ВОП РОСЫ

классической

ФИЛОЛОГИИ

J

И ЗД АТ ЕЛЬСТВО

моско’вского

УНИВЕРСИТЕТ
ВОПРОСЫ
КЛАССИЧЕСКОЙ

ФИЛОЛОГИИ

I

ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
19 6 5
Данный сборник (выпуск пеовый) написан кол-
лективом авторов кафедры классической фило-
логии МГУ и посвящен актуальным проблемам,
разрабатываемым советской наукой об антично-
сти. В нем освещаются отдельные вопросы идей-
ной борьбы, языка и стиля античных писателей,
судьбы классического наследия древности в рус-
ской литературе, а также история кафедры клас-
сической филологии Московского университета.

Сборник «Вопросы классической филологии»
представляет интерес для специалистов, а также
для всех, кто изучает истовию мировой культуры.

Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
Московского университета

Редакционная коллегия:
проф. С. И. Радциг, проф. А. А. Тахо-Годи,
доц. И. М. Нахов
и. м.

НАХОВ

ЛОМОНОСОВ И АНТИЧНОСТЬ
(К 200-летию со дня смерти)

Часто приводят слова Н. Г. Чернышевского: «Ломо-
носов страстно любил науку, но думал и заботился
исключительно о том, что нужно для блага его родины.
Он хотел служить не чистой науке, а отечеству»
В справедливости этого мнения лишний раз убеждаешь-
ся на примере многосторонней и глубокой связи твор-
чества Ломоносова с античной культурной традицией,
влияние которой легко прослеживается во всех областях
энциклопедической деятельности основоположника рус-
ской науки иж литературы. Восприняв многовековой опыт
европейской и национальной мысли, он заложил основы
новых знаний и поставил их на службу процветания
родины. Этой, единой патриотической цели Ломоносов
подчинил свое освоение достижений мировой цивилиза-
ции, начиная с античной эпохи и кончая новым време-
нем.

Преклоняясь перед античностью, он тем не менее не
боялся посягать на ее самые чтимые авторитеты. Свер-
шения своего времени Ломоносов считает ничуть не
ниже преданий классической старины:

Хотя во след иду Виргилию, Гомеру,
Не нахожу и в них довольного примеру.
Не вымышленных петь намерен я Богов.
Но истинны дела, великий труд Петров!
Достойную хвалу воздать сему Герою
Труднее, нежели как в десять лет взять Трою1 2.

1 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. III. М., 1947,
стр. 137.

2 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч. в 10-ти томах, т. 8. Изд-во
АН СССР, М.—Л., 1950—1955, стр. 696—697. (Далее цитируем по
этому изданию). Ср. «Что в двести пятьдесят лет, от первой Пуни-
ческой войны до Августа, Непоты, Сципионы, Маркеллы, Регулы,
Метеллы, Катоны, Суллы произвели, то Петр зделал в краткое время
своея жизни. Комуж я Героя нашего уподоблю? ...Ежели человека,
Богу подобнаго, по нашему понятно, найти надобно, кроме Петра
Великого не обретаю» (т. 8, стр. 611).
Более того. В предисловии к «Вольфианской экспе-
риментальной физике» (1746) философию нового вре-
мени он противопоставляет авторитету «славного и в
свое время отменитого от других философа» Аристотеля
и благодарит Декарта, который «первый... осмелился
Аристотелеву философию опровергнуть и учить по свое-
му мнению и вымыслу». Здесь же он замечает, что
«Лейбниц, Кларк, Лок, премудрые рода человеческого
учители,.. Платона и Сократа превысили» 3.

Влияние классицизма XVII—XVIII вв. с его культом
античности безусловно сказалось на Ломоносове, однако
во всей обширной ломоносовской библиографии нет
работы, обобщающей и систематизирующей материал,
относящийся к теме «Ломоносов и античность» 4. Между
тем выяснение этого вопроса плодотворно не только для
творчества самого писателя, но и для понимания даль-
нейших судеб античного наследия в нашей стране, ибо
Ломоносов был убежден, что Россия — законная наслед-
ница эллинской культуры. Всей своей деятельностью
он стремился доказать справедливость этой мысли.

Данная статья не претендует на исчерпывающее из-
ложение и анализ темы. Задача ее — указать лишь ос-
новные пути исследования, раскрыть по возможности
место и значение античности в системе мировоззрения
и творчества нашего замечательного ученого и писателя.

* * *

Самое мощное и прогрессивное для своего времени
идейное течение в Европе XVII—XVIII вв. — класси-
цизм — не могло не найти своего специфического прояв-
ления в России, трудами Петра I выведенной на широ-
кую арену международной жизни. Не останавливаясь

3 М. В. Ломоносов. Поли. собр. сот., т. 1, стр. 423.

4 Несколько специальных статей и разбросанных в общих тру-
дах замечаний касаются, как правило, частностей или слишком общи
(в дальнейшем эти статьи будут указаны). Очень большая работа
по выяснению античных и иных источников произведений Ломоно-
сова проделана первым редактором восьмитомного академического
издания сочинений Ломоносова акад. М. И. Сухомлиновым, а также
коллективом составителей советского академического издания. В ре-
зультате раскрыты почти все источники — античные и новые. Цен-
ным пособием для характеристики литературных источников, исполь-
зованных Ломоносовым, является кн.: Г. М. Коровин. Библиотека
Ломоносова. Изд-во АН СССР, М.—Л., 1961.
подробно на своеобразии русского классицизма5, сле-
дует лишь сказать, что в лице Ломоносова он имел не
только своего великого представителя — теоретика и
художника, — но, в известном смысле, и первого могиль-
щика, так как ему всегда было тесно в регламентиро-
ванных рамках нормативной и прямолинейно-рациона-
листической эстетики европейского классицизма.

Интерес к античному миру возник у Ломоносова в
связи с популярностью всего древнего у западных и рус-
ских классицистов. Но в большей степени античность
оказывала прямое и живое влияние на формирование
мировоззрения Ломоносова в своем первозданном, не
преломленном французским классицизмом виде. Это
характерно и для других деятелей русского классицизма
(Кантемира, Тредиаковского). Наряду со стихией на-
циональной жизни античность была другим источни-
ком, из которого нередко черпали мысли и образы не
только Ломоносов, но и вся русская литература XVIII
и начала XIX в. Тяга к античной культуре для Ломо-
носова не была данью модному литературному течению
и не ограничивалась поверхностным освоением обяза-
тельного для того времени минимума мифологических
и исторических имен, набора звонких поэтических фор-
мул и символов, преподаваемых в школьных «пиити-
ках». Античность органически входит во всю систему
его взглядов, составляет часть его исторической концеп-
ции, отражает понимание роли и судеб родины в миро-
вой цивилизации.

Эта концепция, возвеличивающая Россию, изложена
в наиболее зрелой, итоговой филологической работе —
«Предисловии о пользе книг церковных в российском
языке» (1758).

Древние Греция и Рим являлись для Ломоносова
эталоном и в известном смысле образцом, к которому
он примерялся, выдвигая новые положения в науке,
особенно филологической (стихосложение, стиль, рито-
рика, язык и т. п.). Так, говоря о пользе красноречия,
он ссылается на пример древних: «В нынешние века
хотя нет толь великого употребления украшенного сло-

5 Обобщающую характеристику русского классицизма см. в ки.;
Д. Д. Благой. История русской литературы XVIII века. Изд-во
АН СССР, М„ 1960, стр. 95 сл.
ва, а особливо в великих делах, каково было у древних
греков и римлян, однако... коль оное полезно, ясно по-
казывает состояние тех народов, в которых словесные
науки процветают»6. Сравнение русской действитель-
ности с античностью служило для Ломоносова и момен-
том отталкивания, и способом утверждения и возвели-
чивания своих идей.

Ломоносов считал, что-вместе с христианством, при-
шедшим из Греции при крещении Руси, наши предки
непосредственно из первоисточника восприняли визан-
тийскую, а вместе с тем и древнегреческую классиче-
скую культуру. Этого преимущества были лишены мно-
гие другие европейские народы. Византийская культура
вместе с элементами античной проникла в быт русско-
го народа через славянские переводы библии и бого-
служебных книг. Благодаря этим широко распростра-
ненным переводам, греческая лексика и фразеология
вошли в книжный и разговорный русский язык. Богат-
ство славянского языка «больше всего приобретено
купно с греческим христианским законом, когда церков-
ные книги переведены с греческого языка на славен-
ский... Ясно сие видеть можно вникнувшим в книги
церковные на славенском языке,- коль много мы от
переводу ветхого и нового завета, поучений отеческих,
духовных песней Дамаскиновых и других творцов кано-
нов видим в славенском языке греческого изобилия и
оттуду умножаем довольство российского слова, кото-
рое и собственным своим достатком велико и к приятию
греческих красот посредством славенского сродно»7.
Россия и славянство, таким образом, по мнению Ломо-
носова, стали законными наследниками греческой куль-
туры. Он неоднократно подчеркивал родство греческого
и русского языков, в чем был убежден еще со времени
изучения «Словенской грамматики» Мелетия Смотрип-
кого, который видел в славянском языке «почти что
диалект греческого языка».

6 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 91—92.

7 Там же, стр. 587. Ср. «Материалы к трудам по филологии»:
«С греческого языка имеем мы великое множество слов русских и
славенских, который для переводу книг сперьва занужду были
приняты, а после в такое пришли обыкновение, что бутто они сперь-
ва в российском языке родились» (там же, стр. 608—609).
В классической древности Ломоносов искал также
и свой эстетический идеал. Греческие и римские писа-
тели, подчеркивал он, подают «самый лучший и
надежный пример в словесных науках» 8. Зашитая ри-
торику, он с одобрением ссылался на пример «отцов
церкви»:

Василий, Златоуст, церковные столпы,
Учились долее как нынешни попы.
Гомера, Пиндара, Демосфена читали.,.9.

(К Пахомию)

Античность служила Ломоносову примером для его
содержательной гражданственно-патоиотической и науч-
но-философской поэзии и прозы. В меньшей степени
искал он в ней политических идеалов. Ограниченность
политических воззрений, вера в «просвещенную монар-
хию» и «доброго царя» мешали Ломоносову поднять на
шит республиканские идеи греков и римлян. Имена Гар-
модия и Аристогитона, Катона, Брута, Кремуция Корда,
Музония Руфа и других непреклонных республиканцев
древности не стали для него именами-символами свобо-
ды, как несколько позже для поэтов-радишевцев 10.
Лишь однажды Ломоносов вспоминает имя Катона
(«Разговор с Анакреоном»), в другой раз он цитирует
отрывок из речи Цицерона против Антония, где упоми-
нается имя Брута («Риторика», § 238). И все-таки
объективно античность влияла на формирование поли-
тических взглядов Ломоносова, привносила в них отте-
нок неудовлетворенности действительностью, противо-
поставляя идеал реально существовавшему положению
вещей. В эпоху классицизма наряду с прославлением
императорского Рима вызревала также чисто республи-
канская рецепция античности как царства свободы, гар-
монии человеческих интересов и красоты. Именно по-
этому французская буржуазная революция 1789 г.
рядилась в античные одежды. Об этой роли античной
героики в борьбе за буржуазное общество говорил
Маркс в «18 брюмера Луи Бонапарта». В подготовке
античного республиканского маскарада заметную роль

8 А. Б у д и л о в и ч. М. В. Ломоносов как натуралист и филолог.
СПб., 1869. стр. 69.

9 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 149.

10 Вл. Орлов. Русские поосветители 1790—1800-х годов. Изд-во
АН СССР, М„ 1950, стр. 403. ‘
сыграла известная в XVIII в. многотомная «Древняя
история» Шарля Роллена, переведенная Тредиаковским.
Она была известна Ломоносову и не могла не оказать
на него определенного воздействия, но не столь силь-
ное, как на самого переводчика.

В исторической концепции Ломоносова движущая
сила прогресса — просвещение. Афины и Рим — идеал
просвещенных государств, где образование и наука до-
ступны всем. В Петербурге он хочет видеть воскрешен-
ным «Августово время, Меценатов» 11 и верит, что щед-
рость Елисаветы «воздвигнет здесь Афины» 11 12. Пытаясь
в условиях феодализма сделать образование обще-
доступным, Ломоносов ссылается на пример «Горация
и других ученых и знатных людей в Риме, которые были
выпущенные на волю из рабства». Он напоминает, что
«они в Риме не токмо в школах с молодыми дворянами,
но и с их отцами за однем столом сидели, с государями
в увеселениях имели участие и в знатных делах поверен-
ность» 13.

Но Ломоносов далек от идеализации классического
прошлого. Ломоносов понимал, насколько непрочен по-
литический строй любого государства, в том числе и
Римской империи, опирающийся на порабощение наро-
дов: «Хотя по царствам Рим поверженным ступал,
однако семь веков и больше восставал...» 14. Ломоносов
прекрасно знал, что в государствах просвещенной ан-
тичности порой стояли у власти «жестокосердные мучи-
тели» — вроде тирана Дионисия Сиракузского; что
время от времени появлялись алчные, честолюбивые и
жестокие завоеватели, подобные Александру Македон-
скому, Ганнибалу и Сципиону, опустошавшим целые
страны и безжалостно истреблявшим людей 15. Правда,
добавим мы, все факты такого рода запрятаны Ломоно-
совым в «Риторике» под видом литературных примеров
и не получают должной политической оценки, однако
подбор их говорит сам за себя. Иногда же в них звучит
прямой приговор жестоким временам.

11 М. В, Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 684.

12 Там же, стр. 692.

13 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, стр. 543.

14 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 614.

15 См. В. Лысцов. М. В. Ломоносов — родоначальник русского
просветительства. Воронеж, 1961, стр. 64.
Признавая классические языки (и в первую очередь
греческий) двигателями отечественной культуры, Ломо-
носов дает им очень высокую оценку. Он говорит об
«отменной красоте, изобилии, великости и силе эллин-
ского слова», на котором «кроме древних Гомеров, Пин-
даров, Демосфенов и других в эллинском языке героев,
витийствовали великие христианские церкви учители и
творцы» 16. В посвящении «Российской грамматики»
читаем о «богатстве и сильной в изображениях крат-
кости греческого и латинского языка» 17, в «Письме о
правилах российского стихотворства» — о «бодрости и
героическом звоне» греческого и латинского языков 18.

Высокая оценка древних языков не была для Ломо-
носова пустым звуком. Всячески борясь с засорением
русского языка, с «нелепостями, входящими к нам из
чужих языков», он широко использует, создает и пропа-
гандирует научную терминологию и общественно-поли-
тическую лексику, основанную на греко-латинских кор-
нях. В предисловии к переведенной им с латинского
языка «Вольфианской экспериментальной физике» он
указывает на необходимость найти русские эквиваленты
для новых научных понятий. С легкой руки Ломоно-
сова у нас укоренились такие термины, как фантазия,
эрудиция, эффект, эксперимент, апробация, формула,
гипотеза, периферия, горизонт, атмосфера, оптика,
микроскоп, барометр, термометр, градус, квадрат,
диаметр и мн. др. Это был очень важный шаг для рус-
ской науки, органически входящей в мировую, общече-
ловеческую культуру. Ломоносовский подход к решению
терминологических проблем жив и в наше время, когда
для новейших открытий в естествознании используются
греко-латинские термины (радиоактивность, изотопы,
атомы, нейтроны, мезоны, плазма, кибернетика и т. п.).

Во времена Ломоносова классические языки были
«вратами учености» нисколько не в меньшей степени,
чем его первые прославленные учебники. «Преддверие
учености есть познание языков», — говорил Радищев 19.

16 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 587.

17 Там же, стр. 391.

18 Там же, стр. 13.

19 А. Н. Радищев. Избр. филос. соч. Изд-во АН СССР, М.,
1949, стр. 190.
Латинский язык в условиях XVIII в. являлся средством
познания достижений не только древней, но и современ-
ной культуры. Ломоносов прекрасно понимал это —
отсюда его особое внимание к изучению латинского и
греческого языков, начиная с обучения в Московской
Славяно-Греко-Латинской академии и кончая его проек-
тами и планами обучения как в академическом универ-
ситете и гимназии, так и во вновь открытом Московском
университете. Даже незадолго до смерти, заботясь о
судьбе своего племянника — будущего академика
М. Головина, он прежде всего думает о том, что маль-
чик должен хорошо изучить латинский язык: «Третьего
дня послал я его в школы здешней Академии наук,
состоящие под моей командою... Учить его приказано от
меня латинскому языку, арифметике, чисто и хорошень-
ко писать...» (Письмо к сестре М. В. Головиной от
2 марта 1765 г.).

Как известно, в Московской Славяно-Греко-Латин-
ской академии (Спасские школы) Ломоносов проучил-
ся ряд лет — с 15 января 1731 г. по декабрь 1734 г.
В этом старейшем учебном заведении страны он по-
лучил солидное классическое образование, заключав-
шееся в изучении обоих древних языков, в освоении
поэтики и риторики, построенных исключительно на
античных теориях и источниках, в чтении римских и
греческих авторов. «Классическое обучение Спасских
школ поставило Ломоносова на твердую почву европей-
ской цивилизации», — писал академик Грот20. Кроме
того, оно повлияло на дальнейшие филологические ин-
тересы и поэтическое творчество ученого.

Успехи Ломоносова в Московской академии объяс-
няются не только его гениальностью, но и жаждой
знаний, «благородной упрямкой». Ему, уже вполне
зрелому молодому человеку, были безразличны под-
дразнивания младших товарищей. В письме И. И. Шу-
валову от 10 мая 1753 г., рассказывая о тяжелых усло-
виях, в каких ему приходилось учиться, Ломоносов
между прочим вспоминает: «...школьники, малые ребя-
та, кричат и перстами указывают: смотри-де, какой
болван лет в двадцать пришел латине учиться»21.

20 «Зап. Акад, наук», т. VII, вып. 2. СПб., 1865. стр. 255.

21 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 479.
В академии за один год он прошел три класса, а через
два года уже писал стихи на латинском языке 22.

В годы учения Ломоносова в Московской академии
предпочтительное внимание уделялось латинскому язы-
ку, в котором видели не только язык науки, но и язык
«цветущей монархии» Римской империи. Кроме спе-
циальных грамматических занятий, студенты слушали
лекции на латинском языке и обязаны были говорить
между собой по-латыни. «Все уроки читались и сочине-
ния были писаны на одном латинском языке», — сооб-
щает историк академии 23. На четвертом году обучения
особое внимание уделялось тонкостям синтаксиса ла-
тинского языка. Греческому языку Ломоносов учился
главным образом самостоятельно, так как в его время
в самой академии этот язык не преподавался. Учили ему
в связанной с академией греческой школе при синодаль-
ной типографии, которую Ломоносов посещал. Близкий
Ломоносову академик Я- Штелин рассказывает, что тот
во время недолгого пребывания в Киевской духовной
академии уже читал греческие рукописи. Совершенство-
вался в языках он и позднее, в течение более чем вось-
мимесячного пребывания в 1736 г. в университете при
Петербургской академии наук. «Упорное прилежание в
учении языков, — говорил Радищев, — сделало Ломоно-
сова согражданином Афин и Рима» 24.

В 1732/33 учебном году Ломоносов слушал курс
«пиитики», в 1733/34 учебном году — курс риторики. Эти
дисциплины в Спасских школах основывались на пере-
работках поэтик и риторик эпохи Возрождения и школь-
ных учебников XVII в., восходивших к теориям класси-
ческого, александрийского и римского времени. Благо-
даря им он широко знакомился с античной литературой.
Сохранилась рукопись поэтики, составленной на латин-
ском языке Федором Кветницким, учителем Ломоносо-
ва. Эта рукопись под названием Clavis poetica (1732),
как и современные ей учебники поэтики, пересказывала

22 См. Г. Воскресенский. Ломоносов и Московская Сла-
вяно-Греко-Латинская академия. М., 1890. Н. Розанов. Ломоно-
сов в Славяно-Греко-Латинской академии. СПб., 1911.

23 С. Смирнов. История Московской Славяно-Греко-Латип-
скоп академии. М„ 1855, стр. 81.

24 А. Н. Радищев. Избр. филос. соч. Изд-во АН СССР, М.,
1949, стр. 190.
положения Платона, Аристотеля, Горация. В качестве
образцов для подражания рекомендовались в первую
очередь римские авторы: в героической поэзии — Верги-
лий, элегической — Овидий, сатирической — Ювенал,
лирической — Гораций, эпиграмматической — Марциал,
трагической — Сенека, комической — Плавт и Теренций.
Эти рекомендации подкреплены образцами латинской
поэзии. Курс Кветницкого давал возможность кратко
ознакомиться с мифами классической древности. От-
дельные его положения имеют соответствие и в «Рито-
рике» Ломоносова (например, раздел о тропах и фигу-
рах). Любопытно, что для демонстрации значения поэ-
зии в «Предисловии о пользе книг церковных» он дает
в своем вольном переводе те же стихи Горация, которые
приводит по-латыни и Кветницкий (Оды, IV, 9, 25—28).

Но еще в большей степени оказала влияние на Ло-
моносова «Риторика» его учителя Порфирия Крайского.
Курс этой «Риторики», названный «Artis rhetoricae
praecepta tres in libros divisa...», дошел до нашего вре-
мени в копии, написанной в значительной части рукой
самого Ломоносова25. Подобно другим руководствам
того времени, «Риторика» Крайского следовала в основ-
ном за Аристотелем и Цицероном и справедливо могла
быть названа «Arena Tullianae eloquentiae», как об этом
говорил сам автор. Крайский указывал, что древних
писателей следует предпочитать новейшим и прежде
всего изучать Демосфена и Цицерона. Общая часть его
«Риторики» знакомила с традиционными разделами
красноречия, прикладная — уделяла основное внимание
эпидиктическим речам, давала схоластические правила
и образцы. Здесь же находился набор историко-мифо-
логических украшений — имена Александра, Ганнибала,
Сципиона, Гектора, Аякса, Диогена, Солона и др., при-
водились афоризмы римских писателей (Горация, Ти-
булла, Сенеки, Овидия, Вергилия, Ювенала, Лукана).

Школьные курсы «пиитики» и риторики, безусловно,
оставили след в сознании и творчестве Ломоносова.
Об этом, несколько сгущая краски, полемически гово-
рил Белинский: «Так называемая поэзия Ломоносова
выросла из варварских схоластических риторик духов-

25 Рукопись «Риторики» Крайского хранится в Государственной
библиотеке СССР имени В. И. Ленина.
ных училищ XVII века»26. Нельзя забывать, что в зре-
лые годы Ломоносов изучал основные сочинения по ри-
торике XVII—XVIII вв. — Иоганна Кристофа Готшеда,
Никола Коссена, Франсуа Помея; были, конечно, из-
вестны ему и теоретические установки Буало. Однако
античные источники всех этих поэтик и риторик оказали
на него более существенное влияние.

В Московской академии Ломоносов начал изучать
и философию, которая излагалась главным образом по
Аристотелю, схоластически препарированному еще в
средние века. Но и этот курс давал некоторые сведения
об учениях древних мыслителей. К счастью, Ломоносов
не дошел до последних классов академии, где неприми-
римо вколачивалась богословская догматика и церков-
ная схоластика, которым, в конечном счете, было подчи-
нено все преподавание. Случилось так, что он был
отозван в Петербург из класса философии. Таким обра-
зом, Московская Славяно-Греко-Латинская академия
заложила солидный фундамент для его дальнейших
научных занятий античностью, дала возможность сво-
бодно оперировать греческими и римскими источниками,
вооружила начальными знаниями античных теорий,
которые он в дальнейшем непрерывно пополнял. Нако-
нец, благодаря великолепному знанию латинского
языка, приобретенному в академии, он смог написать
на нем большинство своих научных трудов, вести деловую
переписку с иностранными учеными и тем самым сделать
свое творчество Достоянием европейской цивилизации
того времени.

Первая студенческая работа Ломоносова, касаю-
щаяся физических проблем, была написана по-латыни:
«Specimen physicuin de transmutatione corporis solidi in
fluidum a motu fluidi praeexistentisdependente» («Рабо-
та по физике о превращении твердого тела в жидкое в
зависимости от движения предшествующей жидкости»).
Она относится к октябрю 1736 г. В заглавии второй
работы значится — «Conscripsit Michael Lomonosow,
matheseos et philosophiae studiosus» (март 1739 г.).
На латинском языке он писал до конца жизни. Вот что
пишет о достоинствах этого языка знаток и переводчик
латинских сочинений Ломоносова проф. Б. Н. Меншут-

26 В. Г. Белинский. Собр. соч. в трех томах, т. II. М., 1948,
стр. 127.
КИн: «Латинский язык, которым он писал свои научные
работы (лишь немногие написаны по-русски), — превос-
ходен; точность и меткость выражений, прекрасный
стиль, краткость и выразительность — отличительные
черты его» 27Только в советское время все сочинения
Ломоносова, написанные по-латыни, переведены на рус-
ский язык и стали доступны широкому читателю, однако
предстоит еще большая работа по научному анализу их
языка и стиля.

Пристрастие Ломоносова к классическому образова-
нию сказалось в разработанных им проектах учебных
планов для Московского университета и гимназий. По
его проекту в Московском университете должны были
быть открыты три факультета (юридический, медицин-
ский, философский), которые в силу малой дифферен-
циации наук охватывали весь цикл современных знаний.
На философском факультете наряду с философией и фи-
зикой предполагалось изучать ораторское искусство,
поэзию, историю, древности и критику28. Гимназия,
готовившая студентов университета, делилась на четы-
ре отделения — школы (русская, латинская, немецкая,
французская). В латинской школе обучение длилось три
года, наряду с латинским языком изучался и греческий.
Изучение латинского языка предусматривалось и в дру-
гих школах 29. В проекте Московских гимназий (апрель
1755 г.) Ломоносов требует усиленного изучения латы-
ни и дает список авторов для чтения и комментирова-
ния— Цицерон (письма), Корнелий Непот, Светоний,
Курций Руф, Ливий, Тацит, Флор; из поэтов — Верги-
лий, Гораций, Овидий, Федр; советует читать и учить
наизусть «Эрасмовы пословицы» 30. В другом документе
к этому списку добавлены Сенека, Марциал, Юстин31.
Даже от академиков различных специальностей Ломо-
носов требует знания обоих классических языков и ан-
тичной культуры32. Для изучения латинского языка в

27 Б. Н. Менш уткин. Жизнеописание М. В. Ломоносова.
М. — Л., 1947, стр. 59. См. также: Я. Боровский. Латинский язык
Ломоносова. Сб. «Ломоносов», т. IV. М.— Л., I960, стр. 206—218.

28 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 514.

29 М. Т. Белявский. М. В. Ломоносов и основание Москов-
ского университета. М., 1955, стр. 118 сл.

30 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 9, сто. 458—459,
493—494.

31 Там же, стр. 493.

32 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 140 и 149.
гимназиях он рекомендовал две книги: прежде всего —
«Сокращение грамматики латинской» В. И. Лебедева
(СПб., 1746) и, кроме того, старинный латинский учеб-
ник: «Emmanuel Alvares. De institutionc grammatica li-
bri tres» (Callisii, 1746), по которому он сам учился еще
в Московской академии.

Значительный интерес для уяснения места антично-
сти в образовании и творчестве Ломоносова представля-
ют его переводы античных прозаиков и поэтов.

В написанном в конце жизни отчете о своих литера-
турных работах Ломоносов отмечает: «Переводил оды
и другие стихи с латинского..., сочинил притчи и оды
анакреонтические»33 34. Это упоминание переводных сти-
хов среди массы оригинальных работ первостепенной
важности говорит о том, что свою переводческую дея-
тельность он не считал чем-то второстепенным.

Первым из античной поэзии был перевод анакреон-
тической оды «К лире» («Хвалить хочю Атрид, хочю о
Кадме петь...»), относящийся к 1738 г., когда молодой
Ломоносов, будучи студентом в Германии, штудировал
статью И. Готш’еда «Versuch einer Cbersetzung Anacre-
ons in reimlose Verse». Из этой статьи он выписал гре-
ческий текст оды и ее перевод на латинский, немецкий,
французский, итальянский и английский языки, к кото-
рым присоединил ji свой собственный3,1. Перевод отли-
чается почти дословной, стих в стих, точностью, простым
и ясным языком, правда, с немногими славянизмами—•
гусли, нынь, понеже. Главное же заключается в том, что
этот перевод является одной из самых ранних попыток
применить на практике теоретические положения, вы-
сказанные Ломоносовым в первой филологической рабо-
те «Письмо о правилах российского стихотворства»
(1739). В «Письме», опираясь на опыт античных и сов-
ременных европейских поэтов35, оп утверждал тониче-
ский принцип, свойственный русскому стихосложению.
Таким образом, первые переводы служили Ломоносову

33 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 10, стр. 400.

34 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 871—872.

35 М. В. Л о м о н о с о в. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 12: «В со-
кровище нашего языка имеем мы долгих и кратких речений неисчер-
паемое богатство, так что в наши стихи без всякия нужды двое-
сложные и троесложные стопы внести, и в том грекам, римлянам,
немцам и другим народам, в версификации правильно поступающим,
последовать можем».
школой, где он оттачивал язык и версификаторское ма-
стерство, построенное на новом принципе. Но когда го-
ды ученичества были позади, Ломоносов стал выбирать
для перевода отрывки и стихотворения, близкие ему по
духу, настроению, идейной направленности, необходи-
мые для подтверждения своих взглядов, или, наоборот,
такие, которые давали бы возможность спорить, проти-
вопоставить свою точку зрения.

Обычно античные тексты служили Ломоносову об-
разцом для подражания. Требование подражания древ-
ним, характерное для классицизма, выставлялось еще
эллинистическими и римскими филологами. На них
ссылался Ломоносов36, им он завидовал: «Счастливы
греки и римляне перед всеми древними европейскими на-
родами, ибо хотя их владения разрушились и языки из
общенародного употребления вышли, однако из самых
развалин, сквозь дым, сквозь звуки в отдаленных веках
слышен громкий голос писателей, проповедующих дела
своих героев, которых люблением и покровительством
ободрены были превозносить их купно с отечеством.
Последовавшие поздные потомки, великою древностию
и расстоянием мест отделенные, внимают им с таким
же движением сердца, как бы их современные однозем-
цы. Кто о Гекторе и Ахиллесе читает у Гомера без рве-
ния? Возможно ли без гнева слышать Цицеронов гром
на Каталину? Возможно ли внимать Горациевой лире,
не склонясь духом к Меценату, равно как бы он нынеш-
ним наукам был покровитель?» 37.

Большинство переводов античных авторов сосредо-
точены в ломоносовской «Риторике» (1748), где они, по
крайней мере, внешне, служат для иллюстрации ее поло-
жений. В своей массе эти переводы точно воспроизводят
содержание античных оригиналов и лишь изредка отсту-
пают от них или перифразируют, превращаясь в стихот-
ворение на мотив древнего поэта (§ 66 из «Героид»
Овидия, § 188 по «Троянкам» Сенеки, ст. 556—559).
В «Риторике» находим переводы греческих и римских
прозаиков Геродота, Демосфена, Аристида, Лукиана,
Элиана, Филострата, Аммиана 1Марцеллина, Цицерона,
Плиния Младшего, Светония, Тацита, Веллея Патерку-

36 М. В. Л о ы о н о с о в. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 94—96.

37 Там же, стр. 592.
ла; поэтов Гомера, Анакреонта, Овидия, Вергилия, Го-
рация, Ювенала, Марциала, Сенеку, Кальпурния, Те-
ренция, а также отрывки из ранних христианских писа-
телей— Тертуллиана, Иоанна Златоуста, Григория На-
зианзина, которых, впрочем, очень немного.

Основное внимание, естественно, уделяется орато-
рам, причем обращает внимание на себя то, что приве-
денные в «Риторике» отрывки из речей Демосфена
(Против Филиппа) и Цицерона (Катилинарии, Верри-
ны) не просто иллюстрируют риторические правила и
фигуры, а напоминают читателям о служении родине, вер-
ности гражданскому долгу, добродетели, о свободе и ти-
ранах, о человеческом достоинстве и беззакониях, о ми-
ре и просвещении (т, 7, стр. 130, 138, 140—141, 152, 175,
177—178, 180, 184, 193, 197, 260, 279, 284, 287, 291—292).
Например, в § 71 «Риторики» фрагмент второй речи Де-
мосфена против Филиппа завершается словами: «Вели-
кое дружество и поверенность с тиранами вольному на-
роду отнюдь бесполезны», в § 111 приводятся слова
Калгака, призывавшего сбросить иго поработителей-
римлян, из «Жизни Агриколы» Тацита, в § 122 прико-
вывает к себе внимание восклицание «О, сладчайшее
имя вольности!» из речи Цицерона против Берреса (V,
163), в § 206 — выпад против жажды наживы, сребро-
любия, извлеченный из речи Цицерона за Росция Аме-
рийского, в § 247 — призыв в защиту республики из
другой речи Цицерона (За Публия Сестия, V, 93) и т. д.
Такая тенденция в подборе античных цитат имела, ко-
нечно, политическое звучание, даже помимо воли авто-
ра. Из ораторов в «Риторике» больше всего цитирует-
ся Цицерон, из поэтов — Вергилий.

Обилие переводов в «Риторике» делает справедли-
вым распространенное мнение, что это сочинение явля-
лось не только учебником красноречия, но объективно и
первой своеобразной хрестоматией, по которой русское
общество могло ознакомиться с лучшими образцами ми-
ровой литературы, учением некоторых философских
школ (стоиков, например). Переводы преимущественно
из античной литературы свидетельствуют о понимании
ее исключительной роли в мировом литературном про-
цессе. Ломоносову были близки гражданственность, ге-
роика и масштабность творений Гомера, Демосфена и
Цицерона, которых он называл «великими начальника-

2 Вопросы филологии

17
ми красноречия»38. «Старшаго всех стихотворцев чи-
таю Гомера»,— заявляет он39. Веря в неограниченные
возможности русского языка, он говорит: «Сильное
красноречие Цицероново, великолепная Виргилиева
важность, Овидиево приятное витийство не теряют сво-
его достоинства на российском языке»40. Возвышенный
стиль Ломоносов считает характерным для «самых ве-
ликих древних» стихотворцев и в доказательство приво-
дит свои переводы из «героического духа стихотворцев»
Гомера и Вергилия и «нежного» Овидия (письмо
И. И. Шувалову от 16 октября 1753 г.).

Являясь основателем русского литературного языка,
Ломоносов в то же время был и создателем русского
художественного перевода, близкого к оригиналу не
буквализмом, а передачей внутреннего смысла41. Созна-
тельный создатель современной русской версификации,
он не мог, утверждая новый принцип, заботиться о точ-
ной передаче размера, ритмического рисунка поэтиче-
ского оригинала и не переводил так называемым «раз-
мером подлинника», а делал подчас неточные, но для
своего времени блестящие по языку и по мысли перево-
ды, обычно ямбическими стихами. Так он переводит Го-
мера— довольно большой отрывок из IX песни «Илиа-
ды» (ст. 225—268), отрывок из VIII песни (1 —15), че-
тыре стиха из XIII песни (17—21) 42, хотя умеет сочи-
нять эпические гекзаметры. Именно Ломоносову принад-
лежат первые на русском языке силлабо-тонические
гекзаметры гомеровского типа:

Счастлива красна была весна, все лето приятно.
Только мутился песок, лишь белая пена кипела43.

Открыв русский гекзаметр, Ломоносов не использо-
вал его возможностей. Благодаря Ломоносову, ямб стал
почти господствующим размером в русской поэзии вто-
рой половины XVIII — начала XIX в. Переводчик пер-

38 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 205.

39 Там же, стр. 560.

40 Там же, стр. 392.

41 В заметке «О переводах» первым пунктом Ломоносов запи-
сывает: «Не отступать от востор. (?) мысл.». Поли. собр. соч., т. 7,
стр. 767.

42 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 186—188;
т. 8, стр. 538. Ср. т. 10, стр. 491 (пис. 35).

43 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 11.
вых шести песен «Илиады» Ермил Костров также пёре^
давал гомеровские гекзаметры ямбами (1787). Лишь
Тредиаковский широко использовал гекзаметр для сво-
ей «Тилемахиды» (1766), которая в этом смысле подго-
товила классические переводы Гомера Гнедичем и Жу-
ковским. На необходимость переводить гомеровские по-
эмы гекзаметрами указывал еще Радищев: «Желал бы
я, чтобы Омир между нами не в ямбах явился, но в сти-
хах подобных его, ексаметрах» 44.

Здесь уместно напомнить о большой заслуге Радище-
ва в разработке античных размеров на русском языке.
«Радищев будучи нововводителем в душе, силился пере-
менить и русское стихосложение... Он первый у нас пи-
сал древними лирическими размерами»,— указывает
Пушкин («Путешествие из Москвы в Петербург»).
Именно Радищев первым высказал мысль о необходи-
мости переводить произведения античных поэтов разме-
ром подлинника. Его поиски в этом направлении про-
должил Востоков.

Ломоносов является первым русским переводчиком
прославленного «Памятника» Горация (Оды, III, 30),
который он включает в «Риторику» (т. 7, стр. 314—315).
Это один из наиболее удачных переводов Ломоносова
(«Я знак бессмертия себе воздвигнул...») также сделан
ямбами 45. Однако перевод «Памятника» имеет не толь-
ко служебное значение, хотя фигурирует в качестве при-
мера неполного силлогизма, а, как правильно отмечает
П. Н. Беркова, стал фактом социальной биографии Ло-
моносова, своеобразной формой осмысления его собст-
венных заслуг в русской поэзии. Так перевод перераста-
ет свои рамки, становясь на одну доску с оригинальны-
ми произведениями поэта. Эта античная черта (ср., на-
пример, переводы Катулла), как мы увидим, характерна
и для Ломоносова.

Еще более показательны в этом плане переводы ана-
креонтических стихотворений. В XVIII в. Анакреонт
представлялся лишь легкомысленным, бездумно весе-
лым певцом любви, вина и мимолетных наслаждений.
В этом искаженном облике он стал модным поэтом ари-

44 А. Н. Радищев. Избранные философские произведения.
М., 1949, стр. 161.

45 См. П. Н. Беркова. Ранние русские переводчики Горация.
«Изв. АН СССР», отд. обществ, наук, VII сер., 1935, № 10.
стократичёских салонов 4Н. Ему приписывались все ана-
креонтические оды-песснкп, сочиненные как в древности,
так и в эллинистическую, римскую и даже византийскую
эпохи. Это заблуждение классической филологии того
времени разделял и Ломоносов. Первые его опыты пе-
ревода анакреонтики носили чисто прикладной харак-
тер (стр. 15) и даже прекрасным перевод «Ночною тем-
нотою покрылись небеса» включен в «Риторику» как
пример басни 46 47. Иную цель преследует перевод четырех
анакреонтических од, которые Ломоносов органически
включает в свой программный «Разговор с Анакреон-
том» (1758—1761) 48. Для него он подбирает оды49, в
которых особенно четко выступает гедонистическое ми-
ровоззрение тех поэтов эллинистическо-римского и ви-
зантийского времени, которые были известны в его вре-
мя под собирательным именем Анакреонта, с их непри-
язнью к общественной тематике, равнодушием к судь-
бам родины, уходом в мир интимных переживаний, люб-
ви, удовольствий. В «Разговоре» переведенные стихи не
воспринимаются как нечто инородное, а являются не-
разрывной частью замысла всего стихотворения, в кото-
ром Ломоносов противопоставляет анакреонтическому
мировосприятию свое понимание миссии поэта как го-
сударственного деятеля-патриота и гражданина и дает
к древним стихам как бы свой поэтический коммента-
рий.

В первой паре Ломоносов вновь возвращается к пе-
реведенной им некогда оде «К лире». Теперь, помещая
ее в начало «Разговора», значительно перерабатывает,
шлифует, придает рифму, упрощает язык, делает более
поэтичной и выразительной, свободнее обращается с тек-
стом оригинала. Это видно из сравнения старого и ново-
го вариантов:

Хвалить хочю Атрид,
Хочю о кадме петь,
А Гуслей тон моих

Мне петь было о Трое,
О Кадме мне бы петь,
Да гусли мне в покое

46 См. К. М. Колобова. Разговор М. В. Ломоносова с Ана-
креонтом. «Вести. Ленингр. ун-та», 1951, № 2.

47 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 366—368.

48 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 761, сл.

49 В издании С. Preisendanz. Carmina Anacreontea. Lipsiae,
1912 эти стихотворения последовательно расположены под номерами
XXIII, XXXVI, VII, XVI.
Звенит одну любовь.
Стянул на новый лад
Недавно струны все.
Запел Алцидов труд,
Но лиры звон моей
Поет одну любовь.
Прощайте ж нынь, вожди,
Понеже лиры тон
Звенит одну любовь,
(т. 8, стр. 14).

Любовь велят звенеть.
Я гусли со струнами
Вчера переменил
И славными делами
Алкида возносил;
Да гусли по неволе
Любовь мне петь велят,
О Вас, герои, боле.
Прощайте, не хотят,
(т. 8, стр. 761).

Приведу для сравнения греческий текст и его дослов-
ный (подстрочный) перевод:

векш leystv 'AzpsiBxg,
8-ели 8s K’Spov aBstv

о Pap^t-cog 8s /opBxlg
"Ерштя pcuvov lixsi.
тгресфя уезра т:рыт)ч
ха1. лбртрт алааяу,
т8сг< a&kovg

'Hpstxxeoug, кбрт] 8e
"Ерсотад

Xaipotts kocnov tjji'v,
T,p<osg' r, к-jp»; rap
pcvcug "Eptoxag з8е1.

Я петь хочу Атридов
Хочу о Кадме петь,
Но струны барбита (лиры).
Звучат только об Эроте.
Недавно сменил я струны
И вместе с ними всю лиру:
Стал воспевать подвиги
Геракла, а лира все
Звенела об Эротах,
Прощайте навсегда,
Герои. — Моя лира
Поет только об Эротах.

На эти стихи Ломоносов отвечает слегка иронически,
с усмешкой:

Хоть нежности сердечной

В любви я не лишен,
Героев славы вечной
Я больше восхищен.

В следующей паре стихов в ответ на призыв Ана-
креонта («К сребролюбцу») наслаждаться жизнью, ни
о чем не беспокоясь, Ломоносов отдает должное образу
традиционного певца любви. Ему импонирует то, что у
древнего поэта слова не расходились с делом:

Ты делом равномерно

Своих держался слов;

Ты жил по тем законам,
Которые писал...

Что же касается Сенеки, то его мораль слишком стро-
га и ригористична — «не в силу человеку». Ломоносов
явно упрекает стоического философа в том, что его по-
ступки не соответствовали собственным лозунгам.
В связи с этим вспоминаются слова Энгельса, характери-
зующие Сенеку, который «был первым интриганом при
дворе Нерона... Только когда Нерон собрался схватить
его за горло, он попросил императора взять у него об-
ратно все подарки, так как с него достаточно его фило-
софии» 50.

В третьей паре Анакреонт снова призывает («К са-
мому себе»):

Тем больше веселиться,
Чем ближе видит рок.

Веселящемуся старичку Ломоносов противопоставляет
сурового республиканца Катона, готового за родину и
вольность отдать жизнь:

Ты жизнь употреблял как временну утеху.

Он жизнь пренебрегал к республики успеху.

В последней паре снова сталкиваются две точки зре-
ния на искусство: Анакреонт просит нарисовать портрет
его любимой («К девушке»), Ломоносов — его «воз-
любленную мать» — Россию в ее зрелой красоте.

Нам пришлось несколько задержаться на «Разгово-
ре с Анакреонтом» для того, чтобы показать, как орга-
нически, неотъемлемо перевод вошел в плоть оригиналь-
ного поэтического произведения. О том, что перевод у
Ломоносова становится подчас формой выражения соб-
ственных мыслей и настроений и, тем самым, как бы
фактом его творческой автобиографии, свидетельствует
вольное переложение еще одного анакреонтического сти-
хотворения, известного в греческом оригинале под наз-
ванием Eis тггпуа («К цикаде») 51. В заглавии, данном
Ломоносовым, нет даже намека на оригинал: «Стихи,
сочиненные на дороге в Петергоф, когда я в 1761 году
ехал просить о подписании привилегии для академии,
быв много раз прежде за тем же». В них он вложил без-
радостные думы по поводу своих напрасных хлопот. Лег-
кие «анакреонтические» стихи получают неожиданно
совсем не «анакреонтическое» звучание — две послед-
ние строчки, присочиненные самим Ломоносовым, окра-
шивают их в элегические тона:

50 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XV, стр. 607.

51 В указанном выше издании «Анакреонтики» Прейзенданца это
стихотворение значится под номером XXXIV.
’	Что видишь, все твое; везде в своем дому;

Не просишь ни о чем, не должен ни кому.

(т. 8, стр. 376)

Следует упомянуть еще о переводе довольно большо-
го отрывка из Лукреция («О природе», кн. V, ст. 1241 —
1257 ) 52, введенном в текст научной работы «Первые ос-
нования металлургии или рудных дел» (1761). С боль-
шим мастерством и точностью Ломоносов перевел ла-
тинский текст, правда, несколько сократив его. Что ка-
сается употребления рифм и несоблюдения размера под-
линника, то эти изменения отвечали представлению уче-
ного о свойствах русского стихосложения, которые дол-
го влияли на нашу переводческую практику (см. пере-
воды из античных поэтов Фета, Корша, Мея и др.). Сти-
хи Лукреция приведены для иллюстрации мысли о слу-
чайном нахождении металлов и «ненарочном» начале
металлургии. Для понимания собственной поэзии Ломо-
носова, ее просветительского пафоса важно это свиде-
тельство о его близком знакомстве с замечательной поэ-
мой великого материалиста античности (Лукреций упо-
минается несколько раз и в «Риторике» 1748 г., § 147,
158, Ср. «Риторика» 1743 г.— § 112).

Сказанное о переводах Горация, Анакреонта, Лукре-
ция подводит нас к анализу многообразных путей и
форм влияния и проникновения античных мотивов, идей,
теорий, источников в оригинальные произведения Ломо-
носова—научные и художественные, прозаические и поэ-
тические. Общение с памятниками классической куль-
туры продолжалось в течение всей жизни Ломоносова
и духовно обогащало его.

* &

Как-то, уже на склоне лет, в 1762 г., набрасывая на-
чало нового стихотворения, Ломоносов, словно раздумы-
вая о себе, написал:

Я в Греции родился...53.

Вспоминаются и слова Радищева о «согражданине Афин
и Рима». В самом деле, весь духовный облик Ломоносо-
ва, которого часто сравнивали с титанами Возрождения,

°2 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 5, стр. 441.

53 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 770.
ле в меньшей степени напоминает античного мыслителя
первых веков греческого просвещения — ученого и есте-
ствоиспытателя, философа и поэта, первооткрывателя,
жадно воспринимавшего мир в его материальной цело-
стности и естестве — такого, как Фалес или Демо-
крит, Парменид или Эмпедокл. В классицизме Ломоно-
сова почти ничего нет от подражательности копиям; все
его «антикизирование» шло прежде всего от чистоты
первоисточников, от сознания себя наследником древ-
ней Эллады.

Поражает широкое использование античных авторов
в научном творчестве Ломоносова, для чего требовалась
огромная эрудиция, великолепное знание всей классиче-
ской литературы, так как в большинстве вопросов он не
имел предшественников, проделавших предварительную,
черновую выборку источников.

Трудно переоценить значение работ Ломоносова по
отечественной истории, в которых он разбивает лжена-
учную и политически вредную теорию норманского про-
исхождения русского государства. В дискуссии с
Г. Ф. Миллером (1749—1750), защищавшим ее, Ломоно-
сов привлекает многочисленные античные и средневеко-
вые источники для доказательства древности и автох-
тонности восточных славян — Страбона, Тацита, Пли-
ния Старшего, Элия Спартиана, Помпония Мелу, Фотия
и др. Ломоносов упрекает Миллера в плохом знании ла-
тинского языка — «никому не бесчестнее так худо знать
по латине, как историку, которому древних латинских
историков необходимо читать должно» 54.

Еще более обширный античный историографический
материал собрал Ломоносов для подтверждения «даль-
ней древности славенского народа», которая, по его сло-
вам, «до баснословных еллинских времен простирается
и от Троянской войны известна» 55. Этот материал о Рос-
сии до Рюрика разработан в «Древней Российской ис-
тории» и в «Кратком Российском летописце», где упо-
минаются Геродот, Корнелий Непот, Курций Руф, «ве-
ликий и сановитый историк Ливий», Клавдий Птолемей,
Прокопий Кесарийский, Иордан и др. Античное насле-
дие постоянно используется и в естественнонаучных

54 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 6, стр. 21.

55 Там же, стр. 293—294.
трудах. Здесь не только вкраплены в текст образы древ-
ней мифологии, символы и метафоры вроде «незлобивая
наша Медея» (о химии) 56 или «славнейшая из Муз Ура-
ния» (астрономия) 57, но, главное, древние авторы слу-
жат источником знаний, обладающим неувядаемым на-
учным авторитетом. Так, развивая «корпускулярную
(атомистическую) философию», Ломоносов цитирует
по памяти и потому несколько неточно два стиха из
Лукреция («О природе», II, 451—452) 58 59. Более обшир-
ную цитату из Лукреция об изобретении металлов в рус-
ском переводе находим в уже упомянутых «Первых ос-
нованиях металлургии» (ср. выше, стр. 23).

Труды Ломоносова по физике, химии, астрономии,
минералогии, металлургии пестрят ссылками на грече-
ских и римских ученых и философов — Пифагора, Геро-
дота, Эвклида, Филолая, Птолемея, Аристарха Самос-
ского, Цицерона, Плиния Старшего, Сенеку и др. Осо-
бенно часто цитируется «Естественная история» знаме-
нитого естествоиспытателя Плиния Старшего, чей науч-
ный подвиг восхищал Ломоносова: «Не устрашил уче-
ных людей Плиний, в горячем пепле огнедышущего Ве-
зувия погребенный» 5S.

Античные писатели являются научными предшествен-
никами Ломоносова и во многих филологических иссле-
дованиях.

Одно из самых значительных произведений этого ро-
да «Краткое руководство к красноречию» (Риторика)
1748 г. появилось, конечно, не на пустом месте. Спра-
ведливо указываются его ближайшие источники — лек-
ции преподавателей Московской академии, другие
«школьные» риторики и «пиитики» 60, а также теоретиче-
ские труды XVII—XVIII вв.— отечественные (Феофан
Прокопович) и иностранные (Коссен, Помей, Готшед).
Правда, увлекаясь сопоставлением текста «Риторики»
Ломоносова с сочинениями упомянутых теоретиков За-
пада, комментаторы (например, М. И. Сухомлинов)
подчас забывают их первоисточники — труды эллини-

Е6 М.	В.	Ломоносов.	Соч., т. II. СПб.,	1898,	стр.	360.

57 М.	В.	Ломоносов.	Поли.	собр. соч.,	т.	4,	стр.	487.

58 М.	В.	Ломоносов.	Поли.	собр. соч.,	т.	1,	стр.	229.

59 М.	В.	Ломоносов.	Соч., т.	III, стр. 23.

00 См. А. П. К а д л у б о в с к н й. Об источниках ломоносовского
учения о трех стилях. «Почесть». Сб. ст. Харьков, 1908.
стических и римских ученых, которых внимательно изу-
чал Ломоносов — Аристотеля, Цицерона, Квинтилиана,
анонимного автора «Риторики к Гереннию», Горация,
Псевдо-Лонгина, Димитрия Фалерского, Сенеку Стар-
шего. Эти авторы, особенно латинские, много раз встре-
чаются в «Риторике». К ним Ломоносов обращается не-
посредственно, о чем свидетельствует несколько мест: в
§ 73 приводится положение из «Риторики к Гереннию»,
I, 2; в § 120 — прямая ссылка на Квинтилиана; в § 166
упоминается учение о numerus oratorius («ораторский
распорядок» — термин, обозначавший правила благозву-
чия речи), известное по Цицерону (Оратор, 168—236;
Об ораторе, III, 173—198) и Квинтилиану (Образование
оратора, X, 4, 45—147); в § 202 при перечислении «фи-
гур речений» Ломоносов критически замечает, что, «хо-
тя в латинских риториках считают таковых фигур боль-
ше», однако некоторые возможны только в латинском
языке, другие же — «не имеют столько достоинства, что-
бы они за особливые способы в красноречии почтены
быть могли». О внимательном изучении древних риторик
говорит и следующее замечание в § 130: «...предлагаем
здесь несколько правил о изобретении витиеватых речей,
о чем древние учители красноречия мало упоминают».
О том же в § 260: «...хотя у древних учителей красноре-
чия о хрии правил почти не находим...» и т. д.

Плодотворным было бы углубленное изучение «Ри-
торики» как с точки зрения ее структуры, так и заклю-
ченных в ней мыслей в их связи с древними теориями.
Даже при поверхностном изучении вступительных па-
раграфов бросается в глаза их зависимость от положе-
ний, традиционных для античной теории красноречия.
Подобно Исократу, Цицерону, Горацию и др., Ломоно-
сов постулирует для оратора необходимость природных
дарований, науки, упражнений (§ 2). Напоминает широ-
кий цицероновский взгляд на оратора как на универ-
сально образованного человека требование от оратора
«знания других наук» (§ 2) и, в частности, философии и
психологии (§ 95, 128). Направленность «Риторики» про-
тив формализма, риторических излишеств и проповедь
меры также близки духу античности, что отличает ее от
многих зарубежных схоластических риторик эпохи клас-
сицизма с их строгой иерархией жанров и формалисти-
ческими наставлениями. Ломоносов воспринял также
ряд положений трактата Псевдо-Лонгина «О возвышен-
ном» (особенно глава VII — «О возбуждении, утолении
и изображении страстей»), который он изучал еще в
студенческие годы по переводу Буало61. Части ломоно-
совской «Риторики» (изображение, украшение, располо-
жение— см. кн. 1, § 2) и многочисленные фигуры речи
находят свои аналогии в древних сочинениях по теории
красноречия. Можно, например, вспомнить, что в первой
книге трактата Цицерона «Об ораторе», дважды цити-
рованном Ломоносовым, рисуется образ совершенного
оратора, во второй — идет речь об изобретении, распо-
ложении и украшении, в третьей — о стиле и изложении.
Как известно, сам Цицерон опирался на риторическую
теорию, которая разрабатывалась софистами, Аристоте-
лем, Гермагором и где выделялись пять главных разде-
лов: 1) inventio (еиога-.;)—изобретение; 2) dispositio
(%agi;)—расположение; 3) elocutio ( cppiat.', Щ1;) —
словесное выражение, учение о стиле; 4) memoria (t-^V
М) —запоминание, память; 5) actio или pronuntiatio
(6-6xfi□ ie или uzocpobd ) — исполнение, произнесение ре-
чи. Конечно, творчески использованные античные источ-
ники, как и новые, вовсе не лишают «Риторику» Ломо-
носова самостоятельности в главном—применении до-
стижений прошлого для нужд и развития русского язы-
ка и литературы.

К риторическим теориям эпохи эллинизма восходит
и знаменитая ломоносовская теория «трех штилей», из-
ложенная в «Предисловии о пользе книг церковных в
российском языке». Согласно этой теории, сыгравшей
исключительную роль в развитии русской словесности
вплоть до Пушкина, русский язык делился на три сти-
листических пласта: высокий, посредственный и низкий.
Уже в старом академическом издании его редактор акад.
М. И. Сухомлинов указывал, что в учении Ломоносова
о стилях «наглядно выражается влияние древних писа-
телей, допускавших три способа выражения для трех
основных требований и целей ораторской речи. Такое их
разделение находим и в риториках пятнадцатого, сем-
надцатого и восемнадцатого столетий»62. В подтвержде-
ние Сухомлинов приводит цитаты из Квинтилиана (Об-

61 См. М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 871—872.

62 М. В. Ломоносов. Соч., т. IV. СПб., 1898, стр. 238.
разование оратора, XII, 10, 58 сл.) и Авла Геллия (Ат-
тические ночи, VII, 14). Кадлубовский добавляет к ним
Горация (Поэтика, 89 сл.). С большим основанием сле-
довало указать на Феофраста, которому древние припи-
сывали эту теорию, на Цицерона (Оратор, 20—32, 76—
112), где она излагается, а также на трактат «О возвы-
шенном» Псевдо-Лонгина. Что касается Ломоносова, то,
возможно, о существовании теории трех стилей впервые
он узнал из риторик эпохи Возрождения и XVII—
XVIII вв. Деление слога на три вида — высокий, сред-
ний и низкий — рекомендует в своей «Риторике» (1706)
Феофан Прокопович. Ломоносов сумел придать и этой
античной теории оригинальное звучание и своеобразно
применить к задачам, стоявшим перед русским языком
его времени.

В своем стилистическом учении Ломоносов дает не
столько языковый критерий, основанный на синтезе
книжного церковно-славянского и разговорного русско-
го языка, но конкретно указывает жанры для каждого
стилистического ряда. Высоким стилем составляются
«героические поэмы, оды, прозаические речи о важных
материях»63. К этому стилю и, следовательно, к этим ге-
роическим и монументальным жанрам больше всего тя-
готело художественное творчество Ломоносова.

!* * *

Известно, что поэтическое творчество Ломоносова в
свое время затмевало его славу ученого. Современники
охотнее всего сравнивали его с Пиндаром, величавым
и торжественным певцом греческой аристократии, Вер-
гилием и Цицероном. В анонимной подписи под порт-
ретом, относящимся к 1757 г., провозглашается:

Что в Риме Цицерон и что Виргилий был,
То он один в своем понятии вместил.

Современник Ломоносова Сумароков говорил о нем:

Он наших стран Мальгерб, он Пиндару подобен.
(Эпистола о стихотворстве, 1748)

А в подписи «К портрету Ломоносова», сочиненной
Державиным (1779), читаем:

63 М. В. Л о м о н о с о в. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 589.
Се Г1индар, Цицерон, Виргилпй — слава Россой,
Неподражаемый, бессмертный Ломоносов.

Ломоносов, подобно Пиндару и Горацию, был очень
высокого мнения о призвании и миссии поэта, воспита-
теля и певца народа. Даже Плавта, далекого ему по ду-
ху, он называет «римского народа забавный учитель»64.
Но ярче всего эта мысль выражена в его поэтическом
манифесте «Разговор с Анакреонтом». С ней перекли-
кается восхищение перед греками и римлянами, сумевши-
ми благодаря своим гениальным писателям сохранить
деяния национальных героев (см. стр. 16). Об этом же
свидетельствует как перевод «Памятника» Горация, так
и другие строчки его стихотворения (Оды, IV, 9, 25—-28),
переведенные специально по этому поводу Ломоносо-
вым:

Герои были до Атрида,
Но древность скрыла их от нас,
Что дел их не оставил вида
Бессмертный стихотворцев глас65.

Ломоносов переводит выразительный отрывок из ре-
чи «За поэта Архия» (18—19), чтобы словами Цицеро-
на, чей авторитет был непререкаем, подчеркнуть исклю-
чительность подлинных стихотворцев: «Мы прияли от
великих и ученых мужей, что другие науки состоят в
правилах и в учении, но стихотворцы от натуры силою
ума бодры и акибы некоторым божественным духом
вдохновенны бывают. И для того по справедливости наш
Енний стихотворцев называет священными, ибо кажет-
ся, что они даются нам как некоторое божие дарова-
ние» 66.

Во всех этих высказываниях, собранных Ломоносо-
вым, объективно отразился рост значения литературы
в общественной жизни России XVIII в.

Ломоносов пробовал силы почти во всех поэтических
видах и жанрах, канонизированных классицизмом (эпи-
ческих, лирических, драматических, буколических, сати-
рических, эпиграмматических, элегических, панегириче-
ских и т. п.), но, прежде всего, в одах. Конечно, «по-
хвальные» оды «Росского Пиндара» (Пушкин) отлича-

61 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. ЗЮ.

65 Там же, стр. 591.

66 Там же, стр. 177—178.
ются от классических пиндаровских и формой, и содер-
жанием, и ближе к западноевропейским классицистиче-
ским одам (Малерб, Буало, Гейтер), однако в них мно-
го своего, выводящего за пределы панегирической темы
и делающего их близкими к мощной музе Пиндара, к
философской поэзии с ее грандиозными образами мира,
преклонением перед природой, просвещением, наукой и
трудом, верой в будущее. Вместе с тем в них есть все
признаки модного «пиндаризирования» — стиля, харак-
терного для всей поэзии XVII—XVIII вв. Это мифоло-
гические образы, аллегории, риторические фигуры, срав-
нения, обязательные поэтические формулы, античные
имена, призыв к Музам и т. п. Ломоносовские оды пест-
рят Олимпами, Дианами, Флорами, Нимфами, Нарцис-
сами, Парнассами, Кастальскими горами, зефирами и
т. д. Показательны в этом отношении следующие стихи
из оды «На взятие Хотина» (1739):

Не Пиид ли под ногами зрю?
Я слышу чистых сестер Музыку!
Пермесским жаром я горю,
Теку поспешно к оных лику.

Умой росой Кастильской очи и т. д.67 68.

Не менее характерна и следующая строфа из оды на
прибытие императрицы Елисаветы из Москвы в Санкт-
Петербург (1742):

Взлети превыше молний, Муза,
Как Пиндар, быстрый твой орел,
Гремящих Арф ищи союза
И в верьх пари скоряе стрел.
Сладчайший нектар лей с Назоном,
Превысь Парнасе высоким тоном,
С Гомером, как река, шуми
И, как Орфей, с собой веди
В торжествен лик древа, и воды,
И всех зверей пустынных роды...69.

Поэт вводит в свои торжественные оды не только
дань времени — античных героев, но и целые мотивы из
древних писателей. Так, в оде на восшествие на пре-
стол императрицы Елисаветы в 1747 г. мы находим из-
вестные с детства строчки, прославляющие науку:

67 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 18.

68 Там же, стр. 82—83.
Науки юношей питают,
Отраду старым подают,
В щастлнвой жизни украшают
В нещастной случай берегут и т. д.69.

Эти стихи обычно считают вольной поэтической
перифразой пассажа из речи Цицерона «За поэта
Архия» (7,16), которую Ломоносов неоднократно боль-
шими кусками цитирует в своей «Риторике» (§ 109, 115,
231, 241). Что касается нашего писателя, то, по-види-
мому, он воспользовался указанным отрывком. Но пер-
воисточником этих слов, вероятно, послужила сентенция
киника Диогена из Синопы: «Образование для моло-
дежи — средство воспитания благоразумия, для стари-
ков — утешение, для бедняков — богатство, для бога-
тых— украшение» (Диог. Лаэрт., VI, 68). Сходные
слова имеются также у Аристотеля (Диог. Лаэрт., V, 19,
21) и Демокрита, к которому, по предположению проф.
С. Я. Лурье70, восходят изречения Цицерона и Аристо-
теля. Однако Демокриту приписывается очень краткая
гнома: «Воспитание — украшение в счастьи и прибе-
жище в несчастьи» (Стобей, Антолог., II, 31, 58), а у
Диогена высказывание развернуто и содержит все те-
же элементы, которые имеются как у Цицерона, так и
у Ломоносова.

Самая мощная и объективно наиболее впечатляю-
щая струя в поэтических произведениях Ломоносова
очень близка к целому течению античной поэзии, нача-
тому еще эпосом Гесиода, продолженному в философ-
ских поэмах греческих мыслителей (Ксенофан, Парме-
нид, Эмпедокл), эллинистическими и римскими поэтами,
первый среди которых Лукреций. Я имею в виду ди-
дактическую, научную поэзию Ломоносова, где гармони-
чески сочетались великий поэт и ученый-философ, про-
светитель, пропагандирующий достижения науки свое-
го времени. Нельзя забывать и то, что успехи науки и
философской мысли в XVII—XVIII вв. вызвали к жиз-
ни многочисленные дидактические стихотворения, напи-

69	М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 206—207.
Ср. «Риторика», § 211: «Наука есть познание истины, просвещение
разума, непорочное увеселение в жизни, похвала юности, старости
подпора, строительиица градов, полков крепость, утеха в нещастии,
в щастни украшение, везде верный и безотлучный спутник».

70	«II Всесоюзная конференция по классической филологии».
Тез, докл. Л., 1961, стр. 25—26.
сапные западноевропейскими поэтами-дилетантами на
латинском языке. Многие из них были собраны Ф. Уде-
ном (Fr. Oudin) в издании Poemata Didascalica
(v. v. I—III, Parisiis, 1749) знакомом Ломоносову71.

Об этой стороне творчества Ломоносова хорошо ска-
зал акад. С. И. Вавилов: «Его стихи во многих лучших
образцах — редкий вид высокой научной поэзии; ее с
полным правом можно сопоставить с изумительной
древне-римской естественно-научной поэмой Лукреция
«О природе вещей», которую Ломоносов хорошо
знал» 72

Наиболее известной и художественно совершенной
представительницей ученой ломоносовской музы являет-
ся дидактическая поэма «О пользе стекла» (1752), ко-
торая интересна для нас не только влиянием Лукреция,
но и тем, что в нее включен своеобразно интерпретиро-
ванный миф о Прометее (ст. 205—237). Ломоносов вы-
сказывает предположение, что в мифе о наказании Про-
метея отразилась трагическая судьба неизвестного
древнегреческого ученого, которого религиозные фана-
тики и суеверы «предали на казнь, обнесши чародеем»
за то, что он «похитил с солнца огнь и смертным отдал
в руки». После красочного рассказа о гибели Проме-
тея поэт заключает:

Не злясь ли на него, невежд свирепый полк
На знатны вымыслы сложил неправый толк?

Такое неожиданное толкование придавало старинно-
му мифу актуальное звучание; в последних строчках
поэмы звучит протест против нападок церковников на
научные открытия середины XVIII в. Антиклерикальная
тенденция еще более отчетливо выражена в последую-
щих стихах, полных негодования на то, что «от самой
древности» зависть невежд, «скрыв себя под святости
покров», воюет с правдой, погубив невозвратно множе-
ство знаний, тормозит развитие науки. Примером слу-
жит «античный Коперник» — гениальный александрий-
ский астроном и математик Аристарх Самосский (310—
230 гг. до н. э.), первым выдвинувший идею гелиоцентри-
ческой системы мироздания, и его противник—глава
стоической школы Клеанф, написавший сочинение «Про-

71 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 1005—-1006.

72 С. И. Вавилов. Ломоносов и русская наука. Изд-во
АН СССР, М„ 1937, стр. 38.
тив Аристарха» (Диоген Лаэртский, VII, 174) и обви-
нивший великого ученого в «ереси», отрицании богов.
Факт этот известен из сообщения Плутарха в сочинении
«О лице, видимом на Луне» (6): «...Клеанф полагал, что
греки должны привлечь Аристарха Самосского к су-
дебной ответственности за непочитание богов, как пы-
тающегося сдвинуть центр вселенной». У Ломоносова
читаем:

Коль точно знали б мы небесный страны,
Движение планет, течение Луны,
Когда бы Аристарх завистливым Клеантом
Не назван был в суде неистовым Гигантом.
Дерзнувшим землю всю от тверди потрясти,
Круг центра своего круг солнца обнести...73.

Эти строки также свидетельствуют о глубоком зна-
комстве Ломоносова с историей античной науки и, ве-
роятно, конкретно с указанным сочинением Плутарха,
которое комментаторами не указывается. К мыслям,
связанным с судьбами Аристарха и Клеанфа, возвра-
щается он позднее в «Прибавлении» к «Явлению Вене-
ры на Солнце» (1761): «Аристарх Самийский показал
солнечную систему яснее. Однако эллинские жрецы и
суеверы тому противились и правду на много веков по-
гасили. Первый Клеант некто доносил на Аристарха, что
он по своей системе о движении земли дерзнул подвиг-
нуть с места великую богиню Весту...» и т. д.74. К вы-
сокой научной поэзии примыкают «Утреннее» и «Вечер-
нее размышление о божием величестве», где вдохновен-
ным оком ученого поэта Ломоносов проникает в бесчис-
ленные миры вселенной.

Среди античных жанров классицизмом особенно по-
читались героические поэмы. Много таланта и труда
вложил Ломоносов в героическую поэму о своем куми-
ре — Петре Первом, которую однажды назвал «Петриа-
дой» (т. 10, пис. 64). Эпопея, созданная Ломоносовым,
во многом следует классическим античным образцам, но
в то же время поэт понимает, что восстановить дрез-
ний эпос невозможно, к тому же «истинные дела» сво-

73 Обращает на себя внимание сходство этой строчки с приве-
денной у Плутарха фразой: wg xivoivTa той zdapov т-qv eariav. Более
разительно сходство в прозаическом тексте «Прибавления»: «...дерзнул
подвигнуть с места великую богиню Весту» (т. е. Гестию — богиню —
хранительницу земли — центра вселенной. — И. И.').

74 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 4, стр. 371.

3 Вопросы филологии

33
их соотечественников он ставит выше легендарных под-
вигов древних героев. Эта характерная для Ломоносова
мысль есть и в программном вступлении к поэме «Петр
Великий» (1756—1761):

Хотя вослед иду Виргилию, Гомеру,
Не нахожу довольно в них примеру.
Не вымышленных петь намерен я Богов,
Но истинны дела, великий труд Петров.

Дальше он заявляет, что посрамил бы певца Энея —
Вергилия и воспевшего «Ахиллесов гнев» Гомера, если
бы на это хватило сил.

Однако вопреки этим декларациям, Ломоносов сле-
дует античной традиции и классицистической практике.
Поэтому в начале поэмы есть и обращение к Музам, и
канонизированный зачин:

Пою премудрого Российского Героя...

Отдельные эпизоды поэмы заставляют вспомнить об
«Энеиде» Вергилия. Наблюдая античный эпос, Ломоно-
сов замечает в «Риторике»: «Эпические поэмы и повести
великую красоту получают... когда оне начинаются не
с начала деяния, но с некоторого чудного, знатного или
нечаянного приключения, которое было в средине само-
го действия, а что напереди было описывается повество-
ванием знатного лица... Таким образом Виргилий начал
свою Енеиду с приключившейся великой бури, которую
Еней отнесен был в Карфагену, где он Дидоне, царице
Карфагенской, сказывает о своем странствии...»75. Ло-
моносов и сам поступает в строгом соответствии с ука-
занным композиционным правилом — вначале своей
поэмы описывает опасную бурю на Белом море, кото-
рую претерпевает Петр, затем отправляет своего героя
к Соловецкому острову, где царь высаживается и рас-
сказывает настоятелю тамошнего монастыря о стрелец-
ком бунте 76.

Целиком на античном материале построена траге-
дия «Демофонт» 77 (1751), где звучат патриотические

75 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 7, стр. 354—355.

76 Композиционное сходство рассказов Петра и Энея заметил
еще Мерзляков, критик начала XIX в. («Амфион», февраль 1815 г.,
стр. 51—52).

77 М. В. Ломоносов. Поли, собр. соч., т. 8, стр. 992—993.
О «Демофонте» и его некоторых источниках см. В. И. Резанов.
Трагедии Ломоносова. «Ломоносовский сборник*. СПб., 1911.
мотивы, столь свойственные Ломоносову. В «Демофон-
гс» использован один из мифов, связанный с возвраще-
нием греческих героев на родину после падения Трои.
Демофонт, сын афинского царя Тезея, по пути в Афины
попадает в приморский фракийский город Сеет, где
влюбляется сначала в местную царевну Филлиду, нас-
ледницу престола, затем в невесту тамошнего правителя
Полимнестора— Илиону, старшую дочь троянского ца-
ря Приама, которая вместе с малолетним братом укры-
вается в стране фракийцев. Филлида узнает об этом и
ревнует Демофонта, чью любовь Илиона отвергает, ибо
не может любить одного из тех, кто сражался против
ее родины. Демофонт, в конце концов, решает вернуться
к Филлиде, но та, все еще думая, что он предал ее, при-
казывает жестоко отомстить обидчику и поджечь флот,
на котором Демофонт собирался отплыть на родину
вместе с Филлидой. Флот горит. Демофонт погибает, у
его трупа закалывается простодушная Филлида. Нака-
зан за свою неверность и Полимнестор, сын которого
гибнет вместе с греками.

Миф, положенный в основу сюжета трагедии, был
отчасти использован римским драматургом Пакувием
(II в. до н. э.) в трагедии «Илиона», от которой сохра-
нились лишь немногочисленные фрагменты (см. Fragm.
Tragic. Roman3., ed. Ribbeck,S. 114). У Пакувия, веро-
ятно, взят мотив о гибели Деифила, сына Полимнестора,
которого Илиона выдала грекам вместо своего брата
Полидора (Демофонт, ст. 1123—1124). С мифом о Де-
мофонте и Филлиде Ломоносов познакомился по лионс-
кому изданию Овидия 1689 г., в первом томе которого
помещены «Героиды», где это предание разрабатывает-
ся в одном из посланий (Heroid, II). О судьбе героев
будущей трагедии можно было прочесть и в «Сказани-
ях» составителя сборника мифов II в. н. э. Гигина (Fa-
bulae, 48, 59, 90, 109, 243), опубликованных в книге
«Mythographi Latini». Amstelodami, 1681, также извест-
ной Ломоносову. Что касается других источников, то они
достаточно многочисленны (Euripid. Heracl. 213; Ра-
usan, I, 23, 8; X, 25, 7; Ovid, ars am. II, 353, III, 459; re-
med. am. 591; Amores. II, 18, 22), однако вряд ли Ломо-
носов был с ними знаком.

С мифологическим сюжетом Ломоносов обращается
свободно, по-своему изменяя сказания, взятые у Овидия
и Гигина. Так, он заставляет своих героев Демофонта
и Филлиду погибнуть вместе, в то время как в мифе
рассказывается о благополучном отъезде Демофонта на
родину и его обещании фракийской царевне вернуться,
но Филлида, не дождавшись возлюбленного, кончает
с собой. В мифе Илиона и Полимнестор — муж и же-
на, в трагедии — жених и невеста и т. д. Обрабатывая
древний миф, Ломоносов следовал во многом опыту'
древних трагиков — вводит рассказ Вестника о гибели
афинского флота и о событиях трагической развязки; в
четвертом акте развертывает перипетию, когда вместо
ожидаемого благоприятного развития действия одно за
другим следуют страшные несчастия.

Ломоносов пробовал свои силы и в более мелких ан-
тичных жанрах. Так, в небольшой идиллии «Полидор»,
подражая в известной мере Вергилию, он прибегает к
буколическому жанру для восхваления нового гетмана
Украины (такова была необходимость!). От буколик
Феокрита и Вергилия заимствован условный идилличе-
ский пейзаж — с журчащим источником, солнечными
рошами, кудрявыми деревьями и благоухающими цве-
тами, с веселыми полянками, где поют пастухи и рез-
вятся козочки. У древних буколистов заимствованы не-
которые поэтические приемы, отдаленно напоминающие
фольклорные истоки «песен пастухов» (параллелизм,
повторы, припевы и т. п.). Так, текст идиллии переби-
вается рефреном, звучащим несколько комически:

Верьхи Парнасски расцветайте,
Красуйтесь Днепрския струи.

Участвует в ней муза Каллиопа, «днепрская (!) нимфа»
Левкия и «тамошний пастух» Дафнис. Пастораль эта
невысока по своим художественным качествам, но инте-
ресна как попытка пристроить античный жанр к потреб-
ностям дня.

Ломоносов писал и эпиграммы. Классика этого жан-
ра Марциала он неоднократно переводил (см. «Ритори-
ка», § 60, IX, 11; § 144, VIII, 12; § 145, V, 76). К жанру
эпиграмм в античном смысле слова (т. е. надписи) при-
мыкают отчасти надписи по случаю иллюминаций, фей-
ерверков и других празднеств-. Большой популярностью
пользовался направленный против духовенства сатири-
ческий «Гимн бороде». Авторы примечаний к академиче-
скому изданию справедливо указывают, что при всей
самостоятельности «Гимн бороде» нельзя «рассматри-
вать как изолированный факт одной только русской ли-
тературы... «Гимн» опирался все же некоторым образом
на всеевропейскую литературную традицию»78 79. В этой
традиции наиболее заметную роль сыграл памфлет в за-
щиту бороды, написанный на латинском языке итальян-
ским гуманистом Джиованни-Пиерио Валериано (1531)
и, вероятно, прочитанной Ломоносовым. Однако следу-
ет заметить, что вся эта традиция восходит к антично-
сти — к эпиграмматике и к так называемым парадок-
сальным энкомиям, которые также, должно быть, при-
влекли внимание Ломоносова. Среди эпиграмм Луки-
ана есть близкая по теме одной строфе «Гимна» («Ест-
ли кто невзрачен телом или в разуме не зрелом» и
т. д.):

Если ты думаешь, что с бородой вырастает ученость,
То бородатый козел есть настоящий Платон.

В парадоксальных энкомиях риторами поздней антично-
сти восхвалялись всякие бесполезные или даже вред-
ные веши — пыль, комары, мухи, лысина и т. п. (Фрон-
тон, Фаворин и др.). «Гимн бороде» генетически связан
с такого рода шуточными апологиями 7Э.

Необходимо остановиться еще на одной стороне дея-
тельности Ломоносова, непосредственно связанной с ан-
тичным наследием. Ломоносов был не только теорети-
ком, но и практиком красноречия: он неоднократно вы-
ступал как автор «похвальных слов», панегириков, бе-
рущих начало в эпидиктическом красноречии эпохи эл-
линизма, в разработанном еше Исократом жанре энко-
мия. Расцвет панегириков относится к эпохе монархи-
ческого правления, при дворах эллинистических царей,
римских, византийских и, наконец, европейских импера-
торов, где они нашли благодатную почву. Классическим
образцом для придворных панегиристов нового време-
ни был «Панегирик императору Траяну» римского писа-
теля I в. н. э. Плиния Младшего.

76 М. В. Ломоносов, Поли. собр. соч., т. 8, стр. 1066.

79 Император Юлиан (IV в.) оставил послание под названием
«Враг бороды». Нет оснований думать, что оно каким-нибудь обра-
зом могло повлиять на Ломоносова.
В свое время наибольшую известности получило ло-
моносовское «Слово похвальное ея величеству государы-
не императрице Елисавете Петровне» (26 ноября
1749 г.), расцвеченное пышными риторическими фигу-
рами, благозвучными периодами с их несомненным под-
ражанием латинскому синтаксису. Это свое первое ора-
торское выступление Ломоносов написал в соответствии
с правилами, указанными им самим. В первом вариан-
те «Краткого руководства к риторике» (1743) дается оп-
ределение панегирика («панегирик есть слово похваль-
ное высокия особы...»), указывается расположение его
частей и подобающий стиль (§ 124, 125, 126). Ломоно-
сов советует украсить речь «цветно и приятно тропами,
фигурами и витиеватыми речьми, как драгоценными
камнями», стиль «должен быть важен и великолепен»
и т. д.

Слово «похвальное» было переведено самим Ломоно-
совым на латинский язык: Panegyricus Elisabetae Auqu-
stae Russiarum imperatrici patrio sermone dictus orante
Michaele Lomonosow. Latine redditus eodem auctore. Как
русский текст на родине, так и латинский — за грани-
цей встретил большое одобрение. Леонард Эйлер, почет-
ный академик, знаменитый математик и физик, назвал
ломоносовский панегирик un chef d’oeuvre dans son gen-
re 80. К жанру панегирика Ломоносов возвращается в
1755 г. и пишет «Слово похвальное Петру Великому»,
риторически высокопарный и полный гипербол гимн
«славным делам» царя-реформатора, в отдельных ме-
стах подражающий «Панегирику» Плиния Младшего81.
В своем неоправданно резком отзыве о прозе Ломоносо-
ва Пушкин отмечал ее зависимость от латинских образ-
цов, говоря, что ее отличает «схоластическая велича-
вость, полу-славянская, полу-латинская»82. Приемы
древней риторики проникли даже в научные произведе-
ния Ломоносова — тому пример «Слово о пользе химии»
(1751) и другие «Слова» — речи, произнесенные им в
публичных собраниях Академии наук.

Целый раздел «Риторики» Ломоносов посвятил диа-

80 М. В. Ломоносов. Поли. собр. соч., т. 8, стр. 957.

81 Там же, стр. 1047, 1056.

82 А. С. Пушки н. Поли, собр. соч., т. V, ГИХЛ, М.—Л., 1936,
стр. 362.
логу (гл. IV). Как обычно, рекомендуемые образцы от-
носятся к античности — это «Тускуланские беседы» Ци-
церона и «Разговоры» Лукиана (т. 7, стр. 331). К твор-
честву Лукиана Самосатского Ломоносов обращается
много раз («Риторика», § 151, 276, 277, 279, 283, 284,
293 и др.). В § 283 дается перевод целой сценки из луки-
аповских «Разговоров мертвых», 12. Несомненно влия-
ние диалогов Лукиана (в частности «Суда гласных», по-
священного грамматическим проблемам) на творчество
Ломоносова. Так, «Суд российских письмен, перед разу-
мом и обычаем от грамматики представленных»
(1750-е гг.)—шуточный диалог между «Обычаем», «Сто-
рожем», «Разумом» и «Грамматикой», являющийся от-
кликом на готовящуюся реформу русской гражданской
азбуки. Близкое знакомство Ломоносова с сочинениями
Лукиана и сходство тематики указанных диалогов гово-
рит о том, что и в данном случае мы имеем дело не со
случайной компаративистской параллелью, а с созна-
тельным использованием античного наследия.

ф

Хотя сказанное далеко не исчерпывает всего объема
и характера рецепции античности у Ломоносова, но все
же оно дает возможность сделать некоторые выводы.

Не вызывает сомнения особое место античной куль-
туры в энциклопедической деятельности Ломоносова.
Интерес к ней сопровождал всю его жизнь. Об этом
говорят не только его труды. Будучи студентом в Мар-
бурге, Ломоносов составил список купленных им книг
(1738), среди которых было много классиков античной
литературы. Немало их в библиографических списках,
составленных ученым в последние годы жизни (конец
1750-х и первая половина 1760-х годов) 83. Ряд книг
античных писателей, взятых им в академической биб-
лиотеке, оставался у него вплоть до смерти. Щедро
черпал Ломоносов духовные богатства из сокровищницы
античной литературы — художественной и научной. Об-
ращение к античным памятникам, чей авторитет в
эпоху классицизма был бесспорен, объясняется прежде

83 Г. М. Коровин. Библиотека Ломоносова, стр. 21.
всего стремлением Ломоносова поставить их на службу
родной науке и просвещению. Не кто иной, как Ломоно-'
сов, именно в силу своего исключительного влияния на
судьбы русской культуры сделал неизмеримо много для
внедрения в русское общество достижений античной
мысли. Это «античное» влияние Ломоносова шло по
разным каналам — через его научные и художественные
произведения, а также по линии организационно-про-
светительской работы.

Большую роль в пропаганде античной литературы
сыграла переводческая деятельность Ломоносова. Она
впервые познакомила русских с многообразными жан-
рами древнегреческой и римской словесности, ввела в
обиход образованных слоев России хрестоматийные
отрывки из лучших произведений древних писателей,
созвучных гражданственному образу мыслей великого
ученого. От буквалистского перевода-подстрочника, не-
редко игравшего роль упражнения, Ломоносов в пору
творческой зрелости перешел к вольному художествен-
ному переводу творений классиков, отражавших его
собственные мысли и переживания. Развивая и совер-
шенствуя русский язык на переводах иностранных ав-
торов, он, оставаясь на почве национального, приобшал
русских читателей к общечеловеческой, интернациональ-
ной культуре. Своими оригинальными научными произ-
ведениями на латинском языке, языке науки, просвеще-
ния и дипломатии того времени, Ломоносов вывел рус-
скую науку на мировую арену.

Преклоняясь перед античностью и пропагандируя ее,
Ломоносов в то же время понимал ее историческую ог-
раниченность—идеализация древности может тормо-
зить прогресс, мешать развитию науки, уводить от
решения насущных задач. В этом смысл противопостав-
ления новых ученых, расчистивших путь «к вольному
философствованию и к вящшему наук приращению»,
освященному традицией авторитету Аристотеля. Само
собой напрашивается сопоставление этих мыслей из
«Предисловия» к «Вольфианской экспериментальной
физике» со словами Ф. Энгельса в письме Ф. Лассалю
от 18 мая 1859 г. — «Характеристика, как она давалась
у древних авторов, в наше время уже недостаточна», —
имеющими не столько частное, сколько методологиче-
ское значение. Античность никогда не тянула Ломоно-
сова назад, а, скорее, помогала двигаться вперед. Если
сейчас признано, что Ломоносов не оставался в рамках
классицизма, то тем более это можно сказать об антич-
ности. Антиисторизм классицизма, выражавшийся в по-
стоянном обращении к античным образцам, преодоле-
вался Ломоносовым привлечением их форм и мыслей к
решению жизненных задач его времени. «Классицизм»
Ломоносова во многом отличается от классицизма его
современников — и преодолением сухих метафизических
схем нормативных поэтик, и непосредственным обраще-
нием к древним памятникам, особенно греческой куль-
туры, в которых он находил целостный взгляд на мир,
близкий его материалистическому, свободному от всяче-
ских догм восприятию действительности во всей ее
жизненной полноте и устремленному в будущее. Не эпи-
гонство, а свободное использование античного материа-
ла характерно для Ломоносова. Его рецепция антич-
ности ближе по духу к гуманизму Возрождения, чем к'
рационализму классицистов84. Положительную роль в
этом смысле сыграло и светское по существу образова-
ние, полученное им в Московской Славяно-Греко-Латин-
ской академии, где сохранились не только средневеко-
вые, но и возрожденческие традиции (в области поэзии
и риторики). Классическое образование не ограничи-
лось для него освоением обязательного репертуара
школьного классицизма, но дало первый толчок для
дальнейшего, углубленного изучения античности. Имен-
но оно привело Ломоносова к мысли, что Россия
является одной из самых законных наследниц великой
древнегреческой культуры.

84 Г. А. Гуковский. Русская литература XVIII века. М.,
1939, стр. 108—109.
A. A.

ТАХО-ГОДИ о НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ
ЯЗЫКА И ЖАНРА КОМЕДИИ
МЕНАНДРА „ДИСКОЛ"
(„НЕНАВИСТНИК")

В 1956 г. появился папирус, содержащий комедию
Менандра «Дискол», пока единственную цельную коме-
дию автора, известного нам до сих пор только по более
или менее значительным фрагментам. Этот папирус был
куплен в Александрии и перепродан известному швей-
царскому коллекционеру Бодмеру, в издании которого
женевский ученый В. Мартэн опубликовал эту комедию
в 1958 г. Первую информацию о комедии Менандра
В. Мартэн сделал еще в 1957 г. В небольшой статье он
дал краткое, но исчерпывающее описание папируса,
изложил содержание комедии и сделал заключение, что
«в этом произведении мы находим начало тонких психо-
логических характеристик и моральных размышлений
наряду с бурлескными сценами, где живет нечто от
древней комедии» *. Папирус, являющийся провинциаль-
ной копией, датируется III в. н. э., и хотя внешне со-
хранность его довольно хорошая, сам текст содержит
много ошибок, описок переписчиков, есть довольно
много испорченных строк, неполных (около 30) стихов
и в нескольких местах ряд значительных лакун. Коме-
дия занимает с 20 по 41 страницу манускрипта, имеет
на 19 стр. краткое содержание, приписываемое Аристо-
фану Византийскому, дидаскалию и перечень действую-
щих лиц. Всего в ней содержится 969 стихов, из которых
не дошли 650—653, 703—707 ст.

Событие это настолько значительно, что вслед за
первым изданием В. Мартэна1 2 появилось сразу не-

1 V. Martin. L’ne nouvclle comedic de Menandre Le Dysco-
los. «Aegyptus», 1957, No. 37, fasc. 1, pp. 271— 273.

2 Papyrus Bodmer IV: Menandr e. Le Dyscolos, Cologny—Ge-
neve, Bibliotheca Bodmeriana, 1958,
сколько других изданий 3, не говоря уже о множестве
специальных работ текстологического характера, до-
вольно подробный перечень которых приводится в из-
дании Бингена и в издании Диано. Комедия Менандра
«Дискол» была предметом изучения в специальном се-
минаре проф. Вернера Пеека (Университет Галле-Вит-
тенберг), который на материалах этого семинара издал
ценные текстологические замечания с критикой чтения
В. Мартэна 4.

Критике текста, установленного В. Мартэном, посвя-
щена статья Ж. Бингена 5. Он же был автором одной
из первых рецензий на издание Мартэна 6. Свое пони-
мание ряда мест в первом издании, так называемой
editio princeps Мартэна, дают А. Тирфельдер7, В. Кра-
ус8, К- Галлавотти9, Б. Марцулло 10 11, А. Барригацци11
и др. Но, вообще говоря, филологам придется немало
потрудиться, чтобы выработать исправленный текст
комедии с конъектурами, приемлемыми для большинст-
ва и совершенно очевидными. На это уйдет еше не одно
десятилетие. Однако уже и сейчас можно делать
выводы о характере комедий Менандра, о начальном
периоде его творчества (комедия датируется 317/316 г.

3 Menandros Dyskolos, herausg, v. H. I. Mette, Gottingen, 1960;
Menander. Dyscolos, critical edition by Jean Bingen. Leiden,
1960; M e n a n d r o. Dyskolos ovvero sia il Selvatico, testo ё tra-
duzione a cura di Carlo Diano. Padova, 1060. M e n a n d r i. Dys-
colus, rec. H. Lloyd-Jones, Oxonii, 1960. Menander. Dyskolos he-
rausg. v. M. Treu. Mtinch., 1960.

4 W. Peek. Zum Dyskolos des Menander. «Wissenschaftlichc
Zeitschrift der Martin — Luther — Universitat Halle — Wittenberg»,
1957—1959. Jahrg. VIII, Helt 6, SS. 1201—1218.

5 J. Bingen. Sur le texte de Dyscolos de Menandre. «Chronique
d'Egypte», 1959, No. 34, pp. 300—304.

° J. Bingen. V. Martin. Papyrus Bodmer IV. M ё n a n d r e.
Le Dyscolos. Col.—Gen. Bibi. Bodmer, 1958; «Chronique d’Egvptc»,
1959, No. 34, pp. 141 — 146.

7 A. T h i e г f e 1 d e r. Adnotationes in Menandri Dyscolos. «Rhei-
nisches Museum», 1959, Bd. 102, Nr. 2, pp. 141 —146.

8 W. Kraus. Zum neuen Menander. Ibid., pp. 146—156.

9 C. Gallavotti. Per il testo de Menandro. «Rivista di cultura
classica et medioevale», 1959, v. 1, No. 3, pp. 227—279.

10 В. M a г z u 1 1 o. Note al Dyscolos di Menandro. Ibid.,
pp. 280—297.

11 A. В a r i g a z z i. Nuove note critichi al Dyscolos di Menandro.
<фа parola del Passato», 1959, No, 68, pp. 365—376,
до н. э. в архонстве Демогена) 12 13 о стиле бытовой коме-
дии, об ее языке и связях с бытовой драмой.

Нельзя сказать, что нам ничего не было известно о
«Дисколе». Правда, отрывки, дошедшие от него, не идут
ни в какое сравнение с фрагментами из «Третейского
суда», «Отрезанной косы» и «Самиянки». Но, во всяком
случае, было известно о существовании этой комедии
по фрагменту IV в. н. э. из Термополиса (Средний Еги-
пет). Этот фрагмент находится сейчас в Оксфорде,
впервые он был опубликован Гренфеллом и Хантом в
1905 г. |3. Одиннадцать фрагментов «Дискола», в общей
сложности около 40 стихов, помещено в издании
А. Кёрте 14.

Имеются, наконец, косвенные свидетельства и реми-
нисценции у Лукиана («Тимон»), Элиана (Сельские
письма, гл. 13—16), Либания (Декламации, 26—27).

У Лукиана в диалоге «Тимон, или Мизантроп» Ти-
мон заявляет: «Я всех ненавижу, и богов и людей» (34).
Он проклинает богов, пришедших к нему с богатством,
и кричит им: «Зачем вы смущаете человека рабочего
и работающего за плату? Все вы негодяи! Но вы не
уйдете без напутствия: я вас сейчас перебью камнями и
глыбами земли» (там же). Вспомним, что Кнемон
(«Дискол») тоже забрасывает пришедших к нему глы-
бами земли и камнями (83). Тимон Лукиана так же,
как и Кнемон Менандра, трудится с мотыгой на поле,
презирает толпу, гордится своей бедностью и плодами
своих рук (36—37). Тимон мечтает, получив богатство,
прожить до последнего вздоха в башне, отгородиться от
общества пустыней, принять имя Человеконенавистника
и умереть в одиночестве (42—44). У Элиана обмени-

12 Хотя комедия относится к юношеским годам Менандра, но
прав Е. Г. Тёрнер, который пишет (стр. 257), что «в ней нет оче-
видных признаков незрелости пьесы. Она -полна того интереса, кото-
рый присущ всем мастерским произведениям». Е. G. Т й г и е г. New
Play of Menander. «Bulletin of the John Rylands library», 1959,
v. 42, No. 1, pp. 241—258, О датировке комедии см. заметку М. G i-
gante. Qou Anno Menandri Dyscolos sit doctus. «La parola del
Passato», 1959, ns 66, p. 211, где приводится свидетельство Парос-
ской хроники о первой победе Менандра в 316—315 гг. до н. э.

13 В. Р. Grenfell, A. S. Hunt. Melanges Nicole, 1905,
pp. 220—222; отождествлен Ч. X. Робертсом со 140—150, 171 —174
стихами новонайденной комедии.

14 «Menandri quae supersunt», ed. A. Koerte, retract. A. Thierfel-
der, ed. altera aucta et correcta, pars altera, Lips., 1959, n° 115—125,
44
каются письмами соседи филакпйцы Каллипид и Кне-
мон, причем Каллипид видит в сельской жизни тишину
и приятность, взывая к лучшим чувствам Кнемона, а
тот проклинает всех соседей и завидует счастью Персея,
превращавшего в камни людей, взглянувших на голову
медузы. Выражения, употребляемые обоими адресатами,
малейшие детали и даже лексика (ср. 13, 14 и монолог
Кнемона 153 сл.) прямо говорят нам о реминисценции
из комедии Менандра. Типу мизантропа в греческой
литературе в связи с «Ненавистником» Менандра посвя-
щен в современной зарубежной литературе ряд статей:
проф. В. Шмид: «Дискол Менандра и легенда о Тимо-
не» 15 16; его же «Дискол Менандра, легенда о Тимоне и
Перипатетики», П. Фотиадес. «Тип Мизантропа в грече-
ской литературе» 1а; К. Прео. «Размышления о мизан-
тропии в театре. По поводу «Дискола» Менандра» 17.
Статьи эти представляют собой литературно-философ-
ские экскурсы в историю доменандровского мизантропа,
послеменандровского (Плавт) и даже относящегося к
новой литературе (Бен Джонсон, Шекспир, Мольер).
Статья В. Шмида посвящена различным деталям, объе-
диняющим в один тип мизантропа Кнемона Менандра
и Тимона, что было связано с интересом поэта к фило-
софии перипатетиков (см. ниже). Статьи Пенелопы
Фотиадес и Клэр Прео во многих моментах соприка-
саются. Прео только упоминает Лукиана, Элиана, Ли-
бания, комедию Фриниха «Однодум» и «Тимон» Анти-
фана, «Дискол» Мпесимаха, сосредоточив свое внима-
ние на эволюции существа мизантропии в драматургии.
Она приходит к интересному выводу, что древний тип
мизантропа, не зная любви, сталкивался только с чужой
любовью (Кнемон и влюбленный Сострат). В новой

15 W. Schmid. Menanders Dyscolos und die Timonlegende.
«Rhein. Mus.», 1959, Bd. 102, pp. 157—182; «Menanders Dyscolos, Ti-
monlegende und Peripatos», Ibid., pp. 263—266,

16 P. Photi a des. Le type du Misanthrope dans la litterature
grecque. «Chronique d'Egypte», 1952, No. 34, pp. 305—326.

17 С. P г e a u x. Reflexions stir la Misanthropie au Theatre.
A propos du Dyscolos de Menandre. «Chronique d’Egypte», 1959,
No. 34, pp. 327—341. Тот же автор в статье «Presentation du Dysco-
los de Menandre» (Acad, royale de Belgique. «Bulletin de la c’lasse
des lettres», 5 ser, 1959, t. XLV, pp. 245—273) раскрывает комичес-
кое развитие характера Кнемона в связи с развитием сюжета и
приходит к выводу о «психологических тонкостях» и «глубокой че-
ловечности» этой пьесы (271).
литературе конфликт сосредоточен и сердце самого
мизантропа (например, Альцест Мольера), где уме-
щается ненависть к роду человеческому и страстная
любовь к женщине, презирающей мизантропа. Прео не
без основания говорит, что только такой внутренний
конфликт создает настоящий характер, и Кнемон, по
мнению автора, не может стать у Менандра в полной
мере человеком. П. Фотиадес очень внимательно, строка
за строкой, прослеживает фрагменты из комедии Фри-
ниха «Однодум», эпиграммы из Палатинской антологии,
сведения Плутарха из «Жизнеописания Антония»
(69 сл.), отрывки из Аристофана («Птицы», 1548; «Ли-
систрата», 807 сл.), Элиана, Лукиана, Алкифрона, Пла-
тона (который в шестом подложном письме якобы
одобрял мизантропию Тимона) Либания, Стобея. Ана-
лизируя текст комедии Менандра, Фотиадес приходит
к выводу, что Менандр обогатил характер человека,
ставшего мизантропом, несколько упрощенный впослед-
ствии у Элиана и Либания, несколько односторонний в
разных вариантах легенды о Тимоне. Поскольку наша
статья посвящена изучению художественного языка и
жанра комедии, мы ограничиваемся здесь только крат-
кими сведениями об истории типа ненавистника в гре-
ческой литературе. Правда, ни один из упомянутых ав-
торов не делает упора на социальную обусловленность
характера Кнемона, на то, что несправедливость в об-
ществе помогла развиться в Кнемоне отрицательным
чертам, присущим ему лично. Само название комедии
«Дискол» («Dyscolos») имеет еще и второй вариант,
более ясный и прямолинейно связывающий ее с типом
человеконенавистника — это «Мизантроп» («Misanthro-
pes»). Название «Dyscolos» вызывает гораздо больше
разногласий при переводе и понимании, чем misanthro-
pes. По-русски существует несколько толкований пере-
вода 18. В дальнейшем мы будем именовать данную
комедию Менандра «Ненавистник».

18 Так, например, Г. Ф. Церетели переводит Dyscolos как «Нена-
вистный» (Менандр. Комедии. Изд-во худ. лит-ры, М.—Л., 1936,
стр. XXXI). Но этот перевод нельзя считать удачным, потому, что
в комедии говорится не о человеке, ненавистном всем, а о человеке,
ненавидящем всех. Слово dyscolos включает в себя корень col, тот
же самый, что и слова colax, colaceyo (этимология их не ясна, мо-
жет быть связана с лат. colere «обрабатывать»), но вместе с тем и
префикс dys, указывающий на нечто дурное, противоположное еу
В чем же содержание этой комедии? В маленькой
аттической деревушке Фила, на склоне коры Парнет,
живет крестьянин Кнемон, известный своим тяжелым
характером, ненавистью к односельчанам и уединен-
ностью жизни. В свое время он женился на молодой
вдове, у которой был маленький сын от первого брака.
Несмотря на то что у них родилась дочь, жена не смог-
ла выдержать тягот совместной жизни и ушла жить
к своему сыну Горгию, ставшему за эти годы взрослым
юношей, скромным тружеником, живущим по соседству
с Кнемоном. Старик остается один с дочерью и рабы-
ней Симихой, проводя дни за обработкой своего поля и
добывая кусок хлеба тяжелым трудом. Неожиданно в
Филе появляется на охоте юноша Сострат, сын богача-
горожанина Каллипида — обладателя больших помес-
тий. Сострат случайно встречает дочь Кнемона и влюб-
ляется в нее без памяти. Он знакомится с братом
девушки, Горгием, вызывает у него сочувствие к себе и
с его помощью, переодевшись крестьянином, работает
на поле, так как Кнемон согласился отдать свою дочь
в жены только такому же труженику, как он сам. Слу-
чай помогает Сострату. Старая рабыня Симиха уронила
ведро в колодец. Она и девушка в ужасе от гнева
Кнемона, который решается, наконец, сам достать ведро
и чуть не гибнет в колодце, откуда его вовремя спасают
Горгий и Сострат. Юноша просит отца согласия на
брак, воспользовавшись тем, что в Филу, в святилище
нимф и Пана, явились его родители для свершения
жертвоприношений и умилостивления Пана, пославшего

(«хорошо», «благо»). Если корень col указывает на заботу, ухажи-
вание, внимание, то в соединении с dys он получает отрицательный
оттенок: «тот, кто невнимательно, плохо к кому-либо или чему-ни-
будь относится». Нам кажется, что в данном случае наиболее под-
ходящим был бы перевод «Ненавистник», так как это более точно,
чем «Человеконенавистник» (так переводит С. Я. Лурье, основываясь
на втором наименовании комедии «Misanthropes» («Новая комедия
Менандра». ВДИ, 1960, № 2). Перевод «Ненавистник» указывает на
активность со стороны самого героя в отношении других людей, а
не наоборот, как это чувствуется в «Ненавистном» Г. Ф. Церетели,
и не так сглаженно и пассивно, как у И. М. Тройского («Новонай-
декная комедия Менандра «Угрюмец» («Человеконенавистник»),
ВДИ, 1960, Ле 4), так как Кнемон не просто угрюмый и замкнутый
человек, но он ненавидит окружающих и не только скрывается от
них, но и нападает на них довольно активно.
матери Сострата страшный сон о судьбе ее сына. ОтеЦ
дает свое согласие и Сострат устраивает женитьбу Гор-
гия на своей сестре. Комедия заканчивается веселым
счастливым пиром. Сюда хитроумные раб Гета и повар
Сикон силой затаскивают Кнемона. Хотя он пережил
нравственное потрясение, получил хороший жизненный
урок, но все же не решается расстаться с уединенной
жизнью. Кончается комедия просьбой к зрителям одоб-
рить ее и обращением к деве Победе, которая одна
только может увенчать автора.

Пьеса Менандра «Ненавистник» — произведение
юношеских лет поэта (Менандр родился в 342 г.
до н. э.), представляет собой интереснейший образец
новоаттической бытовой комедии и является естествен-
ным завершением античной драмы. Следует отметить,
что комедия Менандра и по идейному содержанию и по
стилю скорее связана не с наследием Аристофана,
боевого политического сатирика, а с драматургией
Еврипида, который в своих трагедиях последних двух
десятилетий V в. до и. э. уже становится на позиции
бытового, житейски реального театра, доступного и ин-
тересного среднему гражданину, с достаточно ограни-
ченным кругозором и узко-семейными идеалами. Такое
явление можно считать вполне естественным, так как с
упадком классической афинской демократии менялась
и публика, для которой писали драматурги. Личное,
индивидуальное, частное выступает на смену общест-
венному, гражданскому, полисному, и театр, всегда
чрезвычайно чутко реагировавший на политическую и
социальную обстановку в Афинах, находит сначала в
лице Еврипида, а затем в средней и новой комедии ху-
дожественное отражение новой политической ситуации
и новых сдвигов в идеологии общества. Уже ряд траге-
дий Еврипида можно назвать бытовыми драмами, хотя
героями их все еще выступают мифологические цари и
боги. Примером такой драмы является «Ион» Еврипи-
да, основной конфликт которой и ряд сценических по-
ложений сближают ее с бытовой семейной комедией и
даже с романом.

В средней комедии постепенно стали принимать
устойчивую форму и бытовые сюжеты, и комические
маски, и композиция, т. е. все то, что стало типичным
и нормативным для новой комедии. Так, например, по
свидетельству Каристия Пергамского, приводимому Ате-
пеем (VI, 235е), Алексид, дядя Менандра, автор шутли-
вых, легких, изящных комедий, создал тип паразита, без
которого потом была немыслима новая комедия. Из
средней комедии уже был изгнан сказочно-фольклорный
элемент, столь любимый Аристофаном, хотя пародия,
шутка, аллегория, конечно, без каких-либо идеологиче-
ских мотивов, пока еще сохранялась и даже была по-
пулярна, например, у Антифана. До нас дошли фрагмен-
ты таких мифологических пародий Антифана, как
«Адонис» 19 (излюбленная тема у комиков Фнлиска,
Арара, Никофоиа), «Афамант», «Эол», «Алкеста», «Ан-
дромеда», «Антей», «Ганимед», «Девкалион», «Мелеагр»,
«Медея», «Эномай» и «Пелопе», «Орфей», «Филоктет»
или аллегории, такие, как «Поэзия», «Пословицы»,
«Омонимы». Хор перестает состоять из фантастических
существ вроде облаков, лягушек, ос и птиц и не находит
активного применения по ходу действия комедий. Од-
нако ошибочно думать, что он был окончательно уни-
чтожен. Даже у Менандра есть между действиями
пометка choroy, т. е. указывается хоровая интермедия,
по сути дела не входящая в сюжетную нить и поэтому
способствовавшая значительному уменьшению объема
комедии. Если у Аристофана каждая комедия состав-
ляет 1500—1400 стихов, то у Менандра, насколько
теперь можно судить по единственной полной комедии
«Ненавистник», всего около 1000 стихов. Следователь-
но, около 500 стихов, куда входил весь песенный лири-
ческий элемент, обличительные сатирические парабазы
и веселые пиршественные сцены исключались из коме-
дии. Интересно, что в самой поздней комедии Аристо-
фана «Богатство» (388 г.) хор состоит не из сказочных
и аллегорических существ, а из крестьян (choros
agroicon) и занимает только 42 стиха, но зато в комедии
есть 6 хоровых интермедий с обозначением, как и у
Менандра, choroy, а сама она имеет 1209 стихов. Из всех
комедий Аристофана хоровая интермедия есть только
один раз в «Облаках» и трижды в «Женщинах в на-
родном собрании». Заметим, что в этой последней коме-
дии, относящейся уже к 392 г., хор занят очень мало,
и в комедии всего 1182 стиха.

19 «Comicorum atticorum fragmenta», ed. Th. Kock, v. II. Lips.,
1884, p. 1.

4 Вопросы филологии

49
Таким образом, комедия Менандра «Ненавистник»
является совершенно логическим выводом из всего
предшествующего развития аттической драмы, шедшей
от мифологии к быту. Правда, поскольку «Ненавист-
ник» написан в ранний период творчества Менандра,
он еще сохранил некоторые традиционные моменты,
связывающие новую комедию с классической драматур-
гией. Так, в прологе, который произносит бог Пан
(1—49), находится своеобразная экспозиция. Из проло-
га мы узнаем уже сложившуюся драматическую
ситуацию — влюбленность Сострата в дочь Кнемона,
историю семьи Кнемона и его тяжелый характер.
Дальнейшие сюжетные переплетения Паном не расска-
зываются, и он советует публике быть внимательной
и следить за представлением. Подобные прологи нам
известны из трагедий Еврипида, где обычно одно из
действующих лиц (герой, или бог, например, Гермес в
«Ионе») тоже обрисовывает сложившуюся к моменту
начала драмы ситуацию, чтобы начатое ex abrupto
действие не отвлекало публику распутыванием первых
хитросплетений интриги. К сожалению, мы все-таки еще
очень мало знаем о комедиях Менандра, чтобы делать
безоговорочные выводы о смысле и содержании его
прологов и относить их ко всем его комедиям. Фотиадес
посвящает прологам Менандра целую статью «Пролог,
произносимый Паном в «Дисколе» Менандра»20, хотя
о прологах к комедиям «Приведение», «Земледелец»,
«Таис», «Наследница», «Гидрия», «Вербовщик», «Пло-
кион» можно строить только отдельные предположения
(известно, например, что их произносит одно из дейст-
вующих лиц — старик или юноша, обычно до начала
пьесы). Другой тип пролога, который произносит обыч-
но божество, по словам Фотиадес, особенно характерен
для Менандра. Однако прологи такого рода несколько
«безличные» (impersonal in tone), так как их произносят
персонифицированные абстрактные божества: Случай,
Неведение, Позор (elegchos) или домашний бог (Герой)
без каких-либо индивидуальных черт.

Пролог к «Ненавистнику», произносимый Паном,
Фотиадес относит к первому типу, так как Пан «мало

2,J Р. Rhotiades. Pan’s prologue to the Dyscolos of Menan-
der. «Greece and Rome», 1958, vol. 5, No. 2, pp. 108—122.
имеет общего с персонификациями отвлеченных идей»,
и далее она указывает на «доминирование личного на-
чала в Пане». Этот пролог молодого Менандра скорее
связан с Еврипидом, в то время как поздние пьесы
комедиографа изобилуют прологами второго типа, не-
знакомыми Еврипиду (например, Неведение в «Отре-
занной косе»). Пан — такой же индивидуальный «реаль-
ный характер могущественного божества», как и Афро-
дита в «Ипполите», Дионис в «Вакханках» или Гермес
в «Ионе» Еврипида. П. Фотиадес, анализируя образ
Пана в комедии, приходит к выводу, что «от него за-
висят главные линии сюжета» и что он сам «направляет
сюжет». Наши дальнейшие рассуждения вполне под-
тверждают мысль П. Фотиадес.

В «Ненавистнике» Пан обитает рядом с нимфами в
священном гроте, почитаемом всеми жителями Филы,
маленькой горной деревушки Аттики 2l. Увидев девушку
у грота Нимф, Сострат тотчас влюбляется в нее, его
любовь напоминает своего рода безумие: «Мне тяжко,
я страдаю», — говорит он своему параситу Херею. При
виде плачущей девушки он только и может воскликнуть:
«Люди, как она прекрасна!» (чтение Г. И. Метте,
194) 22. Сострат в одежде простого крестьянина трудит-
ся под палящим солнцем на поле, одеревенев от работы,
жары, пыли и пота (522—545) в напрасном ожидании
Кнемона. И, видимо, он так хорошо преуспел в этой
работе, что Кнемон при встрече с ним спросил Горгия:
«Он покрыт загаром (буквально «сгорел»). Он крестья-
нин?» На что Горгий мог по совести сказать: «И даже
очень, отец. Он не франт и не из тех, кто целыми днями
шатается в безделье» (754—756). Мать Сострата, жен-
щина чрезвычайно экспансивная и набожная, однажды
видит своего сына во сне, окованного Паном, одетого в

21 П. Фотиадес указывает на то, что в Филе было найдено мно-
го приношений Пану, относящихся даже к микенской эпохе. W. W г е-
d е. Phyle. «Ath. Mitt.», 1924, v. XLIX, pp. 152—224.

22 He менее выразительно восклицает он, если принять конъек-
туру Ж. Бингена этого же стиха: «Люди, боги!», — только и может
сказать Сострат. К. Диано восстанавливает это восклицание так: «andr’
exelan» (exelan—inf. от предполагаемого exelao «гнать», «охотить-
ся», вместо которого в литературном языке существует форма exelay-
пб. Ср. Hom., IL, VIII, 527 exelan), т. е. примерно: «Вот что значит
охотиться на человека!» (не забудем, что Сострат приехал поохотить-
ся в Филу, а теперь он сам попался, как дичь, в сети охотника).
козью шкуру и с мотыгой работающего на поле
(409—148). Все это настолько потрясает богатую горо-
жанку, что она немедленно отправляется в Филу для
принесения жертв Папу, виновнику несчастья с сыном.
Сам Пан так и говорит в прологе, что он наслал на
Сострата «состояние божественной одержимости»
(entheasticos роб 44 вм. poio). Таким образом, Пан
является здесь главной, скрытой от глаз людей дейст-
вующей пружиной, и вполне понятно, что именно он
должен произнести пролог, ибо он как бог видит неве-
домое смертным. Надо сказать, что здесь Менандр хотя
и рисует реальный образ Пана, который живет по со-
седству с людьми, но его Пан, однако, не оставил своей
древнейшей функции — нагонять на человека внезапно
охватывающее его сильное чувство, переходящее даже
в беспричинный ужас23. Пап заканчивает свой монолог
тем, что представляет зрителям входящих друзей, Со-
страта и Херея. Итак, в прологе рассказано прошлое
героев, раскрыты их характеры и дана ситуация послед-
него момента.

Если мы обратимся к прологу, произнесенному
богиней Неведение в «Отрезанной косе» 24, то и здесь
основа конфликта комедии таится в неведении Мосхио-
на и Гликеры, т. е. брата и сестры, об их ближайшем
родстве, а значит, выступление богини здесь вполне
обоснованно. Кроме изложения предшествующих собы-
тий, богиня в конце речи читает публике мораль: «Ведь
с божьей помощью и зло к добру ведет», а также просит
посодействовать успеху пьесы, т. е. эта комедия начи-
нается с того обращения к зрителям, которым кончает-
ся «Ненавистник» Менандра.

В «Ненавистнике» Менандра мы находим своеобраз-
ный эксод с обращением к публике. Один из персона-

23 Мы позволим себе не согласиться с П. Фотиадес, которая счи-
тает, что «Менандровский Пан не пользуется своей способностью
распространять паническое состояние» (стр. 119). Любовь, как и «со-
стояние божественной одержимости» (Dysc., 44), по нашему мне-
нию, и есть проявление стихийной, страшной, панической «силы,
свойственной одному из древнейших» божеств. Если П. Фотиадес
признает, что пролог к «Ненавистнику» еврипидовсхого типа, то она
должна признать, что «безумство и любовь» Сострата тоже связаны
с Еврипидом (см. Г. Ф. Церетели. Новые комедии Менандра.
Юрьев, 1914, стр. 2), который по словам псевдо-Лонгина как никто
старался вскрыть эти два чувства (Ps. Long. De Subl. XV, 3).

24 Менандр. Комедии, стр. 67—69.
жей, повар Сикон, просит аплодировать мужей, стари-
ков, юношей, мальчиков и молит деву Победу быть
благосклонной. В комедиях Аристофана мы редко най-
дем такие прямые обращения в эксоде («Женщины на
празднестве Фесмофорий», «Мир»), но зато парабасы
представляют собой непосредственное общение хора,
т. е. автора и публики. Веселые пирушки, которыми так
изобилует аристофановская комедия, возможно, нашли
свое отражение в заключительном веселье, охватившем
всех домочадцев Каллипида после жертвоприношения
и обручения двух молодых пар. Правда, мы узнаем об
этом веселом пиршестве только из красочного и выра-
зительного рассказа (946—953) повара Сикона, чело-
века остроумного и с богатым воображением. Здесь и
«старый, седой Эвий» льется в кубки, перемешиваясь с
водой из источника нимф, и пирующие пьют вино, как
песок воду, и рабыни полупьяные, увенчанные цветами,
поют и пляшут, отбивая ритм, трепеща от стыда за свой
бурный танец. Даже Кнемон, так упорно отстаивавший
свое одиночество, после всех испытаний дня и издева-
тельств Геты и Сикона, решает присоединиться к этому
веселью: «Так несите меня, — говорит он. — ЛАожет
быть, лучше вытерпеть теперь то, что меня ожидает
там» (195). Увенчанные венками, с горящими факелами
в руках актеры оповещают зрителей о своей победе над
стариком, задавшим им столько хлопот. Что касается
финала комедии, то ученые отмечают здесь новаторство
Менандра, у которого все основное действие заканчи-
вается уже в IV акте, а V акт занят устройством судьбы
второстепенных персонажей. Такая же ситуация наблю-
дается и в «Третейском суде». Вакхическое веселье, о
котором рассказывает Сикон и которое, как мы считаем,
связывает комедию Менандра с древней аттической
комедией, тоже имеет элемент некоторой новизны в
большей сдержанности, изящности, поэтичности тона,
соединяющего Диониса и Эрота, как замечает В. Краус,
«более духовным образом», чем то было присуще Ари-
стофану. Такой финал V акта В. Краус находит в
«Стихе» Плавта, явившемся переработкой «Братьев»
Менандра, а значит, для Менандра подобная заключи-
тельная сцена была вообще характерной 25. Существует

25 W. К г a u s. Zum neuen Menander. «Rheinisches Museum»,
1959, Bd. 102, H. 2, S. 155 сл.
даже специальная работа, Дж. Д’Анна, в которой ана-
лизируются заключительные сцены «Перса», «Стиха» и
«Псевдола» Плавта в сопоставлении с финалом «Диско-
ла», бывшего, по мнению автора, в том или ином виде
известным римскому поэту. По мнению Д’Анна, конец
«Дискола» не внешнее добавление, необходимое, чтобы
развеселить зрителя, а, наоборот, он пронизан «глубоко
внутренним этическим духом поэта»26 и соответствует
всему образу мыслей Менандра.

Таким образом, пролог и эксод «Дискола» вполне
закономерно гармонично окаймляют комедию Менандра,
придавая ей стройный и уравновешенный характер,
причем пролог восходит к драмам Еврипида, а эксод в
более смягченном и сдержанном тоне в какой-то мере
связан с комедиями Аристофана. Некоторые исследо-
ватели Менандра приходят даже к выводу о близости
«Дискола» к комедиям Аристофана. Так, Марчелло
Джиганте полагает, что «Менандр начал с того места,
где кончил Аристофан, победивши его — при той же
простоте структуры — глубиной созерцания и человеч-
ности» 27. Это замечание еще раз подчеркивает законо-
мерность появления комедий Менандра в общем разви-
тии древнегреческой драматургии.

Итак, с одной стороны, ранняя комедия Менандра
связана с классическим наследием по форме, но по со-
держанию она представляет собой образец нового
жанра бытовой комедии, а не мифологической пародии
или нравоучительной аллегории.

Л. А. Пост в своей критической статье, посвященной
первому изданию комедии Менандра В. Мартэном, на-
ряду с изложением сюжета, некоторых вопросов о
связи Менандра с перипатетиками, ряда эмендаций
текста и соображений по метрике комедии, дает пере-
чень сюжетных черт, отличающих «Ненавистника» от
других комедий. Здесь он отмечает очень простой с
этическим характером сюжет без традиционных ошибок

26 G. D’A п п а. II finale del Dyscolos е il teafro plautino. «Ri-
vista de cultura classica e medioevale», 1959, v. 1, No. 3, p. 299.
О связи песенной ритмики Плавта и Менандра см. ст. Е. Para-
tore. Il flautista nel Dyscolos e nello Pseudolus. Ibid., pp. 310—325;
ср. также Caes. Questa. A proposito de Dyscolos di Piauto. Ibid.,
pp. 307—309.

27 M. Gigante. Menandro e il messaggio di Aristofane. «La pa-
rola del passato», 1959, n° 68, p. 358.
и узнаваний28. Конец комедии — «бурлескный балет»,
напоминающий «Осы» Аристофана и другие пьесы.
Любовь и брак Сострата являются наваждением Пана.
Замужние женщины (мать Сострата, жена Кнемона) не
произносят ни слова, а девушка, хотя и не названа
даже по имени, но уже участвует в диалоге. Очень
естественна и «трогательна» деревенская обстановка
комедии. В ней нет близнецов, интригующих рабов,
роскошных гетер, которые характерны для новой коме-
дии. Интрига не играет заметной роли в сюжете. Моло-
дые люди, Горгий и Сострат, добродетельны, но ни
один не говорит о своих заслугах. Пьеса производит
впечатление большой целостности, и все персонажи, за
исключением двух (Херея и Пиррия), собираются в
конце комедии вместе, причем здесь господа и рабы
также вместе делят жизненное счастье и благополучие.
Комедия Менандра не имеет аристофановской грубости,
хотя комические сцены, как и у Аристофана предшест-
вуют бурлескному концу. Монологи Кнемона с его рас-
суждениями о добродетели и честности могут иметь
смысл непосредственного обращения автора к аудито-
рии 29. Пост подчеркивает сдержанный, соразмерный
характер «Дискола».

Своеобразный характер этой бытовой комедии осо-
бенно выразительно проявляется в ее лексическом и
стилистическом материале. Интересно рассмотреть «Не-
навистник» Менандра именно с этой стороны.

Первое, что поражает наше внимание при анализе
текста комедии, это полное отсутствие поэтических
тропов. Автор, видимо, не нуждается в красочной образ-
ности, которая принимала у Аристофана иной раз при-
чудливый, экзотический характер. Буффонада, фанта-

28 G. Т. W. Hooker в статье «The new Menander» («Greece and Ro-
me», 1958, v. 5, No. 2, S. 107) тоже отмечает необычный характер дан-
ной комедии, где «по birth takens, mistaken, identities, or recongniti-
on scenes; no rascally slaves, good-hearted prustitutes or boastful sol-
diers». Еще Г. Ф, Церетели (ук. соч., стр. 34) писал, что некоторые
традиционные моменты, например узнавание, связывающие Менан-
дра с Еврипидом, вносят «расхолаживающее впечатление» и Менандр
превращается тогда в «простого ремесленника». «Дискол», оказы-
вается, есть блестящее исключение из этого правила.

29 L. А. Р о s t. V. Martin. Menandre: Le Dyscolos. Bibliotheca
Bodmeriana, 1958. «American Journal of Philology», 1959, v. 80, No. 4,
pp. 402—405.
стика, неистощимая изобретательность Аристофана,
богатство выдумки в комедийных ситуациях породило
огромное мастерство словотворчества у комедиографа и
необычную причудливость художественных образов.
Содержание комедии Менандра трезвое и сугубо про-
заическое, естественно, должно обрести и новые средст-
ва выразительности. В «Ненавистнике» мы находим
метафоры только в применении к Кнемону. Он проводит
жизнь, день и ночь «сражаясь в ярме» со своей женой
(dzygomachon, 17). Кнемон, по словам Пиррия, готов
сожрать Сострата и Херея (catedetai, 124). В обоих слу-
чаях метафоры довольно точно характеризуют Кнемона.
Он вместе с женой, как пара волов на поле, неразлучно
тянут в одном ярме тяготу жизни, пытаясь вырваться
из соединившей их накрепко упряжки. Кнемон так не-
навидит людей, что наподобие зверя готов сожрать
всякого, кто помешает ему жить. Этот же Кнемон пе-
рифрастически именуется в ст. 954 pragma pandeinon
pathon «ужасной жертвой несчастий (страданий, муче-
ний)». Сострат, работающий на поле под палящими
лучами солнца, превратился, по его словам, в сухое
дерево (apexyloymen, 534)), он наклоняется и подни-
мается с мотыгой в руках, как журавль деревенского
колодца (hosperta ccloneia me molis, anacyptont’ eith’ holo
la somati palin catacyptont, 536—538). Пирующие пьют
вино так, как песок впитывает воду (en d’hosper ei’s
'ammon phoroies tayta, 949), и оно именуется метоними-
чески с присоединением метафорических эпитетов «ста-
рым, седым Эвием» (eyion geronta polion, 946), который
льется в кубки, смешиваясь с источником нимф, т. е. с
водой источника (meignys te nama Nymphon, 947). Как
видно из этих примеров, немногочисленные тропы заим-
ствованы Менандром из области бытовой, в частности
трудовой, жизни, что соответствует содержанию комедии.

Каков же идейный замысел комедии, идеология его
героев, которые не нуждаются в поэтических украше-
ниях и богатой художественной образности?

Перед нами в комедии Менандра рисуется затерян-
ная в горах аттическая деревушка Фила. Ближайший
город Холарг находится внизу, где-то в долине. Оттуда
может приехать поохотиться богатый молодой горожа-
нин Сострат, сюда могут явиться для жертвоприноше-
ний почитатели Пана и нимф, но жить здесь трудно, и
только такие упорные люди, как Кнемон, все еще
пытаются продолбить своей мотыгой каменистую почву,
где ничего не растет, кроме чебреца и шалфея (605 сл.).
Хозяйство этого свободного земледельца, автурга, как
он именуется в пьесе, ничтожно. На холме, где он соби-
рает на топливо коряги, у него есть несколько груше-
вых деревьев, там же на каменистом склоне он копо-
шится со своей мотыгой (99—102). Есть у него, видимо,
лучший участок у дороги, но там ему мешают прохо-
жие, и старику приходится забираться все выше по
холму (162—166). Этот, по словам раба Геты, настоя-
щий аттический крестьянин (toyt estin eilicrinos gebrgos
Atticos, 604), хотя и оценивает свои владения в два
таланта (327), что в 12 раз превышало минимальный
имущественный ценз свободных граждан в конце V в.30,
не имеет ни раба, ни поденщика, ни помощника-соседа,
предпочитая брать с собой в поле дочь (328—334) и
обходясь услугами рабыни-старухи Симихи, что вызы-
вает презрительное восклицание у пронырливого и на-
глого Геты: «Что за жизнь?» (603 hoion dz6 bion). И,
действительно, что это за жизнь, если упавшее в коло-
дец ведро в глазах семьи Кнемона непоправимое
несчастье (195 сл.), а за потерю мотыги и гнилой
веревки хозяин, сам разбрасывающий для просушки
навоз по двору, готов убить старую рабыню (576—588).
Хотя Кнемон именуется в комедии ненавистником
(dyscolos, 7, 184, 242, 747, 893), нелюдимым, бесчело-
вечным (apanthropos, 6), хотя он ненавидит женщин
(932) и наделен такими эпитетами, как злосчастный
(cacodaimon, 84), безумствующий (melancholon, 88 сл.),
деревенщина (teleos gebrgos, 117), тяжелый человек (ho
chalepos, 325, 628, 747), хотя он все время буйствует
(mainetai 82, 92, 116) и бранит всех последними слова-
ми: трижды негодяй (trisathli’, 466), «мошенники»
(toichorychoi, 447, 588), лентяй, заслуживающий плети
(rnastigia, 473), человекоубийственный, чудовище (and-
rophona theri, 481) и именует всех только чернью
(ochlos, 7 сл., 166, 405, 432, 932), и, по словам Горгия,
«вряд ли кто превзойдет его по злобе» (326), тем не
менее есть все основания предполагать, что по натуре

30 Обстоятельно этот вопрос рассмотрен у И. М. Тройского.
Ук. соч., стр. 59, 63.
своей Кнемон не злодей. «Тяжелым человеком» его сде-
лала неудачная жизнь и гордость, все больше укоре-
нявшаяся в нем вместе с бедностью. Дикое упрямство
Кнемона, о котором так выразительно говорит Горгий
(250—254), и зависть старика к Персею, умеющем у
превращать в камни тех, кто ему докучает (153—160),
направлены прежде всего против богачей и их прихле-
бателей. К таким же крестьянам-труженикам, как он
сам, Кнемон не питает ненависти. Так, он готов
забросать землей и обозвать пагубой и тунеядцем бога-
того Сострата, праздно бродящего около его дома, но
когда он увидит его в бедной одежде работающим на
поле, тогда он с ним заговорит, как с равным (365—370),
свою дочь Кнемон хочет отдать в жены только трудя-
щемуся человеку. Если бы Кнемон из чистой беспред-
метной злобы ненавидел людей, он никогда бы не
признал, что жизнь его тяжела (697), что он несчастен
и одинок (ego talas eremias tes пуп, 597). После случив-
шейся с ним катастрофы, когда на помощь ему пришли
Горгий и Сострат, Кнемон в монологе (713—748) пове-
ряет ближним свои сокровенные думы и перед нами
раскрывается характер этого одинокого, угрюмого чело-
века. Оказывается, Кнемон глубоко страдал от того,
что люди живут только одним стремлением к собствен-
ному обогащению и что, как он думал, нет на земле
человека, желающего добра своему ближнему.

Помощь и сочувствие Горгия потрясли Кнемона, хотя
они «никогда не были полезны друг другу» (oyden
hemin gegonas aytos chresimos oyd’ ego soi nyn). Кне-
мон отдает все свое имущество Горгию, поручает ему
выбрать мужа для дочери и просит его быть защитни-
ком сестры31. Замечательны заключительные слова
этого монолога: «Если и все люди обладали бы добры-
ми намерениями, то не было бы судов, люди не сажали
бы друг друга в тюрьмы, не было бы войн, и каждый
был бы доволен своей скромной долей». Таким образом,

31 Правильно замечает В. Мартэн, что нельзя преувеличивать
морального перерождения Кнемона после катастрофы. Такой резкий
перелом, как, например, в «Кубышке» Плавта, для Менандра слиш-
ком груб и примитивен. Кнемон, несмотря на все благородство
чувств, проявленное им в отношении Горгия и дочери, все-таки хо-
чет жить в полном одиночестве и даже отпускает от себя старую
служанку (V. Martin. Avant la publication du Dyscolos de Me-
nandre. «Museum Helveticum», 1958, v. 15, n° 4, p. 211).
в формировании человеконенавистника большое значе-
ние имели социальные причины, усугубившие присущие
ему чисто личные отрицательные черты характера.

Так как в бытовой комедии на индивидуализацию
характера героя обращается большое внимание, то
характер (tropos) у персонажей Менандра самый раз-
личный. Так, например, Сострат имеет «благородный
прав» (gennicos, 134) и этим доказал, что достоин
своей невесты (770). Для женитьбы на свободной де-
вушке надо всегда знать ее семью, жизнь и харак-
тер (66). Кнемон со своим характером женился на
молодой вдове (13), характер его «необоримый» (tropoy
amachoy, 869), он несчастен «по характеру» (talas sy
toy tropoy, 875). Кнемон по своему характеру ненавидит
порок (misoponeroy toi tropoi, 388). Но у Менандра
tropos имеет и более широкое значение, как совокуп-
ность образа мыслей, привычек, стремлений (719), как
образ и суть жизни (337, 742). Мы знаем, что заостре-
ние индивидуальных черт характера имело огромное
значение в бытовой комедии и резко отличало ее от
комедийных типов Аристофана, обычно необходимых
поэту для выражения определенной идеи. Менандр как
эллинистический комедиограф тоже шел уже по новому
пути создания персонажей, интересных своеобразным
подчеркиванием некоторых сторон своих характеров. Он
мог иметь в данном случае в качестве образца не только
старших своих современников, но и такого философа
перипатетика, как Феофраст, у которого, по свидетель-
ству Диогена Лаэртского (V, 36), учился Менандр.
Правда, среди знаменитых «Характеров» Феофраста,
появившихся в 319 г., — т. е. буквально за два года до
постановки «Ненавистника», — нет ни одного, который
мог бы служить непосредственным прототипом для
главного героя «Ненавистника» или его второстепенных
персонажей. Но самый принцип построения каждого ха-
рактера как выделение одной резко обозначаемой черты
примерно один и тот же у философа и поэта. Мы гово-
рим «примерно», так как Менандр, на наш взгляд,
будучи большим мастером художественного образа, по-
шел дальше Феофраста и придал Кнемону, помимо
основного тона, еще и некоторые обертоны. Поэтому,
собственно говоря, Кнемон пи под одну из 30 категорий
Феофраста не подходит. Есть в грубости Кнемона что-то
от «Деревенщины» Феофраста, который пренебрегает
приличиями, говорит громко, «к друзьям и родным не-
доверчив» 32, и вообще ему свойственна amathia, под
которой можно понимать не просто необразованность,
а недостаток городского воспитания, о чем упоминали
и современные Менандру стоики33. Есть в ревнивом
оберегании Кнемоном своего имущества нечто от «Ску-
пого» Феофраста, который «в своем саду не даст съесть
ни одной смоквы, не позволит пройти через его поле» 34.
Уединенность жизни Кнемона и нежелание иметь дело
с окружающими, доходящие до грубости и ругани по
любому случаю, имеют нечто общее с «Нелюдимым»
Феофраста, который всегда готов сказать «оставь меня
в покое», не удостаивает другого поклона 35 и вообще
«тот, который ни с кем не встречается и пи с кем не
беседует» 36. Презрение Кнемона к окружающим, может
быть, находит какую-то параллель в «Гордеце» Фео-
фраста, который определяет гордость как «презрение
ко всем, кроме себя самого» 37.

Однако если у Феофраста каждый характер дается
как некая констатация факта, Менандр стремится по-
казать рождение этого характера, причины, обусловив-
шие его появление. Поэтому мы чувствуем все время
не только чисто личностный tropos (характер) Кнемо-
на, но еще и зависимый от его общественного положе-
ния. А это уже роднит Кнемона в каком-то отношении и
с Горгием, в рассуждениях которого совершенно оче-
видна идеология, свойственная бедняку-автургу. Так, в
комедии Менандра личное и общее находит замеча-
тельно гармоничное сочетание, которого у подражателей
новой комедии уже не будет. Небезынтересно отметить,
что о связи Менандра с философией перипатетиков

32 Theophrasts charaktcre, herausgeg. erkL und fibers. v. d. phi-
lolog. Gesellsch. zu Leipzig, 1897. Agroicias IV, of. cai megalei tei
phbnei lalein... cai tois men philois cai 'oiceiois apistein.

33 У Стобея (Stob. ecL II, 7) agroicia есть не что иное, как apei-
ria ton cata polin cthon cai потоп.

34 Theophr. Micrologias, X. 8 f. oyc an easai oyte sycotragesai ec
toy aytoy cepoy oyte dia toy haytoy agroy poreythenai.

33 Ibid. Aythadeias, XV, 3 f. cai prasagoreytheis me antiproseipein.

36 Toioytos hoios medeni entychein mede dialegenai. Aristot. Magn.
mor., I, 28, 1192 b (cp. Eth. Eud., III. 7, 1233 b).

37 Hyperephanias, XXIV, 1 esti de he hyperphania cataphronesis
tis plen haytoy, ton allon.
пишет А. Барпгацци. На основе анализа комедии он
приходит к выводу, что в пей показан триумф филан-
тропии над мизантропией. И, действительно, Кнемона
потрясает до глубины души помощь людей, которых он
ненавидел. Вместе с этим он переживает внутренний
переворот. Баригацци видит в этой ранней комедии
Менандра юношеский пыл последователя Феофраста,
впоследствии несколько угасший. Рассуждения Кнемо-
па (743 сл.) о доброй воле людей, ведущей к счастли-
вой жизни общества, по мнению Баригацци, близки к
идеям Аристотеля и которые в правление Деметрия
Фалерейского распространял Феофраст (стр. 194).
«Влияние доктрины перипатетиков на Менандра очевид-
но, ионею воспользовался со всей щедростью художест-
венной натуры» (там же). Недаром статья Баригацци
называется «Дискол Менандра, или комедия о челове-
ческой солидарности»33. Менандру, легенде о Тимоне
и перипатетикам посвящена также заметка В. Шмида 38 39,
дополняющая его основную статью (см. выше), который
считает, что Баригацци пришел «к тем же самым выво-
дам, так как обе работы достигли разными путями од-
них и тех же результатов» (стр. 263).

Интересно отметить, что еще в 1914 г. Г. Ф. Цере-
тели, исследуя роль характера в комедии «Третейский
суд» (ук. соч. II, 7), пришел к выводу, что в словах
Онисима (ст. 735—741) есть нарочито измененный
пересказ учения Эпикура о силе, движущей человеком
вместо богов. Силой этой является не духовная сущ-
ность (noys, logos или syneidesis), как полагалось по
учению Эпикура, a tropos — «нрав», «характер», что
соответствует житейской, практической философии
Менандра и его героев. Итак, если в юношеской пьесе
Менандра роль характера была выражена чисто эмпи-
рически, проистекала из самого хода действия, в более
позднюю и зрелую пору Менандр устами Онисима
выразил целую теорию tropos’a, настоящее credo героя
повой комедии.

38 A. Bariga zz i. II Dyscolos di Menandro о la commedia
della solidarita umana. «Athenaeum.», Nuov. Serie., 1959, na 37,
pp. 184—195.

39 W. Schmid. Menanders Dyscolos, Timonlegende und Pe-
ripatos. «Rheinisches Museum fur Philologie», 1959, Bd. 102, H. 3,
SS. 263—266.
Наш нрав, — вот кто наш бог!

И счастье и беда — все от него зависит,
Его и ублажай, не делая притом
Ни зла, ни глупости, коль хочешь быть счастливым.

(Koerte, 738—741)

Хотя мы слышим осуждение «ужасной, губительной
бедности» (cacisf apoloymene penia, 209), которую
столь хорошо понимает раб Горгия Дав, а парасит
Херей говорит о том, что нет никого угрюмее бедняка-
крестьянина и что почти все они таковы (hyperpicron de
ti estin penes georgos, 129), но благородный резонер
Горгий произносит настоящую апологию честного
труженика бедняка (271—287). Оказывается, богатство
и бедность всегда имеют предел и часто в жизни
меняются местами. Бедняк с достоинством должен
нести свой жребий. И если он не делает зла, то ему
позволено верить в лучшую долю. Богатый не должен
презирать бедняка и сохранять достоинство в своем
богатстве, так как оскорбленный бедняк — самый не-
счастный из всех. У Менандра здесь даже стоит не
penSs, a ptochos, т. е. нищий (296), и можно предпола-
гать, что Горгий относит эти слова непосредственно к
себе, потому что он действительно нищ, а не беден, как
Кнемон. Ведь недаром богач Каллнпид называет Гор-
гия и его сестру нищими (ptochoys, 795). Но именно эта
нищета и трудовая жизнь создают такую прекрасную
девушку, что борьба за нее для Сострата является
истинным блаженством (macarion, 389).

Таким образом, неуживчивый характер Кнемона в
комедии «Дискол» имеет свои социальные корни и под-
креплен своеобразной идеологией честного, ненавидя-
щего порок и праздность бедняка-крестьянина 40. Воз-
можно, что в этой ранней комедии Менандра сохра-
няется связь с классической афинской комедией не
только со стороны некоторых элементов формы, но и со
стороны социальной заостренности, которая чувствуется
и в благородном облике гетеры Габротоноп в «Третей-
ском суде», и, возможно, была присуща в очень смяг-
ченном виде комедии Менандра вообще.

‘•° О социальных мотивах в комедии «Ненавистник» говорит
М. Брожек, анализируя характеры Кнемона и Горгия. М. В г о-
z е k. Problematika sporeczna w Dvscoiosie Menandra. Meander, XV,
1960, n° 1, pp. 39—46.
Важной особенностью бытовой комедии, непосредст-
венно связывающей ее с поздними драмами Еврипида,
является зависимость ее персонажей от воли случая,
богини Тюхэ (tyche), вера в которую была распростра-
нена в эпоху формирования больших эллинистических
монархий и которая символизировала неустойчивость
человеческого существования после крушения старого
классического полиса. В «Ненавистнике» Менандра
Случай встречается неоднократно. Мы находим здесь
Тюхэ в значении чистой случайности. Сострат влюбился
в дочь Кнемона случайно (cata tyche, 43), попав на
охоту в Филу 41. Однако, добиваясь руки девушки, Сост-
рат полагает, что случайного усилия здесь будет
недостаточно, а потребуется нечто особенное (оу toy
tychontos... ропоу toyti to pragma est’ alia’ syntonoteroy,
179). Основные же тексты, где встречается случай,
связаны с рассуждениями Горгия о судьбе бедняка и
богатого человека. Так, оказывается, что богач преуспе-
вает «пока он в состоянии пользоваться своим счастьем,
не свершив никакой несправедливости» (hoson an chro-
non pherein dynetai ten tychen meden noesas adicon,
276 сл.), но беднякам «позволено верить в лучшую
долю»... (pherosin d’eygenos ton daimon, 281 сл.).
В греческом подлиннике здесь ставятся в один ряд
tyche богача и daimon бедняка. «Демон» или «гений»—•
это еще более неуловимое понятие, чем tyche, потому
что daimon присущ даже неодушевленным предметам.
Он, если можно так выразиться, являет собой вечно из-
менчивую сущность мира во всем его бесконечном разно-
образии. И если tych6 часто понималась как «счастли-
вый случай» (bona fortuna у римлян), то daimon мог
знаменовать собой как счастливое, так и несчастное
состояние. В данном месте daimon имеет значение
счастливой судьбы. В ст. 801 Сострат заявляет своему
отцу, что он обязан своим богатством не себе самому,
а случаю, вернее, можно сказать, счастливому случаю.
Зато, когда речь заходит о бедняках, оказывается, что
Тюхэ понимается как несчастный случай. В ст. 295—
298 Горгий говорит, что оскорбленный бедняк, а вернее
даже нищий (ptochos), винит не перенесенную обиду,
а случай (tychen), если принять конъектуру Мартэна,

41 Таково чтение Mette, Bingen читает «оу cata tyche».
Бингена и Метте. Но смысл становится иным, если мы
принимаем восстановленный текст у К. Диано: бедняк
винит не пережитую обиду, а гордость (hybrin), т. е.
бедняк не должен быть слишком гордым, иначе его
очень легко обидеть. В ст. 340 Горгий с покорностью
готов нести то, что дает случай. В ст. 769 он же восхва-
ляет Сострата за то, что тот не побоялся взять мотыгу
и копать землю и что такой человек, как он, «мужест-
венно перенесет удары случая». Таким образом, хотя в
основу данной комедии положен счастливый случай —
встреча Сострата с дочерью Кнемона, а внезапно нис-
посланная Палом любовь и богатство обычно оправды-
ваются счастливым случаем, все рассуждения о жизни
бедняка имеют в виду tyche, несчастную, довольно
устойчивую и понимаемую скорее как тяжелую судьбу,
всегда сопутствующую бедному труженику, а не как
преходящий и вечно изменчивый случай 42.

Прекрасно выражена мораль среднего человека в
ряде сентенций, которых, —• и это надо отметить, —
очень незначительное число в комедии. Здесь опять-
таки сказывается замечательная умеренность Менандра.
Он не поучает специально зрителя, а мораль сама под-
сказывается художественными образами пьесы. Герой
говорит сам за себя своими поступками, своим характе-
ром, только иногда прибегая к сентенциям, чрезвычайно
типичным и понятным именно для средней публики.
Пан в прологе, характеризуя Горгия, говорит, что
«опыт нелегкой жизни помогает рано созреть характе-
ру» (proagei gar he ton pragmaton empeiria, 29). В из-
вестном монологе Горгия об участии бедного и богатого
делается вывод, что «и счастливым и несчастным поло-
жен предел и переход в иное положение» (272 сл.).
Щепетильность Горгия и его гордость бедняка, когда
ему предлагают выгодную женитьбу, хорошо выражены
в словах «недостойно получать много, когда сам вла-
деешь немногим» (labein de polla[micr’J echont’ oyk axion,
834). Недаром отец невесты Кнемон не без иронии за-
мечает: «Ты рассуждаешь благородно, но ты не в здра-
вом рассудке» (eygenos ge pos apoplectos, 835 сл.).
Кнемон считает, что «мужчина не должен говорить

42 Tyche—случай Г. Ф. Церетели (ук. соч., стр. 14) совершенно
правильно рассматривает как «стечение обстоятельств».
больше положенного» (741). Интересны сентенции Сос-
трата. Если вначале он занят только своей любовью и
знает только, что «влюбленному нелегко разглядеть то,
что может быть полезным ему» (76 сл.), то в конце
комедии, озабоченный судьбой бедняка Горгия, он
активно убеждает отца отдать за друга свою сестру.
И вот тут-то мы слышим из уст Сострата замечатель-
ные аргументы. Оказывается, деньги — «вещь ненадеж-
ная» (abebaoiy pragmatos, 799), «лучше иметь явного
друга, чем тайное богатство, «зарытое в землю» (polloi
de creitton estin emphanes pilos 5 ploytos aphanes, hon
sy catoryxas echeis, 811 сл.), «все доступно заботе и
труду» (halota ginet’ epimeleiai cai _ponoi hapanta, 862).
Здесь явно чувствуются отзвуки духовной близости
Сострата с Горгием и воздействие, может быть только
внешнее, трудовой идеологии Горгия на его нового друга.

Пошло и обывательски звучат сентенции парасита
Херея: «Промедление разжигает страсть, после быстрой
победы она гаснет тотчас» (62 сл.), «если хочешь
добиться успеха, нужно уметь выбрать удобный мо-
мент» (128) или повара Сикона: «Если тебе что-нибудь
нужно, умей подлаживаться» (492).

Все эти сентенции еще ярче обрисовывают облик
персонажей комедии и свидетельствуют об изменениях,
происшедших в их характере, т. е. со своей стороны до-
казывают, что комический характер в «Ненавистнике»
дан в определенном развитии, а не статично.

В комедии Менандра, где люди сами устраивают
свое счастье, многое зависит от их ловкости, умения и
дельности, поэтому и персонажи комедии оперируют
иной раз терминами с таким, казалось бы, прозаиче-
ским значением. В прологе Пан прямо говорит о скрыт-
ности в деловых обстоятельствах жизни у Горгия, с
детства приученного заботиться о самом себе. He ton
pragmaton empeiria (29) — как нельзя лучше характе-
ризует бедняка, почти нищего Горгия. У Менандра этот
термин в дошедших до нас фрагментах больше никогда
не встречается. Один раз только в комедии «Земледелец»
(frg. 3 Koerte) мы находим прилагательные empeiros и
тоже в сочетании с pragmaton.

«Я крестьянин, иного ничего сам не скажу о
себе. И в делах городских я совсем неопытен, но
время научает меня знать большее».

5 Вопросы филологии

65
Сюда же Weil присоединяет irg. adesp. 627 Kock —
host agroicoy me cataphronei rhetoros — «так что пусть
он не презирает речь крестьянина».

Эти слова крестьянина Клеэиета по мысли своей
близки к словам Пана. Клеэнет неопытен в городских
делах, но в деревенских он, конечно, сведущ, да и
жизнь учит его знанию. Горгий вряд ли был опытен в
чуждой ему городской жизни, но в своих трудовых
крестьянских обстоятельствах разбирается хорошо.
Горгий, по словам Сострата, apeiroteros (345) «совер-
шенно неопытен» в делах любовных. Он даже считает,
что любить в его положении просто невозможно (342).
Видимо, любовь для Горгия это тоже cat asty pragma-
ton, которым был чужд земледелец Клеэнет. Интересно,
что Менандр не называет нигде Горгия practicos. Имен-
но таковым, по словам Сострата, является его парасит
Херей. Возможно, что термин этот употребляется в ко-
медии с оттенком несколько отрицательным: Херей не
просто деятельный человек, а ловкач, пройдоха, как
говорят, дошлый делец. Термин practicos больше у
Менандра не встречается. Кнемон, гордо переносивший
тяготы своей одинокой жизни, мечтал быть aytarces
(714), т. е. «независимым», «самостоятельным», «самим
себя удовлетворяющим» 43, но его стремление к незави-
симости разбилось о реальную жизнь. Термин aytarces
нигде больше у Менандра не встречается. Однако мож-
но предполагать, что он был у него, так как учение об
автаркии было распространено в эпоху эллинизма у
киников и стоиков, учивших о независимости человека
от внешних благ, которые надо искать только в себе
самом. По свидетельству Диогена Лаэртского (VI, 11),
киник Антисфен говорил: «Добродетель достаточна для
блаженства». Вспомним, что Кнемон именуется misopo-
neros (388), т. е. «ненавидящим дурное, порочное», он
видит в людях только чернь—ochlos, охваченную стрем-
лением обогатиться (720). Поэтому Кнемону, как нико-
му другому, совершенно естественно стремление к ав-
таркии, и оно его великолепно характеризует.

Важен для обрисовки Кнемона и термин metria
(745), под которым Кнемон понимает «умеренный образ
жизни». У Менандра мы встречаем в разных формах
43 О противопоставлении принципу автаркии принципа «друж-
бы» (phiiia) см. у И. М. Тронского. Ук. соч., стр. 60 сл.
этот термин. Так, во фрагменте 433 (комедия «Фаний»)
раб — закупщик продуктов на рынке характеризуется
как «бережливый и скромный (умеренный)»—pheidolos
ёп cai metrios agorastes. В «Третейском суде» (60)
«благоразумным ритором» (metric rhetori) Дав именует
Сириска. Во фрагменте 740, 17, говорится о «надлежа-
щем по мере зле» (metria саса). В «Ненавистнике» дан-
ный термин совершенно закономерно связывается с Кне-
моном. Для его мировоззрения идеал умеренной жизни
подходит как нельзя лучше.

Термин techne—«искусство», «ремесло» встречается
в «Ненавистнике» только в речах повара Сикона, про-
дувного циника. Так, он с гордостью именует поварское
искусство «достойное быть священным» hieroprepes
techne (646). Вместе с тем умение обращаться с людь-
ми, обмануть их, вовремя польстить, когда надо подла-
диться к ним, он тоже именует искусством (489). ТесЬпё
в обычном понимании ремесла находим в «Отрезанной
косе» (Pericir, 88), в «Льстеце» (Col., 51), «Перинтии»
(Perinth., 12 сл.), Coined. Fiorentina (54, frg. 14, 62, 125,
149, 408).

Встречается в «Ненавистнике» термин rythmos —
«ритм», «такт». Ритмично бьют в дверь Гета и Сикон,
дразня Кнемона (910), девушка, опьяненная вином, от-
бивает такт ногой (952). В дошедших до нас текстах
Менандра нигде этот термин больше не встречается.

В комедии Менандра, где рисуется скромный быт
маленьких людей, встречаются уменьшительные имена,
употребляемые с разными оттенками. В начале комедии
Пан ласково и добродушно упоминает о девчушке
(thygatrion, 19; ср. frg. 361, 753), дочери Кнемона,
которую преобразившийся после катастрофы Кнемон
называет также ласково (700), о «мальчишечке» Горгии
(meiracyllion, 27; Ср. Epitrep., 33) и «юнце» Сострате
(neaniscos, 39; Ср. Peiriceir, 9; Georg., 69). Сочувствие
сквозит в словах Пана, когда он говорит о «землишке»
Кнемона (choridion, 23). Жалостливо называет старуха
рабыня гнилую веревку «веревочка» (calodion, 508).
Зато рабы богатого Сострата преисполнены презрения
к деревенскому люду. Для Пиррия холм, на котором
работает Кнемон, «холмишко, пригорок» (lophidion,
100), для Геты местные девушки «жалкие служаночки»
(therapainidia gar athlioter, 460; ср. Sam., 36), для Си-
кона почтенный Кнемон всего лишь «папашка» (patri-
dion, 499, 930 — слово, очень редко встречающееся в
классическом языке, напр. Аристофан. Осы, 986).
Отметим, что ни choridion, ни lophidion, ни patridion, ни
calodion в дошедших до нас текстах Менандра не встре-
чаются.

Комедия Менандра, действие которой развертывает-
ся в сфере обыденной жизни, в кругу бедной крестьян-
ской семьи, буквально вся переполнена персонажами
чисто бытового характера и самыми прозаическими
предметами домашнего обихода и хозяйства, играющи-
ми важную роль в развитии действия. Здесь упомина-
ются: земледелец (georgos, 754, 776), грубый деревен-
ский житель (agroicos, 956), свободный автург, живу-
щий трудами своих рук, а не рабским трудом (aytoyr-
gos, 369), работник (ergates, 527, 608), хозяин, собствен-
но кормилец (trophimos, 378, 413, 553, 607; despotes, 625)
и хозяйка, госпожа (trophime, 883; cectemene, 411), сви-
детель на суде (deter, 472), гость (epicletos, 608), тет-
ка (tethis, 386), кормилица (maia, 387), наемный рабо-
чий, поденщик (misthotos, 331), домашний раб (oicetes,
26, 330), раб (doylos, 43; pais—passim), слуга (therapon,
496), служанка (therapaina, 31; therapainidia, 460), по-
вар (mageiros, 264, 399, 645, 888, 945), привратник
(thyroros, 921).

Встречаем мы животных, растения, деревья, как, на-
пример, осла (onos, 403), овцу (probaton, 393), змею
(echis, 480), улитку (cochlias, 475), дикие грушевые де-
ревья (achras, 101, 121), фиговые листки (thria, 396),
молодой побег ветки (thallos crade, 395), тимьян, или
чебрец (thymon, 605), шалфей (sphacos, 605), венки
(stephanoi, 964), цветок (anthos, 951), корягу (cyphon,
102), одеревенелого, как сухое дерево, человека (ареху-
loymen, 534), камни (petrai, 605), навоз (copros, 584),
песок (psammos, 949).

Подавляющее же большинство составляют разнооб-
разные предметы хозяйственного обихода, без которых
совершенно немыслима бытовая атмосфера комедии.
Много раз в комедии упоминается колодец, в который
свалился Кнемон (phrear, 191, 577, 582, 625, 634, 637,
641, 671). Сострат, работающий на поле, уподобляется
журавлю колодца (cSloneion, 536). Часто упоминаются
мотыга, с которой отправился на поле работать Сострат
(dicella, 375, 390, 527, 579, 582, 626, 766), лопата (scapa-
пё, 542), веревка, на которой было спущено в колодец
ведро (calodion, 580 или schoinion, 592, 600, 682), ремень,
которым угрожал Кнемон (himas, 502), ведро, упавшее
в колодец (cados, 190, 576, 582, 598, 599, 626), топор
(pelecys, 506). Вслед за этим идет разнообразная хо-
зяйственная посуда: горшок для варки еды (chytra, 200;
scaphe, 914), котел (chytrogaulos, 505 сл.: lebes, 914),
или котелок (lebetion, 456, 472, 473, 640, сковорода
(lopas, 520), ступка (holmos, 631), корзина для хлеба
(сапеоп, 440), бронзовая чаша (crater chalkos, 928, 930),
кубок (cytos, 947), кувшин (stamnos, 448). Среди пред-
метов домашнего обихода назовем мягкую постель
(stroma, 405), постель из листьев или соломы (stibas,
420, 943) ложе (coite, 448), стол (trapedza, 916, 943),
табуретку (tripoys, 916), скамью (synedrion, 177), си-
дение (thocos, 176), ковер (dapis, 922), занавесь (рага-
petasma, 923, 930), одежду: легкое верхнее шегольское
платье (chlanis, 257, 365), дубленая шкура, которую
надевал крестьянин (diphtera, 415). Упоминаются при-
правы для еды — соль (hals, 506) и уксус (oxos, 507),
разные части животного, готового для жертвоприноше-
ния: бедро (osphys, 524, 532), копчик (osphys асга, 451,
532), спинка (metaphrenon, 524), шея (trachelos, 524),
желчь (сЬо1ё, 452), жертвенная лепешка (рорапоп, 450)
и необходимый при жертвоприношении ладан (libanotos,
449). Симиха в комедии должна согреть воду для Кне-
мона (hermon hydor poiein, 193), Даву надо починить
забор (haimasia, 376), рабыня Парфенида играет на флей-
те перед жертвоприношением (ayleo, 432), в грот приносят
священную воду (chernips, 440) и возжигают курения
(thylema, 440), раб Гета делает работу за всех: разду-
вает уголь для огня (anthracas dzopyro, 547), носит
белье для стирки (plunon phero, 548 по конъектуре
Бингена, по Мартэну и Метте—-«засыпаю» — palyno;
по мнению В. Пеека, просто «забочусь о многом» —
poly no phero), потрошит внутренности (catatemno
splagchn’, там же), раскатывает тесто (matto, 549),
разносит блюда (periphero, там же) и слепнет от чада
(hypo toy capnoy typhlos geganos, 550). В финале коме-
дии Гета и Сикон, увенчанные и с факелами в руках,
возлагают венки на Кнемона (...ecdoto stephanoys tis
hemin, daida, 963 сл.).
Можно сказать, что Менандр просто упивается все-
ми этими хозяйственными мелочами, старается нагро-
моздить их как можно больше, уснастить комедию до
отказа горшками, котелками, ведрами и едой, создавая
такой антураж непроходимого быта, что невольно по-
гружаешься 'в замкнутое рамками дома и семьи прост-
ранство, как бы вещественно осязаешь всю земную,
прозаическую, трезвую, непритязательную суть новой
комедии, созданной эллинизмом в противовес боевой,
задорной, политической сатире Аристофана.

Однако это не значит, что в комедии Аристофана мы
не найдем бытовой прозаической обстановки. Нет, она
есть и у Аристофана. И у него мы находим ведра, кор-
зины, горшки, котелки и мотыги. Но все дело в том, ка-
кую функцию выполняет этот хозяйственный арсенал.
Существует ли он сам по себе как самоцель, как реаль-
ная вещь, важная уже одним своим наличием, или же
эта вещь необходима для раскрытия какой-то большой
идеи, помогает доступно, наглядно и весело как бы про-
щупать эту идею руками44.

Нам остается сказать об одной из интереснейших
особенностей стиля менандровского «Ненавистника», об
его удивительной сдержанности, внутреннем спокойст-
вии и простоте. Комедии Менандра были рассчитаны на
более тонкую игру актеров, на выразительность интона-
ции и жестов. Поэтому на первый взгляд безобидные
выражения в комедии приобретали при сценическом во-
площении особое звучание, раскрывались с их эмоцио-
нальной стороны, достигая большого комического эф-
фекта. С этой особенностью стиля Менандра приходится
считаться при переводе его произведений на русский
язык. Чтобы передать по-русски оживленность диалога
и различные оттенки душевного состояния героев, оче-
видно, следует прибегать к более резким, более грубым
и подчеркнуто индивидуальным речевым характеристи-
кам, которые отвечают внутреннему складу персона-
жей комедии. Если мы переведем Менандра с добросо-
вестной буквальностью без той внутренней эмоциональ-
ной наполненности, которую выражала игра актера, мы
не получим ничего, кроме бесцветной сглаженности ре-

44 См. А г i s t о р h. Асйагп. 178—195, 873—880, 953, 1063; Hipp.
1321, 1384; Nub. 218, 907; Pax 223, 225, 458, 523; Ran. 1381, 1200;
Plut. 190—192, 660, 663, 673, 710, 711.
чи, ничуть не соответствующей пи содержанию комедии,
ни поступкам действующих лиц. Самое главное, при та-
ком буквальном переводе мы не получим никакого пред-
ставления о сдержанности, компактности и лапидарн
сти стиля Менандра. Менандр употреблял простые
обыденные слова, но в контексте всей комедии они по-
лучали более глубокий, выразительный и острый смысл.

Обратимся к примерам. Горгий, выяснив из беседы
с Давом, что какой-то незнакомый мужчина приблизил-
ся к его сестре, требует, чтобы Дав тотчас разузнал бы
этого подошедшего (ton prosionta). По-русски лучше
перевести: «...что это за тип осмелился приблизиться
к девушке?» (205), так как здесь выражено презрение
Горгия к незнакомцу. Стих 374 опять-таки вместо «его
приходящего» (prosionta) лучше перевести, как «надое-
дающий своими визитами». Для Горгия и Дава богач
Сострат — непрошенный визитер. Вместо бледного «ото-
мстил ему» (Кнемону, 644) лучше перевести «отомстили
этой личности» (греч. eis auton), что хорошо соответствует
презрительному отношению повара Сикона к ненавист-
нику. Далее, в ст. 257 тот же Горгий называет Сострата
«имеющим накидку» (chlanis), но, поскольку хланиду
носили только щеголи, правильнее перевести по-русски:
«этот щеголь в накидке». В ст. 360 Сострат, встретивший
сочувствие у Горгия, обращается к нему со словами:
«И дочь с ним, говоришь ты». Однако по-русски гораздо
правильнее было бы передать расположение Сострата к
Горгию, добавив «говоришь ты, дружише». В ст. 419
греческого текста нет слова «ноша», но оно здесь мыс-
лится и в русском переводе необходимо. А в ст. 702, на-
оборот, греческое «счастливый человек» (macarie anth-
горе) лучше передать просто словом «счастливец».
В нем выражается зависть Сострата к старику Кнемону,
которого поддерживает его дочь, любимая Сострата.
Вместо «созывайте всех» (566 сл.) выразительнее пере-
вести слова Геты: «созывайте хоть весь мир» (synagete
pantos). Очень часто одно и то же слово в разном кон-
тексте получает новый оттенок и должно переводиться
по-разному. Слово anthropos (человек) в ст. 410 лучше
перевести «дядюшка» — так жалобно обращается маль-
чик-раб Гета к повару Сикону. А в ст. 466 этот же Гета
заискивающе обращается с тем же словом (anthrope)
к старику Кнемону. Однако слово это здесь, очевидно,
обозначает «любезный». Слово сасоп (зло) необходимо
переводить с различными оттенками, имея в виду сжа^
тость и лапидарность языка Менандра. То это «злоба»
(326), то «суматоха» (431), то «сущее зло» (444), то
«история» (464), то «чертовщина» (546), то «проклятие»
(694), cacoi буквально плохие, злые в ст. 442, конечно,
нужно переводить как «жалкие». Слово trophimos (кор-
милец, хозяин) в ст. 553 лучше перевести «молодой гос-
подин», так как в семье Сострата есть еще его отец, т. е.
старый хозяин. Обычное erEmia (одиночество) в ст. 694
лучше перевести как «недружелюбие», потому что именно
оно сделало Кнемона несчастным. В большинстве слу-
чаев необходимо по-русски переводить более резко (осо-
бенно, когда герои бранятся), более аффективно, чем в
подлиннике. Так, cacoyrgos (злоумышленник, злодей)
можно перевести как «ничтожество» (258), что хорошо
передает презрение и злобу Горгия по отношению к
Сострату. Вместо «дело достойное многих смертей»
(pragma thanaton axion pollon, 292) более выразительно
по-русски: «преступление, за которое мало тысячу раз
умереть»: ведь для Горгия близость Сострата к его се-
стре есть настоящее преступление. По словам того же
Горгия, ненавистник Кнемон «будет сражаться со всеми»
(macheitai). Однако этот буквальный перевод нельзя
считать точным. Для Кнемона характернее, что он готов
«сцепиться со всеми». В ст. 435 говорится «вот несча-
стье» (aedias). Однако это восклицание принадлежит
повару Сикону, заждавшемуся своих господ, и лучше
перевести его: «вот наваждение». Кнемон бранится: «да
погибните вы!» (apoloisthe, 442), но опять-таки этот
буквальный перевод не выражает всей ненависти Кне-
мона, которую лучше передают слова вроде «провали-
тесь вы сквозь землю». Он же называет Гету mastigia
(473), т. е. буквально «тот, кто достоин удара плетью».
Но для Кнемона естественнее выругать Гету «скотиной»,
что ничуть не противоречит слову mastigia. Сикон заяв-
ляет: «я прощаюсь с филакийцами» (errosthai lego Phy-
lasiois, 520). Однако его презрение к деревенским жите-
лям настолько велико, что выразительнее перевести эти
слова примерно так: «а на местных людишек мне напле-
вать!». На вопли несчастной Симихи Гета отвечает:
«Иди к черту!» (по-гречески apage eis to barathron, т. e.
«иди в пропасть», 575). Кнемон величает Симиху «гнус-
72
ной тварью» (anosie букв, «нечестивая», 595). Вместо
греческого phthoneis «ты завидуешь» (642) (слова пова-
ра Сикона к ненавистнику) лучше перевести: «ты рев-
ниво цепляешься», что хорошо передает скупость и недо-
верие к людям Кнемона.

Обычное caloi (красивые, 462) в устах Геты гораздо
эмоциональнее звучат, как «красавчики», а обычному
andres (люди, 659) гораздо лучше соответствует в пере-
воде слово «ребятки», с которым ласково обращается
Сикон к участникам жертвоприношения. Влюбленный
Сострат именует себя chrysoys (счастливцем, 675), более
уместным здесь, чем буквальное греческое «золотой».

На этих примерах видно, что комедийная острота до-
стигалась у Менандра при взаимодействии очень сдер-
жанной умеренной по тону лексики с выразительной иг-
рой актеров. Сцена одушевляла благородную красоту и
соразмерность стиля Менандра, заставляла ее быть жиз-
ненно трепетной, а потому и с успехом воспринимаемой.
Несомненно, в эпоху расцвета бытовой драмы очень
большой упор должен был делаться на игру актера, бо-
лее тонкую, более дифференцированную, более тщатель-
ную, чем это было в древней комедии, где приемы внеш-
него комизма и буффонады сочетались с броским, яр-
ким, острым словцом самого поэта, метко выражавшим
подчеркнуто яркие и запоминающиеся комедийные ти-
пы45. Новая комедия с ее моральными проблемами, с
интересом к внутреннему миру человека в семейной, ин-
тимной жизни должна была пользоваться более тонки-
ми художественными средствами, чтобы дать возмож-
ность публике почувствовать все происходящее, вжить-
ся в него. А это означало и новую манеру игры актеров,
которые должны были донести до зрителей внутренний
драматизм и комизм, проистекающие непосредственно
из характеров и душевного склада каждого персонажа.
Замечательные слова Плутарха, обращенные к Менанд-
ру, как нельзя лучше рисуют нам эту умеренную и бла-
городную простоту стиля поэта, достигаемую без всяких
внешних эффектов: «Стиль Менандра так хорошо выте-
сан и до такой степени соразмерен в своих составных
частях, что какую бы страсть, какой бы характер он ни

45 Эту же сдержанность комизма Менандра отмечает Г. Церете-
ли. Ук. соч., стр. 346—347 сл.
выражал и к каким бы разнообразным лицам ни приме-
нялся, он остается всегда единым и сохраняет свою од-
нородность, несмотря на то что пользуется самыми
обычными и ходячими словами, теми словами, что на
языке у всех. А если и бывает нужно прибегать почему-
либо к более пышным и звучным выражениям, то Ме-
нандр, подобно играющему на флейте, открыв на ми-
нуту все клапаны, снова быстро и ловко заменяет их и
переводит звуковые тоны на обычный лад... Менандр
же составил такой язык, который (будучи однородным)
подходит тем не менее к любому характеру, к любому
настроению, к любому возрасту»16. 45

45 Plutarchi Moralia. Aristophanis et Menandri comparatio, V, 205.
Bernard, псрев. Г. Ф. Церетели.
A. A. ТАХ0-Г0ДИ	СИНТАКСИС СЛОЖНОГО ПРЕДЛОЖЕНИЯ В КОМЕДИИ МЕНАНДРА „ДИСКОЛ" В СВЯЗИ С ОБЩИМИ ПРОБЛЕМАМИ СИНТАКСИСА1’

Более ста лет тому назад Р. Кюпер в своей знамени-
той грамматике греческого языка рассмотрел главней-
шие формы сочетания протасиса и аподосиса. Уже тог-
да стало ясно, что наши школьные четыре формы ус-
ловного периода в греческом языке являются слишком
кратким и популярным изложением этого вопроса и что,
собственно говоря, любой протасис может объеди-
няться с любым аподооисом. На большом количестве
примеров из всей греческой литературы Р. Кюнер отчет-
ливо показал наличие по крайней мере 15 ходовых со-
четаний протасиса и аподосиса. Это число увеличится,
если принять во внимание весьма важные примечания
Р. Кюнера 1 2. Собственно говоря, с точки зрения фор-
мально-грамматического анализа наука об условном пе-
риоде в греческом языке со времен Кюнера подвину-
лась очень мало. Можно прибавить разного рода част-
ности, которые значительно обогащают материал Р. Кю-
нера. Но основная структура условного периода остает-
ся с тех пор той же самой.

Ч. Д. Чемберс в своей статье «The classification of
conditional sentences»3 указывает на три классификации
условных периодов в греческом языке. Первые две клас-
сификации он отвергает и правильной считает только
третью. Первая классификация (Goodwin) делит все ус-
ловные периоды по выраженным в них временам. Такая
классификация, с точки зрения Чемберса, не отвечает

1 В настоящей статье рассматривается наиболее многочислен-
ная у Менандра группа условных предложений. Другие типы слож-
ноподчиненных предложений автор предполагает рассмотреть в даль-
нейшем.

2 Raphael К й h n е г. Ausfiihrliche Grammatik der griechischen
Sprache. Tell II, Bd. II, 3 Anil, besorgl v. B. Gerth. Hannover und
Leipzig, 1904, SS. 466—487.

3 «The classical review», 1896, vol. IX, No. 6, p. 293 I.
своему назначению потому, что она слишком разрывает
обычное в греческой грамматике деление всех времен на
главные и исторические. Вторая классификация (Dono-
van) также не удовлетворяет Чемберса, поскольку она
выдвигает на первый план осуществление условия. По-
лучается так, что условие нужно рассматривать как не-
что самостоятельное, а следствие тоже как нечто само-
стоятельное. И тогда получилось бы, например, что су-
ществуют условия, которые ведут к тому или иному
следствию; и существуют условия, которые не ведут ни
к какому следствию. Правильной Чемберс считает клас-
сификацию по грамматическим формам, учитывая, что
каждая грамматическая форма обладает определенной
семантикой, в то время как сходные между собой значе-
ния могут и не соответствовать разным грамматическим
формам. yevo'.To <xv по своему значению является поч-
ти тем же самым, что и уеут(аг-:а1. Но каждое руко-
водство по синтаксису рассматривает эту форму в ее
тесной связи с sysva-co av, и это правильно потому, что
обеим формам свойствен такой важный элемент, как ча-
стица av, деформирующая основную здесь форму ин-
дикатива в одном и том же, и притом важном, направ-
лении. Подобного рода рассуждения Чемберса, конечно,
идут в плоскости концепции Кюнера и ничего нового не
привносят. Тем не менее необходимо признать, что фор-
мально-грамматический анализ, сторонником которого
является Чемберс, существенно нуждается в семантиче-
ском расширении, потому что каждая схема условного
периода в определенном контексте и с определенной ин-
тонацией может содержать в себе такие семантические
оттенки, которые в самом формально-грамматическом
анализе не предусматриваются.

Приблизительно то же самое мы должны сказать и
о взглядах на условное предложение, которое развива-
ет М. А. Бейфилд в статье «On conditional sentences in
Greek and latin, and indefinite sentences in Greek»4.
Бейфилд делит все условные периоды не на основе вза-
имоотношения протасиса и аподосиса, а прежде всего
по тем временам, в пределах которых развивается дей-
ствие условного предложения. Таким образом, к буду-
щему времени относятся традиционные 1-й период с fut.

4 «The classical review», 1890, vol. IV, p. 200 f,
ind., 2-й период, указывающий единичное действие,
3-й — потенциальный. К настоящему времени относится
1-й период с praes. и perf. ind., а также 4-й период с im-
perf. ind., который мыслится автором, благодаря своей
протяженности, на одной плоскости с praesens. К про-
шедшему времени относится 1-й период с imperf. или
аог. ind., а также 4-й период с аог., своей законченно-
стью резко отличающийся от imperf. По поводу этой
классификации Бейфилда необходимо сказать, что тем-
поральный момент, конечно, играет огромную роль в
каждом условном периоде, но эта роль едва ли здесь
больше, чем во всяком другом типе сложноподчиненных
предложений. Наоборот, специфика данного типа за-
ставляет, прежде всего, говорить об условиях и следст-
виях, а уже потом о временах осуществления этих усло-
вий и следствий. Так, например, очень трудно зачислить
в одну группу реальный и ирреальный период только на
том основании, что в обоих случаях употребляется ин-
дикатив исторического времени. Самая специфика ус-
ловного периода как раз и теряется при такого рода
классификации.

Вопросу об условных предложениях в греческой тра-
гедии посвящена статья Э. Клеппа «Условные предло-
жения у греческих трагиков» (Conditional Sentences in
the Greek Tragediens, by E. Clapp 5). В этой статье автор
рассматривает все случаи, выражающие условие (услов-
ные периоды, причастные обороты, относительные пред-
ложения, потенциальные оптативы). На основании точ-
ных статистических подсчетов делается вывод о строго-
сти стиля Эсхила, имеющего всего 398 условных пред-
ложений, большой сложности стиля Софокла (1039) и
срединном положении Еврипида (1743), который, по
мнению Клеппа, является автором «Реса», близкого, од-
нако, по стилю к Эсхилу (46 условных предложений, у
Эсхила в «Умоляющих» — 58). Э. Клепп делает ряд ин-
тересных замечаний, сопровождая их статистическими
таблицами. Оказывается, что самое распространенное
выражение условия у трагиков — потенциальный опта-
тив (763 случая). Из обычных условных периодов пер-
вое место занимает ei с indie. (594), далее — относи- 6

6 «Transactions of the American philological association», 1891,
vol. XXII, pp. 81—92.
тельные предложения с и coni. (408). Еврипид, напри-
мер, отдает предпочтение потенциальному оптативу
(24), Эсхил — относительным предложениям с
(115), а Софокл — условному периоду с si indie. (215).
Э. Клепп па основании тщательного семантического ис-
следования делает заключение, что конструкция ei с
ind, fut. особенно распространена у Софокла (74) и
Еврипида (134). У Эсхила она встречается реже (23),
причем si с ind. fut. не выражает, как это считали Гиль-
дерслив и Гудвин, только угрозу и торжественность. Из
231 случая у всех трагиков si с ind. fut. выражают уг-
розу— 44 раза, страстное желание человека — 73, не-
расположение — 58 обычно не отличаясь от eav с co-
ni.— 56. Оказывается, здесь нет ни одного случая упот-
ребления Et с ind. fut. в значении торжественности. По
мнению Клеппа, он выражает скорее страстно желае-
мое осуществление возможности. Интересно, что траги-
ки часто опускают iv при coni., сохраняя лишь относи-
тельное местоимение. Э. Клепп считает этот факт не
просто неправильностью, по пережитком гомеровского
синтаксиса, где опущение а* было самым обычным.

Таким образом, в работе Э. Клеппа мы находим не
только исчерпывающие статистические данные, отра-
жающие чисто формальную систематику категории ус-
ловности, но и ряд глубоких замечаний, раскрывающих
семантические оттенки в употреблении этой категории.

В плоскости учения Кюнера производили свой ана-
лиз условного периода и два наших знатока греческого
языка Ф. Е. Корш и С. И. Соболевский. Как известно,
последний посвятил греческому синтаксису докторскую
диссертацию6. Его усилия были направлены к тому, что-
бы уточнить анализ Кюнера, не привнося никаких но-
вых принципов исследования, но давая глубокую и
меткую характеристику отдельных типов условного
предложения у Аристофана. Необходимо сказать, что
уже у С. И. Соболевского формально-грамматический
анализ фактически не является единственным методом
исследования. Под влиянием неоспоримых фактов язы-
ка Аристофана и при глубоком владении греческим язы-
ком С. И. Соболевский местами должен был учитывать 6

6 Syntaxis Aristophaneae capita selecla scripsit Sergius Sobo-
lewski. Mosquae, 1891.
многочисленные модификации условных периодов, ко-
торые шли уже не просто от грамматической формы, но
и от их содержания, а также от окружающего контекс-
та. Так, наблюдая условные периоды с indie, fut. и ус-
ловия, выраженные через coni, во многих самых обык-
новенных и распространенных случаях, С. И. Соболев-
ский выставляет тезис, что между той и другой формой
совершенно нет никакого семантического различия7
Этот же самый тезис, как известно, он выставляет впол-
не категорически и в своем учебнике греческого языка 8.
И все-таки согласно исследованию самого же С. И. Со-
болевского, оказывается, что indie, fut. иной раз доволь-
но резко отличается от И-' с coni, в условном периоде
у Аристофана. Например, это происходит в том случае,
когда говорящий грозит другому наказанием за испол-
нение или неисполнение условия, когда говорящий вы-
сказывает свою собственную боязнь в случае исполне-
ния или неисполнения условия, когда в аподосисе на-
ходятся выражения osivov и ala/рбэ или когда fut.
употреблен в модальном значении, особенно, когда дей-
ствие протасиса должно следовать за действием аподо-
сиса 9. Таким образом, под влиянием самого содержания
фразы, под влиянием ее интонации или контекста
С. И. Соболевский вынужден был признать, что далеко
не всегда indie, fut. и sdv с coni, имеют в греческом язы-
ке совершенно одинаковое значение. Точно так же вале-
ны наблюдения С. И. Соболевского относительно видо-
вого различия между praes. и аог. coni., хотя никакого
абсолютного утверждения С. И. Соболевский здесь не
дает, а старается учитывать содержание мысли говоря-
щего 10 11. Другой знаменитый знаток древних языков
Ф. Е. Корш в своей латинской статье11 «De et particu-
la cum futuro indicativi coniuncta» точно так же не рас-
сматривает indie, fut. в условном предложении только

7 Synt. Arist., р. 102 f.

8 С. И. Соболевский. Древнегреческий язык. М., 1948,
стр. 316 сл.

9 Synt. Arist., pp. 104—111.

10 С. И. Соболевский. Заметки по греческой грамматике.
«Филол. обозр.», 1895, т. VIII, стр. 76—82. Важны также наблюде-
ния этого автора и над латинским условным периодом (Ср. его же.
«К учению об условном предложении в латинском языке. «Филол.
обоэр.», 1894, т. VI, стр. 98—117).

11 «Филол. обозр.», 1900, т. XVIII, стр. 61—80.
формалистически, он питается установить и некоторой
отличие его от протасиса eiv с coni., хотя обилие при-
веденных им примеров из всей греческой литературы
вполне давало ему право и на более широкие обобще-
ния. Между прочим, некоторые, не очень многочислен-
ные, обобщения делает В. Рейнер в статье «Об услов-
ных периодах в греческом языке» 12. Эта статья пресле-
дует педагогические и методические цели.^ Однако ав-
тор, приводя указатель всех условных периодов в «Ана-
басисе» Ксенофонта, не ограничивается только их пере-
числением, а пытается указать довольно тонкие смысло-
вые оттенки, например, в употреблении будущего време-
ни (I-й период) или оптатива в 3-м периоде (по Рейне-
ру, это 2-й). Так, оказывается, что ei с ind. fut. может
выражать иронию (I, 3, 16), предостережение (I, 5, 16),
твердую уверенность (I, 7, 18), увещевание (III, 2, 23),
угрозу (V, 5, 12). ei с opt. в протасисе и opt. с av co-
ni. в аподосисе выражает скромное обещание (I, 6, 2),
несмелое предложение (III, 1, 38), скромный совет (III,
2, 36), неуверенность (VII, 2, 2). Таким образом, Рейнер,
ничего не говоря о единстве ei + ind. fut. с еа> coni.,
отмечаемом С. И. Соболевским, подтверждает другую
мысль последнего о совершенно специфическом употреб-
лении ei с ind. fut. А это, как мы указали, идет вразрез
с основным взглядом Соболевского на тождество ука-
занных форм. Попытка Рейнера наметить пять форм ус-
ловных периодов, конечно, не выходит за пределы тради-
ционной узкой школьной классификации. Но, например,
объединение в 5-й форме обобщенно-повторяющегося
действия в настоящем, прошедшем и будущем заостря-
ет внимание на тех фактах, которые в некоторых грам-
матиках ставились только в примечаниях. Даже стати-
стическая таблица употребления условных периодов в
«Анабасисе» Ксенофонта (их всего там 482) и вывод,
что чаще всего употребляется автором &zv с coni, в
единичном значении и ei с ind. всех времен интере-
сен уже тем, что как бы указывает на пристрастие Ксе-
нофонта к фактическому нанизыванию событий. Здесь
тоже нельзя не отметить интерес В. Рейнера к смысло-
вой стороне условного периода.

12 «Приложение к циркулярам Московского учебного округа»,
№ 3, 1896.
Интересная попытка классификации условных пред-
ложений, соединяющая в себе формально-грамматиче-
ский и смысловой анализ, была сделана Р. Кэнлиффом
в его приложении к словарю гомеровского диалекта 13.
Кэнлифф разделяет все условные периоды на три боль-
ших группы, учитывающие в первую очередь смысло-
вую связь протасиса и аподосиса. 1) Протаспс выража-
ет факт, лежащий в основе увещевания или обращения
или служащий подтверждением для аподосиса. В та-
ком типе условных предложений в протасисе стоит с
indie. Например, «Если я некогда воздвиг тебе храм, то
исполни мою мольбу» (Ил., I, 32). 2) Протасис и аподо-
сис не подтверждают один другого, а противопоставле-
ны друг другу. Например: «Если ты очень могуч, то ведь
это дано тебе богом». Этот второй тип имеет четыре
подвида: протасис простого предложения (si с indie.),
обобщенного предположения (si с coni, opt.), предполо-
жение, противоречащее факту ( si с indie, истор. врем.,
opt.), предположение в будущем (si с indie, fut., coni.,
opt.; тр c coni., si c opt.). 3) В протасисе условного
предложения, известное из традиционных грамматик
подразделение на простое предположение (si с ind.),
обобщенное (fy с coni., si с opt.,), противоречащее фак-
ту ( si с indie, истор. времени, opt.), предположение в
будущем (si с ind. praes., fut., sixe c indie, fut.). Мы
видим, что в эту классификацию тоже входят традицион-
ные типы условных предложений, выражающих фактиче-
ское условие, предположение в будущем — обобщение и
ирреальность условия. Однако каждый из этих типов име-
ет чрезвычайно тонкие подразделения по способу грам-
матического выражения, которые доходят иной раз до
нескольких десятков, включая в себя все случаи упот-
ребления условных периодов у Гомера. Чувствуется по-
пытка автора описать все факты гомеровского диалекта
и их разнообразие свести к нескольким большим смыс-
ловым группам. Этот опыт Кэнлиффа указывает на не-
обычайную подвижность условных периодов в языке Го-
мера, на самые различные сочетания протасиса с апо-
досисом и на то, что факты невозможно уместить толь-

13 R. I. С u n 1 i f f w. A lexicon of the Homeric dialect. London,
1924.

6 Вопросы филологии

81
ко в традиционных схематических границах |4. Кроме
того, в классификации Кэнлиффа чувствуется большая
семантическая острота, которая требует своего теорети-
ческого обоснования.

В связи с эволюцией языкознания за последние деся-
тилетия попытки теоретически обосновать семантиче-
скую сложность синтаксиса возникали много раз. Здесь
не место их перечислять, но если ближе держаться к на-
шей теме, то можно указать на две работы, вышедшие в
50-х гг.: D. Tabachovitz. Homerische si —Satze,
Lund., 1951; В. Th. К о p p e г s. Negative conditional
sentences in Greek and some other Indo-European langu-
ages, Hague (год не указан, но если судить по ссылкам,
то работа эта вышла после 1956 г.). В обеих работах
авторы прибегают к психологическому анализу, проти-
вопоставляя его обычному формально-грамматическому
анализу текста. В советском языкознании психологиче-
ские методы имеют второстепенное значение, поскольку
язык для нас — прежде всего орудие общения, т. е. на
первый план выдвигается его социальная природа. Од-
нако если вчитаться в обе эти работы, то становится яс-
ным, что применяемый в них метод можно назвать пси-
хологическим только в очень широком и неопределенном
смысле слова, а на самом деле анализ текстов ведется
здесь чисто семантически с учетом их смысловой ситуа-
ции. Оба автора находят в каждом условном предложе-
нии различного рода оттенки, и оттенки эти обладают у
них самой разнообразной степенью интенсивности. Поэ-
тому Д. Табаковиц различает «обычное» (usuelle) и
«случайное» (occasionale) значение условного периода.
Условность часто понимается как пожелание, как по-
буждение, как вопрос, как простое повествование. Этот
автор очень удачно критикует старую, чисто формали-
стическую работу Л. Ланге 11 * * * 15.

Другой же автор, используя огромное собрание тек-

11 Па большое разнообразие в сочетаниях протасиса и аподо-

сиса, выходящее за пределы традиционной схемы, указывает

Г. А. Сопкина в статье «Грамматическое выражение категории ус-
ловности и одах Горация» («Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина»,

1954, т. 83, стр. 19—35).

15 L. Lange. Der homerische Gebrauchder PartikeUil—II. Leip-
zig, 1872—1873 (Abhandl. 16 phil. hist. Classe 6 der Konigl. Sachs.
Ges. dor Wissenschaft. Leipzig, 1874).
Стов Р. Смита 16, интерпретирует их совершенно заново
в связи со своей новой, «психологической» точкой зрения.

В качестве примера из этих богатых и интересных
исследований мы указали бы на те их материалы, кото-
рые относятся к употреблению отрицательного условно-
го периода. Д. Табаковиц (22—35 стр.) подвергает ост-
рейшей критике многочисленные теории, на основе ко-
торых объясняется разница в употреблении греческих
отрицательных частиц оо иСрл} в условном предложе-
нии. Положительные выводы самого Д. Табаковица не
идут очень далеко и ограничиваются указаниями на мет-
рико-ритмические особенности гомеровского стиха. За-
то Б. Коппере (34—48 стр.), также критикуя множество
подобного рода формально-грамматических теорий, при-
ходит к выводу, который ей представляется единственно
правильным и который дает возможность гораздо глуб-
же и тоньше разбираться в соответствующих греческих
текстах. А именно, для этой исследовательницы важна
содержательная сторона отрицания, включая всю его
логическую ценность, эмоциональную нагрузку и воле-
вой смысл. Она утверждает, что отрицание в живой ре-
чи всегда связано с тем или другим умственным жестом,
который часто сопровождается и физическим жестом,
так что отрицание вначале только и могло быть одним
жестом. Когда грек говорил свое рл?, он, видимо, делал
жест руками, отводящий от себя что-нибудь нежелае-
мое, как бы отмахиваясь от него. Когда же он произно-
сил оо, то для этого ему было достаточно отрицательно-
го кивка головой. По мнению Б. Коппере, лучше всего
можно было бы судить о значении греческих отрицаний,
если бы мы могли слышать живую речь древнего грека
и видеть его самого. В данном случае автор близко под-
ходит к тому, что мы теперь называем интонацией. Бла-
годаря этому методу Б. Коппере удается установить
множество интереснейших тонкостей в отрицательном
условном периоде греческого и других языков, анализ
чего потребовал бы от нас специального исследования.

В настоящее время в языкознании действительно
весьма обострились проблемы смыслового анализа, в ча-
стности проблемы интонаций и контекста. Выяснилось,
что в смысловом отношении интонация может играть са-

16 R. Н. Smit h. Theory of conditional sentences in Greek and
Latin. London, 1894.
мую разнообразную роль и, в частности, выражать са-
мые различные оттенки. Кроме того, с того времени, ког-
да писали Ф. Е. Корш и С. И. Соболевский, языкозна-
ние ушло далеко вперед, и иной раз простые вопросы
грамматики, лексики или фонетики приобретают необы-
чайную сложность. Так, например, очень усложнилась
семантика отдельных союзов; и хотя в старых грамма-
тиках иной раз и говорилось о приближении условного
если к временному когда или причинному потому что, в
настоящее время это семантическое заострение выступа-
ет на первый план. Само отношение между главными и
придаточными предложениями тоже потеряло свой
прежний простой и абстрактный смысл. А. М. Пешков-
ский, исследуя синтаксис сложного предложения, об-
ратил внимание на такие случаи, в отношении которых,
как он говорил, «... решить, что чему подчиняется, не-
возможно» |7. Сама придаточность тоже потеряла свой
простой смысл, растворилась в дальнейшей истории и
часто становится неотличимой от простого паратаксиса.
Конечно, филолог-классик со многим из всего сказанно-
го знаком очень давно. Уже у Гомера мы иной раз не
знаем, считать ли данное слово местоимением или сою-
зом придаточного предложения. Тем не менее все проб-
лемы такого рода сейчас чрезвычайно обострились, и
простое описание явлений потеряло свой смысл.

Акад. В. В. Виноградов, учитывая всю сложность
современного развития синтаксиса, пишет: «Многооб-
разие форм и способов выражения предикативности,
разные виды сочетания и переплетения синтаксических
категорий времени и модальности, широкие возможно-
сти выражения отношения говорящего лица к действи-
тельности посредством интонаций, модальной окраски,
осуществляемое посредством тех же интонаций эмоцио-
нально-волевое воздействие говорящего на слушателя
и эмоционально-волевая реакция его на те или иные
факты, явления действительности — все это обнаружи-
вается в разнообразии конкретно-языковьих форм (или ти-
пов) предложений современного русского языка» |8. Нам

17	А. М. П е ш к о в с к и й. Русский синтаксис в научном освеще-
нии. М„ 1938, стр. 416.

18	В. В. Вино гр а дов. Основные вопросы синтаксиса предло-
жения. Сб. «Вопросы грамматического строя». Изд-во АН СССР,
М., 1955, стр. 408.
кажется, что это рассуждение В. В. Виноградова отно-
сится не только к русскому языку, но и ко всякому дру-
гому и, конечно, к древним языкам. Мы не хотим ска-
зать, что все эти логические или эмоциональные сложно-
сти синтаксиса не учитываются нами, теперешними пре-
подавателями классических языков, или не учитывались
нашими учителями. Однако при построении современ-
ной классической филологии одной из важнейших за-
дач является изучение не только формально-граммати-
ческих категорий языка, но и семантики каждой язы-
ковой единицы. Живая речь настолько богата и разнооб-
разна, она зависит от настроения человека, его интона-
ции, каждой конкретной ситуации, что не укладывается
иной раз в привычные, установленные схемы и выходит
за пределы чисто формального определения. Семантиче-
ское многообразие и подвижность живой речи особенно
очевидны в бытовой комедии, фиксирующей отдельные
моменты человеческих отношений. Поэтому мы решили
обратиться к синтаксису сложного предложения в ново-
открытой комедии «Дискол» крупнейшего эллинистиче-
ского драматурга Менандра (IV—III вв. до н. э.). На
первых порах мы обратились к условным предложениям,
которые по своему количеству намного превосходят все
другие виды сложных предложений в данной комедии.

К сожалению, современный исследователь греческих
и латинских текстов поставлен в весьма затруднитель-
ное положение ввиду того, что указанные сложные проб-
лемы синтаксиса в классической филологии разработа-
ны еще очень мало 1Э.

В своей статье из всей огромной сложности синтак-
сиса и семантических проблем мы хотели бы коснуться
только одного вопроса, а именно вопроса о взаимоотно-
шении формально-грамматической и семантической сто-

19 Это подтверждается и тем. что в крупнейшей современной
исторической грамматике греческого языка Э. Швицера на условные
предложения отводится только 6 страниц (682—688), а весь син-
таксис сложного предложения занимает 64 страницы (634—697).
При этом классификация Швицера самая традиционная (реальный
период, эвентуальный, потенциальный, ирреальный), хотя сам Шви-
иер говорит, что в сочетаниях протасиса и аподосиса наблюдается
большая свобода, так как язык богаче, чем схемы и нормы. См.
Е. S с h w у z е г. Griechische Grammatik, Bd. II. Miinchen, 1950.
рон синтаксиса условных предложений. Кроме того, нам
хотелось бы, чтобы из наших простых наблюдений чита-
тель мог сделать выводы и педагогического характе-
ра 20.

По нашим подсчетам всего в комедии «Дискол» 37
условных предложений с союзом si . По формально-
грамматическим признакам их можно распределить сле-
дующим образом, исходя из известной классификации
условных предложений по типам протасиса и соответст-
венного ему аподосиса. Традиционная общепринятая
классификация Кюнера, как мы уже говорили, насчиты-
вает примерно 15 основных типов.

При внимательном изучении текста комедии «Дис-
кол» 21 выясняется, что в ней имеется только 4 основных
типа условных предложений с несколькими подразделе-
ниями, в общей сложности увеличивающими количество
типов до 7.

Так, мы находим 10 предложений (198, 284, 303, 313,
315, 384—389, 517—518, 733, 781, 798—800) с протаси-
сом, выраженным через ei с indie, всех времен при ус-
ловии фактически-наличного действия, и с аподосисом,
выраженным через indie, всех времен или imperat.
3 предложения при том же протасисе имеют в аподосисе
opt. исторического времени, который обычно ставится
здесь при выражении желания (309—313, 390, 600).

В данной комедии имеется 11 предложений (175—
177, 195, 205, 243—245, 356, 463, 482—484, 664, 729—731,
780, 960—963), у которых протасис выражен через ecev
или av с coni, всех времен при ожидаемом осуществле-
нии действия, обусловленного особыми обстоятельства-
ми, аподосис же через indie, главного времени или
imperat. С этим же протасисом встречается один раз

20 В своей работе мы берем только условные предложения, вы-
раженные союзом si , и не берем никаких других предложений, в
которых условие выражено бессоюзпо, причастиями или какими-ни-
будь другими средствами.

21 Мы работали по изданию Menandros Dyskolos, herausgeg. v.,
H. I. Mette, Gottingen, 1960, учитывая также следующие издания:
Papyrus Bodmer IV. Menandre. Le Dyscolos, publ. par. V. Martin, Co-
logny—Geneve, 1958. Menander Dyscolos critic, ed. by J. Bingen, Lei-
den, 1960. Menandro Dyskolos testo e trad, a cura de C. Diano, Pa-
dova, 1960. Menandri Dyscolus, res. H. Lloyd.-Jones, Oxonii, I960,
которые, в случае необходимости при ссылках кратко обозначены
Ma. Bi. Di. L. — J.
аподосис, выраженный через opt. исторического време-
ни с av. Во всех 12 случаях siv или а* употребляется
в так называемом футуральном значении, почти равно-
значном с indie, fut., но по сути дела отличающемся от
фактического действия определенной обусловлен-
ностью, эвентуальностыо. axv с coni, praes. или аог. в
протасисе и с indie, всех главных времен в аподосисе
при обобщенном, или повторяющемся понимании дей-
ствия встречается 8 раз (169—170, 174, 280—283, 394—
396, 397, 407, 495—497, 808). Находим мы также
2 условных предложения, у которых в протасисе стоит
г;- с opt. произвольного допущения в настоящем или
будущем, а в аподосисе opt. с div при условии чистной
возможности и неполной очевидности действия (367—
370, 576—579).

Наконец, есть еще 2 условных предложения, прота-
сис которых выражен через si с indie, исторического вре-
мени, а аподосис — через indie, исторического времени
с div , т. е. здесь мы имеем типичный ирреальный период
условного предложения (743—745, 839).

Теперь условные предложения в комедии «Дискол»
нам предстоит рассмотреть в контексте, учитывая их
интонационные оттенки, конкретную ситуацию и даже
настроения героев комедии, т. е. со стороны семантиче.-
ской. Мы рассмотрим случаи наиболее примечательные",
хотя, как это видно из дальнейшего, все предложения,
за исключением 2—3, будут носить характер той исклю-
чительности, которая уже переходит в определенный
метод и вполне логическую закономерность.

Рассмотрим тип условных предложений, в протасисе
которых стоит el с indie, всех времен при условии фак-
тически наличного действия. Формально здесь протасис
и аподосис вполне соответствуют друг другу, но по
существу каждое из этих предложений выражает
гораздо больше, чем намечено в данном типе. Девушка,
дочь Кнемона, пугливая и робкая, застает в гроте нимф,
куда она пришла за водой, незнакомых ей людей.
В ст. 198 она говорит: otia/uvopai uiv si tiveg B6o('j)c ’a—
[p.a e>?o? evo/keiv] — «Но я стыжусь мешать, если
кто-нибудь внутри совершает жертвоприношение». Здесь
стоит в протасисе si с indie, praes act. По сути дела мы
вполне можем здесь ожидать постановку временного
союза «когда» (5те) или любого причинного (oti, d>p),
поскольку девушка совершенно уверена, что в гроте
находятся люди. Когда они там находятся, или даже
лучше — так как они там находятся, ей неудобно им
мешать. Однако робкая и пугливая по натуре, она
вставляет в свою речь осторожное если.

Горгий, сводный брат девушки, труженик, гордый
своей бедностью, говорит богатому юноше Сострату
В ст. 284 сл. и.т,т’ el <лр6Вр* гйтзорен;. -ricTeue тобтш, [XTjTe
twv ттш/Л'? irak'.v 7j}iwv y.atacpp6>ei — «Но и ты сам, если ты
очень богат, не верь этому и не презирай в свою
очередь нас, — нищих». Здесь, во-первых, скорее
мыслится уступление, чем условие («хотя ты очень
богат, но не презирай нас»); во-вторых, ожидание
(«если бы ты был очень богат, то и тогда не презирай
нас»); в-третьих, допущение («допустим, если ты очень
богат, то все равно не презирай нас»). Однако вся эта
гамма ощущений выражена Горгием в кратком s:- с
indie, praes. act., потому что человек он простой, не
очень образованный, живет трудно, ему не до разгово-
ров с Состратом, работа не ждет. Для него главное —
выразить факт, и он его выражает кратко и грубовато,
оставляя в стороне более тонкое и изощренное развитие
мысли.

. Тот же Горгий в ст. 315 говорит Сострату: akk’ el ti
хадш ~о~>	афойрбтгро? slpvfza,	тойто ХогсеИф o’stl22.

— «Но если я что-либо сказал тебе лишнее, пусть
это тебя не огорчает». Горгий не знает, как вести
себя с городским человеком, он хочет быть с ним друже-
любным, боится его обидеть, но вместе с тем сомневает-
ся, что сказал что-то лишнее. В тоне Горгия собственно
чувствуется допущение, предположение. Но он говорит
попросту, сводя свое сомнение к простому факту; он по
скромности готов признать факт обиды, готов считать
себя виновным. Менандр в данном случае и ставит с
ind. perf. act. В свою очередь влюбленный Сострат,
которого уличает в ухаживании за сестрой Горгий, тоже
признается в ст. 303 ei юЗГо аВ1хт;р. [з. тайта]23 а’тфЯхтр/
loco;24. — «Если это преступление, то я преступник». Его
прямота, выраженная через фактическое si и подразу-
меваемое ёо-tlv, обусловлена совсем не теми обстоя-

22 Ma. im.

23 Вг

24 L.—J. aSixijg' [sipi;x[ ag.
тельствами, что у Горгия. Он не верит, что любовь — это
преступление. Как вежливый и образованный человек,
он готов допустить, что поступает нехорошо. Но Сострат
влюбился с первого взгляда, он пылок и горяч. Поэто-
му-то, отбросив осторожное допущение, он готов считать
свою влюбленность фактическим преступлением, лишь
бы снискать расположение бедняка-моралиста Горгия.

Сострат является нам и в другой ситуации. Он готов
с мотыгой в руке работать на поле, чтобы завоевать
свою возлюбленную. Когда Горгий рассказывает ему о
воспитании девушки, он приходит в восторг (384—389):
«Если (si [iTj девушка выросла не с женщинами (ёзто?
rt х6рт( те&рарргчт,) п не знает о плохих сторонах жизни, и
не воспитанная (3’.oa(f )рёмт() теткой и нянькой, а в
свободном духе отцом-крестьянином, ненавидящим
по своему характеру порок, как же не будет блаженст-
вом добиться ее». По существу Сострат рисует здесь
целую обобщенную концепцию воспитания скромной и
трудолюбивой девушки, и формально мы бы ожидали
здесь постановку eiv с coni, в итеративном смысле.
Однако влюбленный так занят чувствами к конкретной
девушке, что он довольствуется лишь констатацией еди-
ничного факта, т. е. si с indie, perf. Чтобы выразить
формально обобщение и абстракцию мысли, у Сострата,
переполненного чувствами, не хватает времени.

Объективная ситуация также мешает остряку и ци-
нику повару Сикону оформить свою мысль в виде
обобщения, когда Кнемон со злостью захлопывает перед
ним дверь (517 сл.): яла’ si афа^роря/ои; ёх тЛ Такео оьтсо;
ёто(р.(ос, yakezov apa f’’sot’iv poi. — «Если в этом месте она
(дверь) готова ударить в лоб, мне приходится
трудно». Ведь здесь настоящий афоризм попавшего в
жестокую переделку Сикона, но именно это обстоятель-
ство не дает формального права на постановку ёях с
coni, и Сикон довольствуется обычной фактической кон-
статацией, хотя чувства и мысли его выходят за рамки
единичного факта. Здесь можно было бы ожидать ёяч
с coni, в футуральном смысле слова, если обратить
внимание на фактическую ситуацию, в которую попал
Сикон. Тем не менее здесь стоит si с ind. fut. В ст. 733
Кнемон, едва вытащенный из колодца, говорит:	si

fap xal сфбор’ Dfiaivetv®5 (ёуш) (8охй) auxog о и Buviqoop.’

25 Bi. L.—J, 6fca(v’Qt|i. Di. oyiav eyw.
eupsiv . — «Если я, окажется, как следует выздоровлю,
я сам не смогу выбрать (жениха для дочери)». В тоне
Кнемона слышится опасение, что он не выздоровеет,
допущение и возможность выздоровления при счастли-
вых обстоятельствах. Но вместе с тем про себя он знает,
что будет жить, и эта подсознательная уверенность не-
сокрушимого старика заставляет Менандра поставить
твордое её с ind. вместо неуверенного ёа? с coni, или si
с opt.

Сострат поучает своего богатого отца, говоря
(798—800): si u-ev fap oia&a -сайта irapajisvoD'na aoi ei? т:а-
>та tod xpovoD <p’j).a;Ts pijSsvl todtod ргтаЗсооо?.— «Если ты
знаешь, что эти деньги останутся у тебя навсегда, бе-
реги их и никому не давай». По сути дела Со-
страт читает отцу мораль и даже доходит в своей
мысли до важного обобщения, напоминая богачу, что
богатство может и не быть вечным. Однако Сострат
должен устроить свою судьбу и судьбу Горгия, он
взволнован, не знает, как убедить отца. Поэтому у
Менандра стоит здесь неё!'? с coni, или si с opt., а si с
ind. perfect., указывающие на то, что обобщение здесь
воплощается в единичном факте, в конкретной лич-
ности, которую надо переубедить, т. е. в отце Сост-
рата.

На этих примерах видно, что внутренняя наполнен-
ность условных предложений данного типа гораздо
шире и разностороннее их внешнего грамматического
оформления. Здесь мы чаще сталкиваемся с прямотой
утверждения за отсутствием тонкостей именно благо-
даря объективной ситуации, в которую попадают герои
комедии. Им некогда собраться с мыслями, некогда
выразить их в форме адекватной разнообразию и глу-
бине их чувств. Обстоятельства заставляют их говорить
прямо и торопливо. Герои комедии видят в данном
случае конкретные факты, от которых им некогда и
трудно абстрагироваться. Их чувства и мысли подчи-
нены обстоятельствам жизни и как бы сглаживают их
внешне, делают более простыми и схематичными.

Рассмотрим условные предложения так называемо-
го футурального вида, протасис которых выражен через
ёа? с coni, во всех временах, аподосис же — через indie,
главных времен.

Разгневанный Кнемон издевательски говорит (176—
177): za'i ftwxov о'.х&йоц^оатг (s) d>26 e^v^s vouv, |id/Aov 8e
ooveBp'.ov.— «Если у вас есть голова на плечах, вы еде--
лаете скамейку, а лучше даже место для собрания». Кне-
мон ненавидит людей, он груб с ними и, конечно, мы бы
ожидали здесь постановки ei с indie, fut., так как Кне-
мон должен быть уверен в человеческой глупости. Однако
какая-то неуверенность и нерешительность проглядывают
в этом диком человеке. И эта неуверенность выражена
через &iv с coni., что позволяет ожидать Кнемону от
пришельцев чего угодно, может быть, и резкого отпора
с их стороны.

Нерешительность и неуверенность, желание увер-
нуться от логического следования событий чувствуются
в словах дочери Кнемона (195) по поводу Симихи:
eav 8г (тоу) тоото alo&Tp*, azoAsi хях [Л;] zavo itattov ezsivrjv. —
«Если он это узнает, он изобьет ее до смерти» 27, а так-
же в ст. 205, когда она говорит о себе самой: ezeixa
zkvj-p.; [Хтр|>] op’ (s) av28 ps хатюХаР?; !5ja>. — «Он побьет
меня, если застанет меня наружи».

Девушка знает, что так оно и будет: отец изобьет и
служанку и дочь, иного от него нечего ожидать, и по-
этому в этих предложениях можно было бы поставить
логически si с indie, fut. Но девушка ищет какую-
нибудь лазейку, ей не хочется попасться под руку отца,
она в глубине души надеется избежать его гнева. Она
не уверена в своей собственной логике. А вдруг и об-
стоятельства изменятся? Вот это желание уйти от логи-
чески развертывающегося действия и положиться на
волю случая прекрасно выражено через eav с coni.,
которое никак нельзя отождествлять с ei + indie, fut.,
как это часто делала школьная грамматическая тради-
ция.

По сути дела вполне логичное и фактическое усло-
вие ожидается в утверждении Горгия, ст. 356: ое
8’ [{яД <z'|'ovt'] (dv)’i8-q ayoAijv тгхлрйхта те, ойб’, optov av
е£гта:. — «Если он тебя увидит праздным, в доволь-
стве, даже один твой вид будет для него невыносим». Эти
слова Горгий обращает к влюбленному Сострату. Горгий
знает твердо, что Кнемон возненавидит богатого горо-
жанина, и вся логика их отношений требует постановки

2fl Bi. eav.

27 Bi. xdx [toxa S/J Di. xax [a>g	Me. = L.—J.

28 Bi. sav.Me. — L. — J. — Di.
el c indie, fut. Однако Горгий возлагает надежду на
какой-нибудь счастливый случай. Поэтому у Менандра
здесь стоит гы с coni, в футуральном смысле.

Кнемон, возмущенный приставаниями повара Си-
кона, кричит, ст. 482—484:av 7j|iiov zpootovta &бра
T'.va—, ы pi] Trial -tote sv -tffi toTtw -napdtGS'.ypa -w.-faw, vopiCeft'
eva tivi 6{o}?d'> pe -cm -oXi.div. — «Если я не поймаю его
у моей двери и не накажу на пример всей округе,
считайте, что я такой же простак, как и все». Кнемон
говорит очень уверенно, и можно ожидать, что
он действительно накажет наглеца. Однако не-
уверенность жизненной ситуации заставляет его
здесь употребить ёал с coni., что отнюдь не передает
его внутренней твердости и ненависти к людям.

После своего спасения Кнемон, обращаясь к Горгию,
говорит (ст. 729—732): psipaxiov, edv a-o&avro vuv otpai
os, xat xaxwc eyco dv ts itsp’.w (-t)29 >uv, -ooupai a' cilcu
a-r’sytO'? Wj-yivco itavta aau-rou voptaov slvac.. —«Если я умру —
я думаю это и чувствую себя плохо, — или если я избегну
смерти, я усыновлю тебя и считай, что все мое — твое».

Кнемон хорошо знает, что он не умрет и все опас-
ности позади, но неуверенность в сюжетных поворотах
заставляет Менандра ставить здесь гы с coni, в футу-
ральном смысле.

Богач Каллипид заявляет (ст. 789 сл.): vsu> yipo;
рёЗосю? оито; Itvstai, ёа> о1.’ sooj-ta тобто	trosrv. —

«Моему сыну представляется возможность прочного
брака, если он уверен, что делает это по любви». Отец
знает, что сын женится по любви на бедной девушке, но
сам-то он ни во что не верит, и поэтому у Менандра
здесь стоит более осторожное sdv с coni, выражающее
неуверенность даже в самых очевидных вещах.

Гета и Сикон предупреждают Кнемона (ст. 960—963):
«рбАзгтте o"Q asautov, ш; edv os itapaxivoov-td -tt, kdficopsv ao-ttc,
ci5s pstpico;, ?a&’ 6-tt, /fxrjaops&d ooi -to -tr(vixa. — «Берегись,
как бы мы с тобой жестоко не расправились, если
ты вновь пойдешь наперекор». Оба приятеля пре-
красно знают, что от упрямого Кнемона можно чего
угодно ожидать, что он может быть и пойдет наперекор,
но случайностями полна жизнь, и Менандр ставит осто-

29 L.—J. stsft (о<о9-) й.
рожное sax с coni., хотя по существу мы видим здесь
утверждение факта.

Полная неуверенность звучит и в словах обращения
к Сострату (cl 3G7—370): si тэ/oi yip тоэт’ 1ошх, ioto; ax
OTropsivs’s xai irapa sou т.ха Aoyov. хсрлза<; аитоор*(6х eixai тш
pi<o -ат|Та. — «Если он увидит это, может быть, он
позволит заговорить тебя, считая, что ты бедняк и
зарабатываешь сам на жизнь». Здесь вполне мож-
но было бы поставить sax с coni, для выраже-
ния ожидания, и даже, может быть, si с indie,
fut. Однако у Менандра стоит si с opt., указывающий
на то, что Дав и не ожидает хорошего исхода, а только
едва-едва приходит к неясному допущению. Ситуация
такова, что вряд ли можно ожидать чего-нибудь хоро-
шего от Кнемона.

Таким образом, в этом типе условных предложений,
где по существу можно было бы ставить si с ind., вы-
ражающим фактическое действие в будущем времени,
всюду стоит Hv с coni, как символ полной нерешитель-
ности и неуверенности. Речь героев несет на себе печать
субъективной неуверенности; создается впечатление, что
персонажи пьесы чего-то ожидают и надеются на слу-
чайное стечение обстоятельств, а не связывают твердо
условие и следствие, для чего понадобилось бы si с ind.
fut.

Перейдем к условным предложениям, в протасисе
которых стоит six с coni, при обобщенном или итера-
тивном значении, а в аподосисе — indie, главных вре-
мен.

Кнемон, возмущенный тем, что ему не дают покоя,
со злостью и надрывом заявляет в ст. 169 сл. ep^pia; обх
eatix обогрей тчугТх, обо’ i.v d.Traygaa&ai то; ётг’.ЭорЛх ~‘Уу7'. —
«Нельзя нигде добиться уединения, даже если кто-
либо захочет повеситься». Здесь, конечно, мыслится
какое-то допущение, правда, чересчур необычное: «до-
пустим, что...». Однако Менандр не ставит si с opt., а
выражает это допущение через обобщенно-итеративный
six с coni., так как Кнемон имеет в виду, во-первых,
себя, а потом уже и всякого, кто хотел бы повеситься.
И в этом обобщении вырисовывается угрюмый характер
Кнемона, его трбко;, который свою озлобленность пере-
носит на других, считая их такими же человеконенавист-
никами.
В ст. 174 сл. Кнемон, наставляя Сострата, говорит:
кро; та; spa; Пира;, ёач iosTv—-(ча ро9Ат]а&е. сичтаттеайг. —
«У, моих дверей, если вы кого-нибудь хотите видеть, де-
лайте все, как должно». Кнемон, считая всех проходим-
цами и негодяями, единичный случай (приход Состра-
та) принимает за какое-то всеобщее бедствие. Поэтому
здесь, естественно, стоит ёач в обобщенном значении
и через это обобщение рисуется характер самого Кнемо-
на, Для которого всякая мелочь оборачивается непомер-
но разросшимся явлением.

Горгий со своей стороны поучает Сострата, воздавая
хвалу бедняку (ст. 280—283): -cot; 8г гчВгш;, zpdf:obGiv, ач
рТ|8г> хахоч icotwaiv апороич-се;, (ргршлч В’ гиугчй; -соч Baitiov’—
si; zuT'.v тот* sA&ov-ca; урочш QeA-ciov’ eivat psptoa тооооохаТч
THa- — «Беднякам, если они затрудняются делать зло
и несут с достоинством свой жребий, позволено верить
в лучшую долю».

Здесь обобщение доходит до степени афоризма, на-
стоящей сентенции, в которой вырисовывается характер
бедного, но благородного человека.

Раб Гета прекрасно понимает характер матери Со-
страта, когда изображает ее в ст. 407—409:	sa> iovj

yap ev'iTOiov tov Ilava точ ira’.avtoi, тобтю BaBto-iasr)
oid, от»., дбаочте; su9u;. — «Если она увидит во сне Пана
из Пеонии, знай, что мы должны отправляться в путь,
принося жертвы». Здесь повторяемость действия дохо-
дит до устойчивости, выражающей основу характера
взбалмошной и праздной женщины.

Повар Сикон, прекрасно разбираясь в людях, гово-
рит о своем умении обращаться с ними (стр. 495—
497):ач -сшч 8ia u.saot>, ttjv З’ебугу?] exakeaa Upsiav, ач Огр-
аттсвч ti; zakw ^satutov.— «Если мне открывает женщи-
на средних лет, я ее называю «почтенная госпожа»,
если какой-нибудь слуга — «любезнейший». В этом пов-
торяющемся всякий раз действии прекрасно выражен
характер самого говорящего. Сикон рассказывает в усло-
вных предложениях с sax с coni, о привычках своей
овцы,^возводя их к общей основе ее характера, ст. 394—
395. ач рёч aipopsvo; сргосо ргтёюроч, syecat ей acopact йа.Хло
/.раот,;. — «Если я ее несу на руках, она держит в зубах
какую-нибудь фиговую ветку». Ст. 397: eax 8’acpxi
Tt?; о» ттроёруата'., xoivavtiox o’ax'qys30. — «Если опустить

30 Bi. уёуоче = L. — J. Di. 8^ y’ ayov.
ее на землю, она не идет вперед, а, наоборот, бежит на-
зад». Здесь не только повторение, но и обобщение, выра-
женное 3-м лицом: «Кто бы ни опустил ее на землю».

Сострат, попавший под влияние морального и спра-
ведливого Горгия, в свою очередь наставляет отца
(стр. 808 СЛ.) :тои*о -[араВачатбу ёзтс, zav т.о~е ZTaicas ez-
ei&sv ёатас тя>ко тоито ooi rexXiv,— «И если когда-либо счастье
от тебя отвернется, ты получишь то же самое, что ты
делал другим». Хотя Сострат разговаривает с отцом, но
он видит не только его одного (иначе, здесь стоял бы
si с ind. fut. или sav с coni, в футуральном значе-
нии), а вообще людей такого же характера, поэтому
условное предложение вырастает до обобщенного типа.

Такое же обобщение, но очень значительное по свое-
му размаху, находим мы в торжественных словах пре-
терпевшего много бед Кнемона (ст. 743—745): ei кер
suvoi31, ка'/тг; T,aav, dots та BixaatTjp'.a -r]v av oi>$' абтох
актрру sis та 8гаи.шт^р1а ооте кблерю; тр, eycov o'av и.гтр1а
ёхаато? т)-|-ака. — «Если бы все были благоразумными, не
было бы судов, и люди не сажали бы друг друга в тюрь-
мы, не было бы войньь, и каждый довольствовался бы
скромной долей». Здесь по существу самое настоящее
обобщение, и даже сентенция. Однако выражено это
предложение через si с ind исторического времени, так как
эта обобщенность мыслится вполне ирреальной. Таким
образом, здесь как бы объединяются два разных типа
условных предложений. И в этом тоже проявление ха-
рактера Кнемона с его неверием в лучшую долю.

Итак, в этом типе условных предложений формаль-
ное выражение целиком зависит от смысла, от попыток
героев прийти к каким-то обобщениям в минуту разду-
мья. То это Сикон бредет один со своей овцой и размы-
шляет наедине, то его наводят на мысли злоключения
целого дня неудач, то Кнемон, после всех потрясений,
пытается осмыслить окружающее, которое вначале каза-
лось ему только нагромождением назойливых повторе-
ний, то Сострат, пытаясь возбудить лучшие чувства от-
ца, раскрывает перед ним превратности жизни, то маль-
чик, раб Гета, видит в своей госпоже бесцельное мета-
ние из стороны в сторону. Если в первом типе наших
предложений ситуация комедии мешала человеку тща-

31 Bi. [ei... ] ct. L —J. si-cctoot] oc. Di. e"y’Spoi] ct.
тельно оформить его речь: так как он -спешил, волно-
вался, находился в расстроенных чувствах, то здесь, нао-
борот, ситуация комедии позволяет подметить черты ха-
рактера персонажей и проявить им свои устойчивые чер-
ты, обобщить их в осознанно оформленной речи. Если
учесть постоянную неуверенность героев комедии в жиз-
ненных обстоятельствах и их попытки (во втором типе
условных предложений) как-нибудь обойти логику жиз-
ни в надежде на чистую случайность, то вполне понятна
трудность четкой фиксации мысли в их речи.

В условных предложениях «Дискола» прекрасно вы-
ражен дух бытовой реалистической комедии, зависи-
мость ее героя от случая, его неуверенность в жизни,
раскрытие его характера в зависимости от конкретной
ситуации определенного момента.

Весьма интересные семантические наблюдения мож-
но сделать и при изучении других типов придаточных
предложений разбираемой комедии, но об этом мы
предполагаем сказать в другой статье.
и. м.
НАХОВ

КИНИКИ ПРОТИВ ПЛАТОНА

(К истории борьбы материализма
и идеализма в античности)

В основе марксистского изучения античной филосо-
фии лежит ленинская мысль о борьбе линии Демокрита
и линии Платона ’. Исходя из этого, авторы академиче-
ской «Исторсч философии» справедливо замечают: «Ос-
новным содержанием развития философии в древней
Греции была борьба между материализмом и идеализ-
мом» 1 2. Дальнейший анализ учения основных философ-
ских школ древности доказывает справедливость этого
положения. Однако не все факты поучительной идейной
борьбы в античности освещаются так обстоятельно, как
они того заслуживают. Бегло касаясь идей кинической
школы, авторы «Истории философии» несколько непо-
следовательно указывают: «Киническая школа, основан-
ная Антисфеном, выступила против идеализма Платона,
в чем у нее проявилась некоторая (?!) материалистиче-
ская тенденция» 3. За обидной лаконичностью такой ин-
формации скрывается одна из увлекательнейших и зна-
чительных страниц истории материализма.

Хотя факт выступления киников против теории идей
известен с незапамятных времен и уже сам по себе го-
ворит о многом, однако все, что с ним связано, в отече-
ственной историко-философской литературе освещено
слабо4 * * 7. Что же касается буржуазной истории филосо-
фии, то там материалистическое и демократическое уче-
ние киников нашло своих исследователей, но сознатель-
но или стихийно, особенно в новейшее время, оно под-

1 См. В. И. Л е н и и. Соч., т. 14, стр. 117.

2 «История философии», т. 1. Изд-во АН СССР, М., 1957,
стр. 74.

3 Там же, стр. 111.

4 Принципиальный взгляд на кинизм, а также на ряд теорети-
ческих проблем, связанных с историей античной философии, выска-

зан автором этих строк в приложении к его диссертации «Мировоз-

зрение Лукиана Самосатского». (1951 г.).

7 Вопросы филологии

97
ЬерГается фальсификации. Западная наука оказывается
не в силах определить истинное место кинизма в исто-
рии античной философии, традиционно включая его в
число «малых сократических школ» или вовсе лишая
звания философии. Для нее кинизм — некий «образ жиз-
ни» (way of life), имеющий лишь историко-культурное
значение 5.

В предлагаемой статье мы намерены остановиться
на борьбе киников с идеализмом Платона, но прежде
хотелось бы высказать несколько соображений об основ-
ной направленности учения киников и его месте среди
современных ему доктрин.

I

Среди советских историков философии утвердилось
мнение, что в борьбе филосефских партий античности в
конечном счете отразилась борьба «прогрессивной в тех
исторических условиях рабовладельческой демократии
и реакционной рабовладельческой аристократии»6. В
«Кратком очерке истории философии» сказано более ре-
шительно: «Философия в этих государствах (Древней
Греции и Риме.— И. Н.) является идеологией класса
рабовладельцев» 7.

Как нам кажется, не все безусловно верно в этом
общепринятом утверждении. Если его относить лишь к
основной массе философских школ, к главным философ-
ским течениям и господствующей идеологии, оно спра- 5 * 7

5 В большой статье Р. Гельма, подводящей итоги изучения ки-
низма в конце XIX и начале XX в., в качестве вывода преподносится
утверждение, что киническая философия «примыкает к сократизму,
но сужает круг его интересов и является только образом жизни...
Науке это учение ничего не могло дать» (Pauly—Wissowa Realen-
cyclopadie, 23. HB. Stuttgart, 1914, SS. 22, 50). Некритически воспри-
нял эту точку зрения автор статьи «Киники» во 2-м томе «Философ-
ской энциклопедии» (М., 1962). Основанием для нее служит одно
лишь замечание древнего доксографа Диогена Лаэртского (VI, 103),
который явно противоречит себе, предварительно сообщив о боль-
шом количестве теоретических трудов Аитисфена, Диогена и других
киников.

8 «История философии», т. 1, стр. 74.

7 «Краткий очерк истории философии». Изд-во АН СССР, М„
1960, стр. 44. Ср. И. А. Д ы н н и к. Очерк истории философии клас-
сической Греции. М., 1936, стр. 264: «Различные направления антич-
ной философии были лишь видоизменениями рабовладельческой
идеологии».
йедлйво, йо при анализе всей духовной жизни антично-
сти, на всех этапах ее развития нельзя сбрасывать со
счетов основной производящий класс рабовладельческого
общества — рабов, будто их вовсе не существовало, буд-
то они не мыслили, не боролись, как могли, за свои инте-
ресы, подчас открыто выступая под руководством герои-
ческих вождей. Борьбу идеализма и материализма в
философии, как и различных течений в других надстроеч-
ных явлениях, нельзя сводить к социальным конфликтам
лишь в среде одного господствующего класса. Такой
подход, игнорирующий существенные классовые антаго-
низмы, противоречит коренным положениям историче-
ского материализма. «Маркс впервые открыл великий
закон движения истории, закон, по которому всякая ис-
торическая борьба,— совершается ли она в политиче-
ской, религиозной, философской или какой-либо иной
идеологической области, в действительности является
более или менее ясным выражением борьбы обществен-
ных классов, а существование этих классов и вместе с
тем их столкновения между собой в свою очередь обу-
словливаются степенью развития их экономического по-
ложения, характером и способом производства»8. Не-
смотря на все фальсификаторские попытки современной
буржуазной историографии сконструировать рабовла-
дельческое общество без рабов, марксист не станет от-
рицать, что в античном способе производства определя-
ющими являются класс рабов и класс господ, что раз-
личие их интересов выливается в различные формы
классовой борьбы. Хотя на поверхности по преимущест-
ву проявлялись политические противоречия внутри клас-
са рабовладельцев, однако они не могли полностью зат-
мить борьбу рабов и рабовладельцев, принимавшую
разнообразные формы и проходившую с меньшей или
большей интенсивностью в зависимости от степени раз-
вития рабовладения и средств государственного подав-
ления. Протест рабов сопровождался их своеобразными
теоретическими выступлениями, обычно незрелыми,
превратными, утопическими в силу своей исторической
бесперспективности, а иногда даже объективно реакци-

8 Ф. Энгельс. Предисловие к 3-му немецкому изданию бро-
шюры Маркса «18-е брюмера Луи Бонапарта». См. К. Маркс.
18-е брюмера Луи Бонапарта. Госполитиздат, М., 1940, стр. 8.
онными (борьба с достижениями материальной культу-
ры, комфортом, призыв «назад к природе», к установ-
лению власти «рабских» царей, идея о загробном воз-
даянии и т. и.), ибо в любом незрелом стихийном народ-
ном движении находит отражение не только прогрессив-
ное в мировоззрении масс, но также их предрассудки и
заблуждения. В таких движениях причудливо перепле-
талось прогрессивное и реакционное (раннее христиан-
ство, революционные анабаптисты, гуситы, луддиты и
др.) при их общем исторически прогрессивном значении.

В процессе классовой борьбы, постигая собственные
интересы, совершенствуя свое классовое самосознание,
рабы вырабатывали элементы своей идеологии. Уже
давно находят их в первоначальном христианстве, обсле-
дована с этой точки зрения поздняя языческая религия,
обнаруживают их в памятниках фольклора (мифы, пос-
ловицы), в литературе (басни), в надписях (эпитафии)
и др.9. Таким образом, идеология рабов не есть нечто
неуловимое; вполне ощутимо она проявила себя в раз-
личных сферах общественного сознания древнего мира.
Почему же идеологию социальных низов ищут прежде
всего на задворках общественной мысли — на кладби-
щах или в такой важной, но иллюзорной области созна-
ния, как религия? 10. Нет принципиальной невозможно-
сти искать и найти ее среди философских учений.

Конечно, самый многочисленный и самый угнетенный
производительный класс античности — рабы, обладая
стихийным и аморфным, еще не вполне созревшим, но
достаточно определенным классовым самосознанием,
был не в состоянии создать стройное, последовательное
мировоззрение, «научную» или наукообразную идеоло-
гию, завершающуюся положительной философской си-
стемой. Рабы представляли колоссальную негативную
силу, в которой постоянно росли и крепли критические
и разрушительные тенденции по отношению ко всем
установлениям и завоеваниям рабовладельческой циви-
лизации, что иногда вступало в противоречие с обще-
человеческим прогрессом.

9 См. Е. М. Шта ер м а н. Мораль и религия угнетенных клас-
сов Римской империи. Изд-во АН СССР, М., 1961.

10 Ограниченность такого подхода, связанная со специфическим
характером указанных источников, очень убедительно критикуется
Б. Ф. Поршневым в его рецензии на книгу Е. М. Штаерман (ВДИ,
1963, JV® 1, стр. 88).
Мысли угнетенных направлены прежде всего против
угнетателей, поэтому лейтмотивом такого политически
«прямолинейно» мыслящего класса, как рабы, являет-
ся всепоглощающая ненависть к поработителям, преоб-
ладающая на всех фазах развития античности: среди ра-
бов «должна была еще сохраняться по большей части
живая, хотя по отношению к внешнему миру и бессиль-
ная ненависть против условий их жизни» н. Эта нена-
висть с особой силой прорывалась, конечно, во время
восстаний. Рабы не были в состоянии построить новое
общество на более справедливых основах. Подобно ре-
волюционным крестьянам эпохи феодализма, они не яв-
лялись носителями нового, исторически более прогрес-
сивного способа производства. У рабов как класса не
было будущего. Их историческая миссия заключалась в
революционном разрушении рабовладельческого строя
и в расчистке дороги для следующей формации, а не в
созидании принципиально нового общества, так как оно
было невозможно на этой же экономической базе. С
этой точки зрения, рабы были не в силах создать своей
позитивной философии. Даже в ходе классовой борьбы
они не могли выработать четкой программы, ясно ви-
деть перспективы и цели. Их идеалы были утопическими,
формы идеологии — знакомо привычные, вожделенные
политические порядки отдавали рутиной, ибо находи-
лись в прошлом, виделись как восстановление положе-
ния до порабощения, даже с «рабскими» царями,
и только в редких случаях рабы надеялись на «благоде-
яния» власть имущих.

Правда, социальные утопии рабов и трудящихся сво-
бодных зиждились на иных основах, чем рабовладель-
ческие утопии, они отрицали классовое деление и по-
стулировали труд для всех как благо, а не всеобщую
праздность. Часто в них проповедовался аскетизм, так
как вынужденное ограничение потребностей выдавалось
за основную добродетель, согласующуюся с природой.
Кроме того, в аскетизме беднота и рабы видели средст-
во стать независимыми и свободными от произвола ра-
бовладельцев. Показательно, что и при феодализме в
«коммунистических» утопиях, связанных с революцион- *

11 Ф. Энгельс. Бруно Бауэр и раннее христианство. В кн.:
К- Маркс н Ф. Энгельс. Соч., т. XV, стр. 607.
ными попытками низов, закономерно выдвигались в ка-
честве непременного условия аскетические нормы жиз-
ни, демонстрируя тем самым свою слабость и незре-
лость. «Аскетически суровый, спартанский коммунизм
(запрещавший всякое наслаждение жизнью) был пер-
вой формой проявления нового учения»,—-указывает
Энгельс, имея в виду социальные теории угнетенных
классов феодального общества 12.

Все эти черты определили круг идей, занимавших
мысли выразителей дум и чаяний порабощенного клас-
са. Выразить эти идеи могли не обязательно сами рабы
или влачившие жалкое существование свободные бедня-
ки, а лишь некоторые наиболее широко и прогрессивно
мыслящие представители имущих классов или отдель-
ные рабы и бедняки, по счастливой случайности попав-
шие в благоприятные условия. Но в этом случае и те, и
другие переставали быть рабами, а становились «идео-
логами», «теоретиками» своего класса.

Возможность перехода отдельных лиц из лагеря
«сильных мира» в лагерь «слабых» превращалась в дей-
ствительность лишь в периоды загнивания, разложения
старого общественного строя, когда зрели социальные
перевороты и происходила переоценка общепринятых
ценностей, житейских благ.

Господствующий класс в древности никогда не был
единым. В критические же для формации времена он
раскалывался настолько, что его беднейшая часть фак-
тически оказывалась ближе к рабским низам, чем к
имущим верхам. Уже Аристотель почти отождествляет
неимущих граждан, живших своим трудом, с рабами
(Политика, III, 1277вЗЗ—1278а34). В более поздние вре-
мена, в эпоху распада римской республики и империи,
рабы, основная масса вольноотпущенников и свободная
беднота, плебс очень часто выступали солидарно. Diffi-
cile dinosci potest liber homo a servo, — писал знамени-
тый римский юрист II в. н. э. Павел (Дигесты, VIII, 1,5).
Поэтому идеологи свободной бедноты объективно сти-
хийно, а иногда и сознательно отражали и выражали
мысли и чаяния всех угнетенных классов античного ми-
ра, включая рабов и вольноотпущенников (наиболее из-

12 Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. Госполитиздат, М., 1950, стр. 18.
вестный пример — проповедники первоначального хри-
стианства) .

В основной массе светской литературы классической
древности идеология рабов и бедноты или вовсе не от-
разилась или нашла лишь косвенные (подчас негатив-
ные) отклики. Непосредственные памятники этой идео-
логии (отдельные виды надписей, фольклор), само со-
бой разумеется, не содержат определенного учения, си-
стемы взглядов или философии — они отрывочны, под-
час крайне специфичны, разрозненны, диахроничны и
т. п.

Тем не менее, следы «низовой» идеологии можно
найти в произведениях официально признанных фило-
софских школ, особенно же среди небольших, нередко
гонимых и презираемых сект. Учитывая, что догматика
таких школ и сект зачастую вырабатывалась свободны-
ми, в условиях господства рабовладельческого строя,
нельзя не понять, что некоторые их теоретические поло-
жения оказывались противоречивыми и объективно вы-
годными не рабам, а их классовым недругам. К тому же
в истории нередко бывало, что одни и те же лозунги и
идеи использовались в интересах даже антагонистиче-
ских социальных слоев. Поэтому в кристально чистом,
так сказать сублимированном, виде философии рабов не
существовало. По мере усиления освободительных дви-
жений делались лишь попытки создать подобную фило-
софию. Естественно, положение такой философии долж-
но было быть незавидным, ее пропаганда — подавлять-
ся, вызывать насмешку и преследования со стороны «хо-
зяев жизни». В таких условиях ее идеям, при всей их
доступности, было трудно овладеть массами, объеди-
нить их, сделаться знаменем борьбы всех угнетенных,
хотя тех, кто проповедовал эти идеи, можно было видеть
в рядах восставших.

Идеология «страждущих и обремененных» не могла
вызвать к жизни множества философских школ, хотя
оппозиционное течение и имело различные оттенки на
разных этапах своего развития. В истории античной об-
щественной мысли можно зафиксировать единственный
случай, когда сравнительно широкое распространение
получили идеи философской школы, стихийно вобрав-
шей в себя протест как свободной угнетенной бедноты,
так и рабов. Речь идет о кинизме.
Нигилизм киников — одна из первых ласточек кри-
зиса и распада античных полисов, всей полисной идеоло-
гии и классической рабовладельческой цивилизации.
Возникнув на рубеже двух эпох — в конце V и начале
IV в. до н. э.,— киническая философия впитала в себя
и отразила противоречия поры крушения «классических»
полисных идеалов и морали, утраты веры в стабильность
старого мира. В этой философии, как в линзе, причудли-
во сконцентрировалось то, о чем думали обедневшие
мелкие собственники — свободные ремесленники и без-
земельные крестьяне, неполноправные метэки и незакон-
норожденные, люмпен-пролетарии, вольноотпущенники
и рабы, которые в эпоху кризиса по существу были не
так уж далеки друг от друга. В ней можно обнаружить
даже отголоски чаяний бесправных аттических женщин
(киники утверждали, что добродетель у мужчин и жен-
щин одна). Ее социальная база росла по мере прогрес-
сирующего разорения среднего и мелкого свободного
собственника, основы полисной устойчивости. В силу
исторической ограниченности и пестроты социального
состава учение киников страдало рядом противоречий.'
а на протяжении своей многовековой истории оно меня-
ло свой характер, то становясь более ригористичным и
радикальным, то смягчаясь и либерализируясь. Таким
образом, киническое движение не было единым и ста-
бильным как в хронологическом, так в социальном и
идейном отношении. На поздних этапах можно отме-.
тить некий общий комплекс популярных кинико-стоиче-
ских идей. В глазах современников и потомков киниче-
ское движение компрометировали шарлатаны и обман-
щики, охотно примыкавшие к нему в своекорыстных
целях. Подобное «попутничество» характерно для всей
философии эпохи упадка. Вспоминаются слова Ленина:
«Ни одно глубокое и могучее народное движение в ис-
тории не обходилось без грязной пены,— без присасы-
вающихся к неопытным новаторам авантюристов и жу-
ликов, хвастунов и горлопанов...» 13.

Непреходящее значение кинизма в том, что на про-
тяжении своего тысячелетнего существования в своей
главной тенденции он представлял крайне левое воинст-
вующее плебейско-демократическое и материалистичен

13 В. И. Л е н и .н. Соч., т. 27, стр. 233.
ское крыло в античной философии. Даже в буржуазной
науке мы можем найти определение кинизма как «фило-
софии греческого пролетариата» (Гёттлинг). Действен-
но-практический, активно отрицающий характер кини-
ческой философии связывал ее в большей степени с вос-
станиями и революционными движениями рабов, чем с
демократической фрондой. В этом ценность кинизма
для нас и здесь же коренится причина его многолетней
фальсификации буржуазной наукой, сводящей к нулю
его теоретическое значение.

В глазах буржуазных ученых кинизм всегда был и
оставался малоприметным и чуждым явлением в буй-
ном и гармоничном цветении «античного духа». О нем
предпочитали или вовсе не говорить или трактовали как
нечто несерьезное, случайное, анекдотическое и курьез-
ное. Такому толкованию задал тон Гегель, и оно почти
монопольно господствует и сейчас. Буржуазная историо-
графия остается верной самой себе, своим партийным
интересам. «Мистик-идеалист-спиритуалист Гегель (как
и всякая казенная поповско-идеалистическая философия
нашего времени) превозносит и жует мистику—идеализм
в истории философии, игнорируя и небрежно третируя
материализм» 14.

В конце 30-х и 40-х годах, да и после второй мировой
войны среди англо-американских ученых поднялся инте-
рес к кинизму и его основателям. Интерес этот не слу-
чаен. Как это ни странно на первый взгляд, он связан
с победным шествием по миру коммунистической идео-
логии. В Америке и Англии выходят в свет книги
Д. Дадли, Ф. Сейера, В. Тарна и других, посвященные
истории и отдельным проблемам кинической филосо-
фии 15. Авторы этих исследований искажают смысл и
значение кинических идей, отрывают их от исторической
почвы, фальсифицируют, а затем проводят кощунствен-
ные параллели между кинизмом и марксизмом и т. п.

К сожалению, некоторые положения буржуазной ис-
тории философии некритически восприняты и у нас. Пер-
воначально кинизм зародился как демократическая и
материалистическая реакция на аристократический иде-

14 В. И. Лени н. Соч., т. 38, стр. 277.

15 D. R. D u d 1 е у. A History of Cynicism. London, 1937; F. S ay-
c r. Diogenes of Sinope. A Study of Greek Cynicism. Baltimore, 1938;
F. Sayer. The greek Cynics. Baltimore, 1948 и др.
ализм Сократа и Платона (об этом говорит хотя бы
борьба Антисфена против теории идей), как плод разо-
чарования в чисто умозрительной, спекулятивной фило-
софии. Однако до сего времени, следуя обветшалой схе-
ме, даже советские историки античной философии безо-
говорочно включают киников в число «сократических
школ» только на том основании, что Антисфен был уче-
ником Сократа, хотя речь идет о двух непримиримо
враждебных лагерях в философии 16. Так, пожалуй, и
Маркса можно записать в гегельянцы.

Кинизм близко связан с непосредственными произ-
водителями материальных благ в Древней Греции. Этим,
между прочим, объясняется материалистический харак-
тер кинической философии. Конечно, между народной
идеологией и материализмом нет автоматической свя-
зи, но это вовсе не значит, что она (идеология) всегда,
выливается в религиозные или другие идеалистические
формы. Мировоззрение трудового народа в своей
глубокой основе стихийно-материалистично, так как
трудящийся всю свою жизнь имеет дело с миром
вещей, воспринимаемыми в их чувственной непосредст-
венности. Над этими вещами в процессе производитель-
ного труда он приобретает власть, изменяя их по своей
воле и замыслу. Конкретный труд, превративший обезь-
яну в человека, прежде всего научил его материализму.
Примитивность, стихийность и неразработанность кини-
ческого материализма в последнем счете связана с при-
митивностью рабского труда. Киников не увлекали фи-
зические проблемы, ибо они не представлялись им со-
циально острыми, актуальными, способными реально
облегчить их существующее положение. Отсюда мо-
ральные поиски, повышенный интерес к этическим проб-
лемам, свойственный, впрочем, всей античной филосо-
фии, начиная с конца V в. до н. э., когда под влиянием
начинающегося упадка она обращается к судьбе чело-
века в обществе.

16 О том, что н советские ученые рассматривают сократические
школы недифференцированно, свидетельствуют слова С. Я. Лурье:
«Сократ был наиболее подходящим знаменем для разнообразных
идеалистических философских учений, объявивших непримиримую
войну демократии и материализму. Эти школы, возглавлявшиеся уче-
никами Сократа, получили название сократовских». («Очерки по
истории античной науки». М.—Л., 1947, стр. 323.)
В ригоризме этических требований киников, в их
«монашеских» добродетелях есть много общего с ран-
ним христианством, которое в начале новой эры имело
общие социальные корни с кинизмом. Христианство, как
и кинизм, апеллировало «к низшим слоям народа»
(Энгельс) и провозглашало блаженными нищих. Разни-
ца между христианством и кинизмом этого времени за-
ключалась в том, что кинизм был, так сказать, земной,
«языческой», «рациональной» и более активной формой
протеста, а христианство — пассивной, религиозной, ми-
стической.

Тот, кто видит во всей истории античной культуры
отражение борьбы разных слоев одного только класса
рабовладельцев, тот, вольно или невольно, предает заб-
вению основополагающий марксистский принцип клас-
сового анализа форм общественного сознания, дух ве-
ликого ленинского учения о двух культурах, игнориру-
ет роль трудящихся масс как создателя не только ма-
териальных, но и духовных ценностей. Перед советской
наукой встала необходимость покончить с либерально-
объективистским подходом к изучению идеологии рабо-
владельческого общества и наряду с воссозданием исто-
рии классовой борьбы проследить по возможности, ка-
кое место нашла она в памятниках античности, рекон-
струировать идеологию угнетенных масс на разных эта-
пах истории. В этом направлении в самое последнее вре-
мя уже сделаны первые шаги, дальнейшие исследования
должны до конца развеять реакционную и расистскую
по существу легенду об интеллектуальной неполноцен-
ности рабов.

II

Признавая самобытность и даже известную эксцент-
ричность киников было бы абсолютно ошибочным рас-
сматривать их как нечто случайное, чужеродное на «прек-
расной почве Эллады». Нужно постоянно иметь перед
глазами Афины эпохи софистов и Сократа, Демокрита и
Платона, Демосфена и Исократа, Аристотеля и Феоф-
раста, чтобы правильно понять место, которое занимали
киники в духовной жизни Греции.

Политический и экономический упадок Афин после
катастрофы 404 г. повлек за собой внутренний крах гре-
ческой рабовладельческой культуры, которая с самого
начала была тесно связана с судьбами полисной систе-
мы. Философия века Перикла занималась преимущест-
венно теоретическими проблемами, сущностью миро-
здания и мышления, бытия и познания, государства и
политики, прославляла силу человеческого разума, вы-
рабатывала нормы поведения свободного человека-
гражданина. Почувствовав шаткость полисного коллек-
тивизма и призрачность согласия, софисты первыми стали
проявлять повышенный интерес к отдельной личности,
поставили вопрос о ее самодовлении, автаркии. Филосо-
фия новых Афин обратилась к практической морали.

В эпоху аристократической реакции и олигархиче-
ской тирании родился идеал утопического государства,
обращенный в прошлое. В эти тяжелые времена была
также популярной утопия о «золотом веке», издавна бы-
товавшая в народном творчестве и проникшая в кини-
ческую литературу (Кратет, Максим Тирский (Diss.
36), Лукиан). Создавались в это время и так называе-
мые «коммунистические», люмпен-пролетарские по ха-
рактеру, потребительские утопии, реакционные утопии
типа платоновского «Государства», утопии, проповедую-
щие общность имущества, жен и детей, создавались
проекты «естественных» государств, общества всеобще-
го равенства, благоденствия и труда и т. п. Немудрено,
что некоторые из них подвергались критике со стороны
консервативной части рабовладельческой демократии
(Аристофан) или аристократии (Платон).

Бедному гражданскому и негражданскому населению
Афин, перенесшему все тяготы почти тридцатилетней
войны, неуверенному в сегодняшнем дне, испытывающе-
му усиленный гнет, было трудно надеяться на улучше-
ние своего положения и на приобретение действитель-
ных политических свобод. Поэтому они искали свободу
там, где она была ближе и доступнее всего — в самих
себе, внутреннюю свободу, дававшую иллюзию не-
зависимости, свободу ограничений. Отсюда идеал инди-
видуалистической автаркии и аскетической добродетели
в философии тех дней.

В истории философии принято считать киников одной
из «малых сократических школ». Уже было упомянуто,
что это давнишнее и укоренившееся заблуждение. Во-
преки тому, что некоторые киники сами причисляли се-
бя к сократовцам и даже хотели прослыть самой чистой
сократической школой, мы, исходя из объективных дан-
ных этой философии, а не из субъективных высказыва-
ний, должны рассматривать кинизм как демократиче-
скую и материалистическую реакцию на аристократиче-
ский идеализм и этику Сократа и Платона. Этим и опре-
деляется место кинизма в истории античной философии.

Сократ — идеалист, киники в своей основе материа-
листы. Сократ — идеолог реакционной рабовладельче-
ской аристократии, киники — выразители мыслей и чая-
ний беднейших слоев демоса и рабов. Попытки защи-
тить Сократа утверждениями, что из его учения вышел
не только Платон, но и «апостолы бедности» — кини-
ки 17 — искажают действительность, ничего не объясняя.
Дело не в филиации идей. Если здесь можно говорить о
филиации, то только негативной. Киники исходили
не из Сократа и даже не из софистов, а из жизни. К фи-
лософии они и Сократ пришли разными путями, отпра-
вившись из разных начальных пунктов. Связь киников
с сократизмом в основном отрицательная — кинизм не
просто реакция на учение Сократа, но отрицание и разо-
чарование в его основных установках и догматах как
положений чисто умозрительной философии.

Киников, философов нового для классической древ-
ности типа не могла удовлетворить никакая прежняя
философия, которая еще никому не принесла ни граж-
данской, ни мнимой внутренней свободы. Выступая про-
тив всей старой и современной их догматики, киники
страстно искали новое действенное учение, которое мог-
ло бы принести практическую пользу. Отсюда их неус-
танные требования настоящих дел, подвигов, труда, уп-
ражнений (Диоген Лаэртск., VI, 11). Даже в патроны—
покровители киники как люди из народа выбрали себе
самого «трудящегося» и даже бывшего в рабстве бога —
Геракла. Там, где не помогают теории, требуется дело!

Независимый характер учения киников вовсе не оз-
начает того, что в нем нельзя обнаружить следов влия-
ния других философских школ. Создавая свою филосо-
фию, они по-своему переработали и усвоили некоторые
идеи софистики, сократизма, элеатов, Гераклита и Де-
мокрита.

17 С такой апологией Сократа выступил Р. Ю. Виппер. «Вопро-
сы философии», 1948, № 1(3), стр. 328.
 Наиболее принципиальное значение имеет выяснение
сущности отношений между Сократом и киниками.
Большинство исследователей указывают, что Антисфен
воспринял у Сократа не его учение, а независимость его
характера, самообладание, ровную веселость, простоту
жизни. Действительно, современники таким и изобража-
ют Сократа — бедняком (Ксенофонт. Мемораб, I, 3,
3), босоногим опрощенцем (Аристофан. Облака, 103,
104; Платон. Пир. 174А; Федр, 229А), летом и зимой
одетым в один и тот же плащ (Ксенофонт. Мемораб.,
I, 6, 2), физически закаленным (Платон. Пир, 220АВ),
воздержанным, с умеренными потребностями (Ксено-
фонт. Мемораб., I, 2, 1; III, 5, 6). Однако в этих же
источниках можно узнать, что Сократ мог принарядить-
ся, идучи на пир, умел выпить, не отказывался и от дру-
гих удовольствий (Ксенофонт. Пир; Платон. Пир,
184А, 220А). Киники же односторонне развили аскетиче-
скую черту в поведении Сократа и возвели аскетизм в
принцип своей философии, а наслаждениям объявили
войну. «Лучше сойти с ума, чем наслаждаться»,— любил
говорить Антисфен (Диог. Лаэртск, VI, 3). Предание да-
же сталкивает Сократа и Антисфена в вопросе о внеш-
них принципах бедности. Когда Антисфен демонстриро-
вал дыру на своем плаще, Сократ, увидев это, сказал:
«Через дыру в твоем плаще я вижу тщеславие» (Диог.
Лаэртск., VI, 8). Таким образом, при более вниматель-
ном анализе становится ясным, что и этот внешне сход-
ный мотив у Сократа и киников не может скрыть разде-
ляющую их пропасть. Нельзя также совсем игнориро-
вать выводы солидной работы К. Иоэля, доказывающей,
что «киническое» в ксенофонтовском Сократе могло по-
явиться под влиянием Антисфена, игравшего в антич-
ной философии более заметную роль, чем это принято
думать 18.

Обычно говорят, что в этике Антисфен и его после-
дователи идут за Сократом. Действительно, и Сократ, и
киники начинают с определения добродетели как зна-
ния, т. е. добродетель не есть нечто врожденное и нас-
ледственное, а ей может научиться всякий (Диог. Ла-
эртск., VI, 12—13). Однако Сократ делает из этого вы-

18 К. Joel. Der eclite unci der xenopliontische Sokrates. В. I—II.
Berlin, 1893—1901.
1зоды, импонирующие аристократии и состоятельным
людям, имеющим действительную возможность пройти
школу добродетели, рассуждать на моральные темы.
Антисфен утверждал, что добродетель состоит в поступ-
ках и не нуждается ни в словах, ни в науках (Диог. Ла-
эртск., VI, 11). Киники, в отличие от Сократа, враждеб-
ны голому теоретизированию. По Сократу, добродетель
оказывается уделом немногих избранных, у киников она
общедоступна, демократична. Настоящие мудрецы спо-
собны обучить народ добродетели, составляющей сча-
стье жизни. Сократ, так и не дойдя до определения сущ-
ности добродетели, застревает в области умозрений и
классификации понятий, а киники переносят центр тя-
жести на практическую сторону добродетели.

Принято считать, что Антисфен проповедовал сокра-
товскую идею о счастье, заключенном в самом челове-
ке19. В самом деле, киники видели человеческое счастье
в автаркии мудреца, в умении свести до минимума пот-
ребности, в независимости от внешних благ. Но глав-
ное— содержание самого понятия счастья у киников и
Сократа совершенно различное. Сократ полагал, что в
конечном счете, оно заключается в богатстве, почете,
деньгах и прочих жизненных благах20. Киники же ре-
шительно отрицали ценность всех этих благ, возникаю-
щих в результате несправедливого, противоестественно-
го устройства общества.

Сократ отождествлял свои интересы с интересами
своего класса и учил соблюдать законы рабовладельче-
ского государства. Его философия по существу не всту-
пала в конфликт с его установлениями, и, если он крити-
ковал афинский полис, то справа, с позиций аристокра-
та (Платон, Критон, 51—54; Ксенофонт. Мемо-
раб., I, 3, 1). Был чужд ему и идеал свободы, столь ле-
леянный киниками (Плат., Гос. VII, 519в сл., VIII, 561 —
563). Сократ почитал официальных богов (как показы-
вают первые главы «Воспоминаний» Ксенофонта, раз-
говоры о его особой религии преувеличены), аккуратно

,а «История философии», т. 1, стр. 148.

20 Платон. Апология, 30 в: «Не от денег рождается доброде-
тель, а от добродетели и деньги и все прочие блага для людей как
в частной жизни, так и в общественной». Аудитория Сократа обыч-
но состояла из молодежи, принадлежащей к богатым и знатным се-
мействам (Критий, Алкивиад).
совершал жертвоприношения и в этом не отличался от
любого благонамеренного афинянина. Что же касается
киников, то они с одинаковой категоричностью отрицали
традиционную религию, мистерии, веру в загробную
жизнь, все существующие законы и даже самое государ-
ство. Они учили, что жизнь должна строиться не по за-
конам государства, которое не может быть добродетель-
ным, а по законам добродетели и природы21.

Так киники переоценивали идейное наследие Сокра-
та. И в целом, и в частностях они противостояли этому
певцу реакционной аристократии.

III

Прогрессивное для своего времени материалистиче-
ское мировоззрение киников выковывалось в ожесточен-
ной борьбе с идеализмом Платона. То, что в спорах с
киниками дело шло об основном философском вопросе,
о «грозной» (a-ksTog) борьбе двух диаметрально про-
тивоположных мировоззрений, прекрасно понимал сам
Платон. «... И с той, и с другой стороны,— говорил он,—
относительно сущности бытия происходит словно битва
гигантов» (Софист, 246А).

Твердых знаний позиции киников, их аргументации
в этой «гигантомахии» у нас, к сожалению, нет, так как
подлинных сочинений Антисфена и Диогена в каком-ли-
бо целостном и бесспорном виде почти не сохранилось.
О многом можно лишь строить догадки на основе уцелев-
ших фрагментов, однако твердо известно из древних
сочинений о существовании полемики кинических лиде-
ров с создателем теории идей.

Источники неизменно рисуют Антисфена и Диогена
врагами, антагонистами Платона. Не только теоретиче-
ские расхождения подогревали эту взаимную враждеб-
ность. Сюда примешивалась и сословная рознь — без-
родные попрошайки, почти рабы осмелились поднять го-
лос против потомка царского рода Кодра! Из барской
спесивости Платон даже не считает нужным называть по
имени своих «низменных» оппонентов, в лучшем случае он
иронически бросит несколько высокомерных слов об их

21 Диоген Лаэртский. Жизнеописания и мнения прославип-
шихся в философии, VI, 11: ой хатх тойд xeiplvovg vopoug лоХетейе
crflai, аХХ« хата tov т^д аретт;д.
старости и умственных способностях (Софист, 251 С. Ср.
Политик, 261Е). Для Платона такой способ борьбы с
идейными противниками не был чем-то необычным, но-
вым; как уже давно замечено, критикуя учение велико-
го материалиста Демокрита, ок ни разу не упоминает
его имени. Более того, рассказывают, что Платон скупал
книги Демокрита и сжигал их.

Не говоря об огромной трудности «вылавливания»
необходимых пассажей из обширных творений Платона,
следует заметить, что избранная им «фигура умолча-
ния» делает расшифровку намеков на киников почти
всегда гипотетичной, уязвимой для нигилистов и скеп-
тиков 22. Дело осложняется также и тем, что ряд поло-
жений кинической философии разделялся в то время не-
которыми софистами. К тому же мысли киников, коль
скоро они обнаружены у Платона, могут оказаться лож-
но или тенденциозно истолкованными и окарикатурен-
ными. Только кропотливым сопоставлением параллель-
ных мест можно воссоздать приблизительную картину
взглядов киников на главные вопросы философии и пе-
рипетии идейной борьбы, которую они вели с Платоном
с подлинной страстью бойцов, стоящих по разные сто-
роны баррикады.

Как было сказано, в сочинениях некоторых поздних
античных авторов, имеются немногочисленные и скупые
свидетельства, ценность которых, однако, заключается
в том, что они прямо говорят о киническо-платоновском
антагонизме.

Известный древний историк философии Диоген Ла-
эртский (III в. н. э.) в каталоге сочинений Антисфена
называют диалог «Сатон, или о противоречии» (2<i-
Owv^Kspi той dmiKefstv а'.р'./)23- В другом месте он расска-
зывает об истории создания этого антиплатоновского
памфлета: «Передают, что Антисфен намеревался про-
честь кое-что из своих сочинений и пригласил присутст-
вовать при этом Платона. Когда тот спросил, что Анти-
сфен собирается читать, он ответил — о невозможности
противоречий (ягр[ той р.т, slvai ivT-Xe^stv). Тогда
Платон возмутился: «Как же ты можешь об этом пи-

22 Так, например, Тейлор выступает против любой попытки найти
у Платона следы полемики против Антисфена (А. Е. Т а у I о г. Pla-
to, the Мап and his Work. N. Y„ 1937, p. 331, 1).

23 Диог. Лаэртск., VI, 16.
сать?» и стал доказывать, что Антисфен сам себе проти-
воречит. Тогда-то Антисфен написал против Платона
диалог под названием «Сатоп» 24. Об этом же сообщает
и Афиней: «Мерзко и пошло переименовав Платона в
Сатона, он издал под таким названием направленный
против Платона диалог» 25. Злая насмешка содержалась
уже в самом заглавии, так как в пародированном име-
ни содержался неприлично звучавший намек на плато-
новский эрос (Sa&cov от aifFr, —membrum virile). Ар-
гументы киников, насколько можно судить по фрагмен-
там, хлестки, афористичны, полемически остры и образ-
но доходчивы. В них сила, но в то же время и слабость
примитивного материализма, прямолинейно отрицающе-
го реальность общих понятий.

Вероятно, защите логических взглядов Антисфена
посвящены его сочинения — «Истина», «О воспитании,
или именах», «Об употреблении имен», «О вопросе и
ответе», «О мнении и знании», «О речи» и др. Многие из
них, как ясно из заглавий, приведенных у Диогена Ла-
эртского (VI, 16—17), полемичны. Возможно, наиболее
ранние нападки на теорию идей заключались в «Герак-
ле Большем» 26. Все негативные в своей основе логичес-
ские построения киников метафизически сталкивают
общее и единичное. Путаясь в диалектике, все же они
были правы в главном — в отрицании платоновских
идей, которые, по их мнению, существовали лишь в «го-
лом воображении» (Ь ф'.ХаТс eirivoiaie)27,

Вероятно, в «Сатоне» Антисфен оспаривал существо-
вание идей, оторванных от вещей, и утверждал реаль-
ность вещного, телесного мира. К этому сочинению, дол-
жно быть, относятся слова Симпликия из его коммента-
рия к аристотелевым «Категориям»: «Из древних неко-
торые совершенно отрицали общее понятие качества
(~iz noio-npz-)»28. Соглашаясь, что существует лишь
качественная определенность конкретной вещи (то koiov),
как, например, Антисфен, который, споря однажды с

24	Диог. Лаэртск., III, 35.

25	Афиней. Дейпнософисты, V, 220Д. Ср. там же, XI, р. 507А

26	F. D й m m 1 е г. Akademika. Giessen, 1889, S. 190.

27	.A m m о п. In Porph. Isag, 40, 6B. Ср. Tzetz. Chiliad, VII, 606.
ipiXi? svjoia; fap фтрс -zaoTott 6 'Avtialhvqg	8Л,е~ш pi-? а\9ршлоч

ха! !лпс’< р.е> opoioig innoTTjTa ой р>леЛш 81 ой8’ а^ЛршЛот^та 'е.

28	Ср. Платон. Теэтет, 182 а.
Платоном, сказал: «Платон, лошадь-то я вижу, а вот
лошадности не вижу»29.

Имеется в источниках еще один, более развернутый
вариант этой же мысли: «Антисфен утверждал, что нет
ни родов, ни видов, говоря при этом: «Человека вижу, а
«человечности» не вижу, лошадей вижу, а «лошадности»
не вижу, поэтому эти общие понятия не существуют
вовсе» 30 31.

Аналогичен по аргументации рассказ о выступлении
против Платона Диогена Синопского, ученика Антисфе-
на. «Когда Платон распространялся о своих идеях и го-
ворил о «стельности» и «чашности», он (Диоген) заме-
тил: «Что касается меня, Платон, то стол и чашу я ви-
жу, а вот стольностн и чашности нет» 3|. .Материалисти-
ческие взгляды киников подтверждаются также фраг-
ментом, где Антисфен утверждает, что души (ai
материальны и по форме сходны с телами, в которые
они заключены 32. Подобные представления о душе как
о телесной" сущности характерны даже для древнегре-
ческих атомистов. К тому же киники не признавали бес-
смертия души, отрицали традиционную религию и суе-
верия.

Следы полемики между киниками и Платоном мож-
но обнаружить и у Лукиана, на которого материализм
и атеизм киников, как и их социально-этические взгля-
ды, оказали сильное влияние. В «Продаже жизней»
(16 сл.) и в «Разговорах мертвых» (X, 16) автором ис-
пользуются нападки Антисфена и Диогена на теорию
идей и бессмертия души.

Итак, поздние свидетельства не оставляют сомнений
в воинствующей оппозиции киников идеализму Плато-

29 Simp lie in А г i s t. Categ, 208, 28 Kalbfl., f. 54B (Basil).
Cp. ibidem, i. 54z.

30 Davi d. Proleg. ad Porph. Isag. (Brand), p. 20, a. 2:
гХгтг тар i’Avr'.aSev^g sivai Teves |Дт= eicsg, ifT^i тар oMhiortov орш
avSpwKOTTjTa Vouy opco, trtnov ерш, 1л~бттта os 007 dp<l>, costs ouv oov.
saxi то xaOoXoo.

31 Диог. Лаэртск., VI, 53: Tpans^av xa': xaa&av Орш. тратгт^бт^та
м: хиайоттта оибзишт. Нарочитый примитивизм и наивность этих
аргумегстов в известной степени объясняются желанием сделать
их более доходчивыми и разящими. С этой целью Антисфен и
Диоген придумывают новые слова (1ттлбтт|т, ’av&s ш~бтГ|С, трзпе^бт^с
и др.), звучащие в то время крайне нелепо и паэодиэуюшие термин
леебтг];. введенный впервые Платоном (Теэтет, 182а).

32 М u I 1 а с h. Fragm. Phil. Graec., v. II, ir. 33. Paris, 1881.
На. Более определенный свет на содержание основных
философских положений киников бросают несколько за-
мечаний Аристотеля в его сочинениях по гносеологии и
логике, где Антисфен называется по имени, что устра-
няет гадательность. Авторитет Аристотеля дает возмож-
ность установить критерии для решения вопроса, кого
имел в виду Платон в своих анонимных выпадах и иро-
нических намеках.

В сочинениях Аристотеля имеются три следующих
места, связанных с именем основателя кинической
школы:

1.	Метафизика, V, 29, 1024в27—34: «... а ложное
высказывание это такое, которое, поскольку оно ложное,
говорит о несуществующем предмете, так что всякое
высказывание ложно по отношению к объекту, отлично-
му от того, о котором оно истинно, как, например, (ис-
тинное) высказывание о круге ложно по отношению к
треугольнику. (При этом) высказывание о чем бы то ни
было — (возможно лишь) одно, это именно высказыва-
ние о сути бытия, а с другой точки зрения — их много,
ибо вещь как таковая, и эта же вещь в том или другом
состоянии, это до известной степени то же самое,— на-
пример, Сократ и образованный Сократ. (Что же ка-
сается ложного высказывания, оно в собственном смысле
не относится ни к чему). Поэтому Антисфен опрометчи-
во смотрел на дело, полагая, что ничто не может обозна-
чаться иначе, как присущим (свойственным) ему выска-
зыванием (словом, названием.— И. Н.),— в отношении
к одному (возможно только) одно: откуда получалось,
что и противоречить нельзя, да пожалуй что и говорить
неправду — тоже».

2.	Топика, I, 11, 104в20: «Что же касается тезиса
(«положения»), то это необычное (парадоксальное) мне-
ние какого-нибудь известного философа — например,
что «противоречие невозможно», как утверждал Анти-
сфен».

3.	Метафизика, VIII, 3, 1043в24:—«В результате
сказанного выше получается некоторая почва для за-
труднения, которое выдвигали сторонники Антисфена и
другие столь же мало образованные люди: по их сло-
вам, для существа вещи нельзя дать определения (та-
кое определение— это-де (только) «длинная речь»), но
какова вещь по своему качеству, этому можно и нау-
чить, как, например, про серебро, что оно такое ска-
зать нельзя, но (только) — что оно подобно олову»
(Пер. из «Метаф». А. В. Кубицкого) 33.

Из указанных выше мест можно сделать несколько
следующих твердых выводов об основных принципах
антисфеновской логики и гносеологии:

1.	О каждом предмете может быть высказано толь-
ко одно суждение как об объективной реальнос-
ти — «в отношении к одному возможно только одно»
(Хбуос гз-ci ub Фе г[;—гм «р’Ьбе ), иначе говоря, объ-
ективно существует только единичное, отдельное, част-
ное.

2.	Это высказывание, определение, суждение (^'Д°с)
срослось с вещью, оно является присущим ей от начала
названием, «с о б с т в е н н ы м о п р е д е л е н и е м» (oixsio-
Хбуос), т. е. каждая вещь может предипироваться толь-
ко этим единым словом, в котором заключается ее сущ-
ность и которое отличается от любого другого слова 34.

3.	Отсюда вытекает, что «противоречие невоз-
можно» (об-л ез-riM dv-tiXs^stv), ибо, если о каждом
предмете возможно только одно высказывание, то лю-
бое другое, отличное — уже невозможно. Это другое оп-
ределение, название, высказывание относится, таким об-
разом, к иному предмету. Следовательно, между двумя
высказываниями противоречия быть не может: либо в
них утверждается одно и то же, либо они относятся к
разным предметам.

4.	Если допустить предыдущий вывод, то закономер-
но и следующее утверждение: «нельзя высказать
ложного с у ж д е н и я», «нельзя лгать» (р-т^е (sivai)
фебоезЯл).

5.	Нельзя дать определения сущности
отдельной, конкретной веши (об/, гол -to -:i
ёзт1м opioaa&oo). В этом смысле отдельная простая
вещь «непознаваема», и возможны только идентично
плоские, тавтологические суждения, где предикат повто-

33 Эти места, касающиеся учения Антисфена, разъясняются в
«Комментариях» главы перипатетической школы и экзегета III в.
и. э. Александра из Афродисии, которые дают вместе с тем допол-
нительные сведения о взглядах кинических философов (см. Alex,
ad Met., р. 400, 26; р. 401, 2; р. 523, 13. Воп.).

34 У Диогена Лаэртского, VI, 3 есть указание, что, по Лптисфе-
ну, «определение (лоу’од) — это выражение того, чем та или иная
вещь является или была».
ряет субъект: S = Р (нельзя сказать «человек добр», а
только — «человек есть человек», «добро есть добро» и
т. п.), т. е. по существу содержательная предикация и
научные дефиниции отвергаются.

6.	Сущность отдельно взятой простой, неразложимой
веши, как было выше сказано, нельзя определить (су-
ществующие определения такого рода — только «длин-
ная речь», Аб-ре •ля-хрбс), но можно назвать ее качест-
во iroto'/ usv xi ioTtv) в сравнении с другой по сходст-
ву или различию (например, серебро подобно олову и
не похоже на золото). Качество отдельной вещи, таким'
образом, не раскрывается в смысле аристотелевой кате-
гории качества, подразумевающей определенность каж-
дой вещи 35, а только в ее отношении к другой вещи.

7.	Из указанных предпосылок (см. пункты 1 и 2) вы-
текает метафизическая несовместимость единичного и
множественного, характерная и для логики элеатов. Ки-
ническая логика индивидуалистична и, по существу, не-
гативна.

В отличие от Платона Аристотель называет Антисфе-
на и его последователей по имени, но это не значит, что
он с ними соглашается. Как следует из текстов, Стаге-
рит относится к ним как к чему-то парадоксально забав-
ному, но поучительному, способному привести к пра-
вильным выводам. Что же касается существа кинических
тезисов, то они ему кажутся просто нелепыми (гитд^со-),
так как они исключают диалектику, да и язык в этом
случае теряет свою способность обогащать нас чем-то
новым.

Указания Аристотеля подтверждаются свидетельст-
вом современника Антисфена ритора Исократа, так же,
как и Платон, враждебного киникам и не называвшего
их имен: хсй хатауе-pjpdxasiv ol p-ev об (разхочтес t'simizi
феоот, ke~siv оиЗ’ d'/Ti'yeksiv обое 8иш Хоуш zapi cwtftv ттрз.у-
иатсву irtaiwaiv36. Здесь подчеркиваются три положения ки-
ников, зафиксированных и Аристотелем: невозможность
противоречий, отрицание ложных суждений и предикации
иного.

35 Аристотель. Категории, VIII,. 8 в: «Качеством я называю
то, благодаря чему предметы признаются так или иначе качественно
определенными».

зс Исократ. Елена, 10,1: «Одни дожили до старости, утверж-
дая, что нельзя говорить ложь, нельзя противоречить, нельзя выска-
зать два противоположных суждения об одних и тех же вещах...».
Все сказанное вооружает нас достаточно прочными
знаниями об основных идеях Антисфена, критика кото-
рых у Платона позволяет не только отнести ее по адре-
су киников, но в ряде случаев извлечь из этого негатив-
ного материала дополнительные сведения об их учении.
Правда, всегда есть опасность попасть к софистам, но
их-то Платон обычно называет по имени. Кроме того,
рассуждения Платона в защиту своих идей, вызванные
критикой сходных положений софистов и киников, подры-
вающих эти идеи, от этого сходства принципиально не
изменяются. Косвенным доказательством того, что Пла-
тон все-таки имеет в виду Антисфена, может служить
упрек, что киники-де люди престарелые, невежественные
и недалекие, высказанный почти в одних и тех же выра-
жениях Аристотелем, Исократом, Платоном и Цицероном.
Платон называет их p-ak’so сфоосо'. (Теэтет, 156А), тй^г-
роу-сшм бф'.иа&г?: (Софист, 251В) 37, говорит, что они
у.ят(Теэтет, 202d), Аристотель— якоиогысо'.
(Метафиз, VIII, 3, 1043в24), Исократ — xaTa-fe-^Tjpdxaatv
(X, 1), Цицерон об Антисфене — acutus magis quam eru-
ditus (Письма к Аттику, XII, 38, 4).

Платон не мог, разумеется, пройти мимо «номинали-
стических» высказываний кинических лидеров, ибо в его
диалогах часто ставится вопрос об'общих и родовых по-
нятиях и определениях. Сама сущность его теории, приз-
нававшая идеи независимыми от отдельных вещей, всту-
пала в вопиющее противоречие с материалистическими
установками киников, для которых мир божественных
«форм» или «идей», постигаемых лишь разумом, был
сплошным абсурдом. Значительное количество мест в
сочинениях Платона, которые могут с большим или
меньшим основанием истолковываться как намеки на
киническую философию, дает возможность заключить,
что он был глубоко задет бесцеремонной кинической
критикой и считал необходимым выступить против нее
в защиту своего учения. Напротив, Антисфен довольно
спокойно реагировал на выпады .Платона. «Однажды
услышав, что Платон отрицательно о нем отзывается, он
заметил: «Такова участь царей — они делают добро и

37 Ср. Цицерон. Письма к близким, IX, 20, 2; iiptuafts:-
autem homines seis quam insolentes sint (ты знаешь, как вздорны лю-
ди, которых называют «поздноучками»).
позволяют говорить о себе любые гадости» (Диоген Ла-
эртский, VI, 3).

Отбивая нападки киников, Платон показывает, под-
час в комическом свете, их диалектическую беспомощ-
ность, их логические софизмы и те трудности в исследо-
вании форм мышления, которые приводят к неправиль-
ным выводам. Так же поступал и Аристотель, которого
смущали действительно возникающие затруднения (ато-
piaQ в результате неразработанности диалектики об-
щего и единичного.

Начиная со второй половины XIX в., ряд исследова-
телей (Шлейермахер, Дюммлер, Майер, Наторп, Ке-
стере, Целлер, С. Н. Трубецкой и др.), изучая Платона,
открыли в его диалогах немало мест, свидетельствую-
щих о том, что он много раз выступал против Антисфе-
на и тех теорий софистов и других философов, которые
совпадали с киническими. Главные из этих мест следую-
щие:

«Теэтет», 150е, 152е, 155а, е, 156а, 201с, d, е, 202а—d,
206в.

«Софист», 21оа, в, 240с, 246а, 247в — е, 251а, в, 215а,
в, 260 с.

«Эвтидем», 277е, 283е, 285d, е, 286с, 301а.

«Кратил», 384, 429а — е, 433d, е.

«Филеб», 14cd, 15d.

Кроме того, места, полемически заостренные против
различных сторон доктрины киников, находят в «Поли-
тике», «Ионе», «Гиппии Большем», «Государстве», «Фе-
доне», «Меноне» и др. Последовательность выступлений
Платона против Антисфена для существа спора между
ними, естественно, большого значения не 'имеет38.

Антисфен не допускал, чтобы у одного предмета од-
новременно было несколько качеств, так как бытие еди-
но, что выражается в языке. Эта проблема занимала
Платона в ряде диалогов — в «Софисте», «Теэтете» и
«Эвтидеме». В «Софисте» (251а — с) ставится вопросу
как в едином находим мы многое, как можно сказать о

38 Ф. Дюммлер предлагает следующую последовательность: пер-
выми против Антисфена были направлены «Гиппий», «Эвтидем».
«Кратил», затем «Теэтет», некоторые части «Государства», «Ион» и
последним «Софист» (Antisthenica. Kleine Schriften, В. 1. Leip-
zig, 1901, S. 66). Разумеется, такая последовательность не больше,
чем гипотеза.
человеке, что он не только человек, но и добрый, что
Сократ и стар, и добродетелен, и курнос и т. п. без кон-
ца (гтера aireioa), как одно неделимое мы называем
многим, а многое одним (ср. Гиппий, Бол. 304а. Парме-
нид, 131). По этому поводу Платон иронически замеча-
ет, что есть «запоздалые умники», всерьез думающие,
что они совершили великое открытие, позволяя называть
только «добро добром, а человека человеком». Платона
раздражает старание отрывать слова друг от друга, ибо
«отделение каждого слова от всех — это- великолепный
способ уничтожить высказывание, речь, потому что она
происходит от взаимного сплетения видов» (Софист,
259е).

Из текста «Софиста» становится ясным, что антисфе-
новская теория предикации возникла не только как ан-
титеза софистическому релятивизму, но другой ее при-
чиной была неразработанность теории суждений вооб-
ще, непонимание многозначности и функций глагола-
связки (stvai ). Платон также плохо различал функ-
ции гстг? («есть»), но отличал его от p-svs/si.
Первая форма копулы указывает у него на полную иден-
тичность (А есть А), вторая — на частичную общность
.(А есть В или Сит. д.) 39. Что же касается Антисфена,
то он использует копулу только в одном значении, ука-
зывающем на идентичность. Связка, по его мнению, мо-
жет соединять только одинаковые слова.

Та же апория, что и в «Софисте», возникает в «Фи-
лебе» (14cd). Здесь Платон прозорливо утверждает, что
«тождество единства и множества, обусловленное речью
(икб Xrifojv'l есть всюду, во всяком высказывании»
(15d), т. е. намечает диалектическое решение вопроса.
Положение об идентичных суждениях критикуется и в
«Теэтете». Здесь автор вкладывает в уста Сократа, ве-
роятно, слова Антисфена (201е— «Каждое само по себе
сущее можно только назвать, но высказать о нем ниче-
го другого нельзя: ни то, что оно существует, ни то, что
оно не существует». Ср. далее 202а—oixsfov яитоЗ ko-pv),40
с тем, чтобы в последующих главах диалога опроверг-
нуть и киническую логику, и теорию познания.

39 G. Grot е. Plato and the other Companions of Socrates,
vol. II. London, 1865. p. 465.

49 Ср. Софист, 251в и Арист. Метаф., VIII, 3, 1043в24.
Тезис о невозможности противоречий и ложных вы-
сказываний, разделяемый Антисфеном и софистами 41,
особенно сильно оспаривается Платоном в «Эвтидеме»
(284с, 286вс, 297е — 298в). Об этом прямо говорит Дио-
ген Лаэртский: «...Протагор использовал для словесно-
го спора прежде всего аргумент Антисфена о том, что
противоречие вообще невозможно, как следует из слов
Платона в «Эвтидеме» (Д. Л., IX, 8, 53). Платон, выс-
меивая выводы Антисфена о противоречивых и ложных
суждениях, называет по имени Протагора, но глухо на-
мекает на Антисфена: «Они (эти выводы) были в боль-
шом ходу у учеников Протагора, да еще раньше них»
(Эвтидем, 286с). В этом платоновском диалоге формиру-
ется и разоблачается софизм, доказывающий, что все-
де истинно: «...несуществующего никто не говорит, по-
тому что, говоря это, он уже делал бы нечто, а ты со-
глашаешься, что несуществующего никто не может де-
лать; таким образом по твоему же слову никто не гово-
рит лжи» (284с). К опровержению этого же софизма
Платон обращается и в «Кратиле», напоминая о тех, кто
утверждает, что, если слово не истинно, оно Должно
превратиться в набор пустых бессодержательных зву-
ков (429de).

Параллельные места, сходные по содержанию и тер-
минологии, позволяют извлекать из диалогов Платона
не только критические замечания, но также дополняю-
щие и уточняющие сведения об учении Антисфена.

На основе доксографического материала, заключен-
ного в «Теэтете», становится возможным реконструиро-
вать в общих чертах учение киников о знании. Знание,
по Антисфену,— это истинное мнение с определением
(xrjv p.ev yecd Хо-уоп алт(&д ooljav Ewiati(j|xvjv eivai)42. Сравнив

41 «В «Эвтидеме» 286c этот тезис приписывается среди других
и Протагору, в «Софисте», 237—Пармениду.

42 Платон. Теэтет, 201с, ср. 202вс: «Элементы не определимы
и не познаваемы, но чувственно постигаемы. Между тем, как сово-
купность (комплекс) их познаваема, выразима с помощью речи и
доступна истинному мнению. Поэтому, кто составляет себе истинное
мнение о чем-нибудь без определения, у того душа, хотя и обладает
истиной, но не имеет знания, так как тот, кто не имеет знания
о чем-нибудь, ни сам не может дать определения этого, ни от дру-
гих получить его. Но если к истинному мнению присоединить опре-
деление, тогда можно познать вещи и полностью достигнуть зна-
ния». (Ср. Пир, 202А; Менон. 97, 98; Госуд., 506; Полит., 309). Это
рассуждение, по-видимому, принадлежит Антисфену.
данное положение с процитированным выше отрывком
из «Метафизики» (VIII, 3, 1043в24), можно сказать, что
«знать» (yiyvwazetv) значит «высказать суждение» (Xoyov
oioovai). т. е. дать название и провести правильное
уподобление или сравнение, иными словами, дать внеш-
нее описание, составленное на основании наших здоро-
вых ощущений.

Согласно теории Антисфена, все предметы можно
разделить на простые или первичные и сложные или вто-
ричные, представляющие собой сочетание первых, про-
стых элементов. Определение знания, данное Антисфе-
ном, действительно и для познания элементарных вещей
и сложных, так как формула koyov Sioovai предполагает
не только идентичные, но и аналитические (составные
перечисляющие) суждения, однако по существу не рас-
крывает нового в содержании субъекта. Как нам извест-
но, в отношении простых предметов могут быть выска-
заны только тождественные суждения, иначе говоря, они
могут быть названы (oixsto<; Лоре) и, кроме того, сопо-
ставлены с подобными им (как сообщает Аристотель), а
относительно сложных допускаются аналитические суж-
дения (Лбуо- ряхрос), сводящиеся к перечислению про-
стых составных частей этих сложных предметов. Напри-
мер, в отношении телеги можно сказать, что она состо-
ит из ста частей, известных еще Гесиоду (Теэтет, 207а —
с). Так происходит познание сущности (оэз!а) сложных
вещей, определение которых по сути дела есть сложное
название, так как «сущность определения есть соедине-
ние имен» (ovopaTcov yap дацтглохт;? slvai /-6yov o'jaiav.
Theaet, 202b). Таким образом, категория качества здесь
метафизически оторвана от сущности предмета и про-
тивопоставлена количеству.

Уловив слабость этой формулы, Платон замечает, что
нельзя шознать сложного явления, отказываясь от поз-
нания составляющих его простых компонентов. Однако
ни Платон, ни Аристотель не отвергают такого деления
объектов, ибо даже оно кладет начало хотя бы прими-
тивному анализу. Но, как бы .то ни было, киническая
теория знания, хотя исходила из принципов наивного
материализма (мир состоит из простых и сложных ре-
альностей, независимых от человека), по существу была
довольно бессодержательной, не проникала в глубь яв-
лений и не давала их всестороннего описания, а остава-
лась в пределах названия вещей. Должно быть, в Анти-
сфена и его последователей метил Платон, говоря: «Они
радуются, не разрешая называть человека добрым, а
лишь — добро добром , человека человеком» (хДроо^’'
оах ifivTs" afa&ov ke^E’.v a>8p(B^ov, aXka to p-ev dcpHov,
ayaSov, tov oe av&pcQ~oy d>&p<B~oy. Софист 251 в. Ср.
Аристотель. Метафиз., VIII, 3; 1О43в24) 43. Такой
идущий от софистики скепсис в гносеологии не приводил
у киников к отрицанию объективности мира, но и не
разрешал проблемы знания, отражая историческую
ограниченность науки того времени, ее неспособность
заглянуть в действительную суть вещей.

Учение киников о знании ограничивает содержание
познания его эмпирически доступной стороной, выраже-
нием в языке непосредственно данных ощущений. Сле-
довательно, логическое рациональное знание подменяет-
ся чувственным и, тем самым, объективно природа, пре-
возносимая киниками, становится тормозом на пути ис-
тинного познания, синтезирующего рациональное и чув-
ственное. Феноменализм киников мешал им создать те-
орию подлинно научного знания, анализирующего и
обобщающего, раскрывающего объективные закономер-
ности. Довольствуясь в своих философских выкладках
«наличным бытием», они противоречат своему собствен-
ному рационализму и уничтожают рефлексию, теорети-
зирование и, в конечном счете, науку. Как взаимоотно-
шение единичного и всеобщего, так и антиномия эмпи-
ризма и рационализма представляется им неразреши-
мой.

Любая часть учения киников — онтология, гносеоло-
гия, логика, не говоря уже об этике, прямо противопо-
ложна философии Платона. С их точки зрения, мир и
все сущее распадается на единичные, простые и недели-
мые телесные сущности, элементы (зто’.угГа ). Каждый
из этих элементов имеет одно свое сущностное имя 44,
сложные веши, которые состоят из комплексов элемен-

43 Александр Афродисийский в своем комментарии к указанному
месту «Метафизики» говорит, что, по Антисфену, общепринятое оп-
ределение человека как Хоу.хоа В'<т,тдч xal	Вехтсхоч

(человек — животное разумное, смертное, вмещающее разум и зна-
ния) бессмысленно, так как человек не состоит из	Хоф.хб^ и

(Alex, ad Met., р. 523, 13 Bon.).

44 Платон. Теэтет, 202в: «Их (элементы. — И. И.) можно на-
звать только по имени, ибо кроме имени у них ничего нет».
тов (материальных, Объективных, а Не субъективно Вос-
принимаемых ощущений), воплощаются в совокупности
имен, составляющих человеческую речь (Платон. Теэ-
тет, 202 ав). В этой теории нетрудно увидеть своеобраз-
ный вариант атомистики Левкиппа, и Демокрита: не-
разложимые, неизменные и однородные, по своему ка-
честву демокритовские атомы заменены здесь простыми
в своей практической очевидности материальными сущ-
ностями-предметами, не поддающимися, по мнению ки-
ников, дальнейшему членению, анализу/5. Атомы гипо-
тетичны, они в мире догадок; простейшие вещи, которым
поколения людей дали названия, способен постичь каж-
дый опытным путем. Такова эта механистическая тео-
рия здравого смысла со всеми ее преимуществами и,
увы, слабостями духа, не окрыленного фантазией.

Первичность материального мира для киников — не-
преложный факт. Об этой принципиальной позиции ки-
ников мы можем судить .по некоторым разъяснениям
Платона в «Кратиле», диалоге, где вероятнее всего со-
держится радикальная критика антисфенизма 45 46.

Занимаясь проблемой предикации, Антисфен исхо-
дил из незыблемого убеждения, что в основе каждого
имени лежит объективная реальность. По данным «Кра-
тила», он различает два понятия:	— содержа-

тельное название и «р&с-^ос — пустой звук, ничем не
подтверждающийся в мире вещей. Названию, имени со-
ответствует Лежащая в его основе реальность (то ov),
т. е. в каждом слове воплощается сущность того, что
оно обозначает. Киники отождествляли значение слова
с вещью, которая именуется им, но идеалистических вы-
водов из этого они не делали. Названию простого пред-
мета соответствует простая сущность, названию (опреде-
лению) сложного предмета и предложению в речи соот-
ветствуют реальные отношения между реальными объек-
тами, сложная реальность или сущность (оэо'кх ооч&атос).
Поэтому, согласно Антисфену, нельзя высказать ложно-

45 Ф. Дюммлер (Akademica Giessen, 1889, S, 193) — один из
немногих исследователей философии Антисфена, полагает, напротив,
что кинический философ нашел замену (Ersatz) платоновской теории
идей в божественном откровении, воплощающемся в языке (gottliclie
Offenbarung durch die Sprache).

46 Первыми такое мнение высказал Шлейермахер (Platos Wer-
ke, II, 2, S. 13). Вслед за Винкельманном, Узенером и др. его реши-
тельно поддерживает Ф. Дюммлер (Ук. соч., стр. 149).
Го суждения, ибо ему нет соответствия в объективно су-
ществующем реальном мире. Ложное суждение есть
ничто, нечто несуществующее (та ал] dv-ra), а несуществу-
ющее, небытие быть чем-то не может; чего нет, нельзя
видеть, чувствовать, а, значит, несуществующего нельзя
и мыслить. С этим же соображением связан тезис о том,
что «противоречие невозможно», так как в основе слов
лежит истинное бытие. Утверждать, что имя ложно — то
же самое, что отрицать окружающий мир и все слова
превратить в пустые звуки (Кратил, 429—430).

Протагор, так же, как и Антисфен, считал, что «все
суждения истинны», но исходили они из разных предпо-
сылок. Первый утверждал, что «все, что кому как ка-
жется, так оно и есть», т. е. любой предмет получает
свою определенность лишь в момент воздействия на че-
ловека, и приходил к релятивистским выводам. Второй
верил, что мир существовал всегда. Даже суждение Ан-
тисфен определял, как то, что выражает вещь сущест-
вующую или существовавшую (Xo-fot; erziv 6 то -i тр т; ioxt
BtjXwv —Диог. Лаэртск., VI, 3). Первый — субъектив-
ный идеалист, второй — объективный материалист.

В соответствии с теорией знания и своей логикой Ан-
тисфен, как Сократ и софисты 47 48, придает большое зна-
чение слову. Всякое настоящее познание должно начи-
наться с изучения слов, с «исследования названий»
(б'/оиатюч ййамфи;), Эпиктет передает, что Анти-
сфен считал исследование терминов «началом воспита-
ния» ',8. Диоген Лаэртский сообщает о работе Антисфе-
на «О воспитании или именах» (irspi rzatSsia; т; 6vop.dt(ijv
VI, 17). Примеры толкования значения слов, их этимо-
логического анализа путем разложения на значащие ча-
сти можно найти в «Кратиле» Платона, который непрочь
посмеяться над такими опытами.

Элементарные предметы, из которых состоит мир,
согласно известным нам взглядам киников, имеют при-
сущее им одно название (б^ор-а. оёхгГос ) и раз-
вернутого определения получить не могут (dXo-p).
Именно с этой точки зрения они «непознаваемы» (ajv-
(оста) как свидетельствует Платон (Теэтет, 202в). Агно-
стицизм ли это в полном смысле слова, и только ли име-

47 По Продику, «правильное употребление имен — начало зна-
ния» (Платон. Эзтидем, 277е. Ср. Кратил, 384; Протагор, 337).

48 Arrian. Epict. Diss., I, 17, 12.
на дают нам полное представление о простевших ве-
щах? Помимо изучения названий, первичное познание
вещей дается нам нашими ощущениями. Элементы, ото'.-
/eia, постигаемы человеческими чувствами — я’.айтра,
утверждает Антисфен (Платон. Теэтет, 202в) 4Э. Он
безгранично верил в правдивость слов, в истинность
картины мира, даваемой нашими ощущениями, что его
принципиально отличает от агностицизма софиста Гор-
гия, учеником которого он был.

В четкой форме сенсуализм и материализм киников
представлен в «Теэтете» и «Софисте». Нет сомнения, что
взгляды их здесь окарикатурены и вульгаризированы, но
тенденция передана правильно. Полемичность, а может
быть, и сословная неприязнь заставили Платона не ску-
питься на бранные эпитеты по адресу противников. Они
не только невежды, но и «угрюмые и упрямые» (
•ха! avTiwzoi—Теэтет, 156а). «Есть такие люди,— го-
ворит Платон, подразумевая киников,— которые призна-
ют существующим только то, за что они крепко могут
схватиться руками, а действия и возникновение и все
невидимое не относят к разряду сущего» (Теэтет, 155е).
«Софист» также полон иронии: «Одни с неба и из мира
невидимого все влекут на землю, обнимая руками как
камни, так и деревья, потому что, хватаясь за все по-
добное, они решительно утверждают, что только то су-
ществует, что доступно прикосновению и вообще осяза-
нию, ибо тело и сущность принимают за одно и то же, а
когда кто-нибудь другой утверждает, что существует и
то, что не имеет тела, такие слова они вообще презира-
ют и не хотят ничего другого слушать» (246ав). Исходя
из этих выпадов, нельзя делать вывод, что во взглядах
киников, да и других материалистов, которых заодно
критикует Платон, было нечто чисто «махистское», ис-
ключающее объективную действительность.

Теорию ощущений Антисфен, вероятно, воспринял у
Демокрита, у киников ее заимствовали старшие стоики
Зенон и Клеанф, многим обязанные кинической филосо-
фии. Учение об ощущениях как отпечатке внешних впе-
чатлений в душе ( -'jTCdjoir ev ттд ), первоначаль-
но «чистой доске» весьма близко всему строю филосо- *

49 Ср. D iimm ler. Kleine Schriften, I, р. 2. О воззрениях Анти-
сфена: Elements cum ?.oyov поп habeant, in-comprensibilia (зуусоата)
sunt, sed sensibilia (а 1а'в,лт’)-
фин Антисфена. По-видимому, ему принадлежит став-
шее позднее распространенным сравнение ощущений
человека, которыми он познает внешний мир, с отпечат-
ками от кольца на воске, покрывающем табличку (Теэ-
тет, 191с, d, 194с, d, е).

Киники полностью доверяли своим чувствам, в кото-
рых они видели орудие познания мира, как другие фи-
лософы-материалисты античности. Согласно же Плато-
ну, для истинного знания органы чувств вовсе не нуж-
ны— этим занимается душа, «вспоминающая» о своем
пребывании в ми-ре бессмертных «форм» или «идей»
(ivduvvpc). Чувственные вещи несовершенны, нахо-
дясь между бытием и небытием, они — только «тени»
идей, которые наблюдают люди. На основании чувств
можно составить только «мнение» (Зо&а); разум, позна-
ющий абсолютное сущее ( та омта>- б^та ), дает «знание»
(гйЮТТ^Т)) 50.

В источниках сталкиваются эти две точки зрения.
Когда Антисфен бросил свою знаменитую реплику:
«Платон, лошадь-то я вижу, а вот лошадности нет», тот
ему не без ехидства ответил: «У тебя есть вот эти глаза,
чтобы видеть лошадь, но, чтобы видеть лошадность, та-
ких глаз ты еще не приобрел» 51.

Все рассказанное подводит нас к неоспоримому вы-
воду, что кинизм Антисфена и его последователей —
яркий воинствующий материализм. Но, признавая зас-
луги киников, необходимо указать и на слабые стороны
их учения, на ограниченность и наивность ряда их по-
ложений. Если киники были правы в общем принципе,
то Платон — в частностях. «Философский идеализм есть
только чепуха в точки зрения материализма грубого,
простого, метафизичного», — указывает В. И. Ленин 52.
В рассуждениях Платона, связанных с критикой ряда
положений Антисфена, немало диалектически верного.

Киники утверждают: «одна вещь — одно название»,
сущность слита с именем, каждый предмет может иметь

50 Платон. Государство, 477, 478. Ср. Аристотель. Физи-
ка (М., 1937, стр. 18): «Общее известно нам по понятию, частное —
по чувству, так как понятие относится к общему, чувственное вос-
приятие— к частностям...». Здесь сказывается колебание Аристотеля
между материализмом и идеализмом.

51 С и м и л и к и й. Комментарии к «Категориям» Аристотеля,
р. 66, в. 47, 67, в. 18, 68, в. 25. Ц с ц. Хилиады. VII, 606.

52 В. И, Л е и и в. Соч., т. 38, стр. 360.
только одно определение. Здесь они вступали в глубо-
кое противоречие с известным положением софиста Про-
тагора, что в отношении каждого явления возможны
два противоположных высказыванияБ3. На крайний
субъективизм и релятивизм Протагора Антисфен отве-
тил крайним познавательным объективизмом, признаю-
щим незыблемые и неизменные суждения. Так, он
впал в метафизический материализм и ликвидировал
всеобщее. Усиленно занимаясь словами, киники не пони-
мали, что уже простое наименование предмета представ-
ляет собой элементарный акт абстракции53 54. «Всякое
слово уже обобщение»,— говорил В. И. Ленин. Еди-
ничное и множественное, отдельное и всеобщее в их
взаимосвязи для киников не существует. За единствен-
ную реальность они признают конкретно ощутимую еди-
ничную вещь. Правда, исходя из такого мировосприятия,
нельзя понимать антисфеновский тезис об идентичных
суждениях как плоскую тавтологию схоластической ло-
гики: А=А, В = В, где каждый субъект — понятие и
предикат — понятие (человек вообще = человеку вообще,
Петр вообще = Петру вообще и т. д.), объединяющее
сходную группу вещей или явлений, а не конкретные,
живые реальности. Плоскому уравнению позднейшей
формальной логики соответствует у Антисфена полно-
кровная, сама себе равная, неповторимая в своей инди-
видуальности, единая в своей материальности живая
жизнь в бесконечных своих проявлениях.

Идеи Антисфена оказались живучи. Их не смогла
снять ни критика Платона, ни Аристотеля. Зерно здра-
вого смысла снова и снова давало всходы, не всегда, од-
нако, здоровые. Ученик Диогена мегарец Стильпон, от-
части усвоивший антисфеновскую логику, отвергая об-
щие понятия и идеи55, пришел к полному отрицанию

53 Диог. Лаэрт., IX, 51: Лрйтэ; Збо Хбуосс eivsi Лер'. лДчтот rzpa’f-
jjuztoc .«TiT.etueTOV<: аЩХок, (Ср. Clem. Al. Strom. VI, 6 S. С e и e к a,
Пис. 88, 43).

54 Гегель-диалектик прекрасно понимал связь общего и отдель-
ного, но как идеалист он признает только всеобщее. Он говорил:
«Язык выражает в сущности лишь всеобщее, ко то, что думают, есть
особенное, отдельное. Поэтому нельзя выразить на языке то, что
думают».

55 Показательно, что Гегель в своей «Истории философии» без
всякого основания отрицает стильпоновскую критику теории идей,
о которой говорил Диоген Лаэртский.

9 Вопросы филологии

129
предикации, так как в суждении типа «человек добр»
нет ничего, относящегося специально к субъекту: «доб-
рый» можно сказать и о многом другом, так же, как в
предложении «человек бежит», сказуемое «бежит»
можно применить к лошади, собаке и т. д.°а. Логика
Стильпона, как и Антисфена, по существу негативна.
Отвергая любой вид предикации, он ничего не предлага-
ет взамен (Ср. Диог. Лаэрт., II, 119).

Полемика, начатая Антисфеном и Платоном вокруг
общих понятий и единичных вещей, в форме, иногда на-
ивной, задевала самые глубокие философские вопросы.
Это было ясно не только Платону (см. стр. 112), но и
позже.

Философ-платоник III в. н. э., финикиец Порфирий в
самом начале своего «Введения к «Категориям» Аристо-
теля дает читателю ясно понять, что, исследуя катего-
рии бытия, понятия, роды и виды, приходится решать
основной вопрос философии: «...Я буду избегать гово-
рить относительно родов и видов,— существуют ли они
самостоятельно, или же находятся в одних только мыс-
лях, и если они существуют, то тела ли это или бесте-
лесные вещи, и обладают ли они отдельным бытием или
же существуют в чувственных предметах и опираясь на
них: ведь такая постановка вопроса заводит очень глу-
боко и требует другого, более обширного исследова-
ния».

Именно в этом заключалась суть спора киников и
Платона, причем они не воздерживались, подобно Пор-
фирию, от высказывания своих противоположных точек
зрения. Этот спор нашел свое логическое развитие зна-
чительно позднее, когда отстаивая свои взгляды, скре-
стили мечи философии средневековые номиналисты и
реалисты. Онтология, своеобразные логические воззре-
ния киников составляют сумму принципов, получивших
в средние века название номинализма. Средневеко-
вые номиналисты, вслед за своими античными предшест-
венниками, признавали реальность только индивидуаль-
но, конкретно ощутимой единичной вещи и в соот-
ветствии с этим утверждали: universalia post rem (об-
щие понятия после вещи), т. е. провозглашали первич-
ность матери и.

56 Плутарх. Против Колота, 1119—1120. Ср. Диог. Лаэрт.,
кн. II, гл. 11.
Крайние реалисты, вслед за Платоном, напротив,
признавали реальность трансцендентных, существующих
вне нас универсалий (universalia ante rem). Один из них
(Бернар Шартрский) просто отождествлял их с плато-
новскими идеями. Таким образом, реалисты утвержда-
ли примат духа над материей. В столкновении номина-
листов и реалистов в специфической для эпохи форме
вступили в борьбу материализм и идеализм. Номина-
лизм, по известному определению Маркса, есть «первое
выражение материализма» 57 * в эпоху средних веков. Ле-
нин прямо возводит это столкновение к античным тео-
риям: «...в борьбе средневековых номиналистов и реали-
стов есть аналогии с борьбой материалистов и идеали-
стов, но и аналогии и исторически-преемственную связь
можно установить еще со многими и многими теориями,
вплоть не только до средних веков, но и до древно-
сти» 38.

Общеизвестно замечание Энгельса о том, что «в мно-
гообразных формах греческой философии уже имеются
в зародыше, в процессе возникновения, почти все позд-
нейшие типы мировоззрения»59. Эти слова невольно
вспоминаются в связи с борьбой киников и Платона,
предвосхитивших номинализм и реализм. Киники пер-
выми так остро сформулировали антиномию единичного
и множественного, оставаясь на .почве материализма,
выдвинули проблему, занявшую умы мыслителей мно-
гих поколений. Уже одно это препятствует огульному
отрицанию научного значения кинической школы, как
это делают многие буржуазные ученые (в частности
Прантль, автор известной работы по истории логики) 60.

Номиналистическая форма материализма, как и ки-
нический материализм, страдали существенными недо-
статками, поэтому критика номинализма включает в се-
бя критику ряда антисфеновских тезисов.

Некоторые положения философии Антисфена объек-
тивно (судя, по крайней мере, по интерпретации Пла-

57 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сзятое семейство. Соч., т. III,
стр. 157.

С6 В. И. Ленин. Еще одно уничтожение социализма. Соч., т. 20,
стр. 173.

cil Ф. Энгельс. Диалектика природы. Гссполитиздат, М., 1955,
стр 24.

ы С. Р г а п t 1. Geschichte der Logik im Abendlande, В. 1. Leip-
zig, 1855, SS. 30, 33.
тона) являются лазейками в идеализм, делают его Ма-
териализм непоследовательным, ограниченным. Когда
Антисфен говорит, что в основе всего сущего, любого
имени и понятия лежит объективная реальность,— это
материализм, но когда простые эмпирические элементы
бытия объявляются только чувственно постигаемыми,
но логически непознаваемыми (см. стр. 126), — это не-
вольная уступка идеализму61. Такой уступкой является
и известный скептицизм в гносеологии, провозглашаю-
щий объектом познания только предметный мир, телес-
ные индивидуальности, но исключающий из своей сфе-
ры общие понятия, формы мышления, которые выдают-
ся лишь за удобные условности речи, но не существую-
щие в действительности. Если Платон и Аристотель рас-
сматривали понятия идеалистически как результат дей-
ствия души, то киники, ратуя за материализм, решали
вопрос по-соломоновскн — вовсе отсекали понятия.

Материализ?л киников был метафизическим и негиб-
ким. Не признавая противоречий, хотя бы даже в речи,
они изгоняли тем самым источник развития, движения,
эволюции. Отражение действительности в мыслях проис-
ходит «...в вечном процессе движения, возникновения
противоречий и разрешения их» 62. Киники не понимали
диалектики взаимосвязи всеобщего и единичного, конк-
ретного и абстрактного, веши и понятия, не дошли до
понимания того, что всеобщему, абстрактным понятиям
нашего сознания соответствуют вполне реальные, объек-
тивно существующие связи и закономерности, отбираю-
щие субстанциональные черты в бесконечном разнооб-
разии развивающегося мира.

Слабым местом философии киников является их
теория знания, отношение к науке. Нельзя не увидеть в
этих взглядах древних мыслителей элементы и зароды-
ши тех тенденций, которые значительно позже получили
свое полное логическое развитие в позитивизме. Недо-
оценка теоретического мышления, эмпиризм, выражаю-
щийся в фиксации внешних наблюдений, феноменализм,
ограничение познания крутом одних лишь чувственных
восприятий, сведение его к описанию отдельных вещей,
к перечислению их составных частей, к установлению

61 См. В. И. Л ей и н. Соч., т. 14, стр. 95: «...агностик... тоже ис-
ходит из ощущений и не признает никакого иного источника знаний».

62 В. И. Лен и в. Соч., т. 38, стр. 186.
последовательности, сходства между ними и т. п.— все
эти черты характеризуют как кинизм, так и учение Огю-
ста Конта и Джона Стюарта Милля.

В решении проблемы универсалий Аристотель зани-
мал шаткую позицию между киниками и Платоном.
Как известно, он не сомневался в реальности единичной
вещи, считая общее проявлением чистой «формы».
В. И. Ленин, внимательно изучавший античную филосо-
фию, высоко ценил научный подвиг Аристотеля и чутко
выбирал зерна истины в его философском наследии. В
заметках на «Метафизику» Ленин указывает сильные
и слабые стороны Аристотеля: «Нет сомнений в реаль-
ности внешнего мира. Путается человек именно в диа-
лектике общего и отдельного, понятия и ощущения
etc., сущности и явления etc.»63. И еще: «...наивная
запутанность, беспомощно-жалкая запутанность в диа-
лектике общего и отдельного — понятия и чувственно
воспринимаемой реальности отдельного предмета, вещи,
явления»64. Эти ленинские указания с еще большим
успехом могут быть отнесены па счет Антисфена, кото-
рый ориентировался в вопросах диалектики значительно
хуже Аристотеля. Как еще справедливо заметил Гегель,
киники застревают во всеобщем 65.

Только марксизм-ленинизм смог дать последователь-
но материалистическое и диалектическое решение вопро-
са о взаимоотношении единичного и всеобщего. «Общее
существует лишь в отдельном, через отдельное. Всякое
отдельное есть (так или иначе) общее»,—-указывает
В. И. Ленин66. Без понимания этой истины невозможно
составить правильное представление о процессе позна-
ния.

Номиналистическая логика, несмотря на принципи-
ально правильные выводы о первичности материи, была
далека от совершенства. «Номинализм, конечно, никог-
да не мог дать вполне правильного истолкования вопро-
сов логики. Превращая логику в одну из языковедческих
наук, номинализм давал неправильное и в ряде случаев
идеалистическое решение многих вопросов логики. Ана-
лиз понятий подменивается анализом имен, анализ су-

В. И. Ленин. Сон., т. 38, стр. 367.

64 Там же, стр. 366.

65 Ф. Гегель. Соч., т. X, стр. 117.

66 В. И. Л енин. Соч., т. 38, стр. 359.
ждений — анализом предложений; отрицается объектив-
ность общих понятий, познавательная ценность силло-
гизма и т. п. Однако, вместе с тем, даже средневековые
номиналисты (не говоря уже о таких представителях
номиналистической логики, как Т. Гоббс) признавали,
что имена обозначают объективно существующие еди-
ничные тела»67. Вероятно, именно номиналистическая
логика вызвала ленинское замечание: «Часто филосо-
фия сбивается на определения слов etc.» 68.

Гносеологические корни как реализма, так и номи-
нализма содержатся в самом процессе познания, при
котором потенциально возможен отрыв или абсолюти-
зация одной из сторон этого двуединого процесса — об-
щего или единичного. «Опытное познание единичных
объектов — это совершенно необходимый этап нашего
познания окружающей действительности. Но предполо-
жим, что эмпиризм гипертрофируется и абсолютизирует-
ся, что познавательный процесс ограничивается отдель-
ными впечатлениями. В результате действительность ме-
ханистически распыляется и атомизируется, случайное
и поверхностное подменяют существенное. «Общее» пре-
вращается в абстрактный продукт сознания. В резуль-
тате перед нами ползучий эмпиризм и номинализм»69.

Не умея извлекать всеобщность из единичного, веря
в возможность одних только идентичных суждений и не
понимая диалектического единства отдельных форм
движения человеческих понятий (единичное, индивиду-
альное, особенное, родовое, всеобщее), киники теорети-
чески отрицали возможность научных исследований, хо-
тя на деле они высказывали свои положительные суж-
дения о добре и зле, занимались этическими, политиче-
скими и, как мы видели, сугубо философскими, логиче-
скими проблемами. Антисфен и Диоген оставили обшир-
ное литературное наследие, которое, правда, дошло в
жалких крохах (Диоген Лаэртский и Свида сообщают,
что сочинения Антисфена составляли 10 томов). Более
того, именно номинализм объективно толкал к эмпи-
рическим исследованиям, способствовал на определеп-

67 П. В. Таванен. Против идеалистической трактовки сужде-
ний. «Вопросы философии», 19-18, № 1(3), стр. 152.

66 В. И. Лен и и. Соч., т. 38. стр. 365.

69 О. В. Трахтенберг. Очерки по истории западноевропей-
ской средневековой философии. Изд-во АН СССР, М., 1957, стр. 43.
ном историческом этапе естественнонаучному прогрессу
и, пресекая оторванные от практики спекуляции, призы-
вал к делу.

Однако теории киников вели и к верхоглядству, опи-
сательности, к довольствованию внешними проявления-
ми сущности. Условно говоря, из классической ленинс-
кой формулы: «...от живого созерцания к абстрактному
мышлению и от него к практике...» они изымали сердце-
вину— абстрактное мышление, ограничиваясь живым
созерцанием и практикой. Наивное утверждение равен-
ства отдельного предмета самому себе предполагало от-
рицание любых других законов логики, являющихся, по
известным словам Ленина, не «пустой оболочкой, а от-
ражением объективного мира». Охваченные критическим
пафосом, жаждой пересмотра всех и вся, киники вмес-
те с водой выплескивали и ребенка: справедливо отвер-
гая примат логических законов, они вместе с тем выбра-
сывали за борт и закономерности, объективно сущест-
вующие как в природе, так и в мышлении. Отказываясь
от закономерностей, киники превращали мир в поле
действия чистых случайностей, стихийных и непредвиди-
мых сил, оторванных друг от друга вещей и индивиду-
умов.

Сингуляризм киников, их индивидуалистическая ло-
гика вели к этическому индивидуализму, коренящемуся
в ведущих тенденциях эпохи, что диктовалось социаль-
ным положением основной массы кинических адептов.
В индивидуализме киников своеобразно отразился соци-
альный протест рядового члена клонящегося к упадку
рабовладельческого общества, «простого человека», бед-
няка, чувствующего себя неприкаянно, отчужденно и,
несмотря на попытки объединиться, в беспомощном оди-
ночестве среди враждебного, противостоящего ему ми-
ра. Это чувство одиночества сочеталось с ненавистью к
современной цивилизации, с мечтой об «естественной»
жизни «в согласии с природой». Стремление «маленько-
го человека», свободного бедняка, а позже и раба, раз-
общенных, предоставленных самим себе, утвердить себя,
свое человеческое «я» среди всеобщего краха наталки-
валось на противодействие исторического процесса, ко-
торый в то время обрушивал на народ многочисленные
беды и войны. И «маленький человек», и подневольный
раб, каждый в отдельности, лишь изредка сплоченные
классовой солидарностью и религией, чувствовали себя
рассыпанными песчинками или листьями, бросаемыми в
разные стороны волей капризного ветра (киническое
сравнение). В конце V и в начале IV в. до н. э., в тече-
ние всей эпохи эллинизма, в годы особенной популяр-
ности кинической философии, жизнь воспринималась
как господство Тюхэ, богини случая, изменчивой судь-
бы. Такое мировосприятие проникло как в философию,
так и в большую литературу (Еврипид). Противоречия
кинической философии (в частности, логики) стихийно
отражали объективные тенденции периода распада по-
лисной системы, послевоенной неустойчивой демократии,
эпохи македонских завоеваний и военных авантюр ди-
адохов.

Не замазывая недостатков воззрений киников, мы
обязаны оградить их от кривотолков со стороны бур-
жуазных ученых, которые, критикуя кинизм, имеют в ви-
ду не столько древний материализм, сколько материа-
листические учения нового времени. Неопровержимые
свидетельства современников, приведенные выше, го-
ворят о том, что киники были воинствующими материа-
листами и сенсуалистами, что признают даже наиболее
объективные и серьезные буржуазные ученые70. Одна-
ко этот важнейший вывод вызывает решительные про-
тесты со стороны фальсификаторов науки.

В статье современного итальянского философа
Адольфо Леви, озаглавленной «Метафизические, логи-
ческие и гносеологические теории Антисфена», берется
под обстрел их сенсуалистическая и материалистическая
основа. По мнению Леви, «номинализм, обычно припи-
сываемый Антисфену,— выдумка, миф». И далее: «Сен-
суализм Антисфена в действительности — выдумка, миф
(un mito)»71. Свои беспочвенные заявления Леви пы-
тается подкрепить вымыслом, будто бы Антисфен вос-
принимает свои единичные реальности не чувствами, а
...интуицией. Божество-де нельзя видеть, но можно во-
образить, а главное в логике киников — принцип несов-
местимости единого и множественного — вовсе не отри-
цает теории идей Платона. Так, сотворив чуть ли не чу-

70 W. N е s t 1 е. Die Sokratiker. Jena, 1922, S. 12.

71 A. Lev i. Le teorie metafisiche, logiche et gnoseologiche di An-
tistenc. «Revue d’Histoire de la Philosophic», 1930, n° 3, p. 227.
до, итальянец превращает материалиста Антисфена поч-
ти в поклонника Платона.

Более тонко гносеология Антисфена фальсифици-
руется германским филологом и историком философии
Куртом фон Фрицем. По его мнению, кинизм не имеет
отношения ни к номинализму, ни к реализму. Утверж-
дая, что Антисфен стремится установить непосредствен-
ное соответствие логического и реального, слова и ве-
щи, составных частей суждения и сложной связи в дей-
ствительности, К. фон Фриц не погрешает против исти-
ны. Но в дальнейшем, заявляя, что «для этой филосо-
фии (т. е. кинизма.— И. Н.) мыслимое и физическое
совпадают»72 он совершает ловкий фокус, при помо-
щи которого Антисфен из материалиста превращается
в субъективного идеалиста махпстского толка.

Для Антисфена, уверяет Курт фон Фриц, объективно
существующая физическая реальность тождественна с
мыслью о ней, физическое не существует независимо от
нашего сознания, ибо, как он думает, любая вещь вы-
ступает только вместе с сознанием, мыслью о ней, или,
пользуясь псевдоученой терминологией эмпириокрити-
ков, «Я и не-Я связаны неразрывной (unauflosliche) ко-
ординацией». К. фон Фриц приписывает античному ма-
териалисту «наивный реализм» Фихте и Авенариуса
вместе с учением последнего о «принципиальной коор-
динации». Софизм, к которому прибег фон Фриц в
1927 г., был разоблачен еще в 1908 г. некем иным, как
В. И. Лениным: «...вещи, среда, мир существуют незави-
симо от нашего ощущения, от нашего сознания, от на-
шего Я и от человека вообще... Наши ощущения, наше
сознание есть лишь образ внешнего мира, и понятно са-
мо собою, что отображение не может существовать без
отображаемого, но отображаемое существует независи-
мо от отображающего»73. Ленинские слова еще раз до-
казывают, что вопросы, поставленные в той или иной
форме античными философами, не теряют своей акту-
альности и тысячелетия спустя.

К. фон Фриц в историю философии привносит свое
идеалистическое понимание, что же касается Антисфена,
то для него грань между ощущаемым (а’явт(та) и мыс-

72 К. V. F г i t z. Zur antisthenishen Erkenntnisthcorie und Logik.
«Hermes», B. 62, H. 4. Berlin, 1927, S. 464.

73 В. И. Лени и. Соч., т. 14, стр. 57.
лнмым (vov^a) никогда не стиралась. Мыслимое не сов-
падает с действительно ощущаемым объектом, а лишь
обусловлено им. Антисфен отнюдь не думал, что данная
телесная вещь существует только в его сознании, совпа-
дая с ним. Напротив, он верил в объективное существо-
вание вещи и прямолинейно отрицал существование по-
нятий, т. е. мысли о вещах. Понятно, что с точки зрения
К. фон Фрица «философской ценности антисфеновские
теории не имеют» 74.

* * *

В настоящей статье мы сознательно не касались эти-
ческих и политических взглядов киников, которые, есте-
ственно, должны были вызвать самый решительный от-
пор со стороны Платона и его единомышленников, ибо
эти взгляды затрагивали непосредственные классовые
интересы последних, расшатывали устои общества, ук-
репляемого ими. Платону не мог импонировать ни аске-
тизм кинического образа жизни с его презрение?,! к нас-
лаждениям 75, ни их анархическое бунтарство, ни отри-
цание государства с его иерархическим устройством76,
ни лозунг переоценки ценностей рабовладельческой ци-
вилизации (-ара/зоат-сго то vopisua). Мы хотели толь-
ко воскресить одну из забытых страниц борьбы матери-
ализма и идеализма, показать, что здравый смысл на-
родных философов не мог мириться с концепцией, приз-
нающей иллюзорным мир, в котором они жили. На при-
мере киников становится особенно ясным, что материа-
лизм внутренне связан с подлинными интересами трудя-
щихся, имеющими дело с реальными вещами и жажду-
щими действительного счастья, каким бы урезанным, в
силу исторических условий, оно подчас ни представля-
лось. Лишь на закате античности народные проповедни-
ки отказываются от мира действительного ради мира
потустороннего. Но это уже не философы, а монахи. Фи-
лософию вытесняет теология, религия, которая дает уте-

74 К. v. F г i t z. Zur antistlienischen Erkenntnistheorie und Logik.
«Hermes» (1927), B. 62, S. 483.

75 Euseb. pr. ev. 15, 13. Plato Pliileb, 44b.

70 Вероятно, против естественного государства киников направ-
лена злобная реплика Платона в «Государстве» (II, 372d). См. Die
Sokratiker von W. Nestle. Jena, 1922, S. 16.
шение, погружает в мистическую созерцательность, а не
зовет на борьбу.

В самом кинизме, какие бы в нем изменения ни про-
исходили на протяжении его многовековой истории,
всегда жил дух стихийного материализма и негасимый
протест против несправедливого устройства общества и
рабовладельческой культуры. Платон всем строем своей
философии укреплял рабовладельческий строй, киники
до последнего часа античности разрушали отживший
порядок, расчищая путь новому. Борьба киников про-
тив Платона наносила чувствительный удар по идеализ-
му вообще, предвосхищала будущие бои вокруг поня-
тия бытия, ибо возникла киническая школа как матери-
алистическая и демократическая реакция на аристокра-
тический идеализм Сократа и Платона.
м. н. СЛАВЯТИНСКАЯ	К ВОПРОСУ ОБ УПОТРЕБЛЕНИИ ИМПЕРФЕКТА У ГОМЕРА

Проблема выяснения значения и употребления вре-
мен в поэмах Гомера очень сложна. Язык любого друго-
го автора мы можем сравнивать с языком и более ран-
ней и более поздней эпохи. При чтении же Гомера мы
стоим почти что у истоков письменного древнегреческого
языка и немного можем сказать о том, что есть в нем
нового по сравнению с языком предшествующего перио-
да. Зато нам трудно не смотреть на него сквозь призму
более позднего времени и удержаться от того, чтобы не
приписывать языку Гомера то, что ему ие было свойст-
венно.

Как известно, в древнегреческом языке классической
эпохи было четыре прошедших времени: аорист, импер-
фект, перфект и плюсквамперфект. Однако в гомеров-
ском языке перфект еще не является прошедшим вре-
менем, так как формой перфекта резче подчеркивалось
состояние в настоящий момент, чем состояние
как результат предшествующего, прошлого дейст-
вия. Плюсквамперфект употреблялся довольно редко
и, кроме того, не представлял собой самостоятельной
грамматической категории. Следовательно, основными
временами, выражающими в гомеровскую эпоху дейст-
вие в прошлом, были имперфект и аорист. Этот вывод
подтверждают и статистические данные.

Так, L. Schlachter в статье «Statistische Untersuc-
hungen fiber den Gebrauch der Tempora und Modi» 1 при-
водит таблицу употребления времен у индикатива Гоме-
ра:

1 «Indogermanische Forschungen», Nr. 22, SS. 202—242.
Илиада

Лог. act. und med.	Aor. pass	Impf.	Praes.	Pf. u. ppf. act.	Pf., ppf pass.
5075	259	3686	1990	464	385

Одиссея

3790	154	3051	1943	1  391 j 311

Понятно, почему настоящее время употребляется в
поэмах значительно реже прошедших времен: ведь Го-
мер рассказывает о давних событиях. Ясно видим мы
также, что перфект и плюсквамперфект мало употребля-
лись в то время. И резко бросается в глаза, что импер-
фект и аорист являются наиболее часто встречающими-
ся временами при превосходстве последнего.

Изучение категории прошедшего времени в грече-
ском языке должно быть тесно связано с изучением
соотношения вида и времени глагола вообще и в грече-
ском языке особенно. Необходимость такой постановки
вопроса станет совершенно ясной, если мы бросим бег-
лый взгляд на схему глагольных времен в гомеровскую
эпоху.

		Настоящее время	Прошедшее время	Будущее время
Основа презенса			+	+
Основа аориста	активная		+	
	пассивная		+	+2
Основа перфекта			+	+

2 Употребляется очень редко. Будущее второго страдательного
залога встречается только два раза: ВаТ|аора>, рл-ут^оиа.
Мы видим, что прошедшие времена образуются от
всех глагольных основ. Следовательно, разницу в их
значениях вызывает значение соответствующей основы.
Между тем общепризнано, что индоевропейские глаголь-
ные основы имели видовое значение, причем теория гла-
гольного вида до сих пор во многом строится на фак-
тах древнегреческого языка. Так, Ю. С. Маслов пишет:
«Грамматическая категория вида не имеет единого, об-
щепризнанного, вполне удовлетворительного определе-
ния. Классическими ее образцами обычно считают, с од-
ной стороны, двучленную корреляцию совершенного
(перфективного) и несовершенного (имперфективного)
вида славянских языков... с другой — трехчленную кор-
реляцию основ презента, аориста и перфекта, т. е. пре-
зентного, аористического и перфектного (не смешивать
с перфективным) вида в древнегреческом» э. Но виды в
славянских языках — позднее явление. Поэтому, выяс-
няя видовое значение глагольной основы в индоевро-
пейском языке, ученые большей частью исходили из
данных древнегреческого языка и санскрита. Но тут мы
должны оговорить, что, во-первых, термины «индоевро-
пейский язык», «пра-язык», «язык-основа» очень услов-
ны, о чем уже много говорилось, во-вторых, греческий
язык и санскрит — языки, хотя и очень близкие генети-
чески, но ко времени создания письменных памятников,
известных нам, давно уже развивающиеся по собствен-
ным законам. Так, о прошедших временах гомеровского
глагола мы не можем сказать, что одно из них обознача-
ло близкое, другое дальнее прошлое, что наблюдается в
языке «Ригведы» 4, а следовательно, если в ведийском
языке аорист и имеет значение совершенного, а импер-
фект — несовершенного действия, то совершенно необя-
зательно, что подобные видовые значения обнаружива-
ются у прошедших времен гомеровского глагола. Опе-
рация определения значений времен в древнегреческом
языке проводилась следующим образом: сначала выяс-
нялось видовое значение основ в индоевропейском язы-

3 «Вопросы глагольного вида». ИЛ, М., 1962, стр. 8—9.

4 См. Т. Я. Е л и з а р е н к о в а. Аорист в «Ригведе». ИВЛ, М.,
I960, стр. 41: «С одной стороны, это временное противопоставление:
аорист — недавнее прошлое, имперфект — не недавнее прошлое;
с другой стороны, это видовое противопоставление (характер проте-
кания действия): аорист имеет значение совершенного действия, им-
перфект — несовершенного».
ке при помощи фактов древнегреческого и других языков,
фактов, относящихся к тем периодам развития этих язы-
ков, когда они уже обладали развитой системой времен,
которая, вероятно, способствовала изменению видового
значения основы, а потом иа основании установленного
видового значения индоевропейских основ определялось
значение того или иного времени. Получается замкну-
тый круг.

Так как нельзя надеяться на то, что мы обнаружим
пространные письменные памятники, относящиеся к пе-
риодам, предшествующим созданию гомеровских поэм,
«Ригведы» и т. д., выход из этого круга один — повыше-
ние точности исследования глагольных категорий.

Именно эта потребность вызвала к жизни новый ме-
тод лингвистического анализа — метод внутренней ре-
конструкции, который заключается в том, что данные о
предшествующей ступени развития исследуемого языка
восстанавливаются при помощи данных только этого
языка без сравнения с другими. Ведь известно, что тем-
пы развития языков неодинаковы, поэтому даже если
сравниваемые языки обладают общей тенденцией раз-
вития, мы рискуем при сравнении приписать языку то,
чего у него уже или еще нет. Метод же внутренней ре-
конструкции позволяет нам соблюдать строгую последо-
вательность при исследовании развития тех или иных
явлений языка. Об этом говорил Е. Курилович на пос-
леднем IX Международном лингвистическом конгрессе в
докладе: «О методах внутренней реконструкции». По
мнению Е. Куриловича, «основная цель лингвистической
реконструкции состоит в установлении относительной
хронологии доисторических этапов развития языка и
изменений, непосредственно предшествовавших наиболее
древним языковым фактам. Всякие рассуждения о про-
исхождении таких грамматических категорий, как род,
вид, наклонение и т. д., относятся к области глоттогонии
и по причине их крайней проблематичности не должны
быть предметом рассмотрения в исторической или срав-
нительной грамматике» 5.

Именно потому, что мы считаем необходимым при-
держиваться принципа строгой историчности, нам ка-

5 См. Б. А. Серебренников. Об основных докладах на
IX Международном лингвистическом конгрессе. «Вопросы языкозна-
ния», 1963, А» 1, стр. 154.
Жется нецелесообразной схема соотношения видов и
времен, предложенная самим Е. Куриловичем в рабо-
тах «L’apophonie еп indoeuropeen (Wroclaw, 1956),
«Aspect et temps dans 1’histoire dupersan» (русский nep.
в сборнике «Очерки по лингвистике». ИЛ., М., 1962). В
этих работах польский ученый дает следующую систему
видовых форм:

Г = нейтральная

В = несовершенная	.0 = совершенная

(имперфективная)	(перфективная)

у = сложная

Затем эта система видов рассматривается в каждом
временном плане, в плане настоящего, прошедшего и
будущего. Таким образом, идеально существуют двенад-
цать возможностей сочетания вида и времени, из кото-
рых в каждом языке реализуются разные. Однако уни-
версальные схемы всегда вызывают к себе некоторое не-
доверие, которое легко может быть обосновано. Так, у
Е. Куриловича в процессе развития языка могут менять-
ся реализованные возможности. Он пишет, например:
«Индоиранский на первый взгляд сохранил древнюю
форму прошедшего определенного (Г2 = индоевропей-
ский имперфект), которое в греческом было обновле-
но (разрядка моя. — ЛЕ С.) переходом 01>Гг"* 6. Но
само значение видов у него совершенно одинаково, что
в древних языках, что в новых, и притом на разных эта-
пах их развития. Выше мы привели цитату из книги
Т. Я. Елизаренковой, показывающую, что значения гла-
гольных категорий «Ригведы» резко отличались от
значений глагольных категорий гомеровского языка.
У Е. Куриловича они одинаковы: «Древнейшая система,
известная компаративисту, вытекает из данных Ригведы,
Авесты и языка Гомера. Вот она: Г1 и В(= настоящее
время

0! и 02 = аорист (корневой или сигматический)
у( = перфект (с редупликацией; значение
состояния)

Г1 и В2 = имперфект (повествовательное вре-
мя)

у2 = (плюсквамперфект (значение состоя-

	ния в прошлом)».

6 Е. Ку рил о вич. Очерки по лингвистике. ИЛ, М., 1962,
стр. 147.
А ведь в древнеиндийском и древнегреческом языках,
хотя глагольные времена и носят одинаковые названия,
но различаются и по значению, и по употреблению.

Итак, по Куриловичу, основным видовым значением
является значение перфективности (имперфективное™).
Другие ученые считают, что главное значение — это зна-
чение длительности (недлительности), которое лежит в
основе семантического разграничения основ презенса и
аориста. Так, П. С. Кузнецов в статье «Генезис видовре-
менных отношений древнерусского языка», касаясь воп-
роса вида и времени в общеиндоевропейском языке, пи-
шет: «Он (имперфект) характеризуется общей с презен-
сом видовой основой, выражающей значение длительно-
го действия. В то же время имперфект объединяется во
временном отношении с аористом. Последний характе-
ризуется иной основой, выражающей значение недли-
тельности, мгновенности, но имеет (как прошедшее вре-
мя) те же показатели, что имперфект...» 7. Наконец, су-
ществует точка зрения об общеиндоевропейском видо-
вом противопоставлении комплексности-некомплексно-
сти действия, которая выдвинута И. Немцем («Slavia»,
XXV, Nr. 4). Кроме того, есть много точек зрения, кото-
рые по-разному варьируют три вышеуказанных видо-
вых значения. Например, в статье Эдуарда Германа
«Objektive und subjective Aktionsart (’’Indog^rm For-
sch.», Bd. XLV, 1927, Heft 3, S'S. 207—228) излагается
мнение, как в различных языках путем наслоения
на противопоставление дуративность (недуративность)
противопоставления курсивность (комплексивность) воз-
никли известные нам значения совершенного (несовер-
шенного) видов в славянских языках, значения импер-
фекта (аориста) в древнегреческом, особенности
употребления глаголов в немецком языке и т. д. Нако-
нец, можно противопоставить основу презенса и аори-
ста ка.к маркированный и немаркированный член оп-
позиции, т. е. основа презенса обозначала, например,
процесс длительный или развивающийся, или несовер-
шенный и т. д., а основа аориста обозначала процесс
без отнесения к длительности, развитию и т. д. Так,
А. Мейе писал: «Это не значит, что славянские языки не
выражают противопоставления процесса развивающего-

7 «Тр. Ин-та языкознания», 1955, т. II, стр. 228.
ся процессу простому, которое было важно в общеиндо-
европейском языке и которое в греческом языке получи-
ло господствующее значение благодаря постоянному
противопоставлению основы настоящего времени основе
аориста» 8.

Итак, мы видим, что существуют самые разнообраз-
ные точки зрения на семантику глагольных индоевро-
пейских основ. Поэтому необходимо тщательно изучить
глагольную систему древнегреческого языка, данные ко-
торого играют важнейшую роль в теории глагольных
видов и времен. При этом особенно важно изучение язы-
ка гомеровской эпохи, что позволит пронаблюдать за
развитием языка в более поздние периоды и заглянуть
в предшествующие эпохи.

Казалось бы, значение глагольных времен в языке
Гомера давно выяснено. На эту тему за два последних
столетия написано множество работ. Однако ряд вопро-
сов так и остался без ответа.

Одним из последних трудов о гомеровском языке яв-
ляется работа П. Шантрена («Grammaire homerique»,
t. I—II. Paris, 1942—1953). Автор считает, что в основ-
ном аорист в поэмах Гомера выражает просто действие,
независимо от его длительности, а имперфект переносит
в прошедшее то, что презенс выражает в настоящем:
действие длительное и развивающееся. Во многих слу-
чаях это действительно так. Однако очень часто приме-
рам, которые ученые приводят как доказательство тех
или иных значений имперфекта, можно противопоста-
вить другие, где в точно таких же случаях будет стоять
аорист. Так, хотя перед началом прямой речи чаще упо-
требляется имперфект, мы можем встретить тут и аорист:
о оф1ч ёо (ppovecov арр^аато xai |лгтгг'.~г> (Ил., 1, 253).
Считается, что глаголы движения преимущественно ста-
вятся в имперфекте, однако можно привести много при-
меров, где они употреблены в аористе:

т, 8’ apj-cov p.ev ё/.гыгг. xt^^oa-zo З^Ехтора oiov. (Ил., XXII, 226).
С наречиями, подчеркивающими длительность действия,
чаще ставится имперфект, но и тут можно встретить ао-
рист.

8 А. Мейе. Общеславянский язык. Париж, 1934. Русск. пер.:
ИЛ, М„ 1951, стр. 160—161.
Сравните два стиха:

е'/ч^иар pev ava axpaxov <РХ$то хтДа Usoio (Ил., I, 54) И
evvTjuap Jjeiviaae xai svvsa рейс ieosuaev. (Ил., VI, 174).
Следовательно, в гомеровском языке нельзя резко раз-
граничить случаи употребления имперфекта и аориста.

Может быть мы должны искать ключ к употребле-
нию этих двух времен в их видовых различиях? Несом-
ненно, что они играли огромную роль. Но каково было
это различие, в чем оно заключалось? Во многих случа-
ях мы не можем объяснить видом действия употребле-
ние того или иного прошедшего времени, если под ви-
дом мы понимаем только выражение (невыражение)
длительности действия. Возьмем описание Агамемнона,
надевающего перед битвой доспехи (Ил., II, 42—45).
Здесь обращает на себя внимание форма «РхХХето» (Ил.,
II, 43), отнюдь не обозначающая длительное действие.
Некоторые ученые объясняют этот имперфект требова-
ниями метра 9. Но сам собой возникает вопрос, почему
под влиянием размера можно было так легко менять
форму прошедшего времени?

Рассмотрим следующие примеры:

1.	ач S’a&’ epfj npiauoc, хата З’т(х1а xslvsv gzIcow
zap os o!. ’AvTipcop zsptxakXea Щагто oitppov.

2.	ач S’ap’ spaiv’ аэтос, хата o’apia xeivev oztaaoj.

zap os ol ’Avtvt(v(oo zsotxaXksa 3-qasxo Siqjpov (Ил., Ill,
261-262 и 311—312).

В данных стихах различие форм еЗт; и spat/ нель-
зя объяснить требованиями ни размера, ни благо-
звучия. Наоборот, кажется странным, что стихи 261 и
311 несколько отличаются друг от друга; ведь всем из-
вестен гомеровский прием повторения абсолютно одина-
ковых строк. Можно привести много подобных приме-
ров. Но раз такие «нарушения» у Гомера встречаются
часто, они требуют объяснения.

Итак, очень часто мы, встретив в поэмах Гомера гла-
гол в форме имперфекта или аориста, не можем объяс-
нить, почему именно эту форму употребил поэт, каково
ее значение в данном стихе. С другой стороны, в гоме-
ровском языке есть глаголы, которые совсем не имеют
формы аориста. Например, известно, что в индоевро-
пейском языке были основы, обозначающие только дли-

9 К. Brugmann. Gricchische Grammatik, 1885, S. 488.
тельное действие. От них могли образовываться лишь
формы настоящего времени, а впоследствии имперфек-
та. Это такие основы, как * es (eiput), *zsi-(xsqiai), *ei-
(slpi), od/ed (sSojxai) и др.

В качестве аориста одних глаголов этого типа поз-
же стали употребляться формы, образованные от дру-
гих основ (ijAa&ov, ефа-ov). У других же глаголов оста-
лась одна форма прошедшего времени — форма импер-
фекта, но она зато часто была по своему значению близ-
ка аористу. Сравним, например, два отрывка:
ui? <pav, 6 S’uiopocpov SaXafiov хатвр^аето тгатрс"

ofh vrpoc ypvaoc zai /алхбс ехе'.то

eaOrq; т’гч jfTjXoiai', ickic; т’ёскйое- eXaiov. (Од., II, 337—339).
ol jxev eitstS-’i^ovTO zazi	r^i гхаатш

iitTroi ispai-oos- xai iroiztka тги/г’ ехгето. (Ил., T. Ill, 327—328).

В первом примере форма ехе-ло имеет самое обыч-
ное для имперфекта значение — описывается длитель-
ное непрерывное действие. Во втором же случае речь
идет о воинах, которые быстро сели и положили возле
себя оружие, собираясь смотреть на единоборство Ме-
нелая и Александра. Здесь эта форма ближе по своему
значению к аористу. Или, например, имперфект от гла-
гола cpTjjii в одних случаях обозначает длительное дей-
ствие, в других же (чаще всего после прямой речи) яв-
но имеет значение аориста.

Следовательно, в одних случаях мы, имея дело с од-
ной формой прошедшего времени, видим, что она имеет
двоякое значение, в других — не можем определить раз-
ницу в значении между двумя разными формами.

Некоторые факты гомеровского языка (и морфоло-
гические и синтаксические) говорят о том, что времен-
ная система греческого языка той эпохи находилась еще
в процессе становления. Так, всем известно, что аугмент
для форм имперфекта был вовсе необязателен у Гоме-
ра. Поэтому ученые предположили, что первоначально
аугмент был просто наречием, обозначавшим прошедшее
время (Нетушил10 11, А. Мейе11) и в то время еще не
слился полностью с глаголом. Это подтверждается и
фактами ведийского языка. Кроме того, преимуществен-

10 Н е т у ш и л. Об основных значениях греческих времен. «Сб.
ст. по класс, фнлол.», вып. II. Спб., 189Г, стр. 93.

11 А. Мейе. Введение в сравнительное изучение индоевропей-
ских языков. Русск. пер.: М.—Л., 1938, стр. 25G.
ное употребление перфекта в значении настоящего вре-
мени подсказывает нам мысль, что, вероятно, и осталь-
ные времена глагола имели в то время несколько иные
значения, чем в более позднем языке. Еще александрий-
ские грамматики замечали, что у Гомера имперфект и
аорист употребляются не всегда так, как в более позд-
нее время, и в примечаниях указывали, что в данном
стихе имперфект стоит вместо аориста или наоборот
(Schmidt. Didymus, S. 129; Schol А к Z 174:
’Apiзтзруос ^eiviaas zai £slviCe).Ho нас не может удов-
летворить простая констатация факта, что в гомеров-
ских поэмах мы часто ожидаем имперфект там, где
ожидали бы аорист и обратно.

Итак, аорист и имперфект у Гомера не противопос-
тавлены во временном плане (оба обозначают просто
прошедшее действие без указания на большую или мень-
шую давность события) и далеко не всегда могут быть
противопоставлены по виду действия, если видовым зна-
чением считать только выраженность (невыраженность)
длительности действия: соответственно имперфект (ао-
рист) .

Изучение употребления имперфекта и аориста в поэ-
мах Гомера особенно интересно потому, что дает воз-
можность выяснить семантическое соотношение основ
презенса и аориста, которые в древнегреческом языке
противопоставлены только в прошедшем времени. Точ-
ности исследования во многом способствует подсчет
употребления тех или других форм. Так, многие авторы
считают, что глаголы движения чаще употребляются в
имперфекте. Некоторые основания для подобного утвер-
ждения есть: глагол txavco «приходить, прибывать»
употребляется только в имперфекте, глагол enop.ai «сле-
довать» в «Одиссее» встречается в форме имперфекта
31 раз, аориста— 11 раз и т. д. Но вместе с тем от гла-
гола paivco — «шагать, идти» в той же поэме мы нахо-
дим 156 аористов и только 35 имперфектов, от ikauv©—
«гнать, уводить» соответственно 38 и 2, от — «ид-
ти» 5 и 1, от a'l'co —«вести, гнать» — приблизительно
равное число форм имперфекта и аориста, но все же
с преобладанием последнего (37 и 42).

Следовательно, можно сказать, что лишь некоторые
глаголы движения чаще употребляются в имперфекте,
но не следует относить это утверждение ко всем глаго-
лам с этим значением. Правда, иногда мы можем выде-
лить группу лексически близких глаголов, которые име-
ют сходное употребление в прошедшем времени (чаше
употребляются в имперфекте или, наоборот, в аористе).
Так, глаголы хале©, брохХгм, ovop,d£to больше употреб-
ляются в имперфекте (халёю: 7 имперф., 2 аор., 6|лохлёш:
4 имперф., 1 аор., 6>op,d£© : 1 аор. и много’ раз импер-
фект в формуле т* ёфат* ёх т’ ovopa^ev). Но при выде-
лении подобных лексических групп нельзя ориентиро-
ваться на наши представления о длительности (недли-
тельное™) действия, так как подсчет тут же покажет
возможность ошибок: например, глагол psospicr©
«раздумывать, размышлять, придумывать», казалось бы,
чаще должен встречаться в имперфекте, однако в «Одис-
сее» мы находим всего 4 формы имперфекта и 13 форм
аориста.

Таким образом, совершенно необходимо подкреплять
интуитивный подход точными подсчетами.

Интересные выводы можно сделать из подсчетов
употребления имперфекта и аориста глаголов на -рл.
Так, из 37 глаголов на -pi активного залога (исклю-
чая sipi и eipi , как заведомо не имеющие форму аори-
ста) 32 встречаются в поэмах Гомера в формах аорис-
та, а имперфект мы находим только от 20 глаголов.
Правда, у этих 20 глаголов аорист — сигматический,
поздний, но наряду с ним от некоторых глаголов упот-
ребляется и сильный аорист. Это свидетельствует о том,
что древний аорист подвергся здесь обновлению, то ли
потому, что он был нечетко оформлен морфологически,
то ли потому, что он иногда имел особое значение (o^ev-
vopi —тушу, гашу; — я погас). Активность ао-
ристической основы у глаголов на -in подтверждают и
подсчеты форм имперфекта и аориста отдельных глаго-
лов. Так, -иЦрл в «Одиссее» в имперфекте встречает-
ся 24 раза, в аористе (имеются в виду только личные
формы индикатива) 177 раз,	соответственно 18

и 93, 8>'ош;д1 — 9 и 97, ;лдм. — 9 и 19, -(р^л^р’. — Зи 11,
opvopi — 5 и 7, o/Aupi — 56 раз встречается только в ао-
ристе, имперфекта нет и т. д.

Интересно отметить также, что из 37 рассматривае-
мых глаголов 24 в презенсе имеют суффикс -w, 7—удво-
ение, и только 6 глаголов не имеют особого морфологи-
ческого признака основы презенса, кроме долгой глас-
ной на конце основы, которая есть и у 7 глаголов с уд-
воением. Ясно, что из 37 глаголов у 31 основа презен-
са — производная от основы аориста. Все вышеприве-
денные факты говорят о первостепенной важности в
спряжении глаголов на -pi основы аориста.

Затем рассмотрим глаголы на -со, имеющие сильный
аорист (кроме супплетивных форм). Возьмем группу
глаголов, оканчивающихся на согласный. Сюда войдут
66 глаголов. Из них у 54 глаголов основа презенса явно
производная от аориста, она образована при помощи
суффиксов, сильной ступени чередования и т. д. Итак,
глаголы, сохранившие в спряжении наиболее древние
черты: класс глаголов на -pi и глаголы с сильным аори-
стом — свидетельствуют о том, что основой архаическо-
го спряжения глаголов в греческом языке была основа
аориста. Поэтому, вероятно, по отношению к древней-
шим периодам греческого языка целесообразнее выдви-
гать эту основу на первое место (говорить не основа
презенса — основа аориста, а наоборот, основа аорис-
та— основа презенса). К такому .выводу мы приходим
на основании исследования морфологической структуры
гомеровского глагола.

Посмотрим теперь, подтверждают ли этот вывод зна-
чение и употребление форм аориста и имперфекта.

Нужно отметить, что, сравнивая различные случаи
употребления имперфекта и аориста, особенно трудно
установить круг значений последнего. Мы в основном
будем анализировать употребление имперфекта. На-
пример, глагол xreivto в «Одиссее» встречается 5
раз в форме имперфекта и 37 раз в форме аориста. Гла-
голы с подобным соотношением временных форм могут
нам яснее других показать специфику употребления им-
перфекта, так как обычно они употребляются в аористе,
в имперфекте же, вероятно, в каких-то особых случаях.

Глагол xrsivo) употребляется в имперфекте в сле-
дующих стихах XIV, 265 и XVII, 434; XXIV, 184; XI, 413
и XI, 521.

В двух первых примерах имперфект, по-видимому,
означает начало действия, подчеркнутое наречиями опфа
и arkiza , в двух других он имеет значение простой кон-
статации факта: «были убиты». Однако обращает на
себя внимание еще одна особенность: во всех предло-
жениях объект действия не один, а их много. В первых
примерах это атробт, ^uvaixac, -tsxvtx, аэтоис, а в двух
последних в качестве объекта активного действия мож-
но рассматривать подлежащие при пассивных глаголах:
товарищи были убиты, т. е. товарищей убили.

Глагол >оёа> встречается один раз в имперфекте и 41
раз в аористе, б оё -avra vosi zai аи.е'фето yjiho—«догадал-
ся он сам и сказал ей» (Од., VI, 67) (букв.: он же все
обдумал, или сопоставил, и ответил). Казалось бы,
действие, выраженное глаголом voem, закончено, и мы
должны ждать форму аориста, ио, вероятно, влияет
zdvra , заключающее в себе идею множественности.
Сходный случай и с имперфектом глагола (1 им-
перфект, 4 аориста):
evil’ об xic; тсо-г р.тр'.у	ачттр

т/беХ*. ё~е1 aaXa iroXXov evixa oioc ’Oooaas'ji;

iravro’.oia’.v Sokoiot. кат-qp тебе--- (Од., Ill, 120—122).
«В умных советах никто там не мог народу быть пос-
тавлен.

С ним: далеко опереживал всех изобретеньем мно-
гих.

Хитростей царь Одиссей, благородный родитель
твой».

При аористе же этого глагола мы находим либо до-
полнение в единственном числе, либо его нет вообще.
Нужно отметить, что дополнение вовсе не обязатель-
но должно быть прямым. Так, глагол aXelqxo встречает-
ся в «Одиссее» 1 раз в имперфекте, 3 — в аористе.

По смыслу действие, обозначенное глаголом «гсроааХ-
si<pci» краткое, что и отражено в переводе. Однако слово
veizeiffi (каждому) подчеркивает многократность дей-
ствия, так как объект был не один. Или глагол vsixeiro
(1 имперфект, 6 аористов), который единственный раз
стоит в имперфекте именно в той строке, где в косвен-
ном дополнении тоже заключена идея множественности.
«Гневными начали все упрекать Одиссея словами»
(XXII, 26). В данном случае употребление имперфекта
нельзя объяснить ни началом действия, ни тем, что дан-
ная форма стоит перед прямой речью (о чем ниже), так
как в таких случаях в других строках употреблен ао-
рист. Можно привести много других примеров, где упот-
ребление имперфекта может быть объяснено только тем,
что действие, выраженное глаголом в этой форме, рас-
пространяется больше, чем на один объект,
Современное языкознание дает возможность объяс-
нить подобное явление. В настоящее время в теории
глагольного вида получило широкое распространение
понятие предельности (непредельности) действия. Оно
возникло очень давно. Еще Л. П. Размусен писал: «Гла-
гол совершенного вида, мне кажется, означает первона-
чально действие как достигающее своей цели (своего
предела), а затем вообще действие, рассматриваемое
как одно целое: начало, середина, конец — совокупно»12.
Автор, таким образом, считает, что категория совершен-
ного — несовершенного вида возникла из категории пре-
дельности — непредельности. В настоящее время подоб-
ной точки зрения придерживается проф. В. В. Бородич,
которая совершенно определенно пишет: «Грамматиче-
ская категория вида развилась из особой лексико-грам-
матической категории детерминации (индетерминации),
существовавшей во всех индоевропейских языках» 13.
Кроме того, многочисленные исследования показали, что
категория предельности — непредельности существует
во многих современных языках и является она, как счи-
тает Польдауф, «лиминальной», т. е. «пограничной» аб-
стракцией, лежащей между абстракциями грамматиче-
скими и лексическими. В области имени существительно-
го такой же лиминальной абстракцией является считае-
мость — несчитаемость, которая тоже не имеет морфем-
ного выражения, но обнаруживает себя через взаимо-
действие с собственно грамматическими категориями
(невозможностью образования форм числа, а в языках,
имеющих артикль, и особенностями в употреблении не-
определенного артикля)14.

В каждом конкретном языке категория предельности
(непредельности) имеет свои оттенки в значении. В гре-
ческом языке мы, очевидно, имеем дело с маркирован-
ной непредельностью.

На основании 'изучения текста гомеровских поэм, а
также древнейших надписей можно сделать вывод, что
основа аориста в прагреческом языке просто называла

12 Л. II. Размусен. О глагольных временах и об отношении
их к видам в русском, немецком и французском языках. ЖМНП,
1891, № 6, стр. 379.

13 В. В. Бородич. Исследования по славянскому языкозна-
нию. Изд-во АН СССР, М., 1960, стр. 104.

14 См. ст. И. Польдауф. Сб. «Вопросы глагольного вида».
ИЛ, М„ 1962, стр. 19.
действие, основа же презенса обозначала определенный
вид этого действия, а именно действие разнонаправлен-
ное, т. е. затрагивающее одновременно несколько объек-
тов. Она же могла обозначать действие, которое много
раз (прерывно или беспрерывно) касается какого-либо
одного объекта, что является некоторой разновидностью
первого значения. Именно этот оттенок впоследствии по-
служил основой для появления значения длительности
у основы презенса, которое особенно четко проявляется у
имперфекта в послегомеровском языке. У Гомера же мы
видим только становление этого значения. Имперфект,
обозначающий длительное действие в прошлом, встреча-
ется в поэмах Гомера часто. Причем длительное дейст-
вие вовсе не обязательно должно быть непрерывным.
Вот, к примеру, поэт описывает, как Ахилл преследует
Гектора (Ил., XXII, 205—207), и говорит:

Xaoieiv о' ivs'?si>e хярт|ат1 йГо^ ’A/tkksor,
обо' еа ieptsvai ‘'Exropi itixpa
jj.t) хЗоос apotto pa/.wv, 6 oe Йебтеро' ekSoi.

Трудно представить себе, что Ахилл на бегу все время
кивает головой, он делал знаки ахейцам лишь время от
времени, но на протяжении всего преследования Гек-
тора, поэтому поэт и употребляет здесь имперфект.

Но в общем гомеровская эпоха — это период, когда
в древнегреческом языке еще формируется понятие о
длительности действия в грамматическую категорию.
На это указывает и тот факт, что у Гомера очень часто
с наречием, подчеркивающим, что действие продолжа-
лось долго, употребляется аорист, а также то, что мно-
гие глаголы, обозначающие длительное действие, чаще
употребляются в аористе (см. выше). Следовательно, в
древнегреческом языке догомеровской эпохи безусловно
существовало само понятие длительности действия, но
оно выражалось только лексически, в гомеровском же
языке это значение постепенно закрепляется за одной
из форм глагола, а именно за основой презенса, у кото-
рой наиболее ярко это значение стало проявляться в им-
перфекте в противопоставлении с аористом.

Необходимо подчеркнуть, что значение имперфекта
как длительного действия в прошлом в гомеровском
языке было очень общим и не характеризовало длитель-
ность с качественной стороны.

Так, считается, что имперфект очень часто выражает
повторные действия. Но у Гомера такое значение имеют
преимущественно формы глаголов, которые образуются
от основы настоящего времени или аориста, с помощью
суффикса -бк и вторичных личных окончаний (е/еахе,
eiireaxs и т. д.). Именно они обозначают повторное дей-
ствие.

Правда, в некоторых случаях такая форма стоит
лишь по требованию метра и по своему значению абсо-
лютно равна имперфекту (Ил., V, 707—710).

Формы на -axov и формы имперфекта очень близки
друг к другу по значению. Обе они обозначают длитель-
ное действие; но если первая подчеркивает прерывность
и повторяемость какого-то одного действия," то вторая,
наоборот, несколько действий может рассматривать как
единый процесс (Ил., XXII, 205). Сближают их и оди-
наковые морфологические признаки (вторичные личные
окончания). Поэтому формы на -axov, как гораздо более
редко встречающиеся, чем формы имперфекта, стали
исчезать, а у имперфекта появилось новое значение: вы-
ражение повторяющегося интенсивного действия в
прошлом.

Некоторые ученые одним из значений имперфекта у
Гомера считают выражение последовательных действий.
Подобное употребление имперфекта можно найти у Го-
мера (Ил., IV, 116—119). Однако имперфект в этих
строках скорее обозначает начало действия, о чем будет
сказано ниже. Кроме того, можно привести очень много
примеров, где последовательное действие будет выраже-
но аористом (Ил., XII, 182—194; Од., I, 94—104 и др.).
Поэтому говорить о том, что имперфект в гомеровском
языке употребляется специально для обозначения ряда
последовательных действий, нельзя.

Итак, повторяем, понятие о длительности было еще
очень общим, нерасчлененным, и поэтому имперфект не
мог специально обозначать действия повторяющиеся,
последовательные, обычные и т. д., что мы наблюдаем
в более позднем языке. Это явление в языках легко
объяснимо: «Новый язык дифференцирует то, что в ста-
ром языке, по-видимому, еще не нуждалось в дифферен-
циации. (Сказанное отнюдь не значит, что в древних
языках многие категории смешивались, как часто оши-
бочно утверждают. В каждую эпоху жизни языка есть
свои особенности в разграничении грамматических кате-
горий. Вопрос сводится к тому, что с позиций современ-
ных языковых норм многие нормы старого языка пред-
ставляются недифференцированными, хотя для своего
времени и своей эпохи они не казались таковыми. Ина-
че и быть не может, язык всегда является средством об-
щения и средством выражения мысли. Осложнение воз-
никает оттого, что само мышление развивается вместе
с развитием языка)»15.

По-видимому, новым значением имперфекта, которое
возникло в гомеровском языке, является выражение на-
чала действия. Это значение нельзя объяснить древней
категорией вида, которая послужила основой для глав-
ного значения имперфекта — выражения длительного,
развивающегося действия в прошлом. До того, как у им-
перфекта появилось четкое значение длительности, он
вряд ли мог выражать начало действия, понятие о кото-
ром, вероятно, относилось к способам действия и оформ-
лялось особым образом (так называемые «начинатель-
ные» глаголы с суффиксом — ах в латинском и грече-
ском языках).

Лишь позже начало действия в прошлом в греческом
языке стал выражать имперфект, так как мысль о нача-
ле действия тесно связывается в сознании с представле-
нием о его дальнейшем развитии. Одновременно с этим
аорист начинает часто обозначать конец действия.

Противоположные значения имперфекта и аориста
позволяют поэту резко отделить конец одного действия
от начала другого и часто помогают созданию яркой,
выпуклой картины в тех случаях, когда одно действие
следует непосредственно за другим:
ёта! ottsioav те itiov И’, cjov TjDeke Buu.6"—
«После того как пирующие совершили возлияние (ояе?-
оа>) они начали пить вино» (я(ом) (Од., VII, 184).

Благодаря такому четкому разграничению начала и
конца действия, поэту часто без всякого союза удается
выразить начало какого-либо действия как результат,
следствие предшествующего.

тар бё эта" Зёлос «>7.6 Зихитаре- ё?грэа* <Ьрои.

аГр.а 3’ dvT|x6vTi£e B'.d зтретаоГо у’.тйуо^.

«Сфенел вытащил стрелу из своего плеча (ёуриа’)

15 Р. А. Будагов. Введение в науку с языке. Изд-во МГУ,
1958, стр. 196—197.
и поэтому из раны тут же брызнула кровь» (
(Ил, V, 112—ИЗ).

Особенно четко противопоставлены имперфект и
аорист как времена, выражающие начало и конец дейст-
вия, в авторских словах, которые либо вводят речь
какого-нибудь героя (и тогда поэт чаще всего употреб-
ляет имперфект), либо, наоборот, подчеркивают, что
речь закончена (в этих случаях часто стоит аорист
какого-либо глагола или имперфект от глагола

срзсто, шс Ефат', который большинство ученых считают
здесь близким по значению к аористу).

Нужно отметить, что употребление имперфекта
перед началом прямой речи, было, вероятно, очень
устойчивым и постоянным приемом, так как у Гомера
мы находим много застывших сочетаний с имперфектом
в этом значении. Такие, как V есрэст’ ёгл’ ovojxa^ev
(Ил, VI, 253. VII, 108; III, 398; Од, II, 302 и т. д.) или
tov о’ TjjiB'peV eiteira (Ил, VIII, 145, 151; I, 121, 172, 292,
413; Од, I, 44,80 и т. д.) или екеа ктгрбеита крот(55а
(Ил, V, 123; X, 191). Может быть, употребление импер-
фекта в подобных случаях, где самим контекстом резко
подчеркивалось начало действия, и послужило основой
для нового значения имперфекта.

Итак, в гомеровском языке было три четко оформ-
ленных и противопоставленных друг другу по значению
категории времени: настоящее, прошедшее и будущее.
О резком разграничении между ними говорит то, что у
Гомера почти полностью отсутствует употребление одно-
го времени в значении другого (например, только в не-
скольких случаях мы можем предположить наличие в
поэмах исторического настоящего времени, которое
впоследствии стало очень широко употребляться в
рассказах о прошлом как в поэзии, так и в прозе).
Внутри же прошедшего времени еще нет четкого раз-
деления в употреблении времен. Употребление импер-
фекта и аориста в основном регулируется древними
представлениями о виде действия. Но во многих слу-
чаях поэту важно подчеркнуть не вид действия, а вре-
мя, когда оно происходило. Поэтому, изображая давно
минувшие события, Гомер часто без особого разбора
употребляет то имперфект, то аорист, исходя из того,
какая форма в данном стихе удобнее: ему важен не вид,
а время действия. Особенно ясно это бывает в тех слу-
чаях, когда, исходя только из видового значения, мы
ждем в одних строках имперфекта, в других — аориста.
Например, Ил., XXII, 273—277:

т| pa хой dfizsirakiov icpoi'ei Sokiyocxtov

xai то jj.ev dv-ta i8u>v тр.еит.то (paiSiuoc; ''Extqjo.
s^sto fdp irpo'i8<i)v. то о* иттёргстато ^akxeov ё"(хот,
sv o’ 'faiTj S’szd'ff/ dvi о’дртгаае Палка'
одр o’ ’AjM/.Tjl otooo, kafJe о”'Ехтора, m'-peva kawv.
В этих стихах обращают на себя внимание формы
имперфекта zpotei и 3i8oo, которые стоят наряду с фор-
мами аориста и явно обозначают мгновенное однократ-
ное действие. В девятой же песне Илиады в ст. 182 мы
бы поставили имперфект, так как вестники неохотно,
медленно шли к Ахиллу, молясь о том, чтобы им уда-
лось убедить Ахилла принять дары Агамемнона, в поэ-
ме же употреблена форма аориста 0атт^_

Итак, хотя мы чувствуем разницу между имперфек-
том и аористом у Гомера, в употреблении этих времен
еще нет достаточной определенности. Это объясняется
и тем, что имперфект и аорист, обозначая действие в
прошлом, 'имели много общего в значении, и тем, что
морфологически они часто были оформлены сходным
образом (ср. формы имперфекта и аориста II).

Интересен еще один вопрос: используется ли в поэ-
мах Гомера разница в значении между имперфектом и
аористом как стилистический прием? Выше уже приво-
дилось много примеров, которые ясно показывают, что
в гомеровском языке и аорист и имперфект часто упот-
ребляются просто для выражения действия в прошлом.
Стилистика опирается прежде всего на эмоциональную
сторону какого-либо явления в языке. О подобном же
восприятии имперфекта и аориста у Гомера говорить
еще рано. Ведь их эмоциональная окраска может
явиться только следствием их резкой противопостав-
ленности друг другу, а в эпоху Гомера аорист и импер-
фект в системе прошедших времен еще не были резко
отграничены друг от друга. Поэтому нельзя согласить-
ся, например, со Швицером, который говорит, что раз-
ница между этими временами чисто стилистическая,
потому что и аорист и имперфект могут рассказывать |С.

|С Ed. Schvyzer. Griechische Grammatik, Bd. II. Miinclien,
1953, S. 280.
Ведь стилистическое употребление времен возможно
лишь при высокой степени их дифференциации по значе-
ниям, чего нет у Гомера. Только в очень немногих
случаях можем мы объяснить употребление имперфекта
соображениями стиля. В качестве примера, где импер-
фект, по-видимому, используется поэтом для того,
чтобы медленно и подробно развернуть перед нашими
глазами описываемую им картину, можно привести
стихи 208—213 из XXII песни «Илиады».

Подводя итог всему сказанному выше, мы можем
сделать следующие выводы о значении и употреблении
имперфекта у Гомера.

1.	Основное значение имперфекта — обозначение
некоторого объемного, «большого» действия в прошлом,
т. е. действия, направленного одновременно на не-
сколько объектов, или длительного действия, причем
эта длительность воспринимается лишь >в одном плане—
плане протяженности действия, а качественная сторона
этой протяженности (многократность, повторяемость
и т. д.) только начинала отражаться в значении импер-
фекта.

2.	Имперфект и аорист близки друг к другу во вре-
менном плане, но отличаются по виду действия, а так
как в гомеровском языке значение вида и времени еще
не были неразрывно связаны в пределах одной формы,
это позволяет поэту во многих случаях, когда для поэта
важен не вид, а время действия, свободно употреблять
форму или аориста или имперфекта.

3.	Хотя в некоторых случаях мы можем допустить
стилистическое употребление имперфекта, однако гово-
рить о нем как о широко используемом поэтом приеме
еще нет оснований.
С. с. АВЕРИНЦЕВ	НАБЛЮДЕНИЯ НАД КОМПОЗИЦИОННОЙ ТЕХНИКОЙ ПЛУТАРХА В „ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ ЖИЗНЕОПИСАНИЯХ" („СОЛОН")1

Можно ли считать проблему литературной специфи-
ки биографий Плутарха разрешенной? Вопрос о повест-
вовательной технике Плутарха в его Bfoi яяракЦмр.
ставился на протяжении нашего столетия неоднократ-
но 1 2. Однако всем серьезным исследованиям, посвящен-
ным проблеме жанровой природы Плутарховых жизне-
описаний со времен Ф. Лео в той или иной степени
присущи некоторые общие недостатки, существенно
препятствовавшие решению этой проблемы.

1 Настоящая статья была написана в 1962 г., поэтому в ней не
могла быть учтена работа К. К. Зельдина «Борьба политических
группировок в Аттике в VI в. до н. э.» («Наука», М., 1964), неко-
торые разделы которой (особенно стр. 78—88) близко соприкасают-
ся с нашей темой.

2 Прежде всего следует отметить: F. Leo. Die griechischco-
mische Biographie nach ihrer litterarischen Form. 1901; A. Weizsa-
c k e r. Untersuchungen iiber Plutarchs biographische Technik, 1931;
на вопросах отношения биографий Плутарха к античной психоло-
гической теории сосредоточивают свое внимание A. D i h 1 е. Stu-
dien zur griechischen Biographie, 1956 и его ученик К. Bergen.
Charakterbild bei Tacitus u. Plutarch, 1962. Диссертация C. Bal-
mus’a «Technica povestirii la Plutarchos tn Bioi паоУ.Хтр.ог, 1925
страдает описательностью. Вопросам литературной техники биогра-
фий Плутарха уделено значительное место в монографии К. Циг-
лера «Plutarchos V. Chairo neia», 1949 (в 1951 г. вошла в состав
41 т. «Paulys Real-Encyclopadie...»). Проблемам истории биогра-
фического жанра в античной литературе посвящены работы: W. L' х-
k u 11 — Gullenband. Plutarch u. die griechische Biographie. 1927
и D. R. Stu ar t. Epochs of greek and roman biography, 1928 (в по-
следней Плутарх специально не рассматривается). Важные замеча-
ния содержит статья У. Виламовица-Меллендорфа «Plutarch als Bio-
graph». «Reden u. Vortrage», 4-e Aull., Bd. 1, 1926. Постановка
общих вопросов истории античной биографии в монографии:
W. S t е i d 1 е. Sueton u. die antike Biographie, 1951. В советской
научной литературе можно отметить только общие замечания
у И. М. Тройского в «Истории античной литературы», изд. 3, 1957,
стр. 244—245.
Лео впервые заговорил в связи с античной биогра-
фией о двух парах противоположных понятий: с одной
стороны, можно противопоставлять друг другу различ-
ные элементы самого материала биографии, требующие
описательного (характер героя) или повествовательно-
го (его «деяния») изложения, с другой—«описательный»
и «повествовательный» методы характеристики личности
и построения биографии в целом. Применительно к Плу-
тарху эти две антитезы имеют между собой мало
общего, однако Лео воспринимал их в неоправданной,
хотя и понятной ассоциации. Эта ошибка, как первород-
ный грех немецкого плутарховедения XX в., была в боль-
шей (Циглер) или меньшей (Вайцзеккер) степени вос-
принята позднейшими исследователями. Отсюда — пред-
ставление о механической предопределенности выбора
метода изложения свойствами материала, которое
находит себе место и у Ф. Лео3, и у А. Вайцзеккера4,
не говоря уже о Циглере, прямо предлагавшем гово-
рить не об «описании» и «повествовании», но об т,Эо^’е и
rpaljsic 5. Очевидно, что если бы писатель не отвоевы-
вал для себя известную свободу выбора тех или иных
путей оформления своего материала, то само сущест-
вование художественной литературы было бы невозмож-
ным, а всякая постановка вопроса о литературной
форме — праздной. Более непосредственно, чем у Плу-
тарха, материал предопределяет организацию изложе-
ния у Светония, но ведь Светоний — менее всего худож-
ник. С «Параллельными жизнеописаниями» дело об-
стоит сложнее.

В то же время, если художник свободен (в опреде-
ленных рамках, разумеется)6 в своем подходе к мате-
риалу, то вопрос, как он использует эту свободу,
решается в зависимости от задач содержания. Сущест-

3 Цит. соч., стр. 16 и др.

4 Цит. соч.. стр. 83.

5 Если мы будем употреблять эти слова для характеристики не
материала и тематики, но метода изложения (для чего нет никаких
оснований), мы придем к явно абсурдному положению, будто в цен-
тре внимания Плутарха стоял не дОо; героя, но его	—

вопреки общеизвестным авторским декларациям самого Плутарха
во вступлении к «Александру» и в других местах!

6 Общеизвестно, какую важную роль играли при этом для ан-
тичного писателя жанровые каноны, которые, впрочем, в жанре
биографии были несравненно слабее, чем в более традиционных.
венным недостатком исследований Лео и в особенности
Вайцзеккера является формалистический подход, при
котором вопросы построения биографий рассматри-
ваются в отвлечении от более широких проблем,
затрагивающих понимание Плутархом бытия человече-
ской личности, его взгляды на своих героев, наконец,
воспитательные цели его сочинений. Без постоянного
внимания к вопросам мировоззрения автора анализ
формальной стороны его творчества всегда останется
неполным 7Естественно поэтому, что немецкая клас-
сическая филология в работе над выяснением жанровой
природы биографий Плутарха в последние десятилетия
зашла в тупик. Сознание этого тупика отчетливо чувст-
вуется у Циглера и в особенности у Диле, предложив-
шего снять вопрос о литературной форме античной био-
графии как бесплодный.

Таким образом, на сегодняшний день положение
вопроса о литературной специфике жизнеописаний Плу-
тарха достаточно далеко от идиллического состояния
полной ясности; приходится только удивляться позиции
Р. Фласельера, по мнению которого после Лео в этой
области вообще делать нечего8. В то же время мы не
разделяем пессимизма А. Диле: в том случае, если бы
удалось избежать повторения старых методологических
ошибок, возвращение к проблеме выяснения жанровых
законов разновидностей античной биографии могло бы
стать интересным и плодотворным.

Против тенденции (идущей от Лео) выдвигать на
передний план анализ композиционных приемов едва
ли можно возражать: именно тип композиции является
наиболее характеристичным для той или иной из био-
графических Genosformen, не имевших, в отличие от

7 Тот же односторонний подход, разрывающий единство формы
и содержания литературного произведения, порождает и противо-
положную крайность, которую мы встречаем в попытке А. Диле
(и идущего за ним К. Бергена) дать «внутреннюю историю» антич-
ной биографии (т. е. историю круга идей, представлений и духов-
ных запросов, связанных с этим жанром), абстрагируясь от специ-
фически историко-литературных аспектов вопроса, говорить не о био-
графии, а о «биографическом», как об отвлеченной психологической
категории. Сходная тенденция приводит Д. Р. Стюарта к полному
антиисторизму.

8 Рецензию на цит. соч. А. Диле см.: «Revue d. Etudes Grec-
ques», 1956, t. 69, pp. 486—488.
поэтических и риторических жанров античности, своих
устойчивых законов языка и стиля. Но мало сказать, что
изучение композиции должно вестись с постоянным уче-
том идеологической направленности и целевой установки
биографического сочинения; не следует также мыслить
бытие композиционного костяка независимым от живой
плоти изложения. Забвение общепонятной истины о не-
обходимости изучения всех элементов художественного
произведения в их взаимосвязи может обходиться весь-
ма дорого: пример тому — тот же Лео, который .потер-
пел очевидную неудачу в своей попытке выяснить за-
коны построения биографий Плутарха исключительно
посредством оперирования голыми композиционными
схемами, похожими па алгебраические формулы, где
буквы А, В, С и т. д. обозначают -ysvoc, г!8ос. тфо"
и прочие тематические разделы. Мы отнюдь не хотим
высказываться против таких приемов вообще: они
могут принести большую пользу в применении к произ-
ведениям с подчеркнуто расчлененной структурой
(каковы, например, Caesares Светония). Но биографии
Плутарха построены совсем иначе, и их четкое разделе-
ние на тематические разделы само по себе едва ли
осуществимо без натяжек; во всяком случае, желатель-
ных результатов подобная вивисекция не может дать
по той причине, что у Плутарха, как мы надеемся по-
казать, в качестве архитектонически организующего
фактора выступают приемы не только чисто компози-
ционного, но и стилистического порядка (например,
целостность биографии может держаться на единстве
интонации).

Поэтому мы не считаем возможным при изучении
композиционной техники Плутарха ограничиваться со-
поставлением композиционных схем различных биогра-
фий: такой подход легко может привести к беспредмет-
ной схоластике. Средством, которое действительно
может себя оправдать при изучении литературной фор-
мы биографий Плутарха, мы считаем только кропотли-
вый и последовательно конкретный разбор приемов их
построения, — разбор, в котором анализ композиции
дополняется элементами стилистического анализа, куда
входит рассмотрение таких частностей, как манера
Плутарха строить тематические переходы, и т. д. Это
заставляет нас в пределах данной статьи ограничиться
подробным разбором только одной биографии —
«Жизнеописания Солона».

Несколько слов в объяснение нашего выбора.
«Жизнеописание Солона» в чисто литературном отноше-
нии не принадлежит к лучшим биографиям Плутарха:
драматические сцены, яркая образность, трагический
пафос в ней отсутствуют. Ее преимущество — в исклю-
чительной архитектонической стройности изложения,
в продуманности композиции. Для наших целей именно
это имеет решающее значение. Вместе с тем следует
подчеркнуть, что хотя у Плутарха есть биографии,
скомпанованные более расплывчато (хотя бы стоящий
в паре с «Солоном» «Поплмкола»), все же такая отра-
ботанность композиции в той или иной степени присуща
большинству Плутарховых жизнеописаний и представ-
ляется типичной для всего сборника в целом (в этом от-
ношении можно отметить биографии Эмилия Павла,
Суллы, Цицерона, Клеомена или в особенности «Крас-
са» с его строгой симметрией построения и мастерски
проведенным нарастанием настроения обреченности во
второй половине).

Благодаря мастерству Плутарха композиционное по-
строение «Солона» выглядит настолько простым и есте-
ственным, что может показаться, будто содержащиеся в
нем сообщения просто невозможно было излагать в
иной последовательности. Мы надеемся показать, что
это впечатление естественной и непосредственной обус-
ловленности композиции этой биографии материалом —
иллюзия, и что на деле материал должен был толкать
автора к совершенно иной композиции и стилистической
обработке. В своем отношении к материалу композиция
биографии может быть названа прямо-таки произволь-
ной, что, разумеется, не делает ее случайной: она зако-
номерна в своей обусловленности литературными
принципами Плутарха, а также его пониманием лич-
ности героя и целевыми установками биографии. Эта
особенность именно на примере «Солона» может быть
показана очень наглядно, хотя мы могли бы выбрать и
другие примеры из «Параллельных жизнеописаний»
(например, биографии Ликурга, Нумы, Фокиона и обоих
Катонов). Разбираемая биография представляет яркий
пример парадоксального соотношения между материа-
лом и приемами его организации, и поэтому прослежи-
вать биографическую технику Плутарха на ней кажется
нам особенно удобным.

Композиция «Жизнеописания Солона». Биографию
открывает сообщение о ;evo-’e героя. Такое начало
является характерным, почти обязательным для антич-
ной биографии во всех ее жанровых разновидностях.
Бросается в глаза простота и непринужденность, с кото-
рой Плутарх сразу вводит читателя in medias res в раз-
ногласия ученых относительно имени отца Солона.
Такой тон не чужд той биографической традиции, кото-
рую Лео называет александрийской и к которой воз-
водит, например, Светония (ср. у последнего начальную
фразу биографии Августа), но не имеет ничего общего
с риторической формой жизнеописания, которую этот
исследователь усматривал у Плутарха.

Молодость Солона. Затем Плутарх, сохраняя все ту
же непринужденную интонацию, переходит от этой темы
через указание на родство Солона с Писистратом к ха-
рактеристике их отношений в юности и вообще к моло-
дым годам Солона. Мы чрезвычайно часто встречаем у
Плутарха эти, по видимости безыскусственные, на деле
же свидетельствующие о немалом мастерстве ассоциа-
тивные переходы между тематическими разделами, соз-
дающие иллюзию связного, непрерывного повествования
даже там, где Плутарх может предложить читателю
только разрозненные сведения.

Раздел, посвященный характеристике героя в моло-
дые годы, имеется почти во всех биографиях Плутарха.
Даже в тех случаях, когда у него для этого явно не
было фактического материала, он все-таки старался
сказать несколько слов на эту тему, заменяя конкрет-
ные сообщения рассуждениями общего характера
(напр., «Лисандр», гл. 2 — о спартанском воспитании,
«Тит Фламинин», гл. 1 — о предположительном влиянии
обстановки Рима эпохи Пунических войн на складываю-
щийся характер героя). Поэтому мы вправе видеть в
наличии такого раздела характерную жанровую примету
плутарховского типа биографии. Что касается хотя бы
Светония, то он, разумеется, приводит сведения, отно-
сящиеся к юности своих героев (разнося их по темати-
ческим рубрикам вперемежку с данными, касающимися
других хронологических моментов их жизни), но изо-
бражения молодости как особого этапа жизненного
пути человека, как периода формирования характера у
Светония нет. Между тем внешних возможностей к
этому он имел куда больше, чем Плутарх, располагая,
как правило, несравнимо более обильным запасом не-
обходимых сведений.

Рассмотрим, как создает Плутарх этот раздел в
разбираемой биографии. О юных летах своего героя
Плутарх располагал только двумя сведениями: о дру-
жеских и любовных отношениях, которые Солон якобы
имел с Писистратом, и о том, что первый, veo; ш’
занялся заморской торговлей. Первое сообщение дает
Плутарху возможность порассуждать не только о позд-
нейших отношениях законодателя и тирана, что само по
себе было почти необходимым (ведь для объяснения
этих отношений и была, вероятно, создана эта легенда,
решительно отвергаемая Аристотелем — «Афинская по-
литая», гл. 17), но и о податливости Солона перед лю-
бовью. Между тем, последнее указание, в перипатетиче-
ском духе иллюстрируемое ссылкой на эротическую
лирику Солона, по смыслу относится, строго говоря, к
общей характеристике героя, не связанной с тем или
иным конкретным периодом его жизни и не поддающей-
ся «диахроническому» изложению. Если бы Плутарх
следовал тем принципам, по которым создавались био-
графии Непота, Диогена Лаэртского и особенно Свето-
ния,— это сообщение, надо полагать, стояло бы в одной
рубрике с цитатой из старческого (по крайней мере,
таковым считал его сам Плутарх, см. диалог «О любви»,
гл. 5) стихотворения Солона, которое приводится в са-
мом конце нашей биографии, в главе 31: "еруа Bs
Ki>~po>evo5<: vuv uoi (pika r.al Aiovjoo’j ... Между тем,
здесь это сообщение преподносится таким образом, что
для сознания читателя оно включается в характери-
стику именно молодого Солона.

Дальнейшие скудные данные, которыми располагал
Плутарх относительно молодости своего героя — сведе-
ния о его торговых занятиях, причиной которых была то
ли необходимость поправить свои денежные дела, то ли
любознательность, — подает повод к рассуждениям о
присущей Солону любви к знаниям. Но ведь и эта чер-
та едва ли была по мысли Плутарха свойственной
Солону только в молодости: к тому же сообщение о
ней иллюстрируется как раз цитатой из заведомо стар-
ческого стихотворения Солона (...'pjpajxco 8’ ais’ zo/J.i
Q'.o?.axo[j.svo^ )! Однако того обстоятельства, что все это
можно связать со сведениями об ёилгор'кх Солона в каче-
стве доводов в пользу второй версии об ее причинах,
для Плутарха достаточно, чтобы предоставить читателю
(так сказать, со своего молчаливого согласия) отнести
и эти сведения опять-таки к характеристике Солона в
молодости.

Указание на торговые занятия Солона подает повод
также к общим рассуждениям «историко-культурного»
содержания в перипатетическом духе9, при помощи
которых читателю разъясняется общественное положе-
ние купца в эпоху Солона. Затем Плутарх, продолжая
нанизывать свои сообщения на нить свободной ассо-
циативной связи, упоминает еще одну черту духовного
облика Солона, также никоим образом не относящуюся
специально к его молодости, — то, что он «-XoStov
oi>k if)aujjia£ev». Появление этого замечания именно здесь,
в этом месте биографии, внешне подготовлено только
предшествующими рассуждениями о причине торговых
путешествий Солона. Внутренне же его нельзя объяс-
нить иначе, как желанием Плутарха как-то восполнить,
компенсировать недостаток материала для этого раз-
дела биографии, создать иллюзию равномерного осве-
щения всех периодов жизни Солона и подать основные
черты характера героя так, чтобы молчаливо предпола-
галось, что они выработались у него еще в ранний
период жизни и его поведение на политической арене
было предопределено заранее возникшим в юности
складом ума и характера. Последнее чрезвычайно
характерно для Плутарха с его педагогическим направ-
лением интересов, ’гретии-ло? pioc молодого Солона дает
Плутарху повод также к рассуждениям о его любви к
житейским удовольствиям (снова со ссылкой на гедони-
стические мотивы в поэзии Солона).

Соотношение между рассмотренной частью биогра-
фии и главами XXVI—XXXI. Мы вполне отдаем себе
отчет в том, что наше понимание структуры этой части
биографии, согласно которому переходы от одной темы

9 Ср. Р. V. d. М ii h 1 I. Antiker Historismus in Plutarchs Bio-
graphie des Solon, «КНо», XVII, 1942, str. 89—102.
к другой по свободной логической ассоциации служат
здесь средством для того, чтобы включить в раздел о
молодости Солона материал, который, строго говоря,
нами к этому разделу не относится, короче, все сказан-
ное до сих пор о построении разбираемой биографии
может показаться крайней натяжкой. В самом деле,
эти переходы отличаются такой естественностью, такой
непринужденностью — к чему усматривать в них какие-
то преднамеренные ухищрения?

Чтобы ответить на эти законные сомнения, мы по-
зволим себе забежать вперед и сравнить рассмотренные
выше три первые главы биографии с ее предпоследним
разделом, занимающим главы 26—31. Если мастерство
Плутарха ловко затушевывает то весьма примечатель-
ное обстоятельство, что начало биографии прямо-таки
дублирует ее конец, то при более пристальном рассмот-
рении этого нельзя не заметить. Перечисленные в
разобранной выше части биографии черты Солона
(любознательность, толкавшая его на путешествия;
презрение к богатству; гедонистический образ жизни),
а также следующая за всем этим характеристика поэ-
тических и «ученых» занятий Солона (гл. 3, р. 80 А)
даны довольно абстрактно, в виде общих положений,
иллюстрируемых в лучшем случае цитатами из стихот-
ворений Солона, при почти полном отсутствии фактиче-
ских и анекдотических сообщений. И все же такие
сообщения были в распоряжении Плутарха; дело в том,
что они относятся к позднему периоду жизни Солона
и в соответствии с этим приводятся в конце биографии.
Так, общее положение о любознательности Солона, по-
буждавшей его к странствиям, получает конкретизацию
в рассказе о том, как он в Египте расспрашивал ученых
жрецов об Атлантиде (гл. 26), а указание на его муд-
рое презрение к богатству раскрывается в анекдоте о
его беседе с Крезом (гл. 27). Примерно в таких же от-
ношениях находится сообщение о склонности Солона к
житейским удовольствиям в 3-й главе и описание его
спокойной жизни в старости, сопровождаемое двумя
цитатами, относящимися или, по крайней мере, относи-
мыми Плутархом именно к старческой поэзии Солона
(31-я гл.), общая характеристика его духовных занятий
(3-я гл.), рассказ о его работе над эпосом об Атлантиде
(32-я гл.).
Таким образом, одни и те же сведения даются как
бы дважды. В своем конкретном (фактическом или
анекдотическом) виде они относятся по большей части
к последнему периоду жизни Солона. Подлинные
стихотворения Солона и различные исторические леген-
ды и анекдоты позволяли довольно ярко представить
себе афинского законодателя в преклонных летах, от-
дыхающего от своих деяний и делящего досуг между
житейскими удовольствиями и духовными интересами.
И вот для того, чтобы создать некое условное изображе-
ние молодости Солона, т. е. того времени его жизни,
которое предшествовало его выходу на политическое
поприще, Плутарх повторяет ту же картину в более об-
общенном виде.

Нам кажется, что теперь, отметив это повторение
одних и тех же мотивов в начале и в конце биографии,
мы получили право с некоторой степенью уверенности
видеть здесь преднамеренные композиционные приемы
Плутарха. Эта симметрия обеих частей слишком после-
довательно проведена и в то же время слишком хорошо
замаскирована, чтобы можно было видеть в ней про-
стую случайность.

Существует еще одна возможность поставить под
сомнение предложенное нами истолкование построения
первых трех глав биографии. Когда мы говорим об
искусственном включении в раздел материала, по сути
дела к нему не относящегося, — имеем ли мы право
вообще видеть в этом разделе повествование о молодых
летах героя? Не правильнее ли было бы видеть в этих
главах «описательную», «эйдологическую» часть био-
графии, характеризующую героя без всякого отношения
к тому или иному периоду его жизни и отличающуюся
от подобных же «эйдологических» разделов Caesares
только меньшими размерами и тем, что «описание» не
следует за «повествованием», а предпосылается ему?
Именно такое понимание мы встречаем у Лео 10 11.

Если мы обратимся к другим биографиям Плутарха,
мы увидим, что такое отнесение «эйдологического», «не-
датированного» материала к началу биографии встре-
чается у него нередко и. Однако этот материал во всех

10 Цит. соч., 180 сл.

11 Themist. 2, Cim. 4, Pericl. 5, Tib. Gr. 2—3, Crassus 2 и др.
прослеженных нами случаях, так же, как и в «Жизне-
описании Солона», оказывается настолько переплетен-
ным, слитым с повествованием о молодости героя, что
подвергается, так сказать, «алхимической» переработке.
Для непосредственного восприятия читателя он настоль-
ко органически вливается в повествование, что настаи-
вать на его «эйдологическом» характере было бы
педантством. «Неповествовательные» сообщения полу-
чают от способа изложения и от контекста «повество-
вательную» окраску. Ни в римских биографических
сочинениях, ни у Диогена Лаэртского мы ничего по-
добного не встретим.

Легенды о Солоне-мудреце. При переходе к следую-
щему разделу биографии хронологическую последова-
тельность снова подменяет ассоциация идей: от поэти-
ческой и «философской» деятельности Солона естествен-
но перейти к изложению материала, связанного с
легендой о седьмице мудрецов, в которую входил и
афинский законодатель.

Но мы не должны обманываться этой естествен-
ностью и непринужденностью тона. Совершенно очевид-
но, что включение Солона в сонм семи мудрецов нельзя
мыслить себе иначе, как имевшим место в его преклон-
ные годы, когда он уже прославился как государствен-
ный человек ,2. Между тем Плутарх, имитируя «хроно-
графическое» повествование и нигде не давая читателю
понять, что его изложение идет не per tempora, в то же
время предпосылает этот раздел рассказу о государст-
венной деятельности Солона, о проявлениях его ttoXitix-?)
аргтт]12 13.

Для чего это понадобилось Плутарху? Нам кажется,
что понять это странное расположение материала мож-
но только в том случае, если мы будем иметь в виду
воззрения Плутарха на соотношение философского про-

12 Сам Плутарх говорит, что репутация мудрого досталась всем
«мудрецам»,за исключением Фалеса, алб rijg r-ohxarfi	(гл. 3).

13 По-видимому, Плутарх прямо стремится вызвать у читателя
представление, что события происходили именно в том порядке, в
каком он их излагает: по поводу анекдота об остроумном словце
Апахарснса он особо отмечает, что действие этого анекдота отно-
сится ко времен:!, когда Солон «уже занимался государственными
делами» (гл. 5) и этим словечком рДр как бы дает понять, что
прочие встречи Солона с «мудрецами» имели место раньше, до нача-
ла государственной деятельности Солона.
свещения и государственной деятельности. Философия
получает, по мнению Плутарха, свое полное завершение
и осуществление только в государственной деятельно-
сти, но и последняя возвышается и облагораживается
только через воздействие философии (ср. в «Моралиях»
трактаты: «О том, что философ должен вступать в
беседы прежде всего с правителями», «К непросвещен-
ному властителю», «Наставления в государственных
делах» и др.). Эти старые лейтмотивы греческой мысли
по-новому звучали теперь, когда вся сила принадлежала
Риму, самое имя которого говорило греку о силе 14, и
первенство Греции в сфере духа оставалось для образо-
ванного эллина последней надеждой в его стремлении
хоть до какой-то степени встать рядом с новыми влас-
тителями мира.

Итак, деяния государственных мужей греко-римского
мира представляются Плутарху только одним из прояв-
лений эллинской iratSeia, но при этом, бесспорно, самым
драгоценным ее плодом. Через «Параллельные жизне-
описания» красной нитью проходит мысль: наиболее
достойно проявили себя на государственном поприще те
эллины и римляне, которые были в той или иной сте-
пени причастны греческому просвещению 15. Напротив,
если Марий, при всем своем величии как полководца,
высказывал грубость, жестокость и тщеславие, то это
произошло именно потому, что герой не чтил эллинских
муз 16.

Для выражения этих идей образ Солона, который сам
служил музам в качестве «мудреца» и поэта, был
особенно благодарным. И Плутарх использовал пред-
ставлявшиеся ему возможности. Разве тем, как он
расположил материал, он не подчеркивает с особой
наглядностью, что именно интеллектуальные занятия,
беседы с равными по мудрости подготовили Солона к
свершению его деяний? Величие Солона как государст-
венного мужа, его ttoai-txt] apsvvj —это следствие его

14 Игра слов	Чирн встречается, например, у Элия

Аристида, «Панегирик Риму», гл. 8.

15 Ср. биографии Перикла, «пифагорейца» Нумы, Цицерона,
Лукулла, Брута и др. Даже мисэллин Катон Старший, по Плупар-
ху, обязан своими добродетелями влиянию греческого философа
Нсарха!

16 «Марий», гл. 1, ср. ряд замечаний о том же Катоне Старшем
в гл. 23 биографии последнего.
ootpia, его духовных интересов и просвещенности, его
Tzatoeia; вот что, если мы не ошибаемся, хочет вну-
шить читателю Плутарх.

Что касается формальных соображений, которые по-
будили Плутарха поместить рассказ о встречах Солона
с Фалесом и Анахарсисом именно здесь, да еще допол-
нить его мало относящейся к герою биографии легендой
о треножнике17, то естественнее всего видеть здесь
стремление к композиционному равновесию биографии
(которое в противном случае было бы нарушено непо-
мерным перевесом заключительных разделов) и жела-
ние создать иллюзию, будто все периоды жизни Солона
освещаются более или менее равномерно — при скудо-
сти материала о ранней поре его жизни.

Следует отметить очень неторопливую и обстоятель-
ную манеру, в которой написаны эти главы биографии.
Вообще говоря, эта манера свойственна Плутарху и
глубоко характерна для его отношения к своему мате-
риалу — отношения «рассказчика» (в то время как Све-
тоний подает свой материал как «информатор»). Однако
и у Плутарха такая неторопливость в столь ярком виде
встречается далеко не всегда. В данном случае она,
надо думать, объясняется теми же требованиями ком-
позиционного равновесия, о которых мы только что
говорили 18.

Неторопливый повествовательный стиль здесь может
быть обусловлен также и тем, что «хронографическая»
окрашенность всей рассмотренной нами до сих пор
части биографии держится на единой, не прерывающей
своего 'Плавного течения повествовательной интонации,
и поэтому перебивание этой интонации краткими «хрия-
ми» было чрезвычайно нежелательным. Хрии и сентен-
ции есть материал в высшей степени «антихронографи-
ческий», по природе своей тяготеющий к расположению
по рубрикам; затопляя биографию, они могли начисто
лишить ее повествовательного характера (как это

17 Легенда эта относится к циклу легенд о Фалесе, в чьей био-
графии мы ее и встречаем у Диогена Лаэртского. В одной из ее
версий главным героем выступает Биант, но Солон — ни в одной.

18 В этой связи можно вспомнить «Жизнеописание Нумы», в
особенности первую его половину, где редкое даже у «болтливого»
(Магаффи) Плутарха многословие очевидным образом призвано
компенсировать недостаток материала, в котором сознается сам
автор (Numa, с. 1 ff.)
Происходит в большинстве биографий Диогена Лаэрт-
ского и в «Демонакте» Лукиана — это меньше всего
цельные повествования, стройно излагающие жизненный
путь своих героев). Плутарх не отказывается, разумеет-
ся, от подобного материала (вспомним о его интересе
к -ра-;р.д рря/й zal £т;р.я, декларируемом во вступлении
к «Александру»), но различными средствами подчиняет
его общему повествовательному ритму своих биографий.
В тех случаях, когда «хронографический» костяк био-
графии был более надежным, нежели в данном случае,
он не боялся в изобилии включать апофтегмы и хрии
в их обычном виде (яркий тому пример — биография
Цицерона), стараясь, однако, избегать их скопления,
прикрепляя их, хотя бы с немалыми натяжками, к тем
или иным периодам жизни своего героя и таким обра-
зом разнося по различным хронологическим разделам
биографии. В данном случае он не мог так поступить
и вместо этого преобразовал их стилистически, несколь-
ко приблизив к неспешной манере геродотовских Хоуо'..
Вспомним, что Плутарх, критикуя в своем сочинении
«О злокозненности Геродота» интерпретацию событий
у «отца истории», с большой похвалой отзывается о его
стиле (см. гл. 43 трактата). Здесь эта архаизирующая
стилистика была тем более уместна, что ее требовала и
специфика легендарного материала, относящегося к
давно прошедшим временам 19.

Далее следует пространный моралистический экскурс
на неизменно близкую сердцу Плутарха тему о святости
семейных обязанностей человека. Следует отметить, что
он помещен таким образом, что разграничивает собой
два крупных тематических раздела биографии — рас-
сказ о встречах Солона с другими «мудрецами» из ле-
гендарной седьмицы и изложение его политической дея-
тельности. Отступление, создавая паузу в течении
повествования, помогает отчетливее подчеркнуть смыс-
ловое членение. Такое композиционное использование

19 В вопросе о том, насколько Плутарх мог иметь желание и
умение стилизировать повествование с целью передать дух описы-
ваемой эпохи, крайне трудно уберечься от субъективизма. Положи-
тельный ответ на этот вопрос склонен был давать П. Ф. д. Мюль
(ср. Ed. Norden. Die antike Kunstprosa, В. I. 3-te AufL, 1915), от-
рицательный — Виламовиц (Zu Plutarchos Gastmahl der Sieben Wei-
sen, «Hermes», 1890, 25, S. 196—227).
экскурсов нередко встречается у Плутарха: наиболее
яркие примеры — экскурс о знамениях «Жизнеописании
Перикла» (гл. 6), четко отделяющий раздел о юности
и воспитании Перикла от повествования о его политиче-
ской карьере, и отступление о храме Страха в Спарте
(Cleom., 9), замыкающее рассказ об избиении эфоров.

Политическая деятельность Солона. Государственные
деяния Солона излагаются в очень стройном порядке:
сначала идут военные подвиги, делающие Солона попу-
лярным, затем «религиозно-нравственная» подготовка
реформ в виде эпименидовского очищения Аттики, на-
конец— венец и вершина всего: сисахфия и законода-
тельство. Читателю молчаливо предлагается принять
этот порядок, продуманный и убедительный, за подлин-
ную хронологическую последовательность событий.
Разумеется, нет ничего невозможного в том, что Солон
действительно начал свое возвышение с Саламина.
Следует заметить, однако, что Плутарх, начиная новый
раздел, нигде не заявляет недвусмысленно, что пере-
ходит от более ранних событий к более поздним. В дей-
ствительности, надо полагать, Плутарх не имел опре-
деленных сведений о последовательности солоновых
zoagciс20, но жанровая форма требовала «хроногра-
фического» изложения, и Плутарх предлагает нам
более или менее условный порядок, воздерживаясь от
того, чтобы прямо выдавать его за бесспорный.

«Килонова скверна». Следует отметить, что Плу-
тарх, говоря в начале 12-й главы об ауот xokwvetov
сообщает только те сведения, которые нужны ему для
обрисовки тяжелого морального состояния афинского
народа в период, непосредственно предшествовавший
деятельности Епименида и Солона. Между тем нельзя
сомневаться, что Плутарху была хорошо известна вся
история заговора Килона21. Из этого можно видеть,
что он довольно строго подбирал материал, отбрасывая
то, что ему не было нужно.

20 В jtoXi-i-xi napa-ffeXiiaTa, с. 10, р. 805 D—Е Плутарх
называет политическим дебютом Солона его выступление в роли по-
средника между враждующими «партиями». Что касается других
наших источников, то Аристотель, как это и понятно, вообще не
упоминает в «Афинской политии» о борьбе за Саламин, а Диоген
начинает изложение Jtpagsi; Солона с сисахфии.

21 Хотя бы по изложению Фукидида, II, 126, которое Плутарх
знал заведомо.
Следовательно, в тех случаях, когда в повествование
все же включаются сведения, слабо связанные с героем
биографии (что мы отмечали выше относительно леген-
ды о треножнике), мы вправе считать, что это сделано
сознательно, и ставить вопрос о целях такого включе-
ния.

Очищение Аттики Епименидом. Такого рода эпизод,
строго говоря, не относящийся к Солону, но очень орга-
нично вошедший в биографию, снова встречается в
главе 12. Мы имеем в виду легенду о прибытии в Афи-
ны Епименида и произведенном им очищении афинского
народа от «килоновой скверны». Этот материал заимст-
вован Плутархом, скорее всего, из какой-нибудь элли-
нистической биографии Епименида, но деятельность
критского пророка переосмысляется у Плутарха как
своего рода духовная параллель к реформам Солона и
их подготовка. Мы очень часто встречаем у Плутарха
мысль, что рядом с государственным деятелем-практи-
ком должен стоять «мудрец», оказывающий на него и
на народ благое воздействие в духе философского или
религиозного (для Плутарха это более или менее одно
и то же) просветительства 22. Эта роль в «Жизнеописа-
нии Солона» и отводится Епимениду.

Разумеется, самый рассказ о встрече афинского за-
конодателя и критского пророка не вымышлен Плутар-
хом 23. Однако та специфическая окраска, которую этот
образ получил у Плутарха, придавшего ему черты смяг-
чающего нравы религиозного реформатора, должна
быть поставлена в счет эпохе Плутарха. Образ Епиме-
нида служит до некоторой степени выражением в
идеальном и исторически ретроспективном виде того,
чем хотел быть сам «херонейский мудрец», когда писал
свои религиозно-философские сочинения. Понятно по-
этому, зачем понадобилось Плутарху включать этот
раздел в свою биографию. Особенно отчетливо он под-
черкнул его смысл тем, что непосредственно предпослал
его рассказу о сисахфии.

Сопоставление Солона и Ликурга. Главу 13 зани-
мает описание положения аттического крестьянства в

22 Мах. с. principibus phil. esse diss., с. I, p. 777 A.

23 Он встречается также у Диогена. Как известно, о времени
жизни Епименида существовали и другие версии (Plato, Leges,
642 D).
Предреформенную пору. Затем следует изложение об-
стоятельств избрания Солона архонтом с чрезвычайны-
ми полномочиями и проведения сисахфии (гл. 14—16).
В 16-й главе дается также своего рода внутренний
a'j-fxp’.cic. где афинский законодатель сопоставляется
со спартанским24.

Затем, «хронографическая» часть биографии, если
мы можем так назвать рассмотренные до сих пор главы
(а мы видели, что и их «хронографическая» окраска в
значительной степени искусственно создается чисто
литературными приемами), прерывается. Начинается
очень большой раздел, составляющий около трети всей
биографии, материал которого не является биографиче-
ским в собственном смысле слова и совершенно не
может быть излагаем per tempora. Мы говорим о зако-
нах Солона (гл. 16—25).

Но если повествование per tempora здесь прекра-
щается, то повествовательная интонация рассказчика
не прерывает своего плавного течения. И в этом раз-
деле распределение материала не знает жестких руб-
рик, хотя его никак нельзя назвать беспорядочным.
Переходы от одной темы к другой и здесь производятся
не столько по логическому, сколько по ассоциативному
принципу. Изложение ведется в живой, непринужденной
манере, перебивается анекдотами (о матери Дионисия
в 20-й гл. и др.).

В общем «неповествовательная» специфика этого
раздела нейтрализуется всеми возможными средствами,
так, чтобы он не мог нарушить интонационное единство
биографии.

Путешествия Солона. Начиная с 26-й главы повест-

24 В свое время Аристотель (Pol., II, 9) сравнивал Солона с це-
лым рядом прославленных законодателей Греции. Ко времени Плу-
тарха из всех перечисленных Аристотелем имен только два еще
были полны содержания для ума и сердца образованного человека
греко-римского мира — Ликург и Солон. Их образы и деяния, сти-
лизированпые в духе фольклорной, а затем и литературной, с фило-
софским влиянием, легенды, представляли собой очень благодарный
материал для сопоставления: непреклонный спартанский правитель,
действующий цзХХоч д .-c=iOooi» и без малейших компромиссов
устанавливающий железный, уравнивающий всех граждан распоря-
док, и мягкий, гуманный, умеренный афинянин, уже в силу своего
положения имеющий ограниченные возможности насильственных
действий, к тому же сознательно избегающий насилия н потому
вынужденный вести трезвую и гибкую политику.
вование снова возобновляется. Эта заключительная
часть биографии является наиболее «повествовательной»
во всем «Жизнеописании Солона». Но и здесь, если
порядок, в котором излагаются события, подается как
временная их последовательность, то эту последова-
тельность нельзя не признать весьма условной. Относи-
тельно путешествий Солона существовали различные
версии.

Рассказ о встрече Солона с Крезом излагается с той
же неторопливой обстоятельностью, которую мы отме-
чали выше в главах, описывающих встречи семи мудре-
цов. При этом Плутарх влагает в уста Солона целую
речь; в биографиях Плутарха это не редкость, в то
время как жанровые принципы биографии в тех ее раз-
новидностях, которые мы встречаем у Светония, у
S'criptores historiae Augnstae, у Диогена и даже у Непо-
та, не допускают введения подобных речей, аналогию
которым можно найти только у историков.

Борьба с Писистратом. По возвращении своем в
Афины Солону приходится вступить в борьбу с узурпа-
тором.

О трех «партиях» — параллийцах, педиаках и диак-
рийцах — Плутарх говорил еще в 13-й главе. Теперь же
он сообщает, что за время отъезда Солона они получили
вождей в лице Мегакла, Ликурга и Писистрата. Харак-
терно размещение материала: если бы в биографии хоть
сколько-нибудь существенную роль играл принцип рас-
пределения per species, оба сообщения стояли бы рядом.
Надо сказать, что изложение Плутарха, очевидно, рас-
считано на достаточно умного и внимательного читателя,
который в нужном месте без напоминаний вспомнит то,
о чем прочел выше. Кроме того, этот читатель должен
обладать чуткостью к композиционному распределению
материала: анекдот о реакции Солона на игру Феспида
намекает на провокационную инсценировку Писистрата,
но намек этот подчеркнут только тем, что этот анекдот
предпослан рассказу о симуляции покушения и остается
намеком.

Последние годы жизни. Но вот Солон, сделав для
отчизны все, что было в его силах, вынужден смириться
перед победившей тиранией и предаться покою (rjoc-j/iач
ays-.v ). Следует описание его жизни перед кончиной:
престарелый законодатель вкушает заслуженный покой
и наслаждается дарами Киприды, Диониса и Муз
(гл. 31, р. 96В). Мы уже видели эту картину, воспроиз-
веденную в более общих и схематичных чертах при
изображении молодости героя. Этим симметричным воз-
вращением к мотивам, затронутым в начале биографии,
и заканчивается «Жизнеописание Солона».

Теперь, когда мы рассмотрели, с большей или мень-
шей обстоятельностью, как строится изложение на про-
тяжении всей биографии, мы можем констатировать
следующее. Прежде всего, биография как литературное
целое, бесспорно, носит законченный «повествователь-
ный» характер; такой предстает она непосредственному
ощущению читателя, такой мы видим ее и после того,
как страница за страницей проследили ее интонацию и
распределение материала. Но примечательно то обстоя-
тельство, что если мы будем рассматривать ее темати-
ческие разделы по отдельности, мы должны будем
признать, что чисто «повествовательные» разделы нахо-
дятся в абсолютном меньшинстве25. Следовательно,
«повествовательная» окраска биографии в целом не
всегда обусловливается простым количественным переве-
сом ее «хронографических» частей.

На примере этой биографии мы можем видеть, на-
сколько затруднительно само деление биографий Плу-
тарха на «повествовательные» и «описательные» части.
«Хронографический» материал всегда может по свобод-
ному желанию автора быть разбитым на рубрики и из-
лагаться per species. В «Жизнеописании Солона» мы
видим обратное: чисто «эйдологический», «недатирован-
ный» (выражение Вайцзеккера) и потому не поддаю-
щийся изложению per tempora материал настолько
переплетается с повествованием, сливается с ним, подчи-
няется его ритму и его интонациям, что сам получает от
него повествовательную окраску.

Для этого Плутарх всемерно избегает сухого члене-
ния изложения на чисто логические рубрики. Даже в
тех случаях, когда изложение совершенно невозможно
вести per tempora — потому ли, что хронологический по-
рядок событий неизвестен, или ввиду специфики мате-

25 К ним можно причислить, да и то не без оговорок, лишь
рассказ о военных деяниях Солона (гл. 8—11), изложение обстоя-
тельств его прихода к власти (гл. 14), его путешествий (гл. 25—28)
и борьбы с Писистратом (гл. 29—30).
риала (например, при характеристике законодательст-
ва) Плутарх не прибегает к тем методам, которые
господствуют у Светония и Диогена. Вместо этого он
выходит из положения, подменяя хронологическую по-
следовательность свободной, почти произвольной связью
тематических разделов по ассоциации; композиционная
сторона Плутарховых биографий обращается скорее к
психологии читателя, чем к его логике. Ассоциативные
переходы все-таки ближе стихии рассказа, художествен-
ного повествования, чем деревянные рамки светониевых
species.

Итак «повествовательный» характер разобранной
биографии ни в коем случае не представляет собой не-
посредственного порождения свойств ее материала; он
не был для Плутарха «следованием по линии наимень-
шего сопротивления». Мы вправе видеть в этой «повест-
вовательности» литературный принцип, утверждаемый с
большой сознательностью и последовательностью на-
перекор сопротивлению материала. Изложение per tern-
рога у Плутарха — это нередко искусно создаваемая и
поддерживаемая иллюзия. Как могло быть иначе в том
же «Жизнеописании Солона», материал которого состав-
ляют отрывочные сообщения, исторические анекдоты,
легенды и апофтегмы, сплавить которые в единое, связ-
ное, непрерывное повествование можно было только
иллюзорным образом 26.

Поэтому мы вправе поставить вопрос о литератур-
ных и «психологических» установках Плутарха, во имя
которых он считал необходимым заботиться о поддер-
жании этой иллюзии 27.

26 Античная биография по большей части имеЛа дело именно
с таким материалом: при забвении этой истины все рассуждения
о «естественной» и «неестественной» форме обработки материала
носят безнадежно отвлеченный характер, как это можно видеть у
всех продолжателей Лео. Что касается Плутарха, то со столь же
«неповествовательным» материалом ему приходилось сталкиваться
в биографиях Пумы, Ликурга, Фокиона, обоих Катонов и др. Во
всех этих случаях он очевидным образом стремится создать впе-
чатление последовательного повременного изложения, посредством
ассоциативных переходов прикрепляя разрозненные сведения к тем
нли иным моментам жизненного пути героев; таким образом, на-
блюденные нами в «Солоне» особенности не являются случайными,
но имеют общее значение.

27 Здесь мы можем на этом остановиться только в самых об-
щих чертах. Прежде всего, то, что мы находим в «Параллельных
Приведенный разбор убеждает нас в большой про-
думанности того свободного, определяемого волей авто-
ра распределения материала, которое мы видим в
«Солоне». Эта продуманность ощутима уже при беглом
знакомстве с биографией, но только более пристальный
анализ выявляет в полной мере соответствие ее ком-
позиции задачам выражения именно той концепции
личности героя, которую хочет внушить читателю
Плутарх.

жизнеописаниях» «художественным», совершенно несовместимо с су-
хим распределением материала по рубрикам, как у Светония, или
с хаосом разрозненных сообщений, как у Диогена. Еще важнее, чем
художественные задачи, были для Плутарха дидактические цели его
сочинений. Чтобы биографии могли оказывать глубокое воздействие
на сердца и умы, могли movere et гпопеге, необходимо было, чтобы
судьбы героев прошли именно в своем движении во времени перед
глазами читателей. Поучение можно извлечь лишь из повествования,
где события изображаются в хронологической последовательности и
наглядно выступают причинно-следственные связи между заслугой
и наградой, между виной и возмездием. Все это заставляло Плу-
тарха стремиться к тому, чтобы сделать биографию цельным пове-
ствованием, построенным вокруг личности героя (что соответствует
нашему представлению о биографии, но для античной биографиче-
ской литературы было скорее исключением) и подтягивать к этому
образцу те биографии, материал которых представлял для этого
серьезные затруднения.
с. и.
РАДЦИГ

ИЗ ИСТОРИИ КАФЕДРЫ
КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

I

Возникновение кафедры классической филологии в
Московском университете тесно связано с историей
самой науки классической филологии в нашей стране.
Эта наука имеет глубокие корни в истории русского
народа, поскольку возникновение его культуры непо-
средственно связано с наследством античной культуры,
а, кроме того, у нас с самых ранних времен установи-
лись культурные отношения с Византией, укрепившиеся
с принятием христианства.

Когда с падением Константинополя Москва стала
претендовать на роль третьего Рима, усвоение основ
античной культуры сделалось первостепенной задачей.
Вместе с тем спасавшиеся от турецкого ига образован-
ные греки находили у нас радушный прием и станови-
лись распространителями идей Возрождения, как пока-
зывает пример Максима Грека (1480—1556). Назревав-
шая необходимость церковной реформы выдвинула
нужду в переводчиках, толмачах и справщиках. Боль-
шого подъема достигло у нас классическое образование
в XVII в. и прежде всего в южных и юго-западных об-
ластях. В 1631 г. была основана Киево-Могилянская
Академия, которая стала очагом классического и обще-
го образования.

Из Киева дело классического образования вскоре
перекинулось в Москву, где сначала была образована в
1649 г. Славяно-Греко-Латинская школа, а в 1668 г. она
была преобразована в Академию. В этой школе, как
показывает ее название, главное внимание было обра-
щено па усвоение классических языков, преподавание
велось на латинском языке и ученики должны были
говорить по-латыни. В Академию принимались молодые
I?1/?*	181
люди не только из духовного звания, но я из светского
круга и — что особенно важно — так называемые раз-
ночинцы, которые затем несли образование в широкие
массы. Из нее вышли видные деятели: В. К- Тредиаков-
ский, А. Д Кантемир, М. В. Ломоносов и мн. др. Акаде-
мия была подлинной предшественницей Московского
университета.

XVIII в. был веком просвещения в России. В 1725 г.
была открыта Академия Наук, которая должна была
стать средоточием всей научной работы в России, и
ведение этой работы не мыслилось без знания классиче-
ских языков и античной культуры. В. К. Тре ди а ко в-
ский (1703—1769), первый назвавший себя филоло-
гом, хорошо знал античную литературу и историю и
из этого исходил в своем художественном творчестве
и научных теориях.

В лице М. В. Ломоносова нашла выражение
вся наука того времени. А. С. Пушкин писал про него:
«Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам
был первым нашим университетом». Действительно,
план преподавания в Московском университете был на-
мечен им и включал весь цикл наук, соответствовавший
его пониманию. Классическая филология в то время
еще не оформилась как самостоятельная наука. Но
предметы, входящие в нее, — языки, история, литература
и так называемые древности античных народов — вхо-
дили в полной мере в круг интересов Ломоносова: он
говорил и писал на латинском языке, переводил с ла-
тинского и греческого языков, написал грамматику и
риторику, создал новую теорию стихосложения, опи-
раясь на данные античных народов. Все эти предметы
и были включены в план философского факультета.

Характерной особенностью начального периода
истории Московского университета было отсутствие
строгой дифференцированности научных специально-
стей, поэтому преподавание предметов классической
филологии совмещалось с преподаванием других пред-
метов. Так, Н. Н. Поповский (1728—1780) в качест-
ве профессора элоквенции читал философию и вел
занятия по толкованию римских авторов. Его преемник
А. А. Барсов (1730—1781) сначала преподавал мате-
матику, а затем перешел на русскую словесность, рито-
рику и толкование римских и греческих авторов.
Другой особенностью было то, что преподавание
велось главным образом на латинском языке. Правда,
Н. Н. Поповский высказывался против этого, говоря,
что «нет такой мысли, кою бы по-российски изъяснить
было невозможно». Только в 1767 г. указом Екатерины II
было предписано вести преподавание на родном языке.
Однако на практике осуществить это было трудно из-за
наличия большого числа профессоров-иностранцев, не
знавших русского языка.

Третьей особенностью этого периода было то, что
профессор, объявляя свой курс, не был свободен в вы-
боре его направления, а должен был указать пособие,
которым намерен руководствоваться в изложении своего
предмета, и уклоняться от одобренного пособия строго
возбранялось. Это была мера цензурного характера.
Пособия были главным образом иностранные; некоторые
из них даже переиздавались в России, а отчасти и
переводились, например «Латинская грамматика Цел-
лярия, исправленная Геснером» (пер. А. А. Барсова,
1762 г.; изд. 3, 1789 г.).

Среди иностранцев, приглашенных для преподавания
в университет, большинство были карьеристы, искавшие
личной выгоды, произносившие в торжественных случаях
подобострастные «панегирики» в честь правителей.
Ф. Г. Дильтей привлекался даже к суду за недобросо-
вестность. Видную роль играл И. М. Шаден (проживал
в России в 1756—1797 гг.), который в течение ряда лет
был ректором университетских гимназий. В то же время
И. В. Л. Мельман, хороший специалист, снискавший
общее уважение, в 1795 г. был отрешен от должности
за слишком свободные и неосторожные высказывания
о предметах религиозных.

Для характеристики положения русской науки в на-
чальный период истории университета весьма показа-
тельна судьба диссертации проф. Д. С. Аничкова
(1733—1788). Темой ее было «Рассуждение из нату-
ральной богословии о начале и происшествии натураль-
ного богопочитания». Автор попытался в пределах
научных данных своего времени разрешить этот рели-
гиозный вопрос и притом вне рамок церковной ограни-
ченности, черпая материал главным образом из антич-
ных источников, особенно из Лукреция. Такое свободо-
мыслие было разоблачено по доносу протоиерея
Петра Алексеева и профессоров Рейхеля, Шадена,
Дильтея и др. Рейхель поставил в вину диссертанту
чрезмерное увлечение материализмом «пролетария
между философами» Лукреция, — porcus ex grege
Epicuri. По распоряжению Синода напечатанные экзем-
пляры были публично сожжены на Лобном месте.
Автору пришлось представить работу снова в исправ-
ленном виде. Правда, изменения были сделаны несуще-
ственные, и в таком виде диссертация была принята *.

Этот случай показывает, что и классическая филоло-
гия не оставалась в стороне от текущей жизни и служи-
ла порой орудием борьбы для разных общественных
групп.

Еще из русских профессоров, занимавшихся предме-
тами классической филологии, следует упомянуть
П. А. С о х а ц к о г о (1765—1809), Р. Ф. Т и м к о в с к о-
го (1785—1820) и А. М. Брянцева (1749—1821),
которые совмещали эти занятия с преподаванием фило-
софии.

II

Начало XIX в. в нашей истории отмечено большим
подъемом образования и открытием новых школ (гим-
назий) и университетов, что вызывалось переходом к
новым экономическим формам и той ролью, которую
Россия стала играть среди великих держав Европы.
В эту пору весьма ярко определилось прогрессивное
значение античной культуры, что видно по ее призна-
нию в кругах декабристов; с другой стороны, прояви-
лось стремление реакционных кругов использовать
классическое образование в своих целях, превратив его
в схоластику и формализм.

Строгого разделения специальностей еще не было
и некоторые из профессоров работали одновременно
в разных областях науки. Среди них необходимо вы-
делить литературоведа и поэта А. Ф. Мерзлякова
(1778—1830), который много переводил из античных
писателей и наблюдения над ними прилагал к своим
литературным воззрениям. В этом отношении руководя-
щим является его перевод «Науки стихотворства» Гора-

1 А. П. Гагарин. Первая диссертация, защищавшаяся в Мо-
сковском университете. «Вести. Моск, ун-та». 1952, № 7, стр. 151
и сл.
ция («Утренняя заря», 1808, № 6). Он усвоил также
теорию Аристотеля об искусстве как подражании («Об
изящном, пли о выборе в подражании». «Вестник Ев-
ропы», 1813, т. III, стр. 190). Античные теории нашли
выражение в его «Краткой риторике» (изд. 2. М., 1817),
в «Кратком начертании теории изящной словесности»
(М., 1822), в «Кратком руководстве к эстетике» (М.,
1829) и др. Для распространения классических знаний
особенно большое значение имел его сборник «Подра-
жания и переводы из греческих и латинских стихотвор-
цев» (М., 1825—1826). Это целая хрестоматия по антич-
ной литературе, содержащая большой подбор отрывков
и целых произведений. Несмотря на то что в переводах
допущено много неточностей, а иногда они заменены
вольными подражаниями, сборник сыграл значительную
роль в нашем литературоведении.

Из профессоров, всецело посвятивших себя классиче-
ской филологии, надо прежде всего назвать
С. М. Ивашковского (1774—1850). Он был ревностным
пропагандистом своей науки. Этому посвящены две его
речи: «О пользе еллинского языка» (М., 1815) и «О тех
отличительных качествах, которыми преимущественно
древние греческие классики заслуживают неоспоримое
право быть всегдашними руководителями хорошего
вкуса не только во время политического существования
Греции, но и по уничтожении оного» (М., 1827). Особен-
ную известность у нас он приобрел составлением двух
словарей — «Полного греческо-российского словаря» в
4-х томах (М., 1838) и «Полного русско-латинского сло-
варя» (СПб., 1849—1853). Оба эти словаря были преми-
рованы.

В. И. Оболенский (1790—1847) известен пере-
водом «Платоновых разговоров о законах» (М., 1827),
который до советского времени оставался у нас единст-
венным переводом, и «Истории» Геродиана (М., 1829)
и др.

Римскую словесность читали А. М. Кубарев
(1796—1839) и И. М. Снегирев (1793—1868). По-
следний издал «Латинскую грамматику» (изд. 3. М.,
1836) и «Хрестоматию» (М., 1811), но позднее И. М. Сне-
гирев обратился к изучению русского фольклора.

И. И. Давыдов (1794—1863) отличался большой
разносторонностью научных знаний. Им были изданы
учебники греческого и латинского языков: «Речи Цице-
рона» (М., 1821), сочинение «О духе философии греков
и римлян» на латинском языке (М., 1820) и др,, где он
являлся последователем Шеллинга. Обратившись позд-
нее к литературе («Система Российской словесности»
М., 1832 и «Чтения о словесности» в 4-х частях. М.,
1837—1838), он хотел дать «философию словесности»,
уделяя при этом большое внимание античной литера-
туре, причем исходил из принципов Цицерона, Квинти-
лиана и др.

Прекрасную память оставил о себе Д. Л. Крюков
(1809—1845), ученый-классик и историк, питомец Петер-
бургского университета. В Москве он преподавал латин-
скую филологию и древнюю историю. Наибольшую
известность получила его работа, вышедшая сначала
на немецком языке, «Мысли о первоначальном разли-
чии римских патрициев и плебеев в религиозном отно-
шении» («Пропилеи», т. IV. М„ 1854, стр. 1—80).
Религиозно-культовое различие в быту этих двух сосло-
вий давало основание исследователю предполагать раз-
личие их и по происхождению. Это сочинение получило
высокую оценку у нас и за границей (см. Н. Г. Ч е р-
нышевский. Соч., т. II, стр. 574 и сл.).

Оригинальна была судьба В. С. Печерина
(1807—1885), который в период своей кратковременной
профессуры в Московском университете снискал любовь
слушателей и написал несколько серьезных работ.
Доведенный до отчаяния николаевским режимом, он
бежал за границу и сделался католическим монахом в
Ирландии (см. А. И. Герцен. Былое и Думы, гл. XX).

К 1836 г. относится важное изменение в университет-
ской системе: из прежнего философского факультета,
охватывавшего не только так называемые гуманитар-
ные науки, но также математические, физические и
естественноисторические, был выделен специальный
историко-филологический факультет, который просуще-
ствовал затем до 1923 г. Это давало возможность более
точного разграничения научных специальностей и углуб-
ления научной работы.

III

Время разгула реакции 30—60-х годов весьма тяже-
ло отразилось па судьбе классического образования.
Прогрессивная общественность в лице В. Г. Белинского,
А. И. Герцена, Т. Н. Грановского и других высоко цени-
ла наследие античного мира, она видела в нем прогрес-
сивную силу. Правительство Николая I и реакционные
круги пытались поставить классическую филологию
себе на службу. Однако революционное движение
1848 г. показало с полной очевидностью, что прослав-
ление свободы и республиканских идеалов у античных
писателей не может не оказать влияния на молодежь.
В связи с этим в 1849 г. в университетах был введен
новый устав, отменивший их автономию, и в гимназиях
изменена программа, причем было исключено препода-
вание греческого и сильно сокращено преподавание
латинского языка. Вследствие этого значительно пони-
зился уровень подготовки молодых людей, поступающих
в университеты, а это привело к снижению уровня пре-
подавания. Но долго продолжаться так не могло, так
как университетские деятели не могли не видеть пагуб-
ных последствий новой системы.

Особенного размаха в 40 и 50-е годы достигло в Мо-
сковском университете историческое направление, кото-
рое было представлено такими учеными, как М. С. Ку-
торга, Т. Н. Грановский, П. Н. Кудрявцев, И. К. Бабст,
С. В. Ешевский. Занимаясь вопросами античной истории,
они подходили к ним как филологи, изучая тексты в
подлинниках.

М. С. Куторга (1809—1886) в многочисленных
своих сочинениях касался разных вопросов ранней гре-
ческой и по преимуществу афинской истории вплоть до
Перикла. Особенной известностью пользовалась его
работа «О коленах и сословиях аттических» (СПб., 1838;
первоначально издана на латинском языке в 1832 г.).
Однако в настоящее время большинство его работ
утратило свое значение вследствие открытия новых ма-
териалов. Влияние же его на современников и особенно
на учеников было весьма велико.

Т. Н. Грановский (1813—1855) был убежден-
ным сторонником классического образования и в за-
писке, поданной в 1855 г. министру А. С. Норову под
заголовком «Ослабление классического преподавания в
гимназиях и неизбежные последствия этой перемены»,
выступал против разрушения классической системы.

его специальных работ можно выделить одну из
четырех характеристик, посвященную Александру Маке-
донскому (М„ 1851) и большую часть «Чтений Нибура
о древней истории». В курсе по средней истории он
большое место уделял римской империи — Юлию Це-
зарю, Августу, Тиберию и т. д.

П. Н. Кудрявцеву (1816—1858) помимо работ
по средневековой и новой истории принадлежат статьи,
имеющие прямое отношение к классической филологии:
«Об «Эдипе-царе» Софокла», где раскрывается непра-
вильность толкования этой трагедии,как трагедии рока,
«Венера Милосская» и др. Но особенную известность
имела его книга «Римские женщины. Исторические рас-
сказы по Тациту» (М., 1856), в которой дана блестящая
и полная мрачного драматизма характеристика знаме-
нитых женщин времени ранней империи и в качестве
приложения характеристика Нерона.

И. К. Б а бет (1824—1881) известен главным обра-
зом сочинением «Государственные мужи Греции в эпоху
ее распадения» (М., 1851), в котором дается ряд харак-
теристик военных и политических деятелей IV в. до н. э.
за время от битвы при /Чантинее до битвы при Херонее
включительно. Основанная на тщательном изучении ма-
териала античных историков, эта книга может быть с ин-
тересом прочитана и теперь.

К этому же направлению принадлежит С. В. Ешев-
ский (1829—1865). Его книга «Аполлинарий Сидоний.
Эпизод из литературной и политической истории Галлии
V в.» (М., 1855), написанная с большим мастерством,
вводит в обстановку жизни угасающего античного об-
щества в эпоху наступления «варваров», движения ба-
гаудов, в эпоху возникновения еретических учений.

Немалое участие в разработке вопросов классиче-
ской филологии принимали специалисты по общему ли-
тературоведению С. П. Шевырев и Н. И. Надеждин.

С. П. Шевырев (1806—1864) прекрасно знал древ-
ние языки и отличался большой начитанностью. Это на-
глядно обнаруживается и в его сочинении «Теория поэ-
зии в историческом ее развитии у древних и новых наро-
дов» (М., 1836). Полагая, что литература новых наро-
дов продолжает дело, начатое античными народами, ав-
тор около трети своей работы посвящает рассмотрению
теорий античного мира и приводит довольно значитель-
ные цитаты (особенно из Платона) в собственном пере-
воде. Разбирая учение Аристотеля, он показывает неос-
новательность теории французских «классиков» о трех
единствах. Конечно, с точки зрения нашего време-
ни можно в рассуждениях С. П. Шевырева найти нема-
ло ошибочного, но для своего времени его книга была
серьезным вкладом и сыграла большую роль в истории
нашей литературы и критики. С. П. Шевыреву принад-
лежит много отдельных статей по античной литературе,
особенно римской — о Лукреции, о Плавте и Теренции,
об «Энеиде» Вергилия, перевод «Тимона» Лукиана и т. д.

Н. И. Надеждин (1804—1856) начал свою дея-
тельность переводами и рецензиями на переводы антич-
ных авторов. В обширной теоретической работе, напи-
санной на латинском языке: «De origine, natura et fatis
poeseos, quae romantica audit» (Mosquae, 1830), он, от-
кликаясь на спор романтиков с классиками, доказывал,
что «новая поэзия должна явиться в результате слияния
классицизма и романтизма», и исходил из образцов и
учений античной литературы, придавая высокое значе-
ние «Науке поэзии» Горация. Поселившись в 1838 г. в
Одессе, Н. И. Надеждин занялся археологией юга и на-
писал на эту тему несколько статей, например «Геродо-
това Скифия, объясненная через сличение с местностя-
ми» (Одесса, 1844). Младший современник его
П. М. Леонтьев охарактеризовал эту статью как «весьма
остроумную и ученую, но отчасти гипотетическую».

Наиболее крупным специалистом по классической
филологии в середине XIX в. был П. М. Леонтьев
(1822—1875). В начале своей деятельности он держался
прогрессивных взглядов,— и этот период был наиболее
плодотворным,— но в 60-е годы он вместе с М. Н. Кат-
ковым обратился в сторону крайней реакции, занялся
организацией лицея в Москве, имевшего целью подго-
товку преданных монархии чиновников, а также изда-
нием журнала «Русский вестник» и газеты «Московские
ведомости» — крайне реакционных органов. Как профес-
сор Московского университета П. М. Леонтьев показал
блестящие способности. На его лекции собирались сту-
денты разных факультетов. Под влиянием своих това-
рищей Ф. И. Буслаева и О. М. Бодянского П. М. Леонть-
ев обратил внимание на сравнительно-исторический ме-
тод в языкознании и будучи профессором стал слу-
шать лекции П. Я. Петрова по санскриту; он первый в
Московском университете читал студентам курс сравни-
тельной грамматики классических языков.

Главным трудом П. М. Леонтьева была его диссер-
тация «О поклонении Зевсу в древней Греции» (М., 1850).
В этой книге автор прослеживает развитие культа Зев-
са с доисторических времен до возникновения философ-
ского, а затем и христианского монотеизма; свое изло-
жение Леонтьев строит на тщательном изучении гро-
мадного материала античной литературы. Исследование
П. М. Леонтьева было весьма одобрительно встречено
современной критикой. Несмотря на большие достоин-
ства, это исследование в настоящее время приходится
признать устаревшим, так как в распоряжении авто-
ра еще не было ценнейших данных крито-микенской
культуры и многих других открытий археологии и эпи-
графики, а также важных наблюдений в области антро-
пологии и этнографии.

В статье «О судьбе землевладельческих классов в
древнем Риме» («Русский Вестник», 1861, т. XXXI,
стр. 12 и сл.) П. М. Леонтьев рассмотрел не только прин-
ципы землепользования в Риме, но и сочинения римских
писателей о земледелии и историю римского законода-
тельства по этому вопросу, охватив при этом всю исто-
рию Рима. Интересно, что рабовладение он называл
одной из причин гибели античного строя.

Большое внимание П. М. Леонтьев уделил вопросам
археологии северного Причерноморья, занимающим в
нашей науке весьма важное место. В статье «Обзор ис-
следований о классических древностях северного берега
Черного моря» («Пропилеи», т. 1, отд. II, М., 1851,
стр. 67—101) он постарался дать себе отчет в том, что
у нас сделано по этому вопросу. После этого он пред-
принял самостоятельное археологическое обследование
области около устья реки Дона. Им было раскопано
несколько курганов, и, наконец, найдено место самого
города Танаиса с остатками укреплений, ворот, общест-
венных и частных построек. При этом было обнаружено
значительное количество произведений скульптуры, мно-
го домашней утвари, бронзовых вешей, монет и, что осо-
бенно важно, надписей, раскрывших значение тех
мест, где они были найдены. Автор статьи дал очерк всей
истории этой местности вплоть до подчинения ее России
(«Пропилеи», т, IV. М., 1854, стр. 396—524).
П. М. Леонтьев не имел возможности произвести
полных раскопок, а вел исследование лишь траншеями,
однако до последнего времени его работа оставалась у
нас единственной и нашла признание современной нау-
ки 2. Незабываемой заслугой его является организация
и осуществление замечательного научно-популярного из-
дания «Пропилеи», сборника статей по классической
древности, вышедшего в пяти томах (М., 1851 —1856).
П. М. Леонтьеву удалось сгруппировать вокруг себя все
крупнейшие силы нашей науки; М. С. Куторга,
Н. М. Благовещенский, Б. И. Ордынский, Т. Н. Гранов-
ский, П. Н. Кудрявцев, И. К. Бабст, С. Д. Шестаков,
В. Н. Карпов, Ф. И. Буслаев и др. давали в сб. «Пропи-
леи» свои статьи, переводы и целые исследования3.
В этом издании наши читатели находили богатый ма-
териал об античном мире, и многие поколения класси-
ков учились по нему, приобщаясь к классической
филологии.

Из современников и товарищей! П. М. Леонтьева по
Московскому университету надо назвать С. Д. Шестако-
ва и О. И. Пеховского.

С. Д. Шестаков (1820—1857) был блестящим лек-
тором, прекрасно владевшим латинской речью. Вследст-
вие ранней смерти он оставил лишь небольшое научное
наследство.

О. И. Пеховский (1815—1891), будучи профессо-
ром Московского университета (1849—1*869), не пользо-
вался успехом из-за неумения возбудить интерес слуша-
телей, но его научные труды представляют немалый ин-
терес, особенно две его диссертации, написанные на ла-
тинском языке. В одной из них — «De Q. Horatii Fracci
Epistola ad Pisones» (Mosquae, 1853, p. 179) отмечается
большое значение этого произведения в литературной
полемике времени Августа, в защите нового направле-
ния против архаистов. Эта книга встретила весьма со-
чувственные отзывы специалистов.

Докторская диссертация О. И. Пеховского «De ironia
Iliadis» (Mosquae, 1856, p. 172) посвящена интересно-

2 T. Н. Книпович. Танане. Историко-археологическое иссле-
дование. М.—Л., 1919, стр. 4, 18 и сл.

3 Прекрасный отзыв о III и IV томах «Пропилеев» дал
II. Г. Чернышевский в «Современнике». См. II. Г. Чернышев-
ский. Соч., т. II. М., 1949, стр. 544—579.
му вопросу гомеровской поэтики — «иронии» как проти-
воречию между ожиданием или даже уверенностью че-
ловека и действительностью. Автор весьма интересно по-
казывает, как эта противоречивость раскрывается на
протяжении коротких эпизодов, а иногда действует на
протяжении нескольких песен и служит связующим зве-
ном между этими частями, что свидетельствует о нали-
чии объединяющей их мысли, как, например, кичливость
Агамемнона в сцене ссоры с Ахиллом (I п.) и унижен-
ная просьба о примирении (1Хп.); непримиримость
Ахилла (1Хп.) и добровольное примирение его с Агамем-
ноном (Х1Хп.) после смерти Патрокла; торжество Ахил-
ла над убитым Гектором (XXII п.) и перспектива близ-
кой гибели самого. Из анализа повествования автор де-
лает решительный вывод о необходимости признания
единства поэмы и автора. Хотя некоторые из иностран-
ных критиков иронически отнеслись к этой книге и приз-
нали за ней лишь «внешний подбор материала» (Э. Дре-
руп), однако справедливость требует сказать, что по-
добное охаивание русской работы ни на чем не основано.

IV

В последней трети XIX в. положение классической
филологии в наших университетах сильно колебалось в
зависимости от разных направлений в общественной
жизни страны. В начале XX в. наблюдался явный упа-
док. Классическое образование стало предметом борь-
бы между реакционными силами, которые старались
сделать эту систему орудием насаждения верноподдан-
нических чувств у молодого поколения и ради этого
брали из нее формальную тренировку ума, выхолащивая
идейное содержание. Либералы видели в классицизме
только орудие реакции и существующей политической
системы, а потому отвергали его. Революционная демо-
кратия, увлекаясь идеей служения народу, подходила к
делу с точки зрения практической пользы, и поэтому от-
давала предпочтение естественным наукам, а на занятия
античностью смотрела как на что-то вроде «искусства
для искусства».

В 1864 г. был введен новый устав гимназий и про-
гимназий, который являлся развитием устава 1849 г. До-
ступ в университеты открывался только воспитанникам
так называемых классических гимназии, ио и в этих
гимназиях внимание обращалось лишь на изучение ла-
тинского языка, греческий же был оставлен лишь в не-
многих из них. Новой реформой 1871 г. снова усилили
преподавание древних языков, но придали ему грубо
формальный характер, чем и вызвало крайне враждеб-
ное отношение со стороны общества. Дело осложнилось
еще тем, что обнаружился недостаток в подходящих
преподавателях и правительство старалось выйти из за-
труднения, пригласив для преподавания иностранцев;
последние, плохо владея русским языком, возбуждали
только отвращение формализмом и дисциплинарными
мерами. Для пополнения кадров преподавателей были
учреждены два Историко-филологических института —
в Петербурге в 1867 г. и в Нежине в 1875 г.

Из всего сказанного следует, что в 60 и 70-е годы
классическая филология, как по месту в школьных и
университетских программах, так и по положению в
общественном мнении оказывалась в весьма неблаго-
приятных условиях. На историко-филологический фа-
культет попадали молодые люди без достаточной подго-
товки по латинскому языку и большей частью без вся-
кой подготовки по греческому языку, с весьма слабыми
познаниями об античном мире, истории, литературе и
всей вообще античной культуре. Но хуже всего было то,
что студенты с такой подготовкой приносили в универси-
тет пренебрежительное и даже враждебное отношение
к древним языкам как к предмету пе только непригод-
ному к жизни, но и затрудняющему поступление в уни-
верситет и прохождение университетского курса.
«Горестно вспомнить об этом времени, — писал проф.
Г. А. Иванов в некрологе П. М. Леонтьева.—Университет-
ским преподавателям в это тяжелое время приходилось
все усилия направлять на то, как бы совсем не иссякла
скудная струя изучения древних языков; как бы попол-
нить недостаточные у большинства слушателей сведения
по элементарной грамматике и хотя мало-мальски поз-
накомить их с содержанием наиболее выдающихся про-
изведений древне-классических литератур. Высшие на-
учные интересы сменились интересами преподавания
элементарного» 4. Только в духовных семинариях и в не-

4 «Отчет и речь в торжественном собрании Московского универ-
ситета 12 января 1876 г.», стр. 78 и сл.
которых частных гимназиях сохранялось еще препода-
вание древних языков и отсюда вышло в дальнейшем
немало крупных представителей классической филоло-
гии.

Ввиду крайнего положения на преподавание древних
языков в Московском университете были пригла-
шены представители других специальностей — славист
А. Л. Дювернуа (1840—1886), санскритолог П. Я- Петров
(1814—1875), лектор немецкого языка Ю. К- Фелькель
(1812—1882) и др. Главная тяжесть преподавания в эту
пору ложилась на Г. А. Иванова, 10. К. Фелькеля и от-
части на Э. Ф. Клина.

Деятельность Г. А. Иванова (1826—1901) имела
большое значение, так как он своими глубокими позна-
ниями и строгой методичностью много способствовал
подготовке у нас новых специалистов-классиков. Он был
большим знатоком языка и читал курс римских древно-
стей. Однако его печатных работ было немного,—в част-
ности, актовая речь 12 января 1878 г. «Взгляд Цицерона
на современное ему изучение красноречия в связи с его
собственным образованием», в которой дана весьма тон-
кая характеристика ораторского метода Цицерона, и
два перевода весьма сложных греческих текстов, требо-
вавших углубления в специальные области, трудно до-
ступные для филологов,— Плутарха «О лике, видимом
па диске луны» и Эвклида «Введение в гармонику».
В лице Г. А. Иванова у нас был ученый гуманист чисто
русской школы 5.

Как ни тяжело было положение классической фило-
логии в 60 и 70-е годы, важность этой филологической
области давала себя чувствовать, и это явно обна-
руживается в ранних трудах наших революционных де-
мократов Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова и
Д. И. Писарева, которые в своем понимании историко-
литературных явлений опирались нередко на принципы
античных мыслителей, особенно на Аристотеля, и посто-
янно имели в виду наследие античной литературы. Этой
естественной силой античного наследия объясняется то,
что, несмотря на внешние трудности, классическая фи-
лология вскоре воспрянула, как наука, и в русских уни-

5 См. М. М. Покровский. Памяти Гавриила Афанасьевича
Иганова. «Отчет Моск, ун-та за 1901 г.», 1902.
версптетах выдвинулись ученые-классики, которые под-
няли ее на одинаковый уровень с западной. Одним из
первых мы должны тут назвать Ф. Е. Корша.

Ф. Е. Корш (1843—1915) представляет совершенно
исключительное явление в истории не только классиче-
ской филологии, но и всех вообще филологических наук
как первый наш вполне оригинальный филолог, полу-
чивший известность и за пределами нашей родины. Это
был изумительный полиглот, владевший всеми европей-
скими языками и многими восточными, а также многи-
ми языками наших нацменьшинств и давший много сти-
хотворных переводов с иностранных языков. Им написа-
но немало работ по литературе русской и зарубежной.
Мы остановимся в дальнейшем только на тех, которые
относятся к классической филологии.

Первая крупная работа Ф. Е. Корша, его магистер-
ская диссертация «De versu Saturnio» (xMosquae, 1868)
посвящена весьма трудному и остающемуся до сих
пор спорным вопросу о древнейшем римском народном
стихе, так называемом сатурновом. Ф. Е. Корш указал,
что принципы древнейшей поэзии римского народа нель-
зя определять правилами греческой метрики классиче-
ского времени и тем более искать такой строгости, кото-
рая могла выработаться только в результате продолжи-
тельного опыта и постепенного совершенствования.
Основы этого стихосложения он искал в народном твор-
честве и нашел сходство песенных форм у разных наро-
дов. Свою теорию он построил на учете значения рече-
вых ударений и пауз, разделяющих каждый стих па по-
лустишия,— цезур. Много метрических трудностей ему
удалось устранить путем изучения исторического изме-
нения просодии. Он установил, что сатурнов стих состо-
ит из усеченного ямбического диметра и трех трохаиче-
ских стоп, причем он делится на две половины, из кото-
рых вторая может начинаться лишним слогом, как бы
анакрузой. Если далеко не все ученые принимают точку
зрения Корша — да и нет в этом вопросе ни одной бес-
спорно принятой теории,— то все признают ценность и
важность его исследования, а за определением цезуры
в сатурновом стихе утвердилось название caesura Ког-
schiana 6, К вопросу о сатурновом стихе Ф. Е. Коршу

6 См. А. А. Грушка. Некролог Ф. Е. Корша. «Отчет Моск,
ун-та за 1915 г.», 1916, стр. 31.
пришлось еще раз вернуться в связи с книгой француз-
ского ученого Аве (Havet) в большой статье «De Satur-
nio Latinorum versu» (ЖМНПр., 1882, № 4, стр. 151 —
180; № 5, стр. 197—234), где он сделал ряд дополнений
и разъяснений своей точки зрения.

Ф. Е. Корш обладал редким пониманием музыки, и
это дало ему возможность хорошо разбираться в вопро-
сах античной музыки и метрики. Он был у нас лучшим
специалистом в этой области, и всегда щедро делился
своими исключительными познаниями на лекциях и в ча-
стных беседах. Вследствие этого представляет особую
ценность труд его ученика Я. А. Денисова «Основания
метрики древних греков и римлян» (М., 1888), написан-
ный всецело под влиянием Ф. Е. Корша. Понимая мет-
рическое различие отдельных языков, он высказывал со-
вершенно отрицательное отношение к распространенным
у нас так называемым «переводам размерами подлинни-
ка». Он рассуждал, что переводчику нужно «уметь те
средства, которыми художник старался достичь своей
цели, заменить своими соответствующими средствами» 7.

Так и переводил он сам стихотворения Сапфо, Катул-
ла, Тибулла, Проперция. Из прозаических его перево-
дов отметим перевод значительной части трактата Ци-
церона «Об ораторе», I, 1 —194 («Фил. обозр.», 1893,
тт. IV и V, Приложения).

Много внимания уделял Ф. Е. Корш вопросам языка
и грамматики. К этой категории относится прежде все-
го его докторская диссертация «Способы относительно-
го подчинения. Глава из сравнительного синтаксиса»
(М., 1877). В этом исследовании автор на многочислен-
ных примерах из разных языков показывает процесс
возникновения относительных конструкций из первона-
чальных форм сочинения, когда логически подчиненные
выражения передавались в виде самостоятельных, как
бы вводных предложений.

За этой книгой следовал целый ряд работ по разным
вопросам языкознания. Отметим здесь его статью «О
звуках Е и О в греческом языке» (ЖМНПр., 1881, № 3,
стр. 107—156), где рассмотрен вопрос о количественном
различии звуков этого рода и о способах передачи разных
вариантов. В этом исследовании автор со всей решитель-

7 См. А. А. Г р у ш к а. Некролог Ф. Е. Корша, стр. 30.
ностью показал различие между современным и древ-
ним произношением греческого языка, чем в корне под-
рывается так называемая рейхлиновская система произ-
ношения. Очень важное значение имеет статья «Мысли
о происхождении ново-греческого языка» («Летопись
Ист.-Фил. Общ. при Новороссийском ун-те». Одесса,
1896, стр. 279—294), где охарактеризован процесс пере-
хода от древнейшего греческого языка к «общему» (хо1.-
V7]) и затем к среднему и новому греческому языку.

Во всех этих работах Ф. Е. Корш показал себя глу-
боким и тонким знатоком языков. Он был у нас основате-
лем замечательной московской школы классиков-
лингвистов, причем действовал в единодушии с другим
специалистом в области языкознания — Ф. Ф. Фортуна-
товым. Продолжателями их дела были их ученики
М. М. Покровский, А. А. Грушка, В. К- Поржезинский
и др.

В круг научных интересов Ф. Е. Корша входили так-
же и вопросы литературоведения. Это наиболее ярко
выразилось в большой статье «Римская элегия и роман-
тизм», актовой речи в Московском университете 12 янва-
ря 1898 г. В своей работе автор отступает от общеприня-
того понимания романтизма, как определенной историче-
ской категории, и ставит себе целью показать в психо-
логическом освещении романтические переживания,
представленные главным образом в стихотворениях
трех римских поэтов — Катулла, Тибулла и Проперция,
причем приводит много цитат в собственных стихотвор-
ных переводах. В высказываниях этих поэтов он откры-
вает черты, сближающие их с поэзией других народов —
греческой, немецкой, французской, персидской и т. д.
Конечно, подобное сближение поэтов разных народов и
разных эпох было ошибочным, так как являлось типич-
ным компаративизмом, но это была общая ошибка мно-
гих литературоведов того времени.

Трудно охватить и достойным образом оценить
столь многостороннюю деятельность нашего замечатель-
ного ученого. Прибавим, что она далеко не исчерпыва-
лась его печатными трудами: его лекции и беседы зара-
жали научным энтузиазмом и снабжали неисчерпаемым
запасом научных сведений его многочисленных учени-
ков, слушателей, знакомых и почитателей.

Современник Ф. Е. Корша И. В. Цветаев (1847—
1913) был воспитанником Петербургскою университета,
научно-педагогическую деятельность начал в 1872 г. в
Варшаве, в 1876—1877 г. был доцентом в Киеве, в
1879 г. был приглашен в Московский университет, при-
чем вначале занимался вопросами латинского языкозна-
ния, а позднее перешел на изучение античного искусст-
ва и наибольшую известность приобрел как основатель
и первый директор Музея изобразительных искусств в
Москве,

Первая диссертация И. В. Цветаева «Cornelii Tacit!
Germania». Опыт критического обозрения текста» (Вар-
шава, 1873) имела чисто текстологический характер. За-
тем последовала работа грамматического содержания
«К вопросу постепенности развития падежных форм в
латинском языке» (ЖМНПр., 1875).

Главную заслугу И. В. Цветаева составляет издание
трех сборников италийских диалектных надписей:
«Сборник осских надписей» (Киев, 1877), «Sylloge insc-
riptionum oscarum» (pars I, Petropoli; pars II, Lipsiae,
1878) и «Inscriptiones Italiae mediaedialecticae» (Lipsiae,
1884; Ad archetyporum et librorum fidem edidit I. Zve-
taieff, Tabulae, Lipsiae, 1885). Более краткое издание с
некоторыми дополнениями, имеющее в виду задачи уни-
верситетского преподавания: «Inscriptiones Italiae me-
diae dialecticae» (Mosquae, 1884) и «Inscriptiones Italiae
inferiors dialecticae. In usum praecipue academicum com-
posuit I. Zvetaieff» (Mosquae, 1886). В этих сборниках по-
мещены надписи, частью собранные самим автором, ко-
торый во время своего пребывания в Италии в 1875 и
1876 гг. исходил с этой целью всю страну вдоль и попе-
рек, частью собранные другими исследователями, но из-
данные с дополнениями и исправлениями. Надписи вос-
произведены в подлинном своем начертании, дополнены
недостающие буквы и переложены на формы классиче-
ского латинского языка, а также снабжены транскрип-
цией, грамматическими и историческими комментария-
ми, глоссарием и специальными статьями о фонетике и
морфологии. Эти работы относятся к тому времени, ког-
да изучение италийских надписей было еще делом но-
вым, и автору удалось обнаружить ошибки в изданиях
даже у такого специалиста по латинскому языку, как
Ф. Бюхелер. Открытия Цветаева проливали новый свет
на историю латинского языка.
Труд И. В. Цветаева стоял вполне на высоте миро-
вой науки и встретил всеобщее признание и у нас, и за
границей. Автор был награжден золотой медалью Ака-
демии наук и получил звание члена-корреспондента. Бо-
лонский университет почтил его степенью доктора hono-
ris causa.

Работу над изданием италийских надписей И. В. Цве-
таев затем продолжил в ряде статей в ЖМНПр. за
1882—1886 гг. и существенно пополнив изданный мате-
риал новыми, не менее ценными открытиями.

Кроме этого документального материала, путешест-
вия по Италии дали И. В. Цветаеву богатый запас све-
дений для изучения бытовых древностей Рима, и он
обильно пользовался ими в своих лекциях и в ряде ста-
тей «О типах римской комедии» (1879), «Погребальные
обычаи древних римлян» (1888). Ряд интересных иссле-
дований написан им по вопросу о воспитании: «Школы
древних римлян» (1888), «Высшие школы древних рим-
лян» (1893) и, наконец, «Из жизни высших школ Рим-
ской империи» (речь на акте в Московском университе-
те 12 января 1902 г.).

Многократные посещения музеев Западной Европы
сблизили его с миром пластического искусства, преиму-
щественно античного, и открыли перед ним вторую спе-
циальность, что нашло выражение еще в целом ряде
статей. К сожалению, большая организационная работа
по устройству Музея изобразительных искусств в по-
следние годы жизни ограничила его исследовательскую
работу.

Невелика была научная деятельность В. Г. Зубко-
ва (1847—1903). В Московском университете он рабо-
тал с некоторыми перерывами с 1876 по 1896 г. Главным
научным трудом его была диссертация «Трахинянки»
Софокла. Опыт критики текста» (М., 1879). Много вни-
мания В. Г. Зубков уделял педагогическому делу и из-
дал несколько пособий по латинскому языку для сред-
ней школы.

В течение 25 лет (1875—1900) работал в Московском
университете А. Н. Шварц (1848—1915), который пре-
подавательскую и в значительной мере научную дея-
тельность сменил на административную, сделавшись в
1909—1910 гг. министром народного просвещения. На
административных постах в качестве попечителя учеб-
ных округов рижского, варшавского и московского, а
затем министра А. Н. Шварц был представителем край-
ней реакции.

Главными исследовательскими работами А. Н. Швар-
ца являются две диссертации. Первая «Речь Гиперида
за Евксениппа» (М., 1875) содержит критический обзор
состояния текста и издание самой речи, а, кроме того,
материалы для объяснения сущности дела и формы
процесса так называемой исангели и характеристику
красноречия Гиперида в связи с анализом данной речи.

В докторской диссертации «О государстве Афинском,
сочинение неизвестного автора V в. до Р. X. Критиче-
ское исследование» (М., 1891) автор дает критическое
издание сильно попорченного текста этого сочинения с
обстоятельным введением. В настоящее время эта рабо-
та и с точки зрения редакции текста, и по неоправдан-
ности утверждений автора утратила научную ценность.

А. Н. Шварцу принадлежит ряд статей историко-ли-
тературного содержания: «К вопросу о времени написа-
ния Политики Аристотеля» («Фил. обозр.», 1895), «Из
наблюдений над Политикой Аристотеля» («Сб. ст. в
честь Ф. Е. Корша», М., 1895), «Аристотеля Политика,
III, 8, 7, р. 1284625» («Зап. Одесск. общ. ист. и др.»
1912, т. XXX, стр. 10—16), «Аристотель и Фукидид»
(ЖМНПр., 1913, № 1, стр. 57—77). К области афинской
экономики относится статья «XXII речь Лисия и ее но-
вое толкование» («Фил. обозр.», 1894, отд. VI, стр. 48—
58). Он много занимался и Аристофаном, но напечатал
о нем только две статьи: «Триумф Пейфетера в «Пти-
цах» Аристофана» («Фил. обозр.», 1901, т. XX, стр. 3—
16) и рецензию на книгу Зюсса «Aristophanes und die
Nachwelt» (ЖМНПр., 1911, № 10, стр. 350 и сл.), где
старался представить Аристофана как ярого противни-
ка демократии, приписывая таким образом ему свои
собственные взгляды.

С самого начала своей деятельности А. Н. Шварц ин-
тересовался вопросами античного искусства. Такова его
публичная речь «О композиции скульптурных украше-
ний Парфенона» (М., 1874). В 80-х годах он заведовал
нумизматическим кабинетом в университете и читал
курсы 1ю истории античного искусства. Ему принадле-
жит ряд статей о различных археологических памят-
никах.
К 70 и 80-м годам относится деятельность К- И. Т о-
м азин и (1850—1890), который преподавал греческий
язык и защитил диссертацию «Об основах для критики
текста Дипарховых речей» (М., 1881).

V

С 1890 г. в гимназическом образовании началось сно-
ва ослабление классической системы: сокращено коли-
чество часов на древние языки и внимание перенесено с
изучения грамматики на чтение авторов и на культур-
ную сторону. В университет стали приходить молодые
люди, менее вышколенные в отношении грамматики, но
все же достаточно подготовленные к слушанию специ-
альных курсов по классической филологии. Так как спе-
циализация по отделениям начиналась только с тре-
тьего курса, то на первых двух читались общие курсы
по толкованию греческих и римских авторов с чередо-
ванием— прозаиков и поэтов; на старших же курсах,
кроме специальных лекций по авторам, читались обяза-
тельные курсы по истории литератур — греческой и
римской и по древностям — греческим и римским. Кро-
ме того, студенты-классики слушали лекции и сдавали
экзамены по греческой и римской истории, по истории
древней философии, введению в языкознание и истори-
ческой грамматике греческого и латинского языков,
истории античного искусства, а также по выбору — по
санскриту или по истории западноевропейской литера-
туры.

Немаловажную роль в подготовке студентов играло
то обстоятельство, что многие курсы, читавшиеся для
большой аудитории, издавались в литографированном
виде. Научно-исследовательская работа профессоров и
преподавателей печаталась или частным порядком, или
в «Ученых записках» факультета, или в журналах — не
только специальных, как «Журнал Министерства народ-
ного просвещения», «Русский филологический вестник»,
«Филологические записки» и др., но и в общих журна-
лах, как «Вестник Европы», «Русская мысль» и т. п.
Особо следует отметить издававшийся в Москве с 1891
по 1901 г. специальный журнал «Филологическое обозре-
ние — журнал классической филологии и педагогики».
Это издание составляет заслугу А. В. Адольфа
(1857—1905), который был его бессменным редактором
и издателем, только в течение первых Двух лет разделяя
труд с В. Г. Аппельротом (1865—1897). Впослед-
ствии в 1907—1917 гг. пытался продолжить это дело
«Гермес», издававшийся в Петербурге А. И. Малеиным
и С. О. Цыбульским, но он не мог равняться по научно-
му уровню со своим предшественником.

К концу XIX в. среди филологов-классиков опреде-
лились два направления: одно можно охарактеризовать,
как реально историческое, сближавшееся отчасти с ис-
торическим отделением, отчасти со словесным, другое —
формально грамматическое, сближавшееся с языко-
ведческим. Главными представителями первого были
В. А. Шеффер, А. В. Никитский и Н. И. Новосадский;
представителями второго были С. И. Соболевский,
М. М. Покровский и А. А. Грушка. За исключением ра-
но умершего В. А. Шеффера, все эти ученые продолжа-
ли работать и в советское время.

В. А. Шеффер (1862—1900) был крупным спе-
циалистом в области так называемых греческих древно-
стей и эпиграфики. В ранней своей работе «Очерки
греческой историографии» (Киев, 1883), он рассматри-
вал деятельность греческих логографов: Ксанфа, Гека-
тея, Акусилая, Харона и Ферекида. В магистерской дис-
сертации «De Deli insulae rebus» (Berolini, 1889) on
описал историю священного острова Делоса на основа-
нии эпиграфического материала. Вторая диссертация
«Афинское гражданство и народное собрание» (М.,
1891) была задумана, как часть большого сочинения об
афинском народном собрании. В напечатанной части
работы автор изложил «основы государства и деления
граждан в Афинах», для чего использовал обширный
литературный и эпиграфический материал, в том числе
только что открытую «Афинскую Политию» Аристотеля.
Обе диссертации заслужили самые высокие отзывы
критики. Продолжением и дальнейшим развитием этой
работы был ряд статей в известной немецкой энцикло-
педии Паули-Виссова: Archontes, Basileus, Demoi, De-
mokratia. Он же давал не раз отчеты о новых работах
по изучению бывшей в конце XIX в. в центре внимания
классиков «Афинской Политик» Аристотеля в «Bursians
Jahresberichte». В. А. Шеффер напечатал много статей
в разных журналах. Во всех своих работах он обнару-
живал прекрасное знание античных текстов и научной
литературы па разных языках. Немец по происхожде-
нию, он оказывался посредником между русской наукой
и западной, знакомя иностранцев с достижениями
наших ученых.

Кратковременным было пребывание в Московском
университете проф. И. И. Луньяка — с осени 1890 до
весны 1892 г. Чех по национальности, он начал работу
в Казани, а из Москвы перевелся в Одессу. В своих
научных работах он много занимался риторикой. Ему
принадлежат две работы о Демосфене: «Observationes
rhetoricae in Demosthenem» (Petropoli, 1878) и «Рито-
рические этюды» (СПб., 1881). В первой из этих работ
рассматривается в свете теорий античных риторов
употребление у Демосфена сентенций, сравнений и об-
разов; в результате по соотношению этих приемов уста-
навливается различие в стиле между политическими
речами, в которых они широко применяются, и судебны-
ми, где они встречаются значительно реже. Во второй
работе специально исследуется теория status на основе
анализа речи Демосфена «Против Мидия» (XXI).
В третьей статье «К вопросу об отношениях Демосфена
к Исократу» (ЖМНПр., 1890, № 2, отд. класс, фил.,
стр. 72—81) путем некоторых сопоставлений устанавли-
ваются следы влияния Исократа на Демосфена, что,
однако, не мешает оригинальности последнего. Примы-
кает к этим работам статья «Ueber den Status der crsten
Rede des Isaeus uber die Erbschaft des Kleonymus»
(«Philologus», XLII. Band.). В большой статье «Quaes-
tiones Sapphicae. Accedit corollarium criticum atque
exegeticum ad Ovidianam Sapphus epistolam» (Kasaniae,
1888) автор старается доказать подлинность «Послания
Сапфо» в цикле «Героид» Овидия и что это «Послание»
основано на стихотворениях самой Сапфо. Эта статья
вызвала серьезные возражения Ф. Ф. Зелинского
(«Фил. обозр.», 1891, т. I, стр. 25—28). И. И. Луньяку
принадлежит еще ряд статей в разных журналах, напр.
«De Homericis similitudinibus apud Vergilium» (ЖМНПр.,
1881, № 4, стр. 206—210) и др.

К 90-м годам относится кратковременная деятель-
ность доцентов-классиков В. Г. Аппельрота, А. В. Адоль-
фа и Я. А. Денисова. Выше мы уже отмечали важную
заслугу А. В. Адольфа и В. Г. Аппельрота в деле изда-
ния журнала «Филологическое обозрение».
В.	Г. Аппель рот (1865—1897) был известен как
прекрасный педагог и автор двух учебников греческого
языка, а также как переводчик трагедий «Семеро про-
тив Фив», «Прикованный Прометей» и «Персы» Эсхила,
«Гераклидов» Эврипида, а также Аристотеля «Об искус-
стве поэзии». Все эти переводы представляют научную
ценность, особенно последний. В. Г. Аппельрот специа-
лизировался на истории античного искусства и защитил
диссертацию «Великие греческие ваятели IV в. до н. э.
I. Пракситель» (М., 1893).

А. В. Адольф (1857—1905) читал курс истории
педагогических учений и известен рядом работ по педа-
гогике (например, перевел с латинского языка «Вели-
кую Дидактику» — Амоса Коменского). Большую науч-
ную ценность представляет его перевод сатир Ювенала
с параллельным латинским текстом и обстоятельными
пояснениями (М., 1888). За издание «Филологического
обозрения» Совет Киевского университета присвоил
А. В. Адольфу степень доктора honoris causa.

Я. А. Денисов (1862—1917) был учеником
Ф. Е. Корша и специализировался на изучении античной
метрики. В книге «Основания метрики у древних греков
и римлян» (М., 1888) он изложил взгляды своего учите-
ля. Обе его диссертации посвящены специальному
вопросу из области метрики «Дохмий. Глава из грече-
ской метрики» (М., 1892) и «Дохмий у Эсхила» (Харь-
ков, 1898). Я. А. Денисов сначала рассмотрел вопрос об
этом своеобразном размере античной метрики в теоре-
тическом плане, а затем конкретно в сохранившихся
трагедиях Эсхила. Ценность его исследований была от-
мечена нашей и зарубежной критикой. Я. А. Денисов
был у нас одним из очень немногих специалистов в об-
ласти античной метрики.

С. И. Соболевский (1864—1963) начал препо-
давательскую деятельность в университете тотчас же по
окончании курса и в течение 70 лет был его профессо-
ром. Он сделался выдающимся специалистом по языку,
причем брал его с точки зрения описательной, норма-
тивной, а не исторической грамматики, и к этой области
принадлежит большинство его научных трудов. Из них
мы остановимся лишь на важнейших.

В первой своей диссертации «De praepositionum usu
Aristophaneo» (Mosquae, 1891) он представил полную
картину употребления предлогов у Аристофана, выясняя
различные их значения в разных сочетаниях, и на осно-
вании точного учета данных рукописного предания и
грамматических наблюдений показал неправильность
некоторых принятых ранее толкований и исправлений
текста. Продолжением работы над Аристофаном являет-
ся и докторская диссертация С. И. Соболевского «Synta-
xis Aristophaneae capita selecta (de sententiarum condi-
cionalium, temporalium, relativarum formis etusn)» (Mos-
quae, 1892). В этом сочинении рассмотрены важнейшие
стороны греческого синтаксиса на основе самого тща-
тельного изучения языка Аристофана, который может до
некоторой степени служить мерилом аттической речи.

К этим крупным работам примыкает ряд мелких
работ по греческому и латинскому синтаксису. Таковы,
например, «Конструкция союза сигп» («Фил. обозр.»,
1892, т. III), «К учению Хеля о союзе сит» («Фил.
обозр.», 1893—1894), «Заметки по греческой грамма-
тике» («Фил. обозр.», 1895—1896), «Конструкция глаго-
ла реХлеп у аттических ораторов» («Фил. обозр.», 1899,
т. XVII, стр. 213—256) и др. Одной из крупных работ
С. И. Соболевского в дореволюционную пору является
сочинение «Общегреческий язык (zoni;)», помещенное
в «Православной богословской энциклопедии», т. IX за
1908 г. Хотя это исследование проведено на текстах
священного писания, оно имеет широкое значение для
всей истории позднегреческого языка. Признание высо-
кой ценности этого исследования видно из того, что оно
было переведено на современный греческий язык (Алек-
сандрия, 1909).

Помимо занятий по языку С. И. Соболевский читал
курс греческой палеографии в Московском археологиче-
ском институте в 1912—1916 гг. Плодом этих занятий
было издание совместно с Г. Ф. Церетели «Exempla со-
dicum Graecorum, litteris minusculis scriptorum» (I. Co-
dices Mosquenses. Mosquae, 1911; II. Codices Petropoli-
tani, Mosquae, 1913). Хорошо подобранные и прекрасно
выполненные, эти тетради могут служить прекрасным
пособием для приступающих к занятиям по палеогра-
фии.

Октябрьская революция застала С. И. Соболевского
в расцвете сил, как вполне сложившегося ученого.

С.	И. Соболевский как член-корреспондент АН СССР
наряду с преподаванием в университете работал в Инсти-
туте мировой литературы им. А. М. Горького, возглав-
ляя до последних дней своей жизни сектор античной
литературы. Он проявил большую энергию в деле соз-
дания учебников. В 1938 г. он выпустил «Грамматику
латинского языка» и обширную «Хрестоматию» в двух
частях (М., 1938 и 1947), а в 1953 г., применяясь к
более ограниченным потребностям учащихся, краткое
издание под названием «Учебник латинского языка».
Кроме этого, он выпустил учебник и греческого языка:
«Древне-греческий язык. Учебник для высших учебных
заведений» (М., 1948). В этих учебниках дается грам-
матика, так называемая нормативная. Надо отметить
также комментированные издания четырех книг Юлия
Цезаря (М., 1945—1947) и обстоятельный научный ком-
ментарий к комедии «Братья Теренция» (М.—Л., 1954).
Помимо этого С. И. Соболевский выпустил прекрасные
переводы речей Лисия (М. — Л., 1933) и «Сократиче-
ских сочинений Ксенофонта Афинского» (М.— Л., 1935).
Руководя работой группы античной литературы при Ин-
ституте им. А. М. Горького, он редактировал изданные
там «Историю греческой литературы» и «Историю рим-
ской литературы». Им также написана интересная
статья «Сократ и Аристофан» («Зап. Моск. гор. пед.
ин-та», 1947, стр. 7—32).

Из трудов С. И. Соболевского, относящихся к по-
следним годам, необходимо отметить его книгу «Аристо-
фан и его время» (М., 1957), в которой подведены итоги
его многолетних исследований. Большой интерес пред-
ставляет и его статья «Заметки о греческом произноше-
нии на основании наблюдений над строением стиха в
комедиях Аристофана и в трагедиях» (Сб. «Академику
В. В. Виноградову к его шестидесятилетию». М., 1958,
стр. 225—240), где критически рассматривается тради-
ционное представление о греческом ударении как чисто
музыкальном. Роль проклитик и энклитик в структуре
стихов показывает явные признаки наличия некоторых
свойств экспираторного ударения.

М. М. Покровский (1869—1942) в начале своей
деятельности делил свои интересы между лингвистикой
и историей Греции. Эти два направления и нашли выра-
жение в первых его печатных работах: «Лингвистические
заметки по латинской грамматике» и «Звательная форма
bлатинском языке» («Филол. вести.», 1891). Кроме того,
им были написаны статьи о вновь открытой «Афинской
Политик» Аристотеля: «К вопросу об авторе новоот-
крытого трактата ’Afhjvaiwv iroXtrela (ЖМНПр., 1892,
№ 10, стр. 29—48 и № 11, стр. 49—61), отдельная книга
«Этюды по Афинской Политик Аристотеля» (М., 1893),
«13-ая и 21-ая главы Афинской Политип Аристотеля»
(«Фил. обозр.», 1894, т. VII, стр. 240—242), «Исследо-
вания по Афинской Политик Аристотеля» («Фил.
обозр.», 1895, т. VIII, стр. 43—68 и 121 —141) и др.

Наибольшую ценность в научном наследстве
М. М. Покровского представляют языковедческие рабо-
ты. Это направление определилось в первой его диссер-
тации «Семасиологические исследования в области древ-
них языков» (М., 1895). Прослеживая и классифицируя
на материале древних языков изменение значений слов,
он показал закономерность этого явления и нашел
объяснение его в исторических условиях. Опережая
научный уровень своего времени, он открыл обществен-
ную и историческую основу семасиологических измене-
ний. Эта точка зрения была затем продолжена и раз-
вита в ряде дальнейших работ, особенно же в доктор-
ской диссертации «Материалы для исторической грам-
матики латинского языка» (М., 1898). Привлекая
материал романских, германских, славянских и других
языков и особенно русского, он нашел объяснение мно-
гим непонятным явлениям. Значительная часть этой
книги посвящена вопросам морфологии и словообразо-
ванию с помощью суффиксов. Признавая важное зна-
чение аналогии, он все-таки предостерегал против чрез-
мерного увлечения таким объяснением. Обе диссертации
переизданы под заголовком: «Избранные работы по
языкознанию» (Изд-во АН СССР, М., 1959).

Лингвистические работы М. М. Покровского полу-
чили высокую оценку не только в нашей, но и в зару-
бежной печати — у таких специалистов, как Мейе,
Нидерман, Сольмсен и др. Как классик-лингвист
М. М. Покровский занимал одно из первых мест в евро-
пейской науке.

Одновременно М. М. Покровский много занимался
и вопросами литературы. Большую ценность представ-
ляют его работы о творчестве Овидия и Вергилия.
В статье «Материалы для характеристики Овидия»
(ЖМНПр., 1901, № 7) он показал влияние на поэта
риторской школы. В дальнейшем он пополнил свои
наблюдения над творчеством Овидия рассмотрением
юридических мотивов и параллелями из римской коме-
дии в статье «Очерки по римской истории и литературе»
(ЖМНПр., 1907, № 2—4), где подробно остановился на
отношении Овидия к законодательству Августа. Иссле-
дование Вергилия М. М. Покровский начал коротким
очерком «Дидона Вергилия и Дездемона Шекспира»
(«Сб. в честь Н. И. Стороженко». М., 1902). Позднее он
развил свою мысль в книге «Очерки по сравнительной
истории литературы. Роман Дидоны и Энея и его рим-
ские подражатели» (М., 1905), где проследил обработку
сюжета любви Дидоны и Энея в поздней римской лите-
ратуре, подкрепляя свой анализ сравнением с обработ-
кой сходного мотива у Шекспира. Подобный метод при-
менил М. М. Покровский и в статьях о Пушкине.

Необходимо все же отметить, что, несмотря на боль-
шую ценность этих статей, они страдают тем, что мы
теперь называем формализмом. В статьях Покровского
сближаются психологические переживания литератур-
ных героев разных эпох безотносительно к историче-
ским условиям.

В советское время М. М. Покровскому уже в звании
академика принадлежит заслуга организации не только
кафедры в ИФЛИ в 1934 г., но и античной секции в
РАНИОН’е, а позднее в Институте мировой литературы
им. А. М. Горького. Из его статей по языкознанию сле-
дует отметить особенно «Considerations sur le change-
ment de la signification des mots» («Изв. АН СССР»,
1936, № 4, стр. 67—97), где он дополнил свою точку зре-
ния, высказанную в «Семасиологических исследованиях»
(1895). Итоги своих наблюдений над особенностями
латинского языка и его истории М. М. Покровский из-
ложил в статьях «Италийские наречия» и «Латинский
язык» в 30 и 31-м томах первого издания Большой со-
ветской энциклопедии. Заслугой М. М. Покровского
было то, что в пору особенного влияния Н. Я. Atappa он
решительно разоблачал его несостоятельность.

Важным делом М. М. Покровского была организа-
ция издания избранных произведений римских авторов
с краткими комментариями для учебных целей. Они
стали выходить уже после его смерти. Последним тру-
дом М. М. Покровского была «История римской лите-
ратуры» (М.— Л., 1942). Но автор остается на точке
зрения культурно-исторической школы. После его смерти
вышел сделанный им перевод всех сохранившихся под
именем Юлия Цезаря сочинений подлинных и подлож-
ных (М. — Л„ 1948).

Другим представителем лингвистической школы был
А. А. Грушка (1870—1929). Замечательно то, что
среднее образование он получил не в гимназии, а в так
называемом реальном училище, где древние языки не
преподавались, и должен был подготовиться по языкам
частным порядком. В университете он преподавал с
1898 по 1923 г., причем с 1909 г. исполнял обязанности
декана. Лекционные курсы он по преимуществу посвя-
щал толкованию авторов, но в течение многих лет читал
курс истории римской литературы, а на Московских
высших женских курсах читал историю античной лите-
ратуры.

Первым значительным трудом этого ученого была
статья «Из области семасиологии» («Фил, обозр.», 1896,
т. XI, стр. 3—69), посвященная разбору диссертации
М. М. Покровского и возбудившая продолжительный
спор по вопросам семасиологии. Главными же его тру-
дами являются две диссертации по исторической грам-
матике латинского языка. В первой из них «Исследова-
ния в области латинского словообразования» (М., 1900)
А. А. Грушка занимается исследованием отыменных об-
разований глаголов и обратных именных словообразо-
ваний в латинском языке. Особенную ценность этой
работе придавало то, что он сумел привлечь и обрабо-
тать богатый лексикографический, литературный и
глоссографический материал.

Намеченный путь исследования А. А. Грушка про-
должил в докторской диссертации «Этюды по латин-
скому именному основообразованию» (М., 1906), но
сузил крут исследования, ограничившись по преимуще-
ству именными образованиями; он ввел изучение фоне-
тической стороны, причем широко использовал данные
собственных имен и надписей. М. М. Покровский,
признавая научное значение этих работ, сделал ряд
возражений (ЖМНПр., 1907). А. А. Грушка согласился
с некоторыми замечаниями, но другие решительно от-
верг, мотивировав свои утверждения новыми доказа-

ло?
тельствами в статье «Спорные вопросы из области
латинского языкознания» (ЖМНПр., 1908—1909 гг.).
Кроме того, он поставил ряд принципиальных вопросов
о степени достоверности лексикографов и глоссрграфов
об орфографических приемах переписчиков, об иссле-
довании уникальных явлений так называемых атга|
eipT;;j.e-fa и Т. П.

Из трудов А. А. Грушки в советское время увидела
свет статья «Максим Горький, как истолкователь Ари-
стотеля. К теории трагического очищения» («Изв.
АН СССР», 1930, № 2, стр. 113—134). Выясняя смысл
термина «катарсис», А. А. Грушка находит пример
«очищающего» действия художественного произведения
в переживаниях героя повести Горького «Тоска». Эта
аналогия подкрепляется богатым материалом. Большая
статья «Морфолого-фонетические разыскания в области
латинского языка», посвященная образованиям на
-urnus, вышла посмертно в сборнике «Исследования в
области латинского и романского языкознания» (Киши-
нев, 1961).

Из представителей реально-исторического направле-
ния прежде всего должен быть назван А. В. Никит-
ский (1859—1921). Он окончил Историко-филологиче-
ский институт в Петербурге и был учеником Ф. Ф. Соко-
лова (1841 — 1909). Командированный по рекомендации
последнего в Грецию, А. В. Никитский посвятил себя
занятиям эпиграфикой и, собрав громадный материал,
использовал его для своих многочисленных исследова-
тельских работ. Главное внимание он сосредоточил на
изучении дельфийских надписей, но, когда представля-
лась возможность, отыскивал надписи и в других мес-
тах; а часто он шел по местам, уже обследованным
другими, и умел находить там немало недосмотренного
или неправильно прочитанного даже первоклассными
зарубежными специалистами. Он был сначала доцен-
том в Одессе (1885—1896), затем профессором в Юрьеве
(Тарту) (1896—1901). В 1902 г., защитив докторскую
диссертацию, он был назначен в Московский универси-
тет, где оставался до осени 1908 г., причем более трех
лет был деканом факультета. В 1902 г. А. В. Никитский
был избран членом-корреспондентом Академии наук, а
в 1917 г. — ординарным академиком. В Московском
университете он читал лекции по толкованию авторов
Лисия, Исея, Демосфена, Фукидида и др., по греческим
и римским древностям, сопровождая их практическими
занятиями по надписям, читал также курс по истории
греческой литературы.

Главную часть научного наследства А. В. Никитско-
го составляют его две диссертации. О задачах и значе-
нии своей первой диссертации «Дельфийские эпиграфи-
ческие этюды» (Одесса, 1894—1895) сам он писал так:
«При обширности дельфийских связей и влияния дель-
фийских религиозных или религиозно-политических уч-
реждений дельфийскими надписями затрагивается и
разъясняется много вопросов обшегреческих, помимо
отношений к дельфийской жизни, и дельфийская эпи-
графика, таким образом, становится в связь с общегре-
ческой, преимущественно северно-греческой». Это и
показывает, какой широкий круг вопросов охватывают
дельфийские надписи. Помимо обозрения материала и
хода исследовательских работ, автор дает представле-
ние о распределении надписей на стене, на которой они
в значительной части расположены, с характеристикой
«почерка» отдельных резчиков, и затем переходит к рас-
смотрению главных вопросов, вытекающих из рассмот-
рения надписей — о жрецах и их служках (неокорах),
об архонтах и круге их обязанностей, об отпущении
рабов на волю в фиктивной форме продажи их Апол-
лону и т. д. Всеми рецензентами —• и русскими, и
иностранными — работа А. В. Никитского была призна-
на выдающимся исследованием.

Другим капитальным трудом А. В. Никитского была
вторая диссертация «Исследования в области греческих
надписей» (Юрьев, 1901). В этой книге автор остано-
вился прежде всего на методологическом вопросе и
показал, как много неточностей содержится даже в луч-
ших публикациях надписей, затем рассмотрел вопрос
о разных видах почестей и почетных должностей, кото-
рые дают представление о распространении дельфийско-
го влияния в других областях Греции и вместе с тем
позволяют устанавливать хронологическое соотношение
между деятелями разных государств почти за 60 лет
(198—140 гг. до н. э.). Особенное значение имело опуб-
ликование списка дельфийских проксенов (должность
вроде современных консулов), основанное на им же
самим открытой надписи. Эта диссертация, как и пер-
вая, получила общее признание, и важным свидетель-
ством этого служит то, что предложенные А. В. Никит-
ским чтения и объяснения были приняты новейшими
издателями (см. Dittenberger, Sylloge, ed 3-а, Nr. 585
et 653).

Круг вопросов, намеченных еще в первой диссерта-
ции, А. В. Никитский продолжал разрабатывать в даль-
нейших своих исследованиях. Не имея возможности
перечислять все их, остановимся на главных. Таковы
статьи «Дельфийские Лавиады» (ЖМНПр., 1898,
№ 1—2, стр. 42—89; Ло 10—11, стр. 1—72), где на
основании нескольких надписей освещается жизнь фрат-
рии Лавиадов, представляющей редкий пережиток
древнего родового строя (другой тип примера—фратрия
Демотионидов в Аттике). Другое исследование AIAN-
TEIA (ЖМНПр., 1913, № 1—2, стр. 1—100) имеет дело
с надписью, первоначально опубликованной австрий-
ским ученым А. Вильгельмом, который не смог объяс-
нить ее вследствие ее фрагментарности. А. В. Никитский
по собственному эстампажу иначе восстановил текст
надписи и убедительно показал, что она представляет
договор между двумя общинами о посылке нескольких
девушек для посвящения в храм богини Афины во
искупление древнего «греха» Аякса Локрского — куль-
товый пережиток человеческих жертвоприношений.

Положение русского исследователя греческих надпи-
сей было крайне трудным, так как не было никакого
учреждения, на поддержку которого он мог бы опереть-
ся, и он почти не имел возможности самостоятельно
производить раскопки; ему оставалось довольствовать-
ся тем, что предоставляли западные коллеги. Однако и
при таких условиях А. В. Никитский сумел добиться
важных результатов. Так, когда одну надпись из Олим-
пии немецкие ученые не смогли разобрать, они «любез-
но» уступили ее ему. Он сумел разобрать ее и
установить вполне связный текст. Об этом он рассказал
в статье «Одна из неизданных надписей Олимпии»
(ЖМНПр., 1884, № 9, стр. 1—15). Далее, ему удалось
открыть остатки храма Асклепия «на Ключах» близ
Навпакта (см. «Неизданные надписи из Дельф».
ЖМНПР., 1884, № 11, стр. 36—39) и «Надписи из за-
падной Локриды» (ЖМНПР., 1884, № 12, стр. 47—65).
Он совершенно убедительно показал, что два обломка
с надписями, опубликованными разными учеными,
составляют части одного камня и относятся к дарова-
нию проксении некоему Полидаманту, известному из
литературных источников (см. «Исследования в обл. гр.
надп.», стр. XXXVI сл.). В статьях «К амфиктионов-
ским надписям этолийского времени» (ЖМНПр., 1905,
№ 3—4, стр. 101—149 и 170—198) и «Еще об амфиктио-
новских надписях этолийского времени» (ЖМНПр.,
1912, № 5, стр. 105—158) А. В. Никитский занимается
надписями, уже ранее изданными^ но на камнях, с ко-
торых они списаны, он нашел так много нового, что
тексты их получили совершенно новый вид, подверглись
полной метаморфозе, по выражению Ф. Ф. Соколова.
Много подобных недоразумений удалось вскрыть
А. В. Никитскому. Таковы его статьи «Ученая фантазия»
(«Зап. Одесск. общ. ист. и древн.», 1912, т. XXX) и
«Автофон Баунака» (ЖМНПр., 1900, №11, стр.81—89),
в которых он показал полную бессмысленность некото-
рых дополнений, внесенных в издание надписей немец-
кими учеными М. Френкелем и И. Баунаком.

Учитель А. В. Никитского, наш выдающийся ученый
Ф. Ф. Соколов, давая оценку его диссертаций, писал:
«В лице А. В. Никитского русская наука имеет на-
стоящего мастера в эпиграфике, стоящего на равной
линии с лучшими европейскими знатоками греческих
надписей» («Труды Ф. Ф. Соколова». СПб., 1909,
стр. 610). А мы уже видели во многих случаях и пря-
мое превосходство его над ними, и главные из запад-
ных специалистов по Дельфам не могут не считаться с
достижениями А. В. Никитского.

Деятельность А. В. Никитского в советское время
была весьма непродолжительна, и мы имеем от него
лишь три статьи: «Об епидаврийской надписи IV, 1511»
(«Изв. Рос. акад, наук», 1918, стр. 293 — 310), «Драконт
Евпатрид» (там же, 1920, стр. 601—614) и «Заметки к
Платону» (там же, стр. 1023—1034). Особенный интерес
из них представляет статья «Драконт Евпатрид», где он
доказывает на основании надписи II в. до н. э., что
евпатриды было не только высшее сословие, но и
название знатного рода, к которому, как видно, при-
надлежал известный афинский законодатель Драконт.
В таком случае понятной становится его роль эксегета
(истолкователя) права, «законодателя».
Преемником А. В. Никитского по кафедре с 1909 г.
стал Н. И. Новосадский (1859—1941). Как и
А. В. Никитский, он был воспитанником Петербургского
историко-филологического института и учеником
Ф. Ф. Соколова, с 1887 по 1907 г. был профессором в
Варшаве и в 1909 г. получил назначение в Московский
университет. Пребывание его в Греции в 1879—1883 гг.,
куда он был командирован по рекомендации Ф. Ф. Со-
колова, определило направление его деятельности и
увлекло его в сторону древностей и особенно эпигра-
фики. Он проявлял большой интерес к вопросам истории
религии и к греческим древностям нашего юга.

Первая диссертация Н. И. Новосадского «Элевсин-
ские мистерии» (СПб., 1887) в противоположность мно-
гим прежним исследованиям этой темы основывалась
на новых археологических раскопках на месте древнего
Элевсина и особенно на открытых тут надписях, связы-
вая их с показаниями литературных источников. Не
вдаваясь в сомнительные догадки о религиозном уче-
нии, которое не решались раскрывать из благочестивых
соображений древние писатели, автор описывает место-
положение храма, мифы о происхождении мистерий и
их позднейшие толкования, на основании документаль-
ного материала излагает систему храмовой иерархии и
управления, обряды и праздники и т. д.

Конечно, в настоящее время с открытием множества
новых материалов этот труд в значительной степени
уже устарел. Неудачной была и мысль о заимствовании
мистерий из Египта. Дополнением к этой книге может
служить его рецензия на книгу французского ученого
П. Фукара о происхождении и сущности «Элевсинских
мистерий» (ЖМНПр., 1896, № 5, стр. 307—322).

В другом большом исследовании «Культ Кавиров в
древней Греции» (Варшава, 1891), Н. Н. Новосадский
пытается разрешить весьма спорный вопрос о сущности
и характере этого культа. Однако более или менее
убедительных предположений по этому вопросу он не
мог найти. Твердые выводы относятся лишь к описанию
внешней организации.

Докторская диссертация Н. И. Новосадского «Орфи-
ческие гимны» (Варшава, 1900) содержит всестороннее
рассмотрение сборника так называемых орфических
гимнов. Она основана на самостоятельном изучении
рукописей, хранящихся в разных библиотеках Запада.
Автор рассматривает эти гимны как по содержанию,
имея в виду учения орфической секты и отражение про-
стонародных верований и философских учений, так и по
форме, а именно, по языку и метрике и с точки зрения
заимствований из Гомера, Гесиода и т. д. Изучение
формы стихов и языка приводит автора к заключению,
что сборник этот возник во II в. до н. э., а его место
происхождения — Египет.

Четвертая капитальная работа Н. И. Новосадского
«Греческая эпиграфика» (ч. I. М., 1909; изд. 2. М., 1915).
Это в сущности только введение в науку эпиграфики,
так как содержит историю эпиграфических открытий,
критический обзор важнейших изданий и т. п., но нет
изложения теоретической и практической стороны дела.
Однако составленная с глубоким знанием предмета и
написанная прекрасным языком, эта книга представ-
ляет большой интерес, а тот раздел, который посвящен
надписям северного Причерноморья, вводит нас в об-
ласть, почти совершенно не затронутую в сочинениях
западных ученых. Помимо рассмотренных крупных ра-
бот, Н. И. Новосадскому принадлежит большое количе-
ство статей, помещенных в русских и иностранных
журналах. Отметим статью «Педагогические идеалы
Платона» («Варш. унив. изв.», 1904, № 1, стр. 1—22), в
которой затронут жгучий вопрос времени, и «Борьба
с повышением пен в древней Греции» (ЖМНПр., 1917,
№ 2, стр. 75—92), основанную главным образом на
материале речи Лисия «Против хлебных торговцев».
В статье «О почитании реликвий у древних греков»
(«Варш. унив. изв.», 1889, № 5, стр. 1 —14) он предста-
вил картину почитания мнимых останков богов и
героев и предметов, бывших будто бы в их распоряже-
нии, вроде жезла Агамемнона, — суеверий, аналогичных
с теми, которые нередко встречались и у новых народов.

Необходимо отметить, что Н. И. Новосадский инте-
ресовался также и вопросами византиноведения. Он
участвовал в весьма ценном издании: Rhetorum saeculi
XII orationes politicae, ediderunt W. Regel et N. Novo-
sadsky (Fontes rerum Byzantinarum, accuravit. W. Regel,
t. I., fasc. I, Petropoli, 1892; fasc. 2, Petropoli, 1917).

Много работ H. И. Новосадский посвятил археоло-
гическим и эпиграфическим разысканиям. Таковы его
статьи «Две древнегреческие керамические надписи,
найденные на юге России» («Тр. отд. археол. РАНИОН»,
т. 1. М., 1926, стр. 39—46), «Боспорские фиасы» (там
же, т. III. М., 1928, стр. 55—70), «Неизданные македон-
ские надписи» (там же, т. II. М., 1928, стр. 88—99),
«Неизданная надпись Темрюкского музея» («Докл.
АН СССР, 1930, стр, 224—227). Большую ценность пред-
ставляет статья «Античная эпиграфика в СССР за
20 лет — 1917—1937 гг.». («Вести, др. ист.», 1938, № 4,
стр. 200—213), где подведены итоги и дана критическая
оценка всей работы советских ученых за указанный
срок.

Важнейшей работой Н. И. Новосадского по литера-
туре был перевод «Поэтики» Аристотеля (Л., 1927),
сопровождаемый весьма ценной статьей о судьбе этого
сочинения в новое время и в особенности в России —
целое исследование нетронутого материала. Менее удач-
ными являются статьи «Несколько заметок о компози-
ции первой книги Геродота» («Изв. Таврич. общ. исто-
рии, археологии и этнографии», т. I. Симферополь,
1927), где Н. И. Новосадский пытался доказать непод-
линность начальной части «Истории» Геродота и необ-
работанность первой книги; «Реализм Гесиода» («Изв.
АН СССР». М., 1928, стр. 147—164) — подробное рас-
смотрение «правдивости деталей» без какого-либо ука-
зания на типичность общего. Наконец, ему принадлежит
отдел греческой лирики в первом томе «Истории грече-
ской литературы» (Изд-во АН СССР, М. — Л., 1946,
стр. 185—274). В этих статьях видны попытки стать на
путь марксистской методологии.

В деле развития классических знаний наряду с выше-
названными профессорами немало потрудились некото-
рые приват-доценты и преподаватели, как С. В. Рож-
дественский, П. И. Касицын, И. И. Семенов и Др.

В начале XX в. классическая школа оказалась в
весьма тяжелом положении. Стараясь мелкими уступ-
ками спасти пришедшую в негодность старую систему,
министерство взялось за перестройку школьных про-
грамм. С 1901 г. прохождение латинского языка в гим-
назиях было оставлено лишь в шести, а греческого в
четырех старших классах; с 1903 г. обязательное изуче-
ние греческого языка было сохранено лишь в одной
гимназии в университетских городах. Ввиду этого на
филологические факультеты стали приниматься моло-
дые люди без знания греческого языка с условием сдачи
экзамена по нему в течение первого года. Для таких
лиц пришлось организовать на факультете специальные
курсы. Ведение этих занятий было поручено доценту
С. В. Рождественскому и преподавателям А. Н. Рудне-
ву и С. П. Гвоздеву.

Поражение в революции 1905—1907 гг. привело к
идейным шатаниям в среде определенной части русской
интеллигенции, на почве чего возникли декадентство и
другие упадочные литературные течения, которые пагуб-
но отразились и на положении классической филологии,
привнеся в нее элементы мистики и экзотики, сводя на
уровень «чистой науки» или «чистого искусства». В та-
ком состоянии застала ее Великая Октябрьская рево-
люция.

Хотя дореволюционная классическая филология в
России имела большие достижения, но в методологиче-
ском отношении она целиком стояла на домарксистских
позициях. Великая Октябрьская социалистическая рево-
люция создала предпосылки для развития качественно
новой науки, что привело к подъему всех гуманитарных
дисциплин. Развитие советской классической филологии
в Московском университете является темой особой
работы1.

1 Ср. Н. Ф. Дератани. Классическая филология в СССР за
сорок лет. «Вестник древней истории», 1957, № 3, стр. 55—65.
СОДЕРЖАНИЕ

И. М. Нахов. Ломоносов и античность (к 200-летию со дня
смерти) ............................................ 3

А. А. Тахо-Годи. О некоторых особенностях языка и
жанра комедии Менандра «Дискол» („Е1енавистник'’) 42

А. А. Т а х о - Г о д и. Синтаксис сложного предложения в ко-
медии Менандра «Дискол» в связи с общими пробле-
мами синтаксиса.....................................75

И. М. Нахов. Киники против Платона (К истории борьбы
материализма и идеализма в античности) ....	97

М. Н. С л а в я т и н с к а я. К вопросу об употреблении импер-
фекта у Гомера.....................................140

С. С. Аверинцев. Наблюдения над композиционной тех-
никой Плутарха в «Параллельных жизнеописаниях»
(«Солон»)..........................................160

С. И. Радциг. Из истории кафедры классической филологии
Московского университета...........................181
Сборник статен

Вопросы классической филологии

Тематический план 1964 г. № 142

Редактор Г. М. Васина

Переплет художника А. А. Сешщкий
Технический редактор А4. С. Ермаков
Корректоры: Л. С. Гришаева,
Г. И. Чугунова, М. И. Эльмус

Сдано в набор 25.11 :1965 г.

Подписано к печати 25.VI 1965 г.

Л-49480	Формат 84х108'/з2

Физ. печ. л. 6,875. Усл. печ. л. 11,55
Уч.-изд. л. 12,10 Изд. № 625
Зак. 540	Тираж 2000 экз.

Цена 88 коп.

Издательство Московского
университета
Москва, Ленинские горы
Типография Изд-ва МГУ
Москва, Ленинские горы