/
Автор: Львов-Рогачевский В.Л.
Теги: русская литература литературоведение иван тургенев биографии писателей русские писатели
Год: 1926
Текст
s J 1
Уу
.
:
J*J\J
-
К Р И Т И КО - Б H О Г I ' А Ф И Ч Е С К А Я СЕРИИ
lt. Л. Л Щ В - Р О Г А Ч Е В С К И І
И. С. Т У Р Г Е Н Е В
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
1926
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО РСФСР
МОСКВА—ЛЕНИНГРАД
БИБЛИОТЕКА РУССКИХ И МИРОВЫХ
КЛАССИКОВ
Под редакцией А. В. ЛУНАЧАРСКОГО и Н. К. ПИКСАНОВА
Серия рассчитана на слушателей рабфаков, вузов, народных
учителей и на широкие рабочие слои. Каждый выпуск будет
посвящеп одному автору, представленному отдельным крупным
произведением или же сборником избранных страниц. При
каждом произведении будут даны разъяснительные примечания,
вступительная статья, биография, портрет и т. п. К работе
в „Библиотеке* привлечены виднейшие историко-литературные
силы СССР.
А н д р е е в , J1.—(Редакция А. В. Луначарского).
К о р о л е н к о , В.—(Редакция Н, к . Гіиксанова).
Г е р ц е н , А.—(Редакция Н. П. Сакулина).
Н е к р а с о в , Н.—(Редакция П. И. Лебедева-Полянского).
Мамин Сибиряк, Д.—(Редакция В. Ф. Переверзгва).
Успенский, Гл.—(Редакция И. Н. Кубшсова).
Л е с к о в , Н. С.—(Редакция Л. П. Гроссмана).
Решетников.—(Редакция Г. Лелеаича).
Гауптман, Г.—Ткачи,—(Редакция А. В. Луначарского).
Гейне, Г.—(Редакция П. С- Когана).
С а л т ы к о в , М. Е.—(Редакция Л. П. Гроссмана).
В е р е с а е в , В . К.—(Редакция Львова-Рогачевского).
Г о р ь к и й , М,—(Редакция А. В. Луначарского).
Г о г о л ь , Н.—(Редакции Н. К. Пиксанова).
ПРОДАЖА
ПРОИЗВОДИТСЯ
В Т о р г о в о м С е к т о р е Г о с и з д а т а ( М о с к в а , И л ь и н к а , Боге
я в л е н с к и й пер., 4 ) , в е г о п р о в и н ц и а л ь н ы х
отделениях,
магазинах и киосках.
У
К Р ИТ И К О Б И О Г Р А Ф И Ч Е С К А Я
СЕРИЯ
О >В. ЛЬВОВ-РОГАЧЕВСКИЙ , ,
M
аоШГ и
И. С. Т У Р Г Е Н Е В
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА
*
1936
*
ЛЕНИНГРАД
2011111224
1 Іистов
печатных
m
В перепл.
0 един, соедин
сГ
N - N вып.
15
Служебн.
№№
№№
списка и
порядковый
Иллюстр.
Карт
Таблиц
КНИГА ИМЕЕТ
а
ш
ж
Гч|
8
ВВЕДЕНИЕ
На выставке революционной литературы, открывшейся
г. январе 1925 г. в Академии художественных наук, была
интересная диаграмма, отвечающая на вопрос: «Кто любимый писатель у пролетарских поэтов и беллетристов?».
Из СО анкет в 31-й названы Пушкин и Максим Горький;
в 27 — Гоголь, в 1С — Некрасов, л 12 — Чехов, в 10 —
Демьян Бедный, в 7 — Достоевский, Никитин, в 0 — Маяковский и т. д. Тургенев не был назван.
Это показывает, что к несравненному художнику-«сказочнику» еще не пришла новая писательская и читательская масса.
В 1859 году в письме от 3 февраля к ГІ. В. Анненкову
Салтыков-Щедрин писал замечательные строки, которые
теперь невольно приходят на намять:
«У пас на Руси художникам время еще не приспело.
Писемский, как ни обтачВёает своих болванчиков, а духа
жива вдохнуть не может в них. От художников наших
пахнет ябедой и семинарией; все у них плотяно и толсто,
никак не могут форму .покорить. После Тургенева против
этих художников некоторое остервенение чувствуешь».
Восторженный почитатель Пушкина, мастер формы,
достойный h уважаемый собрат таких европейских мастеров, как Флобер и Мопассан, учитель Короленко, Чехова,
Эртеля, — Тургенев оказал большое влияние на лучших
V
з
представителей пореформенной литературы. Чтение Тургенева вызывает у бурсака Помяловского горячее желание
писать; Горький в отрочестве зачитывается рассказами
и повестями Тургенева, который «тихо благовестит»
о любви к человеку. Вересаев является продолжателем
Тургенева — историка общественных настроений и борьбы
поколений.
В творчестве И. С. Тургенева-мастера, художественное
слово и наш «великий, могучий, правдивый и свободный
русский язык» раскрыты во всем богатстве и красоте,
как ни у одного из наших художников после Пушкина,
Нежнейший и музыкальнейший А. П. Чехов шел в своем
рассказе и в своей драме и в своем пейзаже, звучавшем,
как музыка в мелодекламации, в значительной степени во
след И. С. Тургеневу.
Художественная манера И. О. Тургенева, его приемы,
его поэтика привлекли внимание уже современников, собратьев по перу.
Тот же M. Е. Салтыков-Щедрин в только что вышедшей
исключительно ценной книге его «Писем» (1925 г.) говорит
в 1859 г. в письме к П. В. Аненкову *):
«Сейчас прочитал я «Дворянское гнездо», уважаемый
ІІавел Васильевич, и хотелось бы мне сказать вам мое мнение об этой вещи. Но я решительно не могу. Да и вряд ли
кто возьмется за это, кроме разве Ал. Вас. *), который
своим сладостным пером сделает все возможное, чтобы разжидить светлую жизнь, разлитую в каждом звуке этого
романа, Да и что можно сказать о всех вообще произведениях Тургенева? То ли, что после прочтения их легко дышится, легко верится, тепло чувствуется? Что ощущаешь
явственно, как нравственный уровень в тебе поднимается,
что мысленно благословляешь и любишь автора? Но ведь
<) Стр. 12.
) Дружинин — критик-эетет.
г
эхо будут только общие места, а эхо, именно эхо, впечатление оставляют после себя эти прозрачные, будто сотканные из воздуха, образы, это начало любви и света, во
всякой строке бьющее живым ключом и, однакоже, пропадающее в пустом пространстве. Но чтобы и эти общие места прилично высказать, надобно и самому быть поэтом
и впадать в лиризм. Герои Тургенева не кончают своего дела, они исчезают в воздухе. Критику нельзя их уловить,
потому что их нельзя держать в руках, как героев Писемского. Поэтому хоть о Тургеневе много писали, но не прямо
об нем, а по поводу его. Можно писать много чепухи
о «лишнем человеке», как это сделал Стерван Дудышкин,
можно коснуться русского человека на rendezvous, но
о самом Тургеневе писать невозможно. Сочинения его можно характеризовать его лее словами, которыми он закончил
свой роман: «На них можно указать и пройти мимо».
Эти строки «сердитого старика», который в тех же
письмах беспощадно заклеймил «двоегласие» слабого
Тургенева уже СО лет тому назад, подчеркнули необходимость раскрыть обаятельную красоту нежного к захватывающего лиризма в творчестве Тургенева.
В настоящее время проф. Истоминым, М. О. Гершензоном, Энгельгардтом, JI. 11. Гроссманом, H. J1. Бродским,
М. А. Рыбниковой, В. Фишером и другими сделано немало
для раскрытия ритма тургеневской прозы, композиции его
рассказов и романов, его «старой манеры» и эволюции его
стиля.
Мы воспользуемся добытыми результатами и попытаемся подвести итоги в области формальных достижений
Тургенева.
Это тем более важно, что наши создатели современной художественной прозы стоят в настоящее время на
Распутин.
Сплошь и рядом нам преподносят неиереработанное
сырье, не спаянные, в органическое целое куски, л я тот «лт а-
X е ]) и а л», не возведенный в «перл создания». Йашу художественную прозу явно начинает вытеснять на книжном
рынке западпо-овропейокий роман с хорошо разработанным сюжетом, с интересным замыслом. Мы, конечно, не
говорим здесь о Максиме Горьком, который даже и теперь,
когда он вступил в полосу художественных мемуаров, продолжает оставаться самым ярким, увлекательным художником слова, художником-мастером, в каждой строке которого чувствуется вся красочность богатого русского
языка, вся «пленительность русской медлительной речи».
Это относится юо всем нашим беллетристам из пролетарской среды (Бибик, Ляиіко, Гладков, Свирский, Новиков-Прибой, Сергей Семенов, Артем Веселый), это относится к ново-крестьянским писателям (Александр Неверов,
Иван Волыюв) и к беллетристам-коммунистам из не-пролотарских и не-крестъянских слоев (Александр Серафимович, Аросев, Либединский). Даже ярко-талаитлиг.ые
художники 'слова из среды нашей мелко-буржуазной интеллигенции, окрещенные неудачным именем попутчиков,
даже они разделяют ту же участь. Несмотря на то, что
среди них обозначились такие первоклассные дарования,
как, Леонов, Бабель, Сейфуллина, Пильняк, Булгаков,
В. Иванов, Никитин, Малышкин, Григорьев, А. Яковлев,
Замятин, — все они переживают кризис художественной
прозы.
И снова приходят на память слова И. С. Тургенева из
письма его к Полонскому в 1808 г.:
«Недостаток талантов, особенно талантов п о э т и ч ес к и X — вот наша беда. После Льва Толстого ничего не
явилось, — а ведь его первая вещь напечатана в 1852 году.
Способности нельзя отрицать во всех этих Слепцовых,
Решетниковых, Успенских и т. д., но где же вымысел, сила
воображения, в ы д у м к а где? Они ничего выдумать не
могут — и, пожалуй, радуются тому. Этак мы, полагают
они, ближе к правде. Правда — воздух, без которого ды-
шить нельзя; но художество — растение, иногда даже
довольно причудливое, которое -зреет и развивается г. этом
воздухе. А эти господа — бессемятшки it посеять ничего
не могут».
Очень ли устарели эти слова? Одни дают нам голый
быт, другие—голый выверт, по подлинного х у д о ж е с т в а
мы видим мало. Этому Тургенев-мастер учился всю жизнь,
и наши молодые художники-студийцы (много ли у нас
мастеров?) многому научатся у Тургенева — подлинного
спеца, исключительно вдумчивого мастера-европейца.
Этот образованнейший европеец, умевший быть «с веком наравне», этот «диалектик обаятельный» никогда не
приносил содержания в жертву форме, никогда не провозглашал формулу — «слова без смысла, поэзия без содержания». Его поэзия питалась огромным содержанием
эпохи.
Собираясь в 1850 г. в крепостную Русь из имения
Куртавенель, он писал 16 мая Полине Виардо перед
от'ездом 1 ):
«Россия 'подождет — это огромная и мрачная фигура,
неподвижная и туманная, как сфинкс Эдипа. Она поглотит меня позднее. Мне кажется, что я вижу ее тяжелый,
неподвижный взгляд, устремленный на меня с холодным
вниманием, как и следует каменным глазам. Будь спокоен, Сфинкс, я вернусь к тебе, и тогда ты можешь поглотить меня в свое удовольствие, если я не разгадаю
твоей загадки».
Вся жизнь и все творчество этого несравненного художника— попытка «честно» решить сложнейшую из загадок.
Вот почему изучение его творчества так интересно и
валено для нашей современности, — когда кончился непробудный сон, когда дворянско-имиераторскуіо Россию сме') Т у р г е н е в .
Неизданные письма к г. Виардо, стр. 105.
пила Россия рабоче-крестьянская, когда Эдипы наших
дней питаются разрубить Гордиев узел истории и решить
многовековую загадку российского Сфинкса.
Творчество Тургенева явилось продуктом окружающей
среды, и каждое произведение его крепкими нитями связано с духом времени, с руководящими идеями эпохи и
требованиями его друзей-советников и его публики — того
« м е н ь ш и н с т в а образованного класса», о котором он
говорил неоднократно в письмах к Герцену (1862 г.),
к гр. Ламберт (1863 г.). «Наш брат, да и всякий, делает
только то, что ему дано делать, и насиловать себя бесполезно и бесплодно, — писал он в 1863 г. гр. Ламберт.—
«Вот отчего я никогда не пишу повести для народа. Тут
нужен совсем иной склад ума и характера».
Естественно встает вопрос, каков же был склад ума и
характера у Тургенева, его мироощущение, его настроение,
«идеалы». Здесь социологический метод тесно соприкасается с биографическим.
Определив отношение творчества Тургенева к «идеям
века», к идеологии «меньшинства образованного класса»
из буржуазных дворян, мы найдем об'яснение развития
его творчества и со стороны художественной, со стороны формальных достижений, и сумеем критически оценить его.
Таков наш методический подход к изучению жизни и
творчества И. С. Тургенева. Такова наша попытка выявить
и об'яснить «существенный характер» этого художника,
который является для нас не мертвой схемой, а живой и
яркой индивидуальностью, спаянной со средой и эпохой.
ІІо своим кровным родственным связям И. С. Тургенев
на протяжении многих лет тесно соприкасался с барской
крепостнической средой. В этой среде он задыхался,
рвался на простор европейской жизни, преклоняясь перед
европейским «прогрессом», европейской буржуазной «цивилизацией».
Вместе с целым поколением передовой дворянской интеллигенции буржуазной складки И. С. Тургенев дает
клятву бороться против своего врата, имя которому было—
крепостное право. Эта борьба сближает его позднее с разночинцем Белинским и образованнейшим буржуа — миллионером В. П. Боткиным. При выполнении «ганнибаловой клятвы» художнику пришлось на каждом шагу сталкиваться с цензурой, защищавшей интересы крепостников,
но, несмотря на тиски и рогатки, ему удалось своему смертельному врагу нанести тяжелый удар «'Записками охотника.», рассказами: «Постоялый двор», «Контора», «Муму», «Бригадир»,—и нанес он этот удар средствами художественного воздействия на читателей. Он, и не клеймя,
заклеймил помещичью крепостническую среду с поражающей об'ективностыо, он не пощадил ни своих предков, ни
своей матери, ни себя самого. Он с изумительным мастерством показал крепостническое бытие, определявшее сознание Гамлетов Щигровского уезда, все их мироощущение, весь склад их характеров.
Вместе с тем, на базисе крепостнических отношений,
а позднее, буржуазных реформ, он воссоздал атмосферу
общественно-политической жизни со всем ароматом эпохи,
со всеми колебаниями и оттенками целого ряда сменявшихся десятилетий.
Этот русский европеец, образованнейший и умнейший
человек 40-х годов, первый из русских писателей, сумевший стать равноправным собратом европейских мастеров,
слишком скромно называл свою жизнь «незатейливой»:
редко, кто из писателей во всем мире прожил такую богатую, красочную, содержательную, интересную и красивую жизнь, как этот прирожденный «зритель», много раз
из'ездивший Европу вдоль и поперек, европеец, нашедший
в Европе вторую родину. Этот западник еа свои 05 лет
Жизни пережил три европейских революции: тридцатого,
сорок восьмого, семьдесят первого годов. Революцию 48-го
года видел своими глазами в Париже и посвятил ей два
очерка.
Его детство связано с концом Александровской »дохи.
Его отрочество, юность и годы зрелости связаны со свинцовой эпохой Николаевщшш, с эпохой крепостническисамодержавного деспотизма. Расцвет его таланта связан
с эпохой реформ и царствованием Александра II, когда
«драгоценное время надежд» сменялось периодом колебаний правительства и непримиримой борьбы революционеров; его старость, болезнь и последние дни связаны
с величайшей реакцией после і марта 1881 г. при Александре III.
Перед взором художника прошли герои д е й с т в и я :
Николай Тургенев, Белинский, Герцен, Бакунин, Добролюбов, Чернышевский, Писарев, Лавров, Герман Лопатин,
Стешіяк-Кравчи некий; перед ним лее прошли незабвенные образы корифеев слова России и Европы. Перед этим
«неполитиком», но в то же время изумительно тонким и
умным историком общественных течений развертывалась
во всем трагизме и во всей силе борьба поколений, начиная от тридцатых, и кончая восьмидесятыми годами.
В предисловии к собранию романов, написанном
в 1880 году, .по выходе «Рудина», «Дворянского гнезда»,
«Накануне», «Отцов и детей», «Дыма» и «Нови», И. С. Тургенев писал о себе: «В течение всего этого времени я стремился, насколько хватало сил и умения, добросовестно и
беспристрастно изобразить и воплотить в надлежащие
типы — h то, что Шекспир называет «The body and
pressure of time — с а м ы й о б р а з и д а в л е н и е в р е
м е H и», и ту, быстро изменяющуюся физиономию людей
культурного слоя, который преимущественно служил предметом моих наблюдений» (т. II, ст. III). Чуткий художник,
стоявший, но меткому выражению П. Н. Сакулшіа, «на
грани двух культур», жадно впитывал всей грудыо, всем
сердцем, всем мозгом, всеми/нервами своими самый воздух
времени и чутко прислушивался к мощному трепетанию
ï історилескых крыльев.
Но изображая целую вереницу героев, связанных с поколениями 30-х, 40-х, 50-х, (30-х и 70-х годов, создавая незабываемый образ тургеневской девушки, сам художник
все время оставался человеком 40-х годов, выходцем из
дворянского гнезда, о чем он заявлял неоднократно.
В 1877 г. в письме от 15 марта, после появления в печати тургеневского романа «Новь», Салтыков-Щедрин 1 )
писал П. В. Анненкову, главному литературному советтису И. С. Тургенева. «Вы, пожалуйста, не думайте, что
я хотел критику на «Новь» писать. Нет, я просто хотел изобразить, какое должно возбудить чувство в ч с л о п е к е
40-х г о д о в , в о с п и т а н н о м н а л о н о э с т е т и к и
и к р е п о с т н о г о п р а в а , но п о - с в о е м у ч е с т II о м, зрелище людей, идущих в народ. Сознаюсь
откровенно, что мысли мои на этот счет совершенно противуположны тому положению, которое избрал для себя
Тургенев» •).
Человек 40-х годов, И. С. Тургенев был связан
с прогрессивным дворянством буржуазной складки и
отражал точку зрения этого слоя, его мироощущение,
его настроения и колебания под гнетом николаевской системы.
Во всех своих произведениях он прежде всего с беспощадной честностью разоблачал и обличал собственный
гамлетизм, выросший на упитанной почве крепостного
хозяйства.
И. С. Тургенев-человек и гражданин служил для Тургенева-художника предметом самоанализа, самопознания,
самообличения и самоисправлении.
<) Стр. 162.
') С а л т ы к о в - ІЦ о д р и н.
1920 г.
Письма, 1870—1889.
Гос. Изд.
Если лермонтовской сосне, одетой снегом, как ризой,
вечно снилась пальма «в том крае, где солнца восход», то
вечно сомневающемуся Гамлету — И. С. Тургеневу, на
всех его путях и перипетиях рисовался образ беззаветного
свершителя Дон-Кихота.
Обличитель революционного романтизма, народнического опрощенства, и обличитель беспощадный, пишет
образ революционерки-народницы Марианны, как влюбленный. Он любуется фигурами Мыіггкпна, Лопатшіа,
Перовской, Кравчинокого. Он от гамлетизма всем своим
измученным существом зовет к дон-кихотству.
Эта сторона жизни и творчества И. 0. Тургенева особенно ценна сейчас, когда русская новейшая история Советской России связана с именем человека, единственного
в мире по напряженности воли, человека действия; когда
общественность и русская литература выдвинули новые
классы и новых героев не из усадеб, и не из особняка,
а от сохи и станка, людей закаленных, людей железной
воли. Сейчас важно у к а з а т ь , что первым, кто вскрыл
язвы гамлетизма, был И. С. Тургенев. Он первый пришел
к тем выводам, которые теперь так четко и метко Еыоказал
поэт М. Волошин в краткой формуле: «истории потребен
сгусток воль».
Гамлетизм, являюпрйся основной чертой характера
Тургенева-человека и гражданина, сближал его с поколением «лишних людей», наложил свою печать и на его
идеологию, на темы его произведений, на характеры его
героев и всего поколения людей 40-х годов, выходцев из
дворянских гнезд, и столкнул их с поколением реалистовразночинцев. требовавших «живого д е л а вместо с л о в ».
Гамлетизм заставлял Тургенева вечно колебаться между
двумя станами на арене политической жизни в 70-е годы.
В творчестве Тургенева, в характерах главных его героев ярко выявлены основные черты дореволюционной
литературы усадебного периода. Изучить Тургенева — это
понять и об'яоиить прошлое русской литературы и русской общественности. Наша книга идет навстречу этому
изучению.
Материалом в нашей работе послужат как воспоминания, письма, автобиография, биографии, так и собственное
творчество И. С. Тургенева.
До сих пор нет полной и законченной биографии Тургенева.
Книга Гутьяра «И. О. Тургенев — Сборник статей»
(Юрьев 1907 г.) является очень ценной п о д г о т о в и т е л ь н о й р а б о т о й к биографии его, точно так же,
как хронологическая канва для биография Тургенева,
опубликованная Н. Гутьяром в СПБ в 1911 г. Да и слишком много с 1910 г. накопилось материала нового, совершенно изменяющего многие выводы этого писателя. Профессор И. Иванов в своей фундаментальной книге «Иван
Сергеевич Тургенев», опубликованной в Нежине в 1914 г.,
тоже д е с я т ь л е т т о м у н а з а д , на протяжении
755 страниц дает мною драгоценного материала, но/вся
эта книга изуродована, точно красивое лицо черной оспой,
отвратительными выпадами против революционеров, против Чернышевского, Бакунина, Герцена, Лаврова и других.
Эта книга стала библиографической редкостью. И. С. Тургенев не любил распространяться о своей биографии даже
в период своей европейской известности. В 1809 г. 8 марта
из Карлсруэ он сообщает о себе всего двадцать строк
1С. К. Слу невскому на его запрос, мотивируя тем, что
«всякая биографическая публикация ему всегда казалась
великой претензией, но и отказывать в ней. придавать вообще ей важность — еще большая претензия». Далее
И. С. сообщил весьма скупо и с редкой скромностью «фактические данные весьма незатейливой жизни». «Вы видите,—писал он, - что моя биография напоминает биографию Э. Ожьэ, который на подобный запрос ответил
следующими словами: «Je suis né, j'ai été vacciné, puis
quand je suis devenu grand, j'ai écrit des comedies». (Я родился, мне привили оспу, гютом, когда я вырос, я писал
комедии). Да и что за охота публиковать мой портрет п
т. д. теперь, когда кредит мой у публики подорван? Кого
это может интересовать?» *)• В то лее время он заканчивает
в Баден-Бадене (18G8 — 1869) свои ценнейшие «Литературные и житейские воспоминания», начиная с того
периода, когда он стал писателем.
19 июня 1874 г. он лее кратко отвечает С. А. Веигерову,
работавшему над критиво-биографичеокнм этюдом о Тургеневе, «откровенно на откровенный вопрос» и проливает
свет на свое отношение к крестьянам и говорит несколько
ценных слов о своих первых литературных шагах. Это
письмо полностью вошло в полное собрате писем
И. С. Тургенева ( 2 3 3 — 257). В 1875 г. в июле — августе
в Булшвале автор «Записок охотника», по просьбе
М. М. Стасюлевича, пишет свою автобиографию для VI тома «Русской Библиотеки», который посвящен произведениям И. С. Тургенева.
В этой «Русской библиотеке», издаваемой M. М. Стасюлевнчем, она и была напечатана с небольшими изменениями. Подлинник ее хранится в рукописном отделении
библиотеки Академии Наук, а копия перепечатана полностью М. О. Гершензоном в его 3-й книге «Русских Пропилеев» (стр. 231 — 2 3 2 ) .
Вот тот весьма скудный материал автобиографический,
которым прежде всего пользовались биографы.
Очень важным подспорьем к работе явились сотни
писем И. О. Тургенева к Грановскому, Аксаковым, Анненкову, Леонтьеву, Каткову, Некрасову, Фету, Полонскому,
Красіхжому, Стасюлевичу, Гончарову, Л. Толстому, Достоевскому, ТТ. Тургеневу (декабристу), Герцену, Батсу') Первое собрание писем И. О. Тургенева 1810 г. СПб. 1921,
стр 156.
и иным, Писареву, Лаврову, Флоберу, Золя, Мопассану,
Виардо, Ламберт, М. Савиной, Философовой, Жорж Занд.
Начиная с первого собрания писем Тургенева (1884 г.ф
куда вошли 488 номеров, и кончая недавно (1922 — 1925)
опубликованными письмами к Д. Писареву, Л. Пичу,
И. Гончарову, и письмами к. Ив. Серг. Тургеневу — Герцена, Татьяны Бакуниной, Салтыкова-Щедрина, Белинского, Некрасова, Писарева и др.. в руках биографов находится обширнейший материал; особенно ценны письма
к Анненкову, Герцену, Лаврову, Виардо, Ламберт.
Л. Нину, Стасюлевичу,—к последнему 338 писем от 1867 г.
но 1883 г.
На основании эпистолярного материала, биограф
И. С. Тургенева II. М. Гутьяр разработал свою «хронологическую канву» для биографии И. С. Тургенева и напечатал ее четырнадцать лет тому назад, в 1910 г. в 87 томе
№ 2 Сборника русского языка и словесности Академии
ІІаук на 130 страницах.
С тех пор появляется много новых материалов: письма
матери, отца, письма Бакуниных. Теперь работа над биографическим материалом, над новыми данными исполняется знатоком по Тургеневу, профессором И. Д. Бродским.
Кроме биографии, писем, воспоминаний перед изучающим жизнь и творчество И. С. Тургенева раскрывается его
художественное наследие, которое так тесно слито
с жизныо художника и с жизнью іштеллигентнеіішего
поколения 40-х годов, к которому относил себя создатель
«Рудина», «Дворянского гнезда».
Правда, он считал необходимым предпослать в 1881 г.
«Отрывкам из воспоминаний своих и чужих» весьма важное примечание, или, как. он выразился, «небольшое об'яоноггае».
В этом об'ясиоиии говорилось: «Я избрал форму рассказа от собственного лица для большего- удобства — и
потому прошу читателя не принимать «я» рассказчика
за «я», личное, самого автора. На это намекает и самое заглавие отрывков: «Из воспоминаний своих и чужих».
Приведенное об'яснение заставляет с большой осторожностью относиться к творчеству художника при уяснении
личного, автобиографического. Но разве тот яте И. С. Тургенев не говорил, и даже не раз: «В с я м о я б и о г р аф и я в м о и х п р о и з в е д е н и я х » . Разве не прибегает он в своих повестях, г, своих «Отрывках из
воспоминаний своих и чужих», к излюбленному приему,
к самому широкому использованию хронологической
канвы собственной жизни? В нашем популярном очерке
жизни и творчества художника мы все время будем пользоваться, н а - р я д у с новыми материалами, воспоминаниями, письмами и документами, относящимися к биографии И. С. Тургенева, также его художественным
самоанализом.
За последние десять лет литература о Тургеневе, о его
времени, его среде, о его личности, о его мастерстве обогатилась целым рядом ценных работ. Столетие со дня его
рождения в 1918 г., сорокалетие со дня его смерти
в 1923 г. привлекли к его имени большой интерес со стороны исследователей-профессионалов и молодых ученых,
участников семинарий в целом ряде наших центров.
Революция предоставила в руки ученых богатейшие материалы, лежавшие десятки лет под спудом.
В своей работе, посвященной жизни и творчеству
И. С. Тургенева, мы постараемся широко использовать
опубликованные материалы и выявить живой образ Тургенева — человека-гражданина, художника на базисе социально-экономических отношений.
I. ЛУТОВИНОВСШІЙ дом
ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО ТУРГЕНЕВА
Помещичья усадьба наложила свою печать на жизнь и
творчество И. С. Тургенева.
Краски для своего пейзажа, живые образы для своих
обобщений Тургенев заимствовал из того запаса впечатлений, которые дала ему помещичья усадьба, хождение
па охоту, общение с дворовыми. Свой язык он обогатил
местными орловскими словечками, свои сюжеты он часто
заимствовал из семейных преданий.
И. С. Тургенев родился в городе Орле от Сергея Николаевича Тургенева и Варвары Петровны Лутовиновюй.
В памятной книжке Варвары Петровны записано ее рукой: «1818 года 28 октября в понедельник родился сын
Иван, ростом 12 вершков, в Орле, в своем доме в 12 часов
утра».
В год рождения сына Сергей Николаевич Тургенев
служил в Елизаветградоком кирассирском полку, квартировавшем в Орле. 20 февраля 1821 г. он был уволен в отставку с чином полковника и поселился с семьей в именин
своей жены, селе Спасском-Лутошшове, находившемся
к Ю верстах от города Мцеиска, Орловской губернии.
В годы детства и отрочества, как основной фои получаемых впечатлений, выступало зеленое, золотистое, широкое, монотонное, патриархальное помещичьей усадь2 Тургенев
17
бы центральной полосы. Это «зеленое и золотистое» па
всю жизнь впитало все существо Ивана Сергеевича. И
в центре зеленого и золотистого был старый сад, сотни раз
описанный поэтом. Этот сад в Лутовиновском имении «был
очень стар и тих, и велик, и заканчивался с одной стороны проточным прудком, в котором водились не только
караси л пескари, но даже гольцы попадались — знаменитые, нынче везде почти исчезнувшие гольцы. В голове
этого пруда, засел густой лозняк; дальше вверх, по обоим
бокам косогора шли оплошные кусты орешника, бузины,
жимолости, терна, поросшие снизу вереском и зорей.
Лишь кое-где, между кустами, выдавались крохотные полянки с изумрудно-зеленой, шелковой, тонкой травой,
среди которой, забавно пестрея своими розовыми, лиловыми, палевыми шапочками, выглядывали приземистые
сыроежки, и светлыми пятнами загорались золотые шарики «куриной слепоты». Тут по веснам певали соловьи,
свистали дрозды, куковали кукушки. Тут в летний зной
стояла прохлада, — и я любил забиваться в эту глушь и
чащу, где у меня были фаворитные потаенные местечки,
известные — так по крайней мере я воображал — только
мне одному» (т. VIII, стр. 189). В этом саду каждое деревцо
было знакомо мальчику, — и старый дуб, и молодой дуб.
и липы, и часовенка. Здесь он любил упасть на землю
п траву... и прислушиваться «к шуму земли». С годами
его любовь к Спасскому саду только укреплялась, и чем
дальше заносила, его судьба, тем сильнее тянуло его к «зеленому h золотистому», туда., где на тысячу верст крупомРоссия— родной край. Сколько раз убегал в свой старый
деревенский сад маленький мальчик от злобы своей матери, убегал после порки и от норки, убегал от мифологии,
которой постоянно допекала его мать. Измученный ребенок
уже тогда бессознательно прибегал к укрепляющей волне
зеленого сада. Там он встречался с дворовыми, там он часто заслушивался Федора Ивановича Лобанова, к которому
на всю жизнь сохранил благодарную дружбу, кому впоследствии поручал самые заветные свои дела. Этот домашний секретарь Варвары Петровны уводил ребенка-«барчучоночка» в сад и в сотый раз начинал ему читать
«Роосиаду» Хераскова, при чем' каждый стих читал сперва
начерно, скороговоркой, а йотом тот же стих читал н аб е л о , громогласно, с необыкновенной торжественностью.
Этот дворовый обучил ребенка грамоте под пение птиц и
шелест лип. Этого Лобанова, его чтение, его беседы на фойе
«зеленого и золотистого» воспроизвел позднее Тургенев
в «Пунине и Бабурине», когда был уже седым, стареющим
знаменитым писателем. На фоне золотого и зеленого отчетливо выступал лутовиновский барский дом со своими
мрачными тенями предков. Прежде всего и отчетливее
всего выступали здесь темные предания, связанные со
старинными портретами, висевшими в разных комнатах.
Эти портрета сохранились поныне в Орле и висят в Тургеневском музее в своих старых рамах, и являются вопиющими контрастами к мирному дивану «самосану»,
где так хорошо леживалось. «Три портрета» — вот чуть
не первый опыт художественной прозы Тургенева, его рассказ из мира лутовиновских преданий, написанный
в 1846 г., когда И. С. оглядывался на прошлое старого лутовиновокого дома, где жили «барс». «Старые портреты»—
вот чуть ли не последняя реалистическая вещь, написанная уже больным, уже дряхлеющим Тургеневым в 1881 г.,
при подведении итогов жизни т у р г е н е в с к о г о дома,
из которого вышли, подобно Алексею Сергеевичу Телегину,
«больше а р и с т о к р а т ы , чем б а р е » . «Хороша старина... ну, да и бог с ней!» — были последние слова этого
чудесного рассказа. Это было прощание с предками, со
стариной, голос которой внятно слышал и на всю жизнь
запомнил этот отпрыск двух старинных родов. Два старинные рода закрепили связь в браке С. И. Тургенева и
В- П. Лутовгаювой. С этими двумя родами крепко был
2*
10
связан Тургенев. Предок Ивана Сергеевича — татарский
мурза Турга из Золотой орды, получивший при крещении
имя Ивана, вышел в середине XV века из орды на службу
к великому князю Василию Темному. По семейным
преданиям, великий князь, бывший восприемником
при крещении мурзы, пожаловал своему крепостнику
обширные вотчины в Калужской губернии. Одно из
имений составляло почти половину Перемышльского
уезда.
Тургеневы не попадали в высший разряд — в члены
Боярской Думы, но и не засиживались в низшем,
т.-е. средах провинциального дворянства.
Имена предков И. С. Тургенева встречаются и в период смуты, и в период пугачовщины, и в период восстания С. Т. Разина.
Р) 1670 г. в Царицыне сидел воеводою стряпчий Тимофей Васильевич Тургенев. В апреле казацкий отряд
Васи,лия Уса проник в город. Воевода заперся в башне
вместе с прислугою, десятком стрельцов и родственником Матвеем Тургеневым. В городе начались пиры, и после
одного из этих пиров сам Степан Тимофеевич Разин повел
казаков на приступ. Башня была взята, Тимюфей Васильевич Тургенев достался живым, был приколот копьем,
а затем брошен в воду и утоплен на глазах казаков.
Об этом факте знал И. С. Тургенев, он поразил его
воображение, как «иго-то чудовищное». II позднее, уже
в 1863 г., в своем символическом рассказе «Призраки», где
он собрал все наиболее взволновавшее его в жизни, он
вспоминает и об этом (т. VII, стр. 20 — 21).
«Что-то теплое, словно кровь», брызнуло от наследственного предания в душу художника, окрасило его
детские воспоминания и навсегда запало в сердце, трепетавшее при мысли о «страшном народном бунте».
Что касается рода Лутовиновых, из которого вышла
мать И. С., то предки ее служили еще при литовских
князьях, владевших Белоруссией, и жили настоящими
вельможами. Богатство-их переходило по рода в род и
досталось, наконец, ее деду — бригадиру Ивану Андреевичу (род. в 1707 г.), «бережливому и даже скупому», по
словам И. С. Тургенева («Три портрета», т. V, стр. 91).
у деда было пять дочерей и три сына. Петр (1743 — 1787)
явился отцом Варвары Петровны —единственной дочери.
Ко дочь родилась уже после смерти отца, в 1787 г. Мать,
Екатерина Ивановна, не любила ее, и, когда ей было 8 лет,
вдова вышла замуж за вдовца, имевшего двух взрослых
Дочерей. Отчим ненавидел некрасивого, чужого ему ребенка и не раз срывал на девочке свой буйный, пьяный
гнев. Потом мать умерла, красивые дочери вышли замуж,
я шестнадцатилетняя Варвара Петровна, круглая сирота,
попала в руки развратного старика-отчима, который стал
пред'являть к некрасивой смуглянке бесстыдные требования. Та боролась, ей грозило унизительное наказание, и
°на с помощью ияни бежала из ненавистного ей дома и,
полуодетая, пешком добралась до Спасского-Лутовипова
к Ивану Ивановичу Лутовинову, своему дяде.
Иван Иванович ее принял, и начались новые мучения.
Скулой самодур-крепостник держал ее почти взаперти, подавлял ее волю, обезличивал и, наконец, хотел прогнать ее
и лишить наследства, до шезатгно умер.
По смерти Ивана Ивановича Варвара Петровна из
призреваемой племянницы превратилась в богатейшую
наследницу. Ей достались имения в Курской, Орловской,
Калужской, Тульской, Тамбовской губерниях, в том числе
11 родовое имение Спаеское-Лутовшіово.
Как богата была Варвара Петровна, показывает тот
факт, что после смерти ее, в 1850 г., Иван Сергеевич и
Николай Сергеевич получили, по словам И. М. Гутьяра,
«миллионное наследство». Одному Ивану Сергеевичу досталось 1.915 душ крепостных мужского пола и 5.500 десятин прекрасной земли.
Биограф Ивана Сергеевича Тургенева — Гутьяр затрудняется назвать имена предков писателя, положенных
в основу его типов, но предполагает только, что добродушные герои вроде Фомушки и Фимушки («Новь») или
Телегиных («Старые портреты») описаны преимущественно
с Тургеневых, а жестокие и крутые характеры вроде дедушки рассказчика «Однодворец Овсяников» — с Лутовиновых...
В Тургеневском музее в Орле имеются три темных, запыленных портрета в черных деревянных рамках, которые
когда-то находились в одной из комнат Сітаоского-Лутовинова. Семейные преданья о живых подлинных лицах, написанных живописцем, дали толчек И. С. Тургеневу для
его мрачного рассказа, написанного в 1846 г.
Деспотизмом, жестокостью, кровью веяло от фамильных преданий лутовиновского старого барского дома.
Самовластие над «подданными, крепостными», которых
безнаказанно засекали, ссылали в Сибирь, .лишали достояния, самовластие над близкими в собственной семье,
самовластие даже в любви («Три портрета.») отличали
всех этих степных помещиков. В повести «Степной король
Лир» (1870 г.) фигура помещицы снята, с матери Тургенева. То, что позднее в своих воспоминаниях, письмах,
рассказах говорит художник об ужасах старых порядков,
теперь подтверждают документы.
Каким контрастом к характерам этих крепостниковвластителей с карающим жезлом являются предки Тургенева другой группы, представители той лее екатерининской
эпохи, Фомушка и Фимушка Сукачевы, которые принадлелшш к одному и тому лее коренному русскому дворянству и считались чуть ли не самыми старинными обитателями города С. Эти тургеневские Афанасий Иванович и
Пульхерия Ивановна очерчены в «Нови» с гоголевской
манерой и с гоголевским любовным юмором. «Никакое новшество не проникало за границу их оазиса», — говорит
художник, как бы повторяя Гогодя. Один особенность
старого дворянского быта к ним но пристала: «отроду они
никогда никого не наказывали». К ним близко подходят
Телегины, Алексей Сергеевич и Ma ланья Павловна — владельцы родового именья Суходола, обитатели старинного
степного дома. Алексей Сергеевич Телегин, вежливый и*
приветливый на старинный екатерининский манер, был,
по словам Тургенева, аристократ, скорее аристократ, чем
барин. У него в кабинете висело родословное дерево Телегиных.
«Мы, Телегины, — говорил он, — род искони известный, сколько нас Телегиных ни было — по прихожим мы
не таскались, хребта не гнули, по рундучкам ног не отстаивали, по судам не кормились, жалованного не нашивали, к Москве не тянули, в Питере не клянчили, сиднями
сидели, каждый на сшей г е т и , свой человек, на своей
земле... гнездари, сударь, домовитые»... (т. ѴШ, стр. 3-39)
( « Старые портреты » ).
«С дворовыми, — говорится в другом месте, — вообще
с крепостными людьми, с «подданными» — Алексей Сергеевич любил это слово — он обращался кротко. —
«Потом посуди, племянничек, своего-то ничего нету,
разве крест на шее — на чужое зариться не моги. Где ж
тут быть разуму?». Нечего говорить, что о так называемом
крепостном вопросе никто не помышлял, не мог он волновать и Алексея Сергеевича: он преспокойно владел своими
подданными, но дурных помещиков осуждал и называл
врагами своего звания. Он вообще дворян разделял на три
разряда: на путных — «коих маловато», на распутных —
«коих достаточно», и на беспутных — «коими хоть пруд
пруди».
Резкие контрасты характеров властно-жестоких, б е с п у т н ы х тиранов-крепостников и кротких старосветских
И п у т H ы х-владетелей степных Суходолов пересекались
и двух фамилиях к были запечатлены в преданиях двух
родов и.увековечены в старинных, .запыленных портретах
в черных деревянных рамах. Это би-тл тешг прошлого, темп
«старины», и шоиот этих теней, шелест их платьев, шорох
шагов чутким ухом ловит маленький фантазер и мечтатель, будущий бессмертный творец «Записок охотника» и
заклятый враг крепостничества. В лице богатой степной
помещицы тридцатилетней смуглянки Варвары Петровны
и белолицего двадцатпчетырехлешего красавца-кирасира
Сергея Николаевича Тургенева столкнулись б а р ы н я и
а р и с т о к р а т , столкнулись и вели всю жизнь борьбу
два властных характера, умевших и любивших властвовать и командовать. Под начало самовластной Варвары
Петровны попадает Тургенев в пору детства. То, что говорит о себе Гамлет Щигровскош уезда, мог сказать И. С.
о себе:
«Воспитанием моим занималась матушка, со всем стремительным рвением степной помещицы: занималась она
им с самого великолепного моего рождения до тех пор,
пока мне стукнуло 16 лет» (т. I, стр. 294).
Образ властной матери преследует многие годы художника,—к нему он возвращается и в «Пушше и Бабурине»,
и в «Муму» и, отчасти, в «Постоялом дворе», и в «Главной
господской конторе», и в своих беседах с друзьями — иностранцами и русскими. Строгая и гневная бабушка
в «Пунине и Бабурине», или, как мы уже знаем, строгая и
гневная мать Варвара Петровна, властительница лутовиновского дома, сада, деревни, дворни, своих детей — оказада большое влияние на характер Ивана Сергеевича, на
те черты, исказившие лицо его, которое в годы зрелости,
в годы его «художественных разоблачений», по меткому
слову Анненкова, «барынин» сынок так немилосердно
разоблачал и обличал, преследовал и казнил в себе.
Если Андрей Иванович Лутовинов оказался бесчеловечно жестоким в о л ь т е р ь я н ц о м, то Варвара Петровна была бесчеловечно жестокой с е и т и м е н т а-
Ли с т к ой. Ее нервная взвинченность и душевная
н е п о с е д л и в о о т ь прорывались в ее отношения х
К; «людям», которых ома то казнила, то жаловала, и в ее
чтении и в ее любви к переменам и перемещениям и переодеваниям. 18/20 октября 1838 года она писала своему
сыну из Спасского в Берлин о своем отвращении «ко всякому е д и н о б р а з и ю».
Интересно, что в лутовиновской библиотеке, которая
находится в Тургеневском музее в Орле, среди книг матери
Ивана Сергеевича, этого непоседливого скитальца, был целый отдел путешествий в неведомые страны. Тут были
книги на русском и французском языках: все, что только
появлялось на книжном рынке, покупалось Тургеневыми.
Тут были путешествия и по Европе, и но Индии, и по Америке, и к тропикам, и к северному полюсу. Тут не столько
увлечение географической экзотикой, сколько жажда уйти
хоть в своем воображении от единообразия, от того, что
может намозолить глаза. Ту же непоседливость сам Тургенев прекрасно сознает в себе самом. В день своей смерти
он обратился к замужней дочери Полины Виардо со словами, сказанными по-русски об ее сыне: «Пусть он и непоседливый, непоседливый мальчишка, лишь бы был честным, хорошим, хорошим»... х ).
Но среди книг непоседливой Варвары Петровны, этой
рабовладелицы с французским складом мыслей и вкусов,
были и другие книги.
Лутовшювская библиотека, унаследованная Тургеневым от предков и матери, была типична для средне-дворянского круга помещиков, к которым принадлежали Лутовиновы и Тургеневы. От нее сохранилось в Орловском музее
3.662 тома, из них 2.232 на ф р а и ц у з с к о м я з ы к е.
Провинциальные аристократы следили за книжной модой
'"') Тургеневский сборник под ред. А. Ф. Кони. Петр. 192! г.,
стр. 31. Утевекий.
и отдавали дань французским авторам. Оіш но следили іш
за английской, ни за немецкой литературой и читали английских и немецких, да даже и русских авторов на французском языке. Даже роман Гёте «Страдания молодого
Бергера» был приобретен Варварой Петровной на французском языке, точно так иге, как и модный роман английского писателя Ричардсона «Кларисса». Даже «История
государства Российского» Карамзина была приобретена
Тургеневыми на французском языке. Правда, на русском
языке было S00 томов, но и среди них было много французских авторов.
В 1839 г. в письме к сыну за границу от 26 марта 1839 г.
мать рекомендует И. С. читать роман Альфонса Кара
«Une femme de 40 ans». «Это ответ на твое письмо о Тютчевой. Пожалуйста, непременно возьми и прочти, очень
желаю тебе такой женщины-старушки... Молодому человеку такая женщина — просто клад». Это чисто французский подход к женщине.
Тетушка Льва Толстого тоже мечтала о том, чтобы племянник ее сошелся с какой-либо дамой из света, — это
придает такой лоск молодому человеку. ГІо надо отметить,
что характеристика вкусов Варвары Петровны, сделанная
у Тургенева, и Житовой, воспитанницы ее, несколько
подчеркнута. В своих письмах от 1838 до 1843 годов она
цитировала Лермонтова и Гоголя и была знакома оо всеми
старыми русскими классиками, а не только читала одного
Пушкина, как сообщает Тургенев. Она, правда, была уверена, что новую «литературу французскую час от часу
лучше, приятнее, проще, любо и весело читать. А мы, бедные русские, совсем упали. Читают много Муравьева. Поэзия умерла с Пушкиным — бедная Россия. Однако были
же у нас Сумароков, Ломоносов, Державин, Пушкин,
а теперь не вытанцовывается, да и только».
Варвара Петровна прекрасно владела русской речью и
мастерски писала свои письма; она любит меткое крылатое
русское слово и умеет кстати его обронить. Если некоторые из ее дворовых, благодаря господам, понимали французский язык, то барыня, благодаря дворовым, знала
чисто народный язык и любила употреблять его в своих
письмах, большинство которых написано по-русски.
«Долги — короста. Нужно сесть прыщу — все тело скоро
покроет, — говорит Васильевна», — пишет она своему
сыну 16 ноября 1838 г. В ее крылатых словечках частенько
слышится речь приближенной Васильевны или кого-либо
из дворовых, из тех верных рабов, которыми окружена барыня. Чтение ч у в с т в и т е л ь н ы х р о м а н о в и ч у вс т в и т е л ь н ы е надписи на книгах и такие же письма
к сыновьям, в особенности к Ивану, вовсе не свидетельствовали о мягком и нежном сердце ее. Даже
У Аракчеева или Угрюм-Бурчеева в его библиотеке, на-ряду с порнографическими, религиозными, было
мною сентиментальных книг. У этого истязателя была
«чувствительная душа»; в его библиотеке были рядом:
«Нежные об яти я в браке и потехи с любовницами»,
«Сеятель благочестия», «О воздыхании голубицы и пользе
слез».
Чувствительная Варвара Петровна умела не уставать
от истязания рабов своих. Об этом говорят не только рассказы Ивана Сергеевича: «Постоялый двор», «Главная господская контора», «Контора», «Пулин и Бабурин» и
в особенности трогательный рассказ «Муму». В основу
последнего положен действительный случай, но свидетельству Житовой, которая знала и немого дворника Андрея
(Герасима) и его собаку.
Все, что претерпела в своей неудачной жизни Варвара
Петровна, все она вымещала на свсих рабах и на своих
детях. Эта чувствительная, комильфотная дама сослала
в Сибирь двух парией за то, что они ей не поклонились.
«Вот у этого окна, — рассказывал позднее Тургенев,—сиДела моя мать; было лето, и окно было отворено, и я был
свидетелем, как эти -ссылаемые в Сибирь, накануне ссылки
в Сибирь, подходили к окну с обнаженными понурыми
головами для того, чтобы ей откланяться и проститься
с пей».
Когда, уже по возвращении из-за границы с крепостным
дядькой своим Порфирием Петровичем Кудряшовым, «Ванечка» умолял с-воіо мать отпустить на волю своего друга
и товарища игр, с в о е г о п о б о ч и о г о б р а т а, ибо
Лорфирий Петрович — сын Сергея Николаевича и крепостной женщины из Спасского, нежнейшая мать отказала,
ему в этой -просьбе, хотя медицинскими познаниями Иорфирия, достаточно образованного, пользовалась охотнее,
чем советами приглашенных докторов. Варвара Петровна
была большая эстетка. Устройство сада, цветников, оранжерей — ее страсть. В ее библиотеке много сочинений по
ботанике и всевозможных руководств по устройству садов
и цветников. Даже сыновья подносят ей в день ангела
одну из таких книг. «Посмотрел бы ты, мой Ваня, — пишет
она в октябре 1838 года в Берлин своему сыну, — как хорошо у меня в Спасском теперь, как цветет весь уголок,
как мне хорошо везде и покойно приспособлено. Совсем
не так, мое сокровище, как при тебе. Библиотека перегорожена новыми шкафами... гостиная — прелесть, вся
в цветах». Даже собираясь сечь маленького Никола,шку за
то, что Ваничка из Берлина не пишет и доводит ее до
такой несправедливости, она называет его «прехорошеньким и премиленьким мальчиком».
В позе и фразе, в эстетизме этом было все то же французско-барское, и когда разночинец Базаров, дед которого
землю пахал, говорил дворянину Аркадию Кирсанову:
«ради бога, Аркадий, не говори так красиво», он имел
в виду этот красивый и фразистый эстетизм. И вот эта-то
нежнейшая Варвара Петровна и взялась -со всем рвением
степной помещицы за воспитание своего сына. И прежде
всего пустила, в ход испытанное в крепостническом обще-
стве средство — розги. «Драли меня за всякие пустяки,
чуть не каждый день» — рассказывал И. 0.
У братьев Тургеневых за годы детства сменилось множество гувернеров и гувернанток, и французов и немцев,
к которым относились почти так же, как к прислуге. Один
из них, немец, до поступления в педагоги был простым
седельником и знаниями не отличался.
«Ох, дворянчики, дворянчики! полюбились вам шюстранчики! От российского вы отклони лися, на чужое
полъстилися, киноземцам преклонилися!» — так говорил
Пушш, он яте Лобанов, двенадцатилетнему мальчику,
у которого была «французинка Фрикэ— сиречь мамзель».
Беседы и чтения с «простецом и филантропом» Пуниным, дворовым Федором Ивановичем Лобановым, беседы,
полреки деспотическому приказу Варвары Петровны,
были важной поправкой к иноземному дворянскому
воспитанию. Среди гувернеров был вышеупомянутый
чувствительный немец, который не мог читать без
слез произведения своего любимого поэта Шиллера.
Быть может, именно он пробудил у мальчика интерес
к Шиллеру. Кроме гувернеров, за детьми не присматривали, а подсматривали услужливые старушки-приживалки
и доносили матушке-барыне, подчеркивая свою преданность.
Первые книги Банники были оторваны от действительности. В Тургеневском музее имеются книги, но которым учился И. С. и его младший брат Сережа. Тут были —
грамматика родных языков, учебная книга Греча, систематическое обозрение литературы в России, составленное
Шторхом и Аделунгом, словари и упражнения Гольтье,
сочинения по истории и мифологии', немного повестей и
рассказов. Мифология занимала видное место.
Была и еще одна книга , о которой дважды упоминается
в «Дворянском гнезде» — это толстая таинственная книга
«Символы и эмблемы», сочинения некоего Максимоёича-
А.чбоднна. Эту книгу с 1.000 рисунков позволяли но
праздникам рассматривать маленькому Феде Лаврецкому.
Она, уже потрепанная, существовавшая больше ста лет,
с выцветшими красками, с вырванными страницами, также хранится в Тургеневском музее. И так же, как мифология, она уводила ребенка в сторону от действительности,
в мир фантазии и мечты. Уклон к фантастике вместе с отмеченным тяготением к фразе надолго определяют вкусы
мальчика. Мир фантазии розовой дымкой должен был
отделять от ребенка мрачный мир крепостной действительности, но чуткий мальчик жадно всматривался в лица рабов и владык и безотчетно копил в своем сердце ненависть
к крепостничеству. Крепостное право становилось смертельным врагом «барыниного сына», и барыня, помимо
овсей воли, только личным своим примером, наглядно выявила весь ужас самовластия и, сознательно воспитывая
барчонка, невольно и бессознательно готовила врага лутовшювекому дому.
Хотя в года детства и отрочества воспитанием детей
руководила мать вплоть до розги и «мифологии», но на
суровый, спартанский характер этого воспитания оказывал
влияние и отец. «Нас с братом и Самариным, — говорил
Тургенев в со-е годы Н. А. Островской. — воспитывали по
одной и той же системе. Я описал эту систему в «Дворянском гнезде» в детстве Лаврецкого. В те времена многое увлекались спартанским воспитанием... Да... Тяжело
в те времена приходилось детям... Отец только раз в жизни
поцеловал меня: когда я выдержал выпускной университетский экзамен ')• Последние годы перед смертью он
лежал почти не,движим, а мы его, больного, расслабленного, все еще б о я л и с ь. как огня. Каждое утро и
') Повидимому, речь идет о в с т у п и т е л ь н о й
экзамене
1833 г., ибо выпускной экзамен бил а 1836 г., когда отец уже давно
ѵмер (в 1834 г.). В. Л-Р.
каждый вечер мы обязаны были приходить целовать
У него руку, но затем уже не смели больше входить в его
комнату. Бывало, если нас сверх положения позовут
к отцу — у ж е д р о ж и м : знаем, что недаром». Когда
домашнее спартанское воспитание детей было признано
недостаточным, детей из Спасского везут в Москву.
В 1827 года- покупают дом на Самотеке, и мальчик Иван
Сергеевич попадает в пансион Вейдегаммера. Об этом пансионе И. С. позднее говорит в рассказе «Яков Пасынков»
(1855 г.), а также и в своих «литературных и житейских
воспоминаниях». Здесь, в пансионе, мальчик увлекается
сочинениями Загоскина с его крикливым, фразистым и
квасным патриотизмом, особенно романом «Юрий Мшгославскнй». Возвышенный слог захватывает сына Варвары
Петровны.
II. Ii УНИВЕРСИТЕТЕ
ЮНОСТЬ ТУРГЕНЕВА. ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ.
ПЕРВОЕ ГОРЕ. ПЕРВЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОПЫТЫ.
К пятнадцати годам И. С. вступает в новую полосу
своей жизни: после детства и отрочества, после «спартанской» лозы и трепета — перед ним наступает период мечтательной, романтической юности. В 1833 г.
20 сентября Тургенев был принят в число студентов
Московского университета по «словесному» факультету.
18 июля 1834., закончив в Москве переходные экзамены с первого на второй курс, Тургенев ходатайствует
о переводе его «своекоштным студентом» в Петербургский университет по филологическому отделению, ввиду
переезда отца и матери в Петербург. Этот' переезд был
связан с помещением брата Николая в гвардейскую
артиллерию. Тургеневы поселились в Петербурге ira углу
Спасской и Надеждинской.
В 1833 г. мы видим ослабление материнской власти.
В эти годы в жизни юноши ряд событий: первая любовь,
первое большое горе — смерть отца и первые литературные
опыты и первое знакомство с идеалистической философией.
В годы юности сказалось некоторое влияние отца. И «первая любовь» связана с его образом. Подобно тому, как
Иртенев из «Детства и отрочества» Толстого был немного
влюблен в своего старшего брата Володю и стремился под-
Ражать ему светскими манерами, так и отец Тургенева,
всегда изящно одетый, привлекал внимание юношисына, как образец светскости, как неотрааимо обаятельный мужчина, умевший побеждать и привлекать
женщин.
Варвара Петровна была на шесть лет старше своего
мужа и покорялась влюбленно своему красавцу-повелителю. А он был красив! Когда-то Сергей Николаевич бил
представлен владетельной немецкой принцессе. Эта принцесса,, увидев случайно на руке у Варвары Петровны
браслет с портретом красавца-кирасира, опросила ее: «Вы
Жена Тургенева? Я его помню! После императора Александра I, я не видала никого красивее вашего мужа!».
В Тургеневском музее имеется не только медальон некрасивой смуглянки, но и портрет красавца-конногварДейца еще до его женитьбы.
Юный красавец девятнадцати лет, с нежно-девичьей
окраской лица и станом, перетянутым гвардейским мундиром, глядит мужественно-смело, бодро-самоуверенно. Это—
«великий ловец перед господом», столь непохожий но натуре на своего гамлетически-недужного сына» — говорит об
отом портрете Португалов в статье: «Тургеневский музей
в Москве».
В статье М. Клемана: «Отец Тургенева в письмах
к сыновьям», устанавливается, что отец был вовсе не
Равнодушен к воспитанию сыновей и старался им примите л ю б о в ь к р у с с к ой р е ч и. Так, например,
письме от 1830 года нз Франкфурта отец пишет
Николаю и Ваничке: «Вы все мыслите по-французски
или по-немецки, а за что пренебрегаете наш природный?
Если вы в оном очень слабы — это меня очень удивляет.
Пора! Пора уметь хорошо не только на словах, но
на. письме об'ясняться по-русски — это необходимо».
Е годами влияние отца росло, это видно и из писем его
11 из повести «Первая любовь».
3 J УрГеМСП
Зо
Красавец-отец любил наслаждения жизнью... Мы уже
отметили мимоходом, что дворовый Кудряшов был его
сыном от крепостной... Были у него и другие увлечения,
и Иван Ссргееич знал о них. Эішзод с отцом Вольдемара,
рассказанный в «Первой любви»—это эпизод с Сергеем
Николаевичем. Это он смирил кокетку Зинаиду. Властным
укротителем «с хлыстом» подходил он к женщине в любви,
точно предвосхитив наставления Фридриха ІІичше.
Но властно-деспотическим хлыстом этим он поверг
в ужас юного Вольдемара, рабски преданного и влюбившегося в ту же Зинаиду. Рассказывая о своих неудачных романах Н. А. Островской в 60-х годах, Иван Сергеевич
установил автобиографичность повести «Первая любовь».
Самые даты в повести совпадают с датами из биографин Тургенева: и Вольдемар, как и сам Тургенев, готовится в университет в 1833 г. Обоим шестнадцать лет.
Повидимому, в «Первой любви» Иваном Сергеевичем путем
художественного вымысла переработана одна из прежних
любовных историй отца, так как, по словам Тургенева, отец
его п о с л е д н и е г о д ы л е ж а л н е д в и ж и м, б о л ьн о й и р а с с л а б л е н н ы й . Известно, что последние
десять лет отец сильно болел. Когда в 1839 году И. С. заболел в Берлине, это повергло мать его в трепет. — «Ты не
совсем здоров... Опять калека в дом. То был несколько лет
и мучил меня отец, отравил всю жизнь мою, то с рождения
брат-урод, то вот уже восьмой год я страдалица, теперь ты...» *).
Зато прочно устанавливается в рассказе то, что через
два месяца И. С., как и его Вольдемар, поступил в Московский университет. Так и было в действительности.
(20 сент. 1833 г.). Почти совпадает с биографией Тургенева указание, что через полгода после поступления
Вольдемара отец его скончался.
1
) Т у р г о п с в. Сбора под. род. Коіш, стр. 135,
Отец Тургенева в действительности
скончался
50 октября 1834 г.
Смерть отца потрясла Тургенева. Это было первое
большое горе в его жизни. Это видно из писем Варвары
Петровны. 8 (20) октября она пишет сыну из Спасского:
«Отцов кабинет тих, уединен, никто в него не войдет без ведома. Это моя могила, тут я молюсь за отца, с ним беседую
мысленно. Тут занимаюсь делами, тут живу прошедшим... воспоминаниями! Только на Смоленском кладбище бываю я счастливой! Ох, я забыла твою просьбу!
Ne pas blesser votre sensibilité! (Не ранить вашу чувствительность)» *)•
Смерть отца ранила сердце юноши и явилась толчком
в его дальнейшем развитии. Если Иван Сергеевич навсегда
запомнил лутовинский костыль, каравший подданных
по деспотическому приказу барыни, то он же сохранил
в намята хлыст своего красавца-отца, укрощавший любимых женщин, тоже своих «подданных».
Лики властителей, глядевших из черных рам, тени
господ с жезлами или шпагами, смертельно ранящих добрых и кротких безвластных людей — вся эта старина и
быль крепостнической усадьбы с ее властными обитателями тяжко ранила чувствительность сына Варвары
Петровны Лутовиновой и Сергея Николаевича Тургенева
и расколола его сердце. Телегин («Старые портреты»)
разделял дворян на путных, беспутных и распутных.
В лице Ивана Сергеевича из лутовиновского дома вышел
Дворянин, которому суждено было стать л и ш н и м
среди путных, распутных и беспутных.
«Я оказался с л а б о х а р а к т е р н ы м
и расп л ы в ч а т ы м » , говорил о результатах своего спартанского воспитания Тургенев. Возвышенный слог,
1 ) Письма матери. Тургеневский сбор п., под ред. Пнксанова,
стр. 28.
фраза и лоза, комильфотный стиль, цветы эстетизма,
ложновеличавая риторика Загоскиных, ленивые мечты, —
вот школа, через которую проходит Тургенев. Обстановка
усадьбы создавала сонные грезы одинокого мальчика,
любившего уединенные, только ему известные уголки
в старинном парке. Таким одиноким мечтателем вступил
он в университет и в литературу. Но у этого одинокого
мечтателя уже живут в глубине сердца стыд и боль
за грехи отцов.
«Отец мой скончался 30 октября 1834 г., — писал
Тургенев О. А. Веигерову 19 июня 1874 г. — Мне всего
было тогда 16 лет. Ненависть к крепостному праву уже
тогда жила во мне,—она, между прочим, была причиной тому, что я, выросший среди побоев и истязаний,
не осквернил руки своей ни одним ударом, но до «Записок охотника» — было далеко. Я был просто мальчик —
чуть ли не дитя!» Этот мальчик попадает из усадьбы
в Москву, потом в Петербург. Семью с ее спартанским
воспитанием, возвышенным стилем и реторической фразой сменяет дворянское общество 30-х годов, сменяет
сперва Московский, а потом Петербургский университет, сменяет литература 30-х годов. В лицо юноши заглянула гнусная и пошлая николаевская действительность.
Это было время, когда крепостная Россия после подавления движения декабристов представлялась «раздутым и раздувшимся официальным великаном», когда
Николай I, Бенкендорф, Уваров развивали идеи официальной народности, когда министром на}юдного просвещения провозглашена была формула: «православие,
самодержавие и народность», когда в журналистике царил триумвират Булгарина, Греча и Сеиковского (барона Брамбеуса), когда в театре выдвигали и навязывали публике риторичного и пустозвонного Кукольника,
когда в беллетристике господствовали Загоскин и Марлинский, в поэзии — Венедиктов, в живописи - - Врюд-
Лов, в театре — Каратыгин с его декламационно-патетической манерой. В своих «Литературных н житейских
воспоминаниях» Тургенев блестяще характеризует театр
и живопись.
Жизнью страны правит крупно-землевладельческий
Слой дворян, придворный круг. По словам Тургенева,
«общественная жизнь задыхалась перед наглухо забитой
Дверью». По свидетельству Герцена, виднейшего сочлена
нового поколения, этого незаконнорожденного сына московского миллионера Яковлева и безвестной немки
Демократического происхождения, — «умственная работа совершается не на вершинах государства, не у его
основания, а между ними, но большей части в с р е д е
мелкого и среднего дворянства
(т. VI.
«Развитие революционных идей», под ред. Лемке).
К этому среднему дворянству принадлежат: Бакунин,
Станкевич, Паосек, Лермонтов, Полежаев, Тургенев и др.
Интересно отметить, что один из виднейших представителей 30-х годов — Станкевич, раньше чем попал в Воронежский благородный пансион, десятилетним мальчиком
БЫЛ отдан в у е з д H о е у ч и л и щ е и, по словам его
биографа Анненкова, «без всякого изумления очутился
между детьми всех сословий, начиная с бедного чиновничьего, до мещанского и цехового» («Лит. Воспом.»,
стр. 373).
О Вадиме Пассеке, деятельном и влиятельнейшем
члене герценовского кружка, сам Герцен пишет в книге
«Пылое и Думы»: «Вадим родился в ссылке своего отца,
в нужде и лишениях».
Грановский происходил из средне-дворянской семьи;
с 1831 г. он пытается служить в Петербургском департаменте иностранных дел. Через полгода вышел в отставку,
поступил в Петербургский университет (1832), терпел
пильную материальную нужду. Ему часто приходилось
'Пітатъся картофелем и чаем.
Правда, Тургенев происходил из «богатого» лутовшшвского дома, но отец его владел имением в 130 десятин,
а мать-миллионерша была так скупа, что ее Ваннчка,
в особенности в 40-е годы, нуждался в каждой копейке,
и Анненков недаром называл его «благородным нищим».
С 1843 г., когда Тургенев оставил службу, и до 1850 г.,
до самой смерти матери, он живет преимущественно литературным заработком. Каково же было настроение и какова идеология этих дворянских отщепенцев?
Если история молодого поколения 20-х годов связана
с лицеем и гвардейской казармой, то история поколения
30-х годов и даже 40-х связана с Московским университетом, который явился собирателем и воспитателем новой молодежи, — «собором русской цивилизации». Через
этот центр проходят от 1826 по 1834 г.г. поэты: Лермонтов,
Полежаев, Огарев, Аксаков, Гончаров и др. В эту эпоху
проф. Павлов «правил» Московским университетом.
Философское мировоззрение германского идеалиста Шеллинга захватывало молодых студентов и в особенности
В. Г. Белинского, Станкевича и др. страстных поклонников идеалистической философии и шиллеровской идеалистической поэзии. На-ряду с Шеллингом идет изучение Канта, Фихте, а позднее — Гегеля.
Перед всей прекраснодушной молодежью 30-х годов,
влюбленной в Шиллера и поэтически воспринимавшей
мир, во всей своей наготе вставала гнусная российская
действительность с ее «железными когтями и железными
челюстями», — вставала во всей наготе, вместе с тем болезненно остро ощущал каждый студент вопиющее противоречие между университетской теорией и страшной крепостнической практикой Николаевской России. Но выхода из этого противоречия в самой действительности
никто не видел, и вот пытливая мысль молодежи проносится на крыльях идеализма на первых порах над
российской действительностью, выше жизни, в заоблач-
"Ых мирах. Они не приемлют внешнего мира, они отвергают обыденное, пошлую действительность. После разТома 14 декабря эти молодые романтики всем своим
существом пытаются порвать с действительностью и
Уйти в метафизику, в заоблачный туманный мир немецкой философии, от скучных песен земли к песням и е б е с.
Eim стремятся к религиозному просветлению, внутреннему
самоусовершенствованию, к великому, необыкновенному,
".Удесному. Они продолжают линию «архивных юношей»,
«любомудров» 20-х годов, поэтов Веневитина, Одоевского,
который как раз в 30-е годы начинает печатать свои философски художественные очерки «Русские ночи». Они отдаются философским откровениям, они погружаются
" таинственный, потусторонний мир, вместо земного
«здесь» их влечет небесное «там». В центре стоял кружок
Станкевича (1813 — 1840). Вокруг этого обаятельного человека, поэта и мыслителя, угасшего 27 лет, об'единилаеь
группа высокоодаренных людей. Тут были поэты-идеалисты
30-х годов — В. Краоов, И. Клюпшиков, утонченный эстет,
любитель музыки и изящной словесности Боткин. Тут был
«неистовый Виссарион»—Белинский, уже выступивший со
своими первыми статьями, М. Катков—тогда еще идеалист,
"одававший огромные надежды, тут был К. Аксаков.
Е этому же кружку Станкевича присоединился в 1836 г.
блестящий диалектик М. Бакунин, артиллерийский офпДср в отставке, молодой даровитый дворянин из Прямух и некой усадьбы, Тверской губернии. Талантливые сестры Бакунина играли видную роль в жизни группы.
"оздвое, после от езда Станкевича за границу, к этой
''Руине присоединился молодой профессор всеобщей
"стории Т. Грановский, лекции которого в начале 40-х гоДОв являлись событием.
К 1840 году этот кружок, собравший цвет российской
Передовой молодежи, начинает1 распадаться. Сперва уезжает за границу Станкевич в 1838 г., в следующем году
Переезжает и Петербург Белинский н начинает сотрудничать в «Отечественных Записках». В 1840 году переезжает
в Берлин М. Бакунин, где и живет па одной квартире
с Тургеневым и переживает медовый месяц дружбы или
«пир дружбы», как выражались тогда. Отголоски этой
дружбы можно найти в ромаіге «Рудин», в воспоминаниях
Лежнева о его дружбе с Рудігаым. Расцвет кружка — 30 —
38 годы. Кружок сторонился политики. В письме 17 августа 1837 года к Иванову Белинский писал: «Пуще всего
оставь политику!». Религиозное просветление Бакунина,
«самоусовершенствование» Белинского — таковы лозунги
кружка. Это была молодежь, связанная с Московским
университетом и наиболее ярко выражающая настроение
интеллигенции 30-х годов.
И вот, в 1833 г. поступает в Московский университет
Тургенев, проводит в нем один год, а затем в 1834 г.
переводится в Петербургский, который и оканчивает.
Хотя Тургенев не принадлежал к кружку Станкевича и
был слишком молод, но московский университет явился
толчком к его развитию. Поступивши в Петербургский
университет, он знакомится в 1835 г. с Грановским —
студентом-юристом. Запас сведений, вынесенный Тургеневым из Петербургского университета, был невелик.
«Из всех его профессоров, — говорит Тургенев, — один
только П. А. Плетнев умел действовать на слушателей»
(Автобиография 1875 года).
Плетнев принадлежал к пушкинской плеяде. Он занимал кафедру российской словесности; преподавание
его не отличалось «ни особенной новостью взглядов,
ни глубиной мысли и еще менее ученостью». Кроме университета, Тургенев в течение двух лет занимался о педагогом-классиком Вальтером чтением Горация, Тацита.
Гомера,, Софокла.
В Петербургском университете И. С. особенно увлекался литературой.
В книге В. V. Окомлла: «И. С. Тургенев, исследование
и материалы», выпуск I, вышедшей в 1921 г., помещена
•гобоггытная заметка «Тургенев в Петербургском университете». В этой заметке приводятся сведения об успехах И. 0.
Оказывается, неизменно хорошими являлись лишь
отметки но « р о с с и й с к о й с л о в е с н о с т и , б о г о с л о в и ю и ф и л о с о ф и и; на третьем курсе обнаружилось повышение уровня знаний по обоим древним
языкам (четверка вместо прежних двоек и троек), просто
.Удовлетворительными были всегда отметки по географии
и статистике, и, наконец, явная неуспешность установлена была в отметке исторической дисциплины — двойка
но всеобщей истории на втором и третьем курсах, двойка
по русской истории в последнем году. В сравнительной
ведомости об успехах выпускаемых в 1836 г. студентов,
«расположенных по их достоинству и с означением удостоения», И. С. Тургеневу пришлось занять десятое место
из 19 выпущенных студентов. Крайне низкая оценка его
знаний по всеобщей истории привела к тому, что И. С.
вышел из Петербургского университета со званием действительного студента и вынужден был держать новое
испытание на кандидата по прослушании еще раз лекций
третьего курса.
В университете И. С. Тургенев, кроме философии и
классиков, в р е и му і ц е с т в е н н о изучает литературу. В 1836 г. он попадает даже на литературные вечера
И. Плетнева и встречает у него виднейших литераторов.
Но в литературе неофициальной господствовало мрачное, тяжелое настроение.
Ноты отчаяния прорываются даже в произведениях
жизнерадостного Пушкина.
Но то, что на короткий миг врывалось в светлбе$. со.«*
печное творчество А. С. Пушкина, то з а п о л н я в мир интеллигентов 30-х годов, пришедших в литера
домною
ночью на смену декабристам. Трагедия этих «новых
всходов» заключалась в том, что, относясь с презрением
к официальной народности, разрывая с правящим большинством, они мучительно ощущали свою «умственную
денационализацию», они чувствовали себя вне « н а р о дII ы X п о т р е б и о с т е й » (II л е х а н о в. Очерки но
истории русской общественной мысли X I X века).
Ярким
выразителем
настроений
интеллигенции
30-х годов явился М. Ю. Лермонтов, этот «парус одинокий». Его «Дума» явилась краткой характеристикой
целого поколения, рано стареющего в «бездействии»,
«под бременем познанъя иль сомненья». В те же годы
выступают поэты-идеалисты из кружка Станкевича —
Красов и Клюшников. После войны 1812 года французоманию сменила англомания, увлечение Байроном и
Шекспиром, а позднее — увлечение германской поэзией и германской философией вплоть до половины
4 0 - Х ГОДОВ.
Таков был характер литературы и такова была общественная атмосфера. В письме к А. Плещееву в 1858 г.
24 сентября из Спасского И. С., отвечая на жалобы
поэта, коснулся эпохи 30-х годов. «Если вы теперь,
в 1858 году, отчаиваетесь и грустите, что же вы бы сделали, если бы вам было 18 лет в 1838 году, когда впереди
было в с е т а к т е м н о
и так
и
осталось
т е м h о».
Беспросветная эпоха и беспросветная литература
так же впитывались чутким юношей, как раньше в Опасском-Лутовинове мальчик Тургенев впитывал атмосферу крепостной усадьбы. Увлекаясь литературой,
юный студент преодолевал унаследованные вкусы и
вырабатывал свой вкус. Этому помогала передовая интеллигенция 30-х годов. Но в 16—18 лет Тургенев так же
переживал, подобно Лермонтову, трагедию одиночества.
Как же относился юный студент к «ложно-величавой
литературе» большого света и к протестующей литературе передовой интеллигенции?
Мы уже видели, что в отрочестве, в пансионе, самым
сильным литературным впечатлением был роман Загоскина «Юрий Милославокий». В университете наряду с Марлинским некоторое время его захватывает
трескучий и пустозвонный Бенедиктов. С 1833 но
1830 г. Тургенев попадает под влияние Шекспира и
Байрона.
Он изучает английский язык, в подлиннике читает
«Отелло», «Гамлета» и «Лира».
О особенной силой овладевают воображением и
мыслью Тургенева образы байроновокого Манфреда
с его мрачным протестом и отрицанием, и шекспировского
Гамлета, с его бескрайним сомнением. И вот юный байронист гамлетовской складки в годы студенчества вступает на путь байронствующего литератора. В год смерти
отца, пережив первую любовь, пишет он «драматическую
поэму» в стихах с эпиграфом да английском языке
из «Манфреда» Байрона и «Тимола Афинского» Шекспира. Эта поэма о смерти, увидевшая свет только
в 1913 году в № 8 журнала «Голос Минувшего» и перепечатанная М. Гершензопом в 3-й книге «Пропилеев»
в 191G году, была начата юным автором еще при жизни
отца — 2 1 сент. 1834 г., а кончена 13 дек. 1834 г.,
Уже после его смерти. От 1834 по 1837 г. поэт-юноша
(10—19 лет) пишет свои первые романтически-байронические вещи: «Повесть старика» (1835 г.), весь 1836 год
посвящает переводу байроновокого «Манфреда», шекспировского «Короля Лира», с большими пропусками, и
«Отелло» — до половины второго акта. В конце 1836 года
начата была им драма, первый акт и план которой были
•Уже готовы, и к осени он намеревался привезти из деревни их в готовом виде. В то же время он работает
"ад произведением «Наш век», оканчивает три малень-
нйв поэмкіI : «Штиль на море», «Сон» к «Фантасмагорий
в лунную ночь». В 1836 году в 11-й книге журнале.
Министерства, народного просвещения («Новости и Смесь»,
стр. 391—410) он выступает впервые в печати с критической статьей о книге А. Муравьева: «Путешеотвие по святым местам». На свою юношескую драму «Стэно» И. С.
намекает в романе «Рудин» устами Лежнева, в котором
отчасти изобразил себя... В этой неудачной, отвлеченной, подражательной философской драме были уже выдвинуты основные темы Тургенева о сомневающемся
Гамлете и о беззаветно-любящей Офелии-Джулии и
о Джакоппе-Дон-Кихоте. Построена была эта драматическая поэма по плану «Манфреда» Байрона... Поэма
«Стэно», переводы Байрона и Шекспира, начатая
драма — все эти произведения шестнадцатилетнего студента, захваченного глубиной проклятых вопросов, были
отмечены м р а ч н ы м п е с с и м и з м о м. Юный художник выразил свои настроения и свои вопросы в драматической форме; возвышенность стиля, п р е у в е л и ч е н ность чувства, отвлеченность
образов,
р и т о р и з м — т а к о в ы о с п о в п ы е ч е р т ы произведений этого
периода.
Романтик Байрон с его скептическим протестом совершенно непохож на энтузиаста-романтика Шиллера.
Романтизм И. Тургенева 1834 — 1837 годов был романтизмом манфредовским, байроническим, и П. В. Анненков
очень тонко называл молодого Тургенева «застенчивым
Маифредом и стыдливым Дон-Жуаном, готовым всегда
X бежать от затеянного дела».
Тургенев, познакомившись с Грановским в 1835 г.,
.увидел в нем «идеа,листа не в о д и н о ч к у», но сам-то
он в эту эпоху был романтиком, байронистом в о д и н о ч к у, он был отравлен гениальничанъем и стремлением не походить на других. Нужны были поездка
за, границу, сближение с Грановским. Станкевичем, Ва-
куншшм, увлечение Шиллером, Фаустом Гёте, Гегелем,
чтобы И. Тургенев осознал и оценил себя, свою «необыкновенность» и с недоступного пьедестала захотел спуститься к обыкновенным людям, сбросить плащ Манфреда и смирить свою демоническую гордость,
III. ГОДЫ СТРАНСТВОВАНИЯ
ИОД НЕБОМ ШИЛЛЕРА И Г Ё Т Е . СТАНКЕВИЧ. БАКУНИН.
Г Е Г Е Л Ь Я Н С Т В О . ФИЛОСОФИЧЕСКИЙ РОМАН.
В 1837 г. в октябре И. С. получил степень кандидата
в Петербургском университете, а в мае отправился в Германию в Берлинский университет, на пароходе, делающем рейсы между Петербургом и Любеком. Как во время
первой поездки с родителями за границу четырехлетний
И. С. Тургенев едва не свалился в яму к медведю, так
теперь он едва не погиб во время пожара на пароходе.
Этот пожар ярко осветил лицо юного романтика, автора
поэмы «Стэтю». Злые языки рассказывали, что паника
захватила и его, что он, в ужасе перед грозившею ему
смертью, думал лишь о спасении своей персоны и первый протискивался к лодке, расталкивая стариков и
матерей с детьми, крича: «Спасите, спасите меня,
я е д и н с т в е н н ы й сын у матери» ').
Уже умирая, И. С. пишет в июне 1883 г. очерк «Пожар
на море», как бы отчитываясь в происшедшем. Конечно,
того карикатурного, «риднкюлыгого», о чем говорили
злые языки, не было, но, несомненно, романтик-байронист «в одиночку», с детства переживавший «пунический» (выражение его отца.) страх, особого мужества
ne проявил. Во время пожара он уединился, нашел убеЧ Т у р г е я е а. Сборник под ред. Ииксанова, стр. 33.
ікище на наружной лестнице и с оцепенением смотрел
на красную пену и говорил себе: «Так вот где придется
погибнуть в девятнадцать лет»... Одна старушка, заподозрив юношу в намерении покончить с собой, стала отговаривать его.
«У меня, — поясняет И. С. — не было до той минуты
никакой охоты к самоубийству, но тут, из-за чего-то вроде
хвастовства, совершенно нсоб'яснимого, я два или три раза
притворялся, будто хочу исполнить намерение, которое она
предположила во мне, — и каждый раз бедная старуха
бросалась ко мне, чтобы помешать тому, что в глазах
ее было преступлением. Наконец, мне сделалось стыдно, и
я перестал». (T. XII, стр. 127.)
В этом пожаре на море, во всяком случае, несколько
пообгорел величественный плащ Манфреда, плащ гордого Стэно, который так властно требовал смерти. И бедная старушка, забывшая о себе и спасавшая юношу,
была неизмеримо прекраснее и выше позирующего
юноши. И это с большой искренностью признает сам
автор. На горящем пароходе встретились «барский сын
и простая женщина».
Это была символическая встреча на грани нового
периода.
О своем пребывании в Берлине сам И. С. в своей
автобиографии 1875 г. пишет всего несколько строк:
«В Берлине И. С. преимущественно занимался гегелевской философией (у Вѳрдѳра), филологией и историей.
В то время Берлинский университет похвалялся именами:
Бека, Цумтта, Ранке, Риттера, Ганса и мн. др. И. С. провел
в Берлине два семестра; вместе с ним слушали курсы
Грановский и Станкевич. В 1840 г. он, после недолгого пребывания в России и поездки в Италию, снова вернулся
в Берлин и оставался там еще около года, жил на, одной
квартире с известным М. Л. Бакуниным, не занимавшимся
тогда политикой» ')•
1
) «Пропилен», книга 8, стр. 2:12,
Вот и все. Но к пребыванию своему за границей он
возвращается и в своих «Двух словах с Грановском»,
написанных тотчас после смерти историка в Москве,
в субботу 8 октября 1855 г. и сопровождаемых эпиграфом на немецком языке из Шиллера (т. XII, стр. 343—
345), и в своей «Записке о Н. В. Станкевиче» (1856 г.),
напечатанной уже по смерти Тургенева в «Вестнике Европы» 1899 г. за январь, и, наконец, в своих «Литературных и житейских воспоминаниях» (1868 г.).
Естественно напрашивается вопрос: что толкнуло
II. С. за границу? Что заставило его изучать с особым
рвением Гегеля под руководством профессора Вердера,
латинские древности у Цумпта, историю, греческую литературу у Бёка?
Прежде всего, неудовлетворенность постановки науки
в русских университетах и желание приобщиться к европейской науке. Затем заражала тяга передовых представителей интеллигенции в обетованную землю, под
небо Шиллера и Гёте, смутные мечты о профессорской
кафедре по философии, а прежде всего желание уйти
подальше от лутовиновокого дома, от матери с ее «деспотическим приказом», желание отдалить момент поступления на службу, чего настойчиво требовала мать, желание отойти подальше от крепостнической, помещичьей
среды...
В своих «Литературных и житейских воспоминаниях» И. С. пишет:
«Стремление молодых людей — моих сверстников, за границу напоминало искание славянами начальников у заморских варягов. Каждый нз нас точно так же чувствовал,
что его
земля
(я говорю но ou отечестве вообще,
а о нраве таенном
и умственном
достоянии
каждого) велика и обильна, а порядка в ней нет»...
«Могу сказать о себе, что лично я весьма ясно сознавал все невыгоды подобного отторжения от родной почвы,
подобного насильственного перерыва всех связей и нитей,
прикреплявших меня к тому быту, среди которого я нырос... но делать было нечего. Т о т б ы т , т а с р е д а , и
особенно
та
полоса
ее, е с л и
м о ж но т а и
в и р а з и т ь с я, к к о т о р о й я п р н и а д л е ж а л, —
полоса
помещичья,
к р е и о с т н а я,—н о
представляла
ничего
такого,
что
мог л о
бы
Удержать
меня. Н а п р о т и в :
почти все,
что
я в и д ел во к р у г с е б я , в о з б у ж д а л о
но
мне
чу ис т в а
с м у іц е и и я,
и е г о д о в а и и я — о т в р ащ в и и я, и а к о н ѳ ц. Д о л г о к о л е б а т в о я я п с м о г.
H а д о б ы л о л и б о и о к о р и т ь с я и ем и р е н н о
побрести
общей
колеей,
по
избитой
дорого, л и б о о т в е р н у т ь с я разом,
оттолкнуть
от с е б я
«всех
и вся», д а ж с р и с к у я
п о т ор я т ь многое,
что б ы л о д о р о г о
и
бл из ко
м о о м у с е р д ц у. Я т а к н с д е л а л... Я бросился
вниз головой в «немецкое море», долженствоцавшѳо очистить и возродить меня, и когда я, наконец, вынырнул
из его в о л н , — я все-таки очутился «западником» и остался
им навсегда». (Т. ХІГ, стр. 5. «Лптерат. и жнтейск. воспоминания».)
Стремлением отойти подальше от лутовииовского
Дома отчасти об'ясняется его упорное нежелание поддерживать деятельную переписку с матерью, несмотря на ее
Ѵіастпое, настойчивое требование и истеричные заклинания, несмотря на угрозу сечь сына дворового, «прехорошенького и премиленького Николсттьку», в случае молчания ').
Порывая с родной средой крепостнического дворяна, И. С. ищет друзей и единомышленников среди
"ателлигентных передовых дворян, отщепенцев, ски'ільцев. отколовшихся от дворянских гнезд, ставших
111 lu в и м и
в крепостной России, сознавших «грехи
0тЦов».
Это уже не романтики-байронисты в о д и1 1 0 ч к у,
это
студенты на чужбине,
мечтающие
0 А р у ж б е в ишллеровском духе.
<Тіі
') Тургеневский сборник, под ред. ГІнксанова,
Тургешш,
стр. :іТі—31.
19
Отголоски этого настроения мы находим в его повести «Андрей Колосов». Герой этой повести, московский
студент, переживает то глухое внутреннее брожение,
которое обыкновенно- разрешается дюжиной более или
менее шершавых стихотворений, оканчивается весьма
мирно и благополучно. Он чего-то. хотел, к чему-то стремился и мечтал о чем-то...
«Теперь я понимаю, — говорил герой повести, — чего мне
недоставало:
я
чувствовал
свое
одиночество,
жаждал
общения
с так
называемыми
живыми
людьми». (Т. V, стр. (!.)
То же самое переживает и молодой И. О. Тургенев
за границей. Он становится усердным посетителем семьи
Фроловых в Берлине, в доме которых бывал и знаменитый Александр Гумбольдт, и критик и биограф Фарэнгаген, философ Вѳрдер, знаменитая Беттина, известная
своим знакомством и перепиской с Гёте и воспоминаниями о нем. Тут же встречал II. 0. и Станкевича. Госпожа Фролова (урожденная Галахова), которую И. Тургенев считал «почти гениальной», всех об'единяла.
В 1838 г. Тургенев изредка встречался в Берлине
с Грановским, но, но признанию И. С., он «не был достоин того, чтобы сойтись» с будущим историком.
Б конце 1838 г. Грановский упомянул о приезде
И. Б. Станкевича,
И. С. спросил: «Не виршеплет ли это Станкевич?» —и Грановский, смеясь, познакомил Тургенева с «виршеплетом».
Этот свои разговор впоследствии почти буквально
воспроизводит И. С. в повести «Андрей Колосов», в которой отчасти выведен И. В. Станкевич (Андрей Колосов) и отчасти сам II. С. — в лице рассказчика, бывшего
студента.
«Станкевич не очень-то меня жаловал и гораздо больше
аналоя с Грановским и Неверовым, — вспоминает в своей
«Записке о H. Б. Станкевиче» И. С. — Я очень скоро почувствовал к нему увалсение и н е ч т о в р о д е
боязни,
проистекавшей, впрочем, не от его обхолсдѳшія со мною,
которое было всегда ласково, как со всеми, но от в н утрѳннего
сознания
своей
недостойностн
и л лс и в о с т и».
Сближение со Станкевичем происходит у И. С. уже
1840 г. в Италии, в Риме, когда тот был уже у двери
гроба,
«Я его видел каждый день, и он почувствовал ко мне
Расположение», — вспоминал И. С.
Эти свидания с человеком, который соединял в себе
глубокие философские познания, необыкновенные диалектические способности, тонкое эстетическое чувство
(это он открыл А. В. Кольцова) и редкий дар проникать
в сердца людей,—оказали огромнейшее влияние на юношу,
испорченного приемами воспитания истеричной барыни
Варвары Петровны с ее вечным притворством и вечными
трагикомедиями. С г а м л е т и з и р о в а н н ы м раздвоенным юношей встретился ц е л ь н ы й человек, подлинный э н т у з и а с т «истины, добра и красоты».
в
«Станкевич оттого так дойсгвовал на других, что сам
о себе не думал, — читаем мы в упомянутой «Записке
о Станкевиче» '), — истинно интересовался каждым человѳ
ком и, как бы сам того не замечая, увлокал его вслед
за собой в область идеала. Никто так гуманно, так прекрасно иѳ спорил, как он. Фразы в нем и следа не было»...
Когда я изобразил Покорского (в «Рудине»), образ Станкевича носился поредо мной, но все это бледный очерк».
Чем был этот идеалист шиллеровской складки, идеалист по натуре для И. 0. Тургенева, видно из повестей:
«Андрей Колосов», «Яков Пасынков», видно из романа
«Рудин», в противопоставлении Покорского Рудину.
Н. В. Станкевич помог И. С. Тургеневу, хотя бы отчасти, излечиться от фразы, от вечного стремления воЧ 3-я книга «Пропилеев», стр. 133—138.
4*
51
литься с собой, разыгрывать плохую, крикливую и растянутую комедию, помог перейти от самовлюбленности
к. суровой самокритике, к сознанию своей «недостойности
и лживости».
Заканчивая свой рассказ о «необыкновенном человеке», герой из очерка «Андрей Колосов» говорит:
«И если ясный, простой взгляд на жизнь, если о т с у тс т в H о и с я к о й ф р а з ы в молодом человеке можот
называться вещыо необыкновенной, Колосов заслужил данное ому имя. В известные лета б ы т ь е с т е с т в е нII ы м — значит быть необыкновенным»... (T. V, стр. 34.)
В 1840 г. 24 июля 11. В. Станкевич умер. Его смерть
потрясает и Тургенева, В том же году завязывается
у И. С. Тургенева дружба с Бакуниным.
Своему знакомству с М. Бакуниным И. С. Тургенев
придавал огромное значение; недаром в энциклопедии
Гегеля, которая теперь хранится в Тургеневском музее
в г. Орле, в отделе библиотеки, И. С. Тургенев записал:
«Станкевич умер 24 июля 1840 г.», и повторил то же
по-немецки, а под этим: «Я познакомился с Мих. Бакуниным 25 июля 1840 г.». О том же повторяет друг Бакунина в письме к нему от 8 сентября 1840 г., добавляя: «Изо всей моей жизни я не хочу вынести других
воспоминаний».
В журнале «Былое» за 1923 г., в
21, 22 печатается
интереснейшая работа знатока Бакунина — историка Корнилова: «Михаил Александрович Бакунин. Годы странствий (1840—1849), переписка с родными и друзьями».
Эта, работа переносит нас в атмосферу 30-х годов, как бы
завершающую эпоху. Письма Тургенева, Бакунина,
сестер Бакуниных, наіцисанные философическим диалектом 30-х годов, рисуют нам живую картину эпохи, дают
ее запах, несколько приторный и пряный.
Когда тгз своей кельи Тургенев, этот русский Фауст,
знавший на намять почти всю первую часть гётевского
Фауста, приехал па некоторое время в Россию с горячим
желанием познакомиться л с сестрами Бакунина — «Ми"іеля», от него так и лилось идеалистическое сияние.
Еривцов писал о Тургеневе своему брату 14 января
г. из Петербурга: «Настоящий Ленский с душою
геттингенской».
И. О. Тургенев, друг «небесного» Станкевича и энтузиаста Мишеля Бакунина, становится гегельянцем;
плащ Майфреда и Чайльд-Гарольда уступает место
светлым ризам прекраснодушно настроенного идеалиста-мечтателя, влюбленного в музыку, в звуки небес
11 чуждого
песням земли. Поэтическим завершением
этого явился ф и л о с о ф с к и й роман юного гегели"нца с одной из сестер Мишеля. Этот роман разыгрался
У И. С. Тургенева с Татьяной Александровной Бакуниной во время приезда И. С. из Берлина в 1841 г.
П 1923 г. появились почти одновременно две работы
0 «прямухннском романе»: во II выпуске Центрархива
статья H. JI. Бродского: «Прямухішский роман» в жизнп
и творчестве Тургенева», с приложением писем Т. А. Бакуниной к И. С. Тургеневу (стр. 107 — 159), и в нервом
сборнике под ред. II. Л. Бродского: «Тургенев н его время»,
Работа Л. В. Крестовой—«Татьяна Бакунина и Тургенев».
Самое интересное в этих работах — письма Татьяны Александровны, которая напоминает нам немного «философ ку» Марию Александровну из повести «Переписка»
Е. С. Тургенева.
Знакомство с Т. А. Бакукиной Н. Л. Бродский, один
"л лучших знатоков Тургенева, относит к осени 1840 г.,
а самый роман — к 1841—1843 годам.
«В 1841—1843 годах,— пишет И. Л. Бродский, — развернулся «прямухннский роман» н жизни Тургенева; правда,
место действия его происходило то в Москве, то в ПІашкнно, орловском имонин давних друзой Бакуниных — Беор,
где сестры Мишеля часто гостили, неподалеку от Оняс-
ского. Но роман бил столь типичен, п такой мере был обвели «прямухинским», что этим тѳрмипом молено озаглавить неизданную до епх пор страницу в интимной жизни
Тургенева» *)•
Татьяна Бакунина совершенно не походила на Татьяну Ларину, и Татьяна Бакунина свои заветнейшие
мысли о своих заветнейших чувствах излагала философски-идеалистическим стилем на немецком языке.
Впрочем, писала и по-французски и по-русски.
Татьяна, Варвара, Любовь, Александра Бакунины —
это целая галлерея девушек 30-х годов, которых называли «небесными, чистыми, святыми созданиями» и
около которых находили «гармонию и блаженство» лучшие люди эпохи 30-х годов.
«Немногие, — говорит Н. Л. Бродский,— из представителей кружковой интеллигенции избежали заражающей
силы нрямухинского жен ского мира: Станкевич пережил два
романа — один мучительный с Любовью Бакуниной, другой— с ее сестрой Варварой Дьяковой; Белинский был
пленен Александрой, в которую влюблен был и Боткин:
музыкант Лангер тоже увлекался одною из сестер; поэт
кружка Станкевича Клюшников остро тосковал по «пряму
хинской гармонии» 2 ).
В их письмах то-и-дело звучат восторженные похвалы
ирямухинским обитательницам. «Они и открыли глазам
моим таинство жизни, — пишет Бе,пинский 10 сентября
1838 г., — просветили, осветили храм духа моего».
Из этих «чистых, святых созданий» выделяется любимая сестра Мишеля — Татьяна Александровна. II ее
чисто платонически, философски: полюбил И. С. Тургенев, полюбил умом, а не всем своим существом.
В 1843 г. этот головной роман уже кончен, и поэт
уходит от свой «музы» и уже начинает иронически
относиться к своей любви по-Гегелго.
Ч Центрархив, вып. П. Т у р г ѳ н ѳ в, стр. 105.
Ч Центрархив, вып. II. Т у р г е н е в , стр. 113.
Как, транспарант сквозь тонкую бумагу, в эти годы
философского увлечения просвечивает сквозь романчику реальная жизнь Тургенева. В э т и ж е 1841—
1843 годы разыгрывается другой роман II. С. с «полевым
Цветком», роман с е л ь с к и й , с ш в е е й матери его —
Авдотьей Ермолаевной Ивановой.
Летом 1841 г. началась связь философа-романтика
с простой девушкой. От этой связи 26 апреля 1842 г.
родилась дочь Пелагея, или Полина, которую, по настоянию Варвары Петровны, отобрали от Авдотьи Ермолаевны и перевезли в Лутовпновский дом па муку мученическую и унижение.
Летом 1842 года Тургенев уехал с матерью в Мариенбад, а в 1843 г. 1 ноября познакомился с Полиной
Виардо-Гарсиа в Петербурге и беззаветно отдался новой
любви, отдался увлечению знаменитой певицей. Роман
Ф и л о с о ф с к и й и с е л ь с к и й уступил место роману а р т и с т и ч е с к о м у, который с перерывом тянулся 40 лет, до последнего издыхания одинокого бессемейного скитальца, примостившегося «с края чужого
гнезда». Он странствует но европейским столицам и городам за изумительно одаренной Полиной Виардо, певицей, музыкантшей, тонкой ценительницей .литературы —
полуиспанкой, полуфранцуженкой, которая всюду производит фурор и которую Варвара Петровна называет
« проклятой цыганкой ».
1 ноября 1843 г. — это начало нового романа, начало
«Цыганской жизни», но и прежние романы не прошли
без следа.
Философский роман идеалисту-Тургеневу, на-ряду
с романом степным, сельским, нужен был в годы шил•неровского «прекраснодушия», как новая глава в самопознании, как новый этап в истории тургеневского
сердца, как новый толчок для создания вереницы жеяеішх образов.
После «Первой любви», первой пылкой ю н о ш е к о й романтической ыобвн к «королеве» была пере
-кита абстрактная любовь к «бледной деве» —- -любовь
под аккомпанемент Бетховена... и пенье соловья,
о томно-идеалистическими беседами в ночь летнюю,
когда... она, к окошку прислонясь, глядела в сад огромный, темный и немой»...
В дворянской усадьбе, в старинном саду, при свете
«холодной луны» о и а говорила ему:
К таинственным звездам поднявши взор упылыіі:
Не быть нам никогда о. тобой, о, друг мой милый,
Блаженными вполне!
11 отвечать хотел, но, странно замирая,
Погасла речь моя. — Томительно немая
Предстала тишина.
Эти строки читаем мы в стихотворении «В ночь
летнюю, когда...», написанном в 1844 г., напечатанном
в 3-й книжке «Отечественных Записок» за 1844 г.
Еще раньше, во 2-й книге «Отечественных Записок» за
1843 г. было напечатано: «Когда с тобой расстался я».
Романтически-философское, головное, абстрактное увлечение отразилось и в его лирике 1843—1844 г.г. (К***,
«Нева») и в его художественной прозе.
«Небесный» язык, «возвышенный» стиль, философическая отвлеченность неземной любви, «абстрактных
натур» и «глубоких натур» и фразистость этого возвышенного стиля уже скоро начинает разоблачать и преследовать наш «Ленский, с душою геттингенской» —
сперва с мягкой и горькой усмешкой в «Андрее Колосове»
(1844 г.), затем с ядовитым и едким сарказмом' в «Гамлете ІДигровского уезда» (1849 г.) и с беспощадной и
злой иронией в повести «Переписка» (1855 г.).
В повести «Андрей Колосов» описаны две любви
к одной л той же девутпке Вере: любовь п р о с т а я ,
правдивая Андрея Колосова п любовь г о л о в н а я.
Философически и — юного студента, любителя театральных тюз п жестов. Действие отнесено автором к 1833 г.,
к расцвету идеализма 30-х годов. На ваших глазах совершается возвращение студента из фантастического
мира в мир действительности. Эта повесть писалась
в 1844 г. п о г о р я ч и м с л о д а м п р я м у х и и с к о г о
Ф и л о с о ф с к о г о р о м а и а.
В 1849 г. в лице Гамлета Щигровского уезда мы видим не степняка какого-нибудь, а «замечательного человека», хотя и смирившегося, «философа», «оригинала».
Во-первых, он говорит по-французски и по-немецки,
во-вторых, три года провел за .границей:
«Я Гегеля изучал, милостивый государь, — говорит он, —
знаю Гёте наизусть, сверх того, я долго был влюблен в дочь
германского профессора н женился дома па чахоточной
барышне, лысой, но весьма замечательной личности».
Отзвуки философского романа мы находим и в «Переписке», начатой в 1850 г., напечатанной в 1-й книге
«Отечественных Записок» в 1856 г. Это — переписка между «замечательным человеком», философом Алексеем
Петровичем, умирающим в Дрездене от чахотки, и «замечательной» личностью—Марией Александровной, которую
все соседи звали философкой. Эта Мария Александровна
могла бы быть одпой из сестер Татьяны Александровны
Паку виной.
В «Переписке» Тургенев еще оглядывается на свой
вебесно~шиллеровский, бетховеиский период и в нем,
как в период байронического романтизма, открывал, элементы и позы и фразы.
Круг знакомства образованного и умного молодого
человека расширялся. Первые весну и зиму (1841 —
J 842 г. г.) в Москве он сблизился с Грановским, Ка,велик и , славянофилами Аксаковыми и Киреевскими, позна1 смялся с Герценом. У пего уже нет наивного юношеского
романтизма, он уже непохож, на того юного студента
двадцати лет, «маменькиного сына», которого заставал
в Берлине Грановский за нгрою в карточные солдатики
с крепостным дядькой и который часто бросал «Гегеля и
всю философию» — из-за охоты на крыс. ІІо молодому
Тургеневу еще много придется поработать над собой,
прежде чем от мечтательной жизни он перейдет к-действительности и станет проще, правдивей относиться к себе
и другим.
Увлечение «неземными созданиями»,
«философиями», у него проходит, з апреля 1843 г. Белинский
пишет Боткину о Тургеневе, как о враге всего неопределенного: «У Комаришки висят портреты актрис и певиц парижских. Мне, — рассказывает Белинский, — понравилась одна выражением неопределенной вдумчивости,
а другие не понравились немножко... выражением».
«Вы, я замечаю, — сказал мпе Тургенев, — любите женщин с неопределенным выражением; что в них толку?
Вот эта — другое дело: я вижу, что эта женщина неглупая и страстная, и знаю, с кем я имею дело, а та — какой-то субстанциональный пирог». А ведь похоже
на правду, Боткіга? ( « Б е л и н с к и й — Письма». T. II,
стр. 3G1.)
Создавая свою Парашу в 1843 г., Тургенев создает
образ цельной, непосредственной натуры, совершенно
непохожей па «субстанциональный пирог», и попутно бросает замечание: «Я не люблю восторженных девиц!».
Далее следовала в VIII главе «Параши» характеристика
этих любительниц и сладеньких стишков, и соловьев,
и луны, на которых не походила Парата.
Но барышня моя другого рода!
говорит поэт. Человек 30-х годов к 1843 году ликвидировал
свой философский роман, но еще по ликвидировал свой
идеалистический, гегелианский период, еще не покончил
со своей риторической лирикой, в которой на разные
лады, рисуясь своей бледной немочью, повторял: «Нет,
нет! Я стар! Нет, я вам чужд давно! В борьбе страстей
и нужд я истощил и жизнь н душу». Этому «старику»
было в это время всего двадцать три года.
Варвара Петіювна требует, чтобы сын определился,
наконец, на службу, бросил писание стихов, бросил заниматься «не дворянским делом». И вот в 1842 г. он начинает добиваться кафедры по философии. 5 мая
1842 г. он представляет свои ответы на магистерском
экзамене. Но кафедры по философии ему получить
не удается за упразднением этой кафедры и вместо профессорской, ученой карьеры Тургеневу приходится занято скромное место чиновника. Молодому человеку
«из хорошей семьи» предлагают место чиновника особых
поручений в канцелярии министерства внутренних дел,
под начальством известного писателя — Даля, который выпустил позднее, в 1840 г., свои «Повести, сказки, рассказы казака Луганского». Директор канцелярии министра Даль был очень строг но службе, не давал покоя
чиновнику-философу «с душою геттингенской», преследовал его выговорами, а молодой человек был неисправим. Он приносил на службу романы Жорж-Занд и зачитывался ими. Кое-как прослужив около двух лет, он
вышел в отставку и к службе более не возвращался.
«Ваничка» не оправдал надежд Варвары Петровны и
«карьеры» не сделал, не захотел он и выгодно жениться
и стать «помещиком» и облечься в халат и туфли.
Ваничка стал писателем.
IV. ЭПОХА 40 X ГОДОВ
ОТ ПРАВОГО К ЛЕВОМУ ГЕГЕЛЬЯНСТВУ. СЛАВЯНОФИЛЫ
И ЗАПАДНИКИ. Т У Р Г Е Н Е В И БЕЛИНСКИЙ. ПОВОРОТ К СОЦИАЛЬНЫМ ПРОБЛЕМАМ. РИТОРИЧЕСКАЯ
ШКОЛА И
ШКОЛА НАТУРАЛЬНАЯ. ПО СТОПАМ ЛЕРМОНТОВА, ПУШКИНА II ГОГОЛЯ. ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ.
В 40-е годы вопросы социальные, экономические
выдвигаются на первый план. И недаром чиновник
особых поручений при министерстве внутренних дел
И. С. Тургенев подает докладную записку, написанную,
повидимому, в конце декабря 1842 года: «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянстве».
В этой записке, перепечатанной полностью М. Гершензоном в 3-й книге «Русских Пропилеев» (стр. 89 — 100),
И. С. писал в весьма умеренном и либерально-дипломатическом тоне:
«Состояние русского крестьянства составляет предмет
постоянного внимания нашего монарха; доказательством
такого высочайшего внимания служат, кроме многих указов, указы об определении отношений помещиков к крестьянам, о воспитании сельского юношества и т. д. Все
русские с надеждой и уверенностью взирают на распоряжения правительства и убеждены,
что
переход
от
прежнего
патриархального
состояния
русских
крестьян
п русского
хозяйства
к новому, к более
прочному,
с т р о й н о м у,
совершится благополучно; уже во многих периодических
изданиях слышатся голоса опытных хозяек, предлагаются
изменения а нововведения (см. статью Г. Хомякова в «Москвитянине» нынешнего года и «Возражения симбирского
помещика»).
В этой своей докладной записке И. О. Тургенев, «с намерением не упоминая о крепостном состоянии наших
хлебопашцев», подробно останавливался на вопросе
размежевания, законности и положительности в отношениях помещиков к крестьянам, — о недостатке общественного духа в дворянах и о том, что в России дворяне не принадлежат, как на Западе, к победившему
племени, а напротив:
«Наши дворяне и наши крестьяне одного и того же племени, говорят одним языком, у тех и у других один и тот же
склад лица».
В этой дипломатической записке И. С. очень метко,
с большим знанием охарактеризовал и помещиков с их
бесхозяйственностью и отсутствием чувства законности,
и крестьян с их сметливостью, добродушием, природным
Умом. Отмечает в этой записке II. С. и еще одну сторону:
изменение п режних от н о шени й к р е с т ь я н
к помещику:
«Простодушная патриархальность прежних времен исчезла, но измененная еще законностью и твердостью отношений».
Сквозь каждую строку этого доклада ясно выступало
осе то же заклейменное Пушкиным «барство дикое без
чувства и закона», и в то же время — новое крестьянство,
которое уже «тягостный ярем» н е с к л он н о нести,
как в 1819 — 1820 г. г.. во времена Пушкина, « п о к о р с т в у я
богам».
Конечно, в неофициальных своих выступлениях и
беседах И. С. шел гораздо дальше. Здесь важно подчеркнуть, что вопрос о социально-экономических отношениях
в России, об отрицательных сторонах российской действительности — стоял в поле зрения передовой дворянской молодежи.
Московские приват-доценты, группировавшиеся вокруг Грановского, Герцена и Огарева, петербургские
литераторы, примыкавшие к кружку Белинского, — все
были втянута в новый круг вопросов; слою «с о ц и а л ьн о с т ь» становится любимым словом Белинского, и
недаром, но словам И. О. Тургенева, критик незадолго
до смерти начинал чувствовать, что «наступило время
сделать новый шаг, выйти из этого тесного круга, — ігол и т и к о - э к о н о м и ч е с к и е в о п р о с ы д о л ж ны
были с м е н и т ь в о п р о с и э с т е т и ч е с к и е и
л и т с р а т у р и ы е». (T. XII, стр. 31.)
В 1845 — 1847 г. г. выступает со своими критическими
опытами молодой талантливый критик Вал. Н. Майков
(1823 — 1847), с явным уклоном в сторону социально-экономических проблем.
Обострение социального вопроса на Западе, творчество социальных художников и теоретиков — все это
также было в центре внимания недавних правых гегельянцев. Процесс петрашевцев в 1849 г. был связан
с увлечением передовой дворянской и разночинной
молодежи фурьеризмом.
«Задолго до революции 1848 года мы все были социалистами», — говорил автор «Бедных людей», Ф. М. Достоевский. Даже совершенно не склонный к социализму
II. С. Тургенев охвачен был дыханием надвигающейся
грозы на Западе. Уже в 1847 году, в письме от 25 декабря к Полине Виардо из Парижа, он пишет1) о раздробленности литературы в связи с раздробленностью
жизни и замечает: «А р а з с о ц н а л ь н а я р е в о л ю') И. С. Т у р г е н е в. Неизданные письма к г-же Виардо
и его французским друзьям, стр. 29.
и и я с о в е р ш и т с я — да здравствует н о в о. я л и т ер а т у р а!». В 1849 г. ] о января он сообщает той "же
П. Виардо, что п е р е в о д и т
и читает СенСимона.
Таким образом, в историческом бытии Европы и России назревали огромные перемены, и эти новые обстоятельства толкали разные группировки к собиранию сил
h размежеванию, к пересмотру идеологии, слишком отвлеченной и оторванной от жизни, слишком направленной к личному самоусовершенствованию, толкали к пересмотру поэтики, пропитанной религиозно-мистическим
романтизмом и эстетством.
В 30-е годы, в первое десятилетие после 14 декабря 1825 г. на нервом плане была «официальная низость, поднимавшая ввысь свою священную хоругвь
православия, самодержавия и народности». Когда же
в 1842 году Герцен и Огарев вернулись из ссылки—«уже
Другая деятельность закипела в литературе, в университете, в самом обществе. Это было время Гоголя, Лермонтова, статей Белинского, Грановского и молодых
профессоров».
«Тайных обществ по было, — говорит Герцен,— но тайное с о г л а ш е н и е понимающих было велико. Круги, составленные из людей, болсо или моноо испытавших на себе
медвежью лапу, смотрели чутко за своим составом. Всякое
другоо действие, к р о м о с л о в а , и то маскированного,
было невозможно. Зато с л о в о Ч приобрело мощь — и
не только печатное, но еще больше—живое с л о в о . Дио
батареи выдвинулись скоро. Периодическая литература делается пропагандой, во главе ео становится, в полном разгаре молодых сил, В. Белинский. Университетские кафедры
превращаются в аналои, лекции — в проповеди очеловечения,
личность Грановского, окруженного молодыми доцентами,
выдается более и более»; Письмо 2-е, т. V, стр. 436. Изд.
ІІавлеикова.)
Ч Разрядка наша. И. J1.-P.
.15 центре общества стояла все та же рядовая интеллигенция, связанная с мелким и средним дворянством,
но в то же время росло и крепло влияние разночинцев.
Недаром их было так много среди социалистов, недаром
тургеневский разночинец Бабурин примкнул к петрашевцам («Пунии и Бабурин»).
От 1841 г. до 1848 г, — до года революции во Франции
и начала семилетней беспросветной ночи, удушливой,
мертвящей реакции — в журналистике и художественной
литературе чувствуется несомненное оживление и поворот от внутреннего мира к миру внешнему, от религиозных и эстетических проблем — к вопросам социальным.
Вместе с тем происходит и перемена в настроении, и ер е м е н а т о н а и л о в о р о т к л у ч ш е м у — ка к
свидетельствовал А. И. Герцен.
От бессильного, унылого, беспомощного «примирения» и увлечения шиллеровоким стихотворением на,
тему о «резиньяции» («Яков Пасынков») совершается
переход к юмору, иронии, к сатирическому обличению
пошлых, отрицательных сторон действительности, к глубокому сознанию, что далеко не все, что существует
в российской «гнусной» действительности, д е й с т в нт с л ъ н о и р а з у м н о. От поисков прекраснодушия
к раскрытию человеческой п р и р о д ы ,
«натуры»,
к ф и з и о л о г и ч е е к и м очеркам переходит художник
40-х годов.
Ставши с 1841 г. во главе журнала «Отечественные Записки», В. Белинский решительно борется против правых
гегельянцев и прежде всего—против московских славянофилов во имя западничества, против романтической
риторической школы во имя принципов натуральной
школы. В каждой своей статье он кипит и заражает
своим энтузиазмом.
Европеец-гегелианец Тургенев встретился с Белинским в 1842 г.. прочитав его прежние статьи (это было
Петербурге, в доме Лопатина, на Фонтанке, близ Аничкова моста), Белинский заговорил о своих прежних увлечениях и настроениях. В письме к А. Островскому,
напечатанном в 3-й книге «Московского Вестника» за
'SCO г. под заглавием «Встреча моя с Белинским», Тургенев говорит об этом:
«Явлинский сам навел речь па это настроение, под влиянием которого он написал свои прошлогодние статьи, особенно одну из них; с безжалостной, с преувеличенной резкостью осудив их, как дело прошлое и темное, боззастенчнво высказал перелом, совершившийся в его убеждениях».
Такой же перелом совершился еще раньше в настроениях М. Бакунина и самого Тургенева. Об этом евидетельчельствует интереснейший факт из жизни Тургенева.
1842 г. в Дрездене появился журнал левого гегелианства— «Deutsche Jahrbücher». В этом журнале была напечатана статья М. Бакунина — того самого, который был
гак аполитичен и религиозен в 1840 г. Статья «Die Reaktion» была напечатана в октябре 1842 г. за подписью
'Jules Elizard. Эта статья произвела в гегелианских кругах впечатление разорвавшейся бомбы. С этой статьей
поспешили солидаризироваться А. И. Герцен, а также
и Тургенев. 21 июля он посылает записку в контору
Штиглица с просьбой выслать 1.000 руб. ассигнациями
А. Руге в Дрезден и 1.000 рублей М. Бакунину в Цюрих.
В Тургеневской библиотеке недаром на-ряду с Шеллингом и энциклопедией Гегеля, испещренной карандашными пометками, были и Бруно Бауэр и фраиЧУзско-немецшй ежегодник «Deiitsch-Französiche Jahrbücher», который совместно с К. Марксом стал издавать
Адольф Руге в Париже. Этот ежегодник и теперь хранится в Тургеневском музее в Орле. Позднее Тургенев
высоко ставил «Сущность христианства» Людвига Фейер"а-Ха и называл «единственным» этого выдающегося
представителя левого гегелианства. который вместе
Тѵ[< гинеи.
с Штраусом нанес тягчайший удар религиозной традиции и выдвинул формулу: «человек творит своих богов
но своему образу и подобию, а не боги творят человека но своему подобию». Переход к левому гегелианству — это возвращение из туманных высот на землю
с ее страданиями, это — восстание прекраснодушных
ангелов идеализма против своего учителя — прусского
действительного статского советника в философическом
колпаке, против великого разума, против богов и царей,
против прусского монарха и русского самодержца,
до апологии которого дошел Белинский в «Очерках Бородинского сражения».
Это — восстание против неразумных, пошлых, отрицательных сторон действительности во имя диалектического развития путем противоречий. Это — борьба за .-говые и лучшие исторически-неизбежные формы, это •—
поворот от внутреннего мира к миру внешнему. (Сам
Белинский был охвачен лихорадкой левого гегелпанства.)
Сближение Белинского с Тургеневым произошло после
выхода в свет1' его поэмы «Параша».
И. С. Тургенев виделся с Белинским в течение четырех зим—с 1843 по 1846 г. и особенно часто—перед январем 1847 г., когда создавался журнал «Современник» и
с Тургеневым велись разговоры, как с близким сотрудником в недалеком будущем, как со своим, и особенно
часты стали беседы перед от'ездом непоседливого писателя за границу.
1! 1844 г. автор «Параши» провел целое лето в Парголове по соседству с Белинским, который жил тогда
в Лесном, и каждый день шли у них нескончаемые беседа «о Байроне и о материях важных»; беседы длились
по шесть часов до самой осени. Интересно отметить, что
как іраз в этом году Тургенев пишет в Парголове свою
поэму «Разговор» в стиле лермонтовской поэмы «Мцыри»,—точно иллюстрацию к лермонтовской «Думе» и точно
""родию па лермонтовского одинокого героя, порвавшего с людьми, — и в лице отшельника рисует энтузиаста
20-х годов, может быть, декабриста, сердце которого гоІ щ т святою братскою любовью, а в лице скитальца молодого из «старцев молодых» — больного, бессильного человека, который бежит от толпы, ищет неведомых богов
и скитается с жадностью немой «среди чужих» — развенчивает окончательно прежнего Стэно, развенчивает
Романтика 30-х годов. Устами старика-отшельника с молодой душой Тургенев проклял юного скитальца с старческим сердцем.
В этом же году Тургенев печатает в 2-й книжке
«0тен е с т в . Записок» повесть «Андрей Колосов», рисуя
энтузиаста Н. Станкевича и студента с холодным и пус'п>ш сердцем. И абстрактная, рассудочная, риторическая поэма, подражающая жгучему, «отточенному, как
Нож», стиху Лермонтова и глубоко пережитая, правдивая,
как исповедь, повесть явно носят на себе печать разговорен с энтузиастом В. Белинским, который сам порой иаэывал себя иронически Дон-Кихотом. Этот искреннейший
Подвижник и страстотерпец слова, подобно Н. Отанкеblî< iy, помогал холодному, рассудочному «европейцу» и
<(Немного немцу» отрешиться
от риторической фразы,
° т трескучей и фразистой романтики. Сам Белинский
°чень высоко ценил ум западника-евроиейца.
Прощаясь с уезжающим за границу Тургеневым, БеЛиііский писал ему весной 1843 г.: «Ваша беседа всегда
°ТвОдила мне душу, и, лишаясь ее на некоторое время,
4 тем живее чувствую ей цену».
г
0 чем же были эти беседы? Из «Воспоминаний»
Тургенева мы узнаем, что:
«предметы разговоров были большей частью нецензурного (в тогдашнем смысле) свойства, но, собственно, политических прений не происходило, бесполезность их слитном ясно била в глаза всякому. Общий колорит наших бе-
сед был фнлософско-литературный, крппшо-эстетііческіш и,
и и ж а л у й, с а д и a л ь и ы й, редко — исторический».
Что же проходило красной нитыо через эти беседы?
Отрицание пошлых сторон действительности во имя
идеала.
«Этот іідоал ііаимсиовался н а у к о й , п р о г р ѳ с с о м>
г у м а и и з м о м, ц и в и л и з а ц и о й, 3 а п а д о м, наконец»-
Всеми своими симиатиямп, всею своей деятельностью
принадлежали они к лагерю «западников», как их прозвали их противники.
В. Г. Белинский верил, что нам «нет другого спасения, как итти по путл, указанному нам Петром Великим, на которого славянофилы бросали все свои отборнейшие неруны».
Когда в феврале 1847 г. Тургенев вновь выехал
за границу, его собеседник затосковал.
И Тургенев — этот «гуляка праздный», голову которого всех больше ценил Белинский, стал нужен великому критику, как воздух. Он «без Тургенева о с и р от е л » . В. Белинский писал ему 19 февраля 1847 г.:
«Когда ІІЫ сбирались в путь, я сознавал вперед, чего
лишаюсь в вас, но когда вы уехали, я увидел, что потерял
в вас больше, нежели сколько думал, и что ваши набеги
на мою квартиру за час пород обедом или часа на дв»
после обеда, в ожидании начала театра, были одно, ч т о
д а в а л о м н е лс и з и ь» ')•
После его от'езда Белинский с апатическим самоотвержением скучает, как никогда в жизни не скучал.
При поездке за границу он прежде всего находи1'
Тургенева, который спешит его познакомить с II. ВиардоОн видится с Тургеневым в Зальцбурге в июле месяцекогда и пишет свое историческое письмо к Н. П. Гоголю') Б е л и н с к и й .
Письмо 3-е, стр. 178.
Он, уже умирающий, следит за первыми ироздичекимн произведеншши П. С. и пророчит ему блестящую
будущность.
Для И. С. эти часы духовной, идейной близости
" человеком, которого он называл «центральной фигурой
эпохи», сыграли огромную роль в смысле самоопределения.
«Белинский л его письмо к Гоголю, это — вся моя
религия» 1 ), — говорил он.
После смерти Белинского проходили десятилетия, но
к памяти его И. С. возвращался неоднократно и, умирая,
°к завещал похоронить его прах рядом с могилой В. Белинского па Полковом кладбище.
Б то время, когда И. Тургенев сблизился с Белинским,
кипела борьба между славянофилами и западниками.
Обострившаяся борьба после непримиримых статей Белинского принимает в 1844 году крайне ожесточенный
Характер. Вчерашние друзья—К. Аксаков и И. Тургенев
Расходятся. У Грановского и П. Киреевского едва не происходит дуэль. Поэт Языков пишет в стихах доносы
"а западников. Славянофилы призывали возвратиться
к прежним нравам, подобно Чацкому, клеймили «европейскую одежду по шутовскому образцу» и пытались
Собственным примером восстановить «величавую одежду»
До-петровской Руси. «Во всей России, кроме славянофилов,
Никто не носил мурмолок, а Аксаков оделся так национально, что народ на улицах принимал его за персиа"Ина, как рассказывает шутя Чаадаев», — читаем мы
Х Х Ѵ главе «Былого и Дум» А. Герцена. Как мы виДим позднее, Тургенев не раз высмеивал этот маскарад
^Помещик», «Однодворец Овсянников»). Он не раз, нае:!Дом в Москву,
встречался с славянофилами и вел
0 "ими горячие споры. Сестра Аксакова в своем «Днев(
') Дневник Воры Сергеевны А г; с а к о в о (і, стр. 42.
пике» очень резко относилась к з ап адн и к у - Ту рген ѳцУ •
В основу западничества были положены идеи европеизма и развитие личности, в основу славянофильства - идея древней Руси, Византии и Домостроя, проповедь
покорного смирения. Западники в большинстве случаев
были люди города, люди буржуазной складки. У славян
ярко выступала их помещичья, «дворянская душа»Их тихой пристанью и опорой стала Москва—эта «большая деревня», где Хлестовы и Фамусовы («зернистая Москва») доживали свои дни.
Сперва лучшие представители обоих течений вели
нескончаемые споры в московских столовых и гостиных; в понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу - *
у Свербеева, в воскресенье — у Елагиной, матери Кире*
евских по первому браку. Белинский своей решительной
атакой против славян заставил резко размежеваться
оба кружка.
Тургенев, бывавший в салоне Елагиной, друживший
с Аксаковыми, примкнул к западникам и стал горячим
единомышленником Белинского и союзником его по вопросу об отношении к романтической, или риторической
школе.
Западники и славянофилы расходились в оценке
«литературных школ». Западники вели самую решительную борьбу против романтической, или, как говорил
Белинский, риторической школы, и превозносили гоголевскую натуральную школу. Восточники, или славяне,
с ненавистью обрушивались на принципы натуральной
школы, восставали против сгущения красок, против тенденции, зато вчерашние прекраснодушные сторонники
«резиньяции» готовы были видеть в Гоголе «бессознательного революционера». Отец натуральной школы—Гоголь отметил, что петербургские журналы провозгласили
явление новой литературной школы как совершенно
самостоятельной и вытекающей из всего развития литв'
И'Гурм и увидели в ней ответ на современные потребности общества.
О происхождении натурализма говорил Белинский
следующее:
«Происхождение натурализма, кажется, об'ясняется гораздо проще. Нет нужды придумывать для него родословную, когда па ном лежат явные признаки тех явлений, которым он обязан своим существованием. M а т е р ь я л д а н
Г о г о л е м и л и, л у ч ш е, в з я т у н е г о : э т о п о ш л а я
сторона
в нашей
действительности.
«Художника положительных сторон действительности, художника с в о т л ы X явлений и с в о т л ы х образоп, выбирающего из великого омута ежедневно вращающихся образов... одни
н е м н о г и е н е к л го ч о п и я», заменил художник великий о т р и ц а т е л ь , который, но словам Некрасова, «проповѳдыпал любовь в р а ж д с б и ы м с л о в о м
о т р иц а и и я » , который, по признанию Гоголя в VII главе «Мертвых душ», дерзнул вызвать наружу все, что ежеминутно
пред очами и чего не зрят равнодушные О Ч І І , — всю с т Р а шн у ю, п о т р я с а ю щ у ю
т и н у м е л о ч о й, о п у та. впі Ii X н а ш у
жизнь, всю г л у б и н у
х ол од иы X
раздробленных повседневных
характеров,
которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная
дорога».
Уже Пушкин говорил Гоголю, что ни у одного писателя не было этого «дара выставлять так ярко пошлость
аадзни, уметь очертить в такой сило пошлость пошлого
Человека, чтобы вся эта мелочь, которая ускользает от
г лаз, мелькнула бы крупно в глаза всем». И сам Гоголь, и
его критики, и его ученики, которые все вышли из «Шинели» — эти горячие идеологи передового слоя дворянства
п буржуазно-демократического разночинстіва сразу поняли
11 оценили значение этого преобладания отрицательного
Направления в петербургской школе, поняли и оценили
Уклон художника-«глашатая» в сторону «служения
Келишш целям». К общественной деятельности путл
г,ьтли заказаны, по представители эпохи 40-х годов го-
топы были видеть в литературе
ііоіиітико-соццадыіое
значение»,
намечали в литературе
<• л у ж е б н м •
'•
'
ц е л и . По воспоминаниям Анненкова, люди той эпохи
«видели в занятии искусством единственную оставленную им тропинку к некоторого рода о б щ е с т в е н II о м у д е л у: искусство составляло почти спасение
людей, так как позволяло им думать о себе, как о свободно-мыслящих людях. Никогда уже после того идеал
искусства не понимался у нас так обширно и в таком
универсальном и о л и т и к о - с о ц и а л ь и о м значении, как именно в эти годы затишья».
Мы уже отметили, что период затишья общественности был уже на исходе, несмотря на политическую
реакцию. Да и в правительственные канцелярии стучался все настойчивей и настойчивей вопрос о крепостном праве. В своей лекции о Пушкине, прочитанной еше
в 1859 году, за двадцать лет до знаменитой речи на пушкинских торжествах, Тургенев дает характеристику начала
40-х годов, совпадающую с характеристикой Белинского.
«Время чистой поэзии прошло так же, как н время
ложно-величавой фразы, — н а с т у п и л о в р о м я к р ит и к и , п о л е м и к и , с а т и р ы » . «Общество поражено внезапным сознанием собственных недостатков, предчувствует
другие, еще более горькие разочарования в будущем, которые и сбылись Ч, с жадностью обратило слух свой к новым
голосам и принимало только то, что отвечало его новым потребностям».
В эту эпоху интерес к социальности заметно повышается. В эпоху выявления отрицательных сторон,
в эпоху растущего полевения и протеста Тургенев продолжает дело Гоголя и Белинского — критика гоголевского периода. По, продолжая дело отрицания Гоголя,
он то во власти пушкинских ритмов и образов, то
Ч Намок на севастопольский разгром.
но власти лермонтовского стиха, отравленного горечью
сомнений. Он еще не нашел своего стили, у него еще нет
«однозвучности», он колеблете»... но уже он стал лицом
к Гоголю.
Одним из важнейших средств воздействия на читателя со стороны художника-отрицателя явились иронии
о юмор. Тургенев широко пользуется этим оружием отрицания, в особенности после перехода от лирики к прозе
в период 1840 — 1852 г. г.
С 1843 г. по 1840 г. идут упорные поиски стиля.
С 1843 года Тургенев становится литератором-профессноналом, стремясь освободиться и от материнской опеки
и от службы. Первые свои произведения до 1843 года
Тургенев пишет, между прочим, для себя, не задумываясь над писательством; обычно он пишет, получив
толчок от готовых литературных образов других писателей.
И 1836 году он, как словесник, выступил впервые
то своей статьей-рецензией в журнале министерства народного просвещения; в 1838 году, через своего профессора. Плетнева, он напечатал в журнале «Современник»,
Который был создан Пушкиным, свои два коротких
стихотворения: «Старый дуб» («Вечер»), в 9-й книге, и
«К Венере Медіщейокой», в 11-й книге, и подписывается:
«
ов». Затем в 1841 г. в «Отечественных Записках», редактируемых Краевским, он печатает в 9-й книге
стихотворение «Старый помещик», а в 11-й — «Балладу»
и подписывается «Т. Л.», т.-е. начальными буквами отцовской и материнской фамилий. Б следующем году
он печатает стихотворение «Похищение» в 3-й книге
«Отечеств. Записок». В том же 1842 году он пишет шуточный «роман» в гоголевском стиле: «Похождение подпоручика Бубнова», для своих друзей. (Это произведение
Перепечатал М. Гершензон в 3-й книге «Русских Пропи•юев».) По все это было случайно, проходило нозамечен-
ним. Й т о л ь к о с 1843 года Тургенев вступает «на
оный, на журнальный путь».
Белинский, как восприемник, встречает новорожденного писателя с великой верой и его будущее в литературе. Около Пасхи в Петербурге вышел «Раосказ в стихах» — «Параша», за подписью «T. JI.». Тотчас лее
появилась восторженная статья Белинского об этом рассказе и о необыкновенном поэтическом таланте автора,
поэзия которого имеет «своим источником глубокое чувство действительности, сердечную симпатию ко всему
живому». В своей статье «Параша» критик чутко отмечает1 у начинающего художника великую наблюдательность, глубокую мысль, выхваченную из тайника русской жизни, изящную и тонкую иронию, вод которой
скрывается столько чувства. Здесь были указаны те
отличительные черты, которые позднее так ярко выступали у Тургенева в годы зрелости, в годы всероссийской и европейской известности. Перечисляя достоинства необыкновенного поэтического таланта, Белинский
приходит к заключению: «Все это показывает в авторе,
кроме дара творчества, сына нашего времени, носящего
в груди своей всю боль и скорбь его».
Этот отзыв производит огромнейшее впечатление
на молодого писателя. Это был призыв к писательскому
служению.
.
. .
Мать Тургенева также пришла в восторг от «Параши». Это важно подчеркнуть, так как принято думать,
что в течение семи лет творческой работы сына она ничего но читала из его произведений, ибо для нее «писатель и писец — одно и то же», и запятая литературой
«не дворянское дело». В очень длинном письме к сыну
от 25 июня 1843 г. она писала ему, что его «Параша»
«пахнет земляникой», предлагала назвать Парашу Луто- •
липовой и самого автора, подписавшегося Т. Л., она просит в своих сочинениях называться Лутовиновым: «Нет,
Ht; переставай писать, не убивай от одного критика свой
талант», — советовала, она сыну. Случайный гость в журналах, любитель стихов становится заметным, уже отмеченным: критикой писателем, желанным сотрудником
«Отечественных Записок», во главе которых стоит лучший из критиков. Произведения молодого писателя идут
в каждой книге журнала. Возьмите «Хронологическую
канву для биографии Тургенева», составленную Гутьяром,
и проследите творческую работу художника за четыре
года до от'езда за границу в 1847 году и до начала его «Записок охотника». Поэт-лирик, переходящий к рассказу
в стихах и пытающийся перейти к рассказу в прозе,
работает с напряженнейшим нервным под'емом. За эти
годы он печатается преимущественно в «Отечественных
Записках». Писательская энергия поэта-беллетристакритика развивается с каждым месяцем; он становится
профессионалом-литератором, он существует литературным трудом, всецело занят «не дворянским делом».
Порвав со службой, с научной карьерой, он отдается
писательскому служению, сближается с писательской
средой и обрекает себя на муки слова, на муки писательского подвига, на годы настоящей, подлинной нужды. Маменькин сын, барич, сын богатых помещиков
сталкивается с суровой действительностью, преодолевает
романтизм 30-х годов. Это нужно не только Тургеневу-художнику, ио и Тургеневу-человеку, это нужно,
чтобы «отделаться стихами» от пережитков печоринства, «отделаться стихами» от полетов в мир идеальный,
в мир, оторванный от действительности.
Автор драматической и риторической поэмы «Отэно»
становится сознательным идейным художником, который свои рассказы в стихах пускает в мир, по собственному признанию, «не б е з п р и п р а в ы
глубоких
я значительных
и д с й». Недаром Белинский
» его «Параше» увидел не «стишки», а «поэзию
м ы с л и » ; недаром о позднейших произведениях своего
друга он говорил: «умно, дельно н е м ы е л л ю».
Иногда эта мысль совершенно поглощала поэзию, как
в поэме «Разговор», — и тогда произведение становилось
надуманным, вялым и скучным. Иногда поэзия природы, поэзия старого сада захватывала поэта, и
он давал благоухающие строки, которые и теперь
нельзя читать без волнения. Но обычно л и т е р ат у р щ и it а, проба чужих стилей поглощает художника.
В «Разговоре» (1844 г.) и в «Трех портретах» (1846 г.),
«Бреттёре» (1846 г.), в обликах Молодого человека, .Тучкова, Лучинова мелькают черты лермонтовских героев — Мцыри и Печорина. Но эти черты носят
пародийный характер... Это не апофеоз, а казнь печоринства.
1
В шуточном романе, посвященном Алексею Александровичу Бакунину: «Похождения подпоручика Бубнова»
(1842 г.), впервые опубликованном М. Гершензоном
в III т. «Русских Пропилеев», чувствуется стремление
в шутливой форме воспроизвести раннюю манеру Гоголя
с его веселой чертовщиной из «Ночи* под Рождество».
Пушкинское, лермонтовское, гоголевское разноголосят
в опытах художника.
Гоголевское заметно преобладает. Это с л и ш к о м
г о г о л е в с к о е чувствуется и в «Петушкове» (1847 г.)
и в постоянном стремлении в с к р ы в а т ь
пошлую
сторону
действительности
и
«славяно к о й» некультурности.
Он недаром присутствовал еще в 1836 г. на первом
представлении «Ревизора», недаром в 1842 г. зачитывался «Мертвыми душами» и знал Гоголя чуть ли
не наизусть.
Гоголевские типы просвечивают сквозь ранние тургеневские образы.
Обжорство, тень, сонное, бездеятельное прозябание
«степняков», «медведей», помещичьей среды — бегло очерчены И. С. с иронией и юмором во всех его рассказах
в стихах. Дядя Андрей («Андрей») скончался в Саратове, «покушавши копчеішх карасей». Герой сатирической поэмы «Помещик»
...Был настоящий с л а в я н и н:
Он с Детства не носил подтяжек,
Любил простор, любил покой
И лень; но страшен был покрой
Его затейливых фуражек.
Любил он жирные блины,
Боялся чорта да жены.
Любил он, скушав пять арбузов,
Ругнуть и немцев и французов.
Читал лишь изредка, с трудом,
Служил в архиве казначейства
И был, как следует, отцом
Необозримого семейства.
(T. IX, стр. 174.)
В этой шуточной поэме в «заезжем госте» западникхудожник сводил счеты с идеологами славянской гостиной:
Умница московский,
Мясистый, пухлый, с кадыком,
Длинноволосый, в кучерском
Кафтане, бредит о чертогах
Князей старинных, о...
От шапки-мурмолки своей
Ждет избавленья, возрожденья.
Ест редьку, западных людей
Бранит — и пишет... донесения...
«Умница московский», направляясь в отцовский
(т. IX, стр. 186) далекий незабвенный дом, спасаясь от
Долгов, по пути заезжает к обольстительной вдове в уездн ° е захолустье. Между помещиком-славянином, смотревшим задумчиво и со вниманием, «как боров о забор
с эгоистическим стараньем,
зажмурив глазки, спину
тер», и московским славянофилом — разница весьма незначительная.
Неудивительно, что этот ультра-сатирический рассказ
в стихах два года возмущал славянофилов, и они уверяли, что это произведение ничтожно, бездарно и карикатурно.
Но Гоголь в произведениях Тургенева 1843—1855 г. г.
все время сталкивается то с Пушкиным, то с Лермонтовым. Т р и с т и х и и — п у ш к и н с к а я ,
лермонт о в с к а я и г о г о л е в с к а я б о р ю т с я в творч е с т в е И. С.
Пушкин помог Тургеневу уже в ранний период преодолеть Марлияского и Бенедиктова, и хотя «Параша» —
«равно Марлияского и Пушкина любила», но автор
«Бреттёра» уже далеко уходит от Марлинского. Е г о
у в л е к а е т н е II у ш к и и - р о м а и т и к — т в о р е ц
«А л е к о», как у в л е к а л 1 6 - л е т н е г о
Вольдем а р а из «Первой любви», его з а х в а т ы в а е т
II у ш к и и —т в о р е ц О н е г и н а , х у д о ж н и к - р е ал и с т, п о к и н у в ш и й
«высокопарные
м еч т а н и я» для того, чтобы изобразить уездную Россию,
уездную барышню, уездный пейзаж, совершенно чуждый
кавказской или крымской экзотике.
Еще в 1836 г. И. С. Тургенев петербургским студентом
видел мельком уже уходящего А. Пушкина на вечере
у II. Плетнева. В 1837 г. И. С. видел еще раз любимого
поэта, но видел его уже в гробу...
Образ Пушкина, его стих, ямбы Евгения Онегина,
образы Татьяны и русского скитальца преследуют его.
В подражание пушкинскому «Онегину», пишет он свой
«Рассказ в стихах — Параша».
«Помните Татьяну? Но с пей ее я сравнивать не
стану», — предупреждает поэт-рассказчик, перешедший
от романтической лирики к реалистическому рассказу, пересыпанному лирическими отступлениями в стиле
<'Евгения Онегина». Но, конечно, за его «уездной барышней» «степнячкой, полной мечтательных грёз», за
еі'о Парашей стоит Татьяна
Ларина, а за Виктором
Алексеевичем, который был «любезен, влюбчив, но спокоен и горделив», с душой «самолюбивой и холодной» —
стоит скучающий Онегин.
Только Тургенев как бы договаривает до конца и
Рассказывает о судьбе двух существ—скучающего барича
и мечтательной уездной барышни, поженившихся в деРовне, договаривает, чем бы кончился роман Онегина и
Татьяны, если бы Евгений не испугался семейпого счастья и не бежал от уездной барышны. Он рассказал, как
поэтичная, мечтательная Параша превратилась в прозаичную Прасковью Николаевну. Это превращение было
описано с иронией художника-отрицателя, ученика Готеля, художника, который ощутил новые потребности
"овой эпохи.
В своем рассказе И. С. оказался реалистичней Пушнина, его уже коснулся раз'едающий яд безжалостной
Натуральной школы, он уже заглянул в лицо пошлой
Действительности.
Как и в первой своей манфредовской драматической
поэме, так и в этом эиически-спокойном и простом рассказе Тургенев с т а в и т д е в у ш к у н е и з м е р и м о
выniе
ее г е р о я и б е с п о щ а д н о п о к а з ы в а е т
11 а м
этого
недавнего
демона,
который
«и а к - т о
странно
п о п о л е т е л»,
и з с к ит а л ь ца стал
о с е д л ы м д е р е в е н е к и м т у н е31Д ц о м.
В поэме «Андрей», написанной пушкинским ямбом,
Развертывались « п р о с т ы е п р и к л ю ч е н и я в уездІ!°м одиноком городке», вырисовываются портреты трех
тероев — совершенно не героической складки.
Некоторые места этой поэмы слишком напоминают
Пушкина. В особенности письмо Авдотьи Павловны,
или Дули '}, к Андрею. Андрей испугался проснувшейся
страсти у жены вечно сонного приятеля, бежит от нее в
от своего чувства за границу. Изнывающая от мертвого
семейного благополучия, задыхающаяся в уездной пустоте несчастная Дуня шлет Андрею строки, точно
навеянные письмом бедной Тани:
«Признайтесь, вы письма не ждали» и т. д.
«...Я вас люблю... Тебя люблю я...».
ІТо у художника постоянно сатирически отмечены
отрицательные черты героев в стиле натуральной школыВ своих рассказах в стихах И. С. сделал большой
шаг вперед в сторону простоты и реализма. На
наших глазах юноша становится молодым человеком,
казнящим грехи и свои и поколения беспочвенных
романтиков, риторов и декламаторов, холодных эгоистов.
От д р а м а т и ч е с к о й поэмы в байроническом
стиле он перешел к р а с с к а з у в стихах, но и этот
рассказ в с т и х а х к 1346 году его уже не удовлетворяет, а позднее он даже стыдится своих стихов.
В своем письме к С. А. Венгерову от 19 июня 1874 г.
он пишет: «Я чувствую положительную, чуть ли
не физическую антипатию к моим стихотворениям — и
не только не имею ни одного экземпляра моих поэм, по
дорого бы дал, чтобы их вообще не существовало на
свете» *)'.
За последние годы этого стихотворного периода и
В. Г. Белинский явно охладел к «стихам» И. С., хотя
они и были «с мыслию». Явно подражательный их хаЧ Дуней, или Евдокией Ермолаевной, звали героиню сельского романа Тургенева (и 1841-18-13 годы), Иванову. В. Л.-ГЧ Первое собрание писем ГГ. 0. Тургенева (is 10—1883 г.г.й
стр. 234.
Рактер не смог удовлетворить требовательного критика.
Сам Тургенев уже собирался оставить литературное
поприще, бросить «подобные упражнения», недовольный
своими стихами и обескураженный молчанием В. Г. Бев некого, но неожиданно в 1847 году в его творчестве
наступила огромная перемена.
Для (N51 «Современника» понадобился материал. Надо
было спешить. Книжка была собрана. И. И. Панаеву
недоставало для отдела смеси несколько страниц, и
нот уезжающий за границу И. С. Тургенев оставил ему
очерк, которому не придавал никакого значения, озаглавленный «Хорь и Калиныч». Слова: «Из Записок
охотцика», по свидетельству И . С., были прибавлены
тем же И. И. Панаевым с ц е л ы о р а с п о л о ж и т ь
в и т а т е л я к с н и с х о яг д е я и ю.
«Успех этого очерка, — говорит И. С., — побудил меня
написать другие, и я в о з в р а т и л с я к л и т е р аг у р е » . (T. XII, стр. 48).
19 февраля (3 марта) 1874 года В. Г. Белинский
пишет уехавшему за границу И. С. Тургеневу об успехе
'"чо первого рассказа из «Записок охотника»: «Вы и сами
Не знаете, что такое «Хорь и Калиныч»... Мне кажется,
У вас чисто творческого таланта или нет или очень мало.
И ваш талант о д н о р о д е н о Д а л е м. С у д я
Г[ о « Х о р ю», в ы д а л е к о п о й д е т е. Это ваш настояпцій род».'.. «Если не ошибаюсь, ваше призвание — иа"чюдать д е й с т в и т е л ь и ы е л в л е и и я и передавать
нх, пропуская через фантазию, н о н е о п и р а т ь с я
т о л ь к о н а ф а н т а з и ю . Еіце раз: не только «Хорь»,
по и «Русак» — обещает в вас з а м е ч а т е л ъ и о г о
н и с а т е л я в б у д у щ е м».
Белинский не ошибся!
«Хорь и Калиныч» — ото победа действительно, ти
"ад миром мечтавиіі. это качало повой книги, написанной да четыре года в именин II. Виардо — Куртавенсле.
Тургенев,
8.1
это — победа гоголевского стиля, это — переход от разнобоя и разноголосицы к однозвучной манере...
Вместе с рассказом в стихах отошел в область юношеских опытов Тургенева пушкинский ямб, ямб романа «Евгений Онегин».
Печать гоголевской натуральной школы лежит на произведении Тургенева «Хорь и Калиныч». В 40-е годы
темы так называемых «физиологических» очерков становятся излюбленными в русской журналистике. Казак
Луганский, Григорович, Н. Некрасов, а позднее автор
«Саввушки» Кокорев и многие другие воздают дань
увлечению фнзиологизмом. Описания принимают зачастую протокольный характер. Через «Шинель», «Невский
проспект» Н. В. Гоголя, через увлечение натуральной
школой пришли к протоколированию чисто внешних
сторон жизни. В «Литературных воспоминаниях» Д. Григоровича мы читаем интересные строки:
«Около этого времени, — говорит он в первой полошив
4U-X годов, — в иностранных книжных магазинах стали
во множестве появляться небольшие книжечки под общим
названием «физиологии». Каждая книжка заключала описание какого-нибудь типа парижской жизни. Родоначальником такого рода описаний служило известное парижское
издание: «Французы, описанные сами собой». У нас тотчас же появились подражатели. Булгарші начал издавать
точно такие лее книжки, дав им названии «Комары»... «Некрасову, практический ум которого был всегда настороже»
пришла мысль начать издавать что-нибудь в этом лее роде»
Он придумал издание в нескольких книжках: «Физиологию
Петербурга». Сюда, кроме типов, должны были войти бытовые очерки и сцены из петербургской уличной и домашней жизни. Некрасов обратился ко мне, прося шшнеать
один из таких очерков для первой книжки. Согласившись,
я долго но знал, на чем остановиться. Проходя раз в дождливый день но Обуховскому каналу, л увидел старого mal1
машцика, с трудом тащившего на слипе свой инструмент(Іопан на мысль описать быт шарманщиков, я с горячностью
принялся за исполнение. Писать наобум, дать нолю своей
фантазии, сказать себе: «и так сойдет» — казалось мне
равносильным бесчестному поступку. У меня, кроме того, уж
тогда пробуждалось влечение к реализму, желание изображать действительность так, как она есць в самом деле,
как описывает ее Гоголь н «Шинели» — повести, которую
я с ладностью перечитывал. Я прежде всего занялся собиранием материала. Около двух недель бродил я целыми
Дням я под'ячоских улицах, где преимущественно селились
тогда шарманщики, вступал с ними в разговор, заходил
и невозможные трущобы, записывал потом до мелочей все,
что видел и о чем слышал». (T. XII, стр. 266—267.)
Здесь целая поэтика представителя гоголевской натуралистической школы с ее уклоном в сторону физиологизма.
Как же отнесся к этой полосе в литературе Тургенев?
Ответом на это является прежде всего его заметка:
«Повести, сказки и рассказы Казака Луганского. СПБ.
1846 г. — 4 ч а с т » . Эта заметка появилась в «Отечественных Записках» в 1846 г. в 1-й книжке, в VI отделе.
Пак это не раз бывало в истории творчества Тургенева,
°н писал заметку о том или ином литературном явлении,
прежде всего уясняя себе свою точку зрения, свои приемы в переходный период своего творчества. Как раз
t0l iepb, в 1846 году, охладев к своей подражательной
•Лирике, Тургенев задумывается над художественной
"Розой натуральной школы. И нельзя было не задумы"аться, когда почта одновременно появляются «Петербургский дворник» Луганского, «Петербургские углы»
Некрасова, «Петербургский шарманщик» Григоровича.
Для Тургенева Даль, или Казак Луганский, обладает
«замечательным и самобытным дарованием» и является
"ародным писателем. Тургенев отмечает, что у художника более памяти, чем воображения, что ему не всегда
Удается связать и распутать узел, представить игру
с'трастей,
развить последовательно целый характер...
Но где рассказ не переходит за черту физиологии,
fi*
где автор пишет с натуры, ставит перед вами или
брюхача-купца или русского мужичка на зава ленке,
дворника, деныцика, помещика-угостителя, чиновник»
средней руки, — вы не можете не иритти в упоение»'
(T. XII, стр. 287.)
Эти физиологические очерки, несомненно, производили на Ивана Сергеевича впечатление не только темой
о простых, серых людях, по и приемом. И недаром свой
первый рассказ из серии «Записок охотника» — «Хорь 11
Калиныч»—он пишет, но признанию Белинского, в стнл»
Казака Луганского, вернее, — в стиле представителей физиологической натуральной школы. Интересно, что, живя
еще в Петербурге, И. С. набросал на листке почтовой бумаги большого формата целый ряд возможных сюжетов,
как раз в духе физиологических очерков, для физиономии Петербурга.
СЮЖ Е Т Ы
1) Галерную гавань или какую-нибудь отдаленную
часть города,
2) Сенную, со всеми подробностями — из этого можно
делать статьи две или три.
3) Один нз больших домов на Гороховой и т. д.
4) Физиономия Петербурга ночыо — извозчики и т. Д5) Толкучий рынок с продажей книг.
6) Апраксин двор и т. д.
7) Бег на ГІеве, разговор при этом.
8) Внутреннюю физиономию русских трактиров.
9) Какую-нибудь большую фабрику со множеством
рабочих (песенника Жукова).
10) 0 Невском проспекте, его посетителях, их физиономиях, омнибусах, разговоры в них и т. д. J ).
Ч Этот листок цитирует харьковек. проф. Белецкий «На материалов для изучения Тургенева, письмо и за мотки из архиг;|
Колбасгша». (Центрархив, вый. II, стр. 37.)
Форма физиологических очерков интересовала Тургенева в 40-е годы, но только первый рассказ «Хорь и Калинин» да отчасти «Певцы» явились результатом этого
Интереса.
Тургенев был слишком большой поэт, у него память
Не оттесняла воображение, его интересовал замысел, его
Увлекал пейзаж, «как музыка в мелодекламации», выражаясь чеховским языком, — и, конечно, простое протокольное зарисовывание чисто внешних черт удовлетворить
нто ас могло. От очерка «Хорь и Калиныч» до рассказов
«Живые мощи» и «Конец Чертонханова» поэт-художник
пІ>ошел длинный путь. Но, несомненно, первый его очерк
Из серии «Записок охотника» был написан под влиянием
г°голевской
натуральной школы и физиологических
°Черков, под влиянием социальных тенденций БелинС1;ого. Уезжая в 1847 г. за границу, Тургенев вступил
1: полосу художественной прозы. Первые шаги в этой
власти связаны с тем гоголевским периодом, когда
восторженный поклонник и критик Пушкина — иоэтаЖреца, начинает отдавать в своих статьях явное предпочтение Гоголю — поэту-глашатаю, связаны с тем «гоголевским периодом», которому Чернышевский посвятил
свои очерки.
Художника все более и более интересует не одинокий
Лермонтовский герой, порвавший с толпой, не светлые
пвлеішя жизни. В центре его внимания как раз «толпа»,
«вреда». Недаром еще в 1846 году он написал не только
Поэму «Разговор», но и замечательное по новизне мысли
(Г1'ихотворение «Толпа», стихотворение, похожее на манифест:
Среди людей, мне близких и чужих,
Скитаюсь я — без. доли, без желанья.
Мне иногда смеппіы забавы их,
Мне самому смешной мои страданья!
Страданий тех толпа по признает.
Толпа могучая и ест и пьет испрагіио,
it что R толпе задумчивой живот —
Волозиею считает своенравной.
И права ты, толпа! Ты велика,
ТІ.І широка, ты глубока, как море.
В твоих волнах все тонет: и тоска
Нелепая и истинное горе.
И ты сильна
Перед тобой я преклоняться мог,
Но полюбить тебя мне невозможно.
Я ни одной не дам тебе слезы,
Не от тебя я ожидаю счастья...
ІІо ты растешь, как море п час грозы,
Вез моего ненужного участья.
Гордись, толпа, ликуй, толпа моя!
Лишь для тебя так ярко блещет небо...
А тосковать, мечтать с самим собой,
Беседовать с прекрасными друзьями —
С такой смешной ребяческой мечтой
Расстался я, как с детскими слезами...
(T. IX, стр. 250.)
Здесь, в этом стихотворении еще не перебродил пы:'
юности, поэт тянет «с усмешкой торопливой, холодной
злости, злости молчаливой хоть горькое, но пьяно»
вино». О этой усмешкой торопливой, с холодной злостЫ"
писал он образы молодых людей: Лучинина, Лучков*«
Андрея, Прасковью Николаевну и ее потолстевшего
мужа...
В 1847 г. пыл юности поостыл; мудростью, зрелостью
и продуманной программой веет от письма Тургенев»
от 7 декабря 1847 г. Кавелину:
«Что хорошие люди есть везде — об этом говори'1'1'
не приходится; что их на Руси, по сущности нароД11
русского, должно быть гораздо больше, нежели как думаю?
сами славянофилы (т.-е. истинно хороших людей, а не мел0'
драматических героев), и что Русь есть по преимуществ
страна крайностей и чудных непонятных исключений,
heo это дли меня аксиома, как дважды два—-четыре. Но вот
горе-то! Литература все-таки не может пользоваться этими
хорошими людьми, не впадая н идеализацию, в риторику,
в мелодраму, т.-е. не может представлять их художественно,
такими, как они есть на самом дело, по той простой причине, что их тогда но пропустит цензурная таможня. А почему? Потому именно, что в них чоловеческоо в прямом
нротшюрочин с той общественной средой, в которой они
живут. Мало того: хороший человек на Руси может быть
иногда героем добра, в полном смысле слова, во это но мет а е т ему быть с других сторон гоголевским лицом. Честен
и правдив, готов за правду на пытку, на колесо, но — невежда, колотит жену, варвар с детьми и т. д. Это потому,
что псе хорошее и нем есть дар природы, есть чисто человеческое, которым он нисколько не обязан воспитанию,
ни преданию, словом, среде — в которой родился, живет и
должен умереть» ')•
Толпа, власть среды, гоголевские лица, крепостная
Русь — вот что теперь в поле зрения художника-, уехавшего за границу за год до социальной революции
в Европе, за два года до процесса петрашевцев в России и
за три года, до полного разрыва со своей креітосгшщеййатерыо.
') Это письмо взято из книги И с т о м и н а «Старая манера
Тургенева». Его ценными наблюдениями и выводами мы пользовались для этой главы. В. Л.-Р.
V. ІІОД ЗНАКОМ СОЦИАЛЬНОСТИ
РЕВОЛЮЦИЯ
1848 г . - « З А П И С К И
ОХОТНИКА». — ЖОРЯ/
ЗАНД.—КУРТАВЕНЕЛЬ,—ДРАМЫ,—КОМЕДИИ. — ИСТОРИЗМ-
Тургенев уже отошел от своих прежних увлечений
Гегелем и недаром он ехал не в Берлин, а в Париж, где
кипела социальная борьба, куда уехал Герцен, где жили
Галахов, Сазонов, Башкшг, Бакунин и многие из немецких эмигрантов. По доіюге в новую обетованную землю
И. С. заезжает в Берлин. Это было прощание с цитаделью
прусского идеализма, прекраснодушия и примирения
с действительностью. Тургенев — «немного немец» -—•
из мира Шиллера и Гегеля стремился в мир Жорж ЗанД
и Сен-Симона.
В «Письме из Берлина» в мартовской книжке «Современника» (перепечатано М. Гершензоном в 3-й книге
.«Русских Пропилеев», стр. п о ) бывший берлинский студент и пламенный слушатель лекций Вердера о Гегеле —
Тургенев дает яркую картину отлива от Берлина пере*
довой молодежи. Это письмо произвело огромное впечатление на поколение 30-х годов. Книжка с этим письмом читалась нарасхват. Тургенев отмечал, что забыты
Иердер, Бруно Бауэр, даже Штирнер... «Фейербах не забыт, напротив! Повторяю: литературная, философская,
теоретическая, фантастическая эпоха германской жизни,
кажется, кончена», — писал бывший слушатель Вердера-
Начиналась новая эпоха, которая привела к социальной революции. В центре внимания но, «.парус одинокий», не гамлетизировашшіі «молодой
человек»
30-х годов — народ, толпа, маоса, вопросы проклятые
о социальном неустройстве и социальной несправедливости. Как последний штрих, дорисовывающий картину
возврата к действительности, происходит последняя
встреча. Тургенева с умирающим Белинским сначала
и Берлине, потом в Дрездене, в Саксонской Швейцарии,
в Зальцбурге. В Зальцбурге Тургенев пишет своего
«Бурмистра» с фигурой Пеночкина, о которой говорил
Белинский: «Ну, и мерзавец же этот Пеночкин».
А сам Белинский пишет свое знаменитое письмо
в Гоголю, великому художнику, который после «Ревизора» и «Мертвых душ», под давлением' крепостнического
Дворянства, попадает иод влияние идеи официальной
Народности и печатает свои «Выбранные места из переписки с друзьями».
Письмо ставило в центре внимания Ванек, Мишек,
Зтешек и Палашек. Настало время для выполнения той
Аннибаловой клятвы, о которой писал Тургенев в своих
«Воспоминаниях» и которой он до сих пор не выполнил.
«Я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом
с тем, что я возненавидел; для этого у меня, вероятно, недоставало надлежащей выдержки, твердости характера. Мне
необходимо нужно было удалиться от моего врага, затем,
чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. 13 моих
глазах враг этот имел вполне определенный образ, носил
известное имя: враг этот был крепостное право. Под этим
именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился
бороться до конца с чем и поклялся никогда но примиряться... Это была моя Аннибалова клятва, и не я одни дал
ее себе тогда. Я п на Запад уіпел для того, чтобы лучше
ее исполнить».
0f[
И. С. с большой грустью покидал Россию. От матери
получил «весьма скромную сумму денег». В этом
от'сзде немалую роль играло «отвращение к. лутовийойскому дому» и недовольство И. С. собою как поэтом ш
конечно, увлечение знаменитой певицей Полиной ВиардоЕще в 1843 году у него завязывается переписка
с II. Виардо, в 1845 г. он едет осенью морем во Францию.
Он уже тогда попадает в имение супругов Виардо — Куртавенель. В феврале 1847 г. он снова едет за границу и
здесь он широко пользуется гостеприимством Виардо,
за которое позднее отблагодарил сторицею.
Вечно нуждаясь, почти без гроша, занимая но
400 франков у Виардо, до глубокой осени он живет
в имении своих друзей и в 1847,1848,1849 г. г. и, наконец,
в 1850 году проводит весну в «очарованном замке», где его
кормят и поят. Зимы он проводит в Париже. Его письма,
из Куртавенеля Полине Виардо, полные описания природы, прекрасны, как стихотворения в прозе. Он изучает
родной язык Виардо — испанский — и переводит с испанского Дон-Кихота, увлекается Кальдероном и признается,
что совсем «окальдеронен». Он увлекается музыкой и
лаже сочиняет музыку к стихам, зачитывается деревенскими рассказами. Живя во Франции, увлекается литературой, театром. Жадно прислушивается поэт к звукам,
разлитым в природе, вспоминает пение и каждый
жест, и каждое движение, и каждую ноту своей волшебницы-Цирцеи... Изголодавшись по музыке в России, он
ее остро воспринимает и переносит музыкальный ритм
в свое творчество. В своей творческой работе он развивает необыкновенную для него энергию, только на иолчаса забегает к матери Виардо, чтобы поговорить все
о ней же, о героине своего романа, да почитать с матерью
письма к ней ее дочери.
«Я неду здесь образ жизни, который мне очень нрашітся. С утра я работаю, в диа часа выхожу, отправляюсь
к «maman», где остаюсь полчаса, потом читаю газеты, г у
ляю, после обеда иду в театр или же возвращаюсь к «тю
man?. Вечером я иногда встречалось с друзьями, чаще йсегѵ»
с Анненковым — прекрасным, милым, настолько же тонкого
ума, насколько он толст телом, а потом я ложусь... вот
и все». (T. V, стр. 10.)
Так он пишет 8 декабря, а 14 декабря он уже весь
захвачен горячкой творческой деятельности и сообщает:
«За эту неделю я почти ни разу не выходил из дому,
зато работал много — никогда еще мысли но приходили
ко мне и таком изобилии: оші являются целыми дюжинами.
Я сам себе казался содержателем бедной гостиницы в маленьком городе, в которую неожиданно нахлынула, как лавина, целая толпа приезжих. Хозяин потерял голову и
не знает, куда ому разместить всех своих посетителей». (21.)
19 декабря 1847 года мы читаем в письме к той яге
Ввардо:
«Я превратился в медведя и п о ч т и с о в с о м и е в ыхожу из комнаты, зато работаю с необыкнов е н н ы м р в е и и е м».
Такое напряжение энергии не покидает его за все
эти годы. Журналы — «Отечественные Записки» и «Современник»— печатают его комедии, критические статьи,
повести и маленькие рассказы в яганре «Деревенских
историй», «Записки охотника». Его рассказы охотно
печатают, они уяге становятся гвоздем каяедой новой
книжки и увеличивают подписку. С заграничным периодом связано пристальное, углубленное изучение Н. ГоЮля, которого И. С. переводит в 1848 — 1849 г. г. с Луи
Виардо и ІІроопером Меримэ на французский язык. С тем
же периодом' связало создание в течение четырех лет около
30 рассказов из «Записок охотника», выпущенных в Москве
в июне 1852 года. Первые восемь рассказов были напечатаны в 1847 году. Большинство из рассказов, кроме «Двух
Помещиков», были напечатаны в «Современнике», начиная
6 1847 г.: в 1-й книге — «Хорь и Калиныч», 2-й книге —
«Вежин Луг», и кончая «Касьяном с Красивой Мечи»
в 4-й книге «Современника» за 1851 г. Почти в каждой
книге этого журнала за 1847 — 1848 г. г. шли эти прекрасные деревенские рассказы, исполненные поэзии и нежной любви к пейзажу родной центральной полосы России. Во 2-й книжке 1847 г. идет рарсказ «Петр Петрович
Каратаев», в 5-й кн. — целый ряд: «Ермолай и мельничиха», «Мой сосед Вадимов», «Однодворец Овсянников»,
-Льгов». По 2-й кн. за 1848 г. идет «Малиновая вода»,
«Уездный лекарь», «Бирюк», «Лебедянь», «Татьяна Борисовна и ее племянник». В 1849 г. во 2-й кн. — «Смерть»,
«Гамлет Щигровского уезда», «Чертопханов и Недопюскии», «Лее и степь»; в 11-й кн. 1850 г. — «Певцы» и
«Свиданье». Позднее к этой серии И. С. добавил «Конец Чертопханова» (в 1872 г.), «Живые мощи» (в 1874 г.)
и «Стучит» (1875 г.). В эти же года он печатает «Дневник
липшего человека» в 4-й книге «Отечественных Записок», целый ряд критических статей и большую часть
всех написанных им драм.
Сквозь все рассказы из «Записок охотника», об'единенные одной темой, выступало лицо злейшего врага,
в враг этот имел «определенный образ»: имя этого врага
было «крепостное право», главный герой этих рассказов — дворовый.
Все рассказы ведутся от лица охотника — гуманного,
либерального, передового дворянина. Неизменным спутником охотника является Ермолай — это живое .лицо.
Когда Т. приезжал в родное Спасское, на другой же
день являлся к нему Афанасий, известный под именем
дворового егеря. Этот высокий стройный мужик в коротком зипунишке до колен, подпоясанный веревочкой,
обязан был, по приказу Варвары Петровны, доставлял,
дичь на барский стол. Выслушав его доклад о выводках
дупелей и коростелей, И. С. говорил ему, вынимая деньги
из кошелька: «Ну, теперь распоряжайся мною, Афанасий. как знаешь».
Этот спутник 11. С. был великий специалист во всех
родах охоты, начиная с медведя и кончая гольцом. Прелестный рассказ Тургенева «О соловьях» был записан
буквально со слов Афанасия-Ермолая. Хорь, Касьян,
Калиныч, однодворец Овсянников, Лукерья, Бирюк,
деревенские дети — все это были живые лица, выхваченные прямо из жизни. Это были «действительные
явления», хотя явно идеализированные и далеко необычные. Эти явления с такой поэзией умел всегда передать художник-поэт, пропустив через фантазию. И это
были не Васьки, не Ваньки, не гоголевские глуповатые
Петрушки и Селифаны, но и не типичные, не характерные образы. Это были «счастливые исключения», это
были ярко одаренные, мыслящие и глубоко своеобразно
чувствующие индивидуальности да фоне родного пейзажа. С каждым новым очерком Тургенев все дальше
отходил от физиологических очерков, углубляя стиль
Роголя. Невинные заглавия, сдержанность тона, отсутствие публицистики спасли от цензуры эти рассказы,
но когда все эти лесные и степные цветы были собраны
и один букет в книге «Записки охотника», в их поэтический роман ворвалась остро ощутимая струя живого
гоголевского протеста и отрицания бесчеловечной системы, придавившей человека, в лучшем и благороднейшем смысле этого слова. Во всех этих рассказах господин был ниже своего раба и по уму и по сердцу и очерчен
приемами натуральной школы. Из всех этих рассказов
"ставал вопрос о крепостном праве. Господина художник
выбирал «е худшего и не лучшего, а самого обыкновенного, даже добродушного, как воплощение среды («Два
помещика»), и от этого картина крепостного права становилась еще более яркой и убедительной. В блестяще
""писанном, хотя явно парадоксально-неубедительном
°Черке Л. Гроссмана «Ранние рассказы Тургенева» (ири''Чіл композиции «Записок охотника») автор пытался
разрушить легенду об эманоипаторской тенденции «Записок охотника».
«Поистине,—говорит Изящнейший представитель эететно-дендистокой критики, — автор «Леса и степи», вопреки
его позднейшим признаниям, разворачивая картины
своей усадебной, степной и лесной Руси очень мало
думал о пропагандной « зажигательности » этих тонких
акварелей»... и далее: « З н а ч е н и е к р е п о с т н и ч ес т в а д л я Т у р г е н е в а б ы л о з д е с ь к о м п оз и ц и о и и о е. Моменты, факты и эпизоды и типы
крепостного строя служили ему благодарным материалом
для разрешения композиционных трудностей».
Наивней, бездоказательней и тенденциозней такого
утверждения еще не было в литературе. Право, было
лучше умолчать о «Записках охотника», как это сделал
когда-то Айхенвальд в этюде о Тургеневе.
Совершенно произвольно вычеркивается одним росчерком пера и вся эпоха, когда почему-то были в моде «деревенские истории», последнее слово европейской литературы, трудный вид крестьянского рассказа, — вычеркивается целая полоса русской литературы, когда Некрасов в 1845—184G годах выступает со своими стихами
из крестьянской жизни, когда Григорович выступает
со своими: «Деревней» — 1846 г. и «Антоном-Горемык о й » — 1847 г., Достоевский с «Бедными людьми» —
1845 г., Даль со своими «Повестями, сказками и рассказами казака Луганского» — 1846 г., Герцен с «Сорокой-воровкой»— 1848 г., рано начавший писать самоучка И. Кокорев пишет своего «Саввушку» в «Москвитянине» в 1852 Г.
Тема о мужике, деревенская история, была не композиционной задачей, а заданием историческим, вытекала
из обостряющихся отношений и на Западе и в России.
Не для оживления пейзажа ввели Григорович, Тургенев, Луга некий-Даль, Некрасов, Кокорев, Герцен м,у-
жика в литературу, и не для придания динамизма и
Драматизма Тургенев включил дворовых и помещиков
в свою портретную галлерею, в свои однообразно построенные очерки, обычно дававшие два портрета, два характера
(«Хорь и Калиныч», «Ермолай и мельничиха», «Два
помещика»).
Творец «Бурмистра» и «Муму» об'единил все свои
образы картиной крепостных отношений, внимательно
приглядываясь к «гнусной российской действительности» и отражая д е й с т в и т е л ь н ы е
явления
под гул социальной революции в Европе.
«В 1846 году, — рассказывает в своих «Литературных и
житейских воспоминаниях» И. С. Тургенев, — появилась повесть г-на Григоровича под заглавием «Деревня», по времени п е р в а я
попытка сближения нашей литературы
с народной жизнью, первая из наших «деревенских историй»,— Dorfgeschichten. Написана она была языком несколько изысканным, не без сентиментальности; но стремление к реальному воспроизведению крестьянского быта
было несомненно. Покойный И. И. Панаев, человек добродушный, но крайне легкомысленный и способный схватывать одни лишь верхи верхушек, уцепился за некоторые
смешные выражения «Деревни» и, обрадовавшись случаю
поглумиться, стал поднимать на-смех всю повесть, далее
читал в приятельских домах некоторые, но его мнению,
самые забавные страницы. ІІо каково жо было его изумление, каково недоуменно хохотавших приятелей, когда Белинский, прочтя новость г-на Григоровича, не только нашел
ее весьма замечательной, но ri о м ѳ д л е и и о о п р е д ел H л со з н а ч е н и е и п р е д с к а з а л то д в и ж е н и е ,
тот поворот, к о т о р ы й в с к о р е потом произош е л в н а ш е й с л о в е с н о с т и » . (T. XII, стр. 29.)
Стоит прочитать восторженное письмо Белинского и
Негодующие отзывы славянофилов, чтобы увидеть, как
:'аДела всех
эта «деревенская история» Григоровича,
глубоко взволновала всех и другая его повесть—«Антоп°ремыка».
«Вероятно, ты уже получил Jl-ю книгу «Современника»,—
пишет Белинский В. Боткину,— там понести Григоровича,
которая и з м у ч и л а м е н я ; читая ее, я все думал, что
присутствую
при
экзекуциях.
Страшно!
Вот, поди ты: дурак пошлый, а талант. Цензура чуть ее
не прихлопнула. Конец переделан — выкинута сцена разбоя, в которой Антон участвует». (Т. III, стр. 287. «1—8 ноября 1817 г.)
II к той же повести возвращается еще раз в декабрьском письме к тому же Боткину,
«Ни одна русская повесть не производила на меня такого страшного, гнетущего, мучительного, удушающего впечатления: читая се, мне казалось, что я и конюшне, где
благонамеренный помещик порет и нстязуот целую вотчину— законное наследство его благородных предков».
(Т. III, стр. 324—325.)
Почти одновременно (19 дек. 1847 г.) И. О. Тургенев пишет П. Виардо о той же повести:
«Я подавно получил письмо от моих издателей, все они
в один голос восхваляют мою деятельность; вместе с письмами прислали мне последний номер нашего журнала.
13 нем я нашел з а м е ч а т е л ь н у ю повесть некоего Григоровича».
Тема о бедных людях была в центре внимания Тургенева еще с 1846 г. В этом году, как мы уже говорили,
он пишет критическую заметку о повестях казака Луганского и печатает ее в «Отѳч. Зап.», № 1, 1847 г.
Ив. Серг. называл Да л я-Луганского н а р о д н ы м
писателем.
Пребывание за границей, письмо Белинского Гоголю,
повести Григоровича, тоска по родным полям, надвигающийся разрыв с матерью — поставили перед художником
в центре родную закрепощенную деревню. И первые
свои парные портреты он пишет в стиле «физиологических очерков», напечатанных в сборниках «Физиология Петербурга»,
«Записки охотника, — говорил Тургенев, — это в свое
время повые, впоследствии далеко опереженные этюды,
была написана мною за границей. Некоторые нз них в тяжелые минуты раздумья о том, вернуться ли мне на родину
или нет? Мне могут возразить, что та частичка русского
духа, которая в них замечается, уцелела не по милости
моих западных увлечений и помимо моей воли. Трудно
спорить об этом предмете — знаю только, что я, конечно,
не написал бы «Записок охотника», если бы остался в России». (T. XJI, стр. 6.)
Но нельзя забывать, что за натуралистическими
Штрихами, рисующими пошлость помещичьей среды и
быта, главным героем «Записок охотника» явился пейзаж, русский пейзаж. Иван Сергеевич в своей работе
все дальше и дальше отходит от физиологического
Уклона, все беззаветнее и нераздельнее отдается поэзии
Деревенской природы, ее леса и степи, ее весны и лета,
выхватывает меткие живые штрихи прямо из жизни
природы.
«Деревенские истории» Жорж Занд, которыми И. С. зачитывается в Куртавенеле, захватили его своим горячим
Порывом к зеленому миру и, конечно, влияли на композицию этих рассказов. Не следует забывать, что
в 40-е годы Жорж Занд с ее социальными романами вытеснила Шиллера с его устремлением к идеалистической
философии, с его «рефлектирующей поэзией».
Как раз в 1844—1852 годы Жорж Занд дает целый
Ряд своих деревенских историй, пасторальных романов:
в 1844 г. она печатает «Жанну» ; в 1845 г. — «Мельницу
в Анумбо»; в 1846 г.—«Чортово болото»; «Маленькую ФаДетту» — в 1849 г.; «Франсуа де-Шампи» — в 1850 г.;
«Ночные видения в деревне» — в 1851 г.
В этих произведениях, проникнутых деревенским характером, нежною любовыо к з е л е н и , к простым
Деревенским людям, она дала целый ряд образов несколько идеализированных, опоэтизированных крестьян.
Тургеиев.
97
Эти рассказы, как и «Дача на Рейне» дАуэрбаха,
оказали огромное влияние на автора «Зішсок охотника».
Проф. Сумцов, Гальперин-Каминский, Вл. Каренин
указывают на большое сходство между «Касьяном
с Красивой Мечи» и Пасьянсом из романа «Моггра» Жор®
Занд, между «Бежиным лугом» и «Портовой лужей» —
ее же.
17/5 января 1848 г. И. 0. пишет Полине Виардо, влюбленной в творчество Жорж Занд:
«Ваш муж, вероятно, говорил вам о новом романс
m-me Занд, который печатается в фельетоне «Journal des
de'baisi: «Франсуа де-Шампи». Он написан в ее лучшей манере: просто, правдиво, захватывающе. Может быть, она
вставляет в него слишком много крестьянских выражений,
это местами придает ее рассказу некоторую деланность.
Искусство — не дагерротип, и такая великая мастерица, как
m-me Занд, могла бы обойтись и без этих капризов художника с некоторым притуплённым вкусом, но очень ясно, что
ей выше головы надоели всякие социалисты, коммунисты,
ІІьер Jlepy и другие философы, что она ими измучеиа и
с наслаждением погружается в источник молодости и ск у с ст в а наивного
и но о т в л е к а ю щ е г о
от
з е м л и . Между прочим, в самом начало предисловия находятся несколько строк описания осеннего дня. Это удивительно! Эта женщина имела талант передавать самые
тонкие мимолетные впечатления твердо, ясно и понятноОна умела р и с о в а т ь все, даже благоухание и мелкие
звуки»... 1 )
Вот это и а и в н о е и с к у с с т в о , э т о у м е н ь в
ф и к с и ро в а т ь
мим о л е т н ы е в печ а т л е ня я
от п р и р о д ы
и з а р а ж а т ь ими,
захватывать
музыкой своих гармонических переживаний — более всего прельщает Тургенева, прежнего гегельянца и магистр*
философии, очаровывает, как художника, который тонко
О И. С. Т у р г е н е в. Неизданные письма к г-же П. ВиарД0'
стр. 37.
поглощает ароматы деревня, звуки леса, прозрачность
вод» и весь отдается музыкальной гармонии своих
чувств. В его рассказах часто попадаются целые куски,
написанные белыми стихами, как указывает Н. Л. Бродский (сборник «Тургенев и его время», 193 — 203) *)>.
Этот лиризм пейзажа у Жорж Занд с т а л л и р и зы о м т у р г е н е в с к о г о , а и о з д н ее ч е х о в с к о г о
н о й з а ж а.
Это было остро воспринято и усвоено Тургеневым
в 40-е годы, это резко отделило его творчество от абстракта ого риторического писания первого ученического
периода, от произведений, которые у него отзывались
литературщиной, и эти завоевания остались в его произведениях до конца дней его.
Когда в 1876 г. И. С. Тургенев узнал о смерти Жорж
Занд (род. 1804 г.) там, в Ногане, среди родных ей полей,
он тотчас же написал о ней строки, в которых подчеркнул тот же л п р и з м и ту же н а и в п у ю влюбленность в зеленый мир.
Свое письмо к Суворину в 1876 г. он заканчивает
словами одной доброй француженки, присутствовавшей
при последних минутах писательницы:
«Последние
слова
нашего
верного
друга
были:
«О с т а в ь т е з е л е и ь!» «Laissez la verdure!», т.-е. по ставьте камня па могиле, пусть па ной растут травы. И оо воля
будет уважена, на ее могиле будут расти один дикнѳ цветы»...
3 е л е н I, родного Спасского, окружающих его полей,
елень лесов, степей и полей Орловской, Калужской,
^Ульской губерний, где часто бродил И. С. Тургенев
с ° своим ружьем вместе оо своим Афанасием-Ермолаем,
"сщда в первые же рассказы нашего несравненного по")Та русского пейзажа центральной полосы.
З
О Статья Н. Л. Б р о д е г; о г о. Проза «Записок охотника».
7*
99
В этой живой зеленой раме предстали перед ним все
эти Хори и Калииычи, Касьяны с Красивой Мечи, Лукерьи и Ермолаи с их образной и меткой орловской речыо.
Конечно, и социальный подход Жорж Залд был оценен и воспринят И. С. Тургеневым.
После смерти Жорж Занд в 1876 г. И. С. писал своему
другу Густаву Флоберу о создательнице социального
романа и деревенских историй:
«Русское общество принадлежит к числу тех, на которые m-me Затід имела наибольшее влияние, и н а д о б ы л о
с к а з а т ь э т о»... *)
То общество, на которое Жорж Занд, ученица Фурье,
Пьера Леру, оказала «наибольшее влияние» и в котором
она свое дело сделала, — было русское общество 40-х годов, и русские писатели: Белинский с его социальностью
и Герцен, автор романа «Кто виноват?», и Дружинин с его
«Полинькой Сакс», и Григорович с «Антоном-Горемыкой»,
и Достоевский с «Бедными людьми», и Салтыков-Щедрин, и Тургенев с его «Записками охотника» и с его романами, увенчавшими русскую женщину,—все они прошли через какую-то влюбленность в Жорж Занд. Она
вызвала энтузиазм у своих читателей и почитателей«Она одна из наших святых»,—говорит о ней Тургенев
уже после того как давно «остыл».
Не Шиллер, не Байрон и даже не Гёте, а Жорж ЗаНД
захватила И. С. в 40-е годы на-ряду с Гоголем. В своей
критической статье о «Фаусте» уже в 1844 г. Тургенев
подчеркивает, повторяет: «Как поэт, Гёте не имеет себе
равного, но нам теперь нужны не одни поэты. Мы (и то,
) И. С. Т у р г е н е в . Неизданные письма к г-же Виардо
его французским друзьям, стр. 172.
1
к сожалению, еще не совсем) стали похожи на людей,
Которые при виде прекрасной картины, изображающей
нищего, не могут любоваться художественностью воспроизведения, но печально тревожатся мыслью о возможности нищих в наше время». Это была победа социальности, победа «Толпы». Но надо еще раз подчеркнуть:
зти скорби и страдания человека выступали на фоне
зеленого п золотистого лика природы.
Во всех этих рассказах уже не было прежней пестроты, уже намечалось свое, тургеневское: и в лирическом описании пейзажа, и в мягкой обрисовке целой галлереи портретов, и в просветленном юморе, и в глубокой
вдумчивости, и в изумляющем знании языка и среды, и
в чувстве местного колорита.
В тот же период Тургенев, увлеченный артисткой
Виардо и театром, отдается театру и начинает работать
Для сцены. Большая часть пьес была написана им за
границей. Отсюда надо выключить более ранние его
Произведения: «Стэно»—чисто литературное произведение не для сцены, написанное по образцу философских трагедий или драматических поэм Байрона; «Не°сторожность» — драматический отрывок, напечатанный
в Ю-й книге «Отечественных Записок» за 1843 г.; опыт
стилизации старинной испанской драмы Сервантеса,
Кальдерона и Лопе-де-Вега, на которую натолкнула
В. С. книга ІІроспера Меримэ «Театр Клары Газу .ль»,
вышедшая вторым изданием как раз в 1842 г. н откуда
Взяты все имена персонажей. Отсюда также надо выключить пьесу «Безденежье»—сцену из петербургской жизни
Молодого дворянина, написанную в 1845 году и напечатанную в 10-й книге «Отечественных Записок» за 1846 г.
^во была попытка создать водевиль, при чем главные
Персонажи — Жидков (молодой человек) и его слуга старик Матвей — были написаны под несомненным влиянием гоголевских Хлестакова и Осипа.
Последующие лучшие ігьссы его относятся к заграничному периоду. Если, живя в России, Тургенев пишет
итальянцев и испанцев по книжным образцам, то, живя
за границей, ои вспоминает дворянские усадьбы с их
зелеными садами, с их покойными диванами и сытым
привольем. Он пишет старинный дом — в стиле Растрелли — сорокалетней помещицы Либановой с к о м и а т о Й,
обращенной
стеклянной
дверью в сад
(«Где тонко, там и рвется», 1847 г.). Он пишет дом богатого помещика Елецкого, при чем сцена представляет зал
с о к н а м и и д в е р ь ю в с а д («Нахлебник», 1848 г.).
Он пишет комедию «Холостяк^», из жизни петербургских чиновников (1849 г.). Он дает комедию в 5 действиях «Месяц в деревне», или «Студент», и снова показывает
помещичью
усадьбу,
покой
и
т и ш ь и в обстановке, где так хорошо дремлется на покойных диванах, развертывает деревенскую
драму
(1S50 г.). В 1849 году он закапчивает водевиль из помещичьей жизни — «Завтрак у предводителя».
Этими акварельными, тонкими, остроумными произведениями, интересными по замыслу, проникнутыми
настроениями, овеянными поэзией, И. С. Тургенев порывал с периодом Кукольника и Гедеонова, против которых выступил с блестят,ей критикой, «порывал с мертвыми копиями с иностранных образцов», как говорит
проф. Б. В. Варнеке («Тургенев — драматург»).
Продолжая II. В. Гоголя в «Безденежье» и «Холостяках», он протягивает руку драме «настроения» и театру
чеховскому. От его «Месяца в деревне» до «Дяди Вани» —один шаг.
Сам Тургенев, издавая в первый раз собрание своих
«Сцен и комедий», пишет в 1879 году «Вместо предисловия» и скромно заявляет, что, «не п р и з н а в а я
в себе драматического таланта», он не уступил бы просьбам издателей, желавших напечатать его сочинения
ûo всей полноте, «если б не думал, что его пьесы, неудовлетворительные на сцене, могут представить некоторый
интерес при чтении». Он был слишком скромен: его «Месяц в деревне», «Провинциалка», «Нахлебник» — живут
и поныне па сценах лучших театров.
Эти тургеневские пьесы родились не от чтения драматических произведений, а от общения со сценой и
с жизнью.
В своих письмах к П. Виардо за 1847—1848 г.г. он
Пишет о всех театральных новинках и премьерах. Он посещает пьесы Окриба, комическую оперу, повидимому,
смотрит новую пьесу Бальзака «Мачеха», салонную комедию. в которой в самом патриархальпом, мирном заТЙІПЬИ назревает буря.
Несомненно, он широко использовал достижения европейской сцены — «водевиля-проверб» на тему пословиц
"hooee и семейной, домашней драмы, пришедшей на смену
героической комедии. Эти достижения помогли ему ярче
воспроизвести и привести в движение знакомую жизнь
Помещичьей усадьбы на фоне зеленого сада, который заглянул почти во все его пьесы.
Но на-ряду с писанием своих «деревенских историй»
11 усадебных
пьес Тургенев накапливал, фиксировал
І! памяти,
заносил в записные книжки впечатления
°т безумного» года. В 1848 г. он выезжает в Брюссель, НО уже '26 февраля спешит возвратиться в ПаРп®. Целые дни он проводит на улицах Парижа
І! Дни революции,
перед лицом революционной толпы
«Могучей», в которой «все тонет» и которая влечет и его
Моментами. В январе 1849 г. он в Версале, затем в ПаВ мае 1849 г. он три недели болен холерой и, как
°бЫчно во все опасные, острые моменты, переживает
рунический страх» '), от которого тщетно хотел
*) Выражение его отца. В. Л.-Р.
когда-то излечить его покойный отец. Полипе Виардо,
раз'езжающей с гастролями по Европе, он пишет
длиннейшие письма-дневники, нисьма-отчеты, письма,
похожие на черновые наброски будущих работ. В этих
письмах ои сообщает не только о своих работах
и планах, но и подробно говорит об исторических
событиях.
Увлечение певицей Виардо не мешало И. С. в период
революционной бури 1848—1849 г.г. внимательно прислушиваться к историческим событиям, к революционной
улице и ее героям. Это видно и из писем Полине Виардо
и из позднейших воспоминаний художника, который,
как и Бакунин, своими глазами видел революцию.
При чем Тургенев с м о т р е л как «прирожденный зритель», а Бакунин у ч а с т в о в а л в н е й как прирожденный революционер.
В драгоценнейших очерках-воспоминаниях «Человек
в серых очках» («Из парижских воспоминаний 1848 г.»),
«Наши послали» (эпизод из июньских дней 1848 г. в Парняге) худоягник дает достаточно материала, чтобы судить о том, как интересовала и захватывала создателя
Рудина париягская революционная улица.
Всю зиму с 1847 г. по 1848 год он прожил в Парняге.
Квартира его находилась недалеко от Пале-Рояля, и он
почти каждый день ходил туда пить кофе н читать газеты. Там он встречался и вел интереснейшие беседы
о судьбах революционной Франции с м'сье Франсуа —
замечательным «человеком в серых очках», подлинное
имя которого осталось неизвестным. «Незадолго Д°
24 февраля, — вспоминает Тургенев, — я уехал в Бельгию, и весть о государственном перевороте во Франции
дошла до меня в Брюсселе». Ои немедленно вернулся в Париж и целыми днями бродил по бульварам. В Париже он наблюдал героя-рабочего, описанного
в очерке «Наши послали». (T. XII. стр. 146.)
«26 февраля, в 6 чае. утра, я еще лежал, хотя уже
не спал, в постели, в номере гостиницы, как вдруг наружная
дверь растворилась настежь — и кто-то зычио прокричал:
«Франция стала республикой!». Не веря ушам своим, я
вскочил с кровати, выбежал из комнаты. По коридору мчался
один из гарсонов гостиницы и, поочередно раскрывая двери
направо и налево, бросал в каждый номер свое поразительное восклицание. Полчаса спустя я был уже одет, уложил
свои вещи и в тот же день несся по железной дороге в Париж»... (T. XII, стр. 122.)
В июньские дни 1848 г. И. С. Тургенев жил в «несуществующем ныне доме» на углу улицы Мира и Итальянского бульвара, когда в воздухе пахло порохом,
когда каждый чувствовал близость решительного столкновения.
«Ca a commencé!» («Началось») —сказала мне в пятницу
утром 23 июня прачка, принесшая белье. По ее словам,
большая баррикада была воздвигнута поперек бульвара, недалеко от ворот Сѳн-Дѳпи. Я немедленно отправился туда»...
(T. XII, стр. 129.)
Художник описывает перестрелку на бульваре и баррикаду в конце одной из улиц.
«Трагедия началась — и в серьезности ее уже нельзя
было сомневаться, хотя едва ли кто-нибудь даже в ту минуту подозревал, каких она достигнет размеров. Мне но
приходилось драться, — пишет этот
великий художник
слбва, — ни по ту, ни по сю сторону баррикад. Я вернулся
домой».
Для иностранца целый день прошел в тревоге н ек а з а н н о и, он не сходил с Итальянского бульвара,
запруженного всякого сорта людьми. IIa следующий,
ч е т в е р т ы й из памятных июньских дней вышел
приказ Кавеньяка, запрещавший всякое движение, на
Улице. Это было 26 июня. «Наступило, — пишет Тургенев в упомянутом очерке «Наши послали, — страшное,
^Учительное время». В это время И. С. наблюдал героизм
старика рабочего, о котором с редкой теплотой рассказал
с своем очерке. (T. XII, стр. 146.)
с
Этот очерк, где художник-«буржуа» воздавал дань
своего изумления блузникам, был написан через два
дцать лет после 26 июня 1848 г. — в 1868 г.
Интересно отметать при этом любопытный факт
из истории художественного творчества И. С.
В 1865 г. в сентябре вышло третье издание сочинений И. С. Тургепева: Т. т. I—V, Карлсруэ 1865 г., Салаева.
К роману «Рудин» в этом издании была прибавлена заключительная страница, начинающаяся словами:
«В знойный полдень 2(і июля 1848 г. в Париже, когда
уже восстание национальных мастерских было почти по
давлено, в одном из темных переулков предместья св. Антония батальон линейного войска брал
баррикаду»...
«На этой баррикаде, уже разбитой, уже почти покинутой,
появился высокий человек в старом сюртуке, подпоясанный
красным шарфом, в соломенной шляпе и в седых растрепанных волосах. В одной руке он держал красное знамя, в другой — кривую и тупую саблю, и кричал что-то напряженным,
тонким голосом, карабкаясь кверху и помахивая знаменем
и саблей. Этот высокий иностранец был убит пулей, прошедшей сквозь самое сердце. Его приняли за поляка.
Этот Polonais был Дмитрий Рудин».
Известно, что в лице Рудина, был выведен Михаил
Бакунин.
Бели 26 июня 1848 года из рабочих кварталов
«наши послали» своего товарища-блузника к иностранц у — успокоить его... то 26 июля 1848 г. эта иностранцы,
люди 40-х годов, послали одного из своих на баррикады.
Впрочем, Михаил Бакунин был в Париже в фев р а л ь с к и е д н и , где провел три недели революционного запоя. Его также застало в Бельгии известие о февральской революции.
«Стремительно захватив на всякий случай паспорт
одного из приятелей, ои бросился во Францию; на границо
его встретила радостная весть, от которой у него мороз пробежал по коже: и Париже провозглашена республика!»
Железная дорога была разрушена, он пришел в Вала,нсье пешком. «Он поселился, — читаем мы в книге Полонского «Бакунин», — в казармах, где расположилась
революционная гвардия 'Косендъера, прожил и здесь
не более педели, вместе со всеми упиваясь восторгом
победы».
Герцен, проведший февральские дни в Италии, вспоминает со слов Бакунина эти первые дни революции.
«Это были лучшие дни в жизни Бакунина», — говорит
Герцен.
После призыва Николая I в его манифесте 14 марта
1848 г., обращенного ко всякому русскому верноподданному,—бороться против «мятежа и безначалия, возникНшх во Франции и разлившихся повсеместно с наглостью,
возраставшей по мере уступчивости правительства»,—
Варвара Петровна настойчиво зовет своего любимого
сына под свое крыло в Спасское, но сын остается в ПаРиже, об'ятом пожаром социальной борьбы.
В 1850 году из России приходят тревожные известия о болезни Варвары Петровны. Надо ехать, а. сын
все медлит покинуть чужое гнездо. В 1850 г., приехав
в Куртавенель, этот «остров Цирцеи», он пишет 16 мая
"паровавшей его волшебнице:
«Я в Куртавенеле. Скажу откровенно, я счастлив, как ребенок, что снова нахожусь здесь. Я пошел поздороваться
со всеми местами, с которыми я прощался перед от'ездом.
Р о с с и я п о д о ж д е т — эта огромная и мрачная фигура,
неподвижная и туманная, как Сфинкс Эдипа».
Светлый Куртавенель заслонил лутовиновский дом,
заслонил грозную мать, заслонил властную госпожу
Варвару Петровну, которая недаром звала гениальную
"евицу «проклятой цыганкой».
Французские события заслонили медленную глухую
•Ѵевдную жизнь николаевской России. Художник с жад-
ностыо накапливает впечатления, впитывает дух эпохи,
он разрабатывает тот буржуазно-европейский подход,
тот исторический фон, который позднее ему понадобится
для его романов. Недаром, живя во Франции перед лицом
революционных событий, Тургенев много своего времени
отдает чтению газет в кафе, переводам Сен-Симоиа и изучению истории. 6 июля 1849 года он пишет Полине
Виардо: «Вот что я прочел во все время как я живу
в Куртавенеле»,—и далее следуют перечисления и разбор
трудов по русской и европейской истории. Тот Тургенев,
который в университете плохо успевал как раз по истории и увлекался литературой, теперь, становясь настоящим, подлинным художником, увлекается историей.
Он прочитывает два тома руководства истории Отто,
русскую историю Устрялова, историю средних веков Роттека, воспоминания Боссе о Наполеоне. Он прочитывает
много и других, неисторических книг и в заключение
длинного письма-отчета добавляет:
«Как видите, в конце концов, я не терял напрасно времени, так как все вышепоименованные книги я прочел —
не перелистывал, а прочел» *).
В эти годы созрел изумительный мастер исторического прогноза.
В июне 1850 г. Тургенев выехал из Парижа в Штеттин,
а оттуда в Петербург. В июле из Петербурга оп поехал
на свидание с матерыо.
Иван Сергеевич, уже известный писатель, и Николай
Сергеевич, его брат, еіце в 1841 г.4 женившийся, вопреки
воле матери, на Анне Яковлевне Шварц — рижской немке,
бедной девушке, проживавшей в лутовиновском доме
в качестве камеристки—и к пятидесяти годам обремененный семьей,—оба испытывали постоянную нужду и гово) Тургенев.
стр. 73 — 74.
1
Неизданные
письма
к
г-же
Виардо,
рили об этом с матерью в самых нежных и почтительных
выражениях. Они просили определить им постоянную
ренту. Варвара Петровна обещала все сделать для них,
но на самом деле издевалась и злорадно испытывала
их терпение. Тогда И. С. высказал матери все, что у него
накипело, указывая и на лишения брата и на жестокое
отношение матери к людям. Мать прогнала сына, своего
Ваничку, с глаз долой. Десятидневное свидание братьев
с матерыо кончилось полным разрывом. Братья уехали
не в лутовиновский дом, а в отцовскую деревеньку Тургенево, а через несколько месяцев владелица Лутонинова скончалась в Москве, не отвечая на письма детей
и мечтая их разорить. Она приказывала управляющему
все продавать за бесценок и жечь. Чтобы заглушить ужас
перед смертью, она приказала в соседней комнате оркестру играть веселые пьесы; она хрипела в предсмертной агонии, унося из .жизни неугасимую злобу.
После ее смерти братья миролюбиво поделили оставленное миллионное наследство. И. О. стал владельцем
Спасского-Лутовинова и ряда имений; он стал получать
ежегодно 25.000 франков.
Как яге поступил с крестьянами новый владелец?
В письме к О. А. Венгерову от 19 июня 1874 г. он
сообщает:
«Когда матушка скончалась, я пемедленно отпустил
дворовых на волю; пожелавших крестьян перевел на оброк,
всячески содействовал успеху общего освобождения, при выкупе везде уступал Ш часть и в главном имении не взял
ничего за усадебную землю, что составляет крупную сумму.
Другой, быть может, на моем месте сделал бы и больше и
скорее, но я обещался сказать правду и говорю ее, какова
она ни есть. Хвастаться ею нечего, но и нечестия, я полагаю,
примести она не может» 1 ).
H Первое собрание писем И. С. Т у р г е н е в а, стр. 284.
Т І . ЭПОХА ЦЕНЗУРНОГО ТЕРРОРА. ОТ ГОГОЛЯ
К ПУШКИНУ
Возвращение И. С. Тургенева в Россию в 1850 г.
совпало с самой беспросветной эпохой в русской истории.
Характер этой эпохи был ярко обрисован весьма умеренным и весьма рассудительным П. В. Анненковым,
другом и советником И. О. Тургенева, который с середины 50-х годов начинает играть все большую роль в его
творческой работе. В интереснейшей главе из его «Воспоминаний» — «Две зимы в провинции и деревне, с генваря 1849 г. по август 1851 г.», главе, впервые увидевшей свет в 1922 г., в № 18 журнала «Былое» (стр. 1—18),
выпукло выступают и время, и среда, и сам Анненков.
Несколько выдержек из этого документа введут насв атмосферу 1848—1855 годов.
Анненкову, приехавшему из Парижа в октябре
1848 г. в Россию, состояние Петербурга представляется
н е о б ы ч а й н ы м.
«Страх правительства перод революцией, террор внутри,
предводимый самим страхом, преследование печати, усиление полиции, подозрительность, репрессивные меры без
нужды и без границ, оставление только что возникшего крестьянского вопроса в стороне, борьба между обскурантизмом
H просвещением и ожидание войны. Салтыков уже сидят
в крепости за свою првоеть. Пересмотр журналистики и писателей. На сцену выступает Бутурлин с ненавистью к слову,
мысли и свободе, проповедью безграничного послушания,
молчания, ДИСЦИПЛИНЫ. Необычайные теории воспитания закладывают первый камень для тяжелого извращония умов,
характеров и натур»... («Былое», 1022 г., № 18, стр. 4) *).
1849 год П. Анненков проводит в деревне, а затем
до весны — в Симбирске.
«Люди жили словно притаившись, На улице и повсюду
царствовала полиция, официальная и просто любительская,
да аппетиты к грабежу, наживе, обогащению через государство развились до неимоверности. Они даже поощрялись. Что
тогда происходило под личиной добрых правил беспорочного прохождения карьеры, начальнического достоинства...
Никакие предприятия не могли состояться без- приглашения
в даровые участники в е л ь м о ж времени, так как всякое,
какого характера оно бы пи было, с ними могло надеяться
на успех».
Как же относилось крепостническое дворянство и
Дворянская бюрократия ко всем этим мерам высшего
правительства?
11. Анненков констатирует, что
«у лихоимцев, казнокрадов и наиболее грубых помещиков
развивается патриотизм — ненависть к французам и Европе:
«Мы их шапками закидаем!»—и родомонтада, скрывающая
плохо р а д о с т ь , ч т о в с е д о с а д н ы е
вопросы
о к р е п о с т н и ч е с т в е и п р о ч е м — т е п е р ь и о х ор о и е и ы. Возникает царство грабежа и благонамеренности
в размерах еще небывалых».
Мало отрадного показывает 11. Анненков и в лагере
Либерального передового дворянства, в лагере наиболее
Т о н к и х помещиков. Там господствовал страх. Появление в 1850 г. за границей на французском языке знаменитой брошюры Герцена «О развитии революционных
Идей в России» было равносильно взрыву бомбы. Эта
1
) «Былое», 1022 г., № 18, стр. 1—18. П. А и и е н к о в. «Две
в провинции и деревне с гонкаря 1849 г. по авг. 1851 г.»
брошюра напугала друзей Герцена, особенно трусливого
В. 11. Боткина—эстета, сибарита и либерала за бокалом
шампанского.
Далее сам Анненков явно недоволен Герценом. Как
известно, знаменитый Чаадаев, которого превознес Герцен, в панике написал письмо шефу жандармов—Орлову.
П. В. А. указывает на «терроризацию», захватившую
и провинцию и столицы, в особенности после ареста
в апреле 1849 г. петрашевцев. Об этом аресте II. В. А.
узнал от «очень испуганного» Н. А. Некрасова,
В мрачный ад русской жизни, исполненной страха и
трепета верноподданных, попал прямо «с корабля
на бал» И. С. Тургенев в 1850 году, после того как видел своими глазами социальную революцию во Франции
и после того как своими «Записками охотника» завоевал
широкую известность в Госсии. Бичи и скорпионы цензуры и полиция обрушились на его творчество еще до
его приезда.
В марте 1849 года была запрещена к печатанию и
представлению пьеса «Нахлебник», в которой должен
был выступить Щепкин в свой бенефис. Цензурный комитет признал эту комедию «совершенно безнравственной, наполненной выходками п р о т и в
русских
д в о р я н , представляемых в презренном виде» ')•
В 50-м году была запрещена к п е ч а т и комедия,
уже поставленная па сцене —«Завтрак у предводителя»Комедия «Студент», написанная в 1849—1850 годУ>
могла появиться в печати только в 1855 году под заглавием «Месяц в деревне» и была совершенно изуродована,
по требованию цензуры.
В 1852 году 21 февраля умирает Гоголь. Его смерть
потрясает И. С. Тургенева.
і)
Литер. Музеум. Цензурн. материалы. I отд. IV сскцп"
Госуд. Архиви. Фонда под ред. Н и к о л а е в а и О к е м а 11 '
Петроград.
В письме к П. Виардо от того же числа у него вырывается буквально вопль скорби.
И вот ученик Гоголя, последователь принципов патуральной школы, пытается откликнуться на смерть учителя в «С.-Петербургских Ведомостях», но попечитель
С.-Петербургского учебного округа, граф Мусин-Пушкин,
не устыдившийся назвать публично Гоголя «писателем
лакейским», 26 февраля запретил напечатать заметку
И. С. Тургенева, в которой Гоголь был назван «Великим». Тогда друзья художника В. П. Боткин и гувернер
Детей графини Салиас — Феоктистов напечатали эту непропущенную в Петербурге заметку в Москве, в виде
«Письма из Петербурга», в «Московских Ведомостях»
(13 марта 1852 г. № 32).
Тогда возникло дело секретного отделения канцелярии московского военного генерал-губернатора под Ni 74
за 1852 г. «О литераторе Тургеневе, Феоктистове и Боткине» *)• Немедленно посыпались кары, хотя Феоктистов
и Боткин доказали, что печатали в «Московских Ведомостях» письмо из Петербурга, не зная о запрещении
иго в Петербурге, — однако за обоими был учрежден
полицейский надзор, ибо «Боткин, по сведениям, имевшимся тогда о нем, обнаруживал несколько свободный
°браз мыслей», а Феоктистов, по окончании курса в Mo
°ковском университете, не поступил на службу.
Сам автор был 16 апреля посажен под арест в учалок, а через месяц выслан под надзор в деревню.
В письме из участка он сообщает о своем аресте Полине Виардо и бросает очень характерное замечание:
*) Об этом деле см.: 1) Цензуры, архив. «Документы по истор.
Литорат. и общественности», вып. II. «И. С. Тургенев», заметка
Б е л ь ч и к о в а. «К истории письма из Петерб. о смерти
"оголи», стр. 159 —164. 2) О к с м а и. «И. С. Тургенев. Исслѳдов.
и матер.». Вып. I. «К ист. письма из Петерб. о смерти Гоголя».
стр. 110 — 112.
о
а
Тургенев.
113
«Я мог' бы послать вам прядь седых волос — без преувеличения».
Уже из участка И. С. посылает письмо царю о своем
аресте.
В 1853 г. он ходатайствует, уже из деревни, и перед
генералом Дуббельтом и перед гр. Орловым о разрешения
ему в'езда в столицу. В ноябре 1853 г. ему «высочайше
разрешено» приехать в Петербург. В декабре он уже
в Петербурге, и редакция «Современника» устраивает
в его честь обед. Сидя в полицейском доме, он изучает
польский язык и пишет рассказ «Муму» о немом Герасиме и его собачке Муму, которую он должен был уничтожить по приказу барыни. Об этом рассказе Карлейль
говорит, что «никогда не читал ничего более трогательного». Этот рассказ появился после долгих мытарств
в мартовской книжке журнала «Современник» за 1854 г.
Появление этого рассказа было сочтено- в охранительных кругах за серьезнейший промах цензуры, ибо в нем
«представляется пример неблаговидного применения помещичьей власти к крепостным крестьянам».
Но особенно мучительные минуты пережил И. С. Тургенев при появлении отдельного издания «Записок охотника» в двух томах 1 ).
Право на издание «Записок охотника» он подарил одному из старейших членов кружка Белинского—II. X. Кетчеру, и 6 марта тот получил в Москве официальное дозволение на выпуск двух томов «Зап. охотника». Но вот автор
их попадает 16 апреля в полицейскую часть в связи с
письмом о Гоголе, а затем — под надзор полиции, и, конечно, цензура настораживается. Уже в письме от о июня
к И. Аксакову Тургенев говорит: «Вот и мои «Записки
охотника» совсем готовы, и билет на их выпуск выдаютоднако мы с Кетчером решили подождать»...
*) О к с м а н. И. С. Тургенев, стр. ß — -18. Литературный
Музеум., Т, стр. 315—326, 394—406
Уже 13 май 1852 г. обе части препровождены были
московским цензурным комитетом в канцелярию министра народного просвещения, а через десять дней особым
чиновникам управления цензуры предложено было начать
следствие. Отпечатанные листы сличались с напечатанными ранее в журнале очерками. Было установлено,
что в этом издании рассказы были пересмотрены автоРом, исправлены и дополнены в трех направлениях:
1) была внесена замена одного или нескольких слов для
ясности действия и усиления выражения; 2) были внесены слова и фразы и целые места для полноты, определенности мысли и красот описания,—«сюда принадлежат
также впечатления, которые здесь выражены словами,
"о в «Современнике» были обозначены точками»; 3) слова
й места, которые были помещены в «Современнике» и
выпущены в этом издании.
В двух столбцах приводили выдержки из «Современника» и из последнего издания, которые свидетельствуют об огромной если не и с с л е д о в а т е л ь с к о й ,
то просто с л е д о в а т е л ь с к о й работе. При чем призеры свидетельствовали не только об усилении выражений, но и стремлении к их большей ритмичности и музыкальности. В результате следствия министр народного
Просвещения князь ПІиринский-ТІІихматов выступил
с всеподданнейшим
докладом о «Записках охотника»,
тРебуя увольнения от службы цензора кн. В. В. Львова
3 " пропуск их. В особой записке о содержании опасной
Іт вредной книги совершенно отчетливо и ясно выступала крепостническая сословная точка зрения.
«Значительная часть помешенных в ней статей, — доносит царю Ширшіский-ІІІихматов, — имеет решительное направление к унижению помещиков, которые представляются
вообщо или в смешном и карикатурном или еще чаще в предосудительном для их чести виде, как ваше величество
Усмотреть изволите из подносимой при сем записки. Распространение столь п ѳ г. м г о д и ы х м и о и п й насчет поме-
&
11 а
щиков, без сомнения, послужить может к уменьшению уважения к дворянскому сословию со стороны читателей других
состояний». (Литер. Музѳум, I, стр. 317.).
Конечно, цензор был отставлен з а
небрежное
исполнение своей должности; что касается «Записок
охотника», то разрешение их не было взято обратно,
препятствий вольной продаже их не чинили, но строжайше было воспрещено их дальнейшее переиздание
в течение б,нижайших лет.
В 1852 году И. С. Тургенев
пишет повесть
из жизни крепостных и помещиков — «Постоялый двор»
(стр. 302—305). Великолепно обрисовывает фигуры барыни Лизаветы Прохоровны, экономки Кирилловныдворовой девки Авдотьи, дворового Акима, с психологией честного и преданного раба, и мещанина Наума,—
типичного представителя первоначального накопления.
Эта повесть могла увидеть свет лишь в 1855 г. (2-я кн«Современника»), после смерти Николая I.
Многие замыслы Тургенева так и остались незавершенными. благодаря цензурному гнету. Любопытно отметить, что литературные советники Тургенева, с которыми всегда считался художник, также стремились зачастую придать его творчеству более умеренный характерЭто была своеобразная дружеская цензура. В особенности это надо сказать об Анненкове, с которым так
считался слабохарактерный Тургенев. Благодаря вмешательству этого советника автор «Записок охотника» отказался от заканчивапия целого ряда набросков из эпохй
крепостного права.
М. Клевенский в статье «Литературные советники
Тургенева» пишет об этом:
«Аиирнкову не понравился конец Чертопханова, написанный в 1872 г., и он взял слово с Тургенева не делать боДе°
никогда никаких прибавлений к «Запискам охотника». ТУР'
генев тогда сообщил Анненкову, что у него имеется четЫР1'
ненапечатанных рассказа из «Записок охотника». Из и,і:>
два: «Русский немец-реформатор» и «Землеед», были начаты, а «Приметы» и «Незадача» — только набросаны. Некоему Рагозину, издававшему газету «Неделя», Тургенев
обещал дать что-нибудь небольшое и вспомнил о «Землееде».
Ііо поколебленный аргументами Анненкова, предоставлял ему
решить вопрос: писать ли эти рассказы. В письме от 0 ноября Анненков, распространившись предварительно па тему,
что ou сконфужен и польщен оказанной ему честью, все-таки
твердо повторяет свое мнение... «Мимоходом сказать, — пишет Анненков, — веселенький сюжетец «Землеед», рассказывающий происшествие, у которого теперь нет ни нравственного, ни политического смысла, мне — простите сединам —
кажется недостойным Тургенева после всего, что он сделал»... («Веселенький сюжет» состоял в том, что крестьяне
уморили своего помещика, который ежегодно урезывал у них
землю и которого они за это прозвали «З'емлеедом», заставив ого скушать фунтов восемь отличнейшего чернозема.)
Ѳто вмешательство советников относится к началу 70-х годов,
но имеет непосредственное отношение к «Запискам охотника». Нужно добавить, что я 50-е годы книгу Тургенева
«Записки охотника» многие члены либерального дворян
ского общества считали «зажигательной», хотя «веселенькие
сюжеты» в нее и не попали».
Удушливая атмосфера 50-х годов, конечно, угнетала
Удожника. Однако, несмотря на угнетенное настроение
ДУха, Тургенев от 1850 — 1855 г.г. с большим и напряженным вниманием следит за литературой. Он все
Дальше отходит от деревенских историй, от гоголевского
Придания. Он все ближе к пушкинскому, к гётевскому,
011 все более проникается эстетизмом. В этот период он
Увлекается лирикой Тютчева и Фета. В 1854 г. он пишет
-Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютчева» и уговаривает этого, далеко в то время недооцененного другЯми поэта издать в свет собрание своих
сочинений,
же помогает Фету в его переводах Горация.
В 1853 г. от марта по ноябрь он пишет повесть «Два
"Рйятеля»; в 1854 г. он печатает в 9-й книге «Современника» повесть «Затишье». В обеих чувствуется огромное
х
валяние пушкинского Евгения Онегина, с одной стороны,
и поражающего своей глубиной, остротой, обобщающей
силой стихотворения «Анчар». В 1855 г. И. С. Тургенев
заканчивает повесть «Фауст», в которой возвращается
к своему любимому поэту Гёте и дает как бы художественный комментарий к его Фаусту.
Период ученических годов кончился. После пробы пера,
пробы чужих стилей, пробы себя, после метаний художникмастер, зрелый человек, проникнутый этическим чувством,
знающий, куда он идет, вступил на путь об'ективного самостоятельного творчества. Теперь ему нужно большое полотно, чтобы оглянуться на пройденный путь, подвести итоги, охватить жизнь в ее историческом развитии, раскрыть
свое мировоззрение и отдаться наслаждению, которое состоит в «казнении самого себя, своих недостатков в изображенных вымышленных лицах». Художник вступает в полосу своих романов. Поэмы, рассказы и повести являлись
как бы ступенями к ним ; прежние образы — как бы набросками к закопченной картине.
Эти романы как бы осеняют образы А. С. Пушкина,
образы его Татьяны, Онегина... Недаром он пишет
о мая 1851 г. из Спасского графине Ламберт:
«Вы мне говорили, что вы теперь уже почти ничего
не читаете. Возьмитесь за Пушкина в течение лета. Я тоже
буду его читать, и мы можем говорить о нем». В письме
к Дружинину за октябрь 1856 г. он уже писал:
«Вы помните, что я, поклонник и малейший последователь Гоголя, толковал когда-то о необходимости возвращения пушкинского элемента в противовес гоголевскому. Стремление к б е с п р и с т р а с т и ю и и с т и н е
в с е ц е л о й есть одно из добрых качеств, за котср°е
я благодарен природе, давшей мне их».
Этим стремлением к беспристрастию, к истине всец е л о й , к п о л н о й истине — отмечены все ромаЯ"
И. С. Тургенева.
VII. ЧЕЛОВЕК 40-х ГОДОВ
«РУДИН», «ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО»,. «НАКАНУНЕ».
К концу пятидесятых, началу шестидесятых годов
И. С. Тургенев становится модным писателем, знаменитостью, кумиром бесчисленных читателей и в особенности читательниц. Его рвут на части редакции журналов. устроители литературных вечеров, кружки и салоны.
Его первенство признают широкие круги. Тургеневу должен достаться пушкинский перстень, ибо, по преданию,
он переходит к первому поэту. Поэт-новеллист, Тургенев
стал романистом, завоевал репутацию «общественного
писателя, психолога и живописца нравов» и сразу занял
Руководящее значение.
Повести: «Гамлет ІЦигровского уезда» (1849 г.),
«Дневник липшего человека» (1850 г.), «Два приятеля»
(1857 г.) явились как бы предварительной подготовкой
К роману «Рудин». После повестей «Переписка» (1856 г.).
«Фауст» (1856 г.) и «Ася» (1858 г.) И. С. Тургенев приступил к своему роману «Дворянское гнездо».
«Приближалось, однако, время, — пишет П. В. Анн е н к о в , — о б щ е с т в е н н ы х в прямом омыеле романов и для Тургенева. Оно началось с появления повести
«Рудин» в 1856 г. Это еще не был тот полный шедевр,
Какими оказались впоследствии «Дворянское гнездо»,
«Отцы и дети», «Новь», но роман уже заключает в себе
данные, которые блестяще развились с годами».
Расскажем прежде всего историю всех этих романов.
Еще в 1852 г. из петербургской полицейской части
Тургенев пишет Полине Виардо о своем намерении работать над романом. Проходят годы... Идет медленное созревание романа. Только 5 июня 1855 г. он вплотную
принялся за роман «Рудин» и закончил его в первоначальной редакции 24 июля того же года, т.-е. в течение
семи недель, но это была работа вчерне. Начались переработки... К переработкам, вычеркиваниям и вставкам
художник неоднократно возвращается и по папечатании
романа и даже через десять лет присоединил к нему
знаменитый эпилог. В 1856 г. в «Современнике» появился роман «Рудин».
«Дворянское гнездо» было начато в 1858 г. за границей. Заканчивал его художник, по словам П. В. Анненкова, уже всю осень в Петербурге на своей квартире—
Б. Конюшенная, д. Вебера — посреди шума и говора,
приема массы посетителей.
«Тургенев, — пишет друг и советник его Анненков, —
обладал способностью в частых и продолжительных своих
переездах обдумывать нити будущих рассказов так жѳ
точно, как создавать сцены и намечать подробности описаний, не прерывая горячих босед кругом себя и часто участвуя в них весьма деятельно».
Повесть «Накануне» была начата в Виши, во вторник
28/16 июня 1859 г., кончена в Спасском, в воскресенье
25 декабря (6 ноября) 1859 г. и напечатана во 2-й
книжке «Русского Вестника» за 1860 г. Срок для написания в первоначальной редакции потребовался вдвое
больший, чем для написания «Рудина». Во время работы
над романом «Накануне» Тургенев перезжает из ВиШй
в Париж, из Парижа в Берлин, оттуда в Петербург, а из
Петербурга — в деревню, в Орловскую губернию.
Сюжет романа «Накануне» был заимствован: сосед
по имению И. С. Тургенева Коротеев рассказал ему событие из своей жизни. Этот свой рассказ о том, что пришлось пережить в Москве, Коротеев попытался записать
в виде повести и передал ее для поправки и переделки
Тургеневу. Сам же он после пережитой личной драмы
отправился с орловским ополчением в 1855 г. в Крым,
где и умер. Героем его повести был болгарин Катранов,
переименованный в Николая Каменского,
ГІ. В. Анненков рассказывает 1 ), что, проживая с ним
часть зимы 1858—185!) г.г.. Тургенев не раз читал ему
отрывки из скомканной, неумелой, плохой рукописной
повести, удивляя тем, с каким участием он относился
п произведению, не заслуживающему никакого внимания.
Во всех трех романах прежде всего чувствовался рост
Художника и человека, уменье ого подняться на высоту
«всецелой, полной
истины и отрешиться от
своего, личного.
В большинстве его повестей замечается автобиографический элемент. Это отражалось на самой их форме:
Из тридцати четырех — двадцать пять расссказаны были
°т первого лица. Несмотря па то, -что художник прибегал
и этому первому лицу в фикции рассказчика и его первое
чицо в повести не главное, а часто и совершенно постороннее, несмотря на то, что сам Тургенев просит читателя не
Принимать «я» рассказчика сплошь за личное «я» самого
Автора, но во всех почти рассказах и повестях его постоянно выступает та или иная автобиографическая чсрТа> тот или иной момент из детских лет, из периода сту'tenческой жизни, из эпохи скитаний, тот или иной эпиа°Д на охоте... Образы предков, образы отца и матерп,
дворовых, образ самого скитальца, охотника, поэта про-
Ст
') П.
Р. 507.
В.
А и н е н к о в.
«Литературныр
воспоминания»,
лизанного космическим чувством — все время и надолго
вставали в его произведениях, которые часто казались
листками из записной книжки, страницами из дневника.
Теперь личное мелькает на момент то в образе Лежнева
в романе «Рудин», то в родословной Лаврецкого. то
в разговорах Шубина...
«У художника за годы странствования к 40 годам накопилось уже немало «ума холодных наблюдений и
сердца горестных замет». Он уже постиг, что жизнь
не шутка и не забава, а тяжелый труд и п о с т о я н н о е
о т р е ч е н и е . 3 октября 1800 г. он пишет гр. Ламберт 1 ):
«Жизнь в свое удовольствие давно кончилась для меня,
и надо теперь приучаться к н а с т о я щ е м у ж е р т в ов a H и іо с о б о ю, не к тому, о котором мы так много говорим в молодости и которое представляется нам в образе
любви, т.-ѳ. все-таки наслаждения, а к тому, которое ничего
не дает личности, кроме разве чувства исполнения долга, ft
заметьте, чувства сухого, без всякой примеси восторженности или увлечения».
Об этом настоящем жертвовании, о чувстве долга
говорят прежде всего романы Тургенева. Прежняя повесть растянулась, вправлена в историческую раму, диалог стал ярким, живым, значительным. В этом диалоге
судьба России всегда на первом плане.
Самый герой романов прочно связан с современностью. Это или попытка художника подвести итоШ
периоду уже законченному и поставить свой д и а г н о з
хорошо изученной им болезни или попытка дать П р
г н о з и заглянуть в лицо надвигающемуся новому периоду, дать имя новому, самоновейшему герою.
«Главное лицо представляется выражением нашей
современности»,—-писал Тургенев в 1861 г. Достоевской
*) «Письма Тургенева к гр. Ламберт», стр. 70.
о Базарове; то же самое он мог сказать о большинстве
своих героев.
Романы «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне»—
в лице Рудина, Покорского, Лежнева, ІІитасова, с одной
стороны, Лаврецкого, Паншина, Михалевича — с другой,
наконец, Шубина и Берсенева — прежде всего подводили
итог уже пережитому, уже отходящему в прошлое. Фигура болгарина Инсарова была предчувствием надвигающегося нового, идущего н е и з «д в о р я и с к о г о
г н е з д а».
С величайшей об'ективпостыо выносил Тургенев свой
приговор человеку слова, блестящему диалектику, оратору, мечтателю, идеалисту философской складки, лишнему человеку, рыцарю на час—человеку 40-х годов.
Он не щадил ни себя, ни своих лучших друзей. Человеку с л о в а он противопоставил человека д е л.а, деятеля-подвижника в лице Инсарова,
Тургенев продолжал работу в поисках настоящего
Деятеля. И раньше много раз он казнил и развенчивал
человека, которому «решимости бороться не дано».
Эгоистичному Чулкатурину, рассудочному, неспособному «свить1 гнездо» сверхштатному человеку, который
везде лишний, который всегда разбирает себя до ниточки, противопоставляется скромный цельный Бизьменков, умеющий любить, забывая себя.
Когда невеста Чулкатурина из-за Ожигова переживает бурю, и когда петербургский лев выбивает ее из колеи, нелишним оказался около разбитой Лизы простой и
Добрый Бизьменков, и Чулкатурину остается умереть у сегш в сельце Овечьи-Воды. («Дневник лишнего человека,»)
За Бизьменковым и Вязовииным следует умный,
Мешковатый, нефразистый, хозяйственный Лежнев, который противопоставляется красноречивому скитальцу
Буди ну. Позднее за Лежневым пришел Соломин и заслонил Нежданова («Новь»).
Скептику, талантливому веселому шутнику Шубину
противопоставлен человек героического характера, человек дела, решимости — болгарин Инсаров.
Наконец, рассудочному эгоисту Гамлету противопоставлен самоотверженный, беззаветно любящий людей
энтузиаст Дон-Кихот.
В своей статье «Молодость Тургенева», написанной
уже после смерти его, в 1883 г., П. В. Анненков подробно
останавливается на огромной работе, которую проделал
художник над собой, над своим характером в период
своей зрелости1).
«Два приятеля», «Ася», «Затишье,», «Фауст», «Дневник лишнего человека», «Гамлет ІЦигровского уезда»,
«Рудин», «Гамлет и Дон-Кихот»;, «Дворянское гнездо».
«Накануне» — вот те ступени, по которым поднимается
молодой человек — «гениальная натура».
Вязовнин из рассказа «Два приятеля», Веретьев
из «Затишья», Н. из повести «Ася», Чулкатурил
из «Дневника лишнего человека», «Гамлет ІЦигровского
уезда», герой повести «Фауст», Рудин, Лаврецкий из
«Дворянского гнезда», Шубин из «Накануне» — вот эти
образы диалектиков, обаятельных талантливых говорунов, лишних людей, вечных скитальцев, слабосильных
и Слабовольных, робких и пассивных в решительную минуту. Их сломила и изуродовала крепостническая
усадьба и деспотическая овипцовая эпоха. Они все прошли «через центру николаевских годов». У Н. А. Некрасова добрый и честный «человек 40-х годов» признается, что в его натуру вошло обыкновение «пройти
сторонкой в вопросе грозном и живом».
Всем своим диалектикам и скитальцам И. С. противопоставляет простых людей, в духе пушкинского
Белкина.
1
)
Анненков.
«Литерат, послом.», стр.'473.
Прогрессист и постепеновец, Тургенев часто называл
себя «человеком 40-х годов». Даты его жизни часто
совпадают с датами из жизни его героев.
Мы уже отметили в пашем введении, что па смену
и борьбу поколений И. С. Тургенев смотрел глазами
передового европеизированного дворянина 40-х годов,
Дворянина буржуазной складки, противопоставлявшего
крепостному труду—' труд вольнонаемный, рабу и подданному — свободную личность. И. О. вместе со своими
героями мечтал о прогрессивном, постепенном изменении отношений производства и самых надстроек над
производством. Вместо радикального переустройства он
выдвинул вместе с прогрессистами лозунг: «Хоть чтонибудь»! Но сам И. С. — этот диалектик, обаятельный
несравненный рассказчик — прекрасно сознавал, чтохарактер и весь духовный облик, его самого и его
героев, гамлетиз ироваттого постепеновца, оторванного
°т действительности выходца из крепостнической усадьбы, был совершенно лишен элементов активности, воли
к власти, уменья от слова перейти к делу. Это было
больное; место, это была мука художника, человека,
который носил в себе отраву гамлетизма. Да и все
его «вывихнутые»
герои, начиная
с Виктора —
героя «Параши» (1843 г.), отравлены тем же.
Когда в 1864 г. у Н. А. Островской зашел разговор
автором «Отцов и детей» о новом поколении, он
заметил:
«У нас, людей сороковых годов, было содержание без волы, а у тех есть воля без содержания».
Таково было наследие крепостнически-деспотической
нпохи, и это терзало художника, как смертельная боязнь. Он вечно по контрасту стремился к людям поJHiira, к людям воли, героических стремлений и к обаяТльным образам русских самоотверженных девушек.
с
тургеневских девушек, приходи к ним через влюбленность.
Преодоление бездеятельного гениалышчаіпья. блестящей, оторванной от действительности фразы в лице
Рудина, бесплодного скептицизма — в лице ни во что
не верящего Пигасова, преодоление беспочвенного космополитизма в лице Паншина, бесцельного артистизма —•
в лице Шубина, преодоление наследия эпохи 40-х
годов, — вот значение романов для самого художника.
К роману «Рудин» журналистика отнеслась весьма
сдержанно, кроме Сенковского, увидевшего в авторе романа «признаки руководящего пера». Эта сдержанность
радикальной журналистики об'ясняется тем, что в Рудине многие узнали прежнего Мишеля Бакунина и готовы были увидеть желание «свести счеты» с прежним
соратником и другом, от которого далеко отошел художник.
«Впервые, — пишет П. В. Анненков,— является тут почти
историческое лицо, давно занимавшее как самого автора,
так и русское общество своим смело-отрицательным пропагандирующим характером, и является, как несостоятельная
личность в делах общежития, в столкновениях рефлектирующей своей природы с реальным домашним событием. Роман
был п о г р е б а л ь н ы м в е н к о м на гробе всех старых
рассказов Тургенева о тех абстрактных русских натурах,
устремляющихся и пассирующих перед явлениями, ими же
вызванными па свет, — с тех пор они ужо им не производились. И понятно почему — последний прощальный венок
сплетался из качеств человека, заведомо могущественного
но уму и способностям. После этого нечего было больше
прибавлять. Некоторые органы журналистики, оскорбленные
унижением героя, об'яснили это унижение негодованием
автора па человека, который брал деньги взаймы и не отдавал их. по это было об'яснение неверное. Публика поняла
совсем иначе — правильно. Она увидела в пой р а з о б л а ч е н и е одного из свойств у передовых людей той эпохи,
которая не могла же в другом своем течении но подорвать
их силы и нѳ сделать их тем, чем они являлись, когда выступили по своему произволу на арену действия».
Но холодное отношение к роману об'яснялось и недостатками в его построении, недостатками, заключающимися в отсутствии цельности, в отсутствии определенности
и твердости линии, в колебаниях художника, приведших
!і 'Противоречивым дополнениям и наслоениям романа.
Прежняя связь Тургенева с Михаилом Бакуниным,
а с другой стороны связь с советниками и друзьями
Отразилась на бесчисленных переделках, сокращениях
м вставках вплоть до эпилога, изменившего коронным образом лицо Рудина, этого бесприютного скиТальца, нашедшего в смерти «на баррикадах за свободу
Чужого ему народа «свое гнездо».
В интереснейших воспоминаниях Н. Г. Чернышевского, написанных в 1883 г. по просьбе А. Н. Пыпина,
°ыл приведен любопытнейший рассказ о том, как создай с я роман «Рудин».
«Вскоре после того как «Рудин» был напечатай, В.П. Воткни приехал на несколько времени в Петербург. Он поселился жить, как обыкновенно делал в те годы, у Некрасова
и проводил большую часть утра и после своих раз'ездов
по городу вое остальное время дня в той комнате, где случалось бывать в эта часы Некрасову. Поэтому я постоянно
виделся с ним в этот его приезд, как и в другие, подобные.
Особенно близкого знакомства со мной он не заводил, но был
очень добр ко мне и потому охотно разговаривал со мной.
В один из очень длинных разговоров втроем, между Некрасовым, Боткиным и мною, случилось Боткину заговорить
с Некрасовым о «Рудине». Я вставил в их беседу о нем
какие-то маловажные слова, имевшие тот смысл, что портрет
Бакунина, начерченный Тургеневым в лице Рудина, едва ли
верен. По всей вероятности, сходство утрачено через то, что
черты слишком изменены, с намерением сделать их дурными. Некрасов на это сказал: «Да, по если б вы видели,
каково был изображен Бакунин в третьей или четвертой
Редакции романа, которую Тургенев хотел отдать в печать
icaiv окончательную! Только благодаря Василию Петровичу
он понял, что обесславил бы себя, если бы напочатал бы
роман п том виде. Тургенев переделал роман, выбрасывая
слишком черное из того, что говорилось там о Рудине»Я попросил Боткина рассказать мне, как это было. Боткин
стал рассказывать.—Тургенев начал писать с намерением изобразить Бакуііпна в блистательнейшем свете. Это должно
было быть апофеозом. Он дописал, или почти дописал в этом
направлении, когда струсил. Ему вообразилось, что репутация его способности понимать людей пострадает, если он
изобразит главное лицо своего романа только одними светлыми красками. Скажут: где же тут анализ, открывающий
в человеческом сердце темные уголки? Без темных уголков
никакое человеческое сердце не обходится; кто пѳ нашел их,
тот но умел глубоко заглянуть в него. Тургенев начал переделывать роман, стирая слишком светлые краски и внося
тени. Долго возился он, то стирая слитком много, то опять
восстаиовляя сияние ореола. В разных стадиях этой колеблющейся переделки ои читал совершенствуемый роман тем
из приятелей, эстетическому вкусу которых доверял: читал
и Некрасову, и ему (Боткину), и Дружинину, и КоршУ
(Евгению Федоровичу), и Кетчеру, и—не помшо теперь—оШ®
кому-то. Каждый судил, разумеется, по-своему, и Тургенев
уступал в чем-нибудь советам каждого. Но, в общем, переделка шла к тому, что темные краски делались все гуія0
и гуще. Этим, конечно, сглаживались несообразности остатков прежнего панегирика со вносимыми н него страницами
пасквиля. И когда по осталось в романо ничего, кроме пасквиля, Тургенев увидел, что теперь роман хорош: все н нем
связно и гармонично. Он об'явил приятелям, что вот ромай,
наконец, готов для печати, он прочтет им его, и начал читать. В собрании приятелей, на котором происходило чтение,
был и Василий Петрович. Выслушав, он стал говорить Тургеневу, что напечатать роман в таком виде будет невыгоди0
для репутации автора... Рудин был в этой окончательной
редакции романа с первого слова и поступка до последнего-'
фанфарон, лицемер, мошенник, и только фанфарон, лжей 11
мошенник—больше ничего. Когда Боткин кончил свою оцоіікУ
характера, который дан Рудину в этой редакции ромаЯ®>
Тургенев был смущен до того, что оставался совѳршеия0
растерявшимся. Он, повидимому, сам не понимал, что т а к о 0
вышло из его Рудина.—Тут Боткин остановил Некрасова so 0 '
ражениѳм, которое начиналось словами в таком роде: «Извините, Некрасов, он понимал», и продолжалось беспощадным
анализом некоторых сторон характера Тургенева. Боткин
говорил с ядовитым негодованием. Когда он кончил, Некрасов не мог сказать ничего в защиту Тургенева и только
убеждал Боткина судить снисходительнее о человеке, который если поступает иногда нехорошо, то лишь по слабости
характера. После этого эпизода Боткин и Некрасов покончили
рассказ об истории переделок романа. Боткин сказал тогда
Тургеневу, что если он не хочет погубить свою репутацию,
то должен вновь переделать Рудииа или бросить его. В таком виде, как теперь, роман не может быть напечатан без позора для автора. Тургонѳв сказал, что переделает. И переделал. По мнению Боткина и Некрасова, роман, испытавший
столько перипетий, вышел в том виде, в каком напечатан,
мозаикой клочков противоположных тенденций, в особенности в характере Рудииа. На одних страницах или клочках страниц это человек сильного ума и возвышенного характера, а па других—человек дряшіый. Кажется, и мне самому думалось тогда, что характер Рудииа—путаница несообразностей. Не умею припомнить теперь ни того, думалось ли мне так тогда, ira того, так ли это на самом деле.
Но выдержан ли или ие выдержан в романе характер
Рудииа, — во всяком случае, это вовсе не портрет Бакунина
и даже не карикатура иа пего, а совершенно непохожее
па Бакунина лицо, подле которого сделаны кое-какие надписи, утверждающие, что это портрет Бакунина. Такими ярлычками нельзя не признать, например, того, что Рудин —
оратор, и того, что он иногда забывает отдать приятелю
какие-нибудь ничтожные деньги, взятые взаем. Вероятно,
подобных заимствований из характера или биографии Бакунина очень много в романе, но я плохо помшо его.
В заключение истории переделок «Рудииа» расскажу
последнее, что случилось мне узнать о его судьбе. Ие умею
определить теперь, через сколько времени после того как он
был в первый раз напечатан Тургенев издал собрание своих
. сочинений. Панаев, отдавая мне экземпляр этого издания,
Передал мне желание Тургенева, что если я буду писать
что-нибудь об этом издании, то чтоб я не упоминал о прибавлении, которое он сделал к «Рудипу»: роман теперь кончается тем, что Рудин участвует в одном из паринсских народных восстаний (Панаев, разумеется, называл, в каком
Тургенев.
129
именно, но я теперь не умею припомнить, в каком: в июньском
ли междоусобии или в февральской революции), сражается
геройски и умирает славною смертью бойца за свободу...
Но важен ли сам по себе или маловажен этот эпилог,—
он заслуживает большого внимания как факт, доказывающий стремление Тургенева загладить сделанную ошибку,
когда достало у него характера и уменья».
Колеблющаяся позиция художника отразилась на
колебаниях Лежнева в его отношении к Рудину. Лежнев, привыкший «сиднем сидеть», почвенный, практичный, враг всякой фразе — был противопоставлен РудинуНесмотря на мовайчность первого романа и невыдержанность характера главного лица, то речистого говоруна, то подвижника и героя, по сравнению с которым
положительный Лежнев кажется просто честным мешанінном, роман являлся громадным шагом вперед.
Дом генеральши Ласунской, построенный по рисункам Растрелли, — целая галлерея второстепенных про*
винциальных лиц: фигура восторженного юноши Баоистова и героини Натальи Алексеевпы, знавшей наизусть
всего Пушкина, были очерчены с большим мастерствомО редким тризмом и горячею любовью был очерчен
образ энтузиазиста по натуре и пламенного апостола—*
Покорского, в котором можно было подметить черты
Станкевича и Белинского.
В романе «Рудин» был элемент сатиры, роман «Дворянское гнездо» прозвучал, как элегия.
Новое произведение вызвало и в редакции «Современника», и в журналистике, и в публике восторженные
отзывы и овации, которые превзошли всякие ожиданийЯвились энтузиасты и энтузиастки, очарованные поэзией, уходившей в прошлое усадьбы, — усадьбы, воспетой поэтом-дворянином.
«Собственно говоря, — пишет Анненков, — «Дворяиск°с
гнездо» было трогательным прощанием устарелых порядя"®
жизни, отходящих в историю, при чем все высшие, идеал1"
пью их потребности выставлены н лучезарном свете, как это
бывает почти всегда и с людьми и с порядками, с которыми
современники расстаются навсегда».
Лаврецкий, как и Рудин был человеком 40-х годов.
Но Рудин, участник идеалистического кружка Покорного, Рудші — философ, оратор, упивающийся музыкой
своего красноречия, оторванный от почвы западник, скиталец с нертами, унаследованными и от Онегина, и от
Чацкого, л от Печорина, уже выполняющий, как пропагандист, общественную миссию,—резко отличается от славянофила. Лаврецкого. Этот последний представлен как
"овое звено в длинной родословной беспочвенников и
лишних. В его лице художник хотел наметить челоч к а , который осознал исторический опыт своих предков
11 беспочвенности их противопоставил
связь с народностью. Уклон лучших из славянофилов, подобно
Ч. Аксакову, в сторону демократизма, протест против
Доктринерства и обезьянничанья перед европейской моДой отразил И. О. Тургенев в 1858 г. в образе своего
Чдврецкого. Здесь чувствовалось желание воздать долж"°е в с е ц е л о й ,
полной
истине и взглянуть
, 1 а изображение момента, помоченного в романе 1842 гоДом, глазами человека конца 50-х годов, накануне реформ после разгрома Севастополя. Но Лаврецкий с его
Чувством родины не боевой человек, он устал от сутолоки европейских столиц, он всем существом готов погрузиться в бездейственную тишь своей усадьбы и отДДться грусти, переходящей в скорбь после его пеудач"ого романа с Лизой. Всеобщая косность захватывает
" «го. Правда, он собирается после пережитой личной
Др&мы «делать дело н е с п е ш а » , но беспокойный скепТ і Т Михалевич прав, когда предсказывает ему Опасность
"^айбачиться».
Если в Рудине было что-то от беспокойства Оперла, Чацкого. Печорина., то в Лаврецком много от спо9*
131
койствия Обломова. Если Рудин человек идеи, то Лаврецкий человек настроения — и настроения элегического... В осевшем на земле Лаврецком больше от усадьбы
и от родословной предков-дворян, чем в бесприютном скитальце Рудине.
Через восемь лет после ухода Лизы в монастырь мы
видим Лаврецкого в доме Лизы Калитиной. Его прощальные слова — это грустная эпитафия: «Здравствуй, одинокая старость! Догорай, б е с п о л е з н а я жизнь».
Лиза, уходящая после неудачного романа с Лаврецким от суетного мира в тихую обитель, и Лаврецкий, погрузившийся, точно на самое дно реки, в бездейственную
тишь, навевали на читателя нежную грусть и безответную покорпость судьбе.
Приезд Варвары Павловны, этой хищницы, разрушил
все планы любивших друг друга людей...
И эти пассивные характеры созданы были в 1858 гСовременник И. С. Тургенева — П. В. Анненков понял, что роман «Дворянское гнездо», прозвучавший, как
музыка Лемма, при всей его поэтичности слишком связан с уходящим временем, что у нового времени — новые
птицы и новые песни.
«В самом упоении славой, — пишет он, — и на первых же порах общего одушевления Тургенев почувствовал, что есть опасность продолжать такое же отношение
к отжившему времени и долее. Благоуханный цветок,
выросший на этой почве и возбуждавший всеобщий восторг, мог свидетельствовать еще и в пользу ее плодО'
родности, чего Тургенев, будучи жарким сторонников
грядущих реформ, боялся всего более. Следовало напомнить энтузиастам романа, что характеры, завязка 11
развязка его, при всей их верности и искусстве обрИ'
совки — зиждутся все-таки на обеспеченности состояний
лиц, огражденных крепостническим режимом от труДа
и богатых досугом, который они и употребил"
на изумительную обработку своего внутреннего мира»
(стр. 508).
И вот через год после «Дворянского гнезда» появляется много нашумевший роман «Накануне».
Если последние события романа «Рудин» относились к 26 июля 1848 г., если «Дворянское гнездо» начиналось 1842 г., а заканчивалось 1850 годом, то начало романа
«Накануне» было отнесено художником к 1853 году.
Эпохой 40-х годов веет от разговоров Шубина и Берсенева, близких по складу характера и речи Тургеневу
и Грановскому. Люди 40-х годов — Шубин и Берсенев,
со всей их талантливостью и изящной словесностью,
в 1853 году отступали на задний план перед неречнстым,
замкнутым самоотверженным борцом Инсаровым, который отдал весь пыл своего сердца своей порабощенной
Болгарин. И Елена избирает его своим героем и ему
отдает свое сердце, жаждущее подвига, вместе с ним идет
защищать и освобождать его родину... Конечно, фигура
болгарина Инсарова, списанная когда-то Коротеевым
с натуры, была у Тургенева фигурой д и д а к т и ч ес к о й. Это был тот нужный человек, которого художник
как рецепт прописал своей закрепощенной стране накануне реформы. Но какой безнадежностью веяло от письма
Елены, которую звали вернуться после смерти Инсарова
на родину: «А вернуться в Россию — зачем? Что делать
в России?».
Этот роман, появившийся во второй книжке «Русского
Вестника», встретил резкий отпор со стороны русских
Инсаровых, уже знавших «что делать». Вокруг романа
закипела борьба отцов и детей, людей 40-х годов и людей
60-х годов. И об этой схватке мы еще скажем в другой
главе.
Главный интерес читателей и в особенности читательниц всех трех романов сосредоточился не на герое,
а на героине. К целой веренице прежних женских обра-
зов — Параши. Мария Александровны. Марии Павловны, Аси, Веры — теперь присоединились новые,
овеянные поэзией, влюбленностью в них автора. В лице
Натальи
Алексеевны
Ласу некой, Лизы Калитиной,
Елены Николаевны Стаховой художник пропел свой
восторженный гимн русской девушке — «тургеневской»
девушке. Эта девушка, всегда выше, лучше, сильнее, решительнее H самоотверженнее тургеневского «слабого
человека». О Наталье Алексеевне мы узнаем сразу:
«Она училась прилежно, читала и работала охотно. Она
чувствовала глубоко и сильно, ио тайно. Когда после первых огненных речей о поэзии, жизни убеждениях Р у д и н
заговорил о том, что ему нора отдохнуть, Наталья Алексеевна была поражена... «Отдыхать могут другие, а вы... Вы
должны трудиться, стараться быть полезным. Кому же,
как не нам»...
Без колебаний она пойдет за своим героем на подвиг.
Но при первом же препятствии, при сообщении, что матери все известно, Рудин опускает руки и на вопрос Натальи: «Что нам надобно теперь делать?»—отвечает:
«Разумеется, п о к о р и т ь с я . . . п о к о р и т ь с я судьбе». Как яге на это реагировала неопытная девушка?
«Я не о том плачу, о чем вы думаете... мне не то больно,
что я в вас ошиблась... Как! я прихожу к вам за советом,
и в какую минуту!., и первое ваше слово — п о к о р н т ь о ' !
Так вот как вы применяете на дело ваши толкования о свободе, о жертвах, которые»... (Ее голос прерывается.)
Для Натальи Алексеевны слово связано с делом,
для нее нет препятствий, она не боится жертв, она
не спешит покориться.
Образ этой девушки был, быть может, отчасти яавея"
встречей с Ольгой Александровной Тургеневой. В 1854 гхудожник едва не ягенился на ней. Он жил по Петербургскому шоссе, недалеко от дачи 0 . А. Тургеневой
под Петергофом па берегу моря, где, по словам героин"
«Переписки»—повести, напечатанной в 1856 г., есть «прелестные места». В воспоминаниях Анненкова о встрече
11 романе И. Тургенева с его дальней родственницей упоминается глухо, в двух словах:
«Он не ответил ни на одну из симпатий, которые шли
ему навстречу — за исключением разве только трогательной
связи его с О. А. Т. в 1854 году, но и она длилась недолго
и кончилась, как кончаются литературные вспышки, капризы и причуды, на которые он разменял свирепое воодушевление истинной страсти, — т.-е. мирным разрывом и поэтическим воспоминанием о прожитом времени».
В обаятельном образе смелой девушки, быть может,
било зафиксировано «поэтическое воспоминание»,,а в жестокой, беспощадной отповеди Натальи Рудану сам хуДояшик казнил и самого себя.
Образ Лизы Калитиной в русскую литературу вошел
ІЩ"Ряду с образами Татьяны Лариной и Марии Волконской
Наша бурная эпоха далеко отхлынула от той «ке•ШЙки», в которой на религиозных легендах, на бетховен°Кйх сонатах, на романтических мечтах отрастали мимические крылья Лизы Калитиной, под покровом благонравной старушки Марфы Тимофеевны. Но в Лизе увекойечены черты целого ряда живых обликов целой эпохи
^нца 30-х годов и начала 40-х. Наталья Александровна
еРЦен, с которой был знаком Тургенев, Вера Сергеевна
Аксакова, которую хорошо знал И. С. друг Аксаковых, МаРИя Николаевна Толстая (сестра Льва Николаевича, ушед" 1а я в монастырь), с которой был в дружбе Тургенев —
{іСе это характеры, родственные Лизе Калитиной. Перет о к а Натальи Александровны с Герценом, дневник
Аксаковой — красноречиво свидетельствуют об этом.
Арѳвне-руоским, мистическим, нестеровским веет от этих
Далеких образов. Но возможно, что самая фабула и сайца уход Лизы Калитиной были подсказаны Тургеневу действительным происшествием. Об этом рассказы-
вает А. Белецкий в своей интереснейшей и ценнейшей
работе «Тургенев и русские писательницы 30-х и 40-х годов (сборник «Творческий путь Тургенева»).
В дальнейшем пользуемся его статьей. В 1837 годУ>
услыхав о громком успехе стихов юной Елизаветы Ш а '
ховой, автор «Стэно» поспешил познакомиться в домр
Шаховых в Петербурге с девушкой
«по виду едва четырнадцати лот, с темно-русыми раскинутыми по плечам крупными локонами, в голубом шорстяноМ
платье и черном шелковом переднике. IIa поздравления Тургенева с успехом мать ее отвечала, что ей дороги но стольк'1
литературные способности, сколько религиозные убежден1"1'
которые она может потерять в погоне за славой поэта.
в монастырь лее вы готовите Елизавету Никитичну?» —
шутил Тургенев.
Шутка оказалась пророческой: жизнь обманула ожидания сердца Елизаветы Шаховой, которая, как говорил"была помолвлена с богатым помещиком, но у него обнарУ'
жилась старая любовная связь, и свадьба расстроиласьДевушка ушла в монастырь двадцати трех лет. Это быЛ°
в 1845 году.
«И когда,— пишет Белецкий,— на страницах «Совреме"
ника» в 1859 году появилось «Дворянское гнездо», знакомь"
увидели в Лизе Калитиной перевоплощение Лизы Шахои° •
находя в них сходство и в чертах характера и во впеШ11
судьбе».
Сама поэтесса сообщила об этом в своих вооиоми1"1
ниях. Ее стихи «Исповедь прекрасной души» были Дра'4'
ценными документами Идеалистически религиозной )U'
лосы в жизни девушек 30-х годов. Ее девиз: «Люби"1'
всем жертвовать, таиться, повиноваться и молчать» '
стал девизом Лизы Калитиной, которая ушла в мо'|:І
стырь замаливать грехи отца. Лизе Калитиной была ЯР0
тивопоставлена пустая, хищная, эгоистическая жен'"
на — Варвара Павловна, жена Лаврецкого. В ней бы-1
сосредоточены те отталкивающие черты, которые позднее
много раз казнил Тургенев и в Полозовой («Вешіше
воды»), и в генеральше Ласунской («Рудин»), и в генеральше Сипягиной («Новь»). И Варвара Павловна впитала черты современниц Тургенева, и прежде всего первой жены Огарева, немало помучившей еію хищницы
(Рославлевой), и черты А. Я. Панаевой, игравшей важную
роль в жизни Некрасова.
Героиня «Накануне» Елена Стахова являлась девушкой новой складки. Подобно тому, как первая гражданка
Полина из неоконченного романа Пушкина «Рославлев»
была противопоставлена мечтательной Татьяне, так
Елена, отдавшая свои силы восставшей чужой стране,
явилась контрастом к образу религиозно-мечтательной
Лизы. Образ этой девушки-гражданки предшествовал
образу Мартганны из «Нови» и «святой» девушке-революционерке из стихотворения «Порог».
Вся эта вереница женских образов появляется в творчестве Тургенева в тот период, когда властительницей дум
была Жорж Ванд — у нас и когда целое тридцатилетие
(от 1830 по i860 г.) было связано с расцветом у нас в России женской литературы, с расцветом жорж-зандизма.
Тут были поэтессы: Е. Кульман, Надежда Дурова, графиня Сарра Толстая, А. Глинка, Е. Растопчина, Каролина Павлова; беллетристки: М. Жукова, Н. Хвощииская
(Крестовская), Н. Панаева, Е. Салиас де-Турнемир, Энгельгардт, Кохановская, Ган, Марко-Вовчок (Маркович)
и АРВсе они близко подходили к тем типам, которые дал
г. таком законченном виде Тургенев, этот художник
женственной складки, с нежным голосом сирены. Человек 40-х годов, Тургенев проходит постоянно рядом
с «тургеневской» девушкой, которая ярко отеняет своей
готовностью на подвиг деланный гамлетизм и апатию
«слабого» вывихнутого человека.
Рудин. Лаврещщй. Шубин, Наталья Алексеевна,
.'іиза, Елена — какие яркие, незабываемые противопоставления!
Русская литература потом узнала и блоковскую девушку, и Мальву Горького, и Марию Леонида Андреева
и Виринею Сейфуллиной. но, оглядываясь на прошлое,
уже овеянное дымкой, мы видим за Татьяной Пушкина
«тургеневских» девушек и вспоминаем стихи Бальмонта:
II там вдали, где роща так туманна,
Где луч едва трепещет над тропой, —
Елена, Маша, Лиза, Марианна
И Ася и несчастная Сусанна
Собралися воздушною толпой!
Знакомые причудливые тени,
Создания любви и красоты
И девственной и женственной мочты —
Их вызвал к жизни чистый, нежный гений,
Он дал им формы, краски и черты.
Все три романа выдвинули Тургенева в ряды первоклассных художников. Но это «восшествие на престол» не
проходит даром. Вокруг имени Тургенева в 50-е и в начале
60-х годов закипает борьба. У него обостряются отношения и с И. Гончаровым, и с Л. Н. Толстым, и с редакцией «Современника.», руководимого разночинцами. Гончарова, который после своей «Обыкновенной истории»
(1847 г.) и «Сна Обломова» был провозглашен замечательным романистом и представителем эпического повествования, оттесняет на задний план Тургенев — «сказочник» и новеллист. «Записками охотника» еще в 1853 г.
зачитывается Гончаров и пишет с восторгом о них и Языкову и Тургеневу. Но вот прошло несколько лет, и нет
прежней дружбы. Болезненно мнительному Гончарову
начинает казаться, что Тургенев заимствует у него характеры. Дело доходит до третейского суда, по требованию Тургенева (1860 г., 29 марта), и суд признает.
что произведения Тургенева и Гончарова, как возникшие на одной н той же почве, должны были тем самым
иметь несколько сходных положений, случайно совпадающих в некоторых мыслях и выражениях. Этот приговор совершенно не удовлетворил Тургенева, который
Порвал с Гончаровым и примирился с ним только в 1864 г.
на похоронах Дружинина,
В 1923 году вышла книга «И. Гончаров и И. Тургенев
по неизданным материалам Пушкинского дома с предисловием и примечаниями Энгельгардта». В этой книге, характеризующей обоих романистов, рисуется ярко картина этого литературного соперничества и опора., в основе
которого не было и намека на плагиат. В 1861 году в мае
месяце происходит ссора у Тургенева, с Л. Толстым
в имении Фета, Степановкѳ. Во время обеденной беседы
Тургенев стал рассказывать, как он воспитывает в Париже
свою дочь Полину. Лев Толстой резко отозвался о системе воспитания, резко отрицательно вскрывая ее театральную неискренность. Тургенев потребовал, чтобы
Толстой замолчал, угрожая «заставить замолчать оскорблением». Ооора дошла до вызова на дуэль. К счастью,
ДУэль не состоялась.
60-е годы начинались для Тургенева при неблагоПриятных предзнаменованиях. В конце 50-х годов происходит разрыв с «Современником», с которым так долго
и так тесно был связан друг Белинского.
Этот разрыв — целая полоса. Это этап в развитии
11 литературы и общественности. На нем мы остановимюя
1І0Дробнее.
Г Ш . НА ИДЕОЛОГИЧЕСКОМ ФРОНТЕ
БОРЬБА Д В У Х СОЦИАЛЬНЫХ СЛОЕВ. РОМАН «ОТЦЫ I1
ДЕТИ». ПОСТЕПЕНОВЦЫ И РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ. РАЗРЫВ
С «СОВРЕМЕННИКОМ». ОТНОШЕНИЕ ТУРГЕНЕВА К СОЦИАЛИЗМУ.
После севастопольского краха в социально-политической жизни, в хозяйственном строе на фоне крушения
дореволюционной феодальной системы появился напряженнейший спрос на людей дела, а не слова, появился
спрос на максимум энергии. В семье, школе, в усадьбе*
в учреждениях зашатались патриархальные устои врепостнического деспотизма, зашаталось «темное царство»*
и новые люди, в корне отрицавшие старый быт, старь'6
классы, пришли во-время. В литературе, журналистию'
появились десятой новых имен. В Петербургском универ'
„итетс защищает диссертацию попович Н. Чернышевский (в 1855 г.): «Об эстетическом отношении искусств"
к действительности».
В Казанской академии и университете выделяются
семинаристы — Шашков, Щапов, Елисеев.
В «Современнике» с 1855 г. появляются статьи Чернышевского «Очерки гоголевского периода», а с поя0'
вины i860 г. — статьи Добролюбова,
За этими журналистами, которых Карл Маркс яазь''
вал русскими Лессингом и Дидро, выступают осмйЯ"'
РИсты Антонович, Благосветлов, переводчик и поэт Михайлов— внук дворового, замученного дедом Аксакова,
Н. Успенский, Н. Помяловский, Глеб Успенский, Решетников, Левитов. Вся журналистика оказывается в рунах семинаристов. Передовой журнал, бывший в руках
людей 40-х годов, .лишних людей, перешел в руки людей
"0-х годов.
Белинского, прямого предтечу Чернышевского, его
Друзья пытаются причислить к своему лагерю, лагерю
лишних людей,—это его-то, автора «Письма к Гоголю» и
человека, которого Дуббельт не успел сгноить в «тепленьком каземате», ибо он «во-время» умер, этого разночинца,
который явился предшественником разночинцев-отрицателей.
В блестящих «Очерках гоголевского периода» впервые
было названо Н. Г. Чернышевским имя В. Г. Белинского,
бывшее иод запретом со времени его смерти в 1848 г., и
Как было названо?
Беспощадные отрицатели в Гоголе и Белинском видели предвестников и зачинателей новой эпохи, эпохи
возвращения к уяснению действительности и ее критической оценки. «В его н е щ а д н о м
от р иц а н ьи
в и д н е л а с ь н о в а я пора, пора д е й с т в и т е л ь н о г о з H а н ь я», — говорил Добролюбов о Белинском.
Но половинчатые люди 40-х годов, связанные Кореями с усадьбой, остановились в своем отрицании,
Когда началась ломка старого и поставлены были ребром
Коренные вопросы... Их отвлеченная логика отставала
°т логики жизни.
Бурная эпоха ломки и обличения старого требовала
°т искусства и критики участия в напряженной работе,
Расчистки старого семейного уклада, пересмотра и пере°Ценки прежних понятий.
И вот вместо «изящной» словесности, вместо слащавых покаянных очерков, пропахших шинелыо Акакия
Акакиевича, вместо бесчисленных бедных чиновников
в литературу хлынули потрясающие правдивые грубые
очерки Николая Успенского, его двоюродного брата Глеба
Успенского, Помяловского, Решетникова,—очерки, в которых чувствовалась «ненависть плебейская» и гневный
вопль «пусть полюбуются», за «веселенькими пейзажиками» обнаруживалось глубокое знание мрачной стороны жизни... и раскрытие ее без всяких прикрас и телячьих неясностей.
— Не начало ли перемены?—спрашивал себя радостно
II. Чернышевский.
Приближалось, как все новые люди верили, «серьезное время», продолжение революций 1830 — 1848 г.г.,
только продолжение у нас — в России.
В жизни шел вопрос о том, в чьих и и т е р ѳ с а х
будут распутаны крепостные отношения? С землей или
без земли?
И критика стала п у б л и ц и с т и к о й и выдвигала
крестьянский вопрос в первую очередь.
Шел вопрос — принять ли реформу сверху, совершаемую с помощью дворян, или ждать революцию и. способствовать ей в интересах крестьян.
И вот в эту «прокламационную эпоху» Чернышевский, Михайлов, Шелгунов, Обручев, Серио-Соловьевин,
Зайчневский в 1860 — 1862 г.г., участвуют в составлений
прокламаций' к «барским крестьянам», «к солдатам»,
«к молодому поколению», «к молодой России».
У Тургенева Елена ехала в 1859 г. спасать Болгарию
с болгарином Инсаровым, а, в России уже появились
русские Инсаровы, и уже в 1861 г. шел в ссылку за
речь на панихиде по убитым крестьянам во время
бунта в Бездне профессор-разночинец Щапов. Уже прогремело на всю Россию дело литератора И. Михайлова,
сосланного в Сибирь, уже приближался арест Чернышевского.
Почтенные биографы Тургенева И. М. Гутьяр и проф.
Иванов, ненавидевише революционеров, совершенно прошли мимо этих исторических фактов и об ясняли борьбу
Дворян и разночинцев «интригами» Некрасова, чисто
по-обывательски, а между тем, ссора Тургенева с Добролюбовым и Чернышевским — эпизод этой гражданской
войны, яркая иллюстрация борьбы классов, в которой
великий художник переходной эпохи попытался занять
примирительную позицию и оказался ближе к К а т к о в у , ч е м к Ч е р н ы ш е в с к о м у , ближе к «Русскому Вестнику», чем к «Современнику», в эпоху отрицания и обличения.
8 марта 1857 г. в письме к Е. Я. Колбасину из Парижа И. С. пишет о журналах: «Самый интересный
из них «Русский Вестник», потом «Библиотека» — «Современник» плох. Не то выдохся, не то воняет, А впрочем, мне это все равно».
В 1858 г. в «Атенее» появляется блестящая статья
Чернышевского, образец литературной публицистики :
«Русский человек на rendez-vous» — размышления по
Прочтении повести Тургенева «Ася».
Критик-публицист ставит вопрос не о характере Тургенева, не о характере е г о г е р о е в , а о типичных чертих в с е х л у ч ш и х л ю д е й
дореформенной
эпохи.
«Вспомните
кого угодно из
есть идеальная
этой идеальной
Тургенева».
любой хороший рассказ, верный жизни, канынешних наших поэтов и, если в рассказе
сторона, будьте уверены, что представитель
стороны поступает точно так жѳ, как лица
Критик-публицист ссылается на некрасовского АгаРина из поэмы «Саша», на герцеиовского Бельтова из полсти «Кто виноват?».
В 1859 г. Добролюбов пишет в «Современнике» статью «Литературные мелочи прошлого года», где рвет с по-
колением 40-х годов, этими суровыми прежде мудрецами,
которые сделались в сорок лет шалунами, жуирами»,
противопоставляет им молодое поколение, которому рассыпались упреки в холодности, черствости, бесстрастии.
«Люди нового времени приняли от своих предшественников их убеждения как готовое наследие, но тут же они
приняли и жизненный урок их, состоящий в том, что надрывание себя новее не есть доказательство великой души,
а просто признак нервного расстройства».
Н. А. Добролюбов признавал, что молодое поколение
не умеет блестеть и шуметь, но зато не впадает и в апатию, «потому что оно сознает и свое значение и смотрит
на себя, каік на одно из колес машины, как на одно
из обстоятельств, управляющих ходом мировых событий».
Здесь Совершенно не было тех ссылок на судьбу,
на которые так щедры все лишние, все слабые герои
Тургенева, да и сам он, одержимый подчас приступами
пессимистического фатализма».
В 5-й книге «Современника» за тот же 1859 г. появилась знаменитая статья того же Н. А. Добролюбова
«Что такое обломовщина». В этой статье проводились
мысли, высказанные Чернышевским в «Атенее» в феврале
1858 г., и подводились итоги усадебной литературе на протяжении тридцати лет — от Онегина до Обломова включительно. Онегин, Печорин, «лишний человек» Алексей
Петрович, Гамлет Щи тройского уезда, Рудин—Тургенева,
Вельтов — Герцена, Тентетников — Гоголя, — все прошло
точно на смотру, и этот смотр устроил разночинец-нигилист героям дореформенной, помещичьей, крепостной
России — героям, которые в решительную минуту всегда
готовы п о к о р и т ь с я . . .
Разночинец слабоволье Обломовых ставил в зависимость от их дворянского воспитания. По его словам, гнусная привычка получать удовлетворение своих желаний
не от собственных усилий, а от усилий других, развила
У Обломовых апатичную, неподвижную, совершенную
Инертность и повергла их в жалкое состояние нравственного рабства.
«ІІо внешнему своему положению,—писал П. А. Добролюбов,— герой Гончарова — Обломов — он б а р и н :
У н е г о е с т ь З а х а р и еще т р и с т а З а х а р о в » .
Критик предлагал героям слбва, с их шумными разглагольствованиями, вопрос: «Что яге вы намерены делать?». Они все отвечали тем, чем Рудин ответил Наталье:
«Что делать? — разумеется, покориться судьбе».
Свой роман «Накануне», законченный в 1859 г., И. С.
Решил поместить в «Русском Вестнике» «и н и г д е
И н а ч е » , о чем сообщил Анненкову 23 октября 1859 г.
Никаких новых «вкладов» он не обещал Некрасову, несмотря на его просьбы.
ІІо вот в 1860 г. г. 1-й книге «Русского Вестника»
появляется долгожданное «Накануне» с героем Инсаровым.
Русскую девушку Елену призывают спасать порабощенную Болгарию.
В ответ на этот призыв «Современник» печатает
3-й книге знаменитую статью «Когда яге придет настояПіхііі день?» Еще до появления этой статьи цензор Бекет°® дал прочесть ее Тургеневу. Несмотря на ее корректней и даяге хвалебный тон, И. С. Тургенев возмутился
и потребовал от Некрасова, чтобы он отверг статью.
Некрасов пытался уговорить, примирить обе стороны.
J ответ получилась записка от Тургенева: «Выбирай —
11 Или Добролюбов?». Пришлось решать и выбирать. Некрасов выбрал Добролюбова.
Для Добролюбова было ясно, что серьезное время для
1'Усского Инсарова наступило, и он ягдал этого русского
шісарова не из усадьбы, не из дворянского гнезда. «Он
''"Поставил человека 40-х годов Берсенева (Грановского)
Тургенев.
145
с болгарином Инсаровым, который не думает ставить свое
личное благо в противоположность с целью своей
жизни — освобождением родины.
«Подобная мысль, столь естественная в русском дворянине, не может даже в голову приттн простому болгаршіУНапротив, он потому-то и хлопочет о свободе родины, что
в этом видит свое личное спокойствие, счастье всей своей
жизни».
Из сопоставления выходило, что русского дворянина
влечет к подвигу и жертве с о з н а н и я , а Инсарова —
его н а т у р а . Берсенев похож на великодушную Де"
вушку, которая для опасения отца решается на ненавистный брак, Инсаров — на влюбленного юношу, который ждет дня своего подвига так яге нетерпеливо, как дня
свадьбы с любимой девушкой.
Обидного для х у д о ж н и к а Тургенева не было решительно ничего в этой статье, но был тяжкий у д а р
д л я ч е л о в е к а 40-х г о д о в , который и себя изображал в Шубине.
Окончательный разрыв с Некрасовым и отказ от сотрудничества в «Современнике» последовал через трй
месяца, в 1860 году, после заметки Чернышевского о рУс'
ском переводе книги Готорна — «Собрание чудес». В этой
заметке говорилось весьма недвусмысленно о роман"
«Рудин» и о легендарной фигуре Бакунина и о колебаниях Тургенева, который несколько раз менял обра"
Рудина под влиянием своих «богатых» советчиков.
Прочитав эту заметку, И. С. Тургенев послал своему литературному советнику П. В. Анненкову, всегД"
возмущавшемуся позицией «Современника», записку ДлЯ
передачи Панаеву с просьбой более не печатать его я^я
в числе сотрудников «Современника».
В 1862 г. во 2-й книге «Русского Вестника» появйД°л
роман «Отцы и дети», а в N° 334 «Северной ІТчелЫ"
от 10 декабря—письмо к издателю по поводу отказа <;Г°'
Ива/на Сергеевича, от сотрудничества в «Современнике».
Такова картина этого конфликта. Ясно, что это был
идеологический спор и разрыв не столько литературный,
сколько социально-политический, это был момент обострения и размежевания между недавними союзниками.
Недаром лее в І861 г. выходит либеральный Чичерин
с рядом сотрудников из «Русского Вестника» ; недаром
Иелсду Катковым и Герценом закипел смертный бой уже
и 18G2 г., и в особенности в период польского восстания 1863 г.
Борьба с Тургеневым после «Отцов и детей» началась по всему радикальному фронту. Сатирическая
«Искра» стала на сторону «Современника» *)• Умеренные
органы стали на. сторону Тургенева; правительство было
весьма обрадовано романом.
В 1923 г. в Центрархиве, во втором выпуске, посвяЩенном И. Тургеневу, Н. Бельчиков опубликовал интереснейший документ под заглавием «III отделение. Роман
«Отцы и дети»—выдержку, взятую из отчета о действиях
Пі отд. ЕИВ канцелярии и корпуса жандармов за 1862 г.,
отр. 101—103.
В этом документе приведен замечательный отзыв
0 романе И. С. Тургенева:
«Справедливость требует сказать, ч т о б л а г о т в о рII о е в л и я н и е н а у м ы и м е л о с о ч и н е н и ѳ и зв о с т H о г о п и с а т е л я И в а н а Т у р г е и е в а — «Отцы
и д е т и». Находясь во главе современных русских талантов и пользуясь симпатиями образованного общества, Тургенев этим сочинением, неожиданно для молодого поколения,
недавно ему рукоплескавшего, заклеймил наших недорослейреволюционеров едким именем «нигилисток» и поколебал
') В моей книге «Революционные мотивы русской поэзии»
Репечатаны сатиры Курочкина и Минаева против И. С. Турр®нева.
||е
учение материализма и его последователей. Совместное появление в московских периодических изданиях статей против
Герцена и произведения Тургенева и сочувствие к ним, высказанное в некоторых петербургских журналах, составляя
эпоху, доказало отчасти и разномыслие в среде литераторов,
несмотря, однако, на то, что большинство крикуиов-демаготон восстало, по своему обыкновению, против означенных
сочинений. Вообще в нашей литературе господствует исключительное революционное направление с знамением отрицания всякого существующего до настоящего времени порядка, Направление это тем более опасно, что, заражай
юное поколение, готовит увеличение фаланги н ы н е ш н и х
демократов массою введенных в заблуждение-умов; готовит,
быть может, для России в будущем ряд тех событий, которые, во имя ложной свободы и самоуправления, лишают пароды благоденствия» *).
Роман был в высшей степени с о в р е м е н н ы й ,
но п в высшей степени л е с н о е в р е м е и н ы м.
Ни одному писателю, кроме Максима Горького, не приходилось пережить столько восторгов и столько нападопкак автору «Отцов и детей».
В каждом своем очередном романе он стремился
«добросовестно л беспристрастно отразить новые веяний,
изобразить и воплотить в надлежащие типы быстро изменяющуюся физиономию русских людей культурного
слоя»; каждый роман он начинал, а порой заканчивал
точным указанием места, года., месяца, дня и даже час*/
в каждом романе он выводил новых людей с чертам®
выхваченными из жизни: в изумительно светлом Покороком он увековечил Н. Станкевича и отчасти Белинского,
в красноречивом Рудине беспощадно выявил Бакунин*в Берсеневе напомнил о Грановском, в Базарове-f •
не только уездного врача Дмитриева, а отчасти восПрФ
извел Добролюбова, что устанавливает Н. Г. Черныше"'
ский; в каждом романе он сталкивал лбами представ"'
") Цѳнтрархив, выпуск II, стр. iöß.
1-18
телей разных точек зрения, разных мировоззрений, разчьіх характеров, сталкивал восточников-славянофилов
и западников-европейцев, вечно певших о «хш-ви-лизации», сталкивал мечтателей, боготворивших красоту,
ч людей трвпвьіх, людей дела. И каждый его новый роман был событием и вызывал целую бурю...
Тургенева обличали, отлучали, проклинали на всех
соборах. И если после «Записок охотника» и статей
° Гоголе старая власть тащила И. С. Тургенева на с'езч;ую» и высылала из столицы, то после его романов,
отражавших «момент», повое поколение сводило с Тур'йневым счеты и тоже тащило «на с'езжую».
В «Голосе Минувшего» за 1918 год, в № 1—2—3 помечена любопытная статья М. Клевенского «И. С. Тургенев
ч карикатурах и пародиях», где воспроизведена богатая
коллекция рассказов и пародий Волкова, Курочкииа,
Панаева и даже Огарева. В особенности беспощадна и
сУрова была пародия эмигранта-поэта Огарева, близкого
чо характеру Тургеневу и героям его, Лаврецкому и Кирсанову.
Один из редакторов «Колокола», Огарев писал:
Жил на свете рыцарь модный,
Литератор непростой,
С виду милый, благородный,
Д у х о м р о б к и й и II у с т о й.
Он имел одно виденье,
Ум смущавшее ему,
Что к свободе направлепье
Поведет его в тюрьму.
Но таланта дар отличный
Да Белинского слова
От паденья прав тряпичный
Охраняли в нем сперва.
II в пустыне скверпо-модіюй
Он сберег сердечный жар,
Он возвысил лик народный.
Заклеймил позором бар.
Но в минуту раздражѳпья
Самолюбьицем пустым
Молодого
поколенья
С т а л в р а г о м о н м е л о ч н ы м . . . и т. д.
Личные слабости И. С. Тургенева давали богатый материал для всяческих нападок и полемических красот,
на которые мы, российские люди, большие мастера. Но теперь уже ясно, что ссора Тургенева с Добролюбовым,
Чернышевским, Антоновичем, — с «новыми людьми», —
это не мелочная ссора гоголевских Ивана Ивановича
с Иваном Никифоровичем «из-за гусака». Разве редакция
«Колокола» не разошлась с «Современником»? И разве
редактор «Колокола» А. И. Герцен не напал в своем журнале еще в 1859 году на «Свисток» «Современника» и па
стихи и статьи Добролюбова, высмеивавшего прогрессистов, возликовавших по поводу весьма сомнительных реформ. В статье «Это опасно» Герцен тащил Добролюбова
на «с'езжую» и дописался до таких слов:
«Истощая свой смех на обличительную литоратурУ»
милые паяцы наши забывают, что по этой скользкой дорого
можно досвистаться не только до Булгар и на и Греча»
по (чего более сохрани) и до Станислава на шею».
Свистом издевались над либералами, которые ждал"
сверху всяких благ и твердили, захлебываясь от восторга, в каждой статье: «В настоящее время, когда»...
Здесь было полное непонимание позиции новых людей, об'явивших борьбу не частным проявлениям отжившего строя, на которые нападали «постепеновцы», а
репным, основным грехам старого порядка, к ниспр0'
вержению которого стремились «непримиримые» и беспощадные отрицатели.
Когда весною 1859 г. Н. Г. Чернышевский поеХфя
за границу с намерением об'ясниться с редакторе"
«Колокола», из их беседы ничего не вышло, как э Т 0
ясно из статьи А. И. Герцена «Лишние люди и жел че '
вики», где Герцен весьма непрозрачно рисует в лице
Даниила своего противника, Н. Г. Чернышевского —
вождя молодого поколения. Павлов в своих воспоминаниях («Из пережитого») воспроизводит отзывы об этой
замечательной встрече человека 40-х годов — Герцена и
человека 60-х годов — Н. Г. Чернышевского.
— Удивительно умный человек, — сказал Герцен о Чернышевском. — И тем более при таком уме поразительно его
самомнение. Ведь он уверен, что «Современник» представляет из себя пуп России; ну, только, кажется, уяс очень он
торопится с нашей отходной. Мы еще поживем.
— Какой умница, какой умница, — воскликнул в свою
очередь Чернышевский, — и как отстал. Ведь он до сих пор
думает, что продолжает остроумничать в московских салонах и препираться с Хомяковым. А время теперь идет
со страшной быстротой. Один месяц стоит прежних десяти
лет. Присмотришься, у пего все в нутре московский барин
сидит.
Если после романа «Отцы и дети» (1862 г.) Писарев,
подобно Базарову, об'явил Тургенева-Кирсанова «отсталым человеком», то еще раньше Чернышевский произвел
в «отсталые» Герцена и еще раньше, чем Тургенев, пустил
в ход словечко «нигилист»,—А. И. Герцен сравнил «свистунов» с известными мракобесами Гречем и БулгариЧьщ. Нет! Не о личной ссоре приходится здесь говорить,
а о глухой стене непонимания. Это было непонимание
Роковое, неизбежное и взаимное. За этим непониманием
было гораздо более серьезное явление, чем «личное раздражение» или «расстройство печени».
Дело шло о борьбе двух поколений, двух социальных
слоев и это понял И. С. Тургенев и показал в своем замечательном романе «Отцы и дети»,—в романе, написанном
с редким беспристрастием,
сдержанностью и огромною
°бобщающею силой.
В лице Базарова—внука дьячка, молодого медика
"Чекяритпки». «кутейника», попавшего на каникулы
к дворянскому сыну Аркадию Кирсанову, своему товарищу, в семью дворян-аристократов Кирсановых, «отцов»,—был выведен герой, выхваченный прямо из жизни.
«В основание главной
фигуры,
Базарова, — писал
И. О. Тургенев в своих воспоминаниях, — легла одна поразившая меня личность провинциального врача 1 ). В этом
замечательном человеке воплотилось, на моих глазах, то
едва народившееся, еще бродившее начало, которое потом
получило название нигилизма». (T. XII, стр. 92.)
Аркадий Кирсанов дает такое об'яснение нового словечка:
«Нигилист — это тот, который ко всему относится с критической точки зрения, не склоняется ни перед какими авторитетами, который но принимает ни одного принципа на
веру, каким бы уважением ин был окружен этот принцип"-
Базаров—отрицатель говорит о своем отрицании: «Мы
действуем в с-илу того, что мы признаем полезнымВ теперешнее время полезнее всего отрицание. мы отрицаем»... Базаров не только отрицает, но 11
действует, он работает и он глубоко презирает праздных
людей. В романе он поставлен неизмеримо выше аристократов Кирсановых и даже своего временного поклонника Аркадия. Ясно из романа, что не Аркадию Кирсанову, а Базарову принадлежит будущее. В письме, написанном тотчас да выходе романа, И. О. Тургенев, сравнивая себя, Огарева и тысячу других с Николаем Петровичем Кирсановым, решительно заявляет: «Вся моя повести
направлена против дворянства как передового класса»В то же время он признает, что отрицатели «идут по свое"
дороге потому только, что более чутки к требованиям народной жизни».
Ни Добролюбов, ни Чернышевский не говорили та"
определенно, как сказал это сам И. С. Тургенев, стремйР*
') Фамилия этого врача Дмитриев. О. Л.-І'.
шийся преодолеть, казнить в себе кирсановское. Ведь
это он вложил свой беспощадный приговор в уста Базарову, расстающемуся навсегда с Аркадием:
«Ваш брат дворянин дальше благородного смирения или
благородного кипения дойти не может, а это пустяки... наша
пыль тебе глаза выест, наша грязь тебя замарает, да ты и
не дорос до на£, ты невольно любуешься собой, тебе приятно
самого себя бранить, а нам это скучно — нам других подавай. Нам других ломать надо. Ты славный малый, но ты
все-таки мякенький, либеральный барич»... (Т. И, стр. 194.)
Базаров — не социалист, не народник, он — резко
проявленный индивидуалист, слишком подчеркивающий
свое «личное», и неудивительно, что социалистический
«Современник» напал на Базарова, а «Русское Слово»,
Журнал индивидуалиста Писарева, провозгласило Базарова своим. Базаров выражал идеи только части «новых
людей».
После этого романа между Тургеневым и революционным поколением на пятнадцать лет обостряются отношения.
II. Кропоткин в своих «Записках революционера»
Дает очень ценное свидетельство об отношении к Базарову социалистической народнической молодежи:
«Тургенев был слишком тонкий художник и уважал новый тип, чтобы быть способным на карикатуру. Но и ѳго
Базаров но удовлетворял нас. Мы в то же время нашли его
слишком грубым; например, в отношениях к старикам-родителям, а в особенности мы думали, что он слишком пренебрегал своими обязанностями как гражданин... Молодежь
не могла быть удовлетворена исключительно отрицательным
ко всему отношением тургеневского героя. Нигилизм с, его
декларацией прав личности и отрицанием лицемерия был
только переходным моментом к появлению новых людей,
не менее ценивших индивидуальную свободу, но живших
вместе с тем для великого дела. В нигилистах Чернышевского, выведенных в несравненно менее художественном романе «Что делать?», мы уже видели лучшие портреты самих
себя».
Но И. С. Тургенев увековечил переходный момент
и показал в Базарове приход недворянского разночинного слоя с особенной складкой. Очень печально, что пущенная И. С. Тургеневым кличка «нигилист» была подхвачена правыми мракобесами и широко применялась
в 1862 г. во время знаменитого пожара Апраксинского
рынка, приписанного «нигилистам». Сам И. С. Тургенев в письме к Щедрину (1876 г.) готов был сознаться,
что «не имел права давать реакционной сволочи ухватиться за кличку», но нельзя было казнить за это художника. А его казнил далее Н. В. ІПелгунов, когда
в -своих воспоминаниях, дописанных через три—четыре
недели после смерти И. С. Тургенева, писал, что роман
Тургенева, посвященный истории двух поколений, явился
рубежом его собственного значения: по ту -сторону стоял
молодой И С. Тургенев, поклявшийся когда-то бороться
против крепостного права, а по сю — Тургенев, протестующий против, тех, кто тем над путем погаел
дальше.
Либерал И. Тургенев и и с к о л ь к о но и з м о и и л
с е б е.
Роман И. С. Тургенева только рассказал о том рубеже, который уже воздвигла эпоха великих реформ,
когда на смену уходящему либеральному барину пришел радикал разночинец, дед которого землю пахал. Тут
разница не в возрасте, а в том, что у Базаровых, как
это верно подметил Николай Кирсанов (Тургенев)« м е н ь ш е с л е д о в б а р с т в а » . Внешние условия,
среда, воспитание способствовали ему. В автобиография
И. С. Тургенева говорится о человеке сороковых годов,
выросшем под оеныо родных лип, «в родовом поместье
Спасское-Лѵтовиново» :
«Семья Тургеневых жила деревенской жизныо, той дворянской, медленной, просторной и мелкой жизныо, самый
намек о которой уже почти изгладился в нынешнем пок°'
лении, с обычной обстановкой гувернеров, учителей, швей
царцѳв и немцев, доморощенных дядек п крепостных нянек».
Сравните с этой автобиографией выдержки из дневника
Дьячковского сына Решетникова, автора романа «Подлиповцы», сравните рассказы «Яков Пасынков», «Первая
любовь», «Пуннн и Бабурин» Тургенева, где художник
казнит собственные слабости, с «Очерками бурсы» Помяловского, которого секли четыреста раз.
Эти сеченые, битые, изруганные, голодные труженики, которых судьба вела, как и дворянина Некрасова,
«сквозь бездны нищеты, труда и голода», не знали тенистых лип, зато изведали прелести «березовой каши»,—
к не раз опрашивал себя Помяловский: «Пересечен я или
Недосечеи?» Они ожесточались, их муза,—«муза гнева»,
муза борьбы, они видели иной быт, быт не дворянских
Усадеб с охотою, уженьем рыбы, а быт голодных, изнемогающих под бременем непосильной работы забитых
И избитых людей. «Праздник жизни, молодости годы
я убил под бременем труда, и поэтом, баловнем свободы.
Другом лени не был никогда», — так писал. Некрасов,
с шестнадцати лет порвавший оо своим отцом, а позднее,
когда наступили «новые времена» с — «отцами» Тургеневым, Герценом, Огаревым. «Новые люди» были созданы
Из другого материала, не из севрского фарфора, а из закаленной стали.
Добролюбов понимал, что лишние люди способны
Да великие мечтания, что они умеют давать и умеют сдергивать Ганнибалову клятву, но он всегда помнил, что
вьіходцы из Спаоского-Лутовинова корнями связаны
с породившей их почвой и что выходцам из бурсы там,
в этих гнездах, нечего терять.
«На развитие каждого отдельного человека имеют влияние не только частные отношения, но и вся окружающая
атмосфера, в которой суждено ему жить. Иная развивает
героические тенденции, другая — мирные наклонности, иная
раздражает, другая убаюкивает».
Проявления нерешительности и слабости, тысячу раз
описанные и поэтически оправданные «мягким» Тургеневым, «черствый» Чернышевский об'яснил тем, что все
зависит от общественных привычек и от обстоятельств.
До 1855 года, до падения Севастополя и смерти Николая I, до выступления на арену истории нового слоя
«разночинцев», детей дьячков, внуков крестьян и мещан,
разница «общественных привычек» и «общественных
условий» не выступала ярко. В эпоху великих реформ,
когда были поставлены на карту «коренные дворянские
интересы», единая оппозиция распалась, началось раскалывание и размежевание, почувствовалось, что выросла
стена и появился рубеж между двумя поколениями,
вернее— между двумя слоями. Чернышевский в статье
«Полемические красоты» об'ясняет редакции «Русского
Вестника» необходимость этого раскола:
«Развивалась национальная мысль, определеннее слышались убеждения, и оттого оказалась надобность разойтись
людям, стоявшим рука об руку, посеялось несогласие В понятиях, а вместе с тем возникла и борьба между людьми,
думавшими и действовавшими заодно прежде, когда вопросы
были поставлены не так определенно и ответы на них не
могли быть так разнородны, как сделались при дальнейшем
развитии общественной жизни».
Эти вопросы сводились к немногому: реформы
с в е р X у или революция с н и з у, идея отвлеченной
ц и в и л и з а ц и и или живая идея народа. Ведь
в 1860—1861 г.г. Чернышевский, Бакунин, Серно-Соловьевич, Шелгунов, Михайлов, Зайчневский были уверены в неминуемости восстания, в неминуемости социалистической революции. В это не верили ни Герценни Тургенев. Когда в своей брошюре Бакунин писал'
«В 1863 году быть в России страшной беде, если не ре-
шат созвать земскую думу», Тургенев, цитируя эти слова
ß письме к Герцену, заявлял: «Если Бакунин хочет, я ему
предлагаю'какое угодно пари: я утверждаю, что ничего
не созовут и что 1863 год пройдет преувеличенно тихо»...
Тургенев оказался пророком, Но «новые люди» не могли
и не хотели слышать этого пророчества.
В своем «Отрывке из воспоминаний» ИІелгунов называет I860—1861 г.г. «эпохой прокламаций». Он рассказывает: В 1861 году я написал прокламацию к солдатам. а Чернышевский—к народу», а ниже: «В ту же
зиму написал прокламацию к молодому поколению».
В том же 1861 году Серп о-Соловье иич с группой молодых
«отрицателей» решает издавать новый журнал «Век» отдельно от «Современника» «на случай восстания». ГерЦен не одобрил прокламации «К молодому поколению»,
и ІТТе,лгунов дает любопытнейшее раз'яонение: «Мы
не переживали 1848 года в Европе и потому верили в то.
по что он не верил, мы пенились. Герцен перестал пениться. Конечно, право оказалось на стороне того, кто
пениться перестал. А пока мы пенились и верили и считали себя накануне, «Отцы и дети» обращались к равным
социальным слоям. Тургенев — к меньшинству образонанного класса, к передовому дворянству, разночинцы —
к демократическим слоям.
Этот роман вызвал решительную и непримиримую
борьбу между либералами и социалистами, опиравшимися на. разные социальные слои. В «Прокламации
'861 г.» студента Зайчневского — «Молодая Россия» особенно резко был намечен рубеж между либералами н
социалистами. Начиналась она заявлением:
«Россия вступает в революционный период своего существования», и дальше говорилось, что общество разделяется в настоящее время на две части, «интересы которых диаметрально противоположны и которые, следовательно, стоят враждебно одна другой». Высказывая
свое глубокое уважение к «Колоколу», сторонники социальной и демократической республики сознавались, что
«Кококол», «совсем конституционный», не может служить
не только полным выражением мнений революционной
партии, но даже отголоском их. С 1849 г. у Герцена начинается реакция: испуганный неудачной революцией
1848 года, он теряет веру в насильственные перевороты.
Юные революционеры надеялись опереться на забитого и ограбленного крестьянина в борьбе против императорской партии.
«Мы изучали историю Запада, и это изучение не прошло
для нас даром. Мы будем последовательнее не только наших
революционеров 48 года, но и великих террористов 92 годя,
мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения
существующего порядка приходится пролить втрое больше
крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах» ').
Столкновение с императорской партией не пугало составителей этой прокламации.
«В этом последнем случае, — писали они, — с полною
верою в себя, в свои силы, в сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой выпало на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим одни крик:
«В топоры», и тогда»...
Эта прокламация вызвала резкое осуждение не только
в «Колоколе», она повергла в ужас либералов и вызвала
переполох в сферах.
И когда начались пожары Апраксина двора в 1802 Г->
стоустая молва приписала их студентам, а реакционера
и даже умеренные либералы приписывали их революционной партии, во главе которой, по их мнению, стоял
Чернышевский с его «зажигательными статьями».
Обіцественная реакция уже началась. Министр пр0'
свещения Головин и министр внутренних дел Валу еР
') Цѳитрархив. «Политические процессы 60-х годов», стр.
приостановили «Современник» и «Русское Слово», а зятем скоро, в 1862 г;, были арестованы Чернышевский,
Писарев, Шелгуиов. Если бы Н. Добролюбов не умер
в 1861 г., конечно, он попал бы в Петропавловскую
крепость.
После студенческих манифестаций в 1861 году были
произведены аресты студентов, затем закрыты Петербургский университет и воскресные школы, возникшие
повсюду в годы под'ема.
Старый либерал Тургенев все еще продолжает ждать
реформ сверху. В письме из Спасского 12 июля 1862 г.
он пишет своему другу, умереннейшему и благоразумнейшему В. Анненкову:
«А тяжело пришелся России ее 1000-й год. Ну, хоть за то
спасибо, что многое выяснилось и определилось. Никогда
още я, т а к о й т е м н ы й и т а й н ы й
приверженец
п р а в и т е л ь с т в а , как вы знаете, — с таким волнением не
глядел издали на нашего государя, от которого, можно сказать, теперь все зависит. Дай бог ему удержаться незыблемо
на единственно спасительном пути. Мое старое литературное
сердце дрогнуло, когда я прочел о прекращении «Современника». Вспомнилось его основание, Белинский и многое.
Мне кажется, Головин поторопился. Неуверенность
в том—действительно ли участвовали «агитаторы в подл о г а х » — мучительна; темные намеки, попадающиеся в газетах, волнуют еще более. Это — безумие, это бессмысленное
самоистребление, это — преступление, наконец. Право, я не
могу без трепета распечатывать ни одпого пакета с журналами. Вот до чего мы дожили, вот куда долясна была приттн
иеизбѳлсная реакция против 30-летией тьмы. Общество
паше, легкое, немногочисленное, оторванное от почвы, закружилось, как перо, как пена. Теперь оно готово отхлынуть или отлететь за тридевять земель от той точки, где
недавно еще вертелось. А совершаотся ли при этом хоть неловко, хоть косвенно действительное развитие народа, этого
никто сказать не молсет.
Будем лсдать и прислушиваться» Б.
В А н н е н к о в. «Литературные воспоминания, стр. 559.
С конца 1862 г. у И. С. Тургенева обостряются отношения с А. И. Герценом из-за того, что в «Колоколе»
растет влияние Н. Огарева и М. Бакунина.
«Итак, Огареву я ие сочувствую, — пишет И. С. в 1862 г.
3 декабря, — во-первых, потому, что в своих статьях, письмах и разговорах он проповедует старинные социалистические теории общей собственности и т. д., с которыми
я не согласен»...
Далее следовали другие пункты неоочувствия Огареву как писателю, обнаружившему непонимание народной жизни в связи с критикой «Положения» и как писателю. лишенному таланта.
«Колокол» Горцепа менее читается с тех пор, как в ном
стал царствовать Огарев». — Эта фраза'стала в России тем.
что в России называется truism», — писал И. С. Тургенев,
подчеркивая ато место.
И. С. Тургенев относился с беспощадным отрицанием
как. к радикальному нигилизму разночинцев, так л
к утопическому социализму кающихся дворян.
Ее. «ЗАКОРЕНЕЛЫЙ И ЗАКЛЯТЫЙ ЗАПАДНИК»
Р
АЗРЫВ С ГЕРЦЕНОМ. СПОР О ПУТЯХ РАЗВИТИЯ РОССИИ.
РОМАН «ДЫМ». ПЕРЕПИСКА С Д. И. ПИСАРЕВЫМ.
Разрыв Тургенева с молодежью и «Современником»
Низошел в 1862 г.. разрыв Тургенева с «Колоколом»,
с Ал. Герценом произошел в 1864 г. Кроме основных
Разногласий по целому ряду вопросов: по вопросу об отношении «Колокола» к польскому восстанию, об отношении к общине, к этому присоединилась неприятная
История с вызовом И. С. Тургенева в Петербург в сенат
Рш об'яснений по вопросу о связи его с эмигрантами,
с Бакуниным и Герценом.
Этот вызов подготовлен был реакцией, отвратительными статьями Каткова против Герцена, появлением
'•Колокола» и появлением Бакунина за границей.
Когда Анненков сообщил Тургеневу о том, что в Петербурге ходят слухи о привлечении Тургенева за сношение с лондонскими эмигрантами, Иван Сергеевич заНТіновалея.
«Я убежден, что этот слух не имеет основания, потому
что он слишком нелеп. Вызывать меня теперь в сенат после
«Отцов и детей», после бранчнвых статей молодого поколения, именно теперь, когда я окончательно, чуть не публично разошелся с лондонскими изгнанниками, т.-ѳ. с их
образом мыслей, — это совершенно непонятный факт».
Тургенев.
161
Когда слух подтвердился, Тургенев послал письмо
царю и просил о присылке за границу опросных пунктов
об отсрочке приезда в Россию и ни слова не говорил
об отношении к эмиграции.
В начале января 1804 г. (8 января), несмотря
на присылку вопросных пунктов и ответ на них, Тургеневу пришлось явиться в сеиат. Дело в сенате быстро
окончилось, и Тургенев весною уже вновь проехал за границу. Но дело подверглось обсуждению на страницах
герценовского «Колокола» на основании слухов, идущих
от парижских друзей писателя. Герцен дал заметку
о «Седой Магдалине из мущин, у которой от раскаяния
выпали зубы и волосы» *). Эта заметка, явно намекавшая на Тургенева и обвинявшая его в позорной трусости, оскорбила его. Он прислал Герцену текст своего
письма к царю вместе с выражением своего возмущения
по поводу заметки. Герцен, сознаваясь в своей о ш и б к е ,
все лее ответил резким письмом, в котором было много
резких строк. «Не ты один с нами так». Герцен едко
нападал на друга Тургенева — Боткина, который смотрит на мир, «как старики па похабные изображения, и
влечется к силе, как все слабые и дряхлые».
«Наше дело, может, конечно, погибнуть, чо память 'того,
что не вся Россия стояла в станс Каткова, останется. И твоя
совесть тебе это скажет и размягченный мозг Боткина осилит
понять. Желаю от души, чтобы ты сделался тем, чем был —
независимым писателем и вовсе не тенденциозным, а просто
«писателем».
Газрыв с Герценом и
В течение трех лет эти
писывались.
Позднее, после выхода
возобновилась, но уже
') Б а т у р и н с к и й.
стр. 213 — 215.
с «Колоколом» стал фактомлюди 40-х годов не перев 1867 г. «Дыма», переписка
не было прежней дружбы-
Герцен,
его
друзья
и
знакомы"'
В 1870 г., за несколько дней до омѳрти Герцена, 17 и
!8 января Тургенев посетил его в Париже, но когда ГерЦен умер, в ночь с 20 на 21 января, около его гроба не
было Туренева, он был уже в Бадене.
Связь Тургенева с «Русским Вестником» Каткова продолжалась и после 1863 года и даже после 1866 г., после
выстрела Каракозова в царя; несмотря на явно реакционный характер журнала с конца 1862 года, Тургенев,
Много раз высказывая свое отвращение к статьям Каткова, продолжал состоять сотрудником этого ягурнала.
Настроение художника было крайне подавленное —
ОН почти прекратил писать. Он вновь прилепился
к семье Виардо, как к последнему прибежищу. И если
в 1856 — 1859 гг. в своих письмах к гр. Ламберт, к Некрасову, Полонскому и др. он много раз повторяет фразу,
Что «лепится с краю чужого гнезда», то с начала 60-х
Фдов, после разрыва с Толстым, Гончаровым, Герценом,
Бакуниным, после разрыва с «Современником», с молодым поколением, он вновь старается прилепиться к тому же гнезду Виардо.
В 1864 г. республиканец Виардо переехал с семьей
Вз наполеоновской реакционной Франции в тихий и
мирный Бадеп с его зелеными домиками. Здесь супруги
Купили дом у подошвы лесистого Заѵэрберга, и здесь же
Приютился стареющий художник и охотник со своим
В'Иаменитым Пегасом—собакой, известной всем бадендам,
Б 1865 г. Тургенева временно отвлекли хлопоты о родВой дочери Полине, которую он выдавал за предпринимателя Га стона Врюэра. Ему пришлось много возиться
с метрикой и с добыванием
приданого. В 60-е годы
Бван Сергеевич вступает в полосу отцовских отношений
Даже к семье Внардо. Одну из дочерей Виардо — Клавдию
°в называл своей милой дочерью. Писатель, которого одна
Вз дочерей Виардо называла навязчивым нахлебником,
в течение тридцати лет ничего не платившим семье, отU*
163
платил сторицей семье за ее заботы, обеспечив Клавдию
приданым в 80.000 франков, да и других членов семьи он
не забывал. Об этом свидетельствуют его письма к Маслову, к критику Пичу.
Семья Виардо стала его семьей, отцовское чувство
проявилось в старом холостяке, он заботится о дочерях
Виардо, выдает их замуж. С ним считаются, советуются,
опрашивают его согласия. Он по соседству устраивает
«свое гнездо»: купил полторы десятины, развел прекрасный сад, в саду бьет источник прекрасной воды. Писатель из лутовиновской усадьбы на чужбине построил
виллу в отиле Людовика X I I I и перебрался туда в 1868 г.
Наконец-то, он овил с в о е , почти свое гнездо. Здесь у
него в домашнем театре идут спектакли, ставятся оперетты, текст их пишет он сам, а музыку—П. Виардо, артистами выступают ученики и ученицы Полины Виардо,
которая стоит во главе школы. Эти спектакли в замке
И. С. Тургенева и концерты у Виардо посещались заезжими аристократами и высопоставленными особами,
вплоть до прусского короля Вильгельма и его жены. Тургенев выступал сам в оперетках, играл то людоеда, то
Паіпу. Хотя сам Иван Сергеевич не придавал особого значения этим спектаклям, но его оперетта, в особенности
«Последний колдун», пользовались большим успехом.
«Слишком много женщин», «Людоед» отличались легкостью, живостью, остроумием. Смесь музыки и обычных диалогов, шутливой пародии и легкой политической
сатиры, эти оперетки писались в стиле либретто Скриба,
работавшего для опереток знаменитого в то время Оффенбаха. «Последний колдун», написанный в конце 60-х
годов, был легкой политической сатирой против бонапартовской династии.
Редко Тургенев наезжает в Россию; как иностранен,
он торопится назад к себе «д о м о й», в « милый
Бадей».
О пребываний И. С. Тургенева в Бадене рассказывает
критик ГІич в своих воспоминаниях. В 1925 году вышли
в издательстве Френкеля 122 письма Тургенева к ІІичу
и 24 рисунка Бича, изобразившего художника в его домашней обстановке в баденский период.
Б свой баденский период Тургенев точно бежит
от своих русских читателей. Угнетенное, пессимистическое настроение сказывается не только в письмах, но и
в его произведениях: в «Призраках», написанных в 1863 г.,
и в «Довольно», написанном в 1864 г.
В произведении «Призраки», о котором было уже
упомянуто в начале этой книги, выведен предок Тургенева, когда-то убитый во время пугачевщины.
В своем фантастическом полете над поразившими его
фантазию местами художник пролетает над Волгой; ему
внезапно почудилось, как будто громадное тело надвинулось прямо на него.
«Фролка! где ты, нес? — загремел страшный голос.—
Зажигай со нсох концов! да и т о п о р ы их, белоручек!»
Призыв «в топоры» из прокламации «Молодой России» попал в этот' символический очерк И. С. Тургенева,
полный страха и трепета...
В другом своем произведении — «Довольно» с подзаголовком: «Отрывок из записок умершего художника»,
И. С. с чувством усталости, старости писал последние
строки своего скорбного пессимистического очерка, похожего на вопль отчаяния: ...«Нет, нет. Довольно! Довольно!.. Довольно!..».
В творческой работе художника наступает затишье
На несколько лет. Он уходит все больше и больше в мирную жизнь.
Роман Тургенева «Дым» был написан в 1866 г.
По окончании его Иван Сергеевич приезжает в последних
числа,X января 1867 г. в Петербург, а оттуда отправляется
в Москву для напечатания своего романа в «Русской
Вестнике», где и появился он в 3-й книге 1867 года.
Но уже в 1867 году у Тургенева начинается разлад
с Катковым и устанавливается связь с журналом
«Вестник Европы». В 1868 г. роман вышел отдельной
книгой.
Действие романа было отнесено к 1862 году. Местом
действия избран Баден с его зелеными деревьями, светлыми долинами, волнистыми горами, где все празднично,
полной чашей раскинулось под лучами благосклонного
солнца. В этом романе И. С. Тургенев увековечил свой
«милый, уютный город». ! В этом романе он явился не
просто писателем, а писателем-европейцем по преимуШе'
ству, при этом писателем т е н д е н ц и о з н ы мЛКак памфлетист, сатирик, он обрисовал и русскую аристократию — махровых «реаков» и русскую эмиграцию. .Желчно,
ядовито он высмеивает и крайне-правых, и крайне-левых,
и белых, и красных.
В этом романе И. О. Тургенев явно стремился излить
душу, высказать все, что в душе накипело и наболело,
В центре был поставлен вопрос о будущем России*
о путях ее развития, и увековечен давнишний, старый
спор между западниками и славянофилами, между Тур'
теневым и Герценом, Тургеневым и К. Аксаковым.
В своей заметке по поводу «Отцов и детей», написанной в Баден-Бадене в 1868 г., И. О. Тургенев оброяйл
интереснейшие замечания относительно своего западничества и своего об'ективизма в вопросе о славянофильстве в конце 50-х годов:
«Я коренной, неисправимый западник и нисколько это"0
не скрывал и не скрываю; однако я, несмотря на это, с ос°'
бѳнным удовольствием вывел в лице Паншина («Дворяне®0"
гнездо») все комические и пошлые стороны западничест®^
Я заставил славянофила Лаврецкого разбить его на ®с®
пунктах». «Почему я это сделал, я—считающий славя®0'
фильское учение ложным и бесплодным?».
Потому что и данном случае таким именно — по моим
понятиям — образом сложилась жизнь, а я прежде всего
хотел быть искренним и правдивым». (T. XII, стр. 95.)
В конце 50-х и начале 60-х годов вместе с вопросом
об освобождении крестьян встал вопрос о формах землепользования, о сохранении общины. IИ Герцен и Чернышевский даже в своем положительном отношении к общине многое заимствовали от лучших из славянофилов.
Сам Тургенев резко отграничивает себя от беспочвенных
космополитов, — еще в романе «Гудин» он устами Дежнева говорит свое заветное о связи с народностью.
В «Дворянском гнезде» он подчеркивает громадное значение связи с родной землей и едко высмеивает целый
ряд поколений русских скитальцев. В романе «Дым»
Тургенев заставляет своего героя Литвинова, овладевшего
западно-европейской культурой, стремиться в родную
землю для насаждения 'там этой культуры. Но противопоставляя и себя и своих героев беспочвенным космополитам, Тургенев остается самым решительным противником обіцины, самым горячим апостолом свободной европейской личности. Самый разрыв Тургенева с Герценом,
незадолго до написания романа «Дым», был вызван
в значительной степени расхождением взглядов по вопросу о путях развития. Все, что писал Тургенев Герцену и Аксаковым по этому вопросу, явилось как бы
нерповыми набросками к идеологической стороне романа,
и многие тирады Тургенева вошли полностью в диалоги
Потугина и Литвинова. («Дым».)
Все надежды Тургенева—на просвещение, на медленный процесс приобщения Госсии к Европе, к европейской цивилизации. В то же время Герцен все глубже
проникается идеями той части славянофилов, у которой
был демократический уклон, проникается идеализацией
общины, артели, народа, горячей верой — в миссию вар"арской Госсии, в то, что ей суждено явить миру новые
формы. Герцен относится с полным недоверием к будущему Европы, отравленной мещанством и нравственны»1
самумом, проносящимся над Европой.
Свою борьбу против идеализации общины мира, особых путей развития — начал И. С. Тургенев еіде
в 50-е годы. Он вел решительную полемику против Константина Сергеевича Аксакова, пропитанного идеями
знаменитого ученого Гактгаузена относительно русской
общины, панацеи от всяких зол.
Он неоднократно выступал против утверждения, что
общинное начало есть основа и грунт всей истории.
Он с насмешкой относился к хваленым особенностям
русской жизни; он утверждает, что все это до последней
ноты молено найти в прошедшем Европы, от которой та"
судорожно отпирались славянофилы. «Община существует у арабов (отчего они мрут с голода, а у кабил лов,
у которых ее нет, не мерли)».
В особенности были ценны умные письма И. С. Тургенева А. И. Герцену в 1862 г., на которые Герцен ответил в своих «Концах и Началах». Эти письма приводятся
в книге В. П. Б а т у р и н с к о г о : «А. И. Герцен, его
друзья и знакомые», ч. 1.
«Враг мистицизма и абсолютизма, — писал И. С. ГеР'
цену,— ты мистически преклоняешься перед русским Г '
лупом и в общине ты видишь великую благодать и новйвЯУ
и оригинальность будущих общественных форм, — dos А-1*10'
lute, одним словом, то самое Absolute, над которым гы т" ь
смеялся в философии».
В знаменитом письме от 8 октября 1862 г. из Фа'
дена он же указывал, что народ, перед которым npeKJl0'
няются Герцен и его друзья, консерватор по преиму1"6'
ству «и носит в себе зародыш такого буржуа в дублей0*1
тулупе»...—что далеко оставило за собой все метко-верй616
черты, которыми Герцен изобразил западную бур®Я
зию в своих письмах.
Герцен отвечал в своих «Концах и Началах» Тургеневу.
В 1856 г. И. С. писал С. Т. Аксакову:
«С Константином Сергеевичем (Аксаковым), я боюсь,
мы никогда не сойдемся. Он в «мире» видит какое-то всеобщее лекарство, панацею, альфу и омегу русской жизни; а я,
признавая его особенность и свойственность, — если можно
так. выразиться, — России, все-таки вижу в нем одну лишь
первоначальную, основную почву, но но более как почву,
форму, н а которой строится, а не в которую выливается
государство.
Дерево без корней быть но может; по Константин Сергеевич, мне кажется, желал бы видеть корни на ветвях.
П р а в о л и ч н о с т и им, что ни говори, уничтожается,
а я за это п р а в о с р а ж а ю с ь до
с и х пор, и
б у д у с р а ж а т ь с я до конца».
[После освобождения крестьян, когда общинное владение с круговой порукой было закреплено законом,
когда заговорили о земстве, общине и артели, И. С.
сразу, решительно и определенно высказывается отрицательно об этой славянофильской «троеручице», которая должна была исцелить Россию и весь мир. Он неустанно твердит, что община разоряет крестьян и мешает развитию хозяйства. Он указывал, что артель выгодна кулакам.
Эти свои взгляды — взгляды коренного западника он
излагает устами Потугина, который слишком много говорит на больную тему о славянофилах и западниках, повторяя целые фразы из писем, о преклонении перед армяком.] Недаром Тургенев поспешил послать Герцену свой
роман и завязать с ним переписку. («Колокол» подверг
роман дружески-насмешливому разбору и высмеял без
конца говорящую куклу — Потугина, или «Натугина».
В 1867 году состоялось знакомство Тургенева с Д. Писаревым, в начале марта, в квартире В. П. Боткина.
Как мы знаем. Тургенев называл Чернышевского просто
змеей, Добролюбова — очковой, Писарева — гремучей,
ибо эта змея возвещает о своем приближении. Писарев
поразил Тургенева своей изящной выдержкой воспитанного человека, Боткин присутствовал при втором свидании и осыпал ненавистного нигилиста колкостямиПисарев учтиво и сдержанно отвечал на грубые и резкие
выходки поклонника красоты. После этого свидания
Тургенев обращается к блестящему критику с письмом
из Баден-Бадбна 22/10 мая 1867 года. Он спрашивает
критика об отношении его и его кружка к роману «Дым»Писарев ответил 18/30 мая, и автор «Дыма» через
несколько дней, 14 июня 23 мая, посылает ему еіде
письмо. Эти письма напечатаны в альманахе «Радуга»1)»
изданном Пушкинским Домом в 1922 г. в заметке Б. Казанович: «Тургенев и переписка с Д. Писаревым». При
знакомстве с этими письмами сразу чувствуешь их огромное значение. Они показывают, как относились «реалисты»
из прежнего «Русского Слова», а позднее — «Дела» к автору «Отцов и детей» после выхода «Дыма».
Писарев отвечает на вопрос И. С. Тургенева со всей
своей искренностью:
«Сцены у Губарева меня нисколько не огорчают и не раздражают. Есть русская пословица: дураков в алтаре бьютВы действуете по этой пословице, и я со своей стороны ничего не могу возразить против такого образа действийЯ сам глубоко ненавижу тех дураков, которые прикидываются моими друзьями,'единомышленниками и союзникамиДалее, я вижу и понимаю, что сцены у Губарева составляют
эпизод, пришитый к повости на живую нитку, вероятно, Д лЯ
того, чТобы автор, направивший всю силу своего удара направо, не потерял своего равновесия и не очутился в несвойственном ему обществе красных демократов. Что удар Д е і і : "
ствнтелыю падает направо, а не налево, па Ратмиров9»
а не на Губарева, это поняли далее сами Ратмировы. Пр»'1
всем том «Дым» меня решительно не удовлетворяет. Он прѳД"
Ч «Радуга», стр. 217 — 218.
ставляется мне странным и зловещим комментарием к «Отцам и детям». У меня шевелится вопрос вроде знаменитого
вопроса: «Каин, гдо брат твой, Авель?».
Мне хочется спросить у пас: Иван Сергеевич, куда
вы девали Базарова?— Вы смотрите на явления русской
жизни глазами Литвинова, вы подводите итоги с его точки
зрения, вы его делаете центром и героем романа, а ведь Литвинов—это тот самый друг Аркадий Николаевич, которого
Базаров безуспешно просил ие говорить красиво. Чтобы
осмотреться и ориентироваться, вы становитесь на эту низкую и рыхлую муравьиную кочку, между тем как в запкм
распоряжении находится настоящая калапча, которую вы лее
сами открыли и описали. Что лее сделалось с этой каланчой?»
Тургенев отвечал почти немедленно. Он ссылался
на цензурные условия, на. то, что «с критической точки
зрения отнестись к Базарову не следует, с другой — неудобно; да и, наконец, Базарову теперь только можно
заявлять себя — на то он Базаров; пока он себя не заявил, беседовать о нем или его устами — было бы совершенною прихотью — даже фальшиво». Далее, автор романа указывает, что кочку он выбрал не такую низкую,
как полагает Писарев.
«С высоты европейской цивилизации молено еще обозревать всю Россию. Вы находите, что Потугии (вы, в е р о я т н о , х о т е л и е г о н а з в а т ь , а ие Л и т в и п о в а ) —
тот лее Аркадий, по тут я не могу не сказать, что в а т е критическое чувство вам изменило: меледу этими двумя типами
ничего йот общего. У Аркадия нет никаких убеяедений, а Потугии умрет з а к о р е н е л ы м и з а к л я т ы м
западн и к о м. И мои труды пропали, если не чувствуется н нем
этот глухой и нугасимый огонь. Быть молеот, м и о
о д н о м у э т о л и ц о д о р о г о ; но я радуюсь тому, что
оно появилось, что его наповал ругают в самое время этого
всеславянского опьянения, которому предаются именно теперь у нас. Я радуюсь, что мне именно теперь удалось выставить слово ц и в и л и з а ц и я на моем знамени, и пусть
в пего швыряют грязью со всех сторон».
Тургенева снова травят и он снова, в 1868 г. говорит
об о т с т а в к е .
X. ХОЖДЕНИЕ Б НАРОД И ЛИБЕРАЛЫÀ («НОВЬ»)
В 70-е годы Тургенев работает под кровом либерального «Вестника Европы».
Бывший землеволец и участник движения, связанного с революционным народничеством, О. В. АптекмаН
в своей книге, выпущенной в 1924 г., говорит о журналистике 70-х г о д о в :
«Если оставить в стороне литературу реакционную, консервативную и рептильную со стороны Страстного бульвар"
и задворок петербургского общества, то перед нами встают
два литературных направления с высоким удельным весом,
имевшйе поэтому значительное влияние на общественно0
мнение и настроение.
Я говорю о л и б е р а л ь н о - п р о г р е с с и в н о й литературе и H а р 6 д н и ч е с к и - р а д и к а л ь н о й.
Представителями первого напранлѳния служат «Вестник Европы», «Дело» (70-х годов) и др.
В ряду названных органов первенствующее место несомненно принадлежит «Вестнику Европы», как вполне выдержанному в идейном направлении органу. А потому ограничимся лишь беглой характеристикой т о л ь к о этог°
органа.
Вокруг «Вестника Европы» группировались выдающие01'
ученые, публицисты, литераторы: Стасюлѳвич, Пыпин, К"8®*
лип, Арсеньев, Головачев, Сеченов, Утин, Слонимски8,
Кони и пр.
*) «Радуга», изд. Пушкинского Дома, стр. 218 — 222.
Не касаясь философского миросозерцания органа,—
трудпо, впрочем, поддающегося определению, так как рядом
с и д е а л и с т и ч е с к и м и статьями Кавелина о психологии, этике и пр. идет ряд статей па ту же тему чисто
материалистического
х а р а к т е р а проф. Сеченова,— мы скажем несколько слов о с о ц и а л ы і о - э т нч е с к о й его доктрине. В этом отношении «Вестник Европы»
является последовательным проводником идей западно-европейского «либерализма».
Правда, орган никогда не высказывал прямо своего политического credo, ио лейтмотив его направления легко выдает
это credo. Через все его обозрения, хроники и другие публицистические статьи красной питыо проходит о д н и и
т о т ж е л е й т м о т и в : «правовой порядок», законность,
защита свободы совести, свободы слова и печати, общественный контроль, защита труда, проповедь просвещения и гуманности,— одним словом, «Вестник Европы» — орган нашей просвещенной либеральной буржуазии» 1 ).
В своем перечне сотрудников, влиявших на направление этого журнала, 0. В. Аптекман не упомянул
Й- 0. Тургенева, а между тем, произведения автора
«Нови» являются гвоздем журнала и они печатаются
в самые ответственные месяцы: в конце и начале каждого года, в разгар подписки.
Но прежде чем И. С. Тургенев прильнул всем своим
сердцем к «Вестнику Европы», он должен был порвать
с Журналистикой Страстного бульвара. Этот разрыв происходит окончательно с 1870 года.
Переписка с редактором «Вестника Европы» устанавливается о 1867 года и продолжается до конца дней, и
^тасюлевич же провожает в 1883 г. останки Тургенева
" 3 -за границы в Россию.
В интереснейшем III томе архива Стасюлевича приводится богатейший материал, характеризующий отношение Тургенева к редакции, и, между прочим 338 писем
') О. В. А п т е к м а и. «Общество «Земля и Воля» 70-х го' І0й ». Ленинград. 1924. «Колос», стр. 33.
Тургенева. Сотрудничество Тургенева подняло подписку
журнала; книжки «Вестника Европы» с повестью «Вешние воды» вышли повторным изданием. Тургенев привлек к журналу своих заграничных друзей, и Э. Золя
стал его деятельным сотрудником.
Приводимая ниже табличка показывает, что стареющий при уменьшенной работоспособности оторванный от
России художник все свои лучшие и значительные произведения печатает в этом журнале.
1868 год 1 кн. «Вестника Европы» — «Бригаіир».
У
>
>
9 У
>
Предисловие к роману Ауэрбаха:
«Дача на Рейне».
>
1869 » 4 >
»
«Воспоминания о Белинском».
>
1870 » 1
»
«Страшная история».
»
»
У
У
6
»
«Казнь Тропмана».
»
» 10
У
»
»
«Оіспііой король Лир».
>
1871 » 1 У
»
«Стук - стук»...
>
> 12
У
»
»
«Николай Иванович Тургенев»'
(Некролог.)
1872 » 1 У
>
«Вешние НО.ІЫ».
>
» 11
у
у
»
«Конец Чертопханова».
1874 > 4 >
>
»
«Пунин и Бабурин».
>
1875 » 11 У
»
«Граф А. К. Толстой». (Некролог.)
>
1876 » 1 у
>
«Часы».
>
1877 > 1 П 2 »
«Новь».
»
»
У
>
4
Перевод католической легенды об
Юлиане Милостивом—Флобера.
»
»
у
»
5
«Рассказ отца Алексея».
». 11
»
у
У
С. К. Брюллова, урожденная Кавелина.
у
У
1879
4
Застольное слово в Петербург0
на обеде профессоров и литераторов.
>
1880
2 »
»
«Ответ иногороднему обывателю»
(Марковичу) на его иапад®0
в № 313 от 9 дек. «Московс®Ведом.», с историческ. справкаыи редакции по поводу от°г°
ответа.
1880 год 4 кн. «Вестника Европы» Пергамские раскопки.
> » 7 »
»
»
«А. Г. Пушкин»—речь при открытии памятника в Москве.
1881 » 11 »
»
>
«П> снь торжествующей любви»1882 » 1 »
»
»
«Отчаянный».
»
» 12 »
»
»
Стихотворения в прозе.
1883 » 1 >
»
»
«Клара Милич».
Связь с правыми порвана, связь с либералами укрепилась, рознь с молодежью остается в силе до конца
70-х годов и обостряется в 77 г. после выхода «Нови».
Роман «Новь» вызывает, как и предшествующие романы, целую бурю единодушных резко отрицательных
отзывов. Народнический радикальный орган «Отечественные Записки» с Михайловским — идеологом движения — во главе резко выступает против этого романа.
Тургенев вновь «подает в отставку» и пишет в феврале 1878 года свое дисьмо редактору журнала
«Правда», просившему его сотрудничества...
...«Сколько мне помнится, я в прошлом году дал вам
обещание условное, а потому, мне кажется, публике на вас
претендовать нечего. Да и вряд ли эти претензии могут быть
серьезны, если судить по приему, которым встречались все
мои последние произведения. ІІо, как бы то ни было, я положил перо и больше за него не возьмусь» 1 ).
Умеренный либерал, Тургенев первый отразил в своем
Романе «Новь» «безымянную Русь», «опрощенных», —
Первый увековечил образ девушки-революционерки в лице
Марианны. Его роман отразил эпоху 70-х годов, и эту
йПоху он внимательно и пристально изучил.
Роману «ІІовь» предшествует франко-прусская война,
0 которой Тургенев посылает из Бадена и из «мирной
Аленой долины» корреспонденции в №N° 216, 219, 231,
Ч Это письмо перепечатано полностью из журнала «Правда»
" П-Й книге «Пропилеи», стр. 252.
252, 262 «Петербургских Ведомостей». Тургенев был пораженцем, стоял за немцев всею душою, нбо в одном
«бесповоротном падении наполеоновской системы видел
спасение цивилизации, возможность развития свободных
учреждений в Европе. Оно было немыслимо, пока это безобразие не получило достойной кары».
Но Виардо после поражения Франции покидают Бадей, сперва едут в Лондон, а потом в Париж, в улицу
Дуэ. Под Парижем покупают прелестный парк с виллой
«Les frênes». Там же рядом Тургенев построил себе дачу
вроде коттеджа, В этом удобном помещении, устроенном,
при всей его простоте, с большим вкусом, он прожил летние месяцы последних лет его жизни — до болезни, которал понемногу разрушала его.
Париж и его писатели приняли с большой радостью
и почестями знаменитого гостя, возвращенного французскому обществу. Скоро были забыты даже его насмешки
над столицей Франции и ее населением (например,
в «Призраках»).
В 70-е годы упрочилась связь Тургенева с лучшими
его друзьями-писателями французами. Здесь были
звезды первой величины: Жорж Заид, Г. Флобер, Э. Золя,
А. Додэ, бр. Гонкур, Мопассан и др. Еженедельно
Тургенев участвовал в обедах пяти корифеев Франции.
Где же проводит Тургенев самые грозные месяцы французской Коммуны? Он едет в феврале 1871 г. из Англии
через Кёльн в Петербург, Москву, а затем уже в марте
слова спешит в Лондон, — в Лондон, а не в Париж, куда
он примчался из Брюсселя в 1848 г., едва услышал
о революции. «Ужасная гроза» заставила и Флобера и
Тургенева «забиться в норы». Флобер усиленно работает
над «Искушением святого Антония», Тургенев — над рассказом «Стук-стук»...
Коммуна разбита, остатки Интернационала рассеяны,
Швейцария становится сборным пунктом революционных эмигрантов, Цюрих становится центром подготовительной работы к новому революционному натиску, —
в этом центре на первом плане русские. Если прежде
Ключ общественной жизни был в Б е р л и н е в 30-е годы,
если в 40-е годы этот ключ забил в П а р и ж е , то в 70-е
годы — в швейцарском Ц ю р и х е . Там П. Л. Лавров издает свое «Вперед». Сюда перенес свою пламенную проповедь прежний друг И. С. Тургенева, М. Бакунин — активный участник революций 1848 и 1871 годов и энергичный
Деятель Международного общества рабочих. Сюда, в Цюрих стекается, как в новую Мекку, учащаяся молодежь,
особенно девушки, которым не удалось в России получить
высшее образование. Но здесь, рядом с университетами,
клиниками, лабораториями шла страстная подготовка
к революционной работе. Политические мысли были разбужены франко-прусской войной и Коммуной. Кипела
ненависть к озверелым версальцам и к кровавому карлику Тьеру, который без жалости и без колебания расстреливал десятки тысяч тех, у кого были «мозолистые
руки».
В это время настольными книгами молодежи были:
«Положение рабочего класса в России» Флеровского,
первый том Лассаля и маленькая книжечка, которую
можно было запихнута в боковой карман, поближе
к сердцу: «Исторические письма» Миртова-Лаврова. Еще
в 1801 г. впервые был брошен лозунг: «В народ!», «К народу!». Его бросил Герцен, когда началось студенческое
Движение и университет Петербурга был закрыт. Теперь
Цюрих готовил первые отряды энтузиастов: отсюда юность,
Розовая, мечтательная, с апостольской самоотверженностью готовится к хождению в народ. Когда молодежь
спрашивала полумифического, полулегендарного Бакунина, смертельно ненавидящего государственность: «Куда
12
Тургенев.
177
итти?» — он звал ее итти «в народ», «поднять все деревни».
В 1871 г. прогремело «дело Нечаева» — и в том же
1871 г. Достоевский создал в романе «Бесы» Верховенского-Нечаева, нигилиста, заклеймил заодно «Отцов»,
людей 40-х годов. В 1873 г. правительство потребовало
возвращения из Швейцарии молодежи, и в том яге году
поток землевольцев хлынул в деревню с полумистическим
преклонением перед армяком.
В первом яге большом процессе пятидесяти, который
прошел весной 1877 г. в Петербурге, участвовало шестнадцать девушек в возрасте от 20 до 23 лет,- из них двенадцать—и в том числе сестра Веры Николаевны Фигнер,
Лидия
Николаевна — были
цюрихские
студентки
1872—1873 ГОДОВ.
Уяге в 1872 г. Тургенев задумывает новый роман
о новых людях. В 1873 г. он мечтает приехать в Цюрих
и блияге познакомиться с молодеягыо. Г а м л е т а потянуло вновь к э н т у з и а с т а м .
Гамлет, который был в 1860 — 1861 г. г. тайным приверженцем «Колокола», в 1862 — 1863 г. г. — тайным
приверягенцем либерального правительства, теперь становится чуть не тайным приверягенцем революционного
народничества. Его привлекают н е ц е л и, а э н т у з и а с т ы, стремящиеся к осуществлению этих целей. Грозно
растущая оппозиция деспотизму невольно тянет его силой воодушевления, несмотря па его всегдашний «пунический страх» (отцовский термин) перед революциями,
перед двюкением снизу, перед «страшным народным
бунтом». Во главное, у него пробуягдается интерес художника и наблюдателя к новым характерам, новым
людям. Но пленяет его не бунтарь М. Бакунин, а мирный
пропагандист П. Лавров.
В 1874 году он вступает' в сношение и переписку
с Лавровым, деятельность которого находил «полезной»,
особенности его полемику с Ткачевым, редактором
'Набата», — полемику, в которой пропаганда противопоСТа влялась бунтарству,
1;
«В вашей полемике против Ткачева, — писал Тургенев
5 декабря 1874 г. из Парижа,— вы совершенно правы, по
молодые годы вообще всегда с трудом будут понимать,
чтоб можно было модлешю и тѳрполшю приготовлять нечто сильное и внезапное. Им казкѳтся, что медленно приготовляют только медленное — вроде постепенных реформ
и т. д.» 1 ).
В «Былом» приводится всего семь писем Тургенева
Лаврову; последнее написано 17 марта 1883 г., когда
•Ургенев уже лежал на смертном одре, и оно написано
Ггщ рукой дочери Тургенева. В пяти письмах Тургенев
Фворит о Германе Лопатине, личность которого его застила.
Особенно важно первое письмо, этот документ, у с т а" а в л и в а ю іц и й
поддержку
Тургенев ым
У р и а л а « В п е р е д » . Этот документ опубликован
Лавровым сейчас же после смерти Тургенева в за'Ранняной прессе, сейчас же перепечатан Катковым,
а затем и всеми русскими органами. Он вызвал целую
бУрю.
Суббота, 21 февр. 74 г.
Любезнейший Петр Лаврокич. Я вчера сгоряча обещал
немного более, чем позволяют мои средства: 1.000 франков
а дать не могу, но с удовольствием буду давать ежегодно
ё00 фр., до тех пор, пока поддержится ваше предприятие,
которому желаю всякого успеха. 500 фр. за 1874 г. при сем
Прилагаю *).
Пудѵ ждать 2-го тома. Желаю вам счастья, счастливого
Нутп в Англию — а главное — да поможет вам судьба свить
.
') «Былое». 1900 г., февраль. «Из писем Тургенева к Лаврову»,
13 — 19.
) Я выезжаю отсюда 15 апреля. (Прим. Тургенева).
І2*
179
себе там прочное гнездышко. Поклонитесь от меня . . . . - * ) (
да. Лопатина не забудьте прислать.
Дружески жму вашу руку и остаюсь преданным вам
Ив.
Тургенев.
О Германе Лопатине пишет Тургенев в следующем
письме Лаврову от 5 дек. 1874 г.
В эти же годы он ведет переписку с обаятельной,
охваченной высоким порывом Анной Павловной Филясофовой, которая в 1861 г. дала себе клятву отдать свой
силы народу, принимает активнейшее участие в культурно-просветительной работе, в образовании общества
дешевых квартир и в организации высших женских курсов. В 1878 г. ее высылают из Петербурга за границу з а
сочувствие революционерам, за помощь семьям высылаемых, арестуемых, обреченных на казнь.
В 1874 г. Философова прислала Тургеневу целы"
портфель документов и рукописей для ознакомлений
художника «с образом мыслей и вообще с личностями
«новых людей», которых он не может изучать, жив"
за границей», присылает ему и свой дневник. Тургенев
разобрал внимательно этот материал и, конечно, прияя"
к сведению и использовал его в своем романе «Новь»хотя бы в обрисовке характера русского Лео, которого
он наметил в сатирическом образе Кислякова. Этот Пропагандист из романа «Новь» в своих письмах постоянИ0
толковал о себе и о своей судорожной деятельности'
о том, как в «последний месяц обскакал 11 уездов,
в 9 городах, 26 селах, 53 деревнях, одном хуторе и 8 заводах. Шестнадцать ночей провел в сенных сара"-4'
одну — в конюшне, одну даже в коровьем хлеве» (тут
заметил в скобках с н о т а б е н е , что блоха его не береН'
(Соч. Тургенева, т. IV, стр. 112.)
Если вы сравните 112 — 113 стр. романа с письмам"
к Философовой от 6 и 18 августа 1874 г., вы увидите, ч Ѵ
связь между ними — несомненная. Нежданов все пясьМ"
Кислякова, перед которыми благоговел Маркелов. называл
«Дребеденью».
В переписке с Философовой был поднят ряд вопросов и об отношении к Базарову. А. П., искавшей
ß 70-е годы «настоящего» Базарова, чтобы
перед ним
«Преклониться», Тургенев указывал, что время провозвестника и героя Базарова уже прЪшло, и « м ы в с т у п а е м в эпоху т о л ь к о п о л е з н ы х л ю д е й » .
Анну Павловну мучит вопрос—«что делать», как
Пучил он и Марианну. На этот вопрос Тургенев отвечал
сентября 1874 г. и отвечал в стиле его «прохладного» Соломина, этого «постепеновца снизу», из разно'Шнцев, этого «полезного человека».
«Времена переменились; теперь Базаровы не нужны. Для
предстоящей общественной деятельности ие нужно пи особенных талантов, пи дажо особенного ума — пичего крупного, выдающегося, слишком индивидуального; нужно трудолюбие, терпеиие; нужно уметь жертвовать собой без блеска
и треска — нужно уметь смириться и не гнушаться мелкой
и темной и даже жизненной работы — я беру слово «жизненной» в смысле простоты, бесхитростности, terre à terre'a,
что может быть, например, жизненней—учить мужика грамоте, помогать ему заводить больницы и т. д. На что тут
таланты и далее ученость?»
Не к подготовке революции, а к м а л ы м д е л а м ,
« А з б у к е » зовет Тургенев, еще в 18G0 г. мечтая
0 создании «Общества для распространения грамотности
11 первоначального образования».
Оп не перестает говорить друзьям о темном народе и
0 страшном
народном бунте.
Я. Полонский, большой друг И. С., записал характерн о сценку, придуманную Тургеневым и рассказанную
11 л однажды в Спасском в дружеской беседе:
«Будем мы сидеть поутру на балконе и преспокойно
пить чай и вдруг увидим, что к балкону от церкви по саду
приближается толпа сиволапых мужиков. Все, по обыкновению, снимают шапки, кланяются и на мой вопрос:
— Ну, братцы, что вам нужно?
— Уже ты на нас не прогневайся, батюшка, но посетуй'"
отвечают.—Барин ты добрый, и оченно мы тобой довольныа все-таки, х о т ь не хошь, а придется тебя, да уж кстати Н°'г
и его (указывая на меня) повесить.
— Как?!
— /Да так уж, указ такой вышол, батюшка! Л мы уж 11
веревочку принесли... Да ты помолгіся... Что ж! Мы вой1'
не злодеи какие-нибудь... Тоже, чай, лгоди-человеки... Можем и повременить манеиько».
Все эти настроения, мысли и наблюдения вложи-1
Тургенев в свой роман «Новь», к которому приступи1
вплотную в 1876 г. и по поводу которого ведет обшир'
нейшую переписку с редактором «Вестника Европы»
М. Стасюлевичем (52 письма) и своим неизменпым с 0 '
ветником Анненковым' в 1876 и 1877 годах. Весной 1876 г.
в первых числах июня приехал он в Спасское. Он живет
в деревянном очень старом доме, обитом тесом и выкра"
теплом водяною светло-лиловою краской. Перед домом
веранда, увитая плющом. Верх необитаем, и окна забитыОн «приехал сюда, чтобы работать в уединении».
Он работает с утра и до вечера, а порой с восьми пасов вечера до раннего утра. 27/15 июля 1876 г. в четыр6
часа роман окончен вчерне. В нем 490 страниц мелко"0
письма, т.-е. около 257 стр. «Вестника Европы».
8 октября у себя в Буживале Тургенев кончает пер0'
писку его и зовет Анненкова за границу «для произН6'
сения суда».
В ноябре рукопись, несколько исправленная посД°
замечаний П. И. Анненкова, пошла в редакцию, и зДеСІ'
начались ее цензурные мытарства.
Уже до завершения своего произведения Typre" eP
сознательно сузил рамки, из цензурных соображений
«Народ» остался где-то в тени. По окончании роман" 0І!
спешит известить Стасюлевича, что под п л у г 0
в эпиграфе on разумеет не р е в о л ю ц и ю , а п р о с в ещ е н и е . Тургенев готов, если окажется нужным, написать маленькое об'яснительное предисловие к «Нови»
(не для печати), которое M. М. Стасюлевич был бы в состоянии показать предержащим властям... Призрак цензуры готов удалиться. По. б декабря 1876 г. происходит знаменитая демонстрация со знаменами «Земля и
Воля» на Казанской площади. Тургенев и редакция
в отчаянии. Сдержанный «Вестник Европы» пишет
крайне резкую статью тіо породу этой демонстрации,
а Тургенев посылает М. М. Отасголевичу свое «предохранительное» письмо с явным расчетом, что оно будет показано кому следует.
В этом письме 1 ) Тургенев указывает, что молодое
поколение было до сих пор представлено как сброд мужиков и мошенников, — что и несправедливо и вредно, —
либо возвеличено. Он выбрал среднюю дорогу и решился
«взять молодых людей, большею частью хороших и честных,— показать, что, несмотря на их честность, само
дело их нежизненно, что не может не привести их к полному фиаско»...
В своем сборнике «И. Тургенев — исследования и материалы», выпуск I, в главе «История опубликования
«Нови» Оксман приводит данные из «дела» СПБ цензурного комитета о «Вестнике Европы». Из этих данных
ясно, что до наяіечатания первой части Стасюлевич вел
конфедетпоталыше переговоры с профессором Ведровым, наблюдающим за бесцензурным журналом «Вестник Европы». 'В результате этих переговоров, а также
смягчения деталей романа, первая часть романа прошла, но вторая едва не погибла, благодаря очень отрицаб Это письмо приводится н т. III: «M. Стасюлевич и его
современники в переписке», стр. 102—103, и оно же перепечатало
в книге О к с м а н а : «И. Тургенев — исследования и материалы», вып. I, стр. 62—63.
тельному отзыву того же проф. Ведрова, который довел
до сведения СПБ цензурного комитета свое мнение о прочитанной им второй части романа.
Сохранилось предание, что роман был спасен тем,
что Стасюлевич передал рукопись чтице А. Н. Мальцевой
при императрице. Во время чтения рукописи вошел Александр II, прослушал несколько глав и одобрил. Это защитило роман от цензуры.
Наконец, после многих и тяжких мытарств появилась
вторая половина романа в февральской книжке.
«Проскочило!» — радовался Тургенев.
Анненков предсказывал, что автору нужно ждать
изумления, ужаса, проклятия и ругательств на первых
порах, чему особенно будет способствовать п а м ф л е т н а я с т о р о н а «II о в и».
В самом деле, кроме центральных фигур — Нажданова,
Марианны и Соломина да идиллических фигур — Фомушки и Фимушки, введенных для контраста, большинство действующих лиц были очерчены резко сатирически,
часто шаржированно, как в стане правых, так и в стане
левых. Особенно беспощаден был Тургенев к сановному
Сипягину, его супруге, к дворянину-ростовщику Коломийцеву, с одной стороны, и к фигурам Кислякова, Машуриной, купца Галушкина и др.—с другой стороны. В романе были резкие выпады против князя Вяземского, или
кн. Коврижкина — «лакея-энтузиаста» власти, против
Болеслава Маркевича, которого Тургенев называет Ладйславом и предварительно клеймит кличкой «клеврет».
Свои взгляды Тургенев развивал устами дидактического героя Соломина — этого «постепеновца снизу», й
далее устами легкомысленного и трусливого Паклина,
который в конце романа неожиданно из паяца превращается в выразителя точки зрения автора.
Задачу показать «безымянную Русь», конечно, художник не выполнил в полном об'еме, да и не мог.
Он прошел мимо таких героев, как Кравчинский, Бардина, Лизогуб, Г. Лопатин. Из всех фигур с какой-то
влюбленностью была очерчена Марианна. Процесс пятидесяти, за которым внимательно следил Тургенев, что
видно из его писем к Фольстону *), подтвердил что Тургенев не ошибся, не идеализировал девушек революционерок.
Как только роман появился в феврале 1877 г. в «Отечественных Записках», с резкой статьей выступил идеолог революционной молодежи Н. К. Михайловский
в своих «Записках профана». Он указывал, что Тургенев
возымел легкомысленное желание подать свой голос
в чужом для него деле. Но «подавший голос в чужом
для него деле» Тургенев, как реальный политик, предвидел крах социалистической пропаганды «в народ» и
показал этот крах в своем романе.
Уже в 1875 г. «Земля и Воля», лишенная централизации и конспиративной организованности, была разгромлена,— было разом арестовано около 500 мирных пропагандистов, понесших в деревню проповедь социализма.
Народ не откликнулся на эту проповедь и сказал свое:
«Не суйся».
Начались репрессии, процессы, грубая политическая
сила обрушилась всею тяжестью, всеми своими бичами
и скорпионами, ссылкой, каторгой, централами, порк о й — на юность розовую, мечтательную. Опрощенных
социалистов, мирных пропагандистов начинают сменять
политические борцы и мстители. Уже весною 1878 г.
Валериан Осинский на первом учредительном с'езде
«Земли и Воли» заговорил о введении п о л и т и ч е с к о г о элемента в программу аполитичных анархистов1)
« Н е д р а», книга 4, «Неизданные письма Тургенева
к Фольстону, П. В. Жуковскому, А. Ф. Онегину». Редакция и
примечания II. JJ. Бродского, стр. 274.
бакунистов. После выстрела Веры Засулич в Тренева и
после оправдания ее и побега, после убийства шефа-жандармов Мезенцева все резче и резче выдвигается программа политическая. После Липецкого и Воронежского
с'ездов и возникновения «Народной Во,ли» политические
задачи выдвигаются на первый план, и начинает развиваться стремление опереться на либеральное общество,
начинается агония -социализма.
В своей «Русской Истории» историк M. Н. Покровский
говорит:
«Официально «Народная Воля» продолжала оставаться
социалистической партией»... «Л на дело тотчас после Воронежского с'езда Желябов уже поднял вопрос о том, чтобы
не писать больше об аграрном вопросе, дабы ие отпугивать
либералов», а другой народоволец — Баранников, очевидно,
основательно вспомнивший иечаевщипу, предлагал «мистифицировать либералов изданием особого листка от «Исполнительного Комитета», программа которого (т.-е. листка)
должна была быть т о л ь к о
политической,
т.-е.
чтобы никаким социализмом не пахло» 1 ).
В центре стоит «уничтожение абсолюта чеокого образа
правления».
Таким образом со стороны революционеров по отношению к «обществу» либералам послышались новые примирительные ноты.
О другой стороны, г осле неудачной кровопролитной
русско-турецкой войны пред лицом растущего революционного движения правительство пытается перейти
к «диктатуре сердца». 20 августа 1878 г., через две недели
после убийства Мезенцева, правительство пытается найти
опору в самом обществе и в своем «Правительственной
сообщении» считает необходимым
«призвать к себе на помощь силы всех сословий русского парода для единодушного содействия ему в у с и л и й
б М. Н. ГІ о к р о в е к и й. «Русская История». T. IV, стр. 20-
вырвать с корнем зло, опирающееся на учение, навязываемое народу при помощи самых превратных понятий н
самых ужасных преступлений».
В то же время реакционного Д. Толстого, друга Каткова и проводника классического образования, сменяет
либеральный министр народного просвещения Сабуров—
для успокоения молодежи. А в 1880 г., после взрыва
в Зимнем дворце, диктатором становится Лорис-Меликов,
этот «просвещенный деспот».
Уже в 1878—1879 г. г. земские собрания и профессора,
правые и левые либералы обратились с адресами и записками к власти. Буржуазные либералы готовы содействовать власти под условием осуществления заветнейших конституционных мечтаний.
Вот в эту-то либерально-конституционную эпоху и
состоялось примирение молодежи с И. С. Тургеневым.
Весной 1879 г. Тургенев становится знаменем либерального общества. Когда Маркевич поставил в вину Тургеневу овации, которые устроила ему и в Москве и в Петербурге молодежь, он отвечал этому клеврету власти,
спрятавшемуся в «Московских Ведомостях» под псевдонимом «Иногородний обыватель»:
«Эти овации, о которых упоминает г. «иногородний обыватель», мне были п р и я т и ы и д о р о г и п м е н н о п отому, ч т о не я шел к м о л о д о м у
поколению,
нерасположение
которого я весьма
философски
переносил
в т е ч о и и о, п я т п а д ц а т и
л е т , с о в р е м е н и п о я в л е н и я «Отцов и детей», н о
потому, что оно шло ко миѳ».
В самом деле, в конце 70-х годов молодое поколение
изменяет свое отношение к Тургеневу, старому либералу,
и как бы в ответ на его заявление в «Правде» — о том,
что «он положил перо»—молодежь устраивает ему овацию
4 марта 1879 г.во время концерта в Благородном собрании.
Тургенев говорит речь о заветах предшественников.
Чрез два дня, на обеде в «Эрмитаже» 6 марта Тургеневу снова устраивается овация, и он снова обращается
с речью, уже более решительной.
Он пытается осветить смысл и значение приема, оказанного ему молодежью. Он не сомневается, что сочувствие ее относится не столько к писателю, успевшему
заслужить одобрение, «сколько к человеку, .принадлежащему эпохе 40-х годов», «не изменившему до конца
ни своим художественно-литературным
убеждениям,
ни так называемому либеральному направлению».
Под либерализмом 40-х годов, когда ие было и помина о политической жизни, Тургенев понимал протест
против всего темного и притеснительного, уважение к науке и образованию и, наконец... больше всего любовь к пароду, который, находясь под гнетом крепостного бесправия, нуждался в деятельной помощи своих счастливых сынов. Тургеневу кажется, что молодое поколение
протянуло руку старым либералам и старым художникам, что в его лице око «связует нить преданий, оно продолжает начатое дело; и если, как слышно, — говорил
Тургенев,—это сближение произошло вследствие недавнего поворота, то душевно радуюсь, что дожил до него».
Б 1879 году в марте Тургенев выступает с речью на обеде
профессоров и литераторов в Петербурге. Здесь оп еще
определеннее говорит о примирении «отцов и детей» и
об историческом мгновении, которое должна учесть
власть. Осуждая «некоторые преступные увлечения», он,
человек 40-х годов, провозглашал тост за молодежь, за
будущее, которое должно «Правильно и мирно» примкнуть к прошедшему.
Это чествование Тургенева 4 и 6 марта в Москве —
13 марта в Петербурге было манифестацией .либерализма, поднимавшего голову в 1879 г. и при разгроме
революционного народничества перешедшего к террору.
Тургенева разрывали на части. Он всюду желанньій
гость, lö марта он в помещении Педагогических курсов
участвует в литера,турно-музыкальном собрании в пользу слушательниц. В тот же день вечером он смотрит
в Александритіском театре свою комедию «Месяц в деревне», при чем в роли Верочки выступает Савина.
16 марта Тургенев в зале Благородного собрания участвует в чтениях в пользу Литературного фонда. И всюду
овации, овации и овации. Неохотно уезжает Тургенев из
Петербурга в Париж — к семье Виардо, с тем, чтобы
в 1880 г. в феврале вернуться вновь в Россию, прожить
здесь полгода и пережить новые овации в «пушкинские
дни».
Но в 1880 г. не человек 40-х годов, не либерал
и постепеновец, а х у д о ж н и к, несравненный сказочник, мастер слова, изобразитель момента, которого после
выстрела Засулич прозвали за границей пророком,
п р о д о л ж а т е л ь з а в е т о в П у ш к и н а был увенчан лавровым венком после своей знаменитой пушкинской речи. Ему достается от сына Жуковского перстень
Пушкина, в нем видят блестящего мастера формы и
художника слова,, первого в России поэта - скалочника.
В «пушкинские дни» молодежь торжественно отпраздновала свое примирение с Тургеневым и свой поворот
к Пушкину от Некрасова.
В «пушкинские дни» произошло и другое событие.
Правые, в лице Каткова, захотели примириться с Тургеневым. На обеде в Москве, устроенном городом приехавшим делегатам, Катков дважды потянулся с бокалом
шампанского к автору «Отцов и детей» и дважды не нашел отклика. Тургенев покачал головой и прикрыл свой
бокал рукой.
Тургенев воспрянул духом. Он готов был, несмотря
на свой скептицизм, об'единить вокруг себя, как вокруг
знамени, всю оппозицию.
В 1883 г. в К» 50 «Общего Дела» были напечатаны
воспоминания о том, что переживал и что говорил Тургенев в эту счастливую нору своей старости:
«Да, я думал, что в Россия я, прямо, не нужен, что
я могу спокойно оставаться в Париже... Но после всего того,
что мне пришлось здесь видеть и слышать, я прихожу к заключению, что я должен переселиться в Россию... Я знаю,
что это дело, за которое приходится мне взяться, — очень
нелегкое дело — лучше было бы взяться за дело молодому,
энергичному человеку, а не мне... старику. Ііо что лее делать? Я положительно не вижу и не знаю человека, который
обладал бы более серьезным образованием, лучшим положѳнием в обществе и большим политическим тактом, чем я».
И он готов был даже покинуть свое гнездо в Буживале.
Тургенев продолжает и в письмах и в речах 1879 г.
выступать против революционных методов борьбы, резко
нападает на цели революционеров, но образы подвижника
и подвижницы в революционной борьбе в его воображении встают окруженные ореолом. Это свое отношение к революционерам, непонятым народом и гонимым властью, он
выразил в своих замечательных стихотворениях в прозе:
«Чернорабочий и белоручка» (1878 г.), «Порог» (1882 г.).
Последнее было написано уже после казни Софьи Перовской и было навеяно образом «святой» девушки.
Но позиция либерала и постепеновца не изменилась,
хотя Болеслав Маркевич в «Московских Ведомостях»
и обвинил художника в «низкопоклонстве», заискивании, «к у в ы р к а н ь и перед некоторой частью нашей
молодежи». Тургенев отвечал на это письмо в редакцию «Вестника Европы». (Соч. Тургенева, т. XII,
стр. 3 6 3 — - 3 6 4 . )
С большим достоинством И. С. указывал, что в глазах
молодежи он «и всегда был и до сих пор остался постепеновцем, либералом старого покроя, в английском дина-
стическом смысле, человеком, ожидающим реформ только
сверху, принципиальным противником революций, не говоря уже о безобразии последнего времени».
«Молодежь, — писал Тургенев, — была права в своей
оценке — и я почел бы недостойным ее и самого себя
представиться ей в другом свете».
Когда Александр II был убит, и на престол взошел
«миротворец», «мужицкий царь», как позднее называли
Александра III, Тургенев, уже больной, сиерва порывается писать ему письмо, а затем в № 13 французского
Журнала «La Revue politique et Littéraire» в 1878 г. он
2G марта нового стиля печатает статью «Alexandre III»,
Конечно, без подписи, но авторство его вполне установлено. В журнале «Минувшие Годы», за август 1908 т.
На стр. 24 помещено письмо № 7 к II. Л. Лаврову, и в этом
письме Тургенев говорит: «Статья об Александре 111 д е йс т в и т е л ь н о п р и н а д л е ж и т м н е — не ожидал,
Нто она наделает столько шума».
Эта знаменитая статья намечала тот путь, по котоРому пойдет Александр 111. Тургенев предвидел мирную
внешнюю политику, мужикофильство и стремление царя
Незначительными уступками, отменой подушной подати,
Уменьшением выкупных площадей, изменением системы
Налогов — успокоить крестьянство.
«Что касается нигилистов, — писал Тургенев, — которые
предполагают, что император будет доведен страхом до того,
что согласится иа самые большие уступки, даже на конституцию, — они жестоко ошибаются, не считаясь совершенно
с его характером и энергией. Их покушения запугать только
могут остановить его па том пути либерализма, куда ведет
его натура... Поставленные между ультранационалистической
партией и нигилистами либералы-к о и с т и т у ц и о и а л lie r ы п о с т а р а ю т с я и, может быть с у м е ю т д о к а з а т ь и м п е р а т о р у, что л и б е р а л ь н ы е
р е ф о рмы, д а л е к и е о т п о т р я с е н и я т р о н а ,
только
б ы у т; р о и и л и е г о. Смогут ли они убедить его (ибо ум
его широк и светел), что их толкает на это не простое желание подражать Европе, а назревшая необходимость глубоких изменений в политической организации управления?»
Автор явно рассчитывал произвести впечатление
на царя.
Вскоре Тургеневу пришлось горько разочароваться.
«Сверху» шла черная реакция.
Тайный приверженец правительства готов был стать
тайным приверженцем революционеров, только бы пал
абсолютизм.
Мы уже видели, что в 1379 г. Тургенев пережил полосу
под'ема. Пессимисту и скептику улыбнулась общественная жизнь; он поверил в свои силы и в то, что он нужен
России и как либерал-политик и как художник,
В этом же году вновь расцвело и зазеленело сердце
шестидесятилетнего Дон-Жуана. Уже в первую половину 70-х годов он был увлечен умной, интересной баронессой Вревской (1874—1877 г.г.). Был с ней в переписке,
принимал ее у себя в Спасском, а когда она уехала на
фронт в 1877 г. и умерла, посвятил ей трогательное стихотворение в прозе «Памяти Вревской».
Еще более глубокое и длительное увлечение он пережил, встретившись с М. Г. Савиной, которая с таким
изумительным мастерством играла 15 марта 1879 г.
Верочку в его комедии «Месяц в деревне». Об этом последнем романе собраны богатые материалы в сборнике
«Тургенев и Савина», вышедшем в издании гос. театров
в 1918 г. в Петрограде.
Предисловие академика, Кони, «Воспоминания» ОавИ'
ной, 79 писем Тургенева к артистке, начиная с 15 марта
1879 г. и кончая февралем 1883 г. ярко рисуют эту последнюю вспышку любви, п о с л е д н ю ю на склоне днейПроводив Марью Гавриловну из Спасского, на дрУ*
гой яге день утром, в субботу 17 мая 1880 г. Тургенев
вспоминает о том, что его в вагоне подмывала «отчаяН-
пая мысль» «схватить свою гостыо и унести ее в вокзал»,
а через два дня он прибавляет: «Вся ваша жизнь впереди; моя — позади — и оттого час, проведенный в вагоне,
Когда я чувствовал себя чуть не двадцатилетним юношей,
был п о с л е д н е й в с п ы ш к о й л а м п а д ы » .
Тургенев, постоянный в своем непостоянстве, в последний раз « о т д а в а л с я » своему увлечению женщиной... Приближались дни, когда лампада, должна была
погаснуть...
Тургенси.
XI. СМЕРТЬ ТУРГЕНЕВА
Весной 1881 г. И. С. приехал в свое Спасское-Дутовиново в последний раз. В последний раз он слушал соловьев и глядел на свой старый сад, дышал ароматом цветущих лип, любовался старым дубом и по вечерам прислушивался к звукам ночи, к долгому лепету и немолчному топоту «дремлющих степей» и отдавался тишине
и покою, «когда лишь изредка промчится легкий трепет
в березах». Это было прощание оо старым другом, старым лутовиновским садом, о котором он еще в 1843 г.
писал в своей «Параше»:
Я помшо сад, старинный грустный сад,
Спокойный пруд, широкий, молчаливый...
Я помшо: волны мелкие дрожат
У берега, в тени плакучей ивы.
Я помшо — много лет тому назад
Я в том саду, холсу в траве высокой
(Доролски все травою поросли).
Заря так ровно рдеет... блеск глубокой
Раскинулся от неба до земли...
Холсу, брожу задумчивый, усталый,
О лсѳнщииѳ мечтаю небывалой.
Наступило прекраснейшее лето. В Спасском-ЛутовИнове гостил 51. И. Полонский с семьей, Марья Гавриловна
Савина, вновь посетившая своего старого поклонникаСюда приезжали погостить: Л. Н. Толстой, Григорович,
E. M. Г аршин — брат Всеволода Гаршина. Старинный грустный сад улыбался прощальной улыбкой всем
этим выходцам из дворянского гнезда. Здесь, в Спасском
заканчивает И. С. свою «Песнь торжествующей любви», которая идет в 11-й книжке «Вестника Европы»
1881 т.
В конце августа он покидает родные места, родные
просторы, где «все зелено и золотисто» — и покидает навсегда... Напрасно он порывается сюда в будущем году
весной: ведь он увез отсюда в 1881 г. самые дорогие
воспоминания. «Спасская жизнь являлась ему каким-то
приятнейшим сном».
В' марте 1882 г. он слег: к нему пришла его последняя
смертельная болезнь—рак спинного мозга. Бодрость духа
исчезла. Лампада догорала. «Когда будете в Спасском, —
писал И. С. 30 мая 1882 г. Я. Полонскому,—поклонитесь
от меня дому, саду, моему молодому дубу — родине
поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не
увижу».
Тургенев и раньше, как мы видели, часто болел.
В 1856 г. его мучила болезнь мочевого пузыря, боля доходили до того, что он, неверующий, сочиняет молитвы,
со смиренной мольбой припадает к тому, чье существование прежде отрицал. «Боже мой! Боже мой! грехи
Юности моей не помяни. Не дай мне впасть в отчаяние,
ободри мой унывающий
и
безнадежный
дух!..»
В 60-е годы его мучили припадки подагры, упорно два
раза в год приковывающие его іс постели на несколько
недель. Потом «сердце играло». В 70-е годы Тургенев
часто говорил о старости, о смерти и в письмах, и в воспоминаниях, и в некрологах, и в стихотворениях в прозе. Все ближе и бли яге шаги смерти, шаги той настойчиной и властной, неумолимой «Старухи», которая направляет художника, «толкает его то вправо, то влево, туда,
"де «что-то темнеет и ширится... какая-то яма».
13*
195
«Могила! Сверкнуло у меня в уме», —- пишет И. С
в своем чудесном н страшном стихотворении в прозе
«Старуха».
И все явственнее и явственнее звучит старческий голос: «Они все умерли, умерли», и все ярче звучит припев
мятлевского стихотворения: «Как хороши, как свежи
были розы!».
Могила надвигается... Старуха смотрит прямо на свою
жертву. «И беззубый рот скривлен усмешкой... Не
уйдешь!..»
Но об этой могиле И. С. заговорил гораздо раньше.
В 1874 г. из Москвы он пишет своему другу, Густаву
Флоберу 17/30 июля:
«Недуги — отвращение медлительное и холодное, тяжелое
перебирание бесполезных воспоминаний—вот, дорогой старина, перспектива, открывающаяся перед человеком, когда
ему перевалит за пятьдесят. Л надо всем этим безропотная
покорность — о т в р а т и т е л ь н а я
покорность!.. Это тяжелое приготовление к смерти».
Недаром в этом яге 1874 году он пишет свой .лучший
рассказ из «Записок охотника» — «Живые мощи», где
образ умирающей безропотно в сарае Лукерьи является
апофеозом покорности. Певец жизни становится поэтом
старости, смерти, «конца». Основное его настроение
«невеселая безутешность». Уже с 1877 года он не пишет
ничего крупного. В 1882 году он печатает свои пятьдесят отрывков «Стихотворения в прозе», песни старости
«Senilia», которые выливаются из мимолетных заметок,
мыслей, образов, отмеченных у него на листках под тем
или другим впечатлением текущей жизни, как его личной, так и общественной, за последние пять лет. Это —•
n o t a bene, это — к у р с и в ,
это — э с с е н ц и я
всего, что пережито, п р о ч у в с т в о в а н о и
продумано.
Предчувствием смерти, покорностью перед природой, 'преклонением перед женщиной, прощанием с милым, любимым существом, с самоотверженной Вревской,
с любимой Полиной Виардо («Стой!»), с русской девушкой-революционеркой («Порог»), с родной «деревней»,
с великим, могучим и правдивым и свободным русским
языком, — ю т чем веет от этих жемчужин русской
поэзии,
Эти песни старости и смерти говорят о начале конца.
В 1881 г. Тургенев печатает свой прелестный поэтичный рассказ «Старые портреты», прощаясь со старинными усадьбами, с уходящим старым миром.
С 1882 года начинается умирание, умирание среди
невыносимых, невероятных мук... Сперва Тургенев лежит в Париже, затем его перевозят в Буживаль, смертельный недуг держит его в своих цепких руках. Светила медицины лечат его, — тут и ІІІарко, и Жакку, и
Бруардель, и Потэн, и другие. Никто не может определить
его болезни. Больного лечат от грудной жабы, а у него
рак спинного мозга. Во время приступов боли он так
кричит, что слышно в соседнем доме П. Виардо. Только
впрыскивания морфия успокаивают его на время. Болезнь и морфий доводят его до полубезумного состояния.
Когда доктор Белоголовый 1 ) в половине мая 1883 г. посетил Тургенева, тот, после долгой беседы, после осмотра,
при прощании неожиданно остановил его словами:
— Постойте, ведь я вам не рассказал главного, а вам,
как врачу, непременно нужно знать; вы но знаете настоящей причины моей болезни, а я теперь убежден в ней —
ведь я отравлен.
И после этого умирающий стал рассказывать весьма
фантастическую и нелепую до крайности историю отравления... Белоголовый отмечает у Тургенева «задолго
') Б е л о г о л о в ы й .
Воспоминания, стр. 415.
появи вшееся
до смерти некоторое у к л о н е н и с
в психике».
В светлые промежутки Тургенев пишет свое стихотворение в прозе «Русский язык» (в июне 1882 г.). Летом
1882 г. он пишет свою «безумную» повесть «Клара Милич», где под припев: «безумная Клара, несчастная Клара» была рассказана история любви артистки-«цыганки» к молодому человеку Аратову. Этот Аратов прошел
мимо горячей, страстной и властной любви артистки Кадминой, отравившейся на сцене во время игры. Этот гипноз
.любви захватывает Аратова после смерти артистки, и вот
начинаются галлюцинации—описанные с изумительной
правдивостью. В этом безумно-фантастическом рассказе,
как и в «Песне торжествующей любви», Тургенев—этот
редкий м е д и у м , так часто подпадавший внушению
любви, быть может, пытается разрешить проблему своей
подвластности в течение сорока лет Полине Виардо —
этой «проклятой цыганке», по отзывам матери.
27 или 28 июня 1883 г. умирающий сказочник пишет Льву Толстому письмо, в котором были строки, незабываемые по трогательной любви к литературе.
«Друг мой, великий писатель земли русской! внемлите
моей просьбе!.. Дайте мне знать, если вы получите эту бумажку, и позвольте еще раз крепко, крепко обнять вас, вашу
жену, всех ваших... Не могу больше... Устал!»
Смертельная болезнь делает свое дело.
В невероятных страданиях Тургенев по сто раз в день
призывает смерть. Он не боится расстаться с жизныо.
У окружающих он просит яду. Когда в половине мая
его посетил доктор Белоголовый, он поражен был переменой в его облике: «Лицо его немного похудело, а обычный желтоватый колорит кожи стал гораздо гуще и
переходил в синевато-темный, что особенно резко бросалось в глаза при снежной белизне волос и бороды боль-
лого; глаза заметно ввалились, около них легли темные
круга, придавшие лицу страдальческое выражение».
Когда за пять дней до смерти посетил его Мопассан,
он просил у него револьвер во имя дружбы.
В четверг 18 августа начался бред. 20 августа —
в субботу — умирающий простился со всеми, со всей
семьей Виардо: среди них уже не было его друга, самого
Виардо, который незадолго перед этим умер.
Затем он впал в бессознательное состояние. Начался
бред, и, повидимому, в бреду он представлял себя умирающим крестьянином и напутствовал чад и домочадцев,
говоря простонародным языком.
«Прощайте мои милые, мои белесоватые» — были его
последние слова.
В два часа дня 22 августа 1883 г. Иван Сергеевич
скончался на чужбине, в Бужнвале, окруженный людьми,
которые бы,ли чужды России и к которым ревниво относились почитатели Тургенева.
Французские писатели торжественно, с речами и венками провожали в Россию дорогого собрата и гостя
в последнее путешествие...
Русское правительство, так боявшееся великих писателей русских не только при жизни, но и после смерти,
Когда их смертные останки уже покоились в гробу, русское правительство, сославшее ночыо с жандармом гроб
Пушкина, теперь всеми правдами и неправдами пытается остановить могучий порыв любви, прильнувший
к гробу писателя, посвятившего литературе и общественности пятьдесят лет своей жизни. Гроб задерживают,
Провозят ночыо мимо городов, запрещают публиковать
о часе провоза тела, посылают строжайшие телеграммы
Губернаторам о пресечении всяких проявлений скорби.
М. Стасюлевич, провожавший гроб, с возмущением писал
к-своих корреспонденция х: «Ведь можно подумать, что
я везу тело Соловья-разбойника!».
Конечно, за гробом ехал жандарм, этот почетный
караул от самодержавной власти. И все-таки тот же
Стасюлевич в письме в редакцию «Переезд тела Тургенева из Вержболова в Петербург», подписанном буквой М.,
писал:
«Этот переезд в 840 верст, продолжавшийся около 27 часов, можно сказать, был достойным прологом к той торжественной похоронной процессии, какая совершалась затем
в Петербурге, на пространстве 7 — 8 верст, в течение 3 — 4 часов» ').
Правительство вело себя позорно, трусливо и глупо.
Решение городской думы оказать Тургеневу небывалый
еще в России почет — похоронить его на счет города Петербурга, было опротестовано знаменитым градоначальником Грессером.
Во время самых похорон этот чисто щедринский герой, на коне, с грозным видом пропускал мимо себя тысячи юных лиц, несших венки от 17G депутаций. По его
приказу, был сорван с одного из венков «обрывок цепи»,
о котором пророчески упоминал Абу; по его приказу,
речи ораторов были сообщены заранее власти для цензуры. На могиле были сказаны три речи: ректором университета А. Бекетовым,
московским профессором
С. А. Муромцевым и Д. В. Григоровичем. Власти торопились очистить кладбище от публики.
Когда Общество Любителей Российской Словесности
хотело почтить память Тургенева, и Лев Толстой готовился выступить с воспоминаниями, но настоянию Феоктистова., который в 40-е годы дружил с И. С. и Грановским, а теперь стоял во главе цензуры,—выступление Л. Н. Толстого было запрещено. Все это прекрасно
вскрывало «либерализм» власти, о котором всегда мечтал
И. С. Тургенев.
') «М. Стасюлевич и его совре-меппиги в их переписке», т. И'>
стр. 246 — 247.
В журналах и газетах вокруг имени .покойного, который оказался для правительства таким беспокойным,
кипела бешеная борьба. Правые кричали о его эстетизме,
либералы — о его умеренности и .либерализме, лерые опубликовали в Париже знаменитое письмо Тургенева
к Лаврову о поддержке журнала «Вперед» *). Это письмо,
напечатанное Катковым еще до прибытия тела, произвело переполох. «Вестник Европы», в лице Стасюлевича,
отрицал самую возможность письма. Лаврова буквально
шельмовали.
И вот во время похоронного шествия появилась прокламация молодых народовольцев, написанная П. Ф. Якубовичем, как это категорически установил Богучарский.
Эта прокламация прекрасно характеризовала отношения
революционной молодежи в 1883 г., в начале нового десятилетия, к И. О. Тургеневу. Она была опубликована
вместе с известным стихотворением в прозе: «Порог».
Эта прокламация2) — резюме и последний итог отношений к у м е р е н н о м у л и б е р а л у, который всегда
глубоко презирал «лакеев-энтузиастов власти» и никогда не щадил «реаков» из среды отживающего дворянства и первый предсказал гибель этого класса и нарождение буржуазии.
Листок народовольцев,
гласил следующее:
озаглавленный
«Тургенев»,
«Над позарытой еще могилой поэта, у ого свежего трупа
происходит настоящая свалка. Среди этого шума и гама
громче всех раздаются голоса нововременских флюгеров,
у которых за душой не имеется ни одного истинного, непродажного чувства, а в голове — ни одной ясной политической
программы, кроме программы чуткого прислушивания к веяниям времени. В годину небывалого ирнгнетешш родины
Ч Это письмо нами приведено в предшествующей главе.
В. Л.-Р.
Ч «Русское Богатство», 1011 г., 9 кн. Б. Б о г у ч а р с к и й ,
«К биографии П. Якубовича».
эти бульварные руководители общественного мнения ударяются в область красоты, искусства для искусства и какой-то якобы внешней правды, тше условий места, времени
и пространства. Во имя формы глумятся над всем, в чем
просвечивают ненавистные им революционная мысль и чувство... Умер Тургенев — они его привлекают в свои жирные
об'ятья и его торопятся отделить ревнивой стеной от всякой
злобы дня, от русской молодежи, от ее идеалов и стремлений, надежд и страданий. Лицемерно преклоняясь перед ним,
лицемерно захлебываясь от восторга, они силятся доказать,
что он был художник-поэт и ничего больше: пропагандист,
отвлеченной от жизни, красоты и правды, и что в этом-то
как будто и заключается его общественное значение. Забитые в угол либералы пытаются протестовать против такой
узкой постановки вопроса—но, с другой стороны, им ужасно
хочется прицепиться к такому удобному случаю, как погребение Тургенева, и отвести свою наболевшую либеральную
дупіу хотя бы в грандиозной демонстрации легального свойства. Они дрожат и трясутся, как бы кто не вырвал у них
из рук этого предвкушаемого наслаждения, и с пеной у рта
ополчаются поэтому на Лаврова, опубликовавшего известное
письмо, клянутся всеми существующими клятвами в чистоте
своих помыслов и намерений. Они забывают при этом
далее то, что Тургенев, видя угнетение русской печати,
не мог не сочувствовать свободному слову. Этим об'ясияется
и слабость их протеста против нововременской характеристики Тургенева как исключительно художника. Но нам,
русским революционерам, нечего страшиться.
Для наших целей совершенно безразлично, великолепны
будут похороны Тургенева или нет. Нам валено не временное самоуслаясдение, которым способны удовлетвориться
господа либералы, а осязательные, реальные факты, смелые
и заметные шаги вперед. Поэтому мы мОлсем громко сказ а т ь — кто был Тургенев для нас и для нашего дела. Барин
по рождению, аристократ по воспитанию н характеру, «постепеновец» по убеждениям, Тургенев, быть моясет, бессознательно для самого себя, своим чутким и любящим сердцем
сочувствовал н далее любил, служил русской революции
не за красоту слова, не за поэтические и лсивые описания
картин природы, наконец, не за правдивые и неподраясаемо
талантливые изображения характеров вообще так страстно
любит Тургенева лучшая часть нашей молодежи, а за то, что
Тургенев был ч е с т н ы м п р о н о з в ѳ с т п и к о м и д е ал о в ц е л о г о р я д а м о л о д ы х и о к о л е н и и, певцом
их беспримерного, чисто русского идеализма, изобразителем
их мук и душевной борьбы—то страшных сомнений, то готовности на жертву. Образы Рудина, Инсарова, Елены, Базарова, Нежданова и Маркелова—не только живые и выхваченные из жизни, образы, но — как ни странным покажется
это с первого взгляда — это типы, которым подражала молодежь, которых создала сама жизнь. Борцов за освобождение
русского народа еще не было на Руси, когда Тургенев нарисовал своего Инсарова. По базаровскому типу воспиталось
целое поколение так называемых нигилистов, бывших в свое
время необходимой стадией в развитии русской революции.
Без
преувеличения
можно
сказать,
что
многие
герои
Тургенева
имеют
историчес к о е з н а ч е н и е. (Разрядка подлинника. В. JI.-P.) Глубокое чувство боли сердечной, проникающее «Новь», замаскированное местами тонкой иронией, не уменьшает нашей любви к Тургеневу. Мы ведь знаем, что эта ирония — не ирония
нововременского или ісатковского лагеря, а сердца любившбго
и болевшего за молодежь. Да к тому же, не с такой же ли
иронией относимся мы теперь сами к движению семидесятых годов, в котором, несмотря на его несомненную искренность, страстность и героическую самоотверженность, было
много наивного. Г. г. Стасюлевичами, Полонскими и К°, якобы
д|гзьями покойного, опубликованы как письменные, так и
устные сведения, рисующие мнения покойного Тургенева
о русской революции, в которую ои будто бы не верил и которой не служил. Но мы и не утверждаем, что он верил.
Нет, он сомневался в ее близости, осуществимости путем
геройских схваток с правительством. Быть может, он и
не желал ее и был искренним постепеновцем — это для пас
безразлично. Для нас важно, что он служил русской революции сердечным смыслом своих произведений, он любил революционную молодежь, признавал со святой и самоотверженной.
Катков с нами согласен. Согласно и правительство, разославшее 17 сентября всем петербургским редакциям циркуляры следующего содержания:
«Не сообщать решительно ничего о полицейских распоряжениях, предпринимаемых по случаю погребения И. С.
Тургенева, ограничиваясь сообщением лишь тех сведений по
атому предмету, которые будут опубликованы и официальных изданиях».
К этому листку добавим, что автор романа «Андрей
Кожухов» и террорист, поразивший кинжалом генерала
Мезенцева — шефа жандармов — в 1878 г., Стеішлк-Кравчинский в 80-е годы в своей интересной статье о Тургеневе с редким беспристрастием свидетельствует, что великий романист был в то же время одним из самых
выдающихся, одним из самых проницательных политических мыслителей своей эпохи. «Суждения Тургенева,—
говорит он там же, — всегда являются наиболее правильными и дальновидными, как это и подтвердилось
историей позднейшего времени». Степияк-Кравчинский
с горечыо говорит о непонимании, отравившем существование Тургенева.
Совершенно изменил свою оценку Тургенева идеолог
революционного народничества Н. К. Михайловский,
автор статьи о «Нови».
В «Письмах Постороннего» в редакцию «Отечественных Записок» он посвятил прекрасную, трогательную
гла.ву (VII) умершему художнику «лишних людей г ).
Как же к Тургеневу отнеслись позднее марксисты?
Тургенев был либерал буржуазной складки, был
ближе поколению марксистов-з а и а д н и к о в, чем народники славянофильской в о с т о ч н о й складки. В первых книгах «Нового Слова» не раз цитировались письма
Тургенева об артели, общине, армяке.
Но все-таки место И. С. Тургенева — этого европейца
с его буржуазным либерализмом, рядом с Кавелиным-—
основоположником либерализма, а не рядом с социалистом-разночинцем Белинским. И недаром яте на Волковой кладбище соседом В. Г. Белинского стал Г. В. ГІле') Полное
стр. 80(5—827.
собрание
сочинений
Михайловского,
т.
V,
ханов, обоснователь в России научного социализма и
продолжатель Белинского, Добролюбова и Чернышевского, а не этот несравненный художник, который так
часто и так много говорил о своем умеренном либерализме.
Как-то странно видеть его могилу не в СпасскомЛутовшюве, а в шумной столице на Волновом кладбище.
Поэт центральной полосы пронес через все Европы,
через все гостиные и салоны память о родной ему
усадьбе, об этой возлюбленной в зеленом шелку трав,
овеянной запахом мяты.
Все творчество этого знатока природы, которого даже
Жорж Занд назвала учителем, этого подлинного учителя
наших пейзажистов — Чехова в особенности, вправлено в зеленую раму, и об этой раме мы не должны
забывать, изучая биографию усадебного художника.
На фоне пейзажа он показал нам не только своих помещиков, но и Ермолая, Калиныча, и крестьянских детей на Бежином лугу, и Лукерыо, и Герасима, и он сумел
слить их орловский говор с черноземными полями родной ему налестины. Эта черта недостаточно отмечалась
биографами.
И. С. Тургенев — художник усадебного периода,
он связан с дворянским гнездом, усадебное у него
в крови, но этот ѵсадѳбник, этот об'ективнейший из
художников, как никто, показал о б р е ч е н н о с т ь
у с а д ь б ы и, как никто, презирал тех пиоателей-усадебников, которые стремились прикрыть,
защитить
предрассудки и грехи своего класса и сохраните, его
привилегии.
Ведь это он назвал с презрением бывшего друга Пушкина — поэта и цензора и товарища министра народного
просвещения, аристократа князя Вяземского, или князя
Ковршккина («Новь») — «лакеем-энтузиастом». Ведь это
он по смерти поэта-цензора после 27 ноября 1878 г.
писал Анненкову х ):
«Из газет я т о р а узнал, что и князь П. А. Вяземский
отошел, наконец, из сей жизни в вечную. Но тут особенно,
конечно, жалеть нечего. П р и х в о с т е н ь п у ш к и н с к о й
эпохи, п р и х в о с т е н ь и при дворе — т а к и м о и
останется в памяти потомства, если только оно будет помнить о нем».
И. О. Тургенев был отщепенцем своего класса и пророком его гибели.
В 1862 г. он писал Случевскому по поводу «Отцов и
детей»: «Вся моя повесть направлена против дворянства
как передового класса»2).
Все его генеральши Ласунские (из романа «Рудин»),
генералы «реаки» (из «Дыма»), аристократы Сипягин и
Коломийцев (из «Нови») — очерчены с памфлетической
язвительностью.
Мягкий, «умеренный писатель», певец слабых с отвращением рисовал великосветских представителей своего класса.
В романе «Новь» сын дьячка, «постепеновец снизу»
Соломин говорит ростовщику Коломийцеву и сановному
карьеристу Сипягияу, который завел у себя в имении
писчебумажную фабрику:
— Промышленное заведение — не дворянское дело.
— Вы считаете это занятие унизительным для дворянства? — вмешался Коломийцев.
Соломин улыбнулся своей широкой улыбкой.
— О, нет, помилуйте! что тут унизительного! Да если б
и было что подобное — дворянство ведь этим не брезгает.
И, конечно, европеец Тургенев презирал привилегированных защитников сословно-шкурных интересов.
*) Выпуск II Центархнва, «Тургенев». 1923 г.
2 ) Первое собрание писем Тургенева, стр. 105.
11, конечно, Тургенев был с Соломиным, европеизированным буржуа, а не с сановным дворянином Сипягиным.
Сам он мучительно сознавал, что носит в своей крови
наследие прошлого, и беспощадно казнил в себе унаследованные «грехи отцов». Его часто зовут художником
слабых, «лишних». Он действительно во всей широте и
остроте поставил эту тему, связав ее с гамлетизмом.
Он отнюдь не увенчал, не осыпал цветами лишнего человека, он поставил его на фоне крепостной дворянской
усадебной России. В самом себе он беспощадно разоблачил гамлетизм. Этот гамлетизм и психологию лишних
людей он умел вскрыть не только в помещичьей среде,
но и в среде крестьян определенной складки.
«Помнишь,—писал Нежданов после своего неудачного
хождения в народ своему другу Силину,—была когда-то,
давно тому назад, речь о «лишних» людях, о Гамлетах,—
представь, такие «лишние люди» попадаются теперь между
крестьянами, конечно, с особым оттенком... притом они
большею частью чахоточного сложения. Интересные суб'екты и идут к нам охотно. Но собственно для дела непригодны так же, как и прежние Гамлеты».
Но разве в «Записках охотника» Тургенев не дал нам
галлерею «лишних людей» крестьян из дворовых! С этой
темой о «лишних» среди вывихнутых, отщепившихся
от своего класса дворян и дворовых тесно сплеталась
у Тургенева тема о бесприютных скитальцах, не нашедших в жизни своего гнезда. Грустная строка из ранней
поэмы: «Андрей нигде не свил себе гнезда» — это припев
целого ряда его рассказов, повестей и романов. «Дневник
лишнего человека», «Переписка», «Месяц в деревне»,
«Петушков», «Вешние воды», «Клара Милич». Андрей,
Алексей Петрович, Чулкатурин, Ракитин, поручик Петушков, Рудин, Нежданов, Аратов,— все это «лишние
люди» «бессемейных воспоминаний». Поручик Петуш-
ков — «сирота», сорокалетний человек, на коленях просился у Василисы «в чуланчик», в чужую семью.
Одинокий, бесприютный человек, бесприютный скиталец жаждет примоститься с краю чужого гнезда, — эта
тема преследует художника. Эта же тема досталась по наследству Антону Павловичу Чехову с его «Чайкой» и
«Дядей Ваней», «Ниной Заречной», Треплевым и доктором Астровым. На фоне распада насиженных дворянских гнезд, в эпоху гибели патриархального уклада родились эти темы. Личная драма бессемейного Тургенева
помогла ему с захватывающим лиризмом разработать
эту тему на протяжении всего своего творчества многократно и многообразно... Зная надвигающуюся гибель
дворянских гнезд, Тургенев — старый гегелианец — приветствовал историческую диалектику в течение сорока
лет, шаг за шагом отмечая работу исторического крота.
В этом его огромная заслуга перед новыми классами и
перед новой Россией,
ХІІ. В МАСТЕРСКОЙ ХУДОЖНИКА
Тургенев никогда не был формалистом, стилистом
По преимуществу, творцом слов. Все его творчество было
теснейшим образом связано с действительностью; его
Художественные обобщения впитывали краски и запахи
Лдівых образов, выхваченных прямо из жизни.
«Я никогда ие мог творить из головы,—говорил Тургенев Н. А. Островской "). Мне для того, чтобы вывести
какое-нибудь вымышленное лицо, необходимо избрать себе
живого человека, который служил бы мне как бы руководящей нитыо... Оттого-то я никогда не брался за исторический
роман. Всякий раз, как я пробовал писать, задавшись какой-нибудь идеей,—выходило плохо; выходило хорошо и
нравилось только то, что я писал просто из какого-то глупого удовольствия писать, при этом писать так именно, как
я понимал что бы и кого бы то пи было»...
В письме к Полонскому (1869 г., 27 февраля) художник категорически утверждал, что в течение всей
%ей карьеры он никогда не отправлялся от идеи,
4 всегда от о б р а з о в .
«Самому даже Потугину лежит
h основании известный образ». Об этом же он пишет
А февраля 1869 года критику Пичу:
«Как только я отхожу в своей работе от образов, я совершенно теряюсь и ие знаю, с чего начать; мое все кажется,
что можно с полным правом утверждать обратное тому, что
1 ) Воспоминания о Тургеневе Н. А. О с т р о в с к о й .
^Вевский сборник, под ред. Пиксанона.
Тургенев
Тур-
209
я говорю. Когда жо я описываю красный нос. или светлые
волосы, то волосы действительно светлые, а пос красен, 11
этого никак но опровергнешь».
При постоянной неуверенности в себе, при постоянных колебаниях — Тургенев должен был тщательно всматриваться в захватившее его явление. Художник рус*
ской природы, русской жизни, художник нарождающихся общественных настроений и идеологий — он часто
лишен был возможности пристально наблюдать у себя
на родине и ходить на этюды упорно и долго—-для создания картины во всей полноте и законченности. Попадая
на родину, он оживает, он чувствует под ногами почв.У
и жадно ловит впечатления.
«Но с Москвой у меня решительное несчастье,—жаловался он в I860 гаду графине Ламберт.—Заметил я две-тр"
женские личности — это одно, собственно, интересно — хоте."
узнать, в чем дело... Является простуда, кашель, и я киейУ
за стеклами двойными, как дряхлый старец. Остается дополнять фантазией едва уловимые черты. Но фантазия, при все-ѴІ
кажущемся разнообразии и богатство, и беднее и однообразнее жизни, т.-е. по так оригинальна».
Таких признаний у Тургенева много: в перепис®0
с друзьями-советниками, в переписке со Ста м о л е вине" >
Полонским, Ничем и др. В особенности интересно следующее признание Тургенева в письме к С. К. Брюлловой (Кавелиной) от 21 декабря (ст. ст.) 1872 г.:
«Я сам понимаю и чувствую, что мне следует про"'1
вести нечто более крупное и современное (чем «Конец Терт"'
нхаиова»), и скажу вам даже, что у меня готов сюжет и пл а "
романа,—ибо я вовсе не думаю, что в нашу эпоху перевеля0
типы и описывать нечего,—но из двенадцати лиц, сое'1*1'
вляюіцих мой персонал, два лица но довольно изу'1''1"'
па место — не взяты ж І І В Ь Ѳ М , а с о ч и н я т ь в ИЗВЕФ
ном смысле я не хочу, да п пользы от этого пет инка" 011 '
ибо никого обмануть нельзя. Следовательно, нужно иабраЛ^
материалу... И выходит изо всего этого, что мне надо г<т'г
раться помочь горю хоть временным пребыванием на Руси:
что я и наморен привести в исполнение. ІІо достаточны ли
будут эти надежды? Это скажет мне моя литературная совесть. Коли — да, напишу мой роман; коли — пет, ну, и
аминь!»
Если вспомнить все его рассказы, довести и романы,
то разом почувствуешь глубокую правдивость этих признаний. За каждым его -женским или мужским образом
всегда встает живое лицо. В 1850 году в письме к Полине Виардо он набрасывает прелестную характеристику Аннушки, побочной дочери своего дяди и одной
крестьянки. А позднее эта маленькая Аня вырастает
в тургеневскую «Асю».
Мы уже указывали, что из образов Панаевой и Рославлевой — жены Огарева — родилась Варвара Павловна
Ла-врецкая.
Основой для Ирины из «Дыма» послужила, но свидетельству Анненкова—Лебединская; в образе Ласупской из «Рудина» — немного черточек от знаменитой
А. 0. Смирновой-Россет; в Кларе Милич увековечены
отчасти черты артистки Кадминой; в Вере из «Фауста»—
нечто родственное Марии Николаевне Толстой; в Лизе
Калитиной, как мы уже отмечали, сохранился облик
Лизы Шаховой.
О Рудиие, Покорском, Лежневе, Базарове, Инсарове —
мы уже писали.
Фигуры «лишних» и Гамлетов — людей 40-х годов,
удавались Тургеневу лучше, потому что он их знал прекрасно. Чем дальше он отходил от своей эпохи, своего
поколения и своей среды, тем отвлеченней, дидактичной
становились его образы. Образы болгарина Инсарова и
революционера Нежданова совершенно не удались Тургеневу.
Но никогда Тургенев не писал фотографий, никогда
не грешил портретностъю. Мучительная работа над Ру-
диным — это прежде всего стремление преодолеть могучее влияние оригинала, натуры. В беседе с Бойезеном
о «Дыме» Тургенев говорил о своей Ирине:
«Характер ее был внушен мне действительно существовавшею личностью, которую я знавал лично. Но Ирина
в романе и Ирина в действительности н е в п о л н е о ов п а д а ю т , — э т о т о же и н е то».
В рассказе «Затишье» Тургенев в лице Марии Павловны представил девушку - малороссиянку, которую
он знавал в молодости и в которую он был немножко
влюблен.
«И она действительно стихов но любила,—говорил Тургенев.—Я в самом деле прочел ей однажды «Анчар», и он
произвел впечатление. — Сюжет, конечно, сочинен? — спросила его И. Островская. — Она, надеюсь, не утопилась?—
К о н е ч н о , н е т , — ответил Тургенев, — х о т я о н а и
б ы л а с п о с о б н а н а это».
Тургенева настойчиво преследовал поразивший его
образ, но охватить его, уяснить себе, чтобы потом
уяснить его и другим, художник, долго не мог. При
чем часто ему прежде всего выяснялись второстепенные лица и выходили отчетливей и ярче, а затем из
противопоставлений начинало вырисовываться главное
с основной, характерной чертой, с главным эпитетом,
который сопровождал: героя на всех путях — был ли
го «отчаянный» или «несчастный». В поисках за основными чертами характера Тургенев писал дневники и
формуляры своих героев и вел с ними предполагаемые
разговоры. Много раз возвращался к той же теме.
Создавая роман «Отцы и дети», он около двух лет
вел дневник от имени Базарова, расценивал все явления и факты с точки зрения своего героя. Из этого
дневника вышла претолстая тетрадь, но кто-то ее зачитал.
«Лицо Базарова, — рассказывал он Островской, —
до такой степени меня мучило, что, бывало, сяду я обедать,
а он передо мной торчит. Говорю с кем-нибудь, а сам придумываю: что бы сказал мой Базаров.
У меня есть вот какая большая тетрадь предполагаемых
разговоров à la Базаров. В Базарове есть черты двух людей:
одного медика (ну, да на того он мало похож, больше
внешность, да и медик этот побаловался, побаловался — и
кончил тем, что все бросил и стал медициной заниматься).
Главный материал мне дал один человек, который теперь
сослан в Сибирь. Я встретился с ним на железной дороге
и, благодаря случаю, мог узнать его. Наш поезд от снежных
заносов должон был простоять сутки па одной маленькой
станции. Мы уж и дорогой с ним разговорились, и он меня
заинтересовал, а тут пришлось даже и ночевать вместе в каком-то маленьком станционном чуланчике. Спать было неудобно, и мы проговорили всю ночь.
— Л знал он, кто вы? — спросила я.
— Не знаю. Вероятно, знал, но это его но стесняло.
Он ие считал нужным скрываться un перед кем. И ведь
не рисовался нисколько, — он был совершенно прост. К утру
нам захотелось спать. В комнате были диван и стул.
Он предлагает мне лечь па диване. Я начал было церемониться, а он говорит: «Да вы ие церемоньтесь: ведь вы
на стуле не заснете, а я могу заснуть, как и когда захочу».
Я усомнился. «Это,—говорит,—дело выдержки и волн. Вот
увидите: через пять минут я буду спать». Сол он на стул,
сложил руки на груди, закрыл глаза и, действительно, через
несколько минут заснул. Он в Сибири, говорят, имеет большое влияние на окружающих. Рассказывали мне о нем вот
какую штуку: там зачем-то надо было перенести на другое
место какое-то дерево. Он сказал, что может сделать это
один. Ему не поверили; он перенес и после этого долго болел. Будто бы, подобными выходками он главным образом
и приобрел влияние.
Разговорились мы об «Отцах и детях».
— Разбор Писарева необыкновенно умен,—сказал Тур'генев,—и я должен сознаться, что он почти вполне понял
все то, что я хотел сказать Базаровым.
— Из всех обвинений против «Отцов и детей», — заметил
мой м у ж , — я согласен с одним: что личность Базарова не
окончена. Ведь он описан такими красками, что опиши там
хоть юность Наполеона — не будет невероятно. Весь роман
основан на любви, и умирает-то он случайной смертью, точно
вы сами не знали, что с ним делать.
— Да, я действительно не знал, что с ним сделать.
Я чувствовал тогда, что народилось что-то новое; я видел
новых людей, но представить, как они будут действовать,
что из них выйдет—я по мог. Мне оставалось или совсем молчать или написать только то, что я знаю. Я выбрал последнее». (Тургеневский сборник, под род. Пиксанова, стр. 70).
Мучительна была работа над изучением революционного народничества. О наездах Тургенева в Россию,
о встречах ею с революционерами рассказывает в своих
воспоминаниях Русанов. Долгое собирание материала,
писем, заметок, переписка с Философовой, папка с ее
материалами, встречи с Лопатиным, Лавровым, отчеты
о процессах, — все это попадает в мастерскую художника
в виде сырья и все это поступает в художественную
переработку.
«Очень вы меня порадовали тем, что сказали о Соломине,—пишет он в 1876 г. Стасюлевичу.—Значит я попал
в точку. Я вам когда-нибудь покажу формулярный список
Соломина, — у меня, прежде чем я примусь писать самую
вещь, всегда составляются формулярные списки всех действующих лиц,—и главным эпитетом, характеризующим
Соломина, выставлено наверху большими буквами — т р е з в ы й . ROT как вы угадали». («Стасюлевич и его современники в его переписке», стр. 93.)
В своей работе художник шел долгим путем. От поразившего его индивидуального лица он шел к наблюдению, подмечал, собирал и выявлял до тех пор, пока
образ не становился «намозолившим» глаза. Тогда
оставалось его рисовать, как рисуют «грибы, листья, деревья». Художник видел своих героев, слышал их речи,
они преследовали его, как наваждение.
«У меня, — говорил Тургенев, — выходит про изведен ие
литературное, как растет трава. Я встречаю, например,
в жизни какую-нибудь Феклу Андреевну, какого-нибудь
Петра, какого-нибудь Ивана—и представьте, что вдруг в этой
Фекле Андреевне, в этом Иване поражает меня нечто особенное—то, чего я не видел и не слыхал от других. Я в него
вглядываюсь, па меня он или она производят особенное впечатление; вдумываюсь, и затем эта Фекла, этот Петр, этот
Иван удаляются, пропадают, неизвестно куда, по впечатление, ими произведенное, остается, зреет. Я сопоставляю эти
лица с другими, ввожу их в сферу различных действий —и
вот создается у меня целый особый мирок.. Затем ішікіанио-пегадавцо является потребность изобразить этот
мирок».
Тогда он вел дневники и формуляры, тогда начинал
''ыяснять связь лиц и образов, тогда являлась потребность их связать, «с о о б р а з и т ь», тогда начиналась
работа над планом.
Вот он привез весной 1859 года к себе в Спасское сюШет «Накануне», завещанный ему соседом Коротеевым;
У него уже есть набросок, дневник .Шубина, уж готовые
Формуляры. Теперь надо все это подчинить строгой комПозиции, теперь — самое трудное.
27 марта 1859 года Тургенев пишет из Спасского
гр. Ламберт:
«Я нашел здесь все в прежнем виде, только смерть,
к истинной моей горести, похитила в мое отсутствие почти
единственного нашего соседа, очень милого и доброго молодого человека, но имени Коротеев».
А дальше в том же письме:
«Я теперь занят составлением плана и т. д. для повой
повести; это работа довольно утомительная, тем более, что
она никаких видимых следов не оставляет: лежишь себе
на диване или ходишь по комнате да переворачиваешь
в голове какой-нибудь характер или положение,—смотришь,
часа три, четыре прошло, а кажется, немного вперед подвинулся».
Через некоторое время он пишет вновь о той яге посети:
«Я беспрестанно вожусь с моими лицами, даже во сиэ
их вижу».
23 июля (4 авг.) он снова извещает:
«А теперь я нахожусь в гостях у княгини Трубецкой
(матери кн. Орловой), очень доброй и милой, хотя несколько
эксцентрической женщины. У меня отдельная комната в отдельном флигеле, и я много работаю над моим новым
романом».
9 октября 1859 г. он пишет:
«Я теперь работаю весьма прилежно над моей новой
повестью, которая, если вы найдете ее хорошей, разумеется,
будет посвящена вам. Сам я теперь о ней судить не могуНаходясь в дыму сражения, не знаешь — победил ли ты
или разбит».
В письме к ней же от 28 октября читаем:
«Моя повесть кончена. Надо бы ео переписать».
После «переписки» неуверенный в себе художник
посылает готовую, еще тепленькую, повесть своему советнику. Тотчас же получивши обратно, делает поправки
согласно с замечаниями. (Мы уже знаем, как он работал
над Рудипым...) Затем начинается чтение корректур к
«вылавливание блох», затем — редактирование вновь дли
новых изданий.
Это был взыскательный к себе, требовательный художник-мастер, для которого рождепие художественного
слова было действительно возведением жизни в «перл
создания».
Наконец, повесть окончена и передана гр. Ламберт.
«Прошу ва.с, — пишет автор, — делать на полях критические замечания карандашом».
С годами, с ростом мучительного смертельного недуга
Тургенев лишен был возможности работать над большими вещами, наблюдать действительность, вести формуляры своих героев... Тогда родились его знамениты0
«Стихотворения в прозе» — «последние тяжелые вздохи»Умирающий художник писал своему другу Пичу в 1882 г-
«Что касается лоскутов из дневника — то это длинная
история. — За последние четыре года я не писал ничего
значительного или длинного, но набросал на отдельных
листках целый ряд маленьких стихотворений в прозе. Ведь,
к сожалению, я не поэт».
Листки из дневника, «строжайшим образом» очищенные от всего личного, автобиографического, явились
перлом поэзии, ибо, к счастью, Тургенев всегда и и рейс д е в с е г о — п о э т . Не поэт-стихотворец, — здесь он
часто бывал прозаичен, — а поэт, создавший задолго до
Белого, Сергеева-Ценского, Чехова, Бунина, Б. Зайцева,
Пильняка — «прозу без прозы», чудо поэтической прозы,
пропитанной от первой до последней строки лирической
настроенностью художника, его влюбленностью, его космическим чувством, его неясною грустыо, его скорбыо,
его невеселой безутешностью. И он умел заражать своим
настроением, самым ритмом, самой мелодикой своей
прозы.
В сборнике статей под редакцией Бродского: «Творческий путь Тургенева», помещена большая очень интересная статья Н. Энгельгардта — «Мелодика тургеневской прозы». Музыке тургеневской прозы посвящает и
П. Бродский свою беглую заметку: «Проза «Записок охотника», в сборнике «Тургенев и его время».
На протяжении своего зрелого творчества Тургенев
близко стоял к реалистическим заветам Пушкина и об
этом он сказал в своей знаменитой речи на пушкинских
торжествах в 1880 году. Но последними своими произведениями он примыкал к символистам, с их мистическим
уклоном.
Уж не он владеет музыкой, а музыка овладела им
и звучит, как реквием, как надгробное рыдание, как панихида надежде, как последний привет всем «бесприютным скитальцам».
X I I I . К ИЗУЧЕНИЮ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА
ТУРГЕНЕВА
За два года до революции 1917 г. в академической
среде заговорили о строго научной постановке .вопроса об
изучении Тургеневаі.
В 1915 г. Тургеневский кружок при Петроградских
высших женских курсах выпустил оборник, под редакцией профессора И. К. Пиксанова, куда вошли новооткрытые страницы Тургенева, неизданная переписка,
воспоминания, библиография воспоминаний о Тургеневе.
В особенности большую ценность для характеристики
общественных настроений И. С. Тургенева представляла
статья 0. П. Петрашкевич—«Тургенев об императоре
Александре III» и работа И. М. Малышевой — «Письма
матери» (из неизданной переписки В. II. Тургеневой
с сыном).
В предисловий редактора сборника и руководителя
семинариев проф. Пиксанова указывалось, что И. С. Тургенев — один из -самых любимых русских писателей —
не дождался до сих пор ни музея, ни особого тургеневского общества, которое поставило бы своей задачей планомерное и постоянное собирание и изучение всего, что
касается жизни и творчества .великого писателя.
Уже через год в Москве, в издании М. и С. Сабашниковых, М. 0. Гершензон опубликовал третий том «Рус-
ских Пропилеев» (350 стр.), куда вошли произведения
И. О. Тургенева, не включенные в собрание его сочинений. Это был большой и ценный вклад, сделанный
рукой глубокого ценителя нашей художественной литературы.
Но громаднейшие материалы хранились под семью
замками и семыо печатями в архивах цензурных ведомств. Только революция 1!)17 г. — революция, о разрушениях кото-рой так много писала эмигрантская пресса.,
пришла на помощь изучению и собиранию драгоценных
материалов о Тургеневе: прежде всего открылись тайники
архивов, и стали собираться в одно место книги, которых
касались руки цензоров.
Центром этого собирания явилось 1-е отделение
IV секции единого государственного фонда (бывший Архив министерства народного просвещения). Сюда вошли
архивные фонды, касающиеся просвещения и печати,
сюда поступали с 1917 года делопроизводства ликвидированных центральных и местных учреждений. В разные моменты нашего прошлого цензурой ведало министерство народного просвещения. Временами цензура
переходила в министерство внутренних дел. Одной из задач 1-го отделения явилось собирание разбросанных
в разных местах цензурных дел. Среди фондов видное
место занял обширнейший материал бывшего Главного
управления по делам печати. В годы революции началась реставрация всего того, что не могло увидеть свет,
задушевное рукой палача-цензора, или что выходило
в свет изувеченное, оскопленное. Возникла мысль
о «Литературном Музеуме». И вот в 1922 г. вышел в Петрограде I том «Литературного Музеума», под редакцией
А. Николаева и 10. Г. Оксмана, куда вошли цензурные
материалы 1-го отделения IV секции государственного
архивного фонда. Сюда, вошли новые документы о Пушкине. Боратынском. Веневитинове. Гоголе. Тургеневе,
при чем последний занял первое место. Из 426 страниц
«Литературного Музеума» материалы о Тургеневе занимают 143 страницы: 1) «Нахлебник» — первая редакция—
текст, предназначенный для Ms 3 «Отечественных Записок», запрещенный цензурой 22 февраля 1849 г.; 2) «Завтрак у предводителя»—текст, запрещенный цензурой;
3) всеподданнейшее представление о «Записках охотника» и 4) два письма Тургенева.
К серии тех же архивных материалов, опубликованных в годы революции, надо отнести работу проф. Ю. Г.
Оксмана — «И. С. Тургенев — исследования и материалы», вып. I, в изд. Всеукраинского Госиздата в Одессе
в 1921 г. Сюда вошли статьи: 1) «Секретное следствие
о «Записках охотника», 2) «Появление в печати «Муму»,
3) «История опубликования «Нови», 4) «К истории «Сцеп
и комедий», «Нахлебник», «Завтрак у предводителя»;
5) к биографии Тургенева: а) «Тургенев и Петербургский
университет, Ъ) «Цензурная справка о «Помещике»,
с) «К истории «Письма» о смерти Гоголя».—наконец,
сюда же вошла, в виде приложения, анонимная статья
П. А. Некрасова о комедиях Тургенева.
Обширный и ценный архивный материал вошел
во второй выпуск Центрархива, а именно — Документы
но истории литературы и общественности, посвященные
И. С. Тургеневу, в изд. Госиздата, 1923 г. Здесь перед
нами раскрывается «цензурная история поэмы Тургенева «Филиппо Отродзи» в очерке А. С. Николаева;
Н. Ф. Бельчиковым сообщаются новые материалы
в связи с письмом Тургенева о смерти Гоголя и тем же
Бельчиковым дается ценный очерк «III Отделение и роман «Отцы и дети». Здесь же H. JI. Бродский в статье:
«Прямухинский роман в жизни и творчестве Тургенева»,
вводит нас в атмосферу конца 30-х годов, которой дышал И. С. Тургенев. Письма Т. А. Бакуниной к И. С. Тургеневу (стр. 122—159) дают целую серию замечательны*
документов, сохранивших аромат и колорит эпохи идеалистов-романтиков. Опубликованием этих архивных материалов о Тургеневе в первые годы революции дал могучий толчок к углубленному, пристальному изучению
как жизни, так и творчества автора «Записок охотника».
Перед учеными, перед «спецами» по Тургеневу открывается широкое поле по собиранию, реставрированию и
комментированию обширного рукописного материала.
Только теперь встает первоочередная задача по восстановлению полных и подлинных текстов к изданию первого полного собрания сочинений И. С. Тургенева, могущего удовлетворить требованиям современной науки,—
собрание, в которое войдут и первоначальные редакции
произведений, и варианты, и обширнейшая переписка
И. С. Тургенева.
Для изучения лабораторных работ художника, его
среды, обстановки, в которой он рос, иконографии его
предков, друзей и знакомых, его рукописного материала,
его интеллектуальных интересов — огромную роль будет
играть современен Тургеневский музей. Этот музей возник в Орле в 1918 году, в первую годовщину Октябрьской революции — в ознаменование столетней годовщины
со дня рождения И. С. Тургенева.
Собирание вещей, рукописей и книг, принадлежавших писателю, было начато в сентябре 1918 года
И. А. Другаловым, командированным из Москвы Отделом научных библиотек. Этот эмиссар вступил в соглашение с Отделом по охране памятников старины и искусства. Дом Галаховых в Орле, по Садовой улице, где
находилась часть обстановки, принадлежавшей И. С. Тургеневу, некоторые рукописи, черновик комедии «Студент», студенческие тетради Тургенева, — был иревраг
щей в музей-библиотеку. Сюда были доставлены из Спасского-Лутовинова — родового имения Тургеневых, из
Клейменова — имения Галаховой, дальней родствен-
ішцы и наследницы И. О. Тургенева, из Мценска— некоторые из вещей И. С. Тургенева: между прочим—знаменитый «опасный» диван «Самогон», из Спасского, на
котором непременно заснешь, е с т сядешь, дрожки,
бильярд и т. д., а главное — библиотечные шкафы с книгами И. С. Тургенева и его предков. Эта ценнейшая для
исследователей библиотека уже подверглась расхищению,
и создателями музея-библиотеки были приняты спешные меры к ее спасению и доставке.
24 ноября в ОНО состоялось торжественное заседание по случаю открытия Тургеневского музея, а 26 ноября музей был открыт для публики, и за три с половиной
года число посетителей достигло 10.220 человек.
Б книге М. Португалова «Тургешпша», выпущенной
Орловским отделением Государственного Издательства
в 1922 г., кроме библиографическою указателя к изучению жизни и творчества И. С. Тургенева, напечатаны
статьи: «Тургеневский музей в г. Орле», «Тургенев и его
предки в качестве читателей» — по материалам Тургеневского музея и библиотеки.
На-ряду с Орловским музеем, в Москве и в Ленинграде возникают комиссии и общества по изучению
жизни и творчества И. С. Тургенева.
Столетие со дня рождения И. С. Тургенева совпало
с первым годом революции и было отмечено в жизни
старейшего Общества Любителей Российской Словесности тремя торжественными заседаниями, при чем юбилейный комитет, подготовивший эти заседания, признал необходимым сохранить Тургеневскую комиссию после
ноябрьских дней 1918 г. для продолжения работы но всестороннему изучению жизни и деятельности Тургенева
на общем фоне его эпохи. 10 ноября 1919 г. эта комиссия
была -сконструирована окончательно, под председательством П. Н. Сакулина, при секретаре Н. Л. Бродскомкоторый является одним из лучших знатоков Тургенева.
В 1923 г. Государственное Издательство выпустило
в свот первый сборник «Тургенев и его время», под редакцией H. JI. Бродского, и этот сборник открыл серию
трудов Тургеневской комиссии, наметившей ряд крупных работ: О академическое издание «Записок охотника», 2) «Труды и дни Тургенева», 3) Полное собрание
инеем Тургенева.
В то яве время перед комиссией встала неотложная
задача, выдвинутая,еще в 1916 году: озаботиться из'исканием мер к нахождению и возвращению в Россию
оставленного в руках Полины Виардо и ее наследников
тургеневского архива, некотором были начатые работы,
повести, неоконченные и неотделанные рассказы, личные записки И. С. Тургенева — «обильная жатва для
изображения затей и капризов писателя» по словам
II. В. Анненкова.
Эта работа московских исследователей: П. II. Сакулина, II. Л. Бродского, М. Гершензона, Л. Гроссмана,
М. Клевенского и др., нашла мощную поддержку со стороны ученых и любителей литературы в Ленинграде.
Там в мае 1919 года основано Тургеневское общество;
учредителями его явились: Кони, С. Венгеров, Б. Модзалевский, А. Молчанов, Поляков, Рыщков, А. Утевский,
К). Оксман, М. Клеман. Они составили первый совет
общества и избрали своим председателем А. Кони.
Б 1921 году члены этого общества выпустили прекрасный, изящно изданный сборник — «Тургеневский
сборник», под ред. Кони, куда вошли: обстоятельная
статья Утевского — «Смерть Тургенева» и блестящая
по форме статья Кони — «Похороны Тургенева». В этом яге
сборнике напечатаны в высшей степени ценные статьи:
«Тургенев и /Коряг Занд» — Каренина и «Отец Тургенева
в письмах к сыновьям» — Клемаяа.
К этому ценному сборнику надо добавить еще необходимые для работы над Тургеневым статьи Клемана:
«Русский язык и литературные интересы в семье Тургеневых», во втором альманахе «Литературная мысль»
(1923), и Беляева — «Новь» («Литературная мысль»,
т. I, 1923 г.).
В 1923 году в Ленинграде вышла еще одна книга,
под редакцией нашего московского ученого Н. Л. Бродского: «Творческий путь Тургенева». Здесь особенно
ценна статья Энгельгардта — «Методика тургеневской
прозы».
Что касается работы Истомина о Рудине, там же, то
она значительно уступает его блестящему труду — «Старая манера Тургенева» (1834 — 1855), опубликованному
в Ленинграде в 1913 году. Литература о Тургеневе
огромна, и в этом кратком послесловии мы отметили
только новейшие работы о нем. Студенческие семинарии
в Ленинграде, Смоленске, Одессе говорят о неослабеваемом интересе к этому несравненному художнику и мастеру слова, тесно связавшему свое творчество с рядом
поколений.
До сих пор этот интерес обнаруживали лишь академические круги. Наша задача — популяризировать добытые результаты, подвергнув их марксистскому анализу,
и привлечь широкую читательскую массу к изучению жизни и творчества умнейшего из наблюдателей
российской действительности и величайшего из мастеров
русской художественной прозы. К этой главе прибавляем
краткую библиографию.
КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ
Полное собрание сочинений Тургенева и приложение к журналу
«Нива», изд. Маркса в 1898 г., в 12 томах.
УКАЗАТЕЛИ
ЛИТЕРАТУРЫ
В л а д и с л а в л е в. Русские писатели X I X — X X столетий.
Изд. «Наука», 1918 г., 8-е издание, стр. 111—119.
И е т р а ш к е в и ч. Библиография воспоминаний о Тургеневе. «Тургеневский сборник», изд. Тургеневского кружка Петр,
высш. жѳнск. курсов, под ред. Пиксанова. Изд. «Огни», 1915 г.,
стр. 141—196.
Португалов.
Полный
библиографический
указатель
к изучению жизни и творчества Тургенева — «Тургениана».
сборник статей. Орловск. Госиздат, 1922 г., стр. 85 — 201.
Алексеев.
Материалы к тургеневской библиографии,
1918 г. Сборник «Тургенев и его время», под ред. И. Л. Бродского.
Госиздат, 1923 г., стр. 317—324.
БИОГРАФИЯ
Б р о д с к и й . Хронологические даты к жизни и деятельности
писателей русск. литер. X I X века — V том, под ред. ОвсяникоКуликовского, стр. 549.
Гутьяр.
Хронологическая канва для биографии Тургенева. Сборн. отд. русск. язык, и еловесн. Академии Наук. т. 87.
СПБ. 1910 г., стр. 10—126.
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ
СВЕДЕНИЯ
Письмо Тургенева к Случевскому от 8 марта 1869 г. Первое
собрание писем Тургенева.
15
Тургенев.
225
Письмо Тургенева к Венгѳрову от 1Ü июня 1874 г. Изд. Общ.
для пособ. нужд, литераторам и ученым. СПБ. 1884 г..
стр. 155—283.
«Русские Пропилеи», т. III, под ред. Гершѳнзона, изд. Сабашниковых 1916 г., стр. 231.
Т у р г е н е в . T. XII. Литературные и житейские воспоминания, стр. 1—103.
ПИСЬМА
Первое собрание писем Тургенева, изд. 1884 г.
Малышева.
Письма Тургеневой-матери.
«Тургеневск.
сборн.», под ред. Пиксанова, стр. 24 — 49.
К.л ѳ м а н. Отец Тургенева в письмах к сыновьям. Сборн. под
ред. Коии, 1921 г., стр. 131—145.Собрание писем Тургенева 1840—1883 г.г. Изд. Общества литераторов! и ученых. СПБ. 1884 г. 564 стр. — 488 писем.
Т у р г ѳ н е в . Неизданные письма к г-же Виардо (1846—1882).
Изд. Ефимова, 1900 г., 361 стр. Вошло 70 писем к Виардо.
Т у р г е н е в . Письмо из Берлина 1 марта. 3-я книга «Русских Пропилеев», стр. 10.
Письма Т у р г е н е в а к графине Ламберт, с предисловием
Георгиевского. М. 1915 г., 244 стр. Вошло 115 писем.
Переписка с П и с а р е в ы м , с об'яснецием Казанович.
Сборник «Радуга». Альманах Пушкинского Дома, Петр. 1922 г.,
стр. 207—225.
В о г д а н о в. Два интимных письма Тургенева (о Феоктисте
Петровне ВолкЬвой). Тург. сборн.», иод ред. Пиксанова, 1915 г.,
стр. 49—55.
В р о д с к и й. Письма Бакуниной к Тургеневу. Центрархив.
Документы по истории литературы и общественности, вып. II.
стр. 117—121.
П и с ь м а Г о н ч а р о в а к Т у р г е н е в у . По материалам
Пушкинского Дома. Петр. 1923 г., стр. 36 — 63.
П и с ь м а Т у р г е н е в а к C a в и и о й — 1 8 7 9 — 188S г.г.
Сборн. под ред. Коии, изд. Гостеатров. Петр. 1918 г., стр 3 - 03.
Воіпло 79 писем.
Б а т у р и и с к и й. Герцен, его друзья и знакомые. T. I.
изд. Львовича, 1904 г., стр. 49. (Интересны письма Тургенева
к, Герцену.)
И з п и с о м Т у р г е н е в а к Л а в р о в у. «Былое», 1906 г..
стр. 213, кн. 2-я.
Т у р г е н е в . Письмо в редакцию «Gaulois»—1882 г., февраль;
перепечатано в 3-й книге «Русских Пропилеев», стр. 275.
II о и е л ь н и ц к и й. Письмо Тургенева к Александру II.
«Голос минувшего», 1913 г., стр. 268, кн. 8-я.
П и с ь м а Т у р г е н е в а к Л ю д в и г у II и ч у —• 1864 —
1883 г.г. С рисунками Ііича, пер. Тролль, под ред., с прим. и вступит. статьей Л. Гроссмана, изд. Френкеля, стр. 254. 1924 г.
ВОСПОМИНАНИЯ
Ж и т о в а, В. Воспоминания о семье Тургеневых. «Вестник
Европы», 1884 г., № 11 —12; перепечатано в жури. «Нива», 1914 г.,
№ 8.
Ф о т , А. Мои воспоминания. Т. 1 и II, 1890 г.
А н н е н к о в . Литературные воспоминания. СПБ. 1909 г.
К о н и . На жизненном пути. T. II. М. 1916 г., стр. 82—146.
А р г а м а к о в а. О семействе Тургеневых. «Истор. Вести.»,
1884 г., т. XV.
Г а л а X о в. Сороковые Л>ды. о Тургеневе. «Ист. Вестн.»,
1892 г., № 18, стр. 1 — 2.
И о л о и с к и й, Я. Тургенев у с е б я . «Нива», 1884 г., т. I—VIII.
О г а р е в а - Т у ч к о в а. Воспоминания о Тургеневе. М.
1903 г. или «Русская Старина», 1889 г., № 1.
К р о и о т к и н, II. Записки революционера. Изд. «Знание»,
1006 г.
Л а в р о в , П. Тургенев и развитие русского общества.
«Вѳстн. Нар. Воли», 1884 г.
О с т р о в с к а я, И. Воспоминания о Тургеневе. «Волжский
Вестник», 1884 г., №№ 143, 148, 154, 160; за 1885 г. № 5 — 11.
Р у с а н о в . Литературные воспоминания. «Былое», 1906 г.,
№ 12, стр. 39—49.
Тургенев
и молодая
Россия.
«Общее дело»,
1883 г., № 56, стр. 56.
С т а с ю л ѳ в и ч, А. Из воспоминаний о последних днях Тургенева. «Вестн. Евр.», 1883 г., № 10, стр. 847—854.
Ч е р н ы ш е в с к и й . Воспомииаиия о Тургеневе. Статья
Ляцкого «Чернышевский», в -редакции «Современника». «Совр.
Мир», 1911 г., №№ 9, 10, 11.
Щ е р б а и ь. 32 письма Тургенева и воспоминания о нем.
«Русск. Вести.», .1890 г., j&NS 7, 8.
Ш е л г у H о в. Из прошлого и настоящего. T. II. СПБ. 1895 г.
С а в и н а , М. Г. Из воспоминаний. Изд. «Театр и Искусство», 1900 г., № 2.
К о л б а с и н. Тени старого «Современника». «Совр.», 1911 г.,
кн. 8-я.
Д р а г о м а н о в . Воспоминаиия о знакомстве с Тургеневым. Женева 1892 г.
Д о д э. Воспоминания. СПБ. 1884 г.
Григорович.
Литературные воспоминания. «Гусская
Мысль», 1893 г., № 1 — 2.
Г о л о в а ч е в а - П а н а е в а . Гусские писатели и артисты.
СПБ. 1890 г.
Б е л о г о л о в ы й . Кое-что о болезни Тургенева. «Новости»,
1883 г., № 158; то лее в книге Белоголового «Воспоминания».
М. 1897 г.
А к с а к о в а . Дневник 1854—1855 г.г. СПБ. 1913 г., стр. 40—47.
ОБЩЕСТВЕННЫЕ В З Г Л Я Д Ы ТУГГЕНЕВА
Л а в р о в , П. Тургенев и развитие русского общества
(1860—1882 г.г.). «Вести. Нар. ВолИ», 1884 г., № 2, стр. 69—149.
С а к у л и н, П. На грани двух культур. Тургенев.
К л ѳ в е н с к и й, О. М. Тургенев и семидесятые годы. «Гол.
Мин.», 1914 г., № 1.
2. Тургенев в карикатурах и пародиях. «Гол. Мин.», 1918 г.,
№ 1—3.
3. Общественно-политические взгляды Тургенева в сборнике
«Творчество Тургенева». Изд. «Задруга», 1920 г.
Ч е р н ы ш е в с к и й . Гусский человек на «rendez vous».
Том И.
Д о б р о л ю б о в . Когда лее придет настоящий день. Т. III.
П и с а р е в . Базаров. T. И. Нерешенный вопрос. Т. III.
М и х а й л о в с к и й . «Новь». Соч., т. III, стр. 887—904.
О в с я н и к о-К у л и к о в с к и й. История русской интеллигенции. Ч. 2-я.
Л ь в о в-Г о г а ч е в с к и й. Борьба поколений. «Габ. мир.»,
1918 г., № 12—13.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПГИЕМЫ.
И с т о м и н , К. Старая манера Тургенева (1884—1855 г.г.)
Опыт психологии творчества. И. А. И. 2/913, 53 стр.; 3/914 г.,
(т. XVIII).
Сборник статей «Творческий путь Тургенева», под ред. Бродского. Изд. «Сеятель», Петроград 1923 г.
СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
3—16
Введение
I. Л у т о в и и о в с к л й
Тургенева
до м.
Детство и отрочество
II. В у н и в е р с и т е т е . Юносіь Тургенева. 30-е годы.
Первая любовь. Первое горе. Первые литературные опыты
•
17—31
32—45
III. Г о д ы с т р а н с т в о в а н и я . Под небо м 111 иллера
и Гёте. Станкевич. Бакунин. Гегельянство. Философический ромам
46—69
IT. Э п о х а 40-х г о д о в . От правого к левому гегельянству. Славянофилы и западники. Тургенев и
Белинский. Поворот к социальным проблемам.
Риторическая школа и школа натуральная. По
стопам Лермонтова, Пушкина и Гоголя. Физиологические очерки
60 - 8 7
V. П о д з и а к о м с о ц и а л ь н о с т и . Революция 1848 г.
«Записки охотника». Жорж Занд. Куртавенель.
Драмы. Комедии. Историзм
88—109
VI. Э п о х а ц е н з у р н о г о
к Пушкину
террора.
От
Гоголя
110—118
ѴИ. Ч е л о в е к 40-х г о д о в . Романы: «Рудин , -Дворянское гнездо», «Накануне»
119—139
VIII. Н а и д е о л о г и ч е с к о м ф р о н т е . Борьба двух
социальных слоев. Роман «Отцы и дети». Постепеновцы и революционеры. Разрыв с «Современником». Отношение Тургенева к социализму . . . . 140—160
IX.
«Закоренелый и заклятый
западник».
Разрыв с Герценом. Спор о путях развития России. Роман «Дым». Переписка с Д. И. Писаревым 161—171
X. Х о ж д е н и е
XI. С м е р т ь
в народ
и либералы
(«Н о в ь»). 172—193
Тургенева
XII. В м а с т е р с к о й
XIII. К и з у ч е н и ю
генева
Краткая библиография
194—208
художника
жизни
. .
209—217
и творчества
.
Тур-
218—224
- , 225
228
'
—
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
РСФСР
МОСКВА — ЛЕНИНГРАД
КРИТИКО - БИОГРАФИЧЕСКАЯ СЕРИЯ
Под обшей редакцией П. И. ЛЕБЕДЕВА-ПОЛЯНСКОГО
Критико-биографическая серия расчитана на самого широкого
читателя. В небольших, недорогих книжках дается сжатый,
часто исчерпывающий творчестзо отдельного писателя материал.
Биографии писателей освещают наиболее значительные факты
жизни в связи с творчеством. Серия выдержана в строго
марксистском духе.
Горбов, Д.—Жизнь и творчество Беранже. Стр. 130. Ц. 75 к.
Григорьев, Р.—М. Горький. Стр. 148. Ц. 90 к.
Григорьев, Р.—В. Г. Короленко. Стр. 144. Ц. 80 к.
Евганьев-Максимов, В. Е.—И. А. Гончаров. Жизнь, личность,
творчество. Стр. 168. Ц. 60 к.
Кубиков, И.—В. Г. Белинский. Жизнь и литературная деятельность. Стр. 128. Ц. 60 к.
Кубиков, И. Н.—Глеб Успенский. Стр. 120. Ц. 90 к.
Львов-Рогачевский, В. — Введение в изучение литературы
дореформенной России. Стр. 240. Ц. 1 р. 40 к.
Мендельсон, H. M.—M. Е. Салтыков-Щедрин. Стр. 88. Ц. 60 к.
Переверзев, В.—Ф. М. Достоевский. Стр. 134. Ц. 60 к.
Полянский, В. ( П . И. Лебедев). Н. А. Некрасов. Критнкобиографический очерк. С портретом. Стр. 110. Ц. 60 к.
Полянский, В. ( П . И- Лебедев). Н. А. Добролюбов. С портретом. Стр. 136. Ц. 60 к.
Розанов, И. Н.—Поэты двадцатых годов XIX века. Стр. 151.
Ц. 1 РШувалов, С. В.—М. Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество.
Стр. 192. Ц. 1 р. 10 к.
Начавшая выходить под редакцией П. И. Лебедева-Полянского
„Критико-биографичеекая серия",— выдержанная в строго марксистском духе и популярно изложенная, — является незаменимым
пособием для рабфаков, вузов, рабочих клубов и для широких
масс читателей. ( . К н и г о н о ш а " , 1925, № 8, стр. 17).
П Р О Д А Ж А
П Р О И З В О Д И Т С Я
в Торговом Секторе Госиздата (Москва, Ильинка, Богоявленский пер., 4), в его провинциальных отделениях,
магазинах и киосках.
У
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА — ЛЕНИНГРАД
ИСТОРИЯ
ЛИТЕРАТУРЫ.
РШР
КРИТИКА.
В л а д и с л а в л е в , В . И.—Русские писатели. Опыт библиографического пособия по русской литературе XIX—XX ст. С приложением обзоров: 1. Литература революционного периода
(1918—1923 г. г.). И. О пролетарском творчестве. III. Вопросы
политики. Изд. 4-е,перерлб. и значит, дополи. Стр. 445. Ц 6. р.
М а н д е л ь ш т а м , Р . С.—Художественная литература к оценке
русск )й марксистско і критики. Редакция и предисл. Н. К, Пиксанова. Изд. 3-е, иерераб. Стр. 166. Ц. 1 р. 25 к.
О в с я н и к о - К у л и к о в с к и й , Д . Н. Собрание сочинений. T. I.
H В. Гоголь. Стр. 159. Ц. 60 к. Т. И. И С. Тургенев. Стр.215.
Ц. 75 к Т. III. Л. Н. Толстой. Стр. 245. Ц. 75 к. Г. IV. А. С. Пуі; кин. Стр. 175. Ц 1 p. T. V. Герцен, Белинский, Добролюбов,
Михайловский, Короленко Чехов, Горький, Андреев, Стр. 471.
Ц. 1 р. 40 к. T. VII. История русской интеллигенции. Часть
первая. Стр. 269. Ц. 2 р. 25 к. T. VIII. История русской
интеллигенции. Часть вторая. От 50-х до 80-х годов. Стр. 225
Ц. 2 р. 25 к. T. IX. История русской интеллигенции. Часть
третья. 80-е годы и начало 90-х. Стр. 174. Ц. 1 р. 50 к.
О в с я н и к о Куликовский, Д . Н . - С т а т ь и о Базарове и его
времени. Стр. 131. Ц. 50 к.
П и к с а н о в , Н. К . Два века русской литературы. (XVIII—XIX в п.)
Пособие для высшей школы и самообразования. Введение,
Темы для литературных работ. Систематическая библиография. Руководящие вопросы. Изд. 2-е. Стр. 279 Ц. 2 р.
П и к с а н о в , Н. К.—Старорусская повесть. Введение в историю
повести. Темы для литературных работ. Систематическая
библиограф ія. Руководящие вопросы. Приложение: текст
грех повестей. Пособие для высшей школы, преподавателе:;
словесности и самообразования. Стр. 92. Ц. 60 к.
Писарев, Д . Н. Базаров. Посмотрим. (Классики русской литературы). Стр 170. Ц. 25 к.
'
Писарев, Д„ Н. .Промахи незрелой мысли. Старое барство.
(Классики русской литепатуры ) Стр. 118. Ц. 25 к.
Писарев, Д . Н. Реалисты. (Классики русской литературы.)
Стр. 2о9. Ц. 30 к.
Сакулии, П . Русская литература и социализм. Изд. 2-е, переработанное. Стр. 536. II. 3 р. 50 к.
Т у р г е н е в , И. С. (Документы по истории литературы и общественности). Стр. 166. Ц. 55 к.
Т у р г е н е в и его в р е м я . Первый сборник. Под ред. Н. Л. Бродского. Стр. 321. Ц. 3 р. 35 к.
І
П Р О Д А Ж А
П Р О И З В О Д И Т С Я
» Торговом Секторе Госиздата (Москва, Ильинка, Богоявленск. п., 4),
в его провинциальных отделениях, м а г а з и н а х н киосках.
j
j
j
j
і
!
j
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО РСФСР
МОСКВА- ЛЕНИНГРАД-
МАГАЗИНЫ
1. Тверская, 28, уг. Советской пл. Тел. 3-63-17.
2. Моховая, 17. Тел. 2-95-19.
3. Пл. Свердлова. 2-й дом
Сое.,.Серп и Молот". Тел.
2-91-62.
4. Никольская ул., 1/3. Тед.
2-86-37.
5. Серпуховская площадь,
1/43. Тел. 3-79-65.
6. Кузнецкий М., 12. Тел.
4-42-39.
В
МОСКВЕ:
7. Покровка, Лялия пер.. 11
Тел. 5-91-28.
8. Мясницкая, 46/2 (уг. Козловского пер.) Тел. 5-98-76.
9. Ильинка, Богоявленский
пер., 4. Тел. 2-87 03.
11.1-я
Тверская - Ямская
ул., 26. Тел. 5-04-53.
12. Бакунинская, 28. Тел.
2-75-47.
13. Таганская пл., 5/7. Тед.
3-14-47.
14. Арбат, 12, Тел. 5-68-82.
ПИСЧЕБУМАЖНЫЕ
МАГАЗИНЫ:
1. Ильинка. 8. Тел. 4-50-93.
2. «Серп в Молот», 2-й Дом Советов. Тед. 4-60-69.
ОТДЕЛЕНИЯ:
Баку, пл. Карла Маркса, 10.
Владивосток, Ленинская, 37.
Вологда, площадь Свободы.
Воронеж, проспект Революции, 1-й дом Совета.
Казань, Гостинодворская, Гостиный Двор.
Киев, ул. Воровского, 38.
Краснодар, Красная, 35.
Н.-Новгород, R. Покровка, 12.
Одесса, ул. Ласслля, 27.
Орел, Ленинская, 26.
Пенза,
Интернациональная,
39/43.
Телеграфный адрес во всех
Ростов-на-Дону, проспект
Ворошилова, 12.
Саратов,
ул. Республики,
30/42.
Свердловск, уг. ул. Ив. Малышева и Пушкинской.
Смоленск, Б. Советская, 12.
Тамбов, Коммунальная, 14.
Тверь, Советская, 45.
Тифлис, пр. Руставели, 34.
Харьков, Оптовый склад и
контора, Сергиевская пл., 3,
Московские Ряды.
Ярославль, линия Социал., 6.
городах—Россгосиздат.
О Т Д Е Л П О Ч Т О В Ы Х ОТПРАВЛЕНИЙ ГОСИЗДАТА
(Москва Ильинка, Богоявленский пер., 4)
высылает все книги немедленно по получении заказа почтовыми
посылками или наложенным платежом. При высылке денег вперед (до 1 р. можно почтовыми марками) пересылка бесплатно.
1 p. 3 0
к.