ЛИТЕРАТУРНОХУДОЖЕСТВЕННЫЕ

АЛЬМАНАХИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

ШИПОВНИКЪ

КНИГА 9

С.ПЕТЕРБУРГЪ
1909

Типографія Министерства Путей Сообщенія
(Товарищества И. Н. Кушнеревъ и К°), Фонтанка, 117»

КНИГА ДЕВЯТАЯ.
содержаніе:

С. СЕРГѢЕВЪ-ЦЕНСКІЙ. Печаль

полей.

БОРИСЪ ЗАЙЦЕВЪ. Сны.

ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. Сынъ человѣческій.

АЛ. БЛОКЪ. Пѣсня

судьбы.

Драматическій прологъ.

С. СЕРГѢЕВЪЦЕНСКІЙ

ПЕЧАЛЬ ПОЛЕЙ

ПОВѢСТЬ

Глава

п е р ва я.

Силачъ Никита Дехтянскій, который на ярмаркахъ на
потѣху мясникамъ и краснорядцамъ плясалъ весь обвѣ­
шанный пудовыми гирями, носилъ лошадей и желѣзныя
полосы вязалъ въ узлы,—ѣхалъ ночью весенними полями
и пѣлъ пѣсню.
Не зналъ никакихъ подходящихъ и легкихъ словъ
Никита и пѣлъ:

И-и-э-э-эх-да-да-а...
А-а-а-э-эхх-да-а.
Кузовъ телѣги качался, какъ люлька, колеса внизу бор­
мотали, и фыркала лошадь,—степенная, старая хозяйствен­
ная коняга; умѣла она глядѣть только въ землю и на землѣ
видѣла только дороги; шла коротконогимъ шагомъ и слу­
шала, какъ пѣлъ Никита, поскрипывали колеса, вздыхали
поля.
Чуть зеленоватая лупа вверху глядѣла сквозь облака,
точно чье-то голое тѣло сквозь дырявое одѣяло, и большое
разметавшееся кругомъ неясное тѣло полей медленно дви­
галось куда-то рядомъ съ телѣгой.
Никита былъ приземистый и широкій во всю телѣгу.
Лежалъ на свѣжей соломѣ, и видно было ему небо и поля,
оснѣженныя луной: все тѣ же поля, — лѣтъ сорокъ онъ
видѣлъ ихъ такими,—и небо то же.
Немного пьянъ былъ Никита отъ выпитой водки, за­
паха полей и своей силы,—и простыми казались ему поля
и небо. — «Зеленя тянутъ», думалъ Никита. «Дожжичкй
9

идутъ,— вотъ поэтому тянутъ... правильно! Ишь болона,
ладнаются... правильная весна, май мѣсяцъ. Гляди, опять
утречкомъ дожжикъ прыснетъ... А то нѣтъ пешто? О-бязательно прыснетъ...» И пѣлъ:

Э-э-э-эх да эх ты-ы-ы!
И-и-и-эх да дда-а...
Перепела били съ разныхъ сторонъ, точно спѣша щел­
кали крѣпкіе орѣхи. Дальніе, — самые дальніе, — казались
ласковѣй и нѣжнѣе, а у ближнихъ былъ такой сочный,
росистый задоръ, будто они и выросли изъ земли вмѣстѣ съ
зеленями, и вотъ именно ими что-то торопилась сказать земля.
Никита дѣлалъ голосъ нарочно жалобнымъ, когда тя­
нулъ концы: нельзя было иначе пѣть ту пѣсню, которую
онъ придумалъ.
Густымъ, бездоннымъ черноземомъ пахло съ полей:
сырой — онъ былъ слышнѣе ночью. Никита вдыхалъ его
широченной грудью и представлялъ сытую черную корову
съ двухведернымъ выменемъ парного молока: будто паслась
въ зеленяхъ корова, смотрѣла на него бокомъ и взматывала хвостомъ.
Паръ нависъ надъ полями, низенькій, синеватый и
теплый: это земля надышала за ночь.
По логамъ, по низинамъ, ближе къ земной глубинѣ,
паръ стоялъ гуще и мягче: на лунѣ далеко было видно,—
сколько глазомъ захватишь,—все ровныя поля въ пару.
Жаворонки вскрикивали вдругъ по дневному торопливо:
кто-то безпокоилъ ихъ на кочкахъ, — сычи, или суслики,
или зайцы.
Телѣга дрожала во всѣхъ суставахъ, проваливалась въ
выбоины, бормотала по-стариковски. Отъ луны къ землѣ про­
тянулись лучи, какъ дождь при солнцѣ, — сквозные и мягкіе.
Показалось Никитѣ, что плохо идетъ лошадь и онъ
прикрикнулъ:
— Н-но, идетъ она! — и чуть потянулъ за вожжи. Ло­
шадь фыркнула, мотнула головой; хотѣла было побѣжать
трусцой,—раздумала, пошла шагомъ.

А-а-а ах ты да ну-у...
А-на-а на да э-э-э...
іо

полусонно промычалъ Никита: спать хотѣлось. Небо было
старинное, старинное и простое.
У облаковъ, ближе къ лунѣ, чуть пожелтѣли щеки, а
дальше онѣ растянулись мягкія, темносѣрыя, чуть зеленыя,
точно іюньское сѣно съ поёмныхъ луговъ, разбросанное
въ рядахъ для сушки.
Жирныя были облака и лѣнивыя, но умныя какія-то,
и Никита думалъ о нихъ увѣренно: «Ладнаются... Утреч­
комъ дожжикъ будетъ».
Старую извѣчную работу чувствовалъ кругомъ Никита
и понималъ нутромъ, что облакамъ и не нужно было спѣ­
шить, какъ не нужно спѣшить и его старой конягѣ. Все
было сочное, здоровое кругомъ, — и земля и небо,— и все
работало и отдыхало, работало и отдыхало. Почему-то
думалось еще, что землѣ,—съ натугой засѣянной во всѣхъ
бороздахъ, — какъ человѣку, пріятно будетъ лѣтомъ, когда
поставятъ копны почаще.
Отъ привязанной сзади мазницы пахло крѣпкимъ бере­
зовымъ дегтемъ: только что купилъ въ городѣ. Верстъ
десять еще оставалось до Дехтянки.
Разомлѣли поля отъ сна. «Родимыя!» ласково думалъ о
нихъ Никита.
Потихоньку тянулъ:

И-и-э-э-э-э-ы-ы-ы...
и закрывалъ уже глаза: спать хотѣлось.
Изъ перепелинаго боя сплелась какая-то длинная сѣть
съ тонкими ячейками. Въ эту сѣть попали клочья обла­
ковъ, — зеленыхъ, какъ рѣчная тина, нѣсколько звѣздъ и
кусокъ мѣсяца. Сѣть потянулъ кто-то слѣдомъ за телѣгой,
а потомъ уже стало видно, что тянутъ неводъ. Тянули
дехтянскіе мужики, и узналъ ихъ всѣхъ Никита.
Вода въ рѣкѣ была теплая; на томъ берегу гоготали
гуси... Долго тянули неводъ. У береговъ шли голые, кри­
чали, нагибаясь, хлопали палками по водѣ, —желтѣли спины.
Потомъ опять, точно въ просвѣты, стало слышно, какъ
бьютъ перепела, и качаясь скрипитъ телѣга, а Никитѣ
очень хотѣлось узнать, много ли вытянутъ, и хотѣлось,
чтобы больше...

іі

Больно ударилъ кто-то кнутомъ Никиту, и опъ вско­
чилъ. Темно было. Протеръ глаза. Рубашка была чуть
мокрая: сѣялся дождь. Кричалъ около кто-то длинный, за
нимъ еще трое-четверо-пятеро. Солома въ телѣгѣ намокла;
посвѣжѣло. Собака лаяла около колесъ. Сопѣла рядомъ
чья-то чужая лошадь. Дальше еще лошади,—въ темнотѣ и
дождѣ чуть видно. Сосновымъ тесомъ пахло.
— Чортъ! — ругался длинный,—что сталъ поперекъ до­
роги, — проѣхать нельзя? Лѣшій!.. Видишь, канаву сбоку,
культяпый чортъ?
Оглянулся Никита на свою лошадь, — въ зеленяхъ:
подняла голову и жуетъ. Телѣга поперекъ дороги; дорога
узкая.
— Но-о, плохой! — дернулъ за вожжу и повернулъ на
дорогу.
— Видишь, съ кладью ѣдемъ, — не унялся длинный,—
.лѣсъ веземъ?.. Мы тебѣ сворачивать въ зеленя будемъ,
ахряпъ?
— Ну, что жъ?.. Ѣхалъ да уснулъ,—такое дѣло,—во весь
ротъ зѣвнулъ Никита.
Почесался. Вспомнилъ, что думалъ о дождѣ и ска­
залъ:
— Такъ и зналъ, что дожжикъ пойдетъ: болока ладнались... Въ Сухотинку што ль?
Зналъ, что въ селѣ Сухотинкѣ строятъ винокуренный
заводъ и часто туда тянулись обозы то съ кпрпичемъ, то
съ лѣсомъ; зналъ, что и эти въ Сухотинку.
— Трогай, знай!.. Въ Сухотинку, не въ Сухотинку, —
ты себѣ трогай,—отозвался длинный.
— Строгой какой!—Никита разглядѣлъ, что отъ дожтя
онъ накрылъ картузъ и плечи рядниной, и что еще от­
куда-то съ заднихъ возовъ подошли двое, и тронулъ:
— Н-но, милдй!
Лошадь дернула, прошла шаговъ пять и стала: вожжа
засѣкланогу.
— Дурачей, чортъ! Кнута хочешь?.. Чего опять сталъ?—
закричалъ длинный.
— Я-то дурачей, а ты, должно, дураче меня, — сказалъ
Никита слѣзая.
— Обротникъ, дьяволъ!
12

— Еще дураче мепя, — опять такъ же сказалъ Никита
и качнулъ пе спѣша головой.
— Снохачъ! — хрипнулъ длинный.
Не было снохи у Никиты.
— Эхъ ты, жуликъ нескладный! Что свой купоросъ вы­
ливаешь?— засмѣялся, чуть-чуть удивляясь Никита.
Онъ выпрастывалъ вожжу изъ-подъ ноги лошади, на­
гнувшись къ самой бабкѣ и вдыхая, точно высасывая
вкусно сырую навозную землю, когда сзади изо всей силы
ударили его кнутомъ вдоль спины.
— Вотъ тебѣ, чорту!
Никита осерчалъ не сразу. Онъ повернулся, взметнулъ
глазами на черную толпу гогочущихъ подводчиковъ, про­
велъ тыльной частью руки по сутулой спинѣ и спросилъ
всѣхъ тихо:
— Это къ чему же?
Потому и спросилъ, что не понялъ, зачѣмъ его ударилъ
длинный.
Но подводчикамъ надоѣлъ Никита, и дождь, и ночь.
Подводчики были городскіе, — въ пиджакахъ и сапогахъ.
Окруживъ Никиту, заорали всѣ сразу. Двое съ двухъ
сторонъ начали хлестать старую лошаденку. Лошаденка
испуганно рванула, загремѣла по дорогѣ, а Никита остался.
— Идолы! — плюнулъ онъ на-земь. Побѣжалъ было до­
гонять лошадь, да кто-то сзади ударилъ его кулакомъ по
головѣ и сшибъ картузъ.
Тогда и случилось то, о чемъ послѣ долго говорили и
въ Сухотинкѣ, и въ Дехтяпкѣ Большой и въ Дехтянкѣ
Малой, и въ городѣ на лѣсныхъ пристаняхъ.
Никита бросился на длиннаго, сбилъ его съ ногъ, при­
мялъ по-медвѣжьи, такъ, что еле живого привезли его
потомъ въ Сухотинку, и когда остальные семеро кинулись
его выручать, разогналъ ихъ далеко по зеленямъ. Потомъ
подошелъ къ подводамъ (подводъ было четырнадцать) и,
хватаясь руками за колеса, смаху одну за другой опро­
кинулъ ихъ всѣ въ канаву вмѣстѣ съ лошадьми.
Потомъ нашелъ недалеко впереди свою конягу, усѣлся
и закричалъ назадъ свое ядовитое и простое:
— Вотъ тебѣ и заводъ Сухотинскій!
Подождалъ немного, послушалъ, какъ ругались, грози13

лись и кричали, пробуя поднять крайній возъ, и доба­
вилъ:
— А теперь, должно, простоите должѣе... Нно, идетъ!..—
дернулъ лошадь и затрусилъ рысцой.
Когда, кое-какъ оправившись, поздно утромъ пріѣхалъ
обозъ и узнали объ этомъ въ Сухотинкѣ, — недавно по­
чувствовавшая себя въ седьмой разъ беременной Анна
Ознобишина, жена сухотинскаго помѣщика, почему-то
Сочла это дурнымъ знакомъ.
Она ушла въ дальнюю аллею сада, гдѣ никто не могъ
бы ее видѣть, и тамъ долго плакала отъ какихъ-то тем­
ныхъ предчувствій, которыхъ не понялъ бы ни ясный день
вблизи, ни близкіе люди, занятые суетой постройки.
2.

Заводъ въ Сухотинкѣ начали строить рано, чуть стаялъ
снѣгъ. По полямъ, еще сытымъ отъ недавняго половодья,
стягивали сюда камень, лѣсъ и рабочихъ.
Поля здѣсь были терпѣливыя и мирныя, какъ стада
овецъ. Недалеко отъ Сухотинки чистенькій, бѣленькій
стоялъ монастырь — Ольгина пустынь, и какъ то шло это
къ полямъ, что теперь, въ великій постъ, длинно-длинно
звонили въ одинокій колоколъ.
Ничего не было высокаго въ поляхъ, и какъ то хорошо
было видѣть, что выше всего золотѣли въ небѣ кресты
церквей.
И посреди будущаго завода на мачтовомъ бревнѣ тоже
водрузили саженный крестъ и зачѣмъ то обмотали его
камчатнымъ полотенцемъ.
На закладкѣ завода отслужили молебенъ, цѣлый день
потомъ угощали гостей и священника съ причт'омъ, и
подрядчикъ Ѳома Иванычъ поставилъ своимъ рабочимъ
ведро водки.
Барскій домъ въ Сухотинкѣ былъ большой, старый,
каменный, со множествомъ низкихъ и пустыхъ комнатъ.
Изъ оконъ его, теперь кое-гдѣ открытыхъ, весело было
слушать, какъ сочно стучали топоры, обтесывая пахучія
бревна. Иногда каменщики пѣли.
Заводъ строили на выгонѣ за липовой аллеей, и видны
были только верхушки лѣсовъ да крестъ, но предста14

мялось ясно, какъ подымется тамъ трехъэтажное, дѣло­
витое съ виду зданіе и будетъ глядѣть на поля, какъ
хозяинъ. И этому будущему хозяину полей служило теперь
все, что было въ усадьбѣ: лошади, люди и самъ Озноби­
шинъ, — высокій, тонкій, лѣтъ сорока, съ розовой круглой
головой, остриженной до самой кожи.
Всегда со складнымъ аршиномъ, въ нахлобученномъ
синемъ картузѣ, сутулый и сухой, съ прямой и узкой
красной бородою, сновалъ по постройкамъ Ѳома Иванычъ:
отмѣрялъ, расчитывалъ, кричалъ на рабочихъ:
— Борзѣй, ребята, а ну, борзѣй.
Ознобишинъ говорилъ съ нимъ шутливо:
— Ну, признавайся, разбойникъ, сколько тяпнешь?
— Чтобы, баринъ, — возмущался Ѳома Иванычъ,—мы
по чести! Дешево и то взяли... Не то тяпнуть,—дай Богъ
концы съ концами свести... Какъ своихъ не доложу, то и
слава Богу!
— Пой, пой, братъ! Тяни Лазаря! — хлопалъ его по
сухой спинѣ Ознобишинъ. — Какіе вы всѣ пѣть мастера!
И гдѣ учились?
— Какъ же пой?.. Цѣны-то, цѣны-то на все какъ
взбодрили! Тутъ запоешь, чесаркой запоешь... Только и
славы будетъ, что заводъ построилъ... да что дома зря не
болтался... Потому, — дѣла теперь тупыя!..
— А зачѣмъ я этотъ заводъ строю, —ты не знаешь?—
перебивалъ Ознобишинъ.
— Зачѣмъ?.. Извѣстно, зачѣмъ! — съ суровымъ лицомъ
говорилъ Ѳома Иванычъ.
— Будто знаешь? — вглядывался въ него Озноби­
шинъ.
— Извѣстно, — доходы будете получать... Маленькое
дѣло заводъ! Тутъ обернуться можно... заводъ!
И не глядѣлъ на Ознобишина, утопивши глаза въ
поляхъ.
— Знаешь, значитъ... Вотъ поди-жъ ты какой! А я такъ
нѣтъ, — говорилъ уже не смѣясь Ознобишинъ.
Иногда на постройкѣ появлялась сестра Анны,—дѣвочка
дѣть двѣнадцати, — Маша. Съ серьезнымъ, озабоченнымъ
видомъ, привыкшая только хохотать и куралесить, она
ходила между грудами краснаго кирпича и желтыхъ до15

сокъ, натыкаясь па известковыя ямы, и спрашивала Ѳому
Иваныча, показывая пальцемъ:
— Зачѣмъ это?
— Известка, барышня, — отвѣчалъ Ѳома Иванычъ.
— Зачѣмъ известка?
— Известка? А какъ же безъ известки? Безъ известки
кирпичи бы не держались; безъ известки нельзя, — изум­
лялся, улыбаясь, Ѳома Иванычъ.
— А-а! — тянула Маша, и потомъ спрашивала опять:
— А бревна зачѣмъ?
— Балочки?.. Это—балочки... Потолки утверждать... А
до крыши дойдемъ, — опоръ чтобы былъ, — стропила
ставить.
— А-а, — соглашалась Маша и кивала головою.
Все время напряженно слушающей была Анна, отъ
этого лицо ея было какъ у глухихъ. Лицо было все изъ
округлыхъ вечернихъ линій: онѣ не ослѣпляютъ глаза, но
въ нихъ покой: это усталый день протянулъ руку ночи.
Шестеро дѣтей могло-бы быть у Анны, — четыре дѣ­
вочки и два мальчика, — могло бы, но не было ихъ,—уми­
рали нерожденными. Выдѣлялся изъ тѣла какой-то ядъ,
убивавшій ихъ то на шестомъ, то на седьмомъ мѣсяцѣ
утробной жизни, и съ каждыми новыми неудавшимися
родами у Анны росъ испугъ передъ тѣмъ, невиднымъ:
то смѣялось надъ нею, — она слушала.
Въ комнатахъ дома, широкаго и низкаго, казалось, были
заперты эти нѣмыя поля кругомъ, — пусто было и глухо,
и не наполнялъ ихъ ни молодой звонкій голосъ Маши,
ни разсыпчатый упругій голосъ Ознобишина.
Комнаты были жуткія, и для Анны каждая жила своей
особой жизнью: жива была тѣмъ, кто въ ней умеръ когда-то,
давно, — все равно, сколько лѣтъ назадъ: ясно чудилось,
что въ каждой умеръ кто-то. Представлялись отравленные,
повѣшенные, засѣченные кнутомъ.
Живъ еще былъ восьмидесятилѣтній дѣдъ Ознобишина,
посадившій внука хозяйничать въ Сухотинкѣ, а самъ разъ­
ѣзжавшій гдѣ то по большимъ ярмаркамъ, по городамъ,
тамъ, гдѣ сильнѣе билась жила жизни, и пропадавшій
цѣлыми мѣсяцами. До Сухотинки рѣдко доходили о немъ
слухи.
16

Въ одной изъ дальнихъ комнатъ дома былъ еще сто­
лѣтній старикъ, прадѣдъ Ознобишина. Лежалъ въ постели,
позабытый и жизнью и смертью, сухой, скорченный, съ
обтянутымъ голымъ черепомъ, огромнымъ надъ малень­
кимъ темнымъ лицомъ. Смотрѣлъ на всѣхъ тусклыми, какъ
двѣ свѣчи въ ночной церкви глазами, жевалъ губами, крот­
кими и тонкими, и не говорилъ уже ни слова: все забылъ,

Ознобишинъ охотился и потому держалъ красногоновъ.
Были два волкодава, — мудрый старикъ Цѣлуй и молодой
Пріемышъ, — и смычка желтомордыхъ заячьихъ гончихъ.
Цѣлуй былъ ширококостный, весь черный, одноглазый
песъ. Отъ старости онъ взмылилъ кое-гдѣ сѣдиною, отя­
желѣлъ, но все еще былъ непобѣдимо крѣпокъ. Стаю, и
всю усадьбу, и деревню вокругъ усадьбы держалъ въ по­
рядкѣ,— въ какомъ-то своемъ собачьемъ порядкѣ, не
всегда понятномъ для людей.
На охотѣ онъ велъ весь гонъ и трубилъ низкими но­
тами, и если случалось кому нибудь изъ молодыхъ обогнать
его и зарваться впередъ, то Цѣлуй догонялъ его злыми
бросками, хваталъ за холку, учительски трепалъ и отбра­
сывалъ вбокъ. Когда-же въ холодныя зимы подходилъ
близко бродячій волкъ и вылъ, и лопоухая молодежь отъ
страха забивалась въ подполье, когда собаки постарше
начинали вопросительно толпиться около крыльца, на
которомъ дремалъ Цѣлуй, и тоже выли, — Цѣлуй медленно
просыпался, ежился, оглядывался кругомъ и слушалъ:
чесался толстой лапой, зѣвалъ и дѣловито тянулся, вы­
правляя члены, сначала на переднихъ, потомъ на заднихъ
ногахъ. Когда же онъ начиналъ трубить отрывисто и глухо
(онъ никогда не вылъ и не лаялъ,—только трубилъ),—это
значило, что стая должна была сходиться въ кругъ. Если
долго не являлись люди, Цѣлуй велъ свою свору самъ, и
смутно слышалась потомъ со стороны снѣжныхъ полей
перекличка собачьяго гопа: труба Цѣлуя, визгливые под­
голоски гончихъ сукъ, неокрѣпшій переходный голосъ
Пріемыша. А когда стая возвращалась назадъ съ красными
фыркающими мордами,—въ усадьбѣ знали, что волкъ за­
травленъ.
17

2

Лѣтомъ Цѣлуй самъ обходилъ утиныя болота и рас­
пугивалъ, какъ хозяинъ, сельскихъ ребятишекъ, гоняющихъ
палками безкрылыхъ утятъ; заходившимъ въ садъ свиньямъ
начисто отгрызалъ хвосты и уши, а когда шелъ по усадьбѣ
или по сельской улицѣ, опустивъ голову и холодно при­
щуривъ глазъ, — всѣ уступали ему дорогу.
Кромѣ гончихъ, были еще собаки, — простыя, без­
хитростныя дворняги, неуклюжія, съ пухлой шерстью.
Красногоны смотрѣли на нихъ презрительно и держались
отъ нихъ въ сторонѣ.
Для охоты Ознобишинъ выростилъ верхового кабар­
динца, съ тонкой запрокинутой головой и зобатой шеей.
Хорошо онъ ходилъ подъ сѣдломъ, золотистый, сухоногій,
никогда не устававшій и не знавшій некрасивыхъ дви­
женій,— и за зайцами по осеннимъ полямъ скакалъ какъ
большущій заяцъ.
Звали его Дядей, и по-человѣчески тонко различалъ
онъ всѣ оттѣнки, какіе вкладывали въ это имя. Любилъ,
когда звали его протяжно: «Дя-я-дя. Дя-я-дюшка. Дя-яденька»—тогда онъ ласково кивалъ головой и протяги­
валъ мягкія губы, точно для поцѣлуя. Скажутъ коротко:
«Дядя» — вздрогнетъ, вздернетъ голову, поставитъ уши
торчкомъ и чѣмъ-то фіолетовымъ, пугливымъ озаритъ глаза.
Копчики ушей у него были черные, бабки — бѣлыя.
Четырехлѣтній карапузъ, сынишка приказчика, Витька,
когда обходилъ по утрамъ конюшню, обязательно взби­
рался по Дядинымъ ногамъ вверхъ, какъ по деревяннымъ
столбамъ, и Дядя только добродушно отмахивался отъ
него холенымъ хвостомъ и подрагивалъ теплой кожей отъ
щекотки.
Конюшня была просторная, какъ и все въ Сухотинкѣ.
Цѣлый день звучно жевали лошади, а сколько ихъ, — точно
не зналъ Ознобишинъ. Только кучеръ Серапіонъ, котораго
сокращенно звали Скорпіономъ, иногда отъ скуки бралъ
мѣлъ и на деревянныхъ дощечкахъ подъ стойлами вы­
водилъ медленными квадратными буквами ихъ имена:
«кабыла Сартиха, кабыла смелая, жырибецъ змей»... Были
восьми вершковые орловцы, красиво скованныя полукровки,
зубатые киріизы, даже червонные тонкіе эстонцы и шведки
съ дюжими шеями.
13

По темнымъ стойламъ бродили козлы, поблескивали
загадочными глазами, мёкали, и видъ у нихъ былъ за­
бывчиво-занятой, туго-озабоченный, какъ у рачительныхъ
домовыхъ. На перекладинахъ, клювами внизъ, висѣли
убитыя сороки.
Отецъ Витьки, Прокофій, долго служившій въ Сухотинкѣ, одержимъ былъ страстью къ голубямъ всякихъ
породъ, и рядомъ съ его'флигелемъ, распыжившись во
всѣ стороны отъ добавочныхъ ящиковъ и пристроекъ,
неуклюже разсѣлась на столбахъ голубятня, съ хитрыми
дверцами и проволочными сѣтками отъ кошекъ.
Въ тихіе вечера, когда свободенъ былъ Прокофій, на­
чиналась эта странная, увлекавшая всю усадьбу забава.
Точно па парадъ или на балъ, выпускались на крышу
голубятни всѣ эти трубачи и щиграши, чистые ленточные
и ленточные тульскіе, монахи и галочки, скакуны и вин­
товые, — охорашивались, выправляли крылья, переминались
на невидныхъ лапкахъ, можетъ быть чуть волновались
какъ артисты передъ выходомъ. Потомъ Прокофій тихо
начиналъ ссовывать ихъ шестомъ, точно заигрывалъ съ
ними, какъ деревенскій парень съ дѣвками подростками,
и они жеманились, переглядывались, сползали съ крыши
и опять подлетывали, карабкались на конекъ и усажива­
лись, какъ рѣзьба, раскрашенная въ самые чистые и въ
то-же время самые нѣжные тона.
Опять доставалъ ихъ ползучій шестъ. Перелетали на
крышу флигеля, вглядывались въ розовыя облака на за­
падѣ, нанизанныя на послѣдніе лучи, въ верхушки липъ,
въ ласковое небо надъ собою; самцы начинали гуркотать
и кивать зобами.
Но Прокофій,—этотъ головастый человѣкъ, съ мягкими
усами, заползающими въ ротъ, — не давалъ имъ покоя:
ухалъ, свисталъ, хлопалъ шестомъ по крышѣ; Витька,
пыжась, ругалъ ихъ и бросалъ въ нихъ комьями земли.
Наконецъ, воротникастый винтовой, за мѣшокъ овса
купленный Прокофіемъ въ городѣ, красивый старикъ съ
голубымъ воротникомъ на бѣлой шеѣ, размашисто сни­
мался, дѣлалъ въ воздухѣ пятъ-шесть лѣнивыхъ оста­
новокъ, точно купался и нырялъ, потомъ садился на крышу
дома. За нимъ срывался другой коричневый до красноты,
19

бѣлоголовый турманъ-трубачъ, подымался невысоко и
мягко падалъ оттуда кубаремъ черезъ голову оборотами,
точно веревку вилъ. За этимъ скромная галочка вспархи­
вала и кружилась томно и нѣжно, будто чья-то невидная
рука обмахивалась шелковымъ чернымъ платочкомъ.
И вдругъ, звучно крича крыльями, отрывалась отъ
крышъ вся стая, и начиналось то удивительное предста­
вленіе, которое такъ любилъ Прокофій. Голуби то непо­
движно плавали, какъ ястреба, то шарахались кверху и
оттуда летѣли комомъ, потомъ распускали парашюты и
танцовали на кончикахъ крыльевъ, то кругами подымались
страшно высоко, почти пропадали изъ глазъ, рѣяли муши­
ными точками, и радостенъ былъ ихъ взлетъ Прокофію.
Въ сторонѣ отъ стаи маячили два скакуна; эти не летали
со стаей: искали по близости другихъ голубей.
— Скакуны-то какіе! — восторженно хвалилъ ихъ внизу
Прокофій. — Просто имъ и цѣны нѣтъ... Не то какого
нибудь чужака,—всю бы охоту отбили, — истинный крестъ...
Такъ бы и была здѣсь вся охота, только что охотъ здѣсь
нѣтъ...
Голосъ у Прокофія былъ лучезарный какой-то, или
это казалось такъ оттого, что глаза у него лучились: на
загорѣломъ морщинистомъ, жесткомъ лицѣ совсѣмъ маль­
чишескіе большіе глаза, такіе же, какъ у Витьки.
Такъ много было у него любви къ голубямъ, что за­
разилъ онъ ею всю усадьбу. Даже самъ Ознобишинъ умѣлъ
отличить длинноногаго скакуна отъ пестраго щиграша п
трубача отъ винтового.
Небо послѣ захода солнца бываетъ всегда испуганно
легкимъ и тяжелѣетъ земля, и въ этомъ небѣ такъ тре­
вожно было слѣдить, какъ возвращалась Богъ знаетъ съ
какихъ свѣжихъ высотъ стая.
Суживали и суживали круги, выявлялись яснѣе и четче,
и вотъ уже замѣтно было, какъ въ перебой одинъ передъ
другимъ падали и отталкивались на резиновыхъ крыльяхъ,
перевертывались и снова падали, и долго красовались
усталые, дрожа и трепеща извивами мягкихъ, заволочен­
ныхъ сумерками тоновъ, точно несли съ собой благосло­
веніе чье-то, того, кто выше земли и неба, или, просто, это
языки святого духа спускались на усадьбу.
20

4Два сада было — верхній и нижній, и между ними кру­
гомъ дома цвѣтникъ.
Съ закрученныхъ клумбъ сползали на усыпанныя
пескомъ дорожки густые ковры изъ портулаковъ, и надъ
ними сочными, хоть выжми, грудами тѣснились левкои,
ирисы, маки, ночная красавица, дѣвица въ зелени, ре­
зеда, ялапа, и все это било вверхъ пестрымъ фонтаномъ
розъ.
Приходили на поливку желтыя, красныя, синія дѣвки
изъ села, и ихъ съ лейками, какъ пѣтухъ куръ, водилъ
по клумбамъ садовникъ Илья, сухой старичекъ въ бѣломъ
фартукѣ.
Колдовалъ онъ по цѣлымъ зимамъ въ теплыхъ до
истомы подземельяхъ большой оранжереи, гдѣ пушистые
персики вылеживались въ печуркахъ, и цвѣли лимоны, а
лѣтомъ па высокой средней клумбѣ заводилъ цвѣточный
календарь и рано утромъ, когда всѣ спали, какъ гномъ
приходилъ и мѣнялъ числа.
Просыпаясь, Маша, всегда ярко одѣтая, сновала, какъ
большая бабочка, по цвѣтамъ и кричала Ильѣ:
— Ну, смотри! Вчера было седьмое, теперь восьмое!
Какъ ты это дѣлаешь?.. Илья, — ну, какъ?
— Секретъ!—разставлялъ руки Илья и улыбался добрымъ
дѣтскимъ лицомъ, насквозь пропитаннымъ цвѣтами. •
А осенью онъ дарилъ ей большія яблоки титовки, на
которыхъ по красной сторонѣ проступали зеленыя слова:
«Барышнѣ Машѣ», и увѣрялъ, что такъ яблоки выросли сами.
Неусыпно баловалъ и холилъ деревья въ садахъ, за
каждымъ смотрѣлъ по-стариковски зорко, какъ нянька, и
па поливкѣ говорилъ о нихъ, какъ говорятъ о людяхъ.
— Эти получили почти что по десять ведеръ вчера, а
эти тоже свою долю, что имъ полагается, сегодня, и аминь...
Больше ужъ проси, не проси, — не дамъ: до дождей.
И если Анна, обходя съ нимъ садъ, останавливалась
передъ какой нибудь тощей грушей и спрашивала:
— А отчего-то у этой крона слабая, а?
Илья отвѣчалъ тихо, точно боялся, чтобы не услышала
груша:
21

— Прихварываетъ... Будетъ ли жива, неизвѣстно... Нужно
будетъ корень посмотрѣть... Да вотъ еще что: золы дать...
Отъ возможности поправить грушу золою онъ самъ
ободрялся и повышалъ голосъ:
— Ну, да, — и скорѣе всего отойдетъ... Вѣрнѣе всего
поправится... Золы дать и только...
И тутъ же мимоходомъ срѣзалъ у нея двѣ-три лишнія
вѣтки и замазывалъ пластыремъ раны. И когда Анна
всматривалась въ деревья, то видѣла, что каждое, дѣй­
ствительно, имѣло свое лицо. Подтянутыя благовоспитанныя
груши были похожи на свѣтскихъ барышень или чопор­
ныхъ старыхъ дѣвъ, яблони — на разсыпчатыхъ сдобныхъ
поповенъ, сливы — на кудрявыхъ ребятъ, которые забѣ­
гались на жарѣ, устали, и теперь присѣли отдохнуть у
дорожекъ и покопаться въ землѣ.
Весной, въ кустахъ жимолости и жасмина, своенравно
густыхъ до того, что брошены были Ильей безъ призора,
цѣлыя ночи гремѣли соловьи... О чемъ? — Каждому въ
усадьбѣ о томъ, что ему было надо, — Аннѣ о ребенкѣ.
Все, что видѣла и слышала Анна, все, чего касалась
она въ темнотѣ и беззвучіи, говорило ей только о немъ.
Звѣзды свѣтили, левкои пахли, пекли хлѣбы, кормили по­
родистыхъ поросятъ, — все это было, — это знала Анна,—
но было какъ сонъ, какъ туманъ, въ которомъ только
онъ могъ просто и весело, шутя и смѣясь, найти концы
и начала.
Привезъ ли воды краснощекій кучеренокъ Ѳедька,
убрали-ль пышную рожь, начались ли осенніе заморозки,
пролегѣли-ли ночью, ближе къ утру, когда небо лиловое,
дикія утки, — не было во всемъ этомъ ни красоты, ни
смысла, потому что не было его.
И жизнь Анны была не жизнь, а борьба, упорная и
титра я, почти заячья, даже и спящая съ открытыми глазами,
какъ бы не опрокинулось на нее слѣпое и не смяло.
Чтобы обмануть слѣпое, она размѣренно и спокойно
вела хозяйство, вышивала, вязала, шила, и съ женою Ильи,
суровою бабой, кухаркой Катериной, подолгу говорила по
вечерамъ о завтрашнемъ обѣдѣ.
Земную силу, сырую и бездонную, не уставая, отовсюду
черпала Анна, чтобы опереться на что-то огромное и
22

опрочнѣть и туго связывала одну съ другою неугасимыя
мелкія заботы.
Какъ сквозные колокола спускались на усадьбу дни, и
Анна вела имъ чуткій непропускающій счетъ. Каждый
день былъ отмѣченъ чѣмъ-нибудь своимъ, большимъ и
важнымъ, о чемъ не говорила Анна.
Рядомъ съ тою жизнью, которую видѣли всѣ, шла въ
ней, волнуясь, то подымаясь, то падая, своя—густѣйшій
отстой жизни, гдѣ все было неясно, сказочно и тревожно.
Но для того, чтобы выразить кому-нибудь эту жизнь,
не было словъ.

5Село Сухотинка тянулось вдоль дороги двумя поряд­
ками избъ. Крыльями отъ него отмахнули къ прѵдамъ
огороды, къ полямъ гумна и риги. Село было пушисіозеленое весною, тощее, пыльное лѣтомъ, ослѣпительно
желтое отъ новой соломы осенью и нахлобученное, сизое
зимой.
Слишкомъ просторно было въ поляхъ, — оттого такъ
тѣсно жались другъ къ другу избы. И отъ старой, заси­
женной мухами люльки до новенькаго сосноваго гроба
проходила па міру, на виду у всѣхъ каждая жизнь: на
міру работала и любила, плясала и пѣла, грѣшила и каялась,
плакала и пила.
Широкія завалинки слышали изъ года въ годъ все однѣ
и тѣ же посконныя и ржаныя мужицкія мысли, плотно
вбитыя, какъ колодка въ сапогъ, въ поговорки и при­
сказки, въ «а то пешто» и въ «то-то и оно».
Жили, точно совершали старинный обрядъ. Сухотинцы
поклонялись землѣ и небу. Часто горѣли и строили новыя
избы, какъ алтари. О, какъ шли къ этимъ сутулымъ
полямъ эти избы, — срубы изъ бревенъ, крытые соломой.
Когда хочетъ подняться изъ земли молодой боровикъ,
вспухаетъ и трескается земля.
Это земля и вспухла тутъ, въ томъ мѣстѣ, гдѣ сѣла
потомъ Сухотинка, — потрескалась и разсыпалась комьями,
выпустивъ изъ своихъ нѣдръ на волю порядки избъ.
Давно это было: споконъ вѣку. Такъ стали жить коричнево­
зипунные сухотинцы, волосатые, медленные и тугіе,—на
23

землѣ изъ земли земля, и тысячи случаевъ, то злыхъ, то
добрыхъ, чередуясь, правили ими, какъ они — комьями
чернозема.
Небольшую деревянную церковку построилъ для нихъ
столѣтній прадѣдъ Ознобишина, и степенный священникъ,
о. Леонидъ, котораго сухотинцы упорно звали Нелидой,
чинно служилъ въ ней для нихъ обѣдни и вечерни, свадьбы
и отпѣванія, и ссорился съ ними за то, что все норовили
помолиться Богу безплатно.
Двое сборщиковъ на построеніе новаго храма, неглупые
и непьющіе мужики, отправились въ разные концы съ
кружками и листками. По дорогамъ, изморщинившимъ
лицо полей, они разносили милліоны разъ повторенныя
слова:
«Милостивые радѣтели, православные христіане! Не
оскорбите нашей просьбы! Храмъ строимъ въ селѣ Сухо­
тинкѣ... Есть храмъ деревянный, но очень ветхій, такъ что
не только зимою служенію невозможность по причинѣ мо­
розовъ, но и лѣтомъ отъ дождей промокаетъ. Православ­
ные христіане, радѣтели, не оскорбите! Строимъ храмъ
каменный во имя Рождества Пресвятыя Богородицы. Дайте,
что милость ваша, отъ щедротъ вашихъ и Царь Небесный
не оставитъ подающихъ безъ награжденія».
Одного прихода съ Сухотинкой и рядомъ съ нею
вкраплены были въ поля двѣ деревни: Сухой Карай и
Лѣшая поляна.
Сухотинскія бабы носили платки на головахъ просто
въ обвязъ, сухокарайскія дѣлали на головѣ два рога, а
лѣшеполянскія оставляли съ двухъ сторонъ концы, какъ
висячія уши; и сухотинцы тягуче якали, — говорили: «тялушка на бярягу», сухокарайцы поджимисто икали: «тилушка на биригу», а лѣшеполянцы тяжело и густо ыкали;
«тылушка на бырыгу».

6.
Въ концѣ сада, гдѣ когда-то копали глубокій прудъ и
насйпали бугоръ земли, дѣдъ Ознобишина устроилъ дере­
вянный флигель. Молнія сожгла его. На другой годъ дѣдъ
достроилъ на томъ же высокомъ мѣстѣ другой такой же
точно флигель; и опять его сожгло молніей. Упрямый
24

старикъ приказалъ поставить каменный домъ и на желѣзной
крышѣ укрѣпить громоотводы. Домъ возвели и бросили,
даже не вставляли оконныхъ рамъ.
Теперь въ немъ помѣстили артели рабочихъ: плотни­
ковъ, каменщиковъ, штукатуровъ, — и рядомъ съ жизнью
усадьбы зароилась другая жизнь.
Артели были пришлыя, но тѣ же поля, уползающія за
горизонтъ, вспоили и ихъ безкрайностью и пустотой.
Въ холщевыхъ фартукахъ и рубахахъ, плотные, призе­
мистые, съ тяжелой поступью не спѣша работающихъ
людей, они заняли пустыя комнаты прочно и такъ вплот­
ную, что черезъ нѣсколько дней казалось ужъ, что они
жили тутъ цѣлые года; всѣ уголки насквозь пропитались
ими: ихъ сапогами, онучами, чайниками, ложками, инстру­
ментомъ, ковригами чернаго хлѣба и ѣдкимъ рабочимъ
потомъ.
Было много артельнаго ладу и весело было. По празд­
никамъ играли въ козанки и лапту; мячики шили изъ ко­
жаныхъ опорковъ; все просили Прокофія купить имъ въ
городѣ большой резиновый, какой-то особый, литой и
обязательно черный мячъ, но Прокофій забывалъ объ
этомъ.
Ходили по ночамъ на село къ бабамъ. Въ селѣ устраи­
вали на нихъ облавы и били чѣмъ пбпадя. Артельные въ
отместку ловили сухотинцевъ, кого попало и тоже били.
И какъ-то такъ неучётно и неуёмно, днями и ночами раз­
брасывалась повсюду кругомъ ихъ упругая сила, немного­
думная, но всегда знающая ясно, что и зачѣмъ.
Клали ли, легко подбрасывая снизу, кирпичъ на кир­
пичъ— знали, что выйдутъ стѣны; стругали ли л^тки и
фром^ги, — знали, что выйдутъ въ этихъ стѣнахъ просвѣты;
тесали ли крбквы и мурліты, — знали, что накроютъ ими
домъ.
Отсылали деньги домой, свято копя ихъ въ тряпицѣ,
а когда получалъ кто-нибудь письмо изъ дому, читали его
скопомъ и понимали всѣ одинаково, потому что дома у
каждаго была корова, которая могла или отелиться или
пасть отъ сибирской язвы, десятина земли, взятая въ аренду,
и сорокъ душъ родныхъ и сосѣдей, изъ которыхъ каждый
могъ прислать по поклону.
25

Старшаго въ артели плотниковъ звали Лобйзной за
большой и лысый лобъ, старшаго у каменщиковъ — Иванъ
Митричъ «Съ дуриной»,—за простоватость и сугубую чест­
ность, въ которой никто не ощущалъ нужды. Но примѣт­
нѣе ихъ былъ стекольщикъ и плотникъ Иголкинъ, самый
большой говорунъ, шутникъ и пѣсенникъ, низенькій, со­
всѣмъ безъ шеи, косой на одинъ глазъ и рябой. Хорошо
боролся по-башкирски, какъ то сразу присѣдая на колѣни
и перешвыривая противника черезъ голову, вверхъ ногами.
Онъ же носилъ съ собою закромй загадокъ, побасенокъ,
шутокъ, набранныхъ въ разныхъ концахъ земли, и ими
заваливалъ всѣхъ и на работѣ и на отдыхѣ. Остановится
передъ какимъ нибудь тяжелымъ парнемъ и скажетъ вдругъ,
прищурясь:
— Шелъ Тѣнь, сѣлъ Тѣнь на пень, проплакалъ весь
день... А трава-те шебуршить... Что къ чему? Не знаешь?
Ишь ты... Ну, этакъ: летѣли двѣ птахи рядомъ; одна-то
сѣла на домъ, а другая-то на Донъ... Что къ чему?
Парень думаетъ, а Иголкинъ смѣется. Лобизна велъ
расходы и когда случалось на ужинъ купить на селѣ пар­
ного молока и баранокъ, такихъ сухихъ, что и разломить
ихъ было нельзя, — онъ разгрызалъ ихъ зубами, наклады­
валъ въ чашку и крестилъ. Артель вынимала изъ мѣшковъ
ложки и садилась ѣсть. Было это по-евангельски просто,
размѣренно и нѣжно.
Лобизна безъ конца курилъ трубку. Табакъ у него былъ
такой, что отъ него у молодыхъ першило въ горлѣ, и они
кашляли и чихали.
— Табакъ у тебя, Лобизна, тяжелый, — крутили оші
головами.
— Табакъ ничего... Хорошій табакъ... Корни, — отвѣ­
чалъ Лобизна.
— И грѣхъ вѣдь... Ты бы пе курилъ... Старый ты че­
ловѣкъ, а грѣшишь...
— «Грѣхъ» нельзя сказать, — затягиваясь говорилъ Ло­
бизна. (Говорилъ онъ разсудительно, не спѣша, любовно
выплавляя каждое слово). — Грѣха нѣтъ въ табаку... Грѣха
нѣтъ, а ошибка есть... Ошибка, — это такъ... Что въ чаю,
что въ кофею, что въ табаку,—три ошибки — три есте­
ства.
26

Затягивался снова и потомъ лилъ спорыя, тугія слова,
всѣ одинакія, какъ восковыя свѣчи.
— Спрашивалъ я у свящельпика свово, отца Василія,—
такъ тотъ говоритъ: — «Не могу тебѣ истинно сказать. И
мы куримъ и нюхаемъ, да вѣдь гдѣ? — въ алтарѣ, за пре­
столомъ, въ отдушины дымъ пускаемъ, а что нюхаемъ,
такъ это всегда: дьячокъ апостола читаетъ, а мы за обѣ
ноздри: вотъ оно!.. А что отъ табаку, — отъ табаку вредъ
такой: изъ церкви выгоняетъ. Больше ничего... Иной стоитъ
молится, а курить захотѣлось, — вопъ, — вотъ и ошибка.
Вѣдь вотъ, напримѣръ, насчетъ чаю: святые чай пили, не
что мы, — и спасались... У меня вотъ дома книга есть,—
житіе Тихона Задонскаго, — пилъ, вѣдь, чай-тоі Послѣ ран­
ней обѣдни завсегда пилъ.
— А вотъ сталовѣры не курятъ, — самъ видалъ! Ни
въ жисть не курятъ, — пробовалъ кто нибудь укорить
старика.
— Ну сталовѣры... — Лобизна знающе моталъ головой.—
Въ священныхъ книгахъ насчетъ ихъ прямо сказано: съ
кѣмъ хочешь водись, а сталовѣровъ обходи кругомъ...
Вотъ они какіе, сталовѣры.
Лобизна умѣлъ говорить такъ увѣренію, точно вкола­
чивалъ гвоздь съ широкой шляпкой, и переспорить его
было нельзя.
«Съ дуринбй» по природѣ своей былъ мечтатель, изъ
тѣхъ, что бродять по святымъ мѣстамъ и ждутъ чуда.
Этотъ не любилъ говорить о томъ, что видѣлъ, но жадно
ловилъ всякіе слухи, странные слухи, даже самые нелѣпые,
одинъ другого сказочнѣй. То разскажетъ о томъ, что гдѣ
то на большомъ тракту какой то ревнитель построилъ для
прохожаго народа огромный домъ, въ которомъ можно
прожить сколько угодно и не платить денегъ.
— А ты видалъ? — спросятъ его.
— Кого? Домъ-то?
— Домъ-то.
— Обязательно все видѣть надо, — отстаиваетъ себя «Съ
дуриной». — Сказывали люди. Сказывали, — кругомъ это
степь; сколько тебѣ не итить, — степь... Ни-че-во... Деревца—
ни Боже ты мой! Въ зубахъ поковырять нечѣмъ... И вдругъ
домъ стоитъ: огромадный... Тыща комнатъ. Вошелъ ты,—
27

народъ вездѣ чистый, убранб все это... — Проходящій? —
спрашиваютъ. —Проходящій. —Въ баню его... —Тутъ и
начинается. Въ банѣ во всю чистую одежду одѣнутъ, изъ
бани за столъ: ѣшь чего хочешь, сколько хочешь... Наѣлся,
значитъ, горницу тебѣ дадутъ, — отдыхай. Отдохнулъ,
всталъ, — опять за тобой уходъ... Садикъ есть, крылечки
вездѣ... Хочешь сядь, хочешь ляжь, — чего хочешь...
— Да гдѣ это?—сомнѣвалась артель.
— А на тракту на большомъ...
— Всѣ тракты эти намъ хорошо извѣстны, а дома та­
кого нѣтъ, — говорилъ Иголкинъ.
— Анъ вотъ есть, — слабо защищался «Съ дуринбй».—И
ничего съ тебя не берутъ, и уходъ, и живи сколько хочешь.
— Этакъ бы въ этомъ домѣ всѣ какъ есть и жили,—
голова дурья, — возмущался Иголкинъ.
— Ну, что жъ... Люди — ложь, и я то жъ, — кротко со­
глашался «Съ дуриной», но потомъ вспоминалъ или мостъ
длиною верстъ въ двѣсти, или богача, каждую ночь спу­
скавшаго въ карты по милліону, или быка съ лошадиной
головой.
Иголкинъ былъ самый бывалый изо всей артели, но
родныя поля, его поля, гдѣ онъ выросъ, крѣпко держали
его въ плѣну, и все, что онъ видѣлъ кромѣ нихъ, каза­
лось ему смѣшнымъ и глупымъ, просто какимъ-то неосно­
вательнымъ и ненужнымъ.
— А вотъ тамъ, чуть подальше, — говорилъ, напримѣръ,
онъ,—тамъ хохлы идутъ. — Ну смѣшные, ну, чудные,—
не приведи, прямо, Богъ! — «Хиба-жъ-це», да «хиба-жъякъ», — все у нихъ «хиба»... Шибку за гривеникъ вста­
вишь,— по нашему стекло, по ихнему «шибка» — вѣдь вотъ
чудно. Какъ говорить зачнутъ, — ничего непонятно... Вста­
вишь эту самую шибку, — пустяки, гривеникъ цѣна, — нѣтъ
она тебѣ, хохлушка эта, хозяйка, — «маты» по-ихнему,—та­
щитъ это самое, тебѣ сала кусокъ... Ну, огромадный, — на
себѣ волокетъ: — «На, рідный»... Возьмешь это, — ажъ до­
сада:— «Расточительница ты, скажешь, дома свово». А онато не понимаетъ,—думаетъ, спасибо сказалъ: «Кушай, рідненькій, кушай».
— Вотъ дура! — искренно вставляетъ артель.
У Лобнзны голосъ былъ корявый, землистый, у «Съ
28

дуриной» мягкій и слащавый,—дѣвичій, у Иголкина крѣп­
кій и какой-то глаженый, безъ зацѣпъ.
— А хохлы сами тоже... Петро тамъ какой-нибудь...
(У нихъ все на «О» ударяютъ: Петро, Иванд). Возьметъ
кнутъ, — а они «батігъ» зовутъ, — батігъ этотъ самый возь­
метъ, да денегъ семь цѣлковыхъ, и идетъ на ярманку кіня
покупать... Краюшку хлѣба жуетъ,—ходитъ...—«Скики цей
кінь стоить?» — Сто рублей. — Оттожъ хиба сказилси! По­
дался дальше, и все краюшку жуетъ. — «А цей кінь скики?»—
Двѣсти рублей. — Сказилси!... А у него всего-то ихъ и
есть семь цѣлковыхъ. Цѣльный день ходитъ. Тотъ сто,
тотъ двѣсти, а опъ все ходитъ: хиба сказились... Безъ Цйгана въ жисть ничего не купитъ, — вотъ народъ простой.
Цйганъ ихъ въ день человѣкъ двадцать обдуритъ: побо­
жится, покрестится. — Эхъ, птица-нелошица, — море пере­
скочитъ,— хвоста не замочитъ,—бери; готово дѣло, выни­
май гроши... Простой народъ, страсть! Наши спротивъ его
куда-а!... Поговори ему еще о чемъ хорошемъ, онъ тебѣ
не только... онъ тебѣ четверть овса насыпетъ, не то что
сала... Вотъ народъ!
Такъ же высмѣивались всѣ, кого ни приходилось ви­
дѣть Иголкину, и больше всего это смѣшное и было по­
нятно всѣмъ. Верблюды вмѣсто лошадей,—смѣшно, соленая
вода въ морѣ,—смѣшно, горы, на которыхъ и лѣтомъ
снѣгъ,—тоже смѣшно. Все было смѣшно, что не было этими
тихими, какъ стада, рабочими полями, такими же вальковатыми, сутулыми, какъ они сами, не спѣша уползающими
за горизонтъ.
Но смѣялись и надъ Ознобишинымъ, и, строя ему за­
водъ, смѣялись надъ заводомъ.
По ночамъ дѣлали бредень изъ рубахъ и вылавливали
карасей изъ пруда, обходили какъ- то и караульщика и
собакъ и воровали огурцы изъ парниковъ, а по субботамъ
выпрашивали на чай, лукаво снимая шапки, и пили.

Глава

вторая.

і.

Когда сказала Анна Ознобишину, что забеременѣла въ
седьмой разъ, то такъ это было.
Было утро, хорошее строгое утро, какое бываетъ только
въ серединѣ мая, и отъ деревьевъ у крыльца на песчаныя
дорожки какъ упали, такъ и не сходили тѣни. Твердое
было все и на землѣ и въ небѣ, готовилось жить долію,—
тысячу лѣтъ. Анна стояла па крыльцѣ, Ознобишинъ внизу
бросалъ куски бѣлаго хлѣба красногону Цѣлую. Собака
ловила ихъ не спѣша яркой пастью и жевала сыто, и сытый
видъ былъ у липъ и цвѣточныхъ клумбъ, у стеклянныхъ
шаровъ, сверкавшихъ па солнцѣ у новыхъ деревянныхъ
сараевъ и вдали у синихъ полей.
— А ты знаешь... — сказала вдругъ Анна и замолчала.
— Что знаю? — повернулъ къ ней лицо Ознобишинъ.
— Нѣтъ... Потомъ.
— Скажи, чтб?
— Нѣтъ. Послѣ скажу.
Ознобишинъ приглядѣлся къ ней, — къ этому пробору
въ темныхъ волосахъ, къ лицу прозрачному и чистому,
собранному въ тонкій овалъ, и къ каримъ глазамъ, золо­
тистымъ отъ проглоченнаго ими солнца. Какъ любилъ
онъ ее, какъ молился ей, и какъ боялся!
— Важное? — спросилъ онъ снова.
Анна вспыхнула, ничего не отвѣтила и отвернулась.
И въ обѣдъ, когда тѣни отъ липъ сбѣжались ближе
къ стволамъ, и въ ихъ кругахъ то здѣсь, то тамъ жарко
спали собаки, ау вьюнка, начавшаго уже опутывать крыльцо,
свернулись нѣжныя атласныя воронки цвѣтовъ, Анна
30

долго смотрѣла на мужа, молча старалась угадать въ немъ
что-то, и когда онъ спросилъ ее:
— Ну, скажи же, что? — она улыбнулась тихо и влѣво
и вправо покачала головой.
■ Только вечеромъ, когда ушло солнце, и тѣни разлеглись
сплошь, Ознобишинъ услышалъ:
— Я— у меня... ребенокъ.
— Анна!.. Опять?
-Да.
Анна знала, что окраситъ лицо мужа: испугъ и радость,
не знала только, что радости будетъ больше, поэтому и
выбрала вечеръ, когда неясно видно.
Гудѣли майскіе жуки, сгущая тѣни. Отъ нихъ домо­
витой и хлопотливой была земля. О, она не засыпала,—
она только копила силы. Дышала кистями вязовъ, се­
режками лещины, яблонями и грушами въ цвѣту... И съ
полей низами ползли къ усадьбѣ наивные серьезные ра­
бочіе вздохи, и первыя звѣзды начинали, неувѣренно дрожа,
прокалывать кое-гдѣ небо.
Ознобишинъ притянулся къ Аннѣ близко, насколько
могъ. Бережно ощупалъ ея тонкія руки, милыя ямочки въ
сгибѣ локтей, дѣвически нѣжную шею. Все, что зналъ о
ней — вспомнилъ, все, что зналъ о ней — было страданіе:
красивое, глубокое, радостное, больное, тихое,—оплаканное
безсонными ночами. Тѣни шестерыхъ нерожденныхъ
видѣлъ въ ней Ознобишинъ, и теперь къ шестерымъ
откуда-то изъ глубинъ шелъ седьмой. Тѣни шестерыхъ
отодвинулись, чтобы дать ему мѣсто. Изъ какихъ-то туман­
ныхъ, запутанныхъ, какъ мокрыя сѣти, дней жизни вы­
плывалъ и становился все отчетливѣй призракъ, почему-то
бѣлый, какъ дЬти въ пеленкахъ. Призракъ этотъ круглился
все больше и придвигался ближе и дѣлался, наконецъ, то­
мительно страшнымъ, какъ всякій смыслъ. И когда Озно­
бишинъ представилъ это, онъ не спросилъ, а только подумалъ вслухъ:
— Опять?
И Анна не отвѣтила, или отвѣтила, но не ему, а какимъто своимъ, большимъ и сложнымъ мыслямъ:
— Опять.
Ровно на голову выше Анны былъ Ознобишинъ, но
31

въ этотъ вечеръ себя представлялъ онъ маленькимъ,
ее — огромной. Онъ охватывалъ ее руками, чтобы почув­
ствовать, что вотъ она вся здѣсь, рядомъ съ нимъ, что
нигдѣ ея нѣтъ больше, только здѣсь, — но она росла. Изъ
аллеи сада она какъ-то непонятно, но ощутимо расплы­
валась по всей усадьбѣ, потомъ дорогами по всѣмъ полямъ.
II свою, родную, — какъ будто никогда не зналъ онъ ее,
только думалъ, что знаетъ, и когда захотѣлъ вдругъ по­
дневному ясно представить ея лицо, — не могъ представить:
хотѣлъ и не могъ собрать его точно, черту къ чертѣ: не
его она была, эта Анна.
Теперь, когда вечернія тѣни сгущались въ ночь, это
было и непонятно и понятно, какъ дѣтская молитва. Ни­
чего не говорила больше Анна, и кругомъ было тихо, но
то, что совершалось въ ней, — зналъ Ознобишинъ.
Отъ тяжелой росистой травы кругомъ и отъ цвѣтовъ,
ночныхъ цвѣтовъ, только теперь раскрывшихъ свои головки,
пахло такъ-же, какъ отъ волосъ Анны.
Внизу подъ ногами и дальше и шире кругомъ, въ тѣхъ
черныхъ дымящихся земныхъ пластахъ, гдѣ живутъ и
вѣтвятся и сосутъ влагу всѣми мочками корни, — теплѣло
и струилось что-то такъ же заботливо и безшумно, какъ
въ нѣжномъ тѣлѣ Анны.
И гдѣ-нибудь на межахъ въ поляхъ гнѣзда пышной
ромашки и шалфея тихо и загадочно бѣлѣли теперь такъ
же, какъ въ жидкой темнотѣ бѣлѣло странное лицо Анны.
И горячо било что-то вдругъ въ голову Ознобишина,
какъ въ забытый колоколъ: въ седьмой разъ! И число
это, и наступавшая ночь, и звѣзды, задрожавшія во всѣхъ
углахъ сада, — все было страшно.
Чуть виденъ былъ домъ: блестѣла недавно крашеная
крыша. Чуть видна была красная полоска окна столѣтняго:
спалъ столѣтній, и горѣла лампада.
Маша набѣгалась за день и легла въ этотъ вечеръ рано.
Въ саду гдѣ-то начала летать маленькая сплюшка и плакала.
Замелькали летучія мыши, и жуки гудѣли ровно и без­
остановочно, точно закипала вода въ котлѣ.
А въ Ознобишинѣ тяжелѣла мысль: въ седьмой разъ.
Какъ-то неприкрыто грубо стало между нимъ и Анной
это число; почему-то показалось оно живымъ и самымъ
32

безжалостнымъ изъ всѣхъ чиселъ. А потомъ, постепенно,
надо всѣми числами проступило сурово то, чему нѣтъ
числа, и надо всѣми смыслами земными то, въ чемъ нѣтъ
смысла.
Тоска это была или радость, — не зналъ Ознобишинъ.
Широкой ладонью онъ захватилъ узкую руку Анны и
сжалъ.
— Больно такъ! — откачнулась отъ него Анна.
— Мнѣ тоже больно, — кротко сказалъ Ознобишинъ.
Тянуло тягучей сыростью съ полей. Жуки гудѣли
гулко. И отъ всего дома осталась видна въ темнотѣ только
узенькая, жалко-грустная полоска краснаго свѣта надъ
окномъ столѣтняго.

Рано утромъ на дрожкахъ выѣхалъ изъ усадьбы Озно­
бишинъ, и пріѣхалъ только къ обѣду. Пріѣхалъ веселый,
сильный, опаленный солнцемъ.
— Гдѣ ты былъ? — спросила Анна.
— Тамъ! — махнулъ рукой въ поля и широко улыбнулся
Ознобишинъ.
И радостно догадалась Анна, что тамъ онъ думалъ о
седьмомъ ребенкѣ и повѣрилъ въ то, что онъ родится
живымъ.

2.
Къ Ѳомѣ Иванычу пришелъ молодой хрупкій малый.
Назвался Игнатомъ. Пыльный былъ, усталый, безщёкій,—
только глаза сіяли. Просился на работу.
— А ты что же это... по какой части? — разстановисто
спросилъ Ѳома Иванычъ.
— Рѣзчикъ я... по дереву рѣзчикъ, — сказалъ Игнатъ.
— Такихъ намъ не надо, — отозвался Ѳома Иванычъ,
запустилъ руку въ красную бородку и прищурилъ глазъ.—
Рѣзчиковъ намъ не требуется... — Подумалъ и добавилъ:—
Не церковь строимъ.
— Всякій домъ — церковь Господу, — весело сказалъ
Игнатъ.
— Ну, ты тоже... — покосился Ѳома Иванычъ.—А кабакъ
если?.. Молодой кобелёкъ,—брехать не можешь.
зз

8

— Кабакъ? — Что жъ! И въ храмѣ тбржище сдѣлали,
а Христосъ пришелъ съ бичомъ и изгналъ.,. Кабакъ чело­
вѣкъ съ собою носитъ, а мѣсто невинно.
— А мы вотъ какъ разъ винокуренный заводъ строимъ,—
ухмыльнулся Ѳома Иванычъ.
— И вино невинно, — укоризненно пьянство.
— Поговорить любишь, — крякнулъ Ѳома Иванычъ,—
намъ такихъ не надо.
— Я проходящій. Дорога мнѣ дальняя. Добился такъ,
что ничего нѣтъ, — подошло такъ, понимаешь, — потому и
прошу.
— Что прилипъ? Сказалъ: не надо, — и махай съ Богомъ.
— Братъ! А ты что же все «не надо» да «не надо»?—
улыбнулся однѣми бровями Игнатъ. — «Не надо»—легко
сказать, а мнѣ теперь куда же? Къ звѣрю не пойдешь,—
все къ человѣку... Рѣзчика не надо, — рабочимъ возьми.
Что ни что, напримѣръ, носить буду.
Говорилъ онъ, плотно чеканя слова, и подкачивалъ
какъ-то вслѣдъ словамъ головою, отчего слова выходили
еще круглѣе.
Но Ѳома Иванычъ чмыхнулъ въ руку:
— Но-сить!.. Самъ на щучьемъ мѣху, а тоже но-сить!
Тебя самого носить надо.
— Всѣхъ насъ Господь носитъ, всѣ Имъ живы, — это
ты правильно сказалъ. Ни единый волосъ не упадетъ безъ
Его на то воли. О немъ-бо живемъ и движемся и есмы.
— Говоришь ты... говоришь ты, все-таки, складно,—
покрутилъ головой Ѳома Иванычъ. — Какъ отецъ дьяконъ
говоришь... и гдѣ только учился?..
— Учился у простого человѣка, у Сына плотника, а
звали его Іисусъ Назорей,—у него и учился,—четко отвѣ­
тилъ Игнатъ.
Ѳома Иванычъ посмотрѣлъ на него, осерьезилъ лицо,
подумалъ и принялъ таскать кирпичи па стѣны за тридцать
копѣекъ въ день.

А стѣны съ каждымъ днемъ вкрадчиво ползли выше:
кончали уже второй этажъ. Лохматые лѣса пеленали
заводъ, какъ младенца, и неясно было пока, какимъ онъ
34

выйдетъ. Но весь выгонъ за липовой аллеей, все просторное
и чистое мѣсто между усадьбой и Сухотинкой было
сплошь занято имъ и тѣмъ, что сдѣлали для него: извест­
ковыми ямами, сараемъ для плотниковъ, кучами бревенъ,
досокъ и кирпича, стружекъ и щебня.
На постройкѣ хорошо было по утрамъ, когда только
что принимались за работу. Тогда было и сыто и вольно
кругомъ отъ отдохнувшей за ночь силы, а отдохнувшая
сила—всегда веселая сила. Тогда весело шутили другъ
надъ другомъ, весело смѣялись и шаловливо пробовали пѣть.
Ознобишинъ любилъ выходить сюда, проснувшись съ
солнцемъ, и прямой, въ высокихъ орошенныхъ сапогахъ,
въ бѣлой шляпѣ, съ толстой корявой палкой ходилъ среди
стукотни и веселой безтолочи работы. Кланялись ему ра­
бочіе,— онъ говорилъ имъ: «Богъ на помощь», прислуши­
вался къ сочному чмокающему визгу фуганокъ, рубанокъ
и шершебковъ, къ звонкимъ молоткамъ плотниковъ и
къ осторожнымъ сухимъ молоточкамъ каменщиковъ, вгля­
дывался въ эти красныя, синія и бѣлыя рубахи, темныя на
спинахъ отъ пота, вдыхалъ крѣпкій сосновый запахъ, все
хотѣлъ повѣрить въ то, что онъ здѣсь хозяинъ, что это
онъ задумалъ сдѣлать заводъ, — и вотъ строятъ ему заводъ,
все хотѣлъ повѣрить, и не было гдѣ-то въ самой глубинѣ
его вѣры въ то, что хозяинъ здѣсь онъ. И поднимавшееся
важно старое полевое солнце было свое, — заводъ—чужойТаскалъ кирпичи на стѣны Игнатъ вмѣстѣ съ двумя
другими сухотинскими парнями: привѣшивали на спину
козулю изъ доски и дерюги и клали кирпичи какъ на
полку одинъ на другой по три въ рядъ. Клали ему бабью
ношу—двадцать штукъ; парнямъ больше. Отъ тяжести у
слабаго Игната къ обѣду начинала болѣть шея, къ вечеру—
спина и ноги, но другая сила, жившая въ его сѣрыхъ
глазахъ, сухихъ скулахъ и складкахъ рта, не сдавалась.
Это онъ, одинъ изо всѣхъ, пришедшій Богъ знаетъ от­
куда, и неизвѣстно куда идущій, доподлинно зналъ, что
и зачѣмъ творится подъ солнцемъ.
Когда садовникъ Илья съ цѣлымъ отрядомъ дѣвокъ
обиралъ гусеницъ въ саду, — Игнатъ говорилъ ему:
35

з*

— Зачѣмъ ты это? Вѣдь Богъ ихъ за чѣмъ-нибудь со­
здалъ на свѣтъ, а ты истребляешь... Зачѣмъ?
— Кого это истребляю?
— Червей.
— Червей?
Илья смотрѣлъ на него долго и съ огромнымъ изумле­
ніемъ: никто не задавалъ ему такого вопроса, и никогда
не думалъ онъ самъ, что такой вопросъ могъ прійти кому
нибудь въ голову.
— А какъ же? Отдать имъ на съѣденье все: ѣшьте,
сударики!
— Все не съѣдятъ; — съѣдятъ, сколько имъ положено,
а сколько тебѣ положено, — это оставятъ. Каждый червь,
онъ не безъ ума дѣлаетъ: въ каждомъ червѣ — Богъ... Какъ
что живое, — значитъ, въ немъ Богъ.
— А во мнѣ тоже Богъ?
— Богъ.
— А въ волкѣ тоже Богъ?
— Богъ.
— А если волкъ, напримѣръ, съѣсть меня захоіѣлъ, —
можетъ онъ?
— Какъ Богъ захочетъ, такъ и будетъ. Богъ не до­
пуститъ,—и волкъ не съѣстъ. Волку что Богъ прикажетъ,
то онъ и ѣстъ. А ты и вовсе, — червей не ѣшь, а зря ихъ
душишь... Когда сотника италійскаго Корнилія Петръ
Апостолъ въ истинную вѣру обращалъ, — было ему видѣніе:
всѣ нечистыя животныя, — и голосъ съ неба: «Петръ, за­
коли и яждь!» Вотъ какъ промышляетъ. Только гласъ Его
слушать надо, — Онъ и скажетъ... Вотъ что, братъ.
Илья махалъ на него руками, пятился и уходилъ какъ
отъ чумного.
Старику Лобизнѣ, курившему свою крѣпчайшую трубку
и часто и сочно плевавшему на-земь, онъ говорилъ почти
въ дѣтскомъ испугѣ:
— Нельзя это — плевать на землю, что ты!
— Куды-же мнѣ плевать? — спрашивалъ старикъ.
— Сырая земля, опа—мать наша! На нее плюешь, — на
мать плюешь.
— Чудило-мученикъ! — ласково сплевывалъ Лобизна.
Было у насъ два чудака: баранъ да ты, — баранъ сдохъ,—
одинъ ты остался.
36

Собаки какъ-то странно сразу полюбили Игната. Въ
огромныя крѣпкозубыя пасти онъ клалъ голыя руки, и
собаки только виляли хвостами, преданно глядѣли ему въ
глаза и ждали, когда опъ вынетъ.
— Хорошо съ тобой воровать ходить, — искренно вос­
хищался имъ въ это время Иголкинъ. — Гдѣ собака на
цѣпѣ, — ты ей счасъ ручку: милая, жуй! Опа и не пик­
нетъ. А товарищъ твой — работу работай.
— Какъ это? — спрашивалъ Игнатъ.
— Такъ. На денежку—ракъ, на копѣечку — два. По­
нялъ? — смѣялся Иголкинъ.
— Безъ ума это ты говоришь, братъ! — укорялъ его
Игнатъ. — Какъ можно?
— Нельзя только на небо влѣзть, — и то влѣзаютъ.
-- Правду найти нельзя, а не это! Вопъ чего нельзя-то:
правду! Больно далёко спрятали, — по-хозяйски, — спрятали
да заперли, а ключъ — въ море... Клубокъ-то, его разматы­
вать надо всѣмъ собща, а ты его больше" путляешь...—
подступалъ Игнатъ.
— Мо-ло-дой! — смѣялся надъ нимъ Иголкинъ. — Ну-ка:
носъ на мелѣ, плёсъ на рулѣ, хвостъ въ кораблѣ, — что къ
чему?.. То-то что не знаешь, говорокъ... Чижикъ ты! —
хлопалъ его по худой спинѣ, и надъ Игнатомъ весело
смѣялись.
— Что-жъ, смѣяться легко, — говорилъ Игнатъ. — Легче
всего на свѣтѣ надо всѣмъ смѣяться, только ни къ чему
это. Ною, вонъ, за 120 лѣтъ до потопа повелѣно было
ковчегъ строить. Смѣялись всѣ, — зачѣмъ строитъ, — а по­
топъ какъ насталъ, только опъ одинъ и спасся изъ всѣхъ, —
а ихъ сколько было!.. А кто смѣялся, — погибли позорной
смертью; — вонъ онъ къ чему смѣхъ ведетъ!

Ознобишинъ замѣтилъ Игната, и Анна тоже. Анна
пришла какъ-то на постройку одна, стала издали и смо­
трѣла. И видѣла, что Игнатъ и Иголкинъ ближе всѣхъ
къ ней стояли рядомъ, а когда повернулась она и пошла
къ дому, то слышала чуткимъ ухомъ, какъ насмѣшливо о
ней, тонкой, чуть понурой, сказалъ Иголкинъ:
— Кругла-а... на всѣ четыре угла!
37

И какъ остановилъ его Игнатъ шопотомъ:
— Братъ! что ты? Развѣ можно?
Анна не обернулась, и пошла дальше, но потомъ по­
чему-то долго думала объ Иголкинѣ, боясь его, и объ
Игнатѣ грустно и нѣжно. И потомъ долго росли они въ
ней оба, и, выросши, — ушли каждый въ свою череду: въ
черную ушелъ Иголкинъ, въ бѣлую — Игнатъ.
Не сливаясь, слоились въ Аннѣ эти двѣ череды: добрая
и злая. Въ доброй — бѣлой роились, странно сочетаясь
одна съ другой, набранныя отовсюду, какъ пчелиныя соты
съ разныхъ цвѣтовъ, — надежды.
Надежды эти были безкрылыя, мягкія, робкія, надло­
мленныя, но безумно, безвыходно дорогія, и чѣмъ меньше
ихъ было, тѣмъ онѣ были важнѣе и замѣтнѣй. Какъ-то
всѣ онѣ были на счету, какъ-то всѣхъ ихъ видно было со
всѣхъ сторонъ, и Анна часто задумчиво перебирала ихъ,
точно монахиня четки, и въ этомъ много было для нея
тихой, ото всѣхъ на свѣтѣ таящейся радости. А черною —
была сплошная туча, и глядѣть въ глаза этой тучѣ боялась
Анна. Но носила въ себѣ и ее, всю изъ конца въ конецъ
цѣльно скованную изъ одной обидно спокойной власти.
И только когда прибавлялось къ ней, какъ теперь, новое
звено, на Анну спускалась жуткая сосущая тоска. Объ­
яснить, почему это, не могла Анна; она металась, чего-то
ища, по комнатамъ, по аллеямъ и узенькимъ глухимъ до­
рожкамъ въ саду, на дворѣ, между цвѣточными клумбами, —
и съ трудомъ понимала то что ей говорили мужъ илк Маша.

5-

Обѣдали въ кругу около постройки. День былъ яркій,
весь насквозь ломкій и звонкій, какъ весеннія льдинки, —
или такъ только казалось Игнату, когда говорилъ онъ ни­
кому и всѣмъ:
— Господи, день-то какой! Если-бы не человѣкъ землю
гадилъ, — хороша-бы земля-то] какъ была, — вѣдь ты по­
думай!.. И что это такъ люди, и зачѣмъ? Почему это имъ
все мало?... Одинъ другого грабитъ, одинъ отъ другого
хоронится, на двери замки вѣшаетъ, а? Гдѣ бы жить —
радоваться, а ты смотри по сторонамъ, какъ бы тебя ду­
бинкой не огрѣли... Господи! Помолиться если, — обяза38

тельно чтобъ тутъ возлѣ тебя липовый богъ былъ: то
Никола угодникъ, то Варвара мученица, а нѣтъ, чтобы по­
глядѣлъ округъ себя, шапку снялъ: «Хорошо у тебя.
Господи,—такъ ли хорошо,—сказать нельзя!» — Вотъ и по­
молился. А что у тебя рубаха худа,—объ этомъ чего просить?
Объ этомъ въ земь лбомъ нечего тыкать: Онъ и Самъ
видитъ, что худа.
— А попы тогда какъ же? Выходитъ, опи безъ занятіевъ будутъ? — спросилъ Сдуриной.
— Попы? — Это для ихняго обихода, — это, чтобы по­
рядокъ у нихъ былъ... Вонъ ее какъ жизнь возвели гор­
бомъ; на горбу и попу мѣсто. А ты не горбись если,—
вотъ дыханію и свобода; горбушку сними,— прямо и
станешь.
— Безъ горбушекъ хлѣба не пекутъ, — подхватилъ Ло­
бизна: — безъ горбушекъ нельзя... Скажи-ка такъ бабамъ,—
въ отдѣлку засмѣютъ.
Игнатъ ѣлъ изъ котла кулешъ вмѣстѣ со всѣми, но
теперь бросилъ ѣсть, — прилипъ къ Лобизнѣ сѣрыми
ясными глазами:
— Братъ! Вѣдь лжа все, на лжѣ основа! Если бы на
правдѣ!.. Правда она гласитъ, только гласитъ она вонъ
какъ: «И бысть у нихъ какъ бы одно тѣло и одна душа,
и все было общее»... Это у христіанъ первыхъ... Вонъ какое
устройство было, а теперь что?
— Ты молоканъ?—хитро спросилъ Иголкинъ.
— Какой молоканъ?
— Куда-жъ ты идешь теперь? Къ нимъ идешь?
— Я иду ищу, гдѣ безъ злобы люди живутъ. Найду
и сяду.
— Въ монастырь тебѣ надо, — сказалъ кто-то.
— Зачѣмъ въ монастырь! — махнулъ рукой Игнатъ.
Монастыри эти тоже на каиновомъ пути стоятъ. Пойду я
въ Братство. Есть, говорили мнѣ. Дойти только.
— Небось, женатый?
— Нѣтъ, я холостой... Зачѣмъ мнѣ?
— Небось отца-мать кормить надо, а ты зря ходишь.
— Нѣтъ, отецъ у меня богатый, — сказалъ Игнатъ. Отецъ
у меня чужими руками сколько, — Богъ съ нимъ, — на­
грабилъ!..

з?

— А тебѣ нё далъ!
— А я и нё взялъ ничего... Опричь посошка да сумочки
ничего нё взялъ. Только сказалъ, что уйду, — и ушелъ.
Эхъ, братики! Вѣдь оно гдѣ ли гдѣ, а есть. Это говорится
только: я да ты, а насъ, можетъ, и нѣтъ совсѣмъ. Одна
она воля Божія всѣми командуетъ! Любовь-то Божія вѣдь
она одна? Вѣдь вонъ что сдѣлать-то можно, если подумать
головой: горы ворочать можно, если бы безъ злобы всѣ.
Царство-то небесное, — это ужъ Христосъ ясно сказалъ,—
зовется только небесное, а его на землѣ устроить надо.
Это все равно, какъ человѣку загадка такая дана: «Вотъ
тебѣ земля, — устрой на ней Царство Небесное». Какъ
Адаму-Евѣ Господь сказалъ: «Вотъ вамъ земля, — плодитесь
и множитесь и наполняйте землю и господствуйте надъ
нею» — вонъ какъ сказано было. А у насъ къ чему свело?
Кто кого на землѣ душитъ? Ты надъ землей-то господствуй,
а брата Авеля не убивай! Всѣ люди — люди, всѣ — рбвни,
а отъ кого на землѣ тѣсно? — Все отъ человѣка и тѣсно...
Почеіму тѣсно!
И хорошее, такое же яркое и ломкое и легкое, какъ
этотъ день, стало лицо у Игната. Широкихъ скулъ не было
замѣтно; перестали какъ-то видѣть, есть у него щеки или
нѣтъ; есть-ли узелки на его тонкихъ пальцахъ или нѣтъ;
обѣдаетъ онъ, стоя на колѣняхъ у котелка, или молится.
Но Иголкинъ, безшеій, рябой и красный, какъ спѣлая
садовая клубника, весь хитро свѣтящійся изнутри, прищу­
рился и сказалъ, кротко хлебая кулешъ:
— А вотъ сорока кирпичей ты не донесешь.
— Я-то? — спросилъ Игнатъ, не понявши.
— Ты-то.
И какъ-то такъ это вышло неожиданно круто, что всѣ
вдругъ засмѣялись.
Иголкинъ прочно сидѣлъ на своемъ мѣстѣ, точно всо­
савшись въ землю, но показалось, что онъ подкатился къ
Игнату совсѣмъ близко, и вровень съ его широкими гла­
зами засвѣтилъ свои — узенькіе, хитрые и смѣшливые.
— Сорокъ кирпичей?
— А то... Какъ вообще всѣ люди носятъ... А я, напри­
мѣръ, и шестьдесятъ носилъ.
Игнатъ посмотрѣлъ съ маху на красныя тяжелыя кладки
40

кирпича и на легкое чуть-чуть синее неоо надъ ними; по­
томъ скользнулъ глазами по лѣсамъ, по которымъ столько
ужъ разъ подымался онъ привычно... Съ дѣтства его, сла­
баго, все дразнили: не осилишь, не подымешь, не донесешь.
— А можетъ и донесу? — на задоръ задоромъ отвѣтилъ
онъ Иголкину.
Иголкинъ фыркнулъ:
— Подтопчешься.
— Небось-небось.
— На всѣ ноги.
— Небось, братъ.
— На бутылку водки, можешь, поспорить?
—- Зачѣмъ мнѣ водка? — я не пью.
— Что-жъ ты все о себѣ?—Ты о людяхъ подумай:
пить-то, вѣдь, я буду.
И заговорили кругомъ:
— Онъ жадный: на водку его не разоришь.
— Святые, они завсегда такъ: только-бы имъ.
Посмотрѣлъ на всѣхъ Игнатъ и потускнѣло въ немъ
что-то. Протянулъ Иголкину потную руку.
— Давай поспоримъ, что-жъ.
— Только чтобы къ ужину.
— Къ ужину.
На повисшую на худой спинѣ Игната деревянную ко­
зулю, Иголкинъ накладывалъ кирпичи не спѣша, выбирая
все цѣльные и считая вслухъ. Игнатъ молчалъ, все ниже
сутуля спину. А когда положенъ былъ сороковой кирпичъ,
и Игнатъ тронулся съ мѣста покачнувшись такъ тяжело,
точно держали его за ноги, — Иголкинъ свистнулъ.
— Эге-ге братъ!
И всѣмъ стало ясно, и яснѣе всѣхъ самому Игнату, что
онъ проспорилъ. Но что-то сверкнуло въ немъ хмельное,
и, обернувшись къ Иголкину, Игнатъ сказалъ:
— Думаешь, Богъ допуститъ надо мной посмѣяться?
Нѣтъ, братъ! Не допуститъ!
Скрипѣли и гнулись подъ каждымъ медленнымъ шагомъ
доски лѣсовъ, поперечины цѣплялись за носки и каблуки
опорковъ. Въ сорокъ шаговъ длиною вытянулся каждый
неровный, тряскій шагъ. Шею сразу точно налило чугу­
номъ и свело спину. И отъ ногъ къ глазамъ черезъ все
41

тѣло протиснулись темныя волны, сначала рѣдкія, а потомъ
все чаще-чаще, и мутно стало.
На первой площадкѣ, тамъ гдѣ начинался второй этажъ,
онъ остановился перевести духъ и глянулъ внизъ: прыгали
и не хотѣли стать пятна лицъ, яркихъ рубахъ и рукъ.
— Что-что, братъ, — взопрѣлъ? — кричалъ снизу Игол­
кинъ.
И засмѣялись гулко.
Игнату стало вдругъ страшно, и онъ началъ беззвучно
шептать: «Господи, какъ же это?» Ужъ не пошелъ, — по­
ползъ дальше, согнувшись. Пригнулся лицомъ чуть не къ
самымъ доскамъ лѣсовъ и ноги ставилъ близко одну къ
другой и упирался иногда въ переборки руками.
Снизу видно было, какъ медленно ползъ Игнатъ. Заводъ,
закутанный въ лѣса, былъ огромный, ни о чемъ не думаю­
щій, стоялъ такъ, какъ будто вѣкъ уже стоялъ на этомъ
мѣстѣ и до скончанія вѣка будетъ стоять, а на четверо­
ногомъ Игнатѣ, почти затерянномъ среди досокъ и балокъ,
тяжело ѣхали кирпичи. Бросили ѣсть кулешъ. Съ ломтями
чернаго хлѣба въ рукахъ обернулись всѣ, какъ одинъ,
добродушно оскаливъ зубы; смѣялись надъ нимъ:
— Ого-го-го! Пополбзъ! Глянь!
И говорили объ Иголкинѣ:
— Ну, Иголкинъ! И что выдумаетъ, рябой шутъ!
А Иголкинъ, отойдя отъ лѣсовъ такъ, что видны были
всѣ ихъ повороты, зорко слѣдилъ маленькими веселыми
глазками за каждымъ движеніемъ Игната и, искренно огор­
чаясь имъ, кричалъ:
— Зубами зачаливай! Слышь, зубами! Эй!.. Вотъ неспо­
собный!.. Нуженъ тебѣ попъ отъ чертей да гробъ отъ чер­
вей,—только всего!
А когда не кричалъ онъ, и не говорили въ кругу ра­
бочіе, было такъ тихо, что вмѣстѣ со скрипомъ досокъ
слышно было, какъ дышалъ Игнатъ, — часто и хрипло,
какъ запаленная лошадь.
И вдругъ упалъ онъ.
На подъемѣ, тамъ, гдѣ лѣса дѣлали крутой поворотъ,
хотѣлъ онъ, — такъ показалось снизу, — скинуть съ себя
козулю, но оступился зыбкой ногой, неловко зацѣпился за
широкую щель носкомъ опорка и въ незабранный досками
42

боковой пролетъ, глухо ахнувъ, упалъ головою внизъ. И
сорокъ кирпичей погнались за нимъ, проводили его до
самой земли, и здѣсь уже, раздавивъ его ребра, раскати­
лись въ стороны съ довольнымъ гуломъ,
Сбѣжались и повернули Игната лицомъ кверху. Онъ
былъ живъ, но изо рта его, тяжело дышавшаго, узко со­
чилась кровь, икалъ, вздергивалъ лѣвой ногой, мелко дро­
жалъ сипимъ землянымъ лицомъ и не глядѣлъ ни па людей,
ни на небо, прочно стиснувши вѣки.
И сказалъ Ѳома Иванычъ, горячо хлопнувъ себя по
сухимъ бедрамъ:
— Оглашенный! И куда тебя, холеру, перла нечистая
сила! На водку польстился!
Сдуринбй сказалъ, побѣлѣвъ и онѣмѣло уронивъ руки:
— Страсти, страсти Господнія!.. Вотъ грѣхъ!
И Лобизна толкнулъ локтемъ Иголкина, прибавивъ
ядовито:
— Пропала твоя водка, Иголкинъ! Вотъ и выспорить
выспорилъ, а не выпьешь.

Въ это время Анна съ Ильей, сръзавши съ крупной
чайной розы маленькую яркую почку, бережно прививала
ее на колючую вѣтку шиповника. Шиповникъ не давался
сдѣлать надрѣзъ, какъ не дается въ ковку молодая ло­
шадь,— онъ кололъ ей тонкіе пальцы, и Илья крѣпкимъ
ногтемъ сковыривалъ шипы, а маленькая почка въ рукѣ
Анны ждала, и рука чуть дрожала отъ какого-то сладо­
страстія материнства: привьется почка, и этой же осенью,
быть можетъ, зацвѣтетъ шиповникъ большими розово-жел­
тыми цвѣтами.
Но отъ внезапнаго шума съ постройки вздрогнула Анна
и уронила розовую почку. Шумъ былъ не веселый рабочій
шумъ, а другой, тревожный, и отъ него, еще ничего не
зная, начала уже привычно холодѣть и сжиматься, — ухо­
дить куда-то внутрь Анна: кто хочетъ спрятаться, стано­
вится вдругъ ниже ростомъ.
Но когда сказали, прибѣжавши, что упалъ съ лѣсовъ
Игнатъ, нельзя было удержать Анну. Чуткая, точно за сто
верстъ слышала каждый шорохъ, широко открыла глаза
43

и пошла къ заводу, пошла тѣмъ летучимъ шагомъ, когда
не чувствуютъ уже въ тѣлѣ ничего, кромѣ сердца: сердце
идетъ.
Дня уже не было. Солнце осталось только затѣмъ, что­
бы можно было увидѣть и вобрать заводъ и на землѣ
подъ нимъ того, кто упалъ.
Ярко сверкнули, не сливаясь: красная рубаха какого-то
парня, свѣтло-синяя борода Лобизны, выгнутый надъ за­
тылкомъ слинявшій и мягкій картузъ Ѳомы Иваныча, по­
томъ еще пятна—мельче, тусклѣе, — и лѣса, — высокіе, всѣ
до послѣдняго бревна съ необрубленной корой, всѣ до
послѣдней доски, выбѣленной известью, выпуклые, четкіе
и тихіе.
— Гдѣ? Гдѣ? — шевелила губами Анна, но слова не вы­
летали. Охватилъ уже какой-то глубокій и побѣдный испугъ,
еще неясный, еще неизвѣстно, почему такой глубокій и
сплошной, но уже качалъ онъ ее въ себѣ всю съ головы
до ногъ, какъ дитя въ люлькѣ.
— Гдѣ же? Гдѣ?—шевелила губами и шла ближе, ближе...
Игнатъ не открывалъ глазъ, и въ Анну, когда она
наклонилась надъ нимъ, такъ и вошло вплотную слѣпое,
безщекое, скуластое лицо, съ живою, притаившейся поло­
ской крови у губъ: такъ ящерица въ полѣ вдругъ притаится
у камня, дышитъ и хитро смотритъ, а камень слѣпъ. На
кустикахъ бѣлесой ‘лебеды тяжело горѣли разбрызганныя
капли. Валялись неприбранные кирпичи,—свалившіе Игната.
Спокойно было лицо его съ гладкимъ дѣвичьимъ лбомъ,
а руки дрожали, и лѣвая нога, обутая въ опорокъ, вздерги­
валась вдругъ, сгибая колѣно, и потомъ тихо, недоумѣ­
вающе водила носкомъ.
— Отходитъ,—сказалъ Сдуриной.
— Обмеръ... а не отходитъ!—злобно, но тихо поправилъ
Ѳома Иванычъ; вытащилъ грязный красный платокъ и
концомъ его вытеръ губы Игната.
Солпце стояло прямо надъ головой,—отъ этого что ли
пожелтѣло въ глазахъ Анны: желтыя стѣны, желтая земля,
желтый Игнатъ, желтыя руки у Ѳомы Иваныча, желтые
тяжелые сапоги кругомъ, то въ желтой извести, то въ
опилкахъ. Потомъ двинулось все щербатыми кругами:
хочется удержать одно,—нельзя, ушло уже, движется другое,
44

и заводъ — пе заводъ уже, и Игнатъ не Игнатъ, и
дня нѣтъ.
Это слышала когда-то Анна и раньше: земля разступа­
лась, точно открывалась крышка органа, поднялась откудато туча звуковъ, повисла надъ Анной,—и день пропалъ.
Звуки были—лица, слѣпыя и зрячія, звуки были—ладони
бѣлыя и черныя, тонкія, не знавшія труда, и широкія, въ
мозоляхъ; и ноги, по всѣмъ дорогамъ и безъ дорогъ безъ
отдыха мѣрявшія землю—тоже были звуки. И все подыма­
лось, падало, струилось, строилось, рушилось, и чей-то дѣт­
скій голосокъ въ душѣ (появлялся вдругъ тамъ такой тон­
кій, топкій) перекрикивалъ всѣ звуки: «Мама! Это зачѣмъ?»
Облило душу болью. Все было—боль и брызгало въ
Анну тѣми же горячими каплями, которыя рдѣли сейчасъ
на травѣ. Тонкій дѣтскій голосокъ росъ въ ней отъ этихъ
капель, какъ полевой цвѣтокъ отъ ночной росы. Въ звукахъ
органа земного была торопливая упругая гибкая сила творя­
щихъ. Всѣ они двигались куда-то кругами, но останавли­
валъ ихъ дѣтскій голосокъ: кричалъ, — и размягчалась
упругость. И свѣтъ какой-то ползъ, не отъ солнца, а отъ
него; какой-то теплый, ни на что кругомъ не похожій свѣтъ
вычертилъ на землѣ тѣло Игната и опять сталъ дѣтскимъ
испуганнымъ голоскомъ, и спросилъ ее: «Мама! Это за­
чѣмъ?»...
Отъ дома подошелъ, спѣша, Ознобишинъ, заглянулъ въ
глаза Аннѣ, какъ дѣвочку бережно взялъ ее на руки, все
еще стоявшую на колѣняхъ, и понесъ въ домъ.

4Увезли Игната въ больницу въ городъ, и насталъ вечеръ,
а Анна сидѣла въ спальнѣ на своей кровати, бѣлая, без­
жизненно бросивъ вдоль колѣнъ руки. Окна были отво­
рены, густо пахло сиренью и левкоями, и слышно было,
какъ на заводѣ, точно ничего не„ случилось тамъ, стучали
звонко топоры, кончая день.
— Это, просто—несчастный случай, говорилъ Озноби­
шинъ Аннѣ. —Видишь ли, — поспорили, и Игнатъ не оси­
лилъ... Сорокъ кирпичей...—всѣ носятъ, даже больше носятъ.
Виноратъ еще Ѳома Иванычъ: нужно было задѣлать про45

леты съ боковъ. Не досмотрѣлъ, говоритъ... Можетъ быть,
онъ поправится.
— Кровь! — вздрогнувъ сказала Анна.
— Можетъ быть, поправится: онъ молодой, еще растетъ...
— Кровь!—повторила Анна и добавила вдругъ:—мы не
будемъ кончать завода.
— Нельзя, — его должны будутъ кончить, — пожалъ
плечами Ознобишинъ.
— Я не хочу!
— Нельзя.
— Хорошо, пусть одинъ только остовъ,—однѣ стѣны...
и крышу... И пусть не ставятъ машинъ.
— Поставятъ,—сказалъ Ознобишинъ.
— Нѣтъ-нѣтъ!—почти крикнула Анна.—Я не хочу!
— Значитъ, ты знаешь, зачѣмъ мы строимъ заводъ? —
спросилъ Ознобишинъ.
— Знаю,—тихо отвѣтила Анна.
И замолчалъ Ознобишинъ. Онъ тоже зналъ, что кровь
Игната была не на лебедь около завода, а здѣсь, въ душѣ
Анны, что это въ ней свѣтилось какое-то случайно вспых­
нувшее бѣлое пятно и вотъ теперь его заволокло кровью.
Отъ этого въ немъ самомъ болѣзненно сжалось сердце,
почудилась ржавая соль крови во рту, и что-то привычно
сухое, размягчаясь, начало колыхаться.
И почему-то вспомнилъ онъ о столѣтнемъ: вотъ лежитъ
сейчасъ въ своей комнатѣ столѣтній, который все забылъ.
Но, можетъ быть, живетъ онъ какою-то своею страшной,
все видящей и знающей жизнью и, можетъ быть, если войти
къ нему сейчасъ въ комнату, онъ повернетъ голову, взгля­
нетъ и ободряюще улыбнется.
И съ такимъ же страннымъ, немного робкимъ чувствомъ,
съ какимъ онъ шелъ въ дѣтствѣ по кладбищу, Озноби­
шинъ незамѣтно оставилъ Анну и по пустымъ длиннымъ
комнатамъ пошелъ къ нему, осторожно ступая на носки и
бережно неся высокое тѣло. Мимо оконъ, мимо густого
запаха сирени, мимо плотнѣвшихъ сумерекъ дошелъ до его
двери, такой же широкой и задумчивой, какъ всѣ двери въ
домѣ, и сталъ: зачѣмъ было'итти къ столѣтнему? Но некуда
было больше итти ни въ этомъ домѣ, ни около завода, ни
въ усадьбѣ.
Ознобишинъ тихо отворилъ двери. Пробиваясь сквозь
46

сумерки уже горѣла золотою точкой лампадка. Отъ этого
въ комнатѣ было все слоисто-синее, какъ дымъ отъ кадила.
И проступилъ старикъ: сначала черепъ—голый и огромный,
потомъ изгибъ поднятыхъ колѣнъ, потомъ свисшая правая
рука, и только послѣ всего маленькое вдавленное лицо со ском­
канными временемъ чертами. Долго силился разглядѣть его
глаза Ознобишинъ. Встрѣтился, наконецъ, съ ними. Глядѣли
на него оскорбительно спокойно, и какъ-то жутко ему стало
вдругъ: такіе они были пустые, странные, мертвые въ жи­
вомъ. Поглядѣли на него съ минуту совершенно неподвижно,
и потомъ такъ же пусто стали глядѣть мимо него, въ двери.
Потомъ повернулась и голова его и на высокой подушкѣ
стала вровень съ колѣнами. Синѣли сумерки, и золотѣла
потрескивая лампадка. Ознобишинъ передернулъ ноздрями
отъ обступившаго его запаха тѣла столѣтняго и вышелъ.
Но когда пришелъ онъ къ Аннѣ,—тогда сумерки стали
еще гуще, и левкои слышнѣе, и жуткая тишина комнатъ
отчетливѣй,—и потому сказалъ онъ ей весело:
— Заходилъ сейчасъ туда,—онъ качнулъ головою къ ком­
натѣ столѣтняго,—странно: посмотрѣлъ на меня и улыбнулся.
— Какъ?—вся оживилась Анна.
— Такъ какъ-то... ласково улыбнулся... странно!—и самъ
улыбаясь, Ознобишинъ пожалъ плечами.
— Пойдемъ къ нему! — вдругъ заспѣшивъ поднялась
Анна; провела рукой по волосамъ, быстро поправила пла­
токъ на шеѣ.—Пойдемъ сейчасъ!.. Или... Я одна...—Пошла
было, но оглянулась на него и добавила неувѣренно:—нѣтъ,
вмѣстѣ пойдемъ.
И опять сталъ въ дверяхъ столѣтняго Ознобишинъ и
на этотъ разъ еще настойчивѣй, ощущая подлѣ себя ищущую
душу Анны, ждалъ: вотъ улыбнется столѣтній.
Но также золотѣла лампадка, и выплывалъ изъ синевы
гладкій черепъ, а столѣтній также смотрѣлъ на нихъ обо­
ихъ пустыми глазами, только Аннѣ почудилось что-то въ
его лицѣ, и она шепнула Ознобишину радостно.
— Я видѣла!.. Онъ и мнѣ улыбнулся!.. А ты видѣлъ?
И Ознобишинъ отвѣтилъ облегченно:
— Какъ-же не видѣть?—видѣлъ.
А голова столѣтняго уже повернулась, какъ и прежде,
и тупо уперлась въ потолокъ вровень съ колѣнами.
47

Глава

третья.
і.

Струилась земля на горизонтѣ, широко отовсюду вли­
ваясь въ небо. Это были ихъ брачные дни,—дни іюня, и
только затѣмъ и поднималось солнце, чтобы могли они
цѣликомъ во всю ширь отдаваться другъ другу при его
свѣтѣ. О, нужно было зорко слѣдить солнцу, чтобы не было
земли неневѣстной ни на одинъ муравьиный шагъ!
Отъ яркой сурѣпицы, отъ донника шалфея и кашки
медово-соченъ былъ воздухъ, какъ-то непроходимо густъ
и соченъ, и млѣющія дали, видныя и не видныя ясно, были
сотканы изъ однихъ только запаховъ, ставшихъ красками,
и красокъ, которыя пѣли.
Душно цвѣли хлѣба. Нахлынули къ межамъ и дорогамъ
и, нагнувши головы съ разбѣга, ребячливо глядѣли, сереб­
ристо смѣялись и толкали другъ друга въ жаркой пустотѣ.
Въ каждомъ колосѣ справлялся праздникъ любви откры­
той и ясной, и тамъ гдѣ-то подъ ногами, какія-то темныя
нѣдра тоже дрожали отъ нерасказаннаго счастья воспоми­
наній и надеждъ. Это они и тѣснились сквозь трубочки
травъ взглянуть на солнце, на праздникъ жизни кругомъ,
какъ древнія старухи, выползающія къ причастію въ цер­
ковь изъ темныхъ избъ.
Рожь выгнало уже камышъ - камышомъ, сизые овсы
кудряво колосились, лёнъ убрался въ голубенькіе платочки,
и на гречиху начала летать пчела.
Вечерами трава вдоль дороги между хлѣбами станови­
лась горячей красно-оранжевой, а бѣлые гуси въ ней синими,
точно окунуло ихъ въ жидкую синьку. Изъ-за скомканной
около горизонта кучи лиловыхъ облаковъ, уже утопившихъ
солнце, лучи прорывались въ одиночку то здѣсь, то тамъ
48

и звонко раскланивались съ полями. Какія нѣжныя станови­
лись поля, всѣ махровыя, мягкія, изжелта-розово-голубыя!
Небольшой табунъ мухортыхъ сухотинскихъ лошадокъ
пасся на парахъ по ночамъ, и въ теплой темнотѣ грустно
горѣли огоньки костровъ и о чемъ-то давно извѣстномъ
землѣ, какъ о чемъ-то сокрыто-новомъ, болтали до зари
ребята.
Отливались въ Аннѣ дни, какъ монеты съ самой тон­
кой чеканкой. Каждый день былъ биткомъ набитъ солн­
цемъ, цвѣтами, заботами объ обѣдѣ, чаѣ, здоровомъ снѣ.
Часто пѣшкомъ ходили съ Машей въ поля, приносили
оттуда корзины разныхъ цвѣтущихъ теперь травъ, и отъ
нихъ въ домѣ во всѣхъ комнатахъ нѣжно пахло полями.
Отъ солнца, какъ всегда лѣтомъ загорѣла Анна, и во­
шла въ нее упругость, похожая на силу. Походка стала
легкой, волнистой, веселой. Ознобишинъ по вечерамъ въ
саду, когда всходила поздняя красная луна, и засыпали
деревья, долго ходилъ съ нею молча по аллеямъ. Въ
это время просыпалась въ немъ вся та страдающая
нѣжность, съ которой онъ любилъ Анну. Въ это время
въ тишинѣ и жидкой темнотѣ почти ощутительнымъ,
казалось, какъ выходитъ что-то изо всѣхъ поръ земли,
слегка шурша подымаетъ траву и опавшіе листья, раз­
вѣшивается по низкимъ сучьямъ кленовъ и вязовъ, и
кругомъ становилось тревожно и тѣсно отъ какихъ-то
тѣней, всюду искавшихъ воплощенія. Тогда на Озноби­
шина спускалась откуда-то открытая ясность: все въ немъ
понимало все кругомъ, и, тихо обнимая Анну, онъ слу­
шалъ шорохи и мягкіе ночные шумы. Въ эти немногія
мгновенія онъ ощущалъ не сознавая, что его нѣтъ, нигдѣ
нѣтъ, и что это счастье. Но о чемъ-нибудь простомъ
вдругъ спрашивала Анна: о заводѣ, о сѣнокосѣ, о май­
скихъ жукахъ, и вставала ночь, красная луна сквозь де­
ревья, томность цвѣтовъ на клумбахъ и обида,—давняя
страшная обида, медленно глотающая жизнь.

2.

Пришелъ какъ-то за хлѣбомъ Дёма съ бахчей,—стари­
чекъ маленькій колченогій, съ дубленой кожей на непро49

4

лазно-заросшемъ лицѣ. Попросилъ у Анны налить въ си­
нюю чашечку святой водицы.
— Зачѣмъ тебѣ?—спросила Анна.
— Крыса, видишь-ли, крыса,—матушка-барыня, въ ко­
лодезь попала,—вотъ для нее,—отвѣтилъ Дема, мигая гла­
зами.—Ранѣе того былъ случай,—тоже крыса въ колодезь
упала, ну, у меня, признаться, вода тогда была,—отъ глазъ
я когда, глаза болятъ,—была въ пузыречкѣ... Влилъ. А
теперь вотъ опять, другая еще... И долго ужъ она тамъ...
мокла-то, говорю, долго... Гребостно!—Смотрѣлъ Дема на
Анну чуть красными, слабыми, стариковскими глазами;
посмотритъ, и опуститъ ихъ въ землю, и долго думаетъ,
что еще нужно сказать, чтобы все, какъ слѣдуетъ было
понятно; надумаетъ, что,—и опять посмотритъ.
— Вытащилъ я ее ведромъ,—ну, нехороша ужъ стала:
склизкая, и кость лѣзетъ... А воды-то свяченой, се ужъ и
нѣтъ... для очищенія стало быть.
Одной рукой охватилъ онъ коровай хлѣба, завернутый
въ старый вытертый зипунъ, другой держалъ синенькую
чашку, обвязанную тряпицей. На рукахъ его, шершавыхъ
отъ работы, на всѣхъ пальцахъ и на ладоняхъ были чет­
кія черныя трещины, какъ на землѣ въ засуху, и голосъ
у него былъ непокорный, землистый:
— Чтобы, стало быть, влить въ колодезь теперь... для
очищенія.
— Бѣдный, бѣдный,—тихо сказала Анна. Взяла его
чашку, сняла желтую корявую тряпицу, налила святой
воды изъ бутылки, стоявшей въ кухнѣ у образовъ, налила
столько, чтобы не расплескать на ходу, и бережно завя­
зала снова тряпицей. А когда подала его Демѣ, то не
выдержала его глазъ, красныхъ, благодарныхъ и радостныхъ,
тонкой свѣтящейся рукою провела по его рукѣ и опять
сказала:
— Бѣдный, бѣдный!
И долго смотрѣла съ крыльца, какъ шелъ опъ, бодря­
щійся и колченогій, точно старый приласканный песъ,
унося къ себѣ въ шалашъ святую воду.
Въ это время звонили къ вечернѣ: въ Сухотинкѣ—
церковный сторожъ Михей, и въ Ольгиной пустыни—де­
сятилѣтняя сиротка Таня. И отсюда туда шелъ колоколъ
50

задорпый и какъ будто немного сердитый и звонкій, а
оттуда сюда приходилъ другой — тоненькій, истаявшій,
какъ восковая свѣчка, но еще слышный чуть-чуть, потому
что оттуда дулъ вѣтеръ.
— Динь! Ди-инь! Ди-инь! — тонко, какъ комарикъ,
пѣла маленькая Таня, съ черными, какъ вишенки,
глазами.
— Бомъ! Бо-омъ! Бо-омъ! — густо отзывался Михей,
кряжистый, съ могучей лысиной во все темя.
И глядя вслѣдъ уходившему Демѣ, Анна вспомнила,
что приходилъ онъ какъ-то раньше за хлѣбомъ, съ двумя
куцыми собаченками и съ сѣренькой кошечкой, которую
песъ въ рукахъ, чтобы не порвали гончія. Вспомнила,
что спросила его тогда, откуда у него кошка, и онъ от­
вѣтилъ:
— Живетъ у меня въ шалашѣ... прижилась... Ласковая
ужъ очень: куда я, туда и опа. По бахчѣ въ обходъ иду,—
такъ всѣ впятеромъ и ходимъ: пѣтухъ еще у меня... И
пѣтухъ тоже съ нами. Ну, озорной только! Табакъ возлѣ
шалаша посадилъ,—надо ему: все чисто своимъ носомъ
взялъ и выклевалъ,—пра!..—говорилъ это, а глаза были
такіе-же чуть красные и добрые.
Пропадалъ Дема за поворотомъ изъ усадьбы къ бах­
чамъ, спускалось солнце ближе къ землѣ, и золотѣлъ воз­
духъ, а колокола все звонили:
— Бомъ! Бо-омъ! Бо-омъ!—отсюда.
— Дипь! Ди-инь! Ди-инь!—оттуда.
— Такъ перекликались Михей и Таня, старый и малый,
сухотинскія поля съ ольгинскими полями.

На поденной въ саду работала молодая баба Устя съ
годовалымъ ребенкомъ. Ребенка укачала,—спалъ подъ де­
ревомъ,—сама полола. Подошла Анна, заглядѣлась на него,
сказала ласково: «Спитъ мальчонка!», а на другой день
мальчонка заболѣлъ, и къ вечеру пришла съ нимъ Устя,
а съ нею двѣ старухи: мать ея, Секлетея, и другая,—Паня
Шалая, гадалка.
Всѣ трое стали у крыльца въ рядъ; праздникъ былъ,—
стояли въ бѣлыхъ поневахъ и говорили просто:
51

4*

— Сглазила, барыня... Бѣда съ нимъ! Кричитъ,—мочи
нѣтъ. Сними глазъ, сдѣлай милость.
У Усти лицо было круглое, жаркое отъ загара, и глаза
невнятные, сѣрые: не то робкіе,—вотъ отойдутъ дальше,
прячась, не то довѣрчивые,—вотъ подойдутъ ближе, крас­
нѣя. Ребенка держала неотрывно-крѣпко, такъ, какъ будто
и не было его: былъ просто наростъ спереди на ея тѣлѣ,
одѣтомъ сплошь въ бѣлую поневу.
Секлетея, — высокая баба съ длинной желтой шеей,
какъ сказала, что нужно было, такъ и стояла, ожидая молча,
а Паня Шалая,—вся изъ бойкихъ морщинокъ на темномъ
лицѣ, объясняла, кланяясь низко:
— Пожелай, барыня,—пожелать только надо: ни зла,
пи напасти младенцу Божію Еракомону...
— Нѣтъ такого имени,—сказала Анна.
— Не отрекайся, барыня, грѣхъ будетъ... Есть, ишь,
такое имя,—іюня двѣнадцатаго память. Лошадь ихняя по­
пову одбньку теребила,—вотъ потому дано: «Не тереби
мою одоньку!...» Арсентія за этотъ день память, Онофрія
память, Петрова память,—не далъ ихъ, родимая, а это
далъ... И какъ звать его, толкомъ не знаютъ,—вотъ!
— Рачкомъ зовемъ,—вставила Устя.
Все сдѣлала Анна, что просили: обмыла икону, обрыз­
гала тихо личико, закатившееся отъ звонкаго плача, слу­
шала, какъ бормотала надъ нимъ Паня Шалая, крестя его
часто и плюя наземь:
— Крестомъ Христа призываю, крестомъ врага отго­
няю... Спасова рука, Богородицынъ замокъ, ангели, архангели, скрѣпи сердце мое, храни душу мою... Крестъ на
мене, крестъ на спинѣ, весь я въ крестахъ, какъ овца въ
арепьяхъ... Врагъ сатана, откатись отъ меня!..
Шептала Анна:—«Бѣдные, бѣдные!» Знала ихъ, видѣла
ихъ просто, какъ свою душу, какъ поля вдали, со всѣми
дорогами и межами: сплелись расплелись,! сошлись разо­
шлись, межа съ межой, дорога съ дорогой, и кто скажетъ,
куда онѣ ведутъ, кого и зачѣмъ? Легли по землѣ вотъ
теперь, когда вечеръ, приготовились отдыхать, натрудив­
шись за день, дышатъ вокругъ себя на версты и версты
темнымъ тяжелымъ, безрадостнымъ и густымъ, глядятъ
кротко и, можетъ быть, молятся всѣмъ просторомъ: «Врагъ,
сатана, откатись!»
52

Дала полотна на рубашку, золотой крестикъ Еракомопу,
и пошли, кланяясь и крестясь. А въ это время пѣли на
липѣ два рѣпела, напыживъ красныя грудки, вперебой го­
воря что-то свое росистое, пахнущее травою. Никогда не
пѣли такъ близко отъ крыльца и никогда Анна не слу­
шала птичьихъ пѣсенъ такъ чутко, какъ въ этотъ вечеръ.
И еще въ этотъ вечеръ облака на западѣ переливчато
горѣли тремя цвѣтами: пурпурнымъ, оранжевымъ и пале­
вымъ, а потомъ такъ нѣжно и тихо лиловѣли, синѣли,
сѣрѣли, все уходя отъ земли; а земля жадно настигала
ихъ гдѣ-то внизу, перебрасывая къ нимъ легкіе мосты изъ
сумерекъ, земля не хотѣла разстаться съ ними и па ночь:
это были ихъ брачные дни.

По большаку съ полей шла Анна съ Машей. Тонкая,
гибкая Анна была какъ дѣвочка рядомъ съ крѣпкой Ма­
шей. Бъ маково-красномъ была Маша, въ бѣломъ Анна,
и поступь у Анны была волнистая, легкая, а Маша дѣлала
шаги четкіе, ровные и звонкіе. Несли цвѣты: чаберъ, блѣд­
ные колокольчики, звѣробой, розовый шпажникъ. Садилося солнце, и хлѣба слышнѣе цвѣли къ ночи.
Сидя, двигался тихо имъ на встрѣчу, низко разсти­
лаясь надъ землей, калѣка безногій. Упирался въ кочкова­
тыя колеи руками, подымалъ на нихъ тѣло съ култыш­
ками, прочно подбитыми лубкомъ,—опускалъ,—и опять за­
хватывалъ дорогу руками. Такъ незамѣтно въ дорожной
пыли катился тихо.
— Господи!... Ты откуда?—спросила Анна.
— Я-то?... Дальній.
— А... идешь куда?
— По деревнямъ больше.
— Ты одинъ?
— Какъ одинъ?—У меня двое братьевъ есть,—тоже,
какъ я, калѣки,—отъ рожденія калѣки, не думай, чтобъ
такъ,—отецъ-мать есть... тѣ справные.
— Отъ рожденія калѣки?—протяжно спросила Маша.—
Какъ отъ рожденія?
— Почему такое это,—никто не знаетъ: такъ рожались.
53

Голосъ у калѣки былъ шершавый, пыльный, снизу
вверхъ катился, цѣпляясь:
— Я—середній. Насъ-то съ братомъ ужъ знали, а какъ
младшій Павелъ рожался, народу сколько сошлось посмо­
трѣть, какой этотъ будетъ,—страсть!.. Глядь,—этотъ тоже
уродъ.
— Уродъ!?—испугалась вдругъ чего-то Анна.
— Уродъ,—весело повторилъ онъ.—Какъ есть такой же
самый, и ноги также... Такъ мы и ходимъ всѣ, Христо­
вымъ именемъ... Кто гдѣ,—такъ всѣ и ходимъ.
— Какъ же ты не боишься?—спросила Маша.
— Я-то?—калѣка ухмыльнулся хитро:—А Богъ?
— Ну-у, Богъ!—махнула рукою Маша.
И сразу потемнѣло изжеванное мелкое лицо калѣки,
сморщилось, стало свирѣпымъ.
— Ты,—крикнулъ онъ хрипло: Ты смотри! Ты объ
человѣкѣ такъ можешь, а Бога не смѣй! За Бога всякому
глаза выдеру!
— Нѣтъ-нѣть!—вскрикнула Анна.—Нѣтъ!..
Звѣнѣло въ ушахъ ея жестокое слово «уродъ», и это оно,
такое тяжелое и нелѣпое опустило ее наземь, въ дорож­
ную пыль, рядомъ съ калѣкой, это оно кинуло ея руки
ему па плечи, оно приблизило ея лицо къ его лицу и за­
ставило сказать спѣша:
— Нѣтъ! Онъ видитъ... слышитъ! Онъ все видитъ!
Какъ же можно, чтобы Онъ обидѣлъ,—Онъ?... И смотрѣла
въ его глаза своими испуганными, большими, чистыми гла­
зами, и отъ этихъ глазъ мѣнялось лицо калѣки: ширилось,
мягчѣло, потухало.
— Про братьевъ—это я зря,—сказалъ онъ вдругъ сте­
пенно.—Братьевъ нѣту... Отца съ матерью тоже нѣту...
Это я тоже такъ... Говорю такъ только, а ихъ нѣту: по­
мерли. А калѣка я не сроду вовсе, а тоже не такъ давно:
трехъ лѣтъ пѣтъ; на порубкѣ бревномъ отдавило ноги,—
отрѣзали... А это не сроду вовсе. И на Машу глядѣлъ
теперь виновато, застѣнчиво и кротко.
Дала ему денегъ Анна, и вся еще полная испепелѣвшимъ испугомъ смотрѣла, какъ уползалъ онъ въ вечеръ
большака и сизыхъ хлѣбовъ, подымая легкую пыль. Шеп­
тала: «Бѣдный, бѣдный!»
54

Вотъ остановился онъ, поглядѣлъ назадъ, встрѣтился
глазами съ Анной,—снялъ картузъ, надѣлъ его снова,—
поползъ дальше. И облачко пыли за нимъ стлалось.
А въ это время сизые, какъ отъ мороза, хлѣба кланя­
лись любовно Аннѣ.

Съ землей и небомъ и со всѣмъ темнымъ человѣческимъ
страданіемъ въ нихъ хотѣла слиться Анна. Шла къ нимъ
простая и звучная. Пѣла боль и кругомъ и въ ней, и такъ
неслыханно тяжело было ощущать, какъ колыхались и
земля и небо отъ этой боли: пѣнились на землѣ краски
цвѣтущаго, а внизу подъ ними зіяли чернота и боль;
цвѣло небо голубымъ, палевымъ и лиловымъ, а вверху
надъ нимъ дрожали холодъ и боль. И потому боялась ду­
мать объ этомъ Анна: думала о цвѣтахъ, о солнцѣ, о томъ,
что радость жить, что счастье жить, пить воздухъ, дышать
цвѣтами, слѣдить, какъ утромъ отъ земли подымается небо,
какъ вечеромъ оно ложится на землю... радость носить свое
тѣло, не зная о томъ, что его носишь, и величайшая ра­
дость носить въ себѣ какую-то новую, еще небывалую на
землѣ жизнь (о, жизпь-же, Боже!), которая придетъ, на­
станетъ, укоренится въ землѣ, какъ молодой сочный рос­
токъ, и свободно и легко подыметъ голову къ небу.
Когда думала объ этомъ, то утихала боль; думала по­
рывами, точно плыла вразмашку, и во всемъ тѣлѣ ея не
было ни одной тонкой жилки, ни одной капли крови,
которая не думала бы объ этомъ назойливо, испуганно и
страстно.
И сны старалась видѣть Анна легкіе и голубые. Когда
видѣла темные, просыпалась, и потомъ какъ-то переклады­
вала себя снова, чтобы утонуть въ голубомъ. Это можно
было. Можно было нажать въ себѣ какую-то бережно за­
крытую дверь, чтобы открылось голубое. И даже проснув­
шись уже можно было долго еще лежать, вѣря, что это
не было сномъ, и что это только отблескъ того, что впереди,
что идетъ и будетъ.
3А на заводѣ выводили стропила надъ двухъ-этажными
крыльями, и желтое горячее дерево рядами прорвало небо,
55

отняло отъ него угловатые куски лазури и было радо. На
заводѣ изо дня въ день упорно прибывало что-то точное,
заранѣе рѣшенное, измѣренное и взвѣшенное, какъ необ­
ходимость.
Верхомъ сидя на толстой кроквѣ, Лобизна, пригнув­
шись, вывѣрялъ отвѣсомъ балки и время отъ времени го­
ворилъ евангельски-спокойно:
— Ладно, живетъ!
Ѳома Иванычъ то здѣсь, то тамъ ярко краснѣлъ бородкой
истово махалъ руками и кричалъ, и отъ этого какъ-то
закруглялось все, точно сшивалось одною ниткой.
Сдуриной выгонялъ третій этажъ, и Иголкинъ шутками
сверлилъ работу, какъ кротъ землю.
Объ Игнатѣ, медленно умиравшемъ въ больницѣ, за­
были. Ждали архитектора, который долженъ былъ осмо­
трѣть постройку, съ чѣмъ-то согласиться и чему-то дать
новый толчокъ.

Бѣлыя руки были у архитектора, галстухъ въ видѣ
цвѣтка и стыдливая небольшая лысинка на темени. Онъ
былъ моложе Ознобишина годами, — старше лицомъ, ниже
его, суетливѣй и веселѣе, и когда говорилъ съ нимъ, при­
думывалъ для него шутливыя имена и снисходительно
улыбался, а отъ улыбки по лицу его около носа и глазъ
брызгали сѣрыя мелкія морщинки.
Онъ осмотрѣлъ постройку, какъ осматривалъ ее и
раньше, — бѣгло обойдя ее внутри и вдоль лѣсовъ, но
привычными глазами замѣтилъ что-то и, играя тростью,
долго говорилъ Ѳомѣ Иванычу, часто вставляя въ рѣчь:
— Безобразіе, почтеннѣйшій! Развѣ такъ можно? За
это бьютъ!
И Ѳома Иванычъ время отъ времени объяснялъ:
— Это ужъ что говорить! Хоть бейте, хоть нѣтъ, — за
такія цѣны нельзя... И рабочаго тоже: какъ оплатгіруешь,
такъ и получаешь... Оплата—голова: она всѣмъ дѣломъ
главйруетъ, а то какъ-же?
Или сдавался:
— Это мы обмѣнимъ... Объ этомъ не безпокойтесь...
Это въ нашей волѣ.
56

Ознобишину въ саду за завтракомъ говорилъ архи­
текторъ:
— Рѣдкостный заводъ выйдетъ, дядюшка! Рѣдкостный,
правду говорю!..
— Да-да, конечно...—лѣниво отзывался Ознобишинъ,—
заводъ большой.
— Не въ томъ дѣло, что онъ большой, — удобный,
дѣтка моя, вотъ что!.. Заводы всякіе бываютъ: есть
удобные, есть неудобные, есть просто плохіе, —а этотъ
рѣдкость.
И потомъ онъ долго говорилъ, почему этотъ заводъ,
который упрямо росъ на выгонѣ за липовой аллеей,—рѣд­
костный заводъ. Онъ говорилъ объ этомъ, любя и зная,
и въ глазахъ его, снисходительно старыхъ, зажглось много
горячихъ свѣтящихся искръ. И Ознобишинъ, живо слѣдя
за его рѣчью, видѣлъ, что человѣческая мысль долго ра­
ботала надъ этимъ сооруженіемъ - заводомъ, долго искала
совершеннаго, дѣлая въ поискахъ хитрые обдуманные
извороты, и что этотъ заводъ, его заводъ, — лучшее, что
она нашла.
Онъ видѣлъ, что архитекторъ знаетъ это, но самъ онъ
чувствовалъ что-то еще, глубокое, какъ омутъ, въ чемъ
тонулъ архитекторъ, съ его стыдливой лысинкой и мор­
щинками около глазъ, и заводъ со всѣми лѣсами. И просто
и серьезно опъ сказалъ архитектору:
— Нѣтъ. Это — не то.
— Почему - же не то? Что - же то? — обидѣлся архи­
текторъ.
- То?..
Ознобишинъ привычно взглянулъ на то мѣсто стола,
за которымъ постоянно сидѣла Анна. Теперь ея не было:
она плохо спала ночью, еще не встала, можетъ быть не
встанетъ и къ вечеру и завтра... И добавилъ Ознобишинъ:
— Что такое «то», я не знаю.
— Тогда зачѣмъ-же, мы строимъ- заводъ? — спросилъ
архитекторъ.
Такъ много удивленія и обидной жалости къ нему
вылилось откуда-то на городское лицо архитектора, что
Ознобишинъ сказалъ кротко:
— Я не знаю, зачѣмъ заводъ, —это правда... И когда
57

началъ строить, — тоже не зналъ. У моего прадѣда стоялъ
въ подвалѣ сундукъ, обитый желѣзомъ, а въ немъ—деньги.
Остатки сундука достались мнѣ, — изъ нихъ вотъ растетъ
заводъ, просто, какъ изъ зерна дерево. Въ подвалѣ зерно
прозябло, а тамъ растетъ... Тамъ растетъ, — махнулъ рукою
онъ въ сторону постройки, — на выгонѣ, а не здѣсь.
И опять посмотрѣлъ на то мѣсто, гдѣ должна была
сидѣть, но не сидѣла Анна.
Но архитекторъ сталъ веселѣе, заволокся чѣмъ-то под­
мигивающимъ и хитрымъ, и слегка хлопая Ознобишина
по колѣну, онъ говорилъ, смѣясь:
— Охъ, этотъ мнѣ нынѣшній народъ! Огромное дѣло
затѣваетъ, а самъ какъ перепелъ глаза отводитъ: не знаю,
зачѣмъ!.. Юноша,—выпьемъ?
Сидѣла Маша и смотрѣла на него по-деревенски при­
стально, не улыбаясь, дб-красна раскаливъ на крѣпкомъ
солнцѣ круглыя дѣтскія щеки, — и ее замѣтилъ архитек­
торъ. Онъ прищурился ласково и масляно и шутя потя­
нулся къ ней губами:
— Милочка! — Щёчки какія!
Маша обиженно вспыхнула до самыхъ глазъ, карихъ,
большихъ и спокойныхъ, шевельнула бровями, вскочила,
сказала съ растерянной разстановкой:
— Я вовсе не милочка!.. Я—Маша!
И ушла, про себя качнувъ головою.

88

Гласа

четвертая.

і.

Солнца стало ненужно много. День за днемъ оно все
прибывало, точно вода въ половодье. Ежедневно опро­
кидывались на поля колючіе лучи, разбѣгались по бороз­
дамъ, цѣпко впивались въ колосья, жадно пили воды
земли и медленію скрывались вечерами, какъ воры, тяжелые
отъ добычи.
Вѣтромъ приносило и стелило по полямъ желтый дымъ
какихъ-то, далекихъ или близкихъ, пожаровъ. Этотъ дымъ
дѣлалъ все тоскливымъ, вчерашнимъ, тысячу разъ про­
житымъ. На хлѣбахъ вспыхнули ржавыя полосы и пятна,
какъ проказа.
И противъ солнца, исподволь ставшаго врагомъ земли,
гибнущія поля подняли самое святое, что было на нихъ,—
крестную силу: старенькаго о. Леонида, старыя хоругви,
старый-старый колокольный звонъ.
Съ сухотинскими вмѣстѣ братски вышли въ поля
сухокарайцы и лѣшеполянцы, мужики, бабы и ребята,
вышли скопомъ, какъ на мірскую работу, отъ которой
отлынивать грѣхъ.
Чуть позади золотого о. Леонида шли Ознобишинъ и
Анна. Анна несла иконку черную и легкую, и вмѣстѣ съ
нею чувство бездумной святости, — вздохи полей, обожжен­
ныхъ солнцемъ.
Ознобишинъ искалъ глазами и находилъ вверху тихо
плывущихъ куда-то ястребовъ. Два или три, сами чуть
видные, зорко пасли поля. Видѣли вотъ теперь крестный
ходъ, и, можетъ быть, гдѣ-нибудь въ Дехтянкѣ другой и
третій. Слушали знойные звоны.
59

— «Дождь даждь земли жаждущей, Спасе»,—скрипуче
пѣлъ о. Леонидъ, и этого уже не слыхали ястреба.
Крестились мужики, отбрасывая съ кирпичныхъ лбовъ
липнущія косицы. Ревниво слѣдили бабы, чтобы окропилъ
попъ и ихъ полосы, пе пропуская. Васильковое кропило
суетливо брызгало на пыльные съеженные живые васильки.
Лица хоругвей впереди качались при каждомъ шагѣ и
сверкали, и сзади Ознобишина старикъ кузнецъ Провъ
Солодяпкинъ говорилъ солдату Чалову съ шипучей злобой;
— Ты что это распятіе на плечо положилъ? А? Что
это тебѣ ружье? Обращаться съ распятіемъ пе можешь,
эхъ, дубъ!
Ознобишинъ зналъ многихъ изъ тѣхъ, кто шелъ съ
нимъ рядомъ. О, слишкомъ долго шли опи съ нимъ
вмѣстѣ и рядомъ, чтобы ихъ не знать.
Почти подъ ногами у него путались бѣлоголовые ребя­
тишки и, забѣгая впередъ, робко заглядывали снизу въ
глаза ему и Аннѣ и, какъ зачарованные, долго не могли
отвести васильковыхъ глазъ.
Серапіонъ въ легкой коляскѣ въ одну лошадь шагомъ
ѣхалъ сзади толпы, франтовато блестя чищенной сбруей
и синимъ плисомъ новой безрукавки. Иногда, вспомнивъ
о немъ, Ознобишинъ заботливо поддерживалъ за руку
Анну и боязливо спрашивалъ:
— Ты не устала? Можетъ быть, домой поѣдемъ?
— Нѣтъ, хорошо здѣсь, — отвѣчала Анна.
И всматриваясь въ ея лицо съ такими милыми, и среди
дня вечерними чертами, Ознобишинъ видѣлъ, что ей, дѣй­
ствительно хорошо, какъ-то непонятно хорошо и покойно,—
и начиналъ снова выискивать ястребовъ вверху.
А въ Аннѣ сама собой создавалась дѣтски безсвязная
молитва. Поля, должно быть, тоже молились такъ сами,
когда тосковали отъ зноя. Молитва была неясная: о теплыхъ»
и крупныхъ капляхъ дождя, о сочной зеленой силѣ, о
силѣ земной, о мягкомъ, плывучемъ, творящемъ, вѣчно
творящемъ безъ отдыха и заботы, о сыромъ и сочномъ,
о звонкомъ голосѣ и круглыхъ щекахъ. Молитва была
безсвязная, какъ вздохи полей: о томъ, чтобы зори были
росисты насквозь отъ земли до неба, чтобы густо били
перепела по ночамъ и жаворонки пѣли, чтобы розовыя,
60

туго налитыя ребячьи ноги не кололо сухой травой, чтобы
текло все кругомъ, не уставая, сытымъ молокомъ и медомъ.
Черненькую маленькую иконку несла Анна, и ноги ея
вязли въ дорожной пыли, но вся она была тамъ, гдѣ
ястреба, и выше ястребовъ, — тамъ, гдѣ поля, — и ниже
полей. О своемъ ребенкѣ не молилась она, потому что
молилась о Ребенкѣ.
Изъ канавъ вдоль дороги пахло прѣлымъ пыльнымъ
бурьяномъ, пахло удушливо и ѣдко: — это схоронилась тамъ
отцѣженная густая тоска полей.
Дали мутно желтѣли, и солнце было все то же раска­
ленное солнце, обезумѣвшее отъ собственнаго зноя.
Долго ходили люди.
Вернулись только вечеромъ, окропившіе всѣ поля, смо­
лившіе каждый колосъ, усталые, пыльные, потные, но съ
мягкимъ округлымъ сознаніемъ, что сдѣлали для полей
все, что могли, и что отъ засухи къ дождямъ пробита
дверь: гдѣ-то идутъ, и вотъ-вотъ, можетъ быть, этой же
ночью придутъ, вызванныя заклинаніемъ небесныя ко­
ровы—тучи.

Дня черезъ четыре (дождя не было) — къ вечеру,
сговорясь тайно отъ мужиковъ, бабы съ полными ведрами
на коромыслахъ потянулись къ задворкамъ, гдѣ около
кладбища въ прошломъ году схоронили убитаго мужиками
конокрада, цыгана Митьку.
Обливали могилу водой ведро за ведромъ (сырая стала
могила)—и приговаривали, сначала весело, потомъ, съ су­
мерками, все боязливѣй:
— Не утаивай, Митя, дожжу, — не серчай: — хлѣбъ по­
сохъ. А старуха Паня Шалая ударилась о могилу, испач­
калась грязью, причитая, стала выть, какъ вѣдьма, и долго
выла.
Дождя не было.
Только на восьмой день пришли тучи, но пе тѣ, ко­
торыхъ звали. Ждали черныхъ и теплыхъ, какъ земля,
густыхъ и курчавыхъ, какъ овчина, а пришли синеватобѣлыя, холодныя, насмѣшливыя, презрительно косившіяся
на землю. Облегли небо съ одного до другого края, пере­
мигнулись молніей и захохотали.
61

Среди дня это было, ровно въ полдень, и, окруженныя
ими со всѣхъ сторонъ, потемнѣвшія Сухотинка и усадьба
ясно чувствовали, что это не громъ, а хохотъ. Оглянетъ
все, что внизу, змѣисто улыбнется и захохочетъ. Жутко
было. Даже Витька прятался въ подолъ матери и спраши­
валъ оттуда шопотомъ:
— Мама, а мама! А если молонья мнѣ въ лобикъ
вдаритъ, — шишка вскочитъ?
Торопливо загоняли птицу и мелкій скотъ, ахали, ка­
чали головами, кружились въ суетѣ и въ закружившейся
отъ вѣтра пыли, — а небо раскатисто хохотало.
Показалось, что куда-то тяжело и трудно везли тамъ
плотно набитые мѣшки граду, но отъ тяжести они про­
рвались и лопнули по всѣмъ швамъ какъ разъ надъ сухоТИНСКИМИ ГЮЛЯМИ.

Полчаса тянулся градобой и подмигивало небо, и только,
когда въ лоскъ легли хлѣба, полилъ мягкій и ласковый,
обидно ненужный дождь.

Пріѣхала казначея изъ Ольгиной Пустыни, мать Ѳеодора,
старушка бѣлая, крѣпкая и круглая. Привезла своего руко­
дѣлья тонкіе дѣтскіе свивальники, обшитые кружевами, и
большую просфору, вынутую о здравіи Анны.
Шесть разъ уже раньше, когда старый глазъ ея замѣ­
чалъ перемѣну въ Аннѣ, она привозила что-нибудь дѣтское
такъ же таинственно - весело, какъ привезла теперь, и все
это было освящено, омолено и пахло кадильнымъ ладопомъ.
Правившій лошадью сизый старичокъ, который жилъ
при пустыни и котораго за это дразнили «Божьимъ», кор­
милъ на конюшнѣ лошадь овсомъ, а Ѳеодора сидѣла въ
гостиной, мелкими рюмочками пила вишневую наливку,
вся мягкая среди мягкой мебели, и говорила мягко:
— Заступница, родная моя,—Она дёпно и нбщно пред­
стоитъ,— денно и нощно... Это мы все въ суетѣ, въ мел­
котѣ, въ разсудкѣ, а Опа Матушка, — Опа — молелышца!
Молитъ за всѣхъ насъ грѣшныхъ, — прямо у самаго пре­
стола стоитъ, — за всѣхъ насъ: за слабыхъ, за пьяныхъ, за
всѣхъ молитъ, Молельпица...
62

И сама уже немного пьяная, съ розовыми пятнами на
плещущихъ щекахъ, точно распустившая въ себѣ ябло­
невый садъ, цвѣла словами:
— Ты думаешь скорбь Она твою не видитъ? — Видитъ,
Матушка, все видитъ!.. Да кабы скорби пашей не было,
и радость бы откуда взялась? А большая скорбь, — и ра­
дость большая будетъ, — будетъ, это знаю, родная моя!
Только на все свои сроки положены. Тамъ ужъ она при­
готовлена, радость, а только срока ждетъ, —вотъ ея и пѣтъ...
Придетъ въ свой чередъ, —терпѣть надо.
— Я жду. И терплю, вѣдь, я, — сказала Анна.
Въ открытыя окна день входилъ густой и зеленый, пастоенный па зелени сада. Иволгу слышно было, маленькаго
дятла, шмелей, — еще какіе-то дневные, заботой рожденные
звуки. Но здѣсь, въ низкой, уставленной креслами го­
стиной, день ежился и отходилъ къ угламъ. Чехлы у
креселъ были сѣрые, и то, что было въ комнатѣ, — не
день, не вечеръ и не утро, — казалось такимъ же сѣрымъ,
только гдѣ-то вверху, въ синевѣ и свѣтѣ, передъ Престо­
ломъ предстояла Мать и молилась, — Мать на колѣняхъ съ
опущенной скорбной головой и сложенными на груди
руками.
У Ѳеодоры были свѣтлые глаза въ сѣтчатыхъ темныхъ
мѣшечкахъ вѣкъ. Смотрѣла на Анну ласково и говорила
то, что говорила уже когда-то раньше:
— У меня, вѣдь, въ міру былъ ребенокъ... ребеночекъ
былъ, какъ же... Гришей звали... Давно, вотъ давно ужъ,—
почитай лѣтъ сорокъ... Грѣхи тяжкіе!.. Смѣялись тогда
подруги, — я незамужняя была, — вотъ и смѣялись:
На двадцать первомъ году Пронька сдѣлала бѣду.
Четвертаго числа безч, мужа сына принесла...

Хи-хи... Четвертаго мая онъ какъ разъ родился... Меня
то въ міру Ѳевроньей звали, а мальчика, сынка-то—Гришей.
И въ то самое время, когда говорила о своемъ ребенкѣ
мать Ѳеодора, вся пепельно теплясь отъ мягкой грусти
воспоминаній, въ Аннѣ въ первый разъ ощутилось живое.
Чувство это было знакомое уже, по такое жданное, такое
хрупко-бережно-дорогое, что Анна приподнялась вдругъ,
широко посмотрѣла — и долго смотрѣла — въ глаза Ѳеодорѣ,
63

не видя ихъ,—видя сѣрое, — потомъ медленно сѣла глубже
въ кресло, сжала себя руками и слушала.
Робко, какъ цыпленокъ въ скорлупу яйца, какъ моло­
точекъ часовъ въ бездну времени, стучался въ первый разъ
въ жизнь тотъ новый, кто незамѣтно вотъ уже четвертый
мѣсяцъ росъ въ ней неслышно. Какъ въ окошко къ ней
постучался тонкими пальчиками: тук-тук-тук... подождалъ
и опять постучался: тук-тук-тук-тук, — чаще, нетерпѣливѣй,
слышнѣе.
Она ждала и знала, но радость этой внезапной близости
къ недіу тихо закачала передъ ней и мать Ѳедору въ креслѣ,
и столъ съ графиномъ наливки, ягодами и орѣхами, и
фамильные портреты на стѣнахъ, завѣшанные кисеею.
Золотые пыльные лучи изъ оконъ замигали по всей
комнатѣ, какъ чьи-то безплотныя крылья, шмели загудѣли
гдѣ-то совсѣмъ рядомъ, и мать Ѳеодора растворилась въ
этомъ гудѣньѣ и въ этихъ пыльныхъ лучахъ: ее не слышно
было, — слышно было тихій перебой внутри, въ себѣ; тиктик-тик-тик... Такъ кузнечики въ поляхъ надъ самой землей
внизу колышатъ іюньскій жаркій воздухъ сплошнымъ
стрекотаньемъ, — и, кажется, что живетъ земля.
Но Ѳеодора пе растворилась въ пыльныхъ лучахъ; она
сидѣла, какъ паучокъ въ коконѣ, и говорила о Гришѣ:
— До четырехъ годковъ дожилъ мальчикъ; умный ка­
кой обозначился, — дивовались всѣ... Собаченка у него
была, Жучка, — молился вечеромъ: «Помилуй, Господи,
мамашку, папашку, Жучку и всѣхъ сродственниковъ ее»...
Хи-хи!.. Издохла она, — самъ ее закопалъ, своими руками
могилку сдѣлалъ, дерномъ обложилъ... «Теперь, говоритъ,
мамашка, поставь надъ ней собачій крестикъ». — «Да ка­
кой еще собачій крестикъ! Что выдумалъ неподобное!» —
«Вотъ, говоритъ, какой!.. Совсѣмъ - совсѣмъ, какъ чело­
вѣчій, только маленькій!»... Вонъ какъ о собачкѣ своей
заботился: въ христіанскую вѣру обратилъ, хи-хи-хи... Отъ
горлышка умеръ... а я въ монастырь пошла.
Только смутный отголосокъ словъ Ѳеодоры долеталъ
до Анны, полной своимъ. Но отголосокъ этотъ будилъ
въ ней больное ревнивое, то, что было раздавлено въ ней
когда-то и не могло затянуться временемъ и зажить. Не­
рожденные...— въ эту минуту больше, чѣмъ когда-либо
64

прежде, казалось ей, что они родились и жили. Часто ду­
мая о нихъ наединѣ со своимъ большимъ, въ тишинѣ
старыхъ все видѣвшихъ комнатъ, она дала имъ имена, и
называла по именамъ своихъ четырехъ дѣвочекъ и двухъ
мальчиковъ, и ей, когда забывалась она, дѣйствительно
чудилось, что они гдѣ-то здѣсь, съ нею, что они и не
были мертвыми, не умерли, не могли умереть: вотъ гдѣ-то
въ дальнихъ комнатахъ или въ саду, по заброшеннымъ
аллеямъ, они бѣгаютъ, и если вслушаться пристальнѣй, —
слышно станетъ, какъ шумятъ, хохочутъ и проказятъ.
Радостно застучало снова внутри и чуть улыбаясь и вся
свѣтясь, сказала вдругъ Анна:
— У меня тоже Гриша былъ... и поправилась смѣло:—есть.
Вспомнила, что дѣйствительно перваго изъ своихъ не­
рожденныхъ назвала Гришей.
И что-то незпачущее, но милое вспомнила изъ того,
что будто бы онъ говорилъ и дѣлалъ:
— Посмотрѣлъ на мѣсяцъ, — полнолуніе тогда было, —
и говоритъ: «Мама, гдѣ это горитъ такая лампа? Какая
большая - большая лампа!»...
Мать Ѳеодора встрѣтила ея широкіе радостные глаза
своими—долго уже, каждый день встрѣчавшими и прово­
жавшими солнце, и не удивилась, не встревожилась, какъ
будто поняла въ ней что-то сердцемъ, и отвѣтила всплес­
нувъ пухлыми руками:
— Вотъ хорошо какъ!
— Да, — качнула головой Анна, не улыбаясь даже кон­
цами губъ. — Локоны у него были длинные, русые. Остригли
его. Провелъ онъ ладошкой по головкѣ: «Вотъ, говоритъ,
я теперь и голенькій: какъ звѣздочка. — Три года ему
тогда было.
— Умный какой!—очень искренно удивилась и пока­
чала головой Ѳеодора.
— Ножки у него были такія толстыя-толстыя... ка­
тался, какъ шарикъ... Купаться въ водѣ какъ любилъ:
фыркаетъ, ручками хлопаетъ, хохочетъ! — вспоминала Анна
небывшее, но такое желанное, какъ будто было...
— Купаться они любятъ... купаться, если вода теплая,
очень любятъ, — кивала головой Ѳеодора, примиренно на­
блюдая Анну.
65

5

А передъ Анной ожили вдругъ всѣ шестеро въ тѣхъ
привычныхъ для нея образахъ, какіе сложились въ ней
давно и отъ нея не уходили.
— Дѣвочка... Оля... маленькая, бѣдовая... подбѣжитъ
ко мнѣ, ухватитъ за подолъ,—глазенки продувные, черные
какъ уголечки горятъ, — шепелявитъ: «Мама, мама, — по­
тери тровожку и шъ пешкомъ»! — Творожекъ съ сахарнымъ
пескомъ любила.
— Это она съ Пасхи такъ должно быть: пасху ѣла,—
вотъ ей и запало въ умъ,—проворно догадалась Ѳеодора.
— Пасху?.. Любила, да любила-же!.. Полныя щеки на­
бьетъ и жуетъ, жуетъ... Всѣ у меня пасху любили... И
яблоки любили... вѣдь какъ смѣшцо: зелень, крадучись,
ѣли: кислыя, въ ротъ нельзя взять, — нѣтъ, жуютъ!
— И еще имъ это лучше кажется, чѣмъ спѣлыя; —
пріятнѣй, — вставила Ѳеодора и засмѣялась прощающимъ
смѣшкомъ.
Такъ велика была внезапная радость Анны оттого, что
застучалъ въ первый разъ ея седьмой ребенокъ (и сейчасъ
стучалъ съ небольшими обдуманными промежутками) — что
ушелъ отъ нея день со шмелями, иволгой и зеленью, ушла
мать Ѳеодора, — обыкновенная, всегдашняя мать Ѳеодора, —
ушла она сама отъ себя, — Анна прежняя отъ новой Анны,
и глаза ея, и все лицо, и даже голосъ ея казался другимъ
Ѳеодорѣ, какъ Ѳеодора казалась ей другой.
И въ то, что протянулось между ними новое, тихо,
какъ сумеречныя птички влетали слова Анны.
— А то вотъ еще разъ — другая дѣвочка, Лиза, — пятый
годикъ ей шелъ, — гляжу какъ-то вечеромъ, стоитъ одна
вотъ въ этой комнатѣ и со всѣхъ, со всѣхъ гардинъ на
окнахъ бахрому срѣзаетъ. — «Что ты дѣлаешь»? — говорю.—
«Махорчики эти мнѣ ходить мѣшаютъ, за головку цѣпляю­
тся,— вотъ я ихъ и долой... Это ужъ такъ нужно, мама,—
ты не знаешь... И посмотри, какъ я ножницами хорошо
умѣю!», — Я стою, смотрю, а она рѣжетъ: «Посмотри, ма­
мочка, какъ хорошо!»... Пять гардинъ такъ испортила, пока я
ножницы отняла.
— Дѣти!.. Они — чудныя!.. У нихъ все просто такъ это:
что вздумается имъ, — возьмутъ и сдѣлаютъ, — объяснила
Ѳеодора.
66

Анна придвинулась ближе къ ней:
— Нѣтъ, что! — Мальчикъ еще, — другой мальчикъ —
Митя, трехъ лѣтъ,— можетъ быть такъ трехъ съ полови­
ной,—отбился отъ няньки,—уснула нянька,— пошелъ бро­
дить по усадьбѣ... Куда зашелъ, — неизвѣстно, кинулись
искать, — нѣтъ нигдѣ... Долго искали, измучились, — вдругъ
несетъ его какой-то черный мужикъ: онъ ужъ за усадьбу
вышелъ, къ селу, — вотъ какой! Я на него отъ страха кри­
чать стала, — вѣдь Богъ знаетъ что думала: можетъ быть
укралъ кто, можетъ быть въ прудъ, въ колодезь упалъ, —
а опъ слушалъ - слушалъ, показалъ пальчикомъ на му­
жика, и что же? — «Вотъ онъ — говоритъ, черный, а добрѣе
чѣмъ ты бѣлая»! А? Каково? Клопикъ такой маленькій, а?
— Митя? — Вотъ поди же! — серьезно закачала головой
Ѳеодора, какъ будто давно знала и про Митю и про то,
что онъ сказалъ, когда ему было три года.
— Въ церковь его къ обѣднѣ взяла, — говорила Анна,—
а у пасъ вѣдь около царскихъ вратъ икона Божьей Ма­
тери новая и письмо дорогое, — вотъ онъ на колѣпочки
сталъ, смотритъ на нее и шепчетъ: «Голубая, золотая, кра­
сивая, милая, хорошая»... — «Что ты шепчешь говорю,
Митя?» — А онъ мнѣ: «Не мѣшай мнѣ, мамочка,—я мо­
люсь»... И опять: «Голубая, золотая, красивая»...
— Милый какой! — тихо отозвалась Ѳеодора. — И какъ
такая молитва не будетъ Ей угодна, Господи!.. — Перекре­
стилась, посмотрѣла на Анну, а па глаза проступили слезы.
И такъ—какъ-то незамѣтно и долго: день золотѣлъ и
зеленѣлъ за окнами, а здѣсь въ гостиной было странное
время: не день, не вечеръ и не утро; дятелъ звонилъ за
окнами и иволга пѣла, а здѣсь звучали странныя, сами
себѣ невѣрящія и вдругъ какъ-то внезапно повѣрившія
слова; что-то было за окнами: сонъ или явь, быль или
сказка, — но было вѣдь все это лѣтнее: небо и липы и
вязы и цвѣты, а здѣсь не было того, о чемъ говорили, по
говорили объ этомъ такъ, какъ будто оно не могло не
быть. Какую-то безконечную разноцвѣтную шелковую нить
вытягивала изъ себя Анна, и какъ живое веретено прини­
мала эту нить Ѳеодора. И какъ-то, сначала трепетно и
робко, а потомъ все увѣреннѣй и сочнѣе становились въ
устахъ Анпы гордыя слова: «мама», «мамочка», «мама»...
67

5

Кругло и тепло какъ-то было въ гостиной отъ этихъ пер­
выхъ человѣческихъ словъ. И мать Ѳеодора не пила ужъ
наливки; она подалась впередъ, кивала головой и слушала.
Мостъ прошелъ между ними: то, что забыла почти, но не
могла забыть Ѳеодора, вспоминала, хотя не могла же
вспомнить Анна. Но повисло уже надъ обѣими дѣтское:
вѣчно нѣжное, вѣчно теплое, то тревожное, то радостное,
неизвѣстно, — умное или глупое,—для всѣхъ одно, и на­
чало и конецъ жизни. И въ этомъ дѣтскомъ обѣ слились,
и тутъ уже не было пи сна, ни яви, ни возможности, ни
чуда: — ширь мерещилась; выходъ какой-то въ огромное
изъ этой жизни — рѣялъ и сквозилъ за словами.
Но раздался за окнами Машинъ голосъ, звонкій, яркій,
полносочный, какъ іюльская груша-скороспѣлка, и ворвался
сюда и здѣсь поставилъ на прежнее мѣсто золотистые пыль­
ные лучи, рубиновый графинъ наливки, кресла, портреты и
мать Ѳеодору. Какъ-то закачалось все и стало явью, и
Анна стыдливо закрыла лицо руками, тихо улыбнулась из ьподъ ладоней и сказала:
— Да нѣтъ, конечно... вѣдь это Маша все! Росла на
моихъ глазахъ... Что же я выдумываю, Господи! Зачѣмъ?..
Все — Маша...
И вбѣжала Маша изъ сада,—жаркая, рослая, пышная для
своихъ двѣнадцати лѣтъ, со свѣжимъ-свѣжимъ, умытымъ
солнцемъ лицомъ. Вбѣжала звонкая.
— Аня, Аня! Посмотри,—жукъ!
Жукъ былъ двурогій, большой, какъ ракъ съ клешнями,
коричнево-красный, несокрушимо крѣпкій на видъ.
■ — Это—вредный, дѣточка, деревья портитъ, — сказала
Ѳеодора.
— Какъ портитъ?
— 'Бетъ ихъ,—деревья,—вотъ,—ѣстъ, тѣмъ и портитъ.
Анна улыбнулась Машѣ, прижала ее къ себѣ всѣмъ тѣ­
ломъ и сладострастно, какъ это дѣлаютъ только матери,
ущипнула ее за плечо.
— Больно такъ!—вскинула на нее большіе глаза Маша.
— Ну, что ты, больно!.. Ты моя тугая, какъ вилочекъ,
тебя и ущипнуть до боли нельзя!—и спрятала Анна въ пей
свое лицо, вдругъ просіявшее отъ страшной, идущей из­
нутри ея радости, что вотъ еще нѣсколько мѣсяцевъ,
68

и зимою скоро послѣ новаго года... будетъ, будетъ, бу­
детъ!
Разсолодѣвшая отъ долгаго дня, дороги и наливки, мать
Ѳеодора смотрѣла на нихъ, истомно улыбаясь, и вздыхала
по-монастырски:
— Родныя мои! Дорогія мои! Славныя мои!..
— А ты помнишь,—спросила Машу Анна,—какъ прі­
ѣхала къ намъ бабушка Нина?—Шесть лѣтъ тебѣ тогда
было... Умерла ужъ бабушка, и тогда-то была старенькая...
за грибами пошла,—помнишь?—тебя взяла... Она—слѣпень­
кая,— ты — востроглазая, ты впереди, — она сзади. Идетъ
въ платочкѣ, съ клюкой, съ лукошкомъ,—и все-то на тебя
ворчитъ, что ты грибы пропускаешь, а она находитъ,—
такъ вѣдь?.. А это ты ей сама и находила, а чтобы ей видно
было,—возьмешь, листья отвернешь, а сама дальше... И вѣдь
не говорила ей ничего, мать Ѳеодора,—и виду не показы­
вала... Ахъ, ты,—обидѣть ее боялась... помнишь?
— Помню, — сказала Маша.
— Ты зачѣмъ же это?
— Такъ,—пожала Маша плечами.
— А помнишь, какъ гости къ намъ пріѣхали,—говорятъ
тебѣ: «А мы медвѣдя привезли!» А ты: «Гдѣ опъ?» —«Въ
прихожей сидитъ»... Ты туда, а медвѣдя нѣтъ. Прибѣжала
ко мнѣ:—«Аня, Аня! Они сказали, что медвѣдь, а это не­
правда!»— «Ну, и хорошо, что неправда! Тоже радость
какая, — медвѣдь!» — «Нѣтъ, какъ же это: они сказали,—
сказали,—а это неправда!» Да какъ зальешься!.. Вѣдь какъ
плакала, мать Ѳеодора,—насилу утѣшить могли.
—■ Родныя мои! Дорогія мои!—кивала головой вся—одна
нѣжная старая улыбка—Ѳеодора.
— Какъ ты это запомнила все? — удивилась Маша.'—Я
забыла ужъ, а ты помнишь.
— На это у меня память, это я помню,—просто отвѣ­
тила Анна.
И мать Ѳеодора заплакала вдругъ, бормоча:
—■ Господи,—какъ же не помнить, какъ не помнить!

69

А на заводѣ на крышу третьяго этажа прибили звонко
послѣдній листъ желѣза и послѣднюю оконную раму вста­
вили и застеклили.
Снова пріѣхалъ молодой архитекторъ — принимать по­
стройку. При немъ и Ознобишинѣ снимали лѣса съ грохо­
томъ, съ пѣснями, съ криками, дружно и весело: снимать
лѣса,—это ли пе веселая работа?
И когда изъ-подъ бѣлой пыли известки и красной кир­
пичной пыли осѣли внизъ груды досокъ и бревенъ, и
стройно поднялся заводъ,—Ознобишинъ долго смотрѣлъ
на него, все думая о томъ же старомъ: зачѣмъ онъ его
построилъ?
— Ну, что, пе игрушка развѣ?—Игрушка!—весело махалъ
передъ нимъ руками вертлявый архитекторъ.
— Бездушный онъ какой-то, — сказалъ Ознобишинъ.—
И конечно—игрушка!.. Потому и игрушка, что бездушный...
Я тоже объ этомъ думаю:—бездушный.
— Вдунемъ душу!.. И человѣка Богъ слѣпилъ изъ
красной глины, чтобы было во что душу вдунуть,—чтобы
только было во что вдунуть, а вдунулъ потомъ... Дитёнышъ!
И смѣясь и подмигивая чему-то, архитекторъ ободряюще
похлопалъ Ознобишина по плечу. И въ первый разъ теперь
онъ, построившій заводъ изъ красной глины, непріятенъ
сталъ Ознобишину, и тотъ покосился на него съ высоты
своего большого роста и сказалъ холодно:
— Я не о томъ.
Поздравляли ихъ обоихъ рабочіе, качали, кричали ура,
и Ознобишинъ далъ имъ на водку.
Потомъ разрѣшенію пили, пили упорно и долго,—рабо­
чіе тутъ же около завода, и въ комнатахъ дома Озноби­
шинъ, архитекторъ и о. Леонидъ.
У рабочихъ такъ это было.
На зеленой отъ недавняго дождя луговинѣ поставили
зеленое конское ведро съ водкой, на ведро привѣсили
жестяной ржавый корецъ, сѣли въ кругъ и такъ же дѣло­
вито и сообща, какъ строили заводъ, пили, дѣлая гулкіе
глотки, потомъ сплевывали, морщились, вытирали губы ла­
донями и заѣдали сухою воблой и кренделями.
70

Потомъ играли въ лапту,—всѣ, и старый Лобизна, и
когда бралъ въ руки лапту Лобизна, чтобы ударить мячъ,
онъ бережно клалъ возлѣ себя трубку, плевалъ на ладони,
жестоко замахивался, избочивъ голову:
— Ну, и засвѣчу свѣчку на два поля!
И всегда давалъ промахъ. Зато ловко выходило это у
Иголкина, такъ же ловко, какъ и все, что онъ дѣлалъ.
Пѣсню пѣли свирѣпыми голосами:
Какъ у нашихъ на завалинкѣ
Растеряли чулки—валенки,
А н-намъ все равно, вали—вали, вали!
А н-намъ все равно, подваливай—вали!

Ухали, подсвистывали, притопывали ногами. Разморило.
Вспотѣли. Часъ за часомъ набухали лица, краснѣли глаза,
деревянѣлъ языкъ. Подрался кто-то съ кѣмъ-то изъ моло­
дыхъ,—разняли.
Выпили корецъ за корцомъ все ведро и еще купили.
Затѣяли орлянку, протоптавъ каблуками кругъ.
Шесть гармоникъ было, и на всѣхъ играли все время:
гынатур-гынатур-гынатурра!..
Ужъ очень хорошо свѣтило солнце, и зелена была
лужайка послѣ дождя,—и одинъ за другимъ, какъ мухи
къ меду неосторожно прилипали къ ней рабочіе изъ усадьбы
и кое-кто изъ сухотинскихъ, а къ вечеру были пьяны всѣ,
даже кучеръ Серапіонъ и Прокофій.
Серапіонъ такъ и заснулъ гдѣ-то потомъ на цвѣточной
клумбѣ, окончательно подмявъ подъ себя и резеду и лев­
кой, а Прокофій кое-какъ дошелъ до флигеля, сѣлъ на
крыльцо, свѣсилъ тяжелую голову и говорилъ Витькѣ:
— Ты, Вить... ты... мой отцовскій приказъ тебѣ: ты не
женись!.. Ты... этихъ глупостей...—никогда не женись!.. А
если жена, напримѣръ... такъ ты ее ножикомъ... и зарѣжь
ее... ножикомъ... во!
Витька смотрѣлъ на него, глубоко запустивши въ ротъ
палецъ, а жена Прокофія все тащила его въ комнату, за­
хвативши сзади подмышки, толкала его въ спину колѣнами,
надрывалась и не могла втащить и ругала его крикливо,
просто и сильно.
71

И сухонькій Илья садовникъ тоже былъ пьянъ, только
мирно и грустно: онъ забился въ оранжерею, сѣлъ тамъ
въ душномъ, отравленномъ пряными запахами уголкѣ и,
подперевъ руками подбородокъ, горько плакалъ.

Въ домѣ въ двѣнадцать часовъ ночи вотъ что случи­
лось. Игралъ на старомъ роялѣ о. Леонидъ. Переливались
на столѣ пьяные огоньки въ бутылкахъ и стаканахъ. У
архитектора помутнѣли глаза, растрепались волосы, и
выбился набокъ галстухъ. Тяжело смотрѣлъ Ознобишинъ,
Анна скучающе сидѣла вся здѣсь и не здѣсь, и не уходила
еще спать Маша.
На роялѣ играла иногда Анна, только выбирала для
этого дождливые дни, длинные вечера, сумерки, и играла
грустное, потому что была это жалоба кому-то. Но о. Леонидъ,
высоко взбрасывая руки въ широкихъ рукавахъ подрясника,
точно летая около непослушныхъ ему клавишей, вырывалъ
изъ рояля звуки шумнаго стараго вальса. Вальсъ этотъ не
хотѣлъ выходить, звуки долго толкались у самой крышки
рояля, прячась одинъ за другой, но упрямый священникъ
заставилъ ихъ вытянуться, наконецъ, по три въ рядъ,
сдвинуться съ мѣста и закружиться по комнатѣ.
И отъ этихъ смѣшныхъ толпящихся звуковъ сонное
лицо архитектора ожило, и почему-то долго и пьяно началъ
онъ смотрѣть на Анну,—а Ознобишинъ это видѣлъ.
У о. Леонида вспархивала жидкая сѣрая косичка,—такъ
низко онъ наклонялся надъ роялемъ и потомъ вдругъ
высоко вскидывалъ голову,—и ходенемъ ходили широкія
сухія плечи; но слышны были только его звуки, какъ не­
ясный шумъ, — самъ онъ былъ ненуженъ Ознобишину,
какъ будто и не было его вовсе. Точно не было и Маши.
Точно не было и посуды на столѣ, и желтыхъ и красныхъ
и лиловыхъ огоньковъ въ стеклѣ бутылокъ и стакановъ,
не было мебели и стѣнъ. Въ зыбкомъ туманѣ плавали
передъ нимъ двѣ пары глазъ: архитектора и Анны. Глаза
его были мутные, сытые, знающіе только то, что вблизи, и
назойливо и неприкрыто шли къ ея глазамъ, а ея глаза
уходили, опускаясь.
Непріязнь къ архитектору началась еще тамъ, на выгонѣ,
72

около завода; здѣсь до этого поздняго часа она все росла,
и теперь, когда онъ увидѣлъ его глаза, — это была уже
ненависть, отъ которой душно.
Но архитекторъ вскочилъ, качаясь и гремя стульями,
подошелъ къ Аннѣ и сказалъ ей:
— Я хочу... танцовать съ вами...
— Нѣтъ - нѣтъ! — въ странномъ испугѣ попятилась отъ
него Анна.
— Вы—легкая, тонкая... Вы должны танцовать, какъ...
змѣя!..—глядя на нее все тѣми же глазами, путаясь въ сло­
вахъ, потный и липкій, говорилъ архитекторъ и уже взялъ
ее за хрупкую кисть руки.
Сказано было меньше, чѣмъ говорили глаза, и руки его
чудились уже вокругъ всего тѣла Анны.
Страшно стало Ознобишину. Точно неслыханное свято­
татство совершалось, и вотъ уже готово куда-то провалиться
все, во что онъ вѣрилъ. И закричалъ онъ архитектору:
— Прочь!
Ему заплакать хотѣлось, и раздавить онъ его хотѣлъ и
могъ бы его раздавить, но путался самъ въ неясныхъ,
испуганныхъ, то слишкомъ громкихъ, то очень тихихъ
словахъ:
— Ее? Святую?.. Ее, кроткую?.. Ты?..
И потомъ какъ-то сразу прояснѣло: ушла Анна, пере­
сталъ играть о. Леонидъ, въ передней одѣвался ахритекторъ,
и на конюшнѣ Ѳедька кучеренокъ запрягалъ въ легкую
линейку съ фонарями рѣзвую лошадь.

73

Глава

пятая.

і.

Ушли рабочіе, и стало сосредоточеннѣй, напряженнѣй
и тише въ усадьбѣ. Что-то пришло на ихъ мѣсто съ опу­
стѣвшихъ полей, ковыляя шагомъ за скрипучими возами
съ хлѣбомъ (убрали уже хлѣба), и незамѣтно поселилось
здѣсь, гдѣ-то на гумнахъ, въ ригахъ и овинахъ, гдѣ-то
между липами, у которыхъ начали желтѣть листья, и около
дома, между клумбами, на которыхъ умирало лѣто, и рас­
пускались уже какіе-то немного жуткіе, рѣзко-окрашенные
осенніе цвѣты.
И небо стало придвигаться ближе-ближе, съ каждымъ
днемъ все замѣтнѣе суживая кругъ и нависая тяжелѣй и
плотнѣе.
Гдѣ-то рождались несмѣлые еще туманы, чуть пахнущіе
дымомъ изъ печей; по утрамъ они цѣпко прижимались къ
землѣ и долго не хотѣли подниматься, ржавя траву и обру­
шивая наземь листья.
И въ нижнемъ саду, гдѣ были вѣковые вязы, дубы и
клены, гдѣ распыжилась влажная гущина лѣсного орѣш­
ника, и курчавился папоротникъ, стало слышно по ночамъ
вой и хохотъ. Хохоталъ хозяинъ ночей пронзительно, подло
и вѣще.
Сначала въ усадьбѣ не ждали этого хохота, и когда
раздавался онъ, сыро шевеля темноту, — испуганно вздра­
гивали, оглядывались и поводили, какъ отъ тѣсныхъ тис­
ковъ, плечами; а потомъ ждали уже,, что вотъ настанетъ
ночь, и будетъ кто-то насмѣшливо фыркать, выть, клектать горломъ. Даже Маша морщилась, затыкала уши, то­
пала ногой и вскрикивала удивленно: — «Какой противный!»
74

— Гагачъ это, — говорилъ Ознобишину сумрачный бо­
родатый Михайло, ночной сторожъ. .
— Филинъ? — переспрашивалъ Ознобишинъ.
— Гагачъ, — упрямо повторялъ Михайло.
— Какой гагачъ?
— Потому именно и гагачъ: гогочетъ.
— Птица?
— Птица.
— Убить ее надо. Возьми ружье на ночь.
— Ее нельзя убить, — сурово говорилъ Михайло: — она
не дастся... И увидать ее нельзя: никто не видалъ.
— Такъ что-жъ она, — такъ гоготать и будетъ?
— А какъ же?.. А захочетъ когда уйти, — уйдетъ.
У Михаилы былъ твердый, никогда не смѣющійся ротъ
и тяжелый взглядъ исподлобья.
Потомъ чьи-то яйца, по виду гусиныя, нашли внизу въ
широкомъ дуплѣ.
— Гагачьи, — сказалъ Михайло.
— Положить подъ насѣдку надо, — узнаемъ, какой
гагачъ, — отозвался Ознобишинъ.
Но Михайло не хотѣлъ уступить тайны; онъ только
качнулъ въ сторону головой:
— Ихъ нельзя подъ насѣдку: не дадутся.
— Какъ же они могутъ не даться? Что ты?
Михайло подумалъ и знающе отвѣтилъ:
— Болтыши выйдутъ.
И такъ какъ Анна совсѣмъ не могла слышать этихъ
криковъ и мягкими подушками наглухо закрывала окна,
то Ознобишинъ одну ночь всю до разсвѣта проходилъ съ
ружьемъ въ саду.
Ночь была темная, и протискивался сквозь садъ вѣтеръ;
повсюду пропихивалъ, шипя, сырое тѣло и бросалъ сверху
мокрые листья въ лицо Ознобишину. Путаныя дорожки,
такъ знакомыя съ дѣтства, то прятались въ кусты, то взду­
вались жилами корней, и ревниво сплетались повсюду
сучья, хороня тайну.
Увѣренно водила его за собой ночная птица: онъ не
видѣлъ ея, — видѣла его она; опъ былъ слѣпой тутъ, гдѣ
для нея сквозила ночь. Мягко летала она вверху, и когда
онъ пробирался ощупью въ одномъ концѣ сада,—она
издѣвалась надъ нимъ въ другомъ.
75

Нѣсколько разъ гулко стрѣлялъ Ознобишинъ, стрѣлялъ
куда-то въ темное наугадъ, по слуху, но послѣ каждаго
выстрѣла только встрепанно лаяли собаки, да Михайло
сторожъ говорилъ, идя сзади:
— Зря, баринъ: опа не дастся.
Но на другую ночь уже не хохотало въ саду, и Анна
сняла съ оконъ подушки.

Получили письмо отъ дѣда: хотѣлъ скоро пріѣхать.
Знали, что пріѣдетъ на день, на два, какъ всегда, но по­
чему-то радостно это было. О, просторы! Гдѣ-то въ нихъ
бродиіъ дѣдъ, не уставшій отъ жизни!.. Зачѣмъ? Чего
ищетъ? Часто думала о немъ Анна.
И теперь, какъ всегда передъ его пріѣздомъ, въ усадьбѣ
повсюду скребли, мели и мыли, какъ-то обновлялись, какъто хотѣли принарядиться, помолодѣть, и, хоть и знали,
что не нужно это, — усиленно мыли, чистили и мели.
Молодые ясени были обглоданы козами еще весною, и
никто не замѣчалъ этого; теперь Илья старательно обма­
залъ ихъ, перевязалъ, подставилъ къ нимъ колья и, такъ
какъ козы жили на конюшнѣ, — нѣсколько разъ принимался
ѣдко ругаться изъ-за этого съ Серапіономъ.
Серапіонъ безъ устали съ ранняго утра до вечера чис­
тилъ лошадей и стойла; Прокофій озабоченно запоминалъ,
куда и сколько выходитъ овса, сѣна, половы, сколько чего
въ закромахъ и овинѣ, какой умолотъ дала рожь, какой
пшеница. И Катерина о чемъ-то начинала сокрушаться на
кухнѣ, и Маша обнимала Анну, прыгала, хлопала въ ла­
доши и кричала: «Дѣдъ! Дѣдъ!» И Ознобишинъ, незамѣтно
для самого себя, приводилъ внутри себя все въ какую-то
осенне-четкую ясность.

Пріѣхалъ дѣдъ, здоровенный, широкоплечій, не под­
давшійся и восьмидесяти годамъ времени: просквозили
какъ-то черезъ его тѣло эти года, ни за что не зацѣпив­
шись. Только обѣлили волосы, вытянули брови, а щеки и
носъ сдѣлали лилово-сизыми, — но отъ этой копны сѣдыхъ
76

волосъ, непомѣрно высокій, длиннобородый, бровастыіі
онъ сталъ какъ-то мудро красивъ, какъ рѣдко бываетъ въ
жизни.
Въ тонкой, плотно сидѣвшей на немъ поддевкѣ, широко
и легко еще шагая, онъ обошелъ вмѣстѣ съ внукомъ
усадьбу. Голубей для пего погонялъ Прокофій, оранжерею
показалъ Илья, Серапіонъ — конюшню. Все похвалилъ дѣдъ
и надо всѣмъ посмѣялся; козла пощекоталъ подъ бородою,
Дядю похлопалъ по крупу, обѣщалъ Прокофію бердян­
скихъ голубей.
— Знаешь, какіе бердянскіе?
— Какъ же, баринъ, — взволновался Прокофій. — Зо­
лото! Какъ завьются, такъ въ трубу не увидишь... и слѣда
и званія нѣтъ, — вонъ какіе!.. У насъ ихъ нѣтъ.
— Пришлю.
— Какъ пришлете, — покорнѣйше благодарю... а то въ
третьемъ годѣ обѣщали пару египетскихъ прислать, а вмѣсто
ихъ хоря прислали.
— Ну? — засмѣялся дѣдъ. — Неужто хоря? Помнишь,
значитъ? А ты забудь... А можетъ, и теперь ястреба
пришлю.
Въ оранжереѣ размашистымъ движеніемъ, но нарочно,
задѣлъ и свалилъ на кирпичный полъ горшокъ хризантемъ
и потомъ съ пристальнымъ удовольствіемъ смотрѣлъ, какъ
неодобрительно покачалъ сухенькимъ лицомъ Илья, соби­
рая черепки и землю.
— Эхъ, неосторожность! — сказалъ ему дѣдъ въ ра­
стяжку.
— Тѣсновато у насъ, — извинился за своихъ питомцевъ
Илья.
Но когда онъ пряталъ пышнобѣлый чуть помятый цвѣ­
токъ, чтобы посадить его потомъ въ другую банку,—дѣдъ
взялъ его и медленно оборвалъ всѣ головки.
— Поднесу-ка Аннѣ букетъ, — подмигнулъ онъ Озно­
бишину бровями; — и потомъ ходилъ и рвалъ въ огромный,
какъ вѣникъ, пукъ самые рѣдкіе цвѣты, искоса лукаво
слѣдя, какъ хмурился Илья и чуть пожималъ плечами
подъ неуклюжимъ новымъ пиджакомъ, падѣтымъ для его
пріѣзда.

77

Ласковый самоваръ гудѣлъ на столѣ. Сидѣлъ дѣдъ въ
широкой бѣлой рубахѣ и самъ весь бѣлый, свѣжій и ве­
селый.
— Какой ты еще молодой, дѣдъ!— осмотрѣлъ его Озно­
бишинъ, любуясь.
— Не очень и старый, — отозвался старикъ.
— Рыщешь по полямъ, съ кѣмъ бы тебѣ силой помѣ­
риться. .. поленица удалая!.. Ты думаешь о чемъ-нибудь?
— О чемъ, напримѣръ? — удивился дѣдъ.
— Какъ бы тебѣ сказать, о чемъ... — замялся Озноби­
шинъ.— Видишь ли: въ старину люди въ монастыряхъ
думали, въ пещерахъ, — должно быть хорошо думать въ
пещерахъ, а?... Или въ лѣсу гдѣ-нибудь, гдѣ сосны... Не­
премѣнно тамъ и мысли будутъ густѣйшія, какъ смола:
есть гдѣ имъ отстояться, а въ поляхъ нельзя. Я вотъ по­
тому и спросилъ: нѣтъ въ поляхъ мыслей и быть не можетъ.
— Почему нѣтъ?
— Вѣтромъ выдуваетъ: просторно очень.
— А мнѣ и не нужно, — отмахнулся рукою дѣдъ:—мнѣ
и безъ нихъ хорошо. Вотъ нашелъ, о чемъ горевать. Песъ
съ ними!..
Подъ спущенными вѣками глубились желтые коршуниные, лукавые глаза. Ознобишинъ смотрѣлъ въ нихъ
любопытно, чуть прищурясь; и Анна молча оцѣнивала ихъ
обоихъ, — мужа и дѣда.
Цѣльный Ознобишинскій размахъ, безъ усилій закруг­
ленный въ дѣдѣ, чуть просвѣчивалъ въ мужѣ двумя-тремя
пятнами, и за это его, единаго и любимаго, было жаль. А
у Маши, когда она глядѣла на дѣда, такъ и не сходила
съ лица удивленная красная деревенская улыбка.
Смолоду дѣдъ дѣлалъ все, чтобы утопить силу, но ка­
кой-то неистребимый запасъ ея былъ ему отпущенъ полями,
и что съ этой силой дѣлать, такъ и не могъ онъ узнать.
И теперь видѣлъ Ознобишинъ, что дѣдъ все такой же,
какимъ онъ зналъ его давно, съ дѣтства; что вотъ гдѣ-то
въ зажимѣ морщинъ на угловатомъ лбу какъ засѣло дав­
нымъ-давно что-то свое, дѣдовское, такъ и не могла вы­
травить этого жизнь: былъ клейменымъ — и остался. И еще
показалось ему ярко, что жизнь вѣсы, а дѣдъ поднялся
какъ-то, когда зазѣвалась жизнь, въ самую середину ко78

ромысла, гдѣ стрѣлка на разновѣсѣ, поднялся и устроился
тамъ. Но тамъ—увѣренность страннаго земного покоя, тяга
земли, куда сходится все добро и все зло, чтобы перестать
быть добромъ и зломъ, и всѣ страданья и радости, чтобы
утихнуть.
И отъ одной возможности этого покоя не въ себѣ, а
въ дѣдѣ, Ознобишину стало душно отъ зависти.
— Значитъ, ты... тягу земли нашелъ? — съ трудомъ спро­
силъ онъ дѣда.
— И не искалъ, — ну ее въ омутъ, — опять отмахнулся
попрежнему дѣдъ.
— Ты не понялъ... Тягу земли, — понимаешь?.. Равновѣсъ всего... всего, что есть?
— Ну?., не искалъ же!
— А я бы искалъ, — медленно сказалъ Ознобишинъ.—
Иначе не зачѣмъ и ѣздить.
— Тягу земли я не искалъ,—разстановисто повторилъ
дѣдъ, а вѣдь хорошо па землѣ и безъ этой тяги... Зачѣмъ
себя люди мучаютъ,—это мнѣ неизвѣстно, нѣтъ. Знать я
ровнымъ счетомъ ничего не знаю и не хочу: бремя. А вотъ
посмотрѣть—отчего не посмотрѣть... Захотѣлъ, чтобы земля
была новая,—анъ она и новая... Захотѣлъ голубую лошадь
увидѣть,—и увидишь,—только захотѣть надо... Я вотъ, какъ
сюда ѣхалъ, въ Загрядчипѣ воловъ видалъ... на водопоѣ,
въ рѣчкѣ... Охъ, да и волы. Рога аршина по два, сами сизые,—
страсть!.. Вечеромъ ѣхалъ, солнцемъ-то этимъ косымъ ихъ
обхватило,—ажъ дымятся... Хорошо!.. Разсказать объ этомъ
нельзя, а вотъ какъ умирать буду, — говорятъ, тогда всю
жизнь вспоминаютъ, — ихъ-то, воловъ-то этихъ, я ужъ
обязательно вспомню... да, да, да!.. Вспомню.
И какъ будто нашелъ что-то огромное, обвелъ всѣхъ
жаркими глазами.
Ознобишинъ замѣтилъ, какъ онъ, говоря, жирно на­
мазывалъ медомъ длинный кусокъ бѣлаго хлѣба; руки у
него были большія, съ разставленными, какъ у птицъ, паль­
цами, волосатыя, и волосы сѣрые.
Вотъ онъ откусилъ прямо отъ цѣлаго куска, широко
открывъ ротъ и хищно вытянувъ нижнюю челюсть, — и
Ознобишинъ спросилъ сухо:
— Это и все, что ты видѣлъ?
79

— Все,—сказалъ дѣдъ, весело 'посмотрѣлъ ыа него и
добавилъ:—А вотъ медъ въ этомъ году славный.
Сидѣлъ широкій, веселый, упрямый, занявъ собою пол­
комнаты и полжизни: какъ-то отсасывалъ ото всѣхъ, кто
былъ съ нимъ вмѣстѣ, по глотку жизни, и отъ этого такъ
наливчато краснѣлъ, пышнѣлъ и густо веселѣлъ самъ.
Но къ Ознобишину отъ этого веселаго упрямства под­
катило что-то задорное, и 'онъ сказалъ съ усмѣшкой:
— А тягу земли все таки ты не нашелъ.
— Нѣтъ,—для тебя оставилъ,—отшутился дѣдъ.
— Я ее пе буду искать,—сказалъ Ознобишинъ, въ упоръ
глядя на дѣда.
— Ну, и отлично,—кивнулъ дѣдъ.
— Не буду, потому что нашелъ,—выкрикнулъ Озноби­
шинъ.
— Ой-ли?.. Гдѣ?—плавно пригнулся къ нему дѣдъ.
— Здѣсь,—тихо и твердо отвѣтилъ Ознобишинъ.
Онъ плашмя провелъ глазами по Аннѣ, по ея чуть
прикрытому лицу, сквознымъ рукамъ, по всему тѣлу, близ­
кому, теплому, робкому,—и добавилъ глухо:
— Найти, нашелъ, а вотъ поднять не могу.
— Тяжела?—сузилъ глаза дѣдъ.
— Тяжела.
—■ А изъ себя она какая?
— А тебѣ и это знать нужно?—улыбнулся вдруіъ во все
лицо Ознобишинъ.—Хочешь знать, а?.. Вѣдь вотъ хочешь
же, хочешь знать, а?.. А я не скажу.
И засмѣялся ненужнымъ смѣхомъ, и почему-то отъ
этого смѣха сталъ вдругъ безумнымъ и старымъ,—старѣе
дѣда.

Пошелъ дождь съ обѣда, и за нимъ незамѣтно было,
какъ сѣло солнце, и какъ ушли вслѣдъ за солнцемъ поля.
Обложило весь большой многодумный домъ тихой, какъ
сонъ, сумеречной влагой, и мысли у всѣхъ стали влажны.
Ходилъ по комнатѣ Ознобишинъ, слушая стукъ своихъ
шаговъ; сидѣлъ и смотрѣлъ въ окно дѣдъ, согнувъ воловью
спину; вязала Анна.
80

— Ты никого не замуровалъ тутъ въ стѣны, дѣдъ? —
спросилъ вдругъ глухо Ознобишинъ.
Дѣдъ повернулъ къ нему голову, долго смотрѣлъ и не
отвѣтилъ.
Ознобишинъ прошелъ еще разъ по комнатѣ и еще разъ.
Остановился, постучалъ костяшками пальцевъ въ толстую
стѣну и сказалъ такъ же глухо, скучно:
— Вотъ здѣсь, кажется, пусто, а?.. Онъ истлѣлъ, а пу­
стота осталась... а, дѣдъ?
— Наслѣдства лишу,—коротко отвѣтилъ дѣдъ.
— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, — отчего бы тебѣ этого не
сдѣлать?—живо подхватилъ Ознобишинъ. — Глушь, тоска,
комнатъ много... у тебя сила страшная... Ночью,—понима­
ешь, ночью, когда всѣ спали,—ты разобралъ кирпичи, зало­
жилъ въ стѣну его, а онъ былъ связанъ,—ни рукой, ни
ногой не двинетъ, и ротъ забитъ, — потомъ сложилъ кир­
пичи опять, какъ были, оклеилъ обоями... Потомъ эту поло­
вину дома заперъ и уѣхалъ... Пріѣхалъ лѣтомъ, отворилъ
окна...
— Наслѣдства лишу, — перебилъ, уже улыбнувшись,
дѣдъ.
— Что же ты сдѣлалъ такого, разскажи? Сдѣлалъ же
ты что-нибудь страшное?.. Должно быть, сдѣлалъ, у тебя
такой видъ... Разскажи что ли... видишь,—тоска. Огня мы
зажигать не будемъ, если не хочешь, будемъ сумерничать,
а ты говори.
— Страшное?—спросилъ дѣдъ.
— Да. Только страшное. Разскажешь?
— Дуракъ! Ничего нѣтъ страшнаго, — просто отвѣтилъ
дѣдъ.
Залегало что-то въ углахъ и изъ другихъ комнатъ низомъ
и вдоль стѣнъ прокрадывалось передночное темное, зеленя
ихъ лица.
Анна взвѣшивала глазами тяжелую посадку дѣда, и
смутную душу его чувствовала такъ же близко, какъ свою
душу.
— Ничего?—остановился Ознобишинъ.—Ого, дѣдъ! Это
не потому ли тебѣ не страшно, что самъ ты страшенъ?.. А
мнѣ вотъ бываетъ страшно по ночамъ: я слабъ, значитъ...
Проснешься иногда ночью,—тоска...
81

о

— Ты—послѣдышъ,—размѣренно сказалъ дѣдъ.—У тебя
все не-то,—кость не та... Умрешь,—некому будетъ Сухо­
тинку оставить,—прахомъ пойдетъ...
— Анна вздрогнула, опустила вязанье.
— Рожь въ этомъ году... два пуда съ копны намолотили,—
испуганно круто перебилъ вдругъ Ознобишинъ; выждалъ
моментъ и добавилъ:—И солома никуда не годна.
Дѣдъ удивленно посмотрѣлъ на него, соображая, и
спросилъ зачѣмъ-то;
— Градъ?
— И градъ, и такъ вообще...—Ознобишинъ махнулъ
рукою, сгорбился и медленно вышелъ изъ комнаты.
За его шагами, еще долго слышными гдѣ-то, поволок­
лось отсюда то ненужное, что было въ немъ: стало простор­
нѣй между дѣдомъ и Анной.
Анна ясно видѣла въ сумеркахъ острый взглядъ дѣда
изъ-подъ треугольныхъ бровей.
— Это зачѣмъ же онъ обо ржи-то?—усмѣхнулся дѣдъ.—
Наступилъ я ему видно на мозоль ножищей... Эхе-хе—
Сына ждешь?
— Жду,—твердо сказала Анна.—Не знаю, кто будетъ...
Можетъ быть, сынъ.
Старикъ нагнулъ голову еще ниже и ниже свѣсилъ руки
съ колѣнъ.
— Дѣло хорошее...—сказалъ онъ.—хА будетъ?
— Будетъ!—строго отвѣтила Анна.
— Ой-ли?.. Живой?
— Живой!—поспѣшно вскрикнула Анна, точно только
и ждала этого вопроса:—живой, живой будетъ!.. Тѣ были
мертвые, а этотъ живой будетъ!
— Чувствуешь, значитъ? — усмѣхнулся дѣдъ.—Дѣло
хорошее... А какой мѣсяцъ носишь?
— Пятый начался.
— До того-то недовалило пли перевалило?
— Нѣтъ еще...—запнулась Анна.—Ты, вѣдь, знаешь... тѣ
старше были.
— Значитъ, и этотъ умретъ,—спокойно сказалъ старикъ.
Анна сжалась, какъ подъ нахлынувшей со всѣхъ сто­
ронъ водой, вобрала въ себя ноги, руки, мысли и отвѣтила,
упрямо качнувъ головою:
82

— Нѣтъ! живой будетъ!
— Эхъ, ты!—чуть засмѣялся дѣдъ,—и не выбралъ нотъ
для своего смѣха: просто взялъ, какія попались; попались
ворчащія, хриплыя, какъ у большихъ овчарокъ.
— Да развѣ родился уже кто-нибудь живымъ?—Попытки
были. Ты, я,—все попытки, а до сихъ поръ еще не родился
никто.
— Какъ не родился?—испугалась Анна.
— Не родился... Не то это все... мертвецы рождаются...
Не можеть быть обреченъ на смерть мозгъ человѣческій,—
вотъ что пойми. А если обреченъ, значитъ, мертвецомъ и
родился.
— Тебѣ... тебѣ умирать страшно? — догадалась и тихо>
обрадованно даже, спросила Анна.
— Да я и не умру такъ скоро, — отвѣтилъ дѣдъ. — До
отцовскихъ-то лѣтъ доживу,—это рѣшено... Проживу, пожа­
луй, и больше: я здоровѣе... Вѣдь у меня еше всѣ зубы
цѣлы,—вотъ что!..
И онъ звонко щелкнулъ зубами, точно раздавилъ кость,
приподнялся и сталъ,—высокій, грузный, а Анна въ эту ми­
нуту разъ и навсегда почувствовала ясно, какая она хрупкая,
тонкая, почти безплотная: не на что было опереться тому,
кто росъ въ ней. И опять куда-то пропала гибкая и тугая
увѣрешшость, что онъ родится живымъ.
Но вспомнилось другое, вѣчное, дѣтское и съ дѣтства
оставшееся свѣтлымъ па всю жизнь. Теперь въ сумерки
такъ и показалось мягко сверкающимъ шаромъ, подняв­
шимся отъ земли, вверхъ, сквозь дождь за окнами. И Анна
сказала торопливо:
— Есть, вѣдь, безсмертіе,—нашли люди!
— Дѣти?—спросилъ дѣдъ.
— Рай, — отвѣтила Анна, и точно боясь, что онъ за­
смѣется, она подошла къ нему, обхватила его мясистую
лѣвую руку обѣими руками и повторяла страстно: — Есть,
есть, есть!..
— Долженъ бы быть,—сказалъ старикъ.—Что жъ ты...
хлопочешь?.. Мнѣ тоже въ это иногда хочется повѣрить...
Я вѣдь вѣрю, иногда вѣрю... Изъ зависти, просто... Темно,—
зажечь бы лампу нужно.
— А ребенокъ? Ребенокъ?—тянула его за руку Анна.
83

в*

— А въ ребенка не вѣрю... Нѣтъ никакихъ возмож­
ностей въ него вѣрить... И ты не вѣрь.
И когда Анна и отъ его словъ, и отъ бѣгло сверкнув­
шихъ, какъ лѣтнія зарницы предчувствій безсильно обмякла
на его рукѣ, дѣдъ смущенно добавилъ:
— Ну-ну-ну... дурочка. Мнѣ-то что? Вѣрь, если хочешь...
Если нужно... Развѣ я знаю, что тебѣ нужно?..
Въ наступившую уже влажную и густую, какъ мокрая
овчина, темноту вкропились шаги и струйки желтаго свѣта:
шелъ Ознобишинъ, чтобы позвать ихъ къ чаю.

Ночью въ ту комнату, гдѣ лежалъ столѣтній и гдѣ
горѣла для него лампадка, такъ какъ въ темнотѣ онъ воюще
плакалъ отъ страха, вошелъ дѣдъ.
Въ халатѣ и туфляхъ, мягкій и неслышный, занялъ
онъ всю небольшую комнату, пропитанную запахомъ за­
живо тлѣющаго тѣла, сѣлъ въ ногахъ, долго смотрѣлъ на
пустоглазую голову неспавшаго отца, на розовую, съ бѣлыми
кружочками лампадку, на окно, закрытое ставнемъ; долго
слушалъ тишину въ домѣ, и когда показалось ему—нигдѣ
никого и комната, какъ часовня, — онъ сказалъ тихо:
— Здравствуй!.. Подождалъ немного и повторилъ:—
Батя, здравствуй!.. Эхъ, ты!.. Сонъ-трава.
Столѣтній смотрѣлъ на него пристально, сгустивши
какъ-то складки около глазъ, но это были страшные глаза
безъ мысли. Лампадный свѣтъ расплывался на его обтя­
нутой голой головѣ маслянистымъ желтымъ кругомъ;
въ тѣни были руки, — двѣ стиснутыхъ черныхъ костяшки;
теплое одѣяло облегло его тѣло со всѣхъ сторонъ и каза­
лось сѣрою шерстью. Сынъ осматривалъ отца долго и
внимательно съ головы до ногъ; улыбнулся, кашлянулъ
негромко, потеръ ладони.
— Вотъ штука, — сказалъ онъ, — а? Штука, говорю.
Жить-жить и потомъ все забыть... Забыть и все-таки жить...
а? Какъ звали тебя, вѣдь забылъ?., забылъ. Какъ же это
ты — живъ еще, а ужъ мертвый?.. Ни альфы, ни омеги...
Душа-то... души-то, вѣдь, ужъ нѣтъ, а? Пошлетъ Господь
ангела за твоей душой, ангелъ и вернется ни съ чѣмъ:
«Украли, скажетъ, Господи, душу-то, нѣтъ души»... Кто
84

укралъ? Врагъ. Кому же больше?.. Врагъ рода человѣче­
скаго... Укралъ и ушелъ: Что ему больше съ тобой дѣлать?
А оно вонъ что вышло-то: склепъ. Врагомъ только и живъ
человѣкъ. Врагъ, онъ затѣмъ и созданъ, чтобы жизнь не
гнила. Величайшая идея Божья — врагъ, — потому-то и
сказано: «Любите враговъ вашихъ»... Видишь, какъ сказано?
Ого! Со смысломъ... Да!.. Человѣкъ — это машина хитрая:
ты къ ней съ лаской, а она плети хочетъ.
Голосъ свой дѣдъ понизилъ и оттого въ комнатѣ стоялъ
густой рокотъ.
— Батя.-, врагъ то, мой-то врагъ отъ меня уходитъ... а?
Спаси, сохрани и помилуй, Господи (дѣдъ перекрестился)
Вотъ я о чемъ... Я о себѣ это. Самъ съ собой поговорить
вслухъ пришелъ. Уходитъ. На людяхъ еще храбрюсь, а
одинъ ужъ не то: куда ни ткну перстомъ, — пусто. Внукъто онъ глупъ — глупъ, а попалъ. Въ стѣнку чтб стучать,—
ты вотъ сюда постучи, здѣсь пустота такъ пустота... Стра­
шенъ, говоритъ. Много человѣка видѣлъ, оттого и стра­
шенъ. Человѣкъ — это развѣ не страшно? Вотъ на Анну
я теперь и смотрѣть боюсь, а ты на нее все время смотришь...
Привыкъ смотрѣть?..
Собака залаяла вдругъ подъ самымъ окномъ, какая-то
дворняга съ широкимъ горломъ. Старикъ поднялся вдругъ,
запахнулъ халатъ. Встревоженно оглядѣлъ окно и дверь.
Прислушался. Былъ, какъ воръ, забравшійся въ клѣть. А
столѣтній смотрѣлъ на него съ тихимъ испугомъ.
Отбѣжала собака и залаяла гдѣ-то дальше.
Дѣдъ согнулся, махнулъ тихо рукой и опять сѣлъ на
хряснувшую подъ нимъ кровать.
— Кому тутъ подслушивать?.. Могила. Тутъ всякъ
себя слушаетъ... Тутъ самъ себя никто не пойметъ... Батя!
Долго ѣзжу, все ѣзжу, смотрю... Видѣлъ много, а все не
сытъ; весь мой грѣхъ въ этомъ: не сытъ... Я и въ прош­
ломъ году въ это же время у тебя былъ... и въ поза­
прошломъ тоже... Отчетъ давалъ... А въ чемъ отчетъ,—
ей-богу, не знаю... Я вѣдь не грѣшу, — гляжу только...
Охъ, и широко же, — конца краю нѣтъ, а ступить некуда...
То-есть, для ноги твердаго мѣста нѣтъ, — вотъ я о чемъ...
А отчетъ,—потому что нужно-же кому-нибудь сказать
все, что есть... Это хорошо, что ты не слышишь... Эго
85

еще, пожалуй, лучше... а то бы кто знаетъ?.. Самъ для
себя говорю.
Дѣдъ придвинулся ближе къ лицу столѣтняго и сказалъ
вдругъ тихо:
— Жалости ни къ кому не чувствую, — вотъ мой грѣхъ.
Какъ ушелъ мой врагъ,- -(а ужъ онъ ушелъ, ушелъ, — это
я давеча сказалъ, что уходитъ, а ужъ онъ ушелъ),—такъ
и жалость унесъ. Вотъ теперь я остался одинъ: безъ жа­
лости человѣкъ ужъ совсѣмъ одинъ... Что вѣтеръ, что я—
такъ мы и гоняемся другъ за дружкой... Душу-то, вотъ
какъ у тебя, придетъ и вынетъ... Жалость вынулъ, теперь
ужъ кончено... Теперь отъ души-то одинъ отбнокъ остался:
сразу вынетъ... Вотъ чего я боюсь.
Хрустнулъ пальцами на рукахъ и потомъ заговорилъ,
странно спѣша:
— Дѣвицу разъ одну, — гулящую дѣвицу, — въ лѣсъ
увезъ. Раздѣлъ. Голую на муравьище посадилъ, — ей-богу.
Внукъ-то сегодня, — онъ глупъ, а почти что догадался...
Руки связалъ и ротъ забилъ... Сѣлъ на корточки около и
все ей въ лицо смотрѣлъ, — вотъ такъ въ глаза самые...
Да вѣдь п зрѣлище!.. Муравьи ее поѣдомъ ѣдятъ; каре­
житъ ее; красная; слезы текутъ... А я смотрю... Долго
смотрѣлъ. Безгласная: кричать ей нельзя... Смотрѣлъ и
никакой жалости пе чувствовалъ, — вотъ грѣхъ!.. Развязалъ
ее потомъ, муравьевъ отряхнулъ... Одѣлась... денегъ далъ...
Да вѣдь ты что думаешь? — Рада еще была, что много
денегъ далъ: цѣловать лѣзла, ей-богу. Выходитъ, что и
жалости тутъ неоткудова взяться. Не все, значитъ, и по­
жалѣть можно? — Вотъ ужъ и не грѣхъ. А то старичку
одному святому бороду разъ поджогъ спичкой. А зачѣмъ
поджогъ? Такъ все... Думалъ: жалко станетъ, не подожгу.
Въ скиту это, въ монастырькѣ... Пришелъ къ нему будто
за очищеніемъ духовнымъ, на колѣни передъ нимъ сталъ,—
все честь-честью, а онъ на лавкѣ сидѣлъ, бороду свѣсилъ...
Борода длинная, жесткая... смѣшалась съ моей, — насилу
распуталъ. Онъ-то говоритъ, а я спичку наготовилъ,—
чиркъ потихоньку—и пошло. На чутье старикъ былъ тутой,
на ухо тоже... Кричитъ мнѣ что-то, наставленія-то свои, а
мнѣ смѣшно, а волосы трещатъ... Вѣдь сколько истлѣло
бороды-то. Какъ вскочитъ онъ вдругъ,--хвать рукой за
86

бороду, — взвылъ вѣдь, па что святой. Такъ ему образа
Божьяго жалко стало... «Да ты что же это, злодѣй?» Да
«анаѳема», да «извергъ»... хорошо ругался старикъ... Какая
ужъ тутъ жалость?.. А я поднялся выше его головы на
двѣ, да и старше, да и святости во мнѣ пожалуй больше,—
потому что ищу, а онъ ужъ нашелъ... смотрю на его бо­
роду, — хохотъ беретъ... А тутъ ужъ изъ сѣней въ дверь
лѣзутъ... то да се... Вкладъ въ монастырекъ пришлось
сдѣлать... за безчестье-то... да!..
Дѣдъ махнулъ рукой, чуть смѣясь чмыхнулъ носомъ.
— А то еще такъ было. Въ полѣ какъ-то... шелъ,
смотрю, — слѣпой въ холодкѣ подъ ветлой спитъ, а поводарь мальченка жуковъ ловитъ. И вѣдь вотъ придетъ же
въ голову. Отозвалъ мальченку: «Огадь, говорю, слѣпень­
каго... Огадишь, — гривенникъ дамъ». Такой тихій, видно,
слѣпенькій, пожилой, худищій,—а жалости къ нему нѣть...
Думалъ, мальчишка не огадитъ, побоится, — нѣтъ, огадилъ
таки. Слѣпой выть, а тотъ на меня кричать,—будто это я:
маленькій, а хитрый. Потомъ ко мнѣ: «Давай гривенникъ».
А я не далъ, — вотъ вѣдь. Не далъ и пошелъ дальше. До­
думался таки и мальченку обидѣть. И не то, чтобы его за
издѣвку наказать, а такъ... Обидѣлъ и все...
И дѣдъ вдругъ улыбнулся большимъ лицомъ. Заколы­
халась улыбка плотная и рѣзкая, какъ сѣтка изъ прово­
локи. Не шла опа ни къ этой комнатѣ съ лампадкой, ни
къ этой ночи. Даже столѣтній вглядывался въ нее при­
стальнѣй, чѣмъ глядѣлъ всегда, и начиналъ морщиться
невнятно. А дѣдъ наклонился къ нему и прошепталъ:
— Хоть въ палачи, — вотъ до чего дошелъ; костенѣю.
На мертвыхъ смотрѣть пробовалъ и не жалко... Къ тебѣ,
значитъ, иду. А? Человѣка пересталъ чувствовать совсѣмъБлизко были ихъ лица: большое и сырое у дѣда,—сухое,
черное у столѣтняго, и вдругъ замѣтилъ дѣдъ, какъ лицо
отца начало кривиться. Было похоже на то, что до какихъто далеко спрятанныхъ тайниковъ его мысли дошла улыбка
сына, и онъ хочетъ тоже улыбнуться ей въ отвѣтъ. Въ
густыхъ складкахъ вѣкъ онъ утопилъ глаза, такъ что
остались только двѣ искристо-жуткихъ точки, губы подо­
бралъ къ нахлобученному носу, пріоткрывъ темную впадину
рта, и гладкій широкій лобъ его сталъ веселый. Дѣдъ
87

отодвинулся, замѣтивъ это, и глядѣлъ съ тѣмъ напря­
женіемъ, съ какимъ разглядываютъ весною дѣти первое
насѣкомое, ползущее по землѣ.
— Ишь, какъ это у тебя выходитъ,—искренно изумился
онъ. И глядѣлъ. Но столѣтній уже сбиралъ съ лица гри­
масу, какъ сбираютъ крошки со стола, стягивалъ ее изовсѣхъ угловъ и пряталъ, и чтобы вызвать ее снова, дѣдъ,
низко наклонясь къ нему, медленно сталъ улыбаться.
Домъ былъ переполненъ тишиною, какъ-то до краевъ
былъ налитъ ею, отчего она начинала уже звучать не­
ясно, а дѣдъ, нагнувшись такъ, чтобы свѣтъ падалъ ему
въ лицо, улыбался то просто, какъ дѣти, то лукаво под­
мигивая, то хихикая беззвучно, какъ это дѣлаютъ идіоты.
Но столѣтній смотрѣлъ на него съ ужасомъ, готовый
завыть. Глаза его четко округлились, губы вытянулись въ
хоботокъ, и замѣтивъ, что онъ пугается, дѣдъ сдвинулъ
брови, дико оскалилъ зубы, и медленно ладонь правой
руки съ растопыренными пальцами сталъ приближать къ
его лицу.
Сморщился и заплакалъ вдругъ столѣтній, воя, хлюпая
носомъ, точно потухла лампадка. Дѣдъ выпрямился, огля­
нулся на двери.
— Ну, будетъ ужъ!.. Э-э, какъ ты здорово!.. Будетъ,
видѣлъ ужъ... Оставь!.. Какой чудакъ!..
Такъ плакалъ столѣтній, какъ плачутъ самыя маленькія,
грудныя, недавно рожденныя дѣти, и предъ глазами дѣда
мелькнуло большое, почему-то красное колесо, и сдѣлало
полный оборотъ. Въ одной общей точкѣ слились восходъ
и закатъ жизни. Дѣдъ представилъ себѣ отца, какимъ
помнилъ его давнымъ давно, съ дѣтства, — жилистымъ,
краснымъ, съ громовымъ смѣхомъ, и съ вѣчной, такой
живою, точно часть его самого, глупой поговоркой: «Ну-съ,
и вотъ самъ Мартынъ съ балалайкой». Какіе-то веселые
глаза его, точно два осколка хрусталя на солнцѣ, при­
помнилъ вдругъ такъ ярко, что зажмурился отъ ихъ блеска.
Представилъ того—и увидѣлъ этого рядомъ. И передъ
размѣреннымъ безшумнымъ ходомъ времени надъ полями
погасло то крикливое, съ чѣмъ онъ пришелъ сюда ночью.
Дѣдъ почувствовалъ, что онъ сталъ меньше ростомъ, мягче
костями и жилами, легче вѣсомъ, безпомощнѣй и робче.
88

Забылось какъ-то сразу то, чтд опъ хотѣлъ сказать еще
столѣтнему. Многое, страшно многое, горѣвшее въ немъ,
потухло и забылось.
Согнулись въ колѣняхъ ноги. Локтями опъ оперся на
ребро отцовской кровати; трогательно долго смотрѣлъ въ
его внимательное лицо, потомъ поцѣловалъ кипарисовую
руку и вышелъ, тихо притворивъ дверь.

Подали лошадей. Уѣзжалъ дѣдъ опять куда-то въ
нутро полей.
Съ утра, когда приказалъ онъ запрягать, солнце рас­
швыряло сырыя тучи и присмотрѣлось было весело къ
землѣ,—къ желтымъ жнивамъ, къ деревнямъ и дорогамъ,
потомъ опять ему стало скучно видѣть одно и то же и
задернуло оно сплошь всѣ синія окна. Стало темно, сиверко.
Тонко-капельный дождикъ, надоѣдливый, сизый, захватилъ
даль. Взмокла лошадиная шерсть. Жирный кузовъ фа­
этона чванно плакалъ. Серапіонъ съ козелъ хмуро косился
на крыльцо, гдѣ прощался дѣдъ съ Ознобишинымъ и
Анной.
Сивобородый, ставшій еще выше отъ длинной бурки,
онъ говорилъ Ознобишину:
— Это мы вѣдь просто привыкли къ землѣ, потому и
живемъ. Ну, а попробуй только, появись на землѣ ктонибудь кто побольше человѣка... Умеръ бы опъ отъ тоски
въ одночасье,—и больше ничего.
Усталое лицо было у дѣда, и какъ-то больно отозвались
его слова въ Аннѣ. Попали въ тонкую глубоко спрятанную
струпу, о которой и не знала Анна, что она есть, а она
была. Показалось вдругъ, что не хотѣли рождаться они,
тѣ, прежніе шесть, на эту землю, и потому не родились.
Что-то такое мучительно большое отшатнулось отъ дѣда и
расплылось въ дождѣ надъ полями. Сейчасъ сядетъ онъ,
подобравъ бурку, и увезетъ его съ собою.
— Останься,—дотронулась до него Анна.—Куда ѣхать?
Глаза у нея были испуганные, большіе, требующіе,
молящіе.
Дѣдъ долго смотрѣлъ на нее и сказалъ ей тихо:
— Вотъ кого мнѣ жалко: тебя жалко... Этимъ я еще п
живъ.
89

Оглянулся на небо и землю въ дождѣ и добавилъ:
— А ѣхать некуда. Это правда.
— Останься, поживи, конечно... Куда ѣхать!—отозвался
и Ознобишинъ.
— "Ѣхать некуда, — повторилъ дѣдъ.
И Маша, которая стояла тутъ же въ своемъ маковокрасномъ платьѣ, звонко закричала Серапіону:
— Скорпіонъ, отпрягай! Маршъ въ конюшню!
— Ну, прощайте все же! — сказалъ вдругъ встряхнув­
шись отъ этого крика дѣдъ. — Поѣду.
— Куда?—Не нужно ѣхать, — схватилась за его бурку
Анна.
— "Ѣхать тошно, — улыбнулся дѣдъ.—А вѣдь сидѣть-то
на мѣстѣ еще вѣдь тошнѣй... Поѣду, ужъ такъ и быть:
привычка.
И оптъ уѣхалъ.
Сизый дождь глоталъ колокольчикъ, собачій лай, лоша­
диное фырканье, топотъ копытъ и черный верхъ фаэтона.
— Почему все ѣздитъ дѣдъ? — испуганно спросила
Маша. — Ему развѣ нельзя иначе?
— Нельзя, — подумавши отвѣтилъ Ознобишинъ.
И всѣ трое вобрали въ себя изъ этого заволоченнаго
тучами неба и загрязненной дождемъ земли одну общую
мысль: «Если бы куда-нибудь уѣхать! Если бы можно было
куда-нибудь, во что-нибудь другое уѣхать!»
Переглянулись, передернули плечами отъ обступившей
изъ сырости и вошли снова въ придавленный къ землѣ
домъ.

90

Глава

шестая.

Надъ полями, уползающими за горизонтъ, опоясанными
длинными дорогами, логами, узкими оврагами, неслышно
и невидно, но плотно и тяжело повисло нерожденное. Чтото хотѣла родить земля,—что?—не лѣса, пе горы, пе тучи,—
что-то хотѣла родить и не могла.
Прижались къ ней здѣсь и тамъ усадьбы, деревни, села,
растерянныя на пустомъ просторѣ, робко подняли позо
лоченпыя головы церкви, принесло откуда-то съ вѣтромъ
и посѣяло пѣсни, унылыя, какъ вѣтеръ, широкія, какъ
поля, и пошла, шатаясь, эта голая, ничѣмъ не прикрытая
жизнь изо дня въ день, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ, изъ года
въ годъ,—одна и та же.
Куда скроешься въ поляхъ?—отовсюду видно. Это поля
сковали для всѣхъ одну сплошную душу, а она прошла
изгибами по всѣмъ,—у всѣхъ одна: яровое, озимое, толбка,
жукъ-кузька, засуха, градъ, баба, лошадь, праздники и
посты, міръ, тотъ свѣтъ, и надо всѣмъ этимъ распоряди­
тельный мозолистый неутомимый рабочій Богъ па небѣ.
Птицъ—веселыхъ лѣсныхъ колокольчиковъ нѣтъ въ
поляхъ. Воропы, галки, грачи и копчики, и чибисы и
овсянки,—все невеселыя птицы. Даже у сусликовъ въ по­
ляхъ грустные свисты.
Грустятъ весеннія зори, грустятъ покосы, грустятъ, на­
ливаясь, хлѣба.
Весенніе дни полей—дни истомно-буйныхъ зеленыхъ
надеждъ. Почти пѣтъ вѣры, еле теплится тысячекратно
обманутая и осмѣянная, но отъ ласковой любви и опа
готова вспыхнуть пожаромъ. Силою теплыхъ дождей на91

поенъ и храбро пыжится каждый угловатый комъ черно­
зема. Взапуски тянутся отовсюду, спѣша и смѣясь, то­
ненькія трубочки былинокъ; выпускаютъ изъ своей гущи
жаворонковъ въ небо; пьютъ ночныя росы и тянутся
выше, выше, по брюхо приземистой каурой сельской ло­
шаденкѣ и еще и еще выше. Пока не остановятся вдругъ,
не оглянутся кругомъ и испуганныя не начнутъ поспѣшно
отцвѣтать, желтѣть и вянуть.
Тамъ, гдѣ въ лѣтнюю пору подъ тихимъ солнцемъ вы­
зрѣваетъ, золотѣя, посѣянное людьми, и густы и тяжелы
колосья,—тамъ урожаю рады гумна, о нерожденномъ то­
скуютъ поля. Прислушайся,—жалуются глухимъ горизон­
тамъ: «Не то!»
Спятъ горизонты, всюду одинаково брошенные без­
жалостно точные круги. Обчертила какая-то темная сила,—
давно сгюконъ вѣка, и ушла: кто сниметъ чары?
А когда остригутъ поля, какъ стригутъ нагулявшихъ
волну овецъ, сразу становится какъ-то ненужно и пусто,
жалко, приниженно и робко, и у осеннихъ тучъ какъ ми­
лости просятъ поля закутать ихъ съ головы до ногъ,
снѣгомъ, чтобы не видѣть смѣющагося надъ ними неба.
Какое страшное напряженіе, какую неслыханную силу
пустила въ ходъ земля, чтобы что ііибудь большое вы­
бросить изъ себя подъ ласку солнца,—и ничего!
Поля мои! Вотъ я стою среди васъ одинъ, обнаживъ
передъ вами темя. Кричу вамъ, вы слышите? Треплетъ во­
лосы вѣтеръ,—это вы дышите что ли? Сѣрыя, ровныя, всѣ
видныя насквозь и вдаль, всѣ—грусть безрвеменья, всѣ—
Божья тайна,—стою среди васъ потерянный и одинъ.
Дѣтство мое, любовь моя, вѣра моя! Смотрю на васъ,
на востокъ и на западъ, а въ глазахъ туманъ отъ слезъ.
Это въ дѣтствѣ что ли, въ зеленомъ апрѣльскомъ дѣтствѣ,
вы глядѣли на меня такимъ бездоннымъ взоромъ, крот­
кимъ и строгимъ? И вотъ стою я и жду теперь, стою и
слушаю чутко,—откликнитесь.
Я васъ чую, какъ рану, сердцемъ во всю ширину вашу.
Только слово, только одно внятное слово,—вѣдь вы живыя.
Вѣдь ваши тоску-глаза я уже вижу гдѣ-то,—тамъ на краю
свѣта. Только слово одно,—я слушаю... Нѣтъ! Передо
мною пусто, и вы молчите, и печаль ваша—моя печаль.
92

Поля страдальцы, мои поля, родина моя,—я припалъ
къ сырой и теплой груди твоей и по-ребячески крѣпко,
забывъ обо всемъ, цѣлую.

Было 6 часовъ утра, когда выѣхалъ въ поля Озноби­
шинъ съ гончими и кучеренкомъ Ѳедькой.
Стояла свѣжая изморозь шириной во всѣ поля. Воз­
духъ отъ нея сдѣлался сухимъ, стеклянно-звонкимъ и лом­
кимъ, какъ первый ледокъ на лужахъ.
Съ молодыхъ тополей около каменной ограды еще не
опали листья, и стояли тополи въ сизомъ туманѣ дуб­
лено-желтые, какъ толпа мужиковъ въ нагольныхъ ту­
лупахъ.
Все какъ-то чуть посутулилось и окрѣпло:—конюшни,
риги, деревенскія избы, звонкія дороги и поля. Все какъто на глазахъ готовилось къ зимѣ, точно глянцевитая ан­
тоновка, вымытая, твердая, отобранная впрокъ.
Солнце никакъ не могло пробиться сквозь густые си­
зые дымы, только обдавало ихъ красноватымъ плескомъ,
отчего у полей не было горизонтовъ. Было такъ странно
молодо все—лошади, гончія,—такъ любовно охвачено свѣ­
жимъ концомъ октября, такъ подымалось на дыбы, рва­
лось и визжало,—даже ременные поводья, даже яркія
Ѳедькины щеки.
У Дяди подъ Ознобишинымъ гарцевалъ каждый точе­
ный мускулъ, отрывисто билась каждая видная жилка подъ
тонкой кожей, и на лошадь Ѳедьки, горбоносаго донца
бурой масти, Дядя весело косился, смѣясь.
Тѣсно выѣхали вмѣстѣ,—черноглазый Ѳедька въ сѣрой
смушковой шапкѣ, и Ознобишинъ; но когда обогнули Су­
хотинку со стороны ригъ, Ознобишинъ направилъ Ѳедьку
съ гончими далеко стороной, лѣшеполянскими парами,
подождалъ, когда онъ пропалъ въ туманѣ, потомъ испод­
воль пустилъ Дядю.
Дядя несъ его радостно. Точно зеркала были у него
слѣва и справа, такъ красиво держалъ онъ тонкую умную
голову и лебедь-шею. Не сбиваясь, какъ подъ барабанъ
въ строю, четко давилъ мягкія кочки сухими ногами. Раз93

дувалъ розовыя ноздри и оглядывался по сторонамъ, кому
бы заржать па бѣгу звонко и весело.
Осенняя бодрость какъ то сквозь пальцы рукъ прозвенѣла
по всему тѣлу Ознобишина и тѣло стряхнуло ночное.
Онъ видѣлъ, какъ съ каждымъ шагомъ ширина полей
безъ горизонтовъ заражаетъ Дядю, какъ развертываются
стальныя пружины его ногъ, твердѣютъ уши: что ни вздох­
нетъ,—вольетъ въ кованную грудь полведра густого осен­
няго вина, отъ котораго и камни пьянѣютъ.
Перемахнулъ черезъ оврагъ съ алыми глиняными бо­
ками и потомъ пошелъ иноходью по цѣлинѣ. Осеребрен­
ное жнивье внизу чуть дымилось; почему-то пахло хлѣб­
ной опарой. Небо надъ головой бѣлесо голубѣло, и сизые
дымы неслышно разрывались и сползали внизъ, а внизу
вспыхивали, прохваченные солнцемъ.
Когда уходилъ изъ спальни Ознобишинъ, Анна спала
и была въ темнотѣ неясной, какъ это солнце. Онъ вспом­
нилъ, какъ тихо-тихо, боясь дышать, онъ одѣвался, отво­
рялъ тугую дверь, и какъ въ шестой комнатѣ отъ спальни—
въ столовой, онъ ходилъ па ципочкахъи взрагивалъ, когда
скрипѣла половица.
И теперь здѣсь, гдѣ онъ былъ одинъ съ полями, за
самого себя, за свою любовь и страхъ стало стыдно.
— Ну, впередъ, — зло крикнулъ онъ Дядѣ въ самое
ухо, и больно, закусивъ зубы, снизу вверхъ повернулъ
трензеля.
Дядя шарахнулся влѣво, затанцевалъ, и скачками со­
всѣмъ простыми и вольными, какъ скачутъ неосѣдланныя
лошади играя, кинулся впередъ.
Ломкій воздухъ вокругъ бурлилъ и звенѣлъ, разступаясь
и падая внизъ. Ознобишинъ упруго стоялъ на стременахъ,
согнувшись, чуть касаясь Дядиныхъ ушей.
Золотистая Дядина шерсть смѣшалась съ желтымъ
жнивьемъ, частыя копыта сливались въ гулъ,—раствори­
лась въ свѣжемъ и бурномъ память о той, что осталась
сзади.
— «Я одинъ, одинъ я, одинъ, одинъ»...—быстро чека­
нила мысль, стараясь поспѣть за бѣгомъ.
— «Я одинъ, одинъ я, одинъ!»...
На межахъ торчалъ чернобыльникъ, хватался сухими
94

стариковскими лапами, отскакивалъ и качался строго. Вь
узкой теплой курткѣ было тѣсно плечамъ, но мысли здѣсь
на просторѣ—было такъ же тѣсно. Нагнувъ голову, жму­
рилъ глаза навстрѣчу поднятому вѣтру и упрямо все чер­
тилъ и чертилъ поля, какъ стекло алмазомъ:
— «Я одинъ, одинъ я, одинъ!»
Это вышло такъ неожиданно странно: кралась гдѣ-то
за конскимъ бѣгомъ память,—и ничего не сдѣлалось, и
Дядя скакалъ, какъ забытье, а она настигла, хохоча броси­
лась въ душу яркимъ пятномъ и вспомнилъ вдругъ Озно­
бишинъ, что не затворилъ уходя двери въ спальнѣ. Пред­
ставилось, что можетъ быть теперь разбуженная свѣтомъ
и утреннимъ шумомъ проснулась и пе можетъ уже уснуть
Анна.
Сразмаху остановилъ поля и Дядю,—и поѣхалъ ша­
гомъ. Не было уже полей,—была Анна. Встала глубже и
шире полей нѣжная, тонкая, больная неутоленнымъ мате­
ринствомъ, вѣчно, сколько зналъ ее Ознобишинъ, рвав­
шаяся отъ опостылѣвшей своей жизни куда-то въ новую
свою и не свою.
Святымъ и отчетливо страшнымъ показалось это от­
сюда. Будущее сосало кровь того, что жило. Гдѣ-то не­
видно и неслышно,—вонъ тамъ въ туманѣ, въ солнцѣ,
подъ жнивьемъ внизу притаилось и сосетъ. И уйти отъ
него нельзя, потому что оно вездѣ. Обволокло землю всю
сплошь, не забывъ ни одного вершка пространства, плотно
прижалось ко всему и сосетъ.
Ознобишинъ тоскливо оглянулся кругомъ и бросилъ
поводья.
А сбоку слышно стало,—кого-то гнали. Болѣзненно,
точно кололи ихъ, вскрикивали на бѣгу то дальше то
ближе гончія: а...—а...—а!., и шмелинымъ шелестомъ надъ
самой землей гудѣлъ Цѣлуй: связывалъ всѣ крики тол­
стой веревкой, чтобы не разсыпать ихъ по полю.
По захлебисто-частому лаю слышно было, что гонятъ
матерого зайца, и что онъ хитро путаетъ слѣды, а собаки
неотступно заметаютъ его слѣды своими: не бросаются на­
перерѣзъ, не окружаютъ его стаей, только вьютъ сзади его
тѣ же самыя его же путанныя петли, и никуда онъ не
уйдетъ отъ нихъ,—не можетъ уйти: выбьется изъ силъ
и сядетъ, спрятавъ уши.
95

Вдали пропадающимъ рядомъ шли синія ветлы на до­
рогѣ въ Дехтянку, и затуманспно донеслась оттуда без­
толковая стукотня пустыхъ телѣгъ.
Дядя поднялъ голову, почуялъ тамъ кобылу и высоко
заржалъ круглыми перекатами, а когда отозвалась оттуда
кобыла, заржалъ снова.

По сто пудовъ снѣга, мягкаго и липкаго, висѣло на
каждомъ деревѣ въ саду. Аллеи стали, какъ корридоры изъ
нѣжнѣйшаго лиловаго мрамора. Выпалъ онъ ночью, этотъ
снѣгъ, и теперь стало лукаво-затаенно вездѣ, куда ни гля­
дѣлъ Ознобишинъ. Такъ и спрашивало что-то отовсюду
широкоглазымъ мальчишескимъ шепотомъ: «А что? А что?»
и сіяло въ теплыхъ изломахъ.
На липахъ были сплошныя тяжелыя рясы, на кленахъ
скатерти, а яблони просто зацвѣли вдругъ такъ пышно и
густо, какъ не цвѣли весной. И пахло кругомъ свѣжими,
Богъ знаетъ гдѣ собранными зимними ароматами, въ ты­
сячу разъ болѣе тонкими, чѣмъ запахи цвѣтовъ.
Ни ночи уже, ни утра еще не было: было просто ли­
лово все кругомъ,—торжественно, тихо и молилось. А Озно­
бишинъ вышелъ съ ружьемъ, заряженнымъ волчьей кар­
течью, и крался по-волчьи мимо людской и сарая, оста­
вляя въ снѣгу черные слѣды.
Снился путанный длинный сонъ ночью: забытые падо­
рогахъ кресты, вѣтеръ, сумерки, душный мелкій дождь, и
дѣдъ. Дѣдъ, наклоняясь щекоталъ бородой лицо Озно­
бишина, и дѣдовы глаза смѣялись надъ Анной. Эти сы­
тые глаза, кругло засѣвшіе въ набухшія вѣки, простые
человѣческіе глаза, ясные, какъ небо въ маѣ,—они смотрѣли
какъ-то сквозь дороги съ забытыми крестами и смѣялись
надъ нимъ и Анной. Въ душномъ дождѣ не было видно
тѣла дѣда,—можетъ быть этотъ дождь и былъ его тѣло,—
не видно было ни ногъ, ни рукъ, ни плечъ только остро
щекотала лицо борода, и глаза, загораясь откуда-то издали
и медленно щурясь, жутко смѣялись надъ жизнью, надъ
пимъ, надъ Анной.
Когда проснулся къ утру Ознобишинъ и присмотрѣлся
96

къ Аннѣ, онъ увидѣлъ въ первый разъ, какая она страш­
ная во снѣ. Отъ болѣзни или отъ кошмара—почему-то
двигала челюстью, дергала лицомъ, и отчетливо сквозь
тяжелое дыханье скрипѣла зубами. Лицо было опавшее,
сѣрое, глаза ввалились, какъ у мертвой,—и здѣсь въ полу­
свѣтѣ, такимъ удивительно простымъ и яркимъ предста­
вилось Ознобишину, что можно поставить ружье прикла­
домъ на носокъ лѣвой ноги и нажать курокъ носкомъ
правой, а картечь встрѣтить открытымъ ртомъ.
Въ лиловой аллеѣ снѣгъ былъ живой: шевелились тихо
рясы липъ и скатерти клеповъ; съ яблонь то здѣсь, то тамъ
украдкой падали пухлые клочья. Все съ головой окунулось
въ этотъ нѣжный настой изъ ушедшей ночи и непришед­
шаго дня: густо и тепло было. Сырыми пятнами расплылись
въ воздухѣ далекіе пѣтушьи крики изъ птичника. Кудла­
тая дворняга, бурая со спины и желтая къ брюху, мед­
вѣжеголовая и лисехвостая, откуда-то сзади неслышно по­
добралась къ нему по его слѣдамъ, заглянула снизу въ
глаза и мягко бросилась ему на грудь съ тихимъ визгомъ.
По лиловому прошли синія влажныя пятна и розовые
изгибы. Отчеканился въ разныхъ мѣстахъ темный, прида­
вленный снѣгомъ, переплетъ нависшихъ вѣтокъ. Какая-то
мелкая птичка, — синица или лозиновка, — близко переле­
тѣла, слабо пискнувъ. И все думали деревья объ огромномъ
могучемъ зимнемъ покоѣ, который спустился на нихъ вотъ
именно въ эту ночь, и ляжетъ прочно.
Анна!.. Лежала теперь страшная и скрипѣла зубами, бо­
рясь съ кѣмъ-то темнымъ во снѣ.
Ознобишинъ всмотрѣлся во все такъ внимательно, нѣжно,
спокойно, какъ глядятъ прощаясь, и только теперь почув­
ствовалъ, какъ глубоко любитъ онъ землю: и утро, и снѣгъ,
и кудлатаго пса, и пѣтушій крикъ, и ружье съ витыми
стволами.
Точно повернулась какая-то ручка двери и открыла:
нависли па сучьяхъ лиловыя облака, какихъ никогда не
было раньше; говорилась сказка, которую говоритъ земля
только дѣтству, окутала душу теплотою, мудростью и неяс­
нымъ свѣтом^ при которомъ виднѣе глубь, и Ознобишинъ
понялъ, что не нажметъ курка пальцемъ правой ноги,—что нельзя этого сдѣлать въ такое утро.
97

7

По теплому снѣгу, по такому же, какимъ былъ онъ
только въ раннемъ дѣтствѣ, пробрался онъ мимо сплошь
закутанныхъ кустовъ жасмина, чилиги, бирючины, мимо
скамеекъ, покрытыхъ узкими пуховиками, шелъ, увязая,
купаясь въ снѣгу, падавшемъ съ вѣтокъ, и уже двѣ куд­
латыхъ дворняги, Жуликъ и Шарикъ, путались за нимъ,
застревая по брюхо и мотая круглыми головами; и слѣва
изъ-за старой смутной рѣшетчатой ограды ползло чуть
слышное повизгиванье породистыхъ поросятъ, этакихъ
бѣлыхъ мордатыхъ живчиковъ, копошащихся теперь въ
тепломъ хлѣву; и сорока сорвалась откуда-то снизу, отчет­
ливо застрекотала, — недовольно, страшно недовольно, — и
скок-скок-унесла длинный хвостъ въ чащу вѣтокъ.
А справа проглянули поля.
Мутно-матово-синія чуть выплывали изъ за низкаго
неба. Простыя и гладкія, загадочныя, бездонно-глубокія,
близкія и родныя поля... и Ознобишинъ сѣлъ на мягкую
скамейку на отлетѣ сада, положилъ рядомъ съ собой ружье
и смотрѣлъ, какъ они тихо выявлялись и раздвигались все
шире — шире.
Собаки легли у ногъ.
Это была заутреня въ старой сельской церкви, непре­
мѣнно деревянной, такой же, какъ въ Сухотинкѣ. Если
вслушаться, — слышно бы было, — и Ознобишинъ слушалъ
и слышалъ, — какъ пѣлась гдѣ-то здѣсь вблизи глубочай­
шая и красивѣйшая пѣсня изъ всѣхъ, когда либо сложен­
ныхъ Богу:
«Слава ьь вышнихъ Богу, и на земли миръ, въ человѣцѣхъ благоволеніе».
Издалека, ласково и робко вступали въ русло пѣсни
тонкіе, какъ кристаллы снѣжинокъ, дѣтскіе голоса, опла­
канные и чистые,—вились и падали, и густой синей волной,—
вонъ тою, что была ближе къ горизонту, — захлестывали
ихъ пожилые, въ морщинахъ:
«Хвалимъ Тя, благословимъ Тя, кланяемтися, славосло­
вимъ Тя, благодаримъ Тя, Великія ради славы Твоея».
Это было нестройно, если вслушаться лучше, и плохо
спѣлись, и слишкомъ туго разгибались голоса, и свѣчи
казались тусклы, а сторожъ Михей, затопившій печь въ
притворѣ, поставилъ туда подогрѣть миску вчерашнихъ
98

щей, и домовито пахло ими, ладаномъ и овчиной, но от­
чего то не было для Ознобишина вотъ теперь, когда опъ
смотрѣлъ и слушалъ, ничего свя тѣе и выше. И было ясно
еще, что Михей, тотъ же самый, хлопотливый низенькій
старичокъ съ мощной красной лысиной во все темя, стоитъ
теперь на колокольнѣ и звонить, а звуки плывутъ внизъ
по стѣнамъ и уходятъ въ землю, и земля гудитъ подъ
ногами, — вся земля вмѣстѣ съ озимями, селами, дорогами,
гудитъ, какъ огромный колоколъ навстрѣчу солнцу:
«Во свѣтѣ Твоемъ Узримъ свѣтъ».
Шелъ морозъ вмѣстѣ съ солнцемъ, только выше его.
Красноватый столбъ прямикомъ выползъ въ небо. Долго
выползалъ, увязнувъ въ дымчатой сини. Вотъ закруглился
и воткнулся концомъ въ небо, концомъ въ поля. Потомъ
дуга краснаго круга, продолговатая, узкая, перерѣзала столбъ
вверху, — вышелъ крестъ.
Надъ Сухотинскими или Дехтянскими, или какими-то
еще, или надо всѣми полями сплошь,— всталъ и стоялъ
отлитый изъ холода крестъ. Долго смотрѣлъ па него Озно­
бишинъ. Улыбнулся, поднялся, отряхнулъ снѣгъ. Почув­
ствовалъ гулкую дѣдовскую силу въ плечахъ; взялъ ружье...
Эй, погоди еще ставить крестъ надъ полями!
Прикинулъ ружье на прицѣлъ, такъ что мушка приш­
лась въ самомъ перегибѣ дуги, и выстрѣлилъ. Куда то въ
поля ушла картечь, — крестъ остался. Проснулись гончія.
Молодой волкодавъ Пріемышь завертѣлся по снѣгу, нюхая
во всѣ стороны, лая, взмахивая ушами. Цѣлуй строго
смотрѣлъ на Ознобишина однимъ глазомъ и думалъ.
Остановился и поглядѣлъ въ его сторону и кругомъ боро­
датый Михайло сторожъ; шелъ куда то съ вилами, — от­
ставилъ вилы, медленно снялъ шапку, поклонился. Съ вяза
около отъ ухнувшаго выстрѣла сползъ и упалъ широкій
комъ снѣга; мягко чмокнулъ снѣгъ на землѣ и разсыпался
синенькой кучкой; а немного погодя съ сосѣдней вѣтки
упалъ другой.

— Ты плохо спала... Что нибудь снилось?—спросилъ
Ознобишинъ Анну.
— Нѣтъ... Не помню, — можетъ, и снилось... А что?
99

7*

Она уже встала, одѣлась, только волосы были нечесаны
и лицо опухшее, заброшенное, желтое.
— Скрипѣла зубами... — самъ скрипнувъ зубами, отвѣ­
тилъ Ознобишинъ. — II вообще какъ-то такъ... Можетъ
быть, доктора нужно?
— Пѣтъ, не нужно.
Всмотрѣлся Ознобишинъ: — нечеловѣческая гордость
стояла у нея въ глазахъ, суживая вѣки.
«Сила?» спросилъ себя онъ и отвѣтилъ: «Да, сила», и
добавилъ, пугливо улыбнувшись: «Эй, погоди еще ставить
крестъ надъ полями!»
— Стрѣлялъ въ кого-то? — спросила Анна.
— Да, сороку убилъ, — отвѣтилъ Ознобишинъ и холод­
ными съ воздуха губами поцѣловалъ ее въ теплый лобъ.
4Снѣга лежали палевые, розовые, голубые. Палевые они
были на плоскихъ низинахъ, розовые — па взлобьяхъ,
голубые подъ карнизами сугробовъ.
Всѣ въ густомъ синемъ инеѣ липы возлѣ дома стояли
пухлыя и важныя, — боялись пошевельнуться. Галки на
ихъ верхушкахъ чернѣли нахохленныя и строгія и никуда
пе улетали, хотя внизу и ходили люди. Снѣгъ былъ густой,
холодный, и протяжно мурлыкалъ подъ ногами. Пахло
снѣгомъ.
Небо стояло страшно высоко и было чуть сипимъ, и
какое-то наивно яркое солнце, небольшое и ничѣмъ не
прикрытое, хотѣло куда-нибудь спрятаться отъ слѣдившей
за нимъ луны и не могло: лупа притаилась гдѣ-то надъ
нимъ вверху и глядѣла.
Это было послѣ обѣда въ Николинъ день, когда Озно­
бишинъ выѣзжалъ изъ конюшни на широкихъ саняхъ, а
Анна и Маша стояли около крыльца тепло одѣтыя для
катанья, и ждали, когда онъ подъѣдетъ.
Еще ст> вечера гадали, что будетъ въ этомъ мѣсяцѣ:
написали па двухъ билетикахъ, — на одномъ «счасіье», па
другомъ «несчастье» и положили подъ образами, а утромъ,
до чая, вынули наудачу. Вынимала Анна, вышло «счастье»,
и теперь ей казалось не страшпо, что на дорогѣ будутъ
100

ухабы, рѣзкій вѣтеръ, что у лошадей, у пары стоялыхъ
огромныхъ жеребцовъ, слишкомъ яркіе глаза на звѣри­
ныхъ, уже вспѣненныхъ мордахъ.
Вотъ они оглянулись оба на крыльцо и смотрятъ; густо
пахнутъ конюшней; взматываютъ головами; мелко звякаютъ
бубенцы. Вотъ уже грызутся другъ съ другомъ и рычатъ,
какъ львы. Гривы у нихъ толсто-свалявшіяся, высокія, и
лоснится шерсть-вороная, съ голубымъ отливомъ.
Ознобишинъ по-кучерски намоталъ на руки вожжи,
перегнулся:
— Вотъ прокачу на горячихъ... Эх-ты!..
Крикнулъ какъ-то такъ дико и съ такой надсадой, что
стало жутко. Жеребцы прянули ушами и вздыбились отъ
крика. Стоялъ около Серапіонъ, смотрѣлъ узкими киргиз­
скими г,лазами, скалилъ зубы.
— Я не поѣду! Я боюсь! — вдругъ испугалась Анна.
— Эхъ т-ты! Вотъ прокачу! — чуть тише крикнулъ Озно­
бишинъ.
Напряженное лицо его отъ выпитой за обѣдомъ водки
было красно, и безсмысленно выкатились изъ него наружу
почему-то дерзкіе, холодные глаза, какъ преломившія
солнце ледяшки.
— Ну, идемъ! Илемъ же!—засмѣялась Маша и потащила
Анну за рукавъ.— Вѣдь счастье вышло!
Палевое, розовое, голубое нахлынуло на Анну, и двѣ
пары глазъ такихъ давно знакомыхъ, — карихъ теплыхъ у
Маши и свѣтлыхъ, дерзкихъ у мужа, — забросали ее не­
яснымъ, мягкимъ, какъ хлопья снѣга. И то въ ней тоже
радовалось чему-то: чудилось, что хлопало рученками.
— Они обомнутся,—ничего,—сказалъ Серапіонъ Озно­
бишину. Вы— только съ вожжами ровнѣе, баринъ. Какъ,
значитъ, пустили ихъ въ полвожжгі...
— Не учи! Что учишь? — перебилъ Ознобишинъ.
— Я не учу, баринъ... зачѣмъ учить?..
Серапіонъ обидѣлся и замолчалъ.
Оглянувшись зачѣмъ то кругомъ, осторожно и тихо
Анна сѣла въ сани рядомъ съ Машей и укутала ноги въ
медвѣжью полость.
Такъ ясно почудилось, что ему, скрытому въ пей,
хочется посмотрѣть поля.
101

Озобишинъ сыто крякнулъ, какъ крякаютъ старые
огромно-бородые кучера, откинулъ назадъ голову въ остро­
конечной лисьей шапкѣ и откуда-то изнутри выжалъ тѣс­
ное: «Эть-но!» и шевельнулъ вожжами.
Жеребцы рванулись сразу вбокъ, одинъ направо, дру­
гой налѣво, такъ что Анна ахнула и подалась впередъ,
ухватившись рукой за Машу, потомъ прижалась къ сво­
имъ колѣнямъ и сидѣла такъ, онѣмѣвъ.
Полозья внизу чертили и рѣзали, и это отдавалось во
всемъ тѣлѣ. Бѣлое волочилось мимо, вырывалось изъ-подъ
ногъ чудовища впереди, летѣло клочьями съ обѣихъ сто­
ронъ, а чудовище было многоногое, черное, какъ въ дѣт­
ской сказкѣ, звонкое, съ горячими ноздрями.
Остро пахло имъ и кожаной сбруей и снѣгомъ, и то
отставая, то нагоняя сани, впивалось въ Анну: «Что же
это? Зачѣмъ я ѣду?» А рядомъ Машино лицо все напря­
галось отъ восторга, и надъ самой головой нависла, отва­
лившись, спина мужа.
Мелькнула сбоку красная кирпичная рига, потомъ во­
рота съ разбитыми львами, потомъ заводъ. Заводъ заря­
билъ въ глазахъ сквозь нѣжную муть заплаканно-черными
окнами, и вспомнился малый Игнатъ, какъ лежалъ онъ
подъ лѣсами разбитой грудой. Почему-то легче стало,—
не могла объяснить Анна.
Снѣга бѣло распахнулись со всѣхъ сторонъ Бѣгъ у
саней былъ легкій, плывучій. Жеребцы звѣринымъ безу­
держенъ брали поля. Что-то широкогрудо екало въ нихъ
при каждомъ шагѣ.
— Милая! — жалась къ Аннѣ Маша, съ какими-то пун­
цовыми отъ счастья глазами.
Анна, вмѣстѣ съ запахомъ снѣга, сбруи и лошадей,
впитывала сочныя дѣтскія губы Маши и разрѣзы большихъ
радостныхъ глазъ. Думала почти вслухъ: «у меня были
такіе же... И у него будутъ...» Знала уже по движеніями
что будетъ мальчикъ; мысленно звала его Ваней. Будетъ
такой же, какъ Маша, бѣлый, сочный, точно яблоко цар­
скій наливъ. Не могла удержаться и, наклонившись, долго
цѣловала Машу въ холодныя щеки и губы. Слушала, —
какъ кругло движется онъ въ пей и представляла, что его
цѣлуетъ.
102

Бурымъ хвостомъ раскинулся за сугробами порядокъ
сухотинскихъ избъ, весь мягкій и теплый въ упругомъ
воздухѣ. Лилово дымили трубы шестью столбами.
Вотъ повернула круто дорога и осталась она только
одна среди полей, обсаженныхъ вѣшками. Тянула поземка,
выѣла въ настѣ узкія частыя ложбинки, точно покрыла
черепицей. Поля и небо.
Охватило бѣлымъ просторомъ, и опьянѣлъ Ознобишинъ
Обернувшись, улыбнулся всѣмъ мясисто-краснымъ лицомъ,
поднялъ надъ лошадьми вожжи, зачѣмъ-то сказалъ, напря­
гаясь: «Аль мы у Бога послѣдніе?» просто сказалъ, и го­
лосъ у него сталъ вдругъ полный и новый, отчеканенный
гдѣ-то въ глубинѣ и струнный.
Бываетъ такъ, что захочетъ вдругъ забыть себя чело­
вѣкъ, — все забыть: то, чѣмъ жилъ и что прожилъ, то, чего
боялся и что любилъ, свою походку, свое лицо, • свой го­
лосъ, свое имя и имя того, кто съ нимъ рядомъ, огромный
опытъ долгихъ лѣтъ, мудрость жизни, — все опрокинуть,
растоптать и забыть.
И по голосу и по лицу мужа Анна догадалась о чемъто, спросила испуганно:
— Что ты?
Ознобишинъ поднялся на облучкѣ, вытянулся надъ
лошадьми, гикнулъ, вправо и влѣво со всего размаха уда­
ривъ концами вожжей.
Анна еще не успѣла осмыслить, какъ бросилось срыву
все куда-то впередъ, точно въ глубокую снѣжную падь съ
откоса, — захлестнуло, заухало, закружилось, — шумно въ
ушахъ, мутно и мокро передъ глазами. Вскрикнула и сама
не слыхала крика.
Жеребцы ударили задомъ и понесли.
Огромная сила, скопившаяся въ нихъ въ темнотѣ ко­
нюшни, точно заржала во всю пасть, швыряя сани по уха­
бамъ. Высоко подняты головы навстрѣчу полямъ, и въ
перебоѣ копытъ ежесекундно опережающая сама себя ра­
дость и буря бѣга, и бѣшенство, и клокочущая страсть
разметать въ мелкія щепки все, что съ боковъ и сзади.
Анна вскрикнула разъ и два. Оглянулась бѣлыми гла­
зами. Ясно вспомнила, что нельзя пугаться, и когда вспом­
нила, осѣла, сжалась, стиснула зубы.
103

Порвались постромки. Низкіе ветловые сучья сбили
шапку Ознобишина, больно ударили по лиду Анку и Машу.
Засыпало снѣгомъ глаза, оледенило щеки. Слышала, какъ
хотѣлъ, отвалившись далеко назадъ, остановить лошадей
мужъ и не могъ, какъ вдругъ начала звонко плакать Маша,
а сама тихонько отстегивала, согнувшись, полость и при­
двигала ноги къ борту саней.
Старалась дышать спокойно и ровно и думать о чемъто другомъ, о ненужномъ: объ Игнатѣ, о двухъ билетикахъ,
о крещенской водѣ. Только бы не испугаться, потому что
ея испугъ былъ бы его смертью.
Сидѣла сжавшись, сдавивши зубы, и ждала, и когда
накренились сани на ухабѣ, вбокъ и впередъ, быстро и
ловко съ непонятной легкостью лунатиковъ выбросилась
изъ саней въ сугробъ, мягко упавши на бокъ и окунувши
въ снѣгъ руки до плечъ. Смутно видѣла повернутое къ
ней лицо Маши, голову мужа, сбившійся коверъ саней.
Унеслось куда-то все въ жуткой скачкѣ, а она осталась.
Снѣгъ забился въ рукава и холодно таялъ тамъ; синій,
сплошной лежалъ кругомъ; солнце пряталось отъ луны въ
небѣ; пропали сани въ сугробахъ.
А въ Анну кралась уже увѣренность въ томъ, что страш­
ное прошло, что онъ не почувствовалъ ни паденья, ни
испуга, что опъ только усталъ отъ свѣжаго воздуха, снѣга
и скрипа полозьевъ, и хочетъ спать...
— Спи, мой хорошій мальчикъ!
Охватила его руками и слушала, согнувшись. Не
было ничего кругомъ: забыла о Машѣ, о мужѣ, о себѣ
самой; — просто была его колыбелью. Подумала, что нужно
домой: лечь въ мягкую постель и лежать долго. Поднялась
и, тихо ступая, пошла по раскатанной дорогѣ. Шла раз­
мѣренно качаясь, какъ люлька въ избѣ...
— Спи, мой хорошій мальчикъ!
Еле видно было верхушки липъ и крышу завода. Не
смеркалось еще, но уже хотѣло смеркаться. Вѣтеръ сталъ
рѣзче, — гуще и синѣй поземка. Холодъ плотно смыкался
со всѣхъ сторонъ. Анна стала чувствовать боль отъ ушиба
въ правомъ колѣнѣ и снѣгъ, растаявшій около локтей.
Но шла деревянно и упрямо, вся остывшая снаружи и
теплая внутри, какъ снѣга, подъ которыми хранится озимь.
104

Вотъ спитъ онъ теперь въ ней, какъ озимь. Спитъ
спокойно.
— Спи, мой хорошій мальчикъ!
Почти около самыхъ воротъ со львами встрѣтился на
кляченкѣ сухотинскій мужикъ, старикъ Онуфрій. Снялъ
желтую, древнюю шапку, поздравилъ съ праздникомъ, и
какъ-то ясно стало Аннѣ, что вотъ кромѣ нея, есть ста­
рый Онуфрій и у него праздникъ, и такъ крѣпко заку­
поренный ею испугъ вдругъ побѣдно хлынулъ и заста­
вилъ ее вздрогнуть и стать.
— Лошади разбили, Онуфрій,—тихо сказала опа
старику.
— Ась? — потянулся къ ней старикъ.
— Лошади!
Лошади! — закричала
Анна. — Кататься
ѣздили... Понесли... >1 и сестра и баринъ!..
— А-а! — понялъ Онуфрій и закивалъ головой.
Придвинулъ къ ней красное, облохмаченное клочьями
волосъ лицо съ мутными глазами и обледенѣлымъ ртомъ
и ждалъ еще словъ.
— Баринъ тамъ... и сестра тамъ... — махнула въ поле
Анна. — Понесли ихъ... Лошади понесли!
— Удёржуть,— сказалъ старикъ.
— Что ты?
—■ Говорю, — праздникъ нонѣ, ѣзда... Будучи пасустрѣчь
какіе ѣхать, — удёржуть! — громче и безпокойнѣе загово­
рилъ старикъ, растопыривъ правую руку. Подумалъ и до­
бавилъ увѣренно: — Стрѣнуть!
Въ усадьбѣ липы стояли такія же спокойныя и важныя,
лиловыя и тяжелыя, и галки возились передъ сномъ на
ихъ верхушкахъ.
5Съ забинтованной и подвязанной, прокушенной лошадью
рукою, лихорадочно дрожа, понурый и блѣдный, Озноби­
шинъ сидѣлъ ночью около постели Анны и говорилъ:
— Это, должно быть, потому, что вся жизнь не то, —
вся жизнь какая-то поддѣлка подъ жизнь, — а жизни нѣтъ
на самомъ дѣлѣ... Ты 'Меня прости, Анна. Вѣдь изо дня
въ день одно и то же, вѣдь все ждешь и боишься, боишься
105

и ждешь, а жизнь-то, можетъ быть, только въ одномъ:
крикнулъ «Эхъ ты!», и бросайся внизъ головой, на рога
къ чорту... Можетъ быть потому я и винокуренный заводъ
строю, что пьяному море по колѣно... Я не знаю, зачѣмъ
его строю. И вообще, что я знаю? И кто что-нибудь знаетъ?
— Тебѣ не больно? — спросила Анна.
— Нѣтъ, это что!.. А вотъ ты... ты меня прости.
Ознобишинъ притянулся къ ней головою и добавилъ,
стиснувъ зубы:
— Я ихъ завтра же дб-смерти загоню! Дб-смерти! Обо­
ихъ! Честное слово!
— Оставь! Зачѣмъ?—испугалась Анна.
— Нѣтъ, — какъ же я могъ?.. Если бы я одинъ, или
только съ Машей, а то вѣдь ты, ты была... Какъ же я
могъ?
— Забылъ?—медленно спросила Анна.
Рѣзкимъ движеніемъ сѣла на кровати. Небольшое,
овальное, чуть оплывшее, какъ всегда у беременныхъ жен­
щинъ, лицо ея покраснѣло и показалось Ознобишину
молитвенно-огромнымъ, какъ въ дѣтствѣ лики иконъ.
— Забылъ, думаешь?—Нѣтъ, не то...— отвелъ отъ нея
глаза Ознобишинъ.
— Ты его убитъ хотѣлъ? Говори,—убить хотѣлъ?—
спросила она жестко.
Ознобишинъ думалъ сказать что-то примиряющее теп­
лое, но такое новое лицо стало у Анны, что онъ молчалъ.
Странное таинство совершалось между ними. Поля за
окнами не спали въ снѣгу: они просочились отовсюду къ
этому ненужно запутанному большому дому, Заняли под­
полье. Сквозь невидныя щели стали вдоль стѣнъ пустыя
и иззябшія, точно пришли искать защиты у тѣхъ, кто не
могъ защитить. И всей душою сплошь прикоснулись къ
нимъ Ознобишинъ и Анна.
— Что ты говоришь?—похолодѣлъ Ознобишинъ, опу­
танный гибкими глазами Анны.
На свѣту ночника глаза эти дробились, казались
мельче, больше числомъ. Десятки глазъ, мгновенно уви­
дѣвшихъ въ немъ что-то, о чемъ онъ и самъ не зналъ.
Прокушенная рука ныла.
— Ты хотѣлъ его убить, да!—увѣренно повторила Анна.
106

Это показалось ей такимъ страшнымъ,—страшнѣе всего въ
мірѣ, что она сидѣла окостенѣвъ: только бѣлыя губы ше­
велились:—Ты хотѣлъ его убить, потому что... потому что
тебѣ опостылѣло...
— Что опостылѣло?
— Все! Я... деревня... жизнь... вся жизнь... и я, я, я...
такая, такая вотъ!..
Она оглянула свой животъ и тонкія руки, упавшія
вдоль колѣнъ, потомъ задрожала крупной зыбкой дрожью:
— Нѣтъ, ты его не убьешь! Я не дамъ, не дамъ!...
вскрикнула и потянулась къ нему головой и руками—
всѣмъ тѣломъ:—не дамъ убить!
Гнѣвная и страшная сила зажглась въ ней тонкой и
слабой, и горячо вспыхнула бѣлая кожа на лицѣ, такъ
что глазамъ стало больно.
— Постой. Что ты?... Не то это... Зачѣмъ?...—говорилъ,
отшатнувшись Ознобишинъ.
— Я знаю, знаю!—кричала Анна, и Ознобишинъ чув­
ствовалъ, что вотъ она стоитъ странная, какъ древняя
колдунья, и читаетъ въ его глазахъ своими какими-то не­
прежними глазами. Читаетъ то, какъ темпы ночи, какъ
долги дни, какъ однажды тихимъ утромъ хотѣлъ онъ пойти
и застрѣлиться гдѣ-то въ саду въ глубокой аллеѣ, и какъ
хотѣлъ сегодня сломать голову и себѣ, и лошадямъ, и
всей жизни, какая была около. Какъ-то смутно и пьяно,
по хотѣлъ именно этого, и теперь вспомнилъ.
— Пойми, не то вѣдь это, не то,—возбужденно повто­
рялъ онъ.—Вѣдь это седьмой ребенокъ... Кто это,—чортъ
или дьяволъ,—кто это смѣется? Развѣ мнѣ легко? Почему
тѣ умерли? Кто отвѣтитъ? А если отвѣтитъ точно, до по.
слѣдней запятой точно, развѣ отъ этого будетъ легче?
Развѣ легче?
И здоровой правой рукой Ознобишинъ схватилъ стулъ и
что было силы, скрипнувъ зубами, ударилъ его ножками
о полъ; ножки хряснули, подломились.
— Зачѣмъ ты?—вздрогнула Анна; побѣлѣла снова и
еле слышно досказала, что думала: — Вѣдь хорошо все!
Вѣдь ему уже почти семь мѣсяцевъ,—тѣ моложе были.
— Онъ... тоже умретъ!—глухо сказалъ Ознобишинъ.
— Нѣтъ!—твердо сказала Анна.
107

- Умретъ!—повторилъ онъ,
— Нѣтъ!—сказала она еще тверже и качнула упрямо
головой.
— Такъ, значитъ, для него я строю заводъ?
— Для него!—качнула головой Анна.
— Вотъ для кого!.. Теперь я понялъ.
Ознобишинъ улыбнулся медленно, сначала болѣзненно
и мутно, потомъ яснѣе. Посмотрѣлъ прямо въ глаза Аннѣ
и спросилъ:
— Я хочу его послушать... послушать, какъ опъ тамъ...
можно?
И недовѣрчиво, но уже по-дѣтски просто глядя на него,
Анна заботливо сказала:
— Только не дави головою. Можно.
И легла, обнаживъ животъ, и Ознобишинъ, наклонив­
шись, осторожно, какъ степные охотники къ землѣ, при­
палъ ухомъ къ тому мѣсту, гдѣ былъ онъ, и долго и
свято слушалъ.
— Поцѣлуй его!—приказала она.
Ознобишинъ нѣжно прикоснулся къ ней губами.
— И меня поцѣлуй!.. И руки... и ноги... и грудь... Со­
грѣй меня, я озябла. Милый, озябла!
Цѣловалъ ее, такую хрупкую, такую дорогую, застыв­
шую на холодѣ жизни, и слушалъ, какъ съ огромныхъ,
закутанныхъ въ снѣга полей, подбѣгалъ скучный вѣтеръ
и лѣниво толкался въ окно.

Какъ-то, нѣсколько дней спустя, Анна вошла въ ком­
нату столѣтняго съ букетомъ оранжерейной герани. Точно
вымоченные въ теплой крови,—такіе красные, вѣщіе были
цвѣты. Запахъ отъ нихъ шелъ густой, кадильный. У Анны
праздничный благовѣстъ гудѣлъ въ душѣ. Утро еще не
распустилось въ день, и синія тѣни бродили по стѣнамъ.
Столѣтній не спалъ. Когда вошла Анна, опъ повер­
нулъ къ ней глаза, маленькіе и жмурые подъ огромнымъ
черепомъ, и внимательно оглядѣлъ ее, и цвѣты, и двери.
Лежалъ оцъ такъ же, какъ всегда, высоко поднявъ со­
гнутыя подъ одѣяломъ колѣна.
Анна ставила цвѣты медленно, полная смутнымъ уди108

влепіемъ кт» этому, прожившему такую долгую жизнь, и
когда посмотрѣла на него сбоку,—показалось ей, подня­
лась рука столѣтняго, указала на ея крутой животъ, и
спросилъ онъ:
— Праправнукъ?
Спросилъ не по-могильному глухо, а молодо, отчетливо,
весело даже:
— Праправнукъ?
Оглушенная, Анна обернулась къ нему, тихо, боясь
вздохнуть, но попрежнему, какъ прикованныя лежали па
одѣялѣ кипарисныя руки, ввалившіяся губы были обидно
стиснуты, только глаза глядѣли на пее въ упоръ—внима­
тельно, просто и безъ мысли.

109

Глава седьмая.
і.

То, во что не хотѣла вѣрить, но чего ждала тайно,
началось просто и зловѣще.
Утромъ, когда небо было густое отъ снѣжныхъ тучъ и
воздухъ волжкій, какъ это бываетъ всегда передъ мо­
крымъ снѣгомъ, и что-то давило въ низкихъ комнатахъ
такъ что тяжело было дышать и ходить, -Анна ощутила,
вставши съ постели, старое, такое знакомое, такое страш­
ное: ребенокъ отяжелѣлъ такъ же какъ прежніе шесть, и
почти не шевелился.
Прислушалась, онѣмѣвъ. Поймала широкими глазами
тусклыя окна. Медленно, но до крови прокусила нижнюю
губу. Потомъ выкатились на глаза огромныя топкія беззвуч­
ныя слезы; точно хранились онѣ гдѣ-то глубоко, непохожія
на всѣ другія, и теперь настало имъ время выйти и взгля­
нуть на свѣтъ, въ которомъ страшно мысли.
Анна сдѣлала по спальнѣ пять-шесть торопливыхъ ша­
говъ. Остановилась. Прислушалась. Рѣзко билось сердце,—
только свое,—не его сердце.
Ознобишина не было. Онъ всталъ рано и Анна видѣла
сквозь сонъ, какъ онъ долго сидѣлъ около ея постели,
глядѣлъ на ея тонкія руки, потомъ одѣлся и вышелъ.
По пустой комнатѣ, какъ по звѣриной клѣткѣ, она
металась, останавливалась въ углахъ, сжимала высокій
животъ руками, слушала. Была только тяжесть,—не та, ра­
достная, а новая, больная тяжесть, и страшное сознаніе,
что онъ умираетъ... не умеръ еще, живъ еще, но умираетъ,
умираетъ.
II когда вспыхнуло въ ней это неотразимо ярко, она
110

вздрогнула всѣмъ тѣломъ отъ ужаса, вскрикнула и по­
сѣдѣла.
Какъ была неодѣтая, бросилась изъ спальни куда-то
къ людямъ, которые должны были спасти
Страшная, широкоглазая, бѣлая, тонкая, — но съ вы­
пуклымъ тяжелымъ животомъ, хлопая дверями бросалась
она изъ комнаты въ комнату и кричала:
— Акушерку! Ради Бога!.. Доктора! Доктора!
Комнатъ было много, такихъ пустыхъ, съ сѣрыми
окнами.
— Ради Бога! Кто-нибудь! Кто-нибудь, ради Бога!..—
изступленно кричала Анна.
Уходили мгновенья, отрѣзаемыя шагами, только мгно­
венья — и никого не было въ комнатахъ: только двери хло­
пали п скрипѣли, — комнаты молчали.
И въ столовой, гдѣ на длинномъ столѣ бѣлѣли стеклян­
ный кувшинъ съ парнымъ молокомъ и тяжелая серебряная
чашка, изъ которой пилъ Ознобишинъ, — Анна останови­
лась, согнулась отъ внезапной такой знакомой боли и,
схвативъ чашку, визгливо воя, швырнула въ окно. Зазве­
нѣли разбитыя стекла, и со двора вбѣжала красная отъ
холода, съ ведромъ ледяной воды Катерина.
Опустившейся на диванъ Аннѣ показалось, что у нея
лицо въ огнѣ, что нѣтъ никакой Катерины, что это вор­
вался клокъ краснаго пламени, распустивши отъ себя
внизъ полотнище дыма, что стекла все еще лопаются,
звенятъ, что въ домѣ пожаръ, что надо спасать ребенка.
Анна лежала ^еще въ забытьи на диванѣ въ столовой,
когда поднялась' на ноги вся усадьба. Точно поняли всѣ,
что только этой надеждой, слабой надеждой на чудо и
держалась тутъ жизнь и вотъ теперь готова рухнуть.
Самъ Ознобишинъ, запаливъ лошадей, скакалъ за аку­
шеркой въ Малую Дехтянку и за докторомъ въ Большую.
Акушерка, рослая плотная нѣмка въ синихъ очкахъ,
съ солдатскимъ шагомъ тяжелыхъ ногъ, до нага раздѣла
Анну, провела шершавыми пальцами по ея покорному
тѣлу и спросила, плотно чеканя слова:
— У васъ есть по-оли внызу пруха?
И Анна отвѣтила, что боли есть, что все боль, что все
горитъ въ ней, но онъ живъ еще, — только нужно что-то
иі

сдѣлать, что бы онъ вышелъ живымъ: если пробудетъ въ
ней еще одинъ только день, — умретъ.
Объясняла это торопливо, приподнявъ голову и сіяя
красными пятнами на шекахъ, а нѣмка твердо отвѣчала
ей, чуть кивая:
— Д-да! Д-да!
И медленно закатывала рукава на толстыхъ рукахъ.
Грѣли воду. Приносили и выносили тазы. Со всей усадь­
бы въ домъ сошлись любопытныя женщины; толклись на
кухнѣ, подбирались тихонько къ дверямъ спальни, все
порывались что-то дѣлать и слушали и спрашивали шопо­
томъ Машу.
Когда Ознобишинъ привезъ доктора, угрюмаго стараго
человѣка, и ввелъ его поспѣшно въ спальню, — онъ не
узналъ Анны. Того, что онъ привыкъ осязать въ ней взгля­
домъ,— дѣтской боязливости, стеклянной хрупкости не
было: осталась только ея прозрачность. Къ широкимъ гла­
замъ, къ тонкой кожѣ лица и рукъ, къ каждой маленькой,
издали ясно видной жилкѣ прихлынула изнутри страшная
жажда чуда, пустыня жажды... не за себя, за него,—это
зналъ Ознобишинъ.
Четверо было кромѣ нея въ спальнѣ: онъ, докторъ,
нѣмка и Катерина,— и за всѣхъ хваталась она жуткими
огромными глазами, какъ желѣзными крючьями.
Ознобишинъ судорожно и неловко, какъ повѣшенный,
поводилъ шеей, слезилось лицо Катерины, на сырыхъ
щекахъ акушерки засквозила растерянность, у доктора
замѣтно дрожали руки.
Сквозь окна протискивался въ спальню какой-то пони­
зовый свѣтъ: это свѣтили снѣга полей, а не солнце,—
подошли и глядѣли поля, сдвинувшихъ со всѣхъ горизон­
товъ.
Открытый всѣмъ, кругло лежалъ вздрагивающій животъ
Анны, а подъ нимъ, еле сдерживая его тяжесть, звучно
дышала она и спрашивала всѣхъ глазами. Отворачивалась
Катерина, опускалъ голову Ознобишинъ, ненужно забот­
ливо мотала длинный бинтъ акушерка.
Доктора никогда не видала раньше Анна, и потому,
что не видала, думала, что онъ спасетъ.
У него былъ такой строгій сухой носъ и рѣзкія выпук112

лыя брови, и сѣдина, подгущая скаина въ волосахъ. Пугливодовѣрчиво вглядывалась въ него Анна, боялась спросить
и хотѣла спросить, и когда спросила, наконецъ, шевеля съ
трудомъ губами, то испугалась.
Лежите спокойно!—приказалъ докторъ.
— Онъ не умеръ еще. Я знаю... Вы думаете, что онъ
мертвый?—Лживой!—вопросительно, спѣша, говорила Анна.
— Конечно, живой! Кто же говоритъ, что мертвый?—
отозвался докторъ.
И повиснувъ па немъ глазами, Анна увидѣла, что онъ
съ такой нелгущей сѣдиною, солгалъ.
Но нельзя было повѣрить въ то, во что было бы безумно
вѣрить; Анна откачнулась ото всѣхъ и сказала, улыбнувшись:
— Да что вы всѣ думаете, что онъ мертвый? Вѣдь онъ
живой!.. Я вѣдь чувствую, что живой!..
Улыбнулась, но на ея тихую и хитрую, какъ у помѣшан­
ныхъ, улыбку посмотрѣли съ испугомъ.
Тогда началось послѣднее.
Анна нервно провела рукой по животу и сказала просто
и твердо:
— Нужно разрѣзать здѣсь, и его вынуть.—Чуть сдви­
нула брови и смотрѣла на доктора въ упоръ.
— Этого нельзя сдѣлать,—сказалъ докторъ, передернувъ
плечами,—и не нужно... зачѣмъ?
— Нужно!—закричала вдругъ Анна, поднявшись.—
Пусть я умру, пусть умру, —онъ жить будетъ. Не смѣете
вы! Должны вы! Отравится онъ во мнѣ!.. Умретъ!.. Какъ
вы смѣете! Рѣжьте! Сейчасъ же рѣжьте!
— Анна!—сказалъ и отвелъ глаза Ознобишинъ.
— Мнѣ все равно! Все равно!.. Палачи вы!—изступленно
кричала Анна; голосъ сталъ круглый и звонкій, какъ
стеклянный шаръ.
Вскочила и бросилась па шею къ этому чужому суту­
лому старику:
— Голубчикъ! Докторъ! Я васъ прошу! Прошу васъ!
Мнѣ все равно вѣдь: не жить мнѣ! Разрѣжьте и выньте.
Голубчикъ!
Все пыталась поцѣловать его въ сухую обвѣтренную
теку, и все отдергивался онъ, сдерживая ее руками, бормо­
талъ что-то, притворно сердился, упрашивалъ лечь.
пз

8

Подошелъ Ознобишинъ съ акушеркой,— и опъ чуткій
и свой и она —тупая и чужая, — оба одинаково лишніе и
нѣмые.
И Катерина съ испуганнымъ простымъ липомъ, накло­
нилась къ самымъ ея глазамъ и сказала, какъ говорятъ
малымъ дѣтямъ:
— Что вы, барыня, что вы! Вѣдь онъ все равно ужъ
померъ, зачѣмъ же рѣзать?
Охватили, не выпуская, боли рожденія и тянулись долго.
Къ вечеру Анна родила мальчика. Ребенокъ былъ мертвъ,
какъ прежніе шесть, — истощенный, безобразный, легкій
на видъ.
— Легковоздушный какой! — соболѣзнующе покачала
головой Катерина

2.
Около мѣсяца еще прожила Анна, но жила уже стран­
ной сонной жизнью. Онѣмѣла; въ домѣ стало двое нѣмыхъ
и домъ сдѣлался тихимъ-тихимъ: весь въ снѣгу, низкокрышій, ненужно большой и беззвучный.
Ни кровинки не осталось на лицѣ Анны. Какая-то
безтѣлесность, которая пряталась въ ней всю жизнь,
теперь вышла и хозяйственно заняла всѣ уголки. Руки
стали вялыя и легкія, еле переставлялись ноги, и ничѣмъ
непобѣдимый холодъ столпился около ея кровати и за­
мораживалъ въ ней память, желанія, мысли. Кутали ее въ
теплыя одѣяла, цѣлыми днями топили печь,—холода нельзя
было выжить.
По утрамъ, просыпаясь раньше ея, Ознобишинъ часами
сидѣлъ около ея постели, слѣдилъ, какъ она дышитъ,
терпѣливо, совершенно забывая о себѣ, ждалъ, когда она
повернетъ голову и взглянетъ. Думалъ о длинной зимѣ, о
заводѣ, о странной болѣзни этой близкой ему женщины
съ такими ясными жилками на рукахъ, какъ будто нѣгь
у нея кожи.
Когда же она просыпалась, онъ радостно цѣловалъ ее,
полную ночнымъ, бережно цѣловалъ и ждалъ, что она
скажетъ. Но она съ недоумѣніемъ оглядывала его и спальню
и новый день, который зачѣмъ-то нужно было ей про­
жить, потомъ засыпала снова.
114

Пріѣхала провѣдать ее мать Ѳеодора,—и на нее смотрѣла,
какъ на новый день, и пе слушала, что она говорила: за­
сыпала или притворялась спящей.
Притихла и Маша, — какъ-то вытянулась и выросла, а
глаза стали строже.
— Что съ ней? — тихо спрашивала Ознобишина объ
Аннѣ.
— Не знаю! — отвѣчалъ опъ.
— И пикто не знаетъ?
— Никто не знаетъ!
— Можетъ быть, докторъ знаетъ?
— Нѣтъ, не знаетъ.
Маша задумывалась и спрашивала шопотомъ:
— Опа, должно быть, помретъ?
— Помретъ, — твердо отвѣчалъ Ознобишинъ.
Опъ представлялъ чудо: выздоровѣла и снова забере­
менѣла Анна и снова ждетъ ребенка, — но это было уже
гакъ огромно мучительно, что онъ вздрагивалъ и добавлялъ:
— Непремѣнно помретъ!
И когда Маша спрашивала:
— Она, должно быть, скоро помретъ?
Опъ уже увѣренію, уже не думая, отвѣчалъ:
— Скоро!
И Маша уходила плакать въ свою комнату, — опъ въ
свою.
3Умерла Анна утромъ. Ознобишинъ видѣлъ, что она
проснулась, такъ же, какъ всегда, въ недоумѣніи оглядѣла
его, спальню, и тусклый день, и потомъ умерла, точно
смертельно испугалась, что приходится прожить зачѣмъ-то
еще и этотъ, лишній, совершенно лишній день. Умерла
тихо, какъ уснула.
Тотъ холодъ, который все время жался къ ея кровати
теперь со всѣхъ сторонъ хлынулъ въ нее, какъ въ крѣпость
съ разбитыми воротами: остановилъ сердце, отяжелилъ
руки, откинулъ голову, ровно и прямо вытянулъ ноги. И
не выходилъ уже изъ нея,—такъ и остался въ пей, холодъ
зимнихъ полей, покрытыхъ снѣгомъ.
115

Трупъ обмыли, одѣли въ бѣлое, положили на столъ
подъ образами.
Ночь, которую провели около мертвой Ознобишинъ и
Маша, была странная ночь, очень долгая, тихая и пустынная,
какъ дороги зимой.
Читать надъ покойницей привезли изъ Ольгиной пу­
стыни двухъ монахинь, но онѣ только что передъ этимъ
пріѣхали въ монастырь, — читали надъ другимъ покойни­
комъ, — устали и отпросились спать. Тутъ же въ сосѣдней
комнатѣ легли и уснули, оставивъ па столѣ закапанную
воскомъ рыжую книгу.
Садовникъ Илья принеси корзину бѣлыхъ, лиловыхъ
и розовыхъ гіацинтовъ, тихо потоптался у двери, чуть
кашлянулъ въ руку, перекрестился три раза п тихо вышелъ.
При зажженныхъ въ разныхъ концахъ комнаты воско­
выхъ свѣчахъ, при этомъ болѣзненномъ, точно все время
умирающемъ, оранжевомъ свѣтѣ, Ознобишинъ и Маша
тихо раскладывали цвѣты около тѣла Анны. И когда легкое,
какъ у полевого жаворонка, тѣло все окропилось нѣжными
цвѣтами, показалось обоимъ, что это не цвѣты, а тѣло
пахло, — святымъ, неразсказаннымъ, весенними полями.
Отошли въ дальній уголь, — сначала Ознобишинъ, за
нимъ Маша, и долго смотрѣли на Анну; и когда пере­
глянулись потомъ, то Маша увидѣла, какъ странно по­
молодѣлъ отъ горя онъ, а онъ увидѣлъ, что на много старше
стала Маша.
Анна была вся прямая и бѣлая, съ легкими излучи­
нами, окрашенными отъ свѣчей въ желтый цвѣтъ, и Маша
поняла, почему сказалъ Ознобишинъ:
— Если изъ ея праха родится вдругъ молнія,—кто объ
этомъ узнаетъ?.. И она не узнаетъ.
— Зачѣмъ надъ покойниками читаютъ? — спросила
Маша. — Это нужно?
— Не знаю, — сказалъ Ознобишинъ и добавилъ: — это
что жт>... это хорошо, что читаютъ.
— Я буду читать, — сказала Маша.
Она развернула книгу: славянскія буквы, крупныя,
четкія, расползлись передъ глазами, какъ живыя, потомъ
бойко сползлись въ живыя строчки.
— Нужно сначала читать?—спросила Маша—Или какънибудь можно?
116

— Какъ хочешь, — отвѣтилъ Ознобишшіь, но тутъ же
почему-то испугался того, что сказалъ, точно обидѣлъ
этимъ мертвую, и добавилъ поспѣшно:
— Конечно, сначала нужно, какъ же еще? Если хочешь
читать,—то сначала...
Онъ прошелъ, крадучись на носкахъ, возлѣ самой стѣны,
сырой, съ синими отъ бѣлыхъ ставней окнами, и сѣлъ въ углу.
На стѣнѣ напротивъ, странные при свѣчахъ, висѣли и
мигали портреты. Изъ потускнѣвшихъ рамъ, нигдѣ уже
не отливавшихъ золотомъ, они выявлялись просто, точно
глядѣли въ окна того свѣта. Языки свѣчей и желтые круги
отъ нихъ мутно плавали передъ глазами Ознобишина, и
оттого портреты колыхались.
— «Блаженъ Мужъ, иже не пде на совѣтъ нечестивыхъ,
и на пути грѣшныхъ не ста, и на сѣдалищи губителей не
сѣде», — начала читать Маша.
Голосъ у нея былъ робкій, читала она сбивчиво, иногда
ставя ударенія не тамъ, гдѣ надо.
На дворѣ, — слышно было,—настойчиво, мокрымъ плы­
вучимъ лаемъ лаяла собака, и вѣтеръ упрямо скребъ полку
крыши.
Анна лежала такъ, что видна была Ознобишину вся
со сложенными на груди руками, и Машу опъ видѣлъ
передъ старымъ аналоемъ тоже всю,—круглое лицо, трудно
поднятыя брови, гладкій принесъ.
Жуткое сходство находилъ Ознобишинъ въ этой со­
всѣмъ и навсегда умершей, до послѣдней мысли изжитой,
и въ этой, начинающей жить. Даже робкій, запинающійся
голосъ былъ точно не ея, а Анны; точно обронила она
его, уходя изъ жизни, и звонкая Маша, сорванцомъ летая
по комнатамъ, его нашла.
Все хотѣлось остановить Машу, но такъ же трудно,
какъ начала, она читала дальше:
— «Мнози глаголютъ: кто явитъ намъ благая? знаменася
па насъ свѣтъ лица Твоего, Господи...»
II такимъ испуганно яснымъ казалось Ознобишину,
что вотъ уже расплывается въ желтизнѣ свѣчей Маша,
что уже нѣтъ почти и не будегь Маши, станетъ Анна.
Зачаровывали, колдуя, поскребыванье вѣтра, хлипкій
лай собаки, странныя слова, такія большія съ дѣтства.
117

Напряженно вытянувъ шею, вглядѣлся Ознобишинъ въ
портретъ матери. Въ черномъ чепцѣ съ кружевной на­
колкой и въ черномъ платьѣ, страстотерпицей и святою
глядѣла мать. Не видалъ этого раньше Ознобишинъ, по
теперь онъ чувствовалъ неотторжимо, что такою и была
она всегда.
Чуть дрожа, онъ всталъ, и такъ же крадучись подошелъ
къ портрету вплоть, какъ подходятъ просить благословенія.
Сквозь копоть времени, сквозь видныя краски и холстъ
глянула ему въ душу страстотерпица, святая.- Анна.
Рядомъ съ нею висѣлъ портретъ отца Ознобишина,
убитаго бѣшеннымъ быкомъ,—ярко взятое, рѣзкое, бритое
лицо съ прочными щеками; по немного дальше, у косяка
дверей приникла къ стѣнѣ бабка, первая жена дѣда.
Въ капорѣ, подвязанномъ розовыми лентами па голой
шеѣ, высоколобая, тонко вылѣпленная какимъ-то худож­
никомъ, вполъоборота, точно на-ходу, встрѣтилась глазами
съ Ознобишинымъ. Хоть бы одна надменная черта у этой
крѣпостницы: не ,было дажа сытой улыбки. На молодомъ,
умиляюще красивомъ лицѣ сиреневыя сумерки, вечеръ и
и тоска.
Онъ обернулся, долго смотрѣлъ на мертвую, потомъ па
портретъ бабки: двѣ Анны.
Полъ началъ холодѣть подъ ногами; холодная нелов­
кость обвила пальцы рукъ, — это шло отъ покойницы.
Маша, уже всяшокорная чему-то большому, ушла въ кисею
кадилпыхъ словъ. Монахини за дверью спали заливистымъ
теплымъ сномъ въ конецъ уставшихъ бабъ; и черезъ
четыре комнаты, вглуби дома, одинъ, сиро и тихо, какъ
забытый въ полѣ костеръ, потухалъ столѣтній.
Сѣрая жуть, отъ которой такъ робко хочется забиться
куда-то въ уголъ, охватила Ознобишина не сразу. Сначала
прошли передъ глазами свѣчи. Онѣ сдвинулись со своихъ
мѣстъ такъ просто, точно кто-то бережно, чтобы не зака­
пать платья, снималъ ихъ и съ ними шелъ. Сквозь стѣны,—
какъ будто вовсе и не было стѣнъ,—проходила отчетливо
гулкая толпа, шла прямо въ снѣжныя поля и несла свѣчи.
Но на мѣсто спятыхъ тутъ же зажигались другія и опять
снимались.
На Машѣ было платье съ красными кружочками, перс118

хваченное кожанымъ поясомъ. Эти кружочки стали крова­
выми, какъ гвоздныя рапы, и такъ же отчетливо, какъ слова
псалмовъ и храпъ монахинь, слышна стала жестокая работа
распятія: дѣловитые удары молотковъ, кряхтѣнье палачей
и острая, изумленно звонкая, невѣрящая самой себѣ боль
въ тѣлѣ
Ознобишинъ хотѣлъ что-то сказать вслухъ, остановить
Машу, но всѣ слова, какія были для этого нужны, забылъ.
— «Страсти ради нищихъ и воздыханія убогихъ нынѣ
воскресну, глаголетъ Господь»,—строго читала Маша, точно
строила мосты для идущей теперь гдѣ-то въ неземномъ
Анны.
Отъ портретовъ отдѣлились глаза: каждая пара глазъ—
глаза Анны.
Около глазъ закруглились желтоватыя, сладко пахнущія
гіацинтомъ лица: каждое лицо—лицо Анны.
Всѣ въ бѣломъ, съ желтыми извивами отъ свѣчей, легко
толпились онѣ и шли въ поля. Тамъ, гдѣ шли онѣ, темно­
синіе ночные снѣга зацвѣтали желтымъ.
И простой, полевой, всѣмъ доступный Христосъ съ
посохомъ и сумою, съ русыми, неприкрытыми волосами,
свѣтился тамъ впереди ихъ, какъ большая свѣча: встрѣтилъ
ихъ и повелъ куда-то.
— Куда, Господи?—спросила Анна.
Была она впереди всѣхъ, но платье на пей было все въ
кровавыхъ пятнахъ, какъ у МашиИ Христосъ отвѣтилъ:
— Я знаю!
У Анны стало совсѣмъ Машино лицо, и изогнувшись,
какъ это дѣлала Маша, она спросила тихо:
— Это правда?
Маша читала:
— «Скажи ми, Господи, кончину мою и число дней мо­
ихъ, кое есть, да разумѣю, что лишаюся азъ.
«Се пяди положилъ еси дни моя, и составъ мой яко
ничто же предъ Тобою: обаче всяческая суета всякъ чело­
вѣкъ живый.
«Убо образомъ ходитъ человѣкъ, обаче всуе мятется:
сокровищствуетъ и не вѣсть, кому соберетъ я»...
Тутъ Маша остановилась, устало провела рукой по лицу,
119

оглянулась на Ознобишина, изогнувъ круто голову, и
спросила:
— Это правда?
Съ этимъ тихимъ вопросомъ и вошла въ Ознобишина
жуть.
Конца не было: безъ конца па востокъ и на западъ
распахнулись дѣдовскія поля и тѣсно охватили душу. На
глазахъ во всю ширину ихъ росла покойница въ бѣломъ,—
и вотъ уже слилились въ одно—тѣло и поля.
Ознобишинъ четко видѣлъ, какъ разжимались пальцы
Анны, отбрасывали снѣгъ, рылись въ немъ, кидали его
столбами кверху. Отъ этого дыбилась, кружась, метель.
Голосъ у метели былт> какъ голосъ Анны. Что-то кричала
Анна полямъ, что-то длинное, какъ причитанія, но одно­
звучное, такое же, какъ была вся ея жизнь. Рылась въ
снѣжныхъ поляхъ и искала тамъ, чего не нашла въ жизни.
Окаменѣлый сквозь стѣны и окна въ поля смотрѣлъ
Ознобишинъ и не могъ оторваться отъ лица Анны, огром­
наго, перекошеннаго невиданнымъ страданіемъ и самой
страшной яростью въ мірѣ—яростью кроткихъ.
Не было ничего прежняго ни въ одной чертѣ, и всетаки это было лицо Анны. Проползало желтое, скалозубое
надъ самымъ снѣгомъ, бороздя его твердымъ подбород­
комъ, и глядѣло снизу, исподлобья, страшными полугла­
зами, бѣлыми щелями глазъ. Жидкія косы взлохматились,
волочились по бокамъ, накрывали и тушили свѣчи. Свѣчи
загорались откуда-то изъ снѣга, робко двигали язычками
и быстро тухли. Въ нестерпимомъ холодѣ, отъ котораго
леденѣли глаза Ознобишина, Анна щупала длинными,
длинными пальцами каждую ложбину полей, и дороги съ
сосновыми вѣшками, и озими подъ настомъ, и пронзи­
тельно, воюще кричала,—выла, какъ метель. А острый под­
бородокъ, твердый и мертвый, глубоко пахалъ сугробы...
Тѣло Анны въ бѣломъ, осыпанное свѣжими цвѣтами,
лежало нарядное и тихое, какъ сонное, и Маша, которой
ничего не отвѣтилъ Ознобишинъ, безшумно подошла къ
мертвой вплотную и смотрѣла.
Отъ сѣдыхъ волосъ Анна казалась старухой. Маша,
помнившая ее одну съ ранняго дѣтства, подумала вдругъ
съ испугомъ: «Можетъ быть это не Анна?»
120

Она откачнулась было, по лицо, преображенное смертью,
не отпустило: этотъ сухой, легкій лобъ безъ морщинъ,
острый носъ, бѣлыя губы и глаза полъ круглыми вѣками
притянули ее еще ближе. И было ли это отъ желтыхъ свѣ­
чей, зыбкихъ стѣнъ и синихъ оконъ, или отъ звенѣвшей
въ головѣ усталости, которой полна была ночь, только
Маша увидѣла вдругъ, что Анна шевелится. Точеные
пальцы, державшіе молитву, неясно перебрали и шевель­
нули листомъ, п немного колыхнулись брови, — наискось,
слѣва направо.
— Аня, хорошая, Аня милая-милая...—шепоткомъ ска­
зала Маша отъ страха и закрестилась часто, чтобы смот­
рѣть въ лицо сестры сквозь сѣтку своихъ пальцевъ, какъ
сквозь закрытое наглухо окно,—смотрѣть и не видѣть.
Но ласкающе-мягко жаль стало ее, прежнюю, и стыдно
было бояться ея теперь, когда только сердце ея перестало
биться. Маша дотронулась до цвѣтка у ея ногъ, взяла его
тихо и положила на другое мѣсто, выше.
Упруго толкался въ ставни вѣтеръ, какъ большая ко­
рова съ выпуклымъ животомъ; собака тоскливо лаяла; храпъ
монахинь сталъ тише. У одной свѣчи, въ изголовьи Анны,
согнулся фитиль, и воскъ началъ оплывать и капать на
бронзовый подсвѣчникъ. Не глядя на мертвую, бокомъ,
Маша подошла и отогнула свѣчку. Покосилась на Озноби­
шина, но онъ сидѣлъ, вковавши глаза въ одну точку, жал­
кій, странный, и нечего было ему сказать.
На рѣзныя ножки стола свисали концы простынь. Маша
неловко повела головою, оглядѣла ноги покойницы въ сѣ­
рыхъ туфляхъ, и любопытно и любовно тихо задѣла ихъ
локтемъ. Подождала, вся стянувшись и притаясь, одно-два
мгновенья и робко провела глазами вплоть до лица: лицо
было такое же, какъ восковыя свѣчи, — гладкое, желтое.
— Аня!—тихо шепнула Маша, прислонивъ ладонь ко рту
такъ, чтобы не услышалъ Ознобишинъ. Подождала и ска­
зала слышнѣе:—Аня... милая...—И потомъ, переступивши
впередъ шагъ и еще шагъ, туда, гдѣ пальцы Анны дер­
жали молитву, Маша медленно протянула правую руку и
коснулась правой же руки Анны. Отдернула вмигъ, но
пронизало уже мертвымъ холодомъ все тѣло, и показалось
ясно, какъ губы сестры довольно улыбнулись п пріоткры­
лись глаза.
121

— • Ай, страшно... А-ай! — не помня себя, крикнула Маша.
Широко раскинувъ руки, кричала и билась, какъ раненая.
Подбѣжалъ Ознобишинъ. Проснулись монахини и одна
за другою, — сначала толстая, брудастая, съ овечьимъ ли­
цомъ, за нею низенькая бѣлая, въ веснушкахъ, — встрепан­
ныя, на ходу оправляясь, завертѣлись около Маши, ахая
и крестясь, еще горячія и тяжелыя отъ сна, съ мутными,
неокрѣпшими глазами.
Но Ознобишину, прижавшему къ себѣ крупно вздраги­
вавшую Машу, понятно было, что въ мукѣ этой ночи
приняла она отъ мертвой Анны таинственное помазаніе на
длинную печаль жизни, которая никогда не можетъ обо­
рваться вдругъ, а не глядя ткетъ свою крѣпкую нить, ко­
торой нѣтъ и не будетъ конца, и на ходу, то здѣсь то
тамъ, передаетъ ее изъ рукъ въ руки.

4Ѣхали изъ Сухотинки Ознобишинъ и Маша. Цѣлый
день провели за укладкой вещей и собрались только къ
вечеру, когда стемнѣло. Но тихо было, песнѣжно, морозно,
и Серапіонъ, и лошади, и самъ Ознобишинъ — хорошо
знали дорогу.
Тайна каждой входящей въ міръ ночи, — сумерки густѣли
упруго и стойко. Поля надъ пими укрывались холоднымъ,
синимъ, потомъ сѣрѣли, тухли, и только къ наѣзженнымъ
дорогамъ то съ той, то съ другой стороны вытягивали
любопытные сугробы съ завороченными, какъ уши, кар­
низами.
Отъ саней и лошадей, запряженныхъ цугомъ, отъ мѣ­
ховой полости и ушатой шапки Серапіона пахло еще
усадьбой, — многокомнатнымъ домомъ, конюшней, заво­
домъ, — но наплывалъ, пробиваясь отовсюду, запахъ полей:
терпкій, почти смолистый, почти живой.
Обозначилось плотно небо, и неразсказанно, до нѣмого
безумія мудро, заняли въ немъ свои извѣчныя мѣста
звѣзды.
А колокольчикъ и бубенцы на лошадяхъ и скрипъ и
раскаты полозьевъ, — какъ-то ощутимо попятно было, что
они оставались здѣсь же вблизи и никуда не уходили: ни
въ поля, ни въ небо.
122

— Тебѣ не холодно? — пусто спросилъ Ознобишинъ
Машу.
— Нѣтъ, мнѣ тепло, — также пусто отвѣтила она.
И надолго замолчали оба.
Изрѣдка Серапіонъ ненужно чмокалъ на лошадей и до
смѣшной грусти ловко хлопалъ надъ ихъ головами длин­
нымъ кнутомъ.
Наткнулись на длинную мерзлую кочку; сильно избо­
чились и встряхнулись всѣмъ корпусомъ сани.
— Поѣхали на ночь глядя, — серьезно, какъ взрослая,
сказала Маша.--Лучше было бы днемъ ѣхать.
— Ничего, — отозвался Ознобишинъ. — Днемъ снѣгъ
яркій: дни пошли ясные...—Помолчалъ и добавилъ:—Глаза
у меня что-то болятъ: пе могу на такой снѣгъ смотрѣть:—
слезы текутъ.
— Мы когда пріѣдемъ въ Сухотинку? — спросила Маша.
— Только еще поѣхали, а ужъ «когда пріѣдемъ»,—при­
смотрѣлся къ ней Ознобишинъ. — Къ серединѣ поста,—
потеплѣетъ — пріѣдемъ.
— Когда куры нестись начнутъ, — подумавъ о чемъ-то,
сказала Маша.
И Ознобишинъ изумленію вслушался, какъ просто и
серьезно она сказала это, такъ же, какъ говорила бы АннаРядомъ съ нимъ она сидѣла полная смутныхъ, новыхъ
для нея мыслей. Онѣ входили въ пее съ облизанныхъ
вьюгой сугробовъ, входили туда, гдѣ недавно еще рож­
дался и безпричинно звенѣлъ золотистый смѣхъ, и онѣ
проворно занимали его мѣсто.
Показалось Ознобишину вдругъ, что если нечаянно
пристально оглядѣть поля, онъ увидитъ тамъ Анну такою,
какъ тогда, ночью: мутно блеснетъ щелями полуглазъ и
ищуще раскинетъ руки по всѣмъ снѣгамъ.
Боялся глядѣть въ поля, но Маша сказала:
•— Когда пріѣдемъ, привеземъ Аннѣ памятникъ на мо­
гилу... Такой, чтобы летѣлъ ангелъ, а въ рукахъ у него
ребеночекъ смѣялся... Хорошо?
И Ознобишинъ понялъ, что уже не увидитъ Анну въ
поляхъ, потому что опа—рядомъ. Отъ этого тѣсно стало
ему, какъ было тѣсно дѣду.
Вотъ по такимъ же сугробистымъ нѣмымъ просторамъ
123

гдѣ-то кружилъ теперь дѣдъ, — одинъ, до безпріютности
вольный, сѣдой, какъ зима, поленица удалая. Мѣряетъ,
насколько глубока жизнь: — нашелъ ли такое мѣсто, гдѣ
она всего глубже? И сколько лѣтъ еще отпущено ему,
чтобы искать и ничего не найти?
Но позавидовалъ дѣду Ознобишинъ: ѣздитъ и ищетъ,
вѣритъ въ то, что уйдетъ отъ пустоты и простора: уйти
нельзя, но легко жить, если вѣрить, поэтому и живетъ
такъ долго дѣдъ.
Холодъ звѣздъ безостановочно лился внизъ. Это и не
звѣзды были: прямо за изсиня-темпымъ небомъ, проколо­
тымъ въ тысячах'ь мѣстъ, таился огромный, чистый, все­
мірный холодъ, и только милліонная доля его сочилась
внизъ на поля, но и отъ нея застывала мысль и безраз­
лично начинало стучать сердце.
На перекресткѣ дорогъ, тамъ, гдѣ откинулся влѣво зимній
путь въ Большую Дехтянку, какъ расплывчатое пятно,
какъ сгустокъ ночи, встрѣтился Никита, — существо мо­
гучее, темное, пашущее, сѣющее, собирающее урожаи, —
плодотворецъ полей.
Ѣхалк онъ изъ города, лежалъ ничком ъ въ саняхъ на
соломѣ и негромко пѣлъ:
Э-э-э-э да э-э-э-ы-ых...
Э-э-э-их да а-а-а...
Даже старому Сераніону жутко стало отъ этого невнят­
наго воя въ пустыхъ поляхъ. Крякнулъ онъ, кашлянулъ,
и выдавилъ вслѣдъ Никитѣ:
— Одна была у волка пѣсня, и ту перенялъ.
Но поля понимали Никиту, и Никита понималъ поля.
Вотъ уже утонулъ онъ въ нихъ со своей конягой и
пѣсней, и опять стало пусто.
Въ бубенчикахъ глухо билось запертое.
На изломахъ дороги дымно поблескивали шапки сугро­
бовъ, укутанныхъ въ синіе зипуны, и вѣшки торчали надъ
ними, какъ скучныя метлы.
Лошади, фыркая, нагнувъ головы и вытягиваясь
одна за другой, упорно разматывали ногами клубокъ
дороги, а поля подхватывали и бросали его все дальше,
дальше.
— На постояломъ, въ Загрядчинѣ будемъ чай пить...- 124

сказала Маша. — Хорошо, что взяли свой хлѣбъ, атотамт
дали бы черствый и какой-нибудь грязный, да?
Ознобишинъ вздрогнулъ отъ этой маленькой, земной,
такой знакомой заботы и торопливо отвѣтилъ:
— Да, Анна.

1908-й годъ.
Крымъ.

125

БОРИСЪ ЗАЙЦЕВЪ

сны
РАЗСКАЗЪ

I.

Туманно, сине утро. Едва проснувшійся Никапдръ, жел­
тый и хмурый, вылѣзъ изъ каморки, гдѣ живетъ съ же­
ной. Надо убирать лѣстницу. Его молодое лицо выражаетъ
брезгливость, это скучно, но необходимо; и опъ тро­
гается.
Лѣстница кажется ему большой семьей: есть старшіе,
молодежь, дѣти. На каждой двери карточка, каждая ука­
зываетъ на значительность или малость живущаго. Вотъ
въ нижнихъ этажахъ плотно залегли Рафаилъ Лусегеновичъ Кандалаки, противъ него докторъ Назаровъ. Это
тузы. Лучшія квартиры, ѣздятъ всегда на лихачахъ, одинъ
въ банкѣ получаетъ десять тысячъ, у другого большая
практика. Вечерами въ купеческомъ клубѣ. Даютъ по пяти
рублей. Этажемъ выше дама—такъ себѣ (Никапдръ по­
фыркиваетъ), что называется—фети-мети. Рядомъ адвокатъ,
слегка толстѣющій, тридцатилѣтній, «начинаетъ выдвигать­
ся». Иногда должаетъ въ лавочку, Никандру. Это второй
сортъ. Третій сортъ, юноша вѣтеръ, совсѣмъ наверху. Никандръ даже любитъ его за простоту и словоохотливость,
но бариномъ считать не можетъ. Во-первыхъ, снимаетъ
онъ всего мансарду; чѣмъ занимается—неизвѣстно, кажется
художникъ. Зиму и лѣто ходитъ въ крылаткѣ, всегда безъ
калошъ, живчикомъ, стригункомъ. Фамилія его Курціусъ.
Кончивъ лѣстницу, Никандръ отворяетъ парадную
дверь. Сколько страдаетъ онъ изъ-за нея ночью, когда воз­
вращаются изъ клуба Рафаилъ Лусегеновичъ, фети-мети,
или еще кто изъ жильцовъ! Но сейчасъ пахнуло свѣже­
ноябрьскимъ, легкимъ. Никандръ вздохнулъ.
129

Первый снѣгъ! Лихачи па углу выѣхали на саняхъ; въ
сосѣднемъ подъѣздѣ, у толстаго Іоныча, который его не­
навидитъ и «подкапывается» подъ него, «плететъ про него
всякое», запорошило дверь. Іонычъ безъ пиджака пыхтитъ»
и обметаетъ ее. «Посопи, дьяволъ», думаетъ Никапдръ:
«разжирѣлъ, клещъ нехорошій».
Лихачи здороваются съ нимъ; на углу закурена друже­
ственная папироска; пересмѣиваясь, мигая горничнымъ,
Никандръ притопываетъ отъ свѣжести. Въ девятомъ вы­
ходитъ гимназистъ Петя, затѣмъ два студента изъ пятнад­
цатаго номера, господинъ Чиликипъ, дамы, Рафаилъ .Лусегеновичъ. Машина тронулась.

II.
Какъ по утрамъ бываетъ отливъ жильцовъ, такъ же
равномѣрно они приливаютъ къ четыремъ. Никандръ не
успѣваетъ отворять и заметать слѣдовъ снѣга, натащеннаго
калошами. Волоча на ремешкѣ ранецъ, приходитъ Петя.
Толстая барыня Настасья Романовна подъѣхала на извоз­
чикѣ, съ покупками. Охаетъ на высоту лѣстницы, и что
нѣтъ лифта. Никандръ помогаетъ ей, одобряетъ погоду,
тащитъ вверхъ покупки.
Ввалившись въ переднюю, сгружается и крутитъ усъ,
съ видомъ слегка довольнымъ и покровительственнымъ.
— Опять приходилъ этотъ... безобразникъ. Ничего съ
нимъ не подѣлаешь, Настасья Романовна, такъ что при­
шлось къ помощи дворника прибѣгнуть.
— Иродъ царя небеснаго! Неужели жъ опять пьянъ?
— До послѣдней степени. Невозможно съ пими, Нас­
тасья Романовна.
Никандръ ушелъ, и онъ радъ, что непохожъ на этого
Кузьму, мужа барыниной Аннушки, съ которымъ скан­
далы происходятъ разъ въ двѣ недѣли: опъ ломится къ
женѣ, а та боится. Настасья же Романовна, по мягкости,
не можетъ ее прогнать.
Подъѣзжаетъ господинъ Чиликинъ. Этому не надо ни­
какой «почтительности». Только отворяй дверь. Онъ жел130

тый, съ рыжими усами, скучный, и такая же измора ого
жена. Когда случается заглянуть къ нимъ въ квартиру,
кажется, что сейчасъ околѣешь съ тоски. Рафаилъ же
Лусегеновичъ подкатитъ съ шикомъ; ему шумно распахи­
вать, поклонъ тщательный, почту подаетъ Никандръ.
Къ пяти всѣ обѣдаютъ. Объ этомъ можно знать по
чаду на лѣстницѣ. Начинается вечеръ. Пройдетъ мимо, по
улицѣ, знакомый фонарщикъ, заблестятъ блѣдно-зеленымъ
фонари; сверху сбѣгутъ двѣ-три барышни, въ снѣжномъ
сумракѣ потрещатъ въ телефонъ. «Въ восемь начало? Не­
премѣнно, да, да! Почему не состоится? Скажите Вапѣ,
что въ студенческомъ нельзя, пусть штатское надѣнетъ!»
Эти пріѣзды, отходы, клочки разговоровъ, бѣлыя платья
изъ-подъ накинутыхъ шубъ (въ восьмомъ, когда извоз­
чики безъ спросу подаютъ «въ театръ») кажутся обрыв­
ками другой жизни, на которую можно улыбнуться сквозь
сонъ. И онъ улыбается. Сидя у столика, глядя, какъ за­
метаетъ на улицѣ, онъ будетъ дремать долго, часами;
смотрѣть на прохожихъ, зѣвать, записывать номера теле­
фона, откуда звонили; въ десятый разъ развернетъ «Ли­
стокъ», всѣ края котораго исписаны адресами. Снова си­
дитъ и сидитъ, ожидая ночи. Ночь же придетъ нескоро,
метель разгуляется, будетъ непріютно, хмуро. Первый
приливъ жильцовъ выпадетъ на двѣнадцать (театры),
затѣмъ въ два, и послѣдній, мучительнѣйшій для Никандра, между пятью и шестью. Гуляки, изъ разныхъ «та­
кихъ» мѣстъ.

III.
Хотя ему далеко до Кузьмы, но и самъ Никандръ не
безупреченъ. Иногда сильно клонитъ его къ вину. Когда
подходитъ праздникъ, онъ тщательнѣй подбриваетъ щеки,
закручиваетъ хохолъ и старается улизнуть отъ жены Лены,
оставивъ за себя брата. Пальто накинуто, на ногахъ бле­
стящія калоши, картузъ на головѣ. Никандръ имѣетъ видъ
вольнаго парня, не лишеннаго средствъ. Иногда за двугри­
венный онъ летитъ со знакомымъ лпхачемъ прокатиться;
метель сѣчетъ лицо, но это нравится; ранне-зимній воз131

духъ такъ радостенъ послѣ каморки. Когда очень мчатся,
и лихачъ оретъ на встрѣчныхъ, ловко прорѣзая подъ но­
сомъ у какого-нибудь толстяка, сердце Никандра тоже
бьется. Какъ-то веселѣетъ оно, раскрывается, летитъ.
Уже сумерки. Взвываетъ метель, таинственнѣй кажутся
люди, женщины. Никандръ въ «Богеміи». Здѣсь онъ ЬаЬіщё, его даже уважаютъ. Это зависитъ отъ того, что лишь
одинъ опъ въ «Богеміи» не должалъ. Напротивъ, онъ ве­
детъ себя бариномъ, на чай даетъ пятиалтынный. Сейчасъ
еще рано. Заходитъ въ бильярдную. Человѣкъ безъ пид­
жака, съ грязнымъ воротничкомъ, полулегъ на бортъ; на
лицѣ его особая жестокость: бильярдная. Суть его минуты
въ томъ, чтобы бѣшенымъ ударомъ срѣзать десятиочко­
ваго въ лузу. Любопытствующій субъектъ въ углу пред­
вкушаетъ что-то.
Трахъ! Шаръ метнулся по зеленому, пролетѣлъ по
пятну свѣта. Стрѣлявшій отскакиваетъ.
— А, дьявольщина!
Маркеръ потной рукой бѣлитъ кій.
— Горячитесь очень, господинъ Ѳипогеновъ. Оно и
оказываетъ.
Этого Ѳиногенова Никандръ знаетъ. Онъ малый чинов­
ничекъ, въ родѣ землемѣра; костистый и неудачливый. Го­
ворятъ даже въ «Богеміи», что жена его...
Часовъ въ девять Никандръ садится за пиво. Къ этому
времени подходитъ его другъ, портной Павелъ Захарычъ.
Павелъ Захарычъ не молодъ, кривоногъ, въ очкахъ и
очень волосатъ; его маслянистыя космы расчесаны пробо­
ромъ, придавая благообразіе.
— Пивомъ балуете?—спрашиваетъ онъ, садится.
Ему дали «пару пива». На стѣнѣ напротивъ объявленіе:
«За бой бокала съ посѣтителя двугривенный».
— Анаѳемы-съ,—говоритъ Павелъ Захарычъ.—Вы обра­
тите вниманіе: двугривенный! Напримѣръ, если я, человѣкъ
рабочій, и къ тому же у меня трясутся руки, выронилъ
бокалъ, и этотъ бокалъ, будучи дурнымъ, разбивается.
Вслѣдствіе чего я долженъ платить двугривенный! Гдѣ же
тутъ правда?
Никандръ слушаетъ съ уваженіемъ.
— Вѣроятно, Павелъ Захарычъ, они разумѣютъ безчин­
ствующихъ...
132

Но тутъ же осѣкается: самъ Павелъ Захарычъ послѣ
трезвой и рабочей жизни впадаетъ иногда въ такой «трансъ»,
что только держись...
— Нѣтъ, этого сказать нельзя. Все это истекаетъ отъ
неустроенной жизни.
И Павелъ Захарычъ начинаетъ обычныя рѣчи. Подъ
растущій прибой онъ проповѣдуетъ Никандру, какъ надо
«устраивать» жизнь.
— Всѣ должны сообща, и кто сколько наработалъ—
дѣли. На станціи Варшава у меня зять носильщикомъ
служитъ. Такъ тамъ, милый человѣкъ, все артелью. Тебѣ
дали хоть пятакъ, хоть рубль—неси въ артель; а не отдашь,—
вонъ сейчасъ. Другъ за другомъ смотрятъ.
— И во всемъ такъ. Вотъ и устрой ревизоровъ. Пусть
по всей Россіи ѣздятъ, и, значитъ, всѣ имъ должны пови­
новаться. И всѣхъ могутъ провѣрять: меня ли, тебя, или
хоть самого министра. Вонъ оно куда загибаетъ. Однако,
иначе нельзя.
Никандръ молчитъ. Ничего не возразишь о ревизорахъ,
но мысли не здѣсь. Конечно, хорошо такъ, сообща, — по
сейчасъ въ головѣ хмель, кажется, куда лучше вскочить,
запѣть всѣмъ, размахнуться душой...
— Э-эхъ, Павелъ Захарычъ, чу-удесный ты человѣкъ!
Хочется обнять его.
— Скажи слово! Скажи ты мнѣ такое слово...
Онъ и самъ не знаетъ, какое слово, но чего-то нужно,
чтобы взять всѣхъ подъ руки, двинуть...
— Пронзи ты меня, Павелъ Захарычъ! Хвати по сердцу!
Острота и горечь подступила.
— Трижды въ уголъ рѣзалъ, все дармй! Все!—Это Ѳиногеновъ кричитъ съ другого стола. — Распроклятая моя
головушка!
— Носомъ коротокъ!
— У тебя займу!
— Все вино, вино!—вздыхаетъ Павелъ Захарычъ.
— Р-разлюбезпая голова!
— Что-о?
— Пошелъ ты къ...
— Онъ, значитъ, ему кэ-экъ далъ...
Никандръ уже на улицѣ. Свиститъ метель, хватаетъ
133

его, и рыдающими шагами бросаетъ изъ стороны въ сто­
рону. Жадно глотается воздухъ, снѣгъ липнетъ, липнетъ
на губахъ, и то же безпокойно-горько-сладкое мятетъ
Душу.
— Жизнь ты наша копеечка! Впередъ! Павелъ Заха­
рычъ, дорогой мой!
Кажется, сейчасъ схватитъ его метель, однимъ взма­
хомъ домчитъ домой, сквозь кивающія строенья, деревья,
привѣтствующія его на бульварѣ.
Онъ старается не будить Лену. Если она увидитъ, врядъ
ли это будетъ хорошо.

IV.
Когда жилецъ мѣняетъ квартиру, бываетъ и хлопотно,
и весело. Цѣлый день у подъѣзда стоитъ фура. Здоро­
венные ребята таскаютъ наверхъ комоды, кровати, зер­
кала. Вмѣсто выбывшаго квартиранта, который теперь
какъ бы умеръ для Никандра, новый явился. Черезъ годъ,
вѣрно, и онъ умретъ; но сейчасъ любопытно, кто онъ, не
привезъ ли съ собой новаго, къ чему здѣсь еще не при­
выкли. Сколько будетъ давать, какіе знакомые.
И Никандръ возбужденъ. Часто самъ помогаетъ, осо­
бенно, когда тащутъ піанино. Въ углахъ лѣстницы всегда
выходятъ драмы; пыхтя, обливаясь пбтомъ, вывозятъ му­
жицкія плечи эту кладь, какъ изъ трясины.
Освободился пятнадцатый номеръ. Много народу хо­
дило смотрѣть: двѣ старушки, и дама съ гимназистомъ,
и студентъ, и мужъ съ женой; но неожиданно явилась
барьіня, одна, сразу дала задатокъ. Ее-то Никандръ и не
видѣлъ.
— Ничего, обходительная,—сказалъ дворникъ. — Рубль
дали, и вещи хорошія.
— Съ бариномъ?
— Не видать, чтобы очень.
Къ вечеру зашелъ къ Никандру Павелъ Захарычъ. Во­
лосы его были расчесаны, но лицо сѣро-зеленое, мутные
глаза. Онъ снялъ картузъ, сѣлъ въ темномъ уголку у
телефона и погладилъ бороду.
134

— Или гуляли вчера, Павелъ Захарычъ? — спросилъ
Никандръ, посмѣиваясь.
— Не въ очень сильной степени, однако внутри жжетъ.
Я полагаю, надобно прибѣгнуть къ капустѣ, огурчику, и
опохмелиться, конечно!.. Не найдется ли у васъ полтин­
ника до субботы? И безъ всякаго сомнѣнія.
Никандръ далъ. Если Павелъ Захарычъ говорилъ чтонибудь, то дѣло было вѣрное. Невозможно, чтобы онъ
обманулъ.
— Благодарю. Такъ-съ, вотъ сидите вы тутъ и господ ь
караулите... дѣло хорошее. Тихое дѣло. Собственно, и
дѣла-то никакого? Такъ я говорю, или нѣтъ?
— Не скажите. Тоже хлопотно.
Время было бойкое. Подъѣзжали на извозчикахъ, при­
ходили пѣшкомъ; въ передней натоптался слѣдъ, и отъ
часто-распахиваемыхъ дверей было свѣжо. Сверху, также
безъ перерыва, сходили.
— И все претъ народъ, претъ, нѣтъ ему ни копца, ни
начала,—говорилъ въ углу Павелъ Захарычъ.—И цѣльный
день такъ-то?
Никандръ отмахнулся.
— Куда день! Даже всю ночь.
— Сильно кипитъ народъ, весьма. Сейчасъ по Облупу
иду — и тебѣ навстрѣчу, и тебѣ кругомт», и въ саняхъ ка­
тятъ, и на машинахъ.
— Ничего не подѣлаешь, Павелъ Захарычъ, всякій за
своимъ дѣломъ спѣшитъ.
— Нѣть, очень ужъ много. Непорядокъ это, я полагаю.
Никандръ усмѣхнулся.
—• Вы бы устроили.
— Хотя и трудно, однако есть возможность.
Уже было полутемно. Сквозь зеркальную дверь бѣлѣлъ
снѣгъ, задернутый синимъ. На лѣстницу легли блѣдныя
пятна. Въ это время со второго этажа сходила дама, ко­
торую Никандръ не могъ узнать.
Сверху крикнули;
— Маріэттъ!
- Да?
— Надолго?
— Часовъ до восьми.
135

Она спускалась легко, въ черномъ. Большая шляпа.
Никандръ выпрямился и подошелъ къ двери.
— Если мепя будутъ спрашивать, скажите, чтобы зво­
нили: двадцать пять девяносто два.
— Слушаю.
Два глаза мелькнули и пахнуло духами. Дверь захлоп­
нулась. Павелъ Захарычъ всталъ.
— Прощайте-съ, значитъ, до пятницы. А это кто-жъ
будетъ барыня?
— Сегодня только переѣхали. Наша же, жилица.
Это «наша» Никандръ произнесъ съ гордостью.
— Даже очень пріятная дама, — сказалъ Павелъ Заха­
рычъ.
Потомъ онъ ушелъ. Никандръ постоялъ, свистнулъ,
побарабанилъ пальцами по стекламъ и улыбнулся. Вышелъ
на улицу. Было темно. Налетѣлъ снѣжный вѣтеръ, рѣзнулъ
морозомъ, зимой. Никандру вдругъ захотѣлось закричать
и галопомъ помчаться по улицѣ. Но онъ ничего не сдѣ­
лалъ, опять улыбнулся, глянулъ вверхъ, гдѣ бушевала тьма,
вернулся.
Подъѣзжалъ господинъ Чиликинъ и надо было от­
ворять.

V.

По утрамъ почтальонъ Ѳедотовъ приноситъ письма.
Заказныя тащитъ наверхъ самъ, — особенно любитъ Ѳедо­
товъ денежные переводы: всегда даютъ на чай. Простую
же «корреспонденцію» оставляетъ у Никандра.
Сегодня морозъ; солнце, все сіяетъ, гнѣдой жеребецъ
лихача Сергѣя въ попонѣ, и едва стоитъ. Перебираетъ
ногами, косится на туманный костеръ у перекрестка.
Ѳедотовъ ввалился багровѣя отъ мороза. Его бакенбарды
оледенѣли, щеки вспухли и онъ кажется еще грузнѣе.
— Морозецъ,—говоритъ Никандръ.
— Никакихъ силъ нѣту! Что за зима проклятая!
Башлыкъ Ѳедотова похожъ на намерзшее жабо.
— У-ухъ, служба, будь ей неладно!—Ѳедотовъ хлопаетъ,
руками, рычитъ.
136

— Въ пятнадцатомъ-то новая, что ли?
— Да, — Никандръ отвѣтилъ небрежно. — Новая квар­
тирантка.
Ѳедотовъ вылетѣлъ на морозъ индевѣя, въ клубахъ
пара. Никандръ же всходитъ по лѣстницѣ, и тихимъ, вѣж­
ливымъ голосомъ говоритъ горничной господина Кандалаки:
— Два письма.
Но самое главное впереди. И чѣмъ выше — медленнѣй
онъ ступаетъ, а въ ногахъ легче, тѣла все меньше. Верхняя
площадка. Направо Курціусъ, налѣво она.
— Вотъ... письмо.
Взоръ блеснулъ, длинная рука взяла конвертъ.
— Да, кстати, не поможете ли мнѣ, Никандръ, тутъ
надо гардины повѣсить...
Маріэтгь читаетъ. Никандру видны вблизи эти черные
завитки, бѣлая рука съ длиннымъ ногтемъ на мизинцѣ—
и на шеѣ алмазная стрѣла, пронзающая.
— Вотъ здѣсь, въ гостиной.
Взлѣзъ на стулъ, подымаетъ гардину. Но куда глядитъ
она? Отъ кого это письмо?
Ушла. Даже легче стало безъ нея — теперь обыкновенная
комната, крюки, скоба на гардинѣ, которая, какъ всегда,
не приходится на мѣсто. Изъ окна видны крыши, городъ,
снѣжное блистаніе, облака пара. Сейчасъ это заурядно;
такимъ оно видно изъ оконъ Курціуса, даже тамъ лучше.
Но вотъ въ комнатѣ рядомъ шорохъ. Приближается она.
Все измѣнилось. И стоитъ на пододвинутомъ столѣ не
онъ, швейцаръ Никандръ, а другой человѣкъ, который не
воленъ надъ собой, и не можетъ поднять глазъ.
— Крюки вбиты неправильно, — говоритъ опъ, глухо.—
Немного не приходится.
Маріэтгь смотритъ.
— Придется.
Маріэттъ говорить не зря. Опа блѣдна и думаетъ о
другомъ, но навѣрно знаетъ, что придутся какіе-то
бѣдные крюки, которые такъ далеки отъ ея молодой жизни,
блистательной, побѣдоносной.
Конечно, придутся! Какъ онъ могъ думать иначе? Уда­
рилъ нѣсколько разъ молоткомъ сбоку, погнулъ, портьера
повисла мягко и покорно.
137

— Видите, я говорила же!
Опять за окномъ блеститъ снѣгъ, и теперь солнце такъ
отразилось гдѣ-то, что золотой зайка вбѣжалъ въ комнату
и ударилъ въ лицо Никандру.
Маріэттъ смѣется.
Но вотъ сама она попала въ свѣтъ и, вынимая серебро
изъ кошелька, сверкнула имъ въ огненномъ лучѣ.
— Благодарю васъ, Никандръ.
Съ полученнымъ полтинникомъ онъ спустился внизъ.
Тамъ встрѣтилъ Лену. У пей засучены рукава и видно
крѣпкое тѣло рукъ. Глаза слегка подпухли.
— Куда шляешься? Внизу звонятъ, телефонъ, кварти­
ранты спрашиваютъ, а онъ...
Лена смотритъ злобно.
— Ну и что жъ такое? Меня наверхъ зовутъ. Можешь
за меня сказать.
Браниться здѣсь нельзя. Они знаютъ это и смолкаютъ.
Но оба раздражены. Никандръ увѣренъ, что дома, въ ка­
моркѣ, еще будетъ баталія.

VI.

' Кто она? Какъ живетъ? Неизвѣстно. Даже трудно
понять, куда ходитъ, что дѣлаетъ, но она Маріэттъ, она
прекрасна.
— Никандръ, позвоните моему другу Лизѣ, вы помните
номеръ? Чтобы не ждали меня нынче.
Больше онъ ничего не знаетъ. Приходилъ такой-то,
такая-то. Письма есть.
Вотъ забыла Маріэттъ бѣлый платочекъ, Никандръ мо­
жетъ поднять его и вернуть ей. Это его малое удовольствіе.
Она же поблагодаритъ, взглянетъ чернымъ глазомъ, быстро
удалится. Куда, зачѣмъ? Оставаясь одинъ, въ настающихъ
сумеркахъ, и машинально отворяя входящимъ, думаетъ
онъ о ней. Къ кому счастливѣйшему она придетъ, — гля­
нетъ глазами темными. «Милый!» Это слово произнесетъ.
Такъ же пахнутъ ея волосы, и она можетъ положить двѣ
свои руки, двѣ легкихъ птицы, на плечи.
Въ стекло двери видно улицу, ворота, и въ глубинѣ
138

большой домъ. Въ скверѣ передъ нимъ сидятъ въ шубей­
кахъ двѣ горничныя, и знакомый реалистъ изъ того же
дома какъ привязанный ходитъ вокругъ, все вокругъ,
переговариваясь, заигрывая. Кажется, онъ никогда не ото­
рвется. Никандръ улыбнулся. Но тихо щемитъ сердце.
Уйти, раздуматься, глядя на ночь.
— Паша!
- Ну?
— Посиди полчаса, мнѣ надо тутъ, дойти.
Бѣло и сухо. Снѣгъ скрипитъ, небо черно-синее, рас­
каленныя звѣзды. Хорошо итти переулкомъ: никого. Громад­
ными лапами легли деревья изъ-за забора. Сквозь ихъ
иней сверкнетъ звѣзда. Лихачъ пронесется. Неизвѣстно,
куда опъ летитъ. Возможно, такъ же мчится сейчасъ она,
въ снѣжномъ огнѣ, опираясь на руку любимую?
Кончился переулокъ. Бульваръ. Въ боковой аллеѣ про­
топтана дорожка, гдѣ трудно разойтись встрѣчнымъ. Идя
по ней, чувствуешь тихое осѣненіе деревъ нависшихъ; ихъ
хлопчатый иней укрываетъ, погружаетъ въ свой сонъ,
Вдали сіяютъ огни кафе.
Вотъ на углу поперечной тропинки фигура. Женщина.
Ея рука въ мужской рукѣ, топкая женщина, черная шляпа.
Она. Повернуть, спрятаться? Но некуда. Пройти незамѣтно
нельзя. Летитъ трамъ. Въ его зеленой искрѣ блеснули
рѣсницы въ снѣгу, вздрагивающее лицо, глаза темные, на­
питанные счастьемъ.
Замѣтили. И уже никого нѣтъ, она за снѣжной изго­
родью, на улицѣ, снова тихая дорожка, въ кафе огни,
морозъ, искры трама. Если выглянуть, навѣрно никого уже
нѣтъ, и ее догнать нельзя. Вся она колдовская, ноги у
ней вѣтеръ.
О, Маріэтгь!
Онъ возвращается. Идетъ неторопливо, будто соображая.
Въ городѣ пустынно.

VII.
Февраль. Метели бушуютъ, но разъ,—другой проглянуло
тепло. Снова снѣжныя бури. Трудно по утрамъ продираться
дню.
139

На зарѣ Никандръ вскакиваетъ отъ звонка и, накинувъ
пальто, бредетъ. Что-то обидное есть въ этомъ. Вѣчно
вертится шестерня, каждый зубецъ въ свое время тебя за­
дѣнетъ. Вспыхнуло электричество, — толчекъ, первая дверь,
со второй влетѣлъ всегдашній утренній вѣтеръ: остросырой, вкусный. А, вотъ это кто! Слегка холодѣютъ ко­
лѣнки. Въ перчаткѣ сверкнуло серебро, три быстрыхъ
шага, — мимо глазъ мокрые завитки волосъ, шляпа черная,
разрисованная снѣгомъ. Снова знакомый духъ.
— Ой, ой, какъ поздно! Никандръ, снимите калоши.
Онъ стаскиваетъ, слегка стѣсняясь.
— Я васъ бужу Богъ знаетъ когда, вы навѣрно меня
ненавидите, правда? Ну, тушите свѣтъ, я дойду.
— Никакъ нѣтъ, почему же...
Маріэттъ смѣется.
Электричество гаснетъ, она бѣжитъ вверхъ. Никандръ
же сѣлъ на стулъ, въ своей прихожей, и смотритъ. Блѣдномутнѣетъ за стекломъ, скоро выйдетъ утро.
Тихо и наверху. Почему она не вошла къ себѣ въ
квартиру? Или неслышно было? Медленно поднялся на­
верхъ. Въ полусвѣтѣ, со второго этажа, виденъ куполъ
Іоанна Евангелиста, повитый снѣгомъ. Знакомыя крыши
синѣютъ, прерываясь купами деревъ.
Маріэттъ сидитъ на ступенькѣ. Подперла голову и
смотритъ далеко. Что видятъ ея глаза? Почему слезы на
нихъ стоятъ?
— А, это вы? Не собралась еще въ квартиру звонить.—
Опа улыбнулась. Въ этомъ взглядѣ онъ читаетъ: «Знаешь?»
Онъ молчитъ. Но могъ бы сказать: «Да».
На второй звонокъ дверь отворяютъ и она уходитъ.

VIII.
— Что фыркать-то? Думаетъ, пе вижу! Знаю, милый,
все знаю, пе такая я, чтобъ меня объѣхать...
Лена полулегла па локтѣ; ему видно сильное плечо и
спутанные волосы. Глаза блестятъ.
— Ну и ступай къ ней, можетъ, возьметъ за деньги.
Хоть куда молодецъ...
140

Лена смѣется, но принужденно.
Надо молчать. Онъ знаетъ, если сейчасъ скажешь слово,
то сдержаться не будетъ силы. Что дѣлать? Взять эту
крѣпкую женщину съ круглыми глазами—выбросить въ
окно? Все ложь. И злоба ея ложь, и ревность ложь. Онъ
отлично знаетъ, что сама она его обманываетъ. Гдѣ, съ
кѣмъ, неизвѣстно. Но она лжетъ.
Лучше всего надѣть картузъ, итти.
— Ну, держись, Никандрушка, недолго въ швейцарахъ
просидишь! Намедни Фролычъ опять барину жаловался.
Не хочется слушать. Пусть останется дома Фролычъ,
Лена, жизнь, Маріэтгь... Все вздоръ. Выйдешь на
улицу, вдохнешь ранне-весенней сладости, услышишь чмо­
канье калошъ по тротуарамъ, бѣгъ ручьевъ. Тонкая полоска
на закатѣ. Масляница развернетъ объятье, затуманитъ,
пронзитъ. Обгоняя Никандра, катятъ извозчики, нагру­
женные мастеровыми; на углу вваливаются въ лужу. Весело,
хмельные сѣдоки гогочутъ, пищатъ гармоники. Кажется,
надо ударить среди бѣла дня дикаго трепака, потопить
трезвыхъ, оставить пьяницъ и уничтожить всѣ дома, всѣхъ
жильцовъ, и швейцаровъ, порядокъ...
Понемногу оказывается—онъ идетъ къ Павлу Захарычу.
Это не очень далеко. Павелъ Захарычъ живетъ за рѣкой,
снимая уголъ. Тутъ онъ работаетъ, лысѣетъ, выдумываетъ
свои проекты.
— Дома, — говоритъ хозяйка. — Куда ему дѣться, еще
работы не носилъ. Пропивать нечего.
— Никандру Иванычу почтеніе! Человѣкъ если который
поможетъ товарищу въ трудное мгновенье — всегда ему
уваженіе. Какъ поживаете?
— Не спрашивайте лучше!
Портной подымаетъ глаза.
— Домашнія неурядицы, вѣроятно. Противъ этого мы
знаемъ одно средствіе. Извольте обождать полчаса, покуда
работу кончу. Тогда къ вашему распоряженію.
«Средствіе» Павла Захарыча состоитъ въ томъ, чтобы
итти въ «Богемію». Никандръ знаетъ это и ждетъ конца
работы. Наконецъ, Павелъ Захарычъ всталъ, распрямилъ
спину, снялъ очки. Теперь видно, какого онъ маленькаго
роста, какъ свѣтится на темени плѣшь. Примаслившись,
надѣвъ пиджакъ, фуражку, Павелъ Захарычъ выходитъ.
141

— Въ нашемъ быту безъ этого невозможно, Никандръ
Иванычъ. Встряхнуться надо, душа проситъ простора.
Въ «Богемію» являются довольно поздно. Много веселья
кипитъ уже здѣсь. Ѳиногеновъ въ выигрышѣ, и выста­
вилъ дюжину пива.
— Паша пришелъ! М-милѣйшій человѣкъ! Никандръ
Иванычъ!
Ѳиногеновъ обнимаетъ ихъ. Отъ него пахнетъ табакомъ
и водкой.
— Бутылку пива за Ѳиногенова, счастливѣйшаго смерт­
наго, приглашаю!
— Трудно такъ выражаться, господинъ Ѳиногеновъ,—
говоритъ Павелъ Захарычъ, пьетъ. — Нельзя намъ сказать,
который изъ насъ счастливѣйшій, который нѣтъ. Вамъ
улыбнулась судьба, а завтра, быть можетъ, она сразитъ
васъ въ самую середку.
— Пускай потрафляетъ», я м-моей судьбѣ не препят­
ствую. Что мы? Нѣтъ, вы скажите, что мы, Павелъ За­
харычъ? Утлые челны-съ! Утлѣйшіе челны на стихіяхъморей!
— Важно выразилъ.
— Не безъ головы.
— Вамъ бы, скажемъ, министеромъ надлежало быть, а
однако вы на бильярдѣ по маленькой забавляетесь.
Голосъ изъ глубины:
— Жену стережетъ.
— Какъ жену? Кто сказалъ жену?—Ѳиногеновъ багро­
вѣетъ.
— А по мордѣ хочешь?
— Я и тебѣ-то, можетъ, набокъ сверну.
— Бросьте, господа!
— А? Кто про женъ? кричитъ Никандръ.—Нѣтъ, сами
посудите... Я честный человѣкъ... Я честный человѣкъ, а
она меня же... Да я ей... Я какъ... человѣкъ... И однако
она лжетъ.
Подходитъ хозяинъ.
— Господа, прошу не выражаться!
Никандръ съ Павломъ Захарычемъ отсѣли.
— Туманитъ мое сердце, Никандръ Иванычъ,—говоритъ
портной. — Сосетъ. Чувствую, близки дѣла великія. Вы-то
что? Съ вами-то чего случилось?
142

— Лучше и не говорить! Пропащая паша жизнь, Павелъ
Захарычъ.
— Этого также нельзя сказать. Но дѣйствительно, большую
головоломку намъ выставили сюда для рѣшенія, вы правы.
— А я думаю — и не головоломку... Эхъ, Павелъ За­
харычъ, по мнѣ — сгинь все, пальцемъ не ударю. Надоѣло.
День за днемъ, день за днемъ... Всѣ тамъ будемъ.
— Выходитъ какъ бы и правильно, но въ существѣ
ошибка. Только мы сейчасъ не будемъ... Выпейте, Ни­
кандръ Иванычъ, на меня тоже такъ находитъ...
Сзади сѣли трое нѣмчиковъ. Черезъ столъ отъ нихъ
двѣ «дѣвицы». Нѣмчики строили имъ рожи, что-то гово­
рили. Одна вскакивала, бѣгала вокругъ, хохотала, вертѣлась
за стуломъ нѣмца.
Вдругъ тотъ обидѣлся.
— Пс-тъ,—сказалъ онъ хозяину. — Эта персона позво­
ляетъ себѣ шутки. Я разговариваю съ той персонъ, вдругъ
эта привѣсилъ мнѣ на спину бумажный языкъ. Я прошу ее
выводить.
Дѣвица сконфузилась. Подошелъ хозяинъ, сталъ шеп­
тать ей. Рука его явно указываетъ на дверь.
— Это не я ему привѣсила, ей Богу не я! Я даже еще
и не виновата!
— Постыдились бы,—говоритъ другая:—все-таки кава­
леръ!
—Я прошу вышибать эту персонъ изъ заведенія, если
мы находимся въ порядочномъ мѣстѣ.
Пиджачекъ нѣмца выражаетъ презрѣніе къ дикарямъ,
трактиру, необразованной сволочи.
— Ну-ка, вы, поспокойнѣе, сударь!
Голосъ Павла Захарыча теперь иной, странный.
На минуту затихаютъ. Нѣмецъ негодуетъ. Ершатся
товарищи.
— Я не знаю этотъ человѣкъ, я требую, чтобы удалили ту
персонъ!
— Удалили? Да ты кто самъ-то? А? Кто ты, мразь не­
счастная? А?
Павелъ Захарычъ весь малиновый, на губахъ пѣна.
— Это разбой! Я буду позывать...
— Вонъ! Сволочь! Вонъ!
143

Летитъ столъ, бутылки, Никандръ дико визжитъ, вцѣ­
пился въ нѣмецкій галстукъ, хозяинъ задыхается, Павелъ
Захарычъ колотитъ кулаками, свистятъ изъ угла, дѣвицы
вылетѣли, въ дверяхъ виденъ приставъ.

Никандра и Павла Захарыча везутъ въ участокъ. Очень
тихо, никого на улицахъ, въ ясномъ небѣ полыхаютъ
звѣзды. Пахнетъ весной и лужами.
Голова Павла Захарыча окровавлена. Она свѣсилась
внизъ, на снѣгъ съ нея падаютъ красныя капли. Спину
ему придавилъ колѣномъ дворникъ.
Въ участкѣ ихъ ведутъ къ дежурному и вталкиваютъ
въ низкую комнату подвальнаго этажа. Павелъ Захарычъ
говоритъ полицейскому:
— Когда будутъ ревизоры, васъ упразднятъ-съ. Правду
невозможно спрятать.
Дежурный ударяетъ его кулакомъ по лицу. Кровь идетъ
сильнѣе. Павелъ Захарычъ падаетъ.
Лежитъ и Никандръ, у рѣшетчатаго оконца, рядомъ съ
блевотиной пьянаго татарина. Сквозь рѣшетки виденъ уголъ
неба. Колоссальная звѣзда, золотая, взошла на немъ. Глядя
на нее, Никандръ о чемъ-то думаетъ. Потомъ онъ плачетъ.

IX.

Гимназистъ Петя, черпая полой шинели въ ручьѣ,
пускаетъ съ друзьями кораблики. Давно уже на резинахъ
лихачъ Сергѣй, и знакомая горничная во дворѣ, напротивъ,
бѣгаетъ безъ калошъ.
Это тотъ самый день, когда кажется, что выйдя изъ
дому, можно уйти Богъ знаетъ куда. Неизвѣстно, вернешься
ли? Такъ блѣдно-золотисто небо, прозрачны бульвары.
Вотъ дѣвушка въ черной бархатной кофточкѣ, на груди
ея свѣжія фіалки. Зеркальное стекло особняка; за нимъ
бѣлые гіацинты. И солнце медленно спускается. Оію улыб­
нулось покорной, дѣвичьей улыбкой.
Какъ всегда, Никандръ сидитъ въ прихожей. Глазъ
144

его завязанъ, онъ блѣденъ, молчитъ. Каждый входящій
подумаетъ про него: битъ. Впрочемъ, все равно. Пусть ду­
маютъ. Все подло, все очертѣло. Вчера онъ получилъ письмо
безъ подписи: «Жена ваша гуляетъ». И еще разная дрянь.
Пусть гуляетъ. Если бъ это было два года назадъ, онъ
страдалъ бы, ревновалъ, у нихъ были бы сцены; но теперь
безразлично. Вотъ сейчасъ ея нѣтъ дома. Неизвѣстно, гдѣ
она, а онъ думаетъ совсѣмъ о другомъ.
Онъ привыкъ разбирать шаги всѣхъ на лѣстницѣ со
второго, третьяго этажа. Нѣтъ сомнѣнія, это она. Сейчасъ
блеснетъ па послѣднемъ маршѣ серебряный мѣшечекъ въ
черной перчаткѣ, пахнётъ знакомымъ.
На головѣ Маріэттъ блѣдно-сиреневая шляпа, сверху
длинный вуаль-шарфикъ.
—• Здравствуйте, барыня.
— Здравствуйте, Никандръ. Что это съ вами? Ушиб­
лись?— Маріэтгь взглядываетъ участливо, большимъ чер­
нымъ глазомъ.
— Да, въ темнотѣ, съ лѣстницы... Теперь заживаетъ.
Никандръ покраснѣлъ.
Маріэттъ, Маріэттъ! Вы не знаете пьяныхъ ночей,
грубой сволочи, кабаковъ, участковъ, боли дикой. Вы
цвѣтете въ тишинѣ, вы гіацинтъ за стекломъ, ваши стройныя
ноги попираютъ землю легко: какъ тріумфаторы прекрас­
наго. Вотъ вы мелькнули въ прихожей, блеснули, и по­
плыла ваша прелесть дальше, навстрѣчу веснѣ, природѣ,
чудесному, чего вы на землѣ являетесь носительницей.
Вмѣсто васъ войдетъ въ эти же двери, часомъ позже,
жена Лена, съ злобно-виноватымъ видомъ. Она знаетъ
свою неправду, даже она страдаетъ, но и боится: какъ
Никандръ встрѣтитъ ее? И что она ему скажетъ?
Но Никандръ сидитъ безучастію. Безучастно отворяетъ
двери.
X.

Аннушка, прислуга Настасьи Романовны, плачется Никандру на Кузьму. Какъ всегда, палецъ держитъ у губъ.
— Хоть бы вы его образумили, Никандръ Иванычъ.—
Вѣдь съ мѣстъ изъ-за него гонятъ, изъ-за дьявола. При-.
145

ладился ко мнѣ съ этой своей любовью^ тьфу, ну его къ
лѣшему, и совершенно даже онъ мнѣ ненуженъ. А чуть
напьется — скандалъ.
Но и Никандръ, и сама она знаютъ, что это неправда:
и не наплюетъ, и черезъ недѣлю заскучаетъ.
— Хоть бы онъ любилъ какъ люди. А то у-у, бумъбумъ, ей Богу, Никандръ Иванычъ, иной разъ въ четыре
часа ночи, вдругъ пожалуйте, ломится. Еслибъ какъ благо­
родные.
Вздыхаютъ. Аннушка отъ огорченій, Никандръ вспоми­
ная, какъ и самъ онъ бываетъ «неблагороднымъ».
— Значитъ, очень вы его сердце уязвили, — говоритъ
опъ улыбаясь.
— Какое сердце! Все спьяну.
Никандру такъ же казалось раньше. Но теперь онъ
меньше презираетъ Кузьму.
«Что жъ, всякому свое».
Только что ушла Аннушка, вваливается Кузьма. Ни­
кандръ дѣлаетъ знакъ рукой:
— Ты, братъ, потише тутъ. Здѣсь пе женина комната.
— Да я, я ничего. Мнѣ къ бою пе привыкать. Я по­
нимаю. Гдѣ благородно, тамъ благородно.
Кузьма тоже жалуется. Ему плохо, онъ ревнуетъ
Аннушку (про себя Никандръ усмѣхнулся: неужели и е с
можно ревновать?), она не всегда и не охотно пускаетъ
его, что жъ ему дѣлать, если пе отворяютъ дверей?
Стучитъ.
— А намедни, вотъ вамъ крестъ, всю ночь у порога и
проспалъ, на черной лѣстницѣ. Такъ и не пустила, стерьва.
Ну, конечно, въ темнотѣ стекло къ пей высадилъ.
Все это Никандръ знаетъ. И какъ его лупили потомъ
дворники, съ какимъ дикимъ упрямствомъ колотитъ опъ
въ дверь къ Аннушкѣ, не давая спать барынѣ.
— Ей Богу! Даже мышка соломку точитъ... значитъ же
и мнѣ къ ней хочется. Допустимъ, сегодня... Не пускаетъ!
— Иди домой, иди, пока цѣлъ,—говоритъ Никандръ.—
И не думай ты глупостеіі.
Эти разговоры, полусвѣтъ вечера, нагоняютъ уныніе.
Кузьма ушелъ. Никандръ спитъ ночью плохо. Въ
темнотѣ бормочетъ что-то спросонья Лена — чужая теперь
146

для него женщина, на которую онъ глядитъ равнодушно.
Можетъ быть, ее мучатъ сны?
Этой ночью будятъ мало. Онъ встаетъ въ семь. Выйдя
къ воротамъ, слышитъ крики. Въ глубинѣ дворники бьютъ
Кузьму.
Никандръ раздражается.
— Ну какъ-таки можно, живого человѣка... Звѣри,
право, точно и не христіанской вѣры.
— А ты поглядѣлъ бы за нимъ, заступникъ нашелся!
Каждую ночь намъ во дворѣ скандалы устраиваетъ.
Окровавленный Кузьма удралъ.
На черномъ крыльцѣ появился Фролычъ. Онъ съ ба­
кенбардами, безъ жилета, и кажется, даже его толстыіі
животъ смотритъ на Никандра съ презрѣніемъ.
— Самъ въ участкѣ получилъ по первое число, вотъ
и вздумалъ за пьяницъ заступаться. Видно, мало тебѣ еще
наложили.
Дворники гогочутъ.
Никандръ плюетъ по направленію къ Фролычу и
уходитъ.

Три часа ночи, звонокъ. Маріэттъ. Но на извозчикѣ
сидитъ еще кто-то въ шубѣ.
Маріэттъ смѣется.
— Сварю вамъ кофе, есть ликеръ.
Никандръ покорно мерзнетъ у двери. Влетѣли снѣ­
жинки, повили Маріэттъ, таютъ на обшлагѣ Никандрова
пальто.
Фигура въ шубѣ слѣзла съ саней. Блестя глазами, Ма­
ріэттъ ведетъ ее наверхъ. Какъ весело они бѣгутъ! «Они
любятъ другъ друга, потому и лѣстница не кажется имъ
высокой».
Электричество гаснетъ. Надо спать. Пусть будетъ ночь,
входящіе, выходящіе, вѣчная суетня, отъ которой нѣтъ
отдыха. Надо отдохнуть, пусть они тамъ живутъ какъ
хотятъ.
Въ пять снова звонокъ. Снова ждетъ онъ у двери. На147

верху, въ этажѣ, гдѣ квартира Маріэттъ, шорохъ у выхода.
«Вторникъ?... Дорогой»...
Фигура въ шубѣ спускается, поднявъ воротникъ. Ни­
кандръ получаетъ рубль.
Черезъ пять минутъ подъѣхала фети-мети, слегка пьяная.
Ее надо поддерживать за руку и вести до квартиры. Она
дала двугривенный. Значитъ, всего онъ заработалъ рубль
двадцать.

XII.
— Дома Захарычъ?
— Дома.
Никандръ входитъ. Павелъ Захарычъ, сидя, какъ всегда,
на корточкахъ, кроитъ что-то.
— А-а, вотъ кого Богъ принесъ! Садитесь, сейчасъ
кончаю.
— Пожалуй, фракъ кому шьете? — Никандръ улыбается.
— Нѣтъ, гдѣ же намъ фракъ. Фракъ, Никандръ Ива­
нычъ, есть дѣло высокое. Мы сейчасъ другимъ заняты:
перелицовываемъ старыя вещи. Это тоже работа умственная,
вы не думайте. Какъ, значитъ, было, такъ ты и потрафляй
всему наоборотъ. Въ самую мѣру выкраивай.
Никандръ не понялъ, куда надо потрафлять, но лицо
Павла Захарыча глубокомысленно; опъ даже сильнѣй рас­
корячилъ ноги, и безъ того кривыя.
— Фракъ! А вы знаете, у Дюпре-съ: фракъ триста
цѣлковыхъ стоитъ, и если тебѣ не удался, весь ножницами
тотчасъ же, чикъ-чикъ... Другой задаромъ шьютъ.
— Богъ съ ними, Павелъ Захарычъ, не намъ носить.
— Это конечно, я вѣдь такъ, между прочимъ.
Павелъ Захарычъ снялъ очки.
— Ну, что новенькаго? Какъ жизнь наша малиновая?
Никандръ потупился.
— Да что, плохо. Я теперь одинъ, Павелъ Захарычъ...
- Ну?
— Вѣрно. Такъ что выгналъ жену. Не желаю больше.
— Ай-ай-ай! Что жъ такое усмотрѣли?
— И усматривать нечего. Просто гуляетъ. То съ млад148

шимъ дворникомъ, теперь съ приказчикомъ... Такъ,
мальчишка, собаченокъ.
— Та та! Это правильно, если жена безъ уваженія...
Павелъ Захарычъ отеръ большой, сократовскій лобъ.
— Плохо-съ. А отъ какихъ причинъ, думаете?
— Думаю... Такъ, отъ нечего дѣлать. Очень тяжко
жить завернуло что-то, Павелъ Захарычъ. На стѣну и
лѣзутъ.
— Возможно. Жизнь наша безобразная, объ этомъ
разговоръ ужъ былъ.
— Какъ сказать, для кого и хорошая. Вонъ барыня у
насъ живетъ, въ пятнадцатомъ номерѣ — замужъ выходитъ,
заграницу уѣзжаютъ, въ теплыя мѣста... Да вы, кажется,
видѣли ее?
— Пожалуй что такъ. Слушайте,—перебилъ онъ вдругъ:—
душно тутъ очень. Берите картузъ, выйдемъ на воздухъ.
Девекъ-то славный, а?
Былъ уже вечеръ. Небо блѣднѣло, свѣтлымъ золотомъ
легли закатныя тучки. Павелъ Захарычъ захватилъ гитару
и они вышли. Повернувъ два-три раза, оказались па плацу,
за городомъ. Вдали дымилъ заводъ — сквозь ласку свѣта.
Налѣво лѣсокъ, буераки. А на плацу тонкій налетъ пыли
по пробившейся травкѣ. Худыя дѣти, съ завода, играютъ
на немъ, какъ маленькіе щенята. Сѣли подъ заборъ, въ тѣнь.
— Помните, какъ насъ тогда угостили... съ нѣмчикомъто? —спросилъ Никандръ, усмѣхнулся.
— Чистка была важная, дѣйствительно. Что жъ дальше,
Никандръ Иванычъ?
— Да ничего. Противно. Голову какъ-то теряешь въ
этой жизни.
Павелъ Захарычъ задумался. Его маленькіе глаза по­
темнѣли, опъ взялъ гитару. Потомъ жиденькимъ, чистымъ
теноромъ, тихимъ, какъ бы усталымъ, аккомпанируя себѣ,
запѣлъ:
— Одна была-а-а утѣ-ѣха, милъ плакать, плакать не
велѣлъ, одна была утѣ-ѣ-ѣха-а-а...
Никандръ легъ ничкомъ. Гусиная травка лѣзла въ лицо.
Пѣсня, въ дѣтствѣ слышанная въ деревнѣ, подступала къ
сердцу. Хотѣлось плакать. Хотѣлось, чтобы было лѣто
какъ въ дѣтствѣ, рѣчка съ пискарями, мельница.
149

Павелъ Захарычъ оборвалъ. На его глазахъ были слезы.
— Вы трудную вещь загнули, Никандръ Иванычъ. Вы
загнули о томъ, какъ жить...
Онъ обхватилъ колѣни руками. Гитара лежала рядомъ.
— Что мы видимъ съ вами вокругъ себя? Какова наша
жизнь? Мы видимъ, Никандръ Иванычъ, безбожную тьму,
озвѣрѣніе человѣка и погибель. Мы вотъ дѣтей этихъ
видимъ, что тутъ играютъ... всѣ они пропадутъ такъ же,
какъ мы съ вами. Сопьются-съ, будутъ женъ лупить... и
некуда будетъ лучу Божьему заглянуть...
Павелъ Захарычъ молчалъ.
— А однако я полагаю,—сказалъ онъ:—что есть правда,
да трудно до ней допнуться. Можно передѣлать жизнь.
Если бъ налечь міромъ, принажать — то достигли бы боль­
шого. А какъ достигнешь? Я и самъ не знаю. Сидишь у
себя въ мурьѣ, сочиняешь разныя штуки... но все же безъ
послѣдствія. Вы какъ-то, Никандръ Иванычъ, въ трактирѣ
говорили: «пронзи мнѣ сердце, Павелъ Захарычъ!» На что
я вамъ отвѣчу: ахъ, если бъ мнѣ кто его пронзилъ! Если бъ
сказали мнѣ: отдай себя, Павелъ Захарычъ, пусть тобой
правда одолѣетъ, какъ нѣкогда, Никандръ Иванычъ, она
одолѣвала въ дѣлахъ мучениковъ - христіанъ. Вы думаете,
я поколебался бы?
Никандръ взглянулъ па него. Теперь только замѣтилъ
опъ, какіе голубые, свѣтлые и тихіе глаза у этого криво­
ногаго человѣка.
— Нѣтъ, Никандръ Иванычъ, я бы не поколебался.
Никандръ всталъ и пожалъ ему руку.
— Вы человѣкъ душевный. — Вамъ это зачтется.
Павелъ Захарычъ взялъ гитару. Опять онъ тренькалъ
тихій свѣтъ заката легъ на него.
— Простите вашу жену, — сказалъ онъ.— Ей нелегко,
вѣрьте мнѣ. Гораздо труднѣе, чѣмъ вамъ.
Никандръ вдругъ зарыдалъ. Это было въ родѣ истерики,
громкой, бурной. Стихнувъ, онъ опять лежалъ ничкомъ,
только иногда вздрагивали его плечи.
Я ухожу, — сказалъ Павелъ Захарычъ. — Отдохните,
подумайте.
Чуть наигрывая, онъ удалился. Долго была слышна
его гитара. Наступали сумерки.
150

XIII.

Впереди на резинахъ ѣхала Маріэттъ, сзади Никапдръ,
котораго она просила взять вещи. Приближался вечеръ;
весна выступала нѣжно, въ тонкомъ запахѣ тополевыхъ
почекъ, въ предзакатномъ сіяніи.
Улицы, по которымъ проѣзжали, были бѣдны; но сегодня,
овитыя синевой, казались трогательнѣй, прекраснѣе.
На вокзалъ пріѣхали довольно рано; провожающихъ
еще не было. Маріэттъ сѣла въ залѣ перваго класса на
диванъ, круглый, бархатный, посреди комнаты. Косое
солнце ударило по пей сбоку, и она зажмурилась. Фіалки
па муфтѣ чернаго бархата засинѣли.
Пока Никандръ хлопоталъ съ багажемъ, наблюдалъ,
чтобъ артельщикъ правильно наклеилъ нумеръ, стали со­
бираться. Вылѣзали изъ экипажей дамы, около Маріэттъ
собралась компанія. Было два гимназиста, студентъ, Курціусъ,
три барыни, господинъ. Онъ привезъ ей цвѣтовъ. Потомъ
пріѣзжали еще люди, поздравляли съ помолвкой, завидо­
вали Парижу.
— Нельзя вырваться, — говорилъ человѣкъ въ пенснэ,
худой. — Я люблю Парижъ!
Потомъ онъ задумался. Какъ будто на минуту ушелъ
отъ этихъ людей, суетни, вокзала.
— Въ Парижѣ я жилъ въ ранней молодости. Кто
знаетъ Люксембургскій садъ?
Знали многіе.
Онъ вдругъ взялъ Маріэттъ за руку и сказалъ:
— Ахъ вы, милая Маріэттъ, поклонитесь вы Люксем­
бургу. Тамъ въ Обсерваторской аллеѣ гравій, и въ маѣ
шумятъ каштаны верхушками, внизу играютъ дѣти. Оттуда
виденъ Монмартръ. Тамъ я гулялъ когда-то, каждый день,
по утрамъ, кончивъ работу.
Маріэттъ пожала ему руку. Они взглянули другъ на
друга. Ея глазъ былъ счастливъ, и влаженъ, печаленъ.
Ударилъ звонокъ. Болтая, смѣясь, то сбиваясь, то рас­
тягиваясь лентой, вытянулись на перронъ. Поѣздъ поданъ.
Послѣдній вагонъ—прицѣпка, въ немъ ѣдетъ губернаторъПотомъ первые классы, деревянная фанера «международ151

наго»; вагонъ-ресторанъ. Накрытъ обѣдъ, бѣлѣйшія сал­
фетки стоятъ фунтиками, въ нихъ воткнуты розы. Свѣтъ
играетъ въ хрусталѣ бокаловъ.
— Начинайте прощаться, — говорятъ сбоку. — Сейчасъ
третій, пе успѣете со всѣми.
Это какъ бы ласковая насмѣшка. Маріэттъ цѣлуетъ
подрядъ своихъ многихъ друзей, дѣйствительно, она не
можетъ сдѣлать этого въ одну минуту. А когда всѣ пере­
цѣлованы, кажется—вдругъ кого-нибудь забыла?
Вотъ она на площадкѣ. Киваетъ, закрывается муфтой.
На рѣсницѣ слеза. Кой-гдѣ влажны глаза у женщинъ.
Въ послѣдній моментъ господинъ въ пенснэ прикрѣпилъ
ей къ кофтѣ маргаритку.
— Люксембургу-то, не забудьте!
Поѣздъ двинулъ. Мелькая, плавно проносясь, сливались
вагоны въ туманную змѣю.
Полная дама, съ глазами блѣдно-синей эмали, вздыхаетъ.
— Апрѣль въ Парижѣ такъ хоропп.!
— Пропили мы нашу Маріэттъ! Укатила.
Худой господинъ идетъ вдоль рельсовъ, обрывая свои
маргаритки. Ихъ головки летятъ па пути. У выхода онъ
сталкивается съ Никандромъ.
— Прощайте, Маріэттъ!

XIV.

«Богемію» заперли. Послѣднимъ вышелъ Ѳиногеновъ,
обнимая Никандра.
— Выставляютъ насъ изъ заведенія! Э-эхъ ты, знай
малина, играй камаринскую! Филъ-филь, подфиль-филь,
труфель нафель подфильфи-и-иль!
Ѳиногеновъ плясомъ проходить по мостовой. Вотъ опъ
снова на тротуарѣ и безъ устали вьется въ танцѣ.
— Тру-лю-лю моя головка, труфель нафель подфильфиль.
— Молчи! кричитъ Никандръ. — Перестань, пьяная тля.
— На томъ свѣтѣ въ лазаретѣ больнымъ кашицу
варитъ! — вдругъ взвизгнулъ Ѳиногеновъ, осатанѣвъ.
Подошелъ городовой.
152

— Безъ шумовъ здѣсь. Чтобы тихо.
Никандръ повернулъ въ другую сторону. Издали Ѳиногеновъ крикнулъ ему: «Прощай, колъ тебѣ въ хрѣнъ, про­
пащіе всѣ! Продала меня за три съ полтиной».
И въ бѣшенствѣ, въ безсмысленномъ азартѣ засѣменилъ
трепака.
Никандръ шелъ лѣниво. Небо блѣднѣло. Скоро долженъ
былъ притти разсвѣтъ, но этотъ приходъ казался безраз­
личнымъ. Мутный, усталый взоръ не отдыхалъ.
На углу проспекта къ нему подошла худая, черная
дѣвушка.
— Пойдемъ ко мнѣ, Коля!
— Пойдемъ.
Теперь онъ былъ Колей, а опа Маней. Онъ равно­
душно слушалъ, что опа говорила. Про какихъ-то пьяныхъ
гостей, которые не уважаютъ и бьютъ бѣдныхъ дѣвушекъ.
Никандръ посочувствовалъ. У воротъ дома слѣзли съ из­
возчика. Впустилъ сонный дворникъ.
— Дай ему потомъ пятиалтынный.
Это запомнилось: на обратномъ пути дать пятиалтынный.
Въ комнатѣ Мани пахло сыростью, висѣли бумажные
цвѣты. На кровати красное шелковое одѣяло.
— Выпьемъ!
Маня блѣдна. Отъ холода, шлянья, у пей подъ глазами
круги.
Сидя у него на колѣняхъ, хлопая стаканчикомъ мадеру,
она разсказываетъ вѣчныя исторіи «дѣвицъ»: о дѣтствѣ,
первой любви, обманѣ, горестяхъ своихъ. О какомъ-то
«Сашкѣ», который сошелся теперь съ другой. Никандръ
тоже пьетъ, и вдругъ ему кажется, что сейчасъ опа его
зарѣжетъ этимъ ножомъ для яблокъ.
— Ты можешь человѣка убить?—спрашиваетъ онъ.
Маня смотритъ пьяными глазами и не понимаетъ.
— Пойдемъ Коля, ляжемъ!
— Нѣтъ, постой,—говоритъ Никандръ.—Ты умѣешь по
карнизамъ ходить?
— Коля, я не понимаю. Пойдемъ, ляжемъ! Ты, можетъ,
думаешь что? Я съ тобой останусь.
— Нѣтъ, — твердитъ Никандръ упрямо, блѣднѣя.— Я
тебя спрашиваю, ты умѣешь лазить по стѣнамъ?
153

Онъ снялъ обувь и пиджакъ, и стараясь изобразить
тигра или дикую кошку, на четверенькахъ, легко и без­
шумно дѣлаетъ круги вдоль стѣнъ комнаты. Гдѣ можно,
идетъ по краю кровати, комода.
Маня болтаетъ ногой.
— Иу, ходи, ходи! Вовсе и пе страшно, ничего осо­
беннаго. Недѣлю назадъ гость спьяну рѣзать себя сталъ,
и то я не испугалась.
Папироска въ зубахъ и равнодушный видъ указываютъ,
что уже много такого и въ этомъ родѣ видано въ этой
комнатѣ. Дѣйствительно, не удивишь.
Сдѣлавъ нѣсколько туровъ, Никандръ ложится, въ
поту.
— Ну вотъ, только зря мучился.
Дальше все идетъ какъ надо. Минутами теряется со­
знаніе, минутами злѣй душитъ что-то. Сколько времени
прошло? Сказать трудно. Но вотъ туманная заря, тонкая,
больная. Запотѣли окна. Маня спитъ нездорово, подерги­
ваясь. Теперь она еще худѣй.
Надо идти. Куда-то надо уходить, все итти, но никуда
не приходить.
— Оставайся, Коля! Куда такъ рано?
— Пора.
— Ну, прощай, если не хочешь.
Она бѣжитъ босикомъ проводить его до двери. По
дорогѣ выхватила изъ стакана розу, приколола ему.
— Слушай, Коля, заходи! Пожалуйста!
Опъ обѣщалъ. Не все ли равно. Конечно, никогда
больше онъ ее пе увидитъ. Но можно и пообѣщать. Кто
такая она? Тысячи такихъ Мань, всѣ онѣ уходятъ одна
за другой, чтобы навсегда сгинуть. Чѣмъ эта лучше
другихъ?
На улицѣ, въ разсвѣтѣ, онъ снимаетъ розу. Хорошая
роза. О чемъ такое вспомнилось? Нѣтъ, нельзя никакъ
представить. Мелькнуло, и нѣтъ. Главное—ѣхать.
— Извозчикъ!
Резинки мягки и шумятъ чуть-чуть. Какое утро! По­
чему такая чудесная роза оказалась у Насти! Нѣтъ, она не
Настя, ее зовутъ Лена. Раньше она была его жена, а те­
перь поступила на новое мѣсто. Впрочемъ, это все чепуха.
154

А вотъ какой-то мостъ. Необыкновенно широкая рѣка.
Раньше не замѣчалъ. Половодье! Ровная, какъ могучая
женщина. Течетъ упруго и немного шипитъ. Это льдинки.
А съ востока вылѣзло солнце, проложило по водѣ ши­
рокія огненныя дороги.
Шипѣніе льда, холодъ, роза.
Никандръ слѣзъ съ извозчика.
— Поѣзжай, братецъ, — сказалъ разсѣянно. — Я того...
пѣшкомъ.
Извозчикъ отъѣхалъ.
Ахъ, какая славная рѣка. И несетъ, несетъ; если опереться на перила, смотрѣть внизъ, то кажется, во-первыхъ,
что летишь. И второе,—тамъ гдѣ-то очень вглуби есть ея
сердце... милое, большое рѣчное сердце.
Крутитъ, крутитъ, соединяетъ водяныя косы, распле­
таетъ, точно идетъ ворожба на водѣ. А, вотъ это кто! Стало
ясно, водовороты замолкли, наконецъ, это то, что надо.
Никандръ улыбнулся. Пусть! Значитъ, такъ надо. Чувство
свободы, свѣтлой тишины нашло на него. Отдыхъ, отдыхъ!
Онъ поднялъ правую ногу, налегъ грудью на перила и
медленно полѣзъ.

Пять минутъ спустя, городовой держалъ его за шиворотъ.
— Еще куда? Или совсѣмъ одурѣлъ?
Городовой былъ возмущенъ. Подходили любопытные.
Что-то говорили. Однимъ было смѣшно, другіе ругались.
Городовой жарко разсказывалъ. «Какъ я, значитъ, стою, и
вдругъ это вижу,—неизвѣстный за перила шасть. Я его за
загривокъ, разумѣется»...
— Ну, народъ!
— Эхъ, парень, парень!
Никандръ слушалъ равнодушно.

XV.
Іюнь, жаркій вечеръ. Трудно дышать, солнце прощально
горитъ въ стеклахъ, тучкой вьются въ небѣ голуби, розо­
вѣя. При закатѣ туманно-пыльный пологъ одѣнетъ все.

Людьми овладѣетъ раздумье. Въ квартирахъ голо, одино­
кіе жильцы виснутъ на окнахъ. Уйти некуда. Бульвары
пыльны. Время лѣтней тоски города.
Подперевъ голову, сидитъ на скамеечкѣ, па тротуарѣ
Никандръ. Рядомъ открыта парадная дверь. Теперь лѣто,
большинство жильцовъ разъѣхалось; работы меньше, но
уходить все же нельзя. Да и куда итти, зачѣмъ?
По тротуару, напротивъ, шагаетъ Павелъ Захарычъ.
Онъ со сверткомъ, видимо несетъ заказъ.
— Далеко шествуете?
Портной оборачивается.
— А, вотъ это кто! Давно не видѣлись. Здравствуйте.
— Садитесь, Захарычъ, замучились, вѣрно.
— Тепло-съ.
— Даже очень.
Отирая потъ, Павелъ Захарычъ садится. Онъ будто
смущенъ немного. Послѣ исторіи съ рѣкой онъ видитъ
Никандра впервые' и не знаетъ, какъ держаться.
— Ну, вотъ, Павелъ Захарычъ, опять вы у меня въ
гостяхъ. Время-то идетъ, не замѣчаешь.
Никандръ улыбается.
— А вы будто устали, Никандръ Иванычъ?
— Нѣтъ, ничего. Теперь меньше работы. И жена по­
могаетъ.
— Жена?
— Да, жена. Помните, что вы мнѣ сказали? Я при­
нялъ ее.
Павелъ Захарычъ посмотрѣлъ на него.
— Помню-съ. Очень хорошо помню. Что же, дай вамъ
Богъ счастья, Никандръ Иванычъ.
— Счастья?
Никандръ опять улыбнулся.
— Этого дѣла вовсе нигдѣ нѣтъ, незачѣмъ и го­
ворить.
— Ахъ, Боже мой, Боже мой!—вздохнулъ Павелъ За­
харычъ. — Какъ это васъ тогда... угораздило? Насчетъ по­
топленія?
— Можетъ, и вѣрнѣе было бъ. Да что — было, теперь
нѣтъ. Все опять по старому. Даже забывать сталъ. Видите,
каморка моя, телефонъ, жена... Все налаженное.
156

— Жильцы-то теперь другіе?
— Богъ съ ними! Сколько пи мѣняй, всѣ какъ одинъ.
— Это вѣрно. Также у меня заказчики.
Помолчали.
— Вѣдь и вы, небось,— сказалъ Никандръ,—по преж­
нему? Пошумите въ кабакѣ, помудрствуете... а потомъ—къ
себѣ въ уголъ?
Павелъ Захарычъ не отвѣтилъ. Онъ сидѣлъ, будто
соображая.
— Что же дѣлать, Никандръ Иванычъ, не мы одни
Намедни я читалъ библію. Я иногда ее читаю. И тамъ,
въ Екклезіастѣ, царь Соломонъ говоритъ: «Идегь вѣтеръ
къ югу, и переходитъ къ сѣверу, кружится, кружится на
ходу своемъ, и возвращается вѣтеръ на круги свои». Вотъ
какъ выражено!
— Это сказано важно.
— Значитъ же большая тоска взяла его. А вѣдь кто
былъ!? Подумать только: царь Соломонъ!
Павелъ Захарычъ покачалъ головой.
— Однако прощайте, — сказалъ онъ. — Заболтался съ
вами.
Они разстались.
Скоро Лена позвала Никандра ужинать. Какъ всегда,
за столомъ они молчали. Потомъ легли спать. Началась
лѣтняя ночь. Хотя жильцовъ возвращалось мало, Никандръ
долго не могъ заснуть. Ему вспоминалось утро, рѣка, Ма­
ріэттъ. Ея образъ, привидѣвшійся тогда въ водѣ. Онъ
зналъ,—въ послѣдній, въ предпослѣдній разъ онъ ее вспо­
минаетъ. Пройдетъ мѣсяцъ, два, годъ — ничего не вызо­
ветъ она въ немъ. Это было больно, но неминуче. Какъ
неминуче будетъ онъ вставать, ложиться, дѣлать дѣло,
годами дѣлаемое всѣми.
«И возвращается вѣтеръ», вспомнилъ опъ, «на круги
свои».
Передъ утромъ онъ, наконецъ, забылся.

157

ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ

СЫНЪ
Е
Ч ЛОВѢЧЕСКІЙ
РАЗСКАЗЪ

Леонидъ Андреевъ — Сынъ Человѣческій. Право собствен­
ности внѣ Россіи закрѣплено за авторомъ во всѣхъ странахъ, гдѣ это
допускается существующими законами.
Гг. переводчиковъ просятъ обращаться за разрѣшеніемъ на пере­
водъ и за справками къ представителю автора И. П. Ладыжникову
по слѣдующему адресу: Вегііп ^Ѵ., 15. ІЛіІап^-Зігаззе, 145. ВиЪпеп
ип4 ВисЬѵегІа^ гиззізсѣег Аиѣогеп I. ЕайузсЬпікоѵ.

Въ одномъ великорусскомъ, небогатомъ селѣ жилъ
старенькій, шестидесятилѣтній попъ, по имени о. Иванъ
Богоявленскій. О томъ, какъ началась его жизнь, о годахъ
его дѣтства и юности не могъ бы разсказать никто: самъ
опъ за давностью лѣть все перезабылъ, а жена и дѣти,
родственники и знакомые просто ничего.не знали. И вы­
ходило такъ, будто у его жизни совсѣмъ не было начала—
какъ не будетъ, вѣроятно, и копца. На корридоръ была
похожа его жизнь, на длинный корридоръ, въ которомъ
множество глухихъ дверей: впереди открывается, а сзади
захлопывается что-то, и хоронитъ въ тишинѣ.
И чѣмъ дольше жилъ о. Иванъ, тѣмъ больше отда­
лялся онъ отъ людей и даже отъ самого себя. Когда-то
ему казалось, что его знаютъ всѣ люди, весь міръ знаетъ
его, и даже самъ Богъ внимательно слѣдить за нимъ тре­
угольниками своихъ очей; но вотъ прошло время, и его
перестали знать, — въ лѣсу всѣ деревья похожи одно на
другое. Главною же причиною было то, что всѣ по­
ступки его были не тѣ, какіе надо, и всѣ слова его были
не тѣ, какія надо; но объ этомъ никто догадаться не
могъ, а самъ онъ, если и являлось желаніе, такъ все же
разсказать не умѣлъ: не было словъ, какія нужны для
такого страннаго и страшнаго разсказа. По виду былъонь
низенькій, сухой старичекъ, съ рѣденькой, ощипанной злой
бороденкой и темнымъ, присохшимъ къ костяку лицомъ;
вглядѣвшись пристальнѣе въ его носъ, можно было замѣ­
тить даже ту границу, гдѣ впослѣдствіи образуется провалъ
и исчезнетъ призрачное. Характеръ же у попа Ивана былъ
скверный; часто злился попъ Иванъ, ехидничалъ, при игрѣ
въ карты заглядывалъ къ сосѣдямъ и, вообще, мошенничалъ,
а дѣтей въ церковной школѣ дралъ за уши съ жестоко­
сердіемъ.
161

И уже давно онъ началъ проявлять нѣкоторыя стран­
ности. Такъ, лѣть за десять передъ этимъ, когда его стар­
шій сынъ уже самъ сдѣлался священникомъ, о. Иванъ
вдругъ пожелалъ перемѣнить фамилію. Пятьдесятъ лѣтъ
былъ Богоявленскимъ и отца имѣлъ Богоявленскаго, и
дѣда Богоявленскаго, и уже внуки отъ него пошли Бого­
явленскіе, а тутъ вдругъ пожелалъ перелицеваться и вы­
скочить изъ цѣпи, страннымъ образомъ разорвавъ ее и
концы оставивши въ воздухѣ. Писалъ прошенія, хлопо­
талъ, ѣздилъ въ городъ и давалъ въ консисторіи взятки,
но ничего не добился, такъ какъ не могъ представить ува­
жительныхъ причинъ.
— Какой же я Богоявленскій?—говорилъ онъ, раздра­
женно пощипывая бородку, но болѣе обстоятельнаго объ­
ясненія представить не умѣлъ. И прошенія свои писалъ
онъ такъ:
«Нося отъ отца моего, какъ бы въ даръ, наравнѣ съ
прочимъ наслѣдственнымъ имуществомъ, фамилію Бого­
явленскаго и пе будучи по существу таковымъ, свидѣтель­
ствуюсь передъ Вашимъ Высокопреосвященствомъ о моемъ
непремѣнномъ желаніи замѣнить сей неподходящій знакъ
болѣе вразумительнымъ и къ существу моему ближайшее
отношеніе имѣющимъ; при выборѣ же онаго и не имѣя
собственной мудрости полагаюсь на мудрость выше меня
стоящихъ». И подпись слѣдовала такая: протоіерей Иванъ
безъ фамиліи.
Въ послѣднихъ словахъ прошенія было больше ехидства,
нежели истинной скромности: уже заранѣе, въ потаеннѣй­
шихъ мечтахъ своихъ онъ дерзко рѣшилъ отказаться отъ
всякой предложенной ему фамиліи и просить для себя
нумеръ — пятизначное число, послѣдняя цифра котораго
должна быть 9. И число онъ уже зналъ, но открыть его
хотѣлъ только въ концѣ.
Но до этого дѣло не дошло. Начальство посмотрѣло
на просьбу хмуро, какъ на вредное чудачество, да и дѣти,
особенно старшій, Николай, были противъ перемѣны фами­
ліи; и такъ и остался о. Иванъ—Богоявленскимъ. Первое
время опъ раза два рискнулъ подписаться въ служебныхъ
бумагахъ: «протоіерей Иванъ Богоявленскій по принуждецію». Но получивъ строгій выговоръ, отказался отъ дерзости.
162

Затѣмъ, уже совсѣмъ недавно, онъ выписалъ изъ сто­
лицы граммофонъ, хотя былъ скупъ и пикакцхъ удоволь­
ствій, даже хорошаго стола для себя, пе допускалъ. Но
духовныхъ пѣсепъ взять не пожелалъ, а потребовалъ отъ
магазина свѣтской музыки, какую играютъ на балахъ. Ему
прислали мазурки, па-де-катры, лезгинку и даже гопака, и
онъ слушалъ все это въ одиночествѣ,—посторонняго при­
сутствія не любилъ. Потомъ выписалъ разсказы изъ еврей­
скаго и армянскаго быта; и часто ночью, когда попадья
уже спала, въ сосѣдней маленькой комнаткѣ, пугая, вдругъ
раздавался незнакомый гнусавый, страшно торопливый
голосъ, точно катившійся по желѣзу и временами путавшій­
ся въ своихъ собственныхъ звукахъ. Нельзя было понять
о чемъ онъ говоритъ, и когда онъ начиналъ смѣяться
коротко и дѣловито, но съ удивительной развязностью—
попадья крестилась. Попъ же маленькими шажками про­
хаживался по комнатѣ и многозначительно поглядывалъ въ
темныя оконца, за которыми нерушимо и злобно лежала
тяжелая осенняя деревенская ночь.
Отъ этого граммофона сошелъ съ ума щепокъ, котораго
о. Иванъ, толкаемый злымъ любопытствомъ, пожелалъ на­
сильственно пріучить къ музыкѣ и разсказамъ изъ еврейскаго
быта. Сперва щенокъ довольно бодро лаялъ на граммофонъ
и какъ-то особенно, по-собачьи, становился на цыпочки,
чтобы заглянуть въ трубу, но вскорѣ сталъ визжать, трясся
отъ страха и недоумѣнія и прятался подъ стулья и дивапъ,
застрявая въ узкихъ мѣстахъ, такъ какъ былъ толстенькій.
Но о. Иванъ, злясь, вытаскивалъ его за воротъ мягкой,
какъ бы на ростъ сдѣланной шубы, и заставлялъ слушать
незнакомый, торопливый голосъ, катящійся по желѣзу.
Случалось, что щенокъ начиналъ кружиться очумѣло: при­
падалъ на переднія лапки, особенно на лѣвую и, стукаясь
объ полъ большой тяжелой головой, двигался по непра­
вильнымъ полнымъ ужаса кругамъ—тутъ попъ Иванъ
дѣлалъ ему передышку; по по прошествіи времени снова
заводилъ машину.
Дѣлалъ онъ это настойчиво и безжалостно, и щепокъ
таки не выдержалъ: сошелъ съ ума. Онъ съ недовѣріемъ
и подозрительностью относился къ каждому предмету, стояв­
шему молча. При всякомъ же голосѣ, звукѣ или пѣснѣ
163

приходилъ въ состояніе крайней тревоги и, фыркая, ра­
зыскивалъ голосъ не въ человѣкѣ, а позади его. Потомъ
начиналъ выть отъ ужаса и прятался въ лопухахъ. Пови­
димому, у него являлось временами желаніе разобраться въ
страшной путаницѣ жизни или умилостивить ее покор­
ностью: онъ вилялъ хвостомъ передъ граммофономъ и
дѣлалъ видъ, что любитъ его, — но при первыхъ же зву­
кахъ громкаго зловѣщаго шипѣнія, предвѣщавшаго насту­
пленіе таинственнаго голоса, не выдерживалъ и бѣжалъ
въ лопухи. О. Ивана щепокъ боялся, какъ злого духа, на­
чальника всѣхъ адскихъ силъ; и рости щепокъ пересталъ.
Весной во время розлива щепокъ утонулъ въ рѣкѣ: очень
возможно, что онъ покончилъ самоубійствомъ, отчаявшись
найти правду жизни.
Къ гибели щенка всѣ отнеслись равнодушно: въ своемъ
страхѣ и жалкихъ виляніяхъ хвостомъ, онъ не былъ даже
забавенъ и наводилъ скуку. Но о. Иванъ очень жалѣлъ,
что щепокъ умеръ, не пройдя всего предназначеннаго ему
пути: у о. Ивана былъ планъ, скорѣе мечта—свезти щепка
въ городъ и показать ему живую, движущуюся фотографію.
Даже до безсонницы доходилъ маленькій попъ, яростно
мечтая, какъ бы все это произошло: какъ бы, ничего не
подозрѣвая, щепокъ смотрѣлъ на бѣлую, свѣтящуюся стѣну,
и что бы онъ выразилъ на своемъ собачьемъ лицѣ, когда
по стѣнѣ молча — совершенно молча — забѣгали бы люди
и собаки. Да, жаль, что умеръ.

II.
Со вторымъ и съ третьимъ щенкомъ дѣло не пошло:
повыли немного и стали равнодушны—повидимому не всѣ
собаки такъ чувствительны къ граммофону, какъ былъ
покойный. И особенно плохъ оказался второй изъ проб­
ныхъ щенковъ—кудлатый песикъ съ желтыми, какъ янтарь,
глазами: въ самыхъ сильныхъ мѣстахъ опъ задиралъ заднюю
лапу и яростно, но по-дѣтски промахиваясь, чесалъ себя
за ухомъ.
И такое чувство было у о. Ивана, будто разбилъ онъ
единственное зеркало и не во что ему теперь поглядѣться.
164

III,

Еврейскимъ погрмамъ о. Иванъ очень радовался.
— Жидовъ надо бить, — говорилъ онъ коротко съ колю­
чей сухой злостью, и дѣлалъ удареніе на словѣ «надо».
Но и тутъ подтвердить доказательствами своего мнѣнія
онъ не могъ или не хотѣлъ, — его трудно было разобрать.
Изъ граммофоннаго магазина онъ выписалъ, па этотъ
случай, еврейскую музыку, и ему прислали какого-то зна­
менитаго кантора, пѣвшаго съ хоромъ. Сперва о. Ивант,
слушалъ его по своему обыкновенію въ одиночествѣ,
ночью, но потомъ, какъ то въ праздникъ, устроилъ у себя
большой съѣздъ, пригласилъ сосѣднее духовенство и род­
ственниковъ, и торжественно преподнесъ имъ каптора.
Хотя въ это время мода на граммофоны распространилась
широко и почти у каждаго состоятельнаго іерея имѣлся
свой инструментъ, но такой музыки не было ни у кого и
слушали со вниманіемъ и смѣхомъ. Была одна такая пѣсня,
кажется, погребальная, въ которой невидимый пѣвецъ за­
хлебывался скорбію — не плакалъ и не пѣлъ опъ, а кри­
чалъ истово и безумно, какъ путникъ въ лѣсу подъ ножемъ разбойника.
— Ай да жидъ! Какъ его разбираетъ,—говорили съ
восторгомъ слушатели, плохо понимая, въ чемъ дѣло.
Отецъ же Иванъ, пощипывая бородку и закрывъ глазки
вслушивался безкровнымъ ухомъ въ отчаянные вопли и
размышлялъ о томъ, есть ли у граммофона душа, или же
одни только звуки. Но во всякомъ случаѣ, это было не
то, что надо. Посмотрѣлъ испытующе на слушателей: кои
безсмысленно гогочутъ, кои равнодушны и дремлютъ; косма­
тый, хмѣльной о. Эразмъ Гуманистовъ закрылъ глаза и со­
питъ— вотъ-вотъ, кажется, подниметъ ногу въ тяжеломъ
окованномъ сапогѣ и почешетъ себя за ухомъ. Не то. И
развѣ только чахоточный дьяконъ — одинъ единственный
среди собравшихся — обнаруживалъ признаки желаемаго
волненія.
— Ахъ, Боже ты мой, и гдѣ у него этотъ голосъ си­
дитъ?— съ тревогою вопрошалъ дьяконъ и протягивалъ
къ машинѣ указательный согнутый палецъ, но коснуться
165

не смѣлъ. — То опъ тебѣ жидъ, то опъ тебѣ баба... а подъ
собаку опъ можетъ? Можетъ. Нѣтъ, отцы, я бы этотъ
граммофонъ истребилъ: ужъ очень опъ совѣсть тревожитъ.
Подлецъ его выдумалъ, вотъ что я вамъ скажу, отцы.
Огны посмѣялись надъ невѣжествомъ дьякона, по по­
томъ серьезно заспорили, былъ ли изобрѣтатель подлецъ»
или хорошій человѣкъ. Но рѣшить вопроса не могли; и
всѣхъ смутило предложеніе попа Ивана — за неимѣніемъ
пѣвчихъ, поставить на клиросѣ граммофонъ, съ надлежа­
щимъ духовнымъ пѣснопѣніемъ.
— Это идея! — сказалъ недавно окончившій семинаристъ,
сынъ о. Сергія Знаменскаго. Но самъ о. Сергій раздум­
чиво покачалъ лысой головой и усумпился.
— Такъ-то оно такъ, но вотъ въ разсужденіи бабъ.
Бабы пе выдержатъ.
— Но а что такое бабы? — горячился- семинаристъ.—Какъ
можно въ такомъ важномъ вопросѣ...
— Пѣтъ, не вынесутъ этого бабы — настаивалъ о. Сер­
гій.— Скандалъ будетъ. Нехорошо.
— Можно пріучить, — отозвался о. Иванъ. — Эка, бабы!
— И что вы говорите, отцы? — безпокойно совался дья­
конъ и таращилъ большіе немигающіе, застывшіе глаза.—
Тогда и вмѣсто васъ, о. Иванъ, можно граммофонъ
поставить.
— Можно, — согласился о. Иванъ. — Отчего же нельзя.
— И вмѣсто меня тоже граммофонъ? — волновался
дьяконъ.
— И вмѣсто тебя граммофонъ, — попъ Иванъ начиналъ
злиться. — Эка, подумаешь, птица какая: вмѣсто всѣхъ грам­
мофонъ можно, а вмѣсто него нельзя. Еще лучше будетъ.
И голосъ чище и не совретъ, какъ ты. Тоже, артистъ!
Дьяконъ оскорбился и даже загрустилъ. Но при раз­
ставаніи попъ Иванъ ласково потрепалъ его по плечу и
отвелъ къ сторонкѣ.
— Ты не сердись, дьяконъ, я пошутилъ. Я тебя, о.
дьяконъ, люблю.
— Ну, ужъ какая это любовь, — горько усмѣхнулся
чахоточный дьяконъ.
— Вѣрно. Ты вотъ что, ты приходи-ка вечеркомъ,
вмѣстѣ будемъ граммофонъ слушать.
166

— Нѣть ужъ увольте, о. Иванъ, — выставилъ дьяконъ
обѣ ладони. — За ласку благодарю, а что касается граммо­
фона, то я еще совѣсти не потерялъ.
— Вотъ дуракъ-то — я тебѣ веселую поставлю.
— Нѣтъ ужъ, увольте. Мнѣ душа дороже вашего
веселья.
О. Иванъ обозлился и бороденка у него затряслась.
— Скажи пожалуйста... А еще есть ли у тебя душа-то,
ты бы подумалъ. Можетъ, паръ.
— Послѣ такого возраженія...—солидно началъ дьяконъ,
по попъ у самыхъ ногъ его плюнулъ на полъ и зашаркалъ
по плевку мягкой туфлей.
— Ть-фу — вотъ твоя душа. Я, можетъ, его больше васъ
всѣхъ уважаю.
— Его?
— Его.
— Граммофонъ?
— Граммофонъ.
Разстались въ ссорѣ. Но дьяконъ былъ добрый и дели­
катный человѣкъ, и уже скоро его стала грызть совѣсть,
что онъ обидѣлъ старика. Не выдержалъ и дня черезъ
три послѣ гостей утречкомъ пошелъ къ о. Ивану изви­
няться.
Стояла поздняя весна и на солнцѣ было жарковато, но
чисто и пріятно; а въ домикѣ у попа было душно, не­
ряшливо и крѣпко пахло чѣмъ-то плохимъ. Уже два мѣ­
сяца у попа Ивана гостила замужняя дочь съ груднымъ
ребенкомъ и по всему дому стоялъ острый запахъ дѣт­
скихъ пеленокъ, которыя она, не прополаскивая, сушила
передъ всѣми печками. И похоже было на то, что со
времени гостей ни комнатъ не убирали, ни половъ не
подметали.
— Чего надо? — спросилъ о. Иванъ.
— Да что, о. Иванъ: вы ужъ меня простите, не понялъ
я вашей шутки — покаялся дьяконъ.
— Садись.
Дьяконъ сѣлъ и со страхомъ покосился на никелиро­
ванную трубу граммофона; вздохнулъ и перевелъ глаза на
мокрыя пеленки, развѣшанныя не веревочкѣ у бѣлой ка­
фельной печки.
167

— Вьг ужъ простите, о. Иванъ.
— Богъ проститъ.
Поднялъ кверху сѣденькую злую бороденку, крѣпко
сжалъ сухія старческія губы—смотритъ въ потолокъ, по­
игрываетъ пальцами и молчитъ. «Э, да никакъ онъ нынче
и не умывался», — подумалъ дьяконъ и вдругъ ему показа­
лось, что въ комнатѣ запахло псиной, будто подъ дива­
номъ собака. Дьяконъ завозился на стулѣ и съ надеждою
взглянулъ на окно, гдѣ воля—оказалось, что и зимнія рамы
еше не вынуты; и грязная вата съ разбросанными по ней
язычками красной и синей фланели лежитъ такъ тошно,
будто отъ нея вся эта духота и жаръ. И еще явственнѣе
запахло псиною.
— Вотъ и граммофонъ стоитъ, — развязно, въ отчаяніи,
началъ дьяконъ. — Какая удивительная вещь! Конечно, для
высокихъ умовъ, которые ежели не останавливаются передъ
естествомъ и входятъ въ разсужденіе предметовъ... Но
почему же, — вдругъ возопилъ дьяконъ — но почему же
сдохъ щенокъ? Вы мнѣ это объясните, о. Иванъ, потому
что, говоря по чистой совѣсти, какъ передъ истиннымъ
Богомъ, я съ вашей манерой не согласенъ.
Попъ молчалъ и глядѣлъ въ потолокъ, на обугли­
вшійся закоптѣлый кружокъ отъ лампы. И одѣтъ былъ
попъ не въ одноцвѣтный подрясникъ, а въ какой-то
цвѣтной полосатый халатъ — попъ не попъ, татаринъ не
татаринъ.
— Вразумите, о. Иванъ, — безпомощно настаивалъ чахо­
точный дьяконъ. Но попъ упрямо и зло молчалъ; только
разъ быстро взглянулъ на граммофонъ. За перегородкой
громко заплакалъ младенецъ.
Дьяконъ горько усмѣхнулся:
— А подъ невиннаго младенца онъ тоже можетъ?
— Можетъ.
— Хм! — хмыкнулъ дьяконъ.—А ежели силы не хватитъ?
— Хватитъ, — о. Иванъ вдругъ остро взглянулъ под­
слѣповатыми глазками на дьякона и какъ будто усмѣх­
нулся.
— Но позвольте вамъ замѣтить, о. Иванъ, что у кре­
щенаго младенца душа невинна.
— Анна! — крикнулъ попъ за перегородку.
168

Вошла высокая худая женщина съ безцвѣтнымъ, сѣ­
рымъ лицомъ и ошалѣлыми глазами; на рукахъ у нея
широко разѣвая беззубый ротъ заливался плачемъ мла­
денецъ, сморщенный, красный, какъ старуха изъ бани.
— Животъ болитъ? — коротко спросилъ о. Иванъ.
— Должно быть животъ: кто его разберетъ. Нынче всю
ночь крикомъ кричалъ.
— Садись.
Женшина покорно сѣла, а о. Иванъ вдругъ быстро
подошелъ къ трубѣ и началъ дѣлать что-то страшное. За­
шипѣло. Дьяконъ привсталъ и слегка поблѣднѣлъ:
— Но позвольте, о. Иванъ...
Вдругъ тотъ самый несчастный жидъ, котораго рѣзали
на большой дорогѣ, завопилъ истошнымъ голосомъ прямо
въ носъ, глаза и уши, такъ что у дьякона задрожали
мозги. Младенецъ крикнулъ еше разъ и замолкъ; а о. Иванъ
немного брезгливо взялъ его изъ рукъ дочери и ближе
поднесъ къ трубѣ — дьяконъ даже всплеснулъ руками. И
отъ веселаго ли блеска трубы, или отъ громкаго голоса
младенцу вдругъ стало весело, и опъ засмѣялся. Засмѣялся
и попъ короткимъ, злымъ, шамкающимъ смѣшкомъ; и все
это было такъ страшно: дикіе вопли человѣка, котораго
рѣжутъ, и беззубый, зловѣще веселый смѣхъ младенца и
старика, что дьяконъ поднялся и, не прощаясь, ушелъ. И
никто не вышелъ его провожать, и пока онъ одѣвалъ
верхнее платье, точно съ пьяна теряя широкіе рукава, за
стѣной кричалъ, надрываясь, несчастный жидъ. Безшумной
тѣнью выглянула изъ другой двери попадья и, словно не
замѣтивъ дьякона или не узнавъ его, также быстро и без­
шумно скрылась назадъ.
Только въ полверстѣ, на высокомъ берегу спадавшей
послѣ разлива рѣки, дьяконъ опамятовался: вспомнилъ, что
у него чахотка, и что нельзя распахивать грудь, когда вѣ­
теръ сырой, отъ воды; удивился, зачѣмъ онъ сюда по­
палъ— домишка его былъ рядомъ съ поповскимъ. И
впервые, въ чемъ-то сильно и больно усумнился чахоточный,
добрый и деликатный дьяконъ.

169

IV.
Когда вьшіелъ указъ о вѣротерпимости, о томъ, что
каждый человѣкъ, недовольный своей вѣрою, можетъ пере­
мѣнить ее па другую, хворый дьяконъ затосковалъ и даже
попробовалъ какъ во времена здоровой юности удариться
въ запой. Но ничего изъ этого не вышло: не было кружа­
щаго голову хмеля, а только кашель, только тупой тяжелый
безтолковый угаръ. Однако пригласили о. Ивана, чтобы
онъ усовѣстилъ пьяницу и отнялъ у него бутылку съ водкой.
— Ты что это вздумалъ, а?—строго сказалъ попъ Иванъ,
отбирая бутылку. — Ишь, на донышкѣ только осталось.
Дьяконъ уставилъ на него худое лицо, покрытое зло­
вѣщей матовой блѣдностью; и безуспѣшно пытался попасть
своимъ прыгающимъ взглядомъ въ поповскіе маленькіе
зрачки — черныя булавочныя головки среди небольшого
круглаго, зеленоватаго болотца. Усмѣхнулся обидно — иро­
нически и горько и дерзко возразилъ:
— А п-почему?—и вдругъ глупо засмѣялся:—пойдемъ,
батька, граммофонъ слушать.
— Ну и дуракъ.
— Нѣтъ, не дуракъ, а очень даже умный человѣкъ. За­
води машину.
Дьяконъ заплакалъ и вдругъ ударилъ кулакомъ по столу.
— Заводи машину, а то расшибу. Я теперь на всё по­
шелъ. Прикажете мать зарѣзать? — сдѣлайте милость, сей­
часъ зарѣжу. Мамаша! пожалуйте сюда!
Но никто дьякона не боялся и вѣры его страшнымъ
словамъ не давалъ; пооралъ дьяконъ еще немного и заснулъ
на полу, около кровати — на кровати, въ согласіи со своимъ
теперешнимъ настроеніемъ лечь пе пожелалъ. И въ этомъ
пикто ему не сталъ мѣшать; и только мамаша, старая убогая
псаломщица, молчаливо принесла свою подушку и подло­
жила подъ лохматую, блѣдную, пьяную голову. И она же
въ сѣняхъ поблагодарила о. Ивана — какъ-то бокомъ, без­
шумно схватила его сухую руку и не то поцѣловала, не то
такъ что-то благодарное сдѣлала съ нею. Старикъ ея не
замѣтилъ, потому что и самъ съ обнародованія указа на­
ходился въ состояніи глубочайшей задумчивости, и былъ
разсѣянъ.
170

И вотъ тутъ-то сказалась необыкновенная натура о. Ивана
Богоявленскаго: прошло время, и все успокоилось, и дьяконъ
пересталъ пить и объ указѣ позабыли какъ будто его не
было никогда — и только о. Иванъ что-то упорно сообра­
жалъ и выискивалъ. Вдругъ снова послалъ не прошеніе, а
дерзкое и заносчивое письмо съ требованіемъ объ отмѣнѣ
фамиліи. Вдругъ совсѣмъ забросилъ граммофонъ и сперва
велѣлъ вынести его на сѣновалъ, а потомъ подарилъ его
дочери, которая уѣзжала съ ребенкомъ во-свояси. Вдругъ
ударился въ хозяйство, по и то какъ-то странно: вздумалъ
скрестить хряка съ яркой, горделиво мечтая, что отъ этого
противоестественнаго союза произойдетъ новая удивитель­
ная порода. А когда, кромѣ соблазна для всей деревни
ничего изъ этой затѣи не вышло, въ гнѣвѣ приказалъ за­
рѣзать неповиннаго хряка — молодого, тощаго, длинноно­
гаго мечтаіеля объ иныхъ краяхъ и долѣ иной. И, нако­
нецъ, зачѣмъ - то самъ передъ маленькимъ зеркальцемъ
подстригъ себѣ усы, такъ что обнажились сухія пергамент­
ныя губы; и было что-то наивное, немного ребячье, немного
стыдливое, когда вышло па свѣтъ далеко и, казалось, на­
всегда запрятанное тѣло. Этотъ случай вновь жестоко сму­
тилъ чахоточнаго дьякона; и хотя въ мудрость о. Сергія
Знаменскаго онъ не вѣрилъ, и ѣхать было далеко, верстъ
тридцать, все же отправился къ нему съ жалобой и за
совѣтами.
— Что же это такое! — жаловался дьяконъ. Онъ жетег
перь и обриться можетъ. Возьметъ у писаря бритву, да и
обреется до голаго тѣла—тогда что, а?
О. Сергій предался размышленію, но ничего придумать
не могъ.
— Нѣтъ, бриться не станетъ — рѣшилъ онъ больше
для успокоенія мятущейся души дьякона.—Какъ это можно!
■— А вдругъ обреется?
— Нѣтъ,—замоталъ головою о. Сергій.—Какъ это можно.
Конечно, пе обреется.
— Какъ вы это легко говорите, о. Сергій, — огорчился
дьяконъ; не обреется! Будь бы онъ спроста, тогда и гово­
рить бы не стоило, я и самъ, какъ помоложе былъ, усы
себѣ ножницами подравнивалъ. Онъ съ умысломъ.
— Съ какимъ?
171

— А съ іакимъ,—многозначительно, но какъ оы равно­
душно отвѣтилъ дьяконъ.—Вотъ поживете, такъ самп
увидите.
Лысина отца Сергія взмокла отъ волненія:
— Не смѣетъ. На то канонъ есть.
— Нашли чѣмъ испугать. Очень ему нуженъ вашъ ка­
нонъ. Разъ человѣкъ на такое посягнулъ...
— На что «такое»? Ты, дьяконъ, говори толкомъ, а не
пугай, — не на трусливаго напалъ.
Но дьяконъ и самъ путемъ не зналъ, на что, воистину
страшное и кощунственное, посягалъ попъ Иванъ. И уклон­
чиво, но не теряя достоинства отвѣтилъ:
— Я что жъ? Я самъ какъ бы жертва. А вотъ пожи­
вете, тогда слова мои вспомните.
Задумались.
— Намедни, — задумчиво сказалъ о. Сергій, — намедни
нашъ староста, Василій Иванычъ, политическаго преступ­
ника поймалъ. Хвать его за бороду, а борода то въ рукѣ
и осталась, а вмѣсто бороды-то начисто голое лицо, какъ
у свиньи подъ Рождество. Вотъ оно.
Дьяконъ поблѣднѣлъ.
— Такъ: бралъ одно, а оказалось и совсѣмъ другое. А
вы говорите — не посмѣетъ. Да я и за свою бороду, если
хотите по совѣсти знать, пятиалтыннаго теперь не дамъ, а
не то что за попову. Разъ на такое пошло, такъ и я могу
у писаря бритву взять, мнѣ пе жалко.
— Да ты-то что? — разсердился о. Сергій.—Онъ-то хоть
знаетъ, зачѣмъ усы стрижетъ, а ты-то чего взбаламутился?
Вѣдь не тебя стригутъ.
— Какъ вы это легко говорите, о. Сергій.—опять огор­
чился дьяконъ. Но понемногу успокоился и даже, какъ
будто повѣрилъ, что не посмѣетъ обриться попъ Иванъ.
Притворился спокойнымъ и о. Сергіи, но тяжкое сомнѣніе
осталось у обоихъ. И какъ ни совѣстно было дьякону, а
время отъ времени подъ приличными предлогами забѣгалъ
къ попу, чтобы взглянуть на его бороду. Но все было въ
порядкѣ, и о. Иванъ былъ тихъ и, насколько умѣлъ, обхо­
дителенъ; и, наконецъ, въ домѣ не было граммофона—это
уже совсѣмъ успокаивало дьякона и располагало его
къ душевной бесѣдѣ.
172

— Помните, о. Иванъ, какъ я пьянъ-то былъ, а?—бла­
женно изливался опъ.—Вотъ дуракъ-то былъ. Спасибо, чтс
вразумили—сдохъ бы я, либо въ рѣку бы бросился, какъ
вашъ щенокъ.
— А теперь умный сталъ?
— Теперь я умный,—дьяконъ самодовольно вытаращилъ
на попа свои застывшіе немигающіе глаза:—теперь я очень
умный. Пѣтъ, думаю, какая же это вѣра, когда ее мѣнять
можно—что же это такое, граммофонъ что ли!
— Ну, ну, ты граммофонъ оставь,—сердито сказалъ о.
Иванъ: тоже выдумалъ съ пьяныхъ глазъ.
— Ей-Богу, граммофонъ,—настаивалъ дьяконъ. То тебѣ
жидъ, то тебѣ, какъ это сказать, католикъ, а то тебѣ...—
дьяконъ захохоталъ:—мухаметанипъ! Ей-Богу!
Бороденка о. Ивана злобно затряслась:
— Ну и дуракъ!
— Конечно, дуракъ, — гоготалъ дьяконъ.—Какъ это по
ихнему: Алла-балла. — Соблазнъ! Нѣтъ, вы подумайте, о.
Иванъ, до какого затменія дошелъ человѣкъ: я вѣдь по пья­
ному дѣлу, со злости конечно, ну и отъ водки тоже, вѣру
перемѣнить хотѣлъ. Ей-Богу. Мнѣ теперь, думаю, все разрѣ­
шено, и есть я никто иной, какъ азіатъ. Я бы тогда, о. Иванъ,
человѣка могъ зарѣзать—что такое человѣкъ, а? Рѣжу же я
курицу или, скажемъ, поросенка—вотъ какія каторжныя
мысли, — вспомнить страшно.
— Умный ты, я вижу, человѣкъ,—сказалъ о. Иванъ не­
винно.—Такой умный, такой умный...
— Это я теперь,—сознался дьяконъ,—а прежде дуракъ
былъ.
— То-то я и смотрю: и откуда такая красота? И откуда
такой умъ? Или это тебя мать такимъ родила, или ты съ
крыши головой брякнулся—понять не могу.
Дьяконъ немного забезпокоился отъ ласковаго-голоса
о. Ивана.
— Мамаша у меня женщина слабая, — нерѣшительно
сказалъ онъ.
— То-то я и говорю: не иначе какъ съ крыши бряк­
нулся. Тебѣ бы, дьяконъ, первымъ министромъ быть, или
страны какія завоевывать: взялъ рубель и скалку и пошелъ
чесать... Мазепа!
173

Дьяконъ окончательно удивился и почувствовалъ при­
ближеніе обиды:
— Это кто жъ Мазепа? Я?
- Ты
— Мазепа?
— И Мазепа, и дуракъ. И ни въ какую вѣру тебя не
примутъ, еслибъ и просился. Такихъ, скажутъ, дураковъ
у насъ и своихъ много, подавай слѣдующаго.
— Это кого же слѣдующаго? ужъ не васъ ли о. Иванъ?—
безсильно съязвилъ дьяконъ.
— Что жъ, можетъ и меня,—равнодушно отвѣтилъ попъ
и уставился бороденкой кверху.
— Послѣ такого возраженія,—солидно началъ дьяконъ,
вставая, но вдругъ весь отчаянно заметался: — Нѣтъ, это
что же такое, какой же теперь я могу имѣть смыслъ? Ще­
нокъ я вамъ, что ли. Мнѣ вашихъ булокъ съ сахаромъ не
надо, а вы мнѣ скажите, какъ есть я человѣкъ мятежный:
какой во мнѣ смыслъ?
— Никакого.
— Нѣтъ врете, о. Иванъ, — почти плакалъ дьяконъ:—
смыслъ во мнѣ есть, только его оформить надо. Вы мнѣ
голову не замолачивайте, а скажите ужъ прямо...—дьяконъ
нагнулся къ о. Ивану и злобно, насколько могъ, зашепталъ:—
усы-то, усы-то вы въ какомъ отношеніи обстригли, а? И
эта манера, а? И это тоже какъ будто ничего, а? Въ
монастырь васъ надо на послушаніе, вотъ что!
— Въ монастырь?
— Да, въ монастырь.
— А это видѣлъ?—отвѣтилъ о. Иванъ неприлично.
И опять дьяконъ ушелъ не попрощавшись и даже безъ
шляпы; и только къ вечеру, спохватившись, прислалъ за
шляпой старуху мать, но строго наказалъ ей ни поклоновъ,
ни иного привѣта попу не передавать.
А черезъ три дня разразилась катастрофа: о. Иванъ
послалъ въ синодъ заявленіе, что по требованію совѣсти
своей и на основаніи указа, онъ желаетъ перейти въ ма­
гометанство.

174

V.
Отовсюду съѣхались увѣщеватели и заселили тѣсный
поповскій домишко.
Пріѣхалъ о. Сергій со своимъ дьякономъ Агафангеломъ,
но безъ жены—женщинъ на такое дѣло брать не годилось;
поджидали съчасу на часъ о. Эразма Гумапистова, школьнаго
товарища попа Ивана, огромнаго стараго пьяницу, съ льви­
ными волосами и сизымъ носомъ. Появилась откуда-то
засушенная старенькая попадья, словно для гостей ее вы­
нули изъ зимней кладовки вмѣстѣ съ другими припасами,
поила и кормила и ничего не понимала, но настроеніе
имѣла тревожное. Особенно пугало ее то, что должны со­
вершенно необычно пріѣхать оба сына: старшій—городской
священникъ, и младшій,—семинаристъ Сашка. И цѣлый
день, не сходя со стола, бурлилъ самоваръ, и около пего
шептались и суетились люди, торопливо глотали чай и
вздыхали, поглядывая на перегородку, точно за нею стоялъ
покойникъ. А за перегородкою, прислушиваясь къ тому,
что дѣлалось въ этой комнатѣ и даже припадая изрѣдка
безкровнымъ ухомъ къ тоненькой двери, безшумно поха­
живалъ неприступный о. Иванъ и пощипывалъ бороденку
злобно, но не торопливо: торопиться было некуда.
Не выходилъ изъ поповскаго дома и чахоточный
дьяконъ: онъ окончательно потерялъ всякое соображеніе и
только безнадежно взывалъ. Попробовали съ самаго начала
послать его къ о. Ивану развѣдчикомъ, но ничего изъ
этого не вышло: о. Иванъ съ первыхъ же словъ выгналъ
его и даже на порогѣ ударилъ дьякона въ спину сухень­
кимъ костлявымъ кулакомъ. Это всѣ видѣли и дьякону,
помимо всего прочаго, было нестерпимо совѣстно; онъ
подергивалъ плечами, какъ будто его кусало между лопа­
токъ, и иронически ухмылялся.
Изрѣдка кто-нибудь подходилъ къ двери и осторожно
стучалъ:
— Не хотите ли стаканъ чайку, о. Иванъ?
Нерѣшительное молчаніе и потомъ отвѣтъ:
— Давай.
Въ узенькую щель просовывалась сухая старческая рука,
въ самихъ пальцахъ которой чувствовалась злая готовность
175

ко всяческому бою. Но всѣхъ радовалъ отвѣтъ о. Ивана,
какъ будто ожилъ покойникъ, или запросилъ пищи тяжело
больной; и нѣжно предлагали:
— Бараночекъ не хотите ли, о. Иванъ? Хорошіе ба­
ранки.
— Нѣтъ.
— А войти можно? Мнѣ бы собственно только на ми­
нутку,— умильно улыбался въ стѣну о. Сергій.
— Нѣтъ. Незачѣмъ.
И только на второй день, очевидно соскучившись безъ
противниковъ, попъ разрѣшилъ о. Сергію войти. И когда
о. Сергій слегка бокомъ втиснулся въ пріоткрытую дверь,
дьяконъ даже скрипнулъ зубами отъ волненія.
— Здравствуйте, о. Иванъ.
— Здравствуйте, о. Сергій.
И больше ничего. Помолчали. Еще помолчали; за
стѣной, у самой двери кто-то густо въ землю сопѣлъ—
видимо подслушивалъ. Это пріободрило о. Сергія.
— А что, слыхали ль, о. Иванъ, — началъ онъ весело и
совсѣмъ издалека, — только не знаю я, правда это или нѣтъ,
будто есть въ Америкѣ такіе, которые называемые мурмопы
или гурмоны...
— Не знаю.
— Какже, какже, есть! Мнѣ соборный протодьяконъ
разсказывалъ. И будто у нихъ, не знаю только правда это
или нѣтъ, — заговорщически склонился онъ къ самому
лицу о. Ивана, — существуетъ такое отчетливое понятіе о
таинствѣ Святого брака, по которому можно имѣть женъ...
даже до сотни. И вотъ думаю я...
Отецъ Иванъ сострадательно покачалъ головой.
— Ну и глупъ же ты, о. Сергій. Учили тебя, учили, а
хуже ты всякаго мужика. Мурмопы! Самъ ты мурмонъ!
— Но по закону Магометову...
— Молчи ужъ—ты и своего-то закона пе знаешь. А
гоже—по закопу Магометову!..
— Да вѣдь онъ же нехристь, Магометъ.
— А ты кто? Тоже нехристь. Только онъ откровенно
все объясняетъ, а ты — плутуешь.
— Зарапортовались, о. Иванъ, —сухо отозвался оби­
женный попъ.
176

— Ты что дѣлаешь, когда солнце посходитъ? Храпишь,
слюни носомъ пускаешь, а? А онъ тебѣ, какъ солнышко
восходитъ, буря ли, непогодь ли — лѣзетъ на колокольню
и самымъ громкимъ голосомъ кричитъ: спать спите—а Бога
не забывайте — новый день занялся. Это какъ по твоему?
— Ничего особеннаго. А что касается сна; такъ при
ихнемъ многоженствѣ...
— Ты понимаешь ли, что такое сонъ? Ничего ты, лысый,
не понимаешь. А онъ въ это понятіе вникъ до самаго
существа. Спать, говоритъ, спите, проклятые, а Бога не
забывайте. Что же касается женъ, — о. Иванъ высокомѣрно
взглянулъ на собесѣдника, —то жены нужны для потомства.
— А по моему это блудъ, неистовство плоти.
— Съ тобой разговаривать, — разсердился о. Иванъ.—
Ты это пойми: плохой тотъ хозяинъ, который сѣмя
держитъ въ мѣшкѣ, а пе разсѣваетъ его по полю. Это,
братъ, не я, это Магометъ сказалъ.
Отецъ Иванъ сочинилъ слова Магомета, но не замѣтилъ
этого и побѣдоносно задралъ бороденку кверху.
— Покайтесь, о. Иванъ, — попросилъ о. Сергій. — Возь­
мите ваше слово назадъ. Подумайте: шестьдесятъ лѣтъ
жили честно, благородно, сколько дѣтей накрестили, сколько
покойничковъ схоронили, внуки у васъ есть, каково внукамъ-то; а жена-то ваша? Вѣдь если ей сказать про ваши
планы...
Въ комнатку неслышно протискался дьяконъ и мрачно
сталъ у порога, — оба попа сдѣлали видъ, что не замѣ­
тили его.
— По деревнѣ гулъ идетъ, — продолжалъ о. Сергій
слезливо:—безчинство началось: пе только бабы, но и му­
жики всякаго смысла лишились.
Вступился дьяконъ.
— Это отъ граммофона, — мрачно сказалъ онъ. — Тутъ
ничего пе подѣлаешь. Совѣсть не выдержала, колесомъ
пошла.
— Ну ты тоже! — недовольно отозвался о. Сергій.—
Самъ ты колесо.
— А почему сдохъ щенокъ? Господи, и на кого Ты
насъ покинулъ, — взмолился дьяконъ, — моченьки моей не
стало, лучше бы мнѣ у груди матери помереть, чѣмъ до177

жить до такого... Куда теперь итти? Одна дорога, что въ
кабакъ, что воровать.
— Соблазнъ! — вздохнулъ о. Сергій.
— Заранѣе говорю: вяжите меня, пока я не началъ,—
мрачно гудѣлъ дьяконъ, не отходя отъ притолки, похожій
на телеграфный столбъ, — истощился я и гляжу безпред­
метно; и вскорѣ потеряю окончательный смыслъ.
Отецъ Сергій указалъ рукой на дьякона.
— Глядите, что надѣлали, о. Иванъ. Аще, сказано, кто
соблазнитъ единаго отъ малыхъ сихъ...
— Отъ малыхъ сихъ — мрачно подтвердилъ дьяконъ.
— Тому...
— Тому—вторилъ дьяконъ.
Отецъ Иванъ вскочилъ и затопалъ по полу мягкой туфлей.
— Не желаю! — крикнулъ онъ. — Довольно посмѣялись
надо мною — кости повысушили. Не желаю! Вонъ!
Пришлось уйти. И опять въ тишинѣ бурлилъ самоваръ,
и опять въ тишинѣ громко тянули чай съ блюдечекъ
и громко вздыхали. Дьяконъ попробовалъ было излиться
передъ о. Сергіемъ, но тотъ строго пригрозилъ ему паль­
цемъ, и тишина возстановилась. Постучали осторожно къ
о. Ивану въ дверь:
— Огня не надо ли?
Не понадобилось; такъ и проходилъ о. Иванъ весь ве­
черъ въ темнотѣ, натыкаясь на стулья. Хотя дьяконъ жилъ
рядомъ, но въ виду тревожнаго времени рѣшилъ остаться
ночевать; и попадья объ этомъ просила. И уже когда
укладывались всѣ, о. Иванъ потребовалъ къ себѣ попадью,—
вышла она совсѣмъ запуганная и ничего не понимающая.
— Бритву проситъ, — заплакалала опа.
— Ужели рѣзаться? — приподнялся съ дивана полу­
раздѣтый о. Сергій.
— Голову брить хочетъ, — отвѣтила поподья и горько
зарыдала.
Стало страшно, и уже раздѣтый для сна дьяконъ на­
чалъ вновь одѣваться.
— Нѣ-ѣтъ, — бормоталъ дьяконъ возмущенно. — Нѣтъ,
это что жъ такое? Нѣтъ...
— Откуда у насъ бритвы? У насъ бритвъ нѣту,—
упавшимъ голосомъ сказалъ о. Сергій.
178

— Это онъ отъ злости, — пояснилъ Агапфапгелъ, Зна­
менскій дьяконъ.—Для противленія.
О. Иванъ, подслушивавшій сквозь дверь, что говорится,
сердито постучалъ пальцемъ жену, и громко, такъ чтобы
всѣ слышали, приказалъ:
— Завтра утромъ Машку къ писарю пошли — у писаря
бритва есть.
И долго, когда всѣ уже спали, ходилъ по комнаткѣ,
ядовито усмѣхался и ликовалъ: вотъ обрѣю завтра голову—
тогда, попробуй, возьми. Посмѣивался. Но вдругъ совсѣмъ
ясно, какъ въ зеркалѣ, увидѣлъ свою голову обритой, и
стало невыносимо страшно. Попробовалъ въ темнотѣ свои
волосы — вотъ опи, сухонькіе, мягкіе, и когда ихъ такъ
пробовать, совсѣмъ чужіе. Отецъ Иванъ зажегъ лампу, по
страхъ не проходилъ: комната была чужая. Опъ первый
разъ видѣлъ эту комнату; опъ никогда пе былъ въ этой
комнатѣ, опъ не зналъ этой комнаты совсѣмъ;—г а за стѣ­
ною страшно и незнакомо храпѣлъ дьяконъ, котораго уго­
ворили остаться. Подобралъ попъ подрясникъ, похожій па
халатъ, и тихонько, мимо спящихъ, пробрался къ-попадьѣ.
— Спишь? — шопотомъ спросилъ опъ.
— Нѣтъ, — шопотомъ отвѣтила попадья.
— А я думалъ спишь.
- Нѣтъ.
Долго придумывалъ: какъ бы устроить такъ, чтобы
посидѣть возлѣ близкаго человѣка. Попадья ожидала, —
въ молчаніи и страхѣ.
— Ты вотъ что... ты припеси-ка мнѣ чего-нибудь поѣсть.
Огня не зажигай — не надо.
— Да какъ же безъ огня — я себѣ лобъ расшибу.
— Ну, ну, пе расшибешь.
Сидѣлъ на кровати и долго ѣлъ что-то, пе разбирая вкуса.
— Колька завтра пріѣдетъ?
— И Коля и Сашенька. Ты что это, отецъ, а? Что съ
тобою, а?
— Ну, пу, молчи.
Пожевалъ, пожевалъ въ темнотѣ беззубыми деснами,
попалось что-то твердое, должно быть корка, — сердито
выплюнулъ. Вздохнулъ и тихонько, мимо спящихъ, пс брелъ
къ себѣ. — Попъ Иванъ, попъ Иванъ — куда ты идешь?
179

Въ обѣдъ пріѣхалъ о. Эразмъ Гуманистовъ, а къ ночи
прибыли и сыновья о. Ивана. Дорога была трудная, ве­
сенняя — ни на саняхъ, ни на колесахъ, и о. Эразмъ чуть
не утонулъ со своимъ Ермишкой, перебираясь черезъ
маленькій овражекъ: ноздреватая, какъ мокрый грязный
сахаръ, дорога лежала ровненько и будто устойчиво, а
когда взъѣхали, провалилась въ текучую воду — ибо уже
проточила весенняя вода цѣлыя пещеры и понастроила
снѣжныхъ арокъ. По счастью, выбрались, только промокли
сильно, да рукавицы съ кнутомъ попъ потерялъ, а ужъ
когда подъѣзжалъ къ Богоявленскому, хватился — и шапки
нѣту. Раньше не замѣтилъ, такъ какъ былъ, по обычаю
своему, весьма нетрезвъ.
Даже не высушившись по настоящему, а только освѣ­
живъ горло стаканчикомъ водки и закусивъ ее горячимъ
жидкимъ чаемъ, о. Эразмъ ввалился къ старому другу.
Состоя на особыхъ правахъ, онъ и разрѣшенія войти не
спросилъ, а просто вошелъ и смялъ маленькаго попа въ
тяжелыхъ, немного пьяныхъ, но теплыхъ объятіяхъ.
— Ты что это надумалъ, Иванъ, какія еще новыя штуки?
Голова-то еще не выбрита?
— Дверь затвори, — сухо сказалъ о. Иванъ. — Да не ори:
не на волковъ собрался.
Отецъ Эразмъ послушно закрылъ дверь, и сразу, какъ
и всѣ входившіе къ о. Ивану, почувствовалъ томительность
и даже какъ бы умышленность положенія. Простыя слова
не годились, а не простыя — и не давались и были слиш­
комъ ужъ не просты для бѣлаго дня, низенькаго протер­
таго дивана и возсѣдавшаго на немъ сухонькаго, вчераш­
няго и позавчерашняго попа. И сразу, какъ это бывало
только съ нимъ, о. Эразмъ Гуманистовъ впалъ въ сильное
разстройство, и отъ буйнаго натиска перешелъ къ тихому
и горькому недоумѣнію. Запустилъ пальцы, какъ вилы въ
сѣно, въ бороду, повертѣлъ, съ трудомъ выдралъ назадъ
и неожиданно спросилъ:
— Злишься, Иванъ?
— Злюсь, — съ такой же неожиданной откровенностью
180

отвѣтилъ сухонькій попъ и пошамкалъ торопливо обна­
женными пергаментными губами. — Злюсь.
— А ты не злись, посовѣтовалъ другъ.—Поскандалилъ —
ну и довольно, надо и честь знать.
— А ты не ври! Что я имянинникъ, что ли — какой
тутъ скандалъ?
Отецъ Эразмъ вздохнулъ.
— По указу?
— По указу.
— Въ указѣ этого нѣтъ, чтобы въ магометанство.
— Прибавятъ.
— Вотъ ты какъ зарядился! А я, братъ, было въ канавѣ
утонулъ. Вотъ чудеса!
— Что жъ, и въ канавѣ утонешь, и на сухомъ мѣстѣ
утонешь, когда предназначено — спокойно согласился попъ
Иванъ.
— Ну и зарядился! — качнулъ головой о. Эразмъ. Дья­
кона-то видѣлъ? Мается честная душа, какъ кошка
передъ родами. Говорю: выпей водки, Зосима.— Нѣтъ,
говоритъ, вы мнѣ лучше смолы расплавленной въ
горло влейте. — Вотъ какой! Что тутъ у васъ, видѣніе что ли
было?
Отецъ Иванъ злобно прищурилъ глазки и долго шам­
калъ губами, задравъ рѣденькую бороденку.
— Дураки вы съ дьякономъ.
— Дураки! —разсердился о. Эразмъ и побагровѣлъ. —
Сказать легко, а ты докажи. Эка! А по моему такъ и ты
пе совсѣмъ уменъ, если доказать не можешь.
— Я-то докажу. Какъ твоя фамилія? Отецъ Эразмъ Гу­
манистовъ. Ка-ка-я фамилія! —съ наслажденіемъ протя­
нулъ о. Иванъ. — Ты чѣмъ съ такой фамиліей долженъ
быть? Философомъ, богоосмысленнымъ искателемъ истины
возсіянной. — А ты кто? Пьяница, ротозѣвъ, въ канавѣ
было утонулъ.
— Это вѣрно, — насупился о. Эразмъ.—Насилу вылѣзъ.
— Я тебѣ докажу! Сдѣлайте милость, вотъ завтра я
мою кобылу Наполеономъ назову — тебѣ понравится это?
Да скажу: вези, скажу, Наполеонъ, Эразма Гуманистова въ
грязную канаву. Каково?
Помолчали. Слышно было почему-то что дьяконъ дѣ181

ластъ безуспѣшныя передъ самимъ собой попытки про­
никнуть въ комнатку — даже содроганіе руки его чувство­
валось, когда онъ брался за ручку.
• — Не пьешь ты, — задумчиво сказалъ о. Эразмъ.
— Не могу, — также задумчиво отвѣтилъ о. Иванъ.—
Натура пе принимаетъ.
— А пробовалъ? — съ нѣкоторымъ отблескомъ надежды
освѣдомился Гумапистовъ.
— Чего тамъ пробовать, пе вчера родился. На рвоту
позываетъ, и мысли полошатся, но безъ послѣдствій.
— Да, плохо твое дѣло! — пожалѣлъ о. Эразмъ.—А
если бъ, скажемъ, въ католичество попробовать, либо чего
лучше -- въ старообрядчество. Архіереемъ тебя сдѣлаютъ,
по возрасту. Чтобы не сразу, а...—обязанный своей фамиліей
къ мудрости, попъ затруднился: — а такъ чтобы въ послѣ­
довательности временъ. Сопзесиііо гетрогит.
— Нѣтъ, сразу.
Отецъ Эразмъ походилъ по комнатѣ, удрученно взды­
хая, и нѣжно погладилъ друга по сѣденькимъ сухимъ
волосамъ:
—- Эхъ, Ваня! Стары мы съ тобою: жалко мнѣ тебя.
Вотъ сыновья твои, слышно, ѣдутъ, Колька ѣдетъ, а тамъ
и въ городъ тебя повезутъ съ колокольчиками. Не ми­
новать тебѣ, Иванъ, мученическаго вѣнца.
— Это еще посмотримъ!
Отецъ Эразмъ совсѣмъ разстроился:
— Запрячутъ тебя въ клѣточку какъ канареечку и
будешь ты свпрѣстѣть таково жалобно: братія вы моя, да
сестры вы мои, да отцы вы мои небесные...
— Уйди, — коротко приказалъ о. Иванъ.
И опять бурлилъ самоваръ, и совсѣмъ охмелѣвшій
о. Эразмъ велъ жестокое словопреніе съ о. Сергіемъ по
вопросу о цѣнности разныхъ вѣръ. Невнимательно и даже
высокомѣрно слушалъ ихъ дьяконъ, изрѣдка вставляя:
«не то, отцы, совсѣмъ не то», и колебался передъ водкою;
а у тоненькой двери подслушивалъ разговоръ о. Иванъ, и
все его лицо, собравшееся въ сѣть злыхъ морщинокъ, вы­
ражало одно непреодолимое: не то, отцы, пе то. А ужъ
собрался и пародъ на улицѣ: близко не подходили, не то
боялись, не то мѣшалъ палисадникъ, но съ другой стороны
182

улицы неотступно глядѣли въ маленькія сѣрыя оконца и
гадали: гдѣ попъ. Съ наступившими сумерками вездѣ въ
поповскомъ домѣ загорѣлся свѣтъ, и только два окна
остались темны и притворно безжизненны. И если раньше
ихъ было страшно какъ внимательныхъ глазъ, то теперь
стали они еще страшнѣе — на чуткія уши теперь похо­
дили они.
Присматривался къ пароду и попъ Иванъ: къ самому
окну не подходилъ, а издали, на ходу, бросалъ короткіе,
острые, злые взгляды. Безмѣрно возмущали его эти сѣрыя,
мало подвижныя нѣмыя пятна, какимъ-то непостижимымъ
образомъ присосавшіяся и къ окнамъ и къ жизни егоСлились съ сумерками, но не исчезли, а только перемѣ­
нили образъ; наступить ночь, и еще иной новый образъ
примутъ они покорно — но не уйдутъ — но не исчезнутъ—
но не оставятъ...
Наконецъ, пріѣхали и сыновья. Старшій, о. Николай,
молодой, но уже полный, въ хорошемъ полушелковомъ
подрясникѣ и съ широкимъ расшитымъ поясомъ: уже
успѣлъ пріобрѣсти въ городѣ почитательницъ и щедрыхъ
молитвенницъ изъ купеческаго званія; былъ онъ обезпо­
коенъ до чрезвычайности,даже полные бѣлые обцалованныя
руки дрожали. Младшій, семинаристъ, простомъ и лицомъ по­
хожій на о. Ивана, весь смерзся, какъ навага зимою, по
отошелъ быстро и безъ содроганій; отъ всего происхо­
дящаго, даже отъ жестокаго холода онъ ощущалъ видимое,
слегка насмѣшливое удовольствіе: смѣялся опущенными
глазами и не то презиралъ всѣхъ., не то, вродѣ отца, гото­
вилъ свою, особенную штуку.
— Ахъ, Боже мой, что же это такое, — говорилъ Ни­
колай, съ отвращеніемъ смотря на пьянаго о. Эразма.—
Вчера зоветъ меня преосвященный: вашъ это, спрашиваетъ,
отецъ, который...
— А ты чей сказалъ? — тихо освѣдомился Сашка.
Николай съ негодованіемъ взглянулъ на брата.
— А тутъ еще этотъ ввязался, с-смола! Взялъ ты у меня
полтинникъ или нѣтъ?
— Нѣтъ не бралъ, — спокойно отвѣтилъ. Сашка и при­
хлебнулъ изъ блюдечка.
— Вотъ видите! Да какъ же ты не бралъ, когда я
183

передъ самымъ твоимъ отъѣздомъ, по твоей просьбѣ,
мерзавецъ ты этакій, въ самую руку вручилъ монету?..
За дверью послышался какъ бы смѣшокъ, а можетъ
быть и кашель — но все стихло.
— Папаша! — нѣжно постучалъ въ дверь Николай.—
Разрѣшите войти.
Но отвѣта не послѣдовало. И такъ разъ до десяти
подходилъ, терзаясь, и нѣжно постукивалъ Николай, но
ни единаго отвѣтнаго звука извлечь не могъ. Попробовалъ
было самъ пріоткрыть незапертую безъ крючка дверь, но
тотчасъ же невидимая рука быстро и злобно захлопнула
ее, — очевидно попъ былъ насторожѣ. Сашка громко' и
откровенно захохоталъ, а попадья заплакала:
— Вѣдь съ утра ничего не ѣлъ, въ чемъ душа дер­
жится.
Уже къ ночи разрѣшилъ о. Иванъ войти. И такъ много
ожидали отъ этого разговора, что разбудили заснувшаго
о. Эразма и послали за дьякономъ, который побѣжалъ за
табакомъ къ себѣ домой и что-то застрялъ тамъ — и всѣ
съ напряженіемъ, смотрѣли на перегородку, за которой не­
внятно, видимо желая укрыться отъ посторонняго слуха,
по голубиному мягко гурковалъ Николай. Но только одинъ
голосъ, другого же слышно не было.
— Ты чего ухмыляешься? — сердитымъ шопотомъ спро­
силъ Сашку о. Эразмъ.
— Да что вы, и не думалъ, — нагло солгалъ Сашка.
— У, ехида! Отца бы пожалѣлъ.
Сашка опять откровенно засмѣялся, и какъ-то очень
нехорошо окинулъ всѣхъ взглядомъ. Вдругъ вынулъ папи­
росу и закурилъ, и дымъ пускалъ колечкомъ, какъ будто
былъ баринъ и ѣхалъ въ первомъ классѣ для курящихъ.
Но не успѣлъ о. Эразмъ осмыслить этой новой дерзости,
какъ за перегородкой что-то застрекотало, зашумѣло, за­
говорило, и почти тотчасъ же въ двери показался
Николай, очень, даже до невѣроятія блѣдный. Сѣлъ на
первый попавшійся стулъ и невнятно промолвилъ бѣлыми
губами:
— Проклялъ.
— Да что ты! — ужаснулся о. Эразмъ. — На немъ же
санъ, что жъ тебѣ дѣлать теперь?
184

— Не знаю. Проклялъ, —улыбнулся Николай и вдругъ
изъ большихъ, свѣтлыхъ, глупыхъ глазъ его закапали гра­
динками слезы: на молодую еще бороду, па расшитый
богатый поясъ, па полушелковый подрясникъ.

VII.
Тою же ночью пришелъ къ попу Ивану, по своему
единоличному усмотрѣнію, чахоточный дьяконъ.
— Не выгоняйте, о. Иванъ — тихо попросился опъ.—
Мепя теперь нельзя выгонять.
Попъ Иванъ, чутко дремавшій па диванчикѣ и совсѣмъ
одѣтый, молча приподнялся и сѣлъ.
— Говори.
— Можно огонь засвѣтить? Боюсь я.
— Засвѣти.
Дьяконъ зажегъ лампочку.
— А закурить можно? Чистая во рту слизь, а такое у
меня состояніе, что минуты не могу безъ папиросы. Вонъ
всѣ спятъ, а я одинъ брожу, собакъ пугаю,—тихо улыбнулся
дьяконъ.—И Николай вашъ спитъ.
Попъ насторожился:
— Спитъ?
— Заснулъ. Это вѣрно, о. Иванъ, что вы его отеческаго
благословенія лишили?
— Вѣрно.
— Я и говорю, что вѣрно. Тутъ ошибки быть не можетъ.
Какъ онъ плакалъ, о. Иванъ. Такъ рыдалъ, такъ рыдалъ!
Поѣду, говоритъ, завтра въ городъ и санъ съ себя сниму;
теперь, говоритъ, не могу я войти въ алтарь, и остается мнѣ
теперь умереть подъ заборомъ безъ покаянія, какъ блуд­
ному сыну. О. Иванъ, отецъ Иванъ, почто возстали вы на
сыновъ человѣческихъ?
— Я самъ сынъ человѣческій.
— Боже мой. Боже мой!—тосковалъ дьяконъ:—читаю я
намедни: всуе мятется всякъ земнородный, и вдругъ меня
осѣнило: да вѣдь это про тебя, Зосима. А ежели это про
меня, такъ вѣдь это же значитъ конецъ. Кому же вѣрить
мнѣ теперь? Есть у меня и жена, и дѣти у мепя есть—а
185

къ чему? какой въ нихъ смыслъ? Дунулъ—и жены нѣту,
дунулъ—нѣту и дѣтей. А можетъ и меня самого нѣту. Вѣдь
у меня болѣзнь, о. Иванъ,—покорно вздохнулъ дьяконъ.
Попъ молчалъ, нахмуривъ брови и смотря въ полъ, но
слушалъ внимательно. И лицо его не было пи злобно, ни
колюче —усталымъ было оно и мертвенно сухимъ, какъ лица
очень древнихъ, сухонькихъ, долго сохраняющихся старич­
ковъ, у которыхъ жизнь, обнявшись со смертью, пріемлетъ
какія-то особыя, устойчивыя формы. Странное многосмыс­
ленное, тайною покрытое лицо: и для угодника оно годится,
и для убійцы, вырѣзавшаго ножикомъ цѣлую семью,
разбойника и татя.
— Не отчаивайся, дьяконъ,—тихо сказалъ опъ.
— А вы-то развѣ не отчаиваетесь, о. Иванъ?
Лицо попа сразу ожесточилось и бородка начала по­
драгивать.
— Я не отчаиваюсь. Я знака ищу.
— Но какой же знакъ!—волновался дьяконъ.—Нѣту же
никакого знака: вѣдь онъ же все вамъ разъяснилъ.
— Кто?—удивился о. Иванъ.
Дьяконъ молча и со страхомъ указалъ на то мѣсто, гдѣ
прежде стоялъ граммофонъ. Попъ Иванъ хотѣлъ засмѣяться,
но взглянулъ въ испуганные, почти остаповшіеся глаза
дьякона и отвернулся.
— Онъ тутъ не причемъ,—сказалъ онъ, но какъ-то очень
неопредѣленно.
Дьяконъ прошепталъ:
— У меня мысли.
— Говори.
Дьяконъ подвинулся ближе.
— Можетъ онъ подъ святого угодника? Но скажите мнѣ
достовѣрно.
— Можетъ,—отвѣтилъ подумавъ о. Иванъ, быстро взгля­
нулъ па дьякона и снова отвернулся.
— Такъ,—вздохнулъ дьяконъ, какъ бы умирая или ли­
шаясь чувствъ. — Та-а-къ... Вотъ она, правда-то. А-а-а-а
можетъ онъ—можетъ опъ...
— Молчи,—быстро приказалъ попъ.—Молчи!
И одновременно представилась имъ ужасная, недопусти­
мая, всѣ основы правды потрясающая возможность: какъ
186

изъ никелированной трубы звучитъ кто-то неземнымъ
голосомъ Іисуса Спасителя. И тѣ же слова говоритъ; голосъ,
слышать который не можетъ, не смѣетъ, не долженъ чело­
вѣкъ, иначе какъ въ часъ смертный, передъ святынею
смерти и души окрыленной. Съ послѣднимъ уже нескры­
ваемымъ ужасомъ смятенныхъ душъ неотрывно глядѣли
они въ глаза другъ другу, и густое облако, бѣлое, мягкое,
глухое, какъ вата, окутало ихъ. Окутало — и оторвало отъ
стѣнъ, отъ земли, отъ жизни, и каждому видны были
только два глаза, только два страшныхъ человѣческихъ
глаза, безумныхъ п правдивыхъ въ неисчерпаемомъ ужасѣ
своемъ.
— Я пойду,—слабо, задушенный ватою прозвучалъ го­
лосъ дьякона.
— Иди,—такъ же безкрыло и слабо прошумѣлъ отвѣт­
ный голосъ, и ужасъ сомкнулся надъ головой, какъ темная,
спокойная вода.
Наступило утро, и на тройкѣ съ колокольцами, какъ и
предсказывалъ о. Эразмъ Гуманистовъ, прибылъ чиновникъ
съ порученіемъ—допросить о. Ивана и, буде старикъ отъ
мечтаній своихъ не откажется, привезти его въ городъ.
Вырывалась жизнь Богоявленскаго изъ круга заколдован­
наго и высоко въ пространство бросала новую и прямую
линію свою — оборвался жужжащій камень и полетѣлъ
стремительно.
Измученный неудобствами и тяготою весенняго пути,
чиновникъ уже заранѣе рѣшилъ не вступать съ о. Иваномъ
въ продолжительныя объясненія, а просто взять его и от­
вести въ городъ: тамъ скорѣй разсудятъ. Да и попъ видимо
не склоненъ былъ къ бесѣдѣ: сухо, почти невѣжливо вы­
слушалъ скучныя городскія слова форменной фуражки и,
не давая чиновнику отвѣта, призвалъ жену,—чтобы снаря­
дила въ путь. И всѣ присмирѣли. Отецъ Сергій, подъ пред­
логомъ, что его ожидаютъ требы, быстро собрался и уѣхалъ;
дьяконъ, еще съ утра, до пріѣзда чиновника ушелъ кудато въ поле и такъ и не возвращался—и на долю полупья­
наго, смущеннаго Эразма Гуманистова выпала мучительная
обязанность занимать разговоромъ образованнаго и страш­
наго гостя. «Дѣйствительно, Гуманистовъ»—думалъ онъ съ
безнадежной ироніей, не находя ни словъ, ни мыслей, ни
137

даже приличнаго лица—глядѣлъ на чиновника и какъ въ
зеркалѣ видѣлъ въ его холодныхъ зрачкахъ свой огром­
ный сизый, постыдный носъ. Попробовалъ вовлечь въ
ученый разговоръ семинариста Сашку, но тотъ не поддался
и съ видомъ безграничнаго равнодушія къ страданіямъ
о. Эразма пожиралъ одна за другою горячія булки: уже успѣла
попадья напечь ихъ для своего младшаго.
Николая почти не видно' было, прятался онъ гдѣ-то и
шушукался съ матерью, о чемъ-то ее умоляя. Потомъ про­
палъ, и только передъ самымъ отъѣздомъ чиновникъ ви­
дѣлъ въ оконце, какъ Николай, раздѣтый, въ одномъ
полушелковомъ подрясникѣ, съ расчесанными кудрями, го­
рѣвшими подъ весеннимъ солнцемъ, мановеніемъ руки раз­
гонялъ столпившихся у дома, какъ при выносѣ покойника,
мужиковъ и бабъ.
Подали лошадей: двѣ пары и одну тройку для чинов­
ника. Засуетились, попадья залилась слезами, бабы полѣзли
къ окнамъ. Вышелъ изъ своей комнаты, гдѣ онъ такъ
долго отсиживался отъ враговъ, попъ Иванъ, одѣтый уже
совсѣмъ по дорожному, въ огромную медвѣжью шубу, въ
которой его маленькое тѣльце терялось, какъ узкое малень­
кое веретено въ клубкѣ растрепанной пряжи. Ни па кого
не глядя, ни на жену, пи па о. Эразма, уже приготовив­
шаго нерѣшительныя объятія, попъ прослѣдовалъ къ две­
рямъ,—какъ вдругъ преградилъ ему дорогу Сашка.
— Чего тебѣ? — сухо посмотрѣлъ о. Иванъ.
И Сашка громко отчеканилъ:
— Папаша! Позвольте отъ лица нашего класса выразить
вамъ сочувствіе.
— Поблагодари,—коротко отвѣтилъ о. Иванъ и вышелъ.
Въ домѣ же поднялся переполохъ, произведенный Сашки­
ной мальчишеской выходкой; чиновникъ пожималъ плечами,
выслушивая объясненія Николая, а о. Эразмъ безтолково
наставлялъ крайне довольнаго собою Сашку:
— Скажите, какой депутатъ! Драть тебя нужно за твое
сочувствіе со всѣмъ твоимъ классомъ—депутатъ!
А тѣмъ временемъ о. Иванъ стоялъ на улицѣ и ждалъ
надменно, въ какую повозку прикажутъ садиться; и какъ
покойника, съ любопытствомъ нестерпимымъ, разинувъ рты
отъ натуги, разглядывали его мужики и бабы. Онъ же гля188

дѣлъ поверхъ головъ, на переломленный князекъ Самойло­
вой крыши, той самой крыши, которая въ своемъ дикомъ
сходствѣ съ двухгорбымъ соломеннымъ верблюдомъ уже
лѣтъ пятнадцать неизмѣнно предстояла его взорамъ.
Наконецъ, усадили о. Ивана. Сынъ Николай, у кото­
раго отъ слезъ запухли глаза и крупитчатое лицо покры­
лось красными пятнами, съ безнадежной услужливостью
подтыкивалъ веретье, запахивалъ отцу полы и закрывалъ
ноги сѣномъ, труся его дрожащими пухлыми пальцами.
— Дорогой холодно будетъ, папаша. Солнце-то оно
обманное—никакого тепла въ пемъ нѣтъ. Позвольте вашу
ножку.
Съ тою же надменностью, словно совсѣмъ не замѣчая
сына, попъ отдавалъ то одну ногу, то другую, и глядѣлъ
поверхъ дуги. Не обратилъ какъ будто вниманія и на то,
что Николай вдругъ громко захлипалъ, заплакалъ и, имѣя
руки занятыми, пытался вытереть слезы о свое же плечо.
Но внимательныя бабы замѣтили и прослезились.
— Какъ Николай-то убивается! Ай-ай-ай-ай какъ
убивается!
— Не видать ему теперь своего папашеньки.
— Какое видать! Дай Богъ, если самого на колокольню
не посадятъ.
— Распотрошился попъ.
— Николай-то какъ убивается! Ай-ай-ай-ай какъ
убивается!
Отчаянно взмахнувъ рукой, Николай крикнулъ:
— Трогай!
Но не успѣли лошади сдѣлать и двухъ шаговъ, какъ
съ тѣмъ же отчаяннымъ жестомъ Николай закричалъ:
— Стой! Стой!
Разбрызгивая лужи и завязая въ грязи, подбѣжалъ къ
повозкѣ и схватилъ отца за рукавъ:
— Папаша, передъ домомъ-то... Я же тутъ родился,
папаша. Снимите, заклятіе снимите. На колѣни стану.
Онъ, дѣйствительно, какъ былъ въ шелковомъ подряс­
никѣ, такъ и опустился на колѣни въ грязь.
— Снимите. Даже ни какъ отца, а какъ священнослу­
жителя... прошу... прошу. Папаша!
Отецъ Иванъ сердито крикнулъ:
189

— Трогай!
Но кучеръ не послушался; и. ударивъ кучера кулакомъ
въ спину, о. Иванъ закричалъ:
— Трогай, тебѣ говорю-ю!
Лошади тронулись. Енгу одну минуту стоялъ па колѣ­
няхъ Николай, безсмысленно взывая: «Передъ домомъ-то,
папаша, передъ домомъ-то», потомъ безъ шубы грязный
полѣзъ въ первую попавшуюся повозку; потомъ его одѣли
и посадили уже какъ слѣдуетъ съ чиновникомъ, который,
видя отчаяніе его, взялъ на себя задачу разговорить его, и
утѣшить.
И поѣхали опи. Голося колокольцами и бубенцами, наго­
няла чиновничья тройка уѣхавшаго впередъ о. Ивана, а
позади, петоропясь, плелся Сашка. Село было длинное,
версты на двѣ, и долго проѣзжали его; но ни разу не огляг
пулся попъ Иванъ, пе отвѣтилъ на поклонъ, на чей-то
громкій привѣтъ не отвѣтилъ — будто по чистому полю
или лѣсомъ глухимъ ѣхалъ онъ; какъ задралъ вверхъ бо­
роденку садясь, такъ и держалъ ее: пи направо, ни налѣво,
а все прямо и впередъ къ далекому, неизвѣстному, много­
обѣщающему знаку. Думалъ ли онъ вернуться въ село,
или же, ополчившись на сыновъ человѣческихъ, надменно
отрицалъ кривыя избы, мужиковъ, самое грязную землю,
по которой съ великимъ трудомъ влеклась колымага—
онъ былъ твердъ и злобно рѣшителенъ. Не торопился и
не медлилъ, а ѣхалъ такъ, какъ везли, и туда, куда везли;
не приближалъ событій, по и не отдалялъ ихъ, зная, что
прійдутъ событія въ свое время и уйдутъ событія въ
свое время, и длинная череда ихъ завершится искомымъ
знакомъ.
Начался большакъ: голыя ракиты съ корявымъ толстымъ
стволомъ, похожимъ на воткнутую въ землю большую
черную кость, съ пучкомъ розогъ, скользившихъ къ солнцу
на вершинѣ, потянулись по сторонамъ—и на ракиты не
взглянулъ попъ Иванъ: ракиты, завязая въ грязи, шли на­
задъ, а опъ, завязая въ грязи, двигался впередъ. Когда
дурашливый работникъ, опъ же кучеръ Евстигпей, вмѣсто
опаснаго полуразсыпавшагося моста черезъ канавку, сталъ
искать еще болѣе опаснаго броду, — то и тутъ не вмѣшался
попъ; пожалуй, и утонулъ бы въ канавѣ, если бы подо190

спѣвшій па тройкѣ Николай собственноручно пе вывелъ
лошадей на мостъ. Но о чемъ бы ни думалъ попъ Иванъ,
меньше всего размышлялъ онъ о Магометѣ, во имя кото­
раго готовился принять свой мученическій вЬііецъ.
Сашка сильно отсталъ и уже началъ застывать съ ногъ,
какъ рыба съ хвоста, но не безпокоился этимъ. Курилъ папи­
роски посинѣвшими губами, щурился на яркое, но холод­
ное солнце и самодовольно готовился къ великой встряскѣ
въ семинаріи; — и уже проступала на подбородкѣ рѣденькая,
какъ у отца, свѣтлая и рѣшительная бороденка.
12 февраля 1909 года.

191

АЛЕКСАНДРЪ БЛОКЪ

ПѢСНЯ СУДЬБЫ

ДРАМА
ТИЧЕСКІЙ
ПРОЛОГЪ

Въ любви нѣтъ страха, но совершенная
любовь изгоняетъ страхъ, потому что въ страхѣ
есть мученіе.
Первое посланіе Іоанна, IV, і8.

Русь! Русь! — Открыто-пустынно и ровно
все въ тебѣ;—ничто не обольститъ и не оча­
руетъ взора Но какая же непостижимая,
тайная сила влечетъ къ тебѣ? Почему слы­
шится и раздается немолчно въ ушахъ твоя
тоскливая, несущаяся по всей длинѣ и ши­
ринѣ твоей, отъ моря до моря, пѣсня? Что
въ ней, въ этой пѣснѣ? Что зоветъ и рыдаеть,
и хватаетъ за сердце? — Русь! Чего же ты
хочешь отъ меня? Хакая непостижимая связь
таится между нами?—Что пророчитъ сей не­
объятный просторъ? Здѣсь ли, въ тебѣ ли не
родиться безпредѣльной мысли, когда ты сама
безъ конца? Здѣсь ли не быть богатырю, когда
есть мѣсю, гдѣ развернуться и пройтись ему?
Гоголи.

дѣйствующія

лица.

Ге р ма нъ.
Елена, жена Германа

Мать Германа.
Другъ Германа.

Монахъ.
Фаина, пѣвица.

Спутникъ Фаины.

Коробейникъ.

Толпа во «Дворцѣ Культуры».

Дѣйствіе длится около года: наше время — отъ весны до
предчувствія новой весны на скованной снѣгами землѣ.

ПЕРВОЕ ДѢЙСТВІЕ.
Первая

картина.

Сѣверный апрѣль — Вербная Суббота.
Па холмѣ — бѣлый домъ Германа, окруженный молодымъ
садомъ, сіяетъ подъ весеннимъ закатомъ, охватившимъ
все небо. Одно большое окно въ комнатѣ Елены открыто
въ садъ, подъ капель. Дорожка спускается отъ калитки и
вьется подъ холмомъ, среди кустовъ и молодыхъ бере­
зокъ.— Другіе холмы, покрытые глыбами быстро тающаго
снѣга, уходятъ цѣпью вдаль и теряются въ лысыхъ и
ржавыхъ пространствахъ болотъ. Тамъ земля сливается
съ холоднымъ, яркимъ и четкимъ небомъ. — Вдали зажи­
гаются огоньки, слышенъ собачій лай и ранній рѣдкій
птичій свистъ.
Па ступеняхъ крыльца, передъ большимъ цвѣтникомъ,
дремлетъ Германъ. Елена, вся въ бѣломъ, выходитъ изъ
дверей, нѣкоторое время смотритъ на Германа, потомъ
нѣжно беретъ его за руку.

Елена. Проснись, Германъ! Что я разскажу тебѣ, милый:
пока ты спалъ, два человѣка принесли къ намъ на носил­
кахъ больного монашка.
Германъ (въ полуснѣ). Я опять уснулъ сегодня. И
во снѣ — все бѣлое. Я видѣлъ большую бѣлую лебедь;
она плыла къ тому берегу озера, грудью прямо на закатъ...
Елена. Солнце па закатѣ и бьетъ тебѣ прямо въ глаза:
а ты все спипіь, все видишь сны. Проснись, Германъ, я
разскажу тебѣ пе сонъ, а явь.
Германъ (въ полуснѣ). Все бѣлое, Елена. И ты вся
въ бѣломъ... А какъ сіяли перья на груди и на крыльяхъ...
199

Елена. Проснись, милый Германъ, мнѣ тревожно. Про­
снись, Германъ, мнѣ тоскливо. Къ намъ принесли больного...
Германъ (просыпается). Ты говоришь — больного мо­
нашка? Странно, отчего къ намъ? Вѣдь здѣсь никто пе
ходитъ, дорога упирается прямо въ наши ворота...
Елена. Не знаю, зачѣмъ принесли къ намъ... Онъ со­
всѣмъ больной какой-то, прозрачный, и ничего не говоритъ...
только посмотрѣлъ на меня большими, грустными гла­
зами. Мнѣ стало жутко и я разбудила тебя...
Германъ. Ну, что же тутъ страннаго? Больные всегда
смотрятъ грустно... Почему только его принесли сюда,
когда къ намъ нѣтъ дороги...
Елена. Милый мой, мнѣ странно, мнѣ дивно, точно
что-то должно случиться... Онъ такой прозрачный, похожъ
на бѣлаго ангела и необычайно смотритъ. Взгляни на него,
Германъ: онъ лежитъ у меня въ комнатѣ, на маленькомъ
диванѣ. Точно ангелъ съ поломаннымъ крыломъ и свѣт­
лымъ ликомъ...
Германъ. Это бѣлые сны продолжаются...
Елена. Не сны, Германъ, не сны, а явь. Это страшнѣе
твоихъ сновъ. Только бы не заговорилъ. Точно онъ при­
шелъ звать меня изъ жизни...
Германъ. Не надо такъ думать, Елена, не бойся. А
то и я испугаюсь. Когда живешь уединенно, самыя ма­
ленькія событія кажутся большими...
Елена. Ахъ, какой ты недовѣрчивый, Германъ. Ты
больше вѣришь своимъ снамъ...
Германъ. Но вѣдь ничего не случилось, милая. Да и
что можетъ случиться?
Елена. Пойди къ нему, Германъ. Взгляни — и возвра­
щайся ко мнѣ. Только поскорѣй возвращайся ко мнѣ. А
если опъ станетъ говорить, — не слушай.
Германъ. Но вѣдь ты говоришь, онъ больной? И
молчитъ? А если бы и заговорилъ... что новаго можетъ
разсказать мнѣ больной монашекъ?
Германъ уходитъ въ домъ. Е л е и а кружитъ около
цвѣтника. Входитъ другъ.
Другъ. Добрый вечеръ. Сегодня вашъ домъ какъ-то
особенно свѣтелъ. Еще съ того холма я увидалъ ваше
200

бѣлое платье и, какъ будто, большія бѣлыя крылья у васъ
за плечами.
Елена. Сегодня къ намъ въ домъ принесли больного.
Я уложила его въ своей комнатѣ — теперь онъ спитъ. Онъ
очень похожъ на ангела, мнѣ самой казалось, что у него—
большія бѣлыя крылья.
Другъ. Какъ вы любите сказки, странная женщина.
Изъ самаго маленькаго событія устраиваете праздникъ. И
всегда съ такимъ серьезнымъ лицомъ. Ну, что же, я вѣрю
вамъ: это смѣшно.
Елена. Вамъ всегда все смѣшно.
Другъ. Все смѣшно. Вѣдь я живу во времени и про­
странствѣ, а не на блаженныхъ островахъ. Вижу людей.
Они такъ слѣпы и тупы, что лучше смѣяться, иначе при­
шлось бы плакать. Только одно мнѣ не смѣшно.
Елена. Что же?
Другъ. Вы знаете...
Елена (рѣзко). Нѣтъ. — Что?
Другъ. Я люблю васъ, Елена.
Елена. Ну, молчите, молчите. Вы говорите уже не въ
первый разъ, но это неправда. Иначе — какъ же вы можете
быть другомъ Герману? Иначе — развѣ я могла бы прини­
мать васъ у себя такъ... спокойно?
Другъ. Но вѣдь у васъ все можно. Вы оба совсѣмъ
пе отъ міра сего. Какіе-то необыкновенные...
Елена. Смѣшные?
Другъ. Я сказалъ: необыкновенные. Точно дѣти. Я
люблю Германа. Но вѣдь въ васъ, Елена, въ васъ —вся
тайна этого дома. Безъ васъ Германъ пропадетъ. Опъ без­
мѣрно слабый человѣкъ. Германъ свѣтится вашимъ свѣтомъ.
Уйди онъ отсюда — въ немъ останется только темное...
Елена. Замолчите. Замолчите же.
Другъ. Молчу... удивительная, необычайная... Молчу.—
Такъ это правда, что Германъ уѣзжаетъ?

Мать Германа выходитъ на крыльцо. Она —высокая,
пожилая женщина въ черномъ платьѣ.
Мать. Елена, надо бы зажечь лампадку въ комнатѣ
Германа. Сегодня я видѣла во снѣ...
201

Елена (пе слушая). Германъ? Кто вамъ сказалъ? Кто
это вамъ сказалъ?
Другъ. Я самъ такъ думалъ...
Елена. Мой Германъ? Такъ вотъ оно... Гдѣ же Гер­
манъ, отчего онъ не идетъ, такъ долго? Мама, мама, гдѣ
Германъ?
Мать. Германъ въ домѣ. Говоритъ съ монахомъ.
Елена. Говоритъ?..
Мать. Германъ молчитъ и слушаетъ. А монахъ гово­
ритъ много, слабымъ и прерывистымъ голосомъ, не разо­
брать, что...

Въ эту минуту Германъ выводитъ монашка изъ дому
и бережно усаживаетъ на ступеньку крыльца. Монахъ
въ грубой холщевой ряскѣ, худой и прозрачный.
Германъ. Ему стало лучше, Елена. Пусть посидитъ
на крыльцѣ и погрѣется ца весеннемъ солнцѣ. Онъ раз­
сказалъ мнѣ такъ много...
Закрываетъ лицо руками и задумывается.

Монахъ (говоритъ слабымъ голосомъ и тихо улы­
бается). Миръ вамъ и вашему дому. Не даромъ мнѣ
стало легче. Я просилъ принести меня къ вамъ, потому
что издали увидалъ, что домъ вашъ свѣтелъ, свѣтлѣе
всѣхъ, стоящихъ на холмахъ.
Елена. Другіе дома заросли старыми деревьями. А у
насъ всѣ деревья молодыя и тонкія. И холмъ нашъ—самый
высокій. Потому здѣсь цѣлый день солнце.
Монахъ. Да, молодыя деревья и молодыя души.
Должно быть здѣсь глубоко пустило корни счастье. У васъ
очень молодо въ домѣ.
Елена. Нѣтъ, вотъ мать Германа, — она ужъ не молода.
М о н а х ъ. Зато у нея свѣтлое и строгое лицо. — А нѣт ь
ли еще кого-нибудь въ этомъ домѣ?
Елена. Нѣтъ, никого. (Показываетъ на друга). Насъ
только трое, онъ не живетъ съ нами.
Монахъ (пытливо смотритъ и улыбается). Вижу, вижу.
Этотъ больше вашего знаетъ. А что знаетъ, про то никому
не скажетъ.
Другъ. Почему же вы думаете, что я много знаю?
202

Монахъ (лукаво). Да ужъ вижу, вижу. Много вы
знаете, оттого отъ смѣху у васъ все лицо дрожитъ. А кто
же вы сами-то будете?
Германъ. Это мой другъ, братецъ.
Монахъ. Другъ твой? Ну, ну, дѣло ваше. Такъ
больше никто не живетъ въ этомъ домѣ?
Елена. Насъ только трое: Германъ, я — жена его, и мать.
Монахъ. Прекрасенъ Германъ, живущій въ тихомъ
домѣ съ женой и матерью; ибо домъ его свѣтелъ. Но съ
далекаго холма увидалъ я надъ нимъ какъ бы большія
бѣлыя крылья...
Другъ (Еленѣ). Вотъ, и онъ увидалъ ваши бѣлыя
крылья.
Монахъ. ... и подумалъ, не здѣсь ли живетъ Фаина.
Мать. Даже имени такого не зпаю.
Елена (задумчиво). Я видѣла это имя — въ святцахъ.
Это вѣрно — монашеское имя?
Монахъ. Развѣ вы никогда не слыхали о прекрасной
Фаинѣ?
Елена (задумчиво). Никогда не слыхала.
Монахъ (другу, лукаво). Можетъ быть и вы ни­
чего пе слыхали о прекрасной Фаинѣ?
Дру.гъ. Нѣтъ. Я слышалъ только о прекрасной Еленѣ •
Монахъ (всѣмъ—съ улыбкой). Мало же вы знаете.
Должно быть, одиноко живете. Должно быть, домъ вашъ
подобенъ кельѣ. Весь міръ знаетъ Фаину. Вся земля по­
клоняется прекрасной Фаинѣ.
Германъ. Странное имя: Фаина. Тайна какая-то въ
немъ. Темное имя. — Я знаю только свѣтлое имя: Елена.
Монахъ (съ улыбкой). Вѣдь и ты, юноша Германъ,
прежде не слыхалъ о Фаинѣ, сокровищѣ міра, о Фаинѣ,
которая по волѣ своей низвергаетъ царей и героевъ и
обращаетъ вспять корабли?
Германъ. Не слыхалъ.
Монахъ. Миръ тебѣ, Германъ. Скоро узнаешь Фаину.
Другъ. Должно быть, вы нарочно путаете имена. Вы
разсказываете сказку о древней царицѣ, Троянской Еленѣ,
изъ-за которой, дѣйствительно, боролись цари и герои и
обращались вспять корабли. Разсказывайте, здѣсь любятъ
слушать сказки. Но зачѣмъ такъ лукаво путать имена?
203

Монахъ (грозитъ ему тонкимъ пальцемъ). По ва­
шему— сказка, а по моему —быль. Была Елена, а теперь
Фаина. — Ну, солнце садится, вѣтеръ крѣпчаетъ. Дайте
мнѣ отдохнуть у васъ въ домѣ. (Д р у г у — лукаво:) Вы
мнѣ поможете, удивительный человѣкъ?
Мать и другъ бережно уводятъ монаха въ домъ.—
Сумерки.
Елена. Солнце сѣло.
Германъ. Какой-то полный сказокъ день... Продол­
женіе чудеснаго сна...
Елена. О чемъ ты думаешь, Германъ?
Германъ. Правду ты сказала: что-то должно случиться.
Снѣгъ таетъ. Теплый вѣтеръ. Ночью будутъ лужи и черное
небо. И совсѣмъ невѣроятныя, огромныя звѣзды, знаешь,
какъ весной?
Елена (безпокойно). Германъ, ты говорилъ съ нимъ?
Германъ. Онъ говорилъ. Я только слушалъ.
Елена. Что же онъ сказалъ тебѣ?
Германъ. Когда я вошелъ въ твою комнату, онъ
спалъ. Я нагнулся надъ нимъ. Мнѣ стало любопытно —
у него совсѣмъ восковое лицо и такая страшная тонкая
косточка на срединѣ носа. Какъ у мертваго. Опъ проснулся
и сейчасъ же нѣжно обнялъ меня. И ірустпо поглядѣлъ
мнѣ въ глаза. И показалъ въ окно...
Елена. Что же тамъ?., въ окнѣ?..
Германъ. Я увидалъ, что снѣгъ сбѣгаетъ сь холмовъ
и что вѣтеръ — весенній.
Елена. Германъ! Германъ!
Германъ. Я услыхалъ, что мать въ сосѣдней комнатѣ
тихо читаетъ. Прислушался; она говорила: «Въ любви нѣтъ
страха. Совершенная любовь изгоняетъ страхъ».
Елена. Германъ! Милый! О чемъ ты думаешь?
Германъ. Я увидалъ огромный міръ, Елена: синій,
неизвѣстный, влекущій. Вѣтеръ ворвался въ окно — запахло
землей и талымъ снѣгомъ. И еще будто какими-то цвѣтами
хотя вѣдь нѣтъ еще цвѣтовъ. Солнце закатывалось, и
холмы стали красные; а за холмами — синій, мглистый про­
сторъ, точно большое озеро раскинулось вдали... И тамъ —
204

плыла большая бѣлая лебедь, съ сіяющими перьями...
грудью прямо на закатъ...
Елена (радостно). Милый! Милый! Вѣдь ты же ви­
дѣлъ это во снѣ!
Германъ. Наяву, Елена. Я понялъ, что мы одни, на
блаженномъ островѣ, отдѣленные отъ всего міра. Развѣ
можно жить такъ одиноко и счастливо? Братъ разсказы­
валъ мнѣ о чудесахъ міра. А тамъ — снѣга растопились,
весна началась...
Елена (почти плачетъ). Сердце мое слышитъ тебя,
Германъ... Но больно... но больно...
Германъ. Ты сама говорила: проснись, Германъ. Вотъ —
я проснулся. Мнѣ надо къ людямъ, Елена. Ты слышишь
мою душу. Братъ велѣлъ итти. Но я вернусь скоро. Очень
скоро, Елена.
Елена. Вѣрю въ тебя, Германъ. Слышу тебя, Германъ...
Дай мнѣ поплакать одной...

Уходитъ въ домъ.

Германъ (одинъ, становится на колѣни). Господи.
Такъ я не могу больше. Мнѣ слишкомъ хорошо въ моемъ
тихомъ бѣломъ домѣ. Дай силу проститься съ родиной и
увидать, какова жизнь на свѣтѣ. Сохрани мнѣ только жаръ
молодой души и живую совѣсть, Господи. Больше ни о
чемъ не прошу я Тебя въ этотъ ясный весенній вечеръ,
когда такъ спокойны и ясны мысли. Я вѣрю, что Ты услы­
шалъ меня. Теперь — я спокоенъ.
Онъ встаетъ съ колѣнъ. Изъ дому выходитъ другъ.
Другъ. Такъ вы ѣдете?
Германъ. Да, ѣду.
Другъ. Это хорошо, Германъ.
Германъ. Почему вы всегда мепя поучаете? Я знаю
самъ.
Другъ. Нѣтъ, вы мало знаете. Когда мы встрѣтимся
съ вами — тамъ (показываетъ въ театръ), вы увидите, что
я знаю больше васъ. — Очень не нравится мнѣ этотъ вашъ
монахъ.
Германъ. Почему же?
. Друг ъ. Лукавый и сентиментальный, какъ всѣ монахи.
205

Мнѣ было стыдно слушать, какъ онъ издѣвался надъ
всѣми вами...
Германъ. Издѣвался?
Другъ. Ну, да, конечно. Вы знаете, кто такая Фаина,
которой онъ васъ морочилъ? — Просто, на просто, каскадная
пѣвица съ очень сомнительной репутаціей. Дѣтище холод­
наго городского разврата и фабричной гнили.
Германъ (рѣзко). Не знаю почему, только вы иногда
бываете мнѣ противны, мои другъ. И вообще — друзья,
которые всегда высказываютъ самыя противоположныя
мнѣнія и желаютъ, чтобы имъ вѣрили. Сегодня говорите
вы, а завтра придетъ другой и скажетъ какъ разъ наобо­
ротъ. Когда предстоитъ рѣшить что-нибудь важное, лучше,
чтобы друзья ничего не совѣтовали и держались подальше.
Другъ. Какой вы злой, однако. Я не зналъ. Это мнѣ
тоже нравится.
Германъ. Что же вамъ тутъ можетъ нравиться? Ка­
жется, это не особенно пріятно, на меня иногда находитъ
необъяснимая злость — именно на друзей. Самъ не знаю,
почему. Извините.
Другъ. Какой вы задира. Извиняю охотно. Все это
прекрасно. Можетъ быть, отъ злости вы станете менѣе
ребячливымъ...
Германъ. Перестаньте, милый другъ! Я давно уже не
ребенокъ.
Другъ. Посмотримъ. Ребенкомъ, положимъ, быть хо­
рошо, а вотъ взрослымъ младенцемъ — гораздо хуже. —•
Ну, я вижу, что я здѣсь лишній. Надо же вамъ оставитъ
время — посентименталышчать напослѣдокъ. До свиданья.
Да, не совѣтую вамъ, все-таки, слишкомъ вѣрить этому
монаху. — Мы еще встрѣтимся съ вами—тамъ?
Германъ ^разсѣянно). Да, да, до свиданья.

Другъ уходитъ. Германъ задумчиво бродитъ по саду.
Изъ дому выходитъ Елена, вся бѣлая, молодая и легкая.
Опа останавливается па крыльцЕ.
Елена. Ушелъ?
Германъ. Ушелъ. — Какой онъ, все-таки, любопытный
человѣкъ. Правда, Елена?

Елена молчать.
206

Германъ (смотритъ вдаль). Что это тамъ, Елена? Не­
ужели—еще друзья? Прослышали, что я уѣзжаю, и пол­
зутъ сюда своей тараканьей тропой?
Елена. Нѣтъ, милый. Это дѣти —несутъ огни — ти­
хонько, чтобы не погасли. И — освященныя вербы. Вѣдь
сегодня — Вербная Суббота.
Германъ. Ахъ, знаю. Знаю. Оттого такъ свѣтло на
душѣ. Такая влажная весна.
Елена. Такъ это рѣшено, Германъ?
Германъ. Рѣшено.
Елена. Послѣднее слово, милый. Останься со мной,
если только можешь — и хочешь. (Вдругъ съ какимъ-то
вѣщимъ отчаяньемъ въ голосѣ). Безъ тебя я состарѣюсь
скоро. Мать умретъ. Цвѣты завянуть. (Ломаетъ руки). Лилія
никогда не взойдетъ.
Г е р м а н ъ. Что съ тобой, милая? Вѣдь я вернусь очень
скоро.
Елена. Посмотри: у меня въ окнѣ лампада. У матери —
ледъ на стеклѣ, а у меня надъ окномъ — уже капель. У
тебя — красивыя книги. И тоже — зеленая лампада. II въ
кіотѣ — померанцевые цвѣты...
Германъ. Не могу, Елена. Ты видишь: весна настала.
Съ тобою останется мое сердце.
Елена. Я знаю, Германъ. Но больно... но тревожно...
Германъ. Я принесу тебѣ новыя вѣсти. И весну — на
остріѣ копья.
Елена. А лилія, Германъ? (Опускается около цвѣтника).
Помнишь, ты самъ сажалъ ее прошлой весной? Мы носили
навозъ и землю и совсѣмъ испачкались. Потомъ ты зарылъ
толстую луковицу въ самую черную землю и уложилъ
вокругъ дернъ. А помнишь ты, что было потомъ?
Германъ. Ну... помню.
Елена. Веселые, сильные, счастливые... Безъ тебя лилія
не взойдетъ.
Германъ. Лилія тебѣ дороже моей души. Точно земля
дороже неба. Посмотри наверхъ. Развѣ не понимаешь ты,
что тамъ — такая же страсть?
Елена. Когда ты говоришь, все понимаю. Безъ тебя—
де пойму.
Германъ. Помни: я вернусь. Ты видишь, сколько тучъ

на закатѣ? Цѣлый городъ. Вотъ столько же у меня думъ.
Если я спрячусь отъ вѣтра, тучи наползутъ другъ на друга,
покроютъ всю мою душу и весь нашъ домъ. Тогда нечѣмъ
будетъ дышать. Чтобы разогнать тучи думъ, нуженъ вѣтеръ
событій.
Елена. Развѣ наша любовь — не событіе?
Германъ. Молчи, Елена! Ты не-понимаешь мужской
души! Это женственной душѣ на надо вѣтра. Ты, Елена,
не знаешь страстной мужской воли, царственной мысли.
Во всѣ вѣка пускались въ путь цари и герои, потому что
имъ свойствененъ духъ пытливости. Иначе—они погибли бы.
Елена. Ты герой, Германъ.
Г е р м а н ъ. Я вѣрю этому, милая. Мой царственный духъ
требуетъ трехъ жизней, Елена. Вѣчно влюбленный духъЕлена. А я — развѣ не царица? Влюбленная царица
твоя. И ты, оставаясь со мною, будешь царемъ.
Германъ Нѣтъ, Елена. Смотри: ползутъ лиловыя,
багряныя тучи. Еще горятъ золотые края, а ужъ въ сере­
динѣ трепещутъ зарницы. Всю ночь будутъ итти тучи.
Надо, чтобы ихъ прогналъ вѣтеръ. И будетъ — ясное небо.
Слышишь, какъ поетъ вѣтеръ? Точно — Пѣсня самой
Судьбы... веселая пѣсня- Слышишь?—Господи, какъ жутко
и радостно! А въ домѣ нѣтъ вѣтра и не слышно Пѣсни
Судьбы. Когда будетъ ясное небо, когда отзвучитъ Пѣсня,—
тогда только человѣкъ станетъ героемъ!
Елена. За тучами идутъ новыя тучи. Не дождаться
яснаго неба...
Германъ. Будетъ ясное небо!
Елена. Когда?., когда?.. Ты говоришь такъ вдохновен­
но... Я боюсь...
Германъ. Ты слышала, что сказано: «совершенная
любовь изгоняетъ страхъ?»
Елена. Да, ты говоришь, мать читала эти слова...
Германъ. Мать знаетъ сердце сына...
Елена (вдругъ, точно очнувшись). Нѣтъ! Нѣтъ! Нѣтъ!
Я знаю сердце возлюбленнаго! И больше — не боюсь! Если
суждено, иди, мой милый, иди, мой царственный! Я должна
знать, куда ты пойдешь?
Германъ. Вонъ той дорогой. Въ міръ. Къ самому
сердцу Россіи.
208

Елена. Такъ. — Иди туда, гдѣ звучитъ Пѣсня Судьбы.
Я знаю: ты вернешься героемъ. Ты часто снился мнѣ въ
одеждахъ воина. Такъ буду вспоминать о тебѣ, мой же­
ланный. Какъ сладко. Я останусь и буду прясть мою вѣч­
ную пряжу. Я сотку для тебя бѣлую ткань. Брачныя и
торжественныя одежды.

Совсѣмъ

смерклось. Мать выходитъ и, незамѣченпая,
останавливается на темномъ порогѣ.

Германъ. Хорошо. Такъ—хорошо. Я буду въ длин­
ной бѣлой одеждѣ. Такой прямой и строгій. И въ вѣнкѣ.
Мать (тревожно). Зажгите свѣтъ. Я ничего не вижу.
Только слышу, что сынъ мой говоритъ страшныя слова.
Боже мой, зачѣмъ вы говорите о страшномъ, когда мой
мальчикъ уходитъ?
Елена. Я не боюсь. Оиъ вернется.
Германъ. Это не страшно, мама. Я мечтаю о прекрас­
номъ и царственномъ будущемъ.
Мать. Мальчикъ мой, ты начитался глупыхъ сказокъ?
Боже мой! Боже мой! Зачѣмъ ты уходишь, дитя мое?
Увижу ли тебя? Зачѣмъ уходишь?
Садится на порогѣ. Ея лица не видно.

Елена (выноситъ изъ дому фонарь). Вотъ — фонарь.
Свѣтлый, какъ твое сердце, Германъ. Милый, иди. Ты
вернешься въ вѣнкѣ.
Германъ. Прощай, Елена. Въ вѣнкѣ. Прощай, мама.
Это не страшно. Я скоро вернусь. Самое трудное — перейти
черту. Прощайте. У васъ инокъ въ домѣ.
Быстро

идетъ къ калиткѣ. Елена за нимъ. Мать на
порогѣ—въ страшной тоскѣ.

Елена. Я буду ждать.
И вдругъ — точно грозовой весенній ливень: Елена ры­
даетъ, обрушиваетъ руки на плечи Германа, вся содро­
гаясь, какъ вѣрная, жаркая и безконечно долго таившаяся
стихія.

Германъ (взволнованно). Скоро. Скоро. Въ вѣнкѣ.
Съ твоимъ огнемт, въ сердцѣ.
204

Она смѣется сквозь слезы. Опъ тихо разнимаетъ ея силь­
ныя руки. Поднимаетъ фонарь и, встряхнувъ головой, на­
чинаетъ быстро спускаться по дорожкѣ. — Страшно блѣдное
и печальное лицо монаха приникло къ широкому стеклу
и смотритъ, смотритъ въ ночь: точно больнымъ и выцвѣт­
шимъ глазамъ его нѣтъ пріюта. — Весенній вѣтеръ усили­
вается, въ разрывахъ чернаго неба—яркія и крупныя звѣз­
ды.— Елена тихо идетъ къ дому. Пошатывается. Платье
бѣлѣетъ.

210

Вторая картина.

То же мѣсто—около бѣлаго дома Германа. Прошло нѣ­
сколько часовъ. Настала глубокая ночь и глубокая тишина.
Не слышно собачьяго лая и птичьяго свиста. Острая крыша
дома тонетъ въ черномъ небѣ. Тамъ несутся испуганныя
вѣтромъ тучи, то застилая, то открывая крупныя звѣзды.
Все погружено въ полный мракъ, только большое окно
Елены открыто. Елена склонила проборъ надъ работой
у лампы, а предъ нею сидитъ больной монахъ, смотритъ
на нее большими грустными глазами и покачивается. Но
вся картина подернута нѣжно голубой и прозрачной кисеей,
какъ будто и домъ, и Елена, и монахъ—отошли въ
прошлое.

Съ виду Елена спокойна. Монахъ говорить съ ней
голосомъ слабымъ и усталымъ.
Монахъ. Слушай меня, Елена, печальная Елена. Ты
пріютила меня. Ужъ недолго осталось мнѣ жить, и весна
томитъ меня. Я разскажу тебѣ грустную сказку.
Елена. Я слушаю тебя, братъ.
Монахъ. Жилъ когда-то на свѣтѣ честный воинъ,
такой же прекрасный, какъ твой Германъ, Елена. Когда
палъ опъ, сражаясь, на пустынной равнинѣ, бѣлая дѣва,
подобная тебѣ, Елена, обвила его руками нѣжными и под­
няла надъ землею. Такъ и сталъ воинъ ангеломъ: ему дано
было видѣть все, что совершается на землѣ, во всѣхъ стра­
нахъ и во всѣхъ временахъ. Съ тѣхъ поръ прошли вѣка,
Елена, но для него они были,—какъ одинъ мигъ; ибо ви­
дѣлъ онъ все одно: поколѣнія смѣняли поколѣнія, и народы
побѣждали народы, и города опустошались и вновь возни211

кали изъ пепла. И долго хотѣлъ ангелъ опять сдѣлаться
человѣкомъ, и долго томился оігь въ небѣ и жадно смот­
рѣлъ па землю, пока не примелькалась ему кружащаяся
земля. Привычно смотрѣлъ онъ, какъ рождаются и умира­
ютъ люди, сгорая и тлѣя. Больше не хотѣлъ ангелъ стать
человѣкомъ.-- Слышишь ты меня, Елена?
Елена. Разсказывай дальше, братъ. Теперь мой Гер­
манъ уже въ пути.
Монахъ. Слушай дальше.—Каждую ночь очерчивалъ
опъ предназначенный ему кругъ надъ міромъ, и звѣздо­
четы мѣрили пути его, а влюбленные смотрѣли на его вос­
ходъ и закатъ. Оіш томились его зеленымъ мерцаніемъ и
думали, что земною, страстною любовью горитъ онъ имъ,
но, разлюбивъ, проклинали его. Онъ же по прежнему оза­
рялъ холоднымъ и зеленымъ мерцаніемъ новыя клятвы и
новыя измѣны. Такъ летѣли вѣка, Елена, и спился небо­
жителю тягостный земной сопъ. Но суждено ему было
проснуться и лицомъ къ лицу, а не въ зерцалѣ гаданія,
увидѣть землю. И мерцала въ летящихъ вѣкахъ, какъ зар­
ница въ тучахъ, послѣдняя ангельская ночь, такая же, какъ
сегодня, черная ночь. Вѣрно, много небожителей слушаетъ
съ чернаго неба буйный вѣтеръ земли.—Ты слишишь, Елена?
Елена. Разсказывай, братъ. Мой Германъ теперь уже
въ мірѣ.
Монахъ. Нелегко мнѣ разсказывать дальше,—такъ
томитъ меня весна. Ну, слушай. — Черная была, весенняя
ночь. Надъ лѣсистымъ обрывомъ широкой рѣки останови­
лось зарево отъ костровъ, и пѣсни звенѣли. Слушай, Елена...
Высоко, надъ обрывомъ стояла статная дѣвушка и смот­
рѣла далеко за рѣку. Какъ монахиня, была опа въ черномъ
платкѣ, и только глаза сіяли изъ-подъ платка. Такъ стояла
она всю ночь напролетъ и смотрѣла въ далекую Русь, будто
ждала кого-то съ верховьевъ рѣки. Но никого не было
тамъ, только заливной лугъ, да чахлый кустарникъ, да
вѣтеръ весенній. Когда же смотрѣла опа наверхъ, были
изломаны гнѣвныя черныя брови и чего-то просили блѣд­
ныя, полуоткрытыя губы... не просили, а приказывали, и
будто смотрѣли черные глаза прямо мнѣ въ лицо...
Елена. Что ты говоришь, братъ? Тебѣ—въ лицо? Ты
вздрогнулъ...
212

Монахъ. Укрой меня, Елена. Сказка стала былью.
Елена (укрываетъ его платкомъ). Ты бредишь, братецъ
Кто же ты, ангелъ или монахъ? Чего не спросишь въ
такую ночь...
Монахъ. Что ангелъ, что монахъ, Елетта, — все равно
не человѣкъ... Слушай, слушай дальше.—Монастырь стоялъ
на рѣкѣ. И каждую ночь ждала она на томъ берегу. И
каждую ночь ползали монахи на карачкахъ къ бѣлой
оградѣ,—посмотрѣть, не махнетъ ли рукавомъ, не запоетъ
ли, не сойдетъ ли къ рѣкѣ Фаина...
Елена (бросаетъ работу). Фаина? Ты говорилъ про
Фаину! Не надо говорить, братецъ, пе надо...
Монахъ. Не перебивай меня, слушай. Вѣдь я пою, какъ
соловей по веснѣ. — Вечеромъ на селѣ захлестывало хме­
лемъ душу Фаины, и всѣ дѣды на палатяхъ знали, что
пошла она въ плясъ... Всѣ парни изъ сосѣднихъ селъ
сбирались поглядѣть, какъ пляшетъ, подбочась, Фаина..Но тоска брала ее среди пляса, и, покидая хороводъ, ухо­
дила Фаина опять и опять къ рѣчному обрыву, долго стояла
и ждала кого-то. И только глаза сіяли изъ-подъ платка—
все ярче, все ярче...
Елена. Мнѣ странно... Мнѣ дивно...
Монахъ. И такая грусть обняла меня, Елена. И такъ
я томился, такъ хотѣлось мпѣ быть человѣкомъ... Въ черную
ночь увидалъ я багровое зарево надъ рѣкой. Это—расколь­
ники сжигались: старая вѣра встала заревомъ надъ землею
И стало на селѣ Фаины свѣтло, какъ днемъ. Вѣтеръ гнулъ
деревья, и далеко носились искры, и пламя крутилось въ
срубахъ, точно сѣдая борода старика. И буря ночная разду­
вала полымя, раздувала дикіе, точно пьяные голоса. Изъ
рева псалмовъ, изъ краснаго огня — спустилась Фаина въ
синюю тѣнь береговую, и видѣлъ я, какъ дорожка синяго
серебра побѣжала за лодкой, какъ вышла изъ лодки подъ
монастыремъ Фаина, оглянулась назадъ и побѣжала отъ
родного села въ темное поле. И, открывъ малую дверь
въ бѣлой оградѣ, вышелъ въ поле и я. Поклонился
земно золотымъ монастырскимъ главамъ и побрелъ въ
темную ночь. Только не нашелъ я Фаины, и пе приняли
меня люди нигдѣ. Долго искалъ я, и сталъ я болѣть и
хирѣть...
213

Ел е н а. Не разсказывай больше. Не разсказывай. Жутко.
Свѣтаетъ. Кажется... душа Германа говорить со мной.

Во время послѣднихъ словъ у подножья холма начинаетъ
бродить какой-то разсѣянный свѣтъ, пе освѣщая окрест­
ность. Елена упорно глядитъ въ окно. За плечомъ ея—
пристальный и печальный взоръ монаха.—Внизу появляется
фонарикъ: это Германъ ощупью ищетъ дорогу.

Германъ. Никуда не пойду. Тамъ дивно, тревожно и
жутко. Я сбился съ дороги. Сердце бьется, точно передъ
подвигомъ. Здѣсь были гдѣ-то три березы? Ну же, ты,
сердце, блѣдный фонарь! Указывай путь!
Онъ останавливается внезапно, дойдя до столба разсѣян­
наго свѣта. И несбыточное ли сбылось, или только мерещится
ему, — но слабо мерцаетъ, прислонясь у крутого откоса
холма, — еле зримый образъ: обрисовываются очертанія жен­
щины, пышно убранной въ тяжелыя черныя ткани; по нимъ
разметаны серебряныя звѣзды, — на плечахъ и на груди—
чаще и мельче, книзу — крупнѣе; на длинномъ шлейфѣ
лежитъ большая алмазная звѣзда. Лица не видно, только
смотрятъ впередъ огромные и безконечно печальные глаза.
Вѣтеръ ли пролетѣлъ, или дрогнули руки, — но фонарь
Германа гаснетъ.

Германъ
цыганка?
Видѣніе
Германъ.
Мертвая?
Видѣніе.
Германъ.
Ви'дѣніс.
Германъ.
Видѣніе.

(отступаетъ). Здѣсь ходятъ цыганки. Ты—
(невнятно, какъ вѣтеръ). Нѣтъ.
Кто же ты? Какъ тебя зовутъ? Живая?

Нѣтъ.
Ты ждешь кого-нибудь?
Да.
Я пойду своимъ путемъ.
Иди.

Германъ дѣлаетъ шагъ впередъ, но незримое препят­
ствіе заставляетъ его отступить.

Германъ. Я заблудился у себя въ саду. Погасъ фонарь
Елены. (Смотритъ наверхъ) Кажется, я пришелъ оттуда.
214

(Показываетъ въ даль). Мои домъ — тамъ. Такъ. Я пд\
своимъ путемъ.
Видѣніе

медленно уводитъ его отъ холма. Онъ идетъ
ощупью.

Германъ. Фонарь погасъ. Только сердце осталось?
Этотъ блѣдный свѣтъ — отъ сердца? Или — чужой свѣтъ.
Ну же, сердце, указывай путьі До сихъ поръ я вѣрилъ
тебѣ.
Видѣніе (чуть слышно). За мной.
Свѣтъ меркнетъ. В и д ѣ н і е исчезаетъ.

Голосъ Германа (въ темнотѣ). Здѣсь дорога. Слава
Богу. Это былъ только сонъ. Теперь скорѣе, скорѣе, въ
путь!
Слышны его удаляющіеся шаги.

Елена (въ окнѣ). Задумалась я. Точно сейчасъ пани­
хиду пѣли. Или мнѣ только снилось? Или это вѣтеръ,
братъ? Или это — весна? Мнѣ страшно, братецъ, точно чтото случилось съ милымъ. Что же ты молчишь?
Такъ тревожно спрашиваетъ Елена. Но ничего не отвѣ­
чаетъ монахъ. По прежнему, онъ сидитъ передъ нею
покачивается и печально смотритъ въ окно.

215

ВТОРОЕ ДѢЙСТВІЕ.

Городъ. Семьдесять седьмой день открытія всемірной про­
мышленной выставки въ Россіи.
Главное зданіе выставки — гигантскій залъ, возведенный
изъ тончайшихъ металлическихъ прутьевъ. Здѣсь все гро­
мадно. Круглыя стекла вверху, — какъ очи дня, но въ
самомъ зданіи — вѣчная ночь. Электрическій свѣтъ, исхо­
дящій изъ шаровъ матоваго стекла, проливается слѣпительными потоками на высокіе помосты, загроможденные
машинами; стальныя тѣла машинъ, напоминающія формами
какихъ-то чудовищныхъ звѣрей, жадно вбираютъ въ себя
и вновь отбрасываютъ яркій свѣтъ. Здѣсь собраны: локо­
мотивы послѣднихъ системъ съ саженными ведущими ко­
лесами, точно врѣзанные въ короткіе рельсы; автомобили
на толстыхъ шипахъ, чувствительные къ легчайшему толчку;
моторныя лодки, закинувшія далеко впередъ хищные
носы — подобія распластавшихся морскихъ птицъ; земле­
дѣльческія орудія съ протянутыми вверхъ закаленными
остріями; и, наконецъ, въ самой глубинѣ зала, за сѣтью
кольцеобразной и выпрямленной стали, за лѣсомъ пере­
кладинъ и торчащихъ рычаговъ, — огромная летательная
машина сіяетъ какимъ-то незнакомымъ и легкимъ метал­
ломъ своихъ гигантскихъ, простертыхъ къ сводамъ зала
крыльевъ.
Тамъ же, въ глубинѣ, подъ сѣнью этихъ крыльевъ,
возносится высокая эстрада, на которую ведетъ рядъ сту­
пеней. Надъ нею, высоко, подъ самымъ куполомъ, среди
гирляндъ изъ живыхъ цвѣтовъ и зелени, — сіяетъ разно­
цвѣтная надпись: «Дворецъ Культуры». И еще выше—мѣрно
шатается маятникъ часовъ, загромождающихъ полъ-купола,
внимательно полусклоненныхъ надъ заломъ.
216

Въ противоположномъ концѣ — закрытыя рѣзныя во­
рота на улицу; по обѣимъ сторонамъ — красные, расшитые
золотомъ лакеи. Сбоку—входная касса и турникетъ. У
самаго входа — правительственное объявленіе: среди золо­
тыхъ гербовъ, можно разобрать слова: «территорія всемір­
ной выставки неприкосновенна». На всѣхъ стѣнахъ, стол­
бахъ и машинахъ красуются разноцвѣтныя афиши съ
огромной надписью:
ФАИ НА.

И немного мельче:
ПѢСНЯ СУДЬБЫ.

Минута поднятія занавѣса — минута открытія выставки.
Толпа начинаетъ густою волною проливаться въ турникетъ.
Среди другихъ проходятъ и Г е рм а н ъ съ Другомъ.
Газетчики кричатъ съ помостовъ, образуя музыкальную
гамму:

Газетчики.
Торжество человѣческаго генія!
Послѣднія открытія науки!
Клоуны, акробаты, разнообразный дивертиссементъ!
Неприкосновенность территоріи всемірнаго «Дворца
Культуры» обезпечена государствомъ!
Семьдесятъ седьмой выходъ знаменитой Фаины!
Знаменитая Фаина исполнитъ «Пѣсню Судьбы»!
Всемірно извѣстная Фаина!
Фаина, называемая иначе — Золото!
Фаина, называемая иначе — Пышность!
Фаина, самая красивая дива міра!

Германъ озирается кругомъ; его ноздри раздуваются
какъ у молодого скакуна, выпущеннаго на свободу.
Германъ. ... Какъ же вы узнали, что я здѣсь?
Другъ. Какъ не найти своего лучшаго друга...
Германъ. Какой шумъ! Какая музыка! И какой вѣтеръ
въ этомъ городѣ! Съ минуты, какъ я вышелъ изъ дому,
сбился съ пути и шелъ, очарованный этимъ страннымъ и
217

печальнымъ видѣніемъ, — не прекращается вѣтеръ. Неужели
такъ всегда?
Другъ. Всюду вѣтеръ. Тишины нѣтъ нигдѣ.
Германъ. Господи, какъ это хорошо! Нигдѣ нѣтъ
тишины! И всюду — такая сложная, такая дразнящая му­
зыка! Если бы я ослѣпъ, я слышалъ бы только этотъ несмолкаюшій піумъ. Если бы оглохъ, — видѣлъ бы только
непрерывное, пестрое движеніе. Я чувствую въ себѣ что-то
звѣриное: ноздри раздуваются отъ любопытства. Какой я
здоровый, сильный и молодой!

Сжимаетъ кулаки и вытягиваетъ руки, какъ человѣкъ,
увидавшій новое, восхищенный имъ и не знающій, какъ
примѣнить къ нему избытокъ играющей силы.
Другъ. Да, я вамъ завидую. Забавно видѣть взрослаго
младенца, для котораго все — вновѣ.

Г е р м а н ъ.
... И я пришелъ на городскую площадь...
Какое дымное стояло утро!
И въ дымномъ утрѣ — слабый женскій голосъ
Пѣлъ о свободѣ. Я не могъ попять,
Откуда голосъ и откуда пѣсня.
Я сталъ смотрѣть вокругъ себя, и подняли
Глаза наверхъ. И увидалъ окно
Задѣланное частою рѣшеткой,—
Окно тюрьмы. И тихо поглядѣли
Въ мои глаза — спокойные глаза...
Какіе свѣтлые! Съ какою грустью!
Тамъ дѣвушка была заточена,
А мы живемъ...

Другъ.
Я полагалъ, однако,
Что вы насмѣшливѣй, мудрѣй и тоньше,
Что вы пришли съ ироніей сюда.
Чтобъ только наблюдать, не предаваясь
Какому-то блаженному лиризму,
218

Въ которомъ таетъ мысль, какъ мягкій воскъ...
Опомнитесь и прогоните жалость.
Г е рм а н ъ.

Мнѣ только передать хотѣлось вамъ
Видѣнія таинственныя жизни:
Разсказъ о томъ кровоточивомъ нищемъ,
Который протянулъ за подаяньемъ
Уродливый обрубокъ, вмѣсто рукъ;
О мальчикѣ, попавшемъ въ колесо
Извозчичьей кареты; о безносой,
Которая смотрѣла на меня
Свинцовымъ взглядомъ изъ-подъ красныхъ вѣкъ
И такъ — вездѣ. И это — неотступно,
Но жалости не знаю никакой... *
А, можетъ быть, узнать мнѣ надо жалость?
Другъ.
Нѣтъ, наблюдайте этотъ міръ, смѣясь,
И радуйтесь, что вы здѣсь — гость случайный;
Гоните жалость плетью смѣха! Если жъ
Разжалобитесь вы, что люди гибнутъ,—
Тогда я самъ надъ вами посмѣюсь!
Г е р м а и ъ.
О, самому мнѣ ненавистна жалость,
Но также ненавистенъ этотъ смѣхъ!
То и другое — недостойно жизни:
Всегда жалѣть — и мимо жизнь пройдетъ,
Всегда смѣяться — протечетъ сквозь пальцы!
За смѣхомъ и слезами — жизнь влечется
Какъ вялый недоносокъ, блѣдный сонъ!
Они, какъ сѣрый занавѣсъ надъ сценой!
Они, какъ хмѣль, скрывающій отъ пьяницъ
Многообразіе живого міра!
Я трезвымъ, трезвымъ быть хочу!
219

Другъ.

Какъ мудро!
Г е р м а н ъ—озираясь.
Вы обѣщали показать мнѣ пиръ
Культуры! Небывалый, пышный міръ!

Другъ.
Да! Мы въ стѣнахъ Дворца Культуры. Надпись
Узорная, какъ надпись у воротъ
Таинственнаго Дантовскаго Ада,
Гласитъ объ этомъ. Мы пойдемъ въ толпу
И будемъ наблюдать людскую тупость.
Они вмѣшиваются въ толпу.

Толпа* Тише! Тише! Профессоръ говоритъ!
Розовый старичекъ съ очками на длинномъ носу лѣзетъ
дрожащими ногами на эстраду. Когда рѣчь его преры­
ваютъ возгласами, онъ строго хмурится и сдвигаетъ очки
на кончикъ носа.

Старичекъ. Милостивыя государыниТолпа. Что? Не слышно. Громче.
Кокотка (щиплетъ подругу). Это опъ меня называетъ
государыней! Го-го-го!
Дѣвушка (иностранцу). Если вы будете продолжать,
я позову полицію... или дамъ вамъ пощечину...
Иностранецъ (самодовольно гладитъ бритую щеку).
Территорія всемірной выставки неприкосновенна...
Дѣвушка. Нахалъ!
Старичекъ (громче). Прошу не прерывать. Мило­
стивые государи. Въ этомъ главномъ зданіи всемірной
выставки собраны всѣ продукты новѣйшей промышленной
техники. Вы убѣдитесь воочію, сколь неутомима дѣятель­
ность человѣческаго ума...
Толпа. Ума! Ума!
Старичекъ. И сколь велика сила человѣческаго та­
ланта...
220

Толпа. Таланта! Таланта! О-го-го!
Старичекъ. Сегодня я произношу въ семьдесятъ
седьмой разъ слово о торжествѣ человѣческаго прогресса.
Мы, ученые, можемъ смѣло сказать, что наука — един­
ственный путь, на коемъ человѣчество преодолѣваетъ всѣ
преграды, поставленныя ему природой. Въ недалекомъ
будущемъ, милостивые государи, люди перестанутъ тяго­
титься пространствомъ, ибо — вотъ автомобиль системы
Даунса, пробѣгающій полтораста километровъ въ часъ!
Представитель фирмы выступаетъ и расшаркивается.

Толпа. О! О! Въ одинъ часъ!
Старичекъ. Вы видите, что знаніе опередило вѣру
въ чудесное. Нѣтъ болѣе чудесъ, милостивые государи.
Вамъ нечего желать послѣ того, какъ я познакомлю васъ
съ послѣднимъ великимъ открытіемъ...
Толпа. О-го-го! Нечего желать!
Старичекъ. Передъ вами — летательный снарядъ,
обладающій чрезвычайной силой. Наукѣ принадлежитъ
честь открытія секрета управленія имъ. Это послѣднее
великое изобрѣтеніе, сулящее намъ въ будущемъ возмож­
ность сообщенія съ планетами...
Толпа. О! О! Съ планетами!
Старичекъ. Снарядъ этотъ, обладающій минималь­
нымъ вѣсомъ, приготовленъ изъ легчайшаго матерьяла. Но,
милостивые государи, сила его летательныхъ мышцъ такова,
что своими гигантскими крыльями онъ легко можетъ раз­
давить и пожрать человѣка...
Толпа. О! О! Пожрать человѣка! О-о-го-го!
Старичекъ. Сію минуту, господа, движеніе крыльевъ
будетъ демонстрировано.
Рабочій нажимаетъ невидимую кнопку, и крылья лета­
тельной машины начинаютъ медленно вращаться. Толпа
почтительно дефилируетъ. Оглушительные апплодисменты.
Старичекъ, поправляя очки, лѣзетъ внизъ. Немедленно
его замѣняютъ на эстрадѣ акробаты и клоуны.
Клоунъ (ломаннымъ языкомъ. Передъ нимъ стоитъ
печальный человѣкъ въ черномъ фракѣ). Позвольте позна­
комить васъ съ послѣднимъ открытіемъ науки. Нѣтъ
221

болѣе чудесъ, милостивые государи. Сила моей семьдесятъ
седьмой летательной пощечины такова, что этотъ человѣкъ
улетитъ высоко и исчезнетъ съ горизонта вашего зрѣнія.
(Даетъ печальному человѣку звонкую оплеуху. Человѣкъ
съ неизмѣннымъ лицомъ перевертывается нѣсколько разъ
въ воздухѣ и кубаремъ улетаетъ за эстраду. Рукоплесканія,
хохотъ).
Г е р м а и ъ.
Тупые, точно кукольные люди!
Все, что я видѣлъ, не смѣшно, а грустію...
Но гдѣ же пышность, золото и блескъ?

Другъ.
Вы видите сіяющія буквы:
Фаина? Вотъ зачѣмъ пришла толпа.

Германъ.
Фаина? Гдѣ же дивная Фаина?
Который разъ мнѣ говорятъ о ней,
А я себѣ представить не умѣю
Ея лица: оно, какъ будто, тѣнью
Закрыто отъ меня... И кто она?

Другъ.
По моему — каскадная пѣвица,
Сумѣвшая привлечь кт> себѣ толпу.
По вашему, — выходить блескъ и слава...

Германъ дѣлаетъ нетерпѣливое движеніе. На эстраду
всходитъ ораторъ.
Ораторъ. Граждане! Территорія всемірной выставки
свободна и неприкосновенна! Здѣсь, въ царствѣ прогресса
и человѣческаго генія, я обращаюсь къ вамъ, какъ къ
братьямъ, съ рѣчью о погибающемъ братѣ! Часъ тому на­
задъ раскрытъ заговоръ величайшей государственной важ222

ности. Руководителю уже вынесенъ смертный приговоръ.
Но, по законамъ нашей свободной страны, граждане,
каждый изъ пасъ имѣетъ право заявить о своемъ желаніи
быть казненнымъ вмѣсто преступника. Въ атмосферѣ сво­
бодной пауки, я взываю, братья, къ вашему великодушію.
Кто изъ васъ отдастъ жизнь за осужденнаго брата? (Мол­
чаніе). Братья-граждане! Дѣло идетъ не о жизни и смерти!
По всей вѣроятности, правительство свободной страны поми­
луетъ того, кто захочетъ благородно пожертвовать жизнью!
Оно помилуетъ и преступника, которому достаточнымъ
наказаніемъ послужитъ самоотверженность брата. (Гулъ.
Отдѣльные возгласы). Я не скрываю, граждане, что есть
опасность. Ибо братъ нашъ посягнулъ на благосостояніе
самого государства... (Шелестящее молчаніе. Подождавъ
немного, ораторъ сходитъ съ трибуны. Всѣ становятся къ
нему спиной, пока онъ расчищаетъ себѣ дорогу).
Голосъ Кокотки. Что жъ ты самъ не пойдешь?
Ораторъ (гордо, уходя). Мое дѣло сдѣлано. Я — на­
родный трибунъ.
Германъ (блѣдный). Его казнятъ... Что меня удержало?..
Фаина... Что меня удержало?
Другъ (смѣясь ему въ лицо.) Любопытство.
Германъ. Нѣтъ! Клянусь вамъ, нѣтъ!
Другъ. Что съ вами? Неужели вамъ не смѣшно?
Германъ (сосредоточенно). Господи! Что же? Предалъ?
Совѣсть, совѣсть... (Поднимаетъ голову). Нѣтъ! Чистая со­
вѣсть. (Овладѣваетъ собой). Вы должны показать мнѣ Фаину.
Гдѣ она? Мнѣ больше ничего здѣсь не надо...
Другъ. Успокойтесь, она скоро появится тамъ, на
эстрадѣ. Вы подозрительно интересуетесь ею...
Безумный человѣкъ (врывается). Фаипа! Фаина!
Здѣсь Фаипа! Здѣсь прошла! Только... платье!., только...
слѣдъ!,. (Падаетъ).
Толпа. Фаина! Здѣсь? Фаина? Я не видалъ! Здѣсь?

Съ того конца зала, гдѣ движутся крылья машины, раз­
дается короткій вой.
Толпа. Что? Въ чемъ дѣло? Человѣка раздавили? Ма­
шина раздавила человѣка!
Сквозь толпу пробирается медицинскій персоналъ.

Дама (передергиваясь). Какъ это больно, должно быть...
Галантный докторъ (утѣшая). О, нѣтъ, сударыня,
нисколько: кракъ — и безъ слѣда...
Г е р м а н ъ, удерживаемый другомъ, бросается къ вы­
ходу. Но уже съ улицы доносится сначала смутный, по­
томъ разрастающійся гулъ и ревъ. Отдаленные крики:
Фаина! Фаина! Германъ сжатъ толпой, которая, отхлы­
нувъ, оставляетъ широкій путь посрединѣ.
Теперь виденъ въ толпѣ грузный человѣкъ въ широкой
шляпѣ. Это — печальный Спутникъ пѣвицы. Онъ на цѣлую
голову выше другихъ, ходитъ тяжелой поступью и
смотритъ только на Фаину.
Красные лакеи распахиваютъ настежь ворота Дворца Куль­
туры. Тамъ появляется огромный черный автомобиль, укра­
шенный розами. Онъ медленно п безшумно подплываетъ
къ эстрадѣ и останавливается. При несмолкаемомъ ревѣ
толпы въ стѣнахъ и за стѣнами Дворца, въ волнахъ во­
сторженныхъ взоровъ мужчинъ и завистливаго женскаго
ропота, — выходитъ изъ автомобиля и тихо восходитъ на
эстраду — Фаина.
Она — въ простомъ черномъ платьѣ, облегающемъ ея
тонкую фигуру, какъ змѣиная чешуя. Въ темныхъ воло­
сахъ сіяетъ драгоцѣнный камень, еще больше оттѣняя
пожаръ огромныхъ глазъ. Въ рукѣ — длинный бичъ.
Не кланяясь, не улыбаясь, Фаина обводитъ толпу стро­
гимъ взоромъ и дѣлаетъ легкій знакъ бичемъ. Толпа
безмолвна.
И тогда Фаина поетъ Пѣсню Судьбы — общедоступные
куплеты, — сузивъ глаза, голосомъ важнымъ, высокимъ и
зовущимъ. Послѣ каждаго куплета она чуть замѣтно вздра­
гиваетъ плечами, и отъ этого угрожающе вздрагиваетъ бичъ.
Кончивъ пѣсню, Фаина насмѣшливо взмахиваетъ бичемъ
и умолкаетъ, улыбаясь чему-то — мимо толпы.

Пѣсня Судьбы:
Когда гляжу въ глаза твои
Глазами узкими змѣи
И руку жму, любя.
224

Эй, берегись! Я вся — змѣя!
Смотри: я мигъ была твоя,
И бросила тебя!
Ты мнѣ постылъ! Иди же прочь!
Съ другимъ я буду эту ночь!
Ищи свою жену!
Ступай, опа разгонитъ грусть,
Ласкаетъ пусть, цѣлуетъ пусть,
Ступай — бичемъ хлестну!
Попробуй кто, приди въ мой садъ.
Взгляни въ мой черный, узкій взглядъ.
Сгоришь въ моемъ саду!
Я вся — весна! Я вся — въ огнѣ!
Не подходи и ты ко мнѣ,
Кого люблю и жду!
Кто старъ и сѣдъ и въ цвѣтѣ лѣтъ,
Кто больше звонкихъ дастъ монетъ.
Приди на звонкій кличъ!
Надъ красотой, надъ сѣдиной,
Надъ вашей глупой головой —
Свисти, мой тонкій бичь!

Когда Фаина кончаетъ Пѣсню, нѣсколько мгновеній —
тихо. Потомъ — громъ рукоплесканій. Г е р м а н ъ проби­
вается къ эстрадѣ и, воодушевляясь, говоритъ все громче.
Яго начинаютъ слушать.

Г е р м а и ъ.

Я не могу и пе хочу терпѣть!
Такъ вотъ каковъ великій пиръ Культуры!
Тамъ гибнутъ люди — здѣсь играютъ въ гибель!
Здѣсь пѣсней золотою покупаютъ
Достоинство и разумъ, честь и долгъ...
Такъ вотъ куда васъ привели вѣка
Возвышенныхъ, возвышенныхъ мечтаній?
Машиной замѣненъ пытливый духъ!
Высокая мечта — цыганкой стала!
Пылали страсти! Царственная мысль,
Какъ башни шпиль, до неба достигала,
Въ безсчетныхъ горнахъ плавилась душа...
225

II хоръ вѣковъ звучалъ такъ благородно,
Лишь для того, чтобы одна цыганка,
Ворвавшись въ хоръ, неистовымъ напѣвомъ
Въ васъ заглушила строгій голосъ долга!

(Подходитъ къ эстрадѣ).
Ты отравила сладкимъ ядомъ сердце.
Ты растоптала самый нѣжный цвѣтъ.
Ты совершила высшее кощунство:
Ты душу — чернымъ шлейфомъ замела!
Проклятая! Довольно ты глумилась!
Прочь маску! Человѣкъ передъ тобой!

Фаина выпрямляется и вся становится тонкой и высокой,
какъ бичъ, стиснутый въ ея пальцахъ. Тѣло ея трепещегь
подъ узкимъ платьемъ, глубокій голосъ звучитъ угрозой.
Фаина. Не подходи.
Гибкимъ и стремительнымъ прыжкомъ Германъ вска­
киваетъ на эстраду.
Фаина. Х-ха!

И взвившійся бичъ сухимъ плескомъ бьетъ его по лицу:
разъ,—оставляя иа щекѣ красную полосу.
Какимъ-то случайнымъ движеніемъ, согнувшись, Германъ
падаетъ на колѣни: словно впервые увидалъ онъ Фаину;
и смотритъ на нее съ изумленіемъ и обожающей нена­
вистью.
Въ залѣ очень тихо. Счетъ мгновеніямъ ведетъ только
ничѣмъ не побѣдимый городской шумъ.
Вызывающая улыбка на лицѣ Фаин ы пропадаетъ. Рука съ
бичомъ упала. Взоръ ея далекъ и безконечно печаленъ,
какъ въ ту черную ночь, подъ откосомъ холма. А въ го­
лосѣ, все еще воинствующемъ, звучитъ презрительная
ласка.
Фаина. Бѣдный.

И не забывъ поднять свой черный шлейфъ, Фаина идетъ
за кулисы походкой любимицы публики.
Въ ту же минуту пропадаетъ въ толпѣ печальный С п у тникъ ея, внимательно слѣдившій за происходящимъ.
226

Изъ толпы поднимается никѣмъ пе замѣченный Другъ
Германа. Опъ говоритъ со свойственной ему необычай­
ной серьезностью, за которой скрыта насмѣшка.
Другъ. Се человѣкъ.

Но толпа уже отвлечена. Разносится слухъ о казни. Только
машина все еще поднимаетъ и опускаетъ крылья надъ
эстрадой: будто готовится летѣть.

22?

ТРЕТЬЕ ДѢЙСТВІЕ.
Широкій пустырь озаренъ спокойной осенней лупой.—На
второмъ планѣ, повыше — какое-то заколоченное зданіе,
окруженное лѣсами. Вокругъ пятна луннаго свѣта.
Отъ зданія къ первому плану спускается пологая пло­
щадь, на которой разбросаны груды щебня, кирпичи и
бревна, а мѣстами растетъ пышный осенній бурьянъ. Это
мѣсто истоптано людьми; но за лѣвымъ угломъ зданія и
подъ откосъ — взору открывается просторная даль.
Безконечная равнина. Кой-гдѣ блестятъ вдоль рѣчного
русла тихія заводи—слѣдъ частыхъ осеннихъ разливовъ,
за купами деревьевъ серебрятся рѣдкіе кресты церквей.
Гдѣ-то вдали — сигнальные семафоры, смѣняющіе зеленые
и красные огни, указываютъ направленіе желѣзно-дорожной
линіи. Оттуда изрѣдка доносится глухой рокотъ и свистъ
ползущаго поѣзда. За полями — свѣтлые осенніе лѣса и
тихое зарево очень далекаго пожара. На горизонтѣ — не­
ясныя очертанія фабричныхъ трубъ и городскихъ башенъ.
Справа — часть рѣзной рѣшетки парка съ калиткой. За
нею — сквозь блѣдное золото кленовъ серебрятся осенніе
пруды и въ глубинѣ, полускрытый въ камышахъ, покачи­
вается сонный бѣлый лебедь.
При поднятіи занавѣса нѣкоторое время стоитъ тишина.
Издали доносится призрачное пѣніе ранняго пѣтуха. Про­
ползаетъ поѣздъ. И опять тишина. Потомъ набѣгаетъ
вѣтеръ, клонитъ колючій бурьянъ, шуршитъ въ крапивѣ
и доноситъ звонъ колокольчика, торопливое громыханье
бубенцовъ, и конскій топъ. Гдѣ-то близко останавливается
’і ройка.
Черезъ минуту, за угломъ зданія, на фонѣ необъятной
дали и зарева, является Фаина. Нѣсколько времени она
228

стоитъ и смотритъ вдаль. Ея волосы закрыты чернымъ
платкомъ, а зарево — какъ сіяніе надъ головою. На ней —
праздничное русское платье, похожее на сарафанъ.
Фаипа сходитъ ниже. Опа возбуждена чѣмъ то, блѣдна,
глаза пылаютъ. Она рветъ и мнетъ алыя лепты у пояса
подъ набѣгающимъ вѣтромъ.
За Фаиной идетъ ея огромный, грустный Спутникъ,
въ сѣромъ пальто, въ широкой мягкой шляпъ, съ толстой
тростью въ лѣнивой бѣлой рукѣ.
Движеніями, костюмомъ, осанкой опъ напоминаетъ импе­
ратора или знатнаго иностранца, пожелавшаго посѣтить
инкогнито чужую, дружественную страну. Когда опъ са­
дится, тяжко дыша, на какой-то большой камень среди
пустыря, борода его опускается низко, а па рукѣ, держащей
трость, переливается въ лунномъ свѣтѣ драгоцѣнный
перстень.

Фаипа (бродитъ, волнуясь, среди бурьяна). Когда я
сплю на лебяжьемъ пуху, я забываю все на свѣтѣ! Когда
скачетъ тройка, еще можно дышать, потому что вѣтеръ
свищетъ въ лицо! А когда проснешься или пріѣдешь куданибудь,— нечего съ собой дѣлать! Ни сна, ни вѣтра,—ни­
чего! Вѣтеръ, вѣтеръ! Вы-то знаете, что такое вѣтеръ?
Господи! Вы не можете сдѣлать ни одного шагу, чтобы
не сѣсть! Ну, зачѣмъ вы сидите тутъ, па какомъ-то пу­
стырѣ, когда я хочу бѣжать, бѣжать, бѣжать...
Спутникъ (просто). Я усталъ
Фаина (нервно обрываетъ листья). Мнѣ-то что задѣло!
Вы исполняете всѣ мои прихоти, вы катаете меня па трой­
кахъ, а этого не можете для меня сдѣлать? Какой же вы
мужчина? Посмотрите, какова я изъ себя? Развѣ я некра­
сива? Да со мной всякій на край свѣта убѣжитъ! Вотъ,
возьму, да и уйду отъ васъ...
Спутникъ (тяжело поднимаетъ голову). Я знаю, что
вы давно думаете объ этомъ, Фаипа. Но что же мнѣ дѣ­
лать? Мы непохожи другъ па друга. Можеть быть, за то
я и люблю васъ такой безнадежной любовью. (Опять опу­
скаетъ голову).
Фаина. Вы меня любите? За такую любовь — быот ь!
229

(Ударяетъ его сломаннымъ стеблемъ по плечу). Вы меня
любите? Я не виновата! Смотрите, какая ночь! Даль зоветъ.
Смотрите — тамъ пожаръ. И гарью пахнетъ. Вездѣ, гдѣ
просторно, пахнетъ гарью.—Если бы только пришелъ сей­
часъ милый мой, милый мой, кого я всю жизнь ждала.'.

Садится па краю обрыва, обнявъ колѣни, и смотритъ вдаль,
точно колдуетъ очами.
Спути и къ. Фаина, роса большая. Вы потеряете голосъ.
Фаина (пе оборачиваясь). Оставьте меня. (Говоритъ
въ пространство, будто обращаясь къ кому-то). Женихъ
мой! Ты — статный, ты — свѣтлый, ты — русый, дивные твои
сѣрые очи. Приди, взгляни па мепя. Долго ждала тебя,
долго ждала тебя, всѣ очи проглядѣла, вся зарею алой
распылалась, вся пѣснями изошла, вся я синими туманами
убралась, какъ невѣста фатой...
Спутникъ. Съ кѣмъ вы говорите, Фаина?
Фаина (пе обращая вниманія). Женихъ мой названый,
приди ко мнѣ, суженый мой, погляди на мепя! Погляди
ты въ мои ясныя очи, оіш, какъ моря, твоей бури ждутъ!
Послушай ты мой голосъ, голосъ мой серебряной рѣчкой
вьется! Разомкни ты мои бѣдныя, бѣлыя рученьки, тяжкій
крестъ сыми съ моей дѣвичьей груди! (Простираетъ руки
надъ обрывомъ, кому-то жалуясь, какъ тревожная птица).
Они такъ рано будятъ мепя, какъ черное воронье, вьются
надо мной и пе даютъ мнѣ спать. А опъ, ты знаешь, хо­
ронитъ мепя отъ всѣхъ напастей, никому не даетъ при­
коснуться, и сказки мнѣ говоритъ, и лебяжью исстелю
стелетъ, и дѣвичьи мои сны сторожитъ. Только — пе хочу
я, не хочу я спать! Тебя, свѣтлый мой, жду, бури жду,
солнца моего краснаго жду! Встань, солнце, развѣй туманы
мои, свѣтлымъ вѣтромъ разнеси!

Спутникъ встаетъ съ камня и поднимаетъ шляпу со
лба. Теперь видно его лицо: отекшее, со слѣдами былой
красоты, лицо, углубившееся въ себя; на немъ самая ярая
буря пе пробудитъ ничего, кромѣ тупого страдальческаго
волненія. И, кося губами, опъ говоритъ дрожащимъ отъ
волненія голосомъ.
Спутникъ. Фаина... Вы геніальны...
230

Фаина простерла руки надъ обрывомъ, замерла и бормо­
четъ въ какомъ-то вѣщемъ снѣ.
Фаина. Въ ту ночь, когда горѣли дѣды, за краснымъ
пламенемъ привидѣлся ты мнѣ на томъ берегу. И броси­
лась я въ поле, себя не помня, всю душу отдала тебѣ, всѣ
пѣсни мои па волю пустила, какъ птица, летѣла всю ночь,
всю ночь... Мало тебѣ этого? Ты обманулъ меня. — Я ви­
дѣла дивные сны: какъ весна была, да вѣтеръ плакалъ, да
я, молодица, на берегу ждала. И плыветъ ко мнѣ на льдинѣ
такой статный и свѣтлый... такъ и горитъ весь, такъ и
сіяетъ... будто самъ Христосъ... Плыветъ и улыбается мнѣ,
и уплываетъ, пропадаетъ за далями, за березками, за
сѣрымъ небомъ... Мало тебѣ этого? — Когда пою я безсты­
жую пѣсню, развѣ я эту пѣсню пою? О тебѣ, о тебѣ пою!
Мало тебѣ, что люди, какъ рабы передо мною, что рукой
махну—и золотомъ осыплютъ, на смерть пошлю — и на
смерть пойдутъ? Мало тебѣ, что берегу я себя, какъ зѣницу
ока, что воли не даю красотѣ своей, что мимо всѣхъ
смотрю, не придешь ли ты, статный мой женихъ? Или не
слышишь? Вѣтеръ осенній, донеси къ нему голосъ мой!
Рѣка разливная, донеси милому вѣсть обо мнѣ! Солнце
красное, взойди!
Спутникъ (съ волненіемъ подходитъ къ Фаинѣ).
Фаина, милая, успокойтесь... вы разстроены... Вамъ пора
отдохнуть...
Фаина (заломивъ руки). Боже мой! Ты слышишь—
онъ уводитъ меня! Тотъ, старый, тихій, властный — опять
уводитъ меня! Услышь меня! Услышь меня! Освободи!
Останавливается и ждетъ. Ея голосъ, прозвенѣвъ гдѣ-то
серебрянымъ эхомъ, замираетъ. Проходитъ мигъ жестокой
тишины.

Спутникъ (бережно). Фаипа...
Фаина (въ страшномъ гнѣвѣ). Никогда!.. Я говорю
вамъ: никогда! Я жизнь мою, жизнь мою проспала! Не
буду спать всю ночь. Мнѣ васъ не нужно! (Бросается на
землю) Родимая! Родимая! Бури! Бури! Или — тишины!
Дай тишины, черной твоей, тишины твоей несмутимой!
(Встаетъ съ сверкающими алмазами слезъ въ очахъ). Вонъ
231

тамъ, за рѣшеткой... Такъ тихо... Бѣлый лебедь спитъ...—
Слушай! (Гнѣвно топаетъ ногой). Слушай. Ты придешь.
Вотъ — бросаю тебѣ алую ленту мою. Ты найдешь меня.

Порывисто срываетъ алую лепту отъ пояса и бросаетъ ее
внизъ съ обрыва. Потомъ быстро идетъ къ рѣшеткѣ,
открываетъ калитку и углубляется въ паркъ. — За ней
тяжко идетъ грустный Спутникъ.
Голосъ Фаины. Дай тишины! Дай тишины!

Тишина. Далекій рокотъ поѣзда. Луна блѣднѣетъ. Заря.
Пѣтухи начинаютъ перекличку — все дальше, все*дальше.
Утренникъ налетаетъ, шелестя смѣлѣй и вдохновеннѣй.—И
медленно возрастая и ширясь, поднимается первая торже­
ственная волна мірового оркестра. Какъ будто за дири­
жерскимъ пультомъ уже всталъ Кто-то Властный и спо­
койно поднялъ смычокъ, сдерживая до времени страстное
волненіе міровыхъ скрипокъ.
Проходитъ минута и, — подымаясь снизу, легкимъ прыж­
комъ вскакиваетъ на то мѣсто откоса, гдѣ колдовала и
звала Фаина,— Германъ. — Заживающій шрамъ отъ
удара бича еще замѣтенъ на его озаренномъ лицѣ; въ рас­
ширенныхъ глазахъ— предчувствіе бури. Какъ Фаина, онъ
встаетъ надъ откосомъ и смотритъ въ даль. Въ рукахъ у
него — алая лента.
Черезъ мгновеніе взбирается на откосъ, пожимаясь отъ
утренняго холода, Другъ Германа.

Германъ. Утро! Утро! Утро'
Другъ. Когда вы угомонитесь, наконецъ? Вы таскаете
меня за собой всю ночь по какимъ-то пустырямъ и тычете
въ носъ красотами природы, когда мнѣ прежде всего
смертельно хочется спать...
Германъ. Хотѣлъ бы я знать, кто уронилъ красную
ленту? Какая широкая, алая лента — как'ь заря. И пахнетъ
свѣжими духами. Вотъ такими лентами женщины вершатъ
судьбы людей и народовъ.
Другъ (посмѣиваясь). Вы правы, должно-быть какаянибудь прекрасная незнакомка оставила вамъ ленту, чтобы
вы могли ее разыскать. — Вы очень возмужали и похоро232

тѣли. Германъ; пожалуй, пѣвица пс стала бы теперь
щелкать васъ бичемъ.,.
Г е р м а н ъ. Странно, что вы и надъ этимъ смѣетесь,
будто не знаете, какъ это важно для меня. Не лицо, а
сердце, все сердце облилось кровью. И сердце проснулось
и словно забилось сильнѣе, — какъ солнце встаетъ въ за­
ревой крови. Я услыхалъ тогда какую-то волнующую
музыку,—она преслѣдуетъ меня до сихъ поръ: съ каждымъ
восходомъ солнца — все громче, все торжественнѣй. Будто
я отмѣченъ не бичемъ женщины, а жезломъ Судьбы. По
ночамъ я просыпаюсь внезапно, и чей-то голосъ говоритъ
мнѣ: — ты избранъ, ты избранъ. И больше я ужъ пс могу
уснуть: я блуждаю по улицамъ очарованный, я бросаюсь въ
поле, въ эту пьяную осеннюю гарь, и рябины подаютъ мнѣ
красными рукавами таинственный условный знакъ! Такъ
проходятъ дни и недѣли, — и душа, какъ шумный водо­
падъ. Если бы знать, куда направить силу водопада! Я не
знаю! Знаю, сколько тамъ дѣла, и не умѣю начать, не
умѣю различить! Тогда опять — тотъ же голосъ шепчетъ,
остерегая, что утро не наступило, что туманъ не поднялся,
что нельзя различить въ туманѣ добро и зло... но я х о ч у! —
Боже мой. Если бы вы знали, какая страшная радость и
какое тяжелое бремя —этотъ хмельной, голодный, вѣчно
влюбленный духъ!

Опять налетаетъ вѣтеръ и пригибаетъ бурьянъ,—и скрытый
на мгновеніе за склоненнымъ бурьяномъ Другъ говоритъ
смѣющимся вызывающимъ голосомъ.
Другъ. Вѣчно влюбленный духъ. Берегитесь, Германъ.
Вы ушли изъ дому. Васъ ждетъ жена. Эй, Германъ, чиста
ли ваша совѣсть, съ которой вы такъ носитесь?
Германъ (вздрагиваетъ). Я забылъ, что вы здѣсь,—
Какой у васъ иногда страшный голосъ! Я не вижу васъ—
гдѣ вы? — Ахъ, вотъ: это вѣтеръ спряталъ васъ въ бурьянѣ;
но вы — все тотъ же, предатель и насмѣшникъ. — Да, я
ушелъ изъ дому, я понялъ приказаніе вѣтра, я увидалъ
въ окно весну, я услыхалъ Пѣсню Судьбы. Развѣ пре­
ступно смотрѣлъ въ окно?
Другъ. Берегитесь, Германъ!
Германъ. Теперь не испугаете больше,—вижу васъ,
233

знаю васъ давно! Развѣ вы не знаете, что я бѣжалъ отъ
нея, когда она ударила мепя бичемъ? Бѣжалъ, падалъ, и
опять бѣжалъ, — и вотъ забылъ ее! Не помню ея лица!
Не помню даже этихъ страшныхъ глазъ.
Другъ радостно хохочетъ. И вѣтеръ хохочетъ съ нимъ
вмѣстѣ.

Другъ. Однако, вспомнили глаза! Правда—красивые
глаза? Красивые глаза?
Германъ. Вы пе понимаете меня! Выдумаете, что я —
рабъ? Нѣтъ, я свободный! Я не знаю только, куда итти,
но всѣ пути свободны! (Твердо говоритъ, смотря вдаль).
Посмотрите, тамъ семафоръ зеленый. Это значитъ: путь
свободенъ; поѣздъ неминуемо пойдетъ этимъ путемъ...
Такъ и мнѣ открыты всѣ пути!
Другъ. И вы пойдете, наперекоръ всему. Хотя бы
вамъ пришлось...
Германъ (кричитъ). Я вѣренъ! Я вѣренъ! Никто не
смѣетъ заикнуться объ измѣнѣ! Вы ничего не понимаете!
Путь свободенъ, вѣдь здѣсь только и начинается жизнь!
Здѣсь только и начинается долгъ! Когда путь свободенъ—
должно неминуемо итти этимъ путемъ. Да, тотъ, кто услы­
шалъ Пѣсню Судьбы, долженъ итти черезъ все. Можетъ
быть, все самое нѣжное, самое завѣтное — надо разрушить!
Вѣдь сама весна разрушительна: весной земля гудитъ, зори
красныя, синій туманъ въ лощинахъ. Слышите,—я долженъ
былъ уйти изъ этого бѣлаго дома, отъ этого безысход­
наго счастья, отъ этой прекрасной тишины! Потому что
вѣтеръ открылъ окно, монахъ пришелъ, сны приснились.
Незнакомое ворвалось, — я не знаю, не знаю... Но твердо
стою на какомъ-то пути... куда? куда?...
Другъ. Вы слишкомъ горячо спорите, точно не увѣ­
рены въ себѣ, или хотите оправдаться. Я вѣдь не обвиняю
васъ, я привѣтствую вашу безпринципность...
Германъ. Вы ничего не знаете, ничего! Я не одинъ
Я ушелъ не во имя свое! Меня позвалъ Кто-то. вѣтеръ
спѣлъ мнѣ пѣсню, я въ страшной тревогѣ, какъ передъ
подвигомъ!.. Сердце горитъ и ждетъ чего-то, о чемъ-то
плачетъ, но уже торжествуетъ, заранѣе торжествуетъ побѣду.
И, какъ будто, вся вотъ эта необъятная ширь—заодно съ
234

моимъ сердцемъ, тоже горитъ, и тоскуетъ, и рвется кудато со мной заодно!
Другъ. О чемъ вы безпокоитесь, пе понимаю. Вы
страшно заняты собой, вы не находите себѣ мѣста, геніаль­
ничаете, изъ кожи лѣзете, — къ чему все это?
Германъ (выпрямляясь, говоритъ съ возрастающей
страстью). Вы спрашиваете, — къ чему? Считайте меня за
сумасшедшаго, если хотите. Да, можетъ быть, я — у порога
безумія... или беззакатнаго дня! Все, что было, все, что
будетъ — обступило меня: точно эти дни живу я жизнью
всѣхъ временъ, живу огнемъ и муками моей родины. И
вся ея вѣщая, страдальческая старина со мной, точно самъ
я пережилъ высокія народныя муки. Эти воспоминанія
посѣщали меня въ дѣтствѣ, и отрокомъ тревожили меня;
и теперь — въ расцвѣтѣ юности — я съ безумной ясностью
помню незабвенный день, о которомъ никогда не могъ
читать безъ волненія: страшный день Куликовской битвы.—
Вы помните: еще наканунѣ князь всталъ съ дружиной на
холмѣ, земля дрожала отъ скрипа татарскихъ телѣгъ,
орлиный клекотъ грозилъ невзгодой. А потомъ поползла
тихая, зловѣщая ночь, и Непрядва убралась туманомъ,
какъ невѣста фатой. Князь и воевода стали подъ холмомъ
и слушали землю: лебеди и гуси мятежно плескались, ры­
дала вдовица, мать билась о стремя сына. Только надъ
русскимъ станомъ стояла тишина и полыхала далекая зар­
ница. Но вѣтеръ угналъ туманъ, и настало вотъ такое же
осеннее утро, и также, я помню, пахло гарью. И двинулся
съ холма сіяющій княжескій стягъ. И когда первые пали
мертвыми чернецъ и татаринъ, рати сшиблись, и весь день
дрались, рѣзались, грызлись... А свѣжее войско весь день
должно было сидѣть въ засадѣ, только смотрѣть, и плакать,
и рваться въ битву... И воевода повторялъ, остерегая: рано
еще, не насталъ нашъ часъ. — Господи! Я знаю, какъ
всякій воинъ въ той засадной рати, какъ просить сердце
работы, и какъ рано еще, рано, рано!.. Но я — не одинъ,
я—заодно съ необъятной равниной; истосковалась она,
захлебнулась она осенними разливами, ждетъ и кличетъ
богатыря лебяжьимъ голосомъ, какъ невѣста — жениха!
Вотъ оно — утро! И опять — торжественная музыка солнца,
какъ военныя трубы, какъ далекая битва... а я — здѣсь,
235

к«къ воинъ въ засадѣ, не смѣю биться, не знаю, что дѣлать,
не долженъ, не насталъ мой часъ! — Вотъ зачѣмъ я пе
сплю ночей: я жду всѣмъ окровавленнымъ сердцемъ того,
кто придетъ, наконецъ, и скажетъ мнѣ твердо: «Пробилъ
твой часъ! Пора!»

Въ глубинѣ парка уже мелькаетъ черный платокъ Фаины.
Дымятся утренніе пруды. Въ камышахъ поднимаетъ голову
разбуженный лебедь и кричитъ трубнымъ голосомъ на­
встрѣчу восходящему солнцу.
Германъ. Лебедь кричитъ!

Фаина идетъ вдали. Движенія ея невѣрны, точно захлеспуло ее смертной тоской, и нѣть ей исхода, какъ грозовой
тучѣ; и несетъ ее этотъ пѣвучій, гнущій бурьянъ утренній
вѣтеръ.
Лебедь кричитъ побѣдно и бьетъ крылами. Изнемогая,
наполняя воздухъ страстнымъ звономъ голоса, будто пѣсню
о волѣ поетъ, вторитъ ему Фаин а.
Фаина (издали). Приди ко мнѣ! Я устала жить! Осво­
боди мепя! Пе хочу уснуть! Мой князь! мой другъ! мой
женихъ!
И вьются у пояса змѣи алыхъ лептъ.
Весь міровой оркестръ подхватываетъ страстные призывы
Фаины. Со всѣхъ концовъ земли набѣгаютъ волны утрен­
нихъ звоновъ, ни вѣсть какія пѣсни заводитъ вѣтеръ надъ
равниной. II, разбивая всѣ оковы, прорывая всѣ плотины,
торжествуетъ побѣду страсти все море міровыхъ скрипокъ.
Въ то же мгновеніе, на горизонтѣ, брызнувъ надъ лиловой
полосою дальнихъ тучъ, выкатывается узкій край краснаго
солнечнаго диска, и вспыхиваетъ все золото лѣсовъ, все
серебро рѣчныхъ излучинъ, всѣ окна дальнихъ деревень и
всѣ кресты на храмахъ. Разбуженные.вѣтромъ, въ неслы­
ханной мольбѣ простираютъ красные рукава пышныя
рябины—всѣ въ одну сторону. Стремительно затопляя сія­
ніемъ землю и небо, растетъ надъ обрывомъ солнечный
ликъ, и на ’ немъ — восторженная фигура Г е р м а н а съ
пылающимъ лицомъ.
Фаина близится, шатаясь, какъ во хмелю, и въ изступ­
леніи поднимаетъ руки.

Фаина. Оігь всталъ надо мной! (Германъ идетъ).
Онъ идетъ ко мнѣ! (Германъ подходитъ). Здравствуй!
Германъ. ’Гы хлеснула меня бичемъ. Ты снилась мнѣ всѣ
ночи, всѣ ночи. Ты бросила мнѣ алую ленту съ обрыва.
Ф айна (въ восторженномъ снѣ). Нѣтъ, ты—не тотъ.
Онъ былъ черепъ, золъ и жалокъ. Ты свѣтелъ, у тебя—
русые волосы, лицо твое горитъ Господнимъ огнемъ!
Германъ. Смотри, у меня на лицѣ — красный шрамъ
отъ твоего бича.
Ф а п н а (хватая его за руку, смотритъ ему въ лицо
истосковавшимися очами). Это — солнце горитъ на твоемъ
лицѣ. Ты—тотъ, кого я ждала. Лебедь кричитъ, труба взы­
ваетъ, невѣста поетъ! Часъ твой пробилъ! Приди!
Германъ (въ страхѣ и восторгѣ). На лицѣ твоемъ—
вся Судьба! Ты—день беззакатный, въ очахъ твоихъ—дали
моей родины! Часъ пробилъ! Веди!
Открываетъ руки. Фаина торжественно распускаетъ алый
поясъ, какъ бы творя высокій обрядъ, и безмолвно обжи­
гаетъ его губы первымъ дѣвичьимъ поцѣлуемъ.
Лебедь умолкъ. Только невѣдомое море міровыхъ скрипокъ
торжествуетъ страсть. И уронивъ на мгновеніе руки, задыха­
ясь и трепеща, какъ земля передъ солнцемъ, лебяжьимъ
трубнымъ голосомъ кричитъ Фаина.
Фаина. Старый, старый, старый, прощай! Старый, я
свободна! Старый, я невѣста! — Тройку! Тройку! Тройку!
Она увлекаетъ Германа туда, гдѣ вздрагиваютъ разбужен­
ные ея голосомъ бубенцы тройки. — И черезъ мгновеніе
раздается окрикъ ямщика, свистъ и конскій топъ; голосъ
колокольчика, побѣждая бубенцы, вступаетъ въ міровой
оркестръ, беретъ въ немъ первенство, а потомъ теряется,
пропадаетъ, замирая гдѣ-то вдали, подъ откосомъ, на сіяю­
щей равнинѣ.
Спутникъ Фаины, который давно молчалъ, идетъ, шата­
ясь, къ Другу Германа, протягиваетъ руки и говорить
дрожащимъ голосомъ.
Спутникъ. И вы тоже—только спутникъ?..

Другъ, досадливо махнувъ рукой, уходитъ прочь. — И
садится печальный, одинокій Спутникъ па большой
237

камень среди пустыря. Его борода совсѣмъ опустилась на
грудь, его большія бѣлыя руки уронили трость. И драго­
цѣнный перстень сіяетъ на безпомощномъ пальцѣ, какъ
брилліантовая слеза.
Но словно заодно надъ нимъ, непостоянный и невѣрный
голосъ вѣтра переходитъ въ стопъ и рыданіе, а въ воздухѣ
начинаютъ кружиться прощальныя тучи золотыхъ листьевъ.

238

ЧЕТВЕРТОЕ ДѢЙСТВІЕ.
Первая

картина.

Декорація перваго дѣйствія: домъ Гермапа. Ясный
зимній день. Холмы, кусты и дороги запушены снѣгомъ.
Елена стоитъ въ дверяхъ на крыльцѣ, а Другъ Гер­
мана сходитъ со ступеней.

Другъ (оборачиваясь). Прощайте.
Елена. Все кончено между нами.
Другъ (улыбаясь). Эго зависитъ отъ васъ.
Елена. Я васъ не удерживаю.
Другъ. Спасибо. Вы прогоняете меня изъ дому за то,
что я люблю васъ.
Елена. Нѣтъ, не за то.
Другъ. Не за то ли, что я разсказалъ вамъ всю правду
о томъ, какъ вамъ измѣнилъ вашъ мужъ?
Елена. Въ послѣдній разъ прошу, не кощунствуйте.
Другъ. О, романтизмъ! Я больше никогда пе произнесу
даже этого имени. — Прощайте...
Елена. Постойте... Вы хоть что-пибудь еще способны
понимать, все-таки? Забудьте на минуту, что вы въ меня
влюблены, вамъ, право, это не трудно. Скажите мнѣ просто,
дружески, какъ человѣкъ другому человѣку: хороша собой
Фаина?
Другъ. Я затрудняюсь говорить съ вами объ этой
женщинѣ. Можетъ быть, опа и красива, но въ ней пѣтъ
ничего таинственнаго, ничего женственнаго. Я могу только
удивляться...
539

Елена. Но вѣдь вы можете и не удивляться—все дѣло
въ этомъ. Желаю вамъ всякаго благополучія. Мы разстаемся
мирно.
Другъ. Такъ вы не сердитесь на меня?
Елена. Я — на васъ? Никогда въ жизни. Хотите, я
скажу правду; только вы все равно не повѣрите.
Другъ. Говорите. Вамъ вѣдь все равно, если отъ вашей
холодности и презрѣнія я сойду съ ума.
Елена.' О, нѣть!.. Вы никогда не сойдете съ ума. И
никогда вамъ не надоѣстъ ломаться, потому что вы—самый
обыкновенный, самый мирный человѣкъ. Грозите ли вы,
пугаете ли, говорите ли колкости,— никого вы этимъ не
обидите. Потому что вы, что называется, золотая середина...
Вотъ вамъ и все.
Другъ. Да, прощайте. Вы никогда не понимали меня,
это я знаю. Что дѣлать? Такой ужъ я непризнанный
человѣкъ. — Желаю вамъ счастья... съ вашимъ монахомъ...
Елена. Бѣдный, бѣдный... Какъ мнѣ васъ жалко...
Господи, и такіе, должно быть, всѣ люди... какіе несчастные.
Другъ уходитъ. — Елена садится на крыльцѣ и тихо
плачетъ. — Черезъ нѣкоторое время изъ дверей выходить
монахъ, блѣдный, какъ полотно, и останавливается надъ
Еленой.
Монахъ. Много перенесла ты, печальная Елена. Не на
легкую жизнь ты родилась. Посмотри па себя: какая ты
здоровая, молодая, сильная.
Елена. Какъ онъ меня любилъ... какъ онъ меня
любилъ..
Монахъ (строго). А долго ты будешь плакать?
Елена. Всю жизнь... всю жизнь... А ты зачѣмъ спраши­
ваешь?
Монахъ. Всю жизнь будешь плакать — слезами изой­
дешь. Развѣ такія плачутъ всю жизнь?
Елена. Всю жизнь проплачу... Когда и ты пе вѣришь
мнѣ, братецъ, ступай къ людямъ... Моего горя не выплакать...
Монахъ. Поплачешь — и перестанешь. Много я ходили,
по міру и много видѣлъ слезъ: это однѣ только матери въ
слезахъ исходятъ; матери, которымъ ничего въ мірѣ, кромѣ
сына, пе осталось. А. передъ тобой — вся жизнь впереди.
240

Ботъ смотри: бѣлая дорога, бѣлая; ты всю эту дорогу еще
пройдешь... Слушай-ка, Елена: я съ тобою, какъ братъ,
говорю: сама знаешь, уйти мнѣ отсюда больше некуда, да
и жить осталось немного...
Елена. Что мнѣ до тебя? Хоть живи, хоть помирай,
мнѣ все равно: у меня своего горя довольно.
Монахъ. Я не о себѣ, Елена, забочусь. Ты только по­
думай: вѣдь твой Германъ, мужъ твой — въ Россію пошелъ...
Елена. Что мнѣ до Россіи твоей? Жили бы мирно...
Монахъ. Да развѣ можно теперь живому человѣку
мирно жить, Елена? Живого человѣка такъ и ломаетъ всего:
посмотритъ кругомъ себя, — только человѣческія слезы и
видитъ... посмотритъ вдаль, — такъ и потянетъ его въ эту
даль. Развѣ можно, Елена, ей противиться?
Елена. Я понимаю, что ты говоришь. И Германъ го­
ворилъ объ этомъ. Но вѣдь и я богата. И я прекрасна.
И моя душа, какъ даль.
Монахъ. Твоя душа — тишина, Елена. А въ той
душѣ — бури ходятъ. Пойми ты: вотъ сидимъ мы съ тобой
на крылечкѣ. День бѣлый. Ты слушаешь меня, Ата—развѣ
стала бы слушать? Все ее мчатъ куда-то безпокойныя крылья,
пѣтъ ей покоя ни ночью, ни днемъ. Кажется, въ гробъ
ляжетъ — мятежная, съ раскрытыми черными глазами...
Елена. Ты говоришь, точно видишь ее...
Монахъ (смотритъ вдаль). Вижу, милая. Вижу.
Елена (въ испугѣ). Кого ты видишь, братъ?
Монахъ. Родину мою вижу.
Елена. Не знаютъ люди, не понимаютъ... даже ты не
понимаешь. Въ писаніи сказано, ты долженъ помнить: про­
рокъ увидалъ Господа не въ огнѣ и не въ бурѣ, но въ
гласѣ хлада тонка.
Монахъ. Самъ думалъ, что понимаю, милая. Да, нѣтъ:
тайпа сія велика. Гдѣ мнѣ понять — и кто пойметъ? Ви­
дишь, какой я изъ себя: и жизни-то всей во мнѣ осталось
всего, какъ воску на свѣчѣ послѣ обѣдни; всѣ монастыри
обошелъ, всѣ глаза свои на дали проглядѣлъ; а вотъ —
сижу, гляжу, и опять тянетъ туда; взору не оторваться.
Кажется, самъ бы полетѣлъ, кабы крылья были. Можетъ,
помирать стану, такъ и тишину пойму.
Елена. Такъ и я, по твоему, пе понимаю?
241

Монахъ. Ты-то? Ты-то, можетъ, и понимаешь. Оттого
я и пришелъ къ тебѣ, и обрѣлъ у тебя послѣднюю при­
стань. Много ты знаешь. За тебя не страшно.
Елена. Германъ знаетъ больше моего.
Монахъ. Германъ? Ничего Германъ не знаетъ, ничего.
У него и душа совсѣмъ другая. То, что ты съ колыбели
узнала, ему надо всей жизнью пройти. И никто ему въ
этомъ не указъ. И никакая сила его съ этого пути пе
свернетъ.
Елена. Такъ, значитъ, не вернется Германъ, по тво­
ему?— Смѣшной ты, братъ. Я думала — ты умнѣе. — Да,
что она лучше меня, что ли?
Монахъ (улыбается). Эхъ, женщина ты, Елена. Сей­
часъ тебѣ скажи, кто лучше, кто хуже. Да развѣ можно
сказать, что лучше: буря или тишина?
Елена. Лжешь ты все: ты ее видѣлъ, значитъ можешь
сказать! А я, почемъ знаю: можетъ она — кривобокая!
Монахъ. Вонъ туда взгляни, Елена. Чай, хорошо тамъ?
Елена. Хорошо. Просторно. Только — страшно.
Монахъ. Вотъ и она—такая: просторная, дикая... И
съ ней — тоже страшно.
Елена. Стыдись, монахъ. Посмотри на себя: тебѣ уми­
рать время, а ты — влюбился... Господи! И никто-то не
утѣшитъ, никто не скажетъ! Мой Германъ — святъ! Ни­
кого Герману не надо, онъ самъ полонъ, какъ міръ! Намъ
съ нимъ ничего не надо, кромѣ тихаго, бѣлаго дома...
Монахъ. Мать умерла. И бѣлаго дома больше не бу­
детъ, Елена.
Елена. Какъ не будетъ? Что ты говоришь мнѣ? Пойми,
монахъ: Германъ вернется! Мой Германъ вернется ко мнѣ!
У тебя — все только мірское на умѣ! Пойми, Германъ все
оставилъ здѣсь: войди только въ домъ: всѣ книги, всѣ
вещи, даже рваныя рукавицы, въ которыхъ копался Гер­
манъ въ этомъ цвѣтникѣ, — брошены на столѣ! Вся душа
Германа живетъ здѣсь...
Монахъ. Душа Германа отдана Россіи.
Елена. Да какъ ты смѣешь говорить это мнѣ? Мнѣ —
Еленѣ, которую одну только любилъ и любитъ Германъ?
Мой Германъ! — Молчи, глупый, глупый монахъ... (Плачетъ
горько).
242

Монахъ. Плачь, Елена. Громче кричи. Елена. Даже,
бей мепя, если хочешь. Всю душу выплачешь, крикомъ
изойдешь, Елена, — тогда сама узнаешь...
Елена (встаетъ). Молчи, монахъ. Небо ясно. Годъ ми­
новалъ. Опъ сказалъ мнѣ: вернусь, когда будетъ ясное
небо. Вотъ оно. (Вся выпрямляется; напряженно смотритъ
вдаль, на снѣжный путь). Вотъ — сейчасъ опъ придетъ.
Идетъ. Близко... Чу...

Въ эту минуту доносится съ равнины какой-то звукъ:
нѣжный, мягкій, музыкальный: точно сердце человѣческое
надорвалось, или воронъ каркнулъ, или кто-то тронулъ
натянутую струпу. — Елена блѣднѣетъ.
Елена. Ты слышалъ, брать?
Монахъ. Слышалъ.
Елена. Ты слышалъ? Такъ бываетъ, когда смерть близко.
Монахъ. Слышалъ. Какъ тамъ бѣло.
Елена (шопотомъ). Бѣло. — Что же мнѣ дѣлать?
Монахъ (торжественно). Войди въ горницу. Одѣнься
потеплѣе. Зажги вѣнчальную свѣчу.

Елена послушно уходитъ въ домъ.— Монахъ тихо
сидитъ на крылечкѣ, покашливаетъ и напѣваетъ: «Идсжс
нѣсть печали и воздыханія»... Выходитъ Елена съ заж­
женной свѣчей въ рукѣ.
Елена. Такъ я одѣлась, братъ?
Монахъ. Такъ, милая.
Елена. Что же мнѣ теперь дѣлать, братъ?
Ліонахъ. Прилѣпи свѣчу на крылечкѣ. — Помолчимъ.

Онъ становится на колѣни. Елена — за нимъ. Тихо.—
Потомъ — встаютъ.

Елена. Теперь что дѣлать, братъ?
Молчаніе. Монахъ тихо напѣваетъ: «Жизнь безко­
нечная»—— Елена, въ теплой шубкѣ, стоитъ передъ нимъ.

Елена (тихо). Братецъ. Не пой панихиднаго. Сердце
разрывается.
Монахъ. Отъ радости пою, Елена. Свѣтла моя ра­
дость, потому что твой милый--живъ и здоровъ.
243

Елена. Живъ и здоровъ. Я знаю, знаю. Спасибо, что
сказалъ такъ.
Монахъ. Рано ему умирать. Много, много дѣла впе­
реди. Только заблудился онъ и пищимъ сталъ. Тутъ-то
только все и начинается: блажешіи нищіе духомъ. Тутъ
вамъ обоимъ и жить, Елена. Вотъ объ этой-то радости и
пою.— Паклонись-ка, Елена. Вотъ тебѣ, милая, на дорогу.

Вѣшаетъ ей на шею крестикъ.
Елей а. Куда же мнѣ итти, братъ?
Монахъ. А вотъ она, твоя бѣлая, снѣжная дорога.
Путь длинный, путь многолѣтній, путь тернистый. А въ
концѣ пути — душа Германа.
Елена. А въ копцѣ пути — душа Германа.
Монахъ. Ступай — и найдешь ее. Ты сильная — тебѣ
тамъ дѣла много. Много дѣла въ Россіи. Свято ты начи­
нала,— свято и кончишь. — Иди, родная, Господь съ тобой.
Елена. Спасибо, братецъ.
Монахъ. И тебѣ, милая, за все спасибо.
Елена. Прощай, братецъ. Тихій домъ стереги.
Монахъ. Буду, буду, родная. Господь сохрани тебя.
Елена. Ну, прощай... Ангелъ Божій.
Монахъ. Прощай, Елена прекрасная.

Елена сходитъ внизъ и смотритъ, обернувшись па бѣлый,
свой, тихій, запушенный снѣгомъ домъ. Потомъ — уходитъ.
Монахъ обходитъ домъ. Осторожно замыкаетъ дверь и
запираетъ ставни. Потомъ опять садится па ступеньку и
смотритъ вслѣдъ Еленѣ, Па крылечкѣ горитъ свѣча.

244

Вторая

картина.

Дѣйствіе одновременно съ дѣйствіемъ предыдущей картины.
Хмурый морозный день. Густая равнина, занесенная снѣ­
гомъ. Посрединѣ — снѣжный холмъ. Вѣтеръ свиститъ и
грозитъ метелью; да еще — словно звенятъ сквозь вѣтеръ
далекіе, удалые бубенцы.

Германъ (одинъ на холмѣ).
Все миновало. Прошлое — какъ сонъ.
Завладѣвай душой освобожденной
Ты, бѣлоснѣжная, родпая Русь.
Холодный, бѣлый день. Душа, какъ степь,
Нескованная пи единой цѣпью.
Свободная отъ краю и до краю.
Не вынесла бы жалкая душа,
Привыкшая къ домашнему уюту.
Къ теплу и свѣту очаговъ семейныхъ,—
Такой свободы и такого счастья.

Въ моеі'і душѣ — какой-то новый холодъ,
Бодрящій и здоровый, какъ зима,
Пронзающій, какъ иглы снѣжныхъ вьюгъ,
Сжигающій, какъ темный взоръ Фаины.
Какъ будто я крещенъ вторымъ крещеньемъ,
Въ иной — холодной, снѣговой купели.
Не надо чахлой жизни — трехъ мпѣ мало!
Не надо очага и тишины —
Мпѣ нуженъ міръ съ поющимъ пѣсни вѣтромъ!
Не надо рабской смерти мнѣ — да будетъ
И жизнь, и смерть — единый снѣжный вихрь!
245

Германъ стоитъ, выпрямившись и смотритъ вдаль. Ме­
тель запѣваетъ, становится темнѣй.
Голосъ Фаины (кличетъ издали). Эй, Германъ!
Гдѣ ты?
Германъ. Здѣсь!
Фаипа. Эй, Германъ!
Германъ. Сюда! Ко мнѣ! На снѣжный холмъ!

Фаипа является изъ темноты, хватаетъ Германа за руку
и точно любуется имъ. Метель проносится, становится
свѣтлѣе.
Фаипа. Я пе могла сдержать копей. Они испугались
чего-то, шарахнулись въ сугробъ и умчались... (Смѣется).
Вотъ, теперь мы одни.
Германъ. Чего же ты смѣешься?
Ф а и п а. (садится подъ холмомъ). Ты будепіь цѣловать
меня? Да? Ты, вѣдь, мужчина, и сильнѣй меня. Можешь
дѣлать со мной все, что хочешь...
Г е р м а п ъ. Почему ты говоришь такъ?
Фаипа. Какъ я говорю?
Г е р м а н ъ. Ты забыла?
Фаина. Да, я часто забываю. Все забываю! Все равно.—
Что же ты стоишь тамъ, наверху?
Германъ. Тамъ — виднѣе.
Фаипа. Здѣсь виднѣе! Здѣсь — я сама! Сядь рядомъ
со мной. Разскажи о себЬ: ты еще ничего не разсказывалъмнѣ.
Германъ (садится подъ холмомъ рядомъ съ нею).
Разсказывать нечего. Ничего не было. Что мнѣ'дѣлать, я
не знаю: ты выше меня. Только у ногъ твоихъ вздыхать
о славѣ. Ты смотришь на меня незнакомымъ, горящимъ
взоромъ; точно тучи идутъ, или степь горитъ, — а я ничтож­
ный, я чужой, я слабый, — и ничего не могу... и ничего не
помню... ничего...
Фаин а. Все — слова! Красивыя слова. А дѣтство? Род­
ные, семья, домъ, жена? Ты вѣдь всю жизнь провелъ съ
женщинами. А городъ? А бичъ мой — помнишь?
Германъ. Вотъ только бичъ. И больше ничего. Ударъ
твоего бича оглушилъ меня, убилъ все прошлое мое. Те­
перь на душѣ бѣло и снѣжно. И нечего терять — нѣтъ
246

ничего завѣтнаго... И не о чемъ больше говорить, потому
что душа, какъ земля,—въ снѣгу.
Фаин а. Признаться, страшно тебѣ безъ дороги остаться?
Вотъ, всѣ вы такіе... Точно мертвые... а я—живая, живая,
живая. И у меня—ни дома, ни родныхъ, ни близкихъ ни­
когда пе было. Куда хочу, туда пойду. И не страшно!
Германъ. Не топчи цвѣтовъ души. Они — голубые,
холодные, ранніе — подснѣжники. Что тебѣ? Тебя, Фаина,
ношу я подъ сердцемъ. Остальное — отошло. Можетъ быть,
я умру здѣсь, въ снѣгу. Все равно: могу и умереть. (Онъ
ложится на снѣгъ, лицомъ къ небу).
Фаина. Опять — слова? Мало ты жилъ, чтобы умирать!
Это только въ старыхъ сказкахъ умираютъ!.. (Вдругъ
вскакиваетъ и звонко кричитъ). Эй, Германъ! Берегись!
Метель идетъ!
Налетаетъ снѣгъ и вмѣстѣ съ нимъ—темнота. Изъ дали
слышно—дребезжащій голосъ поетъ.

Голосъ.
Ой, полна, полна коробушка,
Есть и ситцы и парча.
Пожалѣй, душа зазнобушка,
Молодецкаго плеча...

Пѣсня обрывается.
Фаина. Слышишь?
Германъ. Слышу. Кто-то идетъ вдали.
Фаина (низко наклонившись, смотригь на Германа въ
темнотѣ). Идетъ безъ дороги, поетъ пѣсню... Никто теперь
не потревожитъ, всѣ пройдутъ мимо. Только пѣсня оста­
лась... (Обвиваетъ его шею руками). Голубчикъ мой.
Милый мой...
Германъ. Мнѣ страшно, Фаина. Никогда... никогда...
Фаин а. Не бойся, мой милый: никто не узнаетъ... Вотъ
такого, какъ ты, я видѣла во снѣ... вотъ такого ждала по
ночамъ на рѣкѣ...
Германъ. Ты смотришь прямо въ душу... черными
глазами...
247

Фаина. Неправда. Молчи, совсѣмъ молчи. Смотри
ближе: это ночью у меня черные глаза. А днемъ они рыжіе;
видишь—рыжіе? Не бойся, Германъ, бѣдный мальчикъ,
милый мальчикъ, русыя кудри...

Еще ближе придвигаетъ къ нему лицо. — И опять слышно
ближе.

Голосъ.

Выди, выди въ рожь высокую.
Тамъ до ночки погожу,
А завижу черноокую,—
Всѣ товары разложу...
Пѣсня обрывается.

Ф айна. Слышишь?
Германъ. Не слышу больше. Такъ тихо... Не вижу
больше. Такъ темно... Никогда не слыхалъ я такой тишины.
Тамъ была другая тишина...

Метель проносится, опять свѣтлѣетъ.

Фаипа (садится по прежнему). Эй, Германъ! Жена
твоя — плачетъ о тебѣ?
Германъ (тихо). Это было во снѣ, Фаипа?
Фаина (рѣзко). Во снѣ! Слышишь, вѣтеръ плачетъ
жалобно? Это жена твоя плачетъ о тебѣ.
Опа начинаетъ тревожно вслушиваться: въ стопахъ вѣтра
просыпается та же старая, осенняя нота: будто кто-то ры­
даетъ призывно, жалобно, безутѣшно.

Германъ. Не вспоминай, Фаина.
Фаипа. Вольна вспоминать! Все вольна! Уйти вольна,
убить, задушить — все вольна! Слушай вѣтеръ! Слушай!
Германъ. За что ты сурова со мной?
Фаин а. За то, что ждала и не дождалась милаго! За
то, что былъ ты человѣкомъ, пока лицо у тебя было въ
крови! — Господи! Господи! Будь человѣкомъ!

Метель рыдаетъ вдали старыми слезами.
246

Германъ. Ты бьешь меня рѣчами и взорами, какъ
бичемъ, какъ метель, — прямо въ лицо. Такая звонкая
метель — передъ новой весной. И эта весна непохожа на
ту: некуда укрыться отъ ея ударовъ.
Фаина. Я быо тебя за слова! Много ты сказалъ кра­
сивыхъ словъ! Да развѣ знаешь ты что-нибудь, кромѣ
словъ?
Германъ. Все знаю. Все знаю теперь. Тишина насту­
паетъ. Не тревожь: больше не разбудишь ни бичемъ, ни
словами.
Фаина (въ тревогѣ). Эй, Германъ, Германъ, берегись:
метель!
Г е р м а н ъ. Все равно. Не буди. Пусть другой отыщетъ
дорогу.
Фаина (въ безумой тревогѣ). Ты засыпаешь, Германъ?
Нора проснуться, пора! Ты крѣпко спишь!

Метель налетаетъ. Мракъ и звонъ. Еще яснѣе звучатъ
старыя слезы.
Германъ. Не вижу ничего. Не помню ни о чемъ. Чьи
это очи—такія темныя? Чьи это рѣчи — такія ласковыя?
Чьи это руки—такія нѣжныя?
Фаина (приникаетъ къ лицу Германа). Тебя ждала я.
Тебя искала. О тебѣ и сказки слушала. Ты нагадался мнѣ,
женихъ мой свѣтлый... Пробудись, умчи, освободи. Старый
кличетъ.
Германъ (въ бреду). Мнѣ страшно и холодно. Такъ
ты —невѣста моя? Открой лицо: не знаю тебя.
Фаина. Очнись — все будетъ по новому: взмахну узор­
нымъ рукавомъ, запою удалую пѣсню, полетимъ на тройкѣ
съ бубенцами... Дальше отъ него... дальше.
Германъ (въ бреду). Куда? Куда? Всѣ пути заметены...
Фаина. Къ самому сердцу прижму тебя, желанный.
Слушай, слушай, бьется сердце, просыпается сердце, за­
пѣваетъ алая, жаркая кровь, слушай, слушай...
Германъ (въ бреду). Слышу, звенитъ. Кони умчались.
Смерть моя, открой лицо: пе помню тебя.
Фаина (въ тоскѣ). Не смертью — жизнью дышу на
тебя! Остывайте старыя, темныя, жаркія мысли! (Она при­
кладываетъ горсть снѣга къ его лбу). Милый мой, кони
249

умчались. Желанный, цѣлуй меня. Онъ зоветъ! Старый
зоветъ! Властный кличетъ! Цѣлуй меня!
Герма н ъ. Что это? Запахло цвѣтами... Словно пчелы
жужжатъ въ головѣ. Или — визжатъ машины, умираютъ
люди? Да, да: широкія площади, вереницы огней, вѣчный
грохотъ. Это — городъ — огромный, старый городъ. Сѣрая
башня... изъ башни кто-то пристально глядитъ на меня...
кто это? Ахъ, мать моя, мать. Она киваетъ. Что ты гово­
ришь? Мать моя! Слышу тебя!
Фаипа. Проснись, родимый! Голосомъ матери кличу!
Германъ. Кто это? Какой бѣлый! Ангелъ въ бѣлой
одеждѣ! Серебряныя латы, золотыя пряди волосъ! Какое
кроткое лицо! Какъ сіяетъ! И въ рукахъ—лилія... лилія
или свѣча? Вѣнчальная свѣча. Это — Елена. Господи! Елена!
Здравствуй!
Фаипа (въ безумной тоскѣ). Проспись, Германъ! Будетъ
спать! И Она услышала вѣтеръ! опа пройдетъ мимо! Здѣсь—
я одна! Всѣ вы придете ко мнѣ! Только проснись! Только
стань человѣкомъ!..
Германъ. Опа говоритъ: проснись, Германъ. — Нѣтъ,
нѣтъ: ей все равно, все равно... Она показываетъ мнѣ вонъ
туда... Какъ тамъ бѣло. Здравствуй! Она строго киваетъ
мнѣ... уходитъ... уходитъ... ушла... миновалась... Больше
нѣтъ ея. — Только дивно, холодно, тихо. Какой блескъ!
Какіе звуки! Что это? Словно далекій рогъ заблудившагося
героя... Ты погибнешь? Ты погибнешь? Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!..
Сухой трескъ барабановъ. Вотъ онъ идетъ... идетъ самъ
герой — въ крылатомъ шлемѣ, съ мечомъ на плечѣ... и на­
встрѣчу...
Фаина (совсѣмъ приникнувъ къ нему). Что видишь
теперь? Что помнишь теперь?
Германъ. Ты — навстрѣчу — неизбѣжная? Судьба?
Всегда ты здѣсь, когда въ полѣ умираетъ герой... Какія
темныя очи. Какія холодныя губы. Вспоминаю... Только
не спрашивай ни о чемъ... Темно... Холодно. Не могу
вспомнить...

Фаина поднимаетъ голову Германа. Опъ встаетъ и
смотритъ на нее широко открытыми глазами.
Германъ. Это все былъ сопъ? — Фаина. Ты знаешь
дорогу?
250

Фаина (съ небывалой тоской и нѣжностью. И словно
говоритъ уже не она сама, а Кто-то Повелѣвающій всѣми
судьбами, стоящій у кормила Трагедіи). Ты любишь меня?
Германъ. Люблю тебя. — Люблю тебя. — Люблю тебя.
Фаи н а. Ты знаешь меня?
Германъ. Не знаю тебя.
Фаина. Ты найдешь мепя?
Германъ. Найду тебя.
Фаина. Ты вернешься... назадъ?
Германъ. Не вернусь. — Никогда.

И внезапно, совсѣмъ вблизи, раздается побѣдно-грустный
напѣвъ, разносимый вьюгой.

Голосъ.
Только знаетъ ночь глубокая.
Какъ поладили они...
Распрямись ты, рожь высокая,
Тайну свято сохрани...
Фаина. Трижды цѣлую тебя. Трижды осѣняю тебя
знаменемъ крестнымъ. Встрѣтиться намъ еще не пришла
пора. Опъ зоветъ. Живи. Люби меня. Ищи мепя. Мой
старый, мой властный, мой печальный пришелъ за мной.
Буду близко. Родной мой, любимый, желанный! Прощай!
Прощай! Прощай!..

(Послѣднія слова Фаины разноситъ плачущая вьюга.
Фаина убѣгаетъ въ' метель и во мракъ. Германъ
остается одинъ на холмѣ—неподвижный, стройный, важный,
запушенный снѣгомъ.

Германъ. Все бѣло. Снѣгъ непорочный. Когда же
откроешь ты родимую землю. — Одно мнѣ осталось: то, о
чемъ я просилъ тебя, Господи: чистая совѣсть. И на
губахъ — твое прикосновеніе. И опять она горитъ — сож­
женная душа. И нѣть дороги. Что же дѣлать мнѣ, нищему?
Куда итти?
Мракъ почти полный. Только снѣгь и вѣтеръ звенитъ.
И вдругъ, рядомъ съ Г е р м а н о м ъ, вырастаетъ, какъ
251

призракъ, какъ нежданный пособникъ изъ другого міра,—•
прохожій Коробейникъ съ коробомъ за плечами.
Коробейникъ. Эй, кто тамъ? Ты человѣкъ, аль
нѣтъ? Чего стоишь? Замерзнуть захотѣлъ?
Германъ. Самъ дойду.
Коробейникъ. Иду это я, и вижу: словно стоитъ
кто-то; человѣкъ, не человѣкъ, а ровно святой какой: по­
тому весь бѣлый и стоитъ высоко. — Ну, сдвигайся, братъ,
сдвигайся: это святому такъ простоятъ нипочемъ, а нашему
брату нельзя, потому — замерзнешь! Мало что ль пароду
она укачала, да убаюкала...
Германъ. Ты про кого говоришь?
Коробейникъ. Про кого? Извѣстію, про кого: про
Рассею — матушку: не одну живую душу она въ снѣгахъ
своихъ да въ степяхъ своихъ успокоила...
Германъ. А ты дорогу знаешь?
Коробейникъ. Знаю дорогу, какъ не знать.—Да ты
нездѣшній, что ли?
Германъ. Нездѣшній.
Коробейникъ. Ну, такъ откуда же тебѣ дорогу
знать? — Вопъ тамъ огонекъ ты видишь?
Германъ. Нѣтъ, не вижу.
Коробейникъ. Ну, приглядишься, увидиіпь. А куда
тебѣ падо-то?
Германъ. А я самъ не зпаю.
К о р а б е й н и к ъ. Не знаешь? Чудной ты, я вижу, чело­
вѣкъ. Бродячій, значитъ! Ну, иди, иди, только на мѣстѣ
не стой. До ближняго мѣста я тебя доведу, а потомъ—
самъ пойдешь, куда знаешь.
Германъ. Выведи, прохожій. А потомъ, куда знаю,
самъ пойду.
Опи идутъ. Свѣтаетъ.

252

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

ЛИТЕРА ТУРНО - ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ АЛЬМАНАХИ
КНИГА ПЕРВАЯ.
А. СЕРАФИМОВИЧЪ. У ОБРЫВА. —А. КУПРИНЪ. БРЕДЪ.—
С. СЕРГѢЕВЪ-ЦЕНСКІЙ. ЛѢСНАЯ ТОПЬ. — Н. ГАРИНЪ.
КОГДА-ТО... — БОР. ЗАЙЦЕВЪ. ПОЛКОВНИКЪ РОЗОВЪ.
В. БРЮСОВЪ. ГОРОДЪ (стихотвореніе).
М. ДОВУЖИНСКІЙ. ГОРОДЪ. БУДНИ. ПРАЗДНИКЪ (рисунки).

Л. БАКСТЪ. УЛИЦА, (рисунокъ). Н. РЕРИХЪ. ГОРОДЪ (рисунокъ).
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. ЖИЗНЬ ЧЕЛОВѢКА.

КНИГА ВТОРАЯ.
В. МУЙЖЕЛЬ. ПОКА...—А. КОЙРАНСКІЙ. ХОЛОДЪ. —И. БУНИНЪ.
У ИСТОКА ДНЕЙ. — БОР. ЗАЙЦЕВЪ. МАЙ.—ИВ. БУНИНЪ. ПЕТРОВЪ

ДЕНЬ. ПРОВОДЫ. ГЕЙМДАЛЬ. АЛЕКСАНДРЪ ВЪ ЕГИПТѢ,—

СЕРГ. ГОРОДЕЦКІЙ. РУСЬ. ВЕСНЯНКА.—АЛ. БЛОКЪ.
Н. Н. ВОЛОХОВОЙ. ЛЕГЕНДА,—АЛЕКСАНДРЪ БЕНУА. „СМЕРТЬ*, брис.

СЕНТЪ ЖОРЖЪ ДЕ-БУЭЛЬЕ. КОРОЛЬ БЕЗЪ ВѢНЦА.

КНИГА ТРЕТЬЯ.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. ТЬМА. — ИВ. БУНИНЪ, АСТМА. —

БОР. ЗАЙЦЕВЪ. СЕСТРА. —А. КУПРИНЪ. ИЗУМРУДЪ,—

А. СЕРАФИМОВИЧЪ. ПЕСКИ. — АЛ. БЛОКЪ, стихи.
Г. ЧУЛКОВЪ. ЗОЛОТАЯ НОЧЬ, стихи.
ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. ТВОРИМАЯ ЛЕГЕНДА, романъ.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.
БОР. ЗАЙЦЕВЪ. АГРАФЕНА.—СЕМЕНЪ ЮШКЕВИЧЪ.
ПОХОЖДЕНІЯ ЛЕОНА ДРЕЯ.—

ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ. ИСПОЛНЕННОЕ ОБѢЩАНІЕ,

поэма.—

АЛЕКСАНДРЪ БЛОКЪ. КЛЕОПАТРА. ТЫ И Я, стихотворенія.—
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. СМЕРТЬ ЧЕЛОВѢКА.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

ЛИТЕРА ТУРНО-ХУЛОЖЕСТВЕННЫЕ АЛЬМАНАХИ
КНИГА ПЯТАЯ.
ШАЛОМЪ АШЪ. САББАТАЙ ЦЕВИ.—К. БАЛЬМОНТЪ. ЛИТВА.
С. СЕРГѢЕВЪ-ЦЕНСКІЙ. БЕРЕГОВОЕ,—

ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. РАЗСКАЗЪ О СЕМИ ПОВѢШЕННЫХЪ.

КНИГА ШЕСТАЯ.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. МОИ ЗАПИСКИ (повѣсть). — К. БАЛЬМОНТЪ.
I. РЕВНОСТЬ (разсказъ). II. КРИКЪ ВЪ НОЧИ (разсказъ). — АНДРЕЙ
БѢЛЫЙ. ГОЛОСА ВЪ ПОЛЯХЪ(стих.).—Н. МИНСКІЙ. ТРЕУГОЛЬНИКЪ

(стих.). ВИДѢНІЕ (стих).— МОРИСЪ МЕТЕРЛИНКЪ. СИНЯЯ ПТИЦА.

КНИГА СЕДЬМАЯ.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. ЧЕРНЫЯ МАСКИ. — ПЕТРЪ НИЛУСЪ.

НА БЕРЕГУ МОРЯ, —АНАТОЛЬ ФРАНСЪ. РАЗСКАЗЫ ЖАКА
ТУРНЕБРОША. — ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. КАПЛИ КРОВИ, (романъ).

КНИГА ВОСЬМАЯ.
ЛЕОНИДЪ СЕМЕНОВЪ. I. У ПОРОГА НЕИЗБѢЖНОСТИ. II. ЛИСТКИ,—
М. РОЗЕНКНОПЪ, ГОРОДЪ. —А. ЧАПЫГИНЪ. I. ПРОЗРѢНІЕ.
II. ОБРАЗЪ. — О. МИРТОВЪ. КАШТАНЫ. ВѢРА ЯРОВАЯ. ТРИ
КОМНАТЫ. — СЕРГѢЙ ГОРОДЕЦКІЙ. I КРОТЫ. II. ОСЫ. —
ВЛ. ВОЛКЕНШТЕЙНЪ. ІОАННЪ ГРОЗНЫЙ.

КНИГА ДЕВЯТАЯ.
С. СЕРГѢЕВЪ-ЦЕНСКІЙ. ПЕЧАЛЬ ПОЛЕЙ, (повѣсть) — БОРИСЪ
ЗАЙЦЕВЪ. СНЫ.-ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. СЫНЪ ЧЕЛОВѢЧЕСКІЙ,—
А. БЛОКЪ. ПѢСНЬ СУДЬБЫ (пьеса).

КНУТЪ ГАМСУНЪ.
СОБРАНІЕ

СОЧИНЕНІЙ

въ двѣнадцати томахъ.
Съ портретомъ автора и критико-біографическимъ очеркомъ.
Переводы исключительно съ норвежскаго.
ПРИ ближайшемъ участіи:

К. Бальмонта, ІО, Балтрушайтиса и С. Полякова.
Томъ
„
„
и
„
„
„
„
„
„
„

I. Духовная жизнь современной Америки. Голодъ.
II. Мистеріи.
III. Редакторъ Люнге.
IV. Новь.
V. Панъ. Сіеста.
VI. У вратъ царства. Драма жизни. Закатъ.
VII. Викторія. Въ сказочной странѣ.
VIII. Мункенъ Вендтъ.
IX. Поросль.
X. Царица Тамара. Дикій хоръ.
XI. Мечтатель. Воинствующая жизнь.
XII. Подъ осенними звѣздами.

Вышли: томъ V. Содержаніе: Панъ. Перев. С. Полякова.—
Сіеста. Пер. С. Полякова. Цѣна 1 р. 25 к.
Томъ VI. У вратъ царства. Пер. Ѳ. Комиссаржевскаго.—Драма
жизни. Пер. С. Полякова. — Закатъ. Пер. С. Городецкаго.
Цѣна 1 р. 25 к.
Томъ VII.Содержаніе: Викторія. Пер. Ю. Балтрушайтиса.—
Въ сказочной странѣ. Пер. Ю. Балтрушайтиса. Цѣна 1 р. 40 к.
Томъ IX. Поросль. Пер. К. Д. Бальмонта. Цѣна 1 р.
Томъ XI. Мечтатель. Воинствующая жизнь. Пер. К. Д. Баль­
монта. Ц. 1. р. 25 к.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.
ПІШІШПЧПІіППиіІІІНПНГІІНипіПШШІІШШШ'ІПІІІ лПіНІІпиипіШШИіШІІШІІШШіІІІИІІІІІІІШІІІІШШІІІІІІШ ШІІШІІНІШІПШІІШПШІИІПШЧШІПШІІІІШШШШШШІШІІІШ'ІІНШІІІІіиіІШІІІІІІШШПШіШШШІІІІІІІІІ

СОБРАНІЕ

Г А Б ₽ IЭ Л Я

СОЧИНЕНІЙ

Д’А И Н Р И ЦI О

въ пер. Ю. Балтрушайтиса, Валерія Брюсова, М. Ватсонъ
Зин. Венгеровой, Вяч. Иванова, Конст. Эрберга и др.
Томъ
I. Джованне Эпископо. Сонъ весенняго утра. Сонъ осенняго заката.
„
II. Невинная жертва.
„
III. Разсказы изъ Пескары.
„
IV. Наслажденіе.
„
V. Торжество смерти.
„
VI. Дѣвы горъ.
„
VII. Джіоконда. Мертвый городъ. Слава.
„ VIII. Пламя.
„
IX. Франческа да-Римини.
„
X. Корабль. Сильнѣе любви.
„
XI. Безумная мать. Огонь подъ спудомъ.
„
ХП. Поэмы и стихи.

Вышелъ томъ III. Разсказы изъ Пескары. Пер. Зин. Венгеровой.
Ц. 1 р. 25 к.

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

Д.

Г.

УЭЛЛСА

въ 9 томахъ, подъ редакціей В. Г. ТАНА, съ портретомъ и
предисловіемъ автора къ русскому изданію и вступительной
статьей В. Г. ТАНА.
Переводы исключительно съ оригинала Н. А. Морозова,
В. Г. Тана, К. Чуковскаго и др.
Томъ
I. Странные разсказы.
?)
II. Когда спящій проснется.
»
III. Грядущіе дни. Машина времени.
»
IV. Пища боговъ.
»
V. Борьба міровъ.
))
VI. Дни кометы.
»
VII. Первые люди на лунѣ.
»
VIII. Невидимка. Островъ д-ра Моро.
»
IX. Предвкушенія.
Вышелъ томъ I. Содержаніе: Біографія и вступ. статья.
Странные разсказы. Пер. В. Г. Тана и К. Чуковскаго.
Томъ II. Когда спящій проснется. Пер. Ек. Прейсъ, подъ ред.
В. Г. Тана. Цѣна 1 р. 25 к.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

„съѣстные

сборники"

КНИГА ПЕРВАЯ.
(2-ое изданіе).

Іенсъ Петеръ Якобсенъ. Могенсъ (пер. А. Острогорскій).
Пусть розы здѣсь цвѣтутъ (пер. А. Блока). — Зельма Лагѳрлёфъ. Семь смертныхъ грѣховъ (пер. С. Городецкаго).—
Августъ Стриндбергъ. Преступникъ (пер. С. Городецкаго).—
Германъ Бангъ. Четыре бѣса. Ея Высочество (пер. Ѳедора
Сологуба).—Оскаръ Левертинъ. Зельма Лагерлёфъ (статья).—
Теодоръ Вольфъ. Іенсъ Петеръ Якобсенъ (статья).
Цѣна книги 1 рубль.

КНИГА ВТОРАЯ и ТРЕТЬЯ.
А. Купринъ. О Кнутѣ Гамсунѣ. Кнутъ Гамсунъ. Мистеріи.
Пер. А. Острогорскій. Ола Ганеонъ. Зепзіііѵа ашогоза.
Пер. Ю. Балтрушайтиса. Цѣна 1 р. 50 коп.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.
Іенсъ Петеръ Якобсенъ. Нильсъ Люне. Романъ. Пер.
С. Городецкаго. Гаральдъ Геффдингъ. Потомокъ Гамлета (статья
о Киркегорѣ). Серенъ Киркегоръ. I. Несчастнѣйшій. II. Афо­
ризмы. Пер. Ю. Балтрушайтиса. Цѣна 1 р. 20 к.

КНИГА ПЯТАЯ.
I. Альмквиетъ. Мельница въ Шельнурѣ. Августъ Стринд­
бергъ. I. Высшая цѣль. II. Сказка о Сенъ Готардѣ. III. Полълиста бумаги. IV. Соната призраковъ. Я. Седербергъ. I. По
теченію. II. Мелкій дождь. III. Сатана, маіоръ и придворный
проповѣдникъ. IV. Воздаяніе за грѣхъ. V. Бездомная собака.
VI. Тѣнь. Пер. Ю. Балтрушайтиса. Цѣна 1 рубль.

КНИГА ШЕСТАЯ.
Пѣснь Сигурды. Отрывокъ изъ Эдды. Гуннаръ Гейбергъ.
Балконъ. Его же. Трагедія любви. Іонасъ Ли. Черная птица.
Петеръ Нансенъ. Освѣщенное окно. Амалія Скрамъ. Лѣто
Ея же. Страна Майка. Дѣтство и юность Ибсена (по Іегеру).

Изд. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

С. РАФАЛОВИЧЪ. «ОТВЕРГНУТЫЙ ДОНЪ-ЖУАНЪ*.
Цѣна въ переплетѣ 60 коп.
ФРАНКЪ ВЕДЕКИНДЪ. ТОМЪ I. «ГИДАЛЛА».
ПЕР. В. ВАСИЛЕВСКАГО. «МУЗЫКА». ПЕР. 3. ВЕНГЕРОВОЙ.
Цѣна 1 р. 20 к.
ТОМЪ II. ЛУЛУ: а) «ВАМПИРЪ». ПЕР. ВС, МЕЙЕРХОЛЬДА;
Ь) «ЯЩИКЪ ПАНДОРЫ». ПЕР. ГИБЕРМАНЪ.
Цѣна 1 р. 25 к.
ФРАНКЪ ВЕДЕКИНДЪ. «ПРОБУЖДЕНІЕ ВЕСНЫ».
ПЕР. ПОДЪ РЕДАКЦ. ѲЕДОРА СОЛОГУБА.
Цѣна въ переплетѣ 75 к. (разошлось).
АЛ. БЛОКЪ. ТРИ ПЬЕСЫ: «БАЛАГАНЧИКЪ».
«КОРОЛЬ НА ПЛОЩАДИ». «НЕЗНАКОМКА».
Цѣна 1 руб. 20 к.
ЕВ. ЧИРИКОВЪ. «МАРІЯ ИВАНОВНА». Комедія въ 4 д. Ц. 60 к,—
С. НАЙДЕНОВЪ. «ХОРОШЕНЬКАЯ». Комедія въ 4 д.Ц.бОк.—
С. СЕРГѢЕВЪ-ЦЕНСКІЙ. «СМЕРТЬ». Пьеса въ 5 дѣйствіяхъ.
Ц. 75 к.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. «ЖИЗНЬ ЧЕЛОВѢКА». Обложка,
заставки и концовки В. ЧЕМБЕРСА. Ц. 60 к. (разошлось).
ЛЕВЪ СУЛЕРЖИЦКІЙ. «АНТОНЪ ЧЕХОВЪ и ХУДОЖЕ­
СТВЕННЫЙ ТЕАТРЪ» (готовится къ печати).
ЛЕВЪ СУЛЕРЖИЦКІЙ. «К. С. СТАНИСЛАВСКІЙ и
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕАТРЪ» (готовится къ печати).

ТЕАТРЪ
(КНИГА О НОВОМЪ ТЕАТРЪ).
(Изд. 2-е).
содержаніе:

А. ЛУНАЧАРСКІЙ. ТЕАТРЪ И СОЦІАЛИЗМЪ.—Е. АНИЧКОВЪ.
ТРАДИЦІЯ И СТИЛИЗАЦІЯ.—А. ГОРНФЕЛЬДЪ. ДУЗЕ, ВАГ­
НЕРЪ, СТАНИСЛАВСКІЙ. —АЛ. БЕНУА. БЕСѢДА О БАЛЕТѢ.
ВС. МЕЙЕРХОЛЬДЪ. ТЕАТРЪ (КЪ ИСТОРІИ И ТЕХНИКѢ). —
ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. ТЕАТРЪ ОДНОЙ ВОЛИ, —ГЕОРГІЙ
ЧУЛКОВЪ. ПРИНЦИПЫ ТЕАТРА БУДУЩАГО. — С. РАФАЛО­
ВИЧЪ. ЭВОЛЮЦІЯ ТЕАТРА.—ВАЛЕРІЙ БРЮСОВЪ. РЕАЛИЗМЪ
И УСЛОВНОСТЬ НА СЦЕНѢ. — АНДРЕЙ БѢЛЫЙ. ТЕАТРЪ И
СОВРЕМЕННАЯ ДРАМА.
Обложка АЛ. БЕНУА.
Цѣна 2 рубля.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

АЛЕКСАНДРЪ БЕНУА. „ГОЙЯ". Съ 40 репродукціями изъ
ргоѵегЪіоз, саргісіюз, Пезазігоз сісііа §егга и др.
Обложка М. ДОБУЖИНСКАГО, украшенія С. ЯРЕМИЧА.
Цѣна въ переплетѣ 2 рубля.

ОБРИ БЕРДСЛЕЙ
65 РИСУНКОВЪ, ИЗБРАННЫХЪ ПО УКАЗАНІЮ К. СОМОВА.
Цѣна въ переплетѣ 1 р. 50 к. (разошлось).

А. Серафимовичъ.

Д-ЬТСКІЕ

РАЗСКАЗЫ

съ рисунками Б. КУСТОДІЕВА.
Цѣна 1 р.

МОРЩИНКА.
Сказка А. Ремизова. Рисунки М. Добужинскаго.
Цѣна въ переплетѣ 50 к.

Леонидъ Андреевъ. Царь Голодъ. Представленіе въ пяти
картинахъ съ прологомъ. Рисунки Е. Лансере. Ц. 1 р.

Леонидъ Андреевъ. Т. V. Содержаніе: ІудаИскаріотъ и др. Еле­
азаръ.Жизнь человѣка. Великанъ. Тьма Цѣна 1 р. 25 к.

Бор. Зайцевъ. Разсказы. Книга I. (2-ое изданіе).
Волки. Мгла. Тихія зори. Священникъ Кронидъ.
Хлѣбъ, Люди и Земля. Деревня. Миѳъ. Черные
вѣтры. Завтра Цѣна. 50 коп.

Бор. Зайцевъ. Разсказы. Книга II.
I. Полковникъ Розовъ. Молодые. Ласка. II. Любовь.
Май. III. Сестра. Гость. IV. Аграфена. V. Спокой­
ствіе. Ц. 1 р.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

С. СѳргѢевъ-ЦенскІЙ. Разсказы. Томъ I.
Тундра. Умру я скоро. Маска. Взмахъ крыльевъ.
Дифтеритъ. Бредъ. Уголокъ. Вѣрю. Скука. Поляна*
Погостъ. Молчальники. Садъ. Батенька. Убійство.
Цѣна 1 руб.

С. СѳргѢевъ-ЦенскІЙ. Разсказы. Томъ II.
Снѣжное поле. Мертвецкая. Кукушка. Гроза. Ясный
день. Проталина. Ожиданіе. Пьяный Курганъ. Отъ
трехъ бортовъ. Безстѣнное. Цѣна 1 руб.

С. Городецкій. Кладбище страстей. Разсказы Т. I. Цѣна 1 руб.
В. Муйжсль. Разсказы. Томъ I.
Мужичья смерть. Въ кухнѣ. Солдаты. Аренда. Бабья
жизнь. Цѣна 1 руб.

Маркъ Криницкій. Разсказы. Томъ I. Содержаніе.
Тора-Аможе. Наслѣдственность. Необходимость жить.
Тайна барсука. Матерія. Проклятье. Ефимъ. Слѣпецъ.
Пошлость. Ложь. Оплотъ общества. Цѣна 1 руб.

Ѳедоръ Сологубъ. Мелкій бѣсъ. Романъ. (4-ое изданіе).
Цѣна 1 р 75 к.

Ѳедоръ Сологубъ. Тяжелые сны. Романъ. (3-ье изданіе).
Цѣна 1 р. 75 к.

Ѳедоръ Сологубъ. Книга разлукъ. Разсказы.
Они были дѣти. Въ толпѣ.
Голодный блескъ. Цѣна 1 руб.

Ѳедоръ Сологубъ. Книга очарованій. Новеллы и легенды.
Цѣна 1 руб.

Шаломъ Ашъ. Разсказы. Томъ I. Цѣна 1 руб.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

Шаломъ Ашъ. Городокъ.

Поэма изъ

еврейской жизни

(Разошлось).

Г. Чулковъ. Анархическія идеи въ драмахъ Ибсена. Ц. 30 к.

Его же. Разсказы. Кн. I. Цѣна 1 руб.
К. Ковальскій. Терновый вѣнецъ. Разсказы.
Первый валъ. Весна. Только шагъ! Смѣхъ и плачъ.
Полуночное солнце. На черноземѣ. Человѣкъ, кото­
рый... Тоска по родинѣ. Ц. 1 р.

Октавъ МирбО. 638 — Е—8. (Путешествіе въ автомобилѣ).
Единственный разрѣшенный авторомъ переводъ съ
рукописи для издательства „Шиповникъ". (3. Венге­
ровой и Л. Бинштока). Цѣна 1 руб. 25 коп.

Анатоль Франсъ. Разсказы Жака Турнеброша. Единствен­
ный разрѣшенный авторомъ переводъ съ рукописи
для издательства „ Шиповникъ “. (Н. Минскаго). (Пе­
чатается).

Анатоль Франсъ. Островъ пингвиновъ. Единственный раз­
рѣшенный авторомъ
Венгеровой. Цѣна 1 р.
БаЙрОНЪ. Каинъ. Переводъ Ив.
концовки В. Чемберса.
безъ переплета 75 к.

переводъ съ рукописи 3.
40 к.
Бунина. Обложка, заставки и
Ц. въ переплетѣ 1 р. 50 к.,

Евг. Тарасовъ. Земныя дали. Вторая книга стиховъ. Обложка
И. Билибина. Цѣна 60 коп.
К. Д. Бальмонтъ. „Птицы въ воздухѣ". Отроки напѣвныя.
Обложка И. Билибина. Цѣна 2 р.

К. д. Бальмонтъ. Зеленый вертоградъ. Слова поцѣлуйныя.
Обложка И. Билибина. Цѣна 2 р.

Андрей Бѣлый. Пепелъ. Цѣна 2 р.
Иліада Гомора. Пер. Н. М. Минскаго. Второе вновь пере­
работанное изд. Цѣна 1 р. 25 к.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

Открытыя письма на соціально-политическія темы въ
исполненіи художниковъ „8ітр1ісі88іти8’а“.
Сюжеты:
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.

9.
10.
11.
12.

13.

Двѣ власти.
14. „Власт.земли".Негусъ. 28. Прощаніе.
Религіозное рвеніе.
15. Сказка.
29. Послѣ выборовъ.
Великодушный хозяинъ. 16. Кивокъ свыше.
30. Непонятые.
Въ циркѣ.
17. Соціальная политика. 31. Реакція.
На распутьи.
18. Общественная нрав- 32. „Послушайте, хозяинъ"...
Депутація.
ственность.
33. Искусное управленіе.
Чернь-Толпа-Народъ. 19. Благородное воспитаніе. 34. Подраздѣленіе.
Рѣшеніе соціальнаго во- 20. Веспа.
35. Бремя власти.
проса.
21. Къ закопу о стачкахъ. 36. Умѣренность.
Кошмаръ капитализма. 22. Въ большомъ городѣ. 37. Въ ломбардъ.
Казнь.
23. „Пожалуйста, милень- 38. Властелинъ.
Поздней осенью.
кій чортъ"...
39. Интернаціональное сред„Властители
земли". 24. Философъ.
ство противъ „революВильгельмъ П.
25. Человѣкъ со вкусомъ.
ціоиеровъ“.
„Властители земли". 26. Стачка.
40. Сверхчеловѣкъ.
Рузвельтъ.
27. Подштанники либерала. 41. Наслѣдный принцъ.
Цѣна красочныхъ—5 к. шт.

Цѣна однотонныхъ — 3 к. шт.

К. Марксъ. Къ критикѣ политической экономіи. Съ предисл.
К. Каутскаго. Переводъ со 2-го нѣмецкаго изд. и съ
предисл. къ русск. изд. П. П. Румянцева. Цѣна 90 к,

Г. Плехановъ. Н. Г. Чернышевскій. Цѣна 3 руб. (печат.}.
А. Луначарскій. Религія и соціализмъ, т. I. Ц. 1 р. 50 к.

А. Луначарскій.

„

„

т. II (печат.).

Гюберъ ЛягардеЛЛЬ. Революціонный синдикализмъ. Авторизированный переводъ съ рукописи. Ц. 40 к.

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ, 17.

А. Лабріола. Реформизмъ и синдикализмъ (Реформизмъ
и соціальная революція). Съ пред. автора къ русск. изд.
Пер. съ итальянскаго, подъ ред. и съ послѣсловіемъ
А. Луначарскаго. Ц. 1 р. (конф.).

К. Каутскій. Античный міръ, іудейство и христіанство,
съ пред. автора къ русск. изд. Авторизированный пер.
съ рукописи Н. Рязанова. Ц. 2 р.

А. Луначарскій. Три кадега. Цѣна 40 коп. (конф.).
А. Амфитеатровъ и Е. Аничковъ. I. Побѣдоносцевъ,
какъ общественный дѣятель. II. Побѣдоносцевъ и право­
славная церковь. (2-ое изданіе). Ц. 50 к.

А.

Амфитеатровъ.

Современныя

сказки.

Цѣпа 55 к.

(разошлось).

А. Луначарскій Пять фарсовъ для любит. Ц. 40 к.
Ѳ. Сологубъ. Политическія сказочки (разошлось).

Парвусъ. По тюрьмамъ во время революціи. Ц. 80 к.

Н. Троцкій.

Туда и обратно. 1. Вмѣсто предисловія.
2. Отъ Петербурга до Березова. 3. Совѣтъ Рабочихъ
Депутатовъ по этапамъ. 4. Мой побѣгъ — 800 верстъ на
оленяхъ. Цѣна 60 коп.

Іозефъ. Петцольдтъ. Пер. подъ ред. и съ предисл. П,
Юшкевича. Ц. 1 р.

ІОЗѲфъ Петцольдтъ. Введеніе въ философію чистаго опыта.
Авторизованный пер. Г. А. Котляра. Цѣна 2 рубля,