Автор: Измайловъ А.  

Теги: художественная литература   сборникъ   шаржи   юморъ   издательство шиповникъ   пародіи  

Год: 1915

Похожие

Кривое зеркало: Пародіи и шаржи

Проза. Томъ 2. Вторая книга рассказовъ

​Весельѣ​ и радость. Юмористическій сборникъ

Чёрная книга. Часть 2

Текст 
                    м

ш

Пг. MS


А. ИЗМАЙЛОВЪ.
*

ОСИНОВЫЙ
ITf

ш. колъ.
Книга пародій и шаржа.
(2­ой томйкъ „Кривого Зеркала").

і

*

ИЗДАТЕЛЬСТВО „ШИПОВНИКЪ".
\

ПЕТРОГРАДЪ.
1915.


Изд­во „ШИПОВНИКЪ"
Петроградъ, Николаевская, 31.

Полное собраніе сочиненій Гюи де
Собраніе сочин. Кнута Гамсуна.
Мопассана, въ 30 томахъ.
Тоиъ
I. Духовная жизнь
Тоиъ
„

I. Пышка и др. разск. Ц.
II. Домъ Тельѳ и др.
разсказы ....
,'
Ш. Исторія одной жиз­
ни. Романъ . . .
,
IV. Нашъ милый другъ.
. Романъ .....
,
V. Оильнакакъ смерть
Романъ .....
„
VI. Сказки Бекаса и
другіе разсказы .
,
VII. Мадемуазель Фи­
фи и др. разсказы
,
ѴШ. Сестры Рондоли и
другіе разсказы .
„
IX. Маленькая І'окъ и
другіе разсказы .
„
X. Напрасная красота
и другіе разсказы
„
XI. Избранникъ г­жи
Гюссонъ и др. раз­
сказы ......
„
XII. Преступление отца
Воннифація и др.
разсказы ....
„
ХШ. йветтаидр.разск.
„ XIV. Господинъ­Паранъ
и др. разсказы . .
„
XV. Миссъ Гарріетъ и
другіе разсказы .
„ XVI. МонтъОріоль.Ром.
„ XVII. ПьеръиЖанъ.Ром.
„ XV III. Съ лѣвой руки.
Разсказы ....
„ XIX. Наше сердце. Ром.
„ • XX. Лунный свѣтъ и
др. разсказы . . .
XXI. Хорляидр. разск. „
„ XXII. На водѣ ..... »•
„ XXIII. Бродячая зкизнь и
др. разсказы . . . „
„ XXIV. Туанъ и др. разск.
„ XXV. Подъ
южнымъ
солнцемъ .... .
„ XXVI. Театръ н стихи . „
„ XXVII. Дѣдъ Милонъ и
др. разсказы . . .
„ XXVIII. Коробейникъи др.
разсказы .... „
„ XXIX. Воскресные дни
буржуа. Неог ж­
ченныя произве­
денія ......
„ XXX. Жизнь и творче­
ство Гюи де Мопас­
сана. Статьи Ме­
талл, Невэ и Ѳе­
дора Сологуба . . „

1 р.
1 ., —

„
„
„

1 „25
1,50

„

1 „25

„

1„ ­

соврем. Америки. Ц.
П. Голодъ. Романъ . „
III. Мистеріи. Романъ „
IV. Новь. Романъ —
Сьеста. Разсказы „
V. Панъ. Романъ . . „
VI. Драмы ...... „
VII. Викторія.Романъ­
Въскавочнойстранѣ„
VIII. Редакторъ Люнге.
Романъ ..... „
IX. Поросль ..... „
X. Царица Тамара.
Подъполумѣсяцемъ„
XI. Мечтатель. Повѣсть­
Воннствующая жизнь
XII. Подъ
осенними
звѣздами. Романъ „

1 р. —к.
1 „— „
1 „ 25 „
1 „ 25 „
1 „ 25 „
1 „ 25 „
1 „ 40 „
1 „ 25 „
1 „ — я

1

„
„

1.

„

1

„

1

Собраніе сочиненій Г. Д. УЭЛЛСА.

1 „ —

1„­

1'„­

1,25

1,­
1 » —
1 . ­

1.­
1»­

1 „ ­
­

1

1 „ 25

Томъ
„

1 „ 25 „
1 „ 25 „
1 „ 25 „

1. СтранныеразсказыЦ. 1 р.25к.
II. Когда спящій про­
снется. Романъ . „ 1 „ 25 „
„
Ш. Грядущіе дни. Ма­
шина времени . . „ 1 „ 25 „
„
IV. Перныелюднналунѣ 1 „ 25 „
„
V. Въ дни кометы . „ 1 „ 25 „
„
VI. Пища боговъ . . „ 1 „ 25 „
„
VII. Любовь и мистеръ
Лыоисгэмъ ...„!„ 25.,,
„ ѴШ. Островъд­раМоро.
Война міровъ . . „ 1 „ 25 „
IX. Тоно­Бенге. Ром. . „ 1 „ 25 „
„
X. Невидимка. Богъ
Динамо. Афера со
страусами .... „ 1 „ 25 „
„
XI. Война въ воздухѣ „ 1 „ 25 „
„
XII. Предвидѣнія . . „ 1 „ 25 „
Собр. соч. Габріэля д'Аннунціо.
Тоиъ
I. Джованни Эпископе
Сонъ въ вес. утро.
Сонъ осей, заката Ц. 1 р. 25 к.
„
II. Неповинный. Ром. „ 1 „ 25 „
„
III. Разск.изъПескары „ 1 „ 25 „
„
IV. Торясество смерти „ 1 „ 25 „
„
V. Наслажденіе. Ром. „ 1 „ 50 „
„
VI. Факелъ подъ спу­
домъ. — Больше
чѣмъ любовь . . „ 1 „ 25 „
■
VII. Пламя. Романъ . „ 1 „ 50 „
„ ѴШ. Слава.Мертвыйго­
родъ. Джіоконда . „ 1 „ 25 „
„
IX. Дѣвы скалъ. Ром. „ 1 „ 25 „
„
X. Франческа да Ри­
мини ....... „ 1 „ 25 »
„
XI. Быть можетъ да,
бытьможетънѣтъ „ 1 „ 50 „
„
„
XII. Корабль.ДочьІоріо „ 1 „ 50 „


h\

a


№

А. ИЗМАЙЛОВЪ.

ОСИНОВЫЙ

к о л ъ.
V.

■ііпМ 1

Книга пародій и шаржа.

(2­й томик,ъ „Кривого Зеркала").
т

J&L
„•­;"""

!iiw
w

«If ХѴ:ШГ&)

ПЕТРОГРАДЪ.
1915.

^•^"­""^Ц

J


ж
Типографія «Двигатель». Казначейская, 6.


ВМѢСТО ПРЕДИСЛОВІЯ.
27­го Апрѣля 1913 года въ „Русскомъ Словѣ" подъ вошед­
шею въ эту книжку стихотворном шуткою „Среди боговъ"
появилась помѣтка „Изъ книги пародій „Осиновый Коль".
Само по себѣ столь ничтожное обстоятельство не стоило
бы вниманія, еслибы еще во время печатанія сборника ав­
тору не приходилось слышать вопросъ, какъ онъ рѣшается
присвоить названіе уже вышедшей книги съ обезпеченнымъ
успѣхомъ. Такимъ образомъ ничтожное обстоятельство
ему волей­неволей приходится подчеркнуть и на сказан­
ное уже:
— „Э!" говорю я, Александръ Алексѣевичъ!—возразить
почтительною поправкою:
— Иѣтъ, Аркадій Тимофеевичъ, это я сказалъ „ЭІ".
Мысли обращаются безпошлинно, и на образы не берется
привилегій. Санчо­Панса, вѣроятно, сказалъ бы, что небо
ясно, подъ небомъ много мѣста всѣмъ, осиновыхъ коловъ на
всѣхъ хватитъ, слонъ великъ и тогда, когда на его клѣткѣ
написано „буйволъ", а прекрасное вино ничуть не проигры­
ваетъ даже отъ ярлыка „Братьевъ Чугрѣевыхъ" .
Можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ было бы очень просто
посторониться, придумать другое названіе и не путать, но
во­первыхъ, автору всегда было особенно весело наблюдать
житейскую путаницу, во­вторыхъ, по его скромному мнѣнію,
его вино вовсе не настолько хорошо, чтобы пренебрегать
ярлыкомъ, въ третьихъ, за два года онъ уже сжился съ на­
званіемъ, наконецъ, оно кажется ему совершенно исчерпы­
вающимъ мысль книжки.
По народному повѣрью, осиновый колъ въ могилу колдуна
лишаетъ его вредоносной силы. Нашъ посильный „Осиновый
Колъ" и посвящается по преимуществу врагу внѣшнему
и внутреннему, т. е. и нашему политическому противнику,
нѣмцу, и всѣмъ темнымъ силамъ, какія все еще колдуютъ
надъ духовною жизнью родины и къ какимъ нѣкогда мы
подставили свое „Кривое Зеркало" .
А. И.
5 Августа 1915 г.


Пѣсня
о Басьянѣ раскаявшемся.
і.
Вдоль по улицѣ Варваринской
Вновь идетъ мужикъ камаринскій.
Волоса его приглажены,
Деревяннымъ масломъ смазаны.
Спинжачокъ на емъ и съ цѣпкою жилетъ,
Выступаетъ онъ, что писаный портретъ.
Ахъ, ты, милый другъ, голубчикъ мой Касьянъ,
Ты сегодня именинникъ и—не пьянъ!
Чудо чудное свершилось наяву,—
Не валяются Касьяны ужъ во рву,
Не ночуютъ долгу ноченьку въ части,—
Сталъ Касьянъ у всѣхъ въ чести, въ чести, въ чести...

;


II.
А давно ли, какъ разслабленный,
Зубоскалами ославленный,
Подпираемъ зуботычиной,
Ты походкой шелъ развинченной,
Посылая все и всѣхъ въ тартарары,
И тебя тащили шумно „подъ шары".
Ты не ждалъ четыре года именинъ,
Что ни день валялся пнемъ среди долинъ,
Бѣлы руки распластавши по землѣ,
Въ мартѣ, въ маѣ, въ декабрѣ и въ февралѣ.
И, лизнувъ окровавленную ноздрю,
Надъ тобой визжали свиньи— „хрю, хрю, хрю!"...

III.
А теперь,—хвала святителямъ!—
Не узнать бы и родителямъ,
По свершеньи чуда чуднаго,
Сына, прежде безразсуднаго,
Что бѣсовскимъ ухищреніемъ
Всей семьѣ былъ поношеніемъ.
Отпиравшій прежде двери полпивной
Всей своею благородною спиной,
Ты теперь отъ монопольки за версту,
Вписанъ въ „Трезвости" въ Успеновомъ посту,
По апрѣльское по первое число,—
Измѣнился ты зѣло, зѣло, зѣло!..
8


IV.

На Касьянѣ ль брюки съ жилками,
Сапоги на емъ бутылками.
Хошь и молью шапка хвачена,—
Полтора рубля заплачена.
И съ Касьяномъ молода жена,
Напомажена, наряжена...
На Касьянѣ ль казинетный спинжачокъ,
Михаила тамъ архангела значокъ,
Съ Фрола­Лавра онъ въ „Союзѣ" состоитъ,
Изъ кармана его „Земщина" торчитъ,
Кажетъ „Колоколъ" другой его карманъ,—
Назиданія скворцовскаго органъ...

Т.
Радъ и счастливъ именинничекъ.
Словно новый пяталтынничекъ,
Вся душа Касьяна свѣтится...
Миновала жизнь­нелѣпица,
Съ темнымъ зміемъ Алкоголіемъ,
Съ мордобоемъ, съ главоболіемъ.
Не дружитъ онъ болѣ съ виттевской водой,
Раззнакомился съ кабацкою ордой,
Вспоминаетъ объ очищенной съ стыдомъ,
Съ укоризной на питейный смотритъ домъ.
Укорилъ бы онъ и Витте самого,
Да ужъ графъ и безъ того—того, того...
9


VI.
Не съ кумою, бабой блудного,
А съ женою многотрудною,—
На которой въ „сберегательной"
Кушъ лежитъ ужъ привлекательный,—
Въ „Монрепо" онъ направляется
(Такъ кинёмо называется).
Ой, кинемо, побѣдило ты сердца!
Тамъ сегодня „Дочь злосчастнаго отца",
Тамъ сегодня „Новобрачные вдвоемъ",
Іэстъ Глупышкинъ воробейника живьемъ...
Ужъ занесъ Касьянъ и ногу на крыльцо,—
Вдругъ навстрѣчь ему—лицо, лицо, лицо...

VII.
Тутъ, на мѣстѣ преступленія,
Загремѣли поученія.
— „Для чего, отродья гадовы,
„Во врата вы прете адовы?
„Бѣсамъ, коихъ нынѣ тѣшите,
„Любо васъ за ребра вѣшати.
„Для чего тебѣ, Касьяне, „Дочь отца",
„И разливъ Ріо­Жанейро и Донца,
„И личинки шелковичной бытіе?..
„Ты читалъ бы лучше дома житіе.
„Все сіе—развратъ мужицкому уму,
„Потому что, потому что, потому"...
10


VIII.
...Вдоль по улицѣ Варваринскои
Не идетъ мужикъ камаринскій.
Устрашившись тьмы кромѣшныя,
Погасилъ онъ мысли грѣшныя,
И, отринувши заботы о мірскомъ,
Назидается „Почаевскимъ Листкомъ".
Ахъ, ты, милый, изъ Камарина Касьянъ,
Чѣмъ ты станешь жить теперь, когда не пьянъ!
Хоть и сладокъ медъ почаевскпхъ словесъ,
Да на выдумки хитеръ лукавый бѣсъ.
Какъ бы ты опять, голубчикъ, не того,
Оттого что, оттого что, оттого...

т

1 !


Два поцѣлуя.
(Баллада).
I.
На Мартѣ и на Гретѣ
Картинки—не нарядъ!
У Марты и у Греты
Съ утра глаза горятъ.
Вчера примчались пушки,
Пришелъ гусарски полкъ.
Дѣвицы—не простушки:
Въ мужчинахъ знаютъ толкъ.
Послѣдній ратникъ даже
Былъ встрѣченъ, какъ женихъ,
И въ ратушѣ вчера же
Былъ балъ во славу ихъ.
Здоровье храбрыхъ пили
Вчера и старъ, и младъ.
„Они не побѣдили,
Но вѣрно побѣдятъ!"...
12


Видъ соколовъ на волѣ
У бравыхъ смѣльчаковъ,
Хоть кой­кому не болѣ
Шестнадцати годковъ.
Красы ихъ не умалишь,
Хоть глухъ иной и хромъ,
Зато ходилъ на Калипгь
И награжденъ крестомъ!
Понятно по усамъ ужъ,
Что каждый—патріотъ,—
За этакихъ­то замужъ
Какая жъ не пойдетъ!
Подъ трубные напѣвы,
Въ веселой козери
Не даромъ обѣ дѣвы
Кружились до зари.
И, какъ разъединились
На краткіе часы,
Не даромъ же имъ снились
Мундиры и усы!..

II.
...И снова вихорь бала
Дѣвицъ бросаетъ въ дрожь,
И снова расхватала
Красавицъ молодежь.
IS


Опять каскадъ улыбокъ,
И льется смѣхъ рѣкой,
И Марты станъ такъ гибокъ
Подъ мощною рукой.
Вотъ тѣни ночи таютъ,
Востокъ уже въ крови.
Двѣ фрейленъ вслухъ вздыхаютъ
Подъ шопоты любви.
—
Но
—
—

„Идите вновь къ побѣдамъ,
какъ васъ вспоминать?"...
„Меня зовутъ Альфредомъ".
„Меня Іозефомъ звать"...

Пойти бъ онѣ готовы
И въ бой вослѣдъ мужчинъ...
■— „Но кто же вы, но кто вы?
Какой вашъ рангъ и чинъ?"...
И тѣ, смѣясь: „Подруги,
Что значатъ чинъ и кантъ!
Всѣ кайзеру мы слуги,
И всѣ за фатерландъ!"...
—■ „Обидна скрытность эта.
Вотъ плата за любовь!"...
Надула губки Грета,
И Марта хмуритъ бровь.
— „Готовы мы открыться,
Открыться хоть сейчасъ,
Но каждая дѣвица
Пусть поцѣлуетъ насъ"...


III.

И радостно­смущенны,
Другъ­дружкѣ давши знакъ,
Двѣ фрейленъ за колонны
Отходятъ въ полумракъ.
И къ гипсовой Діанѣ,
Что спитъ подъ сѣнью струй,
Доносится нежданно
Двукратный поцѣлуй...
И вновь прикосновенья,
И смѣхъ, и комплиментъ...
— „Нѣтъ, нѣтъ безъ промедленья,—
Вашъ чинъ и региментъ!"...
Глаза дѣвицъ такъ зорки,
И молвитъ имъ гусаръ:

— „По трупной я уборкѣ
Главнѣйшій комиссаръ"...
Другой, обдернувъ китель
Съ опушкой золотой:
— „А я... А я—смотритель
Спринцовокъ съ кислотой"...


На Мартѣ и на Гретѣ
Картинки—не нарядъ.
У Марты и у Греты
Потухъ веселый взглядъ.
Гдѣ знойной ночи чудо,
Гдѣ розовый туманъ!?.
Могилыцикъ и Іуда, —
Какой плохой романъ!..

т

іб


Басни Крылова.
(Для дѣтей старшаго возраста).
I.
КРЫСА­КУМА.
Извѣстно всѣмъ, и съ давнихъ поръ,
Что нѣтъ культурнѣе нѣмецкаго народа.
Увы, — въ семьѣ не безъ урода,
И вотъ средь нѣмцевъ разъ попался мародеръ.
Воришку цѣлой кликой
Солдаты привели къ начальнику съ уликой:
Съ убогой парой голенищъ.
Майоръ служилъ не лицамъ, — дѣлу.
На войскѣ онъ не снесъ зловредный оный прыщъ
И вора присудилъ къ разстрѣлу.
— „Помилуй, —стонетъ мародеръ,
Дрожащею рукой подъемля голенищи, —
Гдѣ здравый смыслъ тутъ, герръ майоръ,
Вѣдь на такой ничтожный вздоръ
Позарится­ль и нищій!..
2

17


И кто­жъ изъ войска не видалъ
До деныциковъ­лакеевъ,
Какъ собственный нашъ принцъ на память забиралъ
Изъ Реймса цѣлый возъ трофеевъ?..
Не я ли везъ въ одной изъ фуръ,
Достойны въ царскомъ быть жилищѣ,
Картины, ящикъ миньятюръ, —
Мои­жъ трофеи—голенищи!..
И это нашъ военный судъ!!.
Но тутъ:
— „Все это такъ, прервалъ майоръ, нахмуря брови, —
Но ты солдатъ, — а онъ, — онъ принцъ чистѣйшей крови!.."
Колонна грянула, и былъ ему капутъ...
Что сходитъ съ рукъ ворамъ,—за то воришекъ быотъ.

ш

18


II.

НАПРАСЛИНА.

Гранату въ сорокъ сантиметровъ
Усачъ­майоръ,
Пустивъ межъ облаковъ и вѣтровъ,
Влѣпилъ во мраморный соборъ.
Хрустя, посыпались осколки благородны...
Главою въ кепи покачавъ,
Его еосѣдъ, съ двуглазкой модной,
Майора укорилъ: — „Что за жестокій нравъ!
Коллега, ты неправъ!"...
Кусаетъ усъ майоръ, горятъ съ конфуза ушки,
Майоръ и самъ не радъ:
— „Попуталъ чортъ, камрадъ!"...
Вдругъ, слышатъ, бѣсъ съ лѣсной опушки:
— „Не стыдно­ли, — кричитъ, — всегда клепать на насъ!
Я самъ лишь у тебя учился сей же часъ
И, право, вижу въ первый разъ,
Какъ алтари громятъ изъ пушки"...

19


III.

ГУСИ.

Бельгійцевъ четверо иль пять
Вели десятокъ нѣмцевъ плѣнныхъ,
И, правду истинну сказать,
Вели безъ почестей отмѣнныхъ.
Солдатъ ужъ я и не виню,
Но нѣмцы иначе объ этомъ толковали
И на охрану такъ промежъ собой пеняли:
— з,Вотъ варвары! Любому пню
Не надобно внушать, что быть должны въ почетѣ,
Кто міру дали Шиллера и Гете!..."
— Ты Лессинга забылъ!—прибавилъ канониръ.
— „А Фихте, Шеллингъ, Кантъ и Гегель?..."
— „А Шопенгауеръ не удивилъ ли міръ?.."
— „А Гердеръ, Заксъ, Новалисъ, ПІлегель?.."
Услыша трескъ именъ, капралъ
Невѣрнымъ языкомъ, но вѣрно имъ сказалъ:
20


— „Отцы и сыновья—какая перемѣна!
Да, ваши предки—соль земли,
Но рѣчь о нихъ вы здѣсь некстати завели,—
Вѣдь мы въ окрестностяхъ... Лувена,
И держимъ путь на... Шантильи!.."

£

21


IV.
Л Ж Е Ц Ъ.
Послушавъ издали нещадныхъ ядеръ свистъ,
Не нюхавъ пороху, не бывши и въ запасѣ,
Берлинскій нѣкій журналистъ
Строчилъ „отчетъ" на Фридрихъ­штрассе.
— „Ото всего, что я видалъ,
Доселѣ я въ чаду угарномъ!
Москва у насъ въ рукахъ, Кронштадтъ при мнѣ пылалъ,
И Луга—вся въ дыму пожарномъ.
Всѣ русскіе бѣгутъ, куда глаза глядятъ,
На­дняхъ ужъ Петроградъ насъ угоститъ банкетомъ...
Надъ Тверью цеппелинъ..." — „А правда ли, камрадъ, —
Спросилъ его собратъ, случившійся при этомъ, —
У русскихъ варваровъ сказался въ эти дни
Характеръ столь неистовъ,
Что будто мучаютъ безжалостно они
Всѣхъ лгущихъ журналистовъ?"...
— „Гм! — промычалъ камрадъ.—
А развѣ говорятъ?
Положимъ на море дѣла у нихъ не худы,
И, правду молвить, самъ я не былъ у Москвы..."
— „Представь,, лжецовъ бросаютъ въ рвы
И рѣжутъ уши имъ, носы, иные уды..."
22


— „Кронштадта, пожалуй, чушь, — я сомнѣвался самъ,
И Петроградъ сдавать — какой бы быть причинѣ?..
Но въ чемъ тебѣ я клятву дамъ, —
Такъ это въ томъ, что зрѣлъ я Лугу въ дымѣ.
Онъ въ синихъ небесахъ ползетъ впередъ­назадъ...
И что­жъ мудренаго, камрадъ? —
Всѣ фабрики вѣдь тамъ... работаютъ понынѣ.
Мнѣ это подтвердилъ нѣмецкій нашъ солдатъ,
Что прятался отъ русскихъ ордъ въ овинѣ...

И


Y.

СИНИЦА.

Синица въ дальній путь пустилась.
Она хвалилась,
Что долетитъ до завтрака въ Парижъ,
А въ октябрѣ въ Москвѣ дастъ птицамъ пиръ на­диво.
Желанье столь ретиво,
Дивяся, приняли и соловей, и чижъ,
И весь пернатый міръ, отъ мала до велика...
Вотъ отъ пернатыхъ лика
Летитъ синица въ даль, топорща важно грудь,
Полна своимъ мечтаньемъ празднымъ.
Что ей далекій путь!..
Однакожъ, вотъ октябрь дохнулъ дыханьемъ мразнымъ.
До завтрака еще часовъ не сосчитать.
Покрылись инеемъ дома, деревья, шпицы...
Клювъ посинѣлъ у бѣдной птицы!
Парижъ далекъ, — Москвы и видомъ не видать...
И вотъ за похвальбу награда, —
Пичужка такъ была ужъ рада,
24


Когда смогла овса въ навозѣ поклевать,
Что меринъ мельника оставилъ возлѣ гати...
Не хвастай, ѣдучи на рать, —
Хвались, коль ѣдешь съ рати...

&

25


VI.
ТРИШКИНЪ КАФТАНЪ.
За картой сидя Ильина,
Замыслилъ міръ поправить Тришка.
— „Вотъ что­то тутъ мала страна,
А тутъ какъ­будто есть и лишка!
Здѣсь краскѣ голубой лежать какъ­разъ чередъ,
А здѣсь должно быть бѣло"...
Портняжны ножницы тутъ Тришка нашъ беретъ
И, руки засучивъ, — за дѣло!
— „Возьму­ка здѣсь расширю я Эльзасъ,
Сюда отъ Бельгіи прирѣжу котловину"...
Хвать ножницами — р­разъ !
Анъ, отъ Галиціи отрѣзалъ половину!
Тутъ Тришка охать и вздыхать, —
Убавитъ тутъ, прирѣжетъ сбоку,
Сувалки съ Калишемъ готовъ къ дырѣ пригнать, —
Да нѣтъ ужъ никакого проку,
И карту бросили въ растопки у печи...
Ой, Тришка, молвлю безъ ироній:
Умѣло съ картой хлопочи,
Вѣдь ты и такъ ужъ безъ колоній!..
26


VII.
РОТМИСТРЪ НА ВОЕВОДСТВѢ.
Монокля теребя шнурокъ,
Величіемъ исполнивъ каждый атомъ,
Цивилизаціи урокъ
Нѣмецкій офицеръ давалъ своимъ солдатамъ:
— „Тевтонъ, не пачкай поля чести
И обывателя обидѣть не моги!
Пусть цѣлый міръ обходятъ вѣсти,
Что мы — куль­тур­ны­е враги!
Пусть не услышимъ мы укора
За блудника иль мародера"...
— „Но, ваша честь, — капралъ разинулъ ротъ, —
Хоть маленькій реваншъ за наши сокрушенья!..
Такой вездѣ зажиточный народъ,
Паненки­жъ просто искушенье!"...
— „Ну, что­жъ, несете трудъ, — и мзду свою примите, ­
Въ отвѣтъ тевтонъ, вертя шнуркомъ, —
Но я излишества не потер­п­плю ни въ комъ:
По шкуркѣ, такъ и быть, возьмите,
А больше ихъ — не троньте волоскомъ!".
27


VIII.
ЗАЯЦЪ НА ЛОВЛЪ.
Большой собравшися гурьбой,
Врага союзники смирили...
Добычу дѣлятъ межъ собой —
Вще въ крови, въ поту и въ пыли.
Вдругъ видятъ, къ ней, проворна и легка,
Чужая чья­то тянется рука...
Всѣ вразъ кричатъ: — „сосѣдъ, отколь ты взялся?
Огонь, дожди, невзгоды бивака,
Страду войны—несли не наши­ли бока?
А твой, кажись, и не чесался?.."
Но, не смутясь, сосѣдъ въ отвѣтъ:
— „А мой нейтралитета?
Чай, онъ — не табаку понюшка!.."
Нахальствомъ заяцъ разъ добылъ медвѣжье ушко.
Нахальничай, балканский нашъ сосѣдъ:
Вѣдь кто безъ совѣсти канючитъ,
Тотъ компенсацию свою вездѣ получитъ.

28


Воронъ къ ворону летитъ.
(Баллада).
I.
Воронъ къ ворону летитъ,
Воронъ ворону кричитъ:
„Вѣщій братъ мой, гдѣ леталъ,
Гдѣ леталъ к что видалъ?"
Воронъ ворону въ отвѣтъ:
— „Облетѣлъ я бѣлый свѣтъ,
Покружилъ за вражьимъ станомъ,
Былъ за Вислой, былъ за Саномъ.
Ночь и день летѣлъ назадъ, —
Плохо дѣло, черный братъ!
Не запомню за столѣтья
Я такого лихолѣтья...
Ночью первой налетѣлъ
Я на поле мертвыхъ тѣлъ.
Другъ и врагъ сплелись въ объятьѣ, —
То­то пиръ вороньей братьѣ!
Дѣвы, жены позади, —
Крестъ кровавый на груди.
Пусто. Вѣтеръ лишь холодный
Въ уши имъ шумитъ отходной...
29


Въ мутныхъ звѣздахъ неба твердь,
И вдвоемъ — Вильгельмъ и Смерть,
Мертвецовъ даря парадомъ, —
Другъ съ подругой, — ѣдутъ рядомъ.

П.
Возлѣ рейнскихъ береговъ
Помнишь, замокъ Рюггенсгофъ?
На исходѣ новой ночи
Здѣсь на мигъ смежилъ я очи.
Утромъ внемлю шумъ людей,
Крики черныхъ лебедей.
Древній замокъ полонъ гула,
Трубныхъ звуковъ караула...
Вѣщій братъ мой и сосѣдъ,
Я узналъ людской секретъ!

Въ замкѣ узница томится,
Синеокая дѣвица,
Блѣдной ручкой рветъ цвѣты,
Въ бездну смотритъ съ высоты
Да слѣдитъ, какъ прудъ вскачали
Черны лебеди печали...
Много­ль дѣва точитъ слезъ, —
Знаетъ только вѣрный песъ *),

*) Великой гѳрцогинѣ Люксембургской, Аделаидѣ­Маріи гер­
манцами было разрѣшено оставить при себѣ собаку и черныхъ
лебедей.
30


Какъ безъ сна проводить ночи, —
Видятъ звѣзды, Божьи очи.
А какъ вздохи глубоки, —
Слышатъ прусскіе стрѣлки,
Что шагаютъ подъ стѣнами
Съ закаленными штыками...

III.
Третья ночь была безъ сна,
Синь небесная ясна.
Надъ земною лился бездной
Градъ свинцовый и желѣзный.
Тяжко дымный воздухъ вылъ, —
Высоко я къ небу взмылъ.
Бросивъ внизъ снопы­зарницы,
Тамъ стальныя плыли птицы...
Ихъ неясный страненъ ликъ,
Небесамъ ихъ мерзокъ крикъ.
Крыльевъ ихъ завидя круги,
Прочь орлы летятъ въ испугѣ...
Гдѣ желѣзный грифъ летѣлъ, —
Груда тамъ кровавыхъ тѣлъ.
Любо! Гей, летимъ, товарищъ,
Пировать среди пожарищъ!.."

IY.
Воронъ ворону въ отвѣтъ:
— „Я и сытъ, и время нѣтъ.
Нынче я лечу гонцомъ
Въ дальній хуторъ надъ Донцомъ.


День и ночь у хуторка
Ждетъ казачка казака.
Я на крышу прилечу,
Клювомъ въ крышу застучу:
Ой, казачка, не плошай! —
Понимай воронограй! —
Понимай воронограй,
Больше духу припасай!
Ой, ужаленъ милый твой
Въ сердце самое пчелой.
Вспять ему не пріѣзжать,
Губъ твоихъ не цѣловать.
Земляной просторенъ гробъ,
Отпѣвалъ его не попъ, —
Буйный вѣтеръ отпѣвалъ,
Очи — я ему склевалъ..."

&

32


Мемуары
барона Мюнхгаузена о 1915 г.
(Переводъ съ берлинскаго).
Долгъ патріота заставилъ вступить въ ряды германской
арміи прямого потомка знаменитаго барона Мюнхгаузена.
Такъ какъ у нѣмцевъ все самое лучшее, философія,
шпіоны и врали, то и внукъ барона въ этой странѣ наилуч­
шихъ примѣненій получилъ самое лучшее назначеніе.
Карлъ ­ Фридрихъ ­ Іеронимъ ­ Амалія ­ Каналія Мюнхгаузенъ
прикомандировать къ главному штабу въ качествѣ оберъ­
враля и завѣдуетъ освѣдомительной частью.
Когда въ случайной нѣмецкой газетѣ вы читаете, что
нѣмецкіе легіоны вошли въ Москву, или русскіе высели­
лись изъ Петербурга въ Петроградъ,—это исполняетъ свое
провиденціальное назначеніе баронъ. Черта вранья переда­
лась внуку отъ дѣда въ трогательной степени. Онъ унаслѣ­
довалъ ее вмѣстѣ съ крупнымъ носомъ и родовою печатью
съ девизомъ: „Mendace Veritas" („Вралемъ правда").
Лганье—настолько вторая натура барона, что безъ него
онъ—какъ безногій безъ костылей. Вретъ онъ такъ, что по
его лжи путемъ обратныхъ заключены иногда можно даже
почувствовать истину. Когда онъ особенно вопіетъ о нѣмец­
3

33


кихъ побѣдахъ,—очевидно, тамъ уронъ. Когда онъ шшіетъ
изъ­подъ Варшавы, ­­ несомнѣнно, онъ на французскомъ
фронтѣ. Впрочемъ, воображеніе его не стѣсняется грани­
цами, и онъ отнюдь не нуждается въ личныхъ переѣздахъ.
Въ собственномъ кабинетѣ самаго лучшаго изъ штабовъ, съ
самой лучшей сигарой въ зубахъ, самый лучшій враль
перелетаетъ пространства и вѣка. Съ временемъ онъ не
стѣсняется, съ цифрами­ тоже.
I.
Амалія­Каналія любитъ разсказывать, какъ онъ вышелъ
въ люди.
Это было тогда, когда въ Германіи начали ощущать не­
достатокъ продуктовъ. Ученые ломали головы надъ изобрѣ­
теніемъ свиного и кроваваго хлѣба. Медики доказывали, что
ничто такъ не сокращаетъ человѣческую жизнь, какъ сытое
питаніе.
— Тогда­то мнѣ дали понять, что въ высшихъ сферахъ
на меня уже смотрятъ и ожидаютъ.
Я задумался. Картофель былъ давно изобрѣтенъ, и, если
говорить правду, не только изобрѣтенъ, а и съѣденъ. Со­
отечественники подневольно дѣлались сторонниками питанія
сѣномъ, къ сожалѣнію, эти же вкусы раздѣлялъ и скотъ.
Картофельные отбросы были необходимы для тѣхъ живот­
ныхъ, изъ которыхъ дѣлается колбаса.
Тревожныя извѣстія застали меня за чтеніемъ русскаго
сатирика Салтыкова. Надо вамъ сказать, что я считалъ по­
лезнымъ, на случай надобности фигурировать при русскомъ
дворѣ, несколько освѣжить свое знакомство съ этимъ
ужаснымъ русскимъ языкомъ (diese schauderhafte russische
Sprache). Помимо прочаго, конечно, я предвидѣлъ необ­
ходимость дружескихъ визитовъ своимъ старымъ знако­
мымъ: Ивану Александровичу Хлестакову, проф. Вральману
и нѣкоторымъ изъ русскихъ историковъ и писателей, дѣ­
34


лающихъ на самыхъ лучшихъ мѣстахъ самую лучшую рус­
скую исторію.
Мои глаза случайно упали на сатирическій проектъ из­
готовленія колбасы изъ еловыхъ шишекъ. Воображеніе по­
лучило толчокъ, и въ слѣдующій мигъ я уже имѣлъ идею
превосходнаго военнаго хлѣба изъ древесныхъ опилокъ. На
мое счастье, подъ бокомъ оказался паркетный заводъ. Всего
черезъ нѣсколько дней я имѣлъ честь демонстрировать свое
изобрѣтеніе въ Берлинѣ, при дворѣ.
Обожаемый монархъ въ этотъ день принималъ Франца­
Іосифа. Къ моему глубокому1 сожалѣнію, нашъ маститый
союзникъ успѣлъ только пожать мнѣ руку, милостиво
вспомнивъ на ходу моихъ отца и дѣда. Въ тотъ день пред­
полагался входъ австрійцевъ въ Москву, и австрійскій мо­
нархъ долженъ былъ въ Вѣнѣ принимать поздравленія. Зато
мой государь оказалъ мнѣ всѣ знаки вниманія. Обѣдъ
былъ пышенъ, и всеобщее вниманіе сосредоточено на моемъ
хлѣбѣ. Я могу съ гордостью сказать: онъ провзошелъ вся­
кія ожиданія.
Не скрою, къ концу обѣда мое изобрѣтеніе сказалось
нѣсколько досаднымъ результатомъ. Мой повелитель вне­
запно поднялся изъ­за стола и поспѣшно вышелъ, милостиво
бросивъ намъ:
— Извините, господа, я долженъ покинуть васъ,—я се­
годня принималъ Франца­Іосифа.
— Я тоже!—сказалъ я. (Между нами, признаюсь, я при­
нялъ его въ довольно большой дозѣ).
За нами поднялись всѣ остальные, но карьера моя уже
была сдѣлана. Я вошелъ сюда простымъ офицеромъ, а вы­
шелъ полковникомъ. Мой хлѣбъ принять во всей арміи.
Онъ хорошъ изъ дубовыхъ опилокъ, но не дуренъ и изъ
еловыхъ.

35


II.
Немедленно прикомандированный къ штабу кронпринца,,
я былъ отправленъ въ Бельгію. Едва ли кому нужно гово­
рить о томъ, насколько этотъ просвѣщенный молодой чело­
вѣкъ любитъ искусство. Мы плакали вмѣстѣ съ нимъ, на­
водя орудія. Плакали и наводили, наводили и плакали.
Потомъ мы вмѣстѣ перекинулись въ Лодзь. Я вошелъ сюда
первымъ, принцъ—вторымъ.
Я видѣлъ и здѣсь ту же картину глубокихъ страданій
эстетической души при видѣ разрушенія родовыхъ поль­
скихъ усадебъ, сохранившихъ такъ много прекрасной ста­
рины. Я видѣлъ, какъ молодой человѣкъ, какъ влюбленный,
алчущій обладанія, съ пылающими щеками стоялъ по нѣ­
скольку минутъ передъ замѣчательными картинами, забывъ
о военныхъ распоряженіяхъ. Легко сказать: передъ нами
были Рембрандтъ, Ванъ­Дикъ, Рубенсъ!
— Ваше высочество,— сказалъ я по внезапному наитію.—
Спасите это отъ гибели. Эти ужасные русскіе (diese schreck­
lichen Russen) ничего не понимаютъ въ искусствѣ. Завтра
они снимутъ эти картины и накроютъ ими горшки съ опа­
рой (mit dem Teig), а варвары­солдаты сдѣлаютъ эти боже­
ственные глаза мишенью!
—■ Можетъ ли быть?—воскликнулъ онъ, и слезы брызнули
изъ его глазъ. — Громъ и молнія! Вы клевещете, баронъ!
Они варвары, но...
— Честное слово барона Мюнхгаузена! Спасите это,
принцъ, и благодарная исторія дастъ вамъ имя спасителя
искусствъ, а въ Мюнхенѣ вамъ поставятъ одну большую
статую, вродѣ Баваріи.
— Вы такъ думаете, баронъ?
— Клянусь словомъ моего дѣда!
Онъ, видимо, начиналъ сдаваться,—этотъ послѣдній аргу­
ментъ убѣдилъ его. Черезъ какой­нибудь часъ наши интен­
данты мчали Рембрандта и Рубенса туда, въ великую ко­
зе;


лыбель искусства. Такъ я вошелъ въ Лодзь полковникомъ,
а вышелъ генераломъ. И когда теперь я слышу нареканія
на принца, я всегда открыто говорю:
— Господа, если хотите обвинять,—обвиняйте меня. Это
я, который...

III.
Рѣшительно противъ своей воли принцъ отпустилъ меня
въ штабъ генерала Гинденбурга. Онъ хотѣлъ назначить
меня хранителемъ „Эрмитажа" въ Петроградъ. Я скромно
отвѣтилъ, что долгъ не требуетъ благодарности, и что въ
Эрмитажѣ нѣмцевъ достаточно безъ меня.
Въ первые же дни я подсмотрѣлъ одну изъ тайнъ моего
новаго начальника. Она таилась въ его калошахъ,— каждая
изъ нихъ оказалась налита свинцомъ. Однажды, когда я,
наконецъ, не удержался отъ нескромнаго вопроса, генералъ
отвѣтилъ мнѣ, что это—единственное средство согласовать
его внутренній пылъ съ внѣшнимъ ходомъ. Если бы этого
не было, онъ уже давно обѣдалъ бы въ Петроградѣ, тогда
какъ императоръ еще не завтракалъ въ Парижѣ. У рус­
скихъ есть варварская пословица: „Не затягивай петли на
своей шеѣ прежде отца".
— Запомните мой урокъ, другъ мой,—прибавилъ онъ.—
Никогда не надо возбуждать чрезмѣрной зависти. Moderata
durant,—тише ѣдешь, скорѣй пріѣдешь. И надо же что­
нибудь оставить на долю другихъ генераловъ.
Теперь я нахожу, что онъ немножко злоупотреблялъ
латинской пословицей, затянувъ войну на второй годъ.
Въ тотъ . же день я невольно вспомнилъ знаменитую
встрѣчу моего дѣда съ человѣкомъ въ сапогахъ съ гирями,
такъ умѣрявшимъ свое шествіе изъ Вѣны въ Константино­
поль. По символической случайности мы тоже шли изъ
Вѣиы, но... въ столицу другихъ варваровъ!..
37


IV.
Въ другой разъ я вспомнилъ незабвеннаго дѣда, встрѣ­
тивъ нѣкоего австрійекаго генерала, одного изъ дальнихъ
родственниковъ того знаменитаго генерала безъ черепной
чашки, о которомъ мой дѣдъ разсказывалъ въ своихъ ме­
муарахъ.
Вы помните, какъ онъ могъ пить вино въ неограннчен­
номъ количествѣ, выпуская спиртъ черезъ открытый че­
репъ, и какъ мой остроумный дѣдъ шутилъ надъ нимъ,
поднося спичку и воспламеняя пары. Я долженъ сказать,
что вообще не разъ встрѣчалъ австрійскихъ генераловъ съ
приблизительной головной конструкціей. Среди интендан­
товъ совсѣмъ не рѣдкость генералы съ подобыымъ кла­
паномъ у кармановъ. Но это же былъ исключительный слу­
чай.
Мы отдыхали послѣ большого дѣла. Обѣдъ былъ съим­
провизованъ въ полуразоренной частной квартирѣ. Австрій­
скій генералъ поражалъ всѣхъ насъ количествомъ выпитаго.
Мало того, —онъ мѣшалъ все въ одну кучу: вермутъ, шам­
панское, красное и ликеры.
Только моя деликатность мѣшала мнѣ зайти сзади и
подсмотрѣть тайну устройства его головы, когда вдругъ
шальная бомба вышибла крестъ окна, загремѣла стеклами
и ударила,—представьте! —прямо въ лобъ моего загадочнаго
собесѣдника. Что оставалось намъ дѣлать, господа, какъ не
оставить комнату?
Я не хвастунъ и не лжецъ,—мы оставили ее всѣ, кромѣ
него. Но любопытство мое было возбуждено настолько, что,
подъ рискомъ второго ядра, я не отказалъ себѣ въ удоволь­
ствіи заглянуть въ открытый черепъ. Вообразите, я увидѣлъ
рѣшительно то же, что когда­то видѣлъ мой дѣдъ! Изъ
открытой головы даже шелъ легкій спиртуозный паръ.
Представьте, въ этой головѣ никогда не было ничего! Вы
понимаете, почему я не поднесъ къ нему спичку. Я только
38


снялъ съ его груди Желѣзный Крестъ и повѣсилъ на свою
грудь за храбрость.
Такъ я вошелъ сюда простымъ генераломъ, а ьышелъ
кавалеромъ Желѣзнаго Креста.

V.
Совершенно случайная находчивость обезпечила мнѣ
новое высокое отличіе.
Мы стояли въ русскомъ городишкѣ N. Страшно риско­
вавши^ нашъ отрядъ ждалъ немедленнаго подкрѣпленія.
Судьба наша висѣла на волоскѣ. Никогда въ жизни я не
чувствовалъ, чтобы моя голова такъ непрочно сидѣла на
плечахъ.
Однажды я заснулъ среди дня, сморенный усталостью.
Просыпаюсь отъ шума входящихъ людей и... ничего не
понимаю. Что я, гдѣ я? Конечно, первая мысль—русскіе!
Хватаюсь за шашку,—каналья и оселъ денщикъ взялъ ее
въ чистку. Машинально беру первое, что попадаетъ мнѣ
подъ­руку впотьмахъ. Оказывается, — спринцовка, не то
садовничья, не то изъ тѣхъ, какія употребляются меди­
ками въ комедіяхъ Мольера. Вытягиваю поршень, напра­
вляю струю прямо въ глазъ вошедшему. Струя выле­
таетъ со свистомъ. Что жъ бы вы думали? Вошедшіе отъ
неожиданности ретировались одинъ за другимъ! Тутъ только
я протеръ глаза и понялъ дѣйствительность. Это были
наши нѣмецкіе храбрецы. Удача чертовски шла за мною.
Представьте, вахмистръ, которому моя струя попала въ
глазъ, именно нуждался въ промываніи его и цѣлый день
нигдѣ не могъ достать воды. Въ этотъ вечеръ его больной
глазъ сталъ здоровымъ.
Гэніальныя мысли рождаются изъ ничего,—вспомните
Ньютоново яблоко. Вечеромъ того же дня у меня созрѣла
мысль употребленія въ арміи спринцовокъ съ кислотой. Да,
39


если хотите знать, я—тотъ, кто долженъ нести отвѣтствен­
ность за эту жестокую, но одну изъ самыхъ лучшихъ мѣръ.
Государь обнялъ меня, когда я демонстрировалъ ее въ
Потсдамѣ, и прослезился. Онъ великодушно предложилъ
мнѣ увѣковѣчить мою заслугу передъ родиной учрежде­
ніемъ ордена спринцовки, связаннаго съ моимъ именемъ
или постановкой мнѣ одного большого памятника, гдѣ я
стоялъ бы изъ мѣди съ моимъ изобрѣтеніемъ въ рукѣ.
Растроганный я отвѣтилъ:
— Государь, не надо! Я и такъ чувствую...
VI.
Я былъ свидѣтелемъ многихъ печальныхъ обстоятельствъ,
но твердо знаю, что революція и голодъ доконаютъ (ausrot­
ten) нашихъ враговъ. Я видѣлъ своими глазами, какъ
переливали знаменитый кіевскій Царь­колоколъ и мос­
ковский памятникъ Ермаку Тимофеевичу, въ виду недо­
статка мѣди.
Мнѣ достовѣрно извѣстно, что, изъ чистаго протеста,
огромная часть русскихъ приняла магометанство. Проѣзжая
цѣлыя области, мы иногда не могли достать рюмки вина.
Вы, конечно, знаете, какъ строго запрещаетъ вино законъ
Магомета. Низшій элементъ народа замѣняетъ вино особымъ
напиткомъ (die Politur), напоминающимъ ликеръ, но неспо­
собнымъ отвѣчать сколько­нибудь изысканному нѣмецкому
вкусу.
Когда мы проѣзжали нѣкоторыми деревнями, жители
кричали намъ „hoch",—и намъ говорили, что есть уже
цѣлая область, которой присвоено названіе „Хохландіи"
(Hochland). Такъ, не смотря ни на что, уже поворачиваются
къ намъ симпатіи даже варваровъ!
Не смотрите на то, что я возвращаюсь изъ Россіи въ
непрезентабельномъ видѣ. Бѣдность и нищенство въ этой
странѣ сейчасъ настолько ужасны, что нѣтъ такого жесто­
40


каго человѣка, который не отдалт> бы послѣдняго нуждаю­
щимся. Кровь на моей ногѣ, это—сущіе пустяки. Негодный
слуга, укладывая меня вчера спать, снялъ сапоги, но, по
разсѣянности, не снялъ шпоръ, и ночью я оцарапалъ ногу.
Нѣсколько дней,— и баронъ Карлъ­Іеронимъ­Амалія­Каналія
Мюнхгаузенъ вернется къ дѣлу по первому зову своего
обожаемаго монарха.

23

41


Баллада о пяти дѣвахъ.
і.
Небо каждый день калятъ пожары,
Скука, гарь, болота и пустырь...
Утонулъ маіоръ въ дыму сигары.
— „Ротмистръ, здѣсь въ сосѣдствѣ монастырь.
Молодцовъ вамъ давши, сколько надо,
Попрошу васъ къ ночи привезти
Пять старушекъ изъ святого стада,
Но—не старше двадцати пяти!
Намъ пальба и пушки надоѣли,
Имъ пріѣлись—свѣчи и канонъ.
Храбрость вы показывать умѣли.
Покажите вкусъ, баронъ!.."

II.
Какъ умолкли пушечные гулы,
Стали ярче зарева земли,—
Пять монахинь отъ святой Урсулы
Въ башлыкахъ солдаты привезли.
42


Пять сестеръ—какъ вспугнутая серны,
Грудь подъ рясой, что волна въ прибой.
Рукъ движенья трепетно­невѣрны,
Но въ глазахъ— не кротость предъ судьбой.
Пышутъ щеки, какъ отъ заушеній,
Замерли и умерли слова,
Отъ постовъ и отъ безсонныхъ бдѣній
Возлѣ глазъ густая синева...

III.
Но одна изъ нихъ другой прекраснѣй,
И, приблизясь къ явствамъ и вину,
Говоритъ маіоръ имъ: „Не пугайтесь!
Мы у васъ, —не вы у насъ въ плѣну!
„Съ женщиною мы не въ поединкѣ.
Съ нею нѣмецъ—рыцарь и поэтъ.
Есть для насъ брюнетки и блондинки,—
Русскихъ, полекъ и евреекъ— нѣтъ!
„Всѣхъ цвѣтовъ намъ милы женщинъ глазки.
Всѣмъ равно поэтовъ нашихъ стихъ.
Равны ласки—полькѣ и эльзасскѣ...
Чортъ возьми, но это пиръ нѣмыхъ!

ІУ.
„Sprechen Sie... Ну, ротмистръ, вы молодчикъ!
Ни бельмеса? Слава же богамъ,
Что въ любви не нуженъ переводчикъ.
Дѣточка, поди поближе къ намъ!..
43


„Ну, ну, ну!.. Кусаться не начните!..
Ахъ, ты такъ. Ну, будешь знать меня!.."
...И рванулъ онъ четки съ тонкой нити,
И стекло запрыгало звеня.
— „Если такъ, посмотримъ, кто сильнѣе.
Лейтенантъ и вы, баронъ, ко мнѣ!.."

V.
...За окномъ ноябрьскіе напѣвы,
За дверями часовыхъ шаги...
Замерли поруганныя дѣвы.
Дышутъ тяжко пьяные враги.
И одна смѣется инокиня,
И пугаетъ гнѣвной дѣвы смѣхъ.
— „Рыцари, вы сыты­ль нашимъ мясомъ?
Сладокъ­ли съ монахинями грѣхъ?
„Отъ мужей какіе же секреты?
Такъ долой же рясу, четки съ глазъ!
Нѣтъ,—монахинь строгіе обѣты
Небеса не слышали отъ насъ!
„Нѣтъ, не мы носили власяницы,
Не святой измучилъ насъ канонъ.
Нѣтъ, не сестры,— съ улицы блудницы
Раздѣлили ложе вашихъ женъ!
44


VI.
„Въ погребахъ обители Урсулы
Мы спасались—десять падшихъ дѣвъ.
Десять насъ средь ветхихъ старицъ вышли,
Мантіи свящеыныя надѣвъ.
­ „Вашъ посолъ своей насъ выбралъ волей,
И ему за старицъ нашъ поклонъ!
Далеко красавицы­бѣлицы,
И ужъ къ вамъ не попадутъ въ полонъ...
„О, стрѣляй! Запугивать кого же? —
Я и такъ почти уже мертва.
Только вспоминай на „честномъ ложѣ"
Кровь блудницы и ея слова...
„И женѣ возлюбленной когда ты
Дашь свою, съ отмытой кровью, длань"...
Но маіоръ ужъ въ дверь кричалъ: „Солдаты,
Уберите эту дрянь!.."

£3

­15


Испорченный балъ.
(Рождественская баллада).

I.
У герцогини будетъ балъ
Въ день первый января.
Того самъ герцогъ пожелалъ;
Самъ герцогъ и гостей сзывалъ,
Какъ ѣхалъ на Царя:
„Съ похода мы придемъ домой
Въ день первый января.
Сзывай красавицъ пышныхъ рой;
Ихъ кавалеръ придетъ со мной,
И музыка—моя!..".
И ждетъ вѣстей она съ войны,
И сердце въ ней горитъ.
Пустынны дни, тревожны сны,
И стѣны, словно гробъ, тѣсны,
И съ башенъ скученъ видъ.
46


Сморилась челядь отъ хлопотъ:
Стекломъ блеститъ паркетъ,
Въ хрусталь на люстрахъ солнце бьетъ...
Какъ веселъ будетъ храбрыхъ слетъ!—
А вѣсти нѣтъ и нѣтъ!..
Готовь отвѣтъ со всѣхъ сторонъ
Красавицъ и гостей,—
Отъ всѣхъ согласье и поклонъ.
Но пиръ не краше похоронъ,
Коль нѣтъ и нѣтъ вѣстей!..

Гудитъ зловѣще клавесинъ,
Скребется мышь не зря;
Но герцогъ —слову господинъ:
Вернется онъ,— и не одинъ,—
Въ день первый января.

П.
/

...И вотъ пришелъ онъ, Новый годъ,—
Сегодня будетъ балъ.
На башнѣ сторожъ вечеръ бьетъ;
Всѣ въ мылѣ кони у воротъ;
Красавицъ полонъ залъ...
И герцогиня къ нимъ идетъ
Въ толпѣ пажей и дамъ;
Въ глазахъ улыбка, въ сердцѣ ледъ,—
Привѣтъ привычный отдаетъ
Обѣимъ сторонамъ.
47


Въ молочномъ свѣтѣ тонетъ залъ;
Все призракомъ встаетъ,
И мутно въ глубинѣ зеркалъ,
Какъ­будто въ залы набѣжалъ
Туманъ гнилыхъ болотъ...
Бй герцогъ крѣпко руку жметъ,—
„Какъ холодна рука!..".
„О, герцогиня насъ пойметъ:
Въ окопахъ снѣгъ, и смерть, и ледъ
И вѣтеръ, и тоска!..".
Она на свой восходитъ тронъ;
Кипитъ въ рукѣ вокаль­
ность первый—въ честь Вильгельма онъ,
За тѣхъ, кто рокомъ пощаженъ,
За тѣхъ, кто въ битвѣ палъ!..
Красавцы, —вамъ бокалъ второй!
Любовью къ вамъ горя,
Пусть дамы, ставъ на мигъ сестрой,
Вамъ поцѣлуй дадутъ святой
Въ день первый января!..".

III.
И въ залѣ вѣетъ тяжкій вздохъ:
„Живымъ—желаемъ жить!
Храни ихъ старый добрый Богъ,
Но... чѣмъ же мы воскликнемъ: „НосЫ".
И чѣмъ мы будемъ пить?..".


Какъ вѣтеръ осени, гудетъ
Въ отвѣтъ и юныхъ рать:
„Любовь къ прекраснымъ сердце жжетъ.
И поцѣлуй ихъ—сладкій медъ,
Но... чѣмъ намъ цѣловать?..".
Она стоить,—въ душѣ темно,
Тускнѣетъ ясный взоръ;
И дамы всѣ—какъ полотно;
Й льетъ она свое вино
На бархатный уборъ.
„Хвала вамъ, рыцари, хвала,—
Сдержали слово вы!..".
И залу взоромъ обвела:
Какъ жутко множатъ зеркала
Гостей безъ головы!
Въ кристаллахъ люстры—скользкій свѣтъ
Сафира, янтаря...
Хоть у гостей головъ и нѣтъ,
Какъ пышенъ герцога банкетъ
Въ день первый января!
Какъ самъ онъ страшенъ предъ толпой
Въ параднойъ сюртукѣ,
Огнемъ молочнымъ залитой;
И каска съ пикой золотой
На согнутой рукѣ!..
Хоть онъ до плечъ,—такъ важенъ видъ,
Движенья такъ вѣрны,
Что ставь на мраморъ и гранитъ!..
Такъ пышенъ герцогъ, что дрожитъ
Бокалъ въ рукѣ жены.


Ей дурно, и гремитъ бокалъ,
И къ ней со всѣхъ концовъ
Соборъ безглавый зашагалъ...
Испорченъ балъ, испорченъ балъ
Ожившихъ мертвецовъ!..

В

50


>
/ 1914—1915.
(He съ нѣмецкаго).
l.

— „Ты хочешь знать, какъ дѣдъ ходилъ
На русскихъ воевать?.."
Съ разбѣга мальчуганъ вскочилъ
Къ калѣкѣ на кровать.
— „Взошла на крови наша быль!
Да, бой былъ—первый сортъ!
Солдатъ нѣмецкій (Брось костыль!)
Былъ не солдатъ, а чортъ...
2.

На цѣлый міръ своихъ вождей
Нашъ Красный Кайзеръ велъ.
Тѣ шли на русскихъ медвѣдей,
Я—на француза шелъ.
Дѣвченку встрѣтилъ разъ съ дитей,
Ей штыкъ,—ему прикладъ.
Солдатъ нѣмецкій, братецъ мой,
Не мамка,— а солдатъ.
51


3.

Въ Лувенѣ мы въ музей вошли...
Да, есть на что взглянуть!
Холсты, фарфоръ, а мы—въ пыли,
Въ грязи, въ крови по грудь!
Вонзилъ въ портретъ я штыкъ тупой,—
Плевать,—Рембрандтъ, Жераръ!
Солдатъ нѣмецкій, братецъ мой,
Солдатъ,—не антикваръ!..

4.

Пришли подъ Реймсъ. Приказъ: „стрѣлять!"
Соборъ—на міръ молва!
(Оставь костыль!) II впрямь сказать, —
Не мраморъ—кружева!
Нашъ канониръ: „разъ­два!"—и вдругъ
Снаряды въ мраморъ—хлопъ!..
Солдатъ нѣмецкій, милый внукъ,—
Не ксендзъ да и не попъ!..

5.

Намъ, нѣмцамъ, Ченстоховъ занять
Команда отдана.
Ни дѣвокъ... Гм! хочу сказать,
Ни дѣла, ни вина...
И сколько­жъ я спилилъ иконъ
На шашки для дружишь!..
Солдату, слышишь, свой законъ:
Солдатъ—не капуцинъ!
52


6.

Что­жъ ты задумалось, дитя,
Въ глаза не смотришь мнѣ?.."
И трубку дѣдъ сосетъ, пыхтя,
Въ кошмарномъ роясь снѣ.
Все тотъ же губы шепчутъ звукъ:
„Солдатъ—солдатъ былъ вѣкъ"...
И за него кончаетъ внукъ:
— „И не былъ человѣкъ!"

т

53


За урокомъ.
Маленькій Фридрихъ къ тетрадкамъ прикованъ,
Фрицу кругомъ ничего не понять...
Братья уѣхали, городъ взволнованъ,
Плачетъ украдкою мать...
Фридриха садятъ съ утра за уроки.
Вмѣсто учителя — фрейленъ при немъ.
Память твердитъ апатичныя строки, ■—
Глупыя строки и утромъ и днемъ.
... „Вилли и Францъ оба очень прилежны,
Но ненадежна удача у нихъ"...
— „Русскихъ страна и Германія смежны".
— „Сжегъ Геростратъ много книгъ".
— „Русскихъ пути сообщенія худы".
— „Видишь ты, Марта, воронъ на поляхъ?".
— „Были вы въ Перновѣ?—Да, но оттуда
Насъ попросили на­дняхъ".
— „Генрихъ прилеженъ и любитъ картины.
Тіздилъ недавно онъ въ Реймсъ ради нихъ".
— „Въ боѣ убитъ ли женихъ Каролины?".
— „Нѣтъ, то Гертруды любезный женихъ".
— „Францъ до зимы навострилъ свои лыжи".
— „Германъ, кто плачетъ, сестра или мать?".
51


— „Будемъ мы завтракать нынче въ Парижѣ?"
— „Нѣтъ, намъ Парижа,—увы!— не видать!".
— „Чей это замокъ?—Тюрьма герцогини!"
— „У Леопольда ужъ нѣтъ сухарей".
— „Гдѣ будутъ гости? — Быть можетъ, въ Берлинѣ".
— „Отто убитъ,—кто накормитъ дѣтей?".
— „Августъ съ Гедвигою ѣли гранаты,
Вилли­жъ бросаетъ гранаты въ солдатъ...".
... Фразы Марго такъ наивно—крылаты,
Въ каждой строкѣ—укоризна и ядъ!
Маятникъ мѣрно минуты считаетъ.
Городъ —онъ вымеръ, онъ боленъ иль спитъ?
Глупенькій Фрицъ апатично зѣваетъ,
Бѣдная фрейленъ на иглахъ сидитъ.
Ахъ, ободренья газетъ безполезны.
Жуткую мысль изъ ума не прогнать:
— „Вилли и Францъ—оба очень прилежны".
Только навѣрное имъ отступать!...

И


Реймсскій звонарь 1).
і.
При реймсскомъ соборѣ я—старый звонарь.
Всю жизнь прозвонилъ я,—бимъ­бомъ!
Ребенкомъ сюда поднимался я встарь,—
Соборъ/это—храмъ мой и домъ.
Широко глаза мои смотрятъ,—бимъ­бомъ!
Ноѵтьма въ нихъ и въ солнечный день.
Зато я здѣсь съ каждой плитою знакомъ,
И каждую знаю ступень.
Привычная сразу находитъ рука
Засовы желѣзныхъ дверей.
Надъ мѣдыо ревущей работа легка,—
Нащупай веревку и бей.
Такъ, въ небо съ земли высоко взнесены,
Стоимъ и гудимъ мы,—динь­донъ!
Слѣпому—и бискупъ, и нищій равны,
И всѣмъ одинаковъ поклонъ,
!) ...Во время разгрома Реймса старый звонарь билъ въ коло­
колъ до тѣхъ поръ, пока подъ бомбами не рухнула башня вмѣстѣ
съ нимъ. (Изъ телеграммъ).
56


И звонницу, всю на желѣзныхъ связяхъ,—
Удѣлъ мой и жизни купель,—
Люблю я, какъ келію любитъ монахъ,
Ребенокъ — свою колыбель.
Спитъ старый соборъ, гдѣ клялись короли,
Надъ Реймсомъ мерцаютъ огни,
И въ гулѣ не слышны ни трепетъ земли,
Ни звуки святыхъ литаній...
И общую колоколъ думу гудетъ:
■— „Какъ стары мы оба,— бимъ­бомъ!
Какъ стары мы оба! Какъ скоро пробьетъ
Послѣдній ударъ предъ концомъ!..".

II.
...Чтобъ вѣтеръ моихъ не разсыпалъ костей,
Держась за перила, иду.
Никто не приноситъ слѣпому вѣстей,—
Но чую надъ Реймсомъ бѣду!..
Ужъ мѣсяцъ, какъ стонетъ пѣвучая мѣдь,
И скрѣпы гудутъ въ вышинѣ.
Не хочетъ ли колоколъ смерть прогремѣть....
Кому же,— себѣ или мнѣ?
Бимъ­бомъ! Исполать тебѣ, старый мой другъ, —
Я понялъ твой вѣщій языкъ:
— „За Реймсомъ все залито кровью вокругъ,
„И врагъ безпощаденъ и дикъ.
„Во Франціи милой пожаръ и разгромъ.
„Вставай же! За сиротъ и вдовъ


„Мы мѣдное бросимъ проклятье,—бимъ­бомъ!
Насильнику въ роды родовъ...".
Я съ вами, и вплоть до доски гробовой
Я—вашъ гренадеръ на посту!..
И въ первый я разъ поднимусь, какъ слѣпой,
Хватая рукой пустоту.
Изъ мѣдныхъ я грудей исторгну хоралъ,
Гремящимъ орудіямъ въ ладь, —
Я радость святыхъ воскресеній вѣщалъ,
Такъ я же забью и въ набатъ.

Пусть бьются гранаты въ кощунствѣ слѣпомъ
О мраморно­кружевный храмъ, —
Съ рыданіемъ мѣднымъ, сквозь пушечный громъ,
Мы будемъ кричать къ небесамъ.
„Проклятіе тѣмъ, кѣмъ сердца матерей
„Отнынѣ навѣкъ пронзены!
„Проклятье взрастившимъ средь бѣлыхъ лилей
„Кровавые маки войны!..".
Изъ силъ выбиваясь, я буду гремѣть:
„Собору и Реймсу конецъ!".
И вмѣстѣ со мною о звучную мѣдь
Ударитъ шрапнели свинецъ.
И колоколъ взвоетъ, какъ раненый левъ,
И башни, стеня, задрожатъ.
Въ послѣдній день Реймса, разинувши зѣвъ,
На землю обрушится адъ.
58


... Я понялъ, я понялъ нѣмой разговоръ,—
Ну, что жъ, умирать, такъ умремъ!
Пусть дѣтямъ разскажутъ, какъ старый соборъ
Со старымъ погибъ звонаремъ...

И

59


Кому на Руси живется весело?
(Поэма).
I.
Зайцемъ либо пѣшечкомъ, съ костылемъ да съ мѣшечкомъ,
Угнетаемый тучей вопросовъ,
До московской округи чуть не съ самой Варзуги
Пробирался мужицкій философъ.
Умъ измлада пытливый, хочетъ вызнать служивый,
Гдѣ укрылись счастливые люди,
Кто живетъ безъ печали, аль о счастьѣ слыхали
Въ самомъ дѣлѣ лишь въ Китежѣ­чудѣ.
Книгъ ли онъ начитался, только много скитался,
И въ вопросѣ былъ истинный дока.
Зрѣлъ Толстыхъ окомъ зоркимъ, повидался бъ и съ Горькимъ,
Да ужъ Капри­то больно далеко.
Былъ у сильных ь и малыхъ, въ бель­этажахъ, въ подвалахъ, —
Всюду кислыя мины на лицахъ.
Всякъ ругаетъ планиду, и видать инвалиду,
Вели счастье гдѣ есть, такъ въ столицахъ.
60


[].

Вотъ, надѣвъ портупею, къ одному архирею
Онъ приходитъ изъ тѣхъ, что попроще.
Старецъ съ длинной брадою, чай предъ нимъ съ просвирою,
Хилый, дряхлый, — не тѣло, а мощи.
Молвить старецъ: „Эхъ, чадо! Не на то взирать надо,
Что ѣдимъ мы стррляжія ушки,
Что одѣты въ шелка мы, мироносицы жъ дамы
Намъ несутъ пояса и подушки,
Что по старымъ канонамъ, — эка! — срѣтятъ насъ звономъ,
И вопить протодьяконы дюжи, —
Трудно, сыне, намъ ушки вѣкъ держать на макушкѣ, —
Во дни Ноевы не было хуже!..
Семь смиренныхъ мигнули, — глядь, тебя и смахнули,
И куда, человѣче, ты сгинулъ?
Ладно, аще въ Уфу тамъ, ну, а аще къ якутамъ, —
Вотъ и пой тогда: „Векую отринулъ"...
Весь духовный спроси міръ: „Страшенъ Карлычъ Владиміръ"...
(Старецъ крякнулъ, — не молвилъ ли лишку)
И прибавилъ потише: „А еще страшнѣй Гриши"...
Тутъ и дверь онъ прикрылъ на задвижку.
„Такъ живемъ и хирѣемъ. Сынъ мой, не архиреемъ,
А попомъ лучше быть деревенскимъ!
А и то еще вѣси, — досаждаютъ намъ бѣси,
Разнымъ образомъ, — паче же женскимъ".
61


III.
Кончилъ мудрое слово, щиплетъ четки сурово,
Нервно прыгаютъ брови, что пьявки...
Въ тотъ же день инвалида принялъ грознаго вида
Нѣкій важный вельможа въ отставкѣ.
Генералъ еще бравый, убѣжденьями правый,
Брови черны, а усъ уже сивый.
На кларнетѣ играетъ, мемуаръ сочиняетъ,
А живетъ съ опереточной дивой.
Чтобъ смотрѣть поудалѣй, унтеръ пару медалей
Нацѣпилъ, затянулся потуже...
Лишь успѣлъ объясниться, сталъ вельможа бѣдниться:
— „Нѣтъ житья генеральскаго хуже!..
Былъ я, слышь, въкомендантахъ, былъ потомъ въ интендантахъ,
Повидалъ и японскія рати.
Не въ талантѣ, братъ, дѣло, — на Руси преуспѣло,
Что познало секретъ угождати.
Угождати же надо справа, слѣва и сзада, —
Мужу, сыну, женѣ, скверной бабѣ...
Въ прессѣ жъ жалости нѣту, — раскрывая газету,
Каждымъ утромъ глотаешь по жабѣ"...
Старецъ въ тепломъ халатѣ рыщетъ львомъ по палатѣ,
Налился, — какъ Кондрашка не хватитъ!
То взреветъ, то захнычетъ, въ самый носъ пальцемъ тычетъ,.
Словно унтера въ чемъ виноватитъ...
Мыслить старый служивый: „Нѣтъ, какъ видно, счастливый
Не подъ митрой, не съ краснымъ лампасомъ!
Я краснѣй человѣковъ не встрѣчалъ средь эсъ­дековъ, —
Не влетѣть бы въ исторію часомъ".
62


IY.
...Унтеръ Мостомъ Кузнецкимъ съ видомъ претъ молодецкимъ.
Костылечкомъ стучитъ по панели,
И о томъ, что отъ вѣка скрытъ таланъ человѣка,
Мысли снова его одолѣли.
Вдругъ по улицѣ бойко, — видитъ, — катится тройка,
Вся въ цвѣтахъ, — дьявола, а не кони!..
И предъ кѣмъ­то великимъ городъ съ радостнымъ кликомъ
Изогнулся въ любовномъ поклонѣ.
Всѣ исполнены жара до торговки съ базара,
И застыли извозчики нѣмо...
Тутъ фотографовъ своры, репортеры, моторы,
Тамъ трещатъ аппараты кинемо.
Въ тройкѣ въ шубкѣ бобровой молодецъ чернобровый,
Рукавичкою машетъ на ватѣ.
И застылъ полицейскій. Предъ самой Медицейской.
Не стоялъ бы въ такомъ онъ захватѣ...

У.

Сани, автомобили старину чуть не сбили...
Вопрошаетъ онъ тѣхъ, что поближе:
„Кто сей? Зла обличитель иль отчизны спаситель?".
„Нѣтъ, то Линдеръ изъ града Парижа".
„А за что жъ ему слава?". Тутъ и слѣва, и справа:
— „Гдѣ жъ другой, отъ Тверской до Каабы,
63


Кто умѣлъ бы такъ кстати ко всему прилипати
И живого глоталъ воробья бы!..
Гдѣ другой, кто такъ веселъ, что съ райка и до креселъ
Весь хохочетъ театръ, какъ каналья!"
Даже вздрогнулъ служивый: „Богъ ты мой справедливый!
Наконецъ­то обрѣлъ, что искалъ я!".
Унтеръ къ тройкѣ рванулся, о костыль спотыкнулся,
Распластался по мокрому снѣгу...
Нѣтъ, съ такими ногами не поспѣть за конями, —
И побрелъ онъ, ругаясь, къ ночлегу.

VI.
Чертыхался всѣмъ адомъ: со счастливцемъ былъ рядомъ,
А пощупать не смогъ его лично!
Но, купивши „Копѣйку", прочиталъ онъ статейку,
Гдѣ самъ Максъ изливался публично.
„Изъ Москвы хлѣбосольной я бъ уѣхалъ довольный,
Всю дорогу считалъ бы прибытки.
По душѣ мнѣ вотрушки и балыкъ, и Царь­пушки,
Ваши бани, и ваши кредитки...
Только вовсе не кстати ваши русскіе тати
У счастливца повыкрали чеки,
А актеру экрана безъ тугого кармана
Не завидуютъ даже ацтеки.
Вотъ удѣлъ жизни бренной! Ахъ, любимца вселенной
Вы счастливѣй, московскіе тати!".
64


Неожиданнымъ слухомъ пораженъ, какъ обухомъ,
Чуть старикъ не свалился съ кровати.
Съ той поры, душа — мѣра, — на манеръ Агасѳера,
Ходитъ унтеръ отъ града ко граду,
Костылькомъ землю роетъ... Какъ счастливца откроетъ,
Такъ и нашу доскажемъ балладу...

ѳ

5

65


Футуристы.
I.
...На Олимпѣ было свѣтяо и весело, пахло монашкой,
и краски неба, троновъ боговъ и колоннъ казались столь
ярки, что можно было подумать, будто это ­не настоящій
Олимпъ, а постановка г. Станиславская, и сады блажен­
ныхъ нарисованы. Латы, шлемы, греческія прически боговъ
и лавровые вѣнки на нихъ,—все увеличивало необычайность
зрѣлища, и если бы смертный оказался здѣсь со своими
ограниченно­земными понятіями, вѣроятно, въ первую
минуту онъ подумалъ бы, что попалъ на антрактъ въ клас­
сическую оперетту.
Въ самомъ дѣлѣ, это не было офиціальное засѣданіе
боговъ. Это былъ уголокъ того семейнаго ихъ быта, когда
боги чувствуютъ, что подъ бокомъ нѣтъ ни Гомера съ
лирой, ни репортеровъ съ блокъ­нотами. Вѣка, Мѣсяцы и
Годы задумчивые стояли около престола Аполлона, и моло­
дой Годъ, весь голенькій, рѣшительно не думалъ ни о
фиговыхъ листахъ, ни объ интервьюэрахъ, обычно докуча­
ющихъ ему въ первый день года въ юмористическихъ жур­
налахъ. Музы кокетничали съ Орфеемъ, Гефестъ возился
надъ горномъ, выковывая золотой зубъ Кроносу: свержен­
ный старикъ скудѣлъ съ каждымъ вѣкомъ, а ему только­что
предстояло поглотить еще одного изъ своихъ сыновей.
60


Фаэтонъ чистилъ моторъ отцовской колесницы, послѣд­
ней новинки Олимпа. Легкомысленная Молва любопытно
всматривалась въ работу, готовая сейчасъ сотней своихъ
языковъ разнести новую вѣсть по всему небу и міру. Ей
одной въ царствѣ всеблаженныхъ было скучно.
Похожій на покойнаго писателя Вейнберга, отложивъ
косу, Кроносъ сидѣлъ весь не только сѣдой, но какъ бы
даже покрытый бѣлымъ налетомъ, какъ бываетъ съ очень
старыми носорогами или черепахами въ зоологическомъ
саду. Аполлонъ, —сильно постарѣвшій, со слѣдами пудры
у носа, похожій на опернаго пѣвца въ канунъ утраты
голоса,—передъ нимъ все­таки казался юношей. Лира подъ
его рукой издавала робкіе звуки.

П.
— Слышу тебя, а кто— не вижу!—сказалъ Кроносъ.
■—: Министръ искусствъ, Аполлонъ!—отрекомендовался
Фебъ. Къ старику относились такъ, какъ относятся въ
доброй семьѣ къ дѣдушкѣ, немножко выживающему изъ
ума и иногда задающему родной дочери вопросъ: „Ты
собственно, какъ мнѣ приходишься?".
— Оказывается, еще существуетъ искусство! —безъ осо­
беннаго паѳоса воскликнулъ Кроносъ.—Въ старое время
это и меня занимало. Этотъ старый, слѣпой Гомеръ,—онъ
пѣлъ такъ, что имъ одинаково увлекались смертные и мы.
Помню: разъ Ночь заслушалась его такъ, что забыла во­время
погасить звѣзды, и въ первый разъ запоздала выѣхать Эосъ
на своихъ розовыхъ коняхъ, и былъ такой короткій­корот­
кій день! Что, внучекъ, пожалуй, теперь такъ не бываетъ!..
Аполлонъ вздохнулъ. Онъ зналъ исторію литературы не
хуже гг. Венгерова и Айхенвальда, онъ помнилъ, какъ
стыдливо краснѣли музы при одномъ имени г. Арцыбашева
( :))7
7


или Каменскаго, и ему мысленно представилась вся кар­
тина упадка и разрушенія искусства.
— Да, старикъ!—сказалъ онъ.—Теперь людямъ просто
даже невозможно повѣрить, что одинъ человѣкъ могъ соз­
дать великое, и они дробятъ Гомера между нѣсколькими
поколѣніями. Они не допускаютъ одного Шекспира и под­
ставляютъ подъ него нѣсколько человѣкъ!

III.
— Мельчаетъ земля,— вздохнулъ Кроносъ,— какъ мель­
чаютъ жертвы намъ! Теперешняя жертва—больше разговору,
а богу нечѣмъ облизнуться. Не было Гомера, Шекспира,—
однако, вѣдь я ихъ помню, сребролукій,—помню морщини­
стое чело и слѣпые очи одного и огромный мудрый лобъ
другого...
— Ты все помнишь?—уже благоговѣйно спросилъ Апол­
лонъ.
— Все! Это—проклятіе Мойры, что я все помню,— много
великаго и прекраснаго, и много глупостей боговъ и лю­
дей. Я видѣлъ, какъ огненный юноша ночью, 'при сальной
свѣчѣ, создавалъ „Разбойниковъ", и какъ другой геній
благодарно возвелъ глаза къ намъ, въ высокія небеса, когда
его осѣнила первая мысль „Фауста". Я видѣлъ глаза Канта,
думающаго о правахъ разума, и Пушкина въ тотъ вечеръ,
когда онъ, съ влажными глазами, склонился надъ клочкомъ
бумаги и набросалъ на немъ лихорадочною рукою: „Для
береговъ отчизны дальной". О, я видѣлъ этого такъ много,
что можно понять, почему мнѣ вовсе не хочется смотрѣть,
какъ творятъ нынѣшніе, при мертвомъ свѣтѣ электричества,
прямо на пишущихъ машинкахъ,—чтобы можно было скорѣе
сдать въ типографію и получить звенящія монеты!..
— Ты помнишь, какъ собирались въ „Зеленой лампѣ"
68


и „Арзамасѣ", и какъ худощавый молодой человѣкъ, съ
нѣсколько длиннымъ носомъ, въ старомодной шинели, крался
по Невскому проспекту, робко заглядывая подъ дамскія
шляпки, и потомъ пробрался въ свою Мѣщанскую и вывелъ
на бумагѣ заглавіе: „Невскій проспектъ!"
— Я помню и ночь, когда онъ велѣлъ мальчишкѣ расто­
пить каминъ и сжегъ дѣло рукъ своихъ. Какое у него
тогда было лицо, какое лицо!...
— Помнишь, какъ потомъ, спустя годы, пришли шалуны
и дѣлали болыпіе глаза и страшныя гримасы, и призна­
вались въ любви къ дьяволу, и пѣли „фіолетовыя руки"?..

IV.
— Да, это было пестро, какъ въ карнавалѣ! Брюсовъ
ходилъ съ козой, Бальмонтъ пѣлъ смертные грѣхи и горя­
щія зданія. Они стали молодцами, эти шалуны, когда под­
росли! И среди нихъ были удивительные мальчики, ушед­
шіе рано: Коневской, Добролюбовъ...
— Ахъ, сколько вѣковъ ты махалъ и махалъ косой! —
мечтательно сказалъ Аполлонъ. И все больше и больше
Годовъ становилось около престола Зевса: прошли хмурые
люди, живописные босяки, эротоманы и порнографы, учи­
тели самоубійства, риторы и барабанщики, стилизаторы,
воскресившіе Пиндара и Державиныхъ,—ты все помнишь?
— Все!—сказалъ Кроносъ и смежилъ усталыя вѣжды,
точно въ нихъ была тяжесть египетскихъ пирамидъ.
— Ты помнишь мистическихъ анархистовъ, соборныхъ
индивидуалистовъ, миѳотворцевъ, акмеистовъ, наконецъ, фу­
туристовъ?
— Какъ ты сказалъ?—переспросилъ старикъ съ тѣмъ
выраженіемъ, съ какимъ человѣкъ слышитъ незнакомое
слово.
GH


— Футуристовъ! Развѣ ты не помнишь? Они выѣхали
на улицу литературы въ такихъ пестрыхъ штанахъ, съ
набѣленными лицами, въ колпакахъ арлекиновъ. Такъ оглу­
шительно звенѣли ихъ бубенчики, что всѣ, кто попроще,
при видѣ ихъ разинули рты. У нихъ были особые мѣхи,
какъ у клоуновъ въ циркѣ, чтобы гулче давать пощечины
общественному вкусу. Они печатали свои пѣсни на обой­
ной бумагѣ и разрисовывали лица, чтобы ихъ замѣтили.
Они появлялись въ парчевыхъ и полосатыхъ рубахахъ въ
театрахъ и привѣпіивали галстуки на отвороты своихъ
сюртуковъ.

V.

— Это имѣло отношеніе къ литературѣ?—недоумѣнно
спросилъ Кроносъ и отрицательно покачалъ головой.—Не
помню!
— Они свели съ ума всѣхъ гимназистовъ до третьяго
класса и всѣхъ модистокъ и штабныхъ писарей. Они вго­
няли въ чахотку наборщиковъ наборомъ безсмыслицы и
заявляли, что ихъ опусы не могутъ быть исполнены „въ
виду типографской импотенціи".
— Значить, они издавали книги?
— Да, это имъ принадлежали знаменитые „Засахаре
Кры", „Всегдай", „Въ и Внѣ"...
— Не помню. Дай хоть одно имя!—И изрѣзанное чело
Кроноса все собралось въ напряженный морщины.
— Ихъ было много: Бурлюкъ, Маяковскій, Крученыхъ...
Лицо Кроноса дѣлалось страдальческимъ. Память вет­
хаго днями старика работала въ нѣсколько лошадиныхъ
силъ. Вдругъ онъ рѣшительно выпрямилъ костлявыя су­
то


тулыя плечи, морщины сбѣжали съ его лба, глаза, усталые
и глубоко впавшіе въ орбиты, взглянули умно и ясно, и,
какъ человѣкъ, твердо знающій, что онъ говорить, всепо­
мнящій прапращуръ боговъ рѣшительно сказалъ:
— Не помню!..

71


Среди боговъ.
і.
Свистулькинъ, вернувшись въ родной Сенгилей,
Про Питеръ повѣдать намѣренъ,
И вотъ собираетъ къ себѣ онъ гостей
И вретъ имъ, какъ сивый онъ^еринъ.
— „Я силъ и усердья своихъ не берегъ.
Какъ гончая, глазъ не смыкая,
Я Питеръ изслѣдовалъ вдоль­поперекъ,
Отъ края и даже до края.
Ермакъ въ монументѣ на Невскомъ великъ,
И памятникъ пышенъ Толстого.
Изъ бронзы „камаринскій" отлитъ мужикъ,
Стоитъ у театра Большого.
Россійскую Думу на Невскомъ я зрѣлъ,
Надъ ней взнесена каланча тамъ.
При мнѣ Пуришкевичъ здѣсь грозно ревѣлъ,
И Марковъ сражался съ Булатомъ.
72


Съ средой литераторовъ сблизился я.
Я видѣлъ васъ, баловни славы!
Знакома мнѣ вся футуристовъ семья,
Кубисты и всѣ кошкодавы *)­,

А

Слѣдилъ я ихъ быта живой механизмъ
Съ покорностью истинно­дѣтской.
При мнѣ создавалъ Гумилевъ акмеизмъ 2),
Писалъ манифеста Городецкій.
Свидѣтелемъ былъ я, по волѣ судьбинъ,
Дѣяній ихъ крупныхъ и малыхъ.
Съ Ѳомою Райляномъ 3) сражался Купринъ
При мнѣ же, и я разнималъ ихъ...

*) „Кошкодавы"—литературное теченіе, просмотрѣнное г. Венге­
ровымъ, не вызвавшее статей въ Энциклопедіяхъ, но вызвавшееся къ
мировому судьѣ въ самомъ началѣ 20­го вѣка. Группа литераторовъ
съ однимъ издателемъ обвинялась въ жестокихъ утѣхахъ, какими
отмѣчена молодость Грознаго. Кто былъ главою „теченія", къ чему
сводились частныя роли—всѣ эти данныя не лишены интереса, но
„древность скрыла ихъ отъ насъ".
5) Акмеизмъ—модный волчокъ, спущенный г. Гумилевымъ за
ниточку г. Городецкаго и вертѣвшійся двѣ недѣли, но не безъ прон­
зительности. „Должно быть, французское слово, а чортъ его знаетъ,
что оно значить"...
:і) Кромѣ того, что сражался съ нашимъ талантливымъ писателемъ
и былъ сражаемъ, извѣстенъ, живописными и иконописными рабо­
тами. Свистулькинъ, очевидно, разумѣетъ случай, когда, приглашен­
ный въ гости въ литературную компанію, г. Райлянъ обличилъ по­
томъ ее съ жаромъ Савонароллы,—эпизодъ, стоившій ѳпиграммы:
Коль хочешь ты вести себя немножко пьяно­
Отнюдь не приглашай къ себѣ Ѳому Райляна,
А ты, Ѳома, когда и впрямь не хочешь бою,
На званный пиръ метлу не забирай съ собою.
73


Межъ нихъ устремяся, я въ битву потекъ
Съ отвагой въ груди Алкиноя.
Смотрите, надъ лѣвою бровью подтекъ,—
То память великаго боя!..

II.
Купринъ и Андреевъ!.. Друзей­закадыкъ
Средь Невской своей перспективы
Встрѣчать петербуржецъ издавна привыкъ
Подъ­мышками съ книжками „Нивы".
И скорбно­трагиченъ у перваго видь,
Второй съ нимъ въ таинственномъ спорѣ:
Тотъ выстроитъ замокъ,— сей въ небо летитъ,
Тотъ яхту,— сей спустится въ море ').
И графъ Сологубъ въ свой салонъ насъ пускалъ.
Въ покояхъ пѣвца „Тарантаса"
И „Мелкаго бѣса" 2) я васъ созерцалъ,
Новаторовъ гордая раса!
! ) О замкѣ и паровой яхтѣ Л. Н. Андреева сохранились свѣдѣ­
нія у современныхъ газетныхъ Свистулькиныхъ. Въ рѣчи о А. И.
Купринѣ разсказчикъ, очевидно, разумѣетъ описанный самимъ пи­
сателемъ полетъ на воздушномъ шарѣ и спускъ на морское дно въ
одеждѣ водолаза, воспѣтые въ стихахъ А. В. Амфитеатровымъ съ
поминомъ безсмертныхъ лермонтовскихъ стиховъ— „я опущусь на
дно морское, я полечу за облака"...
2) Графъ Сологубъ, авторъ „Тарантаса" и „Исторіи двухъ ка­
лошъ", по справкѣ, былъ современникомъ Гоголя и не идетъ въ эту
компанію. Не иначе, какъ Свистулькинъ здѣсь напуталъ, сливъ
двухъ разныхъ писателей въ одну личность.
74


И весь вдохновенье былъ Ѳедоръ Кузьмичъ,
Черна его львиная грива...
Въ гербѣ его графскомъ—снопъ розогъ и бичъ,
И ликъ Недотыкомки­дива.
И въ танцѣ кружился онъ съ нѣкой женой,
И танецъ былъ полнъ совершенства...
Въ квартирѣ Потапенко видъ ужъ иной,
И сплошь тамъ одно духовенство.
Изъ свѣтскихъ собратій почти никого,—
Все дьяки съ галушками, съ саломъ...
Здѣсь разъ показали попа мнѣ того,
Съ кого „Шестерыхъ" написалъ онъ ] ).
Въ трактирѣ „Давыдки" 2) я всѣхъ молодыхъ
Встрѣчалъ наиболѣе модныхъ.
Былъ Волинъ, и Годинъ, и много иныхъ,
Признаться, ужъ вовсе негодныхъ.

*) „Шестерыхъ" можно было написать съ шестерыхъ, съ одного
же можно написать „Одного". Здѣсь историкъ литературы натал­
кивается на одно изъ классическихъ недоумѣній. Намъ удалось
геніально разрѣшить его. Среди многочисленныхъ произвѳденій г.
Потапенко дѣйствительно есть романъ „Одинъ" (соч., т. VIII, изд.
А. Ф. Маркса, годъ не озна'ченъ, 497Ѵз страницъ, цѣна 1 р. 50 к.),
Вотъ какъ иногда только впослѣдствіи удается открыть прототипъ
художника!
2) Трактиръ Давыдова, онъ же „Капернаумъ", существовавши во
дни Свистулькина на Влацимірскомъ проспектѣ, своего рода cafe
graeco, конкурировавшее съ „Вѣной".
75


III.
Въ прославленной „Вѣнѣ" і), сквозь дымъ папиросъ,
Подъ звуки мазурки бравурной,
Я видѣлъ: вошли Сладкопѣвцевъ­колоссъ
И Рославлевъ миніатюрный.
Вербицкую грызъ Василевскій злодѣй,
Безжалостный къ слабости женской,
И, дланью лицо закрывая своей,
Конфузился скромникъ Каменскій.
Тамъ Тихоновъ длинную повѣсть держалъ.
Какъ поднялъ онъ въ бой младотурокъ.
И Фидлеръ, какъ тать, въ свой музей забиралъ
Коринѳскимъ забытый окурокъ.
Я весь нововременскій видѣлъ конклавъ,—
Взглянулъ и въ лицо, и за ширмы.
Мнѣ Снѣссаревъ свой подарилъ автографъ
Изъ книгъ Вестингауза фирмы 2).

1) „Вѣна" не на Дунаѣ, а на Гороховой, изъ пѣны которой ро­
дилась новѣйшая литература „мадернъ" : подобно Афродитѣ, родив­
шейся изъ морской пѣны. Почетнымъ исторіографомъ ея былъ Евге­
ній Вѣнскій, написавшій о ней безсмертное изслѣдованіе и полу­
чившій за эту храбрость прозвище отъ Вѣны, какъ Александръ отъ
Македоніи.
2) Должно быть, названіе давно прекратившагося и забытаго
литературнаго органа, гдѣ г. Снѣссаревымъ былъ взятъ авансъ.
Другія художественный произведенія Снѣссарева не дошли до по­
томства.
76


Я съ Гордикомъ !) тщился увидѣться, но—
Былъ встрѣченъ отвѣтомъ суровымъ;
Увы! Онъ въ провинцію отбылъ давно
Работать надъ классикомъ новымъ.

IV.
Зато насъ блестящій реваншъ ожидалъ
Въ салонѣ у графа Амори.
Отъ жаркой Колхиды до финскихъ онъ скалъ
Сейчасъ въ наиболынемъ фаворѣ.
На дюймѣ малѣйшемъ въ немъ графства печать,­
Нельзя его больше утончить!
Не все онъ умѣетъ съ талантомъ начать, —
Все можетъ талантливо кончить 2 ).
Высокая талья, джентльмэна чело,
Не авторъ,— гофмейсторъ заправскій.
Онъ чуетъ, гдѣ что­нибудь плохо легло,
Поистинѣ съ чуткостью графской.
Какіе труды онъ свершилъ, исполинъ,
Зато и стяжалъ же рекламу! **
При мнѣ лобызалъ его крѣпко Купринъ
И кланялся низко за „Яму".
1) Знаменитый плагіаторъ, выдавшій за свои—романы Ясинскаго,
Мордовцева и Хрущова­Сокольникова. I. I Ясинскій печатно за­
являлъ, что ему не столь обидно было перепечатаніе его романа
подъ чужимъ именемъ, сколько полученіе плагіаторомъ за плагіатъ
вдвое болѣе высокаго гонорара,
2) Его сіятельство, какъ извѣстно изъ хреетоматій, такъ докон­
чилъ „Ключи счастья" Вербицкой, „Яму" Куприна и „Санина" Арцы­
башева.
77


И пала смиренно Вербицкая ницъ...
Отнынѣ ты, россъ, безпечаленъ:
Кто нынѣ ни броситъ начатыхъ страницъ,—
Финалъ будетъ ихъ геніаленъ"...
Уставились гости Свистулькину въ ротъ.
Онъ вретъ имъ, и вретъ, не краснѣя...
Трещотка стучитъ... Воетъ песъ у воротъ...
Темны небеса Сенгилея.
Свистулькина голосъ усталѣи звучитъ...
Спи, Русь, на лривольномъ просторѣ:
Надь честью россійской словесности бдитъ
Недремное око Амори...

ѳ


Первая любовь.
(Изъ хрестоматіи житейскихъ и литературныхъ

эволюцій).
1803 г.
...Эмилія объявила десятилѣтняго Леона нѣжныыъ дру­
гомъ своимъ. Всякій день присылала за нимъ карету. Сама
учила его по­французски... Невинность еще не имѣетъ пола,
и графиня безъ всякаго упрека совѣсти согрѣвала Леона
нѣжными поцѣлуями, когда онъ, пріѣхавъ, вбѣгалъ холод­
ный въ кабинетъ ея...
Краснѣюсь за моего героя, но признаюсь, что онъ пода­
валъ графинѣ за туалетомъ даже башмаки... Онъ видѣлъ
самыя прекрасный ножки въ свѣтѣ. Взявъ французскую
книгу, Леонъ садился подлѣ нея такъ близко, что чувство­
валъ біеніе сердца ея. Она клала ему на плечо свою голову,
чтобы слѣдовать за нимъ глазами по страницамъ.
Леонъ взглядывалъ на нее съ улыбкою, и въ такомъ
случаѣ губы ихъ невольно встрѣчались. Графиня садилась
за клавесинъ, играла, пѣла, и нѣжный ученикъ плѣнялся
новостью сего райскаго удовольствія. Глаза его наполня­
лись слезами, сердце трепетало...
(Карамзинъ, „Рыцарь нашего времени").
79


1815 г.

• ...Я счастливъ былъ... Нѣтъ, я вчера не былъ счастливъ:
поутру я мучился ожиданіемъ, съ неописаннымъ волненіемъ
стоя подъ окошкоыъ, смотрѣлъ на снѣжную дорогу,—ея не
видно было. Наконецъ, я потерялъ надежду. Вдругъ неча­
янно встрѣчаюсь съ нею на лѣстницѣ, —сладкая минута!
Какъ она мила была! Какъ черное платье пристало милой
Бакуниной!
Но я не видѣлъ ея восемнадцать часовъ,—ахъ! Какое
положеніе, какая мука! Но я былъ счастливъ пять минутъ!..
(Пушки нъ, „Дневникъ").

1830 г.

...Кто мнѣ повѣритъ, что я зналъ уже любовь, имѣя
десять лѣтъ отроду? Къ кузинамъ приходила дама съ
дочерью, дѣвочкой лѣтъ девяти. Я не помню, хороша собою
была она или нѣтъ, но ея образъ и теперь еще хранится
въ головѣ моей... Одинъ разъ, помню, я вбѣжалъ въ комнату.
Она была тутъ и играла съ кузиною въ куклы. Мое сердце
затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни о чемъ еще не
имѣлъ понятія, тѣмъ не менѣе, это была страсть сильная,
хотя ребяческая. Это была искренняя любовь.
Съ тѣхъ поръ я еще не любилъ такъ. О, сія минута
перваго безпокойства страстей до могилы будетъ терзать
мой умъ! Я плакалъ потихоньку, безъ причины. Желалъ
ее видѣть, а когда она приходила, я не хотѣлъ или сты­
дился войти въ комнату. Мнѣ кажется, что я никогда такъ
не любилъ, какъ въ тотъ разъг.. Горы кавказскія для меня
священны... И такъ рано,—въ десять лѣтъ! О, этотъ поте­
рянный рай до могилы будетъ терзать мой умъ!..
(Лермонтовъ, „Замѣтки и наброски").
80


1S49 г.
...Скорый, горячій поцѣлуй обжегъ губы. Я слабо вскрик­
нулъ, открылъ глаза, но тотчасъ же на нихъ упалъ газо­
вый платочекъ ея, какъ­будто она хотѣла закрыть меня
имъ отъ солнца. Мгновеніе спустя ея уже не было. Я раз­
слышалъ только шелестъ торопливо удалявшихся шаговъ...
Я сорвалъ съ себя ея косынку и цѣловалъ ее, не помня
себя отъ восторга. Нѣсколько минуть я былъ, какъ безум­
ный. Едва переводя духъ, облокотясь на траву, глядѣлъ я
безсознательно и неподвижно передъ собою на окрестные
холмы, на рѣку, на синіе лѣса, и какое­то сладкое затишье,
будто навѣянное торжественною тишиною картины, мало­
по­малу смирило мое возмущенное сердце...
Но вся душа моя какъ­то глухо и сладко томилась,
будто прозрѣніемъ чего­то. И вдругъ грудь моя заколеба­
лась, заныла, словно отъ чего­то, пронзившаго ее, и "слезы,
сдадкія слезы брызнули изъ глазъ моихъ. Я закрылъ ру­
ками лицо и, весь трепеща, какъ былинка, невозбранно
отдался первому созыанію и 'откровенно сердца. Первое
дѣтство мое кончилось съ этимъ мгновеыіемъ!..
(Достоевскій, „Маленькій герой").
1853 г.
...Когда кадриль кончилась, ; Сонечка сказала мнѣ merci
съ такимъ милымъ выраженіемъ, какъ­будто я дѣйстви­
тельно заслужилъ ея благодарность. Я былъ въ восторгѣ,
не помнилъ себя отъ радости...
— Не правда ли, нынче очень весело?—сказалъ я тихимъ,
дрожащимъ голосомъ.
— Да, очень,— отвѣчала она, обративъ ко мнѣ головку.
—■ Особенно послѣ ужина... Но если бы вы знали, какъ
мнѣ жалко, что вы скоро уѣдете, и мы больше не увидимся!
6

81


— Знаете что, —сказала вдругъ Сонечка,—давайте и съ
вами говорить „ты". Хочешь?—прибавила она, встряхнувъ
головкой и взглянувъ мнѣ прямо въ глаза.
— Давай.. .те, —сказалъ я въ то время, когда музыка и
шумъ могли заглушить мои слова.
Гроссфатеръ кончился, а я не успѣлъ сказать ни одной
фразы съ „ты". У меня недоставало на это смѣлости. „Хо­
чешь?", „давай ты",—звучало въ моихъ ушахъ и произво­
дило какое­то опьянѣніе. Я ничего и никого не видалъ,
кромѣ Сонечки...
(Левъ Толстой, „Дѣтство").

1860 г.

...Я глядѣлъ на нее, и какъ дорога и близка станови­
лась она мнѣ!.. Я, кажется, охотно поласкалъ бы каждую
складку ея платья и передника! Кончики ея ботинокъ
выглядывали изъ­подъ платья; я бы съ обожаніемъ прекло­
нился къ этимъ ботинкамъ!.. „И вотъ, я сижу передъ ней,—
подумалъ я,—я съ ней познакомился! Какое счастье! Боже
мой!" Я чуть не соскочилъ со стула отъ восторга. Мнѣ
было хорошо, какъ рьтбѣ въ водѣ, и я бы вѣкъ не ушелъ
изъ этой комнаты и не покиыулъ этого мѣста.
— Какъ вы на меня смотрите!—медленно проговорила
она и погрозила мнѣ пальцемъ.
Я покраснѣлъ. „Она все понимаетъ, она все видитъ!"—
мелькнуло у меня въ головѣ.
...О, кроткія чувства, мягкіе звуки, доброта и утиханіе
тронутой души, тающая радость первыхъ умиленій любви, —
гдѣ вы, гдѣ вы?..
(Тургеневъ, „Первая любовь").
82


1914 г.

...— Итакъ, ты влюбленъ въ Ниночку?— спросила кня­
гиня.— Ее одну любишь? И ее одну хочешь цѣловать?
Потомъ, голосомъ болѣе лукавымъ:
­­ Тебѣ очень нравится цѣловать ея колѣни?
Свѣтъ фонариковъ все мелькалъ сквозь листву, и звуки
музыки все звучали, и такъ же, какъ раньше, пахло па­
поротнпкомъ и калиной. Но эти огни, эти звуки, эти запахи
уже въ чемъ­то стали иными, ихъ нѣжность разрѣшплась
въ какую­то остроту...
— А ты не хочешь поцѣловать мои колѣни?
Княгиня приподняла платье. Петя опять увидалъ розо­
вое пятно тѣла и надъ нимъ бѣлое кружево.
Петя сталъ на колѣни. Онъ прижался губами къ тѣлу.
Запахъ болѣе жгучій, чѣмъ раньше, болѣе пьянительный,
болѣе необычайный, вошелъ въ его ноздри: запахъ жеы­
скаго тѣла и запахъ сильиыхъ духовъ.
Тѣснѣе и судорожнѣе Петя прижался губами къ тѣлу.
Надъ собою онъ слышалъ тихій и нѣжный голосъ княгини...
(Брюсов ъ, „Послѣ дѣтскаго бала".
Альм. „Альціона").

&

83


/

Пепелъ и жупелъ.
Творимая легенда въ 6­ти частяхъ и въ терцинахъ.
И ...Ф. К. Сологубъ закончилъ свою „Творимую легенду"
„Дымомт. и пепломъ". Эпопея „Навьихъ чаръ" оказалась огром­
ной пятитомной сказкой, представляющей чудовищное смѣ­
шеніе стилей, реальпаго и фантастическаго. Въ далекомъ
царствѣ, у подкоікія вулкана Драконера, королева Ортруда
нагая пляшетъ на морскомъ берегу. Реймерсы, Лстольфы,
Мануэли, Альдоисы и Имогены лгобятъ и нзмѣняютъ, а въ
чередующихся і­лавахъ выходятъ на погромт> русскіе черно­
сотенцы. ЬІужъ Ортрудьг, сказочный принцъ Танкредъ, ведетъ­
тонкіе романы съ придворными дамами, магъ и чародѣй, по­
мѣщикъ Триродовъ, съ помощью чудеснаго напитка переле­
таетъ въ блаженную землю Ойле и созываетъ къ себѣ на ве­
чернику мертвыхъ съ погоста, а рядомъ шпіонятъ шпики н
говорятъ па митпнгахъ соціалъ­демократы. Финалъ, гдѣ Три­
родовъ, этотъ новый капптанъ Немо, на чудесномъ снарядѣ
переселяется въ царство Ортруды, выставляетъ кандидатуру
на ея царство, получаетъ 412 голосовъ и воцаряется, подъ
крикп народа: „Да здравствуетъ Георгій Iй ~ достойно завер­.
шаетъ эту невѣроятно­пеструю фантасмагоріго*...
Изъ годового отчета о литератур ѣ.

ЧАСТЬ I.
Графъ Сельтерскій съ Ортрудой королевой
Давно ужъ беззаконный велъ амуръ.
Танкредъ былъ правъ, графъ Сельтерскій былъ лѣвый,
Король брюнетъ, любовникъ бѣлокуръ.
Дымился жутко кратеръ Комамбера.
Былъ лунный дискъ загадоченъ и хмуръ.
84


Гибка и граціозна, какъ пантера,
Подвязки сбросивъ на морской откосъ,
Передъ влюбленнымъ взоромъ кавалера
Плясала королева танецъ осъ.
(О, какъ одеждъ несносныхъ гнусно бремя!
Какъ міръ еще до смысла не доросъ!)
И такъ они теряли вмѣстѣ время,
Впадая оба въ нѣкій блудный трансъ,
А ужъ въ странѣ расло крамолы сѣмя.

ЧАСТЬ П.
і

Проникъ во все ужасный декадансъ
Во всемъ былъ стиль отмѣнно­сологубный.
Все потеряло мѣру и балансъ.
И Комамберъ, дымяся, звукъ далъ трубный...
Къ учительницѣ доннѣ­Обмокни
Ушелъ Танкредъ несдержно­женолюбный.
Грѣховные съ ней короталъ онъ дни,
Ночами­жъ исправлялъ дѣтей тетрадки.
Развратъ коснулся трона и дворни:
Двѣ фрейлины пустились въ демократки,
Донъ Лимонадо получилъ рога,
Повѣсился квартальный Взятки­Гладки.
Сталъ пѣть козу поэтъ Пляши­Нога...
Сбѣсилися и пажъ, и рыцарь въ латахъ.
Міръ отъ Бедлама сталъ на полшага.


И блѣдная луна, сей другъ рогатыхъ,
На эту сказку, коей не поймешь,
Лила свой свѣтъ изъ облаковъ пернатыхъ...
ЧАСТЬ III.
...И въ захудалый городъ Скородожъ,
Въ унылый міръ полей и огородовъ,
ІПпиковъ, носовъ багровыхъ, пьяныхъ рожъ,
Пришелъ разсказъ про царственныхъ уродовъ...
Тамъ жилъ, какъ новый Ыемо­капитанъ,
Доцентъ, поэтъ и магикъ Дичьгородовъ.
Провинція, о мутный океанъ.
Картежи, сплетенъ, пива, пошлыхъ полекъ,
Грибковъ, соленій, жирныхъ баклажанъ,
Попоекъ, пикниковъ и монополекъ!
Коснѣешь ты въ невѣжествѣ и злѣ,
И жребій Дичьгородова былъ горекъ.
ЧАСТЬ IV.
Единственной усладой на землѣ
Былъ для него таинственный напитокъ.
Хвативъ его, въ блаженную Ойле, —
Страну, гдѣ нѣтъ ни стражниковъ, ни пытокъ,
Онъ улеталъ, забывъ про Скородожъ,
О, Русь, ты вся великихъ силъ избытокъ
Волшебной влагѣ буйно отдаешь.
(Цѣна—три гривны съ сургучемъ за стклянку).
Въ странѣ Ойле на всѣхъ звѣрей похожъ,
86


Въ тотъ день доцентъ сидѣлъ ужъ спозаранку.
Газетной вѣстью взбудораживъ умъ,
Съ перомъ въ рукѣ, съ разсудкомъ наизнанку,
Ворвался онъ въ почтамтъ, какъ злой самумъ.
Строчитъ письмо, бѣжитъ къ окну налѣво...
„Ортрудѣ. Заказной. Безъ долгихъ думъ
Дѣли со мною царство, королева!"
И наварила сургуча съ орѣхъ
На тотъ пакетъ скучающая дѣва.
ЧАСТЬ V.
..Тогда объялъ Ортруды царство смѣхъ,
Какому нѣтъ въ исторіи примѣра.
До коликъ онъ потрясъ и все, и всѣхъ, —
Отъ нищаго съ сумой до камергера.
Плясала въ небѣ блѣдная луна,
Готовъ былъ лопнуть кратеръ Комамбера.
Была страна отъ хохота больна.
Танкредъ вскрнчалъ. „Помилуй Богъ, какъ глупо!"
Кладбища стражъ всѣхъ увѣрялъ спьяна,
Что разъ засталъ хохочущихъ два трупа
И слышалъ смѣхъ изъ посинѣвпшхъ губъ,
И видѣлъ взоръ, глядящій странно­тупо...
ЧАСТЬ VI.
А между тѣмъ, народъ во вкусахъ грубъ,
До новой власти непомѣрно хищенъ.
Вопилъ мильономъ глотокъ, словно трубъ:
87


„Да править нами Фердинандъ Поприщинъ!"...
Но Дичьгородовъ побѣдилъ въ тотъ день:
Онъ угодилъ не дюжинамъ, а тыщамъ.
Четыреста двадцатый бюллетень
Его, какъ короля и кавалера,
Уже взносилъ подъ царственную сѣнь...
И лопнулъ гулко кратеръ Комамбера,
И пупъ земной разсѣлся и потекъ,
И жупельнаЯ заклубилась сѣра...


Вечернее размышленіе
надъ омарожъ.
Мы сидѣли вдвоемъ въ ресторанѣ:
Я и любимая мной.
Наболтавшись о многомъ заранѣ,
Заняты были ѣдой...
И лакей нашъ, помадившій баки
Ради нарядныхъ госпожъ,
Вѣрно думалъ о томъ, что во фракѣ
Онъ на министра похожъ...
Только рыба, изрытая вилкой,
Думать уже не могла,
И мутнѣла въ сосѣдствѣ съ бутылкой
Глазъ ея мертвая мгла.
Но если бы рыба проснулась
Отъ этого темнаго сна,—
Какая бъ предь ней развернулась
Грезы живой пелена!
Въ красномъ солнцѣ купалось бы море...
А. Возносенсній. „Въ ресторанѣ".

Мы спдѣлн съ милой въ тѣни бара;
Замирали, не родясь, слова...
На тарелкѣ хвостъ лежалъ омара,—
Помнишь ли ты?—хвостъ и голова.
80


Истомило душу скрипокъ пѣнье
И венгерскихъ пѣсенъ страстный пылъ;
Самъ бы Станислав скій, безъ сомнѣнья,
Это настроенье оцѣнилъ.
Ты молчала. Ты какъ онѣмѣла.
Я же думалъ, но таилъ слова.
„Что бы ты, когда бъ мозги имѣла,
Думала, омара голова?
Какъ бы ты загрезила безбрежно
И какой бы мысли былъ изгиб ъ,
Вели бъ, рядомъ съ милой сидя нѣжно,
Я твои не высосалъ мозги бъ!
Думать бы была тебѣ отрада,
Лежа возлѣ раковинъ морскихъ,
Что плохихъ стиховъ писать не надо
И совсѣмъ не слѣдъ печатать ихъ.
Думать обо миѣ и Вознесенскомъ,
И ему подобныхъ чудакахъ,
Что, забывши о сосѣдствѣ женскомъ,
Думаютъ о рыбьихъ головахъ.
Кардиналъ морей, твой рокъ ужасенъ,
Гдѣ твой домъ, и гдѣ твоя семья!
Кончивъ думать, сталъ ты ярко­красенъ,
Думаю и не краснѣю я...
Умиралъ и умеръ день погожій,
Ночь на дали бросила вуаль,
И лакей, на Ибсена похожій,
Запоздалый подалъ провансаль.
Вечеръ былъ такъ полонъ настроеньемъ,
Замирали, не родясь, слова,
На меня смотрѣла съ сожалѣньемъ
Краснаго омара голова...

90


Полъ и потолокъ.
„...Томится полъ, смѣситьея алчетъ съ поломъ...
Вяч. Ивановъ, Изъ книги „Любовь и смерть"

Томится полъ, смѣситься алчетъ съ поломъ,
А потолокъ смущенъ, отъ злости бѣлъ,
Волнуется и свой клянетъ удѣлъ,
И самъ мечтаетъ о развратѣ голомъ.
О, полъ, гори пожаромъ вожделѣнья,
Рисуй себѣ хоть магометовъ рай,
Но похоти таи обнаруясенья
И потолка не соблазняй!..

т
91


Братьямъ­критикамъ.
(Сказано на юбилеѣ А. Н. Будищева).

Гдѣ юбилей торжествуетъ печать,
Критикамъ вѣчно икается;
Дайте­жъ и критику слово сказать
И въ преступленьяхъ покаяться.
Трудно путемъ беллетриста ходить—
Жалкая это политика;
Проще, Алешенька, въ рай угодить,
Чѣмъ удовольствовать критика.
Все мы встрѣчаемъ усмѣшкой кривой
И укоризною ѣдкою:
Злитъ иасъ, что лысымъ представленъ герой
И героиня брюнеткою.
Не по лѣтамъ ты былъ скоръ и востеръ,
Мы же гремѣли, какъ молоты:
„Явный талантъ, и, какой же тутъ споръ,
Жаль лишь, Алешенька, молодъ ты!"
92


Росъ ты, а мы подвывали всѣ вразъ,
Словно моторъ среди Невскаго:
„Хоть и хорошъ твой, Алеша, разсказъ,—
Не зашибешь Достоевскаго".
Русскаго духа слѣдилъ ты пути
Съ Волги до Тулы и Венева,
Мы­жъ ыадсѣдались:—„расти, не расти,
Не доростешь до Тургенева".
Скоро твоя борода ужъ сѣда,
Иамъ же все та же дороженька.
Скажемъ мы завтра: „романъ хоть куда!
Жаль лишь, что старъ ты, Алешенька".
Вотъ и сейчасъ подмываетъ сказать,
Спортивъ тебѣ многолѣтіе,
Важное дѣло справлять двадцать пять,
Справь­ка ты сорока л ѣтіе!

ѳ

93


Біографамъ.
...Баратыискій похитилъ у ка­
мергера Приклонскаго изъ бюро
золотую табакерку и 500 руб.
ассигнаціями...
(Изъ новой біографіи).

Шекспиръ былъ браконьеръ. Сынъ мудрости, Бэконъ,
Поддѣлавши печать, не разъ попралъ законъ.
Великій По грѣшилъ абсентомъ и лафитомъ,
Оскаръ Уайльдъ навѣкъ ославленъ содомитомъ.
И что искать примѣръ среди намъ чуясдыхъ націй,
И Баратынскій разъ стянулъ пукъ ассигнацій!..
Но мыслю: пусть поэтъ и прелюбы творитъ,
И крадетъ, и піетъ,—лишь пѣсыей міръ живитъ.
Знавалъ я критика,—корректенъ, трезвъ и тихъ;
Отъ юбки жениной, отъ дѣтокъ ни на мигъ;
За Четь­Минеями весь день сидитъ, бывало...
Ну, словомъ, кисть бери, пиши съ него святыхъ.
Зато начнетъ писать,—тутъ и пиши пропало!..


Графу Амори.
і.
Стоитъ весь міръ передъ вопросомъ,
Тутъ и Эдипъ сомкнетъ свой ротъ.
Не мудрено,—ключи унесъ онъ,*)
Но какъ онъ „Яму" унесетъ?

П.
—„Захочу,—возьму и Яму!"—
Онъ сказалъ, ключи укравъ.
И идетъ онъ гордо ­прямо,
Какъ ходячая реклама,—
Въ каждомъ дюймѣ—графъ!
И, внимая письмамъ графа,
Литераторская рать,
Какъ отъ правды Каіафа,
Какъ лягушки отъ жирафа,
Ну, бѣжать!
'*) Гр. Амори прежде, чѣмъ написать „Финалъ" къ „Ямѣ", под­
вергъ той же операціи романъ А. Вербицкой „Ключи счастья".
95


Съ сокрушеніемъ во взорѣ,
Пряча мысли,—кто куда,
Шепчутъ жутко въ чистомъ горѣ:
— „Тише, тише, графъ Амори
Приближается сюда!.."

96


«КРОВАВЫЙ РУССКІЙ».
РАЗСКАЗЪ.


«Кровавый русскііЬ.
і.
Кажется, никто не доставлялъ фонъ­Бубелю никогда
такого удовольствія, какъ мѣстный исправникъ, разска­
завшій ему однажды извѣстный анекдотъ о Суворовѣ. На
тайномъ совѣтѣ вожди вынимали свои планы и сообщали
ихъ другъ другу. Суворовъ полѣзъ за пазуху и развер­
нулъ пустой листъ.—„Но, свѣтлѣйшій, здѣсь ни одной
черты!"— „А, господа! Если бы моя фуражка знала одну
черту изъ моего плана, я бы ее прострѣлилъ!"
Фонъ­Бубель пришелъ положительно въ неистовый
восторгъ.
— О, это поистинѣ геніально,—кричалъ онъ.—Я всегда
сказалъ, что вашъ Суворовъ геній. Да, если что нибудь
подслушала ваша подушка, ее надо тащить въ огонь. Вотъ
это настоящій русскій человѣкъ! Люблю русскій человѣкъ!
Вы знаете, я подаю на Высочайшее имя, чтобы меня сдѣ­
лали Бубликовымъ!
Фонъ­Бубель не былъ ни стратегомъ, ни губернаторомъ,
онъ былъ просто богатымъ помѣщикомъ польскаго края.
Голова его, вѣроятно, не хранила никакихъ государствен­
ныхъ тайнъ. Великолѣпный урокъ Суворова просто не
было надобности примѣнять ему въ огромномъ, но немножко
запущенномъ имѣніи, въ царствѣ туповатыхъ мужиковъ,
старозавѣтныхъ пришибленныхъ евреевъ, управляющаго и
99


нѣсколькихъ подручныхъ изъ пестрыхъ выходцевъ, то изъ
Австріи, то изъ Чехіи. Но анекдотъ онъ запомнилъ и много
разъ кстати и некстати разсказывалъ.
Можетъ быть, старому чудаку просто нравился великій
русскій человѣкъ. На весь уѣздъ была извѣстна его почти
комическая любовь къ русскому. Всякому вину онъ предпо­
чнталъ крупную „румку доброй водки". Каждый годъ онъ
ѣздилъ за границу, и когда пріѣзжалъ, всѣ видѣли, съ
какимъ чувствомъ выпивалъ родной „смирновки".
Конечно, онъ шутилъ на счетъ переименованія своей фа­
миліи, но этому бы не удивились. Въ уѣздѣ его считали
совершенно обрусѣвшимъ. Какъ курьезъ, передавали объ
его довольно крупномъ пожертвованіи на православную
церковь въ одномъ изъ окрестныхъ селъ. И держался онъ
русскимъ человѣкомъ, только предательски плясали у него
времена глаголовъ. И лишь очень рѣдко, когда батракъ
оказывался лѣнтяемъ изъ рукъ вонъ, или встрѣчный му­
жикъ не догадывался дать дорогу его таратайкѣ съ сытень­
кой шведкой,­^­еъ устъ благодушнаго фонъ­Бубеля сры­
валось съ довольно ядовитымъ шипѣніемъ:
— О, русская свинья!
Да еще въ одномъ сказывалось, что старикъ не до
конца обрусѣлъ. Онъ никогда не говорилъ—мужикъ, крестья­
нинъ. Всегда прибавлялъ—русскій мужикъ, русскій крестья­
нинъ,—точно что отдѣлялъ отъ себя, какъ чужое.
П.
Открытая душа была у фонъ­Бубеля. Часто на дворян­
скихъ собраніяхъ, на выборахъ, въ театральномъ буфетѣ,
поддѣвая вилкой ускользающій грибокъ, онъ охотно распро­
странялся о своихъ русскихъ вкусахъ, своемъ винокурен­
номъ заводѣ, гдѣ гнали самую настоящую русскую водку,
о своемъ послѣднемъ заѣздѣ къ губернатору, къ архіерею.—
„Къ архіерею?"— не безъ удивленія переспрашивали его.
100


•л

„Ну, да, къ архіерею!" Вѣдь онъ же согласился безвозмездно
уступить цѣлую дачу подъ приходскую школу!
Однако, никто не могъ бы сказать, какъ живетъ эта
открытая душа у себя, гдѣ его симпатіи, что вообще онъ
дѣлаетъ въ Россіи. Такъ­ли ужъ онъ въ самомъ дѣлѣ бо­
гатъ, какъ про него говорятъ?
Было ясно одно, что фонъ­Бубель ничего не дѣлаетъ и
живетъ на капиталъ. Разумѣется, изъ колоссальныхъ имѣ­
ній можно было­бы извлечь несравнимо болынія выгоды,
заставить въ нихъ работать солнце, вѣтеръ и воду. Но
нѣмецъ съ русской душой, видимо, просто не гнался за
наживой. Кажется, онъ жилъ въ какомъ то своемъ замкиу­
томъ фантастическомъ мірѣ. У него было много книгъ.
Черезъ границу къ осени шли въ его имѣніе новыя машины.
Онъ жалѣлъ спину русскаго мужика, и каждый годъ въ
имѣніе пріѣзжали новыя паровыя молотилки, усовершен­
ствованныя сохи и зерносушилки.
Нѣкоторыхъ, впрочемъ, такъ и не приходилось пускать
въ ходъ въ условіяхъ любимой, но дикой русской культуры.
А разъ привезли снарядъ—прямо ­ уже не машину, а сна­
рядъ,—который, казалось, совершенно упразднялъ трудъ
землекопа. Желѣзный дьяволъ рылъ землю не лопатами, а
цѣлыми кубами. Точно огромная стальная собака лапами
подгребала ее себѣ подъ брюхо. Черезъ часъ на ровномъ
мѣстѣ тянулась длинная и глубокая канавка, похожая на
солдатскій окопъ.
Управляющей, странный человѣкъ—не русскій, не полякъ,
не нѣмецъ, ни чехъ, но очень недурно говорившій на
всѣхъ этихъ языкахъ съ придачей плохого французскаго,—
просто развелъ руками.— Фонъ­Бубель самодовольно улы­
бался.
— Подождите удивляться! Когда мнѣ пришлютъ машину,
осушающую болота, и вы увиДалъ, какъ она выпьетъ воду
изъ земли,—что­то вы сказалъ тогда?

101


III.
Да, фонъ­Бубель былъ фантазеръ. Повидимому, его голова
была вѣчно полна какими­то планами вовсе не близкаго буду­
щаго. Не былъ­ли онъ изъ тѣхъ самоотверженныхъ умовъ,
которые живутъ съ глазами, заглядывающими въ далекую
жизнь сыновей и внуковъ, и съ сердцемъ, озабоченнымъ
ихъ будущимъ благополучіемъ?
Въ сущности, онъ былъ человѣкъ безъ слабостей, вопло­
щенная сдержанность, философъ въ обликѣ обывателя.
Столъ его былъ умѣренъ. Проѣздомъ въ Варшавѣ онъ пред­
почиталъ среднія гостиницы. Драгоцѣнные перстни, конечно,
могли бы растопырить его пальцы, по онъ носилъ одинъ
скромный аквамаринъ, гдѣ была вырѣзана змѣя, поймавшая
ртомъ хвостъ. Спмволъ мудрости и символъ вѣчности, у
которой нѣтъ начала, и не будетъ конца. Запечатавъ письмо
(а писемъ онъ писалъ много и все за границу), онъ капалъ
на конвертъ сургучемъ и притискивалъ дымящуюся массу
символомъ мудрости и вѣчности.
Итакъ, фонъ­Бубель былъ умѣренъ, какъ Кантъ или
Шопенгауеръ. Съ Кантомъ сближало его еще и то, что онъ ѣлъ
только одинъ разъ въ день. Конечно, въ силу той же умѣрен­
ности онъ только держалъ дома графинчикъ любимой рус­
ской водки, но одинъ никогда не пилъ. Въ гостяхъ, куда
ни шло, можно позволить себѣ излишество, но постоянно вос­
принимаемый алкоголь разрушаетъ организмъ. Ради него
онъ отказывалъ себѣ въ этомъ болыпомъ русскомъ удо­
вольствіи.
Его вѣчные планы, повидимому, размахивались широко
и въ пространствѣ и во времени. Кажется, если бы его
власть, онъ скупилъ бы всю Польшу. Какъ только по уѣзду
распространялась вѣсть о продажѣ новаго имѣнія, фонъ­
Бубель облачался въ свою походную кожаную куртку и лично
выѣзжалъ посмотрѣть мѣстность.
Въ этомъ онъ былъ непохожъ на русскаго человѣка,—
102


онъ вѣрилъ только сБоимъ глазамъ и полагался только на
свой умъ. На свой умъ и на свою записную книжку. Разъ
онъ сталъ искать въ ней что­то при исправникѣ.—„Э, да
вы, батенька, думаете то по­нѣмецки!"—вдругъ воскликнулъ
начальникъ уѣзда, наткнувшись на нѣмецкія записи фонъ­
Бубеля.—Когда человѣку подъ 60, онъ обыкновенно уже
не краснѣетъ, но Бубель положительно покраснѣлъ, какъ
школьникъ, котораго застигли лѣзущимъ въ сосѣднюю парту
за чужой сайкой. '
— А вы думали, это такъ легко —отучался отъ родного
языка?—огорченно спросилъ фонъ­Бубель.—Когда 50 лѣтъ
вы кушалъ мясо,—не легко переходилъ на морковь!
Какъ это ни странно, однако, фонъ­Бубель переломилъ
себя, и съ какой поразительной быстротою! Приблизительно
черезъ полгода на выборахъ онъ нечаянно оставилъ свою
записную книжку на столѣ въ читальной. Десятки рукъ
перелистовали ее, прежде, чѣмъ удалось установить,
чья она.
Всѣ были поражены: забавный нѣмецъ велъ даже свои
домашнія записи—на русскомъ языкѣ! Надо было видѣть,
какъ сконфузился бѣдный фонъ­Бубель, когда къ нему
торжественно принесли книжку, а мѣстный Ноздревъ,
придя въ восторгъ отъ его руссофильства, облобызалъ его
и предложилъ качать.
— Ну, какъ же не сказать, что вы—кровавый русскій!
— Что значитъ, кровавый русскій?
Чуть чуть испуганному фонъ­Бубелю пояснили, что такъ
плохіе нѣмцы означаютъ свое кровное родство съ Россіей...
IV.
Съ какой стороны Бубеля интересовали земельный по­
купки—трудно было понять. Или онъ, въ самомъ дѣлѣ, за­
глядывалъ очень далеко, или просто былъ непрактическій
человѣкъ. Землю онъ покупалъ только подъ городами и
103


иногда отказывался отъ превосходныхъ благоустроеыныхъ
имѣыій. Разъ и два онъ купилъ чистыя болота. Нѣкоторое
время надъ нимъ хохоталъ весь уѣздъ. Но точно въ отвѣтъ,
онъ купилъ такое же третье.
Можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, онъ вѣрилъ въ какія­то
чудовищныя машины, которыя выпыотъ эти болота со всѣми
лягушками и ужами. Никому не приходило въ голову, но,
если бы по его старымъ и новымъ землямъ провести пря­
мую линію—можно было бы прямо упереться въ австрійскую
границу.
Для кого старался онъ? Разумѣется, меньше всего, для
себя. Онъ былъ бодрый, сильный старикъ, но уже въ томъ
возрастѣ, откуда, какъ съ горы, видно, гдѣ кончается жизнь.
Самому ему не пришлось бы ни жить въ этихъ имѣніяхъ,
ни ѣздить по тѣмъ шоссейнымъ дорогамъ, о которыхъ онъ
такъ рѣшительно хлопоталъ на собраніяхъ, и на которыя
жертвовалъ крупные куши.
Хорошія дороги, это—былъ своего рода конекъ его. Онъ
говорилъ, что Россія погибаетъ отъ бездорожья. Ни алкоголь,
ни пожары, ни конокрады, ни безграмотность, ничто такъ
не губить славнаго, русскаго • мужика, какъ распутица. И
всѣ эти пугала падутъ, когда въ Россіи пройдутъ такіе
пути, какъ въ Германіи. Тогда ребенокъ пойдетъ въ школу,
пожарные пріѣдутъ изъ сосѣдняго села, конокрадовъ на­
гонятъ на второй верстѣ. Господа, жертвуйт­е не на боль­
ницы, не на школы, а на шоссейныя дороги!
И когда губернаторъ или архіерей, объѣзжающій епар­
хію, попадали въ полосу бубелевскихъ дорогъ— они уже
благословляли небо.
V.
Въ огромномъ каменномъ помѣщичьемъ домѣ Бубель
жилъ одинокій, какъ костельная мышь.
„Одиныжды одинъ—старый холостяки",—любилъ шутить
104


фонъ­Бубель. Со своимъ состояніемъ, разумѣется, онъ на­
шелъ бы себѣ молодую жену, прекрасную, какъ принцесса.
Но, должно быть, у него былъ такъ называемый—минусъ
пола. Къ этому вопросу онъ былъ совершенно равнодушенъ
и не теперь, на высотѣ своихъ, безъ малаго шестидесяти
зимъ, а и двадцать лѣтъ назадъ.
Въ равнодушномъ и почти презрительномъ взглядѣ на
женщину онъ примыкалъ къ Шопенгауеру. Съ годами съ
нимъ перестали даже въ шутку говорить на пикантную
тему о подругѣ жизни. Въ этомъ смыслѣ и въ его прошломъ
было такъ темно, какъ въ старомъ, съ острой башенкой,
домѣ его имѣнія глухою ночью, когда только, въ трехъ
окнахъ кабинета во второмъ этажѣ тускло свѣтился огонь.
Иногда осенью, не больше, чѣмъ на недѣлю къ Бубелю
пріѣзжалъ пожилой офицеръ изъ­за [границы. Что онъ
былъ офицеръ, можно было заключить по старой тужуркѣ,
въ которой онъ гулялъ съ Бубелемъ по старому парку.
Онъ пріѣзжалъ и уѣзжалъ въ штатскомъ. Бубель не скры­
валъ, что это—его сынъ. Какой, отъ кого,—онъ не распро­
странялся. Внѣшняго сходства было мало, внутренняго
еще меньше.
— Онъ любить свою Германію,—со вздохомъ говорилъ
фонъ­Бубель.—Мы съ нимъ разошлись во вкусахъ. Когда
меня не станетъ, можетъ быть, онъ будетъ хозяйничать
здѣсь, но это не доставить ему удовольствія. Чтобы жить
въ Россіи, надо любилъ Россію.
Конечно, именно этому человѣку фонъ­Бубель пересылалъ
тѣ круглыя суммы, выписывая которыя въ свои книги,
почтовые чиновники ухали и чувствовали, какъ захваты­
ваете духъ. Весьма возможно, что и оттуда, изъ­за границы,
именно отъ этого человѣка шли на имя Бубеля иногда
тоже очень почтенные переводы. Надо думать, что ихъ род­
ственный отношенія вызывали такую, временами горячую
переписку. Между ними было немного общаго, но, вѣроятно,
фонъ­Бубель былъ нѣжнымъ отцомъ, какъ тотъ—почтитель­
нымъ сыномъ.
105


VI.
Бѣднота смотрѣла на огромный, каменный барскій домъ,
и по­польски, по­литовски, на жаргонѣ завистливо думала,
куда столько мѣста одному! Бубель не держалъ даже боль­
шой дворни. Онъ обставился пожилыми, скромными, вѣрными
людьми, служившими ему по десятку лѣтъ.
Повидимому, одиночество сдружило его съ управляю­
щимъ. Когда темнѣло, говорившій на семи языкахъ чело­
вѣкъ съ фамиліей Глечикъ ударялъ всей рукой по старин­
ной ручкѣ звонка. Такой же старый лакей впускалъ его
къ Бубелю, и оба просилсивали вмѣстѣ иногда по нѣскольку
часовъ.
О чемъ они говорили? никто не уелышалъ бы ихъ, если
бы они замышляли и государственный переворота. Свою
фуражку, подслушавшую тайну, Суворовъ могъ бы не про­
стрѣливать, а просто принести въ этотъ домъ и положить
на окошкѣ.
Бубель не былъ охотнпкъ, но любилъ стрѣльбу ради
стрѣльбы. Каждый день онъ влѣплялъ нѣсколько вѣрныхъ
пуль въ стѣну сарая, гдѣ одна на другой были наклеены
печатныя машины. Стрѣльба занимала его, какъ матема­
тика. Въ тискахъ онъ неподвижно укрѣплялъ ружье и
старался достигнуть того, чтобы пуля садилась на пулю.
Глечикъ отлично понималъ въ электричествѣ. Черезъ
нѣсколько лѣтъ послѣ его пріѣзда весь домъ освѣтился
бѣлымъ, молочнымъ огнемъ. Телефонъ соединилъ Бубеля съ
флигелемъ управляіощаго. Въ одинъ вечеръ на самомъ
верху готической башенки вспыхнуло яркое солнце, —силь­
ный огонь съ рефлекторомъ. Вѣроятно, за версту свѣтилась
башня, какъ маякъ.
Но на утро крестьяне'^не увидали ни лампочки, ни свер­
кающаго зеркала. Баринъ отложилъ свою затѣю до болѣе
подходящаго времени. Можетъ быть, онъ даже снялъ
провода.
106


VII.
Въ имѣніи умеръ много лѣтъ служившій винокуръ.
Предводитель дворянства встрѣтился съ Бубелемъ и ска­
залъ:
— Сдѣлайте мнѣ одолженіе. Вамъ ыуженъ винокуръ,—
у меня есть дѣльный и скромный молодой человѣкъ, за
котораго я бы поручился.
— Онъ русскій? въ первую голову спросилъ фонъ­Бу­
бель и точно спохватился.— Я не хотѣлъ бы иностранца.
У меня въ имѣніи—сплошь русскіе, совралъ онъ.
— Онъ—русскій. Его фамилія—Кононовъ. Ученый агро­
номъ...
Бубель радостно затрясъ руку предводителя. Онъ всегда
такъ радъ услужить. Правда, потомъ онъ точно пошелъ на
попятный. По, въ концѣ­концовъ, Кононовъ выѣхалъ въ
старое зданіе завода. Дѣловитый молодой человѣкъ, но безъ
лишнихъ словъ и, можетъ быть, немножко дикій. Хозяинъ
и работникъ сразу не понравились другъ другу.
— Вы не изъ соціалъ­демократовъ? —спросилъ Бубель.
— Нѣтъ.
— Не люблю соціалъ­демократовъ. У меня нѣмецкая
фамилія, но я русскій человѣкъ и любилъ Россію. Когда
все берешь отъ страны, она становилась родиной» больше
настоящей родины. Мнѣ не надо бунтарей. И вотъ что, мой
молодой другъ, когда къ вамъ придутъ письма на прежняго
винокура,—прошу васъ немедленно передавалъ ихъ мнѣ.
У меня сдѣлано распоряженіе на почтѣ, но могутъ быть
случайности... Это—заводскіе заказы. Это касалось только
меня.
Письма въ самомъ дѣлѣ не шли, а сыпались. Иногда
болыпіе заказные пакеты. Вѣроятно, прейсъ­куранты. Но
фабричные бланки были упрятаны вь болыпіе непроницае­
мые конверты. Какъ­то расклеился одинъ, и агрономъ уви­
дѣлъ каталоги заграничныхъ патронныхъ заводовг>.
107


Когда пришло слѣдующее письмо, Кононовъ заперся въ
комнатѣ, сорвалъ конвертъ и началъ читать четко по­нѣмецки
написанное письмо.
VIII.
Агрономъ взволнованно мѣрилъ шагами комнату мѣст­
наго учителя, единственнаго человѣка, съ которымъ сбли­
зился за три недѣли, и нервно говорилъ:
— Я говорю съ вами потому, что одному вамъ могу
довѣриться въ этомъ царствѣ сплошного предательства. Надо
быть слѣпымъ, чтобы не видѣть, что здѣсь совершается
кругомъ. Нельзя ручаться ни за что, и можетъ быть, сегодня
ночью искусныя руки уберутъ меня отсюда. На тотъ слу­
чай я и тороплюсь сказать вамъ все. Вашъ Бубель—шігіонъ
и предатель.
— Почему онъ мой? Возьмите его себѣ за рубль за
сорокъ!..
— Онъ кричитъ, что онъ русскій человѣкъ, но я видѣлъ
собственными глазами, какъ онъ крошитъ зубы столь люби­
мому русскому мужику. Его имѣніе­—цитадель, которая,
можетъ быть, сыграетъ выдающуюся роль въ будущей войнѣ.
Въ канунъ войны его подвалы наполнятся боевыми запа­
сами. Чортъ его знаетъ, можетъ быть, уже теперь среди
земледѣльческихъ машинъ у него заготовлены пулеметы.
Что дѣлается въ другихъ его имѣніяхъ,—я не знаю, но
эту усадьбу можно въ полдня приспособить одинаково подъ
лазаретъ или штабъ. По этимъ благоустроеннымъ дорогамъ,
помяните мое слово, нѣкогда задребежжитъ тяжелая артил­
лерія. На такихъ цементныхъ площадкахъ, какая здѣсь за
усадьбой,—за границей пробуютъ пушки. Прожекторъ съ
его башни освѣтитъ всю окрестность. Онъ скупаетъ только
имѣнія подъ городами, и нѣкогда они станутъ ловушками
для русскихъ солдатъ. Когда нибудь, Вршовъ, будетъ
война...
108


— Когда нибудь будетъ и конецъ свѣту. Кононовъ, вы
маньякъ!
— А, чортъ побери! Цѣлыя двѣ недѣли я самъ съ ужа­
сомъ вскакивалъ по ночамъ съ кровати и говорилъ себѣ,
что это—мое воображеніе перкосило всѣ линіи дѣйствитель­
ности. Но потомъ я убѣдился, что это не бредъ. Прежній
винокуръ былъ здѣсь громоотводомъ. На его имя шла часть
корреспонденции, и это была большая неосторожность поса­
дить меня на его квартиру,—большая неосторожность! Но
онъ зарвался, какъ спортсмэнъ. и ему нравится рискъ.
(Агрономъ быстро распахнулъ двери и убѣдился, что сѣни
пусты).—Я вскрылъ нѣсколько писемъ. Потомъ, я вскрывалъ
всѣ. Теперь меня, конечно, выслѣдили, и дни мои здѣсь
сочтены. Онъ—шпіонъ, Ершовъ, въ этомъ не остается ника­
кого сомнѣнія,—какъ и Глечикъ, какъ и всѣ, что пріѣзжаютъ
къ нему. Онъ ненавидитъ Россію. Чертъ его знаетъ, можетъ
быть, онъ поклялся мстить Россіи и отомститъ, если его не
вывести на чистую воду. Надо дѣйствовать, Ершовъ. Вы
должны мнѣ помочь!..
— Виноватъ, Кононовъ,—тутъ гдѣ­то по близости горитъ,
перебилъ учитель, и направился къ окну.

IX.
...Пожаръ на винокуренномъ заводѣ только по счастливой
случайности ограничился пустяками. Выгорѣла лишь ком­
ната контрольнаго чиновника. Когда винокуръ вернулся отъ
учителя, онъ уже засталъ Бубеля на мѣстѣ пожара въ роли
брандъ­маіора. При видѣ его русскій нѣмецъ побагровѣлъ.
— Къ чорту! — закричалъ онъ, — мнѣ не надо пьяныхъ
служащихъ! Въ одинъ прекрасный день вы спалилъ все мое
имѣніе. Къ чорту! Завтра же вы получалъ расчетъ!..
—■ Полегче!—угрожающе протянулъ агрономъ, ощутивъ
толстый бубелевскій палецъ около самаго своего носа.—
109


Прошу васъ убѣдиться, что я пьянъ не больше васъ. И рука
у меня тяжелая.
— Пьяная русская сволочь! — кричалъ Бубель. — На ва­
шемъ ііжсьменномъ столѣ я находилъ початую бутылку.
Заводъ могъ взлеталъ на воздухъ, а вы сидѣлъ на деревнѣ
и развратничалъ съ дѣвками!..
— Негодяй! — не владѣя собой, закричалъ винокуръ.—
Нѣмецкій шпіонъ! Дайте мнѣ его!—кинулся онъ къ мужи­
камъ, за спиной у которыхъ уже прятался Бубель.—Братцы,
вы служите предателю!..
— Потрудитесь пройти въ свою комнату и остаться тамъ,—
прозвучалъ желѣзный голосъ Глечика съ загадочнымъ
акцентомъ, —или я долженъ буду приказать васъ связать...

X.

Агронома арестовали въ эту же ночь, — арестовали по
частному доносу, обвинявшему его въ пропагандѣ. Откуда
шелъ доносъ, Кононовъ не спрашивалъ. Онъ думалъ только,
что, если бы Бубель зналъ, какъ онъ близокъ,— ему не надо
было бы инсценировать комедіи поджога.
Кононовъ не работалъ въ революціи, однако, подъ двумя
креслами оказались прибитыми пачки воззваній къ рабочимъ.
Гвоздики блестѣли, точно сегодня пущенные въ дѣло. Гле­
чикъ предложилъ отпороть матерію кушетки, и тамъ ока­
залась „начинка". Уходя, винокуръ всегда закрывалъ свою
комнату. Значить, у Глечика былъ второй ключъ.
Официальная аттестація Кононова, данная Бубелемъ, ока­
залась настолько внушительной, что начальникъ мѣстной
охраны дважды перечиталъ протоколъ объ агрономѣ и на­
верху его помѣтилъ синимъ карандашомъ:
„Весьма важное. Въ Петербургъ".
Черезъ нѣсколько дней агронома перевезли въ столицу.
Потомъ снова перекинули въ Варшаву и снова въ Петер­
110


бургъ. Летѣло время, и Копоновъ долго не зналъ, что дѣла­
лось на мѣстѣ его послѣдней службы.
Не зналъ онъ, какъ черезъ нѣсколько дней послѣ его
ареста потянулись возы на станцію изъ нмѣнія Бубеля. На
тяжелыхъ ящикахъ было написано: „низъ" и „верхъ" и
просьба „обращаться осторожно". Надо думать, Бубель вы­
возилъ за границу свои усовершенствованныя машины. Че­
резъ недѣлю за границу уѣхалъ онъ самъ, черезъ день
послѣ него — Глечикъ. Не прошло и мѣсяца, — хромоногіи
мишурисъ НІлемель разыесъ по уѣзду вѣсть, что фонъ­Бу­
бель скончался въ одномъ курортѣ въ Германіи отъ крово­
изліянія въ мозгъ.
Скоро, въ самомъ дѣлѣ, въ соотвѣтствующія учрежденія
пришли бумаги съ законными печатями, что Германъ фонъ­
Бубель, состоявшій въ двойномъ подданствѣ, умеръ и, со­
гласно точно оформленному завѣщанію, должно начаться
дѣло о введеніи его родныхъ въ наслѣдство.

XI.
Года уже черезъ четыре послѣ смерти „русскаго нѣмца",
котораго еще долго съ улыбкой вспоминало уѣздное дво­
рянство, бывшій предводитель на одной изъ дорожекъ Фран­
ценсбада встрѣтилъ старика, поразительно похожаго на
г. фонъ­Бубеля. Сходство было такое захватывающее, что
старый предводитель, даже не сообразивъ, что фонъ­Бубель
давно переселился въ царство Миноса, подошелъ къ нему
и съ улыбкой приподнялъ шляпу.
— Господинъ фонъ­Бубель?
Но на лицѣ человѣка, похожаго на г. фонъ­Бубеля, не
дрогнулъ ни одинъ мускулъ, и съ сухою учтивостью, хотя
и голосомъ „кроваваго русскаго", онъ отвѣтилъ по­нѣмецки:
— Извините. Мы съ вами не знакомы.
— Германъ... Германъ...—началъ припоминать предводи­
111


тель, но нѣмецъ сухо отвернулся и уже безъ всякой любез­
ности сказалъ:
— Извините, пожалуйста. Я имѣлъ честь сказать вамъ',
что я васъ не знаю.
Предводитель долго смотрѣлъ въ спину уходящаго. И
спина была бубелевская. Но тутъ оыъ уже ясно понялъ, что
странный встрѣчный, въ самомъ дѣлѣ, никоимъ образомъ
не могъ быть г. фонъ­Бубелемъ, потому что тотъ умерь
отъ кровоизліянія въ мозгъ года три­четыре назадъ...

XII.
„Вашъ разсказъ правда или вымыселъ?"—такъ спраши­
вали многіе автора этого разсказа письмами и при встрѣчѣ.
Отвѣтомъ на это пусть послужить слѣдующая корреспон­
денція, появившаяся значительное время спустя послѣ на­
печатанія разсказа и за подписью А. М. въ „Русскомъ Словѣ"
отъ 22 января 1915 г. подъ заглавіемъ „Вшіьгельмовъ Бер­
тоградъ". Вотъ она дословно, только въ нѣкоторомъ сокра­
щении.
„Это было года три­четыре назадъ.
Въ Сувалкской губерніи доляшо было продаваться съ мо­
лотка богатѣйшее имѣніе одного магната. Называлось оно
НІухля и состояло изъ восьми тысячъ десятинъ культурной
земли и старинной барской усадьбы съ красивымъ палаццо.
Оно находилось всего въ пяти верстахъ отъ германской гра­
ницы.
На аукціонъ съѣхались мѣстные крупные помѣщики и
нѣсколько евреевъ, желавшихъ купить за безцѣнокъ богатое
помѣстье. Но не тутъ­то было.
Среди конкурентовъ появился скоро какой­то неизвѣст­
ный никому пріѣзжій господинъ довольно представительной
наружности. Фамилія его была Клейненбергеръ.
112


Передъ торгами приставъ сталъ провѣрять права конку­
рентовъ для участія въ торгахъ. У всѣхъ требуемые доку­
менты были налицо; только нехватнло ихъ у таинственнаго
незнакомца, господина Клейненбергера. Но онъ въ катего­
рической формѣ потребовалъ подождать начинать торги,
пока по телеграфу не вытребуетъ отъ губернскихъ властей
требуемыхъ свѣдѣній. На высказанное мнѣніе пристава, что
въ тотъ же день нужныхъ документовъ ему не получить,
г. Клейненбергеръ утвердительно сказалъ, что они будутъ
получены черезъ два часа. И въ самомъ дѣлѣ, едва мино­
вало два часа, какъ таинственный незнакомецъ обладалъ
уже всѣми документами и могъ выступить на торгахъ вмѣстѣ
съ другими.
Приступили къ торгамъ. Незнакомецъ понемногу приба­
влялъ цѣну, и такъ упорно, что скоро нѣкоторые мелкіе
конкуренты стали отходить.
Клейненбергеръ вступилъ въ единоборство съ крупными
конкурентами. Но и тѣ стали понемногу отставать, находя,
что какъ ни хорошо помѣстье Шухля, но болѣе шестисотъ
тысячъ давать невозможно. А •. незнакомецъ все нагонялъ и
нагонялъ цѣну, повергая въ бѣгство всѣхъ крупныхъ помѣ­
щиковъ. Наконецъ г. Клейненбергеръ вышелъ побѣдителемъ,
и помѣстье осталось за нимъ.
Старое, запущенное имѣніе разорившагося магната быстро
превращается у новаго владѣльца въ цвѣтущій вертоградъ.
Новый владѣлецъ не жалѣетъ капиталовъ на различныя
постройки и сооруженія. Онъ строитъ новыя зданія, возво­
дить какіе­то удивительные валы, превращая ихъ въ сплош­
ные цвѣтники. По краямъ владѣнія проводится рядъ канавъ,
якобы для стока ненужныхъ дождевыхъ водъ. Въ самой
усадьбѣ роются какіе­то таинственные погреба для храненія
пищевыхъ запасовъ и винъ. Въ довершеніе всего надъ ста­
рымъ замкомъ возводится громадная башня. Это — един­
ственно въ угоду прихотямъ новаго владѣльца, любящаго
съ высоты наслаждаться чудными ландшафтами. А отъ
усадьбы вплоть до самой нѣмецкой границы г. Клейнен­
8

113


бергеръ протянулъ телефонъ. Для сношенія съ просвѣщен­
ной Европой.
Въ только­что минувшемъ 1914 году имѣніе ІПухля раз­
вернуло неожиданно новую главу своей сказочной повѣсти.
Изъ цвѣтущаго богатаго помѣстья вдругъ возникла гроз­
ная германская крѣпость на русской территории всего въ
пяти верстахъ отъ нѣмецкой границы! Много нулсно было
доблестной русской арміи положить жертвъ, чтобы возвра­
тить Россіи этотъ вѣроломно похищенный кайзеромъ уго­
локъ.
Только недѣли черезъ двѣ непрерывной атаки Шухля
была все­таки взята нашими, героями. И когда вошли въ
нее русскіе солдаты, обнаружилось, зачѣмъ Клейненбергеръ
купилъ это имѣніе.
Башня, задуманная для созерцанія живописныхъ ланд­
шафтовъ, служила нѣмецкимъ офицерамъ для наблюденій,
На ней же было утверждено несколько пушекъ. Громадные
погреба служили хранилищемъ для боевыхъ припасовъ.
Канавы для стока водъ были давно осушены и превра­
щены въ траншеи. Изъ валовъ­цвѣтниковъ выглядывали
жерла тевтонскихъ пушекъ.
Такъ за нѣсколько лѣтъ до войны кайзеръ скупалъ че­
резъ своихъ посланцевъ на нашей западной окраинѣ по­
мѣстья и превращалъ ихъ, подъ видомъ сельскохозяйствен­
ныхъ сооруженій, въ сильные бастіоны".

114


КАЕЪ Я ИГРАЛЪ ВЪ БИРЮЛЬКИ
СЪ ДЬЯВОЛОМЪ.


Какъ я игралъ въ бирюльки съ дья­
воломъ.
(Очень страшный разсказъ).
Если я могу сказать, что я всю свою жизнь стремился
къ таинственному, то долженъ прибавить, что оно, въ свою
очередь, всю жизнь стремилось въ сторону отъ меня. Стре­
милось во всѣ лопатки.
Когда я оглядываюсь назадъ, я вижу немало вычеркну­
тыхъ вечеровъ, славныхъ темныхъ ночей, убитыхъ на по­
гоню за привидѣніями, точно такъ же безплодно и безсмыс­
ленно, какъ если бы я проигралъ ихъ въ карты или про­
спалъ подъ сульфоналомъ. За все это время я видѣлъ очень
мало духовъ и очень много жуликовъ.
Я принялъ столько телеграммъ съ того свѣта, при по­
мощи стучащихъ столовъ, сколько ихъ проходить передъ
телеграфистомъ столичной станціи въ Новый годъ или въ
день четырехъ имениншщъ. Изъ нихъ я сдѣлалъ только
одинъ выводъ,—первѣйшіе умы и таланты въ очень силь­
ной степени глупѣютъ, очутившись въ мірѣ тѣней. Умные
люди на землѣ, перейдя въ иной міръ, становятся глупы
болѣе, чѣмъ это допускается россійскими законами. Разъ
Пушкинъ,—самъ Пушкинъ!—продиктовалъ мнѣ стихи, гдѣ
хромали на обѣ ноги стопы и риѳмы.
Десятки вечеровъ, сотни новыхъ лицъ, новыхъ столиковъ,
117


новыхъ обстановокъ! Но къ какому неказистому шаблону
сводятся всѣ эти сеансы! Ихъ, можетъ быть, было сто три.
Не пугайтесь,—я разскаи«у только о трехъ.
I.
...Она была очень почтенная и почти высокопоставленная
дама. Когда она потеряла мужа, полнаго генерала, она стала
религіозна, какъ монахиня.
Я встрѣтилъ ее въ одномъ чопорномъ и чинномъ домѣ
аристократической складки. Это былъ совсѣмъ не мой кругъ.
Туда собирались ваяшые консервативные генералы, необык­
новенный почтенныя матроны, съ слѣдами былой красоты,
въ траурныхъ платьяхъ и съ внушительными старомодными
наколками на головѣ.
Побѣдоносцева, Игнатьева, Плеве здѣсь 'звали не иначе,
какъ по имени и отчеству. Реакціонный публицистъ, извѣ­
стный всей Россіи, вѣщалъ здѣсь, какъ оракулъ, попивая
крѣпкій чай съ великолѣпнымъ медомъ, и на него звали,
какъ зовутъ на пельмени или пирогъ. Я ходилъ сюда, какъ
художники ходятъ на этюды.
Генеральша увлекалась католицизмомъ, и цѣлый часъ я
выкладывалъ ей все, что слышалъ о католикахъ и папѣ.
Когда черезъ нѣсколько мѣсяцевъ я встрѣтилъ ее въ дру­
гомъ домѣ,—она была уже вся во власти спиритизма. Ахъ,
спиритизмъ!—восклицала она и закатывала глаза.
— Передо мной открылся новый міръ, —восторженно гово­
рила она. —Нѣтъ, вы непремѣнно должны посидѣть съ нами.
Вы почувствуете себя другимъ человѣкомъ!
П.
— Насъ цѣлая группа, — пояснила она. Всѣ свои. Мои
ближайшіе родные. Никому изъ насъ нѣтъ смысла другъ
118


друга обманывать. Я и моя племянница оказались медіу­
мами. Но вы не можете представить, какой силы! Это — по­
разительно! Это — чудесно! Вообразите, къ намъ является
духъ юноши Владека, сына нашего управляющаго имѣніемъ.
Я еще помню его, — такой худенькій, странный, долгоно­
сикъ, какъ­то загадочно утонулъ въ колодцѣ. А Эленъ его
и въ глаза не видала...
— Какая Эленъ?
— Эленъ—моя племянница. Вотъ вы увидите. Вы должны
ее увидѣть. Нѣтъ, нѣтъ, не отговаривайтесь, что вамъ не­
когда,—на одинъ вечеръ забудьте пародіи... Одинъ вечеръ,
и вы станете другимъ человѣкомъ! Я хочу сдѣлать изъ
васъ прозелита, —кажется, такъ говорится по­русски? Выби­
райте сами день. Назначайте мѣсто. Хотите завтра у Нащо­
киныхъ? Мы завтра у нихъ. Вѣдь вы бываете у Нащоки­
ныхъ? Мы теперь совсѣмъ какъ гастролеры,—каждый день
гдѣ­нибудь...
Мнѣ было неудобно. Она предложила другой день,—тоже
не устраивалось.
— Ну, хотите, мы пріѣдемъ къ вамъ? О, намъ все равно!
Намъ не нужно машинъ, ширмъ или трюмовъ. Мы не про­
фессионалы. Намъ нужна только темная комната. Правда,
Владекъ иногда бываетъ не въ духѣ. Явленія протекаютъ
необыкновенно бурно (она выразилась именно такъ — „про­
текаютъ"). Знаете, на­дняхъ въ кабинетѣ моего сына сорва­
лось со стѣны чучело ястреба, и упало съ такой силой, что
свернуло клювъ. Нужна только темная комната, пустыя
стѣны и маленькое настроеніе.
Я предложилъ—пусть явленія „протекутъ" у меня. Она
согласилась съ восторгомъ.
— Я буду просить только объ одномъ. Нужно, чтобы
были только серьезные люди. Невѣры портятъ. Правда, Вла­
декъ могъ бы переубѣдпть Вольтера. Вы знаете, мой сынъ
невѣрующій, но теперь и онъ сдается. Да, онъ еще сопро­
тивляется, но онъ сдается. А все­таки лучше безъ скепти­
ковъ.
119


III.
Къ назначенному вечеру я весь проникся настроеніемъ.
Изъ маленькой комнатки были предусмотрительно унесены
всѣ картины, все тяжелое. Духи иногда бываютъ буйны,
какъ паціенты больницы Николая Чудотворца.
Изъ комнаты были убраны ковры, на окнахъ наглухо
спущены шторы. Черную мессу служатъ въ менѣе торже­
ственной обстановкѣ.
Генеральша пріѣхала съ точностью хронометра. „Акку­
ратность — вѣжливость королей", — улыбнулась она на мой
комплиментъ. Она привыкла быть деликатной съ людьми и
оставалась такою и съ духами.
Слѣдомъ за ней выступалъ серьезный пожилой госпо­
динъ съ умными усталыми глазами, — ея сынъ. Онъ точно
немножко конфузился за свою мать. Онъ „невѣрующій",
вспомнилъ я, и мнѣ стала понятна его манера держаться.
Племянница была худенькая, высокая дѣвушка, вовсе
некрасивая, съ прическою Клео­де­Меродъ. Генеральша, оче­
видно, стилизовала ее.
Бѣлое блѣдное лицо, черныя пряди волосъ. Она что­то
сказала, и голосъ у нея оказался непріятный, съ нотками
истеріи.
Ыѣсколько минутъ мы говорили объ астраляхъ, флюи­
дахъ, телепатіи, телекинетіи. Вдругъ, сама прервавъ себя,
генеральша сказала:
— Ну, а зачѣмъ мы будемъ терять время?
—• Конечно!—согласился я.—Жизнь коротка!
Она мило погрозила мнѣ пальцемъ.
— А вотъ ужъ шутки вы должны оставить. Мы собра­
лись не для шутокъ. Владека это не можетъ обидѣть, но
это разрушаетъ наше настроеніе. Пока мы живемъ въ на­
шемъ земиомъ тѣлѣ, мы рабы этого тѣла...
Рабы тѣла усѣлись за столикъ другъ противъ друга,
какъ садятся для игры въ винтъ. Я протянулъ руку къ
электрической кнопкѣ, и наступила тьма.
120


Владекъ не далъ намъ опомниться. Въ жизни моей я не
встрѣчалъ болѣе обходительнаго духа. О, онъ, видимо, не
привыкъ терять времени даромъ! Генеральша не успѣла
положить руки на столикъ, какъ онъ весь заходилъ, засту­
чалъ, сталъ крениться то въ одну, то въ другую сторону.
— Видите! —восторженно сказала она.—Онъ уже здѣсь!
Милый Владекъ, ты будешь съ нами говорить? Стукни три
раза, если ты согласенъ (столикъ три раза топыулъ ножкой).
И ты покажешь намъ феномены? Покажетъ. И никому не
нужно выйти изъ цѣпи? Никому. И ты принесешь намъ что­
нибудь изъ міра? Вы знаете,—пояснила она специально для
насъ, — Владекъ бросаетъ намъ цвѣты, листки бумажки,
спички во время сеанса. Хотите, чтобы онъ сейчасъ что­ни­
будь принесъ?
— Пусть принесетъ цвѣтокъ,—визгливо выкрикнула ба­
рышня.
— Просимъ цвѣтокъ,—прохрипѣли мы и вразъ откашля­
лись.
ГѴ. .
Мы посидѣли нѣсколько мгновеній. Столъ успокоился.
Дамы замолчали. Вдругъ барышня истерически выкрикнула:
— Огня! Дайте огня! Что­то упало на мою руку.
— Зажгите, зажгите электричество! — возгласила гене­
ральша, теряя самообладаніе.
Чортъ возьми, въ моей жизни это первый разъ духъ
подносилъ цвѣты людямъ! Я такъ спѣшно повернулъ элек­
трическую кнопку, какъ если бы отъ этого зависѣло наше
спасеніе.
На секунду стало больно глазамъ. На столѣ, около на­
шихъ рукъ, въ самомъ дѣлѣ лежалъ маленькій бѣленькій
цвѣточекъ, въ родѣ герани. Онъ не былъ свѣжъ. Такимъ
долженъ быть цвѣтокъ, пролежавшій часъ въ жилетномъ
карманѣ или за корсаясемъ.
121


— Видите! — побѣдоносно воскликнула генеральша, и
глаза ея загорѣлись такъ, что я сразу сказалъ себѣ: „Обма­
нываетъ не ока''.—А вы не вѣровали!
— Помилуйте, — возразилъ я.—Развѣ я выражалъ вамъ
сомнѣніе?
— Нѣтъ, не возражайте,—вы были заодно съ Атанасоыъ.
Вы съ нимъ заодно! Я это чувствовала. Вы—маловѣръ! Но
вы увѣруете. Владекъ совершить чудо.
— Съ благосклонной помощью Эленъ,—язвительно ска­
залъ Атанасъ.
Я посмотрѣлъ на барышню. Она только презрительно
повела тонкими губами и не подняла глазъ, опущенныхъ на
столъ.
— Въ моемъ домѣ нѣтъ такихъ цвѣтовъ, — сказалъ я.—
А въ вашемъ?
— Это изъ моего будуара, — пояснила генеральша.—У
меня на правомъ окнѣ... Владекъ былъ тамъ въ астральномъ
тѣлѣ...
Атанасъ повертѣлъ лепестки въ рукахъ и презрительно
бросилъ ихъ на столъ.
— Воображаю, какихъ только запасовъ нѣтъ въ астраль­
ныхъ карманахъ!..
V.
Я вдругъ почувствовалъ глубокую симпатію къ Атанасу.
Барышня не поднимала глазъ, только тонкія губки ея нервно
ходили червячкомъ.
— А можно принести и что­нибудь другое?— спросилъ я.
— Духъ не знаетъ пространства, — гордо отвѣчала за
Владека генеральша.—Если вы не вѣрите,—назовите сами.
— Теперь первый часъ,—сказалъ я.—Идетъ горячая ра­
бота въ моей редакціи. Пусть Владекъ принесетъ одну
оловянную букву изъ типографіи,— одну букву. Это можно?
— Отчего нельзя! — и генеральша оскорбленно повела
плечами.
122


Свѣтъ снова погасъ. Столъ снова заходилъ, застучалъ,
закланялся. Но мы просидѣли полчаса, — буквы не было.
Барышня передъ пріѣздомъ ко мнѣ не была въ типографіи.
Становилось глупо ждать дальше. Генеральша нашлась
и заявила, что столъ хочетъ говорить. О, она читала въ
сердцѣ Владека, какъ въ своемъ собственномъ! Столъ, дѣй­
ствительно, началъ явственно выстукивать буквы подъ чтеніе
Атанасомъ алфавита. Отчетливо отстукалось:
— Изгоните!
— Видите, видите!— заволновалась наша дама.—Кому­то
нужно выйти. Кого изгнать, милый Владекъ?
Столъ началъ —„Ата"...
— Ну, разумѣется, меня! — съ прежней язвительностью
сказалъ Атанасъ. — Еще хорошо, что здѣсь нѣтъ ничего тя­
желаго.
— Атанасъ! — умоляюще воскликнула генеральша.
— Замолчалъ, замолчалъ! — А, можетъ быть, Владекъ
позволить мнѣ покурить?
VI.
Владекъ позволилъ. Атанасъ вышелъ пзъ цѣпи, заку­
рилъ и сѣлъ въ уголкѣ, повидимому, очень довольный. И
ту же секунду Владекъ почувствовалъ себя, какъ дома.
Столъ пустился въ оживленную бесѣду, сказалъ всѣмъ по
любезности, предсказалъ всѣмъ по несчастью, — словомъ,
сталъ милъ и изобрѣтателенъ необычайно. Черезъ нѣсколько
минутъ онъ простилъ даже и безпокойнаго Атанаса, позво­
лилъ ему снова сѣсть, но сказалъ ему что­то наставительное.
Такъ мы сидѣли до двухъ, до трехъ, до четырехъ часовъ.
Мнѣ уже безумно хотѣлось спать. Атанасъ велъ себя явно
вызывающе и совсѣмъ не любезно кивалъ на Эленъ.
Около четырехъ часовъ столъ вдругъ началъ складывать
какое­то слово, начинавшееся возмутительно неприличными
звуками.
123


— Владека начинаетъ перебивать враждебный духъ, —
пояснила генеральша. — Это капитанъ Скрыга. Онъ — бур­
бонъ и нахалъ. У него чисто казарменныя ухватки... Капи­
танъ, я запрещаю вамъ говорить гадости!
Столъ опять запрыгалъ, и теперь для меня уже не оста­
валось никакого сомнѣнія, что капитанъ Скрыга хочетъ
отпустить по чьему­то адресу трехэтажное ругательство.
Невѣроятнѣйшее созвучіе складывалось съ такой несо­
мнѣнностыо, что вдругъ приливъ бѣшеннаго хохота напол­
нилъ мою грудь. Никогда въ жизни мнѣ не приходилось
подавлять въ себѣ такую сокрушающую потребность смѣха.
Мускулы моего лица ходили ходуномъ.
Чья это была затѣя? Атанасъ мстилъ за три часа одура­
чиванія, или странная барышня находила, что пора кончить
сеансъ? Одна генеральша принимала это съ тоской и вѣрой.
Голосомъ умирающей Травіаты она говорила:
— Ну, что же это такое! Вѣдь, Владекъ сейчасъ уйдетъ!
Онъ всегда уходить въ такихъ случаяхъ. Капитанъ это —
наглый и сильный духъ...
Это былъ не капитанъ, а какой­то извозчикъ, ломовикъ,
бурбонъ, Держиморда! Въ задорѣ внезапно налетѣвшаго маль­
чишества я началъ такъ усердо поддерживать Атанаса, что
дамы, видимо, заволновались. Генеральша вдругъ рѣзко
оборвала сеансъ и встала. Она была совсѣмъ разстроена.
Не случись этого пассажа, она, вѣроятно, готова была бы
сидѣть до утра.
И уѣзжала она разстроенная. Ей казалось, что я увѣро­
валъ, но не совсѣмъ. Я ея не разочаровывалъ. — Можетъ
быть, вы будете счастливѣе въ другой разъ, — посулила
она. — Ахъ, съ удовольствіемъ! — отвѣтилъ я, уже мысленно
рѣшивъ, что отъ второго сеанса я убѣгу на Иматру, въ другое
полушаріе, на Огненную землю, на луну...
Провожая гостей, я горячо пожалъ руку Атанасу. Бѣд­
ный, онъ былъ жертвой какой­то глупой семейной исторіи,
которую, можетъ быть, понималъ во сто разъ ясыѣе меня.
Совсѣмъ при прощаніи я встрѣтился глазами съ племян­
124


ницей. Она точно виновато отвела ихъ въ сторону. Мнѣ
было тоже неловко,—точно я подсмотрѣлъ чужую семенную
тайну.
VII.
Изъ провинціи пріѣхалъ профессіоналъ­спиритъ, кото­
раго уже раскричали нитервыберы. Въ міркѣ увлекаю­
щихся считалось величайшпмъ счастьемъ достать „на него"
билетъ.
Нужно было сложиться по пяти рублей и съ огромными
трудностями установить день. На сеансъ пригласили извѣст­
наго романиста, извѣстную артистку. Назначили домъ, уста­
новили часъ. Всѣхъ предупредили:
— Смотрите же, пріѣзжайте минута въ минуту: — ровно
въ восемь садимся.
Въ восемь я уже давилъ кнопку звонка незнакомаго мнѣ
дома. Мнѣ сейчасъ же показали пріѣзжую знаменитость.
У нея былъ видъ самоубійцы, обдумывающаго родъ своей
смерти.
Медіумъ держался особнякомъ. Плоскій лобъ, оловянные
глаза, подозрительный взглядъ исподлобья. Дамы подхо­
дили къ нему и заговаривали съ нимъ съ очаровательными
улыбками. Великосвѣтскій романистъ попробовалъ его
интервьюировать. Но онъ говорилъ только „да", и „нѣтъ".
Дамы отходили разочарованныя, однако, шептали: „А все­таки
въ немъ что­то есть"!..
— Скажите, — спросилъ я его, — правда­ли, что при васъ
появляется какое­то живое существо съ мохнатой головой,
которое трется о колѣии?
­Да.
— И это давно?
­Да.
— Оно никогда не говорить?
— Нѣтъ.
125


— А сами вы знаете что­нибудь о немъ?
— Нѣтъ.
— А давно это дѣлается?
— Да!..
Это ужасъ, онъ говорилъ положительно только „да" и
„нѣтъ"! Если бы онъ не двигался, не пилъ чай, не курилъ,
его можно было бы принять за автоматъ Альберта Великаго.
Мнѣ хотѣлось подойти къ нему сзади и посмотрѣть, какъ
онъ заводится.
Съ товарищемъ мы сѣли около медіума. Раздѣлили
поровну его руки и ноги и обязали другъ друга къ вели­
чайшему контролю. Онъ не могъ двинуть мизинцемъ безъ
того, чтобы мы не замѣтили. Наивные люди! Лишивъ его
всякой возможности дѣйствовать, мы ждали въ этотъ вечеръ
удивительныхъ чудесъ!
VIII.
Пробило уже девять часовъ. Была близка половина деся­
таго. Мы все еще не садились. На нашу бѣду, хозяинъ ока­
зался фотографомъ­любителемъ и выкладывалъ передъ нами
свои безконечные альбомы и снаряды.
— Жизнь коротка, не будемъ терять времени, — робко
сказалъ я.
— Какъ! — бѣшено закричалъ хозяинъ — А чай? Вы хо­
тите безъ чаю? Жена такъ старалась. Оставьте! Вотъ напьемся
и сядемъ.
Въ столовой мы поняли, почему мы должны были пить
чай. Тамъ былъ настоящій парадъ всему серебру, хрусталю
и фарфору. Столъ былъ сервированъ, какъ на картннкѣ.
Какія салфеточки, какія ложечки, какія блюдечки для ва­
ренья! Только въ одиннадцатомъ часу мы загасили огни и
сѣли въ кругъ.
На этотъ разъ духи не торопились. Только минутъ че­
резъ двадцать медіумъ вытянулъ ногу, находившуюся подъ
моимъ контролемъ, и столъ заколебался.
126


— Онъ двигаетъ ногой и освобождаетъ руку! — среди
гробового молчанія сказалъ громко мой товарищъ. Это былъ
бы чистѣйшій латинскій языкъ, если бы не хромали два
падежа. Почему онъ говорилъ на латинскомъ? Вѣроятно, онъ
хотѣлъ, чтобы это звучало торжественно, и вмѣстѣ боялся,
что французскій доступенъ медіуму. Дамы взволнованно за­
шептали: „что?" „что?"...
Не могло быть горшей ошибки! Спиритъ не зналъ, что
значитъ по­французски bonjour и недурно владѣлъ латынью.
Онъ былъ католикъ и молился на языкѣ древнихъ римлянъ.
Весь планъ нашъ былъ погубленъ.
Медіумъ понялъ, что его поставили въ условія строжай­
шаго контроля, когда не только невозможно опростать ногу
отъ сапога и давать ее цѣловать, но даже трудно раскачать
столикъ.
Отъ этого вечера и этой ночи у меня сохранилось кош­
марнѣйшее впечатлѣніе безсмысленно погубленныхъ шести­
семи часовъ.
Медіумъ сидѣлъ, какъ деревянный, какъ факиръ, какъ
трупъ, какъ мумія, какъ мѣшокъ изъ человѣческой кожи,
какъ субъектъ, штаны котораго налили свинцомъ. Изъ насъ
восьми или десяти человѣкъ, каждый съ наслажденіемъ по­
могъ бы ему въ какой угодно мистификаціи, если бы онъ
только двинулъ пальцемъ! Мысленно мы умоляли его на­
чать. Если существуетъ внушеніе,— оно сдвинуло бы въ
этотъ вечеръ гору, или, по крайней мѣрѣ, буфетъ. Но онъ,
видимо, далъ себѣ слово наказать насъ. И— наказалъ.
Въ антракты мы разминали ноги, вытягивали руки. Ме­
діумъ уныло курилъ и говорилъ— да, нѣтъ. Въ три часа
ночи онъ пересчиталъ восемь или десять пятирублевокъ,
поданныхъ ему соннымъ хозяиномъ, сказалъ: „да!" — на­
дѣлъ довольно потертый енотъ и уѣхалъ. Во всемъ вечерѣ
это былъ единственный моментъ, который стоило посмо­
трѣть...

127


IX.
Но зато однажды мнѣ пришлось пережить истинное
embarras de richesses чертовщины.
Меня пригласили таинственно и торжественно. Дѣло
должно было происходить у признаннаго мага, поляка,
однако же съ частицей „фонъ". Мнѣ давали понять, что
это — великая честь попасть на такой сеансъ, и мнѣ ока­
зываюсь исключительное довѣріе.
Мы немножко опоздали и пріѣхали, когда уже всѣ си­
дѣли за огромнымъ круглымъ столомъ, сажени въ полторы
въ діаметрѣ, въ большой комнатѣ, гдѣ была искусственно
создана такая тьма, какой почти невозможно достигнуть
безъ особенныхъ приспособленій.
Въ каминѣ вспыхнуть крошечный огонекъ красной эле­
ктрической лампочки. Во тьмѣ смутно обрисовывались си­
луэты человѣкъ двѣнадцати, сидѣвшихъ за столомъ. Огонекъ
сейчасъ же закрыли и притворили за нами дверь.
— Вы пожалуйте сюда, а вы— сюда!
Насъ разъединили. Я попалъ между двухъ дамъ, впервые
встрѣченныхъ. Ни лицъ, ни фигуръ ихъ я не могъ ви­
дѣть,—только чувствовалъ полноту ихъ тѣлъ и тотъ воз­
растъ, который называется бальзаковскимъ уже только изъ
нѣкоторой любезности.
Черезъ минуту я понялъ, что мнѣ оказана честь сидѣть
рядомъ съ хозяйкой. Она же была здѣсь комендантомъ, ко­
мандиромъ, дирижеромъ и режиссеромъ.
— Медіумъ—черезъ два человѣка отъ васъ влѣво,—ска­
зала она.—Другой медіумъ — мой мужъ. У насъ уже начи­
нались явленія. Мы немножко разбили настроеніе, но это
ничего,—вы все равно увидите. Чтобы способствовать духу,
начнемте что­нибудь пѣть. Кто не умѣетъ—не смущайтесь.
Подтягивайте, кто какъ можетъ. Важно, чтобы было сліяніе
голосовъ.
И легкимъ баскомъ она затянула чуть­ли не „Среди до­
128


лины ровныя". Точно простуженные или невыспавшиеся,
неумѣлые голоса подхватили мотивъ. Одииъ офицеръ пѣлъ
такъ, словно медвѣдь наступилъ ему на ухо.
— Тише!—вдругъ сказала хозяйка.—Вы слышите шорохъ
въ правомъ углу? Мнѣ кажется, нашъ льонсо уже здѣсь.
Видите ли,—она любезно повернулась ко миѣ,—у насъ по­
является существо, похожее на маленькаго львенка. Мы
ощупываемъ его шерсть. Оно­то и совершаетъ феномены.
Какъ символъ, у насъ куплена игрушка, маленькій львенокъ,
который пищитъ, потому что въ немъ машинка. Съ этого
обыкновенно и начинается.
Она не успѣла кончить, какъ изъ праваго угла комнаты
въ самомъ дѣлѣ послышался сдавленный хрипъ или хрю­
канье, производимое игрушкой, какъ будто кто нажималъ
ей на брюхо. У нѣкоторыхъ прямо вырвалось восклицаніе
испуга.
— Не бойтесь,—успокоила хозяйка.—Льонсо никогда ни­
кому не сдѣлалъ вреда. И не бойтесь никакихъ явленій.
Льонсо къ намъ благо склоненъ. Ты къ намъ благосклоненъ,
Льонсо?
X.

Страшный ударъ по столу, какъ если бы кто шлепнулъ
по нему ладонью, оборвалъ ее. Покорно благодарю за та­
кую благосклонность! Стукъ шелъ съ той стороны, гдѣ си­
дѣлъ прославленный магъ. Я не сомнѣваюсь, что бѣдняга,
ушибъ себѣ руку. Черезъ минуту въ воздухѣ надъ на­
шими головами послышалось щелканье пальцевъ большого
и средняго, какъ этиыъ забавляются гимназисты младшихъ
классовъ. По слуховому ощущенію, это было опять какъ
разъ тамъ, гдѣ сидѣлъ магъ.
— И вашъ мужъ сидитъ въ цѣии?—спросилъ я съ ужа­
сомъ.
— О, нѣтъ, онъ никогда не садится въ цѣпь.
9

129


—■ В...виноватъ, значить, онъ совсѣмъ... особнякомъ?.. И
онъ свободенъ?..
— Ыу, конечно! Въ цѣпи есть другой медіумъ.
— А если внезапно оборвать цѣпь?
— Боже васъ сохрани, съ медіумами будетъ глубокій
обморокъ.
— А двери закрыты на ключъ?
— Нѣтъ, мы дверей не затворяемъ.
„Ахъ, вотъ какой у васъ сеансъ!" — подумалъ я, и мнѣ
вспомнился Владекъ и барышня, и весь тотъ безсмысленный
вечеръ. Въ большой комнатѣ были въ разныхъ углахъ двѣ
двери на неслкхпныхъ петляхъ за мягкими портьерами.
Особо ото всѣхъ сидѣлъ человѣкъ внѣ контроля,—профессіо­
налъ оккультнаго дѣла. Тутъ не только могъ хрипѣть игру­
шечный львенокъ, но четверо горничныхъ могли сюда при­
нести и унести рояль, укрѣпить на потолкѣ люстру, вынести
изъ комнаты всю мебель, убить человѣка, переодѣть его,
загримировать и уложить въ гробъ.
Въ этотъ вечеръ я видѣлъ здѣсь такія чудеса, о кото­
рыхъ знаютъ только сказки.
Небольшая шарманка сама заводилась незримымъ клю­
чемъ и играла арію за аріей. Два колокольчика звонили
одновременно въ разныхъ углахъ кабинета. Часы били
столько разъ, сколько имъ назначали, — хоть 15. Льонсо
рычалъ и хрипѣлъ и оказывался то на нашихъ головахъ,
то на нашихъ колѣняхъ.
По крайней мѣрѣ двѣ горничныя помогали въ эту ночь
чудесъ призракамъ съ того свѣта!
XI.
Тигровая шкура вдругъ поползла съ пола и, грязная,
пыльная, протащилась по нѣсколькимъ головамъ, по дам­
скимъ прическамъ. „Ахъ!" „ахъ!"—въ неподдѣльномъ ужасѣ
восклицали дамы.
130


Мнѣ стало очень противно, когда шкура пошла на мою
голову. Я совершенно не выношу, когда половую вещь кла­
дутъ мнѣ на голову,—это моя идіосинкразія. Къ счастью,
послѣ антракта я сидѣлъ уже съ другой, молодой дамой.
Я попросилъ ее освободить мнѣ правую руку и, чтобы не
разрывать цѣпь, соединилъ съ ея рукой свою лѣвую. Пра­
вой я могъ свободно описывать круги въ окружающей насъ
тьмѣ.
Почти инстинктивно я взмахнулъ рукой, отстраняя шкуру?
и— о ужасъ!—ощутилъ вполнѣ матеріализовавшагося духа.
То, на что наткнулась моя рука, безъ всякаго сомнѣнія,
было не что иное, какъ молодая упругая женская грудь.
Она приходилась въ уровень моей головы.
Мнѣ показалось, что духъ едва не проронилъ восклица­
нія отъ неожиданности этого слишкомъ земного прикосно­
венія. Но клянусь, я былъ далекъ отъ всякой нескромно­
сти! Какъ бы то ни было, духъ порывисто и попрежнему
безшумно,—ибо, разумѣется, былъ безъ башмаковъ,—отпря­
нулъ и исчезъ, уволакивая съ собой тигровую шкуру.
— Извиняюсь, но я хотѣлъ бы выйти изъ цѣпи, — ска­
залъ я.
— Почему?—обезпокоенно освѣдомились сразу и магъ и
его помощница.—Вы боитесь? Не бойтесь!.. Льонсо не...
— Нѣтъ,—сказать я,—я настроенъ прозаичнѣе другихъ.
Но я имѣлъ неосторожность разсердить духа. А духи мсти­
тельны.
Я сыгралъ роль андерсеновскаго мальчика. Вѣроятно,
и кой­кто изъ остальныхъ былъ уже одного со мной мнѣнія
объ этомъ спектаклѣ.
Дали огонь. Всѣ встали. Сеансъ кончился. У хозяевъ
было немножко озадаченное выраженіе. Изъ публики, ка­
жется, даже наиболѣе вѣрующіе чувствовали, что духи
переборщили и что­то напутали.
Въ прихожей горничная подала мнѣ пальто. Ушки ея
горѣли подъ начесами густыхъ волосъ. Ей сегодня пришлось­
таки поволноваться! Я сунулъ ей въ руку мелочь и сказалъ:
131


— Спасибо, умница!
Она потупила глаза,— совсѣмъ, какъ Эленъ!..
Вотъ три случая изъ моей жизни, къ которымъ можно
свести и сто три. Весь этотъ разсказъ не имѣлъ бы ни
малѣйшаго смысла, если бы хоть одну строку въ немъ я
самъ сочинилъ.
Можетъ быть, это не великодушно, но я не могу отка­
зать себѣ въ этой, хоть и запоздалой, хоть и маленькой
мести. Ибо, что иное остается намъ, бѣднымъ жертвамъ ма­
говъ? Я мысленно представляю себѣ ихъ, пробѣгающихтэ
эти строки, и мое сердце наполняется веселымъ злорад­
ствомъ.
Я знаю, что такимъ чистосердечнымъ признаніемъ я под,
вергаю себя хериму всѣхъ жрецовъ этой возвышенной науки,
что двери всѣхъ спиритическихъ салоновъ, не только тѣхъ,
гдѣ происходило разсказанное, — передо мною закрыты на­
всегда. Общеніе мое съ веселымъ царствомъ духовъ, тиска­
лощихъ животъ мохнатыхъ пгрушекъ, отрѣзано навѣки.
Но теперь я не ;калѣю объ этомъ, ибо съ тѣхъ поръ­
какъ я былъ на спектаклѣ любезнаго Льонсо, утекло уже
порядочно воды. Съ тѣхъ поръ у меня больше книгъ и
больше сѣдыхъ волосъ на головѣ, и теперь я дороже цѣшо
свое время. Пусть другіе возьмутъ отъ жизни свою долю
безумія, — съ меня довольно. Теперь я знаю, что больше
смысла перечитывать Тилемахіаду, изобрѣтать сѣмена для
разводки форели, вычислять безпроигрышную систему ру­
летки, считать рыбьи кости въ индюшкѣ, и искать шутокъ
въ часословѣ, чѣмъ играть съ сатаной въ бирюльки.

132


двойникъ
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА.


Двойникъ его превосходительства.
(Столичный апокриѳъ).
I.
...Комнатка у Дарьи Максимовны была свѣтлая и чистень­
кая, и сама она — кругленькая, чистенькая и маленькая, ка­
талась въ ней, какъ колобокъ въ дѣтской сказкѣ.
— Я женщина чистолюбивая, — говорила она, — и ужъ
въ чемъ другомъ, а въ томъ, что грязно жила, Богу отвѣта
не дамъ.
Дарья Максимовна произносила: „суропъ", „анцихристъ",
„сусѣдъ", „экзаментъ", саркофагъ считала драгоцѣннымъ
камнемъ, а книги — дѣломъ не женскимъ, но была дама
тонкая и великатная, всякое обхождеыіе хорошо понимала
и, здороваясь съ почтенными людьми, до самой старости
своей даже присѣдала.
Послѣ смерти мужа, до служившегося до экзекутора
старой дореформенной консисторіи, пенсія ей шла грошо­
вая. Но она такъ умѣла протягивать по одежкѣ свои ножки,
и ножки эти были столь коротенькія, что никогда не вылѣ­
зали дальше, чѣмъ слѣдуетъ.
А къ крошечной пенсіи своей она „прирабатывала" дѣ­
ломъ, отъ котораго никому не было обидно. Она знала на­
перечотъ дни именинъ и рожденій всѣхъ сколько­нибудь
состоятельныхъ людей въ своемъ городкѣ. Въ эти именно дни
135


она заявлялась къ ниыъ съ поздравленіемъ и просвирочкоіі.
Просвирочка стоила гривенникъ, а выносили ей рубликъ и
два, а въ двухъ­трехъ мѣстахъ—и всю зелененькую на под­
носикѣ.
Дальше прихожей Дарья Максимовна не шла, даже когда
ее приглашали, ибо хорошо знала свое вдовье мѣсто, а дѣ­
лала свой книксенъ на порогѣ и извинялась, что сильно
торопится.
Въ старенькомъ, маленькомъ домикѣ Дарья Максимовна
занимала квартирку гомеопатическихъ размѣровъ, но хра­
нила въ ней письменный столъ своего мужа и въ томъ самомъ
видѣ, въ какомъ онъ былъ при его жизни. Мужа своего она
называла не иначе, какъ по имени и отчеству, и при этомъ
крестилась.
Въ простотѣ души своей она уже давно числила его въ
свѣтлыхъ обителяхъ, но, если бы Амплей Григорьичъ чу­
домъ явился на старое пепелище, онъ нашелъ бы на ігри­
вычномъ мѣстѣ даже свои папиросы въ кожаномъ портси­
гарѣ, на уголкѣ стола, подъ правой рукой.
Старушка не нашла въ себѣ силъ бросить ихъ, и хотя
окурки, спички и пепелъ составляли ея вѣчное огорченіе,
она хранила послѣднюю дюжину мужниныхъ папиросъ, какъ
реликвію.
И новаго послѣ ухода мужа было только то, что посре­
динѣ столика, за мѣдной чернильницей, въ бѣдной рамочкѣ
стало изображеніе Амплея Григорьшіа, со сложенными ру­
ками и губами дудкой — на смертномъ одрѣ.
П.
А надъ столомъ, какъ при жизни мужа, висѣлъ въ
большой рамѣ увеличенный портретъ нѣкоего виднаго са­
новника, котораго по имени и отчеству знала вся Россія.
Нѣкогда это былъ совѣтникъ царей и гроза подначаль­
ныхъ, желѣзный старикъ съ блѣднымъ и высохшимъ пер­
136


гаментнымъ лицомъ, съ голымъ черепомъ и стальными
остановившимися глазами, устало смотрѣвшими изъ­за старо­
образныхъ роговыхъ очковъ.
Приставленный къ голому черепу уши казались чрез­
мѣрно большими и жутко чуткими, и архіереи, которыхъ онъ
переставлялъ, какъ шахматный фигуры, называли его за­
глаза — „смотрящій ушами".
Въ праздники и въ дни его семейныхъ торжествъ ми­
нистры и владыки, генералы и начальники канцелярій за­
брасывали его столъ сотнями привѣтственныхъ телеграммъ
и каждый его выѣздъ и въѣздъ отмѣчали газеты. Долго
жилъ старикъ и, казалось, не будетъ ему конца. Но пришла
смерть, и онъ умеръ, тихо и жалко, какъ всѣ.
Каждое утро сморщенная ручка Дарьи Максимовны об­
тирала пыль со стекла и рамы. Портретъ выдвигался въ
комнатѣ такъ почетно, какъ выдвигается только портретъ
мужа у лсены или благодѣтеля­начальника у подчиненнаго.
— Да позвольте же, — спрашивалъ гость у Дарьи Мак­
симовны, — ибо у Дарьи Максимовны иногда бывали гости,
которыхъ она подчивала чаемъ съ собственнымъ вареньемъ,
нрозрачнымъ, какъ хрусталь, и безъ сѣмечекъ, кажется, даже
въ морошкѣ, — не можетъ же быть, чтобы онъ былъ вашимъ
родственникомъ!
— Онъ не родственникъ, — внушительно отвѣчала обык­
новенно Дарья Максимовна, — только онъ для насъ съ по­
койнымъ Амплеемъ Григорьичемъ былъ больше всякаго
родственника. Да вотъ вы выкушайте, пожалуйста, еще ста­
канчикъ, а я тѣмъ временемъ вамъ про все разскажу,
только вы меня не перебивайте,, а то я собьюсь и все забуду.
И Дарья Максимовна крестилась на портретъ сановника
и начинала разсказъ, гдѣ у нея уже все было разучено,
какъ у хорошей актрисы, знающей всякое мѣсто подъема и
нониженія.

137


III.
— Мой мужъ, — начинала обыкновенно Дарья Макси­
мовна, — былъ человѣкъ, нельзя сказать, чтобы необразо­
ванный, и въ книжкѣ любилъ почитать, только, извините,
нигдѣ неученый. И планида у него была, надо вамъ
сказать, такая несчастная, что мы ужъ съ нимъ до со­
рокъ девятаго его годика дожили и ну, вотъ ни въ чемъ
удачи ему не было, и призванія онъ своего никакъ не могъ
найти!
Большой у него былъ талантъ по письменной части, а
судьба его то на желѣзную дорогу пошлетъ, то по части
торговой. Разъ было задумалъ онъ выдержать экзаментъ на
учителя чистописанія. Ну, и совсѣмъ бы это дѣло прошло,
только, извините, на экзаментѣ такой учитель попался, —
подлый­преподлый!
Амплей Григорьичъ полтора года за книжкой сидѣлъ,
изъ кожи, можно сказать, лѣзъ, и надо­жъ было наскочить
на этакого протопройду! Всѣхъ, можете себѣ представить,
на русскомъ языкѣ — этакій ядъ! — рѣзалъ, особливо, если
человѣкъ немолодой, да на чинъ старающійся. Напалъ онъ
на моего Амплея Григорьича, какъ Мамай.
— Какъ вы, —говоритъ,—напишете слово „лисица"?
Подумалъ Амплей Григорьичъ, написалъ.
— Почему же вы, — спрашиваетъ, — лисицу черезъ ять
пишете?
Амплей Григорьичъ, конечно, ему резонно въ отвѣтъ:
— Само собой, говоритъ, отъ слова „лѣсъ".
— Смѣшно,—говоритъ,—но не очень! —это учитель­то.—
А „художникъ", — спрашиваетъ, — отъ какихъ словъ проис­
ходить? Можетъ быть, отъ „худо" и „дождь идетъ?" (Эта­
кій вѣдь езуитъ поганый!) Ну, а какъ вы, — говоритъ,'—на­
пишете: „Иванъ, вей веревку, а Степанъ вѣй просо,—вейте
оба вмѣстѣ".
Амплей Григорьичъ тутъ ужъ, — самъ сознавался, — со­
всѣмъ запутался.
138


— Такъ что,—говорить,—не могу. Вы на меня нападаете!
Говорили онъ послѣ съ учителемъ нашей гимназіи. Тотъ
сказывалъ, что тутъ всякій бы запутался. „Ужъ это,—гово­
рить,—такой вопросъ, которымъ всякаго срѣзать можно, хо­
тя бы онъ берлинскій университетъ насквозь прошелъ". Такъ
изъ экзамента ничего и не вышло, только бѣдный Амплей
Григорьичъ хулсе духомъ паль и всѣ свои книжки забросилъ.
IV.
Жили мы тогда въ провинціи, а былъ у насъ хорошій
знакомый въ Петербургѣ, Никонъ Фомичъ, кульеромъ стар­
шимъ слуяшлъ въ той самой оберъ­канцеляріи, гдѣ вотъ
его высокопревосходительство (старушка кивала головой на
портретъ) состояли начальникомъ. Почтенный человѣкъ, лѣтъ
уже преклонныхъ и очень добрый. Какъ­то о Рождёствѣ
онъ намъ и пишетъ:
„Очень, — пишетъ, — сочувствую вамъ, мои дорогіе род­
ственники, что вы все такъ бѣдствуете, и жалованье ваше
восемнадцать рублей. Не попытать ли вамъ счастья въ Петер­
бургѣ? Я,—говорить,—по службѣ моей кажный день своего
генерала въ лицо вижу. Просителей у него кажный мѣсяцъ—
мильонъ двѣсти тысячъ. Но ежели ему въ добрый часъ под­
вернуться, такъ онъ шутя можетъ на какое угодно мѣсто
устроить, черкнетъ только на своей кабинетной карточкѣ
два слова, — и любой губернаторъ ради него въ узелочекъ
завяжется. Недолго размышляя, пріѣзжайте вы,—говорить,—
дорогой родственничекъ, а я вамъ,—говорить,—чѣмъ могу—
помогу".
Всю ночь мы съ покойничкомъ не спали, а утречкомъ
онъ собрался, выгладила я ему сюртучокъ единственный,
фамильярный такой, что для парадныхъ случаевъ, и двадцать
перваго января, въ день св. Анастасіи мученицы, поѣхалъ
онъ прямо въ столицу.
Ну, Никонъ Фомичъ, царство ему небесное, все честь
139


честью, какъ сказалъ, такъ и сдѣлалъ, грѣхъ что сказать.
И на вокзалѣ встрѣтплъ, и у себя на квартирѣ упомѣстилъ, —
нельзя сказать худо, — все по родственному, въ лучшемъ
видѣ! Только, какъ увидѣлъ его, руками всшіеснулъ.
— Господи Боже, говорнтъ, до чего вы, говорить, на его
превосходительство, моего начальника, лицомъ схожи! Даже,
говорить, страшно становится. Ужъ я не знаю, какъ и быть.
А иначе нельзя, какъ самому начальнику представиться.

V.
Ну, вотъ опредѣлили они день, когда Амплею Григорье­
вичу въ оберъ­канцелярію итти. Жили ихъ превосходитель­
ство на Литейномъ, въ собственномъ, можно сказать, дворцѣ,
и у подъѣзда въ парадной формѣ городовой ходитъ съ пи­
столетомъ и медалью. Потому, такой важный человѣкъ былъ,—
Дарья Максимовна понижала голосъ до шопота,—что даже
на жизнь его покушались!..
Провелъ его Никонъ Фомичъ самолично и посадилъ въ
пріемной, а тамъ ужъ, можете себѣ представить, всякой
публики видимо­невидимо. Генералы, архимандриты, прото­
попы, а ужъ про такихъ­то, которые безъ чиновъ да въ ста­
ренькихъ сюртучкахъ да въ брючкахъ съ бахрамой, вродѣ
шантрапы, и говорить нечего.
Самъ Никонъ Фомичъ въ мундиръ вырядился, важности
этакой на себя напустилъ, а грудь, что иконостасъ.
— Вы ужъ, говорить, пожалуйста, Амплей Григорьичъ,
со мной теперь не разговаривайте. Вы теперь, говоритъ,
будьте для меня совсѣмъ, какъ чужестранецъ.
Однимъ словомъ, настращали человѣка — на страшный
судъ, прости Господи, легче итти. Ну и, ко всему, не ѣвши,
ни пивши, а ужъ какая же у человѣка вальяжность, коли
ежели онъ не пивши, ни ѣвши.
140


VI.
Сколько разъ мнѣ Амплей Григорьичъ про все это раз­
сказывалъ, извините, не могу сказать только,—много. Бы­
вало, какъ неможется, али дѣлать нечего, ляжетъ старикъ
и говорить,—„хочешь, говорить, я тебѣ, Дарыошка, разскажу,
какъ я въ Петербургъ къ его превосходительству ѣздилъ".
Ну, хоть я все это словечко­въ­словечко знала, а что жъ
огорчать добраго человѣка,— бывало, говорю,—рассказывай.
Иной разъ, грѣшница, трешь ему поясницу оподельдо­
комъ, про свое думаешь, а его­то слова такъ мимо ушка
пускаешь. А ему то пріятно.
— Сижу я,'— говорить, — Дарыошка, этакимъ манеромъ
разъ и другой, Никонъ Фомичъ въ дверяхъ суетится, на
меня и не смотритъ. Чиновникъ особыхъ порученій, во
фракѣ, минога­миногой, всѣхъ просителей обѣгаетъ и что­то
въ записную свою книжку записываетъ. Поначалу было раз­
бѣжался къ Амплею Григорьичу, ласковый такой, да обхо­
дительный.
— Простите, — говорить, — за нескромность, не сродни­ли
вы будете его высокопревосходительству?j
Мужу­то моему поначалу и невдомекъ, чего это онъ.
— Нѣтъ, — говорить, — помилуйте!
Стою, говорить, передъ нимъ, на всѣ пуговицы засте­
гнувшись, подъ мышкой давить, воротъ жметъ. а сапоженки
четвертый годъ, — каждый палецъ таращится. Чиновникъ
сейчасъ же и увильнулъ отъ него, что снетокъ.
Все ждалъ Амплей Григорьичъ, когда ихъ высокопре­
восходительство въ свой кабинетъ прослѣдуютъ. Однако же,
прошли они своимъ ходомъ, и никто его не увидѣлъ.
Только приближенный чиновникъ вдругъ выкликать фамиліи
началъ.
Пошли это къ нему сначала генералы, потомъ прото­
попы, потомъ дамы какія­то важный, духами отъ каждой на
полторы версты. Подскакиваетъ опять, прости Господи, свер­
чокъ этотъ къ Амплею Григорьичу.
141


— Простите, говорить, — вы напрасно дожидаетесь. Его
высокопревосходительство васъ не приметь. У него, — гово­
рить, — каждый мѣсяцъ просителей на мѣста мильонъ двѣсти
тысячъ. Ежели,—говорить,—вы лично ему не знакомы, такъ
можно сказать, вы напрасно дожидаете.
Амплей Григорьичъ, конечно, вдребезги разстроился. Ма­
ленькаго человѣка всякій обидѣть можетъ.
— Но вы, — говорить, — все­таки доложите, сдѣлайте
такую божескую милость!
А тотъ этакъ неглиже на него говорить:
— Что­жъ и докладывать! Такія, — говорить, — лица,
какъ вы, ему на нервы дѣйствуготъ.
Ну, не подлецъ­ли! Такъ, представьте, въ этотъ день и
не допустилъ. Какъ часъ пробило, выскочилъ этотъ стрюцкій
и на всю залу объявплъ:
— Ихъ,—говорить,—высокопревосходительство въ синодъ
и въ сенатъ на засѣданіе ѣдутъ, и больше принимать ни­
кого сегодня не будутъ.
YII.
Вышелъ мой покойничекъ совсѣмъ больной. Шубейку
свою енотовую, — паршивенькая тогда шубейка была, — на
плечи натянулъ, въ воротникъ лицо спряталъ и пошелъ,
бѣдняга, на улицу. Только, говорить, чудно таково, смотрю,—
городовой мнѣ такъ и откозырялъ, какъ генералу какому.
— Здравія, — говорить, — желаю вашему высокопрево­
сходительству!
У слѣдующихъ воротъ дворникъ привскочилъ, шапку съ
головы ломитъ и тоже — „здравія, говорить, желаю, ваше пре­
восходительство." Это, сказываютъ, хорошо, ежели человѣка
не за того принимаютъ, — богатымъ быть, но только въ ту
пору покойничку совсѣмъ ужъ не до примѣтъ было.
Дотащился онъ до Никона Фомича квартиры, разобла­
чился. Обѣдать сѣли, а ему кусокъ въ горло нейдетъ. Самъ
142


Никонъ Фомичъ пришелъ, еврею свою снялъ, медали. Спра­
шиваетъ его покойникъ:
— Скажите, говоритъ, на милость, что я такое не такъ
сдѣлалъ? Али, говоритъ, этому стрюцкому въ брючкахъ мнѣ
нужно было цѣлковый сунуть?
— Сохрани Богъ! — Никонъ Фомичъ говоритъ. — Этакъ
вы, говоритъ, себя въ конецъ погубили бы. Это, извините,
совсѣмъ не такой чиновники. А дѣло ваше все­таки плохо.
Попробуемъ, учитъ, теперь послѣднее средство. Завтра —
праздникъ. Ихъ превосходительство въ своей домовой церкви
по обычаю обѣдеику стоять будетъ. Это ужъ, говоритъ, они
неопустительно. Вотъ, вы туда и пожалуйте. Какъ онъ рели­
гіозныхъ людей очень уважаетъ, такъ вы постарайтесь
встать такъ, чтобы онъ всю вашу религіозность насквозь
увидѣлъ. Онъ, говоритъ, иной разъ самъ свѣчки ставить,—
смиреніе свое показываетъ. Иногда, самъ и Апостолъ чи­
таешь. Только концы плохо дѣлаетъ. Слухомъ ихъ Господь
обидѣлъ.
VIII.
Ну, — чтобы васъ долго не томить, — заявился на утро
Амплей Григорьичъ къ обѣднѣ. Какъ показали ему его пре­
восходительство, такъ онъ и замеръ.
Можете вы себѣ представить, стоитъ это вылитый онъ
самъ, и такой же, скажите на милость, длинный да сухень­
кій, да желтый, только не въ сюртучкѣ, а въ мундирѣ, и
воротъ шитъ самымъ что ни есть червоннымъ золотомъ 56­й
пробы.
Даже и голова совсѣмъ, извините, голенькая, какъ у моего
покойничка, потому, хотя Амплей Григорьичъ человѣкъ
былъ серьезный и правильной жизни, — грѣхъ что­нибудь
сказать!— однако, ужасти, какъ онъ рано облѣзъ, — бываетъ
это и съ хорошими людьми послѣ тифу. Упало тутъ у моего
мужа сердце, — ну, думаетъ, — вывози кривая, — быть либо
бѣдѣ, либо счастью...
143


Какъ его Никонъ Фомичъ училъ, все онъ честь честью
продѣлалъ—и свѣчечками всѣхъ угодниковъ обнесъ, никого
не обидѣлъ, и просвирку заказалъ, и на колѣняхъ съ уми­
леннымъ сердцемъ преусердно помолился. А ихъ превосхо­
дительство у свѣчного ящика стоить и всю церковь, какъ
боевой генералъ на швахъ­парадѣ, озираетъ.
Кончилась обѣдня, иошли всѣ съ нимъ объ руку здо­
ровкаться да супругѣ его ручку цѣловать, Амплей же Гри­
горьичъ нарочно внизу у швейцара задержался, — такой ему
отъ Никона Фомича наказъ былъ.
А была у ихъ превосходительства въ томъ самомъ домѣ
маленькая комната, вродѣ какъ бы пріемная, куда они обык­
новенно послѣ обѣдеыки на минуту заглядывали, — одну­
другую бумажку подмахнуть, али принять кого, потому
всегда кто­нибудь ихъ тамъ хотѣлъ видѣть и ужъ обяза­
тельно до нихъ съ утра за обѣдню какое­нибудь срочное дѣло
съ.кульерами доспѣвало.
По обычаю зашли они туда, Никонъ Фомичъ имъ при­
служиваетъ. Сѣли они, ножки разминаютъ, просвирочку
щиплютъ и спрашиваютъ:
— Какой это, Никонъ, невѣдомый человѣкъ сегодня за
обѣдней свѣчи ставилъ, по церкви ходилъ?..
IX.
Никонъ Фомичъ, какъ зналъ, что они всякаго новаго
человѣка не любятъ и далее вотъ какъ боятся, отнюдь ему
не признался, что это его сродственникъ, а осторожненько
таково говорить:
— Пріѣзжій, говорить, пзъ провинціи, ваше­ство. Хоро­
ши, говорить, человѣкъ, богобоязливый...
— А что такое, говорить, этому богобоязлнвому человѣку
здѣсь занадобилось, — не знаешь­ли?
— Слышно, говорить, мѣсто искать пріѣхалъ.
Ихъ превосходительство такъ и встрепенулись.
144


— Какъ, говоритъ, — онъ хочетъ въ Петербургѣ посе­
литься?
Никонъ Фомичъ въ отвѣтъ:
— Ему все одно, что въ провинціи, что тутъ, только онъ
васъ, ваше­ство, уже пытался видѣть, да неудачно.
— Какъ такъ?
— Да былъ, говоритъ, онъ вчерась въ вашей оберъ­
канцеляріи, только вашъ чиновникъ особыхъ назначеній
до васъ его не допустилъ...
— Ты, спрашиваетъ,—знаешь его фамилію?
— Гармыза, ваше­ство.
— Ага, говоритъ, — помню. Еще подумалъ, какая чудная
фамилія! Что же твой Гармыза, тутъ еще, али ужъ ушелъ?
Ну, тутъ благодѣтель нашъ Никонъ Фомичъ видитъ, что
золотая рыбка золотымъ своимъ зубкомъ клюнула, гово­
ритъ, — „не прикажете­ли, я его сейчасъ сюда предоста­
влю?" Генералъ говоритъ—„предоставь". И вотъ предсталъ
мой Амплей 'Григорьичъ въ этой самой комнатѣ передъ
генераловы очи, какъ листъ передъ травой, сивка­бурка,
вѣщая каурка,—ни живъ, ни мертвъ!..
X.

Дальнѣйшій разсказъ шелъ уже изъ устъ и изъ души
самого героя событія, и Дарья Максимовна несла его бла­
гоговѣйно, боясь расплескать отсюда хотя бы единое сло­
вечко.
Лицо ея становилось строгимъ, тонъ — торжественнымъ,
вродѣ того, какимъ наши богомолки разсказываютъ о своемъ
подходѣ къ самому пупу земли. И для нея и для мужа въ
этомъ моментѣ бытія ихъ совершилось, въ самомъ дѣлѣ,
какъ бы нѣкое таинство, обезпечившее имъ обоимъ благо­
получіе цѣлой жизни.
— Вошелъ сюда Амплей Григорьичъ, ну, прямо такъ
скажу, —не въ физически умственномъ состояніи. „Сердце,
ю

145


говорить, бьется, въ глазахъ — тумань". Комнатка махонькая­
премахонькая, совсѣмъ не по чину, и вся простенькими,
желтыми шкафами уставлена, а у окошка на стулѣ сидитъ,
какъ эдакая цаца какая, самъ генералъ съ золотымъ ворот­
никомъ, очки платочкомъ протираетъ, а передъ иимъ — про­
свирочка. Ущипнетъ щепоточку — и пожуетъ. Какъ только
покойникъ вошелъ, такъ онъ Никону Фомичз^ кинулъ:
— Оставь насъ, Никонъ! — а самъ всталъ и Амплею Гри­
горьичу говорить:
— Подойдите, прошу васъ сюда, — къ свѣту.
Постагл:лъ его лротивъ окна, поглядѣлъ на него при­
стально­препристально, и вотъ этакъ строго­престрого (Дарья
Максимовна показывала, какъ), потомъ завелъ глаза кверху,
маленькій такой крестикъ на персяхъ своихъ начерталъ и,
вродѣ какъ самому себѣ, говорить:
— Дивна дѣла твои, Господи! Вся премудростію сотво­
рилъ еси! Садитесь, пожалуйста.
Ну, Амплей Григорькчъ, какъ человѣкъ понимающій,
конечно, не сѣлъ, а нао бороть, какъ полагается, еще дальше
отъ стула отодвинулся, откланялся и сюртучокъ обдернулъ.
Генералу, это, видно, сразу понравилось. Спрашиваетъ его:
— Вы меня хотѣли видвть? Чѣмъ могу вамъ быть по­
лезнымъ?
XI.
— Такъ и такъ, говорить, ваше­ство, бѣдствую и ску­
чаю, призванія своего найтить не могу, — ну, и все ему,
значить, какъ есть, по порядку и выложилъ:
Генералъ слушаетъ, только, видно, все свое думаетъ.
— Поразительно!—говорить.— Съ ума сойти! Двѣ капли!
Даже глупо! Только, говорить, голосъ у васъ не того от­
тѣнка. Другой голосъ! Скажите, говорить, г. Гармыза, вы
это тоже такъ же вотъ, какъ я, чувствуете?
Перепугался Амплей Григорьичъ, не смѣетъ ихъ понять.
Переспрашиваетъ, — чего такого не чувствую.
146


— Ну, вотъ, говорить, что вы такъ на меня похожи, что
даже жуть беретъ, — это вы чувствуете?
— Смѣю­ли, говорить ваше­ство!
Тогда началъ генералъ его разспрашивать, — и что, и
какъ, — всю какъ есть, представьте себѣ, подноготную. И
сколько лѣтъ, и чей сынъ, и гдѣ родился, и отъ какихъ
родителей, и кѣмъ служить. Амплей Григорьичъ все это
ему отрапортовалъ, какъ въ участкѣ. Началъ что­то стари­
чокъ вслухъ соображать. „Въ сорокъ пятомъ Москва... Съ
сорокъ седьмого — Казань... Съ пятидесятаго — Питеръ"...
— Ну, говоритъ, а скажите, не была ли ваша матушка
когда­нибудь проѣздомъ въ Петербурге, такъ, начиная съ
сорокъ девятаго года?
— Никогда не была.
— Достовѣрно ли вы это знаете?
— Убей Богъ.
Видно, что генералъ ужасти какъ разсердился, даже въ
краску его бросило."
— Что­жъ вы, говоритъ, хотите этимъ сказать? Что вашъ
отецъ былъ въ эти годы въ Петербургѣ?..
— Иикакъ нѣтъ, говоритъ, ваше­ство, и отецъ мой без­
отлучно весь вѣкъ въ Киржачѣ просидѣлъ.
XII.
Тутъ у генерала отлегло, разспросилъ онъ еще подробнѣе
объ отцѣ и матери и, какъ увидѣлъ, что со стороны Амплея
Григорьича никакой нѣтъ наглости али наскока, а наобо­
ротъ самый что ни на есть человѣкъ почтительный и въ
болыномъ перепугѣ,—успокоился и говоритъ:
— „Принца и Нищаго" читали?
— Никакъ нѣтъ, ваше­ство! Мое дѣло такое, гдѣ же
читать „Принца и Нищаго".
— Прочитайте, говоритъ. Это хорошо написано. Ну, а
насчетъ службы,— вы чего жъ бы хотѣли?
147


Покойничекъ всѣ свои желанія, какъ говорится, излилъ,—
и какой у него по письменной части талантъ, и какой онъ
мастеръ и списать, и подшить, и подскоблить и ни одной
кляксы не капнуть. Ихъ высокопревосходительство говорить:
— Хорошо, говорить, я дамъ вамъ мѣсто, только у меня
тоже будетъ одна къ вамъ просьба:
Выждалъ минуту и гамкнулъ такъ сердито­пресерднто:
— Уѣзжайте изъ Петербурга!
Амплей Григорьичъ низехонько ему поклонился, — „съ
превеликимъ, говорить, удовольствіемъ!", А тотъ ему еще
грознѣе:
• — И чтобъ никогда, говоритъ, въ Петербургъ ни ногой!
Слышите? Какой угодно городъ выбирайте и живите съ
Богомъ. Тамъ и умрите.
—■ Тамъ и умру ваше—ство.
— Вы, говоритъ, ко мнѣ никогда, и я къ вамъ никогда.
Поймите, что намъ съ вами на этомъ свѣтѣ встрѣчаться
смѣшно... Говорите же скорѣй, какой городъ?
XIII. .
— Ваше,—говоритъ,—высокопревосходительство, отецъ и
благодѣтель! Ужъ дозвольте мнѣ остатокъ дней моихъ въ
своемъ родномъ городѣ скончать...
— Есть тамъ— спрашиваетъ,—къ примѣру, консисторія?
— Есть, ваше­ство.
— Да, конечно, есть. Вспоминаю. Хотите въ консисторію?
Хотѣлъ ему Амплей Григорьичъ въ ножки, али ручку
поцѣловать,—Господи помилуй, чего же консисторіи лучше,
умирать не надо! — но они страсть какъ этого не терпѣли.
— Не надо,—говорить.— Не люблю. И вотъ вамъ моя ка­
бинетная карточка къ вашему архіерею. У васъ, вѣдь, тамъ
Исаакій? Знаю. Распустилъ епархію. Старъ. На одно ухо
ничего не слышитъ. Родни этой напихалъ всюду. Мощи, а
на обѣдахъ анекдоты разсказываетъ...
148


— Такъ точно, ваше­ство, Исаакій.
— Ну, къ нему заявитесь и— съ Богомъ!
И опять просвирочки отломилъ и жевать началъ, — зна­
читъ, молъ, можете иттить. Не буду брать грѣха на душу,—
руки покойнику не подалъ, ну, а все­таки кивнулъ и гово­
рить:
— Вы когда хотите изъ Питера уѣхать?
— Завтра, ваше­ство, послѣ обѣда.
— Поѣзжайте,—говорить,— сегодня. Чего вамъ тутъ дѣ­
лать? Грѣшный,— говорить,—городъ. Вавилонъ! Театры, га­
зеты, блудницы... Чѣмъ дальше отъ него, тѣмъ и освященнѣе!..
XIY.
Ну, и дай ему Богъ легкое лежаньице, благодѣтелю,—
действительно устроился Амплей Григорьичъ, лучше не
надо, и сразу, благодаря ему, формальнымъ человѣкомъ
сдѣлался.
Архіерей его принялъ и мѣсто далъ, и даже спросилъ,
какъ онъ съ ихъ превосходительствомъ знакомъ, и почему
тотъ за него предстательствуетъ.
Вышло все это съ нами, ни дать, ни взять, какъ въ
сказкѣ про жаръ­птицу: по щучьему велѣныо, по нашему
прошенью, такъ что первое время, бывало, Амплей Гри­
горьичъ раздумается иной часъи себѣ не вѣритъ. „Просто, —
говорить,—Дарыошка, иной разъ черепъ ощупать хочется:
на яву это мнѣ, аль въ нощномъ сновидѣніи!"
И въ консисторіи ему сразу мѣсто писца дали, сверхъ
штату приписали, а потомъ и въ штатъ ввели. И не только
что кто­нибудь, а самъ секлетарь, господинъ Полетаевъ,
прямо­таки къ нему съ уваженіемъ относился. Разъ даже,—
ужъ нѣсколько годковъ спустя,—къ себѣ въ кабинетъ при­
гласилъ и спрашиваетъ:
— Скажите мнѣ, господинъ Гармыза,— только по чистой
совѣсти,—приходитесь вы сродни ихъ превосходительству,
149


али нѣтъ? А то,—говорить, по совѣсти сказать, прямо я не
знаю, какого мнѣ съ вами обхожденія держаться'?
Амплей Григорьевичъ ему по чистой совѣсти сказалъ,—
никакой, молъ, не родственникъ, но такъ надо думать, что
г. Полетаевъ ему не повѣрилъ. Такъ рѣшилъ, что скры­
ваетъ. Потому другой разъ, догадываемся мы, даже хитро­
стью хотѣлъ отъ него признаніе выманить. Зазвалъ къ себѣ
будто бы по дѣлу и бутылокъ передъ нимъ цѣлую батарею,
али траншею,—не мастерица я по военному то,—поставилъ,
Амплей же Григорьичъ, надо вамъ сказать, слабый человѣкъ
былъ, — во всемъ, извините, слабый, — а водки этой прямо
имени назвать не могъ...
Поднакачалъ его г. Полетаевъ, — покойничекъ­то мой и
размякъ. Легко сказать, первый разъ въ жизни не въ своемъ
видѣ былъ. „Сижу, говорить, Дарыоіпка, — сердце во мнѣ
прыгаетъ, все кругомъ каруселью ходить, ничегошеньки я,
говорить, уже не понимаю, только помню, что у начальства
сижу, улыбаюсь такъ блаженно и слушаю, какъ г. Полетаевъ
надъ моимъ ухомъ комаромъ трубить: „Признайтесь, вѣдь
сродственничекъ?.. Ну, чего вамъ стоить!.. Иу, вѣдь сход­
ство же выдаетъ васъ!.."
XV.
Амплей Григорьичъ такъ, конечно, и не признался, —
чего нѣтъ, того нѣтъ, извините, хоть и видѣлъ онъ, что
очень бы этого секлетарю хотѣлось, да и самому ему отъ
этого большой бы интересъ вышелъ. Но ужъ такой чело­
вѣкъ былъ, —'ухъ, какой правильный! И грѣхъ сказать,
чтобы г. Полетаевъ на него обидѣлся. Наутро на службѣ
встрѣтился, говорить:
— Кремень вы, г. Гармыза! Скала тарпейская. Адамантъ!
Цѣню,—говорить,—такихъ людей—и пьянъ, да уменъ! Радъ
бы, — говорить, —■ я вамъ голубчикъ поворожить, да вотъ
бѣда,—вы не ученый, семинаріи не проходили, и пресѣченія
150


наказаній не понимаете. Съ новаго года,— говорить, —­полу­
чайте не 47, а 57 рублей, но такъ ужъ вы дальше и не
пойдете.
Такъ и прожили мы свой вѣкъ съ Амплеемъ Григорьи­
чемъ на. пятидесяти семи рубляхъ, — съ тѣмъ онъ и въ мо­
гилу сошелъ. Ну, однако, Бога нечего гнѣвить, голодные
не были, да малу толику и на мою вдовью долю приберегли.
И „Принца и нищаго" надосугѣ прочитали, у акциз ника
достали, — смѣялись со старичкомъ, — очень занятная кни­
жечка.
А благодѣтеля нашего, ихъ превосходительство, каждый
день, по сю пору, я въ своей вдовьей молитвѣ поминаю, и
каждый годъ, какъ его умершій день, поминаньице за него
подаю. „Помяни, Господи, раба твоего болярина Константина."
Счастье наше въ полъ минуты устроилъ, а вѣдь вотъ, по­
дите, совсѣмъ чужой человѣкъ былъ,—вотъ какъ есть чужой
человѣкъ,— вамъ то ужъ я это безъ всякаго езуитства...

ѳ

151


МОИ БЕЗСОННИЦЫ.


Мои безсонницы.
Разсказъ.
„.•■Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья бѣготня,—
Что тревожишь ты меня!
Я понять тебя хочу,
Темный твой языкъ учу..."
Пушкинъ.

I.
...Какъ странно, что никто изъ художниковъ не.олице­
творилъ ее въ безсмертной картинѣ. Безсонннцу надо было
бы написать молодой женщиной, прекрасной, но болѣзненно
блѣдной, съ глубоко ушедшими въ орбиты глазами, съ вѣт­
кою черныхъ, ядовитыхъ ягодъ и бѣлыми цвѣтами въ во­
лосахъ. Она приходитъ нежданная и непредвидѣнная, боль­
шею частью именно тогда, когда день былъ содержателенъ
и ярокъ, интересенъ и нервенъ, неслышно садится на по­
стель, въ ногахъ и кладетъ на одѣяло тонкую, невѣсомую
РУку.
Я лежу съ глазами, открытыми въ тьму, тщетно ловлю
сонъ и говорю себѣ:
— Бѣдный, маленькій человѣкъ! На что досадовать, о
чемъ волноваться, если ты сегодня не заснешь! Какое дѣло
міру до того, что у тебя будетъ больше или меньше одною
155


ночью безъ сна? Развѣ черезъ нѣсколько часовъ не такъ же,
какъ всегда, взойдетъ солнце? Не такъ, какъ всегда, про­
снется человѣкъ и поползетъ по землѣ?
Кто ты, чтобы жаловаться и негодовать, когда Наполеонъ
и Ньютонъ страдали безсонницей? И какъ ты, они вставали,
зажигали свѣчу, шлепая туфлями по комнатѣ, и гасили ее,
и снова зажигали. Въ тридцатыхъ годахъ, въ Болдинѣ, въ
старой усадьбѣ, геній­поэтъ слушалъ ночь, и лепетанье
Парки, и скребыханіе голодной мыши, и риѳмы, оставшіяся
вѣкамъ, слагались въ безсонномъ мозгу.
И Давида жгла подушка, когда онъ мучился пыткой лю­
бовныхъ раскаяній, и великолѣпный Соломонъ, можетъ быть,
проклиналъ себя за то, что выпросилъ у Бога мудрость,
несчастнѣйшій изъ земныхъ даровъ. Какой же смыслъ въ
твоей досадѣ на то, что мысль не хочетъ запутаться, и блѣд­
ная женщина съ бѣлыми цвѣтами въ волосахъ, не хочетъ
отойти отъ твоего бѣднаго ложа?
Кто изъ древнихъ сказалъ, что желающій заснуть дол­
женъ представить себѣ огромное стадо бѣлыхъ овецъ, иду­
щихъ на водопой? Вотъ я вижу ихъ горбатыя, курчавыя
спины, слышу, какъ хлябаютъ тонкія ноги по мокрому песку
берега. А помнишь, мать говорила тебѣ, что, засыпая, надо
вообразить себя передъ тихимъ моремъ, гдѣ волны попле­
скиваютъ въ берегъ съ едва слышнымъ, убаюкивающимъ,
ритмическимъ гуломъ? Вонъ, когда еще люди уже не умѣли
спать ночей. Погоди, за нами придетъ новое поколѣніе, ко­
торое совсѣмъ разучится спать. Человѣчество будетъ поку­
пать сонъ въ аптекѣ. И вероналъ будетъ нуженъ людямъ,
какъ бѣлый хлѣбъ.
Есть еще одно средство избѣжать общества незванной гости.
Одѣнься и уйди. О, не думай, что сейчасъ не спишь только
ты и не спятъ въ сумасшедшихъ .домахъ. Есть цѣлый міръ
ночныхъ людей и ночныхъ чувствъ. Они, какъ тѣ странные,
больные цвѣты, что распускаются и благоухаютъ только
ночью. Но въ нихъ своя прелесть, сладкій, хотя и умерщ­
вляющій ядъ. Въ душныхъ вагонахъ на узкихъ скамьяхъ,
15G


подъ грохотъ колесъ, ворочаются съ боку на бокъ усталые
мужчины и изнервничавшіяся женщины. На телеграфѣ и
телефонѣ томятся блѣдныя, безсонныя дѣвушки. Солдатъ
стоитъ на часахъ, обнявъ холодный стволъ, и передвигаетъ
затекшія ноги, и открытыми глазами смотритъ въ тьму.
Но развѣ тебѣ нечѣмъ занять долгую ночь, не о чемъ
подумать, и нечего вспомнить? Развѣ ты не ходилъ по пли­
тамъ Рима, не поднимался на Везувій, и не видѣлъ Тол­
стого? Развѣ въ нрошломъ не было дерзкихъ замысловъ
и неправдоподобныхъ встрѣчъ, удивительныхъ стариковъ
и прекрасныхъ женщинъ? Развѣ ужъ до конца продумано
и рѣшено все о нихъ, и нечего къ этому прибавить, и нѣтъ
около нихъ волнующей тайны? И ясно, почему пришла та,
и ушла эта? Давай вспомнимъ, говорю я себѣ, — давай
вспомнимъ.
II.
...Хорошая гостиница огромнаго южнаго города,—такого,
гдѣ никто не считаетъ себя провинціаломъ. Черезъ нѣ­
сколько дней здѣсь разыграется шумный процессъ, ради
котораго сюда стягиваются люди со всѣхъ концовъ Россіи.
Я бросаю бѣглый взглядъ на огромныя, черныя доски у
входа, гдѣ вписаны имена пріѣзжихъ. Сколько знакомыхъ!
Думскіе депутаты, эксперты изъ профессуры, медики, адво­
каты, писатели, чиновники изъ столицы­
Молодой, разбитной, масленый портье, съ золотымъ кан­
тикомъ на тужзфкѣ, идетъ показать мнѣ мой номеръ.
— Все полно?
— Ни одного номера­съ! Когда пришла ваша телеграмма,
оставалось еще; три. Теперь ни одного. NN заѣзжали (онъ
называете большое, всероссийское имя изъ Москвы) — намъ
честь такой гость, однако­жъ, между прочимъ, пришлось
отказать. Въ „Континенталь" отъ насъ телефонили, — надо
быть, тамъ устроились.
157


Я уже настраиваюсь тревожно. Значить, отчаянный но­
меръ, гдѣ­нибудь подлѣ кухни, гдѣ лакейскія ноги шмы­
гаютъ съ ранняго утра до четырехъ ночи, хлопаютъ двери,
звонятъ звонки!
— Безпокойный номеръ?
— Затрудняюсь сказать. Оно, конечно, съ такой дороги
(онъ уже знаетъ, откуда я) первое дѣло—хорошо выспаться,
однако­жъ, между прочимъ, про первый этажъ вообще надо
сказать,—дорогіе номера, а покоя нѣтъ.
— Что же такъ?
— Изволите знать, у насъ на крышѣ ресторанъ­съ. До
часу впускаемъ публику. Звонки. Подъемъ. Опять же ра­
сходиться начнутъ... Само собой, о жильцахъ не думаютъ.
Между прочимъ, покуда пріятная погода, публика предпо­
читаетъ кушать на свѣжемъ воздухѣ. Да и видъ отъ насъ
очень превосходный. На весь городъ. За Днѣпромъ далеко
видно.
Онъ обнадеживаетъ, что, можетъ быть, уже завтра удастся
перемѣститься. Каждый день идетъ обмѣнъ. А пока я устраи­
ваюсь здѣсь, въ приличномъ, просторномъ, со ставнями и
двойной дверью, номерѣ. Онъ на самомъ сгибѣ коридора.
Въ немъ можно держать стороягевой постъ надъ всѣмъ эта­
жомъ. А кто сосѣди?
— Съ зтой стороны будетъ покойно, — стучитъ портье
ключемъ въ стѣнку. — Почти не ночуютъ дома. Изъ Пензы
помѣщикъ, капитальный человѣкъ. Каждый день у родствен­
никовъ. Не понять, зачѣмъ за номеръ платятъ. А слѣва
игуменья изъ Москвы.
— А тамъ?
— А здѣсь, какъ вамъ сказать. Дѣйствительно могутъ
обезпокоить. Дамочка. Въ „Эрмитажѣ" поетъ. Между про­
чимъ, бываютъ гости.
Портье не улыбается, не подмигиваетъ, но тонъ его ста­
новится хамскимъ, совсѣмъ не тѣмъ, какимъ онъ сейчасъ
говорилъ о пензенскомъ помѣщикѣ и игуменьѣ. Дамочку
онъ не уважаетъ. Очевидно, она изъ сомнительныхъ, но
158


внѣшне прилична. Иную сюда не пустятъ. Если она ис­
правно платить,—чѣмъ она мѣшаетъ портье и хозяину?
Онъ, видимо, готовъ распространиться о сосѣдкѣ­визави,
и только ждетъ намека. Но я больше любопытствую объ
умывальникѣ и свѣжей водѣ. Онъ успокаиваешь, что сей­
часъ все будетъ, и на ходу задаетъ послѣдній вопросъ: „Бу­
детъ­ли X. изъ Питера?" Онъ знаетъ больше газетъ, и ему
надо знать все. Утромъ, прежде, чѣмъ ѣхать на промыселъ,
репортеры завезутъ ему свои рубли:, и отъ него узнаютъ
послѣднія новости о нрибывшихъ и уѣхавшихъ...

III.
Вотъ и ночь.
Уже съ полчаса назадъ гдѣ­то на ближней колокольнѣ
пробило двѣнадцать. И тогда начались звонки. Они были не
часты,—они были безпрерывны. Звонили къ швейцару съ
улицы, звонили сверху, требуя лифтъ, звонили въ лакей­
скую. И они пронизывали слухъ насквозь сверлящимъ вин­
товымъ звукомъ, какъ можетъ только электрическій токъ.
Они разбудили бы спящаго подъ наркозомъ и подняли
мертваго.
Тогда я почувствовалъ, что бѣлая, неслышная женщина
вошла и сѣла около меня. Не стоило закрывать глазъ, я
понялъ, что здѣсь спать невозможно. Будетъ только малень­
кий перерывъ тишины на часъ, на два. Но тогда уже ста­
нетъ. подниматься солнце.
Закрыты ставни, спущены шторы. Только на маленькомъ
оконцѣ двери цвѣтная занавѣска внизу образуетъ щель, и
въ нее съ коридора идетъ бѣлая полоса электрическаго
свѣта. Такія круглыя окошки на двери каждаго номера, и
ихъ занавѣски намѣренно коротки. Высокому человѣку надо
только стать на ципочки, чтобы заглянуть въ щель. Здѣсь
иногда это, очевидно, необходимо.
Узенькая щель—почти въ уровень моихъ глазъ. Я уже
159


видѣлъ въ нее моихъ сосѣдей справа, старую монахиню съ
бѣличкой. Губы старухи тѣсно сжаты и, когда она идетъ,
она окидываетъ грѣшныя стѣны отеля строгимъ и власт­
нымъ взглядомъ, отъ котораго тамъ, въ обители, дрожать
женскія сердца. У бѣлички молодое невыразительное лицо,
пухлое и бѣлое, какія въ простонародья зовутъ булаками.
Она держится и говоритъ съ начальницей искательно. Ни­
сколько минутъ у монахинь звенятъ стаканы,—пыотъ чай.
Теперь уже часа два, какъ тамъ спятъ...
Я встаю, и глаза мои смотрятъ въ шпіонскую щель. На
потолкѣ длиннаго коридора горятъ устало электрическіе
рожки. Вокругъ нихъ тусклые и мутные круги. У боль­
шинства дверей выставлена обувь, и сколько откровеннаго
безстыдства въ этихъ крошечныхъ женскихъ ботинкахъ,
ставшихъ рядомъ съ тяжелымъ офицерскимъ сапогомъ съ
желѣзной шпорой! Какъ гнѣвно сдвинулись бы брови мо­
нахини, если бы она ихъ видѣла. Какъ изумительна память
лакеевъ, разбирающихся въ этомъ безконечномъ магазинѣ
обуви!
Корридоръ отеля вечеромъ и ночью, какою безпокоййой,
и нервной, и грѣшной атмосферой онъ дышетъ! Какъ въ
ней душно и знойно, и какъ въ 20 лѣтъ она заставляетъ
трепетать сердце! Кажется, что здѣсь, что ни дверь, то за­
гадка. И съ какимъ сложнымъ чувствомъ одинокій смо­
тритъ на мужчину, надменно поднимающагося вверхъ по
лѣстницѣ за молодой женщиной. Какъ загадочны и порочны
кажутся глаза всѣхъ женщинъ, отъ дамы изъ бель­этажа до
горничной, и какъ смѣло и вопросительно онѣ смотрятъ въ
ваши глаза!..
Внизу стучатъ огромные старые часы, аракчеевской поры,
гордость хозяина, точно бьется огромное, желѣзное сердце
отеля. На концѣ коридора, который уже спитъ, появляется
одинокая женская фигура и идетъ въ одинокій номеръ.
Можетъ быть, сейчасъ на улицѣ она была доступна всѣмъ,—
здѣсь она неприступна. Мечтатель задрожалъ бы, если бы
вдругъ она обратилась къ нему съ самымъ пустымъ вопро­
160


сомъ, который теперь часъ или какъ вызвать корридор­
наго...
IV.
Какъ скучно слушать звонки и голоса лакеевъ въ без­
сонную ночь, въ гостиницѣ чужого города, какъ мучительно
настораживаться въ тишинѣ и ждать, что вотъ­вотъ, онъ
сейчасъ зазвенитъ снова! И онъ звенитъ. И тотчасъ слегка
хлопаетъ дверь швейцарской, и идетъ человѣкъ, звеня связ­
кой ключей, и черезъ минуту, недовольно шипя, какъ змѣй,
и задѣвая стѣну желѣзными кольцами, ползетъ кверху за­
мученный лифтъ. Сколько этихъ звонковъ, если бы ихъ
считать!
Завтра я буду знать „ночь швейцара" не хуже его са­
мого. Я знаю, какъ звонитъ флегматикъ, когда ему хочется
спать, и какъ звонитъ сангвиникъ, нагло, цѣлую минуту не
отнимая пальца отъ кнопки. Я слышу, что портье говоритъ,
встрѣчая одного, выпуская другого. И онъ, и съ нимъ го­
ворятъ въ полный голосъ, иногда съ веселымъ смѣхомъ,
какъ говорятъ независимые, состоятельные, здоровые люди,
увѣренные, что послѣ хорошаго ужина, ихъ ждетъ чистая
постель.
За все это время только разъ изъ номера выскакиваетъ
какой­то нервный господинъ, вѣроятно, въ пальто, накину­
томъ на бѣлье, и раздраженно заявляетъ портье, что въ
этомъ гамѣ нельзя спать, что, если бы онъ зналъ, онъ обо­
шелъ бы этотъ отель за версту. Портье извиняется и гово­
ритъ фалынивыя, успокаивающія слова, которымъ самъ не
вѣритъ. Развѣ онъ не поставленъ здѣсь Для того, чтобы
лгать цѣлый день и цѣлую ночь?
Въ два часа раздается длинный, нетерпѣливый, дерзкій
звонокъ. Я уже знаю, что такъ звонитъ женщина, или сы­
тый господинъ съ толстой палкой, которой онъ чиркаетъ
по полу.
Я не ошибся. Маленькіе, стучащіе женскіе шаги, звонкій,
11

161


молодой голосъ. Она идетъ и говоритъ такъ, какъ, если бы
была здѣсь одна. Еще издали я слышу ея вопросъ швей­
цару.
— Никто не былъ?
— Никакъ нѣтъ.
— Если тотъ поручикъ, ну, вчерашній, ты помнишь?—
если онъ придетъ завтра, скажи ему, чтобы онъ убирался
къ чорту.
— Слушаю.
По тому, какъ она идетъ, шаркая маленькими ботинками
по камню, какъ она говоритъ, какъ визгливо заносить го­
лосъ, я, не видя ея, чувствую, кто она. Вульгарный, само­
увѣренный, самовлюбленный пошибъ выдаетъ ее. И она, и
портье идутъ по направленно ко мнѣ. Не она ли, эта „дама
изъ Эрмитажа"? Нѣтъ, она останавливается на полпути.
— Тъп какъ скажешь? Ты скажешь, что барышни нѣтъ
дома. Нѣтъ, ты скажи, что барышня велѣла сказать, чтобы
онъ шелъ къ чорту. Слышишь? Ну, куда я дѣла ключъ!..
Посмотри, можетъ быть, оставила у тебя. Ахъ, чортъ, нашла!..
— Хозяинъ очень проситъ не брать съ собой ключей.
Очень строго взыскиваетъ. Намедни...
— А провалитесь вы всѣ, вмѣстѣ съ вашимъ хозяиномъ!
До чего мнѣ все это надоѣло!
— Утро вечера мудренѣе­съ! — подхалимски говоритъ
портье.—Пора, барышня, баиньки.
— Вотъ оселъ! Въ два часа я пойду спать! Новое дѣло!
Ты, что думаешь, что я пьяна? Какъ бы не такъ! Сегодняшній
вечеръ, дурачекъ, я еще и не начинала. Меня надули, Де­
мидъ. Всѣ мужчины подлецы. Сейчасъ же поѣду, а куда,
не твое дѣло.
— Вамъ не открыть,—позвольте я.
Они приблизились къ ея двери. Она пьяна. Въ ея голосѣ
истерически взвинченныя ноты и бравада пьяной. Ключъ въ
рукѣ портье съ лязгомъ входитъ въ скважину двери. Да,
это, конечно, та. Въ черную щель уже несколько секундъ
на нее и портье смотрятъ мои глаза.
162


Она почти маленькая, стройная, худенькая, въ узко
обтянувшемъ ей ноги модномъ платьѣ. Въ ея лѣвой рукѣ
сакъ изъ чешуйчатаго серебра на длинномъ шнурѣ, и она
раскачиваетъ его, слегка подаваясь бедрами за его движе­
ніемъ. Когда женщина дѣлаетъ этотъ жестъ на Невскомъ
или Крещатикѣ, она хочетъ показать, что ее можно купить.
Мнѣ виденъ только ея профиль, остренькій, правильный
носъ и взмахъ черной брови, придающій лицу выраженіе
птицы, которая сердится. Голосъ портье становится тише.
Въ немъ слышатся другія, теплыя нотки.
— Послушайтесь, барышня, ложитесь и спите. Куда,
извините, вы теперь пойдете! Еще обидятъ!
— Можетъ быть, ты за меня будешь работать? Ты мнѣ
оплатишь завтрашній день? Но пойми, Демидъ, что я не
хочу быть сегодня одна.
Онъ уже открылъ дверь, она скользнула въ номеръ.
Какъ странно! Неужели этотъ человѣкъ имѣлъ какое­нибудь
право вліять на нее?
— Поди сюда!
Она говорила оттуда, изъ­за порога, портье стоялъ у
самаго номера. Она чувствовала себя дома, говорила громко,
какъ говорятъ о томъ, что ни для кого не составляетъ се­
крета, онъ поиизилъ голосъ до шопота. Масляный, не мою­
щійся отъ субботы до субботы (я уже раньше замѣтилъ его
большой палецъ съ траурнымъ ногтемъ), онъ игралъ роль
прекраснаго Іосифа!
— Фу, чортъ, да иди же!
Очевидно, она схватила его за свободную руку и втянула
въ номеръ. Я не понялъ, кто изъ нихъ захлопнулъ дверь.
Только слышалъ, какъ звонко щелкнулъ дверной запоръ...
На коридорѣ вдругъ стала мертвая, подчеркнутая не­
давнимъ звукомъ, тишина. Я отскочилъ отъ двери, какъ
обожженный. Сердце билось, точно я поднялся въ пятый
этажъ, или пробѣжалъ переулокъ. Я успокаивалъ себя, и
не могъ успокоить. Глупецъ, что здѣсь особеннаго! Такъ
торгуютъ кругомъ — на людныхъ проспектахъ, въ отеляхъ
163


перваго разряда, но это дѣло ночи, и при этомъ никогда не
присутствуетъ третій!.. По скрипучей лѣстницѣ спускается
монахиня, и, затаивъ дыханіе, къ старой графинѣ проби­
рается конюхъ...
Электрическій звонокъ въ швейцарской ударилъ коротко
и рѣзко, повторился еще и вдругъ залился безпрерывною,
наглою трелью. Можетъ быть, звонили и раньше, только
звонки не дошли до сознанія? Но это былъ уже не звонъ,
а захлебнувшаяся, негодующая брань.
Я накрылъ голову подушкой, чтобы не слышать ни
этого звона, ни звука дверей, который сейчасъ отворятся.
V.
Я не замѣтилъ, когда заснулъ, но, очевидно, спалъ.
Темная стѣна уже стояла между этимъ мигомъ пробужденія
и тѣмъ, что я видѣлъ. Полно, ужъ не приснилась ли мнѣ
эта мерзостная игра?
День былъ суетный, съ кучей заѣздовъ, и весь этотъ
день, сквозь его суету, я хранилъ кошмарное воспоминаніе
о ночи. Звонили вечерніе колокола, когда я возвращался въ
отель. Все въ той же тужуркѣ, съ золотымъ засаленнымъ
кантикомъ, тотъ же швейцаръ стоялъ у конторки, въ своей
конурѣ среди дѣловыхъ книгъ, писемъ, телеграммъ, ключей
и квитанций.
— Вамъ есть письма!—сказалъ онъ.
Я подошелъ, и въ сторонѣ, въ мягкомъ креслѣ увидѣлъ
женщину съ скучающимъ видомъ человѣка, дояшдающагося,
когда по сосѣдству освободится телефонъ. Я узыалъ сразу
и это манто, и шляпку, и лицо. Сосѣдка сидѣла, по мужски
закинувъ ногу на ногу, самоувѣренно выставивъ щеголь­
скій лакированный ботинокъ. Разсѣянный, но не чуждый
отдаленнаго любопытства, взглядъ скользнулъ по мнѣ.
И я взглянулъ на нее близко и почувствовалъ, что не
обманулся вчера. Она была изъ типа тѣхъ маленькихъ жен­
164


щинъ, болѣе миловидныхъ, чѣмъ красивыхъ, женщннъ­
колибри, сила которыхъ въ ихъ слабости. Оыѣ могутъ быть
обаятельны въ тихомъ уютѣ семьи, подлѣ дѣтской колыбели,
смотрящія въ глаза любимому мужу. Посадивъ имъ на руки
младенца, художники невысокаго вкуса пишутъ съ нихъ
мадоннъ модерна, какими полны магазины эстамповъ на
улицахъ Вѣны или Милана. Но бываетъ, что ихъ, малень­
кихъ и слабыхъ, жизнь выбрасываетъ въ рестораны, на
подмостки шантана, на садовыя сцены, и онѣ выливаются
въ типъ хищницъ, съ силами котенка. Вѣкъ ихъ кратокъ,
какъ жизнь бабочекъ. Онѣ сгораютъ быстро въ этой жизни,
И, не доживъ до 30­ти, уже теряютъ молодость. Обтягиваются
щеки, заостряется носикъ, и легочныя болѣзни уносятъ ихъ
сотнями, избавляя отъ злой старости.
Еще до моего пріѣзда въ отелѣ скопились мои письма.
Одно за другимъ портье набросалъ ихъ цѣлой кучкой.
— Какъ много!— сказала дама вяло­равнодушно, тономъ
женщины, привыкшей знакомиться съ мужчиной такъ же
легко, какъ съ женщиной.—Это должно быть весело—полу­
чать столько писемъ?
— Я могу открыть вамъ секретъ этого, — сказалъ я. —
Пишите три дня по десяти писемъ,—на четвертый вы ихъ
получите тридцать.
— Хорошо быть писателемъ! — сказала она (отъ портье
она, видимо, знала всѣ послѣднія новости отеля. Кто знаетъ,
можетъ быть, онъ былъ ея факторъ), — присѣлъ къ столу
на полчаса, — и готовы деньги. Скажите, пожалуйста, вы
знаете К.?
Она назвала одно, очень извѣстное въ литературѣ имя.
— Да, знаю.
— Что онъ, гдѣ онъ? Не собирается сюда?
Я отвѣтилъ, что зналъ.
— А вы знакомы?
— Онъ меня гимназисткой зналъ. Разъ свою книжку
подарилъ. Зачитали. Я тогда совсѣмъ не думала, что онъ
знаменитость будетъ. Вотъ не похожъ былъ на знаменитость!
165


Теперь, — подите­жъ, —• совсѣмъ потеряла. Только иногда въ
журналахъ видаю портреты...
Портье досталъ еще какую­то бандероль. Снова ыель­
кнулъ черный ноготь на болыпомъ пальцѣ, хранившій грязь
прошлой недѣли. И точно ради контраста, когда она подня­
лась, я увидѣлъ близко­близко нѣжную, еще совсѣмъ не­
тронутую временемъ и грѣшными ночами кожу ея лица,
точеный, съ горбинкой носикъ. И отвратительная сегодняш­
няя ночь прошла для нея безнаказанно! Мнѣ вдругъ сталъ
противенъ портье съ сальнымъ лицомъ. котораго сегодня
едва ли касалась вода.
— Когда же вы спали?—спросилъ я его, самъ чувствуя
въ голосѣ злыя черствыя ноты. — Вчера я долго не могъ
заснуть и слышалъ ваши звонки безъ конца. Когда вы спите?
— Какой ужъ нашъ сонъ на дежурствѣ! Одна маета­съ,
можно сказать. Однако, сегодня съ 6­ти смѣняюсь. Ничего­съ!
Мы люди простые,— выспимся.
Я покосился на нее. Она не вспыхнула, но отвернула
лицо. Можетъ быть, все­таки не была увѣрена въ себѣ. И
не раскрывая рта, замурлыкала какую­то пѣсню.
— Вѣрно, онъ тамъ изволилъ заснуть! —■ бросила она по
адресу кого­то, занявшаго телефонъ.—Значитъ, Демидъ, вы
запомните, что я просила...
— Безпремѣнно. Будьте покойны! — крикнулъ ей въ до­
гонку портье, когда маленькіе каблучки уже стучали по
коридору.
— Не со всѣми такъ знакомится,—какъ бы извиняясь за
нее, пояснилъ портье,—по портрету, говоритъ, васъ узнала...
И, видя, что я не проявляю готовности вступить въ раз­
говоръ, онъ сдѣлалъ дѣловое, скучное лицо и заговорилъ,
что, если въ моемъ номерѣ безпокойно, — можно уже пере­
селиться: въ третьемъ этажѣ есть свободный номеръ...
VI.
Эту ночь я уже проспалъ, какъ убитый, въ новомъ но­
мерѣ, куда съ тихаго коридора едва доносился заглушённый
166


звукъ шаговъ. Все осталось далеко тамъ, внизу — звонки
ночные гуляки, безсонный швейцаръ и эта дама...
И уже на утро все это, больное и призрачное, потеряло
для меня яркость реальныхъ очертаній, стало невѣроятнымъ
и неправдоподобным^ какъ сонь. Да ужъ не ошибся ли я
самъ, не облекло ли мое больное въ ту ночь воображеніе
въ несвойственные тона быль простыхъ и безгрѣшныхъ
будней, какъ все окрашиваетъ ложнымъ свѣтомъ мозгъ
маньяка? Но мысль критически перебирала подробности и
не оставляла никакой возможности признать, что я не правъ.
Это было,—къ сожалѣнію, было. Въ XX вѣкѣ, въ прекра­
сному культурномъ городѣ, въ общежитіи богатыхъ и нро­
свѣщенныхъ людей, я случайно подсмотрѣлъ то, что тыся­
челѣтіе назадъ совершали въ темныхъ улицахъ мертвыхъ
теперь городовъ, раскаленныя желаніемъ праматери ны­
нѣшней женщины.
Мы уже не были больше сосѣдями и никогда больше я
не встрѣтилъ и не встрѣчу случайной знакомки. Только
черезъ несколько дней коридорный передалъ мнѣ, что въ
мое отсутствіе, вечеромъ, ко мнѣ заходила молодая дама,
остановившаяся тутъ же — въ 14­мъ номерѣ. Я навелъ
справку— это былъ номеръ „дамы изъ Эрмитажа".
Однако я такъ и не узналъ, зачѣмъ она искала меня,—
для того ли, чтобы переслать поклонъ старому, поте­
рянному знакомому, для того ли, чтобъ разсказать что­то
интимное и, можетъ быть, невеселое человѣку тоже вольной
и грѣшной и опороченной профессіи, просто ли, наконецъ,
для того, чтобы вмѣстѣ поужинать. Я такъ и не узналъ
этого потому, что, когда въ полдень другого дня толкнулся
въ дверь ея номера,— горничная, прибиравшая его уже для
другого постояльца, отвѣтила мнѣ, что барышня еще вчера
ночью—въ двѣнадцать пять—отбыла на N—скій вокзалъ.

167


пьяный ядъ.


Пьяный ядъ.
Вчера въ 9 час. 20 мин. вечера, босой и осторожный,
какъ дьяволъ, я пробрался въ директорскую и въ отчетной
книгѣ противъ своей фамиліипрочиталъ безсмысленныя слова:
«первичное сумасшествіе съ идеями садическаго бреда».
Какъ врачъ, я перевелъ латынь, и меня сотрясъ внутрениій
смѣхъ.
Въ моей власти превратить эту книгу въ кучу лоскут­
ковъ. Психически больной не устоялъ бы на моемъ мѣстѣ. .
Но я даже не написалъ на этой страницѣ «идіоты». — Я
только подчеркнулъ тутъ же лёжавшимъ цвѣтнымъ каран­
дашомъ дурацкую строку и поставилъ около нея три вопро­
сительныхъ знака. Пусть они поймутъ сами!
Потомъ я такъ же осторожно вернулся въ свою комнату
и легъ на койку. А ночью, когда мнѣ по обыкновенно не
спалось, я взялъ бумагу и написалъ вотъ это, чтобы вы
судили сами, кто передъ вами, — человѣкъ ли, у котораго
первичное сумасшествіе съ идеями бреда, или ученый,
непонятый тупицами.
I.
Читая мой разсказъ, вы, можетъ быть, не разъ восклик­
нете: „жестокій человѣкъ!" Не думайте, что я собираюсь
защищаться. Мнѣ давно все­равно, что обо мнѣ думаютъ. И
изъ всѣхъ возможныхъ ролей действительно всего менѣе
меня увлекала когда­либо роль милосердаго самарянина.
Можетъ быть, я—жестокій человѣкъ. Можетъ быть, я просто
171


человѣкъ научнаго мышленія. Этимъ всегда я гордился и
горжусь.
Въ дворянскомъ гербѣ моего рода есть жезлъ,— эмблема
власти, а власть, какъ извѣстно, рѣдко обходится безъ на­
силія и жестокостей. Происхожденіе символа затерялось, но
смыслъ ясенъ.
Родовая легенда разсказываетъ о моемъ дѣдѣ, что одна­
жды онъ вызвалъ на дуэль ыепріятнаго ему человѣка и
проткнулъ его рапирой съ тѣмъ спокойствіемъ, съ какимъ
поваръ протыкаетъ шашлыкъ. Мой отецъ былъ извѣстнымъ
хирургомъ, руки котораго не дрожали въ самыхъ рискован­
ныхъ операціяхъ.
Горе тому, кто родился сыномъ знаменитости. Люди не
простятъ ему этого. И не простили мнѣ. Послѣ одной убийст­
венной хирургической ошибки, когда мое имя пронеслось
съ ненавистью и насмѣшкой, какъ мнѣ казалось, по всему
міру, я поставилъ крестъ надъ этой карьерой и добился того,
что меня забыли.
Что было потомъ, прежде, чѣмъ посѣдѣли мои виски, и
я заперся въ своемъ имѣніи,—это къ дѣлу не относится.
Если вамъ все­таки любопытно прослѣдить извивы моей пси­
хики, я скажу коротко. Да, здѣсь было много того, что обы­
вательски языкъ зоветъ эксцессами. Было вино, были жен­
щины, было все, что несетъ жгучее и острое наслажденіе
или блаженство забвенія. Были радужныя опьяненія, ко­
каинъ, опіумъ, морфій. Не забудьте, что я былъ совсѣмъ мо­
лодь, богатъ и дьявольски оскорбленъ жизнью.
П.
Я поселился въ имѣніи отца, когда всѣ эти развлеченія
молодости потеряли свое очарованіе. Это приходить неожи­
данно и всегда вдругъ. Вдругъ становятся просто неинте­
ресны лысѣющіе собутыльники и наемныя прелестницы,
засматривающія въ вашъ кошелекъ,—и вино, и угаръ, и
безмысленныя ночи безъ сна.
172


Первые дни ынѣ показалось почти счастьемъ это велико­
лѣпное одиночество въ старой усадьбѣ за высокой желѣз­
ной рѣшеткой съ острыми пиками, среди такихъ спокой­
ныхъ, такихъ мудрыхъ, такихъ старыхъ дубовъ. Такой вели­
колѣпный дѣвственный снѣгъ лежалъ повсюду! Чтобы не
скучать, я выписалъ заранѣе изъ­за границы цѣлую библио­
теку и цѣлый физическій кабинетъ,—всѣ новости медицины,
всѣ послѣднія слова химіи. Пастеръ и Эдисонъ могли бы
остаться довольными моей лабораторіей.
Былъ отведенъ цѣлый уголъ двора для разводки кроли­
ковъ. Въ полдень я иногда заходилъ сюда и самъ указы­
валъ тѣхъ, кто уже созрѣлъ для моего мраморнаго стола.
Жалкія, похотливыя животныя, пушечное мясо науки, какъ
они весело возились здѣсь, не предчувствуя, что ихъ ждетъ
вечеромъ!
Вы скажете, что мои опыты были жестоки. Можетъ быть,
но не я первый додумался рѣзать кроликовъ.
Впрочемъ, было бы неправдой сказать, что процессъ
вскрытія не доставлялъ мнѣ удовольствія. Удовольствіе
было. Вы держите еще трепещущее сердце, уже отрѣшен­
ное отъ тѣла, которое его живило. Все тѣло еще дергается
въ послѣднихъ судорогахъ, но вамъ оно уже не интересно.
Интересно это сердце, которое я могу заставить замолчать
и снова заставить жить.
Есть своеобразная мистика въ этой игрѣ жизнью на са­
мой грани смерти, тонкой, какъ лезвіе ланцета. Малѣйшая
оплошность, — жизнь отлетѣла, и сердце превратилось въ
безмысленной комочекъ жидкаго мяса, который къ вечеру
съежится и засохнетъ.
Но въ моемъ распоряженіи спиртъ и яды, и я могу
удержать этотъ трепетъ кусочка мяса. Оно будетъ биться
20— 30 часовъ. А, можетъ быть, завтра я уже смогу удер­
жать эту жизнь на цѣлыя сутки. Нѣтъ, если простому
часовщику доставляетъ удовольствіе видѣть, какъ мертвый
механизмъ сталъ живымъ по его волѣ,— вы представьте это
наслажденіе ученаго.
173


III.
Каково было существо моихъ опытовъ'? Они были разно­
образны и иногда причудливы и фантастичны, какъ грезы
старыхъ алхимиковъ. Авгуры современной науки, можетъ
быть, улыбнулись бы надо мною. Меня интересовали всѣ
опыты такъ называемаго оживленія сердца. Но ничуть не
менѣе занимали секреты пола, тайны оплодотворенія и ро­
жденія, тайны перехода жизни въ смерть, тайны сна. Еще
юношей послѣдній вопросъ увлекалъ меня съ болѣзнен­
нымъ интересомъ.
Я былъ жестокъ къ кроликамъ, но я былъ жестокъ и
къ самому себѣ. На себѣ, какъ in anima vili, я перепробо­
валъ всѣ возбуждающія и усыпляющія средства. На соб­
ственномъ сердцѣ я испыталъ гибельное и сладкое дѣйствіе
хлоралъ­гидрата, и на мозговой коркѣ чары сульфонала и
гедонала. Однажды, подъ лошадиной дозой веронала я про­
сналъ, не пробуждаясь, 23 часа.
Было такъ тихо, что міръ казался вымершимъ, когда
вечерами и иногда ночью я сидѣлъ у своего мраморнаго
стола. Во имя науки я загубилъ уже столько красногла­
зыхъ животныхъ, что ими можно было бы накормить фран­
цузскую деревушку. Мои свиньи явно хорошѣли. И, когда
утромъ мой старикъ­лакей, очищая лабораторію, съ отвраще­
ніемъ двумя пальцами сбрасывалъ въ корзину холодные,
застывшіе трупики, я видѣлъ на его лицѣ осужденіе моему
маньячеству и „живодерству".
Я догадывался, что говорилъ онъ, что вообще говорила
обо мнѣ моя челядь. Къ счастью, это меня совершенно не
интересовало. У меня крѣпкіе нервы. И у меня были крѣп­
кіе замки, которые я лично осматривалъ на каждую ночь,
и острыя пики на высокой желѣзной рѣшеткѣ подъ окнами
кабинета. Мой дѣдъ распорядился построить ее въ тотъ
день, когда услышалъ, что въ недальней вотчпнѣ крестьяне
выжгли языкъ нелюбимому помѣщику.
174


IY.
Я прожилъ годъ въ уедиыеніи, никуда не выѣзжая, не
отвѣчая на письма, когда меня увлекла волна изслѣдованій
алкоголизма. Ради научныхъ удобствъ, я долженъ былъ за­
мѣнить кроликовъ собаками. Въ усадьбѣ была цѣлая псарня.
Я зашелъ къ старому егерю и, отдѣливъ десятокъ доб­
рыхъ псовъ, велѣлъ отослать ихъ ко мнѣ.
— И съ этого дня,—сказалъ. я, —не топите щенковъ. По
возможности, выкармливайте всѣхъ. Они понадобятся.
Человѣкъ давно сдѣлалъ животное участникомъ своихъ
пьяныхъ радостей. Уже книга Маккавеевъ въ Библіи сви­
дѣтельствуетъ, что въ древности боевыхъ слоновъ напаи­
вали передъ боемъ, чтобы они были смѣлѣе. Африканскіе
негры ловятъ обезьянъ на вино и потомъ пьяныхъ берутъ
за лапу и уводятъ въ свои деревни. Медвѣди тянутъ водку
не хуже иѣмецкихъ студентовъ. Попугаи охотно пыотъ
мускатное вино, и одному парижскому ученому удалось
сдѣлать истинную алкоголичку изъ лошади, которую долго
кормили овсомъ, пропитаннымъ спиртомъ.
Меня заняла мысль, что можетъ дать алкоголь въ конеч­
номъ итогѣ. Разрушеніе, конечно, но этому разрушенію не
будетъ­ли предшествовать волшебная вспышка утонченпыхъ
и обостренныхъ силъ? Развѣ у меня самого не было въ
прошломъ минутъ, когда, подъ вліяніемъ таинственнаго мо­
гущества алкоголя, я становился остроумнымъ, находчивымъ,
талантливымъ? Когда­то умъ обезьяны преодолѣлъ какую­то
грань, и на землѣ явился человѣкъ. Не удастся­ли мнѣ
утончить животное до степени глубокихъ предчувствій, до
полнаго ясновидѣнія?
V.
Въ одинъ зимній вечеръ я сидѣлъ передъ дѣдовскимъ
каминомъ, смотрѣлъ на багряные угли и думалъ о животномъ
175


существѣ, воспитанномъ... пятью преемственными поколѣ­
ніями алкоголиковъ. Это была длинная затѣя, требующая
терпѣнія и времени, но она захватила меня всего. Утромъ
нарочный везъ на станцію мой заказъ по выпискѣ новыхъ
книгъ изъ Берлина.
Люди, понимающіе толкъ въ собакахъ, скажутъ вамъ,
что къ пуделямъ относится все, что говорятъ объ умѣ и
добромъ нравѣ собакъ. Въ научныхъ книгахъ вы прочтете
о пуделѣ, пользовавшемся вставными зубами или ловив­
шемъ раковъ для монаховъ какого то французскаго мона­
стыря. Но мнѣ нужна была утонченная, рафинированная поро­
да, уже исключительно окультуренная и стоящая на дорогѣ
къ неврастеніи. И я взялъ гончихъ, эту нервную, тонкую по­
роду, умную, какъ человѣкъ, и, какъ человѣкъ, злую. Правда,
это была большая роскошь дѣлать медицинскій экспери­
ментъ на собакахъ такой цѣны. Но я уже написалъ, что не
щадилъ для опыта даже самого себя,— еще болѣе дорогую
породу.
И вотъ огромную залу, извѣстную въ усадьбѣ подъ име­
немъ второй столовой, я превратилъ въ звѣринецъ. Можегь
быть, людская сочла меня сумасшедшимъ въ тотъ день,
когда я предоставилъ дубовый паркетъ, старинныя зеркала
и лакированныя двери въ распоряженіе двухъ десятковъ
псовъ. По объявленію я выписалъ изъ города бывшаго фельд­
шера. Его лѣта, родъ занятій, привычка къ крови, каза­
лись мнѣ подходящими свойствами. Когда я увидѣлъ не­
сколько дикаго, мало разговорчиваго, повидимому, озлоблен­
наго человѣка, прихрамывающаго на одну ногу, я рѣши­
тельно остался имъ доволенъ.
Съ перваго дня я постарался установить между нами
бездну. Онъ долженъ былъ знать свое мѣсто, и я осадилъ
его на первомъ лее лишнемъ вопросѣ. И тогда мы начали
спаивать сразу восемь собакъ, тѣхъ, которыхъ было намѣ­
чено спарить по веснѣ.

176


VI.
Не вѣрьте баснямъ естествовѣдовъ, что говорятъ о вле­
ченіи животныхъ къ алкоголю. Ввести собакъ во вкусъ ока­
зывалось такъ трудно, что по­началу я былъ почти близокъ
къ отчаянію. Всѣ безъ исключенія онѣ отворачивали морды
отъ алкоголя во всякомъ видѣ съ непреодолимымъ отвраще­
ніемъ.
Это были еще существа вполнѣ здоровой, деревенской
крови. Онѣ предпочитали голодать, чѣмъ съѣсть куеокъ
мяса съ слабымъ запахомъ спирта. Тогда я долженъ былъ
принять суровыя мѣры и взять ихъ изморомъ. Я заставлялъ
ихъ голодать, и послѣ онѣ жрали все, и пили молоко
сдобренное спиртомъ, — съ отвращеніемъ, но и съ жад­
ностью.
Спиртъ вызывалъ жестокій насморкъ, иногда угрожавшій
ихъ жизни. Инстинктивно онѣ бѣжали отпаиваться водой,
но вода уже была преусмотрительно убрана. Не скрою,
къ наиболѣе упрямымъ я долженъ былъ примѣнить насиліе.
Вино вливали имъ въ раскрытую пасть.
Ученые давно установили, что всѣ явленія остраго и
хроническаго отравленія человѣческаго организма алкого­
лемъ повторяются на ясивотныхъ съ математической точ­
ностью. Да, я могъ провѣрить это воочію.
Я былъ ' свидѣтелемъ дикихъ звѣрскихъ опьяненій,
неистовства и распутства. Эта ошалѣлая, кривляющаяся,
стонущая въ пьяной радости собачья свора, казалась
сорвавшейся съ жуткой картины кошмарнаго Гойи. Что
было неотразимо, — это поразительное сходство этихъ пья­
ницъ и раснутниковъ съ людьми.
Онѣ разно поддавались степени опьяненія. Въ то время,
какъ однѣ, .уже сморенныя сномъ, падали и бредили или
стонали въ изнеможеніи, другія только входили въ азартъ,,
третьи плакали, четвертый смѣялись. Да, да, это были
настоящіе плачъ и смѣхъ! Верхняя губа ихъ приподни­
12

177


малась и морщилась, клыки оскаливались, уши прижима­
лись кзади, на мордахъ появлялась гримаса, пунктуально
соотвѣтствующая улыбкѣ. Совсѣмъ такъ, какъ и среди
людей, здѣсь были сангвиники и меланхолики, мечтатели и
реалисты. Въ цѣломъ это былъ воистину собачій желтый
домъ.
Потомъ передо мной проходили всѣ степени собачьяго
похмелья, которое опять было чистымъ обезъянствомъ чело­
вѣческаго. Псы ходили шатаясь, съ воспаленными глазами,
съ опущенными хвостами, лохматые, грязные, скверные.
Нѣкоторые вздыхали буквально такъ, какъ вздыхаетъ съ
похмелья человѣкъ, и можно было подумать, что это вздохи
не только физической разбитости, но и нравственнаго рас­
каянія.
Похмельныхъ, ихъ уже не нужно было спаивать. Съ
жульническимъ видомъ и находчивостью истинныхъ пья­
ницъ, они сами вынюхивали каждый уголъ. И, конечно,
всюду находили алкоголь. Такъ они вступали въ заколдо­
ванный кругъ, и дни вертѣлись, какъ колесо, и спасенія
не было.
VII.
Если для перваго поколѣнія пьяницъ требовались нѣко­
торыя усилія, то со вторымъ дѣло шло само собою. Это
были уже наслѣдственные алкоголики, всосавшіе ядъ съ
молокомъ матери. Мнѣ стоило даже нѣкотораго труда выдер­
живать щенковъ безъ спирта, чтобы обезпечнть внуковъ.
Книги говорили мнѣ, что оплодотвореніе будетъ, но при­
знаться, я боялся, что пересолилъ на первомъ поколѣніи,
слишкомъ быстро споивъ его. Собаки не развивались, были
лѣнивы, вялы, трусливы. У иныхъ наблюдалось явное раз­
стройство центральной нервной системы.
Беременность разрѣшалась подавляющимъ процентомъ
мертворожденныхъ. Было почти правиломъ, что первые два­
178


три щенка рождались мертвыми. Въ дальнѣйшемъ потом­
ство, невидимому, было обречено на полное вырождеиіе.
Я ждалъ третьяго поколѣнія съ тѣмъ нетерпѣніемъ, съ
какимъ глубокій старикъ, стоящій одной ногой въ могилѣ,
ждетъ внуковъ отъ любимой дочери. Казалось, все готовило
мнѣ разочарованіе. Были преждевременныя разрѣшенія,
были смерти матерей въ родахъ. Новорожденные околѣвали
черезъ часъ, послѣ появленія на свѣтъ, отъ остраго мало­
кровія или эпилепсіи.
Я радостно вздохнулъ, когда предо мной, наконецъ, ока­
зался довольно жизнеспособный щенокъ. Это былъ потомокъ
лучшихъ собакъ, когда­то побивавшихъ рекорды и сорвав­
шихъ цѣлый рядъ призовъ. Но, Боже мой, что осталось ему
отъ величія предковъ! Я назвалъ его „Ультъ" — первыми
звуками латинскаго „Ultimus" — послѣдышъ. Было ясно
младенцу, что ждать потомства отъ такого — безсмысліе.
VIII.
Это была картина полнаго и оскорбительнаго вырожденія.
Щенокъ былъ безобразенъ, какъ пародія на собаку, какъ
та помѣсь четвероногаго и жабы, какую можно увидѣть среди
кошмарныхъ гадовъ на старинныхъ картинахъ „Искушенія
св. Антонія" или „Шабаша на Брокенѣ".
На кривыхъ ногахъ явнаго рахитика держался мѣшокъ
тяжелаго живота, глаза вѣчно слезились, золотушный носъ
сопѣлъ, асимметрія отекшей морды била въ глаза. Кожи
казалось слишкомъ много для низкаго вырожденскаго лба,
и она ложилась на немъ просторными складками. Иногда
это давало впечатлѣніе мучительнаго напряженія его мозга.
Чаще это было воплощенное выраженіе тупости, апатіи и
нравственной опущенности. При взглядѣ на „Ульта" вспо­
минался ерническій типъ ночного забулдыги послѣдняго
разбора изъ нищенскаго квартала.
Я искалъ „утонченій психики", и вотъ чего достигъ!


Собака была тупа до такой степени, что привыкнуть къ
своему имени для нея уже было непреодолимой трудностью.
Неврастенія Ульта была чудовищна. При первомъ звукѣ
музыки или пѣнія онъ начиналъ плакать глухимъ, отвра­
тительнымъ воемъ, точно его пилили деревянной пилой.
При малѣйпіемъ неожиданномъ звукѣ онъ весь вздрагивалъ.
И невѣроятную порочность его превосходила только потреб­
ность непробуднаго пьянства.
Насколько можно было угадывать, обычное настроеніе
его было убійственное. Невѣроятный пульсъ отражался по­
стояннымъ дрожаніемъ всего тѣла. Онъ не находилъ себѣ
мѣста. Только опьяненіе сбрасывало съ него этотъ гнетъ.
IX.
На нѣкоторое время Ультъ всецѣло завладѣлъ мною. Я
берегъ его, какъ берегутъ наслѣдника, со смертью котораго
ускользнетъ милліонное наслѣдство. Я взялъ его изъ звѣ­
ринца къ себѣ, велъ о немъ точную запись, слѣдилъ за его
питаніемъ.
Чѣмъ онъ платилъ мнѣ? Я долженъ сказать вообще,
что мое воспитаніе дѣйствовало развращающе. Собака мо­
жетъ быть другомъ, но чаще она — рабъ, съ удовольствіемъ
лижущій руки господину. Алкоголь превращалъ моихъ
псовъ въ лакеевъ. Ко мнѣ, виновнику ихъ пьяной радости,
они льнули, какъ льнетъ пьяница, потерявшій остатки воли,
къ услаждающей его развратницѣ. Имъ доставляло счастье
лизнуть мой сапогъ. Конечно, изъ­за нѣсколькихъ капель
спирта они пошли­бы на всякое униженіе, на всякую под­
лость...
Ультъ представлялъ исключеніе. Пьяный ядъ, повиди­
мому, вытравилъ изъ него всѣ чувства. Никогда я не уло­
вилъ въ немъ малѣйшаго проявленія привязанности. При­
ближеніе мое будило въ немъ только подозрительность,
злобу и глухое ворчанье. Въ его просьбахъ ѣды и питья
180


было нахальство, но не было ни ласковости, ни благодар­
ности.
Однажды, болѣо притворяющійся, чѣмъ действительно
пьяный, онъ больно хватшгъ меня зубами за палецъ. Я раз­
махнулся изо­всей силы и далъ ему оглушительную поще­
чину, отшвырнувшую его на другую сторону комнаты. Ультъ
заворчалъ съ выразительностью неимовѣрною. Мнѣ такъ
явственно почувствовалась въ этомъ ворчаніи: „Погоди­же!.."
X.

Мы смотрѣли другъ на друга, "какъ два врага. И вотъ я
увидѣлъ, какъ морщинистая кожа на его нпзкомъ лбѣ на­
тянулась, глаза потемнѣли, вся морда получила вырази­
тельность человѣческаго лица. И я прочелъ по ней, какъ
по книгѣ, чудовищную, обжигающую ненависть, къ себѣ, —
ненависть за споеннаго дѣда, за отца, за мать, за свою по­
гибель, которую въ эту минуту онъ сознавалъ, — и обѣщаніе
свести счеты...
Пускай пощечиной, но я выбилъ искру ума изъ этого
тупого комка мяса, и въ этотъ день я былъ счастливъ, какъ
Пигмаліонъ. Моя теорія оказалась не такъ ужъ безнадеясна.
И я настойчиво всматривался въ эти состоянія рѣдкой трез­
вости Ульта.
Въ этой вырожденской головѣ работалъ отяжелѣвшій,
но уже утонченный мозгъ. Ультъ, безъ сомнѣнія, сознавалъ
ужасъ своего паденія. Столько тоски было въ этихъ гла­
захъ! Нѣсколько разъ я заставалъ его плачущимъ. Частая,
чистыя слезы дробно катились по короткому носу. Наука
давно признала, что животныя плачутъ. Слезы брызгаютъ
изъ глазъ обезьяны, когда ее пугаютъ. Если сверхъ силы
навьючить верблюда, онъ вздыхаетъ и выдавливаетъ слезы.
XI.
Я ждалъ предчувствій и ясновиденья отъ Ульта, и тояге
не ошибся. Несчастная собака, безъ всякаго сомнѣнія, стра­
181


дала галлюцинаціями. Сны ея, повидимому, были сплош­
нымъ кошмаромъ. Спящая, она стонала, скулила, подвы­
вала, иногда просыпалась съ рѣзкимъ вскрикомъ.
Галлюцинаціи обычно пріурочивались къ вечеру. Съ от­
крытыми глазами она вдругъ вскидывалась, оскаливала
зубы, присѣдала назадъ и замирала, не въ силахъ попя­
титься, какъ если­бы на нее надвигался призракъ. Не могу
скрыть, что всякій разъ этотъ мистическій ужасъ Ульта
всецѣло передавался мнѣ. У меня желѣзные нервы, но,
почти оцѣпенѣлый, я нѣсколько секундъ прислушивался,
готовый самъ увидѣть кого­то, вошедшаго сквозь двери.
Иногда черезъ нѣсколько минуть, въ самомъ дѣлѣ, гдѣ­то
стучала дверь, чьи либо шаги приближались къ моему ка­
бинету, кто­то входилъ. Но тогда, когда настораживался
Ультъ, еще не было никакой возможности предвидѣть этотъ
лриходъ. Я могъ быть доволенъ. У моего сверхъ­животнаго
было второе зрѣніе.
Я ошибался, когда думалъ, что въ Ультѣ умерло чув­
ство. Съ нѣкотораго времени я сталь замѣчать, что онъ
радостно бросается навстрѣчу фельдшеру. Однажды, со­
всѣмъ невидимый, я случайно подслушалъ разговоръ чело­
вѣка и собаки. Человѣкъ ставилъ ему питье на ночь, со­
бака прыгала около него, лизала ему руки. Онъ похлопы­
валъ ее и осыпалъ ласковыми ругательствами.
— Рада, сволочь! Ну, не падай духомъ, Улька. Будетъ
и на нашей улицѣ праздникъ!..
Онъ буквально сказалъ такъ, — будетъ и на нашей улицѣ
праздникъ! Тогда я понялъ ихъ заговоръ. Когда слуга
ушелъ, я посмотрѣлъ и пошохалъ оставленное молоко. Въ
немъ не было ни одной капли алкоголя! Онъ меня обма­
нывалъ!
Въ этотъ вечеръ я вынулъ ящикъ съ двумя револьве­
рами и посадилъ въ каждый по пяти пуль. И одинъ я по­
ложилъ подъ подушку, другой—на письменный столъ, подъ
правую руку, и прикрылъ газетой.

182


XII.
Въ тотъ памятный вечеръ Ультъ былъ годенъ для опы­
товъ, т. е. трезвъ и въ жестокомъ похмельѣ и тоскѣ. При­
ступы галлюцш­іаціи возвращались къ нему періодически.
Онъ былъ весь въ тревогѣ и настораживался поминутно.
Стоялъ августовскій вечеръ. Въ открытое одно кабинета
вливалась теплая тьма.
Около 11­ти Ультъ тревожно вскочилъ съ хриплымъ лаемъ
и бросился къ двери. Словно чувствуя за нею чье­то при­
сутствіе, онъ ощетинился, осѣлъ и замеръ. Эта поза уже
была запечатлѣна у меня десяткомъ фотографій. Движеніе
было настолько рѣзко, что заставило меня вздрогнуть и
просыпать на столъ химическое соединение, какое я вѣшалъ
на аптекарскихъ вѣсахъ. Это, наконецъ, раздражало. Песъ
велъ себя такъ, точно въ этотъ вечеръ должно было про­
изойти что­то необычайное и трагическое.
„Глупый песъ,—подумалъ я, вставая,—ничего не можетъ
произойти здѣсь, и ничего не произойдетъ. Вели же у тебя
разстроены нервы, я помогу тебѣ ихъ настроить..." И я взялъ
дорогой гибкій жгутъ, съ какимъ обычно ходилъ въ „звѣ­
ринецъ" и на псарню, и больно хлестнулъ „Ульта" по спинѣ.
Онъ взвизгнулъ отъ острой боли и отпрянулъ въ сторону,
но, къ удивленно, не перемѣнилъ позы и не отвелъ загипно­
тизированныхъ глазъ отъ двери.
Въ углахъ кабинета уже осѣдала тьма. Можетъ быть,
иной на моемъ мѣстѣ испыталъ бы чувство жуткости. Но
громкимъ, безъ дрожи, голосомъ я сказалъ:
— Кто здѣсь? Войдите.
XIII.
Отвѣта не было. Тогда я подошелъ къ двери, нажалъ
ручку, и самъ открылъ ее. За нею стоялъ и теперь входилъ
ко мнѣ мой фельдшеръ.
183


— Я пришелъ съ вами переговорить...
Онъ сказалъ что­то подобное, и голосъ его дрожалъ, какгь
голосъ человѣка, поднявшагося въ седьмой этажъ. Вдругъ
онъ взвизгнулъ: „Вы не имѣете права издѣваться надъ жи­
вотнымъ!"—значить, онъ слышалъ визгъ! — и я не успѣлъ
мигнуть, какъ хлыстъ выскользнулъ изъ моей руки, и что­то
огнемъ обожгло мою щеку...
Я не наблюдалъ его дальше,—такъ я былъ занятъ въ ту
минуту собой, но зато помню хорошо каждый свой шагъ и
каждое движеніе. Они были полны достоинства и даже кра­
соты. Изъ­подъ газеты на столѣ, я взялъ револьверъ и, не
цѣлясь, выстрѣлилъ въ него въ уровень лица.
Помню, что я нажалъ курокъ трижды и только тогда
подумалъ: „довольно". Ибо онъ взмахнулъ рукой, какъ по­
скользнувшійся на льду, и упалъ. Повторяю, я дѣйствовалъ
не въ аффектѣ. Каждое движеніе мое было сознательно.
Такъ покажу я и тогда, когда меня спросятъ на судѣ.
XIV.
Я отвелъ глаза отъ убитаго на единственнаго свидѣтеля
нашей ссоры. Ультъ стоялъ на окнѣ и смотрѣлъ на меня
глазами, полными ненависти. Мигъ, — и все туловище его
взмахнуло въ воздухѣ.
Онъ выбросился въ окно и напоролся животомъ на острую
пику рѣшетки. Я утверждаю, что это былъ не несчастный
случай, а самоубийство, не неудавшееся бѣгство, а созна­
тельное харакири—­„сухая бѣда".
Онъ не спасался отъ моего раздраженія, онъ не дѣйство­
валъ въ паникѣ, видя кровь и смерть. Одинъ я могу это
утверждать, ибо одинъ я видѣлъ его глаза. Наука тоже
признала самоубийства животныхъ. Онъ хотѣлъ, чтобы я
всегда вспоминалъ его и „каялся". Онъ зналъ, что отъ того,
кто разъ видѣлъ собаку на пикѣ, побѣжитъ сонъ.
Потомъ такъ же сознательно и наружно спокойно, хотя
184


и съ безумно бьющимся сердцемъ, я сѣлъ къ столу, взялъ
телеграфный бланкъ и написалъ:
— Извѣщаю ваше превосходительство. Во время дерзкаго
покушенія я убилъ своего служащаго выстрѣломъ изъ ре­
вольвера, прошу немедля оградить меня отъ крестьянскаго
самосуда...
И позвонивъ слугу, я приказалъ ему:
— Отвезешь на станцію эту телеграмму.

ш

185


СОДЕРЖАНІЕ.


СОДЕРЖАНІЕ.
СТР.

Вмѣсто предисловія ........................ 5
Пѣсня о Касьянѣ раскаявшемся ................. 7
Два поцѣлуя. (Баллада) .................. • . . 12
Басни Крылова. (Для дѣтей старшаго возраста) ......... 17
Воронъ къ ворону летитъ. (Баллада) ............... 29
Мемуары барона Мюнхгаузена о 1915 г. (Переводъ съ берлинскаго) 33
Баллада о пяти дѣвахъ ...................... 42
Испорченный балъ. (Рождественская баллада) .......... 46
1914­1915. (Не съ нѣмецкаго) ................... 51
За урокомъ ............................ 54
Реймсскій звонарь ........................ 56
Кому на Руси живется весело? (Поэма)............... 60
Футуристы ............................ 66
Среди боговъ ........................... 72
Первая любовь. (Изъ хрестоматіи житейскихъ и литературныхъ'
эволюцій .......................... 79
Пепелъ и жупелъ. (Творимая легенда въ 6­ти частяхъ и въ тер­
цинахъ ........................... 84
Вечернее размышленіе надь омаромъ .............. 89
Полъ и потолокъ ......................... 91
Братьямъ­критикамъ. (Сказано на юбилеѣ А. Н. Будищева) ... 92
Біографамъ ...................... ,...... 94
Графу Амори ........................... 95
„Кровавый русскій" ........................ 97
Какъ я игралъ въ бирюльки съ дьяволомъ ........... 115
Двойникъ его превосходительства ................ 133
Мои безсоыницы .......................... 153
Пьяный адъ ............................ 169

ѳ


иМѣются ВЪ ПРОДЯЖЪ во всъхъ книжныхъ
МАГАЗИНДХЪ
книги Д. А. ИЗМАЙЛОВА:

Черный ворон ъ.
Второе изданіе.
Первая книжка разсказовъ.
Черный воронъ.—Ночь.—Миражъ.—Златыя уста. На ранней зорькѣ.—
Геніальная идея.—Волкъ.—Сокровенная икона.—Рыболовы.— Саморо­
докъ.—Праздничный гость.—Іонино счастье.— Демокритъ.—Облава.—
Дамокловъ мечъ.—Капитальный трудъ.—Непредвидѣнный пѵнктъ.
1903. Цѣна I p., 382 стр.

'Рыбье Слово.
Вторая книжка разсказовъ.
Второе изданіе.
Рыбье Слово.—Сонъ въ Иванову ночь.—Вампиръ.— Обида.—Весен­
няя сказка.—Навожденіе.—Корреспоиденція.—Три пункта.— Енотовая
шуба. — Обманъ.—Волшебный фонарь. 1903. Цѣна I руб., 300 стр.

В ъ б у р с ѣ.
Третья книжка разсказовъ.
Въ бурсѣ, бытовая хроника въ двухъ частяхъ. — Разсказы: Odor
mortis (запахъ смерти).—Христославы.—Досифеевъ грѣхъ.— Хиро­
мантикъ. 1903. Цѣна I руб., 300 стр.

Осени мертвой цвѣты запоздалые.
Четвертая книжка разсказовъ.
Осени мертвой цвѣты запоздалые.—Барышня изъ стараго дома.—Това­
рищъ. — Ворона. — Букинистъ.—Весенній громъ.—Ніобея.—Гордіевъ
узелъ.—Владычный подарокъ. — Вольтерьянская книга. — Свѣтлое
явленіе.—Человѣкъ, котораго подозрѣваютъ. 1905. Цѣна I руб., ЗС4 стр.

У р а г а н ъ.
Пятая книжка разсказовъ.
Ураганъ (романъ).—Капитанъ Немо.—Пропавшая грамота.—Ржав­
чина.—Аппартаменто.—Кто онъ, и др.

Стихотворенія.
Лирика.—Баллады.— Русскіе сказы.— Изъ старыхъ тетрадей. 1905.
Цѣна 70' к., 180 стр.


Кривое зеркало.
Четвертое изданіе.
Пародіи, шаржи, литературные анекдоты.—Исторія русской литера­
туры въ пародіяхъ.—Рождественскіе крендели.—Послѣдній графо­
манъ.—Пятна на солнцѣ­—Послѣдышъ.— Знаменитыя встрѣчк и др.
1908 г. Цѣна I руб. 25 к.

Обреченные
драма въ 4­хъ дѣйствіяхъ. Цѣна 2 руб.

На перелом ѣ,
Литературный размышленія.
В. Брюсовъ.—Вячеславъ Ив ановъ.—Андрей Бѣлый.— 3. Гигшіусъ.—
А. Каменскій.—А. Блокъ.—Кузминъ и др. Цѣна 50 коп.

Помраченіе божковъ и новые кумиры.
Новыя вѣянія въ литературѣ.—Леонидъ Андреевъ.—Арцыбашевъ.­
Бальмонтъ.—Брюсовъ.—Блокъ.—Городецкій.— Вяч. Ивановъ. — Гип­
піусъ. — Мережковскій. — Сологубъ. — Каменскій.—Минскій.—Аіідрей
Бѣлый.—Дымовъ.—Кузминъ.—АуслэпДеръ и др. 1909. Ц. I р.

Литературный Олимпъ.
Воепоминанія и портреты. — Левъ Толстой. — Чеховъ. — Горькій. —
Андреевъ. — Купринъ.— Ясинскій.—Сологубъ.— Соловьевъ.—Саліасъ.
1911. Ц. і р. 50 к.

Пестрыя знамена.
Мережковскій. — Амфитеатровъ. — Бунинъ. — Арцыбашевъ. — Бадь­
монтъ.—Вяч. Ивановъ.—Гиппіусъ.—Ремизовъ.—Чириковъ.—Блокъ.—
• Будищевъ.—Вересаевъ. 230 стр. 1913. I р.

Кнутъ Гамсунъ.
Біографія и литературный иортретъ. Изд. „Шиповника". Ц. I p. 25 к.

Чеховъ.
Опытъ біографіи. 600 стр. 1915. Ц. 2 рубля.

Р а з с к а з ы.
Бѣлый дурманъ. — Ангелъ благого молчанія. — Подъ звѣздами. —
Послѣ двѣнадцати ночи.— Слабый полъ.—Миражъ на болотѣ,—Юмо­
ристъ.—Зачудомъ.— Фениксъ.—Призрачный часъ.—Гомункулъ.—Вто­
рой Шаляшшъ.—Древо искушешя. Изд. „Шиповника". Ц. I р. 25 к.


Изд­во „ШИПОВНИКЪ"
Петроградъ, Николаевская, 31.

Юморъ и Сатира.
Лрнадін Аверченко. Юмор, разск.
Кн. I............ Ц.
АркадійАверченко.Юмор.разск.
Кн. II ...........,
Аркадій Аверченко. ІО.мор.разск.
Кн. III ............
Тэффи. ІОмориотическіѳ раз­
сказы. Кн. I........ .
Тэффи. Юмористичѳекіѳ раз­
сказы. Кн. II ....... »
ОсипъДьшовъ.Веселаяпечаль.
Юмор, разсказы ..... я
Саша Черный. Сатиры. Кн. I. . „

1 р. 25 к.
1 „ 25 „
1 я 25 „
1 „ 25 „
1 я 25 .

1 „ 25
1 „ ••'5
25
А. Нзмаиловъ. „Кривое зеркало" „ 1„ 25
Сафиръ. Избр. произв. Пер.
подъ ред. Саши Чернаго . „ 1 „ 25
ИаркъТвэнъ.Избр. произв.Пер.
К. Жихаревой, въ 3 т. . по „ 1 „ 25
Джеронъ К. Джеротъ. Избр.
произв. Пер. З.Журавской,
въ двухъ кн. . . I . . до „ 1 „
О. Я. д'Оръ.Смѣхъ среда руинъ „ 1 „

„

»
.
„
„
„

Я. Гердъ. Сборникъ игръ и
полезныхъ занятій для дѣ­
тей всѣхъ возрастовъ.
Изд. 5. Иллюстрированное.
Одобрено для всѣхъ учеб­
ныхъ заведеній ......
Черный. Живая азбука. Рис.
въ краскахъ В. Д. Фалилеева

2„­
1„25

Отдѣлъ художественный.
Л. Бенуа. Франциско Гойа . . Ц. 2 р.­
Минель Анджело Буонаротти.
Письма и біографическій
очеркъ (въ пер.) .....
3„ 50
Сѣровы, А. В. и В. А. Воспоми­
нанія В. С. Сѣровой . . .
2„25
Ал. Бенуа. Исторія лсивописи
всѣхъвременъи народовъ.
Изданіепоподпискѣ. (Подр.
въ отд. просп.) .......
Проф. Л. А. Санкетти. Исторія
музыки всѣхъ временъ и
народовъ. Изданіе по под­
пискѣ. (Подр. въ отд. просп.)

Собраніе сочиненій Г. Флобера.
Сочиненія Бориса Зайцева
Тот
I. Госпожа Бовари.
Роман. Перев. Ал
Книга I. Разсказы . .
. Ц.­р.5С
Чеботаревской,
„
II. Разсказы . .
подъ ред. Вяч
1 2 х­
„
Ш. Разсказы . .
Иванова (печ.) .
Ц.­р.­к
П. Салаыбо. Романъ
Переводъ Н. М.
Сочиненія Осипа Дымова.
Минскаго . . . .
1„50
Ш. Искушеніе Св. Ан­
Книга I. Власъ и др. раз.
Ц. 1 р. 25
тоніяПер.Б. Зай­
„
П. Разсказы . . .
„ 1 „ 25
цева ......
IV. Сантиментальное
воспитаніе . . . ,
75
Сочиненія Георгія Чулнова.
Тоиъ I. Разск. Изд. 2­е. . . Ц. 1 р.25
„
II. Разск. Изд. 2­е. . . „ 1 „ 2!
Отдѣлъ для дѣтей.
„ III. Повѣсти и разск. . „ 1 „ 2\
„ IV. Стихи и драмы . . „ 1 „ 2!
Жаръ­Етица. Сборникъ первый.
V. Статьи ...... „ 1 „ 2!
Разсказы и стихи для дѣ­
„ VI. Разсказы ..... „ 1 „ 2f
тей младшаго возраста.
Иллюстр. въ краскахъ худ.
Чехонина, Вѣлкина, Рода­
кова и Судейкина (въ пе­
Сочиненія Марка Крнницкаго.
репл............ Ц. 1р. 50 к.
А. Регаизовъ. Морщинка. Ил­
Тоиъ I. Разсказы
Ц. 1 р.2!
люстр. въ краск. М. Добу­
„
П. Разсказы
»­1 »2;
жинскаго .....
III. Разсказы
,. 1 „ 2'


ii.OiG

шиловниигь

ч
ц. I Р. 25 к.

ТВИ. .ДВЯГАТМЬ", ЖЛ8ИДЧШ<


2007054164