Е. Д ПЕТРЯЕВ
М. Е. Салтыков-Щедрин в Вятке


Михаил Евграфович Салтыков (1856)


Е. Д. ПЕТРЯЕВ
М. Е. Салтыков-Щедрин в Вятке
Киров Волго-Вятское книжное издательство Кировское отделение 1975


8Р1
П31
(£) Волго-Вятское книжное издательство, 1975.
Петряев Е. Д.
П31 М. Е. Салтыков-Щедрин в Вятке. Киров, Волго- Вятское кн. изд-во, Кировское отд., 1975.
111 с.
Книга о жизни и деятельности великого русского писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина в период его вятской ссылки. В своей книге автор использует вновь найденные материалы и документы. Впервые публикуется ряд текстов самого Салтыкова.
П 70202-058
М 140(03)-75
8Р1


На, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! Мне мил твой простор и простодушие твоих обитателей! И если перо мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук, то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно, что эти звуки грустно и болезненно отдаются в моей душе. Много есть путей служить общему делу; но смею думать, что обнаружение зла, лжи и порока также не бесполезно, тем более, что предполагает полное сочувствие к добру и истине.
Н. ЩЕДРИН. Губернские очерки.
1856 г.
Более семи лет провел в вятской ссылке писатель Михаил Евграфович Салтыков. Лишь после смерти Николая I в 1855 году он получил освобождение. Появившиеся вскоре «Губернские очерки» Салтыкова (Н. Щедрина) привлекли всеобщее внимание и сделали имя автора широко известным. «Губернские очерки», написанные на вятском материале, и другие его произведения стали гордостью нашей литературы. И теперь сатира Щедрина сохраняет свою действенность, помогая бичевать бюрократизм, хвастливую болтовню, лицемерие, равнодушие к общественному долгу.
Период «вятского плена» представляет особый интерес: именно в Вятке Салтыков прошел «школу реальной действительности». С тех пор минуло уже более 125 лет. Царизм канул в вечность, страна стала советской, а город Киров — бывшая Вятка — и вся Вятская земля на наших глазах меняют облик, успешно развивая свою экономику и культуру.
Поисками салтыковских материалов в Вятке стали заниматься с середины 90-х годов. Главное внимание привлекали документы архива губернского правления. Некоторые из них выдавались «для просмотра» частным лицам, другие погибли от небрежного хранения. В заметке «Тоже из «архивной старины» корреспондент «Вятской речи» некий К. (вероятно, Ф. П. Кунилов) писал, что два «загулявших» чиновника (один из них — правая рука губернатора граф де-Рошефор) бросили в 5


ресторане Шмидта «папку с бумагами, которые составляли работу известного сатирика Салтыкова-Щедрина в бытность его советником вятского правления».
«Не к чести салтыковских почитателей, они выкупить заложенное отказались, и Салтыков был спасен мерами полиции, как «случайно» позабытый и потерянный. И только с полгода тому назад, как известно, Салтыков был огражден от дальнейших поруганий перенесением всех салтыковских дел в специальный иногородний музей»*.
В 1911 году по просьбе Академии наук служебные бумаги Салтыкова из архива Вятского губернского правления отправили в Петербург, в Пушкинский дом Архивариус Д. В. Фаворский отвез в столицу 25 архивных дел весом около 40 килограммов. Некоторые из этих дел уже изучались вятскими исследователями А. С. Верещагиным (1835 — 1908), В. Д. Емельяновым (1883 — около 1930) и другими. Ряд статей о Салтыкове был напечатан <в «Трудах Вятской ученой архивной комиссии», а в «Памятной книжке Вятской губернии»— «опыт характеристики» Салтыкова был дан в очерке Л. Н. Спасской ♦**. Кроме того, в «Памятной книжке» впервые было напечатано (по автографу) прошение Салтыкова от 19 декабря 1852 года.
После смерти А. С. Верещагина в его бумагах нашлись некоторые важные документы, которые он готовил к печати. Среди них—четыре дела «О ревизии городских дум советником Салтыковым». Они были переданы в местный архив****. Позднее два из них (№ 143 и 144) поступили в Пушкинский дом, а два затерялись.
Доставленные в Петербург архивные дела касались далеко не всех сторон служебной деятельности Салтыкова в Вятке. Отбор этих дел носил совершенно случайный характер, что объяснялось малограмотностью архивариусов и бессистемностью в хранении документов.
Описание служебных бумаг Салтыкова, хранящихся в Пушкинском доме, было дано В. Н. Баскаковым
♦ «Вятская речь», 1911, 11 августа, с. 3.
♦♦ Государственный архив Кировской области (в дальнейшем: ГАКО), ф. 583, оп. 64, ед. хр. 112.
♦♦♦ Памятная книжка Вятской губернии и календарь на 1908 г. Вятка, 1908, отд. II, с. 77—113 (в дальнейшем: Спасская Ji. Н. ...).
♦♦*♦ Труды Вятской ученой архивной комиссии, 1909, вып. 1, с. 18.
6


(1961) *. Они цитировались в монографиях Р. В. Йванд- ва-Разумника (1930)** и С. А. Макашина***.
В 1933 году известный историк П. Н. Луппов утверждал: «Архивных дел о вятском периоде жизни М. Е. Салтыкова в настоящее время в вятских архивах не имеется»****. Однако в последующие годы, особенно трудами местного историка-архивиста Евгении Аркадьевны Лебедевой (1886—1960), а затем в связи с подготовкой к открытию Кировского литературного музея, здесь было выявлено несколько десятков ранее не известных или считавшихся утраченными салтыковских документов. Некоторые подробности помогли выяснить и уточнить старожилы: Леонид Михайлович Трофимов (1888 — 1967) — племянник С. К. Иониной, в семье которой Салтыков часто бывал, Калерия Николаевна Сильвин- ская (1899—1973), Валериан Николаевич Шкляев (род. 1889), Борис Григорьевич Сергиев (род. 1886)—родственники корреспондентов и друзей Салтыкова.
Важнейшие из вновь найденных материалов приведены в соответствующих разделах этой книги. Впервые публикуются тексты самого Салтыкова из многих его служебных бумаг.
Ссылки на произведения и письма Салтыкова даны по вышедшим томам последнего (1965—1975) издания собрания его сочинений (том и страница) или по изданию 1933—1941 гг. (римская цифра — том, арабская — страница).
1
Михаил Евграфович Салтыков родился 15 (27) января 1826 года в селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии. Детство его прошло в имении роди- ♦ Баскаков В. Н. Служебные бумаги М. Е. Салтыкова.— Бюллетени Рукописного отдела Пушкинского дома, IX. М.-Л., 1961, с. 79—95.
♦♦ Иванов-Разумник Р. В. М. Е. Салтыков-Щедрин. Жизнь и творчество. 1826—1868. М., изд.-во «Федерация», 1930, 383 с.
*** Макашин С. А. Салтыков-Щедрин. Биография. Т. 1. М., изд. 2-е, дополненное, 1951. 588 с. (в дальнейшем: Макашин С. А...).
♦♦♦♦ Луппов П. Н. Политическая ссылка в Вятский край. М., 1933, с. 19.
7


тёлей-помещиков. Отец принадлежал к старинному, но обедневшему дворянскому роду, мать была дочерью богатого московского купца Забелина.
Хотя родное село находилось недалеко от Москвы (в 135 верстах), это был глухой угол. Соседний Пошехонский уезд даже стал потом в произведениях Салтыкова символом невежества и забитости. Десяти лет Салтыкова зачислили в Московский дворянский институт— школу чиновников, но через два года определили в Александровский лицей в Петербурге, в котором когда- то учился Пушкин. Здесь Салтыков начинал свои первые литературные опыты. После окончания лицея в 1844 году он получил должность в канцелярии военного министерства.
Еще в лицее Салтыков познакомился с М. В. Буташе- вичём-Петрашевским, одним из первых русских социалистов, и посещал его «пятницы».
Считая своим литературным учителем Белинского, Салтыков примкнул к тому социально-обличительному направлению, которое тогда стало передовой силой русской литературы. В первых повестях Салтыкова («Противоречия» и «Запутанное дело») шла речь о «маленьких» обездоленных горожанах, погибавших в неравной борьбе с сильными. В «Запутанном деле» дан мрачный образ общественной пирамиды: в основании — народ, на вершине — абсолютистская власть. Давящая тяжесть «пирамиды» вызывает у героя чувство протеста. Он во сне мечтает, что скоро «жадных волков» всех убьют, он «хочет сам бежать за толпою» и понюхать порохового «обаятельного дыма» восстания.
Через три недели после начала революции во Франции — 14 марта 1848 года Николай I издал манифест, в котором говорилось:
«...Запад Европы , внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства. Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и развиваясь повсеместно с наглостью, возраставшей по мере уступчивости правительств, разрушительный поток сей прикоснулся наконец и союзных нам империи Австрийской и королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает в безумии своем и нашей богом нам вверенной России. Но да не будет так!»
После манифеста вездесущие агенты III отделения усилили свои старания. Жандармский секретный цензор 8


обнаружил, что появившаяся в самый острый момент французских событий повесть некого М. С. «Запутанное дело» написана «в самом разрушительном духе». Смысл ее, заявлял он, в том, что «богатство и почести — в руках людей недостойных, которых следует убить всех до одного». Уж не карательная ли машина (гильотина) одного из героев повести может «уравнять богатства»?— спрашивал цензор. Тут выяснилось, что автор — Салтыков — служит в самой «цитадели порядка»— канцелярии военного министерства. Началось торопливое следствие, пошла переписка, заседания особого комитета (вначале «меньшиковского», позднее «бутурлинского») для рассмотрения действий цензуры периодических изданий.
Доложили царю. Он приказал уволить Салтыкова, на неделю посадить его под арест, а затем сослать в Вятку без указания срока.
О французских событиях и о тревоге, охватившей столичные власти, в Вятке знали: манифест царя был напечатан в «Вятских губернских ведомостях» (1848, 3 апреля, с. НО). Уже 13 апреля — на второй день пасхи — губернатор Середа получил донос о том, что гости у одного из местных офицеров поручика Тышко высказывались против правительства. Разговор велся по-польски и по-немецки, и доносчик, капитан Хоро- шаев, решил, что гости замышляют заговор. Они будто- бы говорили, что «если вооружить поляков, евреев, вотяков и черемис, находящихся в Вятской губернии, то можно помочь в пользу тех смутов, которые теперь распространяются по всей Западной Европе», и что «если к государствам Европы присоединится еще Польша, то едва ли устоит Россия»...*.
Следствие поручили советнику губернского правления Кабалерову. Вскоре из-за недоказанности обвинений дело прекратили, но оно показало, что даже малограмотный доносчик Хорошаев (он мог читать только печатное, а рапорты и доносы... диктовал) знал о событиях в Париже. Из этого дела мы получили теперь возможность узнать о дружеских связях ссыльных и поднадзорных Шаполинского, Высоцкого, Генриха Ка- меньского, Са'нцевича, Коголкина и других между собою, с офицерами и с молодыми вятскими чиновниками.
♦ ГАКО, ф. 583, оп. 604, ед. хр. 487, л. 42.
9


Весной в Вятку прибыло трое новых ссыльных: прапорщик Будай Бек, 28 лет — «за намерение бежать к Шамильке», помещик Гродненской губернии Феликс Понквицкий —«за прикосновенность к польскому эмиссару Реру» и отставной поручик Шишкин, 40 лет —по уголовному делу.
Четвертым невольным гостем Вятки в тот год оказался чиновник Михаил Салтыков, 22 лет.
За два года до смерти М. Е. Салтыков сообщал о себе С. А. Венгерову (составителю знаменитого «Критико-биографического словаря русских писателей»):
«...в 1848 году в апреле, по поводу повести «Запутанное дело» («Отечественные записки», 1'848, март) выслан в г. Вятку на службу. Там был сначала писцом губернского правления, потом чиновником особых поручений при губернаторе и, наконец, советником. В 1855 году в ноябре освобожден из Вятки...» (I, 85).
Отмеченные Салтыковым этапы вятской службы были, конечно, тесно связаны и с другими сторонами его ссыльной жизни. \
...До Вятки от Петербурга считалось 1475 верст. Этот путь обычно занимал десять — двенадцать дней. Но жандармский штабс-капитан Рашкевич, сопровождавший Салтыкова, поторапливал станционных смотрителей. Поэтому, выехав из Петербурга вечером в воскресенье 27 апреля 1848 года, Салтыков прибыл в Вятку уже через девять дней, во вторник 7 мая. Кроме Рашкевича, вместе с Салтыковым ехал неизменный его «дядька»— слуга Платон Иванов.
После въезда в город повозка свернула с Московской улицы через Хлебную площадь (теперь Театральную) на Спасскую улицу и остановилась около губернаторского дома.
Вятка встретила Салтыкова солнечной и теплой погодой. На прямых и просохших улицах уже зеленели деревья, а в садах начинала распускаться сирень.
Один из местных старожилов вспоминал:
«К дому вятского губернатора подъехала тройка почтовых лошадей; на перекладной телеге сидел какой-то молодой человек. Губернатор Аким Иванович Середа в это время сидел в халате, беседуя со своим домашним врачом. Услыхав стук подъехавшей телеги и звон колокольчиков, он, обратившись к доктору со словами: «Опять привезли какого-нибудь поляка», поручил ему узнать, кого привезли, а также
10


Дом и канцелярия губернатора (1860-е гг.)
взять от жандармского офицера препроводительную бумагу. Доктор вышел в приемную и увидел молодого человека среднего роста с длинными волосами, разминающего свои усталые члены перед зеркалом, произнося при этом: «Вишь, как укатали, черти!» Жандармский офицер на обращенное к нему требование о выдаче бумаг ответил, что он их может отдать не иначе как губернатору лично, а молодой человек добавил ^«Доложите губернатору, что я болен и что меня так везли, что даже ремнем не дали подтянуться».
Вернувшись в кабинет, доктор передал губернатору о желании жандармского офицера. «Скажите ему,— ответил губернатор,— что я болен, принять его не могу, а потому пусть отдаст вам бумаги». Жандармский офицер на вторичное требование бумаг беспрекословно их отдал. Губернатор, пробегая бумаги, говорил вполголоса: «Жаль! Молодой человек окончил курс в лицее; жаль, очень жаль!» и, обратившись к доктору, пояснил, что прислан военным министром некто Салтыков, служащий в военном министерстве, за противо- цензурное сочинение" (как нам помнится —«Запутанное дело») для заключения на год в тюрьме. Затем губернатор Середа, отдавая бумаги, поручил доктору съездить к полицмейстеру для поступления с Салтыковым согласно полученным приказаниям. Тогда доктор доложил, что молодой человек жалуется на болезнь. «Ну, вот и отлично! Вы, как главный доктор 'больницы, поместите его туда, но только не от моего имени, а распорядитесь сами...»
Далее «Вятич» писал:
«Два месяца вылежал, или лучше сказать, отсидел он [Салтыков] в губернской больнице, а тем временем Середа 11


исходатайствовал ему разрешение поступить на службу в губернскую канцелярию, каковое разрешение и последовало»*.
Хотя в этих воспоминаниях имеются ошибочные утверждения (например, о том, что Салтыков подлежал тюремному заключению), но в основном они достоверны. Губернатор Середа действительно тогда болел, о чем сообщалось и в «Губернских ведомостях».
К бывшим лицеистам Середа, конечно, относился с особым взиманием, так как его старший сын Николай тоже учился в Александровском лицее.
В присланной из Петербурга бумаге говорилось, что служивший в канцелярии военного министерства титулярный советник Салтыков «в противность существующих узаконений, без дозволения и ведома .-начальства, помещал в периодических изданиях литературные свои произведения, обнаруживающие его вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие».
Так о «Запутанном деле» отзывался сам Николай I. Потом эта формулировка неукоснительно вписывалась в послужные списки Салтыкова и в «Ведомости» о лицах, состоящих в Вятке под надзором полиции**.
Царь распорядился: отправить Салтыкова в Вятку немедленно «на служение тем же чином, передав особому надзору тамошнего начальника губернии, с тем, чтобы губернатор о направлении его образа мыслей и поведении постоянно доносил государю императору».
Прочитав эту, привезенную Рашкевичем, бумагу, Середа написал на ней приказание правителю своей канцелярии Максимовичу:
«О доставлении сюда Салтыкова донести графу Ал. Фед. (Орлову — начальнику III отд.— Евг. П.) через г. Рашкеви- ча, отправляющегося завтра. О чем с первою же почтою донести и г. министру внутренних дел. Об определении чиновника Салтыкова на службу предложить губернскому правлению сделать надлежащее распоряжение»***.
♦ Вятич. М. Е. Салтыков (Щедрин) в Вятке. Отрывочные воспоминания. —«Псковский городской листок», 1887, 28 октября, с, 3 — 4.
** ГАКО, ф. 582, оп. 14-а, ед. хр. 76, л. 6; ф. 721, on. 1, ед. хр. 7, л. 5 и др.
♦♦♦ Институт русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский дом), Ленинград, рукоп. отд., ф. 366, оп. 5, № 1, л. 3.
12


В воскресенье 11 мая уходила почта, и Середа был на службе. Недаром его называли службистом. Подписывая составленное Максимовичем донесение министру, Середа вспомнил о том, что над Салтыковым приказано учредить надзор. Заготовили сразу по шаблону предписание полицмейстеру принять Салтыкова «в свое ведение». Но Середа перечеркнул текст и написал:
«Куда в свое ведение? Его велено на службу определить, а не на житье он выслан. Писано с бумаги о Шишкине, между тем как условия присылки сюда того и другого весьма различны» (в бумагах о Шишкине значилось, что тот попал в Вятку из Москвы «за намерение совершить смертоубийство» и уже не раз показал здесь «неспокойное и дерзкое поведение»).
Губернатор поручил полицмейстеру: «иметь лично за титулярным советником Салтыковым непосредственный строгий надзор и доставлять мне ежемесячно об образе жизни и поведении его подробные и верные сведения»*. Вятским полицмейстером тогда состоял Лев Карлович Баумгартен, ветеран турецкой войны 1828—1829 годов. Он был довольно грамотен и столь «деятелен», что нередко пускал в ход кулаки. Помещался он со своими помощниками в здании у земляной дамбы через овраг Засору на Казанской улице (теперь в этом здании по ул. Большевиков, № 52, находится механико-технологический техникум молочной промышленности). Вероятно, при содействии Баумгартена Салтыков нашел себе квартиру на Вознесенской' улице у немца Иогана Христиана Раша — бывшего баварского фабриканта (в 1849 поду он записался в вятские мещане). Ежегодно Раш должен был получать билет на право жительства. Приехав в Вятку еще в 1830 году, он встречался и с Герценом, который, как известно, в 1835—1836 годах состоял переводчиком губернского правления и имел дело с иностранцами.
Дом Раша был построен на каменном фундаменте, из хорошего леса и обшит досками. Ранее он принадлежал крупному домовладельцу жандарму Андрееву, тоже знакомому Герцена. На усадьбе Раша стояли еще два таких же флигеля и деревянная лавочка **. В квар* Пушкинский дом, ф. 366, оп. 5, № 1, лл. 5—6.
♦* ГАКО, ф, 630, оп. 3, ед. хр. 17, л. 366.
13


тире Салтыкова (№ 821 по городской «обывательской книге») считалось пять белых покоев (комнат), один черный, две службы и три печи. По улице дом занимал 4 сажени, во дворе — 7 саженей *.
Большой овраг Засора делил город на две части. Дом Раша находился во второй, окраинной части. С центром города она сообщалась по ветхому мосту на параллельной Царевской улице. На Вознесенской улице через овраг иногда устраивали временные мостики, но чаще всего проход здесь был закрыт. Около Царев- ского моста стояла (для полицейского) будка с колоннами, обитая тесом, с двумя окошками и печью. Только в 1849 году построили более надежный и широкий мост на соседней Владимирской улице.
Сразу после приезда Салтыков отправил в Питер (с «ментором» — жандармом) шутливое письмо родственникам (по-французски), в котором говорилось:
«...Меня встретили в Вятке с распростертыми объятиями, — ия прошу Вас поверить, что окружающие меня здесь не .людоеды; они таковы не более чем наполовину и поэтому не смогут съесть меня целиком. Вятские дамы, наоборот, совершенные людоедки, кривые, горбатые, одним словом, самые непривлекательные, и тем не менее мне говорят, что надо стараться им понравиться, потому что здесь, как и повсюду, все делается при посредстве прекрасного пола» (XVIII, 45).
В другом письме Салтыков сообщал, что в ожидании будущего он «обречен увеличивать воды Вятки потоками слез» (XVIII, 46).
В аттестате Салтыкова отмечено, что в число канцелярских чиновников Вятского губернского правления он был переведен 3 июля 1848 года. В губернских «Ведомостях» (1848, 17 ию'ля, часть официальная, с. 220) сообщалось, что «отправленный по высочайшему повелению в г. Вятку на службу, служивший в канцелярии военного министерства, титулярный советник Салтыков определен в штат губернского правления по канцелярии присутствия канцелярским чиновником». Следовательно, около двух месяцев (видимо, из-за болезни) он не служил.
Еще перед отправкой из Петербурга он жа* ГАКО, ф. 630, оп. 3, ед. хр. 21, л. 293.
14


ловался на болезненное состояние и даже проходил курс лечения (XVIII, 42).
Таким образом, среди первых вятских знакомых Салтыкова оказался штаб-лекарь Николай Евграфович Щепетильников — старший врач больницы приказа общественного призрения, автор ряда медицинских публикаций *. Он лечил и Середу.
Наконец, полицмейстер известил Салтыкова о назначении на службу (правда, без оклада) и предложил являться к должности в губернское правление к 9 часам утра.
- С двух часов дня до пяти был обед, а затем занятия продолжались до 8 часов вечера.
Незадолго до этого губернское правление получило «новое устройство», как учреждение, «управляющее делами общего благоустройства, охраняющее права личности и собственности, общую безопасность и тишину, управляющее делами относительно народного здравия, продовольствия, хозяйства и промышленности, содействующее всем другим управлениям к исполнению законов и понуждающее подчиненные ему места и лиц к исполнению обязанностей»**. Оно ведало и некоторыми судебными делами, например, о взыскании по заемным письмам, о корчемстве вином и проч. Надзор за, всеми частями губернского правления (особенно за порядком в канцелярии общего присутствия) возлагался на вице-губернатора. Тогда эту должность занимал С. А. Костливцев, тоже бывший лицеист.
От квартиры Салтыкова до места службы (здание губернского правления находилось на берегу Вятки, примыкая к Александровскому саду) было более двух верст. На этот путь уходило много времени, особенно в ненастные дни, когда из-за грязи выбиралась более дальняя дорога.
«Барщиной переписки бумаг» Салтыков не занимался. Для этого, как и при Герцене, в канцелярии имелись писцы — мастера своего дела. Из-за неразборчивого и некрасивого почерка даже личные рапорты Салтыков иногда отдавал «перебелять» секретарям, а сам лишь исправлял ошибки и подписывал.
* «Друг здравия», 1842, № 18; 1843, № 27. О нем см.:
Змеев Л. Ф. Русские врачи-писатели. СПб., 1886, тетр. 2, с. 172.
** Свод законов, т. II. СПб., 1857, с. 715.
15


Первое время Салтыков находился в полном одиночестве. «Связи с прежней жизнью разом порвались: редко кто обо мне вспоминал, да я и сам не чувствовал потребности возвращаться к прошедшему»,— писал он (XVI, 695).
В эти дни до него дошла скорбная весть о смерти Белинского *. О подробностях Салтыков узнал только в августе, когда из Москвы вернулся председатель Вятской уголовной палаты Николай Калайдович — один из друзей Белинского. Теперь известно, что именно Калайдович (1820—1854), сын знаменитого археографа, передал Герцену одно из писем Белинского**. В Вятке Калайдович жил уже два года. Он окончил училище правоведения вместе с известным критиком В. В. Стасовым, который потом вспоминал:
«Молодой Калайдович был действительно один из самых выдающихся товарищей наших: прекрасно образованный еще дома, много читавший и до училища и во все время пребывания в нем, горячий, пылкий, одаренный даром слова, умный, честный и светлый головою»***.
Этот человек, известный в Вятке актер-любитель и библиофил, не мог не встречаться с Салтыковым: оба были петербуржцами и литераторами, а здесь постоянно сталкивались по службе.
Калайдович еще в студенческие годы сотрудничал в одной из первых русских энциклопедий — «Энциклопедическом лексиконе» Плюшара, в «Москвитянине», печатая статьи без подписи или под псевдонимом «Владимир Тиунский» (вместе с товарищами Н. Стояновским, М. Поленовым). Он был знаком с Н. В. Гоголем, М. П. Погодиным и другими писателями. Одним из первых в России Калайдович переводил «Консуэло» Жорж Санд.
Осенью 1848 года Калайдович писал М. П. Погодину:
«Живя в Вятке, я уже давно слышал, что в одном углу ее верстах за двести от города есть литографический камень, который может быть употреблен в дело. Понимая всю важ-
* С Белинским Салтыков встречался весной 4841 года (см. «Воспоминания» А. Я. Панаевой-Головачевой, М., 1972, с. 359).
** Белинский В. Г. Поли. собр. соч., т. XII, 1956, с. 250.
*** С т а с о в В. В. Училище правоведения в 1836—1843 гг. — «Русская старина», 1881, июнь, с. 254.
16


ность подобного открытия, я говорил о нем вице-губернатору Костливцеву, но холодный прием с его стороны этой мысли и собственный недостаток технических сведений заставили меня отложить на время всякое о том помышление».
Далее Калайдович сообщал, что случай свел его с . двумя лицами — помещиком Сомовым, сосланным в Вятку по подозрению в делании фальшивых ассигнаций, и чиновником почтовой конторы Андросовым, «который самоучкой выучился литографии и завел у себя совершенно без всяких пособий и указаний литографский станок, па котором литографирует разные мелкие издания для почтовой конторы». Андросов указал несколько ближних и дальних каменоломен, где можно добыть литографский камень.
В письме говорилось:
«Мы совершили втроем маленькую поездку в одну из каменоломен за 20 верст от города и действительно нашли там то, чего искали... Вы получите с первой тяжелой почтой ящик с камнями, какие только могли достать для образца. Сделайте одолжение, покажите их литографу Тромонину... Пусть он их испробует в своей литографии...»*.
Ответы, видимо, разочаровали Калайдовича. Однако дело в Вятке развивалось успешно. Салтыкову не раз приходилось рассматривать ходатайства об открытии местных литографий и типографий **. Ссыльного помещика Сомова (он был отставным коллежским регистратором) Салтыков имел случай узнать ближе в 1850 году и убедиться в «пронырстве» этого авантюриста.
В письме М. П. Погодину Николай Калайдович сообщал и о себе:
«Жизнь моя здесь идет по-прежнему, только с приезда не очень здоров, ипохондрия, расстроены нервы и воображение порой колобродит. Случайно узнал, что мать покойного Олим- пиева, вопреки полученным мною сведениям, живет в Вятке и находится в крайности. Я велел ей придти ко мне после первого числа, т. е. после получения жалования».
Чиновник Александр Емельянович Олимпиев, видимо, один из сверстников Калайдовича, умер совсем мо-
* Отдел рукописей Библиотеки им. В. И. Ленина (ОР ГБЛ), ф. 231, Погод/П, № 14, л. 150, 187, 204—205 об. Письмо от 23. IX. 1848 г.
** ГАКО, ф. 582, оп. 49, ед. хр. 233, лл. 5—10; ф. 583, оп. 604, ед. хр. 193, лл. 4—6, 18, 20, 23, 57, 78, 95, 145. Пометы Салтыкова.
Е. Д. Пстрчсв.
17


лодым в ноябре 1839 года. Около пяти лет он жил в Вятке. Сохранилось три его письма М. П. Погодину из Вятки (1836 г.), когда здесь находился Герцен. Публикации Олимпиева пока не найдены. Знакомство матери Олимпиева с Салтыковым весьма вероятно, он мог узнать о ее положении и от Калайдовича.
Несмотря на относительную устроенность, Калайдович очень тяготился службой и давно хлопотал о переводе в другой город. Ему обещали назначение в Минск. Однако в столице не спешили. С Погодиным у Калайдовича большой дружбы не было: в первые годы сотрудничества в «Москвитянине» Калайдович даже оспаривал его программу. Да и писал он мало. В следующем году Калайдович перевелся в Москву *, но связи с Вяткой поддерживал. В 1850 году, обнаружив в своих книгах журнал «Репертуар» (№ 2 и 3 за 1847г.), принадлежавший Вятской публичной библиотеке, он возвратил его с объяснительным письмом **.
Високосный 1848 год был для губернии очень тревожным. Засушливое лето и обмеление рек осложнили жизнь. В ряде уездов выспыхнула эпидемия холеры. С начала июня до середины ноября 1848 года заболело более 6000 человек, из них 2690 умерли ***. Из-за мелководья уже загруженные суда с вятским хлебом, льном, коноплей и другими товарами не смогли отплыть в Архангельск.
До осени Салтыков присматривался к делам. Его причислили к писарям, и это, конечно, показалось очень обидным. Как писал Н. А. Белоголовый, вице-губернатор Костливцев «посоветовал своему однокашнику не ходить вовсе к должности»****. Вскоре губернатор получил несколько писем от.влиятельных столичных чиновников с просьбой облегчить участь Салтыкова. Хлопотал даже сенатор А. Ф. Веймарн, хотя он не был знаком с Салтыковым. Но зато он знал отзывчивость Середы. Почти двадцать лет Веймарн служил в Вятке прокурором. В архиве встречается немало бумаг, подписан* «Вятские губернские ведомости», 1849, 12 марта, с. 49.
♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 49-а, ед. хр. 35, л. 16.
♦♦♦ «Вятские губернские ведомости», 1849, № 1.
♦♦♦♦ Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1898, с. 201.
18


ных Веймарном (в ту пору пышных росчерков) наред- кость мелкими, прямо микроскопическими буковками. Последний раз он был здесь в 1844 году и до конца своих дней протежировал вятичам.
Рекомендательные письма заставили Середу ближе познакомиться с деловыми качествами и поведением Салтыкова. Отзывы Костливцева, Баумгартена и жандармского офицера Андреева были благоприятными.
Убедившись в деловитости Салтыкова, губернатор доверил ему обязанности старшего чиновника особых поручений, но снова без всякого жалования. Приказ о назначении состоялся 12 ноября 1848 года, и Салтыкову пришлось являться к должности уже в канцелярию губернатора, которая занимала одноэтажный угловой флигель по улице Спасской, рядом с губернаторским домом. Позднее этот флигель (в нем когда-то работал и Герцен) слился с домом (теперь в нем, на ул. Дрелевского, № 20, находится областной суд).
Салтыков ежемесячно письменно докладывал о ходе порученных ему дел. Каждая бумага составлялась по' форме и отмечалась порядковым номером. Последней в 1848 году (с № 71) была «Ведомость», в которой Салтыков перечислил дела, находившиеся у него в производстве:
«О злоупотреблении вятской градской полиции по заготовлению арестантской одежды», «О растрате в палате уголовного суда апелляционных денег», «О сборе в 1841 году с поселян Якимовагинской волости денег», «Об утрате в вятском уездном суде дела о раскольническом браке крестьянина Федосимова», «О сборе денег с крестьян... деревни Пахомов- ской в пользу станового пристава...», «О неприличных поступках губернского секретаря Николая Зубарева, учиненных в Вятском совестном суде», «О самовольной отлучке за реку Вятку находящегося под надзором полиции корнета Коголкина и о других поступках его», «О противозаконных поступках отставного канцеляриста Долгова», «О стеснениях, чинимых будто бы мещанину Урванцеву частным приставом...»*.
В графе «В каком положении дело» сообщалось о сделанных запросах и уведомлениях. В большинстве случаев ответы вообще не были представлены.
Губернатор приказал передать часть дел другому чиновнику, а Салтыкову заняться составлением общего отчета за 1848 год. Через два месяца в очередной ве* ГАКО, ф. 582, оп. 18-6, ед. хр. 141, лл. 1 — 4. Автограф Салтыкова.
2*
• 19


домости об оставшихся за ним шести делах Салтыков отметил: «Не кончены, за занятием по особым поручениям Вашего превосходительства»*. На сей раз все эти дела передали новому лицу, а Салтыкову пришлось с головой погрузиться в служебные бумаги. Все лето 1849 года он «исправлял должность» правителя канцелярии губернатора и настолько успешно, что заслужил благодарность Середы.
II
Еще в 1824 году посетивший Вятку Александр 1 сказал, что она—«один из лучших губернских городов». Вскоре на берегу реки Вятки около каменных корпусов губернского правления посадили рябину, липу, черемуху и березу, проложили дорожки. Через десять лет в этом саду, названном Александровским, по проекту ссыльного архитектора А. Л. Витберга построили ротонду-беседку, а затем (в 1840 году) чугунную решетку и портал, которые и в наши дни остаются достопримечательностью города. Александровский сад (теперь парк имени Степана Халтурина) был любимым местом прогулок Салтыкова.
Полицмейстер Баумгартен сообщал в отчете, что в 1849 году в Вятке было 86 каменных домов и 764 деревянных, четыре собора, семь церквей (кроме пяти домовых), две гостиницы, до двухсот разных лавок й питейных заведений. Площади и 33 улицы освещало 120 фонарей.
Жителей обоего пола (без военнослужащих) в Вятке считалось около восьми тысяч, из них потомственных дворян 192, дворян личных 740, разночинцев 155, духовенства и церковнослужителей 482, почетных граждан 61, купцов 1-й гильдии 11, 2-й — 73, 3-й — 439, мещан 4345, казенных крестьян 571, дворовых людей 194, отставных солдат 95, кантонистов 10**. Прирост не превышал 100—120 человек в год. Почти треть взрослого мужского населения составляли чиновники и «приказнослужи- тели» канцелярий, присутствий и палат. Кроме того, в * ГАКО, ф. 582, оп. 18-6, ед. хр. 141, лл. 48—49. Автограф Салтыкова.
*♦ ГАКО, ф. 582, оп. 14-г, ед. хр. 40, лл. 723, 738, 747.
20


городе непостоянно находилось до 30 офицеров и около 1200 солдат.
Основная часть города на высоком левом берегу реки красиво выделялась на фоне окружающей зелени и холмистых далей. Один из сослуживцев Салтыкова, старший советник губернского правления Я. Н. Алфеев- ский писал осенью 1848 года:
«Город Вятка, расположенный по хребтам и падям левого берега реки Вятки, среди своих амфитеатральных окрестностей представляет картину редкую, достойную кисти гениального живописца. Не знаешь, чем более любоваться, окрестностями ли из города или городом из окрестностей? Город стоит, как бы в обширном блюде, куда ни поглядишь из него, всюду представляется кайма гор, то покрытых перелесками, пажитями и селениями, то увенчанных белеющими божьими храмами...
Внутренность города чиста и опрятна. Хотя нити улиц проложены по неровной почве, по скатистым холмам и углублениям среди них, но разрыв улиц и тем глубоким оврагом, который рассекает город пополам, не мешает их прямизне и стройности. По обеим сторонам улиц то спускается, то вверх подъемлется широкая лента дощатого тротуара, доставляющего жителям величайшее удобство во всякое время года, а особенно в грязную пору, в которую пешеходство предпочитается самой езде в экипажах потому, что, проходя по тротуару, не замараешь ни сапога, ни башмака, тогда как на дрожках и линейке забрызжет грязью. От этого-то происходит здесь противу других городов контраст, что по городу Вятке ездят больше в ясную погоду, а пешком ходят в распутицу.
Сверх казенных громадных зданий, могущих с честью стоять в ряду первоклассных столичных улиц, как то: зданий присутственных мест, удельной конторы, гимназии, духовного и канцелярского училищ, а также зданий, занимаемых начальником губернии и кафедральным духовенством, не мало есть частных домов, которые украсили бы собою любой губернский город...»*.
С теплым чувством вспоминал о тогдашней Вятке и М. Е. Салтыков:
«В одном из далеких углов России есть город, который как-то особенно говорит моему сердцу. Не то чтобы он отличался великолепными зданиями, нет в нем садов семирамидиных, ни одного даже трехэтажного дома не встретите вы в длинном ряде улиц, да и улицы-то все немощеные; но есть что-то мирное, патриархальное во всей его физиономии, что-то успо* «Вятские губернские ведомости», 1848, 4 ноября,
241 — 242; перепечатано в книге «Сыновний поклон» (составители С. П. Кокурина, В. Н. Колупаева, В. Г. Шумихин), Горький, 1974, с. 33—37.
21


каивающее душу в тишине, которая царствует на стогнах его... Крутогорск расположен очень живописно; когда вы подъезжаете к нему летним вечером, со стороны реки, и глазам вашим издалека откроется брошенный на крутом берегу городской сад, присутственные места и эта прекрасная группа церквей, которая господствует над всею окрестностью,— вы не оторвете глаз от этой картины. Темнеет. Огни зажигаются и в присутственных местах и в остроге, стоящих на обрыве, и в тех лачужках, которые лепятся тесно, внизу, подле самой воды; весь берег кажется усеянным огнями... Но вот и берег... и вот вы бойко взбираетесь на крутую гору, по почтовой дороге, ведущей мимо общественного сада... Боже! Как весело вам, как хорошо и отрадно на этих деревянных тротуарах!» (т. 2, с. 7—8).
Служебные обязанности поглощали у вятских чиновников много сил и времени, -но вечера оставались свободными. Чтобы занять их, решено было открыть клуб— «благородное собрание». Чиновники во главе с Костливцевым подали осенью 1849 года соответствующее ходатайство губернатору. Оно пошло к министру внутренних дел. Целью «благородного собрания» ставилось «приятное препровождение времени в позволенных играх, чтении газет и других изданий». Министр дал разрешение, но дополнил: «Допускаются газеты и журналы только дозволенные цензурой»*.
Вятское «благородное собрание» учреждалось еще в 1826 году. В 1837 году в его зале А. И. Герцен произнес знаменитую речь на открытии Вятской публичной библиотеки. Но потом «собрание» захирело и даже забылось. В новых его правилах был пункт: «Никакие разговоры в предосуждение веры, правительства или начальства, никакие оскорбительные рассуждения, «вовлекающие в ссору или клонящиеся к личности, равно и запрещенные правительством игры в собрании сем терпимы быть не могут». Список учредителей включал 60 человек (в порядке чинов), начиная с вице-губернатора, и замыкался десятком «почетных лиц» из купечества. Салтыков был двадцать вторым, а сорок восьмым значился Генрих Каменьский — тоже ссыльный.
Члены собрания платили ежегодный взнос по 10 рублей серебром, за каждое вечернее посещение — по 50 копеек. Плата за вход на балы и маскарады устанав’ ливалась особо. В буфете имелось многое: табак, сигары, чай, кофе, шоколад, водка, закуски, обеды и ужины,
♦ ГАКО, ф. 582, оп. 49, ед. хр. 332, лл. 4—14.
22


Вятское «благородное собрание» (1890 г.)
пунш, грог, лимонад, ликер, разные вина (рюмками, стаканами и бутылками), пиво и портер. Конечно, главное внимание посетителей привлекала игра в карты (особенно в бостон), хотя колода карт стоила полтора рубля. Лишь немногие отдавали предпочтение шашкам и шахматам, устраивая маленькие турниры *. Салтыков тоже пристрастился к картам. Ломберные столы редко пустовали. Даже в доме губернатора, куда приглашали немногих, было девять таких столов** . А игра шла крупная. Например, один из вятских медиков выиграл у смотрителя провиантских магазинов Павлова 2650 рублей. Проиграв еще около двух тысяч рублей казенных денег, Павлов застрелился. Для погашения долга стали удерживать половину жалования с медика, но почти одновременно он получил знак «беспорочной службы»***.
К делу другого растратчика — вятского уездного казначея Коршунова оказались причастными многие (председатель казенной палаты Тиньков, советники Воробьев и Макаров, чиновники Тлущиковский, Алеии- ♦ «Шахматный листок», 1860, № 17, с. 144 (ответ И. И. Драверту).
♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 56, ед. хр. 12, л. 75.
*** ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 305, л. 111.
23


цын и другие)*. Столь же скандальным образом закончилась карьера чиновника удельной конторы Ивана Пыхтеева, одного из учредителей и завсегдатаев «благородного собрания».
Не раз пытались обложить карточные выигрыши благотворительными сборами.... Вятский врачебный инспектор К. В; Пупарев в декабре 1850 года писал губернатору Середе: «При исполнении практических обязанностей врача, несмотря на кажущееся благососто- 9ние. жителей г. Вятки, я часто имел случай встречать больных Лиц, совершенно лишенных возможности не Только приббресть себе нужные медикаменты, но и более необходимые потребности для больного». Приведя Примеры, Пупарев предлагал создать на средства от Спектаклей и особенно от пятипроцентных взносов с карточных выигрышей «попечительный комитет о больных и страждущих бедного класса, лечимых в собственных их помещениях». Середа согласился и представил проект Пупарева в Петербург, но довольно скоро министр внутренних дел Ланской ответил: «За силою особого высочайшего повеления о недопущении учреждения обществ в пользу бедных, я не могу принять на себя ходатайство»...**. Но сборы с карточных выигрышей делались и считались «необременительным для общества» денежным источником. В Нолинске, например, на такие сборы пополнялась уездная библиотека ***.
А. М. Полиновский, сын директора вятской гимназии, вспоминал:
«Когда собиралась у нас интеллигентная компания, вечер проходил торжественно и серьезно». Совсем иное дело — чиновники «высших сфер»: «ученых разговоров эта компания не вела, а, выпив три или четыре пунша, садилась за зеленый стол. Играли всегда в бостон, чрезвычайно тонкую, умную и интересную игру, представлявшую соединение винта и преферанса. Вечер завершался обильным ужином с серьезной выпивкой, в которой наиболее отличался... акушер Федоров, говоривший за каждой рюмкой о необходимости «помазать сердце».
Почти ежегодно в Вятку приезжали разные жонглеры, фокусники, чревовещатели. Бывали и труппы актег ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 259, л. 463 и далее.
♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 49, ед. хр. 550, лл. 8—31. О Пупа- реве см.: Змеев Л. Ф. Русские врачи-писатели. СПб., 1886, тетр. 2, с. 76—77; 1887, тетр. 3, с. 52 — 53.
*:•* «Вятские губернские ведомости», 1865, 19 ноября.
24


ров, по из-за скудных сборов они не задерживались. При Салтыкове здесь выступали: цирк Родольфа Гвер- ры, труппы Стрелкова и Борщевского. Довольно часто ставились любительские спектакли (обычно с благотворительной целью). Руководила ими жена губернатора Середы Наталья Николаевна. «Это была,— писал А. М. Полиновский,— маленькая, но прехорошенькая женщина. Недаром Пушкин в конце одного из своих мадригалов сказал:
Затем, что эта Середа Прелестней ангела иного»*.
В спектаклях участвовали гимназисты, чиновники (Н. К. Калайдович, К. К- Людевиг, М. В. Блинов, П. Ф. Налетов, Ф. Н. Аверкович, Е. О. Федосеев и др.), учителя (А. П. Тиховидов, А. А. Сидоров), жены и члены семей чиновников (М. С. Костливцева, Ю' К. и А. К. фон Людевиг, А. А. Медем, Т. Б. Самойлова, К. Д. и Ф. С. Циолковские) и даже ссыльный — Генрих Ка- меньский. Позднее устроителями и непременными участниками спектаклей и музыкальных вечеров были: вице-губернатор А. П. Болтин, его дочери Анна и Елизавета, дворянин В. А. Машковцев, Е. А. Падарина, дочери нового губернатора Н. Н. Семенова — Любовь и Мария, жена жандармского офицера М. А. Дувинг и другие **.
Отзывы о театральных представлениях печатались в «Губернских ведомостях», но неумеренная хвалебность оценок невольно вызывала сомнение в их искренности. Конечно, авторы не хотели и не могли (редактор следил!) ссориться с начальством и их домочадцами. Такой «стиль» почтения сохранялся повсюду...
Главным очагом культуры в городе была публичная библиотека. Открытая в 1837 году, она к моменту приезда Салтыкова имела всего около 2300 томов. Библиотекарем состоял молодой учитель Н. Декарлино, интересовавшийся литературой и даже публиковавший свои * Полиновский А. Вятка и Вятская гимназия (1835 — 1846 гг.) —«Волжский вестник», 1890, № 251. Возможно, что этот мадригал был устным экспромтом. Пушкин видел Середу в Оренбурге в 1833 году.
♦* «Вятские губернские ведомости», 1851, 15 декабря, с. 409—410.
25


стихи *. За год библиотеку посещало примерно 350 чиновников и канцелярских служителей, около 400 купцов и мещан и до 300 человек прочих, в том числе два-три десятка женщин. Работала библиотека три дня в неделю — по средам, пятницам и воскресеньям с 3 часов дня до 8 часов вечера **. Если учесть, что в Вятке тогда было около 9 тысяч жителей, из которых две трети не умели читать, то посещаемость библиотеки приходится признать довольно высокой.
В библиотеке выписывались все основные газеты и журналы (10 названий) и поступали еще бесплатно 6 ведомственных журналов. Поэтому в почтовые дни, когда поступали свежие издания, она превращалась в читальный зал. Библиотека помещалась тогда в доме Степана Сунцова на углу улиц Спасской и Царевоконстантиновской (теперь ул. Дрелевского, № 14), имея четыре комнаты на втором этаже (две комнаты и кухню занимал библиотекарь).
Постоянных абонентов (с месячными взносами) насчитывалось более сорока. Среди них несомненно был и Салтыков. Он, вероятно, брал французские книги — Поль де Кока и других авторов, которые библиотека тоже выписывала. Часть книг сохранилась до наших дней, но вот формуляры читателей, к сожалению, уничтожены. Сейчас они открыли бы нам много деталей о круге чтения Салтыкова и его вятских знакомых. Видимо, по совету Салтыкова с 1849 года попечительный комитет библиотеки ввел подписку для желающих брать книги на дом посуточно, с платой за каждые сутки по 3 коп. серебром (с залогом или гарантией начальства). Эту выдачу книг комитет допустил «в уважение того, что многие и искренно желающие читать книги, как-то приказнослужители и ученики гимназии и семинарии имеют в неделю только день или два свободные, но и теми не могут пользоваться, потому что по своей бедности не могут платить денег за чтение книг помесячно»***.
Ссыльный Г. Каменьский сообщал сестре из Вятки в Варшаву, что на 1849 год он подписался на газеты и журналы «пополам с господином Салтыко-
♦ Декарлино Н. Весна на чужбине.—Труды воспитанников учебных заведений. СПб., 1840, с. 22.
♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 14-г, ед. хр. 40, л. 386.
♦♦♦ «Вятские губернские ведомости», 1849, 22 января, с.87,
26


Дом, в котором в 1850-х гг. находилась Вятская публичная библиотека (снимок 1974 г.)
вым, молодым человеком, недавно прибывшим сюда из Петербурга»*.
Над составом книг в библиотеке, как и над почтовой перепиской, велось неусыпное наблюдение. От «голубых ангелов» — жандармов никто не мог укрыться. Даже губернаторы боялись местного «ангела-хранителя», который секретно сообщал шефу жандармов свои наблюдения. Атмосфера доносов развращала нравы, отравляла жизнь всем честным людям. Особенно тревожным было положение тех, кто имел «написанные мысли». Цензорский красный карандаш не знал пощады. После столичных изданий щупальцы бутурлинского комитета по надзору за печатью потянулись к провинции.
В конце мая 1848 года вятский губернатор Середа получил циркуляр министра внутренних дел:
«Вследствие отношения г. действительного тайного советника Бутурлина, встретившего надобность в «Губернских ведомостях» для занятий по особому высочайшему повелению,
♦ Фоменкова В. М. Вятка 40-х годов XIX века в письмах Генриха Каменьского. — В сб. «Вопросы истории Кировской области», Киров, 1974, с. 106.
27


предлагаю Вам распорядиться, чтобы ведомости сии доставлялись в императорскую Публичную библиотеку в тот же день по выпуске их в свет без замедления»*  *.
Раньше «Ведомости» отправлялись в Петербург три раза в год.
Все чаще из столицы присылали печатные списки книг, подлежащих изъятию из продажи и библиотек. В феврале 1849 года запретили постановку в театрах «Разбойников» Шиллера Довольно щекотливая история возникла в декабре 1851 года. По этому поводу вятский полицмейстер выговаривал приставу 1-й части города:
«Было предписано иметь наблюдение за необращением книг в публике, запрещенных иностранною цензурою, и удостовериться также, не находятся ли в продаже таковые книги в лавках купцов Чарушиных и если окажутся, то поступить в сем случае на основании существующих узаконений. Из исполнительного рапорта Вашего мною усмотрено, что препорученная Вам мера секретного полицейского дознания объявлена купцу Чарушину Вами официально, наряду всех обыкновенных общих распоряжений начальства, тогда как это распоряжение правительства на основании конфиденциальной системы отечественных законов, введенных в состав Свода законов, т. 2-й, составляет секрет правительства, следовательно тот же секрет служащих и тем более полиции»***.
За «превратное понимание исполнений предписаний начальства» приставу поставили на вид, а вскоре его уволили.
Но «крамола» иногда открывалась совсем рядом. Так, в известном тогда каждому вятскому семинаристу назидательном сборнике «Училище благочестия», выдержавшем пять изданий, печаталась фраза: «О, если бы для всех гражданских сословий избираемы были чиновники не по красоте, не по богатству, не по знатности. Коль счастлив был бы род человеческий». В шестом издании (1852 г.) это «неблагонадежное» место исключили.
По секретному предписанию департамента полиции в 1852 году из Вятской публичной библиотеки было изъято двенадцать томов журнала «Отечественные записки» за 1840—1843 годы со статьями А. И. Герцена. * ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 128, л. 321.
*♦ ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 175, л. 1.
**♦ ГАКО, ф. 721, on. 1, ед. хр. 5, лл. 53—55.
28


Библиотекарь Ф. С. Глазырин, делая вид, что он не знает причин изъятия журнала, дважды напоминал губернскому правлению:
«Прошу не замедлить возвращением сих книг, потому что те или другие из них необходимы бывают для удовлетворения законных требований подписчиков со взносом положенной платы за чтение книг библиотеки...»*.
Однако книги уничтожили...
Очень встревожило начальство дело молодого чиновника канцелярии губернатора Оттона Войткевича. При обыске у него нашли воззвания, стихотворения и письма, призывавшие к освобождению Польши. Следствие вел чиновник особых поручений Родзевич, переводы текстов сделал чиновник Тржцинский. В августе 1855 года дело передали в палату уголовного суда. Решение состоялось уже после отъезда Салтыкова **.
Ко всем этим секретным делам Салтыкова не допускали. Они велись в канцелярии губернатора доверенными лицами, державшими связь с жандармским офицером.
Жандармы и их агенты следили за каждым говорившим и молчавшим (ведь молчание — тоже форма критики), за почтой, за печатным словом, театром, за посещением церковных служб. Народ стонал от произвола, от хищной изворотливости чиновников и продажности судей. Герцен писал о том времени:
«Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в архивах злодейского, безнравственного царствования Николая! Мы к ним привыкли, они делались обыденно, делались как ни в чем не бывало, никем не замеченные, потерянные за страшной далью, беззвучно замороженные в немых канцелярских омутах или задержанные полицейской цензурой»***.
Из найденных пока 72 вятских писем Салтыкова (преимущественно брату и родственникам) лишь немногие касаются подробностей местной жизни. Тогда сильно размножилось гнусное племя гоголевских шпе- киных. Мастера по «изучению» частных писем быстро двигались в чинах. Как-то вятский вице-губернатор , Батурин вспоминал, что в молодости он имел поруче* ГАКО, ф. 582, оп. 139, ед. хр. 577, л. 9.
** ГАКО, ф. 582, оп. 138, ед. хр. 17. Сообщено К. Я. Ку- шнеревым.
*** Г е р ц е н А. И. Соч., т, 4, 1956, с. 234.
29


ние тайно читать письма, но незаметно распечатать пакет ему не всегда удавалось. Тогда додумались размачивать клей «жидкостью, которую люди обычно выбрасывают». Письма, правда, теряли свежий вид, но «дело» пошло быстрее. Начальство оценило такую находчивость и немедленно поощрило «изобретателя» повышением чина.
Конечно, М. Е. Салтыков знал о «шпекиных» и не доверялся почте, стараясь писать с оказиями или выдерживал в письмах полную благонамеренность.
Помимо расследований по многочисленным жалобам на злоупотребления чиновников и полиции, М. Е. Салтыкову приходилось вести обширную переписку по самым разнообразным текущим делам. Так, в мае—августе 1849 года он разбирался в запутанном вопросе о неудачных поисках золотой и серебряной руды в Уржумском уезде и готовил ответы генерал-лейтенанту Глинке — главному начальнику горных заводов хребта Уральского *. Другое дело касалось «случаев лечения лицами, не имеющими на то формального дозволения»**.
В марте того же года Салтыков ездил с ревизией в Котельнич, а с конца мая до 20 августа исполнял обязанности правителя канцелярии губернатора.
«Во всяком роде службы есть свои хорошие и дурные стороны; но я полагаю, что везде можно быть полезным, если есть хотение и силы позволяют. Найти такого рода службу, где был бы на своем месте и труд был бы привлекателен, довольно трудно, если не совершенно невозможно»,— писал тогда Салтыков своему младшему брату (XVIII, 46).
«Дурные стороны» его новой должности не замедлили обнаружиться. Так, уржумский городничий Скворцов 3 июня 1849 года сообщил, что в тамошней тюрьме началась эпидемия:
«Арестанты для спанья на нарах не помещаются, спят на полу около нар, а некоторые и под нарами. Сильная и нестерпимая духота и спершийся в тюрьме воздух при нынешнем летнем теплом времени по замечанию делается между аре♦ ГАКО, ф. 582, оп. 49, ед. хр. 217. Автографы Салтыкова — лл. 18—19, 23 об., 24—25 об. и 32.
*♦ ГАКО, ф. 582, оп. 14-а, ед. хр. 15, л. 143.
30


стантами заразительным, ибо в течение одной прошедшей недели отправлено в Уржумскую градскую больницу заболевших арестантов 6. человек и с каждым днем я опасаюсь, дабы между арестантами не распространились бы гибельные болезни и смертность»*.
Необходимы были срочные меры. В Уржум отправили чиновника Покровского для «сколь возможно поспешного устранения встреченных в помещении тамошних арестантов неудобств». Так осторожно говорилось в предписании, которое Салтыков подготовил Покровскому.
Временная тюрьма находилась в арендованном доме чиновницы Назарьевой, имея три комнаты и кухню. В двух комнатах помещалось... 79 арестантов. Даже после перевода 25 человек в другое помещение положение мало изменилось. В третьей комнате находился особый арестант — вольнопрактикующий врач Иван Георгиевский. Он сидел без суда (дело рассматривалось в сенате). Чиновники боялись его многочисленных жалоб, которые он отправлял министрам и даже царю. Салтыков заинтересовался этим «протестантом» и позднее сделал его прототипом одного из героев «Губернских очерков».
В результате усилий медиков эпидемия пошла на убыль. Скворцов поспешил успокоить начальство и подчеркнуть свои заслуги. Но брюшной тиф снова дал «свечу»... Всего заболело 37 человек; 6 человек умерло. Салтыков написал городничему:
«Делаю Вам строжайший выговор за предыдущее донесение Ваше, которым Вы заверяете, что опасность от тесного помещения в Уржумской городской тюрьме уже миновалась, и вообще за Вашу крайнюю нераспорядительность и непростительную небрежность в этом случае»**.
В архивном деле об уржумской тюрьме автографы- черновики М. Е. Салтыкова занимают более 15 страниц. Они характерны деловитостью и лаконизмом, необычными для тогдашнего канцелярского стиля.
В декабре 1849 года Салтыков вместе с Костлив- цевым ездил в далекий заштатный город на берегу Камы — Кай для ревизии дел тамошней ратуши ***.
* ГАКО, ф, 582, оп. 49, ед. хр. 137, л. 66.
** Там же, лл. 133—134. Автограф Салтыкова.
♦♦♦ «Вятские губернские ведомости». 1849, 17 декабря,
часть неоф., с. 295.
31


Несколько ранее — в августе, сдав обязанности правителя канцелярии чиновнику С. И. Драверту и Получив благодарность губернатора «за оказанное усердие к службе», М. Е. Салтыков оказался под следствием по делу петрашевцев. Допрос вели советник Кабале- ров и жандармский полковник Андреев (прежний владелец дома, в котором жил Салтыков). Объяснения Салтыкова отправили в. Петербург, и там чья-то добрая рука отвела от него удар *.
Вскоре, перед Новым годом, через Вятку провезли в Сибирь Федора Достоевского и других товарищей Салтыкова по кружку Петрашевского.
В письме к брату 3 февраля 1850 года Салтыков сообщил, что «и нынче» ему поручено составление годового отчета (XVIII, 49). Значит, он готовил отчет не только за 1849 год, но и за год своего приезда в Вятку. Такие отчеты составлялись по издавна установленному шаблону. Все местные учреждения и власти обязывались в январе присылать в канцелярию губернатора подробные донесения о своей работе в истекшем году. Используя их, вице-губернатор, советники и другие чиновники, ведавшие частями управления, писали соответствующие разделы. Затем собранные тексты редактировались и каллиграфически переписывались в двух экземплярах: один представлялся царю, а другой, более полный, — министру внутренних дел.
Отчеты вятского губернатора за салтыковские годы сохранились в Историческом архиве в Ленинграде. Однако до сих пор никто не мог точно сказать, какие разделы этих отчетов составлены М. Е. Салтыковым. Теперь найденные в Кировском областном архиве авто-ч графы — главы, наброски, редакторские вставки и исправления — позволяют включить в наследие Салтыкова новые тексты. Кроме того, сохранилось несколько отзывов его на полученные отчеты. В уезды он направлял многие десятки напоминаний о присылке недостающих данных.
Разбирая отчет Иранского земского суда за 1849 год, М. Е. Салтыков с явной иронией напоминал составителям, что «в донесениях требуется полная картина деятельности, а не изложение обязанностей, о которых начальство знает не менее земского суда». Отметив * М а к а ш и н С. А., с. 319—322.
32


ошибки, неверные сведения, Салтыков делал вывод: «Все это показывает, что члены земского суда не читая подписывают донесения свои, ибо иначе нельзя было не заметить столь явных и столь нелепых несообразно^ стей». В том же Иранском отчете указывалось, что в уезде за год было три убийства, а далее пояснялось: взрослых — 4, детей — 1. В итоге получалось не три, а... пять.
Салтыков предложил земскому суду:
«Немедленно представить губернатору самое удовлетворительное объяснение по поводу сделанных замечаний, надеясь, что это предписание не останется без действия на будущее время... Во всяком случае, я считаю нужным предупредить земский суд, что годовые отчетности должны быть составляемы со всевозможной точностью, что небрежность и ошибочность в таковом деле показывает со стороны начальников частей уездного управления совершенное незнание доверенной им части и, следовательно, неспособности к исполнению возложенных на них доверием начальства обязанностей»*.
Такой обстоятельный разбор был, видимо, редким явлением, так как на полях его губернатор Середа написал: «Чрезвычайно благодарен Михаилу Евграфовичу за этот труд».
«Недостаток заботливости» в городских делах Салтыков объяснял тем, что должности городничих занимают часто люди, «утратившие уже ... ту распорядительность и деятельность, которые составляют необходимейшие качества всякого хорошего полицейского чиновника. Поэтому нередко городничие находятся под влиянием секретарей своих, людей большей частью неблагонадежных и притязательных». Губернатор зачеркнул это место и пояснил: «Уже таких городничих почти нет в губернии, а в 1849 г. были совершенно обратные явления, т. е. городничие били и гнали своих секретарей...»**. Но доводы Салтыкова подкрепил отчет Закревского, котельнич- ского городничего. В его отчете были такие «перлы»: «Рыбная промышленность распространялась на 400 руб. серебром и наконец в тоже время восприял г. Котель- нич свое основание утвердительно объяснить невозможно, по неимению о том достоверных известий, особенного же процветания в оном не замечается». «Подобные не-" * ГАКО, ф. 582, оп. 14-г, ед. хр. 40, лл. 2006 и 2039.
** ГАКО, ф. 582, оп. 1.40, ед. хр. 170, л. 27.
3 Е. Д. Петряев.
33


лепости,— замечает Салтыков,— мне кажется, совестно было бы Вам помещать в отчетность, ибо этим показывается незнание Ваше обязанностей своих, а более непредусмотрительность при подписании подобных глупых донесений». Позднее Салтыков зачеркнул эти строки и написал короче: «Предупреждаю Вас, что за представление подобных нелепостей Вы будете на будущее время подвергнуты законной ответственности»*.
В разделе «Делопроизводство» Салтыков отметил, что оно в 1849 году шло довольно успешно, хотя и не везде. Накопление дел происходило, «во-первых, от несоразмерного со средствами полиции вступления новых дел (Вятка), во-вторых, от беспокойного характера самих жителей (Сарапул) и в-третьих, от запущенности дел, происшедшей от небрежности и неспособности бывшего в Глазове городничего»**. Но замена чиновников мало помогала. Городничие большинства городов, которыми потом занимался Салтыков (Котель- нича, Орлова, Уржума, Малмыжа, Сарапула), состояли под следствием по делам о различных злоупотреблениях***.
Остаток неразрешенных дел в земских судах М. Е. Салтыков объяснял как большим количеством поступающих дел, так и тем, что крестьяне ряда уездов занимаются бурлачеством: оно «отвлекает их от места жительства и тем самым замедляет ход следственных дел...»
В Елабужском уезде накопилось много дел о лесо- истреблении, в Сарапульском — о конокрадстве и воровстве. Салтыков писал:
«Вообще, говоря о делопроизводстве в присутственных местах Вятской губернии, необходимо заметить, что к успешному ходу его весьма много служат препятствием частые отлучки из мест жительства тех лиц, коих присутствие для дела необходимо. В Вятском, Нолинском, Уржумском и Орловском уездах часто целые селения отправляются на целое лето в судовую работу, так что полицейские чиновники бывают в необходимости прекращать свои занятия до возвращения нужных к спросу людей. К этому же нельзя не присовокупить того, что губернское начальство, всемерно стараясь о замещении полицейских должностей людьми благонадежными и встречая ♦ ГАКО, ф. 582, оп. 14-г, ед. хр. 40, лл. 799 и 1925. ♦♦ Там же, л. 26.
♦♦♦ ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 293.
34


по недостатку их беспрерывные для себя в этом отношении препятствия, вынуждено часто сменять полицейских чиновников и замещать их новыми, еще неопытными по полицейской службе» (л. 26 об.).
Раздел о состоянии медицинской части М. Е. Салтыков закончил такой характеристикой:
«Она находится в неудовлетворительном состоянии. Это происходит как от недостаточности медицинских пособий и средств, так и от малого числа врачей... Аптеки существуют только в губернском городе Вятке, а из уездных городов* — в Слободском и Елабуге. Последняя учреждена... в 1849 г. и потому еще не приведена в надлежащее устройство. Имеется в виду учреждение аптеки в г. Орлове, которая и должна быть открыта в 1849 году, но по невозможности приискать для оной провизора, открытие это отсрочено на полгода. Что касается до недостатка в числе врачей, то оный усматривается из того, что из числа положенных по штату 11 вакансий уездных и 10 городских врачей, занято собственно только уездных 9 и городовых — 3. В этом недостатке заключается действительная причина, почему все меры, принимаемые как к успешному ведению дел, требующих медицинских свидетельств, так и по охране народного здравия и по пресечению и предупреждению скотских повальных болезней, весьма часто остаются без всякого результата. Сверх того, обширность уездов Вятской губернии будет постоянной преградой к успешному удовлетворению местных врачебных требований до тех пор, пока не будут замещены все положенные по штату вакансии как уездных, так и городских врачей» (л. 48).
В январе 1850 года М. Е. Салтыкову поручили «составление статистических описаний и инвентарей недвижимых имуществ городов Вятской губернии и подготовку соображений о мерах к лучшему устройству общественных и хозяйственных дел». Только когда годовой отчет отправили в столицу (в марте 1850 года), губернское правление дало знать подведомственным местам, что «титулярный советник Салтыков командируется для обозрения городов Вятской губернии в хозяйственном, финансовом и статистическом отношениях». Местным властям предписывалось исполнять его требования и высылать (пропорционально городским доходам) определенную сумму для жалования ему. Так, Вятка отчисляла 128 руб. 45 коп., Котельнич — 57 руб. 60 коп., Орлов — 52 руб. 53 коп., Сарапул — 50 руб. 62 коп., Слободской — 42 руб. 20 коп., Яранск — 34 руб. 74 коп., Елабуга — 32 руб. 99 коп., Нолинск — 23 руб. 80 коп., Малмыж — 23 руб. 41 коп., Уржум — 21 руб. 92 коп., Глазов — 16 руб. 87 коп., Царевосан- з*
35


чурек — 9 руб. 40 коп., Кай — 5 руб. 47 коп. Всего — 500 рублей в год*. Таково было первое жалование М. Е. Салтыкова в Вятке. В получении его Салтыков расписывался в отдельно заведенной книге **.
Цифра взносов (если принять Вятку за 100%) давала условный сравнительный «вес» городов губернии.
Полных сведений о городах не было, их начинал собирать еще при Герцене (в середине 30-х годов) созданный тогда статистический комитет. После отъезда Герцена дело заглохло. Накопленные материалы носили случайный характер и сильно устарели. Губернатор Середа поручил возобновить деятельность комитета ссыльному чиновнику и литератору И. В. Селиванову. В состав комитета вошел и М. Е. Салтыков. Подготовили перечень необходимых работ, многие сведения уже были доставлены, но Селиванов вскоре уехал, а преемника так и не подыскали ***. Единственным источником сведений оставались рапорты и отчеты уездного начальства. Салтыков хорошо знал непреодолимую склонность чиновников преувеличивать свои заслуги и замалчивать промахи. Поэтому он возлагал большие надежды на результаты личных поездок по городам губернии. С этой целью в июне 1850 года он побывал в Уржуме. Здесь он имел случай познакомиться с врачом Георгиевским, которого продолжали держать под арестом.
Весной губернатор назначил Салтыкова «производителем дел» Комитета по содействию сельскохозяйственной выставке в Петербурге. Вскоре потребовалось открыть еще два комитета — «о смирительных и рабочих домах» и по введению нового порядка содержания почтовых станций. Тут Середа написал осторожно: «Просить Михаила Евграфовича, не может ли он сделать мне одолжение принять на себя обязанность... распорядителя этих комитетов»****. Конечно, Салтыков отказаться не мог. И в протоколах комитетов много страниц написано Салтыковым. Он составил, например, перечень экспонатов, отправленных на петербургскую выставку * ГАКО, ф. 16, on. 1, ед. хр. 39, л. 203.
** ГАКО, ф. 582, оп. 9, ед. хр. 366.
*♦* ГАКО, ф. 582, оп. 83-6, ед. хр. 5, л. 25.
**** ГАКО, ф. 582, оп, 58, ед. хр. 3, л. 83; ф. 574, on. 1, ед. хр. 39, лл. 6 — 7.
36


(19 номеров): образцы кож, холста, канатов, чугунного литья и проч. Представленную в комитет шкатулку с потайным ящиком работы слепого мастера Амвросия Ковязина Салтыков отклонил: «Имея в виду, что шкатулка сия ни по отделке своей, ни по цели самой выставки, имеющей предметом единственно произведения сельской промышленности, едва ли заслуживает быть отправленной в Петербург...». Но губернатор с этим не согласился, написав: «Препроводить шкатулку как изделие крестьянина, отказывать нельзя»*. После петербургской выставки работы Ковязина — замечательного вятского умельца — получили широкую известность.
В почтовом комитете предстояло собрать множество сведений, и весьма спешно. Устанавливались три типа почтовых станций; для каждого давались перечни имущества, которое следовало приобретать на месте. В числе необходимых предметов на станциях предписывалось иметь... солнечные часы. По этому поводу Салтыков записал в протоколе комитета: «Так как в Вятской губернии больших трактов, кроме сибирского, нет, мастеров же могущих устроить солнечные часы отыскать затруднительно, то Комитет полагает... предметы сии излишними»**. Протоколы, написанные Салтыковым, имели необычно пестрый вид: он писал то гусиным, то стальным пером. Для Вятки стальные перья были еще редкостью. Даже два года спустя «Вятские губернские ведомости» напечатали целое наставление о гусиных перьях. Один гусь, говорилось в статье, дает всего 10 хороших перьев (лучше при линьке и из правого крыла)***.
Вскоре после возвращения из Уржума, попутно с основными делами и работой в комитетах, Салтыков еще около двух недель исполнял обязанности правителя канцелярии. Губернатор объявил ему благодарность, а через месяц в Петербурге удовлетворили ходатайство Середы: М. Е. Салтыкова назначили советником Вятского губернского правления (с 5 августа 1850 года). Приказ о назначении советником был еще в пути, поэтому Салтыкову успели дать сверх всего новое поручение — подготовку Вятской выставки сельских произведений.
* ГАКО, ф. 582, оп. 49, ед. хр. 375, лл. 33, 64—67, 128.
♦* ГАКО, ф. 582, оп. 58, ед. хр. 3, л. 175.
*** «Вятские губернские ведомости», 1852, 4 октября, с. 405 — 407.
37


Она проходила с 15 августа по 1 сентября"1850 года. Много сил и времени отдал М. Е. Салтыков этой выставке. Статья-отчет о ней появилась в «Вятских губернских ведомостях» (1851, 27 января, 3, 10 и 17 февраля, часть неофиц.) и почти одновременно — в «Журнале министерства государственных имуществ» (1851, XXXVIII, ч. 2, с. 203 — 238). Эта статья — единственная публикация М. Е. Салтыкова за все годы вятской ссылки — «далеко выходит за ведомственные рамки и представляет собою документ немалого исследовательского интереса»*.
III
В те годы Вятская губерния по площади была почти равной Царству Польскому, ио только около трети ее считалось пригодной для заселения. Военный топограф В. И. Коведяев писал:
«Территория, окруженная реками Вяткой и> Камою, — это пространство сурового климата, наполненная болотами, лесами, песками и недоступная ни для каких, можно сказать, военных предположений, не только действий... Ограниченность путей продольных, которые, пролегая от разных городов, соединяются уже за восточными пределами губернии; совершенный недостаток поперечных путей,., продолжительность весенних и осенних распутиц, вязкость грунта, местность, пересеченная речками, и, наконец, малонаселенность края затрудняют и в мирное время всякие распоряжения... Вероятно, долго еще рука земледельца не коснется диких мест, которыми обильна Вятская губерния, в особенности до так называемого Канского края, занимающего северо-восток губернии»**.
В статье М. Е. Салтыкова о Вятской выставке сельских произведений говорилось о том, какие экспонаты ее «вызвали особый интерес. Число представленных предметов оказалось так велико, что помещение «вокзала» загородного сада, где намечалось ее открыть, признали тесным и выставку разместили в доме Гусева (позднее в нем была почтовая контора, сейчас здесь, в доме по ул. Коммунистической, 17-а, находится магазин спортивных товаров). Успех выставки, как считал Салтыков, «должно прямо приписать необыкновенной ♦ М а к а ш и н С. А., с. 342.
♦♦ Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. II, ч. 4. Вятская губерния. По рекогносцировкам и материалам, собранным на месте, составлял генерального штаба поручик Коведяев. СПб., 1850, с. 5* 11 и 14.
38


восприимчивости простого народа в Вятской губернии, чрезвычайно быстро постигающего полезную сторону дела и горячему его сочувствию... при всяком истинно полезном для крестьян нововведении». Довольно подробно описывались состояние и нужды земледелия — «основной статьи поселянского быта». Посевы новыми сортами семян давали резкое повышение урожая, и это, писал Салтыков, рождает у крестьянина мысль, что «в земледелии не те только приемы хороши и выгодны, которые утверждены обычаем и привычкою, но есть и другие, ему еще неизвестные, которые могут одиакож доставить ему несомненные выгоды».
Надежнейшим вспомогательным средством к улучшению быта крестьян Салтыков называл льноводство и ткание холста, которого в губернии (особенно в Вятском и Нолинском уездах) производили до 4 млн аршин в год. Много льна уходило через Архангельск за границу. Важную роль в местном хозяйстве играло скотоводство, а также распространение ремесел—кожевенного, столярного и слесарного.
Успехи сельского хозяйства, как считал Салтыков, «возможны и приносят действительную пользу только в тех случаях, когда улучшения делаются в больших размерах и на значительном пространстве». Так как в Вятской губернии земля была раздроблена на бесчисленное множество участков, то и сельское хозяйство здесь, по мнению Салтыкова, находилось «в более младенческом состоянии, нежели в других губерниях»*.
С середины декабря 1850 года М. Е. Салтыков стал входить в круг своих новых обязанностей советника губернского правления. Продолжалась работа по составлению инвентарного описания Вятки.
В ряде «прекляузных» дел Салтыкову приходилось разбираться попутно или еще по старой должности. Одно из них касалось побега сосланного в Вятку за жестокость обращения с крепостными и за иные «художества» графа-миллионера, владельца имений на Украине — Тульчина и Ольховатки Мечислава (Михаила) Потоцкого.
В Вятке граф жил под надзором полиции, но на широкую ногу, сорил деньгами, которые ему присылали из имений. Русского языка этот русский подданный не ♦ «Вятские губернские ведомости», 1851, 17 февраля.
39


признавал и писал даже объяснения губернатору только по-французски. Салтыкову поручался перевод этих писем и контроль за ответами.
В августе 1850 года Потоцкий получил 6623 рубля в русской и французской валюте*. До губернатора дошли слухи о готовящемся побеге Потоцкого при содействии находившегося под надзором уже известного Сомова, репетитора Балабанова и других. Готовился экипаж, была сделана пробная поездка в Котельнич в сопровождении лесничего барона Медема.
Когда замысел открылся, Потоцкий, не смущаясь, предложил губернатору 150 тысяч рублей «за неведение». Середа молчать не стал, сообщил обо всем в столицу, приказал усилить надзор за Потоцким**. Но в мае следующего года, через два дня после того, как Середа простился с Вяткой, Потоцкий исчез. Новый полицмейстер барон Николай Губерт донес о побеге с опозданием (как выяснилось, умышленно). Потоцкий уехал даже в сопровождении пристава Маковеева, благополучно доставившего беглеца до границ губернии. Замещавший губернатора вице-губернатор Болтин, только что прибывший из Петербурга, поспешил донести в столицу о происшествии, а затем, узнав от Салтыкова подробности дела, нарядил следствие. Арестованные Губерт и Маковеев были изобличены в том, что помогли побегу за взятки. Губерт получил 5 тысяч рублей, Маковеев — 3 тысячи. Вскоре Потоцкого поймали в Воронежской губернии и, несмотря на заступничество Бенкендорфа, он попал в Шлиссельбургскую крепость*** Военный суд приговорил Губерта и Маковеева к отдаче в солдаты, а царь еще лишил Губерта баронства. Такой урок послужил в Вятке толчком к возникновению ряда дел о злоупотреблениях и взятках. Под большим подозрением оказались и высшие чины губернии. Кое-кто из них, почувствовав неустойчивость положения, стал добиваться перевода в другую губернию. Это было одной из причин большой смены вятских чиновников в 1851 — 1852 годах.
♦ ГАКО, ф. 582, ед. хр. 491, л. 126. Кроме русских золотых полуимпериалов и серебряной монеты было прислано 60 французских луидоров (л. 147).
♦* ГАКО, ф. 721, on. 1, ед. хр. 5, л. 20.
*** Гер нет М. Н. История царской тюрьмы, т. II, М., 1946, с. 387.
40


Еще в 1847 году в Вятку приехал столичный дантист и фотограф Михаил Ольшванг*. Фотография тогда делала первые шаги, снимки-дагерротипы были дороги, но заказов у Ольшванга хватило на несколько лет. Весьма вероятно, что знакомый .всем портрет Салтыкова 50-х годов —это работа Ольшванга, а не «акварель неизвестного художника».
И. В. Селиванов вспоминал, что вятская губернаторша Середа тоже снималась у Ольшванга, но дагерротипы ей не понравились. Тогда эти портреты скупил некий ссыльный, «повесил в своей спальне и всем приходящим к нему стал х-вастать, что он с губернаторшей находится в интимных отношениях и что все эти портреты она подарила ему в знак памяти... Сосланный был красивый и от природы способный молодой человек, но употреблял свои способности на одно злое». Хотя Селиванов не смог припомнить фамилию ссыльного, сообщенные дополнительные подробности не оставляют сомнений, что речь шла о помещике Сомове, уже упоминавшемся в связи с делом Потоцкого. Сомов был в Париже, там «либеральничал», при возвращении в Россию его арестовали.
Он открыл жандармам, что одна барыня везет с собою доску для делания фальшивых ассигнаций. Донос подтвердился, но Сомова все же сослали в Вятку. Здесь он не унялся:
«Связавшись с какой-то булочницей, он, чтобы усилить ее практику, нашел необходимым уменьшить практику других булочников, а особенно одного немца, булочная которого считалась лучшею в городе... Не задумываясь долго над средствами, он с вечера забирался на двор дома, где была булочная немца/ прятался там, и ночью, когда все улягутся, негодяй в квашню, которая стояла в сенях и из которой рано утром надо было печь хлебы, бросал известку... и прочее».
Селиванов даже вел следствие по этому делу, но тут добавился еще побег Потоцкого, и Сомова немедленно выслали в Глазов**.
М. Е. Салтыков участвовал в расследовании некоторых дел о злоупотреблениях***. По новой должности советника он стал получать: жалования 560 рублей, сто* «Вятские губернские ведомости», 1847, № 41, с. 271.
** «Русская старина», 1880, июль, с. 480—481.
**♦ ГАКО, ф. 583, оп. 604, ед. хр. 600, лл. 19, 23, 25, 108 (автографы Салтыкова — лл. 73, 108, 213).
41


левых — 340 рублей, всего 900 рублей в год*. Салтыков ведал вторым (хозяйственным) отделением губернского правления. В штате отделения были секретарь Н. Н. Ан- тюков и 19 прочих чиновников. Делопроизводство распределялось по трехМ столам (по делам городского хозяйства, по казенным недоимкам, рекрутской и земской повинности, по делам народного продовольствия, воинского постоя и лесным). Под ведением Салтыкова состояли также «газетный стол» с библиотекой и типография*.
Второе отделение находилось на втором этаже южного корпуса присутственных мест. Одну из комнат окнами на юг занимал кабинет советника.
В очерке Л. Н. Спасской сообщается, что Салтыков, работая в канцелярии губернатора, «приобрел привычку» перебегать через улицу в одном фраке в дом своих друзей Н. В и С. К. Иониных и что из-за этого он получил жестокий ревматизм**  ***. Действительно, в октябре и ноябре 1850 года он серьезно болел, но до этого он не мог «перебегать дорогу», так как уже в начале сентября работал в здании присутственных мест, а они от дома Иониных находились в доброй версте. Кроме того, Салтыков заболел еще до морозов. Видимо, лечил его старый знакомый — Н. Е. Щепетильников или сам врачебный инспектор К. В. Пупарев, живший поблизости (на Кукарской улице). Спасская пишет, что Салтыкова вылечил Ионин (ее отец), но вряд ли врач палаты государственных имуществмог лечить чиновников совсем другого ведомства. Возможно, конечно, что Ионин участвовал в консилиумах, так как болезнь Салтыкова принимала серьезный характер, а от последствий ее (порок сердца) он страдал всю жизнь.
Пришло время писать годовой отчет. Губернатор тогда хлопотал о своем переводе в Оренбург (где когда-то служил) и надеялся на успех. Поэтому итоговый отчет за 1850 год имел для него особое значение. И опять Середа поручил Салтыкову готовить основные разделы. Составляя отчет, Салтыков критически просмотрел тысячи страниц сводок, рапортов и донесений, уточнил цифры, сравнив их с предыдущими отчетами, отметил пробелы
* ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 306, л. 159 об.— 160.
** ГАКО, ф. 582, оп. 19-а, ед. хр. 2, лл. 151 об. и 155.
*** Спасская Л. Н., с. 80.
42


Здания присутственных мест (1880 г.)
и ошибки. Почти 80 страниц занимают в отчете автографы Салтыкова. Они представляют немалый интерес для характеристики деятельности писателя в ссылке па «поприще обязательной службы». Разумеется, нельзя не учитывать, что ему приходилось считаться со многими ограничениями. И все же эти страницы Салтыкова, впервые частично публикуемые, показывают нам его не холодным казенным наблюдателем, а подлинным исследователем края, пытливо искавшим пути улучшения народной жизни.
В отчете за 1850 год Салтык-ов писал:
«Относительно мест, в которых сосредоточивается общественное управление городами Вятской губернии, должно сказать, что по недостатку городских средств они были в том же неудовлетворительном положении, как и в предшествовавшие годы. В действиях сих мест и доныне заметна чрезвычайная небрежность и медленность и крайнее нерадение о пользах общественных.
Недостатки эти происходят частью от ограниченности средств, предоставленных городам на содержание их управлений, частью от равнодушия самих городских обществ к делам общей пользы. В первом отношении штаты городских присутственных мест столь ограничены, что не представляют почти никакой возможности приобретать для городской службы лиц действительно сведущих и заботливых; так, например, в губернском городе Вятке, где как хозяйственные, так и судебные городские управления в больших против других городов размерах, отпускаются из городских сумм на содержание городской думы 1250 р., а на содержание магистрата 1450 руб. серебром. В других же городах отпускаемые суммы еще менее; так, например, на канцелярии градских голов нигде более 400 р. в год не отпускается. Что же касается до участия, 43


принимаемого самими обществами в делах городского управления, то избрание в общественные должности в большей части случаев принимается как обременение. От этого происходит, что в общественные должности избираются большею частью люди несведущие и даже малограмотные и всего менее думающие о пользах общественных, вследствие чего нередко случается, что все дела исключительно зависят от секретарей. В особенности в этом отношении отличается Сарапульское городское общество, состав которого с давнего времени был самый неудачный, ибо значительная часть лиц оного или принадлежит к различным раскольническим сектам или же опорочена по суду и, следовательно, и в том и в другом случае не может быть допущена к исправлению общественных должностей. Поэтому нигде городские дела как по хозяйственной, так и по судебной части не находятся в таком запущении, как в Сарапуле. Исключений из этого общего характера городских обществ весьма немного; в особенности же нужно указать на гор. Слободской, который сыздавна известен единодушием своих жителей и готовностью их на пользу общую.
В 1850 году было со стороны губернского начальства обращено особенное внимание на устройство в городах общественного управления и на соблюдение самими городскими обществами в действиях их всех форм, которые предписаны законом и служат единственным ручательством к искоренению произвола и злоупотреблений...
...Весьма немногие (из городов — Евг. П.) покрывают свои расходы собственными средствами, т. е. доходами с находящихся во владении их имуществ, как, например, с отдаваемых в оброчное содержание участков выгонных земель, рыбных ловель, лавок и т. п. В большей части городов доходы, получаемые с сих источников, совершенно недостаточны для покрытия расходов и потому города, не имея сверх того и значительного промышленного развития, которое дало бы способы увеличить налоги косвенные, прибегают к добровольным раскладкам и однопроцентному сбору с недвижимых обывательских имуществ... Но губернское начальство предположило добровольных раскладок для усиления городских доходов не допускать, предоставить городам усилить для сей цели размер оценочного сбора с недвижимых имуществ, как наиболее уравнительного для обывателей, допустив в то же время и обложение некоторым сбором тех лиц, которые, не владея в городе недвижимыми имуществами, имеют в нем торговлю и промышленность...
Что касается до наружного устройства городов, то в сем отношении в лучшем виде находятся уездные города Слободской, Орлов и губернская Вятка. Впрочем, этот последний, как губернский город, не может похвалиться красотою своего наружного вида...
К числу важнейших распоряжений и мер, предпринятых или предположенных в видах устройства городского хозяйства и усиления городских доходов, должно отметить следующие:
1) 	начаты местные исследования, имеющие предметом собрание необходимых сведений об истинных способах увеличения доходов и потребностях городов. Исследования сии производились в 1850 году по губернскому городу Вятке с разреше44


ния г. министра внутрен. дел, через одного из местных чиновников (Салтыкова — Евг. П.)... Поручение это не могло быть в 1850 г. окончено по гор. Вятке по двум причинам: во-первых, назначение производившего оные чиновника в начале второй половины года советником Вятского губернского правления, с каковым назначением сопрягалось ознакомление его с новыми своими обязанностями, требовавшее на первое время усиленных занятий, а, во-вторых, и главнейшее, по неокончанию командированным в города Вятской губернии классным топографом съемки на план принадлежащих г. Вятке земель, без чего и по неимению других планов нельзя было приступить к совершенно точному определению как количества городских иму- ществ, так и способа, который можно бы признать наиболее выгодным для распоряжения ими. Во всяком случае, поручение сие в будущем 1851 году будет окончено тем же самым чиновником;
2) с тою же целью, как необходимое дополнение к упомянутым выше исследованиям, начата съемка городских земель на планы...
...Нет сомнения, что к половине будущего года съемочные работы по г. Вятке будут кончены.
В будущем же году предполагается произвесть таковые работы по уездному городу Орлову, и в случае прибытия третьего классного топографа, то и по уездн. городу Слободскому.
3) Несмотря на то, что упомянутые выше исследования и работы не вполне окончены, польза от производства их уже довольно ощутительна, ибо по замеченным в городском хозяйстве и общественном управлении города Вятки беспорядкам и недостаткам сделаны были губернским начальством многие распоряжения... Сверх того, чиновником (Салтыковым —Евг. П.), ревизовавшим Вятскую городскую думу и обозревавшим городские имущества, открыты по г. Вятке некоторые оброчные статьи, бывшие доселе в негласном пользовании некоторых частных лиц и окружающих селений государственных крестьян, о чем и требуются от подлежащих мест и лиц нужные объяснения.
4) По замеченным губернским начальством отступлениям при производстве частными лицами построек в г. Вятке от Высочайше конфирмованного на сей город плана, сделано распоряжение о поверке всех таковых неправильно произведенных построек...
5) В видах развития городской промышленности предположено учредить в некоторых городах Вятской губернии общественные банки по примеру Анфилатовского в г. Слободском...».
В разделе «Состояние крестьян всех ведомств» Салтыков отметил:
«... По справедливости должно сказать, что с каждым годом заметны весьма резкие и значительные улучшения как в нравственном, так и в материальном быте государственных крестьян. Главнейшие пороки государственных крестьян в Вятской губернии, свойственные, впрочем, вообще всем местным жителям, заключаются в страсти к пьянству и ябедничеству. К искоренению первого из сих пороков, как подрывающего 45


материальное благосостояние крестьян, направлены постоянные заботливые действия местного управления государственными имуществами, состоящие во внушении крестьянам пагубных последствий сего порока и в употреблении самых строгих мер наказания в отношении к лицам, предающимся пьянству. Сверх того, лица, замеченные в расточительности и развратном поведении, по распоряжению начальства, отдаются под присмотр общества, а имения их берутся в опеку. Весьма важное влияние может иметь на нравственность крестьян предоставленное обществу по закону право отдавать в рекруты крестьян, замеченных в дурном поведении, и ссылать в Сибирь на поселение тех из них, которые опорочены по суду.
Что же касается до страсти к ябедам, то хотя, с одной стороны, порок этот много способствует к умножению и без того значительного числа дел в присутственных местах Вятской губернии, но, с другой стороны, факт этот доказывает и то, что крестьяне имеют доверие к лицам, на которых возложены обязанности управления... Порок этот с приведением в большую стройность и ясность всех частей управления должен ослабиться сам собой...»
В «Заключении» говорилось:
«...Вообще все внимание губернского начальства было обращено на то, чтобы дать действиям уездных присутственных мест и лиц, обязанных службою, тот характер справедливости и беспритязательности, который составляет главную основу доверия к лицам правительственным. Усилия сии далеко остались не бесплодными, и' можно утвердительно сказать, что число случаев, в которых можно было заметить пристрастные или корыстные действия местных начальств, делается гораздо меньшим, несмотря на то, что губернское начальство предоставляет обиженным все способы к обнаружению притеснений и строгим преследованием лиц, допустивших оные, постоянно доказывает, что никакая справедливая жалоба не остается без удовлетворения»*.
Как видно из отчета и «предположений», М. Е. Салтыков наметил широкую программу работ по укреплению хозяйства вятских городов, улучшению торговли и развитию местной промышленности. Собранные им статистические данные были приложены к отчету в виде множества таблиц. Подписывая отчет и называя лучших чиновников, Середа отметил:
«Особенного одобрения вполне заслуживает советник вятского губернского правления титулярный советник Салтыков по отличному усердию к службе и неутомимой существенно полезной деятельностью при исполнении своих обязанностей по настоящему званию своему и по разным особым поручениям, особенно по составлению инвентарных описаний городов Вятской губернии, также и при исполнении обязанностей де* ГАКО, ф. 582, оп. 27, ед. хр. 1, лл. 96—163.
46


лопроизводителя в бывших временных губернских комитетах о рабочих и смирительных домах и об отдаче по новому порядку в 12-летнее содержание почтовых станций, равно по званию распорядителя бывшей здесь в 1850 году очередной губернской выставки сельскохозяйственных произведений»*.
Руководя многообразной деятельностью второго отделения, Салтыков старался строго держаться предписаний закона. Характерно, что сразу же после получения приказа о назначении советником, Салтыков просил брата купить ему шесть томов свода законов: 2-й (о губернских учреждениях), 4-й (о рекрутской и земской повинностях), 9-й (законы о состояниях), 10-й (межевые законы), 12-й (о путях сообщения, строительстве, пожарном деле, благоустройстве городов,и сел) и 13-й (о народном продовольствии, общественном призрении, -врачебном деле). Через месяц Салтыков снова напомнил, что ему «законы необходимы». В ноябре книги прислали. Кроме того, он еще выписал себе «Журнал министерства -внутренних дел»**.
Экономические связи Вятки расширялись крайне медленно. Многие горожане, в том числе и чиновники, держали домашний скот, имели большие приусадебные огороды, сады и пасеки. Житейская потребность заставила Салтыкова не только осваиваться с почти патриархальным бытовым укладом, но и лично заниматься хозяйственными мелочами. «Даже солонину и огурцы солил впрок и вообще зажил своим домом, хотя был совсем одинок» (т. 16, с. 299).
Через десять лет Салтыков писал:
«Кто испил на деле чашу провинциального, захолустного существования, тот, без сомнения, достаточно испытал на себе, какое огромное и решительное значение имеют в нем так называемые мелочи жизни. При оценке известного явления, выделяемого этой жизнью, отнюдь не следует упускать из виду эти мелочи, ибо только окруженное ими оно становится перед глазами нашими в надлежащем свете» (т. 5, с. 118).
Общительный в ту пору, Салтыков «любил пригласить к себе приятелей пообедать»***. Кухня, как здесь делалось в «порядочных» домах, помещалась в отдельном флигеле во дворе. Нанималась кухарка, а помогали неизменный «дядька» Салтыкова Платон и слуга Григорий — еще молодой парень.- С прислугой, по рассказам, ♦ ГАКО, ф. 582, оп. 27, ед. хр. 1, л. 207 об.
♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 9, ед. хр. 37, л. 9.
*♦♦ С п а с с к а я Л. Н., с. 102.
47


Салтыков обращался крайне строго. Конечно, такие холостые обеды, многие вечера в «благородном собрании» и у добрых знакомых не обходились без вина и карт.
Прибывший в Вятку за пять лет до Салтыкова учитель А. П. Тиховидов вначале писал товарищу в Казань: «Здесь обыкновение всеобщее — сидеть дома. По вечерам в гости не ходят. Преферанса нет. С горя и отчаяния я выкуриваю в день до 40 трубок, ем 5 раз в сутки, сплю три раза...»*. Через три месяца он сообщал: «Почти каждый вечер на диване, с трубкой в зубах, со стаканом чаю, рублюсь на зеленом поле, что, признаться сказать, уже и надоело». Но спустя полгода он смирился: «Я провожу время не очень скучно. Бьюсь в преферанс не на живот, а на смерть»**. О картах писал и Салтыков: «Я во всех отношениях гибну среди нелепых бумаг губернского правления и подлейшего бостона» (XVIII, 69).
Да, в работе чиновничьего аппарата было много «нелепого». Но можно считать, что Вятской губернии посчастливилось иметь в самые трудные годы николаевского царствования таких энергичных и честных администраторов, как Середа и Салтыков.
До Вятки А. И. Середа (род. в 1797 г.) почти тридцать лет находился на военной службе. Воевал на Кавказе. Имел серьезное ранение и награды за храбрость. Потом, с 1831 года, служил в Оренбурге при губернаторе Перовском, а в 1843 году уволился из армии и получил должность вятского губернатора, сменив чин полковника на статского советника. В Вятку он приехал с молодой женой, Натальей Николаевной (род. около 1820 г.) и двумя Николаями — сыновьями трех и шести лет.
Почти три года М. Е. Салтыков служил с Середой и видел в нем «не только справедливого начальника, но и друга», глядевшего на него «почти как на члена своего семейства» (XVIII, 85). В другой раз (25 марта 1852 г.) Салтыков писал о Середе: «...Я до конца жизни буду... благоговеть перед памятью этого святого и бескорыст-
* Отдел рукописей Гос. публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Ленинград (в дальнейшем: ОР ГПБ), ф. 37. ед. хр. 895. Письмо от 8 марта 1843 г.
** ОР ГПБ, ф. 37, ед. хр. 895, письмо от 29 августа 1843 г.
48


Вятка. Спасская улица (1870 г.)
ного человека». Он подчеркивал: «Я сделался вполне деловым человеком,., и всем этим я вполне обязан Середе» (XVIII, 96).
Саратовский губернатор А. М. Фадеев, испытавший на себе ревизорское умение А. И. Середы, вспоминал:
«Середа в некотором отношении был человек недурной, но в высшей степени приказная строка... все его трудолюбие обращалось на мелочные, самые старательные изыскания при его ревизии каких-нибудь хотя бы пустяшных погрешностей в делах ревизуемых...»*.
Пристрастность этого отзыва несомненна, но из него видно, что Середа своей пунктуальностью был примером исполнительности. Салтыков писал о себе, что он старался «службою своею заслужить хотя часть того добра, которое мне сделано губернатором, а я службу свою считаю далеко не бесполезною в той сфере, в которой я действую, хотя уже по одному тому, что я служу честно» (XVIII, 73).
И. В. Селиванов вспоминал о Середе:
«Высокий, с проседью, серьезный, мало разговорчивый, очень красивый, должно быть, в молодости, ему было лет около пятидесяти... Труженик своей должности, он сделался жертвою своего усердия к службе; часто, когда люди шли к заутрене (в Вятке вообще люди очень богомольны, и священники, как исключение из общего правила, заслуживали полного уважения как по своей образованности, так и по умению держать себя), в его кабинете видели огонь,— он еще не ложился. ♦ «Русский архив», 1891, май, с. 37.
4 Е. Д. Пстряез.
49


Всецело поглощенный занятиями по должности, он мало обращал внимания на свое семейство. Дети его, мальчики 8—9 лет, бегали по улице и сидели у ворот с кучерами;., он был несчастлив в семейной жизни»*.
Весь 1851 год Салтыков не выезжал из Вятки. Ходатайства о его освобождении или переводе неизменно отклонялись. Служба осложнялась канцелярской неразберихой из-за того, что почти все высшие чиновники губернии сменились. На место Середы прибыл новый губернатор Н. Н. Семенов, Костливцева сменил вице- губернатор А. П. Ьолтин. Уехали врачебный инспектор К. В. Пупарев, прокурор Н. Б. Шиллинг, чиновники И. И. Кабалеров, Н. И. Циолковский и другие.
По принятому тогда порядку губернатор, оставляя должность в середине года, готовил «Записку» об итогах своего управления. Новый губернатор, после общей ревизии учреждений, делал на полях «Записки» критические замечания, которые потом входили и в годовой отчет. В «Записке» Середы упоминались «местные исследования, имеющие предметом собирание необходимых сведений об истинных... потребностях городов». Далее пояснялось, что эти исследования Салтыкова по городу Вятке в 1850 году не завершены из-за «неокончания съемок на план земель сего города особо командированным топографом»**. Салтыкову требовались еще некоторые материалы из архива консистории, по дела там находились в «ужасном беспорядке». Из-за этого задерживалась подготовка церковно-исторического и статистического обозрения Вятской епархии, которое в те годы тоже составлялось. Секретарь консистории М. Каменецкий писал, что разборка архива «требует ужасных трудов, забот и хлопот и при одном воображении взяться мне за такое многотрудное и небывалое дело наводит страх». Множество дел «подверглось тлению до того, что и разобрать не можно... многие поедены гадами и разбиты»***.
Чиновники (в их числе и Салтыков) с большим сожалением прощались с Середой. Прослужив в Вятке более семи лет (с декабря 1843 года), он 12 мая 1851 года сдал должность и уехал в Оренбург, где через год умер.
♦ «Русская старина», 1880, июль, с. 479. ♦* ГАКО, ф. 582, оп. 83-6, ед. хр. 5, л. 12.
♦♦♦ ГАКО, ф. 237, оп. 74, ед. хр. 1888, лл. 39 и 41.
50


Новый губернатор (вначале — до 25 февраля 1852 года
— он «исправлял должность») Николай Николаевич Семенов был уже немолодым (род. около 1796 г.); в 1826 году он перешел из военного ведомства на должность директора училищ Рязанской губернии. Позднее два года служил в Петербурге, а с 1848 года в Минске
— вице-губернатором. В формуляре его отмечено, что он «находился в фронте против мятежников 14 декабря 1825 года»*.
В Вятку Семенов прибыл 29 июля 1851 года и сразу известил через «Губернские ведомости», что он принимает посетителей с 11 до 12 часов пополуночи, кроме воскресных и табельных дней. «Жалобы должны быть на гербовой бумаге»**.
Положение Салтыкова стало трудным. Семенов, человек вообще недоверчивый, особенно не жаловал тех, кто имел добрую аттестацию прежнего губернатора. Начались нелады с Болтиным, который подчеркивал свое «превосходство», любил «распекать» чиновников. Однажды произвели закладку здания, не пригласив Болтина. Он так возмутился, что потребовал наказать архитектора ***. Косвенно упрек касался и Салтыкова, допустившего такое «умаление» Болтина. «Неприязненные отношения ко мне вновь назначенного вице-губернатора [Болтина],— писал тогда Салтыков,—... делают совершенно непереносным мое и без того уже тяжелое положение и которые заставляют меня опасаться, что дальнейшая служба в губернском правлении поведет лишь к окончательному расстройству моей служебной будущности»****.
«Чрезвычайное беспокойство» Салтыкова вызывало то, что в порученных его ведению делах «все крайне неустроено и запущено». Он писал:
«Работы такая гибель, что я решительно нередко теряюсь: иногда и желал бы всякое дело обработать совестливо и зрело, но так устанешь, что дело невольно из рук валится. Помощников у меня решительно нет, ибо всякий старается, как бы только поскорее сбыть дело с рук. Весьма замечательно, что я менее всех нахожусь на службе и более * ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 306, лл. 1 —14.
** «Вятские губернские ведомости», 1851, № 32, 11 августа, с. 306.
*** ГАКО, ф. 582, оп. 140, ед. хр. 332. л. 343.
**♦* Макашин С. А,, с, 560- Письмо Н. А, Милютину от 27 октября 1851 г.
4*
51


всех понимаю дело, несмотря на то, что у меня есть подчиненные, которые по пятнадцати лет обращаются с делами» (XVIII, 78).
Салтыков имел в виду своего секретаря — Николая Никитича Антюкова. Он был старше на семь лет, начал службу в 1835 году, считался опытным чиновником и пользовался доверием начальства. После ареста Губерта (по делу графа Потоцкого) Антюков исполнял должность вятского полицмейстера. Среди разных бумаг, которые он представлял тогда губернатору, есть и секретные донесения о надзоре за Салтыковым. А теперь он стал «правой рукой» своего поднадзорного. Антюков окончил всего четыре класса вятской гимназии, но лакейскими способностями добился должности, которую нередко занимали люди с высшим образованием. Он ухитрялся брать взятки, ссылаясь на «требования» Салтыкова. Случайно Салтыков узнал, что ему из Орлова, где побывал до этого Антюков, присылали бу^то- бы «в подарок» бочонок вина*. Ничего подобного он, конечно, не требовал и не -видел. Понятно, что Салтыкову пришлось освобождаться от такой «правой руки» и добиваться следствия**. В результате Антюкова перевели... исправником в Уржум, а потом в Орлов. Бросили «щуку» в воду...
Находившиеся в ведении Салтыкова столоначальники второго отделения Петр Переляев, Михаил Чайковский и Александр Герасимов служили по 8—10 лет. Переляев закончил вятскую гимназию, Чайковский — лицей в Нежине, а Герасимов, видимо, вышел из Вятского училища детей канцелярских служителей. Губернской типографией и газетным столом с библиотекой ведал Илья Зеленцов, бывший учитель, окончивший духовную академию, но перешедший в гражданское ведомство. Конечно, эти чиновники часто самостоятельно готовили проекты разных донесений, справок, отношений и проч., но все ответственные документы непременно редактировались или пересоставлялись Салтыковым. Об этом можно судить по множеству его поправок в черновых бумагах.
Главную силу, двигавшую через «столы» губернского * Кузнецов А. Михаил Евграфович Салтыков. Эпизод из пребывания его в Вятке. — «Русская старина», 1890, № 6, с. 713 — 714.
♦* ГАКО, ф. 583, оп. 608, ед. хр. 240, л. 82.
52


правления поток бумаг, представляли младшие канцеляристы — писцы. В своем большинстве они воспитывались в здешнем училище для детей канцелярских служителей. Открылось оно в сентябре 1829 года и до своего закрытия в июне 1861 года выпустило около 200 человек (по 6—7 человек в год). В течение шестилетнего курса, помимо общеобразовательных предметов (до начатков алгебры), будущие канцеляристы обучались «формам делопроизводства и вообще наблюдаемому в российских присутственных местах порядку»*. Для губернского правления предусматривались детально продуманные правила «течения бумаг». Решение любого вопроса сильно затягивалось, так как бумага проходила не менее полусотни инстанций **.
С особенным старанием будущие канцеляристы обучались чтению рукописей, сочинению деловых бумаг по показанным формам, упражнялись в переписке набело. Решающее значение в успехах имел хороший почерк. Так, некий Михаил Мусерский, обладая умением красиво писать, уже в 20 лет стал помощником правителя канцелярии губернатора, обойдя по службе не только всех своих однокашников по училищу, но и многих чиновников, вдвое его старших, более опытных и образованных.
Училище занимало одно из лучших зданий города на углу улиц Спасской и Спенчинской (теперь в этом здании на ул. Дрелевского, № 42, надстроенном и расширенном, находится медицинское училище).
Многие чиновники подолгу служили без постоянного жалования, надеясь рано или поздно получить штатную должность и довольствуясь случайными вознаграждениями «по трудам и заслугам». На низших ступенях службы оклады были мизерными, и жизнь какого-нибудь регистратора с жалованьем в 60—75 рублей в год мало отличалась от жизни писца или сторожа. Средний слой губернских чиновников, в том числе и лица с высшим образованием, если они не имели «приватных доходов», обычно дотягивали до пенсии, едва сводя кон♦ Устав училища для детей канцелярских служащих, Вятка, 1828, 32 лл. (обл. библиотека им. А. И. Герцена; шифр 266503).
♦♦ Руководство к наглядному изучению порядка течения бумаг. Объяснения к плану течения бумаг. М., тип. Каткова, 1858, 16 с.
53


Цы с концами. Так, например, Ё. О. Федосеев (отец Н. Е. Федосеева — одного из первых русских марксистов), младший помощник Салтыкова по должности правителя канцелярии губернатора, получал всего 172 рубля в год. Другое дело — старшие чины. Они уже устраивали торжественные обеды, заводили рысаков, покупали дома. Конечно, большая власть помогала им и во взяточничестве. Правитель канцелярии имел кроме 350 рублей оклада еще 250 рублей столовых, всего — 600 рублей. А советники губернского правления получали по 900 рублей (старший — 1000 рублей) в год, вице-губернатор — 2570 рублей. Оклад губернатора Семенова — 5432 рубля (основной—171.6 руб., столовых 1716 руб., дополнительных — 2000 руб.) был выше, чем у многих столичных вельмож *.
В губернское правление за год поступало 50—60 тысяч различных бумаг, отсылалось 70—80 тысяч. Примерно пятая часть приходилась на отделение и «столы», которыми ведал М. Е. Салтыков. «Я сделался вполне деловым человеком,— писал он брату,— и едва ли в целой губернии найдется другой чиновник, которого служебная деятельность была бы для нее полезнее. Это я говорю по совести и без хвастовства...» (XVIII, 96). Салтыков заявлял, что живую заботливость и постоянное беспокойство о делах службы ему привил Середа. Но «колея чиновного мира», как он считал, «не стоит тех огорчений, того разлития желчи, которые сопряжены с истинно добросовестным исполнением своих обязанностей. Кто не служил в провинции, не был в самом источнике управления, тот не может иметь надлежащих понятий о том, что такое служебные тяготы» (XVIII, 97).
Объем канцелярской работы у Салтыкова был действительно очень велик. Сменивший Болтина новый вице-губернатор П. М. Муравьев в докладе о ревизии делопроизводства губернского правления за 1853 год отметил, что наибольшее число бумаг приходится на второе — хозяйственное отделение. В течение года сюда поступило более 12 тыс. бумаг, решены и приняты к сведению все, кроме 56. Исходящих было более 15 тысяч (по 40—50 бумаг в день). В производстве состояли дела-мастодонты. Например, с 1805 года выяснялся во* ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 306, лл. 1 — 14.
54


прос о размежевании выгонных земель городов Вятки и Малмыжа со смежными частными дачами.
Этим «древним» делом Салтыков занимался и два года спустя. Он указывал губернскому землемеру:
«Разделение усадебных земель по настоящее время не исполнено, но о препятствующих причинах не донесли... За таковую медленность в исполнении начальственных предписаний, сделав им [уездным землемерам] строгое замечание, предписать помянутое выше поручение исполнить безотлагательно под опасением за противное строгой ответственности по законам»*.
В августе 1852 года Салтыков писал:
«Вообще жизнь моя идет как-то неладно: пятый год служу в Вятке, да и бог весть, придется ли когда-нибудь с нею расстаться. Скука смертельная, да и от дела как-то охота отпадает, а между тем дел много и все прекляузные; очень я боюсь, как бы не попасться впросак» (XVIII, 99).
Особенно много было земельных споров. Решения по этим делам сильно затягивались из-за того, что вятские суды почти не имели соответствующих планов и карт.
Землемеры, подчиненные Салтыкову, составляли и исправляли уездные карты, но работа шла плохо, особенно б Орловском уезде. Салтыков вынужден был объявить уездным землемерам выговор «с внесением в штрафную книгу за совершенную беспечность... и невнимательность к служебным обязанностям...»**. Весьма строго Салтыков относился к нарушениям субординации и к умалению авторитета властей. Так, уездный землемер Потулов в ответном рапорте упомянул, что губернское правление, «беспрерывно делая подтверждения» (напоминания), лишь заполняет дела «бесполезной перепиской». Салтыков распорядился сделать Потулову выговор «с запискою в штрафную книгу»***.
Главный источник усиления местных доходов заключался в городских имуществах и оброчных статьях. По♦ ГАКО, ф. 712. оп. 4, ед. хр. 54, лл. 74—77. Автограф Салтыкова (30 июня 1855 г.).
♦♦ ГАКО, ф. 712, оп. 4, ед. хр. 61, л. 61 об. Автограф Салтыкова, 11 мая 1854 г.
♦*♦ ГАКО, ф. 712, оп. 4, ед. хр. 97, л. 144 об. Автограф Салтыкова, 21 сентября 1855 г.
55


этому Салтыков настойчиво требовал от городских дум изыскивать дополнительные статьи для обложения сбором или устройства торгов. Из Орлова донесли, что таких статей нет, между тем, при ревизии сам Салтыков нашел «участок земли на городском выгоне, называемом Шапкинским островом, находящийся в безгласном пользовании градского головы»*. По поручению Салтыкова топограф Ляпин снял план этой земли, разбив ее на участки для сдачи в наем (оброк). Городской думе пришлось принять землю в свое ведение и ввести ее в число оброчных статей. Незаконные действия городского головы Филиппа Булычева тоже не остались безнаказанными **.
О благоустройстве Орлова Салтыков писал:
«Городские здания... найдены в крайне ветхом положении... Это происходит собственно от несвоевременной поддержки их, а равно и от того, что ремонтные суммы употребляются без толку. Это имеет неизбежным следствием, что здания приходят в такое положение, что на исправление их потребуются огромные издержки... Для устранения сего... полезно было бы принять за правило следующее: обязать градскую думу в марте месяце каждого года свидетельствовать все городские здания и составлять акт свидетельства с исчислением всех необходимо нужных исправлений и приблизительной их стоимости по каждому зданию особо. Акт должен быть представлен своевременно в губернское правление, которое, по рассмотрении, должно возвратить не позже половины апреля...»♦♦♦.
Это предложение Салтыкова было вменено в обязанность думам всех вятских городов.
В Слободском, еще при Середе, обнаружились непорядки в хранении городских сумм. Иногда эти деньги хранились на руках у городского головы, выдавались ссудой местным купцам или помещались в Анфилатов- ский банк (первый в России частный банк, основанный в Слободском в 1809 году). Салтыков указал думе на то, что подобные действия причинили городу и казне явный ущерб, так как деньги полагалось сдавать (под проценты) приказу общественного призрения *♦♦*.
Салтыков внимательно следил за действиями Вятской городской думы по составлению «обывательских» списков» и учету и оценке недвижимого имущества *♦***.
♦ ГАКО, ф. 1073, on. 1, ед. хр. 14. ♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 78, ед. хр. 112.
♦♦♦ ГАКО, ф. 835, on. 1, ед. хр. 663, л. 84.
♦*♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 56, ед. хр. 36, л. 9 об. ♦♦♦*♦ ГАКО, ф. 712, оп. 3, ед. хр. 2889 и 2987.
56


По его поручениям топографы снимали планы городских земель.
Долгую переписку Салтыков вел о постройке казарм, так как в городе было крайне мало домов для воинского постоя. В его письме Вятской городской думе говорилось:
«Подтверждаю Вятской градской думе немедленно доставить мне сведения... касательно отправления жителями г. Вятки квартирной повинности во время сборов бессрочно-отпускных нижних чинов, с присовокуплением к тому сведений, сколько из числа домов, обязанных отбывать в городе Вятке квартирную повинность, таких, которые имеют от 1 до 2 покоев и на каком основании на некоторые, во время сборов бессрочноотпускных нижних чинов, приходится означенных чинов от 30 до 70 человек (ранее в донесениях думы приводились такие цифры — Евг. П.). Имея в виду, что ... предписание мое уже более 7 месяцев остается со стороны думы без всякого исполнения и что подобная медленность не только служит доказательством совершенной невнимательности ее к исполнению требований начальства, но, что гораздо важнее, делает невозможным приведение в исполнение всякого полезного распоряжения в видах улучшения благосостояния города Вятки, я считаю обязанностью поставить думе таковое уклонение от прямых ее обязанностей на вид, со строжайшим подтверждением впредь не дозволять себе такой медленности в исполнении требований начальства»*.
Рассмотрев сведения, присланные думою, Салтыков сообщил в столицу:
«Доходы г. Вятки чрезвычайно скудны; город этот не имеет ни большой торговли, ни выгодной промышленности, ни судоходной пристани; он удален от больших трактов и столиц, от того и само благосостояние жителей весьма ограниченно. Другие губернские города, находящиеся относительно доходов в таком же стесненном положении (например, город Уфа) имеют уже выстроенные казармы на счет сумм земского сбора. Сообразив... ходатайство обывателей г. Вятки с местными обстоятельствами, я нахожу:
1. Ежегодные доходы г. Вятки, в последнее время значительно увеличившиеся, не превышают однакоже 12 тыс. руб. серебром, расходы же почти всегда или равны доходам или даже превышают их. Остатки бывают только в виде исключения... Между тем, на городском обществе состоят еще... невыплаченные долги...
2. Доходы эти, без сомнения, в течение времени могут увеличиться... но мера сего увеличения весьма неопределенна, да и к тому же с течением времени беспрестанно возникают и новые нужды, требующие неотложного удовлетворения»**.
* ГАКО, ф. 582, оп. 140, ед. хр. 332, лл. 105 — 106. Автограф Салтыкова.
♦* Там же, лл. 110—113. Автограф Салтыкова.
57


Далее указывалось, что Вятка до сих пор не наделена выгонной землей. Аргументы Салтыкова помогли: казармы были построены.
Выполняя свои обязанности, как всегда, с чувствОхМ большой ответственности, Салтыков при Семенове прежнего внимания к себе не ощущал. Ему пришлось даже напоминать о давно полагавшемся повышении в чине. В рапорте губернскому правлению 5 февраля 1852 года он писал:
«Выслужив указанные лета На чин коллежского асессора и имея в виду сближение срока для представления к награждению чинами за выслугу лет, долгом считаю довести дб сведения Губернского правления, что следующие к представлению о награждении меня чином коллежского асессора документы находятся в Департаменте полиции исполнительной, а именно: аттестат об окончании курса наук в императорском Александровском лицее представлен в оный Департамент при донесении бывшего начальника губернии от 4 марта 1850 года за № 30, а документы о дворянстве препровождены туда же из канцелярии военного министерства, как уведомила оная канцелярия отношением на имя начальника губернии от 15 марта за № 2955-м»*.
В формулярном списке отмечено:
«Михаил Салтыков — по происхождению и воспитанию 1 разряда, должность VI разряда в чине титулярного советника с 21 апреля 1847 г., следовало выслужить 4 года, под судом и проч, не был... Заключение: представить к чину коллежского асессора».
Формуляр подписали: Болтин, Алфеевский, Максимович и... Салтыков (как советник).
Новый чин Салтыков получил в апреле 1852 года. А в 1854 году, ровно за год до отъезда <из Вятки, он стал надворным советником. Вместе с двадцатью сослуживцами он 24 июня подписал печатный текст «Клятвенного обещания»**. К присяге приводил в находившейся поблизости от губернского правления тюремной церкви протоиерей Стефан Кашменский, деятельный гонитель старообрядчества.
Позднее, когда Салтыков вел дело о раскольниках- старообрядцах, ему не раз приходилось встречаться с Кашменским: на «духовном попечении» протоиерея со♦ ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 241, лл. 1129 и 1129 об. Автограф Салтыкова.
*♦ Там же, л. 1347.
58


стояЛ сидевший в тюрьме (й там умерШий в 1855 году) Ситников — один из главных обвиняемых.
В губернском правлении, в палате государственных имуществ и в гимназии насчитывалось тогда более десятка лиц с высшим образованием. Учителя И. М. Глебов, А. Л. Тянгинский, А. X. Хохряков, И. Н. Савинов, чиновники С. А. Костливцев, Я. Н. Алфеевский, К. К. ЛюДевиг, А. И. Горбалев, И. Й. Зеленцов, К. Н. Львов, В. Е. К'руковский, М. С. Мусер'ский, И. Н. Кошурнйков и Другие были в какой-то мере причастны к краеведению и литературе, публикуя корреспонденций и стаТьй в местной газете и в ведомственных изданиях. Иногда это были просто рефераты служебных отчетов й донесений статистического характера. Салтыков, как уже упоминалось, напечатал только статью о сельскохозяйственной выставке 1850 года. Ошибочно приписывают Салтыкову статью в «С.-Петербургских ведомостях» (1856, № 127) о вятском празднике «Свистопляске» (подписана «С-в»). Автор этой статьи — краевед-этнограф И. Н. Савинов. О Вятке салтыковской поры большой очерк написал старший советник Я. Н. Алфеевский, но опубликован был только отрывок; рукопись затерялась. Алфеевский много лет деятельно работал в попечительном комитете публичной библиотеки *.
Культурная деятельность замыкалась здесь в семейных «салонах». О них мало известно. В концертах и спектаклях участвовали только избранные, из «благородных». В отчете об одном таком концерте в пользу «имеющего учредиться» детского приюта «Ведомости» писали, что распорядителем был вице-губернатор Болтин, «несмотря на многочисленность занятий. Он вовремя приготовления к концерту и в самый день концерта управлял губернией: у людей, к тому расположенных, всегда найдется несколько минут». Автор отчета А. И. Горбалев пояснял: «Во главе всех благих начинаний стоит всегда благодетельное начальство,— да и кому же заботиться о благе народа, вверенного его попечениям»**.
На концерте отличились «прекрасной игрой на фортепиано» сестры Елизавета и Анна Болтины. Воз* «Вятские губернские ведомости», 1848, № 36; 1854, № 34; 1874, № 96 (некролог).
♦♦ «Вятские губернские ведомости», 1851, 15 декабря.
59


можно, что тут и произошло знакомство Салтыкова со своей будущей невестой. Сам Аполлон Петрович Болтин охотно играл в спектаклях, интересовался музыкой и новыми книгами.
Болтины занимали квартиру в доме чиновника Астафьева на Спасской улице (теперь ул. Дрелевского, № 26). До этого тут жил Костливцев *. Недалеко находился дом Станислава Яворского, сосланного в Вятку еще в 1838 году за «хранение возмутительных стихов», у которого учились музыке дочери Болтина и многие другие. Салтыков не раз посещал дом Астафьева, в котором Костливцевы, а потом и Болтины его охотно принимали. Болтин интересовался спиритизмом и позднее писал о нем в журнале «Радуга» (1865). Он выступал даже с возражениями физиологу И. М. Сеченову («Замечания на статью «Рефлексы головного мозга», СПб., 1867, 23 с.). Дочь Болтина Анна (свояченица Салтыкова) сотрудничала в «Нижегородском сборнике» А. С. Гаци- ского (т. VI, 1877).
В одной из следующих своих статей Горбалев снова совершенно по-маниловски писал: «... все благие начинания исходят у нас от правительства, на призыв которого никогда не перестанут откликаться лучшие струны сердца»**. Горбалев окончил Казанский университет, подавал надежды, но сильно пил и еле держался на службе, заискивая и лебезя. При этом он, конечно, знал, что в канцеляриях и судах шкафы ломились от слезных прошений и жалоб. Даже крупные злоупотребления, которые иной раз открывали подобные Салтыкову местные чиновники, оставались без наказания. Эти дела, обрастая клубками взаимных жалоб, исчезали в министерских архивах.
В июле 1852 года Салтыков писал брату, что приехавший петербургский ревизор Брилевич производил в Вятке «неслыханные вещи»: говорил в глаза чиновникам, при всех, в -самой палате государственных имуществ, что они «мерзавцы и взяточники» (XVIII, 98). Многие «проливали обильные потоки слез».
Управляющий палатой Круковский уехал в столицу оправдываться. А следом какой-то изобретательный вятский чиновник послал в «Сенатские ведомости»
♦ ГАКО, ф. 582, оп. 56, ед. хр. 162, л. 6.
♦♦ «Вятские губернские ведомости», 1852, 12 апреля.
60


Дом, в котором жили Болтины (снимок 1975 г.)
просьбу напечатать от имени Круковского «объявление». В этом объявлении «Круковский» сообщает, что с губернатором Семеновым они оба «алчные лихоимцы, лютые вымогатели и бессовестные торгаши местами и должностями», что Круковский брал взятки мехами, органами, шубами, серебряными сервизами, ягодками и грибками, а Семенов не гнушается хлебцами от булочников и даже... сеном. Далее напоминалось, что Брилевич изобличил Круковского в (воровстве царских денег, мошенничестве и подлоге -по службе.
Конечно, «объявление» не напечатали, но текст его сообщили министрам внутренних дел и государственных имуществ. Позднее чиновник особых поручений министра внутренних дел Волков, расследовавший «вятские ябеды», пришел к меланхолическому (выводу, что лихоимство здесь «как и везде»*.
Все годы Салтыков среди вятских чиновников считался «белой вороной». Его опасались, так как взяточников он считал чуть ли не личными врагами. Иногда незаконные поборы довольно невинно объясняли «недостаточностью казенных сумм». В своих «Предположени* Луппов П. Н. Взяточничество в Вятке в 1850-х гг.— «Кировская правда», 1934, 14 декабря.
61


ях о преобразовании земских и градских полиций» А. П. Болтин вспоминал полицмейстера (видимо, вятского), который «учредил сбор с лиц, прописывающих в полиции свои паспорта, и для этого поставил в полиции кружку, в которую каждый из являющихся за пропиской паспорта обязан был класть 30 копеек серебром. По окончании месяца кружка высыпалась и на эту сумму нанимались для полиции писцы. Начальство знало, но принуждено было молчать и давать вид, как будто оно этого не знает»*.
Но были еще так называемые «пирожные» для советников. Это помогало войти в доверие. «Великим человеком» по этой части признавали слободского купца Петра Гусева, винного откупщика, Салтыкову приходилось с ним встречаться. В 1850—1852 годах Гусев состоял городским головой Слободского. Тогда Салтыков приезжал сюда для ревизии. Городничим был Карл фон Людевиг, которого Салтыков застал в Вятке губернским лесничим. Людевиг окончил лесной кадетский корпус в 1819 году, приехал в Вятку в 1840 году. Он имел большую семью (пять сыновей и четыре дочери) и рано овдовел **. По словам Л. Н. Спасской, Салтыков любил беседовать с Людевигом (ее дедом), навещая его очень часто. Семья Людевига жила в доме того же П. П. Гусева (теперь ул. Большевиков, № 93), недалеко от квартиры Салтыкова.
Слобожанин И. Громозов так вспоминал о Люде- виге:
«...сановитый, в приеме соблюдал важность барина. Хорошо знающий дела, но в подробности их неохотно входящий... Много сделал слабости. По беспечности его умножилось воровство в городе. Впоследствии принял греко-российское исповедание и умер под именем Якова Карловича Людевига»***.
При Людевиге и Середе П. Гусев чувствовал некоторое стеснение. На первых же порах губернаторства Середа с гневом прогнал от себя откупщика, поднесше* ОР ГПБ, ф. 569, № 94, л. 12. О служебной записке Салтыкова на эту же тему см. в «Материалах для биографии М. Е. Салтыкова» К. К. Арсеньева в «Поли. собр. сочин. М. Е. Салтыкова-Щедрина», т. 1, СПб., 1905, с. 44—45.
♦♦ Центр, госуд. историч. архив, Ленинград, ф. 1349, оп. 4, ед. хр. 414, ч. III, л. 11 об.
♦♦* Записки И. И. Громозова, с. 43. Кировский обл. краеведческий музей.
62


го ему по заведенному «обычаю» на вызолоченном блюде 25 тысяч рублей *. При новом губернаторе Гусев поступил искуснее. В те годы улицы Вятки освещались плохо. Использовались фонари, <в которых горело «ленное» масло с прибавкой скипидара и сала. В год расходовалось около 80 пудов масла, по пуду сала и красного скипидара. Кроме того, требовалось много фитилей и свеч; на 160 фонарей имелось 15 фонарщиков **. Семенов предложил ввести в Вятке новейшее спиртово-скипидарное освещение улиц, которое тогда устраивалось в столице. Тут Гусев и отличился: он пожертвовал городу тысячу ведер спирта (полугару). Дело поступило под контроль Салтыкова. Думе пришлось срочно заказывать в Петербург новые лампы, менять столбы, устраивать торги на скипидар и другие припасы. Старые столбы спилили, а фонари продали жестянщикам. Такая поспешная старательность привела к тому, что зиму 1852—1853 годов Вятка вообще сидела в темноте ***.
Более удачно дума действовала, исполняя задание Салтыкова по улучшению пожарной команды. Тогда городские пожарники получили даже нарядные медные каски с гербом Вятки****.
IV
В начале октября 1852 года Салтыков выяснял положение с лесными дачами в Слободском. Через неделю после возвращения он узнал, что на севере Слободского уезда в Трушниковской волости (около города Кая) начались волнения крестьян. Народ там был неспокойный. Много лет в этой волости возникали споры из-за сенокоса по берегам реки Камы. На сей раз дело дошло до того, что крестьяне отказались исполнить приказание прибывшего к ним 2 октября станового пристава. Тот потребовал, чтобы они возвратили траву, скошенную со спорной земли, арендатору ее кайскому мещанину Ивану Гуднину. Из Слободского приехало
♦ Вятич. М. Е. Салтыков в Вятке. — «Псковский городской листок», 1887, 28 октября, с. 3.
♦♦ ГАКО, ф. 630, оп. 8, ед. хр. 486, л. 43 и др. Автографы Салтыкова.
**♦ ГАКО, ф. 582, оп. 55, ед. хр. 56, л. 50.
***♦ ГАКО, ф. 582, оп. 27, ед. хр. 1, л. 42.
63


отделение земского суда, ставшее на защиту Гуднина. Но крестьяне, искони -считавшие покосы своими, решили защищаться. Они взялись за колья, прогнали подводы, пришедшие за сеном, поймали Гуднина, изрядно побили его, а потом заставили дать подписку об отказе от покосов и арендной платы.
Судейские чиновники послали рапорт губернатору. Тот решил направить на место Салтыкова для принятия мер. Его сопровождали лесной ревизор (он ведал отводом земель) А. П. Соломка и жандармский офицер И. А. Дувинг. Все они были довольно молоды (по 25— 28 лет). Салтыков не отличался представительностью: высокого роста, худой, темноволосый, с бледным лицом •и сильно выпуклыми серыми близорукими глазами, неловкий в движениях. Низкий грубый голос и крайняя раздражительность очень осложняли его взаимоотношения даже с близкими знакомыми. Видимо, на «бунтовщиков» приехавшие чиновники не произвели выигрышного впечатления. Никакого опыта «уговаривания» крестьян Салтыков не имел. В губернском правлении он занимался только бумагами. Поэтому в Кае, когда служба поставила его в непосредственный контакт с «живыми силами народа», он, по собственному признанию, «робел и мешался». Можно думать, что горячий характер Салтыкова, а порой и запальчивость его в спорах усилили настойчивость крестьян.
Истощив свои доказательства, Салтыков и его коллеги решили просить губернатора о военной помощи. В Вятку отправили краткий рапорт:
«Имеем честь донести, что несмотря на все убеждения и внушения, государственные крестьяне Трушниковской волости, Нелысовского и Путейского сельских обществ не только упорствуют в прежнем неповиновении законным властям, но даже не соглашаются на самые снисходительные условия, которые мы им предлагали. Посему мы... имеем честь испрашивать распоряжения Вашего превосходительства о присылке на место возмущения воинской команды...»*.
Через два дня, 1.7 ноября, Семенов направил в Кай нового чиновника — управляющего вятской палатой государственных имуществ В. Е. Круковского. Узнав от Круковского о том, что рапорт вызвал недовольство гу-
♦ ГАКО, ф. 582, оп. 139, ед. хр. 358, л. 16. Автограф Салтыкова.
64


бернатора, Салтыков 20 ноября обратился к Семенову с частным письмом. В нем говорилось:
«Из предписания Вашего Превосходительства от 17-го сего месяца и в особенности из сделанной на оном заметки карандашом, я не могу не видеть, что Ваше Превосходительство недовольны моими распоряжениями по возложенному на меня поручению и в особенности краткостью рапорта моего от 15 ноября.
Ваше Превосходительство сами изволите знать, как тяжело мне было, при постоянном моем нездоровьи, отправляться в г. Кай, где я живу уже вторую неделю в самом мучительном положении; известно также Вашему Превосходительству и то, в какой степени я дорожу добрым именем и мнением о моей службе; этих фактов достаточно, чтобы убедиться, что с моей стороны были употреблены все меры кротости и увещания, и что я решился просить о присылке воинской команды, движимый только самою крайней необходимостью.
Василий Ефимович сообщал мне наставления, данные Вашим Превосходительством о том, каким образом действовать при укрощении крестьян; все эти средства были уже употреблены мною; мало того: я уговаривал крестьян, чтобы они дали только подписку в том, что они не платят оброк не по упорству, а по бедности (ибо при таком отзыве можно было бы предоставить Гуднину ведаться с ними своим порядком), но и этого добиться не мог. Я предъявлял г. Круковскому проект подписки, которой я от них требовал, и он может засвидетельствовать, что снисходительнее поступить было невозможно.
Быть может, что г. Круковскому и удастся кончить это дело миролюбиво, но во всяком случае я до настоящего времени имею сильный повод сомневаться в этом, ибо очень может быть, что крестьяне даже и вовсе не явятся к нему. По крайней мере, несмотря на наше приказание и посылку сотских и десятских, до сих пор собралось только самое незначительное число.
Что касается до краткости моего рапорта, то я имею честь доложить: 1) Я не счел нужным подробно объяснять Вашему Превосходительству, в чем состоит неповиновение крестьян» потому что это было подробно объяснено в рапорте Временного отделения земского суда по сему предмету. 2) Рапорт этот был отправляем в глазах собравшихся крестьян; я счел нужным именно в это время, а не позже сделать это, для того, чтобы крестьяне убедились, что с ними не шутят, ибо они между собою постоянно и громко говорят, что все дело кончится ничем и они поставят-таки на своем. Поспешность отправления и вынудила меня быть кратким. 3) Потому, что у меня изготовлено уже совершенно подробное донесение Вашему Превосходительству по этому делу, которое я не премину представить по совершенном исполнении поручения.
Докладывая о сем Вашему Превосходительству, я осмеливаюсь, как особенной для меня милости, испрашивать разрешения возвратиться в город Вятку вместе с г. Круковским, ибо, если и его усилия, соединенные вместе с моими, не приведут к желаемой цели, то воинская команда будет уже совершенно необходима, а так как во всяком случае для усмирения
5 Е. Д. Петряев. 65


крестьян не потребуется более одной роты, то ею может распорядиться и местная земская полиция.
При сем, ежели Ваше Превосходительство признает ходатайство мое уважительным, то не благоугодно ли будет Вам дать мне о сем знать предписанием, разрешив местное Временное отделение, в случае неуспеха увещания, требовать воинскую команду прямо от себя, как это и было первоначально написано в предписании Вашем, но потом зачеркнуто»*.
Губернатор ответил Салтыкову тоже частным письмом:
«Милостивый государь Михаил Евграфович. На письмо Ваше от 20 сего ноября считаю нужным уведомить Вас, что разрешение по предмету возвращения Вашего в Вятку, так и вообще на счет дальнейших действий по предмету возложенного на Вас поручения о своевольстве и буйстве государственных крестьян Трушниковской волости, будет дано от меня особо по возвращении сюда г. управляющего палатой государственных имуществ Круковского»**.
Для «усмирения» крестьян существовали давние инструкции: прежде всего привести крестьян в рабское послушание, потом сыскать подстрекателей и только после этого — исследовать причины ***. Но трушников- ские крестьяне долго не обнаруживали покорности. Постепенно рассудительный Круковский «успел внушить» крестьянам (их собралось более 200 человек), что «об отвращении их нужды в земле будут приняты меры»****. Крестьяне успокоились, но «подстрекатели» потом понесли наказание по суду.
Возвратившись в Вятку 24 ноября 1852 года, Салтыков сразу представил Семенову рапорт, подробно освещающий события. Этот рапорт (см. приложение) дает много ценных сведений для характеристики экономического положения и быта вятского крестьянина в середине прошлого века.
Одновременно Семенов получил донесение Круковского «О последствиях поездки в Трушниковскую волость Слободского уезда для успокоения крестьян, оказавших сопротивление при отобрании у них захваченного ими у оброкосодержателя сена». В этом донесении Круковский подчеркивал «особенное содействие», кото-
♦ ГАКО, ф. 582, оп. 139, ед. хр. 358, лл. 21—22 об. ♦* Там же, л. 32—32 об.
*♦* Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Книга пятая. СПб., 1894, с. 1382.
♦♦♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 139, ед. хр. 358, л. 62. 66


рое ему оказали Салтыков, Дуви-нг и Соломка, и ходатайствовал о награждении их. За прекращение крестьянских беспорядков без вызова воинской команды полагался орден св. Владимира 4-й степени (XVIII, 119). Прочитав донесение, Семенов написал резолюцию: «Я согласен представить о Кру- ковском и Дувинге, но распоряжениями Салтыкова я не доволен», а в тексте на слова Круковско- го о помощи ему со стороны Салтыкова возразил: «Едва ли, Салтыков ничего не сделал к усмирению крестьян»*. Такая неприязненная реакция нового губернатора объяснялась, видимо, тем, что до него дошли какие-то сведения о критических высказываниях Салтыкова. Еще до поездки в Кай, 18 октября 1852 года, Салтыков писал брату:
«Здесь беспрерывно возникают такие сплетни, такое устроено шпионство и гадости, что полного рта нельзя раскрыть, чтобы не рассказали о тебе самые нелепые небылицы» (XVIII, 100).
После возвращения из Кая, М. Е. Салтыков в письме от 22 декабря 1852 года сообщал брату еще определеннее:
«...благодаря городским сплетням, нисколько не относящимся ни до службы моей, ни до положения моего, как находящегося под надзором полиции, я нахожусь под опалою у губернатора. Вследствие этих сплетен я рискую из отличного человека и чиновника сделаться сначала хорошим, потом довольно хорошим, а наконец и самым посредственным человеком и чиновником. Все это тем грустнее, что нередко участь человека связана с такими пустыми обстоятельствами, которые, что называется, выеденного яйца не стоят. Да, провинциальная жизнь великая школа, но школа очень грязная, и я отдал бы половину всей моей остальной жизни, чтобы хоть этою ценою откупиться от этой школы, полной клеветы и оскорблений... Прихожу к тому убеждению, что чем больше служишь людям, тем более они будут требовать и, наконец, когда потребуют невозможного, то за неисполнение будут пить кровь до последней капли» (XVIII, 101 — 102).
За два дня до этого, уже не надеясь на ранее обещанные губернатором «чуть ли не золотые горы», Салтыков подал ему прошение, в котором писал:
«В апреле 1848 года по высочайшему повелению, последовавшему на всеподданнейший доклад господина 'военного ми* ГАКО, ф. 582, оп, 139, ед. хр. 358, л. 62,
5*
67


нистра переведен я на службу в Вятскую губернию за помещение в периодических изданиях сочинений, обнаруживающих вредное направление. С тех пор прошло более 5 лет, и обстоятельства мои во многом изменились. Смею думать, что во все это время и образом моих мыслей, и всеми моими действиями по службе я постоянно и достаточно доказывал, что вредное направление, за которое я так много, хотя и заслуженно, пострадал, давно отброшено мною в числе тех заблуждений молодости, к которым уже не возвращаются... Почерпаю смелость надеяться, что высшее правительство примет 'во внимание понесенное мною наказание и безусловную мою покорность... Льщу /себя надеждою, что и ваше превосходительство не оставит меня своей защитой* и покровительством, и в этом убеждении решаюсь утруждать Вас всепокорнейшей моей просьбой об исходатайствовании мне 4-х месячного отпуска в Ярославскую, Тверскую и Московскую губернии. К сему считаю долгом присовокупить, что к ходатайству сему я вынужден еще и тем, что в прошлом году (13 марта 1851 г. — Евг. П.) я имел несчастье лишиться отца, вследствие чего личное мое присутствие в семействе оказывается необходимым для устройства домашних дел».
Конечно, подать это унизительное прошение вынудила крайняя .необходимость. К тому времени было отклонено семь ходатайств об освобождении Салтыкова. Семенов милостиво написал: «Представить министру с приложением сего прошения и с моим заключением, что в настоящее время к увольнению Салтыкова в отпуск я препятствий не нахожу»*. Бумаги пошли в министерство внутренних дел, оттуда в III отделение к шефу жандармов, затем к военному министру и обратно к министру внутренних дел.
В январе 1853 года Салтыкову пришлось побывать в Нолинске, а в мартё — в Малмыже. Везде он находил знакомую картину «служебной ненадежности» и злоупотреблений. Чиновники Нолинского уездного суда отличались нетрезвостью и даже буйством**. В Малмыже обнаружились беспорядки в делах городского головы, особенно в отношении взыскания общественной недоим-
Салтыков уже потерял надежду на успех просьбы об отпуске и даже решил добиваться перевода в Восточную Сибирь, «чтобы хоть как-нибудь вырваться из Вятки» (XVIII,103). Наконец, 17 марта 1853 года последовало высочайшее разрешение дать Салтыкову отпуск во внут-  * ***
♦ Пушкинский дом, ф. 366, оп. 5, № 11, лл. 38—39.
ГАКО, ф. 583, он. 604, ед. хр. 429, л. 1 и след.
*** Пушкинский дом, ф, 366, оп, 5, № 19, лл. 3—4 и др.
68


ренние губернии, кроме Петербургской. С 16 июня до •середины октября он находился у матери и сестры в родном Спасском (Тверской губернии) и Ермолине (Ярославской губернии). За это время в Вятке произошли важные перемены: А. П. Болтина перевели во Владимир, а тамошнего вице-губернатора П. М. Муравьева — в Вятку.
К одной из дочерей Болтина — Елизавете Салтыков был неравнодушен. Возвращаясь из отпуска, он навестил Болтиных и уже из Вятки 6 ноября 1853 года писал брату:
«С согласия маменьки я просил у бывшего нашего вице- губернатора Болтина руки его дочери, но так как этой персоне в августе месяце только минуло 15 лет, то и получил ответ, что я могу возобновить свое предложение через год. Во всяком случае, я имею надежду, что мое предложение не будет отвергнуто, и потому вправе считать себя в настоящее время женихом. Одно только вводит меня в сомнение: боюсь, чтобы отдаленность и разлука не изменили чувств персоны, о которой идет речь. А персона такая миленькая, что, право, жалко будет, если достанется она в удел какому-нибудь шалопаю» (XVIII, 107).
Три очередных ходатайства об освобождении (губернатора, жандармского генерала К. Е. Тизенгаузена и самого Салтыкова) опять были отклонены, и новоиспеченный жених стал «исподволь обзаводиться домом» в Вятке. Весной 1854 года он получил от матери «преми- ленькую пролетку из Москвы, купил пару лошадей и прочую «принадлежность». Одна из лошадей «вышла довольно хороша, а другая никуда не годная: масти она саврасой с черной гривой и черным ремнем на спине» (XVIII, 111).
Для напоминаний о себе и с учебной целью Салтыков посылал невесте и ее сестре листы написанной им «Краткой истории России». Изложение доводилось до царствования Петра Великого. Некоторые оценки (например, деятельности Ивана Грозного) и выводы Салтыкова указывали на то, что он внимательно изучал статьи журнала «Современник» (1847) и другие печатные источники, имевшиеся в Вятке*.
Как центр управления обширным краем, Вятка отличалась большим консерватизмом. Чиновники, сидя деся-
♦ А р с е н ь е в К. К., с. 37. 69


тилетиями на своих местах, обрастали хозяйством, роднились между собою, создавая семейные «кланы». Появление новых лиц мало влияло на ход службы, все перемены 'совершались медленно и под постоянным нажимом. Распоряжения редко исполнялись в срок. Считалось нормальным, если по делу получено три напоминания. Косная система «прохождения дел» позволяла чиновникам, иногда с целью самозащиты, создавать искусственные препятствия для решения вопроса. Жалобщик признавался «опасным ябедником» и терпел неудачи в самых, казалось бы, бесспорных случаях. Но бывало и хуже. Одна из таких историй развертывалась на глазах Салтыкова. О-на возникла по делу .медика Георгиевского и много лет была в Вятке «притчей во язы- цех». Как уже упоминалось, он находился под стражей в Уржумской тюрьме и ждал решения сената.
Иван Васильевич Георгиевский*, окончив вологодскую семинарию, добился увольнения из духовного ведомства и поступил в медико-хирургическую академию в Петербурге. Здесь ему привелось встретить «благодетеля» — известного стихотворца графа Д. И. Хвостова. Он даже написал о виршах Хвостова хвалебный отзыв, изданный, конечно, >на средства графа**. Исполняя у Хвостова обязанности секретаря и чтеца, Георгиевский, по ироническому замечанию современника, обладал такой природной силой, что мог выдерживать оды графа в тысячу и более строк***.
Вместе с Хвостовым Георгиевский бывал на многочисленных приемах, обедах и вечерах, где немало досаждал гостям своим чтением -новинок из обширной «хвостовиады». Он приписывал себе также роль домашнего врача. По этому случаю добродушный Хвостов сочинил короткую и потому одну из лучших своих эпиграмм:
На врача
Чтоб ты лечил меня, слух этот, верно, лжив.
Я жив.
* В словаре Брокгауза и Ефрона (т. VIII, 1892, столб. 418) отчество указано неверно.
♦* Георгиевский Ив. Моя беседа с друзьями, или взгляд на стихотворения певца Кубры. СПб., 1820.
♦** Эртаулов [В. П. Бурнашев]. Воспоминания об А. Е. Измайлове. — «Дело», 1874, № 4, с. 167.
70


Закончив в 1825 году академию, Георгиевский получил место уездного врача в г. Никольске Вологодской губернии (видимо, в родных местах), но через шесть лет перевелся в Уржум. В первый же год он успешно остановил здесь распространение холеры, а потом стал деятельно изучать местные болезни и даже написал простонародный лечебник. Отрывок из этого лечебника (о вновь открытой им у черемисов болезни «керемет- ке») поместил столичный журнал*. Позднее эту заметку с прибавлением новых сведений перепечатала и Местная газета**. Но с начальством И. В. Георгиевский всегда не ладил. В 1832 году он осмелился оспаривать рекомендации губернской врачебной управы, дополняя возражения «неприличными укоризнами и дерзостями». Его сразу же обвинили в «оскорблении присутственного места». Дело дошло до министра внутренних дел, который удалил Георгиевского от должности с преданием уголовному суду.
В 1839 году уголовная палата постановила «повсеместно опубликовать его ябедником, а удаление от должности считать решением по суду с запрещением службы и чтобы впредь доносов от него не принимать, исключая дел о личных его обидах и имении». Но сенат, «вменив в наказание долгое нахождение под судом и удаление от должности, присудил обязать его подпискою впредь не нарушать никаких постановлений правительства»***.
Находясь -в отставке, Георгиевский жил в сельце Нартассе (в 35 верстах от Уржума), занимаясь частной врачебной практикой. К моменту приезда Салтыкова в Уржум (в июне 1850 года) он почти два года находился в местной тюрьме «за отъявленное поношение и непокорство власти». Георгиевский обвинял уржумских чиновников в лихоимстве и -произволе. По его заявлениям следствие вел чиновник особых поручений Покровский, сам в недавнем прошлом отставлявшийся от службы «за пристрастные действия с подсудимыми»****.
* «Друг здравия», 1835, № 1, с. 5.
** «Вятские губернские ведомости», 1846, 18 февраля, часть неоф., отд. 2, с. 51 — 52.
*** ГАКО, ф. 582, оп. 89, ед. хр. 57, л. 10.
***♦ ГАКО, ф. 721, on. 1, ед. хр. 5, л. 63.
71


Иа рапорте Покровского о том, что по доносам Георгиевского «дела в постепенном движении», губернатор написал: «Пора бы их уже и кончить»*.
Потеряв терпение, Георгиевский однажды стал «укорять ругательствами» уездного судью «при отправлении им обязанностей службы и при подчиненных», заявив жалобу на самого ревизовавшего1 суд действительного статского советника Плисова, «не оставив также, по обыкновению, наполнить изветами на чинов суда, уездного стряпчего и губернское правление за покровительство будто бы им и соучастие в притеснении его...» Покровский и городничий Скворцов приказали вновь взять Георгиевского в тюрьму. Сам Георгиевский, а потом и его сын Философ обратились в сенат и к военному министру с жалобами на «угнетение и истязание». Для расследования прибыл адъютант командира отдельного корпуса внутренней стражи Армашевский. Разбор дела отложили, так как Георгиевский заявил судьям отвод.
Салтыков тоже знакомился с некоторыми его письменными жалобами. Они поступали в губернское правление и, судя по протоколам, почти всегда отклонялись только по формальным причинам: Георгиевский писал в «манере Хвостова»—многословно и витиевато. В его бумагах «неоднократно повторялось одно и то же, смешано одно дело с другим, помещено много посторонних предметов».
Почти десять лет Георгиевский провел под стражей, и все его жалобы признавались неосновательными, наполненными «неприличными укоризнами и дерзостями» (даже в отношении графа Бенкендорфа), «бездоказательными и неуместными изветами, доносами и затейливыми требованиями»**. Наконец, весной 1859 года состоялось решение: «Георгиевского, судившегося в ложных и ябеднических доносах на разных лиц, лишив всех... прав и преимуществ, сослать на житье в Тобольскую губернию».
В 1853 году обнаружились «беспорядки» при наборе рекрутов в Уржуме. Одним из главных доносчиков был уржумский городничий Скворцов — казнокрад, дважды устранявшийся от должности, причастный к ♦ ГАКО, ф. 582, оп. 18-6, ед. хр. 141, л. 43.
♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 89, ед. хр. 57, лл. 164—175'.
■72


убийству. Из столицы прибыл для расследования чиновник министра внутренних дел Волков. Вспомнили о жалобах Георгиевского... и «пошла писать губерния».
На сей раз виновников по уржумскому делу отдали под суд, но вскоре по Манифесту они получили прощение.
Волков в секретном рапорте докладывал министру:
«Общество в Вятке весьма малочисленно, но трудно найти где-либо менее между людьми гармонии, как здесь. Большая часть чиновников, составляющих исключительно высший круг его, разделена на партии, и это разделение ощущается как в светских, так и в служебных отношениях. Отдельно взятые, многие из них — люди с достоинством; вместе — действуют во вред самим себе и даже службе, и все держат себя, выходя из границ той рамки, которая назначена каждому должностью. Следствием этого — беспрестанные столкновения, неприятности и пища жалобам и изветам... Дух ябеды и кляузничества развит в Вятской губернии вообще сильно; но в самом городе Вятке он превосходит всякую дозволительность».
Салтыкову, в числе других советников губернского правления, Волков дал такую характеристику:
«Салтыков — весьма способный и образованный, честный и дельный, но, как говорят, самонадеянный и смелый в словах и действиях; характера неприятного, но этот молодой человек достоин сожаления. Почти тотчас после выпуска из лицея за какое-то литературное произведение он удален на жительство в Вятку. С тех пор понятия, идеи его изменились к лучшему, но нрав, напротив того, несколько ожесточился, к тому же избалован был губернатором Середой»*.
О чиновниках других ведомств Волков говорил мало. Между тем, множество жалоб поступало не только на них, но и на их жен. Одна из «конфузных историй» получила, можно сказать, даже международную огласку. Жена Тинькова — председателя казенной палаты — обсчитала и выгнала из дома няньку-фра-нцуженку. Та обратилась за помощью к французскому посланнику в Петербурге.
Вмешалось министерство иностранных, дел. Тинькову пришлось давать объяснения и заминать скандал, который немало отразился на его репутации
Летом 1854 года в Вятке была устроена новая сельскохозяйственная выставка.  **
♦ Центр. Госуд. историч. архив, Ленинград, ф. Департамента полиции исполнительной, ед. хр. 1496, лл. 39 — 48.
** ГАКО, ф. 582, оп. 19, ед. хр. 10, л. 238.
73


Салтыков и на сей раз принимал участие в подготовке выставки. В инвентарной книге экспонатов много записей сделано его рукой.
В отделении XI (крестьянское рукоделие и произведения искусств) Салтыков записал картины: казенного крестьянина Ульяна Свиньина (дер. Севастьяновой Елганской волости Глазовского уезда) «Крестьянский быт» и «Мать кормит дитя» и вятского мещанина Петра Шестакова «Святое семейство», «Странствующие музыканты», «Пряха» и другие * Слободская мещанка Пелагея Казакова представила вышитую шелком картину «Петр Великий на Ладожском озере». Картины участников выставки Свиньина и Шестакова получили похвальные отзывы и были раскуплены. Позднее П. Шестаков стал учителем рисования в городском училище. Его «Панорама г. Вятки» (литография Клюквина в Петербурге, 1.859) — лучшее изображение города в дофо- тографическое время.
В обзоре за 1854 год говорилось:
«В сравнении с очередной выставкой 1850 года выставка прошедшего года хотя уступает как в числе предметов, так и экспонентов, но зато представленные образцы по своему достоинству по всем отраслям сельского хозяйства во многом превосходят прежние и в особенности в образцах хлебов, которых достоинство определялось комитетом выставки по самому строгому исследованию. Предметов было 1170 от 337 представителей (в том числе 4 иногородних)— пчеловодство, рогатый скот, кожи, пароходная машина, мебель, земледельческие орудия и проч.»**.
На вятской выставке ?в августе 1854 года побывал казанский профессор М. Я. Киттары и познакомился с Салтыковым. В октябре этого года Казанское экономическое общество по предложению Киттары единогласно избрало Салтыкова в члены-корреспонденты общества * ***.
V
В черновой рукописи отчёта вятского губернатора за 1854 год сделана вставка красными чернилами:
♦ ГАКО, ф. 582, оп. 140, ед. хр. 179, л. 24. *♦ Там же, ед. хр. 178, лл. 24, 27—28.
*** М а к а ш и н С. А., с. 382.
74


«По поводу поимки в г. Сарапуле одного беглого раскольника, укрывавшегося между прочим в скитах Пермской губернии, министром внутренних дел по представлению гражданского губернатора поручено советнику Вятского губернского правления Салтыкову исследовать это дело как по Вятской губернии, так и по губерниям Пермской, Казанской, Нижегородской и другим, по коим оказались лица, прикосновенные к этому делу».
В начале октября 1854 года сарапульский городничий -фон Дрейер сообщил губернатору о том, что в доме богатого местного раскольника Смагина удалось захватить беглого мастерового «черноризца» Акакия Андреевича Ситникова, уже давно разыскиваемого. Губернатор командировал в Сарапул Салтыкова. Ознакомившись с положением на месте, Салтыков нашел, что дело «не из важных». Но в столице думали по-другому. Для контроля в Вятку командировали чиновника особых поручений министерства внутренних дел Свечина. Губернатор Семенов вынужден был просить Салтыкова взяться за расследование.
В журнале выдачи суточных денег губернский казначей отметил:
«Советнику губернского правления надворному советнику Салтыкову, командированному в разные губернии для производства следствия по секретному делу о раскольниках Ситникове с прочими, на 8 месяцев по 60 копеек в сутки —144 рубля»*.
Но денег этих было мало. Салтыков написал губернатору:
«Отправляюсь в командировку в чужие губернии, оставляя в Вятке квартиру, людей и проч., что неминуемо повлечет для меня значительные издержки, и как суточных денег по чину мне следует только по 60 копеек в сутки, каковая сумма едва ли достаточна будет на наем временных квартир в тех местах, где я буду находиться, то не будет ли Ваше превосходительство столь милостивы испросить разрешения г. министра внутренних дел об ассигновании мне суточных денег в двойном размере»**.
Губернатор отказался исполнить эту просьбу.
В декабре 1854 года Салтыков сообщал брату:
«Мне поручили весьма важное дело о раскольниках и придется мне ездить много и далеко; поручение это очень лестно, потому что оно от министра, но и очень тяжело, потому что я * ГАКО, ф. 582, оп. 9, ед. хр. 543, л. 45.
♦♦ ГАКО, ф. 583, оп. 608, ед. хр. 1155, л. 50.
75


Должен буду шляться по лесам и рискую даже жизнью» (XVIII, 112—113).
В помощь Салтыкову командировали письмоводителя Николая Сарычева и рядового жандармской команды Северьяна Панова*  *.
Салтыков побывал в десятках поселков, в раскольнических центрах и в самых далеких углах.
«Советник Салтыков открыл, что в Чердынском уезде Пермской губернии на границе с Глазовским Вятской укрываются раскольники черноризцы в скитах... Заведение скитов и поселение всякого рода бродяг и преступников, скрывающихся под видом иноков и пустынников, приняло обширные размеры во всей северной части Чердынского уезда и северо- восточной части Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии, где непроходимые леса представляют для этого большое удобство»,—
писал в отчете губернатор словами самого Салтыкова.
Дело о раскольниках носило затяжной и запутанный характер. Смагин и Ситников сидели в тюрьме. Губернатор требовал от Салтыкова большей решительности. «Отдача мною Смагиной под строгий надзор полиции вместо заключения ее под стражу,— пояснял Салтыков,— произошло собственно от неопытности моей в подобных делах, а также по уважению преклонных лет Смагиной (около 70)»***. Перед одним из обысков в Сарапуле Салтыков предписывал городничему Дрейеру «распустить слух, что следствие взято в Петербург Све- чиным it даже уехать в Камско-Воткинский завод, но возвратившись... вечером, внезапно накрыть незаконное сборище». Все' эти хитрости и обыски давали мало.
В печатном тексте найденной при обыске «разрешительной молитвы» 'было вписано уставом имя иерея Трофима****. Подозрение пало на казанского купца 3-й гильдии Трофима Тихоновича Щедрина. Допрос его вел Салтыков. В доме Щедрина при внезапном обыске «ничего, относящегося до раскола», не было найдено. Купец заявил, что писать уставом не умеет. Он отверг все обвинения и вообще держался с большим достоинством. Салтыков сам писал протокол допроса. На первой странице вслед за подписью Т. Щедрина следовал рос-
* ГАКО, ф. 582, оп. 9, ед. хр. 543, л. 45.
*♦ ГАКО, ф. 582, оп. 140, ед. хр. 178, л. 43.
*** ГАКО, ф. 583, оп. 608, ед. хр. 1155, л. 125 об.
**** Там же, ед. хр. 1158,’л. 11.
76


Страница из следственного дела (автографы М. Е. Салтыкова и Т. Т. Щедрина, 1855 4г.)
черк «Советник Салтыков»*. Фамилию умного старика Салтыков позднее увековечил в качестве своего литературного псевдонима.
В письме от 4 марта 1855 года Салтыков сообщал брату:
«Я не писал к тебе собственно потому, что все шатался по деревням. Поручение мое крайне тяжело как потому, что большая часть его делается в деревнях, что совсем не весело, так и потому, что я должен опасаться и за жизнь свою; до того эти раскольники фанатики и изуверы» (XVIII, 113).
Положение осложнялось безденежьем. Салтыков снова обратился к губернатору:
«Я выехал в г. Сарапул в летнем экипаже, который должен был там оставить по случаю наступления зимнего времени. Это повлекло для меня новую издержку, ибо я должен ♦ ГАКО, ф. 583, оп, 608, ед. хр. 1158, л. 18.
77


был приобрести для себя зимний экипаж; наконец и ныне я предвижу, что мне предстоит вновь где-нибудь бросить зимний экипаж и приобретать летний... Должен был четыре недели пробыть в Перми, занимать номер в гостинице, приусловить извозчика, необходимого для разъездов по городу по делам службы, и содержать себя. Все это повлекло для меня издержку по крайней мере по 3 рубля в сутки вместо 60 копеек, которые я получаю от казны».
Салтыков снова просил ассигновать «если не двойных суточных, то по крайней мере подъемных денег, ибо настоящая моя командировка сопряжена для меня с такими издержками, которые, при ограниченном пособии, получаемом мною от родных, весьма для меня обременительны»*. Пришлось даже «прибегнуть к денежному займу» у пермского вице-губернатора Клушина.
Только в конце апреля 1855 года Салтыков вернулся в Вятку.
За неделю до этого он побывал во Владимире, где получил согласие Болтиных на брак с их дочерью Елизаветой Аполлоновной.
За эти полгода Салтыков проехал по Вятской и смежным губерниям около 7 тысяч верст.
В конце XIX века, когда в Вятке начали строить железную дорогу и город сильно оживился, местные старики-чиновники вспоминали о салтыковской поре, как о «золотом веке» дешевизны и обилия хлеба, мяса, рыбы, масла и других хозяйственных припасов. Низкие цены объяснялись трудностями сбыта на местных рынках, так как покупательная способность широких слоев населения была крайне мала из-за нищенских заработков.
Торговлю держали в руках немногие, но предприимчивые купцы, отправлявшие продовольствие за пределы губернии.
«В этом крае помещичьих хозяйств очень мало, а в некоторых уездах и совсем нет, и представьте же себе, он не только снабжает хлебом целый беломорский край, но даже огромную пропорцию отпускает через архангельский порт за границу» (т. 6, с. 67).
Так писал Салтыков о Вятской губернии.
Конечно, жизнь крупных чиновников сильно отличалась от бытового уклада большинства горожан.
* ГАКО, ф. 583, оп. 608, ед. хр. 1155, л. 107 (рапорт от 6 февраля 1855 г.).
78


Взятки брали не только чиновники, но и члены их семей. Чванясь друг перед другом, «первые лица» губернии закатывали пиры почти на столичный манер.
Два-три раза в год устраивал ужины сам губернатор. Приглашения печатались в типографии*. Гости приезжали обычно к 9 часам вечера. Танцы и игра в карты «по маленькой» затягивались до поздней ночи. Первый «настоящий бал» состоялся 2 февраля 1850 года у Середы*  **. Конечно, Салтыков был в числе главных кавалеров. На другой день он писал брату, что из-за составления годового отчета решительно не имеет времени, но бал. у губернатора, разумеется, не шел в счет, тем более, что Салтыков смог там появиться франтом (XVIII, 49). Нашему современнику на таких балах показалось бы темно. В большом губернаторском зале, например, бронзовая люстра на кронштейнах имела 32 свечи, в гостиной— 15 свечей, в столовой висело па стенах десять масляных ламп***. Можно представить, как душно и тесно было в этих комнатах.
Как устроитель пиршеств, славился вице-губернатор Д. И. Батурин. Он приехал в Вятку, сменив Болтина, в феврале 1854 года и жил в доме Рязанцева (теперь ул. Коммуны, № 28). На его «лукулловских обедах» Салтыкову тоже приходилось присутствовать.
Вспоминая о жизни в Вятке, М. Е. Салтыков рассказал своему тверскому знакомому Д. А. Бырдину такой эпизод:
«Все местные губернские власти почему-то мною интересовались до такой степени, что постоянно приглашали меня к себе на официальные обеды. В числе других чиновных лиц был я приглашен и на обед председателем палаты гражданского суда, причем удостоили посадить меня рядом с председателем казенной палаты. Я увидел, что за обедом несколько лакеев служат во фраках, чему крайне удивился, так как ни в клубе, ни в частных домах мне не приходилось здесь видеть прислугу во фраках. Я обратился за разъяснением к соседу своему по столу... В ответ на это мой сосед пригласил меня спросить об этом у самого хозяина дома. Конечно, я тотчас же исполнил совет соседа и получил Следующий ответ: «Это мои ребята». Оставаясь по- прежнему в недоумении, я- сказал: «Извините, ваше превосходительство, я не совсем понимаю вас». Я получил снова в ответ: «Это мои столоначальники». При моем положении опального человека мне, конечно, неудобно было входить в дальнейшие ♦ ОР ГБЛ, ф. 198, № 51.
** ОР ГБЛ, ф. 218, карт. 1260, № 13, л. 38 об.
*** ГАКО, ф. 582, оп. 56, ед. хр. 12, л. 75,
79


обсуждения вопроса о лакеях во фраках, но я сильно заподозрил нашего любезного хозяина в желании мистифицировать меня... На следующий день после памятного мне обеда я отправился в палату гражданского суда и был несказанно удивлен, действительно признав в столоначальниках тех лакеев, которые прислуживали вчера за обедом у председателя. Только на сей раз они были не во фраках, а в виц-мундирах с блестящими форменными пуговицами. Мне представился вопрос: откуда могли взять столоначальники фраки? Сами они не могли их приобрести, потому что получали слишком ничтожное жалованье. Неужели председатель на свой счет изготовил им фраки на случай обеда у него? Предложив двум-трем столоначальникам этот вопрос, я получил от них следующее разъяснение: «Нам не велено пришивать форменные пуговицы к виц-мундирам, а приказано вышивать на подлежащих для пуговиц местах отверстия, в которые и вкладываются пуговицы, прикрепляющиеся с исподней стороны шнуром, который вдевается в их ушки, а на случай обеда велено иметь матерчатые черного цвета пуговицы с такими же ушками. С помощью этих пуговиц виц-мун- диры и превращаются в фраки во время службы за обедом у его превосходительства»*.
Ссылаясь на мнение своей матери, Спасская утверждала, что эта история — «неправдоподобный анекдот». О Салтыкове она писала:
«Салтыков был всегда в разговоре резок, до крайности не сдержан и со всяким начальством, даже своим непосредственным, держался на равной ноге, без малейшего подобострастия. В вятском же обществе он был принят не как опальный, а как человек с хорошими средствами (родители его имели более 2000 душ), хорошего происхождения и образования, притом как завидный жених для лучших вятских невест»**.
Не все возражения Спасской убедительны. Она, например, указывала, что столоначальники в ту пору были всегда людьми пожилыми, а не расторопными «ребятами». Но в Вятской палате столоначальников заменяли молодые секретари — Василий Клименко и братья Резу- новы Александр и Павел — почти ровесники Салтыкова. Павел Резунов вскоре стал чиновником особых поручений при губернаторе. Он был похож на Дернова в «Губернских очерках».
Рассказ Бырдина дает нам возможность узнать еще об одном из фрагментов, не вошедших в «Губернские очерки».
* В. Г(ольцев). Заметки читателя. — «Русская мысль». 1904, № 12, отд. II, с. 245—246.
** Памятная книжка Вятской губернии и календарь на 1908 г., Вятка, 1908, отд. II, с. 125.
80


Интересный эпизод, характеризующий Салтыкова, приведен в цитированных уже воспоминаниях «Вятича» (1887 г.):
«В Вятке тогда жил ссыльный поляк К. ...малый на все руки, вроде Загорецкого: и болонку доставит, горничную порекомендует, квартиру отыщет, словом, не было поручений, которых бы он не исполнил; при том был великолепный танцор, всегда руководя танцами на всех балах, начиная с губернаторских. Однажды жена одного из представителей служебного мира, М., считавшаяся львицею вятского общества, обратилась с просьбою к Салтыкову что-нибудь сочинить к ее именинам. Салтыков любезно исполнил просьбу, и вот в то время, когда читалось это произведение в гостиной именинницы под неудержимый хохот гостей, г. К. тоже было вошел в гостиную, но, услыхав среди хохота свою фамилию, взбесился и уехал домой, никем не замеченный. Произведение это было наполнено саркастическими похвалами г-ну К. Последствием этой шутки был вызов автора со стороны К. на дуэль. Однако этому вызову М. Е. придал комический оттенок: он послал врагу букет цветов, выпрошенных у именинницы. К. же был так наивен, что счел это за извинение, чем и вполне удовлетворился»*.
Персонажи, упоминаемые «Вятичем», могут быть предположительно расшифрованы: М.—жена советника Максимовича, К.— Флориан Куликовский, 26 лет, сосланный в Вятку в 1850 году за незаконное хранение оружия **. Сам «Вятич»—вероятно, А. А. Родзевич, бывший учитель, а позднее (при Салтыкове) — чиновник особых поручений вятского губернатора.
Из статьи И. Михайлова «Щедрин как чиновник» известно о дружбе Салтыкова с Тиховидовым. В статье довольно много фактических ошибок, но автор, видимо, лично знал Тиховидова, и поэтому некоторые подробности заслуживают внимания.
Назначенный ib 1858 году губернатором в Вятку, Н. М. Муравьев перед отъездом из Петербурга, как писал Михайлов, навестил Салтыкова.
«— Скажите, пожалуйста, — спросил он Салтыкова, — вы описали (в «Губернских очерках» — Евг. П.) такой край, таких людей, что отправляясь туда, страшно делается. Да есть ли там хоть один человек, с которым по-человечески можно было бы поговорить? — А есть и там. И Салтыков указал на некоторых и, в особенности, на А. П. Тиховидова, воспитанника Казанского университета, бывшего учителя вятской гимназии, где * Вятич. М. Е. Салтыков (Щедрин) в Вятке. — «Псковский городской листок», 1887, 28 октября, с. 3—4.
** ГАКО, ф. 721, on. 1, ед. хр. 7, л. 5 (№ 24).
6 Е. Д. Петряев.
81


он преподавал две странные науки: риторику и пиитику (А. П. Тиховидов преподавал в 1842—1845 гг. русский язык, а в 1845 — 1850 гг. — словесность — Евг. П.). Эти две науки, в особенности первая, притупили много дарований, ослабляя мысль и развивая пустое фразерство. Преподавая эту дребедень, сами учителя потом тупели.
Заметив в Тиховидове выдающиеся способности, Салтыков посоветовал ему оставить преподавание искусства как из песку веревки вить, и поступить в гражданскую службу (Салтыков имел в виду улучшить состав служащих в губернии), и тот перешел на должность уездного судьи, а потом был переведен советником уголовной палаты.
Муравьев, подъезжая к Вятке, остановился на последней станции и, сказавшись больным, послал в город за доктором. Тот явился. Муравьев проводит с ним целый день, ночует на станции и на другой день въезжает вместе с доктором в Вятку. Городские власти, ожидавшие его не без волнения, должны были в тот же день явиться к нему. Председатели палат решили явиться к губернатору первыми, а своим сочленам объявили, что они представят их на другой день. Советники, конечно, были этим недовольны. Тиховидов же, предуведомленный Салтыковым, решил явиться один, без представления начальства, не обращая внимания на объявленное распоряжение. В то самое время, когда у Муравьева сидел председатель уголовной палаты, лакей докладывает о Тиховидове. «Ах, проси, проси». Тиховидов входит, рекомендуется. Муравьев торопливо идет к нему навстречу. «Ах, Александр Петрович, очень рад, очень рад с Вами познакомиться. Ну, как Ваше здоровье? Я слышал, Вы были больны, покорно прошу садиться»—и начинаете ним разговор, совсем забыв о первом госте. Председатель был озадачен. Он никак не мог понять, каким образом Тиховидов, никогда не бывавший в Петербурге, мог быть известен Муравьеву, посидел несколько времени, похлопал глазами и признал за благо удалиться во-свояси. С этой поры Тиховидов стал самым близким человеком к Муравьеву, который похлопотал о переводе его советником губернского правления, и он был истинным советником в служебном деле и постоянным его собеседником».
Далее Михайлов писал, что «большую часть определений и увольнений чиновников в Вятской губернии при Муравьеве следует приписать рекомендации Салтыкова. Таким образом, и по прекращении его служебной деятельности (в Вятке — Евг. П.), его влияние продолжалось...»*.
Статью Михайлова часто цитируют, но кто ее автор? Предположение о том, что она принадлежит вятскому врачу Ионе Ивановичу Михайлову, пока не доказано Сослуживцем Салтыкова и Тиховидова в Вятке был еще один Михайлов — Иван Иванович, титулярный советник (в 1853 г.). Но в статье автор не ссылается на личные ♦ «Одесский листок», 1889, 1 августа, с. 2.
♦♦ Петряев Евг. Литературные находки. Киров, 1966, с. 28—30.
82


воспоминания и пишет, скорее всего, со слов знакомых Тиховидова. В 1902 году в «Историческом вестнике» появилась статья «М. Е. Салтыков в Туле», подписанная «И. М. М.»*. Этот криптоним был расшифрован как «И. М. Михайлов»**, Было похоже, что это одно лицо с автором статьи в «Одесском листке». Но, как удалось уточнить, «И. М. М.»— это вовсе не Михайлов, а. Иван Михайлович Мерцалов, сослуживец Салтыкова по тульской казенной палате***.
В январе 1855 года губернатор Семенов писал министру внутренних дел:
«С определением здесь на службу чиновник Салтыков предместником моим, независимо от собственного его надзора, поручен строгому надзору вятского полицмейстера и включен в список о лицах, состоящих под надзором полиции. При .таковом двойном надзоре как со стороны начальника- губернии, так и полицейском, за г. Салтыковым ничего более не замечено, кроме того, что он во все время своего здесь пребывания вел себя Во всех отношениях весьма хорошо, а служебные обязанности всегда исполнял с примерным усердием, неутомимою деятельностью, и при отличном знании дела с большой пользою для службы, что было поводом моему предместнику к ходатайству об определении его советником губернского правления.
Со своей стороны, строго следя уже в продолжении 2,5 лет за поведением и образом мыслей чиновника Салтыкова, я положительно убедился, что если он, по увлечению молодости имел несчастье впасть в заблуждение, то в настоящее время, наученный опытом, он никогда не станет ни явно обнаруживать идей, ни тайно, противных видам правительства, в чем служит несомненным ручательством отлично усердная, совершенно честная и вполне добросовестная его служба.
Во внимание к сему, я нахожу ныне совершенно возможным освободить его от полицейского за ним надзора и дозволить ему продолжить службу, где он пожелает»****.
И это, чуть-ли не двадцатое, ходатайство не помогло, бумага застряла в министерстве.
В феврале 1855 года умер Николай 1. Пришли новые министры, ждали перемен.
Летом Салтыков получил отпуск, навестил родные места, был у матери в Ермолине, заезжал к невесте во ♦ «Исторический вестник», 1902, № 1, с. 158—180.
♦♦ М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников, М., 1957, с. 475.
♦♦♦ ОР ГПБ, архив С. Н. Шубинского, on. 1, №85,
лл. 211—213.
**** Труды Вятской ученой архивной комиссии, 1905, вып. IV —VI, с. 238.
6*
53


Владимир и на Нижегородскую ярмарку, а в августе опять стал тянуть служебную лямку. Дело о раскольниках, которым он занимался, потеряло в глазах начальства всякий интерес. Бумаги по этому делу составили семь томов — более 2 тысяч листов. Сдавая их, Салтыков заверил каждый том подписью (с указанием объема) и опечатал личной печатью (на черном сургуче). Теперь эти документы находятся в Кировском областном архиве (ф. 583, оп. 608, ед. хр. 1155—1160). Секретное дело о раскольниках, переданное в Пушкинский дом, содержит 695 листов и включает чистовые рапорты Салтыкова губернатору. Все черновые остались в Вятке, многие из них ждут исследователя.
Крымская война продолжалась. В Вятке шла лихорадочная подготовка к набору ополчения. Предстояло создать и экипировать 18 дружин по 1100 ратников в каждой*.
О вакханалии казнокрадства и лихоимства этой поры Салтыков вспоминал в очерке «Тяжелый год» (1874):
«Губерния наша была не дворянская, и потому в ней не могли иметь места шумные демонстрации. Не было у нас ни обедов по подписке, ни тостов, ни адресов, ни просьб о разрешении идти на брань с врагом поголовно, с чадами и домочадцами. Мы смирно радовались успехам родного оружия и смирно же горевали о неудачах его. За отсутствием дворянства, интеллигенцию у нас представляло чиновничество и весьма немногочисленное купечество, высшие представители которого в этой местности искони променяли народный зипун на немецкий сюртук. К интеллигенции же причисляло себя и довольное количество ссыльных, большая часть которых принадлежала к категории «политических»... Почта приходила к нам из Петербурга два раза в неделю, да и то в десятый день. Собираясь в почтовые дни в клубе, мы с жадностью прочитывали газеты и передавали друг другу известия, полученные частным путем... И вдруг неслыханнейшая оргия взволновала наш скромный город. Словно молния, блеснула всем в глаза истина: требуется до двадцати тысяч ратников! Сколько тут сукна, холста, кожевенного товара, полушубков, обозных лошадей, провианта, приварочных денег! И вот весь мало-мальски смышленый люд заволновался. Всякий спешил как-нибудь поближе приютиться около пирога, чтобы нечто урвать, утащить, ушить, укроить, усчитать и вообще, по силе возможности, накласть в загорбок любезному отечеству» (т. 11, с. 451, 454, 467).
Далее Салтыков давал близкие к натуре образы главных вятских «героев», среди которых можно было ♦ ГАКО, ф. 170, on. 1, ед. хр. 424, л. 25.
84


узнать К. Л. Пащенко (председатель палаты государственных имуществ Удодов), В. А. Тинькова (председатель казенной палаты), Д. И. Батурина (вице-губернатор), А. А. Воробьева и Г. И. Макарова (советники Птицын и Максим Афанасьевич), купца Морголи (откупщик, перекрест из евреев), А. В. Ползикова (батальонный командир) и др.
В очерке рассказывалось о «патриархе» — «старом, беззубом, безволосом и совсем простом», которого Удодов «на благоразумной экономии» ловко обвел вокруг пальца. Именно так и поступил реальный Пащенко с Семеновым. О развязке «великой ополченской драмы» Салтыков узнал уже в Петербурге из письма Ионина (Погудина).
В записях Громозова о Семенове сказано:
«Невысокого роста, редковолос, приятный в разговорах, не груб в обращении, ученый муж, любитель просвещения, но слаб по управлению. Кротость низошла до слабости, терпение усилило наглецов, лишило самостоятельности; чрез действие умов секретарей терял всеобщее уважение от людей».
Вполне возможно, что Громозов, умный, хотя и малограмотный купец, тоже чем-то пострадал от Птицыных и Удодовых. В январе 1856 года Громозов отметил, что набор «довольно расстроил семейный быт народа»*.
В письмах брату — столичному чиновнику — Салтыков рекомендовал своих вятских знакомых (Н. Н. Середу, В. Е. Круковского, Н. И. Циолковского), просил защитить глазовского лесничего И. С. Сушинского (родственника Пупаревых), узнать о решениях по делам вятичей: Тиханова (родственника Иониных), купцов Ижболдина (Сарапул) и Шишкина (Елабуга). С Шишкиным — отцом знаменитого художника — Салтыков где-то встречался, хотя в Елабуге не был. С Н. Н. Середой в январе 1851 года Салтыков переслал в Петербург родственникам вятские подарки: шкатулку с инструментами («железными изделиями») и портфель (видимо, мастерской Блинова), проданные с выставки 1850 года.
В сентябре 1855 года Салтыков узнал, что департамент полиции затребовал формулярный список о его ♦ Г р о м о з о в И. И., лл. 37 и 235.
85


службе. Мелькнула надежда на освобождение. Очень томила неопределенность. Он писал 15 сентября брату:
«Я даже боюсь жениться в Вятке, потому что, женившись, необходимо устроиться, 'а в случае перевода, куда я денусь? При моих небольших средствах, я должен опасаться, что мне не на что будет и выехать из Вятки. А еще как придется гранить мостовую по Петербургу, что я буду делать и куда дену свою жену?»
Далёее он просил навести справки п откро-венно написать:
«Имеется ли хоть малейшая надежда на освобождение меня йз Вятки, хотя переводом в другую губернию... Могу ли я надеяться на что-нибудь, ибо в противном случае я должен начать понемногу устраиваться здесь» (XVIII, 118).
Мать Салтыкова была против его брака с Болтиной, так как за невестой не было приданого.
«Что же мне делать с этим, видно уж таков мой жребий; я к семейству Лизы привязался, как к родному, еще в Вятке, когда Лиза была не более как маленькая девочка; в нем меня приласкали, как сына; это семейство доброе, хотя и бестолковое, потому что все они как-то не умеют жить и существуют со дня на день; думаю, что я буду счастлив, потому что Лиза добрая и неприхотливая девочка» (XVIII, 119).
' г Как иэвёстно, последующая семейная жизнь Салтыкова (не оправдала его надежд... Но в Вятке он страдал от разлуки с невестой, а .переписка € нею усиливала его лереживания. Письма эти не найдены, как и другие бумаги Салтыкова, хранившиеся у Болтиных.
В это время в Вятку приехал по делам ополчения генерал-адъютант П, П. Ланской, кузен министра внутренних дел. С Ланским приехала и его жена Наталья Николаевна (в первом браке — жена А. С. Пушкина). Л. Н. Спасская писала:
«Среди вятского общества Ланские особенно сошлись с управлявшим палатою государственных имуществ Пащенко, состоявшим членом губернского комитета по созыву ополчения, и его женою, и бывали у них совершенно запросто. Мадам Пащенко, женщина редкой доброты, придумала заинтересовать Наталью Николаевну в судьбе М. Е. Салтыкова, который очень уважал и любил ее (мадам Пащенко) и был у нее в доме принят как родной. Она составила план воспользоваться большими связями Н. Н., чтобы выхлопотать Салтыкову прощение и позволение возвратиться в Петербург. План этот увенчался успехом: Салтыков был представлен Наталье Николаевне, которая приняла в нем большое участие, как говорят, в память о покойном своем муже, некогда бывшем в положении, подобном салтыковскому 86


и решилась помочь талантливому молодому человеку и походатайствовать за него в Петербурге и письменно, и лично. Успех не замедлил обнаружиться»*.
Действительно, уже 13 октября 1855 года Салтыков сообщал брату о том, что Ланской «принял живейшее участие в моем положении и с нынешнею почтою послал к министру официальное письмо, в котором, отзываясь обо мне с лучшей стороны, просит исходатайствовать мне всемилостивейшее прощение. Кроме этого официального документа генерал был так добр, что еще частным образом просит министра о том же» (XVIII, 120).
Рассказ Спасской о личном участии Н. Н. Ланской в судьбе Салтыкова не вызвал доверия. Местный исследователь «Н-в» (вероятно, историк А. С. Верещагин) дал критический разбор доводов Спасской, отметил хронологические и логические неувязки в статье и признал ее «более чем сомнительной»**. Спасская напечатала возражения, а позднее дала большой «опыт характеристики» Салтыкова (1908), но роль Н. Н. Ланской уже не подчеркивала. Однако версия оказалась живучей. Совсем недавно в одной из статей журнала «Наука и жизнь» сообщалось: «Салтыков стал своим человеком в семье Ланских-Пушкиных сразу по приезде их в Вятку. Такое быстрое и действенное сближение Ланских с человеком нелюдимым, обладающим трудным характером, как у Салтыкова, может показаться удивительным»***.
Да, прямых свидетельств «сближения» Салтыкова с Ланскими пока все же не найдено. А вот о «нелюдимости» Салтыкова в Вятке очевидцы говорили другое: «Михаил Евграфович в обществе был очень любим, как
♦ Спасская Л. Н. Наталья Николаевна Пушкина (Ланская) в Вятке. — Труды Вятской ученой архивной комиссии, 1905, вып. 1, отд. III, с. 21.
♦♦ Н-в. По вопросу об освобождении М. Е. Салтыкова из ссылки в Вятку.— Труды Вятской ученой архивной комиссии. 1906, вып. 1—2, с. 86—89. Ответ Л. Н. Спасской: «Памятная книжка Вятской губернии». Вятка. 1908, с. 113—118. Возражение: Н-в. Заметка о времени освобождения М. Е. Салтыкова из Вятки.— Труды Вятской ученой архивной комиссии, 1907, вып. 3, с. 96—100. О сомнительности доводов Спасской писала газета «Вятская речь», 1908, 20 июня, с. 3.
♦♦♦ Шнейдер А. и Жуковская Н. Дело об автографах А. С. Пушкина.— «Наука и жизнь», 1974, № 6, с. 54. 87


веселый и острый собеседник; шутки его, рассыпаемые им щедро насчет ближних, были полны юмора и возбуждали гомерический хохот»*.
В «Воспоминаниях» доктора Н. А. Белоголового упоминается (очевидно, со слов Салтыкова) о том, что в Вятке «Салтыков познакомился с Ланскими и часто бывал у них в доме»**. Но первое время после приезда Наталья Николаевна серьезно болела и стала появляться в обществе только через месяц. Поэтому визиты Салтыкова к Ланским могли происходить только во второй половине октября, уже после того, как письмо П. П. Ланского кузену-министру было отправлено (еще до 13 октября). Сопоставляя даты переписки и скорость доставки почт, А. С. Верещагин приходил к выводу о недостоверности «версии» Спасской и осуждал тех литераторов (В. А. Алексеева и других), которые передавали эти «слухи»***. Еще в 1893 году А. С. Верещагин в статье «Приемы исторической работы» писал: «Ни одна наука не склонна так впадать в дилетантизм, как история — вследствие ее доступности»****. Статьи Спасской он считал дилетантскими. Действительно, не имея научной подготовки, не работая в архивах, она писала по сбивчивым воспоминаниям восьмидесятилетней матери (отец умер в 1881 году) и явно тенденциозно, подчеркивая, что Салтыков был «мучеником злонравия». Верещагину жехв семинарские годы самому приходилось видеть Салтыкова, а потом близко знать его вятских друзей. Местные документальные материалы Верещагин изучал весьма внимательно.
Жена вятского «Удодова» Мария Дмитриевна Пащенко (урожденная Новицкая) действительно встретила здесь Н. Н. Ланскую, как старая знакомая. От нее Ланская могла узнать о Салтыкове. В прошлом Новицкая была известной танцовщицей Александрийского театра в Петербурге. Впервые она выступила в 1833 году в роли Фенеллы в опере Обера «Немая из Портиччи» и сразу стала знаменитостью. Лермонтов называл ее имя в третьей главе
♦ Вятич. Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин) в Вятке. — «Псковский городской листок», 1887, 28 октября.
♦♦ Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. 3-е изд., М., 1898, с. 202.
♦♦♦ Труды Вятской ученой архивной комиссии, вып. 2, 1907, с. 86.
*♦♦♦ «Вестник Европы», 1893, январь, с. 253. .88


романа «Княгиня Лиговская». Сохранились зарисовки М. Новицкой — Фенеллы, например, в интереснейших набросках Ивана Брюлло *. Конечно, супруги Пушкины могли не раз видеть Новицкую в театре и познакомиться с нею лично.
Прошли годы. Новицкая вышла замуж за • артиста Николая Дюра (первого исполнителя роли Хлестакова в «Ревизоре» Гоголя), но через три года овдовела. Несколько лет она еще играла на сцене, а потом вышла замуж за петербургского чиновника К. Л. Пащенко. В сентябре 1854 года она приехала с мужем в Вятку. Он сменил здесь В. Е. Круковского, с которым Салтыков все годы очень дружил. Часто встречаться с Пащенками Салтыков не имел возможности, так как долго находился в отъезде. Скорее всего, он знал М. Д. Пащенко (тогда Новицкую) еще в Петербурге.
Недавно было высказано довольно спорное предположение о том, что автором известного письма Н. Н. Ланской к директору Петербургской публичной библиотеки М. А. Корфу являлся Салтыков. Письмо пришло из Вятки в конце 1855 года и касалось защиты прав наследников Пушкина на его автографы **.
В ноябре министр внутренних дел С. С. Ланской доложил Александру II ходатайство о Салтыкове. Царь согласился «дозволить Салтыкову проживать и служить где пожелает»***. Бумага с этим «высочайшим повелением» была получена в Вятке 23 ноября 1855 года. Салтыков узнал о ней только через шесть дней, так как находился в командировке. В тот же день он отправил брату последнее письмо из Вятки:
«...Я уже свободен. Я подал уже в отпуск и 15 числа окончательно отправляюсь из Вятки в деревню к маменьке, а оттуда во Владимир. К 15-му января надеюсь быть в Петербурге... Всем этим я обязан генералу Ланскому, который так добр, что даже дает мне письмо к нашему министру. Это дает мне надежду, что, я, по крайней мере, буду причислен к министерству...» (XVIII, 124).
В «списке лиц, состоящих под надзором» вятский полицмейстер отметил, что с 29 ноября 1855 года над* Слонимский Ю. Балетные строки Пушкина. Л., «Искусство», 1974, с. 150.
♦♦ «Наука и жизнь», 1974, № 6, с. 51 — 54.
*♦♦ Труды Вятской ученой архивной комиссии, вып. V—VI, 1905, с. 238—239.
89


зор за Салтыковым прекращен. «Работая день и ночь», 8 декабря Салтыков сдал в канцелярию числившиеся за ним бумаги, в том числе уже упоминавшееся многотомное дело о раскольниках. Затем он поспешил освободиться от домашних вещей, уступая их соседям «за бесценок» или просто даром, чем вызвал недовольство матери *.
В книге приказов («шнуровой») губернского правления за 1855 год было записано:
«Советника Вятского губернского правления надворного советника Салтыкова, согласно прошению его, в отпуск в столичные города Санкт-Петербург и Москву, а также в Тверскую и Владимирскую губернии сроком на 28 дней по домашним обстоятельствам уволить, для чего изготовя на представленном гербовом листе в 90 коп. узаконенный паспорт, с обозначением в нем, что к отсрочке Салтыкову отпуска в С.-Петербурге, если он встретит в том надобность, препятствий со стороны губернского правления не имеется, выдать оный паспорт г. Салтыкову, а лист гербовой бумаги в 30 коп. употребить на производство по сему делу».
Далее следовали подписи губернатора Семенова, вице-губернатора Батурина, старшего советника Алфеевско- го, советника Максимовича, и. д. асессора Драверта и старшего секретаря Короваева. Под записью стояла дата: «Декабря 7 дня 1855 г.». Внизу—помета чернилами: «Читал, 8 декабря»**.
Конечно, увольнение «в отпуск» диктовалось лишь формальностью. Все понимали, что Салтыков не вернется. Он покинул Вятку 24 декабря 1855 года. Но в его памяти она жила долго. Об этом говорят многие его произведения, и особенно «Губернские очерки», в которых Салтыков писал:
«Я оставляю Крутогорск, передо мною растворяются двери новой жизни, той полной жизни, о которой я мечтал, к которой устремлялся 'всеми силами души своей... И между тем внутри меня совершается странное явление! Я слышу, я чувствую, что какое-то неизъяснимое тайное горе сосет мое сердце... «Ужели я в Крутогорске оставил часть самого себя?» — спрашиваю я себя мысленно. Но текущие по щекам слезы, но вырывающиеся из груди вздохи красноречивее слов отвечают на этот вопрос! Да! Не мог же я жить даром столько лет, не мог же не оставить после себя никакого следа!» (т. 2, с. 466).
♦ М акаш ин С. А., с. 471.
♦♦ ГАКО, ф. 583, оп. 603, ед. хр. 302, л. 142.
90


VI
Пока еще мало изучены вятские связи писателя. Казенные бумаги чаще всего отражают лишь внешние черты местной жизни. Составленная нами картотека «Вятское окружение Салтыкова» включает около тысячи фамилий его сослуживцев, знакомых, друзей и корреспондентов. Конечно, многие из них — лица случайные, по в массе они составляли «среду обитания», оставившую большой след в жизненном опыте и творчестве Салтыкова. С другой стороны, неоспоримым было влияние Салтыкова на вятичей. Некоторые из его друзей имели хорошие библиотеки, считались знатоками театра, музыки и литературы.
Насколько удалось выяснить, ближе других к Салтыкову были: врачи Н. Е. Щепетильников, К. В. Пупа- рев, Н. В. Ионин, чиновники И. И. и С. И. Драверты, Н. К. .Калайдович, В. А. Короваев, В. Е. Круковский, К. К. Людевиг, К. К. Марниц, Е. О. Федосеев, М. Я. Чайковский, учителя А. П. Тиховидов и Ф. С. Томилов, некоторые ссыльные (Л. Беликович, Г. Каменьский). У потомков этих лиц могут остаться дневники и записки о старой Вятке, письма Салтыкова и к нему, книги с его автографами и проч.
Жена лесничего М. А. Молдавского писала Л. Ф. Пантелееву в 1888 году из Яранска: «Мы когда-то во время его [Салтыкова] пребывания в Вятке имели счастье считать его в числе своих хороших знакомых»*. Из литераторов, кроме Калайдовича, Салтыков встречался в Вятке, видимо, только с Ильей Васильевичем Селивановым, который был сослан сюда в апреле 1850 года «за превратный образ мыслей, обнаруженный в литературных статьях и в частных письмах»**. Однако уже в декабре Селиванов покинул Вятку. Сочинения Селиванова считались близкими по духу щедринским. Но Салтыкову «всего страшнее» было, когда его смешивали с Мельниковым-Печерским и Селивановым ***.
Почти в каждом томе произведений М. Е. Салтыкова-Щедрина можно встретить что-нибудь вятское: типичную фамилию (иногда слегка измененную), харак-
♦ «Литературное наследство», т.. 13—14. М., 1934, с. 433. ♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 90, ед. хр. 3, лл. 24 и 35.
♦♦♦ Записки ОР ГБЛ, вып. 35, 1974, с. 96. Письмо П. В. Анненкова к Е. Ф. Коршу, 1857 г.
91


терную деталь быта, приметы топографии и топонимики.
В «Губернских очерках» легко определить место действия: Вятка — это «Крутогорск», Слободской — «Черноборск», Орлов — «Кречетов», Глазов — «Оков», Сарапул — «Полорецк» и «Срывный». Вятские картины и воспоминания Салтыкова запечатлены в его «Невинных рассказах» (крутогорский цикл: «Приезд ревизора», «Утро у Хрептюгина», «Святочный рассказ»), в циклб’ «Для детей» («Годовщина» и «Добрая душа»), в «Мелочах жизни» («Счастливец», «Имярек»), в «Письмах о провинции» (письмо двенадцатое), в рассказах «Тихое пристанище», «Мастерица», «Тяжелый год», «Игрушечного дела людишки» и других произведениях.
Первые вятские читатели Щедрина настойчиво пытались выяснить подлинные фамилии «пропечатанных». Так, впрочем, было везде. «Публика, — писал в 1859 году Н. А. Добролюбов,— поправляла недомолвку литературы, называя истинными именами тех, которые скрывались под псевдонимами в повестях...»*. В героях Щедрина узнавали следующих лиц: князь Чебылкин с семьей — губернатор Семенов; генерал и генеральша Голубовицкие — губернатор Середа и его жена; «человек, казенных денег не расточающий, свои берегущий, чужих не желающий» Порфирий Петрович Порфирьев— советник питейного отделения казенной палаты Макаров; Размановские (в «Приятном семействе»)— семья прокурора Шиллинга; «добрый начальник» Сергей Александрович — Костливцев; Фейер — городничий Дрейер. По другим признакам добавлялись: Линкин — учитель Томилов, Живновский — исправник Живиц- кий, Дернов — чиновник Резунов, Загржембович — чиновник Родзевич и проч.
В мае 1859 года учитель М. И. Шемановский писал из Вятки институтскому товарищу Н. А. Добролюбову:
«Щедрина пока все ругают, особенно за то, что он заглянул в семейные отношения крутогорцев, что считается здесь неприкосновенной святынею. Многое в его очерках объясняют личностями его с крутогорцами и рассказывают про него разные скандальные истории. Его «Очерки» известны по всей Вятской губернии даже станционным смотрителям и ямщикам почтовым... Муравьев [губернатор] здесь сильно действует, отстав* Добролюбов Н. А. Собр. соч., т. 7, 1963, с. 351.
92


ляет, отдает под суд и проч., впрочем, его действия походят на действия одного честного чиновника в очерках Щедрина. Нет сомнения, что крутогорцы применятся к нему и перехитрят его...»*.
В некрологе Н. В. Ионина говорилось: «Его уже увековечил в истории общества известный своей беспощадностью сатирик Щедрин в своих «Губернских очерках», где он, останавливаясь над личностью Н. В., одного его среди тогдашнего вятского общества обрисовывает светлыми и симпатичными чертами (Василий Николаевич Проймин)»**  *. Л. Н. Спасская добавляла, что жену «Проймина» — Софью Карловну Ионину (мать Спасской) Салтыков часто и в жизни называл Верой Готлибовной (как в «Губернских очерках»), Спасская отмечала, что Салтыков описал людей, у которых он часто бывал в гостях, обедал, играл в карты:
«...Они, оказывая ему гостеприимство, никак не ожидали, что будут увековечены им в литературе и притом показаны в таком непривлекательном виде, находили, что это со стороны его чрезвычайная коварность, хором поносили его и возмущались его «черною неблагодарностью»♦♦♦.
Действительно, вятский полицмейстер Баумгартен был весьма похож на щедринского Кранихгартена, упоминаемого в «Просителях», а жена чиновника Циолковского — на «крутогорскую звезду» Немиолковскую. Можно было разглядеть в щедринском Горехвастове князя Енгалычева, сосланного в Вятку «за взятие обманом у девицы императорских санкт-петербургских театров Марии Степановой 10 тыс. рублей деньгами и на такую же сумму бриллиантов и вещей»****. Гиршель, упоминаемый в «Просителях», — это мещанин Мармер, находившийся здесь за ябедйичество (Забиякин считал это мошенничеством). Другие персонажи тоже напоминали реальных лиц: Яков Астафьевич — советника Ал- феевского, Буеракины — отца и сына Батуриных, Семи- онович — чиновника Микульского, Песнопевцев — учителя Тянгинского, Щелкоперов — старообрядца Ельчу- гина, Фурначев — чиновника Тинькова.
* Пушкинский дом, № 204/2032, IX-C, л. 19.
♦♦ «Вятские губернские ведомости», 1881, 17 апреля, № 28, с. 3.
♦♦♦ С п а с с к а я Л. Н., с. 107.
**** ГАКО, ф. 721, on. 1, ед. хр. 7, л. 6.
93


Вятский архивариус Д. В. Фаворский в 1932 году сообщил щедриноведу С. А. Макашину, что на экземпляре «Губернских очерков», принадлежавшем будто бы вятскому инженеру Тучемскому, были расшифрованы фамилии щедринских «героев». Но инженер Н. С. Ту- чемский (у Макашина ошибочно указаны инициалы Ту- чемского Н. П.), вопреки утверждению Фаворского, не был сослуживцем Салтыкова. «Расшифровки» Фаворского просто суммировали то, что здесь считалось общеизвестным; книга, упоминавшаяся им, не найдена. Н. С. Тучемский умер в 1898 году одиноким, похоронен в Воткинском заводе (рядом с могилой отца — известного вятского медика С. Ф. Тучемского). Библиотека его перешла Военно-медицинской академии в Петербурге.
Щедрин использовал для своих героев ряд часто встречавшихся тогда вятских фамилий: Бурков, Гирба- сов, Горбалев, Дернов, Желваков, Захватеев (здесь — Захватаев), Колотов, Корепанов, Налетов, Пафнутьев, Половников, Призоров (Прозоров), Размахнин, Скопи- щев (Скопин), Сокуров, Черезов и др.
Более близкое знакомство с прототипами по документальным материалам показывает, что Салтыков давал в своих героях сатирическое обобщение, а вовсе не портреты конкретных людей. Он, кроме того, смещал хронологию и места событий, служебные ранги и отношения. Так, например, Семенов (князь Чебылкин) не был в 50 лет расслабленным старцем, не имел перезрелой дочери — княжны Анны Львовны. Чиновник Иван Войцехович Техоцкий только созвучен «подлинному» Тыкоцкому, далеко не «жениху», многодетному титулярному советнику в Сарапуле, умершему еще до «Че- былкина». Генерал Голубовицкий и его супруга Дарья Михайловна, Размановские и другие действуют у Щедрина уже после отъезда прототипов из Вятки (А. И. и Н. Н. Середа, семья Шиллинга). В Вятке не было ни князей, ни генералов, ни графов, если, конечно, не считать случайных ссыльных и рано умершего Шелешпанского — орловского городничего, потомка древнего княжеского рода.
Как справедливо писал С. А. Макашин, «указания па связь многих произведений Щедрина с его жизненным опытом, полученным в Вятке, биографически важны и необходимы. Но эти указания не должны приводить к прямолинейной биографической интерпретации 94


соответствующих страниц щедринской сатиры. Это значило бы сужать и обеднять ее художественное значение, обобщающую силу ее образов»*. Поэтому картины, рисуемые Щедриным, нельзя принимать, как это делают некоторые краеведы, за исторически точные свидетельства.
Салтыкова в Вятке знали, конечно, многие: город в 1855 году имел .всего 14 тысяч жителей, а чиновники были на виду. С теплотой и благодарностью он писал в рассказе «Добрая душа» о знакомой мещанке Анне Марковне Главщиковой (в «Губернских очерках» она названа Палагеей Ивановной):
«С той минуты, как переступил порог этого дома, на душе у меня как-то повеселело. Как будто кто-то издалека улыбнулся мне и при лелея л меня, как будто давно затерянный и вдруг обретенный друг крепко-крепко прижал меня к груди своей».
Воспоминание об этой беспредельно доброй вятской женщине,— как писал он,—«будет благословенно для меня до конца моей жизни» (т. 7, с. 353—354).
Л. Ф. Пантелеев в своих «Воспоминаниях» приводил слова, будто бы сказанные Салтыковым:
«В Вятке я ничего не писал, вел самую пустую жизнь, даже сильно пьянствовал. Получая, кроме жалования по должности советника губернского правления, еще пятьсот рублей за составление городских инвентарей, я имел для этого дела двух помощников, но ни одного инвентаря не составил. Но Вятка имела на меня и благодетельное влияние: она меня сблизила с действительной жизнью и дала много материалов для «Губернских очерков», а раньше я писал вздор»**.
Но, как мы видели, факты говорят о другом. Работы по «обозрению городов» Салтыков вел один, без каких-либо помощников, а деньги (из расчета 500 рублей в год) получал в 1850 году всего три месяца, но до назначения советником губернского правления»***. Помимо трех годовых «Отчетов по губернии», отчета по выставке 1850 г. и громадного числа служебных бумаг (включая многотомное следственное дело о раскольниках), Салтыков написал (или закончил) в Вятке рассказ «Брусин» (опубликован лишь в 1890 году). Сохранилась еще его рукопись художественно-автобиографиче-
♦ Макашин С. А., с. 474.
♦♦ Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М., 1958, с. 448.
*** ГАКО, ф. 582, оп. 9, ед. хр. 366.
95


ского характера («Вчера ночь была такая тихая...»), в которой упоминаются персонажи будущих «Губернских очерков»— Дернов и Погонины (видимо, Ионины). Это дает основание полагать, что в Вятке, в тихой комнате домика Раша, Салтыков делал первые наброски знаменитых «Губернских очерков».
Салтыков как-то сказал писателю П. В. Быкову: «... А вы знаете, за что я себя ценю? За первые вещи, написанные лучшей кровью сердца и где я, что бы ни говорили, настоящий художник»*. В Вятке Салтыков занимался также переводами политических сочинений Токвиля, Шерюэля и Вивьена, изучал трактат Бекка- рия «О преступлениях и наказаниях», написал заметки «Об идее права», а для сестер Болтиных — «Краткую историю России» (40 листов)... К сожалению, эти рукописи утрачены.
«Семь с половиной лет вятского изгнания,— отмечал С. А. Макашин, — не прошли, разумеется, даром для Салтыкова; но больше, конечно, в виде школы жизни, чем в прямом смысле широкого развития, особенно такого, в котором преобладали бы идейные и литературно-художественные интересы. И все же, несмотря на вынужденный отрыв Салтыкова от литературы и писательства, наиболее важные объективные итоги Вятки оказались- в области его творческой работы... Жизнь в Вятке оставила... глубокий и плодотворный след в художественном творчестве Щедрина, и это—объективно важнейший итог вятского семилетия»**.
После отъезда Салтыков писал в Вятку, кажется, только Тиховидову и Ионину. Письма эти не сохранились. Л. Н. Спасская упоминала о том, что письма Салтыкова к Иониным сгорели во время пожара в 1895 году. Однако какая-то часть бумаг и книг все же уцелела ***. После смерти Спасской в 1928 году архив ее лежал на чердаке старого дома в Шевелях (теперь это центр г. Кирова). Ремонтируя дом, невежественные самозванцы признали этот архив ненужным хламом, сбросили его («поди, два грузовика было») на огород и сожгли. Случилось это в 1968 году...
* «Биржевые ведомости», 1914, 25 апреля, с. 5.
** Макашин С. А., с. 472 — 474.
*** Труды Вятской ученой архивной комиссии, 1917, вып. 1 — 2, с. 85.
96


Дом, в котором в 1848 — 1855 гг. жил М. Е. Салтыков.
Теперь — Кировский литературный музей (снимок 1975 г.)
Вятская публичная библиотека получила от Салтыкова собрание его сочинений: «Губернские очерки», «Невинные рассказы», «Признаки времени», «Письма о провинции» и «Сатиры в прозе»*. Найти эти книги пока не удалось, как и сопроводительное письмо. Вероятно, в нем Салтыков упоминал о двадцатилетием юбилее своего «вятского плена».
Многолетний сослуживец Салтыкова чиновник М. С. Мусерский откликнулся на «Губернские очерки» стихотворением с характерным названием: «В память минувшему, в честь настоящему».
Было время, люди жили Как крыловские сатрапы, Кошелек чужой любили Забирать бесчестно в лапы. То-то время золотое!
Люди только ели, спали
И невежество слепое Простотой разумной звали. В пояс кланялись породе,
* Вятские губернские ведомости», 1869, 30 декабря, с. 7.
7 Е. Д. Петряев. 97


Честь богатству продавали И на страждущем народе Униженья вымещали.
Ум и жизнь забыты были... Но дни эти схоронили Литераторы России.
Слава богу! Миновало Это грустное былое:
Слово правды зазвучало Обличительно-живое. ..♦.
Несмотря на этот оптимизм, перемен в Вятке было мало. Через несколько месяцев тот же «Вятчанин» (Му- серский) писал:
Чувствуешь — давит тебя Будто кошмар беспокойный: Вязнешь как будто бы ты В тине гнилой и застойной. Видно уж климат такой В нашем краю, как когда-то Где-то его. описал Острый сатирик Плутато ♦*.
В строке*имя выделено курсивом. Как видно, среди вятского чиновничества Салтыкова называли «Плутато», вероятно, по какой-то его остроте. К сожалению, никаких подробностей об этом найти пока не удалось.
В 1896 году газета «Вятский край» писала:
«В Вятке живы еще и теперь несколько старожилов, которые помнят приезд и службу здесь Михаила Евграфовича. Истинную причину появления его в Вятке вряд ли кто из вятичей знал тогда, кроме, разумеется, высших чинов губернской администрации, а сослуживцы его по губернскому правлению и не подозревали, чтобы он жил здесь недобровольно, хотя слухи о ссылке его и ходили между обывателями. По отзыву И. Н. С-ва, служившего тогда в губернском правлении (только в другом отделении), подчиненные М. Е., в особенности канцелярская мелкота, глубоко уважали его за понимание безотрадного их положения и за сочувствие к нему. Служащие в его отделении были счастливее других в получении пособий, наград. За это он и был требователен к ним».
Автор* это.й статьи, видимо, сам руководитель и редактор «Вятского края» П. А. Голубев, приводил слова Ивана Никифоровича Свечникова, который при Салтыкове был столоначальником первого отделения у старшего советника Я. Н. Алфеевского.
По словам сослуживцев, казначей губернского прав♦ «Вятские губернские ведомости», 1859, 25 апреля.
♦♦ Там же, 22 августа,
98


ления А. Н. Храбрых собирал материалы для «Губернских очерков»*. Речь шла, конечно, о судьбах вятских знакомых Салтыкова: старшим советником стал Родзе- вич, Короваев — секретарем статистического комитета, Дувинга перевели в Иркутск (там он стал «хранителем» самого Н. Г. Чернышевского), Тиньков отправился в Кострому (ему было уже за 70); уволились: Алфеевский, Максимович и Дрейер («Фейер»); умерли: советник Макаров («Порфирий Петрович Порфирьев», оставивший до 400 тысяч «благоприобретенного»), городничие Людевиг и Дуров (брат «кавалерист-девицы»), купцы Аркадий Машковцев (вятский городской голова при Салтыкове) и памятный писателю Трофим Щедрин, лекари Щепетильников и Тучемский, а Георгиевский (черты его есть в «Перегоренском») оказался в Тобольской губернии, так и не утвердив свои «науки»: «правдистику», «патриотистику» и «монархоманию».
Дольше других задержался в Вятке «вел'ичайший приятель» Салтыкова К. К. Марниц, но и он в 1871 году как несостоятельный должник был арестован и отправлен в Москву **. Остались некоторые из молодых. Они гордились знакомством с писателем и считали себя «щедринцами». К их числу относился некий И. Н. Ко- шурников (1828—1913). В 50-х годах он недолго служил в губернском правлении, а позже работал в земстве ***. В Котельниче в открытой им библиотеке часто собирались политические ссыльные, которым он рассказывал о своем знакомстве с Салтыковым ****.
На одно из писем Кошурникова Салтыков в январе 1883 года ответил:
«Милостивый государь
Иван Николаевич
Имею честь препроводить на обороте сего список моим изданиям. К сожалению, сумма выходит изрядная. Самое лучшее выписать через контору «Отечественных записок» (Бассейная, 2). Искренне благодарен Вам за память.
Примите уверения в совершенном моем почтении и преданности.
М. Салтыков.
17 января».
* «Вятский край». 1896, 13 апреля, с. 2—3.
♦♦ ГАКО, ф. 582, оп. 130, ед. хр. 1783, л. 1 и след.
*** Котельничский календарь-альманах на 1914 г., с. 147.
♦♦♦* Васюков С. И. Былые дни и годы. — «Исторический вестник», 1908, июнь, с. 886.
7*
99


На обороте были перечислены следующие книги: «Губернские очерки», «В среде умеренности», «Невинные рассказы», «Сатиры в прозе», «Сборник», «Убежище Монрепо», «История города», «Благонамеренные речи», «За рубежом», «Господа Головлевы», «Круглый год», «Дневник провинциала», «Господа ташкентцы», «Признаки времени», «Письма к тетеньке», «Помпадуры и помпадурши» с указанием стоимости каждой и общей суммы — 27 р. 20 к., а с пересылкой — 30 р.
Выписал ли эти книги Кошурников — неизвестно. Сохранилась только репродукция письма: подлинник, видимо, погиб при пожаре в Котельниче в 1926 году.
Н. И. Сарычев — письмоводитель Салтыкова в поездках по делу раскольников — умер в 1909 году. Он мог бы, конечно, многое вспомнить, но его избегали как нелюдимого и черствого человека. Всех поразило его завещание: свои капиталы и имущество он передал детям бедняков *.
В бумагах вятской писательницы М. Е. Селенкиной сохранились копии ее писем к М. Е. Салтыкову о нетерпимых порядках в местной гимназии **.
В марте 1888 года петербургский литератор Л. Ф. Пантелеев, близкий к Салтыкову, получил письмо вятского врача и статистика Е. С. Филимонова:
«Будьте любезны, передайте Михаилу Евграфовичу посылку, отправленную из Вятки на Ваше имя. В посылке находится альбом, сделанный по подписке небольшим кружком почитателей Михаила Евграфовича. Этим даром вятчане имели в виду почтить сорокалетнюю литературную деятельность своего любимого писателя, всегда чуткого и отзывчивого на все злобы дня. Альбом этот вятчане просят принять Михаила Евграфовича в воспоминание о Вятке и тех годах, которые ему пришлось провести в этом городе»***.
Альбом этот, к сожалению, затерялся вместе с другими бумагами Салтыкова. Автор письма Евгений Семенович Филимонов заведовал с 1883 года статистическим отделом Вятского губернского земства. Еще студентом он принимал участие в издании «Вятской незабудки» (1877—1878 гг.)— сборника, продолжавшего щедринские обличительные традиции.
* «Вятский вестник», 1909, 7 апреля, с. 3.
*♦ Петряев Евг. Люди, рукописи, книги. Киров, 1966, с. 142 — 143.
*♦♦ «Литературное наследство», т? 13—14, П, 1934, с. 424,
ЮО


О том, как читали книги Салтыкова, можно судить по надписям, которые оставляли вятские читатели 90-х годов на полях «Губернских очерков»: «Всякое богатство награблено, а власти и слуги — разбойники» (с. 225); «Что такое государство?—союз богатых грабителей с помощью попов и ученых» (с. 267). На вопрос «возможно ли начальников не любить»? — «Наоборот, можно ли их любить?» (с. 439) и т. д.*. Педагог Адриан Круковский (вероятно, внук того чиновника, с которым Салтыков «усмирял» кайских крестьян) вспоминал о 70-х годах:
«У многих были свои книжки отдельно выходивших сочинений Салтыкова, напечатанных не особенно изящным шрифтом, на плохой серой бумаге, довольно дорогих по цене. Не один кровный студенческий рубль ушел на приобретение этих сокровищ общественной мысли и здорового народного юмора. Зато и дорожили студенты этими невзрачными на вид книгами; многие положительно не расставались с ними, перечитывая И запоминая лучшие места. Считалось признаком идейной порядочности украшать записные книжки, в которые многими вносился прочитанный материал, афоризмами из сочинений Салтыкова»**.
Так было и в Вятке. Среди множества выписок, сделанных тогда А. С. Верещагиным, на отдельной карточке выделен афоризм Салтыкова:
«Свобода мысли, свобода убеждений дело до такой степени святое, что даже то, что мы иногда называем несправедливыми мыслями, несправедливыми убеждениями, и то должно пользоваться правом гражданства» (т. 6, с. 53).
О кончине Салтыкова—28 апреля (1.0 мая) 1889 г.— местные «Ведомости» дали всего восемь строк: ограничились перепечаткой извещения из «Правительственного вестника», ни словом не упомянув о том, что писатель долго жил в Вятке ***. Но здесь его помнили. Произведения его читались на литературных вечерах еще в 1865 году (Кукарка). Первые статьи о Салтыкове появились в частной газете «Вятский край» в 1895 и 1896 годах****. В 1899—1903 годах редактор неофициальной части «Губернских ведомостей» Н. А. Озеров напечатал * Книга хранится в Кировской областной библиотеке имени А. И. Герцена (№ 518468).
♦* Круковский А. Старое педагогическое гнездо. Воронеж, 1912, с. 7.
*♦* «Вятские губернские ведомости», 1889, 13 мая.
«Вятский край», 1895, 6 мая; 1896, 13 апреля.
101


о нем ряд своих статей*, а в 1906 году «Вятская газета» перепечатала несколько «Сказок» Щедрина **. Заметками и большой статьей Н. А. Падарина отозвалась «Вятская речь»***. Были напечатаны уже упоминавшиеся работы А. В. Верещагина, Л. Н. Спасской, В. А. Алексеева и В. Д. Емельянова.
В 1914 году Вятская городская дума (по предложению гласного А. А. Истомина) решила установить мемориальную доску на доме, в котором жил Салтыков *♦♦*. Доску заказали, но вскоре началась война и все планы изменились.
В советские годы на Вятской земле широко отмечались салтыковские юбилейные даты (1926, 1939 и 1951 годов). Одна из библиотек города и новая улица были названы именем Салтыкова-Щедрина. В местных изданиях появился ряд статей и обзоров (К. В. Дрягина, П. Н. Луппова, П. Г. Софинова, Д. Ф. Лучинской, Н. П. Изергиной, А. А. Лиханова и других).
Краеведческий отдел библиотеки им. А. И. Герцена собрал довольно полную библиографию публикаций о Салтыкове в местной печати. В Кировском областном архиве составлена картотека документальных материалов о Салтыкове, выявленных Е. А. Лебедевой, 3. В. По- даваловой и другими сотрудниками архива.
В 1963 году в Кирове силами писателей и краеведов был создан литературный музей. Весной 1967 года в зале областной библиотеки имени А. И. Герцена состоялась первая выставка собранных историко-литературных материалов. Она вызвала интерес и одобрение посетителей. Осенью 1968 года музею было предоставлено постоянное помещение — дом, в котором жил Салтыков (теперь ул. Ленина, № 93). Дом отремонтировали. На фасаде его — мемориальная доска (работы художника П. С. Вершигорова) с барельефом Салтыкова.
В одной из комнат дома — мемориальный кабинет писателя. Здесь письменный стол (секретер) и старин-
♦ «Вятские губернские ведомости», 1899, 18 августа; 1900, 2 декабря; приложения к «Вятским губернским ведомостям», 1903, 28 июня, 16 августа.
♦♦ «Вятская газета», 1906, № 2—5, 7—9, 12—14. ♦♦♦ «Вятская речь», 1914, 27 апреля.
*♦♦♦ Журнал Вятской городской думы за 1914 г. Вятка, 1915, 72 — 73. «Вятская речь». 1914, 28 апреля и 2 мая; ГАКО, ф. 628, оп. 6, ед. хр. 623, лл. 1 —13.
102


Мемориальный кабинет М. Е. Салтыкова (1975 г.)
ное кресло — подлинные свидетели салтыковских визитов к Иониным, большое зеркало и диван из «присутственных мест», старинные настенные часы с боем, стулья «базарной работы», книжный шкаф с изданиями, присланными по просьбе Салтыкова, панорама Вятки 50-х годов, издание «Губернских очерков» 1857 года (экземпляр найден в Малмыже). На столе—колокольчик, подсвечники, чернильница, подставка с гусиными перьями. Представлены ранние портреты писателя, автографы его деда и отца (паспорта крепостных), документы, портреты жены и детей, вятских друзей и знакомых (Иониных, Пупаре- ва, Алфеевского, Кошурникова, А. И. Середы и др.)*.
В соседней комнате стоит служебный письменный стол, за которым Салтыков работал в губернском правлении. Тут — бланки советника, на которых писатель иногда делал литературные наброски.
Среди множества записей в «Книге отзывов» музея есть автографы писателей, историков, литературоведов.
Приведем лишь отзыв С. А. Макашина:
* Петряев Е. Д. Кировский литературный музей. Киров, 1972, 36 с. (библиография); он же: Вятские литературные места (рис. Т. П. Дедовой). — «Кировская правда», 1975, 15, 22, 29 июня, 13, 20, 27 июля, 3, 10 августа и др.; «Литературная Россия», 1975, 25 июля.
103


«Мемориальный кабинет М. Ё. Салтыкова-Щедрина в дбмё, в котором прошли годы его подневольной жизни в Вятке,—это первый музей, вместе с тем, первый памятник одному из великих писателей русской и мировой литературы. И очень хорошо, что музей этот возник в том уголке русской земли, где Салтыков родился как писатель, откуда вывез он и воплотил в своих «Губернских очерках»—и «жар негодования» к уродливым сторонам тогдашней российской действительности и, вместе с тем, любовь к русскому народу, к русской народной жизни.
Киров, 15 мая 1969 г.».
За последующие годы музей принял множество экскурсий и тысячи посетителей. Важной задачей его остается собирание документальных, иконографических, библиографических и других местных материалов о Салтыкове.
Как писатель-сатирик, М. Е. Салтыков родился именно в Вятке. Но он стал здесь также разительным примером энергичного и честного администратора и пытливого исследователя-краеведа. Достаточно вспомнить его борьбу с хищниками и казнокрадами, сельскохозяйственные выставки, работы по благоустройству городов и охране лесов.
«Жизнь не останавливается и не иссякает, — писал он. — Если горьким насильством не суждено ей проявиться непосредственно, она просочится сквозь те честные сердца, которые воспримут семя ее и сторицею возвратят посеянное» (т. 6, с. 88).
Стопятидесятилетие со дня рождения М. Е. Салтыкова-Щедрина (январь 1976 года) — большое событие культурной жизни, праздник для всех, кому дорого замечательное творческое наследие великого русского писателя-сатирика.


Приложение
Из рапорта М. Е. Салтыкова вятскому губернатору о кайских «беспорядках»*
...Желая раскрыть истинные причины, подавшие повод к происшедшим беспорядкам, я счел нужным собрать все сведения, которые относятся до настоящего дела как через расспросы крестьян и других лиц, так и через рассмотрение официальных документов...
Камская статья введена в оброк Вятской казенной палатой с 1836 года по донесению бывшего подлесничего 1-го округа 2-го Екатерининского лесничества Воробьева. Было ли в то время составлено подробное описание этой статьи и были ли когда-нибудь в точности определены ее границы, неизвестно, ибо при делах 6-го лесничества не имеется никаких по сему предмету документов, известно только, что пространство всей статьи было определено в 1846 десятин и что статья сия заключает в себе двоякого рода земли, а именно поемные луга по обеим сторонам реки Камы и сенокосные и пахотные земли в починках, т. е. лесных полянах, расчищенных самими крестьянами и находившихся в спокойном их владении с давнего времени. Первым содержателем этой статьи был слободской купец Александр Платунов, который платил как за нее, так и за рыбные ловли в реке Каме всего 120 рублей в год. Нет сомнения, что содержатель этот, платя столь ничтожную плату, не имел нужды и с своей стороны стеснять крестьян требованием обременительного для них оброка за лесные поляны, которыми они пользовались с давнего времени безоброчно, а довольствовался только оброком, получаемым за поемные луга по реке Каме, которые и отдаваемы были им по- участочно в содержание мещанам г. Кая и более зажиточным крестьянам Трушниковской волости.
С 1841 года Камская статья переходит в оброчное содержание самих крестьян Пушейского и Нелысовского обществ, которые взяли ее с торгов через выборного своего крестьянина Антонова из оброка 320 рублей в год, а от них в 1844 г. переходит к новому содержателю кайскому мещанину Дмитрию Гуднину (ныне умершему) из оброка по 332 р. в год.
При следственном деле Временного отделения земского суда имеется копия с вводного листа, которым введен был Дмитрий Гуднин во владение Камскою статьею. В листе этом не оговорено ни число десятин, заключающихся в статье, ни положение статьи, не сказано даже в каких местах она нахо-
* ГАКО, ф. 582, оп. 139, ед. хр. 358, лл. 33—51.
105


дится. Сказано просто, что 28 марта 1845 Г. введен он, Гуд- нин, при нижеподписанных понятых людях во владение статьею.
В то же время впервые появляются споры крестьян Путейского общества с оброкосодержателем. Как объяснено было выше, первый оброкосодержатель Платунов, сам платя оброк ничтожный, не считал за нужное стеснять крестьян и возбранять им пользование незначительными клочками земли, находящимися в починках, вторыми оброкосодержателями бы* ли сами крестьяне, почему вопрос о праве владения починками до 1844 года не мог иметь места. С вступлением же Гудни- на в права оброкосодержателя, он немедленно объявляет притязание на земли, заключающиеся в починках, хотя и не в таком еще обширном виде, в каком объявил их впоследствии сын его, последний оброкосодержатель Иван Гуднин. В 1845 г. от крестьян Путейского и Нелысовского обществ впервые отбирается подписка, которою они обязываются платить Дмитрию Гуднину оброк за пользование землями в починках, при чем объясняют, что они ранее сего не делали потому, что считали эти земли не входящими в состав Камской оброчной статьи. Тем не менее из дела видно, что крестьяне и впоследствии времени принятого ими обязательства не исполнили, потому что Дмитрий Гуднин во все время содержания постоянно жаловался на самовольное скошение крестьянами сена и по смерти оставил сыну своему довольно значительную претензию на крестьян.
С 1847 года и по 1850 год Камская оброчная статья была взята с торгов государственным крестьянином Трушниковской волости Алексеем Трушниковым из оброка по 339 р. в год. Не видя из дела, чтобы в течение этого времени возникали какие-либо споры и неудовольствия со стороны крестьян, и желая раскрыть причину сего, я призывал отца означенного Трушникова, Малафея, который по доверенности сына распоряжался тою статьею, требовал от него контракт, который был заключен им с бывшим лесничим 6-го лесничества Маковеевым, и спрашивал его, в каком виде была принята им Камская статья от прежнего содержателя и'сдана им в свою очередь новому. На это Трушников объяснил мне, что принял он статью по описи, которую представил вместе с засвидетельствованной копиею с контракта.
По рассмотрении этих документов оказалось: 1) опись ничьею подписью не засвидетельствована, 2) по контракту значится в Камской статье 1846 десятин, а по описи значится всей земли по р. Каме и в урочищах по притокам Камы всего 720 десятин с саженями.
Очевидно, что уже в это время цифра 1846, означаемая в контракте, была чисто фиктивною и что, в сущности, Камская оброчная статья заключала в себе пространства гораздо менее. Ясно также, что при такой неопределенности уменьшение или распространение статьи совершенно зависело от произвола исполнителей контракта, вводимых новых оброкосо- держателей во владение статьею и от большей или меньшей алчности самых оброкосодержателей. Существование этого произвола еще определительнее видно из нижеследующего:
106


В 1849 году управляющий 6-м лесничеством штабс-капитан Ма- хаев рапортом... представлял, что Камская статья от небрежности прежних содержателей заросла во многих местах порослью, не имеет межевых признаков, почему и просил прислать землемера для отделения оной от поселянских дач. На это палата предписанием дала знать г. Махаеву, что об удовлетворении его ходатайства предписано ею лесному землемеру Пев- ницкому. После того г. Махаев, получив предписание палаты о допущении Гуднина к пользованию оброчной статьею, делает распоряжение о вводе Гуднина во владение Камскою статьею и в вводном листе не обозначает уже статью как прежде под общим именем Камской, а напротив того исчисляет подробно места, которые должны составлять эту статью.
Для большей же видимости я считаю долгом приложить при сем копию как с вводного листа, составленного г. Макаевым, так и описи Камской статьи, предъявленной мне крестьянином Трушниковым.
По сравнению обоих этих документов Ваше превосходительство сами изволите усмотреть:
1) Что по описи Трушникова Камская статья занимает пространства 720 дес. с саженями, по вводному же листу, составленному г. Махаевым, пространство это увеличено до 991 дес. с саженями. 2) Что в вводном листе значатся уже такие места, именно из числа починков, которых в прежней описи совсем нет. Для разъяснения сего я спрашивал Трушникова, поименовав ему из вводного листа те места, которых нет в описи, владел ли он ими, на что получил от него ответ, что не владел, потому что никогда не был вводим во владение ими...
Что касается до контрактов, заключенных как с Трушниковым, так и с Гудниным, то в них совершенно не обозначено ни положение Камской статьи, ни границы ее.
С этих пор, т. е. со времени введения Гуднина во владение Камскою статьею и начинаются собственно беспорядки и неустройства, которые ныне дошли до высшей степени. В июле 1850 года Гуднин подал г. Махееву объявление, в котором оглашал самовольный сбор крестьянами сена и хлеба с починков, составляющих часть Камской статьи. По оглашению сему предписано было палатой Слободскому земскому суду произвести исследование. Между тем лесной ревизор Певницкий через полтора года, а именно 10 июля 1851 года донес палате, что он не может приступить к исполнению возложенного на него поручения потому, что возобновление межевых признаков относится собственно до обязанности уездных землемеров. Не говоря уже о том, что отзыв г. Певницкого вовсе неоснователен, ибо от него требовалось не возобновление межевых признаков, а только приведение в известность Камской статьи и указание границ, одно то уже бросается в глаза, что г. Певницкий молчал слишком полтора года, чтобы потом ограничиться одною незаслуживающею уважения отпискою. По рапорту Певницкого палата отнеслась в губернское правление о командировании для изъясненной надобности уездного землемера, но так как уже рабочее время приближалось к концу, то уездный землемер вынужден был отложить это дело до настоящего года, но и в сем году, приехав на место в июле 107


месяце, опять должен был остановить свою работу, потому что собранные им понятые не пошли с ним для указания границ статьи.
Между тем следствие о самовольном захвате крестьянами сена и хлеба с починков шло своим порядком. Становой пристав Луппов, помощник Слободского- окружного начальника Титов и лесничий Махаев в июле 1851 года, прибыв в г. Кай, сзывали крестьян для объявления им предписания палаты государственных имуществ об удержании их от самовольных действий, но крестьяне двукратно расходились и наконец, будучи собраны в третий раз, объявили следователям, что они считают оброчными только места по реке Каме, а починки признают своими, потому что и они и предки их пользовались ими безоброчно, что еще в 1844 году землемер Ильин всю Камскую статью с починками нарезал им в надел на число душ по восьмой ревизии, и потому они уже разделили ее между собою по добровольному согласию. За тем от платежа Гуднину оброка вообще отозвались, требуя на всю статью план. Вследствие сего следователи разъехались, преставив о назначении Временного отделения земского суда.
Сие последнее 18 сентября также вызвало крестьян для убеждения, но они кричали, что оброк Гуднину платить не будут, потому что земля, о которой идет дело, пять лет тому назад уже нарезана им на число душ и что со стороны окружного начальника имеется настояние об утверждении этой нарезки. При чем требовали, чтобы допросы были делаемы им всем вдруг, а не по одиночке. Впоследствии однако следователи убедили их идти к допросам по-одиночке и спрошенные таким образом все они обязались не спорить при требовании оброка, а платить оный.
Между тем Гуднин, несмотря на данные крестьянами обязательства и подписки, не получая с них никакого оброка, вновь подал лесничему Махаеву объявление, коим в свою очередь отзываясь от платежа оброка в казну, отказывался от содержания Камской статьи и просил возвратить ему залоги. Отзыв тот был представлен г. Махаевым на усмотрение палаты государственных имуществ, которая предписанием от 16 апреля 1852 года за № 3899 велела Махаеву немедленно потребовать от Гудни- на уплаты оброка с процентами, а ежели он не заплатит, то назначить в окружном управлении торги на отдачу Камской статьи другим желающим, и в случае неявки их взять статью в хозяйственное распоряжение, при чем предписано объявить Гуднину, что претензия его на крестьян должна быть разобрана следственным порядком и ежели крестьяне будут признаны виновными в захвате некоторых частей земли, то с них будут взысканы деньги на удовлетворение его.
Г. Махаев, получив это предписание, взыскал с Гуднина оброк за 1-ю половину сего года; между тем наступило время для взноса оброка и за вторую половину года (с июля), но г. Махаев, вместо того, чтобы поступить на точном основании упомянутого выше предписания палаты и по неплатеже денег отобрать от Гуднина статью, вновь завел переписку о взыскании с крестьян насчитываемых на них Гудниным денег.
Вследствие этого и случились те происшествия, о которых Ваше превосходительство изволите быть известны из рапор108


тов Слободского земского суда от 1-го сего ноября за № 9482 и Временного отделения сего суда от 6 ноября за № 3.
Сверх того в деле, производимом Временным отделением, имеется отношение Слободского окружного начальника от 2 сего ноября за № 8288, которым он извещает Временное отделение, что им 12 ноября 1851 г. представлено палате государственных имуществ об отдаче всей Камской статьи в содержание крестьянам из того же оброка, который платится Гудниным с надбавкою сверх того еще 1%.
Независимо от всего вышесказанного, я через расспросы самих крестьян и местных чиновников входил в рассмотрение самого положения крестьян относительно предоставляемых им местными обстоятельствами средств к содержанию себя с семействами и к уплате государственных податей; результаты сих изысканий оказались следующие *:
1- е. Крестьяне все вообще находятся в самом бедном положении и хотя и есть между ними некоторые довольно зажиточные, но и они кажутся таковыми только сравнительно с другими, которые не имеют почти никаких средств к существованию.
2- е. Землею на число душ по 8-й ревизии крестьяне до сих пор не наделены; нынешний надел произведен еще по генеральному межеванию и тогда, конечно, был достаточен, но в настоящее время в некоторых селениях едва-едва приходится на душу от двух до трех десятин удобной земли; это самое, вероятно, и понудило крестьян делать в свободных казенных землях расчистки, которые впоследствии были введены в состав Камской оброчной статьи.
3- е. Земля, находящаяся во владении крестьян, самого посредственного качества; хлеба родятся едва-едва сам-третей, а большей частью сам-друг и сам-друг с половиной; сенокосов хороших нет вовсе, ибо все почти крестьянские сенокосы лежат по болотистым местам, а лучшие луга, поднимаемые весенним разливом реки Камы, введены в состав оброчной статьи и из пользования крестьян изъяты; само собой разумеется, что при недостатке лугов скотоводство крестьян находится в самом жалком положении, а от этого необходимо должно страдать и самое хлебопашество.
4- е. Промыслы, которыми занимаются крестьяне для заработка денег, потребных для уплаты податей, заключаются в выработке и поставке угля для Кастимских железоделательных заводов купца Маликова, в поставке дров для солеваренных заводов Пермской губернии и в занятии бурлачеством по реке Каме.
5- е. Выгоды, приобретаемые этими предметами, так незначительны, что вырабатываемых денег едва достаточно на уплату государственных податей за семейство, состоящее нередко из 3-х и 4-х душ при одном работнике, прокормление самих работников во время отсутствия из дома и покупку самых необходимых домашних потребностей, как-то соли и проч.
Соображая все объясненное выше, я, с своей стороны, на* Заключительная часть рапорта с незначительными сокращениями публиковалась в «Материалах» К. К. Арсеньева (с. 29—31).
109


хожу, что причин^, побудившие крестьян к возмущению, заключаются в нижеследующем:
а) В самом положении крестьян, которое представляется столь бедственным, что с первого взгляда обращает на себя особенное внимание.
б) В том недоразумении, которое возникло между крестьянами от неограничения и неприведения в известность Камской статьи, крестьяне, видя, что при одном содержателе статьи сей в состав входит более, при другом — менее пространства, легко могли заподозрить в этом деле произвол как со стороны содержателя, так и со стороны лица, вводившего его во владение статьею*.
Хотя в настоящее время беспорядки прекращены и бунтовщики приведены в надлежащее повиновение, я не могу однакбж не сказать, что, по-моему мнению, единственный способ водворить между крестьянами прочный порядок и тишину заключается в скорейшем наделении их землею по числу душ 8 ревизии, причем так как почти все свободные казенные земли этого края таковы, что нарезка их крестьянам нисколько не послужит к улучшению их быта, а напротив того, потребует от них же значительного труда и издержек, которые могут вознаграждаться разве чрез весьма долгое время, то я полагал бы в число земель, предполагаемых к наделу крестьянам по 8-й ревизии, включить и Камскую статью в полном ее составе. Тем более, по мнению моему, предположение это заслуживает уважения, что статья сия составилась из лесных полян, на расчистку которых этими же крестьянами употреблен не один десяток лет.
Советник Салтыков.
24 ноября 1852 г.
№ 130.
* В первоначальном наброске рапорта были еще пункты, позднее зачеркнутые, о том, что палата государственных имуществ ограничилась отпиской, не вникнув в положение крестьян, и что контракт с Гудниным был заключен, несмотря на то, что чиновники ничего не знали о предмете сделки (см. Арсеньев, с. 30).


Содержание
Вступление . . 5
I. Причины ссылки. Приезд в Вятку. Первые знакомые. Н. К. Калайдович. Канцелярия губернатора . 7
II. Вятка в конце 40-х гг. «Благородное собрание».
Публичная библиотека. Эпидемия в Уржуме. Описания городов. Выставка 1850 г. Годовые отчеты. . 20
III. Советник губернского правления. Статья о выставке. Побег графа Потоцкого. Фотограф Ольшванг.
Смена губернаторов. Семья Болтиных .... 38
IV. Кайские «беспорядки». Отпуск. Врач Георгиев¬
ский. «Кляузные дела». Новая выставка ... 63
V. Дело раскольников. Командировка. Т. Т. Щед¬
рин. Набор ополчения. Приезд П. П. и Н. Н. Ланских. М. Д. Пащенко (Новицкая). Освобождение Салтыкова из ссылки. Отъезд 74
VI. Вятские связи Салтыкова. Прототипы некоторых
героев Щедрина и его вятские читатели. Мемориальный кабинет писателя 91
Приложение. Из рапорта М. Е. Салтыкова вятскому губернатору о кайских «беспорядках» (1852 г.). . 105


Евгений Дмитриевич Петряев
М. Е. Салтыков-Щедрин в Вятке
Фотографии В. Н. Макарова и автора. Редактор В. В. Заболотский.
Художник В. 3. В е ш а п у р и.
Худож. редактор В. В. Кременецкий. Техн, редактор М. И. Соколова. Корректор А. Г. И о н у ш е н е.
Сдано в набор 22/IV 1975 г. Подписано к печати 11/VIII 1975 г. Бумага типогр. № 2, ф. 84х1081/32— 5,88 усл. печ. л.; 6,7 уч-изд. л. ФЕ00511. Тираж 10000 экз. Заказ № 2474. Цена 28 коп.
Кировское отделение Волго-Вятского книжного издательства, г. Киров, ул. К. Маркса, 84.
Кировская областная типография управления издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Киров, Динамовский проезд. 4.


28 коп.
Z/JW
Котельнич
Ш. 1849
•Налмыж III. 1853
Сарапул •
Х.1854; II. 1855
Нолинск* /. 1853
9 Кай
XII. 1849