f Л. И. Скокова а границе
двух эпох
Государственный мемориальный и природный музей-заповедник И.С. Тургенева «Спасское-Лутовиново»
Л.И. СКОКОВА
На границе двух эпох
( Из истории творческой биографии И.С. Тургенева. 1862-1861)
Тула-2003
ББК 83.3 (2Рос=Рус)1 С 44
СКОКОВА Л.И. На границе двух эпох (Из истории творческой биографии И.С. Тургенева. 1852-1861). — Тула: Гриф и К, 2003,— 128 с.
ISBN 5-8125-0329-Х
В книге рассматривается творчество Тургенева в момент, когда Россия находилась в преддверии реформ, сломавших не только крепостническую систему, но и обозначивших новое общественное мировоззрение. В этот период писателя интересуют такие вопросы, как равенство в правах человека крестьянина и дворянина, единство нации, судьба дворянства после отмены крепостного пра
ва, личное достоинство человека и соотношение индивидуального и общественного начал в человеке как духовного и социального су-
щества.
Книга предназначена как литературоведам, так и учителям-словесникам, аспирантам и студентам-филологам, а также всем интересующимся историей русской культуры.
© Скокова Л.И., 2003
введение
Главным событием тургеневской эпохи, несомненно, была отмена крепостного права в 1861 г., взорвавшая экономический фундамент, на котором почти два столетия держалось российское общество, его социальные отношения. 1861 год был конечной и начальной датой одновременно. Закончилась одна эпоха, начиналась другая; Но все оказалось значительно сложнее. Если в Европе подобное начало новой
эпохи подготовлялось идеологически три столетия, войдя в историю под названием Ренессанса, то можно ли назвать первую половину XIX века в России Ренессансом?
Иногда русским Ренессансом называют творчество Андрея Рублева (XV в.) и протопопа Аввакума (XVII в.). Но, во-первых, их творческая деятельность была обусловлена разными причинами, поэтому я не стала бы их объединять. Во-вторых, расцвет иконописи на Руси в XIV-XVI вв. был вызван иными причинами, чем ренессансное искусство в Европе, хотя, конечно, это тоже была своего рода эпоха Возрождения на Руси, но исторически иного значения, чем в Европе.
В силу противоречивости внутренней политики Петра I и Екатерины II русский Ренессанс не проявился как целостное явление, подобно европейскому. Он имеет не только свои особенности, но был и непоследовательным, с «нарушением» хронологии в развитии разных направлений в искусстве, постепенно прорываясь к своим вершинам в раз
ные времена. Не случайно в 1845 г. Тургенев писал, что «истинно национальная литература в России началась лишь с Александра Пушкина»1. Действительно, если следовать за общественно-историческими причинами, обусловившими через столетия отмену крепостного права в России, то наиболее яркими, сверкающими вершинами русского Ренессанса были Пушкин и Иван Тургенев. Однако следует учитывать, что в Европе в XIX в. обозначились уже иные общественные процессы, что не могло не сказаться на творчестве как Пушкина, так и Тургенева. Тем не менее это были, несомненно, гиганты, отвечающие всем требованиям эпохи европейского Возрождения.
Итак, тургеневская эпоха, с одной стороны, характеризуется процессами, вызвавшими в свое время к жизни европейский Ренессанс, с другой — общественными процессами, происходящими в Европе, когда демократические лозунги были уже в прошлом и противоречия новой эпохи начали явственно проявляться. Поэтому, как справедливо отметил Е.М. Конышев, «общественное <...> сознание тургеневской эпохи <...> характеризуется огромным смятением, быстрыми и неожиданными переходами от одних идеологических систем к другим, состоянием напряженного поиска нравственной истины»2.
Творческая деятельность Тургенева пришлась на такой же переломный момент в русской истории, как и в наше время. И наше новое время по-новому осветило роль и значение Тургенева в истории русской общественной мысли и культуры.
Примечания.
1.	Тургенев И.С. ПСС и П. Изд. 2. Соч. Т. 12. М., 1986. С. 510.
2.	Конышев Е.М. Просветительские и романтические традиции в творчестве Тургенева. Орел, 1993. С. 60.
1852 год в творчестве И. Тургенева
1 852 г. начался для Тургенева одновременно горестным и радостным событи-
В феврале умер Гоголь. Его смерть явилась для Тургенева тяжелым ударом. Еще в 1845 г. он опубликовал во Франции при содействии Луи Виардо (мужа знаменитой певицы) статью «О современной русской литературе. Пушкин.— Лермонтов.— Гоголь», в которой писал: «... истинно национальная литература в России началась лишь с Александра Пушкина и насчитывает после него только два выдающихся таланта — Михаила Лермонтова и Николая Гоголя»1. И вот Гоголь умер. «Нас поразило великое несчастье: Гоголь умер в Москве, умер, предав все сожжению, все — 2-й том «Мертвых душ», множество оконченных и начатых вещей — одним словом, все! Вам трудно оценить огромность этой столь жестокой, столь невосполнимой утраты. Нет русского, сердце которого не обливалось бы кровью в эту минуту»2,— писал Тургенев Полине Виардо. Но сердце.русского, которое «не обливалось <...> кровью в эту минуту», все-таки нашлось. «Что касается до впечатления, произведенного здесь его смертью,— пишет Тургенев из Петербурга И.С. Аксакову,— да будет Вам достаточно знать, что попечитель здешнего университета г. Мусин-Пушкин не устыдился назвать Гоголя публично писателем лакейским»3. И так как, по словам цензора А.В. Никитенко, Мусин-Пушкин, будучи и председателем цензурного комитета, «объявил, что не будет пропускать статей в похвалу Гоголя»4, то заметка Тургенева на смерть Гоголя была запрещена петербургской цензурой. История эта известна: Тургенев опубли
§
ковал заметку о Гоголе в «Московских ведомостях», за что был арестован и затем сослан в Орловскую губернию, в свое имение Спасское под надзор полиции.
А пока Тургенев сидел на съезжей в Адмиралтейской части с середины апреля по середину мая, в обществе распространялась карикатура А. Вакселя: Тургенев изображен в охотничьем костюме с кандалами (!) на ногах; Мусин-Пушкин, отобрав у Тургенева охотничье ружье, грозно указывает на виднеющуюся вдали Петропавловскую крепость; из кармана Мусина-Пушкина торчат «Московские ведомости», а за спиной Тургенева жандармы сжигают «Записки охотника». Ни для кого не было секретом, что статья о Гоголе —. лишь одна из причин и повод для ареста: в революционный на Западе 1848 г.. Тургенев не только находился в Париже (как в свое время его отец, ослушавшись указа царя: всем немедля покинуть Францию,— остался в 1830 г. в Париже, охваченном июльской революцией), но и в обществе республиканца Луи Виардо и обменивался впечатлениями от революционных событий с Герценом; «охотничьи» рассказы Тургенева давно привлекали внимание, и при публикации в «Современнике» они подвергались жестокой цензурной правке. Тургенев писал об этом в 1870 г. П.П. Васильеву: «Записки охотника несомненно подвергались страшным исключениям со стороны цензуры при первом их появлении в «Современнике». (Напр., из «Гамлета Щигров-ского уезда» была выкинута чуть не половина). Исключенные места были восстановлены в отдельном издании кн. Львовым (за что он и пострадал)»5.
Тем не менее в апрельской книжке «Современника» (то есть в тот месяц, когда Тургенев был арестован) было помещено объявление: «В Москве печатаются особым изданием «Записки охотника», которые появлялись по временам отдельными рассказами в нашем журнале. Эта новость, конечно, будет приятна многочисленным читателям г. Тургенева. <...> «Записки охотника», как одна из немногих оригинальных русских книг, в которых разбросано множество верных черт русской природы и жизни, по нашему мнению,
должны занять почетное место в русской библиотеке каждого образованного читателя, как произведение самостоятельного ума, пробуждающее мысль, дополняющее собственные наши наблюдения и сведения о предмете, который никогда не перестанет быть интересным для русского. На этом основании мы предсказываем этим «Запискам» прочный успех, который они вполне заслуживают тем добросовестным, полным любви изучением своего предмета и тою талантливою отделкою формы, которых следы встречаются на каждой странице этого произведения. Записки охотника появятся в свет в конце апреля, и тогда мы поговорим о них подробнее»6.
В тот месяц и год, когда умер Гоголь, цензор В.В. Львов получил (сначала неофициально) рукопись тургеневских «охотничьих» рассказов, подготовленных самим писателем для издания сборником в двух частях. Львову они чрезвычайно понравились, и в конце февраля рукопись была зарегистрирована в цензурном комитете, а уже через неделю одобрена к печати. Так нечаянно совпали два события: умер один корифей русской литературы, но тут же на смену ему пришел другой, ибо если бы даже Тургенев ничего, кроме «Записок охотника», не написал, он все равно вошел бы в историю России. Временная связь: Пушкин — Лермонтов — Гоголь...— Тургенев...— в 1852 г. со смертью Гоголя не порвалась.
Остановить издание «Записок охотника», несмотря на арест Тургенева, было уже поздно. Сборник «охотничьих» рассказов вышел 2 мая 1852 г.; в продажу, правда, по обоюдному согласию Тургенева и издателя, поступил лишь в начале августа. Но, естественно, значимых статей о первом издании тургеневского сборника не последовало: автор находился под надзором полиции. К тому же началось цензурное разбирательство, закончившееся отставкой В.В. Львова без пенсионного обеспечения.
Однако 1852 г. ознаменовался для Тургенева не только итоговым изданием «Записок охотника». Смерть Гоголя-не просто потрясла Тургенева. Ю.В. Лебедев замечает, что со
смертью Гоголя «социальная дисгармония прошла через сердце великого писателя России, и это сердце не выдержало, разорвалось»7. Это глубоко верное наблюдение. Но Лебедев имеет в виду реакцию человека Тургенева на смерть Гоголя. Я заменила бы глагол «разорвалось» глаголом ♦взорвалось». Как в результате космического взрыва рождается новая звезда, так «взрыв» в сердце Тургенева, вызванный смертью Гоголя, поставил последнюю точку в формировании новой звезды русской литературы. Еще находясь под арестом, Тургенев написал не менее знаменитый, чем «Записки охотника», рассказ «Муму», а под надзором полиции в Спасском повесть «Постоялый двор». Эти два небольших произведения ознаменовали новый большой этап в творчестве Тургенева.
В обоих произведениях главными героями выступают крепостные крестьяне: Герасим и Аким. Именно эти два персонажа разработаны Тургеневым с глубоким психологизмом. Остальные, в том числе и владелицы Герасима и Акима, лишь подчеркивают и оттеняют человеческие черты и духовный мир главных героев. Все действие в обоих произведениях разворачивается вокруг них. Именно Герасим и Аким в центре внимания Тургенева. Так что же хотел сказать читателю этими образами писатель? Конечно, Тургенев не анализировал и не рассуждал, когда склонялся над листом бумаги. Ведь если бы обо всем можно было поведать логическими рассуждениями, не нужны были бы художественные образы. Не случайно Тургенев, даже когда не соглашался с тем, кто не понимал его «Постоялого двора», не пытался объяснить, что именно он хотел выразить. Тем не менее мысль Тургенева достаточно очевидна. Проследим за
Рассказ «Муму» (несмотря на два сюжетных эпизода, это произведение, пожалуй, больше тяготеет к жанру рассказа, чем повести), кажется, написан, что называется, на одном дыхании. И совершенно очевидно, что написан он под впечатлением от смерти Гоголя. Тургенев никогда не упоминал о «Шинели» Гоголя. Но потрясенный его смер
8
тью, он откликнулся на нее не только некрологом, но и рассказом о бесправии и достоинстве «маленького человека», хотя, естественно, решил эту проблему по-своему.
Сравнение может показаться странным, потому что Герасим не похож, казалось бы, на «маленького человека». Он Богатырь, но могуч не только потому, что природа одарила его физической силой. Он резко выделяется среди окружающих его людей'своими человеческими качествами. И он не просто трудолюбив — он талантлив. Все красиво спорится в его руках, за что бы он ни взялся. Тургенев показывает яркую человеческую личность, талантливую индивидуальность, преисполненную уважения к другим и не лишенную чувства собственного достоинства: «...с ним объяснялись знаками, и он их понимал, в точности исполнял все приказания, но права свои тоже знал...». Да, Герасим глухонемой. Эта блестяще найденная Тургеневым контрастность образа подчеркивает одновременно силу (не только физическую, но и нравственную) и беспомощность человека в чуждом ему социальном мироустройстве.
И как всегда у Тургенева, его герой проходит через испытание любовью.
Поступок барыни, решившей женить пьяницу Капитона на Татьяне, несомненно, зная после эпизода с кастеляншей об отношении Герасима к Татьяне, не просто каприз, а приступ власти над людьми, стремление при помощи этой власти самоутвердиться, за неимением иных «достоинств». Бесчеловечная бездуховность проявляется в желании унизить подвластного, поиздеваться над ним, зная, что он не может дать отпор. Ведь «день ее, нерадостный и ненастный, давно прошел; но и вечер ее был чернее ночи». Потому барыня вместо выражения сочувствия кастелянше, которого та ожидала от нее, сначала рассмеялась и даже, чтобы той было больнее, выслала Герасиму целковый; а затем решила «посмеяться» и над Герасимом. Барыня как художественный образ символизирует «закон» на лишение крепостного прав человека. И немота Герасима — это, казалось бы, его беспомощность перед неправедной силой беззакония. И ба
9
рыни Герасим не только побаивается. Он еще и «надеется на ее милость и собирается уже отправиться к ней с просьбой, не позволит ли она ему жениться на Татьяне». Иными словами, Герасим поначалу не осознает унизительности своего положения, своего бесправия как человека. Испокон веку, дескать, так заведено. Но Герасим недаром показан богатырем, и в прямом и в переносном смысле. Кто окажется нравственно сильнее в этом негласном поединке, в этом противостоянии бесчеловечности и человечности? В ответе на этот вопрос смысл рассказа Тургенева.
Вернемся, однако, к отношению Герасима к Татьяне. Герасим не только, как может, проявляет знаки внимания девушке. Он не дает ее в обиду. И «рада не рада, а попала девка под его покровительство». Задумав просить у барыни разрешения жениться на Татьяне, он недвусмысленно пригрозил пьянице Капитону, увидев, как тот однажды «слишком любезно раскалякался с Татьяной». Наверное, и об этом знала барыня от своих наушниц-приживалок и, наверное, не случайно, «жалея» Капитона, выбрала ему в невесты именно Татьяну.
Все ждут и боятся реакции Герасима. «Ведь у него просто Минина и Пожарского рука»,— сокрушается Капитон.— «Убьет, Гаврила Андреич, беспременно убьет»,— соглашается с дворецким безропотная Татьяна. Герасим встревожен, «он сурово и быстро на всех поглядывал, не отходил от девичьего крыльца, и, казалось, догадывался, что затевается что-то для него недоброе». Наконец, Татьяну уговорили притвориться пьяной; впрочем, «она сама видела, что иначе она не отделается от своего обожателя». И в этом все дело: Татьяна не только не любила Герасима, она даже боялась его больше, чем кого другого. «Хитрость удалась, как нельзя лучше»,— пишет Тургенев. Только ведь Герасим понял, что Татьяна не хмельна; он не поверил сразу и не случайно «придвинул свое лицо к самому ее лицу». А поняв, что она притворяется, он понял и то, что добровольно, нет ли, но она сделала выбор между ним и Капитоном в пользу Капитона. Толкнув ее к Капитону, он показал, что
уходит с ее дороги. Уважая в ней человека и подчиняясь ее выбору, он тем не менее «усмехнулся и пошел, тяжело ступая, в свою каморку. <...> Целые сутки не выходил он оттуда». Усмехнулся, потому что выбор ее не одобрил, и вдвойне тяжелее ему было именно от этого. Горе Герасима так велико, что «в самый день ее свадьбы <...> с реки он приехал без воды», наверное, впервые в жизни забыв о своих обязанностях. Тем не менее несет он свое горе с потрясающим достоинством: «Когда же на другой день Герасим вышел из каморки, в нем особенной перемены нельзя было заметить. Он только стал как будто поугрюмее, а на Татьяну и Капитона не обращал ни малейшего внимания». До конца рассказа еще далеко. Герасиму предстоит пережить еще одно потрясение. Но испытание на человечность он уже выдержал, и первая нравственная победа уже одержана. Когда через год Герасим подарил отъезжающей Татьяне красный платок, «Татьяна, с великим равнодушием переносившая до того мгновения все превратности своей жизни, тут, однако, не вытерпела, прослезилась и, садясь в телегу, по-христиански три раза поцеловалась с Герасимом». Совершенно великолепная по своей значимости сцена! Человеческое благородство не может оставить равнодушной даже забитую смиренницу Татьяну, вызвав в ней прилив благодарности. В ней впервые заговорил человек и проглянуло нечто по-человечески облагороженное.
И для Герасима это испытание отнюдь не прошло даром. Медленно, но верно в нем созревало чувство протеста. От Татьяны он отказался, потому что она сама того захотела. Но как быть с Муму, которая льнула к нему? Можно сколько угодно отстраненно рассуждать о том, почему Герасим не взял собаку с собой в деревню. Пожалуй, это был бы слишком упрощенный для Тургенева вариант. У великого художника все гораздо сложнее.
Из объяснений Гаврилы Герасим понял, что барыня требует собаку к себе, чтобы уничтожить ее. Что делать Герасиму? Подчиниться? Этого сделать теперь он не мог. Это означало бы смирение, рабскую покорность и прощение бары
ни за ее изуверство в отношении Татьяны. Просто не отдать собаку? Но, видно, Герасим понимал, что даже при его богатырской силе ему одному не справиться с рабской толпой «людишек в немецких кафтанах». Не силой, так хитростью изведут. В этот момент у него был только один способ сохранить человеческое достоинство — взять погибель Муму на себя. К такому же выводу пришел и В.А. Чалмаев: «Единственная форма его (Герасима) презрения ко всему укладу барского дома, где в разменную монету для игры, капризов превращены люди,— удивительно гордое, полное мучительной скорби и достоинства решение: он не позволит тронуть собачку никому <...> и с великой мукой топит ее сам! <...> Последний жестокий жест — последнее выражение любви»8.
И только один Степан понял Герасима. «Оставьте его, Гаврила Андреич,— промолвил Степан,— он сделает, коли обещал. Уж он такой. Уж коли он обещает, это наверное. Он это не то, что наш брат. Что правда, то правда. Да». Многого стоит этот короткий монолог. Да, Герасим не раб и по-рабски хитрить не станет. А уж как нелегко далось Герасиму выполнение своего обещания: «...Герасим все греб да греб. Вот уже Москва осталась позади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней». Не думал Герасим поначалу, попав в новое стрессовое состояние, никуда уходить: не до того было. И только потрясенный собственным невольным преступлением, он, видимо, понял, что не может больше оставаться в мире, где все устроено так, что ведет к оскорблению личности, к преступлению против человеческого достоинства и даже против жизни беззащитного существа. Решение, скорее всего, пришло в тот момент, когда Герасим открыл глаза и увидел, что ничего вокруг не изменилось. Сердце в нем, видимо, «взорвалось» (не случайно рассказ написан под впечатлением от смерти Гоголя), тогда для него и «повеяло деревней». Он вернулся к своим истокам. Бесправному крепостному решиться уйти от своей барыни — это сильный бунтарский поступок. Такой факт кажется во
обще малоправдоподобным; но Тургенев именно так «заставляет» поступить Герасима: никто на это решиться не может, а Герасим может, ибо в нем велико чувство собственного достоинства. Пройдя через тяжкие испытания, Герасим распорядился своей жизнью так, как сам счел нужным. Человек сам себе хозяин, никто не имеет права распоряжаться его судьбой и привязанностями. В этом и заключается нравственная победа Герасима над барыней, его нравственная богатырская сила. «Немой Герасим,— пишет Чалмаев,— и почти немой, молчаливый Фома Бирюк, лесник из «Записок охотника» — это трагедийно-эпические фигуры. В одиночку, как титаны, с мукой непонимания стоят они на стыке эпох: готовой вот-вот рухнуть крепостнической эпохи и смутной для них пореформенной эпохи»9.
На первый взгляд, Аким из «Постоялого двора» как будто отличается от Герасима. Но, пожалуй, только на первый взгляд. «Этот Аким был смышленый и тороватый мужик, который в молодых еще летах, отправившись в извоз с двумя плохими лошаденками, воротился через год с тремя порядочными <...> и ходил уж под конец с двумя тройками крупных и сильных жеребцов, запряженных в две огромные телеги». Иными словами, Аким по-своему не менее талантлив, чем Герасим. И если человеческая доброта Герасима раскрывается в его поступках, то при ином сюжете Тургенев заявляет о доброте Акима при описании его внешности: «Когда он смеялся, у него около глаз располагались лучеобразные морщинки, чрезвычайно милые на вид,— только у добрых людей можно заметить такие морщинки». И так же, как Герасим, через любовь проходит Аким испытание на человечность.
Метания Акима в стрессовом состоянии, человека доброго и незлобливого, когда он в одночасье лишился не только всего своего состояния, но и любимой женщины, и общественного положения, и доброго имени, показаны Тургеневым с удивительной психологической тонкостью. Трижды «взрывается» Аким, ослепленный гневной болью. Вот сечет он и сечет Наумову лошадь и за четверть часа до
мчался до барской усадьбы. Громкий и грозный скандал, казалось, неминуем. Но «лакей медленно выпрямился», и «Аким опомнился. <...> Словно холодной водой его облили». Да, барыня не Наум, ей не пригрозишь, с нею не поскандалишь. Аким потупился и «как будто смутился». Пусть «решимость быстро исчезла», пусть Аким вспомнил, что он бесправный крепостной, но Аким не смутился, он «как будто смутился». В этом маленьком «как будто» все дело. В нем как бы предчувствие того, что Аким все-таки не согнется.
Аким достаточно сообразителен, чтобы не почувствовать всю свою беспомощность и безнадежность обращения к барыне. На редкость достойно держится он с Кирилловной. Это единственное, что ему остается: не унизить себя ничем, остаться человеком. Посещение барского дома расставило все точки над «и». «И совершенно забыв о Наумовой лошади, на которой приехал, поплелся он пешком по дороге к постоялому двору». По пути его ждал еще один удар, который он принял тоже по-человечески достойно. Его догнала Авдотья и с рыданиями и воплем: «Убей меня, Аким Семеныч, убей меня тут же, на месте...» — призналась, что украла для Наума все акимовы сбережения, которыми Наум и заплатил за акимов же постоялый двор. Идти на постоялый двор теперь уже не имело смысла. Аким отправился к дьячку. Хмель не принес ни облегчения, ни забвения. Не тот Аким человек, чтобы топить горе в вине. Но голову, видно, затуманило. И в ней созрел мстительный план поджога. Но что это дало бы Акиму, если бы план удался? Не может Тургенев сломать своего героя, у писателя другая задача. Не укладывается бессмысленная мстительность в человеческий образ Акима. Не удался ему поджог: Наум не мог заснуть в ту ночь; правда, «совесть его была покойна, но его занимали разные предположения и расчеты». Проведя связанным в подвале остаток ночи, Аким пришел в себя. «Если б он был рожден с душой недоброй,— пишет Тургенев,— в это мгновенье он мог бы сделаться злодеем; но зло не было свойственным Акиму. Под ударом неожиданного и незаслу-
U
женного несчастья, в чаду отчаянья решился он на преступное дело. Оно потрясло его до основания и, не удавшись, оставило в нем одну глубокую усталость». И вот теперь «он шел на свидание с женой полуживой, весь разбитый, но спокойный». Аким начал разговор с Авдотьей с вопроса: «Что мы теперь делать будем?» Мы... Но поняв, что она по-прежнему с Кирилловной «одного поля ягодки», Аким, как и Герасим, решает уйти. Один. Как и Герасим, Аким не одобряет выбора любимой женщины, но оставляет за ней право этого выбора. Это высшее проявление человечности и свободы. Вот это и есть то, ради чего великий гуманист создал эти два образа. Прощаясь с женой, Аким говорит ей: «Только ты не думай, <...> чтоб я серчал на тебя, Арефьев-на. <...> Сам я виноват — и наказан». А что Авдотья? «Она
не ожидала, что так дешево отделается» — вот и все ее эмоции. Она ничего не поняла.
Как мог поступить Аким в этой ситуации? Он обладал высокой человеческой душой. И именно потому, что осознавал в себе человека, он понимал свое бессилие перед лицом бесчеловечного закона о крепостном праве. Он был крепостной. И единственным его юридическим «правом» было «право» быть собственностью барыни. Трагедия Акима в том и состоит, что, будучи яркой, талантливой личностью, наделенной высоким сознанием человеческого достоинства,
перед лицом неправедного закона он не человек, он вещь, чья-то собственность. Тургенев высказал потрясающую по глубине мысль: будучи крепостным, Аким, даже купив постоялый двор, став как будто «хозяином», юридически не владеет ничем. Вся его жизнь, все его тройки, когда он занялся извозом, его постоялый двор — все — это сплошная фикция, ибо не определено законом в России положение крестьянина, кроме того, что он со всем своим скарбом является собственностью помещика. А тот, естественно, волен поступать со своей собственностью, как ему заблагорассудится. Оставаясь крепостным, Аким не имел юридического права быть человеком, и постоялый двор он мог купить только на имя барыни, так как он лицо юридически
неправомочное или, по юридической терминологии, недееспособное. Так что юридически постоялый двор, а тем более земля под ним (которая в стоимость двора не входила) — собственность барыни.
Поведав драматическую историю незаурядного человека, Тургенев показал читателю, что ужас положения Акима, наделенного высокими человеческими качествами, в том, что перед законом он юридическая фикция, чья-то собственность. Вот это свое юридическое бесправие и понял Аким, сидя в подвале после неудачной попытки поджога. Ни поджог, ни бунт против барыни ничего не решат и не изменят. Аким только потеряет свою человеческую сущность и опустится до уровня Наума и барыни, преступников против человечности. Нужен закон, восстанавливающий права человека, то есть уничтожение крепостного права. Вот мысль Тургенева, его глубокое убеждение, которое не смогли поколебать ни арест, ни ссылка под надзор полиции. И в этом сказалась мощь духа великого нашего гуманиста.
А пока Аким остается крепостным, единственная для него в данной ситуации возможность сохранить в себе человека и обрести свободу — в богомольные странники. Закон допускал только в этом случае не возвращать крепостного помещику. В этом Аким сродни Касьяну из рассказа «Касьян с Красивой Мечи», хотя там иная юридическая ситуация.
Но драматичны судьбы не только главных героев. Герасим и Аким, по крайней мере, остаются людьми в самом высоком смысле слова. Проведя границу между крестьянином и дворовым, крепостное право калечит не только судьбы, но и души тех крестьян, которые обслуживают барскую усадьбу. Оторванные от земли, крестьяне-дворовые, по Тургеневу, теряют человеческое, здоровое, нравственное начало. Отныне их житейское благополучие зависит от умения угодить, слицемерить, приспособиться к барским капризам, либо спиться. По-своему трагичны судьбы Авдотьи и Кирилловны, не только Татьяны, но и Капитона, который «почитал себя существом обиженным и не оцененным по достоинству, человеком образованным и столичным, которому не в
16
Москве бы жить, без дела, в каком-то захолустье, и если пил, как он сам выражался, с расстановкой стуча себя в грудь, то пил уже именно с горя». А ведь есть у Тургенева в обрисовке Капитона одна маленькая деталь, на которую никто не обратил внимания: «...Минина и Пожарского рука...». Значит, действительно, была заложена в Капитоне от природы некая высокая духовность, если на торговой Красной площади обратил он внимание на скульптуру Мартоса и запомнил ее; да не просто обратил внимание, а и узнал, кому поставлен памятник... Жалкое зрелище представляет толпа дворовых, с готовностью жаждущих исполнить бесчеловечный каприз барыни: «Герасим неподвижно стоял на пороге. Толпа собралась у подножия лестницы. Герасим глядел на всех этих людишек в немецких кафтанах сверху, слегка уперши руки в бока; в своей красной крестьянской рубашке он казался каким-то великаном перед ними». Обратим внимание на такую, казалось бы, мелкую, но такую выразительную, значимую деталь: дворовые в «немецких кафтанах», а Герасим в «красной крестьянской'рубашке». В таких малоприметных на первый взгляд деталях — весь Тургенев. Противоестественно положение дворовых в России, а сила Герасима в его национальных, крестьянских корнях.
Любопытны образы обеих барынь. Тургенев не случайно женщин выбрал хозяйками Герасима и Акима. Женщина в России не считалась социальной единицей и была общественно бесправна, независимо от сословия. Ее социальный статус определялся сначала по отцу, а затем по мужу. Такое бесправное общественное положение приводило нередко к тому, что, получив власть, женщина становилась буквально изувером в отношении тех, кто имел несчастье от нее зависеть, подсознательно подобным образом психологически самоутверждаясь, беря своего рода реванш. Тургенев, несомненно, понимал социальную подоплеку барского женского самодурства. Очень выразителен первый эпизод со щенком в гостиной Герасимовой барыни. Она, казалось, искренне хотела приласкать собаку, но бедная испуганная «Муму су
1?
дорожно повернула голову и оскалила зубы. Барыня проворно отдернула руку...». Тургенев ставит многоточие. Если бы барыня только на мгновенье испугалась, реакция была бы другой. Тургенев поставил бы точку. Но больное, ущемленное женское подсознание услужливо напомнило ей ее правовую ущербность: даже собака ни во что ее не ставит! И выбивающееся из общего стиля повествования авторское замечание как бы мимоходом: «Какие безделицы, подумаешь, могут иногда расстроить человека!» — невольно настораживает. В самом деле, с чего бы это «через полчаса в доме уже царствовала глубокая тишина, и старая барыня сидела на своем диване мрачнее тучи». Не из-за испуганного же жалкого щенка.
Образы барынь в обоих произведениях не так просты, как может показаться на первый взгляд. В них слились две стороны крепостничества, и это усиливало ужас от и без того беспросветного гнета, юридически определяемого в России как крепостное право. Однако любопытны эти образы, их неслучайность и в другом отношении.
Обращает на себя внимание уже начало рассказа «Муму»: «В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом, жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленною дворней». Здесь значимо все. Во-первых, Москва, а не столичный Петербург. Значит, старое барство. И даже Капитон, дворовый человек, считает Москву «захолустьем». Во-вторых, отдаленная улица, а не престижная Пречистенка или арбатские улочки. Значит, хозяйство «дедовское», «обломовское» и на дорогой дом денег нет. К тому же балкон покривившийся, что не требует комментариев. В-третьих, многочисленная дворня — деталь уходящей патриархальной эпохи. Все вместе и создает «вечер», который «был чернее ночи». Дальше Тургенев уточняет патриархальность натурального, средневекового уклада жизни барыни: «Старая барыня <...> во всем следовала древним обычаям и прислугу держала многочисленную; в доме у ней находились не только прачки, швеи, столяры, портные и
>18
портнихи,— был даже один шорник, он же считался ветеринарным врачом и лекарем для людей, был домашний лекарь для госпожи, был, наконец, один башмачник, по имени Капитон Климов, пьяница горький». Иными словами, все говорит о том, что барыня принадлежит к вымирающей эпохе натурального феодального хозяйства. Для Тургенева это отнюдь не случайность, как не случайно и последнее замечание о безымянной госпоже Герасима: «Барыня <...> сперва было отдала приказание немедленно вытребовать его назад в Москву, потом, однако, объявила, что такой неблагодарный человек ей вовсе не нужен. Впрочем, она сама скоро после того умерла; а наследникам ее было не до Герасима: они и остальных-то матушкиных людей распустили по оброку». Так что рассказ-повесть «Муму» — это рассказ о неизбежной гибели старого, крепостнического мира, о том, что грядут новые времена; а Герасим «здоров и могуч по-прежнему» именно в силу того, что сумел в тяжких испытаниях сохранить в себе человеческое достоинство и по-своему отстоять свои человеческие права.
А помещица Акима — и вовсе «уроженка города Мита-вы», «где у ней осталось многочисленное и бедное семейство», то есть до замужества, скорее всего, она даже и не принадлежала к дворянству или совсем уж к захудалому. Да и муж ее был «немецкого происхождения». Одним словом, корней русского старинного служилого дворянства в ней не было. Поэтому и имение ее не вотчинное, а благоприобретенное, то есть просто-напросто было куплено мужем. Даже и не старинная усадьба была приобретена, а земля и деревня с крестьянами. Муж ее был архитектором; видимо, до службы в России, где дослужился до штаб-офицера; и усадьба была устроена его «трудами». У хорошего писателя не бывает случайных деталей. Не случайно и Тургенев подчеркивает, что муж помещицы Акима дослужился до штаб-офицера. Дело в том, что с июня 1845 г. доступ в потомственное дворянство разночинным офицерам (а муж Лизаветы Прохоровны, как помним, был архитектором) был ограничен производством в штаб-офицеры (по тому времени —
VIII класс). По закону 1809 г. необходимо было иметь еще и высшее образование. У архитектора оно было. Иными словами, дворянство мужа Лизаветы Прохоровны, а следовательно, и ее было совсем недавнее, и внесены они могли быть лишь в III часть Дворянской родословной книги. Если еще по-немецки она «не упускала ни малейшей своей выгоды» (почему, естественно, и не могла не согласиться на предложение Наума), то «во всем другом она очень обрусела» (почему, естественно, и понимала, что юридически постоялый двор принадлежит ей, ведь Аким — ее крепостной). Дальше Тургенев дает развернутую характеристику штаб-офицерши. И если барыня в рассказе «Муму» в чем-то напоминает Варвару Петровну, мать писателя, в старости, хотя доживала она свой век рядом с Пречистенкой, на Остоженке, а не на отдаленной улочке, то характеристика Лизаветы Прохоровны (отчество, наверное, переделано из немецкого имени отца) Кунце — это несомненно портрет Варвары Петровны в период расцвета ее замужества. Но не в прототипе дело.
Вопрос о крепостном праве затрагивает не только судьбы крестьян, но и судьбы дворянства. Это одна медаль о двух сторонах. Тургенев с молодости был страстным противником крепостничества в любом его проявлении как в юридическом, так и в экономическом. Раздумывая о судьбе крестьянина, Тургенев не мог не думать о судьбе дворянина. И вскоре оц.действительно обращается к истории русского дворянства. Поэтому, утверждая в правах человека Герасима и Акима, он выводит из-под «удара» старинное служилое дворянство, игравшее по его мнению, прогрессивную роль в историческом движении России. Видимо, он оставляет за собой право развести по разные стороны «баррикад» разные слои современного ему русского дворянства. Вот почему жестокими и капризными властителями крестьянских душ в этих двух произведениях он выводит женщин, которые никогда не служили. Кроме того, дворянская родословная велась только по мужской линии. Поэтому барыня в «Постоялом дворе» и вообще не имеет исторических кор
20
ней русского дворянства, да к тому же Тургенев оставляет ее и без наследников: нет у крепостного права будущего; нет будущего и у «новоявленного», по Тургеневу, «псевдодворянства».
Особняком стоит образ Наума из «Постоялого двора». Он противоречив, неоднозначен и явно не проработан. Кто такой Наум? Купец — не купец. С одной стороны, умен, удачлив, и деловая хватка при нем. С другой — преступник и негодяй. Кто он, откуда, какое место отведено ему в современном Тургеневу социуме — бог весть. Ловко избежал, казалось, неизбежного разорения. Но тут же Тургенев глухо замечает: «О нем ходят слухи, будто он занялся хлебной торговлей и разбогател сильно. Но надолго ли? Не такие столбцы валились, и злому делу рано или поздно приходит конец». Что значит — «надолго ли»? Почти два десятка лет прошло, а Наум все богатеет. Все так. Но о каком злом деле упоминает Тургенев? Уж не о том ли, что богатеть Наум начал с преступления, на украденные у Акима деньги? Что ж, пусть в этом месте повести Тургенев декларативен: неправедно нажитое богатство счастья не принесет — нравственная победа и тут остается за Акимом. Совершенно очевидно, что Тургенев чутьем художника верно угадал новое для России социальное явление, но до конца еще не понял его. А может быть, все-таки понял? Во всяком случае, любопытно полемическое замечание Тургенева 26 сентября/ 8 октября 1862 г. в письме Герцену: русский народ «носит в себе зародыши такой буржуазии в дубленом тулупе, теплой и грязной избе, с вечно набитым до изжоги брю: хом и отвращением ко всякой гражданской ответственности — что далеко оставит за собою все метко верные черты, которыми ты изобразил западную буржуазию в своих письмах. Далеко нечего ходить — посмотри на наших купцов»10.
Примечания.
1. Тургенев И.С. ПСС и П. Изд. 2. Соч. Т. 12. М., 1986. С. 510. 2. Там же. Письма. Т. 2. М., 1987. С. 386.
3.	Там же. С. 125.
27
4.	Там же. С. 464.
5.	Там же. Т. 10. М., 1994. С. 213. Любопытно «сочетание» Петропавловской крепости с кандалами: не намек ли это на судьбу декабристов? Тем более, что Николай I в связи с арестом Тургенева интересовался, не родственник ли он Александру и Николаю («государственному преступнику») Ивановичам Тургеневым.
6.	Цитирую по статье В.А. Громова «Судьба «Записок охотника» / / Иван Сергеевич Тургенев. Записки охотника. М., 1991. С. 543-544.
7.	Лебедев Юрий. Тургенев. М., 1990. С. 242.
8.	Чалмаев В. И.С. Тургенев. Тула, 1989. С. 304.
9.	Чалмаев Виктор. Иван Тургенев. М., 1986. С. 177.
10.	Тургенев И.С. Указ. изд. Письма. Т. 5. М., 1988. С. 113.
Природа и человек в повести «Поездка в Полесье»____________________________
Вначале 50-х годов С.Т. Аксаков задумал издать «Охотничий сборник» и пригласил Тургенева принять в нем участие, которое писатель принял. Однако аксаковский сборник был запрещен цензурой, вероятно, напуганной вышедшими год назад «Записками охотника» Тургенева. Что касается тургеневской «статьи», как он называл поначалу задуманный рассказ для сборника Аксакова, то она по разным причинам была отложена. К этому произведению писатель вернулся только в 1856 г., предполагая опубликовать его в «Библиотеке для чтения», и «которому заглавие будет: «Поездка в Полесье. Неизданный отрывок из «Записок охотника» (Тургенев — Дружинину 5/17 декабря 1856 г). Не останавливаясь на истории создания этой новеллистической повести, замечу лишь, что права, очевидно, Л.В. Крестова в том, что новая повесть, видимо, значительно отличается от первоначально задуманной1.
Как бы там ни было, обращает на себя внимание подзаголовок повести: «Неизданный отрывок из «Записок охотника». Между тем ни в одной из программ «Записок охотника» этот «отрывок» не упоминается. Нет его и в «неосуществленных замыслах рассказов, предназначавшихся для «Записок охотника»2. Тем не менее при втором издании «За-
23
;.исок охотника» (1859 г.) Тургенев включил «Поездку в Полесье» р этот сборник. И только через несколько лет, издавая отдельно повести 1854-1860 годов, он все-таки выделил повесть из «Записок охотника» и поместил ее как самостоятельную в этот новый том своих произведений.
Что заставило Тургенева связать поначалу «Поездку в Полесье» с «Записками охотника», а затем исключить из этого сборника? Ответив на этот вопрос, можно ответить на вопрос, о чем сама повесть-новелла. Об антикрепостнической теме «Записок охотника» сказано и написано много. Но обычно почти не обращается внимания на тот факт, что весь сборник Тургенева пронизан «чувством природы», если можно так сказать. Он даже завершается гимном природе, новеллой «Лес и степь». В «Записках охотника» несомненна «перекличка» с Ж.-Ж. Руссо, важное место в учении которого занимает идея переустройства всей жизни человека, как материальной, так и духовной, в соответствии с законами природы, которая дает всем людям при рождении равные права. Еще в юности Тургенев, прочитав «Исповедь» Руссо, даже решился было подражать ему в описании своей жизни, о чем сам свидетельствует в небольшом автобиографическом отрывке3. Руссо в «Исповеди» не только много пишет о природе, но и как бы отмечает этапы в развитии своего «чувства природы». И в многотемных «Записках охотника» Тургенева одной из важнейших тем, оставшейся незамеченной4, является тема руссоистского «естественного человека». Природа, по Тургеневу, облагораживает человека; именно тот герой в «Записках охотника», который связан с природой, наделен писателем высокими нравственными качествами и чувством красоты, яркой духовностью. И образ рассказчика («странного охотника», по определению Панаева), эстетически объединяющего все составляющие сборника, дан вне общественной цивилизации, как человек природы, неразрывно связанный с нею. Его душа, его духовный мир заполнены природой, и потому он зорко подмечает в своих встречах с людьми связь человека с природой и нравственно возвышает его.
24
В «Поездке в Полесье» Тургенев возвращается к теме «Человек и природа», к теме связи или разобщенности человека с природой. В этой повести герою-рассказчику открывается величайшая внутренняя гармония природы, которая и должна дать человеку «нравственный смысл жизни»: «Я поднял голову и увидел на самом конце тонкой ветки одну из тех больших мух с изумрудной головкой, длинным телом и четырьмя прозрачными крыльями. <...> Долго, более часа не отводил я от нее глаз. Насквозь пропеченная солнцем, она не шевелилась, только изредка поворачивая головку со стороны на'сторону и трепеща приподнятыми крылышками... вот и все. Глядя на нее, мне вдруг показалось, что я понял смысл природы, понял ее несомненный и явный, хотя для многих еще таинственный смысл». Это глубокое эстетическое чувство природы не покидает Тургенева на протяжении всего творчества. Но оно не остается неизменным. Нередко оно граничит почти с религиозным психическим трепетом перед природой. И тогда она из спокойного светлого мира, каким предстает в «Записках охотника», превращается в некое грозное и темное божество, которому человек подвластен и перед которым бессилен. Правда, может быть, это происходит потому, что человек, по Тургеневу, как порождение природы и ее часть, вместо того чтобы понимать и принимать законы природы, «сливаться» с нею, входить в ее общую гармонию, в процессе развития общественной цивилизации выпадает из общего строя природы, отпадает от нее, за что всемогущественная природа и может его наказывать.
Вернемся, однако, к «Запискам охотника» и рассматриваемой повести. На первый взгляд, «Поездка в Полесье» почти напрямую связана с «Записками охотника». И в ней, и в них природа не просто играет первостепенную роль, она освещает характеры персонажей. Трое крестьян в «Поездке в Полесье», да и сам охотник-рассказчик, характеризуются посредством их вольной или невольной связи с природой или отпадением от нее. Как и в «Записках охотника», показаны два типа крестьян: Егор и Кондрат. Егор «считался
25
лучшим охотником во всем уезде». Охотник-рассказчик подробно и любовно описывает Егора. И вот что главное отмечено им в Егоре: «От постоянного ли пребывания в лесу, лицом к лицу с печальной и строгой природой того нелюдимого края, вследствие ли особенного склада и строя души, но только во всех движениях Егора замечалась какая-то скромная важность, именно важность, а не задумчивость — важность статного оленя». Это сравнение не случайно. Олень — один из важнейших персонажей русского фольклора. Его рога нередко ассоциировались с «древом жизни», поэтому он веками оставался в сознании народа олицетворением вечной жизни природы, при этом следует помнить, что фольклорные образы часто несут в себе идею об изначальном единении человека и природы. Егор связан с природой крепкими узами, если можно так сказать. Отсюда и такое красивое сравнение его со статным оленем. И поскольку охота «не мужицкое дело», не ладится его социально-общественная жизнь. Так встает вопрос о соотношении природы и общества («цивилизации»). Кондрат — тоже как будто добрый малый «с добрым и смирным выражением лица». Услужливый, только болтливый. Удивительно точно найдено Тургеневым это определение для Кондрата: его «болтливость» на фоне суровой природы края никак не вяжется с нею. Его отношение к природе, полное ее незнание, непонимание выражено в повести кратко и емко: «Вон витютень сидит,— заговорил вдруг, обратившись ко мне, Кондрат,— хорошо бы сшибить!
Егор посмотрел в сторону, куда Кондрат указывал, и ничего не сказал. До витютеня шагов было сто с лишком, а его и на сорок шагов не убьешь: такова у него крепость в перьях».
В «Поездке в Полесье», казалось бы, повторяю, как и в «Записках охотника», намечается два типа крестьянина: один, если не полностью, как Касьян («Касьян с Красивой Мечи») или Калиныч («Хорь и Калиныч»), «естественный человек», то все-таки не выпал еще из природы, он ее часть; другой уже отпал от природы, он «социальный человек».
26
Однако природа в «Поездке в Полесье» резко отличается от спокойной и светлой природы в «Записках охотника». И Егор, хотя и вписывается в природу, ибо человек природы, «которому от своей ли вины, от вины ли других пришлось худо на свете — должен по крайней мере уметь молчать», а Егор — «молчун» («Этот умеет не жаловаться,— подумал я» — заканчивает повесть Тургенев), все-таки не похож, например, на жизнелюба Калиныча, и слияние с природой его духовного мира не раскрывается во всей полноте, как в образе Касьяна. Егор как будто и «в природе», и в то же время он уже привязан к обществу, несмотря на то, что оно его еще не принимает: «...он «забеднял» и никак не мог справиться. И то сказать, страсть к охоте не мужицкое дело». Вот так, оказывается, либо природа, либо «мужицкое дело», природа и общество противопоставлены, не связаны между собой. Но если Калиныч беззаботен и не задумывается о своей невозможности вести хозяйство, то Егор горюет, что «у него сегодня ночью последняя корова околела». Впрочем, о чем задумался молчун Егор, глядя «куда-то вдаль, в поля, начинающие уже темнеть»...
Начинается повесть, как обычно начинаются многие новеллы «Записок охотника», с описания природы. Но этот пейзаж воспринимается охотником-рассказчиком совсем не так, как в «Записках охотника»: «Вид огромного, весь небосклон обнимающего бора, вид Полесья напоминает вид моря. И впечатления им возбуждаются те же; та же первобытная, нетронутая сила расстилается широко и державно перед лицом зрителя. Из недра вековых лесов, с бессмертного лона вод поднимается тот же голос: «Мне нет до тебя де
ла,— говорит природа человеку,— я царствую, а ты хлопочи, как бы не умереть». В «Записках охотника» природа не чужда человеку, и тот, кто «слит» с ее «доброй» вечностью, нравственно красив и по-человечески возвышен. Чужд природе отпавший от нее человек, в чем и состоит его беда. В «Поездке в Полесье», пожалуй, впервые у Тургенева возникает образ не только суровой, но и грозной и враждебной человеку природы, ее равнодушной вечности. И «трудно че-
2?
ловеку, существу единого дня, вчера рожденному и уже сегодня обреченному смерти, трудно ему выносить холодный, безучастно устремленный на него взгляд вечной Изиды; <...> он чувствует свое одиночество, свою слабость, свою случайность — и с торопливым, тайным испугом обращается он к мелким заботам и трудам жизни; ему легче в этом мире, им самим созданном, здесь он дома, здесь он смеет еще верить в свое значение и в свою силу». Таков Кондрат. И Егор попытался обратиться «к мелким заботам и трудам жизни», но у него этого не получилось, потому что он человек природы, «естественный человек» (по терминологии Руссо). Но и ему природа враждебна. И оказался он между вечностью природы и «мелкими» заботами «социального человека». Тургенев вступает в полемику с Руссо. Но не только образом Егора, а и образом самого охотника-рассказчика. Егор ушел за водой. Рассказчик остался один. «Я сидел неподвижно и глядел, глядел с изумлением и усилием, точно всю жизнь свою я перед собою видел, точно свиток развивался у меня перед глазами». Здесь скрытая цитата из Пушкина («Воспоминание») подчеркивает сознание бессилия человека перед вечностью. Казалось бы, Тургенев обращается к «мировой скорби» Руссо, когда Руссо почти не делает различия между культурным и первобытным человеком, ибо такая скорбь — это общий закон человеческой жизни. И потому человека, по Руссо, часто посещает глубокая тоска, и он изнывает от сознания непрочности земного существования, ибо собственная жизнь представляется ему потоком сплошных страданий. Но Пушкин заканчивает свое стихотворение примирением с реальной жизнью:
И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю.
Так и возвращение Егора, его «честное и спокойное лицо», «живая эта речь» вывели рассказчика из мрачного состояния «мировой скорби»: каковы бы ни были отношения человека с вечностью, каким бы несчастным он себя ни чувствовал, понимая, что не одолеть ему ее, назначение его в
28
том, чтобы «строк печальных» не смывать. Пушкин побеждает Руссо. И по контрасту с началом повести легко и спокойно заканчивается этот первый день пребывания в Полесье. И это тихое спокойствие, даже умиротворение уже предсказывает разрешение конфликта между «вечной Изидой» и человеком в конце повести.
Есть еще один образ в повести — прямая полемика с Руссо. Образ Ефрема. Противопоставляя деревню городу (природу гипертрофии культуры), Руссо утверждает, что только сельская свобода и прелесть деревенской жизни на природном приволье возвращают человека к здоровым и нормальным житейским условиям обитания. Однако если в «Записках охотника» Тургенев соглашается в этом с Руссо и рисует светлыми красками образы крестьян, не отпавших от природы, то в «Поездке в Полесье» близкий к природе Егор — существо несчастное и молчаливое, терпеливо сносящее все свои беды. А на второй день пребывания в Полесье повстречался героям повести Ефрем. Странная личность. Явный разбойник и вор. Но никто с ним сладить не может. И не то, что его боятся, как можно бояться разбойника и хулигана, а робеют и смиряются перед его какой-то необычной, непонятной людям силой. Перед безграничной волей индивидуалиста, перед его «сверхчеловеческим» Я.
Но и «социальным человеком» Ефрема как будто назвать нельзя. Вот что о нем говорит Кондрат: «Уж на что мы все, здешние, лес знаем, приобыкли сызмала, а с ним поравняться немочно. Прошлым летом, ночью, напрямки из Алту-хина в Святое пришел, а тут никто и не хаживал отродясь, верст сорок будет. Вот и мед красть, на это он первый человек; и пчела его не жалит. Все пасеки разорил». Но лесной борт он не трогает, «борт у нас святое дело. <...> бортовая пчела дело божие, не береженое; один медведь ее трогает». Невольно припоминается Касьян из «Записок охотника» с его рассуждениями о птицах, которые богом не предназначены человеку в пищу. Но Касьян, «естественный человек», нравственно красив, и беззаботен, и беззлобен, как красива, «беззаботна» и «беззлобна» природа, среди которой он
29
живет. Ефрем же, который знает здешнюю природу не хуже Егора, который, совершенно очевидно, связан с нею и вписан в нее, злобно-равнодушен и грозен, как сама равнодушная «вечная Изида». Ефрем олицетворяет «неизменный мрачный бор», который «воет глухо — и при виде его глубже и неотразимее проникает в сердце людское сознание нашей ничтожности».
В «Поездке в Полесье» заложена глубокая мысль о том, что «равнодушная природа», «вечная Изида» грозна и неумолима, как в социуме безграничная воля индивидуалиста, «сверхчеловеческое» Я; и как бедствует «естественный человек» (Егор), так и «социальный человек» беспомощен перед мрачной силой эгоистического Я Ефрема.
Просветители XVIII в., обращаясь к природе, видели в ней силу, облагораживающую человека. И на классицистических портретах художником нередко изображался «кусочек» природы. Но справедливо ратуя за эмансипацию личности, ее разума, они невольно вывели человека к индивидуалистическим понятиям, к понятию безграничности человеческой воли. И это принесло человечеству новую нравственную беду. Объединяя в цельный образ образы «вечной Изиды» и Ефрема, Тургенев полемизирует с просветительским и сентименталистским идеалом Руссо «естественного человека», обращенного к природе; с руссоистским идеалом отрицания «города» во имя «деревни». Поэтому писатель и выделил все-таки эту повесть из «Записок охотника». И новеллы из «Записок охотника», и повесть «Поездка в Полесье» пронизаны описаниями природы. И там, и тут встает вопрос о руссоистском «естественном человеке». Но разрешается он по-разному. Почти одновременно с «Поездкой в Полесье» Тургенев пишет повесть «Фауст. Рассказ в девяти письмах», жанр сентиментализма для которой выбран неслучайно. Тургенев утверждает в ней, что не только индивидуалистическая безграничная воля губительна для человека, но и «естественный человек» — явление нежизненное.
В «Поездке в Полесье» Тургенев к такому выводу не
приходит. Он даже пытается поначалу ввести эту повесть в «Записки охотника», в которых «естественный человек» не только нравственно идеален, но и по-своему жизнеспособен. Однако по своему строю образов она уже не вписывается в этот сборник. «Поездка в Полесье» находится как бы между «Записками охотника» и «Фаустом», хотя повесть «Фауст» была закончена (и даже опубликована) раньше. Очевидно, Тургеневу нужно было показать то, чего нет в «Фаусте», но без чего мысль Тургенева была бы неполной: связь безграничной воли человека с «вечной Изидой», единство мироздания и его неодномерность. Возможно, потому, что эта мысль пришла Тургеневу уже по завершении «Фауста», он и попытался включить «Поездку в Полесье» в «Записки охотника», чтобы предварить своего «Фауста».
И все-таки в «Поездке в Полесье» Тургенев нашел выход для человека. Удивительно описание природы в конце повести, контрастируя с пейзажем в ее начале: «Кругом все было так же тихо, как и накануне, но не было давящего и теснящего душу бора; на высохшем мхе, на лиловом бурьяне, на мягкой пыли дороги, на тонких стволах и чистых листочках молодых берез лежал ясный и кроткий свет уже беззнойного, невысокого солнца. Все отдыхало, погруженное в успокоительную прохладу; ничего еще не заснуло, но уже готовилось к целебным усыплениям вечера и ночи. Все, казалось, говорило человеку: «Отдохни, брат наш; дыши легко и не горюй и ты перед близким сном». Это описание не только созвучно описанию природы в «Записках охотника», но и главное в нем — единство природы и человека: природа признает, что человек — ее брат. И уже ничто не напоминает начало повести, где описание «равнодушной природы» отъединено от человека, а «человеку, существу единого дня, <...> трудно <...> выносить холодный, безучастно устремленный на него взгляд вечной Изиды». Тем не менее творческая логика описаний не нарушена. «Примирить» начало и конец повести Тургеневу позволяют удачно найденные образы природы: в начале повести — описание соснового мрачного бора; в конце — лиловый бурьян (час-
то встречающийся в повседневной деревенской жизни), мягкая пыль дороги (тоже человеческая повседневность), тонкие стволы молодых берез, на которых «лежал ясный и кроткий свет...». И тогда охотник-рассказчик, увидев красоту мухи-«коромысла», вдруг понял «нравственный смысл жизни» природы и человека: «Тихое и медленное одушевление, неторопливость и сдержанность ощущений и сил, равновесие здоровья в каждом отдельном существе — вот самая ее основа, ее неизменный закон, вот на чем она стоит и держится. Все, что выходит из-под этого уровня, кверху ли, книзу ли, все равно выбрасывается ею вон, как негодное. Многие насекомые умирают, как только узнают нарушающие равновесие жизни радости любви; больной зверь забивается в чащу и угасает там один: он как бы чувствует, что уже не имеет права жить; а человек, которому от своей ли вины, от вины ли других пришлось худо на свете — должен по крайней мере уметь молчать». Таков Егор.
А что Ефрем? Он мелькнул мрачным эпизодом — и забыт. Но он все-таки существует, как существует и ледяное дыхание «вечной Изиды». Мироздание неодномерно. Тургенев «приходил к признанию включенности человеческой личности в общий поток мировой жизни, к признанию единства человека и природы»5.
Тургенев собирался продолжить «Поездку в Полесье» еще несколькими днями. Но, видимо, решил, что повесть все-таки закончена, сейчас он сказал все, дальше писатель развивал свои мысли о человеке и природе уже в других произведениях, не отвергая важности и законов социума в жизни человека, включая уже не только отдельного человека в природу, но и социум в его целостности «в общий поток мировой жизни», во вселенское мироздание.
Примечания.
1. Тургенев И.С. Собр. соч.: В 12 тт. Т. 6. М., 1955. Примечания. С. 372.
2. Тургенев И.С. ПСС и П. Соч. Изд. 2. Т. 3. М„ 1979. С. 373-396.
32
3. Тургенев И.С. ПСС и П. Соч. Изд. 1. Т. 1. М,—Л., I960-С. 438.
В библиотеке Тургенева сохранилось два парижских изДания «Исповеди» Руссо: 1813 г. и 1827 г.
4. Однако следует заметить, что М.О. Гершензон в книге «Мечта и мысль И.С. Тургенева» (М., 1919) обратил вниМани® на то, что именно через природу «создался этот идиллический крестьянский мир». (С. 68).
5. Курляндская Г.Б. Эстетический мир Тургенева. Орел, 1"4-С. 137.
Проблема «естественного человека» и цивилизации в повести Тургенева «Фауст. Рассказ в девяти письмах»
Повесть «Фауст. Рассказ в девяти письмах» нередко относят к так называемым «таинственным повестям» Тургенева. «Таинственное» как элемент романтической поэтики, которой не чужд был писатель в своем творчестве, в этой повести действительно есть. «Проблему идеала в действительности,— пишет Г.Б. Курляндская,— Тургенев всегда решал с реалистических позиций, но вместе с тем и использовал идейно-художественные достижения романтического искусства, когда обращался к изображению идейно-эмоционального мира своих мечтателей. Связь Тургенева с романтическим искусством сказалась не только в этой идеализации «высоких» душевных порывов нравственных идеалистов, но также в несомненном интересе к тем мятежным стихиям страсти, которые представлялись ему «роковыми» и «темными»1.
Романтизм — явление глубокое, сложное и неоднозначное. Идеологически он возник как реакция на Французскую революцию конца XVIII в. Разрушив средневековые общественные отношения и высвободив, казалось бы, личность
из оков патриархально-«хорового» дворянского нравственного кодекса, Французская революция принесла человече-
ству новую нравственную беду. В революционном хаосе постепенно начал прорисовываться культ эмансипированной личности, возникла опасность болезни индивидуализма. Искусство романтиков сосредоточилось, в частности, на внутреннем мире человека, по-своему развивая гуманистическую идею эпохи Ренессанса утверждения в человеке личностного начала. Гегель считал: «Подлинным содержанием романтического служит абсолютная внутренняя жизнь, а соответствующей формой — духовная субъективность, постигающая свою самостоятельность и свободу»2. Но обращаясь к внутреннему миру человека, романтики создают художественный образ сильной личности-одиночки, вступающей в конфликт с обществом.
Ошибочно думать, будто Россия стояла в стороне от европейских общественных процессов, хотя и имела свои особенности развития. Первая половина XIX в. в русском общественном сознании тоже идет «под знаком» эмансипации личности, «под знаком» формирования проблемы независимости и свободы человека. Тема свободы и прав личности красной нитью проходит через все творчество Тургенева, не исключая в то же время проблемы общественного долга человека. Именно поэтому писателю не чужды художественные приемы романтиков.
Подчеркивая свою оппозиционность эпохе Ренессанса с ее культом античности, с отрицанием идеологии раннего средневековья, Ренессанса как эпохи идеологической ломки средневековых общественных отношений, романтики обратились именно к христианскому средневековью, считая в то же время христианской литературой и величайшими романтиками Данте, Шекспира, Кальдерона, Сервантеса, Гете. И Тургенев во внешнюю основу конфликта своей повести кладет чтение гетевского «Фауста», используя одновременно, подобно романтикам, «чудесную» фантастику, которая «предполагает существование двух миров — естественного и сверхъестественного, причем чудесное, вторгаясь в реальную сферу, обязательно нарушает сложившиеся в ней причинные отношения и деформирует их»3.
При этом следует помнить, что Тургенев хорошо знал немецкую философию. А в середине 40-х гг: немецкий философ М. Штирнер издал свою книгу «Единственный и его достояние», в которой развивал мысль о том, что частный человек, Единственный, равен Богу, но чувствует все-таки свое ничтожество перед бесконечностью, из чего следует, что Бог — тоже ничтожество. Задолго до Штирнера, решая проблему мировоззренчески отлично от него,, в переписанной в Веймаре первой части своего «Фауста» Гете в первой сцене рисует терзания Фауста, неудовлетворенного своим земным существованием. Фауст страдает от невозможности постичь им, смертным, все тайны бесконечной бессмертной природы. Он начинает читать книгу Нострадамуса, которая вдохновляет его на радостную мысль, не Бог ли он сам. Чтобы проверить это, Фауст вызывает Духа Земли и заявляет, что он, Фауст, равен ему, Духу. Обращаясь к гетевскому «Фаусту», Тургенев использует в своей повести романтическую тему «двоемирия» — рационального и мистического,— что дает ему возможность показать не только зыбкость границ между реальным и ирреальным (подсознательным) в нетронутой «цивилизацией» психической организации человека, но и губительность власти эмансипированной (то есть цивилизованной) человеческой воли, настолько сильной, что она в состоянии преодолеть даже смерть. Природа и границы человеческой воли, границы эмансипированности человека от общества — киты, на которых держится творческая мысль Тургенева. Однако содержание рассматриваемой повести значительно сложнее.
Первое письмо героя повести Тургенева выдержано в элегических тонах. В нем нередко находят отголоски пушкинского стихотворения «Вновь я посетил...». Но, думаю, права Г.Е. Потапова, когда пишет: «Вряд ли стоит <...> связывать первое письмо Павла Александровича именно и только со стихотворением «...Вновь я посетил...». В данном случае был бы необходим более широкий литературный контекст. Сельское уединение («после всяческих странствий»), тишина, досуг, творческая лень — все это обычный
36
комплекс мотивов, характерный для целой традиции элегий, рисующих возвращение на Родину...»4. Уточним: родина в подобных элегиях — это дворянская усадьба, «поля моих отцов» (Баратынский). И еще один важный момент — герой возвращается в родное «дворянское гнездо» обычно после долгих странствий. Странствия, динамика в пространстве — это выражение свободы личности в противовес укорененному в своей усадьбе дворянству, привязанному к ней экономически и, следовательно, социально. Воспоминания при возвращении всегда наводят на грусть: герой изменился, родная усадьба («статичное», веками замкнутое пространство) уже не вмещает обогащенного духовного опыта героя. «Цивилизованная» личность не вписывается в патриархальный уклад замкнутого пространства усадьбы. Такая элегия первой трети XIX в.— это предчувствие заката эпохи «дворянских гнезд», который уже не предчувствовал, но полнокровно чувствовал Тургенев к середине 50-х гг., в преддверии реформы 1861 г.
Первое письмо тургеневского героя продолжает эту элегическую традицию. Впечатления Павла Александровича от родной усадьбы, с одной стороны, овеяны светлой грустью, с другой — грусть переходит в «унылость», и наконец им овладевает «какая-то тревожная скука». Прежний мир исчез безвозвратно, и от этого тревожно, потому что неясно, что грядет ему на смену. И герой расплакался на старой плотине под старой ракитой. Один парк вызвал радостное чувство, потому что он не «исчез», а изменился, обновился: природа не терпит остановки, она развивается.
Обратим внимание на то, что перед числом в письмах героя стоит: сельцо... Сельцо — это только дворянская усадьба вдали от больших дорог и от села, где нет церкви. В сельце церквей не бывало. И это значит — усадьба средневекового служилого дворянина, обедневшего к концу XVIII — началу XIX в. (мебель домодельная), в лучшем случае среднепоместного. Этого мира служилого дворянства, столь дорогого сердцу Тургенева5, уже нет.
Но вот Павел Александрович взял в руки «Фауста» Ге
те, первую часть которого знал когда-то наизусть (немаловажная деталь!). Он «лег в постель и начал читать. Как подействовала на меня вся великолепная первая сцена! — пишет он,— <...> сердце расширилось и не хотело сжаться, что-то рвануло по его струнам, и закипели желания...». Вот и разгадка грусти героя, вызванной прадедовской усадьбой, ибо «другие дни — другие сны» (почти прямая цитата из Пушкина в первом письме). Уходя корнями в дворянскую культуру, Павел Александрович — человек уже другой, не патриархальной культуры, в центре которой человек как индивидуальная личность. Недаром именно первая сцена (и Дух Земли) гетевского «Фауста» его так впечатлила. Но не только в этом дело. Он человек переходной эпохи, когда прежняя культура «одряхлела», а новая еще не «оформилась», потому эта эпоха чревата социальными «передержками» и высвобождение личностного начала в человеке может привести к пониманию свободы личности как «сверхсвободы».
Впоследствии Павел Александрович читает Вере не только «Фауста» Гете, но и «Евгения Онегина». На это обратила внимание Г.Е. Потапова. Но она, сделав интересные наблюдения, прошла, на мой взгляд, мимо самого главного. Соль философской драмы Гете не в стремлении героя к счастью в обывательском понимании. А следовательно, соединяя на своем художественном пространстве «Фауста» Гете и «Евгения Онегина» Пушкина, Тургенев иначе понимал это пушкинское произведение, чем общепринято в наше время (но это другая тема).
Итак, уже в первом письме Павла Александровича Тургенев показывает, что главное в его герое — личностное начало в человеке, искаженное тем, что он вынужден обитать в изжившем себя, одряхлевшем социальном пространстве. Об этом говорит и сама художественная форма произведения — рассказ в письмах. Повествование в письмах — это жанр сентиментализма и романтизма, ибо именно в личных письмах героев полнее всего могли раскрыться индивидуальные качества человека, его индивидуальный внутренний
мир. Вниманием авторов к индивидуальной духовности человека и был вызван к жизни этот жанр, которым воспользовался Тургенев в преддверии окончательного распада (после 1861 г.) дворянских сословно-патриархальных связей.
Значима в произведении Тургенева и такая деталь: «...а на стене я приказал повесить,— пишет Павел Александрович,— тот женский портрет, в черной раме, который ты назвал портретом Манон Леско». И выделение не по правилам пунктуации словосочетания «в черной раме», и упоминание героини книги аббата Прево не случайны. Прево рассказывает, как индивидуальная любовь в патриархально-сословном обществе приводит героиню к гибели, а герой оказывается выброшенным из своего сословия. Уже в первом письме все вместе: и «Фауст» Гете, и упоминание Манон Леско, и черная, траурная рама — задает трагичность ситуации в будущем развитии действия. Первое письмо — это экспозиция, и глубина мысли Тургенева состоит в том, что, упоминая философскую драму Гете и напоминая читателю о камерной повести А.-Ф. Прево в одном художественном пространстве, Тургенев камерную историю любви двух людей, их частную судьбу поднимает до философско-социального обобщения, раскрывает трагическую сущность состояния современного ему российского общества.
По первому письму мы можем судить о происхождении, предыстории героя, но затем Тургенев устами своего героя дает и предысторию Веры Николаевны. Она необычна и многозначительна. Дед Веры (Ладанов) — русский потомственный дворянин. С одной стороны, он поступает, как вполне мог поступить русский барин-самодур: похищает невесту у итальянского крестьянина. История эта закончилась трагически. И вот тут, с другой стороны, оказывается, что он похищенную крестьянку любил так, что, потрясенный ее гибелью, «вернувшись в Россию, Ладанов не только из дома, из кабинета своего не выходил, занимался химией, анатомией, кабалистикой, хотел продлить жизнь человеческую, воображал, что можно вступать в сношения с духами, вызывать умерших...». Этим последним его занятия и объ
39
ясняются. Он любил так сильно и только ее, единственную, что готов примириться с тем, чтобы она, умершая, являлась ему хотя бы в качестве духа... Ладанов — личность, индивидуальность, он невольно разрывает патриархальные связи русского дворянства6. Под стать ему его дочь (от погибшей крестьянки). Но и тут случайная смерть ломает человеческую судьбу. Однако и отец, и дочь «вышли рано, до звезды» (Пушкин); они одиноки в своем социальном мире, в мире «хорового» дворянства, и потому несчастны. И тогда госпожа Ельцова в надежде, чтобы ее дочь избежала страданий и несчастной судьбы, своим воспитанием подавляет в ней личность. Собственно, образ госпожи Ельцовой построен по романтическому принципу, но в реалистическом произведении. Сильная личность, которая находится в конфликте с обществом. Стараясь разрешить этот конфликт, она и пытается оградить свою дочь от влияния общественного развития. Индивидуальность матери Веры, как и у романтиков, перерастает в индивидуализм; проблема воли, по Тургеневу,— это и проблема индивидуализма. «Старуха» силой своей воли, своей сверхчеловеческой властностью не только останавливает естественное, природное и личностное, развитие дочери (герой при новой встрече с Верой поражен тем, что она нисколько не изменилась и замечает в очередном письме: «Женщина в двадцать восемь лет, жена и мать, не должна походить на девочку: недаром же она жила»), она расстраивает ее нервную систему. Убежденность деда в том, что живые могут общаться с умершими; сверхчеловеческая сила личности матери, ее безграничная воля расшатали нервную систему Веры: еще в юности «у Веры была странная привычка думать вслух; по ночам во сне она громко и явственно говорила о том, что ее поразило в течение дня». И когда ее сформировавшейся статике решил дать толчок к развитию, когда в ее наивно-девственную духовную природу попытался вмешаться еще и Павел Александрович, нервы ее не выдержали и она погибла.
А любовь, как и у Прево, выбрана потому, что это чувство — самое яркое проявление человеческой индивидуаль
но
ности. Но не индивидуализма, сверхчеловечности. В то время, как оба, и госпожа Ельцова («старуха») и Павел Александрович,— ярко выраженные индивидуалисты, ибо возомнили, будто могут соперничать с самой природой и ломать судьбу другого человека по собственному усмотрению. Задал же это противостояние природной и социальной стихиям Ладанов.
В.В. Зеньковский в статье «Мировоззрение И.С. Тургенева» справедливо отмечает, что не пессимизм свойствен мировоззрению Тургенева, а «трагическая установка духа, нашедшая свое яркое подкрепление в учении Шопенгауэра <...>. Но влияние Шопенгауэра на Тургенева, хотя и было значительным, нощсе же не следует преувеличивать: в Шопенгауэре Тургенев нашел лишь то, что у него сложилось раньше»7. Но чем вызвана у Тургенева «трагическая установка духа»? Думаю, переходным периодом от одной эпохи к другой, когда в хаосе ломки прежних нравственных установлений человек оказывается один на один с природной и социальной стихиями. Природа здесь не случайна. Прежняя цивилизация на новом этапе общественного развития оказывается удушающей для нормального природного развития человека. Ведь когда госпожа Ельцова в испуге от того, к каким страданиям ее отца и ее самое привела эмансипация личности, обратилась к старой, безличностной морали, чтобы остановить развитие дочери в новом нравственном направлении, она, сама того не ведая,' сломала ее природную сущность. И дочь погибла, потому что оказалась незащищенной и бессильной перед естественным природным чувством, перед стихией природы. Природа сильнее человека, считает Тургенев, любые человеческие усилия противостоять ей оказываются тщетными перед ее «равнодушной» стихией. И Вера не устояла. Она полюбила. «Любовь изображается бессознательным стихийным влечением, которое делает человека беспомощным и беззащитным»8,— замечает Г.Б. Курляндская. «Эмоциональное пробуждение Веры под идейно-эстетическим воздействием «Фауста» Гете трактуется Тургеневым,— продолжает исследовательни

ца,— как пробуждение в ней «тайных сил жизни». <...> Жгучее дыхание страсти обожгло Веру и сразу же лишило ее спокойствия и равновесия»9. Далее. Курляндская тонко анализирует психологический «рисунок» Тургенева пробуждающегося в Вере чувства. И тут возникает новый вопрос: о соотношении двух стихий — природной и социальной. Их «несогласованность», дисгармония убивают человека.
Собственно, Ладанов и его дочь бросают вызов не только высшим силам природы, но и своему социуму. Они эмансипировали свое субъективное Я, не считаясь с объективной реальностью. Они не знали термина «сверхчеловек», но именно так оба представляли себе свое Я. Собственные страдания их ничему не научили, только еще сильнее обособили их Я. Но оградив дочь от влияния цивилизации, оставив ее душу наивно-нетронутой, госпожа Ельцова принесла ей не счастье, а гибель. Тургенев отходит от поэтизации руссоистского «естественного человека» в «Записках охотника», человек — общественное, социальное существо. Так может ли быть счастлив в социуме «естественный человек», далекий от социальной реальности, может ли он остаться в социальной действительности, избежав развития цивилиза-
Несколько иначе подходит Тургенев к обрисовке личности Павла Александровича. Павел Александрович принадлежит к другому поколению, другому времени. Он тоже эмансипированная личность, человек, освободившийся от тисков средневекового патриархально-безличностного морального кодекса. В нем тоже поначалу говорит стремление гетевского Фауста быть равным Духу Земли (высшим силам Природы), он даже сетует в одном из писем на то, что Мефистофель не помогает ему. Но чувствует свое Я настолько сильным, что невольно считает, будто может переформировать духовный облик Веры, подчинить ее собственным представлениям о личностном Я и без мефистофелевой высшей силы, ибо Мефистофель — олицетворение стати
42
ки (отсюда его условие Фаусту), а Павел Александрович стремится к развитию Веры.
А что Вера? Обычно считают, что она не выдержала борьбы между чувством любви и долгом супружеской верности, и долг победил. Но, во-первых, что понимать под чувством долга, а во-вторых, что такое Вера как личность? Тургенев слишком глубок, чтобы свести свою мысль к обывательским представлениям верности брачным обязательствам. И Веру никак нельзя сравнивать с Татьяной Лариной, как это иной раз делают. Пушкинская Татьяна выстрадала и свою любовь, и свои нравственные убеждения, и свое понимание личности Онегина. И сама она к моменту второй встречи с Онегиным уже Личность. У Пушкина иной ситуативный конфликт, Вера же не только не страдала, она пока и не знает, что такое страдание. Более того, едва признавшись, как Татьяна, в любви Павлу Александровичу, она тут же и погибает (умирает от нервного потрясения), не в силах, как Татьяна, вынести это незнакомое ей новое состояние — страдание. Ее душа — tabula rasa. Она «естественный человек» природы. Вера остановлена в своем развитии. Она бездумно плывет по течению жизни, определенному ей матерью; даже садится обычно только под портретом матери, настолько она подавлена и сломлена материнской волей, что и после смерти матери не в силах вырваться из-под ее власти. Собственно, она осталась невинным ребенком. Но невинность от незнания — это не невинность (вот где ошибка госпожи Ельцовой), и под влиянием Павла Александровича Вера попыталась пробиться к свободе своей личности. Когда Павел Александрович выражает сомнение в том, что из-за бессонницы и головной боли, вызванных его чтением, Вера станет и дальше слушать и читать «такие вещи», она отвечает: «Вы думаете? <...> Бог знает! Мне кажется, кто раз ступит на эту дорогу, тот уже назад не вернется». Вера не знает рефлексии «цивилизованного» человека. Но в ней, пусть пока робко, пробуждается «зов предков», наследственная природная страстность, потому она не столько умом, сколько душой начинает не понимать, а чув
43
ствовать, что другой дороги у нее уже нет, хотя эта дорога и трудна для нее. Однако в отличие от Татьяны Лариной, личности Веры Николаевны не довелось состояться. И виноваты в этом оба — и мать Веры, и Павел Александрович.
Так о каком долге размышляет герой в конце последнего письма и почему он, на первый взгляд подобно Ладанову, замкнулся в себе и удалился от общества после смерти любимой женщины?
Смерть Веры настолько потрясла Павла Александровича, что подвергла испытанию на прочность его мировосприятие. И оказалось: «Я стал не тот, каким ты знал меня»,— пишет он другу. Впервые он осознал, что есть нечто, перед чем человек бессилен. Смерть любимой женщины вызвала переоценку ценностей. Сверхэмансипированное Я заменилось на обычное, человеческое, и герой впервые произнес: «...я не знаю и никогда знать не буду». Он признал, что есть силы выше человеческого Я: «Мы все должны смириться и преклонить головы перед Неведомым».
Он не в состоянии понять, «как растолковать это непонятное вмешательство мертвого в дела живых»; «но ты согласись, что не припадок прихотливой хандры, как ты выражаешься, заставил меня удалиться от общества». Слово «мертвого» выступает здесь как субстантивированное прилагательное, то есть в роли существительного. Оно может быть понято в значении «мертвец» (в данном случае мать Веры), и в этом случае Павел Александрович не может понять, что он попытался разрушить природную «связь времен»: Ладанов — госпожа Ельцова — Вера...— ибо невольно со страшной разрушительной силой столкнулись две стихии: природная и социальная (наследственная страстность Веры и воля госпожи Ельцовой). Но это слово может быть понято и в переносном значении — как нечто мертвое, отжившее, в данном случае средневековые патриархально-безличностные общественные отношения, губящие личность. Поэтому герой и удалился от общества с его патриархально-средневековой, «хоровой» моралью, не признающей личностного начала в человеке, ибо всякое страдание
U
индивидуально и личностно. А герой страдает. Значит, он остался индивидуальностью, личностью. Но личностью «очеловеченной»; страдание излечило его от сверхчеловеческого индивидуализма, от «обожествления» собственного Я: «Да, Вера погибла, а я уцелел. Помню, когда я был еще ребенок, у нас в доме была красивая ваза из прозрачного алебастра. <...> Однажды, оставшись наедине, я начал качать цоколь, на котором она стояла, ваза упала и разбилась вдребезги. Я обмер от испуга и стоял неподвижно перед осколками. <...> Мне казалось, что я совершил преступле-
Я возмужал — и легкомысленно разбил сосуд в тысячу раз драгоценнейший...».
Что вынес герой из опыта своих отношений с Верой, которые привели ее к смерти? Будучи уверенным в своих личностных правах, он нарушил право другого человека быть иным, чем он. Собственно, он поступал, как мать Веры, подавляя в Вере право быть самой собой, а не тем, кем хотели бы видеть ее сначала мать, а затем Павел Александрович. «Тайный смысл жизни», оказывается, «не исполнение любимых мыслей и мечтаний, как бы они возвышенны ни были,— исполнение долга, вот о чем следует заботиться человеку». Человек в обществе имеет не только права, но и обязанности — долг ответственности за свои поступки, долг уважения прав другого человека. Поэтому идея долга дает возможность преодоления индивидуализма, дает возможность провести четкую грань между индивидуальностью и индивидуализмом, эгоистическим Я. Вот о каком долге свободной личности рассуждает Тургенев устами своего героя. Но в современном ему обществе, в котором, с одной стороны, резко обозначился вопрос об эмансипации личности, с другой — хотя и рушатся, но еще сохраняют главенствующее положение патриархально-«хоровые» нравственные установления, в этом обществе нет гармонии между независимостью, свободой личности и долгом, потому человеку достаются страдания, он остается несчастным. Отсюда у Тургенева «трагическая установка духа». От этой обществен
ной дисгармонии и удалился Павел Александрович. Но через страдание, через смерть любимой женщины, приходит к нему понимание высшей ценности человеческой жизни и осознание прав другой личности быть иной, ибо индивидуальность потому и индивидуальность, что один человек не похож на другого; через страдание, через смерть любимой женщины, виновником которой он стал, приходит развенчание им «обожествления» личностного Я, личной воли, приходит понимание, что свобода требует ответственности, приходит выздоровление от болезни индивидуализма10. В этом оптимистический, как у Шекспира, смысл тургеневского «рассказа в девяти письмах».
Однако разница между индивидуализмом госпожи Ельцовой и индивидуализмом Павла Александровича существенна. Павел Александрович — человек не просто другого времени, его душа уже не лишена гуманистического начала, которое в конце концов и побеждает в нем; для этого только нужно было сильное потрясение, которым и явилась смерть Веры. Собственно, он сам жертва безграничной индивидуалистической воли госпожи Ельцовой, его гуманизм цивилизованного человека был поначалу в «зачаточном состоянии», и он сам еще не осознавал гуманистической границы своей воли; осознание ее пришло лишь с потрясением от смерти Веры. Но и «естественный человек» в образе Веры оказался нежизненным социальным и природным явле-
Граница индивидуалистической воли — осознание цивилизованным человеком гуманизма. На этом Тургенев останавливается в своей повести. Но как достичь синтеза естественных, природных начал в человеке и цивилизованности. В «Записках охотника» Тургенев этим вопросом, подобно Руссо, еще не задавался, отдавая предпочтение нравственности «естественного человека». В повести «Фауст» он его поставил, утвердив мысль, что цивилизация пусть медленно, но движется по пути к гуманизму.
46
Примечания.
1.	Курляндская Г.Б. И.С. Тургенев. Метод, мировоззрение, традиции. Тула, 2001. С. 102.
2.	Гегель. Эстетика: В 4-х тт. Т. 2. М., 1969. С. 233.
3.	Коровин В.И. О русской фантастической повести / / Русская фантастическая повесть эпохи романтизма. М., 1987.
4.	«Русская литература». 1999. № 3. С. 32-33.
5.	Недаром в биографии Павла Александровича есть намеки на биографию самого автора. Например, Тургенев, как и Павел Александрович, окончил университет в 183...<8> г., затем уехал в Берлин; в 1850 г. он в очередной раз вернулся в «родную страну» из Франции...
6.	Тема «единения» дворянства и крестьянства проходит через многие произведения Тургенева.
7.	«Литературное обозрение». 1993. № 11/12. С. 48.
8.	Курляндская Г.Б. Указ. соч. С. 104.
9.	Там же. С. 105.
10.	Тема преодоления индивидуалистического начала в человеке станет одной из центральных тем романа «Отцы и дети». См.: Скокова Л.И. Почему умер Базаров? // Тургениана. Сб. статей и материалов. Орел, 1999.
И. Тургенев о дворянстве
Вопрос о дворянстве в период 1842-1858 гг. Тургенев связывает с вопросом об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Крестьянская реформа неизбежно должна была затронуть и дворянское сословие, ибо, по мнению Тургенева, исторически сложилось так, что дворянство и крестьянство в России взаимосвязаны и взаимозависимы.
По словам Герцена, «с 1842 года главным занятием мыслящих русских было обдумывание способа раскрепощения крестьян. Все другие задачи зависели от этого»'. 1842 год в высказывании Герцена не случаен. В апреле этого года вышел указ Николая I об «обязанных крестьянах». Суть его сводилась к тому, что помещики, по желанию, могли отпускать крестьян «на волю», сдавая им землю в аренду. Указ не «заработал». Однако это стало ясно позднее, а сначала все «мыслящие русские» расценили его как шаг к отмене крепостного права. И Тургенев, оставив карьеру ученого, в начале 1843 г. поступает на службу в Министерство Внутренних Дел во вновь образованную канцелярию по крестьянским делам2.
В декабре 1842 г. перед поступлением на службу Тургенев пишет официальную записку «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине». И уже тогда молодой Тургенев понимает, что отмена крепостного права изменит не только крестьянина, но и дворянина, помещика, хотя и не заостряет в этой записке внимания на дворянстве. Тем не менее Тургенев считает, что, во-первых, отношения
48
между крестьянином и помещиком должны строиться только на законодательной основе; во-вторых, дворянство должно остаться земледельческим сословием. А это значит, что вопрос о будущности дворянства в связи с крестьянской реформой не менее важен, чем вопрос о будущности крестьянства. Обосновывая необходимость отмены крепостного права, Тургенев, в частности, пишет в записке: «...наши дворяне и наши крестьяне одного и того же племени; говорят одним языком, у тех и у других один и тот же склад лица; правда, много наших дворян происхождения иностранного — татарского, литовского и т.д., но они явились в Россию выходцами, не победителями, принимали нашу веру, наши обычаи, и уже дети их были чисто русскими»3. Это чрезвычайно важная мысль, потому что русское дворянское сословие формировалось иначе, чем в Европе, и потому Тургенев утверждает равенство в правах человека «от рождения» между дворянами и крестьянами. Эту мысль он последовательно затем развивает в «Записках охотника». Не оставляет ее и через несколько лет после окончания работы над «охотничьими» рассказами в романе «Дворянское гнездо».
Несомненный интерес представляет неоконченная статья Тургенева о дворянстве. Тургенев работал над нею в конце 1858 г. Это был год, когда началась интенсивная подготовка к крестьянской реформе. Большая часть дворян приняла в штыки реформаторские устремления Александра II. Главным козырем противников реформы было убеждение в том, что отмена крепостного права разрушит не только экономику России, но погубит и само дворянское сословие, ибо крепостная зависимость крестьян составляет, по их мнению, главную несущую опору дворянства как привилегированного сословия. Такая реакция со стороны консервативного дворянства была закономерной, ибо значение этой реформы для России трудно переоценить: она бескровно совершила в России то, что французская революция в кровавых битвах с конца XVIII в. совершала чуть ли не в течение полувека. Правда, заданная еще Петром I система го
49
сударственных компромиссов и тут сыграла злую шутку. Реформа, названная крестьянской, все-таки не решила всех проблем, стоявших перед Россией, и не ответила, в частности, на вопрос, каковы окажутся для правящего сословия — дворянства — последствия отмены крепостного права. Тем не менее вопрос этот стоял очень остро.
Тургенев начинает свою статью с совершенно замечательной фразы: «Всякий согласится с нами, что готовящиеся преобразования в отношениях помещиков к крестьянам неизбежно повлекут за собой ряд других изменений в государственной и общественной жизни»4. В этой фразе заключено глубокое осознание того, что Россия на пороге кардинальных реформ и что реформы эти неизбежны. Вот эта неизбежность общественных преобразований и заставляет Тургенева взяться за перо. Далее писатель сужает тему, его интересует дворянство: «...в настоящее время все в России дворяне сознают <...> неизбежность изменения их быта. Дворяне через пятнадцать, двадцать лет будут уже не нынешние дворяне». Однако Тургенев не считает, что дворяне «перестанут быть дворянами». Да, «право освобождения от телесного наказания, право на известные преимущества в службе, получения чинов и др. должны со временем распространиться по всем вероятностям и на остальные сословия...». Но это не означает, что у дворян остается «только право владеть другим человеком». Статья полемически направлена против такого понимания «особенности» дворянского сословия. Поэтому ее автор попытался изложить историю дворянского сословия в России.
Тургенев утверждает, что «дворянство русское существовало до окончательного закрепощения крестьян», и поэтому он уверен, что, хотя и измененное, дворянство останется дворянством и после отмены крепостного права. Правда, особенность дворянства Тургенев определяет при этом весьма расплывчато: оно будет существовать, «пока будет приносить пользу». При этом главное отличие русского дворянства от западноевропейского Тургенев справедливо видит не во владении завоеванной землей, а в служении
§0
«земле», то есть государству. Всей же землей в России «владел царь как вотчиной, как наследством, перешедшим к нему от отцов и дедов». Дворяне же «сидели на земле» «в силу жалований». Чрезвычайно любопытно при этом замечание Тургенева, что дворяне «сидели на земле» «наравне с крестьянами» с той лишь разницей, что последние «сидели на земле» не в силу жалований, а в силу «распахивающего плуга». Именно потому, что дворяне и крестьяне изначально были равны в правах в отношении к земле (дворяне служили князю, затем царю; крестьяне — дворянам), крепостное право в России, по Тургеневу, «носит отпечаток случайности», то есть явление случайное. И узаконено случайно. И потому должно «исчезнуть с прекращением причин, его вызвавших». Случайность же вызвана «неумением и недоразумением». В очерке «Записка о крепостном праве в России»5, опубликованном Л. Виардо в 1857 г. во Франции, Тургенев называл иную, значительно более конкретную причину возникновения крепостного права в России; он видит ее в самодержавной форме правления в России, где
...Барство дикое, без чувства, без Закона, Присвоило себе насильственной лозой И труд, и собственность, и время земледельца
Пушкин.
Но теперь Тургенев сознательно идет на компромисс. Во-первых, открыто заявить об оппозиции к самодержавию в момент, когда царь начал интенсивную подготовку к крестьянской реформе, означало бы только «замораживание» долгожданной отмены крепостного права; Тургенев последовательно ведет линию на сотрудничество с властью в сложившейся ситуации. Во-вторых, цензура. Россия не Франция, цензура такое откровение просто-напросто не пропустила бы, и Тургенев вынужден был бы замолчать как раз в тот момент, когда нужно было «говорить». Тургенев помнит пушкинское
Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец Молчит, потупи очи долу.
Статья осталась незаконченной. Но в ней Тургенев успел подойти к самому главному: дворянство в истории России играло роль двигателя прогресса. Сам Тургенев считал, что главная заслуга дворянства перед Россией в том, что «оно служило делу просвещения и образования».
Тургенев указывает на любопытную средневековую иерархию. Князь (царь) владел всей землей, дворянин служил князю (царю), получая у него землю (поместье) в аренду на время службы, крестьянин служил дворянину, «арендуя» будто бы уже у него эту землю. С той разницей, что дворянин оплачивает «аренду» земли службой, а крестьянин обязан доставлять «прокорм» дворянину, чтобы тот мог нести службу. Именно потому, по мнению Тургенева, крепостное право возникло в России «случайно», и его отмена не только необходима, но и должна повлечь за собой возврат к прежним, «естественным» отношениям между дворянином и крестьянином и к необходимости службы дворянина Отечеству, что и составляет, считает Тургенев, потомок служилого дворянства, основную «особенность» дворянства как сословия. Но при этом дворянин не должен отрываться от земли, он должен хозяйствовать на ней6. И хотя нельзя считать, что такая точка зрения Тургенева полностью совпадает со славянофильскими воззрениями, но, безусловно, косвенная перекличка со славянофилами есть.
Статья обрывается на самом интересном месте, когда Тургенев продекларировал, что западное дворянство «упиралось, коснело, отставало», а «наши лучшие имена записаны на его (просвещения) скрижалях». Справедливо утвердив прогрессивно-демократическую роль дворянства в истории России, Тургенев неожиданно остановился. До конца своих дней он оставался верен идее просвещения. Но будучи энциклопедически образованным человеком, он не мог не понимать, что экономика дворянского имения не может опираться только на просвещение. Необходимо было показать экономическое значение дворянства. И тут с Тургене
вым, по-видимому, случилось то же, что с Гоголем: идеал пришел в противоречие с реальной действительностью. Логика экономического развития, потребовав отмены крепостного права, должна была потребовать от дворянства либо его «обуржуазивания», то есть превращения в товаропроизводителя, либо полной деклассированности. Иными словами, неожиданно правы оказывались те, кто считал, что экономика русского дворянского сословия базируется на крепостном праве. Возникновение крепостного права в России оказывалось не случайностью, а закономерностью развития, когда дворяне из служилых людей превращались в привилегированное сословие, а «арендуемое» поместье указом Петра I уравнивалось с вотчиной и переходило в наследуемую собственность. Его отмена тоже экономически закономерна, так что дело не только в просвещении и правах человека, хотя это и наиважнейший момент.
Следовало бы отметить одно немаловажное обстоятельство. Верно отметив, как возникало русское дворянство в отличие от западноевропейского рыцарства, Тургенев не придал значения тому, что если в Западной Европе рыцарство сразу возникало как сословие, то в русских княжествах дворянство как единое сословие начало оформляться лишь к XVII в. Подробно об этой особенности русского дворянства пишет С.М. Соловьев в том же 1858 г. в «Исторических письмах»7, при этом замечая, что еще во времена Петра I (когда дворянство уже, казалось бы, окончательно сформировалось как сословие) людей по старинке различали, главным образом, не по сословному, как в Европе, а по родовому признаку (позднее чиновному, напоминающему старинное местничество). Замечу: написав, что в России, как в Европе, тоже были завоевания, Соловьев тем не менее уходит от мысли, будто в России аристократия формировалась так же, как и в Европе. Напротив, он тут же показывает историческую разницу между европейским и русским дворянством. Тезис же о «завоеваниях», видимо, понадобился Соловьеву как полемика с теми, кто утверждал, что «самобытная» Россия не должна идти по европейскому пу
ти. Тезис этот в соловьевском контексте неудачен, поскольку остался не развит. Но даже в этом виде он не дает оснований утверждать, как иногда принято, будто Тургенев полемизирует с Соловьевым. Фактически они оба, и Соловьев и Тургенев, в вопросе о происхождении русского дворянства придерживаются одной точки зрения. И оба останавливаются перед вопросом: каковы окажутся для дворянства последствия отмены крепостного права.
Однако как художник Тургенев попытался решить эту проблему в своем художественном творчестве. Роман «Дворянское гнездо» был написан им в 1858 г. за несколько месяцев. Как всегда у Тургенева, роман многогранен, полифоничен. Но главная сюжетная линия — история одной любви. По своему настроению он, несомненно, автобиографичен. Не случайно состояние души влюбленного героя передается посредством музыки, которая играла такую большую роль в духовной жизни Тургенева. В обрисовке образа Лаврецкого Тургенев использует романтический прием музыкального освещения личности. Романтизм придавал особое значение музыке, ибо в музыке лучше всего можно выразить внутренний мир и состояние души человека. Поэтому музыка нередко объявлялась романтиками образцом для всех видов искусства. Особенно это относится к немецким романтикам. А истоки мировоззрения Тургенева — немецкая классическая философия, в том числе и «теоретик» романтизма Шеллинг. Но романтики же в художественной литературе создали и культ человеческой личности. Так не хотел ли Тургенев, погружая Лаврецкого в прекрасный мир музыки, подчеркнуть намечающуюся в нем личностную индивидуальность? Понятие индивидуальной любви — это великое прозрение эпохи Возрождения на заре буржуазной цивилизации, когда буржуазия в борьбе с европейской дворянской средневековой косностью выступала еще под знаменами гуманизма. Трагедия любви Лаврецкого и Лизы в том и состоит, что их любовь не вписывается в традиционный моральный кодекс дворянской эпохи. Как не вписалась в него любовь Ромео и Джульетты у Шекспира.
§4
Сюжетно-любовная канва романа проста. Все переживания героев сосредоточены в музыке. Но любовная история оборачивается драматической историей современного Тургеневу дворянства. Недаром же роман называется «Дворянское гнездо», а не «Лиза», как в английском переводе. Об этом романе написано много. Я остановлюсь лишь на одной
Как всегда у Тургенева, важна экспозиция. Действие романа относится к 1842 г. Причем упомянут год в скобках, как бы между прочим, к самому факту того, что у окна сидят две женщины, да и вообще затем ко всему сюжету как будто никакого отношения не имеет. Тем не менее год упомянут. Именно в этом году вышел указ Николая I об «обязанных крестьянах» и «мыслящие русские» стали считать своей главной задачей «раскрепощение крестьян». Поэтому упоминание 1842 года в 1858 году, когда повсеместно началась подготовка крестьянской реформы, очень важно и не может быть случайным. И если учесть, что в эпилоге сообщается: Лаврецкий сделался хорошим хозяином и облегчил участь крестьян,— то не намек ли это на то, что Лаврецкий этим указом воспользовался; и случайность ли то, что именно в этом году Тургенев возвращает героя на Родину... У хорошего художника случайных деталей не бывает; вспомним ставшее хрестоматийным высказывание Чехова о ружье на стене.
Для самого Тургенева 1842 г., как помним, тоже был памятным, переломным. Но тогда, в 1842 г., он в записке «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» только коснулся темы дворянства. Сейчас, в 1858 г., когда разгорелись споры вокруг дворянского сословия, он, активный сторонник отмены крепостного права, не мог обойти тему дворянства молчанием. И потому «Дворянское гнездо», хотя и было задумано в 1856 г. (и, по-видимому, по личному поводу), возникло именно в 1858 г. в связи с полемикой о крестьянской реформе и о судьбе русского дворянства после нее.
У русских классиков публицистика нередко «переплета
ется» с художественным творчеством. Вслед за официальной запиской «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине» Тургенев пишет очерк «Хорь и Калиныч»8 и позднее начинает разрабатывать темы записки в своих знаменитых «охотничьих» новеллах. Думается, роман «Дворянское гнездо» нужно рассматривать в единстве с неоконченной статьей о дворянстве. Работа над публицистическим сочинением сливается с работой над художественным произведением.
Итак, начинается роман «Дворянское гнездо» с описания того, что «светлый день клонился к вечеру», а «перед раскрытым окном красивого дома <...> сидели две женщины...». Пожалуй, в описании этих двух женщин — ключ к главной мысли романа. Муж Марьи Дмитриевны был «делец». И хотя до вырубки вишневого сада поддачи, как у Чехова, было еще далеко, однако родовое имение жены «Покровское было променяно на другое имение, гораздо более доходное, но некрасивое и без усадьбы». Обратим внимание: без усадьбы. Вот что важно для Тургенева, ибо он считал, что дворянство — земледельческое сословие, и где ж дворянину жить, как не в усадьбе... Кроме того, родовое, вотчинное имение непременно имеет усадьбу. Мария Дмитриевна «ни в чем не прекословила мужу» и «очень скоро привыкла к городскому житью». Вторая женщина, сидевшая у окна, ее тетка Марфа Тимофеевна Пестова — полная противоположность своей племяннице. Это тип старой, коренной русской дворянки. Она готова жить в курной избе мужика как выражение нравственного протеста старорусского дворянства «новому», «деляческому», чем Тургенев подчеркивает связь дворянства с крестьянством (любопытно при этом, что писатель, используя прием гиперболы, не указывает, что мужик-то, по всей видимости, крепостной Пестовых).
Несомненно, что Тургенев не случайно начинает свой роман с описания двух дворянок, принадлежащих к разным поколениям. И характерная яркость одной, несмотря на бедность, и явная блеклость другой, несмотря на богатство,
36
выдают симпатии самого Тургенева, подчеркивают, кого он считает истинным дворянином. Заметим и другое. Тургенев 'настойчиво повторяет: богатство Марьи Дмитриевны благоприобретенное (то есть у ее мужа не было родового, вотчинного имения), тогда как «настоящий» дворянин должен владеть прежде всего вотчинными имениями, передающимися по наследству из поколения в поколение и доставшимися далекому предку как награда за подвиги на службе Отечеству. Уж кто-кто, а Тургенев хорошо знал, что древность рода, принадлежность к старинному дворянству определяется именно вотчинным имением. Тем более что В сороковые годы Тургеневы пережили немало волнений, когда им чуть было не было отказано в дворянстве именно потому, что дед писателя в свое время по рассеянности ли, потому ли, что не придал этому значения, не приложил к прошению о дворянстве купчую на продажу вотчинного имения, свидетельствующую, что таковое в его роду было9.
Да, времена изменились. Старинное служилое дворянство беднело, теряло свое значение. На смену ему шли «дельцы» Калитины и чиновные Паншины. Но не оскудела русская земля, по мнению писателя, дворянами. Потому так радостно встречает своего родственника Лаврецкого Марфа Тимофеевна (отметим и такую неслучайную деталь романа: происхождение Лаврецкого по матери крестьянское). Итак, Лаврецкий возвращается на Родину. А вернувшись, вполне оправдал впоследствии радость Марфы Тимофеевны. Ведь он возвращается к земле. Земля — ключевое слово в тургеневской концепции дворянства.
Поскольку в мою задачу не входит полный анализ романа, оставлю спор Лаврецкого с Паншиным (об этом споре написано много, не стану повторяться) и сразу перейду к эпилогу. В эпилоге постаревший Лаврецкий приходит на «пепелище». Да, все, кто знал его, умерли. Но это тем не менее не пепелище. Удивительно жизнерадостен конец романа. Несмотря на то, что Лаврецкого охватила грусть по ушедшей жизни и чувство, что он лишний в новой жизни этого дома, «Лаврецкий имел право быть довольным: он еде-
лался хорошим хозяином, действительно выучился пахать землю и трудился не для одного себя; он, насколько мог, обеспечил и упрочил быт своих крестьян».
«Трудился не для одного себя» — явный намек на то, что Лаврецкий ведет уже не натуральное хозяйство, а через два года «дворянское гнездо» Аркадия Кирсанова («Отцы и дети») Тургенев прямо назовет фермой. Это утопическая идея Тургенева — превратить дворянина в фермера, при том чтобы он остался дворянином. Но тут важно отметить, что в понятие «хороший хозяин» для Тургенева входит и то, что Лаврецкий «обеспечил и упрочил быт своих крестьян». Правда, характерна оговорка «насколько мог»: крепостное право в 1842-1850 гг. еще не отменено, но указ об «обязанных крестьянах» уже есть. Одним словом, дворянина и крестьянина Тургенев рассматривает как нечто единое, зависимое друг от друга, как людей, у которых общие интересы: и Марфа Тимофеевна способна жить в курной избе мужика, и происхождение Лаврецкого наполовину крестьянское, и хороший хозяин Лаврецкий потому, что выучился пахать землю и обеспечил быт своих крестьян... Конечно, упоминание о жизни Марфы Тимофеевны в курной избе — художественное преувеличение, гипербола. Но характерное преувеличение. Тургенев явно полемизирует как с теми, кто ратует за то, чтобы крепостное право осталось, так и с теми, кто отрывает дворян от земли. Конечно, в романе «Дворянское гнездо» эта мысль лишь продекларирована. Но пройдет не так много времени, и писатель опубликует роман «Отцы и дети», в котором постарается углубить свою мысль. Однако заканчивается роман на жизнерадостной ноте. Да, прежнее поколение ушло из жизни. Да, Лаврецкий постарел и грустен, потому что явно «лишний» среди молодых хозяев дома. Но на смену пришли новые люди, полные жизни и энергии.
Вот Лаврецкий вышел в сад и сел на дорогую ему скамейку. «Грустно стало ему на сердце, но не тяжело и не прискорбно: сожалеть ему было не о чем, стыдиться — нечего. «Играйте, веселитесь, растите, молодые силы,— думал
SS
он,— жизнь у вас впереди, и вам легче будет жить: вам не придется, как нам, отыскивать свою дорогу, бороться, падать и вставать среди мрака. Мы хлопотали о том, как уцелеть — и сколько из нас не уцелело! — а вам надобно дело делать, работать. И благословение нашего брата, старика, будет с вами». Да и «дом Марии Дмитриевны не поступил в чужие руки, не вышел из ее рода, гнездо не разорилось». В этом смысл романа: несмотря ни на какие невзгоды, неудачи и горести, дворянское «гнездо не разорилось». Потому роман и называется «Дворянское гнездо». Поколение либералов 40-х годов бросило в землю здоровые зерна, и они дали хорошие всходы, «и благословение нашего брата, старика, будет с вами». Не вымирает дворянство, хотя и неясно до конца его будущее... Но все-таки есть в мысли Тургенева что-то мифологическое.
Принадлежа к старинному роду служилого дворянства, Тургенев, как и Пушкин, верно увидел, что в XVII в. дворянство как единое сословие сформировалось, выступив носителем демократических устремлений в противостоянии тогдашней аристократии — боярству. Переворота, подобно французской революции XVIII в., не случилось. Тем не менее борьба шла не на жизнь, а на смерть. (Вспомним историю Смутного времени). Дворянство выстояло и победило. Но за полтора столетия много воды утекло и многое изменилось в России. И уже не боярство, а дворянство — привилегированное аристократическое сословие. «Остатки» старинных, древних родов бывшего служилого дворянства, демократического по тем давним временам, не умея и не желая приспособиться к новым социальным порядкам и экономическим условиям, ушли в оппозицию, теперь уже в оппозицию к так называемой «новой аристократии» — чиновной и экономической («деляческой»); среди «оппозиционеров» оказался и род Тургеневых. Отсюда у декабристов, Пушкина и Тургенева уверенность в том, что опорой демократизма в новых условиях в России является старинное дворянство и именно оно способно вывести Россию из кризисного состояния и повести к новому расцвету. Конечно, Тургенев
59
видел, что дворянство расслоилось. Потому-то он и «оглядывается» в историю, желая возрождения былого величия демократической части дворянства. Именно возрождения, а не «обуржуазивания» дворянства (вспомним пушкинское презрительное о графе Воронцове «полумилорд, полукупец»). Здесь точка пересечения в воззрениях Тургенева и славянофилов, главной идеей которых было сохранение дворянства как сословия в патриархальном единении с крестьянством. И все-таки полемическая статья о дворянстве, над которой Тургенев начал работать сразу по окончании романа «Дворянское гнездо», осталась неоконченной. Думаю, имея блестящее философское образование, Тургенев если не понимал, то чувствовал: нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Фермер — это уже не дворянин, а ферма — не дворянская усадьба (не случайно Лаврецкий покидает родовые Лаврики), а именно фермой называл Тургенев родовое имение матери в Орловской губернии, унаследовав его после ее смерти, фермой называет Тургенев и поместье Николая Петровича Кирсанова и его сына Аркадия (роман «Отцы и дети»). Именно в преобразовании дворянской усадьбы в ферму и превращении помещика из потребителя в товаропроизводителя виделось Тургеневу экономическое будущее дворянства.
И еще одно. В своей статье Тургенев объединяет словом «земля» дворянство и государство. Тоже не случайно. Только после указа Петра I в 1714г., которым тот уравнивал поместные и вотчинные владения, дворянин становился владельцем всех своих имений. До этого указа хозяином земли был князь, а затем царь, который наделял на время службы дворянина землей. А закончил служить — верни поместье. Но и после указа Петра I главным земельным владельцем оставался царь-император и государство (что, впрочем, считалось одно и то же).
Чрезвычайно любопытен в этом отношении указ Александра I от 29 июня 1822 г. Главноуправляющий Комиссией составления законов свидетельствует об отличной службе служащего этой Комиссии Действительного Статского Со
60
ветника Н.И. Тургенева, за что царь жалует Н. Тургеневу на 12 лет в аренду без платежа землю в Виленской губернии по истечении срока аренды нынешнего арендатора в 1828 г.10 (события 1825 г., естественно, помешали осуществлению этого награждения).
Но глубокими корнями уходя в культуру дворянского сословия, Тургенев уже «выламывался» из него. Если строго следовать идее прав человека, страстным сторонником которой был И. Тургенев, если считать личность главным носителем человеческой культуры, человеческих идеалов в обществе и отдавать индивидуальности приоритет перед государственной «общиной», то эта идея приходит в противоречие с неограниченностью верховной власти, то есть самодержавием, и, следовательно, с понятием, что государство — главный собственник в стране. Чтобы решить вопрос о перспективах крестьянской реформы, нужно было прежде всего решить вопрос о том, кто является собственником земли и что такое государство, теряющее функцию главного собственника. Прекрасная идея о старинном демократическом дворянстве разбивалась о проблему собственности на землю, без решения которой невозможно развитие товарного производства и, следовательно, рынка. А именно необходимость товарного производства и явилась главной экономической причиной отмены крепостного права. Не приняв в крестьянской реформе крестьянскую общину, оставаясь ее противником до конца своих дней, Тургенев не увидел (или не захотел увидеть), что средневековые земельные отношения на Руси, которые, он считал, уравнивают в правах человека дворянина и крестьянина,— это разновидность общинного землепользования, когда истинным хозяином и распорядителем земли является верховный управитель.
Часть декабристов еще могла пребывать в убеждении: реформы на первом этапе возглавляет царь, и только когда экономика будет значительно реформирована, переходить к конституционному правлению. Этой же точки зрения придерживались и многие славянофилы, центральной идеей которых, как уже было сказано, было сохранение дворянского
6J
сословия и его привилегированного положения в российском обществе и российской экономике. Тургенев, поначалу приняв эту идею, все-таки о нее «споткнулся». И остановился. Он понял, что прежде нужно решить вопрос о собственности на землю. Но если не царь и не государство должны быть главным собственником земли, если частью земли как единоличной, а не общинной собственностью наравне с дворянином должен владеть и крестьянин, то невозможно сохранить дворянское сословие и его политическую привилегированность, дворянство должно трансформироваться. Во что, в кого? Не сумел Тургенев ответить на этот вопрос или не решился, трудно сказать; только статью о дворянстве он так и не закончил и не возвращался к ней.
Однако какую роль в этой дворянской концепции Тургенева играет образ Лизы? Вопрос непростой, ибо о Лизе как истинной христианке (на бытовом уровне) написано много. Но попробуем взглянуть на этот образ, не отрицая религиозности героини, несколько под иным углом зрения.
Образ Лизы, несомненно, тесно связан с образом Лаврецкого. Только в сочетании этих образов вырисовывается основная идея романа. Но образ Лизы значительно полифо-ничнее и сложнее образа Лаврецкого. Тургенев, не только художник, но и философ, неоднозначно относящийся к религии, не случайно воспользовался главным постулатом христианского учения — всеобщая любовь и жертвенность,— который является одной из основных составляющих понятия нравственности в философии христианства. Но Лиза живет не в вакууме, а в определенном социуме, и ее поведение определяется не абстрактной религиозностью, а общественными законами ее времени. Однако сочетание социального детерминизма и постулатов философии христианства и создает неповторимость образа Лизы.
Следует вспомнить, что женщина в России не была самостоятельной социальной единицей. Ее общественный статус определялся сначала по отцу, а затем по мужу. Именно поэтому расторжение брака в России было практически невозможно, за редким исключением — по разрешению царя
62
и Синода. Церковь же была государственным институтом и строго следила за соблюдением «законного» женского социального неравенства под эгидой святости брака. Поэтому в России у Лизы было лишь три пути определить свой социальный статус: стать фрейлиной, выйти замуж, уйти в монастырь. Еще разрешалось законом быть странницей-богомолкой, но этот путь обычно выбирал простой люд.
Лиза не принадлежала к высшему свету, поэтому у нее был выбор только между замужеством и монашеством. Но и институт брака для женщины в России, и институт монашества — это отречение от собственного Я, это уничтожение неповторимости индивидуальности, подавление личностного начала в женщине. У Достоевского спившийся Мармеладов горько замечает: «Человеку некуда пойти...». Изумительная по своей философской глубине мысль. Нет места правам личности в самодержавно-крепостническом государстве. Так что у Лизы, собственно, никакого социального выбора и не было, чтобы сохранить свою личностную свободу. Вот тут-то и «зарыта» тонкость мысли отнюдь не правоверного христианина Тургенева, человека, по своим убеждениям, из европейского Ренессанса.
У настоящего художника, как было уже сказано не раз, не бывает «лишних» деталей. И Тургенев последовательно выстраивает образ своей героини. Лиза с детства под влиянием няни Агафьи потянулась к вере в Бога. Но сияние образа главной героини заслонило образ ее няни. Между тем образ Агафьи, несмотря на его эпизодичность,— один из ключевых образов романа.
Агафья встраивается Тургеневым в один ряд с Герасимом («Муму») и Акимом («Постоялый двор»). Она тоже не похожа на тех, кто ее окружает. Тургенев пишет: «Она происходила из крестьянского семейства; шестнадцати лет ее выдали за мужика; но от своих сестер-крестьянок она отличалась резко. Отец ее двадцать лет был старостой, нажил денег много и баловал ее. Красавица она была необыкновенная, первая щеголиха по всему околотку, умница, речистая, смелая». «Мужиком» в отличие от «привилегированных»
дворовых называли «простого», «неотесанного» крестьянина, исполняющего барщину или находящегося на оброке. В своем крестьянском деле Агафья, видимо, тоже была талантлива, как Герасим и Аким. Недаром Тургенев замечает: «Раз как-то в жаркий летний день барыня заехала к себе на скотный двор. Агафья попотчевала ее такими славными холодными сливками, так скромно себя держала и сама была такая опрятная, веселая, всем довольная...». И судьба ее так же, как судьба Герасима и Акима, замечательна, обыкновенна и необыкновенна одновременно.
Крепостной женщиной барин и барыня играют, словно куклой. Она для них не человек, она их «законная» собственность, их вещь. И, по их понятиям, не имеет права распоряжаться собой по собственному усмотрению. «Скромный и тихий» барин «в нее влюбился», «взял ее к себе в дом, одел по-дворовому», «хотя и женатый был человек». А что Агафья? Тургенев ни словом не обмолвился о ее отношении к влюбившемуся в нее мужчине. Он для нее не мужчина, он барин, ее собственник, хозяин, и он просто, как собственную вещь, «взял ее к себе в дом». Ему и в голову не пришло видеть в Агафье человека, а в своем поведении измену жене. Агафья, правда, как и Герасим, поначалу не понимает унизительности своего положения. «Лет пять продолжалась эта блаженная жизнь»,— пишет Тургенев. А потом «Дмитрий Пестов умер». И сколько сарказма в словах Тургенева: «...вдова его, барыня добрая, жалея память покойника, не хотела поступить с своей соперницей нечестно, тем более что Агафья никогда перед ней не забывалась; однако выдала ее за скотника и сослала с глаз долой». Из бар-ского-то дома да на скотный двор; словно ставшую ненужной вещь просто выбросили. Дальше — больше. Барыня снова играет ею, как куклой; то ей эта кукла нравится, то «надоедает». Но вот пришла к Агафье зрелость: «...ей было тогда за тридцать лет...». Почему Тургенев счел необходимым упомянуть именно этот возраст, когда Агафья «стала очень молчалива и богомольна»? Интересно заметить, что Христу тоже было «за тридцать лет», когда он взошел на
64
Голгофу, оставшись убежденным в своей нравственной правоте. Видимо, как и Аким из «Постоялого двора», Агафья поняла, что крепостной единственно может чувствовать себя человеком только перед Богом. А осознав себя человеком, Агафья и повела себя иначе. Ей «некуда идти». Человеку нет места в этих социальных условиях. Но замкнувшись в богомолье, она смогла обрести внутреннюю свободу и человеческое достоинство. Когда барыня в очередной раз ее «простила», она отказалась надеть чепец, признак дворовой «привилегированности» (тем более барыня в знак особой «милости» подарила ей его «с своей головы»), и «сама не захотела снять свой платок», признак простой «мужички». Теперь она сама, как и Герасим, распорядилась собой. И ничего с нею барыня поделать не может: Агафья ведет себя тихо и смиренно. Ее «все в доме» стали уважать, хотя у русского человека, замечает Тургенев, уважение «заслужить трудно». Она теперь может не подчиниться барину и отказаться вести домашнее хозяйство Калитиных, а когда муж Марьи Дмитриевны за это «прикрикнул на нее: она низко поклонилась и вышла вон». «Низко поклонилась» — словно усмехнулась. «И вышла вон» — сколько в этом поступке сознания своего человеческого достоинства! Вот этому пониманию в себе свободного Человека в условиях зависимости и выучила Агафья Лизу, рассказывая ей о том, «как жили святые <...> и царей не боялись, Христа исповедовали», и уча молиться.
Но Калитин, который понял Агафью, умер, и в доме появилась своевольная Марфа Тимофеевна; оказалось, Агафье снова могли унизительно указать на «ее место»; тогда она «отпросилась на богомолье и не вернулась. Ходили темные слухи, будто она удалилась в раскольничий скит». И когда Лиза ушла в монастырь, она, собственно, повторила поступок Агафьи, только на ином уровне. Снова возникает любимая Тургеневым тема: духовное единение дворянина и крестьянина, их равенство в правах человека, а в более широком плане — единство нации.
Однако следует обратить внимание на то, что Агафья не
в богомолки-странницы ушла, а в раскольничий скит. Вот что важно. Это означает отказ Агафьи от официальной, государственной религии, поддерживавшей самодержавие и крепостное право, то есть несвободу человека. И по Тургеневу, в данной ситуации поступок Агафьи — своеобразный духовно-нравственный протест против попрания человеческого достоинства. Тургеневская Агафья — это уже выделившаяся из общего «хора» личность, индивидуальность. И уже это глухое, казалось бы, мимолетное упоминание о раскольничьем ските словно предупреждает читателя: для Тургенева вера Лизы имеет более глубокое философское значение, чем просто приверженность православной конфессии на бытовом уровне. Повторюсь, у настоящего художника нет случайных деталей. Значит, и эта деталь в повествовании об Агафье, открывшей Лизе мир веры, не случайна.
Обычно почему-то не обращают внимания на то, что история всех без исключения идеологических революций в человеческом обществе и связанных с ними поисков нравственных идеалов на новом этапе общественного развития — это история «религиозных войн», будь то война в прямом смысле или борьба идеологических течений. Будь то яркая Реформация, или «смазанное», так и не создавшее серьезной идеологии и своего нравственного кодекса масонство, или, скажем, идеологическая система русского Серебряного века. Я уж не говорю об истории сектантства. Не вдаюсь в причины этого исторического феномена. Но совершенно очевидно, что образ Лизы несет в себе глубокую философскую мысль Тургенева, человека, никогда не считавшего себя правоверным христианином. Эта мысль отталкивается от того, что, как справедливо заметил Д.Н. Овсянико-Куликовский, «религия вообще в высокой степени индивидуальна. Принадлежность двух лиц к одному и тому же вероисповеданию еще не означает, чтобы эти лица имели одну и ту же религию»". Примером тому могут служить те же Лиза и Агафья, которая воспитала в Лизе религиозность, но обе, как оказалось, исповедовали каждый «свою» веру. Следует заметить также, что бытовая религиозность
значительно отличается от философии христианства. Это хорошо понимал Тургенев, что и следует учитывать при анализе образа Лизы.
В эпоху, когда в повестке русского общественного дня резко обозначился вопрос об эмансипированности личности, о личном достоинстве, о правах человека, когда рушились прежние общественные отношения, а новые еще не сформировались, в этом общественном «хаосе» человек оказывался один на один с таким не простым понятием, как свобода личности. Теперь он сам отвечает за каждый свой поступок и сам определяет свое нравственное положение в обществе. Потому, когда общепринятые нормы общественного поведения оказались поколебленными, возникает опасность болезни индивидуализма. Эта болезнь уже проявилась в Европе. Где грань между личностной свободой и «обожествлением» собственного Я, не признающего никакие общественные установления, между индивидуальностью и индивидуализмом, между эгоизмом личности, отрицающей свою социальную сущность, и нравственным долгом, который не умаляет свободы индивида? Как не переступить эту грань. Вот один из важнейших вопросов, который ставит Тургенев в романах «Дворянское гнездо» и «Отцы и дети». Ставит не абстрактно, а на конкретном общественно-социальном материале. Тургеневская философская мысль «упакована» в русский социально-общественный быт середины XIX в. Но мысль эта, в том числе и образ Лизы, связана с философскими идеями его времени.
В 1844 г. в Германии Макс Штирнер «провозгласил абсолютное право конечного человека быть центром мироздания»12. Человек, по Штирнеру,— некто Единственный, некий сверхчеловек, и потому сам есть Бог. Этой индивидуалистической идее обожествления человека-титана и противопоставляет Тургенев образ Лизы. Потому он выбирает именно религиозную героиню. Как воспринимает Христа Лиза? «Агафья говорила с Лизой важно и смиренно, точно она сама чувствовала, что не ей бы произносить такие высокие и святые слова. Лиза ее слушала — и образ вездесу
6?
щего, всезнающего бога с какой-то сладкой силой втеснялся в ее душу, наполнял ее чистым благоговейным страхом, а Христос становился ей чем-то близким, знакомым, чуть ли не родным...». При этом у нее «были свои мысли, шла она своей дорогой». Такова индивидуальность Лизы. Она с Богом «на равных», он ей близок, он ей родной, в ней нет рабского преклонения перед ним, она его просто любит «восторженно, робко, нежно», как полюбила потом и Лаврецкого. Да, она духовно свободна, независима, она Личность, у нее «свои мысли» и «своя дорога». Но она не есть проявление обожествленного Я, она не гигант, не сверхчеловек. Напротив, она вполне человек социальный, ибо «боялась оскорбить кого бы то ни было», до встречи с Лаврецким «она любила всех и никого в особенности»; она была даже человеком средних возможностей, не обладая никакими интеллектуальными талантами. И если хорошо играла на фортепьяно, замечает Тургенев, то только Лемм знал, каких усилий ей это стоило.
Во времена Тургенева не было распространено понятие «права человека», так тогда не говорили. Но именно о правах обычного, вполне заурядного на первый взгляд человека и ведет речь Тургенев. Индивидуальность, выделение из общего «хора» личности, по Тургеневу, это и есть уважение прав человека, личности в социуме, а не вне его. Пожалуй, именно Тургенев, опережая свое время, впервые в России заговорил о правах рядового члена общества, а не о жалости к «маленькому человеку». Но не только в этом смысл образов Агафьи и Лизы.
Человек в обществе имеет не только права, но и обязанности перед обществом. И Лиза поступает так, как велит ей нравственный долг. Идея долга дает возможность преодоления индивидуализма, в то время как человек внутренне остается свободной индивидуальностью. Но при этом Лиза жертвует личным счастьем. Обычно считают, что Тургенев следует здесь за Кантом. Думаю, это не совсем точно. Классицистический кантовский категорический императив долга к Лизе, в личности которой превалирует не разум, а
68
чувства, вряд ли применим. Тургенев скорее исходил из концепции романтизированного Ф. Шиллера, по которой высоконравственный человек выполняет свой долг радостно (как Лиза), но при этом не может быть счастлив, ибо счастье — в гармонии личных интересов и долга. Поэтому счастливый человек не стоит перед необходимостью исполнения долга. Диалектика социальных противоречий вынуждает Лизу предпочесть долг счастью личной любви. И эти социально-общественные противоречия, по Тургеневу, противоестественны, потому что подавляют человека, нарушая его природную гармонию. И потому они греховны.
Тургенев высоко ценил творчество Рафаэля. Рафаэлевская «Сикстинская мадонна» — один из самых сильных образов в мировом искусстве. Удивительно выражение лица Мадонны: в нем и нежность, и скорбь, и в то же время понимание неизбежности того, что должно произойти. Она знает, что должна отдать самое дорогое, что у нее есть,— сына, чтобы этой жертвой искупить грехи человечества, и, преодолевая великую муку, она готова к этому подвигу, к выполнению своего нравственного долга.
А ведь Лиза тоже приносит самое дорогое, что у нее есть,— любовь к Лаврецкому — в жертву во имя искупления несовершенства социально-общественных установлений. Осознает ли это Лиза? Наверное. Решив уйти в монастырь, она говорит Марфе Тимофеевне, которая отговаривает ее от этого поступка: «Я все знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю все. Все это отмолить, отмолить надо». В этом и состоит тонкая философская мудрость Тургенева. Поставить Лизу на уровень мирового шедевра и в то же время не вывести ее из конкретного социума.
Но Лиза уже возвысилась над уровнем своего общественного положения. Внутренняя свобода ее человеческой личности состоит в том, что она не просто отрекается от любви Лаврецкого, она остается верна своей любви к нему, принося в жертву ей возможные земные блага. Она выделяется из «хора» общепринятого существования. Она челове
ка
ческая индивидуальность, приверженностью своим нравственным убеждениям преодолевшая индивидуализм, сверхчеловеческое, эгоистичное Я. В этом философско-социальный смысл образа Лизы.
Что мог Лаврецкий противопоставить этой высоте человеческого духа? Но и Лаврецкий не остается «ничтожным рабом», ибо если Лиза — это воплощение человеческого духа во вселенском масштабе, то Лаврецкий, подчиняясь просьбе Лизы примириться с женой, вынужденно отказываясь от счастья с Лизой, но оставаясь верным своей любви, как и Лиза,— воплощение духовного начала в человеке в земной повседневности. Это Лаврецкий подчиняется долгу «по-кантовски». Но это встреча с Лаврецким преобразила Лизу, пробудила дремавшую в ней духовную силу. А до этой встречи она ничем особенным не отличалась от окружающих. И вполне спокойно принимала возможность брака с Паншиным, как было общепринято. Вот как она поначалу смотрит на этот брак. «Вы в него влюблены? — Нет. Да разве это нужно? — Как? — Маменьке он нравится,— продолжала Лиза,— он добрый; я ничего против него не имею». Все изменилось, когда Лиза «потянулась» к Лаврецкому. Он несет в себе духовное начало. Да, прав Шопенгауэр, решил Тургенев: человек в природе — единственное animal metaphisicum (метафизическое животное, то есть духовное существо). Поэтому в эпилоге (через восемь лет) «опять повеяло с неба сияющим счастьем весны; опять улыбнулась она земле и людям; опять под ее лаской все зацвело, полюбило и запело». И расцвела на старом месте новая любовь, все изменилось, помолодело, похорошело, и «пошли, по выражению соседей, «порядки небывалые»... Грустно постаревшему Лаврецкому, «но не тяжело и не прискорбно: сожалеть ему было не о чем, стыдиться нечего»... Жертвы не пропали даром.
В 1858 г. Тургенев был еще полон надежд на грядущие в России перемены и «возрождение» дворянства. Но противоречивость мысли Тургенева состоит в том, что дворянская корпоративная психология не предполагает личност
?0
ного начала в человеке, это «хоровая» психология, (на что обратил внимание еще Пушкин в «Евгении Онегине»). В романе «Дворянское гнездо» главные герои каждый по-своему остаются индивидуальностью в рамках своего социума. В этом суть их конфликта с дворянским общественным кодексом. Однако и тут Тургенев пытается преодолеть противоречие. Да, он наделяет своих героинь (Лизу и Агафью) индивидуальной верой. Агафья — старообрядка, Лиза — приверженка традиционного православия. (Лаврецкий вообще остается как бы в стороне: он так и не приобщился до конца к лизиной светлой вере в Бога). Но веря в единого Бога по-разному, Лиза и Агафья представляют собой диалектическое единство противоположностей. Тургенев по своим убеждениям во многом был человеком эпохи позднего Возрождения, когда пантеистически развивалась, в частности, идея «совпадения противоположностей». Тем не менее, наделяя своих героев индивидуальностью, внутренней свободой, Тургенев невольно противоречит патриархально-корпоративному нравственному кодексу дворянства. И потому со временем отношение к судьбе дворянства у Тургенева постепенно менялось. Но пока, повторяю, даже в своей противоречивости он еще полон надежд.
Примечания.
1.	Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 тт. Т. XII. М., 1957. С. 78.
2.	См.: Скокова Л. Тургенев накануне кризиса в России 40-х годов / / «Вопросы литературы». 1995. Вып. III.
3.	Тургенев И.С. ПСС и П. Изд. 2. Соч. Т. 1. М.-Л., 1978. С. 420.
4.	Там же. Т. 11. М., 1983. С. 282. Далее статья цитируется по этому изданию.
5.	Там же. Т. 12. М„ 1986. С. 516-530. Перевод: с. 531-547.
6.	Это примерно та архаика, которой сейчас добивается современное «казачество».
7.	Соловьев С.М. Соч. Кн. XVI. М., 1995.
8.	См.: Скокова Л. Когда был написан «Хорь и Калиныч»?// «Вопросы литературы». 1996. Вып. 4.
9.	Подробнее об этом см.: Скокова Л.И. Из истории рода Тургеневых / / «Московский журнал». 1997. № 1.
10.	РГАДА. Ф. 1634. On. 1. Ед. хр. 36.
11.	Овсянико-Куликовский Д.Н. Собр. соч. Т. 2. И.С. Тургенев.
Спб., 1909. С. 188.
12.	Тиме Галина А. Немецкая литературно-философская мысль XVIII-XIX веков в контексте творчества И.С. Тургенева (генетические и типологические аспекты). Мюнхен, 1997. С. 76.
Несколько замечаний о романе
«Отцы и дети»______________
Роман «Отцы и дети» занимает в творчестве Тургенева особое место и считается самым «загадочным» и противоречивым его романом. Такую «славу» этому роману создали современники писателя, восприняв его как роман о расстановке политических сил в России, потому что он был написан и опубликован в момент так называемой «революционной ситуации». Да и сам Тургенев в этих спорах, казалось, занял противоречивую и неоднозначную позицию. Споры разгорелись, главным образом, вокруг фигуры Базарова. Они хорошо изучены. Не стану на них останавливаться. Замечу лишь, что уже в наше время попытки «оправдать» Тургенева опирались в основном на то, что сам писатель как будто не стал ни на ту, ни на другую строну, но утверждал, что Базаров ему симпатичен, и, следовательно, он скорее солидаризировался с революционерами-демократами, чем осуждал их, а «противоречивость» образа Базарова объясняется дворянско-либеральной позицией Тургенева по вопросу об отмене крепостного права. Определялась такая постановка проблемы в советском литературоведении классовым подходом к литературе. Но вот страсти улеглись.

А Тургенев так и остался до конца не понят, и по-прежнему мы спорим. Не претендуя на установление окончательной истины, попробуем перечитать роман Тургенева без политических пристрастий.
Еще до приезда в Петербург в конце мая 1862 г., когда Тургенев был поражен тем, какая страстная полемика развернулась вокруг его романа, он получил в апреле письмо от Герцена с впечатлениями от «Отцов и детей». Герцен писал: «Ты сильно сердился на Базарова — и сердцем карики-ровал его, заставлял говорить нелепости — хотел покончить «свинцом» — покончил тифусом,— а он все-таки подавил собой и пустейшего человека с душистыми усами, и размазню отца Аркадия, и бланманже Аркадия»1. От Герцена впервые Тургенев узнал, что его роман может быть воспринят как «тенденциозное писание», и «если б, писавши, сверх того — ты забыл о всех Чернышевских в мире, было бы для Базарова лучше»2. Тургенев тут же ответил Герцену, что тот ошибается, что «при сочинении Базарова я не только не сердился, но чувствовал к нему «влечение, род недуга»,— и дальше: «...еще бы он не подавил собой «человека с душистыми усами» и других! Это торжество демократизма над аристократией»3. Все так. Письмо тоже известно. Но вопрос-то не в том, что Тургенев чувствовал к Базарову «влечение, род недуга» (в конце концов, к любому своему образу каждый автор чувствует «влечение»), а в том, почему он это «влечение» чувствовал и почему желал бы, чтобы читатели его героя «полюбили», как он. И в том, что для Тургенева означало «торжество демократизма над аристократией». При этом, обратим внимание, Тургенев в ответном письме ничего не говорит ни об Аркадии, ни о его отце, а только о человеке с «душистыми усами», то есть Базаров «подавляет» Павла Петровича, но это не означает, что Тургенев согласен с герценовской оценкой Аркадия и его отца. Он предпочел промолчать, ограничившись безликим «и других», что может означать и Ситникова, и Кукшину... Очевидно, потому, что не любил вдаваться в какие бы то ни было пояснения относительно своего внутреннего мира; во-
к
вторых, потому, что Тургенев вообще в своей полемике был обычно дипломатичен и старался не акцентировать слишком острые моменты и, возможно, не желая обострять отношения с Герценом из-за оценки собственного сочинения, предпочел промолчать. Во всяком случае, это умолчание обращает на себя внимание, потому что на все остальные вопросы, затронутые Герценом, он ответил, даже на реплику о Чернышевском (его имя не упомянуто, но Тургенев сообщил Герцену, что «Катков <...> увидел апофеозу «Современника»)4. Об этой черте — промолчать, когда тебя уж слишком не понимают, Тургенев сам свидетельствует (возможно, и не отдавая себе в том отчета) в статье «По поводу «Отцов и детей»: «Я сообщил ему занимавшие меня мысли — ис немым изумлением услышал следующее замечание: «Да ведь ты, кажется, уже представил подобный тип... в Рудине?» Я промолчал: что было сказать? Рудин и Базаров — один и тот же тип!»5. Промолчал он в статье и об Аркадии и его отце. Как в письме Герцену, он и в статье указывает лишь на Павла Петровича (даже «и других» опускает), недостатки которого он «довел до карикатуры». Но При этом оговаривается, что «погрешил против художественной правды, что «пересолил»6. Значит, в подтексте у Тургенева мысль о том, что Павел Кирсанов не так уж плох, как изобразил его автор. Удивительная полемическая гибкость!
Я выделила бы в этой статье три момента, ибо вряд ли она написана ради Базарова. Во-первых, Тургеневу нужно опровергнуть несправедливые упреки и обвинения в непорядочности: дескать, из личной неприязни он нарисовал карикатуру на Добролюбова. И Тургенев указывает в статье, что на мысль о Базарове его натолкнули наблюдения над его «знакомцем доктором Д.» (очевидно, Тургенев хочет подчеркнуть, что Базаров — образ собирательный, а не изображение Добролюбова). Во-вторых, вся статья, собственно, состоит в том, что Тургенев защищает и обосновывает право художника на изображение действительности такой, какова она есть, а не такой, какой ее хотелось бы видеть в его произведениях тем или иным критикам. В-третьих:
«Еще один, последний совет молодым литераторам и одна последняя просьба. Друзья мои, не оправдывайтесь никогда, какую бы ни возводили на вас клевету; не старайтесь разъяснить недоразумения, не желайте ни сами сказать, ни услышать «последнее слово». Делайте свое дело — а то все перемелется»7. Тут прямая перекличка с Пушкиным («Поэту», 1830 г.):
...Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
Ты царь: живи один. Дорогою свободной Иди, куда влечет тебя свободный ум.
И в этом «соль» статьи. Ради этого она написана. Не следовало бы искать в ней ничего другого. И именно поэтому не ответил Тургенев на нападки на Аркадия и его отца. Значит, Тургенев считал, что эти образы не поняты совсем, но оправдываться, объясняться не счел нужным, ибо «всякий рано или поздно попадает на свою полочку,— говаривал покойный Белинский»8. Но это умолчание означает: Аркадий и его отец играют не последнюю, хотя и не понятую современниками роль в романе.
Рассматривать все высказывания Тургенева по поводу своего романа не имеет смысла, ибо мы все равно придем к тому, о чем только что сказано.
Однако есть одно письмо Тургенева, которое на первый взгляд резко диссонирует со всеми суждениями автора о своем романе. Я имею в виду письмо К.К. Случевскому от 14/26 апреля 1862 г.9. В этом письме Тургенев, пожалуй, единственный раз упоминает Аркадия и Николая Петровича. И не только упоминает, но решительно возражает, казалось бы, против позитивного восприятия этих персонажей. Однако в сравнении с Базаровым. Тургенев так страстно в этом письме защищает Базарова, что становится совершенно очевидным: именно Базаров — для него главная фигура в романе. И ради него он готов поступиться всеми остальными образами, если этих «остальных» ставят выше Базарова. Между тем Тургенев пишет, что Базаров обречен на «поги
бель», «потому что <...> все-таки стоит еще в преддверии будущего»10.
Так почему же умер Базаров? Заразился трупным ядом. Но это одна сторона вопроса, а есть и другая. Эта «другая сторона» известна каждому школьнику из учебника, который повторяет Писарева: не имея возможности показать, как Базаров живет и действует, Тургенев показал, как он умирает. Писарев многое верно увидел в Базарове. Вот только почему же Тургенев не имел возможности... Может быть, ему просто не нужно было это показывать и вся «соль» образа Базарова — именно в его смерти? Обратимся к роману.
Действие в романе происходит летом 1859 г., незадолго до отмены крепостного права. Обычно подчеркивается, что роман начинается с описания ожидания Николаем Петровичем сына. Но остались незамеченными две существенные детали: в слуге Николая Петровича «все изобличало человека новейшего, усовершенствованного поколения», у Николая Петровича Кирсанова «хорошее имение в двести душ, или, как он выражается с тех пор, как размежевался с крестьянами и завел «ферму»,— в две тысячи десятин земли». С этого «сообщения» и начинается роман. Важно это отметить потому, что в конце пятидесятых Тургенев сам занимался размежеванием с крестьянами и в письме своему дяде-управляющему называет свое Спасское, имение в Орловской губернии, «фермой»". В этом же 1859 г. он пишет И. Аксакову: «С крестьянами я почти везде благополучно размежевался (оставив, разумеется, старое количество земли), переселил их (с их согласия) — и с нынешней зимы они все поступают на оброк, по 3 рубля серебром с десятины; я говорю: я — а должен бы сказать: мой дядя, которому новые порядки очень не по нутру — но который понял, что старые порядки вернуться не могут»12. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что уже в начале романа Тургенев. подчеркивает (хотя и не без легкого юмора), что «отцы» отнюдь не приверженцы «старых порядков» и конфликт
между ними и «детьми-нигилистами» лежит в иной плоскости.
Общеизвестно — перед Пушкиным Тургенев благоговел; и то, что Базаров отрицает пушкинскую поэзию, а Кирсановы ее «защищают», замечено давно. Но чрезвычайно интересен тот факт, что Тургенев в своем творчестве нередко обращается к Рафаэлю, который был для него «не только создателем живописных шедевров, но и своего рода олицетворением классического искусства»13. Так вот, свою полемику о Рафаэле с современными ему художниками Тургенев помещает в роман «Отцы и дети», вкладывая в уста Павла Петровича собственные суждения об итальянском художнике. В семейство Кирсановых Тургенев вложил много себя. Потому, по-моему, это семейство не так плохо, как мы привыкли думать о нем. Мы подошли к самому главному.
Несмотря на то, что Аркадий, по молодости, пытается подражать старшему Базарову, Аркадий по-своему сильнее Базарова. Не случайно Тургенев, рисуя встречу Базарова и Аркадия с Ситниковым, дает портрет «ученика» Базарова через восприятие Аркадия.
Что главное в Аркадии? Его культурная и бытовая укорененность. Базаров же сознательно обрубает свои корни, родственные, социальные, культурные. Не случайно только у одного Базарова из всех персонажей романа нет «предыстории». И потому Аркадий нравственно выше Базарова. Все в жизни имеет свои корни, все бескорневое обречено на погибель. Потому обречен и Базаров, какой бы яркой личностью он сам по себе ни был. Ю.В. Лебедев, например, хотя по существу и не отходит от традиционной трактовки образа Базарова, тем не менее справедливо замечает, что «Базаров безжалостно давит в себе сыновние чувства», и потому «в поведении Базарова с родителями нарушаются извечные ценности нравственной культуры». При этом противоречия между «отцами» и «детьми», по мысли Лебедева, «заходят так далеко, что касаются коренных, природных основ бытия, угрожая национальному организму разложением и распадом»14. Не потому не приняли революционеры-демок
раты Базарова, что он будто бы показался им карикатурен, а потому, что, считая Базарова образом революционера-демократа, они интуитивно усмотрели у Тургенева, что их движение обречено; оно как бы деклассированно, беспочвенно, «порвалась связь времен». И самое удивительное, сам Базаров невольно это чувствует; в нем столько противоречий, что Тургенев лукаво замечает, будто разделяет «почти все его убеждения», хотя тут же и поправляется: «...автор отнесся к нему критически <...> объективно»15. Тем не менее следует отметить, что Базаров резко отрицательно относится, например, к крестьянской общине. Неприятие Тургеневым крестьянской общины общеизвестно.
Но Тургенев идет дальше. В искусстве любовь — это непременное испытание для героев, прием, который восходит к народной волшебной сказке. И Тургенев проводит всех героев романа через это испытание. По-разному выдерживают они его. Базарову, чтобы признать общечеловеческие ценности, нужно было почувствовать дыхание смерти. Вот почему это трагическая фигура. Через смерть приходит прозрение к шекспировским героям. Перед лицом смерти прозревают толстовские герои. Надвигающаяся смерть заставляет прозреть и Базарова. «Дуньте на угасающую лампаду, и пусть она погаснет»,— как просто и как по-человечески красиво. Именно потому нарисовал Тургенев Базарова сильной личностью, что неизбежно тот должен был про-зреть-возродиться. Но только сильное потрясение могло заставить Базарова осознать необходимость переоценки ценностей. Смерть явилась одновременно и таким потрясением, и высоким актом возрождения человека. Поэтому Тургенев и показал, как Базаров умирает. «Перед лицом смерти,— пишет Лебедев,— слабыми оказались опоры, поддерживавшие некогда базаровскую самоуверенность, медицина и естественные науки, обнаружив свое бессилие, отступили, оставив Базарова наедине с самим собой. И тут пришли на помощь герою силы, когда-то им отрицаемые, хранимые на дне его души. Именно их герой мобилизует на борьбу со смертью, и они восстанавливают цельность и строй
?9
ность его духа в последнем испытании. Умирающий Базаров прост и человечен. <...> Он думает не о себе, а о своих родителях, готовит их к ужасному концу. Почти по-пушкински прощается герой с возлюбленной <...>. Любовь к женщине, любовь сыновняя к отцу и матери сливаются в сознании Базарова с любовью к Родине, к таинственной России, оставшейся не до конца разгаданной загадкой для Базарова: «Тут есть лес»16.
В сцене соборования Базарова Тургенев показывает, что его герой даже на смертном одре так и не примирился с православным богом. Но его последние, предсмертные слова о лесе, который причудился ему в полубреду, это не только прощание с Родиной. «Человек, сознающий себя как личность, словно противостоит самой Природе и тем самым разрушает собственную природную сущность. Однако непосредственно в рефлексии заложено и стремление к достижению гармонии с природным началом»17. Поэтому последним видением Базарова была «природа» (лес), он восходил к вечному. Чего тут больше, гегелевского ли диалектического противостояния конечного и бесконечного или гетевского пантеизма... Но если для Гете человек — высшее творение Природы и он не покорился власти Природы, то Тургенев приводит своего героя, нет, не к покорности Природе как Богу, а к гармонии с нею. И этим «примирением» с Природой, возвращением к гармонии с нею Тургенев возвращает своего героя к нравственным ценностям, признавая его право на «единичность» в целом.
Тургенев неоднократно в письмах к разным лицам называет Базарова «трагической фигурой», «трагическим лицом». Через потрясение от надвигающейся смерти происходит в Базарове переоценка нравственных ценностей (по терминологии древних, катарсис, очищение — непременное условие древнегреческой трагедии). Думаю, создавая образ Базарова, Тургенев отталкивался от шекспировского понимания трагического (да и древних он тоже хорошо знал): именно победа «добра», «света», человечности через
смерть и составляет оптимистическое, жизнеутверждающее начало шекспировских трагедий.
В заключительной главе романа всем воздается по «делам» их. Аркадий сделался «рьяным хозяином», и «ферма» уже приносит довольно значительный доход»: все новое вырастает из старого, прогрессивно эволюционировать можно, только опираясь на культурные традиции, поэтому «ферма», по мысли Тургенева, вырастает из «дворянского гнезда». Но завершает главу обширный абзац о сельском кладбище, «между могилами которого есть одна, до которой не касается человек, которую не топчет животное: одни птицы садятся на нее и поют на заре... Евгений Базаров похоронен в этой могиле». Тургенев любил и знал природу: птицы поют в свой «период любви». У него было сложное понимание природы и связи с нею человека. Но «на этот раз именно природа выступает как всепримиряющая сила. Такой образ природы возвращает нас к Гете»18. Конец тургеневского романа философски глубок и оптимистичен. Да, противоречия («грешное, бунтующее сердце» и образ цветов с безмятежным «взглядом» и «невинными глазами»), диалектически противонаправленные, но порождающие друг друга,— необходимость не только разъединения, но и соединения: «...говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной...». Однако здесь не только диалектика примирения Гете («вечное примирение» противоречий), здесь частично выступает и принцип Гегеля: противоречия в поступательном процессе бытия — лишь необходимый момент. А сам процесс бесконечен; бесконечен же он в силу диалектического закона «отрицания отрицания», ибо, по Гегелю, в недрах достигнутого состояния закономерно вызревает новое состояние в виде конкретного противоречия. Таким образом, по Тургеневу, смерть Базарова, как и сам Базаров, закономерно необходимый момент в развитии общественных отношений.
В речи на праздновании открытия памятника Пушкину в Москву в 1880 г. Тургенев, в частности, говорил о том, что революционеры-демократы не поняли Пушкина. Он де

ликатен, он не называет никого по имени, тем более что праздник должен был, по мысли устроителей, способствовать согласию. Он не называет даже Некрасова, говоря лишь, что пришла муза «мести и печали», «поэт-эхо <...> сменился поэтом-глашатаем». Но это потому, что «Россия растет», а при любом росте неизбежно переходное состояние, чреватое болезнями роста19. Вот об одной такой болезни и поведал Тургенев в романе «Отцы и дети»20. Но болезнь проходит, наступает выздоровление. У Шекспира над трупами Ромео и Джульетты происходит примирение веками враждовавших родов. Смерть двух юных влюбленных, словно лучом света, прорезает мрак средневекового бесчеловечного обычая кровной мести, мрак рассеивается, и торжествует гуманистическое, родовое начало в людях. Так и смерть Базарова приносит прозрение. Великий гуманист, Тургенев после поражения России в Крымской войне и в преддверии больших реформ предсказывает России выздоровление и возрождение. В этом заключен глубокий оптимистический смысл романа «Отцы и дети».
Нельзя не отметить и того, что Тургенев не случайно заканчивает свой роман об отношении природы к молитвам и слезам стариков Базаровых. В начале романа Аркадий спрашивает Базарова: «И природа пустяки?..» Базаров отвечает: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Прощаясь с Одинцовой, умирающий Базаров с нежностью говорит о своих родителях, потом задается вопросом, нужен ли он России, потом: «...постойте, я путаюсь... Тут есть лес...». Не случайно Базаров «увидел» лес В конце романа, принимая молитвы и слезы стариков, «равнодушная природа» превращается в храм...
При анализе этого романа не учитывается обычно важное обстоятельство в биографии Тургенева: его годичное пребывание в Московском университете в 1833 г., как раз в тот год, когда там был введен предварительный общегуманитарный курс, который должны были пройти все поступившие в университет. Цель курса — выработать в студентах представления о полезности как себе, так и отечеству, «ка
82
кой бы род жизни и какую бы службу (они) ни избрали»21. Н.С. Тихомиров в статье «И.С. Тургенев в московском университете. 1833-1834 гг.» пишет: «Долгое время держался в московском университете этот общеобразовательный курс, так могущественно поддерживавший в студентах идеальные стремления, гуманные начала и охраняющий их от бессердечного и черствого специализма. «Прежде выработай в себе человека, которому не чуждо было ничто человеческое, а потом вырабатывай ученого специалиста»22. Значение московского университета в нравственном становлении юноши-подростка Тургенева Тихомиров определил очень точно: «Пусть в московском университете Тургенев мог набраться только приготовительных сведений для знакомства с наукой; но здесь, в этой среде, сердце Тургенева впервые потрясено было благородною радостью великих ощущений»23.
Это осталось в Тургеневе навсегда. И не случайно в 1855 г. после смерти Т.Н. Грановского Тургенев писал о нем в «Современнике»: «Люди вообще настолько имеют значения и влияния, насколько нужны. Время еще впереди, когда настанет для нас потребность в специалистах, ученых; мы нуждаемся теперь в бескорыстных и неуклонных служителях науки, которые бы твердой рукою держали и высоко поднимали ее светоч; которые, говоря нам о добре и нравственности — человеческом достоинстве и чести, собственною жизнью подтверждали истину своих слов. <...> Таков был Грановский»24.
Этими нравственными понятиями и руководствовался Тургенев, когда задумал образ Базарова. Возможно, прав Ю.В. Лебедев, когда пишет, что на мысль о романе Тургенева натолкнула и статья Добролюбова «Органическое развитие человека в связи с его умственной и нравственной деятельностью»25. Трагедия Базарова в том, что его громадная сила пропадает втуне именно потому, что его интеллект, его научные знания не освещены высокой нравственностью, гуманизмом. В отличие от «московских идеалистов» 30-х и 40-х гг. он выработал в себе «специалиста», не выработав
83
«человека»; сердце в нем не было потрясено «благородною радостью великих ощущений».
Обратим внимание на небольшую заметку В.Ф. Одоевского о Базарове, которая осталась незамеченной тургене-ведами26. Она написана в 1867 г. Пожалуй, это единственный автор (современник Тургенева), кто не связывает образ Базарова с борьбой политических сил в России середины XIX в. Отметив в тургеневском герое шесть негативных качеств: отрицание авторитетов в науке и всякого человеческого чувства, житейский цинизм, ненависть к «так называемой аристократии», «фатализм, принимающий вид храбрости», «безусловное благоговение перед самим собой»,— Одоевский упрекает Тургенева в том, что все эти качества искусственно приданы Базарову и ничего в нем не объясняют. «Отрицание авторитетов,— пишет Одоевский,— может упасть с потолка лишь на Ситникова; но для Базарова оно могло быть следствием лишь долгого опыта многих <...> разочарований, словом, трудной борьбы. Сознательное отрицание в науке есть дело великого духа, целомудренно ищущего одной истины». (117). Но поиски истины не согласуются со всеми отмеченными качествами. К тому же Базаров никакой истины не ищет. Заканчивая заметку, Одоевский задается любопытнейшим вопросом: «Каким образом все эти исключающие друг друга элементы могли соединиться в одном и том же характере, есть тайна автора, им не объясненная. Мы здесь, как в недовольно изученном факте, видим явления, следующие одно за другим, но закон их сопряжения нам неизвестен.
Приходит на ум: не шарлатанит ли Базаров? (Не эту ли мысль автор хотел выговорить в характере Базарова?)». (118). Одоевский рассматривает образ Базарова как образ ученого. И только. Он единственный из современников Тургенева, кто понял, что образ Базарова не имеет отношения к политической борьбе между революционерами-демократами и либералами. Можно, правда, предположить, что понял это и Достоевский, причем в отличие от Одоевского он понял, очевидно, и самого Базарова как общественное явле
84
ние. Но письмо Достоевского к Тургеневу, которым он откликнулся на роман «Отцы и дети», к сожалению, неизвестно. Однако совершенно очевидно, что Тургенев, как и Достоевский, проник в тайну опасности, которая неизбежно подстерегает общество на сломе эпохи. Великие гуманисты эпохи Возрождения сумели преодолеть эту опасность. Но Россия решилась покончить с феодально-средневековыми пережитками в иное время, когда и Европу подстерегала эта беда: индивидуальность перерастала в индивидуализм, грозивший возникновением идеи сверхчеловека. В.А. Чалмаев, наверное, не согласится со мной, ибо хотел сказать иное, но художественное чутье заставляет его на мгновенье прорваться к пониманию этой опасности в Базарове: «Он — человек, вышедший в сложнейший мир с верой в свои силы, отказавшийся от надежд на разумность, целесообразность всего в мире, вносимых или богом, или «абсолютной идеей». Он гордо провозгласил, что мир не храм, а мастерская и икон ему не нужно <...>. Рядом с человеком не должно быть никаких богов, никаких надличностных сил. Он должен быть свободен от них, должен убрать из мира, былого храма, превращенного в мастерскую, великие кумиры, «подсказывавшие» пути, решения, даровавшие уверенность и силу, сулившие золотой век или рай. Но эта свобода, расковавшая силы героя, породила в нем грандиозные сомнения и тревоги»27.
Вспомним лермонтовского Печорина: «Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права. И что ж? Эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным стран
83
ником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным... А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, надежды того неопределенного, хотя истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою»28.
На первый взгляд, между Базаровым и Печориным нет ничего общего. Тем более один аристократ, другой — «разночинец», и время другое. И совсем близок тот момент, когда Достоевский выпустит в жизнь своего Раскольникова с его «теорией», достигнув кульминационной точки в предупреждении русского общества об опасности. Каждый из трех писателей решал эту проблему по-своему, соответственно своему времени. Но о любом из трех литературных персонажей можно сказать, как сказал Чалмаев о Базарове: «Приюта своей гордыне в нигилизме он не нашел»29.
Здесь нельзя обойти вопроса о «нигилизме». «Возникновение этого понятия и термина,— пишет Г. Тиме,— относится, как показывают исследования последнего времени, к немецким источникам XVIII века, а содержание идейного конфликта в тургеневском романе восходит к полемике в Германии середины XIX века о материализме и его борьбе против метафизической философии»30.
Давно и хорошо известно все, что отрицает Базаров. Однако прочтем еще раз: «Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным,— промолвил Базаров,— в теперешнее время полезнее всего отрицание — мы отрицаем.
— Все?
— Все.
86
— Как, не только искусство, поэзию... но и... страшно вымолвить...
— Все,— с невыразимым спокойствием повторил База-
Принято считать, что речь здесь идет о государственном устройстве. Отнюдь. Споры философские, хотя и нечетко выраженные, потому что идут на «бытовом», а не «научном» уровне. Тем не менее совершенно очевидно, что Павел Петрович стоит на шеллингианской позиции, то есть сознательно опирается на чувство и «интуицию», поэтому для него истина доступна только религиозному сознанию. Базаров же утверждает гегельянскую «логику разума». Поэтому когда Аркадий нечаянно высказался в духе Шеллинга, Тургенев заметил: «Эта последняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; от нее веяло философией, то есть романтизмом, ибо Базаров и философию называл романтизмом». Тургенев все время балансирует на грани философских понятий и бытовых реалий, как бы проверяя этими последними истинность первых. Базаров отрицает Бога. Именно поэтому Павлу Петровичу «страшно вымолвить...». Воспитанный на немецкой философии, Тургенев хорошо знал значение понятия «нигилизм», поэтому, прежде чем Павел Петрович от неожиданности пришел в себя и снова вступил в спор, Тургенев дает возможность Николаю Петровичу и Аркадию перевести спор в славянофильское русло, хотя спор остается философским. «Революционное» значение слово «нигилизм» приобрело уже после того, как вышел тургеневский роман, который был воспринят современниками как произведение сугубо политического звучания31.
Достоевский идет дальше. Он ведет к преступлению своего Раскольникова, поглощенного рационалистической теорией, не освещенной нравственным чувством. По теории Раскольникова, все общество делится на «тварей дрожащих» и немногочисленных «право имеющих», которым «все позволено». Для Раскольникова наиважнейший вопрос — решить, к какой части общества он относится, потому он и решается на убийство процентщицы. Перед Базаровым та
5?
кой вопрос не стоит. Он как будто уверен в себе. Но и он делит людей, подобно Раскольникову, на «низшую» касту и «высшую». Ко второй он относит себя, к первой — Кукши-ну и Ситникова (в конечном итоге и всех Кирсановых; хотя об этом прямо речи нет, но такой взгляд Базарова на них подразумевается). Как всегда, Тургенев лаконичен и точен. Ночью после решения уехать из Никольского в разговоре с Аркадием Базаров поставил все точки над «и». Аркадий спрашивает: «На какого черта этот глупец Ситников пожаловал?
Базаров сперва пошевелился на постели, а потом произнес следующее:
— Ты, брат, глуп еще, я вижу. Ситниковы нам необходимы. Мне, пойми ты это, мне нужны подобные олухи. Не богам же в самом деле горшки обжигать!
«Эге, ге!..— подумал про себя Аркадий, и тут только открылась ему на миг вся бездонная пропасть базаровского самолюбия.— Мы, стало быть, с тобой боги? то есть — ты бог, а олух уж не я ли?» И как бы в ответ на мысленный вопрос Аркадия прозвучало: «Да,— повторил угрюмо Базаров...». Но тут же несколько смягчил свой решительный ответ: «...ты еще глуп».
Оба, и Тургенев и Достоевский, почувствовали опасность «рационалистической болезни», когда в эпоху реформ рушатся старые моральные устои, а новые еще не оформились и не укорененный в нравственной культуре человек оказывается один на один с обрушившимися на него житейскими и общественными проблемами. Достоевский драматичнее. Тургенев «мягче» и философичнее. Не вина Базарова, а его беда, что его духовное созревание пришлось на эпоху ломки. Вот почему Тургенев, уже в середине 50-х гг. предчувствуя надвигающуюся «грозу», сказал, что обществу нужны ученые, как Грановский (не забудем: Грановский не только учился, но и преподавал в московском университете), «которые, говоря нам о добре и нравственности — о человеческом достоинстве и чести, собственною жизнью подтверждали истину своих слов». И вот почему
Базаров задается вопросом, в котором залог его «очеловечивания», нужен ли он России. Для себя Базаров этого вопроса не решил. Но совершенно очевидно, что для Тургенева этот вопрос философски решен.
Базаров — фигура переходного времени, возникшая на стыке эпох, когда распадаются прежние общественные связи, а новые еще не оформились. Образом Базарова Тургенев вслед за Пушкиным (Онегин) и Лермонтовым (Печорин) заявляет о становлении эмансипированной личности в обществе, в котором прежние сословные установления уже не отвечают новым представлениям о личности. В эпоху Пушкина и Лермонтова сословные преграды на пути формирования новой личности еще сильны. Но к середине века эти преграды уже ветшают и распадаются, поэтому Базаров уже может «подавить» человека «с душистыми усами». К тому же и в сословном отношении он человек нового типа, его сословная принадлежность в романе четко не определена. Но общество пока на той стадии, когда эмансипированная личность еще не может найти в нем своего места и определять гармонию общественных отношений. В поисках своего места в мире она разрывает обветшалые общественные связи, но вырываясь на свободу, еще ничего не может предложить обществу, кроме «нигилизма», отрицания прежних сословных отношений, выплескивая в пылу полемики вместе с водой и ребенка. Однако недаром Тургеневу в лице Базарова рисовалась фигура не только сумрачная, но яркая и сильная. Величие Базарова, по Тургеневу, состоит в том, что ценой своей жизни он прокладывает дорогу новым поколениям к необходимости понимания не только отрицающего, но и гармонизирующего начала в хаосе переходного периода. В этом понимании Базаров нужен России.
«О высочайшем месте человека Гете пишет в работе о И.И. Винкельмане, в 1804 году: «...поскольку человек поставлен на вершину природы, он и себя рассматривает как природу в целом, которая стремится, в свою очередь, к вершине»32. Не случайно роман заканчивается мудрыми словами о вечном «спокойствии «равнодушной природы» и
89
«о вечном примирении с жизнью бесконечной». Тут совершенно очевидная перекличка с Пушкиным:
И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть И равнодушная природа Красою вечною сиять.
Так с пантеистических позиций решает Тургенев вопрос о правоте Павла Петровича в споре с Базаровым о невозможности отрицания «всего». Как видим, конец романа не только философски глубок, но и многозначен.
Но вернемся к письму-ответу Случевскому. Письмо самого Случевского неизвестно. Поэтому трудно сказать, чем вызвана столь необычная для Тургенева страстная полемичность в оценке своего произведения. Личность и творчество Случевского противоречивы. В 1860 г. при содействии А. Григорьева и Тургенева в «Современнике» было опубликовано несколько его стихотворений. Они были восприняты как произведения «чистого искусства», и революционеры-демократы обрушились на начинающего поэта с критикой и пародиями. А сам Случевский в 1866-1867 гг. выпустил серию брошюр, в которых резко полемизировал с идеями революционеров-демократов. Тем не менее в начале 60-х гг., обучаясь в университетах Германии, он был связан с русской политической эмиграцией. Один из ее центров находился в Гейдельберге. Мнение о романе русских студентов, учившихся в гейдельбергском университете, и изложил, по-видимому, Случевский в своем письме Тургеневу33. С одной стороны, Тургенев действительно не хотел нападок на свой роман со стороны радикально настроенной молодежи, с другой — вообще лавировал между людьми, высказывавшими различные, иной раз диаметрально противоположные мнения о его романе, и делал уступки то одним, то другим. Но, возможно, такой ответ Тургенева объясняется психологически просто. Тургенев всегда старался поддержать человека, если видел в нем хоть малейший талант. Согласившись с Григорьевым предложить стихотворения юноши Случевского «Современнику», он, вне всякого сомнения, чувствовал
90
себя «виноватым» в том, что начинающий поэт в результате был подвергнут сатирическому осмеянию, настолько травмировавшему его, что как поэт он решился выступить лишь много лет спустя. И вот новая «травма» — Базаров, «оскорбляющий» друзей молодого человека. Как поступить Тургеневу? Он спешит «успокоить» Случевского, отмести упреки в свой адрес, старается «смягчить» новый «удар», он просто щадит самолюбие молодого человека. К тому же гейдельбергские студенты оказались задеты случайно, что было связано с прототипом Кукшиной34. Но не исключено, что к этой понятной человеческой реакции со стороны Тургенева примешивалось и другое.
Вполне возможно, что Тургенев откликнулся на юношеский максимализм своего адресата. Ведь независимо от того, на чьей стороне в данном случае молодой Случевский, этот максимализм восприятия романа граничит все с той же «болезнью» Базарова. «Общечеловеческое содержание внутреннего мира Базарова,— пишет Г.Б. Курляндская,— оказалось в конфликте с его социально-типическим характером нигилиста...»35. Вот об этом и нужно «предупредить» Случевского. Поэтому Тургенев под конец все-таки пишет о том, что, несмотря на все свои достоинства, Базаров — фигура переходного времени и потому обречен на погибель. Но в этом случае, случае с представителем максималистской молодежи, не мог отмолчаться Тургенев и относительно семейства Кирсановых. Если губительна «чистая наука», не освещенная нравственным чувством, то точно таким же пустоцветом будет и «романтическое» чувство ради чувства, не освещенное глубокими человеческими отношениями, уважением к человеческой личности, которое может дать только соединение нравственности с широкой духовной эрудицией. Средневековые рыцарские турниры во славу «прекрасной дамы» нисколько не были выражением истинного человеческого чувства, ибо в действительности в европейской дворянской среде, как и в любой другой, во времена рыцарских турниров царил, говоря по-русски, жестокий «домострой». Это не одухотворенное уважением к человече
9/
ской личности псевдочувство, как бы внешне красиво оно ни выглядело, так же безнравственно, как и не одухотворенное нравственным чувством знание нигилиста. Вот что хотел сказать Тургенев, когда писал: «Вся моя повесть направлена против дворянства как передового класса»36. Как никто другой, Тургенев понимал, что Россия на пороге больших реформ. Но любые экономические реформы влекут за собой реформы социальные, а это означает и ломку прежних моральных установлений. Не все, что считалось хорошо в рыцарские времена, может быть хорошо для общества, поднимающегося на новую ступень очеловечивания. Обратим внимание, как лаконично точен Тургенев-художник в характеристике «рыцарских достоинств» Павла Петровича Кирсанова. Тургенев подробно описывает, как его брат Николай Петрович поддался в беседке «романтическим» воспоминаниям, как из этого «волшебного мира» его вывел голос Фенечки, как, еще не совсем выйдя из мечтательного состояния, он встретил в саду брата. А дальше Тургенев оставляет Николая Петровича и пишец о Павле Петровиче: «Павел Петрович дошел до конца сада и тоже задумался, и тоже поднял глаза к небу. Но в его прекрасных темных глазах не отразилось ничего, кроме света звезд. Он не был рожден романтиком, и не умела мечтать его щегольски-су-хая и страстная, на французский лад мизантропическая душа». Как изумительно ненавязчиво воспользовался Тургенев приемом контраста!
Тургенев «предостерегал» Случевского от того, чтобы тот не впадал в крайности, ибо любая крайность чревата безнравственностью. А безнравственность гибельна для человеческого общества.
Никому Тургенев не объяснял, что он хотел сказать своим романом, какие общественные явления он имел в виду, обрисовывая тот или иной образ. Наверное, для этого потребовался бы целый философский трактат. Да и если бы, как когда-то сказал Д. Шостакович, все можно было бы объ-яснить словами, не нужна была бы музыка. Художественный образ — это синтез мысли и чувства, сознательного и
92
подсознательного. Вот и попробуйте потребовать от писателя, чтобы он выразил все это при помощи логических рас-суждений — ткань художественного произведения распадется.
Каждому адресату Тургенев отвечал только на то, как тот понял его роман. И, за исключением письма Случевско-му, всегда был гибок и в какой-то мере осторожен: тем более как можно объяснить даже близкому человеку, который принимает Базарова за разновидность Рудина, что он не прав. При этом роман настолько многогранен, Тургенев настолько чуток к еще не всем ясным грядущим общественным явлениям, что художнику в обычном бытовом общении объяснить людям эти неясные им явления не представляется никакой возможности; к тому же необходимость «объясняться», как всегда, тяготила Тургенева. Вот и получилось, что высказывания самого Тургенева о романе противоречивы, порой даже просто схематичны и в большинстве своем далеко не отражают движения его художественной мысли. Думаю, ему хотелось сказать Случевскому, что грядут новые времена, в которых прежнему дворянству уже не место, оно должно измениться, стать иным, а это значит, что должен измениться и дворянско-рыцарский моральный кодекс, нынешний новым временам не соответствует, «волшебный мир» — в прошлом. Отсюда о Кирсановых: «Они лучшие из дворян — и именно потому выбраны мною, чтобы доказать их несостоятельность»37. Лучшие, потому что «худшие» никаким временам не соответствуют.
Все так. Но роман создавался в момент, когда Россия делала первые шаги по пути реформ. Потому что крестьянская реформа повлечет за собой и другие преобразования в России, потому что любая реформа не исключает «болезней роста», и к ним нужно быть готовым. Потому что при любой реформе (в том числе и крестьянской) не должно забывать, что неизбежна нравственная переакцентировка, и потому существует опасность «наломать дров» в переходный период. Великая заслуга Тургенева в том и состоит, что крестьянская реформа для него не самоцель; он видит проблему
93
подсознательного. Вот и попробуйте потребовать от писателя, чтобы он выразил все это при помощи логических рас-суждений — ткань художественного произведения распа-
Каждому адресату Тургенев отвечал только на то, как тот понял его роман. И, за исключением письма Случевско-му, всегда был гибок и в какой-то мере осторожен: тем более как можно объяснить даже близкому человеку, который принимает Базарова за разновидность Рудина, что он не прав. При этом роман настолько многогранен, Тургенев настолько чуток к еще не всем ясным грядущим общественным явлениям, что художнику в обычном бытовом общении объяснить людям эти неясные им явления не представляется никакой возможности; к тому же необходимость «объясняться», как всегда, тяготила Тургенева. Вот и получилось, что высказывания самого Тургенева о романе противоречивы, порой даже просто схематичны и в большинстве своем далеко не отражают движения его художественной мысли. Думаю, ему хотелось сказать Случевскому, что грядут новые времена, в которых прежнему дворянству уже не место, оно должно измениться, стать иным, а это значит, что должен измениться и дворянско-рыцарский моральный кодекс, нынешний новым временам не соответствует, «волшебный мир» — в прошлом. Отсюда о Кирсановых: «Они лучшие из дворян — и именно потому выбраны мною, чтобы доказать их несостоятельность»37. Лучшие, потому что «худшие» никаким временам не соответствуют.
Все так. Но роман создавался в момент, когда Россия делала первые шаги по пути реформ. Потому что крестьянская реформа повлечет за собой и другие преобразования в России, потому что любая реформа не исключает «болезней роста», и к ним нужно быть готовым. Потому что при любой реформе (в том числе и крестьянской) не должно забывать, что неизбежна нравственная переакцентировка, и потому существует опасность «наломать дров» в переходный период. Великая заслуга Тургенева в том и состоит, что крестьянская реформа для него не самоцель; он видит проблему
деньги у него почти все перевелись». Недаром этому описанию предшествуют «старания» управляющего «представить мужиков пьяницами и ворами». Пьяницы мужики, нет ли, и отчего, если пьяницы и воры, не в том дело. Здесь снова возникает любимая Тургеневым тема: дворяне и крестьяне взаимозависимы. Однако дело не в «непрактичности» Николая Петровича, ведь и «практичный» Павел Петрович «указать, в чем, собственно, ошибается Николай Петрович, <...> не сумел бы», а «хозяйственные дрязги наводили на него тоску», он, по своему аристократическому разумению, считал, что не должен заниматься «хозяйством». Но «золотой век» дворянства прошел. Как бы деликатен Тургенев ни был, он это понимает. В романе об этом коротко и емко свидетельствует выразительнейший эпизод: «Полчаса спустя Николай Петрович отправился в сад, в свою любимую беседку. На него нашли грустные мысли. Впервые он ясно сознал свое разъединение с сыном». Грустные мысли о том, что в молодом поколении «меньше следов барства», незаметно перешли в приятные воспоминания, прерванные появлением Фенечки. «Волшебный мир, в который он уже вступал, который уже возникал из туманных волн прошедшего, шевельнулся — и исчез». Да, «волшебный мир» исчез. Ему на смену пришла милая, обаятельная крестьянка. Теперь она настоящее, а от барства остались только следы (выразительный серебряный лапоть на столе Павла Петровича в конце романа). Мир меняется. Но Николай Петрович — тоже фигура переходного времени, как и Базаров. Правда, от Базарова его отличает то, что хотя Николай Петрович и не осознавая, что «преобразования необходимы», невольно готовит их. Следующий этап — Аркадий. В эпилоге «ферма» его «уже приносит довольно значительный доход».
Но прежде чем сделаться «рьяным хозяином», «нет,— подумал Аркадий,— небогатый край этот, не поражает он ни довольством, ни трудолюбием; нельзя ему так остаться, преобразования необходимы, но как их исполнить, как приступить?» Преобразования могут получиться тогда, когда они осознаны. И как бы в подкрепление верности этим раз-
9§
мышлениям Аркадия Тургенев резко меняет картину природы: «Так размышлял Аркадий <...>, а пока он размышлял, весна брала свое. Все кругом золотисто зеленело, все широко и мягко волновалось и лоснилось под тихим дыханием теплого ветерка». Изумительная картина яркой и нежной весны сменяет другую, только что нарисованную унылую и скорбную картину крестьянской нищеты, от которой «сердце Аркадия понемногу сжималось». Великий мастер пейзажа, Тургенев нарисовал «весну» Аркадия. С этого поколения «детей» начнется возрождение (о котором мечтает Тургенев) старинного служилого (когда-то демократического) дворянства, это поколение «детей» начнет преобразования в России.
Гармонию природы и человека нарушает Базаров: ни сердце его не сжимается, ни прелести весны он не чувствует, его волнует трубка и «сигарка». Но заканчивает Тургенев «пролог» тоже символической, как и описание весны, фразой: «Это и было Марьино, Новая слободка тож, или, по крестьянскому наименованию, Бобылий хутор». Точно выдержана формула документа (теперь уже архивного): например, Спасское, Лутовиново тож; Спасское — по церкви, Лутовиново — по хозяину. Но никогда дворянское имение не называлось и не могло быть названо слободкой, и уж тем более к нему не добавлялось «крестьянское наименованье». Да, преобразования не только необходимы, они уже подспудно начинаются. Однако в этой фразе кроется еще один любопытнейший подтекст, имеющий прямое отношение к самому Тургеневу.
Дворянская усадьба всегда располагалась вдали от крестьянской деревни. Так была построена двоюродным дедом Тургенева (И.И. Лутовиновым) и усадьба Спасское, Лутовиново тож, в Орловской губернии. Ее-то и унаследовал Тургенев после смерти матери в 1850 г. А в 40-х годах одна из деревень Варвары Петровны сгорела, и она поселила погорельцев недалеко от Спасской усадьбы. Названо было поселение Никольской слободкой. Отпустив дворовых «на волю», Тургенев выделил им земли сразу за усадьбой. Таким
96
образом, Никольская слободка значительно приблизилась к Спасской усадьбе. Свою Спасскую усадьбу Тургенев называл «фермой» и, по крестьянским понятиям, жил «бобылем». Это сейчас у него «ферма», как у Николая Петровича, «скрипит». Но потом, мечтал Тургенев, как у Аркадия, именно эта «ферма» станет приносить «значительный доход». Конечно, нельзя считать, что Тургенев нарисовал свое Спасское. Нет, Марьино на Спасское не похоже. Но вряд ли можно утверждать, что Тургенев точно срисовал Марьино с какого-то имения, например, Фета, хотя и на фетовское имение можно найти какие-то намеки. Марьино — собирательный образ. И это чрезвычайно значимо.
Любопытно, что Тургенев повторяет, как в «Дворянском гнезде», хотя и в иной ситуации, эпизод с женитьбой дворянина на крестьянской девушке. Отец Лаврецкого и отец Аркадия. У Мити, очевидно, будет иная судьба, чем у Лаврецкого. Но Тургенева явно не покидает мысль о возрождении служилого дворянства как носителя преобразований в России и о равноправии двух сословий земледельческого класса. И как в «Дворянском гнезде», возникает музыка.
Прежде чем появилась Катя, «красивая борзая собака с голубым ошейником вбежала в гостиную, стуча когтями по полу, а вслед за нею вошла девушка лет восемнадцати... Она держала в руках корзину, наполненную цветами». Некоторое время спустя Одинцова-старшая сказала: «А ты, Катя, <...> сыграй что-нибудь Аркадию Николаевичу; он любит музыку...». И хотя Аркадию в этот момент казалось, что он почти влюблен не в Катю, а в Анну Сергеевну, его «в особенности поразила последняя часть сонаты, та часть, в которой посреди пленительной веселости беспечного напева почти внезапно возникают порывы такой горестной, почти трагической скорби...». Борзая собака, цветы, музыка — все, что любит Тургенев, все, что было ему дорого,— так начинается знакомство Кати и Аркадия, чем Тургенев подчеркивает явно положительный образ Аркадия. И в эпилоге, пусть опосредованно, Тургенев снова возвращается к музыке: «Фенечка, Федосья Николаевна, после Мити и му
9?
жа никого так не обожает, как свою невестку, и когда та садится за фортепьяно, рада целый день не отходить от нее»38.
В статье «Базаров и другие» Ю. Манн пишет, «что задолго до Тургенева в искусстве наметилось противостояние двух типов людей по признаку отношения к действительности. С одной стороны, человек реалистического склада, чуждый самообольщений и иллюзий. С другой — идеалист и энтузиаст»39. У Тургенева это, например, Хорь и Калиныч. «Но,— продолжает Манн,— начиная со второй половины 40-х годов антитеза резко заостряется под влиянием конкретного, живого вопроса, который занимает русское общество. Вопросом этим является «дело» и приспособленность к нему каждого из двух противоположных типов»40. Процитированные наблюдения Манна наводят на неожиданную мысль. В романе «Отцы и дети» Хорь и Калиныч как бы поменялись местами. И уже не Базаров, «чуждый обольщений и иллюзий», а «размазня» Аркадий является человеком «дела», человеком, способным это «дело» совершить. Базаров сходит со сцены, а «ферма» Аркадия начинает приносить доход. Почему? Да, дворянин и крестьянин равны в правах человека (это Тургенев провозглашает с начала 40-х годов). Да, дворянство может выжить только в единении с крестьянством. Но Фенечка уже Федосья Николаевна, она как бы «одворянивается» и часами может слушать фортепьянную музыку. «Идеалист» Калиныч нисколько не тяготится тем, что не может вести свое хозяйство. Для крестьянской работы он не годится. Тут нужен Хорь, и для того чтобы заниматься крестьянским делом, ему не нужно учить детей грамоте и слушать музыку. А для организации большого хозяйства, обеспечивающего страну, а не только себя, нужны культура и знания. Тут нужен Аркадий. Тонкий психолог, Тургенев понимал, что у каждого должны быть свои обязанности и каждый должен соответствовать этим «обязанностям». Это отнюдь не значит, будто Тургенев считал, что крестьянин должен оставаться неграмотным. Как раз наоборот. Грамотность крестьянину необходима, именно она, по
98
Тургеневу, сформирует в крестьянине гражданское самосознание. Не случайно Фенечка «одворянивается». Просто в «связке» дворянин-крестьянин лидерство Тургенев отдавал дворянину (в отличие от Льва Толстого). А дворянин «практичным людям» представлялся Дон-Кихотом и «размазней».
Страстный поборник реформ в России, блестяще образованный философ, Тургенев твердо стоял на позициях человека, уверенного в том, что ничто новое не может возникнуть на пустом месте. Он справедливо считал, что не должна порваться «связь времен», что любое «новое» созревает в «старом» и вырастает из него. Даже там, где он ошибался, он по-своему в частностях был прав. Конечно, «ферма» — это уже не «дворянское гнездо», а фермер — не дворянин. Но Тургенев был прав в том, что дворянство имеет многовековую культуру, в том числе и земледельческого хозяйствования, и нельзя просто так эту культуру отбросить, словно ненужную вещь, нельзя рубить с плеча общечеловеческие культурные и нравственные корни. Именно поэтому ему казалось, что товарное фермерское хозяйство должно вырасти из «дворянского гнезда». А убеждение Базарова в том, что сначала нужно «место расчистить», а «строить будут другие» — это лишь «болезнь роста». Она пройдет, и человек вернется к своим истокам. Об этом и написан в преддверии грядущих перемен в России глубоко оптимистичный роман «Отцы и дети».
Однако главный герой романа — Базаров, и над этим образом будет задумываться еще не одно поколение исследователей истории русской литературы, потому что именно этот образ постепенно раскрывает все новые стороны многогранного духовного мира Тургенева. Вернемся к этому образу еще раз.
Г. Тиме справедливо замечает, что «во многом высказывания тургеневского «нигилиста» перекликаются с сочинением немецкого философа М. Штирнера «Единственный и его достояние»41. По Штирнеру, Бог — первый эгоист, который равнодушен к частному человеку. Но этот частный че
99
ловек, Единственный, его Я, равен Богу. Однако он невольно все-таки чувствует свое ничтожество перед бесконечностью, как мы теперь сказали бы, космической. Но это означает, что и Бог — тоже ничтожество, ничто. Отсюда отрицание Базаровым Бога. Однако, по Штирнеру, это естественный эгоизм, и от него следует отличать эгоистическую же приверженность идеалам и принципам, которые суть «химерические догмы». Отсюда конфликт Базарова и Павла Петровича Кирсанова. Базаров презирает в Павле Петровиче не столько его «аристократизм», сколько приверженность «принципам», то есть «химерическим догмам».
Тиме «загадку» базаровской противоречивости объясняет, опираясь на знание Тургеневым Шопенгауэра42, который считал, что, несмотря ни на что, в человеке природой заложена потребность в возвышенном. Вот это начало и не может победить в себе Базаров.
Однако всякий анализ ограничен, есть лишь часть истины. Да, конечно, Тургенев знал немецких философов и во многом опирался на них. И все-таки следует иметь в виду, что общественные взгляды Тургенева и их преломление в его художественном творчестве не укладываются строго в какое бы то ни было идеологическое и философское направление. Синтезируя в своем духовном видении достижения общественной и философской мысли предшественников и современников, он вырабатывал при этом собственный взгляд на общественные и литературные явления своего времени. Для него было характерно избегать крайностей в борьбе идеологических течений, но при этом он умело выделял в какофонии общественного звучания главную тему, объединяя с нею в стройную партитуру лучшие голоса эпохи. Базаровская противоречивость, как было показано, исходит не только из представлений Шопенгауэра о том, что «человек — единственное в природе «метафизическое существо», хотя и нельзя отрицать, что с этой мыслью Тургенев соглашался.
Что касается Штирнера, то одним из характерных признаков русской национальной культуры является ее откры
100
тость к взаимодействию с другими национальными культурами мира. Тем не менее, работая над образом Базарова, Тургенев опирался не только на немецкого философа. Н.С. Никитина обращает внимание на то, что в романе Тургенев не случайно упоминает поэму Пушкина «Цыганы», потому что первым в русской литературе, кто создал образ «нигилиста», был Пушкин. И этот образ — Алеко43. Пушкинскую поэму Тургенев хорошо знал с юности. О ней не раз уже в первых письмах к сыну, когда тот уехал в 1838 г. в Германию продолжать обучение, упоминает Варвара Петровна с большой неприязнью. В отличие от матери восхищение поэмой Пушкина Тургенев пронес через всю жизнь. Вот что вспоминает А.Н. Луканина, которая познакомилась с Тургеневым в 1878 г. На одном «литературном утреннике» Тургенев читает пушкинских «Цыган»: «Чтению «Цыган» Иван Сергеевич предпослал несколько слов. «Милостивые государи,— обратился он к публике,— «Цыгане», может быть, лучшая из поэм Пушкина». А после чтения «Иван Сергеевич почти выбежал в столовую и, обращаясь к сидевшему тут же г-ну Ар-ву, сказал, хлопнув рукою по книге и бросая ее на стол: «Чудесная вещь! И сказать, что она пятьдесят пять лет тому назад написана... Не написана — из стали выкована!»44. Разумеется, это эмоциональный всплеск, к тому же нужно сделать скидку на возможную субъективность мемуаристки. Но не подлежит сомнению, что, остро чувствуя свою эпоху, Тургенев понимал: современные ему общественные явления уходят своими корнями в более раннее российское же время. Поэтому вряд ли можно категорично ставить вопрос об отражении идей немецких философов в творчестве Тургенева. Нужно говорить о сходных общественных процессах, которые вызывают сходные философские идеи и художественные образы, а если эти философские идеи уже были кем-то сформулированы, то, естественно, их не формулируют заново. Тем более, что совпадение взглядов по отдельным вопросам не всегда означает их полное совпадение или одни и те же мотивы.
Примечания.
1.	Переписка И.С. Тургенева в двух томах. Т. 1. М., 1986. С. 222.
2.	Там же. С. 222-223.
3.	Там же. С. 224.
4.	Там же. С. 224.
5.	Тургенев И.С. ПСС и П. Изд. 2. Т. 11. М., 1983. С. 87.
6.	Там же. С. 90.
7.	Там же. С. 96.
8.	Там же. С. 95-96.
9.	Там же. Письма. Т. 5. М., 1988. С. 57-60.
10.	Там же. С. 59.
11.	Там же. Письма. Т. 4. М., 1987. С. 44.
12.	Там же. С. 101.
13.	См.: Русская литература и зарубежное искусство. Сб. исследований и материалов. Л., 1986. С. 126-130.
14.	Лебедев Юрий. Тургенев. М., 1990. С. 424-450.
15.	Тургенев И.С. Указ. изд. Соч. Т. 11. М., 1983. С. 90-91.
16.	Лебедев Юрий. Указ. соч. С. 448.
17.	Тиме Галина А. Немецкая литературно-философская мысль XVIII-XIX веков в контексте творчества И.С. Тургенева (генетические и типологические аспекты). Мюнхен, 1997. С. 33.
18.	Там же. С. 82.
19.	Тургенев И.С. Указ. изд. Соч. Т. 12. М., 1986.
20.	Потому, видимо, Достоевский и смог понять то, что хотел сказать Тургенев, что сам сосредоточил свое художественное внимание на исследовании общественных «болезней» переходного периода.
21.	«Вестник Европы». 1884. Кн. 2. С. 717.
22.	Там же. С. 717-718.
23.	Там же. С. 724.
24.	Тургенев И.С. Указ. изд. Соч. Т. 5. М„ 1980. С. 328.
25.	Лебедев Юрий. Указ. соч. С. 405-406.
26.	Одоевский В.Ф. О литературе и искусстве. М., 1982.
С. 116-118. Далее страницы после цитат указаны в тексте.
27.	Чалмаев В. И.С. Тургенев. Тула, 1989. С. 356.
28.	Лермонтов М.Ю. ПСС. Т. 4. М.-Л., 1948. С. 147-148.
29.	Чалмаев В. Указ. соч. С. 356.
30.	Тиме Галина А. Указ. соч. С. 75.
31.	См., напр.: Данилевский Р.Ю. Нигилизм. (К истории слова
после Тургенева) / / И.С. Тургенев. Вопросы биографии и творчества. Л., 1990. С. 150-156.
32. Данилевский Р.Ю. Миссия гения / / «Русская литература». 1999. №3. С. 6.
33. Тургенев И.С. Указ. изд. Письма. Т. 5. М., 1988. С. 431-432.
34.	«Русская литература». 1985. № 3. С. 152-154. О соотнесенности политической позиции Базарова с позицией «гейдельбергских студентов» пишет П.Г. Пустовойт в кн. «Роман И.С. Тургенева «Отцы и дети» и идейная борьба 60-х годов XIX века». (М., 1960). Однако в другой работе — «Роман И.С. Тургенева «Отцы и дети». Комментарий» (М., 1991) — Пустовойт замечает, что «отдав должное безусловным достоинствам своего героя, Тургенев стремился подчеркнуть несостоятельность теоретических воззрений Базарова при столкновении с всесильной жизнью, бесперспективность его как героя переходной эпохи». (С. 6).
35.	Курляндская Г.Б. Пушкинское начало в творчестве Тургенева // «Спасский вестник». Вып. 5. 1999. С. 16.
36.	Тургенев И.С. Указ. изд. Письма. Т. 5. М., 1988. С. 58.
37.	Там же.
38.	Подчеркнуто мною.— Л.С.
39.	Манн Ю. Базаров и другие / / «Новый мир». 1968. № 10. С. 241.
40.	Там же. С. 242.
41.	Тиме Галина А. Указ. соч. С. 77.
42.	Там же. С. 80-81.
43.	Никитина Н.С. Пушкин и роман Тургенева «Отцы и дети» // «Спасский вестник». Вып. 7. 2000. С. 13-19.
44.	И.С. Тургенев в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1983. С. 211-212.
ЮЗ
И. Тургенев в преддверии крестьянской реформы (по письмам писателя)
Примерно в течение двух с половиной веков (XVII — середина XIX) в мировой литературе процветал жанр повествования в письмах. Возникновение этого жанра в западно-европейской литературе было обусловлено вниманием (идущим от эпохи Возрождения) к индивидуальным качествам личности, что заставляло писателя обращаться к внутреннему миру человека. Считалось, что как нельзя лучше особенности индивидуальной, личной жизни человека могли раскрыться именно в переписке с друзьями. В русской литературе к этому жанру обращались такие корифеи нашей культуры, как Пушкин и Достоевский. Не случайно и Тургенев именно в ту пору, когда его, казалось, больше всего волнует вопрос отмены крепостного права, создает в середине 50-х годов две повести: «Переписка» и «Фауст. Рассказ в девяти письмах» — и пишет для «Современника» рецензию на «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» С.Т. Аксакова в форме письма к издателю. Не случайно, потому что проблема крепостного права для него неразрывно связана с проблемой личного достоинства, прав человека как неповторимой индивидуальности.
Тема становления личности, нравственного осознания собственного достоинства, прав человека — вообще одна из центральных тем творчества Тургенева. Эта проблема в русской литературе приобретала особенно острое значение в эпоху крепостничества, как экономического, так и нравственно-бытового, в эпоху подавления личностного начала в человеке.
Однако в русской литературе в начале XIX в. эпистолярный жанр получает свое развитие в дружеской переписке литераторов. М.П. Алексеев объясняет это своеобразие русского литературного процесса в эпоху крепостного права цензурным гнетом: «Чем сильнее был цензурный гнет, тем большее распространение получала рукописная литература и тем самым повышалась роль утаенных от цензурного досмотра эпистолярных листков, по необходимости восполнявших все виды легальной печати: они были хроникой новостей, достопримечательных событий общественной жизни и комментарием к ним, изложением заветных мыслей и чувств, которыми стоило поделиться с доверенными лицами»1.
Этой атмосферой культа «дружеского письма» Тургенев был окутан с юности. «Перепиской русских писателей, в особенности пушкинской поры, как изданной, так и неизданной, Тургенев интересовался на протяжении всей своей жизни»2. И письма-дневники, письма-хроники его матери, которые он получал в молодости, тоже не могли не оставить отпечатка на его эпистолярной стилистике. Вот почему письма Тургенева друзьям можно рассматривать как особый жанр его творчества, в котором наиболее отчетливо проступает общественная позиция писателя. Конечно, зрелый Тургенев жил уже в иную эпоху, и я не назвала бы его письма этой поры, в отличие от его же писем в юности, дневниками, тем более рассчитанными на дружеское чтение вслух. Тем не менее многие его письма — это, несомненно, не только великолепные образцы его литературного творчества, но нередко яркие свидетельства интенсивной эмоционально-духовной жизни писателя и общественного
ЮЗ
деятеля. Зачастую к тому же он в письме к одному своему корреспонденту цитирует свое же письмо к другому.
Нередко мысли, высказанные в каком-нибудь письме, впоследствии обрастали целой образной системой в художественном произведении. К сожалению, письма Тургенева еще недостаточно изучены.
В начале 50-х годов особо выделяются письма к Полине Виардо. Уже в первом письме после возвращения из Парижа в Россию он пишет (4/16 июля 1850 г.): «С завтрашнего дня я начну вести нечто вроде дневника, который буду Вам посылать»3. А вот он пишет через неделю в 6 часов утра обоим Виардо: «Стоит очень мягкое утро; небо теплого серого цвета — уже несколько дней я сплю с открытыми окнами. Я сел за свой стол и думаю о вас. Мое окно выходит во двор; невысокая деревянная ограда отделяет его от другого двора, усаженного деревьями, среди которых стоит приземистая простенькая церковка, белая с зелеными куполами, в византийском стиле: сейчас звонят к заутрене. Я в России — где куртавнельские тополя? Облака начинают сгущаться, округляться: я наблюдаю за их движением — они потихоньку направляются к западу — они идут к вам...». (2, 349). Удивительно красивый маленький литературный шедевр, вполне достойный быть частью художественного произведения. Однако дневника Тургенев не завел, и он будто сердится на себя за это, ибо убежден, что ей хотелось бы «быть в курсе всех мелочей его жизни», и такова эпистолярная традиция в России времен его юности. Тем не менее о себе он пишет меньше всего. Его первые письма из России семейству Виардо заполнены описанием его маленькой дочери, историей его брата, упоминаниями о матери. И вот добрая половина длинного письма (3/15 августа 1850 г.) посвящена описанию тургеневских крестьян Тульской губернии. При этом обращает на себя внимание даже не то, что это описание адресовано иностранке, далекой от понимания быта чужой России, а то, что для Тургенева крестьяне — родные и близкие люди, потому что и у него и у них одна родина: «Я должен все же сказать, что в родном воздухе есть нечто неуло
406
вимое, трогающее вас за сердце. Это невольное, скрытое тяготение тела к земле, на которой оно родилось». (2, 353). Он радуется крестьянскому веселью, восхищен оригинальностью мелодий крестьянских песен, грациозностью танца крестьянок. Крестьянский «наряд показался мне странным и знакомым; я ведь здесь родился, хоть и провел четыре года заграницей». (2, 353). Хотя это письмо обращено к Полине Виардо, оно, вне всякого сомнения, рассчитано на чтение Луи Виардо, который еще в 1846 г. подвиг Тургенева на статью о крепостном праве, а во время охоты с Тургеневым в России заинтересовался драматической историей русского крестьянина. Интерес Луи Виардо, республиканца по убеждениям, к положению российских крестьян не случаен. Он приехал в Россию вместе с женой на ее гастроли как раз в то время, когда, по словам Герцена, «с 1842 года главным занятием мыслящих русских было обдумывание способа раскрепощения крестьян. Все другие задачи зависели от этого»1.
Тем не менее тема крестьянства, крепостного права в письмах Тургенева не только семейству Виардо, но и русским друзьям до 1857 г. почти не встречается. Однако вынужденно поселившись в 1852 г. в Спасском5, Тургенев столкнулся с тем, что его управляющий Н.Н. Тютчев с его полной непрактичностью не в состоянии заниматься хозяйственным управлением имениями. И хотя Тургенев сам был в хозяйственных вопросах человеком в высшей степени непрактичным, он решает заняться хозяйством и обращается к Д.Е. Колбасину с предложением стать его помощником в этом деле. Да, помощником. После того как Колбасин дал согласие, Тургенев пишет ему: «Мне именно нужен помощник — а не администратор — мне нужно, чтобы я не был один в таком трудном деле, каково управление имением, обремененном долгами». (2, 254). Любопытно при этом, что Тургенев уже в 1853 г. пытается от ведения хозяйства по-дворянски перевести крестьян на самоуправление: «Мне управитель не надобен,— пишет он Колбасину,— это по моим средствам дорого — и бесполезно. Я желаю завести в
10?
каждой деревне крестьянское управление с бурмистром и земским (оно уже так и существует) — а в Спасском будет только центральный пункт для распоряжений — продажи хлеба и т.д.». (2, 248). Колбасин приехал в Спасское в октябре 1853 г., а 23 ноября Тургенев пишет своему дяде: «...сегодня пришло ко мне письмо от гр<афа> Орлова с объявлением мне свободы и позволения выезжать в столицы. Мне также пишут из Петербурга, что мне нужно явиться туда хотя на короткое время для принесения моей благодарности. Вследствие этого прошу тебя, если тебе возможно, приехать сюда как можно скорее, чтобы переговорить со мной и взять на руки дела». (2, 280). Тургенев счастлив. Но его союз с Колбасиным по экономическому реформированию своих имений распадается. С приездом дяди многое возвращается на круги своя. Представления дяди и племянника о том, каким должно быть дворянское и крестьянское хозяйство, не совпадают. Дяде привычнее натуральное хозяйство, основанное на крепостном праве.
Но вот наступает 1857 год, год начала официальной подготовки к крестьянской реформе, и переписка Тургенева с друзьями наполняется «крестьянской» тематикой. Он полон планов по реформированию хозяйства в своих имениях. Впервые эта тема возникает в письме к Л. Толстому 4/16 июня 1857 г. из Германии: «Мои планы — вот какие. Я пробываю здесь до половины августа — потом еду в Париж, беру мою дочку и еду в имение г-на Виардо, где пробываю три недели или месяц — самое большое; потом, благословись, пускаюсь в Россию — и если не в конце сентября, то уже, наверное, во время выборов буду в Спасском и, следовательно, у Вас. Надобно будет подумать на месте о крепостном вопросе, да и не только подумать, но и сделать что-нибудь. По крайней мере следует начать это дело». (3, 235). Планы, как видим, еще совсем неопределенны: «сделать что-нибудь», «начать это дело». К этому месту письма во втором издании академического Полного собрания сочинений и писем И.С. Тургенева дано примечание: «Деятельной подготовкой освобождения своих крестьян в связи с при
ближающейся реформой Тургенев начал заниматься значительно позже — в 1859 г.». (3, 549). Однако в архиве Калужской области (ГАКО) сохранилась обширная переписка «о имении помещика Ивана Сергеевича Тургенева (в других делах — Коллежского секретаря Ивана Сергеевича Тургенева) по Калужскому губернскому правлению» об уплате или неуплате задолженности по займу Московской Сохранной Казне6. Имение Тургенева в Жиздринском уезде Калужской губернии было заложено. Из переписки явствует, что все крестьяне этого тургеневского имения уже в 1857 г. были переведены на оброк. В главном же его имении — Спасском Мценского уезда Орловской губернии — крестьяне еще остаются на барщине. Там уверенно хозяйствует дядя писателя.
В ноябре 1857 г. Тургенев из Рима спрашивает у графини Е.Е. Ламберт: «А что делается у нас в России?» — и высказывает уверенность, что «будущей зимой, если бог даст, я буду землевладельцем, но уже не помещиком и не барином», потому что «в мае месяце я надеюсь прибыть в деревню — и не выеду оттуда, пока не устрою моих отношений к крестьянам». (3, 270). Тем не менее зимой следующего, 1858 года Тургенев еще оставался «помещиком» и «барином». Не так просто оказалось решение этого вопроса. Перевод крестьян на оброк и размежевание с ними шли медленно как по объективным, так, видимо, и по субъективным причинам; скорее всего, дядя-управляющий серьезно сопротивлялся «новым порядкам». Подтверждение этому мы находим в письме Л. Толстому от конца ноября/начала декабря 1857 г.: «До меня уже не впервые доходят слухи, что мой дядя не так управляет моим именьем, как следовало. Что ж мне делать? <...> Зато я решился посвятить весь будущий год на окончательную разделку с крестьянами; хоть все им отдам — а перестану быть «барином». На это я совершенно твердо решился — и из деревни не выеду, пока всего не кончу». (3, 275). Но только в 1859 г., в октябре, Тургенев смог написать И. Аксакову: «С крестьянами я почти везде благополучно размежевался (оставив, разумеется, старое
Ю9
количество земли), переселил их (с их согласия) — и с нынешней зимы они все поступают на оброк, по 3 рубля серебром с десятины; я говорю: я — а я должен бы сказать: мой дядя, которому новые порядки очень не по нутру — но который понял, что старые порядки вернуться не могут». (3, 101. Выделено Тургеневым). Пожалуй, это была самая большая победа писателя: убедить, наконец, дворянина (дядю-управляющего), что «старые порядки вернуться не могут». Далось это Тургеневу, очевидно, нелегко. Вслед за уже цитировавшимся письмом Л. Толстому Тургенев обращается к братьям Колбасиным: «Дошло до сведения моего, что дядя управляет скверно и разоряет мужиков. Соберите справки и отвечайте мне откровенно и положительно; это мне очень нужно — я надеюсь на вашу дружбу». (3, 276).
В 1858 г. Тургенев не только ведет «наступление» на дядю-управляющего. Его письма этого года свидетельствуют о его активности в деле подготовки крестьянской реформы и решительном настроении. «Давно ожиданное сбывается — и я счастлив, что дожил до этого времени»,— пишет он Л. Толстому. (3, 291). Он отправляет письмо (к сожалению, неизвестное) «к нашему предводителю...». (3, 291). Надеется на 2-е издание «Записок охотника», беспокоится, выбросил ли Некрасов при перепубликации поэмы «Помещик» строфу о славянофилах (3, 294), так как считает славянофилов союзниками в осуществлении реформы. Сообщает П.В. Анненкову о письме в «Le Nord» в защиту славянофилов, подчеркивая при этом, что «они-то больше всех и хлопотали о нем (то есть об освобождении крестьян — Л.С.). Я в этом письме заступаюсь за них с этой только точки зрения*. (3, 295. Выделено Тургеневым). Пишет тому же Анненкову, что «сошелся» с людьми, активно ратующими за отмену крепостного права. И все это люди «умные» и «милые». (3, 295).
Письма к русским 1857 и 1858 годов полны радостного ожидания перемен, в них чистым родником бьет радостное возбуждение. А тон писем к Полине Виардо в 1858 г. совершенно иной по сравнению с письмами к русским и по срав
//0
нению с первыми письмами к ней. Они по-прежнему длинны и подробны, но сдержанны и в основном лишь информативны, особенно в той части, где речь идет о подготовке в России крестьянской реформы. Как будто и не любимой женщине, как было в начале переписки, адресованы эти письма. Это естественно, ибо Тургенев, наверное, понимал, что иностранка вряд ли может почувствовать, почему в России «все завертелось» и «толкам и спорам нет конца». Однако чрезвычайно любопытно отметить то обстоятельство, что Тургенев не сомневается в том, что семейству Виардо этот вопрос интересен, и он его обсуждает с ним. Он пишет дочери, сообщая ей о своей поездке в Тулу для участия в выборах губернского комитета по подготовке крестьянской реформы (по улучшению быта крестьян): «Г-жа Виардо, вероятно, рассказала тебе, зачем я ездил в Тулу (наш губернский город)...»7. И тут же добавляет: «...думаю, что тебя это не очень интересует». (3, 400). Ни разу в письмах к дочери Тургенев не упоминает о том, что П. Виардо могла что-либо сообщить ей о ее отце. А тут он не сомневается: это событие достаточно важно для «г-жи Виардо», чтобы промолчать о нем. При этом, обратим внимание, Тургенев не просто между другими событиями сообщает о каком-нибудь факте своего участия в подготовке реформы. Напротив, на фоне общих фраз о своих личных делах он подробно рассуждает о том, что происходит в России в связи с подготовкой крестьянской реформы, как о вопросе не только интересном, но и хорошо знакомом корреспондентке. Именно по письмам к Полине Виардо можно судить не только об эмоциональном состоянии, настроении Тургенева, но о том, что именно происходит в России; именно в письмах к П. Виардо мы находим не столько эмоциональный, сколько исторический (научный, если хотите) подход к российским событиям. Например, 1 февраля 1858 г. он пишет о своем пребывании в Риме: «Работал я мало, но повидал многое, в особенности многих — русских, англичан и т.д. Тем не менее я нашел время написать довольно большую записку (это между нами) о необходимости основания в России специально
го еженедельного журнала, предназначенного исключительно для обсуждения вопросов, связанных с освобождением крестьян». Но он не просто сообщает об этом, Тургенев объясняет иностранке, далекой, казалось бы, от экономических и социальных проблем России, зачем это нужно: «Подавляющее большинство дворян боится намерений правительства и готовится оказать ему противодействие; единственное средство их успокоить — прибегнуть, разъяснив все трудности положения, к самой широкой гласности; но это средство противоречит всем застарелым традициям нашей бюрократии; и я сильно сомневаюсь, что моя записка, хотя она и будет прочитана в верхах, сможет что-либо изменить. В конце концов, надо пытаться, а там — будь что будет». (3, 370). Или вот, например, 18/30 июня 1858 г. из Спасского: «...я много трудился над романом, который начал, и надеюсь окончить к наступлению зимы; потом ездил на охоту за 150 верст отсюда и потерял 5 дней, потому что болота были еще пусты, время перелета дупелей и бекасов еще не наступило. В то же время я вместе с дядей занимаюсь устройством моих отношений с крестьянами: начиная с осени они все будут переведены на оброк, то есть я уступлю им половину земли за ежегодную арендную плату, а сам для обработки моих земель буду нанимать работников. Это будет только переходное состояние, впредь до решения комитетов; но ничего окончательного нельзя сделать до тех пор». (3, 399. Выделено Тургеневым).
Совершенно очевидно, что Тургенев пишет не Полине Виардо, а ее мужу, как и он, страстному охотнику, а главное — республиканцу, поведавшему в своей книге об охоте в России о страшной истории русского крепостного крестьянина и подвигнувшего Тургенева опубликовать во Франции к этому времени уже две записки о крепостном праве в России. Потому Тургенев так легко, не затрудняясь никакими пояснениями (хотя дочери вынужден объяснить, что Тула — «наш губернский город»), пишет будто бы французской певице о российских проблемах. Опираясь на русскую эпистолярную традицию начала века избегать цензуры, он
избирает своим адресатом известную певицу, не интересующуюся общественными вопросами, чтобы через нее общаться со своим единомышленником (в вопросе о положении русских крестьян) и другом — Луи Виардо, не опасаясь цензуры, не прибегая к эзопову языку и умолчаниям. Предполагаю, что устная договоренность об этом между Тургеневым и супругами Виардо существовала. Потому Тургенев и уверен, будто «г-жа Виардо» не могла не рассказать его дочери, зачем он ездил в Тулу. Но так как он понимает, что такая поездка отца его дочь не интересует, то это явное свидетельство того, что Тургенев не сомневается: его дочь непременно «объяснится» с «г-жой Виардо», а та расскажет об этом мужу. Он устал (выборы в Туле прошли в бурных спорах), ему трудно сейчас писать обстоятельное письмо Виардо, и он пишет коротенькое письмецо дочери, в котором сообщает о тульских выборах и своем участии в них, чего раньше никогда не делал в письмах к ней.
Собственно, в письмах Полине Виардо затрагиваются в связи с готовящейся в России реформой два самых волнующих Тургенева вопроса: гласность и необходимость освобождения крестьян с земельным наделом8. Тургенев констатирует непривычное для России общественное состояние в условиях гласности; занимает твердую позицию по вопросу наделения крестьян землей за выкуп; пишет о сопротивлении большой части дворянства реформе; поддерживает императора в том, что он «один... препятствует чрезмерному усилению реакции; поэтому мы, более чем когда-либо, сочувствуем правительству». (3, 404). В письмах к Виардо прослеживается твердая, последовательная антикрепостническая позиция Тургенева и стремление как можно скорее снять с себя «клеймо владельца душ». (3, 403. Выделено Тургеневым). Эти письма свидетельствуют также о том, что уже в 1857 и 1858 годах Тургенев активно занимается в своих имениях подготовкой к крестьянской реформе. Другое дело, что результаты этой деятельности начали сказываться, очевидно, лишь в 1859 г. Не только дядя-управляющий, но и сами крестьяне боялись перемен, это затрудняло

Тургенева, и потому закончить, а не начать задуманное он смог лишь в 1859 г. Кроме того, следует заметить: обычно забывают, что имения Тургенева не ограничивались обжитым и ныне всемирно известным Спасским в Орловской губернии, куда он всегда стремился и которое в письмах обычно называл деревней. Да, в Спасском жил дядя-управляющий, которому «старые порядки» были удобнее, поэтому все предреформенные изменения именно в родном Спасском произошли позднее, в 1859 г. Отсюда ошибочное представление о том, будто только в этом году Тургенев начал в своих имениях подготовку к реформе. В этом году он ее почти завершил, о чем свидетельствует уже цитированное письмо к И.С. Аксакову.
О том, как тяжело далась Тургеневу ломка «старых порядков» в своих имениях и как настойчиво он тем не менее стремился к утверждению «новых порядков», можно судить по его письму к Д.Е. Колбасину от 8/20 апреля 1858 г. Он пишет: «Известия из Спасского меня смущают, и я чувствую, что присутствие человека дельного там необходимо». (3, 317). Тургенев просит своего приятеля приехать в Спасское заняться подготовкой решения крестьянского вопроса. В связи с этим он пишет дяде; письмо это, к сожалению, неизвестно. Но Тургенев цитирует обширный отрывок из этого письма в письме Колбасину. По этому отрывку вполне можно судить о решительности и деловой активности Тургенева в подготовке крестьянской реформы в своих имениях: «Так как разрешение крестьянского вопроса тебе кажется весьма трудным и почти невозможным, а между тем я желаю, чтобы все приготовительные работы для этого дела были сделаны, то я предложил Дмитрию Колбасину (и надеюсь, что он примет мое предложение) — приехать в Спасское и, в ожидании моего приезда, вместе с тобою подготовить все нужные описи, реестры, планы, словом, заменить меня в этом деле; а когда я прибуду, тогда мы сообща примемся за разрешение этой трудной задачи, которую, однако, разрешить, так или сяк, необходимо...». (3, 317. Выделено Тургеневым). Заканчивает Тургенев свое письмо Колба
Ш
сину замечательной, не требующей комментариев фразой: «Что же касается до моих инструкций,— в деле устройства крестьян,— то вот они, в двух словах: я готов на все жертвы». (3, 317. Выделено Тургеневым).
В переписке с друзьями в 1859-1860 гг. неизменно присутствует «крестьянская» тема. Но следует особо отметить два письма Н.И. Тургеневу (декабристу): 5/17 декабря 1859 г. и 10/22 февраля 1860 г.
В декабрьском письме писатель выражает уверенность в том, что «Указ будет обнародован весной», потому что «великое дело освобождения идет успешно». (4, 425). Важно, однако, отметить, что небольшое письмо дает возможность утверждать, что писатель рассматривает крестьянскую реформу лишь как часть реформирования всего экономического и социального устройства России. «Судебные реформы, по достоверным сведениям, также не заставляют долго ждать»,— пишет он декабристу, который еще в начале века создавал свой план реформ в России. (4, 423).
Но председатель редакционной комиссии по подготовке крестьянской реформы Я.И. Ростовцев неожиданно умер. В февральском письме следующего года Тургенев выражает сожаление по поводу его смерти («Смерть эта в настоящих обстоятельствах — бедственна».— 4, 153), так как Ростовцев был последовательным сторонником отмены крепостного права на либеральных началах. Обнародование реформы действительно задержалось на год. Тем не менее Тургенев в этом письме выражает уверенность в том, что дело освобождения крестьян уже остановить нельзя. Письмо написано по-русски, и в нем прослеживается глубокое понимание того, что за экономические преобразования грядут в России. И Тургенев к ним готов. Не случайно в письме дяде-управляющему 17/29 мая 1859 г. он свое «дворянское гнездо» Спасское называет уже фермой. (4, 44). Россия переходит к организации наемного труда. Это в корне меняет самый принцип хозяйствования. Больше того, в письме декабристу (Н.И. Тургеневу) чувствуется, что для писателя (И.С. Тургенева) неприемлема крестьянская община. При
143
этом замечательно, что Тургенев-писатель понимает: и сами крестьяне в такой общинной организации хозяйственных отношений не заинтересованы. «Неизвестно,— пишет он Николаю Ивановичу,— как мне будут платить оброк; на круговую поруку крестьяне соглашаются неохотно». (4, 154). Об этом же он писал И. Аксакову тремя месяцами раньше: «О мире, об общине, о мирской ответственности в наших околотках никто слышать не хочет... т.е. они (крестьяне) дорожат миром — только с юридической точки зрения, как самосудством, если можно так выразиться. Но никак иначе». (4, 101. Выделено Тургеневым). Иными словами, сами крестьяне понимают, что ведение общинного хозяйства, когда крестьянин снова не является полноправным собственником земли, экономически невыгодно.
Радуясь грядущим переменам, Тургенев видит неизбежность смутного переходного периода: «Крестьяне перед разлукой с «господами» — становятся, как говорится у нас, ко-заками — и тащут с господ все что могут: хлеб, лес, скот и т.д. Я это вполне понимаю — но на первое время в наших местах исчезнут леса, которые все продают теперь с остервенением. Ничего: лес вырастет — и уже не кое-где и не кое-как, а по указанию науки. Трезвости у нас нет — такой пьяный уголок». (4, 101. Выделено Тургеневым). Итак, лес вырастет, тем более Тургенев уверен, что изменение системы хозяйства повлечет за собой хозяйствование по науке (о чем он писал еще в своей записке «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине»); «смута» минует. Беда в другом — «трезвости у нас нет». Удивительно тонким знатоком всех сторон крестьянской души был Тургенев... Да и оброк крестьяне не торопились Тургеневу платить: «А деньги мне крайне нужны,— пишет он П. Анненкову 19 ноября/1 декабря 1860 г.,— при теперешних моих больших расходах — и при оказавшемся нежелании моих мужичков платить мне оброк, за который они хотели быть благодарны по гроб дней». (4, 285. Выделено Тургеневым). Повторяет он это и в письме Е. Колбасину 13/25 декабря 1860 г.
776
Наконец, время приближается к долгожданному Указу, и письма Тургенева к друзьям наполняются нетерпеливым ожиданием, а затем радостью: свершилось! «Время ведь необыкновенное», «не могу ни о чем другом писать». (П. Анненкову 6/18 марта 1861 г.— 4, 301).
Следует отметить переписку с Герценом. Живя за границей, Герцен и Тургенев, мужавшие в свое время в атмосфере «дружеского письма» как источника неподцензурной хроники новостей, предназначенного для чтения вслух, а не являвшегося сугубо личной перепиской, пользовались письмами друзей Тургенева для информации читателей «Колокола» о том, что происходит в России. Так, Тургенев посылает Герцену копию письма Анненкова, «писанного на другой день великого дня, т.е. 6-го марта» (на следующий день после обнародования манифеста об отмене крепостного права). В этом письме Анненков сообщает о чтении манифеста прихожанам, которые «в мертвом молчании выслушали речь» попа. А письмо самого Тургенева Герцену от 1/13 марта 1861 г. из Парижа Герцен опубликовал в № 94 «Колокола» в разделе «Последние новости»: «Вчера получены здесь письма от разных официальных лиц (Головнина и др.) об окончании крестьянского вопроса. Главные основания редакционной комиссии приняты; переходное время будет продолжаться 2 года (а не 9 и не 6), надел остается весь — с правом выкупа. Плантаторы и в Петербурге и здесь в ярости неизъяснимой: здесь они кричат, что проект — нелиберальный, сбивчивый и т.д. Мне обещали доставить сегодня один уже отпечатанный экземпляр Положения, который прислали из Петербурга. Спишу главные пункты и пошлю тебе. Манифест, написанный Филаретом, выйдет в то воскресенье, т.е. через 9 дней. Государю приходилось по иным пунктам быть в меньшинстве: 9 человек против 37. Самыми либеральными людьми в этом деле оказались: Конст. Ник., Блудов, Ланской, Бахтин и Чевкин. Выбивается медаль со словом благодарю — и с вензелем государя, которая будет роздана от имени государя всем

членам комиссий, комитетов и т.д. Воображаю, как ее иные примут.
Плантаторы оттого так взбеленились, что в последнее время распространялись слухи о принятии гагаринского проекта, т.е. 1/4 надела и т.д. Впрочем, говорят, и в печатном экземпляре — это находится в примечании сотте ипе chose facultative. Непонятно — но такими словами мне это передал один придурковатый плантатор, читавший манифест.
Дожили мы до этих дней, а все не верится, и лихорадка колотит, и досада душит, что не на месте...». (4, 299. Выделено Тургеневым).
Однако радость радостью, а дело делом. В середине мая 1861 г. Тургенев приехал в Спасское и пишет оттуда графине Ламберт: «Уже более недели, как я здесь. Имел очень дружелюбное объяснение с мужиками, которые довольны — так как мои условия для них крайне выгодны — но об выкупе, то есть согласия на участие в выкупе — и слышать не хотят. У нас везде довольно смирно и тихо; большая перемена, происшедшая после манифеста, состоит в том, что крестьяне поняли и узнали свои права и крепко на них настаивают (так, напр., теперь уже ни один крестьянин не работает более трех дней в неделе); обязанности свои они исполняют с меньшей охотой. Это надо было ожидать — после 200-летнего бесправия; но перемелется — мука будет.— Здесь у нас еще не назначены мировые посредники: как только это будет сделано — я приступлю к уставным грамотам,— а там и к выкупу, без участия мужиков. Беда в том, что многие не хотят идти на оброк». (4, 324-325). Уставная грамота — это официальный договор между помещиком и крестьянином, по которому устанавливалось, сколько земли и какие земли отходят крестьянам, какова сумма выкупа и т.п. Сумма выкупа исчислялась из суммы оброка, поэтому необходимо было перевести крестьян с барщины на оброк; непонимание крестьянами того, что происходит (отсюда их упрямство), затрудняло проведение реформы. «Без участия мужиков» (тургеневские крестьяне

были уже на оброке) писатель мог провести сделку о выкупе, потому что повсеместно дворянские имения к этому времени были заложены; долг помещика казне должен был быть рассчитан как 4/5 стоимости выкупа; таким образом, долг помещика переводился на крестьян как кредит государства крестьянам; 1 /5 от суммы выкупа крестьяне должны были заплатить помещику, но Тургенев отказался получать с крестьян эти деньги, «простил» им, как тогда говорили, эту долю выкупа.
Чрезвычайно интересно письмо Тургенева В.П. Боткину, которое он написал 22 мая 1861 г. из Спасского. Оно ярко характеризует Тургенева как человека, который глубоко понимал суть не только самой реформы, но и причины (которые отчасти явились для него неожиданными), по которым реформа могла застопориться. «Переворот произведен,— пишет Тургенев,— ...ни прежних бар, ни прежних мужиков, ни прежних отношений уже нет. Крестьяне узнали свои права и настаивают на них». (4, 330). Однако «затруднения предстоят громадные», и состоят они в следующем: «мужики не идут на оброк», потому что вышло послабление в барщине, и она теперь кажется мужикам проще и выгоднее, чем самому зарабатывать себе на прожитье и оброк; «мужики не идут на выкуп», потому что прошел слух, будто царем земля будет им отдана даром, а оброчные, дескать, уже «обвязались». Но дело не только в крестьянах. Тургенев подчеркивает неумение (а зачастую и нежелание) губернских комиссий и «особенно мировых посредников» вести реформу. Кроме того, сказывается традиция натурального хозяйства, в результате чего «доверия в наши финансы, в будущие облигации не существует». Тем не менее Тургенев настроен оптимистично, он уверен, что «дело все-таки пойдет, потому что если камень раз покатился с горы, то уже добежит до долины». (4, 331. Все выделено Тургеневым). Только «надо иметь терпение»,— замечает он в письме В.Я. Карташевской 6/18 июня 1861 г. в связи с «затруднениями» в реформе. (4, 339). О том же пишет Тургенев Анненкову и Д. Колбасину.
449
Анализируя переписку Тургенева конца 50-х — 1861 годов, можно с уверенностью сказать, что отмена крепостного права в России была для него одним из важнейших событий в это время. При этом следует заметить, что крестьянскую реформу Тургенев рассматривал не только как восстановление крестьянина в правах человека. Для него отмена крепостного права означала полное экономическое и социальнонравственное преобразования во всех сословиях. Он считал крестьянскую реформу первым шагом России по пути либерально-демократической эволюции.
Нельзя обойти вниманием еще один вопрос, возникающий в переписке Тургенева. Он пишет А.М. Маркович в том же 1861 г. из Спасского: «До 3/ 15-го августа, а может быть, и до 15/27-го я в деревне: оканчиваю свой роман, устраиваю свои отношения с мужиками, завожу школу и т.д.». (4, 332). Роман — «Отцы и дети». Обратим внимание, что работал над ним Тургенев в самый разгар устройства «своих отношений» с крестьянами, что не могло не отразиться на романе, и следовательно, именно начавшиеся в России экономические и социальные преобразования были одной из основных тем романа. Но в этом письме в одном ряду с романом и крестьянской реформой стоит упоминание о создании школы для крестьян. Через три недели в письме к графине Ламберт, вновь затрагивая тему отношений между помещиком и крестьянами в связи с начавшейся реформой, Тургенев пишет: «Неужели Вы воображаете, что я не вижу насквозь русского мужичка? Народ без образования (я употребляю это слово в смысле гражданском — не в ученом или литературном смысле) всегда будет плох, несмотря на всю свою хитрость и тонкость. Надо, с одной стороны, вооружиться терпением — ас другой — стараться учить их». (4, 345. Выделено Тургеневым). Таким образом, вопрос о просвещении сливается для Тургенева с вопросом о гражданственности и нравственности, без чего невозможны экономические и социальные преобразования. Вот почему одним из моментов осуществления реформы в Спасском является для него организация школы для крестьянских де
J20
тей. Вот почему, переводя своих жиздринских крестьян на оброк еще в 1857 г., он отдает им барский флигель под школу для их детей. Но идея просвещения в соединении с необходимостью экономических и социальных преобразований была особенно отчетливо сформулирована в России декабристами9.
Не мешает здесь вспомнить о малоизвестном эпизоде из жизни Тургенева.
В 1859 г. два месяца И.П. Огрыжко издавал в Петербурге на польском языке газету «Слово». На 15-м номере она была запрещена, а ее издатель посажен в Петропавловскую крепость. Поводом к такой расправе над газетой стала публикация приветственного письма к издателям газеты И. Огрыжко и А. Чайковскому известного польского политического деятеля И. Лелевеля, противника самодержавия, эмигранта, сторонника независимости Польши. Лелевель считался в России «государственным преступником». Однако в его приветствии новому польскому изданию не было ничего антиправительственного и крамольного. Редакция сочла естественным тепло отозваться на приветствие Лелевеля. Тем не менее такая «дерзость» со стороны издателей возмутила наместника в Польше князя М.Д. Горчакова.
Несколько человек, в том числе Тургенев, обратились к царю с письмами в защиту Огрыжко. Воздавая должное Александру II, «который мудро начал и с твердостью продолжает великое дело освобождения крестьян» (4, 398), он тем не менее имеет смелость написать далее, имея в виду арест Огрыжко: «Никогда еще, государь, в течение последних четырех лет, общественное мнение так единодушно не выражалось против правительственной меры». (4, 398).
Какое отношение история с арестом Огрыжко имела к подготовке «освобождения крестьян» и почему вмешался Тургенев? Дело в том, что в 1858 г. в связи с начавшейся подготовкой к крестьянской реформе польским помещикам было разрешено организовать земледельческое общество, а для «подспорья ему» были открыты приюты, воскресные и ремесленные школы для крестьян. Петербургские поляки
тоже потребовали себе свобод: разрешить им организовать польскую типографию и издавать «журнал» на польском языке (газету «Слово»), Но очень скоро русское правительство почувствовало, что польское земледельческое общество со своими школами может оказаться политической бомбой замедленного действия10. Естественно, больше всех забеспокоился князь Горчаков, которому после освобождения Огрыжко было предложено извиниться перед министром, «по ведомству которого произошла никем не ожидан-ная кутерьма», и который, возмутившись этим, даже заявил: «Если вы станете здесь так действовать, то мне придется очень скоро стрелять в Варшаве картечью»11.
Письмо Тургенева широко распространялось в обществе. Герцен даже считал, что это Тургенев сумел убедить царя освободить Огрыжко. Он пишет М.К. Рейхель 19 апреля 1859 г.: «Знаете ли Вы, что Ив. Тургенев писал государю о заключении Огришки в Петропавловскую крепость — и его государь по письму Тургенева велел выпустить»12. Через месяц ей же: «Примите циркуляры о пьянстве <...> и, если интересно, дело Огришки. (Вы знаете, что его спас И. Тургенев из тюрьмы, он писал государю — каков?)»13. Очевидно, Герцен все-таки преувеличивает роль Тургенева в этом деле. За Огрыжко хлопотали и более приближенные к царю люди. Но нравственная и общественная оценка поступка Тургенева в письмах Герцена, несомненно, справедлива, тем более что поляки, открыв повсеместно школы для крестьян, как бы воплощали в жизнь его идеал просвещения, его «аннибаловскую клятву»14. «Просветительский протест против крепостничества» объединил Тургенева с поляками.
В 1874 г. С.А. Венгеров, задумав написать биографию Тургенева, обратился к нему с письмом, в котором, в частности, писал: «Одно мне не объяснилось ни из печатных источников, ни из рассказов некоторых лиц, с Вами знакомых. Оно тесно связано с Вашими идеями о крепостном праве, с Вашей пропагандой его отмены и облегчения не только правительством, но и частными людьми. В связи с этим обстоятельством я хочу предложить Вам один вопрос. Вопрос
/22
этот принадлежит к категории, именуемой в общежитии «щекотливой». <...>
...Иван Сергеевич! Я не имею чести быть с Вами знакомым, ни разу даже не видел Вас. Все это не мешает мне, однако же, иметь о Вас очень определенное представление, чего таить, самое лучшее. Мне было бы поэтому больно узнать о Вас поступок, не гармонирующий с Вашей литературною деятельностью, не подходящий под тот симпатичный ореол, которым окружен в моих глазах автор «Записок охотника». Вследствие этого-то высокого моего мнения о Вас, мне кажется, что Вы, как человек, так красноречиво и многозначительно восставший против крепостничества, должны были, сделавшись после смерти Вашего отца владельцем его имения, освободить доставшихся Вам крестьян. Сделали ли Вы это? А если не сделали, то какие уважительные причины заставили Вас не осуществить на деле то, что Вы таким искренним и убежденным тоном проповедывали в Ваших прекрасных повестях...»15.
Из этого письма с совершенной очевидностью следует, что юный Венгеров, родившийся в 1855 г., будучи человеком иной эпохи, чем Тургенев, еще не представляет себе, каким длинным и тернистым был путь России к отмене крепостного права, сколько лучших ее граждан поплатились жизнью, либо свободой за право крестьянина считаться человеком. Тот же Тургенев полтора года находился под надзором полиции за те же «Записки охотника», которыми так восхищаются теперь ровесники Венгерова, а князь Львов (цензор) за разрешение их к печати был уволен в отставку без пенсии. Он не знает, что крестьянин мог по закону принадлежать к крестьянскому сословию только в крепостном состоянии. Выходя на «волю», он терял статус крестьянина и должен был определиться в другом сословии. Тургенев же поэтому считал, что нужно освобождать не отдельных крестьян, а отменять крепостное право законодательно, сохранив крестьянское сословие в России и придав ему статус, юридически равный с другими сословиями. Тем не менее с неменьшей очевидностью из этого письма следует, что глав

ной заслугой Тургенева как писателя его современники (как ровесники, так и младшие поколения) считали выраженный в его творчестве протест против крепостничества.
Тургенев ответил Венгерову любезным письмом, объяснив, что «владельцем душ» он стал лишь после смерти матери в 1850 г. И тогда же, как пишет он, «я немедленно отпустил всех дворовых на волю, пожелавших крестьян перевел на оброк, всячески содействовал успеху общего освобождения, при выкупе везде уступил пятую часть — ив главном имении не взял ничего за усадебную землю, что составляло крупную сумму. Другой, быть может, на моем месте сделал бы больше и скорее; но я обещал сказать правду, и говорю ее, какова она ни есть. Хвастать ею нечего; но и бесчестья она, я полагаю, принести мне не может»16.
Процитировав этот отрывок из письма Тургенева, Венгеров замечает: «Да, действительно, бесчестья тут мало, а чести-то наберется довольно много»17. Лучше не скажешь: чести в делах и мыслях Тургенева было много.
Примечания.
1. Тургенев И.С. ПСС и П, изд. 2. Письма. Т. 1. М., 1982. С. 11.
3.	Там же. Т. 2. М., 1987. С. 345. В дальнейшем все цитаты из писем И. Тургенева даны по этому изданию, в тексте в скобках первая цифра обозначает том, вторая страницу.
4.	Герцен А.И. Собр. соч.: В 30-ти томах. Т. XII. М., 1957.
5.	Главное имение Тургенева в Орловской губернии, куда он был выслан под надзор полиции в 1852 г. Поводом для этого стала статья на смерть Гоголя, но все понимали, что причина — «Записки охотника» и пребывание Тургенева в Париже в 1848 г.
6.	См.: ГАКО. Дела в ф. 62, оп. 14.
7.	Внебрачная дочь Тургенева от белошвейки его матери воспитывалась в семье Виардо.
8.	См., например, кроме цитированных, также письма от 18/29 ноября 1858 г., 12/24 декабря 1858 г., 30 декабря 1858/ 11 января 1859 г.

9. Любопытно отметить, что Лев Толстой увлекся педагогическими идеями и открыл в Ясной Поляне школу для крестьянских детей после общения со своим дальним родственником декабристом князем Сергеем Волконским, возвратившимся из Сибири по амнистии 1856 г. Следует помнить также, например, что Н.И. Тургенев, приехав в Россию в 1857 г. (после амнистии), в своем единственном сохранившемся небольшом имении в Тульской губернии сразу перевел крестьян на оброк, устроил больницу для них и школу для крестьянских детей. Не случайно и Николай I, «простив» Пушкина, дает ему «задание»
написать записку о «воспитании».
10.	См.: «Русский архив». 1870. Стлб. 1852-1858.
11.	Там же.
12.	Герцен А.И. Собр. соч.: В 30-ти томах. Т. XXVI. М„ 1962. С. 255.
13.	Там же. С. 267.
14.	См.: Лебедев Юрий. Тургенев. М., 1990. С. 82.
15.	Русская литература в ее современных представителях. Критико-биографические этюды Семена Венгерова. Иван Сергеевич Тургенев. Часть 1. Спб., 1875. С. 98-99.
16.	Тургенев И.С. ПСС и П, изд. 1. Письма. Т. X. М.-Л., 1965. С. 256.
17.	Венгеров С. Указ. соч. С. 100.

Содержание______________________________________
Введение....................................     3
1852 год в творчестве И. Тургенева.............. 5
Природа и человек в повести «Поездка в Полесье». 23
Проблема «естественного человека» и цивилизации в повести Тургенева «Фауст. Рассказ в девяти письмах».. 34
И. Тургенев о дворянстве....................... 48
Несколько замечаний о романе «Отцы и дети»..... 73
И. Тургенев в преддверии крестьянской реформы (по письмам писателя)......................... 104
126