей или
читателей (на зрителя эти трагедии вряд ли были
рассчитаны) 79.

Богатая литературная традиция с ее отмирающими и
живыми формами давала чутким к слову киникам воз-
можность бесконечно черпать из нее сюжеты, ситуации,
подходящие мысли. Многочисленные цитаты, дословные
и неточные, случайно искаженные из-за подвохов памя-
ти и нарочито перифразированные, заполняют их сочи-
нения — художественные и теоретические. В определен-
ном контексте от чуть измененной цитаты до пародии —
один шаг. Кинические писатели этим пользовались, и ци-
таты из классиков препарировались так, что оборачива-
лись пародией. Если трагедии и не были пародийными с
начала и до конца, то этот элемент, нужно полагать, иг-
рал в них не последнюю роль. Причина сознательного па-
родирования заключалась не только и не столько в том,
чтобы все осмеять, ошельмовать, но главное — в подта-
чивании всех признанных авторитетов, в том, чтобы вну-
шить сомнение в ценности общепринятого и заставить хо-
тя бы иронически улыбнуться над тем, чему все покло-
няются. На этом пути у киников не было ничего свято-
го — Гомер, так Гомер, Еврипид, так Еврипид, хотя этим
поэтам они сами молились. Здесь пародийность на служ-
бе у «перечеканки ценностей» смыкалась с парадоксаль-
ностью.

Из поэтического творчества киников старшего поколе-
ния лучше всего сохранились стихотворения Кратета.
Среди фрагментов можно найти строчки, пародирующие
Гомера, трагедии, гимны, элегии. Так, утопическая поэма
Щрт), воспевающая прекрасный мирный остров свободы
и добродетельной жизни и носящая название нищенской
сумы, ставшей символом кинической школы, начинается
с пародийно звучащего подражания описанию острова
Крита Гомером (Одиссея, XIX, 172—173): «Город есть
Пера среди виноцветного моря порока...» На кинический
характер (xuvixog тэблод) этих пародийных строчек (ёх
naifilag) уже обратил внимание Деметрий Фалерский
(De eiocutione, cap. 259).

79 «Псевдотрагедии» Варрона, вероятно, были созданы под ки-
ническим влиянием. См. О. R i b b е с k. Geschichte der romischen
Diddling, Bd. I. Stuttgart, SS. 266—267.

Среди написанных в гекзаметрах шутливых стихов
Кратета 80 под названием ncuyvia (Апулей именует их са-
тирами— Флорид. 20) есть также пародия на гомеров-
скую Nsxvia, где герой спускается в Аид и встречает тени
недавно умерших философов — Менедема, Асклепиада
из Флиунта, Стильпона и некоего бедняка Микилла (ср.
лукиановского сапожника Микилла из «Петуха» и «Пе-
реправы»), Этот пример был позже подхвачен Менип-
пом и его последователем Лукианом. Приключения и
встречи героя в подземном царстве, мотив, близкий на-
родной сказке и встречающийся в разные эпохи, начиная
от греческой «Одиссеи», римской «Энеиды», киргизского
«Манаса» и до «Теркина на том свете», понравились
киникам и кинизирующим писателям, так как давали
возможность в форме прозрачного иносказания оцени-
вать современность и проводить свои рискованные идеи.
Шутливые стихи и пародии писали также ученик Диоге-
на и Кратета Моним из Сиракуз (Д. Л. VI, 83), Метрокл,
Бион и др.

Но пародии из-за элемента искусственности и подра-
жательности, который всегда присутствует в них, не со-
ставляют сущности творчества киников, как не исчерпы-
вается пародиями творчество писателей любого направ-
ления. Они только входят в арсенал киников как один из
характерных художественных приемов. В литературной
деятельности киников, особенно оживившейся и плодо-
творной в эллинистическо-римский период, когда киниче-
ское учение не столько разрабатывалось, сколько рас-
пространялось, находя отклик у недовольных и обездо-
ленных, появились популярные формы как в прозе, так
и в поэзии, возникновение которых обязано миссионер-
ской напористости бродячих кинических проповедников
и моралистов, прежде всего.

Каждое меткое слово, афоризм, реплика, брошенные
на людях Антисфеном, Диогеном или Кратетом, каждый
их необычный поступок подхватывались, передавались из
уст в уста, обрастая новыми подробностями и расцвечи-
ваясь народной фантазией. Так появились апофтегмы
(inotp'fti'Ypara), фиксирующие изречения великих людей в
назидание современникам и потомкам. Мудрое слово,

80 Эти фрагменты Кратета см. у Муллаха под № 12, 13, I I па
етр. 335--336.

сентенция, гнома прочно поселились в произведениях ки-
ников и даже отпочковывались в виде специальных сбор-
ников. Источники знакомят нас с многочисленными гно-
мами и апофтегмами Антисфена, Диогена, Монима, Кра-
тета, Демонакта и др.81. Среди сочинений Биона нахо-
дятся также «полезные изречения» (’алоф"9ёур.ата
Хреиобт] лраурата лврихогта—Д. Л. IV, 47). В изречениях
киников содержалась почти вся их философия, отшлифо-
вывались и проверялись на массовой аудитории приемы
словесной выразительности, взятые у народа и возвра-
щенные ему в переработанном виде, — краткость, серь-
езность в шутовском одеянии, гиперболизация и карика-
турность, фривольная и грубоватая лексика, игра слов,
пародии и цитаты из классиков, стилистическая пестро-
та и т. п. Вся эта смесь производила на слушателей
странное и вместе с тем сильное впечатление. Афористи-
ческая литература, у колыбели которой стояли киники,
имела свое продолжение и в новое время (Лихтенштейн,
Паскаль, Лярошфуко и др.).

С жанрами воспоминаний и апофтегм связана другая
популярная форма философско-моралистической пропа-
ганды, впервые сознательно и целенаправленно исполь-
зованная киниками, существовавшая отдельно или вклю-
чавшаяся в другие произведения. Речь идет о хриях
(ХрвТсп), первым собирателем которых, возможно, был
киник Метрокл. Хрии писал также Телет, охотно пользо-
вались ими стоики (Персей, Клеанф, Аристон), более
поздние авторы перекладывали их на стихи (Д. Л. VI,
91; II, 95; VII, 163).

Что же представляет собой хрия? Два древних опре-
деления хрии, принадлежавших ученым-грамматикам
II в. н. э., близки друг другу.

1.	«Хрия — это краткая запись для памяти какого-
нибудь изречения или поступка (Xoyov Tivog f, npd^ewc;),
по большей части приносящая определенную пользу»
(Гермоген из Тарса. Прогим.насмы, 3).

2.	Хрия — «краткое изречение или остроумный по-
ступок (inocppacng npa^ig), отнесенные к какому-нибудь
определенному лицу» (Э. Теон. Прогимнасмы, 6).

Таким образом, хрия — небольшой морализирующий
рассказ, анекдот, включающий поступок или высказыва-

81 См. Ф. Мулл а х. Ук. соч.. стр. 288, 300, 336, 345, 351.

пис какого-нибудь известного лица. Яркая, лаконичная,
легко запоминающаяся хрия была одним из действенных
средств кинической дидактики. Историй, в которых глав-
ным действующими лицами и авторами острых слов вы-
ступали основатели школы (особенно Диоген с продажей
его в рабство, пребыванием в Коринфе и Олимпии, встре-
чами с Александром, Платоном и др.), было более чем
достаточно. Именно они и составляли главное содержа-
ние гномологических сборников, подготовленных Метро-
клом и его последователями 82. Хриями часто пользова-
лись в педагогической практике в Греции и Риме83. Ин-
терес к ним постоянно подогревался ростом индивидуа-
лизма и вниманием моралистов к отдельной личности.

Как было упомянуто, в басне идеально сочетается
рациональное и эмоциональное, шутливое и серьезное,
забавное и поучительное, фиксируемое в моралистиче-
ской концовке, что вполне соответствовало киническому
(TnouSoyeXoiov. Нет нужды распространяться о народно-
сти басни и о том, что в «эзоповский» период в руках
демоса она служила средством классовой борьбы. Позд-
нее к басенной аллегории прибегали софисты и Сократ,
который, возможно, даже перелагал в стихи сюжеты
Язопа (Платон. Федон, 60 с). Антисфен вспоминает по-
литически острую басню о львах и зайцах (Аристо-
тель. Политика, 13, 1284а, 1'6). Вероятно, в каком-то
родстве с басней были диалоги Диогена «Галка» и «Лео-
пард» (Д. Л. VI, 80). Басня вообще была сродни анима-
листическим сравнениям киников (см. выше). Особенно
популярной становится басня в конце классического и в
эллинистическо-римский период, когда она широко про-
никает в кинико-стоическую философскую проповедь н
даже в школу. Об устойчивой популярности басни у ки-
ников косвенно говорит не очень последовательное заме-
чание Юлиана: «Если киник, как он утверждает, только
один из всех по-настоящему свободен, то для чего ему
пользоваться баснями, не знаю. Может быть, дл^ того,
чтобы к едкой горечи увещаний подмешать сладостную

82	Ряд хрий содержится в Wiener Diogenes-papyrus и Papyrus
Bouriant. О хрии как жанре см.: G. W а г t е п s I е b е n. Begrift der
griechischen Chreia. Heidelberg, 1901.

83	О воспитательной роли хрий говорит Сенека Младший:
< ..pueris scientias damns et has, quas Graeci chrias vocant, quia comp-
lecti illas puerilis animus potest» (ep. 33, 6).

5 Вопросы классической филологии

65

приятность и этим принести пользу человеку и вместе с
тем избежать неприятностей с его стороны? Но в этом
есть что-то слишком уж рабское» (VII, 207с—208а). На-
прасно так Юлиан укоряет киников. Басня не противоре-
чит их «свободе слова», дерзкому вызову, который они
бросали угнетателям и тиранам. В устах киников басня
становится художественной условностью, привычным
оружием массовой пропаганды. Всех, кто прибегает к
басенному иносказанию, нельзя обвинять в «рабском»
образе действий, в боязни откровенного разговора.

Однако подлинным открытием явились ие эти срав-
нительно мелкие жанры, часто игравшие служебную
роль, не адаптация старых форм, а создание новых, пред-
назначенных для социальных низов, для которых улица
была и школой и домом. Эти открытия, начатые основа-
телями кинизма, получили свое логическое завершение в
эпоху эллинизма, когда киническая философия завоевала
себе еще большую популярность, несколько смягчив пер-
воначальный сектантский ригоризм. В новых жанрах
нашли отражение эти сдвиги в учении киников.

Этими новыми формами стали диатриба и мениппо-
ва сатира. Диатриба впитала все наиболее характерные
для кинического стиля черты, специфические приемы п
идеи, уже встречавшиеся раньше, но перевоплотившиеся
в новое качество. В диатрибе растворились и диалог, л
хрия, и воспоминания, и 'послания, гномология и басни,
серьезное и смешное, сатира и юмор. Обычно диатрибу,
как сложившийся жанр, связывают с именем Биона Бо-
рисфенского (перв. пол. III в. до н. э.). Но зарождалась
она раньше — среди софистов и в окружении Сократа,
в среде древних киников и не может быть отделена от
имен Антисфена и Диогена (А ф и н е й, XI, 508с). Хотя
памятников подлинной кинической диатрибы ие так уж
много (Бион, Телет) 84, однако вместе с творчеством под-

84 Извлечения из диатриб Телета, киника второй половины III в.
до н. э., который был под сильным влиянием Биона, сохранил Сто-
бей. Они изданы в кн.: О. Н е n s с. Teletis reliquiae. Leipzig, 1909.
Существенно дополняет наши знания кинической диатрибы большой
отрывок в сравнительно недавно найденном папирусе (1950), дати-
руемом серединой II в. н. э. и опубликованном Виктором Мартеном,
знаменитым издателем «Дискола» Менандра, в 1959 г. (см. V. Mar-
tin. Un recueil de diatribes cyniques. «Museum Helveticum», 1959,
v. 16, fasc. 2. pp. 76—115).

р.чжателей эллинистическо-римского времени они дают
достаточное представление о жанре.

Первоначально термин бютрфт, обозначал беседу,
разговор на философскую тематику. Сократ заявлял, что
его осудили афиняне, не переносившие его бесед (rig
»|iag Siaxpipag) и речей (Платон. Апология, 3767).
Гермоген дает следующее определение: Дгатрфт; ёст
P,Hiyweog SiavovjpaTog t^ixt, sx^eoig, т. e. диатриба — это
лпческое изложение некоторого краткого сюжета или
1емы (Rhetor. Graec., II, р. 406 W). С формальной сто-
роны диатриба — речь или проповедь, с которой философ
обращается к слушателям, прозаический монолог, где
ведется внутренняя дискуссия с воображаемым против-
ником или обмен репликами с таким же подразумевае-
мым собеседником (речь его обычно вводится словеч-
ком cprjcyi «а он говорит»). Таким образом, здесь мы встре-
чаемся с диалогом в скрытой форме85. Автор диатрибы
। завит вопросы и сам на них отвечает, опровергает, со-
।лишается, делает замечания. Такое построение, имити-
руя разговорную устную речь, придает диатрибе живость,
динамичность, драматизм. В диатрибе автор часто обра-
щается к слушателю или читателю, к самому себе, к
фиктивному оппоненту со словами, которые встречаются
и в традиционном диалоге: opa, oS% opag, rt ayvoeig,
raXag, w xaxSdaipov и т. и. Постоянный контакт с
аудиторией, поддержание неослабевающего интереса к
беседе — характернейшая черта диатрибы.

Диатрибист охотно поручает выступить с прямой ре-
чью какому-нибудь неодушевленному предмету или от-
влеченному понятию: ei qMjovqv la|3oi 6 ya?vxSg (Д. Л. VI,
’О, а также nevia, Фи.т), Гтфад, Праурата и др.86.
Нот прием персонификации, олицетворения
I чроЛололойа) не новый для греческой философии и уже
использованный Сократом, Платоном, Аристофаном и
।ругимн, для киников, особенно склонных к наглядности,
конкретному и образному, был крайне характерен.

к> Э. Норден определяет: «Диатриба—не что иное, как преоб-
|>п ишанный в форму декламации диалог» (Die antike Kunstprosa,
IlJ I, S. 129). Виламовиц-Ме.ллендорф: Диатриба--«сочетание фи-
нн офского диалога и риторической эпидейктики» («Philosophische
I 4ilersuchungen», IV, S. 307).

м Ср. F. S u s е m i h 1. Gcschichte der griechischen Literatur in
 K i Alexandrinerzeit, Bd. 1. Leipzig, 1891, S. 37.

Желая создать впечатление естественности, импрови-
зации, необработанности, порывая с литературщиной и
периодической речью, автор диатриб, тем не менее ис-
пользует испытанные приемы античной риторики (в част-
ности, горгиевы фигуры), ловко прикрывая их неприхот-
ливостью повседневного разговора. Влияние риторики
сказывается также в обдуманной композиции, структуре
фраз, антитезах, в настойчивом повторении вопросов,
анафорах и эпифорах, гомеотелевтонах, аллитерациях,
асиндетонах или, наоборот, обилии союзов и т. п.

Вообще диатриба, эта «народная речь», имеющая
своим объектом массы, пользуется всеми известными в то
время средствами выразительности и оживления повест-
вования. Щедро включаются цитаты из популярных по-
этов— Гомера, .Еврипида, Аристофана, Эвполида, Пип
дара, Феогнида и др., часто используется фольклор, к
которому у киников особое, легко объяснимое пристра-
стие— мифы, сказания, легенды (Юлиан, VII, 215с).
притчи, басни, анекдоты, поговорки, меткие слова. Диат-
рибист любит сослаться на исторический пример, при-
помнить знаменитые имена Одиссея, Геракла, Тантала.
Мидаса, Креза, Сарданапала, Ксеркса, «семи мудрецов-,
Сократа, Диогена, ставшие нарицательными. Эта «обой-
ма» героев типична для всей кинической литературы.

Диатриба пестрит яркими метафорами, образами, ги-
перболами и сравнениями, легко запоминающимися,
близкими кругу понятий простого народа. Сравнения
обычно обиходного, бытового плана — с огнем, жертвен-
ным дымом, болезнями, пчелиным роем, муравьями,
сравнение тела с домом, души — с горшком, жизни — с
пиршеством, театром, людей — с листьями, с пузырями
на воде, морские и военные сравнения (см. выше). Диат-
риба насыщена остротами, шутками, игрой слов, прикры-
вающими серьезные цели. Язык ее предельно прост,
близок к живой народной речи, не гнушается «крепкими
словечками» и вульгаризмами (на народность языки
указывает, между прочим, частое употребление умен1,
шительпых — naiSiov, ypaSiov, ocopaTtov и др.), предло-
жения краткие и энергичные. Внешней простоте диатри-
бы не противоречит наличие в ней подтекста, аллегорий,
д в у с м ы с л е и н о с т е й, а м ф и б о л и й.

Вот перевод небольшого, но характерного отрывки,
дающего представление о стиле диатрибы: «...Если бы,

говорит Бион, слово взяли Заботы (si Xapoi... (piovTjvта
Пртурата) и заговорили по-нашему, как на суде, не-
ужели они не стали бы оправдываться, словно раб перед
господином: «Чего ты пас все бранишь? Разве мы что-
нибудь у тебя украли? Разве мы не делаем все, что ты
пи прикажешь? Разве мы не приносим тебе оброк, как
положено?» А Бедность (г, Tlevia), пожалуй, ответит
обвинителю: «Зачем ты меня все коришь? Разве ты ли-
шился из-за меня чего-нибудь хорошего? Может быть,
благоразумия? Или справедливости? Мужества? Разве
у тебя нет всего необходимого? Неужели вокруг мало
растений, а в источниках иссякла вода? Разве везде, где
распростерлась земля, для тебя не найдется местечка?
Чем плохо ложе из листьев? Неужели нельзя быть счаст-
ливым и со мной? Не приходилось ли тебе наблюдать,
как старушки что-то мурлычат, угощаясь мягкими ле-
пешками? Разве и ты не можешь утолить голод пищей
дешевой и скромной?

Если бы так заговорила Бедность, что бы ты мог воз-
разить? Что касается меня, то, кажется, я онемел бы.
Но все мы склонны обвинять все, что угодно — любого
встречного, день, час, место, но только не собственное
своенравие, безумие, старость, бедность. Вот почему Дио-
ген говорит, что слышал голос, обвинявший самого себя
в никчемности: «Что нам кого-то винить? Лишь сами во
всем виноваты» 87.

Поделать патетическому, пестрому, необычному стилю
диатрибы и ее содержание — здесь излюбленные киника-
ми рассуждения о превосходстве бедности над богатст-
вом, о глупости стяжателей, о тщете обычных человече-
ских желаний, о наслаждении, о роскоши, об умеренно-
сгп и скупости, о счастье, о качествах идеального фило-
юфа, о жизни и смерти, автаркии, апатии, о безразличии
к наказаниям (изгнанию, например), о бесполезности эт-
илов и флейтистов, обличение пороков и т. п.

Эти темы, характерные для популярной моралистиче-
ской философии, исподволь способствующие гуманиза-.
пни общества, в кинической диатрибе приобрели новое,
часто неожиданное звучание, наполнились новым клас-
совым содержанием, необычным для рабовладельческо-

R'' О. Hense. Op. cit., S. 3. Последний гекзаметр.— вероятно,
переделка стиха из «Илиады» (1, 335).

го строя. Киники сумели задеть чувства масс, будили их
самосознание. Причина не только в задевающем их со-
держании, но и в новизне формы. Эратосфен заметил, что
«Бион первым облек философию в пестрые одежды»
(Страбон, I, 2, 2, ср. Д. Л. VI, 52). В этих словах и
тонкий намек на происхождение Биона, чья мать была
гетерой (они носили цветастые платья, ivthva), и указа-
ние на разнообразие формальных приемов и стиля диат-
рибы, на язык улицы, а также и более глубокая мысль о
том, что бионовская диатриба сделала моральную фило-
софию общедоступной, правда, несколько, вульгаризиро-
вав ее.

Киническая диатриба оказала значительное влияние
на современную ей и последующую литературу. Трудно
назвать писателя, в той или иной мере сочувствовавшего
кинико-стоическим идеям и не испытавшего на себе ее
воздействия. Зенон, Хрисипп, Дион из Прусы, Филон,
Эпиктет, хМусоний, Сенека, Плутарх, Лукиан писали в
диатрибическом духе и стиле. Влияние этого жанра ска-
залось на творчестве римских сатириков Луцилия, Гора-
ция, Персия, Ювенала; даже Цицерон не избежал его
(Paradoxa). Опыт диатрибы широко использовали хри-
стианские писатели в своих проповедях, opiAiai (ап. Па-
вел, Григорий Назианзин, Иоанн Хрисостом, Августин и
др.) 88.

Другим значительным жанром, созданным киниками
в эллинистическую эпоху, стала мениппова сатира 89. Са-
тира, названная по имени ее создателя, выдающегося ки-
ника середины III в. до н. э. Мениппа из Гадары, как и
диатриба, зиждится на общих принципах кинической ли-
тературы — народность, доступность, «серьезно-смеш-
ное», оригинальность, остроумие и занимательноегь.
Причем все они были подчинены пропаганде кинических
идей, несколько смягченных и более поверхностных по
сравнению с первоначальным плебейским ригоризмом.

Внешние отличительные черты менипповой сатиры —
драматизм, фантастичность, смесь прозы и стихов, дела-
88 Комплексное изучение диатрибы еще предстоит. Из старых
работ см.: Р. W е n d 1 a n d. Philo- und die Kynisch-stoische Diatribe.
Berlin, 1895; A. Oltr am are. Les origine de la diatribe romaine.
Geneve, 1926.

89 Тексты см.: O. R i e s e. Varronianae saturae Menippeae rell
Leipzig, 1865, S. 245 fl'.; C. Wachsmuth. Sillogr. Graeci. Leipzig.
1885, S. 78.

ющая ее, по словам Лукиана, похожей на кентавра
(Дважды обвиненный, 33). Сатира .Мениппа— прежде
всего драматизированный рассказ на кинический сюжет,
театрализованная зарисовка, сценка, родственная миму,
сатировской драме, феерической древней комедии. Здесь
мы встречаемся с той же стилистикой, языком и изобра-
зительными средствами, что и в диатрибе. Участниками
этих своеобразных сатирических «скетчей» выступают
знакомые кинические герои — Геракл, Одиссей, Диоген,
Кратет. Действие свободно переносится с неба на зем-
лю, то на море, то в преисподнюю £0. Мифологические
ситуации снижаются бытовыми деталями. Любую са-
тиру Мениппа пронизывает насмешка над людскими
предрассудками, суевериями, общепринятыми ценностя-
ми, враждебными философскими школами и т. п.

Стихотворные строчки из любимых киниками поэтов
вводятся не в виде иллюстративных цитат, по органиче-
ски входят в ткань сатиры и служат динамическому раз-
витию сюжета (см., например, начало «Зевса трагиче-
ского» Лукиана). Эти стихотворные куски часто соответ-
ствуют оригиналу, иногда приводятся по памяти с неко-
торыми ошибками, подчас пародируют общеизвестные
стихи, иной раз переделываются в центоны, сознательно
искажаются, «исправляются» (елахбрйотсяс) или являют-
ся плодом собственного творчества.

Цитировать любили не только киники, по и вообще
весь эпигонствующий эллинизм. В известном смысле это
была болезнь века. Со времен софистов включение по-
этических цитат в прозаический текст уже ие поражало
оригинальностью и даже было широко подхвачено. Но
строгие стилисты, вроде Платона, считали любое наруше-
ние цельности жанра недопустимым (Протагор, 347
СЕ) 91. Разрушители всяческих канонов, киники, конечно,
с такого рода условностями не считались и сознательно
их нарушали. Любовь к поэтическому слову иногда пере-
растала у киников даже в цитатоманию. Поэтому не-
случайно именно они стали создателями столь своеоб-
разной, барочной «прозопоэзы», разрушающей привыч-

м Сочинения Мениппа составляли 13 книг; названия отдельных
сатир устанавливаются по свидетельствам Диогена Лаэртского
(VI, 29, 101), Афинея (XVI. 27, 85), Лукиана (Икароменипп), Сене-
ки (Эндимион), по сочинениям М. Т. Баррона Реатинского.

S1 См. выше, стр. 38.

ные представления греков о чистоте и единстве стиля, но
так пришедшейся по вкусу народу. А в средние века та-
кое смешение поэзии и прозы считалось даже обязатель-
ным признаком возвышенного, патетического стиля и
получило название prosilnetrum.

Бурлескная форма менипповой сатиры удивительно
созвучна насмешливому киническому духу. Народность
ее заключалась не только в содержании, отражавшем
демократическую идеологию, но и в демократичности
языка, юмора, в том, что весь жанр строился на опыте
фольклора, включая смесь стихов и прозы, разнообразие
метрических форм. Мепиппова сатира вообще близка на-
родному творчеству 92.

Сатира Мениппа производила неизгладимое впечатле-
ние на всех, кому приходилось с ней познакомиться, о
чем свидетельствуют многочисленные подражания.. Ху-
дожественные находки Мениппа использовали первый
составитель эпиграмматической антологии Мелеагр
(Д.Л. VI, 99), Эномай, Филон, Эпиктет, особенно Бар-
рон Реатинский в своих Saturae Menippeae 93, Гораций,
Сенека, Петроний, Юлиан и др. Нельзя отрицать боль-
шое влияние Мениппа на формирование сатирического
творчества Лукиана, который, как он сам говорит, «от-
копал» его («Дважды обвиненный», 33) и взял в това-
рищи своих насмешек («Рыбак», 26).

Уже из сказанного очевидна незаурядная роль поэ-
зии в кинической пропаганде и всей системе воспита-
ния — от заучивания наизусть поучительных стихов 94 до
многочисленных цитат в диалогах, диатрибах, сатирах,
хриях и т. п. Наконец наступил переход от философско-
аллегорической интерпретации чужих стихов к самосто-
ятельному поэтическому творчеству. Народная филосо-
фия разбудила демократическую киническую музу, на-
строив ее на морализирующий и сатирический лад. Пер-
вая генерация киников (Диоген, Кратет) оставила траге-
дии, смахивающие на пародии, и пародии, в которых зву-

92 О. Immisch. Cber eine volkstiimliche Darstellungsiorm in
der antiken Literatur. «Neue Jahrbuch», 1921, XLVII, SS. 401—421.

93 «Мениппова сатира» — термин, распространенный Барроном.
Другие называют ее «кинической» (Авл. Геллий, II, 18, 7. Макро-
бий, Сат. I, 11, 42).

94 Д. Л. VI, 31: У Диогена «дети учили наизусть много отрыв-
ков из произведений поэтов, историков и самого Диогена»,

чала трагическая ирония. Их эллинистическо-римские
продолжатели расширили жанровый диапазон и обога-
тили киническую поэзию, еще шире применяя принцип
«серьезно-смешного», чтобы сделать привлекательнее
уже несколько смягченное в своих требованиях к челове-
ку и потому «гедонизированное» учение кинизма на но-
вом историческом этапе.

Стихи всегда входили в арсенал эллинской образо-
ванности. Краткие, ритмически организованные и легкие
для запоминания95, они воспитывали, помогая формиро-
вать сознание и вкусы народа. Школьное, мусическое
образование в основном состояло в изучении творений
Гомера, Гесиода, трагиков и лириков. Недаром Платон
признавал при всем своем настороженном отношении к
поэзии, что «Гомер воспитал Элладу» (Государство, X,
606с, 607с). Изучались также гномические и сатириче-
ские поэты (Солон, Феогнид, Фокилид, Архилох, Гиппо-
накт и др.). Лукиан рассказывает о воспитании молодых
эллинов: «...они учат изречения мудрецов и рассказы о
древних подвигах и полезные мысли, изложенные в сти-
хотворных размерах, чтобы лучше запоминали их»
(А н а х а р с и с, 21, ср. С е н е к а. ,11ис. 33, 6).

В эпоху эллинизма воспитательным целям служили
Моральные сентенции не только классических, но и но-
вых поэтов, охотно включавших в свои произведения
нравственные поучения. Зачинателями такой поэзии бы-
ли киники, которые, поучая, критиковали враждебную им
действительность. За примерами и они обращались к
старым поэтам. Уже Кратет для своих пародий берет
гекзаметр, ямб, элегический дистих. Но особенно близкой
киникам была, разумеется, ямбическая поэзия во всех
ее разновидностях, которая еще с момента своего появле-
ния была известна язвительно-сатирической и критиче-
ской направленностью, близостью к народным низам
(Архилох, Гиппоиакт). С именем ученика Диогена, влия-
тельного киника IV—III вв. до н. э. Керкида из Мегало-
поля, много сделавшего для своего родного города, свя-
зан новый размер — мелиямбы, метрическая система из
ямбов и дактилей, стихи, исполнявшиеся, вероятно, под
музыкальный аккомпанемент, напоминавшие мелику.
Писал Керкид и «хромыми» ямбами (Афин ей, XII,

95 Плато и. Федр. р. 2674,

р. 554 d). Он защищал бедняков и пропагандировал ки-
нические идеи, прославлял Диогена, осуждая роскошь и
богатство, скупость и ростовщичество, критикуя религию,
спекулятивную философию и т. и.93.

Хромые ямбы (холиямбы или скадзои) с их внутрен-
ним комическим изломом, усмешкой стали популярны у
кинических поэтов, от которых, к сожалению, дошли
лишь отрывки (низовая литература, естественно, не мог-
ла рассчитывать на хорошую сохранность в веках). Было
в холиямбах и что-то притягательное для масс, нередко
создававших пословицы в хромых ямбах, и заставляю-
щее простых людей императорской эпохи обращаться к
этому размеру даже в скромных эпитафиях 97. Благодаря
Афинею, который также испытал киническое влияние, и
папирусу птолемеевского времени, открытому Крузиусом
в 1888—1889 гг., можно получить некоторое представле-
ние о творчестве одного из известных кинических поэтов
эллинизма Феникса из Колофона (IV—III вв. до н. э.).
Исследователь его холиямбов Г. Герхард отмечает в них
значительное влияние умеренной кинической морали, со-
держания и стиля диатрибы, поэзии язвительного бедня-
ка Гиппонакта, вообще созвучного киникам. Особый ин-
терес представляет довольно большой отрывок, сохранен-
ный Афинеем (VIII, 59 р. 359е—360а). Здесь форма 'на-
родной песенки xopwviopa, которую в дни весеннего
праздника пели дети с вороной в руках, выпрашивая по-
дарки у дверей соседских домов, использована для соз-
дания образа киника, собирающего подаяния на своем
тяжком пути скитальца и обличителя богачей. Киниче-
ским духом проникнуты и холиямбические фрагменты
Гейдельбергского и Лондонского папирусов, направлен-
ные против богатства, стяжательства, роскоши, скупости,
разврата, относящиеся к III—II вв. до и. э.98.

О популярности учения и литературной продукции ки-
ников в эллинистическое время свидетельствуют киниче-
ские элементы и мотивы в творчестве современных поэ-
тов других направлений. Испытал влияние кинизма та-
лантливый эпиграмматист, странствующий поэт Леонид

56 Новые фрагменты опубликованы в кп.: .J. U. Powell and
Е. А. В а г b с г. New Chapters in the History oi the Greek Literature,
Ser. 1. Oxford, 1921. Ссылку на Керкида см.: Д. Л. VI. 76.

См. Латинскую антологию Ф. Бюхелера, т. II, № 212—216.
96 G. A. Gerhard. Op. cit., SS. 179, 201, 206.

из Тарента (IV—III вв. до и. э.). В его ямбах и элеги-
ческих дистихах нередко звучит «киническая проповедь»
(Геффкен). Герои Леонида — трудящиеся бедняки, ры-
баки, моряки, охотники. Он писал о смерти Диогена,
сделал эпиграмму из слов Биона, что путь в Аид легок,
выступал с похвалой простой жизни, презирал смерть и
т. п.

К александрийскому времени относится и творчество
скандально известного поэта Сотада из Маронеи, испы-
тавшего сильное влияние кинической философии. Сотад
положил начало фривольной поэзии ионикологов и кине,-
дологов (Страбон, XIV, 648), писавших на ионическом
диалекте размером, получившим название «сотадеи»
(нисходящий ионийско-каталектический тетраметр). Эта
обсценная поэзия в духе физиологического натурализма
была близка к демократическим жанрам мимов и флиа-
ков и перекликалась с киническими avaiSeia и ларрцсна
(Афиней, XIV, 620 сл.). Свою «свободу слова» Сотад
бесстрашно направлял против всесильных вельмож,
включая самого Птолемея Филадельфа. Его нападки па
кровосмесительный брак царя со своей сестрой Арсино-
ей повлекли за собой арест и мучительную смерть поэта.
Высмеивал он и наложницу Филадельфа Белестиху и
царя Лисимаха. В сохранившихся отрывках Сотада (они
собраны в кн.: G. Hermann. Elementa doctrinae metri-
cae. Berlin, 1886, S. 445) есть и другие кинические моти-
вы — пессимизм, равнодушие к смерти, автаркия, напад-
ки на религию, нисхождение в Аид и др.

Влияние кинизма сказывается и в поэзии последова-
теля Пиррона Тимона из Флиуита (320—230 гг. до н. э.Е
Уже в самом скептицизме были моменты, роднившие его
с кинизмом (например, учение об атараксии), ио особен-
но чувствуется это влияние в полемических и сатириче-
ских стихах Тимона «Силлах», где он шел по пути Кра-
тета, Биона и Мениппа, использовав форму гомеровской
rixvia для осмеяния великих философов враждебных
школ подчас в пародийных гекзаметрах. Был причастен
поэт и к кинедологической музе.

Идеи кинической философии, литературные формы и
принципы изображения, открытые ее основателями, по-
влияли, как это видно даже из беглого обзора, не только
па. современников, по оставили заметный след и в по-
следующие периоды истории как греческой, так 'и рим-

ской литературы. Все жанры кинической литературы,
оформившиеся в III в. до н. э., внесли в господствующую
эллинистическую литературу, отличавшуются аполитиз'
мом, уходом от жизни, ученостью и формальной изыс-
канностью или сервилизмом, свежую струю демократиз-
ма, стремление вмешаться в жизнь, встать на защиту по-
пранных и неимущих, поведать о них миру, разоблачать
безнравственность богачей. Это была литература, от-
крыто и сознательно вставшая на сторону низов и обра-
щенная к массам. Наиболее самобытный жанр киников—
диатриба — успешно соперничал с господствующими ли-
тературными формами, услаждавшими знатоков. Алек-
сандринизм был верхушечным течением, которому кини-
ки противопоставили свое художественное освоение ми-
ра, народное по форме и содержанию. Многообразная
борьба киников за народность — одна из вех на путях
многовекового становления реалистической литературы.

В античном рабовладельческом обществе, несмотря
на всяческое давление сверху, литература далеко не
всегда воспевала действительность и даже в эпоху рас-
цвета, когда она изображала людей «такими, какими они
должны быть», уже в самом принципе таился элемент
критицизма, а в кризисные периоды все громче и громче
слышались насмешливые или отчаявшиеся голоса недо-
вольных. В лагере последних, естественно, оказались ки-
ники. Формальные открытия их словесности пригодились
всем, кто хоть и не разделял кинических догм, но чувст-
вовал свою человеческую и гражданскую ответствен-
ность, кто пытался хоть нравственно исправить общество
адресованными ему сатирами и моральными проповедя-
ми. Именно поэтому среди кинических подражателей мы
встречаем имена многих выдающихся философов-мора-
листов и поэтов-сатириков (Зенон, Эпиктет, Сенека, Му-
соний Руф, Дион Хрисостом, Филон, Варрон, Луцилий,
Персий, Ювенал, Гораций, Петроний, Плутарх, Лукиан,
Юлиан и др.), проповедников раннего христианства.

Не менее продуктивными оказались эстетические идеи
киников, высказанные порой в косвенной и даже анекдо-
тически парадоксальной форме. Хотя Гегель где-то пре-
дупреждал об опасности делать заключения на основа-
нии анекдотов, но от кинических полубродяг никак нель-
зя ожидать последовательных и строгих «кабинетных»
формулировок. Их афоризмы и хрии, с которыми в исто-

рии античной философии вообще нередко приходится

иметь дело, наряду с известными теоретическими выска-

зываниями позволяют все же сделать некоторые выводы.

1.	Неприятие всех социальных, политических и мо-
ральных установлений рабовладельческого общества,
враждебного киникам и построенного на крайнем «от-
чуждении» угнетенной личности, привело их к отрица-
нию классического этико-эстетического идеала калока-
гатии. Принцип «перечеканки ценностей» коснулся и эс-
тетической области, всей сферы искусства и литературы.
Искусство, с точки зрения киников, пассивное, созерца-

тельное или несущее чуждые идеи, отвергалось и заменя-

лось искусством наступательным, активным, динамичным,
доходчиво несущим в массы нужные им мысли и чувст-
ва. Старые эстетические нормы заменялись новыми, по
только чуждыми подчас классической эстетике, но иногда
прямо враждебными. Нельзя полностью отрывать кини-
ческую эстетику от искусства поздней классики и эл-

линизма, для которого характерны интерес к личности,
к быту и частной жизни (мелкая пластика), экспрессив-

ность и динамизм, патетика.

2.	Краеугольным камнем кинической
принцип «естественности», критерий
<P':ow), из которого следовал простой и
вод, перекликающийся с классическими

эстетики был
природы (хата
очевидный вы-
взглядами: все

естественное, природное — прекрасно, все искусственное,
украшательское, лакировочное и формалистически вы-
чурное — безобразно, ибо оно искажает «природу». Так
протаптывалась тропка к реализму.

3.	Киники отстаивали искусство, открыто поставлен-
ное па службу их философии, обращенной к личности из
народных низов, искусство публицистическое, тенденци-
озное, пропагандирующее определенную оценку действи-
тельности. Киническая эстетика заменила физическую
красоту космоса духовной красотой человека, которой
внешнее безобразие не мешает, а иногда и помогает про-
явиться.'Эта черта чужда классической эстетике. У ки-
ников духовное доминирует, их философия ищет «красо-
ту духа», xd?Aog (Д. Л. VI, 58). Чем больше об-
щество, в котором он жил, доказывало бедняку-работяге
и особенно рабу, что он — «тело», ойра, тем больше он
стремился утвердить свое духовное превосходство.

4.	Эта гуманистическая и антропологическая эстетика

придерживается классовых позиций в оценке прекрасно-
го. Прекрасное с точки зрения господ у киников оказыва-
лось непрекрасным. Прекрасное и безобразное менялись
местами: прославленный красавец-атлет, воспеваемый
поэтами,—объект кинической насмешки и издевательств,
а уродливый Сократ и гонимый раб Эзоп возводились в
идеал и служили образцами истинно прекрасного. Во
многом эстетика киников определялась требованиями их
морали.

5.	Метафизическая логика киников (А равно А и не
равно В) на уровне этики и эстетики оборачивалась при-
знанием определенной устойчивости критериев, противо-
стояла разгулу случайности и волюнтаризму, вела к
признанию естественных, неписаных законов и норм,
выработанных многими поколениями в толще народной.
Поэтому, отрицая официальную культуру, культуру гос-
под, киники брали на вооружение и признавали прекрас-
ным то, что почитал и ценил народ—Гомера и мифоло-
гию, народную поэзию, фольклор и великих поэтов прош-
лого, здоровую красоту, восхищались «большим и пре-
красным». Здесь они впадали подчас в противоречие со
своим лозунгом всеобщей «переоценки ценностей».

Отрицание киников не было пустым и бессодержатель-
ным. В глубине его бил живой родник народного здраво-
мыслия, враждебного пустопорожнему нигилизму. Отсю-
да кажущиеся и действительные противоречия между эк-
стремизмом их теоретических постулатов, отрицающих
все и вся, даже возможность науки и искусства, и прак-
тической деятельностью, не мыслимой вне современной
им науки, литературы, искусства.

6.	Если в первый период становления шкслы киники
больше занимались теорией и выработкой основных по-
ложений, излагая их в традиционных трактатах и диа-
логах, то в последующие эллинистический и римский
периоды они, приспосабливая эти положения к изменив-
шейся действительности и социальной среде, но не изме-
няя их духу, обращались к массе в новых формах худо-
жественно-публицистической литературы. В своей лите-
ратурной практике, на первых порах воспринимая и
пародируя старые виды и жанры, киники выступили с
отрицанием установившихся правил, смело соединяли
различные стилистические пласты; не боясь разрушить
«единство» стиля, вводили в литературный язык просто-

речия и вульгаризмы, в прозу — приемы поэтической об-
разной речи и стихи; утверждали принцип «серьезно-
смешного» (cfnovfioyeXoiov), преподнося читателю под
видом развлекательности горькую правду жизни; выше
всего ценя «свободу слова» (napprpjia), они не могли не
писать сатир. Принцип «естественности» в литературе
нередко приводил их к физиологическому натурализму
(наиболее яркий пример — Сотад). В художественной и
народной словесности киники искали поучение, аллего-
рию, «скрытый смысл».

7.	Народность мыслей и чувств, обращение к массе
порождали народность формы. Свойственная киникам эс-
тетическая адаптация, т. е. приспособление формы про-
изведений ко вкусам публики, по своей сути демократич-
на. «Мениппова сатира» и диатриба, как и различные ви-
ды ямбической поэзии (мелиямбы и холиябмы), возник-
шие в кинической среде, многое заимствовали у фолькло-
ра и оказывали демократизирующее воздействие на весь
последующий процесс развития античной литературы.
Кинические новации в области литературы осваивались
в средние века и в новое время.

В свой тягостный и несентиментальный век подлинные
кинические философы и писатели, эти бунтари-одиночки,
настойчиво привлекали внимание общества к обездолен-
ным и неимущим, «кричали» о несправедливости угнете-
ния и всяческого рабства, об отвратительности мира сы-
тых и самодовольных, будили совесть людей. В их при-
зывах к освобождению от ига богатства и пороков, свя-
занных с ним, в борьбе против слепой погони за мате-
риальными благами, в тяге к нравственному усовершен-
ствованию слышатся голоса будущего, воспевающего
высшую красоту деяний человеческих и подвигов, победу
духовного начала, раскрывающего равные возможности
для всех.

с. и.
РАДЦИГ

ОПЫТ ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНОГО
АНАЛИЗА «МЕДЕИ» ЕВРИПИДА

«Медея» Еврипида принадлежит к числу таких про-
изведений мировой литературы, которые, несмотря на
свою естественную историческую обусловленность, со-
храняют интерес для всех времен и до сих пор не сходят
со сцен театров. Причину этого надо видеть в ее общече-
ловеческом значении: это трагедия разбитого женско-
го сердца. Она может служить образцом того качества
поэта, которое имел в виду Аристотель, назвав Еврипи-
да «трагичнейшим из поэтов» («Поэтика», 13) ’. Вместе
с тем в ходе действия и в обрисовке действующих лиц
проявляется и другое свойство, которое отмечено и Ари-
стофаном («Лягушки», 1052), и Аристотелем («Поэти-
ка», 25). Еврипид «изображает людей такими, каковы
они в действительности». А склонность героев Еврипида
к рассуждениям изобличает в авторе «сценического фи-
лософа» (Афиней, IV, 48, р. 458 Е; XIII, 11, р. 561 А).
Однако, как это ни странно, при таком разностороннем
значении этой трагедии она мало привлекала к себе вни-
мание специальных исследований, помимо комментато-
ров 2. Восполнить этот пробел мы и попытаемся в насто-
ящей работе.

Прежде всего заслуживает внимания сам историче-
ский момент, когда появилась в театре эта трагедия.

По вполне точному сообщению грамматика Аристофа-
на, «Медея» Еврипида впервые была поставлена при ар-
хонте Пифодоре весной 431 г. до н. э. вместе с несохра-
нившимися трагедиями «Филоктет» и «Диктис» и сати-
ровской драмой «Жнецы» (Gepicrrai), но успеха не имела,

1	Aem. Neidhardt. De Euripide poetarum maxime tragico
(Dissertationes philologicae Halenses, III). Halts Saxonum, 1878.

2	Последнее издание такого рода: Euripides. Medea edited
by D. L. Page. Oxford, 1963. К сожалению, автору осталась недоступ-
ной статья: К. v. Frit z. Die Entwicklung der Jason-Medea-Sage.
Antike und moderne Tragodie. Berlin, 1962.

так как автор получил лишь третью награду (Argumen-
tum к трагедии), что было равносильно провалу. О при-
чине можно догадаться: очевидно, греческие зрители еше
не были достаточно подготовлены к пониманию сложного
трагического конфликта и своеобразных новшеств поэзии
Еврипида. Но зато в последующие времена она вызвала
множество подражаний не только в греческой и римской
литературе, но и в новой европейской 3. Вопрос о пер-
венстве «Медеи» Неофрона является, по-видимому, пло-
дом какого-то недоразумения 4.

Сюжет «Медеи» заимствован из круга сказаний о зо-
лотом руне. Помимо исторической, бытовой основы, на
которую указывал еще Страбон (I, 2, 39; р. 46, V, 2, 6,
р. 224; XI, 2, 19, р. 499), эти сказания содержат много
чисто фольклорных элементов, как взпуздание огнеды-
шащих быков, борьба с железными людьми, вырастаю-
щими из зубов дракона, стоголовый дракон, охраняю-
щий золотое руно, возвращение молодости через рассе-
чение тела на части и варку в котле, отравленная и заго-
рающаяся одежда и т. п. Песни о славном корабле Арго
были известны еще в гомеровскую эпоху («Одиссея», ХП,
70). О браке Ясона с Медеей упоминается в «Феогонии»
Гесиода (992—1002). О чародействе Медеи была речь в
поэмах Notrxoi (Argumentum к «Медее»), В эпосе Эвмела
Коринфского и в песнях Симонида Медея представля-
лась царицей Коринфа (Scholia ad Medeam 9; 19). Теме
об Аргонавтах были посвящены тетралогия Эсхила и
отчасти сатировская драма «Кормилки Диониса»5. Но
мы не будем задерживаться на рассмотрении всей их ис-
тории 6, так как нас сейчас интересует претворение об-
разов хМедеи и Ясона у Еврипида.

3	W. Schmid. Geschichte der griechischen Literatur, Bd. III.
Miinchen, 1940, SS. 369—374; H. P a t i n. Etudes sur les tragiques
grecs. Euripide, t. I, ed. 7. Paris, 1894, pp. 148—196.

4	W. Schmid. Op. cit., S. 370; A. Lesky. Die tragische Dich-
lung der Hellenen. Gottingen, 1956, S. 163; A. Lesky. Geschichte
der griechischen Literatur, 2-te Anil. Bern — MQnchen, 1963, S. 404.

5	H. J. Mette. Der verlorene Aischvlos. Berlin, 1963, SS. 130—
132; 147—148.

3	O. G r u p p e. Griechische Mythologie und Religionsgeschichte,
Bd. I. Miinchen, SS. 131, 540—581; H. J. Rose. Griechische Mytholo-
gie. Miinchen, 1955, SS. 196—208; W. H. R о s c h e r. Ausfiihrliches Le-
xikon der griechischen und romischen Mythologie.' «Argonautai und
Argonautensage», Bd. I 1. Abt., Leipzig, 1884—1886, SS. 503—537;
«lason», Bd. II, 1. Abt., SS. 63—88, «Medeia», Bd. II, 2. Abt., SS.

(J Вопросы классической филологии

81

Пиндар в блестящей IV Пифийской оде, написанной в
462/461 г. до п. э., вспоминал о походе Аргонавтов, затем
о нем писали логографы Гекатей и Акусплап, Софокл в
недошедших трагедиях «Афамант», «Колхидяики», «Ле-
мниянки», «Резчицы корней», «Фрике» и, может быть,
в «Эгее». Еврипид в первой своей трагедии «Пелиады»
(456/455 г. до н. э.), может быть, в «Эгее» и в более позд-
ней «Гипсипиле» (ок. 411—408 гг. до н. э.) брал отдель-
ные мотивы из этого же мифа.

Действие рассматриваемой трагедии происходит в
Коринфе, куда Ясон с ^Медеей и детьми должен был бе-
жать, после того как она коварно погубила в Полке царя
Пелия руками его дочерей, которых убедила, что, сварив
в котле разрезанное на части тело отца, они вернут ему
молодость. В окрестностях Коринфа при храме Геры
Вершинной (’Ахра(а) был культ детей Медеи: семь маль-
чиков и семь девочек посвящались богине (пережиток
древнего жертвоприношения) во искупление греха мест-
ных жителей, некогда убивших детей Медеи в отмщение
за (погубленных ею царя и царевну 7. Намек на эту вер-
сию имеется в самой трагедии, когда Ясон после ката-
строфы во дворце, обеспокоенный угрозами родичей ца-
ря, жаждавших расправиться с семьей убийцы, прибега-
ет к ее дому с тем, чтобы предупредить и дать возмож-
ность поскорее скрыться (4378—'1383), ио вместо этого
узнает, что детей уже убила сама мать. Еврипид таким
образом явно отступил от известной ему версии. В усга
Медеи он влагает обещание отнести трупы детей в свя-
щенный участок богини Геры и установить там их культ.
В эпосе Креофила был еще и такой вариант, будто жи-
тели свою вину свалили на Медею .(Schol. ad. Eur. Med.,
264) или даже будто Медея умертвила детей по недора-
зумению, когда желала дать им бессмертие8. Еврипиду
принадлежит и новый, типичный для него вид развязки
через deus ex machina — на помощь Медее является кры-
латая колесница бога Солнца, ее деда, и спасает ее от

2482—2515; L'. v. W i 1 а гп о w i t z-M о 1 1 с n d о г 1 I. Griechischc
Tragodien, Bd. III. Berlin 1906, SS. 168 -175; B. L. Page. Op. cit.,
pp. XXX—XXXVI.

7	Scholia ad Eur. Med., 9; 264; 1382;A с I i a n u s. Variae hist., V,
21; Paus., II, 3, 6—11; Schol. ad Pind., 01. XIII, 74a; B. L. Page.
Op. cit., pp. XII—XXX.

8	A. L e s k y. Op. cit., S. 404.

мщения люден. Так из обыденной расправы на почве
ревности и из жестокого преступления сюжет этот пре-
вратился в потрясающую трагедию женского сердца. До
Еврипида еще ни один драматург не решался па такое
нарушение традиции. Но это лучше всего говорит и о за-
мысле самого поэта, — о его стремлении глубже проник-
нуть во внутренний мир человека, разобраться в волную-
щих его чувствах, открыть возникающие в нем противо-
речия. Осуществление таких задач стало возможным в
условиях того подъема умственных и социальных интере-
сов, который начался в середине V в. до и. э.

«Медея» была поставлена в Афинах в 431 г. до и. э.
на празднике Великих Дионисий, который справлялся
8—13 числа месяца Элафеболиона 9 10 11. По расчету Вила-
мовица, в данном году это приходилось на 24 апреля |0,
ио более правдоподобно относить 'праздник на конец
марта. Как известно, в это'время уже готовилось к втор-
жению в пределы Аттики большое войско пелопоннесцев,
а через один-два месяца началась продолжительная и
тяжелая Пелопоннесская война (Thue. II, 19, 1). Уже за-
долго до этого экономическое соперничество с Мегарами
и Коринфом создавало напряженность. Афинами был за-
ключен оборонительный союз с керкирцами в расчете на
их флот (Thue. I, 44, 1), и каждый день можно было
ожидать открытого столкновения. Не мог оставаться к
эт ому безучастным такой поэт, как Еврипид. В свете этих
событий получает особый смысл песнь третьего стасима
(824— 845), прославляющая Аттику, как благословенную
страну, наделенную наилучшими дарами богов и самой
природы: «О Эрехфиды (т. е. афиняне, как потомки свое-
го мифического царя Эрехфея 11), древле-блаженные, де-
ти блаженных богов, происходящие от священной и не-
вредимой (алортИ^тос) страны, вы впитываете славней-
шую мудрость п легкой поступью шествуете среди чне-
юйшего воздуха — там, где, как говорят, некогда русо-
кудрая Гармония породила девятерых пиэрийских муз.
Гам, говорят, Киприда возле струй прекрасно текущего
Кефиса, черпая влагу, обвеяла страну мерными и сла-
достными дуновениями ветров. Вечно она, украшая себе

9 L. Dcubner. Attisclic Feste. Berlin, 1956, SS. 138—142.

10 U. v. Wilamow itz-Mollendorff. Op. cit., S. 182.

11 Дж. Томсон. Исследования no истории древнегреческого
общества. Доисторический эгейский мир. М., ИЛ, 1958, стр. 117.

волосы благоухающим венком из роз, посылает сопре
стольниками мудрости эротов, помощников во всякой до-
блести».

В этой песни особенно подчеркнута патриотически я
тенденция автора. Много позже с подобными же излия
ниями патриотических чувств мы встречаемся у Софокла
в его последнем произведении, в «Эдипе в Колоне^
(668—719). Но между этими двумя песнями есть суще-
ственное различие: там поет хор афинян, жителей дема
Колона, а у Еврипида хор коринфских женщин, для ко-
торых эта тема имеет чисто случайное значение, лишь
как отклик на предыдущую сцену появления афинского
царя Эгея 12. Это — одна из частых и типичных для Ев-
рипида театральных условностей: противоречие между
серьезной и высокой мыслью и моральным или интеллек-
туальным уровнем говорящего лица — верный признак,
что устами этого лица говорит сам поэт.

И не только патриотическим духом проникнута эта
песнь, но в ней подчеркивается миролюбивый характер
афинян, что особенно важно на пороге войны 13 14 15 и что
сходится с другими высказываниями поэта — такими,
как, например, в замечательном отрывке из трагедии
«Кресфонт» (fr. 463). В этой связи получает особый
смысл противопоставление недалекого, трусливого, эгои-
стичного и привыкшего к произволу коринфского царя
Креонта афинскому правителю Эгею. Возможно, что и
тут сказывается политическая тенденция поэта ,4. Под-
робное рассмотрение откликов на «последние события >
перед началом войны дается в специальном исследова
нии Дельбека ,3. Этот ученый показывает политическую
актуальность данной трагедии, причем отмечает в ней от-
рицательное отношение к дельфийскому оракулу, кото-
рый держал сторону Спарты 16. По-видимому, такой же
патриотической тенденцией были проникнуты и другие
части тетралогии — «Ф.илоктет» и «Диктис». Но ясно, что

12 W. Kranz. Stasimon. L'ntersuchungen zu Form und Ge
halt der griechischen Tragodie. Berlin, 1933, S. 200.

13 E. Del ebecque. Euripide et la guerre de Peloponnese. Pa
ris, 1951, pp. 65—79.

14 H. Steiger. Euripides. Seine Dichtung. seine Personliehke I
(Das Erbe der Allen, 5. Heft). Leipzig. 1912, S. 110.

15 E. D e 1 e b e c q u e. Op. cit., pp. 59 -73.

16 Ibid., p. 67.

после вторжения пелопоннесцев в Аттику ее уже нельзя
было называть «невредимой».

Связь «Медеи» с текущей современной действитель-
ностью не ограничивается чисто политической стороной,
а распространяется и на социальные и бытовые явления.
Нельзя не вспомнить глубоко прочувствованной песни
первого стасима (410—424): «Вверх идут струи священ-
ных рек. И Правда, и все вообще повертывается в обрат-
ную сторону. .Мужам стали присущи хитрые замыслы, и
пет уже более веры клятвам, призывающим богов».
I! далее Хор продолжает эту мысль: «Ушла прелесть
клятв, и стыда уже не осталось в великой Элладе: в высь
улетел он» (438—439). Обращая мысль к горестной доле
женщин, которых до этого хулили за неверность. Хор
утешает себя надеждой, что при общем перевороте в нра-
вах переменится взгляд и на женщин (414—419): «Отны-
не молва обратит добрую славу на нашу жизнь. Насту-
пает время, когда почет станут воздавать женскому роду,
и худая молва уж не будет более порочить женщин».
Сходные жалобы на неверность мужей слышатся в песни
Хора женщин в «Ионе» (1090—1105). Это не мешает то-
му, что ловкие женщины, как отмечает мать Тезея
Эфра в «Просительницах» (40—41), умели оказывать
влияние на мужей. А Клитемнестра в «Электре» (1036—
104-0) прямо оправдывает свою измену примером самого
Агамемнона. В «Лягушках» Аристофана выведенный
гам Еврипид в ответ на обвинения Эсхила за то, что в не-
приглядном виде изображает женщин, ссылается на жи-
вые примеры таких пороков (1052). Ясно, что обилие та-
кого рода мотивов в творчестве Еврипида свидетельству-
ет не только о ненормальности положения женщин в гре-
ческом обществе этого времени, но и о разложении пат-
риархального уклада семьи.

Все эти и подобные им рассуждения становятся осо-
бенно понятными в свете общего культурного движения
в начальную пору Пелопоннесской войны.

Уже знаменитое «Надгробное слово» Перикла 430 г.,
прославляя демократический строй Афин, намечает ос-
новные принципы современной аттической культуры
(Thue, II, 35—46). «Мы любим красоту, соединенную с
простотой (peT’e-nsKeeiag), ценим образованность, свобод-
ную от слабости духа» (II, 40, 1). Строгая простота и
единство основной мысли характеризуют и всю структуру

«хЧедеи». Но уже самое начало войны, подготовленное
постепенно скоплявшимися противоречиями социально-
политических отношений, изменением экономических ус-
ловий и ростом рабовладения, несло с собой новые ос-
ложнения. Яркий пример этого показан Фукидидом в его
блестящем описании смут па острове Керкира в 427 г. до
н. э. Историк отмечает, как под влиянием взаимного оже-
сточения извращались ходячие моральные представле-
ния, причем даже обычное значение вещей стало подме-
няться личным мнением (Thue., Ill, 81—85). Эту черту
можно видеть в речах Ясона, полных грубых натяжек и
софизмов (446—46'4 и 523—575). А нам необходимо
иметь в виду, что творчество Еврипида находилось под
сильнейшим влиянием современных учений. Недаром Са-
тир и другой анонимный биограф называют его учеником
Анаксагора, Продика, Протагора и Сократа. На место
прежней слепой веры и религиозной ограниченности всту-
пил свободный взгляд на окружающий мир, а вместе со
свободомыслием и в противоположность прежнему кол-
лективизму развился индивидуализм и крайний субъек-
тивизм.

Спор между Полиником и Этеоклом в «Финикиянках»
(4691—496 и 499—525) со всей красочностью разоблачает
философию крайнего эгоизма: «Пусть пылает пламя, —
говорит Этеокл, — пусть поднимаются мечи, пусть поля
заполняются колесницами; я не уступлю ему своей влас-
ти, так как, если уж нужно грешить, так ради власти
грех — самый прекрасный, а во всем другом надо соблю-
дать благочестие» (521—525). Подобные мысли о без-
граничной свободе личности и возвышении личности нал
обществом высказывали Фрасимах, Пол, Калликл и др.,
а за ними шло бесконечное множество мелких искателей
счастья и собственного благополучия, вроде платонов-
ских Эвфнфрона и Эвфидема, которые своим образом
действий скомпрометировали «новую» науку в глазах
широкого круга современников, как это видно из комедий
Аристофана, особенно из «Облаков» (423 г. до в. э.). Вот
почему и Креонт боится Медеи, как женщины «ученой» —
ooq>Tj, которая способна на всякое злое дело (285), и
Ясон указывает на такую славу ее (539—541), а сама
Медея признает, что ей сильно вредит репутация «учено-
сти» (292—305). «Не мне теперь впервые, — говорит
она, — а уж много раз и прежде людям, Креонт, вреди-

ла слава и причиняла им большие бедствия. Нет, кто дос-
таточно умен, тот никогда не должен давать детям слиш-
ком тонкого образования и делать их учеными. Ведь,
помимо того, что на них падают нарекания в безделиц,
они в глазах граждан выращивают по отношению к себе
еще злобную зависть. И в самом деле, когда невежест-
венным людям ты станешь толковать о новых учениях,
тебя сочтут за бездельника и совсем не ученого человека.
А с другой стороны, когда люди увидят твое превосходст-
во над иными, воображающими, что они знают что-го
важное, тебя станут считать за человека неприятного.
Я и сама разделяю такую участь. Своей ученостью я
возбуждаю зависть у одних, другим кажусь равнодуш-
ной (TQOv%aia), третьим — чуждой по характеру, иным
просто неприятной. А на самом деле я и не слишком уче-
на». В этой самохарактеристике героиня сравнивает себя
с каким-то другим лицом, пострадавшим эа свою уче-
ность. Нам известно, что незадолго до постановки «Ме-
деи» Анаксагору пришлось из-за обвинения в безбожии
покинуть Афины: очевидно, его и имеет в виду в речи
Медеи Еврипид |7. Да и сама она рассуждает в духе че-
ловека эпохи «просвещения» |8. Правильно заметил один
из новейших исследователей греческой трагедии —
В. Кранц: «Художественным зеркалом, отражающим в
себе жизнь Афин его времени и показывающим ее в об-
разе мифа, является драма Еврипида» 17 18 19.

Образ главной героини может быть правильно понят
и оценен лишь на фоне современной действительности.
Если Клитемнестра у Эсхила носит печать демонизма, то
Антигона и Электра у Софокла являются образцами ге-
роизма, и все они возвышаются над обыденным уровнем;
им противополагаются скромные Йемена и Хрисофемида.
Тем более поражает своей силой образ Медеи. Хор ко-
ринфских женщин предвидит наступление нового време-
ни: «Наступает время почета для женского рода» (424).
Во всей силе встал на очередь женский вопрос,
и Еврипид сделался его пионером. Справедливо один из
современных исследователей назвал его «исключитель-

17 G. М. A. Grube. The drama of Euripides. London, 1941, p. 34.

18 Ibid., p. 152.

19 W. К r a n z. Op. cit., p. 109,

ным знатоком женского сердца» 20 21. Однако его собствен-
ные современники в большом разнообразии выведенных
им героинь, благородных и преступных, сосредоточили
свое внимание лишь на последних и утвердили за ним ре-
путацию «женоненавистника» —piooyuvqg, Аристофан
использовал эту тему особенно в «Женщинах на празд-
нике Фесмофорий» 2|. А между тем Еврипиду же принад-
лежат такие прекрасные образы, как Алкестида, которая
добровольно умирает, чтобы спасти жизнь супругу Ад-
мету; как юная Ифигения, которая отдает себя в жертву
на благо отечества 22; как Макария и Поликсена, кото-
рые жертвуют собой для спасения родных. Наконец,
идеальный образ ученой женщины был в недошедшей
трагедии «Мудрая Меланиппа», героиня которой разоб-
лачает мнимое чудо — появление среди стада коров ново-
рожденных младенцев (fr. 480).

Положение женщины в Греции во время Еврипида
было значительно хуже, чем в раннюю эпоху. В гомеров-
ском обществе женщина не выключалась из обществен-
ной жизни, например, феакийская царица Арета могла
еще оказывать влияние на своего супруга Алкиноя
(«Одиссея», VI, 310—315; VII, 353; 66—77). По рассказу
же Гесиода, обольстительная женщина Пандора принес-
ла сосуд, наполненный всякого рода бедствиями и таким
образом, подобно библейской Еве, оказалась виновницей
человеческих несчастий. Отсюда — один шаг к злобной
сатире Семонида Аморгского (VII в. до н. э.), который
прямо заявляет, что «женщины — это величайшее зло,
какое создал Зевс» (fr. 7, 96—97).

Только в Спарте с ее архаическим укладом жизни и
отчасти на острове Лесбосе во времена Сапфо женщина
сохраняла еще некоторый авторитет. Хуже всего ее поло-
жение оказывалось как раз в странах, в политическом

20 W. Schmid. Geschichte der griechischen Literatur, Bd. III.
S. 322; «In Wahrheit ist Euripides ein ausgezeichneter Kenner des
weiblichen Herzens»; ср.: H. Steiger. Euripides. Leipzig, 1912,
S. 102.

21 Cp. Vita Eur.; Gell., XV, 20, 6, 7; Athen., XIII, p. 557 E; 603 E;
Stob., Flor., VI, 36.

22 С. И. Ради иг. Романтические мотивы в поэзии Еврипида
(Ахилл и Ифигения). «Сборник Ярославского госуниверситета»,
1920, стр 235—237.

отношении наиболее прогрессивных, в том числе в Афи-
нах.

Ксенофонт в «Экономике» сообщает интересные дан-
ные о положении женщины в Афинах. Сам он высказыва-
ет мысль, что, «если жена является доброй участницей
в домашнем хозяйстве, она имеет равное с мужем значе-
ние для преуспевания дома» (3, 15). Но в действительно-
сти это бывает редко. Образцовый хозяин Исхомах, о ко-
тором рассказывает Ксенофонт, женился на девушке,
когда ей было лишь 15 лет; а в родительском доме ее
тщательно оберегали, чтобы она поменьше видела, по-
меньше слышала и поменьше спрашивала (7, 5). Мужу
приходилось таким образом ее всему учить и прежде все-
го даже «приручать» к разговору с людьми (7, 7—10);
мать же учила ее только быть скромной — Ow<ppoveiv
(7, 14). А в повседневном быту действовало правило:
«Гетер мы имеем ради удовольствия, наложниц — для
повседневного плотского удовлетворения, а жен — для
рождения законных детей и для верной охраны домашне-
ю имущества» (Demosth. LIX, 122). При таком взгляде
па роль жены понятно будет рассуждение Ясона, что при-
роде следовало бы как-нибудь обойтись без женского
пола (573—1574).

Женщина из так называемого «порядочного» общест-
ва была вынуждена вести замкнутый образ жизни на
женской половине, в тереме-гинекее— y-ovaixeiov или
yvvaixwviTig. Она была оторвана от внешнего мира,
на улице могла появляться только в сопровожде-
нии рабыни или кого-либо из родственников. В комедии
Аристофана «Женщины на празднике Фесмофорнй» од-
на из собравшихся жалуется, что мужья ни в чем не до-
веряют женам и держат их па запоре и под охраной мо-
лосских собак (414—416). А Хор подтверждает, что жен-
щин обвиняют во всех грехах и не позволяют ступить
шагу из дома. Зачем же, спрашивается, мужчины женят-
ся на них и охраняют усердно такое добро? (786—794).
Привилегированным положением пользуются лишь де-
вушки-наследницы — ijuxXrpog: когда в семье не оста-
валось наследников мужского пола, право наследовать
все состояние передавалось дочери с условием, что на ней
женится ближайший родственник, который и будет про-
должателем угасающего рода; этому принципу сохране-
ния рода придавалось такое значение, что в случае, если

данный родственник был уже женат, он обязан ради вы-
полнения родового долга развестись с женой 23.

Согласие между мужем и женой — вот залог семей-
ного счастья, рассуждает в нашей трагедии Нянька:
«Она (т. е. Медея) во всем угождала Ясону, а в этом и
есть главный залог спасения, — когда нет разлада меж-
ду женою и мужем» (13—15). Типично и рассуждение
Хора: «Если теперь твой муж чтит новое ложе, не сердись
на него: Зевс будет твоим заступником; не изнывай чрез-
мерно, оплакивая своего супруга» (155—139). Типом
покорной жены представлена Еврипидом Андромаха в
трагедии ее имени. «Женщина, — рассуждает она, — ес-
ли и будет выдана за дурного мужа, должна мириться
с этим и не поднимать спора» (213—214). Она даже по-
такала мужу в его любовных увлечениях (222—223).
Она же в'«Троянках» заявляет, что избегала дурной мол-
вы и не слушала женских сплетен; ради этого она не вы-
ходила из дому и ни в чем не возражала мужу (645
656). И сама Гекуба советует ей, когда обе они стали
пленницами, почитать нового владыку (699—700). В
«Электре» сама героиня и хор женщин (разные чтения)
говорят: «Жена должна во всем уступать мужу — та,
которая в здравом уме; а которая не так думает, ту я и
не беру в расчет» (4052—1054). Да и сама Ифигения,
отдающая себя в жертву за счастье родины, высказыва-

23 В. П. Безсскул. Исторические этюды. СПб., 1911, стр. 38--
70; Б. В. Варвеке. Женский вопрос на афинской сцене. «Ученые
записки Казанского университета», 1905, стр. 1—62; С. И. Р а д ц и г.
Романтические мотивы в поэзии Еврипида. «Сборник Ярославского
госуниверситета», 1920, стр. 228—233; Н. В 1 й гп п е г, Lehrbuch der
griechischen Privatalterthmer. Munchen, 1911; К. F. Hermann.
Lehrbuch der griechischen Antiquitaten, Bd. IV. Freiburg—Tubingen,
1882, SS. 64—75; G. В u s о I t. Griechische Staatskunde, Bd. I. Miin-
chen, 1920, S. 240; J. H. L i p p i u s. Das attische Recht und Rechtsver-
fahren, Bd. II, I. Halfte. Leipzig, 1908, SS. 349—350; J. Burck-
hardt. Griechische Kulturgeschichte. zusammengeiasst und herausge
geben von R. Marx, Bd. III. Leipzig, 1929. SS. 146—151; I. Bruns.
Frauencmancipation in Athen (Vortrage und Aufsatze). Munchen.
1905, SS. 154—193; J. L e i p о 1 d t. Die Frau in der antiken Welt und
im L’rchristentum, 2-te Aull. Leipzig, 1955, SS. 24—71. Ср. Ф. Эн-
гельс. Происхождение семьи, частной собственности и государ-
ства. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 67; А. Б е б е л ь.
Женщина и социализм. М„ Госполитиздат, 1959, стр. 76—83;
С. И. Р а д ц и г. Введение в классическую филологию. Изд-во МГУ.
1965, стр. 381—384.

ет горькое признание: «Один мужчина стоит десятка ты-
сяч женщин» («Ифигения в Авлиде», 1394).

Ясно, что такие взгляды ограничивали кругозор жен-
щины, принижали ее личное сознание, но это отражало
только общепринятые воззрения. Подобные суждения на-
ходим мы и у Софокла. Текмесса в «Аяксе» вспоминает
наставление, данное ей Аяксом: «'Он (т. е. Аякс), сказал
мне слова немногие, но вечно повторяемые
(aei 'jjivovjieva): жена, женщинам красу несет молчание»
(292—293). Такая же мысль повторяется в «Надгроб-
ном слове» Перикла: «Великая слава вам не поставить
себя ниже свойств своей природы и уровня такой женщи-
ны, о добродетели или недостатках которой меньше все-
го говорится среди мужчин» (Thue. II, 45, 2). И у Демо-
крита находим замечание: «Красоту женщины составляет
молчаливость и простота наряда» (Гг. 274 Diels).

При таком отношении к женщине в греческом обще-
стве важной заслугой Еврипида надо считать включение
им женских ролей в театральный обиход и особенно за-
острение внимания на их внутренних переживаниях24.

В лице Андромахи поэт представил образ, хорошо
известный из «Илиады», но выведенный в совершенно
других условиях: ее сын Астианакт убит, она теперь —
рабыня Неоптолема, сына Ахилла; по воле господина
стала его наложницей — покорной и безропотной — в
противоположность его законной супруге Гермионе, до-
чери Менелая, гордой, ревнивой и злобной спартанке —
политический мотив25. У зрителя пробуждается неволь-
ное сочувствие к честной и благородной, но глубоко
несчастной героине.

В близкой по времени к «Медее» трагедии «Ипполиг»
(428 г.) поэт вводит нас в ту среду, в которой живет ге-
роиня. Еврипид показывает в общем честную, но слабую
по натуре женщину, которая становится жертвой внеш-
ней силы: Афродита делает ее своим орудием для мще-
ния Ипполиту за то, что он презирает ее, видя в ней оли-
цетворение греховной плотской страсти. Однако эта
внешняя сила имеет лишь формальное значение, а глав-

24 Р. Masqueray. Euripide et ses idees. Paris, 1908, p. 308.

25 С. Я. Лурье. К вопросу о политической борьбе в Афинах
II конце V в. («Андромаха» и «Лисистрата»). «Вестник древней исто-
рии», 1954, № 3.

пое — та окружающая обстановка, которая затягивает и
губит честную женщину. Показательно объяснение самой
Федры, мысли, которые она выносила в долгих раздумь-
ях по ночам: «Мне кажется, люди впадают в несчастье
независимо от их сознания: ведь здоровый смысл есть у
многих. Но вот что надо иметь в виду: мы знаем и пони-
маем, что такое честность, но не прилагаем стараний к
осуществлению ее — одни по лености (ipy’ac эло), дру-
гие из-за того, что прекрасному предпочитают какие-
нибудь удовольствия. А удовольствий в жизни много — и
долгие беседы, и безделье, сладостное зло, а то и стыд»
(377—335). И добавляет: «Кроме всего этого, я прекрас-
но понимала, что я ведь женщина — существо, всем не-
навистное» (406—407). Между тем поведение Медеи при
встрече с Эгеем показывает, с каким достоинством может
держать себя женщина, подобная Медее 23.

Положение женщины высшего круга осложняется еще
тем, что обычно она имеет при себе служанку-наперсни-
цу. Этот прототип характерного персонажа бытовой ко-
медии уже намечен Еврипидом. Ипполит, взбешенный
гнусным предложением, которое передала ему Нянька,
проклинает весь вообще женский пол (что и дало осно-
вание Аристофану обвинить поэта в женоненавистничест-
ве), клеймит пагубную роль этих наперсниц: «Следовало
бы к жене не допускать служанку; пускай бы при них
были бессловесные звери: тогда им не с кем было бы
разговаривать и некого было бы слушать. А сейчас
злодейки строят у себя дома злые замыслы, а наружу
выносят их служанки» (645—650). Тип такой служанки-
передатчицы знаком нам по одной речи Лисия (I, 16—
21).

Наперсницей Федры является старая Нянька, иску-
шенная в альковных делах, настоящая сводня. Выведав
тайну госпожи, она даже без ее согласия взялась за дело
и грубыми софизмами смутила сознание хозяйки. В такой
связи становится попятной та горячность, с какой произ-
'носит свою гневную речь Ипполит. «Вот из чего видно,—
говорит он, — что женщина — великое зло. Ведь сам
отец, родивший и воспитавший ее, удаляет ее из дома
и дает приданое, чтобы избавиться от зла» (627—629).

26 G. М. A. G г u b е. Op. cit., р. 157,

Несомненно, что все эти нарочито сгущенные краски
навеяны живой действительностью. В ответ на прокля-
тия Ипполита Федра изливает только скорбь в жалобной
песне о несчастной участи женщин (669 —679). Это нахо-
дит яркую иллюстрацию и в страстной речи Медеи: «Из
всех существ, которые дышат и имеют сознание, мы жен-
щины— самая несчастная порода. Нам, прежде всего,
приходится за громадные деньги покупать себе мужа и
брать господина над собой — одна беда хуже другой.
Да еще большой вопрос, какого мужа возьмешь себе —
негодного или порядочного. Развод ведь для женщин не
служит к чести, а вместе с тем нельзя и отказаться от за-
мужества. А когда придешь в чужую обстановку и чужие
обычаи, надо гадать, каков именно будет у тебя супруг —
этому дома тебя не научили. Если благодаря нашим ста-
раниям муж легко несет узы брака, наша жизнь завид-
на, а иначе смерть» (230—243).

Вопрос о браке, как видно, серьезно занимал совре-
менников Еврипида: рассуждение на эту тему находим и
у софиста Антнфонта (fr. *49, Diels).

Медея признает слабость своего пола, но эта слабость
обращается даже в силу, когда она почувствует себя ос-
корбленной в супружеских чувствах: «Женщина вообще
боязлива,— говорит она,— слаба при виде военной силы
и оружия; но когда она оскорблена на брачном ложе, нет
сердца более кровожадного» (265—266). Это и может
служить в значительной степени ее характеристикой. Но,
по слабости, не имея возможности действовать прямым
путем, она пускается на хитрости. «Мы женщины,— го-
ворит она Хору,— от природы крайне беспомощны на
благородные дела, нозато весьма изобретательны на вся-
кие злодейства» (407—409). И она решает пойти на те
средства, в которых женщины наиболее искусны —
одолеть врагов при помощи ядов (384—385).

В галерее женских образов Медея выделяется не чи-
стотой и добродетелью, а силой характера. Но сама эта
сила приносит ей жестокие страдания. Глубокое проник-
новение в них захватывает драматурга, и он заставляет
зрителя переживать с ним эту бездну страдания. Не в
силу какой-то высшей необходимости ’Avayxr], не в силу
Рока — ’'Атт] или Судьбы —МоГра она совершает ужас-
ные дела, а в силу сознательного решения «тяжелого
сердца» — Рарета<рртр> (38) и упрямого, своенравного

характера — cpp-r(v a'>i4aoT]S ('104, ср. 1028) 27. С другой
стороны, в ее поступках сочетается страсть—йирбс, до-
водящая ее до утраты здравого сознания— РоиХебрата28.
Уже Эсхила привлекала острота конфликта между лич-
ной волей героя и внешней силой — необходимостью.
В таком положении оказывается Агамемнон, когда боги-
ня требует, чтобы он принес в жертву собственную дочь:
«Тяжкая судьба — не повиноваться, но тяжко будет, если
зарежу дочь» («Агамемнон», 206—207). Получается «за-
труднительность» или даже «безвыходность» — iprjxavia
или anopia. Такое состояние становится движущим мо-
тивом трагедии Еврипида29 30.

В образе Медеи есть еще одна черта, которая усу-
губляет ее и без того трудное положение: она в Греции —
иностранка, «варварка». Ради любимого человека опа
бросила и отца, и дом родной, даже погубила брата.
А что получила за это? Спасенный ею человек покинул
ее ради выгоды, карьеры. И к тому же она в Коринфе
бесправная и никому не нужная иностранка. Об этом
приходится ей плакать (166—Г67, 221, 253—258, 328).
Как видно, и Ясону с годами такой брак стал казаться
зазорным— ойх eufio^ov (594—592), и Нянька при-
знает это: «Познала она несчастная под ударом горя,
что значит лишиться родной земли» (34—35); «Одино-
кая изнывает госпожа в тереме, не слыша ни от кого из
друзей слов утешения» (141—143). Медея сама невольно
обращается мыслью к покинутой родине (326). Женщи-
ны хора понимают ее положение. «Ты покинула отчий
дом в порыве безумной страсти..., — говорят они ей, —
живешь теперь в чужой земле, потеряла лож: мужа, и
вот тебя гонят опозоренною изгнанницей из этой земли»
(431—437).

Помимо большого морального страдания, положение
Медеи-как иностранки имеет еще важное юридическое
последствие39. Брак с иностранкой по афинским законам,
да и по общегреческим не имел законной силы и мог
быть легко расторгнут. В Афинах такой закон был про-

27 Н. S t г о h m. Op. cit., S. 102.

28 Ibid., S. 103.

29 Н. J. Mett e. Der verlorene Aischylos, SS. 56—62.

30 G. В u s о 1 t. Griechische Staatskunde, Bd. 1, SS. 222—223;
K. R Hermann. Lehrbuch der griechischen Antiquitaten, Bd. I. 3.
Abt. Tdbingen, 1913, S. 17.

педен Периклом в 451/450 г. (Arist., ’АтЭтр. Пок, 26, 3,
ср. 42, I), и ему самому пришлось его нарушить, чтобы
узаконить своих детей от Аспасии (Plut., Per., 3.). Подоб-
ный случай рассматривается в одной речи, ошибочно со-
храненной под именем Демосфена (LIX, 51; 83; 118).

С вопросом об отношении мужа к жене связан и воп-
рос об отношении к детям. Помимо естественных роди-
тельских чувств, античного человека интересовала в этом
деле и другая сторона — мысль о продолжении своей
жизни в потомстве, и, так как в античном обществе клас-
сической поры были еще крепки пережитки родовых воз-
зрений патриархальных времен, этот вопрос больше все-
го затрагивал мужчин. В «Медее» этот мотив с особенной
силой показан в сцене с Эгеем, и он приобретает тут
важное структурное значение. Эгей оказывается в за-
труднительном положении от того, что не имеет мужско-
го потомства. Он ищет помощи у дельфийского оракула,
ио, получив загадочный ответ, хочет посоветоваться с
мудрым Питфеем в Трезеие и по пути заходит в Коринф,
где неожиданно встречается с Медеей. Последняя даег
ему обнадеживающий совет (688), а вместе с тем обес-
печивает себе надежное пристанище после ухода из Ко-
ринфа (709—755).

По представлениям древних, подлинным родителем
считался отец, мать же считалась только воспитательни-
цей и хранительницей семени отца. Этот взгляд взят в
качестве оправдательного мотива для Ореста в «Эвмени-
дах» Эсхила (658—661), и у Еврипида на это указывает-
ся в «Оресте» (551—554). Такое представление было и
у египтян (Diod. I, 80, 4). Целью законного брака счита-
лось рождение законных детей— ёл- Поибшу yvqaicov
плбрш (Clem. Alex., Strom., II, 23; Dem., LIX, 122), a
бездетность признавалась достаточным основанием для
расторжения брака и давала мужу право усыновить ко-
го-нибудь из чужой семьи. В упомянутой уже речи, до-
шедшей неправильно под именем Демосфена, имеется в
виду случай, когда гражданин, серьезно заболев, поспе-
шил усыновить сына женщины, которая ухаживала за
ним во время болезни. Выше мы уже говорили о возмож-
ности продолжения рода через девушек-наследниц. По-
ложение мужа считалось обеспеченным, если он оставлял
после себя сыновей от законной супруги. Так и Адмет с
этой точки зрения считал себя удовлетворенным (Alces-

tis, 334), а Медея находила измену мужа непроститель-
ной, так как дала ему детей (Medea, 490—491). Kpeom
даже ставит отечество на второе место после детей (Me-
dea, 329). Точно так же и Ксуф озабочен своей бездет-
ностью (Zon, 63; 304; 406—409) 31.

Еще Аристотель (Poet, 25, р. 4461 Ь 21), а за ним и
некоторые из новых ученых считали эту сцену с Эгеем
неуместной и натянутой, даже лишней, поскольку убе-
жище Медее обеспечено чудесной колесницей бога Солн-
ца (1321 —1322). Однако эта сцена имеет не только важ-
ное структурное, но и политическое значение32. Действи-
тельно, хотя Медея, погубив соперницу и ее отца, имела
возможность бежать в Афины вместе с детьми, но для
нее этого недостаточно, так как тогда остался бы безна-
казанным главный виновник ее несчастий, а это для нее
самое важное, и она готова сама нести ужасное страда-
ние. Она боялась сделаться предметом насмешек со
стороны своих врагов (404—405; 797; 1049). Но теперь
уже некому смеяться над ней. Она с полным сознанием
идет на новое, невиданное преступление. В этом трагизм
и ужас ее преступления, как отметил еще Аристотель
(Poet, 14, р. 4453 Ь 25—28). Заслугой поэта и является
то, что он сумел заставить зрителей и читателей загля-
нуть во внутренний мир героини, понять ее страстность -
SsivAijC — и проникнуться страхом и состраданием. Эти
чувства станут виднее и понятнее, если сравнить мрач-
ное торжество Медеи с бессильным отчаянием Геракла в
трагедии его имени, который по злой воле Геры сделался
убийцей своей семьи (4443—1152) 33.

Образ 'Медеи стоит в центре всего действия трагедии.
Ясон появляется только, как противостоящий образ и

31 Э. Тэйлор. Первобытная культура. At., Соцэкгиз, 1939,
стр. 303; Дж. Томсон. Исследования по истории древнегреческой,
общества, стр. 39—43; W. A. Becker. Charikles. Bilder altgrieclii
scher Sitte, Bd. II. Berlin, 1877, SS. 26—28; K. F. Hermann. Op
cit., SS. 260—268; G. M. A. Grube. Op. cit., p. 157.

32 H. P a t i n. Etudes stir les tragiques grecs. Euripide, t. I, 7 cc
Paris, 1894, pp. 135—136; L. S ё c h a n. Etude sur la tragedie grecqiu-
Paris, 1926, p. 594; M_ P о h 1 e n z. Die griechische Tragodie, 2. Anil
Gottingen, 1954, S. 254; E. Delbecque. Op. cit., p. 69; J. A. H a i
tung. Euripides Werke griechisch mit Ubersetzung, Bd. I. Leipzig,
1848, S. XI.

33 G. At. A. Grube. Op. cit., p. 21—22; W. Kranz. Op. cit,
S. 218.

виновник ее страдания, а остальные действующие лица—
К реонт, Эгей, Нянька, Педагог и Вестник, равно как и
Хор коринфских женщин, — имеют лишь служебное зна-
чение, создают обстановку, среди которой развивается
действие, и оттеняют основной образ.

Ясон, главный партнер Медеи, показан, как тип низ-
копробного софиста и грубого эгоиста, который даже
прикидывается другом семьи и свою измену, вызванную
отнюдь не страстью, а практическим расчетом, старается
объяснить желанием посредством нового брака обеспе-
чить положение детей от Медеи (356—567). В ответ на
напоминание, что ей он обязан своим спасением во вре-
мя пребывания в Колхиде, он жонглирует мнимой по-
мощью Киприды (526—533). Жестокой иронией звучат
его слова, будто он облагодетельствовал ее, привезя из
варварской страны в культурную Грецию и дав ей воз-
можность познать правду п воспользоваться законами, а
не грубым насилием (536—541). Выше мы уже указыва-
ли, что по афинским законам на Медею как иностранку
не распространялись общегражданские права, так что
слова Ясона должны были звучать горькой насмешкой.
В общем же в лице Ясона мифологический образ низведен
на уровень пошлого обывателя, который очень далек от
। реческого образа IV Пифийской оды Пиндара! 34

Первая половина трагедии до прихода Эгея (663)
имеет значение подготовительной части, рисует началь-
ную ситуацию, в которой назревает катастрофа. Пролог
объясняет положение Медеи и ее характер, подводит к
пониманию ее страшных замыслов; действие начинается
и сущности лишь с приходом царя, который объявляет
приказ об изгнании Медеи вместе с детьми, и ей с трудом
удается добиться отсрочки на один день, но она считает
и этот срок достаточным для выполнения своей мысли.
Последующее объяснение с Ясоном еще более укрепля-
ет в ней мысль о мщении. Поворотным моментом стано-
вится приход Эгея, встреча с которым не только обеспе-
чивает ей убежище, но и раскрывает ей значение для му-
жа детей, а вместе с этим и возможность нанести ему
удар через убийство их. У нее сразу же создается план
действий. Но для осуществления его требуется особая

34 L'_ V. W i 1 а m о w i t z-M ollendorff. Op. cit. S. 182;

II. Steiger. Op. cit., SS. 110—111.

7 Вопросы классической филологии

97

хитрость — p.r|xavr]|.ia — то, что в наше время принято
называть «интригой». Еврипиду принадлежит введение
этого приема в драматическую технику, в чем он показал
себя подлинным мастером ЗБ. В большом монологе после
ухода Эгея Медея раскрывает свой план (764—810). Все
дальнейшее посвящено осуществлению этого плана.

Медея, как представил ее Еврипид, — это женщина,
всецело захваченная обуревающей ее страстью. Страсть
подавляет в ней все естественные чувства; рассудок уже
бессилен, заглушены все моральные чувства, забыта
справедливость—то fiixaiov и при таком состоянии, ради
удовлетворения собственного эгоистического чувства ока-
зываются дозволенными все средства, тем более что во
времена Еврипида, как мы уже говорили, было философ-
ское направление, оправдывающее такие стремления.
«Еврипидова трагедия, — говорит один из современных
исследователей, — выработала, как новую и самостоя-
тельную форму хода действия, эгоистическую [At]xavr|p,a
Она стала в ней прямо самоцелью» 35 36. Медея прежде все-
го обращается к обману: она вызывает к себе Ясона и
прикидывается перед ним, будто одумалась и признает
свою ошибку. Жестокой иронией звучат ее слова, будто
она осознала, как прав был Ясон, вступив, в новый брак
(876—878). Она вызывает из дома детей, чтобы отец мог
почувствовать радость семейного счастья. И какая же
трагическая ирония слышится в его словах, когда он
выражает надежду увидеть их взрослыми и преуспева-
ющими (014—921)! Он только удивляется, что мать обли-
вается слезами, глядя на них, точно ей не нравятся его
слова (922—924). Ей приходится сослаться на крайнюю
чувствительность женского пола (928). Такая игра на-
правлена к главной цели: с согласия Ясона Медея посы-
лает своей сопернице драгоценный свадебный подарок
топкий пеплос и головной убор, полученные от деда, бо-
га Гелия (947—958). И новая ирония: Ясон, не подозре-
вающий коварства, наивно замечает, что царский дом
достаточно богат, а ей следует быть бережливой ввиду
предстоящей жизни в изгнании (959—963).

Дети в сопровождении Педагога уходят с роковыми
подарками. Промежуточная песнь Хора (4-й стасим) за-

35 F. S о 1 m s е п. Op. cit., SS. 1 —17; U. v. W i 1 а m о w i t z-
M d 11 e n d о r f f. Op. cit., S. 185.

36 F. S о I m s e n. Op. cit., S. 9.

ставляет зрителя представить себе то. что сейчас долж-
но произойти во дворце (976 -1001). Возвращаются де-
ти, и Педагог сообщает как будто благоприятные изве-
стия. Но он ие знает подлинных замыслов госпожи, и ему
не понятны ее горестные чувства. «Ба! что же ты стоишь
с насупленным взглядом, когда дело у тебя улади-
лось?» — невольно спрашивает он. «Уладилось, но детн-
то останутся здесь, — отвечает она, — и будут отняты у
матери». — «Мужайся, — успокаивает Педагог, — ведь
и ты еще вернешься благодаря детям». — «Других сна-
чала спроважу я, несчастная» 37. — «Не ты одна разлу-
чаешься с детьми, — замечает Педагог, не представляя
себе подлинного смысла слов Медеи. — Человеку, как
смертному, следует спокойно переносить несчастья»
(Г015—101'8). Этот разговор полон загадочной двусмыс-
ленности, но зритель знает уже, как надо понимать ее
слова 38.

Теперь самой Медее во всем ужасе представляется се
замысел. Этот момент можно считать в драме кульмина-
ционным, и мастерство поэта достигает тут высшей точ-
ки. «Увы, увы! что вы так глядите па меня, дети? что
смеетесь своим последним смехом? Ах! что мне делать?
Сердце разрывается у меня, подруги, как увидала ясный
взор детей. Нет! я не могу. Прочь мое прежнее решение!
Я уведу отсюда моих детей. Зачем же мне ради того, что-
бы причинить горе их смертью отцу, нести двойное горе
самой себе? Нет, нет! не буду. Прощайте, мои замыслы!»
(1040—1048).

Затем, после некоторого раздумья, как бы спохватив-
шись, она продолжает: «Но что со мной? Уж не хочу ли
я стать посмешищем, оставив безнаказанными своих вра-
гов? На это иди смелее! Но что у меня за слабость, как
допустить в душе такие малодушные речи? 39 Ступайте,
дети, в дом. Кому не следует присутствовать при моем
жертвоприношении, тот сам подумает об этом. Руки сво-
ей я не посрамлю» (1049—1055). После некоторого раз-
думья она продолжает: «Ох, ох! нет, сердце (бир.г) не
делай этого. Оставь их, несчастная, пощади детей. Там,
живя с ними, они будут радовать тебя» (1055—1058).

57	Игра слов: ziret — xarv^co «вернешься» — «спроважу» (ра-
зумеется: в загробный мир).

38	Е. Н о w а 1 d. Op. cit., S. 28.

39	Схолиаст относит эти слова к богам.

И после нового раздумья она продолжает: «Нет, клянусь
подземными демонами (эЛаоторе;), находящимися в Аи-
де, никогда того не будет, чтобы я дала своих детей иа
поругание... Как бы то пи было, дело сделано, оно не-
избежно. Вот на голове ее венец, в том пеплосе царевна
погибает, — это я знаю верно» (1059—1056).

Поэт с поразительной силой рисует, чего стоит матер)!
ее ужасное решение. «Но вот, — говорит она, — раз уж
я пойду злосчастнейшим путем и их пошлю еще более
злосчастным, так хочется мне сказать им словечко. Дай-
те, дети, дайте матери поцеловать правые ручки. О, ми-
лейшая ручка, милейшие для матери уста (разночтение:
голова) и стан (ц%т(р,а) и благороднейшие личики моих
детей, будьте счастливы..., но там (т. е. в Аиде), а то,
что здесь, отнял отец. О, сладкое прикосновение, о неж-
ное тело и сладчайшее дыхание детей! Ступайте, сту-
пайте! (После этих слов дети уходят в дом.) Я более не
в силах глядеть на вас, я изнемогаю от муки. Хотя я по-
нимаю, какое злодеяние я собираюсь совершить, но
страсть (Ог|л.б;) сильнее моего сознания, а она бывает
причиной величайших бедствий у людей» (1067—'1080).

Приведенный монолог Медеи представляет исключи-
тельный художественный и психологический интерес.
Анализу его посвятил место в своем исследовании о мо-
нологах В. Шадевальдт 40. А М. Поленц охарактеризовал
это место, как «гениальнейшую сцену»41. И в самом де-
ле, эта сцена показывает удивительное мастерство поэ-
та проникать во внутренний мир человека и даже откры-
вать в нем тайные противоречия и душевное раздвоение,
чего никто до него еще не делал: сознание, рассудок —
cppVj v или Рогле5|лата — оказываются подавленными
страстью—iftuog. Замечательно, что влияние какой-
нибудь внешней, высшей силы — «демона» тут исклю-
чается, и все представляется, как действие внутренней
силы самого человека 42. Но решение принято, и у такой
сильной личности, какова Медея, оно не останется невы-
полненным. Следующая за этим песнь Хора говорит о
трудностях воспитания детей и этим подчеркивает весь

«> W. Schade w aid t. Monolog und Selbstgesprach. Berlin,
1926, S. 193 ff.

41	M. P о h 1 e n z. Die griechische Tragodie, Bd. I, S. 260.

42	Ibid., S. 263.

ужас намерения Медеи, которое делает бесплодными эти
труды (1081 — 1115).

И вот прибегает Вестник, который с эпической обсто-
ятельностью сообщает о страшной катастрофе, только
что разразившейся во дворце (Id 16—1231). Неподдель-
ная радость верных слуг, которые готовы были поверить
искренности семейного примирения, сменяется ужасом от
того, чему свидетелями они стали. Виламовиц справедли-
во отмечает, что, несмотря на кажущуюся неуместность
этих подробностей, они имели большой успех у античных
зрителей, как показывают многократные воспроизведе-
ния их в пластическом искусстве ‘|3. А Хор видит тут за-
служенное наказание Ясона, хотя и не может удержаться
от естественной жалости к царевне (1231 —1235).

Принесенное известие заставляет Медею торопиться
с исполнением дальнейшей части замысла. К тому же
есть опасение, что дети могут быть убиты чужой рукой
(1239) —отклик ранней версии сказания. Плакать мож-
но будет позднее (1249), теперь же надо действовать, и
в то время, как Хор пытается мольбами остановить руку
матери, вопли детей, слышные из внутренней части дома,
заставляют зрителей самих вообразить, что там происхо-
дит. «Пусть Медея не терзает детей перед зрителями», —
так впоследствии Гораций (Ad Pisones, 185) предосте-
регал писателей своего времени против излишнего на-
турализма, способного оскорбить эстетические чувства
зрителей. Очевидно, Еврипид хорошо понимал это; на-
оборот, Сенека в одноименной трагедии совершенно иг-
норирует эти чувства (Medea, 970—971; 1018—1020).
Правда, его трагедия, видимо, и не предназначалась для
представления в театре.

Что может быть ужаснее этого преступления? — рас-
суждает Хор; но причиной этого был несчастный брак, а
от этого приходилось страдать уже многим (1286—1292).

Заключительная часть трагедии лишь завершает то,
что было подготовлено всем предшествовавшим действи-
ем. Поспешно прибегает Ясон, только что видевший
ужасный конец молодой жены и ее отца. В нем теперь со
всей силой заговорило чувство сохранения рода. Он за-
хвачен тревожной мыслью, что. пожалуй, родичи царя

43	U. V. W i 1 a m о w i t z-M б 11 е п d о г f [. Op. cit., S. 186;
G. М. A. G г u Ь е. Op. cit,, р. 27.

будут мстить за него и в своей ярости убьют его детей
(1304—'1305), и совершенно далек от мысли (снова тра-
гическая ирония!) о возможности того, что в действи-
тельности уже произошло: их убили не родичи царя, а
сама мать! Их трупы он видит на руках у матери. Оста-
валось одно утешение — хотя бы самому предать их по-
гребению; ни того, ни другого он не может сделать: она
с трупами в руках вне пределов досягаемости. Наоборот,
она издевательски предсказывает ему бесславную гибель
под обломками старого корабля Арго (1386—1388) и чу-
десно улетает на колеснице, присланной по ее просьбе
дедом — богом солнца (1321 —1322). Этот искусственный
прием —ало [rqxavfjg, неоднократно применявшийся
Еврипидом, встретил отрицательную оценку Аристотеля
(Poetica, 15, р. '1454 в 1—2). Но справедливость требует
признать, что растягивать действие, когда все существен-
ное уже показано, было нецелесообразно, зато важ-
но оставить зрителя под сильным впечатлением только
что виденного. Сцена полка потрясающей силы, что и
признается современной критикой 44.

Такова структура этой трагедии. Нельзя не видеть,
каким строгим единством отличается ее действие, которое
сосредоточено вокруг образа героини45 * *. Вместе с тем
эта пьеса становится и замечательной психологической
драмой. Впрочем, греческая женщина по своему воспи-
танию и образу жизни, как мы уже видели, не была спо-
собна на такое страшное дело, какое приписано Медее:
героиней трагедии поэт сделал варварскую женщину.
И каким ничтожным по сравнению с ней представляется
ее муж Ясон, который, казалось бы, мог проявить себя
более активным. Жалкую роль рядом с ним играет царь
Креоит, ничтожный в своей трусливости и эгоизме.
В чисто бытовую обстановку переносят нас образы пре-
данных рабов — Няньки и Педагога, которые искренне
сочувствуют несчастиям госпожи. хМетко показана наив-
ная «мудрость» простого человека в рассуждениях Нянь-

44 G. хМ A. G г u Ь с. Op. cit., р. 73.

«И ф Анненский. Трагическая Медея (Театр Еврипида).
СПб., 1960, стр. 209—238: U. v. W i 1 a m о w i t z-M 6 11 end о r f f.
Op. cit., S. 189; G. *4. A. Grube. Op. cit., p. 148: E. H о w a 1 d. Unter-
suchungcn zur Tcchnik der euripdeischen Tragodien. Leipzig 1914,

SS. 27___28; A. Lesk y. Die Tragische Dichtung der Hellencn. Gottin-

gen. 1956, S. 165.

kii о преимуществах скромной умеренности и равенства
(119—130) и в ее наивном удивлении, что слагаются пес-
ни для услаждения людей на пирах и нет песен, смягча-
ющих горе ('190 —203). Подобным образом и Вестник в
заключение своего рассказа о катастрофе во дворце де-
лает пессимистический вывод о призрачности человече-
ского счастья (3224—1230).

К категории таких же людей среднего уровня при-
надлежат и женщины Хора. Их положение, как женщин,
вызывает в них особое сочувствие к Медее и горькие
размышления об участи всех вообще женщин (177—182),
и только происходящий моральный переворот сулит им
какую-то надежду на лучшее будущее (4'15—430). Неко-
торой неожиданностью является рассуждение Хора о
том, что и среди женщин встречаются, хоть и редко, под-
линные таланты; далее высказываются мысли о воспи-
тании детей (1081 —111!1), а па основании этого дается
совет Медее не убивать детей (1112—1115). Ясно, что та-
кие рассуждения не связаны с действием трагедии и да-
же не соответствуют интеллектуальному уровню говоря-
щих. Сходные черты находим мы в рассуждениях Фед-
ры в «Ипполите», которая заявляет, что не раз в долгие
часы ночи размышляла о том, как впала в грех человече-
ская жизнь, и в связи с этим она дает целый ряд объяс-
нений (373—418). Один древний схолиаст видел причи-
ну такой рассудочности в болезненном состоянии Федры.
Однако поскольку подобные рассуждения встречаются у
Еврипида и в других местах, приходится признать в
этом особую манеру поэта, склонность его изучать пси-
хологию своих героев 46. Это отлично увидел уже древ-
ний критик, ритор Дионисий Галикарнасский. Говоря о
трагедии Еврипида «Мудрая Меланиппа», он указал на
двойственность образа героини: «часть ее рассуждений
принадлежит поэту, а часть действующему лицу»--
duiXoCv то а%т,ца, то pev ломотой, то 6г той лроОшлог sv
тй брарот, MeXavinn»|s (Rhet. 8, 10, v. V, р. 300; 9, 11,
v. V, 311) 47. Недаром же Еврипид был известен как
философ на сцене. 48

48 W. Nestle. Euripides der Dichter der griechischen Atifklarung.
Stuttgart, 1901, SS. 42—51; G. M. A. Grube. Op. cit., pp. 92—98;
124—126.

47 Cl. A. Nauck. Tragicorum graecorum fragmenta, ed. 2, Lip-
siae, 1888, p. 510.

Необходимо еще уяснить, какую роль выполняет в
действии данной трагедии Хор. Появившись на орхестре
после окончания сцены пролога, он остается перед глаза-
ми зрителей до окончания пьесы и, таким образом, ока-
зывается свидетелем всех происходящих событий. Пе-
ред ним Медея произносит свои монологи, раскрывает
свои интимные чувства и замыслы, говорит о намерении
погубить соперницу и ее отца (259—263, 374—375, 389.
394, 783—789) и даже самого Ясона ('261, 375), а затем
и об убийстве детей (7'92—793). Хор советует ей отка-
заться от таких замыслов (811—813, 8'18), но видит без-
надежность своих уговоров (976—977, 1251—1270).
А Медея в ответ на это только просит женщин никому не
говорить о ее замыслах (81)1—'813. 818). Хор ужасается,
слыша вопли убиваемых детей (1279—1292), но ничего
не предпринимает для их спасения: он становится как
бы соучастником преступления. В таком же положенип
оказывается Хор и в некоторых других трагедиях Еври-
пида— в «Ипполите», «Гекубе», «Ифигении в Тавриде»
и др. Он, как пережиток первых ступеней развития дра-
мы, превратился в помеху для естественного хода дей-
ствия и сохранился в качестве лишь театральной услов-
ности 48, да и монолог в подлинном смысле стал невоз-
можным и, произносимый в присутствии Хора, получил
чисто условный характер48 49. Таким образом, за Хором
остается роль простого зрителя или сочувствующего 5".
Иногда же он становится рупором самого поэта51.

Несомненно, силу этой трагедии составляет приме-
нение в разных ее местах приема трагической иронии,
когда действующее лицо не подозревает, какой обратный
смысл получают его слова в сознании зрителей. Креонг
высказывает боязнь, что излишняя мягкость с его сторо-
ны может привести к большому горю (291), и все-таки
соглашается дать .Медее отсрочку на один день, но туг
же сознает свою ошибку (350). Подобным образом Ясон,
обманутый притворной покорностью Медеи, пытается от-
клонить ее богатый подарок его новой жене из расчета,
что такое богатство пригодится самой Медее в изгнании,
а та ссылается на присущую всякой женщине любовь к

48 G. М. A. G г и b е. Op. cit., рр. 105—106.

49 W. S с h a d е w а 1 d. Monolog und Selbstgesprach, S. 248.

“ W. Кг an z. Op. cit., S. 220.

51 Ibid., SS. 234—235, 261—262.

нарядам: «Если она такая же женщина, как другие»
('945), и еще прибавляет: «Она будет не однажды, а ты-
сячи раз счастлива» (992). Особая ирония заключается
еще в том, что Ясон сам становится орудием мщения
Медеи 52 * 54. В этой же сцепе с Ясоном потрясающее впечат-
ление производит ее обращение к детям: «Долго ли бу-
дете вы так вот живые протягивать милые ручки?» (901—
902). И каким ужасом веет от ее двусмысленных слов,
обращенных к детям: «А вы уж более не увидите милы-
ми глазами своей матери, перейдя в другой образ жизни»
(103'8—1039). Такими скрытыми намеками «трагичней-
ший из поэтов» не только усиливает пафос действия, но
и теснее связывает отдельные его части.

На фоне строго выдержанного единства незамечен-
ными приходят некоторые театральные условности. Так,
в прологе Нянька свой выход мотивирует желанием по-
ведать Земле и Небу о несчастиях Медеи (57—38). Мало
убедителен приход Эгея из Дельф в Коринф, так что
Медея, улетев в конце пьесы из Коринфа, не застанет
его в Афинах, где он ей обещал убежище (724, 757) Е3.
Забытой остается такая мелочь: Медея хочет посылае-
мые сопернице подарки намазать ядовитыми зельями
(789), но она ни разу не входит в дом, а их выносит ра-
быня ('950—951) 5‘!, и таким образом ее намерение оста-
лось как будто не выполненным.

В оценке всей трагедии в целом мнения критиков рас-
ходятся лишь относительно конечной части: мщение со-
пернице становится понятным и естественным, но конец
наполняет сердца зрителей ужасом. Но это не тот ужас,
который происходит от душевного надрыва сильной нату-
ры — явление, выходящее из ряда случаев повседневной
жизни, явление совершенно исключительное, плод «край-
ней дерзости», как заявляет сама героиня (394). Под
влиянием этой страсти она предается фантастическим
размышлениям: «О Зевс, почему же ты, дав людям вер-
ные признаки, чтобы отличать поддельное золото, не за-
печатлел на теле мужа никакой черты, по которой можно
было бы узнать дурного человека?» (516—519).

52 L’. V. W i 1 a m о w i t z-M б 1 I e n d о г f f. Op. cit., S. 182.

33 N. Wecklein. Ausgewahlte Tragodien des Euripides. Bd. I,
Medea. Leipzig, 1891, S. 15.

54 A. W. V e г r a 1 1. The Medea of Euripides, edited with intro-
duction and notes. London, 1888, p. XXIV.

Высокие качества данной трагедии Еврипида особен-
но четко выступают при сравнении с одноименной траге-
дией Сенеки. Черты совершенно другой эпохи, эпохи
жестокого кризиса рабовладельческого строя, разгула
деспотической власти Нерона, упадка нравов, извраще-
ния художественных вкусов, искания грубых эффектов,
какого-то садизма и кошмарных видений. Образ героини
превратился в образ колдуньи — отравительницы вроде
ювеналовской Лукусты (Sat. I, 71), не вызывающей ни-
какого сочувствия зрителей или читателей. Наоборот,
Ясон оказывается нежным отцом и этим обнаруживает
свое слабое место, по которому и бьет Медея:'«А, он так
любит детей! Хорошо же, он теперь в моих руках; откры-
лось для удара его слабое место: Sic natos amat? Bene
est, tenetur, vulneri patuit locus» (549—550). Такой образ
героини, естественно, не может снискать сочувствия зри-
телей или, вернее, читателей, так как, по-видимому, эта
трагедия55 предназначалась только для чтения.

«Медея» Еврипида своей краткостью и целеустрем-
ленной выразительностью отвечает идеалам эпохи Перик-
ла, соединяя красоту с простотой (Thue., II, 40, 1), а
вместе с тем вызывая страх и сострадание, оказывает
очищающее и облагораживающее действие на читателей
и зрителей (Arist., Poetica, 6, р. 1149 b 23—27). А это
и есть подлинное назначение поэзии.

55 Интересное сопоставление этих двух трагедий дал И. Ф. Ан-
ненский в статье «Трагическая Медея» в кн.: «Театр Еврипида».
СПб., 1906, стр. 238—251.

A. A.
ТАХО-ГОДИ

ИОНИЙСКОЕ И АТТИЧЕСКОЕ
ПОНИМАНИЕ ТЕРМИНА «ИСТОРИЯ»1
И РОДСТВЕННЫХ С НИМ

Термин и понятие. Так как предлагаемая работа за-
нимается не понятием истории в том виде, как оно
существовало в древней Греции, но именно только тер-
мино м, обозначавшим там историческую науку, то
необходимо яснейшим образом представить себе отли-
чие термина от понятия. Понятие того или иного
предмета может быть выражено и одним термином и
многими терминами, когда каждый из них соответствует
к:й или иной стороне или оттенку понятия. Так, для вы-
ражения понятия истории греки пользовались не только
гермином «история», но и такими терминами, как sug-
grammata «сочинение», «произведение», hypomnema
записанное для памяти», hypomnemata «мемуары, ле-
топись», pragmateia «труд», «сочинение», syntaxis
«связь», «построение», anacrisis «изыскание», diegcsis
'Изложение», «рассказ» и др. Понятие и вообще может
не выражаться никаким термином. Так, многие филосо-
фы и естествоиспытатели фактически являлись диалекти-
ками, но сами не употребляли термина «диалектика»;
однако мы считаем их произведения диалектическими
потому, что независимо от авторской терминологии мы
сами теперь устанавливаем у них наличие диалектиче-
ского метода. Фукидид, например, тоже не употребляет
термина «история», но на основании изучения его труда
мы теперь сами считаем этот труд историей, а Фукиди-
да — историком.

С другой стороны, термин, созданный для выраже-
ния какого-нибудь предмета, часто соответствует не

1 В настоящей работе все греческие слова передаются в латин-
ской транскрипции. Греческий термин «historia» передается рус-
ским словом «история» (в кавычках). Соответственно псе греческие
слова, родственные этому, мы называем «исторической» терминоло-
гией.

только одному этому предмету, но может соответствовать
и другим предметам, иной раз имеющим весьма
мало общего с первым предметом. Так, греческий тер-
мин «история» (это мы увидим ниже) относился в древ-
ней Греции не только к историческим исследованиям,
но и к мифам, к поэтическим сюжетам и вообще к са
мым разнообразным актам человеческого мышления и
познания. Термин «естественная история», которым Пли-
ний Старший назвал свой знаменитый труд, имел хож-
дение не только в древности, но дожил и до настояще-
го времени. Однако ни к какой истории он не относил-
ся, а обозначает «природоведение» или «естествознание».
Поэтому термин «история» и понятие истории отнюдь не
означали одно и то же в древней Греции. Они лишь
отчасти соприкасались и перекрещивались, а в других
отношениях и вообще мало соответствовали друг дру-
гу. Само собой ясно, что понятием истории или поня-
тиями, относящимися к истории, должны заниматься те,
кто может фактически разобраться в тех проблемах и
методах, которые наличны у древних историков. Для
этого нужно быть самому историком Греции или фило-
софом греческой истории и греческой культуры. Что же
касается термина «история», то его исследование долж-
но производиться не столько самими историками, сколь-
ко филологами, которые и должны установить разнооб-
разное значение этого термина в древнегреческом языке
независимо от того, насколько эти значения соответст-
вуют или не соответствуют историческим методам и во-
обще древнегреческим историческим исследованиям.
Очевидно также и то, что окончательный диапазон зна-
чения нашего термина может быть установлен только
в результате совместных усилий историков и филологов.
И что касается настоящего исследования, то оно имеет
в виду рассмотреть именно термин «история» и потому
является филологическим, т. е. пока еще не окончатель-
ным.

Предыдущие исследования. Изучаемая здесь нами
терминология уже не раз подвергалась исследованию,
как историческому, так и филологическому, и многое
в этой области уже достаточно выяснено и сформулп
ровано.

Прежде всего нужно считать окончательно выяснен-
ной лингвистическую сторону термина «история». Эти-

Мологня этого слова уже давно установлена и не может
подвергаться никакому сомнению. Приведены в ясность
соответствующие материалы из целого ряда древнегре-
ческих писателей. Из области поэзии часто приводятся
материалы (немногочисленные) из Гомера и Гесиода,
а также из драматургов, у которых эта терминология
встречается довольно часто. Из прозаиков обследованы
историки (Геродот и Фукидид), философы (досократи-
кн, Платон, Аристотель) и ораторы (Эсхил и Демосфен).
Правда, текстов с данной терминологией у прозаиков
чрезвычайно мало. Не раз пробовали делать кое-какие
заключения также и по существу предмета, сопоставляя
термин «история» с фактически наличными у греческих
писателей историческими проблемами и методами их
разрешения. Тем не менее изучаемая нами терминоло-
гия до настоящего времени далеко еще не нашла для
себя полного исследования и все еще нуждается в но-
вых научных изысканиях.

Прежде -всего, еще далеко не у всех греческих писа-
телей эта терминология приведена в полную ясность.
Философские тексты с «исторической» терминологией
обычно приводятся не все и не систематически. Можно
сказать, что более или менее детальному изучению под-
вергся только классический период греческой литерату-
ры. Да и период классики, по крайней мере в одном
существенном пункте, не представлен с надлежащей яс-
ностью. Именно, не существует сводки текстов так назы-
ваемых логографов. А тем не менее у них — свое соб-
ственное понимание термина «история», которое хотя и
попадается в различных других контекстах, но пред-
ставлено более ярко. Что же касается эллинизма, то он
почти целиком отсутствует в тех исследованиях, кото-
рые посвящены термину «история». Нет сводок даже по
гаким крупнейшим писателям, как Полибий, Диодор
Сицилийский, Плутарх или Лукиан. В очень туманном
виде до сих пор находятся материалы из Дионисия Га-
ликарнасского, Страбона, Диона Кассия и других более
мелких историков, у которых может и не быть больших
материалов на нашу тему, но у которых они могут и
быть. Точно сказать об этом может только исчерпываю-
щее филологическое исследование, которое в настоящее
время целиком отсутствует. Во всяком случае, та генеа-
логическая литература у эллинистических историков,

которая является прямым продолжением деятельности
логографов, тоже пользуется своим оригинальным пони-
манием термина «история», которое еще никто не сфор
мулировал отчетливо.

Однако если не приведены в известность материалы
из всех греческих писателей, то тем более не установле-
нак история развития нашей терминологии. В этой обла-
сти не существует такого исследования, охватившего
бы все то тысячелетие, в течение которого разви-
валась древнегреческая литература. И до создания та-
кого исследования невозможно сказать, была ли здесь
какая-нибудь существенная эволюция или ее не было.
Исследование Б. Спелля2, например, касается только
классических текстов и ничего не дает нам для элли-
низма. Исследование Ф. Муллера 3, наоборот, касается
также и некоторых эллинистических текстов. Но тек-
стов этих у Ф. Муллера очень мало, и об истории раз-
вития нашей терминологии мы и у данного автора не
получаем ясной картины. Третий исследователь нашей
терминологии К. Койк4 охватывает весьма значитель-
ные периоды развития изучаемой нами терминологии,
обследуя не только римские материалы, но и материа-
лы, далеко выходящие за пределы античного мира.
Однако греческим материалам этот исследователь по-
свящает всего только неполные три страницы, что уже
само по себе не позволяет этому автору дать более или
менее подробное исследование предмета.

Итак, эволюция древнегреческого термина «история»,
можно сказать, не только не исследована в научной ли-
тературе, но, собственно говоря, и вопроса о ней даже
еще не ставилось.

Наконец, совершенно недостаточно обстоят дело и
с оценкой семантической специфики термина «история».
Б. Спелль (Ук. соч. стр. 70) делает весьма ответственные
выводы об отсутствии подлинного чувства историзма у
древних греков. И в некоторой мере это является впол-

2 В. Snell. Die Ausdriicke iiir den Begriff des Wissens in del
vorplatonischen Philosophic. Berlin, 1924.

3 F. M u 11 e r. De historiae vocabulo atque notione, «Mncuiosx
ne», 1926. Bd. 54.

4 К. К e u c k. Historia. Geschichte des Wortes und seiner Be
deutungen in der Antike und in den romanischen Sprachen. Emsdettiu,
1934.

Не справедливым. Но целиком последовать за Б. Снел-
лем мы никак не можем, потому что приводимые им
тексты относятся только к кратковременному периоду
классики, и длинный ряд последующих столетий антич-
ного мира остается в данной работе без всякого иссле-
дования и даже упоминания 5. Однако даже и класси-
ческие тексты нельзя считать вполне разъясненными в
отношении их специфики. Как мы увидим ниже, из
Платона, например, приводится текст, характеризующий
собой досократовское употребление термина «история».
Но те немногочисленные тексты из Платона, которые
рисуют отношение самого Платона к этой терминологии,
обычно не приводятся и не разъясняются. Они как раз
весьма характерны для определенного этапа функциони-
рования наших терминов. Ничего специфически аристо-
телевского не указывается и там, где приводятся тек-
сты из Аристотеля. Но Аристотель, как мы увидим ни-
же— тоже определенная ступень понимания терминов,
связанных со словом «история».

Таким образом, изучение современной научной лите-
ратуры, относящейся к нашей терминологии, безусловно
требует ее дальнейшего исследования, так как некоторые
ее моменты не только остаются до сих пор без иссле-
дования, но даже без приведения в известность. С этой
точки зрения и этимология термина «история», как она
ни ясна сама по себе и как она не общеизвестна, тре-
бует специального анализа, который показал бы, в ка-
ком отношении к ней находятся целые века фактиче-
ского употребления данного термина и что ценного дает
для этого его общепринятая этимология.

В данной небольшой работе мы сможем коснуться,
конечно, только некоторых сторон филологического изу-
чения термина «история», поскольку окончательное ис-

5 У. Виламовиц в своем решительном отрицании чувства исто-
рии у древних рассуждает еще более категорически: «Греки не соз-
дали настоящей исторической науки. Их мышление было направ-
лено на то, чтобы из наблюдения получать путем абстракции прави-
ла и приписывать им абсолютно обязательную ценность законов
природы» (С. V. W i 1 a m о w i t z-M б 1J e n d о r f f. Griechische Lile-
ratur, S. 4). Б. Спелль присоединяет к этому еще и другое сочине-
ние Виламовица— On Greek historical Writing (Oxford , 1908). Кате-
горическое воззрение Виламовица, правильное для одних случаев,
требует существенных дополнений для других.

следование этого термина в настоящее время совершен-
но невозможно. При этом мы будем касаться существи-
тельных historia, historema, histor, прилагательных his-
toricos, глагола histored и наречия historicos.

Лингвистическая сторона. Этимология анализируемо-
го слова установлена давно и очень прочно. Еще
Г. Курниус6 производил это слово от индоевропейского
корня vid, значение которого выступает в лат. video и
русск. видеть. Как видно из греческих слов oida «знаю»
или eidenai «знать», образованных от того же корня,
слова с этйм корнем обозначают не просто зрительное
восприятие, но и познавательные процессы, что нетруд-
но заметить также и в русск. ведать или нем. wissen,
относящихся уже окончательно к сфере мышления. Эту
же самую этимологию анализируемого слова признают
и все главнейшие этимологические словари: A. Vanicek
(1877), W. Prellwitz (19052), Boisacq (19504), I. В. Hof-
mann (1950), H. Frisk (1960), ср. латинский этимологи-
ческий словарь A. Walde — J. В. Hofmann (19383). Из
новейших исследователей об этой этимологии пишут
Э. Кречмер7, Э. Френкель8, Ф. Муллер (Ук. соч., стр.
236), Б. Спелль (Ук. соч., стр. 63, 69). Суффикс -tor
указывает на действующего субъекта, являясь вместе с
суффиксами -ter и -tes показателем для nomina agentis.
Следовательно, термин указывает не просто на зритель-
ное знание, но на такое зрительное знание, которое
активно действует, активно проявляет себя, иссле-
дует, изображает, свидетельствует. Благодаря
наличию этого суффикса -tor получает свое объ-
яснение и звук -s как результат диссимиляции двух зуб-
ных согласных, а именно — вместо hidt получилось hist.
А так как в термине имеется еще и суффикс -ia, то это
указывает на результат действия или изображения, на
ту картину, которая возникла в результате зрительного
восприятия, или, может быть, на абстрактное понятие
(там и здесь имеется в виду цельность мыслительно-

6 G. Curtius. Grundziige der griechischcn Etymologic. Leipzig.
1873, Bd. 4, S. 241.

7 E. Kretschmer. Beitrage zur Wortgeographie der altgrie-
chischen Dialekte, Bd. 18. Glotta, 1929, S. 93.

8F. Frankel. Geschichte der griechischen Nomina agentis ani
-ter, -tor -tes (-1), Bd. I. Strassburg, 1910, S. 218.

чувственного опыта). Spiritus asper в начале слова
объясняют по-разному. Но та дигамма (F). которая мыс-
лится в данном корне, в общегреческом языке очень
легко могла переходить и в spiritus asper и в spiritus
lenis и совсем уничто?каться. Для этого требовалось са-
мое незначительное изменение первоначальной артику-
ляции (ср. hesperos с лат. vesper, Hestia с лат. Vesta
и др.). Слова historia, как и historeo, histor, являются
ионийскими и, возможно, не содержат spiritus asper.
В аттическом диалекте они уже определенно получили
spiritus asper и в таком виде закрепились в дальнейшей
истории греческого языка.

ИОНИЙСКАЯ СТУПЕНЬ

Вступительное замечание. Первый период употребле-
ния изучаемых нами терминов отличается наглядным,
интуитивным характером, в котором преобладают непо-
средственно опытные, а иной раз даже просто зритель-
ные элементы, хотя черты активно мыслительного зре-
ния, выпытывания и узнавания здесь присутствуют.
Вообще говоря, этот период можно было бы назвать
'ионийским, если не разделять так резко ионийский и ат-
тический периоды. То. что есть в одном из этих перио-
дов, имеется также и в другом, так что речь может
идти только о том или другом семантическом преобла-
дании, но никак не об изоляции или какой-нибудь ис-
ключительности.

Древний эпос. У Гомера (II. XVIII 501) третейский
судья (istor) разбирает тяжбу двух граждан из-за пени
после убийства, а на состязаниях в честь Патрокла
(11. XXIII 486) Аякс и Идоменей хотят выбрать третей-
ским судьей (istor) в их опоре Агамемнона. Геракл (Od.
XXI 26) является свидетелем или соучастником (epii-
slor) «многих насилий». Музы (Hom. hymn. XXXII, 2)
трактуются как понимающие или творческие деятели
(histores) в пении. Ясно, что гомеровское употребление
изучаемого термина указывает на острую мыслительную
направленность зрительного восприятия, вследствие че-
ю тот, кто видит, не просто видит, но еще и судит об
увиденном и даже является свидетелем или авторитетом
в той области, которую он воспринимает своим зрением.

И Вопросы классической филологии

113

Это так и должно быть в связи с приведенной выше эти-
мологией обсуждаемых терминов9 * * *.

У Гесоида (Орр. 792) двадцатые числа рождают ис-
кусного мужа (istora phota). Вакхилид (VIII 44) также
понимает термин histores как «искусные».

Классическая трагедия. У трагиков также преоблада-
ет донаучное значение наших терминов. Historeo озна-
чает либо «спрашиваю», «допытываюсь» (Aesch. Prom.
632, 963; Soph. Oed. Col. 36, Oed. R. 1165, 1144, El. 316,
1101, Tr. 382, 418; Eur. I. T. 94, 623, Andr. 1047, Ion 387,
1547, Hei. 416, 137,1), либо «ищу» (Eur. Or. 380, Tro. 261,
Phoen. 621, Ion 284), либо «рассказываю, как очевидец
об увиденном» (Soph. Oed. R. 1150, 1156, Тг. 397, 404,
415; Енг. Heraclid. 666, Andr. 1124, Ion. 513), либо «знаю»
с подчеркнутым трагическим значением (Aesch. Eum.
455, Pers. 454, Sept. 506; Soph. Oed. R. 1484, El. 850).
И вообще употребление этого глагола у трапиков мож-
но определить только, исходя из той или другой траги-
ческой обстановки, когда все вопросы узнавания и полу-
чение знания связаны с большим напряжением жизнен-
ного опыта и с интенсивной деятельностью человеческих
восприятий, особенно зрительных. Таков, например,
текст из Эсхила (Agam. 876), где говорится о том, что
Менелай «видит (historei) луч солнца», т. е. является
живым. В другом месте (Cho. 678) Орест увидел доро-
гу, по которой ему нужно идти в Аргос. Легко заметить,
что употребление термина histor или historeo у трагиков
более интенсивное и более напряженное, чем в эпосе 1Э.
Б. Спелль (Ук. соч., стр. 62) совершенно правильно про-
водит различие между historeo и обыкновенным erotao,
потому что последнее обозначает только простое спра-
шивание, в то время как первое указывает на спраши-
вание или осведомление на основании того, что другой
человек сам видел или испытывал.

Однако уже в Ионии коренится более позднее и бо-

9 Некоторые интересные лингвистические соображения относи-

тельно гомеровского употребления слова istor можно найти у:

М. Leumann. Homerische Worler. Basel, 1950, S. 277 u. If.

19 Эти термины у трагиков исследовал W. Aly в своей работе

«De Aeschyli copia verborum capita selecta» (Berlin, 1906). Эти ма-
териалы изучал также Б. Спелль (Ук. соч., стр. 62, прим. 1). Но ни
тот, ни другой исследователь не учитывают семантической остроты
терминов, связанных с трагической ситуацией.

лее научное (в античном смысле слова) значение изу-
чаемых терминов.

Философия. Если брать философов, то уже Фалес
(Theophr. fr. 40 Wimmer) первый создал для эллинов
«исследования природы» (ten peri physeds historian).
Совершенно напрасно Дильс не помещает этого текста
в своем собрании фрагментов досократиков. Гераклит
(В 35 Маков.) тоже учит, что «очень много долж-
ны знать (historas) мужи философы». Очевидно, значе-
ние термина здесь по преимуществу натурфилософское,
хотя, конечно, и не исключающее чисто жизненного зна-
чения. Когда тот же философ критикует Пифагора и
других за многознание, он (В 129) говорит, что Пифа-
гор упражнялся или много занимался в области histo-
ria. Еврипид (fr. 910) называет счастливым того, кто
овладел наукой исследования (historias mathesin). Наш
термин имеет здесь меньше всего значение «история»,
так как в дальнейшем фрагмент именно противопостав-
ляет изучение неба изучению людей и их нравов. Следо-
вательно, термин historia имеет здесь определенно кос-
мологический смысл. Это видно также из сопоставления
указанных двух областей знания у Анаксагора (А 30),
влияние которого на Еврипида уже давно установлено11.
Яснее всего космологический смысл термина historia
выражен у Платона (Phaed. 96 А, Карп.), где мы чи-
таем о древних философах: «Я удивительно как жаден
был до той мудрости, которую называют историей приро-
ды: мне представлялось делом блистательным знать
причину всякой вещи, отчего каждая рождается, отчего
погибает и отчего существует». Гиппократ в трактате
«О древней медицине» (20) тоже понимает под «исто-
рией» «знание того, что такое человек, по какой причине
он появляется и прочее в точном виде» 11 12. Вероятно, кос-
мологическое значение имел термин «история», входив-
ший в название трактатов Акусилая и Демокрита 13.

11 W. Nestle. Untersuchungen fiber den philosophischen Quellen
des Euripides. Leipzig, 1902, S. 576 u. ff.

12 Другие тексты из гиппократовского сборника приводит
Б. Снелль (Ук. соч., стр. 61, прим. 7).

13 У Акусилая (I А 49, 9 Jacob.2) говорится о какой-то «первой
истории», из которой приводится «мифологическое» суждение об
А.хелое как о «старейшей» реке. Что же касается Демокрита (А 33),
то у него имеется сочинение под названием «Об истории», содержа-
ние которого, собственно говоря, неизвестно.

Изучаемые нами термины относились не только к
космологии, но, судя по Аристотелю, также и к биоло-
гии (ср. его трактат «История животных»).

Ранние историки. Что же касается «истории» в со-
временном смысле, то едва ли можно сомневаться в том,
что уже у Гекатея Милетского здесь фигурировал тер-
мин «История» (ср. Diod. I 46, 8 о его «Египетских
историях»). Филолога может смутить, что термин «исто-
рия» стоит тут во множественном числе, откуда можно
сделать вывод, что под историями понимаются здесь
какие-нибудь рассказы, легенды, новеллы, а не специаль-
но исторические исследования. По этому поводу, одна-
ко, необходимо заметить, что писавший на три века
позже Полибий тоже весьма свободно употребляет этот
термин во множественном числе, как раз относительно
исторических событий (например, I 4, 6; III 31, II; VIII
4, 2); термин «история» в единственном числе, как пока-
зывает сочинение Элиана (II в. н. э.) «Пестрая история»,
относился не только к истории в узком смысле слова.

Вообще говоря, нельзя сомневаться в том, что тер-
мин «история» именно в историческом смысле высту-
пает и у логографов и у Геродота.

Уже беглый просмотр материалов, относящихся к ло-
гографам и собранных в издании исторических фрагмен-
тов у Ф. Якоби, обнаруживает, что термин «история» и
связанные с ним однокоренные термины употребляются
и в мифологическом, космологическом, и в географиче-
ском, и в общеисторическом смысле.

Свида (I А1, 4—10, Jacob.2) прямо считает Гекатея
Милетского вместе с Акусилаем, Ферекидом, Геллани-
ком первыми историками. По Страбону (там же, 1, 13),
Гекатей тоже «составил историю» (ср. 3, 12). О терми-
не «история» в отношении того, что писали логографы,
упоминают весьма многие тексты, как, например, 4, 29;
6,1. Деметрий (8,3) тоже говорит об «истории» Гекатея,
хотя тут же упоминает и о том, что тот «повествует
в мифах»; говорится, далее, об его «историях» (8, 13.
19.25). В своей «истории» Гекатей касался как мифоло-
гии (например, 110, 30; 45.23), так и географии (3, 12;
12, 1; 26, 19; 30, 10; 39, 31; 43, 19).

Акусилай Аргосский, по Свиде (47,	17)—тоже

«историк» и писал о «генеалогиях» (имеются в виду
полумифические, полуисторические генеалогии тогдаш-
116

них известнейших родов, ср. 56, 20); а по Клименту
Александрийскому (48,5), он — историограф, но, судя по
приведенному выше тексту, его история рассматривала
также и мифологические темы. Когда говорили о Хаосе,
как о первопринципе и о происхождении из него прочих
потенций, то «истории» Акусилая рассматривались в
контексте Гесиода (50, 18—24; ср. 53, 6; 54, 6). Акуси-
лай рассказывал «историю» первых людей и царей, Фо-
ронея и Инаха (54, 7), писал о троянских мифах (57, 7),
о Неоптолеме (57, 15), Итаке (57,32).

Ферекид Сирский — тоже «историк» (58, 24) или
«составитель историй» (59, 2), писал о теокрасии (сме-
шении богов) 1И теогонии (происхождении богов, 58, '18),
об Ифигении, о праздниках Диониса (58, 25), об атти-
ческих генеалогиях (58. 29; 59, 4). Следовательно, уже
самые общие сведения о Ферекиде гласят, что под «исто-
рией» он понимал и мифологию и генеалогические ра-
зыскания, т. е. настоящим образом вовсе не различал
мифологических сказаний и исторических преданий. Это
видно из следующего.

Ферекид писал (59, 23) в своих «Историях» о Пе-
лее и Фетиде, о (59, 29) происхождении Аякса, сына
Оилея, о (60, 9) Корониде, об (61,7) Акрисии и Данае,
о (63, 16, 29; 64, 8) браке Зевса и Алемены, о (64, 13)
детях Геракла от Мегары, о (64, 22) безумии Геракла
и его очищении, о (66,14) Геракле и яблоках Гесперид,
о (66, 18) встрече Геракла и Гелиоса, о (67, 16) Кадме
и посеве зубов дракона. лМы не будем приводить здесь
всей генеалогической тематики, которой занимался Фе-
рекид, а укажем только страницы и строки по изданию
Ф. Якоби, относящиеся к этому логографу: 70, 38;
71,15.22; 72.2; 73,20.25.28; 74.6.19.34; 75',20; 76,28;
77,8.15; 78,7.30; 79,4; 80, 10.29; 81, 13.25; 83, 5.24; 84,21;
86,15.31; 87.4; 88,15; 89,8; 90,18; 91,4.22.30.36; 92,12.
21.34; 93.3; 94,4.14; 95, 6. 31; 98, 20. 34; 101,7.25; 102,2.
26; 403,33.

Просмотр всех этих текстов Ферекида с терминами
«история», historeo с полной очевидностью убеждает нас,
что термин «история» очень долго и очень упорно упот-
реблялся в значении мифологически-генеалогическом с
полным отождествлением мифологического сказания и
чисто исторического предания.

Гелланик Лесбосский, по Свиде (104,7—14) —тоже

«историк», выступавший наравне с Гекатеем и Геродо-
том. У Евсевия (104,22) он «историограф». Что предме-
том его занятий была «история», гласят многие источ-
ники: 104,16; 104,26; 105, 9. 11—20. 27. 29;'106,18 (здесь-
прямо о смешении мифов с историей), 33 (а здесь прямо
отождествление с Гомером), 36. Тематика «истории»
Гелланика мало чем отличается от Ферекида. Тут тоже
и старинные мифы, и генеалогии выдающихся родов,
и правления разных царей, и основание колоний. И все
это дается в едином конкретном наивном и вполне на-
глядном виде, так что мифология и история никак не
различаются между собой, разве только преобладает
систематизаторский и описательно-коллекционерский ин-
терес над старинной, стихийно возникавшей и хаотиче-
ской мифологией: 407,25; 113,5; 414,20; 115,1.14; 120,
17. 1:8. 21; 125,4.12; 129,24:431,25; 132,30; 133,4; 134,
17; 135, 18; 136, 1. 13. 18; 138,33.37; 139,17.22; 140,19;
141.30; 143,10; 145,21.28.34; 146,6.10; 149,22; 450,3.21.
24; 452, 17.

Было еще много и других представителей древней
генеалогии, относительно которых применялись наши
«исторические» термины. «Историками» считались Да-
магт Сигейский (152,23) и Анаксимандр Милетский
(159,23.28; 161,32). «Историю» писали Андрон Гали-
карнасский (163,13), Филистид Малосский со своим
окружением (165.23), Асклепиад Трагильский (469,27;
171,20.30; 173,33; 174,14.29.35; 175,26) и др. (168,15).
Написание «истории» трактовалось и в глагольной фор-
ме— относительно Дамаста Сигейского (455,12), Гип-
пия Элидского (158,3), Андрона Галикарнасского (162,
10; 164,33), Асклепиада Трагильского (167,8; 168,23:
170, 33, а также у тех, кто разрабатывал с ним одина-
ковые темы,— 170,6). Андрон Галикарнасский разраба-
тывал исключительно мифологические сказания в виде
«истории». И при этом совершенно никого не смущало
то обстоятельство, что мифология и история объединя-
лись здесь в одно целое, ни самих этих древних генеало-
гов (поскольку они свои мифологические генеалогии на-
зывали «историями»), ни последующих авторов, кото-
рые на них ссылались или их упоминали.

Употребление термина у Геродота — тоже вполне
ионийское, хотя туг же заметны и ростки последующего
понимания. Подавляющее большинство текстов Геродо-

та свидетельствует оо этом термине как о синониме рас-
спрашивания, причем расспрашивания пытливого и даже
в серьезной обстановке. Говорится о расспросе (existo-
resantes) греков относительно ксерксова войска (VII
195). Крез старался узнать (ephrontidze historeon) мо-
гущественнейших из эллинов, и в поисках он открыл
(historeon heurisce) значение того или иного племени.
Очень много текстов у Геродота, в которых изучаемые
нами термины выступают со значением всякого рода
бытовых вопросов, расспросов и узнаваний, когда быт
выступает в каком-нибудь беспокойном и тревожном
виде. Родители расспрашивают Кира, как он спасся
(I 122). Несколько раз в этом смысле термин выступает
в истории Периандра (III 50.51). Тревожная обстанов-
ка мыслится также и в других текстах (I 61, III 77).
Далее, в своих исторических и географических рассуж-
дениях Геродот так же употребляет термины historeo
или «история» (II 19. 34. 113. 118. 119; IV 192). Везде
в этих текстах имеется в виду весьма пытливое и бес-
покойное разузнавание, либо узнавание для целей исто-
рического повествования на основании увиденного кем-
то. Увиденное очевидцем несколько раз противопостав-
ляется услышанному из рассказов (II 29.99), хотя то
и другое используется Геродотом для исторического по-
вествования.

К этому необходимо прибавить, что наивно-повество-
вательный стиль Геродота и примат фактически увиден-
ного или услышанного над критикой и научным иссле-
дованием у Геродота уже давно установлен 14.

Однако в двух местах у Геродота содержатся намеки
уже на научную историю, основанную на методическом
исследовании причин событий. У Геродота это выраже-
но пока слабо; но, несомненно, это уже намек на буду-
щее значение термина. В предисловии к своему произ-
ведению Геродот определяет его как Ь151ог1ёз apodexis.
Под этим apodexis, конечно, нельзя понимать аристоте-
левский apodexis («доказательство»). Однако все-таки
этот термин, звучащий по-ионийски как apodexis, уже

14 О наивном и некритическом подходе Геродота к своим зада-
чам как историка убедительно рассуждает С. Я. Лурье,
(см. С. Я. Л у р ь е. Геродот. М., Изд-во АН СССР, 1947, стр. 142—
161, ср. А. Дова тур. Повествовательный и научный стиль Геро-
дота. Изд-во ЛГУ, 1957).

нужно понимать примерно как «обоснованное изложе-
ние, фактически и логически оправданное повествова-
ние», а может быть и просто изложение результатов ис-
следования. Это видно из того, что тут же он говорит
о необходимости исследования причины (аШё) греко-
персидской войны. Другой важный в этом отношении
текст (VII 96) гласит о histori6s logos. Контекст данно-
го места совершенно ясно раскрывает значение этого
logos. Геродот хочет сказать, что для целей его изложе-
ния вовсе не обязательно перечислять имена финикий-
ских вождей. Видимо, logos здесь есть «план», «ход»,
«цель» или назначение его исследования. Поэтому, не-
смотря на разбросанный и часто случайный характер из-
ложения, Геродоту в известной мере представлялось не-
обходимым соблюдать в своем повествовании опреде-
ленного рода метод. Что это за метод и что это за цель,
он еще сам хорошо не знает. Но фактически о методике
повествования он уже догадывается. Наконец, и самый
термин historic в обоих приведенных текстах относится
уже не к каким-нибудь обывательским или бытовым
явлениям, но указывает на жизнь народов и племен, на
их мир и согласие, на их войны.

Общий характер ионийской ступени. Если подвести
итог ионийскому пониманию изучаемых терминов, то
в них, несомненно, преобладает семантика либо зритель-
ного, либо общежизненного опыта, в котором большую
роль играет испытующая мыслительная деятельность
человеческого сознания, когда зрение и мышление объ-
единяются в одно нераздельное целое. При этом резуль-
татом такой мыслительно-зрительной деятельности от-
нюдь не всегда является какое-нибудь научное построе-
ние. Можно даже сказать, что последнее попадается
здесь довольно редко. Это всего лишь несколько тек-
стов из пифагорейцев, Гераклита, Геродота и Еврипида.
Все остальные тексты относятся к общежизненной сфе-
ре. Термину «история», вообще говоря, даже не очень
везло. Его не употребляют для названия своих истори-
ческих трудов Такие писатели, как Фукидид и Ксено-
фонт. Нужно считать прямо замечательным фактом тс
обстоятельство, что ни у Фукидида, ни у Ксенофонта
наши термины не встречаются ни одного раза. Это,
несомненно, указывает на строгое отношение этих исто-
риков к своей работе, которую они не хотели снижать

употреблением такого ненаучного, с их точки зрения,
термина, как «история». Удивительно также отсутствие
этого термина у Аристофана.

По-видимому, этот термин очень рано стал обозна-
чать вообще всякого рода произвольные вымыслы, рас-
сказы или новеллы, все претендующие на соответствие
какой-нибудь реальности или историческим фактам. Де-
мокрптовец Навсифан (В 2), желая определить силу
убеждения, говорил, что она зависит не от «истории»,
но от знания (eidesis) фактов (pragmata). В данном
тексте Навсифана «история» означает не что иное, как
«вымысел», «фантазия», «сказка», далекая от фактов,
«некритическое рассуждение», может быть даже просто
«миф».

В этих итогах ионийской ступени изучаемой нами
терминологии особое место занимают логографы, или
представители прозаической литературы древней генеа-
логии. Может быть, это наиболее характерная для
ионийской ступени семантика наших терминов. Как ска-
зано выше, наиболее характерной чертой этих генеало-
гий является полное неразличение мифологического по-
вествования и исторического исследования. Конечно,
древняя мифология тоже не признавала никакой неми-
фологической истории, поскольку все историческое трак-
товалось в ней тоже при помощи мифов. Однако VI—
IV вв. до н. э. ознаменовались совершенно новой трак-
товкой мифологии, когда она либо совсем переставала
быть наивной верой и превращалась в художественную
форму и в аллегорию, либо ее историчность понималась
гораздо ближе к тогдашней жизни, к повествованиям об
основании колонии и о происхождении правящей вер-
хушки общества, да и не только правящей. Если ионий-
ская ступень в нашей терминологии характеризуется как
неразрывная связь мышления и чувственных ощущений
или мышления и непосредственного опыта человеческой
жизни, то генеалогическая литература этого периода
как раз и пыталась исходить из этой природной и впол-
не естественной связи, даже неразличимости, двух обла-
стей, а именно той мифологии, которая теперь все боль-
ше и больше становилась предметом отвлеченной мыс-
ли, и той конкретной жизненной среды, которая разви-
валась в условиях восходящего рабовладельческого об-
щества, Это понимание термина «история» стало как бы

оправданием общегреческого понимания термина с ис-
пользованием как всех интуитивных, так и всех рацио-
нальных способностей человека, но с преобладанием
интуиции и с постоянной опорой на непосредственное
восприятие. В этом смысле уже космология и биология,
т. е. вся философия, обозначалась в те времена при по-
мощи термина «история». Но если иметь в виду обилие
текстов, то из приведенных выше материалов явствует,
что этот термин особенно часто употреблялся в отноше-
нии исторических исследований в узком смысле слова.
Геродот тоже едва ли ушел от этого слишком далеко.
Назвать эту генеалогическую литературу в узком смыс-
ле слова, т. е. социально-политической историей, никак
нельзя, поскольку вся она состоит из мифологических
сказаний и легенд. Однако видеть в ней только одну
мифологию тоже невозможно, поскольку здесь не может
быть и речи о какой-нибудь стихийно возникающей ми-
фологии или о безотчетной вере в нее. Здесь перед нами
систематическое коллекционирование мифов, попытки
объединять их в единое целое и устранять стихийно воз-
никавшие в старину противоречия, а также тот новый
метод мышления, который уже не просто фиксировал
мифологию в ее непосредственном виде, но пытался
применить ее к реальной истории племен, народов, госу-
дарств, реально происходившей тогда колонизации со
всеми теми изменениями в общенародной греческой жиз-
ни, которые происходили в связи с этой колонизацией.
Рационально интуитивное понимание «истории» здесь
налицо, как налицо и резкое преобладание в ней интуи-
ции.

АТТИЧЕСКАЯ СТУПЕНЬ

На аттической почве, как указано выше, наши тер-
мины довольно часто представлены у драматургов. Но
аттическое понимание изучаемых терминов здесь все же
иное. Тут имеется в виду скорее точный результат и
обобщенная картина, возникающие вследствие мысли-
тельно-зрительной деятельности человека.

Платон. У Платона (Crat. 406 В) Артемида трактует-
ся как «сведущая (histor) в добродетели», а Гефест
(407 С) как «знаток света». Слово «история» (437 В)
означает то, что «удерживает течение» (histesi ton

rhoyn), т. e. ту новую форму, которую приобретает бес-
порядочная текучесть, становясь упорядоченным целым.
В связи с этим такое «мнение» (а мнение, по Платону,
связано с беспорядочной чувственной текучестью), ко-
торое соединяется с наукой, делает подражание «исто-
рическим» (historian, Soph. 267 Е). Гадание по полету
птиц, согласно мнимой этимологии Платона, возникло
как результат присоединения к мнению того, что он на-
зывает «умом и историей» (Phaedr. 244 С). Из всех этих
текстов с полной ясностью вытекает мыслительно орга-
низующее значение той деятельности человека, которую
Платон обозначает нашими терминами. Это — то, что
делает окружающие нас предметы добродетелью, све-
том, умом или тем, что превращает беспорядочную теку-
честь в организованную и структурно-ясную целостность.

Аристотель. В этом же направлении движется и Ари-
стотель. Правда, в «Поэтике» он все еще стоит как буд-
то бы на старой ионийской точке зрения, когда проти-
вопоставляет историю и поэзию как изображение еди-
ничного и изображение общего. Поэтому здесь и полу-
чается, что поэзия «серьезнее и философичнее истории»
(Arist. Poet. IX). В главе XXIII того же трактата Ари-
стотель снова противопоставляет историю поэзии, счи-
тая, что первая занимается тем или другим отдельным
моментом времени и изображает случайное объединение
разных обстоятельств в этом моменте, поэзия же отно-
сится к единству действия, в котором объединяется не-
сколько моментов и в котором мы имеем дело с целым,
т. е. с началом, серединой ih концом действия. Этим, од-
нако, едва ли исчерпывается, по Аристотелю, познание
единичного и, следовательно, термин «история» 15.

Прежде всего, намечая план своей натурфилософии,
Аристотель (De coelo III 1, 2986 2) считает, что «исто-
рия», относящаяся к природе, большей частью касается

15 Противопоставление поэзии и истории у Аристотеля является
сложным и трудным для разрешения вопросом. На эту тему были
высказаны еще в 40-.х годах прошлого века весьма проблематичные
взгляды Фаленом (J. V a h 1 е п. Hermeneutische Bemerkungen zu
Aristotelis Poetik. Berlin, 1898), Пиппиди (D. Pip pi di. Melanges
Marouzeau. Paris, 1948) и совсем недавно Вейлем (R. Weil. Ari-
stote et 1’histoire, Essai sur la «Politique». Paris, 1960, pp. 163—178).
Вопрос этот пока не может быть решен окончательно. Интересные
соображения из этой области можно найти в рецензии А. И. Дова-
тура на книгу Вейля («Вестник древней истории», 1965, К? 1,стр. 183).

изучения физических тел. Следовательно, «история» нс
только не содержит в себе ничего одиозного, но входит
как главная часть в натурфилософию. В области биоло-
гии Аристотель (Hist. anim. I 6, 491а 12) также считает
необходимым создать некий единый метод (methodos)
для изучения существа. Критикуя тех, кто всех рыб счи-
тает самками, Аристотель (De gen. anim. Ill 8,757/? 35)
говорит, что они рассуждают «неисторично» (histori-
cos). Под «историей» здесь, очевидно, понимается точ-
ное и соответствующее сущности предмета его описание.
Еще больше придает значения термину «история» Ари-
стотель, когда рассуждает о душе. Он пишет (De ап.
I 1,402а 1 Поп.): «Признавая знание хорошим и почтен-
ным [делом], [можно ставить] одну [отрасль знания], вы-
ше других либо по [степени] отчетливости [знания], либо
потому, что [предмет данной науки] более ценен и воз-
буждает большее восхищение,— по обеим этим причи-
нам было бы правильно исследованию о душе отвести
одно из первых [мест]». Таким образом, исследование
[historia] души приводит нас к знанию и более отчетли-
вому и более ценному. Здесь не место говорить о том,
что такое душа по Аристотелю. Учение о ней необхо-
димо для натурфилософии и для познания живых су-
ществ; она и «начало движения» и причина всякого ор-
ганического и живого тела; и т. д. и т. п. Следователь-
но, здесь везде на первом месте знание, которое Ари-
стотель именует «историей». Наконец, «историей» поль-
зуется и всякий, кто хотел бы установить признаки или
свойства явлений (Anal. рг. I 30, 46а 24).

В итоге необходимо сказать, что если ионийское по-
нимание «истории» относится по преимуществу к внеш-
не интуитивным и эмпирически-жизненным сторонам
действительности, то аттическое понимание этого тер-
мина, кульминирующее у Платона и Аристотеля, отно-
сится также и к внутренней стороне предметов, к их
сущности. Это есть мыслительно-зрительное описание
того, что проявило свою сущность вовне и, таким обра-
зом, является одновременно и внутренней и внешней
стороной предметов. Описание это и у Аристотеля про-
должает быть статичным, пластическим и лишенным
отчетливых элементов становления, изменения или раз-
вития. Кроме того, будучи эмпирическим описанием
внутренне-внешних сторон предмета, «история», по Арис-
124

тотелю, еще не есть наука в подлинном и высшем зна-
чении этого слова, поскольку такая наука (episteme)
всегда имеет дело не с единичным, но с общим. И все
же, как видим, в трактовке Аристотеля «история» зани-
мает твердое и определенное место, и этому термину
соответствует своя собственная, тоже вполне опреде-
ленная область знания. Этому термину соответствует
у Аристотеля также и область того, что мы теперь на-
зываем историческим исследованием. Но специально
этих исторических вопросов Аристотель не ставит, и тер-
мин «история» в смысле исторического исследования по-
падается v него бегло и без всяких разъяснений (напри-
мер, Rhet I 4, 1359& 22; 1360 а 24; III 9, 1409 а 28).
Очевидно, и в области исторических исследований и в
узком смысле слова его термин «история» продолжает
иметь все то же внутренне-внешнее, но вместе с тем и
статически-описательное значение 16.

Ораторы. Наконец, аттическая проза содержит еще
один момент понимания истории, который, хотя и не пе-
реходит в область исторической науки в нашем смысле
слова, но все же является более жизненным и более
практическим, чем рассмотренное у нас выше чисто тео-
ретическое понимание термина у Платона и Аристотеля.
Дело в том, что термин этот, правда, весьма редко по-
падается у ораторов, где его никак нельзя свести только
к теоретическому выявлению внутреннего во внешнем.
Когда Демосфен (De согоп. 144) хочет сделать некото-
рое сообщение своим слушателям, чтобы они лучше
разобрались в деле, он говорит: «Знать вам это будет
полезно для понимания (pros historian) общего положе-
ния». Ясно, что «история» не имеет здесь теоретическо-
го смысла, но соответствует некоторого рода сложной
жизненной ситуации. Эсхин (С. Tim. 141) тоже говорит:
«Вы прикидываетесь людьми благовоспитанными и пре-
восходящими своею осведомленностью (historiai) прос-
той народ». Здесь также не имеется в виду теоретиче-
ское знание литературы, о которой шла речь в преды-
дущем изложении, но — известные приемы людей, же-
лающих превзойти других какими-нибудь своими зна-

15 О термине «история» у Аристотеля пишет Р. Louis в статье
«Le mot historia chez Aristote» («Revue de Philologie», 1955. t. XXIX,
I, pp. 39—44). Статья эта, однако, дает тексты в разбросанном виде
и лишена проблемности, специфичной для Аристотеля.

ниями в сложной жизненной ситуации. Исократ (Ра-
nath, 246) также говорит об истории в контексте рассуж-
дения о философии и воспитании 17. Подобного рода
тексты свидетельствуют о завершительном развитии ат-
тического понимания термина «история». А именно
«история» понимается здесь как практически-жизненное
поведение или даже как воспитание, конечно, основанное
на осуществлении внутреннего во внешнем, но на осу-
ществлении уже не теоретическом, а практически-жиз-
ненном. Мы полагаем, что это нужно считать заверши-
тельным моментом аттического понимания истории.

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ
ТЕРМИНА «ИСТОРИЯ» И
РОДСТВЕННЫХ С НИМ

РАННЕЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ СТУПЕНЬ
(III-I ВВ. ДО Н. Э.)

В связи с небывалым расширением географических
горизонтов, в связи с развитием больших военно-монар-
хических организаций и с ростом крупного рабовладе-
ния и землевладения создается почва /и для нового по-
нимания и нового употребления термина «история» и
родственных с ним. Остановимся, прежде всего, на По-
либии.

Полибий. Прежде всего, Полибий чрезвычайно чувст-
вителен к проблеме целого и части, где он остается
вполне в русле классического мышления, т. е. в русле
философии Платона и Аристотеля. Однако эта проблема
целого и части получает у него новое разрешение, так
как она переносится теперь в область исторического
процесса, в область того, что было чуждо классике и
в общем было чуждо также и Платону с Аристотелем.
Это было той новостью, которой стала отличаться наша
терминология именно в эпоху эллинизма. А если приба-
вить к этому-, что историзм понимался здесь военно-по-

17 Бр. Спелль (Ук. соч., стр. G9, прим. 4) указывает еще два
текста такого же характера, хотя у него и нет аттической концеп-
ции истории и тем более нет понимания истории у ораторов как за-
вершительного момента развития этого термина в Аттике.

логически и содержал в себе свою собственную, вполне
имманентную причинность, то отличие эллинизма от
классики в понимании нашей терминологии становится
особенно ярким и выразительным.

О том, что история не занимается единичными фак-
тами или занимается ими в качестве предварительных
материалов, вполне отчетливо говорит сам Полибий
(111,1,3—5): «Совокупность всего, о чем мы вознамери-
лись писать, составляет единый предмет и единое зре-
лище, именно, каким образом, когда и почему все из-
вестные части земли подпали под власть римлян. Так
как это событие имеет известное начало, приурочено к
определенному времени и завершение его признано все-
ми, то мы находим полезным поименовать вкратце и
предварительно отметить важнейшие части этого собы-
тия, лежащие между началом его и окончанием». И да-
лее (III 1,7): «Ибо предварительное ознакомление с це-
лым много помогает уразумению частей, с другой сто-
роны, знакомство с частностями много содействует по-
ниманию целого. «Нельзя обнять или постигнуть духов-
ным взором (syntheasasthai tei psyche!) великолепней-
шее зрелище (theama) прошлого, т. е. устроение целого
мира, из сочинений историков отдельных событий»
(IX 21, 14).

В дальнейшем Полибий точно рисует план своего
исследования, начиная с первого его момента, переходя
через его кульминацию и кончая его завершением, точно
так, как Аристотель говорит о начале, середине и конце
всякого поэтического произведения (Arist. Poet. VII,
XXIII): «Вообще люди, надеющиеся приобрести из от-
дельных историй понятие о целом, похожи, по моему
мнению, на тех, которые при виде разрозненных членов
живого некогда и прекрасного тела вообразили бы себе,
что созерцают с надлежащею ясностью жизненную силу
и красоту живого существа. Если бы вдруг сложить эти
члены воедино и, восстановивши целое существо с при-
сущею ему при жизни формою и прелестью, показать
снова тем же самым людям, то, я думаю, все они скоро
убедились бы, что раньше были слишком далеки от
истины и находились как бы во власти сновидения.
Правда, по какой-нибудь части можно получить пред-
ставление о целом, но невозможно точно познать целое
и постигнуть его. Отсюда необходимо заключить, что

история по частям дает лишь очень мало для точного
уразумения целого; достигнуть этого можно не иначе,
как посредством сцепления и сопоставления всех частей,
то сходных между собой, то различных, только тогда н
возможно узреть целое, а вместе с тем воспользоваться
уроками истории и насладиться ею» (I 4,7—11). И вооб-
ще Полибий находит возможным понимать отдельные
события и периоды истории только в свете всеобщей
истории или, по крайней мере, в свете более или менее
обширных ее областей (IV 28,4; VIII 4,11; ср. I 4,2;
V 33, 1), сравнивая излагаемые им события с аналогич-
ными, но совершенно другими фактами прошлой исто-
рии (1,2, 1—7).

Это заставляет его строить свою историю, как он сам
говорит, «методически» (methodicos), т. е. при помощи
установления определенных правил или принципов по-
строения того целого, чем является для него история
(IX 2,5): «...благодаря достигнутым в наше время успе-
хам в точных знаниях и искусствах, человек любозна-
тельный имеет возможность как бы подчинять все, что
от времени до времени случается, определенным прави-
лам». Здесь же говорится у Полибия и о всеобщем и
постоянном изменении государственных форм и событий,
которое легко может привести историка к составлению
забавных рассказов, но которое приводит его, Полибия,
к методическому установлению принципов исторического
процесса (ср. об исторической изменчивости также IX
23—26; XVI 28, 5—6). Полибий прямо говорит о связи
«всеобщих событий» (I 4,2 1ё1 ton catholoy pragmaton),
а все свои 40 книг считает как бы сотканными на одной
основе (cata miton, т. е. имеется в виду тканье; III
32, 2).

О всеобщем характере истории Полибий говорит во
многих местах своего сочинения, которые мы приводить
здесь не будем. Мелкие подробности его не интересуют
(I 57,3).

Далее Полибий подчеркивает специально государст-
венный характер своего изложения и резко отличает его
от всех других способов изложения истории (XII 25е,
I; 1 2, 8; XXXVII 9, 1). Слова pragmateia, pragmaticos,
если и можно иной раз понимать у него более широко
как «опыт», «опытный», «знакомый с фактами», «факти-
ческий» (например, в XII 27,10 Одиссей назван «праг-
128

магическим» мужем), то разъяснение (IX 1,4—2,7) не
оставляет никакого сомнения в понимании Полибием
♦прагматической» истории именно как истории государ-
ственной и политической, хотя к историкам он (Поли-
бий) причисляет писавших ранее о мифах, генеалогиях,
основаниях колоний и родстве племен, но историей он
называет также и «повесть о судьбах народов, городов
и их правителей»; сам он занимается исключительно
«государственными событиями» или «судьбами госу-
дарств». Впрочем, нужно иметь в виду, что термин «праг-
матический», несомненно, указывает у Полибия также и
на последовательность событий и на их причинную
связь.

Когда он делает отступление от основной линии свое-
го исторического повествования, он как бы извиняется
и говорит, что отступил именно от pragmatice hypothe-
sis, т. е. от последовательно и причинно обусловленного
повествования. Причинное объяснение событий и для По-
либия является основным предметом истории. Если мы
будем излагать только отдельные события вне их при-
чинной последовательности, не зная, что, почему и для
чего происходит, то от истории останется разве только
одна забава, лишенная всякой пользы (III 31, 11 —13;
ср. III 7—8; XXII 8, 6). «По нашему мнению, необходи-
мейшие части истории те, в которых излагаются послед-
ствия событий, сопутствующие им обстоятельства и осо-
бенно причины (aitias) их» (III 32,6). Историку необ-
ходимо знать все, что предшествует данному событию,
и все, что следует за ним (III 31, '11; 32,9). В этом
смысле Полибий называет историю «аподейктической»,
т. е. «доказательной», «достоверной» или «логически
необходимой» (II 37,3; III 1,3; IV 40, 1). Этот термин
вполне аристотелевский, но по-аристотелевски звучит так-
же и общее заявление о научности его истории: «В наше
время достигнуты такие успехи во всех знаниях (panta
ta thedremata), что большая часть знаний образует, так
сказать, настоящие науки (tas ер151ётаз)» (X 47, 12).
Примечателен в этом отношении также и термин По-
либия anacrisis «исследование», «изыскание», «критиче-
ское изложение», которым он характеризует отличие
своей истории от некритического и случайного описания
фактов (XII 4с, 3). Такой критический анализ фактов
Полибий называет «главнейшей» (cyriotaton) частью ис-

9 Вопросы классической Филологии

129

тории (XII 4с, 4); эту часть истории он называет также
и «самой ценной» (megiston) (XII 27,6).

При этом является замечательным обстоятельством
то, что Полибий предполагает только имманентную при-
чинность событий. Излагаемая им политическая история
не определяется никакими факторами ни снизу, ни свер-
ху, а возникает только из рассмотрения самих же со-
бытий всеобщей истории. Правда, Полибий говорит о
необходимости исследования географических условий
для исторического процесса (III 36,2; 57—59). Однако
он очень недоволен теми историками, которые зани-
маются больше описаниями природы, чем государствен-
ными людьми и правителями (X 21,3; 26,9). Точно так
же о недопустимости для историка объяснения событий
путем вмешательства богов или какими-нибудь чудесами
Полибий говорит не раз (XVI 12,5—11; XXXVII 4,1).
Правда, в этих же местах своего произведения он до-
пускает ссылки на чудеса и на божества в тех случаях,
когда что-нибудь остается неизвестным или неподдаю-
щимся для объяснения, а также в тех случаях, когда
представляется необходимым поддержать в народе веру
в божество (XVI 12,9). Но, как он говорит, во всем этом
нужно соблюдать меру, и историк не должен перехо-
дить за пределы дозволенного (XVI 12, 10—11). Тем бо-
лее для историка недопустимы никакие личные симпа-
тии или антипатии, хотя бы и вызванные патриотически-
ми причинами (I 14,5—7; XII 111,8; XVI 14,6—10; 20,2;
28,5—7; XXXVIII 6,5—9). Недопустимы также и всяко-
го рода риторические украшения, ведущие к тому или
иному искажению исторических событий (VII 7,1—6;
X 27, 8; XII 25й—25г; XVI 17,9—10; 20, 3—4; XXVI, 2;
XXIX 12,4—10; XXXVI 1). Военно-политическая исто-
рия, этот главный предмет исследования у Полибия,
должна изображаться в ее чистейшем виде, решительно
без всяких примесей, откуда бы они не происходили.
Только в этом смысле история и может быть полезной
и поучительной (II 35, 2—5; 56,10—12; 61; VII 12,2;
XI 8, 2; XII 25/, 2; 25g, 2—3).

К числу основных значений термина «история» у
Полибия относится также еще и следующее. Именно,
было бы недопустимой модернизацией, если бы мы в
этом изучении критических методов 'истории по Полибию
оставили без внимания тот интуитивный и даже зри-

тельный элемент, без которого совершенно Немыслим
древнегреческий термин «история». Прежде всего, срав-
нивая зрение и слух, Полибий отдает безусловное пред-
почтение именно первому, приводя знаменитые слова
Гераклита (В 101а) о том, что «глаза более точные сви-
детели, чем уши» (XII 27,2). Свои исторические изыска-
ния Полибий называет «зрелищем (theama) истории»
(III 1,4; IX 21, 14). На этом основании Полибий постоян-
но требует, чтобы историк, по возможности, сам участ-
вовал в изображаемых им событиях и чтобы пользовал-
ся рассказами других только в крайних случаях, так что
даже будет лучше, если история будет писаться самими
государственными деятелями (XII 25/i—25/; 27,7; 28,
3—5; 28а, 4—10). Историк Тимей, с точки зрения Поли-
бия, плох именно потому, что изображал то, чего сам
не видел: «... он напоминает живописцев, пишущих свои
картины с набитых чучел. И у них иной раз верно пере-
даются внешние очертания, но изображениям не достает
жизненности, они не производят впечатления действи-
тельных живых существ, что в живописи главное» (XII
25Л, 2—3).

Вот почему Гомер представляется Полибию правди-
вым отобразителем жизни (XXXIV 2,1—3, 10), хотя
Полибий прекрасно понимает отличие правдоподобного
вымысла от реальной истории (на примере трагиков,
преследующих цели вызывания ужаса, удивления и вос-
хищения в данный момент, II 56, 10—12).

Если мы теперь попробуем подвести итог всему
огромному материалу из Полибия, относящемуся к тер-
мину «история», то мы должны сказать следущее. Исто-
рия, по Полибию, есть критический, т. е. причинно-
объясняющий, и притом обязательно только имманент-
ный, анализ военно-политической жизни, когда она бе-
рется в ее постоянной изменчивости и становлении, в ее
последовательности и логической необходимости и, на-
конец, в ее непосредственно-опытной и, лучше всего,
если в зрительной, картинной и жизненно-ощущаемой
данности. Такое употребление термина «история» у По-
либия отличается всеми достоинствами и недостатками
древнегреческой зрительной философии. Оно свидетель-
ствует о жизненном восприятии истории, о восприятии
вполне пластическом и живописном. Но также и об от-
сутствии анализа того, откуда происходит эта пластика;

И оно лишено широких исторических горизонтов. «Ёсе-
общность» истории ограничена здесь событиями, непо-
средственно предшествующими возвышению Рима, и
имеет своей единственной целью объяснить военно-по-
литическое происхождение великодержавной Римской
республики. Об этом много общеизвестных текстов у
Полибия, которые здесь не приводятся. Поэтому исто-
рия в представлении Полибия все-таки остается в ос-
новном чем-то статуарным, внутренне малоподвижным
и в идейном, духовном смысле бесперспективным и не-
прогрессивным. Несомненный историзм, так резко отли-
чающий Полибия от классических методов мышления,
все же не разрушает основной античной интуиции, отож-
дествляющей целое с частями, а части с целым, интуи-
ции, которая в основе своей пластична, статуарна и не-
подвижна и, совмещаясь у Полибия с историзмом, су-
щественно ограничивает и лишает его возможности
быть ни от чего не зависимым и совершенно сво-
бодным.

Других вопросов историграфии Полибия мы здесь
пе касаемся, поскольку они не входят в план настоящей
работы.

История и мифология. Рассмотрение материалов По-
либия по вопросу об интересующей нас терминологии
обнаруживает весьма глубокую и весьма интенсивную
тенденцию эллинизма устанавливать имманентную при-
чинность исторического процесса, минуя всякие мифоло-
гические моменты или отстраняя их на задний план.
Огромное значение мифологии, однако, этим далеко не
исчерпывалось и в течение всей античности. Если мы
будем просматривать мифологические материалы у элли-
нистических историков, то мы без труда можем устано-
вить несколько разных типов рассмотрения мифов в
связи с реальной историей в узком смысле слова.

Прежде всего, в эпоху раннего эллинизма отнюдь
не сразу прекращает свое существование старый подход
логографов к мифологии в смысле полного или частич-
ного отождествления ее с реально-историческим про-
цессом. У Дионисия Киклографа, который известен по
традиции тоже как «историк» (I А, 178,5.8 Jacob2), мы
находим большое сочинение мифологически-географиче-
ски-исторического характера под названием «Цикл»
(178, 10), а его «Описание вселенной», «Местные исто-

рии» и «Воспитательная история» тоже относились оди-
наково и к мифологии и к истории (178,6.7; ср. на той
же стр. 27 и 179, 1; 180,38). По-видимому, в том же на-
правлении работали историки Писандр (181, 26), Гор-
гос (182, 20), Зенодот («Исторические воспоминания»
183, 23 и изложение мифов о Геракле 183, 18. 19),
Антиох (в его «Мифических повествованиях в связи с
государством» 213, 19, а также в «Историях» с изложе-
нием мифов об аттических героях 213, 28).

Далее, мифология, противопоставленная реальному
историческому процессу и выделенная в особую область,
не замедлила появиться в виде отдельных сборников и
руководств, в которых уже не ставилось никаких исто-
рических вопросов, а мифология рассматривалась как
старинные и чисто народные, а большей частью даже
курьезные рассказы о чудесном. Этого не могло быть
раньше, когда мифология была предметом наивной и не-
посредственной веры. Такие сборники мифов в известной
мере составлялись уже и представителями первой (вы-
шеуказанной) группой историков. Из эллинистических
историков, судя по источникам, составителями сборников
мифов, безусловно, были: Сатир (184, 25 сл.), Сострат
(186,30 «Свод мифической истории»), Александр из
Минда (189, 17 «История с изложением как старинных
чудесных сказаний, так и современности»), Конон (из-
лагавший разные отдельные мифы—192,16; 194,26;
204,31; 206,32), Силен Хиосский (212,1.7 «Мифические
истории»), Акесторид (212,24, одинаково называвший
свой предмет и историей и мифологией). Таким образом,
когда изложение мифов приобретало самостоятельное
значение и превращалось в целые мифологические сбор-
ники, мифология и в этом случае продолжала называть-
ся «историей».

Далее, и те писатели, которых Ф. Якоби называет
авторами мифологических монографий, романов и сни-
женной литературы, тоже именуют мифологию «исто-
рией». Если наша терминология в глагольной форме,
возможно, не очень показательна для Геродора Герак-
лейского (215.25; 216,26; 217,20; 218,4.22.25; 219, 7.21.
28; 220,4; 222,22), то отдельные его мифологические
повествования во всяком случае не раз прямо именуют-
ся «историями» (217,35; 227,32). Дионисия Милетского,
по прозвищу Скитобрахиона, Свида не только считает

«историком», но приписывает ему одинаково и истори-
ческие и мифологические сочинения (228,27); о состав-
лении им «историй» говорит также Атеней (228,29).
Что же касается его многочисленных фрагментов, до-
шедших до нас, то и в виде глагола и в виде существи-
тельных изучаемый нами термин встречается многократ-
но: и у самого Атенея, и у других цитируемых им авто-
ров: 231,6.28; 234, 32; 238,20; 239, 13. 14; '246,25; 247,6.7;
249,25.34; 250, 11. 13.34; 251,24; 256,3: 257,7. Приводить
материалы из прочих историков, относимых Ф. Якоби к
этому разделу, совершенно не стоит, поскольку семанти-
ческая картина нашей терминологии здесь одна и та же.
Ограничимся только перечислением имен: Кавкал Хиос-
ский, Онас (между прочим, рассказывавший «истинней-
шую историю» в I книге рассказов об амазонках —
263,21), Демарат, Метродор Хиосский, Палефат, Геге-
сианакт, Феодор Троянский, Диктис Кносский, Дарес
Фригийский, Элевсин, Антипатр Аканфский, Никий Ма-
лосский, Теллид, Феодор Самсфракийский. У всех у них
«мифология» и «история» либо отождествляются, либо
«мифология» отличается по своему существу от «исто-
рии», но и в этом случае она продолжает именоваться
«историей».

Наконец, в эпоху раннего эллинизма мифология не
только отделялась от истории как специальная область
человеческой фантазии, но даже подвергалась историче-
скому объяснению, в котором особенно преуспел извест-
ный Эвгемер в III в. до н. э. Он утверждал, что все боги
и демоны в традиционной мифологии являются не чем
иным, как реально-историческими героями, т. е. царями,
законодателями, полководцами, изобретателями, про-
славившимися в своем потомстве и потому провозгла-
шенными в качестве божеств или демонических существ.
Для нашего терминологического исследования это об-
стоятельство важно только в том отношении, что Эвге-
мер даже свою развенчанную мифологию все еще про-
должал по традиции именовать «историей» и даже «свя-
щенной историей». Возможно, впрочем, что в устах Эв-
гемера это последнее выражение носило только услов-
ный или даже иронический характер. Его главный труд
назывался не «Священная история», но «Священная за-
пись». Это слово апа§гар1тё можно переводить и «пи-
сание», и «надпись». Но Диодор Сицилийский у Евсевия

прямо называет его труд «Истории» (302, 16), а в гла-
гольной форме этот термин в отношении Эвгемера упо-
требляет Атеней (302, 14). К «историкам» Эвгемера при-
числяет Диодор (302, 27.28), с точки зрения которого
«записи» вроде эвгемеровой тоже являются «историче-
скими» (304,11; 305,6). Что же касается римских авто-
ров, то название знаменитой книги Эвгемера неизменно
передавалось как Sacra historia, объясненные им мифи-
ческие легенды назывались «историями», а сам он трак-
товался как «историк» (300,14.18; 301,22; 310,23.36;
314,8. 13. 22. 26; 312,27).

Общий вывод из приведенных нами эллинистических
текстов по вопросу о взаимоотношении мифологии и ис-
тории может быть только такой: и старинная наивная
мифология, не входившая ни в какие вопросы истори-
ческого исследования, и та мифология, которая выли-
валась в реальную человеческую историю и трактова-
лась как тождественная с нею, и мифология как область
человеческой фантазии, зафиксированная в специальных
сборниках и руководствах, и, наконец, мифология, эвге-
меристически сводившаяся к рассказам о реальных ге-
роях самой обыкновенной человеческой истории,— все
это в известные периоды, а особенно в период эллиниз-
ма, неизменно носило название «история», а соответ-
ствующие герои назывались «историческими» и их изла-
гатели и интерпретаторы — «историками».

Диодор Сицилийский. На два столетия позже Поли-
бия выступил один из крупнейших греческих историков,
именно Диодор Сицилийский, который во многом при-
мыкает к Полибию, хотя и многим отличается от него.
Судя по его собственному заявлению (I 1,3), история
есть непрерывное (synechos) развитие всего человече-
ства, происходящее наподобие движения небесных сил,
так что каждый исторический период (aion) появляется
по аналогии с небесными явлениями (eis сошёл analo-
gian). Поэтому ‘историки как бы содействуют самому
«божественному промыслу» и освещают то, что дается
самой судьбой. В этом же тексте интересно заявление
Диодора о том, что все человечество является как бы
одним полисом (та же мысль I 3, 2), который обладает
общим внутренним сродством (syggeneia) составляю-
щих его элементов и является некоторого рода общей и
нерушимой связью (syntaxis), а историк преследует

в своей работе некоторого рода «единый закон» (hena
logon) или смысл, порядок, рассмотрение, систему и об-
щее хранилище (chrematisterion) (совокупность, достоя-
ние, капитал) «свершенных деяний». История настолько
превосходит прочие знания, насколько целое превосхо-
дит части, насколько непрерывное превосходит всякую
раздельность и насколько точно измеренное время пре-
восходит отдельные, неизвестно когда возникающие мо-
менты (I 3, 8). Таким образом, тщательно проводимый
еще у Полибия историзм, согласно общеантичным мето-
дам мысли, отождествляется у Диодора с пластикой веч-
но подвижного космоса. Здесь сохранена платоно-аристо-
телевская диалектика целого и его частей, но приводит-
ся она на материалах вечного становления (или.
точнее говоря, круговращения) космического
и человеческого.

Отсюда вытекают и другие мысли Диодора, связан-
ные с термином «история».

Он говорит (I 1, 4), что возникающее из истории зна-
ние (mathesin) является самым обширным знанием, так
как оно охватывает решительно все существующее
(ср. I 2, 8). Следовательно, термин «история» относится
у него отнюдь не только к человеческой 1истории. Но
зато когда она относится и только к одной человеческой
истории, она все же далека от простого описания фак-
тов и является огромной моральной силой как для под-
держания людей высоких, так и для воспитания людей
низких. Если даже вымышленные мифы об Аиде содей-
ствуют благочестию и справедливости, то тем более
история является «пророком истины» и как бы «столицей
всей философии» (I 2,2). Она спасает от забвения вели-
кие деяния прошлого и увековечивает всех исторических
героев. А судя по тому, что в качестве исторического
героя приводится здесь Геракл, Диодор также и мифо-
логию относил к области истории (I 2, 4). Да и само
название труда Диодора «Историческая библиотека»
свидетельствует о том же самом, поскольку все это со-
чинение насыщено мифологией, и особенно первые пять
книг. Хотя мифологических богов он объясняет эвгеме-
ристически, тем не менее мифология обозначается здесь
тоже термином «история». Многочисленные мифологи-
ческие фигуры попадаются в V книге, а в VI книге из-
лагается троянская мифология. Эвгемер со своей зна-

менитой трактовкой мифологии тоже причисляется
Диодором к историкам (VI 2, 3 и 11). Космология, оче-
видно, тоже входит в круг тех знаний, которые обозна-
чены термином «история». Диодор говорит о «событиях
всего космоса» (I 3, 6). Наконец, своему историческому
повествованию Диодор предпосылает целую космологию
(I 7, 1—8,40): вначале общий состав космоса имел еди-
ный и нераздельный образ (idean), в котором небо и
земля были хаотически смешаны; в дальнейшем более
легкий огонь поднимается кверху, а более тяжелая зем-
ля опускается книзу; благодаря периодическому нагре-
ванию и охлаждению земли появляются на ней горы
и моря, животные и, наконец, человек; вначале человек
ведет образ жизни животных, а потом переходит к ци-
вилизации. Очевиднейшая натурфилософская тенденция
Диодора подчеркивается здесь ссылкой на Еврипида
(fr. 184 №), у которого тоже встречаются мысли о
происхождении всех животных и человека из первона-
чальной хаотической смеси, а также на Анаксагора, у
которого имеется в виду, вероятно, рассуждение в А 42,
В 2.

В итоге необходимо сказать, что «история» у Диодо-
ра имеет универсальное значение, начиная от космоло-
гии и мифологии, переходя через человеческую историю,
в узком смысле слова, и кончая происхождением всех
живых существ. Пластическая диалектика целого и ча-
стей неизменно проводится здесь в области всеобщего
становления и развития. Вероятно, именно так нужно
понимать замечание Диодора о своих исторических ис-
следованиях, что он в них «стремился к симметрии»
(I, 8, 10).

Остается еще много других проблем исторического
миропонимания в исторической методологии Диодора.
Однако они не входят в план настоящей работы. Мы
коснулись только некоторых наиболее существенных сто-
рон раннеэллинистического понимания изучаемой нами
терминологии. Необходимо было выдвинуть черты уни-
версализма, вечного изменения, статических и пласти-
ческих методов мышления, освобождения от мифологии,
а также черты имманентно-исторической причинности.
Ко всему этому надо прибавить также эвгемеристиче-
ские черты, отразившиеся у Диодора в изучаемой нами
терминологии.

ПОЗДНЕЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ СТУПЕНЬ
(I—V ВВ. Н. 3.)

Эта ступень отличается усложненной разработкой
как стилистической, так и идейной стороны того, что
тогда именовалось историей.

Асклепиад Мирлианский. Уже грамматик I в. до н. э.
Асклепиад Мирлианский (Вифиния) давал разработан-
ную схематику «истории», правда, не очень отличая ее
от мифологии.

Секст Эмпирик (Adv. math. I 252 сл.) пишет об этом
грамматике: «Историческую же часть он разделяет на
три отдела. Именно, по его мнению, из истории одни
являются так или иначе истинными, другие — ложными,
третьи — «как бы» истинными. При этом истинной исто-
рией является та, которая относится к фактически со-
вершающемуся; ложной — та, которая относится к вы-
мыслам и мифам; «как бы истинной» — та, которая яв-
ляется комедией и мимами. Существует, в свою очередь,
три вида истинной истории. Одна выставляет личности
богов, героев и людей; другая — местности, моменты
времени; третья — поступки. В ложной же истории
(т. е. в мифической) содержится, по его словам, только
один вид — генеалогический».

Из этого сообщения Секста Эмпирика видно, что
еще в I в. до н. э. всю мифологию с ее повествованием
о богах и героях и всякую поэтическую фантазию от-
носили к области истории наряду с реально происходив-
шими историческими событиями. А из дальнейшего из-
ложения Секста Эмпирика видно, что Асклепиад Мир-
лианский относил к истории также и толкование языко-
вых явлений 18.

Мы видим, что Асклепиад Мирлианский весьма вни-
мательно следит за классификацией тех вопросов, кото-
рые обозначаются термином «история». Формулируя

18 Ф. Муллер (De historiae vocabulo atque notions, «Mnemosy-
ne», 1926, Bd. 54, S. 251), давая указанную выше цитату из Секста
Эмпирика, не приводит того текста, на который мы сейчас указы-
ваем, а также и вообще игнорирует то обстоятельство, что «исто-
рия» рассматривается у Асклепиада как часть грамматики. Тем не
менее приведенные взгляды Асклепиада прекрасно рисуют тот ста-
тизм, который свойствен как древнему пониманию термина «исто-
рия», так и вообще разработке исторических материалов в древно-
сти.

первый раздел как то, что относится к фактически реаль-
ным событиям, он находит здесь учение о богах, героях
и людях. Второй раздел «истории» — область фантасти-
ческих вымыслов, но сюда он относит только генеало-
гии. Наконец, третий раздел — это художественное твор-
чество. Уже тут создается та схематика, которая свиде-
тельствует о внимательной разработке как идейной, так
и формальной стороны «истории», и здесь заложена
основа для позднеэллинистического понимания термина
«история».

Плутарх. Поскольку в план настоящего исследования
не входит анализ самой исторической проблематики у
древних писателей, а только употребление у них термина
«история», мы здесь не можем касаться обширных мате-
риалов из Плутарха, которые можно было бы привлечь
для характеристики фиксируемой у него сущности исто-
рического процесса. Что же касается самого термина
«история» и родственных с ним, то здесь мы распола-
гаем большим материалом, свидетельствующим как об
общегреческой семантике этой терминологии, так и о ее
позднеэллинистической специфике. Последняя бросает-
ся в глаза многочисленными сопоставлениями и проти-
вопоставлениями термина «история» с терминами, сосед-
ними по значению. У Плутарха чувствуется весьма диф-
ференцированный подход к нашей терминологии, хотя
по обычаю многих античных писателей эта дифферен-
циация отнюдь не всегда отчетливо формулируется и
выводится современным исследователем только на ос-
новании научного анализа текста Плутарха. Мы начнем
с самого элементарного значения нашей терминологии,
которое мы находили и у многих других греческих писа-
телей, и постепенно будем переходить к более сложной
и более дифференцированной семантике.

Прежде всего, изучаемая нами терминология отно-
сится у Плутарха к области чувственного восприятия и,
в частности, к области процессов зрения и рассматри-
вания. Говорится о рассматривании и распознавании
растений, приносимых в Делосское святилище (Conv.
14), о распознавании лечения болезней (Quaest. Conv.
V 7, 2), о конкретно видимом рисунке земли для чув-
ственного восприятия (Sollert. anim. 23). Факт, устанав-
ливаемый при помощи такой истории, сам тоже нередко
носит название «истории»: читаем о доказательствах не-

вероятного и противоречащего разуму факта (Quaest.
Conv. V 2, 1), об отсутствии веры в факты (там же, V7,
1), рассказы о фактах (Ргаес. ger. rei publ. 6). В даль-
нейшем этот отдельный «исторический» факт рассматри-
вается как принцип для установления истины, как ее
критерий, как то, что ее делает достоверной: «история»
придает достоверность рассуждениям (Quaest, conv.
II 9, 1); «историей» подтверждается то, что достойно
удивления (там же IV, 2, 1); о допущении существова-
ния вещей при помощи «истории», т. е. опыта (там же,
V 7, 1). Следовательно, «история» трактуется у Плутар-
ха так же, как и вообще чувственный опыт, дающий воз-
можность устанавливать факты и разбираться в них.

Далее, «история» употребляется у Плутарха и в зна-
чении рассказа и письменной фиксации; тирренская
«история» (традиция) говорит о подверженности Одис-
сея сонливости (Quomodo adolesc. poet. aud. debet, 8),
описание вида слонов или рассказ о виде слонов (De
sollert. animal. 25); рассказать, кратко осведомить о
наиболее достоверном (De defect, огас. 24); ср. Quaest.
conv. V 2, 1; у Харона Лампсакского нет истории победы
варваров над эретрийцами, но есть описание другого
факта (De Herodot. malign. 24); «историки» — чертеж-
ники географических карт (Thes. I); написать большую
часть своей книги (Dion. 11), где история понимается
как фиксация факта в самом широком смысле слова.

От чувственной и фактической достоверности через
фиксацию и записывание фактов Плутарх переходит к
пониманию истории как науки вообще: Аристипп изу-
чал рассуждения и философию Сократа (De curios. 2);
проводить время в спорах о языке, метрике и истории,
т. е. научных теориях (Quomodo adul. ab amic. internosc.
17); философия способствует знаниям «истории {факти-
ческой сущности] причины каждого предмета».

В дальнейшем, наконец, у Плутарха можно перейти
к «истории» в узком смысле слова, т. е, понимаемой в
смысле повествования о человеческих деяниях. Здесь
масса текстов, из которых Мы для примера приведем
только некоторые. Но необходимо будет подчеркнуть та-
кие высказывания Плутарха, в которых история проти-
вопоставляется соседним областям науки и знания. Го-
ворится о переходе от стихотворной истории к прозаи-
ческой, как от колесницы к пешему хождению- (De Pyth.

Orac. 24). Необходимо подражать тому великому, Что
есть в истории (Perid. 1). Историческое повествование
облагораживает душу (Perid. 12). Феофраст — знаток
истории среди философов (Alcib. 10). Плутарху принад-
лежит целый трактат «О злословии Геродота», где фи-
лософ упрекает великого историка в извращении собы-
тий, в связи с чем и термин «история» получает не толь-
ко узкочеловеческий смысл, но и смысл одиозный (на-
пример, 3, 4, 5, 7). В «Жизнеописаниях» Плутарха так-
же масса текстов, содержащих термин «история» или
родственные с ним как обозначение обыкновенной исто-
рии человеческих деяний (Num. 21, Lyc. с. Num. com-
par. 4, Timol. 10, Маг. 45, Lysandr. 25, Alexandr. 39, An-
ton. 59, Demetr. c. Anton, compar. 4, Fab. Max. 1, 16, Reg.
et impe. apopht. 29 и мн. др.).

Самым же важным является у Плутарха сопостав-
ление «исторической» терминологии с разными областя-
ми человеческой жизни, творчества и познания. К со-
жалению, Плутарх почти нигде не раскрывает этого
сопоставления в развернутом виде, а просто употребляет
термин «история» с каким-нибудь другим термином,
близким к нему. Такое употребление двух или трех близ-
ких терминов, несомненно, свидетельствует об огромной
терминологической дифференциации, которая фактиче-
ски была свойственна Плутарху, но которую он не рас-
крывал ввиду отсутствия специального терминологиче-
ского интереса. Приведем главнейшие сопоставления,
начиная с более элементарных (чувственное восприятие
и опыт), проходя через разные виды рассказа и речи и
кончая сопоставлениями с наукой, искусством и фило-
софией.

«История», прежде всего, отличается от «слухов»,
т. е. устных преданий (Sector. 1), так что у стоиков
физика нуждается как в «истории» (исследовании), так
и в опытных наблюдениях (empeirias, Stoic, repugn. 29).
Точно так же «история» не есть просто рассказ или речь:
«писатели занимаются «историей», «поэт же рассказы-
вает» (legei, Cim. 4), хотя в других случаях historecasin
и eirecasin у Плутарха употребляются почти тождест-
венно (Marcell. 30). Ср. о писателях как о «некоторого
рода красноречивых вестниках деяний» (De glor. Athen.
3). Отличается, далее, «история» и от умственного пред-
ставления (ennoia) и от образов фантазии (phantasia):

галлам и скифам лучше было бы совсем не верить в
богов, и тут же говорится, что лучше было бы не иметь
и их истории, т. е. рассказов о богах (De superst. 13).
«История» и рассказ (diegdsis) сближаются между со-
бой и в положительном смысле, когда их предметом
является нечто возвышенное и чистое (Non. posse suav.
viv. 10), равно как и «истории» вместе с «притчами»
(chreiai) у философов (Quomodo quis s. in virt. sent,
protect. 7).

Далее, «история» стоит совершенно на одной плос-
кости с наукой (mathdsis). По крайней мере, о челове-
ке высокой жизни говорится, что он одинаково зани-
мается и тем и другим (De defec. огас. 21). Сюда же от-
носится и «рассуждение» (logoi, Quaest. conv. V Prooim.),
а также в смысле доставленного удовольствия. На одной
плоскости стоят «исторические» и «поэтические» умствен-
ные искания (dzdtesis, De tuend. sanit. praec. 20). «Исто-
рия» вместе с поэтическими произведениями (poiemata)
может быть источником нравственного исцеления (Quo-
modo quis s. in virt. sent, protect. 8). Тем не менее «со-
фистический», чисто «исторический» (т. е. как бы в не-
котором смысле беспредметный или внешний) способ
мышления противопоставляется внутреннему и фило-
софскому (De rect. rat. aud. 18), но в области возвышен-
ного стиля «история», «философия» и изображение ха-
рактеров были как бы едины (De Pyth. огас 24).

Точно так же подлинная история сближается и с жи-
вописью. Лучший из «историков» тот, который свой
рассказ создает совершенно так, как живописец свою
картину (De glor. Athen. 3). «Историки» — это актеры,
так как они разделяют славу своих героев, хотя Ксено-
фонт, например, сам является для себя «историей», т. е.
сам является историческим героем (De glor. Athen. 1).
Как пчелы собирают с цветов мед, козы поедают почки
деревьев, а кабаны объедают их кору, так и читатель
поэтического произведения услаждается его «историей»,
«красотой» и строением «речи». Это значит, что история
здесь является чем-то вроде прекрасного сюжета или
идейно насыщенного рассказа (Quomodo adolesc. poet,
aud. deb. 11). В качестве резюме этического, эстетиче-
ского и философского значения термина «история» мож-
но привести следующие слова Плутарха (Alex. 1): «Мы
пишем не историю, а жизнеописания, и не всегда в са-

мых славных деяниях бывает видна добродетель или
порочность, но часто какой-нибудь ничтожный поступок,
слово или шутка лучше обнаруживают характер чело-
века, чем битвы, в которых гибнут десятки тысяч, руко-
водство огромными армиями и осады городов. Подобно
тому, как художники, мало обращая внимания на про-
чие части тела, добиваются сходства благодаря точному
изображению лица и выражения глаз, в которых прояв-
ляется характер человека, так и нам пусть будет позво-
лено углубиться в изучение признаков, отражающих
душу человека, и на основании этого составлять каждое
жизнеописание, предоставив другим воспевать великие
дела и битвы».

Таким образом, «история» занимается, по Плутарху,
не отдельными личностями и не их отдельными чертами,
даже и не их моральной жизнью, но рисует славные
деяния больших человеческих масс, используя краски
живописи, красноречие поэзии и глубокомыслие фило-
софов, обладая к тому же возвышенным характером и
воспитывая людей на примерах прошлого.

Элиан. Насколько общегреческая семантическая пест-
рота анализируемых терминов была сильна в век эллин-
ского возрождения, прекрасно показывает небольшой
трактат Элиана, характерным образом озаглавленный
«Пестрая история». Уже прочитав хотя бы несколько
страниц из этого произведения, мы сразу же убеждаем-
ся, что перед нами здесь сборник небольших рассказов
на самые разнообразные темы. При этом вполне оче-
видно, что, хотя название этой книги содержит термин
«история» в единственном числе, на самом деле «исто-
риями» автор называет именно каждый свой рассказ.
Поэтому слово «история» в заглавии произведения упо-
треблено здесь в собирательном смысле. Семантическая
пестрота этого термина, действительно, очень большая.
Здесь мы находим, например, рассказы из области фи-
зической и общей географии (III 1. 17; V 4, VI 7, VIII
11), биологии или зоологии (I 1 —15, II 40, X 3), пси-
хологии (III 10), об истории, обычаях и законах (I 20. 1,
III 24.33—34.36.45, IV 1.22, V 10.13.14.20, VI 6.17,
VIII 10), о мифологии (I 24, II 33, III 39—40, IV 26, IX
16, XII 61), философии и философах (I 23, III 16.18,
IV 13. 17, IX 10.23.26.28.29, X 16.21), искусстве, худож-
никах и поэтах (II 44, III 30—32, IV 3—4, VIII 8, IX 32),

Ь морали й моралистах (III 20.43, IV 7.14.16.24.28),
медицине и гимнастике (IV 15.25), изобретениях (III 37).
а также разного рода анекдоты и побасенки (I 47.29,
II 23.24.28, III 41, VII 6, X 19, XII 12.34.42, XIII 9. 10.
15. 46, XIV 18. 20.21.25. 40).

Во всех этих рассказах быль переплетается самым
невероятным образом с вымыслом. Тут рассказывается,
например, об известных греческих философах, поэтах и
государственных деятелях; и неизвестно, можно ли ве-
рить всем этим анекдотам или нельзя. С другой сторо-
ны, каждый рассказ у Элиана отличается остротой, со-
держит какие-то необычайные сообщения и явно рас-
считан на занимательность, на читательское развлече-
ние, на анекдотизм в широком смысле слова. Что мы
должны понимать тут под словом «история»? Это — про-
сто развлекательный рассказ, конечно, не без оснований
на историческую реальность, неожиданный, остроум-
ный, в котором острота мысли контрастирует с чрезвы-
чайной краткостью повествования. Затрагиваются самые
разнообразные стороны жизни. Природа и история вы-
ступают здесь в бесконечно разнообразном виде, не го-
воря уже о занимательности. Поэтому не будет ошибкой
сказать, что II в. н. э. возрождал не только строгость,
реализм и сдержанность классики, но также и всю ее
пестроту, которой она отличалась на своей донаучной и
пока еще чисто интуитивной и развлекательной ступени.
Элиан возрождает эту наивную любознательность ста-
ринных логографов и Геродота и делает это с таким
увлечением, которому несвойственны даже элементы
научности логографов и Геродота. «История» здесь, по-
просту говоря, есть «анекдот» или нечто вроде этого.
Диаметрально противоположную сторону классики бу-
дет возрождать уже не Элиан и даже не Плутарх, а
Лукиан.

Лукиан тоже вполне отдает дань общегреческой пест-
роте в употреблении термина «история». У него можем
встретить и совершенно неопределенное значение этого
слова, когда Лукиан называет себя «составителем исто-
рий и других сочинений» (Luc. s. asin. 55). Под исто-
рией он нередко понимает как мифологические рассказы,
так и вообще всякого рода фантастические выдумки.
«Историей» именует он роман юноши с богиней Афро-
дитой (Imag. 4, Amor. 15), а также исчезновение воды

в Гиераполе и деятельность Девкалиона (Syr. d. 12—
13). Свое повествование о сирийской богине Лукиан
тоже называет историей (там же, 11). Имеется у Лукиа-
на целый трактат под названием «Правдивая история»,
насыщенная самыми невероятными фантастическими
образами. Рассказы о самых обыкновенных событиях
тоже «история», как, например, рассказ о собственном
сновидении (Macrob. 1); таков же и рассказ о посвя-
щении Анахарсиса в мистерии (Scyth. 8). В других
случаях Лукиан ближе к более узкому пониманию наше-
го термина, ближе к истории в собственном смысле это-
го слова, например, когда он говорит об истории рим-
ских царей (Macrob. 8) или называет труд Геродота
«историями» (Herod. 2), которые, по его сообщению,
сам Геродот распевал на олимпийских состязаниях
(там же, '!). В этих случаях у Лукиана тоже отнюдь
не всегда проводится разница между историей и мифо-
логией: к истории, например, относятся у него не только
Александр, сын Филиппа, и Пирр, но также и Агамем-
нон и Ахилл (Hipp. 1). Иной раз под историей пони-
маются разного рода полуисторические, полуанекдоти-
ческие рассказы, как, например, иллюстрация значения
здоровья (Laps. 7). Наконец, и свои собственные худо-
жественные образы и наброски Лукиан также называет
«историями». Такова «история» о лжепророке Алек-
сандре (Alex. 1) или «О философах, живущих на жа-
лованье» (Apol. 3). Однако вся эта пестрота значения
слова «история» не идет ни в какое сравнение с тем
подлинным и настоящим пониманием этого слова в од-
ном замечательном трактате, к которому мы сейчас и
перейдем.

Несмотря на свое постоянное многословие и ритори-
ку, иной раз переходящую в беспредметную болтовню,
Лукиан четко проанализировал античный термин «исто-
рия», именно в значении его как «история» в узком
смысле слова, сохранившемся за ним, также и те его
особенности, которые необходимо считать по преимуще-
ству античными. Ему принадлежит небольшой, но
весьма содержательный трактат под названием «Как сле-
дует писать историю». Здесь его вовсе не интересуют
разнообразные технические стороны составления исто-
рии, например, ее язык, или ее план (6), но исключи-
тельно только сама сущность дела. И здесь этот антич-

10 Вопросы классической филологии

145

ный говорун очень обстоятелен и последователен. Сна-
чала он говорит о том, чего должны избегать историки,
а затем уже о том, что они должны преследовать в по-
ложительном смысле.

Историк, прежде всего, должен избегать похвал по
адресу всяких начальников и полководцев. История не
имеет ничего общего с похвальным словом (7. 11 —13,
ср. с 59). И вообще история не есть поэзия, если иметь
в виду все свойственные этой последней украшения,
преувеличения и стилистические заимствования со сто-
роны (14—17). То и другое имеет свои собственные и
вполне специфические законы (8.). Поэтому историю
нельзя делить на то, что полезно, и то, что привлека-
тельно или изящно. История вовсе не нуждается в этом
последнем, хотя при соблюдении меры (metron) она
вполне может быть и привлекательной и изящной, и да-
же содержать похвалы (9). Геракл не нуждается в жен-
ском платье и в. женских украшениях, не нуждается он
и в женской работе, как это мы знаем из мифов о его
пребывании у Омфалы (10). История не естьта’кжеи фи-
лософия, так как она основывается не на силлогизмах, но
па реальных фактах (17). История, далее, не есть ни
мифология, ни фактологическое описание быта, проис-
шествий или картин природы, взятых самостоятельно,
как самоцель или пусть даже и вполне исторических
событий, но слишком разрисованных, преувеличенных и
рассчитанных на сильное впечатление у читателей (18,
20—21) с использованием пестрого состава старинных
возвышенных или пошлых прозаических словесных вы-
ражений (22). История также не преследует задач эф-
фектного сочетания противоестественных элементов,
свойственных природе и обществу (23) или основанных
на неточном знании предмета (24), или на собственном
безвкусном воображении (25—26).

В противоположность всему этому историк должен
изображать то, что является главным и существенным,
и не задерживаться на мелких предметах. Изображая
розу, мы должны изображать именно ее, а не те шипы,
которые ей свойственны (27—28). Далее историк свои-
ми глазами, а не только по слухам должен наблюдать
все, что относится к данному событию, как, например,
разнообразное оружие во время изображаемого им боя
(29, 37, 47). Размеры частей исторического исследова-

пия должны соответствовать важности и масштабам
изображаемых событий (30). Не нужно додумывать до
конца те события, которые еще не кончились, и не нуж-
но помещать эти домыслы в свою историю (31); не нуж-
но также и гордиться знанием многочисленных источни-
ков (32). Нужно уметь из двух противоположных суж-
дений выбирать какое-нибудь одно, отбрасывая другое
и не путая его с первым (32),

Два основных достоинства отличают настоящего
историка — государственное чутье и умение излагать,
причем первому нельзя научиться, поскольку оно дается
от природы, второе же можно развить путем упражне-
ний (34). Поэтому всякая теория истории имеет лишь
относительное значение. Она может воспитать историка,
но не создать его (35). Подлинный историк всегда сво-
боден, никого и ничего не боится и совершенно справед-
лив в своих оценках (38). «Единственное дело истори-
ка— рассказывать все так, как оно было... общий инте-
рес будет ему ближе, и истину он поставит выше личной
вражды и любимого человека не пощадит. Это одно,
как я сказал, является сущностью (idion) истории»
(39—41).

Дает Лукиан наставления и о внешней стороне исто-
рического сочинения. Суждения историка должны быть
меткими, богатыми своей мыслью; а его язык должен
быть достойным образованного человека (43). Не долж-
но быть непонятных слов, но историк также должен
избегать и слов слишком обыденных и пошлых. Словес-
ные украшения возможны, но они не должны быть че-
ресчур искусственными и надоедливыми (44). Поэзия
в истории возможна, но она должна быть здесь умерен-
ной и сдержанной, не заслоняющей истину предмета
(45). Соразмерность и середина — главные особенности
языка историка. Ритм будет приятен, но не нужно все
писать обязательно в ритмах, как это делает поэзия (46).
В историческом сочинении должен быть четкий остов и
мерная распределенность в нем украшений (48), что
приведет в дальнейшем к всестороннему изображению
события вместо подчеркивания только отдельных его
сторон (49), а это возможно только благодаря строго
проводимой мере общих изображений (50). Ум истори-
ка— это точное и совершенно неприкрашенное, ничем
не искаженное изображение событий, т. е. их верней-

Щеё зеркало. Историк есть художник, но все его
художество заключается только в обработке материа-
лов для точного воспроизведения действитель-
ности (51).

Предисловие в историческом сочинении должно со-
гласоваться с дальнейшим изложением, а не иметь
самостоятельного значения, как это бывает у ораторов
(52—54). Переход к изложению должен быть «плавным
и не резким», а само изложение «должно течь гладко и
ровно, всегда одинаково, без скачков вверх и вниз».
«Пусть историк все расчленит и окружит, а затем лишь,
закончив одно, переходит к дальнейшему». Везде тут
одно должно вытекать из другого и не оставаться в изо-
лированном виде (55). Краткость (56), сдержанность,
ясность и неотвлекаемость в сторону (57), соответствие
речей тем, кто их произносит (58), сдержанность толко-
вания мифологии без уклонения в ту или иную односто-
ронность (60), абсолютная правдивость и свобода от
славолюбия (64), и, наконец, расчет не на преходящие
интересы данного момента, но на истину для будущего
н вечного (62—63)—вот в чем заключаются основные
черты подлинного исторического исследования и вот ка-
кова задача подлинного историка.

В греческой литературе едва ли можно найти такой
трактат, который, подобно Лукиановскому очерку, так
четко и красноречиво рисовал бы задачи исторической
науки и притом с употреблением именно термина «исто-
рия». Лукиан весьма удачно отграничивает историю от
всяких других литературных жанров. Она — и не поэ-
зия, и не риторика, и не мифология, и не буквальное
воспроизведение действительности, но также и не
полет свободной фантазии, не эффектное сочетание того,
что в жизни так не сочетается; она и не философия. Она
есть изображение того, что фактически было в истории.
Правда, здесь сказывается ограниченность общей антич-
ной мысли, поскольку эта последняя далеко не всегда
в отчетливом виде доходила до определения того, что
такое факт, и особенно, что такое исторический факт.
Лукиан неясно представляет себе, что само установле-
ние самого простого исторического факта уже требует
определенной теоретической позиции, с точки зрения
которой и устанавливается факт. При одном подходе
данное событие есть действительно факт, а при другом

подходе оно является фактом несущественным или даже
вообще не есть факт.

Однако не будем требовать от Лукиана того, что в от-
четливой форме не могла дать и вся античность. Тут
важно желание опираться на факты и желание быть
объективным. А также не будем осуждать Лукиана и за
то, что содержанием истории является у него только
одна военно-политическая жизнь, или за то, что у него
нет самого принципа исторического развития. Ведь это
является особенностью античной историографии вообще,
поскольку она выражена в самом термине «исто-
рия».

Историзм заменяется у Лукиана — и это тоже на ан-
тичный манер — чисто классическим подходом как к изо-
бражаемой исторической действительности, так и к тому,
кто ее изображает. Изображаемая действительность, по
Лукиану, должна предстать в виде соразмерного целого,
в котором никакая мелочь не затемняет целого и дру-
гих частей, в котором все одно другому соответствует и
в котором рассказано нисколько не больше того, что
было в действительности, но и не меньше. Все тут долж-
но звучать плавно, последовательно, мерно, закруглен-
но. Все тут должно быть существенно, но эта существен-
ность должна быть выражена красиво, изящно, без от-
ступлений в сторону, так что в этом смысле историк
есть самый настоящий художник.

Сущность исторического явления и само это явление
должны предстать у историка в виде нерушимой гармо-
нии, свободные от всяких симпатий и антипатий, от вся-
кого развлекательства при чтении, от похвальбы знанием
источников, от пресмыкательства перед сильными людь-
ми, Трудно сказать, где тут у Лукиана история, где ху-
дожественное произведение, где философия и где верней-
шее отражение действительности. В анализе историогра-
фических методов все это совместилось у Лукиана в одно
единое и нерушимое целое. И все это невозможно на-
звать иначе как пластикой исторического процесса, одна-
ко не такой бессознательной и как бы инстинктивной, что
можно найти у многих греческих писателей, но пластикой
вполне осознанной, методологически разработанной и
отчетливейшим образом противопоставленной всяким
другим методам мысли, словесного творчества и художе-
ственного обобщения.

Систематическое развитие семантики

Рассмотрение древнегреческой терминологии, связан-
ное с древнегреческим словом «история», до сих пор
проводилось нами в историческом плане. Сейчас необ-
ходимо дать себе отчет также и в систематическом раз-
витии соответствующей семантики. До нас оно тоже под-
вергалось рассмотрению, хотя и недостаточно. Главней-
шее значение наших терминов можно найти уже в боль-
ших словарях. Так, например, Папе уже отмечает и
значение «исследование», и значение «наука», и «рас-
сказ на основании пережитого опыта», то же и в сло-
варе Пассова. Терминологические наблюдения имеются
также и в работе Муллера (ук. соч.) и в работе
Р. Scheller, De hellenistica historiae conscribendae arte.
Lips. 1911. Diss., хотя обе эти работы заняты больше
исследованием античного понятия «история», чем иссле-
дованием терминов. Более подробно мы коснемся двух
авторов.

К. Койк. В своей диссертации 19, посвященной терми-
ну «история», этот автор дает систематический обзор
интересующей нас семантики (ст. 6—8). Приводя неко-
торые тексты для примера и не перечисляя их целиком,
К. Койк правильно исходит из основного значения гре-
ческого термина «история» как связанного с представ-
лением о зрительном восприятии, достигающем значе-
ния «свидетельство». В догматической форме эту исход-
ную семантику он фиксирует чаще всего у Эсхила, реже
у Софокла и еще реже у Еврипида.

На этом основном значении слова «история», по
К. Койку, вырастают три таких значения: 1) знание,
которым кто-нибудь обладает на основании собственно-
го переживания событий; 2) знание, которое кто-нибудь
выработал при помощи собственного исследования,
3) постепенное исследование предмета, которым закан-
чивается наука, научное исследование, анализ чего бы
то ни было, т. е. сама наука или сам анализ. Отсюда
вытекает употребление нашей терминологии и в отдель-
ных научных областях: 1) научное исследование госу-
дарственной деятельности, историческое знание, исто-

19	К. К е и с k. Historia. Geschichte des Wortes end seiner Bedeu-
tungen in der Antikc und in den romanisclien Spraehen. Enisdctien,
1934.

риография; 2) философия, философское знание; 3) есте-
ствознание, т. е. описание вещей и отношение в приро-
де. Дальнейшее развитие терминологии приводит уже
к представлению о письменной фиксации исторических
событий и соответственно к тому или иному научно-
критическому исследованию исторической области. Од-
нако таким научно-критическим пониманием термина
«история» греки отнюдь не ограничились. Этим терми-
ном у них часто обозначался вообще всякий рассказ,
независимо от его соответствия той или другой истори-
ческой реальности и его правдоподобия.

Возражать против такого рода краткого семантиче-
ского образа, конечно, не приходится. Указанные К. Кой-
ком значения термина «история» вполне наличны в гре-
ческом языке и были известны задолго до К. Койка. Он
сам ссылается на Б. Снелля20, Шеллера и Муллера.
Можно сетовать только по поводу того, что К. Койк
миновал массу промежуточных значений термина «исто-
рия» и вообще отказался как от исторического исследо-
вания нашей терминологии, так и от ее систематизации.

А. Тойнби. Известный английский историк А. Тойнби
в своей хрестоматии по греческим историкам 21 не зани-
мается специально греческой исторической терминоло-
гией, но в числе прочего предлагает ряд категорий, ко-
торые, по его мнению, характерны для греческой исто-
рической мысли (стр. 99—168), а также касается вопро-
сов, относящихся к искусству историка, т. е. к технике
и критическим методам исторических исследований
(стр. 169—197). В качестве основных категорий истори-
ческого мышления у греков А. Тойнби выставляет: из-
менчивость или превратность исторических явлений (на-
пример, сравнение жизни людей с листвой у Гомера —
II. VI, 146—149), смертность (у Геродота, VII, 44—46),
изменчивость (в связи с македонским игом в изображе-
нии Полибия — XXIX, 21 и в связи с римским игом —
VI, 57), круговорот времени (у него же—VI, 52, 10—54,4),
исполнение древних предсказаний в связи с гибелью
Карфагена (у того же Полибия — XXXVIII 22) и Ри-
ма (у Прокопия — V 22). Далее Тойнби говорит об урав-
нивающей всех смерти у Плутарха (Pomp. 77—80), о че-

20	В. S п с 1 1. Die Ausdriicke liir den Begrifi des Wissens in der
vorplatonischen Philosophic. Berlin, 1924.

21	A. Toynbee. Greek historical thought. N. Y., 1952.

ловеческой гордости, которая сталкивается с завистью
богов и непреложной судьбой (например, о мудрости Со-
лона у Геродота — I 32—34 или о Поликрате — у него
же III 39—43, 122—125), о последствиях справедливых
и преступных деяний по Эсхилу в «Агамемноне» (750—
781), о непреложности и неожиданности божественных
решений по Геродоту (VII 10); об уничтожении афин-
ского флота при Эгоспотамосе (по Ксенофонту Hell
II, 2); о римской богобоязненности (у Полибия — VI
56); о непонятности божества для человека (у Проко-
пия— V 3, 5—8); о развитии, куда относятся и такие
более частичные категории, как: вырождение (например,
учение о пяти веках у Гесиода), прогресс (в знаменитом
стасиме из «Антигоны» Софокла), колесо существования
(Plat. Politic. 269 С—274 D), циклы цивилизации (Plat.
Tim.— 21 В—23 С), непрерывность (Polib. Ill 31 сл.).
универсальность (там же, V, 31, 6—33), единство (там
же, VIII 21) истории; закон и причинность (например,
детерминизм у Геродота passim) или всемогущество за-
кона (у Геродота — III 38), или причинность в связи с
сущностью истории (у Полибия — XI 19), предзнамено-
вания (у Геродота, VI 98); историческая обстановка
в связи с характером героев (у него же — IX 122), в свя-
зи с политикой у Гиппократа в трактате о влиянии ат-
мосферы, воды и обстановки (гл. 16) и в связи с расой
(там же, гл. 24). Далее речь идет об исторических зако-
нах в связи с опустошением Аттики у Платона (Crit. Ill
А—D); о ближайших и отдаленных причинах у Полибия
(XXII, 8); о философском утешении, по Марку Аврелию
(II, ;17), о Египте как колыбели цивилизации (Геродот—
II, 48—58), о социальном эффекте греко-персидской вой-
ны у Диодора Сицилийского (XII, 1—2), о чуме в Афи-
нах у Фукидида (II 47—53); о египетском происхожде-
нии волхвов у Геродота (II 104 сл.), о кастах (II 164—
168), о происхождении греческого алфавита (V, 58—59),
о предательстве Алкмеонидами Афин (VI, 121—124) и
о предательстве аргивянами Эллады (VII 148—152), о
спасении Эллады афинянами (VII 139), о влиянии на
историю морского флота у Псевдо-Ксенофонта (Athen.
Polit. 2, 2—8 и'll—46).

Все эти категории исторического мышления греков
сами по себе очень важны и приводимые к ним у А. Тойн-
би греческие тексты весьма 'интересны. Их, конечно, не-

обходимо иметь в виду всякому филологу, который за-
нимается исторической терминологией греков. Однако
на вопрос о том, существенны ли эти категории для
исторического мышления греков и даны ли они здесь
достаточно полно, должен ответить историк, а не фи-
лолог. Филолог же должен иметь подобного рода тек-
сты, не связа1нные прямым образом с исторической тер-
минологией, только в виде более или менее отдаленного
фона для своих исследований. Субъективизм и возмож-
ная произвольность в подборе категорий и текстов у
А. Тойнби подлежит также критике историков.

Общие замечания о семантическом развитии терми-
нов. Филологическое исследование термина должно ис-
ходить прежде всего из его этимологии. Это не значит,
что этимологическая семантика данного термина долж-
на повсюду оставаться неизменной. Очень часто конкрет-
ное значение термина уходит так далеко от корня сло-
ва, лежащего в основе термина, что становится совер-
шенно неузнаваемым. Если мы возьмем такой термин,
как «метафизика», то обычное философское значение
этого термина не имеет ничего общего с тем первона-
чальным представлением, которое легло в основу этого
термина (т. е. сочинение Аристотеля, помещенное в со-
брании его трудов после «Физики»), Тем не менее не-
которого рода семантический оттенок корня соответству-
ющего слова так или иначе все же чувствуется во всех
самых отдаленных значениях данного термина. Даже и
в приведенном примере с термином «метафизика» во
всех значениях этого термина все же остается оттенок
чего-то нефизического. Относительно греческого языка
нужно сказать, что его философские термины очень ча-
сто представляют собой не что иное, как обновление по-
тускневшего значения именно корня соответствующего
слова.

Тоже самое можно сказать и о термине «история».
Этот термин, рассматриваемый именно как термин, в не-
которых случаях ушел так далеко от своего корневого
значения, что уже трудно бывает заметить и тот зритель-
ный момент, который составляет первую часть этого
термина, и тот момент действующего субъекта, который
мы установили во второй части этого слова. И все же
до самых последних дней античности и зрительность,
и познавательность, выражаемые этимологией этого ело-

ва, дают о себе знать и накладывают свой специфиче-
ский отпечаток даже в самом отвлеченном значении это-
го термина. Поэтому будет целесообразным все же нс
забывать этимологию этого слова и включить ее, пусть
в 'Сильно модифицированном виде, в систематическую
семантику термина,

С самого начала должно быть ясно, что чистая
зрительность и ее соединение с мыслительно-познава-
тельным моментом, конечно, есть достояние более ран-
них периодов культурного развития Греции, поскольку,
чем больше растет культура и цивилизация, тем меньше
сознание и мышление опирается на зрительные и непо-
средственно-познаваемые факты и тем больше стремит-
ся к абстрактному, рассудочному, разумному и вообще
научному восприятию действительности и такому же
употреблению слов. Поэтому нисколько не удивительно,
что большая часть значений термина «история» отли-
чается именно приматом познавательное™ над простой
зрительностью или над соединением простой зрительно-
сти с непосредственно-познавательными актами.

Мы считаем прежде всего целесообразным выделять
в изучаемой нами терминологии примат зрительного мо-
мента над мыслительно-познавательным; далее, мы вы-
деляем привхождение познавательного момента и из-
вестное равновесие между моментами зрительным и
мыслительно-познавательным; и, наконец, мы должны
констатировать большое количество таких значений тер-
мина, в которых господствует примат мыслительно-по-
знавательного момента над зрительным.

Примат зрительного момента. Что касается примата
зрительного над мыслительно-познавательным, то, не-
смотря на свою архаичность (вероятно, чем дальше
в глубь истории, тем он был сильнее), в изученных нами
текстах он все же попадается в достаточно ярком виде.
Когда объявляется, что Менелай видит (historei) луч
солнца вместо того, чтобы сказать «Менелай жив»
(Aesch. Agam. 876), то примат зрительного над мысли-
тельно-познавательным моментом сам собой бросается
в глаза. То же самое нужно сказать и о тексте, где го-
ворится, что Орест увидел (existoresan) дорогу. То же —
и о рассматривании (historese) растений (Plut. Conv.
14) в зрительном смысле. Навспфан (В 2) понимает ис-
торию как вымысел, по обоснованный фактами.

Равновесие зрительного и мыслительно-познаватель-
ного момента. Это равновесие тоже наблюдается доста-
точно часто. Когда Аристотель употребляет термин
historicos в отношении рассматривания рыб (Arist. De
gen. anim. Ill 8, 757 b 35), то он имеет в виду как раз
соответствие внешнего вида рыб их зоологической сущ-
ности. Когда рассказывается о каких-нибудь реально
виденных событиях, то такой рассказ нередко называет-
ся historia (Soph. Oed. R. 1150, 1156, Trach. 397, 404,
415; Eur. Heraclid. 666, Andr. 1124, Ion 513; Herod. II
118, 119). «Историей» называется также у Геродота
пытливое разузнавание на основании кем-то увиденного
(Herod. II 19, 3 113, 1); увиденное очевидцем часто в
противовес услышанному из расспросов (II 29), свиде-
тельство на основании увиденного и услышанного (He-
rod 1), которое в равной мере используется Геродотом
в своем повествовании. Везде здесь мы встречаемся с
рассказом, основанным на чувственном восприятии и
соответствующим повествуемому. Следовательно, здесь—
равновесие чувственного и мыслительно-познавательно-
го момента. Однако это равновесие относится по преи-
муществу к теоретической области, т. е. к области мыш-
ления и познавания.

Но «история» как равновесие в практическом смысле
слова тоже заслуживает быть отмеченной в нашей се-
мантической системе. Здесь тоже много разных оттен-
ков. Istor или histor может означать «искусный» (Hes.
Opp. 792), причем здесь имеется в виду просто умный
человек. У Гомера (II. XVIII 501, XXIII 486) слово istor
нужно понимать как «арбитр», т. е. как «человек», кото-
рый вполне объективно и как бы равновесно учитывает
интересы двух спорящих сторон. Момент равновесия
между тем, что видит этот человек, и как он судит об
увиденном, чувствуется здесь весьма отчетливо.

Еще более жизненное равновесие, выражаемое
нашими терминами, чувствуется там, где Исократ (Ра-
nath. 246) рекомендует сочинять речи с целью воспиты-
вать граждан, причем в эти речи, по его мнению, долж-
на входить и «история». Эта «история» объединяется
здесь и с другими, весьма разнообразными, элементами
речи.

Наконец, равновесие зрительного и мыслительно-
познавательного элемента необходимо находить и в та-

ких значениях нашей терминологии, где имеется в виду
художественное творчество, поскольку всякое художест-
во всегда отмечается равновесием и гармонией своих
элементов. Вот почему в гомеровских гимнах (Homer.
Hymn. XXXII, 2) музы называются histores в пении.
Сюда же относится и очень частое в античности отожде-
ствление истории с мифологией. Оно характерно и для
ранних логографов и для логографов эллинистического
периода.

Примат мыслительно-познавательного момента. Эмпи-
рическое исследование показывает, что зрительный
момент вообще никогда не выпадал из греческого пони-
мания изучаемой нами терминологии. Поэтому даже
тогда, когда мыслительно-познавательный момент дохо-
дил до степени научного метода, как это было в элли-
низме, зрительный момент все же оставался, хотя иной
раз и на втором месте. Уже у трагиков и Геродота
«история» означает вопрошание или допрос, искание,
узнавание, нахождение. У Гераклита (В 129) «история»
понимается даже как многознайство. Очень показателен
в этом отношении Полибий, который требует от «исто-
рии» и определенного метода (IX, 2, 5), и определенного
теоретического исследования (XII 4 С, 3) и критическо-
го анализа фактов (XII 4 С, 4), и доказательного выяс-
нения, причем всех фактов (III 32, 6), и логической не-
обходимости исторических конструкций (II 37, 3; III 1,
3; IV 40, 1). И тем не менее «история» всегда для него
есть некое «зрелище» (III 1, 4; IX 21, 14); и для него
глаза — всегда лучшие свидетели, чем уши (XII 27, 2).
Такой же примат мыслительно-познавательного момен-
та над зрительным мы находим и у Диодора Сицилий-
ского, но характерным образом «история» и мифология
также и у него почти не различаются: «История» отож-
дествляется с наукой также и у Плутарха, хотя ни у ко-
го, как у него, термин «история» получает самое обык-
новенное зрительное и обывательское значение. То же
находим и у Лукиана.

Предметное значение. Это предметное значение уже
часто попадалось нам в предыдущих семантических раз-
делениях. Однако весьма любопытно отметить тот труд-
но представляемый для нас факт, что греческий термин
«история» в предметном смысле обозначает: 1) реши-
тельно все факты, которые существуют как реально воз-
156

МоЯснЫе и как выдуманные; 2) всякие возможные воп-
росы, допросы, суждения, решения; 3) свидетельства,
рассказы, анекдоты, басни и мифы; 4) науку, и притом
самую разнообразную,— биологию, психологию, медици-
ну, военно-политическую историю, научную теорию; так-
же нередко «история» сближается и с искусством (поэ-
зией, живописью, театром) шли с книгой. Такое универ-
сальное значение термина «история» не может не
обращать на себя нашего внимания и, конечно, требует
соответствующего объяснения, которое само собой выте-
кает из предложенного у нас выше анализа. Именно
греки так глубоко сближали зрение и мышление, чго
готовы были соответствующий термин с обозначением
того и другого употреблять решительно во всех областях
жизни и творчества, науки и искусства. Некоторый пе-
ревес издавна оставался, однако, за исторической нау-
кой, для которой термин «история» применялся более
охотно и часто. И все же, как мы уже установили, до
последних дней античности, когда термин «история» уже
более или менее закрепился за историческим исследо-
ванием в нашем смысле слова, бесконечно разнообразная
семантика термина «история» давала себя чувствовать
на каждом шагу. Поэтому 'тот, кто захотел бы опреде-
лить античное понятие истории в нашем смысле слова,
тот меньше всего получил бы от изучения текстов с тер-
мином historia. Однако окончательное решение этого
вопроса при настоящем состоянии филологической нау-
ки не может быть получено в полном виде. Это возмож-
но только с привлечением решительно всех греческих
авторов, употребляющих термин historia, и после исчер-
пывающего изучения того, что греки понимали под исто-
рией, независимо от этого термина и при помощи уже
совсем иной терминологии.

Наконец, многого нужно ожидать также и от изуче-
ния латинского термина historia, которое до сих пор в
исчерпывающем виде еще не предпринималось.

к. п.
ПОЛОНСКАЯ

НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ
КОМПОЗИЦИИ КОМЕДИЙ ПЛАВТА

За 70 лет, прешедшие со времени появления книги
Ф. Лео 1 о Плавте, плавтоведение проделало большой
путь. У нас имеются теперь достаточно прочные основа-
ния для того, чтобы судить о соотношении греческих и
римских элементов в творчестве Плавта, о его близости
к греческим образцам, не противоречащей, однако, глу-
боко народной, чисто римской его основе. Главные этапы
этого пути намечены после Лео Эд. Френкелем2, Яхма-
ном 3. В последние годы Таладуар 4 и Перна 5 много сде-
лали для понимания комических приемов Плавта.

Но все еще принято говорить о несовершенстве ком-
позиции его пьес, о недостатках, являющихся результа-
том неумелой или небрежной контаминации. Хотя не все
комедии Плавта написаны в одном ключе и степень со-
четания серьезных и комических элементов в разных
пьесах различна (см., например, «серьезные» комедии
«Пленники», «Шкатулка», «Кубышка»), однако от ха-
рактера греческих оригиналов зависит лишь общее на-
строение каждой пьесы. В целом же все комедии Плавта
обладают своими, только им присущими композицион-
ными особенностями (не 'недостатками, а именно осо-
бенностями!), которые в неменьшей мере, чем язык пи-
сателя и специфический характер его масок, обнаружи-
вают его близость к народному театру вообще, в
частности — к италийскому шутовскому театру и более
конкретно (хотя из-за недостатка материалов это труд-
но доказуемо), к осско-римской ателлане или, может
быть, к южноиталийским играм флиаков.

1	Fr. L с о. Plautinische Forschungen. Berlin, 1895.

2	Е. Fraenkel. Plautinisches in Plautus. Berlin, 1922.

3	G. J a c h m a n n. Plautinisches und Attischcs. Berlin, 1931.

4	В. A. T a 1 a d о i r e. Essay sur le comique de Plautc. Monaco,
1956.

5	R. P e r n a. L’Originalita di Plauto. Bari, 1955.

Анализ мотивов и ситуаций в пьесах Плавта, их
чередования, внутренней связи, а там, где это возмож-
но,— сравнение с греческими комедиями, содержащими
сходные мотивы, указывает на некоторые закономер-
ности плавтовой композиции, дает представление о прин-
ципах его поэтики н тем самым помогает раскрыть со-
держательную сущность римской комедии.

В греко-римских комедиях, сюжетом которых яв-
ляется освобождение девушки, интриге обычно предше-
ствует несколько сцен. Иногда пьеса открывается рас-
сказом молодого человека о своей любви; при этом
юноша просит собеседника о помощи, и тот (чаще всего
это раб, иногда парасит, пли же другой юноша, прия-
тель первого) предлагает план освобождения возлюб-
ленной молодого человека. Если судить по единственно-
му образцу такого рода в греческой новоаттической
комедии — «Ненавистнику» Менандра, то можно пред-
положить, что сцены эти были довольно лаконичны,
внутренне мотивированы и носили служебный характер,
поскольку были необходимы для интриги и для общей
характеристики персонажей.

Действительно, первая сцена «Ненавистника»
(между молодым человеком и параситом) содержит
только 30 стихов (7 пар реплик). Первая пара — воп-
рос Хэрея и подтверждение Сострата — заключает в
себе всю экспозицию: оказывается, юноша Сострат, от-
правившись на охоту, увидел девушку, дочь местного
земледельца, и влюбился в нее. Сострат просит Хэрея о
помощи (3-я реплика) и сообщает, что он уже послал
в дом, где живет девушка, чтобы разузнать подробнее
обо всем, что касается предмета его любви (5-я и 6-я
реплики). В промежуточных репликах (2-я и 4-я) Сост-
рат выражает свои чувства. Он говорит о том, что попал
в беду, что огорчен, что, пожалуй, поступил необдуман-
но, послав раба, и сетует на его задержку. Упоминание
о рабе здесь не необходимо, но оно подготавливает и
мотивирует следующую сцену с «бегущим рабом» —
Пиррией. Хэрей же отпускает в беседе с Состратом
только одну шутку, а затем спокойно и серьезно, хотя и
не без тени хвастовства, присущего иногда этой маске,
говорит о своем умении улаживать любовные дела и,
между прочим, высказывает один афоризм о любви.
Здесь можно было бы ожидать, что помощник юноши

Предложит план освобождения девушки, но этого нс
происходит (да и ситуация для этого еще не подготов-
лена), и возникает новый, характерный для многих пьес
мотив — вбегает запыхавшийся раб Пиррия, который
спасается бегством от преследований «ненавистника»
Кнемона, отца девушки. Появление Пиррии отлично мо-
тивировано, а рассказ об опасности, грозящей молодому
человеку, содержится уже в следующей сцене
(70 строк). Быстрый темп речи, естественный для бегу-
щего, .и его взволнованность передаются через усечен-
ные (антилабические) стихи, причем в очень коротких
первых шести репликах Пиррия призывает бежать и
сообщает, чем вызван его страх, в следующей—дает
оценку своему преследователю, говорит о том, что сам
он, убегая, поранил себе пальцы на ногах, и только на
8-й реплике переводит дух и начинает рассказ, который
поддерживается репликами собеседников. Эпизод завер-
шается отказом Хэрея помочь Сострату.

Следующая сцена вводит Кнемона — главного героя
комедии, к встрече с которым публика уже подготовле-
на Пиррией. Зрители видят, в чем заключаются особен-
ности его маски. Это человеконенав|истнический1 антисо-
циальный характер. Для его раскрытия понадобились
небольшой (12 строк) монолог и такая же диалогиче-
ская сценка с Состратом.

Предшествующая интриге часть завершается реше
нием Сострата призвать на помощь раба Гету, а непо-
средственный толчок интриге дает известие о том, что
ведро, которое в дальнейшем будет поводом для разных
событий, упало в колодец.

Рассмотренные сцены содержат экспозицию и долж-
ны выявить помощника юноши (функции раба реали-
зуются в двух масках—.парасита и бегущего раба), но,
как это ни необычно для комедии, собеседники юноши
не будут его помощниками. Здесь же появляется и Кне-
мон — главный герой комедии. Мотив любви юноши не-
сколько обособлен, ничем не осложнен. Сцена появления
Кнемона тоже не содержит важных для развития сюже-
та моментов, она очень выразительна драматургически,
сообщает действию необходимую полноту, обостряет
ожидание интриги и, следовательно, не может рассмат-
риваться как нейтральная. Общий объем всех четырех
сцен невелик (135 строк), он в четыре раза меньше ос-

цовной, содержащей интригу части комедии, порядок
этих сцен внутренне мотивирован и не допускает ника-
ких перестановок; здесь нет ни вставок, ни изолирован-
ных эпизодов. Композиция сцен простая, линейная.
Сострат ведет себя весьма сдержанно, он лаконичен, не
лишен сознания собственного достоинства, готов действо-
вать самостоятельно, хотя и не скрывает своей заинте-
ресованности в помощниках.

Все это, по-видимому, характерно для композиции
пьес Менандра, придающего большое значение этиче-
скому моменту. Он не осложняет свои 'комедии ничем не-
посредственно к действию не относящимся, тщательно
мотивирует ту, а не иную последовательность сцен и по-
явление каждого действующего лица 6.

Анализ сходных мотивов и ситуаций у Плавта пока-
зывает принципиальное отличие композиции его пьес.

Рассказом юноши о своей любви и планом раба (или
парасита), который должен помочь ему добиться успеха,
открываются три комедии Плавта («Куркулион», «Пу-
ниец» и «Псевдол»), Все три имеют одинаковую завязку
и сходную интригу. В «Пунийце», правда, две интриги:
первая имеет целью наказать сводника, скрывающего у
себя возлюбленную молодого человека, задача второй —
освобождение девушки; в «Куркулионе» надо освобо-
дить девушку, находящуюся у сводника, но уже про-
данную воину, а затем — доказать ее благородное
происхождение. В каждой из этих пьес обе задачи ре-
шаются последовательно и друг от друга не зависят.

«Псевдол» построен сложнее, так как здесь одновре-
менно разворачиваются две интриги и решается не-
сколько задач: раб должен добыть деньги у отца и осво-
бодить девушку от сводника, у которого она находится,
а для этого надо обмануть посланного воином за девуш-
кой слугу Гарпага. Мотива узнавания в этой пьесе нет.

Во всех этих трех комедиях часть, предшествующая
интриге и по содержанию равная рассмотренным четы-
рем сценам «Ненавистника», содержит по шесть сцен;
соотношение их объема с объемом центральной, содер-
жащей интригу и узнавание (или вместо узнавания вто-
рую интригу), частью следующее:

6	Особенности финала «Ненавистника», противоречащие этим
наблюдениям, должны быть предметом специального исследования.

11 Вопросы классической филологии

161

название пьесы	до интриги	интрига	узнавание или 2-я  интрига
« Куркулион» «Пуниец» «Псевдол»	370 строк  485	»  600	»	200 строк  200	»  735 »	140 строк  420 (прибл.)

Самой интриге в большинстве случаев у Плавта от-
водится сравнительно небольшая часть пьесы. Только в
«Псевдоле» она осложнена, расширена, содержит и от-
ступления и вставные эпизоды. Но во всех пьесах пред-
шествующие интриге сцены значительно разрослись.
При этом информация, содержащаяся в них, невелика,
как правило, ее дают только две сцены: первая, как это
было и в «Ненавистнике», и последняя или предпослед-
няя.

Во всех трех пьесах Плавта первая сцена близка по
содержанию к Менандру, но стилистически резко от него
отличается. И дело не только в том, что в римских ко-
медиях эта сцена значительно увеличена, по сравнению
с соответствующей частью «Ненавистника», за счет вве-
дения фарсовых ситуаций, словесного комизма и отступ-
лений от сюжетной линии (именно из-за этого в «Пуний-
це» она содержит 80 стихов, в «Куркулионе» — 95, в
«Псевдоле»— 130); различие создается и общей интона-
цией, той несерьезной, иронической подачей мотивов,
которая характерна для Плавта.

Основная тема Менандра, тема любви, трактуемая
серьезно и несколько сентиментально, у Плавта подвер-
гается комической стилизации; она не только огрубляет-
ся, но даже полностью дискредитируется.

Это достигается, во-первых, окарикатуренным изобра-
жением юноши, который явно неумерен в излиянии своих
чувств, признаниях и просьбах. Молодой человек у
Плавта то изливается в жалобах и стонах и даже готов
повеситься (Калидор в «Псевдоле»), то высокопарно и
замысловато говорит о своей любви (Федром в «Курку-
лионе») 7. Это удлиняет пьесу, уводит в сторону от
главной линии действия. Агорастокл в «Пунийце» про-
заичнее (и первая сцена благодаря этому несколько ко-

7 На простой вопрос Палинура: «Куда ты идешь?», он отвечает
крайне вычурно и риторично (см. ст. 3—6 и 10—11).

роче), но серьезность его чувств тоже подвергается
комическому обыгрыванию в той части пьесы, где по-
казаны взаимоотношения юноши и раба; Агорастокл
заискивает и лебезит перед Мильфионом (см., напри-
мер, 140 и сл., 421 и сл.), в то время как слуга разгова-
ривает с ним как с равным в.

Снижению серьезного элемента и увеличению объема
первой части пьесы (эти величины, оказывается, прямо
пропорциональны) в немалой степени способствует роль
раба. Его манера поведения, реакция на чувства хозяи-
на, шутки, подсказанные каждый раз именно данной
ситуацией, возникают как бы самопроизвольно и служат
обычно для создания минутного комического эффекта.
Шутки эти резко тормозят действие, приковывают вни-
мание каждый раз к данной комической ситуации, а это
разрушает цельность восприятия сцены, дробит ее на
ряд самостоятельных отрезков, снижает серьезность пе-
реживаний молодого человека. Функции раба как шут-
ника полностью подчинена роль Палинура в «Куркулио-
не». В отличие от двух других пьес, здесь не реализуют-
ся черты интригана, возможности которого заложены в
этой маске. Палинур выведен в этой комедии лишь для
того, чтобы высмеять поведение влюбленного Федрома.
Он то пререкается с Федромом, то поддакивает ему, ут-
рируя чувства, которые тот выражает. Снижая любов-
ные переживания Федрома и тем самым иронизируя над
ними, Палинур как бы оттеняет поведение своего хозяи-
на, дает новую, иногда противоположную представле-
ниям самого Федрома оценку. Так, обращение Федрома
к двери: «Salve, valuistine ostium occlusissimum» (v. 16)
Палинур подхватывает: «...caruitne febris te heri vel
nudiustertius et heri cenavistine...» (v. 17), а слова Фед-
рома: «Agite bibite, festivae fores; potate, fite mihi volen-
tes propitiae...» он развивает дальше: «Volustine olives
pulpamentum capparim?» (v. 28). Такая же утрировка мо-
тива встречается в «Пунийце»: Агорастокл говорит о

8 Не совсем понятно отношение Мильфиона к Агорастоклу в том
месте, где раб считает нужным ввести юношу в расходы, чтобы, та-
ким образом, облегчить его любовные муки (ст. 198—199). Возмож-
но, эта черта восходит к римским народным представлениям и об-
рядам, требующим возмездия и расплаты. В русском переводе
Артюшкова эти расходы переадресованы своднику добавлением
слов, которых нет в оригинале: «Пускай же их (расходы) несет
мерзкий сводник Лик» (ст. 200).

Девушке: «...ut mulsa loquitur!», на что Мильфион отве-
чает: «Nil nisi laterculos, sesumam papaveremque. triti-
cum et fricas nuces» (v. 325—326). Несколько далее, в
'игре, которую будет вести с Адельфасией Мильфион, это
утрирование мотива примет развернутую форму и станет
комедийным приемом, имеющим структурное значение
и существенно влияющим на композицию пьесы (см.
стр. 172 настоящей статьи).

Так у Плавта происходит снижение серьезного на-
строения, дискредитация темы любви, трактовавшейся у
Менандра в чувствительных тонах. Но основная задача
раба — выработать план помощи юноше. Во всех трех
комедиях она решается по-разному. Проще и короче
всего раскрывается план раба в' «Пунийце». Мильфион
уже в начале сцены сам предлагает Агорастоклу способ
погубить сводника. Этот замысел сообщается в неболь-
шой комической сценке из шести реплик:

М. Vin tu illi (sc. lenoni) nequam dare nunc?

Ag. Cupio.

M. Em me dato.

Ag. Abi dierectus.

M. Die mihi vero serio: vin dare malum illi?

Ag. Cupio.

M. Em eundem me dato: utrumque faxo habebit; et
nequam et malum.

Ag. Jocare.

Al. Vin tu illam hodie sine dispendio tuo tuam liber-
lam facere?

Ag. Cupio, Milphio.

M. Ego faciam, ut facias. Sunt tibi intus aurei trecenti
nummi Philippi?

Ag. Sescenti quoque... (v. 159—166).

Далее следует изложение плана действия, и после
ряда несущественных для действия эпизодов он приво-
дится в исполнение.

В «Куркулионе» Палинур, иронически подыгрываю-
щий Федрому или его собеседникам, вовсе не участвует
в интриге. После первых пяти сцен, как только приходит
время действовать, он бесследно исчезает из комедии,
уступив свое место параситу Куркулиону. Таким обра-
зом, функции раба в этой комедии переходят на пара-
сита, маска которого приобретает дополнительные черты
интригана. Но этого мало: Куркулион появляется как

бегущий раб, что сообщает его роли новые, преимуще-
ственно комические мотивы. Так создается целый ряд
приобретающих самостоятельное значение комедийных
ситуаций9. И только исчерпав разнообразные комиче-
ские возможности, присущие этой сложной, комбиниро-
ванной маске, Куркулион уже в самом конце сцены при-
ступает к рассказу, который дает толчок дальнейшему
действию.

Уже здесь видно, что поэт строит пьесу в расчете на
моментальный эффект, рассматривает каждый эпизод
как самостоятельный номер программы, нередко забы-
вая о задачах целого.

Сложнее подан замысел раба в «Псевдоле». Хотя
здесь началу интриги предшествует почти 600 стихов,
хотя Псевдол уже начиная с 100-го стиха говорит о
своем плане помощи Калидору, но и к концу шестой сце-
ны действие остается в том же положении, что и в пер-
вой. Ни один из мотивов, связанных с начинаниями Псев-
дола, до конца не доводится, планы, которые он будто
бы подготавливает, ни на чем не основаны, да и планов
этих, как он сам признается, собственно даже и нет.

Эффектная вводная сцена с письмом, из которого
Псевдол, а за ним и зрители узнают об угрожающей
девушке опасности, нужна только для того, чтобы Кали-
дор мог излить свои жалобы, а Псевдол поиздеваться
над хозяином. Может показаться, что мотив письма дает
завязку, так как именно после этого Псевдол велико-
душно обещает юноше свою помощь. Еще не зная, как
он будет действовать (104—106), Псевдол предполагает
обмануть отца Калидора (120), но пока ничего не пред-
принимает. Более того: сведения, сообщенные в письме,
будут в дальнейшем забыты, и юноша и раб еще раз,
теперь уж от сводника, узнают о том, что так обстоя-
тельно излагалось в первой сцене (373 и сл.). Но теперь
Псевдол готовится обрушить свои хитрости на сводника
(ст. 382) и для этого затевает ряд мероприятий. При
позднейшем рассмотрении они окажутся совершенно не-
нужными для интриги, однако в каждый данный момент

9 Сцены с бегущим рабом обычно отмечены у Плавта теми чер-
тами, которые характерны для композиции его пьес в целом. В «.Куп-
це» эта сцена содержит 68 стихов (до начала рассказа бегущего ра-
ба), таким образом, она в четыре раза длиннее соответствующей
сцены в «Ненавистнике» Менандра.

создают впечатление бурной инициативы и чрезвычайной
активности Псевдола: то он подготавливает себе помощ-
ника через Калидора, то вербует старика Каллифона,
который только для этой несостоявшейся функции и
только в одной этой сцене выведен, то втягивает в интри-
гу отца Калидора старика Симона; одним словом,
Псевдол весьма деятелен, но—что интересно — деятель-
ность его 'Совершенно бесполезна. Очевидно, иллюзия
активности Псевдола — прием, нужный для того, чтобы,
всякий раз направляя внимание зрителей по ложному
пути, заставить их, по аналогии с другими пьесами, кон-
струировать в своем сознании всевозможные комбина-
ции, а потом показать, что интрига будет развиваться
иначе. И в самом конце части, предшествующей интри-
ге, в стихе 567, Псевдол повторяет свою же собственную
реплику 106-го стиха: «quo id sim facturus pacto nil etiam
scio, nisi quia futurumst». Так он подводит итог всей
своей мнимой деятельности, заставляя зрителя понять,
что действие-то нисколько с места не сдвинулось на про-
тяжении почти 500 стихов. И только когда появится
Гарпаг, слуга македонского воина, случайное стечение
обстоятельств подскажет Псевдолу истинный план дей-
ствия, отвергающий и опровергающий все то, что пред-
полагалось зрителями прежде.

Очевидно, и здесь дело не в несовершенстве компо-
зиции, не в неумелой контаминации, а в весьма искус-
ном пародировании традиционного для комедии поведе-
ния раба, пародировании тем более тонком, что оно
оказывается функцией самого раба-интригана ,0.

Итак, все три комедии Плавта открываются одина-
ковой начальной сценой, вводящей юношу и раба в наи-
более выразительных проявлениях тех черт, которые
характерны для их маски, хотя их взаимоотношения и
поведение различны. Во всех трех пьесах интрига оттес-
нена довольно далеко от начала; этому в немалой мере

10	Кроме пародии на поведение раба в этой же комедии имеется
еще одна пародия — теперь уже на его маску. Это — Симия, второй
раб-обманщик, гиперболизированное и утрированное повторение са-
мого Псевдола. Симия настолько превосходит в своих возможно-
стях Псевдола, насколько Колбасник во «Всадниках» Аристофана,
утрируя и повторяя Пафлагонпа, превосходит его своим комическим
поведением.

способствует та роль, которую играет раб-балагур, как
собеседник юноши, его представитель в общении с дру-
гими персонажами пьесы, или интриган.

Но торможение действия может -происходить и по
другой причине; начиная пьесу, подобно Менандру, с
показа масок, Плавт ради их характеристики создает
целые эпизоды и большие сцены, богатые действием, но
не несущие никакой информации; они до такой -степени
безразличны для развития сюжета, что легко прижи-
ваются в любом месте пьесы и даже могут быть не свя-
заны между собой.

У Менандра появление Кнемона в «Ненавистнике»
до начала интриги внутренне мотивировано, его неболь-
шой монолог и беседа с Состратом не содержат ничего
лишнего и не выпадают из общей разговорной ткани ко-
медии, а объем всей вводной сцены не достигал и
25 строк. У Плавта же почти каждый выход комедийной
маски сопровождается сольной арией или даже вырас-
тает в гротескный карнавальный номер, богатый в мет-
рическом и музыкальном отношении. Эти номера весьма
разнообразны и встречаются не только в части, предше-
ствующей интриге, но и между сценами, содержащими
интригу (см., например, арию Псевдола, 575, или Хри-
сала в «Вакхидах», 639, а также выход повара в «Псев-
доле», 3-й акт 2-я сцена). Так появляется Баллион в
«Псевдоле», раскрывая в эпизоде со слугами и гетерами
своеобразие своей маски (ст. 133—193). Кажется, что
сводник Капподок («Куркулион») в своей первой сцене
изображен не менее ярко. Он появляется — огромный,
толстый, с травянистыми глазами (231) и сразу начи-
нает жаловаться на одолевающие его недуги (218—221
и далее 235—237), вызывая град насмешек Палинура.
Но мотив болезней сводника тут же теряется и не полу-
чает развития ни в этой, ни в других пьесах; и в этом
смысле Капподок оказывается менее характерным, а
следовательно, и менее выразительным, чем Баллион, в
каждом слове и жесте которого подчеркнуты особеннос-
ти маски сводника.

Подобно Баллиону в «Псевдоле», очень характерен
хвастливый воин Антаменид в «Пунийце». И хотя в пер-
вой интриге он не играет никакой роли, ему посвящена
целая сцена в первой части пьесы. Рассказ Антаменида
о летающих людях, которых он истребил, стреляя в них

клеем,— одна из лучших завиральных историй римской
комедии; она достойна бессмертного Мюнхаузена.

Не связана с действием, но предельно выразительна
выступающая только в одной-едииственной сцене фигу-
ра отвратительной пьяницы-сводни Леены («Курку-
лион», сц. 2). Ее выманивают из дома запахом вина;
принюхиваясь к нему, старуха, как собака по следу, до-
бирается до кувшина и исполняет арию — гимн своему
божеству (96—109). Прильнув к кувшину с вином, свод-
ня так жадно заливает содержимое себе в глотку, что
вызывает удивление даже у видавшего виды раба (126):
«Нос vide ut ingurgitat impura in se merum avariter fau-
cibus plenis» и далее (133): «...ecce autem bibit arcus,
pluct, credo, hercle hodie».

Таким образом, во вступительной части каждой из
этих пьес оказалась по меньшей мере одна вполне за-
конченная гротескно-буфонная сцена, остро характери-
зующая кого-либо из действующих лиц комедии (не-
редко это эпизодический персонаж). Сцена эта близка к
миму; в отличие от соответствующей сцены в «Ненавист-
нике» она не нужна для развития интриги, но чрезвычай-
но обогащает сценическое действие.

Персонажи, не участвующие в дальнейшем действии,
как и мотивы, которые проскальзывают в одном лишь
месте, а потом будут забыты,— не балласт, не результат
небрежности поэта или его композиционных недосмот-
ров, даже если допустить, что они попали в комедию в
результате контаминации, у Плавта они играют особую,
очень специфическую роль, несут свои, только театру
Плавта присущие черты. Нельзя искать у Плавта инди-
видуальной психологической характеристики, как это
делали в начале нашего века некоторые исследователи,
нельзя применять к нему мерку современного реалисти-
ческого искусства, но и нельзя пренебрегать театраль-
ной характеристикой масок и своеобразием римского
театрального представления в целом, тем колоритом, ко-
торый они сообщают спектаклю.

Впрочем, нередко и основные персонажи комедии,
роли которых не носят гротескного или буфонного харак-
тера, выводятся в наиболее характерных для них и вы-
разительных комбинациях или в связи с каким-либо ха-
рактерным мотивом. Так, например, основная черта
влюбленного юноши Федрома («Куркулион») — стрем-

ление к возлюбленной. Оно обыгрывается при помощи
двери, за которой скрывается Планесия. Федром спешит
к двери, он одушевляет ее, здоровается с ней, в конце
концов даже исполняет для нее арию (147—157), начи-
нающуюся 'словами:

Pessuli, heus pessuli, vos saluto lubens,
Vos a mo, vos volo, vos peto atque obsecro.

Ария эта — интересный комедийный вариант распро-
страненной в эллинистической поэзии «песни перед
дверью». Любопытно, что она органически вписывается
в композиционную структуру римской комедии, составляя
самостоятельный вокально-музыкальный номер. Но это
уже не только «песнь перед дверью возлюбленной», но
и о себе, о своих чувствах, своем характере (см. также
арию Мнесилоха в «Вакхидах», 611 и сл., Харина в
«Купце», 336 или Филолахета в «Привидениях», 82).

Партнерша Федрома девица Планесия, так же как и
он, показана только в одном аспекте — в стремлении к
юноше. Она выбегает на свидание и с воплем: «Тепе те,
amplectare ergo» (172) бросается к нему на шею. Те-
перь уже ничто не может оторвать ее от возлюбленного
в течение всей сцены. Так голодного нельзя оторвать от
еды, поясняет она (186). Лирический характер этой сце-
ны переводится в насмешливо-иронический план также
и репликами Палинура, комментирующего поведение
влюбленных (ст. 188—189): «Viden ut misere moliuntur!
nequeunt complecti satis. Etiam dispertimini?» или про-
тивопоставляющего восхищенным эпитетам Федрома
свою весьма критическую оценку.

В арсенале Плавта был еще один композиционный
прием, обогащающий сценическое действие: вставные
дуэты и ансамбли. Иногда они сочетаются с введением
характерной маски, иногда (реже) существуют незави-
симо от нее, ни с предшествующей, ни с последующей
сценой сюжетно не связаны и для развития интриги не
нужны.

В «Куркулионе» сцена между Федромом и Плане-
сией, сопровождаемая аккомпанементом Палинура, сле-
дует за сольной арией сводни. А за ней — еще два эпи-
зодических номера со сводником Капподоком. В «Псев-
доле» великолепна сцена поругания, стоящая в ряду
других эпизодических сцен между появлением Баллиона
и арией Псевдола. После долгих и бесполезных упраши-

ваний и перебранки с Баллионом Калидор вдруг прика-
зывает Псевдолу: «...adsis te altrim secus atque onera
hunc maledictis» (357) и далее: «ingere mala multa»
(359). Псевдол с радостью соглашается и приступает к
поношению. Вскоре к нему примыкает и Калидор, и оба
в репликах, чередующихся с ответами Баллиона, изли-
вают на голову сводника около двадцати самых разнооб-
разных ругательств. Сводник при этом всякий раз пре-
спокойно подтверждает их справедливость. Его задача,
видимо, заключается в том, чтобы выстоять. И действи-
тельно, после того, как его обвинили в избиении роди-
телей, а он не только с этим согласился, но даже при-
знал себя отцеубийцей (366—367), победа остается за
ним. Взявши верх над своими поносителями и выставив
свои требования, Баллион удаляется.

По-видимому, сцена поношения восходит к народ-
ным играм и в отличие от арий имеет истоки, общие с
фесцениннами. Плавт сообщает и этим народным эле-
ментам, и литературным (ариям) единую стилистиче-
скую окраску, благодаря чему они, всякий раз сосредо-
точивая внимание зрителя, образуют единое компози-
ционное целое.

В «Пунийце» сцену между юношей и рабом как бы
разрывает большое представление, не связанное с интри-
гой против сводника и не зависящее ни от предыдущей,
ни от последующей сцены. В основе его лежит дуэт де-
вушек — любимой Агорастоклом Адельфасии и ее сест-
ры. Этот дуэт как бы поддерживается аккомпанемен-
том юноши и его слуги, которых девушки не замечают,
а завершается он уже квартетом — беседой всех участ-
ников этой сцены.

Музыкальное богатство, законченность и самостоя-
тельность этого представления (внутри пьесы) превра-
щают его как бы в маленькую оперу. Лирическая часть
состоит из бакхиев, среди которых появляются кретики,
короткие усеченные трохаические кватернарии, длинные
трохаические октонарии и ямбические септенарии. Ком-
позиционно эта часть представляет ряд отдельных номе-
ров, из которых у каждого имеется свой центр. В пер-
вом выходе сестер такой центр — блестящая ария
Адельфасии (ст. 210—232):

Negoti sibi qui volet vim parare

Navem et mulierem, haec duo comparato...—

поет она. От сравнения навигаторов, снаряжающих ко-
рабль, с женскими прислужниками она переходит к рас-
сказу о женских туалетах и косметических ухищрениях,
которыми приходится пользоваться. Завершается этот
эпизод репликами Мильфиона и Агорастокла. Центром
следующего оказываются стихи 265—278, где Адельфа-
сия весьма презрительно отзывается о подружках гряз-
ных рабов. Эта реплика нужна для того, чтобы по ее
собственному адресу могли быть высказаны диамет-
риально противоположные оценки юноши и раба, равные
по объему и следующие непосредственно одна за другой.

Любопытно, что брань Мильфиона по адресу Адель-
фасии спровоцирована только ее репликой и лишена
какой-либо реальной основы в образе героини, более
того, даже противоречит тому, какой она будет выведе-
на во второй половине пьесы — скромной девушкой,
обладающей высокими нравственными достоинствами,
и, как окажется, благородного происхождения, В дан-
ный момент, ради минутного комического эффекта поэт
пренебрегает не только последовательностью в разви-
тии сюжета, не только цельностью характера, хотя бы
относительной, но и верностью театральной маске. Он все
подчиняет требованиям сценичности, мгновенно возник-
шему комедийному приему. Вместе с тем походя даются
великолепные, неоценимого значения римские реалии,
но это происходит спонтанно и не является осознанной
целью автора п.

Только после лирической партии сестер, во время ко-
торой юноша и раб лишь изредка, не замеченные основ-
ными участниками этой сцены, обмениваются реплика-
ми, возникает единое декламационное действие, в кото-
рое вовлечены все четыре персонажа. Здесь опять обна-

11	Такой же моментальный комедийный эффект создают много-
численные каламбуры, шутки, остроты, пронизывающие ткань всех
пьес. Как на пример одной из многочисленных, абсолютно выпа-
дающих из содержания шуток и каламбуров, звучащих только в том
контексте, в котором они произносятся, можно указать на стихи
в «Пунийце», никак не характерные для взаимоотношений хозяина
и слуги:

Ag. Milphio, heus ubi es?

M. Assum apud te eccum.

Ag. Ego elixus sis volo.

И на похвалу Мильфиона: «Enim vero, его, facis delicias» on скром-
но отвечает: «De te quidem haec didici omnia» (v. 279—280).

руживается непоследовательность маски Адельфасии: в
беседе с Агорастоклом она ведет себя скорее как гетера,
чем как скромная девушка благородного происхождения,
которой предстоит узнавание (см., например, 345 и сл.).
Это ее поведение и дает повод для мгновенно возникаю-
щих и как бы импровизированных комических ситуаций,
которые отнюдь не способствуют развитию действия. Иг-
ру ведут Адельфасия и Мильфион (см. 365—398). Миль-
фион по поручению хозяина осыпает Адельфасию гра-
дом ласкательных имен, но делает это от первого лица,
в точности повторяя приказание юноши: «Меа voluptas,
mea delicia, mea vita, mea amoenitas, mens ocellus, meum
labellum, mea salus, meum savium, meum mel, meum cor,
mea colustra, meus molliculus caseus...» (v. 365—367),—
говорит он и даже пытается, войдя в роль, ее поцеловать
(375). Рассерженный этим Агорастокл бьет раба, при-
говаривая: «Em voluptatem tibi; ет mel; ет cor; ет la-
bellum, ет salutem, ет savium...» — и учит его: «Sic enim
diceres, sceleste: hujus voluptas, te obsecro, hujus mel,
hujus cor, hujus labellum, hujus lingua, hujus savium, hu-
jus delicia, hujus salus amoena, hujus festivitas...»
(у Лео): «...hujus colustra, hujus dulciculus caseus, mas-
tigia, hujus сог», В четвертый раз эти же слова обыгры-
ваются Мильфионом, сталкивающим противоположные
понятия, адресованные одному и тому же лицу. Если в
других случаях противоположная характеристика исхо-
дила от разных лиц, то теперь ее дает один человек:

Л1. Obsecro hercle te, voluptas hujus atque odium me-
um, hujus arnica mammeata, mea inimica et malevola,
oculus hujus, lippitudo mea, mel hujus, fel meum...
(v. 392—394).

Так Мильфион подводит итог не только этому номе-
ру, но и всей сцене.

Дивертисмент из самостоятельных, законченных эпи-
зодов преобладает, следовательно, в той части комедии,
которая предшествует интриге. «Ударная сила» каждого
такого эпизода всегда в нем самом и заключается, в
том комическом, карнавальном, музыкальном эффекте,
который возникает, переключая внимание зрителей то на
новую маску, то на очередной музыкальный номер.
И однако же, поскольку эти сцены существуют и их
удельный вес в пьесе велик, они не могут быть безраз-
личны для композиции комедии.

Прежде всего эти сцены резко тормозят действие,
разбавляя информацию, находящуюся в начале и в кон-
це, рядом вставных номеров. Но и это торможение
служит общему замыслу, оно заставляет зрите-
лей 'вспомнить об интриге, желать и ждать ее
осуществления.

В «Пунийце», где план обмана сводника вырабаты-
вается очень быстро, в небольшой (всего 80 строк) пер-
вой сцене особенно заметны перерывы действия и воз-
вращения к нему. Рассмотренная нами сцена с девушка-
ми заполняет 200 строк, после чего юноша и раб воз-
вращаются к прежней теме, и Агорастокл собирается
отправиться за свидетелями, необходимыми для обмана
сводника. После этого решения и до появления свиде-
телей разыгрывается еще одна сцена — между сводни-
ком и хвастливым воином,— и только после 505-го стиха,
когда, как кажется, ожидание уже чрезмерно затяну-
лось, появляется Агорастокл, ведущий свидетелей. Они
медлительны, важны, полны сознания собственного до-
стоинства и всем своим поведением, хотя и без слов,
подчеркивают ту пропасть, которая лежит между ними
и «бегущим рабом».

Свидетели, плебеи по происхождению,— персонажи,
не имеющие прототипов в греческой новоаттической ко-
медии. По замыслу Плавта, они сознательно противопо-
ставляют себя бегущему рабу. Это очень распространен-
ный у поэта прием, комизм которого заключается в
обыгрывании действия, противоположного ожидаемому.
Выходящий из себя от нетерпения Агорастокл оттеняет
их поведение, как, впрочем, и бегущий раб, так как
именно о нем думают зрители, глядя на свидетелей. Ко-
мические функции бегущего раба, таким образом,
осуществляются даже тогда, когда его вовсе нет на сце-
не, он живет в поведении своих антиподов.

Так же медленно, как шагают свидетели, прибли-
жается и интрига. После 578-го стиха, т. е. в шестой
сцене, делается еще один шаг к ней, но только с 615-го
она начинает осуществляться, и подводит к ней не бегу-
щий раб, как в «Куркулионе», «Купце», «Стихе», а мед-
лительные свидетели.

В целом же по своей структуре та часть «Пунийца»,
которая предшествует интриге, совпадает с «Куркулио-
ном».

Все три рассмотренные комедии Плавта объединены
в нашем анализе моментом, носящим до некоторой сте-
пени формальный характер, позволяющий сравнить их
с аналогичной по мотивам комедией Менандра. Но ком-
позиция этих пьес принципиально не отличается от ком-
позиции других пьес Плавта. Юноша может не просить
раба о помощи («Купец»), или помощь эта может за-
ключаться в чем-нибудь другом (как, например, в
«Привидении»); другой характер может носить экспози-
ционная сцена (беседа рабов, старика и раба, гетер и
т. д.), но композиционные принципы этих пьес везде
будут примерно одинаковы. Они выражаются в тормо-
жении действия, наличии вставных номеров, значение
которых, как оказывается, не менее важно, чем проведе-
ние интриги, в характере этих номеров и соотношении
предшествующей интриге части и самой интриги.

При этом не только в каждой сцене наиболее отчет-
ливо действует принцип столкновения противоположных
мотивов, но и для стиля Плавта в целом характерно па-
родийно-ироническое вышучивание серьезной и чувстви-
тельной любовной темы как через гиперболизацию
чувств влюбленного юноши, так и путем противопостав-
ления этому серьезному персонажу буфонной фигуры
шута-бомолоха (раб, парасит. хвастливый воин). Здесь
мы сталкиваемся с качественно отличной от Менандра
этической основой искусства Плавта, со специфической
«атмосферой» его пьес, которая требует специального
исследования.

м. н.

СЛАВЯ-
ТИНСКАЯ

ЗНАЧЕНИЕ АОРИСТНОГО СУФФИКСА
-S- В ГРЕЧЕСКОМ ЯЗЫКЕ
ДРЕВНЕЙШЕГО ПЕРИОДА

С давних пор внимание индоевропеистов привлекает
глагольный суффикс -s-, с помощью которого обра-
зуются весьма продуктивные формы во многих языках.
Наличие сигматических образований предполагается и
для периода индоевропейской общности, но число их
незначительно, и притом они всегда вторичны, т. е. об-
разуются не от корня, а от формы, уже существовавшей
в языке В 'исторически засвидетельствованных языках
суффикс -s- используется для образования различных
видовых, временных и модальных форм или выступает в
качестве показателя определенного способа действия
(так, в тохарских языках он является показателем кау-
зативных глаголов).

В некоторых языках, например, в хегтском, суффикс
-S- был •синонимичен суффиксу -sk-. Это послужило ос-
нованием для предположения о том, что в общеиндоев-
ропейском языке был единый суффикс -s/k/-1 2. Данные
индоевропейских языков говорят о независимом разви-
тии сигматических образований на почве каждого языка
в отдельности, поэтому определенное сходство в судьбе
этих форм в разных языках должно быть, по-видимому,
объяснено как результат параллельного развития3.

1 A. Meillet. Stir l'aoriste sigmatique. «Melanges lingistique
offerts a M. Ferdinand de .Saussure». Paris, 1908, pp. 82, 85.

2 В. В. Иванов. Хеттский язык. M., ИВЛ, 1965, стр. 142.

3 См. там же, стр. 155: «Можно предположить, что хеттский, лу-
вийский и тохарские языки унаследовали от эпохи диалектной общ-
ности не существование целого продуктивного класса глаголов
на *-s/k/-, а только условия, способствовавшие превращению этих
глаголов в средство продуктивного словообразования, а позднее —
формообразования. Именно такой процесс можно проследить в ис-
тории итеративов на -ах- в ионийском диалекте греческого языка,
где независимость экспансии этих форм от параллельных явлений
в тохарских и анатолийских языках весьма вероятна».

Отмстим, что в процессе исторического развития к
общеиндоевропейским сигматическим формам присоеди-
нялись вторичные образования, где -s- первоначально
являлось лишь фонетическим элементом 4.

Характерно, что в последней работе В. В. Иванова5,
в которой формам на *-s- и *-sk- посвящена отдельная
глава, меньше всего данных приводится из греческого
языка. Возможно, это является результатом особого раз-
вития сигматических форм в греческом языке, в силу
чего они не всегда сопоставимы с подобными образова-
ниями в других языках.

В данной статье мы остановимся на значении суф-
фикса -s- в древнегреческом аористе.

Известно, что делались многочисленные попытки
установить семантические различия в типах греческого
аориста. Так, Б. Дельбрюк предполагал, что в греческом
сигматическом аористе ясно ощутимо начинательное
значение, тематический же аорист имеет заключитель-
ное значение 6. Однако подобная дифференциация в зна-
чении греческих аористов не встретила поддержки.
И. В. Нетушил, например, высказал мнение, что положе-
ние всех аористических форм по отношению к виду и
времени вполне одинаково 7.

В древнегреческом языке выделяется группа сигма-
тических аористов, имеющих фактитивно-каузативное
значение: е0г]<та «я заставил идти», eP»]v «я пошел»,
ё(пг|сга «я поставил»,	«я стал» и т. д. 8. Значе-

ние этих аористов навело некоторых ученых на мысль о
существовании в общеиндоевропейском особого спряже-
ния. Так, П. Кречмер «рассматривает отношение между
греческим ePtjv и ё|Зт]Оа (каузатив) как унаследован-
ное из индоевропейского и приписывает форманту s
древнее местоименное значение (таким образом речь

4 Т. Я- Елизаренкова. Аорист в «Ригведе». М., ИВЛ, 1960,
стр. 137.

5 В. В. Ивано в. Общеиндоевропейская, праславянская и ана-
толийская языковые системы. М., «Наука», 1965.

6 В. Delbruck. Die Grundlagen der griechischen Svntax. Halle,
1879, S. 101.

7 И. В. Нетушил. О значении греческих времен. В кн.: «Сбор-
ник статей по классической филологии». СПб., 4891, вып. II, стр. 87.

8П. Шантрен. Историческая морфология греческого языка.
М„ ИЛ, стр. 150—151.

идет об объектном спряжении)»9 10 11. Опровергая это мне-
ние, Е. Курилович пишет: «Как бы ни пытались объяс-
нить различие между этими двумя образованиями, не-
сомненно, что их распределение в исторически засвиде-
тельствованных языках, а именно, в индоиранском и
греческом, не связано со смысловыми различиями. От
глагольного корня, как правило, образуется лишь один
аорист — сигматический или асигматический, если не
считать аористов с редупликацией, которые приобре-
тают в древнеиндийском каузативное значение (несом-
ненно вторичное). Правда, более древнее образование
(обычно асигматическое) может уступить место новому
(сигматическому) аористу; при этом между старой и
новой формами могут развиваться вторичные семанти-
ческие различия, как это было в индийском, где реду-
плицированный аорист оказался противопоставленным
другим типам аориста, и в греческом, где дифференциа-
ция, представленная парой фтр? «я пошел»: фтсга
«я повел», принадлежит к той же категории, что и, на-
пример, формальная дифференциация между медиаль-
ным и непереходно-пассивным залогами (iXraip.T]v «я
развязал себе»: iX’>0"r]v «я был развязан») |0.

Такая постановка вопроса вызывает, однако, некото-
рые возражения. Во-первых, от глагольного корня в
древнеиндийском языке образуется, как правило, не
один, а несколько аористов. Т. Я- Елизаренкова в своем
исследовании приводит многочисленные примеры самого
различного сочетания аористов, в том числе сигматиче-
ских и асигматических, например: «Из 67 корней, имею-
щих в «Ригведе» формы аориста 4, менее чем для чет-
верти общего числа этих корней аорист 4 является един-
ственной основой аориста: три четверти их сочетают
основу аориста 4 с каким-либо другим типом аористиче-
ской основы. На первом месте для аориста 4 стоит соче-
таемость с аористом 1» ll.

Во-вторых, мы уже говорили о том, что сигматиче-
ские формы являются историческими образованиями,
становление которых можно проследить в отдельных

9 Е. Курилович. Очерки по лингвистике. М, ИЛ, 1962,
стр. 167.

10 Там же.

11 Т. Я. Елизаренкова. Ук. соч., стр. 101.

индоевропейских языках. Есть данные, говорящие о том,
что в древнеиндийском языке связь между типом сигма-
тического аориста и его значением устанавливается до-
вольно поздно. Поэтому трудности в установлении зна-
чения сигматического аориста объясняются не утратой
суффиксом -s- своего значения, а, наоборот, тем, что он
еще не приобрел особого значения в системе аориста.

Таким образом, семантические различия между сиг-
матическим и асигматическим аористом развиваются
уже в историческую эпоху, и у нас есть возможность про-
следить (насколько это позволяют сделать письменные
памятники), какое значение приобрел суффикс -s- в том
или ином языке 12.

В-третьих, морфологическая структура греческих
каузативных аористов говорит о том, что здесь мы
вряд ли имеем дело с вторичными семантическими раз-
личиями, которые возникли из-за синхронного существо-
вания древнего атематического и нового сигматического
аориста. Все каузативные аористы, встречающиеся у
Гомера, образованы от основы атематического аориста,
т. е. сохранились от эпохи, когда сигматический аорист
еще не являлся регулярным образованием от презентной
основы. В противном случае мы имели бы пары: ё0г|-
va — г|3т]т, 'Ответа — ёстттцги др. Кроме того, даже если не
обращать внимания на структурную разницу каузатив-
ных и остальных сигматических аористов, возникает
вопрос, почему именно сигматические формы приобрели
каузативное значение. Казалось бы, что специальное
значение должно развиться как раз у реликтовых атема-
тических форм. Объяснение Е. Куриловича, что диффе-
ренциация sPtjv—ё^оа относится к тому же типу,
что и формальная дифференциация между залогами
ёА/исгартуг — ёХийф’, является объяснением через не-
известное, так как и последнее явление еще требует
толкования: почему при первоначальном непереходном
значении аористов на -T)v,	и преимущественном

употреблении медиальных окончаний также для обозна-
чения непереходного действия значения залогов распре-
делились так, как указывает Курилович,

Думается, что у нас есть некоторые основания для
попыток выяснить значение суффикса -s- и связанных с

12 Т. Я. Е л и з а р е н к о в а. Ук. соч., стр. 129.

ним образований, в первую очередь сигматического ао-
риста, в древнегреческом языке.

Наиболее ценным и древним источником для этой
цели мы считаем язык гомеровских поэм, так как в тек-
стах крито-микенских таблиц встречается ограниченное
число глагольных форм. Большая часть их —формы
презенса, что вызвано спецификой содержания таблиц.

Как мы говорили выше, у некоторых глаголов суще-
ствование двух аористов поддерживается четкой разни-
цей в их значении: атематический аорист противостоит
сигматическому, который имеет фактитивно-каузативное
значение. Помимо этого, в поэмах Гомера и в языке
более позднего периода есть ряд глаголов, у которых
«сосуществуют» сигматический и тематический аористы,
причем они не имеют столь резкой разницы в значении,
да и вообще неясно, есть ли хоть какая-нибудь разница
в значении и употреблении этих аористов. Чем же в та-
ком случае объяснить широкое употребление обоих
аористов в гомеровском языке? Для ответа на этот
вопрос рассмотрим значение сигматического аориста у
некоторых групп греческих глаголов в порядке относи-
тельной хронологической последовательности.

Из трех неправильных атематических глаголов i,
Eipi и e’ipi сигматический аорист мы находим только
у последнего глагола: sicraTo. По сравнению с форма-
ми от основы презенса этот аорист обозначает более
сильное, энергичное действие: iev «он шел». Легато
«он устремился», т. е. шел быстро (см. Ил. IV, 138 XII
118 XIII 191 XVII 518 Од. XXIV 524). В форме г'оато
обращают на себя внимание медиальные окончания гла-
гола, которые совершенно не употребляются в презент-
ных формах. Известно, что основным значением медия
в гомеровском языке является значение непереходности.
Глагол E'-pi, будучи непереходным глаголом, не упот-
ребляет медиальных окончаний ни в каких других фор-
мах, кроме сигматического аориста. Естественно пред-
положить, что активная форма этого аориста имела бы
переходное значение (например, «заставить идти кого-
либо», ср. =Pr]Oa).

У глаголов на -ць 1-го класса противопоставление
сигматического и асигматического аориста мы встречаем
только у глагола Исттгцдь, и оно является противопо-
ставлением по фактитивности/нефактитивности.

Глаголы, имеющие атематический аорист, сравни-
тельно редко употребляются в форме сигматического ао-
риста. Обращает на себя внимание его обязательная
переходность, которая при взаимодействии с лексическим
значением глагола создает разные значения у этих сиг-
матических форм. Так, у puivoj и <рбсо они получают
каузативное значение, у бисо — фактитивное. Помимо
того что у данной группы глаголов суффикс -s- создает
переходную форму, мы вполне можем рассматривать его
как показатель действия более энергичного, чем дейст-
вие, обозначаемое другими основами; ср.: шагать — за-
ставить пойти, погружаться — погружать, надевать
(s6w—sdroa), расти—выращивать	(scpvv—iiproa)

и т. д. Подтверждением этому может служить и редко
приводимый глагол *тХао>. В поэмах Гомера 42 раза
встречается атематический аорист ётХтуу и только один
раз — сигматический аорист гтаХаооа. Этот глагол
имеет значение «терпеть, переносить» или «решаться,
стремиться». Единственный сигматический аорист упот-
реблен во втором смысле, причем встречается он в речи
Главка, который бранит Гектора и бросает ему следую-
щие слева: iXXa обу’ Alavro; p&'yaZ/rjTopos оэх гтаХааоа?
ffTTjpevai avra (Ил., XVII, 166—167).

Нам кажется, что несмотря на то, что мы распола-
гаем лишь одним примером употребления сигматиче-
ского аориста рассматриваемого глагола, его эмоцио-
нальная окрашенность неоспорима.

Рассмотрим теперь глаголы, имеющие тематический
и сигматический аористы. У глагола iyeipw тематиче-
ский аорист употребляется в медиальном залоге («соби-
раться»), сигматический же аорист имеет значение «со-
бирать» и употребляется (в основном) в активном за-
логе (7 раз) и только два в медиальном, обозначая
также активное переходное действие, совершаемое
субъектом в свою пользу («собирать для себя» — Од.
XIV 323, XIX 293). При сравнении употребления аорис-
та II и имперфекта мы обнаруживаем, что имперфект
все семь раз встречается с определителями действия, ко-
торые конкретизируют его. Наоборот, аорист II употреб-
ляется для простой констатации действия без каких-либо
определителей. По-видимому, презентные формы обозна-
чают конкретное действие и в зависимости от залога
имеют переходное или непереходное значение; аорист II,
180

только непереходный, просто констатирует действие,
никак не окрашивая его эмоционально.

Сопоставив различные формы глагола apapioxw,
мы приходим к следующему выводу: презентная основа
употребляется для обозначения весьма наглядного ин-
тенсивного действия. Это четкое значение основы под-
черкивается ее структурой и очень редким употребле-
нием. Значения основ тематического и сигматического
аористов довольно близки друг к другу: «хорошо плотно
прилаживать. готовить». «укреплять надежно
устанавливать, снабжать» (ср., например, Од. I,
280 XVI, 169).

У глагола ipoxw из сопоставимых форм своим оп-
ределенным значением выделяется сигматический аорист.
В 'индикативе он употреблен всего три раза для обозна-
чения действия, которое мы можем определить так;
«удерживать силой, задерживать 'Насильно» (Ил, III,
113; X, 527; Од, XVII, 515; см. также императив Од, XIX,
16). Презентная основа употребляется главным образом
от сложного глагола хатерэхи и имеет значение «оста-
навливать, задерживать». Аорист II по значению близок
имперфекту, но имеет еще значение «утаить, скрыть»
(Ил, V, 321; XX, 268 и др.) и образуется только от прос-
того глагола.

Значения глагольных основ у epeijico распреде-
ляются следующим образом: презентная основа упот-
ребляется в переходном значении «ниспровергать, ло-
мать, сокрушать»; основа тематического аориста имеет
непереходное значение «упасть, обвалиться», сигматиче-
ский же аорист встречается только от глагола
avepeijiopai («похитить, унести»), где медиальный за-
лог обозначает действие, совершаемое субъектом в свою
пользу.

Очень трудно определить разницу в значении основ
у глагола xxeivco. Это особенно касается аориста I и
II, презентная же основа, по-видимому, имела в некото-
рых случаях значение «наносить удары» (см. Ил., X.
483; XVIII, 529).

Незначительное число форм сигматического аориста
у глагола picryw не позволяет нам определить с боль-
шой точностью разницу в значении аористов, но думает-
ся, что и здесь сигматический аорист имеет определенное
экспрессивное значение. Так, единственный инфинитив

аориста 1 мы встречаем в Пл. XV, 510, где он 'имеет
значение «схватиться врукопашную» (т. е. буквально
«крепко соединиться руками»).

У глагола nei&co сигматический аорист употреб-
ляется только от глагола парапеты и имеет значение
«убеждать до конца» (см. Ил., VII, 120). Этот аорист
встречается лишь в активном залоге, аорист же темати-
ческий, наоборот, имеет только медиальный залог. Раз-
ница в значении медиальных форм от основы презенса
и основы аориста II весьма незначительна, но последний
иногда значит «верить, доверять» и в этом значении, не-
смотря на медиальную форму, становится переходным
(см. Ил., XVII, 21). Многие формы конъюнктива, оптати-
ва, императива, причастий и инфинитива образуются ог
основы аориста с удвоением лглмИ, который употреб-
ляется в активном и медиальном залоге. Следует заме-
тить, этот аорист во многих случаях сохраняет значе-
ние удвоения и имеет значение усиленного действия.
Так, поэт употребляет его, когда речь идет не просто о
том, чтобы кого-то убедить, а чтобы умолить, умилости-
вить его: в Ил, I, 100 форма neni'Ooipev употреблена,
когда поэт рассказывает об умилостивлении Хриса, в
IX,'112, 181, 184 — Ахилла (лель&еТг).

Сигматический аорист глагола лёрОю, употребляю-
щийся только в активном залоге, имеет значение «раз-
рушать (до основания)», аорист II — «грабить, разграб-
лять». Аорист I, очевидно, выражает более сильное
действие, чем основа аориста II. Так, «Одиссея» начи-
нается с рассказа о том, что Одиссей долго блуждал
после того, как разрушил Трою (sjtepa&v). Здесь ао-
рист I выражает полное проявление действия: только
разрушив Трою до основания, герои покинули ее. А в
Ил., XVIII, 454 форму ёлрсгОоу нужно перевести ско-
рее как «захватили (бы)», так как речь идет о сраже-
нии, которое длилось весь день и в результате которого
город был бы захвачен, если бы не вмешательство Апол-
лона. Вряд ли можно за один вечер испепелить город,
как о том мечтали ахейцы.

Характерно, что из девяти форм тематического ао-
риста лишь две употреблены без приставок, что говорит
об утере этим аористом какого-то специфического зна-
чения и о необходимости уточнения его с помощью при-
ставок.

При подсчете аористных форм глагола n/vyoaco
сразу обращает на себя внимание перевес форм сигма-
тического аориста, чего мы до сих пор не встречали.
Заранее можно предположить, что здесь аорист II бу-
дет иметь какое-то особое значение. Действительно,
этот аорист образуется с помощью удвоения, экспрес-
сивное значение которого сохраняется в контексте. Поэт
употребляет его тогда, когда рассказывает о танце (бук-
вально «часто ударять ногами» — Од., VIII, 264) или
о том, как возница погоняет лошадей (Ил., XXIII,
323). В медиальном залоге тематический аорист имеет
такое же значение интенсивного действия, но направ-
ленного на субъект (например, «бить себя в грудь»—
Ил.. XVIII, 31).

Сигматический аорист во всех формах имеет значе-
ние «сильно ударить, поразить», и его медиальные фор-
мы тоже обозначают действие, направленное на субъект
(см. Ил., XVI, 125).

Все презентные формы глагола <Jreix« употреб-
ляются без приставок, хотя этих форм довольно много
(2 имперфекта, 2 конъюнктива, 4 инфинитива, 4 при-
частия). Формы же аориста II немногочисленны (всего
четыре), но три из них употреблены с приставкой. Воз-
можно, это говорит о том, что основа презенса обознача-
ла конкретное действие — «шагать, выступать» и упот-
реблялась тогда, когда поэт изображал наглядную кар-
тину. Нейтральная же основа аориста легко соединялась
с уточняющими приставками и употреблялась для обо-
значения различных оттенков действия: вступать, от-
ступать, выступать (вперед) и т. д. Ср. русск. высту-
пает, словно пава и сегодня выступаем (о войсках).
В «Одиссее» встречаем мы и форму сигматического ао-
риста: Tp'ig de nepioTEiga; xolXov лс^оу ap.(fa<p6ti>aa (Од.,
IV, 277). Думается, что она имеет определенное
экспрессивное значение: «трижды ты обошла, ощупывая
полую засаду».

У глагола отиуею, как и у предыдущего, презентные
формы более многочисленны (8) и употребляются без
приставок, в то время как от аориста II мы встречаем
только две формы хатеоттув (Ил.. XVII, 694; Од., X,
113). Единственная форма сигматического оптатива
имеет фактитивное значение «наводить ужас» (Од., XI,
502).

Среди форм глагола тебхш своим особым значением
выделяется аорист II. Он встречается лишь в выраже-
нии тетбхоуто баГта (см., например, Ил., I, 457; Од.,
VIII, 61) в индикативе и беТлуоу твтохеёу (Од., XV,
77 и 94) в инфинитиве. Здесь ясно чувствуется значение
удвоения как определенного способа действия: «готовить
пир, обед, расставлять кушанья, посуду» (удвоение под-
черкивает, что действие совершается не единым актом).
Презентная основа имеет значение «делать, собирать»
(см. Ил., I, 4; Од., X, 18). Сигматический аорист имеет
явное результативное значение «создать, построить»
(перевод на русский язык глаголами совершенного вида
должен лишь подчеркнуть результативность действия, а
не тождественность значения сигматического аориста и
совершенного вида). Формы аориста I встречаются толь-
ко в форме активного залога и употребляются в бук-
вальном (Од., IV, 174) и переносном значениях (Од.,
XVIII, 350). Причастия презенса и сигматического аорис-
та различаются соотношением с действием спрягаемого
глагола, но аористное причастие помимо этого, вероятно,
имеет более экспрессивное значение, так как оно встре-
чается только в описании ужасной гибели Агамемнона
от руки Эгисфа и Клитемнестры (Од., XI, 410, 430).

Разницу в значении форм сигматического и темати-
ческого аористов от глагола	мы можем опреде-

лить следующим образом. Первый употребляется в бук-
вальном значении (например, «отсечь руку» — Ил., XI,
146) или в значении, очень близком к буквальному («от-
резать кого-либо от войска» — Ил., X, 364, с приставкой
«разделить», см. Ил., XXI, 3). Тематический же аорист
все шесть раз употреблен с приставкой (Sierpayov) и
в пяти случаях имеет переносное значение «расставать-
ся, расходиться» (см. Ил., I, 531 и др.). Такое же зна-
чение имеет и единственная бесприставочная форма
(Ил., XVI, 374). Отметим, что сигматический аорист
употребляется в переходном значении, а тематический —
шесть раз в непереходном и лишь один раз в переход-
ном (Од., VII, 276).

У глагола трглю трудно дифференцировать значе-
ния основ. Обращает на себя внимание распределение
форм медиального залога в зависимости от основы, ко-
торые везде имеют непереходное значение «поворачи-
ваться». Если взять индикатив прошедшего времени, го
184

имперфект (презентная основа) встречается в медиаль-
ном залоге только один раз, аорист I употребляется
только в активной форме, аорист II преимущественно
имеет непереходное значение (12 активных форм, но
20 медиальных). С точки зрения лексического значения
сигматический аорист обозначает действие резкое, силь-
ное (см., например, Ил., IV, 381), а аорист II может
употребляться в переносном значении: гтрале ftrpov—
Йл., V, 676; voov ётралет — Од., XIX, 479.

У глагола трёсрш сигматический аорист имеет факти-
тивное значение «вскармливать, выращивать» (см., на-
пример, Од., XIV, 20). Презентная основа имеет значе-
ние «кормить, воспитывать» и в медиальном залоге при-
обретает значение, близкое к пассивному («кормиться,
воспитываться, быть воспитанным» — Од., XIV, 477),
Тематический аорист, как и аорист I, употребляется
только в активном залоге, но имеет и переходное значе-
ние (Ил., XXIII, 90) и непереходное (Ил., II, 661).

Все формы глагола	— активного залога.

Презенгные формы встречаются только два раза в не-
переходном значении (Ил., XI, 74; Од., XIV, 231). Фор-
мы от основ аориста I и II употребляются и в переход-
ном и в непереходном значении — «поражать», «встре-
чаться, попадаться». Четкую грань в их значении и упот-
реблении провести трудно.

Глагол	в противоположность предыдущему,

обычно имеет форму медиального залога и непереходное
значение. В прошедших временах индикатива он, как
правило, употребляется в имперфекте (24 раза) и лишь
один раз в форме сигматического аориста и два — в фор-
ме аориста II. Сигматический аорист употреблен, вероят-
но, для обозначения резкого действия: <Ьсуе бг urv tyflevei
реуаХш с ds xitjdai' oniodco —Ил., XIII, 193—
194. Формой уасптат’ здесь обозначено движение, вы-
званное сильным ударом — «отскочил, отлетел», она
может также иметь каузативный оттенок «был вынуж-
ден отступить», и тогда медиальный залог будет иметь
пассивное значение. Тематический аорист (хехабомто)
оба раза обозначает действие, совершающееся в не-
сколько приемов: Одиссей и Менелай устремляются на
троянцев, и те начинают понемногу отступать (Ил., IV,
479; XV, 574). Таким образом, удвоение сохраняет в этой
глагольной форме свое значение.

Подводя итог анализу глаголов, которые имеют сиг-
матический и тематический аористы, мы можем сказать
следующее. У этих глаголов формы, образованные ог
основы сигматического аориста, как правило, обозна-
чают действие более сильное, чем действие, которое вы-
ражают основы презенса и аориста II. В тех случаях,
когда мы затрудняемся приписать такое значение сигма-
тическим формам, это объясняется или неблагоприятным
контекстом, или тем, что ставшие регулярными формы
сигматического аориста в гомеровском языке постепен-
но теряют свое экспрессивное значение. О наличии по-
следнего у большинства сигматических форм упомяну-
тых выше глаголов говорит их маркированность (соглас-
но известному логическому закону обратно пропорцио-
нальной зависимости между частотой употребления и
точностью понятия): в большинстве случаев сигматиче-
ские формы употребляются реже аоигматических.

Необходимо отметить также преимущественное
употребление сигматических форм в активном залоге;
немногочисленные медиальные формы сигматического
аориста, как правило, обозначают действие, совершае-
мое субъектом в свою пользу.

Сигматический аорист переходных глаголов, имею-
щих также тематический аорист, переходен.

Что касается тематического аориста, то, по-видимому,
он имел наиболее нейтральное значение и в силу этого
гораздо чаще, чем формы от основы презенса и аорис-
та I, употреблялся с приставками. Основа презенса обо-
значала конкретный вид того действия, которое называл
тематический аорист. В силу того что при объединении
отдельных глагольных основ в единое спряжение эмоцио-
нальная окраска презентной основы потускнела, во мно-
гих случаях становится трудным провести резкую грань
в значении основы презенса и основы аориста. В связи
с этим появляются новые способы дифференциации в
значении этих двух основ: частое употребление темати-
ческого аориста с приставками и возникновение у него
переносных значений.

Нам кажется, что на основании всего вышесказанно-
го мы можем сделать следующее предположение: в сис-
теме греческого аориста суффикс -s- долгое время сохра-
нял самостоятельное значение и употреблялся для обра-
зования формы, обозначающей переходное действие,
186

более энергичное, более активное в своем проявлении,
чем действие, выражаемое основами презенса и асигма-
тического аориста. Формы сигматического аориста по-
явились в греческом языке позже категории переход-
ности/непереходности, так как в общем они имеют весь-
ма отчетливое переходное'значение 13, которое, сочетаясь
с лексическим значением глагола, создавало формы,
имеющие разное значение. У переходных глаголов на
первый план выступала активизация действия, у не-
переходных замена значения на переходное способст-
вовала появлению каузативного значения.

Интересно, что усилительное значение суффикса -s-
мы можем обнаружить не только у глаголов с двумя, но
и у глаголов с одним только сигматическим аористом.
Вот несколько примеров (по алфавиту): презентные
формы глагола ойсигш имеют значение «двигать, ма-
хать», формы сигматического аориста — «устремляться»;
соответственно алтш «касаться», в переносном значе-
нии «касаться словами» (бранить) и «хватать», «обхва-
тывать» (приводятся значения более употребительного
от обеих основ форм медиального залога); глагол iuco
встречается 4 раза в имперфекте и 22 раза в аористе,
причем 20 раз с определениями цгуа, рлиэоу и т. д.,
которые подчеркивают усилительное значение этих
форм. Можно привести еще много примеров с подобным
соотношением в значении форм от основы презенса и
сигматического аориста.

Если мы сравним значение суффикса -s-, которое
мы предположили для греческого языка, со значением
его в других древних индоевропейских языках, го обна-
ружим некоторые соответствия. Выше мы упоминали о
том, что в тохарских языках с помощью элемента -s-
образуются каузативные глаголы. В хеттском языке суф-
фикс -s- был синонимичен итеративному суффиксу -sk-
и впоследствии был им вытеснен, причем суффикс -sk-
стал морфологическим показателем длительного вида.
Поскольку оба суффикса (-s- и -sk-) есть и в греческом
языке, сопоставим их значения.

Известно, что в гомеровском языке суффикс -sk- в
основном имеет значение повторяющегося действия, но в

13	Ср. указание Вайана («Руководство по старославянскому
языку», стр. 259 и сл.) на то, что корневой аорист употребляется от
непереходных глаголов, а сигматический от переходных.

зависимости от лексического значения основы или от
контекста может обозначать просто длительное дейст-
вие (ср., например, итеративные формы глагола vain»
«жить, обитать»). Таким образом, и в греческом языке
суффикс -sk- мог бы превратиться в такой же показа-
тель длительности или повторяемости, что и в хеттском
языке (близкое к этому состояние известно в ионийском
диалекте, где формы с суффиксом -sk- употреблялись
очень широко).

Употребление суффикса -sk- в гомеровском языке от-
личается от более позднего гем, что в нем формы на
-crxov образуются и от основы презенса и от основы
аориста. Следовательно, в гомеровском языке обе эти
основы были безразличны к длительности действия, п
значение длительности или повторяемости привносилось
суффиксом -sk-. Вероятно, основным значением этого
суффикса и было значение длительности, поэтому позд-
нее, когда основа презенса стала обозначать длительное,
развивающееся действие, итеративные формы образовы-
вались только от этой основы и лишь позднее получили
значение повторяемого действия.

Суффикс -sk- участвовал и в образовании основ на-
стоящего времени, причем его значение длительного дей-
ствия прекрасно сочеталось с удвоением, имевшим зна-
чение интенсивности или многократности (ipapioxw,
diSaOxw,yiyvwcrxw и др.). По^видимому, основы с -ох-
долгое время сохраняли значение длительного, «на-
стоятельного» действия, поэтому в прошедшем
времени, где наличие имперфекта и аориста давало
возможность подчеркнуть значение презентной основы,
формы имперфекта у всех глаголов на -охш оказы-
ваются маркированными: apapiox® —4 имперфект и
10 аористов, yiyvwcrxco (соответственно) —6 и 48,
уфасгхю— 1 и 23д<Н’т|о'х(о— 1 и 19, бро'Шхш—4 и 22 ит. д.

Выше мы упоминали о том, что данные некоторых
древних индоевропейских языков свидетельствуют о си-
нонимии суффиксов -s- и -sk- в определенную эпоху,
причем у обоих суффиксов обнаруживаются значения
длительности и итеративности 14. Синонимию указанных
суффиксов мы вправе предположить и для отдаленных
периодов развития греческого языка, но их основное
значение было иным: оба суффикса обозначали действие

14	В. В. И в а н о п. Ук. соч., стр. 164—165.

более активнее, чем действие, выражаемое основами
презенса и асигматического аориста. Разница же в их
значении заключалась в следующем: сигматические фор-
мы выражали действие большей силы, более энергичное
и результативное, а формы с суффиксом -sk- обознача-
ли действие, активность которого проявляется в его дли-
тельности, непрерывности, повторяемости. При этом
если в хеттских и тохарских языках разница в значении
обоих суффиксов незначительна и постепенно сглажива-
лась, в греческом языке она, наоборот, увеличивалась.

Возможно, что и первоначальным значением индоев-
ропейского суффикса -s/k/- было усиление действия, вы-
раженного основой с нейтральным значением. В даль-
нейшем этот суффикс имел разную судьбу на почве
каждого из древних языков в отдельности.

В качестве одного из примеров, который может по-
служить подтверждением «активизирующего» значения
суффикса -s-, приведем древнеиндийский глагол ar-s-
«быстро двигаться, устремляться, течь» от корня *ег-/ог
«приводить в движение» и сложное слово ahy-arsu
«устремляющийся, подобно змее» |5. Известно, что древ-
негреческий и древнеиндийский языки входили в один
индоевропейский ареал, поэтому не исключена некото-
рая общность в древнейшем значении сигматических
форм этих языков.

Активное переходное значение суффикса -s- в гоме-
ровских глаголах противоречит тому значению сигмати-
ческих форм, которое можно предположить для них,
исходя из гипотезы Е. Куриловича — В. В. Иванова о
двух сериях индоевропейских глагольных форм. Соглас-
но этой гипотезе сигматические образования относились
ко второй серии, куда входили формы с общим значени-
ем непереходности, давшие впоследствии медиопассив
аориста и презенса и перфект |6.

Если признать обязательность двух серий глаголь-
ных форм в качестве исходной модели глагола во всех
индоевропейских языках, мы должны будем отнести гре-
ческий сигматический аорист к новообразованиям, уже
не связанным с указанными сериями.

15	В. В. Иванов. Ук. соч., стр. 163—164.

16	Там же, стр. 115, 174—175; Е. Kurilowicz. The inflectio-
nal categories of Indo-European. Heidelberg, 1964, p. 72.

н. с.
ГРИНБАУМ

ЯЗЫК ПИНДАРА И
ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИЕ НАДПИСИ

Проблема диалектной базы языка хоровой лирики и
Пиндара, в частности, продолжает оставаться нерешен-
ной, несмотря на посвященную ей обширную литера-
туру *.

Одним из важных аспектов этой проблемы является
вопрос о причинах и характере смешения диалектных
элементов в языке Пиндара. Как известно. Пиндар поль-
зуется в своих песнях лишь общими чертами ряда грече-
ских диалектов и воздерживается от широкого приме-
нения местных диалектных особенностей. Это обстоя-
тельство по-разному толковалось исследователями. Мож-
но выделить, если отвлечься от частностей, две основные
гипотезы. Автор первой из них А. Краузе считал, что
диалект Пиндара — «это гармоническая смесь эпиче-
ского, эолийского и дорийского диалектов. Поразитель-
ной особенностью этой смеси является вкус, с которым
Пиндар, руководствуясь высшей гармонией, отбрасы-
вает из всех этих диалектов слишком частные особен-
ности; берет же он из каждого лишь лучшее»2. У. Ви-
ламовиц-Меллендорф, автор второй гипотезы, писал по
поводу лирического языка, которому обучался поэт:
«Можно бы почти сказать, что это была некая матери-
ковая койнэ, которая стремилась избежать всего явно
провинциального» 3.

Итак, в то время как для Круазе смешение диалект-
ных элементов в языке Пиндара есть явление сугубо
субъективного порядка, Виламовиц склонен видеть в
нем и отражение некоего реального языкового процесса.

!	Подробнее об этом см. нашу статью «Язык Пиндара (из исто-
рии вопроса». («Ученые записки Кишиневского госпедагогического
института», т. VIII, 1958, стр. 165—172).

2	См. А. С г о i s е t. La poesie de Pindare et les lois du lyrisine
grec. Paris, 1895, p. 385.

3	U. v. W i 1 a in о w i 1 z-M 61 I e n d о r I f. Pindaros. Berlin, 1922,
S. 101.

Он не конкретизировал своей гипотезы ни во времени,
ни в пространстве. Однако его мысль о том, что неодно-
родность языка Пиндара могла иметь объективные при-
чины, заслуживает самого пристального внимания.

Цель настоящей статьи — выяснить достоверность
высказанного Виламовицем предположения. В качестве
исходного материала используются при этом древнегре-
ческие эпиграфические памятники.

Отдельные элементы Пиндарова языка были обнару-
жены еще Г. Аренсом 4 в дельфийских надписях, А. Фю-
рером 5 — в беотийских. Определенную совокупность
характерных для Пиндара языковых особенностей уда-
лось выявить автору этих строк на территории Фесса-
лии 6. Эти особенности оказались связанными не столько
с собственно фессалийскими, сколько с памятниками,
сохранившими черты более древней, дофессалийскон
языковой действительности. Вместе с тем выяснилось,
что ряд найденных в северной Греции языковых явле-
ний представлен и в других греческих областях. Возник-
ла, таким образом, необходимость дальнейшего расши-
рения крута исследования с привлечением эпиграфиче-
ского материала таких районов, как Аттика, Малая
Азия, Арголида, Аркадия, остров Крит и др.

Анализ фонетических явлений языка Пиндара, встре-
чающихся в греческих надписях, предполагает рассмот-
рение, главным образом, фонетических дублетов, по-
скольку в ряде случаев они весьма показательны.

ГЛАСНЫЕ ДУБЛЕТЫ

1. Одна из особенностей языка Пиндара состоит в
параллельном употреблении форм с общегреческой а и
восходящей к ней rj: tpwvaoe (О. XIII 67) 7, но (pwvijiJai.;
(I. VI 51), aqxovT.w (Р. IV 237); Jtpa^ig (Р. IX 68),
но злр^хтсот (I. VIII, 7 codd.); novad^ (О. VIII,—

4 См. Н. L. Ahrens. De Graecae linguae dialectis, t. II. Gottin-
gae, 1843, p. 80.

5 Cm. A. F ii h r e r. Der bootische Dialekt. «Pindars. Philologus»,
44 (1885), p. 49.

6 См. H. С. Г p и h б а у m. Язык Пиндара и надписи Фессалии.
Сб. «Классическая филология». Л., 1959, стр. 93—102.

7 Ссылки делаются по: Р i п d а г i. Carmina cum fragmentis, 1 —
II, ed. В. Snell. Lipsiae, 1959—1964.

фЭче), но novqffav (N. VII, 36), довели? (I. I. 40);
axovocndaavrog (N. VI 50), но svoO'-qo’ (N. XI. 26).

Г. Петер в своей диссертации о диалекте Пиндара
высказал мнение, что «буква q зачастую не соответст-
вует серьезности лирической песни, поэтому Пиндар
вместо нее по примеру дорийцев употребляет долгую
а»8. А между тем, как показывают надписи, наличие
дублетов сайт] характерно не только для поэтического
языка.

Представляют в этой связи интерес, например, дель-
фийские надписи IV—III вв. до н. э., в которых встре-
чаем:

spiwaav
sp.T|Vwav
xapvxa?
xqpuxi
iapopvapcov
iepopvrjpoffi
elpavav
Eipr(va

(SGDI 2515.7) 9, но

(2516.5);

(2501.13), но

(2520.7);

(2501.40), но

(2507.6);

(2529.21), но

(2502 A 71).

В вышеуказанных случаях наблюдается процесс вы-
теснения форм с а формами с q. Обратный процесс —
вытеснение форм с q формами с a — удается проследить
в надписях V—IV вв. до н. э. на побережье и ряде остро-
вов Малой Азии.

г. Эритры: TpiTjxovra (5689.8)10, ’A'&qvaiq; (33), но
%wpav (2), ’Epplag (II);

о. Хиос: o’iqv (5661.45), a^iq (14), но TJiaxovra (16),
oixofiopiav (44);

о. Аморгос:*'Нрт]1 (5370.6), но ywviag (3/4);

о. Кеос: xaftaprjv (5398), но o-xiav.

То обстоятельство, что наличие фонетического дуб-
лета a — q характерно, прежде всего, для амфиктион-
ских, а не эпихорических дельфийских надписей, а в

8 См. G. A. Peter. De clialecto Pindari, Halis Saxonum, 1886.
p. 8.

9 «Sammlung der griechischen Dialekt-Inschriiten». Gottingen,
1884—1915 (сокр. SGDI; в дальнейшем указаны лишь номера над-
писей).

10 См. SGDI, Bd. IV, HI. IV, Abt. 2. Gottingen, 1914. p. 904.

малоазийских надписях оно связано, как полагают, с
проникновением аттических форм, позволяет заключить,
что присутствие параллельных форм с а и т] в литера-
турном памятнике и, в частности, у Пиндара следует
объяснять не столько серьезностью и торжественностью
их звучания, сколько отражением в поэтическом языке
объективно сложившегося смешения различных диалект-
ных сред.

2.	Дублеты: iepo; —iapo;, svexe — svexa, sneiTC —елыта.

a) iepog—iapoc

Пиндар употребляет преимущественно форму iepog
(Р. XI 9); iapog встречается однажды (fr. 338.6).
Огласовка e(:.ep6g) характерна для надписей Малой
Азии, Аттики, Аркадии, Фессалии и Кипра (Bechtel, III,
116) и.

Дублет iepog— iapog представлен в надписях:
Аркадии— iepa IG5(2).3.16 (г. Тегея) |2,
iapog IG 5 (2) .400 (г. Клейтор);

Беотии — piepd Buck 39.2 (г. Феспии) |3,
iapov Buck, 42, И;

Дельфов—iepov SGDI 2672.12,
T]iapir)iov Schwyzer, 323 D 14 14;

о. Кипра — ieoeFog SGDI 1.1,
i/ap^Taxog SGDI 41.1;

Фессалии — iapovroig IG 9 (2). 461. 38 (г. Кран-
ной),
iepov IG 9 (2). 517. 22 (г. Лариса),
iapooffi SGDI 5128,2 (г. Ваксос);

Крита — iepoigSGDI 5041.11 (г. Гиерапитна);

Олимпии — iepov IO 31.2 l5,

iapog SGDI Г151.9.

6)svexe (О. XI 12) — svexa (О. II 5).

Этот дублет встречается в надписях:

Аттики — IG 2.987 А 2, 5;

о. Эвбеи —svexeSGDI 5318.2 (г. Эретрия),

11	См. F. Bechtel. Die griechischen Dialekte, Bd. I—III. Berlin,
1921 —1924 (сокр. Bechtel; римская цифра обозначает том, араб-
ская — страницу).

12	«Inscriptiones Graecae». Berolini, 1873 (сокр. IG).

13	С. D. Buck. Greek Dialects. Chicago, 1955 (цифра обозна-
чает номер надписи).

14	Е. Schwyzer. Dialectorum Graecarum exempla epigraphies
potiora. Leipzig, 1923 (сокр. Schwyzer; цифра обозначает номер
надписи).

13	«Die Inschriften von Olympia». Berlin, 1896 (сокр. IO).

sve xa SGDI 5311.3 (г. Эретрия);

Фессалии — svezev IG 9(2).622 (г. Лариса),
svexa IG 9(2),617 (г. Лариса).

в) eneiTE (Р. IV 211) —еЛЕьха (N. X 90).

Этот дублет засвидетельствован в одной из надписей

Малой Азии:

SGDI 5498.2,13 (г. Милет).

3.	Дублеты: хора — xoupa, opog —оброс,
убуаха — youvaxa.

а)	хора (N. VII 96) — хобра (О. XIII 65) представ
лен в надписях:

Малой Азии— Корт]? SGDI 5692 а 22 (г. Эритры),
.-rptoToxoijpT]s Schwyzer, 353 (г. Эфес);

Фессалии—хора IG 9(2).638 (г. Лариса),
хоорт] IG 9(2).638 (г. Лариса).

б)	оро; (PIX 34) —о Дос (I. VI 32) встречается в
надписях:

Малой Азии—opoi SGDI11 41.3 (г. Фивы на п. Микале),
o’jpcov SGDI 549 3 в 25 (г. хМилет);

о. Крита—opela Bechtel II, 691,
oopeia SGDI 4952. 52 (г. Дрерос).

в)	yovaxa (N. V 22) — yodvaxa (I. II 26)
засвидетельствован в надписях

Малой Азии —yovaxa SGDI" 5664.2,
yodvaxa Schwyzer, 694-7 (о. Хиос).

СОГЛАСНЫЕ ДУБЛЕТЫ

1.	Дублет oacrog (О. XIII 43) —

ooog (О. 11,109)
представлен в надписях:

Арголиды Sacra SGDI 3339.47 (г. Эпидавр),
daag SGDI 3386.35 (г. Гермиона);

Дельфов—oaaov SGDI 2502 10,
оста SGDI 1798.13;

Олимпии— соаа SGDI 1172.21,
6aot SGDI 1151.21:

Фессалии— oaaovv IG 9(2).517.31 (г. Лариса),
боа 1G 9(2).507.31 (г. Лариса).

2.	Дублет aiixic (N. VII 40) —
aJfl-i (О. VIII 39)
встречается в надписях:

Аркадии— a'ixie Buck, 21.49 (г. Орхомен),
ab-fti Buck, 21.9 (г. Орхомен);

Малой Азии— au-rig, ao€iYevT)g

Bechtel, III, 232—33.

3.	Дублет <рт)р (Ф-ф, Р IV 119) —

fl’iqo (Р. IX 58) имеется в надписях:

Фессалии 16— ФЛофещод IG 9(2).517.80 (г. Ла-
риса ),
ср. netpeipaxovTeg IG 9(2).536 (там же),
Qeipipaxeiog IG 9(2).553.26 (там же).

4.	Начальное лт— в слове птбХьд (dith. 1.6)—за-
свидетельствовано в надписях:

о. Кипра — htoXiv Schwyzer 679 (г. Идалии) и
Фессалии —rroX’apxoi IG 9 (2) .1233.1 (г. Фаланна);

а в собственных словах:

в Аркадии — rtToXig (Pausan. VIII 12,7) (г. Ман-
тинея) и
на о. Родосе— ’АрютблтоХсс IG 12(1).1256.

Анализ морфологических явлений Пиндарова языка,
встречающихся и в греческих надписях, включает рас-
смотрение различных грамматических категорий. Ради
сохранения последовательности в изложении материала
морфологические дублеты анализируются одновременно
с прочими формами. Как и в случае с фонетическими
особенностями, из общей суммы морфологических явле-
ний выделяются лишь некоторые более характерные.

Существительное

1.	Родительный падеж единственного числа о-основ
оканчивается у Пиндара на -от (преимущественно) и
-ою (ср. РсвроГо, Р. IV 206).

Морфологический дублет — ои — oio представлен
в надписях лишь в одной области Греции — Фессалии:

’ApioTopaxeioo
noXfjxoio
Opigoio
AapoTpeioi)

IG 9(2).512.26 (г. Лариса),
IG 9(2).511.5 (г. Лариса);

IG 9(2).459.11.12 (г. Краннон),
IG 9(2). 258.3 (г. Киерион).

2.	Случаи употребления двойственного числа Пинда-
ром ограничены:

XBpoiv (О. XIII 95), 6votv (N. VIII 48),

16 Ср. Ch. Lambert. Etude sur le dialecte eolien. Dijon, 1903,
pp. 74—75.

ap.<poiv(I. V 17) и несколько других.

Dualis представлен в надписях:

Арголиды — otpioLv SGDI 3325.279 (г. Эпидавр),
iptpoiv SGDI 3339 (г. Эпидавр);

Аркадии—toTv noXioivSEG 11.1084.10 (г. Паллан-

т.ий) 17 18;

Аттики — xetpoiv IG 2.IS1498.76,

fJopolv SEG 10.24.18 (г. Элевсина),

Suoiv SEG 10.211 (г. Элевсина);

Беотии— био tv IG 7.1739.7;

Дельфов — Svotv Schwyzer, 323.23;

Малой Азии—био tv SIG 344.26 (г. Teoc) I9;

о. Эвбеи— 6uotv Bechtel, III.134.

3.	У существительных среднего рода типа оЛра
в дательном падеже множественного числа встречается
морфологический дублет:

омр-аот (N. IX 23) —oiouaxeoai (Р. VIII 82).

Такой дублет засвидетельствован в надписях:

Аркадии— OwpaaivIG 5(2). 268.33 (г. Мантинея);
oiopdreai IG 5(2).357.156 (г. Стимфал);

Фессалии— xpqxatfiv IG 9(2).257.4 (г. Тетонион),
XpeipaTeacn IG 9(2). 513.6 (г. Лариса).

4.	Наряду с формами существительного Zeig : AGs
(О. VIII 3), Aii (I. VII 35), Aia (О. IX 6) у Пиндара
представлены формы Zr]v6s (X. XI 2), Zqvi (I. VII
18), Z^va (Р.IV 194).

Дублет AGs—Zipos встречается в надписях:

Малой Азии — AGs SGDI 5692 в (г. Эритры),
Zr]v&g SGDI 5692 а (г. Эритры);

о. Крита — AGs SGDI 5162 а I (г. Миласа),

Zevi SGDI 4990.2 (г. Гортина);

Фессалии— AGs IG 9(2).528.3 (г. Лариса),
Zi]vi IG 9(2).29il (г. Гомфы);

о. Коса — AGc SGDI 3674;

Zipi; SGDI 3636;

о. Феры—AGs SGDIn 63,
Zt]v6s SGDIa 61.

17 «Suppiementum Epigraphicum Graecum», ed J. J. E. Hondius.
Leyden, 1923 (сокр. SEG).

18 Ср. К- M e i s t e r h a n s, E. Schwyze r. Grammatik der
attischen Inschriften. Berlin, 1900, S. 200.

19 «Sylloge Inscriptionum Graecarum», ed. G. Dittenberger, Leip-
zig. 1898—1901 (сокр. SIG).

Глагол

1.	В 3-м лице множественного числа преобладают у
Пиндара формы на -ovu (тип tpspovn Р. X 70).

Личное окончание -vtl представлено в надписях:
Арголиды—ixa>vTi SEG 11.419 а 4 (г. Эпидавр);

Аркадии — a.4o6eixvuovTi SEG II.1084.9 (г. Паллантий);
e'ovTi IG 5(2).357.68 (г. Стимфал);

Беотии—avTtOEVTL SGDI 395.3 (г. Херонея);

Дельфов — nepncovn IG 2.545.46,
ip'xaivTi Schwyzer. 323 С 37;

Локриды—(pv/vdooovri SGDI 1477.6 (г. Халейон),
ecvri SGDI 1478.29 (г. Эантея);

Фессалии—mapxotm IG 9(2) .218.6 (г. Тавмаки),
(paaowti IG 9(2). 1229.24 (г. Фаланна)
и других областей.

2.	Наряду с формами на -ovtl Пиндар, хотя и реже
(в эпиникиях — 11 случаев), пользуется формами на
-опп (типа nepinvioiai, О. II 72).

Формы на -oiai представлены в надписях:
Малой Азии— npr^oiaiv Qchwyzer 688 (о. Хиос):,
о. Лесбоса—nps|oioi Schwyzer 620 (г. Митилена),
e%otat SGDI 215.8 (г. Митилена).

3.	Пиндар употребляет причастия женского рода на
-oiaa (типа cpsooioa, Р. Ill 15).

Такая форма встречается в надписях:

Малой Азии—app.6£oioav SGDI 311.15 (г. Кима);

г. Кирены—szoioa, zafrapaiaa SEG 9.72.14;

о. Лесбоса — ёхоктог0.

Швицер находит форму на -опта и в Фессалии:
ауоэае ioiaas IG 9(2). 512.22 (г. Лариса) 21.

4.	Среди других форм инфинитива встречается у Пин-
дара инфинитив на -epiev (типа (paivsjiev, Р. IV 170).
Такая форма засвидетельствована в надписях:

Беотии—spcpepeuev Buck, 42.27 (г. Феспии);

Крита — rttofeinspev SGDI 5090 (г. Литтос);

Фессалии— x^ewijiEV IG 9(2).517.14 (г. Лариса),
йлархфвт IG 9(2).461.33 (г. Кранной).

5.	Можно отметить и следующие формы глагола eipi:
а) 3-е лицо множественного числа svri (Р. V 98).

20	См. С. D. В и с k. Op. cit., S. 67.

21	См. Е. S с h w у z е г. Op. cit., S. 290.

13 Вопросы классический филологии

197

Встречается в надписях:

Родоса — SGDI 4110.10 (г. Палисос);

Фокиды — SGDI 2515.12 (г. Дельфы),

SGDI 1539.22 (г. Стирнс).

Наличие avri предполагается в Беотии22 и Фесса-
лии 23.

б)	инфинитив eppevai (О. I 32) представлен только
на о. Лесбос: Schwyzer, 620.47 (г. Митилена).

в)	инфинитив spuev (Р. IX 118) встречается только
в Фессалии: IG 9(2). 517.20 (г. Лариса).

Местоимение

1.	Пиндар пользуется формой личного местоимения
3-го лица множественного числа a<pi (О. VII. 76)
наряду со acfiOL (N. X 50) в дательном падеже мно-
жественного числа. Форма acpi(v) засвидетельствована
в надписях:

Арголиды — Schwyzer, 83.28 (г. Аргос);

Аркадии — SEG 11.1084.12 (г. Паллантий)
наряду со acpeig в функции дательного падежа (IG
5(2).6.11, г. Тегея);

Дельфов — Schwyzer, 325.25;

о. Эвбеи — IG 12(9).1274 III 7. Форма aiplai(v)
представлена в надписях только в Аттике24. Предпола-
гается ее наличие и в Малой Азии25.

2.	У Пиндара встречается дублет личного местоиме-
ния 3-го лица единственного числа ptv (N. V 38) —viv
(О. I 26).

Этот дублет найден в одной из надписей Кирены:
piv SEG 9.3.34,
viv SEG 9.3.47

(клятва жителей о. Феры).

Вариант viv имеется в одной из архаических надпи-
сей о. Аморгоса — IG 12(7).106 (стих.), piv— лишь в ли-
тературных произведениях: у Геродота, Гераклита и
у Геронда (рядом с viv).

22 См. F. В е с h t е 1. Op. cit.. Bel. I, SS. 247, 253.

23 Ibid., S. 162.

2J| Cm. K. Meisterh ans, E. Schwyzer. Op. cit., S. 153.

25 F. В e c h t e 1. Op. cit., Bd. Ill, S. 163.

Числительное

1.	Пиндар употребляет несколько раз форму числи-
тельного 6oioi (Р. IV 172). Эта форма встречается в
надписях:

Дельфов — то! 6rioi Schwyzer, 317;

Олимпии — Svoiois SGDI 1159.3;

Фессалии— exwv 6oiio IG 9(2).970 (T. Лариса);

о. Феры — бога: SGDI 4742.

2.	Числительное теаоаре^, встречается у Пиндара
несколько раз (N. III 74).

Оно представлено в надписях:

Малой Азии Schwvzer 707 В 4 (г. Эфес),
SGDI* 5636.9 (г. Теос);

Аттики— теоаэа CIG 4.8156 (единственный слу-
чай) 2\

Дельфов — часто 26 27;

Олимпии —10 164.6;

Фессалии— xeoapcov IG 9(2).937 (г. Лариса),
9(2).276. 8 (г. Матрополь) и других областей.

Из других явлений заслуживают внимания употреб-
ляемые Пиндаром: союз е: и модальные частицы av и
xe(v).

Они представлены в надписях:

Фессалии—ei IG 9(2).295 (г. Гомфы),

хе IG 9(2).517.13 (г. Лариса),

av IG 9(2).519 III 8 (г. Лариса);

Дельфов—ei SGDI 2520.9,

ха SGDI 2561. 28,

av SGDI 2522.7.

Встречаются частично в надписях:

Аркадии— eix av IG 5(2).6.2 (г. Тегея);

Малой Азии —ei SGDI 5726.31 (г. Галикарнас),
av SGDI 5632.35 (г. Теос);

Аттики—ei IG Р.65.23,

av IG I2.65.14;

Кипра—xe Buck, 23.10;

Лесбоса — хе Schwyzer, 620.11 (г. Митилена).

26 См. Р. Kretschmer. Die griechischen Vaseninschriiten.
Gutersloh, 1894. S. 80.

27 Cm. SGDI, Bd. IV, Hi. II, 2. Abt. Gottingen, 1901, S. 189: «Die
haufigste Form ist xiaoapeg».

Анализ фонетических и морфологических явлений,
характерных для языка Пиндара, показал, что все они,
в том числе и рассмотренные выше фонетико-морфоло-
гические дублеты, засвидетельствованы в греческих над-
писях. Удалось также выявить, что эти явления не вы-
ступают равномерно на всей территории Греции, а
представлены в определенных ее областях, определен-
ных городах и даже в определенных надписях. В неко-
торых греческих центрах фонетико-морфологические яв-
ления, общие Пиндару и надписям, выступают в более
концентрированном виде и встречаются, начиная с ран-
них надписей VI в. до н. э. и вплоть до III—II вв. до
н. э.

К ним относятся: 28

Малая Азия

г. Эфес

VI а — SGDIn 4929. О денежных пожертвованиях.

Va — SGDI 5598. О землеустройстве.

IV а — SGDI 5589. Декрет в честь Ефрония.

г. хМилет

Va (la)—SGDI 5495. Храмовые предписания об
организации торжественного шествия.

IV'а — SGDI 5497. Храмовые предписания о жерт-
воприношениях.

г. Галикарнас

Va — SGDI 5727. Соглашение о покупке храмовой
земли.

Va — SGDI 5726, Декрет времени тирании Лигда-
миса.

г. Эрмтры

IVa — SGDI11 60, SGDI 5689. Декреты.

Ша — SGDI 5692. Опись жертвоприношения.

о. Хиос

Va — SGDI 5653. Декрет об уточнении земельных
границ в районе Лофитис.

28 Отбор надписей произведен на базе более обширного фоне-
тико-морфологического материала, чем тот, который приводится п
настоящей статье.

29 Via, Va, IVa и т. д. обозначают соответственно VI, V, IV вв.
до н. э.

Арголида

г. Аргос

Va — Schwyzer, 83. Соглашение между критскими
городами Кноссом и Тилиссом.

г. Эпидавр

IVa — IG 42 (I). 121. Опись исцелений в храме Апол-
лона и Асклепия.

Аркадия

г. Мантинея

Va — IG 5(2). 262. Решение относительно виновных
в святотатстве в храме Афины Алейской.

г. Орхомен

IVa — Schwyzer, 664. Соглашение по пограничным
вопросам.

г. Тегея

IVa — IG 5(2). 3. Предписания относительно храма
Афины Алейской.

IVa — IG 5(2). 6. Хозяйственные предписания.

г. Стимфал

Ша— IG 5(2). 357. Судебные предписания.

Аттика

По фонетическим и морфологическим признакам не
удалось выявить каких-то отдельных надписей.

Беотия

г. Лебадея

Ша — Buck, 44. Декрет об отпуске на волю.

г. Орхомен

Ша — Buck, 43. Декрет финансового характера.

г. Феспин

Ша — Buck, 42. Земельные предписания.

Италия

г. Гер а клея

IVa — Schwyzer, 62. 63. Таблицы о пользовании хра-
мовой землей.

о Крит

г. Гортина

Va — SGDI 4991. Горгинское законодательство.

г. Дрерос

Ilia — SGDI 4952. Клятва эфебов.

г. Гиерапитна

Ша—SGDI 5041. Договор между Гнерапитной и
Литтосом.

о. Лесбос

г. Митилена

IVa — Schwyzer, 619. Соглашение Митилены с Фо-
кеей.

IVa — Schwyzer, 620. О возвратившихся из изгнания.

г. Эресос

IVa — SGDI 281. Декрет о тирании.

Ливия

г. Кирена

IVa — SEG 9. 3. Декрет (содержит клятву основате-
лей города).

IVa — SEG 9. 72. Ритуальные предписания относи-
тельно оракула Аполлона.

Локрида

г. Эантея

Va — Schwyzer, 362. Закон об отношениях колонис-
тов и метрополии.

Va — Schwyzer, 363. Договор между Эантеей и Ха-
лейоном.

Олимпия

По фонетическим и морфологическим признакам не
удалось выявить каких-то отдельных надписей.

Фессалия

г. Лариса

Ша — IG 9 (2). 517. Письмо жителей Ларисы Фи-
липпу Македонскому.

г. Краннон

На — IG 9(2). 461. Декрет в честь Леона из Матро-
поля.

Фокида

г. Дельфы

IVa — Schwyzer, 323. Предписания фратрии Лабиа-
дов.

IVa — IG 2.545. Амфиктиоиская надпись (расчеты
с производителями работ в храме Аполлона).

Рассмотрение основных надписей, в которых особен-
ности Пиндарова языка прослеживаются более отчет-
ливо, позволяет сделать некоторые заключения.

Следует прежде всего подчеркнуть, что вышеотмечен-
ные надписи почти все прозаические. Надписи VI—V вв.
до н. э. представляют преимущественно законы или по-
становления религиозного и политического характера.
Надписи IV—III вв. до и. э. содержат культовые или
хозяйственные предписания, декреты и межсоюзную
переписку. В ряде надписей имеются торжественные
обязательства, строгие указания и соглашения. Желание
придать этим документам большую вескость сказывает-
ся нередко, особенно в более поздних надписях на их
языке. Он отличается определенной архаичностью,
употребляются отдельные грамматические формы, со-
хранившиеся, по-видимому, от старины.

Однако следует отметить, и это в высшей степени
показательно, что лишь в весьма редких случаях рас-
смотренные фонетико-морфологические особенности
могут быть определены как чисто поэтические. Наоборот,
все говорит о том, что язык, которым пользовался поэг,
в фонетическом и морфологическом плане существенно
не отличался от употребляемого в определенных надпи-
сях греческого языка.

Возникает, естественно, вопрос, можно ли использо-
вать в качестве сравнительного материала наряду с
древними и греческие надписи значительно (иногда на
200—300 лет) моложе Пиндара. Изучаемый материал
дает основание ответить на этот вопрос утвердительно.
Как в силу общих закономерностей развития греческо-
го языка, так и вследствие специфических условий исто-
рического развития отдельных областей Греции в ее

эпиграфическом материале в течение многих столетий
сохранялись некоторые древние языковые особенности30.
Можно в качестве примера сослаться на употребление
Пиндаром предлога лебх с родительным падежом. Он
встречается лишь на о. Крит (с V в. до н. э.) 31 и в бео-
тийской надписи III в. до н. э. из г. Орхомена 32. Инфи-
нитив на -ep.ev33, встречающийся у Пиндара, представ-
лен на о. Крите в надписи V в. до н. э., в беотийской
надписи III в. до и. э. из г. Феспии 34 и в фессалийской
надписи III в. до н. э. из г. Ларисы 35.

Расшифровка крито-микенских надписей дополни-
тельно подтвердила большой консерватизм языковых
форм, так как оказалось, что отдельные языковые эле-
менты XIV—XII вв. до н. э. сохранились в некоторых
случаях еще в надписях III—II вв. до н. э., т. е. почти
тысячу лет спустя (алб, пт-, летро- и т. д.) 36.

Важно далее подчеркнуть, что хотя все вышеперечис-
ленные надписи отражают в той или иной мере отдель-
ные стороны Пи'Ндарова языка, одни из них в меньшей,
другие в большей степени отражают его общий колорит.

Так, например, в Малой Азии, Аттике, на Лесбосе,
отчасти в Аркадии можно найти много особенностей
языка Пиндара. Однако ввиду относительной языковой
однородности надписей в целом нечетко наблюдается
в этих областях одна из весьма существенных черт
Пиндарова языка — его смешанный диалектный харак-
тер. И наоборот, диалектная неоднородность, напоми-
нающая Пиндарову, в значительно большей мере про-
является в надписях Фессалии, Локриды, Беотии, Дель-
фов, Арголиды и Крита.

Особого внимания заслуживают в этой связи надпи-
си, содержащие межсоюзные соглашения.

На одну из них — дельфийскую надпись 380 г. до
н. э. 37 обратил в свое время внимание Аренс, предполо-

30 Ср. Е. Schwyzer. Syntaktischc Archaismen des Attischen.
Berlin, 1940.

31 SGDI 4991 (г. Гортина).

32 Schwyzer, 523 III 52.

33 SGDI 5090 IT. Литтое).

34 Buck, 42. 27.

35 IG 9(2). 517.

36 См. С. Я. Лурье. Язык и культура микенской Греции, М,-
Л., Изд-во АН СССР, 1957.

37 IG 2. 545.

ж>ив, что она указывает на связь языка Пиндара с дель-
фийским диалектом. Критики Аренса, справедливо отме-
чая, что надпись эта амфиктионская, а не дельфий-
ская38, не учли, однако, что само по себе наблюдение
Аренса верно и весьма ценно. В самом деле, эта надпись
содержит ряд элементов, характерных для языка Пин-
дара.

Вторая надпись, достойная внимания, это найденный
в Олимпии договор между Этолией и Акарнанией
(г. Термон) 39. Составленная на северо-западно-грече-
ской койнэ, она также близка к языку Пиндара.

И, наконец, третья надпись, представляющая собой
переписку жителей г. Ларисы (Фессалия) с Филиппом V,
царем Македонии (219—217 гг. до н. э.). Одна часть
этого документа составлена на поздней койнэ (письма
Филиппа), в другой сохранены многие древние языко-
вые формы. Надпись содержит ряд элементов, свойст-
венных языку Пиндара, в том числе и не представлен-
ных ни в каком другом месте. Итак, приходим к выводу,
что среди надписей центральной и северной Греции об-
щий характер языка Пиндара —его диалектную неодно-
родность— отражают в большей степени надписи меж-
союзного, чем надписи местного значения.

Анализ фонетико-морфологических особенностей Пин-
дарова языка, встречающихся и в греческих надписях,
подтвердил целесообразность привлечения эпиграфиче-
ского материала для выяснения спорных вопросов, свя-
занных с изучением языка древнегреческой хоровой ли-
рики.

Эпиграфические данные позволяют, во-первых, уточ-
нить субъективную сторону вопроса о смешении диа-
лектных элементов в языке Пиндара 40. Какими побуж-
дениями руководствовался поэт, создавая свои песни?
Стремился ли он к достижению «высшей гармонии» в
языке, как полагал Круазе? Хотел ли он сделать свой
язык понятным всей Греции? 41.

38 См. G. A. Peter. Op. cit., S. 7.

66 С. D. Buck. Op. cit.. No. 67 (Illa).

40 О роли субъективных моментов с.м.: Pindar е, t. I, par
A. Puech. Paris, 1922, р. XXII.

41 С такой возможностью считался Виламовни, см.: И. у. W i I а-
111 о w i t z-M ollendorfi. Op. cit., S. 98.

^Материал надписей дает основание предположить,
что в данном случае наиболее существенным могло быть
стремление поэта к сознательной архаизации своего
языка. Пиндар был, по-видимому, не столько озабочен
тем, чтобы облегчить слушателям понимание своих од,
сколько желанием воссоздать в мифологическом и в
языковом плане давно утраченный, но дорогой всей
греческой знати мир панэллинской старины.

Во-вторых, эпиграфические данные позволяют более
определенно высказаться по поводу объективной сторо-
ны вопроса о диалектной неоднородности Пиндарова
языка.

Основывалось ли стремление Пиндара к смешению
диалектных элементов лишь на его поэтическом чутье?
Обладал ли поэт умением отбирать наиболее общие
черты различных диалектов и избегать местных особен-
ностей?

Наличие в ряде областей Греции прозаических над-
писей, в которых удалось обнаружить фонетико-морфо-
логические, в том числе и дублетные, особенности, ха-
рактерные и для Пиндара, доказывает, что смешение
языковых форм у него не является только актом личного
творчества, а стремление к архаизации — только плодом
поэтической выдумки. Мы имеем, несомненно, дело с от-
ражением в поэтическом языке закономерностей, реаль-
но существовавших в ходе исторического развития гре-
ческих диалектов. Именно в этом плане находит, на
наш взгляд, удовлетворительное объяснение и отсутст-
вие у Пиндара местных диалектизмов.

Предположение Виламовица об объективных пред-
посылках формирования языка древнегреческой хоровой
лирики и Пиндара, в частности, находит, таким образом,
подтверждение в греческом эпиграфическом материале.

Е. В.
ФЕДОРОВА

ЛАТИНСКИЕ НАДПИСИ
ГОРОДА ЛЬВОВА

Значение надписи как исторического источника раз-
лично для разных периодов истории. Особенно велико
оно для истории античного мира, который не знал книго-
печатания и сравнительно мало пользовался папирусом
и пергаментом. Античность для письма использовала
главным образом камень, металл, дерево и другие твер-
дые предметы, поэтому основным письменным докумен-
том античного мира являются надписи, частично сохра-
нившиеся на стенах зданий или обнаруженные при
раскопках.

Латинская эпиграфика как вспомогательная истори-
ческая дисциплина, предмет которой составляют надпи-
си на латинском языке, изучает надписи античного Рима
и обширных территорий, которые некогда были ему под-
властны.

Однако надписи на латинском языке делались не
только в античности, их можно увидеть на стенах и
средневековых соборов, и дворцов эпохи Возрождения,
и зданий, построенных в XX в.

Традиция делать надписи на латинском языке объяс-
няется той исключительной ролью, какую играл латин-
ский язык в жизни стран Западной Европы.

Латинский язык перешел в средневековье прежде
всего как язык католической церкви, зародившейся в
недрах античного мира. Естественно, что на зданиях ка-
толических соборов различных стран Европы начерта-
но немало латинских текстов духовного содержания,
а эпитафии погребенных в соборах знатных лиц состав-
лены также на латинском языке.

Однако латинский язык был не только языком церк-
ви. Он стал официальным, государственным, междуна-
родным языком, языком школы, университетов, языком
науки. Латинская речь звучала не только в храмах под

звуки органа. На латинском языке распевали средневе-
ковые студенты, бродячие поэты (ваганты) свои смелые
антиклерикальные песни. На латинском языке были со-
ставлены «Великая хартия вольностей» и копия прото-
кола процесса осуждения Жанны д’Арк. На ла-
тыни писали великие социалисты-утописты Томас Мор
и Томмазо Кампанелла, и переписка Ивана Грозного с
английской королевой Елизаветой тоже велась на ла-
тинском языке.

Не только для Декарта, Ньютона и других западно-
европейских ученых латынь была привычным и родным
языком. Наш великий соотечественник хМ. В. Ломоно-
сов вел на латинском языке даже записи результатов
химических и физических опытов

Латинские надписи средневековья, эпохи Возрожде-
ния и нового времени, конечно, являются менее значи-
тельным 'историческим документом для своего времени,
чем античные надписи. В обществе, располагающем пер-
гаментом и бумагой, а тем более в век господства книго-
печатания надпись по своему значению отступает на
задний план.

Однако неантичная надпись есть тоже исторический
документ, и если она сделана на латинском языке, то
это в какой-то мере характеризует культуру данного об-
щества.

На территории нашей страны латинский язык никог-
да не имел широкого распространения ни в античности
(римские войска в I—IV вв. н. э. стояли только в 'неко-
торых греческих городах северного Причерноморья, но
почти не повлияли «а характер их культуры), .ни в по-
следующие века (русская православная церковь всегда
стойко сопротивлялась распространению католицизма на
Руси). Заметной латинизации подверглись только за-
падные области России, соседствующие с католически-
ми странами. Одно из первых мест в этом отношении
принадлежит Львову, крупнейшему городу Галицкой
Руси.

1 О том, сколь привычна была латыш, для .Ломоносова, гово-
рят сочиненные нм в часы досуга латинские загадки. Например, не-
легко со слуха перевести такую фразу: Si vir es et vires, cape vires
ei cape vi res («Если ты истинный муж и находишься в полном рас-
цвете сил, то собери силы и силой ума постигни сущность явле-
ний») .

Земли эти уже в X в. были под властью киевских кня-
зей. В XI в. Галиция с главным городом Перемышлем
досталась внуку Ярослава Мудрого князю Ростисла-
ву Владимировичу, который, однако, не смог удержать
ее и княжил в Тмутаракани. В конце XII в. галицкие
земли перешли в род владимиро-волынского князя Ро-
мана Мстиславича, который объединил все свои владе-
ния и основал мощное Галицко-Волынское княжество.

Могущество князя Романа было столь велико, что в
летописи он именуется «самодержцем всей земли рус-
ской», а папа Иннокентий III даже предложил ему ко-
ролевский титул при условии перехода в католическую
веру. Это была первая попытка латинизации Руси.

На предложение папы князь Роман ответил реши-
тельным отказом. Однако кое-какие элементы латини-
зации стали проникать в Галицкую Русь. Внук князя Ро-
мана Юрий I имел печать с латинским текстом «Domini
Georgi, regis Russiae».

Год основания города Львова неизвестен. Летопись
впервые упоминает о нем под 1259 г. в связи с описа-
нием пожара города Холма, зарево которого было вид-
но даже во Львове2. Имя свое город получил в честь
Льва, старшего сына князя Даниила Романовича.

Удобное географическое положение Львова на скре-
щении торговых путей между Западом и Востоком, Се-
вером и Югом способствовало его быстрому развитию и
превращению в богатый торговый город.

В начале XIV в. русский княжеский род угас. Галиц-
кие бояре призвали на престол родственника Романови-
чей, князя Болеслава Мазовецкого, который через три
года был ими отравлен за переход в католичество,и при-
теснение православия.

Этими внутренними смутами воспользовался поль-
ский король Казимир Великий и присоединил Галицию
к Польскому королевству. Во Львове было учреждено
ремесленное цеховое устройство согласно нормам магде-
бургского права. К концу XIV в. в городе насчитыва-
лось уже несколько десятков ремесленных корпораций.

Как крупный торговый город Львов был населен
представителями разных национальностей. Среди го-

2 Об истории Львова см.: С. М. Земцов. Львов. М.. Госстрой-
издат, 1956.

родской знати мелькают фамилии немецкие, польские,
итальянские, венгерские, греческие и др. Этот пестрый
состав населения отразился в названиях улиц: Армян-
ская, Еврейская (впоследствии переименованная в Серб-
скую), Русская.

Находясь под властью Польши, Львов стал католи-
ческим городом: латинский язык вступил в свои права.

Политический строй Львова приобрел элементы не
только латинизации, но даже, можно сказать, романи-
зации: существовали должностные лица, именовавшиеся
консулами, книги городской управы велись преимущест-
венно на латинском языке и назывались Acta consularia,
официальные постановления издавались от имени «сена-
та и народа львовского» (senatus populusque Leopolien-
sis прямая параллель к senatus populusque Romanus),
а городская знать официально именовалась патрициа-
том. Львов стал крупным культурным центром.

Падение Константинополя в 1453 г. и упразднение
генуэзских колоний на северном побережье Черного мо-
ря привело к перемещению торговых путей и к обедне-
нию Львова.

В 1527 г. город почти весь сгорел. О размерах пожа-
ра можно судить по тому факту, что ничем не примеча-
тельный мещанин Ян Брода приобрел известность бла-
годаря тому, что дом его уцелел. Так погиб готический
Львов.

Львов вообще горел часто; за время с 1494 по 1737 г.
было 14 крупных пожаров. Этим объясняется плохая со-
хранность зданий гражданской архитектуры.

Однако к середине XVI в. город возрождается, от-
страивается заново, оживляется торговля.

Львов по-прежнему сохраняет значение культурного
центра, в нем появляется много школ, типографий, биб-
лиотек, даже академий.

Во Львове в 1574 г. первопечатник Иван Федоров
устроил типографию и напечатал «Апостола».

В документах XVI в. Львов называется украшением
королевства, оплотом почтенной Руси, подругой Афины-
Паллады—покровительницы искусств, матерью талан-
тов («ornamentum regni, munimentum primariae Rus-
siae», «Leopolis arnica Palladi», «mater ingeniorum») 3.

3 В. Верещагин. Старый Львов. «Старые годы», 1915, № 4—
5, стр. 35.

Пышно расцвела во Львове роскошь; еще в 1383 г.
городской магистрат издал постановление против роско-
ши. согласно которому запрещалось приглашать на
свадьбу более 16 гостей, подавать более четырех блюд
за обедом и заводить более двух шутов для забавы.
В XVI в. снова были изданы законы против роскоши,
причем столь же безуспешно, как и в XIV в.

Однако теперь львовские купцы были уже столь бо-
гаты и влиятельны, что 16 гостей, обед из четырех блюд
и два шута для развлечения были ничто в сравнении с
их потребностями. Львовские патриции не только зани-
мались торговлей и наживали деньги, они проявляли
также склонность к наукам (многие из них изучали
медицину) и большую любовь к искусству; они занялись
собиранием художественных коллекций и стали забо-
титься об украшении своего города. По их приглашению
во Львов стали съезжаться иноземные, преимуществен-
но итальянские мастера: Павел Римлянин, Петр Барбон,
Петр Красовский (Пьетро из Карассо) и др.4.

Первым подал пример богатый львовский купец Кон-
стантин Корнякт, грек по происхождению, приехавший
с Крита. В 1570—1578 гг. он на свои средства соорудил
великолепную колокольню Успенской (или Валахской)
церкви. Эта колокольня, получившая имя башни Кор-
някта, относится к числу лучших архитектурных соору-
жений города. Она выстроена в стиле Ренессанс архи-
тектором Петром Барбо’ном. На средства Корнякта так-
же была заложена очень красивая часовня Трех святи-
телей во дворе этой же церкви.

Корнякт не нашел во Львове большого числа после-
дователей. Очевидно, львовские купцы были не столь
богаты, чтобы строить колокольни. Но их средств вполне
хватало на сооружение нарядных родовых усыпальниц и
роскошных домов-дворцов. Особенно прославились
сооружением усыпальниц (каплиц) Боймы и Кампиани.

Боймы переселились во Львов из Венгрии в середине
XVI в. Занимались они преимущественно торговлей и ме-

4 Наряду с приезжими были во Львове и местные архитекторы
с комическими именами-прозвищами: Нерановстал, Мочиморда, Пи-
щимуха, а два местных мастера именовались совсем оригинально:
Патерностер и Авемария. Эти две фамилии, образованные от началь-
ных слов католических молитв, свидетельствуют о том, сколь глубо-
ко проник латинский язык в быт католического Львова.

дициной. В 1609—1617 ;гг. близ Кафедрального костела
они построили для себя пышную усыпальницу в стиле
позднего Ренессанса. На задней стене каплицы помеще-
ны выполненные в красках портреты ее основателей с
латинскими подписями: «GEORGIVS BOIM CONSVL
LEOPOL CAPELLAE ISTIVS FVNDATOR AN. 1617»
(Георгий Бойм, консул львовский, капеллы этой осно-
ватель, год 1617) и его супруга HEDVYGIS DE NISNIO-
VS BOIM. Весь фасад каплицы украшен резьбой, в ова-
лах над окнами высечены цитаты из священного писа-
ния на латинском языке. Внутри каплицы по содержа-
нию наиболее интересна надпись на надгробии Павла
Георгия Бойма, сына основателя усыпальницы: «Hie
Paulus Georgius Boim, multorum literarum virtutumque
vir, consul, judex, medicus, phisicus; eheu quondam mor-
borum terror nunc pulvis et umbra»5 («Здесь покоится
Павел Георгий Бойм, человек высокого образования в
многих добродетелей, консул, судья, врач, физик; увы!
Тот, кто некогда был грозой болезней, теперь — прах и
тень...»).

С каплицей Боймов по своему богатству соперничает
каплица Кампиани, пристроенная к Кафедральному кос-
телу.

Кампиани, очевидно, итальянцы по происхождению,
были одной из видных фамилий Львова конца XVI в.
Родоначальник фамилии Павел Кампиани был челове-
ком суровым, твердым, жадным до денег; он занимался
ростовщичеством и не пренебрегал никакими средствами
для достижения цели. Он был бургомистром и полным
хозяином города. Перед смертью он задумал замолить
грехи сооружением каплицы, в которой, кроме того, со-
бирался хранить наиболее ценные вещи, принимаемые
им в заклад.

Однако каплицу построил не он сам, а его сын Мар-
тин. Подобно своему отцу, он был очень энергичным и
отважным человеком, причем творил много добра. Во
время эпидемии чумы в 1623 г., когда все бежали из
Львова, он остался, захватил диктаторскую власть и
принял меры для облегчения положения города 6.

5 М. Dzieduszycki. Koscio’ Katedralny Lwowski. Lwow,
1872, str. 28; здесь же опубликованы прочие латинские надписи кап-
лицы Боймов.

6 В. Верещагин. Старый Львов, стр. 39.

Каплицу строил Павел Римлянин, один из лучших
львовских архитекторов, рельефы и скульптура принад-
лежат немецкому ваятелю Пфистлеру, принимавшему
участие также в сооружении каплицы Боймов. Фасад
каплицы богато украшен скульптурными рельефами,
рустами, пилястрами. Под рельефами и в верхних ме-
дальонах—латинские надписи духовного содержания.
Внутри каплицы латинские эпитафии7.

Во втором дворике Армянского собора сохранились
надгробия XVII в. с латинскими эпитафиями. Камни эти

сильно пострадали от времени, но надписи частично
еще разобрать можно.

Наиболее интересна следующая эпитафия:

DOM8

TERRAM 9

TERRAE 10 AN IMAM DEO		(«Богу Всемогущему Величайше- му. Вернул землю земле, душу — богу, в год 1679»).
REU1J1		-
DIT 16 11		
ANNO 12		
1	7	
6	9	

От этой лаконичной эпитафии веет духом античного
мира. Она имеет форму древней посвятительной надпи-
си, и ее начало DOM служит как бы параллелью к ан-
тичному IOA1 (lovi Omnipotent! Maximo — Юпитеру Все-
могущему Величайшему). А упоминание о земле, душе
и боге несколько перекликается с мыслью Еврипида о
том, что человек есть сочетание сухой земли и влажного
эфира, и после смерти тело возвращается земле, а душа
улетает ввысь, к эфиру 13.

7	Полный их текст, а также более 30 эпитафий Кафедрального
костела приведены и вышеупомянутой книге Дедушицкого, Латин-
ские надписи духовного содержания встречаются во многих львов-
ских костелах.

8	DOM = Domini Omnipotent Maximo.

9	Буквы E и А наполовину меньше других.

10	Буква Е наполовину меньше, А и Е в лигатуре.

11	После DIT словоразделительная точка на уровне середины
букв; далее три строчки неразборчивы.

12 Затем следует дата 1679; цифры 1 и 6 своеобразной формы,
между цифрами — трудно различимое изображение.

IJ' Еврипид. Фрагменты 898, 941, 1023.

Вопросы классической филологии	213

В 1648 г. Богдан Хмельницкий осадил Львов, но не
смог его взять и вынужден был отступить. В память
этого события в каплице Домагаличей, примыкавшей к
Кафедральному костелу, поместили серебряную доску с
надписью: «Mariam terribilem sicut aciem castrorum or-
dinatam Tartari et Cosaci rebelles senserunt, senatus po-
pulusque Leopol. credit et supplex adorat urbe ab obsi-
dione soluta anno Domini MDCXLVIII» 14 («Мятежные
татары и казаки ощутили грозную еилу девы Марии как
будто целый строй войска; сенат и народ львовский ве-
рит и с мольбой преклоняет колена, в год 1648, когда с
города была снята осада»).

Пушечное ядро, попавшее в костел при обстреле во
время этой осады, до сих пор висит на цепочке, прикреп-
ленной к внешней стене костела, рядом — пояснительная
надпись на латинском языке. Другое, тоже теперь под-
вешенное на цепи пушечное ядро попало в здание во
время турецкой осады 1672 г., о чем свидетельствует
также латинская надпись.

Сохранилось предание, что Львов был спасен во вре-
мя одной осады следующим чудесным образом. Ян Дук-
линский (из местечка Дукли), монах Бернардинского
монастыря во Львове, явился жителям города на обла-
ках в молитвенной позе с воздетыми к небу руками, и
все уверовали, что он спас своей молитвой город. Впо-
следствии перед костелом Бернардинцев воздвигли ко-
лонну с его изображением в молитвенной позе. Он был
причислен к лику святых, и, по преданию, с того време-
ни при его помощи стали совершаться чудесные исцеле-
ния, избавления от несчастий и т. п.

Все эти случаи были впоследствии изображены на
небольших картинах с сопроводительным латинским
текстом. Всего таких картин 96, находятся они на стенах
близ алтаря костела Бернардинцев. Картины небольшие,
овальной формы, диаметром в 40—50 см. Подписи в
3—4 строки с датой. Даты разные: от 1485 до 1748 г.

Например, на одной картине изображена стреми-
тельно несущаяся карета, запряженная четверкой лоша-
дей. В карете сидит женщина, около кареты другая жен-
щина в молитвенной позе, около лошадей кучер с кну-
том. Подпись сообщает, что лошади знатной вдовы

14 М. Dzieduszyck i. Op. cit., str. 39.

С Скотницкой внезапно понесли и совсем, как казалось,
взбесились, но сразу успокоились, как только женщины
обратились с мольбой к святому; случилось это в 1625 г.

Другая картина изображает комнату, у окна стоит
кровать, на которой лежит человек. Возле кровати жен-
щина на коленях в молитвенной позе. Над больным
мужчиной в облаке изображен святой тоже в молитвен-
ной позе. Под картиной подпись: «Spectabilis et claris-
simus Martinus Anczowski, Medicus et consul Leopolien-
sis, lethali morbo in pueritia correptus, a parentibus Beato
commendatus, brevi convaluit. 1617». («Достойный и свет-
лейший Мартин Анчовский, врач и консул львовский, в
детстве заболевший смертельной болезнью, был вверен
родителями святому и быстро выздоровел. 4617»),

Возможно, здесь идет речь об известном львовском
враче и поэте, богатом покровителе искусств Мартине
Анчовском, имя которого до наших дней сохранил один
из самых роскошных домов старого Львова.

Центром старого города была рыночная площадь, и
теперь сохранившая свое название (площадь Рынок), по-
середине которой помещалось здание ратуши. На этой
площади находились дома самых влиятельных и бога-
тых семей города.

Согласно магдебургскому праву дом, фасад которого
выходит на рыночную площадь, может иметь не более
трех окон в ширину. Но вынужденно скромные размеры
домов возмещались богатством их внешней и особенно
внутренней отделки.

Пальма первенства в этом отношении принадлежала
знаменитому «Черному дому», выстроенному в стиле Ре-
нессанс по заказу немки Софьи Ганель итальянским ар-
хитектором Петром Красовским. Впоследствии этот дом
был куплен хМартнном Анчовским и известен в литера-
туре как «дом Анчовского».

Богатые и образованные львовские патриции любили
украшать свои дома не только скульптурой, пышными
карнизами, пилястрами, рустами и прочими «излишест-
вами», но и изречениями морального характера на ла-
тинском языке, которые помещались над или под окнами
и на портале дома.

В этом отношении очень интересен трехэтажный дом
в три окна в стиле Ренессанс (пл. Рынок, № 28). Он при-
надлежал бургомистру города, доктору Павлу Домини-
14*	215

ку Хеппнеру, по имени которого и получил название
«Докторовского дома» 1э. Два его портала и шесть окон
до сих пор увенчаны латинскими сентенциями.

На главном портале под треугольником фронтона
высечено: DEVS MEVS ЕТ OMNIA.

На соседнем портале в верхней его части начертано:

QVISDIVES 16 QVINIL («Кто богат? Тот, кто ни-
CVPIAT 17	чего не пожелает.

QVIS PAVPER 18	Кто беден? Алчный».).

AVARVS 19

Ниже, -над самой дверью: NVNQVAM 20 DISCREPAT
VTILE A DECORO21 («Никогда полезное не расходится
с прекрасным»).

Над окнами третьего этажа (слева направо):
PROBVS INVIDET NEMINI («Достойный не завидует
никому»).

DOMAT OMNIA VIRTVS («Добродетель преодоле-
вает всё»)

VIRTVTISPRAEM V НО-	(«Почет—награда добро-

NOR 22	детели»)

Над окнами второго этажа:

VBIHARITASIBIDEVS23 («Где благодать, там
бог»)

VBI VBERIBI TVBER24 («Где изобилие, там по-
рок»)

15	Al. М е d у n s k i. Ilustrowany przewoclnik ро Lwowie, str. 82.

16	Буква Q возвышается над строкой; между словами dives и
qui стоит знак в виде поперечного наклонного короткого волнистого
штриха с точкой под ним.

17	После cupiat стоит с.товоразделительпый знак римской формы
в виде небольшого треугольника па уровне середины буквы.

18	Такой же знак, как в первой строке.

19	После avarus знак в форме запятой на уровне середины бук-
вы. Эта надпись видна на старой фотографии, помещенной в работе
Верещагина между 4 и 5 стр.

20	Начальное N возвышается над строкой.

21	После decoro знак в виде перевернутого S.

22	После virtutis нет интервала, в слове praemium А и Е в лига-
туре, буква I не видна, буква М отсутствует, очевидно, она изо-
бражена в виде горизонтальной черты над V.

В средневековом латинском письме часто конечные носовые
звуки передаются горизонтальной чертой над соседней буквой.

23	Слова не отделены друг от друга интервалами.

24	Между uber и ibi нет интервала.

VBI OPES IBI AMICI

(«Где богатство25 26, там
друзья»).

Три последних афоризма украшают также окна вто-
рого этажа другого дома, расположенного недалеко от
дома Хеппнера. Этот дом (пл. Рынок, № 23) был вы-
строен в 1630 г. и принадлежал немцу Вольфгангу
Шольцу, переселившемуся из Бреслау. Во Львове он
разбогател, переделал свое имя на польский лад, пре-
вратившись в Шольц-Вольфов'ича, женился, имел
12 сыновей и 12 дочерей и с их помощью породнился со
всей знатью Львова.

Дом его занимает юго-западный угол площади Ры-
вок. На площадь выходит только фасад в три окна
остальная, довольно большая часть дома обращена к
Кафедральному костелу. Возможно, соседство с главным
костелом города обусловило религиозное содержание
трех других латинских сентенций, помещенных под окна-
ми второго этажа фасада:

TVRRIS FORTISSIMA

NOMEN DOMINI 25

SPERAS DN SVBLAT27

TIME DOMINVM ET

RECEDE A MALO28

(«Надежнейший оплот —
имя господа»).

(«Ты твердо уповаешь на
господа»)

(«Страшись господа и
уйди от порока»).

Что касается трех первых афоризмов, совпадающих
с афоризмами дома Хеппнера, трудно сказать, кто у
кого заимствовал их, ибо неясно, какой дом был вы-
строен раньше. Во всяком случае, на более роскошном
доме Шольца сентенция «где изобилие, там порок» мо-
жет вызвать только улыбку, если вспомнить, что Шоль-
цы были одной из богатейших семей Львова. Сын само-
го Шольца Ян был большим любителем искусства и
владел великолепными дорогими коллекциями. Состоя-

25 Слово opes тоже имеет значение «могущество, власть, влия-
тельность».

26 Между словами на уровне середины букв стоят словоразде-
лительные точки.

27 После speras стоит словоразделительный знак на уровне се-
редины букв, слово dominus написано сокращенно, между ним и
следующим словом у основания букв знак, похожий на лежащую
боком запятую, конец слова sublate не виден отчетливо.

28 В первой строке есть словоразделительные знаки на уровне
середины букв, во второй строке — нет.

me его оценивалось в 50 000 польских злотых, дом —
в 6000.

Обычай украшать жилые здания латинскими афориз-
мами был широко распространен в Галиции и Польше.
Надписи такого рода сохранились над окнами Жолкев-
ского замка (недалеко от Львова): «Nunquam temeritas
sapientiae commiscetur» («Никогда легкомыслие не со-
четается с мудростью»); «Victoria a consilio et virtute
рroficiscitur» («Победа есть следствие благоразумия и
доблести»); «Ducis in consilio posita est virtus militum»
(«Доблесть воинов заключается в рассудительности их
предводителя»); «Rei militaris praestat virtus caeteris
omnibus» («Военному делу подобает добродетель и во
всем остальном»); «Quod cupimus, facile credimus» («Мы
легко верим в то, чего желаем») и др. Замок этот был
заложен в начале XVII в. львовским кастеляном и
военачальником польского королевского войска Стани-
славом Жолкевским, о чем свидетельствует латинская
надпись над входом в замок29.

Во Львове, к сожалению, только на домах Хеппнера
и Шольц-Вольфовича сохранились до наших дней ла-
тинские афоризмы. В свое время их, несомненно,
было значительно больше. Но дома разрушались,
перестраивались, много надписей с порталов было
снято, когда нижние этажи были превращены
в магазины.

Несколько таких обломков длиной в 1 — 1,5 м сейчас
лежат во втором дворике Армянского собора, куда сне-
сены остатки городского лапидария, в начале XX в._ по-
мещавшегося в пороховой башне. Так как это только
обломки карнизов и порталов, то полный смысл надпи-
сей установить уже нельзя. Всего семь камней со сле-
дующими надписями:

1)	GRESSVS NROS 30 DIRIGE 31 SM... М 32 BENE
PLACITVM

и ниже:

29 «Тека konserwatorska. Rocznik kola С. К. Konserwatorow Sta-
rozytnych pomnikdw Galicyi Wschodniej». «Dawnc zamki twierdze na
Rusi Halickiej». Lwow. 1892, str. 129.

30 Наверху над N и R, а также над О и S горизонтальные чер-
точки.

31 Перед dirige словоразделительный знак треугольной формы
на уровне середины букв.

32 Слово стертое,

TVVM DOMINE

2)	VETERES IACTARE PARENTV33

VEM BENE FACTA PROBAT 34

3)	NON SATIS EST CLYPEOS

NOBILIS 35 HIC VERE EST О 36

4)	GNO FAMALABORE37

EMPER НАВЕТ

5)	MAGNA VENIT38 NVLL1 SINE MA

ET VAGA SVDOREM GLORIA S

6)	DIC DOMINE 39 40 DOM '10

7)	MVM41 STAN AD42

Два последних камня представляют собой обломки
надписи с портала дома Станкла Шольца, рисунок кото-
рого с этой надписью помещен в книге В. Лозинского
«Патрициат и мещанство Львова в XVI—XVII вв.»43:
BENE DIC DOMINE DOMVM STAN A D 155 4 44 («Гос-
поди, благослови дом Станкла, в год 1554»),

Дом № 14 на площади Рынок, выстроенный в 1600 г.,
принадлежал венецианскому консулу во Львове Анто-
нио Массари. Над входом помещен каменный крылатый
венецианский лев с раскрытой книгой, латинская
надпись на которой сейчас местами почти стерта. В I то-
ме альбома львовского областного отдела по делам
архитектуры есть старые фотографии (№ 421 и во
II томе № 126), на которых эта надпись видна отчетли-
во:

33 Буквы NTV даны в лигатуре, плд ними горизонтальные чер-
точки.

34 Все слова отдалены друг от друга знаками на уровне середи-
ны букв.

35 Начальное N возвышается над строкой.

36 Все слова отделены знаками на уровне середины букв.

37 Между fama и labore нет интервала.

38 Между magna и venit на уровне середины букв разделитель-
ный знак.

39 Между die и domine словоразделительная точка па уровне
середины букв.

40 От буквы М сохранилась только первая половина.

41 От начальной буквы М сохранилась только вторая половина.
Следовательно, это два обломка одного камня.

42 Между STAN, А и D стоят разделительные знаки в форме пе-
ревернутого S с поперечным горизонтальным штрихом посередине.

43 Wl. L о z i n s k i. Patryciat i mieszczanstwo Iwowskie w XVI
i XVII wieku. Lwow, 1892, str. 48.

44 Между STAN, A, D, I, 5, 5, 4 стоят знаки, описанные в снос-
ке 42.

PAX	NGEL	(«Мир тебе, Марк, сказал

TIBI	ISTA	мой евангелист, 1600»)

MAR	MEVS

СЕ	DIXIT

EVA	1600

Дата постройки этого дома (1600 г.), с латин-
скими сигнатурами A. D. (ANNO DOMINI — в год
господа) начертана на правой стене входного ко-
ридора.

Другие ренессансные дома, к сожалению, латинских
надписей не сохранили. На некоторых из них остались
только даты постройки или реставрации дома с сигна-
турами A. D. и указанием числа и месяца.

Две даты о реставрации сохранились на доме
XVII в., занимающем угол площади Рынок и Ставропи-
гийской улицы. Дом этот первоначально принадлежал
итальянцу Роберту Бандинелли, прославившемуся тем,
что он первый устроил во Львове почту. На доме две
надписи:

AD 45 46 1737 D4,3 23 Aug 47 (23 августа 1737 года)

А 1739

D 4В 28 AVG (28 августа 1739 года) 49.

Здание городского арсенала, в XVII в. пристроен-
ное к городским стенам, сохранило три герба: города
Львова, короля Яна Собеского и гетмана
Яблоновского.

Под гербом Яна Собеского латинская надпись:

45 После букв А и D стоят словоразделительные точки на уров-
не вершины букв.

46 После D такая же точка.

47 Буквы ц и g по начертанию похожи на строчные латинскую
букву v и греческую «гамму».

48 После D разделительный знак в виде современного двоеточия.

49 Надпись подобного рода сохранилась также на доме А» 8
по Русской улице, который принадлежал торговой компании, о чем
напоминают барельефы с изображением китов, парусного судна,
мешков, бочек и других атрибутов торговли. Текст надписи: ANNO
DNI 1740 DIE 10 ОСТ (10 окт. 1740 г.— слово «октябрь»- написано
очень неразборчиво, первая буква похожа более на восьмерку с не-
замкнутым верхом). Латинские обозначения времени реставрации
сохранились также на здании королевского арсенала (на портале,
выходящем во дворик) и на лестничной клетке второго этажа дома,
принадлежавшего сначала богатому купцу Корнякту, а затем поль-
скому королю Яну III Собескому (пл. Рынок, дом А» 6).

IOANNIS III50 51 POLONIARVM31 REGIS
SCVTVM CAELO52 LAPSVM 53

LAPSA 54 55 DEDIT33 LATH 56 MVRIS ANCILIA57 NVMA58
MOENIBVS HIS MELIVS 59 PERGAMVM60 HIS61

VMBO DABIT62

(«Щит Яна III, короля польского, упавший с неба, дал
этим стенам величия более, чем священные щиты, упав-
шие с неба, дали славы (могущества) стенам Лация;
прочность им даст щит»),

В этой надписи интересно упоминание о легендар-
ном римском щите ancile.

Плутарх в жизнеописании второго римского царя
Нумы Помпилия рассказывает следующее.

В восьмой год царствования Нумы, когда в Риме
свирепствовала чума, свершилось чудо: с неба упал
медный щит прямо в руки царя. Тогда Нума поведал
народу, что явились ему во сне нимфа Эгерия и музы и
предсказали падение щита с неба как знак милости бо-
гов и спасения Рима; велели ему Эгерия и музы беречь
этот щит, как святыню, 'и, дабы не был он похищен, они
посоветовали сделать еще 11 точно таких же щитов,
чтобы нельзя было отличить подлинный от поддельных.
Нума так и поступил. По его приказу было изготовлено
еще 11 щитов, и всю дюжину он вверил на сохранение

50 После III словоразделительная точка на уровне середины
букв.

51 Буквы О по размеру вдвое меньше остальных; одно О нахо-
дится под петлей буквы Р, другое — над основанием буквы L.

52 А и Е в лигатуре, О — меньшего размера и над основанием L.

о3 Наклонные штрихи буквы А неравны, левый короче и нахо-
дится над основанием L.

54 А меньшего размера и находится целиком над основанием
буквы L.

55 Слово dcdit вплотную примыкает к lapsa; буква Е — меньше-
го размера и помещается внутри D, I оканчивается под горизон-
тальным штрихом буквы Т.

56 А находится целиком над основанием L, первое I короче вто-
рого и заканчивается под горизонтальным штрихом буквы Т.

57 Обе буквы I помещаются одна в С, другая — в L.

58 Над М и А горизонтальная волнистая черта, numa = numina.

59 М и Е в лигатуре, I помещается в L.

60 Буква Е очень маленькая и находится под петлей буквы Р.

61 Буква S наполовину стерта, сохранилась лишь верхняя часть.

62 Оба слова написаны буквами гораздо меньшего размера, чем
вся надпись. Буква I всюду с точкой наверху, за исключением слов
Ioannis и Poloniarum.

специально для этого учрежденной коллегии жрецов-
салиев. Каждый год в марте они с пением и плясками
(отсюда их название, salire — прыгать) проносили эти
щиты по всему Риму ез.

Традиция украшать дома латинскими изречениями
сохранилась и в XVIII и в XIX вв. Очень оригинален в
этом отношении «дом Календаря», дом в стиле Людови-
ка XVI на Армянской улице (№ 23).

Дом этот, выстроенный, очевидно, в начале XVII в.,
не раз менял свой архитектурный облик. В первой поло-
вине XVII в. он принадлежал роду Лишкевичей, в 1652 г.
5ыл куплен Криштофом и Катериной Ивашкевичами, в
1765 г. перешел в собственность рода Битовских, с
1837 г. им владели Рогосские63 64. Очевидно, при Битов-
ских он получил архитектурную отделку, сохранившуюся
до наших дней.	'

Дом четырехэтажный, в пять окон, вдоль почти
всего второго этажа протянулся балкон, между окнами
второго и третьего этажа плоские пилястры, над ними,
под окнами четвертого этажа — лепной орнамент. Над
окнами второго этажа между пилястрами помещено
пять скульптурных барельефов с изображением времен
года и бога Сатурна. На центральном барельефе пред-
ставлен Сатурн в виде полулежащего могучего старца
с крыльями; левой рукой он опирается на песочные ча-
сы, а на ладони правой руки держит большой шар.

Над этим барельефом черной краской на штукатурке
выведена латинская надпись: Aureus hanc vitam in ter-
ris Saturnus agebat («Золотой Сатурн проводил жизнь на
земле»). Ниже—слова, которые сейчас разобрать уже
невозможно, они замазаны чем-то серым. Но на старой
фотографии, опубликованной В. Верещагиным 65, можно
разобрать слово Georgi и двоеточие после него. Очевид-
но, впереди стояло Vergil, от которого сохранились
только следы нижней части буквы g и верхняя часть бук-
вы 1. Под четырьмя другими барельефами начертаны
двустишия без указания имени автора. Как видно, вла-

63 Pint. Num. 13. Львовский городской герб XVII в. вмурован
в угол нового дома в стиле модерн па углу улиц Фрунзе и Комсо-
мольской. Вокруг герба латинская надпись с датой 1633 г. На со-
седнем доме такой же герб, только худшей сохранности.

64 Т. М а и к о w s к 1. Paczqtki nowozytnego Lwowa w architek-
turze. Lwow, 1923, str. 29.

65 В. Верещагин. Ук. соч., между стр. 24 и 25,

делец дома был любителем и знатоком античной лите-
ратуры; двустишия эти взяты из поэмы Вергилия «Геор-
гики». На крайнем левом барельефе, олицетворяющем
весну, изображена пахота. Над барельефом написано
VER (весна), под ним следующие строки:

Ergo age terrae

Pingue solum primis extemplo a mensibus anni
Fortes invertant tauri

(«За дело же! Тотчас пышной почву земли от началь-
ных месяцев года мощные пусть взрывают волы...») й6.

На соседнем барельефе изображена жатва, крестья-
не вяжут снопы. Над ним написано: AESTAS (лето),
под ним:

At rubicunda Ceres medio succiditur aestu

Et medio tostas aestu terit area fruges

(«В самый следует зной срезать хлеба золотые, в
самый зной и зерно молотить сухое на токе») 66 67.

Далее идет барельеф с Сатурном, за ним — барель-
еф с надписью AUTUMNUS (осень) и изображением
сбора урожая. Его сопровождает двустишие:

Et varios ponit faetus autumnus et alte

Mitis in apricis coquitur vindemia saxis.

(«Разные также и осень приносит плоды: на пригорках
сладостный, солнцу открыт, допекается сбор виноград-
ный») 68.

Последний барельеф с надписью HYEMS (зима)
изображает веселое катание на санях:

Frigoribus parto agricolae plerumque fruuntur
Mutuaque inter se laeti convivia curant.

(«Большую часть в холода земледельцы живут урожаем
и, веселясь, меж собой учиняют вместе пирушки») 6Э.

На четвертом этаже под капителью левой крайней
пилястры написано: NVNTIAT VER (возвещает весну).
Под капителью крайней правой пилястры — REDUCIT
HYEMEM (возвращает зиму).

Между четвертым и третьим этажом находится леп-
ной барельеф, на котором изображены знаки зодиака:

66 Вергилий. Сельские поэмы. Буколики. Георгики. Пер.
С. Шервинскогс. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1933 (Георгики, кн. I,
стихи 63—65).

67 Там же, стихи 297—298.

68 Вергилий. Георгики, II, 521—522.

89 Вергилий. Георгики, I, 300—301.

Овн, Телец, Близнецы, Рак, Лев, Церера, Весы, Скор-
пион, Кентавр, Козерог, Водолей, Рыба. Под ними меся-
цы и дни:

20 MARTII, 20 APRIL, 21 MAI, 21 IUXII,

23 IUL1I, 23 AUGUSTI, 23 SEPTEMBRIS,

24 OCTOBRIS, 22 NOVEMBRIS, 21 DECEMBRIS,

21 IANVARII, 19 FEBRUARII.

Латинский шрифт этих надписей отличается от над-
писей на домах XVII в. Надписи на домах Хеппнера и
Шольц-Вольфовича сделаны в духе античной традиции,
в них почти нет заглавных букв, не употребляется вве-
денная в XVI в. буква U, всюду только буква V; слова
иногда непосредственно примыкают друг к другу, между
словами часто стоят словоразделительные знаки, иногда
даже треугольной римской формы, над i нет точки. Из-
за экономии места только иногда прибегают к средне-
вековой сигнатуре: конечный носовой звук изображается
чертой над последней гласной слова. «Дом Календаря»
в этом отношении значительно отличается от домов
XVII в.; здесь употребляются заглавные буквы, буква
Ц, i с точкой, между словами равные интервалы.
Штрихи букв неодинаковой толщины: есть тонкие и есть
очень толстые, «с нажимом».

Латинские надписи попадаются и на домах нового
времени. Парадную дверь жилого дома в стиле модерн
на Парковой улице (№ 14) украшает барельеф с изоб-
ражением кричащего воина, выставившего в порыве
вперед правую руку с круглым щитом. Под барельефом
начертано: INIMICE PREAETERI (sic!) HANC DOMUM
(«Недруг, минуй сей дом»).

На улице Марии Конопницкой находится здание
(№ 3), выстроенное, очевидно, в начале XX в. для обще-
ства врачей. Между окнами второго и третьего этажа
помещены пять орнаментированных досок с надписями:

VITA BREVIS

ARS LONGA

OCCASIO PRAECEPS

EXPERIENTIA FALLAX

IUDICIUM DIFFICILE

(«Жизнь коротка»)
(«Путь к науке долог»)

(«Случай мимолетен»)

(«Опыт обманчив»)

(«Суждение затрудни-

тельно»)

Эти слова представляют собой латинский перевод
первого афоризма отца медицины Гиппократа.

Вдоль фасада библиотеки технической литературы
крупными буквами написано: HIC MORTUI VIVUNT
ЕТ ML'TI LOQL'UNTIJR («Здесь мертвые живут и не-
мые говорят»).

На фасаде здания Политехнического института на-
чертано: LITTERIS ЕТ ARTIBUS («Для наук и
искусств»).

Часто на новых домах указана дата постройки с ла-
тинской сигнатурой A D, ANNO DOM, ANNO DNI70.

Много латинских надписей светского характера по-
гибло, однако даже то немногое, что сохранилось до на-
ших дней, служит свидетельством многовековой высокой
культуры г. Львова.

70 Такие сигнатуры имеются па скульптурном изображении рас-
крытой киши, которую держит сова (ул. Килипского, К? 1); на стене
прохода, ведущего по двор дома № 6/7 на площади Мицкевича; на
фасаде дома № 6 по ул. Ватутина. Дом № 31 на площади Рынок
реставрирован в 1923 г., па что указывает краткая надпись RENOV
1923. Сигнатура A D давно вошла в употребление, даже на над-
гробиях с армянским текстом (во втором дворике Армянского собо-
ра), даты обозначены с сигнатурой A D.

СОДЕРЖАНИЕ

И. М. Нахов. Эстетические и литературные взгляды киников 3

|С. И, Р а д ц и г|. Опыт историко-литературного анализа «Ме-
деи» Еврипида ...	...................80

А. А. Т а х о-Г оди. Ионийское и аттическое понимание тер-
мина «история» и родственных с ним.....................107

Эллинистическое понимание термина «история» и родст-
венных с ним...........................................126

К. П. Полонская. Некоторые особенности композиции
комедий Плавта.........................................158

М. Н. С л а в я т и н с к а я. Значение аористного суффикса -s-
в греческом языке древнейшего периода..................175

Н. С. Гринбаум. Язык Пиндара и древнегреческие надписи 190

Е. В. Федорова. Латинские надписи города Львова	207

Вопросы классической филологии

Вып. II

Тематический план 1968 г. № 97

Редактор И. И. Лебедева

Переплет художника А. А. Симацкого
Технический редактор И. Л. Тимашева

Корректоры //. П. Стерина, Н. Я- Корнеева

Сдано п набор 12/V 1968 г. Подписано к печати 13/Ш 1969 г.
Л-24342 Формат 84х408/зг Бумага тип. № 1 Физ. печ. л. 7,125
Усл. печ. л. 11,97	Уч.-изд. л. 12,68 Изд. № 250 Зак. 89

Тираж 1950 экз.	Цена 95 коп.

Издательство Московского университета
Москва, Ленинские горы, Административный корпус
Типография Изд-ва МГУ. Москва, Ленинские горы