ЛИТЕРАТУРНОХУДОЖЕСТВЕННЫЕ

АЛЬМАНАХИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

„ППШОВНИКЬ“

Книга 17.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
1912.

Типография Т-ва В. Андерсона и Г. Лойцянскаго, Вознесенскш, 53.,

КНИГА СЕМНАДЦАТАЯ.

Содержанте:
ОСИПЪ ДЫМОВЪ. То млейте духа. Романъ.
ТЭФФИ. Стихотворения.

АЛЕКСЪЙ РЕМИЗОВЪ. Докука и б а л а г у р ь е. Сказки.

осиль дымовъ

ТОМЛЕШЕ ДУХА
Романъ

Лучше видеть глазами нежели бродить душею.
И это—также суета и томленЈе духа.

,

Книга Екклез'шста, Гл. 6, 9.

1.
Вечеръ проходилъ съ болыпимъ настроешемъ. Великий человекъ былъ въ ударе, и до полуночи ему удалось сказать три блестящихъ афоризма: одинъ о совести и два о милитаризме.
По четвергамъ великШ челов'Ькъ обыкновенно принималъ у себя
своихъ друзей и единомышленниковъ. О чемъ они мыслили едино—
собственно нельзя было установить. Надеялись однако, что велик!й
человекъ напишетъ книгу, которая все разъяснить съ достаточной
точностью. Сообщали даже, что такая книга уже готовится — книга,
которая примиритъ церковь съ культурой. Когда, велишй человекъ
бывалъ въ ударе, его друзья въ блестящихъ импровизащяхъ угады­
вали отрывки изъ будущей книги; обыкновенно сдержанный, холодно
поблескивающей умными зеленоватыми глазами, онъ преображался;
изъ его устъ вылетали, какъ стремительный птицы, вдохновенный
огненныя рЪчп, о которыхъ потомъ долго говорили въ кружкахъ;
иногда ихъ даже отмечали газеты. Впрочемъ, были ли эти импровизащи, действительно, отрывками изъ будущей книги о Христе—
точно никто не зналъ.
Въ его рабочей комнате надъ письменнымъ столомъ висело
большое распятее изъ кипарисоваго дерева—подарокъ аоонскаго мо­
наха, прежде военнаго. Все комнаты и даже передняя были загро­
мождены книгами до потолка. Случалось, что хозяинъ, делая справку
въ какомъ-нибудь старинномъ фол!анте, находилъ между пожелтев­
шими листами папиросный окурокъ, украдкой сунутый гостемъ. Велиюй человекъ принимался соображать: кто былъ этотъ курилыцикъ?
Въ большинстве случаевъ онъ не отгадывалъ, и кто-нибудь изъ его
старинныхъ друзей—художникъ или священникъ,—неожиданно начиналъ испытывать на себе его молчаливо-яростную ненависть, кото­
рая могла прекратиться только тогда, когда заподозренный другъ
9

оказывалъ великому человеку какую-нибудь услугу, или когда ку­
рильщика постигала крупная неудача.
Философъ не искалъ земныхъ благъ; деньги не имели для него
никакого значения; онъ едва зам'Ьчалъ ихъ; мало интересовался сво­
ими здоровьемъ, могъ спать три часа въ сутки и годами носилъ
одинъ и тотъ же серый пиджачокъ. Но въ одномъ изъ ящиковъ
письменнаго стола находился прочный желтый конверты, въ который
онъ пряталъ все, даже самыя незначительный газетный заметки, по­
чему-либо упоминавппя его имя.
Почти все госгибыли въ сборе. Около двенадцати часовъ явился
служитель, который сообщилъ доктору Верстову, бывшему въ числе
гостей, что въ больницу доставленъ больной, котораго переехалъ
трамвай. Докторъ лениво, поднявшись си дивана, лениво сказалъ:
— Сейчасъ. Посиди.
Верстовъ были молодой, очень способный хирурги, входящей въ
моду и шутя зарабатывавший тысячи. Онъ совершенно не понималъ.
что делалъ съ больными, и поэтому ему все удавалось. Несмотря на
молодость—ему стукнуло тридцать — онъ пользовался въ медицинскомъ Mipe большими уважешемъ и обн этомъ онъ тоже не зналъ.
Докторъ относился къ себе съ нескрываемой прошей, точно къ ка­
кому-то существу, стоящему неизмеримо ниже; при огромной трудо­
способности онъ былъ необыкновенно ленивъ; онъ лениво сиделъ,
лениво ходилъ, лениво женился и лениво изменялъ жене. Когда
спрашивали о здоровье его пащентовъ, онъ не понималъ зачемъ
интересуются подобными вещами. Верстовъ былъ очень уменъ, но его
ироничесшй умъ ничего не принималъ въ серюзъ: ужъ слишкомъ
хорошо зналъ онъ анатом1ю.
Служитель, спешно посланный изъ больницы, остался въ перед­
ней дожидаться доктора и время отъ времени похрапывалъ. Хирургъ
опять уселся на диванъ. Молодая девушка съ темными волосами,
белымъ лбомъ и далеко разставленными глазами на серюзномъ печальномъ лице спросила хирурга:
— Не опасно?
— Что?—ответилъ докторъ, повернувъ къ ней свое умное, му­
жественное лицо.
За девушкой, не сводя глазъ, наблюдалъ студентъ Нилъ Субботинъ. Онъ въ первый разъ присутствовалъ на „четцерге“ великаго
человека. Студентъ былъ широкъ въ плечахъ, съ большими силь­
ными руками, темнымъ цветомъ лица и равнодушными, серыми
умными глазами. Все въ немъ было прочно, мускулисто, и какъ бы
грубовато. Только красивый, мягко очерченный лобъ, нежные виски и
1·

маленьгая уши говорили о чемъ-то женственномъ. Онъ узналъ, что
девушку съ черными глазами, поставленными по бокамъ лица, зовутъ Елена Дмитрхевна Колымова. Субботинъ почувствовалъ передъ
ней скрытую робость: ему представлялось, что она молча осуждаетъ его.
Молодой адвокатъ Нехорошевъ, у котораго было правиломъ
всЬмь говорить только Пр1ятное, разсказывалъ новыя сплетни; онъ
бывалъ всюду и все зналъ; теперь онъ выбиралъ такхя исторш, кото­
рый могли быть пр1ятны присутствуют,имъ, и особенно хозяину дома.
Съ почти пророческимъ ясновидешемъ угадывалъ онъ слабыя струнки
людей и свободно игралъ на нихъ, даже и не преследуя никакой
выгоды, какъ играетъ виртуозъ.
— Вы очень похудели, Варвара Ильинишна,—сказалъ онъ тол­
стой даме» и та благодарно улыбнулась. Дама считала целью своей
жизни похудеть; она занялась благотворительностью исключительно
потому, что при этой деятельности, требующей движешя, легче поте­
рять. въ весЪ.
Звучнымъ определеннымъ баскомъ, взволнованно заикаясь, говорилъ священникъ Механиковъ. Эта была очень популярная фигура,
любимецъ массъ. Отецъ Механиковъ твердо зналъ, что богатые не
должны быть богаты, и бедные не должны быть бедны; если же бога­
тые отдадутъ часть своихъ богатствъ беднымъ, то они сделаются
менее богатыми, а бедные, въ свою очередь, будутъ более богаты·
За эти мысли онъ съ молодыхъ летъ терпелъ гонешя отъ однихъ и
пользовался уважешемъ со стороны другихъ. На этой же почве не
удалась его семейная жизнь; но отъ своихъ мыслей онъ все-таки не
отрекался. Его называли стойкимъ и идейнымъ человекомъ.
На лице священника была такая редкая растительность, что не­
трудно было сосчитать волосы бороды и усовъ. При этомъ каждый
волосъ былъ очень длиненъ и росъ такъ, какъ ему хотелось. Это
придавало лицу выражеше разсеянной, деревенской, не сознающей себя
доброты.
Толстая дама, мечтающая о томъ, чтобы похудеть и потому
почти всегда голодная, слушала батюшку и думала: пить ли чай
или лучше не пить?
Согнувъ угломъ свои непомерно длинный ноги, не делая лишняго движешя, сиделъ, словно застылъ, офицеръ съ желтовато-бледнымъ лицомъ, одетый въ блестящую форму одного изъ гвардейскихъ
полковъ; онъ былъ необыкновенно жестокъ, благороденъ, хладнокровенъ, уменъ и пользовался личной дружбой одной очень высокопо­
ставленной особы. Его лицо было некрасиво, съ низкимъ продолговатымъ лбомъ, узкими, глубоко сидящими глазами и острыми вы­
И

дающимися скулами. Ему мерещилось, что после смерти ему поста­
вить бронзовый памятникъ. Разъезжая по городу, , онъ иногда
останавливалъ своего кучера, похожаго на Пугачева, и прикидывалъ:
подходить ли место для будущаго памятника?
Нилу Субботину хотелось подойти къ Колымовой, съ которой
за весь долг1й вечерь не обменялся ни однимъ словомъ. Но по до­
роге натолкнулся на хозяина дома. Онъ повернулъ къ Субботину
свое нервное, обросшее светлой бородой лицо, какъ бы выжидая,
чтобы тотъ сказалъ ему что-нибудь прхятное.
Нилъ произнесъ:
— Я думалъ, что вы другой; что у васъ темные волосы.
Велишй человекъ не любилъ, когда ему такъ говорили: въ
подобныхъ словахъ онъ чувствовалъ косвенное неодобреше его внеш­
ности.
— Разве вы меня не встречали?—спроси ль онъ до странности
тонкимъ, почти женскимъ голосомъ.
— Нетъ, но знаю по фотограф!ямъ.
— Такъ какъ же?—сказалъ хозяинъ, которому нравилось длить
эту тему.
— Давно ужъ . . . въ провинцш,—небрежно ответилъ Субботинъ.
— То есть, какъ давно?—спросилъ хозяинъ.
— Пять—шесть летъ, не помню,—объяснилъ Нилъ и даже улыб­
нулся.
Въ это время подошла женщина небольшого роста, съ густыми
светлыми волосами и почти безъ бровей. Сразу было видно, что
гостья здесь чувствуетъ себя очень свободно.
— Мы незнакомы. Веселовская,—сказала она, протянувъ Нилу
РУКУ·
Она понравилась ему своимъ сер!ознымъ и приветливымъ лицомъ. „Она много пережила“, подумалъ Субботинъ... Встретивъ великаго человека, Веселовская черезъ неделю ушла отъ своего мужа,
крулнаго чиновника, мягкаго и деликатнаго человека. Теперь она
жила одна, отъ скуки занималась выжигашемъ по дереву и твердо,
молча знала, что ея жизнь разбита. Съ мужемъ она встречалась,
какъ съ добрымъ другомъ, и уговаривала его жениться. Философъ
покорилъ ее своимъ холоднымъ умомъ, неподкупной смелостью
суждешй и темъ внутреннимъ стремлежемъ къ истинно-возвышен­
ному, которое неотразимо действовало на всехъ, съ кемъ онъ приходилъ въ соприкосновеше. Сразу и просто, словно это было ея
предопределешемъ, она превратилась въ его рабу, думала его мы12

елями и спорила его ^словами. Единственный протестъ, который она
разрешала себе, это—въ присутствш посторонняго высказать свое
собственное мнЬше или насмешливо отнестись къ словамъ своего
кумира: это была жалкая и трусливая месть за разбитую жизнь.
Велишй человекъ замечалъ эти выходки и молча и скрытно ненавиделъ ее несколько дней.
Хозяинъ продолжалъ, не обративъ на нее никакого внимашя:
— На какой фотографш? Въ витрине или въ журнале?
— Въ журнале.
— Въ иллюстрированномъ журнале. Я никогда не снимался для
журналовъ,—брезгливо промолвилъ хозяинъ и тутъ же припомнилъ
о какомъ издаши говорилъ Субботинъ:—Въ еженедельномъ или
ежемесячномъ?
Веселовская, чутьемъ угадывавшая все, что касалось великаго
человека, неестественно громко засмеялась и заметила:
— Разве это такъ важно?
Интонацш вопроса была взята у великаго человека; но она не
заметила этого: по другому она уже не умела выражаться. Велшай
человекъ быстро прикинулся блажененькимъ, который не понимаетъ
газетной суеты, но по необходимости принужденъ ее терпеть.
— Ежемесячный журналъ совершенно другого формата,—брез­
гливо произнесъ онъ, и судорога злобы кольнула его сердце.
При своемъ огромномъ уме, доставившемъ ему европейскую славу,
велишй человекъ ничего не понималъ въ людяхъ, и они предста­
влялись ему такими, какими онъ хотелъ ихъ видеть въ данный
моментъ. Этимъ и объяснялись многочисленный противореч1я, въ
который онъ постоянно впадалъ и которыя такъ изумляли его друзей.
Субботинъ, котораго онъ, несколько дней тому назадъ встрЪтилъ въ
знакомомъ доме, представлялся ему наивнымъ человекомъ съ выс­
шими религюзными запросами, на которые только онъ, велишй чело­
векъ, можетъ дать ему ответъ.
Надо было сказать что-нибудь гостю, чтобы загладить неловюй
разговоръ.
— Сквозь реальное лицо,—произнесъ хозяинъ: — угадывается
вечный образъ. Когда реальное лицо умираетъ, становится яснымъ
вечное. Смерти нетъ.
Веселовской все показалось яснымъ до очевидности какъ, впрочемъ, всегда, когда онъ говорилъ. Она удивилась: какъ это ей самой
не пришло въ голову? «Конечно, смерти нетъ», подумала она.
Ея лицо сделалось серюзнымъ и покорнымъ, и Кириллъ Гавршловичъ понялъ, что снова онъ овладелъ ею и снова она его раба.
13

Онъ сделалъ гримасу, какъ бы разминая и омывая свое лицо. Эта
конвульсивная гримаса появлялась всегда, когда онъ чувствовалъ
приближете потока мыслей, вереницы словъ. Голосъ сталъ еще
тоньше, и со стороны казалось будто онъ кричитъ на кого-то.
— Я растворяюсь въ массе, чтобы воскреснуть. Я воскресаю,
чтобы....
Въ это время въ соседней комнате позвонилъ телефонъ.
Великхй человекъ притворился будто не слышитъ, охваченный
экстазомъ; при этомъ злился на Веселовскую за то, 'что та не догады­
валась его остановить.
— ... Чтобы стать универсальнымъ. Таковъ путь человека.
'— „Действительно таковъ“,—подумала Юл1я Леонидовна.
— Неправда, что чудо умерло! Неправда, что городъ вне Христа!—
кричалъ хозяинъ на Субботина.
— Кажется звонитъ телефонъ,—вставилъ Нилъ.
— Разве? Где? Ничего не слышалъ, — сказалъ философъ, на­
правляясь въ соседнюю комнату.
Субботинъ пробовалъ сосредоточиться. Великхй человекъ пред­
ставлялся ему въ томъ ореоле чистоты, ума и подвижничества, въ
которомъ онъ мысленно виделъ его много летъ подрядъ, будучи
еще въ провинщи. Теперь многое оказалось неожиданнымъ, иное
разочаровывало, но обаяше, исходящее отъ этого приземистаго че­
ловека съ каменнымъ лбомъ, было очень сильно. Даже многочислевныя
книги на столахъ, на полкахъ и въ шкафахъ, гравюры на стенахъ,
изображающая старинные храмы, внушали уважеше. Кроме того, во
всей квартире было что-то удивительное, что освещало ее—онъ не
могъ указать что именно... Веселовская села ,у столика, перебирая
страницы какой-то книги. Нилъ заметилъ, что пальцы ея белой,
нежной руки дрогнули; онъ сообразилъ, что она не читаетъ, а при­
слушивается къ словамъ хозяина, говорившаго въ телефонъ. Суб­
ботинъ вдругъ понялъ — точно ему разсказали—какхя отношения
между ними.
Вошелъ философъ и сказалъ, что изъ театра звонила актриса
Семиреченская, осведомляясь, можно ли пр№хать такъ поздно.
Велишй человекъ почувствовалъ, что Веселовская недовольна и
разсердился на нее, потому что ея недовольство было безпричинно,
и, во всякомъ случае, она не смела его выказывать. Онъ досадовалъ
теперь—зачемъ говорилъ о смерти и путяхъ человека.
Субботинъ понялъ, что хозяинъ забылъ про него и отошелъ. Съ
Колымовой опять нельзя было говорить: ей что-то любовно доказывала
взволнованно заикаясь, добрый отецъ Механиковъ.
14

IL

Актриса СемирЗзченскал прЊхала очень поздно со следами
гримма и пудры на нервномв, хищномв, зломв, искательномъ, волнующемъ и тонко-развратномв лицК Она увидЪла въ передней во­
енную фуражку и длинную плоскую саблю въ углу, и ей стало весело.
Выгнувъ тонк1й станъ и слегка прикрывъ веками огромные глаза,
которые каждому напоминали о томъ, что для него безвозвратно по­
гибло, она вошла, шумя дорогимъ платьемъ съ треномъ.
— Каки я устала. Здравствуйте. Поздно?
Великхй челов'Ькъ пошелъ ей навстречу серюзный и значительный,
словно приветствовали величайшаго философа.
— Я испугалась. Въ передней я увидЪла какое-то чучело. Я
ахнула.
Она говорила всегда только о себЗз; кроме того, теперь ей
хотелось щегольнуть своимъ трудными „страстными“ голосомъ передъ
офицеромъ Щетиниными, съ которыми не была знакома.
— Какое чучело?—спросили хозяинн.
— Не знаю. Сидитн.
— Это курьери изъ больницы, — пояснили Нехорошевп: — Эк­
стренно требуютъ доктора. Садитесь кн нами, Надежда Михайловна.
Здесь вами будетн удобно.
Они указали на свободный стулв рядомп св офицеромв, сразу
угадавв тайную мысль актрисы. Нехорошевп вообще находили радость
въ безкорыстномъ сводничаши.
Хирурги успели задремать. Онъ такъ уставалъ за день, что
засыпалъ всюду, где было мягко. Услышавъ слово „больница“, онъ
сонно проговорилъ:
— Что?
Потоми сообразилъ комизмъ момента а также и то, что, кроме
него, никто не понялъ этого, и иронически посмеялся надъ собой.
Офицеръ не обратили на вошедшую никакого внимашя.
— Скажите нами о Христе,—попросили они великаго человека.
— О Христе,—подхватила тотчасв же актриса и сделала груст­
ное лицо:—Когда была девочкой, я мечтала о монастыре.
— Разскажите... Это ужасно, — присоединилась Варвара Ильи­
нишна и подумала: Не буду пить.
Кириллв Гавршловичъ стали отказываться.
— Я не умею разсказывать, я не ораторв, — смиренно и лживо
поясняли они. Тогда просьбы усилились. Но ему хотелось, чтобы
попросила Колымова.
15

— Говорите,—сказала она, глядя мимо его плеча. Актриса, не
желая, чтобы зря пропало грустное выражеше, которое она уже при­
няла, настаивала энергичнее другихъ. Знаменитый хирурги пошеве­
лился на диване и сказалъ: „Гм...“. Ему очень хотелось спать.
Судорожная гримаса прошла по лицу хозяина и точно смыла
съ него все суетное и земное. Его зеленоватые глаза посветлели,
голосъ сталъ тонкимъ и визгливымъ; каменный лобъ побледнели.
Велишй человекъ говорили о томи, каки Христосп шелн на
Голгооу. Это не было отвлеченное теологическое изложеше,
каки
ожидали гости, — а связный трогательный разскази си реальными
подробностями. Они описывали пыльную дорогу; несколько купцовн
верхоми попались на встречу и должны были свернуть вп сторону.
На томи месте, где дорога поднималась вп гору, Христосп упали...
Они говорили таки, каки будто видели все собственными глазами.
Ви его тоне не было особеннаго восхищены или преклонешя, словно
они передавали эпизодь изъ жизни близкаго знакомаго. Но разскази
производили сильное впечатлеше. Бледное взволнованное лицо, над­
менная строгая борода, поблескивающее глаза, сжигаемые холодными
огнемн, и своеобразный, повизгивающей голоси, замолкавппй переди
особенно меткими словомн, придавали повъствовашю терпкое очароваше. Актриса опустила свои белыя веки еще ниже и молча­
ливо заплакала, уронивп тоншя, изящныя руки таки, что ихп все
видели.
— Поразительно! — громко шепнули Нехорошевп: — Христосп,
каки таковой.
Докторп, удобно устроившись, думали, что завтра надо подняться
вн семь часовп. Велик1й человеки сидели сгорбившись, усталый,
всеми чужой. Они словно прозрели оти тумана непомернаго самолюбтя, которое хмелило его голову, заслоняя истинное значеше собыТ1й и лици; они вдругп увидели души всехп этихп людей и свою
полную отчужденность, свое глухое безпросветное одиночество на
земле. Ему мерещилась серенькая церковь где-то на краю света, и
вп ней простые, бедные, но очень умные люди слушаютн его пропо­
ведь. „Мы пойдеми за тобою“,—говорить девушка, стоящая впереди
всехп; у нея лицо Колымовой... Они взглянули на нее, и за много
лети его сердце впервые дрогнуло.
— Спасибо,—сказали офицерн. Хмель опять одурманили сознаHie философа, и все окончилось.
Вп передней позвонили; актриса нервно довела плечами и про­
говорила, взглянувп на офицера.
— Ахи, я испугалась! — Она засмеялась и такими образомп
16

могла сбросить съ лица выражеше грусти и перейти къ другому.
Вошелъ новый гость въ черномъ сюртуке, который былъ слишкомъ птирокъ—словно съ чужого плеча.
У него была большая голова на тонкой шее, ясные д-Ьтскхе вни­
мательные глаза подъ старымъ морщинистымъ лбомъ и совершенно
бритое, вытянутое лицо съ длиннымъ любопытнымъ носомъ; рЪдкхе
рыжеватые волосы вихрами торчали на темени.
— Делаю обпцй нижайппй поклонъ,—сказалъ онъ, разсЪянно и
въ то же время любопытно оглядывая общество.
— Потому что... потому что случилось огромное несчастие.
Онъ сталъ обходить всЬхъ по очереди, незнакомымъ говорилъ:
„Слязкинъ“, при чемъ, пожимая руку одному, глядЪлъ на слЪдующаго. Его галстукъ съ'Ьхалъ на бокъ.
— Здравствуйте... Это несчастие которое... которое... Здравствуйте!—
Которое поразитъ весь мтръ.—Слязкинъ, приватъ-доцентъ...
— Какое несчастие?—сказалъ великхй челов'Ькъ:—Интересно.
— Когда я прочелъ эти нисколько строкъ, я буквально... Здрав­
ствуйте, батюшка... Буквально... Позвольте представиться: Михаилъ
1осифовичъ Слязкинъ... Буквально... Кто это у васъ сидитъ тамъ, въ
передней?
— Въ какой передней?---спросилъ хозяинъ:—Разсказывайте.
Слязкинъ долго еще томилъ собравшихся и наконецъ разсказалъ, что получилась телеграмма, извещающая о смерти величайшаго человека; онъ назвалъ имя мхровой известности.
— Собственно, онъ еще живъ,—вскользь заметилъ Слязкинъ: —
Но я чувствую, что судьба погрозила ему костлявымъ пальцемъ.
Хозяинъ возразилъ взволнованному приватъ-доценту:
— Болезнь не серюзная. У него крепюй организмъ.
Михаилъ Тосифовичъ сказалъ:
— Я чувствую, что вы хотите меня успокоить и крайне благодаренъ вамъ за ваше стараше. Дай Богъ, чтобы вы не ошиблись. Но
на меня эта сме... то есть, эта телеграмма произвела удручающее впечатлеше.—Раздвинувъ большой и указательный палецъ правой руки
онъ какъ бы показалъ приблизительные размеры этого впечатлешя:—
На всякхй случай я решилъ набросать несколько строкъ.
— О чемъ?—спросилъ хозяинъ.
— Я попрошу у общества разрешешя сесть, потому что поло­
жительно я слишкомъ взволнованъ. Я имъ всемъ сказалъ: Ни за
что не допущу, чтобы этотъ некрологъ писалъ кто-нибудь другой, кроме
меня... Я его слишкомъ люблю и... вотъ ммэ... я набросалъ несколько
строкъ,—продолжалъ онъ и повторилъ прежнее движете болыпимъ
17

и указательными пальцемъ: — Я написалъ сегодня же, чтобы впослЪдствш скорбь разлуки не омрачила ясности изложения.
Голоси его задрожалъ, и онъ едва сдерживалъ слезы.
Актриса ушла въ другую комнату, кусая губы. За дверью она
такъ расхохоталась, что заплакала. Нехорошевъ тотчасъ же привелъ
офицера.
— Успокойтесь,—сказалъ ей Щетининъ, усаживаясь и согнувъ
угломъ длинныя ноги:—Подумайте о чемъ-нибудь печальномъ, напримеръ, о смерти вашей матушки.
— Какъ вы угадали?—сказала актриса и въ волненш схватила
его за руку:—Вы умеете предсказывать? Скажите мне.
Узк1е холодные глаза Щетинина сделались непрхятно вни­
мательными.
— Виноватъ,—произнесъ онъ:—вы позволите?—Онъ взялъ ея
тонкую изящную руку съ оточенными крашенными ногтями, поднесъ
къ своему носу и внимательно сталъ нюхать.
— Запахъ вашего тЬла мне родствененъ,—сказалъ онъ холодно:—
Между нами могла бы быть любовь, но—тутъ онъ раздвинулъ ротъ
и оскалилъ кр'Ьпше плотные зубы, похожхе на лошадинные:—но этого
никогда не будетъ.
— Почему?—удивленно спросила актриса, немного испуганная
необычнымъ тономъ.
— Почему?—онъ намеренно сделалъ паузу, пренебрежительно
оглядывая ее:—Я этого не захочу. Мне этого не хочется.—И низко
поклонился.
Въ другой комнатЬ Слязкинъ подошелъ къ Колымовой; прищуривъ глазъ и внимательно оглядывая ее, онъ произнесъ:
— Извините меня, но кажется, мы встречались въ Самаре?
Елена Дмитр1евна спокойно ответила:
— Никогда не была въ Самаре.
— Я тоже нетъ,—искренно подхватили Слязкинъ:—Очень гряз­
ный и некультурный городъ. Еще много вековъ пройдетъ прежде,
нежели люди поймутъ... поймутъ, что есть нечто другое, кроме жранья.
Ваше лицо кажется мне знакомыми. Если мы и не встретились
раньше, то это была непростительная ошибка, ein grosser Fehler der
Wirklichkeit, une faute đe... de... Одними словомъ, я зналъ что встречу
васъ сегодня. Можно сказать, что я васъ ждалъ. Русская девушка,—
проговорилъ Слязкинъ и закрыли глаза, какъ будто собирался петь:
—русская девушка! Вся наша жизнь есть апооеозн русской дЬвушки
потому что... потому что это именно таки. Вся страна тоскуетн по
18

дев... Извините меня,—онъ наклонился къ ней:—вы, если не оши­
баюсь, девушка?
— Да,— болезненно отозвалась она, передернувъ углами рта.
— Вотъ именно!—продолжалъ Слязкинъ:—Вся страна тоскуетъ
по девушке. Она спасетъ Россию. Какъ это чудесно, что вы именно
девушка и то, что мы встретились! Не угодно ли вамъ стаканъ чаю?
Онъ сдЪлалъ такой жестъ, какъ будто чай и все, что въ ком­
нате, принадлежали ему. Колымова согласилась. Слязкинъ пошелъ
къ столу и на полдороге забылъ поручеше. Онъ увиделъ Субботина·
Прищуривъ правый глазъ и дружески понизивъ голосъ, онъ фа­
мильярно сказалъ ему:
— Скажите, пожалуйста, эта Колымова —кто она такая? Мне
кажется въ ней что-то подозрительное.
Субботинъ серхозно и немного враждебно ответилъ:
— Посмотрите на нее. Посмотрите на ея глаза.
— Чудесный ответь!—умиленно отозвался Слязкинъ:—Я именно
сразу увиделъ это. Светлый ангелъ поцеловалъ ее въ уста. Русская
девушка непременно спасетъ человечество. Я давно уже это подозревалъ. Позвольте познакомиться: Слязкинъ.
Бываютъ люди, которые въ чужомъ мненш ищутъ подкреплешя
своихъ вкусовъ; они женятся, если невеста нравится ихъ друзьямъ,
и искренно счастливы въ браке. После отзыва Субботина, Слязкинъ
почувствовалъ къ Колымовой приливъ дружескаго расположешя. Онъ
вернулся къ девушке и, глядя на нее умными детскими ясными
глазами, конфиденщально сообщилъ:
— На-дняхъ разрешится роковой вопросъ моей жизни: я раз­
вожусь съ моей женой.
Колымова, не глядя на собеседника, негромко ответила:
— Не надо.
— Что?
— Вы не должны уходить отъ жены.
— А! -крякнулъ приватъ-доцентъ и восхищенно зашепталъ:—
Вы чудесная, чудесная! Вы сразу угадали что она для меня. Это моя
сестра, моя тихая пристань. Безъ нея...—онъ быстро заморгалъ гла­
зами и искривилъ лицо:—безъ нея я бы погибъ..'. а!—Кроме того, если
мы разведемся, она, безъ сомнешя, попроситъ порядочную сумму.
Гости прощались, шелъ трет!й часъ. Хозяинъ никого не удерживалъ. Хирургъ успелъ соснуть въ углу дивана и теперь, разми­
наясь и потягиваясь, лениво жалъ руку кому попало.
— Очень интересный вечеръ, — сказалъ онъ и пошелъ къ
дверямъ.
19

Въ передней, заваленной книгами, онъ сказалъ больничному
служителю:
— Что же тамъ случилось? Трамвай?
— Руку отрезало и голову помяло,—бойко отв'Ьтилъ служитель.
— Руку?—сказалъ хирургъ:—Галоши. Лезутъ подъ трамвай.
Пьянъ?—И оба вышли.
— Вы не слышали, какъ онъ сегодня говорилъ,—шепталъ Нехорошовъ Слязкину, но такъ, что до хозяина долетало каждое слово:—
Вы много потеряли.
— А!—не то въ восхищены, не то въ сомнЪнш крякнулъ Слязкинъ:—Велиюй челов'Ькъ! О чемъ же онъ говорилъ?
— Понимаете? Христосъ среди тупыхъ буржуа. Христосъ, какъ
таковой.
— Золотыя слова, золотыя!—убежденно забормоталъ Михаилъ
1осифовичъ:—Я не успокоюсь до тгЬхъ поръ, пока онъ не повторить
этого, по крайней мере, въ общихъ чертахъ.
Субботинъ подошелъ къ Колымовой и сказалъ то, что мысленно
говорилъ ей уже более двухъ часовъ:
— Могу я васъ увидать когда-нибудь?
Она не сделала ни одного движешя, не подняла глазъ. Прошло
нисколько секундъ прежде, чемъ она ответила.
— Да,—проговорила она.
Онъ почувствовалъ будто его освободили отъ чего-то и обре­
менили новымъ... Въ передней онъ молча помогъ ей одеться. Теперь
она была въ низкой англ1йской шляпе; руки засунуты въ карманы
синяго жакета и прижаты къ телу. Все производило впечатлите
прекрасней недоступности. Она молча кивнула Нилу и вышла съ
отцомъ Механиковымъ.
Субботинъ вдругъ понялъ то удивительное, что освещало всю
квартиру великаго человека: это была Колымова. Онъ подошелъ къ
хозяину и быстро произнесъ:
— Я счастливъ, что могу пожать руку одного изъ выдающихся
людей Европы. Благодарю.
Кириллъ Гавриловичъ почувствовалъ, что покраснелъ отъ не­
ожиданности; кроме того, Субботинъ увлекшись слишкомъ сильно сжималъ его руку.
Последними ушли Слязкинъ съ Нехорошевымъ, который продолжалъ громко восторгаться речью философа.
— Да, да,—кивалъ приватъ-доцентъ, делая значительное лицо:—
Я связанъ съ нимъ пятнадцатилетней дружбой. Онъ несомненно
останется въ исторхи.
20

Когда дверь за ними захлопнулась, Слязкинъ остановился, при
щурившись глянулъ на Нехорошева и, указывая тростью на метал­
лическую дощечку, прикрепленную къ двери, убежденно проговорилъ:
— Извините меня, дорогой мой, но съ фамилией „Яшевсшй“
нельзя быть великимъ.
Когда гости ушли, велишй человекъ оглянулся. Стулья были
въ безпорядке, на рабочемъ столе стояли стаканы съ пивомъ и чаемъ;
вокругъ лампы были набросаны окурки. Въ комнате тяжело висЪлъ
сизый табачный дымъ. На ковре лежала груша.
Яшевсшй чувствовалъ себя вовлеченнымъ во что-то суетное,
мелкое,—какъ чувствовалъ это всегда после общешя съ людьми.
Рядъ мыслей поплылъ въ его мозгу. Необычныя торжественный слова
освещали ихъ, какъ горяпце факелы ночную реку. Онъ виделъ м!ръ,
который не существовалъ: Господь Богъ забылъ его сотворить... Не­
изъяснимое ощущеше превосходства испытывалъ онъ. Онъ позабылъ
всехъ женщинъ, съ которыми сейчасъ говорилъ и который улыбались
ему. Исчезли все суетныя слова и мысли. Его душа омылась, и онъ
опять ушелъ въ родную стихпо высокаго и яснаго мышлешя.
Глухо подходило утро. Велишй человекъ сидЪлъ неподвижно и
думалъ. Передъ нимъ на письменномъ столе рядомъ съ недопитымъ
стаканомъ чаю лежало латинское евангел!е, раскрытое на 31-ой
странице.

III.

Нилъ Субботинъ влюбился сразу, въ одинъ вечеръ, какъ только
взглянулъ ва Колымову. „Могу я васъ увидеть когда нибудь?“ —
„Да“, сказала она. Ничего больше. Изъ всехъ буквъ азбуки она
произнесла только две: „Да“, ответила она, иодумавъ. Но ему каза­
лось, что они вели длинный разговоръ, и каждый ушелъ съ сознанхемъ, что оставилъ другому часть себя. Было удивительно думать:
въ какомъ-то неизвестномъ ему доме находится девушка и хранить
про себя то большое, что онъ доверилъ ей. Но и онъ взялъ отъ нея
самое большое. Люди, проходчице мимо него, не догадывались объ
этомъ; не догадывался и Сергей. „Да“, сказала она, подумавъ и не
подняла своихъ черныхъ,. далеко разставленныхъ глазъ.
Но Сергей какъ будто догадывался; онъ былъ старше Нила на
полтора года. Они жили въ светлой, просторной комнате вблизи уни­
верситета; два небольшихъ столика стояли у каждаго окна; две оди21

наковыхъ кровати были поставлены вдоль стены. Керосиновыя лампы
съ большими зелеными колпаками по вечерамъ давали комнате св-Ьтъ,
уютъ и μηγκϊη, подвижныя тени. Нилъ тихонько поднималъ голову и
глядЪлъ на брата Сергея. Тотъ сиделъ нагнувшись, работая надъ
темой, предложенной университетомъ. Тень отъ лампы окутывала его
умное, доброе лицо. Умилеше охватывало Нила. Оживала и тихо ды­
шала комната. Стены, потолокъ и вся мебель прюбрЪтали воздуш­
ность. Сергей чувствовалъ его взглядъ и оглядывался на брата.
— Ты изменился, Нилъ, —сказалъ онъ.
— Ч-Ьмъ?
— Ты смотришь на меня и точно иронизируешь.
Сергей мягко улыбнулся своей доброй, какъ бы безответной
улыбкой.
Нилъ промолчалъ. Вму показалось, что братъ правъ.
Сергей поднялъ Kapie тих!е глаза и, ласково понизивъ голосъ,
осторожно произнесъ:
— Что жъ, я радъ за тебя.
Следовательно, Сергей догадался. Онъ только не хотелъ говорить
яснее по своей обычной деликатности. Прежде, въ юности, когда бы­
вали незначитеАьныя увлечешя, Нилъ стыдливо отшучивался. Но
теперь ответилъ, не смущаясь:
— Колымова удивительная девушка. Если бы ты зналъ ее!
Сергей повторилъ:
— Я радъ.
Но на утро Нилъ пожалелъ о томъ, что говорилъ брату. Онъ
былъ уверенъ, что Сергей никогда не напомнитъ ему и будетъ де­
лать видъ, что ничего не знаетъ; но все же раскаивался въ своей
откровенности. Неожиданно онъ почувствовалъ необъяснимую от­
чужденность къ телу Сергея, къ его рукамъ, одежде и книгамъ.
Это было похоже на брезгливость, но гораздо тоньше и безъ ма­
лейшей гадливости. Быть можетъ, это явилось следств1емъ короткой
исповеди или того чувства, которое унесъ съ „четверга“ великаго
человека. Впервые почувствовалъ онъ, что Сергей ему чужой: у
него чужое тело, чужое существоваше. Въ то же время еще тоньше
внутреннимъ умилешемъ полюбилъ этого тихаго человека, который
былъ похожъ на него и какъ бы шелъ впереди него—на полтора
года. Но въ этомъ умилеши былъ заключенъ добродушный смешокъ,
словно Нилъ узналъ что-то такое, чего не знаетъ Сергей и теперь
почувствовалъ себя старше и, можетъ быть, умнее... Удивительно
сплелись въ его сердце влюбленность въ девушку и чувство умилешя къ Сергею. Когда Нилъ не виделъ брата, это чувство делалось
22

сильнее: вблизи что-то утрачивалось, расплывалось, и опять появля­
лась та странная брезгливость къ его телу, къ запаху его платьевъ,
въ которой онъ не хотйлъ себе признаться...
Нилъ любилъ. Но его чувство еще не было ясно, не имело кор­
ней и было молодо, какъ зеленый листочекъ весною... Въ какомъ-то
неизвестномъ ему доме, въ комнате, которой онъ никогда не видЪлъ,
находится девушка и хранитъ то большое, что онъ далъ ей. НЪтъ,
она сама взяла. Или—какъ это случилось?... Но то огромное, что она
дала въ обм'Ьнъ—или какъ это случилось?—принесло ему новыя
впечатлЪшя и мысли. Его органы чувствъ изменились, обновились.
Будто длинный каменный сонъ снился... Долго, до сентября стояли,
словно забывшись, летше дни. Это была прекрасная неподвижная
позолоченная осень. Изумительны были закаты—пурпурно-красные съ
золотомъ! Казалось, никогда еще женщины такъ не тянулись къ любви,
какъ въ эту неподвижную осень. Прозрачный воздухъ былъ насыщенъ неслышными словами прощашя. Черезъ гигантсюе железные
мосты мчались изящные экипажи, отсвечивали лакомъ автомобили;
едва можно было уловить профили молодыхъ женщинъ; отъ быстрой
езды у всехъ были прищурены глаза и бледныя лица. Наклонясь къ
нимъ, сидели молодые мужчины въ цилиндрахъ, темныхъ шляпахъ,
военныхъ фуражкахъ. Все казалось загадочнымъ,
— Скоро,—бормоталъ Нилъ, провожая ихъ взглядомъ:—Ужъ все
заспешили.
Онъ улыбнулся: какъ будто близился и его чередъ...
Онъ слышалъ запахъ осени, нежное гшеше умершаго лета, дыxanie развалившагося длин наго дня. Онъ слышалъ звуки, мимо которыхъ прежде равнодушно проходилъ. Какъ удивительно пели одно­
тонные медленные часы! Какъ глубоко билъ колоколъ собора! Однажды
далеко за городомъ онъ увиделъ большую старую рябину. Она стояла
среди поля, и ея красные, густо сближенные гроздья резко выделя­
лись въ голубомъ небе. Словно ихъ бросили на кусокъ голубого
атласа. Это было чудесно: ярко красныя капли крови на безмятежно
голубой странице. Никогда прежде онъ не замечалъ этого.
Нилъ любилъ. Его молодое чувство нежнымъ туманомъ висело
вокругъ него, вбирая въ себя все, на что упадалъ глазъ. Сергей
былъ ближе всехъ, и оно окрасило его ярче. Все получило особый
смыслъ. Громады домовъ, железные мосты, гранитныя глыбы набережныхъ и бронзовые памятники казались легкими и прозрачными.
За освещенными окнами ему представлялась загадочная жизнь, въ
которой и онъ скоро приметь учаспе. Все двери были закрыты—оне
скоро откроются,—думалъ Нилъ Субботинъ.
23

Съ внутреппымъ эгоизмомъ не оглядывающейся молодости забылъ онъ тишину провинциальной жизни, патрхархальную прохладу
пригородныхъ л’Ьсовъ. прозрачныя струи милой речки и зеленоватую
торжественную лупу, лившую глубокую печаль на маленькая улицы.
Теперь ея торжественность казалась немного смешной, какимъ ка­
жется пр№зж1й дядя въ старомодномъ платье...
Другой м!ръ ждалъ его—ждалъ за каждымъ поворотомъ широкихъ улицъ, за каждой запертой дверью и осв'Ьщеннымъ окномъ.
Только къ неодушевленному Mipy относился онъ съ тЪмъ благоговЪйнымъ внимашемъ, которое заменяло ему радость; все, что жило,
двигалось, заявляло о своей воле,—возбуждало въ немъ легкую,
добродушную иронпо. Нилъ наблюдалъ людей, ко всему любопытно
присматриваясь, и говорилъ себе:
— Идетъ. Стучитъ тростью. Жирный.
— Спешитъ. Ее дома ждутъ. Милая. Не смотритъ.
— Проситъ милостыню. Сколько ему лйтъ? Наверное, воришка.
Надо дать.
— Лошадь. Чолка упала на глаза. Добрая лошадь, равнодушная.
Онъ останавливалъ незнакомыхъ и безъ нужды спрашивалъ
который часъ или какъ пройти туда—куда онъ и не собирался. Ему
доставляло удовольствхе оказывать незнакомымъ людямъ мелкхя услуги:
поднять упавппй зонтикъ, уступить мйсто въ трамвай. Его благода­
рили. онъ улыбался, бормоча что-то, и думалъ, что онъ еще милее,
чймъ они знаютъ. Одинъ разъ вмешался въ ссору извозчика съ сйдокомъ, посмеиваясь горячился, полйзъ въ участокъ свидйтелемъ,
хотя ничего не видйлъ и объясняя говорилъ приставу „полковникъ“.
Приставъ былъ очарованъ любезнымъ студентомъ, протянувъ ему
жирную руку и отпустилъ извозчика съ миромъ.
По вечерамъ онъ сидйлъ на гранитной скамье у рйки противъ
прекраснаго дворца, въ окна котораго глядела незрячимъ глазомъ
сама истор1я. Огромной полосой, водяной нивой, подвижнымъ полемъ
блестела внизу рйка, розовая отъ красокъ заката. Никто, не мйшалъ
ему. Городовой стоялъ чернымъ молчаливымъ монументомъ, словно
охраняя глаза исторхи. Сюда не долеталъ шумъ, редко проезжали
экипажи, не проходили люди. Нилъ любилъ. Онъ думалъ—думалъ о
томъ длинномъ разговоре, который велъ съ девушкой... Каждый
вечеръ онъ приходилъ сюда. Счастье овевало его вместе съ нежнымъ
вйтромъ, поднимавшимся снизу, съ ровной водяной нивы... Вспоми·
налъ свои слова: „Могу я васъ увидеть когда-нибудь?"...
24

Городовой, монументомъ стояний на набережной, заспорилъ съ
какими-то велосипедистомъ. Нилъ подошелъ къ ними.
— Въ чемъ дело?—спросилъ онъ городового.
— Говорю ими, зд'Ься не полагается ездить.
— Почему?—опрашивали велосипедистъ.
— Не полагается,—твердили городовой си тупой загадочностью.
— Да почему же?—сердясь настаивали велосипедистъ.
— Воти оны знають,—указали городовой на Субботина и по
заговорщичьи неприметно толкнули его локтеми.
Нили недоумевая смотреле на пего.
— Ви самомн деле, почему? Пусть себе едетн,—предложили
онъ городовому.
— Что-жи вы? Не знаете, что?—фамильярно сердясь отозвался
тотп, каки бы намекая на общую тайну.
Туть Нилъ сообразили, что городовой все время принимали его
за сыщика, который по вечерами караулитн на гранитной скамье
набережной. Теперь они понялъ, почему здесь было тихо и никто не
мешали ему.
Они расхохотался и пошелн. Городовой недружелюбно смотрели
ему вследи.
Необыкновенный вечери, каки нежная смерть, какъ медленное
умиреше вн счастье, разлился надъ всеми северомн.
— Поздравляю васн съ назначешемъ!—громко сказалъ себе Нилъ.
На него оглянулась девушка и весело разсмеялась.
Въ каменномъ сне текли минуты, и каждая изъ нихъ до краевъ
была насыщена глубокимъ ощущешемъ жизни. Мерные удары сердца
выковывали ихъ одну за другой, одну за другой...
Въ неподвижномъ воздухе, относимыя назади ветромъ движеН1я, развевались коричневый, лиловыя и темносишя вуали женщинъ,
проезжавшихъ по железному воздушному мосту.
Субботинъ продолжали думать о своемъ великомъ загадочномъ
будущемъ; оно начиналось такъ:„—Да“, сказала она, не поднимая
глазъ...

IV.

Субботинъ говорили ей:
— Хорошо, что ихи" заперли въ особые кварталы, на окраину
города, какъ въ клетку. Пусть они оставятъ меня въ покое. Я не
хочу о нихъ думать.
25

— Почему дрожитъ голосъ, когда вы такъ говорите?—ответила
Колымова.
— Разве? Вамъ кажется. Я серюзно думаю, что это существа
другой породы. Быть можетъ, и не другой, но... Словомъ, о нихъ не
надо думать. Утромъ сквозь сонъ я слышу какъ ихъ зовутъ гудки
фабрикъ, словно покрикиваютъ. Не достаетъ, чего добраго, чтобы
надсмотрщики длинными бичами подгоняли ихъ: „Живо! Живо!“
Такъ, впрочемъ, и Д'Ьлаютъ въ Африке, въ Южной Америке.
Колымова не смотрела на него. Они шли, минуя улицы, не за­
мечая городской суеты. Его сердце билось, онъ бл'ЬднЬлъ и съ трудомъ дышалъ, потому, что перехватывало горло.
— Пойдемъ въ городской садъ, посмотримъ не осталась ли
чего?—предложилъ Субботинъ.
— Что могло остаться?
— Что-нибудь могло же остаться съ лета!
Въ саду было пустынно. Черныя деревья надменно поднимались
вверхъ; въ св’Ьтломъ небе была видна каждая веточка. Дороги тща­
тельно подметены. Скамьи одиноки и далеко видны все до одной.
Никто не приходилъ сюда; садъ готовился умереть.
— Ничего не осталось,—сказалъ Субботинъ:—Кора деревьевъ
похожа на кожу слоновъ.
Она подняла свои черные, далеко разставленные глаза, посмот­
рела на спутника и потомъ вскользь на деревья. Нилу показалось,
что она не поняла его.
— Да,—обронила она, словно подтверждала что то другое. Такъ
было все время: онъ говорилъ, а она отвечала чему-то, постороннему,
чего онъ не зналъ. Субботинъ думалъ, что если покажетъ себя хуже,
то она разсердится, сделаетъ или скажетъ что-нибудь резкое, и такимъ образомъ стена между ними рухнетъ. Такъ безсознательно
хитрилъ онъ обычно, когда искалъ дороги къ сердцу человека. Те­
перь перемешалъ чрезмерную искренность съ грубой ложью.
— Почему· такъ часто говорите о рабочихъ?—спросила Елена
Дмитр1евна.
— Не знаю. Иногда является чувство, будто я ихъ заперъ въ
клетку на окраине. „Нетъ денегъ“—этого я не могу себе ясно пред­
ставить. Какъ нетъ? Занимаютъ.
— Не у кого.
— Что-то не такъ. Ведь у каждаго есть друзья, родственники.
Мы не въ пустыне.
Она усмехнулась, искрививъ губы насильственной и болезнен26

пой улыбкой. Субботинъ благодарно подумалъ: она улыбается, чтобы
не обидеть меня.
— То, что дЪлаютъ миллюны бедныхъ и неразвитыхъ людей
не можетъ быть названо трудомъ. Это попросту наказаше за бед­
ность. Человечество еще не научилось трудиться. Сощальныя нера­
венства есть искаше новаго труда. Ихъ тамъ (Нилъ пренебрежительно
махнулъ въ сторону, где, предполагалось, живутъ рабочее)—ихъ
надо освободить отъ работы, хотя бы потому, что они ничего въ ней
не понимаютъ. Сколько вековъ стоятъ у станковъ, машинъ, топоровъ,
печей и до сихъ поръ ничего не поняли! Чего имъ надо? Денегъ?
Дать имъ денегъ! Истинный трудъ чистъ и радостенъ. Истинный
трудъ не принуждение, а счастливая необходимость, какъ дыхаше или
зреше.
*
Колымова взглянула на него, едва приметно улыбнувшись и
опять онъ не понялъ.
— Они хотятъ работать. Но не чрезмерно,—сказала она.
— Да, да. Восемь часовъ труда, восемь—отдыха и восемь—сна.
Вдумайтесь въ эту прославленную формулу. Разве не чувствуете?
„Такъ и быть: мы согласны работать, но не более восьми часовъ, а
затемъ отдохнуть“. Точь въ точь какъ гимназистъ заучиваетъ
французсшя слова. Такъ и быть, мамочка, вызубрю двадцать словъ,
но чтобы потомъ кататься на лодке. Человечеству не надо труда съ
привкусомъ „такъ и быть“. Экономическую чепуху надо устранить
не изъ человеколюбхя, а потому, что те, кто сейчасъ работаетъ, тру­
дится неверно. Но отнюдь не изъ человеколюб!я.
— Нетъ, нетъ,—улыбаясь ответила она.
— Освобождаютъ же отъ воинской повинности хромыхъ и горбатыхъ! Не потому, что ихъ жалеютъ, а потому, что калеки безна­
дежно вредятъ делу. Важна идея, а не люди.
— Рабоч1е добиваются сноснаго человеческаго существовашя.
— Вотъ какъ!—съ веселой насмешливостью крикнулъ Суббо­
тинъ, какъ будто уличилъ ихъ:—Тогда, извините, они меня совер­
шенно не интересуютъ, ни чуточки, ни столечко. Прогнать ихъ отъ
станковъ и рычаговъ, вырвать у нихъ молоты, пилы и плуги: эти
несчастные искажаютъ великую идею труда! Восьмичасовый рабочхй
день?—Превосходно, получите! Еще что? Две смены? Получите! Еще
что? Дети не работаютъ, страховаше, старики не работаютъ—да ко­
нечно, пожалуйста! Желаете прибавочную стоимость? Получите и
это! Но намъ оставьте идею! Трудъ—это радость, это дыхаше чело­
вечества. Трудъ это—религия.
Колымова сидела, поднявъ голову такъ, что была видна ея
27

стройная белая шея; длинныя ресницы опущены на черные, далеко
разставленные глаза; она была очень хороша. Голый садъ, медленно
убитый холодными ночами и долгими, уже ушедшими дождями,
былъ строгъ и неподвиженъ. Субботинъ тихо взялъ руку Колымовой.
— Эта рука,—сказалъ онъ и съ болезненной нежностью гляделъ на ея длинные пальцы:—Разве это рабочая рука?
Ея профиль былъ чистъ и ясенъ. Оба замолчали. Произошли,
что ихъ пальцы сплелись—въ старомъ древнемъ жесте, какимъ
Яковъ прикоснулся къ Рахили, встретивъ ее у колодца. Тишина, по­
кой и миръ охватили сознаше. Нилъ почувствовалъ себя отделеняымъ отъ своей прошлой жизни.
— Звездочка,—тихо прошепталъ Субботинъ:—Моя девушка...
Она не шевельнулась, но Нилъ чувствовалъ, что она прислушалась
къ его словамъ. Ея лицо побледнело, и губы посинели. Ему сдела­
лось жаль ея.
Онъ ощутилъ близость величавой жизни, похожей на желанную
безболезненную смерть. Почувствовалъ длинное медленное дыхаше молчащихъ деревьевъ и гулкое существование города... Дома были старше
людей, по железному мосту прошло уже несколько поколешй...
— Хорошо какъ...—сказалъ онъ и провелъ по своимъ волосамъ;
его фуражка упала на песокъ, онъ этого не заметилъ:—Надо огоро­
диться отъ людей, не подпускать къ себе техъ, кто мешаетъ и тащитъ внизъ.
Она тихо и упрямо возразила:
— Люди одинаковы. Никто не выше и не ниже.
— Неправда. Это все повторяютъ, но никто неверитъ. Пошлость
и развратъ захлестнутъ васъ, если вы сойдете къ людямъ. Надо ухо­
дить отъ нихъ, какъ можно дальше.
— Куда?
— Въ трудъ, въ свою мысль, въ свою идею. Быть счастливымъ—
это моя обязанность, мой долгъ.
Колымова ответила:
— Какъ можно говорить: есть люди ниже меня? Это мне чуждо.
— Вы не знаете, что есть люди ниже васъ? — жестко молвилъ
Субботинъ.
— Нетъ.
— Забавно. Проститутка ниже животнаго. Я ненавижу этихъ
тварей. Я прекрасно понижаю: вина общества, современный бракъ,
нужда и прочее; и все же не могу преодолеть чувства отвращешя.
Въ то, что оне страдаютъ, любятъ и вообще похожи на людей, я про­
28

сто не верю. Я способенъ ударить пьяную проститутку. Этакая
гадина!
— Вы серюзно?
— Вполне серюзно. Гадины!
У него пересохло горло, лицо перекосилось.
— Оне сестры мне,—молвила Колымова.
— Ломака,—подумалъ Субботинъ, удивленно взглянулъ и—повйрилъ ей.
Далеко, въ разстоянш сотни шаговъ шелъ человйкъ. Въ осеннемъ воздухе онъ былъ отчетливо ясенъ, будто одновременно виденъ
со всЬхъ сторонъ. Его лицо было худо; онъ былъ од'Ьтъ въ потертый
коричневый пиджакъ, изъ подъ котораго виднелась черная блуза съ
ременнымъ поясомъ. Человеки прошелъ мимо скамьи, не взглянувъ
на сидящихъ.
— Вотъ они,—насмешливо шепнулъ Субботинъ:—Такъ и быть,
онъ согласенъ работать. Но лучше шататься по саду.
Человеки повернулъ и, поровнявщись со скамьей, неожиданно
остановился; безразличными тупыми глазами посмотрели онъ на Суб­
ботина.
— Простите, — сказалъ онъ, не поклонившись: — Прошу васъ...
удалить что-нибудь. Я безъ работы и... — онъ запнулся: — и очень
нуждаюсь.
Нилъ и Колымова, дрогнувъ, смотрели на него снизу вверхъ. Онъ
подошелъ такъ неожиданно, въ его голосе было столько печали и
нужды, что они замолчали, тихо потрясенные. Человекъ нагнулся,
поднялъ упавшую фуражку Субботина и положили на скамью.
— Вы рабочтй? спросилъ Нилъ.
— Механикъ. Теперь безъ работы. Мне очень плохо.
Субботинъ взволновался; его лицо кривилось, и со стороны могло
показаться будто онъ насмехается.
— Вы голодны?—спросилъ онъ, передергивая щекой.
— Я не елъ сегодня,—ответили механикъ.
— То есть, какъ не елъ? Это неверно, — брезгливо и взволно­
ванно крикнулъ Нилъ.
Механикъ видимо стеснялся девушки; онъ промолчалъ. На его
костистомъ пальце блеснуло гладкое серебряное кольцо.
— Надо было заложить кольцо, эту драгоценность... — зло про­
должали Субботинн и схватили коричневую св грязными ногтями
РУку.
— Не берутв,—ответили механики.
— Женаты? Очень нужно было жениться!..—проговорили Нилъ.
29

Почты безсознательно сжималъ онъ крепкимъ пожйттемъ коричневую
руку, словно здоровался съ механикомъ.
— Работа должна быть! — сказалъ онъ, стараясь овладеть со­
бою:—ВсЬмъ должна быть работа. Не можетъ быть иначе... Дайте ему...'
Не глядя, протянулъ онъ Колымовой свой кошелекъ и, быстро под­
нявшись, пошелъ по песчаной дороге. СдЬлавъ шаговъ двадцать,
онъ опустился на скамью, пряча лицо. Онъ услышалъ сзади шаги и,
не оборачиваясь, узналъ механика.
— Оставьте меня! — крикнулъ онъ, чтобы предупредить слова,
которыя тотъ произнесетъ:—Я все знаю. Ничего не надо...
Шаги остановились, хрусте Hie песка прекратилось, механикъ
отошелъ. Нилъ успокоился и вернулся къ Елене; улыбаясь ЙлгЬдцымъ лицомъ, онъ проговорилъ:
— Какой смешной челов'Ькъ.
Они молча пошли рядомъ. Внизу, въ канале, где тяжелая· вода
отражала светлый, чуть посинЪвппй воздухъ, пыхтелъ напрягаясь
пароходикъ. Колымова подала Нилу кошелекъ.
— Спасибо, — небрежно кинулъ Субботинъ; онъ почувствовавъ,
что кошелекъ пустъ и улыбаяс повторилъ:
— Спасибо.
На улице, тяжело скрипя, двигались телеги, нагруженныя меш­
ками до посл'Ьднихъ предЬловъ. Возчики дикими голосами гикали
на огромныхъ лошадей, которыя удивительно подходили къ этимъ
мЪшкамъ, многопудовымъ возамъ и скрипу колесъ. И возчики также
какъ будто составляли часть примитивно сколоченной машины, вы­
пущенной на сказочныя улицы столицы. Субботину показалось, что
Колымова на него сердится.
— Пожалуйста, не считайте меня добрымъ!—надменно прогово
рилъ онъ, но неожиданно изменилъ тонъ и весело указалъ:
— Глядите: наши знакомые.
Въ изящной, отсвечивающей чернымъ лакомъ, коляске сидели
офицеръ Щетининъ и актриса Семиреченская. Упитанный кучеръ,
похожей на Пугачева, кричалъ на осыпанныхъ мукою возчиковъ. Те
гдкали на лошадей и неохотно забирали въ сторону. Щетининъ, сложивъ на остромъ колене длинныя жилистыя руки, говорилъ что-то
актрисе. Конецъ коричневой шали, спускавшейся съ ея шляпы, ветромъ движешя относило назадъ.
Колымова беззвучно и по-детски засмеялась·
— Я рада, что мы ихъ встретили. Рада, что гуляемъ вместе.
Действительно, кора деревьевъ похожа на кожу слоновъ. Теперь я
доняла это, Субботинъ.
30

v.
Съ того вечера, когда Щетининъ встргЬтилъ у философа актрису
Семиреченскую, онъ сталь у нея бывать.
Надежда Михайловна только что вернулась изъ Италш; въ
ушахъ еще звучали мелодхи итальянскихъ песенъ; оне бились въ
мозгу, но ихъ нельзя было уловить голосомъ. Еще помнились горы,
дальнхе города и деревни, который можно было видеть черезъ окно
отеля, не поднимаясь со стула. Пряный воздухъ, голубое море, изящ­
ные мужчины, пыль, поднятая промчавшимся автомобилемъ, л'Ьтнхя
«вободныя платья—все оставило въ душе смутный осадокъ грусти и
желашя. Начинался театральный сезонъ, еще не съехались прошлогодше знакомые, не успели надоесть о цнообразные разговоры, цветы
на проволокахъ и нагло-подобострастныя лица ресторанныхъ лакеевъ.
— Я люблю Pocciio: ведь я русская, степная, — говорила она
офицеру.
Ей казалось, что это безотчетное внутреннее нытье и называется
любовью къ Poccin. Она смотрела на узкхе глаза Щетинина, на его
сухое, скуластое лицо—онъ ей нравился.
— Конечно, въ Италш хорошо. Что тамъ за ночи, мать моя! Но
я рада, что я въ Pocciii. Мой Д'Ьдъ былъ пом'Ьщикъ. Во мне степная
кровь.
Какъ бы невзначай дотрагивалась она своими красивыми паль­
цами съ крашеными ногтями до жилистой руки офицера и некстати
смеялась: у нея были красивые неправильные зубы, какъ у грызуна.
На синемъ офицерскомъ сукне изящно очерчивалась ея белая рука.
Офицерская форма съ детства производила на нее неотразимое
впечатлите. Офицеры казались ей идеаломъ мужества, изящества и
ума. После того, какъ четыре офицера были ея любовниками, она,
разумеется, узнала ихъ ближе, но все же всемъ существомъ тяну­
лась къ нимъ. Теперь она делала это не столько для себя, сколько
для окружающихъ, которые, какъ ей казалось, все еще видятъ въ
офицерахъ то, что она видела прежде. Внимаше Щетинина было ей
πρίπτΗο; офицеръ былъ вЪжливъ, холоденъ и очень почтителенъ; по­
жалуй, слишкомъ почтителенъ—думала актриса... Что съ нимъ сде­
лалось? Онъ переменился, — мелькало у нея; но тотчасъ вспомнила,
что это другой, новый, а тотъ, съ кемъ она мысленно его сравни­
вала. былъ прошлогодшй, котораго Щетининъ и не знаетъ. Она улыб­
нулась, сообразивъ свою ошибку.
— Когда улыбаетесь, вы кажетесь моложе, — сказалъ офицеръ,
глядя на нее узкими жестокими глазами.
31

— Да? —разсЪянно-любезно протянула Надежда Михайловна.
Она не давала себе труда вслушиваться въ то, что онъ гово­
рила Во-первыхъ, представлялось, что она уже слышала все, что ей
могутъ сказать мужчины, а, во-вторыхъ, какъ опытная женщина, она
знала, что все разговоры только необходимая прелюдая: надо же о
чемъ-нибудь говорить до того времени, когда все будетъ ясно, просто
и безъ умныхъ словъ.
Мало-по-малу ее начинало смущать то, что приближеше простого
и яснаго, где ненужны умныя слова, черезчуръ замедляется... Офицеръ привозилъ цветы и конфеты, часто каталъ въ своей коляскЬ,
но словно намеренно избегали всего, что могло бы изменить ихъ
теперешшя отношешя. Она чаще дотрагивалась длинными белыми
пальцами до его рукава, какъ бы поощряя робкаго поклонника. Въ
ней пробуждалась досада; не зная чему ее приписать, она начинала
жаловаться:
— Меня давитъ серое небо. Въ вашей Россш нЪтъ солнца.
Вообще мнЬ надоело, чортъ возьми. Ућду отъ вс-Ьхъ васъ.
Офицеръ понималъ, что она противорЪчитъ себе, но это было
ему безразлично; онъ не верили ей ни еогда, когда она говорила о
любви къ Россш, ни когда мечтала уехать. Въ почтительномъ вниманш, съ вежливой склоненной головой и холодными блескомъ
сЬрыхъ глазъ онъ презирали ея неумныя мысли, необоснованныя
мнЬшя и шаблонный слова, высказываемый съ непоколебимыми
апломбомъ. Все, что она делала и говорила, представлялось такой
очевидной ложью, что даже не раздражало его: онъ принималъ это,
какъ должное.
— Вы похожи на мою знакомую, баронессу Л.,—сказали онъ ей.
— Я постоянно кого-то напоминаю. Это скучно. По крайней
мере, она красива?—небрежно спросила актриса, переставая слушать— Нетъ,—ответили офицеръ.
— НЪтъ? Это дерзость, — улыбаясь возразила Надежда Михай­
ловна, невольно поднимая брови:—Молода?
— Тоже нетъ.
— Послушайте, что же это?
Она точно призывала въ свидетели невидимыхъ зрителей, восхи­
щающихся ею. Актриса постоянно чувствовала себя окруженной неви­
димыми людьми, мужчинами и женщинами, безпрерывно восторгаю­
щимися его; разговаривая съ кЪмъ-нибудь, она какъ бы показывала
собеседника этимъ невидимымъ людямъ.
— Надеюсь, вы любили ее? — продолжала она, внутренне раз­
дражаясь.
32

— Не совсЬмъ, — промолвилъ офицеръ и странно улыбнулся,
показавъ плотные зубы; актриса внимательно посмотрела въ его узк1е
жестоше глаза подъ светлыми неподвижными бровями. Она почув­
ствовала, что этотъ длинный офицеръ не похожъ на прежнихъ четы­
рехъ и имеетъ что-то свое, и это, вероятно, затянетъ приближен!®
того· простого и яснаго, которое должно наступить.
— Странный какой-то. Скуластый... Конюхъ.—подумала она.
— Лживая, злая... Верно, дрянь страшная,—подумалъ офицеръ.
— Мать моя!—громко сказала актриса, чтобы прервать непр1ятвую паузу. Она решила, что онъ вретъ и рисуется; а разъ такъ, то
все, значить, обстоитъ благополучно.
Она любила давать обидныя, извозчичьи прозвища тЬмъ чисто
вымытымъ, воспитаннымъ и, нередко, умнымъ людямъ, которыхъ
видела вокругъ себя. Въ ней сказывалась плебейская кровь,—дочь
женщины, которую брали грубо, съ первой-второй встречи, щипали
и дарили колечки съ шлифованными стеклами. Теперь, будучи
известной актрисой, она дружила со своей горничной, портнихой, съ
женой швейцара, и вместе съ ними цинично разбирала физическая
качества своихъ чисто вымытыхъ гостей. Это не мешало ей, разсердясь, бить портниху по щекамъ и ругать ее замысловатыми руга­
тельствами. Офицеры и богатые студенты, приходили въ восторгъ
отъ этихъ словечекъ, которыя она небрежно роняла за дорогимъ ужи.
номъ между двумя затяжками папиросы.
Офицеръ чаще поднималъ глаза, въ упоръ разсматривая ее.
Нелепая мысль пришла въ голову Надежде Михайловне: она поду­
мала, что Щетининъ хочетъ на ней жениться. Въ продолжеши несколькихъ дней актриса обдумывала эту идею и въ конце концовъ
такъ привыкла къ ней, что начала взвешивать те выгоды, которыя
принесетъ ей этотъ бракъ. Щетининъ былъ богатъ, изъ прекрасной
семьи, другъ очень высокопоставленной особы. Семиреченская заду­
малась о томъ, въ какомъ платье поедетъ па свой первый при­
дворный балъ.
— Надо подзубрить французскхй,—думала она:—Vous êtes trop
aimable, votre excellence,—говорила она зеркалу и улыбалась, какъ
ей казалось, тоже по французски.
Офицеръ тоже не понялъ перемены, произошедшей съ актрисой,
ея задумчивости и той доверчивой грусти, съ какой она теперь
беседовала съ нимъ Онъ думалъ:
— У баронессы были такте же глазы и движешя.
Онъ все более отдавалъ себя ей; пересталъ скупиться и часто
возилъ ужинать въ доропе рестораны.
зз

з

— Перемените вашу прическу, прошу, — убЪждалъ онъ ее: —
Попробуйте вотъ такъ, на уши... ПоЪдемъ къ парикмахеру.
Она согласилась думая, что угождаетъ жениху; после свадьбы,
конечно, будетъ причесываться по старому.
Щетининъ, увидевъ ее въ той прическе, которую навязалъ ба­
ронессе. благодарно оскалилъ зубы, сильные, какъ у лошади. Въ
этотъ день онъ почувствовалъ себя смелымъ, внутренно грубымъ и
злобно-умнымъ.
Его коляска стояла у подъезда актрисы. Она медлила выходить,
чтобы проходягще дольше могли видеть собственный выездъ передъ ея окнами.
— Пошелъ,—бросилъ офицеръ кучеру, похожему на Пугачева,
и по юношески вскочилъ въ коляску.
— Вамъ удобно?—спросилъ онъ актрису, которая ежилась въ
ожидаши быстрой езды.
— Да.
— Поехали!—оскаливъ зубы, негромко проговорилъ офицеръ:—
Если кого раздавишь-не трусь. Трехъ пополамъ. Понялъ?
Лошади, нервно потоптавшись, словно танцуя на месте, прижали
уши, подхватили коляску, и она сделалась легкой, какъ плетенная
корзина.
Неподвижный осеншй воздухъ, разлившийся, словно глубокое
озеро грусти, вдругъ рванулся, побежалъ на встречу, ударяя тупыми
взмахами по лицу и по прищуреннымъ глазамъ. У Надежды Михай­
ловны раздувались ноздри; изогнувъ кисть тонкой, насквозь процелованной руки, она придерживала свою шляпу. Конецъ коричневой
шали развевался сзади по ветру.
Щетининъ искоса посмотрелъ на нее. Бледная, въ измененной
прическе, съ прищуренными глазами и раздувшимися ноздрями, она
показалась ему незнакомой.
— Закрой глаза,—сказалъ онъ ей отрывисто.
Она не удивилась внезапному „ты“ и продолжала улыбаться,
отдаваясь эластиЧнымъ толчкамъ коляски.
— Я тебя люблю, — однотонно продолжалъ офицеръ: — Нетъ, не
то слово. Сейчасъ ты не похожа на себя. Не знаю кто ты. Не хочу
имени. Женщину надо любить молча. Или только покрикивать на нее
сквозь зубы: Встань. Повернись. Сядь.
— Какъ на лошадь, да?
— Не смей смеяться,—повелительно произнесъ офицеръ. Она
взглянула озадаченная и испуганная,' какъ горничная, на которую
прикрикнули.
34

— Теперь нельзя смеяться, — смягчилъ онъ, кривя лицо въ
улыбку.
— Да, какъ на любимую лошадь. Жен'Ь надо сделать дЬтей, но
любить нельзя, потому что уважаешь ее. А любимой, желанной—ей
говоришь просто: ты. Ни одна женщина мнЪ не нравилась, какъ ты.
Хочу твоихъ рукъ, твоихъ губъ, слышишь?
— Да,—прошептала актриса, не открывая глазъ. ВгЬтеръ движешя билъ по лицу и подъ опущенными веками жаромъ гор'Ьли
глаза, какъ при простудК
— Ты не смеешь глядЬть на другихъ мужчинъ,—негромко продолжалъ офицеръ, разсматривая спину кучера:—Ты моего типа. По­
нимаешь, о чемъ я говорю?
— Да,—сказала актриса, словно глубоко вздохнула.
— Такихъ, какъ ты, для меня на всемъ cbť>tť> существуетъ ни­
сколько—пять-шесть. Двухъ я ужъ встр'Ьтилъ, ты—третья. Еще одна,
быть можетъ, сидитъ въ ОдессЪ въ публичномъ домй, другая на
Кавказ^ продаетъ ковры, третья—нЬмка, не знаю,—все равно. Если
встречу, то сразу узнаю. Разв£ ты не узнала меня?
Актриса молчала. Щемящая грусть охватила ее и сжала сердце.
Ей хотелось заплакать.
— В'Ьдь узнала,—сжавъ зубы продолжалъ офицеръ:—Не надо
теперь лгать.
Она вспомнила воЬхъ мужчинъ, которые были съ нею, обнимали,
упрекали и молились на нее. Они прошли, какъ случайные соседи
по вагону трамвая. Слезы выкатились изъ-подъ длинныхъ опущенныхъ в'Ькъ.
— Эй, б’рьгись, — крикнулъ Пугачевъ и направилъ коляску,
такъ, чтобы наЪхать на женщину въ платк'Ь. Та заметалась по улицЪ
и выскочила на тротуаръ.
Щетининъ продолжалъ:
— Я не вЪрю ни слову изъ того, что ты говоришь о Россш, о
театра, о себ^. Не то, что не в^рю, а просто не слушаю. МнЬ ты
нужна, а не твои слова. Ты и сама не знаешь, что говоришь: то такъ,
то иначе. Смотрю на тебя и думаю: голое животное.
Актриса плакала отъ см^шаннаго чувства обиды и тоскующей
надежды.
— Н±>тъ,—сказала она:—Я васъ не узнала.
— А-э-ать, — крикнулъ Пугачевъ и опять ловко повернулъ
коляску.
Передъ глазами стоялъ молчаливый закатъ, осыпанный золотомъ,
какъ воплощенная печаль объ утерянномъ. Безшумно мчались ло­
35

шади, дробно перебирая копытами; слезы высохли, предчувствие
темной радости растопило сердце. Актриса почувствовала пустоту въ
груди—ноющую и радостную—то, чего давно не испытывала.
— Я люблю,—радостно подумала она.
Она улыбнулась въ ожидаши, онъ еще не знаетъ того, что
ждетъ его...
— Милый, -сказала она и дотронулась до синяго рукава:—Сер­
дитесь на меня?
— Нисколько,—отв'Ьтилъ онъ; было ясно, что онъ лжетъ.
— Я не должна была этого сказать, родной, — попросила ак­
триса:—Сейчасъ въ моемъ сердцЪ такая большая любовь къ вамъ,
милый.
Она закрыла глаза и почувствовала себя маленькой, невинной,
ждущей счастья. Ея сердце было чисто и молодо, какъ у дЪвушки.
Отзвукъ итальянской песенки воспоминатемъ бился въ мозгу.
Офицеръ посмотр'Ьлъ на нее и пов'Ьрилъ всему.
— Баронесса,—мелькнуло у него. Онъ отв'Ьтилъ:
— Никогда ты не будешь моею, никогда не обниму, не скажу:
Встань, сядь.
— Не любишь?—испуганно и горестно спросила актриса.
— Люблю. Но не хочу этого. Говори мнЬ „ты“! — приказалъ онъ.
— Ты, ты... Я рада, что ты мучишь меня,—весело отозвалась
она, показавъ зубы, какъ у грызуна.
Подъехали къ дорогому ресторану. Два швейцара и красивый,
видимо, развратный мальчикъ выбежали на встречу.
Подбирая л'Ьвой рукой легкое платье, актриса побежала къ
подъезду, осторожно ступая по камнямъ, словно переходила въ бродъ
рЪку.

VI.

Нилъ Субботинъ стоялъ передъ Колымовой въ ея комнагЬ и
говорилъ:
(
— Я получилъ ваше письмо. с1то это означаетъ?
Колымова ответила:
— Такъ нужно.
— Не понимаю. Почему мы не должны видеть другъ друга?
Молчаше.
36

— Я не сд'Ьлалъ вамъ ничего дурного. Быть можетъ, сказалъ
что-нибудь?
— Нетъ.
— Если да, то прошу простить. Я часто говорю не то, что ду­
маю.
— Знаю.
— Вы знаете? Я говорю такъ съ теми, кто меня понимаетъ.
Сергей все понимаетъ, я подумалъ, что и вы тоже. Жаль, такъ вы
и не познакомились съ Серг±>емъ.
Молчаше.
— Можетъ быть, хотите познакомиться? Я говорилъ ему о васъ.
— Нетъ.
— Вы думаете, что я хитрю и такимъ путемъ хочу васъ удер­
жать? Ошибаетесь. Меня при этомъ не будетъ. Мне безразлично. Я
хочу сделать одолжеше брату.
— Не надо.
— Вы сердитесь на меня?
— Н'Ьтъ.
— Капризъ?
— HŤ-тъ.
Пауза.
— Я солгалъ, что мне безразлично. Мне небезразлично. МнЪ
трудно только сказать это самому себе.
Молчате.
— Я увид'Ьлъ васъ вечеромъ у Яшевскаго и подумалъ: зачемъ
притворяться и говорить о другомъ? Она знаетъ то, что я долженъ
ей сказать. Потомъ, когда мы встречались, было неловко: точно я
въ самомъ деле лгалъ вамъ.
— Почему лгали? Не заметила этого.
— Я долженъ былъ сказать, что люблю васъ, а все время болталъ о рабочихъ и о труде.
— Не должны были говорить.
— Можетъ быть. Въ самомъ деле: зачемъ говорить, если вы
знаете? Я васъ увиделъ и подумалъ: идетъ моя судьба. Не знаю по­
чему я такъ подумалъ.
— Зачемъ говорите мне? Не должна васъ слушать.
— Я не могу не говорить. Сейчасъ стою здесь, вижу васъ, окно,
вижу вашу опущенную голову. Разве это ужъ такое блаженство? Я
даже не радуюсь тому, что вижу это. А черезъ полчаса уйду, ни­
когда не вернусь, и все покажется мне счастьемъ. Дайте мне вашу
РУку.
37

— НЬтъ.
— НЬтъ? Хорошо. Но однажды я держалъ вашу руку... въ саду.
Я сейчасъ уйду.
Молчаше.
— Я васъ полюбнлъ сразу, какъ вошелъ. Но еще не зналъ, что
мое сердце любитъ васъ. Черезъ нисколько дней вы приснились
мнЬ. Тогда все было кончено.
Молчаше.
— Всю жизнь не забуду этого сна. Помню его не памятью, а
всЬмъ тЬломъ. Будто вы идете по улиц'Ь въ свгЬтломъ плать'Ь, я на­
гоняю васъ и...
— Когда вы такъ говорите, мнЬ хочется закрыться.
— Я нагналъ васъ. Вы обернулись и черезъ плечо улыбнулись
мнЬ. Больше ничего. Черезъ плечо улыбнулись мнЬ.
Пауза.
— НЬтъ, я нескладно разсказалъ. Невозможно передать чувства
тоски и нежности, которое испытываешь утромъ, просыпаясь. ЦЬлый
день ходишь отравленный этимъ счастьемъ, точно пьяный. Почему
такъ смотрите?
— Нилъ.
— Что? Что вы сказали?
— Вы меня мучите.
— Ч'Ьмъ? Моя дорогая, моя радость. Въ первый разъ назвала
по имени. Дай мнЬ твою руку. ВЬдь я больше не увижу тебя.
— Не надо...
— НЬтъ, н'Ьтъ, я не трогаю. Почему ты всегда бледна, моя до­
рогая?
— Встаньте ... встаньте.
— Позволь мнЬ стоять на ко^гЬняхъ. Я стою не передъ тобою,
а передъ тЬмъ, кто создалъ тебя такою.
— Боже!
— И все таки я долженъ уйти отъ тебя?
— Да.
— Хорошо. Я уйду. Теперь я и самъ вижу, что такъ надо. Но
хочу сказать то, что у меня на душЬ. Когда пишешь, все выходитъ
глаже и лживее. Сейчасъ...
Пауза.
— Я люблю твое платье, твою комнату. То, что прогоняешь меня
и причиняешь такую боль, тоже полюбилъ. На всю жизнь, на всю
жизнь прикр'Ьпленъ къ теб'Ь. Умрешь ли ты, уЬдешь ли навсегда—
ничего не изменится. Ахъ, этотъ сонъ! Лена.
38

— Бедный, милый.
Пауза.
— Целую минуту я молчалъ, потому что ты нечаянно поло­
жила руку на мои волосы. Я боялся, что если заговорю, ты опом­
нишься и примешь руку. Но мне не надо никакихъ подачекъ ни
отъ кого.
— Намъ лучше перестать говорить.
— Вы разсердились на то, что и я обнаружилъ гордость. Какъ
я смею возмущаться и протестовать? Вы привыкли топтать людей,
не замечая. Простите, что я далъ себя заметить. Очень извиняюсь.
HcTopiro со сномъ я выдумалъ.
Молчаше.
— Я ее выдумалъ. Неужто не заметили? Действительно, сни­
лось, что передо мною шла девушка въ светломъ платье. Но былили это вы—не знаю. По всей вероятности,—не вы. Я даже уверенъ.
Ведь я никогда не виделъ васъ въ светломъ. Но когда проснулся,
почему-то решилъ: пусть это будетъ она. Теперь же я думаю, что
это была одна моя знакомая... певица... Конечно, это она. Не смей­
тесь, я серьезно говорю.
— Не смеюсь.
— Я виделъ: вы улыбнулись.
— Не знаю.
— Ну-съ, пора уходить. Который часъ? Ого,-какъ поздно! Будьте
здоровы, счастливы и такъ дальше. Чего бы вамъ пожелать?
— Зачемъ такъ говорите со мною?
— Какъ я говорю? Я желаю вамъ счастья и прочаго.
— Прощайте.
— Прощайте.
Пауза.
— Дайте мне что-нибудь на память, Лена. Нелепо вдругъ уйти
и... Дайте книгу или что-нибудь.
— Нилъ, вы не должны на меня сердиться: Не могу иначе.
— Вы любите меня. Зачемъ вы делаете это?
— Неправда.
— Я знаю: вы любите меня, но для васъ сладкая мука—растоп­
тать свое и мое счастье. Особенно свое.
— Не люблю васъ.
— Ложь! Ложь! Я чувствую. Мужчина всегда чувствуетъ это.
Чего вы хотите отъ меня?
— Ничего.
— Вы хотите отъ меня подвига, героизма. Разве можно пода­
39

рить свою любовь обыкновенному смертному только за то, что онъ
любитъ? Да вы себя презирать будете!
— Вы совсемъ не знаете меня.
— Поймите, въ наше время подвиги не нужны. Все подвиги
уже совершены до насъ. Рыцари перемерли, и прекрасно сделали.
Остались только банки, жел'Ьзныя дороги, конторы, тяжелый трудъ
изо дня въ день и страшная черная жизнь, которую надо какъ-нибудь пережить. Подвиги никому не нужны.
— Опять вы говорите такъ, чтобы меня обмануть. Нилъ, если
кто способенъ на подвигъ, то именно вы.
— Лена... 1
— У васъ въ душе много нежности. Почему хотите отдать ее
одной, которая недостойна? Отдайте всЪмъ людямъ.
— Мена? Ут'Ьшеше?
— НЪтъ, не должна васъ утешать. Вы справитесь со своимъ
горемъ и сделаетесь сильнее. Вы остро знаете свою вину передъ
всеми.
— Да, мою вину...
— Но что-то стоитъ между вами и подвигомъ, который носите
въ душе. Вы отворачиваетесь отъ него и хотите закрывать глаза.
Молюсь, чтобы сердце сделалось вашимъ умомъ.
— Лена, ты любишь меня...
— Разве не видите, что истинная любовь—отдастъ себя всего.
— Ты любишь...
— Вы можете сделать многое, но убегаете, какъ ребенокъ.
Когда сейчасъ вы говорили о подвиге, не насмехались надо мною
какъ вамъ хотелось, а старались себя уверить. Не бойтесь ничего.
— Если бы вы были около меня...
— Не должна. Не могу.
— Почему же?
Молчаше.
— Почему? Скажите.
Молчаше.
— Лена, съ тобою я буду силенъ, все преодолею и не испуга­
юсь. То, что говорилъ тогда о рабочихъ—неправда. Я нарочно говорилъ, но ты поняла. Ты точно глядишь на меня все время, где бы
я ни былъ. Голодный механикъ въ саду былъ мне ближе, чемъ
братъ. Ты отдала ему все, что было въ моемъ кошельке. Я подумалъ:
она поняла мое сердце. Пойдемъ вместе.
Молчаше.
— Я знаю, что надо дЬлать и куда итти. Въ каждомъ чело40

в±>кЪ предчувствую брата, но гоню отъ себя эту мысль. Потому что»
если поварить въ нее, то надо отказаться отъ личнаго счастья. Этого
не могу.
— Почему?
— Не могу отказаться отъ тебя.
— Необходимо.
— Пусть. Но добровольно не могу, не хочу. Радость моя, един­
ственная моя! Пойди со мной, не думай ни о чемъ. Сломай свою
гордость. Мы будемъ счастливы, дадимъ счастье другимъ. Знаешь, о
чемъ мечтаю? Мы поселимся въ деревнК, на берегу Волги... Каждую
ночь буду выходить на берегъ и благодарить Бога за то, что ты со
мной. Вечеромъ буду поливать грядки редиски и салата. Ихъ надо
поливать сейчасъ же послй заката солнца. Потомъ съ фонарями пойдемъ на конюшню и въ стойла къ нашимъ коровамъ, овцамъ и
козамъ. Потомъ...
— Нилъ, перестаньте, милый...
— Не могу, не могу... У насъ не будетъ собственности. Лошади
и коровы будутъ обпця: кто хочетъ придетъ и возьметъ для пользовашя; онЪ только будутъ стоять въ нашихъ стойлахъ. Никогда не
будемъ запирать ворота на ключъ... Во всемъ домй не будетъ замковъ и ключей... Мы приготовимъ комнаты для всйхъ, кто бродить
по дорогамъ... На воротахъ мы сд^лаемь надпись: „Этотъ домъ вашъ
домъ. Войдите, добрые люди“. Всю ночь фонарь будетъ освещать эту
надпись. Они придутъ ночью, когда мы спимъ, а на утро мы выйдемъ къ нимъ и поклонимся: «Спасибо, что вошли и принесли
радость. Вотъ я и моя жена“. Ты будешь въ св^тломђ платыЬ, какъ
mhť> снилось... Лена, что съ тобой? Вотъ вода. Выпей. Теперь лучше?
Пойдемъ, пойдемъ сейчасъ.
— Куда?
— Мы скажемъ Сергею. Онъ безконечно добръ и полюбитъ
тебя, какъ сестру. Опять отвернулась!
— НЪтъ. Уходи, Нилъ. Н'Ьтъ.
— Я все сдЪлаю, ни отъ чего не уб'Ьгу. Я хочу только немного
личнаго счастья.
— Ты торгуешься. Личное счастье только въ счастьЪ общемъ.
— Неправда. Не только.
— Другого нЪтъ. Уйди.
— Ухожу. Прощай.
— Я прямая лишя и знаю свой путь. Ты—окружность.
— Твой путь—отказъ и смерть.
- - Можетъ быть.
41

— Прости, если я говорилъ не такъ, какъ нужно.
— Мне жаль тебя. Сделай усшпе надъ собой.
— И тогда?
— Хочешь награды?
— Я слабъ. Поддержи меня.
— Не умею.
— Не говори, не отвечай мне. Я унесу съ собой тень надежды.
Слушай, Лена: если мы ’ встретимся черезъ несколько летъ и ты
увидишь, что я—я сталъ другимъ—можетъ что-нибудь измениться?...
Не отвечай. Молчи.
— Не могу молчать, потому что это было бы ложью. Ничто не
можетъ измениться.
— Теперь я понялъ: ты не любишь меня.
Молчаше.
— Не любишь?
Молчаше.
— Теперь все ясно... Что жъ делать... Постараюсь забыть тебя.
Въ этой комнате даже неодушевленные предметы хотятъ чтобы я
поскорее ушелъ... Окно сделалось чернымъ, а когда я вошелъ
еще было светло. Да, забылъ сказать: вы не умеете подавать руку,
я давно заметилъ. Вначале это раздражало меня, а теперь и это
полюбилъ... Никто не подаетъ такъ руки. Окончательно прощайте,
Лена.
— Прощайте, Нилъ. Простите меня.
— За что?
— Простите за все. Хочу, чтобы нашли свой крестъ и не убежали
отъ него.
— Да.
Субботинъ ушелъ.

VH.
Два дня надъ городомъ висела сизаря туча, словно угроза. Дулъ
холодный ветеръ; все предметы сделались громоздче, тяжелее. Золо­
тисто-пурпурные закаты, которые въ продолжеше трехъ недель,
словно феер!я, горели въ небе, исчезли и вспоминались, какъ
счастье, нечаянно упущенное. Теперь въ воспоминаши они казались
еще обаятельнее.
Къ вечеру изъ сизой тучи повалилъ снегъ. Наступила зима.
42

Нилъ бродилъ по городу; безсознательно выбиралъ онъ незна­
комый улицы, чтобы никого не встретить.
— Похоронили,—бормоталъ оцъ:—Могила...
Но сквозь тяжесть горя, обиды и самопрезрен1я иногда просве­
чивала надежда. Нетъ, это было еще тоньше и неопределеннее.
Воображеше рисовало Колымову въ англгйской шляпе, съ руками,
засунутыми въ высокхе карманы синей жакетки. Ея глаза далеко
разставлены и не глядятъ на него. Что-то сонное было въ этой кар­
тине. Щемящая тяжесть горя и обиды начинала таять и наконецъ
оставалась лишь въ неболыпомъ месте, въ груди противъ сердца.
Эта ноющая точка, увеличивавшаяся при вдыхаши, делала боль
почти щлятной.
Мечты уносили его; онъ плохо замечалъ улицы. Снегъ продолжалъ падать.
...Пройдетъ несколько летъ. Онъ прЊдети въ приморский городъ
за границу. У него будутъ доропе кожаные чемоданы, швейцаръ
отеля низко сниметъ фуражку. „Мне нужны две комнаты съ балкономъ. Въ гостиннице тихо?“ Швейцаръ съ золотымъ галуномъ не
успеетъ ответить. На лестнице, покрытой краснымъ сукномъ, появится
Колымова. Онъ поклонится ей и скажетъ: „Я помню, когда на васъ
была англ1йская шляпа и синняя жакетка“. „Пойдемте со мной,—ска­
жетъ Колымова:—Я кокотка“. У него защемитъ сердце отъ боли, и онъ
пойдетъ за нею...
Картина была такъ ясна, что онъ ощутилъ ту боль, которая проникнетъ въ сердце. Нилъ приходилъ въ себя и соображалъ, что это
боль не будущаго, а настоящаго...
Шелъ снегъ, становилось холоднее. Если смотреть вдаль, то
все фонари сливаются въ рядъ тускло блестящихъ точекъ, выровненныхъ, какъ на скучномъ солдатскомъ ученье.
— Откуда кожаные чемоданы? Какая такая заграница?—насмеш­
ливо говорилъ Субботинъ, унижая себя:—Глупо. Маленькхй, сереньюй,
самолюбивенькхй человечишко...
Сделалось стыдно, краска прилила къ щекамъ, и подъ фуражкой
вспотели лобъ.
— Кора деревьевъ похожа на кожу слоновъ. Боже мой, глупо
глупо! Надо спрятаться отъ всехъ, надо научиться говорить, думать...
Ему показалось, что есть выходъ изъ того мрака, который
спустился надъ всёй его жизнью. Какъ только онъ начиналъ дума/гь о другихъ — делалось легче, и выходило, что жизнь имела
смыслъ. Когда же уходилъ въ свое горе, все тяжелело и казалось
безысходно печальными.
43

— Но мне нйтъ дела до другихъ,—возражалъ онъ себе:—Ни
до кого, кроме Сергея... Я совсемъ забылъ его.
Съ четкой ясностью вспомнилъ онъ лицо брата; вспоминался
тихтй светъ лампы изъ-подъ большого зеленаго колпака, вечерняя
комната, складки б-Ьлыхъ шторъ, спущенныхъ на окна.
Жизнь для другихъ представлялась холодной улицей, где фонари
сливаются въ рядъ тускло блестящихъ точекъ; жизнь для себя похо­
дила на уютную комнату при вечерней лампе.
— Никуда не уйду, - сказалъ себе Нилъ:—Черезъ месяцъ забуду
Колымову. Богъ съ ней! Съ кЬмъ не бывало?
Субботинъ вышелъ на широкую улицу. Здесь было шумно,
светло, проходило много молодыхъ женщинъ, въ которыхъ не трудно
было узнать проститутокъ. Нилъ старался не глядЬцъ на нихъ. Чаще
попадались освещенные подъезды трактировъ, гостинницъ, ресторановъ. Фонари светили ярче и ,веселее. Въ освещенныхъ витринахъ
были разложены заманчивые товары. Но и люди и предметы въ этой
местности какъ будто подражали тому, что есть у богатыхъ.
— Второй сортъ,—безъ насмешки подумалъ Нилъ.
Онъ почувствовалъ себя виноватымъ передъ вторымъ сортомъ,
передъ этими людьми, которые тянутся къ веселью. Его раненое
сердце ощущало глубже и тоньше.
Две молодыя женщины шли за нимъ въ близкомъ разстояши.
Онъ ускорилъ шагъ; женщины тоже пошли скорее, и одна изъ нихъ
нечаянно задела его носкомъ. Нилъ обернулся, она сказала:
— Охъ, простите,—и улыбнулась.
Онъ смотрелъ на нее. Это была высокая, выше его, девушка съ
черными, свежими, добрыми глазами; только мелк!е зубы, посаженные
частоколомъ, портили молодое красивое, вероятно, накрашенное
лицо. Она была въ короткой шубке, серомъ дорогомъ платье и въ
большой серой шляпе съ чернымъ перомъ. Все было со вкусомъ и
изящно. Рядомъ шла женщина съ такимъ безразличнымъ лицомъ, что
его, вероятно, нельзя было бы зарисовать; она была ниже ростомъ,
и хорошо сложена.
Несколько времени девушка и Нилъ молча, сердечно и внима­
тельно смотрели другъ другу въ глаза.
— Глаза... похожи,—неясно подумалъ Нилъ.
— Пойдемъ, — произнесла девушка заученной интонащей, но
добрые, ясные и твердые глаза смотрели приветливо.
— Куда пойдемъ? - ответилъ Нилъ однеми губами, продолжая
взглядываться въ ея лицо.
— Ты мне нравишься,—проговорила девушка.
44

Онъ понималъ, что передъ нимъ проститутка, но ему хотелось
ошибиться. Разсказы о странныхъ приключешяхъ и прихотяхъ женщинъ пришли ему въ голову.
Своей длинной тонкой рукой она оперлась о его руку. Сразу
сделалось удобно; то, что прежде казалось трудно достижимымъ и
требовало много усил!й и времени—ощущать женщину, дотрагиваться
до нея, близко смотреть въ глаза—здесь оказывалось легкимъипростымъ.
— Милая девушка,—благодарно подумалъ онъ и спросилъ:—Какъ
васъ зовутъ?
— Женя.
Она не поинтересовалась узнать его имя; Нилъ зам'Ьтилъ это.
— Холодно,—промолвила Женя шепелявя:—Можно мне кофе?
Нилъ напустилъ на себя личину йеселаго, добраго малаго:
— Кофе? Превосходная идея! Признаться, я плохо знаю эту
местность.
— Пригласи и ее,—шепнула Женя, указывая глазами на подругу.
— Конечно и она пойдетъ съ нами, — пробормоталъ онъ, усты­
дясь чего-то.
Онъ подошелъ къ подруге и сказалъ нисколько обычныхъ словъ.
Странная мысль пришла ему въ голову: почудилось, что эта жен­
щина, старше его летами, приходится ему родственницей, въ роде
тети; непонятнымъ образомъ получилъ онъ надъ нею власть, которая
тяготила его. Вотъ-вотъ она насмешливо улыбнется...
Но она не улыбалась и пошла рядомъ—съ молчаливымъ лицомъ,
которое не было ни красиво, ни безобразно и которое нельзя было бы
зарисовать.
— Проститутки,—сказалъ онъ себе.
Все было гораздо сложнее, чемъ раньше думалось. Несколько
минутъ былъ онъ съ ними, и ужъ столько необычныхъ впечатлешй...
Исчезла гадливость: объ этомъ и не вспоминалось. Было непонятно­
страшно, какъ въ лесу, когда мальчикомъ гнался за юркой ящери­
цей. Такъ же стучало сердце, такъ же было ее жаль и такъ же чувствовалъ необъяснимую глубокую вину передъ нею. Но на зло себе и
кому-то другому онъ пррдолжалъ гнаться за нею и бить веткой по
хрупкой головке животнаго, отъ чего ящерица опрокидывалась на
спив у и лежала, повернувшись белымъ брюшкомъ наружу.
Подруга Жени смущала Нила: онъ не могъ отделаться отъ мыс­
ли, что она его старшая родственница. Та, чувствуя себя лишней, все
время молчала. Эта внимательная деликатность тронула Субботина.
Женя шепнула ему:
45

— Она скоро уйдетъ. Только обогреется.
— Вы добрая,—сказалъ Субботинъ, прижавъ локтемъ ея руку.
Она не поняла, подумавъ, что онъ спрашиваетъ.
— НЪтъ,—сказала она: — Моя старшая сестра добрая. А я кра­
сивей.
— Что сестра делееть?
— Портниха. Сейчасъ въ больнице. Простудилась.
Женя разсказывала небрежнымъ, безучастнымъ тономъ, который
былъ въ несоответств1и съ только что проявленной заботливостью.
Сердце Субботина сжалось.
Они вошли въ кофейню. За мраморными столиками сидели
хорошо одетыя женщины въ большихъ шляпахъ. Некоторый были съ
молодыми чиновниками, юнкерами, студентами; эти проститутки, видимо,
были для привиллегированныхъ; здъсь встречались также певички,
содержанки, ищупця безкорыстныхъ знакомствъ и начинающая, кото­
рый ждутъ более или менее надежнаго спутника. Женя села, ни съ
кемъ не поздоровавшись, какъ будто никого не знала. Друг1я тоже
не обратили на нее внимашя: такова была традищя.
Пахло теплымъ сдобнымъ хлебомъ и топленымъ масломъ, и это
напоминало детство. Лакеи въ белыхъ передникахъ и белыхъ брюкахъ вежливо и безъ смешка прислуживали, стараясь не глядеть на
женщияъ.
— Можно спросить папиросъ? — сказала Женя, сразу признавая
ту власть Субботина, которая далась ему неизвестно какъ. *
— Пожалуйста,—ответилъ онъ болезненно:—Я не курю.
Женя подозвала лакея; было видно, что она здесь свой человекъ.
— Пажесктя,—заказала она:—съ золотымъ мундштукомъ: — Она
тоже будетъ курить?—добавила она, указывая Нилу на подругу.
Та молча пила кофе, глядя куда-то въ уголъ, выше головъ, при
чемъ старалась не менять позы; этого тоже требовала установившаяся
традищя.
— Почему такой невеселый? — спросила Женя, вкусно затяги­
ваясь папиросой и выпуская струйку дыма въ сторону, какъ делали
ея знакомые юнкера.
Ея черные твердые девичьи глаза глядели приветливо; теперь
въ нихъ искрились золотыя точки. Бледная рука съ длинными, ху­
дыми пальцами держала папиросу. На блзымянномъ пальце было
обручальное кольцо.
— Нетъ, я веселъ, — нехотя ответить Субботинъ; но затемъ,
словно сбросивъ что-то, началъ говорить:
46

— Мне нехорошо. Я любилъ одну девушку. Очень жэбилъ. Она
мне сказала: мы никогда не встретимся.
Женя перестала курить, внимательно слушая:
— Ты не былъ съ ней?—деловито спросила она.
Субботинъ немного удивился.
— Нетъ.
— Вотъ, вотъ,—сочувственно отозвалась Женя: — Всегда пред­
ставляется что-то особенное,—заметила она не въ насмешку, а дело­
вито объясняя:—Очень любишь?
— Да,—ответилъ Субботинъ и ласково дотронулся до ея руки.
Она такъ же ласково отодвинулась, сказавъ:
— Не надо здесь.
Потомъ сбросила пепелъ съ папиросы и заметила:
— Тебе со мною будетъ нехорошо.
— Почему?—удивился Нилъ.
— Когда думаешь о другой, то никакой пртятности. Ужъязнаю.
Какая она? Красивая?
Субботину казалось, что въ словахъ Жени чувствовалась трез­
вая и умная правда.
— Ты замужемъ? Невеста? — спросилъ онъ, указывая глазами
на обручальное кольцо.
— Нетъ. Для рекламы,—ответила она улыбаясь, и Нилъ понялъ,
что она повторяетъ чью-то чужую шутку, вероятно, уже много разъ
сказанную.
Подруга Жени поблагодарила и стала собираться. Накинувъ на
шею дешевое боа, она со смешнымъ достоинствомъ подала руку и,
не глядя по сторонамъ, чуждая, недоступная, готовая отозваться на
любой кивокъ, вышла изъ кофейни.
— Я не пойду съ тобой, — сказалъ Нилъ: — Что тебе нужно?
Денегъ?
Она посмотрела добрыми, сестриными глазами и шепелявя отве­
тила:
— Должна же я жить.
Нилъ быстро досталъ кошелекъ.
— Вотъ деньги. Довольно?
Она взяла золотой и опустила въ изящную сумочку иэъ серой
кожи, которая вместе съ пахучими перчатками лежала на мрамор­
ной доске столика.
— Спасибо,—проговорила она:—Не знаю.
Нилъ понялъ, что ей платятъ больше и далъ еще иять рублей.
47

— Ты очень добрый, — сказала Женя, не выказывая особенной
благодарности:—Какъ тебя зовутъ?
Ихъ лица были близки, ближе чемъ обычно. Онъ виделъ чер­
ные св'Ьжхе, какъ черешни, глаза, широкий ротъ, въ милой датской
улыбке открывающей мелкхе, отдельно посаженные зубы, подкрашен­
ное лицо, пахнущее приторно сладкимъ запахомъ пудры и помады,
светло каштановаго цвета волосы, тщательно выложенные на лбу и
какъ бы составлявшхе съ шляпой одно целое. Вотъ она вся! Съ нею
можно делать, что угодно. Не надо ни сдерживать себя, ни лгать, ни
стесняться, ни думать о томъ, что будетъ после. Великое сострадаHie, присутств1е котораго глухо томило его еще въ детстве,—заше­
велилось въ сердце.
-- Женя,—тихо молвилъ онъ:—Женя, зачемъ это?
На несколько минутъ все, что было вокругъ,. сделалось воздуш н ы м ъ. Какъ будто онъ посмотрелъ на вещи и на себя съ какогото другого места. Такхя минуты приходили вместе съ чувствомъ сострадашя и надолго, насквозь врезывались въ память. Не оглядываясь,
не прислушиваясь, онъ понималъ и виделъ все, что совершается въ
комнате. Чиновники, юнкера, приказчики въ растегнутыхъ пальто—
все были одиноки, несчастны... Где-то далеко въ тумане снежной
ночи, оставшейся за дверью, угасалъ призракъ Колымовой, странной
милой девушки, пославшей его на горе и высокш отказъ.
Нилъ почувствовалъ, что готовъ разрыдаться.
— Полюбить ее, — подумалъ онъ: — Быть съ нею всегда, всю
жизнь.
Женя тихо поласкала его руку и сказала приветливо-безраз­
лично:
— Пойдемъ ко мне. Ты мне нравишься.
— Не надо. Я провожу тебя.
Ощущеше скорбной воздушности, временности, текучести всего
существующаго продолжалось. Человекъ въ беломъ переднике и
белыхъ брюкахъ убралъ чашки. Нилъ почувствовалъ къ нему любовь
и жалость. Опять слезы покатились по щекамъ.
— Перестань,—уговаривала Женя, стараясь заслонить его отъ
любопытныхъ.- -Ты очень любишь ее?—соболезнуя шепнула она, не
понявъ его слезъ.
Они вышли на улицу, сели въ пролетку. Тень отъ лошади
побежала сбоку и косо ложилась на белой мостовой, вытягиваясь и
исчезая. Нилъ не выпускалъ ея руки.
— Сегодня ты ни съ кемъ не должна пойти,—попросилъ онъ.
— Нетъ, даю тебе слово,—встрепенулась Женя и наклонившись,
48

стала вытягивать шею, чтобы поцеловать его въ щеку. Но поля боль­
шой серой шляпы мешали, и поцелуй не удавался. Тогда она крепко
стиснула его руку.
У воротъ дома онъ ласково сказалъ:
— Ведь лучше, что я не пошелъ съ тобой?
Она улыбнулась немного цинично, привычная къ словамъ.
— Не знаю.
Опять онъ былъ одинъ; тоскливо оглянулся...
— Пусть спитъ спокойно, — сказалъ онъ громко и не могъ бы
ответить кого имелъ въ виду: Колымову, Женю или всякого другого
кто, уставъ за день, закрываешь глаза и видитъ во сне несбыточное,
нездешнее...

УШ.

Въ вечеръ знакомства съ Женей, Нилъ вернулся домой поздно.
Онъ былъ измученъ долгой прогулкой и необычными впечатлешями
дня. Но спалъ плохо, урывками, просыпаясь отъ внутреннихъ толчковъ. Желтый мирный светъ лампы, прикрытой зеленымъ колпакомъ,
наполнялъ комнату. Спиной къ нему сиделъ Сергей и работалъ.
Нилъ виделъ, какъ скрестились подъ стуломъ его ноги. Образъ Колымовой былъ въ комнате, и мысль о ней будто внушалась ему извне;
словно кто-то беседовалъ съ нимъ о девушке. Нилъ заворочался на
кровати.
— Ты не спишь?—тихо спросилъ Сергей.
Нилъ заснулъ и черезъ полчаса опять проснулся. Сергей писалъ.
Мысль о Колымовой опять была въ комнате. Не оборачиваясь, Сергей
спросилъ:
— Я мешаю тебе? Потушить лампу?
— Сергей,—сказалъ Нилъ и поднялся на локте: — Я разсказывалъ тебе о девушке, съ которой встретился у Яшевскаго. Пожа­
луйста, не вспоминай о ней никогда.
— Хорошо,—отвЪтилъ Сергей помолчавъ и откинулся на спинку
стула. Нилъ увиделъ его раннюю лысину.
— Она для меня умерла. Кроме того, быть можетъ, я уйду... на
некоторое время.
Сергей прикрылъ глаза рукой.
— Уйдешь?—прошепталъ онъ, все не оборачиваясь:—Куда?
— Еще не знаю. Нельзя жить такъ, какъ все живутъ... Кото­
рый часъ?
49

4

— Начало третьяго.
— Нельзя. Необходимо что-то сделать,—повторилъ Нилъ.
Онъ заснулъ. Утро было бодрое. За ночь выпало много entry, и
б'Ьлый св^тъ, идупцй черезъ окно, придавалъ комнатЬ что-то новое.
Сергей еще спалъ. На его столикй все было аккуратно прибрано.
Топилась печка; Нилъ досталъ письма Колымовой, полученный въ
разное время, и бросилъ въ огонь. Ея последнюю записку „Мы больше
не должны встречаться“ онъ перечелъ, думая уловить въ ней что-то.
Но и ее бросилъ. Бумага быстро сгорела. Сделалось очень грустно,
но въ этой грусти было что-то освободительное. „Кончено,—подумалъ
онъ:—теперь иная жизнь“.
— „Женя“,—сказалъ онъ вполголоса, желая звукомъ этого имени
прогнать другое. Онъ силился вообразить ея лицо. Но въ то время, какъ
Колымова вспоминалась легко, безъ усилй! и даже противъ воли,
образъ Жени не давался воображешю. Приходилось добывать его,
частями, какъ бы выкапывая изъ-подъ обломковъ рухнувшаго дня;
вотъ черные св'Ьжхе, какъ черешни, глаза... широкхй ротъ съ дЪтскимъ выражешемъ... маленьктя уши съ бирюзовыми сережками.
Вдругъ ясно почувствовался запахъ ея духовъ и пудры, имевппй
невыразимо гадгай привкусъ. Его лицо поморощилось, и у него выр­
валось: „Проститутка“...
— Mhť> нужны деньги, — сказалъ онъ Сергею за об'Ьдомъ: —
Можно взять?
Онъ отправился къ ЖенЪ. Ему казалось, что люди оглядываются
на него, догадываясь куда онъ идетъ, и пожимаютъ плечами. Онъ
волновался, горестно досадуя на то, что цельность решетя оста­
вила его.
Но все же шелъ. Онъ поднялся по чисто прибранной лЪстницЪ
и остановился передъ дверью; на ней была „ модная дощечка съ не­
знакомой фамил!ей и ниже узкая визитная карточка съ золотымъ
обрйзомъ и закругленными краями:
— Евгешя Ивановна Сизова, артистка. ·
Опять вспомнился приторный запахъ пудры и помады.
Онъ позвонилъ; девушка съ веселымъ умнымъ лицемъ отперла
дверь.
— Дома Евгешя Ивановна?
Онъ вошелъ въ полутемную переднюю, уставленную шкафами
и картонками.
— Барышня, къ вамъ пришли,—дружелюбно сказала девушка,
постучавъ въ дверь.
Изнутри что-то ответили; горничная передала:
50

— Просятъ. Пожалуйте,—и продолжала ясно и добродушно улы­
баться.
Нилъ вошелъ. Посреди комнаты стояла высокая женщина съ
маленькой головкой и редкими светло-каштановыми волосами; она
была въ одномъ белье: въ свеже-накрахмаленной юбке, и нижней
ажурной кофточке безъ рукавовъ. Изъ-подъ хрустящей колоко­
лообразной юбки были ВИДНЫ ТОНК1Я, костлявыя ноги въ дорогихъ черныхъ чулкахъ и лакированныхъ туфелькахъ, на высокихъ
гнутыхъ каблучкахъ. Женщина улыбалась беднымъ, маленькимъ
безбровымъ лицомъ, и бледныя губы открывали зубы, похож!е на
Женины.
Нилъ съ разбегу поздоровался съ ней и, увидевъ чужое лицо,
готовъ былъ спросить:
— Где ваша подруга?
— Все таки пришелъ, — проговорила девушка и потянулась
поцеловать въ губы.
Тутъ онъ сообразилъ, что это и есть Женя. Чувство омерзешя,
жалости и близящейся, непоправимой ошибки охватило его.
— Почему ты не одета?--спросилъ онъ недоброжелательно.
— Я только что пила кофе. Я ждала тебя.
— Меня не надо ждать неодетой,—жестко ответилъ онъ, наме­
ренно придавая ея словамъ особый смыслъ.
Она простодушно и цинично улыбнулась, какъ привычной шутке.
— Если бы я ждала для этого,—поясняла она:—то не надела бы
крахмальной юбки. Извини,—продолжала она:—только что принесли
белье. Можно?
Она подошла къ двери и кликнула девушку.
— Очень хорошая девушка, весной выходить замужъ, — сооб­
щила она? словно делилась радостной вестью.
Вошла просто одетая деревенская баба съ серюзнымъ лицомъ;
она бережно несла вымытое и выглаженное белье проститутки. Баба
мирно взглянула на Нила и сказала:
— Здравствуйте, баринъ.
Две женщины за его спиной повели сдержанный деловой разговоръ. Онъ прислушивался съ занывшимъ сердцемъ. Говорили о
паре лиловыхъ чулокъ, которую жаль подарить: можно починить;
совещались также о лифчике съ желтыми лентами... Въ ихъ беседе
чувствовалась доверчивая деликатность и доброта: словно мать и
дочь беседовали... Чувство тяжести, которое Субботинъ не могъ
осмыслить, увеличивалось. Баба тихо вышла. Женя, обнявъ голой
костлявой рукой, наклонилась надъ нимъ.
51

— Какъ хорошо, что ты пришелъ,—сказала она, потянулась и
въ изумлеши спросила:—Почему ты плачешь? Я сказала что-нибудь?
Нилъ схватилъ ея руки. Онъ ощутилъ приторный запахъ по­
мады и пудры, но тотчасъ забылъ его.
— Какъ ты живешь! Женя!—не то спросилъ, не то удивился
онъ:- Ведь страшно!
— Что же мне делать? Я должна жить,—оправдываясь произ­
несла она:—Но никогда въ вечеръ не иду больше, чЪмъ съ однимъ.
Нетъ, никогда.
Онъ, не стыдясь, гляд'Ьлъ на нее, и изъ его глазъ текли
слезы.
— Ты много зарабатываешь?
Онъ спрашивалъ такъ, какъ сейчасъ говорили о белье.
— Слава Богу, я не должна идти съ первымъ встречнымъ,
могу выбирать. Но каждые три дня надо отдавать за квартиру две­
надцать рублей.
— Какъ?—изумился Нилъ.
—· Иначе она меня прогонитъ. Не любятъ сдавать комнаты, по­
тому что безпокойно. Хотя дпемъ ко мне не приходятъ. И вообще
очень порядочные господа.
— А дальше?—спросилъ Субботинъ, не сводя съ нея глазъ.
— Что? Если бы я могла скопить рублей двести, двести пятьдесятъ.
— Зачемъ?
— Сняла бы квартиру. Три-четыре комнаты сдавала бы, а одну
для себя. Мебель можно на выплату. Съ ванной. Не могу безъ ванны,
я ужъ привыкла.
— Я достану деньги. Погоди. Я непременно достану, — сказали
Субботинъ.
Женя наклонилась и поцеловала его въ лобь безъ особеннаго
энтузхазма.
— Спасибо. Ты добрый мальчикъ. Теперь я оденусь?—спросила
она осторожно, и Нилъ понялъ, что она деликатно предлагала себя:
не нужна ли?
Онъ принялся ходить по комнате. На стенахъ висели картины,
изображающая озеро и охотника, встретившаго въ лесу велосипе­
дистку. У окна стоялъ дорогой письменный столъ, но. въ черниль­
нице не было ни капли чернилъ. Субботинъ выдвинулъ ящики одинъ
за др^гимъ, все были пусты: ни лоскутка бумаги, ни стараго кон­
верта. На хрупкой черной этажерке не было ни одной книги, полки
были покрыты пылью. Пустые ящики поразили его больше всего.
52

Они такъ ярко говорили о ея жизни, которая ни съ чемъ не свя­
зана и никого не могла заинтересовать. Опять болезненно защемило
сердце.
— Тебе пишутъ?—спросилъ онъ.
Она не поняла.
— Пишутъ ли тебе письма?—повторилъ Вилъ.
— Нетъ, кто же?—равнодушно возразила она:—Иногда одинъ
полковникъ. Пожалуйста, застегни мне сзади.
Субботинъ путаясь застегивалъ крючки, виделъ худыя лопатки
и длинную худую, почти детскую шею.
— Что же онъ пишетъ?
— Онъ редко пишетъ,—нехотя отозвалась Женя.
Никакихъ фотограф]й, столь обычныхъ въ комнате каждой де­
вушки, не было. Все предметы были голы, одиноки, не связаны между
собою. Ни на минуту нельзя было забыть про огромную низкую кро­
вать белаго клёна, которая нагло лезла въ глаза.
— Хочешь мою карточку?—спросилъ онъ.
— Да, милый. Теперь пойдемъ куда-нибудь?
— Я тебе подарю. И также портретъ одной девушки.
— Эта та, которую ты любишь?
— Я больше не люблю ее.
Она быстро подняла глаза и посмотрела на него совершенна
такъ, какъ делала Колымова.
— Правда?
Передъ нимъ стояло совершенно другое существо.
— Правда, что ты ее не любишь?
Она опустилась на колени, чтобы лучше видеть его лицо.
Длинныя худыя ноги въ лакированныхъ туфляхъ на гнутыхъ каблучкахъ далеко высунулись изъ-подъ подола сераго платья.
Онъ почувствовалъ себя преображеннымъ со светлымъ сердцемъ.
Его юношеское горе, боль отвергнутой любви, раненное самолюбие
заменились чувствомъ огромной жалости и сострадашя къ ней.
— Эта злая гордая девушка,—сказалъ онъ:—сама не знаетъ чего
хочетъ. Въ сущности она даже некрасива.
Нилъ протянулъ къ ней руку.
— Ты будешь мне сестрой. Хочешь? Къ тебе приходятъ и ухо­
дить, но я не уйду. Ты добрая, чистая. Будемъ вместе? Хочешь?
Женя не поднимала головы; онъ поцеловалъ ее. Она ответила
деловымъ и спокойнымъ поцелуемъ. Ему показалось, что она чемъ-то
разочарована.
53

— Конечно, хочу,—сказала она и поцеловала его руку:—Какъ
ты желаешь: остаться намъ здесь или уйти?
Она была уже прежняя, шепелявая, накрашенная, съ фальши­
выми локонами; она надевала передъ зеркаломъ шляпу.
— Эта очень дорогая шляпа—пояснила Женя: -Мне дали ее въ
долгъ, на выплату.
— И платье?
— Платье тоже. Хочешь, пойдемъ въ одно местечко, будетъ
весело.
— Куда?—безучастно спросилъ Нилъ. Женя попрежнему была
ласкова и мила, но словно ушла отъ него.
Она живо сказала:
— Сегодня открывается новый ресторанъ „Олимшя“. Будетъ
много народу.
— Тебе-то что?
— Ну, весело... Мы не должны пить вина,—успокоительно при­
бавила она:— Можно и пиво. Будетъ музыка. Впрочемъ, какъ хо­
чешь.
Субботину казалось, что, если уйти изъ этой комнаты, где
стоитъ широкая кровать белаго клена и где пусты все ящики, то
можно будетъ говорить о другомъ, многое выяснится, сделается легче
и свободнее.
— Пойдемъ,—сказалъ онъ:—Тебе нужны деньги? Возьми.
Она опять поцеловала его въ роть своими крашенными губами
и была вчерашняя, непохожая на ту незнакомую девушку съ ма­
ленькой головкой и костлявыми руками, которую онъ увиделъ, войдя
въ комнату.
— Прости,—сказала она сконфуженно:—Я не предложила тебе
папиросы. Но, признаться, я не люблю, когда курятъ въ моей комнате.
Ведь съ тобою я не должна стесняться.
Они вышли. Въ передней Женя дружественно улыбнулась гор­
ничной, какъ подруге, которая посвящена въ какую-то ея девичью
тайну. Отъ этой улыбки у Субботина опять болезненно зашевелилось
сердце.

IX.

Такъ началась для Субботина та жизнь, которая привела его въ
иной, до сего незнакомый и имъ презираемый м!ръ, сломила и очис­
тила его сердце и надолго наполнила душу любовью и глубокимъ
54

сострадашемъ ко всему, что живетъ. И потомъ, когда многое неожи­
данно было прервано, а другое незаметно угасло,—уже не было воз­
можности освободиться отъ потрясения, которое пронзило св^томь
душу и наложило глубоюй отпечатокъ на всЬ дальн^йпля переживашя.
Приторно-сладк1й запахь пудры и помады, которую, какъ ему
вообразилось, употребляютъ только проститутки, пресл'Ьдовалъ его и
будилъ темное чувство гадливости и непреоборимаго презр^шя.
Минутами представлялось, что онъ выпачкался въ чемъ-то липкомъ,
грязномъ; это было очень мучительно. Но опять налетала волна
огромной нежности, когда онъ всЪмъ отдавалъ свое сердце, думалъ
съ любовью объ извозчикахъ, дремавшихъ на козлахъ, о бродягахъ,
отправляемыхъ раннимъ утромъ въ полицейскую часть, о городовомъ,
стоящемъ на перекрестка улицъ и обдуваемомъ холоднымъ в'Ьтромъ.
Тогда не замЪчалъ онъ приторнаго запаха, его мозгъ св'ЬтлЪлъ, и
грусть горячей волной била изъ сердца.
— Благодарю судьбу, что встрЪтилъ тебя, Женя. Погоди, я все
устрою, твоя жизнь изменится.
Они сидели въ недорогомъ ресторан^ за столикомъ, покрытомъ
песвЪжей скатертью.
— Гр'Ьхъ дурно говорить про родителей,—шепелявя начала
Женя:—но сколько разъ просила я: Мама, отдай меня въ магазинъ
шляпъ. Я была бы хорошей модисткой, люблю убирать шляпы.
— А теперь ужъ поздно?—грустно спросилъ Нилъ.
— Куда я теперь пойду? Деньги нужны.
— Деньги будутъ. У меня есть знакомый офицеръ: Щетининъ.
Если ему разсказать, какъ ohť> необходимы, то онъ дастъ, я ув'Ьренъ.
Онъ богатый, хороппй челов-Ькъ. Только надо подождать. Ладно?
— Ты добрый, Нилъ. Почему та девушка не любитъ тебя?
— Не нужно о ней говорить,—мягко попросилъ Субботинъ.
— Если она узнаетъ, что ты со мной, то никогда не простить
тебгЬ.
— Она знаетъ,—помолчавъ отвЪтилъ онъ:—Я ей писалъ.
Въ первый разъ онъ увидгЬлъ, что мягкое лицо Жени приняло
тупое, злое выражеше.
— Что писалъ? ЗачЪмъ?
— Она тебя полюбить.
— Не надо было писать,—упрямо оборвала девушка.
Временами въ немъ просыпался прежшй ограниченный человйкъ,
пропитанный логикой и всей суетой трусливой жизни. Онъ со
55

страхомъ оглядывался и соображалъ мелкимъ умомъ практическая)
человека:
— Зачемъ я съ нею? Разумно ли губить себя изъ за полуобра­
зованной, никому ненужной проститутки? Я былъ бы полезнее въ
другомъ месте. И, наконецъ, разве это р-Ьшеше вопроса?
Доверчивость девушки, искренно, безъ фразъ и порывовъ страсти,
привязавшейся къ нему, обременяла, какъ тяжесть, привешанная къ
ногамъ. Со злымъ чувствомъ вспоминалъ онъ белье, которое такъ
часто отдавалось въ стирку, шляпу, платье и фальшивые волосы,
взятые на выплату.
Но опять слышалъ ея голосъ, виделъ милые, сестрины глаза,
юные и свеж1е, какъ черешни; ему делалось стыдно; онъ молча сжималъ и гладилъ ея руку, какъ бы прося прощешя.
Приходила и другая мысль:
— Завтра или послезавтра она пойдетъ сь кемъ-нибудь. Я
только мешаю ей.
Онъ боялся и въ то же время втайне желалъ, чтобы это слу­
чилось. Вероятно, поэтому онъ медлилъ пойти къ Щетинину за
деньгами. Можетъ быть, хотелось испытать последнюю степень жалости,
проверить себя последнимъ испыташемъ?... Или желалъ вызвать въ
себе такое отвращеше и ненависть, который излечили бы отъ нежданнаго увлечешя и освободили отъ мучительной тяжести? Онъ опять
будетъ прежнимъ, вернется въ м!ръ комфорта, чистыхъ дЪвушекъ,
дружественно улыбающихся мужчинъ, въ атмосферу всеми признаннаго и установленнаго порядка. А, можетъ быть, боролась душа съ
последнимъ препятствтемъ,. съ чванливымъ самолюб1емъ мужчины?
И желалъ преодолеть и пережить все до конца, чтобы были сказаны
все слова и пройдены все пути?..
Однажды въ ясное свежее утро они гуляли. Снегъ давно улегся
плотной массой и ужъ не казался чуждымъ и необычнымъ. Стояла
бодрая тесная зима.
Коричневый сани, запряженныя парой гнедыхъ лошадей, накрытыхъ голубой сеткой, промчались мимо. Молодой, неестественно
толстый человекъ съ пухлымъ бритымъ лицомъ, приподнявъ цилиндръ
преувеличенно вежливо поклонился Жене. Она покраснела отъ удо­
вольствия подъ слоемъ румянъ, не заметивъ ироши.
— Кто это? - спросилъ Нилъ.
— Этотъ и далъ мне въ кредитъ платье и шляпу. У него три
магазина. Страшно богатъ.
У Нила свело горло, онъ неясно проговорилъ:
— Ты ему отдавалась?
56

Женя улыбнулась своей добродушно-циничной улыбкой, словно
рЪчь шла о невинной шалости.
— Да. А что?
— Онъ теб'Ь заплатилъ?
— Говорю: онъ далъ мнЪ въ кредитъ платье и шляпу. КромЪ
того, мы пили шампанское. Ты любишь шампанское?
— Онъ тебЪ нравится?—жестоко продолжалъ Субботинъ.
— Такой жирный. Жирныхъ я люблю.
„Бежать, уйти!“—пронеслось у Субботина.
— Значитъ, это не такъ ужъ страшно?
— Что?
— То, ч1>мъ ты занимаешься.
Она опустила голову.
— Что я теб'Ь сделала?—грустно произнесла Женя.
— Ты говоришь: онъ теб±> нравится...
Она ответила просто:
— ВгЬдь я женщина. Ты забываешь объ этомъ.
Онъ устыдился; кромй того, понялъ скрытый упрекъ.
— Я не хочу быть съ тобою, какъ bcť>. Когда придетъ время, и
я захочу тебя, какъ женщину, ты будешь моей.
Она молчала.
— Разв'Ь я тебя обижаю?
— Я хочу, чтобы ты былъ моимъ мужемъ.
Онъ понялъ это, какъ условное выражение, какъ жаргонъ.
— Да, да. Это придетъ... со временемъ. Вотъ увидишь.
Коричневый сани съ голубой сГткой повернули и теперь шагомъ
следовали за ними. Толстый молодой челов'Ькъ съ неестественно разбухшимъ лицомъ улыбаясь кивнулъ Жен'Ь.
— Онъ сдЪлалъ тебЪ знакъ?—спросилъ Субботинъ съ тревожнымъ сердцемъ.
— НЪтъ, какой знакъ? Я ничего пе вид’Ьла,—ответила Женя.
Онъ повЪрилъ, но черезъ нисколько минутъ, когда говорили о
другомъ, она спросила:
— Когда ты пойдешь къ тому офицеру?
Тогда онъ понялъ, что толстый молодой челов'Ькъ намеренно
поЪхалъ шагомъ и сдЪлалъ ей знакъ приглашешя. Субботинъ ясно
читалъ въ ея маленькой нехитрой дупгћ: не хотелось итти, но итти
надо, необходимы деньги, потому и спросила про Щетинина - въ
первый разъ за все время... Нилъ принялъ беззаботный видъ и не­
брежно отв^тиль:
— На дняхъ... На будущей нед^лЪ.
57

Теперь онъ толкнулъ ее: такъ долго она не могла ждать...
Женя замолчала. Но ужъ онъ зналъ, что случится. Онъ украдкой
взглянулъ на нее: но ничего не прочёлъ на напудренномъ, слегка
подкрашенномъ лиц!.. Оно было такъ же приветливо и ласково, какъ
минуту назадъ.
— Где твоя подруга?—спросилъ онъ, чтобы что-нибудь сказать.
— Какая?
— Та, съ которой я тебя встретилъ?
— Варя? Ола не моя подруга. Варя гораздо старше меня—не
говори никому. У нея есть другъ. Онъ ее бьетъ.
— Бьетъ?
— Да, и забираетъ деньги. Но она его любитъ. Нетъ, спасибо.
Ужъ лучше быть одной.
— Ведь я твой другь.
— Ну да, ты.
— А она получаетъ много денегъ?
— Нътъ, меньше меня.
— Тебе даютъ больше?
— Да.
— Почему же ей даютъ меньше?
Ответь Жени былъ такъ удивителенъ, что еще долго после
этого Нилъ думалъ надъ нимъ. Она слегка запнулась, какъ бы поды­
скивая точным слова, и проговорила:
— Во -первыхъ, что у нея за белье!
„Разумеется, думалъ Субботинъ: ежели все люди одинаковы и
приходится расценивать ихъ на деньги, то какъ же иначе различать,
если не по белью?1·* Жестокая мудрость была въ этихъ словахъ, и
внутренно онъ опять приблизился къ девушке, которую посылалъ на
поругайте... Онъ спросилъ:
— Ты думала о самоубШстве?
— О, много раэъ! Я хотела бы умереть, но боюсь, что это очень
больно. А если меня спасутъ въ больнице? Второй разъ ужъ не
сунешься.
Онъ поверилъ ей: такъ отчетливы и просты были ея слова.
— Ты боишься больницы?
— Не дай Богъ! Не дай Богъ!
Онъ давно заметилъ ея паническтй, почти сверхъестественный
страхъ передъ больницей—подобный страху вора передъ тюрьмой.
— Вечеромъ увидимся?—спросилъ онъ, глядя въ сторону.
— Вечеромъ надо зайти къ одной подруге. Я обещала.
Онъ сжималъ ея руку, какъ бы благословляя на позоръ.
58

— Хорошо. Я завтра зайду.
Онъ пошелъ, она окликнула его.
— До свидашя,— повторила она:—Жаль, что не могу тебя
чмокнуть.
Онъ постарался сделать улыбку; она не выпускала его руки.
— Почему ты не можешь навсегда со мной осгаться?—задумчиво
произнесла она.
Этотъ вопросъ, какъ острый ударъ, мучилъ его во весь длинный
вечеръ.
Непонятно двоился ея образъ. Утромъ ничего не стоило от­
пустить ее къ толстому молодому человеку; онъ вид'Ьлъ ея равно­
душно-милое лицо, подведенныя брови, шляпу съ перомъ, полученную
на выплату. Все было обычно; никто не кричалъ, не произносилъ
жалостливыхъ словъ, и произошедшее представлялось заурядными, не­
значительными дЬломъ. Но теперь именно отъ обычности и покорности
накрашеннаго лица становилось больно до внутреннихъ рыдан!й. „Самое
страшное не въ крике“, думалъ Нили: „а въ кћмоми безмолвш жертвы.
Страдаше, которое сознаетъ себя, tť>mh самыми нашло исходи. Страшно
закрытое, немое, внутренне сгнивающее страдаше съ равнодуш­
ными пустыми глазами“.
— Продали, продали,—говорили онъ себе, растравляя боль...
— Почему я не борюсь? Почему она пошла?—думалъ Субботинъ.
Деньги? НЬти, не только въ нихъ дело. Здесь другое, что
сильнее денегъ. Что же?
Весь вечеръ бродили они по улицами „второго сорта“, где
встретили Женю. Ярко , светили фонари. Въ кофейне, гд*Ь пахло
сдобными хл’Ьбомъ, онъ сид'Ьлъ одинъ и медленно думалъ. Неко­
торый женщины уже знали его, но не подходили. БЪлыя жилки на
поверхности мрамора заставляли вспоминать вечеръ, когда онъ въ
горе и обиде шелъ по улицамъ, не зная куда деваться. Прежняя
боль вспоминалась ужи съ благодарной усладой. Чувствовалось, что
пройдутъ еще месяцы, годы, и боль любви представится необыкно­
венными счастьемъ, которое принесла молодость... Было отрадно ду­
мать объ этомъ, и рождалась надежда, что настоящее тоже благо­
словится и наполнитъ сердце гармошей... Вспомнились пурпурно-зо­
лотистые закаты этой осени и желЪзный воздушный мостъ, по [кото­
рому экипажи и автомобили въ быстромъ беге уносили изящныхъ
женщинъ. Онъ вспомнилъ актрису Семиреченскую и длиннаго офи­
цера Щетинина... Ихъ любовь казалась непостижимо-заманчивой,
светлой, обставленная роскошью и интимной тайной...
Два раза возвращался Субботинъ въ кофейню. Былъ поздшй
59

часъ. Говорили громче, шутили грубее. Пьяный студентъ громко
жаловался на то, что его не уважаютъ. Женщина съ тупымъ бЪлымъ
лицомъ ждала: возьмутъ ли ее съ собой? Субботинъ понялъ, что
весь вечеръ безсознательно ждалъ и искалъ Женю.
На холодныхъ улицахъ было пустынно. Низкая ночь залила
жизнь, и электрическхе фонари представлялись одиночными безсильными вспышками сознашя. Казалось, никогда, никогда не наступить
разсв’Ьту...

X.
Съ утра былъ сильный туманъ. Пришлось зажечь лампу, и не­
обычно занявппйся день, похожий -на вечеръ, придалъ всЪмъ переживайхямъ отсвЪтъ неестественнаго. Когда впосл^дствш Нилъ огля­
дывался на прошлое, этотъ день, наполненный чернымъ воздухомъ
въ короткихъ обрывкахъ улицъ, пронизанный звонками невидимыхъ
трамваевъ, стояли отдельно, какъ меланхолический памятникъ о пережитомъ. Нередко втечете этого дня, который казался то длин­
ными, то короткими, представлялось, что онъ на иной планетГ—или
еще не проснулся и въ нелепой логичности переживаетъ томитель­
ный сонъ.
— Что съ тобою, Сергей?
Тотъ, положивъ руки на столъ, приникъ къ нимъ толовой.
Желтый умилягошдй свЗугъ лампы, зажженый въ необычный утреншй
часъ, освгЬщалъ его голову. Когда онъ взглянули на брата, его глаза
блестЪли силой и умомъ, а похуд'Ьвшхя щеки порозов'Ьли.
— Mhť> трудно дышать, Нилъ. Понимаешь? Когда вдыхаю, мнЪ
кажется, что вм^стЪ съ воздухомъ я вбираю въ себя мысли. Будто
я дышу счастье мъ.
— Да, да,—задумчиво проговорили Нилъ:—Всюду боль, страдаше и несправедливость. Но все вм^стЬ—безмерное счастье.
— Въ моемъ мозгу не умещается весь мхръ, который я вды­
хаю. Я переполненъ черезъ мйру. МнГ хочется молиться.
— Что?—изумился Нилъ.
— Мн'Ь хочется пойти въ церковь и молиться. Это такъ огромно.
Скоро я все узнаю.
— Что ты узнаешь?
— Скоро. Ты хорошо сказалъ: всюду боль и несправедливость,
но все bmť>ctť> безмерное счастье.
— МнГ хорошо Сергей... Я печаленъ и вмЪстЬ съ гЬмъ радъ.
60

— Нилъ! Подлинная радость лежитъ только на самомъ дне пе­

чали.
— О, да!
— И тотъ, кто подносить къ твоимъ губамъ чашу печали.
— Онъ ближе лучшаго друга.
— Ну, вотъ, ты это понимаешь, Нилъ. Я счастливъ.
Сергей глядЬлъ на зазубренный огонь лампы. Сердце Нила
раскрывалось, онъ чувствовалъ 6ieme крови своего брата: точно это
былъ онъ самъ, но нежнее, тоньше, хрупче. Подумалъ, что нечто
обрекающее виситъ надъ головой Сергея; и это не испугало Нила.
— Сергей, я мало разсказываю тебе, потому что и самъ еще
не знаю. Я говорилъ, что уйду. Вероятно, это скоро случится.
Сергей отв'Ьтилъ:
— ЗачЪмъ разсказывать? Если собыНя важны, человЪкъ пре­
ображается, и тогда видишь то новое, что въ немъ есть. Если же
нгЬтъ, то события неинтересны. Въ человеке важно его новое.
- Да— А это новое невозможно скрыть.
Онъ опять светло посмотрелъ на брата, и Нилу показалось, что
въ словахъ брата есть еще какой-то смыслъ: словно Сергей изви­
нялся или об'Ьщалъ что-то. Только впосл'Ьдствш ему все стало
ясно.
Нилъ вышелъ на улицу. Изъ чернаго тумана, густЬющаго въ
десяти шагахъ, выделялась чугунная решетка набережной: но чугунъ казался призрачнымъ, точно оплотнелъ, затвердевъ туманъ. И
раньше, осенью, когда надъ огромнымъ городомъ и надъ рекою, вы­
рвавшейся изъ-подъ мостовъ, горели золотые закаты, Субботину ка­
залось, что онъ улавливаетъ кажущуюся твердость предметовъ; по
никогда такъ ясно, какъ сейчасъ,. не ощущалъ онъ вечной текучести
неподвижнаго; теперь онъ з налъ, что м!ръ вокругъ него призраченъ,
и самъ онъ въ печальной маске блуждаетъ среди масокъ. „Я сча­
стливъ“, говорилъ онъ себе и былъ необычно бледенъ. Но это было
еще больше, чемъ счастье, потому что не чувствовалъ суетной ра­
дости. Все въ немъ и вокругъ него было серюзно, какъ при торжествен­
ной церемонш. Онъ понялъ то, о чемъ говорилъ Сергей: о счастье, ко­
торое приходить вместе съ дыхашемъ.
Приближалась девушка, похожая наКолымову; Нилъ всмотрелся,
и сходство исчезло; онъ даже подивился своей минутной ошибке.
Противъ сердца въ одной точке заныло знакомой болью, и почему-то
мелькнула лестница, покрытая краснымъ сукномъ... Слышались звонки
невидимыхъ трамваевъ; въ этихъ звукахъ тоже была длинная мысль
61

о текучести того, что представляется неподвижнымъ. Прошли три
гимназиста, одна дама, еще дама, офицеръ и потомъ изъ тумана вы­
шла Елена Колымова.
На одно мгновеше она погрузила свои глаза въ его, но отвела
ихъ, прикрывъ длинными 'белыми веками. На ней была ' англШская
шляпа и синяя жакетка. 'Руки были засунуты въ высокхе карманы,
прижаты къ телу, и локти сзади выступали острыми углами.
— Я зналъ, что встречу васъ,—сказалъ Нилъ.
Она сжала его руку, удержавъ въ своей; онъ не заметили
этого.
— Я въ другой обстановка, среди другихъ людей,—продолжалъ
онъ:—мне хорошо.
— Вы писали,—молвила Колымова, глядя мимо его плеча.
— Больше не буду писать. Какъ вамъ живется?
— Благодарю. Скоро уеду.
Онъ не спросилъ: куда, зачКмъ? Она не уходила.
• — Какъ просто мы встретились. Прощайте,—сказалъ Нилъ:—
Благодарю васъ.
— Прощайте,—тихо шепнула она и вдругъ побледнела; на ея
высокой шее трепеща забилась жилка.
У него перехватило дыхаше. Блеснула мучительная мысль: онъ
испугался ея, и она тотчасъ исчезла.
Они разошлись. Туманъ поглотилъ ее.
Захотелось скорее увидеть Женю. Онъ заметался и внутренне
заспешили; силой воли подавилъ воспоминание о Колымовой; съ
облегченнымъ чувствомъ сказалъ себе, что встреча не волновала
больше. „Она скоро уедетъ",—успокоилъ онъ себя окончательно.
Туманъ не разсеивался. Въ некоторыхъ узкихъ улицахъ были
зажжены фонари. Былъ первый часъ. Лестница, по которой подни­
мался Нилъ, была совершенно темна. Онъ думалъ, что продолжается
какой-то сонъ. „Неужто я сейчасъ разговаривалъ съ Колымовой?“
Очерташя реальнаго стирались, расплываясь. Онъ нащупалъ мед­
ную дощечку и ниже узенькую визитную карточку съ закругленными
углами.
— Артистка,—мелькнуло у него печальнымъ, насмешливыми
укоромъ.
Веселая горничная отперла дверь.
— Барышни нети.
— Не возвращалась съ вечера?
Горничная смущенно повторила:
— Нетъ ея. Не сказала когда придетъ.
62

— „Не ночевала“, сказалъ себй Нилъ. Когда спускался съ
лестницы, его кол'Ьни подгибались. „Я съ утра не йлъ“, вспомнилъ онъ.
Субботинъ сидйлъ въ дешевой кухмистерской и йлъ мало. Онъ
думалъ о людяхъ, которые входили сюда; вей говорили тихо, бояз­
ливо, словно извинялись въ томъ, что живутъ. „Милые“, шепталъ имъ Нилъ, и сердце билось въ гармонш съ этимъ словомъ.
Оставивъ педойдепный обйдъ, онъ вышелъ. „Милые“, повторилъ онъ,
но ужъ не зналъ къ чему это относится.
Люди въ туманй наскакивали лругъ на друга, бормоча изви­
нялись и, хмуро улыбнувшись, расходились. За поворотомъ Суббо­
тинъ увидйлъ молодого, очень худого человека съ необыкновенно
равнодушными, оттянутыми внизъ глазами и рйзко очерченнымъ
характернымъ носомъ.
— Липшицъ!—сказалъ Нилъ:—Вотъ чудесно! Маркъ Липшицъ.
Это былъ товарищъ по гимназш, котораго онъ давно потерялъ
изъ виду; неожиданная встрйча обрадовала Субботина.
— Мнй плохо живется,—говорилъ Липшицъ;—иду къ знакомому
приватъ-доценту.
— Слязкину?—неожиданно для себя проговорилъ Нилъ.
— Да. Откуда вы узнали? Можетъ, дастъ работу. Совсймъ плохо.
Но не въ томъ дйло.
— Я васъ всегда любилъ, Маркъ Липшицъ,—сказалъ Нилъ: —
Помните, я дразнилъ васъ, когда былъ мальчикомъ, и крич^лъ:
„жидъ“.
— Ничего,—равнодушно отозвался Липшицъ.
— Должно быть, я тогда завидовалъ вамъ. Въ васъ есть удив­
ляющее спокойствие, но въ то же время вы фантастъ. Я васъ люблю,
Липшицъ. Сегодня для меня многое должно стать яснымъ—въ этомъ
туманй. Такой странный туманъ! Вамъ плохо живется? Знаете, а мн±>
не жаль васъ. Странно? Другихъ жаль, а-васъ нйтъ. Вамъ идетъ то,
что вамъ плохо живется.
Липшицъ усмйхнулся толстыми, плотоядными губами.
— Это вы хорошо сказали.
— Когда у васъ будетъ покой, вы потеряете свое удивляющее
спокойствхе, Липшицъ.
— Что съ вашимъ братомъ, Нилъ? Прекрасная, ясная голова.
Его погубнтъ гипертрофхя сердца. Слишкомъ большое сердце—это
вредно.
— Скажите обо мнй. Вы умный человйкъ.
— Вы?—Липшицъ задумался. Смотрите: къ быку приближается
63

матадоръ, понимаете? Во-первыхъ, надо не испугаться и подойти;
во-вторыхъ—выбрать моментъ, въ-третьихъ—ударить шпагой въ загривокъ; а въ-четвертыхъ,—погрузить ее до самой рукоятки. Тогда
быкъ неминуемо упадетъ. Вы все сделаете, но на последнемъ заду­
маетесь: А вдругъ онъ не упадетъ? И у васъ дрогнетъ рука. Тогда
быкъ, действительно, не упадетъ.
— Милый, милый... Вы даже говорите, какъ фантастъ. Но именно
сегодня все изменится.
— Что-то мешаетъ вамъ дойти до конца. Вы окружность—по­
нимаете? Вы возвращаетесь на то же место.
— Что? Что? Это поразительно! А надо быть?...
— Надо быть прямой лишен.
— Поразительно! Одна девушка сказала мнЪ это въ техъ же
словахъ. Давайте будемъ на „ты“? Въ память о... объ этомъ тумане,
хотите? Я долженъ васъ часто видеть. Въ Христа вы верите,
Маркъ Липшицъ?
— То есть, какъ въ Христа? Что такое?
— Что Онъ былъ, что ходилъ босикомъ по дорогамъ, что скорбелъ О ЛхОДЯХЪ.

— Конечно, верю. А что?
— Ну вотъ! Больше ничего и не надо: Онъ былъ! Прощай,
Маркъ. Спасибо.
Нилъ побежалъ дальше. Радостное безпокойство наполняло его;
точно сообщили ему что-то очень важное.
Но Жени онъ опять не засталъ. Нилъ не разспрашивалъ гор­
ничную, чтобы не услышать того, чего не хотелъ. День подъ покровомъ тумана неприметно перелился въ вечеръ, оставивъ по себе
ощущеше необычности, похожее на то, какое испытываютъ животныя
и люди при солнечномъ затменш. Мнопя мысли безпорядочно на­
полняли мозгъ Субботина.
— Ты свободенъ, — говорйлъ онъ себе:—Ея нетъ. Ее зарезали,
увезли, искалечили... Хочешь ты этого?
Онъ прислушивался къ себе и отвечалъ:
— Ей-Гссподи, не хочу. По совести говорю: не хочу.
Онъ оглянулся; кругомъ были огороды и безконечные заборы.
Туманъ разсеялся, и фонари светили важно и скромно всемъ, кто
проходилъ мимо. Полоска пушистаго снега лежала на верхней доске
забора.
Нилъ заспешилъ обратно. Уже не думалось ни о чемъ:
только бы застать ее. Онъ побежалъ по лестнице; не хватало дыхашя.
о4

— Дома?
λ
Горничная молча впустила Субботина.
Женя лежала на кровати съ заплетенной, какъ у девушки,
косой, съ измятымъ, извиняющимся,, оскорбленнымъ и жалко-улыбающимся лицомъ.
— Я такъ устала, - сказала она тоскливо.
Нилъ бросился къ ней; мозгъ его осветился мудростью и всепрощешемъ. Онъ понялъ, что уготовилъ ей и себе тяжкое испытате,
что, толкнувъ ее къ другому, пытался вызвать гадливость въ себе и
ожесточеше въ ней. Еще понялъ онъ, что за вчерашшй вечеръ и
за весь странный необычный день въ его сердце выросла подлинная
любовь мужчины къ женщине, что болезненно ревновалъ ее и
искалъ, какъ женихъ невесту. Онъ обнялъ ее, и вдругъ она почув­
ствовала его; ея измученное лицо преобразилось, и взглядъ осве­
тился. Густая краска радостнаго стыда залила ея щеки, она заломила
руки, и въ счастливомъ изнеможеши онъ склонился надъ нею.
Радостный толчокъ, вольный, какъ порывъ высочайшей свободы,
потрясъ его. Его охватила незыблемая уверенность въ томъ, что
наступила минута высокаго смысла. Жизнь его взметнулась порывомъ
въ свой зенитъ и благословила все прошедшее.

XI.

Великхй человекъ не прощалъ людямъ одного: сомнешя въ
его избранности.
Онъ чувствовалъ это инстинктомъ, какъ чувствуетъ опытная
красавица, что не нравится. Въ подобныхъ случаяхъ,—а они бывали
нередки,—Яшевсшй такъ искренно начиналъ говорить окружающимъ
про тупость и ничтожество лица, осмелившагося его не признать,
что самъ начиналъ этому верить. Такъ онъ 'забронировывалъ
свое надменное самблюбхе отъ случайныхъ ударовъ. Лишенный дара
наблюдательности, не разбираюпцйся въ людяхъ, философъ часто впадалъ въ прискорбныя ошибки. Время отъ времени онъ приближалъ
къ себе какого-нибудь молодого человека или девицу, рекомендуя
ихъ друзьямъ, какъ преданныхъ учениковъ. Но черезъ неделю не
безъ изумлешя убеждался, что преданный ученикъ не читаетъ его
книгъ, а ученица насмешливо отворачивается; тогда онъ делался
злымъ, жестокимъ, остроумнымъ, обнаруживалъ поразительную память
на мелочи и давалъ „предателямъ“ злыя и метюя характеристики,
65

которыя долго передавались изъ устъ въ уста и закреплялись за
человекомъ на годы...
Но вопросъ—верить ли въ него Колымова?—не вызывали никакихъ сомнешй. Кому же и верить въ него, если не ей? Темные,
всегда печальные глаза девушки, строгое лицо, отъ котораго веяло
монашеской чистотой, не могли не иметь къ нему самаго ближай­
шая отношен1я. Своей женской чуткостью она ведь должна была
сразу узнать и оценить его. Иначе какая цена этой чуткости?
Ея молодость и необычная неправ ильная красота пленяли Яшевскаго. Она носила въ себе необыкновенно развитое чувство спра­
ведливости и высшей честности, т. е., то самое, что горело въ душе
великаго человека, чему онъ служилъ всю жизнь, что искалъ въ
книгахъ, и что въ счастливыя минуты его существовашя роднило его
еъ избранными фигурами человечества... Онъ былъ мученикъ, кото­
рому недоставало идеи, достойной того, чтобы изъ-за нея быть замученнымъ. Мученикъ, которому выпалъ венецъ не после, а до под­
вига. Мученикъ, котораго оставляли въ покое; который зналъ, что
венецъ отпущенъ въ кредитъ, и не решался оправдать его...
Въ Колымовой онъ почувствовалъ родственную душу. Онъ
понялъ, что судьба предназначила ее для подвига. Но для какого? Но
во имя чего?
Она приходила кь нему по утрамъ или въ . сумерки, говорила
односложно, скупо, почти загадочно. Но Кириллъ Гавршловичъ пони­
мали ее. Не спрашивая, она какъ бы постоянно задавала вопросы. Роняя
скупыя слова, какъ бы заинтриговывая, она все время слушала и
ждала чего-то. Ея слова и замечашя словно были обрывками длинная
цельная разговора, который она въ молчаши вела съ самой собой.
Велиюй человекъ инстинктивно боялся прямыхъ вопросовъ. Всей
изощренностью своего тонкаго и сильнаго ума онъ старался убе­
дить ее, что прямые и точные вопросы на насущныя, исключительно
важныя темы, вообще безсмысленны и вредны. Делалъ онъ это потому,
что не имелъ ответа на эти исключительно важные вопросы и еще
потому, что боялся натолкнуться на такую мысль, которая обнару­
жить основную ложь его духовной жизни.
Намеками, полу стыдясь она спрашивала: ехать ли въ—скую
губершю открывать школу для крестьянскихъ детей?
Онъ отвечали:
— Всякое дело, которое исходить изъ внутреннихъ потребностей
моего духа, возвеличив аетъ этотъ духъ. При этомъ надо различать
духъ и душу: большая разница.
66

- Она говорила, потупивъ взоръ: Хорошо бы посвятить всю свою
жизнь глухонемымъ.
Онъ отвечалъ:
— Слово самый несовершенный видъ передачи мысли. Въ будущемъ заговорятъ животныя и замолчать люди.
Однажды она сказала, — и при этомъ ея лицо было строго и
холодно:
— Отецъ не любилъ мою мать. Поэтому, вероятно, я такая.
На это велик!й человЪкъ заметилъ:
— Все равно на комъ жениться. Бракъ это путь духа, а не
плоти. Черезъ тайну духа освящается тайна плоти. Но это дано не
каждом’’.
Когда онъ прибавлялъ: „дано не каждому“ или „надо уметь
видеть“, или „есть люди“, или превозносилъ въ выдающемся дея­
теле (умершемъ) какую-либо черту, это значило — ему, Яшевскому,
это дано, онъ умЪетъ видеть, и въ немъ самомъ есть расхваливав
мая черта. Недоверчивый, сОзнаюпцй свою избранность, ревниво оберегающШ внутреннюю тайну своего существовашя—терновый венецъ
безъ мученичества—онъ съ Колымовой былъ откровененъ. Онъ обра­
довался ей. Многхе годы одиночества, когда приходилось постоянно
оглядываться, молча страдать, кутаясь въ туманный слова, измучили
его. Чистая девушка съ тонкимъ умомъ и глубокимъ сердцемъ, съ
вопросами, которые были ему близки, привлекала его; онъ не боялся
уронить себя приближешемъ къ ней, какъ думалъ, подходя къ другимъ людямъ; онъ заметилъ, что она тоже лишена чувства юмора,
не понимаетъ шутки, редко смЬется, и учелъ это какъ счастливое
обстоятельство, благопрхятствующее сближетю: непонимаше смешного
не позволить ей разсмотреть основного траги-комическаго противоречхя его жизни—мученическаго венца, отпущеннаго въ кредитъ. Опъ
говорилъ:
— Я не люблю смеющихся ртовъ. Христосъ не улыбался. Онъ зналъ,
что жизнь—трагедхя. Смехъ данъ мелкимъ людямъ для того, чтобы
они могли отыскивать себе равныхъ. Юморъ—тема короткихъ душъ.
— Ребенокъ всегда смеется,—отвечала Колымова.
Онъ не териКль чужихъ разсуждешй: это всегда выражало неуважеше къ нему. Если онъ сообщалъ: „Съ такимъ-то интересно
говорить“, то это означало, что такой-то молчитъ или соглашается съ
темъ, что высказываетъ Кириллъ Гавршловичъ Яшевсшй.
Влечете къ девушке и ея предполагаемая вера въ него делали
то, что онъ старался не замечать шероховатостей, который могли
бы испортить ихъ отношевхя.
67

— Я радъ, когда вы приходите,—говорилъ онъ ей:—и доволенъ,
что изъ-за васъ могу отложить работу.
Онъ указывалъ на рабочхй столъ, заваленный книгами и бума­
гами, изъ-подъ груды которыхъ виднелось латинское евангелхе, раскры­
тое на 31-ой странице.
Порою ему мерещились заманчивыя и нел'Ьпыя картины. Онъ
видЪлъ себя рядомъ съ Колымовой, съ этой удивительной девушкой,
которая вернетъ ему молодость и дастъ почувствовать красоту жизни
непосредственно и бездумно. Съ томительнымъ чувствомъ печали
убеждался онъ,, что его тело готово ослабеть, и приближается возрастъ увядашя. Снились грешные сны, увлекаюхцхе, какъ мечта моло­
дости и разжигающхе предчувствхемъ земного счастья... Вопросъ о
Веселовской не безпокоилъ его; онъ заранее приготовился ненави­
деть ее за то, что она можетъ вообразить, будто имеетъ на него
какхя-то права.
Онъ бесЬдовалъ со своей молодой гостьей на тему: мужчина и
женщина съ точки зрЪшя космической.
— Женщина воспринимаетъ Бога не непосредственно, а черезъ
мужчину,— объяснилъ онъ, омывъ лицо гримасой и возвышая свой
тонкхй голосъ, словно кричалъ на кого-то: — Она матерхалъ, великая
форма, пассивность и инертность мхра. Мужчина—начало творческое,
тотъ, кто говоритъ „буди“. Отсюда ихъ космическая, отъ века пред­
определенная вражда: форма всегда была и будете враждебна тому,
что ее разрушаетъ. Для глины, если бы она могла мыслить, рука
ваятеля должна представляться богомъ. Она можетъ даже не подо­
зревать какой великхй замыселъ водитъ этой рукой.
Его разумъ, хорошо зная собственную природу, выработалъ та­
кую систему мышлешя, при которой не могли обнаружиться его вну­
тренне духовные изъяны. Онъ приспособилъ свою холодную логику
разсуждешй къ явлешямъ жизни, словно перчатку къ руке. Выхо
дило, такимъ образомъ, что его личность и жизнь находится въ тес­
нейшей гармоши со всей системой мхроздашя, со всемъ метафизическимъ смысломъ мхра... Такъ и сейчасъ: женщина, какъ глина,
должна довериться формируюшей руке, не задаваясь вопросомъ знаетъ
ли рука то, что делаетъ съ глиной? Если у него не было идеи, за
которую могъ мученически погибнуть, то для Колымовой онъ самъ,
Яшевскхй, долженъ быть этой идеей!
Колымова слушала его съ опущенными глазами и побледневщимъ лицомъ. Все, что имело отношенхе къ вопросу половъ глубока
волновало ее; это была мрачная каменная загадка, которую никакъ
нельзя было постичь. Стучало сердце, на шее начинала биться жилка,
68

и представлялось, что решается самый страшный вопросъ ея жизни.
Со всЪхъ сторонъ обступали непонятный слова, волнующее взгляды,
полутребоваюя, полупросьбы и загоняли ее въ душный кругъ, где
она задохнется... Какъ будто приближалось давнее предопределеше,
тяготеющее надъ нею со дня рождешя...
Было жутко, когда великтй человйкъ заговорилъ объ этомъ. Она
думала: значить надо покориться тому темному, что, какъ предчув­
ствие греха, виситъ надъ нею. Не спрашивать и молча поверить? Это
унижеше? Рабство? Темъ лучше, если женщина должна со склонен­
ной головой пойти по непонятной дороге и покорно принять все, что
придетъ. Только бы не было радости, какую обещалъ Нилъ Субботинъ. Только бы не взять себе ничего, развеять себя по дорогамъ, и
пусть каждый проходяшдй унесетъ частицу ея жизни...
Ей представлялось, что изъ всехъ одинъ только Кириллъ Гавршловичъ понимаетъ и одобряетъ ее. Она тоже чувствовала то общее,
что роднило и связывало ихъ: идею мученичества, которая, какъ тем­
ное велйше, предопределяло ихъ жизнь.
, Снегъ оселъ, наступили морозы. Стропй воздухъ и жизнь, ушед­
шая отъ солнца, живущая собственнымъ запасомъ силъ, была Елене по
душе. Это время года, когда земля, не получая жизненпаго тепла, только
отдаетъ его, находилось въ согласованности со свойствомъ ея духа:
отдавать, излучаться, развевать себя... „Весною я умру,—говорила она
себе:—умру какъ Снегурка“, — и жалко улыбалась. Белый снегъ
давалъ впечатлеше девственной чистоты, непорочнаго существовашя.
Было грустно-отрадно ходить по улицамъ, видеть лица мужчинъ и
женщинъ и думать, что люди стали лучше и чище, потому что осво­
бодились отъ зеленаго марева, отъ дурмана, навеваемаго горячимъ
солнцемъ. Хорошо было въ сумеркахъ сидеть въ комнате философа,
чувствовать надъ собой кипарисовое распятхе и видеть латинское
евангел1е, раскрытое на 31-ой странице.
Но самымъ удивительнымъ и печальнымъ было — вечеромъ при
свете лампы писать мелкимъ строгимъ почеркомъ:
— „Я ушла отъ васъ и отъ вашего брата. Не хотела, не могла
поступить иначе. Мои письма, прошу, порвите въ кусочки и развейте
по ветру. Знаю, что делаю больно вамъ, простите. Не говорите брату
ни о чемъ, какъ не говорили до сиХъ поръ. Знаю, что онъ взялъ на
себя подвигъ. Не мешайте ему, не ищите меня. Счастья желаю вамъ.
Простите“.
И темъ же правильнымъ холоднымъ почеркомъ, какъ бы рисуя,
выводила на конверте:
— Сергею Александровичу Субботину.
69

хп.
Представление въ театре окончилось. Три болыпихъ шарообразныхъ фонаря, зажженныхъ у фасада, начинали подмигивать, дела­
лись красными, какъ воспаленный глазъ гиганта, и угасали. У подъ­
езда стояла коляска Щетинина. Кучеръ ВиталШ, похожтй на Пуга­
чева, время отъ времени поглядывалъ на подъездъ, поправляя белыя
замшевыя перчатки, натянутыя поверхъ шерстяныхъ. Зеленоватый
светъ газовыхъ фонарей отражался въ лакированныхъ крыльяхъ эки­
пажа.
Въ театре все говорили о связи Семиреченской съ офицеромъ
Щетининымъ, завидовали, сплетничали и льстили ей. Но никто не
зналъ; что связи не было.
Щетининъ былъ равнодушенъ къ тому, что делала въ театре
Надежда Михайловна; время отъ времени онъ присылалъ на сцену
огромныя корзины цветовъ, но не виделъ какъ ихъ подавали. Онъ
пр1езжалъ поздно вечеромъ, стараясь попасть къ разъезду. ' Черезъ
темныя лестницы, мимо комнатъ, клетушекъ и кладовыхъ, уставленныхъ всевозможнымъ театральнымъ хламомъ, мимо грубо размалеванныхъ декоращй и уборныхъ актрисъ, откуда несло гримомъ, туалетнымъ уксусомъ, духами и запахомъ женскаго тела, онъ подходилъ къ
двери съ надписью „Н. Μ. Семиреченская". Здесь останавливался,
его глаза суживались, и овъ неспеша стучалъ, сгибая въ суставе
палецъ... При этомъ каждый разъ Надежда Михайловна вздрагивала.
Актриса похудела еще больше, ея лицо пожелтело; она играла
небрежно, прЊзжала на репетищи съ головной болью, придиралась
къ суфлеру и дерзила режиссеру. Во время спектакля безцеремонно
смотрела въ залъ въ первые ряды и пропускала реплики. Выходя на
вызовы съ улыбающимся лицомъ, она такъ громко и бойко ругала
техъ, кто ей апплодировалъ, что суфлеръ въ своей будке не могъ
удержаться отъ хохота.
Отпуская словечки, раздраженная и брюзжащая она шла въ свою
уборную и сидела среди юбокъ, кружевъ, картонокъ, туфель, обезсиленная, съ напряженными нервами и усталостью въ душе и теле.
Она знала, что сейчасъ послышатся три негромкихъ вежливыхъ стука
въ дверь, и отъ этого страдала еще больше. Горничная и портниха
помогали ей раздеваться. Она снимала съсебя дорогое платье, выпи­
санное изъ Парижа, и накидывала на голое тело белый халатъ, похож1й на купальный плащъ. Потомъ принималась разгримировываться,
смывая румяна жидкимъ вазелиномъ.
За этимъ заняттемъ ее застали три сухихъ ровныхъ стука; хотя
70

она ждала ихъ третШ вечеръ, ея лицо передернулось отъ неожидан­
ности и заныли виски; она проговорила, смотрясь въ тройное зер­
кало:
— Конюхъ.
А потомъ громче:
— Войдите.
Щетининъ, придерживая огромную саблю, вошелъ въ уборную,
и горничная съ немкой-портнихой, захвативъ какой-то ворохъ, не­
слышно исчезли.
Семир-Ьченская не повернулась къ вошедшему, продолжая раз­
мазывать по лицу жидкхй вазелинъ, смешавппйся съ розовой краской
грима. Щетининъ концомъ сабли освободилъ стулъ отъ какого-то
тряпья и сЬлъ.
— Не люблю когда смотрятъ, какъ я разгримировываюсь, — ска­
зала актриса.
Офицеръ не отвйтилъ; онъ не глядйлъ на нее.
— Сегодня тоже не могли пргЬхать къ спектаклю? — спросила
Надежда Михайловна, стараясь скрыть обиду.·
— Не могъ,—спокойно отвйтилъ онъ.
— Тймъ хуже для васъ. Кстати ваши цветы... Кажется, плотники
украли.
Но цветы стояли сзади на столикЬ; она намеренно не благода­
рила, думая этимъ его задеть.
Гримъ былъ смытъ, она получила возможность видеть свое
нервное, хищное, злое, теперь похудевшее лицо, которое было желто
даже при вечернемъ осв-Ьщеши. Чтобы сделать непртятность Щети­
нину, котораго считала виновникомъ всего этого, она проговорила:
— Я сегодня никуда не пойду. Надойло до смерти.
— Какъ угодно. Я отвезу васъ домой,—съ неизмйннрй вежли­
востью отвйтилъ онъ.
Отъ злобы и зуда напряженныхъ нервовъ, изъ желашя досадить
ему или себй, она сбросила белый купальный плащъ и осталась
совершенно голой съ маленькими нежными грудями, съ тонкимъ
изгибомъ въ тал1и и детской ямочкой подъ горломъ, которая теперь
отъ тени казалась глубже. Поворачиваясь въ тесной уборной, чтобы
показать себя съ разныхъ сторонъ, она стала жаловаться:
— У меня испортился цвйтъ лица. Я желтая, какъ аптекарша.
Никогда не была такой добродетельной. Скоро въ гувернантки по­
ступлю. Убейте меня, матушки, но я ничего не понимаю. Ты делаешь
меня старухой. Не понимаешь? Дай сюда... Да не то...
Щетининъ двумя пальцами осторожно и брезгливо взялъ что-то
71

белое и протянулъ ей. Гадливый страхъ передъ этимъ худымъ, хрупкимъ, прекрасными» тЬломъ, маленькими грудями и длинными твер­
дыми бедрами, не похожими на женсюя, охватилъ его съ такой
силой, что начало мутиться въ голове. Показалось, что 'запахло чемъ-то
особеннымъ, заглушавшимъ ея духи и одеколонь; душное и темное,
било въ мозгъ, напоминая ароматъ черемухи, отъ котораго у него въ
детстве начиналась головная боль.
— Милый мой, — язвительно продолжала актриса, почти не
сознавая того, что говоритъ:—если не умеютъ, то не берутся, а даютъ
место другимъ. Сидеть и вздыхать около меня, какъ гимназистъ —
благодарю покорно! Виталий научитъ тебя какъ надо быть съ жен­
щиной...
Теперь ея слова тоже представлялись голыми, неприкрытыми,
какъ ея нагое тело. Щетининъ мысленно увидЬлъ ее вместе со своимъ кучеромъ Виталтемъ и побл’Ьдн’Ьлъ, чувствуя, что его мозгъ рас­
ширившись наполнилъ всю комнату.
— Перестань,—попросилъ онъ:—Оденься.
Она накинула сорочку, и въ длинныхъ черныхъ чулкахъ, въ
тонкомъ белье показалась ему похожей на проститутку. ’Душный
запахъ черемухи уменьшился, голова просветлела, и онъ опять сде­
лался спокойнымъ и увереннымъ.
— Где ты былъ вчера?—спросила актриса.
— Дома.
— У тебя была женщина?
Щетининъ улыбнулся, показавъ свои многочисленные, крешие,
густо посаженные зубы.
— Да. Надеюсь, ты не ревнуешь?—невинно-насмешливо осведо­
мился онъ.
Она видела его въ зеркале и пробормотала сквозь сжатые зубы:
— Артелыцикъ.
‘
Потомъ сказала громче:
— Скоро я прекращу всю эту комедию, мой милый. Мне надоело.
Отъ этой глухой угрозы, высказанной не въ первый разъ, внут­
ренне холодъ тронулъ его сердце. Но теперь, когда она была въ
белье и своими движешями и вульгарными словами напоминала
проститутку, онъ не боялся ея. Надежда Михайловна, несмотря на свой
опытъ и чутье, не понимала, что съ нимъ происходить. Этотъ мо­
лодой, сильный и умный мужчина мучилъ ее тайной, которая обидно
грязнила ее. Ея тело, истомленное ожидашемъ, тонкой едой, ви­
нами, близостью мужчины и чувствомъ признательности за истра­
ченный на нее деньги,—рвалось къ нему. Но онъ не касался ея и ухо72

дилъ къ кокоткамъ. Она ненавидела его, какъ своего мучителя, какъ
причину, которая въ два месяца состарила и изсушила ее. Она
видела, что желтеетъ кожа и оттекаетъ лицо, и на тонкой шее
образуются поперечныя складки. Она думала, что если уйдетъ
отъ него, лицо и тело останутся желтыми и оттекшими, и она
никогда не оправится. Онъ былъ нуженъ ей, какъ секретъ мо­
лодости, какъ лекарство для ея тела. А именно къ этому голому,
гибкому, требовательному телу онъ испытывалъ чувство непреоборимаго страха. Такъ, мучая другъ друга, жили они рядомъ, связанные
темной силой, которую не понимали.
Они вышли; фонарь съ заплывшей стеариновой свечей освещалъ
лестницу. Актриса была закутана въ шубу и теплые платки, и Щетининъ почти несъ ее на рукахъ. Одна за другцй громко захлопы­
вались за ними двери. Пахйуло холодомъ; актриса промычала что-то
подъ платкомъ. Витал1й встрепенулся на козлахъ и перебралъ возжиЩетининъ легко и ловко посадилъ ее, поднявъ на воздухъ. Она
еще разъ промычала; онъ нагнулся къ платку, пахнущему дорогими
духами, и разслышалъ слово: „кататься“. Городовой, вытянувшись,
отдалъ честь обмерзшей рукой. По лакированнымъ крыльямъ коляски
быстро побежали, исчезая и снова налетая, зеленоватые отсветы газовыхъ фонарей.
Переехали мостъ. Справа и слева мелькнули синеватые шары
фонарей и говорили о томъ, что за ними во все стороны разостла­
лась непрпотная жестокая тьма. Шпицы башенъ, церквей и куполовъ
точно были вырезаны изъ черной папки. Потянулась широкая молча­
ливая пустынная улица. Время отъ времени попадалась одинокая
фигура городового, который казался мертвой принадлежностью улицы.
Голова актрисы была укутана такъ, что оставались свободными
только глаза. Она была похожа на больную обезьяну. Щетининъ сталъ
говорить спине Витал1я о своей любви.
— Ты похожа на баронессу Л., хотя у тебя другхе глаза и лобъ.
Но есть что-то общее. Баронессу я встретилъ на балу, она показа­
лась мне похожей на одну девушку, Зину Болтову, которая давно
умерла. Несколько месяцевъ я не могъ привыкнуть къ тому, что это
другая, а не Болтова. Курюзно: ты похожа на баронессу, баронесса
на Зину, Зина еще на кого-то. И это любовь!
Онъ помолчалъ. Актриса мысленно ответила:
— Ефрейторъ...
— Болтова напоминала какую-то женщину, которую где-то виделъ, но позабылъ. Путаница... Странно, не могу сообразить на кого
похожа Болтова? Очевидно где-нибудь должно яге быть начало,
73

исходная тонка. Въ Зиночку влюбился, когда мне было шестнадцать
летъ. Потомъ пошли разныя женщины не въ счетъ, пока не натолк­
нулся на баронессу. Тутъ словно по лбу ударило! Баронесса удиви­
тельная женщина, удивительная...
Актриса что-то замычала.
— Что?—переспросилъ онъ:—Не слышу.
Она злыми движешями высвободила ротъ изъ-подъ пахучаго
вязаняаго платка. ’
— Очевидно ты любишь только гЬхъ, кого оставляешь въ покое?—
ядовито прошипела она.
— Наоборотъ,—cepiosHO ответилъ Щетининъ:—я не трогаю тЪхъ,
кого люблю.
Она опять спрятала ротъ и неясно ответила; онъ разслышалъ
только:
— ...меня... лучше-бы...
Офицеръ продблжалъ:
— Когда я съ женщиной, мне кажется, что я совершаю преступлеше, насил1е, большую дерзость. Мий душно. Любовница точно
сообщникъ по преступлешю.
Актриса глядела на улицу, которая черезъ рядъ деревянныхъ
мостовъ уходила къ чопорнымъ дачамъ, теперь заколоченнымъ, обсыпаннымъ сн'Ьгомъ и къ холенымъ, словно дрессированнымъ деревьямъ.
Эта местность собственныхъ экипажей, автомобилей и дорогихъ туалетовъ всегда наводила на нее горькую грусть. Она чувствовала себя
чужой, случайно впущенной, какъ горничная на балъ-маскарад’Ь...
Бездарный, глупыя, некрасивый женщины будутъ здесь до самой
старости, какъ бы тупы и безобразны не сделались; ее же терпятъ
только временно, нокамЪстъ она въ славе, у нея молодое тело и свер■каюпце глаза. Улица навивала на нее мысли о смерти и о гнилой ста­
рости. Вспомнила свои мечты о томъ, что Щетининъ женится на ней
и горько усмехнулась: такъ далеко было настоящее отъ этихъ
мечташй...
— Кошмаръ какой-то,—сказала она своимъ мыслямъ.
Щетининъ подумалъ, что она отвечаетъ ему и кивнулъ головой,
низко срезанной у затылка.
— Да, кошмаръ. Любовь никогда не приносить мне радости.
Связь съ кокотками щекочетъ въ роде стакана шампанскаго или
взятой скачки. А сейчасъ, съ тобою—нетъ, это совсемъ другое.
— Тогда лучше уйти,—произнесла она.
Офицеръ слышалъ слова, но пе впустилъ ихъ въ мозгъ: до того
они казались нелепыми.
74

— Радости нЪтъ никакой. Но есть чувство, что иначе нельзя.
Это сильнее радости или боли. Какъ ребенокъ рождается: надо, не­
обходимо! Если уйдешь отъ меня, я, конечно, застрелюсь,—сказалъ
онъ просто.
— Уйду,—решила Надежда Михайловна и быстро перебрала въ
памяти четыре мужскихъ имени. Ея глаза сделались насмешливыми
и хищно-ласковыми. Она почувствовала себя окруженной теми неви­
димыми людьми, которые все время восторженно следятъ за нею и
для которыхъ она играетъ свою жизнь. Эти умные и доброжелательные
люди говорятъ другъ другу:
— У нея дьявольскхй характеръ. Изъ-за нея застрелился Щетининъ, очень богатый человекъ, другъ высокой особы. У нея въ глазахъ пляшутъ'черти.
Щетининъ не понялъ выражешя ея лица и, нагнувшись къ ея
похудевшему скуластому лицу, сказалъ:
— Ты часть моей жизни. Я перенесъ на тебя все, что меня
занимаетъ. Остались, пожалуй, одне лошади, да и ими меньше занятъ.
Разве только Зорька, прекрасное существо... Ты снишься мне каждую
ночь. Любовь моя... Зина...
— Что?—злобно и удивленно переспросила актриса:—Зина?
— Все равно. Вероятно, ты моя смерть,—задумчиво сказалъ
онъ:—Дай мне руку.
Но рука была холодна, не приближала тела, не устанавливала
нежнаго теплаго единешя, которое знаютъ все влюбленные.
Виталтй повернулъ экипажъ.

XIII.
У подъезда Надежда Михайловна сказала, не оборачиваясь:
— Зайдемъ ко мне. Вы, верно, голодны?
Щетининъ, отпустивъ кучера, пошелъ за нею съ сердцемъ,
полны мъ неясныхъ предчувствий.
Его близость, слова любви, безсильныя объятхя и поцелуи, похож1е на ^кусы, мучили ее. Она знала, что наутро встанетъ съ болью
въ затылке, некрасивая, постаревшая съ возбужденными нервами.
Но ее толкала жажда отдаться ему и, такимъ образомъ, освободиться
отъ его власти. Ея женская гордость непрерывно оскорблялась имъ и
теми надеждами, которыя она возлагала на него.
Офицеръ тоже зналъ, что опять наступить мучительная ночь.
Роковое предопределеше толкало его къ актрисе. Й въ то же время
75

непонятный гадливый, необъяснимый страхъ, отдававпййся душной
тяжестью въ мозгу, парализовалъ его. Мучительный кошмарный
разладъ тяжело обрушивался на него и медленно сжигалъ ихъ любовь.
Онъ купался въ двойной муке, страдая самъ и видя ея страдашя, и
такимъ образомъ развивалъ и приближалъ къ себе ту болезнь, о
которой никогда не думалъ и которая быстро и окончательно развя­
зала запутавшейся узелъ.
За темнымъ стекломъ входной двери посветлело, и показался
заспанный лохматый швейцаръ въ рыжемъ пальто, насквозь прохва­
ченный сонною одурью, которая шатала его изъ стороны въ сторону.
Онъ приветливо поклонился и шатаясь отправился досыпать свой
деревепскШ сонъ.
Въ ту зиму было въ моде интересоваться стариной, и въ квар­
тире актрисы висели пожелтевппя выцветппя фотографш неизвестныхъ людей, дагерротипы и мшпатюры въ старинныхъ наивныхъ
рамкахъ. На полъ были брошены ковры и шкуры, такхя мягкхя, что
въ нпхъ тонула нога.
Актриса ушла къ себе и вернулась въ черномъ траурномъ
платье изъ пьесы, въ которой играла молодую вдову, верную памяти
мужа. Траурный цветъ, поздшй часъ, чувство голода и присутствхе
мужчины, который причинялъ ей боль, настроили ее меланхолически.
Невидимые люди, для которыхъ она играла свою жизнь, теперь гово­
рили: ,.Она была чертовски интересна въ тотъ вечеръ.·“ Потомъ какъ-то
выходило, что она умерла, и что те же невидимые люди вспоминаютъ о
загадочной актрисе, которая такъ рано сошла въ могилу. Ея образъ
окутанъ поэзхей и сливается съ образами великихъ актрисъ, о кото­
рыхъ теперь говорятъ за кулисами.
— Я велела затопить въ гостиной, — сказала она. Ей казалось,
что поздвхй огонь печки придастъ оригинальность ея загробному
образу.
— Зачемъ будили девушку?—заметилъ равнодушно Щетининъ.
— Выспится. Завтра будетъ храпеть до полудня,—ответила по­
этическая тень умершей актрисы.
Ода почувствовала, что сделала промахъ и спугнула ангела ночныхъ настроешй. Ей стало досадно на себя, сделалось грустно.
Актриса, опустивъ длинныя веки на свои огромные глаза такъ, что
былъ срезанъ зрачекъ, начала говорить о томъ, какъ будетъ играть
Катерину въ „Грозе“:
— Катерина—белая лебедь. Брови низко надъ самыми глазами.
Глядитъ передъ собой, не видитъ. Голова покрыта платочкомъ по са­
мый лобъ, какъ. носятъ староверки въ волжскихъ деревняхъ. Руки
76

сложены, крестъ на крестъ. Пальцы длинные, бледные. „А еще лю­
била я въ церковь ходить". Говорить груднымъ голосомъ, негромко,
но если запоетъ, то задрожишь. Платье длинное, темное, спереди на
мелкихъ-мелкихъ пуговичкахъ. Смеется въ себя. Вотъ Катерина!
Она говорила мягкимъ груднымъ голосомъ и, рисуя Катерину,
не то изображала себя какой будетъ въ гробу, не то вспоминала гдЬто виденную икону. „Она первая русская актриса"—сказали невиди­
мые люди, которые непрерывно восторгались ею. У нея захватило дыхаюе отъ этого мн'Ьшя и отъ всего пережитаго за послЪдше два
месяца. Какъ въ тумане, вспомнились итальянская песенки и деревни,
вид-Ьнныя черезъ окна отелей. Слезы покатились по ея лицу. Она
отодвинула тарелку и встала.
— Я люблю Pocciro. Я умру безъ сцены, — сказала она первое,
что пришло на умъ.
То, что она говорила попрежнему казалось Щетинину лживымъ
и неинтереснымъ, но въ каждомъ ея слове, въ каждомъ движенш,
какъ зерно въ скорлупе, было спрятано нечто ценное. Точно передъ
нимъ были две женщины—одна въ другой и, непрерывно убивая пер- *
вую, онъ отыскивалъ вторую, прячущуюся. Но такъ крепко пере­
плелись, спрятавшись одна въ другой обе женщины, что не хоте­
лось ничего изменить.
Когда она говорила о Катерине пониженнымъ голосомъ, кото­
рый пленялъ Щетинина, онъ думалъ, что опять воскресла Зиночка
Болтова и воплотилась та, которая была до Болтовой и которую никакъ нельзя припомнить.
— Я полюбилъ тебя на всю жизнь, — сказалъ онъ актрисе, идя
за ней въ гостиную:—У меня одно желаше: умереть съ тобою.
Молодая вдова была верна памяти мужа... Молодая вдова въ черномъ траурномъ платье забралась съ ногами на широюй мягвдй диванъ, протянула тонкую руку съ отточенными ногтями и сняла со
стены гитару, украшенную цветными лентами. Опустивъ болышя
бледныя веки, которыя обрисовали выпуклость глазного яблока, Наде­
жда Михайловна тихо пощипывала струны. Сонное пламя печки, ки­
дающееся въ стороны, красноватымъ светомъ освещало лицо и руку.
— Потушите светъ,—сказала актриса.
Щетининъ выключилъ электричество. Актриса запела; задрожали
непрерывнымъ дрожашемъ струны, басовыя были спущены съ колокъ,
и легкая нестройность придавала напеву своеобразное чароваше.
Актриса запела о бабе-жнице, которая задремала въ поле на
снопахъ. Желтое поле, вчера колосившееся, теперь сжато; раздвину­
лась даль, стало выше небо, дальше лесъ; теперь видны овраги и
77

балки и двК старый трехсотлетия липы, стоящтя среди ровны'хъпространствъ съ незапамятныхъ временъ. Зашло деревенское солнце, мяг­
кими зигзагами низко носятся мотыльки, потемн^лъ востокъ и, гоня
передъ собою грусть и непонятную ласку, повйялъ вечершй вгЬтеръ
незаселенныхъ земель....
То-то наша бабья доля,
Глупость на-аша...

Актриса п'Ьла вполголоса длиннымъ медленнымъ речитативомъ,
который ломался въ кол^нЪ и дрожью отзывался въ струнахъ. Сон­
ное пламя печки освещало ее: непривычный, не городсшя слова ле­
тали по комнатЬ. Точно жаловалась та вторая, прячущаяся женщина;
теперь Щетининъ зналъ ее: это была русская баба, она жала поле,
и уставъ, задремала на снопахъ...
Неожиданно понялъ онъ то, чего не понималъ всю жизнь: что
радость и волнеше при созерцаши пейзажа есть радость отъ ожидашя встретить тамъ женщину; что тоска, наполняющая сердце при
вид'Ь лЪсовъ, полей и заката, есть тоска по встр^чЪ съ женщиной;
что родные пейзажи, родная трава и шорохъ родныхъ деревьевъ милы
тЬмъ, что смутно ждешь встретить женщину своей крови, своего
народа... ЦвЪтныя ленты свисали съ грифа ненастроенной гитары и
медленно колебались, будто отъ дуновешя вечерняго вЪтра незасе­
ленных ь земель, который гналъ передъ собою тоску и ласку неосмы­
сленной молодости.
— Какъ хорошо... очень хорошо,—прошепталъ онъ благодарно.
Актриса откинула гитару и заломивъ руки, прикрыла лицо. Опъ
опустился передъ нею на колени, легъ щекой на черное, слегка шаршавое платье и говорилъ:
— В-Ьришь ли mhť>? Знаешь ли, люблю тебя? Конечно, веришь.
Но ты не любишь такъ, какъ я хочу, Надя.
Не отнимая рукъ, она глухо ответила:
— Не ум^ю.
— Я чувствую, что не любишь. Это отъ того, что до меня были
другие. Я не упрекаю, избави Богъ, а жаль...
— Да, чтожъ делать?—сухо и недовольно сказала актриса, пожавъ плечами.
Она не отнимала отъ лица длинныхъ пальцевъ съ крашенными
ногтями. Онъ поц'Ьловалъ ея колени и сказалъ, не поднимая головы:
— Выходи за меня замужъ.
Такъ какъ она не ответила, онъ повторилъ серюзн^е и про­
сите л ьнЪе:
78

— Выходи за меня. Ты будешь богата и ни отъ кого не зави­
сать. Я тебя не стесню ни въ чемъ.
Онъ прижался къ шаршавому платью молодой вдовы, верной
памяти мужа... Вдругъ почувствовалъ, что рука актрисы легла на
его низко остриженные волосы, захватила ихъ и рветъ. Онъ поднялъ
голову, и ему показалось, что опа быстро изменила выражение блъднаго, злого лица. Онъ удивленно спросилъ:
— Что такое?
Актриса отняла руку. Она вспомнила пурпурные закаты, обещавтше счастье, свое осеннее лиловое платье и коричневую шаль.
Показалось, что тогда она была красива, молода, съ расширившимся
сердцемъ девочки, въ которое проникла короткая любовь.
— О, Господи,—вздохнула она.
Надежда Михайловна сбросила съ себя видъ и переживашя мо­
лодой вдовы, засучила рукава и тонкими руками, который казались
холодными и девичьими, обняла его за плечи.
— Ты любишь?—спросила она, приникнувъ лбомъ къ его лбу:—
Любишь?
Ея глаза потемнели, лицо порозовело.
Онъ старался не глядеть на бйлыя девичьи руки, приникъ къ
ней жаднымъ широкимъ ртомъ и почувствовалъ на губахъ острый
укусъ. Онъ закрылъ глаза.
— Надя,—сказалъ неслышно:—Жизнь моя...
— Хорошо тебе? Хорошо, мальчикъ?—спрашивала она, накло­
няясь надъ нимъ и кончиками нервныхъ тонкихъ пальцевъ касалась
его щекъ, вЪкъ и ушей ..
— Зачемъ ты мучишь меня?—говорила она, понизивъ голосъ
до страдальческаго шопота, и ему мерещилось, что ея слова проди­
раются сквозь гущу духовъ, шуршанья платья и того тяжелаго дур­
мана, который непонятно напоминалъ черемуху: — Я жду тебя два
месяца... Если бы ты захотелъ, то я отдалась тебе въ первый вечеръ... Зачемъ ты играешь мной? Какъ все было бы прекрасно, маль­
чишка мой, солнышко золотое... Не любишь меня? Не хочешь? Закрой
глаза... Закрой... Любовь моя...
Она говорила такимъ же тономъ, какимъ произносила подобныя
-слова на сцене, отъ чего, впрочемъ, они не теряли въ искренности. Но
Александръ Алексанровичъ не виделъ ее въ театре и не могъ знать
этихъ интонащй. Она медленно склонялась надъ нимъ съ расширен­
ными глазами, искаженными лицомъ и розовой краской безстыдно
зардевшихся щекъ; актриса не замечала его бледности и не могла
понять техъ ощущешй, которыя дурманомъ обволокли его мозгъ.
79

— Почему ты не укр'Ьпилъ мою любовь? Почему все такъ бы­
стро ушло?.. Кричи на меня. Делай что хочешь. Милый, милый!
Сквозь полуопущенный въ изнеможеши ресницы онъ увид'Ьлъ
хищное, тонко-развратное лицо, разстегнутый воротъ чернаго платья,
голыя руки. Но прежшй непреоборимый страхъ и гадливый ужасъ
парализовали его.
— Надя,—застоналъ онъ:—Надя, - и безсильно протянулъ руки .

Ола лежала на широкомъ диване, лицомъ къ стене, вытянув­
шись во весь ростъ, и длинныя худыя ноги касались брошенной ги­
тары. Актриса не шевелилась, и вся ея поза выражала злобную
холодность женщины, которая осталась неудовлетворенной
Онъ сид'Ьлъ, согнувъ угломъ ноги, и говорилъ, проводя рукой
по своимъ низко остриженнымъ волосамъ. Огонь въ печке пересталъ
метаться и деловито жралъ красныя дрова. Глазъ привыкъ къ полу­
темноте; горестно стучало, уставъ, сердцр.
— Съ детства женщина представлялась мне возвышенной, бла­
городной, какимъ-то идеаломъ. Но женское тело я долгое время
не могъ безъ отвращешя видеть. Однажды въ деревне я подсмотр'Ьлъ какъ купались пять д'Ьвушекъ и упалъ въ обморокъ. Ты
слушаешь, Надя?
Актриса не пошевелилась. Офицеръ волнуясь Продолжалъ:
— Трудно объяснить, но женское тЬло представляется мне очень
низменно устроеннымъ; меня волнуетъ несоотв'Ьтствте. Воображаешь
совс'Ьмъ другое... Не о красоте речь, а обо всемъ устройстве тела.
Самая удивительная красавица жалка, мизерно гола... Лицо женское
красиво, полно выражения, если даже неправильно. Но тело, грудь,
ноги—это просто насмешка надъ женщиной...
Онъ отошелъ отъ дивана и сталъ глядеть на притихппй огонь
печки.
— До сихъ поръ пе могу примириться. Чемъ больше люблю
женщину, тЬмъ глубже чувствую. Неужели, действительно, она такъ
мизерна, обижена, похожа на тЪхъ девокъ, которыя купались у насъ
въ им-Ьши? Думаю: какъ сама не видитъ? Зачемъ показываетъ себя?
Мне и жалко, и гадливо. Голое женское тело гнусно... гнусно...
Онъ несколько разъ съ глубокимъ убеждешемъ повторилъ это
слово.
— Когда увиделъ тебя, ужъ я зналъ что случится. Помнишь, я
сказалъ: не хочу тебя. Но это я хитрилъ. Не надо было меня будить.
Только съ проститутками я мужчина, потому что не думаю онихъ—
80

мне безразлично. Когда ласкаю тебя, мне представляется, что делаю
тебя проституткой—прости, пожалуйста.
Онъ подошелъ и наклонился надъ диваномъ, пытаясь заглянуть
ей въ лицо.
— Передъ тобою я чувствую себя ребенкомъ, Надя. Я знаю, что
ты много пережила, но для меня ты чистая девушка.-· Прости, Надя,
единственная...
Онъ хотЬлъ дотронуться до ея руки, но она отдернула ее, словно
почувствовала прикосновеше гада.
— Уйдите,- промолвила она, глядя въ стЬну.
— Надя...
— Уйдите,—повторила она.
— Я прошу тебя. Ты...
— Уйдите же!—нетерпеливо оборвала Надежда Михайловна и,
сделавъ движете, нечаянно толкнула ногой лежащую на диване ги­
тару, отчего та издала низк!й гул κι й стонъ.
Его сердце упало, какъ будто ударили по немъ палкой.
— Когда я тебя увижу?—спросилъ онъ и пошелъ въ переднюю,
где въ углу сиротливо стояла его огромная плоская сабля. Возясь съ
нею, онъ услышалъ какъ актриса встала и, простучавъ знакомымъ
стукомъ несколько шаговъ, убежала въ спальню. Потомъ услышалъ
истерическШ хохотъ, смешанный съ рыдашями. Холодъ тронулъ его
плечи, онъ принялся стучать въ запертую дверь.
— Отоприте, прошу васъ... Не могу же я васъ такъ оставить..
Надя, умоляю...
Изнутри злобно крикнули:
— Если вы ciro минуту не уйдете, я пошлю за швейцаромъ.
Офицеръ прошелъ въ гостиную и въ глубокомъ безмолвш просиделъ около часу. Огонь печки давно погасъ, светило жесткое элек­
тричество; онъ виделъ, какъ остановились часы на столике, подделанномъ подъ старинный. Потомъ поднялся и вышелъ, безшумно притворивъ за собою дверь. Спускаясь по темной лестнице, онъ почувствовалъ, что въ одномъ месте ныли корни волосъ и припомнилъ,
какъ больно дернула актриса. Теперь это было точно поздняя ласка.
Онъ прислонился къ периламъ, упавъ головой на руку.
Заспанный швейцаръ въ рыжемъ пальто осветилъ лестницу и,
шатаясь отъ сновъ, переполнявшихъ его мозгъ, пошелъ отпирать
двери.
Городовой, стороживший эту дикую молодую безнадежно-ушедшую ночь, отдалъ честь. Офицеръ дружественно крикнулъ ему:
— Который часъ?
fi

81

— Двадцать минутъ пятаго, ваше внсокородје, — ответить тем­
ный городовой.
Ночь шла. Мирно светили фонари. Городъ спалъ своимъ необъятнымъ каменнымъ тЬломъ.

XIV.
Люди, не ц'Ьнящхе внешней жизни и чувствующее ея призрач­
ность, охотно ставятъ себе более или менее трудно исполнимые
планы и задачи, чтобы въ стремлеши къ ихъ осуществлены) заполнить
свое существоваше. Они пр1учаютъ себя думать, что эта цель нечто
важное и существенное, разъ на нее тратится столько энергш. Имъ
кажется, что, какъ только задуманное осуществится, наступить новое,
и жизнь ихъ возродится. Такъ проходятъ годы, втечеше которыхъ
челов'Ькъ искусственно прикр'Ьплялъ себя къ интересамъ жизни, кото­
рая для него продолжаетъ быть не ценной.
Такимъ клочкомъ сена, привязаннымъ къ дышлу бегущей ло­
шади, для приватъ-доцента Слязкина была его мечта о разводе съ
женой. Онъ хлопоталъ о разводе уже восьмой годъ, причемъ д-Ьлалъ
все, что для этой цели было безполезно или даже вредно. Онъ посЪщалъ людей, которымъ крайне туманно излагалъ дело. у которыхъ
спрашивалъ совета и съ которыми кстати велъ беседы о морали,
Poccíh, философш, Боге и о новомъ пророке. Люди эти большей
частью были совершенно посторонше В’Ьдомствамъ, отъ которыхъ
зависитъ вопросъ о разводе, и беседы съ ними, зачастую очень
обстоятельный и умныя, не подвигали дела ни на волосъ впередъ.
Действительно же дельные советы онъ выслушивалъ въ полъ-уха,
необходимыхъ бумагъ не доставлялъ и въ конце концовъ запуталъ
вопросъ такъ, что въ немъ совершенно нельзя было разобраться;
свою же жену онъ называлъ тихой пристанью и ангеломъ-хранителемъ.
Эти „хлопоты“ по разводу были его лучшими минутами: его
гнала своеобразная любовь къ людямъ, глубокий интересъ къ ихъ
мыслямъ и переживашямъ. Черезъ нихъ онъ прюбщался жизни, кото­
рую виделъ вокругъ себя и въ которую роковымъ образомъ не могъ
войти. Онъ объезжалъ общественныхъ деятелей, писателей, священниковъ, депутатовъ, актрисъ, чиновниковъ и почтенныхъ старухъстарообрядокъ. Ему чудилось, что эти люди втайне отъ него делаютъ
важное дело и знаютъ какой-то секретъ жизни. Ощущение, что где-то
что-то совершается безъ негр, безпрерывно угнетало тоской его обож­
женное сердце. Безмерное любопытство, смешанное съ жаждой уве­
82

рить себя въ томъ, что секрета жизни никто не знаетъ, обострили
его незаурядный жадный умъ. Но въ томъ, что на земле не существуетъ абсолютно высокаго и благороднаго, никакъ не удавалось
убедиться: выходило и такъ,—и этакъ.
Кроме приватъ-доцентуры, Слязкинъ занимался темъ, что сотрудничалъ въ одномъ толстомъ и нечитаемомъ журнале, при чемъ
писалъ по самымъ разнообразнымъ вопросамъ однимъ и тЪмъ же
выспреннимъ, фалыпивымъ и приторнымъ языкомъ. За пятнадцать
л±>тъ работы у него нельзя было бы найти и десятка искреннихъ
строкъ, продиктованныхъ непосредственно вылившимся чувствомъ.
Ояъ тщательно выр’Ьзывалъ свои громоздкая статьи, вклеивая ихъ въ
тяжеловесную тетрадь. Онъ говорилъ, указывая на эту чудовищную
книгу: „Здесь заключается кровь моего мозга“; между темъ тамъ
была только его ложь.
Онъ постоянно горе.тъ какой-нибудь темой, меняя ее каждую
неделю, волновался, спорилъ, доказывалъ; про себя онъ думалъ, что
пишетъ для того, чтобы сравнительно легко добывать деньги. Но
и это было неправдой: его заняпе литературой давало ему возмож­
ность быть около людей, присматриваться къ нимъ, принюхиваться,
подползать къ жизни, которая въ секрете совершается помимо него...
Онъ судилъ о жизни и чувствахъ. такъ, какъ голодный судитъ о
вкусныхъ вещахъ, разложенныхъ въ витрине гастрономическаго мага­
зина. Все, что онъ писалъ было въ корне лживо и заражено гнилью
безвер1я въ то, что утверждалось статьей. Его логика была ошибочна
паоосъ напыщенъ, лирика неискренна. Но вместе съ темъ чувство­
вался жадный умъ, живая бьющаяся душа со следами черныхъ
ожоговъ... Онъ бегалъ за людьми, хватался за ихъ дела, старался
быть съ ихъ радостями, съ ихъ идеями, съ ихъ игрушками и богами,
но невидимая рука постоянно отталкивала его... Онъ казался лжецомъ;
онъ лгалъ всеми словами, потому что не верилъ ни одному изъ
нихъ. Онъ былъ смешонъ, разсеянъ, и часто нелепъ въ своей внеш­
ней жизни; надъ нимъ MHorie смеялись и лишь некоторые догады­
вались о его трагедш, чувствуя его умъ, горяшДй полуосознаннымъ,
безсиЛьнымъ любопытствомъ.
Михаилъ 1осифовичъ проснулся въ воскресенье въ своей не­
большой квартире очень рано; онъ открылъ болыше умные глаза и
сразу, безъ промежутка, вошелъ въ обычнаго Слязкина, который
ужъ сорокъ трет!й годъ гуляетъ по грешному свету. Онъ спалъ
мало, такъ какъ постоянно бывалъ возбужденъ какой-нибудь мыслью.
Умные и недовольные собою люди,—какъ и честолюбцы,—спятъ мало:
имъ мешаетъ любопытство. Онъ собралъ лобъ въ морщины, улыб­
83

нулся, искрививъ правую щеку, и громко сказалъ „а!"—словно крякнулъ. Въ ночной сорочке и туфляхъ на босу ногу Михаилъ 1осифовичъ пошелъ въ переднюю, где лежалъ свЪж1й номеръ толстаго
журнала. Съ чувствомъ удовольств1я, которое не притуплялось съ
годами, онъ убедился, что его статья о важномъ торговомъ договоре
напечатана. Слязкинъ прищурилъ правый глазъ и тутъ же въ пе­
редней принялся бегло просматривать свою статью о договоре съ
такимъ видомъ, какъ будто сердился на нее. Прикинувъ ея размеры,
онъ быстро и коротко засмеялся, словно пискнулъ, произнесъ „а!“ и
пошелъ обратно въ спальню, унося, какъ добычу, книжку журнала,
которая сразу оказалась измятой. Засунувъ книжку угломъ подъ
зеркало, онъ во время умывантя, брызгая, кашляя, харкая и плюя, прищуреннымъ глазомъ, въ который забиралось едкое мыло, считалъ
строки. При этомъ все время какъ будто сердился на статью, хотя
она была длинная—более шестисотъ строкъ. Въ зеркал!., облитомъ
стекающими струйками, онъ мелькомъ видЪлъ рЪдкте рыжеватые во­
лосы, торчаице на темени, большой, морщинистый, какъ бы древшй
лобъ и длинный любопытный носъ на бритомъ вытянутомъ ЛИЦ'Ь.
День начинался удачно: статья напечатана безъ сокращешй, ко­
торый всегда бьютъ по карману, и впереди рядъ бесЬдъ съ умными обра­
зованными людьми. Слязкину представилось, что жизнь осмысленна
и уютна, а онъ самъ челов'Ькъ атлетическаго здоровья и по убеждешямъ ярый демократъ. Всл'ЬдствГе этого онъ тутъ же рЪшилъ каждое
утро обливать себя холодной водой. Онъ скинулъ сорочку, и запла­
канное зеркало отразило щуплое, почти датское тело, такое худое,
что свободно можно было пересчитать вс! кости. Сморщенная кожа
дрожала и ежилась подъ холодными струями воды. Когда обливаше
было окончено, Слязкинъ съ гордымъ видомъ . выпятилъ цыплячью
грудь и сказалъ кому-то въ пространство:
— Ничего нЪтъ прекраснее человеческаго тела.
Въ маленькой столовой хлопотала баба Катерина; отъ демокра­
тическая чувства, которое овладело хозяиномъ, ему захотелось
подать Катерине руку; но подумалъ, что она можетъ испортить жар­
кое или сладкое, какъ случалось не разъ, и воздержался.
— Съ добрымъ утромъ, Катюшенька, — сказалъ онъ такъ при­
ветливо, что прислуживавшая баба удивилась и испуганно побежала
за самоваромъ.
Номеръ журнала, который Слязкинъ, какъ завоеванную добычу,
таскалъ изъ комнаты въ комнату, теперь имелъ жалкгй видъ: стра­
ницы были облиты мыльной водой и похожи на мокрую тряпку. При­
84

хлебывая чай, приватъ-доцентъ внимательно проглядывалъ книжку,
быстро схватывая, словно выклевывая, новости.
Десять минутъ ушло на то, чтобы отыскать въ ящикахъ столовъ,
на диване, окне и стульяхъ портсигаръ, часы, спички, бумажникъ,
носовой платокъ, карандашъ, зубочистку и всякую дрянь, которою
Слязкинъ каждое утро набивалъ карманы и которую каждый вечеръ
выгружалъ. Катерина ходила за нимъ по пятамъ, помогая барину
въ поискахъ, при чемъ слышала намеки на то, что часы, верно,
украдены, а въ бумажнике не все цело. Наконецъ все было оты­
скано, и Михаилъ 1осифовичъ вышелъ на улицу.
Въ мохнатомъ цилиндре и очень широкой, словно чужой шубе,
Слязкинъ, постукивая тростью съ серебрянымъ набалдашникомъ, шелъ
по тротуару. Демократическое настроеше, имевшее связь съ холоднымъ обливашемъ, не покидало его. Подъ древнимъ морщинистымъ
лбомъ были видны голубые д±>тск1е глаза.
— Братецъ,—обратился онъ къ извозчику:—братецъ. повези ты
меня.··
Онъ поднялъ трость и ткнулъ парню въ бокъ. Потомъ, нисколько
разъ осмотревшись и наказавъ ехать быстро и непременно по главнымъ улицамъ, взобрался на пролетку.
Сидя на твердомъ подпрыгивающемъ сиденш и уткнувъ трость
съ серебрянымъ набалдашникомъ въ спину извозчика, онъ победо­
носно поглядывалъ на тротуаръ, высматривая знакомое лицо. Но
никто не попадался. Онъ подумалъ, что все спрятались и затеваютъ
что-то безъ него.
— Удивительно! А!—крякнулъ.
Михаилъ Тосифовичъ, рефлекторно поднялъ и опустилъ конецъ
трости, упиравшейся въ спину извозчика.
— Чего?—осведомился тотъ и, не получивъ ответа, тронулъ
лошадь ленивой возжей.
Приватъ-доцентъ заехалъ къ известному общественному дея­
телю Сырейскому, который занималъ видный постъ на государствен­
ной службе; его оппозищя правительству какъ будто тоже была въ
связи съ его службой. Либеральные круги ценили Сырейскаго, ста­
раясь использовать его влхяше въ чиновномъ Mipe. Когда Сырейскгй
встречался со своими политическими врагами, онъ горячо жалъ имъ
руки; техъ же, которые сочувствовали его деятельности, но которые
не были ему нужны, не замечаЛъ и не задумываясь делалъ имъ
непр1ятности, часто весьма нечистоплотнаго свойства. Онъ жаждалъ
популярности, вл1яшя и народныхъ почестей. Но полемическая брань,
направленная по его адресу, оскорбляла его, какъ пощечина, и ли­
85

шала сна. Онъ зеленЪлъ отъ обиды и при встр^чЪ съ обидчикомъ
усердно жалъ ему руку.
Слязкинъ сид'Ьлъ противъ широкоплечаго, мускулистаго, не­
много косящаго Сырейскаго и говорилъ ему:
— Извините меня, но русский народъ цасквозь сощологиченъ.
Онъ обновить Европу и скажетъ всему Mipy слово справедливости.
Я предчувствую его будущее и готовь поклясться чЪмъ угодно, что
руссшй народъ будетъ владыкой Mipa.
— Безъ указокъ и костылей Запада намъ не обойтись,—вставлялъ Сырейскей, соображая гд'Ь собственно видЪлъ своего гостя.
— УвгЬряю васъ, что обойдемся. Что такое Западъ? Сплошное
мещанство духа и дыхаше Вельзевула. Наприм^ръ, русская женщина
первая въ мер-Ь. Потому что она первая. Вся литература нашихъ
классиковъ это—сплошной диоирамбъ русской жешцин'Ь-матери. Я
счастливь, что могу вамъ сказать это.
— Известный формы культуры, выработанный на интернацеональный ростъ, обязательны для каждаго народа, — отв'Ьчалъ Сырейск1й, примирившись съ краснор'Ьчпвымъ и восторженнымъ господиномъ.
— Культура!—подхватывалъ Слязкинъ:—„Почему Христосъ долженъ быть BH-fe культуры?“ говорить нашъ Яшевскей. И онъ тысячу
разъщравъ. Яшевскей светлая голова, выдающейся умъ. Я пм-Ью
счастье считать его своимъ другомъ бол'Ье пятнадцати л'Ьтъ и долженъ сказать, что такого пустого каменнаго сердца я еще никогда не
встр^Ьчадъ. Съ подобнымъ сердцемъ нельзя быть великимъ, и bcť> его
идеи не тешгЬе гранитной глыбы на СЬверномъ Mopdb. Ohť> не стоят ь
ни гроша, клянусь вамъ.
Онъ уходилъ со сверкающими глазами, просид’Ьвъ менЪе двад­
цати минуть, потому что торопился къ другимъ—къ тЬмъ, которые
знали ускользающей отъ него секретъ жизни.
— Разрешите mhíj зайти къ вамъ въ следующее воскресенье. Я
провелъ чудесное утро, — говорилъ онъ въ передней ее благодарно
щурилъ правый глазъ.
Восторженное настроеепе, вызванное умной бесЬдой съ Сырейскимъ, не оставляло его все время пока онъ ■Ьхалъ къ художнику
Зеленцову, человеку съ застывшимъ лицомъ и совершенно белыми,
какъ бы пустыми глазами. Зеленцовъ обладалъ огромной энергеей,
которую онъ направлялъ исключительно на то, чтобы какъ можно
лучше пристроить свои картины. Слязкинъ, ничего не понимая въ
живописи, безсовЪстно расхваливалъ въ глаза его картины, и Зелен86

цовъ терп-Ьлъ его; кроме того, Михаилъ 1осифовичъ могъ ему быть
полезенъ, какъ челов'Ькъ близшй къ толстому журналу.
— Какъ ваше дело? Устраивается?—спросилъ художникъ: — со­
ветую заахать къ Нерингу, у него связи съ консистор!ей.
— Я непременно заеду,—отвечалъ Слязкинъ, даже не разслышавъ фамилш:—Сейчасъ я былъ у Сырейскаго. Вы его знаете?
Слязкинъ прищуреннымъ глазомъ погляделъ на художника и
вдругъ тонко разсмеялся—словно птица запела.
— У этого человека ничего нетъ за душой,—убежденно проговорилъ приватъ-доцентъ:-Онъ ошибается въ себе: онъ не народный
трибунъ. Нельзя утверждать, что Европа сплошное мещанство духа,
уговаривая себя темъ, что Росс1я скажетъ какое-то новое слово. Я
люблю Poccík), но, извините меня, руссшй народъ абсолютно не сощологиченъ.
Зеленцовъ засмеялся; онъ делалъ это всегда, когда речь захо­
дила о вещахъ, которыя его не интересовали. А не интересовало его
все, что не имело прямого отношешя къ выгодному устройству его
картинъ.
— Вся будущность Россш еще впереди, —говорилъ черезъ пять
минутъ Слязкинъ, делая пророческое лицо:—Сила Россш въ ея пер­
вобытности, въ великомъ искусстве и томъ новомъ слове, которое
рвется ...мм... изъ ея недръ. Есть нечто пророческое въ русскомъ уме
и, кто этого не видитъ, попросту слепъ. РусскШ Христосъ никогда не будетъ съ культурой. Въ самоуниженш и лапотничестве величте Россш.
Зеленцовъ слушалъ и думалъ, что именно такой, какъговоритъ
Слязкинъ, Росс1я и представлена въ его пейзажахъ. Белесоватые пу­
стые глаза художника внимательно смотрели на гостя, вылавливая
изъ его словъ только то, что могло иметь касательство къ его работамъ; онъ внутренно удивлялся силе и глубине своего таланта, ко­
торый безсознательно выражаетъ то, о чемъ разсказываетъ такой
умный человекъ, какъ Слязкинъ.
— Я просто счастливъ, что догадался къ вамъ заехать,—гово­
рилъ приватъ-доцентъ, прощаясь съ Зеленцовымъ:—потому что после
беседы съ Сырейскимъ у меня положительно остался скверный осадОкъ. Позвольте мне зайти къ вамъ въ следующее воскресенье.
Отъ Зеленцова онъ отправился къ известной филантропке, ста­
рой деве-княжне, отъ нея къ священнику Механикову, къ актрисе
Семиреченской и къ доктору Верстову. Онъ говорилъ о Россш, о
самовлюбленной пустой душе Зеленцова, о полезной деятельности
Сырейскаго, о гнилой Европе и о великомъ философе Яшевскомъ,
трудами котораго должна гордиться страна... Въ этотъ день онъ не
87

обедалъ, выпивалъ пятый стаканъ кофе, всЪмъ говорилъ, что чувствуетъ себя, какъ дома и уйзжалъ дальше, торопясь что-то узнать
или накрыть. Мало-по-малу свЪжгЙ крахмальный воротничекъ, наде­
тый съ утра, осйдалъ, делался мягкимъ и галстукъ съезжалъ на
бокъ; онъ чувствовалъ, что погружается во что-то мелкое, невылаз­
ное, тошнотворное, но ехалъ дальше и вралъ больше, продавая каж­
дому следующему всЬхъ предыдущихъ...
Потный, усталый, съ пустымъ желудкомъ, выкупавшись во лжи,
возвращался Михаилъ 1осифовичъ домой не подвинувъ дЪло о раз­
воде ни на шагъ. Онъ сидЪлъ въ пролетке, упираясь въ спину
извозчика черной тростью съ серебрянымъ набалдашникомъ.
Стоялъ в-Ьтренный день, который приноситъ нервнымъ людямъ
необъяснимое безпокойство. Близость замерзающаго моря и огромныхъ пространствъ севера тревожила желатемъ, которое нельзя было
выразить словами. Въ черныхъ полыньяхъ канала вода бежала Мел­
кой рябью. Думалось, что за терпеливо вымощенными улицами и
последнимъ рядомъ фонарей растилаются безмерный поля и шумятъ
низкорослые леса, забитые морозомъ, ветрами и короедами. Безъ
дорогъ, въ тусклыхъ краскахъ разстилаются, расползаются они по
всему северу, и, выдавливаясь изъ беременной земли, веками зреетъ
въ нихъ мысль, глухой отголосокъ которой доходитъ до городовъ.
Надо широко раскрыть глаза и уши и сквозь определившееся формы
и шаблоны различить то, чему еще нетъ места и что говорить о
вновь рождающейся правде... „Я ничего не слышу“, — думалъ приватъ-доцентъ, грустно улыбаясь:—„Но я разспрашиваю техъ, кто слышитъ и видитъ. Все, кто ищетъ — братья мои, и они въ сердцћ
моемъ“...
Теперь, когда не виделъ людей, онъ любилъ ихъ; безъ словъ
благословлялъ онъ дома, двери, за которыми жили его незнакомые
братья, улицы, по которымъ они шли, магазины съ готовымъ платьемъ, которое они наденутъ.
Бго сердце дрожало отъ умилешя, онъ поводилъ руками по воз­
духу, словно дирижировалъ, и пристально всматривался просветлен­
ными глазами въ темнеюпцй городъ.
Безпокойная тоска охватила его. Онъ думалъ, что пора наконецъ
явиться новому пророку, который одинъ только можетъ спасти его...
XV.

Визиты я хлопоты по разводу въ течете целаго дня утомили
Михаила 1осифовича. Демократическое настроеше, вызванное холод88

нымъ обливашемъ, прошло; онъ бродилъ по своей небольшой квар­
тире и не зналъ какъ убить вечеръ. Ему мерещились ярко освЪщенныя гостинныя, умные люди, умные разговоры; тамъ что-то д'Ьлаютъ
и говорятъ безъ него. Нисколько знакомыхъ именъ пришло на память;
но, когда онъ р'Ьшилъ ехать въ одинъ домъ, выходило, что въ другомъ гораздо интереснее. День безпощадно кончался и до наступлешя черной ночи, похожей на смерть, хотелось еще что-то узнать,
куда-то выскочить. Въ продолжены многихъ лйтъ мучилъ его вопросъ: какъ провести вечеръ? Каждое утро онъ думалъ, что къ вечеру
случится что-то, его позовутъ, и наконецъ-то онъ будетъ среди своихъ...
Въ передней -позвонили: Слязкинъ живо спрятался за дверь,
высунвъ длинный носъ и жадно прислушиваясь. Катерина долго вози­
лась, отпирая дверь, и приватъ-доцентъ мысленно сказалъ ей „дура“.
Потомъ онъ услышалъ разговоръ, но не узнавалъ голоса. Катерина
отвечала что-то невразумительное, и гость готовился уйти. Распаляе­
мый нетерп,Ьн1емъ и страхомъ остаться одному, Слязкинъ, принявъ
видъ добродушнаго хозяина-хлебосола, вышелъ въ переднюю.
— Я принесъ вамъ переводы,—сказалъ гость, и Слязкинъ узналъ
голосъ Марка Липшица, которому на дняхъ далъ небольшую работу.
Отъ посЬщешя Липшица приватъ-доцентъ ничего не ждалъ; но было
поздно сбросить съ себя видъ гостепршмнаго хлебосола, и Михаилъ
Досифовпчъ молвилъ:
— Милости прошу. Превосходно сделали, что зашли. Я именно
о васъ думалъ.
Гость вошелъ, потирая красныя озябшая руки. Этотъ характер­
ный жесть напомнилъ что-то Слязкину; онъ умилился и одновре­
менно сталъ желать, чтобы Липшицъ скорее ушелъ. Но хлебосолъ
уже успЪлъ сказать Катерине:
— Катеринушка, дайте-ка намъ самоварчикъ и закусить, чемъ
Богъ послалъ.
— Вт’ непременно должны познакомиться съ Яшевскимъ,—продолжалъ онъ, обращаясь къ гостю и думая, что хорошо бы его сбыть
великому человеку: — Это огромный умъ, современное светило. Онъ
поможетъ вамъ разобраться во многихъ вопросахъ.
— Какихъ вопросахъ?—удивился Липшицъ.
Слязкинъ тоже не зналъ каше вопросы долженъ разрешить
Липшицу Яшевсшй и ответилъ на авось:
— НапримЪръ, вопросъ о еврействе. Извините меня, но это
слишкомъ острая тема современности. Въ вашихъ глазахъ я вижу
скорбь еврейскаго народа... народа морали... перваго... мм... перваго
89

провозвестника живого Бога. Настанетъ время... настанетъ время,—
повторили онъ, поднимаясь съ пророческимъ лицомъ:—когда челове­
чество земно поклонится этому народу.
Липшицъ слушалъ несколько озадаченный паоосомъ хозяина.
— Дайте этому народу свободу, отпустите его,— убеждалъ Слязкинъ собеседника:—Не топчите его вашими каблуками. Извините
меня,—вдругъ прервалъ онъ себя и доверчиво склонился къ Лип­
шицу:—ведь вы, наверное, крещенный?
Липшицъ усмехнулся слову „наверное“.
— Нетъ, я еврей. Не думаю, чтобы я когда-нибудь переменилъ
веру.
Лицо хозяина расплылось въ блаженной улыбке.
— Чудесно! Чудесно!—воскликнулъ онъ:—Какъ вы это сказали!
Я сразу подумалъ, что вы именно должны такъ ответить. Говорю
вамъ: наступить время, и погибнутъ маломеры. Уже слышатся труб­
ные звуки... уже... уже, и тогда вы вспомните мои слова.
Катерина внесла чай и закуску. Хозяинъ расщедрился и вытащилъ пзъ-за шкафа бутылку краснаго вина.
— Я такъ· радъ, что вы вздумали зайти ко мне,—говорилъ Михаилъ 1осифовичъ:—Я слушаю васъ съ величайшимъ интересомъ.
Этотъ вечеръ будетъ роковымъ въ моей жизни,—загадочно улыбаясь
и тряся головой кончилъ онъ.
Липшицъ мало-по-малу увлекся темой, и его худое, изможден­
ное голодомъ лицо оживилось У него были κοροτκίβ жесты, несоответствуюпце словамъ; онъ вбиралъ врздухъ глотками, какъ рыба,
говорилъ очень искренно, но вокругъ рта и около скорбныхъ,
оттянутыхъ внизъ глазъ летала неуловимая усмешка. Какъ будто
гость посмеивался не то надъ собеседникомъ, не то надъ самимъ
собою. И точно такая же тень улыбочки была на лице Слязкина.
Онъ кивалъ головой, восторженно вставлялъ свое „а“, умилялся, его
детсгае глаза загорались, но скрытый, неродивгшйся смешокъ не
исчезалъ.
Липшицъ говорилъ:
— Прежде жизнь была механически прикреплена къ той среде,
въ которой родилась. Протоплазма есть частица матеры, возымевшая
собственную волю, помимо воли абсолюта. Цветокъ и дерево непо­
движно прикреплены къ земле, животное уже движется, человекъже
приспособляетъ волю абсолюта къ своей воле; его внешняя связь со
средой, которая олицетворяетъ матерхю, все более и более нарушается.
Человечество, разбившись на нащи и государства, искусственно при­
крепило себя къ земле, къ террпторш. Война за территортю—это
90

война за целость нащи. Но разве стадия государства является окон­
чательной? Не есть ли она только переходная форма, подобно тому,
какъ переходной формой жизни является дерево, корнями уходящее
въ землю.
— А!—крякнулъ Слязкинъ и закивалъ головой, многозначи­
тельно прищуривъ глазъ.
— Еврейство уже пережило стадию государственности. Это нащя
безъ территории государство въ духе, въ идей, а не въ вещественномъ смысле. Его невозможно ни завоевать, ни уничтожить, ни взять
въ пл'Ьнъ. Сражаться съ нимъ то же, что размахивать саблей противъ умозаключешй Спинозы.
— Удивительно!—сказалъ Слязкинъ.
— Можно завоевать буров^ь или какихъ-нибудь албанцевъ, но
какъ завоевать духъ, идею? Игрушки, которыми забавляется огром­
ная часть человечества, давно устарели для еврейства. Оно выросло
изъ детскихъ штанишекъ, которые еще носятъ организованныя госу­
дарства. Не случайность, что разрушепъ 1ерусалимъ и что сравнено съ
землей здаше храма. Это историческая необходимость, ростъ еврей­
ства, дальнейший и необходимый этапъ въ жизни этого народа.
— Въ жизни всего человечества!—проговорили Михаилъ 1осифовичъ, торжественно поднявъ худой пальчикъ, вымазанный черни­
лами со вчерашняго дня.
— Если хотите—всего человечества,—согласился гость, и тень
иронической улыбочки окутала дымкой его скорбные глаза:—Евреямъ
не плакать надо о разрушенш храма, не.посыпать голову пепломъ, а
гордо поднять ее и глядеть впередъ. Конечно, эта скорбь понятна.
Но разве что-либо достигается безъ страдашй? Страдайте—признаке
роста, разрывъ съ установившимся. Но одно изь двухъ: либо стра­
дайте и евреи избранный народъ, либо—довольство, пошлый покой и
смерть.
— Чудесно!—воскликнулъ хозяинъ:—Если бы вы только подо­
зревали какимъ аравтйскимъ бальзамомъ являются для меня ваши
слова! Не даррмъ я поджидалъ васъ весь вечеръ. Вы буквально спа­
саете меня. Повторяю вамъ, мой молодой другъ—позвольте мне такъ
называть васъ — повторяю вамъ, что наступитъ время, когда че­
ловечество поклонится бедному еврею и скажетъ: „Прости насъ...
прости насъ“, но...—тутъ Михаилъ 1осифовичъ болезненно искривилъ
лицо, собралъ морщины на своемъ древнемъ лбу и осторожно осве­
домился:
— Но... но почему вы полагаете, что евреи, действительно, из­
бранный народъ?
91

Маркъ Липшицъ поднесъ ко рту стаканъ съ виномъ и увиделъ
лицо хозяина, искаженное вогнутостью стекла. Ротъ былъ чудовищно
раздвинуть, глаза сужены и лицо походило на отвратительную, не­
слышно хохочущую маску: противъ него сидело- нечеловеческое
страшилище и смеялось надъ нимъ.
— Еврейство избранный народъ,—ответилъ Липшицъ:—и это
инстинктомъ чувствуетъ каждый еврей на всемъ земномъ шаре где-бы
онъ ни былъ... Еврейство избранный народъ потому, что у него есть
МИСС1Я.

— Какая миссхя?—живо спросилъ хозяинъ.
— Какая мисс1я?—одновременно произнесъ гость:—Единственная
и высокая mhccíh—укрепить жизнь въ духе, освободить отъ зависи­
мости вещей, уничтожить все перегородки и рамки, все, что можетъ
мешать свободному существованпо въ духе.
— А! — восхищенно крякнулъ Слязкинъ: — Это просто порази­
тельно!
— Самая страшная и упорная война—съ предметами, съ м!ромъ
вещей, съ матерхей. Еврейство докажетъ, что того nipa, который все
видятъ, слышать и осязаютъ—не существуетъ.
— Не существуетъ,—согласился хозяинъ.
— А существуетъ тотъ М1ръ, котораго нельзя видеть и слышать.
Слязкинъ откинулся на спинку стула, развелъ обе руки въ сто­
роны и умиленный, растроганный произнесъ:
— Извините меня, но позвольте васъ поцеловать.
Онъ поднялся и обнялъ несколько озадаченнаго Липшица.
— Я никогда не забуду нашей сегодняшней беседы,—продолжалъ хозяинъ:—0 многомъ приходится думать, когда не спится, но
я поистине счастливь, что встретилъ человека, который... который...
Отъ волнешя онъ не могъ окончить фразы и большими свер­
кающими глазами гляделъ на гостя.
— Вы знаете,—сказалъ Слязкинъ:—Скоро наступить для меня
новый день, другая жизнь. Вашъ приходъ какъ будто возвещеше
или трубный гласъ: Вставайте мертвецы!
Онъ поднялся и былъ очень бледенъ:
— И тогда все мы встанемъ—даже Яшевскхй! Да благословится имя
Твое, Царь вселенной! Мы встанемъ и передъ нами будутъ лежать
наши истерзанныя распутный жизни, какъ невеста, которая продалась
въ лупанархй, какъ... мм... какъ кровавый подвигъ, отъ котораго мы
отвернулись и променяли на легкое существоваше. Слушай, Израиль!—
громко закричалъ онъ надтреснутымъ голосомъ, такъ что гость отъ
92

неожиданности вздрогнулъ: — „Schma, Isroel, Adoinoi eloheinu, Adoinoi echod!“
Онъ закрылъ лицо руками и бросился изъ комнаты, по дорогЬ
наткнувшись на дверь.
Черезъ три минуты приватъ-доцентъ опять появился, держа въ
рукахъ полотенце, которымъ вытиралъ носъ и глаза. Онъ говорилъ:
— На дняхъ я разведусь съ моей женой. Это решено безповоротно. Сегодняшшй день я провелъ въ хлопотахъ. Какъ только это
случится, начнется новая жизнь.
Онъ, прищурившись, посмотр'Ьлъ на Липшица.
— Вы точно знали въ какой важный моментъ моей жизни при­
ходите. Я имЪдъ несчастие уйти отъ религш моихъ отцовъ,—какъ бы
вскользь обронилъ Слязкинъ: — по „ихъ“ бумагамъ я православный,
но жива моя душа и живъ духъ во мн±>...
Липшицъ глядЬлъ на взволнованное лицо хозяина и проговорилъ, грустно и иронически улыбаясь:
— Самое прекрасное то, что люди умФ>ютъ падать.
— И подняться!.. Да благословитьвасъ Богъ!—отвЪтилъ Михаилъ
Тосифовичъ:—Жива моя душа, не погибла въ лупанар!умгЬ жизни. Я
вамъ долженъ показать что-то ...
Оба прошли въ небольшую спальню хозяина. По случаю воскре­
сенья Катерина зажгла у барина лампадку передъ запыленнымъ образомъ, и красноватый задумчивый св'Ьтъ осв'Ьщалъ комнату. Липшицъ
быстро глянулъ на хозяина, но тотъ, казалось, ничего не зам-Ьчалъ.
Торопливыми движешями рылся онъ, прис'Ьвъ на корточки, въ платяномъ шкафу, выгружая старыя платья, узлы, тряпки и всяюй хламъ.
Наконецъ онъ выпрямился удовлетворенный-и взволнованный. При
мягкомъ cbítť. лампады гость разсмотр'Ьлъ, что Слязкинъ держитъ
въ рукахъ большой кусокъ желтоватаго полотна. Михаилъ 1осифс>вичъ развернулъ этотъ предметъ, и Липшицъ увидЪлъ черныя г; о
лосы еврейскаго молитвеннаго од^яшл.
— Мой отецъ молился въ этомъ... Онъ былъ простой честный
еврей и если-бы онъ зналъ... если бы почувствовалъ, что его сынъ
когда-нибудь... его сынъ... то убилъ бы меня. Это моя святыня.
Онъ мялъ въ рукахъ старое полотно, пахнущее ч^мъ-то восточнымъ, и при красноватомъ св^тЪ, льющемся сверху, блеснуло серебряниое шитье.
— Я не см^ю прикоснуться къ этому,—продолжалъ Слязкинъ:—
пока все во мнё не очистилось. Но клянусь вамъ, что я буду похороненъ на нашемъ старомъ кладбищ^ въ моемъ родномъ городЪ ря93

домъ съ отцомъ и этотъ священный саванъ будетъ обвивать мой
трупъ.
Михаиль 1осифовичъ бережно сложилъ „талесъ“ и завалилъ его
узлами.
— У меня еще кое-что есть, — бодро сказалъ онъ: — все приго­
товлено для моей новой жизни. Весной я еду въ Палестину, а по
дороге загляну на конгрессъ схонистовъ.
Липшицъ удивленно посмотр'Ьлъ на него.
— Сюнистовъ? Но...
— Не безпокойтесь,—сказалъ Слязкинъ.
— Сюнизмъ — шагъ назадъ, возвращеше къ государственности,
которое уже пережито еврействомъ. Взрослый человЪкъ берется за
игрушки, которыми онъ игралъ въ детстве: арм1я, территория, языкъ...
— Языкъ!- -вскричалъ Слязкинъ, какъ ужаленный: — Языкъ? Я
вамъ не уступлю ни звука изъ этого священнаго чудеснаго языка.
Я не разстанусь ни съ однимъ начерташемъ квадратнаго шрифта!
Прошу покорнейше меня извинить.,
— Позвольте! Въ конце концовъ языкъ
только средство, вре­
менное вместилище мысли.
— Квадратный шрифтъ, которымъ написана священнейшая книга
человечества! А!
— Если еврейство отказалась отъ территорхи, на которой совер­
шалась его исторхя, то языкъ...
— Еслибы мой отецъ только слышалъ это!..
— Современное новое еврейство...—началъбыло Липшицъ, все
более удивляясь неожиданному отпору. Но Михаилъ 1осифовичъ не
далъ ему договорить.
— Простите меня, — промолвилъ онъ съ резкой торжествен­
ностью:—Я вообще не согласенъ ни съ однимъ словомъ изъ того, что
вы такъ талантливо развивали. Ни съ однимъ — извините меня ве-:
ликодушно! Вообще я думаю, что такъ расправиться съ вопросомъ о
еврейскомъ Боге, какъ сделали вы, по меньшей мере, легкомысленно.
— Но вы же сами... — изумленно восклпкнулъ Липшицъ.
— Ничего подобнаго, дорогой мой! Я только говорилъ, что о
многомъ думалъ въ безсонницу. Но мне слишкомъ дорого все это...
дорого для того, чтобы... мм... Однимъ словомъ я радъ, что мы
провели прекрасный вечеръ. Который часъ?
Увлечеше миновало, энтузхазмъ погасъ. Улыбочка, витавшая
вокругъ губъ и уголковъ глазъ, теперь ушла глубже; ихъ япца были
приветливо-холодны. Это былъ искусно подделанный гримъ умнаго
человеческаго образа.
94

— Заходите какъ можно чаще,—пригласилъ Слязкинъ, провожая
гостя въ переднюю: — Сегодняшшй день съ самаго утра былъ для
меня необыкновенно удаченъ, если не считать одного незпачительнаго обстоятельства. Какъ вы думаете: онъ скоро умретъ?
— Кто?
— Разве необходимо произнести имя нашего величайшаго со­
временника? Безжалостная смерть пригрозила ему своимъ костлявымъ
пальцемъ. На 'этотъ разъ онъ не вывернется. Кстати...
Онъ вспомнилъ что-то и тонко засмеялся, искрививъ ротъ и
прищуривъ глазъ.
— Кстати! Я могу вамъ помочь. Моя жена открыла кулинарные
курсы. У нея нечто въ роде пансюна. Мы живемъ врозь, но между
нами, конечно, самыя дружесюя отношешя. Она мой ангелъ-хранитель. Однимъ словомъ, вы можете у нея очень дешево устроиться. Я
вамъ дамъ записку и завтра самъ зайду. Это прекрасная женская
душа.
Липшицъ искренно поблагодарилъ, сознавшись, что не зналъ,
где ему завтра пообедать.
Когда дверь захлопнулась оба съ непр1язныо вспоминали другъ
друга. Съ неудовольств1емъ думали они о новой встрйчй.

XVÍ.
Нилъ Субботинъ разстался съ братомъ и перейхалъ на окраину
города. Недалеко отъ него, черезъ улицу, 'въ скромной комнатке по­
селилась Женя.
Она была почти равнодушна къ тому, что съ нею происходило.
Какъ будто все, что она переживала, было только случайностью, а
настоящая жизнь должна была начаться въ какомъ-то другомъ мйстй.
Теперь ей было безразлично какое платье надйть, удобно ли въ ком­
нате, хорошо ли причесана. Черезъ неделю она совершенно забыла
о той жизни, которою жила около трехъ лйтъ. Она получила работу
въ магазине шляпъ и зарабатывала въ десять разъ меньше того, что
имйла раньше, но была довольна, всегда ровно-оживленная и при­
ветливая. Прежшя привычки исчезли, и только изредка она спраши­
вала съ покорнымъ видомъ рабы, не верящей своей свободе:
— Можно купить папиросъ съ золотымъ мундштукомъ? Впрочемъ, если не хочешь, то не надо.
Нилъ, мечтавппй объ особенной жизни, которая преобразитъ
Женю и соединить ихъ обоихъ цепью труда и правды, былъ озада95

ченъ теми, какъ просто и неприметно въ два—три дня установилась
новая форма ихъ существовашя. Первое время онъ думалъ, что это
только начало, а потоми прилети и главное—то, ψ·ο смутно ждалось
съ самой осени... Но проходили дни, жизнь укреплялась въ своей
колее и уже не обещала измениться. Зимше безсолнечные дни,
однотонно-ровные, съ быстро наступающей темнотой шли непрерывнымъ рядомъ... Работа въ магазине шляпъ отнимала у Жени почти
весь день. Нилъ отправлялся въ университетъ или читалъ дома литогра*
фированныя записи профессорскихъ лекщй. Заобедомъвъ кухмистер­
ской они встречались. Женя сообщала ему, что сказала хозяйка, что
сказала заказчица, кто уплатилъ, кто грубилъ... После обеда опять
разставайись до вечера, когда вместе гуляли по занесеннымъ снегомъ улицамъ мимо неболыпихи деревянныхъ домовъ и белыхъ
холодныхъ церковокъ.
Онъ думалъ:—„Что же будетъ дальше?“, и виделъ что она
совершенно не задается этимъ вопросомъ. Женя жила такъ, какъ
будто эта жизнь можетъ продолжаться вечно или же — оборваться
сегодня вечеромъ... Те несколько дней, когда ревность, ощущеше
вины передъ нею и внезапно проснувшаяся молодая чувственность
кинули его къ ней, уже прошли и вспоминались съ легкими осадкомъ непрхязни. Теперь ихъ отношения носили форму теплаго, дружескаго единешя. Со стороны казалось, что эти молодые люди
которыми вместе было менее пятидесяти летъ давно женаты, воспи­
тали несколько детей и живутъ рядомъ, связанные привычкой и
общими воспоминашями.
Они гуляли по темнымъ безлюдными улицами мимо низкихн
двухиэтажныхн домовп... На ней давно уже не было прежней пыш­
ной шляпы си перомн, полученной вн кредитн. Она перестала румя­
ниться и подводить брови, сделалась некрасивее и ниже ростомъ.
Пышное сооружеше изн фалыпивыхп волосн и локоновн исчезло и
голова сделалась маленькой, каки у больной девочки. Теперь она
ничеми не отличалась отн любой девушки-работницы... У Нила
отросла борода, которая почему-то придавала лицу что-то польское.
— Пройдетп зима, — говорили Нили: — я сдамп экзамены и на
лето мы уедемн куда-нибудь ви деревню.
— Хорошо, уедемн, — шепеляво отвечала Женя и улыбалась
широкими ртоми, вн которомп каждый зубн были посаженн отдельно:—
Мне полезно будетн отдохнуть вн деревне.
Она говорила о своемн теле, каке о предмете, который ему
нуженн и который поэтому надо беречь. Нили не понимали этого,
но легкое чувство пренебрежешя заставляло его менять тему.
96

— Главное, чтобъ не дорого. Наши деньги подходятъ къ концу.
— Деньги? Да, конечно,—разсЬянно отзывалась Женя.
Этотъ тонъ также задЬвалъ его; съ необыкновенной легкостью,
свойственной всЬмъ женщинамъ—честнымъ и нечестнымъ,—устро­
ившимся около мужчины, она сбросила съ себя денежныя заботы,
сваливъ ихъ на его плечи.
— Помнишь, ты говорила, что хотела бы снять квартиру и сда­
вать комнаты,—холодно началъ Нилъ.
— Конечно, было бы славно—разсудительно и равнодушно отве­
тила Женя:—Ты жилъ бы у меня. Я строгая хозяйка. У меня ни-ни...
Она ущипнула его и лукаво-цинично подмигнула, намекая на то,
что въ ея квартире будетъ соблюдаться строгая нравственность.
Нилъ механически отдернулъ руку, избегая ея прикосновения.
По своимъ взглядамъ Женя была строгая - мещанка: она осуждала
проститущю, говорила дурно про техъ девушекъ, которыя сходились
съ женихами до свадьбы, твердо знала, что ребенокъ родивтшйся въ;
законномъ браке одно, а вне брака—другое. Субботинъ чувствовалъ,
что свою теперешнюю жизнь она не уважаетъ и отличаетъ отъ преж­
ней лишь постольку, поскольку она спокойнее и безопаснее.
— Ты хочешь, чтобы я женился на тебе? — спросилъ онъ ее
недружелюбно.
Она покраснела.
— Одна моя знакомая, Лида, вышла за лавочника, и теперь ей
хорошо. Они въ театръ ходятъ.
¥
— Такъ ты хочешь?
— А прежде была такая. Гуляла со всеми, а разъ заболела.
Въ первый разъ Субботинъ увиделъ, что у этого существа, съ
душою ко всему привыкающаго животнаго, есть свое сокровенное
желаше. Она потянулась поцеловать его, онъ инстинктивно отвер­
нулся и поцелуй достался щеке.
— Впрочемъ, какъ хочешь, голубчикъ,—поспешно заметила
она:—Мне и такъ хорошо, что ты со мной.
Съ техъ поръ какъ Женя оставила прежнюю жизнь, исчезъ ея
неестественный, почти мистичесшй страхъ передъ больницей. Вместе
съ нимъ ушло то единственное, что, хотя и своеобразно, но все же
регулировало ея существоваше, внося въ него ценность и подобхе
смысла. Страхъ больницы былъ для нея то же, что для дикаря
страхъ передъ грознымъ божествомъ: надо такъ жить, чтобы его не
разгневать. Теперь регуляторъ отнятъ, и нечемъ было дорожить;
друпя болезни, такъ называемый, честныя, не пугали ее: ихъ не
97

7

надо было скрывать и оне не отвратили бы отъ нея никого... Жизнь
сделалась легкой, поверхностной, не пугающей и более или менее
устроенной.
— Что же будетъ дальше?—спросилъ Субботинъ съ почти наме­
ренной жестокостью.
— Не знаю. Ты ведь мой мужъ, — сказала Женя, вкрадчиво и
полуцинично улыбаясь.
Онъ подумалъ, что Женя не удерживаетъ его, и что она легко
вернется къ своей прежней жйзни.
Мысль о томъ, что онъ можетъ покинуть ее, иногда приходила
ему въ голову; но это не было сожалеше о случившемся. Спокойно
и твердо думалъ Нилъ о своей жизни. Напряжете силъ, пережитое
осенью, отвергнутая любовь и рядъ вопросовъ, ставшихъ передъ
нимъ, привели къ работе надъ собой и дисциплинировали волю. Онъ
оглядывалъ недавнее прошлое, какъ путешественникъ, взобравппйся
на гору, оглядываетъ пройденный путь. Прохладный воздухъ обвеваетъ его, онъ дышитъ спокойно и глубоко. Впереди ровное плоско­
горье, и твердой поступью продолжаетъ путешественникъ свою до­
рогу...
Далее Нилъ понялъ, что въ жизни нетъ скачковъ, и существоваше человека неприметно совершается не во внешнемъ, а во вну­
треннем^ Онъ присмотрелся къ Жене, и ему казалось, что въ ровномъ, приветливо-равнодушномъ тоне, съ какимъ она принимаешь
жизнь, улавливается скрытая мудрость. Отсутств1е энтузиазма и вне­
шней радости не поражали его больше.
— Если у нея всегда было чистое сердце, — думалъ онъ: — то
новыя формы, которыя оберегаютъ ее, не должны показаться необыч­
ными. Она не замечаетъ ихъ, какъ не замечаешь человека свежаго
воздуха, которымъ дышитъ.
. Прежнее чувство необъяснимой вины передъ нею являлось редко.
Все вокругъ него сделалось определеннее и строже; исчезли мечтанья
предметы и явлешя потеряли прежнюю воздушность; въ кажущейся
случайности происшествШ былъ утерянъ какой-то, прежде угадыва­
емый смыслъ. Между землей и звездами, который въ морозныя ночи 1
сверкали въ темно-синемъ небе, какъ бы легла преграда. За три
месяца Нилъ Субботинъ казался себе постаревшими.
Онъ жилъ у обойщика въ небольшой узкой комнате. Рано
утромъ его будили близше назойливые стуки: это обойщикъ Бекиръ,
пожилой человекъ съ большими седыми усами и небритымъ подбородкомъ, за стеной занимался своей работой. Часто по утрамъ при­
ходилось зажигать лампу; при этомъ Субботинъ вспоминалъ тотъ
98

день, когда туманъ нависъ надъ городомъ и Сергей загадочно говорилъ о счастье жизни. Казалось, что съ того времени прошли годы...
Нилъ просилъ Сергея не писать ему, чтобы ничего не знать о
Колымовой; онъ думалъ, что ея нЪтъ въ города. Иногда вспоминалъ
Марка Липшица; ему хотелось увидеть его равнодушно-скорбные
глаза и худое, голодное лицо; но не встр'Ьчалъ его, такъ какъ жилъ
въ другой части города, среди мелкихъ лавочниковъ, ремесленниковъ и рабочихъ.
Часто вспоминались прежшя мысли о физическомъ труде, кото­
рый наполняли душу тревогой и говорили, что не все обстоитъ бла­
гополучно; вместе съ ними воскресало то, что онъ старался забыть.
Воображеше рисовало осеншй садъ со стройно возносящимися де­
ревьями, кора которыхъ похожа на кожу слоновъ; онъ видЪлъ стро­
гое лицо Колымовой съ черными, далеко разставленными глазами.
Ея руки засунуты въ карманы синей жакетки, и локти сзади выступаютъ острымъ угломъ... Ея комнату онъ видЪлъ, столъ, зеленый
коверъ... Въ эти минуты представлялось, что мучительная работа
надъ собой и все пережитое исчезаютъ. какъ ненужное.
— Работать!—говорилъ онъ себе:—Главное: трудиться!
Онъ сталъ помогать обойщику. Было приятно возиться съ пру­
жинами, рогожей, паклей, клеемъ, доставать изъ жестяной коробки
мелкте гвоздики и скоро бить ловкимъ молоточкомъ. Христ1анъ Бекиръ мало-по-малу взвалилъ на жильца всю срочную работу. Нилъ
былъ доволенъ, когда безъ помощи Бекира приготовилъ пружинный
матрацъ. Обойщикъ похвалилъ его, а вечеромъ его жена, толстая,
апетитная женщина съ ямочками на щекахъ, сказала, что жилецъ,
кажется, большой дуракъ.
Вся семья Бекира смотрела на Субботина, какъ на источникъ
новаго дохода. Съ него тянули деньги по всякому поводу, ставя на
счетъ спички, лишшй стаканъ чаю, нисколько капель чернилъ. Эти
люди решили, что, вероятно, никогда больше не встретятся съ жильцомъ, и ради несколькихъ месяцевъ совместной жизни не стоитъ
стесняться. То, что жилецъ помогалъ ХрисНану въ работе, не меняло
положешя. Только одинъ разъ, въ день рождешя хозяйки, младшая
дочь принесла жильцу горячаго бульона почему-то въ стакане и кусокъ
пирога, которые не были поставлены въ счетъ.
Дни увеличивались, морозы крепли. Огромные сугробы снега
лежали по обе стороны деревянныхъ тротуаровъ. Нилу казалось, · что
жизнь съузилась, что весны никогда не будетъ, и его существоваше
остановилось. Люди и природа забыли его...
Однажды онъ заметилъ, что ему не о чемъ говорить съ Женей
99

и что онъ безсознательно избегаетъ оставаться съ нею наедине; если
они были въ комнате, онъ предлагалъ пойти гулять; если гуляли,
онъ сп’Ьшилъ въ комнату: ему Kasafloçb, что съ переменой обстановки
что-то изменится, и явится новое. Это открытие испугало его. По пу­
стому поводу возникла ссора, въ которой онъ былъ неправъ, но Женя
плакала и поцеловала его руку.
— Я погибаю,—сказалъ себе Нилъ, оставшись вечеромъ одинъ:—
Либо я, либо она...
Тоска охватила его; до ночи писалъ онъ какое-то письмо, но не
отправилъ его, а спряталъ въ ящикъ, какъ и предыдупця. На утро
онъ стыдился своего отчаяшя.
Прошло Рождество, потянуло весной. Однообразно шли дни,
пока неожиданно разразивппяся события не прервали этой жизни.

XVII.
Михаилъ 1осифовичъ Слязкинъ молился. Онъ былъ въ черномъ
широкомъ, точно чужомъ, сюртуке и въ старомодномъ цилиндре,
который отъ небрежнаго обращешя сделался мохнатымъ. Рядомъ съ
нимъ, сзади и спереди въ высокой, несколько сумрачной синагоге
находились так!е же стропе, серюзные не молодые люди и молились.
Голубые глаза Слязкина с!яли умной глубокой скорбью. Онъ почти
но садился во время утренняго богослужешя, слушалъ слова древняго языка, отъ котораго отвыкло ухо, и его глаза часто заволакивались
слезами. Онъ вспоминалъ отца, маленький городъ, свои надежды и
свое тогдашнее сердце. Приватъ-доцентъ университета читалъ всё
молитвы, как1я полагались въ эту субботу, но, кроме общей молитвы,
обращался къ невидимому Богу еще со своей собственной.
— „Богъ Авраама, Исаака и Якова, Ты знаешь мое сердце и
и видишь меня яснее, чемъ я могу догадаться о себе. Мука и скорбь
гложутъ меня. Не помню той минуты, когда свободно дышала моя
душа. Мой жребий былъ указанъ при рождеши. Темная судьба сте­
регла меня... стерегла меня. Я ушелъ отъ Тебя, Богъ отцовъ моихъ,
чтобы больше возлюбить Тебя. Я ушелъ отъ Тебя, какъ женихъ отъ
невесты, чтобы въ горести изъязвить любовью сердце свое. Не къ
Богу поповъ и лицемер!я ушелъ я, а къ Богу скорби и страдашя.
Трехъ мой предъ Тобою, Отецъ праматери Рахили. Не зналъ, что ты
самъ Богъ мученичества и возвышающей боли. Прости меня, Боже,
Царь Израиля“.
100

Онъ вытеръ покрасневппе глаза платкомъ, который Катерина
успела сунуть ему въ последнюю минуту.
— Услышь насъ... взгляни съ престола Твоего,—пЪлъ голосъ
кантора, и хоръ стройно и величаво подхватывалъ молитву.
Слязкинъ продолжалъ шептать по русски:
— „Въ .саду Твоемъ я шелъ по тернистымъ дорогамъ. Босыми
ногами шелъ я, раненый въ кровь. Я слышалъ дыхаше Твое и слышалъ голосъ Твой, Господи Боже, царь вселенной“.
— Аминь,—длинно зап'Ьлъ хоръ подъ сумрачными сводами.
— Аминь! — дрожащимъ . голосомъ повторилъ Михаилъ 1осифовичъ.
— „Молимся Тебе... въ чертоге славы Твоей"—слышалъ Сляз­
кинъ слова древняго языка.
— „Я шелъ по дальнимъ дорогамъ въ саду Твоемъ у самой
ограды“,—продолжалъ говорить 1еговЪ приватъ-доцентъ университета
Слязкинъ:—„Виделъ отступниковъ, татей духа, ложном'Ьровъ и блудовъ. Но не былъ съ ними... Мимо кровавой осины прошелъ я также,
она дрожала ветками въ лихорадке ужаса. Тень блуждала около
дерева, Царь мой...“
— пВотъ вижу: заходить солнце, и городокъ, где жилъ мой
отецъ и где я родился, озаренъ теплымъ светомъ... Мне едва семь
л'Ьтъ, душа моя раскрыта Тебе. Вотъ я прохожу мимо пустоши, ко­
торой боялся, и мимо заброшеннаго колодца и обгорЪвшихъ кирпи­
чей, поросшихъ дикой травой, какъ бородой Твоей, Господи. Я бегу
сердечко мое трепещетъ, какъ птичка, выпавшая изъ гнезда и вдругъ...
и вдругъ слышу голосъ: „Берегись!“. Никого кругомъ не было, но
голосъ крикнулъ мн'Ь: „Берегись, ты изменишь Богу!“. Я бросился
бежать. Не могу забыть этого. „Берегись“, крикнулъ Ты мне, Гос­
поди мой“.
Два почтенныхъ пожилыхъ еврея, моливппеся по обе сто­
роны Слязкина, обернулись и посмотрели на него. Онъ не заме­
тить этого.
— „Ты предостерегъ меня и простеръ руку надо мной. Но я
понесъ душу на огонь и сечу... Я говорилъ себе: мой часъ придетъ!
мой часъ еще придетъ! На дне ямы моей я жду солнца... Я ушелъ
отъ Тебя, чтобы найти Тебя. У дверей Твоего чертога толпится мно­
жество праведниковъ, душъ неродившихся и техъ, которые не знаютъ
горькой полыни греха и смертнаго ужаса къ жизни... Не могъ про­
толкаться къ Тебе, не услышалъ бы меня... Услышишь меня! Пошли
часъ испытания, Господи!“.
101

— Да будетъ благословлено имя Его,—торжественно и медленно
проп'Ьлъ хоръ.
— „ОдинокШ и нагой стою передъ Тобою, Владыка. Не принесъ
я себ^ черезъ рядъ л'Ьтъ ни друга, ни подруги, ни сына, который надъ
могилой сказалъ бы за меня слово заступничества. Большимъ грЬхомъ
согр'Ьшилъ я передъ Тобою, чтобы Ты услышалъ меня. Большимъ
прокляНемъ проклялъ себя. Ты Богъ праведниковъ и Богъ т!зхъ, кто
не знаетъ горькой полыни ошибокъ—думалъ я. Но думалъ также:
Онъ увидитъ меня на темномъ днЪ ямы и спроситъ: Кто тамъ одинъ
удалившийся отъ Меня?.. ЧЬмъ больше оскорблю невесту мою, тЬмъ
ясн-Ье увидитъ любовь, меня сжигающую... Пошли мнЬ часъ искуплешя! Пошли мнЬ лестницу свЬта на днЬ> позора и падешя моего.
„Берегись!“—крикнулъ Ты сорокъ л'Ьтъ назадъ. И вотъ опять стою
здЬсь передъ Тобою, вошелъ въ Домъ Твой вм'Ьст'Ь съ маломЬрами,
короткой м-Ьрою м-Ьрящими Правду Твою. Я боюсь не Твоего гн1зва,
1егова, а боюсь Твоего молчашя. Не молчи, 1егова! Подай мнЬ голосъ
Твой, какъ подалъ однажды. Отними у меня последнее, въ искуплеHie Теб£,—у меня такъ мало,—порази сл'Ьпотой и проказой. Не отни­
май только разума моего и слова, чтобы я могъ говорить о ТебЬ и
мыслить Тобою. Пошли л'Ьстницу CBŤ>Ta на дно ямы моей, Господь
Mipa, Вогъ Авраама, Исаака и Якова“.
— Аминь! — опять -отозвался хоръ, и субботнее богослужеше
окончилось.
Слязкинъ сложилъ молитвенникъ и пошелъ, мягко толкаясь, къ
выходу. Его сердце омылось молитвой и слезами. За много л'Ьтъ не
испытывалъ онъ такого чувства ясности и благословенной печали.
Глубокое ощущеше целостности осЬнило его. Онъ не зам'Ьчалъ людей,
не думалъ о нихъ. И—странно!—теперь, когда ушелъ въ тайну своей
души — онъ оказался ближе людямъ, чЪмъ когда-либо прежде...
Раньше они представлялись непонятными существами, въ д'Ьйствтяхъ
которыхъ нельзя было бы разобраться, если бы не книги; теперь же
онъ чувствовалъ ихъ мысли, печали, одиночество, и самыя мелшя и
грубыя стремлешя ихъ казались ему трогательными.
— Что я наделалъ! Что над'Ьлалъ!—внутренне ахалъ онъ, вспо­
миная какъ десять разъ на дню говорилъ объ однихъ и тЬхъ же
людяхъ разное, какъ, окунувшись съ головою въ ложь, безъ нужды
продавалъ ихъ другъ другу; ему сделалось стыдно передъ собою.
— Доброй субботы, — сказалъ онъ пожилому еврею, который съ
своими сыновьями уходилъ изъ синагоги. Этого человЬка онъ видгЬлъ
въ первый разъ, но еврей не удивился, подалъ руку и отв'Ьтилъ:
— Доброй субботы.
102

Слязкинъ не выпускалъ его руки, гляделъ, онемевъ отъ волнешя и трясъ головой, какъ старикъ. Наконецъ онъ произнесъ, прищуривъ глазъ:
— Нашъ канторъ... удивительно... поетъ. А!
Еврей дружески кивнулъ ему. Михаилъ 1осифовичъ остался
одинъ и пошелъ по утреннимъ улицамъ огромнаго города.
Онъ шелъ, разстегнувъ шубу, которая казалась слишкомъ
широкой, въ мохнатомъ цилиндре и волочилъ за собой черную
трость съ серебряннымъ набалдашникомъ. Ему мерещилась новая
жизнь вместе съ забытыми братьями: онъ вернется къ нимъ, онъ
сольется съ ними... Некоторые оглядывались на страннаго господина.
Онъ увидЪлъ передъ собою девушку въ англШской шляпе и синей
жакетке; она наклонила голову, вытянувъ шею; ея глаза были далеко
разставлены. Слязкинъ внутренне пожал'Ьлъ, что не знакомъ съ нею,
подумавъ: „Какое удивительное лицо!“. Девушка остановилась и,
неловко протягивая руку, проговорила:
— Здравствуйте, Михаилъ 1осифовичъ. Я Колымова.
— Да, да,—обрадовался онъ:—конечно, это вы.—Они пошли ряДомъ:—Я увидЪлъ васъ и подумалъ: этой девушке будетъ трудно.
Колымова молча ответила своей болезненной улыбкой — точно
ей было жаль себя.
— Какъ прожить жизнь? Какъ уберечь себя отъ опасностей и
соблазновъ Mipa? Очень трудно вамъ, милая барышня.
Онъ говорилъ уверенно, какъ будто виделъ то, что скрыто отъ
всехъ.
— Со всехъ сторонъ сторожитъ и ловитъ чужая воля... Какъ
сказать себе: это мой путь? Какъ узнать его, чтобы не ошибиться?
Вы идете къ большому делу, барышня. Я все вижу.
Колымова не повернулась, глядя передъ собою. Ея локти были
тесно прижаты къ телу и выступали сзади острыми углами.
— Вы возстали на мтръ и отвернулись отъ всего, что плодится,
множится и въ грехе умеетъ падать и подниматься. Вы идете короткимъ путемъ, чтобы быть первой среди первыхъ Вы не узнаете
тернистыхъ дорогъ у ограды, где въ тени 1удина дерева раскрыва­
ются гнойники души... и зализываешь ихъ языкомъ, какъ собака.
Елена Дмитр1евна повернулась къ нему, пытливо и тяжело
взглянувъ, такъ что онъ былъ озаренъ ея внезапно вспыхнувшей
красотой.
— Говорите еще,—попросила она.
Онъ понялъ, что передъ нимъ женщина необычайной внутрен­
ней мощи. Онъ читалъ ея сердце и твердо говорилъ ей:
103

— Я скажу еще. Вы великая лакомка и любите жизнь, нащу
земную маленькую жизнь еще больше, чемъ я. Но никогда не вой­
дете въ нее, ибо она для васъ слишкомъ лакома. Подойдете къ самимъ дверямъ, къ последней ступени, но повернетесь и откажетесь,
для того чтобы отказомъ насладиться более, нежели обладашемъ. Не
вижу васъ съ седыми волосами. Вы умрете раньше меня и загадоч­
ной смертью, извините меня.
Колымова слушала; ея лицо было бледно.
— Не вижу васъ также рядомъ съ мужчиной. Вы девушка вся,
до глубины сердца. Кто прикоснется къ вамъ—умретъ!
— Пусть лучше я,—сказала Елена Дмитрхевна,
— Не умретъ только тотъ, кто мертвъ сердцемъ и не решается
ничему поклониться. А также и тотъ, кто малой мерой меритъ Бога
своего.
— Вы говорите про?..—начала она удивленно.
— Не все видять вашъ путь,—продолжалъ Слязкинъ:—Ваша гор­
дость не отъ дьявола, а отъ истиннаго духа. Но короткимъ путемъ
нельзя долго ходить — потому что онъ быстро кончается. Знаете
ли это?
— Я знаю.
— И все-таки — все-таки — вы спасете только себя и свою гор­
дость, а не другихъ. Таковъ ужъ вашъ удЬлъ. Не место вамъ тутъ
среди насъ, гргЬшниковъ, милая моя барышня... Уходите, уходите!
Слязкинъ постучалъ р тротуаръ тростью. Онъ былъ какъ тихо­
помешанный, мало жестикулировалъ, не возвышалъ голоса и словно
вглядывался въ то, чего никто не могъ видеть.
— Где я былъ сейчасъ и что дълалъ—я не скажу, — продол­
жалъ онъ въ истинно-пророческой задумчивости: — Но тамъ я прочелъ свою судьбу. Кто узналъ свой путь, видитъ и чужой; Я убилъ
себя, чтобы воскреснуть.
— Можно мне къ вамъ приходить, Михаилъ 1осифовичъ?—ска­
зала девушка.
Его лицо страдальчески исказилось.
— Шугъ. Простите меня—н^тъ! Для меня было бы величайшей
радостью встречаться съ вами и говорить вамъ, Елена. Но я не хочу,
чтобы вы увидели меня въ часы моего позора. Я боюсь—вы не про­
стите мне этого, ’ не сможете этого сделать въ вашемъ беломъ платье
невесты небесной. Мы, грешники, бродимъ длинными путями и пря­
чась слизываемъ языкомъ гной нашихъ ранъ. Мы, грешники противъ
Духа Святаго, не боимся отдыхать въ тени осины, ветви которой
дрожать въ лихорадке ужаса. Зачемъ мы вамъ? Отвернитесь отъ насъ.
104

— Я все же приду,—усмехнувшись своей болезненной улыб­
кой, ответила девушка.
Внезапно лицо Слязкина сделалось неприятно враждебнымъ:
ротъ искривился въ плохо сдерживаемой злобе. Онъ ответилъ, какъ
бы издеваясь:
— Невозможно одновременно итти двумя путями, моя барышня.
И не для чего изъ любопытства глядеть на путь другихъ: какъ де вы
тамъ шагаете? Я не скажу, что ваше белое платье чище моихъокровавленныхъ лохмотьевъ,—продолжалъ онъ, все более злясь:—Вы идете
короткой дорогой прямешенько въ главный кабинетъ истины, а я—
длинной и окольной, по черной лестнице. Но мы посмотримъ кто
дойдетъ скорее. Я только жду знака... Мы посмотримъ...
Онъ былъ похожъ на разгневаннаго пророка, который въ своемъ
странствоваши встретилъ другого, проповедующаго иное... Колымова
спокойно ответила:
— Намъ лучше не встречаться,—протянула руку и отошла.
Снисходительный къ людямъ, находящейся въ постоянномъ искусственномъ экстазе, Слязкинъ злился редко. Теперь глубокая
злоба, живительная какъ молтя, вознесла его. Въ ней было что-то
отъ древнпхъ гневныхъ словъ, закрепленныхъ на пергаменте квадратнымъ шрифтомъ. Онъ почувствовалъ себя родственнымъ Яшевскому
и ему показалось, что после многихъ летъ сомнетй онъ оконча­
тельно поверилъ въ него.
■ Слязкинъ переходилъ черезъ шумную улицу, не замечая окриковъ
кучеровъ и мчавшихся саней и экипажей. Две лошадинныя морды,
коротко и враждебно дышащтя, очутились надъ его головой. Приватъдоцентъ бросился впередъ, потомъ назадъ, и ему показалось, что
лошадиныя морды, направляемый чьей-то рукой, преследуютъ его.
Онъ почувствовалъ теплоту ихъ прерывистаго и громкаго дыхашя и
задрожалъ.
— Пришелъ мой часъ!—крикнулъ онъ въ экстазе и опустился
на колени въ грязный снегъ.

XVIIL
После кошмарной ночи, проведенной у актрисы, Щетининъ
уехалъ на охоту, которую устраивалъ его другъ, очень высокопо­
ставленное лицо.
Уже за первой станщей строешя, фонари, деревья и все, къ
чему привыкъ глазъ, сразу присело, сделалось ниже, мельче и милее.
105

Белесоватое же небо поднялось, потекло въ стороны и отовсюду, по­
спешая за нимъ, побежали поля, одиноктя дороги, черные леса на
горизонте и низко несупцеся надъ землей вороны. Снегь густо посыпалъ все, что выглянуло на поверхность земли, какъ будто сказалъ:
отдохните. Глубокий холодный сонъ охватилъ землю. Все, что оста­
лось съ лета, было похоже на брошенныхъ стариковъ; медленно день
за днемъ безъ стона гибли они, ненужные... Думалось, что вернулись
века глубокой старины, въ темномъ сне первобытныхъ желашй пребываютъ народы, еще нетъ многихъ машпнъ, не открыто электри­
чество, нетъ удобныхъ жилищъ, и потому черныя проволоки телеграфа,
свисаюгщя плоскими дугами, кажутся мертвыми и непонятно-чужими.
Но когда прхехали въ богатое щегольское село и увидели по­
добострастно-развязныхъ людей; когда надели теплые полушубки,
пахнушде духами и деревней; когда, сопровождаемые гулкимъ шумомъ,
лаемъ, смехомъ, окриками на любовно искаженномъ русскомъ языке
и замечашями на французскомъ, пошли по мягкому, ни разу не
взрыхленному снегу; когда увидели передъ собой въ шаге разстояшя
шаршавую кору сосенъ и одиночно вкрапленныхъ березъ и когда
мягктя, обжигаюшдя нервнымъ холодкомъ, хлопья снега упадали за
воротникъ полушубковъ на холеную шею—всемъ сделалось весело,
уютно и легко, все поверили въ свою молодость и удачу, которая
ждетъ ихъ въ жизни, и все узнали наверное, что чистый воздухъ,
белесоватое небо, проникавшее сквозь переплетъ сучьевъ, легшй холодъ дня, морозный ночи, ветеръ и сугробы приветливаго, не город­
ского снега—только шутливый обманъ, предпринятый природой съ
целью лучше развлечь молодыхъ, богатыхъ, титулованныхъ охотниковъ...
Поздней ночью усталые, съ пр1ятно-ноющей болью въ затылке и въ
икрахъ ногъ, мирно возбужденные вкусной едой и теплотой привычнаго вина, на пяти тройкахъ отправились за тридцать верстъ, къ
Нововратскому монастырю. Монотонно, какъ бы охрипнувъ отъ. напряжешя, звякали колокольца и бубенцы, и ужъ воспринималось не
то, о чемъ они звонили, а то, какъ воспели ихъ въ стихахъ и прозе
pyccKie поэты. Вся ночь съ внезапно высыпавшими звездами, словно
замороженными въ блестяпця, отчетливо отливппяся капли, была
окутана воспоминашями детства, полузабытыми строфами стиховъ,
когда-то затверженныхъ и теперь воскресшихъ въ новомъ смысле, и
безпричинной грустью-надеждой, которая живить сердца глубже
всякой радости.
Теплыя горницы монастыря, пахнунцй розами йай, знакомство
съ приветливо-ласковыми людьми, медленныя речи о постороннемъ,
106

выходящемъ изъ круга обычныхъ интересовъ, мысль о далекой-далекой смерти, легкой дымкой коснувшаяся мозга, еще более оттенила
и подкрасила ощущеше беззаботной милой жизни, которой не пред­
виделось. конца.
Около недели провелъ ТЦетининъ на охоте. Усталый, грязный,
поздоровевтшй вернулся Александръ Александровичъ домой. У вок­
зала ждала его коляска. Городъ показался ему чернее и ниже, чемъ
представлялось тамъ, среди снеговъ. Щемящая тоска по женщине,
которую онъ любилъ, и чувство радости при мысли о' ней прорвались
съ новой силой.
Ему было прхятно увидеть жестокхе глаза Виталтя, его сытыя въ
разнузданной лени движешя и чувствовать запахъ кожи, идушдй отъ
коляски—потому что все это напоминало Надежду Михайловну.
— Съ пр№здомъ, вашродь,—сказалъ Витал1й не снимая шапки и
пропуская синхя возжи между вторымъ и третьимъ пальцемъ обеихъ
рукъ, одетыхъ въ грязныя замшевыя перчатки поверхъ шерстяныхъ:—
Счастливо проехались?
— Спасибо,—ответилъ офицеръ:—Что дома?
Онъ хотелъ спросить про Семиреченскую, но проговорилъ:
— Что Зорька?
— Счастливо,—ответилъ Виталхй и полуобернувшись, угадывая
мысли барина, дружески добавилъ:
— И Надежда Михайловна здоровы. Все въ акурате.
— Ты почемъ знаешь? — насмешливо и не злобно спросилъ
Щетининъ.
— Въ театре играютъ кажный вечеръ. Въ газетке читаю. Только
въ середу не играли, устала, значитъ, для передышки.
Но прошла еще неделя прежде чемъ Александръ Александровичъ
собрался къ актрисе.
Знакомый звукъ звонка укололъ сердце, и съ этой тонкой острой
раной въ сердце онъ смотрелъ въ огромные глаза актрисы. Она
опять изменила свою прическу, и отъ этого ея похудевшее лицо,
казалось, запылало новой красотой. Въ ея обращеши тоже произошла
перемена: она говорила съ нимъ, какъ съ школьникомъ, насмехаясь
и третируя. Щетининъ не зналъ, что за время его отсутств1я она
безъ желашя, делая кому-то на зло, отдалась премьеру труппы, въ
которой служила; теперь она насмехалась надъ офицеромъ, довольная
что ея мучитель въ смешномъ положеши.
Неожиданный романъ съ актеромъ былъ такъ тусклъ и холоденъ,
что у обоихъ не было желашя его продолжать. Актриса чувствовала
107

отвращение, головную боль и тоскливую тяжесть въ сердце. Выходило,
что обстоятельства опять толкали ее къ Щетиишту.
— Не могу отъ него вырваться—сказала она себе:—какъ шявка...
Семиреченская возненавидела его еще больше и скрытнее. Она
не наряжалась для него, не разбирала выражешй и, переставъ сте­
сняться, безъ церемоши брала у него деньги. Протянувъ худую руку
ладонью наружу, она говорила, подражая цыганкамъ:
— Погадаю, молодецъ, заграничные твои глаза, подари монетку
въ пятьсотъ бумажекъ.
Но, когда онъ вынулъ деньги, опустила длинныя веки, чтобы
скрыть слезы стыда и злобно проговорила:
— Положите на столъ.
Она попросила его заехать въ субботу въ театръ, где шла репетищя, и увезти ее обедать. Щетинину былъ непр1ятенъ театръ,
особенно днемъ, когда все актеры, режиссеръ и авторъ были похожи
на дурныхъ людей. Онъ стоялъ въ кулисахъ, наблюдалъ за репети­
цией и удивлялся: никто не заботился о томъ, какъ лучше играть, а
спрашпвалъ где стать, когда сесть, на какомъ месте упасть? Его
заинтересовалъ также суфлеръ, который теперь сиделъ на видномъ
месте, за столикомъ, рядомъ съ режиссеромъ и авторомъ.
Репетищя кончилась; Надежда Михайловна уселась въ коляску,
чужая, слегка охрипшая, словно измазанная фамильярными прикосновешями и теми словами страсти, съ которыми обращались къ ней
актеры по воле автора... Щетинину хотелось сделать такъ, чтобы она
его заметила. Онъ украдкой сжалъ ея руку.
— Что такое?—обидно-удивленно спросила она:—Катая нежности,
скажите!
— Ты даже не поздоровалась со мной,—заметилъ онъ.
Она почувствовала себя виноватой и поэтому разсердилась на
него.
— Десять разъ просила: не говорить мне при чужихъ „ты“.
— Где же чуж1е?
— И не люблю, когда меня цапаютъ за руку. Что за Ваня съ
Машей!
Витал1й, услышавъ ссору, мчалъ во всю, чтобы быстрой ездой
угодить господамъ. Онъ покрикивалъ на зазевавшихся прохожихъ
такъ грубо, точно это были его подчиненные. Актриса чувствовала
себя несправедливо обиженной. Десять капризныхъ желашй сразу
наполняли ея мозгъ, и она думала какое изъ нихъ выбрать, чтобы
больнее розозлить его и себя... Вдругъ коляска круто взяла вправо,
потомъ такъ же круто влево; отъ неожиданности и испуга актриса вцЪ108

пилась въ жилистую руку офицера. Изъ-подъ колесъ раздался крикъ.
какъ будто кто-то громко и торжествующе пожаловался; коляска ко­
лыхнулась двумя вскоками и быстро понеслась впередъ.
— Стой... Держи-и!..—послышались злые окрики, замиравшее на
разстояши.
ГЦетининъ обернулся и увидЬлъ, что въ отдалены бежали маленькёе люди, а посереди улицы образовалась все увеличивавшаяся
толпа, похожая на расползающееся черное пятно. За коляской, отставъ на десятокъ саженъ, б'Ьжалъ маленьгай городовой и свистЬлъ
тревожной трелью. Коляска повернула въ боковую улицу, сразу стало
тихо и пустынно.
Надежда Михайловна бледная съ закрытыми глазами была близка
къ обмороку. Офицеръ наклонился къ ней.
— Раздавили?—шепнула она едва слышно: — Домой... мне не­
хорошо.
— Пошелъ домой, мер-завецъ, — сквозь зубы приказалъ Щетининъ Виталёю, который ни разу не оглянулся и сыто, плотно сиделъ
на козлахъ.
Необычное волнеше, какъ предчувствие, охватило Александра
Александровича. Белое лицо актрисы съ длинными веками и чер­
ной другой рЪсницъ словно непрерывно говорило ему нЪжныя, интимныя слова; оно какъ будто пело... Экипажъ мчался, ловко минуя
углы, и въ дикомъ беге среди дневпыхъ улицъ было что-то пре­
ступное.
— Моя... дорогая,—шепнулъ онъ ей въ полураскрытый губы.
— Да, — отозвалась она, и ея лицо, не дрогнувъ ни однимъ
мускуломъ, внутренне улыбнулось въ неуловимой ласке, страхе и
любви.
На мгновеше нахлынулъ прежшй душный запахъ черемухи,
но тотчасъ исчезъ, улегшись плоской волной где-то на самомъ дне
мозга. Щетининъ удивился, когда коляска остановилась.
Онъ почти вынесъ актрису, обнявъ ее, словно оберегалъ прин­
цессу.
— Кровь... — сказала дрогнувъ актриса и глазами указала на
лакированныя спицы, косо забрызганный свежей кровью.
Офицеръ взглянулъ, и ноздри его раздулись. Онъ сд'Ьлалъ неза­
метный знакъ Виталию, и тотъ, не показавъ виду, что понялъ, тронулъ лошадей и понесся отъ подъезда...
На резшй звонокъ выбежала перепуганная горничная.
— Никого не впускать... Уйди,—приказала актриса
Ея голосъ сделался трудными, напряженными. безстыднымъ,
109

щеки заалели. Она протянула офицеру руки и стала склоняться на
спину. Онъ вскрикнулъ и подхватилъ ее...............................................

Онъ не переставалъ целовать ея голову, взявъ въ руки и разсматривая, какъ невиданную драгоценность.
— МаленькШ лобъ, немного острый. Ты здесь закрываешь воло­
сами? Эти выпуклости означаютъ умъ, склонность къ математике.
Когда я былъ въ корпусе, интересовался френолопей. Каше дивные
неправильные зубы’
— Перестань,—смеялась она:—Глупый. Тебе нравится?
— У тебя детсшя брови. У моего старшаго брата девочка съ
такими же бровками. Можно сосчитать волосики. Ты ихъ немного
подводишь? Нетъ? Только на сцене. Но самое удивительное—глаза.
Я счастливъ, Надя.
— Милый, милый! Никто не давалъ мне такой любви, какъ ты.
— Ты нежна, изящна. Какая удивительная кожа! Ты гибка,
какъ ящерица.
— Я груба, милый. Про себя я называю все вещи настоящими
именами. Я ругаюсь, какъ извозчикъ.
— Ты ничего не боишься. Ты знаешь, что хороша. У тебя длин­
ные волосы, я люблю ихъ.
— Съ тобою я могу быть цинична, какъ деревенская гулюшка...
Такъ я называю проститутокъ:-гулюшка.
— Я не зналъ, что женское тело такъ прекрасно. Я никогда не
любилъ до тебя... Надя!
— Я всегда nyBCTBOBaná, что ты очень силенъ.
— Почему?
— Ты сидишь и ходишь такъ уверенно, какъ... артелыцикъ.
Милый!
— Я мучилъ тебя. Прости, Надюша.
— Однажды ты вскочилъ въ коляску; я подумала, что отдамся
тебе.
— Я помню, когда это было.
— Все время я любила тебя, мой мальчикъ, солнышко, мой мужъ.
Я злилась на тебя. Нетъ любви безъ тела.
— Ты прекрасна.
— Тебе нравится? Я рада.
— Я счастливъ. Не думалъ, что могу быть такъ счастливъ. Твой
ротъ еще лучше глазъ.
— Какъ странно все произошло.
ПО

— Твой голосъ изменился.
— Разве? Интересно знать который часъ.
— Не знаю. Не все ли равно?
— Глупый, я сегодня играю. Мне хочется есть.
— Я буду въ театре. Не могу разстаться съ тобой.
— Перестань меня целовать. Кажется, это былъ знакомый.
— Кто?
— Кого задавили. Я его где-то видела, можетъ быть, въ театре.
Чему ты смеешься?
— Не смеюсь. Мне его жаль. Но я благодаренъ ему. Спасибо
бедняге.
— Какъ страшно!
— Да... Кровь.
— Кровь. Когда онъ крикнулъ, я уже знала, что буду твоей.
А ты?
— Я понялъ, что ты это почувствовала.
— Смотри: темно... Въ которомъ часу мы прЊхали?
— Въ третьемъ. Я люблю тебя, Надя, какъ жизнь.
— Я буду капризничать и ругаться, но ты ни на минуту не
долженъ забывать, что люблю тебя. Слышишь?
Въ дверь постучали.
— Что такое?—произнесла актриса, и теперь собственный голосъ
показался ей чужимъ.
— Изъ театра спрашиваютъ, -»ответила горничная.
Актриса вскочила.
— Боже мой. Уже спектакль! Никакихъ глупостей, милый...
Уйди, уйди!
Черезъ пять минутъ она вышла къ нему. Александръ Александровичъ сидЪлъ въ гостинной и, не видя, гляделъ на старинные часы.
Она сливалась со своимъ синимъ платьемъ, и онъ любилъ ее
всю. Ему казалось, что онъ видитъ ее впервые.
— Что съ тобой, милый? - Она быстро поцеловала его въ губы:—
Скорее въ театръ!
— Что же со мной?—переспросилъ онъ блаженно.
— Мне показалось, что ты... Витал1я нетъ? Какъ жаль.
Она не разсердилась на то, что отосланъ экипажъ и что при­
шлось долго трястись на скверномъ извозчике; и поэтому онъ по­
нялъ, что она, действительно, глубоко и нежно его любитъ.
— Счастливый день!—сказалъ онъ:—Когда свадьба?
Она схватила его руку и успела поцеловать ее почти на виду
111

у тЬхъ разряженныхъ мужчинъ и женщинъ, которыя, путаясь въ дорогпхъ платьяхъ, входили въ подъ^здв театра.
Щетининъ купилъ ложу и просид'Ьлъ въ ней одинъ весь вечеръ. Ему казалось, что она играетъ гетпально, потрясающе. Онъ
былъ благодарепъ тЬмъ, кто ей апплодировалъ, громко называя по
имени, и сладко ревновалъ къ нимъ.
Когда спектакль окончился, онъ пошелъ за кулисы, но по не­
понятной причин^» заблудился, бродя по темнымъ переходамъ и
обливаясь мучительнымъ потомъ. Одинъ разъ ему показалось, что
онъ слышитъ торжествующей крикъ раздавленнаго. Тягостное предчувств1е сдавило его сердце. Онъ злобно разсм’Ьялся.
Почудилось, что не выбраться ему изъ этого темнаго лабиринта,
и онъ зд'Ьсь задохнется. Александръ Александровичъ сдерживалъ
себя, чтобы не закричать дикимъ голосомъ.

XIX.
Отношешя между великимъ челов±>комъ и Колымовой испорти­
лись: Кириллъ Гавршловичъ понялъ, что она не вфритъ въ него.
Это стало ясно, когда онъ сказали ей о своей любви. Говорили
онъ туманно, называя не „любовь“, а „единеше“, но она сер!озно
взглянула на него черными строгими глазами и безстрастно произ­
несла:
- Не надо.
Онъ вздрогнулъ оскорбленнымъ сердцемъ, какъ будто его ули­
чили въ чемъ-то мелко-некрасивомъ. Но нич’Ьмъ не выдалъ себя и
продолжалъ:
— Дуализмъ, расколовинй волю абсолюта на два начала, стре­
мится къ метафизическому сл!ян1ю. Тёло человека является только
символомъ...
Она внутренне застыла; ея душа оглохла для его словъ... Опять
вплотную подошла къ ней чужая воля, чужая страшная власть... Опять
загоняютъ ее куда-то въ уголъ, гдЪ тягостно и душно до того, что
можно умереть. Она съ горестью почувствовала, что еще однимъ челов^зконъ вокругъ нея стало меньше...
Онъ со страхомъ подумалъ, что она, вЪрно, угадала основную
ложь его духовной жизни—трусливый страхъ передъ крестомъ и мученичествомъ—и почувствовалъ давно неиспытанную боль. Философъ мягко взялъ руку девушки; она не отнимала ее; но за кажу­
щейся покорностью скрывалась нич^мъ непоколебимая мощь.
112

— Я старше васъ, — сказалъ Яшевсгай, пытаясь добродушно отцовскимъ тономъ ослабить впечатлите:—Вы годитесь мне въ до­
чери. Поэтому я и позволилъ себе затронуть подобную тему. Рано или
поздно вамъ придется столкнуться съ этимъ вопросомъ.
Она помолчала.
— Вы встретите достойнаго человека,—продолжалъ Яшевсюй,
холодно поблескивая зеленоватыми глазами:—полюбите его, выйдете
замужъ.
— Я ужъ решила,—тихо произнесла Елена Дмитр1евна, впервые
за все время заговоривъ о себе:—Я знаю, что случится.
— Вы собирались уехать?—спросилъ велиюй челов'Ькъ, и она
поняла, что теперь онъ хочетъ отъ нея отделаться.
„Верно, я противна ему“,—подумала Колымова и печально от­
ветила:
— Скоро уеду.
— Вамъ хорошо разсеяться, повидать людей и светъ,—произнесъ ЯшевскШ такимъ тономъ, какъ будто говорилъ глупенькой девченке съ куриной душой.
Ему казалось, что только изъ прирожденной деликатности она
не выказываетъ ему своего презрешя; унижая ее въ мысляхъ, онъ
пытался убедить себя, что презреше такого маленькаго существа,
разумеется, не можетъ его обидеть. Онъ былъ доволенъ, когда она
ушла... Борьба съ противникомъ, котораго онъ на половину выдумалъ, делала его злымъ, и, лишенный чувства самоанализа, онъ все
дальше уходилъ въ свою фантастическую обиду.
Разумеется, свою любовь къ ней онъ легко преодолеетъ, потому
что это чувство было ниже его огненнаго самолюбтя... Но разстаться
съ Колымовой—значитъ непрерывно носить тяжесть ея презрешя, ко­
тораго не существовало, но въ которое онъ темъ не менее верилъ.
Онъ понималъ высоту отказа, съ вершины которой Колымова смот­
рела на свою и чужую жизнь. Его глубокий умъ умелъ подниматься
на те же вершины, но онъ посещалъ ихъ, какъ туристъ, случайно
взошедппй и опять спустившейся; Колымова же чувствовала себя
тамъ не гостьей, а постояннымъ жителемъ. Было обидно сознавать,
что десятки летъ труда и размышлешй, тысячи прочитанныхъ на
шести языкахъ книгъ, заканчивающаяся молодость и рядъ лишешй
и неудачъ не дали ему того высокаго и свободнаго полета, которымъ,
повидимому, безъ усил1й пользуется эта странная девушка... Нако·
нецъ-то, наконецъ-то случилось то, чего онъ боялся, какъ самого
страшнаго: явилось новое поколете, и опередило его! Онъ отсталъ,
онъ состарился — не теломъ: тело только символъ, — а духомъ. Его
113

8

больше не будутъ слушать... Зачемъ онъ такъ неосторожно прибли­
зился къ ней? Зачемъ былъ съ ней откровенеиъ? Къ старающемуся
строителю Сольнесу постучалась Гильда, но не любовь и преклонеше
принесла она, а высокомерие и обиду.
До тЬхъ поръ, пока онъ не столкнетъ ее съ вершины, у него не
будетъ покоя. Невозможно жить и работать, съ сознашемъ, что та
идея, которую онъ считалъ истиной, осудила его. Онъ всегда искалъ
въ людяхъ высокхй духъ мудрости, презирали мхръ мелкихъ интересовъ и суеты, былъ родствененъ дуйгою темъ, кто имЪетъ право
клясть и осуждать. И теперь, когда онъ наконецъ встретился съ воплощешемъ своей мысли, своего учешя, съ темь грядущимъ челове­
комн, рождеше котораго онъ уготовилъ, — этотъ человекъ съ нас­
мешкой отвернулся отъ него!
Если Колымова перестала верить въ него, то темъ самыми все­
лила сомнете и вн неми самоми. Потому что она—то же, что· и они;
только ея идея более свободна, более стихийна и порождена не абстракт­
ной логикой, а непосредственнымъ ощущешемъ.
— Она отразила меня сомнешемъ—это почти преступно! А мои
работы? Мои замыслы? Она пытается погубить ихп вн корне.
Искусными маневромъ перевели они полученную обиду на то
общенужное, высокое дело, которое делали, и такимъ образомъ рана
сделалась почетной и славной; теперь это была рана, которой не
надо было ^стыдиться, ударн направленный не вн него, а вн его дело.
Друзья и ученики будути всецело на его стороне... Выходило, что
злой, неразумный человеки не то изъ зависти, не то по недомыслно
пытается украсть бумаги си его письменнаго стола, охраняемаго распят1емъ изи кипарисоваго дерева.
Его холодный изощренный умъ кидался, извиваясь, во все сто­
роны, отыскивая пути для ослаблешя удара... Ни од инь изъ самыхъ
сильныхъ полемическихъ ударовъ, которыхъ онъ не мало видели на
своемъ веку, не причинялъ такой глубокой, разъедающей и опасной
раны, какъ эта холодно и надменно отвергнутая любовь... И все же
сквозь ухищрешя и кружево тонкихъ разсуждешй было ясно:
— Она живетъ темъ же Богомъ, что и я. И если она отвергла
меня, значить ея Богъ выше. Я мертви, и она узнала это.
Съ чувствомь стыда вспоминали онъ мечты о томъ, что она сде­
лается глиной въ его рукахъ и пойдетъ за ними, не спрашивая. Ему
казалось, что и она вспоминаетъ это и, надменно искрививъ губы,
усмехается своей болезненной усмешкой, которую онъ такъ любили
въ ней... Теперь все реальное существо девушки сделалось ему нена­
вистными. Онъ холодно подумалъ:

114

— Ей лучше всего умереть.
Философъ сталъ соображать сколько времени она можетъ еще
прожить? Выходило немного. Так1я натуры, слишкомъ чутк!я и истеричныя—(было удобно сделать ее истеричной)—вообще недолговечны.
По всей вероятности, у нея больное сердце или что-нибудь подобное:
не даромъ она всегда бледна. Для нея даже удобнее—умереть въ
молодости, решалъ онъ:—не будетъ мучиться. Въ этой смерти есть
внутренняя справедливость.
Кириллъ Гавршловичъ такъ глубоко поверилъ въ необходимость
ея скорой смерти, что съ этой поры сталъ говорить о Колымовой,
какъ объ обреченной; за нимъ стали повторять и друНе, и такимъ
образомъ вышло, что окружающее, словно сговорившись, дружно тол­
кали нервную чуткую девушку къ могиле...
Велиюй человекъ съ неудовольств1емъ посмотрелъ на часы.
„Украла мой вечеръ“, пожаловался онъ невидимымъ друзьямъ и
этимъ выставляя ее въ дурномъ свете. Сесть за работу или пойти
куда-нибудь было поздно. Онъ обрадовался, когда къ нему постучали.
Хотелъ было быстро усесться за книгу, но не успелъ.
Вошла Веселовская. Съ техъ поръ, какъ появилась Колымовэ,
Веселовская такъ скромно отстранила себя, что философъ не заме­
тить этого. А такъ какъ онъ не видЬлъ ея, то и не думалъ о ней.
За это время ея отношешя съ мужемъ улучшились. Однажды
онъ пришелъ къ ней вместе съ бледной тонкой девочкой.
— Мамочка, вернись къ намъ. Безъ тебя намъ нехорошо,—ска­
зала девочка.
Юл1я Леонидовна написала Яшевскому, но не получила ответа.
Она пришла, чтобы окончательно выяснить вопросъ.
Яшевсшй чувствовалъ къ ней брезгливое недоброжелатель­
ство, какъ ко всемъ женщинамъ, которыя ему отдавались. Ему каза­
лось, что приблизившись, оне вовлекали его во что-то нечистоплотное
и смехотворное, несоответствующее высокой идее о человеке.
Съ Веселовской онъ обращался такъ, точно между ними ничего
не было. Онъ боялся смотреть ей въ глаза, даже когда они были
вдвоемъ; великому человеку было стыдно, и въ этомъ заключалась
суровая чистота аскета, отчужденность пророка, который бежитъ
скверны тела. Но бежалъ онъ не до, а после греха... Онъ сказалъ
ей: пойди за мной. Она пошла, бросивъ мужа, ребенка и положеше
въ обществе. Ему представлялось, что онъ обманулъ ее. Обманулъ
не темъ, что далъ мало—о, нетъ!—а темъ, что исказилъ въ ея душе
образъ учителя и пророка, примешавъ къ нему начало плоти. Онъ
проповедывалъ святость экстаза плоти и пола; но непосредственнымъ
115

ощущешемъ былъ оторванъ отъ этихъ воспр1ят1й, каждый разъ
делая надъ собой усилте и преодолевая инстинктивное пренебреже­
те къ .нечистоте“.
— Вы совершенно покинули меня, — сказалъ гостье Кириллъ
Гавршловичъ:—Я было хотелъ ужъ навестить васъ.
— Ведь я вамъ писала,—устало ответила Веселовская, снимая
шубку.
Все, что она делала казалось ему некрасивымъ, неграцюзнымъ,
не такъ, какъ сделала бы другая. Когда она стояла, ему хотелось,
чтобы она села; когда она сидела, онъ думалъ:' поскорее бы она
встала. Великому человеку постоянно чудилось, что своими движешями и позами она пытается его соблазнить.
— Письмо? Ну да. Я получилъ, — ответилъ Яшевсктй, силясь
вспомнить его содержаше:—Интересное письмо.
Гостья удивилась такому отзыву о письме, въ которомъ гово­
рилось о долге матери. Она тихо произнесла:
— Я пришла къ вамъ, какъ къ другу. Надо же наконецъ раз­
решить вопросъ. Мне трудно, Кириллъ Гавршловичъ.
Философъ гляделъ на нее ясными, зелеными глазами, слышалъ
все слова, такъ что могъ бы ихъ повторить, но внутренно закрылся
и перестали слушать; онъ думалъ свое;
— Вы бы сели,—сказалъ онъ ей, раздраженный ея позой.
Веселовская послушно села и, оправляя пухлой рукой золоти­
стые волосы, продолжала:
— Ребенокъ · все понимаетъ и спрашиваетъ почему я живу
отдельно.
— Сколько ему летъ?—спросилъ Яшевсюй.
— Кому?
Онъ хотелъ сказать: мальчику, но сдержался и на всяшй случай
ответилъ:
— Ребенку.
— Девочке девятый годъ. Можетъ быть, она уже слышала чтонибудь. Мужъ проситъ меня вернуться.
— Взрослая девочка, — заметили Яшевсктй, прикидываясь блажененькимъ и снова переставая понимать.
Ему становилось досадно на эту женщину, которая, какъ каза­
лось, занимаетъ столько места въ его кабинете. Она все время гово­
рить о себе и о себе, совершенно не заботясь о его настроены...
Судорога прошла по его лицу, словно омывъ его.
— Я не знаю, — вымолвилъ онъ, уходя отъ нея на высоту: — Я
116

ничего не понимаю въ этихъ д'Ьлахъ, т. е. въ томъ, какъ устроить
благополучхе отдельной личности.
Ему хотелось оторвать ея внимаше отъ этихъ неинтересныхъ
разговоровъ, за которыми смутно чувствовалъ скрытый упрекъ себ^.
— Жизнь отдельной личности находится въ связи съ общимъ
существовашемъ всего челов'Ьческаго потока,—сказалъ онъ, стоя надъ
нею тамъ, въ высота, откуда его пытались было столкнуть безсильными руками:—Вы выдвигаете отдельный случай, закрывая глаза на
общее. Такимъ путемъ вы ничего не уясните себЬ. Невозможно
частью разрешить ц-Ьлое.
— Я понимаю,—мягко вставила Веселовская:—но..
— Виноватъ, я не окончилъ, — властно прервалъ Яшевскгй:—Я
говорю себТ: моя жизнь есть частичное выражеше общаго. Это не
количественная часть, потому что идея вообще bhť> изм^ренШ. Но,
поскольку я вмещаю въ себ^ выражеше идеи, постольку я значителенъ. Одно изъ двухъ: либо идея, либо устроеше земныхъ д’Ьлъ. Се­
редины НЪТЪ.
— Я думаю не о себй, а о д'Ьвочк'Ь — ответила Веселовская,
тщетно стараясь попасть въ его поле зр^шя.
— РазвЪ можетъ существовать одна правда для меня, а другая
для моего ближняго? Христосъ внутренне судилъ другихъ тЬмъ же
судомъ, что и себя.
Его слова и особенно звукъ его голоса, казались ей укоромъ;
ея благородное сердце имЪло способность всякую отвлеченную мысль
принимать, какъ реальное дТло жизни. Она мысленно начинала осу­
ждать себя за измену чему-то...
— Вы знаете лучше, ч'Ьмъ кто-либо мою скромность — кричалъ
на нее великхй челов’Ькъ:—Но въ конщЬ концовъ я не могу не соз­
навать своей силы. Я чувствую — говорю это смйло и безъ ложной
скромности—я чувствую, что наступаетъ время, когда мои работы и
мои мысли получатъ незаслуженно широкое распространеше. Я твердо
уб^жденв въ этомъ. Разрушается безмысленное увлечеше Ибсеномъ,
который обязанъ своей популярностью тому, что появился въ эпоху,
когда въ модЪ была женщина. Въ исторхи можно констатировать двЪ
волны: мужскую и женскую, правильно см'Ьняющхя одна другую.
Женская — пассивная, богатая фразой, напыщенная, эмоциональная,
чувственная; мужская—активная, сжатая, идейная, оплодотворяющая.
Теперь близится мужская волна, и новое поколЪше пойдетъ не за
Ибсеномъ и не за тЪми, кого уже выхлестнула отживающая волна.
Онъ подождалъ, чтобы она заговорила о его заслугахъ, какъ
117

д!лала прежде: похвалы изъ устъ женщины теперь были бы для него
лекарствомъ. Но гостья молчала, увлеченная.
— Прошло время, когда идея, рожденная въ полубезумномъ
бреду гешальнаго машака, выбрасывалась на общественный рынокъ,
какъ туманное пророчество. Богъ пересталъ приходить лгодямъ во
сн! и открывать имъ свои замыслы. Новая идея надвигающейся муж­
ской волны рождается въ точныхъ построешяхъ разума, въ свободной
критик! и въ ясномъ взгляд!, брошенномъ сверху. Истерички оконча­
ниями своихъ исковерканныхъ нервовъ чуютъ, что ихъ время мино­
вало и сами себя обрекаютъ на скорую смерть. Настоящая чуткая
молодежь признаетъ новаго вождя и рано или поздно пойдетъ за
нимъ.
— Я знаю, я в!рю,—прервала Веселовская, и ея светлое лицо
залилось мягкой розовой краской.
- - Что?—переспросилъ Кириллъ Гавршловичъ.
— Я знаю за к!мъ пойдетъ молодежь.
— Что такое? Какая молодежь?—недоум!валъ велишй челов!къ,
котораго оторвали отъ созерцашя высотъ и противъ воли вернули на
землю.
— Я виновата передъ вами,—начала Юл1я Леонидовна.
— Челов'Ькъ ни передъ к!мъ не виноватъ, — на всяк1й случай
отстранился Яшевсшй.
— Я на минуту забыла, кто вы. Пожалуйста, порвите мое
письмо,—попросила она:—Пусть оно не существуетъ.
— Да, но вы сказали: молодежь. Что—молодежь?—не отставалъ
философъ.
Въ этотъ вечеръ мужъ Юл1и Леонидовны, видный чиновникъ,
до самой ночи расхаживалъ по своей огромной квартир!», ожидая
об!щаннаго прихода жены. Ждалъ онъ долго. Во второмъ часу ночи
онъ вошелъ въ д!тскую и, наклонившись надъ дочерью, тихо поц!ловалъ ее въ лобъ.
— Я не сплю, папа,—шопотомъ сказала дЬвочка и прижата его
лицо къ своей мокрой щек!.

XX.
Веселовская, р!шивъ провести вечеръ дома, переоделась въ
просторный пенюаръ, оставлявппй свободными шею и полныя б!лыя
руки съ маленькими, нисколько пухлыми пальцами, сняла вс! украшешя — браслетъ, брошку, кольца, и почувствовала себя мирной,
118

ровной и покойной. Она велела горничной—молодой, чахоточной де­
вушке — приготовить къ десяти часамъ чай и прошла въ маленькую,
днемъ мрачную, а сейчасъ очень уютную комнату, которая назы­
валась кабинетомъ. На столе на высокой ножке горела керосиновая
лампа: Юлтя Леонидовна не любила электричества. Хозяйка несколько
разъ прошлась по блеклому ковру, который лежалъ въ ея будуаре,
когда она еще жила у мужа и, соединивъ руки ладонями вместе,
задумчиво поднесла ихъ къ губамъ. На низкомъ, красиво выровненномъ лбу, надъ правой золотистой бровью легла неоформившаяся
складка. На лампе былъ матовый колпакъ, и въ комнату шелъ ров­
ный светъ безъ теней.
Юл1я Леонидовна села къ столу, достала изъ ящика толстую
тетрадь въ упругомъ зеленомъ переплете и принялась писать крупнымъ неженскимъ почеркомъ:
«Сегодня утромъ я сказала мужу, что не вернусь. Ему было
тяжело, но онъ крепился передо мною. Тяжко было смотреть на
Юлю. Девочка хотела что-то сказать, я притворилась, что не вижу и
поспешила уйти.
Такимъ образомъ, все останется по прежнему. Между Яш... и
Кол.., видимо, что-то произошло, и онъ опять нуждается во мне. Онъ
этого не сказалъ, да и не скажетъ, разумеется. Но я чувствую.
Прежде я спрашивала себя: любитъ ли онъ меня? Теперь же я
понимаю, что подобные вопросы делаютъ меня смешной. Яш... не
способенъ любитъ никого. Что можетъ дать ему женщина, кроме
своего тела? Онъ презираетъ меня.
Я чувствую, какъ онъ иногда съ брезгливостью смотритъ на
меня. Онъ какъ будто ставить мне въ вину мое тело. Еслибъ я
могла какъ-нибудь спрятать его на то время, когда оно ему ненужно!
Я стараюсь, чтобы онъ днемъ виделъ меня въ простыхъ темныхъ
платьяхъ безъ всякихъ украшешй. Онъ ни разу не поцеловалъ меня
въ губы, не смотритъ въ глаза. При постороннихъ держится такъ,
что, хотя онъ этого и не хочетъ, но всемъ тотчасъ становятся ясны
наши отношешя.
Ему не дано любить никого; это расплата за гешальность. Онъ
очень одинокъ, несмотря на то, что вокругъ него столько людей. Я
убеждена, что онъ страдаетъ отъ этого гораздо меньше, чемъ думаютъ. Чувство одиночества даетъ ему особенный возвышенныя минуты,
который недоступны другимъ.
Онъ готовитъ свою книгу „Христосъ въ Городе“, и я волнуюсь,
думая о томъ, какъ ее встретить общество. Она должна вызвать
119

большое волнеше у насъ и заграницей. Вероятно, книга выйдетъ въ
свЪтъ будущей зимою. Это будетъ для меня большой радостью.
Почти все, что изложено въ книгЬ о женщине, родилось черезъ меня. Разумеется, это не мои мысли—смешно если бы я такъ
подумала!—но оне возникли благодаря тому, что я около него. Ко­
нечно, не будь я, была бы другая; я не ставлю себе этого въ заслугу.
Кролики и лягушки, которыхъ препарируютъ врачи, тоже могли бы
сказать, что участвуютъ въ развитие медицины. Пусть и я такой
кроликъ... Почти треть его новой книги облита моей кровью, скре­
плена моей жизнью и молодостью. У меня есть своя гордость—гор­
дость кролика, который четвертый годъ терпеливо выноситъ все про ·
делываемые надъ ними опыты. Однажды я видела забавный рисунокъ: на препарацхонномъ столе въ крови лежитъ кроликъ съ отру­
бленными лапками, и внизу подпись: „Я страдаю для того, чтобы человекъ сделался профессоромъ“. Это про меня написано: я страдаю
для того чтобы Яш... сделался профессоромъ... Это его тайная мечта.
Многхе, особенно женщины, не поймутъ меня и возмутятся: какъ
можно быть до такой степени рабой? Прежде и я такъ думала. Но
нетъ, это не рабство, mesdames, это наша гордость и наша доля учаСТХЯ въ духовной жизни.
Какъ странно читать и узнавать на бумаге свою жизнь! То, что
давно прошло и забыто, неожиданно воскресаетъ. Случай, когда-то
причинивший мне боль или радость, подъ его перомъ превратился
въ рядъ разеужденхй или въ генхальную мысль или въ тонкхй анализъ. Всюду я могу узнать свое и вижу откуда получилось то или
другое. Иногда это очень сложно и совершенно изменено, но все же
я угадываю и волнуюсь... Со стороны кажется, что онъ не замечаетъ
окружающаго. Моя любовь служитъ мостомъ между его мозгомъ и
темъ, что ему нужно отъ жизни и отъ меня.
Иногда думаю: почему такое-то событхе или переживанхе, ка­
завшееся мне важнымъ, дало ему такъ мало, а какой-нибудь пустякъ
вызвалъ къ жизни целую главу; такъ, напримеръ, глава „Мать-про­
ститутка“—конечно, следствхе нашей весенней ссоры, когда онъ встретилъ меня съ мужемъ. Порою даже жаль становится: неужели ничего
более нельзя выжать изъ целыхъ месяцевъ жизни, какъ только ко­
роткое примечаше мелкимъ шрифтомъ подъ текстомъ? Но, разумеется,
дело совсемъ не въ количестве. Я слишкомъ женщина.
Странно и то, что онъ отрицаетъ мое участие въ его работе, а
если изредка и соглашается признать, то съ безразличнымъ видомъ,
словно речь идетъ о пустякахъ. Для того, чтобы написать книгу,
необходима бумага, но разве кто-нибудь думаетъ о ней? Ученый, по120

даривппй MÎpy новое открытие, думаетъ ли о кролике, который служилъ
для опытовъ? Съ этимъ я долгое время не могла свыкнуться и даже
спорила, хотя видела, что ему непрхятно. Я не должна была этого
дЪлать, и, кажется, много проиграла... Въ конце концовъ я замол­
чала. Но скоро я получила удовлетвореше. Въ главе „Навозъ искус­
ства“ есть зам'Ьчаше о томъ, что творцы новыхъ ценностей, беря у
живыхъ людей матерхалъ для своихъ мыслей, не признаютъ этихъ
людей участниками своего творчества; внутреннее же сознаше подобныхъ сотрудниковъ, остающихся въ неизвестности, подкрепленное
неблагодарностью творца, превращается въ самостоятельную ценность.
Происходитъ это въ цЬляхъ равновЪстя, иначе вновь созданная мыслителемъ ценность не имела бы первоначальной опоры. Я не сразу
поняла; но, когда подумала, что и эта удивительная мысль тоже ро­
дилась благодаря мне и моему огорчешю, я действительно, почув­
ствовала то внутреннее сознаше своей ценности, о которомъ онъ
говорилъ. Такимъ образомъ, онъ не только объяснилъ мне мое чув­
ство, но даже предугадалъ его!
Забавно, когда мне говорятъ, что я не имею личной жизни.
Правда, она не похожа на ту, какая бываетъ у другихъ женщинъ.
Все, что я переживаю, идетъ отъ него или къ нему: это есть моя
личная жизнь. Скорее напротивъ: я слишкомъ живу личной жизнью
и отсюда то страдание, которое я приношу мужу и Юле... Но не могу
иначе. Теперь это ясно.
Мое место около него, я служу ему и буду служить. Дастъ ли
мне счастье или нетъ—объ этомъ не думаю. Ну, разумеется не дастъ:
ведь ничего не изменится въ томъ, что есть сейчасъ и что было все
три года. Не все ли равно? Я не должна говорить о себе, потому что
важна его жизнь, а не моя.
Но все же кое-что можетъ измениться: я могу получить отъ
него сына. Онъ будетъ недоволенъ и подумаетъ, что это его свяжетъ.
Но ребенокъ ничемъ не свяжетъ его. Я одна воспитаю его. Это бу­
детъ замечательный ребенокъ отъ гешальнаго отца.
Если когда-нибудь ты прочтешь то, что я здесь пишу, моя де­
вочка, милая, бледненькая Юля, ты не осудишь свою мать. Не распрашивай обо мне никого и суди только своимъ теплымъ живымъ
сердечкомъ. Мы, женщины, вообще плохо разсуждаемъ. Я тебя люблю
глупенькая, и всегда любила: это ты твердо должна помнить. Я не
виновата передъ тобою: человекъ не можетъ быть ни передъ кемъ
виноватъ,— но все же прости мне ту боль, которую причинила тебе
въ столь раннемъ возрасте. Моя мать была добрее ко мне, и мое
детство было гораздо счастливее, крошка. Я не имела права выходить
121

замужъ такой глупой и неопытной; не имела права производить на
светъ дЬтей, отъ человека, въ которомъ сама не родилась, какъ
женщина, и не могла родиться. Мужчина рождаетъ дважды: сначала
жену, потомъ ребенка отъ нея... Помни одно: женщина не можетъ
существовать вне мужчины; наша духовная и физическая жизнь—въ
немъ и отъ него. Поэтому подумай хорошенько, прежде чЪмъ отдашь
свою руку. Женщина рождается очень поздно: после того, когда
узнаетъ мужчину. Целую тебя, моя беленькая девочка.. Господь
надъ тобою!
P. S. Вчера вечеромъ онъ высказалъ такую мысль: въ истории
последовательно сменяются две волны—мужская и женская, и сейчасъ наступаетъ эпоха мужской волны. Конечно, онъ еще разовьетъ
эту мысль. Она пришла ему въ голову въ то время, когда я гово­
рила о долге матери. Не могу понять какимъ путемъ, но все же мой
разговоръ натолкнулъ его на эту мысль. Я слушала и все забыла...
Птакъ, долгъ матери все-таки священенъ!»
Юл1я Леонидовна положила перо. Левая щека, на которую падалъ ровный теплый светъ лампы, окрасилась въ розовую краску,
похожую по оттенку на далекое ночное зарево. Золотистые волосы
надъ низкимъ лбомъ пришли въ безпорядокъ; она машинально по­
правила ихъ рукою, которая была оголена выше локтя.
Она прочла написанное, разставила все запятыя и поправила
описки. Потомъ сунуЛа тетрадь въ ящикъ стола и заперла на ключъ.
Безмятежный миръ и покой охватили ее. Медленно, точно въ
странномъ танце, ступала она по блеклому ковру. По своей привычке
она соединила руки ладонями и, вывернувъ локти, поднесла пухлые
пальчики къ губамъ. Складка надъ золотистой бровью исчезла, и
низкхй лобъ былъ ясенъ. Ни о чемъ не думала и смутно ощущала
свое зрелое тело, облитое мирнымъ вечернимъ светомъ.
Въ дверь постучались, голосъ чахоточной девушки любовно
произнесъ:
— Чай приготовленъ, Юл1я Леонидовна. Десять часовъ.
Хозяйка очнулась и ответила:
— Спасибо, Даша. Сейчасъ.
Поднявъ голову, она пошла къ дверямъ.
XXI.

Когда бросились къ упавшему подъ коляску Слязкину, онъ
лежалъ безъ движешя и казался похудевшимъ, какъ человекъ пе122

ренесппй изнурительную болезнь. Пальцы левой руки непрерывно
двигались, будто подзывали кого-то игривымъ жестомъ. Въ толпе,
издали походившей на расплывающееся черное пятно, ругали бога­
чей и правительство. Городовой, погнавшийся за коляской Щетинина,
вернулся и съ помощью добровольцевъ уложнлъ Михаила 1осифовича въ сани. Тогда Слязкинъ началъ стонать. Извозчикъ не повер­
нулся на козлахъ и сиделъ съ такимъ видомъ, какъ будто сзади на
его спине совершаютъ благодетельную для него операцхю. Городовой
сталь съ боку, и Слязкинъ стеная обнялъ его похудевшей рукой за
шею. Какой-то низенькШ толстеньшй человекъ волновался больше
всехъ и вместе съ пострадавшимъ поехалъ въ больницу. Толпа ра­
зошлась.
Толстеньк1й коротеньюй человекъ сиделъ въ саняхъ, вздыхая
отъ усталости и безпрестанно высовываясь, чтобы видеть то, что де­
лается впереди. Рука израненнаго господина неизменно продолжала
обнимать шею городового; человекъ, натянувъ рукавъ своего ватпаго пальто, принялся чистить упавппй цилиндръ приватъ-доцента,
вертя его, какъ на вертеле, и въ конце концовъ придалъ ему даже
некоторую элегантность и блескъ. Прохож1е оглядывались на медленно
подвигавппяся сани и на господина, который, вытянувъ руки, держалъ передъ собою старомодный цилиндръ, словно драгоценность.
Слязкинъ, стеная, сказалъ городовому:
— ... Больно... Умираю...
— Не безпокойте себя, господинъ,—ответилъ городовой: — Сейчасъ за уголъ больница.
Слязкинъ почувствовалъ къ городовому нежную дружбу. У него
застучали зубы, точно отъ холода; онъ съ трудомъ произнесъ, шевеля
пальпами:
— Я васъ поблагодарю, голубчикъ... Какъ только выздоровею...
— Покорно благодаримъ, — ответилъ бывший унтеръ:—А только
по службе нашей полагается... пьяный или какой съ повреждешемъ...
Городовому было неудобно стоять; у него болелъ затылокъ, но
онъ не двигался, чтобы не безпокоить Слязкина.
— Вотъ... допрыгался,—сказалъ Михаилъ 1осифовичъ и хотелъ
улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса, и изъ груди вырвался
сдавленный стонъ. Ветеръ трепалъ его редк!е рыжеватые волосы, и
билъ ударами въ морщинистый открытый лобъ.
У подъезда онъ увиделъ вывеску.
— Я знаю эту больницу, — обрадовался приватъ-доцентъ: — Ею
заведуетъ докторъ Верстовъ, мой хороппй знакомый... даже другъ...
Просто удивительно, что я... что мы... на дне позора...
123

Онъ застоналъ и застучали зубами.
Черезъ нисколько минутъ его бережно внесли въ пргемный
покой. Служители, одетые въ белое, хлопотали около него; пришла
пожилая женщина тоже въ беломн, съ добрымъ строгимъ лицомъ,
въ золотыхъ очкахъ.
— Pardonnez moi, madame, извините меня великодушно,—обра­
тился къ ней Слязкинъ;—что я не встаю къ вамъ навстречу. Но,
кажется, у меня сломана нога.
Женщина удивленно посмотрела на него и осведомилась сооб­
щили ли врачу.
— Это мой хоропйй знакомый. Передайте ему мою визитную
карточку,—вмешался Слязкинъ:—Слева, въ бумажнике мои карточки.
Но осторожнее: тамъ деньги.
Женщина объяснила, что визитной карточки не надо: докторъ
принимаетъ всехъ. Больной началъ стонать.
Толстеньшй, коротенькхй человечекъ былъ тутъ же, помогая по
мере силъ и шепча: „осторожнее“.
— Докторъ Верстовъ — будущая знаменитость, — обратился
Михаилъ 1осифовичъ къ одному изъ служителей:—Положительно вы
должны считать себя счастливымъ, что работаете подъ его руководствомъ.
— Действительно что,—отозвался служитель Сергей, тотъ самый,
который три часа просиделъ въ передней у великаго человека.
— Замечательная голова, благословенная Богомъ рука! Светило!
Когда-нибудь вы вспомните мои слова,—продолжалъ больной и только
теперь заметилъ коротенькаго черненькаго человечка. Онъ всмотрелся
въ него, его глаза увлажнились, и сух1я губы дрогнули.
— Позвольте познакомиться, — произнесъ онъ прерывающимся
отъ внутреннихъ слезъ голосомъ: — Слязкинъ, приватъ-доцентъ уни­
верситета. Это вы меня спасли?
— Спасли! Я былъ при томъ, что? — ответилъ человечекъ, кар­
тавя, неправильно произнося слова и сразу выдавая свое семитское
происхождеше.
— А!—крякнулъ Слязкинъ:—Какъ только поправлюсь, я непре­
менно сочту долгомъ зайти къ вамъ, — слезы покатились по его
щекамъ:—У васъ, должно быть, чудесная жена!
— Жена — это жена,—съ деланнымъ равнодулйемъ произнесъ
человечекъ:—У какого еврея нетъ хорошей жены?
Слязкинъ пискливо застоналъ, смешавъ стони си добродушными
умиленнымъ смешкомн.
— Чудесно сказано. Мне таки и кажется, что я ее где-то видели.
124

Я попросилъ бы позволешя поцеловать васъ, если бы былъ въ другомъ положеши. Потому что еврейская женщина ...ммэ... самая удиви­
тельная женщина въ Mipe. Вся будущая литература сделается апоееозомъ еврейской женщины. Тудаизмъ знаетъ только мать, но ни­
когда не зналъ проститутку. Вы скоро убедитесь въ этомъ. Однако
почему такъ долго не приходить докторъ?
— Одинъ секундъ,—отозвался служитель Сергей.
Толстенькхй человечекъ потянулъ руку и положилъ возле боль­
ного еврейскгй молитвенникъ въ рыжемъ кожанномъ переплете.
— Вотъ,—сказалъ онъ коротко:—Совсемъ даже не испортилось.
Слязкинъ взглянулъ и тотчасъ же прикрылъ голубыми веками
свои умные детскхе глаза.
— Эта книга, — произнесъ онъ, не открывая глазъ и сделалъ
большую паузу:—Эта книга,—онъ опять помолчалъ:—Съ этою книгой
я никогда не разстанусь... никогда... А!
Онъ взглянулъ на толстенькаго человечка и продолжалъ:
— Мой покойный отецъ молился по этой книге. Я только что
изъ синагоги и никогда еще... никогда за всю жизнь я такъ...
Однако, необыкновенно странно, что до сихъ поръ нетъ доктора. Го·
лубчикъ, обратился онъ къ служителю:—Пойдите и скажите вашему
господину доктору, что я кланяюсь и хочу умирать.
Сергей отправился и засталъ доктора въ беседе съ дамой, ко­
торую часто виделъ. Докторъ Верстовъ, посмеиваясь надъ собой,
лениво говорилъ ей:
— Поздравьте: сегодня жена опять уложила вещи. Даже купила
билетъ въ Москву. Непонятная женщина!
Дама уже шесть летъ была тайно влюблена въ Верстова. Док­
торъ догадывался объ этомъ, но ему лень было что-нибудь предпринять,
и ихъ романъ вяло тянулся безъ вспышки и безъ разрешешя. Вер­
стовъ не хотелъ замечать, что дама понемногу блекла, ея волосы
седели, она начинала горбиться.
— Зачемъ вы ее удержали? — спросила дама и умоляюще-влю­
бленно посмотрела на него.
— Сама удержалась,—ответилъ небрежно докторъ: — Живуча
какъ кошка. Чего тебе, Сергей?
Сергей, посмеиваясь, доложилъ:
— Господинъ этотъ кланяются и просятъ. Непонятные изъ себя.
— Въ самомъ деле,—вспомнилъ докторъ:—Чего это онъ подъ
лошадь кидается?
Онъ кивнулъ даме и повернулся.
— Я вамъ завтра позвоню,—сказала дама.
125

— Ну, звоните.
Слязкинъ думалъ поразить доктора Верстова, и въ тревоге, ко­
торую тотъ долженъ былъ обнаружить, Михаилъ 1осифовичъ заранее
черпалъ некоторое успокоен1е.
Но Верстовъ совершенно спокойно осведомился, какъ будто
встречалъ здесь Слязкина каждый день:
— Чего вы подъ лошадь кидаетесь? Это вредно для здоровья,
молодой человекъ.
Приватъ-доцентъ ответилъ:
— Докторъ, спасите меня... Допрыгался... Калека... пришли по­
любоваться,..
Онъ начиналъ заговариваться. Его раздели, и начался осмотръ.
Теперь больной кричалъ и вылъ такъ, что было слышно по всему
длинному корридору.
ТолстенькШ низенькхй человечекъ терпеливо ждалъ въ npieMной более часу. Верстовъ вышелъ къ нему.
— Вы родственникъ?
— Почему родственникъ? Я случайно виделъ, что?
— Поправится. Немного помяло, мы перевязали. Вообще люди
такъ легко не умираютъ. Черезъ две недели встанетъ с... сынъ. Мо­
жете зайти къ нему;. онъ просилъ, кажется.
Человечекъ вошелъ въ светлую, необыкновенно чистую комнату,
где за ширмами противъ окна лежалъ больной. Онъ былъ забинтованъ, и въ чистомъ свежемъ белье производилъ впечатлеше бодраго, благообразнаго человечка.
— Вотъ какой я! — произнесъ Слязкинъ: — Где та книга? Эти
палачи мучили меня воистину инквизиторскими пр1емами Вельзе­
вула и его свиты. Мне было бы несравненно легче, если бы эта чу­
десная книга была со мной.
Человечекъ опять протянулъ ему еврейскхй молитвенникъ.
— Положите ее ко мне на одеяло,—промолвилъ Слязкинъ ослабевшимъ голосомъ:—Этотъ квадратный шрифтъ, въ который впита­
лись... впитались слезы... слезы несЧастнаго народа, который пер­
вый... ммэ... У меня къ вамъ просьба, дорогой мой. Вы видите, я
всеми покинуть... и вашъ знаменитый докторъ, между нами говоря,
оказался свиньей... Впрочемъ, его ждетъ огромная будущность и куча
денегъ... Если бы вы позвонили по телефону Яшевскому и сообщили
ему все то, чему были грустнымъ свидетелемъ, то онъ еще сегодня
навес^илъ бы меня.
— Хорошо, — картавя отозвался человечекъ: — Его номеръ въ
телефонной книжке?
126

— Яшевскхй. Кто же его не знаетн? Это великое имя, но въ его
сердце положительно пустыня Сахара. Мой лучппй другъ. И затЬмъ,
дорогой мой... — Слязкинъ закрылъ глаза, и человечекп подивился
страдальческому выраженмо его осунувшагося лица: — Отыщите мне
священника.
— Что?—спросилъ человечекп:—Какого священника?
Приватъ-доцентъ спокойно ответили:
— Уверяю васъ, мой дорогой, что мне безразлично какого: толстаго или тонкаго, даже горбатаго, если ужъ онъ такъ вамъ понра­
вился. Но только православнаго священника. Вашъ знаменитый хи­
рурги пытается меня обмануть, но я чувствую, что кровавый при­
зраки пригрозили мне костлявыми пальцемн. Передп теми, каки кон­
чить свое земное странствоваше, я долженн сделать кое-как!я распоряжешя.
Слязкини открыли глаза и невинно поглядели на толстенькаго
человечка.
— Я до сихп пори не знаю каки ваша фамил1я? Можетн быть,
вы сказали, но я не запомнили, извините.
Человечекп старался не встретиться со взглядоми больного.
— Что за разница каки моя фамил!я?—уклончиво сказали они
и забегали глазами по комнате, каки будто стыдился чего-то: — Я
уже иду.
— Прошу васп назвать себя, чтобы я знали кому обязанн...
— Ничего не обязанн и все равно,—жестко ответили незнакомецн:—Ну, таки выздоравливайте себе.
Они пошели кн двери. Лицо Слязкина искривилось, рыдашя
рвались изи груди.
— По... слу... слушайте, — хрипло крикнули Михаилн 1осифовичн:—Я васп прошу... покло... клониться вашей чудесной же... не
отн ме... меня.
Человечекп обернулся взволнованный и удивленный. На долпе
годы запомнили они искривленное мольбой и ви то же время злоб­
ное лицо, которое глядело на него си подушки, вн белой рамке чистаго белья.
— Я сделаю; И священника тоже, — сказали незнакомецн, мах­
нули жалостливо рукой и быстро вышелп.
Слязкини забылся. Они никогда не узнали о томи, каки тол­
стейший, низенькхй человечекп, задыхаясь отн усталости и голода
си кислыми лицомн искали православнаго священника—человеки, о
которомн были уверенн, что они никогда вп жизни ему не понадо­
бится. Человечекп входили вп мелочныя лавки и картавя разспра127

шивалъ молодцовъ въ белыхъ фартукахъ, на что те нагло - на­
смешливо отвечали:
— Незнаемъ-съ, господинъ.
Скрепя сердце, онъ обратился къ городовому, и тотъ наконецъ направилъ его по адресу. И затемъ толстейший, чернейший,
низенькхй человечекъ и его чудесная жена, какая бываетъ у всякаго
еврея, навсегда исчезли изъ жизни приватъ-доцента Слязкина; Михаилъ 1осифовичъ такъ основательно старался не вспоминать о немъ,
что очень скоро вытравилъ его изъ своей памяти.
Священникъ, упитанный, могуч1й человекъ непомерной жизнен­
ной силы, пришелъ въ больницу раньше Яшевскаго; его ввели къ
больному.
— Батюшка,—сказалъ ему Слязкинъ:—Меня еще рано хоронить.
Но я прошу васъ присутствовать при составлеши моего завещашя.
— Одобрительное изъявлеше,—ответилъ батюшка владимхрскимъ
„окашемъ“ и могучей волосатой рукой атлета наотмашь перекрестить
приватъ-доцента, словно дрова рубилъ:—Устроюнцй дела земныя, прюбретаетъ покой душевный.
Слязкинъ прищуреннымъ глазомъ огляделъ священника и пи­
скливо хмыкнулъ, не то застонавъ, не то усмехаясь.
— Страждете? — любопытно спросилъ священникъ и погладилъ
могучую девственную, не знающую ножницъ бороду.
— Смотрю я на васъ,—ответилъ больной:—Какой вы сильный и
сколько въ васъ здоровья, батюшка. Адамъ въ первый день, вышедш1й изъ рукъ природы, безъ сомнешя, былъ похожъ на васъ.
— Н-дэ,—неопределенно ответилъ батюшка.
— Только въ первый. Потому что уже на второй день Адамъ
началъ гоняться за женщиной.
— Земное земному,—проговорилъ священникъ.
— Положительно я любуюсь вами,—продолжалъ Слязкинъ:—Такъ
и вижу вашу супругу. Это наверное чудесная женщина.
— Попадья-то?—живо подхватилъ батюшка, и его могучее лицо,
въ полтора раза больше обычнаго, осветилось добродушной улыбкой:—
Попадья? Она хорошая; это вы обстоятельство заметили. Хорошая
попадья. Пожалуй, ширше меня будетъ.
— А! — крякнулъ больной: — Удивительно!
Онъ хотелъ было по инерщи заговорить о будущей русской ли­
тературе, которая начнетъ воспевать женщину-хриспанку, но батюшка,
введенный въ заблуждеше его бритымъ лицомъ, перебилъ вопросомъ:
— А вы сами изъ артистовъ будете?
128

Узнавъ, что передъ нимъ челов'Ькъ университетской науки, ба­
тюшка заговорилъ о смертной казни, р^шивь, что это самая подхо­
дящая тема:
— Мода теперь на смертныя казни пошла, — заявилъ онъ гро­
могласно:—Также и mhť> пришлось одного смертника напутствовать.
Полковой я, въ полку служу. „Вотъ, батюшка, говорить мнЪ, напут­
ствуйте благословешемъ креста, вышло у насъ такое.“ Хорошо. Захватилъ въ карманъ яблочко и пошелъ къ нему, въ камеру, значить.
Хорошо. Вхожу. Ничего, сидитъ такой, лицо даже, скажу, благонрав­
ное, безпокойствхя въ глазахъ не заметно. „Батя, говорить, не желаю
я ни про что слушать. И креста не поцелую".—„Не надо, милый, не
буду. ЗачЪмъ крестъ?“—„И не разговаривай*.—„Милый, не буду.
ЗачЪмъ разговаривать? А яблочко хочешь, милый?“—„Яблочко, давай“.
— А!—въ восхищены крикнулъ Слязкинъ, силясь уловить и
уяснить ce6Ť» что-то:—Яблочко! А когда вы брали съ собой яблочко,
такъ о чемъ думали?
- А на всяшй случай взялъ.
— НЪтъ думали, думали о чемъ? — допытывался Слязкинъ съ
необыкновеннымъ, вдругъ разгоравшимся любопытствомъ.
Могучгй батюшка, похожхй на атлета, неловко и какъ бы стыд­
ливо усмехаясь, отв'Ьтилъ:
— А думалъ, признаться сказать, чтобы попадья не заметила.
Не любитъ она того, когда я хозяйства касаюсь. Строгая у меня по­
падья.
Михаилъ 1орифрвичъ, не мигая гляд’Ьлъ на священника; ка­
залось, онъ неожиданно понялъ что-то. Опять его глаза увлажнились
слезами.
— Вотъ и ты mhť> тоже... яблочко принесъ.. и далъ,—сказалъ
онъ тихо.
Но батюшка, всегда разговаривающей громогласно, быль непривыченъ къ шопоту и не разслышалъ того, что произнесъ больной.
— Я искалъ... и думалъ, что это далеко и очень сложно,—въ
волнеши продолжалъ приватъ-доцентъ:—а оказывается, что совсЪмъ
близко, подъ руками ина видъ такое маленькое, какъ... какъ яблочко·
Простите меня, батюшка, у меня... нервы...
—· Поплачьте, чтожъ, — отвЪтилъ батюшка, ничуть не растро­
ганный.
— Когда вы вошли я подумалъ: что можетъ быть въ такомъ
упитанномъ тЬлй и въ такой грубой, извините меня, оболочка? А
между тЬмъ вы принесли мнгЬ яблочко.
— Ндээ...—промычалъ священникъ.
129

9

— „ЗачЪмъ разговаривать? Не надо разговаривать. И креста тоже не
надо. А яблочко хочешь?" — „Яблочко давай!.“ Ведь этотъ смертникъ—я.
— Еще поживете. Что ужъ вы такъ?—утЪшилъ священникъ.
— Я—этотъ смертникъ. „А яблочко хочешь?“—„Давай яблочко“.
О, Боже мой, Боже.,.
Слязкинъ черезъ пухъ нащупалъ головой края старой книги,
засунутой подъ подушку, и продолжалъ;
— Я искушалъ Бога. Я просилъ Его послать мне часъ испыташя. Потому что не могу дольше жить въ позоре и на дне темной
ямы. Съ головы до ногъ я выпачканъ, батюшка. Я ничуть не брежу.
Наклонитесь, батюшка, чтобы я могъ поцеловать васъ.
— Отчего же? Облобызаемся,—съ готовностью отозвался священ­
никъ и грузно наклонился надъ больнымъ.
Голубые дгЬтск1е глаза, которые совершенно не гармонировали
съ морщинистымъ древнимъ лбомъ, доверчиво глядели на священ­
ника.
— Я чувствовалъ, что увйжу васъ,—сказалъ приватъ-доцентъ
съ необыкновеннымъ убеждешемъ и прищурился:—Я именно о васъ
думалъ.
— Возможно,—ответилъ батюшка нисколько не недоумевая, по­
тому что не задавалъ себе вопросовъ, и въ три пртема поцеловалъ
лежащаго, словно дрова рубилъ.
Въ этотъ моментъ женщина въ золотыхъ очкахъ и строгимъ
добрымъ лицомъ ввела Яшевскаго. Кириллъ Гавршловичъ остано­
вился въ дверяхъ, полагая, что не туда попалъ. Онъ не любилъ больныхъ, мертвецовъ, священниковъ, запахъ карболки, считая все это
обиднымъ напоминатемъ о чемъ-то непр1ятномъ. Батюшка склонилъ
свою огромную голову,'которая была въ полтора раза больше обыкновен­
ной, и велиюй человекъ увиделъ Слязкина.
— Кириллъ Гавршловичъ!—радостно воскликнулъ тотъ:—Полю­
буйтесь на меня. Я смертникъ.
Яшевсюй, злясь на своего друга за то, что тотъ навязалъ ему
непрхятную ему обстановку, кисло ответилъ:
— Я былъ занятъ срочной работой. Черезъ две недели вы вы­
здоровеете. Зачемъ устраивать себе такую рекламу?
Бедный Михаилъ 1осифовичъ надеялся, что встреча будетъ
иной. Впрочемъ, всю жизнь онъ такъ ошибался. Ему постоянно ка­
залось, что когда увидится съ темъ или другимъ,—произойдетъ глубокхй, задушевный разговоръ, который все выяснитъ и окончательно
сблизить беседующихъ. Несколько десятковъ летъ тосковалъ онъ
по такой беседе, и ему думалось, то теперь она наконецъ состоится.
130

Но философъ былъ такой же, какъ всегда, даже холоднее обычнаго.
Скорбь ущемила обожженное сердце Слязкина.
— Я только васъ одного хот'Ьлъ видеть,—сказалъ онъ, горестно
разочарованный и мягко упрекая.
— Прекрасно. Но ведь вы здоровы. Впрочемъ, что съ вами про­
изошло?—отвЪтилъ велиюй человекъ.
— Они желаютъ изъявить при двухъ свид'Ьтеляхъ свое духов­
ное распоряжеше,—вмешался батюшка.
Яшевсгай принужденъ былъ взглянуть на священника снизу
вверхъ, такъ какъ былъ значительно ниже ростомъ. Это тоже обоз­
лило его: онъ не любилъ людей, которые были выше его.
— Вотъ какъ,—сказалъ Кириллъ Гавршловичъ съ гримасой:—
Конечно, вы все оставите вашей жене?
Приватъ-доцентъ университета Михаилъ 1осифовичъ Слязкинъ
поднялъ глаза на великаго человека, ясно поглядЪлъ на него и отвЪтилъ:
— Я не женатъ. Я и моя жена невенчаны. Разумеется, я долженъ сделать распоряжеше въ пользу моихъ ближайшихъ бедныхъ
родственниковъ.

XXII.
Приблизительно черезъ неделю въ необычный часъ утромъ къ
великому человеку постучались. Хозяинъ произнесъ: »Войдите“, но,
видимо, сказалъ это · совершенно механически, потому что, когда Александръ Александровичъ Щетининъ вошелъ, онъ засталъ философа,
углубленнаго въ чтеше. Яшевск1й читалъ еще несколько секундъ
пока, случайно оглянувшись, не увиделъ гостя.
Кириллъ Гавршловичъ былъ доволенъ, что въ числе его „учениковъ“ находился офицеръ въ блестящемъ мундире. Этотъ наряд­
ный мундиръ и огромная, грохочущая по тротуару сабля какъ будто
придавали особенный весъ тому, чему училъ Кириллъ Гавршловичъ.
Прикрывая растопыренными пальцами шею — онъ былъ безъ ворот­
ничка—Яшевскгй приветливо пошелъ гостю на встречу.
Я только что умылся... Заинтересовался кое-чемъ... Хотите
чаю, Александръ Александровичъ?
У гостя былъ внутренно-торжественный видъ. Узк1е серые глаза
подъ низкимъ покатымъ лбомъ были немного воспалены; лицо осу­
нулось и точно постарело; хозяинъ вскользь заметилъ, что левый
131

рукавъ темно-синяго мундира былъ запачканъ известкой... Кириллъ
Гавршловичъ не любилъ, когда его видели неодеты мъ.
— Одну минуту, извините, —сказалъ онъ и пошелъ въ соседнюю
комнату, где быстро привелъ себя въ порядокъ.
— Могу я говорить совершенно свободно?—спросилъ Щетининъ.
Онъ сидйлъ, сдвинувъ угломъ непомерно длинныя ноги въ узкихъ
рейтузахъ. Его некрасивое скуластое лицо было холодно и непри­
ветливо.
— Речь идетъ о тайпе государственной важности, — началъ
гость:—а именно о Болгарш.
Философъ подошелъ къ двери и заперъ ее на ключъ.
— Болгарш, — повторилъ офицеръ и вскользь обронилъ: — Насъ
не подслушиваютъ?
— Нетъ. Я весь внимание,—ответилъ хозяинъ.
— Есть проектъ переменить въ Болгарш династхю. Нынешней
династхей недовольны.
— Кто недоволенъ?
— Здесь, при Дворе. И при иностранныхъ Дворахъ,—спокойно
ответилъ офицеръ:—Готовится дворцовый переворотъ, приблизительно
такъ, какъ это было въ Сербш.
Яшевскхй кивнулъ головой.
— Все подготовлено. Объ этомъ хлопочутъ здесь и во Франщи.
Скоро все должно решиться.
Философъ опять кивнулъ и быстро сталъ соображать какую
выгоду можетъ принести ему переворотъ. Такая мысль всегда прихо­
дила ему въ голову, когда случались крупныя событхя и перемены
въ жизни народовъ.
— Вы знаете, что...—офицеръ назвалъ одно очень высокопостав­
ленное лицо: — мне покровительствуешь. Недавно на охоте мы окон­
чательно переговорили. Охота была предпринята для отвода главъ. У
меня могущественная поддержка; словомъ, въ успехе нельзя сомне­
ваться.
— Вы одинъ изъ руководителей дела?—спросилъ хозяинъ.
— Нетъ. Оффицхально я въ стороне. Пока мне лично выступать
неудобно.
— Почему?
Щетининъ ответилъ:
— Я являюсь претендентомъ на болгар скхй престолъ н до вре­
мени долженъ оставаться въ тени.
Кириллъ Гавршловичъ несколько удивился:
— У васъ права на престолъ?
132

— Да. Мой прадЪдъ выходецъ изъ Болгарш, эмигранта, коро­
левской крови. Я тоже королевской крови. Когда нынешняя динаспя
будетъ устранена, я займу болгарсктй престолъ.
— Поздравляю. Во всякомъ случай это удачная карьера, — сказалъ улыбаясь хозяинъ, уже чувствуя, что переворотъ принесетъ ему
свою долю выгоды.
— Спасибо, — холодно-любезно поблагодарилъ Щетининъ: — Я
намеренъ дать страна рядъ реформъ по образцу европейскихъ и
обращаюсь къ вамъ съ покорнейшей просьбой помочь мне.
При этихъ словахъ офицеръ вероятно изъ уважешя къ болгар­
скому народу, а, быть можетъ, и нечаянно всталъ и вытянулся.
Хозяинъ тоже всталъ. ВпоследствЈИ обо всемъ разговоре, а особенно
о томъ, какъ оба одновременно встали, Кириллъ Гавршловичъ scnoминалъ съ чувствомъ омерзительнаго стыда, до того мучительнаго,
что скрипелъ зубами.
— Чемъ же я могу быть вамъ полезенъ?—осведомился хозяинъ,
и его сердце сладко заныло.
— Я прошу васъ занять постъ министра народнаго просвещешя,—ответилъ офицеръ, слегка поклонившись.
Слово „министръ“ ударило великому человеку въ голову, и онъ
моментально опьянелъ, какъ будто выпилъ вина.
-г Я введу обязательное всеобщее обучеше,—продолжалъ Щети­
нинъ:—Черезъ двадцать пять летъ въ Болгарш не будетъ ни одного
неграмотнаго. Кстати вы знакомы съ болгарскимъ языкомъ?
Яшевсюй считалъ себя однимъ изъ образованнейшихъ людей
Mipa, и ему не хотелось сознаться, что онъ не знаетъ болгарскаго
языка. Сквозь туманъ честолюбия, одурманившаго мозгъ, онъ ответилъ:
— Во всякомъ случае этотъ языкъ славянскаго корня.
Офицеръ продолжалъ:
— Я готовъ допустить, что ваше назначеше среди остальныхъ
членовъ министерства встретить известное недовольство. Но, пожа­
луйста, не смущайтесь этимъ. Само собой, вамъ придется принять
болгарское подданство.
Велик1й человекъ согласился и на подданство.
— Болгар1Я пока не можетъ выступать самостоятельно и при­
нуждена опираться о Россию. Но впоследствш—впоследствш мы будемъ самостоятельны.
Гость неожиданно оскалилъ свой широкий ротъ и показалъ мно­
гочисленные белые зубы, похож!е на лошадиные. Въ улыбке его было
что-то жестокое и заговорщичье.
. — Надо действовать осторожно, — сказалъ великШ человекъ, и
13«

его каменный лобъ просв'Ьтл'Ьлъ:—Каждый народъ, какъ и отдельная
личность, долженъ добиваться своей собственной свободы. Вы наме­
тили другихъ членовъ кабинета?
Великому человеку постъ министра уже пересталъ казаться
значительнымъ; онъ началъ мечтать о томъ, чтобы быть премьеръминистромъ.
— 0бщ1й планъ работы долженъ быть въ рукахъ человека, ко­
торый твердо знаетъ чего хочетъ,—произнесъ Кириллъ Гавриловичи.
Его лицо омылось гримасой; онъ почувствовалъ потребность долго и
туманно говорить.
— Необходимо произвести новый опытъ государственнаго строи­
тельства. Потому что старые опыты, вытекаюпце изъ известной узкопримененной идеи, оказались несостоятельными. На клочке земли
подъ южнымъ небомъ и протекторатомъ сильной державы вы должны
взрастить поколете людей, внутренне свободныхъ, новый народъ.
Его оффицхальный паспортъ пусть будетъ—Болгар1я; но своимъ религюзнымъ сознатемъ онъ будетъ принадлежать всему Mipy. Его
душа вместитъ въ себе все изгибы новой мысли, все тончайпйя завоевашя современной идеи. Это прекрасно! Создать не только въ меч
тахъ, а реально, новое сообщество людей и новыя отношешя—гран­
диозная задача! Вы будете творить не на бумаге, а на живомъ чер­
ноземе дышущей земли. И черезъ новое религиозное понимаше и
ощущеше себя въ космосе, на заре XX века, неподалеку отъ греческаго неба родится новое человечество!
Онъ говорилъ, обращаясь къ Щетинину, но въ сущности не считалъ
его способнымъ возродить человечество, хотя бы потому, что тотъ предоставилъ ему, Яшевскому, постъ не премьеръ-министра, а всего
только министра.
— Благодарю васъ,—сказали гость, внимательно выслушавъ:—
Прошу васъ только объ абсолютномъ секрете.
— Когда приблизительно это произойдетъ?—спросили Кириллъ
Гавриловичи.
— Очень скоро. Къ весне,—ответилъ офицеръ, и, какъ бы не­
чаянно открывъ дверь въ соседнюю комнату, искоса заглянули туда.
Кириллъ Гавриловичи никакъ не решался предложить офицеру во­
проси, который вертелся на его языке; наконецъ, когда гость были
уже на пороге, онъ произнесъ:
— Высокопоставленное лицо, о которомъ вы упомянули, знаетъ
про вашъ выборъ?
— Знаетъ и одобряетъ,—ответили Щетинишь:—Его—ство заин­
тересовано вами.
134

— Неужели?
Щетининъ задумался.
— Не устроить ли такъ, чтобы вамъ повидаться? Вы ничего не
имеете противъ?
Велик1й челов^къ опять почувствовалъ туманъ опьянЪшя: онъ
изо всЪхъ силъ сдерживалъ себя, чтобы казаться равнодушнымъ.
—Необходимо же столковаться!—сказалъ онъ такимъ тономъ,
что идетъ на это ради общаго д'Ьла.
— Я вамъ дамъ знать на дняхъ или на той недЪл'Ь... Виноватъ
телефонная трубка не была снята во время нашего разговора?
Кириллъ Гавршловичъ подивился:
— Н-Ьтъ. А что?
— Т-Ёмъ лучше. Могли подслушать. Есть приспособлен^.
Хозяинъ взглянулъ на него, увид-Ьлъ запачканный известкой
локоть и подумалъ:
— Не сошелъ ли онъ съ ума?
Но гость не былъ похожъ на пом^шаннаго. Офицеръ сказалъ,
какъ бы разгоняя comh^híh философа:
— Pardon, быть можетъ, вамъ необходимы деньги? Я распоряжусь.
— Зач'Ьмъ же? Как!я деньги?
Щетининъ пошелъ къ дверямъ, изъ деликатности наклоняя го­
лову, чтобы не быть выше Яшевскаго.
— Если придутъ отъ моего имени, то пароль „Надежда Михай­
ловна“. Иначе, пожалуйста, не разговаривайте,—попросилъ офицеръ:—
Не знаете ли который часъ?
Кириллъ Гавршловичъ сказалъ, но гость не услышалъ; онъ
поклонился и вышелъ.
Щетининъ шелъ большими шагами, приподнявъ лгЬвой рукой ог­
ромную саблю. Два студента о чемъ-то говорили и замолчали при его
приближенш. Щетининъ улыбнулся, польщенный: ему показалось,
что они говорили о немъ. Вдоль тротуара медленно проехала пустая
карета; осторожно скосивъ глаза, онъ осмотрЪлъ ее изъ-подъ опущенныхъ в^къ; офицеръ понялъ, что карета им^етъ отношеше къ
нему... Можетъ быть, за нимъ слйдятъ, а, можетъ быть, его охраняютъ по поручешю неизв'Ьстныхъ людей. Онъ чувство валъ себя бодрымъ, полнымъ силъ и энергш, и молодое тЬло чуть-чуть ныло
пртятной болью-воспоминашемъ о безумныхъ, безстыдныхъ ночахъ
последней недели...
При выход'Ь на широкую площадь онъ остановился и внима­
тельно осмотрЪлъ то mícto, на которомъ черезъ нисколько лГтъ ему
поставить бронзовый памятникъ...
135

Велишй человйкъ не работалъ въ это утро. Хмйль честотюбтя,
ударивъ въ голову, спуталъ вей мысли. Онъ вспоминалъ съ какимъ достоинствомъ и самоуважешемъ держался съ претендентомъ на бол­
гарский престолъ и мысленно хвалилъ себя... Неожиданно предложен­
ный постъ министра явился необыкновенно кстати: это было компен­
сацией за неудачу съ Колымовой. Въ своемъ торжествй онъ теперь
подумалъ о ней безъ прежней озлобленности. Ей недолго осталось
жить, бйдняжкй!.. Яшевскхй рйшилъ навйстить дйвушку. Онъ про­
стилъ ее.
На улицй было свйжо, ясно; предчувствовалась весна. Только
люди, много лйтъ проживппе въ ейверномъ городй, знаютъ непонят­
ное, всегда немного тревожное предчувствте предвесеннихъ дней.
Невзрачно одйтый, въ старой мйховой шапкй, которая была
извйстна публикй по многимъ фотограф!ямъ, Яшевсшй чувствовалъ
себя прхятно спрятаннымъ въ своей скромности, отъ которой ежеми­
нутно могъ освободиться... Изъ подвала бакалейной лавки выбйжалъ
глупый песикъ и сталъ оглушительно лаять на него. Великхй чело­
вйкъ вздрогнулъ и, покраснйвъ отъ досады, обидйлся на песика. Но
тотъ, не обращая внимашя на министерский гнйвъ, весело погнался
за жирной кошкой.
На звонокъ Яшевскаго вышла полная пожилая дама; по тому,
какъ она ответила на вопросъ и какъ пригласила войти, сразу было
видно, что она обожаетъ дйвушку. Дама провела великаго человйка по
темному корридору, постучала въ дальнюю дверь и сказала любовно:
— Леночка.
Она ласково кивнула и отошла. Философъ отворилъ дверь.
Колымова не удивилась его приходу. На ней была бархатная
блуза темно-каштановаго цвйта, видимо давняя, которую носила,
быть можетъ, два или три года назадъ и изъ которой теперь выросла.
Блуза, тйсно облегала плечи и грудь дйвушки и подчеркивала лиши,
которыхъ она стыдилась. Кириллъ Гавршловичъ невольно залюбовался
ею: въ это утро ея красота была поразительна, и вся она словно была
облита высокой печалью. Ему показалось, что только теперь, уже на
порогй къ старости, онъ понялъ, какъ красива можетъ быть жен­
щина. Сдйлалось стыдно всего, что онъ пережилъ съ другими жен­
щинами, и стало щемяще жаль ушедшихъ лйтъ.
— Сейчасъ писала вамъ письмо, — сказала Колымова, смотря
мимо его плеча.
— Мнй? Можно прочесть?
*
— Не надо. Впрочемъ, какъ хотите.
136

Она не двинулась. Отъ темнаго бархата блузы лицо казалось
бледнее, и прекраснее черные, далеко разставленные глаза.
Кириллъ Гавршловичъ наклонился надъ письменнымъ столомъ.
На бумаге еще не просохли чернила. Своимъ ровнымъ холоднымъ
почеркомъ Елена Дмитр1евна просила за что-то простить ее—обыч­
ная форма и содержан!е ея писемъ. Далее была фраза:
— „Пусть судьба насъ сведетъ“.
Сожалеше объ утрате прошедшихъ летъ сделалось мучительнымъ.
— Пусть судьба насъ сведетъ,—тихо повторилъ Кириллъ Гаврхиловичъ и селъ у письменнаго стола позади Колымовой:—Вотъ и свела.
Ведь я первый разъ у васъ.
Девушка молчала; онъ не повернулся и, обхвативъ руками
голову, говорилъ какъ бы самъ съ собою:
— Въ молодости я часто бывалъ у такихъ милыхъ, чистыхъ
дъвушекъ. Но не зналъ и не догадывался, что это почти счастье. Не
умелъ видеть. А теперь, когда молодость ушла, и я... теперь—я все
вижу ясно, ненужно ясно.
— Всю жизнь мне недоставало „еще немного“, какого-нибудь
полъ-сантиметра. Вотъ-вотъ дотянулся, но не хватаетъ полъ-сантиметра. Вотъ поднялся, но на полъ-сантиметра ниже. Такъ всегда и
во всемъ. Черезъ некоторое время усил1емъ воли, работой я добивался
этого „еще немного“, но жизнь ужъ уходила дальше, и опять не
хватало полъ-сантиметра. И опять я получалъ его только черезъ
месяцъ, черезъ годъ, черезъ десять летъ.
— Происходило это отъ того, что я не верилъ. Не верилъ непо­
средственно, безъ анализа. Не поверили, что встречу нужнаго мне
человека и поэтому женился почти на первой встречной; на этотъ
разъ въ ней для меня не хватало... полъ-сантиметра, но я. думалъ, что
со временемъ это наверстается. Но разница между нами все росла, и
я долженъ былъ разойтись съ женой. Теперь она несчастна.
— Если бы около меня была чистая девушка съ открытымъ
непосредственно-чувствующимъ сердцемъ! Я былъ бы великъ. Мы
трудились бы вместе и были бы сильны другъ другом ь. Вы не
знаете какое счастье быть молодымъ и какъ мучительно огляды­
ваться и видеть свои ошибки. Забудьте, Лена, то, что я говорилъ
вамъ въ последшй разъ. Простите меня.
Съ трудомъ произносили онъ эти слова, какъ бы добывая ихъ
изъ глубины своего холоднаго сердца, но, сказавъ ихъ, почувствовалъ себя спокойнымъ. Онъ слышали, какъ сзади пошевелилась
девушка и вдругъ почувствовалъ ее близко отъ себя; ему отчетливо
показалось, что она, наклонившись, поцеловала его волосы.
137

— Господи,—прошепталъ онъ:—Лена.
Протянулъ наугадъ руки и тотчасъ встрЪтилъ ея пальцы.
Она глядела на него сверху внизъ и чуть-чуть покраснела.
— Мне ничего не надо отъ васъ,—проговорилъ Кириллъ Гаврјиловичъ:—Я ни о чемъ не прошу. Простите, Елена Дмитрхевна. За­
будьте.
— Да,—сказала она непонятно.
Онъ смотрелъ на девушку; жалость и любовь охватили его.
— Я вамъ дамъ возможность работать въ другомъ месте, въ
новой стране. Хотите?
— Да. Только скорее.
— Это будетъ скоро, къ весне—я не имею права говорить яснее.
Вы можете свободно работать и окружить себя нужными людьми.
Устройте университетъ для девушекъ, пртюты для калекъ.
— Хорошо,—ответила Елена ДмитрЈевна, подняла на него свои
далеко разставленные глаза и благодарно улыбнулась.
Онъ наклонился и поцеловалъ ея нескладную большую руку.
— Я тоже еду. Поедете со мной?
Она кивнула головой.
— Только скорее,—повторила она.
Яшевсшй облокотился о столъ, на которомъ · въ безпорядке были
разбросаны письма, нечаянно схватилъ глазомъ подпись „Субботинъ“
и думалъ о томъ, что случилось. Какъ только онъ пересталъ желать
девушку, она тотчасъ просто и доверчиво пошла къ нему. То, что ка­
залось неисполнимымъ, какъ чудо, произошло потому, что онъ самъ
сделался другимъ. Онъ понималъ также, что малейгшй неверный
шагъ, неосторожное слово, и—все исчезнетъ. Рядомъ съ нимъ стоялъ
какъ бы не реальный человекъ, а воплощеше того лучшаго, что
было въ немъ: стоить ему опуститься, и она уйдетъ.
— Лена... Девушка милая...—сказалъ онъ.
— Вы не должны смотреть на меня такъ, какъ на всехъ,—про­
молвила она.
Онъ не понялъ.
— Ыетъ, нетъ...
— Я другая. Я почти не живу,—пояснила она, и ея прекрасное
лицо застенчиво покраснело.
— Я должна въ больницу, къ Слязкину,—сказала она неожиданно.
— Вы бываете у него?
— Для него хорошо то, что съ нимъ случилось.
Яшевскгй удивился до чего свободно она разбирается въ чужой
душе и какъ точно выражаетъ свои наблюдешя.
138

Они вместе вышли. На улице у нея былъ стропй отчужденный
видъ.
Они говорили о скорой поездке въ далекую новую страну; обоимъ
непрактичнымъ, не разбирающимся въ жизни, казалось доступнымъ и
легкимъ все, что въ действительности было туманно и фантастично;
трудно же было только то, что передъ глазами. Они разстались,
улыбнувшись другъ другу.
Велишй человгЬкъ вошелъ въ книжный магазинъ и попросили
учебники болгарскаго языка; его не оказалось, обещали выписать.
Онъ купили множество газетъ и, придя домой, прочелъ все, что от­
носится къ Болгарш. Но въ газетахъ были коротеньшя, незначитель­
ный телеграммы и заметки, которыя совершенно не указывали на то,
что въ этой стране готовится такой важный перевороти. Смутное безпокойство овладело философомъ. Ему показалось, что у него отни­
маюсь министерство, а съ нимъ рушатся и все планы на будущее
въ новой стране...
Онъ написалъ Веселовской короткое прощальное письмо. Соз­
найте того, что онъ причинилъ другому боль немного успокоило
его. Высошя мысли о церкви и человечестве посетили его.

XXIII.
Щетининъ подошелъ къ своему дому. Были сумерки, но все-же
онъ разсмотрелъ пади воротами большой черный флагь. Это ему не
понравилось. Домъ, въ которомъ жилъ Александръ А лександровичъ,
былъ старинный, богатый, немного мрачный съ виду. Офицеръ прошелъ по двору, стараясь не смотр Ьть на черный флагъ, который не­
подвижно и даже угрожающе поднимался въ небе. По его мненхю
этотъ флагъ —боевой флагъ новой болгарской династш—подняли не­
сколько преждевременно. Если враги заметить, то воспользуются этой
оплошностью. Поэтому офицеръ сказалъ управляющему, котораго
встретили во дворе:
— Зачемъ подняли флагъ? Я не приказывалъ.
Управляющей вежливо поклонился и, не понявъ, переспросили:
— Чего-съ, виноватъ?
Щетининъ прошелъ, не ответивъ. Въ доме, видимо, знали про
перемены, происходивпйя въ Болгарш, потому что прислуга держала
себя особенно почтительно и подобострастно... Въ столовой, где ви­
сели большой портретъ его отца, умершаго на маневрахъ, было на­
крыто къ обеду. Около салфетки лежали небольшой узенькШ кон­
верты Щетининъ узнали почеркъ Семиречепской. Онъ подошелъ къ
139

окну и прочелъ нисколько строкъ, набросанныхъ круинымъ размашистымъ почеркомъ, какимъ пишутъ генш.
— «Милый, милый. Сейчасъ вернулась домой, устала адски,
думаю о тебе. Я счастлива. Н.
P. S. Завтра въ одиннадцать, да?»
Офицеръ удивился, что и она уже узнала про Болгартю и са­
модовольно улыбнулся. Потомъ подумалъ: верно, въ театре разсказали. Все же, поздравлеше казалось несколько преждевременнымъ и
неосторожнымъ.
Горничная въ беломъ переднике съ белой крахмальной наколкой
на волосахъ внесла чашку супа. Офицеръ не долюбливалъ ея, поко­
сился и сухо произнесъ:
— Не буду обедать. Я прилягу.
Горничная начала убирать и загремела тарелками. Щетининъ,
намеренно раздражая себя, надменно заметили:
— Не стучите. Уходите.
Онъ прошелъ въ спальню, снялъ мундиръ, прилегъ на диванъ
и тотчасъ же заснулъ.
Вдругъ что-то случилось, и во сне ему сделалось страшно за себя.
Отъ мысли, что необходимо проснуться и принять то, что произошло,
становилось еще страшнее. Поэтому онъ старался оттянуть пробужден!е и продолжалъ спать. Два голоса, мирно обсуждая что-то, го­
ворили въ его голове. Говорили они несомненно по-русски—это было
слышно по теченно фразъ—и громко, не стесняясь 'гЬмъ, что могутъ
его разбудить—что4 было невежливо,—но въ ‘ то же время невозможно
было разобрать ни одного слова. И все таки Щетининъ во сне донялъ, что беседа идетъ о немъ, Александре Александровиче, кото­
рый де сошелъ съ ума и котораго надо отправить въ сумасшедппй
домъ. Вылечится ли онъ тамъ—неизвестно, но во всякомъ случае
его теперешняя жизнь окончилась и начнется совершенно другая на
долгий рядъ летъ... Надо проститься со службой, мундиромъ, каре­
той, Надеждой Михайловной, лошадьми, и со всеми привычками, кото­
рый, казалось, вросли въ него... Голоса, говорившие на непонятномъ
русскомъ языке, не издевались надъ нимъ и не жалели, а просто
и деловито обсуждали случившееся. Поводимому, это были постоpoHHie и даже незнакомые люди, иначе, хотя бы изъ вежливости, при­
творились бы огорченными, „вероятно врачи“, догадался Щетининъ и
сказалъ имъ какъ можно более хладнокровно:
— Я, господа, совершенно здоровъ, и только немного возбужденъ
оттого, что у меня . . . что я переживаю исключительно счастли­
вое время.
140

Но, чтобы они не подумали про болгарсшй переворота, .онъ раз­
вязно усмехаясь, добавилъ:
— Понятно—женщина. Cherchez la femme . . . Вы понимаете,
господа, что я не могу сообщить подробностей.
Тута онъ вспомнилъ про черный флагъ, который неосторожно
подняли надъ воротами и который, такимъ образомъ, выдаета его
головой. Голоса продолжали говорить, какъ будто и не слышали
его. Онъ покраснйлъ отъ досады. „Надо убрать флагъ“—иодумалъ
онъ, хитря:—пи порвать письмо Нади. Никакихъ уликъ“.
— Катя улики?—тотчасъ спросили голоса все на томъ же непонятномъ языке.
Щетинпнъ испугался; онъ сообразилъ, что безпокойство объ
уликахъ—тоже улика и, оскаливъ плотные лошадиные зубы, хитро
отвйтилъ голосамъ:
— Эта женщина, господа, не свободна, и, если найдутъ ея письма,
выйдутъ непртятности. И вообще прошу оставить меня въ покой .. . оста­
вить меня . . .
Онъ пошевелился, и голоса сделались глуше и тише. Можно было
даже притвориться будто ихъ совсймъ нйтъ. Но страннымъ казалось
следующее: только за секунду, были сумерки, теперь же, какъ только
онъ пошевелился, рамы исчезли, и въ спальне сделалось· совершенно
темно. Щетининъ подошелъ къ кнопке и зажегъ электричество. Во
всемъ доме стояла тишина. Онъ надйлъ мундиръ и пошелъ въ пе­
реднюю не черезъ столовую, чтобы не встретиться съ горничной, а
по корридору, заваленному вещами покойнаго отца.
Александръ Александровичъ отперъ дверь и очутился на дворе.
Поднялся вйтеръ съ мелкимъ снйгомъ. Небо сразу опустилось до вы­
соты второго этажа, и Щетининъ понялъ, что съ этихъ поръ онъ будетъ жить и ходить по свету, какъ по низкому подземному корри­
дору. Изъ инстинктивной предосторожности онъ наклонилъ голову.
Чувство безысходной замкнутости не давало свободно дышать. Фонарь
освйщалъ падаюпця снежинки; казалось, что онй летали только вокругъ
пламени, какъ бабочки вокругъ свечи. Сквозь непогоду Щетинину
померещилось, что надъ воротами маячитъ черное полотно флага но­
вой болгарской династш. Онъ пошелъ подъ низкимъ пебомъ въ во­
ображаемый корридоръ и вдругъ очутился въ своей спальнй.
Онъ испугался: такъ это было неожиданно. Зажженное электри­
чество освещало очень знакомую обстановку, смятую подушку на ди­
ване и два окна безъ занавесей.
— Бйда,—сказалъ онъ себе:—Съ ума схожу. Узнаютъ.
Надо было спасаться. Узнаютъ они только утромъ и схватятъ.
141

До утра надо что-нибудь придумать. Онъ вспомнили сонъ, кото­
рый часто мучилъ его ужасомъ: бйжитъ. съ вещами на вокзалъ,
бросаетъ ихъ на площадку вагона, пойздъ двигается, уходитъ, а онъ
остается . . . Теперь было такое же ощущение: куда-то уносится пере­
полненный пассажирами поезди, который не подобралъ его.
— Пойду въ театръ,—рйшилъ Щетининъ:—Оттуда въ ресторанъ
съ Надей. Домой не вернусь, переночую въ гостиницй.
При имени актрисы имъ овладело непонятное волнеше, похожее
на злобу. Онъ вышелъ той же дорогой черезъ загроможденный корридоръ. Опять низкое небо, не выше второго этажа, сжало тисками
душу. Онъ понимали, что не можетъ зацйпить небо фуражкой, уговари­
вали себя поднять голову, но забывшись опять начинали горбиться.
— Уйду куда-нибудь ночнымъ пойздомъ . . . Ага! Уйду въ тотъ
монастырь,—рйшилъ онъ: —Какъ онъ называется?
Сердце заныло предчувств1емъ страшной бйды, которая разра­
зится надъ нимъ, въ случай, если не припомнить названия. Онъ шелъ,
волоча по тротуару свою огромную саблю; теперь она не гремйла, по­
тому что попадала въ пелену мягкаго свйжаго снйга.
— Всесвятсшй, нйтъ . . . погодите ... — сказалъ въ тревогй
Щетининъ и почувствовали, что мучительно вспотйлъ: —Ну да. .. Нововратсшй!—подсказали сбоку.
Онъ облегченно вздохнулъ, хотйлъ повернуть въ боковую улицу,
и вдругъ опять очутился въ своей спальнй.
— Конецъ,—сказалъ себй Щетининъ:—Не могу выйти.
Онъ прислушался: голоса не исчезли, а только гдй-то спрята­
лись и говорили, точно изъ подземелья. Они продолжали бесйдовать
о томъ, какъ теперь устроится жизнь Александра Александровича:
онъ будетъ самый обыкновенный сумасшедтшй въ больничной одеждй,
къ нему будутъ приходить на свидаше друзья и Надежда Михай-,
ловна . . .
— Пойду къ его вы—ству, пусть заступится,—подумалъ офицеръ:—Я никому не мйшаю. Я выздоровйю. А въ больницй они меня
замучатъ.
Щетининъ представилъ себй, какъ шутливо скажетъ высокопо­
ставленному лицу:
— Ваше вы—ство, я немного сошелъ съ ума отъ злоупотреблешя
счастьемъ.
Снйгъ продолжалъ падать. Низюй сводъ корридора опустился
надъ его мозгомъ. Часть мыслей была занята тймъ, что онъ скажетъ его
вы—ству, а другая- тймъ,что не дойдетъ, и кто-то, вернувъ съ полъпути, швырнетъ его обратно въ спальню. Обй части мозга думали са­
142

мостоятельно, и чтобы оне не перепутали, онъ принялся размахивать
правой рукой въ одну сторону, а левой въ другую. Это было нелегко,
онъ сбивался, и страхъ охватывалъ его. Робко всматривался онъ, опа­
саясь увидать темныя окна безъ занавесей, круглый столъ и диванъ;
по видйлъ падающхй сн'Ьгъ и рядъ темныхъ домовъ; они сливались
со стенами корридора, прорезаннаго во вселенной, по которому отныне
онъ долженъ двигаться, какъ кротъ. Онъ озирался, отыскивая сани,
и думалъ, что если сядетъ, то его ужъ не вернутъ съ полдороги.
— Вы здесь?—пренебрежительно сказалъ онъ голосамъ и отвЪтилъ самому себе:—ЗдЪ-'Ьсь.
Сквозь туманную пелену падающаго снега онъ различили въ
конце воображаемаго корридора извозчичьи сани. Тамъ небо было
совсЬмъ низко и, казалось, корридоръ, прорубленный во вселенной,
ужъ не им'Ьлъ никакого выхода; было страшно войти туда, потому
что не выберешься обратно.
— Извозчикъ!—крикнулъ онъ хрипло и помахалъ рукой. Но отъ
этого перепуталъ движешя и потерялъ равновеые об'Ьихъ половинокъ мозга:—Извозчикъ,—повторилъ онъ совсЪмъ тихо, потому что
раньше, чЪмъ произнесъ второй слогъ, увид'Ьлъ себя стоящимъ въ
спальне у круглаго стола.
— Застрелюсь,—сказалъ онъ: - НЪтъ никакой возможности жить.
Голоса и все такое. Застрелюсь, къ чорту.
Щетининъ сталъ припоминать, кашя дела надо уладить передъ
смертью. Казалось много—целая куча, но когда сталъ припоминать
вышло, что надо написать два письма: къ старшему брату полков­
нику въ Польшу и къ Надежде Михайловне. Все остальное легко обры­
валось и не нуждалось въ томъ, чтобы быть законченнымъ.
— Этого не можетъ быть,—подумалъ Александръ Александровичъ: —Что-нибудь не такъ.
Онъ вспомнилъ Зорьку, любимую кобылу—трехлетку, и обрадо­
вался, что нашлось еще дело. „Пристрелю ее“, решилъ онъ.
Опять надо было выходить подъ неестественное, низкое небо,
которое давило сердце тоскою и предчувств1емъ всехъ бедъ. Сунувъ
заряженный револьверъ въ задшй карманъ брюкъ, Щетининъ вышелъ,
стараясь не думать о страшномъ небе. Такъ же падалъ снегъ, какъ
будто это были одне и те же снежинки, которыя только делали видъ,
что падаютъ на землю, а на самомъ деле висятъ между небомъ и
землею, кружась вокругъ фонаря. Александръ Александровичъ пошслъ въ глубь длиннаго двора къ конюшнямъ и оглянулся, чтобы
посмотреть на флагъ; его не было.
143

— Сняли,—подумалъ онъ:—Беда. Переворотъ не удался. Дина­
стия осталась.
По счастливой случайности дверь въ конюшню была открыта
настежь, и на полке стоялъ зажженный фонарь, очевидно, забытый
Витал1емъ. Запахло теплымъ навозомъ, который сейчасъ же вызвалъ
представление о другомъ запахе — черемухи въ цвету; заломило го­
лову ниже темени, и все заволоклось сизоватымъ туманомъ. Теперь
ужъ никакъ нельзя было знать, что совершается наяву и что—въ
бреду.
— Прикончу. Тамъ видно будетъ,—р'Ьшилъ Щетининъ.
Онъ подошелъ къ стойлу. Зорька стояла крупомъ къ нему и
испуганно косилась, настороживъ ухо. Щетининъ скупо погладилъ ее
по хребту и быстро вынулъ револьверъ. Ему жаль было лошади;
кроме того, выходило, что, стреляя въ нее, онъ убивалъ себя.
— Ничего не поделаешь, милая. Пропадемъ мы,—утЪшилъ онъ
Зорьку и, вложивъ дуло револьвера въ теплое шаршавое ухо животнаго, выстрелилъ.
Зорька упала, глухо ударившись о барьеръ, скользнувъ ногами
и потянув ъ привязанный мордой за ремень. Звукъ выстрела былъ
негромк!й. Офицеръ ощупывалъ себя.
— Теперь спасайся, братъ,—забормоталъ онъ.
Онъ бросился бежать, опасаясь, что на выстр'Ьлъ явится Виталий,
все узнаютъ, что онъ сошелъ съ ума, и его заберутъ. Выб’Ьжавъ за
ворота подъ низкое небо, онъ почувствовалъ себя спокойнее.
— Чуть не попался,—пробормоталъ онъ, усмехаясь, какъ человекъ, которому удалось перехитрить враговъ.
Ощущеше угарнаго запаха застилало дымкой всю жизнь. Ще­
тининъ подумалъ, что надо ехать въ веселое заведете, которое посЬщалъ, будучи еще пажемъ. Тамъ искать не будутъ... Подъехали
сани. Щетининъ уселся, брезгливо укрывшись осн-Ьженной полостью.
Снежинки падали на ресницы и усы, коротко подстриженные по
английской моде. Ночь обещала тянуться долго; подъ ея защитой
можно было скрыться отъ тЬхъ, кто хот’Ьлъ засадить его въ сумас­
шедший домъ и такимъ образомъ отнять болгарсктй престолъ.
— Лучше смерть. Не хочу,—подумалъ онъ.
Подъ'Ьздъ веселаго дома былъ уже осв'Ьщенъ; изнутри черезъ
горизонтальный разрезъ, проделанный для писемъ, глядели на него
два воровскихъ глаза швейцара. Щетининъ сталъ такъ, чтобы швей­
цару была видна офицерская форма. Дверь отворилась. Онъ поднялся.
Въ зале никого не было; офицеръ подошелъ къ хозяйке.
144

— Дайте коньяку,—обратился онъ къ толстой женщине, у ко­
торой жирный подбородокъ свисалъ на огромную грудь.
— Къ вамъ пришли,— ответила женщина, и Щетининъ съ ужасомъ увидЬлъ, что она сразу изменилась, сделавшись похожей на
горничную съ белой наколкой въ волосахъ.
— Что?—хрипло спросилъ онъ въ безумномъ страхе.
— Господинъ Субботинъ желаютъ васъ видеть, — также испу­
ганно повторила горничная.
— Хорошо,., сейчасъ — ответилъ Щетининъ, недоуменно огля­
дываясь и съ трудомъ собирая остатки своего разсудка:—Я сейчасъ
выйду.

XXIV.
Со страннымъ чувствомъ шелъ Нилъ Субботинъ по чугунному
мосту, который несколько месяцевъ назадъ казался ему воздушнымъ,
фантастическимъ. Теперь мостъ былъ угрюмъ, плотенъ и виселъ надъ.
неподвижной мертвой массой снега и льда.
Съ того времени, какъ онъ поселился у Бекира, Нилъ впервые
возвращался въ городъ. Онъ обещалъ Жене къ вечеру вернуться.
Разставаясь они дружески поцеловались, и Женя немного цинично
погрозила ему пальцемъ.
Нилъ думалъ навестить брата Сергея, отъ котораго теперь получалъ редгля, мало понятныя письма. Но главной целью было зайти
къ Щетинину и попросить въ долгъ триста рублей.
Шумъ и суета огромнаго города, усиливпйеся въ это предвесен­
нее время, будили мысли, который не давали о себе знать въ течеши
его монотонной жизни на окраине. Субботинъ вспомнилъ Колымову: онъ увиделъ ее до того ясно и близко, что заныло въ одной
точке противъ сердца такъ, какъ въ вечеръ, когда выпалъ снегъ и
онъ встретилъ Женю.
— Не надо было возвращаться въ городъ, — подумалъ Нилъ и
шелъ дальше.
Словно много летъ прошло съ техъ поръ, какъ онъ покинулъ
эти места, знакомый лишь на половину. Онъ казался себе постаревшимъ, пропустившимъ что-то важное. Люди, дома, витрины магазиновъ, лошадиныя морды были ему милы. Иными глазами смотрелъ
онъ на нихъ. Молодость и странное раскаяше, въ которомъ онъ бо­
ялся сознаться, бились въ немъ.
Приближаясь къ каждому углу, онъ тревожно оглядывался
145

ю

какъ будто искалъ кого-то. Небо было высоко, светлый воздухъ ясенъ,
и многоэтажные красивые дома говорили о чистой осмысленной жизни.
Где-то среди низкихъ деревянныхъ домиковъ, покосившихся отъ не­
кого дъ и времени, живетъ шепелявая, ограниченная девушка съ
маленькимъ мозгомъ и холодной душой. Онъ связанъ съ нею навеки—
надолго, пока не произойдетъ что-нибудь резкое, неожиданное, и не
изменить его жизнь...
— Я долженъ жениться на ней,—поспЪшилъ онъ подумать, какъ
бы прячась отъ другихъ мыслей:—жениться и иметь отъ нея ребенка.
Ея жизнь будетъ наполнена ребенкомъ...
Нилъ не понималъ, что думая такъ, онъ отталкивалъ ее къ бу­
дущему ребенку для того, чтобы быть одному со своими переживаН1ями. Онъ чуждался ея.
Нилъ, не постучавшись, вошелъ въ комнату Сергея и поразился
необычной картиной.
Сергей, опустившись на колени, полулежалъ на полу возле
своей кровати, и рыдалъ, спрятавъ голову въ подушку.
Страхъ охватилъ Нила. Въ непонятной позе Сергея было столько
отчаяшя, смирешя и благороднаго горя, что душа Нила окрылилась,
будто освещенная извнутри. Онъ понялъ, что впереди готовятся событ1Я, темныя причины которыхъ кроются въ настоящемъ. Онъ содро­
гнулся, какъ человЪкъ, вызвавпйй сонмъ духовъ и внезапно потеряв­
шей надъ ними власть.
— Сергей,—позвалъ онъ:—Сережа.
Такъ странно поднялся Сергей! Онъ не оглянулся на брата и,
только подойдя къ окну, тихо и печально произнесъ:
— Вернулся Нилъ. Какъ ты?
Нилъ стоялъ въ пальто и въ фуражке и гляделъ на брата.
Печальная усталость была въ словахъ, голосе и въ побледневшемъ
лице Сергея, какъ будто онъ отошелъ на большое разстояше и говорилъ издали.
— Ты здоровъ?—спросилъ Нилъ.
Сергей разсеянно кивнулъ головой и взглянулъ на брата не­
обыкновенно печальными глазами.
— Я люблю тебя, Нилъ. Я былъ съ тобою все время и много
думалъ о тебе. Вотъ ты и вернулся.
— Нетъ,—ответилъ Нилъ:—Я уйду опять.
Сергей продолжалъ глядеть съ глубокой скорбью и говоридъ
какъ будто издали:
— Ты не вернешься. Можетъ быть, такъ и надо.
— Почему я не вернусь? Ты знаешь что-нибудь?
146

— Не знаю. Такъ мне кажется. Я ждалъ тебя.
— Ты ждалъ?
Опять Нилъ ощутилъ въ комнате призракъ Колымовой. Теперь
у нея былъ такой же печальный взглядъ, какъ у Сергея. Онъ заду­
мался о девушке, и сердце и глаза затосковали по ней.
— Да,—вдругъ произнесъ Сергей.
Нилъ поднялъ голову и встретился съ глазами брата, которые
скорбно, упрямо, беззлобно глядели на него. Опять мелькнула очень
странная, неправдоподобная мысль, которую онъ однажды въ туман­
ный день уже отогналъ отъ себя, но которая теперь сделалась более
настойчивой.
— Да!—повторилъ Сергей, точно подтверждая неправдоподобную
мысль.
Но Нилъ боялся понять и поэтому не понималъ. Онъ прятался
за все то, что прожилъ, не хотелъ новыхъ страдашй и событий, ко­
торый, казалось, висели въ воздухе, готовыя обрушиться.
— Да! да!—въ трепй разъ совсемъ откровенно, какъ бы толкая
и наводя, произнесъ Сергей. Нилъ прошепталъ:
— Я не понимаю... Было письмо отъ отца?
Глаза Сергея угасли. Онъ вяло протянулъ письмо.
Нилъ сталъ читать, довольный, что можетъ спрятаться отъ
умныхъ глазъ Сергея.
— Теперь я меньше люблю отца,—сказачъ Нилъ.
Сергей кивнулъ головой, какъ бы одобряя.
— Все же напиши ему, Нилъ, какъ можно ласковее. — Сергей
задумался:—Съблизкимъ трудно сойтись. Мешаетъ близость. Но ведь
она только кажущаяся. Будь всегда ласковъ къ людямъ,—продолжалъ,
со странной нежностью Сергей:—Въ тебе есть суровая строгость къ
себе и къ другимъ. Я много думалъ о тебе и о техъ, кто тебя окружаетъ.
— Ты работалъ?—перебилъ Нилъ.
— Не могу. Усталъ. нетъ, не усталъ. Не могу.
Братья помолчали. Сергею показалось, что Нилъ избегаетъ съ
нимъ говорить.
— Что было съ тобой? — вдругъ спросилъ Нилъ: — Ты нездоровъ.
— Мне было плохо.—Онъ задумался:—Теперь прошло.—Онъ
опять помолчалъ:—Теперь все пойдетъ хорошо. Ты вернулся.
— Я пройдусь—сказалъ Нилъ, поднимаясь.
— Посиди. Мы давно не видались.
— Ты хочешь мне разсказать что-то?
147

СергЬй, прислонившись къ окну, неожиданно сказалъ:
— Въ несовершенств^. человЬческаго духа—залогъ длиннаго
пути. Правда любитъ жить тамъ, гдЬ смЬсь великодушия и низости,
счастья и падешя, наивной мудрости и жалкой глупости. Иногда ка­
жется, что многое не совершилось бы и что многое можно остановить,
если во время произнести нужное слово. Но это неправда. Не надо
словъ. Пусть будетъ тихо, великодушно-тихо. Не знаю, какъ это про­
исходить, но я нисколько разъ замЬчалъ необычайную силу скрытаго
и невысказаннаго: все становится яснымъ черезъ некоторое вр^мя, и
тогда совершившееся, словно одевается въ новыя торжественный
одежды. Прошлое какъ будто начинаетъ жить вторично. Я чувствую,
что моя судьба связана съ жизнью людей, которыхъ я, можетъ быть,
никогда не видЬлъ., Вероятно, помимо внешней жизни существуетъ
и другая. Это самое чудесное.
Нилъ слушалъ съ волнешемъ; ему казалось, что все это имЬетъ
особый смыслъ.
— Хорошо,—сказалъ онъ примирительно улыбаясь:—Пусть бу­
детъ великодушно-тихо.
Онъ всталъ.
— Если можешь, останься ночевать,—попросилъ Сергей.
Нилу сделалось стыдно: точно онъ спЬшитъ убЬжать отъ брата,
который, видимо, страдаетъ отъ одиночества.
— Приду ночевать,—отвЬтилъ онъ.
СергЬй проводилъ брата до дверей потомъ неожиданно прого­
ворил ъ;
— Есть только одно средство освободиться отъ страдашй.
— Какое?
— Пойти къ нимъ навстречу.
— Крестъ?—спросилъ Нилъ, понизивъ голосъ.
— Добровольный крестъ. Все равно, въ какой обстановка. Люди
различаются не умомъ, способностями или характеромъ, а только
своимъ отношешемъ къ кресту.
— Какъ странно, что и ты объ этомъ говоришь, — задумчиво
произнесъ Нилъ и вспомнилъ слова Колымовой.
СергЬй не удивился и продолжалъ;
— Одинъ идетъ къ своему кресту нехотя и съ мукой, другой
безсознательно, какъ овечка, трет!й еще не видитъ своего креста, и
жизнь кажется ему безсмысленнымъ нагромождешемъ случайностей.
НаиболЬе мучительна судьба тЬхъ, кто знаетъ куда идетъ его дорога,
но все же бЬжитъ въ страхЬ и прячется... Если крестъ, то нЬтъ
смерти.
148

— Это похоже на самоубхйство,—сказалъ Нилъ.
— Нйтъ, совсЬмъ не самоубШство, — живо возразилъ братъ:—
Совсемъ не самоубийство, а осмысленная жизнь, какъ можно дольше.
Сергей протянулъ ему руку, чего никогда не дЬлалъ.
— Убиваютъ себя именно изъ страха передъ крестомъ. Я буду
тебя ждать, такъ?
— Да,—кивнулъ Нилъ.
Былъ уже вечеръ. Городъ гор'Ьлъ тысячами огней. Субботинъ
шелъ и ненасытимо вбиралъ въ себя все, что виделъ. Онъ теперь
понялъ то, о чемъ въ одно туманное утро, при лампе, говорилъ
Сергей:
— Я вдыхаю счастье.
Онъ подумалъ: „Странно, что я понимаю слова Сергея не сразу,
а некоторое время спустя. Онъ идетъ впереди меня и предостерегаетъ“. Онъ былъ благодаренъ Сергею за его слова о добровольномъ
кресгЬ: они напоминали ему послйдшй разговоръ съ Колымовой и
имели отношеше къ тому, что онъ пережилъ за зиму. Его бедная
и порою жалкая жизнь теперь представилась освещенной яркимъ
смысломъ, который до сихъ поръ ускользалъ отъ него. Отдельный
событхя, скрепляя другъ друга, прюбретали разумную цель, такъ
какъ были воплощешемъ человеческой воли.
— „Следовательно, жизнь, до известной степени, все же нахо­
дится въ рукахъ личности“,—думалъ Субботинъ и чувствовали себя
гордымъ.
Ему не хотелось отрываться отъ своихъ настроешй, но невольно
вспоминалъ Сергея на полу возле кровати, зарывшагося съ головой
въ подушку. „Что-то произошло съ нимъ и онъ проситъ не разспрашивать. Пусть будетъ великодушно тихо“.
На тротуаре одной изъ главныхъ улицъ онъ увиделъ нарядную
даму, которая была такъ пьяна, что шаталась въ стороны. Субботинъ
удивился, потому что дама, видимо, принадлежала къ лучшему кругу
общества, и вместе съ другими сталъ следить за нею. Дама
несколько походила лицомъ на Веселовскую, которую онъ однажды
встретили у великаго человека. Нилъ подошелъ ближе, и сходство
увеличилось. Все еще не уверенный онъ сказалъ даме:
— Что съ вами?
— Проводите меня, пожалуйста. Посадите на извозчика,—попро­
сила дама, схватясь за сердце.
Тутъ онъ понялъ, что она вовсе не пьяна, а шатается, едва
держась на ногахъ, отъ какого-то внутренняго потрясешя.
— Со мной произошло несчаспе, — сказала Юл1я Леонидовна
149

Веселовская:—Моя дЪвочка ночью перерйзала себ"Ь вены на ногахъ.
Я сейчасъ изъ больницы.
Нилъ крепко держалъ ее подъ руку, чтобы она не упала.
— Жива?
— Да. Вероятно, выздороветь. Докторъ говорить, что выздо­
роветь... Юлинька...
Она врядъ ли узнала Нила, но говорила такъ, будто передъ нею
быль очень близкий другъ.
— Я провожу васъ домой,—тихо сказалъ Субботинъ.
Они поЪхали. Нилъ думалъ свое. Разомъ потухли всЬ мысли о
разумно направленной волЪ. Передъ глазами была суровая, страшная
жизнь, въ которой ничего нельзя было понять.
— Онъ тоже ушелъ отъ меня.
— Кто?—шопотомъ спросилъ Нилъ и сообразилъ, что она гово­
рить о Яшевскомъ.
— Ушелъ. СовсЪмъ. Прислалъ письмо. Вы знаете Колымову,
Елену Дмитрхевну? Они вм^стЬ уЪзжаютъ... далеко... вметЬ...
Нилъ довезъ ее до дому и сдалъ съ рукъ на руки чахоточной
горничной ДапгЬ, которая съ испугомъ смотрЪла на барыню.
— Началось,—сказалъ себ4> Нилъ и согнулся:—Не хочу ничего.
Онъ машинально зашелъ на телеграфъ и предупредилъ Женю,
что пргЬдетъ только завтра.
— Женюсь на ней,—подумалъ онъ.
Потомъ направился къ Щетинину. Деньги, которыя онъ думалъ
попросить, казались ему якоремъ, за который онъ зацепить всю свою
будущую жизнь; поэтому волновался, когда подходилъ къ воротамъ
стариннаго, нисколько мрачнаго дома.
Небо очистилось отъ зимнихъ тучъ. Высыпали мирныя звезды.
Въ сердц'Ь сочилась болью св’Ьже-раскрывшаяся рана.

XXV.
Субботинъ недолго ждалъ въ большой неуютной комнатЬ, въ ко­
торой вся мебель была въ чехлахъ, похожихъ на саваны. Щетининъ
вышелъ къ нему, и гость подумалъ, что пришелъ не во время такъ
какъ лицо офицера было помято и недовольно, какъ у человека,
котораго не во время разбудили. Офицеръ, идя на встречу съ про­
тянутой рукой, нисколько подозрительно приглядывался къ Суббо­
тину.
150

— Мы познакомились у Яшевскаго, осенью, — пояснилъ Субботинъ:—Я по одному делу.
— Очень радъ,—отвЪтилъ офицеръ, повидимому мало вникнувъ
въ слова гостя:—Вы не заметили на дворе ничего особеннаго?
— На дворе? Нетъ.
— И никого не встретили? Дело въ томъ, что я сейчасъ застр'Ьлилъ свою кобылу и... Все еще идетъ снЪгъ?—спросилъ Щетининъ.
—τ Снега нетъ. Звезды.
Офицеръ задумавшись, доверчиво и безпомощно пожаловался:
— Ужасно голова болитъ.
Онъ не могъ иными словами выразить то, что съ нимъ проис­
ходило. А когда произнесъ эту фразу, действительно, стало казаться,
что чувствуетъ сильную головную боль, какъ после попойки. Это
успокоило его.
Субботинъ коротко изложилъ цель своего прихода. Онъ разсказалъ про Женю и объяснилъ планъ съ меблированными комнатами:
три или четыре комнаты будутъ сдаваться, а въ одной поселится
Женя; на обзаведете нужно триста рублей; онъ отдастъ ихъ черезъ
годъ или, самое позднее,, черезъ полтора. Жаль хорошую девушку
съ простымъ, чистымъ сердцемъ. Если угодно, онъ готовъ подписать
вексель.
Щетининъ, не выходя изъ своей задумчивости, внимательно слушалъ. Когда Субботинъ, разволновавшись къ концу повествовашя
замолчалъ, офицеръ усмехнулся. Нилъ вздрогнулъ, услышавъ высо­
комерный смешокъ, въ которомъ была жестокость и обидная сни­
сходительность.
— Отчего же?—сказалъ офицеръ.—Я вамъ дамъ деньги. Я дамъ
больше. Хотите пятьсотъ?
Онъ механически разстегнулъ две пуговицы мундира, чтобы до­
стать бумажникъ, но туть же забылъ свое намереше и опустилъ
РУКУ·
— Проститутка?—повторилъ онъ, впадая въ задумчивость.
— Была,—мягко поправилъ Нилъ.
— Проститутка,—сказалъ онъ:—Это ужасно.
Субботинъ, не понявъ, ответилъ:
— Да, ихъ жизнь ужасна.
Опять офицеръ не разслышалъ и, проведя рукой по своимъ ко­
ротко остриженнымъ волосамъ, спросилъ:
— Который часъ?
— Десятый. Извините, что я такъ поздно, но по дороге я
встретилъ...
151

— Только десятый?—обрадовался Щетининъ.—Я думалъ—позже.
Значить впереди еще вся ночь.
Ему хотелось спросить, знаетъ ли гость про дворцовый переворотъ въ Болгарш, но онъ сдержался изъ скромности: очевидно знаетъ,
разъ пришелъ съ просьбой.
— Хотите вина?—спросилъ офицеръ и, не разобравъ что ответилъ Субботинъ, неожиданно заговорилъ:
— Я все думаю и думаю, Какъ это страшно—женщина! Вамъне
кажется? Очень, чрезвычайно страшно, какъ змея въ лесу. ЗмЪя ни­
чего вамъ не сдЬлаетъ, медленно уползетъ, а жутко. Снится потомъ.
Дать ей уползти — страшно, а убить еще страшнее... Но лучше
убить,—после паузы добавилъ онъ и неожиданно нежно улыбнулся.
Субботинъ слушалъ насторожившись. Многое изъ того, что говорилъ Щетининъ показалось ему блпзкимъ.
— Есть люди,—продолжалъ Александръ Александровичъ:—кото­
рые чувствуютъ себя на земле очень свободно, о животныхъ и змеяхъ
и не думаютъ. Иной умретъ въ глубокой старости и вс всю жизнь
ящерицы не вид'Ьлъ. Мнопя змеи цв'Ьтомъ похожи на мозгъ человечесшй; возможно, что оне выползли оттуда. Какъ вы полагаете?
Офицеръ уставился на гостя, но не дождавшись ответа, про­
должалъ:
— Самое страшное животное — женщина. Я не ругаюсь. Я чув­
ствую, что женщина ближе къ нимъ, чЪмъ къ намъ. Оне заодно съ
ними.
— Съ кЪмъ?
— Съ ящерицами и змеями. Вы не смотрите на то, что женщины
красиво и привлекательно одеты; по существу своему оне голыя.
Субботинъ засмеялся, полагая, что офицеръ шутитъ, но тотъ
cepio3Ho взглянулъ на него, удивленный его см'Ьхомъ.
— Войти въ общеше съ чужимъ тЪломъ — ведь это очень
страшно. Отъ этого можно съ ума сойти. Женщина—раскрытые во­
рота, и черезъ нее входишь и сливаешься съ кишащимъ мгромъ змей,
мышей и волосатыхъ гусеницъ. Гнусное преступлеше—проникнуть въ
тЪло женщины. Не удивительно, что столько сумасшедшихъ на свете.
Нилъ не совсЪмъ понималъ его. Онъ осведомился:
— Вы хотите сказать: вызвать новую жизнь? Чувство ответствен­
ности?
— Нетъ, вообще,—ответилъ офицеръ, и Субботину почудилось,
что онъ такъ же, какъ и Сергей, говорилъ откуда-то издали:—Ребенокъ это хорошо. Ясно: не было, а вдругъ есть. Изъ ничего, изъ чув­
ства. Очень просто. Но все предшествующее—невообразимая, тупая за152

задка. Знаете, въ этомъ есть что-то тупое. Каждый дуракъ ум-Ьетъ...
Вы сказали: звезды. Какъ быстро переменилась погода!
Хозяинъ совершенно забылъ про обещанный деньги, и Суббо­
тину было неловко ему напомнить.
— Двое тутъ спорили все время,—невнятно пробормоталъ Щетининъ:—Я имъ сказалъ... Ничего нельзя было понять.
Сизый туманъ, угнетавппй запахомъ черемухи, наполнялъ го­
лову и не давалъ разобраться въ мысляхъ. Ему хотелось знать: застрелилъ онъ Зорьку или и это тоже померещилось?
— Постойте,—сказалъ Щетининъ голосамъ, которые сидели гдето очень глубоко:—Сейчасъ...
Онъ забылъ про присутств1е Субботина, и тотъ съ удивлешемъ
слушалъ какъ Щетининъ разговаривалъ самъ съ собою:
— Я ей сказалъ:,, Дайте коньяку“, она вошла и сразу изменилась...
на глазахъ. Погодите... Я хотЬлъ... Что яхотЪлъ?
Онъ поднялъ голову и встретился съ изумленнымъ взглядомъ
Субботина. Съ трудомъ припомнилъ онъ зачемъ здесь сидитъ не­
знакомый человекъ.
— Вы наблюдаете за мной?—сказалъ онъ:—Видите ли, я дей­
ствительно, немного нездоровъ. Проститутокъ надо убивать,—безъ пе­
рехода заявилъ онъ:—Какимъ-нибудь безболезненнымъ способомъ,
напримеръ, электрическимъ токомъ. Для чего убивать? Хе! Оне-то
наиболее голыя. Ужъ совсемъ голыя, насквозь. Отъ нихъ не полу­
чите ребенка. Голыя. Только ворота. Змеи.
Онъ два раза украдкой глянулъ въ уголъ, где у окна стояло
большое кожаное кресло. Вероятно, ему что-то померещилось. Но
отвелъ глаза, и продолжалъ говорить, некстати посмеиваясь.
— Я открою вамъ еще одинъ секретъ: женщины не существуютъ.
Она есть до техъ поръ, пока на нее глядитъ мужчина. Но какъ только
онъ отвернулся, ея нетъ. Боли оне тоже не испытываютъ или, во
всякомъ случае, очень незначительно, какъ жуки, напримеръ... Я хотелъ-знаю!—произнесъ офицеръ.
Субботинъ понялъ, что передъ нимъ сумасшедшей. Онъ не испу­
гался, но подумалъ, что надо дать знать домашнимъ.
Щетининъ вспомнилъ свое намереше застрелиться; „Вотъ, и
прекрасно“,—сказалъ онъ себе: „Еще есть время“.
— Странно сложилась моя жизнь,—продолжалъ Щетининъ, и
Нилу показалось, что онъ говорить вполне разумно: -Собственно я
любилъ только трехъ женщинъ, и оне причиняли мне страхъ и мучен!я. Все три походили на одну женщину, которую я никакъ не
могъ вспомнить. Я думалъ объ этотъ несколько летъ, а въ послед­
153

нее время—не переставая. Кто она, эта первая? Где я могъ ее видеть?
А вотъ полчаса тому назадъ я припомнилъ. Хе! ОнЬ похожи на мою
мать! Какъ?
Онъ наклонился и узкими серыми воспаленными глазами, впился
въ лицо гостя.
— На мою мать! Теперь все понятно — не такъ ли? Я не смгЬлъ
ихъ трогать, этихъ трехъ... Смертный грЪхъ — какъ это называется?
Гнусно...
Онъ некстати хихикнулъ.
— Последняя была совс'Ьмъ моя мать. Но я не узналъ. Случи­
лось такъ, что мы убили человека, и когда на колесахъ экипажа
увидели кровь, это было какъ разрешёше. Кровь... понимаете? При
этомъ всегда кровь... Я ненавижу эту женщину. Мне омерзительно.
— Сумасшедшей,—подумали Нилъ и сказалъ вслухъ: — Я долженъ уйти.
Щетининъ дотронулся до его плеча, ласково усаживая.
— Погодите. Вотъ что непонятно: вся наПта жизнь зависитъ отъ
впечатлЪшй детства, отъ случайыыхъ мелочей, которыхъ нельзя пред­
видеть... Помню, мнЪ было четыре-пять лйтъ, когда я всмотрелся въ
свою мать: она тогда была очень красива и молода. Этотъ образъ
первой женщины такъ крепко вдавился въ душу, что черезъ двад­
цать и тридцать летъ я все еще помню и ищу ту, которая напоми­
нала бы ее. Нелепо! Ищу именно того, что мне недоступно и что по
всемъ законами божескимъ и человеческимъ должно быть противно
и запретно. Но ищу, ищу!.. Представлялось, -что летишь за своимъ
счастливымъ рокомъ, что нечто таинственное заставляетъ итти къ
этой женщине, а не къ другой. Такъ многхе думаютъ, и ваши поэты
даже говорятъ о роковомъ вечномъ предопределении, о родственной
душе и прочемъ. Вздоръ. Никакого предопределешя нетъ! Или, если
угодно: — да, предонределеше, но самое нелепое и смешное: род­
ственная душа, предназначенная судьбой, всегда похожа на ту жен­
щину, которую ребенокъ въ возрасте пяти лЪтъ впервые увиделъ
глазами мужчины: кормилицу, няню, сестру, мать. Я двадцать летъ
гонялся за умершей, за тенью моей матери. Изъ миллшновъ женщинъ, все были доступны и все разрешены — кроме одной. И именно
за этой одной я погнался! Она одна была мне нужна! Но именно
она умерла, и только тень ея три раза встретилась мне. Необыкно­
венно нелепо!
Нетъ болыпаго греха, большаго преступлешя, чемъ любовь. Пре­
ступно, гнусно проникнуть въ чужое тело, родниться съ м!ромъ
плоти, со змеей, мышью и обезьяной, со всемъ, что движется, изви­
154

вается, ползаетъ. Призракъ женщины, будто бы предназначенной
судьбой до нашего рождешя, не более, какъ хитрая ловушка. Это
въ роде краснаго плаща на арене, который привлекаетъ быка и
мешаетъ ему смотреть по сторонамъ. Этого имъ и надо: чтобы мы не
смотрели по сторонамъ. Постигаете? Водить меня около двадцати
лЪтъ по самой запутанной дороге, заставить гнаться за тенью умершей
И ВЪ КОНЦ'Ь концовъ объявить, что этотъ сложный путь попросту
кругъ! Постигаете? Законченный кругъ! Они решили, что человЪкъ
не долженъ выходить изъ цепей рода. Его надо вернуть къ матери,
вовлечь обратно въ кишащее, ползущее и голое, не выпускать за
ворота никуда. Что? Хитро-съ?
— Теперь, когда я понялъ ихъ хитрости, мне тутъ ужъ нечего
делать. Не могу примириться съ тЬмъ, что женщина, составляющая
мое счастью, определяется глупой случайностью, которая имела место
двадцать пять летъ тому назадъ. Вы понимаете, что влечеше къ
такой женщине—есть внутреннее стремлеше организма не выходить
за пределы рода, остаться съ копошащимся и извивающимся... Но
это смерть—абсолютная, окончательная! Человекъ безследно раство­
ряется въ безконечномъ, вечно меняющемся океане плоти. Для того и
заманиваютъ насъ! Для того и размахиваютъ краснымъ плащемъ! Имъ
нужно насъ убить! Теперь вамъ ясно: либо физическая любовь, либо
безсмерНе! Въ конце концовъ это очень просто: не ходите туда, куда
васъ заманиваютъ. Пора догадаться: разъ заманиваютъ, значитъ чтонибудь да неладно! Но когда вы выскочите изъ круга, выйдете изъ
указанныхъ путей, тогда, скрепя сердце, они дадутъ вамъ безсмерНе.
Потому что—какъ же имъ съ вами быть? Васъ ужъ некуда девать.
Насильно не потащишь обратно, разъ самъ не идетъ. Тогда вы будете
свободны! Я ихъ всехъ обманулъ! Всехъ!
Онъ разсмеялся, широктй ротъ раздвинулся, и оскалились белые
плотные зубы. Опять онъ тревожно оглянулся на кожаное кресло,
какъ бы всматриваясь въ крохотный предметъ, лежапцй на ручке.
Субботинъ всталъ.
— Рано подняли флагъ,—разсеянно забормоталъ Щетининъ:—
Испортили дело. Сторонники старой династш хотятъ посадить меня
въ сумасшедппй домъ... Уже поздно?
Онъ вдругъ засуетился.
.
— Уйдемъ отсюда. Вы проводите меня? Я уеду въ Всесвя... въ
Нововратсюй монастырь; меня тамъ знаютъ. Пожалуйста, поедемъ
вместе—вамъ все равно, а мне вы окажете услугу, за которую—за
которую я сумею васъ отблагодарить. Вы знаете болгарскхй языкъ?
Въ театръ не поеду. Здесь пахнетъ чемъ-то, вамъ не кажется?
155

Онъ опять посмотрелъ на кожаное кресло, и вдругъ его лицо
исказилось брезгливымъ ужасомъ, белки глазъ засверкали, и ротъ
раздвинулся; онъ былъ похожъ на японскую маску.
— Негодная! Безстыдница!—крикнулъ онъ, схватилъ со стола
фарфоровую вазу и изо всей силы швырнулъ въ кресло, словно цЪлилъ
въ кого-то. Дорогая ваза съ грохотомъ разбилась. Щетининъ, испу­
ганный вид-Ьшемъ и звукомъ удара, опустился на стулъ.
— Безстыдница. Гулюшка,—задыхаясь отъ отвращешя, прошепталъ онъ:—Гадина!
Робко, какъ бы извиняясь, взглянулъ онъ на Субботина.
— Я васъ перепугалъ, извините. Но, понимаете, я не могъ этого
стерпеть. Вотъ такая крохотная женщина, — (онъ показалъ на
суставъ пальца)—голая сидитъ на ручке кресла и поднимаетъ ноги.
Фу, какая безстыдница! Дразнить...
Онъ поднялъ отскочивплй осколокъ вазы и, болезненно-печально
улыбаясь, объяснилъ:
— Совершенно крохотная—какъ если глядеть въ бинокль съ
другой стороны. Отчетливо видЪлъ. Убить негодяйку!
Субботинъ решительно всталъ и пошелъ къ двери. Щетининъ,
глядя въ землю, произнесъ:
— Очень печально жить на свете. Гнусно и печально. Куда вы?
Онъ поднялся испуганный и встревоженный.
— Я... сейчасъ... вернусь,—лживо ответилъ Субботинъ и быстро
вышелъ.
Онъ слышалъ, какъ сумашедппй кричалъ ему вследъ:
— Никому не надо говорить! Вы меня погубите! Послушайте!
Субботинъ не останавливался.
— Предатель!—неслось изъ кабинета:—Уб1йца! Предатель!
Въ доме давно уже говорили о странномъ поведеши барина.
Поэтому, когда Субботинъ, выскочивъ на дворъ, разсказалъ о больномъ кучеру и управляющему, они мало удивились.
Осторожно подошли къ двери кабинета и попробовали отворить
но она была заперта изнутри. Офицеръ передвигалъ тяжелую мебель,
и отрывисто хохоталъ. Кучеръ Витал1й вызвался проникнуть въ кабинетъ черезъ окно. Собрались люди и давали нелепые советы; про
барина стали думать и говорить, какъ про дикаго зверя, котораго
надо истребить. Тихонько приставили къ окну второго этажа лест­
ницу, и ВиталШ крадучись полезъ по ней. Добравшись до окна, Онъ
заоралъ дикимъ голосомъ, какъ оралъ на лошадей, и поваръ, двор­
ники, управляющей и вся женская- прислуга подхватили внизу этотъ
неистовый крикъ, который способенъ былъ напугать лагерь красноко156

жихъ. Послышался звонъ разбиваемаго стекла, и Виталий, нырнувъ
головой, съ воемъ бросился въ комнату. За нимъ въ открытое
окно кинулся поваръ.
Когда управляющей вошелъ въ кабинетъ—дверь отперъ поваръ,
отодвинувъ тяжелый столъ съ нагроможденными на немъ стульями—
онъ увидЪлъ такую картину: Виталхй, обхвативъ барина сзади, крепко
держалъ его и волокъ къ окну, желая посадить въ кожаное кресло.
У обоихъ лица были искажены борьбой, и оба громко пыхтели.
— Веревокъ, ремней, эть!—крикнулъ задыхаясь Виталий.
Офицеръ повернулъ голову и узналъ управляющего. Его страхъ
передъ кожанымъ кресломъ уменьшился, онъ пересталъ сопротивляться,
и Виталпо удалось его посадить. Управляющей, не снимая шапки,
глядёлъ на Щетинина такъ, какъ будто не былъ съ нимъ знакомъ.
Виталтй ловко обыскалъ барина, думая найти оружие.
— Сильный, чортъ,—сказалъ онъ отдуваясь.
Въ это время Щетининъ посмотр'Ьлъ на него и приветливо улыб­
нулся. Въ первую минуту ему представилось, что черезъ окно съ дикимъ крикомъ ринулись на него демоны. Теперь онъ узналъ близкихъ
и преданныхъ людей.
— Я не стреляли въ Зорьку,—сказалъ онъ кучеру, поднимаясь.
ВиталШ не поняли, подошелъ и молча ударили Александра Але­
ксандровича кулакомъ по лицу сверху внизъ. Потоми, подумавъ,
еще разъ.
Щетининъ опустился, ошеломленный ударомъ и болью.
— Зачемъ... меня бьете?—пробормотали онъ, и кровь изъ носа
потекла по лицу и закапала на мундиръ:—Не надо бить... Телеграфи­
ровать брату... матери...
Отъ удара у него окончательно спутались мысли. Онъ пересталъ
сознавать окружающее, сделался тихими и покорными. И только
инстинктивно страшился облокотиться о правую ручку кресла, где
сидела крохотная омерзительная женщина и дра шила голыми ногами.
Черезъ два дня Надежда Михайловна Семиреченская посетила
Щетинина въ психиатрической больнице. Онъ былъ въ халате, небритъ и подъ глазомъ виднелся большой кровоподтеки. Ея недавшй
другъ сидели на койке и раскачиваясь и напевали про себя груст­
ную песню. Актриса прислушалась и уловила:
То-то наша бабья доля
Глупость на-аша...
Глупость на-ша...
Надежда Михайловна зарыдала, приложивъ платокъ къ глазами,
и тихо позвала:
157

— Саша.
Больной не узналъ ее. Онъ разсћлнно взглянулъ на доктора,
потомъ на нее и произнесъ:
— Мама... Не надо бить.
И продолжалъ раскачиваться. Актриса поспешно вышла и по­
бежала по длинному корридору, такъ быстро, что врачъ едва поспевалъ за нею... Въ прхемной Надежде Михайловне сделалось дурно,
и ожидавппй ее молодой инженеръ, бережно снявъ ея огромную
шляпу съ желтымъ перомъ, принялся обрызгивать актрису водою...

XXVI.

Была ночь, когда Субботинъ возвращался после своего неудачнаго визита къ Щетинину. Въ темномъ предвесеннемъ небе горели
мирныя звезды, и все, что происходило подъ ними, прюбретало осо­
бый смыслъ неслучайнаго. Нельзя было говорить себе: „То пройдетъ,
а это забудется“. Ничто не проходило безследно, ничто не забыва­
лось, а, разъ случившись, закреплялось во времени и пригвождалось
къ Mipy. Оттого все было строго, серюзно и лишено какихъ бы то
ни было страстей. Въ молчаши протекали события, рождаясь, какъ
дрожжи, одно изъ другого. Страдашй никто не взвешивалъ и не
сосчитывалъ и не вознаграждалъ за нихъ ничемъ; отъ этой мысли
высокая радость, лишенная веселья, и нечванная гордость вселялись
въ сердце.
— Помилуй раба Твоего Александра, — бормоталъ Нилъ Суббо­
тинъ.
Образъ офицера теперь былъ такъ ясенъ, какъ будто онъ зналъ
его съ детства. Жизнь Щетинина прюбретала трогательнейппя формы
мученичества. Хотелось разсказывать о немъ вдумчивымъ людямъ.
Въ странное и светлое отдалеше ушло его существоваше.
— Помилуй раба Александра,—повторялъ Нилъ.
Ему хотелось одеть страданхе Щетинина торжественными и ве­
личавыми словами. О себе самомъ, о Веселовской, о проститутке Жене
и всехъ, кого онъ зналъ, хотелось говорить и помнить въ торжественныхъ словахъ. Девушка съ черными, далеко разставленными,
не глядящими по сторонамъ глазами встала въ памяти. Онъ понялъ,
что она отдана въ темную власть страдашя. Пришло въ голову,
что она скоро умретъ. Тогда онъ долженъ уйти отъ Жени и быть
одинъ... Почему—онъ не могъ бы объяснить.
Впоследствш онъ не могъ вспомнить, когда именно свернулъ
158

съ улицы и пошелъ вдоль небережной, т. е., въ сторону противопо­
ложную. Онъ двигался безсознательно и очнулся только тогда, когда
при свете ночного фонаря прочелъ на,зваше улицы, которое много
разъ надписывалъ на конвертахъ; это назваше, безразличное для другихъ было ему мило, какъ стыдливая ласка. Здесь жила Колымова.
Онъ вспомнилъ свою комнату въ доме обойщика, позднюю лампу на
шатающемся столе и увидЪлъ самого себя, сидящаго надъ недокопченнымъ письмомъ. Сделалось жаль себя, точно постороння™.
— Пятый домъ слева,—сказалъ онъ себе и поверйулъ въ ко­
роткую пустынную улицу.
Въ это мгновеше онъ увидЪлъ человека, который, поднявъ го­
лову, смотрЪлъ вверхъ. Челов'Ькъ не замечали его. Нилъ сд'Ьлалъ
нисколько шаговъ и убедился, что человЪкъ стоить какъ разъ противъ того окна въ третьемъ этаже, къ которому онъ самъ стремился.
Субботинъ очень удивился, задержалъ шагъ и узналъ Сергея. Нилъ
не могъ понять что это значить; блеснула мысль, которая остро уда­
рила его. Онъ затаилъ дыхаше, смотрйлъ и думалъ... Одно за другимъ освещались миновавппя собьтя, становились ясными мнопя
слова, и невыносимая тяжесть овладевала сердцемъ. Въ первое мгно­
веше все показалось похожимъ на предательство, на измену испод­
тишка. Чтобы избавиться отъ него они вытолкали его взвалили ему
на плечи тяжелые камни...
— Что же это?—сказалъ онъ, еще не овладевая собою.
Сергей подвинулся, и скудный светъ упалъ на его лицо. Оно
было печально, и усталые глаза безъ жизни и страсти глядели
вверхъ. Нилъ вспомнилъ какъ Сергей лежалъ на полу возле кро­
вати и рыдалъ. Нетъ, здесь нетъ предательства: Сергей такъ же
несчастенъ, какъ и онъ...
Субботинъ стоялъ, спрятавшись за выступъ стены и ощущая
холодное железо водосточной трубы, о которую оперся рукою. Глазъ
привыкъ къ темноте. Величавая пустынность и тишина, какая быва­
ешь на улицахъ болыпихъ городовъ въ ночные часы, томили сердце.
Одинокая фигура стояла подъ освещенными окномъ и чего-то пе­
чально ждала.
— Уйди!—сказалъ себе Нилъ. Но медлилъ. Онъ видели, что
Сергей два раза оглянулся, точно въ смутной тревоге...
Совершенно отчетливо, словно прочелъ это на пергаментномъ
свитке судьбы,—понялъ Субботинъ, что если окликнетъ Сергея, произойдетъ нечто страшное. То, что Сергей говорили о великодушномъ
молчанш, было мольбой о пощаде. Братъ не былъ виноватъ ни въ
чемъ—иначе не просили бы пощадить его. Но слова о доброволь159

номъ кресте были вызваны темной уверенностью въ томъ, что Нилъ
не пощадить его... Всю скромную, благородную душу Сергея виделъ
онъ и понялъ, что братъ намеренно делаетъ его своимъ судьей и,
быть можетъ, палачомъ.
— Я ждалъ тебя,—сказалъ утромъ Сергей
Ждалъ, какъ мстителя, какъ велйкодушнаго друга, какъ судью
и какъ мрачную смерть. Былъ можетъ, этимъ проверялъ его? Ожидалъ
слова правды и всепрощешя? Становился подъ ножъ и говорилъ:
„Моя вина въ томъ. что я любилъ такъ же, какъ и ты; что невольно
очутился съ тобой рядомъ; что страдалъ, какъ и ты. Простишь ли?..“
И еще молча говорилъ Сергей: „Не могу дольше жить. Не хочу. Но
не имею силъ призвать смерть. Убей меня.“
Теперь все раскрылось. „Все становится яснымъ черезъ некото­
рое время. Я только не знаю какъ.“ Нилъ припомнили: мысль о томъ,
что Сергей знаетъ и встречается съ Колымовой, приходила и раньше.
Но онъ отгонялъ ее, чего-то страшась. Разве не о томъ же говорилъ
утромъ Сергей, когда трижды настойчиво произнесъ „да“?.. Быть мо­
жетъ, Сергей притворяется, что не видитъ его, а на самомъ деле
следить что сделаетъ Нилъ.
— Останься со мною,—просилъ Сергей:—Не уходи въ эту ночь.
Жалость, злоба, любовь и жестокость овладели Ниломъ. Его
чувство къ Колымовой обострилось новой мучительной драмой. Между
ними неожиданно очутился Сергей. „Убей меня“—требовалъ Сергей:
„тогда, получишь ее.“ Онъ уступаетъ ее. Но разве она принадлежить ему?
ЗачЪмъ Сергей ставитъ его въ положение судьи? Почему даетъ
ему въ руки ножъ? Онъ хочетъ уйти съ дороги, ищетъ смерти, но
зачемъ кладетъ свою судьбу въ его руки?
Быть можетъ, за освещенцымъ окномъ никого и нетъ? ведь
она ушла къ Яшевскому, ушла отъ нихъ обоихъ. А они оба стоять
почыо, на улице, другъ передъ другомъ и изъ-за тени, изъ-за исчез­
ну вшаго призрака борятся на смерть.
Да, дело идетъ о смерти—смерти одного изъ нихъ. Сергей
опять оглянулся, верно, думаетъ: „Чего же ты медлишь?“ Это Сер­
гей мысленно позвалъ его сюда. Здесь все должно решиться.
Субботинъ вспомнилъ, о чемъ въ бреду говорилъ Щетининъ.
Въ его утверждеши о первой женщине, которую видишь ребенкомъ,
чудились проблески истины. Но разъ такъ, то что же удивительнаго,
если два брата полюбили одну и ту же? Это бываетъ чаще, чемъ
думаютъ. Это естественно. Естественно также, что она могла полю­
бить обоихъ... или не разобраться въ томъ, кто настоящей...
Онъ вздрогнулъ, словно завеса разорвалась передъ нимъ. „Она
160

любитъ меня!“—сказалъ онъ себе: „Она любить!“—повторилъ онъ съ
той дикой уверенностью, которая является у людей въ минуты высшаго
напряжения ихъ мысли. Не надо было никакихъ доказательствъ, по­
тому что эта мысль была похожа па веру, которая рождается сама со­
бою, исходя изъ глубочайшихъ недръ сознашя. Но память под­
сказала мелочи, незамеченные случаи, дрожаше руки, непонятое
слово. „Она знала Сергея уже тогда, когда я былъ у нея“—догадался
Нилъ. Вдругъ вспомнилъ какъ въ ея комнате говорилъ о любви;
припомнилъ ея непонятное упрямство, которое усиливалось каждый
разъ, когда онъ произносилъ имя брата...
Да, это несомненно! А онъ, какъ нарочно, звалъ ее къ Сергею,
хотелъ, чтобы они встретились. Что за удивительная девушка! Не
желая становиться между двумя братьями, она ушла отъ обоихъ,
ушла молча, не объясняя, какъ умеютъ уходить только велите духомъ. Удивительная девушка!
Она не можетъ разобраться въ себе, и ему необходимо придти
ей на помощь. Одинъ изъ двухъ долженъ исчезнуть. Сергей тоже
понялъ это. Потому и завлекъ его сюда, въ пустынную улицу на
страшный поединокъ. Одинъ изъ нихъ долженъ устранить себя.
Сергей делаетъ это не для себя и не для брата, а делаетъ для нея.
Ему жаль ее. Пусть она будетъ счастлива съ другимъ,—вероятно,
репшлъ Сергей. Но ясно: если бы она не знала Нила, то ушла бы къ
Сергею.
— И все же она любитъ меня! — запело въ немъ:—Меня! По­
тому что мне лгала высокой ложью и меня обманывала! Сергей все
зналъ, одинъ я былъ въ неизвестности. Отъ меня ждала, что не по­
верю ея великодушной лжи, требовала, чтобы я разгадалъ ея стыдли­
вое молчаше, освободилъ ее и увелъ. Она ушла, она скрылась, но ждала,
что ее отыщутъ. Дивная девушка, чудесная! Какъ она мучила себя!
Нилъ чувствовалъ холодъ водосточной трубы, о которую опира­
лась его рука. Всего несколько минутъ стоялъ онъ, спрятавшись, но
вся жизнь его преобразилась. Все было ложь,—сказалъ онъ себе:—
Она любитъ меня.
— Что со мной сделали!—горестно подумалъ онъ и вздрогнулъ.
Въ последшй разъ, какъ бы оглядываясь, пришла мысль:
— Уйти, отказаться отъ всего. Спрятаться на окраине, въ ма­
ленькой комнате, жениться на бывшей проститутке...
— Довольно меня топтать!—возмутился онъ:—Кто нибудь изъ
насъ четырехъ долженъ быть жестокимъ. Тогда уничтожится ложь.
— Пусть случится!
И вышелъ изъ засады.
161

и

Онъ подходилъ къ Сергею и зналъ, что каждый шагъ прибли“
жаетъ его къ непоправимому.
— Пусть случится,—повторилъ онъ суровымъ сердцемъ.
— СергЪй,—сказалъ онъ:—Теперь я зпаю.
Сергей посмотрЪлъ на него; его глаза были печальны и спокойны.
Онъ мало удивился.
— Нилъ.—прошепталъ онъ полувопросительно.
Они стбяли другъ противъ друга, и одинъ изъ нихъ приносилъ
другому смерть.
— Я бЪлый козликъ,—прошепталъ Сергей.
Вдругъ Нилъ почувствовалъ, что не въ силахъ смотрЪть брату
въ глаза; какъ будто Сергей выросъ и отошелъ куда-то, а онъ, Нилъ,
стоитъ внизу и изо всЬхъ силъ цепляется за что-то непрочное, хруп­
кое и, вЪроятно смешное.
— СергЬй,—крикнулъ онъ въ отчаянш и схватилъ его за руки:—
Сергей не надо!
Братъ тихо высвободился, и Нилъ увидЪлъ слезы на его глазахъ.
— Прошу тебя... Я погибаю...—бормоталъ Нилъ.
Сергей медленно взглянулъ на него.
— Все сказано,—произнесъ онъ:—Не надо ничего бояться. Не
ходи за мной, пожалуйста.
Сергей споткнувшись медленно пошелъ по улиц'Ь. Опять сердце
Нила сделалось каменнымъ, припадокъ прошелъ, и онъ стыдился его.
Долго бродилъ Нилъ по спящимъ улицамъ, и мирныя звезды,
глядя изъ вечности, слЪдили за нимъ.
— Пусть случится,—сказалъ Нилъ.
— Я бЪлый козликъ,—отв^тиль братъ.
Нилъ вспомнилъ ихъ датскую игру; онъ былъ жрецомъ съ ножомъ въ рукЬ; Сергей въ простыне изображала бЪлаго жертвённаго
козлика.
— Ты отнялъ у меня б'Ьлый свЪтъ и свободу. Возьми и мою жизнь
тоже, — говорилъ десятилйттй Сергей и клалъ свою голову на табуретъ. Нилъ заносилъ ножъ, но въ это время появлялся курьеръ ко­
роля и останавливалъ казнь.
Но теперь не будетъ курьера, и никто не остановитъ казни.
Изредка попадались навстречу люди. Это были странныя черныя
фигуры, которыя не показывались днемъ... Что гнало ихъ ночью по
пустымъ улицамъ? Безпрпотность? Безсонница? Хмйль? Прошелъ высокШ челов'Ькъ; его черная борода сливалась съ темнотой ночи, онъ
гляд'Ьлъ передъ собою и вполголоса говорилъ:
— Не надо mhť>... И слушать не буду...
162

Онъ не былъ птянъ. Отъ его мрачнаго лица и невнятнаго го­
лоса веяло суровымъ благородствомъ простолюдина.
На главной улице давно погасли лиловые электричесюе фонари;
громады домовъ стояли, окутанный полумракомъ. Опять почувствова­
лось, что предметы сделались воздушными; они пронизаны чемъ-то,
и все течетъ куда-то... Но теперь воздушность видимаго мхра была
горестная, неизбывно-печальная; м!ръ не былъ плотенъ и мертвеннопокоенъ, какъ неделю назадъ, а дрожалъ внутренними ритмомъ и
тяжко, медленно дышалъ.
Смертельная усталость овладевала Ниломъ; онъ съ трудомъ пере­
двигали ноги. ЧЬмъ ближе подходилъ къ дому, въ которомъ жили
Сергей, теми большая тревога овладевала имъ. Онъ не могъ сказать
что его безпокоитъ, но предчувствхе пеминуемаго несчастия томило
сердце. Вотъ ворота... Сонный дворникъ нехотя впустили его.
Когда онъ вошелъ въ комнату, Сергей лежали одетый на кро­
вати, лицомъ къ стене и спалъ; Нили съ трудомъ уловили его ров­
ное дыхаше.
— Не спить,— подумали Субботинъ.
Белыя шторы были спущены, и большими туманными пятнами
намечались окна. Нилъ не зажигалъ огня, уверенно двигаясь средн
знакомыхъ предметовъ. Онъ закрывали глаза и представлялось, что
перестали жить, растворился, ушелъ куда-то. Но въ углу на кровати
было что-то огромное, громоздкое, и не исчезало, какъ все окружающее.
Онъ соображали, что это Сергей... Медленно засыпали Нилъ. Громозд­
кое и тяжелое въ углу мешало сознашю раствориться въ невидимомъ...
На мгновете все забылось. И приснилась ровная росистая
дорога въ 1юньское утро. Небо таки прекрасно, такъ сине и безоб­
лачно, какъ никогда. Блаженное счастье овладеваетъ сердцемъ. Оно
расширяется, занимаетъ всю грудь, все тело, и Нилъ думаетъ:
„Полечу“. И плавно летитъ. „Поднимусь выше“, и поднимается. Онъ
летитъ вдоль дороги надъ росистыми лугомъ и задеваетъ за кусты;
летитъ безъ всякаго усилия, однимъ легкимъ напряжещемъ воли. Но
чувствуетъ: что-то мешаетъ блаженному полету, въ тревоге бьется
сердце.
— Нилъ,—зоветъ издали голосъ:—Нилъ!
Онъ полупросыпается; на мгновеше видитъ больтшя белесоватый
окна, затянутыя полотняными шторами, удивляется, что такъ быстро
посветлело, и говорить себе: „Не проснусь“. Кто-то наклонился надъ
ними, заглядываетъ въ лицо, просить и нежно дотрагивается до
одеяла. Нилъ знаетъ: опять то громоздкое и тяжелое мешаетъ всей
его жизни. Пусть оно уПдетъ, умолкнетъ на веки...
163

— Нилъ,—опять съ болью позвалъ Сергей.
Сонная усталость, какъ дурманъ, сковываетъ все тело, и онъ не
можетъ проснуться. Знаетъ, что проснуться необходимо, что упускаетъ
что-то, чего никогда не наверстаетъ, но продолжаетъ лежать, полу­
мертвый, оц'Ьпен'Ьлый съ закрытыми глазами.
— Нилъ,—въ третхй разъ въ тоске зоветъ СергЬй, ждетъ и не
отходитъ.
— Онъ знаетъ, что не сплю,—мучительно стыдясь думаетъ Нилъ,
но не двигаетъ ни однимъ мускуломъ:—Я, действительно, не сплю.
Не могу только проснуться.
Вдругъ онъ чувствуетъ, что СергЬй наклонился надъ нимъ, и въ
ужасе и умилеши ощущаетъ Нилъ на лбу, у самыхъ волосъ его губы.
Далее онъ не видитъ, но угадываетъ, что СергЬй подходить къ столу
и выдвигаетъ ящикъ... Потомъ все исчезло; медленно и плавно по­
текло все куда-то, и ужъ ничто не мЬшало; тяжелая, громоздкая масса
въ углу сдЬлалась необыковенно легкой, какъ сонъ, какъ блаженный
полетъ надъ росистымъ лугомъ въ воздушномъ счастливомъ небе.
Насталъ ровный покой небыия.
Нилъ спалъ до утра. Ему показалось, что громко стукнули въ
дверь; онъ вскочилъ. Никто не стучалъ. Былъ день, солнце, весна.
СергЬй лежалъ одЬтый на кровати съ чернымъ обожженнымъ ртомъ,
съ полураскрытыми въ страдаши глазами, которые изъ-подъ мертвыхъ
ресницъ неотступно слЬдили за братомъ. Невидимому СергЬй отра­
вился нЬсколько часовъ назадъ, когда наклонялся надъ спящими
братомъ, целовалъ въ лобъ и тоскуя прощался съ нимъ.
Мирно и светло было въ комнате. Весеннее солнце глядЬло въ
окна; стекла были тусклыя, запыленный, постаревппя за зиму... Въ
глубокой сосредоточенности гляделъ Нилъ на мертваго брата. Въ эти
мгновешя онъ зналъ, что напрасно убилъ его—смерть Сергея не принесетъ ему пользы—и поэтому не чувствовалъ никакой вины. СергЬй
уже не былъ его братомъ, а только частицей духа, внЬшне угасшаго
и успокоившагося. Это онъ, Нилъ, помогъ ему подняться и достигнуть
высоты, гдЬ жизнь становится лишней и ненужной, какъ зимняя
одежда весною. Не было горя: одна большая ровная печаль связывала
его со всей вселенной.
Но скоро Нилъ забылъ эти мысли. Обычный поверхностный
страхъ передъ смертью, разделяемый всеми, заразилъ его, потянулъ
въ другую сторону и не далъ пойти по тому пути, на который его
толкалъ, подставляя грудь, бедный Сергей. Поэтому много ложнаго,
мелкаго и трусливаго совершили еще Нилъ Субботинъ, а то, что
164

имъ было сделано раньше, потускнело и забылось, какъ листы невни­
мательно прочитанной книги.
Только непонятая смерть страшна.
Онъ принялся искать письмо или записку, оставленную самоубий­
цей. Теперь, когда онъ забылъ свои первыя чистыя мысли и внут­
ренне отошелъ отъ убита го, переставь его понимать, сделалось
страшно техъ словъ, который Сергей могъ ему написать. Вероятно, это
слова прощашя, можетъ быть, упреки. Каковы бы ни были эти строки,
ихъ нельзя будетъ забыть, оне навеки врежутся въ душу... Нилъ
искалъ, тайно желая не найти и волнуясь горькой обидой при мысли,
что письма нетъ.
Но Сергей пощадилъ брата и ничего не написалъ ему. И этого
не понялъ Нилъ, и мелшй тупой упрекъ направилъ онъ его памяти.
Мертвецъ былъ одинъ, совершенно одинъ во всей вселенной, въ
бездцахъ всехъ вселенныхъ... Его высокий лобъ былъ холоденъ и светелъ, черный ротъ обожженъ ядомъ, и мертвые зрачки изъ-подъ полуприкрытыхъ ресницъ безстрастно следили за темъ, какъ рядомъ
скупо и неосмысленно плакалъ живой человекъ.

XXVII.
Нилу помогали въ хлопотахъ друзья и дальше родственники,
которые появляются каждый разъ, когда въ семье кто-нибудь умираетъ, и затемъ исчезаютъ, прячась въ часовые магазины, фотографш и въ маленыая квартирки изъ трехъ комнатъ — до новыхъ похоронъ... По распоряженш властей тело было отправлено въ больни­
цу для вскрыпя.
Прошелъ длинный дик!й день, нарушившей все привычки, на­
полненный суетой, горемъ, мелочами и обрывками недодуманныхъ
величавыхъ мыслей. Въ середине его, вверху стояло сверкавшее золотомъ солнце, на которое не гляделъ, но которое непрерывно чув­
ствовалось. Надолго запомнился этотъ голубой дик!й день съ солнцемъ во лбу и тяжкимъ трупомъ въ ногахъ.
Ночь наступала, медленно преодолевая сишй сумракъ, озеромъ
разливпййся по земле. Сонъ явился сразу, какъ безбольный оглушаю­
щей ударъ.
Наступилъ второй день. Опять вверху топленнымъ золотомъ го­
рело солнце, шла по снегу незрелая синяя весна. Безшумнымъ громомъ дрогнулъ голубой воздухъ. Приближалась Безумная Дева Жизни.
Она приходила съ веселымъ лицомъ, ничего не скрывала и говорила'·
165

„А къ лету я забеременею. Осенью же умру, старая и сморщенная.
Но наслаждайтесь мною. Вотъ я!“
Дева Жизни! Дева Жизни! Твой танецъ широкъ и воленъ, а
гробъ узокъ и тесенъ. Твой смЪхъ пленителенъ и ясенъ, а слезы
скупы и холодны. Изъ твоихъ обещашй, обильныхъ, какъ листья на
деревьяхъ, не сбудется и ничтожнейшая доля, а твои апрельсшя
слова валятся, подточенныя собственной ложью, въ грязь и холодную
землю вместе съ отцветшими мертвыми листьями—о, Безумная
Дева Жизни!
Желтый гробъ стоялъ на полу холодной мертвецкой. На мраморномъ столе,виднелись следы плохо смытой крови. Лучъ солнца
гляделъ сквозь низкое окно.
— Откройте гробъ,—попросилъ Нилъ служителя.
Тотъ равнодушно-печальнымъ движешемъ приподнялъ крышку.
Ужасъ дохнулъ на Нила. Онъ ожидалъ увидеть спокойное молчали­
вое лицо, смотрящее мертвыми веками, а вместо этого, повернувшись
на бокъ, лежала маленькая белая голова съ искаженнымъ въ страдаши лицомъ. Казалось, что маленьшй худой человечекъ, забравппйся
въ гробъ, весь вечеръ и всю ночь корчился въ мукахъ. Поперекъ высокаго лба, прячась въ мертвыхъ волосахъ шелъ розовато-лиловый
шрамъ: здесь распилили черепную крышку.
— Это не Сергей,—въ ужасе подумалъ Нилъ и тотчасъ узналъ
его виски и изгибъ щеки. Тело было одето въ длинную сорочку изъ
небеленнаго полотна и такъ скрючилось, какъ будто покойнику холодно.
— Зачемъ его положили на бокъ?—спросилъ съ упрекомъ Нилъ.
Служитель смотрелъ куда-то въ уголъ, точно чувствуя себя
виноватымъ. Онъ опустилъ крышку. Сергей навеки, навеки остался
въ тесномъ гробу, коченеюпцй отъ холода, съ искаженнымъ жалостливымъ лицомъ и немой мольбой къ людямъ.
Непреодолимая брезгливость присосалась къ прежнимъ горестнымъ ощущешямъ Нила и отравила печаль. Онъ ужъ былъ не въ
силахъ забыть скрюченнаго худенькаго человечка, бокомъ лежащаго
въ желтомъ гробу. Сергей умолялъ его о чемъ-то, а онъ отвернулся,
пошелъ къ шумному городу, къ людямъ, и ужъ никто не явится ва
помощь. Для Сергея все, все кончено! Его вытолкнули, прогнали.
Онъ никого не разжалобитъ.
Оглушенный укорами и новымъ чувствомъ виновности шелъ
Нилъ по незнакомымъ улицамъ. Человекъ остановилъ его и молча
подалъ руку. Лицо человека показалось ему знакомымъ. По тому,
какъ тотъ пожалъ его руку и какъ взглянулъ, Нилъ попялъ, что онъ
знаетъ о Сергее. Они пошли рядомъ, не глядя другъ на друга. Такъ
166

прошли всю длинную улицу, обсыхающую подъ весеннимъ солнцемъ.
— Простите,—сказалъ Нилъ:—Я не могу припомнить кто вы.
Человекъ не удивился, иронически усмехнувшись.
— Липшицъ,—отвЪтилъ онъ: —Маркъ Липшицъ.
Нилъ изумленно посмотрелъ на него. Лицо Липшица измени­
лось: голодныя складки по обе стороны характернаго носа исчезли,
губы сделались ярче и плотояднее, лицо и фигура пополнели.
— Вы стали другимъ,—сказалъ Нилъ, забывъ, что когда-то обещалъ говорить ему „ты“.
— Изменился?—Липшицъ опять усмехнулся, но злее и откро­
веннее:—Видите ли, я служилъ въ манекенахъ,—проговорилъ онъ,
жестко и безповоротно забывая Сергея.
Нилъ не понялъ.
— На мне учились варить супы,—брезгливо объяснилъ Лип­
шицъ:—Супы, компоты, печешя. Я служилъ очень исправно. Конечно
этотъ прохвостъ зналъ куда меня посылаетъ.
— Кто?
— Слязкинъ, приватъ-доцентъ университета. Вы его знаете. Его
жена — они живутъ врозь — открыла кулинарные курсы. Ерунда для
полукухарокъ и боннъ. Куда девать все то, что эти идтотки жарятъ
и варятъ? Мне дешево сдавали комнату съ пансюномъ, и я обязанъ
былъ съедать ихъ стряпню. Кормили до отвалу: надо же на комънибудь пробовать все эти дурацшя блюда. Манекенъ при женскихъ
кулинарныхъ курсахъ!
Нилъ невольно улыбнулся. Всегда равнодушные глаза Липшица
засверкали гневомъ.
— Понимаете? Онъ нарочно определилъ меня туда. Однажды
мы съ нимъ проболтали всю ночь—главнымъ образомъ о еврействе.
Помню, что, прощаясь, онъ безъ причины захохоталъ. Я тогда не
понялъ, что это означало, а теперь вижу.
— Вы что-то путаете,—заметилъ Нилъ заинтересовываясь.
— Ничуть. Это месть.
— Месть? За что?
— За то, что я пытался разрушить его веру въ идею, отъ
которой онъ самъ ушелъ. Ему надо было меня унизить, превратить
въ комичнаго полу-прихлебателя; этимъ онъ унижалъ враждебную
ему мысль. Я говорилъ о дальнейшемъ развили новаго еврейства.
Но ему оно не нужно: онъ дорожить только старымъ. Ему крайне
важны все обряды, все аттрибуты и все старый ошибки. Тогда
онъ спокоенъ, потому что точно знаетъ и видитъ, противъ чего согрешилъ. Ему нужно сознаше греха такъ, какъ намъ съ вами воздухъ.
167

Только черезъ грехъ и при томъ точно отмеренный онъ можетъ
сознавать свою личность. Человекъ, который органически не способенъ иметь свободную совесть; который чувствуетъ себя легко, только
когда взвалитъ себе на плечи крестъ и непременно краденный...
— Что? Что? — въ изумлеши зашепталъ Нилъ и схватили Лип­
шица за руку:—Какъ вы сказали? Крестъ?
— Верно, братъ говорилъ? Похоже на него. Вдумайтесь хоро-'
шенько и вы увидите, что Сергею очень идетъ смерть. Я не шучу,
избави Богъ. Вотъ Слязкину не идетъ, а ему идетъ.
— А мне?
— Слязкинъ будетъ жить вечность, даромъ, что подъ лошадь
бросается,—ответилъ Липшицъ, оставляя вопросъ Нила безъ ответа:—
Не умретъ. Для него жизнь — это широкая возможность ощущать
себя падшимъ, вечно судиться съ какой-то идеей, непрерывно безпокоить Бога...
— Да, но все-же ощущать себя.
— Въ томъ то и дело! Въ этомъ вся суть!---вскричалъ Липшицъ:
Такъ или иначе, но онъ примазался къ Богу. Нетъ-нетъ, а, гля­
дишь, старый Богъ и спроситъ:- -„Где же мой шутъ Слязкинъ? Розыщите-ка его!“ — „Я здесь, 1егова,—закричитъ приватъ-доцентъ Сляз­
кинъ. Я здесь, Адонай, Богъ Авраама, Исаака и Якова!“ И при
этомъ перекрестится трехперстнымъ крестомъ. Обязательно трехперстнымъ — по всемъ каноническими правилами. И грозный Богъ
Израиля, мстянцй до седьмого колена, расхохочется... Но онъ живи,
этотъ шутъ гороховый, онъ ощущаетъ себя, онъ какъ цыганъ на
базаре торгуется изъ-за безсмерт1я — въ которое не веритъ, и гля­
дишь: что-нибудь выторгуетъ! Непременно выторгуетъ!
Липшицъ злобно расхохотался и некоторое время шелъ молча.
— Ну-съ, вотъ являюсь я, который, такъ сказать, знаетъ его изъ
дому изъ той же семьи. Я пытаюсь ему доказать, что 1егова даже
не смотритъ въ его сторону, и напрасно приватъ-доцентъ Сляз­
кинъ такъ себя безпокоитъ. „Тыне украли“,—говоритъ судья.—„НЬтъ,
я украли, я страшный преступникъ,“—отвечаетъ обвиняемый и бьетъ
себя кулаками въ грудь. Никогда не старайтесь доказывать людями,
что они не преступники: во-первыхъ, вамъ не иоверятъ, а во-вторыхъ,
васъ побьютъ. Онъ и побилъ меня! Согласитесь, что это очень
ловко: сделать меня кулинарными манекеномъ — за умеренное вознаграждеше.
— Возможно, что онъ искренно хотели вамъ помочь. Ведь вы
нуждались...
— Да, да! И это тоже! Вся штука въ томъ, что онъ во всемъ искре168

ненъ. И такъ, и сякъ, и еще этакъ. Помочь такому голодранцу, какъ
я и, помогая, на него плюнуть—это ntf Слязкински! Изъ этого поступка
тоже извлечь свою выгоду. Ташя „слязшя“ души и грешатъ и молятся
на все стороны, на всякий случай: авось что-нибудь да очистится? Точь
въ точь, какъ богомольная старушка крестится на все иконы: и на
ту, и на эту...
— Мне кажется, вы одно забываете: этотъ челов'Ькъ страдаетъ.
Маркъ Липшицъ кисло засмеялся.
— Видите ли, что касается страдашй, то я въ нихъ ничего не
понимаю. И не долженъ понимать,—добавилъ съ подчеркнутой зага­
дочностью.
— Не должны?
Липшицъ отвЪтилъ:
— Моя служба въ манекенахъ кончилась на прошлой неделе.
Я уезжаю.
— Куда?
— Знаете, какая самая почтенная наука? Хим1я. Все науки противъ насъ, одна хим1я съ нами. У меня всегда была глубокая симпат1я и склонность къ этой науке.
— Помню, въ гимназш—отв'Ьтилъ Нилъ.
— Мне обещали поддержку. Тамъ, за границей я свободно зай­
мусь ею. Я оставлю вамъ адресъ, по которому вы всегда можете меня
отыскать, если нужно.
— Мне никогда не будетъ нужно.
— Этого нельзя знать заранее. И я такъ думалъ до того, какъ
определился пробъ-джентельменомъ на кулинарные курсы. Помните:
хим1я единственно съ нами!
— Чего вы хотите? Революцш?
— Револющя это—пешка, пробравшаяся въ дамки. Нужна евро­
пейская встряска, общее освежеше атмосферы. Человечество погибаетъ не отъ несчастий и невер!я, а, напротивъ, отъ большого покоя
и слишкомъ большой веры въ то, что все обстоитъ благополучно. Въ
конце концовъ несчастныхъ и неустроенпыхъ лишь незначительная
часть, π ради нихъ не стоило бы интересоваться хим1ей. Суть въ
устроенныхъ и доволь^хъ. а не въ недовольныхъ, неустроенныхъ.
Весь воздухъ земли наполненъ пошлешйими мыслями, гнилыми
идеями, никому ненужными словами. Смрадъ стоитъ отъ непроходимо
глупыхъ, тупыхъ, подлыхъ идей, разговоровъ, мнешй, которыми на­
сквозь пропиталась атмосфера. Земля провоняла отъ шаблоновъ и
ужасающей самодовольной пошлости. О чемъ они говорятъ, о чемъ
мечтаютъ, къ чему стремятся? Съ какимъ апломбомъ пишется и печа­
169

тается то, что всЪмъ давнымъ-давно известно. Есть единичные умы,
которые кое-что придумали, но они молчать. Умные люди по пре­
имуществу молчать. Да, пожалуй, я слишкомъ много разговари­
ваю,—усмехнулся онъ.
Липшицъ молча прошелъ несколько шаговъ, но не выдержалъ
и опять за говор иль:
— Ладно, я ужъ потомъ замолчу, за границей, когда займусь
химией. Я жду, что на дняхъ—завтра, черезъ годъ, черезъ пять летъ—
будетъ открыто новое взрывчатое средство необыкновенной силы. Въ
одной какой-нибудь капсуле будетъ заключаться гибель целаго го­
рода, и эту капсулю можно зажать въ кулакъ. Тогда они задумаются!
Каждый будетъ знать: где-то сидятъ мстители! Где-то следятъ, быть
можетъ, изъ того окна или изъ этого. Они усумнятся. Они побоятся
изрыгать изо рта пошлости, пошлости и пошлости и безнаказанно на­
полнять этимъ чужтя уши, чужой мозгъ. Это не анархизмъ: умныхъ
мы предупредимъ, мы известимъ ихъ: „Уезжайте на завтрашшй день
изъ города“ и билетъ приложимъ перваго класса. Умницъ мы первымъ классомъ возить будемъ. О, мы не раззоримся, не безпокойтесь!
Намъ безразличны его убеждешя. Умъ есть абсолютъ. Такимъ образомъ все умницы будутъ у насъ на счету, въ толстой книге запи­
саны, въ гроссъ-бухе. Самъ собою создается союзъ ума и подборъ
высшей расы. Понимаете, что это значить? Въ двадцать пять летъ
обновится все человечество. О, нетъ, это не анархизмъ. Это—немного
ускоренная эволюцтя.
Разумеется, можетъ случиться, что мы кого-нибудь забудемъ.
Даже наверное забудемъ. Кроме того, разноглашя пойдутъ, потому
что у насъ будетъ по баллотировке. Что же изъ этого? Необходимы
стружки. Объ этомъ не надо думать.
— Объ этомъ не надо думать?—болезненно насторожившись,
повторилъ Нилъ.
— Конечно. Это само собой разумеется,—съ ударешемъ произнесъ Липшицъ.
— А белые козлики?—тихо спросилъ Субботинъ внезапно оста­
навливаясь, и сердце его забилось: —Какъ же белые козлики? Дети,
напримеръ.
Липшицъ пожалъ плечами.
— Если успеемъ, внесемъ и ихъ въ гроссъ-бухъ. Все зависитъ
отъ развиНя организацш. Да, видите ли,—поморщился онъ:—этихъ
вашихъ белыхъ козликовъ, пожалуй, наберется ужъ слишкомъ много.
Нилъ все время шелъ съ опущенной головой; теперь онъ взглянулъ на собеседника и сказалъ:
170

— Я вамъ не верю. Возможно, что вы, действительно, сделаете
подобное, но я вамъ не верю.
— Почему?—спросилъ Липшицъ и насторожился.
— У васъ особенное лицо. Вы говорите, убежденно, какъ фантастъ, а лицо все время улыбается. У васъ около губъ всегда какаято усмешечка. Я давно заметилъ, да не понималъ. Вы всю жизнь
себя уговариваете.
Липшицъ даже немного побледнелъ; вероятно, Субботинъ высказалъ ему то, въ чемъ онъ боялся сознаться самому себе.
— Такъ что не верите? —растерянно проговорилъ онъ, чтобы чтонибудь сказать и жалко улыбнулся:—Напрасно... да-съ...
— Я думаю, что, въ сущности, вамъ все безразлично. Нетъ, Слязкинъ гораздо богаче васъ, Липшицъ.
\
— Напрасно-съ—растерянно и безмысленно повторялъ тотъ, не
спуская глазъ съ Субботина и пытаясь иронически улыбнуться.
— Обновится ли человечество, нетъ ли—для васъ это въ роде
шахматной задачи, не более. Мне представляется/что вы стары, очень
стары, а ваша усмешечка еще старше васъ. Вы сами себе не верите.
На одну секунду, не более, Субботинъ увиделъ, что усмешка,
впившаяся въ углы глазъ и губъ Липшица, вдругъ исчезла. Глаза
блеснули холодомъ, и лицо сделалось неподвижнымъ и страшнымъ.
— А я... я безъ веры сделаю,—произнесъ Липшицъ, уже не пы­
таясь ничего скрывать.
— Оставьте меня,—сказалъ онъ:-—Оставьте меня ciro минуту'
Ступайте.
Субботинъ пошелъ, не оглядываясь. Сзади себя онъ слышалъ
шаги, какъ будто его пытались нагнать. Нилу было страшно,
нелепыя мысли пришли въ голову. Онъ чувствовалъ, что нажилъ
себе непримирима™ врага. Субботинъ успокоился, когда шаги сзади
замолкли. Быль одиннадцатый часъ утра.
Дома онъ засталъ письмо: писала Женя неровнымъ, безпомощно-неровнымъ почеркомъ. Онъ прочелъ:
— „Мой милый мужъ! Сейчасъ вечеръ, и мне сделалось такъ
скучно безъ тебя. Ты могъ бы взять меня съ собой, если бы захотелъ, а я ожидала бы тебя въ той кофейной, где мы были въ первый
разъ, помнишь? Тамъ могли бы выпить кофе съ пирожными. По­
чему иногда мне грустно делается? Я очень благодарна тебе за все,
что ты сделалъ для меня. Ты такой добрый, такой добрый, что Богъ
наверпое пошлеть тебе счастье. Когда ты получишь деньги отъ знакомаго офицера, мы будемъ жить вместе. Твоя комната будетъ рядомъ съ моей, когда мне будетъ скучно или ты захочешь приласкать
171

меня, надо будетъ только тихонько постучать въ сгЬнку, чтобы не
услышали жильцы. Мы купимъ канарейку. Я тебя очень люблю и
буду всю жизнь вЪрная жена, не хуже другихъ. Я даже не смотрю
на мужчинъ, хотя MHorie пристаютъ ко мнЬ и говорятъ глупости. По­
лучила твою телеграмму, и мнФ> сделалось еще грустнее. А завтра
утромъ ты получишь это письмо и увидишь, какъ я тебя люблю·
Прошу у Бога, чтобы все было хорошо, а главное здоровье.
Твоя навыки
Женя. “
Подпись была на четвертой страниц^» въ самомъ верху. А за
подписью безъ всякой связи съ предыдущимъ болЬе старательнымъ
почеркомъ цЪликомъ было написано стихотвореше Лермонтова:
По небу полуночи ангелъ летЪлъ
И тихую п'Ьсню онъ пЬлъ.

Подъ последней строфой, вместо подписи автора, твердо было
выведено: „Евгешя Сизова“.
Нилъ грустно улыбнулся. Онъ забылъ про Женю, и ея письмо,
случайно запоздавшее на два дня, его тронуло. Каждая буква, выве­
денная безпомощнымъ, Д’Ьтскимъ почеркомъ, звучала глухимъ укоромъ. чОнъ прислушался къ себЪ и убедился, что мысленно отстранилъ ее отъ себя, оттолкнувъ въ сторону. Но нескладное письмо съ
некстати приведенпымъ стихотворешемъ, напомнило о живомъ существгЬ и о щЬпяхъ, который его ждали.
Припомнились коричневый сани, голубая сЪтка и пухлый нездо­
ровый человЪкъ въ цилиндр^, подмигнувппй ЖёнЬ. Денегъ н^тъ и
достать ихъ негд^. Что же будетъ дальше?
За стеной въ передней послышались голоса: пришелъ посыльный
и принесъ Субботину записку.
— „Приходите Какъ можно скорее въ—скую больницу. Случи­
лось несчастие“.
Подписи не было. Но онъ узналъ стальной почеркъ Колымовой.
Нилъ выб'Ьжалъ на улицу и помчался по указанному адресу.

ΧΧΥΠΙ.

Вскоре, посл'Ь своего ’зодворешя въ больницу, Михаилъ 1осифовичъ Слязкинъ узналъ, что экипажъ, изуродовавппй его, принадлежитъ Щетинину. Объ этомъ ему сообщилъ Нехорошевъ, вызвавппйся
вчинить Щетинину искъ за потерянную Слязкинымъ работоспособ­
172

ность. Приватъ-доцентъ сейчасъ же началъ стонать громче и, подумавъ, потребовалъ пятьдесятъ тысячъ. Нехорошевъ нашелъ ци фру
нисколько преувеличенной и посовЪтовалъ „для перваго раза огра­
ничиться десятью“. Слязкинъ стоная накинулъ еще дв-Ь, сообразивъ,
что за процессъ Нехорошеву долженъ уплатить Щетининъ, а не онъ;
кромЪ того, приватъ-доцентъ расчитывалъ также удержать давнишшй
должокъ Нехорошева, иначе, конечно, дов'Ьрилъ бы процессъ другому
лицу. Съ этого дня Михаилъ Тосифовичъ началъ больше жаловаться,
чаще безпокоить врачей и покрикивать на прислугу.
Черезъ нисколько дней Нехорошевъ сообщилъ ему о внезапномъ
умопом'Ьшательств'Ь офицера, прибавивъ, что это обстоятельство не
м'Ьняетъ дЬла, такъ какъ убытки можно взыскать: опекуномъ больного
назначенъ его старппй братъ, Николай Александровичу полковникъ,
на дняхъ пр^хавипй. Слязкинъ внимательно выслушалъ Нехорошева
и зам^тиль:
— Никогда не знаешь, гд*Ь найдешь и гд'Ь потеряешь. Для меня
начинается новая жизнь, но... ммэ... меньше пятнадцати тысячъ я
теперь не возьму.
Его самочувствте улучшилось, онъ вкусно -Ёлъ и пилъ, причемъ
находилъ, что въ больниц^ непомерно дорого, и за глаза брани л ъ
своего пр1ятеля, доктора Верстова. Вынужденное бездЗше томило его.
Онъ даже началъ диктовать сестрЪ милосерд!я свои записки, который
начинались такъ:
— „Я жилъ въ эпоху повальнаго HeBispin и развала принциповъ
этики. Мои глаза видЬли гшеше и тлйнъ, а уши слышали стенашя
и вопли. Богъ бродилъ вокругъ на цыпочкахъ“.
Дама въ золотыхъ очкахъ со строгимъ добрымъ лицомъ объяс­
нила ему, что у сестеръ мало времени, посов'Ётовавъ пригласить въ
секретари какого-нибудь б-Ьднаго студента. Слязкинъ крякнулъ,
восторженно поблагодарилъ за благую мысль, и съ тЬхъ поръ записки
не подвинулись ни на шагъ; начатая рукопись мирно лежала, спря­
танная вм'Ьст'Ь съ молитвенникомъ.
Слязкинъ мечталъ о томъ, какъ въ первое же воскресенье возоб­
новить свои объезды знаменитыхъ людей. Теперь, когда выяснилось,
что онъ не женатъ, его прежняя хлопоты окончательно теряли всяшй
смыслъ. Неохотно разставался съ мыслью о развод!.: слишкомъ много
надеждъ было съ нею связано. Въ концЪ концовъ онъ и самъ ποβτ>рилъ, что посл'Ь развода—съ женщиной, на которой не былъ женатъ—
наступитъ светлая полоса жизни, въ которую онъ войдетъ обновленнымъ и безгр'Ьшнымъ. Но новая идея, внушенная Нехорошевымъ—
искъ въ пятнадцать тысячъ—съ успЗзхомъ заменяла погибшую мечту
173

о развод^. Опять можно будетъ -Ьздить, хлопотать, разспрашивать,
говорить съ людьми, все слышать, все видеть. Они что-то знаютъ и
только скрываютъ отъ него; теперь они будутъ откровенн^е, такъ
какъ онъ богатъ... Богатыхъ любятъ, къ богатому большее flOBŤ>pie.
Михаилъ Тосифовичъ предвкушалъ рядъ долгихъ задушевныхъ бес±.дъ съ о. Механиковымъ, художникомъ Зеленцовымъ, Сырейскимъ
и многими другими. О Яшевскомъ мечталъ онъ, какъ женщина о
своемъ любовникЪ. Слязкину казалось, что за время болезни онъ
многое узналъ и что вей эти люди съ радостнымъ нетертгЬшемъ
ждуть его вдохновннныхъ словъ.
— Я скажу имъ, — думалъ приватъ-доцентъ:— Вотъ я живу въ
эпоху повальнаго невЪр1я, когда Богъ ходить на цыпочкахъ...
Онъ даже сталъ нисколько уважать себя, когда увидЪлъ какъ
охотно посЪщаетъ его Колымова: вещи и явления въ глазахъ Слязкина не имКли собственной цф.ны, а прюбр-Ьтали таковую въ зависи­
мости отъ оценки другихъ.
— Прекрасная моя девушка,—говорилъ онъ ей умилеинымъ тономъ:—Вы, буквально, спасли меня отъ верной смерти. ВсЪ меня поки­
нули, заранее похоронивъ. Но это не конецъ. Богъ еще поможетъ мнЪ
написать некрологъ Яшевскаго.
При имени человека, о которомъ онъ мечталъ, какъ женщина о
любовникЪ, глаза Слязкина дЬлались влажными, онъ качалъ головой,
щуря правый глазъ.
— Это великое имя. Мы должны гордиться тЬмъ, что пользуемся
его дружбой, потому что это буквально... потому что это такъ. Если бы
опъ жилъ въ средше вгЬка, то, безъ сомнЬшя, создалъ новую религпо.
Я начну свою статью о немъ такъ: „Теперь, когда смерть безжалост­
ной рукой поставила неумолимую точку, мы можемъ сказать о
немъ всю правду“. Милая моя, чудесная девушка,я знаю только одну
женскую душу, которая могла бы наполнить живой водой это пустое
сердце. Какъ это было бы чудесно!—продолжалъ онъ восторженно и
взялъ ее за руку:—Я благословилъ бы этотъ союзъ. Потому что свет­
лый ангелъ поцЪловалъ васъ обоихъ.
Онъ не зналъ, что своими словами зад'Ьваетъ самую сердцевину
ея мыслей. Ей чудились подвиги хрисПапской любви въ той повой
страна и новой обстановка, которую обЪщалъ великгй челов’Ькъ. Ока
вид'Ьла толпу дЪвушекъ и молодыхъ женщипъ; онЬ окружатъ ее,
какъ сестру. Чужтя дЪти назовутъ ее матерью.
— Я вечная дгЬва, — тихо произносила Колымова, глядя мимо
плеча приватъ-доцента.
Еще ей казалось, что тамъ она мученически отдастъ свою жизнь
174

за новую веру. Кириллъ Гавршловичъ будетъ ея названнымъ бра
томъ, проповЪдникомъ чистоты и благости.
— Я хотела бы, чтобы меня звали Мар1ей,—неожиданно произ­
несла она.
Все, что она говорила» было сжато, тесно въ словахъ, почти таин­
ственно. Ее могли понимать только те, кто былъ съ нею всегда и
сл'Ьдилъ за нею даже издали. Ея слова звучали верой и настойчи­
востью, не вяжущейся съ ея внешней мягкостью. Съ необыкновенной
силой сливала она свое духовное существо съ существовашемъ другихъ людей.
— Все-таки вы недолговечны,—задумчиво сказалъ ей однажды
Михаилъ 1осифовичъ:—Такш натуры не могутъ жить.
На это она улыбнулась своей молчаливой болезненной гримасой,
отъ которой становилось жаль ее. Непонятно соединяла она въ мысляхъ: жизнь въ новой стране среди незнакомыхъ девушекъ и скорую
мученическую смерть.
— Все хотятъ, чтобы я умерла,—промолвила она, усмехаясь въ
глубокой жалости къ себе.
Въ это утро докторъ Верстовъ и Колымова находились въ ком­
нате больного. Слязкинъ оправился настолько, что сиделъ въ качалке
и даже ходилъ по длинному корридору. Яерезъ несколько дней онъ
собирался выписаться.
Колымова уже знала о смерти Сергея. Опа болезненно опускала
углы губъ и была очень бледна. Всю ночь она бредила, разговаривая
съ обступившей ее толпой печальныхъ девушекъ.
— Мар1я! Мархя!—кричали ей девушки, простирая руки: -Останься
съ нами.
Докторъ Верстовъ, скупой на слова, теперь оживленно говорили:
близость девушки победила его всегдашнюю лень.
— Случаи, когда люди нечаянно попадаютъ подъ трамваи, ав­
томобили и экипажи, оступаются на лестнице, падаютъ съ пло­
щадки поездов ь и прочее, можно разсматривать, какъ безсознательное
покушеше на самоубШство. Если разспросить этихъ людей, то въ боль­
шинстве случаевъ окажется,· что у нихъ какая-нибудь крупная не­
приятность, тягостная забота, ихъ преследуете неудача. Организмъ
желаетъ избавиться отъ назойливой непр!ятной мысли и ищете
смерти. Tanie люди, даже съ незначительными повреждешями, по­
правляются медленно. Вообще „нечаянное“, большей частью, имеете
определенную, хотя и неясно выраженную волю.
Глаза Слязкина заблестели возбуждешемъ, онъ торжественно
подняли палецъ и волнуясь ответили:
175

— Вы представить себе не можете, дорогой мой докторъ, какую
радость приносите мне вашими словами. Вы снимаете съ меня страш­
ное бремя. Вы буквально спасаете меня.
Въ это время служитель Сергей пришелъ звать доктора, такъ
какъ въ больницу привезли какую-то отравившуюся модистку. Верстовъ
лениво ушелъ, чЪмъ Михаилъ 1осифовичъ былъ очень доволенъ,
такъ какъ не хотелъ при немъ говорить то, что намеревался: это
могло какъ-нибудь помешать иску въ пятнадцать тысячъ рублей.
— Я искушалъ Бога и просилъ Его: пусть подастъ мне знакъ—
сказалъ приватъ доцентъ, понижая голосъ и обращаясь къ Колымовой:—Можно было подумать, что знакъ поданъ и мне послано страдате. На самомъ деле это не такъ. Я самъ бросился подъ лошадь,
самъ. Меня никто не толкалъ. Это я самъ. Ведь вы слышали, что
сказать докторъ. И я здесь не поправляюсь, извините меня. Я только
хочу скорее уйти отсюда, потому что они по знакомству дерутъ съ
меня въ три-дорога. Я былъ совершенно безпомощенъ, и какой-то
толстенький черненьюй человечекъ привезъ меня сюда и втравилъ
въ расходы. Смешно думать, будто сверху даютъ знаки—а! Это я
самъ, конечно.
Слязкинъ какъ будто оправдывался не то передъ дФвушкой, не
то передъ самимъ собой. Его голубые глаза светло глядели на нее;
онъ былъ спокоенъ, уверенъ и красноречивъ.
Вернулся докторъ и покойно уселся на прежнее место.
— Что съ нею?—осведомилась девушка.
— Что? Съ кемъ?—переспросилъ докторъ, сделавъ кисло недо­
умевающее лицо.
— Той, что отравлялась. Модисткой.
— А!—докторъ припомнилъ, словно его распрашивали о томъ,
что случилось месяцъ назадъ:—Къ вечеру помретъ. Кажется, прости­
тутка, а не .модистка.
Елена Дмитрхевна внимательно подняла голову.
— Она въ сознаны? Можно ее видеть?
— Что за интересъ? Впрочемъ, если хотите.. Она, кажется, разговариваетъ.
Оба вышли. Колымова разволновалась. Докторъ цинично уте_
шалъ ее.
'
— Каждый день штукъ восемь поднимаютъ. Совершенно не ин­
тересная тема. Разстроите себя.
Черезъ минуту Колымова стояла въ узкой комнате, до того тем­
ной, что въ ней съ утра горела желтая электрическая лампоча. На
черной клеенчатой кушетке, прикрытая одеяломъ, лежала девушка
176

съ сизымъ худымъ безбровымъ лицомъ и редкими прямыми светлокаштановыми волосами на маленькомъ черепе. Больная внимательно
смотрела на вошедшую.
— Какъ васъ зовутъ?—тихо спросила Колымова.
— Не хочетъ отвечать,—громко произнесъ докторъ.
— Какъ васъ зовутъ?—повторила Колымова и положила руку на
лобъ отравившейся.
Та громко вскрикнула, заплакавъ:
— Женя, Евгешя Сизова.
Она не видела, какъ дрогнули веки Колымовой и какъ та сразу
успокоилась, застывъ; больная торопливо прибавила:
— Я артистка.
Докторъ вышелъ. Долго стояла Елена Дмитр1евна; слезы навер­
нулись на глаза. Она нагнулась, поцеловала Женю и сказала:
— Я сейчасъ вернусь...
>
Въ соседней комнате она написала Нилу Субботину записку,
попросила отправить ее и, бледная, почти торжественная вернулась
къ больной.
— Вы хотите кого-нибудь видеть?—спросила Елена Дмитриевна.
Женя не ответила; Колымова темъ же ровнымъ голосомъ про­
молвила:
— Онъ сейчасъ здесь будетъ.
Больная вопросительно взглянула на нее, досадуя на боль, кото­
рая, какъ ей казалось, мешала понимать.
— Кто?
— Субботинъ,—ответила Колымова, печально глядя на нее, и
не дрогнула.
Женя пошевелилась, желая подняться; но не было силъ; она не
сводила глазъ съ Колымовой.
— Ай, ай,—застонала больная, догадавшись о чемъ-то, и закрыла
глаза.
Колымова стояла возле нея и ждала. Наконецъ она спросила:
— Вы хотите, чтобы я ушла?
Женя ничего не ответила. Ея лицо съ широкимъ ртомъ еще
более похудело, и топця пряди рЪдкихъ светло-каштановыхъ волосъ
упали на лобъ и подушку. Прошло несколько минутъ, прежде чемъ
она ответила, неясно шепелявя:
— Пусть меня увезутъ отсюда.
На это Колымова ничего не сказала.
Женя продолжала лежать съ закрытыми глазами. Елена Дмитры
евна тихо проговорила:
177

12

— Простите.
Больная не пошевелилась, какъ будто не слышала. Она изредка
подавленно стонала; не верилось, что она скоро умретъ.
Вошла сестра со строгимъ лицомъ въ золотыхъ очкахъ и попра­
вила подушку. Стоя въ изголовь'Ь, она отрицательно и сокрушенно
покачала головой. Вероятно, Женя угадала ея присутсте, потому
что спросила другимъ тономъ:
— Я умру?
Сестра дала лекарство и ушла.
— Простите,—еще разъ попросила Колымова и дотронулась до
ея худой холодной руки.
Елена Дмитртевна не слышала, какъ вошелъ Субботинъ; по
временамъ она продолжала бредить безъ словъ и не верила тому, что
происходило на самомъ дЪл'к Она нисколько удивилась, когда во­
шелъ челов1>къ въ борода, похожгй на Нила, и сталъ съ нею рядомъ.
Они не поздоровались.
— Женя,—позвалъ голосъ Нила:—Женя. Что ты сделала?
Умирающая открыла глаза и долго, неподвижно, не произнося
ни слова, смотрела на Нила. Потомъ медленно перевела огромные
глаза на Колымову и принялась разглядывать ее упорно, сосредото­
ченно, холодно. Она словно судила ихъ, и они неподвижно стояли
передъ нею въ ожиданш приговора. Казалось, невозможно было уйти
или отвести глаза или куда-нибудь спрятаться. Такъ проходила ми­
нута за минутой.
— Нилъ,—сказала Женя и глядЪла на Колымову.
Ей трудно было говорить. Между каждымъ словомъ, которое она
выдавливала изъ себя, проходило нисколько минутъ. Было видно, съ
какимъ напряжешемъ бьется въ ней мысль и какъ упрямо она думаетъ все объ одномъ.
— Я здЪсь,—произнесъ Субботинъ и придвинулся.
Тяжелые огромные глаза, окутанные глубокой неподвижной
тЪнью, уставились на него.
— Такъ надо,—произнесла больная,почти не шевеля синими губами.
Ротъ полураскрылся, показались мелк1е, отдельно посаженные
зубы; она не была въ силахъ закрыть его. Въ соседней комнат^
у водопроводной трубы, стали что-то приколачивать.
— Я прочла... письма.
Нилъ понялъ, что она говоритъ о его письмахъ къ Колымовой,
которыя онъ писалъ ей по вечерами и которыя, не отправляя, пря­
тали въ ящикъ стола; онъ почувствовалъ, что девушка, стоящая
рядомъ, тоже поняла о чемъ рЪчь.
178

— Нечаянно... утромъ... думала, ты вернулся...
Немые, страшно живые глаза, уже не похожхя на свЪжхя
черешни, неотступно смотрели на нихъ.
— ЗачЪмъ ты меня...- сказала Женя и не докончила; ей поме­
шала внезапно поднявшаяся боль. Бледная рука задергалась.
— Ты хотелъ... — произнесъ ротъ съ мелкими, редко посажен­
ными зубами.
Прошли минуты. За стеной медленно и деловито стучали.
— ... показаться...—опять прозвучало въ комнате.
Темные, совершенно холодные глаза какъ будто не знали о чемъ
говорили губы: они только глядели длинно, не умирая, не изме­
няясь.
— ... передъ нею...—произнесъ ротъ.
Нилъ и Колымова складывали слова, мысленно связывая ихъ и
вдумывясь въ смыслъ. Словно издалека получалась загадочная теле­
грамма.
Наступила такая длинная пауза, что показалось, будто больная
забыла о чемъ говорить; но, когда Нилъ окончательно уверился въ
этомъ, знакомая складка тронула широгай ротъ, и неживой голосъ
отчетливо произнесъ:
— ...лучше
Никто изъ троихъ не шелохнулся; немые страшно-живые глаза
продолжали глядеть на нихъ. За стеной продолжали что-то прибивать.
Медленно избывало однообразное время; оно было наполнено
чемъ-το мощнымъ, горестнымъ и важнымъ. На минуту Женя закрыла
глаза, и въ комнате словно потухло что-то; пусть ужъ лучше глядятъ эти болыше, немые, темные глаза! И опять глаза стали глядеть,
Женя начала говорить:
— Ты... любишь... ее.
Когда окончила, казалось, что она говорила очень долго, разсказала все: свою жизнь и страдашя и добровольную скорую смерть.
Нилъ нежно взялъ ея руку, похудевшую въ несколько часовъ.
Опять сказала больная, но уже шопотомъ:
— Полковникъ... написалъ мне... но я не... не... — она не могла
докончить и глазами, и всемъ измученнымъ лицомъ выразила отри­
цайте.
Нилъ не смотрелъ на Колымову, но все время чувствовалъ—
она рядомъ съ нимъ. Неподвижный длинный взглядъ умирающей
какъ бы связывалъ ихъ вместе. Никогда онъ не былъ ближе къ Колымовой, чемъ въ эти минуты.
Они не знали, что прошли уже часы. Неожиданно къ комнату
179

вошелъ пожилой высок!й человекъ съ цыганскимъ рябымъ лицомъ
и растрепанными курчавыми волосами; человекъ былъ плохо и грязно
од'Ьтъ. Впосл’Ьдствш Нилъ узналъ, что полищя, наведя справки
на квартире Жени, известила о случившемся ея отца. Человекъ съ
голоднымъ цыганскимъ лицомъ не посмотр'Ьлъ на дочь и неподвижно
уставился въ окно, терпеливо и упрямо ожидая смерти Жени.
Больная медленно перевела свой могильный взглядъ на вошед.
шаго.
—- Па-па,—произнесъ слаб-Ьюпцй ротъ.
Человекъ гляд'Ьлъ въ окно.
Тогда Женя начала умирать. Тихо угасали огромные глаза»
невидимая пленка накрывала ихъ, Вошелъ докторъ—не Верстовъ, а
другой, незнакомый,—повозился съ шприцемъ и сталъ въ головахъ,
скрестивъ руки. Никто не разговаривала
Совершенно незаметно умерла проститутка. Ея мутный взглядъ
ужъ ничего не вид'Ьлъ; она смотрела внутрь себя. Докторъ указательнымъ пальцемъ надвинулъ веки и придержалъ, словно въ электричесшй звонокъ позвонилъ. Потомъ онъ натянулъ одеяло, и оно
сразу сделалось неживымъ. Колымова поцеловала Женю въ мертвый
лобъ, опустилась на колени и начала молиться. Тогда неожиданно
началъ говорить рябой человекъ съ цыганскимъ лицомъ.
Никто не понялъ того, что онъ говорилъ, такъ какъ, забывшись,
рябой человекъ произнесъ свою негодующую, горькую и умную речь
на совершенно чужомъ языке, вероятно, на цыганскомъ. И все же
все поняли—даже незнакомый докторъ. Онъ говорийъ только объ
одномъ: люди пользовались его дочерью, пока не убили... пользова­
лись пока не убили... Изъ всего пережитого Нилъ ярче всего запомнилъ безумную речь цыгана надъ трупомъ дочери-проститутки.
Колымова вышла раньше него. Нилъ нагналъ ее на улице. Онъ
увиделъ ее издали въ светломъ платье и почувствовалъ, что она
ждетъ. Нилъ подошелъ, и она со странной, слабой улыбкой поверну­
лась къ нему. Субботинъ вспомнилъ свой сонъ: она въ светломъ
платье, обернувшись, улыбается ему...
Онъ вздрогнулъ, озаренный предчувств1емъ счастья.
— Намъ нужно поговорить,—сказалъ Субботинъ.
Колымова ответила:
— ДаОнъ взглянулъ; она была такъ близко—бледная, измученная,
возбуждающая безпокойную жалость. Руки были прижаты къ телу, и
локти угломъ выступали назадъ.
— Не теперь,—помолчавъ произнесла девушка.
180

— Когда?—спросилъ Субботинъ.
Об а протянула руку, онъ ощутилъ ея неумелое пожат!е.
— Завтра,—сказала Колымова и стояла передъ нимъ съ подня­
той голово Ј и опущенными глазами. Края бледныхъ вЪкъ были ото­
рочены черными печальными ресницами.
Неожиданно она опять усмехнулась своей болезненной улыб­
кой, точно жалела себя. На ея высокой шее трепеща забилась
жилка; въ этомъ было что-то старческое.
Они разстались.
Субботинъ увиделъ, что солнце низко, день прошелъ, и вЪетъ
вечернимъ холодомъ ранней весны.

XXIX.
Наступило ясное утро — хоронили Сергея, думалось: какъ про­
изошло, что окончилась жизнь, и маленьк!й гробъ, колыхаясь мерт­
выми толчками, плыветъ надъ головами небольшой кучки людей? Какъ
шла нить событий? Какъ рождалось одно изъ другого? Въ тумане прошедшаго былъ виденъ неясный, неживой призракъ Сергея; беззаботн0
и доверчиво шелъ онъ у обрыва жизни. Неизъяснимой трогатель­
ностью были полны его слова, движешя и поступки—такъ казалось,
теперь, когда ужъ можно было оглянуться. Въ воспоминашяхъ о прошломъ хотелось найти какой-либо смыслъ, какую-нибудь ошибку, чтобы
пожалеть или обвинить. Впереди же ничего не было, кроме ровнаго,
ничемъ не нарушаема™ молчашя, въ которомъ отсутствовала всякая
страсть и мысль.
Покойникъ уплылъ далеко, далеко... Уже острое чувство оглу­
шающей несправедливости заменилось сознашемъ, что произошло
нечто сурово-необходимое. Нельзя было поверить, что въ желтомъ
гробу, скрючившись, въ холщевой сорочке, лежитъ на боку маленыйй
мертвый человечекъ съ жалостливымъ лицомъ и безмолвно кричитъ
живымъ. Никого не было и вокругъ; покойникъ ушелъ, всехъ покинулъ, не слышалъ и невиделъ ничего.
Медленно шла церковная служба—скорбная, не дававшая ни луча
надежды, съ тесными каменными словами. Незнакомые люди, обла­
чившись въ церковныя одежды, кланялись гробу Сергея, кланялись
его коротко прожитой жизни и мученической смерти.
Тесной серой кучкой понесли студенты гробъ. Подтаявппй снегъ
былъ истоптанъ, сделался грязно-желтымъ отъ глинистой земли. Хо­
лодная, какъ бы слишкомъ глубокая яма, обрезанная прямоугольни181

комъ, съ глыбами мерзлой земли по краямъ, представлялась послед­
ней суровой справедливостью. Въ весеннемъ воздухе проплыли тес­
ный слова молитвъ, но теперь оне звучали иначе. Словно вошло въ
нихъ что-то: воздушная печаль пронизала ихъ.
Начади засыпать могилу. Нилъ увиделъ Колымову. Она подняла
голову, вытянувъ шею, какъ птичка и, раскрывъ ротъ, горько, некра­
сиво плакала. Ея лицо было красно. Субботинъ не думалъ, что она
можетъ быть такой некрасивой. Слезы попадали ей въ ротъ; выходило,
что ее очень—очень обидели.
Водрузили простой некрашенный крестъ; Нилъ карандашомъ надписалъ на немъ число и годъ смерти брата. Уже расходились. Сту­
денты молча жали Субботину руку.
Уже Сергей похороненъ, и покорная печаль овладела душой.
Сделалось мирно въ светломъ, прозрачномъ воздухе. Подърыхлымъ
снегомъ шли во все стороны немыя поголубевппя поля. Среди
нихъ непробудно дремали люди, и Сергей былъ съ ними; ему хорошо.
Миръ его памяти.
Вдали среди ослепительно блестевшаго снега, черныхъ деревьевъ
и синихъ теней шла Колымова. Онъ нагонялъ ее, она не оглядывалась.
Нилъ сказалъ ей:
— Въ ночь передъ смертью онъ стоялъ подъ вашимъ окномъ.
Вы должны знать кто убилъ его.
Она не ответила.
— Онъ умеръ за насъ обоихъ,— проговорилъ Нилъ.
Она не ответила.
— За то, чтобы мы были счастливы,—докончилъ онъ, и неволь­
ный слезы залили глаза; она тоже заплакала, но иначе, чемъ раньше.
Дулъ влажный, милый ветеръ. Нилъ продолжалъ:
— Неправда то, что вчера сказала Женя. Ты хотела отъ меня
подвига. Я сделалъ это не для того, чтобы быть лучше въ твоихъ
глазахъ. Ты веришь мне?
— Верю,—помолчавъ ответила она.
— Но я любилъ только тебя одну.
Они шли, невольно толкая другъ друга, такъ какъ съ обеихъ
сторонъ дорогу тесно сжали однообразный насыпи могилъ. Она слу­
шала, опустивъ черные, широко разставленные глаза; лицо было
бледнее обыкновевнаго, и волосы слегка растрепаны.
Субботинъ твердо продолжалъ:
— На его могиле я говорю: только тебя люблю и знаю, что ты
меня любишь. Дай мне руку.
— Нетъ,—невнятно и скорбно ответила она и опустила голову,
182

такъ что край англ1йской шляпы прикрылъ ея глаза; но вдругъ оста­
новилась, заволновавшись: лицо покрылось краской, она сделалась
по земному злой, раздраженной, мстительной, точно обманутая гор­
ничная.
— Почему ты не ждалъ? Долженъ былъ ждать и не см'Ьлъ уйти
па улицу въ тотъ же день. Никогда больше не увижу тебя. Почему
ты не ждалъ! Ты все погубилъ и потерялъ все.
— Лена!—въ изумлеши крикнулъ Субботинъ.
— Пошелъ къ другой... къ этой, чтобы унизить меня и пока­
зать, что изъ двоихъ ты выбралъ ее. Ведь онъ зналъ все это, онъ
зналъ! Ты не смЪлъ этого делать, если любилъ меня.
— Ты любила его,—сказалъ ей Нилъ, и у него перехватило дыхаше.
— Теперь все равно. Давно ушла отъ васъ обоихъ. Зач'Ьмъ
писали мне и зач'Ьмъ говорили мне отомъ, чего не, хотела слушать?
Я умерла, меня нгЬтъ.
— Неправда... Лена, неправда!—безсмысленно шепталъ Субботинъ.
— О чемъ намъ говорить? Не о чемъ. Уйдите, я никогда васъ
не увижу. Боже, какъ все страшно!
Она заломила руки. Онъ видЬлъ, какъ нервно задергалась высо­
кая белая шея; впослгЬдствш вспомнилъ это, и ему показалось, что
тонкая шея, вытянутая какъ у птички, уже тогда говорила о смерти.
Субботинъ тихо обнялъ девушку, утешая ее и себя.
— Леночка,—говорилъ онъ:—Видитъ Богъ, не уиижалъ тебя, и
не хотЬлъ возвысить себя въ твоихъ глазахъ. Я пошелъ къ ней, по­
тому что не могъ иначе, потому что вей были противъ нея.
— Нетъ, н'Ьтъ, —рыдая отвечала Лена:—Ты добрый.
— Я люблю только тебя, оттого она умерла.
— Не могу, - она вырвала свою руку:—Я должна закрыться,
чтобы ты не смотрЪлъ на меня. Уйдите...
— Не могу уйти отъ тебя. Я умру.
— Н'Ьтъ, вы будете жить. Вы чужой. Долго будете жить.
ι
Было что-то глубоко обидное въ томъ, что она обещала ему
долгую жизнь. Она овладела собою.
— Я хочу быть одна. Вы не смеете поднять на меня глазъ.
Девушка ушла. Слезы и боль душили Субботина. Какъ не похожъ былъ ихъ разговоръ на то, чего онъ ждалъ съ тайной уверен­
ностью въ душе!... Еще обаятельнее и желаннее была она, и еще
страшнее утрата.
Онъ услышалъ сзади себя шаги: вернулась Колымова. Ея лицо
было холодно, печально; раздраженная женщина, на минуту вырвав­
183

шаяся наружу, исчезла. Девушка смотрела на него чужимъ тяжелымъ взглядомъ, въ которомъ было только большое, благородное
горе.
— Простите меня,—промолвила она:—Забудьте, что сказала. Не
имела права судить васъ. Простите.
Нилъ смотр'Ьлъ на нее, чувствуя себя маленькимъ.
— Прошу, никогда не вспоминайте моихъ словъ. Я ухожу, уез­
жаю далеко. Не сердитесь, забудьте.
— Мы не увидимся?
— Нетъ. Быть можетъ, напишу оттуда, скоро. Будьте счастливы.
— Счастливы!—усмехнулся Нилъ.
— Забудьте какой я была сейчасъ. Не должна была гово­
рить.
Нилъ отвернулся, чтобы спрятать отъ нея свое лицо и горестно
махнулъ рукой. Неожиданно почувствовалъ, что она взяла его руку
и поцеловала.
Онъ повернулся къ ней.
— Зачемъ?
— Я одна во всемъ виновата.
Припадокъ безпричинной злобы охватилъ его.
— Вы уедете съ Яшевскимъ?—спросилъ онъ резко.
Чуть-чуть дрогнули ея веки.
— Да.
Опять увиделъ, что забилась жилка на тонкой шее, въ которой
было что-то старческое и обреченное.
— Лена!—болезненно крикнулъ онъ и застоналъ.
Она ушла. Онъ приблизился къ холмику, вокругъ котораго былъ
истоптанъ и выпачканъ рыхлый мирный снегъ. Прочелъ надпись на
некрашеномъ кресте: число и годъ смерти Сергея, постоялъ съ по­
никшей головой и медленно пошелъ по направленш къ маленькой
станцш железной дороги. Запыленные вагоны, завизжавъ въ своихъ
осяхъ, остановились, и одинъ изъ нихъ принялъ Нила Субботина.
Среди однообразныхъ лицъ, бывшихъ въ вагоне, почти нельзя было
отличить · Субботина; а, когда черезъ двадцать минутъ поездъ подошелъ къ столице, Нилъ смешался съ суетившимся людомъ и исчезъ,
растворившись въ человеческой толпе.
Дальше шла его жизнь, явились новыя впечатлешя и новыя
переживашя. То, что было позади, мало-по-малу теряло яркость, стер­
лось, забылись мног1я слова. Но изъ всего пережитаго и продуманнаго, изъ общешя съ людьми, которыхъ встретилъ въ эту зиму и
изъ его большой, мучительной любви осталось что-то прочное неис­
184

чезающее, что онъ несъ съ собою въ будущее и что незаметно
для самого себя,—иногда помимо словъ,—отдавалъ и повЪрялъ людямъ и, не зная того, вместе съ другими двигалъ жизнь къ мудрой
ему неведомой цели...
Онъ больше не встретился съ Колымовой, а о смерти ея прочелъ въ газете уже после похоронъ. Онъ мысленно передалъ ее
Яшевскому, такъ и не узнавъ, что произошло между ними. А про­
изошло следующее.
Яшевсюй долго медлилъ, не зная, какъ сообщить Елене Дмит­
риевне о томъ, что поездка въ Болгарпо не состоится. Онъ упорно не
хотелъ верить болезни Щетинина, а, убедившие^ въ этомъ, почувствовалъ себя кровно обиженнымъ. Утромъ изъ книжнаго магазина
принесли учебникъ болгарскаго языка; не развернувъ книги, онъ
злобно засунулъ ее какъ можно дальше, чтобы не попадалась на глаза.
Успокоившись, онъ сообразилъ, что о болгарскомъ министерстве
знаютъ только двое: Щетининъ и Колымова. Но Щетининъ сошелъ
съ ума и, какъ сообщаютъ, совершенно потерялъ память— онъ мертвъ.
Следовательно, осталась одна Колымова. Съ болезненнымъ чувствомъ
стыда думалъ онъ о встрече съ нею. Опять онъ началъ говорить
себе, что она умретъ; онъ втайне желалъ этого? только тогда почувствуетъ себя свободнымъ, когда на земле не будетъ никого, кто
могъ бы разсказать, какъ его одурачили.
Философъ вспоминалъ то утро, когда офицеръ пришелъ гово­
рить о Болгарш, его лицо, его выпачканный известкой рукавъ; Щети­
нинъ осведомился снята ли трубка телефона, слушаетъ ли кто-ни­
будь за дверью; ведь было ясно, что это сумасшедпий. А онъ ничего
не понялъ! Распространялся о новомъ человечестве, внутренно тор­
говался изъ-за поста премьеръ-министра... Кто изъ нихъ двоихъ
тогда былъ помешанъ? Съ гадливымъ чувствомъ онъ думалъ о томъ,
какъ Щетининъ на несколько дней втянулъ его мысли въ суету тщеславныхъ достижешй, въ погоню за земными благами, отъ чего фило­
софъ сторонился всю жизнь. Но если это удалось помешанному, то
не значитъ ли, что въ глубине души онъ, великхй человекъ, ценить
эти мелшя земныя блага? До сихъ поръ предлагали мало; сумасшедШ1й предложилъ много—целое царство,—и Яшевсшй соблазнился.
Еще обиднее было думать, что Колымова вернулась къ нему,
только благодаря невольному обману, больной мечте. Не его лич­
ность' и умъ привлекли ее, а вздорная фантазтя, не имеющая ника­
кой цены, бредъ, который лечатъ холодной водой, а, можетъ быть, и
колотушками. Какой же смыслъ имеетъ ея „да“? Она не съ нимъ, а
съ больнымъ; она никогда не верила ему. Зачемъ онъ ей?
185

Такъ говорилъ себе Кириллъ Гавршловичъ. Но онъ чувствовала
и зналъ также другое. Къ его глазамъ, ко всей его жизни придви­
нулось что-то суровое и большое, за чгЬмъ надо было следовать. Не
все ли равно какимъ путемъ оно явилось? Пусть черезъ бредъ боль­
ного, пусть въ образе странной девушки, которая протягивала ему
свою руку и все свое существовате. Настало время, когда его жизнь
должна была осветиться, получить высппй смыслъ, превратившись
въ подвигъ и, вероятно, въ мученичество. Въ тревоге чувствовалъ
онъ, что то, чего искалъ, избегая и страшась, теперь открыто встало
передъ нимъ. Словно голосъ звалъ его, тотъ самый, котораго онъ
жаждалъ и боялся услышать. Въ первый и въ последшй разъ зазвучалъ онъ для него. Тысячи прочитанныхъ книгъ, умныя слова и
мысли, скромное подвижничество прошедшей жизни и почти проро­
ческая способность ненавидеть—теперь могли вылиться въ ярюй
подвигъ, который увлечетъ толпы. Прекрасная девушка, точно явив­
шаяся изъ экзальтированныхъ временъ средневековья, была рядомъ
съ нимъ, толкала его, слушала и безмолвно звала. Воистину она
создана для легенды... Ему чудилась проповедь новаго учешя, новая
секта, и жизнь новаго смысла, которую онъ создастъ. „Яшевщина“
произносилъ онъ и какъ бы чувствовалъ, что. история закрепляетъ
на своихъ странпцахъ это новое понятхе. Уйти изъ города, изъ
устроенной квартиры, наполненной книгами, на площадь, на улицы, въ
бедный деревни... Разве для этого необходимо министерство въ Болrapiii? Фантаз1я больного въ уродливой и искаженной форме выра­
зила то, что виситъ въ воздухе и что давно назрело въ душе современнаго человека. Оттого онъ сразу поверилъ Щетинину. Оттого такъ
быстро пошла за нимъ девушка...
Онъ все понималъ, но трусливо взвешивалъ. Вероятно, его
ждутъ лишешя, скпташя и тюрьма... Въ немъ просыпались привычки
культурнаго человека, который оказывались сильнее самой пламенной
идеи. И еще одно сомнете, которое покрывало все остальное, охва­
тывало душу: онъ боялся продешевить себя. Стоитъ ли богъ жертвы?
Стоитъ ли „яшевщина“ Яшевскаго? Нетъ ли более ценнаго, во имя
чего можно безъ страха и сомнешя распять себя. А если сейчасъ
нетъ, то оно можетъ явиться завтра, черезъ годъ, черезъ десять летъ..
Не рано ли онъ продаетъ себя?

Такъ мучилъ себя философъ. Минуты решимости были редки;
онъ заглущалъ ихъ своей умной, холодной логикой. Онъ искалъ ты­
сячи путей, тысячи предлоговъ, чтобы избежать того суроваго и
огромнаго, что стало передъ нимъ вплотную и требовало его жизни.
186

Закрывалъ глаза, обходилъ свой путь и прятался въ слова и призраки
мыслей.
Слишкомъ много требовала съ него Колымова. Не ошибается ли
она? Не перец'Ьниваетъ ли себя? Она протягиваетъ руку за самымъ
Ц'Ьннымъ. Что же она даетъ взам’Ьнъ?
Не окажется ли она больной? Во всякомъ случае, здесь чув­
ствуется что-то неестественное и преувеличенное. Необходимо знать
меру. Чувство меры—это вкусъ, эторазумъ.
Кириллъ Гавршловичъ написалъ Елене Дмитр1евне письмо. Сол­
нечное утро, предвещавшее дружную весну, диктовало ясныя здоровыя мысли. Яшевскхй писалъ, что предполагавшаяся поездка, по край­
ней мере, временно должна быть отсрочена. Одинъ человекъ, на котораго онъ надЪялся, оказался недобросовестными. Обстоятельства
изменились. Кроме того, у него большая срочная работа. Во всякомъ
случае, онъ отъ души желаетъ ей успеха въ жизни и бодрыхъ мыслей.
Колымова, вернувшись съ похоронъ, нашла у себя это письмо,
доставленное посыльнымъ. Медленно прочла она вежливо-лживыя
строки, ахнула, схватившись за сердце, и гордо-небрежнымъ жестомъ
бросила записку на столъ. Безмолвно просидела она около часу. Въ
дверь любовно постучались, и хозяйка подала второе письмо. Яшевск1й писалъ опять:
— Три часа прошло, какъ я отправилъ вамъ письмо. Все время я
обдумывалъ, не выходя изъ комнаты. Слепота поразила меня, я перестали
видеть. Теперь я знаю. Вне подвига нетъ истинной жизни. Подвигъ
ничего не обещаетъ, на него ничего нельзя обменять, но въ себе
самомъ его цель и исходъ. Протяните мне руку, какъ прежде. За­
будьте первое письмо, зачеркните. Христосъ въ Геосимапскомъ саду
молился, чтобы миновала его чаша. Во мне говорили ветх1й чело­
веки, теперь онъ умеръ. Жду.»
Отправивъ это второе письмо, Кириллъ Гавршловичъ былъ въ
необычайномъ волнеши. Онъ ждалъ ответа, прислушивался къ шагамъ
внизу, къ звонкамъ въ передней. Передъ нимъ лежало латинское
евангелхе, раскрытое на 31-ой странице; онъ сталъ читать его вслухъ.
Звуки древняго, своеобразно-мелодичнаго языка раздавались въ тес­
ной комнате, уставленной книгами. Кипарисовое распятие, покрыв­
шееся пылью за зиму, висело надъ рабочимъ столомъ. Лицо Яшевскаго подъ каменнымъ четыреугольнымъ лбомъ поддергивалось гри­
масами, какъ нервнымъ тикомъ. Онъ ломалъ хрустя пальцы и опять
начиналъ прислушиваться.
Кто-то позвонилъ по телефону. Онъ подошелъ и, узнавъ голосъ
Юлш Леонидовны, сказалъ:

187

— Я не могу теперь говорить. Позвоните черезъ полчаса.... или
черезъ часъ...
И пов'Ьсилъ трубку, не дослушавъ. Никогда еще не волновался онъ
такъ сильно.
Черезъ полчаса вошла горничная и подала конвертъ. Ровнымъ
стальнымъ почеркомъ Колымова написала одну строчку:
— Опять не хватило полъ-сантиметра. Простите.
По телефону позвонила Веселовская и сообщила, что девочке
лучше, раны заживаютъ.
Велик1й человекъ холодно отвЪтилъ:
— Очень пр!ятно. Возможно, что вечеромъ зайду къ вамъ. Впрочемъ, я наверное приду.
У него начиналась нестерпимая головная боль.

XXX.

Елена Колымова была права, предсказавъ Нилу долгую жизнь.
Она оказалась правой и по отношению къ себе, когда говорила, что
умретъ весной, какъ Снегурочка. Зимою это ей было ясно; но когда
приблизилось ея время, она не поняла совершавшагося и не узнала
Надвигающуюся...
Пустынно стало вокругъ нея. Одинъ за другимъ приходили
высокие голубые дни весны, становились все выше, раздвигались все
шире. Ей казалось, что въ огромной зале съ круглымъ светлымъ
сводомъ она беседуетъ съ собою. Однажды она упала на улице,
лишившись сознашя; ее подняли и внесли въ какой-то домъ. Она
небрежно поблагодарила, поцеловала детей и улыбнувшись ушла.
Потомъ не вспоминала даже лицъ этихъ добрыхъ людей.
По вечерамъ, когда долго не уходилъ сишй сумракъ, и звукъ
колесъ, шаги и грохотъ большого города превращались въ неясное
бормотанье, ей представлялось, что кто-то стоитъ внизу подъ окном?:.
Но она не глядела, долго сидела въ темноте, и старая дама въ черномъ платье несколько разъ стучалась, справляясь что съ нею.
На столе среди груды писемъ, съ которыми Колымова вообще
небрежно обращалась, лежало, одно невскрытое: оно пришло четыре
дня назадъ, и Елена Дмитр1евна забыла про него. Письмо было отъ
матери, богатой, чванливой и молодящейся женщины, которая съ
ороографическими ошибками сообщала дочери, что на дняхъ прйдетъ.
Колымова удивилась, когда однажды утромъ въ ея комнату вошла
188

мать. Она уезжала заграницу и остановилась въ города, чтобы пови­
даться съ дочерью.
Полная дородная блондинка въ синей вуали и белыхъ перчаткахъ прослезилась, увидЬвъ дочь. Плакала она о томъ, что Елена
уже взрослая, а она сама старается.
— Похудела, не ешь, должно быть, — сказала она, осматривая
дочь: — Что за женщина! Никакихъ бедръ. ' Фигуры иЬтъ. Какъ тебе
нравится вуаль? Новость.
Дама говорила, безтолково перескакивая съ предмета на предметъ
и заранее оживленная тЬмъ, что ждетъ ее заграницей.
— Не нравится мне это,— произнесла она гЬмъ же развязнымъ
тономъ, какимъ говорила о билетахъ и о гостинице:—Къ чему тебе
учиться? Не люблю университетовъ. Умнее, чЗзмъ мать, не будешь,
да и не для чего. Поезжай со мной заграницу.
Но тутъ же спохватилась, что это будетъ неудобно, и промолвила:
— Впрочемъ, для чего тебе ехать? Людей пугать. Который часъ?
Генеральша заспешила, протянувъ дочери руку въ пахучей
белой перчатке; та молча поцеловала. Въ корридоре дама съ добрымъ,
лицомъ сделала генеральше неприметный знакъ и, уведя въ какуюто комнату, принялась тревожно жаловаться на девушку.
— Я говорила. Я предсказывала. Что я могу? — повторяла гене­
ральша, слушая жалобы на нездоровье, безсонницу и худобу.
Мать уехала и до поздняго вечера таскалась по магазинамъ,
пока ихъ не .закрыли. Утомленная, задыхающаяся, съ начинающейся
мигренью она вернулась къ дочери. Съ трудомъ поднялась въ трет!й
этажъ, громко браня лестницы, и резко позвонила. Дорогой она
думала о томъ, где надо быть и что купить и обратилась къ горничной:
— Дома... корсетница?
Генеральша такъ разсердилась на свою ошибку, что напустилась
на дочь:
— Что ты въ темноте сидишь и колдуешь? Зажги, сделай
милость, хоть свечку. Я себе лобъ расшибу.
Потомъ охая села въ кресло и, разставивъ полныя колени, при­
нялась въ упоръ разглядывать дочь. Вошла хозяйка и тоже присела.
— Ты здорова? — бухнула генеральша.
— Да, мама.
— Можетъ быть, ты· сумасшедшая—такъ ты скажи.
Дочь слабо улыбнулась, покрасневъ отъ обиды; ей было стыдно
за мать передъ хозяйкой.
— Поедемъ завтра къ доктору. Какой у васъ здесь знаме189

литый? — обратилась она свысока къ хозяйкЬ: — Впрочемъ, узнаю
въ гостинице. Пусть докторъ посмотритъ тебя.
— Я здорова, — не поднимая глазъ, красная отъ обиды, ответила
дочь.
— Тутъ ничего такого нетъ. Болезнь, какъ всякая другая.
Теперь, говорятъ, хорошо лечатъ гипнотизмомъ. Можетъ быть, ты
сошла съ ума, только не знаешь про то, а онъ тебя вылечить. Я
знала одного—какъ его?—тоже гипнотизмомъ лЪчилъ, еврей. Булавку
отыскивалъ. ПоЪдемъ. Я буду спокойна.
Дочь встала и пошла къ выходу.
— Ну вотъ, подите! — сказала со вздохомъ генеральша: — Сиди,
сиди. Не буду. Только ужъ, если окончательно сойдешь съ ума,
пеняй на себя. Вотъ она свидетель.
На другой день вечеромъ генеральша уезжала заграницу; дочь
провожала ее. За генеральшей бегали два носильщика, носили узлы,
пакеты, свертки, картонки. У нея самой была въ рукахъ большая
картонка съ шляпой,которую она никому не доверяла. Генеральша
громко кричала и безпокоила всЬхъ, кого могла. Прозвучалъ звонокъ.
Стоя на площадке спальнаго вагона, она перекрестила дочь и про­
тянула ей руку въ белой, уже грязной перчатке.
Елена Дмитртевна, поднявъ на нее глубоше черные глаза, тихо,
какъ бы вскользь, заметила:
— Я тебя ненавижу, мама.
Отъ неожиданности генеральша выронила свою драгоценную
картонку, и какой-то господинъ, подхвативъ, ловко швырнулъ ее въ
окно уже тронувшагося поезда.
Видъ двигающихся вагоновъ, суета и низшя строешя за вокзаломъ вызвали въ девушке странныя желашя. Ее потянуло уехать
куда-нибудь. Чудился городъ, лежапцй на высокомъ берегу Волги;
хотелось увидеть ровныя пространства—безотчетно печальныя, немыя, одиноюя. Она затосковала по колокольному звону, который подъ
вечеръ доносится за пять верстъ изъ едва видимаго монастыря. Такой
звонъ она слышала въ детстве; ей казалось, что она оживетъ при
немъ.
— Я уезжаю въ Ярославь,—сказала она хозяйке.
— Зачемъ въ Ярославль?.
— Такъ.
— Надолго?
— Да. До осени,—ответила Колымова.
Она быстро собралась и уехала. Всю ночь простояла у открытаго окна вагона. Ветеръ, какъ живой, ласкалъ ее. Светила ясная,
190

нежная, безгрешная луна. Весь мхръ былъ погруженъ въ прекрас­
ный зыбкхй сонъ. Стучали колеса, въ ихъ стуке было что-то лунное.
„О, Боже,—шептала девушка:—Пройдутъ миллюны летъ, и такъ же
будетъ светить луна, и такъ же нестись ветеръ, о, Боже'·. Она мо­
лилась безъ словъ и плакала безъ слезъ. Лиловая дрема нависла надъ
всей вселенной, и сквозь нее медленно проносился сонный бормочупйй
поЪздъ. „О, Боже, я счастлива, я плачу. Помоги мне, Боже“—шеп­
тала девушка. Поездъ останавливался, и свистъли сумасшедппе со­
ловьи: такъ на каждой станщи. Представлялось, что одинъ и тотъ
же соловей гнался за паровозомъ съ самой Твери и громко свистелъ
па станщяхъ, отдыхая вместе съ поездомъ. Казалось также, что во
время движешя онъ сиделъ на крыше, и его голоса не слышно за
соннымъ железнымъ бормотаньемъ...
Сколько времени стоялъ лиловый сонъ! Не вспомнить... Въ ва­
гоне все спали; люди на маленькихъ станщяхъ казались призраками,
носили что-то, говорили Иными, не дневными голосами. Потомъ опять
мерно стучали кувыркаясь колеса, земля и небо сливались, черными
пятнами шелъ лесъ. Вотъ показалось озеро; мертвая вода лежала,
отяжелевъ отъ колдовства. Луна стояла въ ней счастливымъ плоскимъ кругомъ, светя такъ, какъ не светитъ ничто на земле. Живой
ветеръ—призракъ дневного—ласкалъ ея лицо и трогалъ лунными
крыльями глаза. „Я счастлива, я умру“—говорила себе девушка.
Въ Ярославле она никого не знала. Подъ высокимъ берегомъ
протекала величественная Волга, по вечерамъ изъ дальняго мона­
стыря доносился колокольный звонъ, мерный и монотонный, какъ
6ienie упрямаго долговечнаго сердца.
Прошла неделя. Молодой парень, сынъ хозяина, у котораго по­
селилась Колымова, вечеромъ спросилъ ее:
— Вы не изъ раскольницъ?
Онъ былъ въ белой поддевке и въ белыхъ лаптяхъ, молодой,
стройный, безусый съ тонкимъ загорелымъ лицомъ.
— Мы-то сами раскольники. Отецъ про то неохотно сказываетъ.
Светила луна. Подъ берегомъ протекала величественная Волга.
— Дозвольте вамъ... — началъ замявшись парень: — Три года
назадъ умерла девушка, Мархей звать. Невеста мне. Дозвольте
называть васъ Mapieft.
Парень при луне казался неземнымъ, его голосъ чистымъ русскимъ говоромъ ласкалъ слухъ, ему шелъ двадцатый годъ; она при­
помнила, какъ онъ утромъ ловко работалъ, возясь съ лошадьми. Это
была богатая раскольничья семья.
— Что я делаю!—въ ужасе подумала девушка.
191

— Н-Ьтъ. Меня зовутъ Елена, — тупо ответила она.
На утро у-Ьхала въ столицу. Хозяйка удивилась, обрадовавшись.
Въ комнат^. все оставалось нетронутымъ, какъ восемь дней назадъ.
Письма, полученный за зиму и небрежно прочитанныя, грудой лежали
на стол'Ь. Вдругъ вспомнила про то, о чемъ осенью говорилъ Субботинъ, какъ звалъ ее жить на берегъ Волги. Теперь она поняла зачтЬмъ
поехала въ Ярославль и зач^мъ слушала величавую н'Ьмую жизнь,
клубящуюся надъ рЪкой. Не воспоминания детства толкали къ звону
монастырскихъ колоколовъ: это былъ голосъ Нила. Опять судорога ужа­
лила сердце, она схватилась за грудь.
Наступило дождливое утро, похожее на осеннее; по сквозь вЪтеръ
и влажный воздухъ чуствовалось иное дыхан1е. Неожиданно надви­
нулось необъяснимое счастье; оно стояло гдЬ-то близко, его только
покам’Ьстъ не было видно. Дышалось тоже особенно, какъ будто сладко
спишь при открытомъ окн'Ь на прохладной зарЪ. Былъ раншй часъ.
Колымова писала.
— „Когда узнала, что привезли въ больницу отравившуюся,
сказала себК: Это она. Значитъ ждала ея смерти, хотЪла этого, ждала
сердцемъ и, можетъ быть, обрадовалась. Иначе вЪдь не узнала бы, не
догадалась ... Не смЪю жить ... Не смЪю поднять голову къ солнцу.
Неправда, о чемъ говорила на кладбищ’Ь. Должна была сказать, чтобы
пов'Ьрилъ мнЪ и ушелъ, ушелъ на вйки. Потому что, если бы пошла
за тобой, то подумалъ бы, что онъ велитъ, изъ-за него иду, а не
по свободной вол'Ь. Ты сказалъ: онъ умеръ за наше счастье. Но не
могу его принять. Если бы оба мы были свободны . . .»
Странное волнеше охватило ее и не дало докончить письма. За
спиной или впереди стояло счастье, его только покам'Ьстъ не было
видно. Дождь прошелъ, на телеграфныхъ проволокахъ висели, точно
бисеръ, прозрачный капли. Тяжелымъ паромъ дымились обсыхаюпця
деревья. Быстро шла Колычева, устремивъ глаза впередъ, глядя и не
видя. „Къ Щетинину, въ больницу“, — подумала. Ее тянуло побыть
съ сумасшедшимъ. Но не дошла до угла и повернула обратно, домой.
Дымились влажные камни; ждало непонятное счастье. Она вошла,
хозяйка удивилась.
— Вернулись, Леночка?
ДЬвушка прошла къ ce6Ť>, заперлась на ключъ, чтобы не вошли.
Боль въ груди около сердца обезеиливала ее. Вдругъ появился мо­
лодой красивый раскольникъ въ б’Ьлой поддевкЬ и въ бЪлыхъ лаптяхъ
и сталъ душить за горло.
— Обморокъ,—сквозь зеленый туманъ подумала она:—Душитъ.
Но она ошиблась: это былъ не обморокъ, а смерть.
192

На похоронахъ, въ церкви и на кладбище встретились совер­
шенно незнакомые люди, которые съ доброжелательнымъ недоумЪшемъ
оглядывали другъ друга. Старые и молодые, девушки и пожилыя
дамы, богато и бедно одетые въ молчаши толпились у гроба. Это
были странный похороны; каждый хоронилъ что-то свое, очень, очень
близкое, и образъ девушки разомъ выросъ и достигъ светлой высоты.
Понесли гробъ, и какая-то низенькая седая женщина съ нЪмецкимъ
лицомъ въ старомодномъ платье сказала: „Святая“. Многхе услышали,
оглянулись и поверили. Дама въ черномъ, у которой жила Колымова,
припадая, подошла къ. незнакомой немке, хотела что-то сказать, бро­
силась къ ней на шею, и обе заплакали.
— Святая, — шептала она: — Какъ дочь . . . святая . . .
Отецъ Механиковъ случайно увид'Ьлъ это и зарыдалъ, потрясен­
ный. До того онъ крепился. Были также офицеры и студенты и
швейцаръ дома, въ которомъ годъ назадъ жила девушка.
Отецъ Механиковъ отошелъ въ сторону.
— Ангелъ Божхй, — говорилъ онъ вполголоса самому себе й
услышалъ, что сзади лаетъ собаченка. Сквозь слезы и горе онъ разсердился зачЪмъ пустили на кладбище собаку и оглянулся. По убе­
дился, что это не собаченка, а плачетъ Слязкинъ. Приватъ-доцентъ, приподнявъ воротникъ своего слишкомъ широкаго пальто,
уткнулся въ cyícHo и визжалъ. Его неокрепшее еще тело дрожало,
сотрясаясь отъ слезъ. Отецъ Механиковъ положилъ руку на его плечо.
— Вотъ что, — сказалъ онъ: — ... Ангелъ Божхй . . . покинулъ насъ...
Онъ снялъ очки, держа ихъ въ дрожащей руке.
Слязкинъ съ лицомъ, искривленнымъ отъ рыдашй, проговорилъ :
— Вы видели вепокъ, который я возложилъ на ея гробъ? Ровно
двадцать белыхъ розъ. Я нарочно заказалъ . . . Это символъ.
— Какой символъ? — спросилъ батюшка, тяжко переводя дыханхе.
— Ей какъ разъ исполнилось двадцать три года.
На обратномъ пути отецъ Механиковъ увиделъ человека, кото­
рый въ мохнатомъ цилиндре и въ широкомъ, выпачканномъ глиной
пальто шелъ по дороге, бормоталъ и размахивалъ руками. Это былъ
Слязкинъ. Батюшка остаповилъ лошадь и посадилъ Михаила 1осифовича къ себе.
-- Но съ однимъ условхемъ, что я непременно плачу половину,—
сказалъ Слязкинъ: — Актриса Семиреченская тоже была. Положи­
тельно люди гораздо добрее, чемъ думаютъ. Потому что это такъ.
На главной улице онъ соскочилъ, забывъ про обещанную поло­
193

13

вину. Его крахмальный воротничекъ вслед CTBie хлопотъ и впечат­
лений этого утра давно уже превратился въ мягкую тряпку.
.ВеликШ человекъ не былъ на похоронахъ: даже теперь онъ
боялся встретиться съ девушкой. Но на девятый день Кириллъ Гавршловичъ отправился на кладбище.
Опять выдался дождливый хмурый день. Съ реки несло неприветнымъ холодомъ. Дождь размылъ дорожки на кладбище, и въ
размякшей глине скользила нога. Кучка людей ждала панихиды
и мокла подъ дождемъ, прикрываясь зонтиками. Священника долго
не могли отыскать; наконецъ онъ пришелъ подбирая рясу — равно­
душный, седеньшй старичокъ. Все столпились вокругъ могилы. Слова
были заунывны, какъ дождь,, и не трогали. Вокругъ креста гнили
венки, но были и свежхе цветы. Никто не верилъ, что девушка лежитъ подъ землей.
Короткая молитва окончилась, священникъ ушелъ, но пятнадцать
человекъ присутствующихъ остались. Некорые видели другъ друга
въ первый разъ. Кириллъ Гавршловичъ заметилъ молодого человека
съ острымъ, фанатичнымъ лицомъ въ костюме рабочаго. И узналъ
его: это былъ революцюнеръ-террористъ, деятельно разыскиваемый
полищей. Далее Яшевсшй неожиданно увиделъ высокопоставленнаго
■ сановника, известнаго своими реакщонными убеждешями и действтями. Полный, съ седыми бакенбардами и розовымъ лицомъ сановникъ, приподнявъ шапочку, словно прикрывая отъ солнца лысину,
опустился передъ могилой на колени прямо въ грязную глину и
крестился. За нимъ въ некоторомъ отдалеши, прислонившись къ
мокрому стволу сосны, стоялъ сыщикъ. Ничего подобнаго Яшевсшй
никогда не виделъ и то, какъ револющонеръ и сановникъ одновре­
менно кланялись могиле девушки, врезалось въ его память неиз­
гладимо.
— Я совершенно не зналъ ее — подумалъ велиюй человекъ;
въ первый разъ у него шевельнулась мысль, что его большой умъ
слабъ и ничтоженъ.
Незнакомый студентъ подошелъ къ Кириллу Гавриловичу и
попросилъ:
— Скажите намъ о ней.
Философъ погляделъ на него, польщенный; его лицо омылось
гримасой. Но онъ ответилъ:
— Еще рано.
Террористъ, узнавъ его по голосу, молча протянулъ руку и
медленно ушелъ, но не къ выходу, какъ все, а вглубь, къ сумрач­
ной ограде большого мокраго кладбища.
194

XXXI.
Слязкинъ выписался изъ больницы, но былъ слабъ и поправ­
лялся медленно. Едва окрепнувъ, онъ началъ свои разъезды. Всюду
его ждало разочароваше. Долгихъ задушевныхъ бес-Ьдъ, которыхъ такъ
жаждала его одинокая, пористая душа, не было. Сырейскхй, либераль­
ный чиновникъ на служба правильтельства, почти не понималъ, о
чемъ Слязкинъ говорить и, кося глазомъ, возвращался къ разОуждешямъ о парламентаризме и Англш. Художникъ Зеленцовъ, играя
своими необыкновенно выхоленными женственными руками, внима­
тельно смотр'Ьлъ своими белыми пустыми глазами, улавливая изъ раз­
говора только то, что имело отцошете къ его полотнамъ и что такъ
или иначе доказывало его талантъ.
Слязкинъ обстоятельно разсказывалъ о томъ, что съ нимъ про­
изошло, сообщалъ объ иске, на всякхй случай уменыпивъ цифру,
нъкоторые завидовали ему, друпе говорили, что онъ продешевилъ и
советовали увеличить сумму; хотя называемая сумма была ниже тре­
буемой имъ, приватъ-доцентъ начиналъ волноваться, нервничалъ и
обратный путь совершалъ въ вагоне трамвая.
Всюду люди говорили совсемъ не о томъ, о чемъ, по глубокому
убеждешю Слязкина, должны были говорить. Снова представлялось,
что они прячутъ что-то про себя и притворяются. Не можетъ быть,
чтобы они не ждали пророка, не думали о фундаменте жизни, о безсмерпи и о томъ, что не переставало буравить его мозгъ день и ночь.
Скорбь овладевала имъ. Выходило, что никому не нужно выздоровлеше приватъ-доцента Слязкина; никто не жаждетъ его словъ и, ве­
роятно, не поинтересуется и его записками — когда оне будутъ
закончены. Кто поручится, что, если наконецъ явится пророкъ, его не
иобьютъ камнями?
— Маломеры, обвешивающее своего Бога, — бормоталъ Михаилъ
1осифовичъ, горько щуря правый глазъ и кривя лицо: — Дворники
мыслей, рабы рабовъ своихъ.
Ему представлялось, что после его болезни число „маломеровъ“
увеличилось. Они были всюду, выходили изъ всехъ дверей, шли
сплошной толпой, толкались и громко разговаривали. Онъ не пони­
малъ, что это увеличеше было кажущееся: перенесенное потрясете
обострило его глаза и отточило чувства. Еще более одинокимъ ощущалъ онъ себя на земле и одинъ на одинъ стоялъ со своей тяжкой
и непонятной мыслью.
После смерти Колымовой онъ почувствОвалъ прГязнь къ доброму
195

отцу Механикову, но избегали его, такъ какъ священникъ напоми­
нали ему другого священнослужителя, который въ качестве свидетеля
подписали его духовное завещайте. А обн этомъ батюшке си яблочкоми они не любили вспоминать, стараясь вытеснить его изн памяти-:
они мешали ему быть наедине со своей большой думой.
Близилось лето—самое непрхятное для Слязкина время. Они не
хотели замечать безмерно разросшихся дней и немую загадку надви­
гающихся бЪлыхи ночей. Поздно сняли они свою шубу, заменивн
ее непомерно широкими пальто. Но со своими мохнатыми, старомод­
ными цилиндромн они таки и не разставался... Пустыми и ненужными
временемн казалось ему лето: все разъезжаются, прячутся дальше
никаки нельзя добиться ихи адреса. Еще труднее узнать: где же
наконецн они собираются и где говорятн о секрете жизни? Самому
тоже надо куда-то уехать, отыскать на этой огромной планете какое-то
свое местечко... Скорее бы осень!..
Кругомн говорили о летнихи планахн; знакомые спрашивали
приватн-доцента:
— А вы куда собираетесь?
— Само собой—вп Палестину. Я давно дали себе честное слово
быть ви Палестине,—отвечали они:—Пожалуйста, плюньте на меня,
если я не сдержу этого слова.
Еще одно воскресенье разнезжалн они по городу. Но напрасно
поднимался по лестницами и звонили кп знакомыми: почти все по­
кинули городи. Тути Михаили 1осифовичп увидели, что солнце
давнымп давно растопило снегн, давно уже появились листья на деревьяхн, сделалось жарко, шумно, пыльно, и надн землей нависло
ясное голубое небо. '
•— Видно, ехать,—си тоской сказали себе приватн-доцентн.
Ему хотелось остаться где-нибудь по близости, но они таки горячо
и искренно разсказывалн всеми о Палестине, что нельзя было не ехать.
Слязкинн представили себе, что его ждугь отели, вагоны, пересадки,
вереницы пустыхн чужихи лицн, а главное, расходы и разсердился
на себя.
— Тянути его за языки, извините меня!—сказали они себе си
деликатными укоромн, потому что вн глаза никогда не кричали на
людей, которыхн знали.
Они еще подождали, но лето не проходило, и приватн-доцентн
взяли заграничный паспортн. Если бы кому-нибудь, кроме та­
моженная чиновника, удалось заглянуть ви его рыжтй облезлый
чемоданн, то они, безн сомнешя, подивился его содержимому, а осо­
бенно тому, вн какомн порядке были уложены вещи: рядомн со старыми
196

еврейскимъ молитвенникомъ лежало евангелхе на древне-славянскомъ
языке съ золотымъ обрЪзомъ и въ новенькомъ переплете; тутъ
же зубная щетка и мыло, портретъ Колымовой въ дешевой
рамке, чековая книжка и д'Ьловыя бумаги, карта Палестины, Ренанъ
на французскомъ, нисколько писемъ Кирилла Гавриловича, бритва,
путеводитель по Швейцарш и „талесъ“ покойнаго отца, пахнувппй
райскими яблокомъ такъ сильно, что рядомъ лежашде носки, ночныя
сорочки и другое необходимое белье пропиталось этимъ нужными
запахомъ востока. Но въ этомъ кажущемся безпорядке, если вду­
маться, былъ особый порядокъ, чего, конечно, не понялъ таможенный
чиновникъ!..
Разъ решившись поехать въ 'Палестину и потратившись, Михаилъ Тосифовичъ внутренне использовалъ новое положеше вещей
и искренно началъ чувствовать себя довольнымъ; онъ говорилъ о
Палестине съ такой убедительностью и энтузхазмомъ, что многихъ заразилъ своей верой...
Не доезжая границы, Слязкинъ решилъ провести субботшй
день въ городе, где родился и где протекло его серое незавидное
детство. Тамъ жили его родственники: братъ портной, старшая
сестра съ кучей детей, двоюродные братья... Онъ остановился у брата.
Субботшй столъ былъ сервированъ съ убогой чистотой, которая тро­
нула Слязкина до слезъ. Знаменитаго брата изъ столицы усадили на
почетное место, собрались все родственники, человекъ двадцать, и
слушали его. Мирно горели субботшя свечи въ старыхъ серебряныхъ
подсвечникахъ, которые были старше самаго старшаго за столомъ.
Рыба была такого же вкуса, какъ двадцать, тридцать и сорокъ летъ
тому назадъ. Казалось, не было этихъ длинныхъ, страшныхъ грешныхъ сорока летъ, время потекло назадъ, на землю сошла святая
суббота, и сейчасъ въ двери войдетъ отецъ.
— Какъ жаль, что съ нами нетъ Яшевскаго,—проговорилъ Михаилъ Тосифовичъ, и его голубые глаза блеснули волнешемъ:—Онъ
сказалъ бы намъ.
— Что сказалъ?—спросила сестра:—Возьми еще кусокъ.
Сердце Слязкина заныло меланхолической болью, онъ оглянулъ
длинный столъ съ родственниками и ответили.
— Что сказалъ? А! Онъ сказалъ бы намъ о святой субботе, ко­
торая сжимаетъ клещами сердце какъ... какъ предчувств1е духа
Божьяго. Онъ сказалъ бы намъ объ этой скромной белоснежной ска­
терти, которая есть символъ Его чистыхъ одеждъ... Друзья мои,—
продолжалъ Слязкинъ и судорога перехватила его горло:—Доропе
друзья мои! Мне представляется ... ммэ... мне такъ представляется,
197

что мы сидимъ на брачномъ пиру... Und da ist die Braut, um die
wir tanzen... Я какъ будто праздную съ вами... праздникъ Пасхи,
первый праздникъ свободы... свободы... и Богъ вокругъ насъ бродить
на цыпочкахъ.
Онъ умилился, заплакавъ въ ожидаши тЬхъ слезъ, который вызоветъ его речь. Но все были спокойны и никто не плакалъ.
Сестра, помолчавъ изъ деликатности, сказала:
— Почему же ты не берешь еще? Кто этотъ господинъ Яв..„
Яш... какъ?
Слязкинъ искалъ по всемъ карманамъ носовой платокъ, попутно
выгружая изъ нихъ всякую дрянь, и не найдя, высморкался въ бело­
снежную субботнюю салфетку, чему, впрочемъ, никто не удивился.
На другой день задолго до того, какъ показались звезды, онъ
уехалъ. Его проводила на вокзалъ одна только двоюродная сестра;
онъ едва смотрелъ на нее, почему-то решивъ, что она нечестная.
Подоспелъ поездъ; Слязкинъ подставилъ ей свою бритую щеку,
вскочилъ въ вагонъ и не показывался въ окне, пока не услышаль
свистка.
Рядомъ съ нимъ сиделъ студентъ; Михаилъ Тосифовичъ сказалъ ему:
— Я еду въ Палестину, потому что только тамъ возможно возрождеше изъ мертвыхъ. Вчера я провелъ чудеснейппй вечеръ въ моей
жизни. Я буквально ожилъ. Это было какъ бы подготовкой къ моей
Палестине, и Богъ бродилъ вокругъ на цыпочкахъ.
Черезъ пять минутъ онъ говорилъ:
— Что можетъ быть ужаснее родственниковъ? Меня чуть не
обобрали. После моей смерти вы получите все, пожалуйста; но сейчасъ позвольте мне видеть светъ и людей. Я думалъ навестить
моего покойнаго отца... на пашемъ чудесномъ кладбище... и посмот­
реть те улицы, где когда-то въ детстве мне былъ данъ предостере­
гающе знакъ... Какой знакъ! А! Но я принужденъ былъ бежать безъ
оглядки... ohne mich umzuschauen! Скажите, пожалуйста, кто выду*
малъ родственниковъ?—спросилъ онъ, недоуменно разведя руками и
стукнувъ ногами.
— Я думаю, Дарвинъ, — ответилъ студентъ, посмеиваясь и
удивляясь странному пассажиру.
Слязкинъ крякнулъ ОТЪ УДОВОЛЬСТВ1Я.
— А!—воскликнулъ онъ:—Превосходно. Было бы чудесно, если
бы мы могли вдвоемъ провести лето. Положительно, ваше лицо ка­
жется мне знакомымъ. Не. встречались ли мы въ Самаре?
198

Студентъ черезъ две стапцш вышелъ. Слязкинъ простился съ
нимъ, какъ съ лучшимъ другомъ.
— Я вамъ непременно напишу обо всемъ,—кричалъ онъ вследъ
студенту.
Переехавъ границу, Михаилъ 1осифовичъ почувствовалъ себя
затеряннымъ въ огромной чуждой толпе «маломеровъ». Все такъ
уверенно, такъ откровенно, такъ беззастенчиво-обнаженно делали
свои маленьюя, будничныя дела — продавали, покупали, носили,
ездили, шумели,—что начинало казаться будто и впрямь нетъ ни­
чего более важнаго, чемъ эта нелепая суета. Все, къ чему бы ни
прикасался Слязкинъ, куда бы ни пошелъ, имело свои строго выра­
ботанный формы, и за это надо было заплатить столько-то и столько.
Такъ казалось Слязкину, потому что онъ поневоле сталкивался съ
наружнымъ среднимъ слоемъ общества, не имея возможности до­
браться до вершинъ, которыя почти недоступны чужеземцу.
Въ Вене, въ номере гостиницы онъ до вечера пролежалъ въ
обмороке,—а, можетъ быть, спалъ—онъ не зналъ этого. Очнулся,
когда уже было темно, и где-то внизу невероятно гремели та­
релками. Весь вечеръ онъ просиделъ на берегу Дуная. Мучительная
тоска раздирала его. Все вокругъ было непонятно и чуждо: чужая
речь, чужхя звезды, чужая скамья. Только ночной воздухъ былъ
неженъ... Никогда, въ самые долпе зимше вечера на родине, когда
обдумывалъ куда пойти, никогда не былъ онъ такъ безвыходно одинокъ. Если придетъ пророкъ, то и онъ не найдетъ его здесь, въ чужомъ городе, на берегу мутнаго Дуная.
>
Приватъ-доцентъ вернулся въ гостиницу поздно; швейцаръ
поклонился. Поднявъ черную трость съ серебрянымъ набалдашникомъ»
Слязкинъ сказалъ ему по немецки:
— Когда появится пророкъ, вы здесь первые побьете его кам­
нями.
Швейцаръ еще разъ поклонился.
На утро Слязкинъ поехалъ къ профессору К., известному
юристу, чтобы посоветоваться относительно своего иска къ Щетини­
ну. Крупный, чистоплотный, сдержанный профессоръ не удивился
визитеру. Гость долго сиделъ и разсказывалъ о Россы, кстати осве­
домившись знаетъ ли профессоръ Яшевскаго? Когда профессоръ сообщилъ, что не знаетъ, гость сказалъ:
— Если появится пророкъ, вы здесь первые побьете его кам­
нями.
На это профессоръ, сдержанно улыбнувшись, умнымъ, розовымъ
лицомъ ответилъ:
199

— Это не случится потому, что даже пророкъ охраняется
нашими" законами...
— Удивительно!—восхитился приватъ-доцентъ:—Вы положительно
устанавливаете совершенно новую точку зрЪшя,—и всталъ.
— Это стоить двадцать кронъ,—спокойно зам'Ьтилъ знаменитый
юристъ.
Слязкинъ крякнулъ и заплатилъ; часъ спустя онъ сидЪлъ въ
кабинете профессора по внутреннимъ болгЬзнямъ. Знаменитый врачъ
выстукивалъ худое, изможденное тельце Михаила Тосифовича; тотъ
дрожалъ, несмотря на жару, и говорила»:
— Извините меня великодушно, но вашъ знаментый юристъ,
профессоръ К., попросту дуракъ. Извините меня! Онъ хочетъ пророка
оградить своими законами.
Врачъ отв'Ьчалъ:
— Вдохните... Глубже... Такъ... Еще разъ...
Черезъ неделю приватъ-доцентъ Слязкинъ офищально считался
женихомъ; невеста была очень юркая и очень опытная девица съ
красивыми воровскими глазами. Моложавая мать казалась ея стар­
шей сестрой; у нея тоже были воровсше глаза, и при разговоре съ
постронними она опускала ихъ, глядя на полъ.
Слязкинъ писалъ Кириллу Гавриловичу, на Волгу, восторжен­
ный письма:
— «Предчувств1е меня не обманывало: положительно для меня
занялась заря новой жизни. Вы скоро узнаете тайну, которая бук­
вально ошеломить васъ. Судьба моя определилась на веки. Между
прочимъ, и здесь, и въ глухой провинции я говорилъ о васъ, съ той
любовью, которую вы неизменно заслуживаете, и всюду ваше имя
вызывало живой шнтересъ. Я безконечно радуюсь этому, какъ за наше
общее дело. Новый пророкъ первымъ дЬломъ благословить женщинъ,
ибо онъ войдетъ черезъ ворота красоты».
Еще черезъ две недели Михаилъ 1осифовичъ покинулъ Вену
и проездомъ въ Палестину—остановился въ Интерлакене.
Здесь онъ познакомился съ католическимъ епископомъ. Эт°
былъ дородный упитанный господинъ съ крупнымъ жирнымъ лицомъ,
безъ малейшихъ острыхъ угловъ. Онъ былъ похожъ на большую
голую жирную гусеницу ивоваго древоточца. Беседовали они на
французскомъ языке и быстро сошлись. ' Умный епископъ почуялъ
въ своемъ русскомъ друге живую, жадную душу. Казалось страннымъ, но на земле у Слязкина не было более близкаго существа,
чемъ этотъ рыхлый, близоруктй человекъ, фамшпю котораго онъ
200

поминутно забывалъ. Часто бродили они вдвоемъ, и иностранцы
дивились странной паре.
Слязкинъ разсказывалъ епископу про Колымову, едва сдержи­
вая слезы волнешя.
— Я не разстаюсь съ ея портретомъ ни на одну минуту,—сказалъ онъ:—Она всюду со мною, я везу ее въ Палестину. Я сейчасъ
вамъ покажу.
Онъ живо поднялся къ себе въ номеръ и вернулся съ пор­
третомъ.
— Что за удивительное лицо!—началъ Слязкинъ закрывъ глаза,
словно собирался петы—Светлый ангелъ поц-Ьлов... ммэ...
Вдругъ, къ величайшему изумлешю епископа, приватъ-доцентъ
вырвалъ изъ его рукъ карточку и трижды энергично плюнулъ:
— Тьфу! Тьфу! Тьфу! Это совсймъ не та. Действительно, въ
Вене я вставилъ въ эту рамку другую карточку. Представьте себе:
эта девушка была моей невестой! Я спасся въ последнюю минуту, но
эта истор!я стоила мне свыше двухсотъ кронъ. Когда явится новый
пророкъ,—а онъ уже бродить вокругъ на цыпочкахъ,—онъ первымъ
деломъ проклянетъ ж§нщинъ, извините меня, пожалуйста.
Однажды вечеромъ, сидя на террасе отеля и слушая далекую
нежную музыку, приватъ-доцентъ, чтобы сделать пртятное епископу,
сказалъ:
— Я не могу дольше жить въ культурномъ м!ре среди безбож­
ной интеллигенщи. Я мечтаю—я положительно мечтаю уйти отъ
Mipa и остатокъ своей жизни провести въ монастыре.
Онъ ясно и умильно погляделъ на собеседника.
— Благая мысль,—отозвался епископъ, похож!# на гусеницу.
— Я не знаю какъ это осуществится практически. Кажется, не­
обходимо сделать пожертвоваше?
—Церковь принимаетъ добровольное жертвоваше,—качнувъ голо­
вой, согласился епископъ.
— Много дать не могу, потому что я человекъ не богатый. Въ
тиши монастыря я писалъ бы свои записки. Потому что дольше не
могу быть съ Яшевскимъ. Разумеется, вы ничего о немъ не слы­
шали?
— Благое дело, - подтвердилъ священникъ:—Я къ вашимъ услугамъ въ любое время, дорогой другъ.
Меланхолически свистела флейта далекаго оркестра, изнывали
мужской страстью скрипки... Слязкину мерещился мирный покой и
то место, где онъ наконецъ будетъ у себя.
— Я все больше и больше думаю объ этомъ,—сказалъ Слязкинъ,
201

глядя датскими умными глазами:—Въ католичестве есть то, чего
нЪтъ ни въ одной религш—буквально! Можетъ быть, осенью я вамъ
дамъ более положительный ответь.
Въ томъ же отеле появился средняго роста пожилой господинъ
съ большой лысиной, острой бородкой въ золотомъ пенснэ. Онъ
припадалъ на левую ногу, былъ похожъ на стареющаго жуира и
говорилъ съ польскимъ акцентомъ. Слязкинъ присмотрелся и узналъ
своего стараго товарища по гимназш—Пржеховскаго.
— Извините меня, monsieur, что я обращаюсь къ вамъ незнакомымъ образомъ,—сказалъ ему Михаилъ Тосифовичъ:—Но я безу­
словно убежденъ, что мы съ вами на „ты“
Пржеховсктй шумно и лживо обрадовался другу. „Ты“ возобно­
вили. Выпили вина.
— Чемъ ты занимаешься?—спросилъ Слязкинъ.—Но прежде,
чемъ ты ответишь, позволь тебя поцеловать.
Они поцеловались, причемъ ПржеховскШ, обнимая друга, почувствовалъ непонятный для него запахъ райскаго яблока. Старый жуиръ
поправляя золотое пенснэ, ответ’илъ:
— Я бросаю камни.
— Ты бросаешь камни—чудесно!—восторженно согласился Ми­
хаилъ 1осифовичъ, ничего не понявъ и предполагая, что это какаято аллегортя.
— Я бросаю камни въ реку,—продолжалъ полякъ.—Мне сданъ
подрядъ очистить реку отъ камней. Я вынимаю ихъ въ одномъ месте
и бросаю въ другое—те же камни.
' — Те же камни! А!—крякнулъ приватъ-доцентъ.
— И такъ я работаю восемнадцать летъ. Все камушки чисто на
чисто вымыты.
— Удивительно!—восторгался Слязкинъ:—Я никогда ничего подобнаго не слышалъ. Одни и те же камни!
— Не привозить же мне новые. Они то выше, то ниже течешя,
а реку надо чистить.
— И выгодно? - прищурившись спросилъ Михаилъ 1осифовичъ.
— О, очень!—ответилъ улыбаясь полякъ.—Очень—если бы не
было на свете женщинъ. Сейчасъ я ищу компаньона, чтобы про­
должать дело.
— А много нужно?—осведомился, крайне заинтересовываясь,
Слязкинъ.
- - Нетъ. Тысячъ десять—двенадцать. Золотое дно.
— Каменное!—поправилъ ухмыляясь Слязкинъ и умиленно
продолжалъ:
202

— Можетъ быть .. . можетъ быть, осенью я дамъ тебЪ бол'Ье поло­
жительный ответь. Потому что осенью я долженъ получить крупную
сумму денегъ. По этому поводу я спещально пойхалъ въ ВЪну къ
знаменитому юристу К. Ты просто меня Спасаешь. Как1я удиви­
тельный встречи бываютъ на οβτ>ττ>! Меня словно тянуло сюда.
— По рукамъ, пане?—сказалъ старый жуиръ и протянулъ черезъ
столъ свою уже поблекшую, насквозь грешную руку...
Свистели меланхоличесшя флейты, томно звала вюлончель,
изнывали мужской страстью скрипки. Потомъ музыка замолкла.
Надъ черными гораМи стояли, словно отчеканенныя, рЪзк1я
крупный звезды. ВсЬ улеглись, и благостный торжественный покой
все шире и глубже шелъ по вселенной, какъ первое предчувствхе
и в^яше мощной, величественной жизни, которую невозможно
вообразить. ..

XXXII.

Слязкинъ не до'Ьхалъ до Палестины, застрявъ въ Швейцарш.
Такъ. впрочемъ, путешествовалъ онъ въ Святую землю уже не пер­
вый годъ.
Больной возвращался онъ осенью въ Pocciio и, проезжая среди
холодныхъ голыхъ полей, который билъ дождь и в^теръ, уныло
гляд^лъ на нихъ равнодушнымъ взглядомъ. Но это были „заграничным“
„чуж1я“ поля, и онъ не 'жал^лъ ихъ.
Ночью на русской границ^ онъ сказалъ жандарму.
— Вотъ я опять въ вашей чудесной странЪ. Положительно, сердце
сростается съ ея лесами. Нельзя ли носильщика, дорогой мой?
Жандармъ посов'Ьтовалъ ему не выходить изъ вагона, пока не
отберутъ паспорта. Носильщикъ же придетъ.
Опять близилась зима, опять умирало солнце, и опять огромный
городъ принимался за прерванную л'Ьтомъ работу и мысль.
Квартира, въ которой Слязкинъ провелъ прошлую зиму, была
сдана, и Михаилъ 1осифовичъ временно поселился въ пансюн'Ь на
кулинарныхъ курсахъ у своей „жены“, предполагаемый разводъ съ
которой когда-то сулилъ ему новую жизнь. Время, когда Слязкинъ
дЬлалъ холодныя обливанхя, воображая себя демократомъ, давно
прошло. Больной, похуд^випй, небритый, съ пробившейся сединой
въ вискахъ бродилъ онъ по комнатамъ, тосковалъ и прислушивался
не позвонитъ ли кто.
На треттй день явился маленький Нехорошевъ. Онъ готовился
203

подробно разсказывать о ходе судебнаго процесса, который отъ имени
Слязкина велъ противъ Щетинина. Но Михаилъ Тосифовичъ перебилъ его, не дослушавъ:
— Дорогой мой, положительно я счастливъ, что могу васъ
обнять. Я видЪлъ тамъ мыслеблудовъ, торговцевъ живою кровью и
тунеядцевъ духа. Меня никто не понималъ, а меньше всего женщины.
Потому что все женщины незримо состоять въ свите Вельзевула.
Спасибо вамъ за ваши открытки съ видами: онЬ были для меня
отрадой среди человеческой пустыни. Что за чудесные виды!
Нехорошевъ удивился, что Слязкинъ приходить въ восторгъ отъ
техъ самыхъ унылыхъ видовъ станщи Костюшкино, въ окрестностяхъ
которой онъ провелъ скучнейшее лето. Чтобы не поставить хозяина
въ неловкое положеше, онъ поспйшилъ переменить тему.
— Вы были въ Палестине? Разскажите.
Михаилъ Тосифовичъ ясно погляделъ на него.
— Палестина?—повторилъ онъ, въ молчаливомъ экстазе затрясъ
головой и стукнулъ ногами: —Па-ле-сти-на! Для меня дорогъ каждый
камень, каждая песчинка—это святыня! Но я чувствую, дорогой мой,
что еще недостаточно подготовленъ къ ней. Это придетъ въ свое время
Все еще впереди,—обнадежилъ онъ гостя, преодолевая волнеше.
— У меня неожиданная радость!—продолжалъ онъ и пискнул ъ
отъ смеха словно передразнивалъ какую-то птицу:—Представьте себе!
Представьте только себе,—онъ удивленно развелъ тощими руками и
заговорщичьи понизилъ голосъ:—Я выдаю свою жену замужъ.
— Впервые приходится слышать такую* фразу изъ устъ живого
человека,—ответилъ Нехорошевъ, засмеявшись и мысленно сочиняя
новый анекдотъ изъ жизни Слязкина.
— Это просто удивительно! А!— крякнулъ приватъ-доцентъ:—
Женихъ превосходный скромный человекъ; онъ ветеринаръ и, безъ
сомнения, дастъ ей счастье. Они окружили меня самымъ безкорыстнымъ
уходомъ. (Нехорошевъ улыбаясь мысленно выделилъ слово „безкорыстный“). Положительно я чувствую себя у нихъ какъ въ родной
семье. Они здесь за стеной,—указалъ онъ пальцемъ, который уже
успелъ вымазать чернилами:—Чудесный человекъ! Мы какъ-то сразу
съ нимъ подружились.
Нехорошевъ опять ловко переменилъ тему, спросивъ:
— Будете вечеромъ у Кирилла Гавриловича? Сегодня четвергъ—
первый разъ по возобновленш.
Приватъ-доцентъ закрылъ глаза, словно собирался петь, и сделалъ жалостливое лицо:
— Душа истосковалась по живому слову, по друзьямъ и дру204

жескимъ бесйдамъ. Но я боленъ, я съ трудомъ двигаюсь, посмотрите
на меня!—Распахнувъ старейший, мешкомъ сидяпцй сюртучокъ, онъ
скользнулъ глазами по своей отощавшей фигуре:—Кончикъ носа
Яшевскаго мне дороже ' Вены, помноженной на Интерлакенъ. Ни
одинъ изъ образованныхъ людей заграницей не слышалъ о нашемъ
Яшевскомъ и—и—ммэ. . .—уверяю васъ, никогда и не услышитъ.
Это пустой звукъ. Онъ пребываетъ въ осл-Ьпленш. Пожалуйста,
скажите ему это. Я не умру спокойно, пока не скажу ему. Но я слабъ
и сижу здесь брошенный, среди сЬрыхъ челов'Ьчковъ... Lausnienschen, взбивающихъ свою двуспальную перину...
Онъ готовъ былъ заплакать безсильными злыми слезами и
неверными шагами быстро отошелъ отъ гостя. Тотъ ‘посп'Ьшилъ
скрыться, такъ и не разсказавъ Слязкину въ какомъ положеши нахо­
дится искъ въ пятнадцать тысячъ рублей.
Въ квартире великаго человека, заваленной книгами и гравю­
рами, гости собирались поздно; они приветливо здоровались другъ
съ другомъ, распрашивая о проведенномъ лете. Надъ рабочимъ столомъ философа висело кипарисовое распяНе,—подарокъ аеонскаго
монаха, прежде военнаго. Пыль была стерта, отъ чего распяпе каза­
лось обновленнымъ и посвежевшимъ. Письменный столъ еще не
былъ заваленъ бумагами; у лампы, возле чернильницы стоялъ
большой портретъ Колымовой, къ которому, впрочемъ, хозяинъ до
сихъ поръ не могъ привыкнуть.
Пришла актриса Семиреченская; на ней было дорогое черное
платье; она изменила прическу, и ея нервное, хищное, искательное и
тонко-развратное лицо похорошело. Невидимый кругъ доброжелателей
восхищенно следяпцй за каждыми ея движешемъ, теперь былъ
заинтересованъ темъ что, она чувствуетъ и переживаетъ въ той
самой комнате, где впервые встретилась съ Щетининымъ. Ей казалось,
что сегодня годовщина этой встречи, и черное платье было какъ бы
трауромъ. Длинныя бледныя веки были опущены на зрачки, и лицо
выражало сосредоточенную скорбь — вроде Катерины въ четвертомъ
акте.
Отецъ Механиковъ, внушительно заикаясь, беседовали о томъ,
какъ сделать, чтобы богатые люди отдали часть своего богатства
бедными. Его доброе лицо было взволнованно, точно онъ впервые
говоритъ на эту тему. Въ его редкой деревенской бороде можно
было сосчитать волосы.
На диване такъ же, какъ годъ тому назадъ, сидели равнодуш­
ный ленивый докторъ Верстовъ, откровенно закрывали глаза и дре­
мали. Онъ не думалъ ни о жене, ни о вялой дружбе влюбленной въ
205

него дамы, ни о своей известности, которая все росла. Попрежнему
онъ ёсицего не понимали въ томъ, что дЪлалъ съ больными и попрежнему относился къ себе съ нескрываемой ирошей, какъ къ су­
ществу, ниже его стоящему. Онъ думалъ: хорошо бы заснуть на пол­
часика да, пожалуй, выпить стаканъ крепкаго чаю; другихъ мыслей
у него не было.
Была и Варвара Ильинишна, дама, которая поставила себё целью
жизни похудёть. Эта цель была достигнута: она потеряла больше
пуда, и теперь не знала, что съ собою дёлать? Никто.не восхищался
ею, никто не выражалъ удивлешя ея похудевшей фигурё. Благот­
ворительность, которою она занималась въ цёляхъ мощона, больше
не удовлетворяла ее. Съ тоски, разочарованности и безделья она
скучно отдалась своему племяннику-студенту.
Среди гостей было много красивыхъ женщинъ и мужчинъ, поль­
зовавшихся известностью. Некоторые пришли въ первый разъ, какъ,
напримеръ, художникъ Зеленцовъ. Ихъ занимала Юл1я Леонидовна
Веселовская, стараясь быть простой и милой. Все видели въ ней хо­
зяйку; Кирилла Гавриловича это коробило.
Велик1й человекъ беседовалъ съ Нехорошевымъ; онъ благоволилъ къ юристу: во-первыхъ, тотъ былъ значительно ниже ростомъ;
во-вторыхъ, Нехорошевъ всегда говорили ему что-нибудь пр1ятное.
Такъ было и сейчасъ: маленький юристъ сообщали о Слязкинё.
— Онъ, верно, умираетъ, совсемъ плохи. Просилъ вамъ передать,
что заграницей васъ любятъ и ценятъ, какъ такового.
— За какой границей?—спросилъ философъ, прикидываясь бла­
женненькими.

— Въ вене.
— Въ вене? Кто?
— Все.
— Кто все?—переспросили Кириллъ Гавриловичи, стараясь
длить сладостный моментъ.
— Прекрасная голова, этотъ Слязкинъ,— заметилъ Яшевсшй,
когда, какъ ему казалось, окончательно выпотрошили Нехорошева:—
Вы говорите, умираетъ? Мы достойно похоронимъ его. Надо будетъ
написать его некрологъ.
’ — А вы слышали о его жениховстве?—спросилъ Нехорошевъ и
принялся разсказывать комичныя подробности: онъ все зналъ.
Велишй человеки ни разу не улыбнулся; онъ не находилъ здесь
ничего смешного. Ему казалось, что онъ слышитъ объ этомъ въ
первый разъ. Слязкинъ, правда, писали ему, но Яшевсшй удержали
206

въ памяти только те строки, где сообщалось о его известности загра­
ницей и въ провинции. Все же остальное выбросилъ изъ головы,
какъ ненужное.
— Скажите намъ о чемъ-нибудь,—попросила философа актриса
голосомъ Катерины изъ чертвертаго акта и дотронулась до его рукава
своими прекрасными длинными пальцами съ крашеными ногтями,
чтобы продемонстрировать свою близость къ великому человеку, кото­
рой не было.
Ее поддержали. Съ разныхъ сторопъ послышались голоса.
— Я не ораторе... Я не умею,—отнекивался хозяинъ съ тонкой
улыбкой на умномъ лице.
Но въ комнате было уютно, было сказано несколько удачныхъ
афоризмовъ, присутствовали интересные люди, и вечеринку, уже пере­
валившую за полночь, можно было считать удавшеймся; ЯшевскШ
у ступилъ.
Онъ началъ говорить. Тема была такая: по отношение къ 1уде
будетъ сделано то же, что 1уда сделалъ по отношешю къ Христу.
Ораторъ былъ въ ударе; онъ преобразился, его низкхй, каменный
лобъ просветлелъ, и зеленые глаза искрились; быстро мелькавппя
конвульсивныя гримасы, какъ молнш, пробегали по лицу. Объ этой
блестящей импровизащи въ некоторыхъ кружкахъ говорили еще
месяцъ спусти.
Въ середине речи входная дверь начала скрипеть, медленно
отворяться, показался длинный, любопытный носъ — и на цыпочкахъ
вошелъ приватъ-доцентъ Слязкинъ. Онъ былъ въ длинномъ сюртуке,
отъ чего позеленевшее, тщательно выбритое лицо казалось еще мерт­
веннее. Галстухъ съехалъ на сторону, въ жилете не были застегнуты
две пуговицы. Рыжеватые, поредевпйе волосы вихрами торчали на
темени. Онъ быстро и отрицательно затрясъ большой головой, давая
понять блестящему обществу, что мешать не будетъ, замеръ, сдер­
живая дыхаше, и на его больномъ, осунувшемся лице выразилось
благоговейное внимаше. Ясные детсше .глаза подъ древнимъ лбомъ
зас1яли внутренней радостью удовлетворешя. Казалось, Слязкинъ
думалъ: „Наконецъ-то я ихъ всЪхъ отыскалъ!“
Велишй человекъ продолжалъ говорить тонкимъ голосомъ, какъ
будто кричалъ на кого-то. Быть можетъ, онъ не виделъ вошедшаго,
такъ какъ, впадая въ паеосъ, нередко переставалъ замечать окру­
жающее и забывалъ где находится. Въ эти минуты онъ былъ похожъ
на одержимаго.
Приветливымъ дружескимъ светомъ светила лампа; самый воз207

духъ этой комнаты, до потолка наполненной бумагами, книгами и
гравюрами, казался умнымъ.
На письменномъ столЪ на томъ же мЬстЪ, что и въ прошлую
зиму, лежало латинское евангел1е.

Коне ц ъ.

ΤΕΦ<ΜΙ

Стихотворешя

14

’ANAMNESIS.

„И гладя тоненыпя руки
И ноги милыя твои,
Я изнывалъ отъ сладкой муки,
Какой но знали соловьи“.
Сологубъ.

I.
Я синеглаза, светлокудра,
Я знаю—ты не для меня,
И я пройду смиренномудро,
Молчанье гордое храня.
И знаю я—есть жизнь другая,
Где я легка, тонка, смугла,
Где, отъ любви изнемогая, Сама у ногъ твоихъ легла.
И, замеревъ отъ сладкой муки,
Какой не знали соловьи,
Ты гладишь тоненьшя руки
И косы черныя мои
И, рдЬсь не внемлюицй моленьямъ,
Какъ кроткгй рабъ ты служишь тамъ
Моимъ несознаннымъ хотеньямъ,
Моимъ несказаннымъ словамъ.
И въ жизни той живу, не зная,
Где правда, где моя мечта,
Какая жизнь моя родная
Не знаю—эта, или та...
211

2.

Меня любила ночь. И на рук^ моей
Она сомкнула черное запястье.
Когда-жъ насталъ мой день, я изменила ей
И стала пЬть о солнц'Ь и о счастье.

Дорога дня пестра
Но не сорвать мнЬ
Звенитъ и плачетъ
Въ моихъ словахъ

и широка
черное запястье—
звездная тоска
о солнц'Ь и о счастье.

3.

Я
Я
Я
И

сердцемъ кроткая была,
людямъ зла не принесла,
только улыбалась имъ
тихимъ снамъ своимъ...

Не отняла чужого я
И травка бледная моя,
Что я срывала у ручья,
И та была—ничья.

Когда твой голосъ раздался,
Я только задрожала вся,
Я только двери отперла...
За что я умерла?

212

4.

Не вспыхну я, не побл'Ьдн'Ью,
Мой взоръ не робокъ, не смущенъ.
Я все могу, хочу и смъю—
Отъ солнца факелъ мой зажженъ.

Пройду не узнанная вами
И не пойдетъ никто за мной,
Но въ неб^ алыми звездами
Означенъ былъ мой путь земной!

213

’4NTP0N

1.

Разгоралась огней золотая гирлянда,
Когда я вошла въ шатеръ.
Были страшны глаза царя Эруанда,
Страшны, какъ черный костеръ!
И когда онъ свой взоръ опускалъ на камни,
Камни τΐ> разсыпались въ прахъ.
И жел'Ьзнымъ кольцомъ сжала сердце тоска мнЬ,
Тоска, но не бледный страхъ.

Утолить моя пляска, какъ знойное счастье
Безумье его души.
Звенитъ мой бубенъ, звенятъ запястья:—
Пляши! Пляши! Пляши!
Кружусь я, кружусь все быстрее, быстрее,
Пока не наступить часъ,
Пока не сгорю на черномъ костр-Ь я,
На черномъ кострЪ его глазъ...

И когда огней золотая гирлянда,
Побл'Ьцн'Ьвъ, догоритъ къ утру,
Станутъ тихи глаза царя Эруанда,
Станутъ тихи, и я умру.
214

2.

Голубая асфодель!
Голубая! Голубая,
Какъ небесная свирЪль,
Что звенитъ въ начал'Ь мая,
Прогоняя прочь апрель.
Лепестки твои сгибая,
Голубая! Голубая!
Я томлюсь твоей мечтой,
Чтобъ пчела въ тебя вползала
И вонзала злое жало
Прямо въ в'Ьнчикъ золотой!

3.

Душно въ комнатЬ моей...
Все безстыдиЬй, все ал’Ьй,
Словно кровь раскрытой раны
РдЬютъ красные тюльпаны...
Въ душномъ пламенномъ бреду
Я иду къ теб^, иду...
Словно кровь раскрытой раны,
Словно красные тюльпаны
Все безстндн1>И, все ал'Ьй
Красный сонъ души моей!

215

Алексей Ремизов!»

Докука и балагурье
Сказки.

Въ основу положены народный сказки, см. ..СЪверныя сказки“ H. Е. Ончукова № 49 и № 197.

ЦАРЬ ГОРОСКАТЪ.

1.

Хитрый, мудрый былъ царь Гороскатъ Первый ^-городамъ бывалецъ, землямъ проходецъ. Собралъ царь къ ceödb министровъ на думу.
— Хочу,—говорить,—непосЬяно поле пожать.
Ну, министры ответить ничего не могутъ: не умЪютъ разгадать
загадку.
— Не отгадаете,—говорить царь,—голова съ плечъ!
Стали министры просить царя обождать: можетъ статься, и смек­
нуть, надумаютъ чего,—жалко имъ головъ своихъ; все-таки какъ-никакъ, а человечьи.
— Дай,—говорить,—намъ сроку на трое сутокъ.
Согласился царь, отпустилъ министровъ.
Вышли министры отъ царя изъ дворца царскаго, идутъ по улицЬ,
не знай куда,—загадка на ум-Ь, а разгадки нГтъ никакой. Кружили,
кружили, съ улицы на улицу, пройдутъ поперечную, вернутся, идутъ
по продольной и опять въ поперечную и все думаютъ, а придумать
ничего не могутъ.
Прошелъ обеденный часъ, проголодались министры. ,
„Эхъ,—думаютъ,—закусить бы теперь самое время!“
А ужъ такую даль зашли: ни трактира, ни постоялаго двора. И
видятъ они, домъ стоить большой, широкгй, двери худыя, разсыпались, не заложены. Вошли они въ этотъ домъ: слава Богу, есть
человечья душа!
Въ дом£ д-Ьвица полъ мыла, да скорее отъ министровъ на
печку.
„Не дай, Господи, тупой глазъ и безухо окно!“ — оправилась
219

девица, пригладилась, вышла изъ-за печки, домыла полъ, вынесла
на улицу грязную воду, вымыла руки.
— Мы что-то пометь хотимъ,—говорятъ министры.
— А чего вы хотите: плеваннаго или лизаннаго?
„Эка, хитрая д^вка,—подумали министры,—чего загнула!“
И что лизанное и что плеванное, какъ тутъ разобрать? Да и
куда ужъ имъ разбирать: подводитъ, 'Ьсть очень хочется.
—Ну ставь намъ лизаннаго!
Поставила девица ухи чистой и бЪлой рыбы. Пойли министры
всласть, помолились Богу, поблагодарили хозяйку, вышли изъ-за
стола. И ужъ любопытно имъ знать: что лизанное, что плеванное.
— Понапрасно вы только хл'Ьбъ у царя ^дите, —сказала хозяйка,—
спросили бы вы у меня плеваннаго, я поставила бы вамъ ухи ершо­
вой, вы бы 'Ьли да кости выплевывали, а вы просили у меня лизан­
наго, я и поставила вамъ ухи чистой, вы рыбу съ^ли и тарелку
облизали.
„Эка, вЪдь,.д'Ьвка-то мудрая!“—подумали министры.
Слово за слово, разговорились, да свою б^ду ей и разсказали о
загадк'Ь царской.
— Что такое,—говорятъ,—хочетъ царь непосЬяно поле пожать?
— А вы и этого не знаете? Ну, ступайте, скажите царю: „Вы
будете начинать, а мы вамъ будемъ помогать!“
Весело пошли министры къ царю въ царсшй дворецъ: сдобровали ихъ головы, не казнитъ ихъ царь, загадка разгадана.
— Ваше царское величество,—говорятъ министры царю, — вы
будете начинать, а мы вамъ будемъ помогать.
— А кто вамъ это сказалъ?—спрашиваетъ царь.
Сказать неправду царю, не такой царь, чтобы неправду спустилъ,
ну, во всемъ и признались, разсказали министры, какъ зашли они
къ д'ЬвицЪ одной въ ея большой старый домъ, какъ угостила она
ихъ лизаннымъ, не забыли и про плеванное.
— Ужъ больно хороша дЬвица, хитра и умна.
— Ha-те, несите этой дйвицЬ золотникъ шелку, пусть она mhť>
соткетъ ширинку!— хотЬлъ царь испытать хитрость и мудрость хитрой
девицы.
Взяли министры царсюе шелкъ, пошли назадъ изъ дворца, и
ужъ едва домъ разыскали: на радостяхъ-то, что голова цЪла, изъ
головы всю память повышибло.
Встретила министровъ девица, а они ей золотникъ шелку, —
принимай съ рукъ въ руки.
— Велитъ царь соткать ширинку!
220

Положила девица шелкъ на столъ, подаетъ имъ краснаго дерева
кусокъ, не великъ, не малъ кусокъ,—со швейную иголку.
— Идите,—говорить,—къ царю, отдайте ему дерево и скажите:
будетъ ему ширинка, только пусть напередъ сделаетъ мне царь изъ
этого дерева шпульку да бёрдо.
Понесли министры дерево къ царю, принесли ответь. Принялъ
царь дерево, повертълъ на ладони, подулъ, покачалъ головой.
— Нетъ,—говорить,—этого д'Ьла я доспать не могу, ступайте,
сватайте мне эту девицу.
Знай царь, что въ царстве у него мастера самоварные—мастера
и блоху подковать, не быть бы девице женою царя, досталъ бы царь
самоварныхъ мастеровъ, перенялъ бы ихъ хитрости, изъ ничего сдЪлалъ бы шпульку и бердо,—такой ужъ былъ царь, изъ царей царь
первый.
А на нетъ и суда нетъ, пошли министры къ девице сватами.
ПргЬхалъ и самъ царь, да въ Божью церковь. Скоро сыграли свадьбу,
весело отпировали пиръ. И сталъ царь жить-поживать съ молодою
царицей.
2.

Живетъ царь, поживаетъ съ молодою царицей. Не пожалуется
царь на царицу—и хитра и мудра, одно горе: напередъ царя заб'Ьгаетъ, нечего и думать царю своимъ умомъ что сделать, жена все
сама доспйетъ. А разве такъ царю можно? И задумалъ царь извести
царицу, такую задачу задать ей, чтобы впредь не хогЬла быть хитрее
царя.
Созвалъ царь своихъ министровъ, призвалъ царицу.
— Хочу,—говорить,—на три года въ иностранные земли уда­
литься, все ихъ хитрости иностранный произойти. Я возьму съ собой
жеребца цноходца, а у царицы оставлю въ доме кобылу,— можетъ ли
царица такъ сделать, чтобы кобыла родила жеребца, какъ подо
мною? И еще оставлю я царице порожшй чемоданъ подъ двенад­
цатью замками, ключи съ собой беру,—можетъ ли царица накласть
золота-серебра, и чтобы ни одинъ замокъ не повредить? И третье
последнее дело: вотъ царица остается не беременна, — можетъ ли
она родить такого сына, каковъ я есть, царь?
Молчатъ министры, не знаютъ, какой ответь дать царю, молчитъ и царица.
221

— Даю сроку три года, не исполнить царица, смертью казню!—
сказалъ царь, сель на корабль и уЬхалъ въ иностранный земли.
Засели министры во дворце царскомъ, судятъ-рядятъ безъцаря
царство.
Осталась царица одна, да долго не думая, соорудила корабль
себе, взяла, съ собою кобылу царскую, порожшй чемоданъ, мешки
съ cępeópoMB и золотомъ, села на корабль и отплыла вслйдъ за
царедоъ въ иностранный земли. И тамъ, въ иностранной земле при­
стала она къ тому самому городу, где царь остановился перенимать
хитрости иностранный. А чтобы неприметно было, подстригла она
себе по-мужски волосы, обрядилась въ мужское платье, назвалась
принцемъ и пошла по городу, у всехъ выспрашиваётъ:
— Где заезжхй, царь на квартире стоитъ?
— Да вотъ супротивъ принцева дворца,—говорятъ прохожхе.
А царице только того и надо: теперь она свое дело сделаетъ,
исполнить задачу царскую,—и сейчасъ же къ принцу иностранному,
дроситъ принца пустить ее на постой къ себе во дворецъ. Уважилъ
принцъ ея просьбу, отвелъ ей комнату у себя во дворце, —живи,
сколько хочешь. Перевезла царица съ корабля порожшй чемоданъ,
мешки съ серебромъ и золотомъ, и кобылу. Кобылу поставила въ
принцеву конюшню, чемоданъ и мешки подъ кровать спрятала и стала
за царемъ следить: куда царь, туда и она.
А у царя и въ мысляхъ нетъ, чтобы такое делалось, да и
узнать ему царицу невозможно: въ мужскомъ платье принцемъ ца­
рица ходить. Да и некогда царю ни о чемъ такомъ думать: день деньской за работой, какъ простой человекъ, и самую черную работу исполняетъ, все узнать хочетъ, до всего дойти хочетъ и выучиться,—такой
ужъ былъ царь, изъ царей царь первый.
После трудовъ дпевныхъ пошелъ царь въ трактиръ посидеть, и
царица за нимъ. Въ трактире въ карты играли. Выпилъ царь, закусилъ, смотритъ за игроками и захотелось ему самому поиграть: больно
ужъ карты хороши.
А царица тутъ-какъ-тутъ, подсела къ царю.
—1 Что,—говорить,—даромъ карты мять, давай въ дураки.
— Давай.
— А напередъ залогъ надо положить,—говорить царица,—если
я проиграюсь, съ меня сто рублей за д у р а к а, ты проиграешь, съ тебя
двенадцать твоихъ ключей за дурака, дашь мне ключи на одну ночь.
— Ладно,—согласился царь, и началась игра.
И проигрался царь—остался въ дуракахъ. Делать нечего: по­
давай ключи! Сбегалъ царь къ себе на квартиру, принесъ ключи222

отдалъ царице. Ну, посидели еще, чаю попили, распростились и по
домамъ.
Царь завалился спать: · чуть светъ ему на работу—тамъ, въ иностранныхъ земляхъ, лынды лындать не полагается, живо по шапке и
разговаривать не станутъ. А царица скорее комнату свою на ключъ
да къ чемодану, разомкнула порожшй чемоданъ, опростала мешки съ
серебромъ и золотомъ, и до полна наполненный чемоданъ опять за­
перла на вей ключи. И утромъ, какъ итти царю корабли строить, несетъ ему ключи назадъ.
— Ночь прошла,—говорить царица,—твои ключи.
Ходить царь по городу, а царица принцемъ не упускаетъ его изъ
глазъ: куда царь, туда и она.
И опять вечеромъ зашелъ царь въ трактиръ посидеть, и царица
въ трактиръ. Въ трактире шла игра. Захотелось и царю поиграть:
больно ужъ карты хороши.
А царица тутъ-какъ-тутъ, подейла къ царю.
— Что,—говорить,—даромъ карты мять, давай въ дураки.
— Давай.
— А напередъ залогъ поставим^,—говорить царица,—я проиг­
раюсь, съ меня двести рублей за дурака, ты проиграешь, съ тебя конь
за дурака, дашь мне своего жеребца иноходца на одну ночь.
— Ладно согласился царь, и началась игра.
И опять проигрался царь—остался въ дуракахъ. Пошелъ царь на
свою квартиру, привелъ жеребца иноходца, передалъ коня царице,
распростились и по домамъ.
Вернулась царица въ свой принцевъ дворецъ и сейчасъ же велЬла пустить царскаго жеребца въ конюшню къ своей кобыле. И до
утра не выпускала жеребца изъ конюшни, а чуть свйтъ отвели обратно
къ царю.
— Ночь прошла,—сказала царица,—твой конь.
Чемоданъ и не отпертый, а туго набитъ золотомъ, кобыла и безъ
жеребца; а ходить не проста. Два дйла сдйланы, двй царешя задачи
исполнены, остается третье дело, последнее. Ну, да съ этимъ сладить
проще всего.
Караулила царица царя. Принцемъ ходить царица за царемъ,
шагу ему не ступить, все она видитъ.
И опять зашелъ царь въ трактиръ посидеть, и царица въ трак­
тиръ. Въ трактире играли въ карты. Засмотрелся царь на игроковъ
и самому захотелось поиграть: больно ужъ карты хороши.
А царица тутъ-какъ-тутъ, такъ и вертится.
— Что,—говорить,—даромъ карты мять, давай .въ дураки.
223

— Давай.
— А напередъ положимъ залогъ,—говорить царица,—если ты
проиграешься, съ тебя триста рублей, а я проиграюсь, съ меня ночь,
всю ночь буду тебя угощать.
— Ладно,—согласился царь, и стали играть.
И проигралась царица—осталась въ дуракахъ.
— Ну, твое счастье,—сказала царица,—приходи ко мне въ пол­
ночь, будетъ тебе угощенье.
Посидели пр!ятели въ трактире, попили чаю, послушали машину
и по домамъ.
Дома царица скорее сняла съ себя мужское платье, нарядилась
въ женское, прихорошилась, убрала столъ винами, сластями всякими,
пряниками, поджидаетъ гостя.
Полночь пробила, стучится царь.'^Отперла царица, впустила царя.
Смотритъ царь, диву дается.
— А где же принцъ?
— А сейчасъ,—говорить царица,—за виномъ въ трактиръ побежалъ,—а сама ну угощать гостя: и виномъ его поитъ и водочки подливаетъ.
А принца все нЪтъ и нЪтъ. И забылъ царь о принце: крепко
вино, сладка водочка, слаще всего хозяйка принцева.
Чуть светъ разбудила царица царя: ужъ народъ на работу идетъ
и ему время.
— Ночь прошла,—говорить царица,- твоя ночь.
Простился царь и ушелъ. А царица собралась да на свой ко­
рабль, и съ чемоданомъ, и съ кобылою поплыла на корабле домой въ
свою‘землю.

III.

Три года прошло. ОбъЪздилъ царь все иностранным земли, всего
насмотрелся, всякому ремеслу выучился, все хитрости иностранным
произошелъ: будетъ ему съ ч^мъ показаться въ своей земле, есть
чему своихъ научить. Обтешитъ онъ своихъ мужиковъ, повыбьетъ
лень изъ сенаторовъ, дурь да лень за горы угонитъ, заведетъ по­
рядки и будетъ его земля не хуже иностранныхъ земель. Самъ не
пожалеетъ онъ силъ своихъ, самъ первый, какъ простой человекъ,
за топоръ возьмется, только было-бъ земле хорошо,—такой ужъ былъ
царь, изъ царей царь первый.
Снарядилъ царь корабль и въ путь въ свою землю. На корабельной
224

пристани встретили царя министры. Поздоровался царь съ министрами,
да скорее къ себе во дворецъ, да прямо въ свою комнату.
Схватилъ царь чемоданъ, разомкнулъ, а въ чемодане до полна
золота-серебра наложено, и замки все целы. Взглянулъ царь въ окно,
а тамъ, въ саду царская кобыла, подъ кобылою жеребенокъ, ну такой
самый, какъ его царский жеребецъ иноходецъ.
Тутъ вошла къ царю царица и не одна, съ сыномъ на рукахъ.
Взялъ царь къ себе на руки сына да къ зеркалу. А сынъ, какъ две
капли воды, весь въ царя.
— Какъ же это ты могла такъ сделать?—говорить царь и кличетъ министровъ, чтобы все знали:—хочу ее за это казнить!
А министры говорятъ:
— Нельзя безвинно человека казнить.
— Да какъ же такъ? ВсЪхъ велю казнить!—стучитъ царь.
И заговорила царица:
— Ваше царское величество, ты въ иностранной землЬ въ трак­
тиры ходилъ?
— Ходилъ.
— Игралъ съ принцемъ въ карты?
— Игралъ.
— Проигралъ двенадцать ключей въ одну ночь?
— Проигралъ.
— Ты мне ключи проигралъ, ты мне и коня проигралъ. А игралъ
ты въ третгй разъ?
— Игралъ.
- - Выигралъ у принца ночь?
— Выигралъ.
— Ты ведь съ меня выигралъ эту ночь.
— Ну, царствуй со мной,—сказалъ царь,—съ тобой весь мхръ
покоришь.
И задалъ царь пиръ на весь честной м!ръ.

22.

15

ВОРЪ МАМЫКА
J.

У старика и старухи никого не было, одинъ былъ внукъ Мамыка.
Мамыка—парнишка шустрый, проворный. Старики внука очень любили·
Узналъ Мамыка, что у Д'Ьда есть деньги,—на черный день берегъ
старикъ для Мамыки,—присталъ Мамыка къ дЪду:
— Дай, дЪдушка, мнЪ денегъ!
— А для чего онЪ тебЪ, родной?
— Дай, дедушка, мнЪ денегъ на торговлю!
ДЬдъ и такъ и сякъ,—какая ужъ тамъ торговля, какъ бы худа
не вышло!—и денегъ старику жалко и отказать не можетъ.
Вступилась старуха:
— Чего,—говорить,—жалеешь, дай ему, авось Богъ поможетъ,
родное, в'Ьдь, наше, а намъ помирать въ пору.
Подумалъ дЪдъ, подумалъ и далъ внуку денегъ.
Забралъ Мамыка дЪдовы деньги и, прощай, ушелъ въ городъ.
Да ничего по уму прибрать не могъ изъ товара, и купилъ два сапога
козловыхъ. Съ сапогами и пошелъ домой опять къ дЪду.
Шелъ Мамыка домой, подшвыривалъ камешки по дорогЬ, ттЬсни
пЪлъ, а усталъ, присЪлъ отдохнуть въ канаву.
Сидитъ Мамыка въ канав^, на дорогу глаз^етъ, а по дорога
царсше слуги идутъ, быка ведутъ.
«Вотъ бы такого бычка Д'Ьду, нЪтъ у д-Ьда никакой скотины!»—
смекнулъ себгЬ Мамыка.
Скрылись царскхе слуги и быкъ съ ними. ВылЪзъ Мамыка изъ
канавы, обЗэжалъ сторонкой, бросилъ сапогъ на дорогу, самъ схоро­
нился, сталъ поджидать.
Увидали царскте слуги Мамыкинъ сапогъ на дорога.
226

— Эхъ, товарищъ,—говорить одинъ, —сапогъ казловый на дороге!
— Никуда намъ съ однимъ сапогомъ!—говорить другой.
II пошли себе дальше, повели быка въ городъ.
Тутъ Мамыка подобралъ свой сапогъ, да ^имо царскихъ слугъ,
обогнали ихъ сторонкой, бросили опять сапогъ на дорогу, сами схоро­
нился, поджидаетъ.
Увидали царсше слуги Мамыкинъ сапоги на дорогЪ.
— Both и другой сапогъ,—говорить одинъ,—взять бы намъ и
тотъ, пара сапоговъ была бы.
— Пойдемъ назадъ,—говорити другой,—захватимъ, авось не
убЪжитъ.
Оставили царск!е слуги быка царскаго, пошли назадъ прежшй
Мамыкинъ сапогъ искать.
Тутъ Мамыка, долго не думая, за быка, да другой дорогой съ
быкомъ домой къ деду.
А царск!е слуги дошли до того самаго места, где сапогъ Мамы­
кинъ лежалъ, а сапога-то ужъ шЬтъ. Поискали они, поискали да съ
пустыми руками назадъ къ быку, а тамъ и быка нЬтъ, всего одинъ
сапогъ лежитъ Мамыкинъ.
Куда имъ съ однимъ сапогомъ?
— Каки мы теперь къ царю на глаза покажемся: и быка кончили
и сапогъ одинъ!
<
Подобрали царсше слуги Мамыкинъ сапогъ, и .безъ царскаго
быка съ сапогомъ пошли къ царю.
— Вотъ,—говорятъ,—вамъ сапогъ, а быка потеряли. Увелъ быка
неизвестно кто.
Примерили царь сапогъ,—хорошъ сапогъ и сидитъ хорошо и
въ пальцахъ не жметъ, да объ одномъ сапоге далеко не уйдешь, да
и быка петь.
Ну по сапогу стали искать и дознались, что сапогъ Мамыкинъ
и увелъ быка Мамыка. И посылаетъ царь къ деду, требуетъ къ себе
старика.
Пришелъ старикъ, кланяется.
— Здравствуйте, государь батюшка.
— А много ль у тебя семьи, дедушка?—спрашиваетъ царь.
— Одинъ внукъ, государь батюшка, одинъ единственный, Мамыкой звать.
— А не укралъ ли твой Мамыка у царя быка?
— Не знаю, батюшка, украсть не укралъ, а такого намедни при­
гнали, едва во дворики прошелъ.
!
227

— Ну, хорошо,—говорить царь,—пускай же твой Мамыка украдетъ
у царя коня, а не украдетъ, казнь ему!
Простился дЪдъ съ царемъ, поклонился царю, пошелъ домой,
Скручинился, опечалился старйкъ: легкое ли дело у царя коня
украсть!
А Мамыка ужъ встречаешь деда, на одной ножке прискакиваешь.
— Глупый ты,—охаетъ дЬдъ, - надЬлалъ ты д'Ьлъ!
— Чего, дедушка, ну, чего, дедушка?—унимаетъ парнишка,
шустрый такой, Мамыка.
— Да вотъ чего: вел'Ьлъ щарь своего коня украсть, не то тебе
казнь. ,
— Богу молись, дедушка, да спать ложись, все дело поправится,—
смеется парнишка, проворный такой, Мамыка.

2.

Легъ дгЬдъ спать, а Мамыка дождался ночи и въ ночи потащил­
ся въ городъ и прямо ко дворцу.
Царя во дворце не было, въ Сенат!. сиделъ царь, законы сочинялъ.
А МамыкЬ это на руку, проникъ Мамыка въ царсше покои, обря­
дился въ царское платье, да въ царскомъ-то платье на крыльцо.
— Эй,—кричитъ,—коня, коня давайте, въ сады поезжаю гулять!
Засуетились слуги, забегали и сейчасъ коня ему подали,—
спросонья за царя признали, обознались! С'Ьлъ Мамыка на царскаго
коня и домой къ деду.
Прйхалъ Мамыка къ деду, кричитъ старику:
— Отворяй, дедушка, ворота!—смеется.
Поднялся Д'Ьдъ, узналъ внука, обрадовался, отворилъ ворота,
впустилъ коня.
— Слава Богу, спасъ Господь отъ беды!—плачетъ старйкъ: радъ
очень, что съ конемъ-то внукъ, царскаго коня укралъ.
Вернулся царь изъ Сената, велитъ коня подать—въ сады гулять
ехать, а коня его царскаго н'Ьтъ-какъ-н'Ьтъ, укатилъ на его коне
неизвестно кто.
„Это верно, Мамыка, некому больше, воръ Мамыка!“—разду­
мался царь.
И посылаетъ на утро царь къ деду, требуетъ къ себе старика.
Пришелъ старйкъ, кланяется.
Поздоровался царь съ дедомъ и говорить:
228

— А не укралъ ли, дедушка, твой Мамыка у царя коня?
— Не знаю, батюшка, украсть не укралъ, а такого пригналъ,
едва въ домишко прошелъ.
— Ну, хорошо, — говоритъ царь, — пускай же твой Мамыка еще
изъ-подъ царя перину украдетъ, тогда я прощу, а не то ему казнь!
Простился деди съ царемъ, поклонился царю, пошелъ домой.
Скручинился, опечалился старикъ: легкое ли дело изъ-подъ
царя царскую перину украсть!
А Мамыка ужъ встрйчаетъ деда, на одной ножке прискакиваетъ.
— Глупый ты, глупый,—охаетъ дЬдъ,—наделали ты дели, жизнь
свою решишь!
— Да чего, дедушка, чего ты?—унимаетъ парнишка, проворный
такой, Мамыка.
— Да вотъ чего: велели царь царскую перину изъ-подъ себя
украсть, не украдешь, плохо дело.
— Богу молись, дедушка, да спать ложись, все дело попра­
вится!—смеется парнишка, хитрый такой, Мамыка.

3.
Легъ дЬдъ спать, а Мамыка дождался ночи и въ ночи пота­
щился въ городъ и прямо на кладбище. И тамъ, на кладбище отыс­
кали онъ свежую могилу, разрылъ могилу, досталъ покойника изъ гроба,
посадилъ покойника на колъ и понесъ на плече ко дворцу, къ тЪмъ
самымъ покоямъ, где царь ночуетъ.
Сталъ Мамыка передъ царскими окнами и ну вертеть покой­
никомн.
Царь не спали и не ложился, поджидалъ царь Мамыку: придетъ
воръ царскую перину изъ-подъ него красть, тутъ онъ его и словити.
И какъ увидели царь въ окне, что ровно человеки л-Ьзетъ, скорее
за ружье да изъ ружья въ окно и выстрелили.
— Ну, — говоритп царь царице, — подстрелили я Мамыку, не
встать больше вору, можно будетъ спокойно выспаться.
А Мамыка простреленнаго покойника бросили да по задними
ходами залезн вн царсше покои, отыскали тами квашенку съ белыми
раствороми, прокрался кн самому царю, да тихонько раствори этотн
белый между царемъ и царицей ви середку полили, а сами въ
темный утоли, присели на корточки, ждети.
229

Спалъ царь крепко, а проснулся да со сна прямо рукой въ это
тесто.
„Эка, грехъ-то какой, все себе пальцы измазалъ!“
Крикнулъ царь слугъ, вс-Ьхъ слугъ разбудилъ.
— Снимай перину, стели новую!
А царсшя слуги подскочили, тычутся, нежными голосами такъ
и ластятся:
— Пожалуйста, сейчасъ! сейчасъ!
И сейчасъ же свежая перина готова, ту замаранную сняли, посте­
лили новую.
Царь, и заснулъ.
А какъ заснулъ царь, вышелъ Мамыка изъ темнаго угла, подхватилъ старую запачканную перину да въ окошко, спихнулъ перину на
улицу да и сэмъ за ней туда же, взвалилъ ее на плечи, понесъ домой
къ деду.
Отворяй, дедушка, ворота!—громыхаетъ Мамыка въ ворота.
Поднялся k дедъ, узналъ внука, обрадовался, отворилъ ворота,
впустилъ Мамыку съ царской периной.
— Слава Тебе, Господи, миновала беда!—плачетъ старикъ: радъ
очень, что съ периной-то внукъ, царскую перину укралъ.
На утро, какъ проснулся царь, и первымъ д'Ьломъ о перине:
— Где замаранная перина?
А где замаранная перина?—туда-сюда, никто не знаетъ, нетъ
нигде перины и искать негде.
Заглянулъ царь въ окно, а тамъ, на улице подъ окошкомъ
покойникъ на колу, лежитъ покойникъ простреленный и нЪтъ ника­
кого Мамыки.
Шлетъ царь за старикомъ дедомъ.
Пришелъ старикъ, кланяется.
Поздоровался царь съ дедомъ и говорить:
— А не укралъ ли, дедушка, твой Мамыка у царя перину?
— Не знаю, батюшка, украсть не укралъ, а такую приволокъ,
едва въ уголъ запихалъ.
— Хптеръ у тебя внукъ,—сказалъ царь,—пускай же Мамыка у
царя царицу украдетъ, а не то голову на плаху, жизни решу.
Простился дедъ съ царемъ, поклонился царю, пошелъ домой.
Еще больше скручинился старикъ, еще больше опечалился, пути
передъ собой не видитъ: легкое ли дело у царя царицу украсть!
А Мамыка ужъ встречаетъ деда, на одной ножке прискакиваетъ.
— Глупый ты, глупый,—охаетъ дедъ,—наделалъ ты делъ, про­
пали мы съ тобой!

— Чего, дедушка, ну, чего д'Ьдушка? — унимаетъ парнишка,
хитрый такой, Мамыка.
— Да вотъ чего: велЪлъ царь царицу украсть, не украдешь,
голову на плаху.
— Богу молись, дедушка, да спать ложись, все д'Ьло попра­
вится! — смеется парнишка, смекалистый такой, Мамыка.

4.
Легъ дЪдъ спать, а Мамыка дождался ночи и въ ночи заложилъ
царскаго коня въ санки и помчался прямо во дворецъ.
Царя во дворца не было, въ Синода сидЬлъ царь, приказы
давалъ.
А Мамык±> только того и надо. Кличетъ Мамыка царскихъ слугъ,
будто царь за царицей прислалъ.
— Требуетъ царь царицу въ сады гулять, немедленно!
Доложили царсгае слуги царица. Од'Ьлась царица, вышла на
крыльцо, видитъ, конь царсгай, сйла въ санки къ МамыкЪ. И помчалъ
царицу воръ Мамыка да не въ Синодъ къ царю, а къ себЪ, къ своему
д'Ьду·
— Отворяй, д’Ьдушка, ворота!—кричитъ воръ Мамыка.
Поднялся Д'Ьдъ, узналъ внука, обрадовался, отворплъ ворота,
впустилъ Мамыку, впустилъ съ Мамыкой и царицу.
— Слава Богу, улышалъ Господь, спасъ!—плачетъ старикъ: радъ
очень, что съ царицей-το внукъ, царицу укралъ.
И царица плачетъ: страшно ей вора Мамыку, жалко ей дЬда.
Вернулся царь изъ синода, спрашиваетъ царицу.
— НЪтъ царицы, — отвЬчаютъ царскте слуги, — поехала царица
въ сады гулять, самъ ты и посылалъ за ней.
— Когда посылалъ?—ничего царь понять не можетъ.
— Да изъ Синода,—говорятъ царю слуги.
— Какъ такъ?
— Да такъ.
Никто ничего толкомъ не знаетъ, другъ на дружку валять.
„Это все воръ Мамыка!“—раздумался царь.
II велитъ царь привести старика дгЬда. Бросились за дЬдомъ,
привели старика. Усадилъ царь старика и говорить.
— А не укралъ ли твой Мамыка у царя царицу?
— Не знаю, батюшка, украсть не укралъ, а такую красавую въ
домъ привелъ, такую барыню.
231

— Хорошъ твой внукъ, дедушка, — сказалъ царь, — шустеръ
парень, проворенъ, смекалистъ! Пускай же онъ все наворованное
царю представить: быка, коня, перину и нашу царицу. Вей дйла ему
прощаемъ, всю вину снимемъ, получить награду.
Побйжалъ старый дйдъ домой, а ужъ Мамыка ему навстречу,
а съ Мамыкой царешй быкъ, царскхй конь и царская перина и сама
царица.
И остался Мамыка у царя служить царю вйрой, вйрный слуга
Мамыка. Подчистилъ Мамыка царскихъ слугъ ротозйевъ, вейхъ
воровъ переловилъ, а дйду, старику своему, у царя звйзду выхлопоталъ, и звйзду и коня и коровушку, чтобъ старики жили покойно.