С.Никишина
УДК 821.0
ББК 83.3(2Рос=Рус)1-8
Н62
Никитина Н. С. И. С. Тургенев и М. Е. Салтыков-Щедрин: Творческий
диалог. — СПб.: Наука, 2006. — 127 с.
ISBN 5-02-026436-9
ISBN 5-02-026436-9
© Н. С. Никитина, 2004
© Издательство «Наука», 2004
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Институт русской литературы
(Пушкинский Дом)
Н. С. Никитина
И.С.ТУРГЕНЕВ
и
М.Е.САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
niliopif'ckirii диалог
2-е издание, стереотипное
S
Санкт-Петербург
«НАУКА»
2006
ВВЕДЕНИЕ
Личные и творческие взаимоотношения И. С. Тургенева и
М. Е. Салтыкова-Щедрина являются неотъемлемой частью изу-
чения развития русской классической литературы второй поло-
вины XIX века. Потому-то они уже многократно привлекали к
себе внимание исследователей.1 Наиболее цельное и фундамен-
1 См.: Дементьев А. Г. Типы классической литературы в произведени-
ях Щедрина И Учен. зап. Ленингр. ун-та. 1941. № 76. Серия филол. науки.
Вып. 2. С. 166—190; Баранов С. Ф. М. Е. Салтыков-Щедрин и И. С. Турге-
нев // Баранов С. Ф. Великий русский сатирик Салтыков-Щедрин. Иркутск,
1950. С. 44—71; Трофимов И. Т. Щедрин и Тургенев И М. Е. Салты-
ков-Щедрин о реализме русской литературы. М., 1955. С. 80—87; Буш-
мин А. С. Народ в изображении Салтыкова-Щедрина («Сон в летнюю
ночь») И О русском реализме XIX века и вопросах народности литературы.
М.; Л., 1960. С. 285, 302; Григорьян К. Н. Роман М. Е. Салтыкова-Щедри-
на «Господа Головлевы». М.; Л., 1962. С. 20—22, 94—96 и др.; Николае-
ва Л. А. Тургенев и Щедрин в 70-е годы. (Из истории литературной поле-
мики вокруг романа «Новь») И Межвузовский тургеневский сборник. Орел,
1963. С. 180—217; Покусаев Е. И. Революционная сатира Салтыкова-Щед-
рина. М., 1963. С. 54—55; Батюто А. И. Коммент, к роману «Отцы и
дети» // Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 28 т. Соч.: В 15 т. Т. 8.
М.; Л., 1964. С. 607—610; Назарова Л. Н. Тургенев и русская литература
конца XIX—начала XX в. Л., 1979. С. 173—175; Никитина Н. С. Из поле-
мики Салтыкова-Щедрина с автором «Отцов и детей» и его критиками И
Тургенев и его современники. Л., 1977. С. 72—77; Ее же. К вопросу о бли-
зости этических концепций И. С. Тургенева и М. Е. Салтыкова-Щедрина И
И. С. Тургенев. Вопросы биографии и творчества / Под ред. акад. М. П. Алек-
сеева. Л., 1982. С. 55—61; Ее же. Салтыков-Щедрин и Тургенев: личные и
творческие взаимоотношения конца 1850-х—начала 1860-х годов И
М. Е. Салтыков-Щедрин в зеркале исследовательских пристрастий. Тверь,
1996. С. 40—46; Ее же. Из полемики М. Е. Салтыкова-Щедрина и
И. С. Тургенева в конце 1850-х—начале 1860-х годов («Губернские очер-
ки», «Отцы и дети», «Помпадуры и помпадурши») / Гос. мемориальный и
природный музей-заповедник И. С. Тургенева «Спасское-Лутовиново» //
тальное освещение данная тема получила в работе М. О. Габель,
интересной и значительной как по своим наблюдениям, так и
выводам.2 Однако контакты Тургенева и Щедрина столь многоас-
пектны и богаты по своему содержанию, что и по сей день пред-
ставляется правомерным их изучение. Это показала Г. Б. Кур-
ляндская, которая в своей книге «И. С. Тургенев. Мировоззрение,
метод, традиции» (Тула, 2001) проанализировала, сколь ощутима
творческая связь Тургенева и Салтыкова, ориентация Тургенева
на Салтыкова-художника в период создания им романа «Новь»
(см. с. 85-91).
Эти писатели — и тогда, когда они действительно были очень
близки, и тогда, когда они надолго прекращали свои личные взаи-
моотношения по идейным или другим причинам, — были очень
нужны друг другу. То что они были писателями-современниками,
по-разному, но убедительно и последовательно утверждавшими в
своем творчестве одни и те же гуманистические идеалы, находив-
шими опору в произведениях друг друга, отзвук своим мыслям и
настроениям, — факт, несомненно, большого историко-литера-
турного значения. Это в равной степени хорошо осознавали и оба
писателя.
Всего на восемь лет старше Салтыкова, Тургенев и из жизни
ушел за шесть лет до его смерти. И хотя незадолго до смерти на-
ступила полоса отчуждения и творческий диалог, наиболее пло-
дотворно и интересно проходивший между ними в 1870-е годы,
был прерван и возобновился уже перед самой смертью Тургене-
ва. Тем не менее, когда Тургенева не стало, посвященный ему не-
кролог в одном из лучших российских революционно-демократи-
ческих журналов, в «Отечественных записках», написал его глав-
ный редактор Салтыков-Щедрин.
В этом коротком полуторастраничном некрологе Салтыков
полной мерой воздал должное Тургеневу. По мысли Салтыкова,
своим творчеством Тургенев существенно влиял на весь русский
литературный процесс.
«В современной русской беллетристической литературе нет ни
одного писателя (за исключением немногих сверстников покойно-
Спасский вестник. Тула, 2001. № 8. С. 39—44; Ее же. Портрет М. Е. Сал-
тыкова, принадлежащий Тургеневу, в его романе «Отцы и дети» // Спасский
вестник. Тула, 2002. № 9. С. 66—73.
2 Габель М. О. Щедрин и Тургенев И Наук. зап. Харьювського пед.
1н-ту. 1947. Т. 10. С. 49—89.
го, одновременно с ним вступивших на литературное поприще),
который не имел в Тургеневе учителя и для которого произведе-
ния этого писателя не послужили отправною точкою».3
Салтыков отмечал далее: «В современном русском обществе
едва ли найдется хоть одно крупное явление, к которому Турге-
нев не отнесся с изумительнейшею чуткостью, которого он не по-
пытался истолковать» (9, 457). Как писатель-сатирик и главный
редактор революционно-демократического журнала, Салтыков
знал, какое значение для русского общества имела эта чуткость
Тургенева в то бурное переходное время, которого они оба были
живыми свидетелями. Салтыков видел, как воспринималось рус-
ским обществом каждое новое произведение Тургенева, какое ве-
ликое нравственное значение имели для него типы, созданные
Тургеневым: Рудин, Лаврецкий, Базаров. Для этого нужна еще
непоколебимая вера в идеал, в добро, уверенность в том, что они
рано или поздно, но обязательно восторжествуют. У Тургенева
была эта вера, и ею он наделял своих героев. Они, по словам Сал-
тыкова, умели пробуждать в людях «те простые, всем доступные
общечеловеческие „добрые чувства”, в основе которых лежит
глубокая вера в торжество света, добра и нравственной красоты»
(Там же, 458). Все его сочинения, писал далее Салтыков, «про-
никнуты тою страстною жаждой добра и света, неудовлетворение
которой составляет самое жгучее больное место современного
существования. Базаровы, Рудины, Инсаровы — все это действи-
тельные носители „добрых чувств”, все это подлинные мученики
той темной свиты призраков, которые противопоставляют доб-
рым намерениям свое бесконтрольное и угрюмое non possumus»
(Там же).
Такой светлой поэтической веры в идеал, в добро не было, по
мнению Салтыкова, ни у одного из современных Тургеневу писа-
телей. А между тем жить без этой веры попросту невозможно.
С этих позиций Салтыков и оценивал литературную деятельность
Тургенева, утверждая в посвященном ему некрологе: «Литера-
турная деятельность Тургенева имела для нашего общества руко-
водящее значение, наравне с деятельностью Некрасова, Белин-
ского и Добролюбова» (9, 457). Так можно было бы сказать о са-
мом Салтыкове, вожде революционной демократии и главном
3 Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М.: Художественная ли-
тература, 1970. Т. 9. С. 457. В дальнейшем ссылки на это издание даются в
тексте с указанием тома и страницы.
5
редакторе революционно-демократического журнала, но Салты-
ков сказал так о либерале Тургеневе, полемику с которым он вел
на протяжении всей своей творческой жизни. Сказал, потому что
по большому счету понимал: сколь ни были различны у него с
Тургеневым убеждения, цель у обоих была одна: повысить нрав-
ственный уровень того общества, для которого они писали свои
книги. Тургенев занимал ведущую роль в этом процессе, и Салты-
ков исключительно высоко оценил его заслуги перед русским об-
ществом, объявив его прямым продолжателем Пушкина:
«Тургенев был человек высокоразвитый, убежденный и никог-
да не покидавший почвы общечеловеческих идеалов. Идеалы эти
он проводил в русскую жизнь с тем сознательным постоянством,
которое и составляет его главную и неоцененную заслугу перед
русским обществом. В этом смысле он является прямым продол-
жателем Пушкина и других соперников в русской литературе не
знает. Так что ежели Пушкин имел полное основание сказать о
себе, что он пробуждал „добрые чувства”, то то же самое и с та-
кою же справедливостью мог сказать о себе и Тургенев» (Там же,
457—458).
Не будь Тургенева, и русский литературный процесс выглядел
бы существенно иным. Например, Салтыков был обязан ему за-
мыслом цикла «административных руководств», ставшего впо-
следствии «Помпадурами и помпадуршами». Помнил Салтыков,
что и его роман «Господа Головлевы» с Иудушкой Головлевым,
признанный шедевром мировой литературы, тоже родился по со-
вету и с благословения Тургенева.
Сейчас, когда стали известны сотни неизвестных ранее писем
Тургенева, вписаны новые страницы в его отношения с А. И. Гер-
ценом и П. Л. Лавровым, исследователями-текстологами прочи-
таны и откомментированы важнейшие черновые рукописи его ро-
манов, повестей и рассказов, наступило время Тургенева; стало
возможным посмотреть на него глазами Салтыкова-Щедрина и
восстановить во всех деталях и подробностях их личные и твор-
ческие взаимоотношения. Этому и посвящено настоящее иссле-
дование, которое неизбежно сопряжено с целью внести некото-
рые коррективы в изучение русского историко-литературного
процесса второй половины XIX века. Ведь речь идет о двух «ги-
гантах», которые ощутимо влияли друг на друга и поддерживали
друг друга. Даже среди действительно великих писателей, кото-
рых столь щедро представляла русская литература второй поло-
6
вины XIX века, они были самыми яркими звездами на этом небо-
склоне. Поэтому они и знали подлинную цену друг другу. И как
бы далеко ни разводили их собственные убеждения, эта цена
оставалась неизменной. Они спорили, полемизировали, но и все-
гда чутко прислушивались друг к другу. Какими новыми замысла-
ми, достижениями, открытиями оборачивался их диалог, об этом
и пойдет речь в настоящей книге.
К сожалению, письма Салтыкова к Тургеневу сохранились не
все. Так, уже 29 января 1859 года из Рязани Салтыков просил
П. В. Анненкова: «Прилагаемое при сем письмо прошу Вас пере-
дать И. С. Тургеневу» (181, 208). Судьба его неизвестна, и можно
предполагать, что Тургенев либо не получил от Анненкова пись-
ма Салтыкова, либо не ответил ему. Первое же известное письмо
Тургенева к Салтыкову относится к апрелю 1873 года, когда Сал-
тыков послал Тургеневу две свои книги — «Дневник провинциа-
ла в Петербурге» и «Господа ташкентцы». «До некоторой степе-
ни, — писал в ответ ему Тургенев, — я имею право на Вашу па-
мять: я один из самых старинных и неизменных поклонников
Вашего таланта. Книги Ваши я перечел с истинным наслаждени-
ем, как все, что выходит из-под Вашего пера: Вы отмежевали себе
в нашей словесности целую область, в которой Вы неоспоримый
мастер и первый человек. Еще раз — душевное спасибо».4 Про-
шло почти два десятилетия, прежде чем состоялось это высокое
признание Тургеневым таланта Салтыкова и его места в литера-
туре. Будь по-другому, иначе выглядела бы сатирическая публи-
цистика русской классической литературы, а многих страниц
тургеневской прозы в ней попросту не было бы. Их динамичный,
значимый и принципиальный творческий диалог уже тогда был
заметен немногим. Сейчас эти страницы нуждаются в специаль-
ном исследовании. Прирожденный полемист Тургенев (а это ка-
чество по праву признавал в нем Герцен5), мог бы соперничать и
соперничал с самим Салтыковым, который с первых шагов своего
творчества вызывал его на полемику. Между тем их полемика
конца 1850-х—начала 1860-х годов обойдена вниманием исследо-
вателей. А она имела ключевое значение для их дальнейшего
4 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма: В 13 т. Т. 10.
М.; Л.: Наука, 1965. С. 91. В дальнейшем ссылки на это издание даются в
тексте с указанием серии (Соч., Письма), тома и страницы.
5 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М.: АН СССР, 1963. Т. 27,. С. 217.
В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома
и страницы.
творчества. Как уже указывалось, именно Тургеневым в «Отцах и
детях» был подсказан Салтыкову цикл «административных руко-
водств», ставший впоследствии его знаменитой сатирой «Помпа-
дуры и помпадурши», а для «Истории одного города» Салтыкова
немалую роль сыграла базаровская реплика о клевете. Что же ка-
сается «Губернских очерков» Салтыкова, то уже в этом своем
раннем произведении он выступил серьезным оппонентом в отно-
шении Тургенева, что и предрешило их судьбу, которая все еще
остается до конца непонятой исследователями. Поэтому и первая
глава этой книги посвящена «Губернским очеркам» Салтыкова и
«Отцам и детям» Тургенева.
Глава I
ПОЛЕМИКА М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
И И. С. ТУРГЕНЕВА
В КОНЦЕ 1850-х—НАЧАЛЕ 1860-х ГОДОВ
«Талантливые натуры» и «Гамлет Щигровского уезда».
Как известно, «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина своим
непоявлением в 1856—1857 годах в «Современнике» были обяза-
ны Тургеневу. Именно Тургенев прочел их еще в рукописи, имен-
но он был против их печатания в журнале, резко и открыто выска-
зывался о своей позиции, и главный редактор «Современника»
Некрасов отказал Салтыкову. «Губернские очерки», с которыми
пришла к Салтыкову широкая известность и подлинная слава, пе-
чатались в «Русском вестнике», а Тургенев продолжал настаи-
вать на своей позиции. «Я удалюсь, — писал он в письме к
В. П. Боткину от 17 февраля (1 марта) 1857 года, — как писателя
с тенденциями заменит меня г. Щедрин (публике теперь нужны
вещи пряные и грубые)» (Письма, 3, 92). Не менее резко выска-
зался он и в письме к Е. Я. Колбасину от 8 (20) марта 1857 года:
«Но если г. Щедрин имеет успех, то, говоря его словами, писать
уже не дляче. Пусть публика набивает себе брюхо этими пряно-
стями. На здоровье!» (Там же, 107). Тем не менее сам он все-таки
читает их, хотя и жалуется П. В. Анненкову: «А г. Щедрина, —
писал он ему 9 (21) марта 1857 года, — я решительно читать не
могу. (Здесь получены 1-й и 2-й № «Русского вестника»). Это гру-
бое глумление, этот топорный юмор, этот вонючий канцелярской
кислятиной язык...» (Там же, 109).
Однако, анализируя эти неизменно отрицательные отзывы
Тургенева о Салтыкове-Щедрине, приходишь к выводу, что не
только, а, может быть, даже и не столько «этот вонючий канцеляр-
ской кислятиной язык» был причиной столь неприязненного от-
ношения Тургенева к писателю. В письме к В. П. Боткину он пря-
мо характеризует его «как писателя с тенденциями», а П. В. Ан-
ненкову заявляет: «Нет! лучше записаться в отсталые — если
это должно царствовать» (Там же). Что же такое «это», которое
так уязвило Тургенева?
9
Обратимся к «Губернским очеркам» Салтыкова-Щедрина, к
его циклу «Талантливые натуры», так как Тургенев, написавший
рассказ «Гамлет Щигровского уезда», опубликованный еще в
1849 году и вошедший в цикл «Записки охотника», оказался пря-
мо причастен к теме, на которую писал Салтыков-Щедрин.
В четырех рассказах цикла — «Корепанов», «Лузгин», «Влади-
мир Константиныч Буеракин», «Горехвастов» — сатирик сделал
попытку показать в провинции в новых условиях, — в условиях
зарождающейся крестьянской реформы 1861 года, судьбу так на-
зываемых «талантливых натур». В сущности, такую же попытку
за несколько лет до Салтыкова предпринял и Тургенев. Однако у
Тургенева судьба этих ярких неординарных людей, не нашедших
в новых условиях своего места в жизни, носит трагический харак-
тер, что подчеркнуто уже в самом названии рассказа — «Гамлет
Щигровского уезда». В этой трагической ноте, которая у Тургене-
ва имеет определяющее значение, Салтыков-Щедрин решительно
отказывает своим героям, изображая их с иронией, сатирически,
но отнюдь не трагически. Тургеневский герой не богат, но не это
мучает и терзает его. Голый и беззащитный, зарывшись в пухо-
вик, он исповедуется перед рассказчиком, пытаясь объяснить и
ему, и себе, как случилось, что на жизненном пиру ему не на-
шлось места. Он терзается от сознания своей ненужности, ни-
чтожности. Воспитанный в юности кружком на философии Геге-
ля, он до конца жизни остался идеалистом, но жизнь пошатнула и
эту моральную планку. И когда он позволил себе пренебрежи-
тельно отозваться о своем сослуживце, крикуне и взяточнике, то
услышал в ответ смех. А исправник назидательно говорит ему:
«Знай, сверчок, свой шесток» (Соч., 4, 294). Тургеневский герой
так унижен своим положением в обществе, что на вопрос рас-
сказчика об имени отказывается его назвать:
«Пусть я останусь для вас неизвестным существом, пришиб-
ленным судьбою Васильем Васильевичем. Притом же я, как чело-
век неоригинальный, и не заслуживаю особенного имени... А уж
если вы непременно хотите мне дать какую-нибудь кличку, так на-
зовите... назовите меня Гамлетом Щигровского уезда» (Там же,
296).
Салтыков же был далек от того, чтобы своих сатирических ге-
роев изображать сочувственно. Да и можно ли нарекать Гамле-
том своего персонажа, если, по словам Салтыкова, такое явление,
как печоринство, «утратило свой демонический характер, свою
10
прозрачность и нежность, которыми в особенности привлекает к
себе симпатии дам, и облеклось в свой будничный, плотяный на-
ряд, вполне соответственный нашему северному климату, который,
как известно, ничего прозрачного и легкого не терпит?» (2, 277).
Не освященные гением Шекспира гамлеты — Корепанов, Лузгин,
Буеракин, Горехвастов, носящие фамилии, сатирически значи-
мые и очевидно говорящие, тоже находятся в оппозиции и недо-
вольны новыми порядками. И конечно, ни о каком конкретном
уезде не может быть и речи: ведь всех их, по мнению Салтыкова-
Щедрина, отличает именно «необыкновенная размашистость на-
туры» (Там же). Такой вызов Салтыкова-Щедрина не мог пройти
мимо Тургенева, хотя он не был прямой и явный, но зато был серь-
езный и принципиальный. Как и Тургенев, Салтыков-Щедрин в
преддверии крестьянской реформы ставил вопрос о роли в преоб-
разованиях страны русской интеллигенции, передового дворянско-
го класса, не отводя ему активной роли. Тургенев в свою очередь
считал, что Россия плавно перейдет на новый этап своего разви-
тия и помогут ей в этом лучшие представители дворянского клас-
са. Участь этих людей была столь близкой и понятной Тургеневу,
что, показывая мытарства своего Гамлета, он не пощадил и само-
го себя, включив в его биографию факты собственной жизни, как
сразу же было отмечено современной писателю критикой.
Этих-то людей и взял на свой сатирический прицел Салты-
ков-Щедрин. Он же и отнесся к ним, как истинный революцион-
ный демократ. И с точки зрения революционного демократа, ни-
чего трагического нет в том, что гамлеты Щигровского уезда ока-
зались не у дел. Они опустились, но причиной тому не
изменившиеся жизненные условия, а они сами. Им не в чем ви-
нить себя или кружок, как то было у Тургенева в «Гамлете Щиг-
ровского уезда»: «О кружок! Ты не кружок: ты заколдованный
круг, в котором погиб не один порядочный человек!» (Соч., 4,
285). Щедринские герои тоже вспоминают свое прошлое, но со-
вершенно иначе, чем у Тургенева. Они не только во всем винят
кружок, но с благодарностью, как о чем-то хорошем, вспоминают
о нем. Правда, Щедрин совсем не упоминает слово «кружок». Но
это отсутствие, пожалуй, выглядит красноречивее самого присут-
ствия. И без того полемика с Тургеневым слишком очевидна: ведь
тургеневский герой вспоминает свою жизнь в молодости.
« — Помянем, брат свою молодость! — говорит щедринский
Лузгин. — Помянем тех, кто в наши молодые души семя добра за-
ронил!.. (...) Уж так-то, брат, хорошо, что даже вспомнить груст-
но! Кипело тогда все это, земля, бывало, под ногами горела! По-
мнишь ли, например, Катю — ведь что это за прелесть была! А! как
цыганские-то песни пела! Или вот эту: „Помнишь ли, мой любез-
ный друг”? Ведь душу выплакать можно! (...) Или помнишь ли Мо-
чалова в „Гамлете”? Умереть — уснуть... башмаков еще не из-
носила... (...) Вот это жизнь, это сфера безграничная, как самое
искусство, разнообразная, как природа!.. А что мы теперь?., вы-
пьем!..» (2, 293, 294).
Тем не менее ни Щедрин, ни Тургенев не были намерены в от-
крытую полемизировать друг с другом. Об этом свидетельствуют
и отзывы Тургенева о Салтыкове в письмах. То была, скорее, по-
лемика умолчания, и, вероятно, писатели так бы и не вступили
в открытый спор друг с другом. Но в дело вмешалась критика.
В 1857 году в статье Н. А. Добролюбова, опубликованной в «Со-
временнике», «Губернские очерки» вновь оказались в центре вни-
мания критика. И причиной тому — цикл «Талантливые натуры»
Салтыкова-Щедрина. Бросая взгляд в прошлое и анализируя про-
водимые правительством реформы, Н. А. Добролюбов с горечью
констатирует, что оно не оправдало возлагавшихся на него ожи-
даний. Почему же тот небывалый подъем в обществе, связанный
с проведением реформ, не дал результатов, да и самый подъем,
очевидно, пошел на спад? Добролюбов приходит к парадоксаль-
ному выводу: «Произошло явление, не слишком возвышенное и
даже довольно непредвиденное: русское общество разыграло в не-
котором роде талантливую натуру».6 И со всей резкостью, со всей
присущей ему беспощадностью Добролюбов обрушился на выве-
денных сатириком «талантливых натур». При этом в своем разбо-
ре он упомянул и Гамлета Щигровского уезда, и Рудина, как одну
из ипостасей «талантливых натур»: «Вся беда пропавших талант-
ливых натур состоит в том, что у них нет никаких живых начал»
(2, 125). А дальше — еще резче: «Все они гадки и вредны или по
крайней мере бесполезны (...) качество это усиливается от посто-
янной привычки к пассивному восприятию чужих идей и делает-
ся тем отвратительнее, чем больше ума и свежих сил в такой пас-
сивной натуре» (2, 127, 128).
Завершая свою статью, Добролюбов делает суровый, но и впол-
не оправданный всей логикой своего анализа вывод: «...нельзя не
6 Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л.: Гос. изд-во худ. лит., 1962.
Т. 2. С. 124. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием
тома и страницы.
12
жалеть об их положении, нельзя не желать, чтобы все уменьша-
лось в человечестве число подобных людей, напрасно носящих
образ человеческий» (2, 138). На такую сентенцию автор «Рудина»
и «Гамлета Щигровского уезда» не отреагировать не мог. И Турге-
нев ответил Добролюбову в «Отцах и детях» устами Базарова:
«...болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда,... это
ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что и умни-
ки наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда
не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искус-
стве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвока-
туре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда
грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные об-
щества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток
в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет прави-
тельство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад са-
мого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке»
(Соч., 8, 245).
Портрет М. Е. Салтыкова-Щедрина в «Отцах и детях». Рез-
кие суждения Базарова о мужике сродни тем, которые критик
Добролюбов предлагал в отношении «талантливых натур». Поэ-
тому самого Тургенева вряд ли удовлетворила полемика с Добро-
любовым, и он ее продолжил в XII главе романа. В свете сказан-
ного отчасти понятно, какую роль в этой полемике должен был
играть и играл Салтыков-Щедрин. Вероятно, поэтому и начинает-
ся XII глава «Отцов и детей» с биографии «губернатора из моло-
дых, прогрессиста и деспота» (Соч., 8, 253). «Он, в течение перво-
го года своего управления, успел перессориться не только с гу-
бернским предводителем, отставным гвардии штабс-ротмистром,
конным заводчиком и хлебосолом, но и с собственными чиновни-
ками» (Там же). По мнению С. А. Макашина, Тургенев дал здесь
портрет молодого Салтыкова, рязанского вице-губернатора (Там же,
615). Мнение авторитетнейшего биографа Салтыкова-Щедрина
имеет под собой весомые основания. Это прежде всего подчерк-
нул и сам Тургенев, который откровенно сатирически ориентиро-
вал на Салтыкова-Щедрина XII главу своего романа. И это отнюдь
не противоречит фактам их начальных взаимоотношений, которые
достаточно красноречиво изложены в их письмах к третьим ли-
цам. Сколь болезненно воспринял Салтыков свою первую встре-
чу с Тургеневым, свидетельствует его письмо к П. В. Анненкову
от 2 января 1859 года. Это случилось, вероятно, еще в 1856 году,
когда Салтыков вернулся из Вятки в Петербург, где в это время
13
был Тургенев. Какими-либо свидетельствами реакции Тургенева
мы не располагаем. Упоминания о встрече нет и ни в одном из из-
вестных его писем. Тем не менее встреча эта вызвала неблагоже-
лательные для Салтыкова сплетни в литературных кругах. И это,
по словам Салтыкова в упомянутом письме к П. В. Анненкову,
все «беспокоит и огорчает» его, хотя он и рассматривает свою
встречу с Тургеневым как «лично до меня относящееся обстоя-
тельство». Между тем письмо Салтыкова — единственное свиде-
тельство, важность и уникальность его несомненна, уже хотя бы
потому, что оно, как указывалось, хорошо передает впечатление
Салтыкова о встрече, получившей художественное воплощение в
«Отцах и детях» Тургенева.
«По приезде моем из Вятки, — пишет Салтыков Анненкову, —
как Вам не безызвестно, я познакомился с г. Тургеневым. Был у
него два раза, пользовался пожатием его руки, но посещением его
не воспользовался, хотя правила самой простой учтивости требо-
вали, чтобы г. Тургенев уже до конца сделал меня счастливым.
В то же время меня это задело несколько за живое, но, рассуждая
сам с собою, я порешил это дело тем, что поступок г. Тургенева
есть один из видов генеральства, которому не чужды и наши лите-
раторы. Задавшись этою мыслью, я успокоился и даже впоследст-
вии отдавал г. Тургеневу на просмотр мои первые литературные
опыты. Ныне я узнаю, будто г. Тургенев имеет какое-то предубеж-
дение против нравственных моих качеств. Известие это крайне
меня удивило. Уж не думает ли он, что я в „Очерках” описываю
собственные мои похождения?.. Прошу Вас передать, что он на-
прасно так думает, что у меня еще довольно есть в душе стыдливо-
сти, чтобы не выставлять на позор свои собственные г(...), и что
он напрасно смешивает меня с Павлом Ивановичем Чичи-Мельни-
ковым. Обзирая свое прошлое, я, положа руку на сердце, говорю,
что на моей совести нет ни единой пакости; нет даже гнусного ка-
жения флигель-адъютантству, самого гнусного из всех гнусных
кажений» (18j, 204—205).
Письмо Салтыкова показывает, что, склонный к преувеличе-
нию, он на этот раз отнюдь не преувеличивал: его истинно дове-
рительные отношения с Тургеневым складывались трудно, пре-
вращаясь порой в свою противоположность. Причиной были не
только «вонючий канцелярской кислятиной язык», но и четко
обозначившаяся уже в самых первых рассказах «Губернских
очерков» раздражавшая Тургенева тенденциозность. Однако, как
бы резко Тургенев ни отзывался о Салтыкове, ему было ясно, что
14
в литературу пришел новый и сильный голос, который может вы-
ступить оппозицией ему самому, что с удовлетворением и было
отмечено Чернышевским и Добролюбовым. Русская обличитель-
ная литература, где такое прочное и заметное место занимал Сал-
тыков-Щедрин как автор «Губернских очерков», все громче заяв-
ляла о себе. Тургенев слышал это со всех сторон. Да ему доста-
точно было раскрыть любой журнал, чтобы убедиться в этом.
В своих письмах к Тургеневу Некрасов и П. В. Анненков также
касались этой темы, так как видели в Тургеневе едва ли не един-
ственного писателя, способного противостоять своим творчест-
вом новому в русской литературе явлению. Прочитав в декабре
1857 года написанную Тургеневым «Асю», Анненков тотчас же
откликнулся письмом к нему, в котором восторженно писал:
«Нужно ли говорить, что появление опять человеческих лиц в ли-
тературе, разговор об душе, тайнах характера, откровенный шаг
к природе и поэзии — меня глубоко тронули и потрясли. И не я
один буду тронут и потрясен. Повесть Ваша пронесется по нынеш-
ней звериной литературе нашей, как благовест».7 Эти и другие по-
добные отзывы о повести «Ася» убеждали Тургенева, что он на
верной дороге, что читателям еще нужны вещи, исполненные
чувства и поэзии. «Ася» — одно из самых поэтических произведе-
ний Тургенева, который вчерне закончил его 15(27) ноября
1857 года (Письма, 3, 166). В эти же дни, в октябрьском номере
«Современника» появилась еще одна повесть Тургенева — «Фа-
уст». Героини обеих тургеневских повестей, мучаются от нераз-
деленной любви, ради которой они не щадят собственной жизни.
Ася и Вера Ельцова — быть может, самые запоминающиеся и са-
мые любимые героини тургеневских повестей. И рядом с ними,
как некая пародия, выглядит безгласная салтыковская Тисочка,
героиня его повести «Жених», которая была опубликована также
в октябрьском номере «Современника», то есть одновременно с
повестью Тургенева «Фауст».
«Я не хочу верить, — писал Тургенев в письме к Л. Н. Толсто-
му от 25 ноября (7 декабря) 1857 года, — чтобы нынешнее юриди-
ческое направление литературы Вас сбило с толку; я на днях про-
чел щедринского „Жениха” — и представить не могу, чтобы мож-
но было придать какое-либо значение таким грубым штукам; оно,
может быть, полезно, но позволить этому хотя на волос возыметь
7 Переписка И. С. Тургенева: В 2 т. М.: Художественная литература,
1986. Т. 1. С. 523.
15
влияния на собственную деятельность — непростительно; идите
своей дорогой и пишите — только, разумеется, не Люцернскую
морально-политическую проповедь» (Письма, 3, 170).
«...Оно, может быть, полезно, но позволить этому хотя на во-
лос возыметь влияния на собственную деятельность — непрости-
тельно», — вполне мог бы написать Тургенев и в письме к Салты-
кову. И все-таки откровенная неприязнь Тургенева к литературной
и чиновнической деятельности Салтыкова еще мало объясняет
тот факт, на который писатель решился в «Отцах и детях», где, по
отмеченному выше предположению С. А. Макашина, Тургенев
дал «портрет» молодого Салтыкова. Между тем Тургенев стре-
мился сделать его узнаваемым, запечатлеть в его чертах нечто
наиболее характерное. Это ему удалось. Утверждать так позволя-
ет обращение к мемуарной литературе о Салтыкове. «Он вечно
суетился и спешил; с утра надевал тесный вицмундир и чрезвы-
чайно тугой галстух», — пишет Тургенев о губернаторе в «Отцах
и детях» (Соч., 8, 256). Этот «тесный вицмундир и чрезвычайно
тугой галстух» находит многократное подтверждение у мемуари-
стов Салтыкова. «Я заметила, что у него появилось нервное дви-
жение шеи, точно он желал высвободить ее от туго завязанного
галстука», — пишет А. Я. Панаева,8 а В. П. Буренин, характери-
зуя Салтыкова, отмечает: «...немного узковатый в плечах» и далее
объясняет: «В манере держаться у него нередко проявлялась нерв-
ность, и он имел привычку как-то странно подергиваться и воро-
чать шеей, как будто его теснили тугие воротнички сорочки».9 Эту
же черту Салтыкова в его манере держаться подчеркнула А. Я. Па-
наева: «Я никогда не видела Салтыкова спокойным, — пишет она, —
он всегда был раздражен на что-нибудь или на кого-нибудь.
Поразителен был контраст, когда Салтыков сидел за обедом
вместе с Островским, который изображал само спокойствие, а
Салтыков кипятился от нервного раздражения».10 Не соответст-
вует ли это психологической черте Салтыкова, отмеченной Тур-
геневым в романе «Отцы и дети»: «Он вечно суетился и спешил»
(Соч., 8, 256)? Отметим еще одну черту, которую Тургенев сумел
уловить в облике Салтыкова и передать в образе губернатора, не
8 Панаева (Головачева) А. Я. Из «Воспоминаний» И М. Е. Салтыков-
Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. М.: Художественная литера-
тура, 1975. Т. 1. С. 189.
9 Там же. С. 194.
10 Там же. С. 190.
16
способного к компромиссам и непримиримого администратора:
«...губернатор, — пишет он, показывая картину губернского
бала, — и даже на бале, даже оставаясь неподвижным, продол-
жал „распоряжаться”» (Там же, 264). Аналогичное тургеневско-
му впечатление испытал и писатель Л. Е. Оболенский, который
видел Салтыкова лежащим в гробу: «Этот не покорялся судьбе до
последнего издыхания, боролся за жизнь, за мысль до последнего
момента, и даже в гробе, даже мертвый, сохранил на своем лице
такое выражение, что мне казалось, его сжатые уста каждую ми-
нуту готовы крикнуть грубым, хриповатым голосом: „А я все же
не покорюсь!”»11 Портрет Салтыкова в «Отцах и детях» чрезвы-
чайно лаконичен, но каждая черта в нем характерна и значима. И
тем не менее так осторожен в своем предположении С. А. Мака-
шин, хотя ему ли, готовившему специальное двухтомное издание
«М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», не
оценить мастерство Тургенева, проявившееся в этом портрете? А
все дело в том, что С. А. Макашину были не вполне ясны причи-
ны, побудившие Тургенева решиться на это. Ведь он охарактери-
зовал Салтыкова, как «прогрессиста и деспота», что, по его сло-
вам, «сплошь да рядом случается на Руси».
Полемика В. К. Ржевского и М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Что же не удовлетворило Тургенева, заставило его едва ли не в
открытую вступить в полемику с Салтыковым? Причина, по-види-
мому, заключена в публицистике сатирика, в его статьях, опубли-
кованных весной—летом 1861 года в газете «Московские ведо-
мости». Непосредственным же поводом к написанию статей явил-
ся утвержденный правительственным Положением 19 февраля
1861 года Институт мировых посредников, в обязанности ко-
торых входило практическое проведение в жизнь крестьянской
реформы и урегулирование отношений между помещиками и
крестьянами. А потому им предоставлялись неограниченные пра-
ва, приравненные к правам уездных предводителей дворянства.
Положение о мировых посредниках вызвало к себе востор-
женное отношение В. К. Ржевского, соседа и давнего знакомого
Тургенева, с которым он изредка переписывался и которого наве-
щал, бывая в Орле.12
11 Там же. С. 31.
12 Подробнее см.: Громов В. А. Корреспонденты Тургенева 1858—
1861 гг. в перлюстрациях III Отделения И Тургеневский сборник: Материа-
лы к Полному собранию сочинений и писем И. С. Тургенева. Л.: Наука,
1968. Вып. 4. С. 230—239.
17
После публикации Положения В. К. Ржевский выступил со
статьей «Несколько слов о дворянстве», опубликованной в офи-
циальной правительственной газете «Наше время» (1861, № 11).
Статья В. К. Ржевского не только по названию созвучна с неопуб-
ликованной и незаконченной статьей Тургенева (Несколько мыс-
лей о современном значении русского дворянства), написанной
им на три года ранее статьи Ржевского. В. А. Громов справедливо
обратил на это внимание и даже высказал предположение о том,
что «с ее основными положениями Ржевский был знаком» — та-
кой определенно созвучной «с аналогичной статьей писателя» по-
казалась она ему.13 Как и Тургенев, Ржевский был убежден в том,
что дворянству принадлежит главенствующая роль в деле прове-
дения крестьянской реформы. В статье «Несколько слов о дво-
рянстве» Ржевский, целиком солидаризируясь с незаконченной
статьей Тургенева (Несколько мыслей о современном значении
русского дворянства), писал:
«Начиная с Фон-Визина, Державина и Карамзина, целый ряд
громких имен в литературе и науках, как, например: Жуковский,
Батюшков, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Грановский, Тургенев,
Милютин, Кавелин и множество других принадлежат к тому клас-
су, который мы называем дворянством, а все прочие классы, вмес-
те взятые, не могут доставить и десятой доли подобного блестяще-
го списка».14
Ржевскому всецело вторил и Тургенев, который в своей неза-
конченной статье утверждал:
«Дворянство на Западе стояло впереди народа, но не шло впе-
реди его; не оно его двигало, не оно его влекло за собою по пути
развития. Оно, напротив, упиралось, коснело, отставало. Почти
все имена великих европейских деятелей принадлежат не к ари-
стократическому клану; у нас мы видим явление противополож-
ное... дворянство наше, оно служило делу просвещения и образо-
вания. Наши лучшие имена записаны на его скрижалях. Пускай
же оно не забудет, что нам не создавать приходилось до сих пор, а
перенимать, что у нас одно дворянство грамоте знало, что на него
только и падал свет» (Соч., 14, 304).
Между тем как истинный революционный демократ Салтыков
скептически отнесся к этим утверждениям Ржевского (а значит,
13 Там же. С. 234.
14 Наше время, 1861, № 11, 27 марта, с. 188.
18
и Тургенева) и в своей статье «Об ответственности мировых по-
средников» писал, что все то, что с таким пафосом утверждает
Ржевский, в сущности — бесспорная истина:
«Спорить о том, будто умственная образованность есть приви-
легия высших слоев общества и что на этом основании последним
должно принадлежать преобладание над прочими слоями, как это
явствует из смысла всей статьи г. Ржевского, совершенно беспо-
лезно. Эта истина всем известная, освященная мудростью веков и
потому приобретшая преимущество бесспорности; она звучала в
предостережениях наших нянюшек, когда они говорили нам:
„Стыдись, сударь, не клади пальчиков в рот: этак только крестьян-
ские дети делают”» (5, 101).
Однако Салтыков спорил, спорил со Ржевским, а значит и с
Тургеневым, позицию которого разделял Ржевский и фактически
«озвучил» ее.
Как и Тургенев, Ржевский был убежден, что только служба
«заставит дворянство твердо держаться на своих ногах, опираясь
на несокрушимую силу образования и на благотворный элемент
развития личной деятельности».15 Поэтому сразу после опубли-
кования правительственного постановления о независимости ми-
ровых посредников Ржевский и выступил с «воззванием» о праве
дворянства на политическое преобладание в государстве и о не-
обходимости охранения всех прочих привилегий дворянства, как
наиболее просвещенной части общества. В этом и заключался
главный смысл статьи Ржевского «Несколько слов о дворянстве».
В противовес крепостнической апологии независимости миро-
вых посредников, пронизывающей статью Ржевского, Салтыков
со всей остротой поставил вопрос об ответственности мировых
посредников. Вопрос этот более всего заботит Салтыкова, забо-
тит потому, что он хорошо знает, кто в условиях недавней крепо-
стнической России займет эту должность мировых посредников.
И в своей статье он без обиняков говорит об этом:
«Помещиков наших можно разделить на две категории: одних,
которые живут вдали от поместий и пользуются своим положени-
ем, как синекурой; других, которые постоянно живут в своих име-
ниях и входят в мельчайшие подробности управления. Первые во-
все не имеют никакого понятия ни о крестьянском быте, ни о нуж-
дах его; понятия вторых нередко бывают превратны. Первые
15 Там же. С. 189.
19
вообще более образованны, чем последние. Но отношения тех и
других к крестьянскому быту чисто отрицательные. Эта последняя
черта очень верно подмечена в нашей литературе, которая до сих
пор выработала только два типа помещиков: или помещика, олице-
творяющего собою самодурство и произвол, или помещика-мечта-
теля, подходящего к делу с доброю совестью, но не умеющего
взяться за него. Типы, подобные гоголевскому Костанжогло, не
удавались именно потому, что они не были вызваны жизнью, а ско-
рее были навязываемы ей. Да и откуда было выработаться в нас
положительным отношениям к жизни? Легкость получать возмез-
дие навязала нам скверную привычку жить спустя рукава и смот-
реть на будущее, как на что-то вполне для нас обеспеченное, несо-
мненно нам принадлежащее. Мы не видели конца нашему благо-
получию, и если наконец убедились случайно, что старые боги
умирают, то остались верными заповеди и не сотворили себе но-
вых кумиров. А без новых кумиров, без новых воззрений на жизнь,
воля ваша, трудно идти по пути новому, неисследованному, да еще
вести за собой большинство. Конечно, у нас теперь „мода ездить в
деревню и идти в посредники”, как выразился недавно „Русский
вестник”, но нельзя забывать, что мода всегда увлекается только
наружною стороною дела, а не сущностью его. Самое применение
моды к такому делу, в котором главным двигателем должно быть
убеждение, уже доказывает, как мало уяснены нашим обществом
его отношения к реформе» (5, 104).
Разумеется, Ржевский не мог пройти мимо столь откровенно
иронического отношения Салтыкова к дворянскому сословию и
вступил в полемику с ним, поставив тем самым Тургенева в весь-
ма затруднительное положение. Еще в большей степени, чем
Ржевский, Тургенев не мог не ответить на статью Салтыкова, ко-
торая была полемически направлена против его статьи. Но ста-
тья Тургенева (Несколько мыслей о современном значении рус-
ского дворянства), как упоминалось, не была опубликована. И
Ржевский участвовал в полемике с Салтыковым за Тургенева.
Ржевский в полемике с Салтыковым только усилил тургеневские
позиции, считая, что главная и едва ли не единственная привиле-
гия дворянства — его образованность, которой должно вполне
воспользоваться дворянское сословие и возглавить проводимые в
стране реформы.
Позицию Салтыкова Ржевский сближал с «направлением из-
вестной школы реформаторов, желающих во что бы то ни стало
благодетельствовать низшим классам». Этим, по его мнению, уже
отличался Гракх Бабеф, французский утопический коммунист
20
XVIII века и организатор тайного революционного «Общества
равных». Члены этого общества провозглашали народовластие и
лишение гражданских прав тех, кто не трудится. Причем в требо-
ваниях сторонников Бабефа не имел никакого значения образова-
тельный ценз этих сословий. Поэтому не только Бабефом, но еще
и полковником Скалозубом назвал Ржевский Салтыкова. В статье
«Ответ на статью г. Салтыкова об ответственности мировых по-
средников» (Современная летопись, 1861, № 22) Ржевский пря-
мо упрекает Салтыкова в измене взглядам на бюрократию и зем-
ство, который, по его словам, «обносит меня именем „бюрокра-
та”» (5, 122). Это особенно уязвило Салтыкова, так как из
контекста статьи Ржевского ясно, какую бюрократию имеет он в
виду. Салтыков в статье «Ответ г. Ржевскому» специально оста-
новился на этом:
«Но главное обвинение, на которое преимущественно упирает
г. Ржевский, обращается к словам моей статьи: „если б и действи-
тельно ответственность мировых посредников оказалась слабой
или сомнительной, то и тогда найдутся средства поддержать
этот существенный принцип”. „Найдутся средства!” — подчерки-
вает г. Ржевский; „посмотрите, что написано: найдутся средст-
ва!” — повторяет он, мысленно обращаясь к Ноздреву: „какие это
средства?” Но ведь вы опять-таки позабыли доложить г. Ноздреву,
что фраза „найдутся средства” непосредственно предшествует
развитию моей мысли об учреждении губернских съездов. Само
собой разумеется, что в этой мысли заключается и разгадка таин-
ственных средств. А вы, быть может, думали, что я предлагаю бить
или сечь?..» (5, 126).
«Таким образом, опровержения г. Ржевского оказываются на-
правленными против положений мнимых, им же самим приду-
манных», — заключал далее Салтыков (Там же), но в то же время
отмечал, что его статья «Об ответственности мировых посредни-
ков» «напечатана в „Московских ведомостях” не совсем в том
виде, в каком была мною написана, а выражения „найдутся сред-
ства”, на которое так сильно напирает г. Ржевский, даже вовсе в
ней не было» (5, 123).
А между тем не только Ржевского, но, надо думать, и Тургене-
ва покоробило выражение Салтыкова «найдутся средства», кото-
рое звучало как отдаленная угроза, невзирая даже на контекст
статьи. Вероятно, с этим его выражением в первую очередь и был
связан полемический портрет Салтыкова, где Тургенев, как уже
21
упоминалось, аттестовал его как «прогрессиста и деспота, как это
сплошь да рядом случается на Руси» (Соч., 8, 253).
Как показывает созданный им портрет Салтыкова, Тургенев
был мастерским полемистом. Выступая в полемике с Салтыко-
вым на стороне Ржевского, Тургенев прежде всего заботился о
том, чтобы его портрет был узнаваемым, правдивым. И как бы ни
относился он к молодому Салтыкову, он уже тогда видел в нем
писателя недюжинного ума и таланта, который непременно оста-
нется в истории русской литературы. И это накладывало на него
ответственность не только сиюминутного полемиста, но и писате-
ля-мемуариста, которому выпала честь общаться с живым Салты-
ковым. С этой непростой задачей Тургенев справился. Портрету
Салтыкова, запечатленному им в «Отцах и детях», мог бы позави-
довать любой мемуарист — настолько живо, психологически тон-
ко и верно сумел он схватить и передать портрет молодого Салты-
кова, ни на йоту не поступаясь теми полемическими средствами,
которые хотел бы видеть Ржевский, считая Тургенева единомыш-
ленником в своей полемике с Салтыковым. Французским комму-
нистом Бабефом и русским полковником Скалозубом назвал Сал-
тыкова Ржевский. В соответствии с этим и Тургенев должен был
так назвать Салтыкова, давая его портрет. Однако полемика Тур-
генева с ним все-таки была прикровенной. Поэтому ни Бабефа,
ни Скалозуба нет у Тургенева в портрете Салтыкова. Но так ли
уж нет? Надо думать, что совсем не случайно Тургенев пишет о
нем в романе: «Его в губернии прозвали Бурдалу, намекая тем не
на известного французского проповедника, а на бурду» (Соч., 8,
256). Не сам ли Тургенев намекал на известного французского
коммуниста Бабефа, называя так Салтыкова? А рьяный админи-
стратор, который «недоедал и недопивал, все распоряжался», —
это ли не полковник Скалозуб? Ведь под стать ему этот губерна-
тор распоряжается даже на бале, «даже оставаясь неподвиж-
ным».
Тургенев был чрезвычайно экономичен и осмотрителен, всту-
пая в полемику с Салтыковым. Это следует особо подчеркнуть,
так как впоследствии эта полемика приобрела ожесточенный ха-
рактер, и единомышленник Тургенева опустился до уровня поли-
тического доносчика. И Салтыков имел все основания упрекнуть
Ржевского в булгаринских приемах и инсинуациях.
Тургенев же сдержанно относился к Ржевскому, понимая, что
в той обстановке, которая создалась в Орловской губернии, осталь-
ные еще более непримиримо относятся к крестьянской реформе,
22
чем он. В письме к В. А. Черкасскому от 9 (21) июля 1858 года.
Тургенев писал: «...благородное дворянство выбрало людей са-
мых озлобленно отсталых — и едва ли не единственным предста-
вителем прогресса в Орловском комитете — как и в других коми-
тетах — будет лицо, назначенное правительством, — а именно
Ржевский» (Письма, 3, 227). Поэтому Тургенев сдержанно вел и
полемику с Салтыковым: лучше других зная, какая обстановка
создалась после крестьянской реформы на Орловщине, он пони-
мал, что Салтыков, остро поставив вопрос об ответственности
мировых посредников, был, быть может, и прав. Но у Тургенева
были убеждения, была надежда, что класс, к которому он принад-
лежал по рождению, самый образованный дворянский класс,
именно потому, что он образованный, станет первым помощни-
ком правительству в деле проведения крестьянской реформы.
Эти мысли Тургенева прозвучали в статье Ржевского, и над ними
так жестоко иронизировал Салтыков. Тем не менее Тургенев по-
нимал, что Салтыков, сам того не ведая, вступил в полемику с
ним, и был сдержан. Так, в частности, он не включил отзыв о Сал-
тыкове, принадлежащий молодым и прогрессивно настроенным
героям романа Аркадию Кирсанову и Базарову, хотя, казалось
бы, в романе для этого есть прекрасный повод и место. Не кто
иной, как Ситников, провоцирует героев на такого рода высказы-
вания. Встретив их в тот самый момент, когда они возвращались
с губернаторского раута, Ситников спрашивает их: «Я надеюсь,
вы не от губернатора?» (Соч., 8, 256). В этом вопросе уже заклю-
чено приглашение к желательному для Ситникова разговору: он
достаточно наслышан о губернаторе, скандальная деятельность
которого повлекла за собой специальный вызов высокопоставлен-
ного чиновника из столичного министерства, и теперь он хочет
получить информацию из первых рук, от своих уважаемых учите-
лей, каким он считает Базарова. Однако последний обрезает его
ответом: «Не надейтесь, мы прямо от него» (Там же). В словах Ба-
зарова, в его нежелании хорошо ли, плохо ли говорить о губерна-
торе Ситников ощутил поддержку ему и тотчас же стремится ис-
править положение: «А! в таком случае и я к нему пойду...» —
спешит заявить он (Там же).
Поддержка Базаровым губернатора в глазах Тургенева озна-
чает многое. Этой-то поддержкой он и наделяет Салтыкова. Но
все-таки главный смысл его иронии заключен в другом. Он, губер-
натор, по воле автора оказывается в том двусмысленном положе-
нии, за которое он так боролся своими статьями. Ведь это именно
23
он в своей статье «Об ответственности мировых посредников»
ставил вопрос о гласности, об ответственности мировых посред-
ников перед законом, и, как чиновник-администратор, намекал
при этом, что у правительства всегда «найдутся средства поддер-
жать этот существенный принцип». И что же? Средства действи-
тельно нашлись. Однако Салтыков на собственном своем опыте
убедился, сколь действенны они в условиях существующего
строя. Ирония Тургенева прежде всего и заключена в той роли,
которую играет губернатор. Его энергия опытного и неподкупно-
го администратора направлена на то, чтобы задобрить сановника,
и он всецело занят балом. Тургенев мастерски передает это, пока-
зывая сцену свидания Кирсанова и Базарова с губернатором: «Он
пригласил Кирсанова и Базарова к себе на бал и через две минуты
пригласил их вторично, считая их уже братьями и называя их
Кайсаровыми» (Соч., 8, 256).
Не менее выразительно выглядит он и во время устроенных
его стараниями и инициативой губернских торжеств. Метя в рус-
ского полковника Скалозуба, Тургенев, как уже отмечено выше,
иронически подчеркивает, что губернатор «даже на бале, даже
оставаясь неподвижным, продолжал „распоряжаться”». А чтобы
и на этот раз ни у кого из читателей не осталось сомнений, в кого
направлена сатирическая стрела Тургенева, писатель подчерки-
вает это иронической репликой Базарова, сказанной им по адресу
губернатора в разговоре с Аркадием. «Я городским толкам не
верю, — говорит на следующий день после бала Базаров, — но
люблю думать, как говорит наш образованный губернатор, что
они справедливы» (Там же, 269). Намек на Салтыкова, на манеру
использовать столь характерные для него неожиданные словосо-
четания заключен в этой лаконичной реплике Базарова. Но еще
более выразительный намек содержится и в произнесенном База-
ровым эпитете «образованный». Однако его было бы, наверное,
достаточно, чтобы Салтыков понял, почему Тургенев в своем ро-
мане дал его портрет, напомнив ему о его яростной полемике с
Ржевским, в теме которой не последнюю роль играл образован-
ный дворянский класс. Портрет Салтыкова, принадлежащий Тур-
геневу, был ироничным: полемика сделала свое дело и наложила
на него неизгладимый и глубоко обидный для Салтыкова отпеча-
ток. И Салтыков долго не мог простить обиды, нанесенной ему
Тургеневым. Он узнал себя в портрете Тургенева. Об этом свиде-
тельствует его заметка «Литературная подпись», появившаяся в
первых номерах «Современника» за 1863 год, то есть через не-
24
сколько месяцев после выхода в свет «Отцов и детей». Эта замет-
ка Салтыкова явилась памфлетно-сатирическим откликом на пи-
сьмо к редактору «Времени» писателя А. Скавронского (псевдо-
ним Г. П. Данилевского), который был обеспокоен тем, что в
Москве появился другой писатель, выступавший под псевдони-
мом Н. Скавронский. Под этим псевдонимом выступал москов-
ский литератор А. С. Ушаков. В связи с этим А. Скавронский об-
ращался к редактору «Времени» и читателям, прося их не путать
его с Н. Скавронским и перечисляя написанные им произведе-
ния. Салтыков расценил это письмо как признак писательского
самохвальства, стремление известного писателя отмежеваться от
другого, по его мнению, менее известного. Салтыков подчерки-
вал, что перечисленные А. Скавронским произведения так же
плохо известны читателю, как и произведения Н. Скавронского,
и намеренно пародировал их названия. Так, рассказы А. Скаврон-
ского «Пенсильванцы и каролинцы на Украйне» и «Село Сороко-
пановка» превратились под пером Салтыкова в «Пенсильванцев и
Виргинцев» и «Село Сарановку», а повесть «Беглые в Новорос-
сии» в «Бедных в Малороссии». «Повесть Н. Скавронского, — пи-
сал Салтыков, — приписывают А. Скавронскому; повесть
А. Скавронского приписывают Н. Скавронскому; происходит ду-
ховно-нравственная чепуха, совершается кабалистический мас-
карад, в котором А. и Н. Скавронские интригуют друг друга и не
могут никак опознаться. „Да ты Н. ли Скавронский?” — вопро-
шает А. Скавронский. „Моя ли повесть «Село Сарановка»?” —
мучительно спрашивает сам себя А. Скавронский, — или я все
это во сне видел: и „Сарановку”, и „Пенсильванцев и Виргин-
цев”, и „Бедных в Малороссии”?» (5, 335). По поводу этих строк
Салтыкова Ф. М. Достоевский в статье «Молодое перо», напеча-
танной в журнале «Время» (1863, № 2), писал следующее: «Вы
же так щекотливы, так обидчиво чувствуете чужое самолюбие...
А знаете что, молодой человек: ведь это вы нарочно написали
„Бедных в Малороссии” вместо „Беглых в Новороссии” — для
усиления своего остроумия. Будто, дескать, и название-то романа
забыл, потому что не стоит и помнить».16 Однако Салтыков со-
всем не потому, что забыл, написал «Бедных в Малороссии»: он
хотел таким образом напомнить Тургеневу его «братьев Кайсаро-
16 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1980. Т. 20.
С. 81. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и
страницы.
25
вых» в романе «Отцы и дети». Хотел, потому что вслед за этим в
заметке Салтыкова «Литературная подпись» главным действую-
щим лицом станет Тургенев. Прося извинения за свою заметку
у А. и Н. Скавронских и у публики, Салтыков заявлял, что ему
«невозможно было иначе поступить», так как «в последнее время
самохвальство сделалось какою-то эпидемическою болезнию
между русскими литераторами» (5, 337). И далее в своей замет-
ке, как на нечто неслыханное и необъяснимое, он ссылался на
письмо к редактору Тургенева, опубликованное в «Северной пче-
ле»:
«Поверит ли, например, кто-нибудь, что один литератор вдруг
ни с того ни с сего объявил недавно в „Северной пчеле”, что он так
велик, что его даже во сне видит другой литератор? Что должна
думать и чувствовать публика, которую потчуют подобными заяв-
лениями? Публика недоумевает; она видит, что происходит нечто
таинственное, и понимает, что по поводу всех этих снов можно
только предложить себе вопрос: что сей сон значит?» (Там же).
Издевательский тон Салтыкова потряс не одного Тургенева.
«Или вы уж так весь впились в интересы редакции „Современни-
ка”, что, впиваясь, оставили прежнее у порога?» — обращается к
нему Достоевский, намекая на его былое сотрудничество в «Рус-
ском вестнике» и во «Времени» (20, 82). Что же касается Турге-
нева, то он вспоминал об этом факте, как об уроке на всю жизнь,
и уже много лет спустя, в статье «По поводу „Отцов и детей”»
(1869), счел необходимым сам рассказать об этом читателям:
«В течение моей литературной карьеры я только однажды по-
пробовал „восстановить факты”. А именно: когда редакция „Со-
временника” стала в объявлениях своих уверять подписчиков, что
она отказала мне по негодности моих убеждений (между тем как
отказал ей я — несмотря на ее просьбы, — на что у меня сущест-
вуют письменные доказательства), я не выдержал характера, я за-
явил публично, в чем было дело, и, конечно, потерпел полное фи-
аско. Молодежь еще более вознегодовала на меня... Как смел я
поднимать руку на ее идола! Что за нужда, что я был прав! Я должен
был молчать! Этот урок пошел мне впрок» (Соч., 14, 108—109).
Примечательно, что Тургенев, рассказывая читателям, как
это было, ни словом не упомянул Салтыкова, хотя последний в
этой истории играл не последнюю скрипку. Более того, основную
вину за случившееся Тургенев взял на себя, понимая, что ее кор-
ни, из-за которой «Современник» отказался от сотрудничества с
26
ним, лежат в идеологической плоскости. И было бы мелко и не-
дальновидно всецело объяснять случившееся тем, что Салтыков
испытал неприязненное чувство к Тургеневу из-за «прогрессиста
и деспота», каким он представлен в портрете, данном ему Турге-
невым. Это верно лишь отчасти и в том смысле, что после выхода
в свет «Отцов и детей» Салтыков впервые и другими глазами
взглянул на Тургенева. Это понимаешь, сравнивая небывало рез-
кий тон его пассажа, посвященного Тургеневу в заметке «Литера-
турная подпись» и тем восторженным отзывом о нем, который на-
писал Салтыков всего за три года перед тем в письме к П. В. Ан-
ненкову от 3 февраля 1859 года, находясь под впечатлением от
«Дворянского гнезда». Тогда Салтыков увидел и ощутил «свет-
лую поэзию, разлитую в каждом звуке этого романа»:
♦Да и что можно сказать о всех вообще произведениях Турге-
нева? То ли, что после прочтения их легко дышится, легко верит-
ся, тепло чувствуется? Что ощущаешь явственно, как нравствен-
ный уровень в тебе поднимается, что мысленно благословляешь и
любишь автора? Но ведь это будут только общие места, а это,
именно это впечатление оставляют после себя эти прозрачные,
будто сотканные из воздуха образы, это начало любви и света, во
всякой строке бьющее живым ключом и, однако ж, все-таки пропа-
дающее в пустом пространстве» (18], 212).
Однако рядом с этим восторженным отзывом Салтыкова о
«Дворянском гнезде» следует вывод, казалось бы, прямо противо-
речащий тому, что сказано выше. «Конечно, — заключает он, —
это едва ли может ставить Тургенева высоко как художника»
(Там же). Между тем этот вывод отнюдь не кажется таковым,
если вспомнить программную статью Салтыкова 1856 года «Сти-
хотворения Кольцова», опубликованную в «Русском вестнике»
(№ 22): «...каждое произведение искусства, — утверждает здесь
Салтыков, отстаивая вслед за Чернышевским позиции социаль-
но-активной эстетики, — необходимо должно иметь свой резуль-
тат, и результат не отдаленный и косвенный, а близкий и непо-
средственный» (5, 13). А в романе Тургенева «Дворянское гнез-
до», по его мнению, «герои Тургенева не кончают своего дела: они
исчезают в воздухе» (181, 212).
Знал или нет Тургенев этот отзыв Салтыкова о его «Дворян-
ском гнезде»? Но он, разумеется, читал статью Салтыкова «Сти-
хотворения Кольцова»: Тургенев в это время работал над статьей
о Кольцове, и все написанное об этом поэте его особенно интере-
27
совало. Поэтому ему уже были известны взгляды Салтыкова, сто-
ронника эстетики Чернышевского. Тургенев помнил об этом, ког-
да, выступая на стороне Ржевского в полемике с Салтыковым, со-
здавал его портрет. И собственно ирония Тургенева заключалась
не столько в самом портрете, сколько в ситуации, в которой ока-
зался Салтыков, ученик и защитник Чернышевского и Добролю-
бова. Воинственный губернатор-борец, от которого нет житья
местным чиновникам всех мастей, спасовал перед едущим прове-
рить его деятельность столичным сановником, устраивая в его
честь губернаторский бал. Между тем губерния, утверждает Тур-
генев, живет по своим законам, по своим уже принявшим статус
незыблемости «административным руководствам». Поэтому ни-
кому, ни даже сановному столичному чиновнику, не удается их
отменить. Да это и не приходит ему в голову. Напротив, он свято
блюдет их, не разрушая прочно установившихся традиций. В ча-
стности, ему очень не хочется идти на бал, но он идет, потому что
этот бал Салтыков-губернатор дает специально для него. Столич-
ный чиновник, он прямо говорит об этом в разговоре с Аркадием,
заодно преподав ему свой собственный урок «административных
руководств». Надо думать, что речи этого чиновника легли на
уже подготовленную почву Салтыкова-писателя, который в это
время начал работу над так называемыми «романсными» расска-
зами и замысел цикла «административных руководств» был ему
еще не вполне ясен.
Роль И. С. Тургенева в возникновении замысла «админи-
стративных руководств» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Восста-
навливая от самых истоков сатирический цикл, ставший впослед-
ствии знаменитой его сатирой «Помпадуры и помпадурши» (1863—
1874), понимаешь, что решающая роль в формировании зерна
этого замысла принадлежала Тургеневу. Когда Салтыков задумы-
вал свой первый романс «Прощаюсь, ангел мой, с тобою!», он был
мало похож на «Помпадуры и помпадурши». Слово «помпадур»,
столь важное для формирования замысла всей сатиры, еще не
было найдено Салтыковым, а сам рассказ «Прощаюсь, ангел мой,
с тобою!», вышедший с подзаголовком «Провинциальный романс
в действии» (Современник, 1863, № 9), напоминал скорее фелье-
тон, посвященный злободневным событиям. Обращение к читате-
лю, сопровождавшее почти каждое появление четырех ранних
«романсных» рассказов, показывает, как робко и несмело Салты-
ков ступал на путь широкого панорамного освещения губернской
жизни, как неясен был еще для него самый его замысел. В после-
28
словии ко второму «Провинциальному романсу в действии»
«Здравствуй, милая, хорошая моя!» он писал:
«Пусть читатель не думает, что я высокого мнения о своих та-
лантах, что я претендую на создание какой-то художественной
картины. (...) Я понял, что мне предстоит роль более скромная,
хотя и довольно полезная: роль этнографа и монографиста — и с
тех пор остался ей неизменно верным. (...) На первый раз я вы-
брал два момента: прощание и вступление на скользкий админист-
ративный путь. Это для меня рамка, которую я впоследствии обя-
зываюсь наполнить. (...) Когда труд мой будет кончен, я выпущу
отдельной книжкой целое собрание таких руководств под названи-
ем: „Тезей в гостях у Минотавра, или Спасительница Ариадна”. Я
уверен, что книжка моя быстро разойдется, ибо всякий отъезжаю-
щий в губернию поспешит запастись ею, как верным другом, кото-
рый ни в каком случае не выдаст» (Современник, 1864, № 1, с. 64).
Конечно, Салтыков, как прирожденный сатирик-полемист, ви-
дел особую пикантность в том, чтобы ответить Тургеневу его же
оружием. Тем более что благодаря Тургеневу он понял, какие не-
ограниченные возможности для его сатиры таит в себе этот замы-
сел. Именно о таком капитальном замысле он и мечтал, намерева-
ясь создать сатиру на русскую высшую бюрократию, подноготная
которой ему, как никому другому, была известна. Недаром же не
один год провел он на государственной службе!
В августе 1862 года, через полгода после выхода в свет «Отцов
и детей», состоялась и долгожданная для Салтыкова его встреча с
Тургеневым. К сожалению, мы располагаем лишь очень незначи-
тельными сведениями об этой крайне важной для Салтыкова, да и
для Тургенева встрече — письмом самого Тургенева к П. В. Ан-
ненкову от 1 (13) апреля 1864 года, где он писал: «Перед самым
моим отъездом Салтыков говорил мне, что он хочет издать „Аль-
манах” и просил моего сотрудничества; узнайте от него, пожа-
луйста, не переменил ли он своего намерения?» (Письма, 5, 247).
Никаких сведений о намерении Салтыкова издать «Альманах» не
сохранилось, и, вероятно, сам Салтыков скоро отказался от него.
Примечательно другое. Встреча Салтыкова с Тургеневым все-та-
ки состоялась, и, хотя она была, быть может, не такой, какой же-
лал бы Салтыков ее видеть, но между ними произошел разговор,
и Салтыков приглашал Тургенева к сотрудничеству в его «Альма-
нахе». Что же касается Тургенева, то он, имея возможность вы-
брать и редактора «Русского вестника» М. Н. Каткова, и другие
ежедневные петербургские газеты, которые охотно предоставили
29
бы ему страницы для нового его рассказа «Собака», предпочел
салтыковский «Альманах». Наверное, эта встреча Тургенева с
Салтыковым была короткой, но, несомненно, важной. Важной по-
тому, что именно на этой встрече Тургенев сделал свой оконча-
тельный выбор. Сделал, несмотря на свой еще совсем недавний
иронический портрет Салтыкова в «Отцах и детях», на постоянно
раздражающие Тургенева его сатирические выпады, где он, Сал-
тыков, открыто утверждал свою преемственность по отношению
к идеям Чернышевского и Добролюбова. Да и самая полемика
Салтыкова с Тургеневым была не только полемикой Салтыкова с
Тургеневым и Ржевским, который «озвучил» идеи Тургенева:
этой статьи ждал и Добролюбов, и в работе «Черты для характе-
ристики русского простонародья» (1860) он писал в связи с объ-
явленным «Московским вестником» предстоящим выходом в свет
статьи Тургенева (Несколько мыслей о современном значении
русского дворянства):
«Решено было, что в России движение идей и движение добле-
стей совершалось в одной известной части народа, и о высоком
значении этой части в судьбах всей России именно в этом отноше-
нии „Московский вестник” уже обещал нам представить статью
одного знаменитого русского писателя. Будем ждать обещанной
статьи и тогда, если позволят обстоятельства, попробуем вник-
нуть в подробности дела, защищаемого знаменитым писателем...»
(6, 225).
Это нетерпение Добролюбова полемизировать с неокончен-
ной статьей Тургенева, возможно, в известной степени предре-
шило ее судьбу: Тургенев не торопился ее завершать, зная, что
она неминуемо попадет под огонь полемических стрел Добролю-
бова.17 Она и попала. Но только не Добролюбова, а Салтыкова,
чего Тургенев никак не ожидал. Это должно было вызвать в нем
соответствующие ассоциации. И чем больше возникало этих ас-
социаций, тем внимательнее приглядывался он к Салтыкову. С
вождями революционной демократии Чернышевским и Добролю-
бовым у Тургенева был свой опыт борьбы. Его, непревзойденного
художника, в начале 1860-х годов фактически изгнали из того са-
17 Подробнее см.: Никитина Н. С. Салтыков-Щедрин и Тургенев: лич-
ные и творческие взаимоотношения конца 1850-х—начала 1860-х годов //
М. Е. Салтыков-Щедрин в зеркале исследовательских пристрастий: Мат.
науч. конф. Тверь, 1996. С. 45.
30
мого «Современника», который он возрождал вместе с Некрасо-
вым. Изгнали, объявив публике, что отказали ему в сотрудниче-
стве по причине его убеждений, хотя дело обстояло едва ли не на-
оборот. «„Современник” плюется и сознательно лжет: но ведь это
не в первый раз», — писал по этому поводу Тургенев Ф. М. До-
стоевскому в письме от 30 октября (11 ноября) 1861 года (Пись-
ма, 4, 301).
Очерк М. Е. Салтыкова-Щедрина «Клевета». В свете тако-
го отношения к себе вождей революционной демократии Турге-
нев, по-видимому, воспринял и очерк Салтыкова «Клевета», опуб-
ликованный в 10-й книжке «Современника» за 1861 год. Тому,
что Тургенев читал этот номер «Современника», есть прямые до-
казательства (Там же, с. 44—45), и его внимание, по-видимому,
должен был привлечь эмоциональный очерк Салтыкова с его ярко
обозначенной сатирической антидворянской направленностью.
Самый же сюжет очерка с героем, ставшим жертвой клеветниче-
ских измышлений, не мог не ассоциироваться у Тургенева с об-
стоятельствами его разрыва с «Современником». Вот тогда-то,
уже на завершающем этапе работы Тургенева над «Отцами и
детьми», и была сделана эта вставка — циническая реплика База-
рова в отношении Пушкина в его разговоре с Аркадием в XXI гла-
ве романа. Между тем как свидетельствуют ставшие сравнитель-
но недавно известными подготовительные материалы к «Отцам и
детям», мысль, заявленная в реплике Базарова, должна была уже
изначально присутствовать в романе.18 Так, в разделе, завершаю-
щем подготовительные материалы и озаглавленном Тургеневым
«Разные отдельные замечания и мысли, какие придут мне в голо-
ву по поводу повести», под 2-м номером записано: «Всеобщая не-
нависть) и презрение и клевета (из Анненк(овского) письма)», а
под 3-м номером уже дана своего рода квинтэссенция приведен-
ной выше базаровской реплики: «Что клевета ничего не значит».
Тем не менее эта мысль, подсказанная Тургеневу Анненковым
еще в самом начале 1861 года, то есть на первой стадии работы
над романом, была реализована писателем лишь на завершающем
этапе его доработки.19 В результате этой доработки Тургенев впи-
сывает в уже написанный диалог две реплики героев: первая —
18 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч. В 12 т. М.: На-
ука, 1986. Т. 12. С. 575.
19 Варианты белового автографа «Отцов и детей», сост. А. И. Батюто,
см.: Соч., 8, 465.
31
слова Аркадия, провоцирующие Базарова на продолжение диало-
га; вторая — слова самого Базарова:
« — Что ты это за небылицы выдумываешь! Ведь это клевета
наконец.
— Клевета? Эка важность! Вот вздумал каким словом ис-
пугать! Какую клевету ни взведи на человека, он в сущности за-
служивает в двадцать раз хуже того» (Соч., 8, 326). Вероятно,
исходным импульсом к появлению этих слов Базарова стали
непосредственные впечатления писателя, вызванные чтением
очерка Салтыкова «Клевета». Циническая реплика Базарова —
это, возможно, иронический ответ Тургенева на следующие сло-
ва Салтыкова:
«Но как ни искусны действия клеветника, как ни бесследно за-
сасываются они болотом, составляющим поприще клеветы, тем не
менее, положение его должно быть ужасно.
Каждую минуту он должен опасаться, что вот-вот настанет
страшное мгновение, когда он принужден будет всенародно при-
нести покаяние, всенародно назвать себя клеветником! (...)
Волосы шевелятся на голове его, во рту делается горько...» (3,479).
Базаров же, возведя свой клеветнический поклеп на Пушки-
на, во всеуслышание объявив его военным, по словам Тургенева,
«с величайшим удовольствием» ложится спать (Соч., 8, 326).
И все-таки, несомненно, причины куда более существенные,
нежели только желание ответить Салтыкову, побудили Тургене-
ва взяться за перо. Вставленная писателем реплика Базарова о
клевете завершает диалог Аркадия с Евгением. То же, что непо-
средственно предшествует ей, любопытно, и, видимо, может быть
понято с учетом высказываний Салтыкова в очерке «Клевета».
Эмоционально и взволнованно завершает Салтыков очерк, герой
которого так незаслуженно страдает. По предположению иссле-
дователей, прототипом героя очерка стал друг Салтыкова
А. М. Унковский, клеветнически обвиненный ненавидевшими
его тверскими помещиками-крепостниками во взяточничестве (3,
629). У Салтыкова он выведен под именем Шалимова, и к нему
писатель обращает свой категорический совет: «Во уважение
этого глупого страдания, во внимание к этому нелепому раская-
нию, убеждаю тебя, Шалимов: плюнь на клеветника!» (3, 480).
Этот энергичный и решительный совет Салтыкова органически
проистекает из понимания им общего строя глуповской жизни,
поэтому он не однажды появляется в очерке.
32
«Для тебя это тем легче сделать, — пишет он, убеждая Шали-
мова, — что наблюдения над общим строем глуповской жизни
должны были дать тебе удовлетворительный материал для плева-
ния и достаточно развить в тебе способность к такому способу вы-
ражения чувств и движений души. Плюй же смело! Плюй прямо,
плюй направо, плюй налево: может быть, доплюешься и до клевет-
ника!» (Там же).
В этой связи совсем не случайным кажется упоминание этого
выразительного слова Тургеневым в цитированном выше его
письме Достоевскому («„Современник” плюется и сознательно
лжет», — писал он). Не случаен, наверное, и диалог Аркадия с
Базаровым, предшествующий вписанной Тургеневым базаров-
ской реплике о клевете. Этот диалог до сих пор остается без ком-
ментария, а между тем такой комментарий был бы небезынтере-
сен. Базаров, представитель революционной демократии, обра-
щаясь к Аркадию, рассуждает о ненависти:
«Ненавидеть! Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя
мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, бе-
лая, — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, ког-
да у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из
нас должен этому способствовать... А я и возненавидел этого по-
следнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из
кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что
мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух
расти будет; ну, а дальше?» (Соч., 8, 325).
Почему Тургенев ввел это пространное рассуждение револю-
ционного демократа о ненависти? Ведь не для того же, чтобы в
дальнейшем упрекнуть Базарова в отсутствии принципов, как это
делает Аркадий? Тем более что рассуждение Базарова о ненавис-
ти и его последующая декларация о том, что принципов вообще
нет, а есть ощущения — это два сюжета, прямо не связанные друг
с другом, а следовательно, и комментарий о том, что Тургенев
имеет в виду критику вульгарного материализма, заявленный
Д. И. Писаревым, — комментарий уже к другому рассуждению
героев. А между тем вставка, о которой сказано выше, сделанная
Тургеневым на полях рукописи «Отцов и детей», говорит о том,
что его полемическая стрела направлена в первую очередь в ад-
рес Салтыкова, в адрес его очерка «Клевета». В этом же русле ле-
жит и другая полемическая стрела Тургенева, касающаяся уже
Добролюбова: Тургенев напоминал Салтыкову, какую неблаго-
2 Н. С. Никитина
33
видную роль в свое время сыграл Добролюбов, вождь революци-
онной демократии и его ближайший учитель, оклеветав и публич-
но осудив самого Пушкина. «...Надобно сожалеть, — писал Доб-
ролюбов в одной из своих статей, — что Пушкин с самого детства
направляем был так легкомысленно и что многие из важнейших
явлений и вопросов жизни прошли мимо него незамеченными,
между тем как он предавался то псевдобайроническим порывам,
то барабанному патриотизму» (4, 131). Добролюбов не однажды
высказывал эту точку зрения в отношении Пушкина, и утвержде-
ние Базарова о том, что Пушкин был военным, главным образом
обязано ему, как уже отмечалось исследователями (Соч., 8, 619).
Тургеневу надо было напомнить это Салтыкову, потому что в его
словах он почувствовал некий аналог тому, что утверждал Салты-
ков в очерке «Клевета». С присущей ему безапелляционностью,
которой позавидовал бы сам Добролюбов и которая так возмути-
ла Тургенева, Салтыков беспощадно и решительно ставил вопрос
об участи всех без разбора глуповцев и города Глупова: «...глу-
повские палестины обширны, и клевета разливается в них с за-
зорною быстротой», — констатирует Салтыков (3, 480). Защи-
щая позиции своего оклеветанного героя, он горячо сочувствует
ему, соглашаясь, что «скучно и досадно жить посреди жалкого
гвалта, поднимаемого курицыными детьми, омерзительно видеть
эти глупо разинутые рты, эти выпученные от радостного удивле-
ния глаза. И не потому досадно, что трогает самый крик курицы-
ных детей, но потому, что крик лезет в уши, что он посрамляет
мысль, что он во что бы то ни стало хочет вгрызться в существо-
вание, совершенно непричастное глуповской жизни» (Там же).
Грубое высокомерие и едва ли не жестокость, с которыми моло-
дой Салтыков расправлялся с глуповскими Сидорычами и Трифо-
нычами, поразила Тургенева, остро напомнила ему его собствен-
ного «Гамлета Щигровского езда» и меру, предлагаемую для та-
ких, как он, Добролюбовым. Салтыков же пошел дальше
Добролюбова: «...не лучше ли сразу покончить с Глуповым?» (3,
481) — задается он риторическим вопросом, из которого следует
лишь один ответ. О том, сколь неприемлема для Тургенева была
мера, предложенная Салтыковым, свидетельствует его роман
«Отцы и дети», где устами Базарова писатель дает строгую и
принципиальную отповедь Салтыкову. По существу, это было
продолжение все той же полемики, которую вел Тургенев с Сал-
тыковым в XII главе романа. «Сбрось с себя эту дрянь! Покончи с
Глуповым и делай свое дело, иди своею дорогой! Стань в стороне
34
от Глупова и верь, что грязь его не забрызжет тебя!» (Там же).
Тургенев восстает против этого призыва Салтыкова, у него дру-
гой идеал — ио нем говорит Аркадий, который противопоставля-
ет в романе глуповской грязи славную белую избу старосты Фи-
липпа. Это идеал и Тургенева, и он убежден, что он достижим,
убежден потому, что знает: лучшая часть образованного дворян-
ства стремится к нему и его достигнет. Но этого-то ни понять, ни
принять не могут революционные демократы. Тургенев хорошо
знает это. Поэтому его роман и завершается сценой нешуточной
драки между близкими друзьями — между Базаровым и Арка-
дием.
Глава II
М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН И РОМАН И. С. ТУРГЕНЕВА
«ОТЦЫ И ДЕТИ»
Когда в феврале 1862 года роман Тургенева «Отцы и дети» вы-
шел в свет, это поставило Салтыкова в затруднительное положе-
ние. С одной стороны, он не мог не оценить исключительные ху-
дожественные достоинства тургеневского романа, о чем говорят
отклики мемуаристов20 и более поздние свидетельства, сохранив-
шиеся в его письмах. С другой — Салтыков не мог и пройти мимо
острой полемической стрелы Тургенева, пущенной им в адрес ре-
волюционных демократов. Тем более не мог, что дважды эта стре-
ла была направлена непосредственно в его адрес, в адрес Салты-
кова. Но, пожалуй, самым главным в редакции «Современника»
было то, что ее члены увидели в образе Базарова памфлет на не-
давно умершего Добролюбова. Роман Тургенева, посвященный
насущным проблемам, давал основания так думать. Тургеневу
надлежало дать бой, и за дело взялся М. А. Антонович, который
уже в мартовской книжке «Современника» опубликовал боль-
шую и разгромную статью, посвященную роману Тургенева «От-
цы и дети» и красноречиво озаглавленную «Асмодей нашего вре-
мени». Слухи, распространившиеся в редакции «Современника»
еще до выхода романа в свет о том, что Тургенев намерен в нем
дать бой революционной демократии, заранее предрасположили
его членов к появлению самой резкой статьи о нем. Антонович
же, по словам Г. 3. Елисеева, изложенным в его воспоминаниях,
в статье, посвященной Тургеневу, показал свою «неспособность
(...) быть критиком беллетристических произведений».21 Тем не
менее статья Антоновича «Асмодей нашего времени» выражала
собой мнение редакции «Современника».
20 См.: М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т.
2-е изд., пересмотренное и доп. М.: Художественная литература, 1975. Т. 1.
С. 202.
21 См. об этом в сб.: Шестидесятые годы. М.; Л.: Academia, 1933. С. 274.
36
К чести Салтыкова следует сказать, что он не разделял мне-
ния редакции «Современника», хотя у него-то как раз были весо-
мые основания предъявить свой полемический счет Тургеневу.
Ум и талант Салтыкова не позволили ему примкнуть к тем, кто в
угоду своим интересам, не смущаясь, объявлял белое черным,
как это делал Антонович, который творение Тургенева считал са-
мым слабым и антихудожественным его произведением. Как член
редакции «Современника», Салтыков не мог идти вразрез с мне-
нием остальных ее членов. Но и не мог он, являясь хроникером
«Современника» и автором раздела «Наша общественная жизнь»,
обойти молчанием такой важный факт, как появление нового ро-
мана Тургенева. После статьи Антоновича «Асмодей нашего вре-
мени» такое молчание было бы красноречивее, чем открытое вы-
сказывание своего несогласия с критиком. К тому же по прави-
лам этикета это было полностью исключено. Но Салтыков не был
бы Салтыковым, если бы перед этими трудностями он отступил.
Он посвящает специальную статью роману Тургенева «Отцы и
дети», где лишь отчасти соглашается с мнением редакции «Совре-
менника» — с мнением, которое очевидно и которое впоследст-
вии признавал сам Тургенев в статье «По поводу „Отцов и де-
тей”» (1869). В хронике «Наша общественная жизнь» Салтыков
укорял Тургенева за ту «страшную услугу» (6, 20), которую он
оказал молодому поколению, назвав нигилистом выведенного им
Базарова. Тургенев же, вторя Салтыкову, констатировал, что, по
милости «Отцов и детей», «на мое имя легла тень», которая «с мо-
его имени не сойдет» (Соч., 14, 105).
Однако это был единственный упрек, который позволил себе
Салтыков в отношении Тургенева. С лихвой компенсируя его и
обходя стороной художественные достоинства романа, дабы не
впасть в противоречие с Антоновичем, он пропел подлинный ди-
фирамб мальчишеству: «...мальчишество — сила, а сословие
мальчишек — очень почтенное сословие», — провозглашал Сал-
тыков (6, 23). И далее продолжал:
«Мы клянем мальчишество, мы презираем его, и в то же время,
неслышно для нас самих, признаем его силу и подаем ему руку. Не
будь мальчишества, не держи оно общество в постоянной тревоге
новых запросов и требований, общество замерло бы и уподобилось
бы заброшенному полю, которое может производить только репей-
ник и куколь. (...) Давно ли называлось мальчишеством, карбо-
нарством, вольтерьянством все то добро, которое ныне воочию со-
вершается? И нельзя ли отсюда прийти к заключению, что и то,
37
что ныне называется мальчишеством, нигилизмом и другими, бо-
лее или менее поносительными именами, будет когда-нибудь назы-
ваться добром?» (Там же, 24).
Как следует из контекста хроники, свой вопрос Салтыков ад-
ресует к гоголевской Коробочке и к грибоедовскому полковнику
Скалозубу, именам, давно ставшим нарицательными в русской
литературе, а потому и его дифирамб мальчишеству имеет едва
ли не абсолютный характер, выражающий его собственные завет-
ные мысли и убеждения.
К «мальчишкам» Салтыков отнес и главного героя романа ни-
гилиста Евгения Базарова, признав, однако, особую исключитель-
ность его образа. Салтыков ощутил подлинный масштаб этого
образа и сумел передать это в подцензурной хронике. «Хорошо
еще, — писал он, — что он [Тургенев. — Н. Н.] заблагорассудил
уморить Базарова почти насильственною смертью, но что было
бы, если б Базаров выдержал, если б пришлось писать вторую
часть романа и показать Базарова в соприкосновении не с госпо-
жою Одинцовою и братьями Кирсановыми, но с жизнью действи-
тельною, если б, одним словом, пришлось изобразить Базарова
деятелем общественным и политическим? Ужели же и впрямь
оказалось бы, что выводы, делаемые людьми благонамеренными,
суть выводы, естественно вытекающие из самого романа?» (Там
же, 20). Между тем «благонамеренные» люди, хотя они и «благо-
намеренные», совсем не беспочвенны в своих выводах, касаю-
щихся тургеневского романа. И прежде всего сам Салтыков дает
понять это читателю. Предполагая, как развивалась бы вторая
часть романа, если бы Базаров выдержал и не умер «насильствен-
ною смертью», он не сомневается в том, что тогда Тургеневу бы
«пришлось изобразить Базарова деятелем общественным и поли-
тическим». Однако этого не произошло. А потому Базаров, как
был, так и остался «загадкой» для Салтыкова.
Резкий и бескомпромиссный Базаров долгие годы не давал
ему покоя, и уже в 1875 году, когда отношения Салтыкова с Тур-
геневым стали по-настоящему дружескими, он обратился за разъ-
яснениями к самому Тургеневу. Это письмо до нас не дошло. Но
сохранился ответ Тургенева к Салтыкову, и он проливает доста-
точно определенный свет на то, что ему тогда писал Салтыков.
«Не сами ли Вы замечаете, — писал Тургенев в письме от
3(15) января 1876 года, — что это самая симпатичная из всех
моих фигур?» (Письма, 11, 191). Но что же все-таки смутило Сал-
38
тыкова? Тургенев пишет и об этом, хотя его письмо едва ли разве-
яло сомнения Салтыкова. Как проницательный критик, Салтыков
понял, что Тургенев спорит с Базаровым и хотел доискаться до
истины. Поэтому он в недошедшем до нас письме к Тургеневу об-
ращал его внимание на «тонкий некий запах», который исходит
от всего образа Базарова. Тургенев же, согласившись с Салтыко-
вым, ушел от прямого ответа, сказав, что «тонкий некий запах»
«присочинен читателями» (Там же).
А между тем не в читателях было дело и сомнения Салтыкова
имели под собой основания. Среди русских критиков Салтыков
был единственным, кто уловил полемику Тургенева с Базаровым.
Правда, еще Герцен писал об этом же Тургеневу. Но Герцен хоро-
шо знал и узнал прототипа Базарова. Он-то и упрекал Тургенева
в раздражении и в полемике против него. «Ты сильно сердился на
Базарова — с сердцов карикировал его, заставлял говорить неле-
пости — хотел его покончить „свинцом” — покончил тифу-
сом», — писал Герцен Тургеневу в письме от 9 (21) апреля 1862 го-
да (27ь 217).
Лишь недавно, после того как черновая рукопись романа по-
зволила открыть действительного прототипа Базарова,22 а им был
великий русский хирург Н. И. Пирогов, стало возможным полной
мерой оценить и правоту Герцена, и проницательность Салтыкова.
Полемика Салтыкова с автором «Отцов и детей» — одна из ин-
тереснейших и наиболее значимых страниц во всей истории взаи-
моотношений Тургенева и Салтыкова. С момента своего появле-
ния «Отцы и дети» многократно — как в 60-е, так и в 70-е, и 80-е
годы — оказывались в поле внимания Салтыкова. Не написав
специальной статьи об этом романе, он в целом ряде своих жур-
нальных выступлений и писем посвятил ему немало страниц. Эта
позиция писателя основательно рассмотрена исследователями в
комментариях к его произведениям.23
Тем не менее в творчестве Салтыкова все еще остаются завуа-
лированные для нас полемические моменты, нуждающиеся в по-
яснениях и одновременно проливающие новый свет на решение
22 См. об этом: Никитина Н. С. Статья Тургенева «По поводу „Отцов и
детей”» и черновая рукопись романа // Русская литература, 2001, № 4, с. 3
и след.
23 См. комментарий С. А. Макашина к рецензии Салтыкова на «Слово и
дело» Ф. Устрялова (5, 578, 581—582), А. А. Жук к хронике «Наша обще-
ственная жизнь» (6, 570, 575—578), а также А. И. Батюто к «Отцам и де-
тям» Тургенева (Соч., 8, 607—610).
39
тех или иных — порой, казалось бы, досконально изученных —
вопросов. Это обстоятельство отчасти объясняется ростом худо-
жественного мастерства Салтыкова, зрелостью его сатиры, кото-
рая осложняла краски на его палитре. Салтыков оттачивал свое
мастерство, заметно опираясь на Тургенева, который преподал
ему урок едва ли не на всю жизнь. Талантливый, умный и мудрый
Тургенев показал молодому Салтыкову, что есть другое, не рево-
люционно-демократическое, а либеральное решение революцион-
ной проблемы, которое в условиях дворянской России имеет пол-
ное право на свое существование. Имеет, пока существуют в ней
такие люди, как Павел Петрович Кирсанов с его пронзительной
судьбой и тысячи других, являющихся лучшими представителя-
ми дворянского класса и оказавшихся ненужными России.
Согласиться с автором «Отцов и детей» Салтыков сразу не
мог, и в свете сказанного становится понятным полемически за-
остренный эпизод, который содержится в «романсе» «На заре ты
ее не буди» (Современник, 1864, № 3), вошедшем впоследствии в
цикл «Помпадуры и помпадурши». Здесь перед губернскими вы-
борами общество разделилось на две партии — «консерваторов»
и «красных». Салтыков дает язвительную сатирическую характе-
ристику этих партий, которым не о чем спорить, но которые тем
не менее имеют многочисленные ответвления, претендующие на
самостоятельность. Одним из ответвлений партии «красных» яв-
ляются так называемые «стригуны», к которым «принадлежали
сливки семиозерской молодежи, люди с самоновейшими убежде-
ниями и наилучшим образом одетые». «Стригуны, — пишет о них
Салтыков, — мечтали о возрождении и в этих видах очень много
толковали о principes» (8, 84). Эти строки напоминали читателям
о недавно вышедшем в свет тургеневском романе «Отцы и дети» и
его герое Павле Петровиче Кирсанове, утверждавшем, что «без
принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или
пустые люди» (Соч., 8, 242). Убеждения Павла Петровича, оче-
видно, разделяют герои салтыковского рассказа, которые, со-
бравшись на квартире либерала Коли Собачкина, «уселись в кру-
жок против камелька и начали говорить о principes».
«Юные семиозерцы, — пишет Салтыков, — были в большом
затруднении, ибо очень хорошо сознавали, что если не придума-
ют себе каких-нибудь principes, то им в самом непродолжитель-
ном времени носу нельзя будет никуда показать» (8, 92). Однако
Коля Собачкин выводит своих единомышленников из затрудни-
тельной ситуации предложением, которое обескураживает их сна-
40
чала своей кажущейся несовместимостью с понятием principe:
«Позвольте, messieurs, — сказал наконец Коля Собачкин, — по
моему мнению, вы излишне затрудняетесь!.. Я нахожу, что princi-
pes можно из всего сделать... даже из регулярного хождения в
баню!» (8, 92). И далее следующим образом развивает перед
изумленными «стригунами», мечтающими о делах, равновеликих
крестовым походам, свою мысль: «Что такое principe? — спраши-
ваю вас. Principe — это вообще такая суть вещи, которая принад-
лежит или отдельному лицу, или целой корпорации в исключи-
тельную собственность; это, если можно так выразиться, девиз,
клеймо, которое имеет право носить Иван и не имеет права но-
сить Петр. Следовательно, если вы приобретете себе исключи-
тельное право ходить в баню, то ясно, что этим самым приобрете-
те и исключительное право опрятности; ясно, что на вас будут
указывать и говорить: „Вот люди, которые имеют право ходить в
баню, тогда как прочие их соотечественники вынуждены соскаб-
ливать с себя грязь ножом или стеклом!” Ясно, что у вас будет
принцип!» (Там же).
Нетрудно увидеть в этом рассуждении сатирически утриро-
ванную аналогию сказанному Тургеневым в «Отцах и детях» о
Павле Петровиче, который, поселившись в имении брата,
♦всю жизнь свою устроил на английский вкус, редко видался с
соседями и выезжал только на выборы, где он большею частию по-
малчивал, лишь изредка дразня и пугая помещиков старого покроя
либеральными выходками и не сближаясь с представителями но-
вого поколения. И те и другие его уважали за его отличные, ари-
стократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он пре-
красно одевался и всегда останавливался в лучшем номере луч-
шей гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды
даже пообедал с Веллингтоном у Людовика-Филиппа; за то, что он
всюду возил с собою настоящий серебряный несессер и походную
ванну; за то, что от него пахло какими-то необыкновенными, уди-
вительно „благородными” духами...» (Соч., 8, 225).
Сам Павел Петрович в споре с Базаровым мотивирует свое
щегольство, которое последний воспринимает как чудачество,
высокими побуждениями, возводя их в принцип: «Я очень хорошо
знаю, например, что вы изволите находить смешными мои при-
вычки, мой туалет, мою опрятность, наконец, но это все происте-
кает из чувства самоуважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга.
Я живу в деревне, в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе
человека» (Там же, 242).
41
Намек на тургеневского героя в рассказе Салтыкова усугубля-
ется в контексте журнала, так как в этом же номере «Современ-
ника» в хронике «Наша общественная жизнь» сатирик писал о
представителях молодого поколения, достойных преемниках ста-
рых дореформенных «драбантов», сетуя на Тургенева за то, что
это нарождающееся явление русской жизни осталось за предела-
ми «Отцов и детей»:
«На свете не все же мальчишки, не все жулики и демократы.
Рядом с тем молодым поколением, против которого ратуют мос-
ковские публицисты, растет другое, на котором с доверчивостью и
любовью могут отдохнуть взоры их. И если бы И. С. Тургенев по-
пристальнее следил за нашею современностью, то нет сомнения,
что от наблюдательного взора его не ускользнуло бы это новое яв-
ление русской жизни. Это тем более вероятно, что уже в изобра-
жении молодого Кирсанова он обнаружил некоторые признаки
знакомства с ним.
Это особенное молодое поколение, не имеющее ничего общего
с так называемыми жуликами, я назову „мальчиками”» (6, 290).
«Мальчики» — это в сущности те же «стригуны» из рассказа
«На заре ты ее не буди». Они тоже направляют свою энергию на
«раскапыванье принципов» (Там же, 293). «Их, этих новых Ко-
лумбов, неустанно отыскивающих принципы в мире яичницы и
ерунды, — пишет о «мальчиках» Салтыков, — развелось на на-
ших глазах такое великое множество, что уже невозможно равно-
душно относиться к такому явлению, невозможно его игнориро-
вать» (Там же, 311).
Салтыков писал это в то время, когда в русской литературе
развернулась широкая кампания против революционной демо-
кратии, появились антинигилистические романы Писемского,
Клюшникова и других, где окарикатуренным представителям пе-
редовой русской молодежи противопоставлялись апологеты и за-
щитники устоев русского самодержавного государства. Поэто-
му-то через два с лишним года после появления тургеневского ро-
мана Салтыков вернулся к полемике с его автором, и не столько с
ним, сколько с его критиками, один из которых сразу по выходе
романа писал в статье «Принципы и ощущения», анонимно напе-
чатанной в «Отечественных записках» (1862, № 3):
«Наша жизнь совсем не такая беспринципная жизнь, какою
она нам кажется в книжке. В этой жизни есть начала, с которыми
мы срослись, сжились, есть своего рода добрые нравы, добрые
42
обычаи, которые отстаивают себя и отстоят. В жизни есть та све-
жесть молодости, которая гнушается софизмом и считает его лиш-
ним в общежитии; есть тот здравый смысл, который не обманул
простого крестьянина, когда он назвал Базарова барином; тот инс-
тинкт духовной природы, который заставил Одинцову оттолкнуть
Базарова, который заставил Феничку, добрую и простую девушку,
испугаться Базарова; тот инстинкт, который заставляет смеяться
над Ситниковым и Кукшиной; та доза житейской мудрости и про-
стоты сердечной, которая в старике Базарове — также докторе —
особенно поражает как контраст с сыном; тот инстинкт правды и
человечности, присущей молодому народу, который из Павла Пет-
ровича, человека, выросшего на сухой аристократической почве
и на сухой французской теории, с течением времени образовал
филантропа более сильного, чем Базаров, дал ему возможность
понимать развитие истории и требования духа времени; тот вели-
кий практический смысл, который, соединившись с добротою Ни-
колая Петровича, подарил нас таким прекрасным типом сельского
джентльмена, что им гордилась бы Англия.
Вот те невидимые, слабые и разбросанные по всему простран-
ству России силы, те принципы, которые вступят в борьбу со вся-
кой узкой теорийкой, вот те завещания нашей старины, которыми
мы будем крепки и которые сулят нам в будущем многое».24
С этими выводами рецензента «Отечественных записок»
в первую очередь и полемизировал Салтыков в рассмотренном
нами эпизоде из рассказа «На заре ты ее не буди». В журнальном
варианте рассказа этот эпизод имел более распространенную ре-
дакцию, в которой рассуждению Коли Собачкина о principes пред-
шествовало ироническое размышление-жалоба «стригунов» об
отсутствии для них вообще какой бы то ни было возможности вы-
работать свои принципы. Этим размышлением Салтыков, очевид-
но, опровергал критика «Отечественных записок», противопос-
тавлявшего базаровскому нигилизму «начала, с которыми мы
срослись, сжились (...) добрые нравы, добрые обычаи, которые
отстаивают себя и отстоят». Салтыков писал:
«Оттого ли, что мы еще не достигли гражданской зрелости,
или оттого, что в наши сердца самою природой вместо princi-
pes вложена масленица, только в нас как-то ничего этакого со-
лидного не имеется. Все-то мы шутим; везде-то прежде всего свин-
ство усматриваем (...) А что всего хуже, так это то, что мы даже
в самом зубоскальстве нашем никакого соображения не имеем, а
24 Отечественные записки, 1862, № 3, отд. Ill, с. 99—100.
43
руководимся минутным глупым вдохновением. Нет чтобы над
купцом или мужиком посмеяться: „Какой, дескать, мужик!”, — а
все норовим своего же брата дворянина оборвать: „У тебя, дес-
кать, две души с половиной, так ты, брат, только держись, как
мы над тобой пошутим!” Глупо. Не понимаем мы, что тут дело
совсем не в двух душах с половиной, а в principe, который, подоб-
но солнцу, одинаково светится и в океане безбрежном, и в ма-
лой капле вод. Не понимаем, что, позоря своего соседа, мы сами
себя позорим, что, заставляя его, для потехи, свихивать на сто-
рону рыло, а ногами выделывать вензеля, мы тем самым незамет-
но свихиваем рыло тому principe, в силу которого существуем
сами. Не понимаем, что от этого нет у нас никакого единения и
что ничего не может быть удивительного, если мы разлезаемся
врозь.
Как бы то ни было, однако ж нельзя не сознаться, что дейст-
вительно наши дела очень и очень плохи. Старичье наше дейст-
вовало непредусмотрительно и нелепо до безобразия; оно действо-
вало так, как будто и в самом деле крепостное право было таким
сокровищем, которому никогда и конца не должно быть! А когда
конец наступил, когда крепостному праву сказали шабаш, то ста-
ричье раскислось, да тут же и нас, молодежь, в тупик поста-
вило. Везде была феодальная система — у нас ее не было; вез-
де были preux chevaliers — у нас их не было; везде были кресто-
вые походы — у нас их не было; везде были хоть какие-нибудь
хартии — у нас никаких не было. По-видимому, у нас была испол-
нительность и расторопность, но старичье и из этих данных ниче-
го не сумело выработать и оставило в наследство одну масле-
ницу».2*
В этом рассуждении Салтыков почти дословно повторил не-
которые положения из оставшегося ненапечатанным при его
жизни очерка «Глупов и глуповцы», написанного, по-видимому, в
начале 1862 года, то есть вскоре после выхода в свет романа
«Отцы и дети». Здесь сатирик писал о «совершенном отсутствии
корпоративной связи» в дворянском сословии, о так называемых
«Сидорычах», которые отдают «на поругание своих однополчан
потому только, что у одного из них денег меньше, а у другого де-
душка не умел на лету ловить катышки, известные под именем
милостей».
Таким образом, полемизируя с критиками тургеневского ро-
мана, делавшими из его содержания произвольные выводы, Сал-
тыков не только сатирически заострял положения романа, но и
25 Современник, 1864, № 3, с. 209—210.
44
явно опирался на автора «Отцов и детей», обнажившего в своем
«Нахлебнике» неприглядные стороны дворянской морали.
Салтыков не забывал и о своей уже прямой полемике с Турге-
невым, которая началась в «Отцах и детях», где автор романа рез-
ко не согласился с выводами Салтыкова, заявленными в его очер-
ке «Клевета». Этим отчасти объясняется и упоминание тургенев-
ского «Нахлебника» в оставшемся ненапечатанном очерке
«Глупов и глуповцы»: Салтыков хотел доказать Тургеневу свою
правоту, доказать с помощью художественных средств самого
Тургенева, ссылкой на его собственные произведения.
После выхода в свет «Отцов и детей» полемика Салтыкова с
Тургеневым приняла со стороны Салтыкова ослабленно-приглу-
шенный и подчеркнуто уважительный характер, хотя собственно
поводов для полемики было более чем достаточно. Однако, вы-
сказав свое отношение к Базарову в январско-февральском выпу-
ске хроники «Наша общественная жизнь» за 1863 год, Салтыков
не спешил менять свое мнение, тем более, что этот неоднознач-
ный образ все еще оставался для него не вполне ясным. Между
тем вслед за этим публицистическим обзором Салтыкова, в мар-
товском выпуске журнала «Русское слово» появилась статья
Д. И. Писарева «Базаров», в которой ведущий радикальный демо-
крат пропел восторженный дифирамб Базарову. Писарев аполо-
гезирует мораль Базарова, выделяя в ней самые непривлекатель-
ные стороны, которые, по мысли самого Тургенева, должны были
оттолкнуть от него молодое поколение. Критик возводит в идеал,
в норму поведения Базарова то, к чему автор «Отцов и детей» от-
носится с явным осуждением. Писарев пишет:
«Базаров везде и во всем поступает только так, как ему хочет-
ся или как ему кажется выгодным и удобным. Им управляют толь-
ко личная прихоть или личные расчеты. Ни над собой, ни вне себя,
ни внутри себя он не признает никакого регулятора, никакого
нравственного закона, никакого принципа. Впереди — никакой
высокой цели; в уме — никакого высокого помысла, и при всем
этом — силы огромные. — Да ведь это безнравственный человек!
Злодей, урод! — слышу я со всех сторон восклицания негодующих
читателей. Ну, хорошо, злодей, урод; браните больше, преследуй-
те его сатирой и эпиграммой, негодующим лиризмом и возмущен-
ным общественным мнением, кострами инквизиции и топорами
палачей, — и вы не вытравите, не убьете этого урода, не посадите
его в спирт на удивление почтенной публике. Если базаровщи-
на — болезнь, то она болезнь нашего времени, и ее приходится вы-
страдать, несмотря ни на какие паллиативы и ампутации. Относи-
45
тесь к базаровщине как угодно — это ваше дело; а остановить —
не остановите; это та же холера».26
В особую заслугу Тургеневу Писарев поставил очевидные не-
достатки романа — те, на которые в свое время обращал внима-
ние Салтыков. В ранней смерти Базарова критик видел известную
ограниченность самого писателя, его нежелание показывать Ба-
зарова общественным деятелем, так как сам Тургенев понимал,
какого рода деятельность предназначена для Базарова. Писарев
же придерживался иного мнения. «Кто решится отгадывать буду-
щее и бросать на ветер гипотезы? — задавался он риторическим
вопросом в своей статье, — кто решится дорисовывать такой тип,
который только что начинает складываться и обозначаться и ко-
торый может быть дорисован только временем и событиями? Не
имея возможности показать нам, как живет и действует Базаров,
Тургенев показал нам, как он умирает» (2, 45). И далее Писарев
расточает восторженные похвалы Тургеневу по поводу мастерски
представленной им в романе геройской смерти Базарова. При этом
критик ни словом не обмолвился ни о сомнениях, ни о противоре-
чиях Тургенева, — видно его явное несогласие с Базаровым и по-
лемика с ним, а это-то, в первую очередь, и смущало Салтыкова.
Закрывать на это глаза было никак нельзя, тем более, что редакция
«Современника» увидела в образе Базарова памфлет на Добролю-
бова, недавно умершего вождя революционной демократии. Этим
прежде всего и объясняется резкий и уничтожающе-несправед-
ливый тон статьи Антоновича «Асмодей нашего времени» (Совре-
менник, 1862, № 3). Статья Писарева не касалась статьи Антонови-
ча. Но высокие оценки Писарева художественных достоинств ро-
мана очевидно говорили о том, что это неизбежно произойдет.27
26 Писарев Д. И. Соч.: В 4 т. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1955. Т. 2. С. 11.
В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и
страницы.
27 Действительно, в следующей своей статье «Реалисты», опубликован-
ной в журнале «Русское слово» (1864, № 9—11), Писарев, имея в виду ста-
тью Антоновича «Асмодей нашего времени», прямо заявляет о том, что
♦роль первого критика в „Современнике" не соответствует теперешним
размерам его сил (...) Чтобы доказать, что Базаров — гнусная карикатура
и что Тургенев написал презренный пасквиль, критик „Современника” рас-
суждает так неестественно и пускает в ход такие удивительные натяжки,
что читателю, знакомому с романом „Отцы и дети”, приходится на каждом
шагу обвинять и уличать критика или в непонятливости, или в нежелании
понимать» (3, 16—17).
46
Разумеется, Салтыков не мог оставить без ответа статью Пи-
сарева. Панегирик Писарева Тургеневу за Базарова казался ему
вредным и беспочвенным. По мнению Салтыкова, резкий и бес-
компромиссный Базаров с его едва ли не бросающимися в глаза
противоречиями может вызвать у читателя скорее недоумение,
чем восторг. В этом смысле она может быть сравнима разве что
со статьей Антоновича, который так же, как и Писарев, делал
свои выводы, мало заботясь о том, сколь соответствуют они тек-
сту тургеневского романа. И то и другое было неприемлемо для
Салтыкова: они не объясняли, а скорее вводили в заблуждение
публику. И происходило это в 1862 году, когда русское революци-
онно-демократическое движение со смертью Добролюбова и аре-
стом Чернышевского переживало тяжелый кризис.
Талантливый и обостренно-чуткий к революционно-демокра-
тическому движению Тургенев и показал это в своем романе
«Отцы и дети», создав яркий и неоднозначный образ нигилиста
Базарова. По мысли Салтыкова, критика и должна была бы «очис-
тить исследуемый ею предмет от тех примесей, которые ему вре-
дят» (6, 321). При всех издержках образ Базарова заслуживал
глубокого разбора критики и признания заслуг автора. Но это-
го-то и не произошло.
Писарев возвел базаровский образ в перл создания, объявив
его героем и вождем революционной демократии. На деле такое
признание означало общее снижение в нем революционного
тона. Неспособность Базарова к революционной борьбе Писарев
видит не в неспособности Тургенева в силу своей либеральной
ограниченности показать своего героя в полный рост, но в тех
объективных условиях, которые в настоящий момент переживает
русская жизнь. И в полном соответствии с логикой своего повест-
вования Писарев заканчивает статью некой программой дейст-
вия, сообразуясь с насущными требованиями минуты: «А что же
делать? Ведь не заражать же себя умышленно, чтобы иметь удо-
вольствие умирать красиво и спокойно? Нет! Что делать? Жить,
пока живется, есть сухой хлеб, когда нет ростбифу, быть с жен-
щинами, когда нельзя любить женщину, а вообще не мечтать об
апельсинных деревьях и пальмах, когда под ногами снеговые суг-
робы и холодные тундры» (2, 50).
Согласиться с этой программой действия радикальных демо-
кратов, декларируемой Писаревым, Салтыков не мог. Не мог он
согласиться и с апологетической трактовкой образа Базарова,
данной Писаревым. Не мог уже хотя бы потому, что ощущал не-
47
согласие самого Тургенева с образом Базарова. Салтыков, как
уже упоминалось, почувствовал это сразу при чтении романа, од-
нако это не помешало ему высоко оценить бесспорные достоинст-
ва романа и самый образ его главного героя, о чем он прямо ска-
зал в январско-февральском выпуске хроники «Наша обществен-
ная жизнь» за 1863 год. Сказал, несмотря даже на появившуюся в
«Современнике» за год перед тем уничтожающе-разгромную ста-
тью Антоновича «Асмодей нашего времени».
Однако сам Салтыков едва ли мог предвидеть размеры того
движения, начало которому положил Тургенев романом «Отцы и
дети» и образом нигилиста Базарова. Впоследствии, в статье «По
поводу „Отцов и детей”», Тургенев признавал этот факт и, при-
знавая, не снимал своей собственной вины за него. «Выпущен-
ным мною словом „нигилист”, — писал он, — воспользовались
тогда многие, которые ждали только случая, предлога, чтобы
остановить движение, овладевшее русским обществом. Не в виде
укоризны, не с целью оскорбления было употреблено мною это
слово; но (...) оно было превращено в орудие доноса, бесповорот-
ного осуждения, — почти в клеймо позора» (Соч., 14, 105).
Историки русской литературы отмечают главенствующую
роль Тургенева в создании русского антинигилистического рома-
на. «После появления в „Русском вестнике” „Отцов и детей” Тур-
генева путь к антинигилистическому роману был окончательно
найден», — считает В. Г. Базанов.28 И это едва ли несправедливо.
Тургенев не преувеличивал, когда вспоминал это время и оцени-
вал ту роль, какую сыграл в русской литературе выход в свет «От-
цов и детей». Так же как в 40-е годы, появление его «Записок
охотника» положило начало целой литературе, имеющей, по сло-
вам Салтыкова, «своим объектом народ и его нужды» (9, 459), так
и теперь в 60-е — выход в свет «Отцов и детей» знаменовал нача-
ло другой, уже антинигилистической литературы.
Воспользовавшись кризисом, переживаемым в то время рево-
люционно-демократическим движением, подняла свой голос ре-
акция, которая обвиняла нигилистов в стремлении разрушить су-
ществующий строй, и роман Тургенева «Отцы и дети» с его рез-
ким и решительным героем, прямо заявляющим об этом, был
прекрасным поводом для расправы. Немалую роль в этом сыграла
и так называемая антинигилистическая литература, которая не
28 Базанов В. Г. Тургенев и антинигилистический роман И Карелия: Аль-
манах Союза советских писателей Карелии. Кн. 4. Петрозаводск, 1939. С. 169.
48
замедлила заявить о себе романами Писемского «Взбаламучен-
ное море» (1863) и Клюшникова «Марево» (1864). Сколь преус-
пели эти романисты, давая свою намеренно сниженную интер-
претацию образа Базарова, свидетельствует уже тот факт, что
русский публицист Ф. Н. Устрялов, который в чтении восхитил-
ся Базаровым и, наблюдая за происходящим, решил на петербург-
ской сцене дать, с его точки зрения, «улучшенного» Базарова. По-
пытка Устрялова не увенчалась успехом. Его комедия «Слово и
дело» (1863) подверглась иронической критике Салтыкова, кото-
рый определил ее как «драматическую рефютацию мсье Базаро-
ва» (5, 164).
Неудачу Устрялова критик видит в том, что он принимает Ба-
зарова за что-то серьезное, тогда как «серьезного в нем нет ровно
ничего» (5, 168). И далее Салтыков дает резкую и развернутую
характеристику Базарова, восполняя тот пробел, который сло-
жился в русской критике в отношении тургеневского романа. Од-
нако время было упущено. Другие критики сделали это за Салты-
кова. Да и рецензия не тот жанр, где бы можно было говорить по-
дробно о таком важном вопросе. Салтыков к этому и не
стремился. Его рецензия вызывает недоумение, которое еще бо-
лее усиливается, если вспомнить, что писал критик в январ-
ско-февральском выпуске хроники «Наша общественная жизнь»
за 1863 год. Если здесь Салтыков сразу почувствовал масштаб об-
раза тургеневского героя и без обиняков сказал об этом читате-
лям, то в рецензии критик начисто отказывает ему в этом. Отка-
зывает, не убеждая. Его анализ тургеневского романа поверхно-
стен и небрежен, а местами и груб. Базаров превращается в
хвастунишку и болтунишку, что, по мнению Салтыкова, полно-
стью входило в творческие намерения Тургенева. Если же он при
этом нечаянно нанес вред молодому поколению, окрестив его ни-
гилистами, то в чем состоит долг и обязанность критики? Салты-
ков так отвечает на этот вопрос:
«Нужно было разобрать произведение г. Тургенева серьезно и
серьезно же доказать добрым людям, принимающим Базарова за
представителя современного молодого поколения, что он совсем
не имеет нужных для этого качеств, что он точно такой же матери-
алист, как например Ноздрев, которого именем, однако ж, никто
и не мнил клеймить никакого поколения; или же нужно было на-
рисовать другой образ, образ действительного представителя мо-
лодого поколения, его стремлений, его деятельности, его надежд»
(5, 169).
49
Вся рецензия Салтыкова — уничтожающая критика тургенев-
ского романа, хотя она и не содержит прямых и резких выпадов
против Тургенева. И даже тот очевидный вред, который нанес
Тургенев молодому поколению, назвав его нигилистами, Турге-
нев совершил нечаянно, потому что у Тургенева не может быть
ни собственных убеждений, ни тем более мировоззрения. Харак-
теристика Тургенева как «искусного писателя» тонет в критических
нагромождениях, посредством которых Салтыков вводит нас в
святая святых — в творческий процесс большого художника:
«По нашему мнению, г. Тургенев именно так и понимал это
дело: он просто писал свою повесть на тему о том, как некоторый
хвастунишка и болтунишка, да вдобавок еще из проходимцев взду-
мал приударить за важною барыней, и что из этого произошло.
Все остальное, как-то: словопрения с братьями Кирсановыми, пре-
бывание юных нигилистов у старого нигилиста (Базарова-отца) —
все это не больше как эпизоды, которые искусный писатель необ-
ходимо вынуждается вставлять в свою повесть для того, чтобы она
не была короче утиного носа. Вольно же было людям, во всем до-
искивающимся сокровенного смысла, доискиваться этого смысла
и в романе г. Тургенева. А если этого смысла нет, то, стало быть,
сочинение, имеющее задачей опровергнуть Базарова, есть сочине-
ние мнимое, сочинение, выступающее с целым запасом смертонос-
ных орудий затем, чтобы умертвить клопа» (Там же, 168—169).
Однако рецензия Салтыкова своей цели — опровергнуть База-
рова не достигла. Да по большому счету его рецензия и не имела
этой цели. Критик хотел ослабить то глубокое впечатление, кото-
рое образ Базарова вызвал у всех тех, кто читал это произведе-
ние, включая и представителей молодого поколения. А сделать
это, по мнению Салтыкова, было необходимо, потому что он по-
нимал, какой вред всему революционно-демократическому дви-
жению объективно нанес автор «Отцов и детей», создав образ Ба-
зарова.
Но не откровенная грубость Базарова, его поведение в доме
братьев Кирсановых возмутили Салтыкова. Его возмутил циниче-
ский моральный кодекс революционера Базарова, от которого чи-
татель вправе ждать программы революционной борьбы. Этого-то
и нет в романе Тургенева. В самый решительный момент, ведя
свой спор с Павлом Петровичем Кирсановым, Базарову «вдруг
стало досадно на самого себя, зачем он так распространился пе-
ред этим барином» (Соч., 8, 245). На прямой вопрос Кирсанова:
«Так что ж? вы действуете, что ли? Собираетесь действовать? —
50
Базаров ничего не отвечал» (Там же, 246). И только в самом кон-
це романа Тургенев показывает готовность Базарова к революци-
онной борьбе. Базаров провозглашает это в разговоре с Аркади-
ем. Но это — не более чем декларация, отталкивающая прямотой
и резкостью своих выражений не одного Аркадия: за шута горохо-
вого Базарова считают и знакомые ему мужики из окрестных сел.
К тому же — это всего лишь не подкрепленные действием пустые
слова. И неожиданная случайная смерть Базарова подтверждает
это. Потому-то в полемике с «вислоухими» Салтыков дважды на-
звал Базарова болтуном и, как мы видели в цитированной выше
рецензии, уподобил его Ноздреву.
Со своим романом «Отцы и дети» Тургенев пришелся как
нельзя более вовремя и кстати. В условиях кризиса в русской ли-
тературе для примера и подражания нужны были именно такие
герои, которые не щадили себя во имя высокой цели. Тургенев с его
обостренной чуткостью понял это раньше других. И в своем рома-
не «Отцы и дети» он создал первый образ такого революционера.
Об этом Тургенев прямо писал в письме к К. К. Случевскому от
14 (26) апреля 1862 года: «...и если он называется нигилистом, то
надо читать: революционером» (Письма, 4, 380). А ниже счел не-
обходимым подчеркнуть: «Вся моя повесть направлена против
дворянства как передового класса» (Там же). Далее в том же
письме к Случевскому Тургенев делился с ним замыслом своего
неординарного героя: «Мне мечталась фигура сумрачная, дикая,
большая, до половины выросшая из почвы, сильная, злобная, че-
стная — и все-таки обреченная на погибель — потому, что она
все-таки стоит еще в преддверии будущего, — мне мечтался ка-
кой-то странный pendant Пугачевым...» (Там же, 381). Это-то и не
удовлетворило Салтыкова. В современных условиях нельзя было
завершать роман смертью героя. Тем более что сам Салтыков от-
лично понимал, чем вызвана была эта смерть Базарова. В январ-
ско-февральском выпуске хроники «Наша общественная жизнь»
за 1863 год он сказал об этом открыто, назвав случайную смерть
Базарова «насильственною смертью»:
«Хорошо еще, что он [Тургенев. — Н. Н] заблагорассудил
уморить Базарова почти насильственною смертью, но что было
бы, если б Базаров выдержал, если б пришлось писать вторую
часть романа и показать Базарова в соприкосновении не с госпо-
жою Одинцовою и братьями Кирсановыми, но с жизнью действи-
тельною, если б, одним словом, пришлось изобразить Базарова де-
ятелем общественным и политическим? Ужели и впрямь оказа-
51
лось бы, что выводы, делаемые людьми благонамеренными, суть
выводы, естественно вытекающие из самого романа?» (6, 20).
Однако, с точки зрения Салтыкова, выводы, «естественно вы-
текающие из самого романа», не суть выводы Тургенева. Причину
этого критик видел в либерально-демократических убеждениях
Тургенева, в той позиции писателя, с которой Салтыков не согла-
шался еще в его «Дворянском гнезде». Давая свой восторженный
отзыв об этом романе в цитированном выше письме к Анненкову
от 3 февраля 1859 года, он все же отмечал: «Герои Тургенева не
кончают своего дела: они исчезают в воздухе» (18^, 212). Такая по-
зиция была неприемлема для революционного демократа, испове-
дующего принципы социально-активной эстетики, сторонником
которой выступал Чернышевский. Она была тем более неприем-
лема для Салтыкова, так как Тургенев в своем романе «Отцы и
дети» дал яркий и полноценный образ настоящего революционера
Базарова, образ, достойный восхищения, а значит, и подражания.
Поэтому, по мысли Салтыкова, показав своего героя в полный
рост, Тургенев был просто обязан показать Базарова в том глав-
ном революционном деле, для которого он предназначен. Но это-
го-то и не произошло. Нелепая и случайная смерть Базарова в
конце романа тому причиной. Смерть Базарова — трагическая
смерть. И именно потому, что она трагическая, она уже отмечена
мученическим ореолом. Тургенев же не только не стремится
ослабить этот ореол, но и усиливает его, пропев на могиле героя
подлинный реквием. Смерть Базарова примирила с ним и автора
романа, и его читателей. Всю силу своего ума и таланта Тургенев
употребил на то, чтобы развенчать Базарова, показать несостоя-
тельность его убеждений, и, развенчав, вызвать к нему восхище-
ние и сочувствие публики. Согласиться с этим Салтыков, разуме-
ется, не мог, понимая, какой вред революционному движению на-
несла эта случайная смерть Базарова: наброшенный Тургеневым
на Базарова ореол мученика как знамя подхватили радикальные
демократы во главе с Писаревым, которых в полемике с ними
Салтыков назвал «вислоухими». Слово «вислоухий» В. И. Даль
определяет как «разиня», «простофиля»,29 что, с точки зрения
Салтыкова, всего более подходит критикам в их восприятии и
оценке романа Тургенева. Ведь именно они с восторгом приняли
образ Базарова, революционера без революции, и этого револю-
29 Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос.
изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 3. С. 207.
52
ционера без революции подняли на знамя революционной борьбы
за его якобы геройскую смерть. Куда им, «вислоухим», было
усмотреть и почувствовать тот «тонкий некий запах», который
исходил от образа Базарова и который сразу почувствовал Сал-
тыков! Полемика с ними была неизбежна, и особенно это стало
очевидным после появления статьи Писарева «Реалисты» (1864),
где критик сделал ряд резких выпадов против Антоновича за его
статью «Асмодей нашего времени». «Долго придется г. Антонови-
чу, — утверждал здесь Писарев, — раскаиваться в его статье об
„Асмодее нашего времени”. Много вреда наделала эта статья. Силь-
но перепутала она понятия нашего общества о молодом поколе-
нии. Так напакостить мог именно только один „Современник”»
(3, 39). После тенденциозной статьи Антоновича «Асмодей наше-
го времени» и двух ярких статей Писарева «Базаров» и «Реа-
листы», в которых суждения Антоновича анализировались с рез-
костью, свойственной Писареву, Салтыков оказался в затрудни-
тельном положении. По его мнению, и Антонович, и Писарев
были неправы. Позиция Антоновича была уже потому неприемле-
ма для Салтыкова, что Антонович не признавал высоких художе-
ственных достоинств романа и в своей статье отнесся к нему как
к памфлету. И хотя имя Добролюбова не было названо в статье
Антоновича, читатели понимали, о чем идет речь. Как бы ни отно-
сился Салтыков к этой версии Антоновича, а это было мнением
едва ли не всей редакции «Современника», он не мог не воздать
должное Тургеневу, перед художественным талантом которого
он преклонялся. Однако он понимал, что роман Тургенева сугубо
идеологический роман, где досталось и самому Салтыкову, как
одному из видных представителей революционной демократии.
Понял Салтыков и направленную Тургеневым непосредственно в
его адрес базаровскую реплику о клевете, о которой упоминалось
выше. Все это только усиливало подозрения Салтыкова, застав-
ляло его с осторожностью относиться к роману Тургенева и его
главному герою Базарову.
Между тем радикальные демократы во главе с Писаревым с
безусловным и полным восторгом восприняли образ Базарова.
Разгромная же статья Антоновича лишь подлила масла в огонь.
Но полемизировать с Антоновичем Салтыков не мог, так как его
статья уже была напечатана в «Современнике». Да и к тому же,
по мнению Салтыкова, главный вред Тургенев нанес именно ра-
дикальным демократам, провозгласившим Базарова героем, а са-
мих себя нигилистами.
53
В полном согласии с романом Тургенева и неожиданной
смертью героя радикальные демократы уже готовы были отка-
заться от революционной борьбы, как от несвоевременной, о чем
прямо заявлял Писарев в статье «Базаров». Тактика радикальных
демократов открыто противоречила тактике редакции «Совре-
менника» и была направлена против статьи Антоновича «Асмо-
дей нашего времени», наиболее полно отражавшего интересы ре-
дакции в их отношении к «Отцам и детям» Тургенева. По сущест-
ву, эта полемика должна была стать полемикой Антоновича с
Писаревым, но речь шла о таком важном вопросе, как тактика
журнала в период подготовки приближающейся революции, и
Салтыков как член редакции «Современника», ощущая себя на
этом посту прямым преемником Чернышевского и Добролюбова,
не мог остаться в стороне от нее. К тому же, Антонович уже пока-
зал свою неспособность вести полемику с радикальными демо-
кратами: он был резок и груб и, доказывая свою правоту, не ща-
дил противника, позволяя себе оскорбительные выпады. И Сал-
тыков принял бой на себя.
Приступая к полемике с радикальными демократами, он дол-
жен был очистить образ Базарова от романтического ореола. Это
и сделал Салтыков, как оказалось, в полном соответствии с ав-
торским замыслом. Утверждать так позволяют Подготовитель-
ные материалы к роману, опубликованные недавно в 30-томном
издании Полного собрания сочинений и писем Тургенева. Здесь
под рубрикой «Евгений Базаров» самим автором «Отцов и детей»
сказано о главном герое: «...не без цинизма, фраз и действитель-
ных способностей (...) Умеет говорить с народом, хотя в душе его
презирает (...) В сущности — бесплоднейший субъект — анти-
под Рудина — ибо безо всякого энтузиазма и веры».30 Рассказы-
вая далее содержание романа, Тургенев и здесь подчеркивает:
«Он [Базаров. — Н. Н.] ведет умные нигилистические разговоры
с братьями, разбивает в прах аристократизм и уединенный ден-
дизм одного — стремление к практичности и романтизм дру-
гого — а сам ничего не ставит на место — потому что ничему не
верит».31 Именно такого Базарова и представил Салтыков в по-
лемике с радикальными демократами, а еще раньше — в рецен-
зии на пьесу Ф. Н. Устрялова «Слово и дело». Салтыков не менял
30 Тургенев И. С. Поли. собр. и писем: В 30 т. Соч.: В 12 т. М.: Наука,
1986. Т. 12. С. 566.
31 Там же. С. 573—574.
54
своего отношения к Базарову, которое он достаточно подробно
изложил в упомянутой выше хронике. Но докапываться до сути
образа — всегдашняя и сильная черта Салтыкова-критика.
В настоящем же случае это было тем более необходимо, что неод-
нозначный образ тургеневского героя — грубый и привлекатель-
ный, трагический по отведенной ему в романе роли породил да-
леко идущие произвольные выводы, служил образцом для подра-
жания. И герой под пером Салтыкова утратил свое поэтическое
обаяние, но читатели не простили критику такого обращения с
любимым писателем.
Авторитет «Современника» был окончательно подорван в по-
лемике с радикальными демократами, к которым присоединился
еще и журнал «Время». Но главная причина заключалась все-та-
ки в том, как обошлись революционные демократы с Тургеневым.
Думал ли Тургенев, создавая «Отцов и детей», стоявший вмес-
те с Некрасовым и Панаевым на пороге рождения этого журнала,
думал ли он, что впоследствии сам приведет его к гибели? Но та-
кова была драматическая и роковая судьба этого едва ли не само-
го талантливого произведения Тургенева. Впоследствии, в статье
«По поводу „Отцов и детей”» (1869) он признал, какую, по сло-
вам Салтыкова, «страшную услугу» оказал он всему молодому по-
колению России, назвав их нигилистами, и смирился с тенью, ко-
торая легла на его имя после создания им образа Базарова.
Что же касается Салтыкова, то Базаров до конца жизни так и
остался для него «загадкой». Поэтому он называл Базарова бол-
туном и Ноздревым в полемике с радикальными демократами и
Ф. Н. Устряловым, стремясь ослабить «неправомерный» эффект
от этого образа и ввести его в те границы, которые были предназна-
чены ему самим Тургеневым. Но так же как и в самый момент вы-
хода романа, так и много позднее, через 10 с лишним лет, Салтыков
в недошедшем до нас письме к Тургеневу отмечал, что это «самый
симпатичный» из всех образов, созданных когда-либо писателем
(см.: Тургенев И. С., Письма, 11, 191). Исключительная проница-
тельность Салтыкова помогла ему увидеть то, перед чем в недо-
умении останавливались читатели. Великий критик вступил в бой
с великим художником и проиграл его. Да и могло ли быть иначе?
Вася Чубиков и Павел Петрович Кирсанов. Внимание Сал-
тыкова привлек также другой образ Тургенева в «Отцах и детях»,
на который не обратили внимания исследователи, а между тем
критик посвятил ему много страниц, подробно анализируя этот об-
раз в мартовском выпуске хроники «Наша общественная жизнь»
55
за 1864 год. В рубрике «Петербургские театры» (1863) Салтыков
охарактеризовал «отцов», героев романа «Отцы и дети» братьев
Кирсановых, как «милых, но выдохшихся старичков» (5, 199). Од-
нако образ Павла Петровича Кирсанова, как главного героя, при-
влек его внимание. В известной мере это связано со статьей Пи-
сарева, который романтизировал его, назвав этот образ в своей
статье «Базаров» «Печориным маленьких размеров» (2, 22).
В следующей же статье «Реалисты» (1864) Писарев уже охарак-
теризовал его «как отживающая тень печоринского типа» (3, 28).
Эти писаревские оценки образа Кирсанова не противоречат за-
мыслу самого автора, который представил своего обаятельного и
любимого героя, как человека, оказавшегося лишним, ненужным
России. Разумеется, Салтыков не мог пройти мимо этого образа,
представленного Тургеневым с такой пронзительной силой. Тем
более, что в своем цикле «Талантливые натуры» он уже касался
этой темы, вызвав возражения Тургенева. И сейчас Салтыков
иначе относился к судьбе Павла Петровича Кирсанова, нежели
Тургенев. Он не разделял трагической скорби автора «Отцов и де-
тей», считая Павла Петровича Кирсанова совсем не таким безо-
бидным и достойным сожаления.
В том положении, в котором оказался тургеневский герой, по
мнению Салтыкова, прежде всего виноват он сам. Да и судьба его
не столь уж трагична. «Да, я каюсь перед Вами, — заканчивает
Салтыков свою хронику, посвященную Васе Чубикову, — ста-
рые, отживающие век драбанты! Я был близорук, я не предвидел,
что сквозь вас прорастут драбанты новые, и гораздо более ехид-
ные, нежели вы. Я верил в какую-то звезду и умилялся, взирая на
мальчиков, которые росли на моих глазах не по дням, а по часам.
Оказалось, что это даже и не звезда совсем» (6, 312). Салтыков
подробно рассказывает биографию Васи Чубикова. Не вступая в
полемику с Тургеневым, Салтыков тем не менее лишает Васю Чу-
бикова поэтического ореола, приданного автором «Отцов и де-
тей» Павлу Петровичу, но суть его та же. Как и Кирсанов, он по-
лучил начальное образование в Пажеском корпусе, что ясно из
контекста повествования, хотя Салтыков и не называет прямо
того заведения, где учился Чубиков: «...какое-то очень милое за-
ведение, имевшее специальностью выпускать из недр своих со-
вершенно готовых общественных деятелей», — пишет он, а далее
говорит и еще прозрачнее: «...воспитанники его славились изящ-
ными манерами и безукоризненным знанием французского язы-
ка, так что про них говорили: „Это почти что пажи!”» (Там же,
56
298). Салтыков дает уничтожающую характеристику этому за-
ведению:
«Учили в заведении плохо: всему понемногу, и притом такому
„всему”, после которого в самой благоустроенной юношеской го-
лове могла оставаться только чепуха и белиберда (...) Даже про-
фессора были какие-то чудаки, которые как будто для того только
и нанимались, чтобы в лицах показать воспитанникам, до какого
прискорбия могут доходить люди, лишенные прекрасных манер»
(Там же).
Быть может, по аналогии с Павлом Петровичем Кирсановым,
который, как отмечено Тургеневым, «славился смелостию и лов-
костию» и ввел «гимнастику в моду между светскою молодежью»
(Соч., 8, 221), Салтыков более снисходителен к танцевальному
классу, где «дело шло самым успешным образом» (6, 298).
Как и Кирсанов, Чубиков либерал, но все его проекты не стоят
выеденного яйца. Как и Кирсанов, Чубиков забыл о своем либера-
лизме, и, когда в обществе заговорили о нигилизме, написал про-
ект «об истреблении гибельного нигилистского разврата в самом
его зародыше». Не намек ли это на тургеневского героя, который
в губернии пугал «помещиков старого покроя либеральными вы-
ходками» (Соч., 8, 225), но при первом же общении с нигилистом
Базаровым превратился в его главного врага?
В ожесточенный спор с Базаровым Павел Петрович Кирсанов
вступает из-за поколебавшего его принципы небрежно брошенно-
го Базаровым словечка «аристократишко», сказанного им об от-
сутствующем лице. В этом слове Кирсанову видится угроза обще-
ственному зданию, и в споре с Базаровым он провозглашает:
«Личность, милостивый сударь, — вот главное; человеческая
личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней все строит-
ся» (Там же, 242). Убеждения Кирсанова столь же напыщенны и
мало конкретны, как и убеждения Васи Чубикова. Декларация
Кирсанова о личности и ее правах, которые должны обеспечить
безопасность общественного здания, разве не то же самое, что и
трижды произнесенное Чубиковым магическое слово «дисципли-
на»? Ведь, согласно Далю, дисциплина, как и личность, способна
обеспечить безопасность общественного здания, так как означает
«воинское повиновение, послушание, порядок подчиненности,
чинопочитание».32 Как и Кирсанову, Чубикову не удалось сделать
32 Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос.
изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 1. С. 437.
57
карьеру, которую пророчили ему его сослуживцы и близкие, и
они оба мечтают о ней. Салтыков по этому поводу замечает: «Ра-
зумеется, что и мечтал-то он как-то рутинно, то есть представлял
себе карьеру не в ином каком-нибудь виде, а именно в том, в ка-
ком таковая была сделана дядей Иваном или кузеном Simon» (6,
300). Речь идет здесь о Чубикове, но Салтыков уже откровенно
направляет свою сатирическую стрелу в адрес Павла Петровича
Кирсанова, так как воспроизводит разговор братьев Кирсановых
о блестящей карьере, сделанной их родственником Матвеем Ильи-
чем Колязиным. «Mathieu, — говорит по этому поводу Павел
Петрович Кирсанов, — хочет показаться нам во всей своей славе;
черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без на-
шего. И велика важность, тайный советник! Если б я продолжал
служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъ-
ютантом» (Соч., 8, 240).
Вася Чубиков принадлежит к тому поколению молодых чинов-
ников, которое, «вооруженное „принципиями” и „мероприятия-
ми”, (...) отгулявши на скорую руку свое гулянье, в непродолжи-
тельном времени положило таковому конец» (6, 300). К этому по-
колению недавних либералов относится и тургеневский Павел
Петрович Кирсанов. Неважно, что слово «принципы» он произно-
сит на французский манер. Когда в романе Тургенева завязывает-
ся спор Кирсанова с Базаровым, Павел Петрович начинает гово-
рить «эфто» вместо «это». И Тургенев счел необходимым спе-
циально это оговорить:
«Павел Петрович, когда сердился, с намерением говорил: „эф-
тим” и „эфто”, хотя очень хорошо знал, что подобных слов грамма-
тика не допускает. В этой причуде сказывался остаток преданий
Александровского времени. Тогдашние тузы, в редких случаях,
когда говорили на родном языке, употребляли одни — эфто, дру-
гие — эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельмо-
жи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами»
(Соч., 8, 241).
Ирония Тургенева очевидна: Павел Петрович в споре с База-
ровым возмущенно недоумевает по поводу отвергаемых нигили-
стом принципов. «Я не понимаю, как можно не признавать прин-
ципов, правил!» — восклицает он (Там же, 243). Но сам-то Павел
Петрович пренебрегает правилами русского языка! Иронией Тур-
генева воспользовался и Салтыков. Ведь его Вася Чубиков тоже
говорит о принципах и тоже произносит это слово на старинный
лад — «принципии».
58
Иронизирует Салтыков и по поводу седины Кирсанова, о кото-
рой с оттенком сожаления, как о преждевременной старости и не-
нужности, пишет Тургенев. Под пером писателя ранняя седина
Кирсанова подчеркивает благородство его души и является след-
ствием его роковой любви, которая повлияла на всю его судьбу.
Потому-то, наверное, так страстно мечтает поседеть и Вася Чуби-
ков, о котором Салтыков пишет:
«Наружность Вася имеет красивую, солидную, почти почтен-
ную. Для каких-то таинственных целей он страстно желал бы по-
седеть поскорее, и ласковая природа даже в этом не отказала свое-
му баловню и украсила его голову несколькими преждевременны-
ми сединами. Вася носится со своею тридцатилетней сединой
словно с сокровищем и теперь хлопочет только о том, чтоб в его
взоре показывалось нечто меркнущее» (6, 306).
Павел Петрович Кирсанов — англоман и одевается подчерк-
нуто на английский лад. В своей одежде он так мелочно щепети-
лен, что это вызывает иронию даже его камердинера, не говоря
уже о Салтыкове. Между тем сам Павел Петрович объясняет
свои привычки, свое особенное внимание к одежде развитым в
нем чувством собственного достоинства: «...без чувства собст-
венного достоинства, без уважения к самому себе, — а в аристо-
крате эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания
общественному... bien public, общественному зданию» (Соч., 8,
241—242). Кирсанов — англоман, и пародия Салтыкова прозрач-
на — он говорит о том, что Вася «пестрых цветов не допускает
решительно и ограничивается черным и белым» (6, 307). «Вооб-
ще, — подчеркивает далее Салтыков, — заботы о наружности
стоят у него всегда на первом плане, и слово „приличие” вертит-
ся у него на языке бессменно. „Мои cher! Приличие соблюсти не-
обходимо, — выражается он по этому случаю. — Приличие —
это весь человек! Приличие — это то тавро... ты понимаешь: тав-
ро? — по которому всегда можно отличить un homme bien пё от
всякой дребедени, которою наполнена наша печальная земная
юдоль!”» (Там же, 307—308).
В споре с Базаровым Павел Петрович прежде всего защищает
принципы аристократизма. Поэтому Тургенев, несмотря на оче-
видную поэтизацию Кирсанова, не скрывает и легкой иронии по
отношению к нему, признавая отчасти, что в трагической судьбе
его героя виноват он сам. По той же причине и Салтыков не всту-
пил в открытую полемику с Тургеневым, предоставляя ему право
59
вызвать у читателей сожаление по поводу трагической судьбы
Павла Петровича и задуматься над ней. Тем более, что Тургенев,
равно как и Салтыков, понимал, что для России так расточитель-
но и жестоко в период преобразований обходиться с далеко не по-
следними, а подчас и лучшими своими соотечественниками —
это проблема проблем.
Сказанного, наверное,достаточно,чтобы убедиться в том,что
Салтыков имел в виду именно Кирсанова, создавая свой портрет
Васи Чубикова. Однако этот портрет столь мало узнаваем, что и
до сих пор не привлекал к себе внимания исследователей с точки
зрения полемики Салтыкова с Тургеневым. Да Салтыков и не
стремился к этой полемике. Полной мерой он оценил идеологиче-
ские глубины этого романа, понял, что за судьбой Павла Петро-
вича Кирсанова стоит мировоззрение Тургенева. Ведь и сам писа-
тель с легкой иронией относился к выведенному им типу, кото-
рую отчетливо ощутил Салтыков. А если Тургенев все-таки вывел
его, то только потому, что Павел Петрович Кирсанов отнюдь не
одинок в своей потерянности, ненужности, трагичности. За ним
стоит целый легион таких блестящих и ненужных Кирсановых,
бесплодно прожигающих свою жизнь либо в деревне, либо за ру-
бежом. Салтыков это знал и не мог, как уже сказано выше, оста-
ваться равнодушным к судьбе этих людей. К тому же реакция
Тургенева на его очерк «Клевета» в «Отцах и детях», о чем также
сказано выше, его многому научила. Тонкий и проницательный
полемист, Тургенев не сам, а устами своего героя сказал ему, что
он думает по поводу его очерка.
Образ Кирсанова, казалось, был создан для того, чтобы на нем
Салтыков испытал свое полемическое перо. И Салтыков не про-
шел мимо этого образа. Его «стригуны» в рассказе «На заре ты ее
не буди», созданном в одно время с хроникой, тоже по аналогии с
Кирсановым мечтают о принципах и тоже по аналогии с ним ре-
шают, что принципы можно выработать из регулярного хождения
в баню, о чем сказано выше. Однако здесь дело обстояло иначе.
Здесь речь шла о неустроенной трагической судьбе Павла Петро-
вича Кирсанова, который так и не нашел своего места в жизни, а
поэтому, по мнению Салтыкова, полемизировать напрямую с са-
мим героем было бы едва ли не бестактным. Возможно, такое ре-
шение Салтыков принял под влиянием Тургенева и прежде всего
под влиянием его собственной полемики с ним и его портрета, на-
писанного Тургеневым в «Отцах и детях». Основываясь на высо-
60
ком опыте художника, прирожденный и сильный полемист, Тур-
генев на деле показал Салтыкову, какой должна быть полемика.
Салтыков по достоинству оценил тонкую интеллигентность Тур-
генева, не допускающую прямых выпадов и личных оскорблений.
Это было разительным контрастом с Антоновичем, который глав-
ным образом на этом строил свою полемику с Писаревым, а по-
том и с Достоевским, что, как известно, привело к закрытию «Со-
временника». В гибели «Современника» не последняя роль при-
надлежала Тургеневу и его роману «Отцы и дети», о чем сказано
выше. Тем не менее, подводя итоги этой полемики Салтыкова с
Тургеневым, посвященной его роману, надо признать, что она
имела исключительно положительное значение для Салтыкова и
прежде всего в творческом отношении. Это и «Губернские очер-
ки», которые своим непоявлением в «Современнике», как уже
указывалось, были обязаны Тургеневу и судьбу которых прояс-
няет его роман «Отцы и дети»; это и подсказанный Тургеневым,
также в романе «Отцы и дети», замысел салтыковского цикла
«административных руководств», ставшего впоследствии его
знаменитой сатирой «Помпадуры и помпадурши»; и многие пол-
ностью еще не учтенные исследователями, страницы публици-
стической хроники «Наша общественная жизнь», регулярно пе-
чатавшейся в «Современнике». Те полемические издержки, кото-
рые допустил Салтыков, критикуя роман Тургенева и главного
его героя Базарова, несоизмеримы с теми плодотворными резуль-
татами его в полном смысле слова творческого общения с Турге-
невым.
Личного дружеского общения Салтыкова с Тургеневым, к ко-
торому стремился Салтыков, так и не произошло. Но произошло
нечто значительно большее: два великих художника поняли и по
достоинству оценили друг друга. Роман «Отцы и дети» был луч-
шим произведением Тургенева. Так считал и Салтыков, несмотря
на то что, по словам В. П. Буренина, оставившего свои «Воспоми-
нания о М. Е. Салтыкове», «он [Тургенев. — Н. Н.} упал лицом
в грязь — оклеветал стремления молодого поколения».33 Это сло-
ва Буренина, воспроизведенные им по памяти, а потому, быть мо-
жет, и не вполне точные. Однако позднее, в статье «Современные
призраки» (1863), оставшейся ненапечатанной при жизни Салты-
кова, он высказал свои главные претензии к Тургеневу:
33 М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. М.:
Художественная литература, 1975. Т. 1. С. 202.
61
♦Г-н Тургенев был прав, изображая в „Отцах и детях” скрыт-
ный антагонизм, существующий между двумя половинами русско-
го общества, но, в качестве наблюдателя, он был не прав, симпати-
зируя одной стороне и указывая на пороки другой. Здесь место не
для симпатий, а для простого наблюдения: берите факт, как он
есть, и если вы почему-либо не уразумеваете его законности, то
изображайте его, не рассуждая. И еще не прав г. Тургенев, застав-
ляя своего героя погибнуть жертвою случайности: такого рода
люди погибают совсем иным образом. Конечно, случайность и в их
существовании играет большую роль, но это случайность не сле-
пая, посредством которой разрешил свой роман г. Тургенев, а про-
дукт целого случайного порядка вещей» (6, 390).
Однако сам Салтыков хорошо понимал, что позиция равно-
душного наблюдателя неприемлема для Тургенева. Именно изу-
мительную чуткость Тургенева, его стремление разобраться во
всех текущих явлениях русской жизни, Салтыков отмечал в по-
священном ему некрологе и признавал это особой его заслугой
перед русским обществом. Советуя Тургеневу, не рассуждая,
изображать факт, он прекрасно понимал, что имеет дело и с боль-
шим художником, и с сильным и умным мыслителем.
В статье «Современные призраки» он снял с Базарова и
определение «болтун», и сравнение с Ноздревым, и возражение
Ф. Н. Устрялову, что автор пьесы «принимает Базарова за что-то
серьезное, тогда как серьезного в нем нет ровно ничего» (5, 168);
подтвердил он и масштаб образа тургеневского Базарова, не при-
нимая трагической и случайной его смерти.
Впоследствии, через много лет после выхода в свет «Отцов и
детей», Салтыков из Петербурга сообщал А. М. Жемчужникову в
письме от 22 июня 1870 года: «Здесь был Тургенев». И далее, пе-
рефразируя известные стихи Пушкина, писал:
«Сей старец дорог нам; он жив среди народа
Священной памятью...
Шестьдесят второго года.
Стиха не выходит, но верно» (18г, 47).
Верно, потому что с выходом в свет «Отцов и детей» начался
новый период во взаимоотношениях Салтыкова и Тургенева, пе-
риод особого личного доверительного взаимоотношения и под-
держки. Салтыков всегда мечтал о читателе, который, по его сло-
вам, «не только читать, но и понимать может». Такого читателя
он и обрел в Тургеневе, читателя, понимающего, благожелатель-
62
ного, чуткого и требовательного. Грубый язык Салтыкова уже
не так действовал на Тургенева. А 13 февраля 1864 года состоя-
лось и личное свидание Салтыкова с Тургеневым, который при-
нял его приглашение быть у него на вечере (см.: Салтыков-Щед-
рин М. Е., 181, 288). Они встретились еще раз перед самым
отъездом Тургенева из Петербурга в Париж в конце февраля
1864 года. Тогда Салтыков говорил Тургеневу о задуманном им
«Альманахе» и предлагал ему в нем сотрудничество, на что Турге-
нев ответил согласием.
Однако спор Салтыкова с Тургеневым, спор принципиальный
и главный, был еще впереди.
Глава III
И. С. ТУРГЕНЕВ И «ГЛУПОВСКИЙ ЦИКЛ»
М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
В первой половине 1860-х годов Салтыков работал над «глу-
повским циклом», и очерк «Клевета» должен был стать первой
частью этого цикла. По цензурным причинам три статьи цикла,
написанные в 1862 году — «Глупов и глуповцы», «Глуповское
распутство» и «Каплуны», — остались ненапечатанными. Предпри-
няв специальное исследование, посвященное городу Глупову и
его обитателям, Салтыков продолжал свой спор с Тургеневым,
начатый сразу по выходе в свет в начале февраля 1862 года его
романа «Отцы и дети». Уже в середине февраля очерк «Глупов и
глуповцы» был послан им в «Современник», а через несколько дней,
21 февраля 1862 года Салтыков отправил Н. А. Некрасову «еще
две статьи» («Глуповское распутство» и «Каплуны»), которые про-
сил напечатать в мартовской книжке «Современника» (18ь 253).
Тургенев был первым, кто обратил внимание на очерк Салты-
кова «Клевета». Он же резко отреагировал и на радикальные
меры, предлагаемые Салтыковым в отношении Глупова, о чем
сказано выше. Надо думать, что базаровская реплика о клевете в
«Отцах и детях» была одной из причин, побудивших Салтыкова
продолжить и расширить свое исследование, посвященное Глупо-
ву, чтобы в споре с Тургеневым аргументированно доказать свою
правоту. Вся статья, по мысли Салтыкова, должна открывать
«глуповский цикл» и сопровождалась подзаголовком «Общее обо-
зрение». Судя по этому подзаголовку, Салтыков начинал основа-
тельное и капитальное исследование.34
Статья посвящена рассмотрению «глуповцев, как расы, суще-
ствующей политически» (4, 203). Поэтому всех обитателей Глу-
пова Салтыков делит «на два сорта людей: на Сидорычей, кото-
34 В литературе о Салтыкове многократно отмечалось, какое ключевое
значение «глуповский цикл» имел для «Истории одного города». Подробнее об
этом см. в статье Г. В. Иванова «История одного города»: Салтыков-Щед-
рин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М.: Художественная литература, 1969. Т. 8. С. 534.
64
рые происходят от коллежских асессоров, и на Иванушек, кото-
рые ниоткуда и ни от кого не происходят» (Там же).
В переводе с эзопова языка Салтыкова Сидорычи — это те по-
мещики-крепостники, которые с незапамятных времен пользуют-
ся неограниченными правами на Иванушек. А между тем Сидоры-
чи, по мысли Салтыкова, не имеют на это никакого права, так как
они — даже не сословие, даже не союз людей, объединенных в
одну касту, по причине совершенного отсутствия в них корпора-
тивной связи. Доказывая это и продолжая свой спор с Тургене-
вым, который, как уже сказано выше, произнес устами Базарова
решительную отповедь Салтыкову за те предлагаемые им в очер-
ке «Клевета» радикальные меры в отношении Глупова, Салтыков
опирается на самого Тургенева, используя в качестве иллюстра-
ции его только что вышедшую комедию «Нахлебник». В неболь-
шой по объему статье «Глупов и глуповцы» Салтыков дважды об-
ращается к этой тургеневской иллюстрации, делая ее своего рода
рефреном всего исследования. Тургенев таким образом выступа-
ет главным оппонентом Салтыкова, и он сам подчеркивает это:
ведь ссылки на одного Тургенева Салтыкову достаточно, чтобы
сделать свой крайне важный политический вывод. Но не только
базаровскую реплику о клевете берет на свой сатирический при-
цел Салтыков. Он продолжает полемику с Тургеневым, которую
последний вел с ним в «Отцах и детях» на стороне В. К. Ржевско-
го. И так же как Ржевский в полемике с Салтыковым «озвучил»
текст ненапечатанной тургеневской статьи (Несколько мыслей о
современном значении русского дворянства), так и Салтыков,
полемизируя с Тургеневым в очерке «Глупов и глуповцы», «озву-
чивал» ту же статью. Утверждать так позволяет сопоставление
статьи Тургенева и полемики с ней Салтыкова. Полемический
тон «Глупова и глуповцев» очевиден, и он позволяет предпола-
гать, что Салтыков использовал те высказывания Тургенева, ко-
торые он слышал и во время личных встреч с ним, когда Тургенев
излагал Салтыкову свои взгляды на значение русского дворянст-
ва, которые впоследствии и вошли в его статью (Несколько мыс-
лей о современном значении русского дворянства). К взглядам
Тургенева Салтыков отнесся иронически. Тургенев утверждал:
«Русский дворянин служил и служит — ив этом его сила и
значение, а не во владении крестьянами (...)
Р(усский) д(ворянин) служит земле... но есть различные
службы. Было время, когда дворяне служили земле, умирая под
стенами Казани, в степях Азовских; но не всегда одной крови тре-
3 Н. С. Никитина
65
бует от нас наше отечество; есть другие жертвы, другие труды и
другие службы — и наше дворянство не отказывалось от них»
(Соч., 14, 303).
Именно потому, что дворянство — служилое сословие, оно,
по мысли Тургенева, выстоит перед обрушившимися на него не-
взгодами, и не только выстоит, но и способно возглавить проводи-
мые в стране реформы. В поисках соответствующих историче-
ских аналогий Тургенев обращается к западной истории, но видит
в ней явления, совершенно противоположные тому, что происхо-
дило в России. Но это придает ему еще больше уверенности в осо-
бой исторической предназначенности дворянского класса:
«Дворянство на Западе стояло впереди народа, но не шло впе-
реди его; не оно его двигало, не оно его влекло за собою по пути
развития. Оно, напротив, упиралось, коснело, отставало. Почти
все имена великих европейских деятелей принадлежат не к ари-
стократическому клану: у нас мы видим явление противополож-
ное... дворянство наше, оно служило делу просвещения и образо-
вания. Наши лучшие имена записаны на его скрижалях. Пускай
оно не забудет, что нам не создавать приходилось до сих пор, а пе-
ренимать, что у нас одно дворянство грамоте знало, что на него
только и падал свет» (Там же, 304).
Статья Тургенева стала своего рода идеолого-публицистиче-
ским исследованием, посвященным историческим судьбам рус-
ского дворянства. Салтыков понял, что имеет в Тургеневе блестя-
щего и умного оппонента, который может подвергнуть серьезной
критике его тактику революционной борьбы. Он продолжил свою
полемику с писателем в очерке «Глупов и глуповцы», оставшемся
ненапечатанным, как и статья Тургенева (Несколько мыслей о
современном значении русского дворянства). Однако то обс-
тоятельство, что статьи эти остались ненапечатанными, никак не
отразилось на характере их полемики друг с другом: по-видимо-
му, этот пробел они восполняли при личном общении. Иначе как
объяснить обостренный характер их полемики. Уничтожающей
критике подверг Салтыков центральное место статьи, где Турге-
нев с особенным воодушевлением доказывал дворянству, что оно
уже потому отличается от всех прочих сословий, что оно сосло-
вие служилое. Сидорычи тоже вменяют себе свою службу «в осо-
бенную честь и заслугу» (4, 203). Но вот как об этом говорят они
сами:
66
«У нас, говорят, ничего этакого и в заводе не было, чтоб мы
предками хвастались или по части крестовых походов прохажива-
лись; у нас было просто: была к нам милость — нас жаловали, был
гнев — отнимали пожалованное... никто как бог! Доктрина заме-
чательная, ибо освещает принцип личной заслуги и указывает на
спину, как на главного деятеля для достижения почестей. Она за-
мечательна еще и в том смысле, что развязывает Глупову руки в
будущем и дает ему возможность с приятною непринужденностью
относиться к различного рода политическим предрассудкам. Ибо
какая же надобность церемониться с Сидорычем, у которого до-
блесть всецело заключена в спинном хребте?» (Там же,
203—204).
Целенаправленно и жестко ведет Салтыков свою полемику с
Тургеневым, отказывая дворянству даже в том, в чем Тургенев
видит его несомненные и высокие заслуги. Благородное военное
служение царю и отечеству, во имя которого дворяне не щадили
своей собственной жизни, Салтыковым определяется подневоль-
ным, едва ли не из-под палки, вассальским. Потому-то Сидорычи
так равнодушны к своей истории: они заранее знают, что, об-
ращаясь к ней, они никаких подвигов и доблестей за собой не
найдут.
По мнению Салтыкова, Сидорычи, претендующие занять одно
из ведущих мест в обновленной России, это даже не сословие, по-
тому что главный и отличительный признак любого сословия —
это наличие корпоративной связи, а у Сидорычей-то как раз с
этим хуже всего и обстоит дело. Салтыков доказывает совершен-
ное отсутствие у Сидорычей корпоративной связи и как на наибо-
лее яркий пример ссылается на только что вышедшую комедию
Тургенева «Нахлебник». Салтыков использует для иллюстрации
одну из самых пронзительных сцен «Нахлебника», которая под
его пером превращается уже во впечатляющую сатирическую
картину. «Кропаче! — говорит г. Тропачев, указывая на „нахлеб-
ника”, — обними его!» — напоминает Салтыков зрителю турге-
невской комедии и далее дает свой комментарий к виденным кар-
тинам. «И надобно видеть, с каким ужасающим проворством, с
каким кривляньем и подплясываньем устремляется Кропачев на
несчастного нахлебника с целью помять ему бока и этим невин-
ным зрелищем позабавить своего мерзавца-амфитриона! Надобно
видеть гнусное подмигиванье Тропачева, надобно слышать под-
лый его хохот, чтоб все объяснилось совершенно наглядно и ося-
зательно!» (Там же, 204—205).
67
Салтыков не скрывает своего презрения к Сидорычам. Да и ка-
кое иное чувство может быть к тем, кто оплевывает свою историю
и друг друга и самолично присвоил себе право безраздельного
господства над Иванушками? В сущности, и Салтыков, и Турге-
нев посвятили свои ненапечатанные статьи одной и той же теме:
их обоих занимал вопрос о возможности возрождения дворянства
в условиях грядущих перемен. Но Тургенев был апологетом дво-
рянского сословия, класса, к которому он принадлежал по рожде-
нию и этим гордился. Для Тургенева гибель дворянства означала
его собственную гибель. И он стремился отсрочить ее. Он обра-
щался к истории и там находил следы былой дворянской славы, и
писал об этом в своей статье, стремясь пробудить в дворянском
сословии чувство национальной гордости и самосознание. Что же
касается Салтыкова, то он не разделял иллюзий Тургенева, не-
навидя дворянство, и у него была своя программа борьбы с ним,
программа революционная и беспощадная. Революционный демо-
крат, преемник Чернышевского и Добролюбова, он вынес дворян-
скому классу свой окончательный приговор, предприняв спе-
циальное исследование, — три статьи глуповского цикла, из ко-
торых следовал неопровержимый вывод о гибели Глупова. Этот
вывод был по существу обоснованием предыдущего, заявленного
в очерке Салтыкова «Клевета», где он решительно предлагал по-
кончить с Глуповым. Мера, предлагаемая Салтыковым, как уже
сказано, вызвала резкую отповедь Тургенева, выразившуюся в
суровой базаровской реплике о клевете. Базаровская реплика
явилась, таким образом, одной из основных причин, побудивших
Салтыкова продолжить свое исследование «глуповским циклом»
и в споре с Тургеневым доказать свою правоту.
Полемизируя с Тургеневым и основываясь на его же собствен-
ных произведениях, Салтыков показывает, сколь несостоятельны
тургеневские надежды на грядущее обновление дворянства. Сал-
тыков вышел победителем из этого спора. Исследование «Глупов
и глуповцы» завершается весомым выводом о неизбежной гибели
глуповцев, который радует Салтыкова, потому что «насилие, ди-
кость и произвол — не страшны, а тупоумие даже утешительно».
«С этой точки зрения, — завершает он свое исследование, — я
даже не без игривости взираю на те попытки возвратиться к
прежним прожорливым основам жизни, которые по временам
дают еще знать о себе довольно сурово и настойчиво. Это простое
право естественной защиты, это просто страх смерти, говорю я и
прохожу себе далее» (Там же, 210).
68
Вслед за очерком «Глупов и глуповцы» Салтыков написал в
1862 году две статьи на эту же тему, которые также остались не-
напечатанными, «Глуповское распутство» и «Каплуны». Свой
спор с Тургеневым Салтыков считал завершенным, поэтому и от-
сылки на него отсутствуют в этих двух статьях Салтыкова. Но
это отсутствие чисто внешнее, кажущееся, так как при чтении
«Глуповского распутства» Салтыкова аналогии с тургеневским
«Нахлебником» неизбежны. По существу, вся статья Салтыко-
ва посвящена обоснованию и развитию темы, поднятой Турге-
невым в комедии «Нахлебник». Но в отличие от Тургенева, кото-
рый представил ситуацию, сложившуюся в «Нахлебнике» как
случайное стечение обстоятельств, Салтыков в очерке «Глупов-
ское распутство» показывает, что все, происходящее в Глупо-
ве, — явление закономерное, предопределенное всем ходом глу-
повской истории. Показывая увлечение Любови Александровны
Петрушкой, Салтыков ставит вопрос, а могло ли быть иначе?
«Почему Любовь Александровна обратила внимание на Петруш-
ку и могла ли она не обратить его?» (4, 216). Ставя перед читате-
лем этот вопрос, Салтыков всем ходом своего исследования дока-
зывает, что случилось то, что должно было случиться, и иначе
быть не могло. Ведь все происходящее в Глупове — следствие
веками сложившейся патриархальной глуповской истории, ко-
торое Салтыков определяет емким словом «распутство», выне-
сенным в название его статьи. Уже в этом слове заключена доста-
точно определенная оценка Салтыковым происходящего, и во-
прос о гибели Глупова для него вопрос решенный. К такому
решению он призывает и читателя, видя в гибели Глупова —
единственный шанс на его спасение. «Сознаюсь, старый Глупов,
что положение твое очень трогательно, но выход из него не невоз-
можен», — утверждает он (Там же, 244). И свою статью Салты-
ков заканчивает обращением к Глупову, призывом к нему быть
искренним:
«Будь искренен, старый Глупов! И дай каждому из детей твоих
возможность быть искренним! Не виляй хвостом и не оттопыри-
вай губы для поцелуев, дабы через то не опротиветь Иванушкам
окончательно. Докажи, что ты сознаешь свое положение; коли хо-
чешь, не скрывай даже своей горести: эта горесть будет принята,
ибо всякому понятно, что расставаться с тысячелетней цивилиза-
цией тяжело... даже невыносимо! Но заруби себе, однажды навсег-
да, на носу: „Я знаю, что времена моего величия кончились... тво-
ри, Господи, волю свою!”
69
А главное, не жалуйся, не клянчи, позабудь о солонине и огур-
цах и верь, что это поможет тебе. Это поможет тебе умереть с че-
стью, а не с посрамлением» (Там же).
Как ни иносказателен и обобщен смысл салтыковской аллего-
рии, в нем-таки просматриваются косвенные апелляции к тем,
кто все еще не забывал о былом величии Глупова и напоминал об
этом дворянству. Таким оппонентом Салтыкова был Тургенев и
его ненапечатанная статья (Несколько мыслей о современном
значении русского дворянства), и к Тургеневу он обращается в
очерке «Глуповское распутство». И так же как Одинцова в «От-
цах и детях» призывала Базарова быть искренним с ней, так и
Салтыков, обращаясь к старому Глупову, убеждает быть искрен-
ним его и его детей. Эта аналогия не покажется натянутой, если
учесть, что здесь же Салтыков не только упоминает детей, но и
цитирует умирающего Базарова («не виляй хвостом») и слова о
цивилизации Павла Петровича Кирсанова. И тем более не пока-
жется такой эта аналогия, если учесть, какую роль играет Турге-
нев в первой статье этого глуповского цикла.
Следом за очерком «Глуповское распутство» Салтыков пишет
третью часть цикла — «Каплуны» с подзаголовком «Последнее
сказание». Эта часть глуповского цикла — одна из самых ярких и
смелых сатир Салтыкова, и она также разделила участь двух его
предшествующих статей, то есть также осталась ненапечатанной
и, несомненно, по цензурным причинам.
«Каплунами» Салтыков назвал радикальных демократов из ла-
геря журнала «Русское слово», и вся его статья посвящена вопро-
сам их тактики в период создавшейся в России революционной
ситуации 1862 года. Эту тактику подробно излагал Писарев в ста-
тье «Базаров», с которой он выступил сразу после выхода в свет
романа Тургенева «Отцы и дети». По примеру Базарова критик
предлагал своим читателям отказаться от революционной борьбы,
сосредоточив всю свою силу и энергию на естественных науках.
Радикальным демократам за их отказ от революционной борьбы
надлежало дать отпор, и, как член редакции революционно-демо-
кратического журнала «Современник», Салтыков должен был от-
ветить Писареву. И он ответил, написав, быть может, одну из са-
мых сложных своих сатир — «Каплуны», которая стала открытой
полемикой «Современника» с «Русским словом».
Тургенев стал невольным участником этой ожесточенной по-
лемики, поскольку Салтыков прежде всего взял на свой полеми-
70
ческий прицел статью Писарева «Базаров». Полемизируя с Писа-
ревым, Салтыков не мог не полемизировать и с Тургеневым, так
как статья Писарева всецело касалась тургеневского романа, из
которого критик делал свои произвольные и далеко идущие выво-
ды. В. Э. Боград, комментирующий статью Салтыкова «Каплуны»
для издания Собрания сочинений писателя, обратил внимание,
что «Салтыковские „угрюмые каплуны” удивительно напомина-
ют Базаровых в писаревской их интерпретации, как явствует, на-
пример, из следующих сопоставлений...» (4, 569). Исследователь
приводит эти сопоставления (Там же, 570), и его вывод представ-
ляется весьма убедительным. Но отсюда следует уже другой,
куда более важный и принципиальный вывод. Ведь глуповский
цикл, как отмечалось выше, всегда был в центре внимания иссле-
дователей-щедриноведов, потому что именно в нем они справед-
ливо видели зародыш, зерно его будущей знаменитой сатиры «Ис-
тория одного города». Ключевая же роль Тургенева в процессе ее
создания до сих пор оставалась незамеченной, а это — немало-
важный факт в истории русской литературы.
Глава IV
И. С. ТУРГЕНЕВ И М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
В КОНЦЕ 1860-х—1870-е ГОДЫ
«История одного города» в оценке И. С. Тургенева. Жест-
кая и непримиримая концепция Салтыкова в отношении Глупова
в «Истории одного города» еще и до сих пор продолжает оставать-
ся явлением не до конца проясненным, резко диссонирующим с
фоном той гуманистической традиции, которой славилась рус-
ская классическая литература. Салтыков хорошо понимал это,
потому что он сам был воспитан этой литературой. Но как истин-
но великий писатель он задавался еще и другими вопросами: по-
чему в ряду всех европейских литератур только русская отмечена
гуманистической традицией в особом ее понимании. Не потому
ли, что именно здесь народ поставлен в такие условия, которые
неведомы на Западе? Тогда почему сам народ не протестует про-
тив этого? Почему он позволяет Сидорычам смотреть на него как
на безгласное стадо? И быть может, Сидорычи правы, относясь к
Иванушкам именно так: ведь Иванушек вполне устраивает такое
положение, они равнодушны к палке и у них нет чувства челове-
ческого достоинства. Так надо ли бороться за такой народ, если
он сам вполне довольствуется тем, что имеет, лишь бы только его
оставили в покое.
В таких мучительных сомнениях и противоборстве рождалась
концепция «Истории одного города» Салтыкова, где с суровой и
беспощадной силой великий революционный демократ вынес
приговор своему собственному народу. По мнению Салтыкова,
глуповцы заслужили свою гибель в истории вековой покорностью
и смирением. Они превратили себя в жалкое подобие человека,
которое уже не вправе ждать каких-то милостей от истории. Да
глуповцы и не ждут, и только молят Бога о том, как бы не было
хуже. Но Салтыков жесток к своим соотечественникам. Злове-
щий финал венчает глупую и нелепую «Историю одного города».
Казалось, сама природа восстала против веками складывавшего-
ся в Глупове порядка вещей.
72
«Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто не-
слось на город: не то ливень, не то смерч. Полное гнева, оно не-
слось, буровя землю, грохоча, гудя и стеня и по временам изрыгая
из себя какие-то глухие, каркающие звуки. Хотя оно было еще не
близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загу-
дели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по
полю, не находя дороги в город. Оно близилось, и по мере того как
близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряс-
лась, солнце померкло... глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас
выступил на всех лицах, охватил все сердца.
Оно пришло...
В эту торжественную минуту Угрюм-Бурчеев вдруг обер-
нулся всем корпусом к оцепенелой толпе и ясным голосом произ-
нес:
— Придет...
Но не успел он договорить, как раздался треск, и бывый про-
хвост моментально исчез, словно растаял в воздухе.
История прекратила течение свое» (8, 423).
Как известно, этот трагический финал «Истории одного горо-
да» породил многочисленные и разноречивые его трактовки.35 Но
как бы они принципиально ни отличались друг от друга, в них
есть одна существенная общая мысль. Она заключается в призна-
нии полного неверия Салтыкова в то, что глуповская история спо-
собна измениться к лучшему. Это отразилось на всем характере
его сатиры, которую достойно венчает финал.
После появления «Истории...» в прессе раздались упреки в ад-
рес Салтыкова. Однако либералам было не под силу оценить всю
салтыковскую боль и сложность его исторической концепции в
отношении Глупова. Читателей смущал искрометный юмор Сал-
тыкова, его злая и беспощадная сатира, которая отодвигала на
второй план подлинный трагизм положения глуповцев. Поэтому
уже в 4-м номере «Вестника Европы» за 1871 годе разгромной стать-
ей, посвященной «Истории одного города» Салтыкова, выступил
А. Б-ов (псевдоним А. С. Суворина), который обвинил писателя
в стремлении «поглумиться» над массами, барски-пренебрежи-
тельно «позлословить» над темными и забитыми «глуповцами».
Салтыкова возмутила статья А. С. Суворина, и он ответил ему
открытым письмом в редакцию «Вестника Европы». Салтыков
35 Подробнее об этом см.: Никитина Н. С. К вопросу о трактовке фина-
ла «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина И Studia Slavica.
Hund. XXVII. 1981. С. 177—178.
73
решительно отверг упреки Суворина в стремлении поглумиться
над народом, ссылаясь на то, что те смешные имена, которыми на-
звал сатирик глуповцев в главе «О корени происхождения» не яв-
ляются вымышленными. «Не спорю, может быть, это и вздор, —
писал в связи с этим Салтыков, — но утверждаю, что ни одно из
этих названий не вымышлено мною, и ссылаюсь в этом случае на
Даля, Сахарова и других любителей русской народности. Они за-
свидетельствуют, что этот „вздор” сочинен самим народом, я же,
с своей стороны, рассуждал так: если подобные названия сущест-
вуют в народном представлении, то я, конечно, имею полнейшее
право воспользоваться ими и допустить их в мою книгу» (8,453).
Ответил Салтыков Суворину и на самое, казалось бы, тяжелое
его обвинение относительно глумления над глуповцами:
«Вообще, недоразумение относительно глумления над наро-
дом, как кажется, происходит оттого, что рецензент мой не отли-
чает народа исторического, то есть действующего на поприще ис-
тории, от народа как воплотителя идеи демократизма. Первый оце-
нивается и приобретает сочувствие по мере дел своих. Если он
производит Бородавкиных и Угрюм-Бурчеевых, то о сочувствии не
может быть и речи; если он выказывает стремление выйти из со-
стояния бессознательности, то сочувствие к нему является вполне
закономерным, но мера этого сочувствия все-таки обусловливает-
ся мерою усилий, делаемых народом на пути к сознательности.
Что же касается до „народа” в смысле второго определения, то
этому народу нельзя не сочувствовать уже по тому одному, что в
нем заключается начало и конец всякой индивидуальной деятель-
ности. О каком же „народе” идет речь в „Истории одного горо-
да”?» (Там же, 454).
Салтыков оставляет без ответа этот вопрос, полагая, что вся
его сатира является ответом.
Да, глуповцы не вызывают сочувствия Салтыкова. Более того,
исторический путь глуповцев — это путь в никуда, путь к гибели,
и Салтыков утверждает это, показывая, что ждет глуповцев в фи-
нале его «Истории...». Намерение Салтыкова покончить с Глупо-
вым, прозвучавшее в его очерке «Клевета» (1861), теперь получи-
ло окончательное и зловещее воплощение. Тургенев, как мы ви-
дели, был одним из первых, кто отреагировал на салтыковский
очерк «Клевета», вложив в уста Базарова резкую отповедь за
него. Теперь же, когда получила цельное и законченное воплоще-
ние историческая концепция Салтыкова, когда против него опол-
чилась либеральная печать, уже прямо обвинявшая его в неува-
74
жении и даже презрении к народу, Тургенев не спешил со своей
критикой. Но в ответ на присланную Салтыковым книгу Тургенев
писал 30 ноября (12 декабря) 1870 года:
♦Душевно благодарю Вас за память обо мне, и за великое удо-
вольствие, которое доставила мне Ваша книга: прочел я ее немед-
ленно. Не говоря уже о прочих ее достоинствах, эта книга в своем
роде драгоценный исторический материал, который ни одним на-
шим будущим бытописателем обойденным быть не должен. Под
своей резко сатирической, иногда фантастической формой, своим
злобным юмором, напоминающей лучшие страницы Свифта, „Ис-
тория одного города” представляет самое правдивое воспроизведе-
ние одной из коренных сторон российской физиономии...» (Пись-
ма, 8, 315).
Вскоре Тургенев за своей полной подписью выступил с рецен-
зией, посвященной «Истории одного города» Салтыкова, в лон-
донском журнале «The Academy». Тургенев снова повторил здесь
те же мысли, которые звучали в его письме к Салтыкову, о том, в
чем он видел основное достоинство его книги. Представляя ее ан-
глийскому читателю, он отмечал, что сатиру Салтыкова с удо-
вольствием прочтут не только «любители юмора и сатирической
verve (страстности — франц.), но несомненно примет во внима-
ние и будущий историк перемен, преобразивших за последние
сто лет физиономию российского общества» (Соч., 14, 252).
В этих словах Тургенева, а он повторил их дважды, в частном
письме к Салтыкову и в лондонском журнале, заключена высокая
оценка исторической концепции Салтыкова и полное признание
его правоты. Тургеневу дорого стоило это признание. Но он, как и
Салтыков, понял, что иного пути у России нет. Тургенев отлично
сознавал, что, выступая в лондонском журнале и рекомендуя анг-
лийскому читателю «Историю одного города» Салтыкова, подпи-
сываясь под каждым словом его сатиры, он добровольно взял на
себя роль непримиримого оппозиционера существующему рос-
сийскому режиму. Великий художник, он высоко оценил полет
щедринской сатирической фантазии, безоговорочно признав его
правоту.
Он открывал английскому читателю Салтыкова, представляя
его как одного из умнейших и талантливейших людей России.
Дворянин по происхождению, Тургенев не без гордости под-
черкивал, что и Салтыков — «потомок древнего рода москов-
ских бояр», который, «подобно многим другим писателям, был за-
75
подозрен в распространении либеральных идей и испытал свою
долю преследований и ссылки при императоре Николае»
(Там же).
Здесь же, в английском журнале, Тургенев оценил, наконец,
«Губернские очерки» Салтыкова, где, по его словам, он «с неукро-
тимой силой бичевал многочисленные злоупотребления, царив-
шие тогда под именем Власти и Правосудия» (Там же). В этой по-
луторастраничной рецензии Тургенев взялся за, казалось бы,
трудновыполнимую задачу: он предпринял попытку показать, в
чем же состоит сущность Салтыкова-художника, особенность и
правомерность его неукротимой фантазии, в которой, по мнению
Тургенева, ему нет равных. Он сравнил сатиру Салтыкова с сати-
рой римского поэта Ювенала и великого английского писателя
Свифта. «В Салтыкове есть нечто свифтовское, — писал он, —
этот серьезный и злобный юмор, этот реализм, трезвый и ясный
среди самой необузданной игры воображения, и особенно этот
неколебимый здравый смысл (я бы даже сказал — сдержан-
ность), сохраняемый несмотря на неистовства и преувеличения
формы» (Там же, 253).
Уверенно причисляя Салтыкова к рангу европейски значимых
писателей-сатириков, Тургенев дважды в своей статье поднимал
вопрос о необходимости перевода салтыковских произведений на
европейские языки. Однако сам же Тургенев понимал, сколь
трудновыполнима эта задача: «Местный колорит здесь слишком
силен, а язык слишком часто сбивается на жаргон. Часто также
автор дает полную волю своему воображению и доходит до совер-
шенных нелепостей», — объяснял он (Там же). Но эти трудности
не смущали Тургенева: так велико было его стремление хотя бы
отчасти в подлиннике познакомить английскую и европейскую
публику с сатирой Салтыкова.
Что же касается Салтыкова, то он не ожидал такого полного и
безоговорочного признания его книги со стороны Тургенева. Оно
тем более выделялось на фоне резкого неприятия «Истории одно-
го города» в лагере либеральной прессы. Потому-то и протянул
Тургенев руку Салтыкову в самую трудную для него минуту. Та-
кая поддержка многое значила в глазах Салтыкова. Он стремился
к ней с первых шагов своего творчества. Только спустя полтора
десятилетия после резких суждений по поводу «Губернских очер-
ков» Тургенев сполна оценил сатирический талант Салтыкова.
Последний понимал, что этой высокой оценке он обязан не свое-
му остромыслию, но прежде всего своему мировоззрению, своей
76
философской концепции «Истории одного города», которую с та-
ким трудом принимал Тургенев и даже полемизировал с ним в
«Отцах и детях».
«История одного города» провела таким образом резкую грань
во взаимоотношениях Тургенева и Салтыкова. Они поняли то,
что до этого не решились бы сказать в письмах друг другу. «Исто-
рия одного города» показала Тургеневу ту бездну неверия и бе-
зысходности, в которую была погружена Россия и которую так
остро чувствовал Салтыков. По собственному опыту Тургенев
знал, сколь важна поддержка для Салтыкова. И, получив от него
«Историю одного города», он сразу же ответил ему, хотя тот ме-
нее всего ожидал такого внимания со стороны Тургенева. Об
этом красноречиво свидетельствует его сопроводительное пись-
мо к Тургеневу, которое он послал вместе со своей книгой. Как
явствует из него, Тургеневу принадлежала и сама инициатива ее
присылки. Письмо Салтыкова к Тургеневу носит подчеркнуто
официальный характер, начиная с обращения «Милостивый госу-
дарь Иван Сергеевич». В письме Салтыкова еще не прошла обида,
нанесенная ему Тургеневым, который не ответил Салтыкову и не
нанес ему ответного визита. Салтыков, видимо, опасался, что и
его «Историю одного города» постигнет та же участь. Да и к тому
же мог ли он всерьез рассчитывать на понимание и поддержку со
стороны Тургенева, если еще салтыковский очерк «Клевета» вы-
звал такое резкое несогласие с ним писателя в романе «Отцы и
дети»? Поэтому Салтыков стремился заранее обезопасить себя
официальным тоном своего письма. «Позвольте думать, — писал
Салтыков Тургеневу, посылая ему «Историю одного города», в
письме от 20 ноября 1870 года, — что в посылке моей книги Вы
увидите не выражение суетного самолюбия с моей стороны, но
желание выразить Вам то глубокое уважение, которым я проник-
нут к Вам» (182, 57).
Подчеркнуто сдержанный тон салтыковского письма объясня-
ется также тем общим неприязненным отношением к Тургеневу,
которое испытывали едва ли не все члены редакции «Современ-
ника» за его недавно опубликованные «Воспоминания о Белин-
ском» (1870), где Тургенев выступил с открытыми обвинениями
против Некрасова за устранение больного Белинского с поста
главного редактора «Современника» и за эксплуатацию его Не-
красовым. Тургенев в своих «Воспоминаниях о Белинском» опуб-
ликовал неизвестные ранее доверительные письма к нему Белин-
ского, осветив неприглядную роль Некрасова. И хотя Тургенев
77
основывался только на фактах, тенденциозный тон его воспоми-
наний был очевиден. Салтыков также считал выступление Турге-
нева несвоевременным, так как враги Некрасова использовали
этот шанс для его травли.
Однако для Тургенева не имел никакого значения церемонный
и отчужденный тон письма Салтыкова, который прислал ему в по-
дарок, — пусть и по его настоятельной просьбе, — свою книгу.
Ни один из великих художников не остановился на сюжете этой
картины: Тургенев читает «Историю одного города» Салтыкова.
Не оценили подлинного исторического значения этого факта и
тургеневеды, равно как и щедринисты. А между тем Тургенев
был, быть может, единственным современником Салтыкова, кто
понял, в какую бездну российской истории заглянул автор «Исто-
рии одного города», как бесстрашно срывал он покровы россий-
ской государственности, как беспощаден был к тем, кто все еще
покорно молится на нее и ее поддерживает. По мысли Салтыкова,
они-то, забитые, обездоленные, никогда не евшие досыта и хоро-
шо знакомые с палкой глуповцы и есть первопричина всех зол,
обрушившихся на Глупов. Годы государственной службы Салты-
кова, его безуспешные попытки исправить существующее поло-
жение дел позволили ему предъявить свой суровый счет глупов-
цам. Именно это имел в виду и Тургенев, когда, представляя Сал-
тыкова читателям лондонского журнала, подчеркивал: «...он
знает свою страну лучше, чем кто бы то ни было» (Соч., 14, 253).
В своей короткой заметке, посвященной «Истории одного города»
Салтыкова, Тургенев, характеризуя юмор Салтыкова, употребил
эпитет «злобный» (Там же). Однако сам он понимал, что не зло-
ба, а великая любовь к глуповцам двигала Салтыковым. Без этой
любви не было бы той устрашающей картины финала, которую
дал сатирик, завершая бесславную гибель Глупова. Салтыков не
устрашал, а предупреждал. Всю силу и мощь своего таланта он
использовал на то, чтобы его глуповцы наконец услышали, что их
позиция, их путь — это путь к гибели.
Как бы ни был требователен Салтыков к глуповцам, он ни разу
не поступился правдой. Его фантазия сурова, но не глумлива.
Это-то прежде всего и отметил Тургенев, который в упомянутом
письме к Салтыкову подчеркивал: «„История одного города”
представляет самое правдивое воспроизведение одной из корен-
ных сторон российской физиономии: „имеющий уши да слышит,
имеющий глаза да видит”, — сказал бы я вместе с законодателем
Беневоленским» (Письма, 10, 271).
78
Не будь Салтыкова, и тургеневская роль посредника между
русской и западноевропейской литературами выглядела бы не-
сколько бледнее. Мысль перевести Салтыкова на европейские
иностранные языки возникла у Тургенева сразу же, как только он
прочел «Историю одного города» Салтыкова. У него не было со-
мнений в том, что перед ним писатель и по мощи и самобытности
своего таланта, и по самостоятельности и цельности убеждения
поистине европейского масштаба. Мы не располагаем сведения-
ми о том, с какими трудностями столкнулся Тургенев, готовя ев-
ропейское издание «Истории одного города», но, судя по тому,
что книга Салтыкова так и не появилась на иностранном языке,
эти трудности были: слишком национален и самобытен был сати-
рический талант Салтыкова, а по органически присущей ему «са-
тирической verve», которую отмечал Тургенев, такая задача была
не под силу переводчику, даже и хорошо владеющему русским
языком.
Однако неудача не обескуражила Тургенева. Он выбрал из
всего творчества Салтыкова его «Сказки», как наиболее доступ-
ные для перевода произведения. В воспоминаниях А. Н. Лукани-
ной сохранился эпизод, рассказывающий о том, как Тургенев
15 (27) мая 1879 года сам прочел на литературно-музыкальном
утре в пользу русской колонии в Париже сказку Салтыкова «По-
весть о том, как один мужик двух генералов прокормил».36 Этот
же факт отмечает в своих «Воспоминаниях об И. С. Тургеневе» и
М. М. Ковалевский, который прямо подчеркивает, что Тургенев
сам «позаботился о переводе их на французский язык».37 В своих
воспоминаниях «Монрепо. (Дума о Салтыкове)» П. Д. Боборы-
кин приводит интересный материал, свидетельствующий о резко
отрицательном отношении Салтыкова к попытке познакомить с
его сатирой французского читателя. По словам Боборыкина, Сал-
тыков считал, что его произведения безнадежно устарели для ев-
ропейского читателя, а потому и не интересны ему. И только бла-
годаря глубокой убежденности Тургенева в том, что европейский
читатель должен в подлиннике познакомиться с творчеством
Салтыкова, его произведения были переведены на французский
язык. Это были его «Сказки», включающие всего три названия:
«Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил»,
36 Северный вестник, 1887, № 3, с. 64.
37 М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. М.:
Художественная литература, 1975. Т. 1. С. 269.
79
«Пропала совесть» и «Дикий помещик», изданные очень незначи-
тельным тиражом и по-французски: Trois contes russes de
Chtchddrine (preud). Traduits par Ed. O’Farell. Paris. Librairie des
bibliophiles, 1881, p. (4), XII, 89, in 8°. Переводу предпослано ано-
нимное предисловие, высоко оценивающее сатиру Щедрина.
Этот малоизвестный литературный факт осветил в своих воспо-
минаниях Боборыкин, который, однако, не назвал имен исполни-
телей. На титуле издания указано имя переводчика, ничего не го-
ворящее об отношении его к Тургеневу. Но, зная, с какой энер-
гией пропагандировал Тургенев перед европейским читателем
сатиру Салтыкова, остается лишь предположить, что и мимо это-
го факта он не прошел.
После «Истории одного города» роли во взаимоотношениях
Тургенева и Салтыкова радикально переменились. Теперь Турге-
нев с нескрываемым и постоянным интересом относится к Салты-
кову, видимо, беспокоится о его судьбе. Этому способствовала
серьезная болезнь Салтыкова, в связи с которой Тургенев пишет
брату в письме от 18 февраля (2 марта) 1875 года: «Очень было
бы жаль, если бы Салтыков действительно умер; до сих пор гово-
рили только об его болезни. Он — к несчастью — недолговечен: у
него аневризм сердца. Но, чем позднее такой человек исчезнет с
земного поприща, тем лучше. Жаль его, очень жаль» (Письма, 11,
28). Знай Салтыков об этих словах, он по-иному оценил бы мяг-
кость и мягкосердечие Тургенева, которые порой столь претили
ему! Они раздражали Салтыкова, казались ему неискренними, а
Тургенев не мог иначе относиться к человеку, которого он любил
и талантом которого восхищался. К тому же Тургенев хорошо по-
нимал, что Салтыков с его серьезно пошатнувшимся здоровьем
нуждается в поддержке, и готов был прийти ему на помощь. Вели-
кая любовь к русской литературе объединила этих писателей, и в
своих письмах друг к другу они говорили о ней. Тургенев пони-
мал, что могучий сатирический талант Салтыкова раскрылся еще
не вполне, и в своих письмах к нему он всячески этому способст-
вовал. По собственному опыту Тургенев знал, сколь важно пробу-
дить у больного Салтыкова веру в собственные силы, уверен-
ность в том, что его талант кому-то нужен и интересен. Тургенев
помнил, что в свое время такую наставническую роль в его судьбе
сыграл Белинский. И в своих «Воспоминаниях о Белинском»
(1870) он специально остановился на этом качестве великого
критика. «Белинский с добродушным снисхождением, с сочувст-
венным жаром поощрял начинавших писателей, в которых при-
80
знавал талант, поддерживал их первые шаги», — писал он, не
исключая из числа начинавших писателей и себя (Соч., 14, 52).
Он верил, что общение с ним поможет Салтыкову, измученному
болезнью и затравленному критикой, вернуться к нормальной
жизни, а на их языке это означало писать, писать и писать. И Тур-
генев стремится к встрече. Он пишет из Парижа П. В. Анненкову
1 (13) апреля 1875 года: «Известие о приезде М. Е. Салтыкова в
Баден меня весьма порадовало: во-1-х) я уверен, что это для его
здоровья будет очень хорошо — а во-2-х) я буду иметь удовольст-
вие его увидеть, ибо от 20-го до 25-го мая я, если буду жив, наме-
рен пробыть в Бадене, на пути в Карлсбад» (Письма, 11,53). А че-
рез несколько дней в письме к П. В. Анненкову от 17 (29) апреля
1875 года Тургенев снова беспокоится о здоровье Салтыкова:
«Огорчили меня известия о Салтыкове; неужели теплая погода
его не поправит настолько, чтобы позволить ему сдвинуться с
места?» — пишет он (Там же, 67). Но сближение шло трудно.
Этому мешали болезнь и раздражительность Салтыкова, а отчас-
ти и его предубежденность в отношении Тургенева, в связи с его
прежним неприятием произведений Салтыкова.
Тем не менее встреча все-таки состоялась в Париже
5(17) сентября 1875 года, где Салтыков читал Тургеневу свой
рассказ «Сон в летнюю ночь» (1875). Однако рассказ вызвал
очень сдержанный отзыв Тургенева. В письме к П. В. Анненкову
от 12 (24) сентября 1875 года Салтыков делился с ним своей оби-
дой на Тургенева: «Тургенев до крови обидел меня, сказавши, что
этот рассказ забавный» (182, 207). Между тем Тургенев не был
одинок в своем отзыве на рассказ Салтыкова, который признает
это в том же письме к П. В. Анненкову: «Из Петербурга тоже пи-
шут: прекрасная мысль — представить в смешном виде юбилеи.
Право, у меня не было намерения ни забавным быть, ни юбилеи
изобличать. А если мои вещи иногда страдают раздвоенностью,
то причина этого очень ясная: я Езоп и воспитанник цензурного
ведомства» (Там же, 207—208).
Еще более неприятный осадок оставила в Салтыкове другая
встреча с Тургеневым, происходившая уже в конце сентября
1875 года у него в Буживале, где В. А. Соллогуб в присутствии
Н. В. Ханыкова читал Салтыкову и Тургеневу свою новую коме-
дию. «...Я имел удовольствие, — сообщал Салтыков А. Н. Плеще-
еву в письме к нему от 2 (14) октября 1875 года, — слушать у
Тургенева новую комедию гр(афа) Соллогуба, такую пошлость и
подлость, что со мной сделалось что-то вроде истерики, и я не по-
81
мню сам, что я наговорил этому сукину сыну. Довольно сказать,
что он сам испугался, и предлагал мне сжечь свой манускрипт, и
в заключение просил меня поцеловать его в знак прощения. Мо-
жет быть, это было с моей стороны и глупая выходка, но Вы по
этому можете судить, в какой степени болезнь развила во мне
раздражительность» (Там же, 214—215). Сам же Тургенев в
письме к Ю. П. Вревской от 5 (17) октября 1875 года так описы-
вает эту сцену, в которой принимал участие Соллогуб: «Прочел
Салтыкову (Щедрину) и мне преплохую свою комедийку, в кото-
рой он ругает молодое поколение, на чем свет стоит. Салтыков
взбесился, обругал его, да чуть с ног не свалился от волнения: я
думал, что с ним удар сделается... Он мне напомнил Белинского...
Тяжелая была сцена!» (Письма, 11, 139).
Между тем, за исключением неприятного осадка у Салтыкова,
эта сцена не повлияла на характер взаимоотношений писателей.
Салтыков стал даже ближе Тургеневу, напомнив ему Белинско-
го, — самые для него дорогие воспоминания. Менее чем за месяц
своего пребывания в Париже Салтыков, по его собственному при-
знанию, виделся с Тургеневым «раз шесть» (18г, 214). Это много,
тем более если учесть, что их общение было затруднено тем, что
Тургенев жил тогда на даче в Буживале, и Салтыков, как свиде-
тельствуют их письма, ссылаясь на болезнь, не раз уклонялся от
встречи с ним. К сожалению, оба писателя не оставили нам по-
дробных воспоминаний о своих встречах, но их письма позволяют
предполагать, что эти встречи были творческими. Тургенев ви-
дел, что Салтыков при всей силе и самостоятельности своего са-
тирического таланта тоже находится на распутье, задумывая по-
сле «Истории одного города» произведение крупной жанровой
формы.
«Благонамеренные речи» в оценке И. С. Тургенева и замы-
сел романа «Господа Головлевы». О своем желании написать
крупное произведение Салтыков заявлял еще в самом начале сво-
его творческого пути, когда в декабрьском выпуске хроники «На-
ша общественная жизнь» за 1863 год сетовал на утрату современ-
ным обществом той цельности, которая не позволяет писателю-
реалисту написать панорамную картину русской жизни:
«Направление литературы изменилось потому, что изменилось
направление самой жизни; произведения литературы утратили
цельность, потому что в самой жизни нет этой цельности. (...) Чис-
ло действующих лиц непрерывно увеличивается новыми милыми
незнакомцами (...) При таком положении дел литературе остается
82
выбрать одно из двух: или лгать, то есть вымышлять картины жиз-
ни несуществующие, или же делать частные наблюдения, писать
отдельные биографии. (...) Когда сумма наблюдений будет доста-
точно велика, когда выступившие на сцену новые элементы уля-
гутся в общем движении жизни и найдут каждый свое место, тог-
да, конечно, явится возможность и той цельной картины, о кото-
рой тоскует русская публика. А до тех пор литература будет в
этом отношении настолько же бессильна, насколько само обще-
ство бессильно сплотить за один раз все новые стихии, которые
находятся в нем в состоянии брожения» (6, 182—183).
Столь же требовательное отношение к роману было и у Турге-
нева. Об этом он писал еще в своей рецензии, посвященной «Пле-
мяннице» (1852) Евг. Тур: «Роман — роман в четырех частях! —
восклицал он. — Знаете ли, что, кроме женщины, никто в наше
время в России не может решиться на такой во всяком случае
длинный подвиг? И в самом деле, чем наполнить четыре тома?»
(Соч., 4, 477). Признавая, однако, популярность диккенсовских и
сандовских романов, Тургенев предсказывал их распространение
и в России. Но только не теперь. Теперь же сама жизнь препятст-
вует интересу к этим романам, и Тургенев со всей определенно-
стью констатирует это, очевидно перекликаясь с Салтыковым.
«Эти романы, — признает он, — у нас возможны и, кажется, при-
мутся; но теперь, спрашивается, настолько ли высказались уже
стихии нашей общественной жизни, чтобы можно было требо-
вать четырехтомного размера от романа, взявшегося за их вос-
произведение?» (Там же).
Так же как и Салтыков, Тургенев считает, что писать романы
можно только при условии сложившегося и цельного мировоззре-
ния, которое дает писателю устоявшаяся жизнь. Это-то уверен-
ное мировоззрение Тургенев увидел в Салтыкове, прочтя его «Ис-
торию одного города». Их долгие парижские встречи еще более
утвердили его в мнении о Салтыкове.
Кроме того, проницательный Тургенев понял, что Салтыкову
слишком хорошо знакомы те семейные распри, которых он касал-
ся в своей сатире. Он окончательно убедился в этом, когда в ок-
тябрьском номере «Отечественных записок» за 1875 год прочел
его «Семейный суд», 13-й очерк «Благонамеренных речей». А на
следующий день — это был день рождения Тургенева — он полу-
чил не дошедшее до нас письмо Салтыкова и сразу же ответил
ему 28 октября (9 ноября), решив отметить этот день знамена-
тельным советом мастера-романиста:
83
«Перехожу к Вашему последнему рассказу в „От(ечественных)
зап(исках)”. — Я вчера получил окт(ябрьский) номер — и, разу-
меется, тотчас прочел „Семейный суд”, которым остался чрезвы-
чайно доволен. Фигуры нарисованы сильно и верно: я уже не гово-
рю о фигуре матери, которая типична — и не первый раз появляет-
ся у Вас — она, очевидно, взята живьем — из действительной
жизни. Но особенно хороша фигура спившегося и потерянного
„балбеса”. Она так хороша, что невольно рождается мысль, отчего
Салтыков вместо очерков не напишет крупного романа с группи-
ровкой характеров и событий, с руководящей мыслью и широким
исполнением? Но на это можно ответить, что романы и повести до
некоторой степени пишут другие — а то, что делает Салтыков,
кроме его, некому. Как бы то ни было — но „Семейный суд” мне
очень понравился, и я с нетерпением ожидаю продолжения —
описания подвигов „Иудушки”» (Письма, 11, 149).
К совету Тургенева Салтыков отнесся серьезно, понимая, ка-
кое амплуа ему назначает Тургенев, который не понаслышке
знал, что здесь, под интимной семейной сенью, часто происходят
подлинно трагические вещи. В начале 1870-х годов эта тема осо-
бенно интересовала Тургенева, и ей посвящен рассказ «Степной
король Лир», который, как уже явствует из его названия, ориен-
тирован на Шекспира. Из встреч с Салтыковым Тургенев понял,
что тот вынес тяжелые впечатления из семейного быта и его взаи-
моотношения с родственниками и до сих пор остаются для него
тяжелой темой. Тургенев был особенно чуток, когда дело каса-
лось внутрисемейных отношений. Родная мать писателя остави-
ла неизгладимые рубцы на его детских воспоминаниях. Они хоро-
шо были знакомы Салтыкову, и он понимал Тургенева с полусло-
ва. Поэтому, наверное, «Благонамеренные речи» Салтыкова и
произвели такое впечатление на Тургенева, что они живо напом-
нили ему его собственную жизнь, исполненную унижений, обид
и неописуемых скандалов. Не его ли родная мать изгнала из дома
его брата, женившегося вопреки ее воле. А сколько угроз оста-
вить их без наследства, сколько «выброшенных кусков!» (13, 14).
Во время своей переписки с Салтыковым Тургенев дважды упо-
минает поразившую его в «Благонамеренных речах» фигуру мате-
ри. Властная, волевая и жестокая Арина Петровна потому, навер-
ное, так поразила Тургенева, что очень уж напоминала ему образ
его матери Варвары Петровны Лутовиновой.
Поэтому-то Тургенев был так заинтересован в продолжении
Салтыковым замысла «Благонамеренных речей» и в своих пись-
мах к нему он пишет об этом снова и снова. Получив 2-й номер
84
«Отечественных записок» за 1876 год он торопит Салтыкова: «Я
получил 2 № „О(течественных) з(аписок)”, и не нашел в нем ни-
чего Вашего. Очень жаль! Что-то будет в 3-м?» (Письма, 11,228).
Тургенев знал, что если Салтыков напишет своих «Господ Го-
ловлевых», то русская литература обогатится романом первой ве-
личины. Не говоря уже об образе Иудушки, восхищение вызвал у
него образ матери, созданной мастерством Салтыкова-романи-
ста: «...старуха, которая плачет при восхождении солнца, — это,
что называют французы, une trouvaille (находка — франц.), да и
вообще вся ее фигура превосходна. Уметь возбудить сочувствие к
ней читателя, не смягчив ни одной ее черты, — это только боль-
шим талантам на руку» (Там же, 190).
Сколь ни многочисленны были отзывы современников, привет-
ствовавших появление нового романа Салтыкова, он особенно
чутко прислушивался к совету Тургенева. Ведь то был совет масте-
ра, исходящий к тому же из представлений об особой трагической
силе таланта Салтыкова. Тургенев видел, что в основу сюжета
«Благонамеренных речей» Салтыков кладет глубоко пережитый
им семейный конфликт. По существу, это те же глуповцы, с кото-
рыми так жестоко расправился Салтыков. Но так ли жесток он,
когда речь идет о самых близких писателю людях? Способен ли
он в их оценке чувствовать их подлинный трагизм? Тургенева все
еще коробил салтыковский очерк «Клевета» и его решительная
мера, предлагаемая им в отношении глуповцев. Сколь ни неверо-
ятным кажется это предположение, тем не менее, оно не лишено
оснований. И этим основанием была та реальная революционная
борьба, к которой лично ощущали себя причастными эти писатели.
Потому-то таким кратковременным и непрочным оказался их заме-
чательно плодотворный союз, которому способствовали их глубокие
симпатии друг к другу и то великое чувство, которое их объединяло
и без которого они не могли жить. Это чувство — любовь к рус-
ской литературе. Его заслонило другое и еще более могучее —
любовь к России и ее народу. Сквозь призму этого чувства Салты-
ков оценивал свои отношения к Тургеневу даже тогда, когда они
были безоблачными и истинно дружескими. Та роскошь, с которой
его принимал Тургенев, серьезно обеспокоила Салтыкова, который
свои впечатления уже от встреч с Тургеневым в 1870-е годы изло-
жил в письме к П. В. Анненкову от 12 (24) сентября 1875 года:
«Тургенева я нашел в вожделенном здравии, но помышляю-
щим о бегстве в какое-нибудь забытое место, где можно бы уеди-
85
ниться. Но, вероятно, это только один разговор, ибо, в сущности,
богопочитание вовсе не противно ему. Человек этот одарен всеми
дарами природы, кроме одного: нет у него брезгливости. От этого
всякое ничтожество находит к нему доступ и, по-видимому, даже
может занимать и тешить. Был я у него в Буживале — живет, как
принц крови. Впрочем, отчего же и не жить хорошо, коли средства
есть; но все это невольно ставит вопрос: неужели же он никогда не
воротится в Россию?» (18г, 208).
Вернется ли Тургенев в Россию — этот вопрос остро зани-
мал Салтыкова в 1870-е годы. Салтыков считал, что Тургенев вы-
дохся, живя не в России. Единственное его спасение, как писате-
ля, незамедлительно вернуться в Россию. Последние вещи Турге-
нева, и в частности, его рассказ «Часы» только подтвердили
наблюдения Салтыкова. Его отзыв о «Часах» Тургенева безжа-
лостен и суров, но едва ли не справедлив: «...об „Часах” Турге-
нева, — писал он под свежим впечатлением от прочитанного в
письме к П. В. Анненкову 15(27) февраля 1876 года, — мо-
гу тоже сказать кратко и справедливо, что это подражание Гриш-
ке Данилевскому. Я думаю даже, что последний не написал ни-
чего столь детски бессвязного» (Там же, 261). По поводу же заяв-
ления Тургенева в «Вестнике Европы» о том, что он занят
работой над романом «Новь», Салтыков еще более категоричен:
«Никакого большого романа у него нет, да и не может быть» (Там
же). Салтыков был уверен, что Тургенев не напишет романа,
если не вернется в Россию. В том же письме к П. В. Анненкову он
писал:
«Тургенев — писатель субъективный, и то, что не выливается
прямо, выходит у него плохо. Нет около него никого — оттого он и
уснул. Нет никого, кто бы вызывал его на споры и будил его
мысль. В этом отношении разрыв с „Современником” и убил его.
Последнее, что он написал, „Отцы и дети”, было плодом общения
с „Современником”. Там были озорники неприятные, но которые
заставляли мыслить, негодовать, возвращаться и перерабатывать
себя самого» (Там же, 262).
Скепсис Салтыкова в отношении еще ненаписанного романа
Тургенева был вполне оправдан и предопределен коренными его
разногласиями с Тургеневым. Эти разногласия давали о себе
знать даже тогда, когда его дружба с Тургеневым была на самом,
казалось бы, высоком и уважительном творческом уровне. Даже
86
в пору самого тесного дружеского общения Салтыков не упускал
случая «задеть» Тургенева, как выразился однажды он сам (Пись-
ма, 8, 181). А причины для этого были, и они побудили сатири-
ка преодолеть тот порог уважения к писателю-классику, с кото-
рым Салтыков неизменно относился к Тургеневу, и вывести на
своих страницах сатирических и подлинно тургеневских геро-
ев-типов.
Глава V
ТУРГЕНЕВСКИЕ ГЕРОИ В САТИРЕ
М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
Рядом с гоголевскими, грибоедовскими, фонвизинскими пер-
сонажами на салтыковских страницах продолжили свою жизнь и
тургеневские герои, и среди них не только Веретьев, но и Рудин с
Лаврецким. Сатирическая интерпретация их выявляла все новые
и богатые краски салтыковской палитры. Не искажая ни сути, ни
масштаба созданных Тургеневым образов, Салтыков высвечивал
их слабости, историческую несостоятельность. Но свой спор са-
тирик начал не сразу, поначалу ограничиваясь отдельными кри-
тическими замечаниями. Как бы высоко ни оценивал Салтыков
созданные Тургеневым типы, ни признавал обаяние его героев, он
все-таки не мог безоговорочно и до конца согласиться с писате-
лем. Об этом свидетельствует приводимый нами выше отзыв Сал-
тыкова о романе Тургенева «Дворянское гнездо» — быть может,
самый восторженный из всех известных в то время отзывов. Пие-
тет к Тургеневу-художнику по-прежнему велик у Салтыкова, и
только спустя несколько лет в очерке «К читателю» («Сатиры в
прозе»; 1862) Салтыков упоминает Тургенева, уже несколько аб-
страгируясь от созданных им образов. Но это всего лишь упоми-
нание, и в нем очень мало общего с той обычной сатирической ма-
нерой Салтыкова, с его творческой фантазией, благодаря которой
тургеневские герои окажутся в совершенно необычных для них
обстоятельствах и лишь только потому будут узнаваемы, что Сал-
тыков сумеет схватить и передать в них наиболее характерное.
Здесь же Салтыков ограничивается признанием заслуг Тургене-
ва, который, по его оценке, был «истинным насадителем конфу-
за» и «еще в сороковых годах предрекал его господство своими
Рудиными и Гамлетами Щигровского уезда» (3, 267). Г. А. Лопа-
тин в своих воспоминаниях отмечает, сколь высоко оценивал
Салтыков описанный Тургеневым тип «лишнего» человека. Лопа-
тин приводит слова Салтыкова, обращенные к Тургеневу: «...вы в
своих произведениях создали тип лишнего человека. А в нем ведь
88
сама русская жизнь отразилась. Лишний человек — это наше
больное место. Ведь он нас думать заставляет».38 И Салтыков ду-
мал о том, сколь несостоятельны в России 1870-х годов тургенев-
ские типы.
Герои «Отцов и детей». Современная жизнь — это уже не
опоэтизированные Тургеневым «дворянские гнезда» и не благо-
родное и сильное чувство Лаврецкого к Лизе. Это концессия и по-
шлый репертуар кафешантанных певиц, которыми поглощены ге-
рои Салтыкова в его сатире «Дневник провинциала в Петербур-
ге» (1872). И чем неприемлемее для Салтыкова окружающая
действительность, тем резче и непримиримее относится он к тур-
геневским героям, которые на сатирическом фоне выглядят поис-
тине белыми воронами. Так, на вопрос автора о батюшке, обра-
щенный к молодому Кирсанову, последний отвечает: «Батюшка,
слава богу, здоров и по-прежнему играет на виолончели свои лю-
бимые романсы» (10, 455). Это, однако ж, не мешает батюшке в
полном соответствии со временем оценить тургеневскую утопию
в отношении Фенечки и должным образом ее пристроить. «Фе-
ничку мы пристроили, — говорит молодой Кирсанов: — она те-
перь замужем за одним чиновником в Ефремове, имеет свой дом,
хозяйство и, по-видимому, очень счастлива» (Там же). Эти слова
Салтыкова вызвали справедливое недоумение Д. М. Климовой,
комментирующей «Дневник провинциала в Петербурге» в собра-
нии сочинений писателя, которая по поводу этих строк замечает:
«Салтыков, вероятно, забыл, что Феничка в конце романа выхо-
дит замуж за Николая Петровича Кирсанова, следовательно, не-
обходимости „пристраивать” ее при живом муже не было» (Там
же, 776). Между тем невозможно даже предположить, чтобы
Салтыков забыл роман Тургенева «Отцы и дети», о котором он не
раз писал и который так много значил в его жизни. Вероятнее
другое. Салтыков не принял тургеневскую утопию в отношении
Фенечки и попросту перечеркнул ее судьбу. Эта судьба кажется
Салтыкову надуманной и зыбкой и особенно представляется та-
ковой после смерти ее единственного романтического обожателя
Павла Петровича Кирсанова. Поэтому-то вопрос о необходимо-
сти ее устройства и встал со смертью Павла Петровича, который
полюбовно решили между собой отец и сын Кирсановы. Им, как и
предсказывал Базаров, «лишний наследничек (...) не по нутру»
38 М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. М.:
Художественная литература, 1975. Т. 2. С. 164.
89
(Соч., 8, 236). Салтыков как будто забывает о Мите, но читатель
вспоминает о нем, так как его прямо касается разговор, который
ведут между собою тургеневские герои. «Полтора года тому назад
женился на Кате Одинцовой, — рассказывает молодой Кирса-
нов, — и уже имею сына. Поэтому получение места было для
меня как нельзя более кстати. Знаете: хотя у нас и довольно обес-
печенное состояние, но когда имеешь сына, то лишних тысяча
рублей весьма не вредит» (10, 456). Так ненавязчиво, но жестко
полемизирует Салтыков с Тургеневым.
Постаревший и приземленный Аркадий Кирсанов только так и
может «пристроить» Фенечку, не говоря уже о Мите. У него есть
свой собственный наследник, сын Кати Одинцовой, и он озабочен
тем, чтобы дать ему солидное состояние. Воспоминания юности
тревожат и его, и он не забывает о своем рано умершем друге. Но
это — вовсе не та память, какой бы следовало ожидать от Кирса-
нова, поскольку он сам признается: «Мы с папашей и Катей каж-
дый день молимся, чтобы бог простил его заблуждения!» (Там же).
Надо думать, что при этом Кирсанов не забывает и себя.
В сущности, эволюция Кирсанова была предсказана Тургене-
вым устами Базарова в «Отцах и детях», да и сам Салтыков не раз
писал о так называемых «мальчиках», а в мартовском выпуске
хроники «Наша общественная жизнь» (1864) посвятил им специ-
альный очерк, придавая большое значение этому типу. Тургенев
и Салтыков не ошиблись в своих предсказаниях, и Салтыков в
«Дневнике провинциала в Петербурге» ограничивается лишь кон-
статацией этого факта. Думается, что Салтыков и вовсе не упомя-
нул бы Кирсанова, если бы тот не был другом Базарова, что по-
зволило сатирику резкой гранью отделить этого героя от всех
прочих типов, созданных Тургеневым.
Рудин. Существенные коррективы внес Салтыков и в напи-
санный Тургеневым образ Рудина. Автор «Рудина» не скрывал, и
это было широко известно, что прототипом главного героя рома-
на и «лишнего» человека стал его друг Михаил Бакунин, который
оказывается «лишним» не только в России: в романе Тургенева
он гибнет во время революционных событий во Франции на одной
из парижских баррикад. Такой финал, очевидно, не устраивал
Салтыкова, и в «Дневнике провинциала в Петербурге» он «ожи-
вил» Рудина, «оживил», чтобы продолжить свою полемику с Тур-
геневым. И сделать это Салтыкову было тем более проще, что ре-
альный прототип Рудина, М. А. Бакунин и по сей день будоражит
европейскую общественность своей псевдореволюционной дея-
90
тельностью, громкой и бесплодной. Салтыков подчеркнуто сбли-
жает Рудина с Бакуниным, передавая ему черты из биографии Ба-
кунина, что уже отмечалось исследователями-щедринистами.
«Рудин! Да вы с ума сошли! Ведь вы в Дрездене на баррикадах
убиты!» — в изумлении восклицает рассказчик, видя ожившего
Рудина на VIII Международном статистическом конгрессе (Там же).
Однако Рудин решительно опровергает это, упоминая и Тургене-
ва. «Толкуйте! — восклицает он. — Это все Тургенев сказки рас-
сказывает! Он, батюшка, четыре эпизода обо мне написал, а эпи-
зод у меня самый простой: имею честь рекомендоваться — пу-
тивльский делегат» (Там же). А между тем вина Тургенева
заключается разве что в том, что он заставляет Рудина погибнуть
на баррикаде в Париже. Что же касается Дрездена, то о нем автор
«Рудина» не упоминает вовсе. Зато Дрезден — не пустой звук в
биографии Бакунина: за участие в этом восстании он был приго-
ворен царским правительством к пожизненному заключению, от
которого его избавил побег.
Так ли уж не прав Тургенев, предрекая Рудину бесполезную
гибель на парижских баррикадах? Но как раз в этом-то Салтыков
был решительно не согласен с Тургеневым. Радикальное либе-
ральное фрондерство Рудина не мешает ему успешно продвигать-
ся по службе, занимать высокие чиновнические посты. А между
тем Рудин ни на йоту не изменил своим убеждениям, его речи
стали, пожалуй, даже хлеще, чем были, он уже не думает о том,
как простую реку превратить в судоходную, как то было в романе
Тургенева, его мысли обращены к народу. «Да-с, батюшка, оруду-
ем! — хвастается Рудин перед рассказчиком в „Дневнике провин-
циала в Петербурге”. — Возбуждаем народ-с! пропагандируем
„права человека-с!” воюем с губернатором-с!» (Там же). Быть мо-
жет, секрет успешной карьеры Рудина и состоит в том, что он ни-
когда не забывает о почтительности, и власть предержащие это
понимают, а потому сквозь пальцы смотрят на эту якобы деятель-
ность Рудина, которая не приносит никаких результатов. Ру-
дин — либерал, что не мешает ему резко отзываться о других ли-
бералах, и в частности о молодом Кирсанове, который, по мнению
Салтыкова, представляет собой несравненно большее зло, чем
Рудин. Кирсанов — либерал и не скрывает этого, открыто поддер-
живая правительство. Другое дело Рудин. Он дезориентирует об-
щество, рождая в нем надежду, сея видимость борьбы, которая на
деле оказывается столь же призрачной, как и пресловутые иллю-
зии либералов. В смелых и бескомпромиссных речах Рудин с пре-
91
зрением отзывается о либералах: «Ведь ты, брат, либерал! — го-
ворит Рудин Кирсанову, желая его уязвить. — Я знаю, ты над пе-
редовыми статьями „Санкт-Петербургских ведомостей” слезы
проливаешь! А, по-моему, такими либералами только заборы под-
пирать можно!» (Там же). Все это с полным основанием можно
отнести к самому Рудину, которого герой гончаровского «Обры-
ва» Марк Волохов справедливо аттестует словами: «Балалайка
бесструнная» (Там же, 457).
Как уже сказано, Салтыков сближает образ Рудина с
М. А. Бакуниным. К 1876 году Бакунин широко известен как
один из основоположников анархизма. К анархизму Салтыков не-
однократно обращался в своем творчестве и в «Истории одного
города», и в рассказах помпадурского цикла («Единственный»,
«Сомневающийся»), Рудин, выступающий как действующее лицо
в нескольких сатирах 1870—1880-х годов («Помпадуры и помпа-
дурши», «Дневник провинциала в Петербурге», «Круглый год»,
«Письма к тетеньке», «Пошехонские рассказы»), — это прежде
всего либерал и преуспевающий чиновник, заметно потеснивший
Лаврецкого. Разумеется, Салтыков не скрывает и не дает забыть
читателю, что он — анархист, наполняя его монологи громопо-
добными разрушительными речами, но это для него не главное,
потому что, в сущности, речи героя — пустой звук. Правда, время
от времени правительство беспокоят крамольные речи Рудина,
время от времени он подвергается аресту, объявляется государ-
ственным преступником (Там же, 485), но всегда выходит сухим
из воды и даже в страшный для России 1879 год Рудин преус-
певает: в сатире Салтыкова «Круглый год» он занимает пост ди-
ректора департамента Преуспеяний, опередив Лаврецкого, кото-
рый служит у него делопроизводителем (см.: 13, 532; 152, 53).
В «Письмах к тетеньке» (1881) Салтыков еще раз вспомнит
Рудина, и снова его деятельность вызовет к себе критическое от-
ношение сатирика, хотя теперь Салтыков упоминает его в ряду
достойных уважения «лишних» людей. Но достойны ли действи-
тельного уважения эти «лишние» люди, если они тогда, когда
была нужна их практическая помощь, когда Россия нуждалась в
них, остались в стороне? Салтыков с горьким упреком констати-
рует это: «...вот вам ваш Чацкий, ваш Евгений Онегин, ваши Ру-
дин, Инсаров! Вот как критиковать да на смех поднимать — так
они тут как тут, так и жужжат, а как трезвенное слово сказать
приходится — тут их и нет!» (14, 325). Но это уже упрек ко всей
русской либеральной интеллигенции.
92
Лаврецкий. Отрицательное отношение Салтыкова к либера-
лизму всего ярче, пожалуй, проявилось в сатирической интерпре-
тации им образа Лаврецкого. В русской классической литерату-
ре, на наш взгляд, едва ли найдется другой герой, который по
силе своего поэтического обаяния был бы сравним с Лаврецким.
Необыкновенную поэтическую силу этого образа испытал на се-
бе сам Салтыков, который в некрологе, посвященном Тургеневу,
поставил это писателю в особую заслугу перед русским обще-
ством. Но, всецело находясь во власти этого образа, Салтыков и
тогда ощущал некоторую неудовлетворенность Лаврецким. Эта
неудовлетворенность объяснялась и нерешительностью Лаврец-
кого, и его неспособностью по-настоящему взяться за большое
дело, не говоря уже о его неспособности к борьбе, о завуалиро-
ванное™ его идеалов, которая привела к тому, что он, будучи не в
силах бороться с жизнью, терпит одно поражение за другим, сми-
ряется и становится тем Лаврецким, каким вывел его Салтыков в
своей сатире.
Впервые Лаврецкий появился в «Дневнике провинциала в Пе-
тербурге» (1872). Приступая к развенчанию этого образа, Салты-
ков в то же время стремился реализовать художественные прин-
ципы Тургенева, для которого любовь — пробный камень в оцен-
ке любого героя. Как опытный критик, уловив эту особенность
Тургенева, Салтыков реализует ее на практике: «...не знаю поче-
му, — пишет он, — от Лаврецкого, этого истого представителя
„Дворянского гнезда”, у меня осталось только одно воспомина-
ние, что он женат» (10, 456). Неудачная женитьба Лаврецкого —
самая большая драма его жизни, ставшая основным содержанием
романа Тургенева «Дворянское гнездо». Роковым образом сказа-
лась эта женитьба на судьбе Лизы, закончившей свою молодую,
едва расцветшую жизнь в монастыре. Цель Салтыкова — снять с
героя романтический флер и показать его полную несостоятель-
ность, проявившуюся и в отношении к Лизе, и в его служебной
карьере. Появляющийся на страницах «Дневника провинциала в
Петербурге» Лаврецкий так изменился, что рассказчик с трудом
верит, что это он. Причину изменений рассказчик видит в женить-
бе Лаврецкого, поэтому первый вопрос, который он задает ему
при встрече, это вопрос о его супруге: «...как здоровье супруги ва-
шей?» — спрашивает он (Там же). По тому, как и что Лаврецкий
отвечает на этот вопрос, читателю ясно, что перед ним уже дру-
гой Лаврецкий — Лаврецкий, простивший измену жене и продол-
жающий жить в браке с ней, хотя жена его, судя по словам самого
93
Лаврецкого, осталась все та же. Если прежде честное и сильное
чувство Лаврецкого к Лизе вызывало глубокие читательские сим-
патии к нему, то теперь и это исчезло. И не потому, что Елизавета
Михайловна скончалась. Еще до ее смерти Лаврецкий признал
ошибкой свое чувство к Лизе, да и самого чувства, оказывается,
не было. И вот как об этом говорит он сам в сатире Салтыкова:
«Признаюсь вам, это была большая ошибка с моей стороны.
Увлечь молодую девицу, не будучи вполне уверенным в своей
свободе, — как хотите, а это нехорошо! Теперь, однако ж, эти
увлечения прошли...» (Там же, 457). Автор прерывает исповедь
Лаврецкого, как она названа в сатире Салтыкова, который счита-
ет, что распространяться на этот счет уже больше не к чему.
По его мнению, любовь к Лизе возвышала Лаврецкого, отличала
его от других людей. И напрасно он думает, что занятия статис-
тикой помогут ему избавиться от нее. Да и надо ли от нее из-
бавляться? За любовь надо бороться, а Лаврецкий как раз на это
и не способен. А потому он и неинтересен автору, да и читателю
тоже.
Тем не менее Салтыков еще раз вернулся к Лаврецкому.
В очерке «Помпадур борьбы, или Проказы будущего» (1873) Лав-
рецкий представляет собой
«только жалкое подобие прежнего Лаврецкого. Он до того ожи-
рел, что лишь с трудом понимал, какие идеи — либеральные и ка-
кие — консервативные. Притом же, имея большое семейство и мо-
товку-жену, он не мог пренебрегать и жалованьем, тем больше что
Дворянское Гнездо, приносившее при крепостном праве прекрас-
ный доход, теперь ровно ничего не давало» (8, 182).
Лаврецкий с готовностью воспринял сообщение Феденьки о
том, что отныне им предстоит борьба. Он встает под знамена этой
борьбы, увлекая за собой чиновников особых поручений Райско-
го и Веретьева (Там же). Лаврецкий, раскаявшийся в то время,
когда борьба помпадура Кротикова с крамолой либерализма при-
нимает откровенно оголтелый характер, — факт, красноречиво
говорящий уже о его предательстве каких бы то ни было принци-
пов либерализма. Правда, «Лаврецкий с прочими раскаявшими-
ся» еще не участвует во всех одиозных действиях Кротикова.
В том устроенном им шествии, которое «открывал Ноздрев, а замы-
кал Держиморда», они «рассеялись по сторонам и притворились,
что рвут цветы» (Там же, 188). Но станут ли Лаврецкий и другие
либералы, раскаявшиеся подобно ему, деятельными участниками
94
шествия Кротикова — это, по мнению Салтыкова, вопрос лишь
близкого будущего. Слишком решительны действия Кротикова, и
чтобы противостоять им, нужны качества, которых и в помине
нет ни у Лаврецкого, ни у других либералов. Но Салтыкова, в пер-
вую очередь, интересует именно Лаврецкий: он понимает, сколь
велико обаяние этого героя, и стремится разрушить созданный
Тургеневым тип, отдавая себе отчет в сложности этой художест-
венной задачи. Ведь какие бы перипетии и метаморфозы ни пре-
терпевал Лаврецкий на своем жизненном пути, который преобра-
зил весь его облик, он должен быть узнаваем. Ему недостает ре-
шительности, он полноват и немного ленив у Тургенева. Рисуя
образ Лаврецкого и всецело опираясь на Тургенева, Салтыков
подчеркивает телосложение героя, но в сатирических целях дела-
ет его сутью образа. Когда Феденька объявил ему о своем вступ-
лении в новый фазис борьбы, то Лаврецкий «как-то апатически
пожевал губами и, сказав: „Что ж... по мне, пожалуй”, отправился
в канцелярию писать циркуляр о благополучном вступлении Фе-
деньки в новый фазис административной проказливости» (Там же,
182—183).
Разумеется, Тургенев не мог равнодушно относиться к тем са-
тирическим метаморфозам образов своих любимых героев, кото-
рые они претерпели под пером Салтыкова. Однако в своих пись-
мах к нему он ни разу не упрекнул за это сатирика. Да и как было
упрекать за это Салтыкова? Ведь Тургенев видел, что он прежде
всего опирался на его, тургеневский, опыт, свободно и сатириче-
ски интерпретируя его героев. Не сам ли Тургенев подвиг на это
Салтыкова, давая публицистически яркие, приближенные к со-
временным условиям образы шекспировского Гамлета и серван-
тесовского Дон-Кихота в статье «Гамлет и Дон-Кихот» (1860)?
Его статья неизменно вызывает восхищение необычностью и
философской смелостью трактовки шекспировского героя. Не ме-
нее неожиданной и смелой явилась и трактовка Тургеневым ко-
роля Лира Шекспира в его повести «Степной король Лир»
(1870).
Тургенев понимал, какие глубинные причины принципиально-
го характера побудили Салтыкова решиться на такой шаг. Он был
согласен с Салтыковым, что его герои, его рудины и лаврецкие
оказались несостоятельными в борьбе в новых условиях русской
жизни и признавал право художника на их сатирическое вопло-
щение. Что же касается до собственно сатирического их вопло-
щения Салтыковым, то и тут Тургенев, восхищаясь талантом Сал-
95
тыкова, по-видимому, восхищался тем, как сатирик, не искажая
сути созданного Тургеневым образа, тем не менее превращал его
в остро сатирический, но и в то же время неизменно узнаваемый
исконный, тургеневский образ. Творческому самолюбию Турге-
нева было даже лестно, что Салтыков именно так относится к его
героям, рассматривая их как наиболее полно выраженный идей-
ный этап, являющийся отражением мыслей, надежд и борьбы
определенной эпохи.
Разумеется, сатирическое отношение Салтыкова к героям
Тургенева не могло обострить их личных и творческих взаимоот-
ношений, так как оба они, хотя и в разной степени, признавали
объективные условия, влиявшие на изображение героев Тургене-
ва. Сатирик понимал, что главная причина, предопределившая
характер отношения Тургенева к своим героям, лежит в его либе-
ральном мировоззрении, и предчувствовал, что ему еще придется
сразиться с писателем.
Глава VI
М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН И РОМАН
И. С. ТУРГЕНЕВА «НОВЬ »
Роман «Новь» (1876) был последним романом Тургенева, на
который он возлагал большие надежды. Признавая свою вину пе-
ред передовой русской молодежью за то, что он вывел в «Отцах и
детях» Базарова, а их самих назвал нигилистами, он во время ра-
боты над новым романом, в январе 1876 года писал Салтыкову:
«...я не имел права давать нашей реакционеркой сволочи воз-
можность ухватиться за кличку — за имя; писатель во мне должен
был принести эту жертву гражданину — и потому я признаю спра-
ведливыми и отчуждение от меня молодежи, и всяческие нарека-
ния... Возникший вопрос был поважнее художественной прав-
ды — ия должен был это знать наперед.
Мне остается сказать еще раз: подождите моего романа (...)
Кто знает, мне, быть может, еще суждено зажечь сердца людей»
(Письма, 11, 191).
Однако роман «Новь» не оправдал надежд Тургенева. Он вы-
звал многочисленные и большей частью отрицательные отзывы,
мнение которых разделял и Салтыков.39 Роман «Новь» подтвер-
дил худшие опасения Салтыкова. Он высказывал их в цитирован-
ных выше письмах к П. В. Анненкову, когда Тургенев напечатал
свой новый рассказ «Часы». Салтыков не верил, что Тургенев на-
пишет свой новый роман, хотя Тургенев не раз говорил ему об
этом. Не верил, потому что видел в Тургеневе субъективного пи-
сателя, который способен хорошо написать только то, что ему са-
мому пришлось глубоко пережить и прочувствовать. Не взять же
этих впечатлений в Буживале. Салтыков не нашел в «Нови» ни
39 Позиция Салтыкова в отношении романа Тургенева «Новь» подробно
рассмотрена в статье: Николаева Л. А. Тургенев и Щедрин в 70-е годы. (Из
истории литературной полемики вокруг романа «Новь») И Учен. зап. Орлов-
ского пед. ин-та. Т. XVII. Орел, 1963. С. 180—217.
4 Н. С. Никитина
97
ярких запоминающихся образов, способных силой своего обая-
ния вызвать читателей на подражание, ни пейзажных описаний,
столь неотъемлемых от Тургенева. Хотя, казалось бы, главный ге-
рой романа Нежданов — образ яркий и трагический по своей
сути и, быть может, самый трагический в творчестве Тургенева, в
романе он представлен безродным, никому не нужным и едва ли
не «лишним» человеком, смерть которого избавляет близких ему
людей от затруднительных ситуаций. Но самым непостижимым
для Салтыкова явилось то, как Тургенев, автор «Отцов и детей»,
который всего полтора десятилетия назад так понимающе и про-
никновенно показал назревающий конфликт между отцами и
детьми, теперь, отражая тот же конфликт, словно забыл о том,
что существуют еще и отцы? Их боль не утихла. Почему же не
слышно в романе Тургенева трагических голосов отцов, не знаю-
щих, как предотвратить надвигающуюся на них беду? Всего же
более оскорбило Салтыкова в романе Тургенева то равнодушие и
холодная отстраненность, с которыми автор повествует о судьбе
героев, сознательно идущих на жертву и не щадящих своей жиз-
ни для борьбы за обновление России. Между тем, как показала в
своем комментарии-исследовании к «Нови» Н. Ф. Буданова, сво-
их героев Тургенев писал с живых людей, участников процесса
«50-ти» и «193-х», всколыхнувших всю страну (см.: Соч., 12,
483—486). И даже видимое влияние Салтыкова, которое наибо-
лее отчетливо, как уже отмечали исследователи,40 проявилось
именно в «Нови», не примирило сатирика с Тургеневым. Салты-
ков не мог простить Тургеневу этого равнодушия, и его злобо-
дневный, остро публицистический и политический роман он пе-
реводил в сугубо этический план. «Чужую беду — руками разве-
ду» — так красноречиво называлась статья, которую он целиком
посвятил разбору тургеневской «Нови».
Статья Салтыкова написана от первого лица с позиций отжи-
вающего свой век человека, который не все, что происходит в
мире, может понять. По мысли и оценке Салтыкова, этот мир «не-
сомненно представляет самое полное осуществление ликующего
бесстыдства» (12, 555). Поэтому очень важно, считает он, и осо-
бенно важно для человека стареющего действовать в согласии с
40 Подробнее об этом см.: Габель М. О. Щедрин и Тургенев И Наук. зап.
Харьювського пед. ш-ту. 1947. Т. 10. С. 83—85; Бялый Г. А. Тургенев и
русский реализм. М.; Л.: Советский писатель, 1962. С. 232—233; Курлянд-
ская Г. Б. И. С. Тургенев. Мировоззрение, метод, традиции. Тула, 2001.
С. 85—91.
98
собственной совестью. Но именно такие слова, как великодушие,
совесть, честь, теперь «окончательно вычеркнуты из лексикона
торжествующих людей» (Там же, 556). Поэтому жить в согласии
с совестью — это уже жертва, самоотвержение, это значит упо-
добиться Дон-Кихоту, которому стоит появиться перед глазами
читателей, как он вызовет лишь хохот толпы. Салтыков тем са-
мым напоминает Тургеневу о его же трактовке сервантесовского
Дон-Кихота. По мысли Салтыкова, Тургенев не мог забыть, но
скорее не распознал в жизни Дон-Кихотов уже нового поколения,
будучи оторван от российской действительности. Они идут дру-
гим путем и понимают, что ни Салтыков, ни Тургенев не в силах
озарить их тернистую дорогу путеводной звездой.
Неудачу Тургенева Салтыков переживал, как свою собствен-
ную. Поэтому в своем критическом разборе «Нови» Тургенева, он
нигде не упомянул ни имени писателя, ни названия романа. А
статья, написанная от первого лица, как статья-исповедь, отмече-
на тем особым проникновенным тоном, каким не так уж часто
можно охарактеризовать что-либо из критического творчества
Салтыкова.
Салтыков проецирует на себя то, что случилось с автором
«Нови». И тем проще ему было сделать это, что они были почти
ровесниками. Правда, Салтыков сознает разницу между собой и
Тургеневым — писателем, комфортно живущим вдали от России,
и российским журналистом, редактором революционно-демокра-
тического журнала «Отечественные записки». По мысли Салты-
кова, как упоминалось, этот факт, быть может, и сыграл свою
роль в неудаче с романом «Новь». Главное же заключено в эпохе,
в новом ее направлении и настроениях молодого поколения, в ко-
торые ни он, ни Тургенев уже не верят, а Тургенев, не веруя,
взялся за роман. Салтыков пишет:
«Я смотрю на факты самоотвержения и боюсь применить к ним
какую-нибудь оценку. Мне сдается, что я не понимаю их и что, во
всяком случае, если я начну говорить об них, то буду говорить со-
всем не об том. Выйдет не самоотвержение, а нелепый водевиль
с переодеванием, что-то вроде „La fille de Dominique”. Никто не
прельстится моими изображениями, воспроизведениями и описани-
ями, но всякий, даже снисходительный человек скажет: вот старый
бесстыдник, у которого седой волос из всех щелей лезет, а он и за
всем тем не чувствует потребности обуздать себя! Вот неопрят-
ный болтунище, который до преклонных лет не может очнуться от
экскурсий в область униженных и оскорбленных, которыми он не-
99
когда сдабривал свое пребывание на лоне водевильного эстетизма
и обеспеченности!» (Там же, 559).
Тургенев вывел детей и не показал в своем романе отцов, кото-
рые несут на себе всю боль и ответственность за их судьбу. Кри-
тик считал это серьезным просчетом писателя:
«Стенографические отчеты решительно умалчивают о таких
обстановках, а между тем в них встречаются действующие лица не
менее интересные, как и главные сюжеты, это — отцы и матери за-
блуждающихся, которые мечутся, истекают слезами и кровью и
тем с большею болью отзываются на удары судьбы, что последние
падают на организмы, уже обессиленные прежними ударами. Поэ-
тому ежели читатель стенографических отчетов хочет знать, где
находится настоящий узел современных семейных драм, то он дол-
жен перенестись мыслью к этим анонимным, без речей изнемогаю-
щим лицам. Тогда многое сделается для него понятным, ибо он на
себе самом почувствует цепенящее дуновение того ужаса, кото-
рый заставляет анонимных людей анонимно истекать слезами и
кровью» (Там же, 565).
Этим эмоциональным и взволнованным строкам Салтыкова
непосредственно предшествует выведение на сцену забытого
Тургеневым отца — Алексея Степановича Молчалина. Сатириче-
ски преподнесенный грибоедовский образ не раз встречается в
творчестве Салтыкова. Молчалин у Салтыкова — это добросове-
стный чиновник и примерный семьянин. Он-то неожиданно и по-
является здесь, восполняя очевидный пробел, допущенный Турге-
невым. Молчалин — отец, и с ним случилась великая беда: арес-
тован его единственный сын-студент, и все средства Молчалин
употребил на то, чтобы его спасти. Боль и отчаяние Молчалина
разделяют его друзья и сослуживцы, но помочь ему они не могут.
Молчалин понимает это, но тем не менее он глубоко благодарен
им за участие. Ведь в обществе, где он живет, такое участие ока-
зывается в дефиците. Молчалин знает это по собственному горь-
кому опыту:
«Легко сказать: негодяи! — да каково после, как подлость-то
эту с языка своего смывать придется! Сегодня ты на всех перекре-
стках „мальчишки” да „негодяи” кричишь, а завтра окажется, что
у тебя собственный сын там завяз! Ах, как осторожно нынче нуж-
но эпитеты-то эти раздавать! И не думаешь, не гадаешь, как в свою
собственную кровь попадешь!» (Там же, 572).
100
Предостерегая таким образом Тургенева, Салтыков считает,
что именно в этом заключен главный этический просчет, который
радикально повлиял на судьбу романа. А между тем писателям
такого ранга надлежит быть особо осмотрительными, так как их
произведения не просто читают, по ним учатся.
Неудача Тургенева столь очевидна, что ее признает даже Глу-
мов, всегдашний оппонент Салтыкова. Как и Салтыкова, его, Глу-
мова, поразил визит Молчалина. Он глубоко сочувствует его от-
цовской боли. В уста Глумова сатирик вкладывает свои послед-
ние резкие, но справедливые слова, обращенные к Тургеневу:
«...нашему брату не с проповедью выходить пристойно, а сидеть в
углу и молчать!» (Там же, 579). Тургенев понял, что эти слова ка-
саются его непосредственно, хотя далее они обращены к Салты-
кову: «Да тебя, впрочем, не убедишь! — говорит Глумов сатири-
ку. — Вот и теперь, чай, придешь ты домой, сядешь за стол и ска-
жешь себе: а ну-тка, благословясь, я этюд о „новых людях”
настрочу! Не хорошо, не моги!» (Там же).
Глава VII
К ВОПРОСУ О БЛИЗОСТИ ЭТИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ
И. С. ТУРГЕНЕВА И М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА
Статья Салтыкова «Чужую беду — руками разведу» явилась
весомым упреком-отповедью Тургеневу за его роман «Новь». Как
известно, статья Салтыкова была вырезана цензурой и появилась
за границей, в Женеве, лишь в 1880 году. Однако М. М. Стасюле-
вич знал о намерении Салтыкова и сообщил об этом Тургеневу в
недошедшем до нас письме, не скрыв от него отрицательное отно-
шение Салтыкова к «Нови». В ответ Тургенев писал Стасюлевичу
1 (13) февраля 1877 года: «Мне жаль, что Салтыков тоже ругает
меня; но ведь тут ничего не поделаешь!» (Письма, 121, 83). Тем не
менее единодушие прессы, осудившее его роман, смутило и огор-
чило Тургенева, посеяло сомнение в его душе. В письме Е. И. Ра-
гозину от 14 (26) февраля 1877 года он писал:
«Не говоря уже о „Гражданине”, который прямо называет
„Новь” „мерзостью и гадостью” — о „Голосе", для которого она
является „чепухою” — о „Новом времени”, которое видит в ней
„дрянную подделку” — но по дошедшим до меня слухам даже та-
кие люди, как Салтыков, разражаются против меня презритель-
ной бранью. Поневоле усомнишься; и чувствуется потребность
в поддержке, за которую примите мое искреннее спасибо» (Там
же, 97).
Эти строки из письма Тургенева позволяют предположить,
что он, вероятно, был знаком со статьей Салтыкова еще до появ-
ления в печати и, разумеется, прочел ее, когда она вышла за гра-
ницей. Ясно и то, сколь небезразлично было для него мнение Сал-
тыкова. «...Очень я люблю этого человека, — признавался он в
письме к П. В. Анненкову от 12 (24) января 1876 года, — как он
ни вращает глазами и ни старается быть „букой”. Он очень наи-
вен и добр. И ругается он от избытка этих двух качеств» (Письма,
11, 195). Тургенев видел в Салтыкове еще и главного редактора
революционно-демократического журнала «Отечественные запи-
102
ски», который не понаслышке знал судьбы героев его романа.
Салтыков не был отцом этих едва начавших свой путь людей, но
по-отцовски переживал их трагические жизни. Тургенев ценил
недюжинный государственный ум Салтыкова и знал, что он не
хуже Тургенева понимал обреченность их жертвы. Поэтому его
мнение было особенно дорого Тургеневу, который никак не пред-
полагал, что сатирик так безжалостно и резко отнесется к рома-
ну, увидев в нем не только неудачу автора, но и его серьезные
этические просчеты.
Мнение Салтыкова было тяжелым ударом для Тургенева. И,
как ни верил он в ум и эстетическое чутье Салтыкова-критика, но
все-таки склонен был думать, что сатирик не прав, так преуве-
личенно и резко отнесясь к его роману, что дело не в нем, а в бо-
лезни Салтыкова, в его излишней раздражительности. «Прочел
я „Детей Москвы” Салтыкова, — пишет он в эти же дни,
8 (20) февраля 1877 года в письме к Ю. П. Вревской, — призна-
юсь, ничего особенного в них не открыл. Довольно дешевое и до-
вольно тяжелое, часто даже неясное глумление (Там же, 121,
91)». Между тем Салтыков писал по поводу «Нови» в письме к
Анненкову от 17 февраля 1877 года:
«Что касается до меня, то роман этот показался мне в высшей
степени противным и неопрятным (...) Я совершенно искренно ду-
маю, что человек, писавший эту вещь, во-первых, выжил из ума,
во-вторых, потерял всякую потребность какого-либо нравственно-
го контроля над самим собой. (...) Никакого признака Тургенев-
ской кисти тут нет, т. е. даже в архитектуре романа. (...) С внут-
ренней стороны, это вещь еще более слабая. Лица консервативной
партии (Сипягин, Каломейцев) описаны с язвительностью, напо-
минающей куаферское остроумие. (...) Что же касается до так на-
зываемых „новых людей”, то описание их таково, что хочется ска-
зать автору: старый болтунище! Ужели даже седые волосы не мо-
гут обуздать твоего лганья! Перечтите паскудные сцейы
переодеванья, сожигания письма, припомните, как Нежданов бе-
рет подводу, и вдруг начинает революцию, как идеальный Со-
ломин говорит: делайте революцию, только не у меня во дворе...
Все это можно писать, лишь впавши в детский возраст. (...) Я ду-
маю, что единственная наша [т. е. людей отживающих. — Н. Н ]
роль — опрятность. В сочувствии нашем никто не нуждается
(да пожалуй и наврешь), а от глумления не мешает воздерживать-
ся. Знаете ли, многим приходит в голову, что любимое детище
Тургенева — это Паклин? А это уж очень некрасиво» (19j, 42—
43).
103
Тургеневу были хорошо известны эти отзывы Салтыкова о его
«Нови». Он знал, что Салтыков оценивает теперь все его поступ-
ки сквозь призму этого романа, и для него не осталось тайной,
что сатирик резко осудил и его роль в происходящих в Москве
торжествах по поводу открытия памятника Пушкину. «...Умный
Тургенев и безумный Достоевский, — иронически пишет Сал-
тыков в письме А. Н. Островскому от 25 июня 1880 года, касаясь
произнесенной Тургеневым речи, — сумели похитить у Пушкина
праздник в свою пользу, и медная статуя, я полагаю, с удивлени-
ем зрит, как в соседстве с ее пьедесталом возникли два судныш-
ка, на которых сидят два человека из публики» (Там же, 157).
Тургенев вместе с тем понимал, какой груз взял на себя тяжело
больной Салтыков, став со смертью Некрасова главным редакто-
ром «Отечественных записок», откровенно оппозиционного пра-
вительству журнала. Как и Салтыков, Тургенев возлагал большие
надежды на журнал, видя в нем единственный печатный орган,
способный ощутимо влиять на деятельность существующего пра-
вительства. Они оба были Дон-Кихотами, вышедшими на борьбу
с мельницами, вооруженные одним лишь словом, но убежденные
в его силе и могуществе. И как бы резко ни относился Салтыков к
роману Тургенева «Новь», он не мог не ценить в нем эту любовь и
эту веру, которым они оба посвятили свои жизни. Тургенев же
один мог понять и оценить то, чем стал для Салтыкова журнал, в
котором сосредоточились интересы, связывавшие его с жизнью.
Он же видел в Салтыкове великого писателя, способного достой-
но держать на своих плечах всю русскую литературу. По свиде-
тельству С. Н. Кривенко, Тургенев говорил ему в самом начале
восьмидесятых годов: «Знаете, что мне иногда кажется: что на его
плечах вся наша литература теперь лежит. Конечно, есть и кроме
него хорошие, даровитые люди, но держит литературу он».41 Пе-
ред этими представлениями в глазах Тургенева меркнет все
остальное и в том числе уничтожающе-резкий отзыв Салтыкова о его
романе. Поэтому в бытность свою в Петербурге зимой—весной
1880 года он дважды посетил Салтыкова, и, как свидетельствует
последний в своих письмах к третьим лицам,42 их разговор, глав-
ным образом, касался того, что более всего занимало Салты-
кова, — дел, связанных с изданием его журнала. Уже больной,
41 См.:'М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т.
М.: Художественная литература, 1975. Т. 1. С. 38.
42 См., в частности письмо Салтыкова к Г. 3. Елисееву: 19j, 139.
104
реченный на неподвижность Тургенев не перестает интересо-
ться «Отечественными записками», поддерживая этот интерес
з Салтыкове, рекомендуя ему новых молодых сотрудников. Он
ремится помочь Салтыкову, зная, что этим он продляет его
ззнь, цену которой теперь, как никогда, чувствует и сам. Он не
опускает ни одного художественного опыта Салтыкова и глубо-
благодарен ему за каждый новый труд, так как они — главное
держание его жизни, и он щедро делится тем наслаждением,
торое они ему доставили. «...Великое Вам спасибо за присылку
[исем к тетеньке”, — пишет он, — я перечел их с наслаждень-
с неменьшим наслажденьем прочел я также Вашу „Современ-
ю идиллию” в окт(ябрьской) книжке „О(течественных) з(апи-
к>”. Сила Вашего таланта дошла теперь до „резвости”, как вы-
жался покойный Писемский» (Письма, 13г, 89). И только в
мых последних строках этого своего последнего письма к Сал-
:кову, а оно написано менее чем за год до его смерти — 31 ок-
бря (12 ноября) 1882 года, когда болезнь уже полностью всту-
ла в свои права, Тургенев несколько строк посвящает ей:
.всем здоров, — пишет он, — только двигаться не могу. И пред-
авьте: начинаю находить, что в этом положении нет ничего неу-
бного. Было бы зачем двигаться... а то: не все ли равно» (Там
;, 90). Это мужество, мягкосердечие и душевную доброжела-
льность Тургенева Салтыков сполна оценил тогда, когда Турге-
ва не стало, а самого сатирика постиг удар, быть может, самый
желый в его жизни: в апреле 1884 года, всего спустя несколько
;сяцев после смерти Тургенева, правительством был оконча-
льно закрыт журнал «Отечественные записки». В это трудное
емя память о Тургеневе становится для Салтыкова нравствен-
й опорой. Письма Салтыкова хорошо показывают настроение
сателя, пережитое им в эту пору. «Я ни мало не сомневаюсь, —
:шет он в письме к Н. А. Белоголовому от 24 апреля 1884 го-
, — что в настоящее время всего нужнее — уморить меня (...)
ожет быть, я и помру, потому что тут никакое здоровье не вы-
ржит. А публика у нас просто презренная» (20, 9). Менее чем
рез две недели Салтыков просит М. М. Стасюлевича сообщить
у адрес П. В. Анненкова, находившегося в это время за грани-
ft, и, получив адрес, пишет ему пронизанное горькой иронией
сьмо:
«Вот какой со мной казус случился. Сидел я, больной, в своем
углу и пописывал. Думал, что я на здоровье отечеству пописывал,
а выходит, что на погибель. Думал, что я своим лицом действую, а
105
выходит, что я начальником банды был. И все это я делал не с ра-
зумением, а по глупости, за что и объявлен публично всероссий-
ским дураком. И Пошехонье теперь думу думает: так вот он каков!
Прежде, бывало, живот у меня заболит — с разных сторон теле-
граммы шлют: живите на радость нам! А нынче — вон, с божьей
помощью, какой переворот! — и хоть бы одна либеральная свинья
выразила сочувствие! Даже из литераторов — ни один не отозвал-
ся (...) человека со связанными руками бьют, а Пошехонцы рази-
ня рот смотрят и думают: однако, как же его и не бить! Ведь он —
вон какой! (...) Столько я в две недели пережил, сколько в целые
годы не переживал».
И, завершив письмо, уже поставив свою подпись, Салтыков
приписывает: «Невольно вспоминал Тургенева в эти дни: уж, ко-
нечно, он отозвался бы» (Там же, 14—15).
Насколько возмутило Салтыкова отношение к нему писате-
лей-современников и как остро чувствовал он в это время утрату
Тургенева, свидетельствует написанное им на другой день после
письма к П. В. Анненкову письмо к К. Д. Кавелину:
«Разница между покойным Тургеневым и прочими пошехон-
скими литераторами (я испытал ее теперь на собственной шкуре)
следующая: если бы литературного собрата постигла бы такая же
непостижимость, какая, например, меня постигла, Тургенев не-
пременно отозвался же. Прочие же пошехонские литераторы (на-
прим. Гончаров, Кавелин, Островский, гр. Толстой) читают небы-
лицы в лицах и распахнув рот думают: как это еще нас бог спас!»
(Там же, 15—16).
Образ Дон-Кихота в интерпретации писателей. Близки и до-
роги Салтыкову в этот период скепсис и гуманизм тургеневской
этической концепции, развитой им в статье «Гамлет и Дон-Ки-
хот» и получившей многократное образное воплощение в творче-
стве писателя. Как известно, свои представления о типе и судьбе
революционного борца Тургенев связывал с образом Дон-Кихо-
та, и Салтыков, в свою очередь, воплощая в образе Крамольни-
кова из сказки «Приключение с Крамольниковым» (1886) черты
представителей революционно-демократической интеллигенции,
ориентировал его на тургеневского Дон-Кихота. Тургенев писал:
«Что выражает собою Дон-Кихот? Веру прежде всего; веру в
нечто вечное, незыблемое, в истину, одним словом, в истину, на-
ходящуюся вне отдельного человека, но легко ему дающуюся, тре-
бующую служения и жертв, но доступную постоянству служения
106
и силе жертвы. Дон-Кихот проникнут весь преданностью к идеалу,
для которого он готов подвергаться всевозможным лишениям,
жертвовать жизнию; самую жизнь свою он ценит настолько, на-
сколько она может служить средством к воплощению идеала, к во-
дворению истины, справедливости на земле» (Соч., 8, 173).
Салтыковский Крамольников едва ли не ближе к Дон-Кихоту
Сервантеса, чем тургеневский, ибо Крамольников — создание
писателя, который сам оказался в положении Дон-Кихота, гони-
мого, избиваемого, непризнанного. Жизнь для Крамольникова —
источник боли, но он «верил в чудеса и ждал их» (16j, 200). Кра-
мольников верит в чудо не потому, что он безумец, но потому, что
безумна сама жизнь. «Воспитанный на лоне волшебств, — пишет
Салтыков, — он незаметно для самого себя подчинился действию
волшебства и признал его решающим фактором пошехонской
жизни. В какую сторону направит волшебство свое действие? —
в этом весь вопрос... К тому же и в прошлом не все была тьма»
(Там же, 200).
Всю свою деятельность Крамольников направляет на то, что-
бы поддерживать в людях «инстинктивную жажду света», он уве-
рен, что
«надо напоминать, что жизнь есть радование, а не бессрочное
страдание, от которого может спасти лишь смерть. Не смерть дол-
жна разрешить узы, а восстановленный человеческий образ, про-
светленный и очищенный от тех посрамлений, которые наслоили
на него века подъяремной неволи. Истина эта так естественно вы-
текает из всех определений человеческого существа, что нельзя
допустить даже минутного сомнения относительно ее грядущего
торжества. Крамольников верил в это торжество и всего себя от-
дал напоминаниям о нем» (Там же, 200—201).
А этим строкам салтыковской сказки созвучны и по мысли, и
по ее выражению те строки тургеневской статьи, в которых под-
черкивается безграничный альтруизм Дон-Кихота:
«Жить для себя, заботиться о себе — Дон-Кихот почел бы по-
стыдным. Он весь живет (если так можно выразиться) вне себя,
для других, для своих братьев, для истребления зла, для противо-
действия враждебным человечеству силам — волшебникам, вели-
канам, т. е. притеснителям. В нем нет и следа эгоизма, он не забо-
тится о себе, он весь самопожертвование — оцените это слово! —
он верит, верит крепко и без оглядки» (Соч., 8, 174).
107
Сила и слабость Дон-Кихота, по мнению Тургенева, в его одно-
сторонности, ограниченности. «Постоянное стремление к одной
и той же цели придает некоторое однообразие его мыслям, одно-
сторонность его уму; он знает мало, да ему и не нужно много
знать: он знает, в чем его дело, зачем он живет на земле, а это —
главное знание» (Там же).
Об односторонности ума своего героя пишет и Салтыков и, по-
добно Тургеневу, видит в этой односторонности скорее достоин-
ство, нежели недостаток Крамольникова:
«В литературном цехе такие, направленные исключительно в
одну сторону, личности по временам встречаются. Смолоду так од-
носторонне слагается их жизнь, что какие бы случайности ни
сталкивали их с фаталистически обозначенной колеи, уклонение
никогда не бывает ни серьезно, ни продолжительно. Под грудами
наносного хлама продолжает течь настоящая жильная струя. Все
разнообразие жизни представляется фиктивным; весь интерес ее
сосредоточивается в одной светящей точке» (16ь 199).
В фаталистической убежденности видит Тургенев отличитель-
ную коренную черту натуры Дон-Кихота: «он не умеет ни легко
сочувствовать, ни легко наслаждаться; но он, как долговечное де-
рево, пустил глубоко корни в почву и не в состоянии ни изменить
своему убеждению, ни переноситься от одного предмета к друго-
му» (Соч., 8, 174). Именно эта черта, по мнению Тургенева, дает
основание говорить о Дон-Кихоте как о человеке особенной, вы-
сшей нравственности: «крепость его нравственного состава (...)
придает особенную силу и величавость всем его суждениям и ре-
чам, всей его фигуре, несмотря на комические и унизительные
положения, в которые он беспрестанно впадает... Дон-Кихот эн-
тузиаст, служитель идеи и потому обвеян ее сияньем» (Там же).
В той же высокой, торжественной тональности пишет Салты-
ков о духовном богатстве Крамольникова:
«Как у всякого убежденного и верящего человека, у Крамоль-
никова был внутренний храм, в котором хранилось сокровище его
души. Он не прятал этого сокровища, не считал его своею исклю-
чительною собственностью, но расточал его. В этом, по его мне-
нию, замыкался весь смысл человеческой жизни. Без этой деятель-
ной силы, которая, наделяя человека потребностью источать из
себя свет и добро, в то же время делает его способным восприни-
мать свет и добро от других, — человеческое общество уподоби-
лось бы кладбищу» (161, 198).
108
Последние слова звучат в унисон тургеневским: «...когда пе-
реведутся такие люди, пускай закроется навсегда книга истории!
В ней нечего будет читать» (Соч., 8, 181).
Однако есть и существенная, принципиальная разница в ос-
мыслении образа Дон-Кихота Тургеневым и Салтыковым, что
уже отчасти отмечено выше. Для Тургенева это литературный
тип, который он исследует, для Салтыкова — образ, сквозь приз-
му которого он постигает смысл и значение своей собственной
жизни. В отношении Тургенева к Дон-Кихоту есть известная
доля скепсиса. Салтыков же, уподобляя Крамольникова Дон-Ки-
хоту, в конце своей сказки-элегии заставляет его упрекнуть себя
в том, что он не вполне был Дон-Кихотом, не всего себя отдал
делу борьбы. «Отчего ты не шел прямо и не самоотвергался? —
спрашивает себя Крамольников. — Отчего ты подчинял себя ка-
кой-то профессии, которая давала тебе положение, связи, друзей,
а не спешил туда, откуда раздавались стоны? Отчего ты не стано-
вился лицом к лицу с этими стонами, а волновался ими только от-
влеченно?» (161, 205). Салтыков беспощаден к своему герою:
«Твой труд был бесплоден (...) Ты протестовал, но не указал ни
того, чтб нужно делать, ни того, как люди шли вглубь и погибали,
а ты слал им вслед свое сочувствие» (Там же). И как бы осознав
несправедливость и суровость этих упреков, Салтыков снова пы-
тается увидеть положительный смысл и значение деятельности
Крамольникова и встает на позиции тургеневской этической кон-
цепции:
«Но это было пленное раздражение мысли, — раздражение,
положим, доброе, но все-таки только раздражение. Ты даже тех
людей, которые сегодня так нагло отвернулись от тебя, — ты и их
не сумел понять (...) Правда, ты не способен идти следо^м за этими
людьми; ты не способен изменить тем добрым раздражениям, ко-
торые с молодых ногтей вошли тебе в плоть и кровь. Это, конечно,
зачтется тебе... где и когда?» (Там же).
Тургенев, заканчивая свою статью, говорит о кончине Дон-Ки-
хота, который перед смертью вспомнил, что его когда-то называ-
ли Алонзо добрый. «Все пройдет, все исчезнет... — продолжает
Тургенев, — (...) Но добрые дела не разлетятся дымом, они дол-
говечнее самой сияющей красоты» (Соч., 8, 191).
Этическая концепция, развитая Тургеневым в статье «Гамлет
и Дон-Кихот», — и, в частности, его интерпретация образа
Дон-Кихота — имеет, как известно, ключевое значение для всего
109
его творчества. Общепризнанно и значение образа Крамольнико-
ва как автобиографического и итогового в творчестве Салтыкова,
в котором сатирик воплотил свое писательское кредо. Поэтому
ориентация Крамольникова на тургеневского Дон-Кихота — не
изолированный и не случайный факт в творчестве Салтыкова, но
следствие глубинной общности его и тургеневского этического
идеала, что мы и попытались здесь показать.
Глава VIII
«ГОСПОДА ГОЛОВЛЕВЫ »
И «ПОШЕХОНСКАЯ СТАРИНА» —
ПРОДОЛЖЕНИЕ ДИАЛОГА
Глубинная общность этического идеала Тургенева и Салтыко-
ва имела большое и принципиальное значение для развития рус-
ской классической литературы. И наше исследование было бы су-
щественно неполным, если бы мы исключили из него роман Сал-
тыкова «Господа Головлевы» и его хронику «Пошехонская
старина», — два наиболее значительных его произведения, кото-
рые своим рождением в значительной мере обязаны Тургеневу.
Выше уже было сказано о том, что Тургенев, читая «Благонаме-
ренные речи» Салтыкова, убедил его взяться за роман, и Салты-
ков внял совету мастера-романиста. Однако действительные при-
чины возникновения романа «Господа Головлевы» лежали гораз-
до глубже.
По существу, это было продолжением диалога с Салтыковым,
начатого Тургеневым еще в «Отцах и детях». Тогда Салтыков убе-
дил Тургенева в своей правоте. Итогом спора стала знаменитая
сатира Салтыкова «История одного города». Тургенев не только
согласился с Салтыковым, но и во всеуслышание заявил об этом,
выступив с положительной рецензией на «Историю...» в лондон-
ском журнале «The Academy». Салтыков был глубоко благодарен
Тургеневу за весомую дружескую поддержку, однако положи-
тельная рецензия, по-видимому, не вполне удовлетворила сати-
рика. Дело в том, что Тургенев, знакомя лондонского читателя с
Салтыковым, сделал акцент на происхождении автора «Истории
одного города». Сказав, что Салтыков — представитель древнего
боярского рода, Тургенев вольно или невольно, но отделил Сал-
тыкова от тех глуповцев, которым сатирик уготовил такую судь-
бу. Это-то и не устраивало революционного демократа Салтыко-
ва, который был одинаково не примирим и беспощаден как к глу-
повцам, так и к дворянству. Думать так позволяет позднее
творчество Салтыкова, и прежде всего его роман «Господа Голов-
левы» (1875—1880), в процессе работы над которым рождался
другой, не менее капитальный и значительный замысел, — «По-
шехонская старина» (1887—1889).
Не древним боярским родом, к которому по рождению принад-
лежал Салтыков, о чем в своей рецензии на «Историю одного го-
рода» упоминал Тургенев, но захудалым и выморочным русским
дворянским родом, имеющим свыше трех тысяч крепостных кре-
стьян, но тем не менее все-таки обреченным на погибель, — та-
ким в романе «Господа Головлевы» представлен этот род, кровны-
ми узами связанный с личной судьбой Салтыкова. И, может быть,
потому, что в основу романа лег интимный конфликт, глубоко пе-
режитый писателем, роман потрясает безысходной мрачностью и
беспощадностью картин. Богатство, к которому так стремились
мать Салтыкова и героиня его романа Арина Петровна Головлева,
не принесло им в старости ни власти, ни вожделенного покоя.
Дети Арины Петровны не воспользовались им и, умирая в бедно-
сти и лишениях, ненавидят свою мать. А ее единственный сын,
ставший полновластным хозяином ей принадлежащей усадьбы,
ждет ее смерти. Только под сенью дворянского головлевского
дома, где все подчинено страсти к богатству и все ею пропитано,
и могло родиться такое исчадие ада, как главный герой романа
Порфирий Владимирович Головлев, или Иудушка. По мысли пи-
сателя, все его герои обречены на гибель, потому что в погоне
за богатством, наживой, они утратили главное — нравственные
качества человека, с потерей которых он перестает жить и только
в смерти видит избавление от своих мучений. Поэтому их смерть
не вызывает сожаление у читателя, чему немало способствует и
то обстоятельство, что умирают герои Щедрина не как раска-
явшиеся христиане, все и всем простившие перед лицом смерти.
Кажется, еще пожил бы Павел Владимирович, не будь он испол-
нен такой ярой ненависти к своему родному брату Порфирию
Владимировичу. Низменна и причина их смерти, так как они
главным образом умирают от запоя или накладывают на себя
руки.
Показанная Салтыковым обреченная на смерть головлевская
семья контрастирует с овеянным поэзией миром дворянских
гнезд, представленных Тургеневым. Салтыков, разумеется, не
мог всецело оказаться во власти запечатленных Тургеневым кар-
тин из жизни дворянской усадьбы. Полемика с ним в «Господах
Головлевых» имела принципиальное значение для Салтыкова: он
должен был разрушить гармоничный мир «дворянских гнезд», со-
зданный Тургеневым, показать его полную несостоятельность и
112
призрачность. Но слишком велико было обаяние мастера-романи-
ста, и по достоинству оценить это мог только Салтыков. И в «Гос-
подах Головлевых» заметны следы творческого взаимодействия
писателей через полемику Салтыкова с Тургеневым. Так, жалка и
безотрадна пейзажная картина Погорелки, которая открывается
перед глазами Арины Петровны. Салтыков рисует ее в тех же
красках, тонах и словах, что и Тургенев в Ш-й главе романа «От-
цы и дети». Однако этот в сущности одинаковый пейзаж по-разно-
му воспринимают герои Салтыкова и Тургенева. И если на Арину
Петровну неказистая погорельская природа оказывает умиротво-
ряющее действие, и она засыпает, на нее глядя, то в душе Арка-
дия этот же пейзаж рождает другие и едва ли не революционные
мысли. «Нет, — подумал Аркадий, — небогатый край этот, не по-
ражает он ни довольством, ни трудолюбием; нельзя, нельзя ему
так остаться, преобразования необходимы... но как их исполнить,
как приступить?..» (Соч., 8, 205).
Салтыков вводит читателя в бытовую обстановку российской
усадьбы, которая угнетает его своей убогостью и наготой. А меж-
ду тем это быт головлевского священника, то есть отнюдь не по-
следнего человека в имении. Это полстраничное описание комна-
ты головлевского батюшки непосредственно предшествует реше-
нию Анниньки отвергнуть предложение головлевского помещика
поселиться в его доме. Показывая, в какой обстановке живет го-
ловлевский священник, а значит, будет жить и Аннинька, если
останется в доме дяди, Салтыков считает, что ее решение объяс-
нимо и вполне оправданно, хотя избираемый ею путь — это путь
к гибели, путь в никуда. Рисуя эту столь многозначащую карти-
ну, Салтыков, видимо, следует за Тургеневым, который стремит-
ся к тому, чтобы все детали его описания не позволяли читателю
ни на минуту забыть о том, кто в ней живет и в каких отношениях
с обитателями кирсановского дома находится. Салтыков строго
следует этому тургеневскому принципу, вводя в свое описание
скупые, но «говорящие» эпитеты. Сколь соответствует салтыков-
ская картина описанию Тургенева в VIII главе романа «Отцы и
дети» можно видеть по приведенному ниже примеру:
«Обстановка, в которой жил воплинский батюшка, была очень
убогая. В единственной чистой комнате дома, которая служила
приемною, царствовала какая-то унылая нагота; по стенам было
расставлено с дюжину крашеных стульев, обитых волосяной мате-
рией, местами значительно продранной, и стоял такой же диван с
выпяченной спинкой, словно грудь у генерала дореформенной
113
школы; в одном из простенков виднелся простой стол, покрытый
загаженным сукном, на котором лежали исповедные книги прихо-
да, и из-за них выглядывала чернильница с воткнутым в нее пером;
в восточном углу висел киот с родительским благословением и с
зажженною лампадкой; под ним стояли два сундука с матушки-
ным приданым, покрытые серым, выцветшим сукном. Обоев на
стенах не было; посередине одной стены висело несколько поли-
нявших дагерротипных портретов преосвященных. В комнате пах-
ло как-то странно, словно она издавна служила кладбищем для та-
раканов и мух. Сам священник, хотя человек еще молодой, значи-
тельно потускнел в этой обстановке. Жидкие беловатые волосы
повисли на его голове прямыми прядями, как ветви на плакучей
иве; глаза, когда-то голубые, смотрели убито; голос вздрагивал,
бородка обострилась; шалоновая ряска худо запахивалась спереди
и висела как на вешалке. Попадья, женщина тоже молодая, от
ежегодных родов казалась еще более изнуренною, нежели муж»
(13, 170).
А вот тургеневское описание в VIII главе «Отцов и детей»:
♦Небольшая, низенькая комнатка, в которой он [П. П. Кирса-
нов. — Н. Н] находился, была очень чиста и уютна. В ней пахло
недавно выкрашенным полом, ромашкой и мелиссой. Вдоль стен
стояли стулья с задками в виде лир; они были куплены еще покой-
ником генералом в Польше, во время похода; в одном углу возвы-
шалась кроватка под кисейным пологом, рядом с кованым сунду-
ком с круглою крышкой. В противоположном углу горела лампад-
ка перед большим темным образом Николая Чудотворца;
крошечное фарфоровое яичко на красной ленте висело на груди
святого, прицепленное к сиянию; на окнах банки с прошлогодним
вареньем, тщательно завязанные, сквозили зеленым светом; на бу-
мажных их крышках сама Фенечка написала крупными буквами:
„кружовник”; Николай Петрович любил особенно это варенье.
Под потолком, на длинном шнурке, висела клетка с короткохво-
стым чижом; он беспрестанно чирикал и прыгал, и клетка беспре-
станно качалась и дрожала: конопляные зерна с легким стуком па-
дали на пол. В простенке, над небольшим комодом, висели доволь-
но плохие фотографические портреты Николая Петровича в
разных положениях, сделанные заезжим художником; тут же ви-
села фотография самой Фенечки, совершенно не удавшаяся: ка-
кое-то безглазое лицо напряженно улыбалось в темной рамоч-
ке, — больше ничего нельзя было разобрать; а над Фенечкой —
Ермолов, в бурке, грозно хмурился на отдаленные Кавказские
горы, из-под шелкового башмачка для булавок, падавшего ему на
самый лоб» (Соч., 8, 229).
114
Как перекликаются два этих описания, представленные Турге-
невым и Салтыковым! Но и в то же время, как не похожи они. Ин-
тересно, что социальное положение Фенечки сходно с социаль-
ным положением воплинского батюшки, и она могла бы жить так
же, как он. Но дело не в довольстве и материальном достатке оби-
тателей дворянской усадьбы. Дело в их опустошенности и нрав-
ственном оскудении, которое тяготеет над Иудушкой Головле-
вым и передается близким ему людям. Вводя это описание в свой
роман, Салтыков показывает, что это нравственное оскудение
прямо отражается на быте, делает жизнь убогой и безрадостной.
И если в комнате Фенечки все дышит уютом и чистотой, все овея-
но любовью к Николаю Петровичу и пахнет «недавно выкрашен-
ным полом, ромашкой и мелиссой», то у воплинского батюшки
царствует «какая-то унылая нагота», и в ней пахнет «как-то
странно, словно она издавна служила кладбищем для тараканов и
мух». Тургенев не идеализирует судьбу Фенечки. Поэтому он, по-
казывая обстановку ее комнаты, вводит в нее такие детали, как
кованый сундук, а под потолком висит клетка с короткохвостым
чижом. Однако у Фенечки еще теплится надежда на благополуч-
ный исход ее отношений с Николаем Петровичем, и Тургенев
упоминает о том, что в ее комнате «возвышалось кроватка под ки-
сейным пологом». Но и этих обыкновенных человеческих радо-
стей не знают обитатели головлевского рода, а потому, по словам
Салтыкова, и попадья, «женщина тоже молодая, от ежегодных ро-
дов казалась еще более изнуренною, нежели муж». «Вот мы и жи-
вем таким родом. Прежде хоть в надежде были, а нынче и совсем
без надежды остаемся», — говорит воплинский батюшка о быте
своих прихожан (13, 173). Такой быт им устроен Порфирием Вла-
димировичем Головлевым, богатым хозяином имения, которое не
приносит радости ни ему, ни его односельчанам. Причину всех
бед, обрушившихся на Иудушку, Салтыков видит в одном — в
полном забвении им нравственных устоев, пошатнувшихся в со-
временном ему обществе. Салтыков прямо говорит об этом чита-
телю, исследуя историю гибели всего головлевского рода. «Ни в
прошлом, ни в настоящем, — пишет он, — не оказывалось ни од-
ного нравственного устоя, за который можно бы удержаться. Ни-
чего, кроме жалкого скопидомства, с одной стороны, и бессмыс-
ленного пустоутробия — с другой. Вместо хлеба — камень, вмес-
то поучения — колотушка» (Там же, 255). Состарившийся,
одичавший Иудушка остается единственным наследником голов-
левского рода. Но он еще помнит, что в принадлежащем ему Го-
115
ловлеве «было когда-то целое человечье гнездо». И он задается
вопросом, на который в романе нет ответа: «Каким образом слу-
чилось, что и пера не осталось от этого гнезда?» (Там же, 257).
Сатирик не упоминает название романа Тургенева — «Дворян-
ское гнездо», — которое в свое время произвело на него столь
сильное впечатление, тем не менее присутствие Тургенева посто-
янно ощущается в романе Салтыкова. Но всего более явственно
это присутствие обозначается в финальной сцене романа, где пи-
сатель повествует о последних днях Иудушки Головлева. Обита-
тели Головлева зовут владельца имения за его деяния Иудушкой,
Кровопивушкой и откровенным мальчиком. А между тем сам он
не ведает, что творит. И только перед самой смертью перед ним
открылась вся бездна совершенного им зла, и он ужаснулся:
«Иудушка в течение долгой пустоутробной жизни никогда
даже в мыслях не допускал, что тут же, о бок с его существовани-
ем, происходит процесс умертвия. Он жил себе потихоньку да по-
маленьку, не торопясь да богу помолясь, и отнюдь не предполагал,
что именно из этого-то и выходит более или менее тяжелое увечье.
А, следовательно, тем меньше мог допустить, что он сам и есть ви-
новник этих увечий.
И вдруг ужасная правда осветила его совесть, но осветила
поздно, без пользы, уже тогда, когда перед глазами стоял лишь
бесповоротный и непоправимый факт» (Там же).
Бездна деяний Иудушки, совершенного им зла и его неминуе-
мое прозрение приводят его к смерти. Но писатель понимает, что
не так-то просто разрушить этот обаятельный поэтический мир
«дворянских гнезд», созданный Тургеневым. И, показывая конец
Иудушки, Салтыков снова встает на позиции Тургенева, обраща-
ясь к его статье «Гамлет и Дон-Кихот» (1860). Строго следуя Тур-
геневу, Салтыков повествует о конце Иудушки, стремясь к тому,
чтобы этот конец вызвал у читателя чувство глубокого участия и
сочувствия к герою, являющемуся воплощением зла. И если это
сатирику удалось, то заметная роль в этом принадлежала Турге-
неву, что и до сих пор остается в тени, как тургеневедов, так и
щедринистов. А ведь конец Иудушки ориентирован Салтыковым
на статью Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот», где Тургенев неожи-
данно и смело обосновал свою трактовку сервантесовского
Дон-Кихота. Тургенев бесстрашно сближает трагический образ
Гамлета, созданный Шекспиром, с комическим Дон-Кихотом Сер-
вантеса. По мысли писателя, Гамлет и Дон-Кихот — это борцы за
116
справедливость, бескорыстные служители истины. И лишенный
разъедающего душу скепсиса Дон-Кихот едва ли не в большей
степени, чем Гамлет. Эту «крепость нравственного состава» (Соч.,
8, 174) Тургенев прежде всего ценил в Дон-Кихоте. Выше уже
было отмечено, какое глубокое впечатление произвела трактовка
этого образа на Салтыкова: сатирик обязан ему своим Крамоль-
никовым в сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым». В
финале романа «Господа Головлевы», когда гибнет последний
представитель головлевского рода Иудушка Головлев, слышится
тургеневский голос. Перед лицом смерти, подводя итог всей
своей жизни, представители этого выморочного дворянского рода
вспоминают о Тургеневе, и вспоминают так, что у читателя не воз-
никает сомнений, что речь идет именно о нем. После рассказа Ан-
ниньки о смерти Любиньки в Иудушке пробуждается чувство жа-
лости к Анниньке. Это вдруг пробудившееся чувство было неожи-
данно для самого Иудушки. «Он [Иудушка. — Н. И.] встал и не-
сколько раз в видимом волнении прошелся взад и вперед по ком-
нате. Наконец подошел к Анниньке и погладил ее по голове. —
Бедная ты! бедная ты моя! — произнес он тихо» (13, 261). При-
косновение и слова Иудушки потрясают Анниньку: она всего ме-
нее ожидала этого. И из ее потрясенной души вырывается вопрос,
обращенный к Иудушке: «Дядя! вы добрый? скажите, вы доб-
рый? — почти криком кричала она» (Там же). Этот вопрос очень
важен для Анниньки, и она снова задает его Иудушке: «Вы добрый?
скажите! ответьте! вы добрый?» (Там же). Он важен и для Салтыко-
ва, так как это вопрос, обращенный к Тургеневу и его статье «Гамлет и
Дон-Кихот», который специально остановился на этом слове, ри-
суя трогательную кончину Дон-Кихота. В романе Сервантеса это
слово вспоминает перед смертью сам Дон-Кихот. И Тургенев пока-
зывает, что упоминание о доброте глубоко символично и значимо:
«Это слово удивительно, упоминовение этого прозвища, в пер-
вый и последний раз — потрясает читателя. Да, одно это слово
имеет еще значение перед лицом смерти. Все пройдет, все исчез-
нет, высочайший сан, власть, всеобъемлющий гений, все рассып-
лется прахом...
Все великое земное
Разлетается, как дым...
Но добрые дела не разлетятся дымом; они долговечнее самой
сияющей красоты. „Все минется, — сказал апостол, — одна лю-
бовь останется.”» (Соч., 8, 191).
117
Выше мы уже цитировали эти слова Тургенева в подтвержде-
ние того, что Салтыков, создавая автобиографический образ Кра-
мольникова, ориентировал его на тургеневски интерпретирован-
ного Дон-Кихота. Это повторение красноречиво свидетельствует
о том, какое значение имел для Салтыкова этот образ, задуматься
над которым его несомненно подвигла статья Тургенева. В лите-
ратуре о Салтыкове общепризнанно, что созданный им образ Иу-
душки Головлева принадлежит к числу блестящих достижений
русской классической литературы. Салтыков дал тонкий и убеди-
тельный психологический портрет, на его примере показал, сколь
бесполезна и бессмысленна та роль, которой всю свою жизнь по-
святил Иудушка Головлев. Но творческая задача Салтыкова была
бы не вполне им достигнута, если бы он, показав это, не вызвал у
читателя сочувствие к своему герою, жизнь которого прошла так
бесплодно и безрадостно. Этого требовал прежде всего масштаб
созданного им образа: ведь Иудушка Головлев — последний пред-
ставитель выморочного дворянского рода. Иудушка — злодей, но
в то же время он — и жертва веками складывавшихся нравствен-
ных устоев русского дворянства. Поэтому для Салтыкова было
так же важно показать совершенное им зло, как и его запоздалое
раскаяние. Впервые решая для себя эту непростую задачу, Сал-
тыков обратился за помощью к Тургеневу. Тургенев утверждал в
статье «Гамлет и Дон-Кихот», сколь зыбки границы подлинно тра-
гического и комического в литературе, сближая образ шекспи-
ровского Гамлета с сервантесовским Дон-Кихотом. Тонкий и про-
ницательный художник, Тургенев, анализируя образ Дон-Кихота,
показал, сколько подлинно трагического содержится в комиче-
ских похождениях странствующего рыцаря. Венцом же тургенев-
ского анализа является интерпретация им смерти Дон-Кихота: в
прозвании-эпитете «добрый», который перед смертью вспоминает
Дон-Кихот, Тургенев видит смысл и значение всей жизни своего
героя. Салтыков подхватывает эту эстафету. Для представителей
головлевского рода самое главное выяснить для себя, добрый ли
Иудушка. В романе «Господа Головлевы» такой вопрос истериче-
ски-надсадно задает Аннинька. Задает ему, Иудушке. Но если ге-
рой Тургенева перед смертью сам вспоминает об этом, то Иудуш-
ка не отвечает на прямо поставленный Аннинькой вопрос. Поэто-
му так трагична его смерть. Он умирает на кладбище, одинокий,
закоченевший, и ни одной слезы не пролито на его труп. И хотя
перед смертью он всех простил, но это прощение нужно лишь ему
самому: все близкие ему люди умерли, и в этом виноват он,
118
Иудушка, который теперь напряженно вглядывается в лик иску-
пителя. Смерть его совершается в страстную пятницу, в тот са-
мый день, когда был распят Иисус Христос. Но ничто не говорит о
его воскрешении. Эти сближения лишь усиливают трагизм смер-
ти героя. Современники, писавшие о романе, признавали высо-
кий и подлинный трагизм образа Иудушки. Однако связь кончи-
ны героя с финалом статьи Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот» и до
сих пор остается в тени исследователей. Это тем более удиви-
тельно, что сам Салтыков настоятельно подчеркивал эту связь со
статьей Тургенева и в соответствии с ним, как было показано
здесь, выстраивал последнюю главу своего романа, который пора-
зил современников трагизмом своего финала. Тургеневу в пер-
вую очередь Салтыков был обязан самыми яркими страницами
финала своего романа, жемчужины русской классической и ми-
ровой литературы. И если бы только этим ограничивался вклад
Тургенева в творчество Салтыкова, то и тогда он был бы исключи-
тельно плодотворным и интересным. Ведь речь идет не о влиянии
или заимствованиях, но о большом творческом процессе, в кото-
ром участвовали два равновеликих мыслителя. Этот творческий
процесс, сопряженный с чтением, беседами и спорами, которые
будили и активизировали мысль, и порождал такие образы, как
Иудушка Головлев.
С годами творческая связь Тургенева с Салтыковым становит-
ся все более тесной, несмотря на отчетливо обозначившиеся их
идеологические расхождения. Несмотря даже на роман Тургенева
«Новь», резко прервавший их личное дружеское общение. Уста-
новившаяся между ними связь была настолько прочной и необхо-
димой, как Тургеневу, так и Салтыкову, что совсем ее прервать
можно было бы лишь в случае полного и прижизненного отказа
писателей от литературы, чего, к счастью, не произошло.
Только смерть могла устранить из памяти Салтыкова потрясе-
ние, пережитое им от романа Тургенева «Дворянское гнездо».
Его отзыв, написанный сразу после чтения романа в письме к
П. В. Анненкову, — один из самых ярких и взволнованных отзы-
вов об этом произведении во всей литературе, посвященной твор-
честву Тургенева. И тем не менее поэтический мир «Дворянского
гнезда» не вдохновил Салтыкова на создание таких же художест-
венных полотен. Обаятельные герои Тургенева вызвали не восхи-
щение, а едкую иронию Салтыкова. Он не пощадил даже Лаврец-
кого, который под пером его сатиры превратился в жалкое подо-
бие прежнего Лаврецкого. Но это — не прихотливая игра
119
воображения, а следствие глубинных разногласий Салтыкова с
Тургеневым. С годами эти разногласия становятся все более оче-
видными. Свидетельством тому является роман «Господа Голов-
левы», обнаруживший разительное отличие от картины «Дворян-
ского гнезда», нарисованной Тургеневым.
Эту разницу ощущал прежде всего сам Салтыков. Мир, запе-
чатленный Тургеневым, давно канул в прошлое, опустели «дво-
рянские гнезда», и ничто не предвещает, чтобы они ожили вновь.
Их время прошло, высветив несостоятельность тургеневских на-
дежд. Однако, несмотря на свою несостоятельность, этот нарисо-
ванный Тургеневым мир продолжает существовать, вступая в
прямое противоречие с миром Салтыкова. Особенно остро Сал-
тыков чувствовал это в пору работы над романом «Господа Голов-
левы»; та действительность, которую он представил в своем рома-
не и которую он знал не понаслышке, а как живой свидетель, от-
личалась от тургеневской картины. Салтыков понимал, что мир,
представленный Тургеневым, имеет право на существование в
русской литературе, равно как и тот, принадлежащий перу Сал-
тыкова. Но как писатель-реалист и революционный демократ он
предпочел отразить последний, так как увиденный глазами Сал-
тыкова этот мир способен вызвать у читателя страх и потреб-
ность задуматься о себе и своем будущем.
К очередному труду Салтыков приступил сразу по окончании
романа «Господа Головлевы», хотя замысел автобиографической
хроники «Пошехонская старина» возник у него еще в пору рабо-
ты над романом. «Пошехонская старина» — последнее крупное
художественное произведение сатирика, которое он, недописав,
закончил за несколько месяцев до смерти, понимая, что писать он
уже больше не в состоянии. По зову собственной души и сердца
писал Салтыков свою хронику. Писал, чтобы потомки получили
правдивую, неприкрашенную и беспощадную картину пошехон-
ского захолустья, пошехонской старины, где прошло его детство
и на каждом шагу совершались жестокие и бесчеловечные собы-
тия, которых он был живым свидетелем.
Представленная Салтыковым действительность угнетает
своей мрачностью и безысходностью. Кажется, что автор «Дво-
рянского гнезда», овеявший такой поэзией показанный им мир
дворянских усадеб, жил в совершенно ином мире. Но в самом на-
чале своей книги Салтыков подчеркивает, что он пишет о той са-
мой жизни, о которой писал когда-то Тургенев. После полутора-
120
страничного «Введения», открывающего «Пошехонскую стари-
ну» и знакомящего читателя с автором записок Никанором
Затрапезным, принадлежащим к старинному пошехонскому дво-
рянскому роду, Салтыков пишет первую главу своей книги, крас-
норечиво озаглавленную «Гнездо». В этом заглавии, помещенном
в самом начале книги, отчетливо обозначена его ориентация на
Тургенева. Тем не менее Салтыков обходит стороной прямую по-
лемику с ним, хотя ни на минуту не забывает об этом. Далее об-
раз «гнезда» неоднократно будет возникать в его книге. Но, пожа-
луй, самое главное — это очевидность цели, с которой Салтыков
приступает к созданию своей книги — показать во всей ужасаю-
щей неприглядности крепостническое пошехонское захолустье,
пошехонскую старину, перед которой отступает все живое. Что
значит разрушить дворянский мир, некогда идеализированный и
опоэтизированный Тургеневым. Салтыков в первую очередь и
ориентируется на дворянский мир, созданный Тургеневым, кото-
рый таким образом играет роль художественного эталона поше-
хонской хроники. Читателям Тургенева знакомо и памятно нача-
ло «Дворянского гнезда», открывающееся коротким, но таким
жизнеутверждающим описанием весенней природы: «Весенний,
светлый день клонился к вечеру; небольшие розовые тучки стоя-
ли высоко в ясном небе и, казалось, не плыли мимо, а уходили в
самую глубь лазури» (Соч., 7, 125). Салтыков, воскрешая в памя-
ти читателя это описание и называя первую главу своей книги
тургеневским словом «гнездо», тут же перечеркивает возникшие
ассоциации. Салтыков говорит о том, что природным описаниям,
подобным тургеневским, нет места в той действительности, с ко-
торой имеет дело он. «Местность, в которой я родился, — пишет
Салтыков, — ив которой протекло мое детство, даже в захолуст-
ной пошехонской старине, считалось захолустьем. Как будто она
самой природой предназначена была для мистерий крепостного
права» (17, 9). «Пошехонская старина» Салтыкова изобилует
этими мистериями, делающими невозможной жизнь людей, по-
гружая их в омут «мучительного бесправия, бесконечных терза-
ний поруганного и ничем не защищенного существования» (Там
же). Это и называется тургеневским словом «гнездо», которое пи-
сатель еще не раз вспомнит, продолжая свое повествование. И не
только об этом вспомнит Салтыков, для которого Тургенев слу-
жил, по-видимому, некой точкой отсчета, своего рода путеводите-
лем и гарантией того, что он с требуемой полнотой осуществил
предпринятый им труд. Как ни различны жанры, выбранные со-
121
здателем автобиографической хроники «Пошехонская старина» и
автором бессмертных романов, их объединяет существенное и
кровное родство: ведь оба они были представителями дворянско-
го класса, хорошо понимая, что класс этот идет к неминуемой гибе-
ли. Но если Тургенев стремился всячески отсрочить эту гибель,
своим творчеством пробуждая в дворянстве чувство гордости, то
Салтыков всю силу своего сатирического таланта использовал на
то, чтобы показать, сколько бед несет за собой этот класс, и его
смерть — не что иное, как справедливое возмездие.
Салтыкова и Тургенева объединяет один и тот же светлый гу-
манистический идеал, тот, о котором Тургенев заявил уже в са-
мом начале своей жизни, опубликовав «Записки охотника». Сал-
тыков хорошо помнил это время, глухие николаевские сороковые
годы, когда появились «Записки охотника», показавшие всему
миру, в каких условиях живет русский народ, задавленный ярмом
крепостничества. Помнил Салтыков и то впечатление, какое «За-
писки охотника» произвели на русское общество. В некрологе,
посвященном Тургеневу, он весомо оценил это бессмертное про-
изведение, которое, по его словам, положило начало «всей рус-
ской литературе, имеющей своим объектом народ и его нужды»
(9, 459).
К такому произведению в конце своей жизни обратился сам
Салтыков. Ведь его «Пошехонская старина» — это тоже труд,
ставящий во главу угла народ и его нужды. Поэтому обойти Тур-
генева в таком произведении он не мог. Да и надо ли было его об-
ходить, если все, им написанное, и сейчас так много говорило
Салтыкову. И тургеневские типы, и пейзаж русской природы, и
судьбы людей, отмеченные печатью крепостного права и сейчас
продолжают волновать читателей. Но разве когда-нибудь иссяк-
нет читательский интерес к судьбам людей, которые страдали и
жили, жили, хотя крепостничество лишило их самого права на
жизнь. Пример Тургенева и подвйг Салтыкова на создание им
«Пошехонской старины». Разумеется, Салтыков, приступая к на-
писанию своей хроники, сознавал принципиальную разницу меж-
ду Тургеневым-художником и собой, как писателем-сатириком.
Да и те юношеские впечатления, которые вынес он из «пошехон-
ской старины», существенно отличались от тургеневских. Но это
не только не смутило Салтыкова, но, по его мнению, сообщало
его хронике дополнительный и самостоятельный интерес. Поэто-
му-то столь неожиданным и представляется сближение «Поше-
хонской старины» и «Записок охотника». А между тем это сбли-
122
жение вполне закономерно и оправданно. Оправданно уже самим
сюжетом «Пошехонской старины» и образом его главного ге-
роя-рассказчика. Отсутствие сюжета в «Записках охотника» Тур-
генева было именно тем принципом, который Салтыков положил
в основу своей «Пошехонской старины». Как и у Тургенева, у
Салтыкова на первом месте были люди и их судьбы. Автор «Запи-
сок охотника» сосредоточился на отдельных запоминающихся по-
вествованиях об этих людях, которые составляют и главное со-
держание «Пошехонской старины». Свободой охотника-любите-
ля наделен Тургеневым в «Записках охотника» рассказчик. Он не
участвует в описываемых событиях и стороной наблюдает за про-
исходящим, что позволяет ему сохранять известную объектив-
ность повествования. Той же свободой отмечен и образ рассказ-
чика в «Пошехонской старине» Салтыкова, хотя его функции пси-
хологически более сложные. Он не участвует в событиях,
совершаемых в его доме, но он чувствует себя виновным во всех
происходящих в нем злодеяниях, так как их первопричиной и ис-
точником является его родная мать. К тому же и сам он — жертва
ее черствости и жестокости и страдает от них так же, как и все
близкие ему люди, начиная с родного отца. Рассказчик Салтыко-
ва лишен тех радостей, которые доставляет созерцание родной
природы герою Тургенева. Но это только усиливает и без того
гнетущую атмосферу повествования, делает ее совсем другой, не-
жели та, которая охватывает читателя с первых страниц турге-
невских «Записок охотника». А между тем отсутствие описаний
природы в «Пошехонской старине» — это отнюдь не упущение, а
скорее художественный принцип Салтыкова. Ему ли, родившему-
ся в пошехонском захолустье и там проведшему свое детство,
было не знать, какую роль играла природа в жизни этих обездо-
ленных людей. Сквозь призму судеб этих людей Салтыков и оце-
нивает окружавшую его природу, которая, по его же словам,
«предназначена была для мистерий крепостного права» (17, 9).
Поэтому в «Пошехонской старине» природа, хотя и наделена та-
кой же огромной функцией, как в тургеневских «Записках охот-
ника», она играет принципиально иную роль. Описания природы
от начала до конца пронизывают всю книгу Тургенева, они — ее
неотъемлемая часть, необходимый и активный элемент повество-
вания, умиротворяющая и облагораживающая его поэтический
рисунок. Гармоничное и светлое описание природы под пером
Тургенева подчеркнуто контрастирует с судьбами людей, здесь
же представленными автором. Природа — постоянный спутник
123
Тургенева, участник его охотничьих странствий, и все, что проис-
ходит в «Записках охотника», происходит на фоне природы. Поэ-
тому убрать из тургеневских «Записок» описания природы — зна-
чило бы убрать из них едва ли не главное. Позицию Тургенева,
очевидно, разделяет и Салтыков. Однако в «Пошехонской стари-
не» он отказывается от тех функций, которые придал описаниям
природы в «Записках охотника» Тургенев. Отчасти это вызвано
отношением Салтыкова к Тургеневу, которого сатирик считал не-
превзойденным художником в этой области. Однако, думается,
что действительная причина лежит глубже и она заключается не
в сомнениях Салтыкова на счет своего мастерства, но в его опасе-
ниях, затрагивающих уже самый колорит «Пошехонской стари-
ны». Тургенев в «Записках охотника» показал ему, как велики
функции природы в произведении, как умиротворяюще действу-
ют они на читателя, даже и контрастируя с действительностью,
изображенной автором. Но именно этого-то и не хотел Салтыков.
Не хотел светлого эффекта изображенного им пейзажа. Его «По-
шехонская старина» подавляет мрачностью и безысходностью ат-
мосферы, не исключая и природы, описания которой не заглуша-
ют ее, но выступают в полном согласии с ней. Но даже и таких об-
ращений к природе Салтыков почти полностью избегает и его
вполне удовлетворяет общий колорит нарисованной им картины.
Обделенными и обездоленными кажутся самые судьбы людей По-
шехонья уже потому только, что они, живущие с природой рядом,
не пользуются ее благами. Для них она не существует. У них, за-
давленных ярмом крепостничества, много своих забот, потому
что само их существование, их жизнь поставлены под угрозу. Так
же, как некогда молодой Тургенев щедро вкраплял в свои «Запис-
ки охотника» судьбы людей, искалеченных крепостным правом,
так и Салтыков, через сорок лет подхватывая эстафету Тургене-
ва, вкладывает в записки Никанора Затрапезного забытые судьбы
обитателей Пошехонья. Мы не случайно назвали книгу Салтыко-
ва «Пошехонская старина» записками Никанора Затрапезного.
Именно так называл ее сам Салтыков, о чем свидетельствуют за-
ключительные строки «Пошехонской старины»: «Здесь кончается
первая часть записок Никанора Затрапезного, обнимающая его
детство», — пишет Салтыков, обращаясь к читателю (17, 460).
Это обращение к читателю интересно еще и другой просматрива-
ющейся связью с Тургеневым, а точнее — перекличкой с ним.
Как и Тургенев, Салтыков, объявляя читателю о завершении
своей книги, обещает со временем продолжить ее, но лишь в фор-
124
ме отрывков, — то есть сатирик и здесь вновь пользуется терми-
нологией Тургенева, который, прощаясь с читателями в рассказе
«Лес и степь», писал: «Читателю, может быть, уже наскучили
мои записки; спешу успокоить его обещанием ограничиться напе-
чатанными отрывками» (Соч., 4, 382). Обращение к рассказу Тур-
генева «Лес и степь», которым Тургенев завершал свои «Записки
охотника», и к главе «Заключение» «Пошехонской старины» Сал-
тыкова позволяет выявить и более существенное общее, которое
имеет прямое отношение к сюжету «Записок охотника» и «Поше-
хонской старины». Это общее заключается в ощущении простора,
движения, которое пронизывает обе книги. У Тургенева это ощу-
щение связано с надеждой, с ожиданием грядущих перемен. Со-
всем не таким представляется оно Салтыкову, хотя и здесь его ге-
рои подвержены ожиданию и обновлению. Но в сравнении с тур-
геневским оно выглядит заземленным, ограничивающимся
желанием вкусно и сытно поесть. О природе, которая играет та-
кую освежающую роль в «Записках охотника», и особенно здесь,
в рассказе «Лес и степь», нет и помина в «Пошехонской старине»
Салтыкова. И тем не менее ориентация на Тургенева в «Пошехон-
ской старине» очевидна, и она заключена в том же ощущении
движения, ожидании обновления. Эта связь знаменательна. Сю-
жетная связь «Пошехонской старины» Салтыкова с «Записками
охотника» Тургенева позволяет по-другому взглянуть на самый
замысел автобиографической хроники Салтыкова. Разумеется,
это нисколько не умаляет значения автобиографических источ-
ников «Пошехонской старины». Речь идет о другом, о том глубо-
ком впечатлении, какое произвели на Салтыкова «Записки охот-
ника», благодаря высокому художественному мастерству Турге-
нева. Салтыков был свидетелем славы Тургенева и той роли,
какую сыграли «Записки охотника» в деле отмены крепостного
права. И Салтыков хотел, чтобы его «Пошехонская старина» так
же служила делу борьбы с этим злом, как тургеневские «Записки
охотника».
Салтыкову виделось что-то символическое в том, что к «Запи-
скам охотника» Тургенева, которыми начиналось его литератур-
ное признание, он обратился в то время, когда писал свою послед-
нюю книгу «Пошехонская старина». Значимым представляется
это и нам, заканчивающим книгу, посвященную творческому диа-
логу Тургенева и Салтыкова. Как мы показали в своем исследова-
нии, диалог этот был не только исключительно плодотворным, но
и постоянным, продолжавшимся в течение всей жизни великих
125
художников. Приступая к изучению этой темы, мы исходили из
представлений, что творческий диалог, происходящий между
Тургеневым и Салтыковым, прежде всего нужен был Салтыкову,
что он — признанный гигант русской классической литературы,
великий критик, выполнявший функцию указующего перста для
современных писателей, не исключая и Тургенева. А между тем
дело происходило едва ли не наоборот. Не Салтыков, а Тургенев
указывал Салтыкову на его ошибки, благожелательной и опыт-
ной рукой направляя его творческий путь. С его обостренной спо-
собностью откликаться на каждый новый и сильный голос в рус-
ской литературе Тургенев не обошел своим вниманием и Салты-
кова. Следы этого внимания есть в «Отцах и детях» и в «Нови»,
что уже отмечалось исследователями. Но это всего лишь скоро-
проходящий сатирический опыт, который едва ли заслуживает
такой оценки, как влияние. В той же мере это касается и Салты-
кова. Слишком самостоятельны и различны были два этих вели-
ких таланта. Поэтому так интересен и плодотворен их непрекра-
щающийся и годами длившийся творческий диалог, который стал
темой нашего исследования. Ведь та роль, которую эти писатели
сыграли в жизни друг друга, вписав новые страницы в историю
русской литературы, может быть уяснена только в процессе изу-
чения этого диалога, что мы и попытались показать здесь.
СОДЕРЖАНИЕ
Введение ................................................ 3
Глава I. Полемика М. Е. Салтыкова-Щедрина и И. С. Тургенева
в конце 1850-х—начале	1860-х годов............. 9
Глава II. М. Е. Салтыков-Щедрин и роман И. С. Тургенева
«Отцы и дети»........................................... 36
Глава III. И. С. Тургенев и «глуповский цикл» М. Е. Салтыкова-
Щедрина ................................................ 64
Глава IV. И. С. Тургенев и М. Е. Салтыков-Щедрин в конце
1860-х—1870-е годы...................................... 72
Глава V. Тургеневские герои в сатире М. Е. Салтыкова-Щедрина. 88
Глава VI. М. Е. Салтыков-Щедрин и роман И. С. Тургенева
«Новь».................................................. 97
Глава VII. К вопросу о близости этических концепций И. С. Турге-
нева и М. Е. Салтыкова-Щедрина......................... 102
Глава VIII. «Господа Головлевы» и «Пошехонская старина» — про-
должение диалога....................................... 111
Научное издание
Нина Серафимовна Никитина
И. С. ТУРГЕНЕВ И М. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
ТВОРЧЕСКИЙ ДИАЛОГ
2-е издание, стереотипное
Утверждено к печати
Институтом русской литературы
(Пушкинский Дом) РАН
Редактор издательства Л. Н. Мурзенкова
Художник Е. В. Кудина
Технический редактор И. М. Кашеварова
Корректоры Н. И. Журавлева и Л. Д. Колосова
Компьютерная верстка Л. Н. Напольской
Лицензия ИД № 02980 от 06 октября 2000 г.
Подписано к печати 26.06.06. Формат 60x84 */ jg.
Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Усл. печ. л. 7.4.
Уч.-изд. л. 7.4. Тираж 1000 экз. Тип. зак. № 375. С 129
Санкт-Петербургская издательская фирма «Наука» РАН
199034, Санкт-Петербург, Менделеевская линия, 1
E-mail: main@nauka.nw.ru
Internet: www.nauka.nw.ru
Первая Академическая типография «Наука»
199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12
В книге рассматриваются история личных
взаимоотношений и творческие взаимовлияния
И.С.Тургенева и М.Е.Салтыкова-Щедрина от
« Губернских очерков» (1856-1857) Салтыкова
и романа «Отцы и Дети» (1862) Тургенева до
последних романов писателей—тургеневской
«Нови» (1876) и «Пошехонской старины»
(1887-1889) Салтыкова.
Уже в «Губернских очерках» Салтыков поле-
мизирует с автором «Записок охотника»
(1841-1857), а в «Отцах и детях» Тургеневым
был подсказан сатирику замысел
«административных руководств», ставших
впоследствии знаменитым циклом
«Помпадуры и помпадурши» (1863-1874).
В книге также рассматривается роль Тургенева
в создании «Истории одного города» (1869-1870)
Салтыкова, прослеживается полемическая связь
«Дворянского гнезда» (1859) Тургенева
и романа «Господа Головлевы», созданного
Салтыковым в 1875-1880-х годах,
анализируются этические концепции писателей
сквозь призму программной статьи Тургенева
«Гамлет и Дон-Кихот »(1860). Пародия,
полемика, сатира, критика и публицистика —
в творчестве, сотрудничество, расхождения,
дружба и сочувствие, переписка - в жизни,
— таковы грани и формы творческого диалога
писателей, длившегося на протяжении всей их
активной творческой жизни и по-разному
воплощавшегося в их произведениях.
В
«НАУКА»