ЛИТЕРАТУРНОХУДОЖ ЕСТВЕННЫ E

АЛЬМАНАХИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

ШИПОВНИКЪ

КНИГА 8

С.П
- ЕТЕРБ УРГЪ

1909

Типо-Лит. «Печатное Искусство" Невскій 140-2.

КНИГА ВОСЬМАЯ.

с о д е р ж а н іе :

ЛЕОНИДЪ СЕМЕНОВЪ. 1) У

порога

неи збѣж но сти

.

2) Л и стк и .
М. РОЗЕНКНОПЪ. Г о р о д ъ .
А. ЧАПЫГИНЪ. 1) П р о з р ѣ н і е . 2) О б р а з ъ .
О. МИРТОВЪ. К а ш т а н ы .
ВѢ РА ЯРОВАЯ. Т р и к о м н а т ы .
СЕРГѢЙ ГОРОДЕЦКІЙ. 1) К р о т ы . 2) Я р м а р к а . 3) С к а л а .
ВЛ. ВОЛЬКЕНШТЕЙНЪ. І о а н н ъ Г р о з н ы й .

Л ЕО Н И Д Ъ

СЕМ ЕНОВЪ

У ПОРОГА
неизбѣжности

листки

У

ПОРОГА НЕИЗБѢЖНОСТИ
ВМѢСТО ПРЕДИСЛОВІЯ.

Эти отрывки—какъ бы оторванные листья отъ дерева.
Авторъ проситъ читателей, чтобы они не побоялись
рѣзкости высказываемыхъ здѣсь мыслей и образовъ, а по­
пробовали бы ихъ приложить къ себѣ, къ своимъ личнымъ
переживаніямъ. Тогда, можетъ быть,—и такъ вѣритъ ав­
торъ—они найдутъ и въ себѣ то дерево, которое дало жизнь
этимъ блѣднымъ и, здѣсь на бумагѣ, уже пожелтѣвшимъ
и сухимъ, но все же дорогимъ для автора листьямъ.
Вотъ наступаютъ дни, говоритъ Господь Богъ, когда
Я пошлю на землю голодъ,— не голодъ хлѣба, не жажду
воды, но жажду слышанія словъ Господнихъ.
И будутъ ходить отъ моря до моря и скитаться отъ сѣ­
вера къ востоку, ища слова Господня, и не найдутъ его.
Въ тотъ день истаявать будутъ отъ жажды краси­
выя дѣвы и юноши, которые клянутся грѣхомъ Самарій­
скимъ и говорятъ: живъ Богъ твой Данъ и живъ путь
въ Вирсавію! —Они падутъ и уже не встанутъ!

Изъ книги пророка Амоса.

ПѢСНЬ

I.

Я хотѣлъ бы поднять во всей странѣ
Такой безумный, такой неслыханный, такой страшный,
такой неугасимый голодъ, какого они еще не знали—
Голодъ Бога,
Чтобы люди метались, стонали, кричали
И бились о землю отъ муки,
Какъ самые послѣдніе, самые жалкіе, слабые люди въ
голодѣ хлѣба!
Быть можетъ, голодъ родитъ Бога!
Редакція считаетъ необходимымъ оговорить свое несогласіе съ обоб
щающимъ характеромъ нѣкоторыхъ положеній автора.

Иль О нъ услышитъ насъ...
Но люди кругомъ сыты,
Сыты своей маленькой будничной правдой и не замѣчають
Что этой правдой они вѣдь поѣдаютъ другъ друга
Или есть Богъ или нѣтъ Его!
Господи, Господи, яви намъ лице свое!.

ПѢСНЬ

II.

Я пѣсню пою о великомъ, неслыханномъ голодѣ,
О голодѣ, который пожралъ все вокругъ,
Все богатство, всю бѣдность,
Всѣ книги, всю мудрость, всю жизнь...
О голодѣ, который гоняетъ человѣка по лицу земли,
О тъ котораго ему негдѣ укрыться,
Который найдетъ его вездѣ, который прогонитъ его сквозь
всю пустоту его жизни,
Вознесетъ его на безконечныя, снѣжныя вершины горъ
И оттуда свергнетъ въ бездонную пропасть,
О голодѣ, который погружаетъ его въ самыя сокровенныя
глубины его морей,
Его сокровеннаго «я»,
И который все же никогда не приведетъ его къ смерти.
Это голодъ Бога!
О нъ хочетъ, чтобы все кругомъ было полно такого же
голода,
Чтобы все горѣло имъ!
Ненасытный и жадный.

I.
СкЬлько смертей!
Всѣ усопшіе, всѣ родные, всѣ близкіе мои обсту­
пили меня. Я вижу ихъ лица. Я слышу ихъ голосъ. Всѣ
разсказываютъ мнѣ свою повѣсть. Это повѣсть ихъ жизни,
ихъ страданій и неутоленной жажды ихъ. Они смотрятъ
на меня своимъ долгимъ, внимательнымъ взглядомъ и
10

такимъ тихимъ, какъ озеро осенней порой, и такимъ
голоднымъ, какъ у нищихъ.
Потомъ молчатъ!
Да и о чемъ говорить намъ. Вѣдь я все знаю. Знаю
всю жизнь ихъ, вижу всю душу ихъ, каждую мысль ихъ
насквозь. Да развѣ и не зналъ я ихъ всегда!
Вотъ Викторъ! Развѣ не зналъ я, что онъ застрѣлится
и застрѣлится именно такъ, какъ это было... тамъ, гдѣнибудь на бульварахъ Парижа, револьверомъ въ ротъ, въ
сумерки, когда такъ явственно подступаетъ къ намъ вся
непрерывная безобразная будничность ихъ жизни, весь
неугомонный, вѣчно одинъ и тотъ же ихъ шопотъ, кото­
раго онъ такъ боялся.
Викторъ, Викторъ! Какой же ты побѣдитель?!
Ты завидовалъ мнѣ. А помнишь, я приходилъ къ тебѣ.
Ты сидѣлъ одинокій въ своей богатой и строгой комнатѣ,
гордый Израильтянинъ, старавшійся все презирать и все
любившій такой блѣдной и безсильной любовью, и такой
нѣжный, какъ пажъ, какъ младшій сынъ короля, съ чер­
ными глазами, миндалевидными и полуоткрытыми, какъ у
египетскихъ фараоновъ...
Семитъ, боявшійся стыдиться этого! Какая ложь этой
жизни!..
Тетя Оля... Она умирала ужасно. Она такъ хотѣла
жить! до конца! до послѣдней минуты! Но развѣ не знала
она, что значитъ пить соленую воду. И смерть вѣрно и
незамѣтно подкралась къ ней и вдругъ наложила на нее
свою властную руку. Все лицо ея исказилось. Она еще не
вѣрила, хотѣла не вѣрить, что это все, что это уже конецъ.
Но это былъ конецъ. Она билась подъ каменной плитой!
О ужасъ! Тетя Оля! Она приходитъ ко мнѣ и быстрымъ
прерывающимся шопотомъ шепчетъ мнѣ все то же, о чемъ
шептала всю жизнь, когда я и не понималъ ее. Она всегда
уходила отъ меня, неутоленная, ей всегда казалось, что
главнаго-то, самаго главнаго, она такъ и не сказала, но
что когда-нибудь скажетъ... Ахъ, да развѣ ты еще не знаешь,
что шептать про себя—это то же, что пить вѣчно-соленую
воду, безконечно пить... Развѣ не знаете вы это, братья?
Вотъ и Берцеліусъ. О нъ умеръ въ чахоткѣ. Я получилъ
и

отъ него открытку уже послѣ его смерти. О нъ всегда
былъ самолюбивъ и, умирая, старался смѣяться надъ собой
чтобы умереть какъ Гейне. Бѣдный мальчикъ, онъ хва­
тался за смѣхъ, думая, что хоть въ смѣхѣ останется жить
послѣ смерти. О чемъ заботился!..
Иванъ Васильевичъ!.. О нъ входитъ ко мнѣ скромно и
тихо, точно все извиняется, и стоитъ въ углу. Онъ слѣпой,
но видитъ. Вѣдь онъ, вы знаете, увидѣлъ многое, чего
мы не знаемъ, когда ослѣпъ—и смѣялся вѣдь только такъ
по привычкѣ, а теперь ужъ вѣритъ въ то, что увидѣлъ
потому молчитъ.
Бабушка!., мнѣ и сейчасъ съ ней неловко, я не знаю,
какъ быть съ ней, что говорить...— Бабушка, что вамъ?..
Ахъ, Боже мой, что она говоритъ?! Вѣдь это у ея кресла
научился я ужасу жизни, этому сѣрому, все долбящему
одну и ту же сказку, монотонному, какъ осенній дождь,
безобразному ужасу жизни... И теперь? Она пришла ска­
зать мнѣ, что и она всегда боялась его... О бъ этомъ я ни
разу не думалъ за всю свою жизнь съ ней, въ одномъ
домѣ съ нею... Мнѣ всегда казалось, что мы разныхъ
поколѣній—и только...
Боже мой! Но еще и еще!., всѣ мертвецы вошли ко мнѣ,
они тѣснятся кругомъ, толпятся несчетной толпой въ две­
ряхъ и тамъ въ коридорѣ!..
Вотъ Слава!.. Мой мальчикъ, ты умиралъ въ іюльскій
жаркій полдень и все жаждалъ солнца и цвѣтовъ. Какъ
явственно вижу я твой лобъ и синія жилки на вискахъ.
Такимъ и былъ ты всегда...
И каждый несетъ свою тайну, каждый несетъ свою не­
сбывшуюся мечту и свою невысказанную грусть.
— Что надо вамъ, братья? что могу я вамъ сказать, что
дать? Вы вѣдь видите, я самъ, какъ мертвецъ, среди этого
міра, гдѣ мнѣ уже нечего терять. Зачѣмъ пришли?..
Но ихъ внимательные глаза глядятъ на меня долго, не­
отступно и заглядываютъ въ самую сокровенную глубь меня
и какъ будто спрашиваютъ о моей тайнѣ или читаютъ въ
ней свою... О, я увѣренъ, они часто такъ ходятъ тутъ
между нами и спрашиваютъ насъ, слѣдятъ непрерывно за
нами, когда мы и не думаемъ объ этомъ, все ожидая, что
12

мы разрѣшимъ имъ ихъ загадку и тайну ихъ жизни. Наше
слово должно освободить ихъ! Вотъ что сказали они мнѣ
сегодня такъ робко, такъ застѣнчиво своимъ тихимъ и
даже неукоряющимъ вовсе взглядомъ, когда обступили
меня: ихъ жизнь прожита, но они еще прикованы къ
ней, къ ея тайнѣ, потому что она только загадана, но еще
никѣмъ не разгадана. И они скитаются на землѣ. Все ждутъ.
Что могъ я сказать имъ? Я молчалъ.
И тихо, даже бережно, какъ будто боясь, что я ихъ печаль
приму за упрекъ, боясь уколоть меня ею, они отступили
назадъ, покорные и грустные. Но ужасъ проникъ меня до
самыхъ глубинъ моей пустоты, когда яувидѣлъ всю боль ихъ.
— Такъ, значитъ, все то же! Все то же!., говорили они, го­
ворили ихъ тихіе, ихъ грустные,— пустые, раскрытые,
страшные и опять обманутые глаза, не смѣя взглянуть
другъ на друга.
— Да! все то же, все то же! и ничего новаго! жизнь все
та же и мы всѣ тѣ же!., вдругъ закричалъ я имъ всѣмъ
въ какомъ-то бѣшеномъ изступленіи.—Вы умерли и ничего
не измѣнилось! Ваша смерть прошла даромъ... Вы слы­
шите: даромъ!..
И я рыдалъ въ безсиліи.
Сегодня я былъ на кладбищѣ. К ъ тихому кладбищу
за городомъ, среди фабрикъ и несчетныхъ желѣзнодо­
рожныхъ путей, подошелъ поѣздъ, и изъ задняго вагона
стали выгружать мертвецовъ. Это не были покойники. Гдѣ
были они сами—я не знаю. Но это были ихъ тѣла, за­
вернутыя въ саваны и закрытыя желтыми ящиками. Ихъ
клали по нѣскольку на одну телѣгу и везли къ могиламъ.
За нѣкоторыми шли люди и рыдали. Другихъ никто не
провожалъ. И мнѣ вспомнились слова одной индійской
книги: «тѣло это то же, что ноготь, умереть это значитъ его
обстричь и бросить.» И въ самомъ дѣлѣ, что такое эти
тѣла какъ не обстриженные и брошенные ногти?... думалъ
я и шелъ по полотну желѣзной дороги. — Вотъ и меня
можетъ раздавить здѣсь поѣздъ. Это значитъ, обстригутъ
еще одинъ ноготь и его выбросятъ вонъ... Но этотъ вагонъ*
13

засмѣялся я, что онъ такое? и всѣ эти великолѣпныя со­
оруженія пути, и фабрики вдали, и ихъ трубы и дымы
ихъ трубъ, что они?
Вѣдь это же все только ногти и всѣ они только для
ногтей. Такъ отчего же такая важность въ нихъ,
и отчего такое равнодушіе въ нихъ къ этимъ ног­
тямъ?... И вспомнились мнѣ всѣ тысячи, всѣ МИЛЛІОНЫ
жертвъ, которыя приносились имъ. Ж ертвы ногтей ног­
тямъ! Вѣдь каждый день и теперь мы читаемъ въ газетахъ,
казнятъ и убиваютъ десятки людей, должно быть, во
славу ногтей. Да отчего же этого не дѣлать? Вѣдь это тоже
все только ногти—и это только стрижка ногтей. Мы такъ
и привыкли. Но тысячи убіенныхъ и казненныхъ вдругъ
встали передо мной и заговорили. И долго ходили они со
мною и всѣ разсказывали мнѣ то, о чемъ думали они въ по­
слѣднюю минуту. И многіе мертвецы встали изъ могилъ
и глядѣли на насъ своими глубокими и вопрошающими
и все чего-то ожидающими отъ насъ глазами.
Все ногти!..—подумалъ я и усмѣхнулся.
И вотъ разсказали они мнѣ, что нѣтъ ужаса страшнѣе
того, какой они знали, и этотъ самый страшный ужасъ
былъ тотъ, когда они узнали, что нѣтъ ничего страшнаго,
что такъ таки все безразлично. Такой ужасъ наступалъ
иногда у нихъ, послѣ долгаго сидѣнья въ одиночкѣ, когда
ихъ выводили на казнь. Вдругъ все становилось совершенно
безразличнымъ. Казалось, почему бы и не умереть? П о­
чему бы и не расхохотаться передъ самой петлей въ лицо
палачу или не плюнуть ему въ лицо, въ глаза, чтобы по­
лучить отъ него пощечину? Что казнь? Что смерть? Что
прошлое ихъ? В ѣ д ь в с е р а в н о у ж ъ н и ч т о н и к о г д а
н и ч е г о не и з м ѣ н и т ъ . И съ ужасомъ разсказывали
они мнѣ, какъ они пробовали заглянуть въ себя, какъ
пытались внутри себя найти хоть что-нибудь, увидѣть—и
ничего не находили... Позировать? Позировать было не
зачѣмъ, потому что никто бы, все равно, никогда не узналъ
объ ихъ послѣднихъ минутахъ. Не все ли равно тогда—
к а к ъ умирать?.. Это было ужаснѣе всякаго паденья, по­
зорнѣе всякой измѣны и страшнѣе смерти. Полное равно­
душіе всего ко всему. Ничего не нужно, все безразлично...
14

И теперь не могли они вспомнить объ этомъ, старались
забыть это, вырвать, вычеркнуть изъ своей памяти, блѣд­
нѣя, какъ снѣгъ, сами блѣдные, блѣдные мертвецы...
Но вдругъ и мнѣ,—что-то ужасное дрогнуло во мнѣ,—и
мнѣ показалось, что я знаю это, и что даже каждый изъ
насъ знаетъ это...
Даже стало явственно припоминаться... да, да! въ тюрь­
мѣ... Я помню,—когда я былъ съ вами, братья, этотъ ужасъ,
какъ самый послѣдній стыдъ, какъ позоръ... Развѣ не
таился онъ въ каждомъ изъ насъ, развѣ не мелькалъ онъ
иногда, какъ змѣя, между нами?... Мы спѣшили заговорить
его, мы начинали пѣть пѣсни, мы кричали... Но это было
такъ позорно, такъ страшно. Кто мы? что мы? почему въ
тюрьмѣ? почему все? Кто изъ насъ зналъ это? Но мы
увѣренно, мы гордо повторяли то, что велѣла намъ сила,
та сила, которая дѣлала насъ такими, какими были, кото­
рая посылала насъ въ тюрьмы, однихъ на каторгу, дру­
гихъ на геройство, третьихъ на подлость, на власть, на
измѣну, на казнь... А въ душѣ, въ душѣ-то намъ въ
концѣ-концовъ все было такъ безразлично, такъ скучно и
ненужно все это... И вдругъ я такъ ясно это понялъ,
вдругъ раскрылись глаза мои...
Ахъ, братья, какой это ужасъ все!
II
Сегодня я пришелъ къ себѣ и сказалъ себѣ:
Почему бы тебѣ не играть въ шахматы? Ты не думай,
что это такъ глупо. Ты обезпеченъ,—въ крайнемъ случаѣ,
можешь получить мѣсто въ Министерствѣ Юстиціи, или
писать статейки въ какомъ-нибудь органѣ, чтобы не ну­
ждаться, но ты имѣешь свободное время и свободное со­
знаніе, почему бы не посвящать тебѣ ихъ такой благород­
ной игрѣ, какъ шахматы. Вѣдь иначе тебѣ будетъ скучно.
Или ты думаешь, что шахматы хуже музыки? Хуже
науки, или политики? чѣмъ? при шахматной игрѣ ты,
по крайней мѣрѣ, не будешь никому вредить, а будешь
играть только деревянными фигурами и на деревянной
доскѣ.
15

Но я запротестовалъ: — какъ! неужели же я паду до
этого?!
Но онъ, другой мой «я»—усмѣхнулся и продолжалъ убѣ­
дительно:—при чемъ тутъ паденіе?! Ты очень ошибаешься,
если считаешь, что шахматы такое дурное занятіе. Вѣдь и
исторія учитъ, что всѣ эти занятія, такъ называемыя ин­
теллигентскія профессіи—искусства, науки, политика, по­
являлись въ народахъ тогда, когда появлялись обезпечен­
ные классы, т. е. такіе (классы), которые, ставши надъ дру­
гими, уже сами не нуждались въ томъ, чтобы ихъ созна­
ніе было вѣчно заполнено одними и тѣми же презрѣн­
ными заботами о своемъ тѣлѣ, о пищѣ, объ одеждѣ и
т. п. Имѣя свободное время и скучая отъ этого,—ибо со­
знаніе каждаго человѣка боится пустоты, — они и приду­
мывали себѣ различныя развлеченія. Потомъ эти развле­
ченія становились привычками, имъ приносились жертвы
и придумывались разныя оправдательныя теоріи, главнымъ
образомъ, для успокоенія тѣхъ массъ, кровью которыхъ
они питались. Я не беру это явленіе во всей его слож­
ности, еще можетъ быть болѣе ужасной въ дѣйствитель­
ности, чѣмъ то, что я тебѣ разсказываю. Но спрашиваю,
кто изъ современныхъ ученыхъ, писателей, художни­
ковъ, политиковъ, если дѣло не касается непосредственно
ихъ средствъ существованія, смотритъ на свою профессію
не такъ, какъ на игру. О, конечно, ты услышишь отъ
нихъ много высокихъ словъ, но они вѣдь розі; іасішп, а
если ты спросишь непосредственно лично каждаго, по­
чему онъ революціонеръ, почему собственно министръ,
почему ученый, то онъ либо откровенно скажетъ, что онъ
этого не знаетъ, либо скажетъ, что вѣдь надо же что-ни­
будь дѣлать, т. е. какъ-нибудь заполнять свое существо­
ваніе. Пьяница заполняетъ его тѣмъ, что пьетъ и чер­
паетъ забвенье въ винѣ, ученый тѣмъ, что пишетъ уче­
ные трактаты, музыкантъ слушаетъ музыку, и такъ безъ
конца. Но все это совершенно одно и никакой разницы
я между виномъ, наукой, политикой, военными искус­
ствами и шахматами не вижу. И развѣ не слышалъ ты
самъ въ кабинетѣ одного очень ученаго профессора, какъ
онъ разсказывалъ другому ученому профессору, что для
16

него ученая работа запой, что онъ, какъ пьяница безъ
вина, не можетъ безъ нея жить. Они оба хихикали и до­
бродушно считали, что это-то и есть самое настоящее,
настоящій признакъ настоящаго ученаго. Скажи же, по­
жалуйста, при чемъ тутъ истина, человѣчество, высокія
цѣли, греческія надписи и т. д. Просто, этимъ ученымъ
нужно какъ-нибудь убить свое время и свое пустое со­
знаніе, и вотъ они убиваютъ ихъ тѣмъ, что имъ преду­
предительно предлагаетъ заботливая судьба. Поэтому я и
говорю, если ты имѣешь возможность в ы б и р а т ь про­
фессію, т. с. средства, какъ забить и занять свое пустое и '
тоскующее, не знающее, къ чему приложиться, сознаніе, то я
совѣтую тебѣ выбрать шахматы. Въ шахматной игрѣ ты
можешь прослыть геніемъ, шахматы такъ же увлекательны,
какъ политика, имѣютъ цѣлую литературу, свои животре­
пещущіе вопросы дпя, турниры, а главное они совершенно
мирное занятіе, которое не требуетъ никакихъ кровопро­
литій и убійствъ.
— Но вѣдь не всѣ же такъ?—заикнулся я
Но онъ грустно улыбнулся своимъ, какъ всегда, все
проникающимъ и все знающимъ взглядомъ и ввелъ меня
въ огромный игорный домъ. Я успѣлъ прочесть надъ
нимъ надпись...
О, безуміе, что я увидѣлъ іудъ!
Люди бѣжали, метались, кричали, обгоняли другъ друга,
топтали. Всѣ накидывались на игру. Игра была огромная.
Игра называлась общественной жизнью. Ставились на
ставку жизнп, цѣлыя состоянія, цѣлые народы, люди.
Одни, проигравшіе, шли на висѣлицу, подъ разстрѣлъ,
подъ бомбы, другіе стрѣлялись, топились, третьи величаво
сидѣли, собирая огромные куши и посылая играть за себя
другихъ. Самые новые и самые старые, самые послѣдніе
и самые высокіе лозунги были ихъ картами. II все самое
молодое, самое дорогое и самое свѣжее, что только ро­
ждалось на землѣ, сейчасъ же превращалось здѣсь въ к о ­
зырь и шло въ игру. Тутъ вмѣсто бубновыхъ и червон­
ныхъ королей я слышалъ слова о родинѣ, о любви, о гс17

сударствѣ, о благѣ всего народа, о всемъ человѣчествѣ, о
Христѣ и о Богѣ. Никто уж ъ не зналъ, откуда эти слова,
что оыи значатъ, зачѣмъ они? Но всѣ знали, что это ко­
зыри, что ими можно бить карты и брать взятки. И глав­
ное, не въ выигрышѣ вовсе было дѣло, а всѣмъ была
нужна сама игра, самъ азартъ, какъ и во всякой игрѣ.
Тутъ всякое слово было безуміемъ, всякая попытка оста­
новить ихъ была безнадежной.
— Братья!..—чуть не сорвалось у меня съ устъ.
Но мой спутникъ зажалъ мнѣ ротъ и быстро провелъ
меня дальше.
— Тутъ и твой крикъ превратится у нихъ въ козырь!
шепнулъ онъ мнѣ тихо со своей многозначительной
улыбкой.
Самая отчаянная злоба, отъ которой люди задыхались,
самая отчаянная ненависть и зависть кипѣли здѣсь въ
тѣхъ, кто проигрывалъ, къ ихъ счастливымъ соперникамъБезсмысленное и идіотское хвастовство гуляло среди удач­
никовъ, размалеванное и разукрашенное афишами... И я
видѣлъ блѣднѣющія и дрожащія губы стариковъ. Они
ставили послѣднія ставки изъ когда-то милліонныхъ до­
стояній своихъ отцовъ и прадѣдовъ, накопленныхъ такой
же игрой. Съ изступленнымъ хладнокровіемъ кидали они
карты на столъ. Нѣкоторые тутъ же умирали. Но мертвыхъ
быстро выносили и прятали, а на ихъ мѣсто являлись
сотни желающихъ, потому что кругомъ были цѣлыя
ТОЛПЫ.

Цѣлыя толпы увидѣлъ я кругомъ. Это тѣ, которые не
захватили еще мѣста или трусили. День и ночь не отхо­
дили они отъ зрѣлища и слѣдили за нимъ съ жаднымъ
одуряющимъ вниманіемъ. Для нихъ зрѣлище замѣняло
игру, и тысячи маленькихъ игръ въ подражаніе большой
устраивалось для ихъ увеселенія. На тысячи ладовъ боль­
шая игра разыгрывалась въ театрахъ, въ фарсахъ, въ ко­
медіяхъ, разукрашивалась, перевиралась. Не было мѣста
для всѣхъ желающихъ взглянуть хотя бы только на пред­
ставленіе игры, а на тѣхъ, кто считался участникомъ боль­
шой игры, смотрѣли съ почетомъ, хотя всѣ были равны.
И надъ всѣмъ, какъ самое послѣднее безуміе, какъ гип­

нозъ, какъ кошмаръ, звучала музыка оркестра! Есть игра
и нѣтъ ничего кромѣ игры! Такъ звучала она. А кто хо­
четъ въ ней выиграть, тотъ разгадай ея законы.
Секретъ, секреть игры! Сновали между ногъ маль­
чишки, клянясь жизнью своею, что они его знаютъ, и
продавая его толпамъ. И новыя толпы безумныхъ шли
за ними.
Волны сознанія гудѣли и переливались съ одного конца
зала на другой. Какъ искры вспыхивали отдѣльныя мысли
въ отдѣльныхъ головахъ и сейчасъ же передавались дру­
гимъ. Каждое сказанное слово, каждый ж есть и каждое
движеніе было такой искрой. Стихія скоплялась, сгуща­
лась то въ одномъ, то въ другомъ мѣстѣ й вдругъ разра­
жалась оттуда рѣчью или подымалась все выше и выше,
взлѣзала въ видѣ вонъ этого маленькаго, блѣднаго, воз­
бужденнаго человѣчка на трибуну, и оттуда низвергалась
внизъ цѣлымъ каскадомъ словъ. Опять бурлила на про­
сторѣ и будила все новыя и новыя силы. Все кипѣло, какъ
въ одномъ котлѣ, все сворачивалось, все сплавлялось. И
вся эта разрозненная, хаотическая масса отдѣльныхъ го­
ловъ, отдѣльныхъ мыслей и чувствъ, принесенныхъ сюда
изо всѣхъ концовъ города, изо всѣхъ этихъ квартиръ,
чердаковъ и угловъ, накопленная въ нихъ долгими днями,
вдругъ прорывалась здѣсь изъ каждой головы наружу и
сплавлялась въ одну волю, въ одинъ напоръ—въ сознаніе
толпы. Сознаніе организовалось. Отдѣльныя частицы его
строились въ каждой головѣ въ рядъ, тянулись, поды­
мали за собой чувства и неслись куда-то, грозя и бунтуя
въ поискахъ выхода. Отдѣльныхъ сознаньицъ уже не
было, единицы терялись. Каждому казалось, что то, что
говоритъ онъ, что говорятъ всѣ, это и есть то главное,
что онъ самъ давно думалъ, давно хотѣлъ, но еще не
умѣлъ сказать. Это было какъ воды снѣжинокъ, распла­
вленныхъ подъ лучами солнца. Провѣрить правду общаго
уже было нельзя. Но потокъ захватывалъ каждую отдѣль­
ную снѣжинку, она таяла въ немъ, она неслась вмѣстѣ съ
нимъ и, растворившись въ его водахъ, какъ капля, уже не
помнила себя. И стихія эта была—негодованіе, стихіяэта
19

была—бунтъ, жажда вдругъ померещившейся, н ев ѣ д о м о й
жизни. Вотъ поднялась она выше, вотъ поднялась еше
выше, вотъ засверкала гребнемъ въ крикѣ: ура! Вотъ го­
товится подняться послѣднимъ и, можетъ быть, девятымъ
побѣднымъ валомъ или низринуться внизъ.
Новыя мысли, новыя извѣстія, какъ вихрь, врывались
въ залу, приносили новыя волны, другія воды изъ дру­
гихъ городовъ и даже странъ—и сливались.
— Въ N. вооруженное возстаніе!
Гдѣ-то
сверкнула бумажка. Посыпались тысячи
листковъ, телеграммы, ихъ ловили, ихъ вырывали другъ
у друга, жадно читали, вглядывались въ ппхъ, занимались
новыми мыслями.
— Въ N. N. -возстаніе! Ура!
Это было какъ налетѣвшій шквалъ! Сознаніе плесну­
лось, вздыбилось, вотъ разорвало оковы, мечтой переки­
нулось на улицу, стѣны зала стали тѣсными. На улиігі
кипѣло, бурлило, уже строило баррикады, разрушало фаб­
рики. Вотъ перебросилось въ будущее. Пламенемъ прошло
по всей землѣ, воздвигло новое царство—царство свободы!
— Мы присутствуемъ, можетъ быть, при началѣ вели­
чайшей борьбы, товарищи! Послѣдней всемірной борьбы
за царство спраіегливостн! Да здравствуетъ свобода!.,
кричалъ блѣдный, уже охрипшій ораторъ тамъ на кафедрѣ,
потрясая рукой. Но его уже не слушали. Эта мысль уже
родилась въ каждомъ, она уже дрожала въ каждомъ, она
была въ'толпѣ!
Откуда-то появились знамена. Это было послѣднимъ
бпчемъ. Они, какъ кучеръ возжи, стянули вдругъ къ себѣ
всѣ чувства, пришпорили волю, и масса хлынула за своимъ
сознаніемъ. Оно давно уже дѣйствовало тамъ на площади.
Теперь бросились туда люди, бѣжали ноги, тѣла ихъ. да­
вили, сшибали другъ друга, всѣ боялись отстать, опоздать
за своей мечтой.
Но на поворотѣ улицы, тали,, гдѣ съ площади откры­
вался видъ на огромное, сверкающее зеркальными стек­
лами зданіе, на цѣль ихъ стремленій, новая сила
вдругъ выступила имъ на встрѣчу. Это было тоже
сознаніе. Угрюмая и сосредоточенная сила его, одѣтая въ
20

солдатскія тѣла и мундиры. Скристаллизованная, вымушт­
рованная одними и тѣми же словами, жестами и взгля­
дами, отточенная военной дисциплиной, она встала по­
перекъ улицы! Уже и искра была пущена въ видѣ при­
каза наканунѣ, оставалось только сомкнуть токъ. О фицеръ
скомандовалъ: или! и залпъ огласилъ притихнувшую
вдругъ и застывшую въ ужасѣ площадь. Толпа рванулась
назадъ. На землѣ лежали убитые. На мигъ отступила, за­
мерла, растерялась. Но сознаніе дрогнуло, затрепетало
опять, опять занегодовало, вотъ поднялось еще разъ, и
съ крикомъ бросило толпу впередъ; но залпъ, залпъ и
еще залпъ! И безумная волна вдругъ хлынула прочь, те­
перь бѣжала по улицамъ, рвалась, металась клочками, кри­
чала, возмущалась, негодозала; взбѣгала на лѣстницы
вездѣ говорила, разсказывала о томъ, что было, что видѣла.
Людей уже не было. Личностей не было въ этотъ зечеръ.
Но въ каждомъ домѣ, въ каждой комнатѣ, въ каждой
рѣчи говорила толпа, она блестѣла въ глазахъ, она кри­
чала, она ужасалась. Уже неслась по всѣмъ телеграфнымъ
проволокамъ, разсыпалась брызгами по всей странѣ и
нсюдуг будила, подымала новыя волны, несла ихъ и стал­
кивала другъ съ другомъ, влекла куда-то вдаль, разсыпала
по улицамъ трупы...
Но это былъ хаосъ—хаосъ сознанія
Ш.
Сегодня дѣвушка вошла ко мнѣ в ь комнату. Просто и
скромно сѣла противъ меня. И долго смотрѣла мнѣ
прямо въ глаза и молчала. А въ глазахъ ея было какое-то
тихое и пьяное безуміе, такое, когда мысли текутъ и ихъ
не можешь поймать. И долго смотрѣлъ я на пес и что-то
страшное зашевелилось во мнѣ... И все такъ же смотрѣла
она на меня своими прямыми и полубезумными глазами.
— Я кончена... Я вышла въ тиражъ,—прошептала оиа, и
холодный потъ вдругъ выступилъ на мнѣ. Это была та,
которая была на дняхъ иовѣшеиа и которая хохотала пе­
редъ судьями. Я узналъ ее. Такъ бываетъ всегда, о комъ
долго думаешь. И все такъ же смотрѣла она на меня
своими растерянными глазами и вдругъ разрыдалась.
21

Боже мой!.. Я бросился передъ ней на колѣни. Я не
зналъ, чѣмъ ее утѣшить. Я схватилъ ее за руки. Я долго
ласкалъ ихъ, я гладилъ ее, и такая маленькая, простая
была она теперь и скромная тутъ!
Она прижалась ко мнѣ... Она схватила меня за руки...
И стала смотрѣть въ меня... И опять что-то страшное ше­
вельнулось во мнѣ... Какое-то безуміе совершалось кру­
гомъ... Одни огромные, черные глаза были передо мной...
Я смотрѣлъ въ нихъ... Все стало тонуть, исчезать... Опа
все ближе приникала ко мнѣ и шептала, чтобы я глядѣлъ
еще и еще.
— Теперь гляди, гляди,братъ!., шептала она... Узнай
все!'
Вся жизнь ея проносилась въ нихъ... Я видѣлъ пу­
стыя комнаты. Я видѣлъ коридоръ... Вотъ чьи-то шар­
кающія туфли мелькнули въ дверь... Мать! — нѣтъ! ктоже?... Любимый... еще кто-то!.. Ужасъ! крикъ!... и на днѣ
всего—одна безконечная, страшная бездна. Бездна тоски и
мрака! К акъ холодный и темный карцеръ тюрьмы, было
это!., и все обрывалось кровью...
— Такъ что же?! что же?!—шепталъ я.—Ты что хочешь
этимъ сказать?
ІІо она глядѣла.
—• Смотри! Смотри! — шептала она и сжимала мои
руки. Я съ усиліемъ хотѣлъ оторваться, но не было
силъ.
— И то убійство не нужно?—вдругъ вырвалось у меня
самое страшное для нея.
Но это уж ъ сказалъ не я... Меня ужъ не было... Все
исчезло... Остались только два пустыхъ, два нашихъ го­
лодныхъ и глядящ ихъ другъ въ друга взора.
ІІо кто-то постучалъ въ это время въ дверь, и мы
снова вернулись къ прежнему. Она все такъ же сидѣла на
диванѣ и маленькая, скомканная сжимала платокъ у
зубовъ...
— Можно войти?—услышалъ я чей-то робкій и боязли­
вый голосъ.
Дѣвушка встрепенулась и заволновалась.
— Это онъ, прошептала она. Впустите!
22

И онъ вошелъ.
Но я даже растерялся, такой тихій и растерянный былъ
онъ. Я его представлялъ себѣ совсѣмъ другимъ. Онъ
былъ въ сюртукѣ съ погонами. Но никакой сановитости въ
немъ не было, а въ глазахъ его я сразу же замѣтилъ то тихое и полупьяное безуміе, какое было въ глазахъ дѣвушки,
— Что съ вами?., сорвалось у меня—и дѣвушка посторо­
нилась на диванѣ, чтобы дать ему мѣсто.
— Ничего... Ничего... Я такъ...
Онъ быстро прошелъ, точно конфузясь и извиняясь, и
сѣлъ на диванъ; онъ видимо волновался.
— Я вотъ пришелъ... Вы вотъ извините... Я пришелъ—
началъ онъ и искоса робко поглядѣлъ на дѣвушку, свою
убійцу. Но замѣшательство пробѣжало по его лицу, и онъ
замолчалъ, остановившись на ней.
— Какая вы маленькая?!—удивился онъ. Потомъ, точно
спохватившись, продолжалъ, какъ бы припоминая свою
мысль...
— Такъ вотъ! Я пришелъ... Вы уж ъ простите... я по
военному...
Но цѣлый вихрь вдругъ ворвался въ мою комнату...
Точно раскрылась передо мной его память, и я читалъ
въ ней ясно его жизнь. Что это было? Все спуталось,
все понеслось... Я слышалъ выстрѣлы, стоны, бредъ.
Пѣтъ! Это, можетъ быть, поѣздъ Сибири?.. Вотъ мель­
кнули окна вагоновъ, штыки. Онъ, красный и грузный,
вышелъ на платформу. Снѣгъ хрустѣлъ подъ ногами...
Онъ держалъ руки въ карманахъ.
— Бунтъ! Крамола! — загремѣлъ его голосъ... — Меррзавцы! Разстрѣлять васъ всѣхъ! Никакихъ!..
Въ рукѣ задрожала бумажка... Это былъ списокъ... Въ
головѣ мелькало: Я вѣрный слуга... отечеству... Дальше
его мысль не шла. Потомъ шагалъ по платформѣ, взволно­
ванный, но рѣшительный и крѣпкій.Онъ вѣрилъ, что такъ
нужно. Доканчивали другіе... Онъ не смотрѣлъ... не любилъ.
Выстраивали на полотнѣ блѣдныхъ и дрожащихъ людей...
Потомъ мертвыхъ сбрасывали съ дороги. П оѣздъ
мчался дальше........................................................................

33

Какая-то женщина вдругъ тихо и быстро наклонилась
къ нему, '’въ его кабинетѣ. Вотъ, вижу, гладитъ его по
серебристой головѣ. Глаза тревожно глядятъ на бумажку:
Приговоръ.
— Каково! А! Ну еще посмотримъ!.. Меррзавцы!
Хохочетъ и крутитъ усы. Но она не смотритъ, цѣлуетъ
его въ гладкую блестящую плѣшь и точно о чемъ-то про­
ситъ. О нъ задумывается. И ласкаетъ ея руку.
— Мнѣ сегодня ночью, милочка, пришла мысль, знаешь?
Похоронить меня безъ почестей... Всѣ мы подъ Богомъ.
Ну это только такъ... пустяки все... Некогда!.. И опять
смѣется...............................................................................................
Генералъ крякнулъ и потеребилъ усы.
— Т акъ вотъ! Вы не думайте, что я только генералъ
изъ-за своихъ тамъ личныхъ, что ли, интересовъ... Мы
вѣдь все-таки военные...
О иъ опять искоса робко поглядѣлъ на дѣвушку и
видимо путался въ словахъ... Его генеральская мысль дви­
галась туго. О нъ волновался и, не находя словъ, остано­
вился опять на дѣвушкѣ своимъ тихимъ, полубезумнымъ
взглядомъ...
Но дѣвушка давно слѣдила за нимъ.
— Да... Да... что же?—прошептала она съ возрастаю­
щимъ ужасомъ.
— Я... Я... бормоталъ онъ съ усиліемъ.
— Мнѣ ничего не нужно!—сорвалось наконецъ у него
послѣ страшнаго напряженія—н на вискѣ, гдѣ была рана,
выступила кровь.
— Какъ?! что?! и вы тоже?!— вдруг ъ вскрикнула дѣ ­
вушка со страшнымъ истерическимъ смятеніемъ и зары­
дала опять, какъ прежде.
Мы бросились къ ней.
Генералъ дрожалъ, какъ въ лихорадкѣ, самъ блѣд­
ный, несчастный, съ орденомъ на шеѣ, окровавленный и
>алкій...
Два страшныхъ, два пустыхъ призрака было передо
Мнѣ казалось, что я схожу съ уш.24

IV.
Безумная мысль мелькнула въ немъ. О нъ началъ пи ­
сать и остановился. Ему вдругъ показалось, что все равно,
что онъ напишетъ въ эту минуту. Написать ли ему, что
онъ молодъ, что онъ — еще живъ, что онъ еще хочетъ
жизни, счастья, радости, н что такъ ужасно умирать въ
такіе годы!., пли...
Онъ прочелъ, что было написано:
сКакое сіяніе въ моей душѣ, какая вѣра, если бы вы
знали, товарищи, какое счастье умирать за правое дѣло!..»
О нъ судорожно скомкалъ бумагу и бросилъ ее на полъ.
Все показалось ложью. Было какое-то приподнятое, высо­
кое состояніе души, но оно куда-то провалилось, обрыва­
лось, и подъ нимъ была бездна. О ііъ заволновался, заерзалъ.
— Нѣтъ! этого не хочу! Этого не должно быть!—крик­
нулъ онъ въ себѣ и вспомнилъ свой секретъ.
Секретъ состоялъ въ томъ, чтобы искусственно вызы­
вать въ своемъ сознаніи такіе образы и такія мысли, ко­
торые бы поддерживали въ немъ то бодрое и гордое на­
строеніе, съ которымъ онъ шелъ. Вся жизнь его послѣд­
нихъ дней свелась къ этому,—къ этой сознательной, вну­
тренней борьбѣ за то, чтобы не упасть духомъ.
Но кто-то запротестовалъ въ немъ. Вдругъ э т о пока­
залось ложью. Начался внутренній споръ.
— Нѣтъ, почему ложь!—возражалъ онъ себѣ.— Ничего
искусственнаго въ этомъ нѣтъ. Въ этомъ и есть сила
духа, воля! Всѣ считаютъ его сильнымъ и убѣжденнымъ.
Неужели же онъ измѣнитъ себѣ теперь? Всѣ товарищи,
партія, ждутъ отъ него, слѣдятъ за нимъ, за каждымъ его
жестомъ. Неужели онъ не будетъ вѣренъ себѣ до конца!
Ему уж ъ поздно что-нибудь мѣнять. Какимъ онъ былъ,
такимъ и будетъ. О нъ такъ рѣшилъ—и сталъ спокойнѣе.
Онъ всталъ и прошелся по камерѣ. Ноги твердо и
крѣпко ступали на полъ, и это точно придавало ему силы
п крѣпости. Было пріятно.
Да! онъ вѣрилъ, вѣрилъ въ себя! К акъ ясно онъ это
чувствуетъ сейчасъ. О нъ умретъ не безполезно.

Духъ подымался.
О нъ представилъ себѣ, какъ его поведутъ на казнь.
Вотъ войдутъ.
О нъ скажетъ имъ тихо и спокойно: я готов ь!—и улыб­
нется. А въ послѣднюю минуту крикнетъ:—Да здравствуетъ
борьба!.. Да! непремѣнно крикнетъ. И крикъ его вырвется
наружу! О нъ понесется... Всѣ тамъ встрепенутся. За­
жгутся сердца... Это будетъ новый взрывъ энтузіазма. Всѣ
будутъ говорить о немъ...
Но онъ удержалъ себя.
— Мечтать нехорошо—подумалъ онъ. Это только трата
энергіи. Нужно просто и трезво смотрѣть на жизнь.
Сознаніе и сильная воля не покидали его.
О нъ вполнѣ владѣлъ собой. Но что-то стало опять не­
пріятно. Точно склизкая и холодная, какъ жаба, мысль
вошла въ него и усмѣхнулась. О нъ заволновался.
Эта была та самая мысль, которая ужъ столько разъ
входила въ него и каждый разъ останавливала его, какъ
только онъ брался за бумагу, чтобы написать послѣднее
письмо.
— Что написать? Почему это нужно? Почему нужно,
чтобы всѣ говорили, волновались, кричали обо мнѣ?
Вдругъ пришло на умъ:—можетъ быть, это вовсе и не
нужно? Кто сказалъ, что это нужно?
И мысль механически отвѣчала:—это нужно для дѣла.
Дѣло главное. Дѣло прежде всего.
— Да!., дѣло, вспомнилъ онъ—и опять на мигъ вооду­
шевился. Стать для всѣхъ примѣромъ. Всѣхъ вдохновить,
поднять во всѣхъ' бодрость, энергію, силу! Дѣло такъ
ясно!
Вся цѣпь знакомыхъ, такъ часто повторявшихся мы­
слей и образовъ, пронеслась въ его головѣ.
Но оиъ пропустилъ это мимо. Мысль искала не этого.
Не объ этомъ же писать теперь въ письмахъ! Хотѣлось
чего-то другого, личнаго, болѣе простого. Написать, по­
чему онъ жертва. Да! это объяснить друзьямъ. Это
важно! Написать, что онъ теперь думаетъ, переживаетъ.
Вѣдь—все-таки это его послѣднія минуты! Мать! какъ не
вспомнить о ней...

зл

— БЬдная мама! милые, дорогіе мои!...
Можетъ быть, написать просто о любви къ нимъ!
Они и не знаютъ, можетъ быть, какъ я любилъ нхъ!
П одъ сухой внѣшностью, подъ суровостью... во мнѣ
всегда все таки было чувство... О немъ написать...
— Милые, дорогіе мои, друзья мои, мама, когда полу­
чите это письмо—вашего Вани уже не будетъ!..
Такъ написать?
Цѣлое письмо вдругъ встало въ его головѣ, готовое,
горячее, жаркое... Написать о любви, о всепрощеніи, о
радости безъ конца.
Но онъ остановился. О нъ еще владѣлъ собой и опом ­
нился.
Это показалось сантиментальнымъ.
— Такъ легко распустить себя!..—подумалъ онъ.—Напи­
сать просто: Когда горитъ домъ, то бьются стекла. Я
одно такое стекло. Вотъ и все.
Но и это не понравилось. Это было сухо. И стало
гадко. Стало гадко то, что душа, точно раскрытая книга,
была передъ нимъ, изъ которой онъ могъ выбрать любую
страницу. Всѣ были одинаково правдой и потому всѣ ка­
зались ложью.
— Нѣтъ, я запутался!—подумалъ онъ,—это иногда бы­
ваетъ. Нужно перестать думать о письмѣ. А потомъ за­
бывшись, отдаться ему какъ-нибудь сразу и написать, что
напишется. Такъ лучше.
И онъ всталъ, отвернулся отъ письма. О нъ умѣлъ й
это. Зналъ, какъ распустить свое сознаніе, чтобы отдаться
вольно его теченію, не насилуя его. Недавняя сцена мель­
кнула въ головѣ. Вспомнился судъ. Зеленые столы. Залъ
какъ склепъ. Тяжелая ненависть шевельнулась въ немтъ
тогда. Сколько злобы было въ немъ, когда онъ гово­
рилъ свою рѣчь на судѣ, и предсѣдатель вдругъ оста
повилъ его!
Но онъ по прежнему еще владѣлъ собою. Оглянулся
кругомъ. Сѣрая камера, полъ. Стало гадко. И опять на­
правилъ свое сознаніе на ту сцену, чтобы забыть это.
, — Да? какъ это было?... Хотѣлось припомнить все, опятч
пережить все, какъ тогда, чтобы зажечься тѣмъ же гнѣввмЭ
27

К акъ это было? О къ сталъ припоминать. Да!
О нъ говорилъ:
— «Исторія течетъ по своимъ неизбѣжнымъ законамъ.
Вы, господа судьи, представители стараго режима.» Да...
такъ! Предсѣдатель рѣзко остановилъ его. Но онъ про­
должалъ: ... «исполняете только то, что вамъ диктуетъ
выпавшая на вашу долю историческая роль. Можно стать
выше личныхъ точекъ зрѣнія... Есть вѣчные законы»...
Предсѣдатель опять сухо и рѣзко его оборвалъ и всѣ
судьи переглянулись, одобрительно кивнули головами
предсѣдателю и опять откинулись назадъ въ свои высокія
спинки креселъ. Вдали мерцала тускло рама портрета.
Звякали шпоры жандармовъ.
О нъ помнитъ...
И то, что не было еще во власти его сознанія, какое-то
гнетущее животное отвращеніе къ тому, что будетъ,—
вдругъ подкралось незамѣтно и схватило его.
Стало страшно. О нъ содрогнулся.
Опять представилось, какь войдутъ...
Холодный, безстрастный палачъ затягиваетъ петлю на
живомъ человѣкѣ... такъ медленно вѣрно, какъ пружина
И къ чему вся эта процедура судебныхъ слѣдствій, воло­
киты, какого-то яко-бы безпристрастія?!
Ужъ лучше-бы просто! прямо!
И злоба, уж ъ не ненависть, а глухая темная злоба вски­
пѣла въ немъ.
— Казнить?! За что?!
Хотѣлось что-то найти въ нихъ, что-то выискать въ
нихъ самое обидное для нихъ, злое.
— И есть ли у нихъ при этомъ хоть какая-нибудь искра,
хотъ какое нибудь убѣжденіе?!—допытывалась его мысль,
хотя бы убѣжденіе въ ихъ правотѣ?!
Представился тюремный дворъ, солдаты, прокуроры, чиаовники .............................................................................................

Одна ненависть въ ыемъ! Одна непримиримая страшіая ненависть въ немъ! и больше ничего! Вотъ правда!
— «И въ нашей дѣятельности была юность розовая,
28

мечтательная, но она прошла, и не мы тому виной!» мель­
кала фраза Но онъ взглянулъ на бумагу и далъ себѣ
отдышаться. И опять склизкая и холодная мысль вошла
въ него и усмѣхнулась. Еще хотѣлось провѣрить себя.
Но не было крыльевъ и все упало.
Онъ въ ужасѣ остановился.
— Нѣтъ! Какъ? что же это? Что-же, наконецъ, правда
во мнѣ?—растерялся онъ.—Или ужели я все потерялъ? Во
что же я вѣрю?
Онъ бросился на койку.
— Я усталъ просто думать,—рѣшилъ онъ,—нужно лечь,
забыть все, уснуть.
Когда лежалъ, сознаніе легче и спокойнѣе текло ши­
рокой и ровной рѣкой.
И тысячи сценъ вставали теперь въ головѣ, неслись,
выростали въ цѣлую панораму...
Вотъ дѣтство... Мать... Но ему непріятно. О нъ жмется,
убѣгаетъ... Откуда это? ... Зачѣмъ онъ вспомнилъ это теперь?
Никита бѣжитъ къ нему такой веселый и красный. Да.
Это утесъ надъ Дономъ! Какъ же, онъ помнитъ: онъ
лежитъ на травѣ, вотъ рветъ цвѣты, какъ хорошо пахнетъ
рожью кругомъ!..
, Но мысль не дремлеть. Она роется ?въ немь, она ко­
пается, ищетъ чего-то, опять безпокойна...
— Съ чего онъ сталъ собственно революціонеромъ?—
встаетъ теперь новый вопросъ,—вѣдь опъ (могъ имъ и не
быть. Да. О нъ могъ имъ и не быть, и въ послѣднюю ми­
нуту развѣ не онъ самъ рѣшилъ все. Не онъ выбралъ
смерть?!
Онъ содрогнулся.
— Впечатлѣнія дѣтства... Нравственное чувство... мель­
каетъ фраза защитника.
Но онъ встаетъ, онъ протестуетъ тогда противъ своего
защитника на судѣ. Это было такъ возмутительно...
— Нѣтъ! Я не безсознательный мальчишка, я умѣю
разбираться въ своихъ чувствахъ! говорить онъ.
— Научное и строго провѣренное убѣжденіе руково­
дило много, господа судьи, въ тѣхъ поступкахъ, въ ко­
торыхъ я обвиняюсь. Не увлеченіе и не чувство...
29

И опять все проваливается, опять все несется...
Въ чемъ эти теоріи? почему онѣ? откуда онѣ?
Еще въ гимназіи онъ помнитъ, съ какимъ наслажде­
ніемъ они читали.
Вотъ сцена—сходка въ Университетѣ.
О нъ почти ощущаетъ ея запахъ... Запахъ дымовъ
и пропахнувшихся потомъ и дымомъ сюртуковъ.
Но не это... Другая сходка., послѣдняя сходка...
Такъ горячо вокругъ... Дѣвушка смотритъ на него изъ
угла большими и сильными глазами... А въ головѣ такая
ясная, такая ослѣпительная мысль... Какая это мысль? Онъ
не можетъ теперь ее вспомнить... О нъ ворочается...
Но тогда говорилъ... Всѣ доводы оппозиціи разбиты
О нъ логиченъ до конца. Никогда еще не былъ такъ убѣ­
дителенъ, какъ въ тотъ вечеръ. Почему же онъ не можетъ
теперь вспомнить то, что говорилъ тогда... Что онъ го ­
ворилъ?
И опять ворочается.
Но дѣвушка по прежнему смотритъ на него изъ угла
Она—чужая. О нъ даже не знаеть ее по имени. Но
какая-то невидимая связь устанавливается между ними, и
онп выходятъ вмѣстѣ на улицу.
— Вы рѣшили?—вдругъ спрашиваетъ она его прямо на
углу и молчитъ, сжавъ губы.
О нъ смѣется, отшучивается. Но тогда можетъ быть
все и рѣшилось.
И опять вздрагиваетъ. Вдругъ замираетъ.
— Вѣдь если имъ написать—мелькаетъ въ головѣ—то
и она прочтетъ. Да! К акъ не приходило ему въ голову?
Каждое его слово, каждый его жестъ связанъ съ ними
Такъ что жъ? Но она такая маленькая, хрупкая...
Вотъ опять передъ нимъ, какъ тогда.
Тогда хотѣлось поцѣловать ее, сказать, чтобы шла
спать...
Нѣтъ, не надо, не надо, чтобы и она.
Написать бы просто, что-нибудь другое, что-нибудь
нѣжное, тихое... ей... имъ...
Но онъ точно скованъ.
Что же это?
зо

— А товарищи? А всѣ? всѣ?., ловитъ онъ.
Теперь вотъ, кто-нибудь идетъ тамъ по улицѣ мимо
оконъ, магазиновъ. О нъ ясно видитъ его лицо, видитъ
его освѣщенный профиль. Барашковый воротникъ. Тотъ
думаетъ о немъ
— Зачѣмъ нужно, чтобы они думали о немъ? Онъ
хочетъ этого. И онъ, казнимый, онъ теперь передъ ними,
какъ страшный призракъ. О нъ толкаетъ ихъ куда-т о. Куда?
Да туда же. На борьбу, на смерть можетъ быть, да! на смертьі
Но неужели всѣмъ такъ?
Можетъ быть они просто хотятъ жить... Какое право
имѣетъ онъ толкать ихъ на это? Вѣдь можетъ быть это
все ложь—это все неправда, что онъ думаетъ?. Вѣдь это же
ужасъ, ужасъ, что происходитъ. А вѣдь и онъ хочетъ
жить, просто жить. Вотъ сидѣть теперь съ ними за чаемъ,
какъ они, быть—всѣми, какъ всѣ.
Онъ вскочилъ.
О нъ долго сидѣлъ на койкѣ, сжавъ виски.
Мысли теперь просто текли въ безпорядкѣ мутнымъ
потокомъ. Въ камерѣ былъ тяжелый запахъ гнилой ка­
пусты, какъ всегда въ тюрьмахъ. Было гнусно, противно.
Но онъ зналъ, какъ владѣть собой, зналъ секретъ. Въ го­
ловѣ еще мелькало:—Все одинъ безсмысленный круго­
воротъ... Мы всѣ какъ песчинки въ немъ... Всѣ автоматы...
Никто ничего не знаетъ... Никто ни въ чемъ не виноватъ...
— Можетъ быть, все выдать, во всемъ сознаться, чтобы
другіе не...
Но въ корридорѣ раздались шаги. О нъ спохватился.
— Нѣтъ поздно!., вдругъ рѣшилъ онъ твердо и холодно.
Я не въ своей власти! Все глупости...
И усмѣхнулся.
О нъ подошелъ къ столу и твердой, энергичной рукой
написалъ.
«Исторія требуетъ жертвъ. Я умираю, какъ жилъ»
потомъ подумалъ и прибавилъ:
«Матери. Люблю безъ конца... Всѣхъ люблю!»
Отвернулся и бросилъ перо съ отвращеніемъ.
За нимъ пришли.
31

Когда вели, былъ блѣденъ, но ротъ смѣялся.
Начальникъ тюрьмы волновался и старался не глядѣть
на осужденнаго. *Ему хотѣлось что-то простое, I человѣ­
ческое, вѣжливое сдѣлать ему... Но тотъ усмѣхнулся.
— Вы чего?—вдругъ спросилъ онъ его грубо.
Ш елъ какъ автоматъ!..
— Да здравствуетъ борьба! успѣлъ онъ еще крикнуть
з ъ послѣднюю минуту И съ ужасомъ мелькнуло въ душѣ:
— Все равно...
Но было поздно... Палачъ толкнулъ табуретку...
«Я умираю, какъ жилъ!» прочла это дѣвушка.
«Я умираю, какъ жилъ!» прочли это тысячи глазъ. РІ
всѣ встрепенулись. Всѣ стали наперерывъ разсказывать
.другъ другу о немъ, какимъ онъ былъ, какъ жилъ, какъ
умеръ. Фантазировали. Грезили. Картина разросталась,
выростала въ страшную, потрясающую.
Дѣвушка не спала всю ночь.
«Его вѣшали ужасно, разъ оборвался!»—прочла она
еще гдѣ-то. «Его поднимали вторично!»
Просыпался ужасъ!
О, такая боль въ груди!
— Есть же такіе сильные, смѣлые!., твердила она днемъ
и ночью. И такіе умираютъ! Такіе гибнутъ!
— Боже мой, что же это, наконецъ?! Гдѣ же правда?!
Она стенала, металась по городу.
А утромъ, когда увидѣла отца, такого скучнаго, вялаго,
въ халатѣ, слышала хлопанье дверей, кухню,—стало про­
тивно до тошноты!
Нѣтъ! она не могла такъ жить!
Она бѣжала.
— Ж алкіе, пошлые людишки! лепетала она.
Хотѣлось смерти сильной, красивой, страшной, сгорѣть,
а не тлѣть!
Ее тоже казнили.
Начиналась новая цѣпь страданій и ужаса!

32

V.

Она была стройная дѣвушка. Я встрѣчалъ ее у сестры.
Что-то хрупкое было въ ней всегда, что будило сознаніе
какой-то обязанности ее беречь. Я помню ее. Разъ прово­
жалъ я ее зимой домой. Я допытывался, почему она мате­
матичка? Какъ-то странно было это и въ то же время шло
къ ея мечтательной и отвлеченной наружности, къ ея си­
нимъ жилкамъ на вискахъ и у глазъ, къ ея точеному про­
филю. Я доказывалъ, что математика навѣрное не приго­
дится ей, и можетъ быть дразнилъ ее этимъ. Но она не
улыбалась.
— Я и не потому,—мнѣ нравится,—отвѣчала она.
— Но что-же нравится? приставалъ я.
— Нравится все. Вычисленія. Цифры.
— И звѣзды и астрономія нравятся? спрашивалъ я.
— И звѣзды нравятся.
И вставалъ какой-то вопросъ. Мы шли и молчали.
— А что же другое?—точно хотѣла спросить она меня
и ждала. Но я молчалъ. Я и самъ не зналъ, что отвѣтить
ей: что другое? для чего все?
Этотъ разговоръ теперь звучитъ во мнѣ. когда я про­
челъ въ газетахъ, что ее казпили...
Да... ее казнили...
«Она стрѣляла»...
Да вѣдь у ней такія тонкія и хрупкія руки, какъ ле­
пестки у лилій—хочется крикнуть мнѣ.—Какъ могла она
стрѣлять ими?!
«Къ смертной казни черезъ повѣшеніе»,—рябить въ
глазахъ.
Но можетъ быть еще помилуютъ?—мелькаетъ въ головѣ.
Ищу дальше, читаю... Нѣтъ, все до конца:
«Приговоръ этотъ конфирмованъ въ установленномъ
порядкѣ и обращенъ къ исполпешю».
— Боже мой!
Снится ея тонкая шейка, синія жилки на вискахъ и у
глазъ.
Ее казнили!
33

Хочется кричать! хочется молчать! или забыть все!
Бѣгу на улицу. Встрѣчаю подругу. Подруга разсказы­
ваетъ:
— Она хотѣла жить! Ахъ, вы не знаете ее, какъ она
пылала ѵвся, какъ она горѣла своимъ идеаломъ! Она была
вся такая!
— Я хочу взять отъ жизни все!—говорила она ей за
нѣсколько дней до ареста.
— Да, да, и я это помню!—говорю я.
Она хотѣла жить! Глаза горѣли.-Какъ же, я помню, я
встрѣтилъ ее разъ на улицѣ. Нельзя было узнать ее тогда.
Такъ перемѣнилась она въ одинъ годъ! Это былъ годъ
митинговъ...
— А вы что?—спросила'оиа меня разъ гордо на улицѣ,
и гордо пожимала мнѣ руку въ толпѣ.
Разсказываютъ: на судѣ держалась смѣло и вызы­
вающе. С ъ защитниками болтала о Дунканъ, и это послѣ
того, какъ ужъ вынесли смертный приговоръ...
Мать пришла на свиданіе. Дочь смѣялась и шутила ст.
шей, давала хладнокровныя распоряженія о вещахъ, гово­
рила, что ни о чемъ не жалѣетъ, только утѣшала мать...
Мать не знала, что сказать.
Мать металась, лолшлась ко всѣмъ въ двери, кричала...
Но на другой день не узнала ее...
Та осунулась, похудѣла, не могла выговорить больше
•ни слова.
Что же случилось? Мать еще рвалась...
Но это было въ послѣдній разъ, что она видѣла свою
:дочь. Ее привели къ ней на этот ь разъ въ тюрьмѣ послѣ бани.
Говорятъ, ихъ водятъ въ башо передъ казнью...
И я бѣгу по улицѣ, я не знаю, что сказать...
— Да она хотѣла жить, жить!—такъ кричитьво мнѣ.
Вѣдь это же такъ просто! Такъ ясно! И какъ никто не
догадался объ этомъ!?
— Она, быть можетъ, хотѣла крикнуть о безсмыслен­
ности жизни. Да!., кричать о томъ, что никто не указала,
ей смысла въ ней.
Она хотѣла жить, жить. Вы понимаете ли это, что
значитъ—х о тѣ ть жить?! И вотъ.

Все поздно.
Машинистъ разсказывалъ:
Ему велѣли подать поѣздъ. По только ночью, когда
поѣздъ окружили со всѣхъ сторонъ конные городовые и
солдаты, онъ понялъ, въ чемъ дѣло. Подкатывали кареты
прямо къ дверцамъ вагона, и изъ дверей въ двери вво­
дили ихъ. Было восемь каретъ, но онъ никого не ви­
дѣлъ. Тамъ въ лѣсу, за городомъ, гдѣ велѣли ему оста­
новить поѣздъ, онъ тщетно всматривался въ темноту и
видѣлъ опять только торопливыя темныя фигуры и никого
не разглядѣлъ...
И вижу ее опять. Вотъ идетъ она со .мной рядомъ,
высокая, стройная, нѣжная... Вижу ея точеный профиль,
синія жилки на вискахъ и у глазъ, и звучатъ въ мороз­
номъ воздухѣ ея слова:
— И вычисленія нравятся... и звѣзды нравятся...
— А что же другое?—точно хочетъ она спросить меня.
И я молчу, я молчу.
Я не знаю, что отвѣтить ей.
Что же это?
Лидочка, Лидочка'..
И я —твой палачъ!

листки.
Самое страшное то, что нѣтъ ничего страшнаго. Самое
страшное то, что мы живемъ.
Совершаются казни, убійства, тысячи и .милліоны лю­
дей гибнутъ отъ голода, отъ болѣзней, отъ отчаянія, но
мы живемъ. И какъ будто ничего.
Ради чего мы живемъ и къ чему стремимся?..
Можетъ быть, все это сонъ?!
Но есть ложь.
Можетъ быть, и она сонъ.
Но когда я вижу ложь, во мнѣ подымается такая глу­
хая ненависть, что хочется убивать людей, которые лгутъ.

Я хочу, чтобы все было осмысленно. Не хочу прими­
риться, чтобы въ жизни моей былъ случай, это значитъ
изъ всего извлекать смыслъ, все дѣлать осмысленнымъ.
Довольно искать все причины, причины... Пора ставить
цѣли. Такъ долженъ жить человѣкъ. Это я зову созна­
тельностью.
И все ложь, все ложь въ этомъ обществѣ!
Они любятъ драмы, говорятъ о драмахъ, ходятъ въ
театры на представленія драмъ, которыя должны вѣдь
изображать ихъ жизненныя драмы, и любятъ слушать лек
ціи о нихъ.
Но развѣ это не ложь? Развѣ не ложь все, что они го
36

ворятъ объ этомъ?! Потому что развѣ не придутъ онл
домой, такіе же чуждые и далекіе другъ къ другу, какъ
и были?! Отчего вся жизнь ихъ—будни?! Отчего нѣтъ ни­
какого строительства въ ихъ жизни?! Отчего не знаютъ
они все новыхъ и новыхъ ступеней?! Отчего и послѣ ихъ
восторговъ и упоеній все остается у нихъ по-прежнему, и
не видѣли мы новаго человѣка въ нихъ?! Отчего?!
Ихъ жизнь, какъ толчея воды, — а они въ ней, какъ
бѣлка въ колесѣ.
Это все оттого, что ушли они отъ настоящей жизни
Боятся ея, боятся рѣшеній въ ней, борьбы въ ней, истин­
ныхъ усилій въ ней и истинныхъ побѣдъ, потому что
истинная жизнь требуетъ прежде всего усилій и побѣдъ
надъ самимъ собой.
Они замѣнили истинную жизнь игрой, представленіями
Они думаютъ, что художественными воображеніями и
переживаніями можно жить, и думаютъ, что, переживъ
драму, любовь, раскаяніе и другія высокія чувства, вмѣстѣ
съ авторомъ или актеромъ въ театрѣ, представляющимъ
ихъ,—они уже пережили ихъ по настоящему... И потому
никогда дѣйствительно ничего настоящаго не увидятъ, и
все-таки вѣченъ будетъ страшный припѣвъ ихъ въ жизни»Все это—не то! не то! не то! Ахъ, не то!»
Сколько разъ слышали вы этотъ крикъ?
Мы сами не настоящіе, вы сами не настоящіе.
Мы ищемъ настоящихъ людей между нами и не нахо­
димъ! Развѣ это не ужасъ?
Такъ ищите же! Настоящаго, того, о чемъ жаждетъ,
о чемъ голодаетъ ваша душа, вступайте въ книгу жизни,
дерзайте въ ней.
>1 вижу страшное зло нашей жизни въ томъ, что мы.
съ дѣтства, раньше чѣмъ вступить въ жизнь, вотунаемъ
37

въ книги, въ чтеніе. Этимъ убиваемъ въ себѣ настоящую
жизнь, ко всему пріучаемъ себя относиться какъ кь сво*
имъ фантазіямъ. Все узнаемъ слишкомъ рано черезъ во­
ображеніе, творчески, не испытавъ въ себѣ жизни. Лите­
ратурные двойники, литературные образы преслѣдуютъ
насъ и не даютъ намъ возможности самимъ пережить са­
мобытно свою жизнь. Они покоряютъ насъ себѣ, ком­
ментируютъ въ насъ каждый нашъ актъ, не давая силы
самому въ немъ разобраться, увлекаютъ своей красотой и
игрой, заставляя насъ воображать и себя героями или
другими литературными образами или убивая въ насъ под­
линное, наше—своимъ неправильнымъ анализомъ или даже
иногда и насмѣшкой.
Развѣ не игра, напримѣръ, вся наша поэзія о такъ называ­
емой любви, т. е. чувственности?! Какой ложью затягиваетъ
она насъ, какъ влечетъ и стремитъ насъ къ'плоти и женщинѣ?!
Но развѣ тутъ не совершается страшная ложь?! Красивыми,
ложными цвѣтами разукрашиваютъ поэты простое, обы­
денное влеченіе, потому что имъ скучно пережить его
такъ, какъ оно есть—просто. Но тысячи людей бѣгутъ
къ нему, вѣря поэтамъ, думая пережить въ немъ чтото необыкновенное, и потомъ остается у нихъ досадное
и гаденькое разочарованіе. Такъ затемняютъ они и самое
простое, чистое творчество жизни. Тысячи ежедневно из­
дающихся романовъ заставляютъ ихъ ломаться п кривляться,
вывертываться и въ этомъ прямомъ влеченіи искать того,
чего въ немъ пѣть, или того, что находятъ въ немъ отдѣль­
ные испорченные и уже вывороченные сладострастники и
импотенты, потому что такъ просто пережить его кажется
имъ уже скучнымъ. Не все зло тутъ, конечно, отъ ли­
тературы, но въ огромной степени и отъ нея.
Страшно то, что жизнь наша становится отражешскъ
литературы. Какое же тогда она отраженіе по счету?!
Каждая литература уже отраженіе жизни, но паша лите­
ратура уже отраженіе отраженій, потому что вдохновеніе
38

черпаетъ сплошь все изъ прежней литературы, живетъ ея
отраженіями и такъ безъ конца. Получается какая-то бе­
зумная игра зеркалъ, какая-то бѣсовщина, изъ которой не
видишь выхода. Нужно быть сильнымъ, чтобы вырваться
изъ нея.
“ _____
Мы очень легки и быстры на бумагѣ. На бумагѣ мы
можемъ сочинить все, что угодно. Бумага все терпитъ. На
бумагѣ мы расписываемъ, и планы переворотовъ, и сверхче­
ловѣковъ, и цѣлыя системы религій, и спѣшимъ обогнать
другъ друга, побить рекордъ, потому что и наше писа­
тельство подвержено закону конкуренціи. Этотъ страшный
законъ господствуетъ во всемъ этомъ мірѣ. О нъ зовется
борьбой за существованіе. И я спрашиваю, кто изъ васъ
искрененъ, кто изъ васъ пишетъ изъ-за того, что хочетъ
сказать людямъ слово, изъ-за любви, изъ-за жажды
общенія или изъ вѣры, что онъ можетъ имъ помочь?! Кто
скажетъ про себя это?!
Одинъ хочетъ отличиться, другой изъ-за жены и дѣ­
тей, третій изъ-за куска хлѣба. Все безсознательно, без­
вольно—какъ и дѣйствія самыхъ низшихъ презираемыхъ
вами людей, съ той только разницей, что тѣ несутъ про­
давать свое тѣло, свою физическую силу туда, гдѣ она
оплачивается, а вы вашъ духовный товаръ. Тотъ же то­
варный обмѣнъ, тѣ же законы спроса и предложенія.
Ложь въ томъ, что когда я пишу, говорю, я уже не
имѣю въ себѣ внутренняго ощущенія. Оно уже пережито
для меня, и вмѣсто него забота о томъ, какъ и кому я
скажу. Но я жажду полноты ощущенія каждый мигъ—и
не говорите, что это невозможно, что это не есть,—потому
что это б ы в а е т ъ !
Я хочу, чтобы вся жизнь была какъ этотъ мигъ. Мы
вѣдь всѣ томимся половинчатостью жизни, жаждемъ пол­
ноты ея. Такъ почему же боимся вступить на путь къ ней?

39

Есть одинъ путь: оставьте всякія заботы, потому что
полнота ощущеній есть самозабвеніе, есть самоотреченіе,
оставленіе всякихъ заботь. Посмотрите на птицъ небесныхъ:
онѣ не сѣютъ, не жнутъ, и станьте какъ лиліи, тогда рас­
пустятся въ душѣ вашей настоящіе цвѣты жизни и будетъ—
свобода.
Когда я думаю о томъ, какъ и кому говорю, я уже—
не я, я —несвободенъ, потому что подчиняю себя чужому,
внѣшнему мнѣ началу— не я, и становлюсь рабомъ. Но
я хочу быть всегда свободнымъ.
Все внѣшнее мнѣ подвержено закону желѣзной необ­
ходимости—сцѣпленія причинъ и слѣдствій. Также и я,
когда я внѣшній себѣ. Но развѣ я —только я внѣшній.
Этотъ законъ царствуетъ только въ мірѣ явленій, по
развѣ человѣкъ только явленіе?
Пока мы будемъ думать о явленіяхъ, заботиться о
нихъ, мы и будемъ жить только жизнью я в л е п і й, т. е.
несвободно, въ законахъ желѣзной необходимости, убивая
въ себѣ внутренняго человѣка, не зная свободы.
Свобода—это слушаться всегда внутренняго человѣка,
не сбивая себя никакими внѣшними мыслями, никакими
заботами о томъ, какое слѣдствіе въ мірѣ явленій вызо­
ветъ наше дѣло, не приноравливаясь къ нему, не задумы­
ваясь, потому что каждая мгновенная мысль о внѣпшемъ
подчиняетъ тебя ему.
Оставленіе заботъ о внѣшнемъ есть первый шагъ къ
вѣрѣ. Довѣріе внутреннему голосу безъ страха, который
порождается въ насъ разсужденіями о внѣшнемъ, разсуж­
деніями, почерпнутыми изъ наблюденія надъ явленіями—
только это довѣріе и приведетъ насъ къ свободѣ. Онс
есть признаніе первостепетшости этого внутренняго го­
40

лоса передъ всѣми другими знаніями. А до тѣхъ поръ,
пока мы ему не довѣримся, мы будемъ все высчитывать,
сообразоваться и п р и с п о с о б л я т ь с я къ жизни, но
такъ жизни самой и ея свободы и не испытаемъ. Будемъ
идти въ хвостѣ жизни. Мы псистинѣ можемъ быть не
рабами ея и не игрушками ея законовъ, а ея творцами и
даже творцами ей новаго закона. Такими мы призваны
лыть.
Это отсутствіе довѣрія къ внутреннему голосу, эта
боязнь жизни, это выспрашиваніе у будущаго, что бу­
детъ, эта разсчетливость,—она поистинѣ рождается только
у тѣхъ людей, которые строятъ свою жизнь на внѣшнемъ,
матеріальномъ блаіѣ. О внѣшнемъ, матеріальномъ благѣ
намъ внутренній голосъ ничего не говоритъ. И вотъ имъ
нужно знать законы этого внѣшняго міра, чтобы распо­
ложить въ немъ свою жизнь. Но такъ они невольно дѣ­
лаются игрушками этого міра, потому что прилѣпляются
къ нему.
Тому, кому нечего терять въ этомъ мірѣ, тому и не­
чего знать его законовъ. Онъ не заботится о немъ.
Даже и стыдъ передъ народомъ, передъ другими я
считаю внѣшней заботой о себѣ. О нъ хочетъ сохранить
тебя чистымъ передъ ними, и заставляетъ думать,—каковъ
ты, какимъ ты кажешься имъ! Онъ не есть свобода. Сво­
бодный долженъ отречься и отъ него. Я ищу полной
свободы.
Заботой о внѣшнемъ я считаю не только заботы о
твоемъ тѣлѣ, о твоей наружности, о твоемъ завтраш­
немъ днѣ — чѣмъ и какъ ты накормишь себя, во
что одѣнешься и гдѣ будешь—но и всякую заботу о по­
слѣдствіяхъ твоего сейчашняго дѣла, и всякую заботу о
томъ, что ты будешь говорить завтра*и что дѣлать, хотя
Гы эта забота шла изъ источника любви.
Всякая забота о внѣшнемъ подчиняетъ тебя внѣшнему.
41

А внѣшнее управляется не тобой, а своими законами, и
такъ ты никогда не выйдешь изъ круга слѣпой необходи­
мости, и будешь игрушкой ея. А ты поистинѣ рожденъ
творцомъ новаго человѣка.
Долго я искалъ и спрашивалъ себя, кого ненавидѣть?!
Потому что ненависть есть и была во мнѣ, когда я ви­
дѣлъ кругомъ горе, страданіе, тупость и ложь! Но кого
ненавидѣть?
Ненависть—другая сторона любви. Я ненавижу все то,
что мѣшаетъ любви. Но что я люблю? Ужели людей та­
кими, какъ они есть?! Ихъ мелкія привязанности, ихъ
пошлость, ихъ сытость, ихъ тупость и ихъ несвободу?!
Нѣтъ, никогда! Когда я и шелъ къ людямъ, я звалъ ихъ
не къ тому, чтобы сдѣлать ихъ сытыми: моя любовь хо­
тѣла видѣть ихъ свободными, хотѣла сдѣлать ихъ смѣ­
лыми, забывающими себя, отдающими все отъ себя, пре­
красными, гордыми, сильными, хотѣла ихъ подвига, ихъ
самопожертвованія. Этого требовала моя любовь, и 'нена­
видѣла все, что мѣшало ихъ свободѣ, что дѣлало ихъ
темными, тупыми, мелкими, злыми, ненавидѣла ихъ при­
вязанность къ этому міру. Эти и с т и н н ы я ц ѣ п и людей,—
ихъ рабство.
Я не понимаю, какъ можно писать, чтобы писаніемъ
зарабатывать себѣ хлѣбъ. Неужели для хлѣба своего
писать?
Законы конкуренціи буржуазнаго міра царствуютъ и
въ писательской братіи. И кто изъ нихъ искрененъ? Кто
изъ нихъ пишетъ искренно, изъ-за того, чтобы сказать
другимъ слово? А не изъ-за семьи, не изъ-за жены и дѣ­
тей?! А не изъ-за того, чтобы прокормиться, или не
нзъ-за спорта, не изъ-за желанія обогнать другъ друга.
Эта игра соревнованія, горячка конкуренціи—спортъ, осо­
бенно свойственный самому буржуазному изъ народовъ—
англичанамъ. Эта игра перенесена и въ литературу. Каждый
42

с п ѣ ш т ъ принести сюда что-нибудь новое, чтобы побить
рекордъ — и несетъ недоноски или фальшивые фабри­
каты, какъ и всѣ фабриканты. И весь ихъ индивидуа­
лизмъ и анархизмъ ничего не стоитъ. О нъ буржуазный
анархизмъ конкуренціи и буржуазной борьбы за суще­
ствованіе. Такъ і.е знаютъ они и настоящей свободы, не
знаютъ и Бога, потому что подчинены законамъ этого
міра. Законамъ конкуренціи. Но я хочу быть свободнымъ
отъ нихъ.
Отчего я пишу это? Какое я право имѣю па это, кто
далъ мнѣ власть учить и судить людей?! Не есть ли это
самомнѣніе,—оно входитъ, какъ язва въ человѣка, неза­
мѣтно и тихо, а потомъ глядитъ изъ него, изъ всѣхъ его
поръ, превращая его въ посмѣшище!
Все—иіра, все—не настоящее. Но есть боль настоящая,
страшная, та, которой боишься, которую скрываешь, ко­
торой не станешь играть, потому что въ игрѣ есть любо­
ваніе, а ею нельзя любоваться. Опа не красивая, настоящая.
Дѣвушки, .можетъ быть, знаютъ ее, которыя некраси­
выя, которыя пе знали любви. Говорю это для примѣра.
А если есть боль настоящая, то значитъ и есть гдѣ-то на­
стоящее; и развѣ это уже не радость намъ? Есть н а с т о я ­
щ ее—не все игра.
Люди нашего общества только и думаютъ о томъ, какъ
заглушить въ себѣ скуку, какъ убить свое время, потому
что не знаютъ, на что употребить свою жизнь, на что она
дана имъ. Одни и выдумываютъ себѣ карты, другіе вино,
третьи шахматы, четвертые женщинъ, пятые политику, ше­
стые писанье книгъ и т. д., и т. д. Но всѣ одинаково да­
леки отъ источниковъ истиннаго творчества, отъ знанія
цѣлей жизни, отъ смысла ея.
Назовите искренно, много ли вы знаете людей, для ко­
торыхъ бы жизнь не была игрой и ихъ дѣло не просто
забавой и времяпрепровожденіемъ!.. Если только они сво­
бодные.

Мы часто и свободы боимся (Даже и это бываетъ1)
Потому что боимся тогда остаться передъ пустотой. Какъ
жить?! Что дѣлать?! Что дѣлать, если не дѣлать того, что
дѣлаютъ всѣ кругомъ?! Всѣ дѣлаютъ, значитъ, это нужно,
значитъ, и нечего намъ разсуждать объ этомъ. И спѣшимъ
закабалить себя первому попавшемуся дѣлу, только бы не
самимъ рѣшать вопросъ о смыслѣ своей жизни, о цѣляхь
ея. Боимся такого вопроса, но не есть ли это самая ужас­
ная трусость?! и не такое же ли это самоубійство, какъ
всякое другое?
Въ этой трусости много и стадности. Боишься рѣшить
вопросъ не такъ, какъ другіе, и начать жить не такъ, какь
всѣ. Это уже совсѣмъ мелкая, гадкая и подленькая трус­
ливость, въ которой и не каждый себѣ признается.
Есть минуты страшной отвѣтственности за другихъ лю­
дей, и тогда почувствуешь, что не смѣешь играть, что тре­
буется что-то страшное, настоящее—и не знаешь, гдѣ
взять его.
Кому проклятіе? Проклятіе закону необходимости. П ро­
клятіе тому, что подчиняетъ людей ему, что дѣлаетъ ихъ
жалкими, слѣпыми, безвольными игрушками его; что
заставляетъ ихъ убивать и мучить другъ друга. Я не
могу такъ просто и прямо винить людей. Слишкомъ
ясно я вижу глухую и темную силу, владѣющую ими.
Одинъ убиваетъ другого изъ-за жены и дѣтей, другой от­
того, что родился въ той, а не другой обстановкѣ. Я не
могу такъ прямо винить ихъ. Но что дѣлаетъ ихъ такими
безвольными?! Ихъ дѣлаетъ такими слѣпая привязанность
къ этому міру, забота о немъ, забота о завтрашнемъ его
(для себя и для другихъ это все равно!). А потому про­
клятіе ей! Отказывайтесь отъ этого міра, убивайте въ себѣ
всѣ привязанности къ нему. Становитесь свободными. Сво­
бодные сыны его, вы полюбите его лучше, чѣмъ теперь,
когда вы его рабы.
44

Рея кое ученіе, которое говорить о привязанности кгь
этому міру,—есть преступленіе.
Человѣкъ—это храмъ Божій, и весь міръ—храмъ Божій,
и потому освобождайте, очищайте его, но знайте во имя
чего, потому что тогда пути ваши станутъ прямыми и сво­
бодными.
Что дѣлать?
Каждая чистая улыбка есть дѣло. Дать, подарить ее
людямъ, вызвать ее у нихъ—уже есть дѣло. Развѣ мал©
дѣла намъ?
Люди, я хотѣлъ бы вамъ отдать все, все, что только
могу. Но что могу я вамъ дать? Если нужны вамъ и эти
листки, возьмите ихъ. Я писалъ ихъ искренно. Но не
только читайте ихъ, не только любуйтесь ими, а примите
ихъ.
Человѣкъ вѣдь новая тварь въ ряду созданій, объ этомъ
говоритъ даже и наша наука, такъ почему же невозможна
и еще новая тварь. Творите новую тварь въ себѣ. Объ
этомъ отчасти говорилъ и Нитцше. Но не на тѣхъ путяхъ.
Новая тварь,—ее знали апостолы. И я зналъ новую тварь.
Чего я ищу? Можетъ быть, только болѣе глубокаго
отпущені я жизни. Травы растутъ однимъ ощущеніемъ,
животныя— ругимъ, болѣе высокимъ, наконецъ люди—
третьимъ, самымъ высшимъ на землѣ. Но ничто человѣ­
ческое меня не удовлетворяетъ. На ихъ языкѣ: я потерялъ
вкусъ къ жизни, да! но не вообще къ жизни, а къ и х ъ
жизни! и ничто еще не заставило меня разочароваться въ
надеждѣ, что есть н а с т о я ще е . Въ ихъ жизни его нѣтъ
для меня. И зъ нея я долженъ уйти. Но какая-то сила во
мнѣ, жажда, искательство не позволяетъ стать самоубій­
цей—и я Живу, я живу. Пусть это страшно мучительно!
И все-таки въ глуГ инѣ души есть предчувствіе, или
есть убѣл де іе, или хотя бы допущеніе возможности та
4$

кой грядущей полноты, когда каждая д у т а и каждая пы­
линка этого міра очнется, воскреснетъ и узнаетъ себя во
всемъ и въ единомъ. Тогда все будетъ полно такой не­
слыханной дрожи, такой любви и такой радости о жизни,
о какой не смѣемъ теперь и мечтать. Господи, Боже мой,
Боже!
Маша, неужели этого не будетъ?!
Но такъ не могу жить!
Я хочу, чтобы каждая мелочь моя была осмысленна,
каждый шагъ мой былъ осмысленъ, каждая встрѣча моя
имѣла смыслъ и значеніе! Такъ требуетъ мой разумъ, мой
духъ, и я ищу этого смысла. Сама исторія учитъ, что
этотъ мой разумъ и мой духъ—самое послѣднее и самое
совершенное созданіе ея. Такъ наша ли задача ему слу­
жить?!
К ъ чему стремиться? Развѣ не въ правѣ мы спраши­
вать это, разъ такой вопросъ является у насъ,—у живот­
ныхъ такого вопроса нѣтъ.
К ъ чему стремиться? К ъ своему счастью. Но это не
отвѣтъ, потому что мое счастье заключается въ самомъ
с о в е р ш е н н о м ъ с т р е м л е н і и . Я ищу этого счастья.
Учить счастью другихъ? Да, учить счастью другихъ—-это
значитъ учить ихъ самому совершенному стремленію.
Въ чемъ же самое совершенное стремленіе? Ужели въ
подчиненіи закону необходимости въ сознаніи его? II
можно ли внѣшнимъ объективнымъ, научнымъ путемъ
познать его?
Не будутъ ли это одни безконечные споры и теоріи.
II можно ли подчинить себя ему на каждую минуту, каж ­
дый мигъ. Можетъ ли оігь рѣшить вопросъ личной жизни?
Нѣть, самое совершенное стремленіе есть прежде всего
путь свободы. Освобожденіе себя отъ всякихъ путъ этого
міра, отъ всякихъ необходимостей. Когда говорятъ о са­
мопожертвованіи. тогда любятъ его.

45

Сегодня я вскочилъ. Я лежалъ на травѣ и мнѣ вдругъ
такъ ясно представилась вся наша жизнь человѣческая во
всемъ ея темномъ ужасѣ, на всемъ пространствѣ земного
шара. Народы расползлись по нему, какъ одно какое-то
странное, но мелкое животное. Каждая клѣтка его живетъ
и дышетъ, но все безвольно. И какъ смѣшны мнѣ всѣ
эти ихъ громкіе разговоры, ихъ рѣчи на конференціяхъ,
въ парламентахъ и въ думахъ! Но они говорятъ, они кри­
чатъ, они красуются; точно вправду они вершители су­
дебъ европейскихъ и общечеловѣческихъ! Но даже и
рѣчи ихъ только безсознательное переливаніе мыслей изъ
одного сосуда въ другой — и мысли ихъ текутъ въ ихъ
мозгу, какъ соки въ жилкахъ растеній!
Я прихожу къ людямъ, и люди, какъ травы.
Гдѣ посѣяны, тамъ и растутъ. Одни въ болотѣ, другіе
въ канавахъ, а третьи въ лѣсу.
Вотъ семьи, онѣ какъ листья на одномъ стволѣ. П о­
чему весной нужно переѣзжать на дачу, а зимой въ го­
родъ? Никто не спрашиваетъ. Такъ разбухаютъ почки
весной на деревьяхъ. Ихъ корни ушли далеко въ землю,
вглубь годовъ, такъ дѣлали ихъ предки, уже омертвѣвшія
клѣтки въ стволѣ, такъ дѣлали они въ прошломъ, въ
третьемъ и в ь десятомъ году, такъ значилъ и нужно. Вотъ
и все.
Но сколько суеты у людей въ этомъ! Всѣ разговоры
ихъ наполнены этимъ. Съ утра до вечера. Такъ прохо­
дитъ день. Они точно только этимъ и живутъ, и до всего
другого имъ нѣтъ дѣла. Бѣдные люди.
И вотъ еще почему ненавижу я свое писаніе, потому
что оно отдаляетъ отъ меня свѣтъ, приближаетъ къ мерт­
вой, пустой работѣ. Писаніе это—окостеваніе всего живого.
Я чувствую, какимъ становлюсь мертвымъ, холоднымъ
кь людямъ, когда пишу, потому что тутъ огненная лава,
которая есть въ душѣ, стынетъ и превращается въ гото­
вые камешки, которые очень красивы, но которые годны
только для игры и для украшеній.
47

И такъ стыдно, стыдно всякаго писанія, всякаго слова
написаннаго потому, что это забота о внѣшнемъ, забота
о томъ, чтобы живая душа твоя и огонь сосхрапились въ
вещественномъ видѣ, какъ будто бы вещественное болѣе
вѣчно, чѣмъ живое, не запечатлѣнное слово и сама жизнь,
и текучесть.
Писать это значитъ — не вѣрить живому дѣлу, душѣ,
что каждый твой шагъ, твоя мысль, твое слово положены
передъ Творцомъ и не пропадутъ въ немъ, а получатъ
по заслугамъ.

43

м. розенкнопъ

ГОРОД Ъ
стертъ

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Рядомъ они жили: маленькое, хрупкое, изнемогающее
въ безсиліи своемъ, мѣстечко и всего за нѣсколько де­
сятковъ верстъ отъ него огромный, захлебывающійся въ
избыткѣ собственныхъ силъ, городъ. Они такъ устрои­
лись на свѣтѣ уже очень давно. Ж ивш іе не помнили того
времени, а помнившіе давно ушли и унесли съ собой вос­
поминанія. И ихъ сосѣдство было новой загадкой въ
длинной цѣпи загадокъ, покрывающихъ ьсе поле жизни,
новой шуткой предвѣчнаго шута, въ вѣчной и неутоми­
мой жаждѣ забавъ спутавшаго комическое съ трагиче­
скимъ.
Городъ былъ каменный, стоялъ на возвышенности,
всегда гулко кричалъ и шумно суетился, затихая только
на короткое время, на разсвѣтѣ. Казалось, что онъ затѣялъ
нескончаемую борьбу съ небомъ. О нъ тянулся къ нему,
бороздилъ его острыми проволоками, кололъ каменными
трубами, золотыми куполами и шпицами, выпускалъ клубы
чернаго дыма въ него и сердитымъ, разноголосымъ ревомъ
грозилъ. Небо временами предостерегающе гремѣло надъ
его головой, обливало его дождями, обсыпало снѣжными
мятелями, обступало воющими бурями, но онъ стоялъ не­
вредимый. Безсильно сползали дожди по каменной бронѣ
его съ плачемъ разсыпались снѣжныя мятели, а вой бурь
будилъ только гулкій мертвый хохотъ въ глубинахъ его.
А когда небо опускало ночь, онъ ее зажигалъ тысячами
огней, и не было ночи.
51

Протекающую мимо жизнь онъ пилъ большими глот­
ками и горечь ея, и радость жадно всасывалъ и смѣши­
валъ въ своей утробѣ. Безконечными, желѣзными нитями
онъ тянулся далеко кругомъ во всѣ стороны и, точно
щупальцами, захватывалъ ими все, необходимое ему, от­
брасывая все ненужное. Захватывалъ и людей, высасывалъ
ихъ, кромсалъ, давилъ и возвращалъ только трупы. А тѣ,
которые постоянно жили въ немъ, были навѣки прокля­
тыми плясунами. Они кружились и вертѣлись въ вѣчной
пляскѣ, охали и двигались, стонали и двигались, прокли­
нали и двигались, до тѣхъ поръ, пока не падали безды­
ханными и холодными. И на ихъ мѣстѣ появлялись новые,
навѣки проклятые плясуны и пускались въ новую пляску.
Мѣстечко было деревянное и лежало низко. Было по­
хоже, что оно упало съ большой высоты и оттого такъ
глубоко ушло въ землю. Немногими разрозненными кучками
стояли ветхія постройки и трусливо жались другъ къ дружкѣ
среди окружающихъ пустыхъ равнинъ.
Мѣстечко не боролось: оно покорно принимало все,
что выпадало на его долю. Когда лилъ дождь, постройки
пропитывались имъ и зябли, громы на бѣгу потрясали
ихъ, бури обламывали ихъ, а снѣжныя мятели хоронили
ихъ подъ бѣлыми могильными холмами.
Четыре дороги тянулись отъ мѣстечка. Шоссе и два
шляха, поднимаясь въ гору, вели въ разныя части города,
расположеннаго полукольцомъ, а четвертая, проселочная,
шла къ озеру. Точно огромный бѣлый глазъ кого-то, ка­
рабкающагося изъ земли, то мутно-засоренный, то живо­
переливающійся, то блестяще-застывшій, вѣчно глядѣло
озеро въ небо. И въ немъ всегда жило своей обособлен­
ной жизнью глубинное, водяное.
Между каменнымъ городомъ и озеромъ, какъ бы слу­
чайно попавъ туда, жило и томилось мѣстечко, не будучи
въ силахъ уйти, не зная, куда итти и зачѣмъ. Ж изнь оно
выцѣживало маленькими капельками, и горечь ея не такъ
остра была, и радость не такъ бурна. II вся его жизнь
была похожа на тягучій непонятный сонъ, медленно пе­
реходящій въ болѣе глубокій: въ смерть.
Лина людей здѣсь были сонны и безразличны, движе­
52

нія вялы и не охотны. Тишь висѣла надъ мѣстечкомъ и
днемъ и ночью, какъ остывшій паръ. Ночью она была
только глубже и таинственнѣе. Рѣдкіе крикливые звуки
здѣсь казались отголосками отдаленнаго гула каменнаго
города, жизнь и люди—слабымъ отраженіемъ настоящей
жизни и настоящихъ людей города, маленькія постройки
й игрушечныя улички—неудачнымъ подражаніемъ городу,
кѣмъ-то затѣяннымъ.
Въ ясныя ночи, когда городъ зажигался огнями, за­
рево поднималось надъ нимъ, и видно было въ мѣ­
стечкѣ. Тогда жители мѣстечка собирались кучками на
игрушечныхъ уличкахъ, въ спящихъ переулкахъ, на ма­
ленькихъ крылечкахъ и, указывая другъ другу на зарево,
говорили: городъ!
И въ этомъ были: и тайная гордость, и робкій страхъ,
и благоговѣніе. И въ такія ночи мѣстечко спокойнѣе за­
сыпало, чувствуя около себя недремлющаго титана, и ме­
нѣе чувствуя свою безпомощность и заброшенность на
землѣ.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Когда-то люди мѣстечка ѣздили въ городъ съ наде­
ждами и возвращались довольными, а иногда и счастли­
выми. Вокругъ мѣстечка цвѣли поля. Въ длинные лѣтніе дни
качались травы въ свѣтломъ полуснѣ, золотились колосья;
знойной, радужной страстью томились клевера. Въ глу­
бокой тишинѣ озера рождались рыбы и вели безконечные
хороводы, а густые лѣса задыхались вч> тѣснотѣ, толпясь
далеко по окресностямъ.
Люди мѣстечка удили рыбу, косили поля, рубили лѣса,
увозили все въ городъ и тамъ сбывали. И зъ города очень
рѣдко пріѣзжали новые люди. Если пріѣзжалъ новый че­
ловѣкъ, всѣ знали, кто онъ, откуда, зачѣмъ прибылъ и на
какое время. Его обступали повсюду: на улицѣ, на кры­
лечкахъ, въ синагогѣ и разспрашивали о дѣлахъ о городѣ,
о его собственной жизни.
53

Ттпс рѣже пріѣзжали новые люди изъ города, чтобы
поселиться въ мѣстечкѣ. Это были только женихи, кото­
рые женились на дочеряхъ мѣстечка, или невѣсты, кото­
рыя выходили замужъ за сыновей его. Свадьбы праздно­
вались обыкновенно въ городѣ, а потомъ, тремя веселыми
ручьями, тремя дорогами, ведущими отъ него внизъ, ра­
дость переливалась въ мѣстечко. Съ удалымъ гиканьемъ,
веселыми пѣснями и прибаутками, летали внизъ «буды съ
молодыми», съ родителями ихъ, со сватами и кумовьями.
Извощики пьянѣли отъ вина и веселья, старики плясали
'по дорогѣ, старухи, шутя, кокетничали съ молодыми и
молодость вспоминали. Цѣлую недѣлю потомъ праздновало
мѣстечко. Всѣ одѣвались по праздничному, лица отряхи­
вали сонъ, и оживлялись весельемъ и новыми надеждами.
Такъ нѣкогда жило мѣстечко, такъ въ былое время
даривалъ его радостями каменный городъ.
Но изъ вѣчности въ вѣчность, шагая по безконечной
невѣдомой дорогѣ, время мѣняетъ по пути свой покровъ,
какъ сказочный змѣй. И вдругъ оно нависло надъ горо­
домъ окровавленнымъ ликомъ и облило все въ немъ кро­
ваво-краснымъ свѣтомъ. Въ нѣдрахъ его зародилась но­
вая живая сила и возстала противъ старой. Н овы : лица
запламенѣли гнѣвомъ и местью за старыя обиды, я весе­
лыя, и безстрашныя бросились въ борьбу, какъ на вѣками
ожидаемое пиршество. Каждую ночь въ глубинахъ города
подготовлялись сотни смертей, и каждый день съ торже­
ствующими мертвыми криками, онѣ рвали людей, рушили
зданія и брызгали кровью. Новые громы посылалъ камен­
ный городъ небу, заглушая сутолоку старой жизни. Будто
разсвирѣпѣлъ, разъярился титанъ противъ вѣчно молча­
ливаго неба и отъ злости и безсилія захотѣлъ разрушить
себя, чтобы погибнуть подъ своими собственными об­
ломками.
Тревожной и новой волной хлынула жизнь города въ
мѣстечко. Все чаще стали спускаться изъ него въ мѣ­
стечко новые люди. Но это были не тѣ, съ открытыми и
ясными лицами, которые входили въ мѣстечко и смѣши­
вались съ нимъ. Это были другіе, загадочные и темные,
какъ новая жизнь города. Большей частью они были мо­
54

лодые со строгими лидами, что-то твердо-знающими и
упорно-хранящими. Они ходили по мѣстечку замкнутые,
чуждые и далекіе, какъ метеоры, мелькающіе въ простран­
ствѣ и, какъ маски молчанія, были ихъ лида. Они вносили
страхъ и жуть въ мѣстечко, тревогу и опасенія. Мерещилось,
что они приходятъ съ хитрыми замыслами и что-то вывѣ­
дываютъ днемъ, чтобы выполнить ночью. Когда ихъ встрѣ­
чали и спрашивали, они только молча улыбались. И отъ
улыбки безъ словъ молчаніе дѣлалось глубже и подозри­
тельнѣе. И становилось страшно. Селились они не среди
людей мѣстечка, а гдѣ-то на окраинѣ особняками. Спали
днемъ, когда мѣстечко жило дневной жизнью, и бодрство­
вали ночью, когда мѣстечко спало. И по ночамъ, словно ночьколдѵнья забавлялась, стали исчезать изъ домовъ юноши
и дѣвушки. Люди мѣстечка просыпались въ ужасѣ. Ста­
рики съ трясущимися колѣнями и старухи въ чепцахъ
бѣгали на окраину къ крестьянскимъ избушкамъ, гдѣ
всегда было людно и шумно, гдѣ слова пылали, какъ лава,
и лица ярко пламенѣли, какъ торжественныя свѣчи пе­
редъ чьимъ-то алтаремъ. Старики узнавали своихъ—и не
узнавали, съ слезной мольбой звали ихъ—и не дозывались,
и плелись назадъ, растерянные и недоумѣвающіе.
Мѣстечко насторожилось и стало бороться. Съ дер­
зостью силы и убѣжденности, съ каждымъ днемъ возра­
стающей, дѣти стали рушить теплыя бесѣдки, въ кото­
рыхъ дремали родители, возставать противъ устоевъ и
обычаевъ, нападать на старыхъ боговъ, вѣками жившихъ
въ ихъ умахъ, домахъ и синагогахъ, а родители изъ по­
слѣднихъ старческихъ силъ стали защищать ихъ и отби­
вать. Дѣти приносили подозрительныя чуждыя книжки,
подобно кучкамъ ядовитыхъ и опасныхъ змѣй расползавшіяя по мѣстечку, а родители рвали ихъ. Старики пере­
стали ѣздить въ городъ, а молодежь удерживали цѣпко
и судорожно, точно невѣдомо откуда слетѣлись за мѣстеч­
комъ коршуны и уносили каждаго, кто показывался за
предѣлами его. Но вмѣстѣ съ новыми лицами, неожиданно
появлявшимися изъ города и исчезавшими въ глухія ночи,
тайно исчезали и дѣти мѣстечка. И изъ тѣхъ, которые
уѣзжали, многіе уже не возвращались. Старики ѣздили въ
55

городъ, мучительно искали ихъ,—только немногихъ нахо­
дили. Но не было радости во встрѣчахъ, и не было бли­
зости во взорахъ и рѣчахъ. Дѣти становились далекими,
издали доносились непонятныя слова ихъ, а души были
смутны и, отворачиваясь, тянулись за чѣмъ-то, что было
скрыто за ними, какъ дымъ за исчезнувшимъ кораблемъ.
И лица ихъ были, какъ маски молчанія, и черты —
строго замкнутыя, что-то твердо знающія, что-то упорнохраиящія, какъ у тѣхъ, что посылалъ городъ въ мѣстечко.
Какъ гигантскій паукъ, желѣзной паутиной опуталъ
городъ мѣстечко и опустошалъ его. Страхъ сталъ на
всѣхъ дорогахъ изъ города: укутанный, онъ уже прибли­
жался, уже стоялъ на порогѣ, и люди чувствовали его ды­
ханіе и тайный шорохъ его шаговъ. Задумчивая тишь раз­
сѣялась надъ мѣстечкомъ, а на ея мѣстѣ повисла другая,
тревожная, чутко-напряженная.
И мѣстечко трепетно и безпомощно забилось передъ
смутнымъ каменнымъ потокомъ, идущимъ изъ города,
теряло силы и отчаивалось. И, измученное, припало къ
каменному идолу, стоявшему на возвышенности.
— Если бы могли, мы бы взорвали его и превратили въ
щепки—говорили злобно одни.
— Если бы могли собрать все, что осталось у насъ, и
уйти, какъ Яковъ изъ Ханаана, мы бы ушли отъ него,
куда глаза глядятъ—говорили покорно другіе.
— Если бы постами и молитвами мы могли устано­
вить спокойствіе въ немъ, мы бы денно и нощно молились
и постились—говорили безпомощно и жалобно третьи.
И въ ясныя ночи, когда зарево подымалось надъ го­
родомъ и было видно въ мѣстечкѣ, люди мѣстечка собира­
лись кучками на игрушечныхъ уличкахъ, въ спящихъ пе­
реулкахъ, на маленькихъ крылечкахъ, указывали другъ
другу на зарево и, потрясая сморщенными кулаками, го­
ворили: проклятый юродъ!
И въ такія ночи безпокойно спало мѣстечко: у изго­
ловья стоялъ огненноглазый идолъ, прожорливо ищущій
въ ночи, и навѣвалъ кошмарные сны, и грозилъ...

56

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Три сына было у стараго Герша и одна дочь. Въ ти­
хомъ мельканіи дней и ночей надъ мѣстечкомъ ихъ лица
носились передъ нимъ, какъ кроткія грѣющія свѣтила.
Убывали дни Герша на землѣ, и приближалась старость,
но прибывали дни у дѣтей, и молодость возвращалась.
II Гершъ снова и снова повторялъ свою молодость, и нс
было старости.
Три склада было у Герша: въ одномъ было много ржи,
пшеницы и пушистаго льна, въ другомъ были рыбы со­
леныя, копченыя и сырыя, а въ третьемъ изжелта-блѣдными рядами лежалъ лѣсъ.
Еще былъ у Герша его старый Богъ, Богъ его пред­
ковъ, котораго онъ любилъ и въ котораго вѣрилъ.
Богъ, дѣти и склады создали счастливое и гармонич­
ное содержаніе жизни Герша. Бога онъ молилъ: утромъ,
въ сумерки и вечеромъ, и еще ночью передъ сномъ про­
силъ спокойнаго сна, и еще на разсвѣтѣ, какъ только
вставалъ, благодарилъ за новый день. И всѣ свободные
дни отдавалъ Ему, искалъ Его въ толстыхъ фоліантахъ,
распѣвалъ Его псалмы и наслаждался его пророками.
Изъ складовъ съ веселымъ скрипомъ направлялись длин­
ные обозы въ городъ. Нагруженные богатствомъ, они воз­
буждали въ людяхъ скрытую зависть и благоговѣніе. За
обозами, время отъ времени, наѣзжалъ и Гершъ въ городъ.
Оттуда онъ пріѣзжалъ довольный и счастливый и много
привозилъ золота. Люди мѣстечка тогда приходили къ
нему за помощью и совѣтомъ. И никогда не знали отказа
уста Герша. За это его любили и уважали, и избирали на
красивыя и почетныя мѣста, гдѣ нужно было довѣріе и
авторитетъ.
— Мы его избираемъ потому, что онъ Богомъ из­
бранъ,—говорили люди.
Сыновья проводили дѣтскіе годы въ хедерахъ, гдѣ за
библіей н толстыми фоліантами знакомились съ Богомъ
своего отца, и научались любить и вѣрить въ Него. Учили
57

ихъ еше многому другому ихъ учителя, пріѣзжавшіе
изъ города. А потомъ сыновья уходили въ склады, помогали
отцу въ дѣлахъ и надеждахъ и весело множили золото.
Только дочь, выросши, не пошла въ склады. Опа жила
дома. По субботамъ и праздникамъ она готовила къ столу
вкусные пуддииги съ изюмомъ и вареньемъ, бѣлые торты
съ орѣхами и миндалями и славилась этимъ въ мѣстечкѣ.
Платья она шила себѣ дорогія: и шерстяныя, и бархатныя,
и шелковыя, и ярко-красныя, какъ цвѣтущія розы, и не­
бесно-голубыя, и загадочно-темныя, какъ сонъ. И шляпки
она носила съ дорогими и красивыми перьями лѣтомъ,
изъ пушистцхъ и ласкающихъ мѣховъ зимою. А по суб­
ботамъ, нарядная, радуя взоръ красотой и молодостью,
она выходила съ подругами гулять па шоссе.
Старшему сыну Герша было 20 лѣтъ, когда городъ
сталъ опутывать его своей смутной, непобѣдимой силой
медленно, но властно. И это ни отъ кого не ускользало.
Бывали ночи, когда онъ приходилъ домой лишь на раз­
свѣтѣ, разгоряченный и усталый. А днемъ, сидя въ скла­
дахъ, онъ былъ задумчивъ и разсѣянъ. Главнымъ его за­
нятіемъ стало чтеніе, а постоянное дѣло—второстепеннымъ.
Часто заходили къ нему незнакомыя лица. Тогда онъ
оживлялся, подолгу шептался съ ними, уходилъ, забывая
дѣло, и потомъ еще глубже впадалъ въ задумчивость,
будто эти лица навѣвали на него облако, неуловимое ни
для кого больше.
Старый Гершъ первый узналъ о сынѣ и съ тайной тре­
вогой началъ слѣдить за нимъ. О нъ не подходилъ къ
нему и не разспрашивалъ: къ огню надо осторожно под­
ходить, чтобы не раздуть его, говорилъ онъ женѣ и лю­
дямъ. Цѣлыми часами онъ сидѣлъ въ складахъ, гдѣ-нибудь
на бревнѣ или на бочкѣ рыбы, не замѣчаемый сыномъ,
глядѣлъ на его лицо, читалъ каждое движеніе чертъ и
мыслями тянулся дальше, за его мыслями, силясь угадать
пхъ силу и полегъ, чтобы остановить его. И, если бы сынъ
обернулся въ такой моментъ, у отца вырвался бы, можетъ
быть плачъ, можетъ быть угроза, можетъ быть стонъ без­
силія. Но старый Гершъ боялся этихъ разрѣшающихъ мо­
ментовъ и скрывалъ свои наблюденія, и скрывался отъ
58

сына среди бѣлаго дня, какъ отъ пугающихъ ночныхъ
призраковъ. Только наединѣ въ своихъ молитвахъ сталъ
чаще упоминать старшаго сына, сталъ заговаривать вслухъ.
И то, что происходило со старымъ Гершомъ,
всѣ
Стали уже замѣчать. Голосъ его и глаза измѣнились, утра­
тивъ бодрую увѣренность счастливаго и беззаботнаго че­
ловѣка, и въ нихъ появилась мольба и безпокойство. И
когда онъ дѣлалъ распоряженія съ новыми дрожащими
нотками мольбы и безпокойства въ голосѣ, всѣ догадыва­
лись, что безпокоится онъ и молитъ о чемъ-то другомъ
и кого-то другого. Только сынъ, поглощенный собою, не
замѣчалъ отца. Онъ все рѣже встрѣчался съ нимъ, все
меньше говорилъ, и временами уставлялся на него чуждо
ц зло съ досадливыми упреками и нетерпѣливыми словами.
Гершъ чувствовалъ, что роковая тѣнь стала между
нимъ и сыномъ. И понялъ, что это приближающаяся тѣнь
каменнаго города, и съ трепетнымъ безсиліемъ, увеличи­
вающимся страхомъ, надеждой и отчаяніемъ, сталъ сторо­
жить ее. Л тѣнь росла, увеличивалась, выростала. И выросла...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Это было въ тихій задумчивый вечеръ, когда небо за­
теплилось первыми звѣздами и кроткимъ, медлительнымъ
зовомъ разливался колокольный звонъ по мѣстечку, по­
крывая его мягкими и дрожащими струнами. Кто-то сквозь
сонъ нѣжно трогалъ пѣвучія струны, разсказывая о счаст­
ливомъ сновидѣніи, котораго нѣтъ и не бываетъ на землѣ.
Гершъ сидѣлъ, согнутый надъ счетами, а рядомъ съ нимъ
старуха, поминутно погружаясь въ сонъ, вязала чулокъ.
Вошелъ старшій сынъ. Быстро и значительно взглянулъ
на родителей и молчаливо зашагалъ по комнатѣ. И по
тому, какъ онъ зашелъ, какъ поднялъ и опустилъ глаза,
Гершъ понялъ, что съ нимъ пришло что-то новое и рѣ­
шительное. Холодъ защемилъ душу и извивающейся
дрожью скользнулъ по тѣлу. Ниже нагнулся Гершъ и
быстро и дѣловито защелкалъ счетами. Сынъ долго и
59

молча шагалъ, поглядывая на родителей сбоку, и въ на­
пряженной тревогѣ, не сводя глазъ, глядѣла мать.
Наконецъ подошелъ. Рѣшительно оперся о спинку
стула не далеко отъ стола и позвалъ:
— Отецъ!
Ударило сердце стараго Герша и замерло, ожидая.
Гершъ былъ неподвиженъ. Дрожали счеты на столѣ, и
пальцы дрожали на нихъ, постукивая. Сынъ повторилъ:
— Отецъ!...
— Слушаю...
— Я ѣду въ городъ!
Новъ былъ голосъ. Новый, еще свернутый, но про­
низывающій смыслъ открыли слова. Что-то напряженное
прорвалось въ Гершѣ и, упавъ, глухо ударилось внутри:
будто что-то живое и задушенное крикнуло тамъ. Мутью
на мгновеніе затянуло глаза: скрылись столъ, счеты, жена
и сынъ. Потомъ торопливо и мелко забилось сердце: такъ
бьется и дрожитъ язычекъ колокольчика, который сильно
раскачали и внезапно остановили. Угрожающимъ комомъ,
сбросивъ слова, повисъ голый смыслъ сказанныхъ словъ,
и стало страшно поднять голову. Молча крѣпился Гершъ,
глоталъ слова, которыя выходили съ дрожью, сжималъ
щемящую боль, съ трудомъ карабкался изъ охватившаго
безсилія, чтобы стать прежнимъ и спокойнымъ. И, окрѣпнѵвъ, спокойно поднялъ голову и хитро спросилъ:
— Сынъ! Много ли теперь муки у насъ въ складахъ, или
рыбы, или лѣса? Или извозчиковъ мало, или ты перестала,
вдругъ довѣрять имъ? Зачѣмъ же тебѣ теперь въ городъ?
Сынъ тряхнулъ нетерпѣливо головой:
— Не о томъ, отецъ, не о томъ! Л о другой жизни
думаю, о другихъ дѣлахъ.
И опять хитро спросилъ Гершъ и уставился на сына:
— О другой жизни говоришь ты? А наша жизнь—не
жизнь? Мало людей живетъ этой жизнью и счастливо?
Но, можетъ быть, тебѣ чего-нибудь не достаетъ? Говори!
Укажи хоть одного здѣсь, который бы тебѣ не завидо­
валъ, или одного, которому могъ бы завидовать ты?
Сынъ сильнѣе и отчетливѣе повторилъ прежній жестъ
и, полный напряженныхъ думъ, нервно зашагалъ:
60

— Не то, отецъ, не то.
— Такъ что же?
На столъ облокотился одной рукой Гершъ и поло­
жилъ на нее голову, отяжелѣвшую отъ волненій и ожиданій.
Сынъ молчалъ, унесенный думами. Гершъ говорилъ дальше:
— Или новаго дѣла ты себѣ ищешь? Но кто ищетъ
отъ хорошаго плохого? Не цвѣтутъ больше поля вокругъ
пасъ? Или рыба вымерла въ озерѣ, или громъ сожегъ
лѣсъ? Или пришли вдругъ грабители и ограбили все?
— Не то ты говоришь, отецъ! Не этой жизни хочетъ
душа! Нѣтъ въ ней ни смысла ни удовлетворенія!
Гершъ придвинулся къ самому краю стола и потянулся
за .мелькающей фигурой сына:
— Такъ говори же.
И, растягивая слова, тихо и вдумчиво, и себѣ, и отцу
сказалъ сынъ:
— И хотѣлъ бы сказать, — не знаю, сумѣю ли, и,
если бы сказалъ, не знаю, поймешь ли меня, отецъ?
— Сѣдые люди, сынъ, приходятъ ко мнѣ за совѣтами.
И есть ли человѣкъ ближе тебѣ, чѣмъ я?
Растаяли
звуки послѣднихъ словъ, и молчаніе,
отягченное думами, остыло въ комнатѣ. Въ напря­
женной тревогѣ, не сводя глазъ, глядѣла мать, съ
забытымъ чулкомъ въ рукахъ. Мыслями тянулся за мы­
слями сына отецъ.
Было тихо за окномъ. Только спящій нѣжно трогалъ
пѣвучія струны, разсказывая о счастливомъ сиовидѣніи,
котораго нѣтъ и не бываетъ на землѣ. И далеко расхо­
дились звуки по мѣстечку, и дальше къ озеру, и дальше
на шоссе къ темному бору.
Первымъ заговорилъ сынъ. Вышелъ изъ темнаго угла
и оперся о спинку стула:
— Отецъ! Міръ долженъ быть справедливъ!
Спокоенъ был±> Гершъ. Онъ придвинулъ къ себѣ
стулъ, на который опирался сынъ, и указалъ на него:
— Садись! Мы поговоримъ съ тобою, сынъ! Давно
ужъ не говорили. То, что ты сказалъ, мнѣ понятно, потому
что я прислушивался къ толкамъ и рѣчамъ многихъ лю­
дей изъ города. Но послушай разъ и то, что я скажу тебѣ.
61

Сынъ сѣлъ. Гершъ придвинулъ къ стулу сына свое
кресло и положилъ обѣ руки на ручки его:
— Міръ, ты сказалъ, долженъ быть справедливъ. Но
развѣ мы хозяева въ этомъ мірѣ? Развѣ мы знаемъ, что спра­
ведливо въ немъ и что не справедливо? Не будутъ ли по­
хожи наши дѣла на дѣла кротовъ?... Ты слыхалъ
эту сказку?... Нѣтъ?... Такъ послушай!... Ж или кроты въ под­
земельѣ. Тамъ было всегда темно и душно, потому что
подземелье находилось подъ фундаментомъ огромной кир­
пичной печи. Нашлись среди нихъ молодые и горячіе, кото­
рые стали бунтовать и подземелье. Такъ прошло много
поколѣній, пто, что начали одни, продолжали другіе. И что,
ты думаешь, случилось? Обрушилась печь, и всѣхъ кротовъ
раздавило... Ну, какъ ты полагаешь, было ли справедливо
желаніе кротовъ? Но, можетъ быть, справедлива была и
печь, потому что ей не на чемъ было стоять? Развѣ спра­
ведливъ левъ, когда онъ раздираетъ ягненка? Но, можетъ
быть, справедливъ, потому что голоденъ. Развѣ справед­
ливъ ягненокъ, когда онъ портитъ красивую, живую травку?
Но, можетъ быть, справедливъ, потому что и онъ голоденъ...
Т акъ то, сынъ!.. Развѣ можемъ мы разрушать подземелье,
когда не знаемъ, что за нимъ?.. Но ты слушаешь меня?..
— Слушаю, отецъ!
И зъ какой-то глубины, занесенной думами, глядѣлъ
сынъ на отца, и оттого было непонятно, слушаетъ ли онъ
отца, себя самого, или прислушивается къ чему-то, доно­
сящемуся издали и уловимому только для него одного.
Кроткая ласка и мольба блѣдно стелились по лицу отца,
какъ по старой соснѣ закатный солнечный лучъ. Въ мол­
чаніи сына была надежда, отчего голосъ Герша крѣпъ и
выпрямлялся, теряя дрожащія нотки.
— Одна есть справедливость, сынъ!—тихо, но съ на­
деждой еще говорилъ Гершъ—но она высшая, божья. Мы
съ тобой ничего не понимаемъ въ ней. К ъ примѣру: по
нашему самая большая несправедливость въ жизни людей—
смерть. Но, можетъ быть она самая большая справедливость.
Можетъ быть, если бы не умирали одни, не жили бы другіе. 11
еще можетъ быть, если бы жизнь была вѣчна, она стала бы
безцѣнна. Что можетъ, сынъ, знать горшокъ о дѣлахъ
62

горшечника? Каждый изъ насъ долженъ итти той дорож­
кой и жить такъ, какъ ему указано. И всѣ мы вмѣстѣ
тогда выполнимъ ту высшую справедливость, которую
скрылъ отъ насъ Создатель. А тотъ, кто вмѣшивается въ
чужую жизнь, слѣпо хозяйничаетъ не въ своемъ хозяй­
ствѣ. Такой вмѣсто справедливости рождаетъ только не­
справедливость...
Помолчалъ Гершъ, потомъ еще ближе придвинулся къ
сыну и положилъ руку на его плечо. И голосъ становился
все тише и глуше, и слова уплывали и выплывали изъ
мягкой теплой дрожи, все больше окутывавшей ихъ.
— Сынъ! не ѣзди въ городъ. Тамъ не жизнь, а
смерть! И безполезная она, эта смерть. Безполезна потому, что
не Богомъ создана, а людьми... Послушай меня: оставайся
среди насъ... Въ нашемъ мѣстечкѣ много людей счастливо
прожило и спокойно сошло въ могилу. И мои предки и
твои такъ прожили, и я вотъ такъ доживаю свой вѣкъ...
Слушай: ты... въ такомъ возрастѣ... когда женщины вол­
нуютъ. Много красивыхъ дѣвушекъ въ нашемъ мѣ­
стечкѣ. Улыбнись любой, и она будетъ счастлива... Ж е ­
нись, сынъ, и заживи среди насъ въ любви, богатствѣ, по­
четѣ... Сынъ!..
Такъ молилъ сына старый Гершъ. А когда прервался
голосъ, и кончились слова, замолила душа нѣмо и скорбно
въ глазахъ и на лицѣ.
И неожиданно было то, что сдѣлалъ вдругъ сынъ. Онъ
вскочилъ, замахалъ руками и головой, заволновался и за­
бился весь, будто кто-то душилъ его. И, бѣгая, бросалъ
отрывисто и страстно:
— Отецъ, отецъ! Я поѣду! Я давно рѣшилъ... Не могу
здѣсь больше... Ж алѣю тебя, отецъ! Сильно слово, лю­
бовью рожденное... Да... Но сильнѣе его страсть, не на­
шедшая словъ. Если бы ты былъ моложе, ты бы понялъ
меня... Нѣтъ, ты бы почувствовалъ меня... Пусть Богъ дѣ­
лаетъ свои дѣла, кроты свои, а мы, люди, должны дѣлать
свои... Пусть левъ раздираетъ ягненка—это дѣло Бога или
льва, но человѣкъ къ человѣку долженъ быть справед­
ливъ... Если нѣтъ справедливости, то мы ее полюбимъ п
создадимъ, отецъ!...
63

Дрожа колѣнями, какъ бсльгой, потия.-ся Т е р т ъ и
указалъ на свою грудь:
— Сынъ! А моя справедливость гдѣ? А? Кто ограбилъ
у тебя мою долю?
— На небѣ, отецъ! Тамъ утѣшеніе для тебя; мое же
все на землѣ.
Съ усиліемъ,. точно прикованный къ полу, сдѣлалъ
шагъ къ сыну Гершъ. Сынъ остановился.
— Но ты еще подумаешь?.. Да?.. Подумаешь еще, сынъ?
Далеко уплывшая надежда блѣдной тѣнью еще
слабо трепетала въ этихъ словахъ. Сынъ ушелъ въ уголъ,
и оттуда донесся голосъ, рѣшитеьлный, но пониженный
и уставшій, отъ чего выходило, будто кто-то другой ска­
залъ за него:
— Завтра ѣду, отецъ! Тяжело для меня оставаться
дальше. И для тебя не легче.
Потомъ вышелъ изъ угла и опять замелькалъ. И, взгля­
нувъ на разгоряченное и будто озаренное лицо сына, отецъ
увидѣлъ страшно знакомый свѣтъ: это было зарево города,
играющее и пугающее своей силой, неумолимое и роковое.
Ш агъ назадъ сдѣлалъ старый Гершъ и опустился въ
кресло. Повисли руки на ручкахъ кресла, голова откину­
лась на спинку. Побѣлѣло лицо, осунулось, будто ушло
въ себя.
Одни глаза, устремленные на сына, говорили на умолк­
шемъ и потухшемъ лицѣ. И говорили они о старости и
безнадежности.
А съ другого конца стола внезапно и пронзительно
прорвалось и вонзилось въ углубившуюся тишину:
— Сынъ мой, сынъ мой, куда идешь?.!
То былъ вопль* старухи матери. Съ раскрытыми въ не­
увѣренной мольбѣ объятіями она надвигалась на сына.
Оборвались струны за окномъ, и спящій проснулся. У
ОКОНЪ стояли Л Ю Д И -

64

ГЛАВА ПЯТАЯНе унимался каменный городъ. О пьянѣвъ отъ крови
и удали, онъ захотѣлъ еще больше крови, еще больше гу­
бительной удали. И чѣмъ буйнѣе становилось его рыча­
ніе, чѣмъ ярче разгорался его зажженный краснымъ пиръ,
тѣмъ тише и подавленнѣе становился слабый пискъ ма­
ленькой жизни мѣстечка.
Ушелъ первый сынъ Герша, и общей знакомой тоской,
той, что, какъ скорбную печать, навсегда наложилъ го­
родъ на людей мѣстечка, начало томиться новое лицо,
прежде спокойное и счастливое. И ко многимъ задумчи­
вымъ взорамъ, все чаще заглядывавшимся на далекій го­
родъ, прибавилась еще пара старческихъ и затуманенныхъ
глазъ. Въ тихомъ мельканіи дней и ночей передъ Тер­
шемъ носились, какъ три кроткія свѣтила, три лица его
дѣтей. А рядомъ съ нимъ молчаливымъ спутникомъ плелся
потухшій шаръ, и онъ былъ темный и пустой. И въ домъ,
въ синагогу, и въ склады, невѣдомо откуда вкатывался
этотъ безголосый темный шаръ, останавливался передъ
Тершемъ и говорилъ: я горѣлъ жизнью, мыслями, сло­
вами и потухъ. Горѣлъ и потухъ.
Только временами, когда ужъ очень веселъ и шумливъ
становился скрипъ колесъ, направляющихся отъ складовъ
въ городъ, и чаще мелькали въ домѣ лица дѣтей, этотъ
шаръ незамѣтно уплывалъ и скрывался. Но вновь по­
являлся невѣдомо откуда, какъ только Гершъ оставался
одинъ...
Люди мѣстечка знали, на что долгими часами глядѣлъ
Гершъ съ крылечка, когда улица была пуста, и зачѣмъ
необычайнымъ и торопливымъ шагомъ спѣшилъ на­
встрѣчу почтовому колокольчику, когда тотъ, позванивая
и захлебываясь отъ новостей, приближался изъ города. И,
когда прошло время, тѣ, что давно уже томились, какъ
Гершъ, и вновь томились вмѣстѣ съ нимъ, остановили
его и спросили:
65

— Что слышно новаго, ребъ Гершъ? Вылили вѣсти
отъ сына?
Гершъ отвѣтилъ:
— Были вѣсти, но очень короткія. Видно, мало тамъ
чернилъ въ городѣ, а больше крови.
И блѣдно улыбался.
О тъ сына было письмо, и въ немъ были три строчки.
О нъ писалъ, что живъ, здоровъ и просить не безпо­
коиться. А за строками было много бѣлой, ие исписанной
бумаги, и отъ нея вѣяло чуждой, замкнутой далыо и рѣз­
кимъ холодомъ, какъ отъ снѣжныхъ равнинъ.
И, когда опять прошло время, люди мѣстечка снова
остановили Герша и спросили:
— Что слышно новаго, ребъ Гершъ? Нѣтъ ли еще вѣ­
стей отъ сына?
И Гершъ сказалъ и еще глубже заулыбался, и больше
было горечи въ улыбкѣ:
— Нѣтъ вѣстей отъ сына. Видно, совсѣмъ не стало
чернилъ въ городѣ, а все въ кровь превратилось.
И то, что сказалъ Гершъ, была уже тревога, близкая
къ отчаянію.
Мелькали дни, мелькали ночи, мелькали склады, мель­
кали лица, глядѣли дали замкнуто и чуждо, и все было
нѣмо и беззвучно, точно умеръ міръ и забылъ звуки — и
не было вѣстей. Ушло лѣто, и пришла осень съ зауныв­
ными шелестами, съ убитыми надеждами, с ъ погребаль­
ными мелодіями, съ безсильнымъ небомъ, съ воющими
далями и робко и покорно хнычущими дождями — и не
было вѣстей. Гершъ не ѣздилъ въ городъ и боялся его.
При мысли о немъ сильно и глухо билось сердце, и смутно
и зловѣще пророчило.
Люди мѣстечка ѣздили въ городъ и возвращались. Но
Герша они больше не останавливали и не спрашивали, а
встрѣчаясь, отворачивались. И Гершъ испытующе вгляды­
вался въ каждое лицо, давно знакомое, и видѣлъ новое.
Глаза были знающіе, а уста напряженно молчали и упорно
замыкали то, что знали глаза. Гершъ часто чувствовалъ
за собою устремленные взоры, но, когда онъ оборачивался,
они разсѣивались, какъ лучи отъ унесеннаго свѣта. Еще
66

чаще онъ слышалъ за собой’ и около себя сдержанный
топ отъ , но, когда оборачивался или вопросительно и тре­
вожно подымалъ голову, онъ встрѣчалъ только молчаніе,
упорное, затаившее что-то. И, когда извощики, давно зна­
комые, обратно пріѣзжали изъ города, у нихъ были тѣ же
новыя лица съ ■знающими глазами, съ молчаливыми тая­
щими устами, упорно замыкающими то, что знали глаза.
Они много іоворили о льнѣ и пшеницѣ, о мукѣ и брев­
нахъ, о копченой, соленой и сырой рыбѣ, но не догова­
ривали того, чего ждалъ отъ нихъ Гершъ.
И тревожная тайна нависла надъ Гершемъ. Днемъ и
ночью, на яву и во снѣ, въ притворно-громкомъ говорѣ
и въ тихомъ шопотѣ, въ знакомыхъ лицахъ и нѣмыхъ
даляхъ жила эта тайна и глядѣла глубокими, но зату­
маненными глазами и пугала. Гершъ ловилъ ея тѣни, при­
слушивался къ ея шорохамъ, холодѣлъ отъ трепета ея, но
въ глубь ея не могъ войти и боялся.
И сгорбился Гершъ, и тоже замолчалъ, замкнувшись
въ себѣ. И, молчаливый среди молчаливыхъ, задвигался
тѣнью среди тѣней. На людей сталъ поглядывать робко
и боязливо, углами глазъ, снизу вверхъ, будто всѣ люди
вдругъ выросли, стали большими, могучими и счастли­
выми, а онъ одинъ только остался маленькимъ и несча­
стнымъ.

ГЛАВА Ш ЕСТА Я.
Въ одномъ изъ двухъ каменныхъ зданій, что, какъ брыз­
ги отъ камеанаго города, залетѣли и остыли въ мѣстечкѣ, бы­
ла синаг ога. Это люди мѣстечка выстроили дворецъ своему
властителю—старому Богу. За стѣнами каменнаго дворца
Онъ жилъ, уединенный и незримый, но трепетомъ Его
была полна синагога: онъ былъ вь кивотѣ, и надъ амво­
номъ, и около алтаря, и въ сѣдой паутинѣ. Когда жизнь
за стѣнами уже слишкомъ начинала томить живущихъ,
люди мѣстечка приходили въ синагогу просить пощады и
милости. Когда же жизнь, поблескивая, переливалась ра67

постными мгновеніями, они приходили, какъ покорные и
обласканные рабы, благодарить и восхвалять. И старый
Бопь молчаливо внималъ имъ, замкнутый и строгій и
какъ Онъ, были скрыты Его рѣшенія и рождали страхъ
неувѣренности и надежду.
И былъ первый день мѣсяца, день праздничный. Люди
мѣстечка всѣ сошлись на молитву и наполнили синагогуВъ этотъ день предстояло просить у стараго Бога но­
ваго мѣсяца, счастливаго, безъ нужды въ пропитаніи и
спокойнаго, не похожаго на тѣ, которые ушли тяжелой,
безрадостной тропой. И вспомнились всѣ дѣти мѣстечка:
которые ушли и не вернулись, которые вернулись и стали
чужими, и которые безысходно и безпомощно томились
въ вѣчно-замкнутыхъ зданіяхъ за сурово-стиснутыми же­
лѣзными стѣнами, и къ которымъ незримо и неслышно
уже подкрадывалась роковая безвѣстность. И вздохи
скорбно и дружно сливались со вздохами, слезы-воспоми­
нанія глядѣли изъ многихъ глазъ, и тоска, объединяющая
всѣхъ и понятная всѣмъ, вылилась въ сосредоточенной и
строгой молитвѣ.
Когда кончили первую часть молитвы, и канторъ вы­
нулъ тору изъ кивота, чтобы прочесть отрывокъ, установ­
ленный на этотъ день, всѣ столпились кучками и за­
говорили. Говорили всѣ объ одномъ и томъ же: о томъ,
что ярко и крикливо, какъ звонъ набата, носилось по
мѣстечку въ послѣднее время, и что было извѣстно всѣмъ,
но сокрыто отъ одного. И на лицахъ была жалостливая
любовь къ кому-то отсутствующему, и теплые вздохи без­
сильнаго участія посылались ему, и жесты были жестами
отчаянья и безнадежности. И всѣ скрывались, говоря, и
опасливо поглядывали то па входную дверь, то на незаня­
тое мѣсто у восточной стѣны около кивота, гдѣ обыкно­
венно стоялъ Гершъ.
И вошелъ старый Гершъ. Дрогнули лица и замкнулись.
Потухающими лоскутами повисли оборванные разговоры,
недосказанныя мысли свернулись и остановились па бѣгу,
пс достигнувъ словъ. Минуту длилось молчаніе. Потомъ
одни громко заговорили о томъ, что имъ не нужно было,
другіе зашагали, напѣвая, но отъ того, что растерянность
68

была въ голосахъ, не выходило напѣвовъ, а третьи сосре­
доточились на молитвенникахъ и туманно читали тѣни
мыслей и словъ, и въ нихъ не было смысла.
Гершъ вошелъ съ бархатнымъ мѣшочкомъ подъ мыш­
кой, сгорбленный и замкнутый, и углами глазъ робко и
боязливо взглянулъ на всѣхъ снизу вверхъ, какъ малень­
кій и несчастный на могучихъ и счастливыхъ. И, остро­
пронзенный, мгновенно уловилъ, какъ тонкій дымъ, и вне­
запную оборванность не остывшихъ еще разговоровъ, и
неожиданность наступившаго молчанія, и хитрую маску
необычно-громкихъ и ненужныхъ словъ. И, молча, еще
ниже сгорбившись, подошелъ къ своему мѣсту, у во­
сточной стѣны около кивота, одѣлъ «талесъ» и «тефплинъ» и, не отворачиваясь, лицомъ къ стѣнѣ, шопотомъ
началъ молиться. А въ синогогѣ продолжали громко
говорить о томъ, чего не нужно было говорящимъ и
чего не слушали слушатели. И взоры всѣ сплелись сзади
на Гершѣ.
Долго и тихо молился старый Гершъ, глубоко и часто
вздыхалъ, остывалъ въ порывахъ съ сжатыми кулаками и
вверхъ устремленной головой, подолгу стоялъ неподвижно,
припадая къ стѣнѣ. Когда кончилъ, снялъ тефилинъ,
©стался въ талесѣ и обернулся. И точно изъ цѣлебной
глубины какой-то вдругъ выплылъ Гершъ, весь счастливо­
преображенный. О нъ стоялъ, выпрямленный, глядѣлъ рѣ­
шительно бодрыми и большими глазами, и, поглощая не­
доумѣвающіе и испуганно-выжидательные взоры всѣхъ, не
потуплялъ своихъ, а спокойно и твердо отражалъ ихъ.
Потомъ подошелъ къ спинкѣ скамьи и крѣпко ухватился
за точеныя палочки ея, кансь бы ища спасенія отъ
чего-то...
И вдругъ быстро задышалъ. Нервная судорога заби­
лась на поблѣднѣвшемъ лицѣ. Что-то бурлило въ Гершѣ
и рвалось наружу. Блуждали лихорадочно-заблестѣвшіе
глаза и мигали. И неожиданно, можетъ быть, и для самего Герша, остро и рѣзко на всю синагогу, какъ горячій,
сгущенный слитокъ изъ нервовъ и души, дрожью про­
несся крикъ его по синагогѣ:
— Говорите!
«

И жуть обняла синагогу. Всѣ сразу поняли, о чемъ
п р о с т ъ ихъ Гершъ и чего требуетъ. Растерянно совѣ­
щаясь, сплелись глаза съ глазами, и лица, врасплохъ за­
хваченныя, отворачивались, ища поддержки и рѣшенія.
И вся синагога заколебалась и затопталась на мѣстѣ, словно
захотѣла уйти отъ самой себя, но не могла. А старый
Гершъ простеръ одну руку къ кивоту и еще громче и
глубже повторилъ:
— Именемъ Бога нашего, говорите!!
Задней стѣной двинулась синагога на Герша, и люди
столпились около него. И вышелъ одинъ съ червой круг­
лой бородкой, съ черными вьющимися змѣйками священ­
ныхъ ремней на обнаженной рукѣ и остановился передъ
Гершемъ:
— Ребъ Гершъ!..
— Говори!!
Еще крѣпче сжалъ точеныя палочки старый Гершъ, и
онѣ задрожали въ его рукахъ, какъ натянутыя струны. И
широко раскрытыми глазами въ послѣднемъ мучительномъ
напряженіи впился въ говорившаго и безъ словъ требо­
валъ.
— Ребъ Гершъ!.. Трое... дѣтей у васъ... пусть Богъ пошлегь вамъ отъ нихъ счастье...
— Еще! Еще! Еще!
Л вышелъ другой старый съ бѣлой бородой съ тале­
сомъ, сложеннымъ на правомъ плечѣ, и сказалъ:
■
— Ребъ Гершъ! Богъ подарилъ вамъ жизнь и дастъ
г-амь силы перенести ее.
— Дальше! дальше!
— Вашъ... сынъ... раз-стрѣ-лянъ.
И третій вышелъ, уже одѣтый, съ бархатнымъ мѣшоч­
комъ подъ мышкой и сказалъ:
— О нъ стрѣлялъ въ высокое лицо, ребъ Гершъ, и за
это былъ казненъ.
Снялъ руки съ палочекъ Гершъ, опустилъ голову, и
скрылъ лицо отъ людей, уткнувшись въ спинку скамьи.
(Ггалъ неподвиженъ и глубокъ. Безшумно только поды­
малась и опускалась верхняя часть туловища. И въ сосре­
доточенной неподвижности, словно умерла на лету, застыла

вся синагога: и тѣ, которые складывали талесы, и тіз; ко­
торые сворачивали тефилинъ, и тѣ, которые уже держали
пальто въ рукахъ, чтобы одѣть.
П одъ сводами тягуче, ползли минуты за минутами и
съ тайными шорохами проскальзывали надъ головами.
Вдругъ тихо зашевелился Гершъ и поднялъ блѣдное лицо.
Онъ отодвинулся отъ скамьи, хотѣлъ поднять руки вверхъ,
но зашатался. Съ блѣднѣющими лицами и протянутыми
руками устремились люди къ Гершу. Но въ тишинѣ на­
зрѣвшія, громкія рыданія хлынули отстраняющими и
горькими словами:
— Оставьте! оставьте! Не нужна Гершу помощь людей!
И, шатаясь, подошелъ къ скамьѣ старый Гершъ, оперся
грудью о спинку, устремился сложенными руками и голо­
вой вверхъ и отчетливо и громко прочелъ:
— Праведенъ судъ твой, о Господи!
Въ тишинѣ, напитанной болью и жалостью, жестокимъ
смѣхомъ казались бы слова покорности и любви, если бы
не такимъ далекимъ отъ смѣха, точно никогда не знав­
шимъ его, глядѣло лицо вдругъ обезсилѣвшаго Герша. И
еще долго среди общаго подавленнаго молчанія громко
билось одно сердце и всѣ чувствовали его. Это было
сердце стараго Герша.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Еще не было ни рыбы въ складахъ, ни копченой, ни
соленой, ни сырой, ни пшеницы, ни муки, ни пушистаго
льна, пи изжелта-блѣдныхъ бревенъ, потому что еще не
настало время, но Гершъ собирался въ городъ. Извозчики
всѣ были въ мѣстечкѣ, и телѣги стояли пустыя, и колеса
таили свой скрипъ, потому что еще не настало время.
И недоумѣвали люди мѣстечка. Но замкнутъ былъ Гершъ,
а они его не спрашивали, ибо свято было горе въ мѣ­
стечкѣ, и его боялись и почитали, какъ стараго Бога.
Только рыжему извозчику, Айзику, Гершъ сказалъ улы­
баясь:
71

— Мы ѣдемъ въ городъ, Айзикъ! Подвяжи веселый
колокольчикъ, чтобы весела была дорога, какъ на свадьбу!
Недоумѣвалъ и рыжій Айзикъ, но не спрашивалъ, ибо
свято было горе.
Поздней осенней ночью выѣхалъ Гершъ. Вверхъ караб­
калась дряхлая кляча, и неясный качался рыжій Айзикь
на передкѣ и, какъ прибитый, скорчившись, лежалъ въ
будѣ старый Гершъ. Карабкались вверхъ глухой и темной
аллеей темные боры, и сосны, и ели, вверхъ въ таинст­
венную и закрытую высь. Карабкались и на ходу кача­
лись и, качаясь, говорили: жутко въ ненастье, жутко.
— Айзикъ, спишь?
— Нѣтъ, ребъ Гершъ!
— Когда будемъ въ городѣ?
— Какъ всегда, ребъ Гершъ, на разсвѣтѣ.
— А когда будетъ разсвѣтъ?
— Поздно теперь разсвѣтаетъ, ребъ Гершъ!
— Что-то уж ъ очень тянется эта ночь, Айзикъ!
— Осенняя ночь, ребъ Гершъ.
Потухли человѣческіе голоса, и исчезли люди. И темный
боръ, и сосны и ели говорили: жутко въ ненастье, жутко.
Тьма, колеблемая вѣтромъ, лежала безпредѣльной горой
надъ клячей, Айзикомъ и Гершемъ. И не было ни той,
ни другого, ни третьяго. А когда были слышны голоса и
нѣмые перерывы между ними, казалось, что всѣ трое си­
лились вылѣзть изъ-подъ горы, но гора то опускалась
надъ ними и закрывала, то подымалась. И дальше всѣхъ
подъ ней былъ Гершъ, отъ чего его голосъ доносился глухой
и задавленный. Въ глубинѣ лѣсовъ безутѣшно оплакивалъ
себя вѣтеръ, затерянный и голодный.
— Айзикъ! знакомъ ты съ талмудомъ?
— Гдѣ мнѣ, ребъ Гершъ? Съ дѣтства на козлахъ.
- Тамъ много глубокаго сказано.
— Слыхалъ, ребъ Гершъ!
— И много тамъ такихъ вещей, которыя не всегда созсіімъ понятны.
— Конечно. Это не калачъ съѣсть, ребъ Гершъ!
— Пашъ талмудъ говоритъ, Айзикъ, что этотъ міръ
только корридоръ, который ведетъ въ лучшій. А я себя
72

всегда спрашивалъ: почему корридоръ, когда въ немъ такъ
свѣтло и радостно жить?.. Почему корридоръ...
— Не всѣмъ свѣтло и радостно, ребъ Гершъ!
— Но мнѣ было хорошо, Айзикъ... Мнѣ было хорошо.
А теперь я понялъ... Это таки очень темный корридоръ,
Айзикъ, очень темный, и какъ осторожно не будешь сту­
пать въ немъ, никогда не узнаешь, гдѣ поскользнешься
и упадешь... '
— Ж утко въ ненастье, жутко!
— Былъ у меня старшій сынъ, первенецъ.... Это ра­
дость, Айзикъ!.. О нъ выросталъ, а я себѣ думалъ: скоро
на веселую свадьбу поѣду... Свадьба у первенца. Гдѣ высшая
радость? А ѣду...
— Куда, ребъ Гершъ?
— На могилу ѣду, Айзикъ.
— Зачѣмъ на могилу, ребъ Гершъ?
— Зачѣмъ?... Побыть на ней... Помолиться и попро­
щаться, Айзикъ!.. Когда умеръ человѣкъ и послѣднее слово
сказано ему, онъ уходитъ... такъ... не уходитъ... О нъ со
мной, Айзикъ, мой первенецъ...
— Но развѣ можно найти... могилу, ребъ Гершъ?
— Богъ укажетъ, Айзикъ... Она у столба... Его привя­
зали... Зачѣмъ привязали?.. Развѣ?.. Столбъ?.. К ъ чему
столбъ?.. Развѣ?..
— Вы плачете, ребъ Гершъ?..
Карабкались вверхъ въ таинственную и закрытую высь
темныя сосны и ели и, карабкаясь, качались и, качаясь,
говорили: жутко въ ненастье, жутко. Далеко на горизонтѣ,
чуть-чуть синѣя, засвѣтлѣлъ маленькій и круглый кусочекъ
неба. Тамъ кто-то изъ спальни, освѣщенной синимъ ночни­
комъ, раскрылъ форточку, глядѣлъ на дорогу и спросонья
спрашивалъ: не близится ли разсвѣтъ? Рѣдѣла тьма, и всс
находило свою форму, потерянную ночью. И кляча стано­
вилось клячей, не ясный на передкѣ—Айзикомъ, а другой
еъ будѣ—Гершемъ. Гершъ съ блѣднымъ, изможденнымъ
лицомъ дремалъ, склонясь на руку. И въ этой позѣ была
безпомощность забытаго ребенка. Горе усыпило Герша, и
дремало на лицѣ его, и сторожило его пробужденіе.
— Ребъ Гершъ! Вамъ неудобно такъ... Ребъ Гершъ!..
гз

— Стой!!. Остановись!!. Что тутъ?!.
— Ребъ Геригъ! Что съ вами?.. Приснилось?..
— Мы въ городѣ?
— Н ѣтъ еще. Скоро будемъ... Ложитесь удобнѣе, ребъ
Геригъ!
— А?.. Померещилось... Столбъ... у столба... Гм... О,
вѣчно живущій и непостижимый!..
Вдали, щуря глаза и хмурясь лѣниво, неуклюже по­
дымался каменный звѣрь, вяло умываясь холодной мутной
водой.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Каждый день утромъ съ бархатнымъ мѣшенномъ подъ
мышкой отправлялся Гершъ въ синагогу. Синагога была
чужая, и не всѣ тамъ знали Герша, и мѣсто у восточной
стѣны около кивота было занято другимъ. Гершъ, неза­
мѣтный, становился на молитву за амвономъ, къ задней
стѣнѣ его.
Молился долго и сосредоточенно, билъ себя правымъ
кулакомъ въ грудь, остывалъ въ порывахъ съ опущен­
ными сжатыми кулаками и вытянутой'головой вверхъ, при­
падалъ къ стѣнѣ и подолгу стоялъ беззвучный и непод­
вижный. Послѣ молитвы выплывалъ Гершъ, какъ изъ чу­
десной и цѣлебной глубины, весь счастливо-преображенный,
и уходилъ въ городъ. Ходилъ онъ, выпрямленный, съ
вдохновленнымъ лицомъ, гордымъ и требовательнымъ, и
больше оно не угнетало взоровъ старостью и близостью
смерти. Такъ же гордъ и требователенъ былъ окрѣпшій
голосъ, и исчезли изъ него дрожащія потки мольбы и
безпокойства. Ходилъ Гершъ къ высокимъ и страшнымъ
лицамъ, ходилъ въ шумныя и страшныя зданія, но самъ
былъ безстрашенъ, и безстрашны были его слова:
— Укажите миѣ могилу! Ж изнь вы отняли, но мо­
гила—моя и Бога. Отдайте мнѣ могилу!
И одни насмѣхались надъ Гершемъ, другіе недоумѣвали
и оглядывали его съ сомнѣньемъ и подозрѣніемъ, а третьи
74

насмѣшливо и злобно отталкивали. И такимъ Гершъ го­
ворилъ, наступая безстрашно глазами:
— Человѣкъ! ІІе шути съ Богомъ!... Я хочу только
помолиться...
И эти лица недоумѣвали, потомъ задумывались, ибо
глубокой, скрытой печатью пронизывалъ Г ершъ и дышалъ
на нихъ далекой незнакомой силой, предъ которой без­
сильны люди. И, наконецъ, начинали говорить со стари­
комъ мягко и участливо.
Пять дней и ночей ходилъ Гершъ. По ночамъ, когда
высокія страшныя лица исчезали изъ шумныхъ зданій, и
зданія замыкались и начинали жить своей собственной,
неизвѣстной жизнью, куда не было доступа Гершу, онъ
выбирался за городъ. Бродилъ около одинокихъ, темныхъ
зданій, около крѣпкихъ и старыхъ, вѣка затаившихъ въ
себѣ стѣнъ я искалъ. И каждый столбъ съ небольшой
насыпью около него вызывалъ волненіе и дрожь въ ко­
лѣняхъ и обливалъ трепетомъ близкой радостной встрѣчи.
Гершъ подходилъ къ столбу, опускался па насыпь и за­
думывался. Думалъ широкія думы о жизни и смерти, о
далекомъ дѣтствѣ, о ползущей старости, о себѣ и о сынѣ,
о мѣстечкѣ и о городѣ. Потомъ порывисто подымался,
потому что сомнѣніе врывалось, и становились чуждыми и
безсодержательными и насыпь, и столбъ, и вся окрестность
кругомъ. И, уходя, глубже кутался въ шубу отъ внезап­
наго холода и бормоталъ:
— Столбъ... Почему столбъ?.. Развѣ... Зачѣмъ столбъ?..
На шестой день къ вечеру высокій и сѣдой человѣкъ
долго вглядывался въ Герша и сказалъ:
— Старикъ! Тебѣ укажутъ. Но помни: одинъ разъ и
забудь. Помни!..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Не зналъ старый Гершъ, захваченный участью старшаго
сына, что въ тайныхъ сѣтяхъ, разбросанныхъ городомъ
надъ мѣстечкомъ, судорожно и безнадежно уже бился
второй его сынъ. Уже давно онъ ходилъ съ лицомъ
75

что-то знающимъ и молчаливо-храиящимъ, уже давно
прокрадывался домой поздно ночью, когда одни только
сны бродили по мѣстечку. Не присматривался Гершъ
и не подозрѣвалъ, потому что ярко и выпукло выступила
жизнь старшаго сына, а все другое стало тусклымъ и
незамѣтнымъ. Но какъ только узнали, что старшій раз­
стрѣлянъ, на слѣдующій день послѣ отъѣзда Герша
въ городъ, второй сынъ бурно и безповоротно вынесъ
сразу наружу то, что таилось и созрѣвало па окраинѣ, въ
крестьянскихъ избушкахъ, въ длинныя томительно-знойныя
ночи. К акъ страсть безъ плоти, какъ кипѣніе безъ веще­
ства, онъ задвигался по мѣстечку, рождая смущеніе, не­
доумѣніе и испугъ. Съ разгоряченнымъ пылающимъ лицомъ,
освѣщеннымъ острымъ и чернымъ огнемъ глазъ, поры­
вистый и быстрый, онъ ходилъ среди своихъ и свой и не
свой, и старый и новый. И слова его рѣчей, пропитанныя
бурей и гнѣвомъ, мукой и местью, падали, какъ огненныя,
на крылечкахъ и на улицахъ, около лавокъ и на площадяхъ.
— Чего вы боитесь?—говорилъ онъ.— Бойтесь жизни
вашей! Что вы душите дѣтей своихъ? Грѣйтесь у своихъ
печей, а ихъ оставьте! Не вашъ безличный Богъ бьетъ
васъ! Не онъ! Поймете ли вы это, наконецъ? Люди васъ
бьютъ, люди! И ихъ сила въ вашемъ безсиліи. Она уже доняла
васъ и еше дойметъ, подставьте спины! Но что вы скажете,
если спросятъ васъ, что вы сдѣлали, когда откормленные звѣри
гуляли въ вашей странѣ? Или вы думаете, что міръ—сцена,
і вы зрители? Проклянутъ васъ потомки, проклянутъ васъ
ваши дѣти, и внуки ваши васъ проклянутъ!
И много еще говорилъ онъ. И около него толпились
люди мѣстечка, удивлялись и качали головами.
— Второй сынъ погибъ у Герша—говорили одни.
— Его страшно слушать: это городъ говоритъ въ немъ—
говорили другіе.
— Бѣдный Гершъ!— говорили третьи.
А къ молодымъ онъ подходилъ съ надеждой и довѣ­
ріемъ, съ мукой негодованія и страстными призывами. И
ш ъ онъ говорилъ:
— У меня застрѣлили брата, у тебя погибла сестра, у
гебя брать томится и, можетъ быть, смерти ждетъ. Кто
76

защитить ихъ, кто отомститъ? Говорите! Вы смотрите на
плачъ и слезы, смотрите на крикъ и возмущеніе! И въ ва­
шихъ лицахъ молодость, а гдѣ крикъ, гдѣ негодованіе?
Почему они не кричатъ, почему они не сгораютъ отъ мукъ
и гнѣва?.. Неужели вы похоронили любовь и незнакомы
съ ненавистью?.. Неужели любите только подолы своихъ
матерей, а ненавидите то, что не они?.. Развѣ исчезла уже
грань между молодостью и старостью, между жизнью н
смертью?.. Въ смерти теперь жизнь, большая, красивая, а
въ жизни смерть! Кто хочетъ жизни, пусть пойдетъ въ го­
родъ, на муки, на смерть! А здѣсь... Мертвые, дряхлые,
погибающіе! Здѣсь вамъ мѣсто!..
Люди мѣстечка робко плелись за сыномъ Герша. Съ
мольбами и угрозами рвали отъ него дѣтей, какъ отъ бѣ­
шенаго волка, появившагося вдругъ въ мѣстечкѣ. Но
дѣти не слышали ихъ. Они рвались за сыномъ Герша,
увлекая одинъ другого, все больше возбуждаясь, точно въ
невидимомъ котлѣ. И ихъ плотныя кучки, волнующіяся
и стремящіяся, были похожи на бурный приливъ, спѣ­
шащій къ берегу...

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Облегченный, спокойно задумчивый возвращался Гершъ
изъ города. Стоялъ тоскливый осенній день. По дорогѣ
Гершъ встрѣтилъ своихъ извозчиковъ, направлявшихся со
лыюмъ, мукой и рыбой въ городъ. Извозчики глядѣли
па Герша и колебались, и хотѣли пройти мимо. Но онъ
остановилъ ихъ. Со старымъ и новымъ интересомъ, какъ
выздоравливающій, освѣдомился о складахъ, внимательно
осмотрѣлъ товары, сдѣлалъ распоряженія и двинулся
дальше. Но сѣлъ не въ буду, а ближе къ передку, около
рыжаго Айзика. Свѣсилъ ноги и опустилъ голову на руки.
И та же спокойная задумчивость опять легла на лицѣ.
Такъ въѣхалъ Гершъ въ мѣстечко. Люди мѣстечка, за­
видя его, стали избѣгать встрѣчи и торопливо скрываться,
потому что страшно было смотрѣть горю прямо въ лицо,
и еще страшнѣе было то, что Гершъ, не вѣдая, прямо г.
77

неотвратимо двигался къ новому горю, ждущему его, какъ
безпощадный палачъ. Гершъ увидѣлъ, какъ скрываются
люди, дрогнулъ лицомъ, и тихо слетѣла съ него спокойная
задумчивость. И Гершъ окликнулъ одного и съ улыбкой
остановилъ:
— Когда это Гершъ сталъ чумнымъ, что люди стали
убѣгать отъ него?
Тотъ растерялся, а потомъ сказалъ:
— Стараго Герша любятъ въ мѣстечкѣ...
— Ну, такъ что же?
— Зотъ изъ-за чего стали люди избѣгать его.
Посмотрѣлъ на Герша и поспѣшно ушелъ. Затянулась
зловѣщей темнотой брошенная фраза, забилась безпокойно
и зашипѣла. И неизвѣстно было, о чемъ. Забилось сердце
въ смутномъ, предчувствіи. Подъѣхали къ крыльцу. Слѣзъ
рыжій Айзикъ, вытащилъ чемоданъ изъ буды и занесъ
въ домъ. За нимъ медленно слѣзъ Гершъ и медленно под­
нялся на крыльцо. Выбѣжалъ сынъ. Ые улегшаяся страсть
билась въ немъ и искала исхода:
— Отецъ! Ты былъ въ городѣ? Ты былъ на могилѣ?
Да? Былъ? Ты отнесъ молитву сыну? А что ты далъ имъ?
Скажи, что ты имъ отнесъ? И кто смѣялся рядомъ съ
тобой надъ могилой? И надъ тобой смѣялся? Скажи, кто?!
О, старые!..
Вмѣшалась старуха. Выбѣжала, сѣдая и растрепанная, и
ломала пальцы:
— Сынъ! Посмотри на отца! Какой звѣрь вскормилъ
тебя?! Мало ему?! Посмотри на него! Чего ты требуешь,
безумный?! Отъ трупа чего требуешь? Добей! Доканай!..
Боже, Боже, какіе звѣри вскормили моихъ дѣтей?!
— О, старые! Слѣпые звѣри, мать, слѣпые, въ темныхъ
берлогахъ и все отъ слѣпоты, все! Ваша жалость слѣпа и
губительна, ваша любовь слѣпа и смертельна, ваши мо­
литвы слѣпы и безсмысленны. Да, мать, все отъ слѣпоты!
О тъ слѣпоты вы и пасъ душите здѣсь. Но я ухожу. Се­
годня же уѣзжаю. И я буду на могилѣ, но не съ молитвой,
а съ клятвой, мать! И ихъ не забуду. Да, мать... О, нс
забуду!
78

Гершъ, блѣдный, приближался къ сыну. Хотѣлъ что-то
сказать, но не было голоса. Подошелъ ближе, зашевелилъ
губами. И нѣсколько мгновеній губы шевелились без­
звучно. Еще ближе придвинулся Гершъ. К ъ самому лицу
сына подошелъ. Вглядывался.
— Городъ!—вдругъ сорвалось хриплымъ полушепотомъ
сдавленное и заглушенное ужасомъ слово.
И знакомое, страшное зарево увидѣлъ Гершъ на лицѣ
второго сына. Оно играло и пугало своей силой, неумо­
лимое и роковое. И падая, и пятясь назадъ, опустился
Гершъ на скамейку и откинулся въ углу.
Сынъ говорилъ надъ Гершемъ:
— Отецъ! Тебѣ я кричалъ? Отъ тебя я хочу? Ты развѣ
не понялъ? Одна у меня съ тобой мука. Ыо у тебя она
покорна, а во мнѣ кричитъ. Почему? Почему рветъ меня
на части? Ты любишь дѣтей, отецъ? Но желай имъ ихъ
счастья, дай имъ ихъ радости, жалѣй — ихъ жалостью.
Зачѣмъ ты жалѣешь брата? И меня не жалѣй! Я ѣду ра­
достнымъ въ городъ. Я долженъ ѣхать! Долженъ! О, по­
чему ты не молодъ, отецъ!
— Да, да, да,—шептала запрокинутая голова Герша—
да, да, да.

ГЛАВА О Д И Н Н А Д Ц А ТА Я.
— Ночь, приди! Ночь, приди! Принеси забвеніе и по­
кой всему, что живетъ и томится въ свѣтѣ яркаго дня.
Такъ, слетѣвшись съ полей, и безшумно наполняя тихія
улички и дремлющіе переулки мѣстечка, шептали и моли­
лись сумерки, скорбно-тоскливыя, безсильно-покорныя.
Въ 'туманѣ тихихъ сумерекъ исчезалъ второй сынъ
Герша. По направленію къ бѣлой церкви, за которой на­
чиналось шоссе, ведущее въ городъ, они медленно и вяло
плелись втроемъ: кляча съ будой въ серединѣ, рыжій
Айзикъ и сынъ по бокамъ. Около сруба старой сгорѣв­
шей бани сынъ обернулся. Вторично обернулся около ста­
рой синагоги, а около бѣлой церкви обернулся и остано79

вился. Долго стоялъ, охваченный раздумьемъ. И вдругъ
тряхнулъ головой и, будто убѣгая, круто и быстро обог­
нулъ церковь и скрылся.
Долго еще къ дальней бѣлой церкви тянулись взорами
двѣ неподвижныя фигуры: Герша на крылечкѣ и старухи,
прильнувшей къ стеклу окна. Вылѣпленными изъ суме­
рекъ казались и эти фигуры и, какъ сумерки, невинныя и
скорбно-тоскливыя, онѣ, чудилось, тоже въ молитвенномъ
5езмолвіи ждали ночи и покоя.
Когда Гершъ очнулся и вошелъ въ домъ, старуха,
стоявшая съ запрокинутой головой, оперлась локтями о под­
оконникъ и припала къ нимъ лицомъ. Опустилась голова,
какъ мертвая, и больше не было звуковъ. Но Гершъ по­
чувствовалъ въ старухѣ уже назрѣвающій крикъ, уже
стоящій на порогѣ, и предупредилъ его, сердито и злобно
бросивъ:
— Молчи, старуха, молчи! Посмотримъ, что еще старикъ
сдѣлаетъ съ нами!
Глубоко умолкъ, зашаркалъ дальше и, затканный су­
мерками, гдѣ-то опустился. И тоскливо въ тишинѣ заго­
ворило молчаніе.

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Третій сынъ Герша ушелъ спустя пять мѣсяцевъ послѣ
второго, лишь только стало извѣстно, что того повѣсили.
Также, какъ брать его, опъ долго ходилъ, тихій и неза­
мѣтный, по мѣстечку, со скрытымъ, тлѣющимъ въ тигаи
огнемъ, и также внезапно вспыхнулъ,' ярко, бурно и безповоротпо, какъ только зажигающимъ фитилемъ коснулась
его жуткая дѣйствительность, навѣки, какъ пасть, погло­
тившая второго брата...
Но странное приключилось съ Гершемъ, когда онъ
узналъ о второмъ сынѣ. О нъ стоялъ среди бревенъ, из­
мѣряя ихъ. Кто-то бросилъ шепотомъ сзади эту фразу.
Кому,—было неизвѣстно. Можетъ быть, кому ішбудь дру­
гому, можетъ быть, никому, чтобы только изъ себя ее
со

выбросить, страшную, а, можетъ быть, забредшій вѣтеръ
занесъ ее изъ города. Только, когда Гершъ съ глазами,
вылѣзающими изъ орбитъ, и съ перекосившимся лицомъ,
молчаливо-спрашивающій, обернулся, никого не было.
Толпились блѣдные и испуганные люди, но чужіе,
занятые чѣмъ-то своимъ. Гершъ вторично осмотрѣлся. И
тогда мгновенно и на глазахъ всѣхъ произошло съ нимъ
то, что заставило окружавшихъ его вздрогнуть отъ смут­
ныхъ, но зловѣщихъ ожиданій. Лицо его сдѣлалось таин­
ственнымъ и подозрительно-прислушивающимся къ чемуто далекому, по неизбѣжно и грозно приближающемуся.
Глаза опасливо косили въ сторону. И выраженіе тревож­
наго ожиданія близкой опасности было до того сильно и
ярко, что многіе тоже повернули туда головы. Нѣсколько
минутъ стоялъ такъ Гершъ, и нѣсколько минутъ, поте­
рявъ себя и поглощенные Гершемъ, на границѣ между
страшной явью и кошмарнымъ сномъ, стояли другіе.
Вдругъ Гершъ, не двигаясь съ мѣста, вытянулъ голову къ
ближайшему и осторожно шепнулъ:—Слышишь?
И, опасливо косясь, медленно повернулся къ бѣлой
церкви, уставился на нее расширенными глазами, протя­
нулъ обѣ руки съ указательными пальцами впередъ и
замеръ. Вдругъ бросился назадъ, скорчился, сжалъ оба
кулака на груди и дико, и испуганно затрясся, вскрикивая
подавленно и отрывисто:
— Вотъ онъ!.. Городъ!.. Идетъ!.. На насъ идетъ!.. Раз­
давитъ, какъ мухъ!.. Всѣхъ!.. Растопчетъ! Растопчетъ! Рас­
топчетъ!
Гершъ пятился назадъ, не отводя глазъ отъ церкви,
будто она сама вдругъ двинулась на него, или что-то
другое, болѣе страшное, что притаилось за ней. Кто-то
коснулся успокаивающей рукой Герша, взялъ за плечо.
Гершъ вздрогнулъ и обернулся:
— А? Что? Старый Богъ? Но онъ за одно съ городомъ!
Это онъ самъ идетъ на насъ! Я вамъ говорю! Онъ! Онъ
обманулъ насъ!
И внезапно, порывисто и рѣшительно нагнулся, ухва­
тился за толстое круглое боевно и незнакомой, не своей
силой, покатилъ его. Всѣ чувствовали, какъ откуда-то еле-

тѣлъ вихрь, отдѣлилъ Герша отъ нихъ и уносилъ въ
тгужую даль, но не могли остановить его. Гершъ катилъ
стремительно и быстро бревно, падалъ и вставалъ, обли­
вался потомъ и задыхался, и прговаривалъ:—Я то подыму!..
Подыму!.. Сразу обрушу на него!.. Да, обрушу!.. Гершъ
завоюетъ съ городомъ! Охъ, какъ завоюетъ!.. Вотъ такъ...
Вотъ такъ...
Докатилъ до базарной площади, отпихивая всѣхъ огром­
ной, не своей силой. Уронилъ калошу, шапку, ермолку.
Сѣдые волосы трепались и качались, вставали и падали на
головѣ. На площади остановился, взлѣзъ на бревно, вы­
прямился и, жестикулируя, обратился къ людямъ, вла­
стный и бурно-гнѣвный:
— Слышите-ли вы. Обманулъ! Мы всѣ погибнемъ въ
пустынѣ! Сорокъ лѣтъ! За что! Мы просили египетскихъ
горшковъ? Да, просили. Но вѣдь мы голодны были... На­
задъ, въ землю египетскую! Слышите! К ъ горшкамъ, къ
древнему Богу! К ъ быку пойдемъ! Развѣ быкъ такъ же­
стокъ..
Люди мѣстечка обхватили Герша, удерживали и нѣжно
успокаивали, Одѣли ему шапку, ермолку, калошу и взяли
подъ руку.
— Ребъ Гершъ, что съ вами?
— Ребъ Гершъ, крѣпитесь!
— Стыдно, ребъ Гершъ!
— Ребъ Гершъ!
Гершъ осмотрѣлъ всѣхъ, сжался и застучалъ зубами:
— Почему такъ холодно? Почему такъ холодно? Развѣ
дровъ нѣтъ? А бревна гдѣ? Всѣ ихъ вытопить, всѣ! Пусть
будетъ жарко!
Люди будили Герша:
— Вы на улицѣ, ребъ Гершъ!
— Осенній день, ребъ Гершъ!
— Опомнитесь, ребъ Гершъ!
— Придите въ себя!
— Васъ лихорадитъ?
— Не узнаете меня?
— Что?—спросилъ Гершъ и опомнился. Внимательно и
медленно оглядѣлъ всѣхъ и глубже ушелъ въ шубу. По82

тускнѣли глаза, потухло лицо, ушло въ еебя и оттуда
виновато смотрѣло. А голосъ робко и неувѣренно говорилъ:
— Не помшо... Не осудите, евреи! Когда Богъ наказы­
ваетъ, О нъ и разумъ отнимаетъ... Старая голова... Не вы­
держалъ... Не осудите, евреи! А Богъ милосерденъ.
Вытянулъ обѣ руки вверхъ, поднялъ голову изъ-подъ
воротника и тихо и покорно второй разъ произнесъ:
— Праведенъ судъ твой, о Господи!
Хотѣлъ безъ помощи людей дойти до дома, но, сдѣ­
лавъ нѣсколько шаговъ, зашатался. Его опять взяли подъ
руки и довели.
А па слѣдующій день, провожая третьяго сына въ го­
родъ, Гершъ уже не боролся, и не молилъ. Покорно вы­
шелъ за нимъ на крыльцо, какъ за первымъ и вторымъ,
и, какъ тѣмъ, пожелалъ счастливаго пути и просилъ
только не забывать стараго отца.
Проводивъ третьяго, Гершъ въ тотъ же день отдался
установленному, семидневнему трауру, по второмъ сынѣ.

ГЛАВА ТРИ Н А Д Ц А Т А Я .
Снялъ Гершъ сапоги и опустился на низенькую скамейку
въ углу. Въ другомъ углу сѣла старуха-жена. И по обычаю,
п какъ повелѣлъ старый Богь, люди мѣстечка, одинъ за
другимъ, приходили навѣщать, утѣшать и ободрять Герша.
Входили всѣ безъ привѣтствій и выходили, не прощаясь.
Пришелъ первымъ старикъ-Беръ и говорилъ:
— Можетъ-ли, ребъ Гершъ, еврей сказать, что ему
очень плохо! Нѣтъ! Почему? Потому что всегда можетъ
быть еще хуже. Отъ Сипая до нашихъ дней евреи при­
нимали много плохого отъ своего Бога, ло всегда благо­
дарили Его, потому что всегда могло быть еще хуже. Бе­
рите, къ примѣру, меня вотъ, рсбъ Гершъ. Ушла дѣвушкаиевѣста и вмѣсто дѣвичьихъ радостей получила что?
Тюрьму и кандалы. Это плохо? Но это хорошо, потому
что потомъ было еще хуже. Ее сослали, ребъ Гершъ, какъ
ез

вы знаете и очень таки не близко. А срокъ такой, что
дай Богъ еще разъ увидѣться. Это уж ъ совсѣмъ, кажется,
плохо, но все-таки хорошо. Она живой человѣкъ, ребъ
Гершъ! А живой человѣкъ—живетъ. Увидитъ и она хоть
какія-нибудь радости когда-нибудь. Вспомнитъ былое, за­
будется, и ей будетъ хорошо. А вотъ теперь пріѣхалъ
сынъ изъ города. Былъ въ тюрьмѣ и освободился. Это
уже совсѣмъ хорошо, ребъ Гершъ! Онъ, можетъ быть,
"скоро опять будетъ тамъ... Навѣрное будетъ. Но пока
очень хорошо... Такъ-то, ребъ Гершъ! Еврей долженъ
всегда смотрѣть на то, что осталось у него, что есть, но
никогда не думать о томъ, что было...
За старикомъ-Беромъ пришелъ богатый сосѣдъ, пожи­
лой еврей съ просѣдью, и говорилъ:
— Смотрю на себя и на васъ, ребъ Гершъ, и думаю:
Есть счастливый человѣкъ, и этотъ человѣкъ—Гершъ... А?
Вы будете смѣяться? Но я повторю: Гершъ—счастливый
человѣкъ. У Герша есть дочь. Когда Гершъ приходитъ
домой, усталый, онъ видитъ дочь и знаетъ, для кого усталъ.
Когда Гершъ встаетъ, и начинается день, онъ видитъ дочь
и знаетъ, для кого онъ начинается. А я вотъ, ребъ Гершъ,
не знаю. Ложусь, встаю, и спрашиваю: для кого? къ чему?
Для кого ушелъ день, для кого пришелъ новый. Вѣдь един­
ственный сынъ у меня ушелъ, ребъ Гершъ, единственный.
Ж деш ь все- и думаешь: вотъ уже идетъ громъ, вотъ уже
вкатился въ мѣстечко, вотъ уже гремитъ надъ самой го­
ловой. Многіе ли возвращаются изъ города?... Да, ребъ
Гершъ, вы счастливый человѣкъ.
За богатымъ сосѣдомъ пришелъ сватъ-весельчакъ, уст­
раивающій всѣ свадьбы въ мѣстечкѣ и на веселыхъ пиру­
шкахъ забавляющій всѣхъ игривыми шутками и остротами.
Суетливо вбѣжалъ и такъ обратился къ Гершу:
— Ребъ Гершъ! Задамъ я вамъ задачу. Въ молодости
мы всѣ не учились, а теперь не мѣшаетъ. Таковъ ужъ
свѣтъ... Т акъ вотъ разрѣшите такую задачу: какая изъ
всѣхъ язвъ фараонскихъ самая лучшая. Отъ одной че­
шешься, отъ другой пьешь кровь вмѣсто водки, а отъ
третьей совсѣмъ можешь перестать пить... Ну, ребъ Гершъ,
скажите?..
84

Сватъ взялъ понюшку табаку и продолжалъ
— Вотъ ваши дѣти ушли и не вернулись, а моя стар­
шая дочь на прошлой недѣлѣ вернулась. Кому лучше, а?
Рѣшите, ребъ Гершъ! Всего годъ посидѣла тамъ гдѣ-то.
На почетномъ, должно быть, мѣстѣ. У самаго кивота, вѣ­
роятно, ребъ Гершъ!.. Вы помните, какая она была? А
теперь бы посмотрѣли, ребъ Гершъ!.. Ужъ не скажу вамъ,
что сказалъ докторъ... И себѣ не скажу... Нѣтъ, ребъ
Гершъ, пусть лучше не пріѣзжаютъ... Умирать, пусть уж ъ
лучше тамъ умираютъ... А я еще раньше только ухожу
изъ дому... Сватаю, веселыя свадьбы устраиваю. Но скажу
я вамъ, ребъ Гершъ, что я уже не нуженъ. Спросите
вы почему? Потому что меня уже вытѣснилъ другой сватъ
и такой страшный, что ай, ай. Мнѣ съ нимъ не спорить...
Городъ, ребъ Гершъ! Подхожу къ одному, говорю: есть
такая и такая. А—а, говоритъ, знакомъ съ нею: въ городѣ
встрѣчались... Ну, а къ чему спрашиваетъ меня, вы тутъ.
Подхожу къ одной, говорю: есть такой и такой. А она
смѣется: мы уже давно знакомы. И зъ города, говоритъ.
Нужно будетъ, говоритъ,—безъ васъ обойдемся. Но я
все-таки, ребъ Гершъ, буду дѣлать свое. И теперь еще
старательнѣе, потому что у меня гостья, и я долженъ какъ
можно меньше бывать дома... Долженъ совсѣмъ не бывать,
ребъ Гершъ! Буду сватать, сватать и сватать. Еще дамъ
вотъ жениха вашей дочери и вмѣстѣ съ вами еще попля­
шемъ на свадьбѣ... Буду дѣлать свое. Схватитъ Богъ за
бороду,'буду дѣйствовать руками, схватитъ за руки, буду
дѣйствовать ногами, а ноги подкоситъ... Ну, тогда еще
лучше. Вонъ изъ ярмарки, прощай всѣ язвы фараонскія,
и отдыхай себѣ спокойно!..
Многіе еще приходили. И каждый приносилъ свое
горе, топилъ въ немъ горе Герша и какъ бы бралъ отъ
него часть. И надъ каждымъ, какъ вѣчный каменный
сводъ, висѣлъ и душилъ одинъ общій врагъ: городъ.
И всѣхъ Гершъ слушалъ, молча, съ опущенной голо­
вой, со взоромъ, устремленнымъ внизъ, время отъ вре­
мени только слегка приподымая брови. Но когда при­
шелъ самъ сѣдой раввинъ и тихо сѣлъ, Гершъ поднялъ
голову.
35

— Ребе!—спросилъ Геригъ—положенъ ли заранѣе срокъ
человѣческой жизни на землѣ?
— Конечно, ребъ І'ершъ! Не вамъ меня спрашивать объ
этомъ.
— Значитъ, я грѣшилъ противъ Бога, если удерживалъ
дѣтей.
— Совсѣмъ не такъ, ребъ Гершъ! Сказано: жизнь и
смерть въ твоихъ рукахъ, человѣкъ! Откуда слѣдуетъ, что
можно бороться.
— К акъ же зто понять, ребе?
— Очень понятно, ребъ Гершъ. Въ рукахъ человѣка
сохранить этотъ срокъ или сократить, но пе продлить.
— Если такъ, то я сократилъ срокъ у дѣтей... Да, ребе,
я не достаточно боролся.
— И вы это говорите, ребъ Гершъ! Развѣ угнаться
старой птицѣ за молодыми орлятами.
— И то... Но не въ орлятахъ дѣло, ребе! Я все думаю
какая непобѣдимая сила въ городѣ? Вѣдъ каждый изъ
нихъ, уходя, плакалъ. Каждый стоялъ у церкви и не могъ
уйти. А третій — часъ цѣлый простоялъ. Я смотрѣлъ съ
крыльца. Сердце такъ билось и говорило: вотъ, вотъ,
Гершъ, вернется, вотъ, вотъ вернется. Но нѣтъ, сильнѣе
меня городъ оказался... Какая страшная сила въ немъ,
ребе?
— Какая въ немъ сила, ребъ Гершъ? О тъ васъ слы­
шать подобное! Городъ! Что городъ? Глыба-глыбой, ка­
мень камнемъ. А люди что? Черепички разбитые, пылинки.
Подулъ вѣтерокъ и нѣть человѣка. Нѣтъ силы въ ве­
щахъ, ребъ Гершъ! Есть одна сила вѣчная и не веще­
ственная. Она входитъ въ вещь и говоритъ: дѣлай то-то и
то-то. И она дѣлаетъ то-то и то-то.
— Иногда дѣлаетъ очень больно, ребе!
— Да. Что-жъ дѣлать, ребъ І'ершъ! Можетъ быть это
нужно больному, чтобы выздоровѣть... Есть куклы такія,
ребъ Гершъ! Потянешь тутъ—подниметъ ручку, потянешь
тамъ—махнетъ ножкой. Не требовать же отъ куколъ за
ихъ поступки. Ну, а тоть, кто потягиваетъ ихъ, скрыть
отъ насъ. И отъ него нельзя требовать, потому что намъ

86

неизвѣстны причины, побуждающія его. Можетъ быть,
онъ правъ... Даже навѣрное правъ, ребъ Гершъ!
— Все это такъ, ребе! Я уже говорилъ объ этомъ съ
дѣтьми. Но человѣку тяжело.
— Посмотрите хотя бы на наше Бремя, ребъ Гершъ!
Что дѣлается съ евреями теперь. Еврей никогда не былъ
избалованъ. Но теперь вѣдь не только его смерти хотятъ.
Нѣтъ! Его мукъ хотятъ, его судорогъ. Но человѣкъ развѣ
звѣрь? Нѣтъ! Я скажу: нѣтъ! Человѣкъ не звѣрь. Въ
немъ больше жалости, чѣмъ жестокости. Такъ что-же.это?
Отвѣтъ: это куклы, ребъ Гершъ, это все куклы... Но надо
ли мнѣ вамъ говорить обо всемъ этомъ?
Потомъ сѣдой раввинъ утѣшалъ Герша.
— Вы должны гордиться, ребъ Гершъ!—сказалъ рав­
винъ.—Вы избранникъ. Когда Богъ хочетъ наказать свои
народъ, онъ всегда избираетъ лучшихъ сыновей его. Нѣтъ
хуже наказанія для каждаго, чѣмъ отнять у него самое
любимое. И избираетъ онъ всегда такихъ, въ которыхъ
О нъ увѣренъ, что ихъ уста не раскроются для ропота.
Чьи были семеро дѣтей, убитыя Антіохомъ? О тъ кого
Богъ требовалъ въ жертву единственнаго сына?.. Я говорю:
вы должны гордиться, ребъ Гершъ!
Раввинъ ушелъ. Гершъ сидѣлъ по прежнему съ опу­
щенной головой, со взоромъ, устремленнымъ въ даль.
Также сидѣла въ другомъ углу старуха-жена. Точно двѣ
фигуры скорби, сдѣланныя мастерской рукой. Нс замѣтилъ
ни Гершъ, ни жена, какъ вошла прислуга, зажгла лампу
и вышла. Не замѣтили и того, какъ безшумно и недоумѣло, озираясь, разошелся свѣтъ по комнатѣ и робко
остановился, не доходя до угловъ.

ЧЕТЫ РН А ДЦ А ТА Я ГЛАВА.
На восьмой день Гершъ вышелъ изъ дому. Было по­
хоже на то, что въ теченіе восьми дней, проведенныхъ
дома, Гершъ углублялся въ свои дѣла, подводилъ итоги,
обдумывалъ и составлялъ планы на будущее. Такъ нео­
87

бычайно-дѣятеленъ и торопливъ, предпріимчивъ и упо­
ренъ сталъ Гершъ. Началъ вставать раньше обыкновеннаго
и ложиться позже. Успѣвалъ повсюду и дѣлалъ то, чего
никогда раньше самъ не дѣлалъ. Помогалъ складывать
бревна, катилъ огромные кули рыбы, перебрасывалъ изъ
складовъ на возы связанныя пачки льна. Весь день безъ
устали двигался, какъ гонимый чьимъ-то тайнымъ бичомъ,
а къ ночи дремалъ въ складахъ, гдѣ-нибудь приткнувшись
въ углу. Домой возвращался поздно и не охотно. И всѣ
видѣли, что Гершъ отъ перепуга бѣжитъ куда-то и хо­
четъ скрыть что-то. И, хотя все было старое и знакомое въ
Гершѣ: и манеры, и голосъ, и фигура, и лицо, но близко
отъ него не осязательно и непонятно несло какой-то скры­
той жутью. И временами эта жуть вдругъ прерывалась и
доходила до ужаса. И тогда людямъ въ ужасѣ хотѣлось
бѣжать отъ Герша, бѣжать, забывъ обо реемъ, бѣжать не
останавливаясь, съ выкатывающимися глазами и кричать. И
въ такіе моменты приходили необыденныя мысли въ го­
ловы, рождая необыденныя представленія. Мерещилось,
что чудесно и таинственно, какъ сама жизнь на землѣ,
скрылся и исчезъ куда-то настоящій Гершъ, давнишній, а
тотъ, кто хитро и незамѣтно подмѣнилъ его, забылъ от­
бросить что-то свое, не здѣшнее, отъ чего вѣяло этой не­
понятной для всѣхъ жутью
Но не всегда удавалось Гершу скрываться отъ людей.
Часто и внезапно на людяхъ и среди занятій, онъ стано­
вился разсѣянъ, задумчивъ и забывчивъ, уходя въ себя.
По субботамъ и праздникамъ опъ приходилъ въ синагогу
въ старомъ, засаленномъ отъ рыбы, сюртукѣ. И, когда ему
указывали на это, онъ каждый разъ растерянно извинялся.
Особенно сильно и безраздѣльно его охватывало раздумье,
какъ только онъ случайно наталкивался взоромъ на
церковь, проходя мимо или издали. Все что окружало
и занимало его, словно внезапнымъ вихремъ безслѣдно
уносилось. О нъ уставлялся лицомъ на церковь, беззвучно
двигалъ губами, щурилъ глаза и широко раскрывалъ ихъ,
словно тамъ стоялъ кто-то, незамѣтный больше ни для
кого, кто вызывалъ эти движенія на его лицѣ. Часто
также сталъ Гершъ заговариваться, отвѣчать не впопадъ,
83

отвѣчать самому себѣ, принимать чужія мысли за свои, до­
полнять ихъ и комбинировать.
— Ребъ Гершъ! Подмуровать бы надо стѣны въ по­
гребѣ. Совсѣмъ отсырѣли: упасть могутъ.
— Въ погребѣ? Почему въ погребѣ? Въ колодцѣ, ду­
маете? Въ бездонномъ колодцѣ. Сдѣлаете дно? Нѣтъ, чело­
вѣкъ не сдѣлаетъ дна въ бездонномъ.
— Ребъ Гершъ! Идутъ заморозки уже, начинается
возка. Гдѣ-же крестьянъ взять?
— Не тотъ, такъ другой. Отъ нихъ не убережешься.
Много пословъ у Бога.
И сейчасъ-же испуганно спохватывался, глубоко и по­
рывисто хоронилъ прорвавшееся, и напрягался, чтобы
стать обычнымъ. И опять бѣжалъ, перепуганный, и не­
обычно-дѣятельный, безпокойно суетливый, брался за дѣла,
которыхъ никогда раньше не дѣлалъ.
Но даже и въ тѣ моменты, когда жуткое раздумье не
сковывало обыденнаго движенія чертъ, и все казалось ста­
рымъ—въ этомъ старомъ мелькали новыя странности,
зіяющими щелями привлекая вниманіе. Это были щели
провалившихся словъ, исчезнувшихъ изъ рѣчи Герша, будто
забытыхъ имъ. Гершъ никогда не произносилъ слова
«городъ», никогда не называлъ тѣхъ лицъ, которыя носили
имена его убитыхъ сыновей. А, если приходилось, онъ
искусно затягивалъ зіяющія щели живой тканью другихъ
словъ. Когда-же говорили другіе, онъ торопилъ и гналъ
разговоръ мимо такихъ словъ, перескакивая ихъ, какъ
опасныя проруби.
И особенно страннымъ и выпуклымъ для всѣхъ было
то, что Гершъ какъ-бы смѣшивалъ третьяго сына съ пер­
выми двумя и такъ-же избѣгалъ его имени и напоминанія
о немъ, какъ о первыхъ двухъ. Не ходилъ на встрѣчу
почтѣ и не ожидалъ; не получая извѣстій долгое время,
не волновался и ничѣмъ не проявлялъ тревожнаго инте­
реса. Люди мѣстечка, слыша смутно уже новое далекое
рычаніе надъ головой Герша, стали, скрывая отъ него,
предупредительно перехватывать его письма. Гершъ зналъ,
онъ не спрашивалъ ихъ, и былъ безучастенъ. И однажды,
когда одинъ, не замѣчая, что Гершъ смотритъ на него, рас­
89

крылъ одно такое письмо и поблѣднѣлъ, Гершъ, не оставляя
работы, безразлично сказалъ:
— Ну, что тамъ?.. Скоро всѣ увидимся.
Тотъ сказалъ:
— Ребъ Гершъ! Вашъ сынъ живъ, только сосланъ.,
далеко сосланъ.
И Гершъ такъ-же безучастно повторилъ:
— Все равно, все равно.
И, напрягшись, перебросилъ двѣ связанныя пачки льна
на возъ и схватилъ двѣ новыя.
ГЛАВА П Я ТН А Д Ц А ТА Я .
Когда счастливую бабочку, опьяненную свѣюмъ, зноемъ
и просторомъ, вдругъ раздавитъ на зеленыхъ лугахъ без~
печная стопа гуляющаго—она, очнувшись, сначала долго и
судорожно мечется по полю въ смертельной тоскѣ по ла­
зурной выси, по исчезнувшимъ золотымъ снамъ. Наконецъ,
уставъ она напрягаетъ послѣднія силы и ползетъ дальше,
озираясь кровавыми глазами въ мучительныхъ поискахъ
за чѣмъ-нибудь, къ чему можно было бы прильнуть, чтобы
н-айти тихое забвеніе и грустный покои.
Когда городъ своей каменной стопой раздавилъ счаст­
ливую жизнь Герша, и онъ, усталый отъ бѣга и судорогъ,
отъ ненужныхъ движеній безъ порывовъ и воли, безпо­
мощно осматриваясь, захотѣлъ отдохнуть, онъ словно
впервые увидѣлъ свою дочь, красивую 19 -ти лѣтнюю Эстеръ.
Красивая Эстеръ выросла и, выросши, словно подня­
лась надъ жизнью, которой раньше жила. Нс готовила
больше красивая Эетеръ для праздничнаго стола ни вкус­
ныхъ пуддинговъ съ изюмомъ и вареньемъ, пи бѣлыхъ
тортовъ съ орѣхами и миндалями и больше не славилась
ими въ мѣстечкѣ. Не шила больше себѣ и дорогихъ
платьевъ: ни ярко-красныхъ, какъ цвѣтущія розы, ни не­
бесно-голубыхъ, ни загадочно-темныхъ, какъ сонъ. А по
субботамъ и праздникамъ не гуляла больше съ подругами
по шоссе между густыхъ сосновыхъ лѣсовъ и не радовала
взоровъ людей мѣстечка красотой и молодостью. Забывала
Эстеръ и заплетать въ покорныя огнистыя косы золотистые
90

волосы, и они растерянно и безпокойно бѣгали по шеѣ,
сползали па у т и , спадали на бѣлый лобъ и навязчиво льнули
къ нему съ поцѣлуями. Весь день ходила изъ угла въ уголъ,
далекая и глубокая, какъ когда-то старшій братъ, и весь
день тянулся безпрерывной думой о комъ-то, о чемъ-то,
чего не было здѣсь. Много читала, мало говорила, еще
меньше смѣялась и веселилась.
Старому Гершу чудилась знакомая мука въ томленіи
дочери: его мучительная тоска объ ушедшихъ. И, скорбя
о нихъ, скорбѣлъ и о дочери, о ея молодости и красотѣ.
И однажды сказалъ ей:
— Дочь! Муку свою намъ, старымъ, оставляй, а ты
еще молода, ты должна жить. Почему не веселишься? По­
чему не наряжаешься въ свои дорогія платья и не выхо­
дишь съ подругами гулять на шоссе, и не радуешь взо­
ровъ красотой и молодостью? Но, можетъ быть, платья
износились? Шей себѣ другія, Эстеръ! Ш ей самыя дорогія.
Вѣдь ты богата. Вѣдь все, что у стараго Герша—твое. Вы­
ходи, повеселись, засмѣйся и порадуй насъ, стариковъ,
дочь!
И красивая Эстеръ подняла голову съ книги, и изъ
глазъ просились тихія слезы любви и жалости. Но сказала
она другое, короткое и огромное по своему содержанію и
неожиданное для Герша:
— Отецъ! Не въ этомъ жизнь!
И, услышавъ эту фразу, знакомую и страшную, когдато уже сказанную и вновь повторенную, точно донесшуюся
изъ далекой могилы, Гершъ вздрогнулъ безсильной по­
слѣдней дрожью, какъ вздрагиваетъ все живое, прежде
чЬмъ застыть въ вѣчной неподвижности. Изнутри рѣзнула красивую Эстеръ эта фраза, прорвалась и всю ее рас­
крыла передъ Гершемъ. И Гершъ увидѣлъ давно и тайно
тлѣющій роковой огонь въ дочери и уловилъ близкій тре­
петъ страшной, огромной тѣни города надъ ея головой.
И стало понятно: и то, о чемъ она думала, ходя изъ угла
въ уголъ, и то, о чемъ она тосковала, н то, о чемъ читала,
и то, о чемъ молчала со старыми веселыми подругами, и
много говорила съ угрюмымъ, обросшимъ учителемъ, чело­
вѣкомъ изъ города.
91

И, инстиктивыо спасаясь, сжалась душа Герша, какъ
трава передъ грозой, и онъ сожмурилъ глаза. И, сожму­
рившись, онъ не зналъ ни прошлаго, ни будущаго, ни
воспоминаній, ни угрозъ. Въ полуснѣ дремалъ Гершъ и
полузакрытыми глазами видѣлъ только то, что стояло пе­
редъ ними. А передъ ними стояла юная, красивая дочь
Эстеръ, все заполняя и все вытѣсняя изъ окружающаго.
И Гершъ впился въ нее и обхватилъ уже коченѣющими и
безвозвратными объятьями умирающаго. Когда дочь бы­
вала дома, Гершъ не отходиль отъ нея и не отпускалъ
ея отъ себя, когда ея не было, онъ ждалъ ее на крылечкѣ;
когда долго не возвращалась, ходилъ искать ее по мѣстечку.
— Не видали-ли вы моей Эстеръ? Не знаете-ли, куда
она ушла?—спрашивалъ Гершъ у людей мѣстечка. И на­
правлялся туда, куда ему указывали.
И красивая Эстеръ привязалась къ отцу глубокой жа­
лостью и проводила съ нимъ всѣ минуты, свободныя и отъ
чтенія, и отъ думъ, и отъ мыслей о далекомъ. Часто и
внезапно сталъ Гершъ отлучаться изъ складовъ, запирая
ихъ не въ установленное время и былъ безразличенъ къ
прибыли и убыли. И часто люди мѣстечка стали видѣть
необычное въ мѣстечкѣ: старый еврей Гершъ гдѣ-нибудь
на крылечкѣ или у окна держалъ на колѣняхъ взрослую
и красивую Эстеръ, задумчиво гладя ея волосы, цѣлуя,
обнимая станъ. Послѣдней, мучительной любовью исхо­
дило лицо отца и нѣжной и глубокой грустью томилось
и тянулось лицо дочери, такъ-же, молча, треплющей и
ласкающей сѣдую бороду и согнутую шею. И люди мѣ­
стечка, когда видѣли это, указывали и говорили:—Вонъ
старый Гершъ и красивая Эстеръ.
И потомъ отворачивались и искали глазами въ окру­
жающемъ, потому что тяжело было это видѣніе и безы­
сходно, какъ тяжелый сонъ, отъ котораго нѣтъ пробуж­
денія.
Испуганными, жутко-воющими фуріями въ бѣлыхъ,
растрепанныхъ покрывалахъ, кѣмъ-то встревоженными въ
глухую ночь, куда-то гонимыми отъ живыхъ, пробѣжали
зимнія вьюги черезъ мѣстечко и скрылись. За ними, съ
новымъ солнцемъ, со свѣжими далями, богатая свѣтлыми
92

богатствами и щедрая пришла весна. А за нею, все сот­
канное изъ свѣта, страсти и зноя, приблизилось лѣто и
обняло, какъ хилаго ребенка, мѣстечко...
ГЛАВА Ш ЕС ТН А Д Ц А ТА Я .
Мирно и сонно короталъ время лѣтній вечеръ надъ
мѣстечкомъ. Зримый, но не осязаемый, онъ былъ повсюду
и нигдѣ. Склонившись, смотрѣлъ съ неба внимательными,
кроткими глазами и мигалъ отъ напряженія. Вошелъ про­
зрачнымъ, безплотнымъ тѣломъ въ глубь лѣса, протиснулся
сквозь гущу и сталъ на открытой полянѣ, заслушавшись
соловьевъ. Всматривался въ озерѣ въ свое отраженіе и,
тихо улыбаясь ему, рябилъ воду. Ш ироко и вольно раз­
махнулся на окрестныхъ поляхъ. То шаловливо и не­
слышно гнался за бѣлыми бабочками, угоняя ихъ куда-то,
то шевелилъ, пробуя, рожь, то любопытно замиралъ передъ
звонкимъ говоромъ комаровъ, то отъ избытка довольства
тоненько заливался далекими и близкими стрекочущими
голосками. Невинный, ничего не вѣдая, ничего не требуя,
онъ былъ счастливъ кроткимъ, соннымъ счастьемъ безмя­
тежнаго быіія. Всю дальную эѳирную дорогу, крадучись,
проплыла за нимъ луна и, залюбовавшись имъ, останови­
лась надъ перелѣскомъ, усталая и нѣжно-грустная, за­
млѣвъ въ небесныхъ, голубыхъ мечтаніяхъ.
За мѣстечкомъ въ сторонѣ отъ шоссе, недалеко отъ
густого бора, на обрубкахъ деревьевъ рядомъ сидѣли ста­
рый Гершъ и красивая Эстеръ. Герш ъжалъ травку между
двумя пальцами и глядѣлъ внизъ, Эстеръ держала древес­
ный листъ въ губахъ и глядѣла передъ собою. Оба за­
думчивые и неподвижные, бѣлые и легкіе въ лунномъ
свѣтѣ, съ травкой и листочкомъ въ рукѣ и губахъ, они
казались лѣсными существами, вышедшими изъ лѣса. И
мерещилось, что малѣйшій тревожный шорохъ, заставитъ
пхъ испуганно обратно прыгнуть въ лѣсъ и скрыться. И
говорили они, и вздыхали еле слышно и заглушенно, не
мѣняя позъ. И не вѣрилось, что это ихъ слова и вздохи.
— Дочь! Ты часто думаешь о нихъ?
— Постоянно, отецъ!
93

— И жалѣешь?
— Нѣтъ, отецъ! Имъ жалость не нужна.
— Да, ты права. Теперь ужъ не нужна.
— И раньше, отецъ! Я гордилась ими при ихъ жизни,
а теперь горжусь ихъ могилами. Эти могилы надо чтить,
какъ алтари, отецъ, и любить.
— Какая можетъ быть любовь къ могиламъ, дочь? Онѣ
развѣ говорятъ со мной, или улыбаются мнѣ, или обѣ­
щаютъ радости?
— Да, отецъ, говорятъ, Да, говорятъ. Онѣ громко кри­
чать, отецъ!
Гершъ протянулъ травку дочери:
— Смотри, Эстеръ, что говоритъ мнѣ эта травка?
— Прислушайся, отецъ, и она заговоритъ. Перестань
слушать себя, и многое заговоритъ. Услышишь много но­
выхъ голосовъ, которыхъ никогда раньше не слыхалъ.
— Нѣтъ, дочь, нѣтъ. Языкъ птицъ въ поднебесьи, и
камней на дорогѣ, и травъ въ полѣ, и деревьевъ въ лѣсу,
и ручейка въ оврагѣ, понятенъ только одному Богу. Его
зналъ еще одинъ только человѣкъ, но онъ былъ избран­
никомъ и любимцемъ Бога. Его зналъ еще царь Соло­
монъ. А для насъ ихъ язы къ—мертвый. Мы? понимаемъ
только живую рѣчь живыхъ людей, дочь!..
Замечтавшись въ блѣдномъ сумракѣ лѣса, запѣлъ соло­
вей. Одиноко бодрствующій, онъ, какъ свѣтлый ночной
духъ, убаюкивая спящій міръ, удивленно - мечтательно
пѣлъ:
Спитъ лунный, безмятежный. Все уснуло въ эту ночь.
Смотритъ вечерній Богь съ неба, въ, лѣсу спокойно п
свѣтло. Н ѣтъ загадокъ, нѣтъ тревогъ. Восторгомъ сковано
бытіе. А я не знаю, что со мной. Все буду пѣть, все пѣть,
все пѣть, все буду громче, громче, громче. Безпредѣленъ
мой восторгъ, жарче солнца пѣснь моя. Безгранично мое
сердце, такъ мала моя птичья грудь. Смотритъ вечерній
Богъ съ неба, въ лѣсу спокойно и свѣтло. Спитъ лунный,
безмятежный. Все уснуло въ эту ночь.
И воспламеняясь и сгорая собственнымъ огнемъ, соло­
вей все громче пѣлъ, шире, глубже, выше разсыпая звон­
кую и сверкающую серебристую дробь. И внимая его под94

ной благодарственнаго порыва и страстной хвалы пѣснѣ,
кроткій вечерній Богъ умиленно благословлялъ съ тихихъ
небесъ миромъ и блаженнымъ покоемъ все, что уснуло и
грезило въ ту блѣдную ночь
— Слышишь, отецъ?
— Да, соловей поетъ.
— Слышишь-ли, о чемъ онъ поетъ, отецъ?
— О че.чъ? О птенчикахъ, Эстеръ, о дѣткахъ своихъ.
Это восторгъ отца.
— Отецъ, ты слушаешь его, слушая себя. Нѣтъ, отецъ.
Не о дѣтяхъ онъ теперь поетъ. О нъ забылъ о нихъ. У
него есть большое богатство: весь міръ. О нъ чувствуетъ
его, какъ самый чуткій изъ его нервовъ, и воспѣваетъ.
Оыъ поетъ о жизни его. О вѣчности ея, могуществѣ и кра­
сотѣ. И, если-бы, отецъ, и ты слился съ міромъ, ты тоже
сталъ-бы очень богатъ: весь міръ былъ-бы твой. И не
стало-бы пустыхъ мѣстъ въ твоей жизни, потому что въ
немъ все умираетъ, но все живетъ.
— Ага, Эстеръ, не слушаешь-лии ты себя? Міръ былъбы мой, но развѣ онъ нашъ міръ? О нъ—Бога. Намъ от­
мѣрены небольшія радости, тѣ—наши, а дальше мы не
смѣемъ. Кто умѣрилъ пылъ океана и сказалъ ему: дааьше
песковъ не смѣй разливаться? Кто сказалъ солнцу: грѣй,
но не сожигай? Кто удерживаетъ сводъ небесный съ ты­
сячами міровъ надъ нашими головами? Да, Эстеръ, каж­
дому положенъ его предѣлъ, намъ отмѣрены наши радо­
сти. Ихъ очень немного, а высшая изъ нихъ—продолжать
вѣчно жить въ живомъ потомствѣ своемъ.
— Это ты хорошо сказалъ, отецъ, очень хорошо: выс­
шая радость—продолжать вѣчно ясить въ потомствѣ. Но
вѣдь наще потомство—всякій, кто за нами. И почему
только въ потомствѣ? Развѣ нельзѣ вѣчно жить въ дѣя­
ніяхъ и поступкахъ?
— Нѣтъ, дочь, нѣтъ. Дѣянія и поступки людей такъ же
смертны, какъ они. Вѣчно только живое, а живое все отъ
Бога. А я... А моя высшая радость уже потеряна. Умру,
и жизнь моя безслѣдно исчезнетъ, какъ пылинка съ до­
роги... Вотъ пока... ты еще здѣсь...
Красивая Эстеръ обхватила и прижала сѣдую голову
95

гь груди, какъ безпомощно-больного. Хотѣлось сказать
многое, глубокое и утѣшительное. Щемила теплая боль
сердце, слезы туманили глаза, а голосъ былъ растроганный,
мечтательный и нѣжный.
— Отецъ! Люби шире, и много у тебя будетъ дѣтей.
Уйдутъ одни, придутъ другіе. Люби дальше, отецъ, и бу­
дущее будетъ твое. А будущій будетъ твой сынъ, твой
внукъ, твой правнукъ. И онъ будетъ счастливъ, отецъ!...
Пройдутъ года, отецъ, и опять наступитъ такой тихій лѣт­
ній вечеръ. И будущій пойдетъ гулять по полямъ и лѣ­
самъ. Далеко уже за нимъ будутъ и гнетъ, и тяжелый трудъ,
и обидой, и .мукой искривленныя лица, и тяжелой нуждой
подавленныя. Безмятежный, какъ улыбка ребенка, красивый,
какъ юная заря, онъ будетъ гулять и тихо, тихо пѣть отъ
душевной полноты, отъ блаженнаго довольства. Но вдругъ
натолкнется на могилу... На могилу твоихъ дѣтей, отецъ!
II затуманится глубокой печалью красивое лицо, и подог­
нутся бодрыя колѣни и молитвенно сложатся руки. И такъ,
отецъ, онъ будетъ молиться: Бывшій! Отецъ и другъ! Л
знаю тебя. Ты не жилъ, но далъ жизнь мнѣ, ты былъ не­
счастенъ, но подарилъ счастье мнѣ. Бывшій, Отецъ и
другъ! Я не забуду тебя. И за каждый мигъ наслажденія,
и за каждую минуту блаженства, я приду на твою могилу
съ благодарными слезами, потому что ты богъ моего
счастья. И долго потомъ будетъ смотрѣть въ вечернее
небо и такъ будетъ шептать: великій Создатель, Богъ бо­
говъ; людей, звѣрей и всего живущаго! Прими ихъ души
въ с б о й голубой эѳиръ и дай имъ вѣчное блаженство
среди ангеловъ Твоихъ, ибо лучшіе они были изъ людей,
и близкіе они были Тебѣ. А когда встрѣтитъ другую мо­
гилу, могилу убійцъ твоихъ дѣтей, отецъ, онъ не будетъ
злобствовать в ь голубиной душѣ своей, а скажетъ такъ:
Далекій! и тебя я прощаю, ибо бѣденъ и убогъ ты былъ,
и не зналъ богатства и красоты, ибо золъ ты былъ, и не
зналъ божественной любви... Таковъ будетъ будущій, твой
сынъ, твой внукъ и твой п р ав о к ъ , отецъ! Вникни въ
слова мои, отецъ, вникай глубоко дѵшо'й и всмотрись, и
ты увидишь его и полюбишь, какъ своего. Почувствуешь
близость къ нему, сростешься съ нимъ, и его счастье ста­
96

нетъ твоимъ. Не страшно-ли онъ много, отецъ? Е с т ь - л іі
высшее счастье, чѣмъ дать счастье ему? Не стоитъ-ли онъ
самыхъ жестокихъ мученій и жертвъ?!
Тихо освободился Гершъ. Нагнулся, оторвалъ травку
и опять опустилъ голову. Рѣзко и испуганно крикнула
птица въ лѣсу. По другой сторонѣ шоссе все поле стре­
котало, будто туго обтянутое по всѣмъ направленіямъ су­
хими нитями, по которымъ торопливо и мелко прыгалъ
кто-то на мягкихъ, цѣпкихъ лапкахъ. Два раза прокуковала ку­
кушка, спрашивая о чемъ-то, но не получивъ отвѣта, уснула:
Гершъ задумчиво, не глядя, взялъ руку дочери:
— Дочь! Я хочу просить тебя. Можетъ быть, вы правы.
Да, вы правы. Но не уходи отъ меня... Нѣтъ, не о томъ..
Я хочу сказать: изъ дому не уходи. По вечерамъ шумите
у меня... Пригласи всѣхъ. Я не буду больше... мѣшать...
Людей изъ города, изъ мѣстечка. Всѣхъ пригласи и шумите
у меня. II учителя тоже... Я... Да, и его пригласи, Эстеръ!..
— О, отецъ, какъ ты любишь и какъ страдаешь!
К ъ плечу отца припала красивая Эстеръ, обняла шею
и замерла...
Не было въ мірѣ ни радости, ни горя, ни наслажденія,
ни страданія, ни восторга, пи отчаянія, ни жизни, ни смерти.
Была одна только кроткая Божья дума, наполнившая блѣдноголубымъ туманомъ все безграничное пространство, еще
не разрѣшенная и не разрѣшимая. И одни соловьи только,
опьяненные ею, въ смутномъ восторгѣ изступленно и
страстно звонили въ серебряные колокольчики въ густыхъ
чащахъ близкихъ и далекихъ лѣсовъ...

ГЛАВА СЕМ НАДЦАТАЯ.
Въ опустѣвшемъ домѣ Герша по вечерамъ и поздно
по ночамъ стало вдругъ шумно и крикливо, будто поко­
лѣніе смѣнилось поколѣніемъ, будто ушелъ давно Гершъ
съ его жизнью, а на ея мѣстѣ народилась новая, полная
и не ограбленная. Потухли двѣ крестьянскія избушки на
окраинѣ, и ночью, когда наступалъ сонъ, низко нахлобу­
97

чивъ крыши, укладывались и крѣпко засыпали рядомъ со
всѣми постройками мѣстечка, какъ послѣ минувшей горя­
чечной болѣзни. А ихъ бурная и яркая жизнь, какъ
блуждающій огонь, перенеслась и засвѣтилась въ домѣ
Герша. II, явный среди другихъ темныхъ, этотъ домъ ка­
зался бдительнымъ стражемъ, охраняющимъ беззащитное
мѣстечко отъ рыскающей ночной опасности, затаившейся
гдѣ-то близко: на шоссе, па дорогахъ, на окрестныхъ по­
ляхъ. Пугая ночь неожиданностью, выползалъ свѣтъ тон­
кими лентами, блѣдными, длинными прутьями, и, робѣя,
заползалъ въ темные улицы и переулки, а голоса, смутно
доносясь туда, будили робкое, отрывистое и неувѣренное
эхо. И сосѣди, просыпаясь, говорили сквозь сонъ:—это
шумятъ въ домѣ Герша.
И, повернувшись, опять засыпали. II рѣдкіе люди, про­
ѣзжавшіе поздно ночыо черезъ село къ селу, отъ дороги
къ дорогѣ, изъ города въ городъ, останавливались и го­
ворили:—это шумятъ въ домѣ Герша.
И, пожимая плечами, и оглядываясь, проѣзжали. А не
знакомые недоумѣвали и, проѣзжая, думали...
Начинали сходиться вечеромъ въ одиночку, а поздно
ночью становилось полно. Приходили незнакомые люди,
совсѣмъ незамѣтные въ мѣстечкѣ, удивляя внезапнымъ
появленіемъ, какъ ночныя видѣнія, и люди, подозрительно
и рѣдко мелькающіе днемъ. II всѣ раскрывались. Прихо­
дилъ и угрюмый, обросшій учитель и становился другимъ:
разговорчивымъ и открытымъ. Приходили, крадучись и
робко озираясь, и дѣти мѣстечка: юноши безъ верхней
одежды, въ торопливыхъ, невнимательныхъ костюмахъ, и
дѣвушки, укутанныя ъъ шали и платки. Когда вхо­
дили, вглядывались недовѣрчиво въ стараго Герша и
жену его и неувѣренно здоровались. Но Гершъ спѣшилъ
съ привѣтствіями:
— Здравствуйте, здравствуйте!.. Пожалуйста, пожалуй­
ста! Мы мѣшать не будемъ... Мы только посидимъ. Посидимъ только...
И страшная, и тайная жизнь города съ ея безпокой­
ными и судорожными извивами, какъ гадъ, выбрасываемый
па поверхность бушующей водой, стала выплывать и рас93

крываться въ волнующемся потокѣ словъ. Читалъ-ли
кто-нибудь, а всѣ напряженно слушали—это было о городѣ
и его жизни. Углублялись-ли всѣ въ книжки и листки—
это были панорамы, въ которыхъ видны были городъ и
его жизнь. Расходились-ли дружественными кучками и
шептались—это былъ шопотъ о тайныхъ козняхъ про­
бивъ города и его жизни. А когда согрѣвались и взлета­
ли въ жару души, и какъ уголья становились глаза, и
какъ рокотъ приближающагося прибоя росли и крѣпли
крики и споры, гнѣвъ и раздраженіе—уж ъ былъ близокъ
городъ и грозилъ и дразнилъ, издѣваясь. И повсюду былъ
городъ, скрывъ за собою весь широкій божій міръ съ
его дружными переливами. На всѣхъ лицахъ горѣло его
зарево, сжигая особенности каждаго. Всѣ они становились
похожими другъ на друга и уносились въ этомъ заревѣ,
исчезая съ постороннихъ глазъ. И между ними, какъ одна
изъ нихъ, потерявъ и томленіе, и тоску, бодрая и рвуща­
яся, уносилась и красивая Эстеръ.
Въ сторонѣ незамѣтный и забытый, напрягая слухъ до
пота, морща лобъ, трепля бороду, сидѣлъ Гершъ и при­
слушивался. Пока было понятно то, что читали, и то, что
говорили, Гершъ шелъ съ опаской по глухой, но ровной
дорогѣ, ведущей къ роковому въ концѣ своемъ. Но какъ
только выплывали непонятныя смутными пятнами мѣста,
и слова заволакивались неразборчивымъ туманомъ, его
душу охватывала внезапно-вспыхивающая, кидающая ли­
хорадка. О нъ будто вдругъ проваливался въ скрытые
омуты, въ невидимыя ямы. И непонятныя мѣста, и ту­
манныя слова ему казались такими-же таинственно-глу­
бокими, загадочными п страшными, какъ самъ городъ,
отпавшими кусками отъ него самого, залетѣвшими въ домъ
И Гершъ начиналъ безпокойно н неожиданно ерзать на
стулѣ, предупредительно и быстро покашливать невѣр­
нымъ кашлемъ, мучительно-тревожно и торопливо искать
глазами дочь, словно желая ее предостеречь отъ несущейся
на нее смертельной опасности...
Густѣла ночь, прибывая, и тяжелѣла, іі усталостью ло­
жилась на лицахъ. Упадалъ шумъ, потухали голоса, и
сонной мутью задергивались глаза. Дремала уже старуха,
99

но бодрствовалъ Гершъ напряженно-чуткій и взволнован­
ный. II тогда Геріна замѣчалъ кто-нибудь и говорилъ:
— Товарищи, пойдемъ! Надо дать отдохнуть стари­
камъ!
Но Гершъ заискивающе останавливалъ его:
— Шумите, дѣти, шумите! Еще выспимся. Много-ли
старикамъ надо?
Такъ бывало каждую ночь. А рано утромъ, не выспав­
шись, Гершъ приходилъ въ склады, усталый, блѣдный,
отуманенный. Говорилъ мало, и только о дѣлахъ, а къ
постороннему даже не прислушивался. II вечеромъ, какъ
только начинало темнѣть, словно уходящій день уносилъ
что-то съ собою отъ него, Гершъ становился разсѣяннымъ
и молчаливымъ, переставалъ говорить даже о дѣлахъ и
спѣшилъ домой, часто оставляя въ ожиданіи извозчиковъ
и людей, забывая о нихъ.
И люди мѣстечка сначала удивлялись непонятнымъ и
опаснымъ затѣямъ Герша, а потомъ начали роптать. Но
Гершъ молчалъ. II ропсть сталъ чаще и суровѣе. Но
Гершъ не замѣчалъ и молчалъ. И ропотъ перешелъ въ
громкій протестъ.
Однажды люди мѣстечка, мужчины и женщины, обсту­
пили Герша на базарѣ и съ негодованіемъ набросились
па него:
— Ребъ Гершъ! Что вы дѣлаете? Какъ вы такой грѣхъ
на старую душу берете?
— Или вы еще мало наказаны Богомъ?
— Зачѣмъ вы змѣю грѣете въ мѣстечкѣ? Разгоните ихъ!
— Пусть идутъ въ крестьянскія избушки, или пусть
въ проклятый городъ уберутся, проклятые!
— Или много у пасъ осталось дѣтей въ мѣстечкѣ?
Тогда люди мѣстечка увидѣли то, чего никогда раньше
не видали. Гершъ необыкновенно разозлился и необык­
новенно громко закричалъ:
— Трусы! Чего вы боитесь? Вамъ вашихъ дѣтей жаль?
вашихъ радостей? вашихъ жизней? Но чего стоитъ все
это въ сравненіи съ тѣмъ, кто придетъ? Въ сравненіи съ
будущимъ... Да?.. Вы его не знаете? Ха, ха, ха! Но вѣдь
его еще нѣтъ. Онъ вѣдь только придетъ, будущій. Слуюо

шайте, слушайте! Оптъ будетъ гулять въ лѣтній вечеръ по
полямъ и лѣсамъ, невинный, какъ улыбка ребенка, свѣтлый,
какъ юная заря, и пѣть. А когда встрѣтитъ ваши моги­
лы, станетъ и будетъ молиться на нихъ. Вы только не
забудьте указать ихъ! Только не забудьте!.. Да?.. Мало вамъ
всего этого? Ха, ха, ха, ха!
И смѣхъ былъ тоже такой, какимъ никогда еще не
смѣялся Гершъ: глубокій и жутко-громкій, точно желчью
разлилась душа Герша и исходила въ этомъ смѣхѣ на
глазахъ всѣхъ.
Люди мѣстечка стали переглядываться между собой и
подозрительно всматриваться въ Герша. Но Гершъ, уже
опять спокойный и обычный, сказалъ:
— Не смотрите на меня такъ! Я съ ума не сошелъ.
Богъ далъ Гершу такую крѣпкую голову, что удары рас­
каленнаго желѣза еще не продырявили ея. А что грѣю
змѣю на груди? Помните-ли вы библейское сказанье о
деревьяхъ, которыя ходили избирать себѣ царя.., А?.. Но,
можетъ быть, забыли, такъ я вамъ Напомню. Пошли нѣ­
когда деревья избирать надъ собою царя. И сказали мас­
линѣ: царствуй надъ нами. И сказала имъ маслина: неу­
жели я потеряла тукъ свой, посредствомъ котораго воз­
даютъ честь Богу и людямъ, чтобы идти скитаться по
деревьямъ? И сказали деревья смоковницѣ: иди ты цар­
ствуй надъ нами. И сказала имъ смоковница: неужели я
потеряла сладость мою н хорошій плодъ свой, чтобы идти
скитаться по деревьямъ? И сказали деревья виноградной
лозѣ: иди ты царствуй надъ нами. ІГ сказала имъ вино­
градная лоза: неужели я потеряла сокъ свой, который ве­
селитъ Бога и людей, чтобы идти скитаться по деревьямъ?
И сказали всѣ деревья терновнику: иди ты царствуй надъ
нами. И сказалъ терновникъ деревьямъ: я буду царствовать
надъ вами. Почему-же, скажите, терновникъ согласился. А...
Почему? Развѣ непонятно вамъ всѣмъ? Потому что ему
нечего терять...
Поняли люди мѣстечка 1'срша, пріуныли, ыо возра­
зили:
— Ребъ Гершъ! Не дай Богъ никому быть въ вашемъ
положеніи, но мы вѣдь еще можемъ терять, мы вѣдь
101

еще не все потеряли, ребъ Гершъ! РІ у васъ есть еще
дочь...
— Да, да, есть дочь—сказалъ Гершъ. Но я думаю, и
вамъ говорю: раскрытый огонь безопаснѣе скрытаго. Мо­
жете» быть, мы сами виноваты въ дѣтяхъ нашихъ. Раскры­
тый огонь погоритъ, погоритъ, а потомъ уляжется и утих­
нетъ. А скрытый—нѣтъ. Прорвется—уже ему не будетъ
удержу. РІ развѣ вы знали вашего врага. Надо ознакомиться
съ врагомъ, чтобы знать, какъ бороться съ нимъ. К ъ тому же
иамъ надо еще закаляться. Закаляться намъ надо, быть въ
самомъ пеклѣ, чтобы не бояться больше огня... Есть
глина такая, знаете? Огнеупорной называется...

ГЛАВА

ВОСЕМ НАДЦАТАЯ.

То, что городъ вдругъ утихъ, какъ бы улегся и успо­
коился, было зловѣще. О нъ сжался, чтобы сдѣлать бѣ­
шеный и рѣшительный прыжекъ. Въ жуткой и напря­
женной тишинѣ онъ собрался съ силами, чтобы сразу об­
рушиться. И это уже стало извѣстно. Узнали объ этомъ
и люди мѣстечка, побывавшіе въ городѣ, и еще раньше
были извѣщены невѣдомыми путями люди города, про­
живавшіе въ мѣстечкѣ. Говорили, что всѣ, которые
скрыто жили въ глубинахъ города и время отъ времени
вырывались въ одиночку со смертью на улицы, доведенные
до отчаянія, уже готовятся выступить соединенно и от­
крыто, чтобы отомстить за свои муки и обиды. Говорили,
что уже намѣчены мѣста вт> городѣ, которыя будутъ об­
тянуты, какъ смертельной паутиной, колючей проволокой
съ воткнутыми гвоздями, и за ними будутъ защищаться
обиженные. Передавали, что <врагъ почуялъ это и тоже
уже тайно стягиваетъ орудія смерти и сѣрыхъ людей. И,
по разсказамъ, какъ у гидры, выросли двѣ головы у го­
рода, съ шипѣніемъ и ненавистью подымались, вглядыва­
лись другъ въ друга красными глазами и ждали момента,
чтобы сцѣпиться.
Никогда раньше мѣстечко не переживало такого мучи­
тельно-напряженнаго, яркаго и жуткаго времени. Точно
102

оторвалось оно все вдругъ отъ почвы, взлетѣло на воз­
духъ и повисло надъ пропастью. Люди побросали свои
дѣла, дико смотрѣли на мужиковъ, которые приходили за
товарами и не понимали ихъ. И въ домахъ, и на улицахъ,
и на базарѣ, говорили тревожнымъ полушепотомъ, какъ
передъ рѣшающимъ кризисомъ близкаго, тяжело - боль­
ного. Ж енщины ломали руки и причитали. Пальцы ма­
терей, какъ когти хищниковъ, вцѣплялись въ дѣтей, удер­
живая ихъ около себя. А мужчины ходили шагъ за ша­
гомъ блѣдными, перепуганными кучками, за другими, возбужденно-волнующимися группами, какъ прибитыя собаки
за своими разсерженными хозяевами. Только немногіе въ
мѣстечкѣ оставались неподвижными въ этп дни. Тѣ, у
которыхъ дѣти давно уже жили въ городѣ и никого не
осталось въ мѣстечкѣ. Такіе сидѣли гдѣ-нибудь на базарѣ,
у лавокъ, на крылечкахъ, устремленные въ даль, съ за­
ломленными назади руками, съ закинутыми головами. И
ихъ фигуры выражали отчаяніе,застывшее въ безнадежности.
Но каждый разъ, какъ изъ окрестностей врывался не­
ясный, и оттого подозрительный звукъ, чудилось, что го­
родъ уже заговорилъ желѣзными голосами орудій .мукъ и
смерти. И тогда вздрагивали всѣ: и молодые, и цѣпляв­
шіеся за нихъ, удерживая, и испуганно двигавшіеся за
ними, и фигуры, застывшія въ отчаяніи.
А въ домѣ Герша по ночамъ стало тѣснѣе, крикливѣе
и ярче, и властнѣе разгорѣлось зарево города на лицахъ.
И уже было видно, это оно не потухнетъ. Дѣти мѣстечка
приходили уже открыто и дерзко, а мольбы, призывы и
проклятія отцовъ и матерей оставались за окнами безот­
вѣтными и безнадежными. И въ одну ночь кричали до
разсвѣта, а на развѣтѣ все стало ясно и успокоились. На
слѣдующую ночь многіе уже не пришли. Тѣ, которые
пришли, передавали, что отсутствующіе уже въ городѣ. И
пришедшіе тоже уже больше не кричали, а шагали молча
по комнатамъ, исполненные строго-опредѣлившихся рѣ­
шеній. А на третью ночь еще меньше пришло. И, нако­
нецъ, внезапно исчезли всѣ люди города, а вмѣстѣ съ
иими скрылись многіе изъ дѣтей мѣстечка, бывавшихъ у
Герша. II опять опустѣлъ домъ Герша и погасъ.
103

ГЛАВА ДЕВЯТН А ДЦ А ТА Я.
И настали мучительные дни для Герша, пропитанные
безпокойной, мечущейся болыо, не унимающейся и безысходно-растущей. Красивая Эстеръ еще была въ мѣстечкѣ,
но уже не была тамъ. И когда ходила, и когда смотрѣла,
и когда читала, и когда говорила, она уже не была тамъ.
Она тоже уже рѣшилась и чего-то ожидала. Цѣлый день
не бывала дома, забывая отца. А, забѣгая на минуту, по­
рывистѣе и страстнѣе обыкновеннаго бросалась цѣло­
вать и ласкать его, и крѣпче обнимать. И въ ласкахъ
было предупрежденіе и утѣшеніе въ неминуемомъ, и въ
объятьяхъ скрыто сквозилъ щемящій холодъ разлуки.
Гершъ чувствовалъ, какъ уже треплетъ вѣтеръ и
рветъ отъ него послѣдній, живой и прикрывающій ли­
сточекъ, оставляя мертвенно-высохшій и, какъ трупъ,
одинокій стволъ, и былъ безсиленъ. Убійственно-ясно
было каждую минуту, что дочь уходитъ, и остро, и болѣзнешю-чутко отдѣлялись мгновенія. И весь длинный
бѣлый день, какъ человѣкъ съ больными легкими, жаж­
дущій воздуха и нигдѣ не находящій его, метался Гершъ
по мѣстечку. Какъ маятникъ, онъ часами качался отъ
окна къ крылечку и отъ кр ллечка къ окну. Прибѣгалъ
на склады, какъ уголья перебрасывалъ бревна, рыбу, ленъ,
и |внезаішо исчезалъ, какъ и появлялся. Торопливо, съ
дѣловымъ видомъ выходили изъ дому, доходилъ до бѣ­
лой церкви и за нею до шоссе, останавливался въ раз­
думья, точно что-то забывалъ и также торопливо воз­
вращался и уходилъ за чѣмъ-то на другой конецъ мѣ­
стечка. Въ тѣ дни по мѣстечку много бродило тоскую­
щихъ свѣжей тоской фигуръ, вновь .ограбленныхъ роди­
телей, которые злобно посматривали на Герша, еиня его.
Гершъ видѣлъ это и былъ одинокъ, и не спрашивалъ
ихъ съ тоской и мольбой, гдѣ его Эстеръ? ІІо, завидя ее,
Гершъ бѣжалъ на встрѣчу, какъ мальчикъ, и радостно
кричалъ:—Дочь, дочь!.. Эстерке, Эстерке!
И звалъ такъ тревожно и такъ опасливо-поспѣшно,
точно не въ родномъ мѣстечкѣ перёдъ нимъ мелькала
дочь, а па какомъ-то неизмѣримомъ разстояніи отъ него,
104

гдѣ-то на грани другого, невѣдомаго и опаснаго міра. А
когда дочь прибѣгала и обнимала его, Гершъ виновато
терялся, не зналъ, за чѣмъ звалъ ее, не зналъ, что сказать
ей, потому что между его словами не было словъ, которыя
могли-бы сказать то, что онъ хотѣлъ.
Еще тяжелѣе было Гершу по ночамъ. Ночи прихо­
дили, какъ большія, темныя піявки, ложились на него,
давили и медленно сосали душу. Гершу было жарко, и,
задыхаясь, въ нижнемъ бѣльѣ онъ одиноко метался по
дому, какъ пойманная бѣлая птица. Если Эстеръ бывала
дома и спала, Гершъ безшумно входилъ въ ея комнату,
всматривался въ нее, нагибался и выпрямлялся, становился
у изголовья, какъ сновидѣніе, и что-то шепталъ запек­
шимися устами. А если ея не бывало, онъ, не одѣтый,
выбѣгалъ на крылечко и дальше по ступенькамъ к опять
возвращался, припадалъ горячимъ лбомъ къ стекламъ
окна и замиралъ. И моментами душа раскрывалась въ
Гершѣ и вставала съ протестомъ, и послѣднія кровинки
краснымъ бѣгомъ сбѣгались и напрягались. И Гершу сво­
дило кулаки, какъ во внезапной конвульсіи, и его поры­
вало застучать ими въ ночь, какъ въ потаенную дверь, и
крикнуть кому-то:—Кто тамъ? Не хватитъ-ли?!.
Но, ужаснувшись, покорно свертывалась душа, годами
питавшаяся покорностью, и уставъ въ мольбѣ и раскаяніи
тихо звала:—Богъ мой, Богъ мой!
Часто въ эти ночи, поздно, когда сонъ лежалъ на
мѣстечкѣ, рѣдкаго прохожаго или проѣзжаго рѣзко и
внезапно пробуждали отъ его одинокихъ, позднихъ дум ь
дикіе крики, какъ стерегущіе разбойники, вырывавшіеся
изъ дома Герша. Это кричала старуха. Она вскакивала на
постели съ сжатыми кулаками, сѣдая, бѣлая и растрепан­
ная, какъ видѣніе больного мозга, и, не замѣчая въ тем­
нотѣ, будила неспавшаго І'ерша:
— Слышишь-ли меня, Гершъ? кричала она—Слышишьлн меня? Она уходитъ! Она уйдетъ! Ты развѣ не знаешь,
что она уходитъ?.. К акъ потомъ? Кто возвращается сч,
кладбища? Что ты молчишь? Кричи, Гершъ, кричи! Я
не могу. Я не пущу ея, слышишь?!. Я ея недамъ, Гершъ,
слышишь, не дамъ!!

И свирѣпо рвала волосы на головѣ. А Гершъ тоже
подымался на кровати и говорилъ измученнымъ, больнымъ
голосомъ:
— Старуха! Сонъ данъ Богомъ для забвенія. Зачѣмъ
ты сердишь Его?
— А что О ііъ еще сдѣлаетъ, Гершъ? Вотъ ты все го­
ворилъ: посмотримъ, что еще Старикъ сдѣлаетъ съ нами!
И вотъ О нъ уже все сдѣлалъ. А теперь я тебя спрашиваю:
что О нъ еще сдѣлаетъ, Гершъ? Говори, если знаешь. Или
меня уберетъ, или тебя. Но счастья О нъ не даетъ намъ,
Гершъ, и не дастъ. Мы будемъ жить по триста лѣтъ, Гершъ.
Слышишь ты меня? По триста лѣтъ!
— Если-бы ты пѣла, старуха, я бы слушалъ тебя. Когда
ты была молода и баюкала дѣтей, ты хорошо пѣла. Я
грѣшилъ, но слушалъ. А этого я слушать не буду. Вотъ
лягу и усну. Повернусь, укроюсь одѣяломъ и таки усну.
Крѣпко усну.
Но покой не приходилъ. Остатокъ ночи тянулся то­
мительно и безысходно, какъ замогильный сонъ, пока
улыбкой архангела не приближался тихій разсѣтъ и не
набрасывалъ короткаго и легкаго забвенія на изметавшіяся
усталыя души. Но за нимъ опять уже стоялъ бѣлый па­
лачъ—сверкающій лѣтній день и съ золотыми, накален­
ными прутьями будилъ и ждалъ на мгновеніе забыв­
шихся...

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.
И она ушла.
Красивая Эстеръ уѣхала въ блѣдную лѣтнюю ночь,
когда тысячи кроткихъ глазъ, столпившись, задумчиво­
грустно глядѣли съ вечерняго неба въ мѣстечко. Обѣщала
много и часто писать, и часто навѣшать. Уговаривала и
утѣшала мать, успокаивала и бодрила отца. Много и не­
удержимо рыдала на груди матери и на груди отца.
Все мѣстечко собралось къ дому Герша проводить
красивую Эстеръ, чтобы не приключилось чего со старымъ
Гершемъ и со старухой, женой его. И всѣ плакали. Пла­
106

кали голосисто женщины, сдержанно плакали мужчины и
отворачивались. Плакалъ и рыжій А йзикъ на передкѣ и
вытиралъ слезы рукавомъ. Старый Богъ, казалось, стоялъ
надъ мѣстечкомъ, — и, впервые увидѣвъ Его, люди
мѣстечка выливали передъ Нимъ всю накопившуюся
горечь и скорбь своей неразгаданной страдальческой
жизни.
Тронулись всѣ молча, съ поникшими головами, какъ
на похоронахъ. Впереди всѣхъ, шагъ за шагомъ ѣхалъ
Айзикъ. За будой шла, поддерживаемая родителями, кра­
сивая Эстеръ. А за ни.ми шли вялой кучей люди мѣстеч­
ка. Дошли до бѣлой церкви, повернули и остановились.
Блѣдное зарево подымалось надъ городомъ, и всѣ сразу
увидѣли его. И всѣмъ оно показалось невиннымъ огнемъ,
на которомъ горятъ невинныя дѣти мѣстечка. И опять
вспомнились всѣ: и тѣ, которые ушли и не вернулись, и
которые вернулись и стали чужими, и которые безысходно
и безпомощно томились въ вѣчно-замкнутыхъ зданіяхъ
за сурово-стиснутыми желѣзными стѣнами, и къ которымъ
незримо и неслышно подкрадывалась роковая безвѣст­
ность. И тихій, сдерживаемый плачъ переходилъ въ ры­
данія. Въ лѣсу пѣлъ, рыдая, соловей, а у дороги на вѣткѣ
плакала птица, качалась и плакала.
Старуха съ послѣднимъ словомъ подошла къ дочери,
а Гершъ въ сторонѣ теръ ладонь о ладонь, какъ будто
зимнимъ холодомъ вѣяло отъ зимнихъ полей. РІ, чтобы
не отягчить минутъ прощанія, чтобы не прибавить горечи
къ послѣднимъ словамъ разлуки, всѣ беззвучно, какъ во
снѣ, разошлись. РІ игрушечныя улички, и глухіе переулки,
и крылечки наполнились сдерживаемыми всхлипываніями,
задушенными рыданіями. Эта блѣдная ночь вспомнила о
чемъ-то давнишнемъ, и, загрустивъ, заплакала надъ мѣс­
течкомъ.
А на дорогѣ, поодаль сидѣлъ рыжій Айзикъ на пе­
редкѣ; точно склеенныя, обнявшись, стояли старуха съ
дочерью. А въ сторонѣ теръ ладонь о ладонь старый
Гершъ. Пѣлъ, рыдая, соловей въ лѣсу, и на вѣткѣ у до­
роги плакала птица, качалась и плакала.
РІ Гершъ сказалъ: —бабы!
107

Подошелъ, рознялъ ихъ, быстро обнялъ и поцѣловалъ
Эстеръ и поспѣшно оттолкнулъ, какъ огненную. И крик­
нулъ Айзику:—живо, Айзнкъ! Ты вѣдь умѣешь!
Дробно погромыхивая по мелкимъ камешкамъ шоссе,
буда понеслась, поднялась въ гору и, гдѣ-то опустившись,
скрылась.
Гершъ сѣлъ на краю канавы, свѣсивъ ноги въ нее, и
взялъ голову въ обѣ руки. Старуха неподвижно и долго
глядѣла въ даль. И вдругъ бросилась по дорогѣ и Далеко
убѣжала:—Эстерке! Эстерке!
Поднялась въ гору, остановилась у спуска и опять
долго стояла. Потомъ задумчиво обернулась, медленно и
долго шла по дорогѣ и медленно подошла къ Гершу:
— Мы одни, Гершъ!
Гершъ поднялъ непонимающее лицо.
— Ты уже вернулась? Откуда вернулась? — спросилъ
онъ.
— Что ты говоришь, Гершъ? Мы совсѣмъ одни, зна­
ешь, Гершъ?—повторила она.
— Д-а-а... Да, да. Садись, старуха, посидимъ.
И забылъ о ней Гершъ. Старуха усѣлась рядомъ, по­
никла головой и молча закачалась...
Ііочи стало больше. Блѣдная сначала отъ того, что гдѣ-то
близко стоялъ день, она теперь будто сгустилась, и поту­
скнѣла отъ того, что день далеко ушелъ. Что-то большое н
мягкое копошилось между небомъ и землей. Эго былъ сонъ.
Неуловимымъ паромъ онъ стлался повсюду, все затяги­
валъ и ложился на всемъ. Умолкъ соловей, улетѣла птица
съ вѣтки у дороги и гдѣ-то уснула. Въ лѣсу и па поляхъ
звуковъ стало меньше. Рождались отрывисто и внезапно
только одиночки и быстро падали, слабѣли и глохли подъ
покровомъ сна. Гдѣ-то по дорогѣ дробно и медленно,
точно сонно считая камешки, погромыхивала телѣга. Изъ
лѣсу вышелъ сонный туманъ, перешелъ дорогу и легъ на
поляхъ.
Попрежнему молча качалась старуха, попрежнему былъ
неподвиженъ Гершъ.
Тонкій, дымчатый пластъ снялся съ неба, съ земли и
съ пространства. Углубились звѣзды и исчезли, а остав­
108

шіяся поблѣднѣли. Туманъ на поляхъ зашевелился, началъ
расправляться и, расправляясь, просыпался. И все выплы­
вало изъ глубины Сна и поворачивалось, приближаясь къ
пробужденію. Звуки множились въ лѣсу и на поляхъ н
становились явственнѣе и бодрѣе. Захлопалъ крыльями,
стряхивая сонъ, пѣтухъ и запѣлъ. Кто-то за пригоркомъ
звучно н съ затяжкой зѣвнулъ и выпрямился. Въ далекой
деревнѣ перекликнулись первые человѣческіе голоса съ
сонными переливами. Громче, быстрѣе и рѣзче загромы­
хала телѣга по дорогѣ: должно быть, проснулся возница,
увидѣлъ приближеніе разсвѣта и погналъ. И нельзя было
разобрать, по какой сторонѣ шоссе онъ ѣдетъ.
Старуха перестала качаться и механически плотно при­
двинулась къ Гершу. Тоже повѣсила ноги въ канаву и
взяла голову въ руки. И оба, казалось, уснули тихимъ
лѣтнимъ сномъ.
Пространство ширилось, рѣдѣло и оттого свѣтлѣло.
Оно все тихо колыхнулось, какъ чья-то нѣжная, тонкая
фата, и повѣяло легкой прохладой. Медленно, постепенно
н послѣдовательно заговорилъ, просыпаясь, лѣсъ на всемъ
своемъ протяженіи. И дерево будило дерево птичьими
голосами. Поднялся туманъ съ полей и ушелъ безпоря­
дочными, разорванными клоками, какъ нищій въ лохмо­
тьяхъ. Встряхнулись и свѣжо зашушукались мокрыя
травы. На одномъ краю поля появился крестьянинъ съ
сохой, на другомъ заблеяли не то овцы, не то козы, и ихъ
не было видно. На восточномъ краю неба раскрылся ши­
рокій, прозрачно-бѣлый просвѣтъ. Надъ полемъ поднялась
и заиграла живая, пестрая пыль и застрекотала.
— Свѣтаетъ—повернулся вдругъ Гершъ къ старухѣ и
умиленно улыбнулся.
— Новый день—повторилъ онъ и тронулъ ее за плечо.
— Да-а-а, свѣтаетъ—дрогнула старуха и осмотрѣлась.
— Пойдемъ—сказалъ Гершъ.
— Пойдемъ—согласилась старуха.
Поднялись и пошли. Впереди старуха, за нею Гершъ.
Почему-то вѣрилось, что эти измученные, блѣдные старики
прошли безконечно-длинную, изнурительную и томительную,
какъ жизнь, дорогу, прежде чѣмъ добрались до мѣстечка.
109

Въ прозрачно-бѣлый просвѣтъ на востокѣ изъ-за гори­
зонта, какъ въ зеркало, вглядывался кто-то розовый и
юный, нездѣшней юности. Въ раскрывающихся даляхъ
гдѣ-то не видный бодро и невинно извѣщалъ о наступа­
ющемъ днѣ пастушій рожокъ.
— Ту-ту-ту-ту-ту—передразнилъ вдругъ, какъ шалунъ,
Гершъ: ту-ту-ту-ту-ту.—К акъ въ синагогѣ въ страшные
дни. Точь въ точь какъ въ синагогѣ.
И съ тающимъ умиленіемъ на лицѣ вынулъ вдругъ
изъ кармана ключи отъ складовъ, сталъ побрякивать ими
и забормоталъ вслѣдъ старухѣ:
— Хорошо, что не проспалъ... Ну, что ты скажешь?
Совсѣмъ забылъ. Вѣдь сегодня отправка... Большая от­
правка пшеницы... Урожайный годъ былъ... Если-бы Богъ
далъ каждый годъ такой, не на что было-бы жаловаться...
Когда урожай хорошъ, съ мужиками легко поладишь... И
онъ радъ, и я, и всѣ... Дай Богъ каждый годъ такъ... Дай
Богъ...
Мѣстечко еще спало. Кое-гдѣ па крылечкахъ, озираясь,
мелькали сонныя бѣлыя фигуры и, застигнутыя врасплохъ,
скрывались. Рѣдко глядѣли изъ оконъ истомленныя невы­
спавшіяся лица, не заснувшія отъ думъ и жары.
Старуха, не оборачиваясь, механически двигалась къ
дому, а Гершъ также механически повернулъ въ переулокъ
и оттуда къ складамъ.
Около складовъ на возахъ спали въ ожиданіи извоз­
чики, заснувшіе будто по дорогѣ. Гершъ подошелъ къ
первому и затормошилъ его:
— Встань! Что скажешь, а? Совсѣмъ забылъ и опоз­
далъ.
Извозчикъ сѣлъ, зѣвнулъ, протеръ глаза и окликнулъ
другихъ. И всѣ стали подыматься.
Гершъ подошелъ съ ключами къ одному изъ складовъ,
по извозчикъ остановилъ его:
— Ребъ Гершъ! Не рыба-же намъ нужна.
Тогда онъ виновато бормоча подошелъ къ другому,
тоже ненужному, и остановленный вторично, подошелъ къ
третьему. Постоялъ, подбирая ключи и роясь въ замкѣ. И
вдругъ, точно сонъ внезапно сползъ съ него, точно шум­
но

і і ы й и яркій полдень моментально смѣнилъ тихій разсвѣтъ
и разбудилъ его, онъ круто, и. рѣзко повернулся, далеко
съ силой швырнуль ключи и, рѣзко колыхнувъ блѣдную
тишину, прорвался проснувшимся голосомъ—воплемъ,
будто сама дремавшая душа испуганно встрепенулась и
крикнула:
— Берите все, кому нужно! Старому Гершу немного
теперь надоі
Горько и громко разрыдался. Такъ много было рыда­
ній и такъ конвульсивно задергалось отъ нихъ все тѣло,
будто, вмѣсто крови и соковъ, оно наполнено было од­
ними только рыданіями. Они потекли изъ глазъ ручьями
слезъ и горечи, заливая лицо, бороду и засаленный сюр­
тукъ. И, захлебываясь и всхлипывая, Гершъ ушелъ, поло­
живъ обѣ руки на голову и все ниже сгибаясь съ каж­
дымъ новымъ приступомъ плача, точно живымъ хотѣлъ
войти въ землю.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.
Больше старый Гершъ не выходилъ. Одряхлѣлъ, осу­
нулся, согнулся навсегда, какъ подъ нависшимъ ударомъ.
II разрушался такъ быстро, будто по уклону побѣжали
вдругъ дни перепуганными бѣлыми конями и потащили
его, не останавливаясь, по ухабамъ, рытвинамъ и колю­
чимъ камнямъ. Послѣдніе черные волосики исчезли изъ
сѣдины головы, бороды и пейсовъ, какъ запоздавшія птицы
со снѣжныхъ равнинъ. Глаза вошли вглубь орбитъ и по­
тускнѣли, лицо втянулось, сдѣлалось худымъ и малень­
кимъ. И мелькавшее часто и раньше на немъ выраженіе
обиженнаго ребенка, теперь навсегда уложилось и потеряло
свою остроту, И глаза его были глазами ребенка, когда
они смотрѣли на что-нибудь, скользя по поверхности и
не проникая въ глубь. И рѣдкая улыбка была улыбкой
ребенка, поверхностная и не глубокая. Опа появлялась
только рядомъ съ предметомъ, вызывающимъ ее, и гасла
сейчасъ же по его исчезновеніи, не оставляя отъ него
никакого слѣда въ душѣ, И все, что воспринималъ Гершъ,
ш

не доходило до души, потому что она была- переполнена
страданіями, неподвижными и застывшими, какъ глыба.
И эта глыба ничего не допускала и только безпрерывно
давила, часто смутно заслоняя причины, родившія ее. II
его отраженіемъ, только видоизмѣненнымъ, была старухаТакъ-же согнутая съ такимъ-же выраженіемъ. Цѣлый день
Гершъ въ халатѣ шлялся по дому, рѣдко выходилъ на
крыльцо, большей частью сидѣлъ у окна, у другого окна
сидѣла старуха. И этотъ домъ съ двумя фигурами у
оконъ стоялъ въ мѣстечкѣ, какъ траурный памятникъ, и
молчаливой скорбью тянулся за всякимъ, кто только про­
ходилъ мимо него.
Чтобы смягчить скорбь и разсѣять грусть, чтобы за­
глушить и наполнить неумолкающую пустоту, люди мѣ­
стечка стали собираться въ домѣ Герша. Приходили и
тѣ, которые были озлоблены противъ негог смягченные и
побѣжденные глубиной его страданій. Приходили всѣ и
усаживались, нарочно громко разговаривали, сочиняли
утѣшительную ложь и бесѣдовали о веселомъ, успокаи­
вающемъ. Говорили, что евреямъ уже повсюду становится
легче и приводили факты. Передавали, что само прави­
тельство уже поняло, что отчаяніе толкаетъ евреевъ, и
потому стало заботиться объ улучшеніи ихъ положенія.
Разсказывали, какъ извѣстное уже каждому, что скоро
будутъ освобождены и прощены всѣ, которые томятся въ
тюрьмахъ и далекихъ ссылкахъ. Утѣшали еще многимъ,
хорошимъ и свѣтлымъ, мучительно-желаннымъ и мучи­
тельно-далекимъ. Но Гершъ и старуха молчали, какъ бла­
женные, улыбались и были безучастны. И люди мѣстечка
пытались увлечь Герша его дѣлами. Говорили, что дѣла
уже приходятъ въ упадокъ безъ хозяина, что грѣшно
бросать на улицу добро, подаренное Богомъ, что у него
есть дочь, что вернется еще сынъ, что многое въ жизни
можетъ еще измѣниться, и что богатство никогда не мѣ­
шаетъ. Но молчалъ Гершъ и молчала старуха и какъ
блаженные улыбались они и были безучастны.
Тогда люди мѣстечка оставили Герша. Надъ имуще­
ствомъ его назначили опекуна, а для дома наняли •честную
женщину, старуху-евренку. И ежедневно: въ будніе дни,
П2

на субботы и праздники, доставляли все необходимое въдомѣ Герша, и старуха заботилась о старикахъ.
Неподвижный, близкій къ смерти, налетъ дѣтскаго -без­
различія, похоронившій глубоко подъ собой живыхъ,
взрослыхъ и страдающихъ людей, сталъ шевелиться и
сползать съ лицъ стариковъ только въ тѣ дни, когда по­
лучались письма отъ дочери. Тѣ дни, и многіе слѣдующіеза ними, какъ-то свѣтлѣли, расширялись и наполнялись.
Гершъ съ новымъ голосомъ и оживающимъ интере­
сомъ считалъ строчки, смаковалъ обращенія и не.
успокаивался. Читалъ ихъ потомъ каждый день предъ со­
бой и предъ старухой и ежедневно старуха читала ихъпередъ собой и передъ нимъ. И, если старуха читала, под­
сказывалъ наизусть Гершъ, а если Гершъ читалъ, подска­
зывала старуха. Пока письма не сливались съ прошлымъ и
не уходили.
И опять падали, измѣнившись, голоса, и лица затяги­
вались неподвижнымъ налетомъ дѣтскаго безразличія. И
снова затуманивалась и исчезала всякая жизнь.
О тъ дочери были четыре письма. Первыя два, длинныя
и подробныя, послѣдовали одно за другимъ. Вторыя два
получились съ большими промежутками и были краткія и
общія. Въ первомъ письмѣ Эстеръ опять успокаивала,
утѣшала и бодрила родителей и обѣщала скоро навѣстить
ихъ. Во второмъ извѣстила, что начала учиться, описы­
вала, какъ устроилась, повторила обѣщаніе пріѣхать и про­
сила родителей къ себѣ повидаться. Въ третьемъ разска­
зывала только, что узнала о могилѣ второго брата и по­
бывала па ней. Ни о своемъ пріѣздѣ, ни о пріѣздѣ роди­
телей къ ней больше не упоминала. Четвертое письмо
было полно живого трепета, необыкновенно-теплаго, за­
душевно-мягкаго. О себѣ въ немъ Эстеръ ничего не пи­
сала. Только горячо просила родителей писать о себѣ, о
своей жизни, какъ проводятъ время, какъ чувствуютъ
себя, и умоляла ихъ не заботиться о ней, не думать и не
безпокоиться, а быть счастливыми тѣмъ, что она счастлива,
гдѣ-бы она ни жила, и какъ-бы ни жила.
Послѣ четвертаго письма прошло очень долгое время.
И вдругъ получился конвертъ, но вмѣсто письма въ немъ
113

была только ея фотографическая карточка. На оборотной
сторонѣ была надпись:—Горячо-любнмымъ и несчастнымъ
родителямъ отъ любящей дочери.—-А внизу было подпи­
сано тѣмъ-же почеркомъ, но болѣе поспѣшнымъ и сло­
маннымъ въ изгибахъ буквъ:—пока меня не будетъ, забы­
вайтесь, глядя на карточку.—И въ этой строчкѣ, казалось,
воплотилась дрожь, упавшая изъ писавшей руки.
И каждый, кто увидалъ эту карточку съ надписями,
почему-то блѣднѣлъ и обливался холоднымъ потомъ, не­
вольно отстраняясь отъ чего-то неяснаго, но зловѣщаго,
ударявшаго какъ газъ отъ раскупоренной крѣпкой и ядо­
витой жидкости. Но старики играли и любовались кар­
точкой и радовались невоздержанно, какъ дѣти:
— К акъ выросла наша Эстерке, старуха, а?—радовался
Гершъ.
— Какая красивая наша Эстерке, Гершъ!—восторгалась
старуха.
Весь день карточка лежала на столѣ, а по ночамъ ста­
рики, какъ воры, часто сталкивались у стола, подкрады­
ваясь къ карточкѣ, и краснѣли и спорили другъ съ дру­
гомъ.
Однажды сосѣдъ, увидѣвъ карточку, предложилъ ста­
рикамъ:
— Отчего-бы вамъ не повидаться съ дочерью? Почсмубы не съѣздить въ городъ?
Но лица стариковъ вдругъ зашевелились: расширились
глаза, поднялись брови, сморщились лбы. И, какъ на
экранѣ, на липахъ напечатлѣлся такой неосмысленный
и такой отдаленный отъ человѣка и его жилья, повѣявшій
глухимъ лѣсо.мъ и его обитателями, испугъ, что сосѣдъ
поблѣднѣлъ, замялся и быстро ушелъ.
И больше не было никакихъ извѣстій отъ Эстеръ. И
опять бродили Гершъ и старуха по дому въ какомъ-то
смутномъ ожиданіи. Дни и ночи, уходя отъ нихъ, были
пустые и беззвучные, точно отъ старости забыли старики
человѣческую рѣчь. Осталась у нихъ одна только фраза,
которую они глухо и безстрастно повторяли каждую ми­
нуту. И въ ней выходила наружу частица того, что пода­
вило ихъ и мучило въ глубинѣ.
114

— Что-то писемъ нѣтъ, старуха!—повторялъ Гершъ.
— Что-то писемъ нѣтъ!—отвѣчала старуха.
Очень рѣдко только эта фраза смѣнялась другими.
Гершъ, снимая шапку, указывалъ на ней старухѣ большіе
клоки сѣдыхъ волосъ, вылѣзающихъ изъ головы:
— Гершъ все легче становится, старуха! Видишь? его
не трудно будетъ унести.
Или старуха схватывалась вдругъ за грудь, начинала ка­
чаться и хнычущимъ голосомъ, какъ избалованный ребе­
нокъ передъ матерью, жаловалась Гершу:
— Гершъ! Сердце болитъ. И такъ бьется, такъ бьется
Г ершъ!
А Гершъ серьезно отвѣчалъ:
— Это хорошо, старуха! Это оно считаетъ дни. Когда
много, не считаютъ, а когда мало—считаютъ. Это хорошо,
старуха!
Порою еще въ эти дни Гершъ подходилъ со вспыхи­
вающимъ интересомъ къ окну, вглядывался, точно впервые узнавалъ и мѣстечко и людей, и стучалъ то одному,
то другому изъ прохожихъ. А когда тотъ приближался,
спрашивалъ:—ну, что?
— Ничего—отвѣчалъ прохожій, понимая Герша, и
уходилъ.
Но Гершъ самъ, можетъ быть, не ясно сознавалъ то,
что родило этотъ вопросъ и какого отвѣта онъ ожидалъ.
Не ясно сознавалъ потому, что' гдѣ-то очень далеко въ
немъ копошилось что-то, приближающееся къ ужасному
предчувствію, но не помѣстившись въ переполненной душѣ,
не находило въ ней ни чувствъ, ни мыслей, ни словъ, въ
которыя бы могло оформиться...

ГЛАВА

ДВА ДЦ А ТЬ

ВТОРАЯ.

«Опротивѣла душѣ моей жизнь моя, предамся печали
моей. Буду говорить въ горести души моей. Скажу Богу:
не обвиняй меня. Объяви мнѣ, за что ты со мной бо­
решься. Хорошо-ли для тебя, что ты угнетаешь' и прези­
раешь дѣло рукъ твоихъ... Если я виновенъ, горе мнѣ.
8*
115

Если и правъ, то не’ осмѣлюсь поднять головы моей. Я
пресыщенъ униженіемъ: взгляни на бѣдствіе мое:.. Не
малы-ли дни мон? Оставь, отступи отъ меня, прежде чѣмъ
отойду въ страну тьмы и сѣни смертной, чтобы больше
уже не возвратиться?»
Привязался Гершъ къ Іову болѣзненно-безвольно, без­
раздѣльно и неотдѣлимо, какъ къ прожитой жизни своей,
и сжился съ нимъ, какъ со своими страданіями. Стоялъ
Г ершъ у полки старыхъ запыленныхъ фоліантовъ, и
скользилъ по ней безразличными, непринимающпми гла­
зами. И вдругъ почувствовалъ, какъ что-то однородное съ
глыбой, застывшей въ его душѣ, ударило въ нее извнѣ,
разбудило печально-тихій, подавленно-стонущій звонъ и
вошло глубоко внутрь. Тогда Гершъ опять всмотрѣлся
въ полку ищущими и внимательными глазами, нашелъ
предметъ и прочелъ на запыленной спинкѣ его полустер­
тое, какъ-бы подернутое древней слезой слово: Іовъ. И
сознавая, и не сознавая, судорожно и жадно, какъ больной
лѣкарство, схватилъ Гершъ книгу и дрожащими руками
сталъ перелистывать и читать. Страдальчески-затумапепная,
трепетная тѣнь заколыхалась на неподвижномъ лицѣ Герша.
Ее отбрасывала глыба, тяжело задвигавшаяся въ душѣ. И
чѣмъ больше читалъ Гершъ, тѣмъ поворотливѣе станови­
лась глыба, тѣмъ явственнѣе колыхалась тѣнь. И станови­
лось мучительнѣе и легче. И весь тотъ день читалъ Гершъ,
а къ вечеру кончилъ и снова началъ съ новой мукой, съ
новой любовью.
Съ тѣхъ поръ каждый вечеръ, какъ только вспыхи­
вали первые огни въ мѣстечкѣ, Гершъ одѣвалъ очки и
садился за Іова. Читалъ онъ, качаясь, страдальческимъ,
дребезжащимъ голосомъ и однообразнымъ традиціоннымъ
напѣвомъ, похожимъ на плачъ. Напротивъ него у стола
со сложенными на груди руками сидѣла, слушая, старуха.
Лѣнивыя слезы неслышнаго и несознаваемаго плача без­
прерывно и вяло текли по блѣдно-желтому лицу ея, спол­
зали на грудь, падали на руки. И не было живого ни въ
этой фигурѣ, ни въ слезахъ ея. И казалось, что она вся
изойдетъ слезами и растаетъ отъ свѣта лампы, какъ снѣ­
гурка отъ первыхъ весеннихъ' лучей.
■'
ііб

И полюбилъ Гершъ свои страданія іі потянулся за
всѣмъ, что шевелило ихъ, и въ чемъ были они, какъ пья­
ница къ напитку, оживляющему и разрушающему его. По­
любилъ ковырять остріемъ въ тверди, застывшей въ душѣ,
и вызывать боль и жизнь. Обострялось отчаяніе, и яснѣе
обозначалась послѣдняя надежда, И однажды Гершъ опять
подошелъ къ окну и постучалъ прохожему:
— У меня къ вамъ просьба—сказалъ Гершъ.—Евреи
—сыны жалости, и старику не откажутъ.
■Гершъ рѣдко говорилъ съ людьми, а когда заговари­
валъ, почему-то хотѣлось плакать ему, и хотѣлось плакать
тому, кто слушалъ его.
— Говорите, ребъ Гершъ!
— Сдѣлайте такъ, чтобы я получилъ газету... оттуда...
изъ города. Хочу знать, что слышно тамъ.
— Сдѣлаю, ребъ Гершъ!
И каждый день вечеромъ сталъ Гершъ получать га­
зету. Въ опредѣленный часъ съ легкимъ стукомъ полу­
открывалась дверь, и газета падала на полъ, словно сама
приползала изъ города. Оставлялъ тогда Гершъ Іова и
брался за газету. Находилъ то мѣсто, гдѣ говорилось о
страшной жизни города, о крови и о мукахъ. Съ трудомъ
разбираясь, онъ читалъ медленно и осторожно строчку за
строчкой, словно входилъ въ жуткую пещеру, гдѣ каждый
шорохъ могъ быть шорохомъ смерти. Ш агъ за шагомъ,
качаясь, плелась за нимъ старуха. И лица напрягались
тревогой и ожиданіемъ и оживали...
Такъ прошло много вечеровъ. Но постепенно и Іовъ,
и газета погружались- какъ въ бездонную топь, теряли
свою остроту и окраску и перестали трогать. Они. тоже
застывали, сливаясь съ глыбой. Тупую, занесенную боль
сталъ рождать Іовъ, а газета начинала будить уже далекую
смутно-сознаваемую тревогу. Каждый вечеръ старики про­
должали читать и то и другое, но двигались по строчкамъ
и буквамъ почти машинально, не вникая въ ихъ глубь,
и! не захватываемые ими. А на лицахъ опять легъ неподви­
жный, .близкій къ смерти налетъ дѣтскаго безразличія.

117

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ.
Была ночь глубокой зимой, лунная ночь. Кто-то, внѣ
міра живущій, творя гдѣ-то большія и непонятныя дѣла
свои, вздумалъ вдругъ заморозить міръ и обхватилъ его
огненно-холодными горизонтами, какъ гигантскими обру­
чами, и сдавилъ. И все между ними куталось отъ холода,
ежилось и цѣпенѣло. И чудилось, что никогда больше не
разомкнется и не встанетъ жизнь, и забудется движеніе. А
па землю легъ пушистымъ бѣлымъ слоемъ холодный зим­
ній сонъ и покрылъ ее. Были па пей зеленѣющія поля, и
не стало ихъ, цвѣли ярко-красныя розы, и ихъ не стало,
плескались въ легкомъ красивомъ ритмѣ озера и рѣки—а
вт. нихъ весело водили хороводы рыбы, и нельзя было
найти ни рѣкъ, ни озеръ, ни веселыхъ хороводовъ рыбъ,
жили лѣсной, восторжено-пѣвучей жизнью птицы, и онѣ
были теперь гдѣ-то далеко. И повсюду тянулся этотъ не­
подвижный и безпредѣльный бѣлый сонъ. И больно и то­
мительно становилось отъ него глазу, блуждающему по
землѣ, и не на чемъ было отдохнуть отъ него, и некуда
было уйти.
К ъ мѣстечку онъ подошелъ вплотную, бѣлый высокій
и босой, съ мягкими пушистыми ногами, съ закрытыми
глазами и разлегся по улицамъ и переулкамъ, и неслышно
карабкался на крыши, заборы и крылечки. Около дома
Герша онъ былъ уже на третьей ступенькѣ и поднялся до
оконъ, заглядывая туда бѣлой бровью.)
— Я усталъ—сказалъ Г ершъ и отложилъ газету рядомъ
съ раскрытымъ Іовомъ.
— Еще ночь только начинается, Гершъ! Что мы бу­
демъ дѣлать?—спросила старуха.
— Еще будемъ читать, старуха!
— Ты развѣ не все еще кончилъ?
— Нѣтъ. Вотъ отдохну и будемъ читать дальше.
•— Вче-ра сре-ди бѣ-ла дня бы-ло со-вер-ше-но во-ору-же,и-ное на-па-деніе на •бан-кирс-ку-ю кон-то-ру. Кас­
сиръ, о-бо-ро-ня-ясь, былъ убитъ. Дали знать по-ли-ціи,
но ког-да она при-бы-ла, у-же нн-ко-го ие за-ста-ла.
ПС

— Значитъ, не поймали?
— Нѣтъ, не поймали.
— Ни одного?
— Ни одного.
— 11а ок-ра-инѣ го-рода въ домѣ, ку-да по-лнція прибы-ла для обыска, бы-ло ока-за-но во-о-ру-женное сопротив-леніе. Уби-ты два страж-ника и ра-непъ го-ро-довой..
— Ты усталъ, Гершъ?
— Нѣтъ, еще нѣтъ.
«Быв-шіе въ домѣ от-стрѣ-ливаясь спас-лись бѣг-ствомъ
черезъ окна. Поч-ти всѣ успѣ-ли скрыть-ся. За-дер-жанъ
только одинъ и подъ силь-нымъ кон-во-емъ дос-тав-ленъ
въ у-частокъ...»
— Сердце, Гершъ, сердце!
— Бьется, старуха?
— Бьется, Гершъ!
— Это хорошо. Досчитываетъ, старуха... Буду читать.
— Еще не кончилъ, Гершъ?
1
— Нѣтъ. Буду читать:
«Вче-ра бы-ло со-вер-ше-но ие-у-дач-ное по-ку-шеніе
на жизнь ге-не-ралъ-губернатора. По раз-слѣ-до-ва-піи оказа-лось, что о-но бы-ло ор-га-ни-зо-ва-но пятью ли-ца-ми...
Глаза уже плохо видятъ, старуха!.. Ор-га-ни-зо-ва-но пять-к>
ли-ца-ми, раз-став-лен-ны-ми въ раз-ныхъпунк-тахъго-ро-да».
— Пятью лицами, пятью лицами—медленно и механи­
чески повторяла старуха. И вдругъ заволновалась: Что ты
читалъ, Гершъ? Что ты прочелъ?!
Гершъ посмотрѣлъ вопросительно на старуху и мед­
ленно и внимательно повторилъ прочитанное. И сразу оба
лица, оживляясь, напряглись тревогой. Мелькнулъ инте­
ресъ въ глазахъ, какъ у возвращающихся къ жизни боль­
ныхъ. Лица зашевелились, и изъ-подъ нихъ будто напи­
рали другія лица, силясь выйти и сбросить дѣтскія маски,
застывшія въ безразличіи. И измѣнились, повышаясь и
окрѣпнувъ въ тревогѣ, голоса.
Старуха рукой лихорадочно шарила по газетѣ:
— Читай дальше, Гершъ, читай дальше.
«Всѣ пя-те-ро за-дер-жа-иы. И зъ нихъ че-ты-ре муж­
чины, пя-та-я мо-ло-да-я»...
ш

•— Молодая—уперлась старуха въ Герша и торопила
«...Молодая дѣ-вуш-ка».
Оба тяжело и быстро задышали. Лица зажглись тем­
нымъ безпокойнымъ огнемъ. Задвигались и заходили въ
складкахъ, бъ смѣшанныхъ гримасахъ ужаса и страданій.
То- были скользящія тѣни загорѣвшихся въ душахъ ста­
риковъ новой острой болью, какъ раздраженныя раны,
неподвижныхъ, давно дремлющихъ глыбъ. Дѣтскія маски
сгорали, таяли и исчезали.
Гершъ былъ растерянъ, глядѣлъ по сторонамъ н мялъ
-газету. Старуха наклонялась надъ ней и впилась глазами:
— Чего ты ждешь, Гершъ? Куда смотришь? Читай
дальше, читай-же! Я не умѣю! Ахъ, Боже, я не умѣю!
Растерянъ былъ Гершъ. Съ трудомъ отыскалъ и туго
воспринималъ то, что читалъ.
— Ну, ну... Вотъ же читаю... Вотъ уже читаю:
«Дѣ-вушка, какъ ока-зы-ва-ет-ся, сест-ра двухъ брать-евъ,
каз-нен-иыхъ за...
Такъ черна и холодна была вода и такъ глубоко захлест­
нула старуху, что сй нужно было нѣсколько минутъ, чтобы
опомниться. Потомъ только она вскочила:
— Ну!.. А?.. Что? Дальше! Нѵ-же! Гершъ, дальше!!
— Ну, ну... Такъ я же читаю... Вотъ-же я читаю:
«По до-кѵ-мен-тамъ она о-ка-за-лась Эс... Фрид... Фрид­
манъ... Эстеръ... Эстеръ Фридманъ... Эстерке... Да, да...
Наша Эстерке... Да, да... Ха!.. Наша Эстерке, старуха!
Сѣдой замученный звѣрь, весь вѣкъ мучимый, вдругъ
потерялъ терпѣніе и гаркнулъ въ комнатѣ. И если-бы
другіе обитатели услышали его, они-бы откликнулись испу­
ганнымъ недоумѣвающимъ ревомъ. Такъ необыченъ ни
для человѣка, ни для звѣря былъ вопль старухи. Казалось,
что всю душу, изъѣденную муками и объятую ужасомъ,
она исторгла изъ тайниковъ и хлестнула ею.
— А-а-а-а!—рычала старуха, вцѣпившись обѣими ру­
ками въ сѣдую голову и застывъ—а-а-а-а!
И вдругъ ■обхватила Герша обѣими руками за горло и
такъ затрясла его, и такъ дико и страшно стала звать,
будто будила мертвеца: •
— Гершъ, Гершъ, Гершъ! Что ты смотришь такъ?!
120

Запой!! Любишь пѣніе? Запой-же, запой, Гершъ! Ну» запой-ѵке!! Гершъ... Богъ... Богъ... Гершъ!
Не слыхалъ Іурпгь й не видалъ, какъ старуха; .вдругъ
оборвавши и умолкнувъ, схватилась за грудь, какъ она
почти на четверенькахъ добралась до софки въ углу, какъ
впилась въ него издали послѣднимъ взглядомъ уже зака­
тывающихся глазъ, какъ испустила тупой и заглушенный
звукъ, похожій на мычаніе, какъ оскалила зубы, вздрог­
нула вся и вытянулась.
Не слыхалъ Гершъ и не видалъ старухи оттого, что
былъ далекъ отъ нея. Гершъ пѣлъ. Растаяла глыба и разли­
лась омутомъ страданій. И изъ глубины омута, сплошь по­
крытое тиной его, выплыло прежнее старческое лицо, игру­
шечно-маленькое, ожившее въ страданіяхъ. И Гершъ си­
дѣлъ, опьяненный, и, углубившись головой въ столъ, пѣлъ:
— О-тецъ мой вѣр-ный, отецъ не-бес-ный, отецъ мой
вѣр-ный, отецъ не-бес-ный!
И больше не было фразъ въ той пѣснѣ, потому что въ
одной было высказано все, что могъ сказать человѣкъ, и
то, чего ужъ не могъ высказать. Это была старинная ра­
достно-грустная хасидская пѣсня. Ее пѣли въ высокія во­
сторженныя мгновенія жизни и въ страшныя, темныя ми­
нуты всеразрушающаго отчаянія, когда душа въ благодар­
ственномъ экстазѣ или въ конечной мольбѣ искала своего
первоисточника.
Началъ Гершъ еле слышно, слегка пристукивая .правой
ладонью и правой ногой подъ столомъ. Мягко дрожали
нотки, выходили съ плачемъ и пересѣкались имъ, на чтото сердечно жаловались, что-то глубоко задушевное раз­
сказывали. Это были маленькіе скорбные ручейки отъ
огромной таявшей льдины. Но по мѣрѣ того, какъ таяла
льдина, они множились, крѣпли и росли. И, наконецъ,
хлынули потоками, захлестнули Г ерша и увлекли съ собой.
Голосъ все глубже становился, все выше подымался, будто
изъ бездны карабкался въ недосягаемую высь. Послѣднія
силы напрягались въ Гершѣ и, казалось, онъ весь исхо­
дитъ пѣсней. Голосъ мѣнялся голосомъ, одинъ ложился
на другой, и выростахъ звукъ, и доходилъ до крика и
дальше.
121

И дальше все рвалось изнутри Герша, за звуки, за
слова, за человѣческую возможность, чтобы обнажить всю
душу до послѣдней капли горечи, чтобы высказать всю
ее, маленькую и бездонную. И жутко становилось, потому
что трудно стало разобрать, пѣсня-лн это или плачъ, изступленная-лн хвала кому-то или мучительное, послѣднее
проклятье агоніи. И нельзя было знать, гдѣ находится
Гершъ, и что видитъ его душа: созерцаетъ-ли она благо­
говѣйно въ высшемъ восторгѣ своего стараго Бога, по­
корно поднося Ему всю свою изстрадавшуюся жизнь или,
поднявшись въ надплотную высь, корчится въ новыхъ
нечеловѣческихъ мукахъ, узрѣвъ и охвативъ въ великомъ
страхѣ весь безформенный и голый ужасъ жизни, при­
шедшій къ міру при его рожденіи и сопровождавшій его,
чтобы похоронить и проклясть по его исчезновеніи...
— Отецъ мой вѣ-ѣр-нын, Отецъ не-бе-ес-ный—пѣлъ
Гершъ и стучалъ сжатыми кулаками въ столъ, и гулко
притаптывалъ ногами, и кивалъ въ тактъ сѣдой головой...

А надъ городомъ въ ту ночь высоко и ярко, выше и
ярче, чѣмъ всегда, и ближе, чѣмъ всегда, поднялось розовое
зарево. Т о горѣла кровавая улыбка торжествующаго хищ­
ника. Городъ будто вытянулся, сталъ на цыпочкахъ и
зорко сквозь ночь всматривался въ мѣстечко. А ближе
можно было видѣть, какъ онъ, словно юный звѣрь съ ро­
зовымъ лицомъ, съ громаднымъ, бѣлымъ и пушистымъ
тѣломъ, игриво и увѣренно помахивая высокой . головой
неуклюже карабкался внизъ по дорогамъ. И стало ясно,
что онъ двинулся на мѣстечко.
А мѣстечко, смутно почувствовавъ во снѣ приближеніе
страшнаго послѣдняго часа, силилось глубже зарыться въ
сугробахъ, дальше уйти по снѣжнымъ равнинамъ, чтобы
затеряться тамъ. Но предвѣчный шутъ въ неутолимой
жаждѣ новыхъ забавъ, спутавшій комическое съ трагиче­
скимъ, связалъ его съ городомъ тремя дорогами, тремя
сѣрыми цѣпями, тремя сверкающими никелированными
цѣпями, и оно не могло уйти. И не было спасенія...

122

Д . ЧА П Ы Г И Н Ъ

П РО ЗРѢ Н ІЕ
ОБ Р А З Ъ

ПРОЗРѢНІЕ.
I.
Было еще рано. Ж ивописцы сидѣли за мольбертами.
Нѣкоторые золотили, сверкая позолотными ножами, иные
замазывали на вывѣскахъ, шаркая шпахтылемъ по желѣзу
клепаные швы.
Съ выраженіемъ презрѣнія на лицѣ Степанъ Лукичъ
прошелъ по длинной мастерской, машинально развелъ въ
банкѣ порошокъ бронзы; снявъ со стѣны, сплошь испач­
канной’ красками', палитру и раскгінувъ мольбертъ, устро­
ился въ углу, ни съ кѣмъ изъ подмастерьевъ не здоро­
ваясь; и на него никто не обратилъ вниманія.
Со времени своего поступленія въ мастерскую Степанъ
Лукичъ былъ молчаливъ и непонятенъ рабочимъ.
Всѣмъ казалось, что онъ думаетъ что-то свое, но что
свое, никто не могъ догадаться, а Степанъ Лукичъ, охотно
уступая инструменты, которые у него просили, былъ всегда
ласково-тихъ сь окружающими.
Иногда у него брали деньги и не возвращали, онъ за
долгами ни къ кому не приставалъ.
Хозяинъ временами ворчалъ на него за то, что Степанъ
Лукичъ любитъ упрямо рисовать на вывѣскахъ безъ вся­
кихъ завитокъ и утонченій штриха, прямымъ крестомъ,
двѣ буквы: латинское і и французске Р; но держалъ его
за трезвость, безотвѣтность и за то, что онъ не тратитъ
времени на куренье «табаку.
Давно уж ъ Степанъ Лукичъ открылъ и высчиталъ на
славянскихъ буквахъ, что близится къ землѣ страшный
судъ Госнодень...
125

Большая и важная мысль занимала его:
Въ міръ пришелъ антихристъ... На землю нечистый
явился маленькимъ, чернымъ, какъ клубокъ шерсти, те­
перь разросся, сталъ видимъ, всеобъемлющъ и кро­
вянистъ...
Высчитывая, думая, наблюдая, созналъ Степанъ Лу­
кичъ, что кончина міра не сегодня завтра наступитъ, и
ужаснулся.
С ъ тѣхъ поръ ему стали казаться скучны и противны
суетныя лица людей и стала казаться ненужной и скучной
сутолока людскихъ дѣлъ.
Всѣ упрямы, занимаются пустяками и онъ самъ съ
ними.
Ему кажется, что измазанныя краской головки мольбер­
товъ, съ трещинами около начала ножекъ, думаютъ то же,
что и онъ, о людяхъ здѣсь въ мастерской.
— Подхалимы!., все попусту возитесь... вотъ придетъ
сейчасъ вашъ хозяинъ, кланяться будете...
Нагрѣтымъ въ лакировочной печи скипидаромъ сну
ѣстъ глаза. Въ углу подмигиваетъ приставная чугунка;
лампы тусклыми, желтыми звѣздами, потерявъ очертанія,
сіяютъ въ удушливомъ дымѣ кокса; безъ туловищъ, кри­
вляясь, плаваютъ лица людей по воздуху; задыхаясь,
что-то говорятъ, но такое, что давно надоѣло Степану
Лукичу.
Въ мастерской шумѣли листовымъ желѣзомъ, стучали
кіянкой и разговаривая шутили.
— Заказчикъ хозяину нашему надѣлалъ крестовъ уг­
лемъ по сажѣ—считай за нимъ долгъ! Каждый крестъ хо­
зяину рублемъ въ карманъ влѣзъ, прозвучалъ одинъ го­
лосъ. Другой отвѣтилъ:
— Да, братъ, эдакому кресту не обрадуешься!.. Ну, да
и хозяинъ нашъ платить не охочь—въ свой чередъ кресты
напишетъ кому-нибудь.
Когда заговорили о крестахъ, Степанъ Лукичъ сталъ
прислушиваться; тоска и злоба овладѣли имъ:
— Вотъ къ чему приладили животворящій крестъ?!
Господи, Господи... Знаменье противъ нечистаго въ рукахъ
антихриста.
126

О нъ нахмурился, поблѣднѣлъ, стало тяжело дышать,
голова закружилась; знакомыя огненныя точки вдругъ за­
прыгали передъ его глазами, и надъ черной доской, съ
нарисованными на ней мѣломъ буквами, въ дымномъ и
душномъ пространствѣ, изъ огненныхъ точекъ сложив­
шись, вспыхнулъ большой, кровавый, сіяющій крестъ.
Глядя вверхъ на знаменье креста, Степанъ Лукичъ, по­
ложивъ кисть на палитру, набожно перекрестился, кивнулъ
утвердительно головой, и быстро стеревъ прежде нарисо­
ванное на доскѣ, провелъ новыя линіи крестъ на крестъ, и
чтобы изгнать чары антихриста изъ сердецъ окружающихъ
его людей, сталъ быстро писать матовымъ золотомъ разве­
денной бронзы безконечное число крестовъ, напрягая всѣ
силы. О нъ зналъ, что его мысли становятся слышны окру­
жающимъ, когда онъ чѣмъ-либо возстаетъ противъ все­
сильнаго на землѣ, и не ошибся. И на этотъ разъ кто-то
вскрикнулъ съ удивленіемъ у него за спиной, быстро кру­
гомъ его собрались люди, хохотали, глядя на его работу, а
онъ спѣшилъ, спѣшилъ, не оглядываясь на нихъ, зная,
что людской смѣхъ—грѣшный и не ихній.
Смѣх'ь разомъ оборвался. Заскрипѣли табуретки. Всѣ
хлынули по мѣстамъ. Зашуршала оклейкой дверь изъ хо­
зяйской комнаты. Въ мастерскую вошелъ хозяинъ. О нъ
обходилъ .мольберты, заглядывая на каждую работу, н
когда подошелъ къ Степану Лукичу, то он'ь неясно увидалъ, какъ темное и прозрачное, похожее на узкое дымное
облако, вошло хозяину, извиваясь, въ ротъ, показавъ зубы
и виляя хвосто.мъ, и въ минуту, какъ только вошло,—
сквозь хозяйскіе глаза, какъ сквозь стекла пустой избы,
выглянуло грѣховно и злобно; подойдя къ нему, хозяинъ
закричалъ, но голосъ его былъ захлебывающійся, досад­
ливый, и видно было, что тотъ, всесильный, быстро овла­
дѣлъ его сердцемъ.
— Вонъ поди. Проспись поди, чертъ! сикатифъ со ски­
пидаромъ! Бронзу не смыть,—до желѣза грунтъ проѣла—
вонъ!
Слушая хозяйскій крикъ, Степанъ Лукичъ торопится,
онъ жалѣетъ, что не поспѣть ему сдѣлать послѣднихъ три
креста, а тогда-бы можетъ нечистое въ хозяинѣ притихло,
127

но одержимый злымъ, хозяинъ бѣшено сорвалъ съ его
мольберта -доску,.бросилъ на полъ, приказавъ ученикамъ
шлифовать и снова загрунтовать ее.
— Вонъ!—еще разъ крикнулъ онъ Степану Лукичу.
Степанъ Лукичъ устъ не разомкнулъ, онъ только сни­
сходительно глянулъ на хозяина черезъ плечо и съ сожа­
лѣніемъ улыбнулся.
Ему хотѣлось сказать хозяину, жалкому одержимому
крикуну: «постомъ и молитвой надо гнать нечистое отъ
себя», но быстро вспомнивъ, что у него есть важное дѣло
для спасенія міра, и долженъ онъ еще рѣшиться, безъ
единаго звука одѣлся, вышелъ на улицу и не пошелъ
домой,—все ходилъ, ходилъ и горбился, какъ будто-бы на
его спинѣ лежала большая тяжесть. Наконецъ измученный,
осунувшійся, когда зажгли вечерніе фонари, повернулъ къ
дому и, ероша волосы на головѣ проговорилъ вслухъ:
— Ей только! Только съ ней можно раздѣлить тайну!»—
Рѣшительно поднялъ опущенную голову и заспѣшилъ до­
мой. Сердце его нетерпѣливо билось и прыгало. Выйдя
на берегъ знакомой рѣки, онъ почти побѣжалъ.
При быстрой и безпорядочной ходьбѣ, мотаясь, наты­
кался на длинный змѣевидный гранитъ бокомъ и одной
рукой, и когда брался за него, гранитъ холодно кусалъ
ему пальцы.
За рѣкой, у воротъ черной, молчаливой, какъ разрытая
могила, крѣпости свѣтятъ, насмѣшливо подмигивая Сте­
пану Лукичу, два большихъ глаза.
По темной съ полыньями рѣкѣ, съ рѣдкимъ ледохо­
домъ, бѣгутъ, дразнятся свѣтлые, холодные языки.

II.
Вечерѣетъ. Въ комнатѣ чуть сѣро. Аннушка не боится
полумрака; боится лишь глухой темноты, а теперь хорошо
при слабомъ пятнистомъ свѣтѣ лампадокъ. Она заглянула
въ старое зеркало, покрытое лишаями сырости, но отведя
глаза, закутавъ голову въ темный платокъ, стала долго
128

и внимательно глядѣть въ лицо Богоматери Владимірской
въ углу у окна.
Свѣтъ многихъ лампадокъ снизу вверхъ по образамъ
втыкалъ свѣтлые клинышки. Подражая складкамъ платка
на образѣ Богоматери, Аннушка одернула концы своего
покрова, расположила по плечамъ и соединила на груди.
Когда ей удалось скопировать покровъ головы, она сло­
жила, какъ на иконѣ, тонкія, прозрачныя руки и на се­
кунду опустила глаза съ длинными рѣсницами, потомъ, не
глядя на образъ, поднявъ глаза, снова уставилась въ зер­
кало. Что-то суевѣрно-религіозное свѣтилось въ ея блѣд­
номъ, продолговатомъ, съ тонкими чертами лицѣ, напоми­
нающемъ лица юныхъ скитскихъ раскольницъ.
Минуты двѣ—три продолжалось ея очарованіе покро­
вомъ головы, потомъ она сдернула платокъ, лицо ея чуть
потемнѣло и какъ-бы стало меньше. Она ушла въ уголъ
на сундукъ, взяла засаленную книгу, перекрестилась, рас­
крыла ее, прошептавъ со страхомъ: «Господи, прости», и
испуганно начала вглядываться издали въ ликъ иконы
сурово-красивый. Ей показалось на мигъ, что брови на
лицѣ Богоматери сдвинулись, стали круглѣе и уже, на лбу,
противъ носа, появилась лишняя складка.
За дверями, въ большой проходной комнатѣ, громко
смѣялись. Не желая, она различила по привычкѣ два рас­
ката хохота: тонкій, захлебывающійся смѣхъ поденщика—
того рыжаго, сухонькаго мужичка, что на заводѣ разби­
ваетъ молотомъ старые вагоны.
Ей не хотѣлось думать о жильцахъ, но смѣхъ и раз­
говоры притягивали невольно ея вниманіе.
— Смѣется бѣдный, а самъ, если руку уронитъ съ кро­
вати, то отъ усталости поднять на грудь не можетъ.
Аннушка закрываетъ книгу и морщится отъ другого
смѣха; этотъ смѣхъ она тоже хорошо знаетъ: беззаботный,
разухабистый смѣхъ русаго высокаго парня, котораго Ан­
нушка не любитъ и боится; онъ живетъ здѣсь съ хромой
поденщицей Любой, красивый, нахальный. Люба на него
работаетъ. О нъ ничего не дѣлаетъ, рѣдко ночуетъ дома, а
когда она ищетъ его и приводитъ домой, то часто пьяный
ее колотитъ. Его братъ тоже занимаетъ у Любы деньги.
129

9

Аннушка не любитъ красивыхъ, веселыхъ людей, из­
бѣгавшая веселья, ласкъ, всегда одинокая, она одно время
собиралась уйдти въ монастырь.
— Чему они смѣются? — Аннушка встала, пріоткрыла
дверь и изъ щели стала смотрѣть въ чужую освѣщенную
комнату. Тамъ около своей кровати, костлявая, въ рваной
короткой рубахѣ, съ темнымъ шнуркомъ креста на тонкой
морщинистой шеѣ, стояла старуха Дарья. Собираясь спать,
она складывала комкомъ юбки на соломенный стулъ.
Смѣхъ затихъ, но кто-то крикнулъ Дарьѣ:
— Не стыдно тебѣ, старуха, при насъ, мужикахъ, юбки
стаскивать?!
Дарья спокойно отвѣтила:
— Чего стыдно?— вишь, однѣ кости остались...
Русый дѣтина, сидѣвшій на кровати хромой Любы,
крикнулъ смѣясь:
— Не видали мы бабьихъ костей, зачѣмъ ихъ кажешь?
Дарья засмѣялась старушечьимъ смѣхомъ, откашлялась
н сказала:
— А мнѣ до васъ что? Любовника у меня ужъ нѣту...
вотъ любовнику, такъ стыдно-бы,—не то стыдно, а страшно
себя такой казать.
— Ха, ха... Ишь хитрая! Ложись съ Богомъ.
Дарья перестала смѣяться. Тяжело вздохнувъ, крестясь,
влѣзла она на скрипучую узкую кровать, примощенную
на козелкахъ, и кутая въ рваное одѣяло сѣдую голову,
продолжала:
«Много таки я на вашего брата, мужика, поработала
да въ воспитательномъ посидѣла... Всю силушку на васъ,
милыхъ, положила и не горюю. Такой уж ъ талапъ бабій»...
— Дарья глазами темна стала, съ клюкой ходитъ, руки
дрожатъ. Скоро Люба пойдетъ по міру: бѣднымъ благодать
на небесахъ. Тиранство одно на землѣ!
Аннушка плотно заперла дверь, отошла, зажгла лампу
и, не подымая строго округлившихся глазъ на образа, мель­
комъ, казалось ей, глядѣвш ихъ вопросительно, стала гото­
вить ужинъ.
— Степанъ Лукичъ не ѣстъ мясного, все время постится.
Мясо дорого, а рыба еще дороже, подумала она, стара130

тельно выбирая рыбьи кости. Все думаетъ, ѣстъ и не
смотритъ...
Аннушка часто бесѣдуетъ со Степаномъ Лукичемъ, чи­
таетъ съ нимъ божественное; онъ говоритъ иногда про
свѣтлыхъ пророковъ. Затаивъ дыханіе, она слушаетъ его,
наблюдаетъ за блескомъ его глазъ, за губами, боясь про­
пустить хоть одно слово. Ей сталъ сниться послѣднее
время старецъ съ посохомъ и чернымъ крестомъ на ку­
колѣ; свѣтлый, свѣтлый. Онъ глядитъ на нее, подымаетъ
длинный посохъ, стучитъ имъ въ небо, но молчитъ, а
прошлую ночь сказалъ: «молись!»
Она вѣритъ сонной яви и ждетъ, чего ждетъ, не знаетъ,
и ей страшно темноты.

111
.

Пришелъ Степанъ Лукичъ. Аннушка собрала ужинъ,
но онъ ѣсть не сталъ, а когда она стала ѣсть, то удержалъ
и ее и сказалъ тихо и таинственно:
«Обрѣлъ я— надо поститься и мнѣ и тебѣ». Т онъ го­
лоса его былъ такъ убѣдителенъ, что она перестала ѣсть,
собрала ѣду въ скатерть, оставила на столѣ, и радостно
замѣтила по его глазамъ, что онъ повѣдаетъ ей что-то
новое.
Онъ сѣлъ на сундукъ, недалеко отъ кроватной зана­
вѣски, посадилъ ее рядомъ и сказалъ прежнимъ убѣди­
тельнымъ голосомъ:
— Призваны Богомъ сдѣлать великое дѣло.
— Кто, Степанъ Лукичъ?
— Мы съ тобой, Аннушка... Мы, мы!.. Ты видишь, онъ
разросся?.. Видишь?..
Ей показалось, что она хорошо знаетъ, кто онъ, отвѣ­
тила:
—- Вижу, Степанъ Лукичъ.
— Вотъ!.. Ты святая, Аннушка, чистая; мысли твои не­
порочны, гляди людямъ въ глаза. Слушай рѣчи ихъ, и
увидишь, какъ онъ вьется около нихъ, изъ глазъ ихнихъ
яыглядываетъ. Понимай, и мнѣ говори,—вмѣстѣ съ тобой
6
131

мы возстанемъ на него и побѣдимъ! Послѣднія слова Сте­
панъ Лукичъ сказалъ полушепотомъ; ей показалось, что
взъерошенные волосы на его головѣ зашевелились, глаза
широко раскрылись, онъ вытянулъ руку, какъ-бы оттал­
кивая кого-то, и продолжалъ полушепотомъ:
«Вижу я знаки на стѣнахъ и на землѣ, все предвѣщаетъ
кончину міра». Она молча накрылась платкомъ, ей стало
холодно. «Я вотъ тутъ часто хожу ночью по панели,
гляжу на стѣну Раузера фабрики, вижу на стѣнѣ и на па­
нели знаки, черты длинныя, запутанныя, какъ слѣды не­
виданныхъ птицъ... Въ писаніи есть знакъ такой послѣд­
нихъ дней».
— Я тоже вижу, Степанъ Лукичъ, вечеромъ; только, я
думала, это отъ деревьевъ... отъ огня.
— О тъ деревьевъ?! Степанъ Лукичъ снисходительно
улыбнулся: «Ты, Аннушка, чуткая, прозрѣніе въ будущее
и настоящее тебѣ дано, только ты еще не такъ смотришь...
Вотъ онъ и подсовываетъ тебѣ деревья. Меня ему не об­
мануть. Погляди!»... Сухой рукой съ толстыми налитыми
жилами онъ показалъ на сѣрую занавѣску ея кровати, на
цвѣточки, пятнами расположенныя внутри овальнаго кон­
тура темныхъ тонкихъ стеблей: «Видишь его глаза? Те­
перь они мертвы, а когда надо оживутъ, проснутся, за­
блестятъ—они будутъ слѣдить!»
Она съ удивленіемъ внимательно посмотрѣла на занавѣску.
— Два цвѣтка вверху, одинъ внизу и всѣ въ кружкѣ,
а тамъ иной уж ъ кругъ.
— Два цвѣтка? Да; я знаю; а надо, говорю, они ожи­
вутъ. Ты пока еще этого не понимаешь. Вотъ теперь. Онъ
отвелъ ее въ уголъ подъ трепетный и свѣтлый огонь лам­
падокъ, погасилъ лампу и указалъ на занавѣску.
Испуганно, напряженно вглядываясь, она уже не ви­
дѣла ^знакомыхъ цвѣтковъ, ей мерещились туманныя,
блѣдныя лица. Аннушкѣ стало еще холоднѣе. Они сѣли
на скамью подъ образами. О нъ продолжалъ также тихо и
страшно.
— Я тебя прошу, молю 'тебя, Аннушка, пришей на за­
навѣски къ окнамъ, къ кровати, вездѣ, вездѣ черные
кресты; лоскутъ найди, пришей.
132

Входя къ себѣ, онъ изъ другой комцаты оставилъ
двери полураскрытыми. Разговаривая тихо, они оба гля­
дѣли туда, на людей, лежащихъ подъ дырявыми одѣялами,
лохмотьемъ, на кроватяхъ, примощенныхъ на козелкахъ,
сундукахъ и полѣньяхъ. Душный ночникъ разливалъ по­
лумракъ, неровно и пугливо выдѣляя лица, руки и ноги
спящихъ. Глядя туда немигающихмъ, какъ-бы потухшимъ
взглядомъ, онъ помолчавъ сказалъ: «Тутъ живетъ хромая,
несчастная; камень антихристовъ виситъ у ней на шеѣ, къ
землѣ ее тянетъ, обольщаетъ 'чарами грѣшными. Много
ихъ, они спѣшатъ съ гибелью міра.
Аннушка ничего не возразила Степану Лукичу, она по­
нимала его, зная кто виситъ у Любы на шеѣ. Подумавъ,
она тихо и боязливо спросила:
— Въ какой день будетъ кончина міра?
Степанъ Лукичъ не глядя па нее, сказалъ строгимъ
голосомъ:
«Не надо этого знать Аннушка! Надо отвратить кон­
чину или готовиться»; онъ [задумался, опустивъ голову.
Она боязливыми глазами глядѣла въ сосѣднюю комнату,
и въ полумракѣ комната казалась ей частью съ картины
страшнаго суда, написанной въ старинной церкви на па­
перти, куда она ходитъ всегда молиться Богу. Вдругъ
Степанъ Лукичъ поднялъ голову; вновь его глаза засіяли.
Она вздрогнула и забоялась,, тяжело было слушать его;
отъ словъ Степана Лукича у ней холонуло сердце, зубы
начинали стучать и больно было, сжимая, сдерживать ихъ.
Аннушка готова была вскрикнуть, чтобы помѣшать ему,
но Степанъ Лукичъ началъ говорить, и она болѣзненно­
чутко, молча, снова стала слушать.
— Ночью, Аннушка, мукой я мучаюсь: сонъ изводитъ
меня. Твою покойницу мать вижу, а мука моя оттого, что
лицо у ней твое, а тѣло она свое имѣетъ. Было-бы мнѣ
радостно, если-бы у твоего лица во снѣ твое тѣло было:
почернѣла она, покойница, въ гробу, пропахла, а я люблю
тебя не отеческой любовью, мыслью своей я люблю тебя.
Тѣло твое мнѣ тоже надо, и плачу я, что вижу его чер­
нымъ, убитымъ.
Грѣхъ какой, Степанъ Лукичъ!
133

— О нъ загадочно улыбнулся, вновь нахмурился, про­
должалъ тихо, проникновенно: «Сказано въ писаніи»: ко­
гда приблизится кончина міра, то сойдутъ на землю про­
роки Илія и Енохъ, побѣдятъ антихриста, но кровь свою
небесную прольютъ, п загорится отъ ихъ крови вся земля
и поднимется стонъ, смородъ и плачъ великій».
— Страшно, Степанъ Лукичъ.
— Страшно, Аннушка. Честнымъ крестомъ, окроплен­
нымъ огненной небесной кровью Господа Іисуса Христа,
мы отгоняемъ врага, но побѣдить его па вѣки-вѣчные, по
писанію, долженъ пророкъ. Слушай же, слушай—Господь
избралъ насъ! Праведная ты, и я не пріобщаюсь скверны
людской много лѣтъ, я вѣрую! Равнаго силой Иліи и
Еноху мы родимъ пророка, кровь его будетъ земная, по­
бѣждая врага, онъ прольетъ ее, но земля—мать наша,
люди, и все живое не сгоритъ отъ земной крови, не сго­
ритъ! Не сгоритъ...
— С'грашно, Степанъ Лукичъ.
— Тайну я открылъ тебѣ; Божьихъ велѣній не стра­
шись! Не искушай Господа. Въ томъ грѣха нѣтъ, если
отъ малаго прегрѣшенія искупленіе всему міру будетъ...
Ной праведный былъ благословенъ, а жилъ съ родными
дочерьми, ты-же мнѣ только падчерица. Богъ возлюбилъ
его и именовалъ праведнымъ. Онъ продлилъ жизнь міру...
Чистая ты, свѣтлая, Аннушка, на молитвѣ-постѣ выросла.
— Страшно мнѣ только!
— Молчи. Черны души злыхъ и злые люди на землѣ
несчастны. Не отъ себя они злы,—отъ антихриста. Послѣд­
ній судъ не пощадитъ злыхъ, грѣшныхъ людей: «се гряду
скоро и возмездіе мое со мною, чтобы воздать каждому
по дѣламъ его». Вѣрь, вѣрь, Аннушка! Будемъ мы благос­
ловенны, уготовавъ всѣмъ людямъ рай земной, и возли­
куютъ сошедшіе ангелы съ небеси среди людей—свѣтло,
безконечно и мирно.
Она прерывисто и глубоко вздохнула, лицо ея было
задумчиво, но какая-то смутная радость робко вспыхнула
въ глазахъ, а губы еще разъ невольно и тихо прошеп­
тали—страшно мнѣ, Степанъ Лукичъ, и Аппушка плотно,
плотно запахнулась въ платокъ.
134

О нъ улыбнулся съ просвѣтленнымъ лицомъ и выпрям­
ляясь сказалъ:
— Страшно было и радостно, когда младенецъ взыгралъ
во чревѣ матери, и младенецъ тотъ былъ пророкъ.

IV.
На божницѣ, въ комнатѣ, пылая, потрескиваютъ лам­
падки; кто-то безсвязно и долго бредитъ въ углахъ. На
улицѣ вѣтеръ, поднявъ сухую пыль, стучитъ ею, по­
сыпая в ъ стекла, словно съ каменными лапами большой
слѣпой, какъ судьба, призракъ ищетъ дороги сюда. За
занавѣской Аннушка дрожитъ: пречистый мужъ стоитъ
надъ ней.
— Иди!—говоритъ онъ, ведетъ ее за руку, но онъ теменъ въ темнотѣ, лишь въ его рукѣ ея рука свѣтитъ, го­
ритъ, какъ пучекъ восковыхъ свѣчекъ въ вербную суб­
боту. Съ горы они спускаются къ огненной рѣкѣ. Во тьмѣ
рѣка кроваво-красная, въ ней чернѣютъ головы, руки,
ноги и слышенъ зубовый скрежетъ.
— Спаси ихъ... Руку протяни, говоритъ ей старецъ.
Ей страшно, но она протягиваетъ руку и видитъ, какъ
за ея свѣтлые, тонкіе пальцы уцѣпились большія черныя
руки; руки тащатъ ее въ глубину огненной рѣки.
Она видитъ хромую Любу, Дарью старую, сухонькаго
мужичка, а за ними много, много людей, всѣ раздѣты,
убоги и ужасны. Она вырываетъ руку, бѣжитъ назадъ въ
гору, задыхается, а за ней слышны угрожающіе крики, то­
потъ. Путаясь въ одѣялѣ, она кричитъ, вскакиваетъ съ
постели, и выскочивъ изъ-за занавѣски, бѣжитъ въ уголъ
къ образамъ тонкая, блѣдная, испуганно красивая, и очнув­
шись, молится, дрожитъ и плачетъ.
За ея спиной шаркаютъ опорки; уродливая, расплыв­
чатая тѣнь мотается, связанная съ мотающейся фигурой
Любы. Люба въ одной рубахѣ, съ распущенными по лицу
и шеѣ пучками жидкихъ темныхъ волосъ, стоитъ надъ
ней, плачущей, и говоритъ:
— Попритчилось чтой-то Аннушкѣ?..
135

Люба держитъ ее за плечи, но ей трудно долго стоять
на одномъ мѣстѣ, она садится на скамью.
Аннушка сидитъ на полу у ея ногъ, вздрагиваетъ, долго
молчитъ, потомъ неожиданно спрашиваетъ:
— Можно, Люба, любовью людей спасти?
— Можно, Аннушка.
— Страшно только?
— Страшно сперва, потомъ радостно будетъ.—Люба гля­
дитъ на кроватную занавѣску большими темными глазами,
лицо ея маленькое блѣдно, блѣдно и Аннушкѣ кажется,—
Люба боится тѣхъ глазъ и лицъ, что на занавѣскѣ и она
жмется къ Любѣ.
На сундукѣ, около занавѣски, спитъ Степанъ Лукичъ,
положивъ взъерошенную голову на стѣну; особенно глу­
бокія морщины вырѣзались на его лбу. О нъ бормочетъ
что-то во снѣ, а Люба молчитъ.
— Только многихъ не люби тѣломъ, Аннушка; скоро по­
мрешь, старухой будешь, говоритъ, наконецъ, Люба тихо.
— А черезъ одного можно другихъ спасти?
— Помочь можно... Ты не бойся. Ежели въ человѣка вѣ­
ришь, любишь его, то любовь отъ него и мука рядомъ идутъ
и одинаково сладки. Если тѣло твое мучится—душа отдыхъ
знаетъ... Люба помолчала, посмотрѣла на соннаго Степана
Лукича и тихо сказала: уж ъ не Лукичъ ли тебя напугалъ?..
Аннушка не отвѣтила.
Люба продолжала:
— О нъ будто и ладно говоритъ, а смотритъ, какъ упо
койникъ, въ одно мѣсто. Дѣла всякія шалыя дѣлаетъ...
Охъ, уйдти-бы тебѣ, Аннушка, куда къ другимъ людямъ!
Аннушка, казалось, не слыхала Любу.
— Ну, Богъ съ тобой! Ложись со Христомъ. Люба про­
водила Аннушку на кровать, закрыла одѣяломъ и ушла, ко­
выляя и шаркая опорками, въ свой уголъ къ русому парню.
Л".
Подозрительность и порывистая злая вспыльчивость
переполнили все существо Степана Лукича. Въ мастерскую
онъ не идетъ. Сидитъ дома. О жизни людей не думаетъ:
136

весь ушелъ въ свою упорную мысль о рожденіи земного
пророка, и пугливыми глазами слѣдитъ за Аннушкой.
— Аннушка, молись!—вдругъ среди ночи тревожнымъ
шепотомъ шепчетъ Степанъ Лукичъ. Хватаетъ е^ за руку.
Волоса его взъерошены, глаза блестятъ, по лицу разлитъ
ужасъ.
Ей передается его тревога; она дрожитъ и покорно мо­
лится. К акъ прежде тонкая, красивая, но уже не дѣвствен­
но-чистая.
Тяжело на сердцѣ Аннушки: жертвенную, холодную
любовь принесъ ей Степанъ Лукичъ и охладѣлъ къ ней,
какъ къ женщинѣ. Она знаетъ что ласки грѣшны и не
оттого ей тяжело, что плотской любовью не любитъ ее
Степанъ Лукичъ—сомнѣнія мучатъ Аннушку, она больше
не вѣритъ словамъ Степана Лукича. Степанъ Лукичъ та­
инственно шепчетъ ей «въ тебѣ пророкъ»! Но она ничего
новаго не чувствуетъ въ себѣ. Лишь короткимъ грѣшнымъ
желаніемъ потревожено ея тѣло; съ тѣхъ поръ въ ней
растетъ отвращеніе ко всему и кажется, что тѣло ея только
несмываемо грязно. Ей кажется: Степанъ Лукичъ ждетъ
чуда. Стараясь настойчиво себя обмануть, не вѣря въ его
слова, она постится, молится и проситъ Бога проявить въ
ней живую, новую душу; а чуда нѣтъ. Она холодными
глазами глядитъ на Степана Лукича, все больше онъ ста­
новится ей чужимъ, обманувшимъ ея вѣру человѣкомъ.
О нъ окружилъ ее заботами, все дѣлаетъ одинъ, всюду хо­
дитъ самъ, не спитъ, бормочетъ. Никого не пускаетъ къ
ней. Томитъ ее голодомъ. У ней нѣтъ силы противиться
ему, онъ во всемъ видитъ нечистое, креститъ окна, заты­
каетъ щели: мышь скребется, Степанъ Лукичъ дрожитъ
и зажигаетъ лампадки. Ей противны его заботы. Много
молясь, она путаетъ молитвы, и невольно пугаясь, вѣритъ
въ нечистое. Нечистое обезсиливаетъ ее, гложетъ и у
ней болитъ голова, подкашиваются ноги; шатаясь прохо­
дитъ она по комнатѣ и равнодушно видитъ въ зеркалѣ
на половину побѣлѣвшими свои темные волосы. Тянетъ
на кровать все больше и больше; ея мученій лежа прибы­
ваетъ,—ей хочется кричать громко и дико: «Никого они
не спасутъ»!
137

Аннушка молча лежитъ, лежа молится, съ трудомъ
поднимая для креста ослабѣвшую руку.
Степанъ Лукичъ радъ ея спокойствію, самъ креститъ
ее, поправляя подушки, гонитъ отъ дверей нечистыхъ.
Изрѣдка глядитъ къ ней за занавѣску, и на цыпочкахъ
ходя по комнатѣ, думаетъ:
«Пусть въ благоговѣйной тишинѣ, въ утробѣ, незримой
никѣмъ, крѣпнетъ пророкъ».
О нъ весь высохъ, кожа на лицѣ отвисла и сморщилась.
Бѣгаетъ безъ шапки, не снимаетъ пальто, ие разувается
и часто бормочетъ еле внятно.
— Пророка встрѣчу, какъ жениха въ полунощи,—го­
товый...
Она не слушала его. Была больна, бредила, глядѣла въ
одну точку, рѣдко мигая и рѣдко переводя глаза.

Всю ночь Степанъ Лукичъ выглядывалъ за дверь, при­
слушивался къ чему-то, и вдругъ пришелъ къ неожидан­
ному, быстрому рѣшенію.
— Только тогда, когда уйдутъ отсюда всѣ одержимые
нечистымъ,—тихо прошепталъ онъ и, приставивъ палецъ ко
лбу, задумался.
Степану Лукичу представлялось, что нечистый, сидѣвшій
въ окружающихъ, не дастъ имъ уйти, пока онъ самъ
здѣсь, хотя помнитъ Степанъ Лукичъ, что въ это время,
кажется, уходятъ всѣ изъ дому, кто ужинать, гулять,
кто къ оградѣ церкви.
Но все-таки, чтобы вѣрнѣе очистить мѣсто, вышелъ па
улицу. По улицѣ онъ сталъ ходитъ скоро, скоро, зорко
поглядывая на уединенный, почти заброшенный въ концѣ
двора флигель. Обходя кругомъ съ другой стороны, загля­
дывалъ въ подвалъ, въ окна своей квартиры настойчиво,
озабоченно. Наконецъ, ему показалось, что ушли всѣ. Спѣша
онъ вошелъ домой, быстро захлопнувъ за собою дверь.
Его на мгновенье порадовали старые кресты, сдѣланные
мѣломъ на дверяхъ квартиры въ крещенскую ночь, онъ
принялъ это къ свѣдѣнію, и осторожно подойдя къ двери'
138

въ свою комнату, чуть пріоткрывъ ее, пролѣзъ и заперъ
на ключъ.
Попрежнему не раздѣваясь, какъ бы вновь готовясь
идти куда-то, онъ подошелъ къ окну и плотно растягивая,
чтобъ закрыть всѣ щели, опустилъ темную занавѣску. За­
вѣсивъ окно, Степанъ Лукичъ услыхалъ злой скрипъ ви­
сѣвшаго надъ сундукомъ шкапчика, не разобралъ дере­
вянныхъ словъ, но, вздрогнувъ, почувствовалъ въ нихъ
угрозу, и подозрительно оглядѣлся. С ъ дрожью въ рукахъ
и ногахъ, забывъ о святомъ блескѣ незажженныхъ лампа­
докъ, кинулся искать и зажигать свѣчи, разставляя ихъ на
столѣ, подозрительно оглядывая столъ. Замѣтивъ злую дра­
знящую кривизну ножекъ и крышки, боясь неожиданныхъ
скрипучихъ движеній, онъ, старательно разставляя, плотно
прижималъ къ поверхности стола старые подсвѣчники.
Одна увѣренность радостная подымалась въ Степанѣ
Лукичѣ—увѣренность въ томъ, что онъ знаетъ, какъ огра­
дить Аннушку и пророка. Движенія его дѣлались быстры,
рѣшенія скоры.
Степанъ Лукичъ развелъ въ банкѣ сажу, взялъ кисть, и
брызгая щетиной, влѣзши на стулъ, началъ дѣлать черные
кресты на потолкѣ, дверяхъ и стѣнахъ.
«Пить... пи-и»... Слышитъ Степанъ Лукичъ голосъ Ан­
нушки, на одно мгновенье узнаетъ его, но тотчасъ-же по­
нимаетъ, что это пищитъ нечистое гдѣ-нибудь въ углу.
Прислушивается; звукъ не повторяется, зато съ возра­
стающей тревогой слышитъ онъ за окномъ отдаленный
грохотъ, шаги, крики и хитрый, тонкій, какъ комариное
жужжаніе зовъ; догадывается, что многообразный врагъ
летаетъ и ходитъ кругомъ его жилья, настойчиво желая
сюда проникнуть, и также настойчиво ограждается Сте­
панъ Лукичъ, брызгая кистью. Все больше и больше чер­
нѣетъ по комнатѣ крестовъ.
О нъ почти спокоенъ, онъ знаетъ, что тутъ лежитъ
жена избранная, а въ ней живетъ и уже взываетъ пророкъ'
ихъ слава. Неожиданно и радостно слышитъ Степанъ Лу­
кичъ, какъ мать разговариваетъ со своимъ сыномъ, еще
не разверзшимъ ея утробы, но уже сіяющимъ въ ней.
Слова свѣтлаго сына непонятны ей, ему-же онѣ радостны
139

и понятны. Скоро Степанъ Лукичъ кончитъ кресты, тогда
ничто нечистое сюда не проникнетъ. Работая, онъ сердито
косится на шкапчикъ. Ш капчикъ съ затаенной злобой
молчитъ.
Бъ дверь постучали.
Степанъ Лукичъ вздрогнулъ и съежился, прислуши­
ваясь. Вкрадчивый голосъ врага, голосомъ хромой Любы'
ласково спросилъ:
— Всѣ ушли, и я уйду,—не надо-ли ей чего?
Степанъ Лукичъ на ципочкахъ подходитъ къ двери и,
растопыривъ руки, подмигиваетъ, потомъ хмурится и шеп­
четъ набожно:
— Святъ, святъ, святъ... Слушаетъ. Голосъ смолкаетъ
за дверью. Вслухъ онъ прибавляетъ съ усмѣшкой:—огра­
ждены мы. — Ищетъ мѣста, гдѣ-бы сдѣлать послѣдній
крестъ, находитъ, дѣлаетъ его, и только что окончивъ
свою работу, слышитъ насмѣшливый, тихій, шипящій хо­
хотъ. О нъ хмуро глядитъ на шкапчикъ. Но шкапчикъ,
какъ прежде, зловѣще молчитъ. Степанъ Лукичъ пере­
водитъ тяжелый взглядъ на занавѣску, вспомнивъ лица
на ней, — и видитъ, что они, ужасные предвѣстники по­
явленія антихриста, мгновенно ожили. Краснымъ блескомъ
рдѣютъ глаза; огненные рты раскрыты. О тъ неожиданнаго
вѣщаго видѣнія у Степана Лукича пошелъ морозъ по
кожѣ, изъ рукъ упала банка съ сажей, вывалилась кисть.
Въ ошеломляющемъ испугѣ онъ видитъ, что лица — вра­
жескіе пособники — шевелятъ мохнатыми бровями, жгутъ,
ему душу, а изъ огненныхъ ртовъ течетъ дымящаяся слюна,
и чувствуетъ Степанъ Лукичъ, что ея запахъ убиваетъ въ
немъ волю, дѣлаетъ его тѣло ледянымъ и малоподвиж­
нымъ. Понимая это, онъ напрягаетъ всю свою волю,
чтобъ противустать ядовитымъ вражескимъ чарамъ.
— О нъ съ платьемъ моимъ внесенъ сюда... Надо было
на улицѣ раздѣться,—думаетъ Степанъ Лукичъ, а мысли
его звенятъ и дребезжатъ, какъ разбитое тонкое стекло.
Степану Лукичу хочется знать, гдѣ спрятался врагъ,
но чувствуетъ онъ, что еще больше каменѣетъ отъ озноба.
— Берегись!—невольно звенитъ его мысль.
140

Спотыкаясь на холодныхъ, не сгибающихся погахъонъ упрямо шагнулъ къ кровати, отдернулъ занавѣску —
«Тамъ... Тамъ», — настойчиво слышитъ онъ свою мысль.
Занавѣска съежилась, лица зашипѣли, изломались, стали
безобразно кривляться. Тяжелый запахъ ударилъ ему въ
голову. Онъ, дюрщась, боязливо, концами пальцевъ быстро
закинулъ занавѣску на спинки кровати, и напряженно
уставился на постелю.
За занавѣской, приподнявшись на подушкахъ, полу­
раздѣтая, въ рубахѣ, съѣхавшей съ тонкихъ блѣдныхъ
плечъ, полулежитъ Аннушка, безсознательно теребитъ
острыми пальцами соски слегка налитой груди. Волосы,
какъ злыя змѣи, проползли по ея лицу и тѣлу. Она что-то
говоритъ глядя въ сторону.
Степанъ Лукичъ, отбросивъ со лба взъерошенные, при.
липшіе волосы, спрятавъ холодныя руки за спину, долго
съ опаской и отчаяньемъ глядѣлъ на нее, но когда она
перевела на него свой взглядъ, быстро отскочилъ и
вздіахнувъ руками, снова закинулъ занавѣску, прикрывъ
кровать. О нъ задіѣтилъ то садюе въ ея глазахъ, что не
такъ давно видѣлъ въ глазахъ хозяина — бѣшенное не­
чистое. Тамъ былъ онъ.
— Онъ въ ней!—весь трясясь въ ужасѣ подумалъ Сте­
панъ Лукичъ, а лица на занавѣскѣ, раскрывъ разомъ всѣ
пасти, испуская пахучую слюну, спертую, какъ старый за­
пахъ подвала, торжествующе повторили: «онъ въ ней»!..
Степана Лукича бьетъ лихорадка, сердце перестаетъ
биться, зубы отъ холода щелкаютъ, руки коченѣютъ. О нъ
знаетъ, что еще немного безсильный, холодный и сухой,
долженъ будетъ уступить врагу рода человѣческаго... П о­
нимаетъ Степанъ Лукичъ, что долго не будучи изгнанъ
изъ Аннушки, врагъ—свѣтлый, быстро зрѣющій плодъ
обратитъ въ уголь, и на минуту не придумаетъ, какъ быть.
Сидитъ на полу, дуетъ на скрюченные пальцы рукъ. Гла­
за его блестятъ, лицо напряженно вытянулось. О нъ лихорадачно хочетъ постигнуть одну мысль, мысль эта свѣт­
лая, все разрѣшающая, но онъ ее не можетъ уловить.
Перестаетъ дуть на руки, хмурится, нагибаетъ низко го­
141

лову и слышитъ, какъ пророкъ изъ утробы матери гово­
ритъ ему:
— Бодрствуй! Освободи меня.
Уловивъ мысль, готовый на все, Степанъ Лукичъ вско­
чилъ на ноги. Глаза его горятъ.
— Не испугаешь пламенемъ! Самъ чую власть, огнемъ
освободить пророка... Смертное обуглится,—пророкъ не
сгоритъ!
О нъ молчитъ, заткнувъ уши думаетъ, но продолжаетъ
слышать, какъ повторяютъ его мысли вѣщія лица. Оип
повторяютъ его мысли, злорадно кривляясь, и съ сата­
нинскимъ смѣхомъ славятъ приходъ антихриста. Ж естоко
улыбаясь, Степанъ Лукичъ ехидно шепчетъ:
— Кто еще побѣдитъ?..
Плохо слушающейся рукой подноситъ заженную свѣчу
къ занавѣскѣ, поджигаетъ ее снизу, ставитъ свѣчу подъ
кровать и отойдя въ уголъ, съ бьющимся, вновь ожив­
шимъ сердцемъ смотритъ на освобожденіе пророка. Онъ
снова слышитъ, какъ, готовясь къ побѣдѣ, понятно и
грозно глаголетъ пророкъ.
Занавѣска пылаетъ, рдяныя лица слились шипя. Онъ
не видитъ ихъ мучительныхъ очертаній надоѣдливыхъ
жгучихъ глазъ, не чувствуетъ запаха, издаваемаго ими, и
вздыхаетъ полной грудью.
Огонь лижетъ стѣны, мебель Въ глубинѣ кровати ме­
чется Аннушка, хрипитъ и рветъ грѣшную горящую ру­
башку. На Степанѣ Лукичѣ тлѣетъ пальто, терешатъ во­
лосы, но онъ смѣется и торжествуетъ. Ему довольно того
сознанія, что все адски пляшущее, горячее, красное исчез­
нетъ, почернѣетъ, а изъ черноты встанетъ свѣтлый про­
рокъ и побѣдитъ врага.
Слышитъ Степанъ Лукичъ, какъ стучатъ и ломятся
въ двери нечистые, хотятъ помѣшать освобожденію про­
рока изъ кричащаго, пахнущаго мясной гарью тѣла Ан­
нушки, но Степанъ Лукичъ знаетъ, что дѣлать: задыхаясь
онъ хватаетъ комодъ, злой, упрямый комодъ, сердито,
упираясь и царапаясь, идетъ за нимъ и прочно встаетъ.
— Стой, стой... согнувшись, кашляя, говоритъ ему Сте­
панъ Лукичъ.
142

Цѣлый костеръ огня хлынулъ и скрылъ Аннушку.
Самому Степану Лукичу больно, душно и жарко, хо­
чется пить, но ему надо до конца быть отцомъ пророка,
поститься и встрѣтить безъ крика смерть. О нъ лежитъ на
полу и силится глядѣть въ уголъ, откуда долженъ выйти
свѣтлый побѣдитель зла.
Кусливыя злыя вещи падаютъ на него, стулья, какъ
грѣшники, не зная своего конца, грѣховно дразнясь, пля­
шутъ на желтыхъ, тонкихъ ногахъ. Присѣдая къ полу,
громко кряхтитъ старый комодъ... Все завертѣлось, за­
кружилось. Степану Лукичу хотѣлось плюнуть на мерзкую
пляску, по во рту у него пересохло, а въ глазахъ стало
чернѣть... Зазвенѣли колокольчики... Сперло грудь и онъ
радостно услыхалъ громкій божественный голосъ освобо­
дившагося сына.
«Отзовись! Кто есть тутъ?!»
Надъ его головой, въ клубящейся мглѣ полетѣли кро­
вавые огоньки... Ж далъ и вѣрилъ Степанъ Лукичъ, что
огненныя точки сольются въ какое-то знаменье, но зна­
менья не было и огни померкли... Далеко, далеко засіялъ
золотой вѣнецъ около чьей-то свѣтлой головы, и въ душ­
ныхъ, черныхъ облакахъ все замутилось и изчезло.

143

ОБРАЗЪ.
Разсказъ.

I.
Въ мастерской Аггѣича горѣла лампа... Старикъ стоялъ
передъ полкой съ образами. Морщинистое лицо его было
блѣдно и торжественно.
Долго искалъ онъ, и нашелъ красоту! въ пыли, въ
грязи, невѣдомую никѣмъ, заброшенную...
Съ полки съ большого темнаго образа на него глядѣли
сквозь слой грязи кроткіе, странно живые глаза Богома­
тери.—Рукой избранныхъ одухотворенный ликъ Божій...
Красотой, величіемъ страшитъ, восхищаетъ, согрѣваемъ и
зоветъ къ блаженству душу человѣческую... Въ откровеніи
велитъ слезами омыться... любить и раскаяться.
Богомазы подымаютъ нечистыя руки... съ душой хо­
лодной, корыстной пачкаютъ кипарисъ, и лики угодниковъ
плоскоглазые, сухіе украшаютъ церкви, а полементная,
золоченая рѣзьба въ конецъ убиваетъ тусклую живопись.
Сребролюбцы красильщики на плафонахъ часовенъ
изобравжютъ глазъ Господень съ сѣдыми рѣсницами и
видишь ихъ слабое тщаніе сдѣлать его глубокимъ, а онъ
выходитъ у нихъ и черенъ и тусклъ, какъ свѣже-вырытая
на черноземѣ мелкая яма.
Старикъ отошелъ кь столу [съ красками, взявъ тамъ
на вату варенаго масла, сталъ протирать ликъ образа. Про­
тирая, Аггѣичъ продолжалъ думать вслухъ—люди пере­
стали душу свою беречь. Темное, холодное, сатанинское
обуяло грѣшниковъ. Нуженъ сталъ каждый только для
144

жилища своего... Холодомъ старыхъ стынутъ души мла­
денцевъ и міръ застынетъ въ раздѣленіи, коли не при­
детъ избранный и не растопитъ коры на сердцѣ человѣ­
ческомъ, не смоетъ грязи—не явитъ ясное, сіяюшее кра­
сотой божество... Н ѣтъ сильнаго! О нъ старый, немощный
нашелъ красоту... Когда матовыя пятна стерлись и краски
иконы стали прозрачнѣе, Аггѣичъ въ нѣмомъ восхищеніи
долго стоялъ и глядѣлъ на дивный образъ, потомъ
вскричалъ:
— Сіе знаменье есть мое!...
— Великіе образы сотворю! Кровыо своей души пи­
сать стану и засвѣтятъ возсіянпыя Богомъ... [Храмы бу­
дутъ содѣяны для нихъ огромны и просты, какъ въ древ­
ности у первыхъ христіанъ... Увѣруютъ люди! Грозно бу­
дутъ съ вышины глядѣть святые угодники и въ трепетъ
раскаянья приводить молящихся. Снова храмъ станетъ
храмъ молитвы и убѣжища... будутъ, какъ встарь, безпрі­
ютные согрѣваться въ храмахъ... нынѣ же младенцы мерз­
нутъ па улицахъ, а двери домовъ Божіихъ захлопнуты и
по ночамъ висятъ замки на нихъ, какъ на кладовыхъ
торговцевъ.
Аггѣичъ долго, возбужденно, мелкими помолодѣвшими
шагами ходилъ по мастерской, снималъ со старой прово­
локи висячую лампу, останавливался съ лампой въ дро­
жащей рукѣ передъ образомъ и лицо его все больше блѣд­
нѣло, все больше становилось торжественнымъ, какъ у че­
ловѣка, который связалъ себя глубоко отвѣтственной клят­
вой. Наконецъ, усталый, онъ погасилъ лампу, ушелъ въ
свою'комнату съ тусклымъ, желтоватымъ сумракомъ, со
свѣтлымъ, длиннымъ лоскутомъ потолка, озареннаго ярко
горѣвшей лампадкой.
Аггѣичъ всталъ па колѣни, съ легкимъ стукомъ при­
касаясь къ полу лысой маленькой головой, усердно мо­
лился Богу, тяжело вздыхалъ, читая молитвы, и звучала
боязнь въ усердной молитвѣ старика.
, Кряхтя онъ поднялся на ноги.
Стеклянная дверь мастерской, пронизанная свѣтомъ
уличнаго фонаря, рѣзко бѣлѣла. ГІо темнымъ стѣнамъ, по
полкамъ съ образами были кинуты съ улицы, отъ оконъ
345

10

магазиновъ оск(,ікп свѣта... Мѣстами въ мастерской свер­
кали золотые фоны образовъ, сплошные овалы вѣнчи­
ковъ. Аггѣичъ долго вглядывался въ полумракъ мастер­
ской, закиданный узорчатыми, свѣтлыми пятнами. Его тя­
нуло еще разъ взглянуть на обрѣтенный образъ, но мысли
его были вялы, движенія лѣниво болѣзненны... все въ
немъ опустилось, огрузло. О нъ медленно раздѣвшись легъ
спать на древній, какъ и самъ онъ, диванъ.
Лежа и глядя на свѣтлый потолокъ и пасмурныя стѣны
комнаты, озаренныя свѣтомъ лампадки, старикъ представ­
лялъ себѣ огромную пещеру съ сѣрыми гранитными
стѣнами. Ему чудилась толпа восторженно молящихся лю­
дей. И зъ тѣней, упавшихъ на стѣны отъ одежды, отъ
предметовъ, онъ рисовалъ воображеніемъ огромныхъ свя­
тыхъ съ гладкими лицами, то сѣдыхъ, бородатыхъ, со
строгими глазами, со сложенными на груди руками... Чу­
дилось ему, что пещера увѣшана узорчатыми съ огарками
свѣчей слабо дымящимися паникадилами... видѣлъ тлѣю­
щіяся розовыя точки фителей, чувствовалъ запахъ воско­
вой гари. Ему вдругъ страстно захотѣлось видѣть среди
тѣней суровыхъ святыхъ широко написанный свѣтлый
ликъ Богоматери, окруженный солнечными облаками, съ
улыбкой на божественныхъ губахъ.
Тѣло его ноетъ... О нъ ворочается и, успокоившись, не­
вольно слышитъ, какъ въ мастерской древніе часы, опу­
танные паутиной, болтаютъ отъ старости про себя одно
и то-же.
Гдѣ-то близко неторопливо и осторожно грызетъ мышь
жесткое... Черные, большіе тараканы, шурша полинялыми
обоями, выползаютъ откуда-то и щелкая падаютъ сверху.
Городъ шумитъ за окнами, то однообразно тихо, то вдругъ
тревожно гудитъ человѣческими голосами.
— Ш умятъ и разрушаютъ... въ этомъ ищутъ спасе­
нія. Старикъ не договариваетъ, что только онъ знаетъ,
какъ спасти людей, н улыбается... Прежнія лучезарно сум­
рачныя тѣни обступаютъ его... Видитъ Аггѣичъ, какъ
свѣчи оплываютъ въ рукахъ восторженно молящейся
толпы, слышитъ вздохи и неясныя слова покаянія — бла­
женъ кто разогрѣлъ холодъ сердца своего и излилъ себя
146

Господу...—шепчетъ онъ. За окномъ щелкнуло. Надъ его
головой звенитъ стекло, съ косяка осыпается штукатурка.
Старикъ вздрагиваетъ слегка, крестится и жмется глубже
въ диванъ. Кто-то одинокій звеня проскакалъ мимо его
окна на лошади. Огонь лампадки начинаетъ мигать, тянетъ
сырымъ воздухомъ, по стѣнамъ тѣни ожили, зашевели­
лись, стали расплывчатыми съ краевъ. Вглядываясь въ
нихъ, Аггѣнчъ мысленно придѣлываетъ къ головамъ свя­
тыхъ вѣнцы.
— На такомъ фонѣ изъ Четьи-минеи... надписи... тем­
ное письмо... надо литеры... монашескія... древнія...
О нъ задремалъ. По улицѣ съ колеблющимся трескомъ
несется что-то большое, колыхающееся. Дрожитъ домъ
Аггѣичъ проснулся и вдругъ озябъ. О нъ поднялся, по­
смотрѣлъ кругомъ и, замѣтивъ- разбитое стекло въ окнѣ,
заткнулъ его пукомъ старыхъ припороховъ. Лампадка вы­
горѣла и погасла. Тѣни стали мутны. Бѣлесый свѣтъ утра
положилъ короткія пятна на подоконникъ.
Ему все еще казалось, что онъ спитъ,—такъ смутны и
вялы были его чувства. Въ комнатѣ было холодно. Аггѣнчъ.
ежась, прошелъ умыться на кухшо, разбудилъ ученика
Никншку.
Вернувшись въ свою комнату, онъ по привычкѣ сталъ
молиться, однако, не окончивъ молитвы, быстро зашагалъ
въ мастерскую Въ мастерской пахло красками и деше­
вымъ скипидаромъ.
Тамъ у полки старикъ остановился передъ тѣмъ, что
такъ влекло его къ себѣ.
О нъ взялъ въ руки свою святыню, приблизилъ ее къ
лицу. Старикъ будто боялся, что не то найдетъ при свѣтѣ
дня, что нашелъ ночью... Но радостно улыбнувшись, онъ
поставилъ образъ на полку и тотчасъ-же отошелъ, уныло
прошептавъ:
— Немощенъ я сегодня... немощенъ... Часъ надо... —
Аггѣичъ взялъ съ полки неоконченный образъ какого-то
святого, поставилъ его на мольбертъ, положилъ изъ ба­
нокъ на палитру шпахтылемъ красокъ и, одѣвъ очки, на­
чалъ писать. Голова и половина туловища святого были
написаны четко и рельефно на голубомъ фонѣ неба, ко
147

10*

дальше линіи были прямы, деревянпы, сѣры и уродливы
своей однообразной длиннотой.
— Симеонъ Столпникъ... отче... — вслухъ сказалъ
Аггѣичъ, беря кисть и муштабель—длинны, кажется, дре­
весины подъ нимъ... думалъ я ранѣе, что будетъ это по­
хоже па его мученическій подвигъ, а вышло длинно.
Въ мастерской было тихо, только Ііикиш ка растирая
краску, водя и пристукивая гранитнымъ курантомъ по бѣ­
лой мраморной плитѣ, нарушалъ тишину, часы болтали
свои старыя слова, да вскипѣвшій самоваръ, поставленный
па столъ въ комнатѣ Аггѣича, пѣлъ какъ большой ко­
маръ безконечно, назойливо и тонко.
— Все-жъ съ годами сила въ письмѣ растетъ—продол­
ж алъ Аггѣичъ—незнайкой тоже былъ... Помню, картину
страшный судъ писалъ... Скоро написалъ нечисть, писать
ее легко... краски простыя—киноварь, зелень шелковистая,
бѣлила, да и лицъ человѣческихъ мнѣ грѣшному видится
много, кои печать Господню какъ человѣки должны но­
сить, а они звѣрюжье, нечистое на ликѣ своемъ являютъ...
пляски, игрища и помахиваютъ руками и зады выставляютъ,
шевелятъ и извиваются, какъ бѣсы... Ангеловъ тоже пи­
салъ, да выходили тогда они плоскіе, бумажные... Святой
ликъ Саваофа не могъ изобразить грознымъ... Смѣющійся
выходилъ, если ему теръ-де-сепи подъ усы подведешь...
безъ теръ-де-ссші плоскимъ ликъ казался...—«Не соблаз­
няй народъ»!-- сказалъ тогда мнѣ священникъ—«ибо люди
молятся на твою работу, а у тебя только нечистые напи­
саны—пиши святость»... Пиши... да легко ли обрѣсти на
землѣ красоту Господню сіяющую, чтобъ свѣтло изобра­
зить се?., въ небесахъ та красота... Чудомъ она содѣяна,
ежели и обрѣтешь ее въ грязи, въ пыли... она темна и ко­
рыстнымъ, незваппымъ закрыта, да неученымъ не постиг­
нуть ее.
На улицѣ вдругъ не во время загудѣли гудки заводовъ.
Вскорѣ мимо оконъ Аггѣича шумно прошла съ пѣніемъ
большая толпа рабочихъ.
— Вотъ шумятъ да разрушаютъ, а хотятъ жизнь соз­
дать... Аггѣичъ печально и недружелюбно улыбнулся.
ГІпкишка выскочилъ на улицу.
148

11.

Мокрые, взлохмаченные, въ грязныхъ сапогахъ и пид­
жакахъ вмѣстѣ съ Никишкой въ мастерскую вошли двое
рабочихъ—очень высокій, широкоплечій, съ большой го­
ловой н смѣлыми глазами одинъ, другой маленькій, черно­
волосый, съ узкимъ лицомъ и хитрымъ взглядомъ. Аггѣичъ
не замѣтилъ вошедшихъ и не обернулся въ ихъ сторону,
хотя они такъ хлопнули дверью, что стекла въ филенкѣ
задребезжали. Старикъ недовольно глядѣлъ на свою рабо­
ту — этой работой онъ измѣрялъ свои силы, чтобы при­
няться за большое, божественно прекрасное.
Высокій, тяжело на всю ступню ступая, подошелъ къ
мольберту и сзади, молча, обнялъ сидѣвшаго Аггѣича.
Старикъ вздрогнулъ, покосился черезъ плечо и сказалъ:—
давно, кажется, ты не былъ, Ефимъ? Я тебѣ, парень, въ
чеканку образъ приготовилъ... тутъ гдѣ-то... поискать надо...
Образъ?! — насмѣшливо и громко спросилъ Ефимъ. —
Нѣтъ, старикъ! будетъ мнѣ глядѣть на угодниковъ, мерт­
вы да плоски они. Я живыхъ людей нашелъ... Довольно
вѣнцы чеканить, ризы на варъ лѣпить—рѣчи надо ковать...
Ефимъ большими рѣшительными шагами прошелся по
мастерской, помолчавъ онъ продолжалъ—не зря меня на­
ши чеканщики звали Ефимъ Давило! Я большаханскую
штампу думалъ сдѣлать, чтобъ за одинъ махъ церковные че­
канные купола выдавливать... Люблю все большое шумное!
— А былъ ты, кажется, тихій... дѣло любилъ... дѣло
искалъ...
— Искалъ? Правда!., думалъ иного дѣла пѣтъ. Сидя
за маленькой работой въ мастерской, я съ ума сходилъ.
Однажды пьяный разнесъ трактиръ, двери сорвалъ, всѣхъ
половыхъ вонъ выкидалъ. Любилъ дѣло?! Я шалѣлъ...
Чуть не спился... до зеленыхъ чертей допился, съ пьян­
ства въ больницѣ сидѣлъ—теперь свое мѣсто нашелъ, толпу
нашелъ!.. Большое дѣло нашелъ... Крикну, за мной идутъ...
Меня слушаются... Голову потеряю?.. Да что мнѣ моя го­
лова!
149

Аггѣичъ, обернувшись, глядѣлъ па него, слушалъ, и
легкая ироническая усмѣшка кривила морщинистыя губы,
онъ качалъ головой.
Еф имъ замолчалъ, какъ-бы спохватившись, и, подойдя
к ъ мольберту, сказалъ:
Вотъ что! Ты намъ позволь, старикъ, взять твои образа.
— К ъ чему тебѣ, Ефимъ?
— Надо старикъ... людей спасать будемъ! Ефимъ суро­
во сжалъ губы и нахмурился.
Аггѣичъ задумчиво улыбнулся.
— К акъ же ты ихъ спасать будешь?
Хотимъ твоими образами заставиться...—сказалъ Ефимъ,
нагибаясь надъ Аггѣичемъ.—Мы хорошее дѣло задумали,
старикъ. Рядомъ съ нашей фабрика возстала... тамъ запер­
лись рабочіе... Кругомъ по улицѣ солдаты... не пропу­
скаютъ, а мы пробраться хотимъ, своимъ помочь надо..,
своимъ...
— Вы разрушители! Никому вы не поможете, никого
не спасете, лишь кровь прольете — перебилъ его Аггѣичъ
— Ты смотри!—подмигнулъ Ефиму другой рабочій.
Ефимъ усмѣхнулся.
— Это-жъ чудакъ! Развѣ онъ выдастъ? Душа у него,
тихая, ребячья... давно его знаю и все ему говорю, какъ
родному отцу.
Аггѣичъ вдругъ поднялся на ноги, бросилъ палитру и
кисти на полъ, схватилъ Ефима за руку и сталъ тороп­
ливо тащить тяжелаго человѣка къ полкѣ, гдѣ стоялъ
большой темный образъ.
— Вотъ, вотъ, спасенье!
Ефимъ, не взглянувъ па образъ, похлопалъ старика по
плечу и снова спросилъ ласково, какъ ребенка — что-же,
старикъ, дашь образа?
Аггѣичъ не слушалъ Ефима, забывъ о постороннихъ
глядѣлъ на образъ и громко радостно говорилъ.
— Ясные, великіе образа напишу!
Ефимъ съ сожалѣніемъ улыбнулся, глядя на него сзади,
и, погладивъ старика медленно и ласково по лысой сѣдой
головѣ огромной рукой, вышелъ изъ .мастерской съ това­
рищемъ.
150

Аггѣичъ долго и восторженно говорилъ, но къ нему
подошелъ Никишка и попросилъ денегъ на обѣдъ. Ста­
рикъ выдалъ деньги и самъ вспомнилъ, что пора закусить,
надѣлъ пальто и шапку, но у него закружилась голова и
онъ не пошелъ на улицу. Снявъ только шапку, въ пальто,
старикъ легъ на диванъ въ своей комнатѣ и лежалъ по­
дремывая съ открытыми глазами, но вдругъ застоналъ,
замахалъ руками. Мерещится ему, что онъ строитъ высо­
кую колокольню; что-то неотвратимое надвигается на него,
гонитъ его, онъ трудно поднимается по неровнымъ ступе­
нямъ... Поднявшись, поправляя косые кирпичи, видитъ,
что огромная постройка съ мѣднымъ колоколомъ наверху,
звеня, ползетъ на бокъ, а вмѣстѣ съ ней со страшной
вышины ползетъ онъ самъ.
Старикъ сѣлъ на диванѣ и долго тяжело дышалъ,
оправившись нѣсколько, онъ снова пошелъ въ мастерскую,
поднялъ съ пола палитру и кисти, вымылъ и рѣшительно
перенесъ старый прекрасный образъ съ полки на моль­
бертъ, поставилъ зачищенную гладко грунтованную доску,
сталъ писать контуръ. Аггѣичъ волновался, но руки его
не дрожали. Лѣвая, на которой онъ держалъ палитру,
вздрагивала иногда и четко стучала снизу ногтями по
тонкой доскѣ. Аггѣичъ чувствовалъ, что свѣтъ, исходящій
отъ дивнаго образа и видимый только ему, озаряетъ хо­
лоднымъ ровнымъ огнемъ его душу, что случится великое
—онъ сопричтенъ къ избранникамъ, что въ часъ озаренія
своего создастъ воплощеніе Божества — живую красоту,
которую не убить позолотой, ярче всякаго золота засіяютъ
его краски.
До осязательной яркости ему казалось, что образъ, съ
котораго пишетъ онъ, растетъ надъ его головой, ф онъ
становится глубже, сіяніе вокругъ головы Богоматери
шире, божественныя руки благословляютъ его... Но темное
что-то прошло въ воспоминаніи Аггѣича и потянуло къ
себѣ.
Ему вдругъ до боли въ сердцѣ стало страшно, что не
доживетъ до конца своей работы... медленная... Аггѣичъ
пристально взглянулъ на свою работу: по доскѣ вился
неровный прерывистый контуръ. Все росъ надъ его голо­

вой образъ, воздухъ его казался насыщеннымъ золотой
сверкающей пылью, казался далекимъ, недосягаемо дале­
кимъ... Старикъ читаетъ гнѣвъ въ голубыхъ глазахъ Бого­
матери. Ея благословляющій жестъ кажется ему гнѣвнымъ,
яркимъ, какъ молнія, размахомъ. Холодъ прошелъ... Свѣтъ
померкъ въ душѣ Аггѣича, тьма безсилья наполнила тѣло
и голову. Точно лѣсистая гора выросла вдругъ передъ
нимъ пораженнымъ, въ ужасѣ зажмурившимъ глаза.
— Пришла погасить свѣтъ... Н ѣтъ силы... Старикъ
чувствуетъ, какъ весь таетъ передъ чернымъ большимъ...
въ его глазахъ разлитъ мракъ. Его бросили въ темноту
больно, костями внизъ.
Никишка, разинувъ ротъ и пугливо вытаращивъ глаза,
на пипочкахъ подошелъ къ выходной двери. Обернувшись
и глядя па упавшаго съ табуретки хозяина, думалъ.
— Часто дѣдушка такъ падаетъ... полежитъ да встанетъ...
Молчитъ, какъ покойникъ, лучше похожу, а то страшно.
О нъ тихонько вышелъ, тихонько затворилъ дверь за собой.
О тъ дверей по улицѣ онъ уже опрометью пустился бѣжать
въ лавку, тамъ онъ купилъ сѣмячекъ, набилъ ими кар­
манъ блузы и сунулся на ближайшій дворъ, гдѣ были ре­
бята, играть въ пристѣнокъ.

Ш.
Когда Аггѣичъ поднялся, то взглядъ его был ь тяжелъ
и мутенъ, гсакъ у помѣшанныхъ. О нъ шатался и съ тру­
домъ держался на ногахъ.
Старикъ, не взглянувъ на свою работу, боязливо п о ко ­
сился на оригиналъ, таинственно сіяющій ясностью глазъ
и очертаніями головы и манящій.
Сѣрыя стѣны мастерской, мутный отблескъ оконъ, хму­
рыя фигуры святыхъ на полкахъ... Святые подымали нз.
него руки, грозно съ осужденіемъ шептали о немощи и
грѣхахъ человѣческихъ.
С ъ тяжелой головой вышелъ Аггѣичъ на улицу. Толпы
народа безумно-возбужденно двигались по ней. Какъ не­
152

виданные звѣри апокалипсиса рисовались въ сѣромъ влаж­
номъ туманѣ: горбатый черный мостъ на тяжелыхъ лапахъ,
огромная мрачная фабрика въ концѣ улицы, поднявшая
къ небу длинную щетину трубъ, съ открытой темной
пастью воротъ, идущіе, что-то влекущіе съ шумомъ и гро­
хотомъ люди; громадное зарево близкаго пожара въ сто­
ронѣ представилось ему ужасающей картиной страшнаго
суда. Знакомый трепетъ, часто наполнявшій его существо,
вновь пронизалъ душу старика, — остатки волосъ на его
головѣ зашевелились, вставая дыбомъ.
Густыя длинныя струи дыма, пронизанныя пламенемъ
пожарища, представлялись многоголовымъ гигантомъ
змѣемъ, къ хвосту котораго прикованы грѣшники.
— Часъ суда близокъ! Плачьте о содѣянномъ прежде,—
шепчетъ Аггѣичъ, онъ знаетъ, что теперь всѣ другъ
друга слышатъ, теперь, пока не грянула еще труба архан­
гела и не возстали мертвые изъ гробовъ, покуда не явился
Вседержитель съ небесными сіяющими силами.
Земной, знакомый голосъ Ефима вдругъ врывается въ
его сознаніе.
— Не тратьте время! — не трогайте телеграфныхъ стол­
бовъ!—толпа безъ насъ ихъ свалитъ...
—■О душѣ думай, несчастный грѣшникъ! — строго
шепчетъ, старикъ, и черную толпу онъ мысленно одѣваетъ
въ роскошныя одежды парей, епископовъ, блудницъ, вель­
можъ.
Они идутъ въ пасть сатаны, въ пещь огненную, исче­
заютъ тамъ п корчатся отъ мукъ адскихъ.
Толпа Аггѣича тѣснитъ впередъ. Когда его жмутъ,
пинаютъ и наступаютъ на ноги, онъ невольно вникаетъ
въ смыслъ земныхъ словъ.
— Съ желѣзипами столбовъ не трожьте, они лектрическіе—убыотъ!
— Въ котлахъ, въ пещи огненной будутъ всѣ грѣш ­
ницы, грѣшники, тати, разрушители...— шепчетъ Аггѣичъ,
на минуту закрывъ глаза, но и съ закрытыми глазами онъ
ярко видитъ адское пламя и ждетъ, что скоро услышитъ
трубу архангела и гласъ грозный, призывающій судить
живыхъ и мертвыхъ.
153

Но его опять сдавили, понесли впередъ и снова при­
нужденъ онъ слышать душѣ его чуждое.
— Несутъ образа!—кричитъ кто-то.
Освободясь отъ давки, Аггѣичъ смотритъ и радуется.
— Падите ницъ передъ Господомъ въ предсмертный
часъ свой и муки ада смягчатся—шепчетъ онъ и широко
крестится.
Мимо проносятъ голубой большой крестъ, что-то крас­
ное прибито наверху его... Кажется Аггѣичу отдаленно
знакомымъ крестъ по письму святыхъ на концахъ. Толпа,
раздавшись на стороны, отбрасываетъ его далеко отъ об­
разовъ, но старикъ видитъ впереди, кто-то держитъ надъ
головою образъ Богоматери Троеручицы вверхъ ногами.
— Поправьте икону! Душа болитъ глядѣть...—кричитъ
Аггѣичъ, однако никто его не слушаетъ. К акъ тѣни про­
ходятъ съ образомъ невѣдомые человѣки и скрываются
въ красномъ, свѣтящемся туманѣ, откуда тянетъ гарью,
но Аггѣичъ чувствуетъ запахъ смолы и въ страхѣ шеп­
четъ:—въ котлахъ кипятъ...
Кто-то въ сторонѣ красной жилистой рукой машетъ
знакомымъ образомъ Симеона Столпника съ тощимъ,
длиннымъ низомъ.
Старикъ, вздрогнувъ, вспоминаетъ что-то и глядитъ на
образъ удивленно и долго.
Затѣмъ отводитъ глаза—далеко, въ искрящемся розо­
выми блестками влажномъ туманѣ, вдругъ мелькнула его
святыня, и слезы источились и застыли на ней.
О нъ трясетъ головой, подымаетъ руки.
Знакомый голосъ Ефима властно звучитъ откуда-то
сверху и сразу кидаетъ его на землю.
— Съ образами идите по улицѣ за фабрикой! До дру­
гой дойдете—оружіе тамъ!... Заса-аду.
— Стойте! Вернитесь! — кричитъ Аггѣичъ. Бросается
впередъ, толкается, бьетъ людей слабыми кулаками, но
толпа непроходима, какъ стѣна... Отдѣльныя лица что-то
кричатъ, говорятъ ему, но онъ не понимаетъ ихъ. Онъ
поворачиваетъ назадъ, хочется ему взглянуть дома, убѣ­
диться, по его толкаютъ, онъ еле держится па ногахъ и
ослабѣвъ совсѣмъ начинаетъ рыдать, странно хихикая,
154

словно смѣясь. Ему надо бѣжать за шшн, но какое-то без­
сознательное упрямство тянетъ его домой, онъ то лѣзетъ,
продирается впередъ, то забывчиво пережидаетъ идущую
навстрѣчу толпу, а толпа густѣетъ, поетъ, тащитъ телѣги,
ворота домовъ.
Онъ слабѣетъ больше и больше, сознаніе его туск­
нѣетъ. Какой-то огромный человѣкъ наскочилъ на ста­
рика, стукнулся грудью о его голову и видя, что Аггѣичъ
шатается, готовый упасть, схватилъ его за шиворотъ, чтото крикнулъ ему па ухо и машинально повернулъ лицомъ
въ другую сторону. Старикъ покорно поплылъ, подхва­
ченный толпой. Отъ толчка сознаніе сразу вспыхнуло въ
немъ и его голосъ для него самого прозвучалъ какъ
чужой.
— Надо найти... надо найти!—заговорилъ онъ вслухъ.
Аггѣичъ разсердился на свою слабость и забывчивость,
заторопился, но сжатый толпой могъ только безцѣльно
порываться. Ноги его были тяжелы, голова кружилась,
сознаніе терялось.
Стемнѣло. По сырымъ крышамъ, по чернымъ впади­
намъ верхнихъ оконъ домовъ прыгаетъ дробное, оранже­
вое золото, живое, какъ ртуть. Вѣтеръ, набѣгая на толпу,
доноситъ запахъ гари. Теперь Аггѣичъ не чувствуетъ
больше запаха смолы. О нъ помнитъ одно—ему надо идти.
Толпа песетъ его неотвратимо властно. Словно собаки
рвутъ его снизу за ноги, чужія ноги наступаютъ ему на
пятки, пинаютъ...
Впереди становилось удушливѣй, жарко дышали лица
людей ему въ спину и на открытую лысую голову. Вотъ
онъ слышитъ устало, равнодушно, полузадавленный чер­
ной массой движущихся тѣлъ, что впереди ломаютъ чтото деревянное. Люди отъ деревяннаго звука выстрѣловъ
дрожатъ и шатаютъ его изъ стороны въ сторону. Старикъ
молчитъ, трудно дышитъ и ничего не думаетъ, но въ го­
ловѣ у него, помимо воли, болѣзненно непріятно зудитъ
чужой голосъ — идти, идти... У Аггѣича темнѣетъ въ
глазахъ.
Вдругъ толпа съ шумомъ и замирающимъ топотомъ
ногъ куда-то пырнула. Аггѣичъ отдышался, вспомнилъ
155

образа, святыню свою и заспѣшилъ. Снова въ сторонѣ
онъ видитъ, какъ въ красномъ свѣтломъ туманѣ вырѣза­
лись близко мѣдныя головы, черныя лошадиныя морды
съ красными глазами, согбенные человѣки скоро, скоро
исчезающіе, вновь ростущіе, крикъ тревожный, злой, словно
вырвавшійся съ пламенемъ изъ разверстой земли. Передъ
Аггѣичемъ выдвинулся огромный черный бугоръ... его не
обойдешь!., его уже видѣлъ онъ однажды—не то во снѣ,
не то на яву.
— Только бы найти, найти!
Похолодѣвшій, но спокойный отъ предчувствія неиз­
бѣжной смерти, онъ шагаетъ впередъ. Ноги его путаются
въ чемъ-то, что звенитъ. Старик> глядитъ на землю и ви1
дитъ толстыя нити, смотанныя безпорядочнымъ шурша­
щимъ клубомъ... Тутъ же видитъ онъ распростертую
женщину съ блѣднымъ лицомъ и оскаленными зубами.
При взглядѣ на мертвеца Аггѣичъ начинаетъ дрожать
и давно невѣдомое чувство мучительной злобы на всѣхъ
разрушителей начинаетъ въ немъ тлѣть медленно и прочно.
О нъ, стиснувъ зубы, осторожно шагаетъ черезъ трупъ и
снова натыкается на мертваго мужчину. Съ усиліемъ вы­
соко поднимая ноги, боясь упасть, шагаетъ старикъ че­
резъ него; боясь лишиться силъ, онъ почти нс смотритъ
на трупъ. Передъ нимъ вершина чернаго бугра, онъ ви­
дитъ широкія плечи и большую голову Ефима, розовую
отъ зарева.
Еф им ъ металлическимъ, сильнымъ голосомъ со злобой
что-то кричитъ и чѣмъ-то машетъ.
— Святыню... образъ!—изъ всѣхъ послѣднихъ силъ
напрягая голосъ, кричитъ Ефиму снизу Аггѣичъ, но го­
лосъ его тонетъ въ общей пляскѣ звуковъ.
Надежда придаетъ ему силы. — О нъ не дастъ красотѣ
опять кануть въ грязь, тьму, онъ снова найдетъ ее!..
Поперекъ дороги старику встаетъ солдатъ, воткнувъ
штыкъ въ телѣгу.
— Куда? Звучитъ грубо и коротко.
Аггѣичъ скользитъ удивленнымъ, непривычно злымъ
взглядомъ по лицу солдата, невольно оборачивается на­
задъ, видитъ лежащихъ на землѣ людей, что-то хочетъ
156

онъ сказать солдату многословное, но отъ страха и злобы
прыгающими губами шепчетъ ему:
— Ты... ты... ты...
Лицо солдата блѣдно и неподвижно, старикъ видитъ,
что верхъ головы его малъ, низъ лица отъ носа широкъ
и мясистъ—звѣрюжье!..—мелькаетъ у него въ головѣ, но
ему некогда, онъ долженъ идти.
Аггѣнчъ быстрѣй, чѣмъ когда-либо, нагибается подъ
ружье и торопливо шагаетъ.
Солдатъ, не меняя выраженія лица, беретъ въ одну
руку ружье, другой, схвативъ старика сзади за шиворотъ,
легко притягиваетъ къ себѣ. Рука сильна, холодна и не­
пріятна, какъ жаба на тѣлѣ.
Аггѣичъ вертитъ головой, но вдругъ видитъ, что на­
верху фигура Ефима мелькнула и скрылась.
— Потеряю... Господи!—быстро думаетъ онъ, не огля­
дываясь, старикъ толкаетъ солдата локтемъ въ лицо и вы­
рвавшись, спотыкаясь, бѣжитъ впередъ.
Въ его сознаніи жеветъ одинъ звукъ, одно желаніе —
наверхъ надо!
Дрожащими руками Аггѣичъ схватился за огромную
желѣзную пластину воротъ и съ усиліемъ чуть отдѣлилъ
ноги огь земли.
Въ лѣвомъ боку у него хрустнуло. Внутренности по­
корно подались направо. Въ правомъ—оттопыривая полу
пальто, высунулось гладкое, чужое и холодное.
— Госп...—Аггѣичъ не окончилъ. Дрожащей, быстро
коченѣющей рукой старикъ схватился за бокъ, ничего не
нащупалъ—чужое пошло обратно. О тъ жгучей боли, за­
мирающей и оживающей съ повой силой, оборвались ж е­
ланія, сознаніе угасало. Старику почему-то хотѣлосі только
перегнуться напередъ и скорчиться, но онъ медленно и
круто согнулся назадъ и зацѣпившись, повисъ, низко ка­
саясь ногами и головой земли.
Сверху кто-то ползъ на него извиваясь, хрипя и
брызгая. Словно каленымъ желѣзомъ жгли ему внутрен­
ности; то черное, что зацѣпило и держитъ его, въ его
глазахъ превратилось въ зеленое, ярко зеленое, потомъ
стало желтѣть и вспыхивать бѣлымъ огнемъ. О ііъ стоналъ
ч

15 ?

часто и коротко, словно кряхтѣлъ, но уж ъ сознаніе было
покорено вѣчной тьмой.
Въ жадномъ, торжествующемъ, свѣтломъ туманѣ съ
промежуточнымъ грохотомъ никнулъ къ землѣ черный
бугоръ... Иногда вспыхивали отъ пожара живымъ румян­
цемъ блѣдныя лида лежащихъ людей, то скорченныхъ, то
распластанныхъ во всю длину. На панели, у стѣны бли­
жайшей фабрики, за разбросанными ящиками ломовыхъ
телѣгъ лежало три—четыре иконы, покрытыхъ кровьюСреди нихъ святыня Аггѣича, потемнѣвшая еще больше
отъ новаго слоя грязи—никому теперь не нужная.

153

О .М И Р Т О В А

КАШ ТАНЫ

...Посмотримъ, какъ будутъ они хлопать... Интере-с-но!..
Лялька ежится отъ предвкушенія. Поднимаетъ плечики
и топчется на корточкахъ передъ печкой.
...Евфросинья и сама, видно, хочетъ, только дѣлаетъ
видъ, что ей все равно...
- Ну?!
— Будете приставать, сейчасъ же уйду въ кухню.
...И вовсе не пристаетъ... Нельзя даже сказать «ну»
Надоѣло отодвигать ее отъ огня. Красная стала, какъ
смородина... Сама изжарится прежде каштановъ!..
Коротенькое платье — тоже будто все обсыпано сморо­
динами—подхватываетъ тѣло снизу, и только оборочка
стелется по полу. Алые, теплые блики скользятъ по бѣ­
лымъ штаникамъ, забираются внутрь черезъ голыя мѣ­
стечки па колѣнкахъ... Очень пріятно сидѣть передъ
печкой.
...Тихо льются огни, зеленые, синіе, скользятъ по золо­
той горѣ... Зелеными змѣйками пересмѣиваются, перепры­
гиваютъ, вбѣгаютъ въ сощуренные глазки Евфросиньи.
Оперлась о кочергу и голову склонила на руки.
...Огоньки блестятъ въ уголкахъ губъ. Всегда у нея
мокро въ уголкахъ... Н ижняя длинная чуть-чуть отвисла,
какъ будто думаетъ, о чемъ - то думаетъ, все только объ
одномъ...
...Ну, о чемъ?.. Странно сказать...
Отъ носа упала огромная тѣнь. Достала до уха. Спря­
талась подъ платокъ... Лицо бѣлое, какъ бумажное... И
если сразу, вдругъ, отъ огня посмотрѣть на него—кажется
плоскимъ, какъ нарисованное, и меньше гораздо... и даль­
161

и

ше... И отъ прыгающей тѣни кажется странно-незна­
комымъ...
...Какъ будто и не Евфросинья вовсе...
...Вотъ, заиграли въ гостиной...
...Капельки будто закапали... Огоньки поютъ... тихотихонечко...
Вдругъ взлетѣлъ голосъ, какъ ласточка.
...Мнѣ безъ те-бя жизнь не ми-ла-а..!
Въ глубинѣ комнаты, тамъ, на полу, лежитъ яркая по­
лоска свѣта—падаетъ между портьерами.—По нѣкоторымъ
ноткамъ можно угадать, что срываются они съ веселыхъ,
свѣжихъ губъ, что руки, которыя торопятся и ловятъ по
клавишамъ звонкія нотки, крошечныя, смѣлыя такія...
И другой голосъ, вкрадчивый и радостный, примкнулъ
къ первому—обнялись и перевились...
...Мо-гу за-быть я цѣ-лый мі-і-ръ...
Лялька вскочила и топчется на мѣстѣ. ...Ну вотъ, гдѣ
теперь ей лучше быть!? Интересно смотрѣть, когда они
поютъ... Издали совсѣмъ не то...
Но Евфросинья не позоветъ, когда начнется...
— Громко они будутъ хлопать? Почему они хлопаютъ?..
Когда же вы будете ихъ жарить?..
Ничего не отвѣчаетъ. Если что-нибудь спросить, выбро­
ситъ изъ передника каштаны... Почему-то забрала всѣ къ
себѣ... Тяжелые какіе... холодные... даже не согрѣлись до
сихъ поръ.
— Оставьте! Не дадутъ и посидѣть спокойно!
— Ну что я вамъ мѣшаю, скажите, пожалуйста...
— Тише!
...Ла-ски сво-и мнѣ лишь да-ри...
— Нельзя даже потрогать! Не ваши, вѣдь...
...Конечно, если бы ей не приказали — «пожарьте съ
Лялькой, вотъ, каштаны»—прогнала бы, навѣрное, давнымъдавно... Вчера растапливала печку и злилась... Почему—
неизвѣстно. «Черезъ васъ не загорается». Ну, въ чемъ она
ей помѣшала? Даже совсѣмъ и не дула вовсе, и ничего...
Просто такъ смотрѣла. Ж алко ей!.. Разсѣлась на всю печ­
ку. Ворчала, ворчала, нарочно тихо, чтобъ не услышали...
хлопала дверцей—туда-сюда, а сама кричитъ: «не откры162

вайте». Почемъ кто могь узнать, что это просто хитрость?..
«Не мѣшай же, Лялька»... Вовсе ничего и не дѣлала!
«Плакса ты», опять крикнулъ изъ своей комнаты... Поче­
му онъ узнаетъ? Скрѣпилась, вѣдь, и лампу нигдѣ еще не
зажигали... О нъ любитъ прилечь въ сумерки немножко...
...Съ то-бой го-товъ за-быть весь мі-іръ...
...Голосъ Милуши такъ и вливается въ огонь... К акъ
разъ бы вотъ теперь—прекрасно можно жарить. Много
такъ угля. Чудесные какіе! Если бы забрать ихъ кучками,
засунуть туда руки, разсыпать всѣ и бросить вверхъ, вы­
соко, въ темноту, чтобы упали, какъ ракеты... Вдругъ,
если бы волшебникъ сдѣлалъ ихъ холодными, чтобы, ко­
нечно, остался цвѣтъ, оранжевые, красные...
— Это оранжевый цвѣтъ, если какъ-будто красный,
какъ-будто желтый?
— Оранжевый! оранжевый...
...Лю-би ме-ня, мо-лю те-е-бя...
Мнѣ безъ те-бя жизнь не ми-ла...
...Побѣжать бы туда на минуточку...
...Въ огнедышащей горѣ открылась вдругъ башня... зо­
лотая... съ голубыми флагами... Не разсмотрѣть, что тамъ
внутри... Какія-то страны тамъ открываются. Голубое
облако взвилось и улетаетъ... вверхъ, въ темное небо, на­
вѣрно... Что тамъ въ небѣ далеко-высоко въ эту се­
кунду, когда сидитъ кто-нибудь у горящей печки?.. За
снѣгомъ, за тучами, между звѣздами?.. Т у д а огоньки уле­
таютъ?.. Вотъ вынырнулй вдругъ, мелькнули и пропали...
Похоже на звѣря... О бъ этомъ, можетъ быть, мама и ска­
зала: «неуловимые контуры»...
...Ну, что-жъ такое, видала не разъ, какъ они вмѣстѣ
поютъ... Приподымается на цыпочкахъ чуть-чуть, когда
высокій звукъ... Смотритъ сверху внизъ на Милушины
волосы. И лицо у него блѣдное, странное такое, какъ
будто злобное, какъ будто доброе, какъ святые на ико­
нахъ. Глаза полузакрыты... Между рѣсницами бѣлѣетъ
свѣтъ, какъ въ озерѣ въ саду, когда луна... А мама въ
уголкѣ дивана смотритъ въ замерзшее окно. Руки заки­
нула подъ голову... А сама, небось, говоритъ: «что это за поза.
Лялька?.. «Если сама такъ дѣлаетъ, почему другимъ нельзя?..
163

и*

— К акъ вамъ кажется, у Милуши, вѣдь, золотистые во­
лосы?
— У папы своего спроси.
...Говоритъ «спроси», значитъ, хочетъ разговаривать.
...Средь шум-на-го ба-ла слу-чай-но въ тре-во-гѣ мір­
ской су-е-ты...
— Ну, уж ъ мама лучше знаетъ, какой цвѣтъ! г-раздо!
Мама—художница,—вы знаете это?
Для большей убѣдительности Лялька произноситъ
«г-раздо»—безъ буквы о.
— Господи, Создателю, какая дура...
— Чего вы бранитесь?.. Странно сказать!
— Тише, не кричи...
...Те-бя я у-ви-дѣлъ, но тай-на тво-и за-кры-ва-ла
чер-ты...
— Я не понимаю даже, почему вы бранитесь? Папа
пріѣхалъ съ Милушей. Привезъ каштаны. Сказалъ: «по­
жарьте съ нею каштаны», а вы... Ну, когда вы будете ихъ
жарить?
— Тише!
...тво-и за-кры-ва-а-ла чер-ты...
— Ну, когда, я васъ спрашиваю,—когда?
— Когда буду, тогда и буду, а если ревѣть начнешь...
— Я только сказала...
— Тс! Не кричи.
— Я вовсе не кричу...
— Говори шепотомъ.
— И такъ говорю шепотомъ...
...Я ви-жу пе-чаль-ны-я о-о-чи,
Я слы-шу ве-се-лу-ю рѣчь...
— Только сказала: мама—художница...
— Вотъ заладила сорока!.. Художница! художница!
...люб-лю-ли те-бя, я не зна-а-ю,
но ка-жет-ся мнѣ, что люб-лю...
Сердито взяла кочергу и стала мѣшать въ печкѣ. Какъ
будто ждала, когда они окончатъ «Средь шумнаго бала»...
Прыгнула тѣнь отъ носа къ потолку... Сколько угля, ухъ!..
— Дайте, я помѣшаю.
...Дѣлаетъ видъ, что не слышитъ...
164

— Такъ хорошо было все, а вы сейчасъ же начали ссо­
риться...
— Чего тамъ хорошаго!
— Дай-те.
— Ну, послѣ! Скоро можно будетъ жарить...
— Да, скоро, • важно подтверждаетъ Лялька, какъ будто
всю жизнь только и дѣлала, что жарила каштаны.
Уголь покрывается тонкимъ налетомъ золы.
...Евфросинья вовсе и не ссорилась, какъ видно. Можетъ
быть, она просто больная... Оттого раздражительная. У нея
оттого и волосы вылѣзаютъ, навѣрное... М ожетъ быть,
осталось всего только сто волосковъ или тысяча...
Лялька встряхиваетъ своими тугими косками, которыя
заплетены надъ ушами и висятъ по обѣ стороны лица.
Личико красное, какъ пылающій макъ, будто вставлено
въ рамку. Отъ лба бѣжитъ проборчикъ вверхъ и круто
сбѣгаетъ по затылку. По лицу скользятъ свѣтлые отблески;
на пунцовыхъ, комично-серьезныхъ, круглыхъ губахъ блу­
ждаютъ слова, невысказанныя, будущія, которыя она произ­
несетъ когда-нибудь. Глаза ищутъ въ глубинѣ пламени, и
отъ пламени они золотые—два золотые кружочка, мокрые
еще отъ недавнихъ и забытыхъ слезъ... Въ зависимости
отъ колебаній огоньковъ кружочки сжимаются въ пламен­
ныя искры и тонутъ въ задумчиво-прозрачной глубинѣ
другихъ—внутреннихъ Лялькиныхъ глазъ—у нея двѣ па­
ры глазъ. Одни жадно ловятъ все, что зд ѣ с ь , и не про­
пускаютъ ничего; другіе видятъ там ъ , далеко, за предѣ­
ломъ, — что заслонено отъ насъ долгими годами... Вотъ
взмахнулись бѣлыя крылья... Передъ Лялькой всегда ра­
скрыта сцена волшебнаго театра, куда не пропускаютъ
взрослыхъ.
...Почему, когда человѣкъ боленъ, онъ бываетъ такой
жадный? Не даетъ даже кочерги... Лишь бы ему всего
побольше. И злится... Почему?
Раскаленные уголья быстро туманятся тонкой пеленой.
...Евфросинья сама перебила опять...
...Опять заиграли въ гостиной... Веселые звуки заста­
вили прыгать огни... Это отъ нихъ огоньки разгораются...
Кружатся надъ головой. Пронизываютъ темноту свѣтлыми
165

струйками. Звенятъ, звенятъ, спускаются ниже—неразрыв­
ными, переливчатыми струйками, медленно плывутъ въ
огонь... Видно даже, какъ тонкія нити музыки вливаются
въ огонь... какъ чуть замѣтныя нити прозрачнаго дыма...
— Люблю...— шепчетъ Лялька и дѣлаетъ неопредѣлен­
ное движеніе губами, словно причмокиваетъ.
— А когда ты ихъ ѣла?
— Что?... А, вы подумали... Ну, всякій когда-нибудь
пробовалъ каштаны... Я даже часто... Они чуть-чуть кисловатенькіе...
— Не знаю.
— Вамъ не понравится, я могу ручаться. У насъ съ
вами разные вкусы... О чемъ вы думаете, напримѣръ? Не
нравится вамъ, какъ Милуша поётъ?... а мнѣ даже очень.
Лукаво склоняетъ голову на-бокъ, одна коса сползаетъ
на пылающую щеку.
— А папа такъ даже ей руку цѣлуетъ за это...
— Т ьф у ты пропасть! безстыдники.
Въ недоумѣніи Лялька прижимаетъ локти къ тѣлу,
сдержанно, какъ взрослая, одну секунду молчитъ и плечи
поднимаетъ до ушей.
— Странно сказать!—произноситъ послѣ выдержанной
паузы, и на жаргонѣ Ляльки это означаетъ, естественно
преломленное въ ея мозгу, «интересно знать».
Если интересно — значитъ — «странно».
...«Странно сказать» — почему Евфросинья такъ выра­
жается о Милушѣ и о немъ — главное, о немъ?
И тутъ же, послѣ коротенькой паузы, Лялька заявляетъ
окончательнымъ и суровымъ тономъ:
— Вамъ просто завидно и больше ничего!
— Молчи, когда не понимаешь!
— Еірекрасно понимаю!... очень прекрасно!... Ахъ, слу­
шайте, она играетъ этотъ вальсъ!
...Очи черныя... очи страстныя... очи жгучія...
— Очень мнѣ нужно!.. Захочу, и генералы будутъ мои
руки цѣловать! Такого добра, сколько хочешь!
Тонъ убѣдительный, даже побѣдный. Глаза расширя­
ются въ почтительномъ любопытствѣ.
— Ну-у?
ібб

Но объясненій не нужно: другой, внутренній взоръ
видитъ ужъ въ огонькахъ длинную вереницу генераловъ...
Выступаютъ, одинъ за другимъ, въ эполетахъ, вѣжливо
такъ изгибаются, не спѣша, и цѣлуютъ руку Евфросиньѣ...
Вотъ какая она... странно!.. Все начинаетъ заволакиваться
легонькимъ слоемъ. Точно дышитъ кто-то на красные
уголья темнымъ дыханіемъ...
Любимый вальсъ. Она чувствуетъ темпъ. Захватила ру­
ками колѣна и тихонько качается.
Какъ люблю я ва-а-съ,
Какъ боюсь я ва-а-съ...
— И не такіе за мной волочились! Да только уж ъ сама
я никому на шею не висла... Ты не смотри, что у меня
заскрузлое лицо, въ прыщикахъ... Это меня вотъ обвѣ­
трило...
Задумчивый взглядъ упалъ на «заскрузлое» лицо, мельк­
нула далекая, лукавая усмѣшка, и тутъ же укоризненно
Лялька качаетъ головой.
...Опять Евфросинья сама мѣшаетъ въ печкѣ... жадина...
Скачетъ тѣнь, прикрѣпленная къ носу, огромная, длин­
ная тѣнь, похожая на клювъ совы. Губы расплылись.
— Вы обѣщали...
...Молчитъ...
— Мужъ вотъ только у меня халоумный, чтобъ ему.,
пусто... шаталыгѣ... Развѣ бы я такая была...
Раскаленныя стѣнки въ печи удлиняются мгновенно,
по мановенію Лялькиныхъ рѣсницъ; далеко въ глубинѣ,
въ зыбкихъ огняхъ, мелькаетъ пустынная улица, обмерз­
лая, обвѣянная снѣгомъ. По улицѣ бѣжитъ, прискакивая
па одной ножкѣ, халоумный. Все плыветъ, какъ во снѣ, подъ
звуки вальса, въ мягкихъ переливахъ голубыъ хогней...
— О нъ тоже больной?—задумчивымъ шепотомъ вопро­
шаетъ Лялька, всматриваясь вдаль сквозь огни.
— Ш ляется, потому и больной.
Одну минутку молчитъ. Потомъ, сквозь музыку, слышно
ясно каждое слово.
— Ты вотъ лучше смотри за отцемъ, чтобы съ этой
дрянью твоей не связался.
167

...Ясно каждое слово...
...О чемъ она говоритъ?.. Конечно, можетъ быть, и
она тоже видитъ въ огнѣ... Вытянула шею... Странно такъ
улыбается... Непріятно... И непріятный запахъ всегда отъ
нея, какъ изъ погреба... У каждаго человѣка, она замѣ­
тила, свой запахъ...
— Радости какія! руку ей поцѣловалъ! Ты, видно, не
знаешь, къ чему это можетъ привесть, когда мужчина у
этакихъ руки цѣлуетъ...
...Ничего не понимаетъ... ни единаго слова... Нижняя,
отвислая губа у краевъ почти бѣлая, а дальше, къ деснѣ—
ярко красная, какъ сырое разрѣзанное мясо...
— Почему?..—безсознательно спрашиваетъ Лялька, тупо
смотря въ раздвинутый ротъ.
— «Почему, почему»! Видно,тебѣматери родной не жалко'Метнулось что-то, смѣшалось тамъ, въ огнѣ. Генералы
спали одинъ на другого, какъ вереница согнутыхъ картъ
и халоумные человѣчки запрыгали на одной ножкѣ... А
Милуша лежитъ на диванчикѣ, и вмѣстѣ они съ нимъ
расплетаютъ золотые Милушины волосы... «Поцѣлуй меня.
Лялька»... и подставляетъ губы... красныя... и жмется,
«какъ мягенькая кошечка»... онъ сказалъ...
— Ж алко?..—выговариваетъ Лялька, всматриваясь въ
шипящее лицо, совсѣмъ незнакомое — странно-далекое,
прильнувшее почти вплотную.
— Небось кошки скребутъ на сердцѣ у ней отъ ихнихъ
поцѣлуевъ...
Ясно видитъ, совершенно ясно, какъ лапками острыми...
— Пышная... съ ней-то потеплѣй... Не знаешь ничего...
...Почему она улыбается?.. Стала похожа совсѣмъ на ле­
тучую мышь, словно волшебникъ ее обратилъ... Пьяная
будто...
— Думала, такъ себѣ, просто цѣлуются? Глупая!
К ъ уху приникли мокрыя губы.
Сквозь заглушенные всплески любимаго вальса глы­
бами падаютъ въ мозгъ непонятныя слова...
Выползаютъ съ промежутками, безформенныя и тяже­
лыя, раздробляютъ все прежнее—озаренное...
Обняла, смотритъ въ лицо, будто пьетъ...
168

Эти первыя искры любопытства, первые нечистые бли­
ки—тѣнь чужого звѣря на чистомъ, дѣтскомъ лицѣ, страхъ
и стыдъ и, главное,—недоумѣніе, о, это мучительное недо­
умѣніе, обливаютъ сладостнымъ огнемъ обнищалое, ис­
трепанное женское тѣло. Какъ вино искристое — эти рас­
пахнутыя рѣсницы, это робкое смятеніе на горящихъ ще­
кахъ, и безсвязные вопросы, которые срываются невольно
съ красненькихъ, дрожащихъ губъ...
— ...не знала?., хи-хи!.. Всѣ люди... Мама твоя?.. Глупенышъ несчастный! тоже вѣдь не святая... какъ всѣ...
И снова этотъ смѣхъ, отъ котораго гаснутъ огни, об­
рываются свѣтлыя нити, переброшенныя къ запредѣль­
ному. Рушатся таинственныя, такъ радостно, такъ легко и
просто воздвигнутыя зданія, и въ безобразныхъ облом­
кахъ встаетъ новое, непредугаданное даже... Грязное
что-то прилипло къ дѣтскимъ глазамъ... Воютъ и мечутся
оторванные, звуки вальса. Стерлись мгновенно всѣ человѣ­
ческія лица, всѣ до единаго, и въ отвратительныхъ изги­
бахъ, чудовищно огромныя, осклизлыя мелькнули выпя­
ченныя формы оголенныхъ тѣлъ...
Расширенные зрачки приняли въ глубину свою — все,
безъ провѣрки, какъ раньше принимали волшебные узоры
огоньковъ.
Ш опотъ кажется крикомъ. Въ жуткомъ трепетѣ
отвращенія и любопытства протестъ безсиленъ, чуть
слышный.
— ...не можетъ быть... не можетъ быть!!..
— А развѣ мать твоя у Господа теленка съѣла?
...Ну, о чемъ она?... Почему теленка? Какъ можно шу­
тить, когда всѣ... когда всѣ... всѣ... Почему такъ оскали­
ваетъ зубы?...
Надъ лицомъ женщины, озареннымъ голубыми, невѣр­
ными огнями, словно пролетѣла какая-то тѣнь. Верхняя
губа приподнялась въ легкой судорогѣ, какъ бы отъ прі­
ятной боли, мелькнули бѣлки закатившихся глазъ, какъ у
сладостно дремлющей птицы. Безстыдно скользнула рука
по бѣленькимъ штаникамъ, измяла платье въ сморо­
динахъ...
— Горяченькая пышечка... какая...
169

Еще одинъ голубой огонекъ пробѣжалъ по углямъ...
Звуки наглаго вальса разсѣяли въ воздухѣ сдержанный,
смятенный вздохъ тамъ, у печки, въ полумракѣ.
Музыка смолкла внезапно. Отодвинули стулъ.
Тс... Идутъ...

— Непремѣнно хотите меня проводить?... Во что бы то
ни стало?...
Она оборачивается на ходу, словно танцуетъ мазурку,
слегка склонила голову къ нему. Остановились близко
другъ къ другу. Ж елтые отблески догорающихъ углей
скользятъ по свѣтлому платью. Если смотрѣть снизу,
уткнувшись лицомъ въ полъ, бѣлая фигура кажется огром­
ной—за нею ничего не видно.
Лялька зажимаетъ вѣки, точно ее хотятъ ударить.
...Да, безстыдники... Всѣ... И она... такая тихая...такая.,
добрая... сидитъ и теперь, вѣрно, въ уголкѣ дивана... Какъ
смѣетъ она говорить: «что это за поза, Лялька»... Какіе хит­
рые... Если бы этого не было... Если бы не знать, что э т о есть..
...А Евфросинья притаилась... Оперлась на кочергу, не
шевелится... Хочетъ подслушать... навѣрное...
— Лялька! ты здѣсь?
— Ты здѣсь?—повторяетъ за нею. И голосъ у него
охриплый, чуть-чуть измѣнившійся.
Руки шарятъ въ полумракѣ. Проводятъ по спинѣ, на­
ходятъ затылокъ, двѣ тугія коски, распластанныя по полу,
нащупываютъ лицо...
...Прохладныя, душистыя, маленькія руки...
— Что ты?! Колѣни подъ самымъ подбородкомъ! Клу­
бочкомъ скрючилась! Почему ты лежишь такъ? Какая го­
рячая! Да она плачетъ... Ну-да! У меня мокрые пальцы
отъ ея слезъ...
...Какъ будто ничего этого нѣтъ... Какъ прежде — зве­
нитъ голосъ Милуши. К акъ будто ничего этого нѣтъ!...
Если бы это былъ сонъ...
Оба склоняются—два лица, освѣщенныя слабыми, жел­
тыми бликами.
...Сейчасъ по глазамъ узнаютъ...
170

— Вовсе нѣтъ... и... вовсе нѣтъ... я и не думала...
Дѣлаетъ усиліе, чтобы освободиться отъ маленькихъ,
душистыхъ рукъ.
...Эта Милушка воображаетъ, что ей, какъ прежде,
пріятно, но ей хочется укусить... укусить руку...
Нелѣпо дергаетъ головой, отбивается локтями, выра­
жаетъ твердое намѣреніе уткнуться въ полъ.
— Скажи, пожалуйста, что съ тобой?.. Что это еще
такое?!
Холодокъ пробѣгаетъ отъ этого тона.
...Можетъ быть, догадался уже...
— Я тебя спрашиваю, Лялька!
— Хочетъ ѣсть сырые каштаны,—вдругъ спокойно го­
воритъ Евфросинья.
...Такъ спокойно... такъ просто... И повѣрили... Хитрая,
умная.
— Сырые? Ха, ха! Какая же ты еще крошка!
Надъ яснымъ лбомъ Милуши свѣсилось золотое облако...
Странно смотрѣть такъ снизу вверхъ... по лицу пробѣ­
гаютъ свѣтлыя пятна, какъ отъ зеркала въ солнечный
день... Но, извѣстно теперь, какая эта Милушка...
Упругія, смѣющіяся губы насильно прижимаются.
— Вотъ тебѣ! вотъ... Мокрыя щечки! Ну, прощай...
Вотъ еще... Нетерпѣливая маленькая свинка...
...И хорошо, и прекрасно! пусть думаетъ, что хочетъ,
глупая... гадкая. Этой можно смотрѣть прямо въ глаза—
все равно ничего не пойметъ...
Но другой, недовѣрчивый, мелькомъ брошенный взглядъ,
заставляетъ отвернуться.
...Онъ узнаетъ...
Но онъ торопится.
— Ну, поскорѣй, пожалуйста, и маршъ спать! Плакса
ты, Лялька, и больше ничего! Возитесь вы, Евфросинья.
Пойдемте... Пойдемте!
Наскоро треплетъ рукой по щекѣ, и только одно это
прикосновеніе, такое знакомое, такое увѣренное, захваты­
ваетъ, какъ волной, смятенное маленькое сердце.
...Но онъ торопится...
Въ передней онъ зажигаетъ спичку, одну за другой.
171

Напѣваетъ тихо, безъ словъ—звуки облеклись уже въ на­
рядныя слова и слышится знакомое:
...Люблю ли тебя, я не знаю, но, кажется мнѣ, что люблю...
Вспыхнула спичка. Смѣются глаза и зубы Милуши,
руки подняла, закалываетъ шапочку. Его профиль-силуэтъ—
узенькая бородка, крупная, большая голова.
...Какъ не стыдно... К акъ не стыдно имъ...
...А Евфросинья сидитъ себѣ преспокойно, будто не
знаетъ, что они тамъ дѣлаютъ... Нижняя губа отвисла...
Ну, теперь извѣстно, о чемъ она думаетъ...
Дверь хлопнула. Ушли.
Тихо... Кой-гдѣ, тусклые, уже только мерцаютъ огоньки.
По носу Ляльки бѣгутъ слезы, еще болѣе горячія, не­
жели пылающія щеки. Въ крошечной лужицѣ на полу
блеститъ слабый свѣтъ. Сосредоточенно размазываетъ
слезы кончикомъ пальца.
Вздрогнула. Что это — каштаны? Когда Евфросинья
успѣла ихъ положить? И не сказала. Но все равно... Не
особенно громко хлопаютъ каштаны.
И опять вздрогнула всѣмъ тѣломъ отъ тихаго голоса
надъ своей головой. Словно ударилъ ее этотъ родной, лю­
бимый, такой тихій голосъ, такой новый, далекій, странноглухой, какъ будто ей кто-то сдавилъ горло.
— Ты еще не легла?
— Нѣтъ... Н ѣтъ еще...
Сдѣлала радостный тонъ.
...Какъ она сразу сумѣла такъ говорить...
...Пришла посмотрѣть, неслышно, какъ тѣнь... Стоитъ
и смотритъ въ темную золу... Но это ей совсѣмъ не ин­
тересно... Только дѣлаетъ видъ... Почему люди всегда
дѣлаютъ видъ?..
П одолъ платья коснулся волосъ... Шерститъ горячую,
влажную щеку. И это знакомое, черное платье кажется те­
перь какимъ-то особеннымъ, строгимъ... Хотѣлось бы за­
рыться въ него и плакать... плакать...
— Поздно уже... Что?.. Ну, хорошо, хорошо...—разсѣян­
но соглашается на просьбу Евфросиньи и медленно уходитъ.
Остановилась на секунду въ полосѣ свѣта—руки заки­
нувъ за голову.
172

Точно проснувшись, восклицаетъ сердито:
— Но, пожалуйста, только поскорѣй!
— И все имъ поскорѣй... Самой мнѣ сѣсть на каш­
таны прикажете... Вы что не смотрите? — шипитъ Евфросинья. — И поговорить съ вами нельзя. Вотъ достанется
мнѣ черезъ васъ...
— Я смотрю... Нѣтъ, я смотрю!..
Робкій шопотъ, чуть слышный, испуганный. Ясно зву­
читъ заискивающая нотка—страшно потерять расположе­
ніе Евфросиньи. Кого теперь она разспроситъ объ этомъ?..
О самомъ главномъ, что, несмотря на богатство пріобрѣ­
тенныхъ свѣдѣній, такъ непонятно и такъ загадочно
влечетъ.
— "Ѣшьте, чего тамъ!
Лялька послушно беретъ каштанъ и перебрасываетъ
его въ ладоняхъ.
— Горячій...
— И вовсе не кислые,—громко произноситъ Евфросинья и задумчиво-медленно двигаетъ всей нижней че­
люстью, какъ жвачное животное,—не думаютъ быть кис­
лыми...
— Да, шепчетъ Лялька, какъ бы извиняясь. И не очень
вкусные.
— Каштаны, какъ каштаны.
Евфросинья встаетъ, разминаетъ замлѣвшую ногу. П о­
тягивается и зѣваетъ.
На нѣсколько минутъ Лялька остается одна.
Сидитъ, захвативъ руками колѣни, склонивъ на нихъ
голову. Вся потухла вмѣстѣ съ огнемъ. Между бровями
углубилась грустная ямочка. Чуть-чуть бѣлѣютъ щеки,
косы висятъ отяжелѣвшія.
Куда пропали всѣ краски, оранжевыя, золотыя?... Гдѣ
волшебные флаги? бѣлыя крылья?
Вышли изъ угловъ густыя, таинственныя тѣни и гдѣто исчезли вмѣстѣ съ огнями.
Предметы выступаютъ болѣе опредѣленно. Вотъ мебель—
шкапъ, столъ и стулья вокругъ... Контуры вполнѣ уловимые...

173

ВѢРА ЯРОВАЯ

ТРИ КОМНАТЫ

ТРИ КОМ НАТЫ .
I.
Полу-темный, широкій коридоръ и три подрядъ молча­
ливыя, запертыя, бѣлыя двери... И за этими дверями три
комнаты...
— Будьте любезны — сюда, — сказала пышная хозяйка
нѣмка, отворяя среднюю.
Отшельникъ вошелъ въ длинную, узкую комнату, вы­
ходившую окнами на крыши дома. Темныя стѣны были
голы, и только съ стариннаго портрета въ деревянной рамѣ
бѣлымъ пятномъ глядѣло чье-то стертое лицо. Передъ
письменнымъ столомъ стояло глубокое, старое кресло.
Кровать замѣняла кушетка. Въ обѣихъ стѣнахъ были двери
въ сосѣднія комнаты.
«Все будетъ слышно, пожалуй», подумалъ Отшельникъ.
«Ну, да все равно... здѣсь хорошо».
— Такъ я сегодня же въѣду, — сказалъ онъ хозяйкѣ.
Отшельникъ внесъ свой чемоданъ въ новую комнату
съ всегдашнимъ смутнымъ предчувствіемъ, что здѣсь, на­
конецъ, начнется настоящее въ его безпорядочной, оди­
нокой и скитальческой жизни. Съ любовью разложилъ
онъ на столъ свои книги, спряталъ въ ящ икъ тетради
стиховъ, повѣсилъ надъ дверью чучело филина, за которое
отчасти получилъ свое прозвище, постелилъ на полу сѣрое
сукно и въ высокіе подсвѣчники вставилъ свѣчи. Потомъ
онъ бросился въ кресло къ столу и сталъ осматриваться.
Одну изъ стѣнъ замѣняла тонкая перегородка. «Кто-то
тамъ живетъ?» подумалъ онъ.
177

12

Глубокая тишина висѣла надъ домомъ и, казалось, о
чемъ-то молчала. Противъ кушетки маятникъ мѣрно от­
стукивалъ время, и когда Отшельникъ нѣсколько минутъ
прислушался къ нему —ему почудился въ этомъ одно­
образномъ звукѣ шопотъ безнадежности.
«Хорошо, ты знай свое, а мы знаемъ свое», — сказалъ
онъ маятнику. «И мы хотимъ жить!»
О нъ вынулъ тетрадь, кашлянулъ, пощелкалъ пальцами,
желая доказать маятнику свою бодрость, и началъ писать.
Но вдохновенія не было, и строки тянулись лѣниво одна
за другой. Отшельникъ рѣзко перечеркнулъ ихъ, повер­
нулся спиной къ столу и, скрестивъ руки, задумался...
И вдругъ тишина заговорила. Въ гробовомъ молчаніи
ночи родился пѣвучій звукъ, тихій и полный страстной
печали.
Нѣсколько минутъ Отшельникъ прислушивался только
къ мелодіи этого глубокаго внутренняго голоса, но потомъ
разобралъ слова. Кто-то, за лѣвой стѣной, читалъ стихо­
твореніе Брюсова.
Горитъ костеръ, горитъ и стрѣлы жалятъ
нѣжно
Въ вечерній часъ.
Горитъ костеръ, горитъ, и стрѣлы жалятъ
нѣжно
Въ послѣдній разъ.
Что ж ъ не спѣшитъ она къ твоимъ устамъ
предсмертнымъ,
Твоя мечта?
Что ж ъ не спѣшитъ опа—къ твоимъ устамъ
предсмертнымъ
Прижать уста!
Послѣдняя строфа вспыхнула съ страшной силой тоски
и призыва, и все погасло... По прежнему качался маятникъ,
горѣли свѣчи и молчала ночь...
— Ну, какъ тебѣ угодно, я ложусь спать...
«Что это?.. Ахъ, это сосѣди направо... Неужели они
178

все время были дома?» удивился Отшельникъ. «За три часа
ыи звука!...»
— Ложись, только я буду сидѣть съ лампой.
— Неужели тебѣ не довольно времени? Сейчасъ два
часа. Я не намѣрена изъ-за тебя каждый день не спать
до пѣтуховъ, — говорилъ глухой, однотонный голосъ
женщины.
— Ахъ, ужъ это привередничанье!—нетерпѣливо отвѣ­
чалъ звонкій голосъ мужчины.
— Не знаю, у меня нѣтъ самыхъ необходимыхъ удобствъ
въ жизни!
— И ты только этого и ждешь отъ меня. К ъ этому
сводится теперь моя роль въ твоей жизни.
— Оставимъ эту скучную тему!—вздыхая съ притворной
скукой, отвѣчала женщина. — Ты самъ знаешь достаточно
хорошо, почему измѣнилась твоя роль въ моей жизни.
— Я ничего не знаю! — съ упрямымъ страданіемъ го­
ворилъ мужчина.
— А — а? Ну, тѣмъ лучше для тебя... Пусти-ка, я буду
стелить себѣ постель.
Послышался громъ отодвинутаго стола.
— Каждый день ты тянешь изъ меня жилы!
Отшельникъ, непріятно взволнованный, закрылъ книгу
и сталъ ходить по комнатѣ.
— А ты, навѣрно, хотѣлъ бы вернуть то время, когда
каждымъ капризомъ могъ отравлять мнѣ жизнь?..
— Не знаю, когда это было! Ты всегда все умѣешь
освѣтить съ черной стороны.
— Да, конечно; ты всегда былъ правъ передо мной, а
я всегда была виновата. Бѣдняга! ты могъ бы такъ весело
прожить жизнь, если бы твоя жизнерадостность не наты­
калась на постную физіономію законной жены... Впрочемъ,
надо отдать тебѣ справедливость — ты довольно легко под­
давался разувѣреніямъ...
— Ну, да, — я понимаю, на что ты намекаешь... Но по
крайней мѣрѣ я тебя никогда не обманывалъ и не... измѣ­
нялъ тебѣ, — выражаясь вульгарно...
— Да, именно! в у л ь г а р н о , — ха-ха, — ты не измѣнялъ
мнѣ. Напротивъ, ты былъ честенъ въ своихъ супруже­
скихъ обязанностяхъ... Даже когда онѣ хлестали меня по
12*

179

щекамъ... — прибавила она сорвавшимся голосомъ.— Ты
даже до изумительнаго былъ откровененъ и благороденъ!
Какая другая жена можетъ похвастаться, что знала всѣ
подробности свиданій своего мужа и всѣ достоинства
своей соперницы?
Наступило молчаніе. Отшельникъ слышалъ только жен­
скіе шаги и звукъ взбиваемыхъ подушекъ.
— Если все это такъ, — глухо сказалъ, наконецъ, муж­
чина,—что же насъ заставляетъ жить вмѣстѣ? Я погубилъ
твою жизнь, а ты душишь мою,—и все-таки мы не разстаемся.
— Нельзя ли безъ патетическихъ словъ!—холодно отвѣ­
чала она.—Ты самъ знаешь, сколько разъ мы уже «расходи­
лись». Уйди я отъ тебя сегодня,— завтра ты будешь искать
меня по всему городу. А мнѣ, собственно говоря, безраз­
лично, гдѣ жить. Ты выжалъ изъ меня всѣ соки, такъ что
у меня и энергіи нѣтъ предпринимать что-нибудь... Нѣтъ
ужъ, милый другъ, — видно долго еще придется намъ
гнить другъ противъ друга...
Отшельникъ бросился въ кровать и обернулъ голову
одѣяломъ...
Долго еще слышались ему чьи-то рыданія, отрывистые
голоса и, наконецъ, нѣжное, тихое пѣніе. Онъ поднялъ
голову. Надорванный голосъ, полный внутреннихъ слезъ,
напѣвалъ колыбельную пѣсню, и онъ понялъ, что это
женщина рядомъ баюкаетъ своего большого ребенка...

О нъ увидѣлъ ее на другой день въ прихожей, когда
она вышла одѣтая для прогулки.
— Настя, вы вычистили мои галоши?— спросила она
у горничной.
— Ахъ, барыня, простите, забыла! — и, подхвативъ га­
лоши, Настя помчалась въ кухню.
Она подошла къ столу, разсѣянно и равнодушно взгля­
нула на Отшельника и такъ же мелькомъ оглядѣла въ
зеркало свою прическу и поправила воротъ. Казалось, ее
съѣдала тоска и скука, и разсѣянный взглядъ ея глазъ,
въ то время, какъ она ждала у стола, дышалъ лихора­
дочной печалью...
Когда она ушла, Отшельникъ заглянулъ въ опустѣвшую
180

комнату. Опа была убрана богаче другихъ; у окна, на
письменномъ столѣ стоялъ рядъ спеціальныхъ книгъ съ
именемъ Бориса Корнилова и лежала стопа бумаги, испи­
санной математическими значками. Это былъ е г о столъ.
Е я столъ, передъ диваномъ, весь былъ заваленъ беллетри­
стическими произведеніями, валялись тетради, брошюры по
аграрному вопросу и даже научное сочиненіе по астро­
номіи. Отшельникъ раскрылъ одну изъ тетрадей: это былъ
начатый конспектъ. Видно было, что она принялась за
него добросовѣстно, но скоро оставила, потому что прямо
подъ нимъ виднѣлся смѣло и небрежно набросанный
профиль.
Въ комнатѣ стоялъ сухой и легкій запахъ ея духовъ,
на трюмо въ безпорядкѣ лежали шпильки...
Вечеромъ, отрываясь отъ работы, Отшельникъ безпо­
койно прислушивался къ звукамъ въ сосѣдней комнатѣ и
вспоминалъ усталое, нѣжное, красиваго овала лицо съ свѣт­
лыми, лучистыми глазами и блѣдную руку въ обручальномъ
кольцѣ, нервно стучавшую по столу...

II.
Прошло уже два мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ Отшельникъ
поселился на новой квартирѣ. Онъ измѣнился, похудѣлъ,
глаза его впали. Онъ не спалъ по ночамъ и ночью ски­
тался одинъ по набережной, разговаривая самъ съ собой.
Сидѣлъ въ своей комнатѣ одинокій и печальный, какъ
большая птица, угрюмо присмирѣвшая въ неволѣ. Когда
къ нему входили, онъ смотрѣлъ пытливо и чуждо-мутными
глазами, не разжимая толстыхъ, блѣдныхъ губъ.
Онъ любилъ безнадежно и робко молодую женщину,
жившую рядомъ; любилъ ее, не зная, и мучительно молился
ея духовной красотѣ. И зъ всей ея жизни онъ зналъ только
ея грубыя ссоры съ мужемъ, когда внѣ себя, уже не
стѣсняясь мнѣніемъ людей, жившихъ рядомъ, они кри­
чали другъ другу злыя, ядовитыя слова. Но, когда она
проходила мимо по коридору, мягко шурша свѣтло-сѣ­
181

рымъ платьемъ и гордо поднявъ свое типично-русское,
съ суровыми и мягко-насмѣшливыми губами лицо, — онъ
видѣлъ ея янтарные, глубоко печальные глаза, ея русыя
косы, спущенныя на грудь, и чувствовалъ, что она пре­
красна и таинственна.
Ему случалось иногда отворять на ея звонокъ, и онъ
былъ счастливъ небрежнымъ кивкомъ, который она ему
бросала, и восторженно смотрѣлъ, какъ она, быстро раз­
стегивая на ходу пальто, нетерпѣливо рвала ручку двери,
запертой изнутри на крючокъ.
— Сейчасъ! — кричалъ голосъ Корнилова. — Это ты,
Марьяна?
«Марьяна...» тихо повторялъ Отшельникъ ея имя. «Марь­
яна! Марьяна!...» И, нагнувшись къ рукаву ея пальто, бро­
шеннаго на стулѣ въ прихожей, приникалъ къ нему тре­
петнымъ поцѣлуемъ...
Одинъ разъ она уронила съ головы шпильку; онъ под­
нялъ ее и, какъ воръ, дрожа и сжимая ее въ рукѣ, унесъ
въ свою комнату.
О нъ бросилъ всѣ занятія; цѣлые вечера сидѣлъ, при­
никнувъ къ двери, и слушалъ, что она говорила съ мужемъ
и съ людьми, которые къ ней приходили. О нъ не запиралъ
своихъ дверей и жилъ минутой, когда она пройдетъ мимо.
Она грезилась ему по ночамъ; онъ видѣлъ себя на
краю глубокаго водоема; опа стояла противъ него и про­
тягивала ему свои восковыя руки. Свѣтлые глаза ея ды­
шали печалью и блѣдностью покрылось лицо. Онъ метался
на краю водоема и хотѣлъ спасти ее отъ чего-то; онъ
чувствовалъ, какъ бѣгутъ минуты и растетъ опасность, но
ничего не могъ сдѣлать. Тогда, вызывая на бой всѣ силы
судьбы, онъ бросился въ глубокую воду. И вдругъ онъ
чувствуетъ подъ ногами каменный полъ: со дна подни­
мается плита и ведетъ его къ ней. И медленно, съ тя­
жестью на ногахъ, съ полузакрытыми глазами, въ блаженно­
суровомъ обморокѣ счастья, онъ идетъ къ ней, навстрѣчу
ея протянутымъ рукамъ. Ея глаза горятъ и губы алѣютъ,
она привлекаетъ его къ себѣ и что-то нестерпимо могучее,
острое, какъ ударъ молніи, и великое, какъ предсмертная
мысль, пронизываетъ его существо.................... .. ....................

182

Она шла съ нимъ рядомъ въ бѣломъ платочкѣ и ея
маленькія ноги, обутыя въ лапти, ступали по пыльной до­
рогѣ. Она устала и позвала его отдохнуть у зеленой ка­
навы; онъ сидѣлъ у ея ногъ и смотрѣлъ ей въ лицо, а
вверху звенѣли жаворонки и закатная тишина раскинулась
на далекихъ поляхъ...
Свѣтало; сквозь занавѣси, въ окно виднѣлось побѣлѣвшее
небо. За стѣной, налѣво, легкими, нервными шагами ходилъ
сосѣдъ. Онъ почти всегда возвращался на зарѣ. Фамилія
его была Франкъ. Больше ничего не зналъ о немъ От­
шельникъ.
Направо слышался тихій говоръ. О нъ еще не слышалъ
словъ, но вдругъ почувствовалъ сердцемъ новую ссору.
Съ каждымъ разомъ все нестерпимѣе становились онѣ
для него. О нъ напряженно слушалъ, прижавъ руки къ
груди, и тоска металась въ немъ, какъ неукрощенное и
больное животное, съ визгомъ и воемъ бьющееся о стѣны.
— Я тебя ни о чемъ не прошу, — оставь меня только въ
покоѣ, какъ я тебя оставляю,—говорила Марьяна, задыхаясь
и возвышая голосъ.
— А я не желаю смотрѣть, какъ ты вертишься передъ
каждымъ идіотомъ и расточаешь ему улыбки!.. Я даже не
знаю, какъ говорить съ тобой, такъ я опутанъ весь твоимъ
эгоизмомъ и твоей жестокостью... Но избавь меня хоть
отъ этого униженія!..
_Ты смѣешь говорить это мнѣ?.. Ха-ха!.. Это по мень­
шей мѣрѣ забавно!..
И Отшельникъ по тону ея голоса ясно видѣлъ, какъ
она застучала пальцами по кровати и отвернулась съ раз­
дувающимися ноздрями.
— Замолчи, пожалуйста,— я хочу, наконецъ, спать!—
прибавила она дѣланно-лѣнивымъ и заглушеннымъ въ по­
душкахъ голосомъ.
— Нѣтъ, я не буду молчать! Ты мнѣ отвѣтишь, надъ
чѣмъ вы смѣялись.
— Я ничего не отвѣчу и предоставлю тебѣ думать все,
что тебѣ угодно.
— Нѣтъ, ты скажешь.
183

— Ты мнѣ смѣшонъ...
Послышался звукъ соскочившаго тѣла.
— Ты скажешь... — со скрежетомъ прошепталъ Корни­
ловъ, и чувствовалось, какъ онъ впился въ ея плечо...
Наступила тишина...
— Ты съ ума сошелъ!..—сказала она упавшимъ голосомъ,
и вдругъ острый крикъ прорѣзалъ напряженное молчаніе
комнатъ и перешелъ въ рыданія, отчаянныя, страшныя,—
вся жизнь оплакивалась ими.
Отшельникъ вскочилъ, сжимая голову.
«Я пойду, — говорилъ онъ кому-то, — я пойду!»
Ея рыданія призывали его, она была такъ близка ему,
такъ алчно и полно приникала его любовь къ язвамъ ея
измученной души, — и онъ былъ ей чужой, непереступимо
чужой, въ тысячу разъ болѣе чужой, чѣмъ тотъ, кто ее
мучилъ! О безуміе человѣческой жизни, о жестокость, о
тоска, о ужасъ!! Упавъ лицомъ внизъ, онъ рыдалъ въ
безумномъ изступленіи и все время слышалъ ея плачъ,
терзающій сердце...
Вдругъ Отшельникъ сѣлъ и дрожащими руками началъ
натягивать одежду—
Когда онъ вошелъ, сосѣдъ стоялъ у окна, спиной къ
дверямъ. Это была спина гибкаго и стройнаго пажа,—
темныя кудри съ знойно-веселой граціей вѣнчали его голову
и обѣщали юную и отрочески-свѣжую красоту. Но когда
онъ обернулся, гладко выбритое лицо его поразило От­
шельника неожиданностью: черты его, рѣзкія и крупныя,
были словно высѣчены грубымъ рѣзцомъ; губы выдавались
впередъ съ сладострастной жестокостью; но, когда онъ
поднималъ густыя рѣсницы — лицо его исчезало и забы­
валось: такъ поразительны были его темно-сѣрые глаза.
Полные высокой и тайной печали, они только изрѣдка
открывались вполнѣ и ударяли въ сердце странной глуби­
ной своего взгляда.
— Я такъ неожиданно ворвался къ вамъ, даже безъ
стука...—заговорилъ Отшельникъ,—но... въ свое оправданіе...
Незнакомецъ сдѣлалъ неопредѣленный жестъ, указы­
вавшій на неумѣстность извиненій, и зашагалъ по комнатѣ.
184

Его движенія были пластичны, небрежно изящны, какъ
у изнѣженнаго молодого лорда; въ элегантной простотѣ
его костюма было много истиннаго вкуса. Ему было не
больше двадцати четырехъ лѣтъ, но Отшельникъ подумалъ,
что прошлое этого человѣка было богатымъ и бурнымъ.
— Вотъ вы случайно зашли къ сосѣду и выдумываете
предлоги и оправданія, — сказалъ онъ, усмѣхаясь однѣми
губами, причемъ глаза его остались холодны и серьезны.—
А мнѣ вотъ случалось иззябшему и голодному стучаться
въ крѣпкія мѣщанскія двери... — Вы не курите?.. Меня за­
бавляло одно время приходить къ людямъ и, глядя въ
ихъ недоумѣвающія лица, говорить: «я, голоденъ,—'на­
кормите меня»... Да, Россія!.. — продолжалъ онъ, уже не
обращая на Отшельника вниманія. — Ш ирокая Россія...
Здѣсь люди легче сближаются и больше чувствуютъ общее
братство, чѣмъ на буржуазномъ Западѣ...
Онъ сыпалъ обрывками мыслей, воспоминаній, но все
время говорилъ какъ бы самъ съ собой.
«Когда мнѣ было шестнадцать лѣтъ, я бѣжалъ изъ дому
за границу... Скитался въ Италіи, спалъ при большихъ
дорогахъ... У меня были панталоны въ бахромѣ, а я по­
шелъ нанимать палаццо и привратникъ водилъ меня по
заламъ.
«Ѵоіге рюГеззіоп, топзіеиг?» спросилъ онъ меня, между
прочимъ, въ разговорѣ.—«Н отте сіе Іешге», гордо отвѣчалъ
я, и самъ невольно взглянулъ на свои панталоны...
Да, да!.. Гондолы въ грязныхъ каналахъ, голодъ, ни­
щенская жизнь... Въ Италіи было меньше поэзіи, чѣмъ я
ожидалъ...»
Франкъ замолчалъ и задумался.
Отшельникъ разсматривалъ его комнату. Все здѣсь но­
сило явные знаки нужды и брезгливой небрежности хо­
зяина, привыкшаго къ лучшимъ днямъ. О нъ ничѣмъ не
старался украсить своей почти пустой комнаты и един­
ственнымъ предметомъ роскоши были здѣсь книги, въ
строгомъ порядкѣ лежавшія на столѣ. Здѣсь были сочи­
ненія Оскара Уайльда, Бодлэра, Уитмана и другихъ вели­
кихъ символистовъ. Отшельникъ потянулся къ одной изъ
нихъ и перелисталъ нѣсколько страницъ, наполненныхъ
странными, фантастическими рисунками. На лицѣ его выра­
185

зилось удивленіе. Франкъ подошелъ и взялъ книгу у
него изъ рукъ.
— Пожалуйста, не смотрите это,—я ревную къ вещамъ,
которыя слишкомъ люблю,—сказалъ онъ просто и сухо.
— К акъ знаете...— покорился Отшельникъ.
Наступило молчаніе. Франкъ все ходилъ.
— Были ли вы въ Парижѣ?—спросилъ онъ, останавли­
ваясь.—Нѣтъ?.. Но я думаю, что каждый человѣкъ
носитъ въ своей душѣ частицу Парижа...
— Парижъ, Парижъ! — продолжалъ онъ, устремляясь
въ другой конецъ комнаты.—Знаете ли вы этотъ специфи­
ческій ароматъ уличной жизни, эти кафе, гдѣ все—отъ
каждаго движенія женщины до глазъ маленькаго портье,
затянутаго въ бархатъ—дышитъ тонкимъ развратомъ, такимъ
свободнымъ и смѣлымъ! Въ нихъ нѣтъ стыда и раскаянія,
который дѣлаетъ русскій развратъ такимъ надорваннымъ,
тяжеловѣснымъ или циничнымъ. Они самоувѣренны и
ихъ порокъ красивъ, потому что каждый мигъ живетъ
полной и цѣльной жизнью...
Я не забуду эти раскаленныя ночи, когда камни мосто­
вой дышатъ и жгутъ тебя сладострастіемъ и ты идешь
завороженный и пьяный отъ встрѣчной красивой жен­
щины, въ которую волшебно и мимолетно влюбленъ...
Повѣрите ли вы, между прочимъ, что я ужасно цѣло­
мудренъ? Я пропадаю по ночамъ, но это ничего не зна­
читъ: я занятъ дѣлами...
Н-да... эти воспоминанія... Я всегда теряю людей, я
остался сиръ и голъ на свѣтѣ, и изъ женщинъ у меня
бываетъ только одна... это—прачка... Какъ вы думаете, пе­
чально это для человѣка?
Ну, вы уже достаточно насладились моимъ разговоромъ
и не нуждаетесь въ моемъ обществѣ? Спокойной ночи...
О нъ протянулъ Отшельнику руку и тотъ ушелъ, не
слишкомъ польщенный пріемомъ.
Но на другой день Франкъ явился къ нему, былъ
очень любезенъ и мелькомъ спросилъ о сосѣдяхъ направо.
Отшельникъ почему-то отвѣчалъ неохотно.
О нъ съ каждымъ разомъ больше заинтересовывался
этимъ человѣкомъ и былъ обвороженъ тѣмъ, что онъ
чувствовалъ въ немъ. Въ ядовитой и пламенной ироніи
186

его рѣчи чувствовалась глубокая и неудовлетворенная
душа.
— Если правда, что мы существуемъ по нѣсколько разъ—
въ древности ваша душа была царственнымъ тираномъ,—
говорилъему Отшельникъ.—Вы затѣвали безплодныя войны,
отбирали у отцовъ въ наложницы самыхъ прекрасныхъ и
юныхъ дочерей, и жгли города, изнывая отъ тоски на
роскошномъ ложѣ...

Выходя, Отшельникъ столкнулся въ дверяхъ съ дѣ­
вушкой, которая спросила Франка. У нея были голубые
глаза и полу-дѣтское лицо, пылающее волненіемъ. Когда
черезъ полчаса онъ вернулся, ея голосъ, полный стону­
щихъ мукъ, раздавался за стѣной.
«Мнѣ кажется, что вечернія тучи, разорванныя на крас­
номъ небѣ, кричатъ отъ сладострастія, мнѣ кажется, что
электрическіе фонари надъ развратнымъ городомъ, кото­
рый ты такъ любишь, дышатъ порокомъ, которымъ про­
питана твоя жестокая и непонятная душа.
Я хочу упасть на камни отъ страсти къ тебѣ и знаю,
что насмѣшу тебя, если буду говорить о ней. Что ты
сдѣлалъ со мной, что ты сдѣлалъ со мной! Когда ты кла­
дешь руку на мое колѣно—огонь пронизываетъ мое тѣло,
но ты смотришь на нее потому, что она красива!.. Ей не
нужна твоя страсть, посмотри на нее—она, какъ выжатый
виноградъ, какъ завявшая лилія. Въ ихъ комнатѣ пахнетъ
разложеніехмъ, нравственно пахнетъ, клянусь тебѣ! Ей нужна
только дружба, слышишь, я знаю! зачѣмъ ты погубилъ
меня, я вся хожу, какъ отравленная, и теперь я тебѣ
больше не нужна!..»

— Отъ тебя берутъ только женщину,—говорилъ Франкъ
кому-то,—ибо ты и даешь только женщину, мой другъ!
Зачѣмъ ты одѣваешь эти шуршащія ткани, зачѣмъ ты
душишь свои волосы, если ты не хочешь вліять на нашъ
полъ?.. И если ты привлекла насъ къ себѣ красотой своей
женственности, то не жалуйся, что мы отвергаемъ въ
тебѣ человѣческое... Некрасивыя женщины стонуѣъ оттого,
187

что въ нихъ видятъ только человѣческое, а вы стонете
оттого, что въ васъ видятъ только женщину. Такъ всегда.
А въ сущности—и тѣмъ и другимъ нужно одно и то же...
К акъ я мало вѣрю въ вашу человѣчность!.. «Мужчины!» съ
какимъ презрѣніемъ ты произносишь это слово, а между
тѣмъ ты живешь только для васъ, только нами. Всѣ вы
живете, встаете, одѣваетесь,—только для мужчины, для
мужчины!.. Бр-р! Когда вы приходите въ міръ, ваше кро­
шечное тѣльце уже уготовано для чьего-нибудь ложа... Я,
конечно, говорю сейчасъ не в ь своихъ интересахъ, ха-ха...
Но, чортъ возьми! я не могу съ этимъ примириться!..»
Франкъ топнулъ ногой и голосъ его былъ полонъ
боли.
— Съ кѣмъ онъ говорить?—думалъ Отшельникъ въ
странномъ волненіи.
Ж енщ ина отвѣчала такъ тихо, что онъ не могъ разо­
брать даже ея голоса. Конца разговора онъ не дослушалъ,
такъ какъ къ нему пришелъ гость и громкимъ голосомъ
заглушилъ тихіе сосѣдніе звуки.

Была ночь. Отшельникъ только что погасилъ свѣчу, но
не могъ заснуть. Его унетала темнота ночи; тишина каза­
лась ему насыщенной ароматомъ трехъ жизней, которыя
онъ зналъ уже такъ хорошо, Мѣрно и медленно качался
маятникъ, мѣшаясь съ шумомъ крови въ вискахъ, и От­
шельнику начало казаться, что это бьются сердца окру­
жающихъ его людей. Сердце Корнилова билось крѣпкими,
сильными ударами; тяжело, съ перебоями стучало сердце
Марьяны, и все облитое горячей кровью, какъ раненая
птица, трепетало тревожное сердце Франка... И только
сердца, которыми они не владѣли, выдавали ихъ жизнь.
Они лежали тамъ, за стѣнами, и такъ же, какъ онъ, гля­
дѣли въ темноту открытыми глазами, а на устахъ ихъ
лежало молчаніе...
Вдругъ Отшельникъ услышалъ направо шорохъ. Ктото медленно нажималъ на ручку двери Корниловыхъ и
открывалъ ее... Потомъ дверь пискнула, закрытая съ
такой же осторожностью, и по коридору зашелестѣли
188

шаги... Это были шаги Марьяны. Отшельникъ сѣлъ на по­
стели. Тишина натянулась какъ струна,—только обезумѣв­
шее сердце мѣшало слушать...
Она подошла къ дверямъ Франка... Она берется за
ручку... Она открываетъ дверь... Слышенъ шопотъ... скрипъ
кровати... опять шопотъ... и тишина... Нѣтъ!! Нѣтъ!!..
Марьяна--нѣтъ!!!

И І.

Марьяна познакомилась съ Франкомъ случайно въ ко­
ридорѣ. Онъ сталъ заходить къ ней подъ разными пред­
логами, бросалъ красивыми, яркими мыслями, разсказывалъ
о Парижѣ. Она слушала его съ видомъ холодной вѣжли­
вости, и только иногда, встрѣчаясь съ ней глазами, онъ
ловилъ въ этихъ быстрыхъ взглядахъ трепетъ любопыт­
ства. Она чувствовала при немъ приподнятость нервовъ,
возбужденіе и желаніе нравиться.
Когда онъ зашелъ къ ней однажды въ сумерки и
пригласилъ ее пойти съ нимъ гулять,—она одѣвалась почти
со страхомъ, но дѣлала небрежное, холодное лицо. О нъ
говорилъ въ этотъ день вдохновенно и много.
— Вамъ не надоѣла моя болтовня?—спросилъ онъ нако­
нецъ .—Я иногда не могу раскрыть рта, но въ другой разъ
во мнѣ словно ломается что-то, и я уже не могу остано­
виться... Знаете, о чемъ я думалъ вчера вечеромъ?.. Я
думалъ о томъ, что хотѣлъ бы увезти васъ отсюда далеко,
къ Средиземному морю...
Она широко открыла глаза, поблѣднѣла и ничего не
отвѣтила.
Когда черезъ часъ они вернулись, въ комнатѣ было
уже темно и сквозь цвѣты, стоявшіе у оконъ, пробивались
и ложились на полъ полосы свѣта. И вдругъ, такъ смѣло
и такъ мягко-порывисто, какъ будто кто-то могучій
извнѣ приказалъ имъ это сдѣлать — они обнялись, и онъ
поцѣловалъ ее въ губы. Она не могла оторвать ихъ, охва­
ченная никогда не испытаннымъ наслажденіемъ, и бро­
сившись лицомъ на стекло окна, долго стояла такъ непод­
вижно, вся пронзенная горячей волной...
189

Она не слышала, какъ онъ вышелъ легкой, вкрадчивой
походкой и небрежно прикрылъ за собою дверь...

Борисъ держалъ экзаменъ, и Марьяна цѣлый день
сидѣла одна съ книгой, завернувшись въ большой платокъ.
Она уже цѣлый мѣсяцъ не разговаривала съ Франкомъ,
съ того послѣдняго вечера, и перестала думать о немъ.
Когда имъ случалось встрѣчаться въ прихожей, ея пок­
лонъ былъ враждебно-офиціаленъ. Усталость и скука
сковали ея сердце, и она видѣла впереди только безко­
нечную пустоту. Гдѣ-то, далеко и неясно, ей чудилась
возможность уйти отъ этой тусклой жизни, но у нея не
было энергіи ломать и творить. Слишкомъ силенъ долженъ
быть размахъ, который возмутилъ бы болото ея жизни, а
оно уже охватило ее соннымъ покоемъ и она, въ тупой
тоскѣ, отдавалась интересамъ повседневности. Но сегодня
одна книга взволновала ея душу и напомнила ей о пер­
выхъ дняхъ ея первой любви. Какимъ прекраснымъ ка­
зался ей тогда Борисъ, съ какимъ волненіемъ она ждала
его прихода, какими значительными казались ей его слова.
Она была еще такъ молода, и любовь ея была нѣжна и
духовна. Ей хотѣлось сплести свою душу съ его душой,
отдать ему до дна всѣ свои мысли,—какъ въ Богѣ пото­
пить въ его любви всѣ недостатки, все зло своей натуры.
Она жаждала пониманія безъ словъ и, когда ей казалось,
что счастье внутренняго сліянія мучительно и сладко зали­
вало ея душу,—онъ вдругъ проявлялъ грубое и чуждое ей
желаніе и ея грезы падали на землю, оскорбленныя. Она
принесла ему свое холодное, полудѣтское тѣло какъ
жертву,—безъ страсти и желаній: она хотѣла только отда­
вать ему все, все, что онъ ждалъ отъ нея, потому что было
слишкомъ много того, что оставалось въ глубинѣ и не
могло принадлежать ему, слѣпому. И бывало иногда такъ,
что во время самыхъ жаркихъ объятій ее охватывалъ
такой холодъ, такое страшное чувство одиночества, кото­
рое даетъ только смерть; она не могла удержать холодныхъ,
ѣдкихъ слезъ. Онъ пугался и разспрашивалъ, но она мол­
чала.
И чѣмъ дальше, тѣмъ ядовитѣе становились воспоми­
190

нанія Марьяны. Какъ онъ умѣлъ,оставаясь правымъ, поражать
душу тысячей мелкихъ, истощающихъ оскорбленій! Когда
она вся была полна имъ однимъ, онъ пропадалъ въ уют­
номъ и шумномъ домѣ своей прежней невѣсты, а она си­
дѣла одна, не зажигая огня, и ждала его, глядя въ одну
точку. О эти длинные, холодные, пустые вечера!..
Онъ входилъ возбужденный, она видѣла, какъ вся
кровь переливалась въ немъ радостью жизни, и ея холод­
ность къ его шуткамъ его оскорбляла. Онъ зналъ свое
право на наслажденіе, и страданія другихъ представлялись
ему досадной помѣхой. Тогда изъ глубины своей раненой
гордости она брала силы для притворнаго смѣха, и онъ
былъ радъ ему въ эти минуты, не зная, что вмѣстѣ съ
нимъ вырастало въ ея душѣ презрѣніе и ожесточенный
цинизмъ.

Марьяна вышла на улицу и медленно шла, опустивъ
голову, съ глубокой тяжестью въ груди. Она казалась
себѣ старой отжившей женщиной, у которой нѣтъ буду­
щаго, и хотѣлось обвинить кого-то въ этомъ и бросить
ему горькое проклятіе. Она хотѣла любви,—красивой и
опьяняющей любви ждала она жадно и злобно, она про­
тестовала противъ своего увяданія, она хотѣла молодости
и поклоненія! Тоска, и острая, и сладкая подступила ей къ
горлу. Она остановилась и трепеща смотрѣла передъ
собой...
Весна, весна звала ее, блистая въ красномъ заревѣ за­
ката, ложась бѣлой тишиной на камняхъ широкой набе­
режной и съ зеленыхъ, задумчивыхъ деревьевъ посылая
сладкій и томный ароматъ!.. Свѣжесть и запахи вечера
вѣяли ей въ лицо и шаги людей говорили о счастьѣ,—о
чужомъ и могучемъ счастьѣ,—широкомъ, какъ поблѣд­
нѣвшее небо и свѣтломъ, какъ весна. И стройные и стро­
гіе въ молчаливомъ счастьѣ любви двое шли передъ ней,
взявшись за руки. Бѣшенство поднялось въ ней бурнымъ
взрывомъ, янтарные глаза поблѣднѣли и расширились, и
хотѣлось рыдать, упоенно рыдать одной о невысказанной
и пробужденной мечтѣ...
Она прижала руку къ щекѣ и подошла къ каменному
191

барьеру, ближе къ водѣ. Волны катились мимо, сверкая
въ золотѣ солнца и о любви, и юности, и безумномъ
счастьѣ вопили свистки пароходовъ. И въ отвѣтъ имъ
задрожало сердце Марьяны, задрожало, какъ будто весна
ухватила и потрясла его обѣими руками, и медленно, и
жгуче, и сладко-больно теребила пальцами его дрожащія
струны.
«Франкъ!» сказала она тихо и глухо, и потомъ съ по­
велительной и отчаяной страстью повторила «Франкъ!»

Въ этотъ вечеръ она пришла кь нему сама. Была бѣлая,
весенняя ночь. Она завязала волосы низкимъ узломъ и на
нѣжной, открытой шеѣ блестѣла матовымъ тихимъ бле­
скомъ нитка жемчуга. Такимъ же нѣжнымъ сіяніемъ
мерцали ея свѣтлые глаза.
Онъ встрѣтилъ ее блѣдный и темный. Она вся сжалась
отъ холода, взглянувъ на него. Въ его окнѣ крыши дале­
кихъ домовъ казались не озаренными весною, а придавлен­
ными молчаливой тоской. Диванъ зловѣще краснѣлъ въ
углу комнаты.
— О, какъ у васъ здѣсь мрачно и холодно!—сказала она.
Ея глаза потухли.
— Еще не было человѣка, который не бѣжалъ бы изъ
моей комнаты. Это очень трагично для меня, потому что
на ней лежитъ печать моей личности. Не отъ нея, а
отъ меня вамъ стало холодно сейчасъ,—сказалъ онъ съ
обычной усмѣшкой.—Я долженъ былъ бы жить на необи­
таемомъ островѣ: у меня ничего нѣтъ общаго съ людьми.
К акъ бы я ни хотѣлъ этого, я ни съ кѣмъ не могу
сблизиться...
— Милая Марьяна! — вдругъ сказалъ онъ съ теплотой,
кладя свою руку на ея руку, — я такой жалкій человѣкъ! Я
умираю отъ тоски и не могу себѣ помочь...
Мгновенно ея сердце облилось горячей жалостью. Она
нѣжно провела рукой по его волосамъ и стыдливо ее
опустила. Франкъ вскочилъ и началъ ходить по комнатѣ.
Потомъ бросился на стулъ и опустилъ голову на руки.
Марьяна ждала его голоса, но онъ молчалъ. Не двигался и
молчалъ безъ конца... Холодная тишина сгустилась и за­
192

крыла все словно сумерками. Тоска охватила ее, она за­
дыхалась отъ тяжести, которая навалилась ей на грудь, и
все-таки сидѣла, точно ее пригвоздили, и чего-то ждала
необычайнаго и страшнаго... Оно колебалось и сгущалось
въ воздухѣ. Стулъ подъ нимъ застоналъ. Она вздрогнула
и ждала въ напряженіи. О нъ всталъ и положилъ обѣ руки
ей на плечи.
— Что тебѣ надо отъ меня, ты, — грустное, хрупкое,
человѣческое дитя? ты, — блѣдная маленькая женщина?..
Зачѣмъ ты приближаешься ко мнѣ и мучаешь меня? Ты
обѣщаешь все, о чемъ я мечталъ, но развѣ могу я вѣ­
рить?.. Зачѣмъ ты приходишь ко мнѣ, и ласкаешь меня
робкими глазами? Ты высѣкаешь молніи, которыя сжи­
гаютъ, и тебѣ все равно! Ты уже боишься и прячешься,
ты сейчасъ уйдешь, а я...
О нъ смотрѣлъ ей въ глаза и говорилъ въ самозабвеніи,
съ возрастающей, съ невыносимой силой. Она не могла
оторвать отъ него глазъ, она была потрясена и подавлена.
И когда онъ упалъ къ ея ногамъ, распростертый на землѣ,
со стономъ огненной боли, — она не могла вынести и вы­
бѣжала, ломая руки.
Но на другой день она пришла опять...
Съ тѣхъ поръ они начали встрѣчаться каждый день.
Они никогда не упоминали о томъ вечерѣ, но какая-то
грань была сломана. О нъ говорилъ безъ конца, онъ раз­
сыпалъ передъ ней неисчислимыя богатства, какъ будто
это были обыкновенныя, давно извѣстныя слова. Какой
богатый міръ новыхъ красокъ онъ открылъ передъ ея
глазами! Казалось, будто завѣса, скрывавшая дотолѣ смыслъ
и красоту жизни, взвилась, и она увидѣла то, что доступно
только богамъ. Она жила, ослѣпленная сіяніемъ его духа.
Она полюбила его съ такой болью, какъ будто взяла на
себя непосильную жертву, страшный крестъ. Она страдала
въ его присутствіи отъ свинцовой тяжести его мысли, отъ
его ненависти и отвращенія къ жизни, отъ жгучаго стыда,
которымъ онъ былъ полонъ.
А онъ игралъ словами, мыслями, аналогіями... Глубокіе,
прекрасные афоризмы онъ пересыпалъ злыми словами,
плоскими остротами, нелѣпыми парадоксами; или вдругъ
становился задумчиво-печальнымъ, и слова его звучали,
193

13

какъ вечерняя музыка... А за ними таилась его загадка,
таилась какъ змѣя и не проявлялась.
Ее утомляли эти рѣзкіе переходы, она не могла услѣдить
за капризами и вспышками его мысли, и иногда онъ за­
ставалъ ее врасплохъ неожиданнымъ, упорнымъ вопросомъ.
Она остро страдала отъ стыда и униженія передъ нимъ,
отъ сознанія его умственнаго превосходства, и каждая его
насмѣшливая улыбка казалась ей обращенной къ ней. Она
слишкомъ изстрадалась отъ одиночества и униженій, и
ночью, смотря въ темноту воспаленными сухими глазами,
упорно думала о томъ, какъ, минуя рифы капризной мысли,
найти дорогу къ нему самому, котораго она чувствовала
за этимъ щитомъ, — больного, измученнаго и вмѣстѣ съ
тѣмъ недоступнаго, холоднаго и страшнаго. И, не зная
другого оружія, она рѣшила завоевать его обаяніемъ своей
ласки; утолить его холодную тоску своей надорванной,
материнской страстью...
Ночью, когда молчали три комнаты, и на диванѣ, оза­
ренный бѣлымъ матовымъ свѣтомъ, сонно дыша, спалъ
Борисъ, — она чутко прислушалась, встала; неслышно, какъ
тѣнь, распустила длинныя волны волосъ, бѣлымъ приви­
дѣніемъ отворила двери и легкими, неувѣренными въ
страхѣ босыми ногами ступила на холодный полъ кори­
дора: она шла къ нему. Она остановилась у его дверей съ
расширившимися глазами. Ужасъ его тайны притаился
тамъ въ тишинѣ и ждалъ ее, ибо она пришла сорвать эту
тайну, заглянуть за предѣлы его темнаго духа. Сердце ея
стучало, клокотало, билось, оно оглушало ее. Она слышала
страшный шумъ крови въ вискахъ, она шаталась отъ
ужаса, но она должна была войти — и она вошла...
Дрожащая отъ смутныхъ и сладостныхъ предчувствій,
она прижалась къ нему, цѣловала кудрявые, мягкіе волосы,
смѣющіеся какъ дѣти, и ждала его объятій, замирая отъ
жажды отдать ему каждый вздохъ своего существа. Но
онъ встрѣтилъ ее пассивно, какъ женщина и какъ высшее
существо позволялъ ей ласкать и цѣловать себя, храня
въ своемъ молчаніи недоступную ей тайну, которую даже
въ эти минуты она не могла вырвать и сдѣлать своей...

194

ігіо потомъ онъ звалъ ее съ тоской и страстью, и она при­
ходила опять. Она приходила уже безъ страха, дыша
олимпійской дерзостью и упоеніемъ риска, и не боялась
раскрытія тайны.
Одинъ разъ она была у него глубокой ночью. Они
болтали, обнявшись, и Схмѣялись задорно и весело на весь
спавшій домъ. И вдругъ сосѣдняя дверь съ шумомъ хлоп­
нула, кто-то рѣшительными шагами пошелъ по коридору
и замеръ у ихъ дверей: онѣ не запирались на ключъ...
Марьяна знала, что это Борисъ. Франкъ держалъ револь­
веръ наготовѣ, а ей было все равно. Спокойно и даже
лѣнясь перемѣнить положеніе она ждала, что сейчасъ
войдетъ Борисъ и Ф ранкъ его застрѣлитъ...
Прошло нѣсколько минутъ... Ш аги прошли дальше,
неестественно громко хлопнула кухонная дверь, и шаги
вернулись. Марьяна ждала, что Борисъ войдетъ теперь, но
онъ прошелъ къ себѣ. Она оставалась у Франка еще долго,
но молчала, и въ ней наросталъ ужасъ передъ тѣмъ, что
должно случиться, и враждебность къ Франку. На зарѣ
она, шатаясь, вышла къ себѣ, ожидая своего приговора, но
Борисъ спокойно спалъ. Тогда она поняла, что это былъ
Отшельникъ...
Столько ночей распинали его душу на крестѣ ужаса.
— За что? О, ты!— вопилъ онъ къ Богу. Въ бѣше­
ныхъ слезахъ извивался онъ на полу. Было слишкомъ
много для человѣческаго существа выносить эту пытку.
Но онъ ее выносилъ.
Онъ проводилъ на набережной цѣлыя ночи. У под­
ножья безмолвныхъ сфинксовъ онъ ждалъ у неба отвѣта
на свои муки, но оно загоралось алой зарей и пѣло пѣсни
любимымъ дѣтямъ счастья. И онъ уходилъ одинъ...
О нъ носилъ ей бѣлыя розы. Только одно утѣшеніе
нашелъ онъ себѣ — носить ей бѣлыя розы, влажныя и
чистыя. Первый разъ она удивилась и хотѣла отказаться,
но онъ умолилъ е е — только доставить ему счастье при­
нимать отъ него розы и больше никогда ничѣмъ онъ не
потревожитъ ее!
Каждое утро она пріоткрывала дверь, высовывала въ
щель обнаженную тонкую руку и брала отъ него цвѣты.
195

13*

Въ ночь, когда онъ услышалъ ихъ смѣхъ и шопотъ,
онъ лежалъ на полу и какъ звѣрь грызъ край своей по­
стели, грызъ свои руки, проклиналъ. О нъ проклиналъ
Бога и ждалъ, что что-то наступитъ, но смѣхъ, задорный
и дерзкій смѣхъ, глумясь надъ его пыткой, звучалъ торже­
ствующимъ вызовомъ. О нъ вскакивалъ и дрожалъ, и въ
замиравшей тишинѣ ему казалось, что наступилъ апогей
его страданій — но снова тысячей свистящихъ бичей вон­
зался смѣхъ ему въ сердце. Тогда онъ подошелъ къ ихъ
дверямъ, дрожа отъ ненависти. — Эй вы! здѣсь есть другіе
люди! — кричалъ онъ имъ мысленно. О нъ хотѣлъ войти,
встать передъ ними и хохотать, хохотать, нагло хохотать
и плевать имъ въ глаза.
Смѣхъ замолкъ. О нъ снова легъ и сквозь тишину слы­
шалъ, какъ она вернулась, и, простирая къ ней руки, мо­
лился ея большой и несправедливой душѣ...
На другое утро, подавая ей розы, онъ губами припалъ
къ ея рукѣ, и вмѣстѣ съ каплями холодной цвѣточной
росы на нее упали горячія слезы...
Въ тотъ же день Отшельникъ исчезъ и больше не вер­
нулся.
IV.
— Что бы ты сдѣлалъ, если бы я тебѣ измѣнила?—
шутливо спрашивала Марьяна за чаемъ.
— Кинжалъ въ грудь по самую рукоятку! — небрежно
отвѣчалъ Борисъ, глядя въ раскрытую книгу.
— Нѣтъ, правда — почему ты такъ увѣренъ во мнѣ?—
настаивала она, и было острое наслажденіе для нея въ этомъ
качаніи надъ бездной. О нъ взглядывалъ на ея лицо, въ
которомъ ничто не измѣнилось, и такъ вѣрилъ ея улыбкѣ,
ея глазамъ, что ни одно подозрѣніе въ немъ не просы­
палось.
— Вотъ идетъ мужъ моей жены, — сказалъ Франкъ
товарищу, когда Борисъ большими самолюбивыми шагами
проходилъ по коридору.
— Она тонко издѣвается надъ нимъ, эта нѣжная жен­
щина съ невинными глазами! — прибавилъ онъ смѣясь и
разсказалъ, какъ она уходитъ къ нему ночью. Товарищъ
слушалъ и смѣялся.
196

Она пе думала: что будетъ дальше? И только знала, что
идетъ къ гибели.
Когда она плакала, онъ называлъ ея слезы весенней
росой. И не было числа оскорбленіямъ, которыми онъ
терзалъ ее. Ея голодная душа, какъ бабочка о стекло, билась
объ его суровую замкнутость. Онъ удалялъ ее отъ себя, и въ
долгія осеннія ночи, когда вѣтеръ безнадежно вылъ въ
трубѣ, и стѣны дышали темными предчувствіями, — она
ждала, какъ счастья, минуты, когда заскрипитъ ключъ
входной двери и его шаги пройдутъ по коридору къ себѣ.
Но, наконецъ, она не вынесла своего одиночества и на утро
пришла къ нему. Она вся дышала любовью и отчаяніемъ,
и онъ увидѣлъ по ея лицу, что она дошла до предѣла
страданій.
— Никто никогда не мучилъ меня такъ, какъ ты, не
оскорблялъ съ такой ядовитой сознательностью, и все-таки
я люблю тебя и считаю большей славой быть рабой твоей,
чѣмъ царицей надъ всѣми людьми! — говорила она въ го­
рестномъ самозабвеніи. — Потому что ты выше ихъ добра
и ихъ зла,— ты внѣ всего человѣческаго, и если ты убьешь
меня, я буду гордиться передъ Богомъ смертью отъ твоей
руки. Я понимаю все, у меня нѣтъ только словъ. Я по­
нимаю всю твою душу, гордую, и слабую, — мнѣ кажется,
что ты мечешься въ мірѣ, какъ будто огненный бичъ
гонитъ тебя по пятамъ, и не можешь остановиться... Я
знаю твою брезгливую впечатлительность, знаю, что ты на­
ходишь глупымъ все, что я говорю, и считаешь меня чужой
и далекой тебѣ маленькой, жалкой женщиной...
Она плакала, и ея слезы падали, какъ кровь, и жгли его
стыдомъ. О нъ молчалъ и мрачно ходилъ по комнатѣ.
— Хочешь посмотрѣть? — Онъ протянулъ ей новую
книгу и самъ сѣлъ у окна.
Она смотрѣла на строки, но не видѣла ничего и украдкой
взглядывала на его нагнувшійся профиль. И какъ всегда,
холодная свинцовая стѣна выросла между ними и закрыла
его отъ нея.
— Я вчера купила тебѣ второй томъ Меттерлинка, въ
рыжемъ переплетѣ, — сказала она.
— Въ рыжемъ переплетѣ? зачѣмъ? — отвѣтилъ онъ и
засмѣялся.
197

Вдругъ она подошла къ нему и опустилась передъ
нимъ на колѣни. Она обняла его ноги и медленно поцѣ­
ловала сначала одно его колѣно, потомъ другое. Она вы­
лила въ этихъ поцѣлуяхъ все свое существо и обезсиленная
опустилась на полъ. Руки ея разнялись, и только глаза
смотрѣли вверхъ, ему въ лицо и рыдали неземной печалью.
И глядя въ эти огромные и свѣтлые глаза, дивно страшные
и кроткіе, какъ двѣ души, озаренныя священнымъ безу­
міемъ, Франкъ вдругъ ощутилъ все величіе ея безмѣрной
любви, всю боль, которую она терпѣла отъ него. И грудь
его мучительно распахнулась и приняла въ себя ея душу,
первый разъ сливаясь съ человѣческимъ существомъ и со
всѣмъ просвѣтлепымъ міромъ въ такой глубокой и дивной
близости.
Ему казалось, что тѣло ея становится прозрачнымъ, и
онъ тихо поднялъ ее и положилъ на диванъ.
Душа ея погрузилась въ блаженную усталость. Ей ка­
залось, что свѣтлые духи несутъ ее на острыхъ крыльяхъ...
Она знала, что этотъ мигъ не повторится. Она знала,
что онъ — чужой всѣмъ, и уйдетъ отъ нея такъ же, какъ
отъ другихъ. Опа призывала смерть, но смерть не пришла.
И Марьяна сама унесла этотъ мигъ въ свою жизнь...
Утромъ, проснувшись, Борисъ увидѣлъ, что кровать
Марьяны пуста. Около него лежала записка, гдѣ она про­
щалась съ нимъ и писала ему нѣсколько ласковыхъ словъ.
Никто не зналъ, куда она исчезла...
Въ этотъ вечеръ, вернувшись, Франкъ долго сидѣлъ въ
своей осиротѣвшей комнатѣ и чувствовалъ, какъ въ душѣ
его сочилась маленькая кровавая ранка, точно блѣдная
тѣнь слабой женщины вынула изъ него что-то самое дорогое,
самое цѣнное... А рядомъ рыдалъ Борисъ.
Три комнаты опустѣли; а осенью въ ихъ стѣнахъ, еще
звучавшихъ всѣмъ, что онѣ слышали, поселились другіе
люди...

199

СЕРГѢЙ ГОРОД Е Ц КІЙ

КРОТЫ
Я РМ АРКА
СКАЛА

КРОТЫ .
Осень была ранняя, но неспѣшная и незамѣтная. Все
не было конца лѣту, и, казалось, не будетъ. Рѣченка за
косогоромъ давно высохла, не дождавшись осеннихъ дождей,
и на томъ мѣстѣ, гдѣ недавно визготню и плескъ подымала
купавшаяся дѣтвора, лоснилось гладкое песчаное дно.
Солнцепеку не убывало, на полѣ не работалось, но вдругъ—
какъ вѣтры смѣнились—подуло другимъ воздухомъ, и
стала осень.
А съ осенью пришли для Дуни съ Косогорья нудные дни.
Дуня съ весны была уже тяжелая, но все лѣто въ ней
пѣло прежнее дѣвичье сердце. До-дѣвичьи вставала она
на росу, теплая и румяная, съ одинокой лежанки подъ
навѣсомъ, въ углу скотнаго двора, по-дѣвичьи плела жел­
тыя косы, и по-дѣвичьи приговаривала надъ тугимъ вы­
менемъ, чтобы коровы доились легко и богато. Будто ни­
чего не сулила ей осень.
Но отъ перваго осенняго вѣтра упало въ ней сердце.
К акъ подкосило ее. К акъ опустились рѣсницы въ тотъ
день, такъ и не подымались больше: стыдно стало смотрѣть
полнымъ глазомъ. К акъ затихла походка, такъ и стали
ходить теперь ноги степеннымъ женскимъ ходомъ. И косы
уползли подъ платокъ съ тяжелой спины. Насторожилась
вся, дѣлаетъ дѣло, а сама слушаетъ. И не сверху ждетъ
звуковъ и голосовъ, а склоняется слухомъ къ темному
своему чреву, въ землю смотритъ и ждетъ, когда шевель­
нется.
Тихо работаетъ осень. Загрубѣли листья на деревьяхъ,
а стебли ослабли. Оплотнѣли и сузились вѣтки и крѣпче
впились въ стволы. Ночь на минутку стала длиннѣе. Сто­
роннему ничего не замѣтно. Но Дуня все теперь видитъ,
201

Каждый листъ считаетъ, который упалъ. Любопытно ей
все, какъ бываетъ. Въ самой что-то медленно движется и рас­
тетъ, и ходитъ она между деревьевъ, какъ будто показывается.
К акъ будто безъ памяти. Забыла все — и хорошо. А
вспомнила — руки опускаются. Съ какого конца ни начни
думать — все бѣда. Никто еще не знаетъ, ни тамъ, у своихъ
въ Косогорьѣ, ни здѣсь на хуторѣ. И — слава тебѣ, Господи,
слава! — ничего еще не видно. Кабы не покаялась старухѣ
на кухнѣ въ тотъ вечеръ, когда слезами горе избывала,
одна бы сама знала. Только какъ же это будетъ? Милаго
словно не любила. К акъ началось это, отсохъ отъ сердца.
И плакала тогда не отъ того горя, что онъ уѣхалъ, а отъ
другого — что кончилась одна жизнь, а какая будетъ, не­
извѣстно. Тѣла своего не жалко. Дѣвушкой, когда была
цѣлая, часто бѣгала по лѣсу голая, чтобъ хоть лѣсъ до­
пустить въ свою дремучую, дѣвичью тайну. Пусть разо­
рвется ея тѣло, если надо; не такое ужъ теперь. Только
какъ, какъ же это будетъ?
Вѣрно работаетъ осень. Путаетъ вѣтрамъ дороги, ле­
таютъ, какъ шальные, гдѣ встрѣтятся, тутъ и закрутитъ.
И деревья вѣрятъ своимъ вѣткамъ, подставляютъ ихъ;
качаются вѣтки, туда попадаютъ, куда бъ никогда не до­
стать лѣтомъ, и, крутясь, еще дальше улетаютъ листы,
утоляя мечты неподвижныхъ деревьевъ. Осеннимъ вѣтромъ
провѣяло Дунину душу. «Ребеночекъ» — сказалъ ей вѣтеръ,
захлестнувъ лицо острымъ воздухомъ. «Ребеночекъ?» —
спросила Дуня, и подняла по-дѣвичьи рѣсницы. Вдругъ
ей стало просторно, почти спокойно, какъ будто самое
главное рѣшилось, и теперь надо только жить и ждать.
Она его полюбила сразу, какъ только повѣрила въ него.
Грузная тяжесть, разучившая ноги двигаться вольной быстро,
безсмысленное бремя это, стало вдругъ уютнымъ, розовымъ
жилищемъ маленькаго, неизвѣстнаго счастья. Дуня полю­
била по вечерамъ, когда закатъ осядетъ, и плохо станутъ
видны лица и заря на лицахъ, сманивать старуху на край
косогора и сидѣть тамъ на бревнѣ, давно—давно повален­
номъ и зеленѣвшемъ старымъ мохомъ. Заговаривала старая
не сразу, и издалека надо было подходить къ своему дѣлу.
«Здѣсь лѣсъ былъ, мамонька? — прилаживалась Дуня
къ твердому сердцу.

«Лѣсъ былъ».
«И ты въ немъ ходила?»
И молчатъ обѣ вечеромъ на краю косогора, какъ на
краю свѣта, пока не рѣшится Дуня — гадая по звѣздамъ:
когда загорится тамъ, тогда спрошу —
«Разскажи про ребеночка».
Слушаетъ, зардѣлась, наливается, теплитъ свое материн­
ство. И вдругъ встрепенется: разсказъ не туда перекинулся:
«У иныхъ уродцы родятся, двухголовые, однорукіе,
треногіе, съ ухвостьемъ, слѣпенькіе. Такихъ въ банку за­
мазываютъ».
«Не надо, мамонька!»
Назадъ идутъ медленно, въ молчанку, какъ отъ вечерни.
Каждая свое перебираетъ. Душа гладкая. Лица, какъ съ
иконостаса.

Потихоньку да полегоньку подобралась осень темной
ночью и подожгла лѣса. Вспыхнулъ какой-то кустарникъ
внизу мутнымъ пламенемъ, и отъ одного желтаго листа
загорѣлась вдругъ береза. Золотые языки взлетѣли до самой
маковки — замлѣла вся, закачалась горящая. Рядомъ осина
затлѣлась бурымъ огнемъ, свистъ пошелъ по лѣсу, летятъ
листья въ аломъ пламени, и нѣтъ удержу разноцвѣтному
пожару.
Сомлѣла Дуня темнымъ предчувствіемъ, перекрестилась
даже, и пошла къ повитухѣ: скоро ли будетъ?
Въ первый разъ стыдно было своего тѣла, потъ высту­
пилъ, и платкомъ закрылась.
«Скоро опростаешься»...
Не разгадала Дуня словъ повитухи, и темная туча, какъ
окутала, такъ и не выпускала больше. «Когда же будетъ?»—
плакалась' И рѣшила про себя: когда лѣсъ облетитъ.
Но еще стояли золотые пожары, и вѣтры только гудѣли,
не отряхая листьевъ, когда невѣдомо откуда подступило
къ ней страшное женское и, захлестнувъ душу отчаяніемъ,
стало измываться надъ несчастнымъ тѣломъ, растягивая
жилы и раздвигая кости, разламывая его пополамъ и на­
взрыдъ крича чужимъ голосомъ.
Обмотавъ голову Дунѣ полотенцемъ, стащила старуха
20 3

ее въ погребъ, и на рогожахъ продолжалась пытка. Былъ
вечеръ, ночь, а утромъ Дуня, вся зеленая и зыбкая, какъ
пугало, возилась опять подъ коровами.
А то, что звала она ребеночкомъ, завернутое въ тряпки,
не живое и не мертвое, лежало въ углу погреба. «Отой­
детъ»— сказала старуха: «недоношенные долго живутъ».

Хлынулъ дождь, какъ лѣтомъ, прямой и крупный.
«Господи», — молилась Дуня изъ-подъ навѣса: «не умори
его». Она лежала и смотрѣла сквозь полосы дождя въ
другой конецъ двора, на маленькую черную дырку. Дождь
и туда лилъ по каменнымъ ступенькамъ— Дуня ихъ пом­
нила, скользкія и крутыя, какъ разъ тутъ боль отпустила
ненадолго. «Господи, какая я слабая. Качаетъ всю. П о­
моги же!»— молилась она, и вдругъ сорвалась и кинулась
въ дождь, перебѣжала дворъ и, одолѣвая страхъ, спусти­
лась въ погребъ. Земляной полъ размякъ и липнулъ къ
ногамъ, но въ углу, повыше, гдѣ лежало въ тряпочкахъ,
было сухо. Въ полутьмѣ показалось, что шевелится, колѣни
задрожали. «Мое вѣдь»— успокаивалась Дуня и подошла.
Тряпочки лежали неподвижно. «Отойдетъ»— успокоилась
Дуня и повторила старухины слова: «они живутъ долго».
Дождь вылился, и прояснѣло. «Растить буду»— думаетъ
Дуня. «Мой вѣдь». И странно ея слабому тѣлу, что отдѣ­
лилось отъ него что-то и лежитъ гдѣ-то. Невидимая нитка
осталась, и что Дуня ни дѣлаетъ, гдѣ ни ходитъ, чувствуетъ
эту нитку. «Матерью стала» — объясняетъ, и трогаетъ свое
опавшее тѣло, легкое, прежнее. Ноетъ тамъ еще, но будто
избу вымели: чисто и пустовато.
«Не загнилъ бы» — сказала старуха, придя вечеромъ подъ
навѣсъ: «тогда зарыть надо, если умретъ. Тебѣ и лучше.
Никто не знаетъ. К акъ дѣвушка будешь».
Дуня слушаетъ и смѣется: «Живенькій, да загніетъ? Они
живучіе! Я днемъ бѣгала, видѣла, какъ шевелится».
«А шевелится, такъ пускай шевелится. Объявиться надо
завтра. На кухню снесемъ».
Старуха ушла, и ея фонарь долго качался въ осенней
темнотѣ. «Завтра въ избу переберусь. Холодно спать стало»—
думала Дуня. Звѣзды сыпались во всѣхъ углахъ неба, будто
204

его перетряхивали. Синяя свѣжесть закаливала воздухъ.
И слышно было, какъ голые прутья деревьевъ насвисты­
вали тихую пѣсенку. Слабость и нѣмота въ тѣлѣ. Если-бъ
не этотъ свѣжій воздухъ, совсѣмъ истаять можно. Сонъ
перебираетъ длинныя рѣсницы. Приводитъ на память, при­
носитъ на узкое ложе другое, знакомое тѣло. Противъ
губъ губы. Опять не одна. Здравствуй! Руки къ рукамъ.
Вотъ сейчасъ, какъ тогда... Милый! Больно, больно...
Дуня кричитъ, сѣла и смотритъ. Внутри болитъ. Не­
долго спала, а луна ужъ успѣла подняться, и круглая, свѣтитъ
прямо въ лицо. Весь дворъ сѣрый отъ ея свѣта. «Не загнилъ-бы» — вспоминаетъ Дупя, и опрометью, раньше, чѣмъ
страшно станетъ, бѣжитъ сѣрымъ дворомъ въ погребъ.
Только на первыхъ ступенькахъ луна. Тамъ — темно.
Ощупью пробралась къ углу, достала, дрожитъ и несетъ
наверхъ. Легонькое, неподвижное и чужое, чужое. Можетъ
быть, въ темнотѣ не за то схватилась? Положила на лун­
ную ступеньку. Тряпочки тѣ же самыя. Развернуть не мо­
жетъ. Дрожащія руки, и пальцы, длинные-длинные при
лунѣ, распутываютъ...
«Господи, ослѣпи меня!..»
Такъ и упала внизъ на мокрую землю. Т акъ и лежала,
трясясь и плача, пока луна не доползла до ея скомканнаго
тѣла, вдоволь наглядѣвшись на верхнюю ступеньку.
Тогда встала, шатаясь; пошла наверхъ, не глядя, по­
крыла. Долго шла по двору, смотрѣла по сторонамъ при­
стально, будто въ первый разъ все видѣла. Потомъ поняла,
что луна внизъ катится, и быстро разбудила старуху. Д ѣ­
ловито и строго объяснила ей, что надо зарыть до утра.

Крадутся двѣ темныя женщины, пригнувшись другъ къ
другу, на полномъ свѣту, и поднятый заступъ не звякаетъ.
Одна быстро спускается въ погребъ, другая нагибается,
смотритъ и подымаетъ со ступенекъ. Свѣтъ бѣжитъ за
ними въ темный погребъ, ложится бѣлымъ окномъ на раз­
мокшей землѣ. Тутъ на свѣту Дуня роетъ могилку- Ничего
ей не жаль. Все забыла. Только бы скорѣй. А тамъ стис­
нетъ зубы и будетъ жить. Сначала земля, липкая и густая,
выбрасывается трудно, нарастаетъ на заступѣ, но потомъ,
205

будто помогъ кто, сыпется легко, и скоро раскрылась не­
глубокая ямка, уютно и ласково. Свѣтъ только до половины
ея глубины, на самомъ днѣ темно. «Довольно» — говоритъ
старуха. И заслоняя отъ Дуни, опускаетъ свою легкую
ношу въ темное донышко. И хочетъ ужъ сыпать сверху,
но Дуня отнимаетъ заступъ, и медля набросить первый
земляной покровъ, смотритъ и смотритъ. «Мое вѣдь» —
шепчетъ — «возьми же, земля!» Старуха досыпаетъ. И ужъ
до половины полна землей уютная ямка, почти до свѣта.
Тогда подъ самымъ свѣтомъ о іъ земли отдѣляется земля
и ползетъ по дну темнымъ бархатомъ. Старуха затрясла
свою старую челюсть, и хочетъ скорѣй засыпать, но Дуня
увидѣла, нагнулась лицомъ кт» самой ямкѣ и смотритъ»
какъ темное, бархатное, осыпая надъ собой землю, ползаетъ
въ тѣснотѣ, не одно, а двое, трое, сколько! — подъ самымъ
свѣтомъ, и ужъ попадаетъ лунный свѣтъ на мягкія округ­
лыя спины
«Кроты!..»
«Отдай назадъ, отдай назадъ! Не хочу!»
Но старуха сильнѣе. Выхватила заступъ, и неистово
обрушиваетъ, помогая ногами, стѣны ямки, и засыпаетъ,
и засыпаетъ холмикомъ, а холмикъ топчетъ. Сравняла.
Бросила заступъ. Кости вылѣзаютъ изъ-подъ кожи на
желтомъ лицѣ. Покорную и оцѣпенѣвшую выводитъ Дуню
наверхъ, и долго сидятъ двѣ женщины подъ темнымъ
навѣсомъ.
«Все равно, все землей будетъ. Ну, кроты съѣдятъ. А
то черви бы съѣли. И кроты умрутъ, землей будутъ. И
твоя мать землей стала. Трава выросла. Т акъ и вертится.
А ты выспись, облегчи сердце. Выйдешь замужъ, еще ре­
беночекъ будетъ, настоящій, а пе такъ съ вѣтру, да безъ
времени...»
«Мой вѣдь это, мой, мой... Тѣло мое... Вотъ тутъ
носила».
«Другого выносишь. Вонъ, вѣтки то голыя стали, пла­
чутъ, что ли?»
Смотритъ Дуня на голыя вѣ.тки въ рѣдкомъ утреннемъ
свѣтѣ. Звѣзды еще видны. Третьи пѣтухи кричатъ. Небо
рябое какое-то. Плачутъ, или не плачутъ?

206

ЯРМ АРКА.
Андрей писалъ красавицу дѣвку изъ сосѣдней деревни.
Сама красота, истовая, русская, смотрѣла на него въ упоръ
продолговатыми сѣрыми глазами, ничего не зная о себѣ,
не понимая этой трудной и безсмысленной работы стоянія
передъ остервенѣлымъ человѣкомъ.
А человѣкъ поистинѣ остервенѣлъ, своими жалкими
орудіями желая оторвать отъ жизни и унести куда-то эту
красоту. Уже смотрѣло съ полотна такое же лицо, и теперь
никто бы не прошелъ мимо него, но художнику предстояло
еще самое трудное—дать картинѣ душу этой дѣвушки, гля­
дѣвшую на него еще пристальнѣй, чѣмъ тѣлесная ея кра­
сота,—несчастную, замученную душу: красавица была без­
рукая.
Теперь ей двадцать лѣтъ. Три года, какъ ей смололо
руку на мельницѣ, три года, какъ она учится забыть все,
чѣмъ дивно одарила ее природа. Но ни боли тѣла, ни ду­
шевныя пытки не добили ея, и только на лицѣ все высту­
пило. И стало лицо безрукой свѣтлымъ и необычайнымъ.
Или показалось такимъ глазу художника.
Скучно стоять днемъ, въ барской комнатѣ, придя за
три версты. Мысли качаются, передъ глазами не стѣны и
дверь и странные предметы, а поле зеленое и прежняя
жизнь. Пѣвучая какая была, веселая какая! Кажется, всегда
лѣто было. Подруги завидуютъ, парни шмелями жужжатъ.
Идетъ она, бусы переливаются, всѣхъ виднѣе, уж ъ не пе­
редъ ней ли солнце закатывается? А пришла разъ на мель­
ницу, и перемѣнила судьбу. Отдала царскую, прекрасную и
легкую; взяла нищую, уродливую и трудную.
Сжимаетъ крѣпко здоровая рука перемолотую кость,
барская комната кружится, человѣкъ прыгаетъ. На что я ему?
207

— У насъ ярмарка сегодня, — говоритъ она тихо, чтобъ
уйти отъ своихъ мыслей:—приходите, гостемъ будете.
Ей непривычно говорить на вы, и оттого такъ выра­
зительно и протяжно звучатъ эти слова.
Художникъ занятъ очереднымъ мазкомъ, и только по­
ложивъ его, отвѣчаетъ: приду, удивляясь, что она заго­
ворила; безрукая почти не говорила съ нимъ съ тѣхъ поръ,
какъ повѣдала свое несчастье тягучимъ и мучительнымъ
разсказомъ.
И опять стояніе.
И когда еще, зажавъ въ кулакъ деньги, степенно вый­
детъ она черезъ садъ въ поле, и ея красная кофта поплы­
ветъ на зеленомъ.

— Это-съ не ярмарка, а такъ, погулянки, — говорилъ
Василій, чистя лошадей, и его маленькіе черные глаза воз­
бужденно загорались. Только что начищенные сапоги стояли
тутъ же, и плисовая алая рубаха провѣтривалась на ве­
ревкѣ.— Вотъ къ вечеру пойдутъ по дорогамъ гости со
всѣхъ сторонъ. Послушайте, да посмотрите.
Но не къ вечеру, а какъ только жары убыло, потянулся
съ дороги странный, звонкій гулъ. Ни пѣсни, ни музыки
нельзя было разобрать и позже, когда гости подходили
ближе. Оглушительнѣе все стало и звончѣе, но опредѣ­
леннѣй— нѣтъ. Впереди гармонистъ растягивалъ пеструю
гармонь, а сзади его пять или шесть пѣвуній съ откры­
тыми ртами и окаменѣлыми, напряженными лицами кри­
чали частушку мѣстнаго напѣва. Такъ пѣли во всемъ
уѣздѣ, и только такъ. На окраинахъ въ этотъ напѣвъ вли­
вался другой и постепенно одолѣвалъ его, а гдѣ одолѣлъ,
тамъ опять пѣли только такъ.
За пѣвуньями еще шли гурьбой и нестройно подтяги­
вали, на то и были пѣвуньи, чтобъ ничто не могло заглу­
шить ихъ голоса. Весь хоръ двигался быстро, держался
прямо, блестѣлъ разноцвѣтными ситцами и былъ яркій и
стремительный. Когда прошелъ первый и увелъ за собой
свой звонъ и крикъ, тогда заблестѣлъ и закричалъ другой.
Ушелъ— и опять. А къ вечеру па всѣхъ дорогахъ и до­
рожкахъ стоялъ одинъ и тотъ же звонкій гулъ.
208

Деревня была маленькая, въ одну улицу. На краю, гдѣ
качели и колодецъ, выстроились три шалаша со сластями,
сѣмечками и кой-какимъ мелкимъ товаромъ. Дѣло, вправду,
было не въ торговлѣ, а въ гуляньѣ. Всѣ пришедшіе пере­
мѣшались, сохраняя только одно дѣленіе: тутъ парни, а
тутъ дѣвушки. Пестрая рѣка потекла между избами, гдѣ
на прилавкахъ высыпала старина и дѣтвора. Всѣ гармо­
ники играли разомъ, но пѣли, сохраняя какую-то очередь:
гдѣ начиналось, а гдѣ замолкало. Мѣрное хожденіе дли­
лось долго. Разговоры завязывались вѣжливо и неторо­
пливо, но говоръ все наросталъ, мѣстами вытѣсняя пѣніе
и музыку.
Андрей пришелъ, когда рѣка уже начинала бурлить.
Отдѣлялись отъ нея рукава, утекали на задворки выпить
водки и обратно вливались въ общій потокъ, принося съ
собой шумъ и пьяное веселье. Послѣ тихихъ вечернихъ
полей голова кружилась въ этомъ омутѣ.
Проходя мимо избы безрукой, Андрей увидѣлъ ее въ
маленькомъ окнѣ избы. Опершись на здоровую руку, смо­
трѣла красавица на гулянье, и столько было горя, плѣна
и высокой грусти въ ея лицѣ, что, казалось, не ея личная
бѣда создавала это выраженіе, а что-то другое, общее и
невыносимое.
Она позвала Андрея войти, и, вырвавшись изъ потока,
онъ заскрипѣлъ на шаткихъ ступенькахъ куда-то наверхъ,
потомъ согнулся въ сѣняхъ и вошелъ въ избу. Самая бѣд­
ная изба во всей деревнѣ. Безрукая жила съ младшей се­
строй, спали на одной, заваленной тряпками, полати, ѣли
изъ одной свистящей, треснувшей черепушки, молились
одному темному Богу: время и копоть совсѣмъ затемнили
Его ликъ въ красномъ углу.
Кромѣ хозяевъ, въ избѣ была и гостья въ голубомъ
ситцѣ. Она пришла за двѣнадцать верстъ, по грязи и мокрети, и принесла съ собой узелокъ, въ которомъ были
сапоги и крахмальный воротничекъ. Теперь, спустивъ по­
добранную въ дорогѣ юбку, и надѣвъ сапоги, она напя­
ливала свою гордость на здоровую, короткую шею.
— Угостить нечѣмъ, — стыдилась красавица. Закрыли
окошко, потому что гулъ не давалъ говорить, зажгли коптѣлку и кое-какъ разсѣлись у стѣнъ. Но разговоръ не
209

и

вышелъ, и за синимъ окномъ происходящее казалось таин­
ственнымъ и интереснымъ. Подмѣтивъ нѣсколько новыхъ
тѣней на лицѣ своей натуры, Андрей спустился внизъ въ
пьяную рѣку.
Она уж ъ вся была пьяна: и виномъ, и сумерками, и
своими голосами, и еле сдерживаемымъ любовнымъ тре­
петомъ молодости. Ходили всѣ вмѣстѣ, парами, обнявшись,
за руки. Гармоники и голоса сорвались съ цѣпи и во­
пили, какъ хотѣли; кое-гдѣ завязывались маленькія драки.
Андрей встрѣтился съ Василіемъ.
— Ходи съ нами,—сказалъ Василій;—а то побьютъ.
О нъ чувствовалъ себя хозяиномъ, былъ сердитъ и вы­
сокомѣренъ. Пройдя кругъ, повелъ Андрея въ гости къ
своимъ старикамъ. Въ избѣ за столомъ сидѣла семья надъ
ржаными караваями съ картошкой. Ласково свѣтилось ли­
чико сестренки Василія, и въ мѣру пьяные мужики миро­
любиво и дѣловито вели безконечную бесѣду. Въ толстой
стекляшкѣ поднесли водки и угостили караваемъ. На улицу
окна были плотно закрыты и занавѣшены. Но тѣмъ силь­
нѣе тянуло въ синій гулъ.
Рѣка катилась уж ъ не широкими волнами, а мутнымъ
разгоряченнымъ валомъ. Выплескивались руки надъ голо­
вами, движенія развязались и размякли, пьяные навали­
вались на сосѣдей, и каждая деревня старалась держаться
цѣло и отдѣльно. Не пѣли и не играли, насупились и гу­
дѣли. Гдѣ-нибудь взвизгивала ругань, и всѣ косились въ
ея сторону завистливо.
— Домой бы пора!
— Только гулянью начало.
•— Срамота одна!
— Это все косорылыя лапти.
— Сами черви Заболотные!
Но лѣнь и вялость одолѣвала раньше, чѣмъ междоусо­
бица переходила за предѣлы полу-ласковыхъ, полу-бранныхъ словъ. Только заядлые драчуны и забіяки еще меч­
тали о хорошей свалкѣ: вся же рѣка скучала и распада­
лась. Ушла дальняя деревня и, выйдя за околицу, завопила
усталыми голосами и гармониками.
Андрею еще разъ хотѣлось увидѣть безрукую, но въ ея
окнѣ не было свѣта.
21 0

— Неужели вышла гулять,—думалъ онъ, и увидѣлъ ее.
Она шла не одна — нашла себѣ какого-то захудалаго.
Поруганная судьбою царевна забыла про свою прежнюю
власть и славу и, пряча исковерканную руку, другую вы­
ставляла за обѣ. И на Андрея поглядѣла удовлетворенно.
Гордость ея лица и то общее выраженіе, которое было,
когда она смотрѣла изъ окна, расплылось въ мелкомъ само­
довольствѣ.
— Завтра не приходи,—сказалъ ей Андрей и ушелъ
отъ угара и гула въ ночныя поля, обгоняя пьяныхъ, за­
плетающихъ свои языки и ноги, и овѣваясь встрѣчнымъ,
быстрымъ и прохладнымъ вѣтромъ.
А вслѣдъ ему'несся раздробленный и утомившійся, но
все еще звонкій гулъ деревни, догуливающей свой убогій
праздникъ.

211

14*

СКАЛА.
Сегодня онъ рѣшилъ дойти.
Съ перваго же раза, какъ онъ увидѣлъ ее, подъѣзжая
къ мертвому поселку надъ моремъ, царственную и непо­
мѣрно высокую, его сердце дрогнуло, какъ дрожитъ оно
у людей при всѣхъ роковыхъ встрѣчахъ. «Живая», поду­
малъ онъ съ ужасомъ и вспомнилъ безчисленные разсказы
о томъ, какъ она колыхается и сбрасываетъ съ себя вся­
каго, кто пытается проникнуть въ ея дѣвственныя высоты;
о томъ, какъ пастухъ много лѣтъ тому назадъ ушелъ на­
верхъ, а назадъ пришли одни стада; о томъ, какъ въ
зимніе вечера, когда море, не умѣя замерзнуть, тщетно
бьется въ оледенѣлые берега, она совсѣмъ наклоняется
надъ поселкомъ и, стряхивая метели, пугаетъ нищихъ,
рыбаковъ.
Говорили, что итти надо три дня. Но все равно дойти
нельзя. Есть горы много выше—тамъ на сѣверѣ—лучше
на тѣ итти: на эту нельзя.
Но онъ рѣшилъ дойти и вышелъ въ путь рано, пока
еще не наполнилась долина расплавленнымъ золотомъ.
Еще даже сгорѣвшая и, днемъ желтая, трава была сѣрая
отъ росы, и далеко сзади, гдѣ онъ прошелъ, тянулся ры­
жій тонкій слѣдъ. Безъ единаго облака голубѣлъ надъ
нимъ опрокинутый куполъ, четкій контуръ перваго пере­
вала выгибался легко и упруго, и все, что было мучитель­
наго въ жестокости природы, не допускающей къ себѣ
человѣка, развѣялось, какъ вчерашній кошмаръ. «Я по­
шелъ—значитъ, дойду», думалъ онъ, и большіе вѣрные
шаги прокладывали дальше рыжій слѣдъ по росѣ.
По временамъ пышныя кущи, только и живыя по
утрамъ, смыкали надъ его тропою обожженные листы
21 2

длинныхъ гибкихъ вѣтокъ, и тогда птичій свистъ и го­
монъ врывался въ тихую, утреннюю душу.
Въ полдень, передъ тѣмъ какъ начаться подъему, онъ
отдыхалъ и ѣлъ хлѣбъ подъ несоразмѣрно маленькой
тѣнью великановъ-тополей. Теперь онъ одинъ. На сколь­
ко—сколько верстъ кругомъ нѣтъ людей! Умри—и когда
узнаютъ. Закричишь—и онъ крикнулъ неестественнымъ
голосомъ человѣка, привыкшаго къ однообразнымъ и ти­
химъ звукамъ городовъ и комнатъ. Слабое горло скупо
разомкнулось, но что-то раздалось и въ этой широкой
пустынѣ, потому что напротивъ поднялась лежащая въ
камняхъ полдневная змѣя и повела египетской своей
продолговатой головой въ сѣрыхъ узорахъ. И когда она
ужъ улеглась, и все, казалось, кончилось, откуда-то изда­
лека мелко звякнулъ тотъ же крикъ: эху было не лѣнь и
въ полдень передразнить человѣка.
Колючіе кустарники зачѣмъ мѣшали крѣпкимъ его но­
гамъ подыматься, цѣпляясь на каждомъ шагу, стараясь
отнять назадъ этотъ уже завоеванный шагъ неиденной
земли? Колючіе кусты, изогнутые, кривобокіе, горбатые
ростомъ съ человѣка, зачѣмъ хватали его своими безпа­
лыми короткими щупальцами за сильныя плечи, стараясь
повалить навзничь? Мелкій вѣтеръ, отдыхающій въ зеле­
ныхъ, всюду разинутыхъ маленькихъ ртахъ, зачѣмъ выска­
кивалъ, бросаясь сухими .колючками и пескомъ, раньше
чѣмъ день докатился до сумерекъ? И раскаленные камни,
зачѣмъ звали на свои ступени и ускальзывали изъ-подъ
ногъ, только на1нихъ наступившихъ?—Чтобъ онъ свалился
внизъ. Свалился и не дошелъ.
Но онъ, измученный и все таки сильный, уже видитъ
надъ собой то, что казалось снизу гибкой линіей, и что
простирается теперь передъ нимъ кривой спиной, морщи­
нистой и мелколѣсной, перваго и самаго малаго изъ трехъ
чудовищъ.
Съ той стороны спускаться надо было лѣсомъ. Можно
было ждать, что съ высоты откроюся дали, но была только
лѣсистая котловина, и надъ ней, спокойнѣй и ровнѣе,
чѣмъ первый, выгибался новый перевалъ. Лѣсъ, заведя
въ свои чащи, не выпускалъ изъ нихъ. Породы не раз­
личались, такъ ихъ было много. Смутный, предвечерній
213

шорохъ переплескивался наверху. Перепутанныя тѣни, за­
мѣтно удлинялись. Ш аги тонули въ мягкихъ мхахъ и
травахъ, и если бъ не такая чаща, можно было бы сразу
скатиться внизъ. Но путникъ не подавался видимой лѣс­
ной ласковости. «Вечеромъ всегда заигрываетъ», говорилъ
онъ себѣ: «но вспомни ночи». И стараясь не замѣчать ни
лѣнивыхъ птичьихъ вскриковъ, ни всей панической жизни
лѣса, онъ, какъ чужой, слѣдилъ за однимъ: какъ его вѣр­
ные шаги пожирали пространство.
Вдругъ въ хоръ уже примелькавшихся звуковъ влились
снизу новые. Непокорные и необычные, они потревожили
сердце идущаго. Неужели люди? Въ пустынѣ человѣческое
чутье узнаетъ другого человѣка по признакамъ, почти
неуловимымъ: онъ былъ увѣренъ, что догадка пришла
раньше, чѣмъ стали видны на землѣ протоптанныя мѣста.
Сразу опала вся гордыня одиночества, и обыкновенный,
почти городской, умъ диктовалъ: можетъ быть, найдешь
себѣ ночлегъ.
На вечернемъ солнцѣ заалѣли старыя небѣленныя по­
стройки. Ж ители были почти дикарями. Отдирая мясо
съ тучной туши, подгорающей на вертелѣ, они сидѣли
неровнымъ кругомъ въ рваныхъ, но яркихъ тканяхъ. Ж ен­
щины мало отличались отъ мужчинъ одеждами и жестами,
у всѣхъ былъ одинаковый черный, жесткій волосъ. Дѣти
кучей навалились на большой кусокъ и кричали какъ
птицы. Отдѣльно сидѣлъ старый съ выколотыми глазами
и, дергая три струны, вопилъ молитву заходящему солнцу.
А вокругъ стоялъ лѣсъ, просовывая вѣтки на отнятое у
него дикарями и оголенное мѣсто.
Долго бѣжали за путникомъ дикія лохматыя собаки,
надрываясь злобнымъ лаемъ въ ненависти, почти человѣ­
ческой. И долго сквозь ихъ лай были слышны три струны и
молитвенный вопль. Но еще дольше вѣрные шаги проди­
рались сквозь улетающую внизъ чащу, и стремительное
тѣло, качаясь, обрывало попутныя вѣтки.
Поздній вечеръ настигъ уже въ новой долинѣ. Но сы­
рость и синій туманъ обволакивали это невѣдомое дно,
и пришлось до ночи спѣшить на другой склонъ, об­
гоняя лѣсъ, еще не завладѣвшій имъ. Отсюда съ неболь­
шой высоты открылась та же котловина, но уж ъ въ
214

зслепо-сизой дымкѣ, сгущенной тамъ, гдѣ дикари жгли
свою тушу.
Темнота не предупреждала. Не уговаривала уходящій
свѣтъ уступить ей свое мѣсто—прямо столкнула его съ
остраго края, и налегла плотно. К акъ будто этого ждали
ночныя птицы. Захлопали неуклюжими крыльями. Острыя
крылья свѣтящихся бабочекъ изъ разныхъ мѣстъ врѣза­
лись въ темноту. Все молча, молча, а потомъ началось въ
звукахъ. Кто кричалъ, откуда, чѣмъ—въ трубу ли, сверну­
тую изъ коры, 'въ тоненькій ли дулъ свистящій листъ,
сверху или снизу—не человѣческому слуху разбирать. При­
таиться, прижаться въ самый темный уголъ, чтобъ не
замѣтили тебя—вотъ все, что человѣкъ можетъ ночью въ
лѣсу. И звать сонъ. Но медлитъ сонъ прилетѣть въ жи­
вое мѣсто. Тяжело и медленно опускается на испуганныя
вѣки и, опустившись, еще куда-то временами отлетаетъ.
Когда онъ, совершившій первый перевалъ и уже на­
чавшій второй, проснулся, сѣрый свѣтъ 'размывалъ пос­
лѣдніе сгустки ночной черноты въ сонныхъ вѣткахъ, у подъ­
емовъ деревьевъ, въ липкихъ объятіяхъ вьющихся растеній.
Теперь надо было итти каменной пустыней. Губчатая
лава вывѣтривала изъ себя земли едва настолько, чтобы
могло хватать бородатымъ мхамъ, лишаямъ и камнелом­
камъ. Изрѣдка изъ трещины поглубже пробивался мало­
рослый кустарникъ.
Итти было легко. Звонкіе шаги будили ящерицъ, и прой
денная дорога полна была тревогой низменныхъ гадовъ.
«Я видѣлъ вчера лѣсъ»,—думалъ онъ:—«и людей въ лѣсу.
Людей ли? Я, слабый человѣкъ изъ города, враждую съ
природой. Я вырву у нея тайну. Я ее увижу. Сынъ ли ей
человѣкъ или врагъ? Не дикарь, а человѣкъ». И въ отвѣтъ
понемногу выползалъ на неуспѣвшее остыть пустое небо
желтый глазъ утренняго солнца съ длинными и косыми
рѣсницами. Камни накаливались незамѣтно, ютившійся на
нихъ холодъ сжимался и безпомощно прятался въ тѣни,
но рѣсницы солнечнаго глаза выпрямлялись и отовсюду
высасывали его. Но опять было гордо и одиноко въ душѣ
идущаго, и думалъ онъ о пастухѣ на скалѣ, одолѣвшемъ
людей, потому что онъ ушелъ отъ нихъ, и одолѣвшемъ
природу, потому что онъ живетъ съ ней.
21 5

Полдень проплылъ надъ такими же камнями, какъ и
первый вечерній свѣтъ. Но какъ-то странно стали торчать
камни, какъ будто темной природѣ помогала еще какая-то
другая темная сила. Вывороченные и перемѣщенные по
убогому замыслу, они громоздились, какъ бы пытаясь дать
подобіе жилищъ. Нельзя было догадаться о силахъ, пере­
двигавшихъ эти камни, еслибъ сами жители не сидѣли
тутъ же на солнцѣ, сѣрые, какъ камни. Большія головы
медленно ворочались на короткихъ, слабыхъ туловищахъ.
Страшно было за кривыя и тонкія ноги, когда уроды по­
дымались. Не по одному, а кучами, почти стукаясь разду­
тыми своими головами, сидѣли они, какъ молчаливые и не­
подвижные камни. Но можно было увидѣть, приглядѣв­
шись, сѣрую пестроту мелкихъ, неловкихъ движеній и
услышать пискливый шопотъ.
И не было странно па нихъ смотрѣть. Они только про­
длили и видоизмѣнили жизнь этой природы.
Такъ думалъ путникъ, убѣгая отъ ужаснаго города къ
окаменѣлой и голой спинѣ второго чудовища, за которымъ
стояла третья скала— цѣль его пути. По спинѣ, и внизъ
такимъ же каменнымъ склономъ.
Опять ночь грузно налегла на землю, еще тѣснѣе при­
никая къ гладкимъ камнямъ, чѣмъ къ лохматому лѣсу.
Заснувши еще въ вечернемъ свѣтѣ, онъ проснулся въ
предутреннемъ мракѣ: сегодня онъ дойдетъ.
Покрытая выжженной травой скала лежала, какъ огром­
ный лѣнивый звѣрь, вся въ какихъ-то круглыхъ буграхъ,
и за два шага передъ собой ничего нельзя было видѣть.
Временами терялось чувство того, куда идешь: вверхъ или
внизъ.
Все томительное время до первыхъ лучей ушло въ пу­
стоту. «Поднимаюсь ли я?»— думалъ усталый: «и куда я
поднимаюсь». Человѣческому терпѣнію было непонятно
это безконечное повтореніе все такихъ же бугровъ и кот­
ловинъ, все такихъ же сѣрожелтыхъ равнинъ. Вѣрныя
ноги стали измѣнять, и часто на голыхъ буграхъ нелѣпо
чернѣло распростертое тѣло въ городской одеждѣ. Но вѣра
и отчаянье въ два кнута подымали лежащаго, и опять ви­
лась, узлами заплеталась злая дорога.
Когда же, наконецъ, предстала передъ нимъ на цѣлыя
216

версты распростертая спина скалы, пустымъ окомъ огля­
дѣлся онъ и ничего не увидѣлъ, чего не зналъ бы раньше.
Только выше всего онъ былъ теперь, и внизу лежали пе­
рейденныя горы, и море вырѣзывало берегъ, и только этк
обширныя поля казались странными на такой высотѣ.
А пастухъ?
И глаза отыскали темное вдали. Путь до темнаго не
дальше ли былъ всей дороги до скалы? Обглоданныя
вѣтромъ, съ оборванными вершинами, сжались въ кучу
крѣпкія деревья, и подъ однимъ лежала куча обвѣтрен­
ныхъ человѣческихъ костей, а наверху еще болтались на
суку истлѣвшіе слѣды веревки.

217

ВЛ. ВОЛЬКЕНШТЕЙНЪ

ІОАННЪГРОЗНЫЙ

ІО А Н Н Ъ

ГРОЗНЫ Й.

Драматическая поэма въ 3 дѣйствіяхъ ы
2 междудѣйствіяхъ.

д ѣ й с т в у ю щ і я

л и ц а

:

Іоаннъ Грозный.
Марія Темрюковна, вторая жена его, Черкешенка.
Василій Грязной,
Князь Аѳанасій Вяземскій,
бояре опричные.
Малюта Скуратовъ,
Ѳедоръ Басмановъ.
Шереметевъ,
Князь ІІронскій,
бояре земскіе.
Князь Воротынскій.
Элертъ Крузе, литовскій измѣнникъ, на службѣ у Іоанна.
Быховскій, литовскій посолъ.
Мясоѣдовъ, русскій посолъ.
Елисѣй Бомелій, врачъ.
Митрополитъ Филиппъ.
Василій, юродивый.
Лже-пророчица, изъ секты богомиловъ.
Петръ Волынецъ, бродяга.
Старуха-вѣдунья.
Спальникъ.
Станичникъ.
Опричники, стольники, странники, нищіе, московскіе и
подмосковные жители.

Д

ѣ й с т в і е

I.

1568 годъ. Москва. Новый дворецъ Іоанна на Воздвиженкѣ.
Царская палата. — Бояре опричные: Аѳанасій Вяземскій;
Василій Грязной, Малюта Скуратовъ.
Слышатся шаги; входитъ Іоаннъ.
І о а н н ъ . Вы откудова?
В а с и л і й Г р я з н о й . Съ Тюремнаго двора, государь.
(Молчаніе).
В а с и л і й Г р я з н о й . Много дѣла, государь!.. (Іоаннъ
ходитъ взадъ-впередъ).
І о а н н ъ . Мстиславскій что?
В а с и л і й Г р я з н о й . Трясется — какъ на вѣтру повѣ­
шенный... Не виноватъ, говоритъ. — Его и не разберешь.
І о а н н ъ . Кто уж ъ его разберетъ!.. (Ходитъ). А Ѳедо­
ровъ что?
В а с и л і й Г р я з н о й (помолчавъ). Преставился.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ (угрюмо). Ручнымъ усѣченіемъ.
І о а н н ъ (сдерживая возбужденіе). Отправили Козлова?
В а с и л і й Г р я з н о й . Отправили. Граматы королю от­
писали, да и отправили. Все, какъ ты приказать изволилъ.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Ужо не будетъ присылать
боярамъ граматы подметныя!..
І о а н н ъ . Что же вамъ надобно?
В а с и л і й Г р я з н о й . Да вотъ, государь... На Москвѣто все неспокойно. На Зарѣчьи народъ собирался... при­
става разгоняли... Да у Петра ГЦенятева вечоръ бояре со223

шлись.Ключникъ Петра Щенятева приходилъ... Сказывалъ—
читали грамату, подъ красной печатью...
(Молчаніе).
Прикажи, государь, еще пошарить по городу!..
І о а н н ъ (съ отрывистымъ смѣхомъ). Крѣпкія у тебя,
Васюшка, руки... загребистыя!
В а с и л і й Г р я з н о й . Государь! Для тебя стараюсь!
І о а н н ъ . Все ты противу бояръ. Они же люди въ дѣ­
лахъ государскихъ искусные. Посадить бы тебя въ думу —
чего бъ ты мнѣ тамъ настряпалъ!
В а с и л і й Г р я з и ой. Государь! Ты какъ Богъ1 Малаго
дѣлаешь великимъ. Прикажи — я и сяду!.. Да бороду отрощу широкую — не хуже Захарьина.
І о а н н ъ . Ха - ха! Люблю твое блудословіе. Вона Аѳана­
сій и Малюта молчатъ чего-то...
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Великій царь! Я тебѣ дѣ­
ломъ служу!..
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Царь - батюшка! Прикажи...
ежели што...
І о а н н ъ . Ну - ну! Я вамъ вѣрю.
В а с и л і й Г р я з и ой. Такъ вотъ, государь!
І о а н н ъ . Чего тебѣ?
В а с и л і й Г р я з н о й . Да про Щенятева... Прикажи...
І о а н н ъ (останавливается въ раздраженіи). Чего отъ
меня хотите?.. Вашъ сыскъ, вашъ и отвѣтъ. Взялъ васъ
отъ гноища и посадилъ съ вельможами — такъ не думайте,
что все вамъ можно!.. (Грязному) Чего хочешь отъ меня?..
Самъ знай, что тебѣ дѣлать!..
Подите!
(Василій Грязной, Аѳанасій Вяземскій, Малюта Скуратовъ
уходятъ).
І о а н н ъ . Эй, стольникъ! (Входитъ стольникъ). Царицу
позвать!
(Стольникъ уходить. — Іоаннъ садится и ждетъ, въ задум­
чивости.— Царица, Марія Темрюковпа, молодая, восточной
наружности женщина, входитъ съ печальнымъ лицомъ).
І о а н н ъ (ласково). Да ты никакъ въ слезахъ?.. (Она
224

опускаетъ голову). А поднизь-то поистерлась. Нехорошо!
Красоты никакой!..
М а р і я . Скушно мнѣ!.. Устрой, государь, охоту— мед­
вѣдей пороть!.. Али, пущай тотъ опять зарѣжетъ медвѣдя...
Тотъ — молодой, чернявый!..
І о а н н ъ . О томъ молодцѣ вспомнила.
М а р і я . Какъ оігь его тогда пырнулъ!
І о а н н ъ . Ха-ха! Самая ты хорошая мнѣ жена!
М а р і я (ластится къ нему). Ты мнѣ камушковъ подари
самоцвѣтныхъ... жемчужинокъ, али красныхъ, синихъ ка­
мушковъ...
І о а н н ъ . Все тебѣ равно — что рубинъ, что измарагдъ...
А они каждый свой духъ имѣютъ. Одинъ камень вѣр­
ность хранитъ, другой кровь горячитъ... Да тебѣ такого
не нужно! Хе-хе... (Ласкаетъ ее).
М а р і я . Ты въ Москвѣ ужъ недѣлю... а ко мнѣ и не
ходишь. Одну-то ночку побылъ, да и то часокъ, а потомъ
и ушелъ...
І о а н н ъ . Я приду. Тебѣ хорошо — живешь, какъ птица
заморская. Старъ я сталъ.
М а р і я . Какой же ты старый!
І о а н н ъ . Ну хорошо — я приду, приду.
М а р і я . Скушно мнѣ.
І о а н н ъ . Большой на меня трудъ наложенъ — дума тя­
желая... Тебѣ и не понять.
М а р і я . Что тебѣ думать! Ты царь!.. Ты не давай воли
слугамъ своимъ... Ты казни, убивай... Ты никого не бойся...
Ты будь злой, горячій... И слуги твои будутъ дрожать
передъ тобой, и всѣ жены будутъ тебя любить!
І о а н н ъ . Ишь, раскраснѣлась!.. К ъ лицу тебѣ твоя ско­
роговорка...
М а р і я . Ты долженъ ходить важный-важный... страш­
ный... какъ Азраилъ — какъ смерть!.. Чтобъ всѣ блѣднѣли
отъ тебя... И кланялись... и молчали!.. Чтобъ ты ихъ гла­
зомъ сжигалъ!.. Чтобъ отъ имени твоего они прятались!
І о а н н ъ . Чего ты такъ распалилась?.. Да кого ж ъ я
боюсь?.. Замолчи.
М а р і я (увлеченная своей рѣчью). А ты все думаешь...
Пусть врагъ твой думаетъ! Ты не думай!
І о а н н ъ (гнѣвно). Уйди отъ меня! (Опа пугается).
225

ѵ>

М а р і я . Государь!
І о а н н ъ . Уйди, говорю!
(Испуганная, она уходитъ; оглядывается по дорогѣ).
І о а н н ъ (подходитъ къ боковой двери). Стольникъ...
Что, бояринъ Крузъ ждетъ меня въ заднихъ палатахъ?
С т о л ь н и к ъ (выходитъ). Бояринъ — нѣмецъ? Ж детъ,
государь.
І о а н н ъ . Поди, скажи, я къ нему иду. (Медленно ухо­
дитъ за стольникомъ).'
(Входятъ Шереметевъ и князь Пронскій, земскіе бояре).
П р о н с к і й. Царь съ Бѣльскаго и Воротынскаго снялъ
опалу. А Ряполовскій и Челяднинъ казнены.
Ш е р е м е т е в ъ . Казнены!
П р о н с к і й . Буйствуютъ, кромѣшники, чинятъ судъ
надъ боярами природными... разбойники!.. Да схватили
троихъ князей Ростовскихъ, да Турунтай-Пронскаго...
Ш е р е м е т е в ъ . Дождался я на старости лѣтъ такого
сраму! Не сидѣть бы мнѣ въ думѣ... не быть въ Москвѣ...
Испросить милости... въ вотчинѣ моей дни доживать... Али
принять схиму... Благое житіе монашеское!.. Ж ивеш ь тихо,
умрешь своею смертью.
П р о н с к і й . Суесловишь, бояринъ! Твой родъ издревле
у власти, — ты отъ дѣлъ государскихъ вовѣкъ не отсту­
пишься.
Ш е р е м е т е в ъ . Ты потише, князь! Мой родъ у власти,
такъ умѣй со мной говорить складно!
П р о н с к і й . Ты не горячись! Чего намъ ссориться? Мы
на своихъ мѣстахъ сидимъ. (Стольникъ возвращается.—
Стольнику). Пришли мы, бояре, съ приговоромъ отъ думы
боярской... Доложи царю.
С т о л ь н и к ъ . Царь съ бояриномъ-нѣмцемъ бесѣдуетъ.
П р о н с к і й . Съ нѣмцемъ?.. Выйдемъ, князь, обождемъ.
(Они направляются къ выходу).
Ш е р е м е т е в ъ . Охъ, грозится война съ Литвой...
Забылъ царь дѣла крымскія... Ужъ такое лихолѣтье.
П р о н с к і й (останавливается; шопотомъ). Что, бояринъ,
были у митрополита?.. Будетъ печаловаться?
226

Ш е р е м е т е в ъ . Будетъ, князь. О нъ святой мужъ. Гдѣ
ни встрѣтитъ царя, скажетъ ему.
П р о н с к і й . Губитъ царь насъ, своихъ совѣтниковъ,
а нѣмца слушаетъ. А для виду отдалъ намъ правленіе.
Ш е р е м е т е в ъ . Охъ,лучше бъ вѣрныхъ слугъ своихъ
жаловалъ, стариковъ почиталъ, обычаевъ держался!..
П р о н с к і й . Вотъ и бѣгутъ люди отъ государева ж а­
лованья. Да и какъ стерпѣть?.. Во мнѣ кровь говоритъ...
Самъ себя опасаюсь— дабы не преступить мнѣ крестнаго
цѣлованія.
Ш е р е м е т е в ъ . А и безъ царя — какъ намъ быть!
(Уходятъ).
(Іоаннъ входитъ съ Элертомъ Крузе).
І о а н н ъ . Пишетъ намъ Нагой: ханъ крымскій и насъ
боится и султана боится. Ханъ самъ ему сказалъ: я бы съ
вашимъ государемъ помирился, да теперь на него поды­
мается человѣкъ тяжелый, турскій царь. (Пытливо смот­
ритъ на Крузе).
К р у з е . Государь! Я старый стратигъ и совѣтникъ. Я
всегда тебѣ скажу: тебѣ не страшенъ крымскій татаринъ!
Какъ можно, чтобы дикій народъ... О!
І о а н н ъ . Издревле басурмане за грѣхи отцовъ нашихъ
русскую землю оскверняютъ.
К р у з е . Вспомни свою славу — Казань и Астрахань.
І о а н н ъ . А что жъ? ты скажешь: мнѣ литовцевъ
бояться?... Ты бывшаго своего господина почитаешь?
К р у з е . К акъ можно... (Онъ не находитъ словъ).
І о а н н ъ . Знаю я весь ихъ обычай содомскій. Ж и ­
вутъ въ блудѣ, въ пьянствѣ. Ж енки у нихъ власть преве­
ликую имѣютъ—городами — селами владѣютъ. — Какое тво­
рятъ нечестіе! Идетъ служба божественная, такъ у нихъ
лучшіе люди спятъ, на скамьяхъ разлегшись... К акъ трупы
нечистые... Знаю я и про свой народъ. Да и чѣмъ онъ
лучше! Всякое непотребство, невѣжество.... Сквернѣйшія
дѣянія! (Задумывается). Мое правленіе строго.... Мало у
меня вѣрныхъ слугъ. Всечасно отъ измѣнъ землю оберегаю.
(Онъ ходитъ взадъ-впередъ. Говоритъ, едва глядя на Крузе).
Что, Крузъ? Ж утко тебѣ въ Московіи? Насмотрѣлся ты
безумія всякаго, бѣдъ многообразныхъ. (Останавливается).
227

Ну да все едино: волей али неволей, а ты мнѣ хорошо
служишь! Ха-ха!..
К р у з е . О, я служу великому государю!
І о а н н ъ . Т акъ какъ, значитъ — воевать мнѣ съ Ж игимонтомъ?
К р у з е . Царь! Ты самъ мнѣ говорилъ, сколь нужна
тебѣ Ливонія — берега Балтійскіе — для торговли, для про­
свѣщенія.
І о а н н ъ . Послалъ я запросъ въ думу боярскую — ми­
риться съ королемъ, или не мириться... Посолъ-то коро­
левскій задержанъ.
К р у з е . Твои бояре разно мыслятъ.
І о а н н ъ . Одинъ отвѣтъ мнѣ дадутъ!..
(Молчаніе).
Не спокоенъ я что-то нынче. Велѣлъ я привести посла,
Быховскаго. Указалъ ты мнѣ — онъ въ священныхъ писа­
ніяхъ искусенъ... Пусть говоритъ со мной, ублажаетъ меня!..
Эй, стольникъ!.. Что, привезли посла литовскаго изъ По­
сольскаго Приказа?
С т о л ь н и к ъ . Привезли, государь.
І о а н н ъ . Пусть немедля приведутъ его ко мнѣ! (Столь­
никъ уходитъ).
І о а н н ъ (Крузе). Я бы далъ Жигимонту Полоцкъ,
пусть бы онъ мнѣ отдалъ Ливонію.
К р у з е . Ты бы въ Ливонію поставилъ своего владѣ­
теля... Герцогъ Магнусъ былъ бы тебѣ вѣрнымъ вассаломъ.
І о а н н ъ . Еще долго будетъ Ж игимонт ь раззорять церкви
православныя... Ну, а слышалъ ты... отъ короля грамата
боярамъ подметная прислана? Довольно, молъ, мнѣ оприч­
нины, а бояре пусть отъѣзжаютъ.
К р у з е . Слышалъ, государь. О... Король Сигизмундъ
хорошо пишетъ!
І о а н н ъ . Да и ему не худо отвѣтили... съ реторическими
фигурами. Ха-ха!..
С т о л ь н и к ъ (входитъ). Государь! Посла литовскаго
привели по твоему велѣнію.
(Іоаннъ садится въ кресло. Стража вводитъ Быховскаго.
О нъ — высокій старикъ, на видъ крѣпкій и суровый. Его
подводятъ къ Іоанну).
228

І о а н н ъ . Здорово! Я тебя позвалъ... Видѣть тебя хотѣлъ.
Б ы х о в с к і й (кланяется). Милостивый государь, Вели­
кій князь! Я въ твоей власти. Ты же и дѣлаешь со мной,
что хочешь.
І о а н н ъ . Наслышались мы, что ты зѣло въ реторическихъ и діалектическихъ ученіяхъ искусенъ. А намъ и лю­
бопытно. А то присылаютъ намъ людей неученыхъ. Вонъ
вашъ посолъ Ходкевичъ за каждое слово прощенія про­
силъ, такъ въ его умѣ польская и русская грамата пере­
путались.
Б ы х о в с к і й . Великій князь! Что же тебѣ отъ меня
требуется?
І о а н н ъ . Видѣть тебя хотѣлъ. Съ тобой бесѣду имѣть.
И мы привыкли досугъ нашъ проводить въ размышленіяхъ;
книжной мудрости не худо обучены — твореніямъ Отцовъ
церкви, исторіи римской и греческой, паче же всего свя­
щенному писанію, ибо здѣсь откровеніе Божеское въ че­
ловѣческое слово переходитъ. Есть мнѣ съ тобой о чемъ
побесѣдовать.
Б ы х о в с к і й . Моя ученость невелика.
І о а н н ъ . Перво на перво, наша вѣра отъ вашей уже
по виду различна. Папа у васъ на престолѣ, а на сапогѣ
у него крестъ. А у насъ не водится, чтобы крестъ Хрис­
товъ носить ниже пояса.
Б ы х о в с к і й . Великій князь! Ты мой разумъ пытаешь —
въ словопреніяхъ забавы хочешь... Невмѣстно мнѣ съ то­
бой мирно бесѣдовать, когда земля государя моего твоимъ
мечомъ опустошаема, и я, посолъ королевскій, безъ вины
задержанъ!
К р у з е (восклицаетъ). Бег Беілѵеі!..
(Іоаннъ гнѣвно выпрямляется; превозмогаетъ себя — опять
опускается въ кресло).
Б ы х о в с к і й . Ты меня подъ стражей держишь... не
соблюдаешь обычаевъ... Ты самъ себѣ чести убавляешь,
великій князь!
І о а н н ъ . Отвѣть прегордый. Да пристало ли тебѣ, слугѣ
Жигимонтову, столь высокое пареніе?.. По землѣ Ливонской
церкви православныя разорены да поруганы... вопреки
229

граматамъ утвержденнымъ. О, беззаконіе безбожное! Воюете
измѣной, подметными эпистоліями!
Б ы х о в с к і й . О нѣтъ, великій князь! Войну мы ведемъ,
какъ всѣ ведутъ. А измѣнниковъ вездѣ довольно. (Съ
презрѣніемъ смотритъ на Крузе; тотъ отворачивается).
І о а н н ъ (въ сильномъ волненіи). Да король вашъ имени
нашего царскаго сполна не пишетъ. Мы царь и великій
князь земли русской по Божіему изволенію... А ведемъ
нашъ родъ отъ Кесаря Августа... Ваши люди сами себѣ
короля избираютъ... Да можно ли править по многомятеж­
ному хотѣнію человѣческому?.. На сеймѣ у васъ всякій
свою скверну извергаетъ, и ставленникъ вашъ является
народу весь грязью забрызганный!.. Кто ж ъ ему повино­
ваться будетъ?.. Потакаетъ онъ своимъ ласкателямъ... въ
пристрастіи лукавомъ... Что говорю?., по премудрому Со­
ломону: со безумнымъ не множи словесъ!
Б ы х о в с к і й . Великій князь...
І о а н н ъ . Увести его! Благодари Бога, что въ кротости
моей попустилъ тебѣ твое грубіянство!
(Стража уводитъ Быховскаго).
К р у з е . Предъ маестатомъ Христа моего... ты его сму­
тилъ! Счастлива страна, гдѣ правитъ мудрый! Еще древній
Платонъ сказалъ: счастливѣйшая страна!
І о а н н ъ . Ты думаешь, я его смутилъ... Больно неспо­
коенъ я нынче, а то бы показалъ я ему!.. Негодный ста­
рикъ! И слабоуменъ зѣло. Дивлюсь я тебѣ, гдѣ ты объ его
искусствахъ наслышался.
К р у з е . Мой государь! Передъ мудростью твоею всякое
земное разсужденіе меркнетъ.
І о а н н ъ (задумывается; потомъ говоритъ торжественно).
Ж изнь есть многообразна! Великая душа всюду почерпаетъ
славу и услажденіе...
С т о л ь н и к ъ (съ докладомъ). Иванъ Васильевичъ Ш е­
реметевъ, князь Иванъ Петровичъ Пронскій — съ приго­
воромъ отъ думы боярской къ твоей милости.
І о а н н ъ (вздрогнувъ). Пусть войдутъ!
(Входятъ Шереметевъ и князь Пронскій, земскіе бояре).
І о а н н ъ (Шереметеву). Ну, говори... Что порѣшили?
Что ж ъ ты молчишь?..
230

ГІ р о н с к і й. Повели, государь, съ глазу на глазъ гово­
рить съ тобой.
І о а н н ъ (Крузе). Оставь насъ!.. (Крузе уходитъ).
Ш е р е м е т е в ъ . Великій государь! По твоему велѣнію
совѣщалась дума боярская, и приговоръ свой отписала...
(Открываетъ грамату, хочетъ читать).
І о а н н ъ . Ну что? Прямо говори: мириться намъ съ
королемъ или не мириться?
Ш е р е м е т е в ъ (опускаетъ грамату). Великій государь!
Со всѣхъ бояръ приговору постановлено: Быховскаго от­
пустить.... рухлядь ему вернуть. А съ Быховскимъ послать
королю грамату, отписать всѣ неправды королевскія... И
что Колычева посла задержалъ и безчестилъ и прочее. Да
написать поглаже... не разгнѣвить короля. Да ждать отвѣта.
І о а н н ъ . Такъ, стало быть, мириться?
Ш е р е м е т е в ъ (говоритъ въ смущеніи и сурово). Дѣло
важное... Ты королю пошли грамату... А король тебѣ
отвѣтитъ.
І о а н н ъ . Не о томъ я васъ спрашивалъ, бояре! Отвѣтъ
вашъ непрямой... неразумный!..
(Молчаніе).
Такъ-то! Удалился я въ Слободу; въ Москву наѣзжаю
рѣдко. Вамъ я отдалъ правленіе земли. Немногихъ дѣлъ
касаюсь... Что жъ! Рѣшайте! Правьте!.. Искусны вы въ
тайныхъ ухищреніяхъ, въ дѣлахъ крамольныхъ; въ дѣлахъ
же государскихъ ослабѣваете...
П р о н с к і й (сдержанно). Твоимъ жалованьемъ живемъ.
Самъ знаешь—намъ безъ тебя рѣшать трудно. Буди къ
намъ милостивъ, а мы за тебя всегда стоимъ.
І о а н н ъ . Прошлымъ лѣтомъ созвалъ я соборъ всена­
родный—и священство, и васъ, бояръ, и приказныхъ лю­
дей. Былъ намъ прямой отвѣтъ: не мириться, земель Ли­
вонскихъ не возвращать, и отъ короля чести требовать—
имя наше царское писать сполна... Что ж ъ, бояре—опять
мнѣ соборъ созывать прикажете?... Али собрать мнѣ думу
опричную?..
Ш е р е м е т е в ъ (кланяется). Дѣло трудное! Помило­
сердствуй. Мы безъ тебя не можемъ, самъ знаешь. А ежели
тебѣ нашъ совѣтъ нуженъ, ты его стерпи...
231

I о а ы н ъ. Мѣстничаете! За бороду другъ друга треплете.
Да по домамъ, по вотчинамъ своимъ валяетесь, храпите.,.
А много ли васъ было?
Ш е р е м е т е в ъ . Да бояръ, думныхъ дворянъ и окольничьихъ людей—всего человѣкъ съ двадцать.
І о а н н ъ . Что мало такъ?
(Набатъ гудитъ въ отдаленіи, сначала еле слышно).
II р о н с к і й. Царь! Насъ было мало... По приказу
твоему... Иванъ Петровичъ Челяднинъ, князь КуракинъБулгаковъ, Дмитрій Ряполовскій и другіе многіе думные
бояре схвачены...
(Набатъ гудитъ—глухо, но явственно.—Зарево).
Ш е р е м е т е в ъ . Господи, помилуй насъ грѣшныхъ!
І о а н н ъ . Эй!.. Гдѣ тамъ горитъ? (Стольникъ уходитъ.
Всѣ стоятъ у окна).
Ш е р е м е т е в ъ . Кажись, въ Бѣлгородѣ.
П р о п с к і й. Полыхаетъ.
Ш е р е м е т е в ъ . Ишь, кресты блестятъ!
І о а н н ъ (глядитъ въ окно). Намъ не впервой; и по­
хуже видали пожары! (Набатъ гудитъ). Скоро потушатъ.
Т оли было, какъ восходилъ я на царство! Великіе послалъ
Господь пожары. Все горѣло: и Кремль, и соборъ Успен­
скій, и палаты; колокола въ огнѣ текли. (Шереметеву) Да
ты долженъ помнить, Иванъ Васильевичъ. (Шереметевъ
молчитъ). А помнишь ли, какъ Ѳедоръ Барминъ, про­
топопъ Благовѣщенскій, да князь Скопинъ-Шуйскій, да
Иванъ Петровичъ Челяднинъ черныхъ людей наустили, и
убили люди черные дядю моего, Глинскаго, и разгромили
дворъ его и людей перебили?..
(Возвращается стольникъ).
С т о л ь н и к ъ . Государь!
І о а н н ъ . Ну что? Говори прямо!
С т о л ь н и к ъ . Бояре твои опричные пришли къ боярину
Щенятеву на подворье и схватили его со другими боярами
земскими и на улицахъ многихъ похватали...
(Молчаніе).
232

П р о н с к і й . Что жъ! Уйти намъ прикажешь?
І о а н н ъ . Уйдите!.. А въ думу второй запросъ будетъ!
(Они уходятъ.—Стольнику). Кто поджигалъ?
С т о л ь н и к ъ . Разно говорятъ. Не то нищіе, не то
ярыга кабацкій. И еще говорятъ многое, государь.
І о а н н ъ . Не бойся! Говори!
С т о л ь н и к ъ . Да тѣхъ же бояръ твоихъ опричныхъ
называютъ.
І о а н ы ъ. Ты лжешь!
С т о л ь н и к ъ . То не я... То люди говорятъ.
(Молчаніе).
І о а н н ъ . Далеко пожаръ пошелъ?
С т о л ь н и к ъ . Да вверхъ по рву за Богоявленскую
улицу; да захватилъ ряды, мясной и рыбной и калачный.
В т о р о й С т о л ь н и к ъ (докладываетъ). Святитель митро­
политъ Филиппъ къ тебѣ пожаловалъ, государь.
І о а н н ъ (встаетъ). О, дѣла разбойныя... удержу не
знаютъ!.. (Подходитъ къ окну, глядитъ на зарево и бормо­
четъ). Зачѣмъ попустилъ, зачѣмъ?.. (Оборачивается—митро­
политъ Филиппъ входитъ въ святительскомъ облаченіи,
слуги уходятъ).
Ф и л и п п ъ . Царь! Вѣдомо тебѣ, что на Москвѣ тво­
рится?
І о а н н ъ . Только молчи! Одно тебѣ говорю, молчи,
отецъ святый!.. Молчи—и благослови насъ!
Ф и л и п п ъ . Наше молчаніе въ грѣхъ тебя повергнетъ
и смерть наложитъ.
І о а н н ъ . На комъ вина, тотъ и будетъ наказанъ!... По­
ступаю, какъ велитъ мнѣ разумъ государскій!
Ф и л и п п ъ . Не въ разумѣ, а въ вѣрѣ спасеніе.
І о а н н ъ . И разумъ данъ отъ Бога! (Съ нарастающей
злобой). Все сіе одно словопренье! Окруженъ я измѣною!..
Вижу гадовъ съ дыханьемъ отравленнымъ, мнѣ грозящихъ.
Престолу грозятся!... Забыли благодѣянія наши... Не будетъ
имъ попущенія! Такихъ собакъ вездѣ казнятъ... Да, на
площади открытой поставлю орудія, да чередою всѣхъ
выведу и крикомъ нечистой ихъ совѣсти услаждать себя
буду!
(Набатъ гудитъ).
233

Ф и л и п п ъ . Господь сказалъ: Будите милосерды,
оставьте человѣкомъ согрѣшенія ихъ, и Отецъ Вашъ
небесный отпуститъ и вамъ согрѣшенія ваши.
І о а н н ъ . Святое ты слово сказалъ, да въ дѣлахъ государскихъ не приложится. Это ди православіе пресвѣтлое—
рабамъ своимъ поддаться? Это ли совѣсти противно—вла­
дѣть своими подвластными?
Ф и л и п п ъ . Царской добродѣтелью соедини слугъ
твоихъ!
І о а н н ъ . Усердно трудился я... показалъ людямъ истину
и свѣтъ — наставлялъ, да познаютъ Бога и Богомъ дан­
наго государя своего... И вижу самовольство... козни бѣ­
совскія!.. Что надо тебѣ? Или мнишь, подобно попу Силь­
вестру, въ ложной святости овладѣть сердцемъ нашимъ?..
Злоумышляешь... словомъ Божьимъ торгуешь?.. Чернецъ!
Ф и л и п п ъ . О, государь! Чѣмъ меня попрекаешь!.. Ты
же самъ призвалъ меня изъ пустыни. Тамо во славу Божію,
я землю воздѣлалъ, храмы строилъ. Было мнѣ умиленіе и
тишина мысли!.. Что я! Не въ возмущеніи говорю, не
корысти какой ради!.. Вѣщаю, яко пастырь душъ... Вижу
безуміе въ глазахъ твоихъ.
І о а н н ъ . Бойся гнѣва нашего! Не вѣрю тебѣ! Что мнѣ
твой санъ святительскій!.. Чернецъ! Чернецъ!
Ф и л и п п ъ . Т акъ то, государь! Гнѣвомъ своимъ жи­
вешь! Не слышишь воздыханія рабъ твоихъ, не помнишь
Бога своего!... Объ одномъ себѣ ты и помышляешь!..
Безумная судьба твоя!.. Царь! Ты самъ себя угрызешь и
натворишь бѣды несказанныя и въ безпамятствѣ низри­
нешься въ геенну огненную!— Открыто мнѣ сердце твое,
ибо ничего для себя не хочу. Словомъ Божіимъ про­
свѣтленный, о жизни равно какъ о смерти помышляю...
Пришелъ я для твоего спасенія... Черная дума на челѣ
твоемъ,—словно заживо грызетъ тебя червь неусыпимый.
(Молчаніе. — Въ продолженіе рѣчи Филиппа зарево начи­
наетъ меркнуть, а потомъ почти совсѣмъ потухаетъ; изрѣдка
слегка вспыхиваетъ—до конца дѣйствія).
І о а н н ъ (измѣнившимся голосомъ). Правду... правду
сказалъ, Филиппъ... Мою власть утверждаю .. ищу измѣны...
234

и творю въ смятеніи моемъ злодѣйства... кровь про­
ливаю...
Ф и л и п п ъ . Опомнись, царь! возврати на Русь дни
свѣтлые младости твоей!
І о а н н ъ . Душа моя мятется, и ни вижу предѣловъ! Я
жаденъ... жаденъ, Филиппъ!
Ф и л и п п ъ . Себя забудь! Оглянись,—въ простотѣ, въ
милосердіи.
І о а н н ъ . Бабья душа моя! Что ни послышу, востоепещу;
всему вѣрить хочу, обо всемъ подозрѣніе имѣю.
Ф и л и п п ъ . Отгони ласкателей твоихъ! Довѣрься пря­
мому, Божьему слову—и обрѣтешь память смертную и въ
тлѣнности своей найдешь воспокоеніе!
І о а н н ъ . Говори, Филиппъ! Памятуй мнѣ о мукахъ
адовыхъ, казни меня!
Ф и л и п п ъ . Не для угрозы говорю, хочу исцѣлить
душу твою!
І о а н н ъ . Говори, говори, Филиппъ!.. Вѣщай сердцу
растлѣнному! Я злой и безумный—смрадный нечестивецъ...
Дай твоего елея! Грѣшникъ, грѣшникъ нечестивый тебя
молитъ... окаянный!
Ф и л и п п ъ . Ты въ покаяніи блюди мѣру! Ты мѣры не
знаешь, а то покаяніе въ злобу переходитъ!
І о а н н ъ (въ изступленіи). Помози, Филиппъ, помози
царю земли Россійской! Дай наставленіе!.. Отжени діавола!
(Молчаніе).
А злоумышляютъ бояре—наставь противу бояръ!.. А
земля угрожаема... И голодъ, и морозъ, и брань междоусоб­
ная... Пособи царю грѣшному.
Ф и л и п п ъ . Государь! Дѣло твое трудно! Соблюдай
правду въ душѣ твоей!... Непричастенъ я дѣлу государскому.
І о а н н ъ . Ха—ха! Посмѣялся я... посмѣялся, Филиппъ!
Ты мнѣ не нуженъ. Пусть моя судьба трудная и безумная!
Все самъ приму и сотворю и дерзну!—Уходишь?
Ф и л и п п ъ (въ дверяхъ). Почто, царь, лишилъ ты
меня пустыни?..

М.ЕЖДУД-ВЙСТВІЕ

(і-о е).

1569 годъ. Передъ Успенскимъ соборомъ въ
Народъ; нищіе, странники.

Москвѣ.

П е р в ы й . Митрополитъ изъ палатъ пойдетъ, а царь
съ Краснаго крыльца.
С т ар и к ъ - с т р ан н и к ъ .
Великая слава! великая
слава!
В т о р о й . Въ Москву-то какъ пришли?
С т а р и к ъ . А какъ началось испомѣщеніе, тѣхъ, что
покрѣпче, погнали на окраину, а мы остались. Кругомъ
нужда... Церкви безъ пѣнія... Вотъ и пошли.
В т о р о й . Худо, поди... ходить-то?
С т а р и к ъ . Худо, сыночекъ, худо... народъ и бьетъ и
грабитъ... Да я радъ: увижу красоту царскую блаженную.
В т о р о й с т а р и к ъ . Миротворецъ державный!., подо­
гнулъ бусурмановъ подъ пяту свою... утвердилъ Бога на
землѣ!..
Т р е т і й (четвертому). Откудова странники взялись?
Ч е т в е р т ы й . Нынче не поймешь. Можетъ, лазутчики*
Т р е т і й . Пойду, спрошу. (Первому старику). А откуда
моръ-то пошелъ, дѣдушка?
С т а р и к ъ . О тъ звѣздъ тлетворныхъ, отъ воспареній
и воздымленій и праховъ земныхъ.
Т р е т і й . А что есть опричнина?
С т а р и к ъ . Непонятно говоришь, родимый. (Тогъ отхо­
дитъ со смѣхомъ. Бояринъ проходитъ).
Н и щ і й . Бояринъ, Христа ради... съ голодной стороны!..
Д р у г о й н и щ і й . Подайте мнѣ и побейте меня, по­
дайте мнѣ и убейте меня!
Ч е т в е р т ы й (третьему). Намедни опричники Ивану
Козлову серебра литого свѣтильникъ положили, да потомъ
и позвали пристава. Его и взяли на правежъ. Кнутомъ били*
П я т ы й . Грѣхъ по землѣ пошелъ.
Т р е т і й . А по мнѣ, что земщина, что опричнина!
П я т ы й . На то царская воля!
С т а р у х а . Царь Богу молится денно и нощно. За васъ
всѣхъ молится.
236

Т р е т і й . А ты, бабка, знаешь?
С т а р у х а . Знаю, милый... Много чего знаю,
П я т ы й . Ты погляди! Она вѣдунья — Ульянка. На Зарѣчьи проживаетъ.
С т а р у х а . Царь васъ накажетъ, да за васъ и помолится.
(Смѣется).
П я т ы й . Ее все смѣхъ разбираетъ — она блажная.
Г о л о с а . Святитель! святитель!
(Со стороны митрополичьихъ палатъ показывается митро­
политъ Филиппъ съ духовенствомъ).
К р и к и : Батюшка! Родимый!.. Благослови!
(Припадаютъ къ землѣ; онъ благословляетъ; проходитъ
въ храмъ).
П е р в ы й . Ангелъ нашъ!
В т о р о й . Свѣтлый ликъ!
П е р в ы й . Спасеніе народное!.. Не то, что другіе попы—
постриглись для покоя тѣлеснаго, бражничаютъ... поютъ
безчинно.
Т р е т і й . Царь любитъ его— ходитъ къ нему, совѣта
проситъ... О нъ мѣсто занялъ высокое!..
В т о р о й . Не Гермогену чета!
Ч е т в е р т ы й . Хорошо быть попомъ... Сытно и спокойно.
П я т ы й . Всѣ дармоѣды!
Ч е т в е р т ы й . Чего бранишься!.. Самъ-то, поди, не разъ
съ кистенемъ ходилъ— на заднихъ улицахъ.
П я т ы й . Это ты... на Козьемъ болотѣ голову сложишь!
(Выхватываютъ ножи; ихъ разнимаютъ).
Г о л о с а : Кто идетъ? — Царь идетъ! — Стой смирно!
Царь идетъ.
(Іоаннъ проходитъ съ боярами и множествомъ опрични­
ковъ. Они въ черныхъ рясахъ и въ халдейскихъ шлыкахъ;
онъ — въ святительскомъ облаченіи).
Г о л о с а : Святитель!.. Да онъ уже прошелъ!.. Царь!., въ
смирной одеждѣ...
(Наступаетъ напряженная тишина. — Іоаннъ съ опрични­
ками входитъ во храмъ; ворота остаются открытыми).
237

Г о в о р ъ : Ишь вы, царя съ митрополитомъ спутали.
Да это святитель!.. О нъ уже прошелъ!.. Да онъ и не про­
ходилъ; это онъ и былъ съ духовенствомъ... Да чего тутъ!
Что царь, что митрополитъ— одинъ поклонъ!..
(Ропотъ въ соборѣ. Онъ разрастается въ шумъ).
Г о л о с а : Чего тамъ? Погляди-ка, погляди!..
(Всѣ тѣснятся къ собору; нѣкоторые входятъ туда. Давка).
Г о в о р ъ : Не благословилъ!.. Прогнѣвилъ ты, говоритъ,
Бога!.. К акъ же такъ!.. Можно ли — царя?.. Бѣда!
О п р и ч н и к ъ (выходитъ). Эй, расходись! Чего тутъ
затолпились, люди добрые!
(Народъ отступаетъ).
Г о л о с ъ Ф и л и п п а (изъ собора). Помни Всевышній
судъ!.. Пресыщенный кровію невинныхъ... въ одиночествѣ
ЛЮТОхМЪ...

Г о л о с ъ ц а р я . Ты между мной и Богомъ стано­
вишься... отъ молитвы меня отрываешь!.. (Слышны удары
желѣзнаго наконечника его жезла о каменный полъ. Дверь
собора захлопывается. Опять народъ тѣснится къ собору.
Смятеніе растетъ).
Н и щ і й (старику). Страшно, дѣдушка!..
С т а р и к ъ . Ништо, милый.
Н и щ і й . Что-й-то онъ сказалъ?
С т а р и к ъ . Кто? Царь?.. Не намъ судить!
(Дверь раскрывается).
Г о л о с ъ Ф и л и п п а . Оглянись на муку смертную...
царь нечестивый!.. Бойся Бога Единаго!
(Большой шумъ и движеніе. Іоаннъ показывается въ
дверяхъ и, оборачиваясь, восклицаетъ):
Іоаннъ.
нарицаете!

Такъ

буду ж ъ отнынѣ,

каковымъ

(Опричники разгоняютъ народъ).

238

меня

ДѢЙСТВІЕ

II.

1569 годъ. Александровская Слобода. За столомъ, по­
крытымъ яствами, множество опричниковъ въ монаше­
скихъ одеждахъ. Между ними опричные бояре: Василій
Грязной, Аѳанасій Вяземскій, женоподобный Ѳедоръ Бас­
мановъ, Малюта Скуратовъ. По срединѣ Іоаннъ въ святи­
тельскомъ облаченіи; на лбу у него синяки, набитые во
время молитвы. — За столомъ молчаніе. Тусклый зимній
день. Горятъ сальныя свѣчи.
І о а н н ъ (говоритъ въ сдержанномъ возбужденіи,
книжно и торжественно). Сей ночью слѣпцы мнѣ сонъ
нагоняли — сказывали, какъ обычно... Да не спалъ я...
Многое вновѣ помыслилъ, многое старое передумалъ,
дондеже достигъ успокоенія душевна. Отнынѣ я царь и
параклисіархъ!.. Что сіе значитъ? Не чудно ли есть?—Воз­
стали на мя бояре; крѣпился я и претерпѣлъ лютыя го­
ненія. И раздѣлилъ землю. Стала земля земская и земля
опричная. И возстали на мя мнихи непокорные. Силь­
вестръ и Гермогенъ и Филиппъ!.. К акъ древле Даѳанъ и
Авиронъ посягнули на власть государскую!.. И всенародно
былъ я посрамленъ и отторгнутъ отъ Бога... Осталась
молитва моя безъ храма и безъ благословенія. (Басмановъ
припадаетъ къ его рукѣ; Іоаннъ руки не отнимаетъ. Послѣ
долгаго лобзанія Басмановъ отрывается). Тако я помыслилъ:
подобаетъ царю самоличное къ Богу приближеніе. Моисея
поставилъ Господь царемъ надъ Израилемъ, брату его,
Аарону, повелѣлъ священствовать... И бесѣдовалъ Моисей
съ Господомъ на горѣ Синайской, и пріялъ священныя
скрижали. Тако я помыслилъ. Что мнѣ нелѣпостныя нареканія!.. Моею властью облачилъ я васъ въ ризы свя239

щенныя... Одинъ Господь рѣшитъ, угодно ли ему мое
служеніе. (Закрываетъ глаза. Молчаніе. — Неожиданно по­
дымаетъ голову, въ возбужденіи, суетливо). Однако ж ъ
приступимъ къ бесѣдѣ!.. Малюта! Неси книгу... Четьи
Минеи!.. Раскрытую неси!
(Малюта выходитъ въ боковую комнату, приноситъ большую
книгу).
Приступимъ!.. Іоанна Златоуста слово утѣшно... Гдѣ бишь
я?.. (Ищетъ, водитъ пальцемъ). На семъ мѣстѣ! — Внемлите!
(Читаетъ) «Почто не въспрянемъ, братіе? чему не возримъ
на небо горѣ, землю оставлыне долѣ съ земленымъ по­
гребомъ и вся тягости земляныя оттрясше отъ себе, легци
взыдемъ на царство небесное или въ первое и на ин сътвореное жилище мѣню же добровонный рай. Доколѣ ся
самохотію лишаемъ пречестныя славы? Почто ся творимъ
низци, высоци вывше? Почто ся видимаго и въскорѣ
минующа аки пригвоздив’ше дръжимъ, а разумнаго и въ
вѣки пребывающаго лишаемъ? Почто не чтемъ образа
суща честнаго еже образа достоитъ? Почто отмещемъ даръ
великій отъ себе? Почто ся есмы пороботили всему
скверньну дѣлу, а свободи бывше? Собою бо ны Христосъ
свободи, кровь свою проліавъ: даромъ есмы спасены, сынове
есмы Божіи...» (Останавливается).
Благое поученіе! Святыя словеса!.. Како въ другомъ по­
ученіи рече Іоаннъ Златоустъ: «Омывайте скверну душевну
покаяніемъ и слезами и молитвами». И я говорю: молитеся!
молитесяі До изнеможенія тѣлесна... Смиренно припадайте
къ плитамъ каменнымъ!
(Молчаніе).
Что скажешь, Аѳоня, о поученіи Златоустовомъ?
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Что сказать?.. Изрядное пи­
саніе! Разумъ острый, голосъ звонкій — воистину даръ
драгоцѣнный. — Тоже и слово Златоустово о мукахъ и
покаяніи... Сколь пышно муки адскія расписаны!
І о а н н ъ . Чудный даръ имѣлъ отъ Бога. Его же не
превзойти!
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Гдѣ ужъ? Гдѣ до него еретику
Максиму... Да и христіане православные оскудѣли. Попы
240

проповѣдь читаютъ — слова тянутъ — тянутъ... Т акъ и слово
Божіе въ ухо не лѣзетъ... Всѣ оскудѣли. (Презрительно).
Куда ни пойдешь — нѣтъ благолѣпія!.. Темно и сѣро.
Одежды худыя, рѣчи безтолковыя... Не съ кѣмъ и сло­
вомъ перекинуться.
І о а н н ъ . Ты запамятовалъ!.. И мы писали, поколику
намъ отъ Бога дано... житіе Антонія Сійскаго. А не ты ли
мнѣ пѣлъ славословіе?.. Можетъ я и плохой попъ, а обу­
ченъ писаніямъ священнымъ!
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Государь великій! Прости!..
Не запамятовалъ я... Да и какъ бы я посмѣлъ противъ
тебя!..
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Ты среди царей единый!..
В а с и л і й Г р я з н о й . Государь-святитель! Гдѣ ужъ
другимъ попамъ съ тобой сравняться!
І о а н н ъ . Молитесь!.. Ежели кто въ храмъ Божій войдетъ
съ помысломъ мірскимъ, въ жестокосердіи, и узритъ онъ
благолѣпіе, послышитъ гласы райскіе — смягчится его душа
передъ Божіей славою.
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . О, пѣніе сладостное церков­
ное!.. Въ душу просится!.. Ласково глядишь на Божій свѣтъ,
всякую обиду забудешь.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Тоже и звонъ колокольный...
ежели звонятъ вольготно...
І о а н н ъ (угрюмо). А не скучно вамъ со мною, братія?
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Государь! Я тебѣ по правдѣ
служу.
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ (ласково и просительно). Не
гнѣвись!..
І о а н н ъ . Гнѣвомъ и злобой и похотью осквернилъ я
душу мою. Творилъ я мерзость передъ Господомъ, и буду
творить, что мнѣ назначено. Великая нужна мнѣ молитва.
Ѳ е о д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Твои ли, государь, грѣхи не
искупятся?.. Твоимъ трудомъ земля держится. Тебѣ до­
зволено.
І о а н н ъ . О кабы зналъ я, что мнѣ дозволено, гдѣ
власти моей предѣлы!.. Кабы я зналъ!
В а с и л і й Г р я з н о й . Твоя власть превыше мѣры, и
не боярамъ земскимъ ей положить предѣлъ!.. Ты Богомъ
поставленъ, а они, крамольники, хотятъ усобицы.
241

І о а н н ъ . Самодержавство наше пошло отъ Святого
Владиміра; на томъ престолѣ мы родились, не чужое по­
хитили. Должно мнѣ твердо царствовать!.. Незлобно каз­
нилъ я измѣнниковъ моихъ, но устрашенія ради скончалися
въ смертяхъ многообразныхъ. Хочу добра... Узрите великій
свѣтъ, надъ землею просіявый!.. Вотъ я сюда съ вами со­
кры лся— и виднѣе намъ отсюда: въ молитвахъ, въ воз­
дыханіяхъ благостныхъ сторожимъ землю... (Басманову).
Любимиче мой! Н ѣтъ во мнѣ гнѣва.
(Въ сѣняхъ стукъ, говоръ).
М а л ю т а С к у р а т о в ъ (подходитъ, отворяетъ дверь).
Кто тамъ?
(Входитъ опричникъ).
О п р и ч н и к ъ . Государь...
І о а н н ъ . Почто тревожишь мя въ часы умиленія
кроткаго?
О п р и ч н и к ъ . Государь. Мясоѣдовъ, сынъ боярскій...
І о а н н ъ (опричникамъ). Недолго мы съ Богомъ бесѣ­
довали!..
О п р и ч н и к ъ . По твоему велѣнію... посолъ въ Литву...
Ты хотѣлъ ему сказать напутствіе.
І о а н н ъ . Въ Литву?.. Такъ ты его зови... зови!
(Опричникъ уходитъ).
(Василію Грязному). Помни, Василій! Тебѣ наказъ данъ.
(Опричники

раздвигаются, разсаживаются.
посолъ, входитъ и кланяется).

Мясоѣдовъ,

М я с о ѣ д о в ъ . Государь! К ъ твоей милости.
В а с и л і й Г р я з н о й (послу). Ну что ж ъ ты — держишь
грамату?
М я с о ѣ д о в ъ . Держу, бояринъ.
В а с и л і й Г р я з н о й . Ѣдешь ты съ жалобой на воеводъ
Полубенскихъ, что городомъ Изборскомъ завладѣли — во­
преки граматамъ договорнымъ. Будешь требовать, чтобъ
воеводу отпустили... Такъ вотъ: разузнай, съ чего у нихъ
по Литвѣ слово пошло, что хотятъ царевича Ивана па
великое княженіе. Нѣтъ ли здѣсь обмана... И всѣ ли паны242

рада хотятъ; и почему то слово не объявится. — Да виду
не подавай!
М я с о ѣ д о в ъ . Слава Богу, межъ людей многому на­
учены. (Кланяется).
В а с и л і й Г р я з н о й (подумавъ). Спросятъ тебя — для
чего царь Иванъ Васильевичъ поставилъ дворъ за горо­
дом ъ— что, молъ, для раздѣлу... Да на бояръ наложилъ
опалу. Такъ государю дѣлиться не съ кѣмъ, а добрыхъ
людей онъ жалуетъ, а лихихъ людей казнить воленъ. —
Да скажутъ тебѣ: есть опричнина!.. Такъ ты скажи: нѣтъ
опричнины! Ж ивутъ при государѣ тѣ дворяне, что слу­
жатъ ему по правдѣ, такъ чтобъ не вѣрили мужичьимъ
рѣчамъ.
М я с о ѣ д о в ъ . Крѣпкимъ словомъ отвѣчу.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Собаки-измѣнники тѣ слухи
распускаютъ, ссоры между государями заводятъ.
І о а н н ъ (неожиданно вступаетъ въ разговоръ). Какого
увидишь измѣнника—отворотись; наплюй въ глаза и уйди!..
Заговоритъ съ тобой кто познатнѣе... Андрей Курбскій
князь... (Разгорячаясь). Такъ ты ему скажи, предалъ ты
господина своего, бѣжалъ, такъ и пропадешь, какъ
собака!.
В а с и л і й Г р я з н о й . Ты ему скажи: не взяли, молъ,
государя твои отравы и козни. И не мало есть у него
людей, и онъ во здравіи, и побѣды намъ Господь посы­
лаетъ.
І о а н н ъ . Пусть онъ намъ не пишетъ!.. Былъ онъ намъ
вѣрный слуга, а теперь Богомъ проклятъ!.. Пусть не пишетъ
намъ!.. Писаніе его злобное и скудоумное... Мы здѣсь въ
смирной одеждѣ, въ молитвахъ, въ воздыханіяхъ прово­
димъ время... Онъ, укрывшись, въ трусости своей насъ
тревожить хочетъ!.. Мы ему на все отвѣтъ дать сумѣемъ
О п р и ч н и к ъ , (входитъ съ докладомъ). Государь!
Боярина Василія Ивановича Темкина-Ростовскаго на тю­
ремный дворъ привезли въ оковахъ.
I о а и н ъ (послу). Поди!.. Тебѣ все сказано. (Посолъ
уходитъ. — Вошедшему опричнику). Что ж ъ онъ, отпи­
рается?
О п р и ч н и к ъ . Молчитъ. Ровно, какъ глухонѣмой.
І о а н н ъ . Что нашли у него?
243

О п р и ч н и к ъ . Да концы съ концами свелъ—ничего
не нашли. Пущай самъ тебѣ все повѣдаетъ —изустно!..
І о а н н ъ . Ты же говоришь—онъ какъ глухонѣмой?..
(Молчаніе).
І о а н н ъ (съ зловѣщей усмѣшкой, опричникамъ). Дѣло
трудное!.. Видно не спасетъ насъ иноческій санъ отъ мір­
ской заботы... К акъ быть? Поразмыслимъ!
О п р и ч н и к ъ . К акъ схватили его, стало быть, онъ и
говоритъ: не пойду! у всякаго своя власть.—Да про тебя,
государь... Онъ, молъ, надъ всей землей господинъ, а я
надъ домомъ своимъ...
І о а н н ъ . Что сказалъ онъ?
О п р и ч н и к ъ . Говоритъ: я надъ домомъ своимъ гос­
подинъ... А противу силы не устоять. Силкомъ меня и
ведите!.. Не скажу ни слова.—Ну и повели.
І о а н н ъ . У всякаго своя власть!.. А что ежели попрошу
его, челомъ буду бить... слезно... Авось онъ смилости­
вится, уста разомкнетъ... Слезно буду просить его—Христа
ради... Заговоритъ... смилостивится... Покажетъ мнѣ враговъ
моихъ!—А что ежели на дыбу его вздернуть да прутьями
прикажу хлестать желѣзными?!..
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Такъ вотъ, государь Иванъ
Васильевичъ... Пойду—приготовлю!..
І о а н н ъ . Малюта! Ты звѣрь!Ты песъ!Кабы не служба
твоя, я бы тебѣ не попустилъ!.. (Опричникамъ). Черное
дѣло на васъ положено... И остереженіе и устрашеніе и
крови пролитіе! (Съ отвращеніемъ). Вижу межъ васъ лица
разбойныя, лютыя...
(Молчаніе).
И зъ праха, изъ крови созидаю царство мое!.. Мнѣ
страшнѣе, чѣмъ всѣмъ людишкамъ!.. Все на мнѣ!.. Все на
меня! А не отдамъ власти моей. Не должно мнѣ въ
благочестіи силы моей лишиться!.. (Даетъ знакъ, нѣсколько
опричниковъ идутъ за нимъ; онъ уходитъ и бормочетъ).
Исполняю волю Господа моего! (Минуту длится молчаніе;
затѣмъ начинается говоръ).
і - ы й о п р и чникъ. Чего пріуныли, іереи Вельзевулины?
2 - о й о п р и ч н и к ъ . Помолились, таперича и поѣсть
можно.
244

і - ы й о п р и ч н и к ъ . Взалкаемъ, святая братія.
3 - ій о п р и ч н и к ъ . Плесни-ка романеи, Ѳедя.
4 - ы й о п р и ч н и к ъ . Пей, пока живъ.
3ій о п р и ч н и к ъ (5-му). Что скажешь о поученіи
Златоустовомъ?
4ы й о п р и ч н и к ъ . Отстань! Дай отдохнуть!.. О-охъ,
дѣла.
5ы й о п р и ч н и к ъ (толстый). Дай-ка вина сладкаго,
греческаго!
і - ы й о п р и ч н и к ъ . Эхъ ты, пузо жирное! Инокъ!
Написать бы твое житіе святое.
5 - ы й о п р и ч н и к ъ (взбѣшенный). Вотъ ужо, придетъ
царь, я ему скажу, какъ ты вѣруешь!..
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й (Грязному). Чего мы здѣсь
сидимъ... А поѣдемъ, такъ все богомолье, да богомолье...
Нѣтъ, чтобы въ объѣздъ или на забаву!.. Т а к ъ -то
день за днемъ... Тяжко, самъ себѣ я опостылѣлъ.
В а с и л і й Г р я з н о й . Какъ побѣжалъ султанъ отъ
Астрахани, да съ басурманами раздѣлались, послали хану
поминки, царь пріосанился; а теперь опять самъ не свой,
живетъ какъ святой угодникъ... стукается лбомъ объ полъ,
синяки наживаетъ.
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Есть у меня одинъ человѣкъ...
(Ѳедоръ Басмановъ подходитъ).
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Скучно вамъ, бояре?
В а с и л і й Г р я з н о й . Царь про то спрашивалъ, царю
мы и отвѣтили. А тебѣ что?
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Ужъ так ъ -то вы пригорю­
нились...
В а с и л і й Г р я з н о й . А ты, Ѳедоръ, веселый?
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Служу царю вѣрой и правдой,
что ж ъ мнѣ не веселиться?
В а с и л і й Г р я з н о й . Это мы служимъ царю вѣрой —
правдой, а у тебя лицо круглое, какъ у красной дѣвки, и
служишь ты...
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й (перебивая, презрительно).
Что съ нимъ браниться... связываться! Пусть его! Онъ
и такъ отстанетъ.
(Ѳедоръ Басмановъ, злобно взглянувъ, отходитъ. Ш умъ
за столомъ).
245

З а х м е л ѣ в ш і й о п р и ч н и к ъ (5-му). Загрустилъ я...
Вечоръ царь читалъ про пустыню—умиленіе, говоритъ,
благодать Божія!.. Како въ пѣснѣ поется:
Смолоду было много бито—граблено,
А теперь пора душа спасти.
(Плачетъ).
5 - ы й о п р и ч н и к ъ . Брось! Хлебни-ка лучше вина!..
З а х м е л ѣ в ш і й о п р и ч н и к ъ . Н-нѣтъ, Митя! И
впрямь одна дорога...
(Между тѣмъ говоръ начинаетъ стихать. Опричники ло­
жатся по лавкамъ; многіе засыпаютъ).
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ (Вяземскому, веселымъ голо­
сомъ, поддразнивая). Ты келарь! Дѣлай свое дѣло! Нищая
братія на дворѣ—неси трапезу.
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Да ужъ понесу. (Собираетъ
объѣдки въ большой мѣшокъ и уноситъ. Кругомъ мол­
чанье. Догараютъ сальныя свѣчи въ шандалахъ. Вечерній
синій свѣтъ.—Два молодыхъ опричника говорятъ, стоя у
окна).
П е р в ы й . Что ж ъ ты въ Москвѣ, на Зарѣчье хо­
дилъ?
В т о р о й . Въ Устюшкину корчму?.. Ходилъ.
П е р в ы й . Ну что?
В т о р о й . Да ничего.—Застудился я.
П е р в ы й . Худо, братъ. Ходишь—и глядишь: зарѣзать
кого!
В т о р о й . Не люблю я крови.
П е р в ы й . И я не люблю.—А царя все пѣтъ!..
В т о р о й . Э ю тамъ огонь?
П е р в ы й . Огонь?
В т о р о й . Огонь... Гдѣ пытаютъ...
П е р в ы й (сурово). Тамъ, тамъ.
В т о р о й . А мнѣ сонъ снился. Будто всѣ на молитвѣ.
Свѣчи горятъ. Ладаномъ пахнетъ. А я позади. Однѣ
спины вижу, всѣ въ черныхъ ризахъ... Душно мнѣ. И все
вдругъ зачало дрожать... И уплываетъ. Великое пошло
трясеніе!.. Свѣчи погасли... Т у тъ -то царь ударилъ меня
246

кулакомъ по головѣ—я и проснулся. А голова разболѣлась
пуще прежняго.
П е р в ы й . Блажной ты какой-то.—Все нѣтъ царя... (Съ
неожиданной злобой). Пошелъ... На работу пошелъ...
Смотритъ... Антихристъ рода человѣческаго! (Вдругъ, спо­
хватившись, говоритъ мрачнымъ шопотомъ). Слушай,
ежели ты кому хоть слово—убью! Убью!..
В т о р о й . Помилуй! Чего ты!
П е р в ы й (внѣ себѣ). Смотри!
В т о р о й . Ты ошалѣлъ! Кому мнѣ говорить-то?.. Ты
засни, прилягъ... Вотъ сюда.
.Оба ложатся. Нѣкоторое время темнота и молчаніе на
сценѣ. Потомъ открывается боковая дверь, со свѣчей
входитъ Аѳанасій Вяземскій и Петръ Волыпецъ, бродяга.
Ведутъ разговоръ шопотомъ).
Б р о д я г а . Не обидѣлъ ты меня, бояринъ. Спасибо тебѣ!..
Дѣло то такое!.. Охъ, загорятся костры, загудитъ пламя...
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Съ чего ж ъ это ты?
Б р о д я г а . Охохо! Бояринъ-свѣтъ! Бродягу, меня, из­
гнали... Да мнѣ что! Я весь гнилой... А видѣть я хочу.
Ежели царь дѣло разберетъ, виноватыхъ казнитъ—я бы
тогда посмотрѣлъ!.. А мнѣ все равно!..
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Посмотрѣть не худо! Ну,
садись здѣсь! Жди! Царь сейчасъ придетъ.
Б р о д я г а . Бояринъ!.. Три дня не ѣвши.
(Вяземскій швыряетъ ему кусокъ хлѣба и уходитъ со
свѣчей. Темнота. Вскорѣ слышатся шаги. Входитъ Іоаннъ
и Вяземскій).
І о а н н ъ (утомленный, говоритъ медленно). О нъ мол­
читъ.
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Молчитъ, государь.
І о а н н ъ . Хоть бы разъ крикнулъ!.. Откудова сила
взялась.—Да что мнѣ ихъ отвѣтъ. Я самъ все знаю! Пусть
молчитъ!.. Не ушелъ... не ушелъ отъ моей кары!.. (Замѣ­
тивъ бродягу). Это кто?
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Человѣчекъ одинъ. Говорилъ
я тебѣ—онъ съ большимъ доносомъ (даетъ бродягѣ знакъ,
тотъ валится въ ноги, Іоаннъ разсматриваетъ его).
247

І о а н н ъ . О нъ парень, видно, бывалый. Пусть скажетъ!..
Что жъ! Мы повѣримъ ему. Ха-ха!
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Г осударь тебя слушать
изволитъ.
Б р о д я г а . Царь-батюшка! Еще есть у тебя слуги
вѣрные!..
І о а н н ъ . Что ты говоришь?
Б р о д я г а . Не казни, государь! Ужъ дѣло такое! Далъ
мнѣ Господь ношу непосильную!..
І о а н н ъ . Ты не бойсяі А захотимъ, и безъ дѣла
тебя казнить прикажемъ... Да ты самъ кто будешь?
Б р о д я г а . Новгородскій я... А родомъ изъ Волыни.—
Государь! Беззаконіе! Измѣна небывалая!.. Архіепископъ
Новгородскій и воеводы и люди служилые порѣшили
королю польскому предаться... всѣмъ городомъ. Есть грамата... Самъ видѣлъ—всѣ подписаны. Охохо! Гнали меня,
тиранили... Смилуйся!..
Есть грамата. Лежитъ за образомъ Богоматери въ
Софійскомъ соборѣ... Христомъ Богомъ клянусь!
І о а н н ъ (Вяземскому). Что скажешь?
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Испытать надо! Послать
вѣрнаго человѣка.
І о а н н ъ (бродягѣ). Уйди съ глазъ моихъ! (Бродяга
быстро скрывается въ боковую дверь. Іоаннъ ходитъ
взадъ-впередъ; отрывисто). Дьяволъ привелъ его ко мнѣ...
(Молчаніе).
И думать не хочу!.. Истомился я!—Они межъ собой по­
рѣшили: царь молится, приглядѣлся къ ликамъ святымъ,
сталъ, какъ юродивый...
(Долге молчаніе; Іоаннъ ходитъ взадъ-впередъ. Останавли­
вается; сурово).
Не умѣю я молиться, Аѳоня, а люблю я души размяг­
ченіе. Когда отмолишься,—лежишь на земли... ничего не
видишь, не помнишь... Сладко мнѣ сіе безпамятство! Ты
меня уразумѣлъ?
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Уразумѣлъ. Ужъ ты прости,
государь!.. По мнѣ—что молитва, что пьянство, что блудъ.
Гдѣ себя не помнишь, все благо!
248

І о а н н ъ . И то!.. А и впрямь—я бы выпилъ; вина бы
выпилъ...
(Вяземскій подаетъ ему чашу съ виномъ).
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Чаша'италійская. С ъ чертями
козлоногими... пляшутъ. (Іоаннъ пьетъ, отдаетъ чашу).
І о а н н ъ . Невесело мы грѣшимъ, Аѳоня.
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Отдохни, государь!
І о а н н ъ . Веселія хочу я... Плясанія... бѣсовскаго
гудѣнія!..
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й . Разбудить, государь?
І о а н н ъ . Буди, буди всѣхъ!.. Да позвать скомороховъ!..
Чтобъ рожи были погнуснѣе, поскоромнѣе!
А ѳ а н а с і й В я з е м с к і й (зажигаетъ свѣчи; зоветъ):
Малюта... Буди народъ!
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Гойда! Гойда!
Г о л о с а . Подымайся, ребята!.. Чего?., (чей-то голосъ
спросонковъ). Опять въ церковь?
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Т ащи изъ погреба пару бочекъ
перегоннаго!
(Опричники уходятъ за виномъ; другіе разсаживаются—
кто за столомъ, кто на скамьяхъ).
Говоръ.
скамью!

Эй, садись плотнѣй!

Не зѣвай!

Подвиш

(Вкатываютъ бочки; разливаютъ вино въ кубки).
В а с и л і й Г р я з н о й (провозглашаетъ). Во здравіе госу­
даря нашего, Ивана Васильевича!
(Всѣ пьютъ; нѣкоторые играютъ въ карты и въ зернь;
Іоаннъ на скамьѣ, по срединѣ).
В а с и л і й Г р я з н о й . Вотъ напитокъ! Нѣсть грѣха вт
опьяненіи!..
І о а н н ъ . А потомъ, небось, въ головѣ мутитъ?
В а с и л і й Г р я з н о й . Ежели вино лучшее, да кто прі­
ученъ, такъ словно и не пилъ.
І о а н н ъ . Ахъ ты, философъ поганской!
В а с и л і й Г р я з н о й . А что жъ! Надо умѣючи!
249

І о а н н ъ . Умѣточи! и то. Ты, Васюшка, парень разум­
ный. Все надо умѣючи—и бражничать и Богу служить!..
А ф а н а с і й В я з е м с к і й (подымаетъ кубокъ. Провоз­
глашаетъ, стараясь, чтобы Іоаннъ его слышалъ). Еллинскаго бога Діониса призове.\іъ въ учители! (Іоаннъ отры­
висто смѣется).
О п р и ч н и к ъ . Напраслину возводятъ на бражниковъ.
А мы народъ веселый, румяный...
Д р у г о й о п р и ч н и к ъ . То попы бранятся—для пущей
важности.
О п р и ч н и к ъ . Мы сами себѣ и попы и грѣшники.
І о а н н ъ (сразу захмелѣвъ). Попы попамъ рознь... Малюта! (Тотъ подходитъ). Что скажу тебѣ!.. Будетъ большой
походъ. Пойдемъ на Новгородъ! Черезъ Тверь.—Ты зайди
въ Тверской Отрочь-монастырь... Тамъ Филиппъ, быв­
шій митрополитъ... Проси благословленія! Неуклонно проси!
Не отступай!..
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . А ежели не благословитъ?
І о а н н ъ . Его дѣло благословлять. Ты проси!.. Притисни
его покрѣпче.
В а с и л і й Г р я з н о й . Машкеры! машкеры! (Бьетъ въ
ладоши.—Вбѣгаютъ скоморохи и глумцы въ странныхъ и
непристойныхъ одеждахъ. Кони, волки, лисицы, журавли,
аисты. Коза въ лентахъ и погремушкахъ. Смѣхъ. Скомо­
роховъ разсматриваютъ, дразнятъ, льютъ на нихъ вино).
Г о л о с а . Ай да рожи! Чортово отродье!..
І о а н н ъ . Ха-ха! Сколь забавны въ срамотѣ своей,про­
клятые!.. (пьетъ).
А ф а н а с і й В я з е м с к і й . А не мало есть людишекъ,
по твоему царству ходятъ—на нихъ похожи.
І о а н н ъ . А прикажу, такъ плясать будутъ—какъ ско­
морохи. Ха-ха!.. А ну ка! (машетъ рукой. Дикая музыка,
пляска. Многіе опричники надѣваютъ маски, пляшутъ).
П ѣ с н я : Ой, кружи, кружи,
Крути—ворожи!..
Ой, лихо пляшемъ.
Лихо машемъ.
(Іоаннъ подымаетъ чашу; встаетъ, пошатываясь).
250

П ѣ с н я : «Ой, кружи, кружи».,.
(Пѣсня прерывается),
І о а н н ъ . Такъ-то, братія! Молились усердію, голову о
камни расшибъ... Ибо въ мученіяхъ... Паки и паки... Не
упущу души спасенія... Діаволу въ глаза наплюю. Прехитри злаго хитреца діавола—тако сказано...
О п р и ч н и к ъ . Куда ты, государь, туда и мы.
П ь я н ы й о п р и ч н и к ъ . Для услады живемъ, для
услады...
І о а н н ъ . Для услады?..
П ь я н ы й о п р и ч н и к ъ . Чего Бога обманывать'.. Послѣ
божескаго — сладко дьявольское.
І о а н н ъ . Ты что говоришь?
П ь я н ы й о п р и ч н и к ъ (съ хитрымъ лицомъ). Послѣ
дьявольскаго слаще божеское.
І о а н н ъ . Ты что... смѣешься, смердъ.
П ь я н ы й о п р и ч н и к ъ . Говорю: для услады... послѣ
дьявольскаго—божеское...
І о а н н ъ (долго стоитъ, какъ бы соображая; затѣмъ
вдругъ кричитъ опричнику голосомъ хриплымъ и неисто­
вымъ). На молитву! (Бросаетъ въ него жезломъ, промахи­
вается, и еще кричитъ, оборачиваясь къ опричникамъ). На
молитву! (Кидается въ дверь; всѣ за нимъ, въ смятеніи,
толкая другъ друга).

М е ж д у д ѣ й с т в і е (2-е).

1571 годъ. Темная лѣтняя ночь. Стоянка въ полѣ. Жители
московскіе и подмосковные, разбитые татарами отряды
русскіе расположились на отдыхъ. Палатки. Обозы. Костры.
Направо группа побольше, вплотную за ней крытая телѣга.
П е р в ы й . Все сгорѣло... и жилье, и хлѣбъ, и церкви.
Лежимъ вотъ въ пустынѣ.
В т о р о й . А царь-то гдѣ?
П е р в ы й . Не слыхалъ, что ли?.. Сокрылся невѣдомо
куда со всею опричниной. Нѣту царя.
251

В т о р о й . Чего ж ъ не двинемся? Отдыхать-то не при­
ходится.
Т р е т і й . Сказываютъ, будетъ царскій столъ въ Новго­
родѣ, а Москву татарамъ отдали.
П е р в ы й . Брешешь!.. Царь сжегъ Новгородъ за измѣну.
Земскіе бояре навели хана... Мстиславскій, Бѣльскій.
Т р е т і й . Со всѣхъ концовъ Москву запалили. Затре­
щало дерево, пошелъ огонь... Никто тутъ не властенъ.
П с а л о м щ и к ъ (причитываетъ). Господи, помилуй!..
Спаси и сохрани... Матерь Богородица... угодники...
П е р в ы й . Замолчи! Ты не въ церкви!.. Всѣмъ худо.
П с а л о м щ и к ъ . Православные! Замутило меня... Бѣ­
ж итъ народъ... Стукъ и скокъ и тремъ... Господи, поми­
луй, Господи, помилуй!
П е р в ы й . Молчи, дурашливый!
П с а л о м щ и к ъ . А не мы ли бѣсовъ тѣшили... сребро­
любіемъ и пьянствомъ и чревобѣсіемъ... Вотъ и постигло!—
Бѣдный я сирота... одинъ кафтанъ остался. (Плачетъ.—
Проходятъ двое пищальниковъ).
П е р в ы й п и щ а л ь н и к ъ . Лихое дѣло! Не ждали
татаръ.
В т о р о й п и щ а л ь н и к ъ . Сожгли Москву дотла. Ска­
зываютъ: ханъ ратныхъ людей помилуетъ... Мстиславскому
и Бѣльскому и Шуйскому снялъ головы—всѣмъ воеводамъ,
да и говоритъ воинству русскому... стрѣльцамъ да пищальникамъ, значитъ: вы мнѣ предайтесь, я васъ помилую.
П е р в ы й п и щ а л ь н и к ъ . Вона что!
В т о р о й (подходитъ). Сдѣлай милость, человѣкъ слу­
жилый... скажи—куда придемъ!
В т о р о й п и щ а л ь н и к ъ . А приведетъ Богъ, придемъ
въ городъ Вязьму—-къ полудню.
(Проходятъ).
Ч е т в е р т ы й (второму). Чего балясы точить! (указывая
вослѣдъ пищальникамъ). Насильники... Бабъ хватаютъ...
грабятъ... залѣзли ко мнѣ въ телѣгу... напоганили. (Начи­
наетъ свѣтать. Ш ирокая равнина. Вдали виднѣется бере­
зовый лѣсокъ, болотная вода блеститъ пятнами).
В т о р о й . Свѣтаетъ! Вотъ крупы раздадутъ — пойдемъ
плутать. (Первому) А татары гдѣ?
252

П е р в ы й . Кто ихъ знаетъ. Укрылся — такъ благодари
Бога!
П я т ый. Эхъ вы, обгрызки... легкоумный народъ...
Роптали... притѣсняютъ подати да дорогъ хлѣбъ... двѣна­
дцать алтынъ за четверку ржи... Вотъ и дождались.
В т о р о й . Ты кто будешь?
П я т ы й . Я нынѣ, какъ червь давленый... Тащуся съ
вами... А въ Москвѣ у меня домъ былъ, товаръ былъ...
жена да сынишка.
В т о р о й . Видно не должно ему быть, дому-то.
К р е с т ь я н и н ъ (въ сосѣдней группѣ). Онъ-то хоть
торговалъ да наживалъ... А мы тяглые люди.
В т о р о й к р е с т ь я н и н ъ . А и намъ не худо. Голодали
на монастырской землѣ. А для выходу плати подворное.
А вотъ побѣжали безъ подворнаго. Ослобонили насъ
татары.
Т р е т і й (въ сосѣдней группѣ). Околѣваетъ народъ!
Засуха землю извела, а моръ людей. А татары добиваютъ.
Ч е т в е р т ы й . Вечоръ въ переднемъ обозѣ много по­
мерло. Ходилъ я смотрѣть... топили мертвыхъ въ болотѣ...
Смердитъ.
В т о р о й к р е с т ь я н и н ъ . А Ивановскіе мужики пере­
пились... Дерутся... раскровянились... орутъ: смерть пришла!
П с а л о м щ и к ъ . О Господи! Сожже Содомъ и Го­
морру за душегубство и любодѣянье.
О б о р в а н е ц ъ (встаетъ; заплетающимся языкомъ).
Доля наша... Ужъ скажите, люди добрые... какъ быть то?
(Кланяется).
В т о р о й к р е с т ь я н и н ъ . Чего тутъ.
(Свѣтаетъ. Издали слышится шумъ, топотъ шаговъ,
все ближе).
О д и н ъ . Кто тамъ?
Д р у г о й . Идутъ.
П е р в ы й . Да кто?
(Ш умъ приближается. Окруженная толпой, входитъ лже­
пророчица, молодая, съ распущенными, растрепанными
волосами, босая, въ лохмотьяхъ; за плечами у нея мѣшокъ.
Кругомъ шумъ, плачъ, говоръ).
253

О д н а и з ъ б а б ъ . Голубушка наша!
Д р у г а я б а б а . К акъ повалили татары—кто въ Москву,
кто изъ Москвы.
Л ж е - п р о р о ч и ц а (подставляя мѣшокъ). Дайте хлѣба!
(Ей бросаютъ хлѣбъ въ мѣшокъ).
Слѣпота ваша!.. Весь міръ земной, какъ сѣть дья­
вольская...
О д н а и з ъ б а б ъ . Пророчица! Повѣдай намъ! (Въ сто­
рону). Ей святая Пятница являлася!
Г о л о с а . Откудова пришла—въ недобрый часъ?—Много
ихъ ходитъ.—Трясется—кричитъ на горе христіанамъ пра­
вославнымъ!—Глянь-ко—народу-то!
Л ж е - п р о р о ч и ц а . Сатанаилъ! Сатанаилъ!
Г о л о с ъ и з ъ т о л п ы . Чтой-то она кличетъ?
Л ж е - п р о р о ч и ц а (выкрикиваетъ). Сатанаилъ!.. Онъ
васъ мясомъ кормитъ, виномъ поитъ... Онъ васъ въ рукѣ
держитъ, кружитъ, кружитъ... (въ толпѣ стоны, вздохи).
Сатанаилу поклонитесь, покоритесь! Воздвигайте храмы
діаволамъ! Умилостивьте!.. Мучаютъ они васъ, мучаютъ!
Кто ѣстъ, не заѣстъ, кто спитъ, не заспитъ. Такъ-то вы
и будете мыкаться!
О д н а и з ъ б а б ъ . Бѣда, матушка, все татары пожгли.
Г о в о р ъ . Да что ж ъ она говоритъ, оглашенная?—при­
шла изъ страны болгарской, изъ далекой... сказываютъ—
ересь богомильская.—Что слушать-то ее!—Народъ правды
ищетъ!—Расходись, что стали!
О д н а и з ъ б а б ъ . Голубушка!.. Твой голосъ голу­
биный!..
Л ж е - п р о р о ч и ц а . Возвѣруйте!.. Разрѣшу васъ! Во
мнѣ Слово!.. Идите ко мнѣ! Идите ко мнѣ!..
О д н а и з ъ б а б ъ . Пойдемъ, матушка... Все равно
пропадать!
Г о л о с а . Гони ее, ребята!
З ы ч н ы й м у ж с к о й г о л о с ъ . Воспрещено отъ Сто­
главаго Собора лживое вѣщанье!
К р и к и . Молчи ты, книжникъ! — Какой тутъ Соборъ!—
Не будетъ Соборовъ больше! —Бояре да дьяки насъ тата­
рамъ продали, да сами въ огнѣ и сгорѣли!—Нами никто
не правитъ, окромя вѣтра степного!
254

П л а ч ъ и к р и к и . Спаси! Спаси!Поведи! Пропадаемъ!..
Л ж е - п р о р о ч и ц а (въ зловѣщемъ изступленіи). Изъподъ каждаго куста глядятъ глаза злобные... ангелы не­
милосердные... Бродятъ болѣзни... и хворь и немочь... Даль
замутилася... А! слышите, слышите... крылья хлопаютъ—
черный богъ летитъ! (Она трясется, въ ужасѣ; идетъ, накло­
нивъ голову; толпа за пей. Говоръ среди оставшихся).
О д и н ъ . Окаянная!
Д р у г о й . Побѣжали!..
П с а л о м щ и к ъ . Потерянныя души, безумныя!..
Т р е т і й . А въ Новгородѣ было знаменье: столпы по
небу, и небо кроваво.
(Трубятъ въ рожокъ).
П е р в ы й . Слышишь, трубятъ!
В с а д н и к ъ (въѣзжаетъ). Эй! вставай, кто можетъ!..
Ж ивѣй сбирайся!
(Всѣ начинаютъ быстро сбираться).
Г о в о р ъ . Ребята, сбирайся!—Что надо?—Забылъ, что
ли? Время! Вставай, впрягай лошадей, да клади свой
скарбъ въ телѣгу! Эхъ ты, судьба—дорога!

Д

ѣ й с т в і е

III.

1571 годъ. Горница въ большой деревянной избѣ. Изъ
оконъ видна погорѣлая Москва, кое-гдѣ наскоро застроен­
ная.—Малюта Скуратовъ и Василій Грязной.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Царь заперся съ дохтуромъ
Елисѣемъ.
В а с и л і й Г р я з н о й . Опять съ нимъ.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Все съ нимъ. — Намедни...
пришелъ я... Вижу, столъ стоитъ, Елисѣй разложилъ на
столѣ каменья самоцвѣтныя, да пустилъ пауковъ. Ходятъ
пауки—одинъ другого кусаютъ... Ходятъ—да вдругъ всѣ
и подохли... А Елисѣй смѣется.
В а с и л і й Г р я з н о й . Сила, значитъ, въ каменьяхъ.
(Глядитъ въ окно). Ишь, Москва!.. Одни колья торчатъ
обгорѣлые.—Мало народу.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Считаютъ народъ... по царскому
приказу... а грабителямъ да непокорнымъ на Козьемъ Бо­
лотѣ головы сѣкутъ.
В а с и л і й Г р я з н о й . Не выдержалъ Девлетъ-Гирей
русскаго огня... Ушелъ за Оку со всіімъ добромъ награ­
бленнымъ. Вотъ, кабы назадъ не поворотилъ! (Глядитъ въ
окно). Такъ-то! Царь все о Литвѣ тревожился... Какъ пе­
редались нѣмцы—Таубе и К рузъ—Жигимонту, что было
тревоги!—К акъ быть! К ъ царю нѣтъ приступа.А посолъ
татарскій ждетъ. Хану должно прямой отвѣтъ дать. Ему,
вишь, обѣщана Астрахань, а послали триста рублей...
К акъ быть!
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Васюшка! Скажи царю! У тебя
языкъ болтается.
В а с и л і й Г р я з н о й . Царь ужъ никому не вѣритъ...
Да и языкъ у меня присохъ.
256

М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Ужъ онъ-то теменъ, неговор­
ливъ... Ночью... дверь-то пріоткрылась... Я и вошелъ. Пи­
шетъ чего-то... меня не видитъ... самъ хрипитъ...
В а с и л і й Г р я з н о й . Что ж ъ онъ, сокруши.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Страшно глядитъ.
(Молчаніе).
Бывало шутитъ: Малюта, сломай желѣзину... Позаба­
вить его... И сломаю. Расшиби кулакомъ орѣхъ индѣй­
скій!.. Я расшибу—а онъ откушаетъ.—Лежалъ у двери его,
сторожилъ... Скажетъ: Малюта... прими грѣхъ за царя,
поди — убей боярина... Й пойду и убью... Сказалъ мнѣ:
задуши Филиппа... И вотъ я и задушилъ Филиппа... въ
Твери... въ Отрочь-Монастырѣ...
В а с и л і й Г р я з н о й . Ну оставь!
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Въ кельѣ задушилъ...
В а с и л і й Г р я з н о й . Чего тамъ!..
(Молчаніе.—Входитъ опричникъ).
О п р и ч н и к ъ . Бояринъ!
В а с и л і й Г р я з н о й . Что надобно?
О п р и ч н и к ъ . Мстиславскій запись далъ.
В а с и л і й Г р я з н о й . Мстиславскій?
О п р и ч н и к ъ . Что, молъ, навелъ Гирея-хана... предалъ
Москву.
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . К акъ же онъ посмѣлъ?
В а с и л і й Г р я з н о й . Поди ты!
О п р и ч н и к ъ . Клянусь Богомъ!..
(Молчаніе).
В а с и л і й Г р я з н о й (въ возбужденіи). Мы то... мы
то... кромѣшные... А вотъ гдѣ предатели! (указывая въ
окно). Вонъ Москва лежитъ... спаленная!.. Что жъ! схва­
тили его?
О п р и ч н и к ъ . Схватили, бояринъ.
В а с и л і й Г р я з н о й . Ха-ха... Наговаривали... шептали...
мы, молъ, злодѣи... у насъ руки въ крови... Измѣнники
проклятые! Вернулись въ Москву... дымъ столбомъ стоитъ...
а уж ъ пошла работа!..
(Входитъ Ѳедоръ Басмановъ)
257

Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ (улыбаясь). Что скажу вамъ,
бояре опричные!
В а с и л і й Г р я з н о й . Что скажешь?.. А слыхалъ ты
про Мстиславскаго?
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Слыхалъ... Ты меня послушай...
да глазомъ не моргни!..
В а с и л і й Г р я з н о й . Говори прямо! Все ты съ подхо­
дами... улыбаючись.
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Царь приказалъ схватить
князя Вяземскаго, Аѳанасія, и пытать по сыскному измѣнному дѣлу.
В а с и л і й Г р я з н о й . Быть не можетъ!.. Ближняго
боярина опричнаго?..
М а л ю т а С к у р а т о в ъ . Я, чай, ты лжешь!
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Я знаю, гдѣ мнѣ лгать, гдѣ
правду сказать. (Съ дѣланной суровостью). Царь сжегъ
Новгородъ за измѣну. Самъ же Аѳанасій Вяземскій ему
указалъ измѣнниковъ новгородскихъ. А нынѣ донесли
царю, что былъ онъ съ новгородскими заодно... Хотѣлъ
царя извести, Псковъ и Новгородъ передать Литвѣ... Но
устрашился было; да поздно... Такъ-то его открылись
козни. И схваченъ съ казначеемъ Фуниковымъ и печат­
никомъ и прочими боярами по сыскному измѣнному дѣлу.
(Молчаніе).
В а с и л і й Г р я з н о й . Стало-быть князь Вяземскій
измѣнникъ...
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . Видимое дѣло: лютый измѣн­
никъ!
В а с и л і й Г р я з н о й . Ты-то, Ѳедоръ, не прогнѣви
царя.
Ѳ е д о р ъ Б а с м а н о в ъ . А что?
В а с и л і й Г р я з н о й . Да такъ... Нынче никого не
поймешь.
С т о л ь н и к ъ (входитъ). Царь идетъ.
В а с и л і й Г р я з н о й . Пойдемъ, Малюта... пойдемъ!
(Всѣ уходятъ.—Входитъ Іоаннъ, въ простой одеждѣ: въ
рукахъ у него драгоцѣнный посохъ—рогъ единорога, укра­
шенный алмазами и рубинами. Съ нимъ спальникъ; несетъ
гранаты).
258

І о а н н ъ (садится). Чего это ночью голоса перекликалися?
С п а л ь н и к ъ . Государь! Я твой покой берегу паче
моей жизни!.. Все было тихо.
І о а н н ъ . Можетъ—приснилось мнѣ... Ты смотри. Не
больно я нынче различаю—что во снѣ, что на яву.
(Молчаніе).
Теперь читай!
(Спальникъ развертываетъ граматы).
«Завѣщаю — въ сокрушеніи моемъ — опытъ горчайшій,
безмѣрную печаль мою...»
Читай!.. Читай неспѣшно.
С п а л ь н и к ъ (читаетъ): «Тѣло изнемогло, болѣзнуетъ
духъ, струпы душевные и тѣлесные умножились, и нѣтъ
врача, дабы исцѣлилъ меня; ждалъ я, кто бы со мной
поскорбѣлъ—и нѣтъ никого, утѣшителей я не сыскалъ»...
І о а н н ъ . Тяж ко слушать!..
Было ли мнѣ утоленіе въ жизни сей и услада? Прямо
скажу — не для услады творилъ я беззаконіе мое! Обуяло
меня!.. Бога пыталъ! А нынѣ сокрушило и силу отняло.
(Молчаніе).
Читай — другую — дѣтямъ моимъ наставленіе!
С п а л ь н и к ъ (читаетъ). «А что но множеству безза­
коній моихъ распростерся Бога гнѣвъ, изгнанъ я отъ бояръ,
ради ихъ самовластія отъ своего достоянія, и скитаюсь по
странамъ и вамъ моими грѣхами многія бѣды нанесены,
то Бога ради не изнемогайте въ скорбяхъ...»
І о а н н ъ . Не тѣ слова! Немощной рукой писалъ я.—
Да и можно ли раскрыть душу изъязвленную?..
С т о л ь н и к ъ (входитъ съ докладомъ). Блаженнаго къ
тебѣ призвали, государь, по твоему велѣнію.
І о а н н ъ . Веди его ко мнѣ! Пусть скажетъ мнѣ слово
святое, простое слово! — Что же ты?
С т о л ь н и к ъ . Да онъ стоитъ, упирается... Сробѣлъ
чего-то.
І о а н н ъ . Приведи его!
(Стольникъ уходитъ. — Василій, юродивый, входитъ; оста­
навливается, потомъ подходитъ къ Іоанну).
259

І о а н н ъ . ВасилійІ Божій человѣкъ!.. Въ часъ скорби
моей пришелъ ты ко мнѣ. Твоя душа кроткая... Ты меня по­
стигнешь, что мнѣ, грѣшному, уготовлено. — Что смотришь?..
Перемѣнился я съ лица?.. Что смотришь?
В а с и л і й . А посохъ носишь, а креста изъ плакунътравы на себѣ не носишь?
І о а н н ъ . Мнѣ твоя трава не поможетъ.
В а с и л і й . А нъ не говори! О тъ черной немочи, отъ
всякаго бѣсовскаго ухищренія поможетъ. Плакунъ-трава
всѣмъ травамъ царь!
І о а н н ъ . Что ж ъ ты говоришь? Ежели ты праведникъ
и прозорливецъ, ты видишь... Давятъ меня заботы, измѣна
лютая. Бояре мои хана навели... А я одинъ.
В а с и л і й . Хотѣлъ я тебѣ всю правду сказать, да вона
ты какой... Мнѣ тебя жаль...
І о а н н ъ . Безумный!.. Для того ли звалъ я тебя?
В а с и л і й . Восплачь, Ивашка!.. (Внезапно, въ безумномъ
воодушевленіи, нараспѣвъ). Великое шатаніе, великое бѣс­
нованіе!.. Отъ царей неправедныхъ, отъ поповскаго небре­
женія, отъ мірскаго неразсужденія... Ой, люди православные!
Упалъ золотой вѣнецъ, пришелъ конецъ!..
І о а н н ъ . Толкомъ говори, толкомъ!
В а с и л і й . Страшно и нелѣпостно! Руки-то переплелись,
а головы выдернуть негдѣ...
І о а н н ъ . Бредишь ты!..
В а с и л і й . Ой, страшно человѣку малому!
І о а н н ъ . Говори, говори еще!
В а с и л і й (такъ же). А запустѣютъ села, запустѣютъ
волости!.. Людей-то мало, да и тѣмъ мѣста нѣтъ... Бѣ­
совское помаваніе!.. Звѣриный гласъ!.. А и смѣна царей
великая!
І о а н н ъ (въ волненіи). А мнѣ что ж ъ — погибель
пришла?
В а с и л і й . Еще поживешь, Ивашка, поживешь... Ой,
худо!.. Будетъ— будетъ!.. Одинъ на другого... Придутъ
человѣки неподобные, и народъ поклонится да помолится
да въ крови умоется!..
І о а н н ъ (уже не слушая его). О, мерзостно въ странѣ
моей! Большая земля — а лежитъ на перепутьи. Всѣ ее
грабятъ — и литовцы и басур.мане... А рожденъ я былъ
260

для дѣла великаго, а не такою страною править... А хотѣлъ
я въ Англію бѣжать; зачѣмъ я не бѣжалъ?..
В а с и л і й (полушопотомъ). Отъ убогихъ бѣжать хо­
тѣлъ... отъ мучениковъ бѣжать хотѣлъ...
І о а н н ъ (какъ бы не замѣчая его). Н ѣтъ у насъ благо­
честія, нѣтъ у насъ мучениковъ! Мало, мало училъ, мало
казнилъ я! Все сожгли... престолъ отцовъ моихъ... Все
отняли!.. Изсохъ я !— Для чего Господь далъ мнѣ власть
безмѣрную, а душу ненасытимую... Искушалъ меня?.. И
отвратился отъ меня, предалъ меня злодѣямъ моимъ, до­
пустилъ орду татарскую... Ужъ и не знаю, О нъ ли меня
пыталъ, али я Его!
В а с и л і й (въ смятеніи). Бога хулишь!.. Богъ тебя на­
кажетъ!.. пошлетъ на тебя всякую скудость, всякую не­
чисть...
І о а н н ъ . Уже наказанъ я... Проклятъ! Я Бога не боюсь...
Мнѣ все можно — я проклятъ! Захочу—и пытать людей
буду... Сожигать на кострахъ... какъ въ Новгородѣ... и ру­
бить... (въ безумномъ желаніи раздразнить юродиваго). А
еще будетъ сила во мнѣ, утверждать буду царство на землѣ
сатанинское!
В а с и л і й (въ ужасѣ). Смертный грѣхъ!... Замолчи, за­
молчи, Ивашка!...
(Іоаннъ глядитъ на него свирѣпо; онъ вдругъ начинаетъ
смѣяться пугливымъ смѣшкомъ).
В а с и л і й . Ты страшный!.. Ты меня не ушиби!
І о а н н ъ (опомнившись). Кто тебя послалъ, говори?
В а с и л і й . По совѣсти пришелъ... Ты восхотѣлъ—я и
провѣщалъ.
І о а н н ъ . Ты лжешь! Окаянный!.. Ты подосланъ... Тѣло
твое щуплое, душа поганая... Ты какъ змій лукавый. Да
не напугалъ ты меня—понялъ я тебя!... (Замахивается по­
сохомъ).
В а с и л і й . Ай, ай, Ивашка, не тронь, не бей, не бей
меня!..
(Убѣгаетъ.—Іоаннъ мрачно задумывается; потомъ зоветъ).
І о а н н ъ . Стольникъ, зови мнѣ лекаря, Бомелія. Зови
скорѣй!..

(Стольникъ уходитъ.—Черезъ минуту входитъ Елисѣй Бомелій, врачъ.—Іоаннъ глядитъ на него въ напряженномъ
ожиданіи).
Б о м е л і й . Судьбу твою ночью исчислилъ, измѣрилъ...
І о а н н ъ (лихорадочно). Открой мнѣ числа!
Б о м е л і й . Обожди срокъ. Скоро фортуна сама освѣ­
титъ тебѣ земной путь! Обожди, государь!
І о а н н ъ . Трясетъ меня. Въ костяхъ ломота. Всѣ семь
дщерей Иродовыхъ трясутъ меня. Сказалъ ты мнѣ, отъ
этого посоха, отъ рубиновъ и алмазовъ будетъ мнѣ исцѣ­
леніе...
Бо - ме л і й . Государь! Тебѣ нуженъ отдыхъ.
І о а н н ъ . Темноты не вижу. Въ ночи закрою глаза: все
красные круги... шевелятся.
Б о м е л і й . Все ты въ заботахъ, въ молитвахъ, въ тру­
дахъ благочестивыхъ... помазанецъ Божій!.. Побереги себя!
Твой недугъ есть тревога внутренняя... Послушай меня!
Вотъ ты прикажешь казнить—такъ на казнь не гляди!..
О тъ этого вредъ. Я ли своего дѣла не знаю, великій царь!..
(Стоитъ надъ нимъ и говоритъ вкрадчиво). Въ Новгородѣ
ты ослабъ отъ своихъ трудовъ царскихъ. Шумъ... пожаръ...
Ты виноватыхъ казнишь, они же кричатъ, тебя тревожатъ...
И зачѣмъ тебѣ звать народъ на площадь—какъ на игрище?..
Т о есть великій соблазнъ... Смерть не любитъ шума!.. Ты
мой государь возлюбленнѣйшій!.. Тебѣ должно смирить тво­
ихъ враговъ тихими казнями!.. Такъ-то искусно правили
короли французскіе.—Я же могу тебѣ составить напитокъ...
І о а н н ъ . Молчи!.. Ты говорилъ ужъ мнѣ... Молчи! Рас­
падается мой земной составъ. И то... какъ припомню жизнь
мою!.. Голоса мнѣ снятся, и денно и нощно въ ушахъ
звенитъ... А-а... Елисѣй!.. Выживу? Что скажешь? Выживу?..
Б о м е л і й . Успокой душу—и тѣло будетъ жить.
І о а н н ъ . А потомъ умру?
Б о м е л і й . Натуральное теченіе жизни насъ къ тому
приводитъ, государь.
І о а н н ъ . У тебя-то нѣтъ души, Елисей... Оттого мнѣ
съ тобой легко.
(Молчаніе).
...Какъ же ты—обѣщалъ мнѣ?..
262

Б о м е л і й . Ты мнѣ не вѣрилъ, государь.
І о а н н ъ . Всѣ вы, лекаря, дьяволу сродни... Дай мнѣ
леченіе, сатанинское леченіе... въ камняхъ драгоцѣнныхъ,
въ травахъ, въ зеліяхъ...
Б о м е л і й . Я не чарами—я наукой тебя лечу.
І о а н н ъ . Ты же открылъ мнѣ... и показалъ... въ сосу­
дахъ кипящее... ради жизни вѣчной. Тогда не повѣрилъ
я тебѣ, Бога побоялся—а теперь вѣрю. Елисѣй! дай мнѣ!..
не бойся, не бойся! (Въ изступленіи подходитъ къ нему и
протягиваетъ руки).
Б о м е л і й (уклоняется). Еще не время!.. Государь, я тебя
не обманывалъ... обожди, государь!..
І о а н н ъ . Дай мнѣ!.. Лекарь! Лекарь!.. (Хочетъ его схва­
тить; Бомелій увертывается; Іоаннъ въ изнеможеніи садится
на лавку; Бомелій подаетъ ему пузырекъ. Іоаннъ пьетъ;
подымаетъ голову).
І о а н н ъ . Полегчало... Теперь уйди! (Бомелій уходитъ.
Іоаннъ встаетъ, подходитъ къ окну, глядитъ на сожжен­
ную Москву).
С т о л ь н и к ъ (входитъ). Государь!
(Іоаннъ не слышитъ).
С т о л ь н и к ъ (кланяется). Государь великій!..
(Іоаннъ озирается).
С т о л ь н и к ъ . Государь! Князь Михайло Иванычъ Во­
ротынскій къ твоей милости.
(Іоаннъ, какъ бы не соображая, даетъ знакъ, чтобы тотъ
вошелъ. Воротынскій входитъ).
І о а н н ъ . Ты зачѣмъ... зачѣмъ пришелъ?..
В о р о т ы н с к і й . Государь!
І о а н н ъ (овладѣваетъ собой). Что ж ъ, князь, порѣ­
шилъ ты со станичниками?
В о р о т ы н с к і й . Порѣшилъ, государь. Обо всѣхъ —
путивльскихъ, тульскихъ, рязанскихъ, мещерскихъ станич­
никахъ приговорилъ. Уже многіе отъѣхали. Однихъ по­
ставилъ на сторожахъ, другихъ пустилъ въ разъѣзды.
Какіе воинскіе люди пройдутъ на окрайны, отнынѣ все
будетъ извѣстно... Государь! Пришелъ я просить милости.
263

Отпусти меня съ войскомъ за Оку, искать хана; ходитъ
слухъ... Не прогнѣвайся!.. Ходитъ слухъ, что, молъ, хо­
чешь ты отдать хану Астрахань...
І о а н н ъ . Ходитъ слухъ?.. Еще подождутъ, пока пере­
дамъ я хану Астрахань... много времени утечетъ!.. Еще пе­
реговоры будутъ! Да какъ же смѣлъ пойти слухъ о на­
шихъ велѣніяхъ?
В о р о т ы н с к і й . Не вѣдаю, государь!., не гнѣвайся,
отпусти меня.
І о а н н ъ . Не хитри!.. Говори, что знаешь?
В о р о т ы н с к і й . Я человѣкъ простой. Мало кого я
здѣсь въ Москвѣ вижу, да не все и пойму, что говорятъ.
Отпусти меня съ моими казаками... Ты мнѣ повѣрь. Ужъ
коли съ татарами схвачусь, такъ крѣпко буду биться.
І о а н н ъ . Ты нашей близости боишься?
В о р о т ы н с к і й . Никакой вины на себѣ не знаю... Я у
тебя дѣла прошу, послужить хочу, защитить христіанъ!..
Усталъ я шумѣть въ думѣ боярской!
(Входитъ опричникъ).
О п р и ч н и к ъ . Государь! По сыскному измѣнному
дѣлу. (Оглядывается на Воротынскаго).
І о а н н ъ (бросивъ взглядъ на Воротынскаго, послѣ нѣ­
котораго колебанія). Говори.
О п р и ч н и к ъ . Государь, по приказу твоему схвачены
измѣнники: Висковатый, печатникъ, Иванъ Воронцовъ,
Очинъ-Плещеевъ, Никита Фуниковъ (смотритъ на листъ,
гдѣ обозначены имена).
І о а н н ъ . Пытать!.. Всѣхъ пытать различными муками!
Уличенныхъ казнить немедля! Обо всемъ докладывать мнѣ!
(Опричникъ уходитъ. Воротынскому, злорадно). Дивишься,
князь, моему жестокосердію?
В о р о т ы н с к і й (уклончиво). Искусенъ я въ дѣлахъ
воинскихъ; въ государскихъ дѣлахъ туго разумѣю.
І о а н н ъ . А знаешь ты про Мстиславскаго... Князь
Иванъ Мстиславскій мнѣ запись далъ... Что, молъ, пре­
далъ, измѣнилъ... Богу измѣнилъ и мнѣ, государю своему...
Знаешь ты?..
В о р о т ы н с к і й . Знаю, государь.
І о а н н ъ . Навелъ со своими товарищами крымскаго
264

Гирея-хана... (Онъ начинаетъ ходить взадъ-впередъ). Слу­
жила мнѣ опричнина, а нынѣ отходитъ отъ меня и оприч­
нина!.. (Внезапно говоритъ Воротынскому, испытующе).
А тебя я помню, князь. Тому будетъ года три... въ бояр­
ской думѣ... Ты стоялъ за войну съ Крымомь... говорилъ
твердо. Тогда ты дѣлъ государскихъ не чуждался!..
В о р о т ы н с к і й . Царь! въ ратномъ дѣлѣ я самъ за
себя стою, тебѣ одному дамъ отвѣтъ. Прежде все ж ъ было
поспокойнѣе... А нынче не поймешь, кто тебѣ другъ, кто
врагъ... Всякъ человѣкъ самъ себѣ довлѣетъ.
І о а н н ъ . Вразбродъ пошли... Ищутъ отъ моей власти,
раздираютъ землю... (Опять подходитъ къ окну. Внезапно
доносится съ улицы отдаленный звонъ бубенъ и тулумба­
совъ. Звонъ растетъ, потомъ упадаетъ, и, наконецъ, со­
всѣмъ смолкаетъ).
С т о л ь н и к ъ (входитъ). По приказу твоему... на казнь
повели бояръ земскихъ — измѣнниковъ. (Уходитъ).
(Долгое молчаніе).
В о р о т ы н с к і й (рѣшительно). Государь деликій! Ты
меня прости!.. Скажу тебѣ: и у тебя были люди!
І о а н н ъ (оборачивается; въ изступленномъ негодо­
ваніи). Что... что ты мнѣ говоришь?.. О комъ ты мнѣ го­
воришь?
В о р о т ы н с к і й (кланяется). Государь! Не гнѣвайся!
Не о боярахъ говорю... Гдѣ совѣтъ, тамъ и разноголо­
сица.—Были мужи чуднаго разсужденія... Одиноко жили­
въ сторонѣ отъ браней междоусобныхъ... въ кельяхъ тем­
ныхъ, Богу служа... Былъ митрополитъ Филиппъ!
І о а н н ъ <на лицѣ у него выражается смятеніе чувствъ;
наконецъ, онъ овладѣваетъ собой). Что ж ъ ты мнишь,
казнилъ я вѣрныхъ, незлобныхъ слугъ моихъ, — а нынѣ
всѣми оставленъ... пораженъ язвами, душевными и тѣлес­
ными... Я отвѣтить тебѣ не сумѣю? О, не знаю я, кто былъ
Сильвестръ-попъ, кто Адашевъ, кто Ф илиппъ— то ли
лжецы, то ли воистину праведники... И знать я не хочу!..
Много было у меня совѣтниковъ, лживыхъ друзей!.. Были
бояре, земскіе и опричные... Были попы-невѣжи... Не по­
жалѣлъ я никого, да сберегъ мою власть самодержавную!..
Мнѣ всѣ люди, какъ видѣнія! Однихъ вызываю, другихъ,
265

яко дымъ, гоню отъ лица своего!.. Я одинъ!—А и впрямь
ты въ Москвѣ не у мѣста... Поѣзжай въ Братовщину, тамъ
и жди приказа моего.
(Воротынскій уходитъ. Входитъ Василій Грязной).
В а с и л і й Г р я з н о й . Государь!
І о а н н ъ . Я тебя не звалъ!
В а с и л і й Г р я з н о й. Г осударь! Будь милостивъ! По
сыскному измѣнному дѣлу... (Іоаннъ молчитъ). Висковатый
и Яковлевъ вину признали... Они точно съ Новгород­
скими списались, дабы Литвѣ предаться— А иные запи­
раются.
І о а н н ъ (сурово). Пытать! Пытать!..
В а с и л і й Г р я з н о й . А слуга твой невѣрный, Аѳа­
насій Вяземскій, поутру подъ плетьми скончался.
І о а н н ъ (потрясенный). Скончался!
(Долгое молчаніе).
...Возопіютъ, предатели... Метаться будутъ... во тьму ме­
таться!.. (Зловѣще и мечтательно). Одинъ я буду!.. Я царь—
и во мнѣ Богъ! Одинъ я буду!.. Москву буду строить.
Воздвигну храмы, башни... Поставлю дворецъ италійскій,
весь каменный... И разукрашу... Возсіяетъ порфира моя! Еще
дадутся намъ побѣды великія, прегордыя! Еще укрѣпится
нашъ престолъ самодержавный передъ всѣми царствами!..
Чего смущался я? Чего скорбѣлъ о гнѣвѣ моемъ... каялся...
О тъ лютыхъ измѣнниковъ, отъ умысловъ бѣсовскихъ огра­
ждалъ себя—и каялся! И въ церкви посылалъ имена зло­
дѣйскія для поминанія... Слушалъ поповъ нечестивыхъ...
Отравили мнѣ душу елеемъ своимъ... Нынѣ мой разумъ
просвѣтлѣлъ! Единымъ буду жить своимъ умышленіемъ!..
Еще я живъ! Сгорѣла Москва, такъ я въ огнѣ разжегся...
(Оглянувшись на Василія Грязного). Что ж ъ ты молчишь?
В а с и л і й Г р я з н о й . Твоя воля, великій царь.
С т о л ь н и к ъ (входитъ). Государь. Отъ станичниковъ
изъ Путивля.
І о а н н ъ . Зови его!
(Входитъ станичникъ).
С т а н и ч н и к ъ . Государь! Станичники, что изъ Пу­
тивля ѣздятъ, на конскіе слѣды наѣхали. Поѣхали по слѣ­
266

дамъ — увидали ночью огни, услыхали конское ржанье.
Сказываютъ, ханъ движется, а впереди Дивій, мурза но­
гайскій.
І о а н н ъ . Васютка! Приведи Воротынскаго, бѣги ско­
рѣй! О нъ отгонитъ татаръ, онъ отобьетъ!.. Стой! Кто не­
покоренъ мнѣ, казнить я буду безъ мысли, безъ совѣсти!..
Созвать бояръ! Пусть выставятъ ратныхъ людей! Пусть
все заложатъ!.. Пусть берегутся. Отъ смятенія души моей
будетъ мнѣ погибель, а не отъ предателя!.. (Въ ужасномъ
уныніи). Доколѣ удержу царство мое въ рукѣ моей?.: Ш а­
тается моя держава.

И ЗД . «Ш И П О В Н И К Ъ ». СПБ., Б . КОНЮ Ш ЕННАЯ, 17.

!

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ АЛЬМАНАХИ
КНИГА
А.

ПЕРВАЯ.
і.

СЕРАФИМОВИЧЪ. У ОБРЫВА. — А. КУПРИНЪ. Б РЕД Ъ .—
С. СЕРГѢЕВЪ-ЦЕНСКІЙ. ЛѢСНАЯ ТОПЬ. — Н. ГАРИНЪ.
КОГДА-ТО... — БОР. ЗАЙЦЕВЪ. ПОЛКОВНИКЪ РОЗОВЪ.

II.
ГОРОДЪ: В. БРЮСОВЪ. ГОРОДЪ, ( стихотвореніе).
М. ДОБУЖИНСКІЙ. ГОРОДЪ. БУДНИ. ПРАЗДНИКЪ, ( рисунки).
Л. БАКСТЪ. УЛИЦА, (рисунокъ ). Н. РЕРИХЪ. ГОРОДЪ, ( рисунокъ).

III.
ЛЕОНИДЪ

АНДРЕЕВЪ. ЖИЗНЬ ЧЕЛОВѢКА.

КНИГА ВТОРАЯ.
і.
В.

МУЙЖЕЛЬ. ПОКА...— А. КОЙРАНСКІЙ. ХОЛОДЪ, — И. БУНИНЪ.
У ИСТОКА ДНЕЙ. — БОР. ЗАЙЦЕВЪ. МАЙ.

и.
СТИХИ.

ИВ. БУНИНЪ. ПЕТРОВЪ ДЕНЬ. ПРОВОДЫ. ГЕЙМДАЛЬ.
АЛЕКСАНДРЪ ВЪ ЕГИПТѢ.
СЕРГ. ГОРОДЕЦКІЙ. РУСЬ. ВЕСНЯНКА.
АЛ. БЛОКЪ. Н. Н. ВОЛОХОВОЙ. ЛЕГЕНДА.

Ш.
АЛЕКСАНДРЪ БЕНУА. „СМЕРТЬ*. 6 рис.
IV.
СЕНТЪ Ж О РЖ Ъ ДЕ-БУЭЛЬЕ. КОРОЛЬ БЕЗЪ ВѢНЦА.
РАЗРѢШЕННЫЙ

АВТОРОМЪ

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО ЗЯН* ВЕНГЕРОВОЙ
И В . БЛШПТОКА.

.... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . МИШ ІІІІІІІІ. . . . . . ІіІІІІІі:ііІН ІІ!ІІІ!ІІ1ІІІІІМ ІІіІІІІІІІ!ІІІІІІІ!ІІІІІІІІІ!ІІІ!І!ІІІІІІІІІІІІ!1 ІІІІІІІ,1І!!'!!І1ІІ1!І,!!!1Ш П 1М !І',и ііІІ!і!ІІП ІШ М ІІІІІІМ ІІІІШ ІІІІІІІІІШ ІІІШ !ІШ !І!ІІШ ІИ П ІІІІІІШ Н ІШ ІІІ1 ІШ ІІШ іІіІ1 І^

ИЗД. «Ш ИПОВНИКЪ ». СПБ., Б. КОНЮ Ш ЕННАЯ, 17.

|

КНИГА ТРЕТЬЯ.
і.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. ТЬМА. — ИВ. БУНИНЪ. АСТМА. —
БОР. ЗАЙЦЕВЪ. СЕСТРА. — А. КУПРИНЪ. ИЗУМРУДЪ.—
А. СЕРАФИМОВИЧЪ. ПЕСКИ.

II.
АЛ. БЛОКЪ, стихи.
Г. ЧУЛКОВЪ. ЗОЛОТАЯ НОЧЬ, стихи.
III.
ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. ТВОРИМАЯ ЛЕГЕНДА,

романъ .

-------------КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.
і.
БОР. ЗАЙЦЕВЪ. АГРАФЕНА.— СЕМЕНЪ ЮШКЕВИЧЪ.
ПОХОЖДЕНІЯ ЛЕОНА ДРЕЯ.
II.
ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ. ИСПОЛНЕННОЕ ОБѢЩАНІЕ, поэма. —
АЛЕКСАНДРЪ БЛОКЪ. КЛЕОПАТРА. ТЫ И Я. стихотворенія.
III.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. СМЕРТЬ ЧЕЛОВѢКА.

КНИГА ПЯТАЯ.
і.
ШАЛОМЪ АШЪ. САББАТАЙ ЦЕВИ.
II.
К. БАЛЬМОНТЪ. ЛИТВА.
III.
С. СЕРГѢЕВЪ-ЦБНСКІЙ. БЕРЕГОВОЕ.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. РАЗСКАЗЪ О СЕМИ ПОВѢШЕННЫХЪ.
|
ІШІІІІІІШІШНШЦЙШШШШІШІЛІІ!

I

Щ

і

I

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

|

I
|

КНИГА ШЕСТАЯ.

I

ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. МОИ ЗАПИСКИ ( повѣсть) . — К. БАЛЬМОНТЪ.
I. РЕВНОСТЬ ( разск азъ ). II. КРИКЪ ВЪ НОЧИ ( разск азъ ). — АНДРЕЙ
БѢЛЫЙ. ГОЛОСА ВЪ ПОЛЯХЪ ( стих.). — Н. МИНСКІЙ. ТРЕУГОЛЬНИКЪ
(стих.).— ВИДѢНІЕ (стих).— МОРИСЪ МЕТЕРЛИНКЪ. СИНЯЯ ПТИЦА.

|

§
~

....... .........

|

КНИГА СЕДЬМАЯ.

1
I

I.
ЛЕОНИДЪ

АНДРЕЕВЪ.

ЧЕРНЫЯ

МАСКИ

( представленіе

въ

|

двухъ

ДѢЙСТВІЯХЪ и пяти картинахъ ).

1

II.

I

=

АНАТОЛЬ ФРАНСЪ. ИЗЪ КНИГИ РАЗСКАЗОВЪ ЖАКА ТУРНЕБРОШЪ

|

Н. МИНСКАГО).

|

( единственный

разрѣшенный авторомъ перев . съ рукописи

III.

I

і

П. НИЛУСЪ. НА БЕРЕГУ МОРЯ.

|

IV.
ѲЕДОРЪ

СОЛОГУБЪ. НАВЬИ

ЧАРЫ

1
( романъ ,

часть

вторая ,

капли

і
і
I

Е=

крови ).

КНИГА ВОСЬМАЯ.

І

1

ЛЕОНИДЪ СЕМЕНОВЪ. I. У ПОРОГА НЕИЗБѢЖНОСТИ. II. ЛИСТКИ.—
М. РОЗЕНКНОПЪ. ГОРОДЪ. — А. ЧАПЫГИНЪ. ОБРАЗЪ. ПРОЗРѢНІЕ. —
ВѢРА

ЯРОВАЯ.

СЕРГѢЙ

ТРИ

ГОРОДЕЦКІЙ.

|
|

КОМНАТЫ.— О. МИРТОВЪ. КАШТАНЫ.—
Ь

КРОТЫ.

И. СКАЛА.

§

III. ЯРМАРКА.—

ВЛ. ВОЛЬКЕНШТЕЙНЪ. ІОАННЪ ГРОЗНЫЙ.

іШ Ш ІШ ІШ Ш ІІШ Ш ІІІШ Ш ІІІШ ІІШ ІІІШ

|
|

і

И ЗД. «Ш И П О ВН И КЪ ». СПБ., Б . КОНЮ Ш ЕННАЯ, 17.

ЧІШ
Ш
Ш
Ш
Ш
Ш
Ш
Ш
!

КНУТЪ ГАМСУНЪ.
СОБРАНІЕ
щ

0

СОЧИНЕНІЙ

і

въ двѣнадцати томахъ.
Съ портретами автора и критико-біографическимъ очеркомъ.
Переводы исключительно съ норвежскаго.

1

у
1

К

Томъ
і»
п

1
і
І
і
I
1
і
1
І
1

м
1»
я
п

»
»
75
5)
79

.

Б а льм о н т а

I.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.

ПРИ

бл и ж а й ш е м ъ

,

.

Ю

у ч а с т іи

Б а лт р уш а й т и са

и

(

:

С.

П о ля ко ва

.

Духовная жизнь современной Америки. Голодъ.
Мистеріи.
Редакторъ Люнге.
Новь.
Панъ. Сьеста.
У вратъ царства. Драма жизни. Закатъ
Викторія. Въ сказочной странѣ.
Мункенъ Вендтъ.
Поросль.
Царица Тамара. Дикій хоръ.
Мечтатель. Воинствующая жизнь.
Подъ осенними звѣздами.

!
|
I

Вышли: томъ V. С о д е р ж а н іе : Панъ. Перев. С. Полякова.—
Сьеста. Пер. С. Полякова. Цѣна 1 р. 25 к.
Томъ VI. С о д е р ж а н і е : У вратъ царства. Пер. Ѳ. Комиссаржевскаго. — Драма жизни. Пер. С. Полякова. — Закатъ. Пер.
С. Городецкаго. Ц. 1 р. 25 к.

|

Томъ VII. С о д е р ж а н і е : Викторія. Пер. Ю. Балтрушайтиса.—
Въ сказочной странѣ. Пер. Ю. Балтрушайтиса. Цѣна 1 р. 40 к.

|

Томъ IX. С о д е р ж а н і е : Поросль. Пер. К. Бальмонта. Цѣна 1 р.

щ

1
і
1
ь

1
§
р
й

1
ц
1
1
Р
6
і
і
|
|

'" і 'і . і і і і і і і ! і . ш і ь ш ! і » і і і : і ! і і ш ' і ш ш > " і !!! 'ішішіішііііішішп.ііііішшімшк.'і.ичіі ііішші.пкішііішііішшішішііпіііішіішишііпіііі^шпігчшпшшішішшшптшшіііішпіііішііжшпиіі'ішішшіппі^

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.
=и*титшшиішіш;і

шшшішшшііііішііішішшміішіішшм

|

СОБРАНІЕ

I
|
|
|
|
|

РЛБРІЭЛЯ

СОБРАНІЕ

]

|

|
|
|
1
|
|
|
|
|
|
1
I

Д ’А Н Н Ѵ Н Ц І О

I. Джованни Эпископо. Сонъ въ весеннее утро. Сонъ осенняго заката.
„
II. Невинная жертва.
„ III.
Разсказы изъ Пескары.
„ IV. Наслажденіе.
„ V . Торжество смерти.
, VI. Дѣвы горъ.
„ VII. Джіоконда. Мертвый городъ. Слава.
„ VIII. Пламя.
„ IX. Франческа да-Римини.
„ X . Корабль. Сильнѣе любви.
„
XI. Безумная мать. Огонь подъ спудомъ.
XII. Поэмы и стихи.

1

|

|

|

въ 12 томахъ съ портретомъ автора и вступительной статьей
3. Венгеровой.
Переводы исключительно съ оригинала Ю. Б а л т р у ш а й т и с а ,
В а л е р і я Б р ю с о в а , В яч. И в а н о в а , Ма рі и В а т с о н ъ , З и н .
В е н г е р о в о й и К онст. Эрберга.

| Томъ
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
1

|
I
|
|
|

СОЧИНЕНІЙ

Г.

Д.

у>

»
»
»
»
д
»
))

|
|
§
|
|
|
I
|
1
|
|
|

|

У Э Л Л С А

I. Странные разсказы.
II. Когда спящій проснется.
III. Грядущіе дни. Машина времени.
IV. Пища боговъ.
V. Борьба міровъ.
VI. Дни кометы.
VII. Первые люди на лунѣ.
VIII. Невидимка. Островъ д-ра Моро.
IX. Предвкушенія.

Вышелъ томъ I. Содержаніе:
Біографія и вступ. статья.
Странные разсказы. Пер. В. Г. Тана и К. Чуковскаго.
Цѣна 1 р. 25 к.
Томъ II. Когда спящій проснется. Пер. Ек. Прейсъ подъ ред.
В. Г. Тана. Цѣна 1 р. 25 к.

Тип. М. П. С. (Т -ва И. Н.

|
I

СОЧИНЕНІЙ

въ 9 томахъ подъ редакціей В. Г. ТАНА съ портретомъ и
предисловіемъ автора къ русскому изданію и вступительной
статьей В. Г. ТАНА.
Переводы исключительно съ оригинала Н. А. М о р о з о в а ,
В. Г. Т а н а , К. Ч у к о в с к а г о и др.
Томъ

|
|
|

Кушлкрвігь и К°),

Фонтанка, 117.

I
|
|
і
1
|
|
|
|
|
|
|
|
|
§
|
§
|
§
|