Автор: Зинченко В.П.  

Теги: философия   психология   история философии  

ISBN: 978-5-98712-657-8

Год: 2016

Похожие

Стиль мышления: проблема исторического единства научного знания. К 80-летию Владимира Петровича Зинченко

Современные методологические стратегии: Интерпретация. Конвенция. Перевод. Коллективная монография

Густав Шпет и его философское наследие.

Культурно-историческая эпистемология: проблемы и перспективы

Текст 
                    Владимир
ЗИНЧЕНКО
Философское
наследие
ЦГИ «Принт»
Москва - Санкт-Петербург
2016


Главный редактор и автор проекта «Российские Пропилеи» С.Я.Левит
Заместитель главного редактора ИА.Осиновская
Редакционная коллегия серии:
Л.В. Скворцов (председатель), E.H. Балашова, В.В.Бычков,
Г.Э. Великовская, И.Л. Галинская, В.Д. Губин, П.С. Гуревич,
А.Л. Доброхотов, В.К. Кантор, И.В. Кондаков, И.А. Осиновская,
Ю.С. Пивоваров, Б.И. Пружинин, М.М. Скибицкий, А.К. Сорокин,
П.В. Соснов, ТТ. Щедрина.
Научный редактор Т. Г. Щедрина
Составители тома В.Н. Порус, Т. Г. Щедрина
Художник П. П. Ефремов
Зинчецко В.П.
363 Философское наследие / В.П. Зинченко; науч. ред. Т.Г.
Щедрина, сост. Т.Г. Щедрина, В.Н. Порус. - М. ; СПб.: ЦГИ «Принт»,
2016. — 504 с. — ил. — (Российские Пропилеи)
ISBN 978-5-98712-657-8
Настоящий том посвящен 85-летию со дня рождения известного
российского философа и психолога Владимира Петровича Зинченко (1931-2014). В
книгу включены его философские размышления разных лет, в которых про-
блематизируются психологическая теория деятельности, принцип развития и
объективный метод в психологии, сознание как междисциплинарный феномен,
«живое» время и «живое» пространство, а также опыт думания о думаний. Автор
ведет живой разговор со своими «заслуженными собеседниками» - философами
разных лет (ГГ Шпетом, A.A. Ухтомским, М.М. Бахтиным, M.IC Мамардашвили,
В.А. Лекторским и др.). В книгу также включены его интервью последних лет, а
также избранная библиография его трудов. Книга иллюстрируется уникальными
фотографиями из семейного архива В.П. Зинченко
© Левит С.Я., составитель серии, 2016
© Лекторский В.А., вступ. статья, 2016
© Щедрина Т.Г, Порус В.Н. составление тома, вступ. статья, 2016
© Щедрина Т.Г. научное редактирование, 2016
© Гордеева Н.Д , Зинченко A.B. наследники, 2016
© Гордеева Н.Д., Зинченко A.B., фото, 2016
© Вергилес Н.Ю., Велихов Е.П., Величковский Б.М., Давыдов
В.В., Лекторский В.А., Леонтьев А.Н., Ломов Б.Ф., Лурия А.Р.,
Мамардашвили М.К., Мунипов В.М. соавторы, 2016
© ЦГИ «Принт», 2016
ISBN 978-5-98712-657-8


К 85-летию со дня рождения
Владимира Петровича Зинненко


В.А. Лекторский
Предисловие
Перед Вами том Сочинений Владимира Петровича Зинчен-
ко, выдающегося отечественного мыслителя: психолога,
философа, культуролога, гуманитария. Его роль в нашей
науке и культуре была исключительной.
Он начал свою деятельность как блестящий
экспериментатор, изучавший проблематику восприятия (порождение
зрительного образа), а затем действия. Эти исследования привели его к
тематике инженерной психологии, основоположником которой в
нашей стране он стал, как и первым заведующим соответствующей
кафедрой на психологическом факультете МГУ. Затем последовал цикл
работ по эргономике (опять впервые в нашей стране), учебники по
этой тогда новой дисциплине, заведование отделом в Институте
технической эстетики. Это были впечатляющие результаты, к тому же
имевшие непосредственный выход в технику.
Кажется, что для успеха такого рода исследований размышление
над вопросами большой теории вовсе не обязательно. Но это не
относилось к Владимиру Петровичу, для которого имеющий смысл
эксперимент невозможен без хорошей теории. И он создает
функциональную теорию структуры действия и в этой связи заново ставит вопросы о
взаимоотношении деятельности и действия, действия и движения,
действия и сознания, а затем начинает размышлять о том, как соотносятся
культурно-историческая теория развития психики Л.С. Выготского и
теория деятельности А.Н. Леонтьева.
Над последней проблематикой Владимир Петрович думал на
протяжении всей жизни и немало написал на эту тему. То, что он
сделал, оказывается сегодня очень актуальным.
Как известно, в отечественной психологии долго шли споры (они
не угасли до сих пор) о взаимоотношениях культурно-исторической
теории и теории деятельности. Некоторые считают, что эти теории
совершенно разные и даже несовместимые. Деятельностный подход,
разрабатывавшийся С.Л. Рубинштейном, в самом деле во многом
противостоит концепции Л.С. Выготского. Но вот А.Н. Леонтьев
считал свою психологическую теорию деятельности развитием идей
культурно-исторической психологии.
В этой связи хочу заметить, что сегодня и в мировой психологии
делаются попытки противопоставить эти концепции. Об этом я могу
судить на основании личных впечатлений. Я в течение 15 лет был
членом исполкома Международного Общества по изучению культуры и
деятельности, объединяющего психологов разных стран мира, разде-
7


ляющих идеи Л.С. Выготского. Когда речь зашла о названии
Общества, ряд западных психологов резко возражали против упоминания
«деятельности» в этом названии. Они считали, что если идеи Л.С.
Выготского выдержали испытание временем, то разработанная в
советской психологии теория деятельности якобы сошла с исторической
сцены. Мне пришлось участвовать в многочасовой баталии и
добиться того, чтобы слово «деятельность» было упомянуто в наименовании
Общества. А последующее развитие психологии и когнитивной науки
подтвердило мнение о том, что сегодня деятельностная проблематика
является одной из центральных при осмыслении феноменов
познания и сознания: растет популярность «энактивированного» (т.е. дея-
тельностного) подхода, при этом некоторые теоретики когнитивной
науки в этой связи ссылаются на идеи советской психологии.
В работах Владимира Петровича, посвященных проблематике
деятельности и действия, можно найти множество интереснейших
подходов, которые позволяют переосмыслить ряд идей теории деятельности
и вообще выводят анализ этой проблематики на новый уровень. Это и
его понимание интериоризации в ее взаимоотношениях с экстериори-
зацией, и новое понимание генезиса действия, это и попытки
построить общую психологическую теорию, исходя из понятия «действия»
как «клеточки» этой теории. В этих рамках Владимир Петрович считал
возможной интеграцию теории действия и культурно-исторической
теории психического развития. Это очень многообещающий подход,
опирающийся на богатый экспериментальный материал и
теоретически очень перспективный. По-моему, в полной мере этот подход еще не
оценен, хотя он очень современен.
Разработка принципиальных проблем психологической теории
закономерно привела Владимира Петровича к философским сюжетам.
Не столь давно в западной, особенно американской
психологии господствовал бихевиоризм, считавший, что, хотя психология
исторически вышла из философии, она в XX веке по примеру
других наук должна полностью отделиться от последней и строиться
по образцу естествознания. Жизнь показала, что так не
получается. Если и в математике, и в физике, и в биологии сегодня самые
острые вопросы связаны с философским пониманием оснований
этих дисциплин, то психология как наука о человеке в принципе не
может уйти от таких сюжетов, как природа сознания,
субъективности, познания, как ценностные и смысложизненные проблемы, т.е.
от тех самых вопросов, которые всегда были в центре философских
дискуссий. «Когнитивная революция» в психологии, современные
попытки свести психологию к когнитивной нейронауке,
«гуманистическая психология» с ее ценностной проблематикой,
постмодернистские попытки деконструкции психологического знания, и
вместе с тем использование когнитивных технологий для
трансформации человеческой психики — все это выдвигает сегодня философ-
ско-методологическую и философско-ценностную проблематику в
8


психологии на первый план; она обсуждается сегодня в мире весьма
интенсивно.
В отечественной психологии всегда были сильны традиции
взаимодействия философии и психологии. И они никогда не
прерывались. Такие крупнейшие отечественные психологи, как ПИ. Чел-
панов, В.В. Зеньковский, Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн были
также выдающимися философами. ГГ. Шпет занимался в
психологической семинарии Г. И. Чел Панова и стал классиком
отечественной философии. А.Н. Леонтьев, А.Р. Лурия, В.В. Давыдов
философски обосновывали свои психологические концепции. В свою
очередь наши известные философы выходили в психологическую
проблематику. Это и Э.В. Ильенков, и М.К. Мамардашвили, и
Г.П. Щедровицкий, и B.C. Библер, и Ф.Т. Михайлов.
Владимир Петрович блестяще развивал эту линию.
Ему принадлежат исследования объективного метода в
психологии (его известная статья, написанная совместно с М.К.
Мамардашвили), размышления о том, что такое субъективность, сознание,
какова его структура и место в мире, его отношения с бытием, действием и
деятельностью, с идеальными и реальными формами, переплетение и
взаимопереходы «внутреннего» и «внешнего».
Вот еще одна философско-методологическая проблема, которая
волновала Владимира Петровича и которая сегодня является одной
из самых обсуждаемых в философии и психологии: возможна ли
редукция психических явлений к процессам переработки информации
в головном мозге? Многие считают, что достаточно основательно
изучить работу мозга, чтобы мы открыли тайну психики в целом и
сознания в частности, чтобы мы научились управлять психическим
процессами и даже «читать мысли» другого человека. Кажется, что
есть факты, свидетельствующие об осуществимости таких смелых
надежд (недаром сегодня во многих странах выделяются огромные
деньги для исследования мозга). Владимир Петрович никогда не
разделял подобных идей. Ведь содержание психических процессов,
подчеркивал он, определяется не механизмами (в частности,
мозговыми), с помощью которых они реализуются, а
взаимодействием познающего и сознающего человека с окружающим миром, при
этом для него это, прежде всего, культурно-исторический мир, и
способ взаимодействия с последним выражается в системах
коллективной деятельности и индивидуальных действий. Владимир
Петрович обращал внимание на то, что если мы серьезно
придерживаемся культурно-исторической и деятельностной теорий психического
развития, то нейрофизиологический редукционизм неприемлем.
Будучи крупнейшим у нас специалистом по инженерной
психологии и эргономике, он прекрасно понимал значение технических и
технологических приложений научного знания. Вместе с тем он был очень
озабочен ростом технизации науки и в этой связи много размышлял
над вопросом о судьбе науки и научного знания и о возможности угра-
9


ты наукой своей культурообразующей функции (об этом его знаменитая
статья «Наука — часть культуры?»). Что касается психологии, то его
особенно волновала опасность ее раздробленности, ухода в чисто
прикладные сферы при пренебрежении большой теорией, потери ее
гуманистического предназначения, разрыва связей с другими науками о человеке
и с теми сферами культуры, в которых по-своему, и часто очень
глубоко происходит проникновение в человеческую субъективность:
философия, искусство, поэзия. Так у Владимира Петровича родился проект
«Поэтической антропологии»: осмысление феномена человека на
основе интерпретации поэтических текстов, неожиданные сопоставления
поэтических текстов О. Мандельштама и философских и
психологических теорий («Посох Мандельштама и трубка Мамардашвили»).
С этим же связана его идея органической психологии: введение
в психологическую теорию развития личности понятий души и духа
(невозможная ересь с точки зрения классической психологии), а
также его размышления о свободе, о вере и доверии, о творчестве,
понимании, о достоинстве личности.
Наконец, еще одна сфера исследований Владимира
Петровича в последние годы — осмысление наследия выдающихся
российских психологов и философов: Л.С. Выготского, С.Л.
Рубинштейна, ГГ. Шпета, П.Я. Гальперина, A.B. Запорожца, А.Н. Леонтьева,
М.К. Мамардашвили. Ведь это не просто наше наследие. Это те
идеи, которые помогают разобраться в современных философско-
методологических спорах вокруг психологии наук о человеке в
целом. Так и написаны эти работы Владимира Петровича: не только и
не столько о прошлом нашей психологии и философии, сколько о ее
современных проблемах и о возможном будущем.
В своих работах Владимир Петрович подчеркивал, что сегодня
речь идет о судьбе не только психологии как теоретической
дисциплины и как практики, но и по сути дела о судьбе всех наук о
человеке, переживающих сегодня революционные времена. Сохранятся ли
эти науки в том виде, в каком они до сих пор существовали и
развивались? В наши дни судьба этих наук все теснее связывается с
судьбой самого человека — ибо разговоры о его исчерпанности и о
необходимости его трансформации с помощью науки и основанных на
ней технологиях ведутся все более настойчиво. Коренные вопросы
человеческого существования— свобода, достоинство, автономия
личности, творчество — сегодня в центре дискуссий. И эти
вопросы были в центре исследований Владимира Петровича Зинченко.
Я уверен, что изучение его работ сегодня очень важно для всех тех,
кто озабочен судьбой культуры и человека.


В.Н. Порус, Т.Г. Щедрина
От составителей:
Философский стиль
Владимира Петровича
Зинченко


В этом томе помещены философские работы,
опубликованные выдающимся российским психологом Владимиром
Петровичем Зинченко в журнале «Вопросы философии».
Он начал свой путь в психологической науке как
исследователь-экспериментатор, но при этом всегда оставался
философом и долгие годы был членом редколлегии этого журнала.
Психология и философия сплавлялись им в изначальном
единстве, утрату которого теперь, к сожалению, опрометчиво
выдают даже за некий прогресс науки. Владимир Петрович
возвращал им связь с историей и культурой, поэзией и личностью.
И не только на страницах научных работ, но в своей жизни, о
которой нам сегодня еще так трудно и больно говорить в
прошедшем времени. Это восстановление Целого из обособившихся его
частей было задачей и стилем его творчества. Жизнерадостным,
ироничным стилем, узнаваемым с первых предложений его
текстов, с первых фраз, произносимых им на научных форумах или
в беседах с друзьями и коллегами. Владимир Петрович — это
человек-ребенок... Он не потерял способность удивляться. Эта
способность удивляться даже тому, что казалось само собой
разумеющимся — именно она, на наш взгляд, лежит в основании его
интеллектуальной широты, возможности одухотворять и работать
в разных сферах с разными людьми и с разными проблематиками.
Философское удивление свойственно Владимиру Петровичу.
В философских размышлениях Владимира Петровича это
восстановление Целого особенно ощутимо. Они говорят сами о себе.
Мы назовем только главные темы, затронутые в его работах,
ближе других связанных с философской проблематикой.
Прежде всего, конечно, это тема культурно-исторической
психологии, которую он сам называл «философской», а иногда —
«органической» психологией. В его работах эта психологическая
теория выступает как «органический синтез» психологии,
истории и философии культуры. Как осуществляется такой синтез?
Остается ли эта теория психологической, если ее понятийный
аппарат «вбирает» в себя философские, исторические и
культурные смыслы? Могут ли такие понятия, как «культура», «история»,
«социально-культурное развитие» или «цивилизация», получить
психологическое содержание, а «личность», «душа», «индивид»,
«психика» — интерпретацию в терминах культуры и ее истории?
13


В психологических трудах Владимира Петровича
«дисциплинарные границы» между ними открыты и нисколько не тормозят
свободное движение мысли. Философские гипотезы и принципы
получают реальное содержание в психологическом контексте, а сам
контекст насквозь пронизан философией, поэзией, искусством.
И этот понятийный сплав в равной мере принадлежит
психологии и философии.
Философия культуры, находящая опору в
культурно-исторической психологии, становится «антропоцентрической», в ее
фокусе «человек-в-культуре» и «человек-в-истории». Но это не
тот «человек», знание о котором сводится к сумме сведений об
устройстве его тела, включая то, что в английском языке
получило трудно переводимое название «embodied mind», со всей
природной обусловленностью его сознательных и бессознательных
проявлений; не человек в его «повседневной социальности», не
остаток, полученный за вычетом его духовных ориентации на
культурно-ценностные универсалии. Это человек в его
бесконечной потенции, «человек, который должен превосходить себя,
чтобы быть самим собой», как любил повторять Владимир
Петрович. Этот подход к пониманию человека стоит на
фундаментальных положениях культурно-исторической психологии о культуре,
как идеальной объективной форме человеческой психики, как
идеальной цели и средстве развития личности. Нельзя
переоценить ободряющее значение этих идей для философии культуры,
которая в наши дни, к сожалению, часто подвержена влиянию
культурного кризиса, утрачивая способность противостоять ему
именно потому, что в ее оптике сбит фокус антропоцентризма. Не
меньшее значение они имеют и для гносеологии, этики и
аксиологии с их «вечными» вопросами об истинности знаний о
человеке в его историческом развитии, о самотождественности
личности, об исторической изменчивости моральных и эстетических
ориентиров в культурном пространстве, сочетающейся с
сохранением их «инвариантного» смыслового ядра.
Другая философская тема, сквозящая в творчестве В.П. Зин-
ченко, связана с «деятельностным подходом» к сознанию,
психике и социальному поведению человека. Этот подход выступал
как альтернатива радикальной оппозиции субъективного и
объективного, на основе которой проводилось сугубое различие между
«внешним» и «внутренним» мирами, в которых располагалось
человеческое существование. Как это часто бывает при
столкновении крайних позиций, сам этот подход в процессе его
становления не избежал преувеличений, затрагивающих отношение
философии к специальным наукам о человеке и его психике, о роли
14


природной среды в процессах их формирования и развития.
Владимир Петрович в ряде работ подверг «деятельностный подход»
методологической критике, показал перспективы и границы его
применимости в когнитивной психологии, в теории
сознательного действия, в теории самоорганизации психической жизни.
Благодаря этим работам, в психологии деятельности в ряд с анализом
мотивов, интенций и операций (А.Н. Леонтьев) стал анализ
ресурсов, какими располагает структура психики. Это, безусловно,
связано с анализом развернутого во времени процесса
трансформации и взаимных переходов реальной и идеальной форм
сознания и психики, также стоящим на почве культурно-исторической
психологии. Вместе с тем, он с недоверием относился к
попыткам редуцировать деятельность человека к «внешним
детерминантам», из которых должно было следовать такое ограничение
«степеней свободы» сознания, с каким не могло примириться
имманентное ему вольномыслие, сопротивлявшееся самой идее
технологического манипулирования сознательными процессами.
Если говорить об «излюбленных» философских темах
Владимира Петровича, то к ним, конечно, относится тема
«личности». Это понятие раскрывалось им так, что было ясно: здесь он
говорит о том, что не только затрагивает его как ученого и
мыслителя, но и как человека, пристально всматривающегося в свой
внутренний мир. Наверное, можно было бы назвать то, что было
написано и сказано им о личности, саморефлексией его
сознания, его души. И, может быть, поэтому он, ненавидевший все,
что подавляет свободу и втискивает человека в камеры правил и
запретов, с грустным юмором говорил о попытках дать
«дефиницию» личности: «пока психологи не пришли к соглашению по
поводу определения личности, она может чувствовать себя в
относительной безопасности»1. И это, конечно, не означало,
что личность не является предметом научного
психологического исследования. Но психология как наука должна исходить из
признания, что «личность — это таинственный избыток
индивидуальности, ее свобода, которая не поддается исчислению,
предсказанию, ее чувство ответственности и вины», что
«личность избыточна в своих проявлениях, действует над порогом
ситуативной необходимости, неадаптивна, ее активность невы-
водима из социального и несводима к нему, поэтому на
личностях держится мир»2. Эти слова мы с удовольствием повторяем,
имея в виду их автора, его уникальную, яркую личность.
1 Белянин A.B., Зинченко В.П. Доверие в экономике и общественной жизни. М.,
2010. С. 27.
2 Там же. С. 28.
15


Надо сказать, что в жизни Владимир Петрович создавал
вокруг себя круг личностного общения, «сферу разговора», в
которой мысль понимается. Он щедро делился с теми, кому
посчастливилось войти в этот круг, своим «таинственным избытком
индивидуальности». Именно так он общался со своими
«Заслуженными собеседниками» и на страницах своих работ — с
A.A. Ухтомским, А.Ф. Лосевым, ГГ. Шпетом, П.А. Флоренским,
H.A. Бернштейном, А.Н. Леонтьевым, А.Р. Лурия, М.К. Мамар-
дашвили, П.Я. Гальпериным, A.B. Запорожцем, С.Л.
Рубинштейном, М.М. Бахтиным, Л.С. Выготским, Д.Б. Элькониным,
Б.Л. Пастернаком, О.Э. Мандельштамом, И.А. Бродским и еще
со множеством талантливых и уникальных ученых, поэтов,
философов... Его философия личности как будто вырастала из
этого опыта и только затем и потому получала понятийное и
образное воплощение.
От философской проблематики сознания и психики Владимир
Петрович естественно переходил к философии языка, вступая в
творческий диалог с герменевтикой ГГ. Шпета, касаясь
удивительной концепции «внутренней формы слова», связанной с
именем последнего. Владимиру Петровичу принадлежат тончайшие
наблюдения в области поэтического языка, и, безусловно, можно
говорить о его вкладе в «философию поэзии», если так называть
его размышления о природе поэтического творчества. Он
часто иллюстрировал важнейшие философские и психологические
идеи цитатами из поэтических шедевров, и это не для того, чтобы
раскрасить ими ткань научного дискурса, но чтобы поэтическое
слово стало лучом света, пробуждающим интуицию и чувство,
которыми можно схватить суть проблемы еще до того, как ученые
подберутся к ней опытом и умозаключениями.
Но, конечно, главный философский интерес В. П. Зинченко
был сосредоточен на проблемах философии культуры. Здесь он
подчеркивал онтологическую и смысловую сопряженность
культуры и личности, их взаимоопределимость и
взаимодополнительность. Культура в его работах предстает как непрерывно
становящееся и возрастающее в своей интенсивности поле напряжений
между свободой и законосообразностью. Когда напряжения
ослабевают из-за нарастающей тенденции к регулированию или
угасания свободной воли личностей, наступает упадок культуры, а
вместе с ним возникает угроза самому существованию
исторической перспективы человечества. В. П. Зинченко не был наивным
оптимистом, он сознавал реальность такой угрозы и искал пути
участия науки и философии в ее преодолении. Он ясно сознавал
и конфликтность, свойственную отношениям личности и культу-
16


ры, возрастающую, когда культура оказывается беспомощной или
равнодушной к страданиям индивидуальности, а та, в свою
очередь, отвергает претензии культуры на руководство
человеческими проявлениями и поступками. Вместе с тем, он отвергал
пессимистический вывод о принципиальной неразрешимости таких
конфликтов и обреченности Unglückliche Bewußtsein,
несчастного сознания, на вечную констатацию своего несчастья. Сознание
индивида и культура находятся в диалоге, часто срывающемся на
спор и вражду, но постоянно «выруливающем» на уровень,
диктуемый жаждой жизни и счастья. Возможно, именно эта жажда —
исток того, что В.П. Зинченко называл «превосходством
возможностей человека» над потенциалом культуры3; эта удивительная
мысль роднит его философскую рефлексию с некоторыми
прозрениями H.A. Бердяева и Л.И. Шестова, но отличается от них
верой в то, что творческое участие человека в культуре способно
вывести ее ход из тупиков.
Возвращаясь к стилю философского мышления В.П.
Зинченко, заметим, что он обладает ярко выраженной склонностью к
синтезу. Это относится не только к органическому соединению
понятийных рядов и методов философии, психологии и других
областей гуманитарной мысли. Его стиль несет на себе ясный
отпечаток его личности, непрерывным усилием воли
ставившей себя на перекресток мыслительных течений эпохи и
оставившей после себя не теряющийся во времени след своего
присутствия. Тем, кто решился бы принять этот стиль и следовать
ему, необходимо помнить о громадном труде познания и
исследования, характеризующем этот стиль, а также о счастливой, но
трудной обязанности быть верным ему, несмотря ни на какие
препятствующие обстоятельства. По словам любимого
Владимиром Петровичем поэта Бориса Пастернака:
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
3 См.: Зинченко В.П. Сознание и творческий акт. М., 2010. С. 178.
17


* * *
От всей души благодарим жену и сына Владимира Петровича —
Наталью Дмитриевну Гордееву и Александра Владимировича
Зинченко — за предоставление материалов и фотографий из
семейного архива.
Большое спасибо Ирине Щедриной, Серафиме Демидовой,
Рустаму Сабанчееву, Дмитрию Турину за научно-техническую и
библиографическую работу и помощь в подготовке текстов к
публикации.
Выражаем благодарность Российскому гуманитарному
научному фонду, без финансовой поддержки которого эта книга не была
бы подготовлена и не увидела бы свет.


Владимир Зинченко
Философское
наследие


Проблема адекватности образа
(На материале зрительного восприятия)'
Формулируя основные положения теории отражения,
В.И. Ленин глубоко анализировал данные исследований
органов чувств и психофизиологии ощущений,
восприятий. Как известно, он подчеркивал важность не только
гносеологического, но и естественнонаучного
анализа проблемы отражения. Положение об адекватности отражения,
адекватности образа было прямо направлено В.И. Лениным
против концепции «физиологического» идеализма Г. Гельмгольца.
Отражение, лишенное качества адекватности, не может выполнять
ни приспособительную, ни регулирующую функцию. Отражение
не является неизменным свойством материи, оно развивается;
существует иерархия уровней отражения действительности, которым
должны соответствовать и уровни полноты и адекватности
образа. В.И. Ленин выделил ряд областей знания, достижения которых
важны для дальнейшего развития теории познания и диалектики.
Среди областей знания, в которых изучаются отдельные уровни
отражения и соответственно ступени его адекватности, В.И.
Ленин специально указывает на историю умственного развития
ребенка и психологию, физиологию органов чувств1.
За истекшие десятилетия после выхода ленинских работ в этих
областях знания накоплен огромный материал, который еще
ожидает своего философского осмысления. Особенно большое
число исследований, имеющих самое тесное отношение к
проблеме адекватности образа, было выполнено в Советском Союзе,
и, несомненно, наиболее значительным завоеванием советской
психологической науки является теоретическое и
экспериментальное доказательство тезиса об активности отражения. Именно
поэтому речь президента XVIII Международного
психологического конгресса А.Н. Леонтьева была посвящена понятию отра-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1967. № 4.
1 См.: Ленин В.И. Философские тетради. М., 1947. С. 297.
21


жения. П. Фресс — нынешний президент Международного
союза научной психологии — в заключительной речи на конгрессе
специально отметил, что проблематика ряда симпозиумов,
посвященных различным аспектам исследования восприятия, шла в
русле тех основных положений, которые были высказаны в речи
президента конгресса. Это показательно в том отношении, что
объективная логика исследования чувственного познания ведет
представителей различных научных направлений к диалектико-
материалистической теории отражения.
Цель настоящей статьи состоит в том, чтобы на
конкретно-научном психологическом материале рассмотреть проблему
адекватности зрительного образа. Этот выбор обусловлен тем, что
зрение дает нам картинное, изобразительное отражение реальности,
и в то же время глаз, являясь, по выражению К. Маркса, органом-
теоретиком, не вступает в отличие от осязающей руки в
непосредственное соприкосновение с объектом. «Физиологический»
идеализм, иероглифическая, знаковая концепция
чувственного познания возникли как некая спекулятивная попытка обойти
трудности и сложности глубокого исследования зрительного
восприятия.
Применительно к зрительному восприятию предметов факты,
заставляющие многих исследователей усомниться в адекватности
зрительного образа, состоят в следующем: имеется объект в
системе его воздействий, доступных зрительному аппарату; имеется
отображение этого объекта на сетчатке, или сетчаточный образ;
наконец, имеется зрительный, или видимый, образ этого
объекта. Данные физиологической оптики свидетельствуют о том, что
сетчаточный образ представляет собой искаженное отображение
объекта. Психологические же данные показывают, что
наблюдатель может преодолеть не только естественную систему искажений
объекта на сетчатке, но даже и искусственную систему
искажений, вносимую специальными очками, которые делают выпуклые
предметы вогнутыми и наоборот; меняют правую и левую сторону,
верх и низ и т. п. Испытуемые в таких опытах преодолевают
искусственную систему искажений и начинают видеть (а не только
понимать) окружающее адекватно. На основании этих и других
подобных фактов возник классический вопрос: «Как мы видим вещи
такими, какими они существуют?», — поставленный К. Коффкой.
Пользуясь понятием организации, предложенным
представителями гештальтпсихологии, можно сказать, что человеческая
деятельность не ограничивается установлением и использованием
объективно существующей организации. Она часто направлена
на разрушение последней и на создание новой организации. По
22


существу, восприятие обслуживает продуктивную деятельность
субъекта, формируется вместе с ней и несет на себе печать этой
деятельности. Еще в 30-е годы Б.Г. Ананьев, A.B. Запорожец,
А.Н. Леонтьев, Б.М. Теплов и другие начали систематические
исследования генетических и функциональных связей между
восприятием и деятельностью. Позднее подобные исследования
проводились Ж. Пиаже и его сотрудниками. По мере расширения и
углубления этого цикла работ исследователи постепенно
переходили от установления общих зависимостей между восприятием и
деятельностью к детальному исследованию эффекторных
компонентов перцепции, то есть к изучению движений, вплетенных в
процесс восприятия и осуществляемых рецепторными аппаратами.
Анализ движений ощупывающей руки, движений глаза,
прослеживающих видимый контур, движений гортани,
воспроизводящей слышимый звук, позволил А.Н. Леонтьеву предположить,
что механизм чувственного отражения состоит в уподоблении
эффекторных компонентов перцепции свойствам воздействия2.
Дальнейшее исследование особенностей и функций движений
рецепторных аппаратов привело к заключению, что восприятие
складывается из определенным образом организованной системы
перцептивных действий, выполняющих ориентировочные или
исследовательские функции и обеспечивающих формирование
образа и его опознавание3.
Восприятие и деятельность
Основные итоги «праксеологической», по выражению Ж. Пиаже,
концепции восприятия были подведены на специальном
симпозиуме XVIII Международного психологического конгресса4.
В докладе организатора симпозиума A.B. Запорожца был
представлен обширный цикл исследований онтогенеза челсвеческого
восприятия. В этих исследованиях содержатся убедительные
доказательства генетической и функциональной связи практической и
перцептивной деятельности. В индивидуальном развитии ребенка
перцептивный опыт довольно долго — до середины или даже до
конца дошкольного возраста — приобретается в практических,
2 См.: Леонтьев А.Н. О механизме чувственного отражения // Вопросы
психологии. 1959. N° 2.
3 См.: Зинченко В.П. Восприятие и действие. Сообщения I и II // Доклады АПН
РСФСР. 1961. №2, 5.
4 См.: симпозиум JSfe 30 «Восприятие и действие».
23


предметных действиях. Первоначально перцептивные процессы
формируются и развиваются как органические компоненты
практической деятельности, и выяснение особенностей
воспринимаемой ситуации является суммарным эффектом этой деятельности
в целом. В практической, предметной деятельности возникают
операции выделения и анализа признаков предмета.
Существенно также то, что в самом предметном действии присутствуют
критерии его эффективности и адекватности выделенных свойств и
признаков предмета задачам субъекта. Однако по мере того, как
деятельность ребенка усложняется и перед ним возникают более
трудные познавательные задачи, выясняется ограниченность
чисто практического ознакомления с предметом и возникает
необходимость в особых ориентировочно-исследовательских
перцептивных действиях.
Процесс отпочкования перцептивных действий от
практических изучал H.H. Подьяков, который наблюдал превращение
практических действий в практически-пробующие и последних в
собственно ориентировочные и перцептивные действия5.
На первых порах формирующиеся специальные перцептивные
действия внешне похожи на предметные действия с вещами. Это
сходство наблюдается даже в тех случаях, когда речь идет о
дистантных рецепторах, которые непосредственно не контактируют с
вещами. Не случайно многие авторы начиная с Евклида
указывают на сходство движений руки и глаза. В дальнейшем мы будем
называть эти действия внешними перцептивными действиями.
Исследование становления и развития восприятия позволило
выделить относительно самостоятельные процессы,
отличающиеся составом входящих в них перцептивных действий. Это
процессы формирования образа и процессы опознавания уже
знакомого, известного. Экспериментальное исследование формирования
этих процессов у детей дошкольного возраста проводилось на
материале зрительного и осязательного восприятия формы. По ходу
экспериментов осуществлялась регистрация прослеживающих
движений глаза и ощупывающих движений руки.
Анализ траектории движений руки и глаза показал, что
процесс формирования образа включает следующие перцептивные
действия: поиск и обнаружение объекта; выделение в объекте
информативного содержания, адекватного задаче; ознакомление
с выделенным содержанием. В зависимости от возраста
испытуемых перечисленные внешние перцептивные действия
характеризуются разной степенью развернутости. Например, дети трех лет
5 См. симпозиум JSfe 30.
24


еще не выделяют контур как необходимый информативный
признак, ориентируются на другие признаки предмета, что приводит
к некачественному ознакомлению и к ошибкам последующего
узнавания. Дети шести лет подробно обследуют контур предмета,
форма их действия становится изоморфной форме обследуемого
предмета. В результате осуществления этих вначале развернутых
сукцессивных процессов создается образ, перцептивная модель
предмета. Однако созданный образ не остается застывшим и
неизменным. Он, несомненно, адекватен объекту постольку,
поскольку форма деятельности, в которой он сложился, уподоблена
форме объекта. Но этот образ в то же время обладает и качеством
субъективности. Иными словами, в образе зафиксированы
свойства и признаки, релевантные задачам субъекта.
Известно, что не любая получаемая информация релевантна
этим задачам; как правило, она должна быть преобразована и
приведена к виду, пригодному для учета в поведении. Только в этом
случае образы восприятия могут обеспечить оперативную и
своевременную ориентировку в ситуации и регуляцию
приспособительного поведения. Именно для того, чтобы подчеркнуть это
качество образа, в современной психологической литературе нередко
употребляется понятие оперативных единиц восприятия,
отличающихся полнотой и характером отображенных в них признаков, или
понятие эталонов, отличающихся уровнем обобщенности, и т. п.
Когда образ сложился, возможно осуществление
опознавательного и репродуктивного действия. На первых стадиях
опознавательный процесс в значительной степени напоминает процесс
ознакомления. В нем также присутствуют такие внешние
перцептивные действия, как обнаружение, выделение адекватного
задаче информативного содержания. Когда это содержание выделено,
начинают производиться сличение и идентификация
предъявленного предмета с записанным в памяти эталоном.
При большом числе существенных признаков в объекте
процесс сличения осуществляется по элементам и длится тем дольше,
чем больше таких признаков в объекте и его модели, созданной
при ознакомлении. Этому соответствует детальное и как бы
повторное рассматривание объекта. Но по мере усвоения данного
алфавита объектов характер опознавательного процесса меняется.
Процесс сличения резко сокращается за счет отсева излишней и
избыточной информации, выделения критичных и опорных
признаков, а также за счет преобразования групп отдельных, частных
признаков в структурные, целостные признаки.
Благодаря организации отдельных признаков в структуры
увеличивается скорость переработки информации наблюдателем,
25


уменьшается время опознания и реакции, разгружается
оперативная память наблюдателя и создаются более благоприятные
условия для предвосхищения и предсказания по сравнению с
действием на предыдущем уровне. Целый ряд факторов ускорения
процессов опознавания служил предметом обсуждения на
симпозиуме XVIII психологического конгресса, посвященном проблеме
обнаружения и опознания сигнала6.
Таким образом, первоначально перцептивные действия в
процессе развития становятся изоморфными объекту. Позднее, при
превращении перцептивных действий в опознавательные, этот
изоморфизм утрачивается, последние начинают осуществляться
без внешнедвигательного аккомпанемента. Операции
обнаружения, выделения информативных признаков, сличения занимают
доли секунды. Возникает важный с теоретической и
практической точек зрения вопрос: за счет чего возможно одномоментное,
симультанное восприятие и опознание, какими механизмами оно
осуществляется? Ведь никакая перестройка и перегруппировка
признаков не означает, что они исчезают вовсе. Поэтому как бы
ни сокращался состав опознавательных действий, все они
исчезнуть не могут.
Складывается своеобразное положение. Генетические
исследования дают веские аргументы в пользу трактовки восприятия как
действия и основания для понимания таких качеств чувственного
познания, как активность, субъективность и адекватность
объекта реальности. Но эта трактовка не может быть распространена на
высшие формы восприятия до тех пор, пока остается открытым
вопрос о материальной форме осуществления так называемых
симультанных перцептивных процессов. Это, пожалуй, наиболее
трудный вопрос в изучении процессов восприятия и опознания.
Для его решения нами совместно с М.П. Машковой были
изучены процессы формирования образа и опознания в условиях
стабилизации образа на сетчатке. Известно, что если добиться
того, чтобы изображение не перемещалось относительно
сетчатки, то испытуемый через 2—3 секунды перестает его видеть.
Цветовая модуляция, или мелькание света, вместе с изменением
яркости стабилизированного изображения позволяет практически
неограниченно продлить время восприятия этого изображения,
прикрепляемого к глазу на специальной присоске.
Указанный метод позволил исследовать особенности
восприятия в известной мере пассивной зрительной системы, лишенной
6 См.: симпозиум № 16, доклады организатора симпозиума Б.Ф. Ломова, Т.П. Зин-
ченко, М.С. Шехтера и др.
26


возможности воспользоваться по крайней мере частью своего
арсенала перцептивных действий. Мы предполагали, что в этих
условиях испытуемые не смогут решить сколько-нибудь сложные
задачи ознакомления, узнавания и поиска. Эти предположения
не оправдались.
В экспериментах испытуемым предъявлялись незнакомые
геометрические фигуры, японские иероглифы, сложные лабиринты,
цифровые таблицы и т. п. Испытуемые довольно легко решали
все предлагаемые им задачи, отмечая при этом, что их глаз (или
внимание) движется по объекту. Значит, в условиях
стабилизации при решении сложных зрительных задач начинает работать
некоторый механизм, который можно уподобить
функциональной фовеа, движущейся по полю восприятия. Этот механизм дает
возможность субъекту последовательно воспринимать
информацию, попадающую на разные места сетчатки. В опытах получен,
таким образом, феномен «идеального» внимания, которое
непосредственно не связано с положением глаза. При стабилизации
изображения относительно сетчатки внимание произвольно
направляется на разные участки изображения, и испытуемые не
усматривают принципиальной разницы между восприятием в
условиях свободного рассматривания и в условиях стабилизации.
Казалось бы, концепция, рассматривающая восприятие как
действие, получила вместо решающего аргумента важный
контраргумент. Но один факт не позволяет его принять. Субъективному
впечатлению испытуемых о движении внимания, или
внутреннего взора, соответствуют явно выраженные и регистрируемые во
время опытов со стабилизацией движения глаз. Когда же
испытуемым давалась инструкция, запрещающая движения глаз во
время опыта, то они не могли решать сложные поисковые задачи и
задачи ознакомления.
Таким образом, движения глаз в условиях стабилизации
оказываются так же необходимы для решения сложных зрительных
задач, как и в условиях свободного рассматривания. Это тем более
удивительно, что в условиях стабилизации движения глаз,
казалось бы, не могут выполнять функцию установки глаза, функцию
выбора наиболее информативных участков изображения, так как
изображение движется вместе с глазом.
Основная проблема, с которой мы столкнулись при
обсуждении полученных результатов, состоит в том, каков механизм
движения внутреннего взора или внимания, отмечавшегося
испытуемыми, и какое отношение к этому механизму имеют движения
глаз. Как показали наблюдения, направление движений глаз в
условиях стабилизации всегда связано с местоположением задан-
27


ного объекта в зрительном поле. Обнаружение объектов,
находящихся в разных участках зрительного поля, требует разных
позиций глаза. На этом основании можно заключить, что при разных
позициях глаза включаются различные рецептивные поля
сетчатки. Значит, в условиях стабилизации при решении сложных
зрительных задач с помощью движения глаз происходит включение
рецептивных полей сетчатки, соответствующих информативным
участкам изображения.
Моторика глаза выполняет, таким образом, функции включения
рецептивных полей сетчатки; она организует движение внимания
в зрительном поле даже в том случае, когда это поле неподвижно
относительно сетчатки. Моторика глаза может, по-видимому,
организовать не только включение рецептивных полей, но также и
съем информации с тех полей, которые ее накопили.
Восприятие стабилизированного изображения идентично
восприятию последовательного образа. Стабилизированное
изображение проецируется на одно и то же место сетчатки, и его
проекция не меняется при перемещениях глаза. Аналогично ведет себя
последовательный образ, который также неподвижен
относительно сетчатки. Если бы стабилизированный и последовательный
образ перемещались друг относительно друга, то решение задач в
условиях стабилизации было бы невозможно. Таким образом,
выбор информации в условиях стабилизации и съем информации
при последовательном образе осуществляются при помощи
одного механизма. Амплитуда движений глаз при восприятии
стабилизированного и последовательного образа в 2—3 раза меньше,
чем в условиях свободного рассматривания. Записи движений
глаз при представлении отсутствующего объекта также
свидетельствуют о том, что их амплитуда в несколько раз меньше, чем при
свободном рассматривании того же объекта. Движения малой
амплитуды при восприятии стабилизированного образа, при
последовательном образе и при представлении объекта имеют,
следовательно, общую природу. Назовем эти действия викарными, или
замещающими внешние перцептивные действия.
Если внешние перцептивные действия как бы
непосредственно контактируют с воспринимаемым объектом и с их помощью
осуществляется выборка информации из внешнего мира, то с
помощью викарных действий осуществляется организация приема
информации, накопленной сетчаткой. Викарные действия также
являются внешними действиями, но они работают с физическим
отображением реального объекта, с его следом на сетчатке.
Многочисленные исследования последовательных образов
свидетельствуют о том, что сетчатка, осуществляющая прием инфор-
28


мации, может хранить ее некоторое ограниченное время.
Информация, хранящаяся на сетчатке, либо снимается и передается для
обработки на более высокие этажи нервной системы, либо
стирается новыми стимулами. Это означает, что периферия зрительного
анализатора имеет свою промежуточную буферную память.
Таким образом, можно выделить два этапа работы
зрительной системы. На первом этапе с помощью внешне выраженных
перцептивных действий осуществляется выделение некоторого
участка действительности и информация о нем передается в более
высокие уровни нервной системы. Одновременно эта же
информация записывается в буферной памяти сетчатки. На втором
этапе во время фиксации глаза включается канал сетчатка — мозг и
осуществляется съем и передача информации с сетчатки на более
высокие уровни переработки информации. Последнее
происходит уже при помощи викарных перцептивных действий.
Выше приводились данные о том, что перцептивные действия
постепенно становятся изоморфными объекту, затем этот
изоморфизм утрачивается без ущерба для решения перцептивных задач.
Когда наблюдатель имеет дело с незнакомым объектом, то он
посредством внешне выраженных перцептивных действий
осуществляет выделение информативных признаков и ознакомление с
объектом. В этом случае нагрузка падает в основном на прямой
канал: внешний мир — сетчатка — мозг.
На более высоких стадиях развития восприятия зрительная
система начинает работать в основном со знакомыми объектами,
признаки которых известны. В этом случае для опознавания
объектов, для учета их своеобразия достаточно времени,
имеющегося между двумя движениями глаз, то есть времени фиксации.
Опознавательный процесс осуществляется на основе другого
моторного алфавита. Объект как бы запечатлевается на сетчатке; и
в то время, когда он относительно неподвижен, происходит съем
информации, опосредствованный более тонкими и мелкими
движениями глаз. При осуществлении опознавательного процесса
основная нагрузка, таким образом, падает на канал: накопитель
сетчатки — мозг.
Промежуточный накопитель сетчатки обеспечивает высокую
оперативность зрительной системы. Викарные перцептивные
действия используют более подвижный и совершенный моторный
алфавит, в то время как внешние перцептивные действия
используют алфавит более грубый, особенно на первых этапах развития
восприятия. Следовательно, и более высокие формы
чувственного познания, так называемые симультанные перцептивные
процессы, осуществляются при помощи специальной системы пер-
29


цептивных действий. Формирование последних служит мощным
средством ускорения процессов восприятия. Съем информации с
накопителя сетчатки при помощи викарных действий не требует
прекращения внешних перцептивных действий, то есть не требует
прекращения решения других зрительных задач. Это обеспечивает
непрерывность работы зрительной системы.
Заключая характеристику перцептивных действий,
приводящих информацию к виду, пригодному для учета в поведении,
отметим, что при исследовании их формирования важно
учитывать двоякого рода динамику. Во-первых, существует динамика
оперативных единиц восприятия. Субъект непрерывно кодирует
информацию и меняет алфавит образов. Эти изменения
направлены на обобщение, усреднение, уточнение образа. Во-вторых,
существует динамика перцептивных действий. Общая тенденция
их развития состоит в формировании на базе внешних
перцептивных действий с реальными предметами действий викарных. По-
видимому, формирование системы викарных действий является
необходимым этапом создания системы собственно внутренних
действий, создания внутреннего плана поведения, материальной
основой которого является речь.
Таким образом, трактовка восприятия как действия в равной
степени пригодна как для генетически ранних, так и для более
поздних и совершенных форм зрительного восприятия. Высшие
формы восприятия также сохраняют следы родства с
материальными действиями, на основе которых складываются внешние
перцептивные действия. Это положение особенно важно, так
как праксеологическая трактовка восприятия представляет
собой реальное средство для понимания и исследования таких
фундаментальных качеств чувственного познания, как активность,
субъективность и адекватность образа реальности. Проблема
адекватности образа не может быть решена вне обсуждения
механизмов, обеспечивающих инвариантность образа.
Ниже будет рассмотрена применимость праксеологической
концепции восприятия к решению этой важнейшей проблемы.
Адекватность образа и деятельность
В многочисленных исследованиях восприятия было
убедительно показано, что предметы, с которыми необходимо согласовать
поведение, дают в разных условиях наблюдения совершенно
различную сигнализацию, и задача субъекта состоит в том, чтобы ее
30


правильно расшифровать или построить на ее основе
перцептивную модель воспринимаемого предмета. Для построения такой
перцептивной модели и для сличения ее с оригиналом требуется
особая деятельность. Адекватность восприятия, по мнению
некоторых авторов, обеспечивается тем, что впечатления от объектов,
находящихся на значительных расстояниях, в необычных
ракурсах или при необычном освещении, преобразуются в некоторые
нормали, как если бы субъект действительно придвинул к себе
воспринимаемый объект на дистанцию оптимального видения,
повернул его фронтальной плоскостью перпендикулярно к оси
зрения или перенес его для удобства рассмотрения в более
обычные или благоприятные условия освещения.
Сходные преобразования воспринимаемой ситуации очень
рельефно выступают в процессах так называемого
наглядно-действенного мышления, когда субъект зрительно предвосхищает
результаты практических действий, предвидит решение
поставленной задачи. Для описания такого рода поведения привлекались
понятия бессознательных умозаключений, внутренних или инте-
риоризированных действий, идеальных преобразований
предметной ситуации и т. п. В качестве механизма подобных внутренних
действий обычно называются процессы внутренней речи и
предполагается непосредственный переход от внешнего
практического действия с предметом к действию внутреннему, речевому
по своему механизму. Однако адекватное восприятие и процессы
наглядно-действенного мышления имеются и у животных,
поэтому вопрос о механизме внутренних действий остается
открытым. В процессе преодоления искажений, о которых упоминалось
в начале статьи, в соответствие с наличной ситуацией приходят
раньше практические действия, а затем и ее восприятие.
Механизм этих явлений также пока остается неясным.
Таким образом, многие факты заставляют предположить, что
зрительная система обладает возможностями осуществления
некоторой системы манипулятивных действий, обеспечивающих
нормализацию воспринимаемых объектов. Понятие «манипуля-
тивность» вводится по аналогии с действиями руки. Эта аналогия
тем более уместна, что зрительные «манипуляции» с
воспринимаемым предметом в известной мере подобны тем
преобразованиям, которые производятся в процессе практического действия.
Возникает вопрос: можно ли получить прямые доказательства
существования манипулятивной способности зрительной системы?
В поиске таких доказательств мы решили идти от противного.
Движения глаз могут составить материальную основу
предполагаемых манипулятивных действий. Поэтому для того, чтобы
31


исключить движения глаза, мы снова воспользовались
методикой стабилизации образа на сетчатке. Эксперименты, описанные
в предыдущем разделе статьи, показали, что в некоторых случаях
испытуемые видят предъявляемый материал необычайно
рельефно. Это заставило нас подобрать специальные тесты, которые
провоцируют искажения оптического поля. Новый цикл
экспериментов показал, что в условиях стабилизации зрительная
система поставляет наблюдателю ряд образов, большая часть которых
неадекватна действительности. Приведем наиболее характерные
искажения, которые отмечались испытуемыми. Испытуемые в
условиях стабилизации не различали плоские и объемные объекты.
Реальная усеченная пирамида и ее изображение (модификация
известного куба Неккера) воспринимались одинаково — то как
плоские, то как объемные. В другом опыте испытуемые обращали
эти фигуры, то есть малый квадрат видели то ближе большого, то
дальше. Объемная спираль, пересекающая изображение куба,
воспринималась как нарисованная на фоне куба и обращалась вместе
с ним. В течение опыта были моменты, когда изображение
принимало необычную объемную форму, например, две диагонали,
соединяющие большой и малый квадрат, казались направленными
к испытуемому, а две другие — от него. Аналогичные явления
наблюдались при предъявлении испытуемым нескольких вписанных
друг в друга концентрических окружностей. Они воспринимались
как детская пирамида, которая обращалась, подобно кубу.
Уменьшение угловых размеров изображения затрудняло этот процесс, то
есть изображения малых угловых размеров воспринимались более
адекватно. Испытуемые совершали отмеченные манипуляции с
кубами и с окружностями как при наличии реальных объектов, так
и при наличии их последовательных образов.
В ряде психологических исследований были получены факты,
указывающие на то, что при восприятии двойных изображений,
например, известных фигур Рубина, при восприятии куба
Неккера, лестницы Шредера и других происходят движения глаз.
Предполагается, что смена точек фиксации и приводит к обращению
подобных фигур (Ю.Б. Гиппенрейтер, Л.П. Щедровицкий и др.).
Исследование восприятия куба Неккера в условиях стабилизации
и в сочетании с регистрацией движений глаз показало, что
обращение куба Неккера также наступает лишь при смене точек
фиксации. Эти данные являются дополнительным подтверждением
того, что движения глаз в условиях стабилизации приводят к
смене рецептивных полей сетчатки.
Использование в качестве источника света
электролюминесцентной пластинки, помещенной сзади тестового негатива (тахи-
32


стоскоп на глазе), позволило в условиях стабилизации провести
исследование кажущегося движения. Это явление состоит в том,
что при определенных частотах мельканий двух светлых линий
сами линии перестают восприниматься. Испытуемый видит
«чистое» движение светлой линии от одного положения к другому.
Вертгеймер назвал это движение феноменальным, а явление в
целом — фи-феноменом.
В условиях стабилизации при мелькании светлых линий с
частотой 0,6—1 гц у испытуемых также возникало отчетливое
впечатление кажущегося движения светлой линии. Кроме этого,
возникал темный последовательный образ этой линии, который
двигался в противоположную сторону. Последовательный образ
двигался ближе к испытуемому, а светлая линия двигалась в
плоскости, находящейся дальше от испытуемого. Затем кажущееся
движение и последовательный образ этого движения
объединялись в целую фигуру, казавшуюся реальным, вращающимся
вокруг своей оси прямоугольником. При предъявлении двух пар
мелькающих линий, расположенных одна под другой, эффект
вращающегося прямоугольника сохранялся, но в этом случае два
прямоугольника вращались в разные стороны вокруг одной оси.
Описанные явления свидетельствуют о том, что в условиях
стабилизации феноменальное поле имеет как бы большее число
степеней свободы по сравнению с полем воспринимаемых
объектов. Это, в частности, свидетельствует о ложности допущения
гештальтпсихологии об изначальном изоморфизме оптического,
мозгового и феноменального полей. Наблюдатель в условиях
стабилизации испытывает трудности в дифференциации прямого и
последовательного образа, неподвижного и движущегося объекта,
реального и кажущегося движения, фигуры и фона, плоского и
объемного объекта и т. п. Указанные явления представляют собой
различные фазы наблюдения тест-объекта. В свете полученных
фактов для условий стабилизации более точным является понятие
изменчивого образа, а не стабилизированного.
Следовательно, использованный нами методический
прием (исключение движения изображения по сетчатке), как это ни
парадоксально, позволил обнаружить способность зрительной
системы к осуществлению зрительных манипуляций с образами.
Напрашивается вывод, что в условиях свободного
рассматривания возможность перемещения изображения по сетчатке если не
тормозит, то по крайней мере затрудняет изучение этой
способности. Позитивная роль движений глаз состоит, по-видимому, в том,
что с их помощью происходит ограничение числа степеней
свободы феноменального поля.
33


Совершенно ясно, что с помощью таких образов, которые
испытуемые видят в условиях стабилизации, невозможна
ориентировка в ситуации. Задача субъекта состоит в том, чтобы среди
многих неадекватных образов найти и зафиксировать
адекватный. Несомненно, есть нечто общее между задачей построения
образа и задачей построения движения. При построении
движений происходит преодоление избыточных степеней свободы
кинематических цепей человеческого тела (H.A. Бернштейн). При
построении образа происходит преодоление избыточных и
неадекватных вариантов отображения одного и того же объекта.
Аналогично тому, как природа из ненадежных элементов строит
надежную систему, наблюдатель вынужден из набора изменчивых и
искаженных образов строить адекватный образ.
Попытаемся на основании полученных данных
реконструировать систему перцептивных действий, осуществляемых
наблюдателем для обеспечения адекватности образа действительности.
Автономно работающая (без моторики) зрительная система
может выделить объект из фона. Но, выделяя фигуру из фона, она
обращает их и создает псевдофигуры. Создается впечатление, что
наблюдатель в условиях стабилизации не в состоянии удержать
образ неизменным. Образ все время флуктуирует, дышит,
меняется. Образы необученной зрительной системы неадекватны и
подобны сновидениям, собственному свету сетчатки. Важную роль в
обучении зрительной системы играет моторика глаза.
При помощи движений глаз зрительная система
устанавливает глаз в такую позицию, которая обеспечивает максимальное
соответствие оптического и феноменального полей.
Моторика помогает не только найти наиболее адекватную позицию, но
и удержать глаз в этой позиции необходимое время. Однако для
того, чтобы найти позицию, в которой искажения
минимальны, необходимо иметь критерии соответствия оптического и
феноменального полей. Данные экспериментальной психологии
свидетельствуют о том, что такие критерии действительно есть;
они вырабатываются под влиянием условий жизни и обучения и
подвержены перестройкам. В этом убеждают исследования,
ведущиеся в области сенсорного научения, сенсорных искажений
(И. Колер и другие), сенсорной изоляции и т. д. Об этом же
свидетельствуют данные о восприятии слепорожденных в первые дни
после удаления катаракты. Их первые впечатления о видимом
мире очень близки к отчетам испытуемых, наблюдающих
стабилизированные изображения. У оперированных слепорожденных
эти впечатления аффективно окрашены из-за невозможности
ориентировки в окружении.
34


Критерии адекватности оптического и феноменального полей
вырабатываются не только зрительной, но и живой системой в
целом. В условиях длительной сенсорной изоляции возможна их
частичная утрата, а в условиях сенсорных искажений возможна их
кардинальная перестройка. В создании, восстановлении или
перестройке критериев адекватности участвует не только моторика
глаза, но и весь двигательный аппарат живой системы. После
выработки критериев последний используется лишь в трудных
случаях для проверки адекватности образа.
На основании изложенного можно выделить следующие
перцептивные действия, обеспечивающие адекватность образа
действительности: это наведение глаза на объект и центрация образа;
манипулирование образом и соотнесение его с выработанными
критериями адекватности оптического и феноменального полей;
и, наконец, установка глаза и удержание его в позиции,
обеспечивающей такое соответствие. В условиях свободного
рассматривания эти действия, как правило, не замечаются субъектом, и
создается впечатление непосредственного соответствия образа и
реальности.
Возникает вопрос: почему природа пошла по такому сложному
пути и не обеспечила непосредственного соответствия
оптического и феноменального полей?
Дело, по-видимому, в том, что образ должен быть
инвариантным относительно многочисленных трансформаций стимула. Эта
инвариантность может быть обеспечена разными способами:
накоплением и сохранением в памяти всех возможных вариантов
трансформаций стимула; созданием и сохранением одного или
нескольких обобщенных эталонов. В первом случае нужны
бесконечная память и бесконечное обучение. Во втором случае
возникают трудности иного рода. Как обеспечивается переход от
общего к частному? Возможно, что способность манипулирования
образом является средством сравнения обобщенного эталона и
того или иного конкретного варианта, принадлежащего к
данному классу.
В этом случае задача зрительной системы состоит в том,
чтобы видоизменять предъявленный образец до тех пор, пока он не
совпадет с эталоном или пока не получится отрицательный
результат. Значит, инвариантность должна достигаться в каждом
отдельном акте восприятия при помощи трансформаций входного
стимула. В условиях наших экспериментов стабилизация
стимула относительно сетчатки приводит к его изменчивости и
искажениям. Но в условиях свободного рассматривания меняющиеся
стимулы в известных пределах воспринимаются стабильными.
35


Это происходит благодаря тому, что идентификация стимула и
эталона, записанного в памяти, происходит не непосредственно.
Зрительная система на основании выработанных критериев
адекватности и на основании способности к манипуляции образами
нормализует искаженный стимул, сопоставляя его с записанным
в памяти эталоном. Восприятие, таким образом, скорее похоже не
на слепое копирование действительности, а на творческий
процесс познания, в котором, по-видимому, как и во всяком
творчестве, присутствуют элементы фантазии и бессознательного.
Можно думать, что в индивидуальном развитии восприятия у
разных людей вырабатываются несколько отличающиеся и
своеобразные критерии адекватности и формируются установки и
позиции, которые принято называть индивидуальным видением
мира. У художников могут сформироваться два-три и более
способов восприятия. Умение выбирать и фиксировать различные
позиции наблюдения, по-видимому, представляет существенную
составляющую способности к изобразительному творчеству. Но
если построение образа, адекватного действительности,
представляет собой довольно трудную задачу, то естественно, что эта
задача решается не всегда. Субъект может зафиксировать позицию, не
обеспечивающую адекватного отражения. Может быть, именно
сложность построения адекватного образа ответственна за те
искажения действительности, которые можно характеризовать как
сознательные.
Заключая анализ проблемы адекватности образа, нужно
сказать следующее. В психологии в последние десятилетия
сформировалась трактовка процессов чувственного отражения как
процессов активных, действенных, пристрастных. На первый
взгляд такая трактовка процессов отражения осложняет
решение проблемы адекватности. Для обыденного сознания ошибка в
действии более понятна и привычна, чем ошибка в познании, в
отражении (особенно при наличии хорошего инструмента
познания). С другой стороны, ошибочное действие значительно легче
поддается коррекции по сравнению с ошибочным отражением.
Скорректировать действие легче, чем скорректировать зеркало.
Поэтому трактовка восприятия как действия снимает целый ряд
трудностей и парадоксов, неизбежно возникавших при
традиционном оптико-геометрическом подходе к зрительному
восприятию, в том числе и к проблеме адекватности восприятия.


Человеческий фактор
в современной технике
(Методологические проблемы эргономики)*
Научно-техническая революция вызывает глубокие
преобразования в производстве, ускоряет процесс создания
материально-технической базы коммунистического
общества. Задача исторической важности, подчеркивалось
на XXIV съезде Коммунистической партии Советского
Союза, — органически соединить достижения
научно-технической революции с преимуществами социалистической системы
хозяйства, шире развивать присущие социализму формы
соединения науки с производством.
В современных условиях экономический успех определяется
не столько отдельными достижениями науки и техники, какими
бы блестящими они ни были, сколько комплексным развитием
их отраслей, которое и служит основой высокого
научно-технического уровня всего производства. Важное место в решении
проблем повышения эффективности производства занимает
эргономика, синтезирующая в определенных отношениях достижения
общественных, естественных и технических наук. Проведение
эргономических исследований в промышленности обусловлено не
только соображениями гуманного порядка, но и объективными
закономерностями развития экономики. Опыт высокоразвитых в
промышленном отношении стран показывает, что в условиях
научно-технической революции человеческий фактор становится
важнейшим резервом роста общественной производительности труда.
Понять существо эргономики можно лишь выяснив, как она
возникла, какие этапы прошла, что она представляет собой
сейчас и какие дальнейшие перспективы открываются перед ней в
условиях социалистического производства.
Для возникновения эргономики необходим был достаточно
высокий уровень развития психологии, физиологии, гигиены труда.
Предпосылки зарождения эргономики формировались в ходе
развития не только наук о человеке, но и технических наук.
Эргономическое направление исследований своими корнями уходит
к истокам научной организации труда. Разработанная Ф. Тейло-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1972. №11.
37


ром система, отвечая задаче усиления буржуазной эксплуатации,
вместе с тем содержала в себе ряд ценных научных достижений.
Знаменательно, что еще в 1918 году, говоря об очередных задачах
Советской власти, В.И. Ленин в числе этих задач, в частности,
указывал и на «применение многого, что есть научного и
прогрессивного в системе Тейлора...»1
Выступая в 1921 году с докладом на первой Всероссийской
инициативной конференции по научной организации труда и
производства, академик В.М. Бехтерев показал многогранность и сложность
изучения труда человека и в противовес Ф. Тейлору сформулировал
принципиально новый подход к проблеме, полностью отвечавший
духу ленинских идей. «Не в тейлоризации труда все дело, — говорил
В.М. Бехтерев,— не в ней окончательный идеал проблемы труда, а
в таком осуществлении самого труда, который бы давал максимум
производительности при оптимуме или максимуме здоровья, при
отсутствии не только переутомления, но и при гарантии полного
здоровья и развития личности трудящихся»2. Такой подход к
научной организации труда требует комплексного изучения трудовой
деятельности человека. Не случайно, что именно в то время
советскими учеными была выдвинута идея создания в этих целях особой
научной дисциплины — эргонологии. Термин «эргономика» был
принят в Англии в 1949 году, когда группа английских ученых
организовала Эргономическое исследовательское общество.
Как самостоятельная научная дисциплина эргономика
начала развиваться в СССР в 50-е годы. К этому же времени относится
развертывание эргономических исследований и в других
социалистических странах. Развитие эргономики было обусловлено
прежде всего теми изменениями в трудовой деятельности, которые
произошли благодаря реконструкции народного хозяйства
социалистических стран на базе новейшей техники, механизации и
автоматизации производства. Оно было стимулировано возросшей
общественной потребностью в научной организации труда и
внедрении методов художественного конструирования в
промышленность. О предмете этой новой науки до сих пор ведутся дискуссии,
в ходе которых наметилось два основных подхода. Сторонники
одного рассматривают эргономику как междисциплинарную науку,
призванную снабжать необходимыми данными тех специалистов в
промышленности, кто в той или иной степени отвечает за
эффективность человеческой деятельности. Другие определяют эргономи-
1 Ленин В. И. Сочинения. Т. 36. С. 279.
2 Бехтерев В.М. Рациональное использование человеческой энергии в труде //
Труды Первой Всероссийской инициативной конференции по научной
организации труда и производства. М., 1921. Вып. 1. С. 25.
38


ку как технологическую дисциплину, цель которой — применение
данных, получаемых учеными различных самостоятельных сфер
науки. В первом случае междисциплинарное сотрудничество должно
осуществляться на уровне научных исследований, а во втором — на
уровне применения в промышленности результатов научных
исследований. Рассматривая эргономику прежде всего как отрасль
техники, многие специалисты акцентируют внимание на решении
узкотехнических задач. Такой подход неизбежно приводит к тому,
что исследования возможностей и рабочих характеристик человека
приобретают чисто эмпирический и прагматический характер. При
этом часто исходят из уже созданных технических систем и вносят
в них лишь частичные изменения, направленные на улучшение
условий работы человека. Определение предмета эргономики
осложнено многоплановостью самого исследуемого объекта. Вместе с тем
эмпирический характер многих исследований в эргономике
обусловливает широкий диапазон различий в названиях и существе ее
разветвлений (антропотехника, биоастронавтика, биотехнология,
биодинамика, система «человек — машина», психодинамика,
человеческая инженерия и др.). Этому способствует и то обстоятельство,
что специалисты в области эргономики, приходящие из различных
сфер науки и техники, зачастую стремятся использовать для
изучения и решения проблем взаимодействия человека с машинами,
системами, производственной средой те методы, знания и
инструменты, которые соответствуют их подготовке. Не претендуя на то,
чтобы сформулировать «окончательное» определение предмета
эргономики, мы попытаемся рассмотреть некоторые
методологические проблемы становления и развития этой научной дисциплины.
Возникновение эргономики — естественный процесс в
развитии научных знаний, в ходе которого наряду с продолжающейся
дифференциацией наук происходит их интеграция,
взаимопроникновение. Эргономика возникла на стыке технических наук,
психологии, физиологии и гигиены труда. Все они, за
исключением технических наук, изучают один и тот же объект, но при
этом преследуют разные цели, рассматривают человека в труде с
разных точек зрения и пользуются разными методами. Решение
практических задач оптимизации трудовой деятельности
человека в современном производстве является реальной основой
формирования взаимосвязей и взаимодействий перечисленных выше
наук. Для решения этих задач нужно представлять себе не
отдельные функциональные возможности восприятия, мышления
и действий работающего человека, а его деятельность в целом и
учитывать все обстоятельства, от которых зависит эффективность
работы человека.
39


Эргономика изучает функциональные возможности и
особенности человека в трудовых процессах с целью создания таких
условий, методов и организации трудовой деятельности, которые
делают труд человека высокопроизводительным и вместе с тем
способствуют его всестороннему духовному и физическому
развитию, а также обеспечивают удобство и безопасность
работающему, сохраняют его здоровье. Предметом эргономики является
трудовая деятельность человека, а объектом исследования
система «человек — орудие труда (в широком значении этого слова) —
производственная среда». Задача оптимизации таких систем,
формулируемая для определенных условий и времени, требует
комплексного подхода. Комплексность в данном случае
понимается как использование достижений технических наук и наук о
человеке для решения этой специфической проблемы, не
решаемой ни в одной из названных наук в отдельности.
Отличительная черта эргономики — неразрывность
человеческого и технического аспектов. Эргономика может, вероятно,
существовать на стыке психологии, физиологии, гигиены труда,
антропометрии и биомеханики и добиваться некоторых успехов,
однако подлинный прогресс и практическая ценность ее будут
определяться уровнем синтеза в ней человеческого и технического
аспектов. Более того, раскрытие закономерностей этого синтеза во
многом определит лицо эргономики как новой специфической
науки. Возникновение эргономики как особой науки, не сводимой к
сумме наук, ее составляющих, связано с тем, что для оптимизации
условий сложной трудовой деятельности недостаточно
использовать частные рекомендации психологии, физиологии, гигиены
труда и т. п. Появилась необходимость в многомерной оптимизации
трудовой деятельности, во всестороннем учете человеческих и
технических факторов при достижении заданной эффективности
системы «человек — машина — производственная среда».
Наиболее близкой к эргономике отраслью психологии
является инженерная психология, изучающая конструкции
инструментов, машин, приборов и особенности производственных
операций под углом зрения тех требований, которые они
предъявляют к психическим свойствам человека. С другой стороны,
изучая психические процессы и свойства человека, инженерная
психология формулирует соответствующие требования к
орудиям труда и технологии3. Задача инженерной психологии состоит
в комплексном проектировании внешних и внутренних средств
деятельности человека-оператора. К числу внешних средств от-
3 Ломов Б.Ф. Человек и техника: очерки инженерной психологии. М., 1963.
40


носятся информационные модели, реализуемые на различных
устройствах отображения, и органы управления. К числу
внутренних средств относятся образно-концептуальные модели,
программы, схемы поведения и навыки оператора.
Эргономический подход к изучению трудовой деятельности
человека не дублирует исследований, проводимых в сфере психологии,
физиологии и гигиены труда, но опирается на них и дополняет их.
Так, существенную роль в рационализации трудовой деятельности
человека играет психология труда, изучающая взаимосвязь личности
с условиями, процессом и орудиями труда. Оптимизация трудовой
активности человека немыслима без исследований физиологии
труда. Создание наиболее благоприятных условий труда и обеспечение
высокого уровня состояния здоровья и трудоспособности человека
требуют учета данных гигиены труда. Как система знаний о
вариациях физических свойств человека антропология составляет основу
для характеристики соматических особенностей, групповых и
индивидуальных, во всех отраслях трудовой деятельности, в которых
особенности физической организации имеют значение.
Не будет большим преувеличением сказать, что
перечисленные отрасли соответствующих наук обязаны эргономике тем, что
она ярче освещает их проблемы и способствует интенсивной их
разработке. И это естественно, так как все большее число
проблем психологии, физиологии и гигиены труда требует для своего
решения комплексного подхода. Так, например, решение
шумовой проблемы возможно лишь при глубоком изучении шума как
фактора с физической, гигиенической, физиологической,
психологической, социальной и других точек зрения. На очереди задача
разработки критериев оценки комбинированного действия шума
с другими неблагоприятными производственными факторами,
усугубляющими шумовое воздействие4.
Для успешного развития эргономики необходимо
установление взаимосвязей молодой науки с рядом смежных дисциплин.
Эргономика оперирует прежде всего некоторыми общими
психофизиологическими характеристиками и опирается обычно на
усредненные данные. И это естественно, так как проектировщик
должен быть ориентирован на человека, возможности которого
описываются некоторыми усредненными параметрами. Вместе с
тем целый ряд практических и научных задач обнаруживает
недостаточность такого подхода. Все чаще в ходе исследований
возникает проблема изучения типологических и индивидуальных
4 Андреева-Галанина Е.Ц., Кадыскин A.B., Суворов Г.А. О некоторых нерешенных
вопросах в шумовой проблеме // Гигиена труда и профессиональные
заболевания. 1971. № 10.
41


свойств человека, например, в связи с оценкой надежности и
эффективности работы человека, разработкой средств контроля его
состояния, определением допустимых объемов и скорости
передачи информации. Логика развития эргономики ставит ее перед
необходимостью решения проблем дифференциальной
психологии и психофизиологии.
Эргономика не может эффективно решать стоящие перед ней
задачи — и это нужно особенно подчеркнуть — вне тесных связей
с социальной психологией и общественными науками. Вне этих
связей эргономика не может ни полноценно развиваться, ни
правильно прогнозировать социальный эффект от внедрения
разрабатываемых ею рекомендаций.
Представляется существенным вопрос о соотношении
эргономики с дизайном. Эргономика рассматривается как
естественнонаучная основа дизайна. В практическом плане учет человеческих
факторов стал неотъемлемой частью всего процесса
художественного конструирования промышленных изделий и
соответствующего преобразования производственной среды.
Эргономика решает также ряд проблем, поставленных в
системотехнике: оценка надежности, точности и стабильности работы
оператора, исследование влияния психической напряженности,
утомления, эмоциональных факторов и особенностей нервно-психической
организации оператора на эффективность его деятельности в
системе «человек — машина», изучение приспособительных и творческих
возможностей человека. В практическом отношении проблема
взаимоотношения эргономики и системотехники — это проблема
организации всестороннего и профессионального учета эргономических
факторов на различных этапах создания систем (проектирования,
изготовления, испытаний, внедрения) и их эксплуатации.
Разработка всех этих многосторонних вопросов не должна,
однако, заслонять главную задачу эргономики, которая состоит в
разработке совместно с целым рядом других научных дисциплин общей
теории трудовой деятельности человека в условиях современного
производства, что является чрезвычайно важным для научной
организации труда. Научная организация труда (точнее, те ее аспекты,
которые относятся к системе «человек — машина —
производственная среда») составляет основную практическую цель эргономики.
Комплексный подход, характерный для эргономики, позволяет
получить всестороннее представление о трудовом процессе, что
открывает большие возможности его совершенствования.
Разработка эргономических рекомендаций и проектов должна
вестись таким образом, чтобы их осуществление могло быть не
только конструктивно и технологически возможно, но и эконо-
42


мически целесообразно, отвечало бы требованиям
социалистического и коммунистического строительства. Все это подчеркивает
необходимость серьезного учета социально-экономических
факторов при разработке эргономических предложений.
Эргономика относится к тем наукам, которые можно отличать
от других наук как по предмету, так и по специфическому
сочетанию методов, применяемых в них. Она использует методы
исследований, сложившиеся в психологии, физиологии и гигиене
труда. Проблема состоит в координации различных методических
приемов при решении той или иной эргономической задачи и в
последующем обобщении и синтезировании полученных с их
помощью результатов. В ряде случаев этот процесс вплотную
подводит к созданию новых методов исследований в эргономике,
отличных от методов тех дисциплин, на стыке которых она
возникла. Важное значение приобретает внедрение систем,
обеспечивающих автоматизированное измерение, сбор и обработку
эргономической информации в процессе эксперимента.
В эргономике остро ощущается необходимость применения
математических методов. Стремление дать математическое
описание человеческих факторов в целом, безусловно, способствует
развитию теории эргономики. Нужно только при этом помнить, что
сама по себе математика не в состоянии решить вопросы
конкретной науки. Следует также иметь в виду, что существующие
разделы математики не могут быть просто «пересажены» в эргономику.
К эргономике полностью относится мысль H.A. Бернштейна,
высказанная им относительно математизации биологии. Речь должна
идти, по его мнению, «...не о каком-то приживлении или подсадке
математики к биологии извне..., а о выращивании новых
биологических глав математики изнутри, из самого существа тех вопросов,
которые ставятся перед нами науками о жизнедеятельности»5.
Изучение систем «человек — автомат», «человек — машина»
как единого функционального целого может и должно
осуществляться подобно изучению других сложных систем. Подход к
человеку как к особому звену, включенному в систему
автоматических устройств и машин, позволяет решать весьма важные
вопросы, касающиеся повышения эффективности работы этой
системы. Признавая не только правомерность, но и необходимость
такого подхода, нужно вместе с тем подчеркнуть его
ограниченность. Как только человек становится сравнимым с машиной,
замечает Н. Джордан, мы больше не нуждаемся в нем, поскольку
5 Бернштейн H.A. На путях к биологии активности // Вопросы философии. 1965.
№10. С. 68.
43


он может быть заменен машиной. Ограниченность этого подхода
определяется тем, что он абстрагируется от общественной
природы труда и от общественной природы человека как его субъекта, —
обстоятельство, которое нельзя упускать из виду не только при
разработке более широких теоретических проблем, но и в пределах
проблемы «человек и машина». Отношение «человек — машина»
есть в первую очередь отношение «субъект труда — орудие труда».
Для того, чтобы в проблеме «человек и техника» выйти за
пределы узкоинженерного подхода, нужно поставить ее иначе: нужно
увидеть не в человеке машину, а в машине овеществление, говоря
словами К. Маркса, сущностных сил человека.
Нужно, иначе говоря, исходить из того, что создание орудий и
машин есть процесс овеществления в них преобразованных
человеческих функций, что машина — это, по выражению К. Маркса,
«созданные человеческой рукой органы человеческого мозга»,
которым человек передает выполнение осуществляющих его
деятельность операций, выходящих в своей совокупности по требуемым
затратам энергии или по необходимому быстродействию за
пределы его возможностей. Машина, разгружающая человека от
исполнительских операций, призвана не подавлять человека, а вооружать
и возвышать его. Только с этой стороны и открывается полное, то
есть «человеческое» содержание проблемы «человек и техника».
Проблема эта выступает теперь как проблема исследования
переходов двоякого рода: с одной стороны, переходов, в которых
происходит преобразование деятельности человека в систему операций,
выполняемых машиной, с другой стороны, обратных переходов,
способствующих дальнейшему изменению и развитию
деятельности человека в результате освоения и применения им машин6.
Вышеуказанный подход влечет за собой определенное
изменение конкретной стратегии технической мысли, стратегии
проектирования технических систем. Как правило, процесс проектирования
идет от предполагаемых технических возможностей системы, далее
определяются место и функции человека-оператора (или группы
операторов), при этом учитывается преимущественно
ограниченность возможностей человека (относительно небольшое количество
информации, которую он может переработать в единицу времени,
медленность реакции, недостаточная сопротивляемость помехам
и т. д.). Сейчас обсуждается возможность другого пути. Этот путь
состоит в том, чтобы в разработке технического задания исходить из
идеи обслуживания деятельности человека машинами и, соответ-
6 Леонтьев А.И. Карл Маркс и психологическая наука // Вопросы психологии.
1968. № 5.
44


ственно, учитывать прежде всего позитивные возможности
человека как действительного субъекта труда, то есть то, что составляет не
его недостатки, а его преимущества по сравнению с машиной. Такой
подход отвечает тенденциям развития современной техники. Так,
например, совершенствование электронных цифровых
вычислительных машин (ЭЦВМ) идет не столько по пути увеличения их
быстродействия, сколько по пути превращения машины в помощника
и партнера человека. Конструкторы ЭЦВМ добиваются того, чтобы
машина была и вдумчивым, понятливым собеседником, и
сообразительным помощником, и при необходимости терпеливым учителем7.
Характерная черта современной эргономики — экстенсивность
ее развития. С каждым годом нарастает поток исследований,
накапливается огромное количество экспериментальных данных.
Систематизация современного эргономического знания, разработка
категориального аппарата науки, ее методов является необходимым
условием составления перспективной программы развития
эргономики. В этой связи особое значение приобретает проблема
проектирования деятельности человека как основы для разработки системы
«человек — машина» и создание строгих методов ее решений.
Задача проектирования деятельности космонавтов в
космическом полете успешно решается космической эргономикой. Так,
например, при подготовке к первым орбитальным полетам
человека большое внимание уделялось изучению психологического
стресса, который рассматривался как проектируемая возможность
космического полета8. Не менее продуктивно такие исследования
ведутся и в авиации. Подобного рода исследования нередко
вносят существенные коррективы в стратегию инженерного поиска.
Проектирование деятельности летчика в процессе
автоматизированной посадки, например, позволило определить
целесообразность не автоматического, а полуавтоматического управления на
посадочной прямой, поскольку в этом случае готовность летчика
управлять вручную при внезапном отказе автоматики
поддерживается на высоком уровне благодаря, во-первых, сохранению
психофизиологического статуса готовности организма, а во-вторых,
сохранению наиболее тесной связи с управляемым объектом
благодаря наличию обратных проприоцептивных сигналов9.
7 См.: Глушков В.М., Баранов A.A., КоличенкоЛ.А. Человек и вычислительная
техника. Киев, 1971. С. 5.
8 Горбов Ф.Д. Детерминация психических состояний // Вопросы психологии.
1971. №5. С. 20-30.
9 Завалова Н.Д., Ломов Б.Ф., Пономаренко В.А. Принцип активного оператора и
распределение функций между человеком и автоматом // Вопросы психологии.
1971. №3. С. 3-13.
45


Широкий размах работ по созданию автоматизированных
систем управления требует решения целого комплекса проблем,
связанных с проектированием деятельности человека-оператора.
При создании новых автоматизированных систем управления, не
имеющих прототипа, фактически проектируется и новый вид
человеческой деятельности10.
В настоящее время назрела острая необходимость и появилась
принципиальная научно-методическая возможность приступить
к интенсивному изучению и целостному описанию трудовой
деятельности человека. В этой связи представляется целесообразным
попытаться охарактеризовать предмет, область и методы
исследования как бы двух эргономик — коррективной и проективной.
Коррективная эргономика — это, в сущности, то, что сейчас
понимается под эргономикой во всех странах. Отличительной чертой
современного этапа развития эргономики является всестороннее
изучение деятельности человека и условий ее протекания, при
котором, однако, редко достигается синтез всех сторон и условий, и
они в конечном итоге рассматриваются независимо друг от друга. В
результате отдельно формулируются антропометрические
требования к рабочим местам, сиденьям, инструменту, гигиенические
требования к окружающей среде, инженерно-психологические
требования к информационным моделям и органам управления.
Практика постоянно требует незамедлительных ответов на
многочисленные вопросы, возникающие в процессе
проектирования сложных современных станков, агрегатов, систем управления.
Специалистам по человеческим факторам — психологам,
физиологам, гигиенистам труда, антропологам — приходится объединяться
в комплексные коллективы, чтобы выпускать совместные отчеты,
сборники требований, монографии, справочники. Однако каждый
излагает в своем разделе соответствующие факторы —
психологические, физиологические или гигиенические — как главные и
независимые. Остальные факторы описываются другими авторами.
Ничего не меняется в этом смысле, даже если автор один:
различные факторы он рассматривает также независимо друг от друга.
При этом требования инженерной психологии к визуальным и
акустическим информационным средствам, по существу, не
связываются с данными физиологии о рабочей позе и режимах труда, с
результатами исследований промышленной гигиены и т. п.
При проведении ряда комплексных работ, таких, например,
как изучение особенностей восприятия показаний приборов и
10 См., например: Эргономика. Принципы и рекомендации. Вып. 1—4 / Отв. ред.
В.П. Зинченко. М., 1970-1972.
46


двигательных реакций человека при действии перегрузок в
летательном аппарате, то есть при исследовании деятельности в
экстремальных условиях, была выявлена принципиальная
ограниченность методов коррективной эргономики. Было, в частности,
установлено, что на восприятие показаний прибора влияют не
только тип прибора, форма и оцифровка шкалы, положение
прибора относительно пилота и свето-цветовые контрасты, но и
другие, так сказать, внеперцептивные факторы.
В эргономике накоплена масса данных, показывающих
зависимость отдельных характеристик человека, интересующих
разработчиков систем «человек — машина», от характера трудовой деятельности
человека в целом. Однако при создании новой системы инженер
часто не знает, какой будет конкретная деятельность человека, и потому
не может внести необходимые поправки в проект системы.
В целом принятый в коррективной эргономике подход
предполагает в каждом случае оптимизацию деятельности
поочередно по отдельным факторам: психологическому (тогда значение
антропометрического, физиологического и гигиенического
факторов заранее принимается как оптимальное либо не
учитывается вообще), физиологическому, гигиеническому и т. д. (с теми
же оговорками). В заключение частные данные механически
суммируются. Вполне очевидно несоответствие подобной суммы
идеализированных одномерных (по числу факторов) моделей
реальным условиям протекания деятельности, где все факторы
взаимосвязаны и переплетены. Если бы эргономике не отводилась
роль научной основы комплексного проектирования
деятельности, то такая идеализация, широко принятая в научных
исследованиях (и, в частности, в инженерной психологии, физиологии и
гигиене труда), была бы не только допустимой, но и
закономерной, поскольку она позволяет добиваться особой строгости
результатов и сокращать сроки исследований отдельных сторон
деятельности, интересующих каждую из этих наук.
С чем сталкивается сейчас проектировщик, когда пытается,
заглянув в эргономический справочник, извлечь рекомендации и
использовать их в своей работе? (Подчеркнем, что здесь имеется в
виду проектирование всего комплекса оборудования и среды,
обусловливающих деятельность в реальной обстановке, то есть
проектирование системы «человек — машина — среда», а не отдельных
ее элементов.) Он обнаруживает в одном разделе множество
рекомендаций по оптимальным характеристикам визуальных
индикаторов, во втором — органов управления, в третьем — акустических
индикаторов, в четвертом — антропометрические требования к
идеальному пульту, сиденью и т. д. и т. п. Начиная сравнивать все
47


эти данные с реальными техническими возможностями (серийно
выпускаемыми изделиями, условиями в производственном
помещении и т. д.), проектировщик убеждается, что многое из того, что
он может применить, в той или иной степени отличается от
рекомендованных оптимумов. Как эти отличия повлияют на
деятельность в целом? Как компенсировать недостатки одних элементов
дополнительными достоинствами (а может быть, и недостатками в
традиционном смысле слова) других, чтобы найти компромисс —
некоторый реально доступный оптимум организации
деятельности? На эти вопросы ни в одном справочнике по эргономике в
настоящее время ответов нет. Справочник поможет лишь частично
изменить, скорректировать отдельные параметры и элементы
системы «человек — машина — среда». Однако конечный результат
такой коррекции, ее эффективность предсказать зачастую трудно.
Несовпадение общего оптимума организации деятельности в
целом с некоторыми частными оптимумами отдельных ее
элементов и характеристик вполне возможно и закономерно для
реальных условий протекания деятельности. Однако такое
несовпадение должно быть тем меньше, чем более существенные факторы,
влияющие на деятельность, корректируются. Например, для
труда, связанного с переработкой больших объемов важной
информации, это будут инженерно-психологические факторы, для тяжелой
физической работы — физиологические, для любой деятельности,
протекающей в условиях значительных перегрузок, вибраций или
в атмосфере, сильно загрязненной вредными примесями или
отравляющими веществами, первостепенными и обязательными
оказываются гигиенические факторы жизнеобеспечения.
Многие современные виды труда более всего соответствуют
первому из приведенных случаев. Вследствие этого самая
значительная доля в арсенале рекомендаций и требований коррективной
эргономики относится к психологическим факторам трудовой
деятельности. Эта часть целиком заимствована из инженерной
психологии (в отношении как результатов, так и методов исследования),
являющейся главной питательной средой коррективной
эргономики. Другие части коррективной эргономики совпадают по объекту
исследований с физиологией и гигиеной труда, с антропологией.
Этим и объясняется распространенное мнение о том, что
эргономика есть сумма ряда наук о трудовой деятельности. Это
справедливо лишь для современного состояния эргономики, точнее, для
коррективной эргономики, являющейся необходимой начальной
фактологической стадией развития эргономики.
Коррективная эргономика играет немаловажную роль,
объединяя для решения важных и актуальных проблем специалистов
48


различных областей знания. В рамках коррективной
эргономики предпринимаются попытки свести воедино, пусть зачастую
и механически, факты, добытые многими науками о труде.
Коррективная эргономика оказывает определенное положительное
влияние на практику проектирования, на темпы накопления
дополнительных частных фактов о труде. Анализ и обобщение ее
опыта могут послужить основанием для определения
перспективных проблем ее предмета, задач, методов исследования и места
среди других наук.
Для более четкого отличия будущей эргономики от ее
исторической предшественницы — коррективной эргономики — первую
целесообразно называть проективной эргономикой.
Формирование проективной эргономики предполагает не только
накопление данных о человеческих факторах, но и исследование
типичных видов и форм человеческой деятельности, создание методов
ее анализа и формализации, выявление факторов, определяющих
ее эффективность. В свою очередь, эти задачи побуждают
проанализировать факторы, влияющие на протекание различных видов
деятельности, составить эргономическую классификацию видов
деятельности, разработать собственные исследовательские
методы проективной эргономики. Важно также уточнить критерии
эффективности и психофизиологического соответствия системы
«человек — машина — среда».
Одной из сложных задач проблемы оптимизации системы
«человек — машина» является выбор критериев эффективности,
которые дают возможность сравнивать различные варианты систем.
Проблема состоит в том, чтобы определить критерии,
позволяющие оценивать эффективность системы «человек — машина»
не только с технико-экономической точки зрения, но и с точки
зрения сохранения здоровья и всестороннего развития
работающего человека. Комплексные критерии оптимальности,
разрабатываемые проективной эргономикой, отражают степень
эффективности системы и соответствия ее психофизиологии человека
и учитывают во взаимосвязи психологические, физиологические,
гигиенические и антропометрические факторы. Проектирование
и внедрение новых образцов техники с ориентацией только на
критерии производительности оборудования приводят в
конечном итоге, как отмечают наиболее дальновидные экономисты, к
усилению тяжести труда и понижению общественно
необходимого уровня его интенсивности11.
11 Климов H.A. Производительность и интенсивность труда при социализме. М.,
1971.
49


Проектирование деятельности человека (вообще или в каком-
то классе задач и сред) есть, в сущности, построение модели этой
деятельности, поэтому понятия «проект» и «модель»
(«проектирование» и «моделирование») представляются однородными.
Важное требование к подобным моделям заключается в том,
что они должны адекватно отображать существенные свойства
реальной познавательной и исполнительной деятельности. Лишь
при этом условии создаваемые модели окажутся пригодными для
прогноза затрат времени и эффективности того или иного вида
деятельности. Только при строгом соблюдении этого
требования может измениться в лучшую сторону весьма реалистическая
оценка (несмотря на ее крайний пессимизм) С. Дейча, согласно
которой 99% созданных к настоящему времени моделей нервной
системы и поведения бесполезны. Лишь немногим лучше обстоит
дело с моделированием деятельности оператора систем
управления. Большая часть таких моделей создавалась в рамках
информационно-кибернетического подхода к анализу познавательной,
в том числе и трудовой деятельности. Этот подход сулил очень
многое, в том числе и возможность получения количественных
оценок различных информационных процессов — пропускной
способности каналов приема информации, информационной
емкости памяти и т. п. Основным понятием информационного
подхода стало понятие элементарной операции, но не в
психологическом значении способа действия, а в техническом значении этого
слова. Совершенно естественно, что принципы и концептуальная
схема информационного подхода широко использовались в
инженерной психологии и используются в эргономике. При этом,
особенно на первых порах, фетишизировались количественные
данные, однако в подавляющем большинстве случаев
отсутствовала достоверная психологическая квалификация исследуемых
процессов. Последние интерпретировались в терминах сложных
систем, обладающих поведением. Эти модели породили
представление о сложном поведении как совокупности элементарных
операций. Игнорирование других единиц анализа, а именно
деятельности и действия, развитых в рамках
каузально-генетического подхода к изучению познавательной деятельности (Л.С.
Выготский, А.Н. Леонтьев, Ж. Пиаже) неизбежно привело к тому, что
был введен постулат об аддитивности элементарных операций.
Задача выявления структуры сложнейших психических
образований, включая высшие психические функции, предстала как
задача сложения этих операций. Излишне добавлять, что каждая
операция исследовалась отдельно, то есть по существу как
самостоятельное действие. Следовательно, при информационном под-
50


ходе не учитывалось наиболее ценное достижение генетического
метода, а именно обнаруженные взаимопереходы одних единиц в
другие (например, действия в операцию). Это обусловило
невозможность использования в практических целях большого числа
различных измерений пропускной способности каналов,
связывающих воспринимающую, решающую и реагирующую системы.
Сказанное не означает, что ориентация исследований на
количественные оценки была бесплодна. Эти оценки нужны для описания
и моделирования взаимодействия человека и автомата. Проблема
состоит в том, насколько этим оценкам можно доверять и
опираться на них при организации такого взаимодействия. Несмотря на
отмеченные изъяны, разработку информационного подхода следует
расценивать как шаг вперед не только в эргономике и инженерной
психологии, но и в теории психологии. Этот шаг тем более
значителен, что в итоге многочисленных исследований
познавательной деятельности, выполненных в рамках генетического подхода,
был намечен лишь ориентировочный состав операций и действий,
сформулированы закономерности их формирования и развития, но
отсутствовали количественные характеристики скорости и
точности их осуществления. Это серьезно осложняет использование
полученных результатов в практических целях. Более того, Ж. Пиаже
неоднократно высказывал принципиальные возражения против
получения количественных оценок познавательных процессов.
Тем не менее в современной эргономике и инженерной
психологии используются как информационный, так и генетический
подходы к анализу познавательной деятельности. (Следует сказать,
что оба они представлены и в экспериментальной психологии.)
Однако опыт использования результатов, полученных в
рамках указанных концептуальных схем анализа познавательной
деятельности, свидетельствует об их недостаточности. Как
отмечалось выше, центральная задача инженерной психологии состоит
в формировании и проектировании согласованных внешних и
внутренних средств деятельности и в установлении
количественно выраженного функционального соответствия между ними.
Решить эту задачу можно, лишь развивая более совершенную
методологию, опирающуюся на наиболее значимые достижения
информационного и генетического подходов. Таким образом, мы
поставлены перед необходимостью синтеза обоих подходов, и это
позволяет нам говорить об информационно-генетическом, а
может быть, имея в виду проникновение в микроструктуру
познавательной деятельности, о микроструктурном подходе.
Результат синтеза обоих подходов прежде всего должен
выразиться в выработке некоторой новой шкалы элементов анали-
51


за познавательной деятельности, с помощью которой оказалось
бы возможным, вр-первых, охватить весь процесс в целом и, во-
вторых, составить детальный перечень или алфавит
преобразований входной информации, имеющийся или формирующийся
в живой информационной системе. В настоящее время уже
имеются определенные успехи в описании сложных форм
познавательной деятельности в понятиях функциональных блоков или
некоторых структурных единиц алфавита преобразований
входной информации12. Понятие функционального блока
соотносимо с понятием уровня преобразования. На этом аналитическом
этапе исследования должен быть использован весь арсенал новых
средств экспериментального исследования (включая методы
моделирования и проведения экспериментов с помощью ЭВМ),
развитый в рамках информационного подхода.
Вторым этапом, следующим за аналитическим исследованием,
является синтез, в том числе и формирование новых
функциональных систем как внутренних средств деятельности. При выполнении
этой последней задачи необходимо будет использовать и
собственные психологические категории и единицы анализа человеческого
поведения (деятельность, действие, операция), развитые в рамках
генетического подхода. Предстоит решить также сложную проблему
соотнесения этих категорий с результатами микроструктурного
анализа. Иными словами, при решении задачи синтеза
функциональных блоков придется обратиться к генетическому методу
исследования и активного формирования высших психических функций, но
уже с некоторым новым арсеналом понятий и средств.
Как мы старались показать выше, практические задачи
эргономики ставят серьезные методологические и конкретно-научные
проблемы перед психологическим исследованием познавательной
деятельности. Решение этих проблем будет способствовать
созданию научно обоснованного инструментария проектирования
трудовой деятельности и оптимизации системы «человек —
машина — среда». Это и призвана сделать проективная эргономика,
формирование которой позволит нейтрализовать явно
наметившиеся в последнее время тенденции «рецептурной» эргономики,
таящие в себе опасность ограничения роли мысли, анализа, что в
конечном счете может привести к утрате чувства ответственности
соответствующих специалистов за гуманизацию техники и
условий труда. Дальнейшее развитие и методическое
совершенствование профессиографического анализа, конечный продукт которо-
12 См., например: Эргономика. Принципы и рекомендации. Вып. 1—4/ Отв. ред.
В.П. Зинченко. М., 1970-1972.
52


го — проектирование деятельности человека, являются одной из
важнейших задач проективной эргономики.
В разных условиях центр тяжести этого проектирования может
приходиться либо на внешние, либо на внутренние средства
деятельности. Например, существует ряд информационных моделей,
которые можно условно назвать моделями-изображениями
реальной обстановки. К их числу относятся отображение на
радиолокационном экране, аэрофотоснимки, снимки трековых моделей
и другие типы первичного отображения той или иной
информации. Модели названных типов являются заданными, они
определены имеющимися техническими возможностями. И хотя работа
с ними крайне затруднена помехами, многочисленными
искажениями, вносимыми аппаратурой, условиями сбора информации и
пр., изменение внешних средств деятельности оказывается
невозможным. В рекомендациях по работе с информационными
моделями учитываются условия освещенности, уровень контраста,
рабочая поза, режим работы. Но основная задача в этих случаях
состоит в анализе деятельности и проектировании ее внутренних
средств. Они в большинстве случаев складываются стихийно, их
структура часто неизвестна, что затрудняет организацию
рационального обучения операторов. Инструкторы иногда довольно
смутно представляют себе информативные признаки, на
основании которых они обнаруживают полезный сигнал, осуществляют
дешифровку и декодирование информации. Таким образом,
когда речь идет о заданных информационных моделях, повышение
эффективности работы операторов с ними возможно за счет
рационального проектирования и формирования у операторов
внутренних средств деятельности, которые обеспечат своевременную
и точную ориентацию в новой, незнакомой им ранее обстановке.
Возможна и другая ситуация, когда оператор имеет дело не с
первичной, а с предварительно обработанной информацией,
которая в современных системах управления, как правило, поступает на
устройства отображения из вычислительной машины. В этих
случаях имеется большой простор для технической реализации
различных типов информационных моделей на устройствах отображения,
и основное внимание при проектировании должно быть обращено
на создание адекватных внешних средств деятельности оператора.
Это не означает, однако, что внутренние средства оставляются без
внимания. Но при работе со вторичными информационными
моделями эти средства должны быть иными. Они относятся не к
перцептивной сфере, а к интеллектуальной, к сфере принятия решений.
Следует заметить, что общие закономерности деятельности
операторов человеко-машинных систем, существо которой со-
53


ставляют развернутые или редуцированные интеллектуальные
процессы, еще далеко не выявлены, не говоря уже о специфике
этой деятельности в конкретных системах. Поэтому
исследовательская работа в этом направлении должна существенно
интенсифицироваться. Главная цель этой работы заключается в
определении структуры мыслительной деятельности, ее операционного
состава и «рабочих» характеристик, то есть количественных
показателей — продуктивности, точности и оперативности.
Важно при этом обратить внимание на следующее: решение
задач в человеко-машинных системах является процессом,
ориентированным на человека, что предполагает и связь человека с
человеком в специфически человеческой форме,
подразумевающей интроспекцию и самооценку, а также рефлексивные
элементы общения. Об этом часто забывают, поскольку эта связь
маскируется вклинивающимися в нее машинными
компонентами системы. Но машина и ее информационно-математическое
обеспечение представляют собой вспомогательный инструмент
для решения задач, внешнее средство деятельности оператора.
Машина всегда работает на низшем по сравнению с человеком
уровне решения задачи, а человек всегда остается носителем
стратегического мышления. В этой связи укажем, что исследования
процессов принятия решения в автоматизированных системах
приобретают более общее значение как возможное средство
повышения эффективности управляющей деятельности вообще.
Формирование проективной эргономики во многом будет
определяться степенью разработанности теории системы
«человек — машина», необходимость создания которой осознается
специалистами самого различного профиля. Существенные аспекты
этой теории предстоит разработать проективной эргономике. В
одной статье нет возможности раскрыть логику проблем
эргономики и показать их связь со всем комплексом наук о человеке.
Но уже сказанного достаточно, чтобы сделать общее заключение:
эргономика так или иначе связана со всеми науками, предметом
исследования которых является человек как субъект труда,
познания и общения. Провозглашенный ею принцип гуманизации
техники может быть последовательно и до конца реализован только
при условии, если эргономика, решая практические задачи, будет
опираться на всю систему знаний о человеке.
Системный подход к решению эргономических проблем,
позволяющий выявлять общие закономерности
функционирования человека и использования им технических средств в процессе
труда, в конечном итоге приведет к тому, что проективная
эргономика станет важной составной частью общей теории трудовой
54


деятельности и ее технических средств как усилителей и
преобразователей психофизиологических функций человека.
Формирование проективной эргономики явится одним из существенных
условий внедрения ее научных достижений в практику, так как
будет способствовать увязыванию ее данных в единую систему с
данными физиологии, психологии и гигиены труда,
системотехникой, с работой художников-конструкторов. В свою очередь,
это создаст предпосылки и условия для систематического
преобразования динамичной технической среды в «естественную среду
человека», для гармоничного включения в нее человека. В этом
случае нельзя уже будет утверждать, что эргономисты полностью
ошибаются тогда, когда они что-либо утверждают, и правы только
тогда и там, где они все отрицают.
Решение эргономикой перечисленных выше задач должно
открыть дорогу встречному потоку рационализации, постоянных
прогрессивных изменений трудового процесса со стороны
самих работников производства. В этой связи возникает проблема
разумного соотношения между централизованным внедрением
достижений эргономики в промышленность и местным почином,
местной инициативой.
Современные машины существенным образом изменяют
деятельность человека, формируют у него новые способности, новые
функциональные системы его мозга. В связи с этим возникает
проблема не только приспособления машины к человеку, но и
активного формирования способностей самого человека в
соответствии с требованиями, которые предъявляет к нему технический
прогресс, и возможностями, которые перед ним открываются с
развитием техники. «Очеловечивание» машин, являющееся
общей целью эргономических исследований, должно стать одним
из эффективных средств решения вопросов об условиях
«очеловечивания человека», о воплощении в жизнь действительной
сущности человека. При такой ориентации эргономических
исследований новая научная дисциплина внесет свой вклад в решение
исторической задачи коммунистического общества —
превращение труда в первую жизненную потребность, когда
определяющим побудительным мотивом трудовой деятельности станет
внутреннее содержание самой деятельности.


Парапсихология:
фикция или реальность?"
Вопрос, стоящий в заглавии статьи, на протяжении многих
десятилетий обсуждается в научной и популярной
литературе всего мира. Длительные периоды затишья
сменяются приступами острого ажиотажа вокруг сведений о тех
или иных паранормальных феноменах. Авторы настоящей
статьи не относят себя к числу специалистов в области
парапсихологии. Нас вынудило взяться за перо увеличение количества
публикаций (преимущественно в научно-популярных изданиях) о
зарубежных и отечественных наблюдениях и исследованиях,
проводимых над субъектами, обладающими паранормальными
способностями. Нужно сказать, что подавляющая часть публикаций
принадлежит журналистам и лишь в отдельных случаях —
профессиональным ученым, в том числе психологам и физиологам.
Нередко эти публикации имеют рекламный характер, не отвечают
общепринятым требованиям корректности научных исследований
и тем не менее встречают сочувствие со стороны ученых разных
специальностей. Мы уже не говорим о массовом читателе.
Показательны в этом отношении результаты анкетирования,
проведенного редакцией английского журнала «New Scientist» в 1972 году
и опубликованные в январе этого года. Около 70% ученых из
1500 откликнувшихся на анкету (всего было разослано 72000
анкет) считают, что паранормальные явления — это или твердо
установленный факт (25%), или «вполне возможный» (42%у.
Мы не располагаем подобными данными, характеризующими
отношение к этой проблеме советских ученых, но многие
безответственные публикации вызывают вполне обоснованное беспокойство.
Поэтому нам представляется своевременным выразить отношение
общества психологов СССР к парапсихологии, состояние которой
рассматривалось на одном из заседаний Президиума общества.
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1973. № 9.
1 New Scientist. London, 1973. \Ы. 57. № 830. P. 209.
56


1. Область парапсихологических исследований
В «Философской энциклопедии» парапсихология определяется
как область исследований, изучающая в основном: 1) формы
чувствительности, обеспечивающие способы приема информации,
не объяснимые деятельностью известных органов чувств; 2)
соответствующие формы воздействия живого существа на физические
явления, происходящие вне организма, без посредства мышечных
усилий (желанием, мысленным воздействием и т. п.).
Большинство современных парапсихологов выделяют
следующие типы форм чувствительности.
Телепатия — это взаимное мысленное общение между
передающим и принимающим (индуктором и реципиентом). С ее
помощью два человека обмениваются информацией друг с другом без
воздействия на органы чувств. В основном телепатия — это
чувствование состояния другого живого существа.
Ясновидение — это также внечувственное (сверхчувственное)
восприятие определенных событий, явлений, предметов, дающее
человеку знание без участия известных органов чувств.
Предвидение (проскопия) — частный случай ясновидения —
предсказание событий, основанное на поступлении информации
из будущего и не могущее быть основанным на суждениях разума.
Лозоискательство (называется также биофизическим
эффектом) — состоит в том, что некоторые лица с помощью антенны
(изогнутая металлическая проволока, лоза и т. п.) якобы могут
обнаруживать скопления подземных вод, руд, пустот и некоторых
других объектов.
Парадиагностика — постановка основанного на ясновидении
медицинского диагноза без контакта с больным.
Перечисленные выше формы чувствительности часто
объединяются понятием экстрасенсорного восприятия (ЭСВ).
Имеется также классификация форм воздействия на
физические явления.
Психокинез — мысленное воздействие человека на
окружающие предметы, например, на нормальную электрическую
активность растения; на положение в пространстве различных (как
правило, нетяжелых) предметов.
Псифотография — частный случай психокинеза — состоит в
том, что человек, глядя в объектив фотоаппарата,
запечатлевает на пленке мысленный образ какого-либо представляемого им
(реально отсутствующего) предмета.
Парамедицина — область, смежная с парапсихологией,
включающая разнообразные, не имеющие объяснения методы ле-
57


чения: лечение наложением рук, мысленным внушением (без
применения речи и без непосредственного контакта, иногда на
большом расстоянии) и другие.
Все перечисленные явления объединяются понятием
«парапсихология». Наряду с этим понятием используются также
понятия «психотроника», «биоинформация», «биоинтроскопия» и
другие. Некоторое время тому назад к парапсихологии неправомерно
относили и гипнотические явления. Сейчас гипноз в контексте
парапсихологии используется как один из методов, с помощью
которого якобы вызываются паранормальные явления. Зачастую
к парапсихологии неправильно относят учение йогов. Иногда в
парапсихологию включают даже... астрологию.
Как свидетельствует приведенный выше перечень, основанием
объединения всех этих областей является таинственность и
загадочность изучаемых явлений. Однако рассматривать такое
основание достаточным для объединения явлений в особую область
научного исследования принципиально неправильно.
2. Краткая историческая справка и состояние парапсихологии
за рубежом
Мы не будем рассматривать в статье паранормальные способности,
которые издревле приписывались шаманам, колдунам, ламам,
йогам и т. п. В европейской культуре парапсихология как направление
систематических, экспериментальных исследований и наблюдений
заявила о себе в 1882 году, когда в Лондоне было организовано
первое парапсихологическое общество, существующее до настоящего
времени. Это общество именуется как «Общество для изучения
психических явлений». С тех пор во многих странах создавались и
затем распадались многочисленные аналогичные организации. В
настоящее время существует несколько десятков подобных обществ, в
большинстве случаев непрофессиональных и малочисленных. При
них, как правило, на средства членов общества и частных фондов
существуют небольшие лаборатории. Многие из этих организаций
объединяет «Международная парапсихологическая ассоциация»
(Нью-Йорк). Парапсихологические исследования в небольшом
объеме выполняются в ряде университетов (преимущественно
частных) США и других научно-исследовательских центрах. Из
неофициальных источников известно, что расходы федерального
правительства США на парапсихологические исследования составляют
0,5—1 млн. долларов в год. Некоторые крупные фирмы также ока-
58


зывают финансовую поддержку этим исследованиям. В качестве
примера новой организации можно упомянуть только что
созданную корпорацию Эдгара Митчелла — космонавта США,
проводившего во время полета на Луну 4 сеанса телепатической связи
(достоверный результат не был получен). Задача корпорации — развитие
человеческих способностей, исследования в области парамедицины
и психокинеза. Митчелл надеется сделать свою корпорацию
самоокупаемой. В число консультантов корпорации входят
небезызвестный Вернер фон Браун и несколько ученых из достаточно
почтенных исследовательских центров. В США функционирует также
«Академия парапсихологии и медицины» (Калифорния).
По подсчетам парапсихологов, в мире существует более 240
лабораторий и обществ в 30 странах мира. Эта оценка, по-видимому,
значительно завышена. Большинство этих организаций
существует в США. В 1969 году Американская ассоциация содействия
науке, объединяющая различные научные общества, приняла в число
членов Американскую парапсихологическую ассоциацию.
Отдельные и, как правило, небольшие
научно-исследовательские проекты парапсихологического профиля выполняются
время от времени в лабораториях ВМФ, ВВС США. Известны
исследования в указанных лабораториях, выполненные с помощью
вычислительной техники и направленные на то, чтобы
установить существование экстрасенсорного восприятия.
3. Издания за рубежом
Парапсихологические исследования, как правило, публикуются в
специализированных журналах, выходящих в ряде стран. В США
таких журналов более 10, в Англии — 5, в Италии — 6, во
Франции — 2. Некоторые из них объединяют парапсихологию и
астрологию. Имеются также журналы во многих других европейских
странах и в Японии. Помимо этого, различные научные
издательства публикуют большое количество монографий, итоги
конференций, симпозиумов.
Материалы по парапсихологии, особенно сенсационные,
широко освещаются в изданиях типа «Life», «Look», «Stern», а
иногда — даже и в таких солидных научных журналах, как «Science»,
«Nature» и других.
Научные журналы в области психологии, физиологии и
других наук, как правило, не публикуют парапсихологических
исследований. В научных психологических журналах мира с 1960 по
59


1970 год было опубликовано всего 13 экспериментальных пара-
психологических исследований. Из них в 8 случаях сообщалось
о положительных результатах, в остальных случаях
существование паранормальных явлений не подтверждалось.
Интересно, что за тот же период в парапсихологических журналах мира
было опубликовано 143 экспериментальных исследования с
положительным результатом и 19 — с отрицательным. В это
число не включаются обзоры, критические заметки и отчеты о не-
контролировавшихся наблюдениях2. За рубежом опубликовано
множество руководств и учебных пособий по проведению пара-
психологических исследований. Последнее руководство Р. Эшби
появилось в 1972 году3.
Международная ассоциация научной психологии не допускает
на своих конгрессах сообщений и докладов о
парапсихологических исследованиях. Это записано в ее уставе. Исключение, по-
видимому, случайно было сделано только на XX Международном
психологическом конгрессе (Токио, 1972), где был заслушан
доклад американского парапсихолога С. Криппнера.
Говоря об изданиях, нельзя не упомянуть о некоторых
политических спекуляциях на парапсихологии. Мы имеем в виду
прежде всего книгу Ш. Острэндер и Л. Шредер «Психологические
открытия за железным занавесом». Книга написана в 1968 году в
результате визита авторов в СССР, НРБ и ЧССР. Авторы (не
ученые) написали низкопробное сочинение рекламного толка. При
этом парапсихология служит рекламой антисоветизму, а
антисоветизм — рекламой парапсихологии. Все это мероприятие
оказалось в высшей степени коммерческим, и за два неполных года
книга выдержала пять изданий. Книга написана на очень низком
профессиональном уровне, изобилует фактическими
ошибками, погрешностями и откровенными антисоветскими выпадами.
В книге чрезмерно преувеличены «достижения» отечественных
парапсихологов. Подобные преувеличения встречаются довольно
часто в западной специальной парапсихологической и широкой
печати (чаще без открытого антисоветского аккомпанемента).
Нередко встречаются спекуляции на темы: парапсихология и
оборона, психологическая война, разведка и прочее. Все это служит
также средством получения дополнительного финансирования
парапсихологических исследований. В общем потоке
парапсихологической литературы таких книг немного.
2 Billig Л/. Positive and Negative Experimental Psi Results in Psychology and
Parapsychology // Journal of the Society for Psychical Research. 1972. Vbl. 46. № 753. P. 136-142.
3 Ashby R.H. The Guidebook for the Study of Psychical Research. N. Y, 1972.
60


4. Парапсихология в СССР
Начиная с 20-х годов, в Ленинграде ученик акад. В.М. Бехтерева
(и вначале при его участии) проф. Л.Л. Васильев проводил
исследования в области телепатии и ясновидения4. На Украине
подобные исследования проводил Б.Б. Кажинский. Результаты этих
исследований опубликованы авторами в трех монографиях,
вышедших в 1959 и в 1962 годах.
В Советском Союзе нет общества, объединяющего
парапсихологов. Энтузиасты изучения тех или иных явлений подобного типа
время от времени объединялись в секции при других, обычно
научно-технических обществах. В 1965 году была организована секция
биоинформации при Московском правлении
Научно-технического общества радиотехники и электросвязи имени A.C. Попова.
Основная тема исследования этой группы — телепатия.
В 1967 году была организована Всесоюзная секция
технической парапсихологии и биоинтроскопии при Центральном
правлении Научно-технического общества приборостроительной
промышленности. В рамках этого общества в 1968 ив 1971 годах
было проведено два научно-технических семинара по
биофизическому эффекту (лозохождению) и в 1971 году избрана
межведомственная комиссия для координации работ по проблеме
биофизического эффекта. Имеются и другие мелкие группы,
отдельные лица, работающие в различных учреждениях, научно-
исследовательских организациях, которые либо в рабочее, либо
в свободное от занятий время проводят исследования парапсихо-
логических эффектов.
В Нижнем Тагиле и в других городах на Урале в течение ряда
лет проводятся исследования «кожного зрения» (так называемый
эффект Розы Кулешовой), которое часто неправомерно относится
к кругу «парапсихологических» явлений, на самом деле не имея
с ними ничего общего. Учет результатов многочисленных
проверок, аналогичные случаи, наблюдавшиеся за рубежом и совсем
недавно в Москве, дают основание заключить, что такое явление,
то есть «кожное зрение», действительно существует и требует
внимательного изучения. Правда, относительно его механизмов пока
трудно делать сколько-нибудь определенные заключения.
4 Васильев Л.Л. Таинственные явления человеческой психики. М., 1963.
61


5. Издания в СССР
Как правило, материалы, относящиеся к парапсихологии,
печатаются в сборниках тезисов и трудов различных конференций и
симпозиумов. Так, например, в 1972 году в сборнике материалов
конференции «Некоторые вопросы биодинамики и
биоэнергетики организма в норме и патологии, биостимуляции лазерным
излучением», проведенной Казахским университетом,
опубликованы 5 докладов, имеющих отношение к телекинезу. Советские
парапсихологи публикуют свои результаты иногда в технических
журналах (например, «Радиотехника»), но преимущественно в
научно-популярных, массовых журналах (чаще всего молодежных)
и газетах. Как правило, это сообщения о работах, выполненных за
рубежом. Очень многие публикации готовятся журналистами,
которые со свойственной им склонностью к преувеличениям и
сенсациям порой превращают едва наметившиеся положительные
результаты экспериментов в якобы достоверные. Число подобных
публикаций очень велико. Достаточно указать на такие журналы,
как «Техника — молодежи», «Юный натуралист», «Знание — сила».
В 1973 году на эти темы не раз выступала и «Социалистическая
индустрия». При этом популярные издания, как правило, не
обращают внимания на публикуемые негативные отклики специалистов.
Как для советских, так и для зарубежных изданий типичны
взаимные преувеличения полученных результатов. Так, судя по
сообщениям американской печати, в СССР в 1966 году были
организованы и проведены телепатические сеансы по дальним
связям: Москва — Новосибирск, Москва — Ленинград и получены
положительные и достоверные результаты, что является явным
вымыслом. В свою очередь, в «Комсомольской правде» было
сообщение о том, что во время телепатического сеанса Земля —
«Аполлон-14» были получены положительные результаты. Эдгар
Митчелл — организатор и участник этих экспериментов — писал
о том, что они носили рекламный характер, что были
получены отрицательные результаты и, более того, что число удач было
много ниже, чем следовало ожидать по теории вероятности.
(Последнее заслуживало бы внимания, если бы не заявление
Митчелла о рекламном характере опытов.)
За последнее десятилетие в СССР было опубликовано не
менее 500 статей по различным вопросам парапсихологии. В
большинстве своем это не заслуживающие внимания плохие отчеты
о плохо поставленных «опытах». Их авторы не учитывали
требований к корректности экспериментов, сформулированных
самими парапсихологами. Особенно большое внимание нашей печати
62


привлекла Н. Кулагина — универсальный объект телепатических
и психокинетических исследований.
6. Кто такие парапсихологи?
Большая часть парапсихологов — это люди, не имеющие
биологического или психологического образования. Среди них
значительно больше представителей точных наук — инженеров,
математиков, физиков, которые, как правило, не имеют никакой
психологической подготовки. В последнее десятилетие
перечисленные категории специалистов очень часто (и без достаточных
оснований) переходят на работу в медицинские,
физиологические и психологические учреждения. При этом некоторая часть
из них хочет сразу же исследовать и самое таинственное, и самое
интересное. Это, как правило, либо квалифицированные в своих
областях, но неквалифицированные в психологии люди, которым
удалось наблюдать некоторые «удивительные» психологические
явления, либо люди, ставшие жертвами обмана шарлатанов.
У этих специалистов часто бывает и вполне деловая мотивация:
например, найти новый вид связи с тем, чтобы можно было
передавать важную информацию (телепатия). Или найти новый вид
энергии с тем, чтобы на расстоянии воздействовать на взрыватель
какого-либо устройства (психокинез) и т. п. При этом некоторые
ученые, как это ни странно, часто проявляют совершенно детскую
доверчивость и непосредственность. Среди парапсихологов иногда
встречаются и психиатры, и врачи других специальностей, которым
в своей практике действительно чаще других приходится наблюдать
труднообъяснимые аномальные явления. Существует также
категория достаточно ловких людей, чаще не имеющих серьезного
образования. Именно они выступают в роли пропагандистов и
импресарио тех, кто действительно обладает какими-либо необычными
способностями. Именно эти люди требуют признания
парапсихологии, выделения ее в особую, самостоятельную науку.
Таким образом, среди парапсихологов и тех, кто их
поддерживает, имеются как шарлатаны, так и вполне серьезные
специалисты, которых необходимо ограждать от научно недобросовестных
лиц, использующих их в своих целях.
Объекты парапсихологических исследований — это, как
правило, нервозные, обладающие повышенной чувствительностью, а
в ряде случаев и просто больные люди. Например, у людей,
обладающих способностями «кожного зрения», могут быть отчетливо
63


выражены: патологически повышенная возбудимость
межуточного мозга, явления истерии и т. п.
7. Методы парапсихологии
В первые десятилетия существования парапсихологии в ней
использовались довольно примитивные методы исследования и
доказательства, вроде угадывания карт, внушения сновидений или
мыслей и т. п. Недоверие и разоблачения заставляли
парапсихологов искать новые средства доказательства.
Большое влияние на методы исследования оказал приток
инженеров и физиков, которые принесли в парапсихологию свои методы
исследования, предполагая, что мозг человека действует как
электронная машина и что на его изучение можно прямо перенести понятия,
взятые из соответствующих разделов физики. Поэтому в
современной парапсихологии используется целый ряд новейших технических
средств, в частности вычислительная и лазерная техника. Многие
представители парапсихологии неправомерно считают, что
изучаемые ими паранормальные явления — это обычные физические
явления, основанные на электромагнитном излучении, и что, несмотря
на свою незначительную величину, эта энергия поддается расчетам и
измерениям. Поиск и измерение электромагнитных полей,
называемых ими по-разному (биоплазма, электроаурограмма, биопотенциал
и т. п.), в сочетании с различными традиционными методами
исследования (например, угадывание одной из 5 карт Зенера, внушение
на расстоянии, бесконтактное перемещение предметов)
продолжаются. Достаточное развитие в рамках парапсихологии получили
инструментальные, в том числе и самые современные, методы оценки
функциональных состояний индивида, например, эффект Кирлиан
(фотография живых тканей в токах высокой частоты) использовался
парапсихологами раньше, чем физиологами и психологами.
Некоторые частные методические приемы исследования, развиваемые в
парапсихологии, хотя и не раскрывают природы парапсихологических
феноменов, однако иногда сами по себе оказываются полезными для
психофизиологии и экспериментальной психологии.
Совершенствуются также и неинструментальные методы
парапсихологии.
Десять лет назад Л.Л. Васильев писал об опытах «со
свободным материалом», в которых испытуемый пытается узнать нечто
про объект из неизвестного ему в момент опыта множества
возможных объектов: «Неустранимый недостаток подобных опытов
64


состоит в том, что оценка их весьма субъективна, и едва ли
возможно устранить эту субъективность»5. С тех пор был разработан
метод анализа результатов с помощью «судей», которые знают,
что было «принято», знают, что могло быть передано, и по
принятому пытаются узнать, что же было передано в действительности.
Если это оказывается возможным, то получается доказательство
наличия канала связи между пунктами передачи и приема. Об
этом и некоторых других необходимых или полезных приемах
писали М.М. Бонгард и М.С. Смирнов в статье, посвященной
требованиям к «телепатическому» эксперименту6.
8. Проблема достоверности парапсихологических исследований
История парапсихологии — это история разоблачений, в
которых порой участвовали всемирно известные ученые, такие, как
Д.И. Менделеев, американский физик Роберт Вуд и другие. Это,
естественно, вызывало и вызывает у специалистов недоверие и
раздражение, которые усиливаются из-за того, что слишком часто
наблюдаются случаи прямой мистификации и обмана при
демонстрации парапсихологических явлений. Второй причиной недоверия
является то, что паранормальные явления невоспроизводимы, то
есть они не отвечают требованиям к достоверности научных фактов.
Невоспроизводимость явлений объясняется также ссылками
на то, что трудность постановки экспериментов обусловлена в
первую очередь своеобразием парапсихологических феноменов.
Они возникают при особых состояниях, их нелегко вызывать к
жизни. Эти явления в описаниях парапсихологов крайне текучи,
неустойчивы, они исчезают, как только какие-либо внешние или
внутренние условия оказываются для них неблагоприятными.
Высказывается взгляд, что даже при сохранении благоприятных
условий не удается длительно сохранить те состояния, при
которых возможно проявление парапсихологических феноменов.
В этом главное противоречие и главная трудность в
интерпретации парапсихологических явлений. Парапсихологическая
литература заполнена сверхсенсационными описаниями вроде того,
что Тед Сериос (подопытный проф. Айзенбада, США), находясь на
советско-турецкой границе, зрительно представлял себе, а затем и
фотографировал со своего глаза советские ракетные установки (!).
5 Васильев Л.Л. Цит. соч. С. 134-135.
6 Бонгард М.М., Смирнов М.С. Телепатический эксперимент: необходимые
требования // Наука и жизнь. 1967. JSfe 12.
65


Бывали случаи, что для разоблачения подобных трюков в
качестве экспертов на парапсихологические сеансы приглашались
профессиональные работники цирка, в частности иллюзионисты.
Вообще парапсихология породила большое число антипарапси-
хологических методов и приемов демистификации.
Специалисты, имеющие большой опыт в этой области, есть и в Советском
Союзе. Однако никакие разоблачения не действуют на
верующих парапсихологов. Как и в религии, в парапсихологии вера
агрессивней фактов. Именно с этой верой связано действительно
агрессивное стремление к пропаганде паранормальных явлений,
стремление к сенсационности и буму любого свойства и толка.
Уместно привести высказывание Хэнзела — автора
большой критической книги о парапсихологии, изданной в СССР в
1970 году: «Утверждать категорически, что результаты этих
экспериментов объясняются обманом, нельзя, но нельзя и считать...
что эти эксперименты дают окончательное доказательство
экстрасенсорного восприятия»7.
По-видимому, некоторые из так называемых парапсихологи-
ческих феноменов действительно имеют место. Однако признать
их существование мешает неизвестность канала передачи
информации или воздействия. Основные надежды и усилия
сосредоточены сейчас на изучении электромагнитного поля организмов
как средства биологической связи и носителя информации. Эти
исследования выполняются на насекомых, животных и человеке,
но многие авторы в последние годы, по крайней мере внешне, не
связывают свою работу с парапсихологией. Физическая основа
этих явлений пока не обнаружена.
Многие парапсихологи видят причину этого в том, что
большая наука стоит в стороне от изучаемых ими явлений.
Нам представляется, что во многом повинны в этом сами
парапсихологи, немало сделавшие для того, чтобы поставить себя
вне науки.
9. Некоторые итоги
В том, что объединяется понятием парапсихологии, нужно
различать, с одной стороны, мнимые, рекламируемые мистиками и
шарлатанами «сверхъестественные» феномены, а с другой
стороны, явления, реально существующие, но еще не получившие
7 Хэнзел Ч. Парапсихология. М., 1970. С. 295.
66


удовлетворительного научного психологического и физического
объяснения. Первые требуют разоблачения и демистификации.
Изучение же последних необходимо продолжать в
соответствующих научных учреждениях — психологических, физиологических,
биофизических, медицинских и других.
Распространение глобальных парапсихологических воззрений
в том виде и в тех зачастую рекламных формах, какие существуют
сейчас, объективно выполняет отрицательную роль, давая пищу
неустойчивым элементам, ищущим научно непостижимого,
таинственного начала.
Анализ состояния так называемой парапсихологии
показывает, что она крайне засорена антинаучными концепциями и в
значительной степени стала полем деятельности мнимых
«специалистов». Некоторые из них объявляли себя руководителями
и сотрудниками никогда не существовавших в нашей стране
организаций, например, «института технической парапсихологии».
Необходимо пресечь активность малоквалифицированных и
воинствующих парапсихологов, которые берут на себя функции
добровольной и далеко не бескорыстной пропаганды, выступая с
многочисленными докладами и лекциями по парапсихологии, в
том числе и перед аудиториями ученых. Эти лекции представляют
собой недобросовестную мешанину мифологии и реальности.
Некритическое отношение к парапсихологии со стороны некоторых
серьезных ученых может быть объяснено лишь позитивистской
беззаботностью в отношении научной теории и методологии.
Для существования парапсихологии в качестве особой науки нет
должных оснований, так как единственное, что объединяет
парапсихологов, — это таинственность, неразгаданность явлений,
которые они изучают.
Нам представляется недопустимой также практика
публикаций на страницах газет, журналов и популярных изданий
сенсационных, научно не обоснованных материалов по
парапсихологии. В этом случае почему-то нарушается традиция, которой
обычно следуют уважающие себя ученые: серьезные научные
достижения публикуются сначала в специальной научной
литературе и лишь затем в популярной.
Необходимость упорядочить научно-исследовательскую
работу в области изучения тех реальных явлений, которые
описываются в парапсихологии, безусловно, назрела. Учитывая, что многие
исследования в области парапсихологии выполняются физиками
и инженерами, целесообразно в Институте биофизики АН СССР
и в Институте проблем передачи информации АН СССР обсудить
направленность и научный уровень изучения биофизического
67


эффекта и электромагнитных полей, генерируемых живыми
организмами, как возможных средств биологической связи, а также
ряд других явлений. Внимание к этим явлениям со стороны
биофизики и теории связи поможет их демистификации.
Психологическим институтам АН СССР, АПН СССР и
другим психологическим учреждениям также следует рассмотреть
возможность строгого научного исследования этих явлений. По-
видимому, было бы целесообразно организовать в составе
одного из психологических учреждений лабораторию для изучения
людей, действительно обладающих необычными
способностями (вовсе не обязательно всегда паранормальными). Результаты
таких исследований после тщательной проверки, естественно,
должны публиковаться в научной (и лишь затем в популярной)
литературе.
Нам представляется, что внимание серьезных научных
организаций к явлениям, описываемым в парапсихологии, поможет
раскрыть их истинную природу, закроет дорогу шарлатанам,
спекулирующим на вполне естественном интересе широкой публики
ко многим неразгаданным тайнам человеческой психики, и
развеет миф о существовании «парапсихологического движения» в
СССР.


О визуальной культуре
(выступление на «круглом столе»)*
Я хотел бы посвятить свое выступление проблеме
воспитания визуальной культуры подрастающего поколения.
Эта проблема не принадлежит к числу новых, однако
едва ли кто-нибудь может возражать против ее
актуальности. Она имеет тем большее значение, что в нашей
практике школьного и высшего образования до сих пор слишком мало
внимания уделяется визуальному, в том числе и эстетическому
воспитанию. Между тем для современного человека значение
визуальной культуры ничуть не меньше, чем значение культуры речевого
общения, в том числе и письменного, которому в школе уделяется
значительное внимание на протяжении всех лет обучения.
Более 55 лет тому назад проблеме визуального воспитания была
посвящена яркая и эмоциональная статья К. Петрова- Водкина
«О науке видеть». Он писал в ней: «Человечество "слепнет",
принимая "на слово" видимое, человечество разучивается осмысливать
до конца, ощупывать сущности, поступающие через глаз... И то, что
ребенок благодаря, может быть, спасительному атавизму еще
способен воспринимать "странности", "расхожести" предметов, — то с
первых шагов общеобразовательных школ прогоняется, заменяется
"умозрением" жизни»1. В тот же период в ряде организаций, таких,
как ГАХН, ВХУТЕМАС, ВХУТЕИН, объединявших художников,
искусствоведов, психологов, физиков и других специалистов, были
созданы и частично реализованы интересные программы
исследований в области зрительного восприятия, эстетического воспитания
и художественного творчества. Но с тех пор работа в каждой из этих
областей продолжалась вне связи с другими, а главное, она почти не
оказывала влияния на практику школьного обучения.
И в настоящее время нельзя сказать, что в нашей школе
сколько-нибудь существенно изменилось отношение к визуальной
культуре.
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1973. Jvfe 11.
1 Петров-Водкин К, О науке видеть // Дело народа. 1917. 28 июня.
69


Изменения, происшедшие в мире, во много раз умножают
опасения и тревогу, высказанные К. Петровым-Водкиным. Если он
видел причину «слепоты» к реальному миру в неправильном обучении,
то к этому можно добавить, что современный человек все больше и
больше погружается в мир символов, кодов, моделей, создаваемых
бурно развивающейся техникой, и одновременно с этим утрачивает
непосредственный контакт с живой, предметной действительностью.
Наука и техника, массовые средства визуальной коммуникации,
искусство и особенно живопись дают множество примеров
абстрагирования от реальности. Мы не будем обсуждать, хорошо это или
плохо, но это так. Естественно, что за символическим и модельным
отображением, как правило, подразумевается определенная
предметная действительность, но мысленный переход от кодов к ней
часто бывает крайне затруднен, а порой и невозможен. В связи с этим
человек нередко оказывается не подготовленным к жизни в этом
«символическом» мире и воспринимает его порой как
беспредметный или деструктурированный. Причина этого состоит в том, что за
абстрактным изображением часто утрачивается богатство значений
конкретного предметного мира, что, в свою очередь, приводит к
искажениям смысла его для субъекта, неправильной интерпретации
и ошибочным действиям. Подобная утрата конкретности
представляет собой проблему и для психологии восприятия речи. Еще Гегель
писал, что посредством словесного знака конкретное представление
вообще становится чем-то безобразным, отождествляющимся со
знаком. Не нужно, по-видимому, доказывать, что если контакт с
реальностью чреват лишь иллюзиями, то отсутствие такового таит в себе
опасность шизофрении. Но как ни необходим непосредственный
контакт с живой предметной действительностью, едва ли нужно
спорить с веком. Создание и использование образных, символических,
знаковых, модельных языков и средств коммуникации — важнейшая
задача науки и техники сегодняшнего дня и ближайшего будущего.
Информации так много, что ее не удается эффективно
использовать лишь посредством речевого канала. Так или иначе ее уже сейчас
приходится переводить на язык образов, визуализировать, иначе она
просто стареет и гибнет. Естественно, происходит
усовершенствование новых средств коммуникации, но это не снимает задачи
подготовки человека к восприятию и осмысленной интерпретации
многочисленных вариантов отображения предметного мира.
Наряду с существованием сензитивного периода в обучении
чтению существует период, наиболее благоприятный для обучения
восприятию — чтению визуальных информационных моделей и
визуальных средств коммуникации. Главным в этом обучении должно
быть формирование способностей к прямым и обратным переходам
70


от изображения к изображаемому, от модели к оригиналу,
переходам, в которых не утрачивается предметность и осмысленность
восприятия изображений. Нужно учить тому, что модель и оригинал
могут находиться в различных и достаточно сложных отношениях.
Специально нужно формировать умение относить действия,
совершаемые на модели, к оригиналу. Сложившиеся умения и навыки
такого восприятия должны быть аналогичны навыкам чтения. Наш
глаз движется по строчкам книги, а мы сами движемся в ее
предметном содержании. Но даже в этом случае бывают чтецы,
подобные чичиковскому Петрушке. Можно назвать многие профессии,
специфика которых состоит в работе с образами. Это операторы
радиолокационных станций, дешифровщики снимков
элементарных частиц в трековых камерах или аэрофотоснимков, специалисты
в области электронной микроскопии, рентгенодиагностики и т. д.
Сложность этих профессий состоит в том, чтобы обнаружить в
запутанной и неясной системе перцептивных признаков ясные и
отчетливые концептуальные признаки. Иными словами, человек, по
существу, решает сложные мыслительные задачи перехода от
видимого (да еще нередко плохо видимого) к невидимому.
Центральной для многих профессий стала задача
формообразования, то есть порождения новых образов, новых визуальных форм,
несущих определенную смысловую нагрузку. Наряду с
традиционными профессиями (художник, скульптор, архитектор)
порождением новых визуальных форм заняты специалисты в области дизайна,
массовых средств коммуникации, системотехники, инженерной
психологии. В понятийном обиходе этих специалистов появились
такие термины, как «язык форм», «непосредственная визуальная
убедительность», «визуальный капитал», «знаковое,
визуально-символическое содержание», «лингвистика зрительного образа» и т. д.
Таким образом визуальная культура становится существенной
составляющей профессионального облика огромного числа
профессий, порождаемых научно-технической революцией. Сейчас
практика подтверждает казавшуюся некоторое время тому назад
странной и непривычной трактовку зрительного восприятия как
системы прижизненно формирующихся перцептивных действий.
Восприятие — это тоже дело, работа, порой значительно более
сложная, утомительная и ответственная, чем многие
традиционные виды трудовой деятельности. Едва ли можно переоценить
значение деятельности зрительной системы в научном творчестве.
Визуализация понятий — одна из проблем методологии науки и, в
частности, современной физики, генетики.
В связи с научно-технической революцией следует упомянуть
также и то, что уже сейчас на видеотерминальные устройства из
71


ЭВМ выводятся не только символы, но и образы. Последние в
недалеком будущем станут, видимо, чрезвычайно эффективным
средством общения человека и машины в автоматизированных
системах управления.
Число примеров, свидетельствующих об актуальности теории
и практики визуальной культуры, можно было бы продолжить.
Нужно лишь еще раз подчеркнуть, что способности ко многим
перечисленным профессиям должны закладываться в возможно
более раннем школьном возрасте.
Я понимаю, что актуальность проблемы не всегда совпадает с
возможностями ее научной постановки, а следовательно, и ее
разрешимостью. Мне представляется, что в современной науке имеются
достаточные основания для того, чтобы начать вполне конкретную
и практически полезную работу в области визуальной культуры.
Нужно сказать, что в работах советских философов имеются
солидные теоретические основания для ликвидации традиционного,
укоренившегося со времен Беркли противопоставления
чувственного и рационального знания. Это противопоставление нашло свое
конкретное выражение в физиологии, психологии и педагогике.
Можно напомнить крайне распространенное некоторое время тому
назад разделение субъективного мира человека на две
противостоящие друг другу системы: систему слов и систему образов. При
этом чувственное, образное или художественное знание
объявлялось близким к животному типу знания, и лишь вербальному
знанию приписывалось специфически человеческое (ср. с точкой
зрения Карнапа: истинно человеческое познание исходит из мира,
уже созданного языком). Это, по сути дела, — «теоретическое»
обоснование вербализма и интеллектуализма в обучении. Указанное
противопоставление пагубно отразилось и на проблеме
взаимоотношений языка и мышления, при обсуждении которой обычно не
учитывалось, что язык первоначально возник не как средство
мышления, а как средство общения. Лишь затем он превратился в одно
из средств мышления, можно даже добавить, в важнейшее средство.
Но нельзя забывать, что только в спекулятивном и догматическом
мышлении язык является единственным и уникальным средством.
В других видах мыслительной деятельности язык выступает
наряду с такими средствами, как чувственно-практическая,
чувственно-предметная деятельность, в том числе и деятельность с
образами. В этой аудитории нет нужды излагать известные
работы Б.М. Кедрова, П.В. Копнина и других советских философов,
в которых показано, что чувственное и рациональное — не две
ступени в познании, а два момента, пронизывающие его во всех
формах и на всех ступенях развития.
72


В современной психологии имеется ряд разделов, которые, как
мне представляется, дают новые основания для разрешения
проблемы визуального и эстетического воспитания. Это прежде всего
разделы, относящиеся к изучению формирования образа и
визуального мышления («живописного соображения» — по Н.В. Гоголю).
Зрительное восприятие рассматривается как прижизненно
формирующаяся перцептивная деятельность, включающая в себя
системы предметных действий и операций. Понятие сенсорного и
перцептивного действия было предложено A.B. Запорожцем еще в
1940 году. В настоящее время такая трактовка восприятия становится
все более и более распространенной. К ней приходят видные ученые
на Западе — Ж. Пиаже, Д. Гибсон, Р. Грегори и др. Благодаря такой
трактовке задача визуального воспитания стала значительно более
конкретной, осязаемой и разрешимой. К настоящему времени
прослежена динамика формирования многих перцептивных действий.
Выделены и изучены такие перцептивные действия, как
обнаружение, выделение информативных признаков, ознакомление
с этими признаками; изучены процессы идентификации,
сличения, опознания и категоризации, то есть отнесения предмета к
тому или иному классу. Иными словами, сейчас достаточно
хорошо изучена оперативно-техническая сторона процессов
восприятия, лежащих в основе формирования зрительных образов,
оперативных единиц восприятия, систем сенсорных эталонов.
Большое внимание в психологических исследованиях
уделяется свойствам и функциям зрительных образов, их содержанию и
роли в регуляции поведения. Они могут соответствовать не только
единичным свойствам окружающей действительности, а системам
общественно-выработанных сенсорных качеств. К таковым
относится, например, общепринятая звуковысотная шкала музыкальных
звуков, «решетка фонем» родного языка или же система
геометрических форм. Отдельный индивид на протяжении детства усваивает
подобного рода системы и научается ими пользоваться как
системами чувственных мерок или эталонов для анализа окружающего и для
систематизации опыта восприятия окружающей действительности.
Не менее важно и то, что эти мерки и эталоны используются в
продуктивной деятельности. Наличие систем сенсорных эталонов,
систем специально формирующихся перцептивных действий хорошо
иллюстрирует известную мысль К. Маркса о том, что органы чувств
человека представляют собой продукт всей всемирной истории.
Зрительные образы в отличие от слуховых или двигательных
образов характеризуются субъективной симультанностью, одно-
актностью, позволяющей мгновенно «схватывать» отношения,
существующие между различными элементами воспринимае-
73


мой ситуации. Зрительный образ необычайно емок, так как в нем
практически одновременно отражается информация о цветовых,
пространственных, динамических и фигуративных
характеристиках предметов. Наконец, он весьма пластичен. Это свойство
проявляется не только в том, что в плане образа возможен
быстрый переход от обобщенной оценки к подробному анализу ее
элементов. Последние исследования показывают, что в
зрительной системе имеются механизмы, обеспечивающие порождение
нового образа, благодаря которым человек может видеть мир не
только таким, каким он существует в действительности, но и
таким, каким он может (или должен) быть. Изучение этих
механизмов и законов порождения образа — задача специального раздела
психологии, который получил название «визуальное мышление».
Визуальное мышление — это человеческая деятельность,
продуктом которой является порождение новых образов, создание новых
визуальных форм, несущих определенную смысловую нагрузку
и делающих значение видимым. Визуальное мышление
возможно потому, что зрительные образы приобретают известную
автономию и свободу по отношению к объектам восприятия и могут
быть объектом зрительных манипуляций и преобразований.
Понимание восприятия как системы перцептивных действий,
знание законов их формирования и развития, выделение и
исследование механизмов продуктивных функций зрительного
восприятия, включая механизмы порождения образа и визуального
мышления, делают значительно более конкретной и осязаемой
задачу визуального, в том числе и эстетического воспитания.
В свете современных психологических исследований
важными элементами такого воспитания являются обучение различным
визуальным языкам, способам предметного и осмысленного
оперирования ими, в том числе и способам трансформации и
манипулирования зрительными образами. Какова бы ни была
микроструктура повседневного, сиюминутного восприятия, строение
эстетического восприятия, несомненно, является значительно
более сложным. В определенном смысле эстетическое
восприятие сложнее любого профессионального умения и навыка.
Развитое эстетическое восприятие предполагает наличие прежде всего
эстетического отношения к предмету, включающее в том числе и
определенную познавательную мотивацию и целый спектр
эмоциональных переживаний. Главным психологическим моментом
эстетического восприятия является не установление значения
изображенного, а извлечение и переживание личностного
смысла, содержащегося в художественном произведении. По словам
А.Н. Леонтьева, искусство не информирует, оно движет людей,
74


подвигает их к жизни2. Этому созвучны и соображения Б.М. Те-
плова, высказанные им при анализе трагедии A.C. Пушкина
«Моцарт и Сальери»: «...сочинение музыки было для Моцарта
"включено в жизнь", являлось своеобразным отражением и
переживанием жизненных "смыслов", тогда как для Сальери никаких
"смыслов", кроме музыкальных, на свете не было, и музыка,
превратившись в "единственный и абсолютный смысл", роковым
образом стала бессмысленной»3.
Эстетическое восприятие учит человека особому «движению»
в материале художественного произведения, связанному с
умением задерживать «включение» аппарата узнавания, категоризации
и оценки увиденного. На фоне повального увлечения «быстрым
чтением» старые уроки вдумчивого, медленного рассматривания
картин и чтения книг являются верхом разумности. Особенно
важным является тот факт, что развитое эстетическое восприятие
позволяет извлекать скрытый в подтексте художественного
произведения смысл без детального восприятия и тем более
запоминания его внешней, «феноменальной» оболочки. Значение этой
способности как для научной, так и для управленческой деятельности
трудно переоценить. Недаром в некоторых странах подготовка
специалистов в области управления предполагает преподавание
основ искусствоведения и психологии. Искусство в отличие от
науки еще продолжает учить синтетическому восприятию мира.
В заключение нужно отметить еще один важный аспект
проблемы визуальной культуры — это воспитательная сила пережитых
субъектом зрительных образов. Рождающиеся образы выполняют
двоякую функцию. Направленные вовне, они регулируют
поведение, в частности продуктивную и творческую деятельность.
Направленные внутрь субъекта, они влияют на его личность, и это влияние
неизмеримо сильнее косвенно связанных с реальной, предметной
действительностью словесных пассажей. По-видимому, в этом и
состоит главная сила искусства. Именно поэтому психологическая
наука возвращает образы из изгнания, и все большее число
исследователей обращается к этой увлекательной и полезной области.
Проблема визуальной культуры и тесно связанная с ней проблема
эстетического воспитания грандиозны по своей сложности. Вопрос
о целях, направленности и способах развития визуальной культуры
подрастающего поколения заслуживает широкого обсуждения
научной общественностью и органами народного образования.
2 Леонтьев А.Н. Некоторые проблемы психологии искусства. Стенограмма
лекции, прочитанной в МГУ, 1968.
3 Теплое Б.М. Заметки психолога при чтении художественной литературы //
Вопросы психологии. 1971. № 6.


Проблема объективного метода
в психологии*
Оппозиция объективного и психологического описаний
событий познаваемого нами мира возникла задолго до
самой психологической науки и связана с особым
характером тех оснований, на каких возникло вообще научное
знание как таковое. Поиск объективного метода
изучения психологических явлений лишь воспроизводит ее в
обостренной форме. Поиск этот предпринимали многочисленные
направления и школы психологии. Он продолжается и сейчас. Ясно, что
он имеет не только лишь академический или философско-гно-
сеологический, но и практический, прикладной смысл. Задача
данной статьи и состоит в том, чтобы рассмотреть в этом плане
методологические основания и предпосылки современных
психологических исследований.
Различные варианты решения проблемы объективного и
психологического колеблются между двумя полюсами: либо
объективность метода достигается ценой отказа от понимания психической
реальности, либо сохранение психического достигается ценой
отказа от объективности анализа. При этом в обоих случаях
психологическое и субъективное отождествляются. В результате создаются
трудности и тупики в решении многих вопросов психологии,
начиная от частно-методических и кончая определением ее предмета.
Стремление к поиску объективных методов психологического
исследования, равно как и потеря веры в их существование,
порождают в психологии беспрецедентные для любой другой
науки по своему разнообразию формы редукции психического. При
этом расширяющиеся полезные междисциплинарные связи
психологической науки приводят к потере предмета собственного
исследования. Именно так возникли и ныне сосуществуют
многочисленные варианты редукционизма: нейрофизиологический,
логико-педагогический, информационно-кибернетический, со-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1977. № 7.
76


циокультурный и пр. Кстати, этот утомительный, хотя и далеко не
полный перечень скорее мог бы убедить в реальности душевной
деятельности как таковой и несводимости ее к какой-либо
другой реальности просто потому, что таких реальностей слишком уж
много. В то же время перечень этот свидетельствует о
неистребимости наивных попыток обыденного сознания «искать не там, где
потеряли, а там, где светлее». Этому способствуют и некоторые
укоренившиеся иллюзии, получившие в психологии силу якобы
незыблемых истин. Иллюзии эти тем страшнее, что обычно они
прямо не высказываются, хотя и подразумеваются.
В психологии, например, кажется обычным рассматривать
любой психический процесс, будь то восприятие, память, мышление,
как имеющий предметно-смысловое содержание. Но уже сложнее
обстоит дело с протяженностью этих процессов во времени и их
пространственностью. Первая сложность связана с тем
шокирующим свойством психического, что оно трансформирует время,
сжимая его или растягивая и даже заставляя «течь вспять».
Поэтому ученые предпочитают временную протяженность психического
оставить искусству, которое, впрочем, неплохо справляется с нею
и умеет не только «остановить мгновение», но и показать в нем
настоящее, прошлое и будущее. Но основная трудность
относится к возможной пространственное™ психических процессов и их
продуктов. Ведь в случае искусства ясно, что стоит нам мысленно
лишить, например, изобразительные его жанры пространства, как
мы тем самым уничтожим его. Но почему же мы с легкостью
необыкновенной проделываем подобную варварскую процедуру с
психической реальностью? Нам напомнят, что о пространственно-
сти психического в соответствии с декартовым
противопоставлением души и тела говорить вовсе не принято. Итак, мы получаем
следующую картину. Психическое обладает предметно-смысловой
реальностью, которая, существуя во времени (да и то
передаваемом в компетенцию искусства), не существует в пространстве.
Отсюда обычно и возникает банальная идея поместить эту странную
реальность, то есть психическое, в пространстве мозга, как прежде
помещали его в пространство сердца, печени и т. п. Ведь
обыденному сознанию легче приписать нейрональным механизмам мозга
свойства предметности, искать в них
информационно-содержательные отношения и объявить предметом психологии мозг1, чем
признать реальность субъективного, психического и тем более
признать за ним пространственно-временные характеристики.
1 В самое недавнее время подобный и, к сожалению, далеко не оригинальный
при всей его нелепости вывод был сделан М.М. Кольцовой (см.: Журнал высшей
нервной деятельности им. И.П. Павлова. 1976. Т. XXVI. Вып. 2. С. 235).
77


Нужно сказать, что подобный ход мысли можно обнаружить не
только у физиологов, но и у психологов. Следствием его является
то, что в психологии термин «объективное описание»
употребляется в качестве синонима термина «физиологическое описание», а
«психологическое» — в качестве синонима «субъективное».
Проблема психологического исследования осложняется и тем
еще, что в нем чрезвычайно запутано отношение различных
уровней языка, на котором мы вообще говорим о психическом. Мы
имеем в виду наличную в психологии, как и в каждой науке,
систему абстракций, определений, терминов, допущений и
теоретических посылок, имеющую различный вид в зависимости от уровня,
на котором ведется исследование, и изменяющуюся с каждым
новым шагом анализа. Отношение посылок и допущений, связанных
с такими переходами, может составлять серьезную проблему, часто
не осознаваемую исследователем, хотя он всегда имеет дело с
этими системами, а не непосредственно с самой действительностью.
Это приходится подчеркнуть, потому что различие предпосылок,
допущений, изменение смысла одних и тех же терминов на
различных уровнях анализа постоянно дают о себе знать —
независимо от того, сформулировали мы их ясным и эксплицитным
образом или нет. Так вообще происходит во всякой науке, особенно же
в исследованиях жизненной, человеческой реальности.
Дело прежде всего в том, что о человеке, о его мире
(социальном, культурно-историческом, психологическом), о том, что, как
и почему он в нем делает и что вообще происходит с ним, мы в
принципе знаем только из того, что произошло на основании
суждений и осознаваемых состояний самого агента действия. Это
и ставит с особой остротой вопрос о языке описания. Ясно, что
в определенном смысле можно рассматривать события и явления
мира как материально (через вещественный результат действия)
или идеально (через речь) сообщаемое выполнение или
воплощение человеком определенных содержаний и смыслов. Этим
сообщенным человек выделяет себя в качестве субъекта, который
сам входит в состав процессов мира. Природа же нам ничего не
сообщает, не говорит с нами ни на каком языке. Физик резонно
скажет нам, что она ничего такого просто не содержит, что
природные явления никоим образом не выделяют себя
индивидуально. Ведь нельзя же предположить, что, например, состояние
атома экранируется (осознанием) в нем и этим сообщается нам,
представляется в качестве явления. А вот в случае живых,
наделенных сознанием существ мы именно это предполагаем, даже
если в итоге нам удается выделить исследованием нечто отличное
от того, как это нечто пережито, осознано, то есть от языка вну-
78


треннего («захотел, чтобы», «почувствовал, что», «увидел, что» и
тому подобное, выраженное субъектом или нами «вчитываемое»
в него). И как бы далеко мы ни прошли назад во времени, мы не
найдем эти существа вне культуры, сознания и языка.
Иными словами, у исследуемой реальности есть еще и язык в
самом широком смысле этого слова, и она никоим образом не дана
познанию вне его. Эту реальность нельзя в чистом виде наблюдать
отдельно от ее же языка, кроме разве что хорошо известных
случаев патологической полной реактивности поведения,
крайнего распада деятельности и сознания. Любое, самое вынужденное
действие или состояние в целостном (а не разъятом на отдельные
мертвые функции) поведении человека дано нам в том виде, как
оно есть после деятельностно проработанной, рефлектированной
части событий. Мы знаем о том, что происходило, через эту часть
и после нее — независимо от того, были ли эти психические
проработки и сознание всего лишь отблеском какого-либо
автоматизма, причинной физической цепи и т. п. или нет.
А нас не могут не интересовать характер источников и
происхождение наших знаний. Они интересуют нас в том числе и
потому, что внимание к возможному источнику исходного знания,
к его границам обнаруживает за, казалось бы, чисто
эпистемологическими условиями знания действие и проявление
существенного онтологического обстоятельства, радикально исключающего
какой бы то ни было эпифеноменализм. Оно состоит в том, что
изучаемые события и явления необратимы, что в силу своего
экспериментального закрепления в теле живых существ и эволюции
(или самообучения) последних посредством этого закрепления
мир не может вернуться в прежнее состояние, что
невосстановимы и жизненно-информационно потеряны части гипотетической
«доязыковой» ситуации. Эти части никаким чудом не появятся и в
языке, описывающем события извне, помимо языка самого
«эпифеномена». Или же, претендуя на знание их, внешнее описание
не будет иметь отношения к происходящему, будет изучать нечто
иное, несовместимое с определением изучаемого явления. Это
просто вытекает из положения чувствующих или наблюдающих
существ в системе природы, частью которой они сами являются.
Мы пока не обсуждаем, что в итоге мы знаем. Пока важно то,
как мы знаем, откуда получаем нашу эмпирию. А получаем мы ее
необратимым образом. Это часть опытного явления, данного нам
в наблюдении или эксперименте (тщательный анализ способов
экспериментальных фиксаций обнаружил бы то же самое и в
физике). Вообще не может быть опыта, из которого такой механизм
образования эмпирических данных можно было бы устранить. А в
79


науке мы ведь строим знание именно о предметах опыта, и
никакого другого в ней не может быть. Для психолога даже в первом
приближении ясно, что уже в самом нашем объекте мы имеем
необратимость, отличающую изучаемые процессы как от
большинства физических процессов, так и от произвольных умственных,
наблюдательных и т. п. конструкций их субъективного носителя,
агента. Без учета этого, проведенного вплоть до самых последних
деталей исследования нельзя построить экспериментальную, а не
спекулятивную или эмпирически наблюдательную,
психологическую науку. Ибо именно необратимость хода вещей, включающих
в себя действия субъективности, и делает эту субъективность ре-
альностью. Познать ее как таковую — единственная возможность
для психологии как науки объективно развернуть субъективное и
задать его в действиях вещей мира. Иначе нам не пройти сквозь
призраки, создаваемые неуловимой внутренней инстанцией,
которая отделяет, экранирует нас от фактически имеющего место,
от естественного хода явлений и его механизмов, вынуждая или
спиритуалистически мистифицировать, или же механистически
редуцировать эту инстанцию. Природа, ставя перед нами
препятствие необратимости, этим же актом открывает нам поле
объективности. Только это нужно понимать, «уметь этим
пользоваться». И уж, во всяком случае, нужно отличать эту реальность в ее
независимости и самодействии от языка, в каком она выражена.
Мы имеем в виду различение, пролегающее внутри
субъективности, а не между ею и чем-то другим, лежащим полностью вне ее.
* * *
Указанное различение, как и предполагаемое им обращение к
источнику наших знаний о субъективности, существенны еще и
потому, что язык реальной жизни, в свою очередь, описывается в
языке же — в языке исследователя, по отношению к которому он
не является полностью инопорядковым. И если язык
исследователя должен выявить в языке жизни реальные механизмы и ход
событий, то успех такого дела предполагает умение четко выделять
уровни анализа или уровни языка, видеть факт перехода (не
всегда контролируемый) значений из одного на другой. Например, из
языка реальной жизни, из его недифференцированной массы
совершенно явно тянутся и переходят в язык исследования посылки
и допущения относительно его объектов, различные предметные
смыслы и операции, истоки происхождения и механизм которых
вообще неведомы и которые предстают непосредственно как
действительность: «демон меня искушает», «тотем пожелал», «мозг
мыслит», «в моей голове родилась мысль» и т. д. и т. п.
80


Иными словами, мы сталкиваемся здесь с совокупностью
наивных, спонтанных «теорий» психики в самом нашем предмете, с
действием обыденного сознания, пронизанного
субъективными ссылками на свои генеративные механизмы и источники. И,
не отличая живую субъективность от ее выражения, от того или
иного вида ее самоконцептуализации, от знания о ней,
тяготеющих в принципе к субстантивированию ее в каком-либо
носителе, инстанции (а то, что такой инстанцией может оказаться «я» со
всеми вытекающими отсюда ассоциациями, есть лишь частный
случай, исторически реализуемый в рамках
психологизированных культур), мы будем строить всего-навсего мифологию
субъективности. Эта мифология может быть и научной, ибо в роли
указанных «теорий», представлений о том, как возникают мысли,
душевные состояния и переживания, мы, исследователи, можем
post festum обнаруживать и самые что ни на есть научные
продукты мысли, в терминах которых, ассимилированных субъектом
вне их собственного контекста и смысла, начинает протекать
реальный психический процесс. Известен факт распространения
определенного типа психоневрозов после появления
психоаналитического учения, именно того типа, который был
сконструирован теоретически внутри этого учения. Точно так же субъективная
психическая реальность может переживать и выражаться (и в
банальных случаях выражается) в терминах любой заимствованной
механистической теории, теории «мыслящих машин» или, того
хуже, «гибридного интеллекта», вообще любого представления о
человеке-машине. В этом случае в наблюдении мы будем
получать сведения о том, что «мозг мыслит», о том, что его «батареи
разряжены» и что «его нужно подключить к источнику питания».
Но этого мало. Беда еще и в том, что принятые тем или иным
образом посылки и допущения, уже осуществленные (например,
выбором экспериментального устройства) абстракции
переходят в изображаемое и из теоретического сознания
исследователя. И, как это ни парадоксально, неразличенность абстракций
может разрушать как раз объективность анализа и изображения.
Чаще всего за теориями, возводящими свои расхождения чуть ли
не в космически значимое столкновение редукционистской (или
«эпифеноменалистской») мысли и разного рода спиритуализма,
стоит просто непроясненность самой эпистемологической и
онтологической базы того, о чем и как мы вообще что-либо говорим
и можем говорить в области исследований психического.
Разъясним это. Разумеется, научный анализ психики не может в
своей исходной точке использовать одну очень важную преданную
анализу связь и должен разорвать ее. Это стихийно спиритуализи-
81


руемое сращение между предметами человеческих высказываний,
восприятий, мнемических образований, представлений, желаний,
мотиваций и их «языком внутреннего», принадлежащим
субстантивированной инстанции наблюдения, таинственному внутреннему
существу, объединяемому и движимому самопроизвольным чувством
непосредственного знания. Но мысль, что можно эти предметы и
механизмы полностью знать извне, что можно их четко и раз навсегда
единообразно отделить от их внутренних осмысливаний и
организации в теле живых существ, реальна только при допущении
абсолютного наблюдения. Иными словами, это значило бы приписать
Наблюдателю с большой буквы возможность абсолютного сознания,
для которого были бы вполне прозрачны и получали бы свое
«истинное» значение и вид все психологические состояния, понимаемые,
следовательно, Наблюдателем, а не их собственными носителями.
Но это именно только допущение, хотя и полезное в массе случаев.
Пользуясь им, мы можем производить абстракции в предмете,
выбирать именно данные его зависимости, а не другие, исключать
действие одних факторов, а действие других представлять в чистом виде,
достигая этого, в частности (как, например, в павловской «башне
молчания»), и материальной организацией экспериментальной
ситуации. Это позволяет контролировать образование слагающих
явление сил, позволяет локализовывать и идентифицировать
наблюдаемые и другими экспериментаторами воспроизводимые эффекты.
Однако все это возможно лишь до определенного предела. За
этим пределом как раз предположение абсолютной системы отсчета
лишает нас такого контроля. Дело в том, что в силу необратимости
процессов, связанных с использованием информации, в силу
особых свойств живых систем, способных в опыте эволюционировать
и самоконтролироваться, наблюдение не может быть абсолютным,
и не существует такой реальности, пусть даже гипотетической, в
которой были бы следы всех событий и к которой мы могли бы
обращаться при конструировании теоретических объектов. А раз так,
то именно в силу указанных свойств живых систем
немаловажно понимание того, что в опытном исследовании мы имеем дело с
вербально или каким-нибудь иным способом (в том числе и
материальными экспериментальными воздействиями) сообщаемым
испытуемому знанием о его же состояниях или их начальных условиях.
Но и вербальное и материальное воздействие ведь кем-то
организуется и является кристаллизацией его знаний, а не какой-то
божественной чистой мыслью. И напоминание о существовании этого
«кого-то» не тривиально, если нет абсолютной системы отсчета.
Проблема, таким образом, состоит в том, чтобы понятным (то
есть операционально и конструктивно для исследователя разреши-
82


мым) экспериментальным устройством контролировать как раз
актуализируемые объектом изучения индивидуально-цельные
состояния. Неразложимые в терминах абсолютного наблюдения извне,
они-то и имеют место в эксперименте, не говоря уже о том, что
сама жизнь сознательных существ «экспериментальна» в широком
смысле этого слова. Поэтому исследовательский эксперимент
должен не подменять мыслью исследователя практику, жизнь объекта,
ибо при такой подмене разрушается собственное бытие изучаемого
явления и оно в теоретических выводах сводится к функции мысли
исследователя, к описанию происходящего в его собственном уме,
выдаваемом за происходящее в предмете (нередкий случай не
только в психологии, но и в антропологии, лингвистике и т. п.)2.
Например, в итоге многолетней истории и физиологических и
психологических исследований стало очевидно, что движение,
моторная схема не могут быть усвоены — они должны быть построены
субъектом. H.A. Бернштейн в свое время говорил о том, что
упражнение — это повторение без повторения. Тщательный анализ
рисунка даже хорошо усвоенных движений (в том числе и анализ их
задающих, программирующих, собственно фазических и коррек-
ционных компонентов) свидетельствует об их уникальности,
своеобычности. Микроструктурный анализ моторного акта показывает,
что его биодинамическая ткань неповторима как отпечаток
пальца. Это означает, что строится не только моторная схема, но что
на основе этой схемы строится (а не просто повторяется) каждый
живой моторный акт. И стимульное подкрепление ничего ровным
счетом не означает без этой работы, а она не вытекает однозначно
из структуры внешнего стимула. В этом смысле условие
понятности происходящего, реализуемое по схеме «стимул — реакция», не
является, однако, соответствующим существу дела экспериментом.
Должны быть еще понятия, относящиеся к указанной выше
работе, то есть работе по реальному построению изучаемого действия.
При этом замечательно, что это не понятия, описывающие работу
«я» (ни «я» испытуемого, ни «я» исследователя). Скорее это «оно»
работает, а не «я». Когда мы говорим «оно», это не литературная
метафора, это попытка условно указать на факт самодействия всего
того, что живет среди вещей, там, в мире объектов, включающих в
свое движение также и «испытующие движения», в описании
которых и необходимо как-то нейтрализовать почти обязательную
для человеческого языка манию персонификаций. В обыденном
2 Парадоксально, но это и есть редукция объекта к действию чистой мысли,
полагаемой, правда, не в самом объекте — в психике, а в исследователе. Но и в том
и в другом случае последствия одни и те же в смысле разрушения самих
оснований объективного метода науки.
83


языке такого рода персонификации неизбежны, но мы говорим о
научных понятиях. Иными словами, в приведенном нами примере
движение, равно как и психика, самостроятся и
саморазвиваются. Высаживая семя в почву, мы ведь не пытаемся заменить собой,
своим рассуждением ее волшебную органическую химию, то есть
представить продукт живой, hic et nunc, организации работы
звеном аналитической последовательности вывода. Вряд ли
какой-либо биолог сочтет такую работу эпифеноменом!
Сказанное выше о построении движения тем более
относится к предметному строению, какое характеризует деятельность
в широком смысле слова и, значит, мышление, умение, навыки,
эмоции, вообще так называемые психические функции.
Конечно, задача науки в том и состоит, чтобы иметь в своем
распоряжении (или найти) понятия и термины для той работы жизни, в
которой это строение возникает (и каковую в действительности
мы и называем практикой, отличаемой от теории и мысли, если,
конечно, придать этой категории содержательный смысл, а не
обыденный). Но ими неминуемо будут термины особой
реальности. Реальность эта, оставаясь субъективной, не поддается тем
не менее никакому «языку внутреннего», ускользает от него,
отличается от него. В то же время она не может быть сведена к
актам, действиям какой-либо чистой «знающей» сущности, к ее
умственным построениям. Иначе необъяснимым и даже
скандальным «чудом» для естественнонаучной картины мира была бы,
например, точность свободного действия и обеспечивающих его
структур (превосходящая, как известно, и точность инстинкта и
точность мышления) — как их анализировать, где они возникают,
в каком пространстве и времени, в «настоящем моменте»
воздействия стимула, а может быть, в повторении таких моментов?
Фактически получается так, что нужно было бы работу,
дающую такие структуры, свести сначала к «чистым» ментальным
актам, к действиям духовной сущности, а затем — на основе правил
научной методологии, которой, естественно, нечего делать с такой
неуловимой вещью,— отбросить ее в качестве ненужного и даже
абсурдного довеска. Таким образом, мы обнаруживаем и в
редукционизме и в спиритуализме действие одной и той же посылки,
только с обратным знаком. «Мыслит» ли мозг или же «мыслит»
гомункулус — это все различные проекции одного и того же суб-
станционализма, не говоря уже об антропоморфическом характере
подобного рода описаний субъективной реальности.
Но психолог может (и должен) обратить себе на пользу тот
факт, что реальность субъективного упорно сопротивляется
любым своим концептуализациям. Известна, например, невозмож-
84


ность концептуализировать множество оттенков широкой
гаммы эмоциональных переживаний, оттенков, запахов и т. п., ас
другой стороны, полисемичность разветвления рядов значений и
контекстов обыденного языка. Связь между ними и найденными
их (само)выражениями и реализациями всегда в высшей степени
условна и вольна. Но это «ускользание» (иногда даже
поддающееся усилению в эксперименте) и вызывает все новые и новые
поиски, что является условием развития, продуктивности
психической жизни, то есть выражением реальности ее функций. Поэтому
эта упрямая реальность далеко не просто лишь аккомпанемент к
чему-то иному, к каким-то другим еще отношениям, которые
считались бы действительными, то есть которые Наблюдатель
объявил бы единственно подлинными. Да и что такое в этом случае
реальное, то есть происходящее помимо и независимо от
состояний познающего субъекта в смысле требований научной картины
мира? Ключом к реальному здесь может быть лишь расширенное
понятие объективности, способное включить в свою орбиту также
и описание предметов, естественные проявления которых
содержат в себе отложения субъективно-деятельностных
трансформаций действительности. Такое расширение достигается сужением
фундаментальных абстракций наблюдения, определяющих
место сознательного субъекта в процессах природы, и наложением
ограничений на беспредельную, извне задаваемую перспективу (в
терминах которой неразложимы как раз основные, интересующие
психологию явления)3. Иначе объективность превращается в
полный субъективизм, объект — в функцию сознания исследователя.
* * *
К мысли о том, что субъективность есть реальность, независимая
от познания ее, от того, где, когда и кем она познается, приводят и
опыт истории культуры, наблюдение крупных эпох истории
человеческого сознания. Например, уже экскурсы психоанализа
Фрейда в древние мифологические системы культуры показывали, что
тысячелетиями существовавшая картина предметов и существ
воображаемой сверхчувственной реальности, ритуально
инсценируемых на человеческом материале и поведении, может быть
переведена анализом в термины метапсихологии. Точнее, она может
быть переведена в термины знания механизмов воспроизводства
и регуляции сознательной жизни, опосредуемого в данном случае
принудительным для человека действием особых, чувственно-
3 Расширенное таким путем понятие объективности — продукт опыта даже
современной физики, не говоря уже о биологии.
85


сверхчувственных, как назвал бы их Маркс, предметов. А отсюда и
возможность рассматривать последние, наоборот, как
объективированную проекцию первых, как вынесенные в реальность
перевоплощения их практического функционирования4. Это, так
сказать, психология без «я», сознание реальной жизни, обходящейся
без психологически-субъектного объединения в единстве «я», в
персонифицированном агенте действий и состояний. Но за этим
языком предметов стоит инвариантное относительно любого языка
действие представлений, субъективности (в том числе так
называемой «бессознательной») — того же рода, что и за языком
инстанции «я», который есть лишь частный (и поздний) исторический
продукт, лишь одна из психологии, а не Психология как таковая,
с большой буквы. Более того, это как бы самой историей
проделанная абстракция, выделение процессов в чистом виде,
позволяющее нам узнавать и анализировать функционирование
субъективности по предметам внешнего субъекту мира, если, конечно,
не считать их просто фантазиями и заблуждениями относительно
известного нам строения этого мира5. Со времени Фрейда и так
называемая историческая психология (И. Мейерсон, Ж.П. Вернан и
др.) сделала значительные шаги в этом направлении.
Мы не будем дальше вдаваться в эту проблему. Для хода
нашего рассуждения важно, что в приведенном примере
независимость психических процессов от внутрикультурных гипотез и
теорий вновь указывает на их объективность. А это единственно
открывает поле научному методу их изучения, поле, совершенно
независимое как от обязательного поиска материальных их
носителей в мозгу, так и от каких-либо априорно положенных норм,
идеалов, ценностей, «человеческой природы» и т. п.
Действительные факты противоречат не столько привлечению к анализу
субъективных форм отчета (оно может быть весьма разным), сколько
абстрактному, интеллектуально воспаренному характеру
интерпретаций, свойственных и чистой физикалистской мысли с ее
абсолютным эмпирическим критерием истинности и
априористическим теориям. Поэтому сначала Маркс в XIX веке, а затем все
хоть сколько-нибудь интересные в интеллектуальном отношении
начинания в XX веке полагают практику versus мысль, внося тем
4 См.: Фрейд 3. Психопатология обыденной жизни. М., 1925; см. также ЛурияА.Р.
Психология как историческая наука// История и психология. М., 1971.
5 Скорее сама мифологическая картина мира может рассматриваться как
продукт апостериорной мировоззренчески умозрительной экспликации свойств
психики, упакованных в этих внешних культурных предметах, — продукт,
сопоставимый, следовательно, не с научной картиной мира, а с задачами
регулирования и воспроизводства психики в обществе и индивидах.
86


самым нередуцируемое явление жизни в сам объект изучения (и,
если угодно, живую, а не только лишь логическую основу в
познание) и накладывая соответствующие ограничения на «чистоту»
мысли исследователя. Эта существенная оппозиция теперь
известна всем, но не всегда осознаются ее следствия для
психологии: то, что она уничтожает примитивное различение души и тела.
Последовательное проведение ее в психологических
исследованиях предполагает принятие того факта, что субъективность сама
входит в объективную реальность, данную науке, является элементом ее
определения, а не располагается где-то над ней в качестве воспарен-
ного фантома физических событий, элиминируемого наукой, или за
ней в виде таинственной души. Говоря, что субъективность «входит в
реальность», мы имеем в виду, что она входит в ту реальность, которая
является объективной, каузально организованной по отношению к
миру сознания, данному нам также и на «языке внутреннего».
Только задав ее в самом начале (так же, как и в биологии явление жизни),
в трансцендентной по отношению к «языку внутреннего» части, мы
можем затем выделить объективные процессы (идущие независимо
от наблюдения и самонаблюдения), выделить стороны предмета
психологического исследования, поддающиеся объективному описанию
в случаях, когда неизбежно и, более того, необходимо употребление
терминов «сознание», «воление» и т. п. Потом уже поздно соединять
сознание с природными явлениями и описывающими их терминами,
и мы никогда в рамках одного логически гомогенного исследования
не выйдем к месту, где что-то кем-то мыслится, видится, помнится,
воображается, узнается, эмоционально переживается, мотивируется.
А ведь и помнится, и воображается, и мыслится, и узнается... Маркс
в свое время имел весьма серьезные возражения против
созерцательного материализма, которым сознание «берется вполне
натуралистически, просто как нечто данное, заранее противоставляемое бытию,
природе»6. Эти возражения сохраняют свою силу и сегодня.
Действительно, само понятие физического причинения,
фактических зависимостей, детерминистически задающих
наблюдаемые проявления отмеченных сознанием действий и состояний,
строится в психологии на основе совершенно иной организации
теоретических научных объектов, что не только не ведет к
выпадению психологии из общего стиля объективного познания, но,
наоборот, расширяет, как мы уже говорили, общее понятие
научной рациональности.
В свете такого построения сознание, психические интенцио-
нальные процессы с самого начала привлекаются к анализу не как
6 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 20. С. 34. Курсив наш. — Авт.
87


отношение к действительности, а как отношение в
действительности. Теоретические объекты психологии представляют собой
объекты данной, особой действительности. Это можно показать
простыми соображениями. В деятельности сознательных существ
(как бы далеко на оси онтогенеза мы ни полагали точку сознания
в собственном смысле этого слова) речь идет прежде всего об
отодвигании во времени решающих актов по отношению к
окружающему миру, в том числе удовлетворения собственных органических
потребностей. Происходит как бы удвоение и повторение явлений
в зазоре длящегося опыта, позволяющем этим существам
обучаться, самообучаться и эволюционировать. Психологу независимо от
поиска биологических, эволюционно-генетических оснований
подобного поведения живых систем достаточно, что такая система
отсроченного действия представляет пространство, куда — задолго
до итогов процессов, дающих мотивационно, перцептуально, мне-
мически, эмотивно и т. д. организованный внутренний мир
сформировавшегося в своих функциях существа, — вторгаются
символизирующие вещественные превращения объективных обстоятельств,
дающие при этом вполне телесно, а не субъективно действующие
образования, развернутые вне интроспективной реальности.
Эти материализованные превращения, эти психические
замещения вместе с физически случившимся или происходящим — и вне
рамок классического различения внешнего и внутреннего —
являются естественно развивающимся основанием находимого на
другом полюсе мира восприятий, переживаний, содержания интенций,
симультанных целостностей гештальта, характериологических
личностных формаций и т. д. Иными словами, это уже особые цельные
(хотя и явно кентаврические) объекты, для исследователя конечные
или первичные и рассматриваемые внутри их собственной
индивидуальной истории. Они-то и сохраняются во всем последующем
функционировании психики как (порой скрытые) определения, как
детерминистические связующие воздействий и побуждений.
Например, психологические исследования памяти и
восприятия (в частности, псевдоскопические и инвертоскопические)
показывают, что носителями психической детерминации,
возможного мира тех или иных перцептивных или мнемических
смыслов и значений являются не физически описываемые
события внешнего мира (видимые Наблюдателю7) и не какие-нибудь
7 К событиям внешнего мира относятся и внутрииндивидуальные физические
процессы и состояния; восприятия их действия как психические или
осознаваемые находятся вне своего материального субстрата. Маркс в свое время говорил,
что глаз, например, воспринимает не отпечаток на ретине, а объективную форму
вещи, находящейся вне глаза (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23. С. 82).
88


их «внутренние преломления», видимые только субъекту. Такими
носителями являются вне индивида развернутые деятельностью
образования, чувственная ткань, сплетенная
квазивещественными превращениями действительности и ставшая органом
вычерпывания из нее информации и стимулов. Рассматривая ее в
качестве телесного органа, мы можем, следовательно, и
сознательно-психические проявления рассматривать как отправления
и функции этого органа. Только соответствующие термины
относятся уже не к органам чувств, анатомо-физиологическим
рецепторам, анализаторам и т. д., а к биодинамической и чувственной
ткани предметного тела субъектов познания и действия8.
Оно, можно думать, простирается в особое измерение, или
«четвертое состояние» бытия, о котором по меньшей мере можно
сказать, что оно не является евклидово-декартовым и явно
требует применения понятий сложных гиперпространств, аппарата
современных топологий и, возможно, фазовых и еще более
сложных неметризованных представлений пространства-времени.
В рамках данной статьи мы не имеем возможности
углубляться в этот чрезвычайно важный вопрос о неевклидовом характере
предметностей психической реальности, полей, пространств и
поэтому оставляем его для дальнейших исследований и
размышлений9. Пока нам важно подчеркнуть ту мысль, что эти многомерные
надстройки природных возможностей человека являются тем
каркасом, который вписывает человека в естественноисторический,
каузальный мир. Они несут на себе механизмы мнимостей (кажи-
мостей) ментальной и сознательной жизни. Последние априорно
задают некоторые интерпретативно-содержательные смыслы
любым конкретным воздействиям и переживаниям. Поэтому и
приходится констатировать, что органы, то есть то, о чем мы говорим
уже в реальных физических терминах, растут и развертываются в
экстрацеребральной и трансиндивидной реальности10.
Психические события ведь происходят не в голове, как
нейрофизиологические события, и тем более они происходят не там,
где протекает жизнь отраженных в них содержаний. Психически-
8 См.: исследование А.Н. Леонтьева, А.Д. Логвиненко, В.В. Столина в книге
«Восприятия и деятельность» (М., 1976).
9 Неподвластность психического евклидово-декартовому пространству не должна
быть слишком удивительной хотя бы потому, что даже для описания живого
движения, моторного и зрительного полей оказываются предпочтительными
топологические категории по сравнению с метрическими. См.: Бернштейн H.A.
Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М., 1966, стр. 68—69.
10 Интересно, что даже бессознательное Фрейд логикой дела был вынужден
считать метапсихическим (то есть натурально не локализуемым в глубинах
индивидуального организма).
89


субъективное есть некоторое поле, на котором совместно
представлены и определенное предметное содержание, ставшее
таковым для сознания в зависимости от формирования указанных
выше функциональных органов, экстрацеребральных
вещественных символизации деятельности и биодинамических ее схем, и
субъект познания, общения и действия. И если голова (мозг) и
мир будут все-таки в конце концов описаны с предельно
возможной детализацией в физических (физико-химических) терминах в
реальном пространстве и времени, то психическое все равно
окажется особым срезом и аппарата отражения (мозга) и отражаемых
в нем состояний и объектов мира, не сводимым ни к тому, ни к
другому и живущим в квазипредметном измерении бытия. Это
особая реальность, и ее выделение, развертка приводящих к ней
превращений действия вещей не могут не иметь значения для
поиска детерминаций сознания и психики вообще. Кстати, успех
такого рода поиска сыграл бы немаловажную роль и в обогащении
интеллектуального и методологического инструментария
современного научного познания вообще.
Другим примером могут служить более сложные явления
личностного формирования целостной жизни индивида. Если,
скажем, мы имеем дело с субъектом, у которого врожденный вывих
тазобедренного сустава (что само по себе является физическим
фактом), то психологически формирующее действие этого
«факта» отсылает нас к тому, как он оказался субъективно-деятельно
освоен субъектом в совокупности отношений с другими и с
собой, как он действует внутри и посредством языка реальной
жизни, а не вне его, в чистоте стороннего наблюдения анатомии как
физического факта биографии индивида. Только в этом виде
органическое нарушение является реальным телом или, если
угодно, «органом» жизни, посылающим сигналы детерминации в
самые различные психические проявления и личностные
свойства ее носителя. И в определенном смысле такая «физика»
гораздо ближе определяет психический мир, чем любые свойства
нейронов головного мозга и их структур. То же самое относится
и к навязчивому и патогенному действию бессознательных
представлений, детерминируемых либидинозными телесными (ср. с
«чувственной тканью») формациями. Эти формации выявляются
психоанализом не из органических повреждений или структуры
биологических инстинктов как таковых, а из ушедшей на дно
работы субъективности. Они выявляются как существующие в виде
совершенно телесной схемы жизненной реальности с ее
структурными мнимостями-фантомами, с пространственным
расположением этих фантасматических значений и фиксаций. Эти струк-
90


туры и выступают как конкретные сформировавшиеся органы,
«тело» протекания и реализации полового желания — «тело», не
совпадающее с анатомическим органом. И они абсолютно
объективны по отношению к показаниям и самопредставлениям
субъекта; наоборот, эти последние могут рассматриваться как
искаженная и извращенная транспозиция первых, как симптом их
существования и действия.
* * *
Подобные свойства детерминации в области психического, факт
включенности субъективности в реальное, от субъекта не
зависимое действие мира и необходимость вследствие этого
теоретически строить особые объекты (непохожие на физические, но и
не психологические в традиционном субъективистском смысле)
требуют весьма сложной философской и эпистемологической
проработки самих оснований психологического знания. Иначе
невозможна теоретическая психологическая наука. Здесь
полезно пойти по обычному пути развития предельных представлений,
опирающихся на уже обнаружившиеся свойства предметной
области, но доводящих их до мыслимо возможного максимального
вида. Этим создается логическое пространство теории,
достаточно гомогенный и замкнутый универсум возможного,
позволяющий (в принципе) считать описание отдельных эмпирических
проявлений данной предметной области полным и
единообразным. В нашем случае таким мыслимо максимально доводимым
свойством будет, например, уже упомянутая особенность
объектов включать субъективность в свое независимое действие, а
результаты его развертывать вовне тела индивида.
Психология имеет теоретически дело с особой
действительностью таких объектов, а лишь затем с описанием психики и
сознания уже путем интерпретации этих объектов. Средствами
последней окажутся, в частности, понятия «превращенности действия»,
«мнимости», «пространственно-временной развертки»,
«оперативных систем» и т. п., в своей совокупности обеспечивающие
независимость от внутрипсихологического языка
индивидуального сознания, от ненаучных догадок относительно того, как этот
«субъект вспомнил, что», «подумал, что», «захотел, чтобы» и т. п.
От такого теоретического подхода зависит, в частности, что
мы будем считать «фактом», «данностью», «эмпирически
имевшим место событием», «эмпирически верифицирующей базой
утверждений» в исследовании. В этом смысле, например,
вывих тазобедренного сустава не является фактом науки о психике,
он является таковым лишь вместе с его интенциональностью и
91


развязанной ею работой (а их как раз нужно реконструировать).
Точно так же для психологической теории зрительного
восприятия не являются фактом длины и частоты световых волн, как не
является ее фактом и анатомическое устройство глаза. Речь идет
об особой (явно носящей реконструктивный характер) эмпирии,
с особыми неклассическими правилами ее данности для теории.
И культурологические, и антропологические, и социально-
идеологические, и психологические, и прикладные
эргономические исследования последнего столетия, сходясь как бы в одной
точке, показывают, что конституирующей, первичной формой
этой теоретически конструируемой особой действительности
субъективного является квазипредметность последнего. А интер-
претативной схемой служит выделение именно
предметно-практического тела жизни — той единственной внеиндивидуальной
реальности, которая обладает свойством включать в себя
субъективность в качестве собственного внутреннего элемента
структуры и в то же время не быть мыслью, духовной сущностью.
Причем использовать эту практическую реальность, интерпретируя
через нее теоретические объекты психики и сознания, мы можем,
лишь максимально устранив из нее самой термины
сознательного целеполагания, планируемых действий и т. п. и рассматривая ее
как замыкающую человека не на его цели и их непрерывную
сознательную связь со средствами, а на то, какое место он занимает
этой своей активностью в объективном движении реальности, в
эволюции Вселенной. Деятельностная точка зрения состоит
тогда в строгом проведении мысли, что мы деятельностью,
ненамеренными и необратимыми последствиями произведенных ею
изменений уже помещены туда, откуда приходят к нам воздействия
и определения наших состояний, поддающихся затем выражению
на «языке внутреннего» (в терминах цели, мотива, осознаваемого
состояния, планируемого акта и т. д.).
Разъясним сказанное относительно квазипредметности
сознания и ее интерпретативной схемы.
Подход к субъективно-психическому как к некоторому
квазипредметному образованию, описываемому с привлечением
фундаментальных категорий как предметно-смысловых, так и
пространственно-временных, не может рассматриваться с точки
зрения методологии современной науки как совершенно
неожиданный. Необходимым инструментом современной науки
является создание наглядных моделей понимания (двойная спираль
генетического кода, планетарная модель атома, модели
электрона, элементарных частиц, небесных тел). При создании подобных
моделей, особенно на исходном уровне, используются не только
92


знаковые и математические средства, но также средства
аналогового, картинного замещения объектов, наглядно
символизирующего все основные связи последних и живущего уже своей,
независимой от рефлексии жизнью. Активное обсуждение этой темы
в современной методологии науки означает, по сути дела,
признание необходимости и конструктивной роли в познании и
эксперименте специфических «понимательных вещей»,
«интеллигибельной материи», визуализированных понятий, которые, будучи
видимыми, слышимыми, осязаемыми и т. д. вещами и в то же
время артефактами, то есть искусственными созданиями человека,
открывали бы пространство доступного для понимания мира.
Придание психической реальности
пространственно-временных свойств поэтому не более условно, чем придание ДНК формы
двойной спирали, которая является одновременно и видимой
вещью и пониманием. И дело здесь не во вспомогательных средствах
облегчения процесса представливания, понимания, как это иногда
принято считать в методологии науки. Дело в том, что до и
независимо от какого-либо научного познания (являющегося лишь
специальным и предельно сложным случаем восприятия и понимания
мира) так работает наша психика, открывая себе через
квазипредметности пространство возможного «мира понимания» и
дальнейшего развития в нем (или через него) психических структур.
Возможна аргументация развиваемой мысли и с другой, на
первый взгляд неожиданной стороны. Перед современной
психологической наукой сейчас поставлены проективные,
конструктивные задачи, для решения которых нужны новые средства.
Общепризнано, что трудовая деятельность человека в эпоху
научно-технической революции стала значительно более сложной,
особенно в системах человек — машина. Многие ученые
работают в области разработки и оптимизации таких систем, ищут
средства синтеза разнородных компонентов — человека и машины —
в систему. Но если дифференцировать эту задачу, то естественно
возникает вопрос: что подлежит синтезу? Рука, глаз, мозг, чистая
мысль и соответствующие технические средства?
Специалисты в области психологии труда и эргономики
давно работают в других терминах и понятиях, а именно:
пространство моторного поля, пространственно-временные свойства
зрения, образы, обладающие пространственными характеристиками.
Более того, к этим образам применяются и такие термины, как
«образ-манипулятор», который в действительности является не
образом вообще чего-либо, а практическим заместителем,
концентрирующим (комплицирующим) в себе схему действия, где
понимание представлено вещественным, непосредственно раз-
93


личимым расположением и пространственными соотношениями
«картины».
Большой раздел в современной науке о зрении посвящен
формированию образа и действиям с образами. Зрительная картина мира
не рождается как пространственная (в качестве образа). Так,
слепорожденные, получившие в зрелом возрасте способность видеть мир,
сначала видят его непространственным. Такого рода фактов в
психологии множество, иное дело, что создание адекватного аппарата для
описания пространственных синтезов и флуктуации как бы на грани
предметного, а в сущности, непсихологического мира (ср.,
например, видимый мир и видимое поле), — дело чрезвычайной
сложности и пути его создания лишь едва прощупываются.
Каждый человек имеет множество образов самых различных
пространств: пространство комнаты, улицы, города, театра,
музея, картины, парка, леса. Но он может их и не иметь, и в этом вся
проблема.
Некоторые свободно ориентируются в микроскопическом, в
воздушном и даже в пространстве космоса, с легкостью переходят
от одного пространства к другому. Далее, неотъемлемой частью
наших образов внешних пространств является образ собственной
схемы тела, который также чрезвычайно вариативен. Он может
включать в себя либо только собственное тело, либо тело плюс
орудие (перо, нож, лопату, автомобиль, самолет, космический
корабль и т. д.). Эти образы также пространственны, многослойны,
динамичны. У субъекта на основе реальных действий создаются
именно пространственно-временные конструкции, обладающие
как чувственной, так и обязательно биодинамической тканью.
И их нужно исследовать и описывать именно в этих терминах и
свойствах, которые обычно как раз скрыты от самонаблюдения
субъекта, хотя и используются им в высшей степени эффективно
в реальной жизни и трудовой деятельности, и, в том числе, при
определенных условиях, могут служить неосознаваемым
источником эмоций, фобий, психотических состояний, галлюцинаций,
переживаемых с чувством несомненной достоверности и т. д.
Скрытость этих свойств (неданность их в самонаблюдении) не
случайна. Фундаментальные пространственно-временные формы
замаскированы предметно-смысловыми, легко вербализуемыми
категориями, которые выполняют ведущую работу в общении.
Пространственно-временные формы, входя в чувственную ткань
образа, хорошо известны нам как раз практически и освоены
нами до развития речи. Поэтому сообщение об этих категориях
часто ограничивается указательным жестом, либо они,
подразумеваясь, не заслуживают даже жеста.
94


Эта субъективная непредставленность
пространственно-временных категорий и сыграла фатальную в методологическом
отношении роль в противопоставлении души и тела, тем более что и
Декарту был известен лишь один вид пространства, описываемый
в прямоугольных координатах.
Таким образом, мы приходим к заключению, что психическое
многослойно как генетически, так и функционально. Субъект
действительно удваивает мир, действительно прорастает в
«четвертое измерение» своими квазивещественными «приставками-
амплификаторами» (со всеми их установками,
образами-манипуляторами, мнимостями, фантомальными схемами и т. п.). Но
то, что он удваивает его, часто полностью скрывается верхними
слоями. Фундаментальные перцептивные категории —
пространство, время, движение, форма, цвет, распределение яркостей
и т. п. — служат ему практическими ориентирами, фундаментом
его практической деятельности и редко становятся предметом
рефлексии. Человек как бы перемещается в мир значений и
концептов, рефлектирует по поводу верхних слоев построенного им
мира, сознательно оперируя предметными образами, знаками,
словами, символами, смыслами и т. п., хотя совершенно не
подлежит сомнению, что фундаментальные
перцептивно-динамические категории, вещественно-смысловые образования, ранее
освоенные им, он продолжает использовать в скрытой форме11.
Но эта скрытость формы, полезная для субъекта, не освобождает
психологию от ее вполне сознательного учета и от поиска путей
построения этого удивительного мира психической реальности,
развития объективных и вместе с тем психологических методов
его исследования. Более того, обращение к этой форме, обратная
квазипространственная развертка скрытого, свернутого — это и
есть объективное поле любого психологического исследования,
тот предмет, о котором мы можем рассуждать в объективных
терминах, не предполагающих никаких гипотез относительно актов
наблюдения, умозаключения, переживания, вчувствования,
совершаемых гомункул юсом, находящимся в подчерепном
пространстве. Конечно, воспроизвести и переплавить в таких
терминах содержание, традиционно ухватываемое психологическими
11 Хотелось бы подчеркнуть, что выделение психологом этих образований есть
не просто указание на очередную область психологических исследований в ряду
других областей психического, а выделение зависимости высших,
характеризующихся сознательностью и идеальностью слоев от пространственно-временных
конструкций практически освоенного слоя реальности. Последний и задает
идеальным слоям горизонт, пределы, возможные направления и видения и не может
быть в них бесконечно растянут при всей вневременности и вне пространствен-
ности идеального.
95


категориями, такими как «ощущение», «восприятие»,
«внимание», «воля», «высшие чувства» и т. п., не так-то просто. Тем не
менее именно в этом направлении движется перестройка нашего
психологического знания.
Сказанное выше вовсе не представляет собой лишь программу
для построения какой-нибудь воображаемой будущей
психологии. Истоки подобного понимания можно найти как в истории
физиологии, так и в истории психологии. Современная
психологическая наука уже сейчас рассматривает субъективное как род (и
ряд) исходных, многократно превращенных (в том числе иногда
и извращенных) форм предметных деятельностей, имеющих свое
происхождение, развитие, строение. Расширяется и уточняется
таксономия единиц психологического анализа деятельности
(отдельная деятельность, действие, операция, функциональный блок
и т. п.). При этом выделяемые средствами генетического и
функционального анализа единицы вовсе не погружаются
исследователем в пространство мозга, не переходят плавным и незаметным
образом в единицы физиологического анализа. Соблюдаются
методологические требования гомогенности, открытости и
неаддитивности таксономической системы, в том числе и
таксономии единиц анализа психической деятельности12. Оказывается
эффективным привлечение категорий системного анализа для
описания функциональной структуры психических
деятельностей. Функциональная структура рассматривается как закон связи
между функциональными компонентами исследуемого объекта.
В случае анализа психического под компонентами понимаются
локализованные в пространстве (реальном, а не мозга) и в
реальном психологическом времени активности, то есть направленные
действия, операции или иные фазы процесса деятельности.
Функциональная структура психического не исчерпывается
лишь оперативными деятельностными компонентами. В нее
входят в качестве компонентов и другие типы единиц анализа
психического, порожденные деятельностью. К ним относятся
когнитивные (сенсорные и перцептивные эталоны, образы, схемы,
символы, значения) и интимно-личностные (потребности,
мотивы, цели, смыслы и т. п.) компоненты. При этом когнитивные
и интимно-личностные продукты психического, составляющие
в совокупности предметно-смысловые черты его структуры,
характеризуются, так же как и порождающая их деятельность,
пространственно-временной определенностью.
12 См.: Леонтьев Л.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975; Юдин Э.Г.
Деятельность как объяснительный принцип и как предмет научного изучения //
Вопросы философии. 1976. № 5.
96


* * *
Значение пути, который открывается в результате анализа,
проведенного на страницах этой статьи, будет легче понять, если учесть
постепенно происходящую смену ориентации психологической
науки, которая под влиянием запросов практики трансформирует
предмет собственного исследования. Эта трансформация состоит
в том, что психологию начинают занимать не только процесс и
законы отражения мира, но также законы и процессы порождения
нового. Естественно, что проблема психического отражения, его
рецептивных и транслирующих свойств была и остается
фундаментальной. Но справедливо и то, что субъект порождает новые
образы, создает новые конструкции, схемы, модели и понятия, что
пространственно-временные квазивещественные конструкции
обладают и генеративной силой. Процесс порождения нового
исследуют разные разделы психологической науки, получившие такие
наименования, как психология творчества, продуктивное
восприятие, визуальное мышление (ср. Н.В. Гоголь — живописное
соображение), музыкальное мышление, психология воображения и т. п.
Эти порожденные психические конструкции (еще до их
объективации или фиксации в материале) предстают перед мысленным
взором субъекта как вполне реальные, зримые, осязаемые и т. д.
образования (ср., например, впечатление кажущегося
феноменального движения, которого на деле нет; индукция восприятия
дополнительных цветов, на сетчатку вовсе не воздействующих;
восприятие послеобраза объекта без осознанного восприятия
этого объекта и, наконец, предельный случай — явление Мадонны
Рафаэлю). Именно потому они и могут служить основой
последующей объективации, экстериоризации, реального воплощения.
И здесь не меняет дела форма, в которой протекают эти процессы:
под контролем сознания или бессознательно. Более того, видимо,
нет принципиальной разницы между психическим отражением
и психическим порождением. Отражение — это то же
порождение (и построение) образа и притом такое порождение, которое
не имеет конца, так как психические образы обладают свойством
открытости. Поэтому созерцание и наблюдение прекрасного,
например, и содержат наслаждение сами в себе. Так же и всякое
творчество. К сожалению, идеи деятельности слишком часто лишь
декларируются и, например, в инженерной психологии,
удивительным образом уживаются с идеями приспособления,
адаптации, формы которой расчленяются применительно к человеку и
социуму на различные виды — от тотальной до индивидуальной.
Перечисленные в предыдущем разделе оперативные,
когнитивные и интимно-личностные единицы психологического
97


анализа исследуются современной наукой в известной мере
независимо друг от друга. Но практические задачи организации и
проектирования различных видов деятельности (учебной,
трудовой, спортивной, игровой и т. д.) постепенно приводят к
сближению этих различных аспектов исследования психической
реальности. Для решения задач проектирования деятельности
ключевой проблемой была и остается проблема рассмотрения
различных компонентов в единой функциональной структуре,
которая проявляет себя и для субъекта и для стороннего
наблюдателя как объективная целостность, непосредственное и
неразложимое образование. Психология в настоящее время накапливает
арсенал методов, позволяющих выделять в этих целостностях их
элементы и законы связи между ними, прощупывать эти
структуры своего рода зондами, разворачивать во времени. Эти
методы получили наименование методов микроструктурного,
микрогенетического анализа, которые дополняют и развивают методы
каузально-генетического исследования и методы формирования
психической деятельности.
Неоценимую помощь в исследовании субъективного и
психического оказывают нейрофизиология, психофизиология и
психофизика (особенно содержательная в противовес
классической). Сейчас найдена достаточно богатая номенклатура
объективных индикаторов процессов, реализующих функциональные
структуры психики (формирование программ предстоящего
действия, его реализации, контроля, фиксации промежуточных или
конечных результатов, дальнейшего развертывания
деятельности и т. п.). Эти индикаторы устанавливаются при помощи
чувствительных методов регистрации движений рук, движений глаз,
внутренней речи, участия различных областей мозга. Однако
непременным условием продуктивности использования всех этих
методов является подчинение их анализу предметностей
психической реальности в указанном выше смысле. При этом условии
использование такого рода индикаторов позволяет не только
верифицировать гипотезы о строении деятельности, типах сочетания
конституирующих ее компонентов, но и оказывается также в
высшей степени эвристически полезным, то есть служит основанием
для выдвижения новых гипотез.
Нужно лишь остерегаться широко распространенного
заблуждения относительно того, что-де физиологические индикаторы
единственно и дают объективную информацию о субъективных
явлениях, протекающих интрацеребрально и доступных
интроспекции, и тем самым позволяют якобы контролировать,
верифицировать последнюю. На деле, даже когда мы говорим о функ-
98


циональных органах, эти органы могут быть интерпретированы
совершенно различным образом: либо как ин-трацеребральные
образования, либо так, как их понимал A.A. Ухтомский, а
именно, что эти органы являются экстрацеребральными как по
способам происхождения, так и по способам своего
функционирования, что функциональный орган — это всякое
«временное сочетание сил, способное осуществить определенное
достижение»13.
* * *
Нетрудно заметить, что в настоящей статье была сделана попытка
развития не только антиредукционистской, но и антименталист-
ской трактовки психического. Несмотря на то, что намерением
авторов было как-то представить целостную картину психики,
рамки статьи не позволили рассмотреть важнейший круг
проблем, связанных с эмоционально-волевой сферой, развитием и
формированием личности. Наши рассуждения затрагивали
преимущественно когнитивную и исполнительную деятельность
субъекта, но в реальной жизни эти виды деятельности неотделимы от
его эмоционально-волевой и личностной сферы. Новое знание о
мире меняет не только когнитивную сферу, но изменяет и
познающего субъекта. Именно в этом содержится залог единства
познания (поучения) и формирования (воспитания). Новое знание
включает в себя также и то, что на его основании может сделать
субъект не только с окружающими предметами, но и с самим
собой. И не только может, но и должен сделать именно он сам,
самолично. Поэтому нам представляется, что предложенное
понимание психического имеет самое близкое отношение не только к
проблематике порождения психических состояний и образов, но
и к идеалу реализации сознательной жизни как целого и в
конечном счете порождения человеческой личности. Именно
последнее является главным предметом и объяснительным принципом
психологической науки. Иначе может получиться так, что мы
научимся понимать в психике все что угодно, но перестанем, в
отличие от художников, писателей, старых мудрецов-афористов,
понимать человека.
13 Ухтомский A.A. Парабиоз и доминанта // Ухтомский A.A. Собрание
сочинений. Т. 1.Л., 1950. С. 279.


Методологические проблемы современной
когнитивной психологии*
Вплоть до недавнего времени об американской психологии
было принято думать прежде всего как о
бихевиористской. Сегодня, однако, это представление уже не
соответствует ни самосознанию ведущих американских
психологов, ни фактическому положению дел, сложившемуся в
течение последних 20 лет в экспериментальной психологии на
Западе. Ее новейшее развитие, которое некоторые участники
событий определяют как «революцию», по мнению историков науки,
целиком связано с возникновением новой научной школы —
когнитивной психологии1. Внешними признаками смены парадигмы
является резкое увеличение числа работ по познавательным
процессам — восприятию, мышлению, вниманию, памяти, —
сопровождающееся появлением целого ряда новых научных журналов,
которые представляют это психологическое направление.
Более серьезным свидетельством изменений представляется
новое для американской психологии понимание предмета и
метода психологии. Выступив вместе с некоторыми лингвистами
против бесплодности программы бихевиористских исследований,
представители когнитивной психологии попытались дать
новое определение детерминации поведения человека. Этот вопрос
(«слишком важный, — по словам У. Найссера2, — чтобы его
можно было оставить бихевиористам и психоаналитикам») получил в
когнитивной психологии следующий ответ: поведение человека
детерминировано знаниями, которыми он располагает. Таким
образом, в понимании предмета психологии когнитивный подход
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1979. М9 7.
1 Groeben N., Scheele В. Argumente für eine Psychologie des reflexiven Subjects.
Darmstadt, 1977; Reynolds A.G., Flagg P.W. Cognitive Psychology. Cambridge, Mass., 1977.
В советской психологической литературе анализ когнитивного подхода к
изучению познавательных процессов был дан М.С. Роговиным в статье «Предмет и
теоретические основы когнитивной психологии» (В сб. «Зарубежные
исследования по психологии познания». М., 1977).
2 Neisser U. Cognition and Reality. San Francisco, 1976. P. 3.
100


оказывается близок гештальтпсихологии и другим направлениям
менталистской психологии. Это было отмечено А. Пайвио,
удачно назвавшим когнитивную психологию «неоментализмом».
Данное понимание, однако, едва ли бы привело к появлению
нового направления, если бы оно не было дополнено
объективным методом изучения актуального становления и
функционирования знаний. И в этом случае когнитивная психология, по
существу, не изобрела ничего нового, взяв в более или менее
готовом виде у необихевиоризма метод операционализма. Опираясь
на современные технические средства проведения лабораторных
исследований и на развитые схемы планирования эксперимента,
когнитивная психология накопила внушительный опыт гипоте-
тико-дедуктивного конструирования моделей познавательных и
исполнительных процессов. При этом были достаточно быстро
оставлены попытки прямого использования
теоретико-информационных мер, разработанных в статистической теории связи
Шеннона—Уивера (информационный подход per se). Это
позволило наполнить операциональным содержанием гипотетические
промежуточные переменные, на признание возможности
существования которых был вынужден пойти необихевиоризм.
Особенно много заслуживающих внимания фактов было установлено
в психолингвистике, при изучении кратковременных
психических процессов, организации информации в долговременной
памяти и процессов принятия решения3.
В частности, исследования Дж. Сперлинга, которыми обычно
датируется в когнитивной психологии начало интенсивного
изучения кратковременной памяти и более широко —
кратковременных психических процессов, позволили установить замечательный
факт. Он состоит в том, что человеческая память обладает
огромными скрытыми ресурсами, происхождение и способ
использования которых до сих пор остаются несколько таинственными. Эти
ресурсы, однако, оказались ресурсами совершенно другого рода,
чем те, поисками которых безуспешно занимается
парапсихология. Факты, полученные Сперлингом и другими, в том числе
советскими, авторами, вполне повторяемы и проверяемы в
эксперименте. Приведем ряд наиболее разительных примеров.
Испытуемые в течение короткого времени (около 1 сек.) помнят
не 6, а 12—16 символов. Тестирование осуществлялось с помощью
3 К числу наиболее авторитетных источников относятся трехтомное руководство
R.L. Solso (издательства J. Wiley and Sons и L. Erlbaum Ass., 1973—1975),
шеститомное руководство W.K. Estes (издательство L. Erlbaum Ass., 1975—1978) и
многотомное руководство «Attention and Performance» (издательства North Holland,
Academic Press и L. Erlbaum Ass., 1967—1978).
101


методики частичного воспроизведения (Дж. Сперлинг).
Сочетание этой методики с подпороговым накоплением энергии стимула
в условиях стабилизации тестовой матрицы относительно сетчатки
позволило установить, что испытуемые могут воспроизвести еще
большее число стимулов (Н.Ю. Вергилес и В.П. Зинченко).
Испытуемые могут просматривать информацию и обнаруживать
искомое со скоростью 100—120 символов в секунду либо с несколько
меньшей, но все еще весьма высокой скоростью находить и
восстанавливать пропущенный в известном наборе символ (ГГ. Вучетич
и В.П. Зинченко, Дж. Сперлинг). По данным У. Филлипса (1974),
испытуемые могут обнаруживать изменения, которые происходят в
информационном поле, состоящем из 64 случайно расположенных
элементов, за время порядка 0,1 сек. и утрачивают эту способность
при увеличении времени задержки тестовой матрицы до 0,2—
0,3 сек. Не менее впечатляющими являются результаты,
свидетельствующие о том, что оценка сложной ситуации может
осуществляться до ее детального рассматривания, а тем более запоминания
элементов, то есть за время, измеряемое долями секунды. И все это
делается не какими-то выдающимися мнемонистами, а обычными
испытуемыми в обычных психологических лабораториях.
Интерес представляет то обстоятельство, что после
установления всех этих лабораторных феноменов аналогичные явления
были обнаружены в повседневных жизненных ситуациях и
трудовой деятельности. Но речь идет не только о демонстрации
скрытых резервов человеческой психики. Дело в том, что эти
феномены, пусть недостаточно объясненные и не представленные в виде
целостной, вполне увязанной концептуальной схемы, уже сейчас
выполняют объяснительную функцию по отношению к хорошо и
давно известным в экспериментальной психологии фактам. Это
относится, например, к явлениям избирательности восприятия,
которые трудно было бы объяснить без предположения о
существовании «предвнимательных» процессов переработки
сенсорных характеристик материала, что, собственно, и обеспечивает
субъекту известное пространство выбора (У. Найссер, Т.К. Бах-
ман). Так же трудно объяснить феномен стабильности
видимого мира во время собственных движений глаз наблюдателя без
привлечения данных о существовании перцептивной памяти.
Представления о доступности ранее зафиксированных в
кратковременной памяти событий, то есть представления о своего рода
полупрозрачной и постепенно угасающей «картотеке следов»
(ГГ. Вучетич и В.П. Зинченко), оказались полезными для
объяснения субъективного ощущения непрерывности нашей душевной
жизни. Число подобных примеров могло бы быть увеличено.
102


Этот быстро возрастающий объяснительный потенциал
является одним из оснований стойкого и все увеличивающегося интереса
к исследованиям в, казалось бы, частной и узкой области
кратковременных психических процессов. Эти исследования поколебали
многие, прежде всего бихевиористские объяснительные схемы
детерминации поведения субъекта. Действительно, любое направление
психологической науки в той или иной мере имело дело с
внутренним миром человека. Но внутренний мир, казалось, не наделен
формой, он неуловим и текуч. Описания зыбкого, изменчивого,
преображающегося внутреннего мира (собственного или чужого) удавались
лишь большим художникам, поэтам и писателям. Попытки
феноменологов и экзистенциалистов схватить, остановить, описать этот мир
сродни им, но менее талантливы, обладают меньшей художественной
ценностью и, к сожалению, не слишком высокой научной
достоверностью. На фоне этой богатейшей художественной и научной
феноменологии за решение задачи «остановить мгновение», придать ему
или, точнее, выявить присущие ему форму и содержание, взялась
современная экспериментальная психология. Сейчас уже едва ли
кто может отрицать, что исследования функциональной структуры и
микроструктуры кратковременных психических процессов
необходимы для понимания механизмов восприятия, внимания, мышления
(включая творческое), актов инсайта и т. д.
Экстенсивное развитие когнитивного подхода охватило не
только все разделы общей психологии, но и различные разделы
прикладной психологии. Обилие точных методик и количественный
характер получаемых с их помощью зависимостей привлекли в
последние годы к когнитивной психологии внимание специалистов в
области дифференциальной психологии. Открывающаяся
возможность описания структуры того или иного психологического
процесса вызвала значительный интерес со стороны нейропсихологов
и психофизиологов. В самом деле, исследования показали, что
методики когнитивной психологии позволяют проверить и дополнить
нейропсихологические данные, не прибегая к каким-либо
вмешательствам в нормальное течение психофизиологических процессов.
Особенно важным в практическом отношении является
применение методических достижений данного направления в инженерной
психологии и эргономике, где они позволяют выявить факторы,
влияющие на скоростные и точностные характеристики трудовой
деятельности4. Наконец, наметилась также выраженная тенденция
чисто географического распространения когнитивной психологии5.
4 Эргономика. Труды ВНИИТЭ / Отв. ред. В.П. Зинченко. Т. 1-17. 1970-1979.
5 Ueckert H., Rhenius D. (hrgs.) Komplexe menschliche Informationsverarbeitung.
Bern, Stuttgart, Wien, 1979.
103


Признавая важный вклад когнитивной психологии в
методологию и феноменографию психологического эксперимента, мы
хотели бы в этой статье остановиться на трудностях, с которыми данное
направление сталкивается в главной и исходной для него области
исследования — психологии восприятия и памяти. По нашему
мнению, эти трудности носят принципиальный характер и не
могут быть сняты в ходе простого накопления эмпирических данных.
Основные достижения когнитивного подхода, такие как отрицание
универсальности принципа подкрепления, признание
существования различных форм внутренней репрезентации информации и
даже конструктивное понимание организации знания, не являются
достаточными для преодоления свойственных бихевиоризму и
более ранним направлениям психологии недостатков.
При анализе теоретических представлений, разработанных в
когнитивной психологии, наталкиваешься на ряд удивительных
противоречий и парадоксов. Главным является то, что
представители этого в целом структуралистского направления вплоть до
настоящего времени весьма беззаботно относились к выделению
единиц анализа психических процессов. В качестве таких единиц
в когнитивной психологии выступают функциональные блоки и
операции по переработке информации. Каждый блок отличается
по ряду параметров, важнейшими из которых являются место в
более широкой структуре блоков, информационная емкость,
время хранения и, наконец, тип преобразования информации. При
реконструкции конкретных единиц анализа, на которые
когнитивная психология разлагает тот или иной психический процесс,
обнаруживается, что они представляют собой весьма
разнородные образования — от сенсорных регистров до семантической
памяти. Описание того или иного психического процесса
осуществляется с помощью объединения этих разнородных
функциональных блоков в последовательные цепочки или реже —
иерархические структуры. Но хотя количественные и качественные
характеристики отдельных блоков и операций, изучавшихся в
специально создаваемых условиях, как правило, не вызывают
серьезных сомнений, при попытках реконструкции на их основе
более широких когнитивных структур исследователи
сталкиваются с серьезными проблемами. Это же относится к идентификации
типов кодов, а также к анализу способов их координации.
Не случайно большинство авторов, предлагающих блоковые
модели сколь-нибудь сложных когнитивных процессов,
подчеркивают их гипотетичность и недостаточную экспериментальную ве-
рифицированность. При этом нередки обращения к единицам
физиологического анализа. Некоторые авторы не без иронии пишут о
104


включении в структуру процесса опознания гностических
нейронов: от детекторов линий к детекторам углов и так... до детекторов
моей бабушки. Чтобы оживить гипотетические блочные структуры,
Д. Норман населил их демонами, которые, подобно демонам
Максвелла, управляют процессом циркуляции информации и
принятия решения. В этой ситуации едва ли неожиданным оказывается
серьезное обсуждение места и роли гомункулюса в когнитивных
структурах, как это делают, например, Ф. Эттнив и М. Познер6.
И хотя эти работы относятся к числу наиболее интересных, нельзя
не задать вопрос: какова ценность теорий познавательных
процессов, апеллирующих к гомункулюсу, для объяснения
познавательных способностей которого необходимо допустить существование
гомункулюса второго порядка и так до бесконечности?
Серьезные проблемы влечет за собой то обстоятельство, что
определения многих понятий носят операциональный, а не
теоретический характер. В условиях, когда на одном управляемом
ЭВМ экспериментальном стенде можно за короткое время
создать десятки различных методик, это ведет к возникновению
огромного числа трудно сопоставимых понятий. Так, сегодня уже
едва ли кто в состоянии установить сходство и различие
множества разновидностей когда-то единой мнемы: активная, рабочая,
оперативная, акустическая, вербальная, артикуляционная,
моторная, иконическая, эхоическая, семантическая,
эпизодическая, кратковременная, долговременная, промежуточная,
периферическая, центральная и т. д. память. В свою очередь, сами эти
блоки оказываются, по прихоти разных авторов и в зависимости
от используемых ими методических приемов, заполненными
понятиями, атрибутами, маркерами, образами, ярлыками, узлами,
поверхностными и глубинными структурами, программами
моторных инструкций, ассоциациями, высказываниями,
правилами, следами и т. п.
Неудачу, видимо, потерпели и попытки создания универсальной
модели познавательных процессов. Возникнув отчасти в связи с
задачей объяснения структурных ограничений переработки
информации человеком, когнитивная психология имеет в своей основе
представление об определенной последовательности
преобразований информации человеком. Чаще всего эта последовательность
представляется в следующем виде: модально-специфичные
сенсорные регистры (иконическая память, эхоическая память и т. д.),
6 Attneave F. In Defense of Homunculi // Rosenblitz W. (ed.). Censory Communication
Cambridge, Mass. 1960; Posner M.L Chronometrie Explorations of Mind. Hillsdale.
N.J., 1978.
105


кратковременная память и долговременная память7.
Предполагается, что преимущественными формами репрезентации знания в этих
блоках являются соответственно сенсорно-перцептивное описание
стимуляции, вербально-акустическое (фонематическое,
артикуляционное) и семантическое (абстрактно-символическое)
представление информации. Переход от непродолжительного сенсорного
описания к долговременному и устойчивому семантическому
представлению информации опосредован, таким образом,
вербальными механизмами. Теоретические истоки подобного подчеркивания
роли речи в обеспечении всякого сколь-нибудь продолжительного
сохранения знания следует искать в концепциях лингвистического
детерминизма Уотсона и лингвистической относительности Сэпира
и Уорфа, согласно которым процесс мышления либо просто
приравнивался к речевым артикуляциям, либо утверждалось, что
восприятие и понимание мира в значительной мере определяются
имеющимися у индивида средствами его словесного описания.
Несмотря на известное экспериментальное обоснование,
основные моменты этих моделей можно поставить под сомнение,
рассмотрев хотя бы наиболее выраженное в когнитивной психологии
различение механизмов хранения сенсорной информации («очень
короткая» или иконическая память) и долговременной
семантической памяти. С одной стороны, анализ феноменов перцептивного
обучения, особенностей некоторых форм психофизических
суждений и успешности опознания элементов больших массивов
сложного перцептивного материала (типа видовых слайдов)8 показывает,
что сенсорно-перцептивные компоненты памяти могут быть
вполне «долговременными», успешно конкурируя в этом отношении с
запоминаемостью вербального материала. С другой стороны, если
обратиться к «ультракратковременным» процессам, можно
обнаружить весомый вклад семантики на очень ранних этапах переработки
сенсорной информации9. Так, при чтении семантическая
категоризация может предшествовать сколько-нибудь отчетливому
зрительному восприятию и фонематическому описанию слова10.
7 См., например: Клацки Р. Память человека. Структуры и процессы. М., 1978,
и др.
8 См.: Величковский Б.М., Шмидт К.Д. Долговременная перцептивная память//
Вестник МГУ. Серия Психология. 1977. № 1 (1). С. 35-44; PaivioA. In: Pick H.L.,
Saltzman Jr. and E. (eds.). Modes of Perceiving and Processing Information. Hillsdale.
N.J., 1978.
9 Зинченко В.П., Вучетич Г.Г. Сканирование последовательно фиксируемых
следов в кратковременной памяти // Вопросы психологии. 1970. Nq 1.
10 Allport DA. In: DorniöS. (ed.). Attention and Performance. VI. Hillsdale., N. J., 1977;
Scheerer E. Probleme und Ergebnisse der experimentellen Leseforschung // Zeitschrift
für Entwicklungspsychology und Pädagogische Psychology. 1978. № 10. S. 347—354.
106


Аналогичные трудности возникают и при попытках
разделения структурных блоков кратковременной и долговременной
памяти, а также при объяснении перцептивных феноменов.
Например, такой элементарный феномен зрительного восприятия, как
маскировка (ухудшение восприятия стимула при предъявлении в
близком пространственно-временном соседстве другого стимула),
можно было бы объяснить тем, что для устойчивого восприятия
необходимо, чтобы информация о стимуле успела
беспрепятственно достигнуть некоторого, достаточно высокого блока зрительной
системы. Маскировка в этом случае могла бы описываться как
своеобразные гонки между двумя стимулами, причем
восприниматься должен был бы тот стимул, который первым достиг блока
«сознательной репрезентации». С этой точки зрения, однако,
совершенно непонятно, почему обратная маскировка выражена
существенно более сильно, чем прямая, иными словами, почему в
гонках «побеждает» стимул, предъявляющийся последним.
Некоторые авторы, по-видимому, считают, что для снятия
подобных противоречий достаточно ввести в структурные модели
переработки информации человеком новые блоки или
переставить уже существующие. Этим модификациям суждено остаться
«новыми взглядами сквозь старые щели», если они не затронут
теоретических основ когнитивного подхода.
Основы же эти в подавляющем большинстве случаев —
хорошо известная сенсуалистская концепция психики. В частности,
по своим характеристикам и роли в познавательных процессах
иконическая память оказывается удивительно похожей на рети-
нальное изображение ассоциациативных теорий восприятия XIX
века. Не случайно поэтому один из авторов, более других
сделавший для развития когнитивного подхода в области зрительного
восприятия, писал недавно: «Безусловно, Гельмгольц
почувствовал бы себя на знакомой почве, посети он нас после 80-летнего
отсутствия»11. Можно добавить, что на знакомой почве
почувствовал бы себя и епископ Беркли.
Но если исходным пунктом теоретического анализа в
психологии оказывается физическое воздействие стимула на рецепторные
поверхности органов чувств, то возникает нелегкая задача
объяснения очевидной осмысленности нашей внутренней жизни. Эта
задача решалась различными способами. Ассоциациативная
психология допускала существование обобщенных представлений —
своего рода гальтоновских «коллективных фотографий». Для
11 Epstein W. In. Epstein W. (ed.). Stability and Constancy in Visual Perception. N. Y,
1977. P. IX.
107


когнитивной психологии более характерно предположение об
обогащении или замене сенсорных данных словесными ассоци-
ациативными значениями. Оба варианта решения доказали свою
научную ограниченность.
Со всей определенностью следует подчеркнуть, что выделенные
(или, точнее, сконструированные) в исследованиях блоки
нельзя рассматривать в качестве единиц психологического анализа в
полном смысле этого слова. Поэтому так сложна проблема их
координации. Действительно, наивно полагать, что объединение
сенсорного регистра и блока семантической обработки даст в сумме
процесс опознания. Применительно к сложившимся в
когнитивной психологии способам интерпретации психических процессов
и сегодня справедлива критика Л.С. Выготского в адрес анализа,
заменяющего внутренние отношения единства внешними
отношениями чуждых друг другу элементов. «Под единицей мы
подразумеваем такой продукт анализа, который в отличие от
элементов обладает всеми основными свойствами, присущими целому, и
которые являются далее неразложимыми частями этого единства...
Психологии, желающей изучить сложные единства, необходимо
понять это. Она должна заменить метод разложения на элементы
методом анализа, расчленяющего на единицы. Она должна
найти эти неразложимые, сохраняющие свойства, присущие данному
целому как единству, единицы, в которых в противоположном виде
представлены эти свойства, и с помощью такого анализа пытаться
разрешить встающие перед нами конкретные вопросы»12.
Мы привели эту выписку из работы Л.С. Выготского,
поскольку он очень верно сформулировал требования к
психологическому анализу. Как показывает опыт ряда наук, слишком
сильным, пожалуй, является только утверждение о дальнейшей
неразложимости единиц анализа. Остальные требования
остаются в силе, тем более что и сегодня продолжается обсуждение
единиц анализа психического. Этот поиск ведется, как правило, без
учета требования, которое выражено у Л.С. Выготского как
требование наличия разных и даже противоположных свойств (или
начал). Его можно было бы назвать требованием исходной
гетерогенности единиц анализа13. При принятии данного требования
в значительной мере снимаются проблемы разъединения и
последующего «соединения», «согласования» разорванных начал.
Сохраняющие комплексные свойства целого единицы должны быть
способны к развитию, в том числе и к саморазвитию, то есть они
12 Выготский Л.С. Мышление и речь. М., 1934. С. 9.
13 См.: Зинченко В.П. Установка и деятельность: нужна ли парадигма? //
Бессознательное. Т. 1. Тбилиси, 1978.
108


должны обладать порождающими свойствами и возможностями
трансформации в нечто иное по сравнению со своими исходными
формами. Необходимым условием развития является
включенность единиц в процессы жизнедеятельности, а следовательно, и
контакт с окружающей предметной действительностью.
Разрабатывая представления о единицах анализа как о генетически
исходной «клеточке» или «неразвитого начала развитого целого»,
В. В. Давыдов сформулировал ряд дополнительных требований к
таким единицам. Важнейшим из них является то, что такая
«клеточка» должна иметь реальную, чувственно созерцаемую форму.
Возникает вопрос: а могут ли быть удовлетворены эти общие
требования при поиске единиц психологического анализа? Или
они справедливы, скажем, лишь для физики, в которой
выделены элементарные частицы, удовлетворяющие этим
требованиям? Ведь единица психологического анализа должна содержать в
себе свойства, отражающие познание, чувство и волю или
предметность, осмысленность и активность. В противном случае она
будет единицей физиологического или, например,
биомеханического, но не психологического анализа. Сам Л.С. Выготский не
предложил какой-либо генетически исходной единицы
психологического исследования, выделив, однако, в качестве общей
единицы анализа процессов мышления и речи категорию значения.
История поисков таких единиц, безусловно, заслуживает
специального обсуждения. В данном случае мы ограничимся лишь
несколькими общими замечаниями. Как известно, проблема
единиц психологического исследования стояла перед каждым
направлением научной психологии. Можно напомнить, что в
качестве единиц выделялись ощущения (ассоциацианизм), фигура-
фон (гештальтпсихология), реакция или рефлекс (соответственно
реактология и рефлексология), фазическая часть поведенческого
акта или отдельные движения (бихевиоризм). В
необихевиоризме, в частности, проблема единиц психологического
исследования обсуждалась в качестве центральной Э. Толменом, работы
которого оказали большое влияние и на когнитивную психологию.
Он дополнил схему стимул — реакция системой промежуточных
переменных, организованных в квазипространственные
«когнитивные карты». В западноевропейской психологии эту проблему
особенно обстоятельно обсуждает Ж. Пиаже, который в качестве
единицы анализа выделяет обратимые операции,
рассматриваемые в контексте более широких операторных структур.
Источником возникновения интериоризированных операторных
структур является действие. Критикуя гештальтпсихологию, Ж. Пиаже
писал о том, что из перцептивных структур невозможно вывести
109


операторные структуры или структуры понятий. Эта критика
имеет прямое отношение к значительной части современной
когнитивной психологии. По сравнению с обратимыми
операторными структурами частным случаем является использование в
качестве единиц анализа мнемических и моторных схем, характерное
для Ф. Бартлетта и ряда его последователей.
Данный перечень может быть продолжен. Но и приведенные
варианты решения проблемы свидетельствуют о том, что ее
дальнейшее обсуждение и предложение позитивных решений
остаются весьма актуальными. Здесь существенно подчеркнуть, что из
блоковых моделей когнитивной психологии так же невозможно
вывести сознание (или вдохнуть его в них), как это невозможно
сделать, опираясь на любые редукционистские представления о
психике. Именно поэтому вполне закономерным оказывается
обращение к демонам и гомункулюсам. Да и на самом деле, не
приведут ли попытки удовлетворить достаточно жесткие требования
к генетически исходным единицам психологического анализа к
заключению, что этим требованиям может удовлетворить лишь
давно забытая психологами душа? Может быть, действительно
целесообразно начать с нее?
Среди ряда вариантов характеристики души у Аристотеля
можно найти и такую: «Душа есть как бы рука; как рука есть
орудие орудий, так и ум есть форма форм»14. Эта характеристика,
конечно, является метафорической, но в ней отчетливо
просматривается аналогия психики с предметным человеческим действием,
органом которого является рука. Ниже мы попытаемся доказать,
что именно чувственно-предметное действие субъекта
представляет собой возможную генетически исходную единицу,
удовлетворяющую требованиям, которые могут предъявляться к
единицам психологического анализа.
Онтологические схемы марксистской психологии всегда
строились на основе примата практической деятельности субъекта15.
В одной из работ В.А. Лекторский, в частности, показал, каким
образом «сформулированный в марксистской философии
принцип предметной деятельности позволяет осуществить
генетическую реконструкцию многообразных форм человеческой
активности, генетически "вывести" их из единой основы, которой в
марксистском понимании является чувственно-предметная дея-
14 Аристотель. Сочинения: В 4 т. Т. 1. М., 1975. С. 440.
15 Рубинштейн С.Л. Основы обшей психологии. М., 1946; Леонтьев А.И.
Проблемы развития психики. М., 1959; Давыдов В.В. Виды обобщений в обучении. М.,
1972; Зинченко В.П., Гордон В.М. Методологические проблемы психологического
анализа деятельности//Системные исследования. Ежегодник 1975. М., 1976.
ПО


тельность, т. е. материальная практика»16. Направленная на
решение реальных жизненных задач, деятельность субъекта впервые
порождает психическое отражение и одновременно
ориентируется им. Для того, чтобы выполнять свою функцию, это отражение
должно быть объективно верным. Какие следствия влечет
принятие этих положений для конкретного анализа перцептивных и
мнемических процессов?
Прежде всего можно настаивать, что ни на одном из этапов
своего становления образ восприятия не является чем-то
отделяющим субъекта от мира предметов. Действительно, в филогенезе
неадекватность отражения просто привела бы к биологическому
исчезновению вида. Выполненные в последние годы
экспериментальные исследования онтогенеза и микрогенеза восприятия
человека также показали, что развитие восприятия не протекает
по схеме «неадекватный образ (ретинальное изображение, ико-
ническая память) — адекватный образ». Напротив, направление
развития восприятия во всех этих случаях — это переход от
глобально адекватного отражения к отражению, адекватному также
и в деталях. В частности, исследования микрогенеза зрительного
восприятия показывают, что восприятие начинается с очень
быстрой локализации квазиобъектных областей в трехмерном
пространстве и времени, затем осуществляется оценка общих
очертаний этих областей и лишь после этого происходит описание
внутренней геометрии — инвариантного взаимного
расположения внутренних деталей предмета. На эти процессы уходит
примерно треть секунды — время, равное длительности одной
зрительной фиксации17.
Таким образом, даже в том случае, когда ретинальное
изображение фиксировано, нет оснований считать, что перцептивное
описание соотносится с его свойствами, а не со свойствами
предметного окружения. Еще более убедительность иррелевантности
метрики локальных сенсорных воздействий выступает при
рассмотрении целостной перцептивной активности, протекающей
в макроинтервалах времени и изучаемой в советской психологии
по крайней мере с начала 40-х годов18. Особое место здесь
занимает анализ тактильно-осязательного восприятия, в случае кото-
16 Лекторский В.А. Принципы предметной деятельности и марксистская теория
познания // Эргономика. Труды ВНИИТЭ. Т. 10. М., 1976. С. 60.
17 Величковскии Б.М. Зрительная память и модели переработки информации
человеком // Вопросы психологии. 1977. № 12 (6). С. 49—61. См. также: Бауэр Т.
Психическое развитие младенца. М., 1979.
18 См. сводку результатов в книге: Восприятие и действие / Ред. A.B. Запорожец.
М., 1967.
111


рого представление о некоей лежащей в основе восприятия
предмета картинке сенсорных воздействий вообще теряет смысл19.
Поскольку все эти вопросы достаточно хорошо освещены в
советской философской и психологической литературе,
представляется целесообразным обратиться к аргументации другого рода,
основывающейся на достижениях отечественной и мировой
физиологии.
Известно, какое большое значение роли движений и действий
в психическом развитии придавал И.М. Сеченов. Это дало
повод А.Ф. Самойлову назвать свою речь, посвященную
100-летию со дня рождения этого замечательного русского физиолога,
«И.М. Сеченов и его мысли о роли мышцы в нашем познании
природы». В частности, в этой речи А.Ф. Самойлов говорил:
«Наш известный ботаник К.А. Тимирязев, анализируя
соотношение и значение различных частей растения, воскликнул: "лист —
это есть растение!" Мне кажется, что мы с таким же правом могли
бы сказать: "мышца — это есть животное!" Мышца сделала
животное животным, мышца сделала человека человеком» 20.
Продолжая этот ход рассуждений, можно было бы сказать, что живое
движение — это психика, а чувственно-предметное действие —
это человеческая психика! При всей категоричности приведенных
сопоставлений в них отражаются существенные черты
соответствующих явлений.
Обратимся еще к одному авторитету. Ч. Шеррингтон писал:
«Мы можем предположить, что в осуществлении действий,
направленных на окончательный завершающий акт, в процессе отбора
открывается возможность элементам памяти (хотя и
рудиментарной) и элементам предварения (хотя и незначительным) развиться
в психическую способность к "развертыванию" настоящего
назад, в прошлое, и вперед, в будущее, которая у высших животных
является непременным признаком более высокого умственного
развития»21. Следовательно, и Ч. Шеррингтон склонен был искать
элементы памяти и предвидения в целенаправленном движении.
Весьма близкая трактовка движений и действий получила
развитие в трудах таких отечественных физиологов и психологов,
как Н.Е. Введенский, A.A. Ухтомский, Л.А. Орбели, H.A. Берн-
штейн, П.К. Анохин и А.Р. Лурия. Благодаря работам этих ученых
19 Ананьев Б.Г., Веккер Л.М., Ломов Б.Ф., Ярмоленко Я.В. Осязание в процессах
познания и труда. М., 1959.
20 Самойлов А.Ф. И.М. Сеченов и его мысли о роли мышцы в нашем познании
природы // Сеченов И.М., Павлов И.П., Введенский Н.Е. Физиология нервной
системы. Т. III. M., 1952.
21 Шеррингтон Ч. Интегративная деятельность нервной системы. Л., 1969. С. 314.
112


движения были не только поняты, но и раскрыты как особого
рода функциональные образования, то есть такие временные
сочетания сил, которые способны осуществить определенные
достижения. Аналогия между целесообразным движением, взятым
в его целостности, и функциональными структурами организма
обосновывалась, в частности, двумя важными его свойствами,
отмеченными H.A. Бернштейном: «Во-первых, живое движение
реагирует, во-вторых, оно закономерно эволюционирует»22. Этот
автор даже образно говорил о биодинамической ткани движения.
В качестве центральной проблемы исследования механизмов
построения произвольных движений и управления движениями
H.A. Бернштейном, A.B. Запорожцем и А.Н. Леонтьевым была
выдвинута проблема формирования образа ситуации и образа
действия, предполагающая анализ не только внешнего рисунка
движения, но и внутренней структуры управления
произвольными движениями человека, так сказать, внутренней, еще не
реализованной моторики.
Все это дало основания рассматривать целенаправленное
движение как особого рода гетерогенную целостность, в которой
имеются элементы перцепции, памяти, предвидения и
контроля. Присутствие всех этих компонентов существенным
образом меняет само определение живого движения, которое уже не
может больше рассматриваться только как перемещение тела в
пространстве. Живое движение — это скорее преодоление
пространства. Его трансформация в предметное действие происходит
благодаря тому, что оно включает в себя предмет со всеми
специфическими особенностями последнего как свой собственный
органический компонент и тем самым становится
опосредствованным. Сказанное в полной мере и в первую очередь относится
к орудиям труда, которые, как известно, постепенно настолько
включаются в «схему тела», что на их границы переносится и так-
тильно-проприоцептивная чувствительность.
Глубокие соображения по этому поводу мы находим у Гегеля,
который указывал, что если растение, взаимодействуя с
объектом, разрушает последний, превращая его в самого себя, то более
высокая форма жизни характеризуется тем, что животное в
процессе деятельности использует объект, оставляя его самим собою.
Именно в предметном характере деятельности человека лежит
ключ к пониманию происхождения восприятия как объективного
отображения, как образа предмета.
22 Бернштейн НА. Очерки по физиологии активности и физиологии движений.
М., 1966. С. 178.
113


Таким образом, в предметных действиях представлены
основные свойства психики, что обеспечивает возможность их
развития и саморазвития. Они не просто механически связаны
с отдельно существующими когнитивными и эмоционально-
оценочными компонентами, а содержат их в своей собственной
структуре. Поэтому любое внешнее действие направлено
одновременно и на самого действующего субъекта.
Эта идущая еще от классической философии и физиологии
характеристика движений и действий была не понята или не
принята представителями бихевиоризма, которые, замкнувшись на
изучении лишь фазических свойств, так и не смогли увидеть их
связь с когнитивной сферой, не говоря уже о сознании.
Складывается впечатление, что когнитивная психология, возникнув как
оппозиция бихевиоризму, впала в другую крайность, изолировав
познавательные процессы от действия, от его смысловой стороны
и внутренней присущей ему картины.
Разумеется, требуется проведение многочисленных
исследований процессов трансформации живого движения,
понимаемого в качестве генетически исходной единицы анализа психики, в
другие относительно самостоятельные когнитивные и личностно-
смысловые образования. Далеко не ясны детали процесса
формирования образа в действии. Но сама постановка этой задачи ни в
коей мере не является неожиданной, и ее решение
подготовлено всем ходом развития советской психологической школы. Мы
имеем в виду прежде всего трактовку восприятия, памяти,
мышления как систем перцептивных, мнемических, умственных
действий, которая зародилась еще в 30-е годы и успешно развивается
в настоящее время.
Во введении к одному из первых экспериментальных
исследований памяти, понимаемой как действие, П.И. Зинченко
писал: «Любой психический процесс должен быть понят не как
метафизическая "функция" или "способность" сознания, не как
механическая сумма реакций организма, а как определенное
психическое действие, т. е. такое действие, которое
необходимо предполагает факт отражения действительности в форме того
или иного психического состояния. Психическое состояние
необходимо опосредствовано действием. Само действие вместе с
тем является реальным процессом, в котором происходит переход
или "перевод" предметной действительности в ее идеальное
отражение в психике, в сознании действующего субъекта»23. Знамена-
23 Зинченко П. И. Непроизвольное запоминание // Научные записки
Харьковского педагогического института иностранных языков. 1939. С. 161.
114


тельно, что в этой же работе были заложены основы структурно-
функционального анализа памяти. «Произвольное запоминание
как специальное действие... принимает в своем развитии
различные формы в зависимости от характера тех компонентов, которые
составляют реальное содержание этого психического действия:
предмета, цели, мотива, средства запоминания. Изменение
характера этих компонентов влечет за собой изменение всей
структуры действия запоминания. Мы полагаем, что как раз не
изменение отдельных компонентов, а изменение всей структуры
действия запоминания и определяет его характер»24.
Рассматривая мнемическое действие, П.И. Зинченко отмечал ту его
замечательную особенность, что в нем предмет запоминания выступает
уже не как «раздражитель» в своих абстрактно от субъекта взятых
свойствах, но как существенный момент действия, как предмет, с
которым субъект вступает в определенное отношение.
Но при такой трактовке запоминаемая информация в отличие
от первичных неорганизованных сенсорных данных (ср. икони-
ческая память) не может быть полностью лишена как смысла, так
и значения. Следует специально подчеркнуть, что речь идет при
этом не только о речевых значениях, но и о том, что такой
крупный психолог-марксист, как К. Хольцкамп25, назвал
«предметными значениями» (gegenstandliche Bedeutungen), имея в виду опыт
индивидуальной практической деятельности субъекта, который в
принципе более богат, чем система усвоенных им словесных
категорий. С этой точки зрения, подтверждающейся
многочисленными экспериментальными данными, образы и символы могут
организовываться в устойчивые, динамически подвижные
системы отношений, которые функционируют наряду с вербальными
категориальными системами в процессе решения
разнообразных практических и познавательных задач. Существенно, что
структура семантической памяти не может быть понята как чисто
стимульная ассоциативная сеть26, а многомерность качественно
разнообразных признаков описаний наших познаний о мире
выдвигает на первый план проблему, совершенно аналогичную
проблеме координированного управления двигательными актами.
Речь идет об ограничении избыточных степеней свободы
движения в пространстве, выступающем либо в форме внешнего
окружения и «схемы тела», либо в форме семантического квази-
24 Там же. С. 163.
25 Holdcamp К. Sinnliche Erkenntnis-historischer Ursprung und gesellschaftliche
Funktion der NVahrnehmung. Frankfurt am Main, 1973.
26 Шмелев Л.Г. Сопоставление двух моделей семантической памяти // Вестник
МГУ. Серия. Психология. 1978. № 2 (2). С. 37-46.
115


пространства денотативных и конатативных признаков.
Генетическая и функциональная связь образов с предметными
действиями отчетливо выступает и при анализе мыслимых перемещений,
вращений и трансформаций объектов, так как они оказываются
зависящими не только от кинематических, но и от динамических
свойств ситуации27. Ясно, что именно последние особенно важны
при выполнении пространственных манипуляций с предметами.
Сходство координационных отношений, вскрывающихся при
анализе двигательных, когнитивных и эмоционально-оценочных
компонентов действия, еще раз оттеняет ту мысль, что единицы
изучения психического должны быть достаточно гетерогенны,
чтобы допускать возможность объяснения различной, но
неизменной представленности всех этих образующих в любом
целенаправленном психическом акте.
При этом, однако, возникает сложная и почти еще не
разработанная специалистами в области теории систем проблема
адекватного описания координационных отношений, по
которым строится управление комплексными психическими
процессами. Хотя понятие иерархической структуры и представляет
собой огромный шаг вперед по сравнению с линейными цепочками
управления, допуская передачу управления определенными
сторонами процесса с высших на нижележащие уровни, оно все же
не дает возможности объяснить существенные особенности
двигательных и когнитивных процессов, взятых как целое.
Конечно, при рассмотрении частных процессов, таких как, например,
микрогенез зрительной пространственной репрезентации или
порождение высказывания, иерархические модели могут оказаться
полезными. Однако они не могут объяснить характерную
автономность функционирования высших психических процессов.
Если обращаться к личности как к целому, невозможно выделить
какой-нибудь один определенный «центр», из которого
осуществлялось бы управление всей системой. Но именно это
предполагается логикой иерархического подхода. Вместо этого управление
внутренними психическими процессами и взаимодействием с
окружением протекает по типу полифонического или гетерархи-
ческого28 объединения иерархий, подчас весьма тесно связанных
друг с другом, но не имеющих фиксированного центра
управления. Наряду с отсутствием жесткой последовательности или
27 Зинченко В.П., Вергилес Н.Ю. Формирование зрительного образа. М., 1969;
Беспалов Б. И. Исследование визуальных преобразований геометрических форм
// Эргономика. Труды ВНИИТЭ. Т. 12. М., 1976.
28 Turvey M. T. In: Show R., BransfordJ. (ed.). Perceiving, Acting, and Knowing.
Hillsdale, N.J., 1977.
116


порядка при полифоническом принципе организации
взаимоотношений различных психологических (а равно и
психофизиологических) систем между ними нет и явно выраженных границ.
Установление сходства процессов построения движения и
формирования образа, разумеется, не освобождает от
необходимости изучения различий их функциональной направленности,
реализующих механизмов и свойств. Сформировавшийся образ
характеризуется симультанностью. Построение, перестройка и
уточнение моторных программ по ходу выполнения действия —
это процесс сукцессивный, разворачивающийся во времени.
Поэтому симультанный образ, обеспечивая принятие адекватного
общего решения, обладает ограниченными возможностями в
отношении конкретной регуляции действия. Он должен быть
преобразован в соответствии с требованиями задачи. Не исключено,
что это преобразование, осуществляемое с помощью различных
внешних и внутренних средств регуляции деятельности
(прежде всего — манипулятивной активности зрительной системы),
представляет собой нечто вроде обратного микрогенеза и идет в
направлении декомпозиции образа, выделения в нем отдельных
перцептивных категорий (таких как положение, величина, форма
и т. д.), каждая из которых находит отражение в разных аспектах
движения.
Расхождение этих процессов в фило-, онто- и микрогенезе
оказывается столь значительным, что в психологии утвердилась
традиция раздельного изучения регулятивных и познавательных
функций образа, исполнительных и экспрессивных функций
движения (жеста). Более того, активно обсуждается так называемая
проблема первичности. Что чему предшествует — образ действию
или действие образу? Разработка представлений о сложном гете-
рархическом строении деятельности ведет к снятию
традиционного противопоставления этих категорий. В генетическом плане
оно снимается благодаря введению понятий живого движения и
предметного действия. С помощью этих понятий можно
объяснить не только приспособительный, но и продуктивный эффект
развития, поскольку в них находят свое отражение как эмоцио-
нально-потребностные состояния организма, так и особенности
внешнего окружения, в котором он находится и над которым он в
конце концов должен подняться.
Таким образом, мы должны констатировать, что современная
когнитивная психология оказывается совсем не такой
«революционной», какой она выглядит в глазах своих сторонников. На
уровне метатеории подчас весьма трудно понять, в чем же состоял
смысл этой новейшей революции в психологии, так как многие
117


постулаты по-прежнему связывают когнитивную психологию с
бихевиоризмом и предшествовавшими ему направлениями.
Ближайшая перспектива изучения психических, в том числе
когнитивных, процессов состоит в действительном преодолении как
бихевиоризма, так и ментализма. Именно в этом направлении в
последние годы происходит развитие некоторых течений
психологической мысли внутри29 и вне30 когнитивного подхода в
прогрессивной зарубежной психологии. Эта перестройка, как
показывает весь опыт советской психологии, безусловно, возможна на
базе психологической теории деятельности или в более широком
контексте — философии диалектического материализма.
29 Достаточно сравнить две книги У. Найссера, «Cognitive Psychology» (N. Y:
Appleton, 1967) и «Cognition and Reality» (San Francisco: W.H. Freeman, 1976), чтобы
понять, какое значение он стал придавать исследовательской активности
субъекта по отношению к реальному окружению.
30 Активную работу в этом направлении ведут представители «экологической
психологии» Дж.Дж. Гибсона. Характерным является название одной из статей:
«Не спрашивай, что внутри твоей головы, а спрашивай, внутри чего твоя
голова» (Mace W.M. In: Show R., Bransford J. (ed.). Perceiving, Acting, and Knowing).
Ряд работ, соотносящих когнитивную психологию с положениями,
разработанными в марксистской психологии, выполнен такими крупными психологами,
как Ф. Клике, И. Лингард, М. Штадлер и др. (см., например: Klix F. Information
und Verhalten. Berlin, 1971; Linhart J. Cinnost a poznäväni. Praha, 1976; Stadler M.,
Schwab R, Wehner Th. In: Ueckert H., Rhenius D. (hrgs.). Komplexe menschliche
Informationsverarbeitung.


Принцип развития в психологии
1. Диалектико-материалистическая теория развития
и проблемы современной психологии
Советская психология развивается, опираясь на
марксистско-ленинскую философию, прежде всего на учение о роли
предметно-практической деятельности в духовном
развитии человека и на теорию отражения. На этой основе в
психологии были сформулированы общие принципы
изучения психики животных и сознания человека, реализующие дея-
тельностный подход. Психология накопила огромный материал,
конкретизирующий эти принципы, в том числе много научных
данных, описывающих развитие различных психических процессов.
Однако целостных и развернутых теорий возникновения и развития
психической деятельности и сознания, которые удовлетворяли бы
основным требованиям диалектико-материалистической
концепции развития, до сих пор не создано. Сейчас складывается научная
ситуация, которая способствует созданию таких теорий.
Объект психологического исследования, по сути дела,
является таковым, что вне рассмотрения процессов развития он в
принципе не может быть выделен для научного изучения и адекватно
понят (об этом свидетельствует вся история психологии).
Изучение развития психики субъекта весьма существенно и для самой
диалектики. Хорошо известно, что В.И. Ленин отводил особую
роль психологии в развитии диалектики. По его мнению, теория
познания и диалектика должны складываться из следующих
областей: истории философии, истории отдельных наук, истории
умственного развития ребенка, истории умственного развития
животных, истории языка плюс психология и физиология
органов чувств1. Важно отметить, что среди источников диалектики
В.И. Ленин выделил группу психологических дисциплин и смеж-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1980. № 12. Статья написана
на основе доклада, подготовленного для Третьего Всесоюзного совещания по
философским вопросам современного естествознания.
' См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 314.
119


ных с ними наук, специально направленных на изучение развития
психики.
Эта область реальной взаимосвязи диалектики с психологией
сейчас нуждается в дальнейшей интенсивной разработке. Однако
психологи ведут ее робко и в узких масштабах — результаты своих
исследований они не доводят до уровня обоснованного
включения в систему источников диалектики.
Укажем наиболее значимые, на наш взгляд, две
психологические проблемы, решение которых зависит сейчас от
последовательного применения диалектической концепции развития.
Прежде всего это проблема возникновения чувствительности,
ощущения, образа, психики. Когда-то она была объявлена
неразрешимой «мировой загадкой». В настоящее время в больших
масштабах изучается проблема происхождения жизни (может быть,
по причинам ее сугубо практического значения), но исследование
происхождения психики, в сущности, свернуто, если не сказать
больше — почти снято с повестки дня нынешней психологии.
А ведь это фундаментальная проблема мировоззренческого
характера, имеющая в перспективе и большое практическое значение.
Вторая проблема касается психологических закономерностей
возникновения и развития человеческого сознания как в
историческом, так и в онтогенетическом плане, соотношения и связи
онтогенеза и исторического развития сознания человека. Здесь
необходимо обобщение накопленных материалов, которое
откроет новые перспективы. Именно в этой области в полной мере
могут проявиться эвристические возможности философской
концепции развития.
Прежде чем приступить к анализу этих проблем, рассмотрим
ряд вопросов, касающихся диалектико-материалистического
учения о психике и имеющих существенное значение для
психологической науки. С этой целью поучительно обратиться к
первоосновам психологии, зародившейся в недрах философии, но не просто
вернуться назад, а, совершив спираль, подойти к рассмотрению
тех же вопросов, но с новых позиций.
Анонимный античный автор высказал о природе психики
(души) мысль, в которой заключен существенный момент
проблемы: «Если ты не знаешь, что ищешь, то что же ты ищешь, а
если ты знаешь, что ищешь, то зачем же ты ищешь?». Для
существа, имеющего психику, характерен именно поиск, обладающий
внутренней противоречивостью.
Подлинным источником развития психики животных и
человека является именно это лежащее в ее основе противоречие.
Психология как наука сама развивалась по мере того, как продви-
120


галась в разработке понятий, позволяющих так или иначе
объяснить возможность разрешения этого противоречия.
Искать то, чего еще нет, но что возможно и что дано субъекту
лишь как цель, как идеальное, но еще не действительное, — это
основной и центральный момент жизнедеятельности всякого
ощущающего и мыслящего существа — субъекта.
Аристотель, которого считают родоначальником науки
психологии, писал: «...[душа] есть известное осуществление и осмысление
того, что обладает возможностью быть [осуществленным]»2. Сама
парадоксальность поиска состоит — в свете этой идеи — в том, что
он сочетает в себе возможное и действительное. Предвидение как
основа планирования — вот что такое усмотрение возможности.
Реальные действия субъекта, обладающего психикой, осуществляют
то, что может быть осуществлено в самой действительности. Су&ь-
ект строит свои действия в зависимости от того, что лишь может
случиться в будущем — будущем, которого еще нет! Здесь цель как
идеальный образ будущего, образ должного детерминирует
настоящее, определяет собой реальное действие и состояние субъекта.
Это глубочайшее своеобразие деятельности, продиктованной
целями, образом возможного будущего, стало камнем
преткновения для всех наук. И пока не было выработано понятие о новом
типе детерминизма по цели, в изучении психики господствовал
материализм механистического типа, по сути дела, не могущий
выявить и описать этот своеобразный феномен жизни. Понятие
о таком типе детерминизма было создано в истории диалектики и
отчетливо оформлено в материалистической диалектике. Именно
это открыло путь к конкретному научному исследованию психики.
Декарт создал стройную теорию полной, машинной
детерминации поведения животных, согласно которой все может быть
здесь предвычислено и предугадано. Но он сразу же столкнулся
с парадоксом при анализе поведения человека. Оказалось, что
сколь угодно тонкая причинная предопределенность поведения
не позволяет объяснить универсальный характер деятельности
человека. В любой ситуации человек может поступить и так и
по-другому, его действия не поддаются предпрограммированию,
они невыводимы только из событий прошлого. Получалось, что
цепочка «универсальность — целеполагание — душа» не находит
себе места в причинно-следственных сетях.
Опираясь на опыт Декарта, Спиноза выдвинул глубокую
материалистическую идею, которую, кстати, не смогли затем понять
многие философы, — по достоинству ее оценили лишь Маркс и
2 Аристотель. О душе. М., 1937. С. 42.
121


Энгельс. Суть ее состоит в следующем. Мышление — это свойство
мыслящего тела. Значит, наша задача состоит в том, чтобы
тщательно исследовать способ действия такого тела в отличие от
немыслящего. Кардинальное отличие заключено в способности мыслящего
тела активно строить траекторию своего движения в пространстве
сообразно с формой другого тела, причем любого другого тела.
Таким образом, понятие о детерминации по цели и понятие об
универсальности движений одушевленного тела, строящихся по
форме других тел, должны быть положены, на наш взгляд, в
основу психологического изучения природы психики.
2. Проблема единства «живого движения» и психики
Движения одушевленного тела, воспроизводящие форму
других тел, внутренне связаны с поиском, включающим в себя
ориентацию на будущее. Такие движения мы называем вслед за
H.A. Бернштейном «живыми движениями». Проблема их
происхождения является вместе с тем проблемой происхождения
чувствительности, ощущения, психики. Это следует понимать в том
смысле, что живое движение может рассматриваться как
генетически исходная единица анализа психической реальности.
Что же может конкретно сказать на этот счет современная
наука? Наиболее существенным признаком, отличающим живое
движение от механического, является то, что живое движение
представляет собою не только и не столько перемещение тела в
пространстве и времени, сколько овладение и преодоление
пространства и времени. Другими словами, живое движение — это
активный хронотоп.
A.A. Ухтомский справедливо писал о том, что физиологи (да
и психологи, добавим мы) в свое время не располагали точными
характеристиками реальных движений организма и
довольствовались приблизительными описаниями. Но приходит время,
когда наука может говорить о «микроскопии хронотопа». Это, писал
A.A. Ухтомский, «микроскопия не неподвижных архитектур,
микроскопия движения в текуще-изменяющейся архитектуре при ее
деятельности. И здесь будет новый переворот в естествознании,
последствий которого переоценить мы пока и не можем»3.
Разработанные H.A. Бернштейном методы регистрации и
анализа движений и проведенные на их основе исследования позволили
3 Ухтомский A.A. Сочинения. Т. V. Л., 1954. С. 75.
122


ему сформулировать рад важнейших положений. Главное из них
состоит в том, что движения живого организма могут быть
рассматриваемы как морфологические объекты: «То, что они не
существуют целиком в каждый момент, а развертываются во времени, то, что
они включают в свое бытие координату времени несколько иным
образом, нежели, например, анатомические органы и ткани, ни в
какой мере не устраняет их из числа объектов морфологического
круга изучения. Наоборот, мысль о том, что движение во многих
отношениях подобно органу (существующему, как и анатомические
органы, в координатной схеме х, у, z, t), представляется
чрезвычайно плодотворной...»4. H.A. Бернштейн применял образную
характеристику живого движения как «биодинамической ткани»5.
Таким образом, живое движение, по H.A. Бернштейну, это
развивающийся функциональный орган, обладающий собственной
биодинамической тканью (под функциональным органом в
соответствии с идеей A.A. Ухтомского следует понимать всякое
временное сочетание сил, способное осуществить определенное
достижение).
Столь сложное образование, каким вырисовывается живое
движение, должно обладать определенными жизненными
функциями, для характеристики которых H.A. Бернштейн использовал
понятие «двигательная задача». Задача построения движения в
уникальной реальной предметной ситуации является
фантастической по своей сложности. Чтобы решить ее, тело, обладающее
психикой, вынуждено каким-то путем постичь сложнейшую
физику конкретной предметной ситуации и согласовать ее с
телесной биомеханикой.
Решение подобных задач действительно требует
формирования сложнейших функциональных органов, в ткань которых
должны входить не только физические, утилитарные акты
исполнения, но и когнитивные и эмоционально-оценочные
компоненты, которые сам H.A. Бернштейн соотносил с
«моделями потребного будущего». Живое движение в концепции
H.A. Бернштейна — это не реакция, а акция, не ответ на
внешнее раздражение, а решение задачи.
Хотя движение осуществляется во внешнем геометрическом
пространстве, оно вместе с тем имеет и собственное
пространство. H.A. Бернштейн на основании обобщения всей
совокупности свойств моторики в ее взаимоотношениях с внешним
пространством ввел понятие моторного поля. Отсутствие
4 Бернштейн H.A. Очерки по физиологии движений и физиологии активности.
М., 1966, С. 178.
5 Там же. С. 179.
123


устойчивых идентичных линий в моторном поле, неповторимость
движений наводят на мысль о том, что живое движение не
усваивается, а каждый раз строится заново. Моторное поле строится
посредством поисковых, пробующих движений,
зондирующих пространство во всех направлениях.
Поскольку в самое определение живого движения входит
двигательная задача, то его следует рассматривать как обладающее
предметно-смысловыми характеристиками. Обратимся
к его структурным особенностям с тем, чтобы найти в этом
движении место для когнитивных и эмоционально-оценочных
компонентов. Для этого воспользуемся достаточно абстрактной
экспериментальной ситуацией исследования двигательного акта.
Смысл этой ситуации состоит в том, что у испытуемых
формировалось новое действие — инструментальный пространственный
двигательный навык. Задача испытуемого состояла в том, чтобы
научиться управлять видимым на телевизионном экране пятном
при помощи органа управления, имеющего три степени свободы.
Благодаря новизне этой задачи и достаточно современной
технике регистрации движений испытуемого была обеспечена
возможность подвергнуть макро- и микроструктурному анализу процесс
формирования нового действия. Последнее рассматривалось как
становящаяся функциональная структура, включающая
перцептивные и исполнительные действия, ответственные за
формирование образа ситуации, построение программы действия,
осуществление этой программы и контроль за результатом6.
В интересующем нас аспекте наиболее значимые
результаты были получены на начальных этапах обучения действию при
введении различных видов инверсии между перцептивным
(зрительным) и моторным полями, при введении сбоев в процесс
осуществления хорошо освоенного действия, при использовании
задержанной (или извращенной) обратной связи о ходе и результате
выполненного действия. В этих случаях можно было наблюдать
процесс становления и разрушения функциональной структуры
действия.
В хорошо усвоенном действии совмещения управляемого
пятна с целью отчетливо выделяются когнитивные и
исполнительные компоненты (формирование программы, реализация,
контроль и коррекция). Несмотря на то, что от действия к действию
соотношение между ними меняется, эти изменения не нарушают
общей четкой его структуры. Иная картина наблюдается на ста-
6 Описание методов и результатов см.: Гордеева Н.Д., Девишвияи В.М., Зинчен-
ко В.П. Микроструктурный анализ деятельности. М., 1975; Эргономика. Труды
ВНИИТЭ. Вып. 9, 15, 16, 19. М., 1975-1980.
124


днях формирования или при введении перечисленных выше
нарушений в ход изучаемого процесса. В этих ситуациях страдает
точность выполнения действия, увеличивается время его
выполнения. Но главное состоит в том, что целостное действие
распадается на множество более мелких действий, перемежающихся либо
полными остановками, либо значительным замедлением, каждое
из которых не достигает цели. Последнее достигается лишь в
результате осуществления их совокупности.
Первоначальная стадия овладения действием похожа на
ситуацию, описанную Н. Винером: «Если я стреляю по цели пулей
точечного размера, то вероятность моего попадания в
определенную точку цели равна нулю, хотя не исключена возможность,
что я попаду в нее; и, действительно, в каждом отдельном случае
я обязательно попаду в некоторую точку, что является событием
нулевой вероятности. Таким образом, событие вероятности 7, а
именно, попадание в какую-либо точку, может состоять из
совокупности событий, каждое из которых имеет вероятность О»1.
И действительно, в результате некоторого (иногда большого)
числа беспорядочных, разнонаправленных, производящих
впечатление случайных, нецеленаправленных движений происходит
попадание в заданную точку. Эти хаотические движения служат
источником сведений о возможных перемещениях в
пространстве. С их помощью испытуемый ощупывает пространство во всех
направлениях. Сделав небольшое движение, испытуемый
контролирует себя и намечает дальнейший путь.
В начале обучения самое движение не несет исполнительной
функции, а выполняет когнитивную функцию8. Оно является не
столько средством достижения, сколько источником получения
сведений. На основе этого движения строится обобщенный образ
ситуации в целом, образ рабочего пространства (моторного поля).
Все это характерно для ориентировочно-исследовательской
деятельности (A.B. Запорожец), включающей в свой состав
пробующие действия (H.H. Поддьяков). H.A. Бернштейн называл
подобное поведение экстраполяционным поиском.
Движение имеет не только временную, но и
пространственную координату, благодаря чему многие мыслители связывали
7 Винер Н. Кибернетика. М., 1968. С. 98.
8 Нельзя оставить без внимания отмеченный Л.С. Выготским замечательный
факт, который состоит в том, что движения рук младенца приобретают знаково-
семиотические функции еще до того, как они станут исполнительными,
достигающими предмет. В процессе общения со взрослым движения ребенка вначале
становятся указательными и лишь затем схватывающими, исполнительными в
собственном смысле слова.
125


движение с памятью и предвидением. В функциональную
структуру действия входят два когнитивных блока (стадии). Блок
формирования программы предстоящего действия (то есть элементы
предварения в терминах Ч. Шеррингтона или потребного
будущего в терминах H.A. Бернштейна) находится перед фазической
стадией действия. Блок контроля (то есть элементы памяти)
находится после фазической стадии действия (мы для простоты
рассматриваем ситуацию дискретного действия). Напомним, что
H.A. Бернштейн «заглядывание в будущее» или модель
будущего считал базисом для каждой двигательной задачи. Он говорил о
сосуществовании единства противоположностей двух категорий
(или форм) моделирования воспринимаемого мира: модели про-
шедше-настоящего, или ставшего, и модели предстоящего.
Вторая непрерывным потоком перетекает и преобразуется в первую.
Возникает вопрос: каков механизм этого перетекания и
преобразования одной модели в другую? Этот процесс
осуществляется в настоящем посредством живого движения. В то же
время взаимоотношения между прошедше-настоящим и будущим
оказываются источником движения — то, что только должно
еще случиться, определяет движение. Эта идея была выражена у
многих мыслителей прошлого. Так, Августин писал следующее:
«Ожидание относится к вещам будущим, память — к прошедшим.
С другой стороны, напряжение действия относится к настоящему
времени: чрез него будущее переходит в прошедшее...
Следовательно, в действии может быть нечто такое, что относится к тому,
чего еще нет»9.
Можно сделать заключение о том, что в живом движении в
нераздельном единстве присутствуют пространство и время.
Перетекание времени из будущего в прошедшее возможно лишь на
основе активного действования в пространстве, на основе его
преодоления и овладения им. Движение выступает в качестве
необходимого соединительного звена между предвидением и
памятью. Рассогласование между ними преодолевается за счет
настоящего, за счет напряженного действия в нем.
Симультанизация пространственной картины мира возможна
лишь в результате последовательного, развернутого во времени,
сукцессивного действия в нем. Живое движение
действительно представляет собой активный хронотоп, уникальное средство
овладения пространством и временем. Это овладение возможно
потому, что живое движение является средством трансформации
пространства во время и обратно.
9 Августин. Творения. Ч. 2. Киев, 1905. С. 302-303.
126


Таким образом, в живом движении присутствуют как
бытийные характеристики, так и характеристики, которые принято
называть собственно психологическими, субъективными. Иными
словами, в нем в неразвитой и поэтому трудно расчленимой
форме присутствуют значение и смысл.
Структурные особенности живого движения все чаще
становятся предметом изучения. Последние результаты свидетельствуют о
том, что оно имеет квантово-волновую природу. Пространственно-
временные характеристики квантов определяются двигательной
задачей, степенью освоенности действия, в состав которого они
входят, скоростью его осуществления. Наличие квантов действия
является решающим доказательством гетерогенности моторного
акта и объясняет возможности перестройки моторного акта в
когнитивный, что может в конечном итоге приводить к оперативной
трансформации целостного действия10. Единство движения и
психики проступает настолько отчетливо, что его можно обосновывать
положениями, подобными той аргументации, которую
использовал А.Ф. Самойлов, говоря следующее: «Наш известный ботаник
К.А. Тимирязев, анализируя соотношение и значение различных
частей растения, воскликнул: "Лист — это есть растение!" Мне
кажется, что мы с таким же правом могли бы сказать: "Мышца — это
есть животное!" Мышца сделала животное животным, мышца
сделала человека человеком»11.
Продолжая этот ход рассуждений, можно сказать, что «живое
движение порождает психику!». При всей категоричности
приведенных сопоставлений в них действительно отражаются наиболее
существенные черты соответствующих явлений.
Описание живых движений, действий и образов отражения
потребовало нового концептуального аппарата, основы
которого закладывались в трудах Ч. Шеррингтона, A.A. Ухтомского,
H.A. Бернштейна, A.B. Запорожца, А.Н. Леонтьева и др. Эти
процессы не могут быть описаны ни в терминах рефлекторной
теории, ни в терминах теории стимулов и реакций. Для этого
необходимы термины, соответствующие таким понятиям, как «модель
потребного будущего», «двигательная задача», «предвидение»,
«симультанные образы», «переход времени в пространство
посредством движения», «повиновение движения предмету» и
другие. Все эти понятия и термины принадлежат психологической
10 Гордеева Н.Д. Динамика психологической рефрактерности в двигательном акте
(в рукописи).
11 Самойлов А.Ф. И.М. Сеченов и его мысли о роли мышцы в нашем познании
природы // Сеченов И.М., Павлов И.П., Введенский Н.Е. Физиология нервной
системы. Избранные труды. Вып. III. Кн. 2. М., 1952. С. 938.
127


теории деятельности вообще и теории
ориентировочно-исследовательской деятельности в частности, для которых, говоря
словами Э.Г. Юдина, психика выступает как орган деятельности.
Эти теории имеют предметом рассмотрения специфические
живые действия, психические действия и образы и разрабатывают
методы их изучения. Одна из главных проблем этих теорий
связана с определением условий того грандиозного скачка в развитии
жизни, который привел к порождению психического действия,
психики, имеющих иные принципы детерминации, нежели
неодушевленная природа.
Вернемся к вопросу о происхождении психики. В истории
психологии строились различные гипотезы относительно
механизма возникновения отражательной функции психики. К их
числу относится и гипотеза A.B. Запорожца и А.Н. Леонтьева.
Согласно этой гипотезе, превращение раздражимости в
чувствительность обусловлено переходом организмов от существования в
гомогенной среде к жизни в среде вещно оформленной,
состоящей из отдельных предметов. Если организмы на допсихическом
уровне развития жизни погружены в свою гомогенную среду, и
для них достаточно обладать раздражимостью по отношению к ее
свойствам, имеющим непосредственное биологическое значение,
то организмам, отделенным от предмета своей потребности, для
овладения этим предметом необходимо ориентироваться на такие
его свойства, которые сами по себе витально безразличны.
Но эти свойства должны быть тесно связаны с другими
жизненно значимыми свойствами, «сигнализировать» о наличии (или
отсутствии) последних. Именно благодаря этому поведение
животного приобретает предметный характер. Одновременно с этим
возникает в своем зачаточном виде специфическая для психики
форма отражения предмета, обладающего взаимосвязанными
свойствами (витально значимыми и сигнализирующими о них), то
есть имеющего смысл. Конечно, возникает серьезная проблема
локализации перехода от раздражимости к чувствительности в
эволюционном и биологическом континууме, но нас сейчас больше
интересуют принципиальные контуры гипотезы и пути ее
косвенного доказательства на материале экспериментальной психологии.
A.B. Запорожец и А.Н. Леонтьев, решая проблему
возникновения психики, подчеркивали значение активности субъекта в этом
процессе. Экспериментальной моделью процесса возникновения
чувствительности в исследовании А.Н. Леонтьева служило
превращение неощущаемых раздражителей в ощущаемые
(исследовался процесс возникновения у человека ощущения цвета кожей
рук). Оказалось, что возникновение чувствительности и появле-
128


ние ориентировки на цвет возможны лишь в условиях активного
действия в поисковой ситуации.
Возникновение ощущения объективных свойств окружающего
мира — это лишь одна сторона дела. Не менее важным является
возникновение ощущений собственных движений,
осуществляемых в этом мире. A.B. Запорожец получил убедительные
доказательства того, что «прежде чем превратиться в произвольно
управляемое, движение должно стать ощущаемым
(безразлично — по своим прямым или косвенным признакам)»12.
Следовательно, мы сталкиваемся с ситуацией, в которой
движение выступает условием возникновения и развития
чувствительности, ощущения. В свою очередь, ощущение является
условием дальнейшего развития движения, трансформации его из
непроизвольного в произвольное. Ощущение с этой точки зрения
является в такой же степени основой движения, как и его
результатом, в такой же степени импульсом к движению, как и его
тормозом. Приспособительный эффект двигательного акта
неотделим от когнитивного.
Все это свидетельствует о том, что биодинамическая ткань
живого движения должна содержать в себе (или порождать) элементы
«чувственной ткани» (термин А.Н. Леонтьева), представляющей
собой строительный материал для формирования образа. Чувственная
ткань — это сохраняющийся в пространстве потенциального
субъективного моторного поля симультанный слепок (схема)
биодинамической ткани или застывшая биодинамическая ткань (большего или
меньшего числа реализованных движений). Чувственная ткань — это
длящийся двигательный опыт, сохраняющийся после завершения
движения и участвующий в построении нового движения.
В последние годы интересную гипотезу происхождения
психики выдвинул П.Я. Гальперин. С его точки зрения, психика
появляется в ситуации уникальной и неповторимой задачи. Решить
ее субъект может правильно лишь в том случае, если его реальное
действие предваряется опробованием и примериванием, которые
выполнимы лишь в плане образов13. На наш взгляд, эти
соображения, верно схватывающие существенные характеристики
психического, нуждаются в дальнейшей теоретической и
экспериментальной разработке.
Приведенные выше характеристики биодинамической и
чувственной ткани достаточны, чтобы на их основе обратиться к
анализу процесса формирования образа.
12 Запорожец A.B. Развитие произвольных движений. М., 1960, С. 88.
13 См.: Гальперин П.Я. Введение в психологию. М., 1975. С. 116—117.
129


Образы — это субъективные феномены, возникающие в
результате сенсорно-перцептивной и мыслительной деятельности.
Образ — это целостное, интегральное отражение
действительности, в котором одновременно представлены основные
перцептивные категории (пространство, время, движение, цвет, форма,
фактура и т. д.). Важнейшей функцией образа является регуляция
деятельности. Чтобы выполнить свою функцию, это отражение
должно быть объективно верным.
Есть основания думать, что ни на одном из этапов своего
становления образ восприятия не является чем-то отделяющим
субъект от мира предметов. Направление развития восприятия во
всех случаях — это переход от глобально адекватного
отражения к отражению, адекватному также и в деталях14.
Положение об адекватности восприятия на всех ступенях его
развития должно быть распространено и на развитие психики в
целом и каждого психического процесса в отдельности. Любая
стадия развития психики (будь то фило-, онто- или
функциональный генез) обладает собственной непреходящей ценностью.
На любой стадии развития психика выступает не как частичное,
парциальное, а как целостное образование, хотя и имеющее,
естественно, зону ближайшего и более отдаленного развития. Этой
целостности психики соответствует и целостность отражения
мира, которое, конечно, характеризуется различной глубиной и
полнотой, не переставая, однако, быть от этого целостным.
Выше шла речь о том, что в психофизиологии и психологии
последних десятилетий возникли неклассические трактовки
движения и ощущений, согласно которым биодинамическая и
чувственная ткани имеют единый источник и представляют собой
две стороны единого целого. Рассмотрим это подробнее на
примере зрительного образа.
В зрительном восприятии выделяют два типа структур:
пространственную структуру, связанную с локализацией в
координатах трехмерного пространства окружающего мира, и
структуру проксимальной стимуляции, соотносимую с анатомическими
координатами сетчатки. В исследованиях микрогенеза
зрительного образа и стабилизации изображения относительно
сетчатки возможна демонстрация относительной независимости этих
структур друг от друга, хотя в реальном акте восприятия они
взаимосвязаны. Обе структуры характеризуются и определенными
иконическими (картинными) свойствами. Иконические свойства
14 См.: Велинковскии Б.М. Зрительная память и модели переработки информации
человеком // Вопросы психологии. 1977. JSfe 6.
130


этих структур составляют чувственную ткань образа, которая,
как правило, слита с предметным содержанием воспринимаемой
действительности, то есть локализуется во внешнем трехмерном
пространстве. В биодинамической ткани движения также
присутствуют иконические, чувственные свойства (ощущаемость и
чувствительность движения). Пространственная структура образа
складывается в результате предметных действий субъекта
благодаря преобразованию биодинамической ткани движения в
чувственную ткань образа. Сказанное относится не только к процессу
формирования, но и к сформированному образу: ведь остановка
может рассматриваться как накопленное движение, его
симультанный слепок. В снятом виде биодинамическая ткань движения
присутствует и в порожденном и в воплощенном образе.
По мере формирования пространственного образа он
наполняется предметными свойствами, облекается чувственной
тканью и совместно с ней локализуется во внешнем пространстве.
Сказанное справедливо по отношению к чувственной ткани,
связанной по своему происхождению с биодинамической. Сложнее
обстоит дело с чувственной тканью, связанной по своему
происхождению со свойствами проксимальной стимуляции (со све-
тоцветовыми свойствами окружения). Можно предположить, что
этот тип чувственной ткани не обладает изначально
предметными (и соответственно картинными) свойствами. Они
приобретаются по мере того, как она сливается с пространственной
структурой образа и вместе с ней экстериоризуется и локализуется во
внешнем пространстве. После такого слияния образ выступает
как интегральное и неразложимое целое.
Следовательно, движение и свет в одинаковой мере
выступают в качестве «строительного материала» зрительной
пространственной картины мира. Более того, обе формы чувственной ткани
становятся обратимыми. При формировании пространственного
образа ведущую роль играет чувственная ткань, имеющая своим
источником движение, действие — на первых порах практическое,
а затем и перцептивное15. В сформированном образе ведущее
положение занимает чувственная ткань, имеющая своим источником
проксимальную стимуляцию. При построении движения
осуществляется обратный перевод, то есть чувственная ткань образа
трансформируется в биодинамическую ткань движения.
В итоге мы получаем следующую картину. Субъект посредством
движений извлекает предмет из внешнего пространства и «оде-
15 Подробнее об этом см.: Запорожец A.B., Ветер Л.Л., Зинченко В.П.,
Рузская А. Г. Восприятие и действие. М., 1967.
131


вает» его светом. Это можно сравнить с художественным приемом
М. Булгакова: уже выделенный в пространстве предмет «одевается
светом молнии». Не менее отчетливо у Булгакова выражен и
противоположный ход: «Человек при свете солнца соткался из воздуха,
вылепился из жирного зноя»16. У этого писателя свет действительно
выступает как строительный материал многих его художественных
образов. У P.M. Рильке также можно найти иллюстрации того, что
мы называем трансформацией биодинамической ткани в
чувственную ткань. Он пишет следующее об одной из скульптур Родена:
«Само по себе движение в скульптуре — не новшество. Обновился
лишь его характер, к которому свет притягивается особым
свойством этих поверхностей, чьи скаты и уклоны столь изменчивы и
многообразны, что тут свет медленно стекает, а там рушится — то
мелкий, то глубокий, то зеркальный, то матовый. Прикоснувшись
к одной из таких вещей, свет избавляется от своей неприкаянности:
ему теперь не до произвольных поворотов; светом овладевает вещь
и располагает им по собственному усмотрению»17.
Обратим внимание на то, что Рильке пишет о притягивании
света к движению, прикасании его к вещи (а далее он пишет о
присвоении и усвоении света) и, наконец, Рильке использует очень
сильный образ: свет избавляется от своей неприкаянности.
Движение как изначально, так и в конечном счете
представляет собой как бы субстанцию, каркас образа.
Эволюция образа, которую мы оставляем вне изложения,
состоит в трансформации пространственного образа в
перцептивные схемы, в значения, в символы; в последних
усиливаются элементы абстрагирования от реальности и соответственно
уменьшается удельный вес биодинамической и особенно
чувственной ткани.
3. Проблемы взаимосвязи исторического и онтогенетического
развития сознания человека
Одной из фундаментальных проблем психологии является
изучение происхождения и становления сознания человека в истории
и онтогенезе. К настоящему времени создан ряд теорий этих
процессов. В некоторых из них отчетливо просматривается
известная параллель между онтогенезом сознания и его историей, то
16 Булгаков М.Л. Романы. М., 1978. С. 795.
17 Рильке P.M. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М., 1971. С. 144.
132


есть идея определенного типа повторяемости в процессах
развития. Согласно ей, сначала имеет место полный и длительный
процесс развития сознания, а затем происходит его сокращение
и быстрое воспроизведение, как бы краткое повторение на новой
основе. Идея повторяемости была сформулирована еще Гегелем в
его «Феноменологии духа», «Отдельный индивид, — писал он, —
должен и по содержанию пройти ступени образования всеобщего
духа, но как формы, уже остановленные духом, как этапы пути,
уже разработанного и выравненного»18.
Энгельс, как известно, высказался о «Феноменологии духа»
так, что ее «можно было бы назвать параллелью эмбриологии и
палеонтологии духа, изображением индивидуального сознания
на различных ступенях его развития, рассматриваемого как
сокращенное воспроизведение ступеней, исторически пройденных
человеческим сознанием»19. Известно также, что Г.В. Плеханов
умственное развитие индивида сопоставил с родом «конспекта
истории развития его предков»20.
Однако, кроме указания на общую повторяемость, не было
сформулировано какого-либо конкретного положения
относительно того, что и как повторяется из истории сознания в
развитии сознания человеческого индивида.
В психологии еще в конце прошлого века под влиянием
открытия биогенетического закона возникли теории (например,
С. Холла, Дж. Болдуина), согласно которым психическое
развитие ребенка повторяет основные стадии развития общества,
например, стадии первобытной дикости, кочевой жизни,
земледелия и т. д. (теории рекапитуляции). Однако сравнительно
быстро была обнаружена несостоятельность этих теорий, прямо
сопоставляющих стадии развития ребенка с конкретными и
произвольно выделяемыми этапами развития общества. Но отказ от
этой теории сочетался с новыми попытками так или иначе
объяснить фактическую общность логики развития сознания ребенка и
истории развития сознания (Э. Клаперед и др.).
В отечественной науке теорию рекапитуляции в 20—30-е годы
поддерживал ряд наших психологов. Но в последующие
десятилетия проблема соответствия исторического развития сознания и
процесса его онтогенеза в нашей психологии была просто
«забыта». В косвенной форме она вновь прозвучала у А.Н. Леонтьева в
работах начала 60-х годов, когда он, характеризуя процесс
психического развития ребенка через присвоение им общественного
18 Гегель Г.В.Ф. Сочинения. Т. IV. М., 1959. С. 15.
19 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 21. С. 278.
20 Плеханов Г.В. Сочинения. Изд. 2-е. Т. VIII. М.-Пп, 1923. С. 48-49.
133


опыта, писал следующее: «Это процесс, который имеет своим
результатом воспроизведение индивидуумом исторически
сформировавшихся человеческих свойств, способностей и способов
поведения»21. Такое воспроизведение способностей, деятельности
с орудиями и знаниями предполагает, что «ребенок должен
осуществить по отношению к ним такую практическую и
познавательную деятельность, которая адекватна (хотя, разумеется, и не
тождественна) воплощенной в них человеческой деятельности»22.
Если согласиться с этими положениями, то возникает ряд
трудных вопросов. Прежде всего, какие именно и в какой
последовательности исторически сформулировавшиеся способности
воспроизводятся человеком? Далее, в каком отношении эти
способности людей стоят к адекватной им и воспроизводящей их
деятельности ребенка? К сожалению, эти важные вопросы не стали
предметом развернутых психологических исследований.
Рассматриваемая проблема в философском плане обсуждалась
Б.М. Кедровым. Он считает в принципе правильным то
положение, что развитие индивидуального сознания «в известной
степени диалектически повторяет некоторые черты и особенности...
всей его (сознания) истории вообще»23. Правда, такое
абстрактное положение об «известной степени» повторения «некоторых
черт» оставляет в стороне суть дела, касающуюся именно того,
какие черты исторического сознания и как повторяются в
развитии сознания индивида. Вместе с тем Б.М. Кедров справедливо
отмечает, что такое закономерное повторение касается духовной
жизни, общего пути умственного развития человечества, а не его
социально-экономического развития.
Необходимо подчеркнуть, что он связал эту проблему с
вопросом о соотношении логического и исторического в
диалектике. В логическом, как известно, в особой форме повторяется
последовательность исторических стадий развития. Логическое
во всеобщей форме, в чистом виде выражает содержание
исторических процессов.
Поскольку в разбираемой нами проблеме речь идет об
историческом развитии сознания людей, то что выступает как итоговая,
всеобщая форма содержания этого процесса и в каком виде она
представлена? На наш взгляд, логическим, всеобщим
выражением исторических процессов духовного развития людей выступают
формы культуры. Именно в них откладываются действительно
необходимые моменты духовной истории людей — тогда присво-
21 Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1972. С. 535.
22 См.: Там же. С. 544.
23 Кедров Б.М. О повторяемости в процессе развития. М., 1964. С. 93.
134


ение форм культуры индивидом выступает как сжатое повторение
исторического развития сознания.
Следует отметить, что Гегель не только выявил параллель в
развитии индивидуального и общественного сознания (духа), но и
наметил способы ее понимания. Так, в его учении то, что раньше
было для духа сутью дела, остается затем у индивида в виде
следа, некоторого оттенка. Индивид «пробегает» прошлое духа по его
содержанию, ставшему уже формами или этапами
разработанного пути. Относительно процессов познания Гегель иллюстрирует
это следующим образом: «...то, что в более ранние эпохи
занимало зрелый дух мужей, низведено до познаний, упражнений и даже
игр мальчишеского возраста, и в педагогических успехах мы
узнаем набросанную как бы в сжатом очерке историю образованности
всего мира»24.
Таким образом, содержание духа превращается,
концентрируясь, в его формы как внешнее его достояние, как
«неорганическая природа» (ср. «неорганическое тело человека» — у Маркса).
В процессе образования индивид «поглощает» свою
неорганическую природу и овладевает ею для себя.
Для Маркса «неорганическое тело» — это культура. Именно
при ее присвоении происходит развитие сознания индивида.
Поэтому проблема истории сознания и его онтогенеза внутренне
связана с проблемой формирования культуры и ее присвоения
индивидом. (При этом культуру необходимо понимать как логическое
и всеобщее выражение истории сознания). Формы культуры —
это этапы уже разработанного пути развития сознания индивида.
Можно сказать, что для науки здесь встает фундаментальная
задача — определить, как содержание духовного развития
человечества становится его формами, а присвоение этих форм
индивидом становится содержанием развития его сознания.
Трудность разработки этой задачи связана со следующим
обстоятельством. В формах культуры выражена предметная,
итоговая сторона общественных способностей, определяющих
реальную деятельность людей. Деятельность, как известно, угасает
в своем предмете. Поэтому психологам необходимо вновь
восстанавливать содержание деятельностного начала культуры как
объекта присвоения, с которым и должна быть внутренне
связана логика развития сознания индивида. Для этого нужны общие
методы выражения и описания форм культуры через конкретные
формы деятельности, присвоение которых как раз лежит в основе
развития индивидуального сознания. Без создания таких методов
24 Гегель Г.В.Ф. Сочинения. Т. IV. С. 15.
135


в психологии невозможно использовать философскую идею о
повторяемости в онтогенезе исторического развития сознания.
Во многих направлениях буржуазной психологии эта идея
активно отвергается, и прежде всего в тех, которые опираются на
теорию спонтанного развития индивидуальной психики.
Источники этого развития усматриваются, с одной стороны, в
созревании нервной системы человека (то есть в его органике), с
другой — в общих системах равновесия организма и среды. Усвоение
общественного опыта выступает лишь как регулятор убыстрения
или замедления процесса психического развития, но не как
подлинный его источник и его содержательная основа. При этом
происходит спекуляция на том факте, что психическое развитие
имеет свою специфику и что в нем существенная роль
принадлежит активности субъекта, которая якобы не заложена в
содержании его обучения и воспитания.
Еще в 20—30-е годы Л.С. Выготский заложил основы
концепции, согласно которой психическое развитие человека
осуществляется посредством его воспитания и обучения как всеобщей
формы присвоения общественно-исторических способностей.
Для человека присвоение культуры выступает не как условие, а
как источник развития. Им был сформулирован основной
закон развития высших психических функций человека:
«Всякая высшая психическая функция в развитии ребенка, — писал
Л.С. Выготский, — появляется на сцене дважды: сперва как
деятельность коллективная, социальная деятельность, т. е. как
функция интерпсихическая, второй раз как деятельность
индивидуальная, как внутренний способ мышления ребенка, как функция
интрапсихическая»25. Следовательно, индивидуальная
психическая деятельность первоначально задана в социальном общении,
в коллективной деятельности.
В исследованиях его научной школы всесторонне
разрабатывалось существо этой концепции как в теоретическом, так и в
экспериментальном плане. В настоящее время выработаны основные
принципы психологического анализа деятельности человека в
предметно-культурном мире, — такого анализа, который
позволяет связать общественно-исторические характеристики
способностей с их воспроизведением в практической и
познавательной деятельности индивида, направленной на их присвоение.
В основе психического развития лежит специфическая
воспроизводящая деятельность человека, посредством которой он
присваивает исторически сформировавшиеся фундаментальные
Выготский Л.С. Избранные психологические исследования. М., 1956. С. 449.
136


потребности и способности, необходимые ему для включения в
активную трудовую и общественную жизнь. Творческие возможности
индивида также возникают и формируются у него в процессе
воспроизведения тех потребностей и способностей, которые лежат в
основе таланта и одаренности. Следует подчеркнуть, что эти
психические образования личности имеют социально культивируемую
природу, присвоение которой отдельными людьми определяется
конкретно-историческими условиями воспитания и обучения26.
Опишем ранние этапы психического развития человека,
протекающие в форме соответствующих типов воспроизводящей
деятельности. Так, на первом этапе ребенок в сотрудничестве
со взрослыми активно присваивает потребность в общении27.
Именно она конституирует статус всякого человеческого
существа. Общение есть исторически первая форма развития
человеческой культуры, — именно с усвоения потребности в нем
индивид начинает свое собственное развитие. Средства и способы
привития ребенку этой потребности заключены в формах
народно-бытовой культуры.
Следующий этап развития ребенка связан с овладением им
основами предметно-манипулятивной деятельности, позволяющей
ребенку усвоить общественно выработанные способы
употребления простейших предметов. При этом у ребенка формируется, с
одной стороны, способность к универсальным движениям рук,
к решению простейших предметных задач (начало мышления), с
другой — способность занимать собственную позицию внутри
отношений со взрослыми и сверстниками (возникновение у
ребенка установки «Я сам!»). В этом наблюдаются зачатки реального
субъекта человеческой деятельности (и это, как правило, к трем
годам жизни!).
Затем в процессе игровой деятельности ребенок
осваивает общие смыслы человеческих взаимоотношений (например,
их соподчинение и подчинение). При этом у него формируется
способность к воображению и способность производить
символические замещения предметов. Игра как тип воспроизводящей
деятельности уже рассмотрена в психологии с исторической
точки зрения, прослежена ее историческая судьба как важной
формы психического развития ребенка. Так, Д. Б. Эльконин показал,
как употребление детьми некоторых слаборазвитых народов
простых игрушек позволяет им присвоить ряд общих сенсомоторных
способностей, существенных для последующего овладения ими
26 См.: Давыдов В.В. Личности надо «выделяться» // С чего начинается личность.
М., 1979.
27 См.: Развитие общения у дошкольников. М., 1976.
137


конкретными профессиональными умениями и навыками28.
Затем при существенном усложнении производства игра начинает
развивать в ребенке те способности, которые необходимы ему для
учебной деятельности.
Эта деятельность вводит ребенка в мир науки, искусства,
права, нравственности, прививая ему основы теоретического
мышления и ориентации в сфере высших форм человеческого сознания.
В социалистических условиях складываются те формы культуры,
присвоение которых в учебной деятельности способствует
всестороннему развитию личности человека.
Дальнейшая исследовательская задача состоит в раскрытии
психологических закономерностей всех типов воспроизводящей
деятельности ребенка, благодаря которым он присваивает
исторически сформировавшиеся общечеловеческие способности.
Эта задача может правильно решаться лишь на основе
диалектической концепции развития. Вместе с тем ее решение
расширит базу для развития самой диалектики, которая сумеет при
этом основательнее использовать «историю умственного
развития детей».
* * *
Мы рассмотрели две психологические проблемы, решение
которых возможно лишь в русле диалектики. Конечно, в современной
психологии подобных проблем много. Мы специально
выделили те области, которые касаются происхождения и становления
исходных форм психики и сознания, поскольку именно при их
рассмотрении обнаруживаются наибольшие трудности. При
правильном подходе к исследованию проблемы «движения и
психики» и проблемы «историческое и онтогенетическое развитие
сознания» можно определить пути дальнейшего успешного
развития всей психологии на диалектико-материалистической основе.
28 См.: ЭльконинД.Б. Психология игры. М., 1978. С. 33-64.


О соотношении деятельности и действия
(выступление на «круглом столе»)*
Основным предметом изучения в психологической
теории деятельности является генезис, структура и функции
многообразных форм человеческого действия. По
словам Э.Г. Юдина, действие и заключает в себе
психологическую квинтэссенцию гораздо более общего понятия
предметной деятельности. Начало психологической
интерпретации действия было положено в трудах Л.С. Выготского. Затем в
середине 30-х годов его ученики и последователи A.B. Запорожец,
П.И. Зинченко, А.Н. Леонтьев и др. предприняли цикл
исследований сенсорных, перцептивных, мнемических и умственных
действий, уделив при этом особое внимание их генетической связи с
предметно-практическими действиями. Видимо, под влиянием
этих исследований С.Л. Рубинштейн признал действие основной
клеточкой или ячейкой психологии. Такое признание, писал он,
означает, что в действии психологический анализ может вскрыть
зачатки всех элементов психологии. Успехи в изучении
различных форм действия привели А.Н. Леонтьева и С.Л. Рубинштейна
к заключению, что категория предметной деятельности может и
должна выполнять методологическую функцию объяснительного
принципа в психологии. При построении психологической теории
деятельности и психологии действия важно, на мой взгляд,
учитывать положение Ю.К. Плетникова о том, что человеческая
деятельность представляет форму социальной материальности.
В научной и художественной литературе сплошь и рядом
встречаются такие противопоставления и эпитеты,
сопровождающие понятия «движение» и «действие»: мертвое, физическое,
механическое, машинообразное и живое, биологическое,
раскованное, творческое, свободное; внешнее и внутреннее,
превращенное, психологическое, осмысленное, духовное и т. д. Особая
разновидность действия — нравственное действие, или поступок,
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1985. № 5.
139


который, согласно С.Л. Рубинштейну, Л.И. Божович и А.Н.
Леонтьеву, является единицей анализа личности. Этот перечень
наводит на мысль, что в действии, как и в слове, должны быть
выделены внешняя и внутренняя формы.
Рисунок внешнего, исполняющего движения, с какой бы
точностью он ни регистрировался, не может исчерпать
существенных особенностей действия без анализа его внутренней картины,
внутренней моторики. Сложность изучения действия связана с
его изначальной двойственностью. С одной стороны, действие —
это интериндивидная реальность. Оно социально по своему
происхождению и сохраняет свой совокупный характер даже тогда,
когда совершается вне социального контекста. С другой стороны,
действие — это развивающийся функциональный орган,
обладающий биодинамической, чувственной и эмоциональной тканью.
Решающим в его формировании и конституировании является
как социальный, так и предметный характер. В действии субъекта
движение и предмет смыкаются в единое психофизиологическое
и психофизическое образование. Другими словами, действие ге-
терогенно и, конечно, содержит в себе реактивные и
исполнительные элементы, но оно содержит также элементы экспрессии
(знаковые), чувствительности, памяти, предвидения и оценки.
Благодаря этим последним действие в процессе своего развития
превращается из стимульно-реактивного, вынужденного в
свободное. Свобода действия существенно увеличивается благодаря
овладению речью.
Внешняя картина превращений действия достаточно
адекватно описывается понятием интериоризации. Однако этого
понятия недостаточно для описания новообразований, своего рода
внутренних форм действия, возникающих в процессе его
развития. Интериоризация — это в такой же степени «вращивание»,
как и «выращивание». Поэтому не случайно А.Н. Леонтьев
многократно указывал на важность анализа противоположного
интериоризации процесса экстериоризации. Последний представляет
собой необходимое условие возникновения новообразований.
Благодаря экстериоризации формирующиеся внутренние формы
действия становятся как бы видимыми субъекту, доступными
наблюдению, управлению и контролю. Многочисленные
исследования действия, выполненные в рамках психологической теории
деятельности, привели к заключению, что оно обладает
порождающими свойствами. Действие — это живая форма, подобная
органической системе, в которой развиваются не только присущие
ей свойства, но и складываются, формируются недостающие
такой системе органы.
140


Рассмотрим основные новообразования, возникающие
благодаря порождающим свойствам действия. Важнейшей задачей
психологической теории деятельности на всех этапах ее развития
было объяснение возникновения различных форм субъективного
отражения объективного мира. A.B. Запорожец сформулировал
положение, что способ действия является живым отображением
предмета. Ему же принадлежит первая классификация действий,
ведущих к возникновению образа восприятия.
Для возникновения ощущения необходимо элементарное
сенсорное действие, точнее говоря, активное движение в
предметной ситуации. Это положение было доказано в исследованиях
В.И. Ленина, A.B. Запорожца, А.Н. Леонтьева, Н.Б. Познанской,
посвященных формированию светочувствительности кожи
ладони к лучам видимого спектра. Впоследствии необходимость
активных поисковых движений была доказана и на материале
зрительного восприятия. Согласно А.Л. Ярбусу, стабилизация
изображения относительно сетчатки приводит к исчезновению
зрительных ощущений.
Для возникновения образа предмета или ситуации необходимо
осуществление сложного перцептивного действия, включающего
в свой состав систему предметных операций, представляющих
собой кристалл действия. Эта система охватывает собой весь
предмет и объединена единой предметной формулой. Это положение
чрезвычайно существенно для понимания механизма
формирования одного из фундаментальных свойств образа восприятия —
свойства предметности.
Для формирования эстетического образа необходима
деятельность восприятия, имеющая особый мотив. Важной фазой в
развитии эстетического сопереживания и эстетического отношения
к действительности у ребенка, согласно A.B. Запорожцу, является
фаза «содействия» герою художественного произведения.
Содействие и сопереживание представляют собой формообразующий
фактор в развитии всех видов действия у ребенка.
Действие — необходимое условие формирования
практических, предметных обобщений, предметных и ситуативных
значений, представляющих собой, в свою очередь, условие осмысления
наличной ситуации и переноса сложившихся форм поведения
и действия в новую ситуацию. Действие, таким образом, лежит
в основе формирования первоначальных элементов мышления.
В этой связи уместно вспомнить, что И.М. Сеченов, обсуждая
проблему элементов мысли, назвал чувственные ряды «рядами
личного действия». Положение о том, что мысль рождается не из
ощущения, восприятия, памяти, а из действия, сейчас становит-
141


ся общепризнанным не только среди философов и психологов, но
и среди специалистов в области информатики, вычислительной
техники, искусственного интеллекта и робототехники.
Действие — необходимое условие формирования смыслов, их
расширения и углубления. В действии и взаимодействии
предметы раскрывают свое истинное лицо, скрытые в них и в самом
действии значения и смыслы. В ходе дальнейшего развития
действия возможна известная автономизация значений и смыслов
от его предметно-практической ткани и появляются
противоположные и циклически повторяющиеся процессы, состоящие в
означении смыслов и осмысливании значений (в том числе и в их
обессмысливании). Следовательно, в действии заключено начало
рефлексии. Наконец, действие трансформируется в поступок и
становится главным формообразующим фактором и
одновременно единицей анализа личности, ее нравственной и
эмоционально-волевой сферы.
Перечисленные примеры порождающих свойств действия
сами нуждаются в объяснении. A.B. Запорожец, обсуждая
соотношение действия и интеллекта, пришел к постановке
фундаментальной научной и практической проблемы, разработка которой
необходима не только для успешного анализа и
проектирования самых разных видов деятельности, но и для решения таких
острых вопросов современной науки, как природа и развитие
человеческих потребностей, способностей, мотивов
деятельности — путей и условий всестороннего развития личности. Каким
образом действие может сделаться целью для другого действия,
каким образом субъект начинает стремиться к действию так, как
стремился раньше к пище или к какому-либо другому предмету,
удовлетворяющему его потребности? Единственная возможность
этого заключается в том, что действие опредмечивается, что оно
приобретает предметный характер. Но при этом ведь действие,
становящееся целью, остается действием субъекта. Поэтому-то
оно и выступает не только как предмет усвоения, но и как
«внешний субъект», в котором это действие овеществлено. Следует
особенно подчеркнуть отмеченную A.B. Запорожцем опредмеченную
субъективность действия. С этой точки зрения нет чистых форм
субъект-объектной деятельности и субъект-объектных действий
«потому, что я действую как человек»1. Эта позиция всегда
разделялась и развивалась представителями деятельностного подхода
в психологии. Согласно психологической теории деятельности,
именно овладение новыми действиями и деятельностями (а не
Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 42. С. 118.
142


предметами, не вещами) есть подлинное обогащение субъекта,
развитие его не только оперативно-технических и когнитивных
способностей, но и личности, ее сущностных сил, истинно
человеческого бытия.
Как бы мы высоко ни оценивали роль совокупного действия,
содействия, сопереживания, общения (теорию общения начал
строить Л.С. Выготский), не следует забывать о роли
самостоятельного действия или актов творческой самодеятельности, в
которых субъект созидается и определяется. Это глубоко верная
мысль С.Л. Рубинштейна. Акты творческой самодеятельности
включают в себя то, что может сделать субъект не только с
окружающими предметами (понимаемыми в самом широком смысле
слова), но и с самим собой. И не только может, но и должен
сделать именно он сам, сам он лично. Это положение следует
учитывать при анализе и преодолении адаптационно-гомеостатических
подходов к проблематике формирования личности.
Сказанное свидетельствует о том, что действие уже стало
предметом специальных психологических исследований. Однако
последние нуждаются в развитии, а их результаты — в осмыслении и
в дальнейшей операционализации. Это относится как к исходным
совокупным, предметно-практическим формам действия,
разумеется, в их числе и к коммуникативным, так и к превращенным
формам действия. Дальнейшие исследования действия должны
быть направлены не только на выявление его внешних
пространственно-временных (хронотоп) форм, но также и на выявление
его внутренних социальных и предметно-смысловых форм.
Анализ последних представляет собой необходимое условие
вписывания результатов исследования многообразных форм действия в
контекст предметно-практической и теоретической деятельности,
организация которой превращается в одну из глобальных
проблем современности.
Выделение деятельности в качестве объяснительного
принципа и действия в качестве основного предмета исследования задает
психологической науке подлинно конструктивную и проективно-
практическую ориентацию и служит залогом того, что психология
внесет свой вклад в решение этой проблемы.


Эргономика и информатика*
Правомерно ли соединение терминов информатика и
эргономика? Связующим звеном между ними является
человеческий фактор. Это понятие в его современной трактовке
переросло первоначальное значение, когда оно
ограничивалось инженерно-психологической, эргономической и
системотехнической трактовкой. Мы сейчас говорим о человеческом
факторе как о решающем факторе всех перемен, т. е. имеем в виду его
роль не только в производстве, но и в социально-организационной
сфере, в политике, управлении, экономике, культуре, образовании,
словом, во всех сферах общественной, культурной и
производственной жизни. Понятие человеческого фактора стало настолько
объемным, многогранным, что ни одна наука или сфера практической
деятельности не может претендовать на его исчерпывающее раскрытие.
Здесь нужны междисциплинарные исследования и широкие
социальные, технические и экономические эксперименты.
В понятии «человеческий фактор» концентрируется как
фундаментальная научно-исследовательская проблематика целого
ряда общественных, естественных и технических наук, так и
важнейший практический — в пределе социально-экономический,
организационный, политический аспекты философии,
социологии, экономики, психологии, эргономики и других наук о
человеке и человеческой деятельности.
В связи с исследованием человеческого фактора особый
интерес представляет область, в которой перекрещиваются интересы,
задачи и проблемы информатики и эргономики. Эргономика
изучает человека в конкретных условиях его деятельности, связанной
с использованием технических средств. Ее цель состоит в
оптимизации предметного содержания, орудий, условий и процессов
труда, повышении привлекательности и удовлетворенности
трудом. Основным объектом эргономических исследований
являются системы человек — машина. Человек, машина и среда
рассматриваются в эргономике как сложное функционирующее целое, в
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1986. № 7.
144


котором ведущая роль принадлежит человеку. Эргономика
одновременно является и научной, и проектировочной дисциплиной,
поэтому в ее задачу входит разработка методов системного
анализа и проектирования целесообразных вариантов человеческой
деятельности, ее внешних средств и внутренних способов, методов
учета многообразных человеческих факторов при модернизации
действующей и создании новой техники и технологии, а также
соответствующих условий труда (деятельности).
В эргономике человеческие факторы трактуются как
интегральные характеристики связи человека и машины в системе человек —
машина (СЧМ), проявляющиеся в конкретных условиях их
взаимодействия при функционировании системы, направленном на
достижение заданных ей целей. По отношению к свойствам —
качествам изолированных компонентов СЧМ — человеческие
факторы выступают как системные качества или свойства второго
порядка. Они возникают как результат интеграции, воплощения в единое
целое (своего рода сущностное тождество) природных или
искусственных качеств, характеризующих среду; предметных, в том числе
семантических, семиотических качеств, характеризующих машину
(техническое средство деятельности); функциональных качеств, в
том числе и психофизиологических, психологических, социальных
качеств, характеризующих человека. Человеческие факторы,
понимаемые как важнейшие интегральные характеристики СЧМ,
представляют собой не просто суперпозицию исходных свойств ее
компонентов, а фиксированные и динамические функциональные связи
и отношения между ними. Поскольку всякая СЧМ представляет
собой определенную деятельностную структуру, то с эргономической
точки зрения именно человеческие факторы выступают в качестве
основных, системообразующих, обеспечивающих эффективное
функционирование системы в целом. Одновременно они выступают
и как таксономические единицы анализа функциональной
структуры деятельности СЧМ в целом1. Таким образом, человеческие
факторы, взятые каждый в отдельности, представляют собой
структурные образования различной степени сложности. Взятые вместе, они
представляют собой сложную систему структурных образований.
Есть основания полагать, что опыт выделения, анализа и учета
человеческих факторов, накопленный при решении задач
эргономического обеспечения СЧМ, может быть использован и развит
при решении задач информатики.
1 См. более подробно: Зинченко В.П., Мунипов В.М. Основы эргономики, М.,
1979; Мунипов В.М. Современное состояние и задачи дальнейшего развития
эргономики и использования ее достижений в народном хозяйстве // Техническая
эстетика. 1986. № 1.
145


Информатика, равно как и эргономика, является
одновременно и научной дисциплиной, и сферой научно-практической
деятельности, связанной с созданием новой техники, с ускорением
научно-технического прогресса. Для информатики это особенно
характерно, так как все чаще речь идет об индустрии
информатики. Во всяком случае, сейчас никто не сомневается в
необходимости создания методов и средств информационного и
эргономического обеспечения различных видов человеческой деятельности.
Следовательно, учет человеческого фактора и информационное
обеспечение как традиционных, так и новых видов и форм
человеческой деятельности представляют собой ту область, где
перекрещиваются задачи и проблемы эргономики и информатики.
Информатика и эргономика — каждая из них представляет
собой области междисциплинарного исследования. Это положение
справедливо теоретически. Практически же междисциплинар-
ность не дана изначально, а задана, что означает необходимость
поиска стыков между составляющими их дисциплинами и также
формулирования общей методологической и эмпирической
основы, которая обеспечит междисциплинарность. В противном
случае будет происходить механическое соединение совокупности
монодисциплинарных исследований «в одном переплете».
Именно так нередко и происходит в некоторых новых областях,
получивших названия «когнитивная наука», «поведенческая наука»
и др. Это же имело место и в эргономике.
Для информатики и эргономики ключевыми понятиями,
оправдывающими необходимость связи и взаимодействия между ними,
являются человеческий фактор и человеческая деятельность.
Очевидно, что понятие человеческого фактора, не находящего своего
воплощения в деятельности, не имеет смысла. Равным образом и
деятельность, организованная вне учета данных, накопленных
наукой и практикой о человеческом факторе и о путях и способах его
рационального использования, едва ли может быть эффективной.
Наличие области пересечения между информатикой и
эргономикой не означает того, что они имеют общий предмет
исследования и проектирования. Различия, несомненно, имеются, в том
числе и в области пересечения их проблематики.
Информатика создает системы внешних средств
информационного обеспечения и обслуживания человеческой деятельности:
управленческой, трудовой, учебной, игровой, а в последнее
время и эстетической. Так или иначе этому предшествует создание
представления о тех или иных формах деятельности.
Эргономика создает проекты различных видов человеческой деятельности,
опираясь при этом на накопленные наукой данные о внутренних
146


и внешних формах деятельности, о ее способах, о ее внешних и
внутренних средствах. Следовательно, в информатике акцент
делается на разработке и создании новых внешних средств
деятельности2, а в эргономике — на выявлении ранее неизвестных,
а также на новых способах формирования известных внутренних
средств деятельности, на выявлении резервов человеческого
фактора. Таким образом, по отношению к проектированию и
оптимизации человеческой деятельности задачи информатики и
эргономики являются взаимодополняющими.
Есть еще одно основание, о котором говорилось выше, для более
тесного сотрудничества обеих наук. Каждая из них вовлекает в круг
своих интересов результаты и методы психологии, лингвистики,
нейропсихологии, социальной и инженерной психологии и других наук.
Сотрудничество между ними позволит расширить и углубить
междисциплинарный комплекс как информатики, так и эргономики.
Сферы пересечения и новые задачи эргономики и информатики
Ниже будет сделана попытка наметить несколько наиболее острых
проблем, своего рода горячих точек, где необходима совместная
работа специалистов в области информатики и эргономики. Есть
области, где эта работа уже началась и успешно продолжается.
1. Создание элементной базы информатики. Здесь уже в течение
ряда лет проводятся исследования и практические разработки по
эргономическому обеспечению работников массовых профессий
электронной промышленности. Они касаются профессиографиро-
вания, оптимизации рабочих мест, рабочей позы, рабочих сидений,
анализа и оптимизации деятельности операторов-микроскопистов,
оценки, диагностики и коррекции как общего функционального
состояния, так и функционального состояния зрительной и сен-
сомоторной систем операторов. Это своего рода производственная
эргономика, или эргономическое обеспечение индустриальной
базы информатики. Здесь находят эффективное приложение
методы гигиены, физиологии и психологии труда, методы
психометрической и субъективной оценки функциональных состояний
операторов-технологов и методы коррекции этих состояний.
2. Эргономическое обеспечение все расширяющейся
номенклатуры средств периферийного оборудования вычислитель-
2 См.: Велихов Е.П. Об организации в Академии наук СССР работ по
информатике, вычислительной технике и автоматизации // Вестник АН СССР. 1983. № 6.
147


ной техники и других информационно-технических комплексов.
В этой области имеются как научно-исследовательские
разработки, так и нормативно-технические материалы, включая ГОСТы,
относящиеся к алфавитно-цифровым и графическим дисплеям,
к другим средствам отображения информации. Разработаны
требования к построению и порядок создания информационных
моделей. Недавний анализ показал, что в настоящее время
соблюдается лишь небольшая часть этих требований. Разрабатываются
эргономические рекомендации к устройствам ввода информации.
Многие классические проблемы инженерной психологии и
эргономики здесь получают как бы «второе дыхание». Все большее
значение приобретает разработка новых методов обучения работе
со средствами ввода-вывода информации, в том числе обучение
скорочтению и машинописи. По-прежнему актуальными
остаются медико-биологические исследования деятельности
пользователей алфавитно-цифровых и графических дисплеев, диагностика
и коррекция их функциональных состояний и пр.
3. Сравнительно новая область, которая уже обозначена в
эргономике, — это эргономическое обеспечение проектирования
процедур взаимодействия операторов и пользователей вычислительной
техники и автоматизированных систем с программными средствами
вычислительной техники. В предисловии к 30-му выпуску трудов
ВНИИТЭ по эргономике (М., 1985), посвященному этому вопросу,
говорится, что именно программные средства вычислительной
техники реализуют, «овеществляют» процессы взаимодействия
человека с ЭВМ. Эргономические характеристики представляются важным
компонентом программных изделий, а учет эргономических и
психологических факторов при их создании вообще в большой
степени определяет эффективность и удобство использования человеком
средств вычислительной техники (ВТ) и автоматизированных
систем управления (АСУ) в самых различных областях
социально-экономической и научно-технической практики.
Актуальность проблематики эргономического обеспечения
программных и технических средств ВТ и АСУ особенно
возрастает в свете разворачивающихся работ по реализации
общегосударственной программы развития производства и
автоматизированных систем на период до 2000 года. Новые проблемы в
эргономике возникают в связи с перспективой массового выпуска
персональных ЭВМ, с увеличением числа пользователей АСУ и
экспертных систем, не имеющих специальных знаний в области
электроники и программирования. Достижение всеобщей
компьютерной грамотности возможно лишь на основе кардинального
усовершенствования человеко-машинных интерфейсов. Все это
148


требует не только компетентности в области программирования
и профессиональной деятельности пользователей, но и в области
эргономики, психологии, педагогики.
Число примеров, где уже имеются или намечаются
продуктивные стыки между информатикой и эргономикой, можно было бы
увеличить. Вместе с тем имеются и новые проблемы, которые пока
еще в полной мере не осознаны специалистами как в области
информатики, так и в области эргономики. Впрочем, эти проблемы
не являются новыми для науки как таковой. Обычно
возникновение информатики связывают с компьютерной революцией. Это в
целом верно. Но имеется и связь другого рода. В США
информатику нередко связывают с когнитивной революцией, с
возникновением новой когнитивной науки, отпочковавшейся от когнитивной
психологии и ассимилирующей данные многих общественных,
естественных и технических наук. Иногда когнитивную науку
называют достаточно многозначным термином mind, который
означает и разум, и мышление, и психику, и сознание3. Эта наука
рассматривается как своего рода социологическое, психологическое
и естественнонаучное основание информатики и дальнейшего
развития вычислительной техники, в том числе и искусственного
интеллекта. Революционность когнитивной науки
подчеркивается потому, что она возникла как оппозиция бихевиоризму и
всему циклу поведенческих наук, господствовавших в гуманитарной
сфере американской науки до 60-х годов XX века. В отечественной
науке термин «когнитивная революция» не имеет смысла, так как
у нас эта оппозиция не выступала в столь острых формах. В трудах
Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, А.Н. Леонтьева и многих
других психологов познавательные процессы трактовались как
формы деятельности. Поэтому совершенно не случаен рост интереса
к ним на Западе, где активно переводятся и осваиваются работы,
относящиеся к культурно-исторической теории психики и
сознания, развитой Л.С. Выготским, к психологической теории
деятельности, развитой А.Н. Леонтьевым, А.Р. Лурия, A.B. Запорожцем, к
теории физиологии активности, развитой H.A. Бернштейном.
Следует сказать, что на эти традиции опирается и эргономика.
Не будем обсуждать, насколько основательны претензии
когнитивной науки на роль концептуальной основы информатики и
может ли она в этом отношении составить конкуренцию эргономике.
Сейчас важно не упустить в развитии информатики новые проблемы,
возникающие при увеличении разнообразия и усложнении форм
человеческой деятельности со средствами автоматизации, в том числе
3 См.: Garner R. Mind. N.Y., 1985; Hunt M. The Universe Within. N. Y, 1982.
149


и со средствами информатики. Основным предметом когнитивной
науки являются знания. Она изучает их возникновение, формы
субъективной репрезентации, хранения, трансляции, функционирования
и т. д. Основным предметом эргономики являются действия. Она
изучает их формирование, виды и способы осуществления, освоение
новых внешних средств и орудий трудовой деятельности,
разрабатывает рекомендации и требования к их проектированию. Разумеется,
в контексте эргономики большой удельный вес занимает изучение
перцептивных, мнемических и умственных действий и разработка
требований к способам представления знаний человеку-оператору
Для развития информатики и ее средств равно необходимы
представления о знаниях и действиях человека, для чего необходима
интенсификация исследований в обеих областях.
Психологические проблемы эргономики и информатики
Имеется еще одна область, развитие которой необходимо для
успешного решения задач информатики. Речь идет об
эмоционально-волевой, мотивационной, личностной сфере, о функциональных
состояниях человека, их динамике. Здесь уместно сделать одно
отступление и обрисовать любопытную в методологическом и исто-
рико-научном отношении ситуацию, сложившуюся в современной
психологической науке. Когда-то психология, т. е. наука о душе,
включала в свой состав или в предмет своего исследования внешне
достаточно различные явления: познание, чувство и волю. Душа и
обеспечивала, так сказать, их единство. Многие разделы
современной психологии отсутствовали. Так, например, не было
специального раздела, посвященного психологии личности. Его место
занимало учение о характере, которое со времен Теофраста и Лабрюйера
не претерпело сколько-нибудь существенных изменений. В XX веке
происходит дифференциация психологических знаний. Появляются
различные отрасли психологии: детская, педагогическая,
медицинская и т. д. В значительной степени на базе психологии возникли и
формируются новые науки — когитология, изучающая познание,
отражение, а по утверждению некоторых ее представителей, и
поведение; аксиология, изучающая ценности, эмоции, чувства;
праксиология, точнее сказать, актология, изучающая деятельность, действие,
волю. Несколько особняком стоят психолингвистика,
нейропсихология и нейрофизиология. Все они развиваются относительно
независимо друг от друга и далеко выходят за границы психологии. При
этом они оказывают на нее обратное влияние, еще более углубляя
150


дифференциацию психологических знаний. Другими словами, душа
исчезла, как когда-то материя. Предмет психологии если и не
растащен в разные стороны, то разорван. А намечаемые «склейки» между
познанием, чувством и волей достаточно искусственны. Прежнее
единство психологии утрачено, а новое просматривается весьма
слабо. Видимо, стремление к нему проявляется в повышенном
интересе психологов к проблематике личности. Однако на этом пути
едва ли может быть полно решена задача синтеза психологических
знаний, в котором столь остро нуждаются многие новые области
науки и сферы практической деятельности. В их числе информатика и
эргономика, которым единая психология нужна больше, чем самой
психологии. Так, например, на развитии исследований в области
искусственного интеллекта весьма пагубно сказывается то, что в
качестве их основания используются лишь исследования, выполняемые
в когнитивной сфере. Практически совершенно не используются
имеющиеся в психологии представления о единстве аффекта и
интеллекта, о действенной природе и характере самого интеллекта.
Важно подчеркнуть, что развитие этих представлений, равно как и
восстановление единства психологической науки, может быть
достигнуто лишь средствами самой психологии, а не когитологии,
аксиологии или праксиологии.
Для решения этой задачи необходима интенсификация работ
в области теоретической психологии, которая, как и любая
теоретическая дисциплина, должна быть посвящена пониманию и
обобщению экспериментальных данных, выявлению единства
ряда внешне различных явлений, формулировке представлений,
концептуальных схем и законов, анализу вытекающих из этих
законов следствий4. Особенно важна теоретическая и
методологическая рефлексия при обсуждении проблемы единиц анализа
психики. В разные периоды развития психологии на роль единиц,
сохраняющих свойства целого, выдвигались ощущения, эмоции,
операции, рефлексы, действия и т. д. Мне представляется, что
необходимо проведение фундаментальных исследований в области
психологического анализа совокупного действия (социального и
предметного) как наиболее правдоподобного кандидата на роль
такой единицы5. До проверки его порождающих и интегративных
возможностей нельзя исключать и альтернативные варианты
единиц анализа психики. К сожалению, пока задачи синтеза,
восстановления былого единства психологии скорее ощущаются
психологами, чем мыслятся и достигаются.
4 См.: Гинзбург В. Курс // Наука и жизнь. 1986. № 3. С. 86-93.
5 См.: Зинченко В.П., Смирнов С.Д. Методологические вопросы психологии. М.,
1982.
151


Вернемся к перспективной проблематике информатики и
эргономики, для разработки которой нужна, в частности, и
психологическая компетенция.
Специалисты в области эргономики могут обеспечить
однозначное восприятие информации, удобство оперирования
органами управления, комфортные внешние условия деятельности. Это
не так уж мало, однако далеко не достаточно. Информация, т. е.
«материя» информатики, должна быть осмыслена и понята (т. е.
понят смысл), а понимание должно быть означено и
реализовано или передано по назначению. Это тем более справедливо, что
средства информатики не только в перспективе, но уже и сейчас
наполняются не просто информацией, а знаниями. Поэтому более
точно говорить не только об обеспечении человеческой
деятельности информацией, а и об оперативном обеспечении ее знаниями6.
Осмысление значений и означение смыслов — это не просто
игра слов. Это сложнейшие процессы, которые исследуются в
современной философии, психологии, семантике, семиотике. Одно
дело восприятие и передача информации, как, например, у
телеграфиста. Он обеспечивает точность передачи, но понимать
содержание и смысл телеграммы должен адресат. Другое дело —
понимание смысла информации или знания, которое, как известно,
может происходить до его отчетливого и полного восприятия,
кропотливого анализа значений, их запоминания. Это возможно, в
частности, и потому, что смысл нередко находится не в тексте, т. е.
не в значениях, а в подтексте. В человеческом общении мы к
этому привыкли. Нередко смысл ищется не только в словах, а в
поступках, в выражении лица, в оговорках, в непроизвольной позе и
жестах. Человеческое общение многоязычно. В нем используются
языки жестов, действий, образов, знаков, слов, символов, тексты,
подтексты, смыслы, значения и т. д. Но даже при этом далеко не
всегда есть уверенность в правильности понимания. Богатые
иллюстрации этому дает любая научная конференция. Языки
общения человека с ЭВМ неизмеримо более скудны, а требования к
правильному пониманию во многих случаях могут быть
неизмеримо выше, чем в непосредственном общении людей друг с другом.
Обеспечение понимания в человеко-машинных системах,
особенно в системах принятия решения, — это вызов целому
семейству гуманитарных наук: психологии, лингвистике, семиотике,
в их числе и эргономике и т. д. При этом нужно отчетливо
сознавать, что понимание нельзя свести к восприятию и запоминанию
6 См.: Звегинцев В.А. Язык как фактор компьютерной революции //
Научно-техническая информация. Серия 2: Информационные процессы и системы. 1985.
№2.
152


знаний. Современная педагогика, дидактика пока лучше умеют
обучать знаниям и значительно хуже — пониманию. Знания,
хранимые в базах данных, в экспертных системах и т. д., необходимо
извлечь, проинтерпретировать, использовать. Для этого их нужно
понять. Понимание требует своего рода знания до знания, это
способ опережающей организации поступающих или предъявляемых
знаний, основанный на предметности, осмысленности и
целостности всей человеческой деятельности и отражения
действительности. Роль понимания в социальной практике достаточно хорошо
осознана отечественными философами, которые в последние годы
уделяют этой проблеме все больше внимания7. Значительно
отстают от них психологи и эргономисты, а именно от них зависит опе-
рационализация существующих теоретических представлений о
понимании и реализация их в человеко-машинных системах
принятия решений. Специалисты в области разработки систем
искусственного интеллекта уже обратились к проблеме организации
знаний в человеческой памяти, может быть, лучше было бы говорить
об организации знаний в человеческом сознании. Своеобразие
этой организации состоит в том, что в ней динамические свойства
превалируют над консервативными. В то же время в существующих
и создаваемых базах данных консервативные свойства
превалируют над динамическими, что неминуемо приводит к проблеме
совместимости двух систем знания: машинной и человеческой.
Понимание — это пока единственное связующее звено между ними.
Аналогом этой проблемы на заре возникновения инженерной
психологии и эргономики была проблема разработки,
формирования и согласования информационных моделей реальности
в АСУ и образно-концептуальных моделей той же реальности и
законов ее изменения у операторов АСУ. В настоящее время
возникают значительно более сложные и масштабные проблемы
универсальной (и в то же время удобной для огромного числа
возможных пользователей, а не только для ограниченного круга
специально подготовленных операторов) организации знаний в базах
данных, в специальных экспертных системах и в других средствах
информатики.
Выше изложение строилось по традиционной для
эргономики и инженерной психологии схеме анализа деятельности
операторов АСУ Это может рассматриваться двояко: и как «схематизм
сознания» эргономиста и как достоинство созданных в
эргономике и инженерной психологии принципов анализа деятельности
операторов и пользователей АСУ.
7 См.: Объяснение и понимание в научном познании. М., 1983.
153


Во всяком случае, после восприятия, понимания,
интерпретации информации следует принятие решения. В изучении этого
процесса складывается парадоксальная ситуация. Четверть века тому
назад одна из центральных проблем в области принятия решения
состояла в том, чтобы организовать своевременное принятие
решения при дефиците и неопределенности информации. Сейчас
центральная проблема состоит в том, как организовать своевременное
принятие решения при увеличении (а не избытке) информации,
доставляемой современными средствами информатики.
Интуитивно ясно, что, чем больше информации, тем сложнее ее учесть при
принятии решения. А времени между тем становится все меньше
и меньше. Так, например, американские специалисты,
анализирующие объявленную президентом США Рейганом программу
«звездных войн», отмечают, что при ее реализации возникнет
необходимость принятия критических решений за время, не
соответствующее скорости правильной оценки человеком сложившейся
ситуации8. И хотя значительная часть программы СОИ посвящена
эргономической, когнитивной проблематике, проблематике
искусственного интеллекта и экспертных систем, отмеченная авторами
опасность машинного, а не человеческого решения остается.
Когда-то блок принятия решения в качестве
самостоятельного включался практически в любые модели, блок-схемы,
функциональные структуры операторской деятельности. И этот блок
оказывался самым таинственным, чтобы не сказать пустым,
менее всего поддающимся исследованию. По мере усложнения
анализируемых видов операторской деятельности и увеличения
разрешающей способности методов анализа функциональной
структуры и микроструктуры деятельности становилась все более
очевидной ошибочность подобного представления. Принятие
решения — это настолько важная функция живой системы, какой
является человеческая деятельность, что ее нельзя приписать ни
самостоятельному блоку, ни какому-либо другому компоненту
сложной функциональной структуры деятельности и даже
действия. Это свойство системы в целом, всех ее компонентов и
связей. Действие может быть эффективным и свободным постольку,
поскольку каждый его компонент обладает некоторым
пространством избыточных степеней свободы в достижении результата. Но
при этом каждый компонент структуры решает свою собственную
задачу и должен быть способен к оценке ситуации, своих
возможностей, своего состояния и т. д. Наличие в том или ином компо-
8 См.: Бете X.Л., Гарвин Р.Л., Готфрид К., Кендэл ГУ. Противоракетная оборона с
элементами космического базирования // В мире науки. 1985. № 7.
154


ненте деятельности и действия рефлексивных способностей и
свойств должно быть существенным признаком, необходимым
для выделения компонента в качестве самостоятельного.
Выделение же специального компонента, выполняющего
единственную функцию — принятие решения о поведении
системы в целом, — это одновременно ограничение, а в пределе —
уничтожение степеней свободы, имеющихся в других
компонентах, при участии которых организуется действие.
Перефразируя слова A.A. Ухтомского, можно сказать, что
судьба реакции решается не только на станциях отправления и
назначения, но и на многих промежуточных станциях.
Например, анализ функциональной структуры предметного
действия свидетельствует о том, что в ней нелегко выделить станцию
назначения и станцию отправления. Нередко они меняются
местами или выполняют обе функции с небольшим сдвигом во времени9.
Сказанное справедливо по отношению к человеку и его
деятельности. Но когда человек работает в СЧМ, то его деятельность
становится совместно распределенной не только с другими людьми,
но также и с техническими средствами деятельности. Не перестает
ли в этом случае человек быть субъектом принятия решения? Здесь
возникает очень непростая ситуация. Хотим мы того или нет и как
бы мы ни были убеждены, что функция принятия решений во всех
системах остается за человеком, информация, предъявляемая
средствами автоматизации, будет входить в ткань человеческой
деятельности, в том числе и процесса принятия решений. Другими словами,
принятие решений начинает распределяться между пользователем и
средствами информатики. Последние не только поставляют ему
информацию, но реализуют его решения, замыслы, пробы и ошибки.
Здесь имеются в виду не только проблемы доверия к машине, к
поставляемой ею информации и т. д. Эти проблемы, конечно, важны,
как важно преодоление живучих и пока еще высоких
психологических барьеров, стоящих на пути овладения средствами ВТ и АСУ, на
пути достижения всеобщей компьютерной грамотности.
Есть и другой аспект этой проблемы. В последнее время в
публицистической, реже в научной литературе мелькает термин
«гибридный интеллект», напоминающий идею Ликлайдера о
симбиозе человека и машины, высказанную на заре развития
вычислительной техники10. Уже в то время были напоминания о том,
9 См.: Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Функциональная структура действия. М.,
1982; Зинченко В.П. Искусственный интеллект и парадоксы психологии.
«Природа», 1986, №2.
10 См.: LickliderJ.C.R. On-line Man-computer Communication // AFJPS Pros. 1962.
\bl. 12. P. 113.
155


что в природе симбиоз бывает и паразитическим. Затем в контексте
инженерной психологии возникла проблема приведения
информации к виду, пригодному для принятия решения. Сейчас она
трансформируется в проблему подготовки для человека альтернативных
или компромиссных решений, в том числе и в проблему
искусственного интеллекта. При решении этих проблем и при
практической реализации результатов необходимо проявлять разумную
осторожность, поскольку уже сейчас наблюдается все растущее
отторжение от человека функций принятия решения. Благодаря
развитию вычислительной техники, средств информатики
многие операционально-технические, в том числе интеллектуальные,
функции стали от человека уходить. Наметились такие тенденции
развития техники, когда машина перестает быть средством
деятельности в СЧМ, а сам человек превращается в такое средство
деятельности. История техники знает периоды, когда человек
выступал в роли придатка к машине. Сейчас уже на другом витке
развития техники вновь возникает эта опасная ситуация, когда не
человек, а машина может оказаться подлинным субъектом
деятельности. Нередкими становятся случаи, когда, несмотря на удобство
и формальную правильность, соответствующую эргономическим
и технико-эстетическим требованиям расположения средств
индикации и органов управления, человек оказывается не в системе
деятельности, а вне ее, он теряет место и роль субъекта
деятельности. Человек не совершает исполнительные действия с объектами
управления, а манипулирует органами управления. В этих, к
сожалению, не столь уж редких случаях человек находится при системе
деятельности, а не внутри нее, он не может проникнуть в нее.
Соответственно, социотехническая или человеко-машинная системы
теряют свойства «социо» и «человеко» и остаются техническими
системами. Причина этого состоит в том, что средства индикации
и реализуемые на них информационные модели утрачивают роль
«окон» и «дверей» в систему деятельности, в мир, в котором эта
система должна существовать и осуществлять себя. Сквозь
информационные модели перестает «просвечивать» реальная
предметная ситуация, теряется ее предметное восприятие, затрудняется ее
осмысление и понимание, а сквозь органы управления перестают
«просвечивать» реальные средства, которыми управляет
оператор СЧМ. Можно представить себе ситуацию, в которой человек,
наделенный решающими функциями и не обладающий высокой
компьютерной грамотностью, но зато успешно преодолевший
психологический барьер между собой и ЭВМ, с помощью компьютера
принимает ответственное решение. Видимо, ничего хорошего из
этого не выйдет. Чтобы избежать подобных ситуаций, необходи-
156


мо понять разницу между интеллектом и принятием решения. Это
особенно важно, поскольку с каждым годом повышается уровень
интеллектуализации общения человека с ЭВМ, что может играть, а
в ряде случаев уже играет провоцирующую роль в принятии (и хуже
того, в реализации) неправильных решений. Человеко-машинная
система принятия решений ныне не только факт, но и серьезная
научная и социальная проблема, как сделать так, чтобы принятие
решений было свойством всей этой системы и ее главной целевой
функцией, но одновременно оставалось прерогативой человека.
И это не надуманная проблема, так как сейчас уже раздаются
голоса о том, что с помощью компьютеров мы будем не только учить,
но и воспитывать учащихся, т. е. компьютеры смогут завоевать
социальный авторитет. Ведь учителю полагается доверять. Кстати, и
вне этих прогнозов мы знаем, что появилась категория взрослых и
детей, которые «погружаются» в компьютеры, вполне заменяющие
им нормальные формы человеческого общения и предметной
деятельности. На Западе, да уже и у нас, их называют «хакерами».
Здесь затронуты лишь некоторые актуальные проблемы,
существующие и возникающие на стыке эргономики, информатики,
когнитивной науки, искусственного интеллекта. Вместе с тем мне
представляется, что один из продуктивных путей к их решению состоит
в анализе функциональной структуры предметного человеческого
действия, обладающего порождающими свойствами и
являющегося источником других форм действия: перцептивных, мнемических,
умственных или интеллектуальных. Благодаря своей генетической
связи с предметным действием они сохраняют связь и с предметной
действительностью, с ее реальными
пространственно-временными формами. И если выразить смысл сказанного в одной фразе, то
эти связи опасно нарушать как для отдельного индивида, так и для
социума. В качестве иллюстрации этой опасности можно привести
реакцию нормального (не компьютерно воспитанного) ребенка на
сказку-импровизацию, которую ему рассказывал A.B. Запорожец —
выдающийся детский психолог. Как известно, в сказке многое
дозволено. Но, с точки зрения ребенка, оказывается, не все.
Итак, сказка. Жил-был доктор. Он знал, что в округе, где он
живет, бродят разбойники. Его вызвали к больному. Собаки у него
не было, и он оставил сторожить дом чернильницу. Пришли
разбойники, и чернильница начала на них лаять. Реакция ребенка:
чернильница лаять не может. Пусть лучше она фыркает на них
чернилами. Это хорошая иллюстрация наличия у ребенка пусть
наивного, но бытийного слоя сознания.
Преждевременная, равно как и чрезмерная, символизация мира
может привести ребенка к утрате его наивного реализма, а взросло-
157


го к утрате предметности его деятельности и всех ее составляющих
вплоть до принятия решения, которое должно быть предметным,
осмысленным и сознательным актом. Другими словами, решение
должно быть человеческим и ответственным, а не гибридным и
безответственным. Как раз серьезная социальная, психологическая
и техническая проблема состоит в том, чтобы при любом
мыслимом и технически возможном развитии средств информатики,
искусственного интеллекта оно человеческим и оставалось. Эта идея
должна лежать, между прочим, и в основе программ достижения
всеобщей компьютерной грамотности. Сейчас намечаются
достаточно интересные и продуктивные пути решения этой проблемы.
Создаваемые экспертные системы ориентированы на
пользователя, способного самостоятельно принимать ответственные
решения с учетом профессиональных знаний более опытных экспертов,
предоставляемых ему такими системами.
Здесь ЭВМ используется как средство представления знаний.
Соответственно человеку отводится не роль пассивного лица,
перекладывающего на ЭВМ тяжесть трудных решений и их
интеллектуальной подготовки. От него требуется профессиональное и
творческое владение предметом11.
Сознание в контексте проблемы человеческого фактора
В заключение следует вернуться к проблеме человеческого
фактора. Задачи, возникающие в связи с необходимостью
эргономического обеспечения средств информатики, заставляют как
эргономику, так и информатику обратиться к новой для них
проблематике человеческого сознания.
Есть основания полагать, что трактовка человеческого
фактора, развиваемая в эргономике, может быть полезна, хотя бы в
качестве отправной точки, для исследования человеческого фактора,
понимаемого в более широком смысле, именно в том, о котором
шла речь на апрельском (1985) Пленуме ЦК КПСС и на XXVII
съезде КПСС. К системе человеческих факторов следует отнести
и такие факторы, как деятельность, сознание, личность. Каждый
из них как по своему происхождению, так и по своему
функционированию не является лишь частичным свойством — качеством
отдельного индивида. Хотя, конечно, каждый из них может и дол-
11 См.: Шреидер ЮЛ. ЭВМ как средство представления знаний // Природа. 1986.
№ 8; Redmond /., Gleeson J.F. Expert Systems in Computer and Electronic Systems //
Informatica (СФРЮ). 1985. \fol. 9. № 4. P. 36-45.
158


жен рассматриваться как принадлежащий индивиду. Все они
представляют одновременно с этим определенность
надындивидуальную, точнее, надындивидную реальность. Деятельность, сознание,
личность, взятые по отношению к индивиду, представляют собой
его функциональные органы. Взятые же по отношению к
обществу и его задачам, они могут рассматриваться не только в
общепринятом своем понимании, но и как человеческие факторы,
способствующие или препятствующие достижению целей общества.
Конечно, исследование деятельности, сознания, личности
выходит за пределы информатики, эргономики. Оно
междисциплинарно по самому своему существу. Хотя деятельность,
сознание, личность частично уже изучаются (особенно деятельность)
и должны более интенсивно изучаться в рамках информатики и
эргономики. За их пределами эти образования, понимаемые как
человеческие факторы в широком смысле слова, также могут
рассматриваться как своего рода интегральные характеристики связей
и отношений человека с другими людьми, с обществом, с миром, в
том числе и с техникой. Только в этой системе связей и отношений
они могут сформироваться и проявиться. Отсюда и характеристики
деятельности и действия как социальных, совокупных,
предметных; характеристика сознания как диалогического; личности — не
как абстракта, а как совокупности всех общественных отношений.
Поэтому-то все эти образования представляют собой
«социальную материю», которая по отношению к породившему ее
социуму может быть податливой, упругой, сопротивляющейся, даже
агрессивной и т. п.
На прежних этапах развития промышленности на первом
плане были такие качества, как мастерство и знание. На настоящем
этапе развития техники и трудовой деятельности ведущую роль
начинает играть понимание. Соответствующая аргументация
приводилась выше. Двигательные умения, сенсомоторные
координации начинают отходить на второй план. Первые заменяются
автоматами, роботами, вторые — базами данных. Но от понимания до
сознания — один шаг. И если для формирования навыков или
запоминания материала сознание не так уж обязательно (хотя,
разумеется, оно, конечно, желательно), то для понимания ситуации
или обучения этому сознание крайне необходимо. Чтобы
избежать упреков в недооценке сознания, эту мысль можно выразить
несколько иначе. Для формирования любых форм деятельности
необходимо наличие в их биодинамической, чувственной, мне-
мической ткани сознательных, рефлексивных компонентов. Но
для формирования интеллектуальной деятельности, для обучения
пониманию и принятию решения необходимы высшие формы
159


рефлексии. Это означает, что сознание превращается в
актуальнейшую проблему, разработка которой необходима для
ускорения социально-экономического и научно-технического развития.
Формирование сознания начинает приобретать вполне
практический — социально-экономический и технический смысл. Такой
же смысл, какой имеют мастерство, умение, знание. Если к этому
не подготовиться, то сознание, как это ни парадоксально, может
выступить тормозом научно-технического развития.
С этой точки зрения необходимо осознать действительный
смысл реформы школы, в том числе и высшей, осмыслить задачи
и пути компьютеризации, определить верное соотношение между
практическими умениями и навыками, конкретными знаниями и
теоретическими обобщениями, эмпирическим и теоретическим,
формирующим понимательные схемы мышлением. Словом,
необходимо научиться использовать потенциальные возможности
развития человеческого сознания.
В этой области меньше всего следует полагаться на стихию.
Необходимо планомерное развитие междисциплинарных
исследований сознания. Почва для развертывания таких исследований
подготовлена. Общественные науки имеют серьезные достижения
в изучении форм общественного и индивидуального сознания;
естественные науки, включая медико-биологический цикл, — в
изучении состояний индивидуального сознания и его
материального субстрата; технические науки — в изучении и
моделировании отдельных функций сознания. Разумеется, между этими
циклами наук имеются и перекрестные сферы исследований. Сейчас
на очереди стоит задача создания единой концептуальной
основы, необходимой для расширения и углубления
междисциплинарных исследований сознания.
При решении этой задачи необходимо шире использовать
замечательные достижения отечественной науки. Работы М.М.
Бахтина, H.A. Бернштейна, Л.С. Выготского, A.B. Запорожца, П.И. Зин-
ченко, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия, A.A. Ухтомского, Д.Н. Узнадзе,
ГГ. Шпета и др. во многом предвосхитили то, что сейчас на Западе
называется когнитивной наукой и когнитивной революцией.
Развитие традиций, заложенных перечисленными учеными, в
высшей степени полезно не только для решения эргономических и
социальных проблем информатики, но и для создания ее научных
основ, понимаемых в самом широком смысле, а тем самым и для
повышения эффективности деятельности человека с новой
техникой и технологией.


Сознание: опыт междисциплинарного
подхода*
В настоящее время все более расширяется круг наук,
которые вовлекаются в исследование сознания. Такие
исследования ведут философы, антропологи, социологи,
психологи, экономисты, физиологи, физики,
представители технических наук и информатики. Это, казалось бы,
противоречит традиционным взглядам, согласно которым
сознание представляет собой общественно-историческую категорию и
является предметом общественных наук. Хорошо известно
положение К. Маркса о том, что сознание «с самого начала есть
общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди»1.
Можно выделить две основные причины все растущего
интереса общественных, естественных и технических наук к
исследованию явлений сознания. Первая причина состоит в том, что
расширяются междисциплинарные, или, как принято говорить,
комплексные исследования человека, главной чертой которого
является то, что он субъект сознательной, целенаправленной (к
сожалению, не всегда целесообразной) деятельности. Ни одна из
наук, изучающих человека и его деятельность, не хочет, да и не
может его представить как существо, лишенное сознания.
Благодаря этому каждая из наук вольно или невольно, сталкиваясь с
явлениями сознания, начинает выделять их в качестве предмета
своего изучения. Иное дело, какие стороны сознания и насколько
корректно выделяет та или иная наука в качестве такого предмета.
Об этом и будет идти речь дальше. Вторая причина, тесно
связанная с первой, состоит в том, что после работ Маркса происходило
непрерывное расширение онтологии сознательных явлений. Этот
процесс хорошо проанализирован М.К. Мамардашвили, который
показал, каким образом предмет исследования сознания вышел
за пределы, полагаемые социальным или психологическим ана-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1988. №11.
1 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 3. С. 29.
161


лизом интуитивных представлений. Он пишет: «Предметы
исследований сознания оказались в другом месте, его пронизали
новые зависимости и совсем в иных направлениях, чем раньше,
а метод внутреннего наблюдения и понимающей интроспекции,
долгое время монопольно владевший исследованиями сознания,
затрещал по швам»2. Расширение онтологии сознательных
явлений и вовлечение многих наук в их изучение — это естественный
процесс развития науки и философии. Эти процессы в
принципе создают благоприятную почву для организации и проведения
междисциплинарных исследований сознания. Однако, как будет
показано ниже, организация таких исследований сталкивается
с целым рядом принципиальных и сложных методологических
и методических проблем. Их анализ весьма поучителен, так как
аналогичные трудности наблюдаются и при организации
комплексного исследования человека и его деятельности.
Природа этих проблем связана с тем, что каждая из наук изучает
свой круг исторически (или интуитивно) выделенных ею явлений
сознания, сама определяет свой предмет изучения. Выделяемые
круги явлений сознания оказываются порой достаточно далекими
друг от друга и не соотносятся с сознанием как с некоторым целым.
При этом далеко не всегда проводятся отчетливые границы между
формами, состояниями, структурами, свойствами и механизмами
сознания. Каждая из наук пользуется собственными
методологическими схемами, руководствуется своими (как классическими,
так и неклассическими) идеалами рациональности и
детерминизма, своими критериями объективности, строгости, научности
исследования. Поэтому исследования сознания носят скорее не
междисциплинарный, а монодисциплинарный характер, хотя они
все чаще объединяются с помощью общего переплета. Осознание
этой ситуации может помочь организации действительно
междисциплинарных исследований сознания, что диктуется как логикой
развития науки, так и практическими задачами активизации
человеческого фактора, который во все большей мере становится
движущей силой социально-экономического развития общества в
целом и научно-технического прогресса в частности. Единство
сознательности и деятельности входит в определение человеческого
фактора в качестве его наиболее существенной черты. В понятии
«человеческий фактор» заключен как научный, так и практический
потенциал междисциплинарных, комплексных исследований не
только сознания, но и человека, и человеческой деятельности. По-
2 Мамардашвили М.К. Анализ сознания в работах Маркса // Вопросы философии.
1968. № 6.
162


этому важнейшей задачей исследований сознания является оценка
существующих и разработка новых приемов, путей, способов
воздействия на общественное и индивидуальное сознание, в том
числе, разумеется, и путей их формирования.
Пути воздействия на сознание должны приводить к
формированию действенного и действующего сознания, которое может стать
положительным фактором развития общества и его институтов.
Указанные задачи не могут быть решены в рамках
монодисциплинарных исследований, что и делает актуальным
методологический анализ возможных путей междисциплинарного
исследования сознания. Дальнейшее изложение представляет собой
попытку такого анализа и поиска возможной концептуальной
базы для действительно междисциплинарных исследований
явлений сознания.
Сознание или сознательные явления представляют собой
реальность особого рода. Ее до сего времени принято называть
субъективной, с чем в принципе можно было бы согласиться, если бы
при этом ее слишком часто не противопоставляли реальности
объективной, что приводит к воспроизведению эпифеноменали-
стических трактовок сознания. Это выражается в том, что
сознание рассматривается как реальность второго сорта, своего рода
«социальная метафора». Забывается известное положение о том,
что метафизическое противопоставление субъективного и
объективного за пределами гносеологии — грубая ошибка.
Следовательно, первый тезис, который необходимо отчетливо
сформулировать, состоит в том, что сознание как субъективная
реальность не менее реально, чем любая другая сфера реальности.
Однако главные вопросы, на которые нет однозначного ответа,
состоят в следующем: где эта реальность находится и каким должен быть
язык ее описания? Ответы на первый вопрос колеблются в
диапазоне между социальной и нейрофизиологической «материей». Эти
колебания отражаются и в языке описания сознательных явлений.
По-особому проблема онтологического статуса сознания
выступает в философии. Ведь вопрос об отношении сознания к
бытию, как известно, был и остается основным вопросом философии.
В центре философского размышления стоит проблема места
человека в мире, отношения человека к миру и мира к человеку,
проблема предельных оснований человеческого познания и действия.
Сознание — одна из тех особенностей человека, которые как раз и
определяют его специфическое положение в мире, его особый
онтологический статус. Важно подчеркнуть, что вопрос об отношении
163


сознания и бытия не сводится к вопросу о первичности и вторич-
ности (хотя и исходит из этого). Изучение отношения сознания и
бытия включает исследование всех многообразных и исторически
меняющихся его типов и форм. Поэтому это в некотором роде
«вечный вопрос». «Вечный» не в смысле невозможности доказательного
его решения, а в том смысле, что развитие форм человеческой
жизнедеятельности, развитие культуры и науки постоянно усложняют и
изменяют конкретные формы отношения сознания и бытия и
ставят множество новых проблем перед философской мыслью.
Философия подходит к изучению сознания под
специфическим углом зрения: прежде всего с точки зрения его
онтологического статуса, его места в структуре бытия — как природного, так
и социального. Она выделяет основные типы отношения
сознания к миру: познание, практика, ценностное отношение.
Философия изучает сложные, неоднозначные, нередко
противоречивые и драматические отношения разных типов сознания друг к
другу (познание и нравственность, добро и красота, познание
и польза и т. д.). Ее интересует вопрос об отношении
индивидуального и общественного сознания, субъективного сознания и
сознания, объективированного в виде особых предметов —
предметов культуры. Таким образом, специфика философского
подхода к сознанию определяется интересом к определенным
универсальным «граничным» проблемам: сознание и бытие, познание и
нравственность, индивидуальное и общественное сознание и т. д.
Не менее значима проблема места бытия в структуре сознания.
Такая постановка вопроса обостряет проблему онтологического
статуса сознания. Под онтологией сознания следует понимать
нечто работающее, участное в бытии (М.М. Бахтин), существенное
для жизни, а не нечто эпифеноменальное, существующее вне и
над жизнью. В познавательном плане лишение сознания бытий-
ности таит в себе опасность возрождения его эпифеноменалисти-
ческих трактовок. В онтологическом плане дефицит бытийно-
сти — это прежде всего симптом многих измененных состояний
сознания, в которых оно выступает как фантом. Однако при всей
своей фантомности сознание и в этих своих состояниях может
сохранять реальные побудительные силы, которые направляются
тогда на разрушение индивида, а то и социума.
Л.С. Выготский, развивая философские представления об
онтологии сознания, писал, что в сознании, как и в мышлении,
можно выделить два слоя: сознание для сознания и бытие в сознании3.
Выделение бытийного слоя в сознании необходимо в связи с не-
3 См.: Выготский Л.С. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1982. С. 415.
164


возможностью описания многих актов поведения и
деятельности на основе сознательного присутствия в них индивидуального
субъекта и его воли. Особенно отчетливо это выступает при
осуществлении свободных действий. Здесь мы сталкиваемся с
чрезвычайно трудной для усвоения ситуацией. Так же, как мы с
большим трудом осваиваемся с идеей относительности в физике, нам
трудно освоить мысль, что внутри самого сознания возможно
различение и оперирование явлениями двоякого рода: 1) явлений,
сознанием и волей контролируемых и развертываемых (и в этом
смысле идеал-конструктивных), и 2) явлений и связей, хотя и
действующих в самом же сознании, но неявных по отношению к нему
и квазипредметных (и в этом смысле не контролируемых
субъектом). Многие из последних явлений все чаще относятся к так
называемым измененным состояниям сознания. Мы подчеркиваем,
что речь идет о различении содержаний внутри самого сознания,
а не об отличии от воздействующих на него объектов внешнего
мира. Важно помнить: нечто в сознании же обладает бытийными
(и поддающимися объективному анализу) характеристиками по
отношению к сознанию, наблюдаемому самим субъектом,
совершающим осознанные, контролируемые акты, то есть по отношению
к сознанию, понимаемому в традиционном смысле как
индивидуально-психологическая реальность4. Последняя в соответствии
с современными представлениями о сознании содержит,
следовательно, не только рефлексивный, но и бытийный слой. Забегая
несколько вперед, заметим, что источником как бытийных, так и
рефлексивных характеристик сознания является совокупное
человеческое действие (социальное и предметное), и именно в этом
состоит действительное содержание известного принципа единства
сознания и деятельности. В дальнейшем два выделенных слоя
сознания мы несколько условно будем обозначать как «бытийный» и
«рефлексивный». Условность этих обозначений связана с тем, что
в бытийном слое сознания присутствуют и рефлексивные
компоненты. Конечно, и в рефлексивном, собственно индивидуально-
психологическом слое также присутствуют компоненты бытийные.
Иное дело, что соотношение этих компонентов в бытийном и
рефлексивном слоях неодинаково. Рефлексивный слой сознания —
это отношение к действительности. Бытийный — отношение в
действительности. Очевидно, что между этими двумя ведущими
типами человеческих отношений к миру имеются не только
существенные различия, но и реальные противоречия, преодоление
4 См.: Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Проблема объективного метода в
психологии // Вопросы философии. 1977. № 7.
165


которых отнюдь не просто, как не просто преодоление
противоречий между сознанием и деятельностью, мыслью и словом, словом
и делом. Таким образом, единство сознательности и деятельности
не дано изначально, а задано. Оно должно быть построено. Точнее,
оно должно быть «построяемо», то есть строиться постоянно.
Важно отметить, что сознание, деятельность и личность
индивида представляют собой весьма противоречивое, развивающееся
и не очень легко дифференцируемое единство. Конечно, можно и
нужно изучать каждый из этих феноменов отдельно, но при этом
надо всегда иметь в виду целое, то есть человека и его место в мире.
В этом целом в качестве ведущего, системообразующего фактора
на разных этапах развития и функционирования может выступать
либо деятельность, либо сознание, либо личность. Но вместе с тем
не следует забывать, что сознание выступает в качестве связки,
опосредствующего звена между деятельностью и личностью.
Если перейти от познавательного плана рассмотрения этой
проблемы к социотехническому, то совершенно очевидно, что
обществу необходима не всякая деятельность, а
квалифицированная, целенаправленная, целесообразная, произвольная,
сознательная. Равным образом обществу необходима не просто
эмпирическая человеческая индивидуальность, а личность,
обладающая мировоззрением, убежденная, имеющая власть над
собой и над деятельностью, обладающая сознанием. Общество не
удовлетворяет созерцательное, бездеятельное сознание, равно как
и безличное (и безличностное), равнодушное знание,
понимание, сознание частного индивида. Поэтому-то «сознание» — это
не просто эпитет, используемый применительно к понятиям
«деятельность» и «личность», оно должно составлять их сущностное
свойство, входить в их определение. Кстати, и история
философии учит нас тому, что категории души, духа, сознания возникли
прежде, чем категории деятельности, личности, во всяком случае
в их близкой к нашему времени трактовке (ср. у В.И. Иванова:
«Древнее имя личности — герой»). Хотя общество, казалось бы,
всегда апеллирует к сознанию, тем не менее его реальные
воспитательные, организационные и другие меры направляются на
деятельность и на личность. Однако качество и действенность таких
мер в огромной степени определяются тем, насколько в них
учитывается вся полнота триады: деятельность, сознание, личность.
В идеале эта триада как предмет специально построенного
исследования, как социотехнический и психотехнический объект
развития и формирования должна связывать обществоведение и
человековедение, которые друг без друга одинаково беспомощны в
решении практических социальных проблем.
166


При построении такого предмета следует исходить из того, что
психика в целом обеспечивает ориентировку в ситуации и
содержит в себе определенные возможности не только ситуативного,
но и надситуативного, поленезависимого поведения. Это
хорошо понимали уже представители гештальтпсихологии, правда, на
более позднем этапе ее развития, например, М. Вертгеймер и К.
Левин. То есть психика — это инструмент не только адаптации к
ситуации, но и выхода за ее пределы.
Личность учитывает не только предметные, но прежде всего
социальные обстоятельства деятельности. Она представляет
собой инструмент ориентации индивида в пространстве социума и
в пространстве доступных ему видов деятельности. Точно так же
как человек не является звеном или компонентом технической
или социотехнической системы, хотя бы и рассматриваемым в
качестве носителя некоторого системного (то есть загадочного)
социального качества, личность не является функцией коллектива,
она его основа. Личность представляет собой еще в большей
степени, чем психика, антиадаптационное образование. Она может
подняться над пространством деятельностей, выбрать одну из них
или построить новую. Равным образом она способна к
преодолению социальной ситуации.
Следуя этой логике и не претендуя на исчерпывающее
раскрытие функций сознания, можно предположить, что сознание
(в его бытийном слое) — это средство не только овладения, но и
в известном смысле преодоления конкретных пространственно-
временных форм и определений реальности, средство «обмена»
времени действия на пространство образа и пространства образа
на время действия. Такая обратимость сукцессивных и
симультанных процессов дает возможность подняться над ситуацией.
Сознание (в его рефлексивном слое) — дальнейший шаг в
направлении свободы, и настолько серьезный, что его не случайно
называют вневременным и внепространственным образованием.
Сознание — инструмент установления соответствия и
преодоления противоречий между значением и смыслом, средство
построения новых предметных, жизненных и социальных смыслов
и преодоления косных значений. Ядром рефлексивного слоя
сознания является мысль о смысле бытия и самого сознания. Хотя,
конечно, и сознание, и личность имеют своим источником
деятельность субъекта, после того, как они сформировались,
деятельность и входящие в ее состав действия становятся
сознательными актами личности, выделяющей себя из ситуации и
способной ее преобразовать. Действие не может рассматриваться
как функция от этой ситуации, из которой оно автоматически вы-
167


текает, как это следует из адаптационно-гомеостатических, сти-
мульно-реактивных и рефлексологических концепций поведения
и деятельности5. ■
Выделение в сознании бытийного слоя влечет за собой
необходимость расширения языка описания сознательных явлений.
Он должен включать в свой состав и язык описания человеческой
деятельности и действий. Справедливо и обратное. Должен быть
расширен и язык описания последних за счет включения в него
языка описания сознания и более широко — психики. Степень и
мера проявления (или действия) бытия в сознании обратно
пропорциональна степени и мере отражения им самим
собственного, печатью «Я» отмеченного акта деятельности и его объектов в
мире. Ясно, что в этом контексте понятия «физическое действие»,
«объективное» (от сознания независимое), «внешнее»,
«пространственное» и т. п. должны быть пересмотрены и расширены.
Другими словами, мы наблюдаем сейчас (особенно отчетливо в
психологии) не только расширение онтологии сознания, но и
расширение онтологии действия, онтологии образа, для которых
недостаточен традиционный язык описания, использовавшийся в
рефлекторных, стимульно-реактивных, поведенческих и даже в
социологических схемах описания человека и социума. Главным
требованием к языку описания является то, чтобы он не закрывал
своим телом ту реальность, которую он описывает. Л.С. Выготский
писал по этому поводу, что мы хотим знать содержание, а не язык,
на котором оно выражено. В физике же мы освобождаемся от языка,
чтобы изучать содержание. То же мы должны сделать в психологии6.
С проблемами онтологии сознания и языка его описания
теснейшим образом связана существенная методологическая проблема
современной науки — проблема наблюдаемости-ненаблюдаемости
изучаемого явления. Впервые эта проблема была поставлена
применительно к изучению сознания известным философом и
психологом У. Джеймсом. Опыт обсуждения ее психологами оказался
полезен и для других наук. Выдающиеся физики XX века,
столкнувшись с проблемой наблюдаемости изучаемого объекта, обратились
прежде всего к опыту психологии. Принцип дополнительности
Н. Бора, принцип неопределенности В. Гейзенберга были
сформулированы с учетом обсуждения этой проблемы в психологии.
Общеизвестно, что квантовая физика решает проблему
наблюдаемости, ставя между наблюдателем и наблюдаемым
объектом прибор, позволяющий получить объективные данные об этом
5 См.: Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1946. С. 69.
6 См.: Выготский Л.С. Собрание сочинений. Т. 1. С. 415.
168


объекте. Мы не будем анализировать все ограничения и оговорки,
в том числе и принципиальные, существующие по поводу этого
решения. Нам важно представить себе, какие варианты решения
имеются в современной психологии и смежных с ней науках.
Очевидно, что сознание индивида, равно как и образ
воспринимаемой или представляемой им реальности, не дано
постороннему наблюдателю. Последний может делать об этих
явлениях заключения на основании словесного отчета об особенностях
образов или состояний сознания, даваемого субъектом сознания.
Во многих направлениях психологии, начиная с интроспекци-
онизма, а также в психоанализе, особенно в варианте Лакана,
функцию «прибора» выполняет слово. Опыт истории
психологии и истории психоанализа свидетельствует о том, что данные,
получаемые в исследованиях и в психоаналитической практике,
несмотря на всю их полезность, недостаточны для достоверных
заключений об изучаемых явлениях. При этом речь идет не о
технических деталях процедур исследования или терапии, а о
принципиальных трудностях. Не нужно доказывать, что «поток слов»
или «словоизвержение» не эквивалентны потоку сознания, хотя
слово, конечно, представляет собой важнейший инструмент
исследования и богатейший источник наших знаний о сознании,
о духовной жизни, об образных явлениях. И не только источник
знаний, но и эффективное средство воздействия на эти сферы.
Однако при всем при том слово — это прибор, который дает
наибольшие сведения о рефлексивных слоях сознания и значительно
меньше сообщает нам о его бытийных слоях.
Недостаточность слова как прибора для изучения сознания,
неполнота данности сознания в слове, обнаруживаемая даже в
самонаблюдении, толкают многих ученых на поиски других
приборов. Одно из предлагаемых решений состоит в том, чтобы между
сознанием как предметом исследования и наблюдателем
поставить в качестве прибора мозг. Этот вариант рассматривается в
современной науке как одна из форм редукционизма, возможно, на
первых порах и небесполезного. Однако не только многие
философы и психологи, но и выдающиеся физиологи и
нейрофизиологи (от Ч. Шеррингтона до А.Р. Лурии) его отвергают. При этом
они нисколько не подвергают сомнению значение исследований
нейрофизиологических механизмов сознательных явлений, а тем
более положение о том, что сознание есть функция мозга. Они
утверждают простой, очевидный и все же многими неприемлемый
тезис о том, что в мозгу есть многое, но непосредственно в нем
нет ни фана сознания. Они его там не нашли, хотя и
добросовестно искали. Расширение онтологии сознания и решение про-
169


блемы его наблюдаемости (и его происхождения) должны идти по
другому пути.
Поскольку мы делаем заключение о сознании субъекта не
только на основании словесного отчета, но и на основании анализа
поведения, действий, поступков, им совершаемых, то к онтологии
сознания нужно отнести действия субъекта и ориентирующие и
регулирующие их протекание образы окружающего мира
(предметного и социального). Иначе говоря, функции прибора, который
нужно поставить между сознанием и
наблюдателем-исследователем, могут выполнять предметные действия и порождаемые на их
основе чувственные образы. Более подробно проблема
наблюдаемости—ненаблюдаемости будет рассмотрена в конце изложения.
Прежде чем обсуждать возможность нахождения единой
концептуальной основы междисциплинарных исследований
сознания, зафиксируем наличную ситуацию в этой области. Она
состоит в том, что сейчас можно выделить несколько различных
предметов в изучении сознания. Общественные и гуманитарные
науки, включая психологию, изучают формы общественного и
индивидуального сознания. Естественные науки, к которым
также часто относят психологию, изучают состояния
преимущественно индивидуального сознания и их материальный субстрат
(механизмы). Технические науки изучают и моделируют
отдельные функции сознания, к которым относят распознавание
образов, память, интеллект и пр. Эти функции изучаются и
психологией. Приведенное разделение не претендует на строгость и
полноту. Между науками имеются и перекрестные сферы
исследования, что особенно хорошо видно на примере психологии, где
в качестве предмета исследования выступают и формы, и
состояния, и механизмы, и функции сознания. Иное дело, насколько
психологические исследования связаны друг с другом и с другими
науками. Скорее всего мало.
Но тем не менее психология в соответствии со своей
проблематикой в принципе должна выполнять роль соединительного
звена, своего рода концептуального моста при организации
междисциплинарных исследований сознания.
Мы выделили лишь основные доминанты и центральные
проблемы, которые в настоящее время разрабатывают
соответствующие науки. Однако реально в исследованиях наблюдается
смешение форм, состояний, механизмов и функций сознания, его
бытийных и рефлексивных слоев. Это систематически приводит к
тому, что одни аспекты абсолютизируются, другие игнорируются
вовсе. Нет науки, которая бы изучала все сознание. Иллюстрацией
может служить то, что сейчас огромные усилия направляются на
170


построение классификации, понимание характера и причин
измененных состояний сознания (становящихся уже массовидными).
Однако при этом удивительно расплывчаты представления о том,
что такое сознание вообще и что такое его норма в частности.
Как это ни парадоксально, но, видимо, причина этого
смешения состоит именно в междисциплинарное™. Каждая из наук
выбирает свой аспект изучения сознания, ожидая при этом (или не
ожидая), что другая наука «определит» или опишет все сознание.
Что касается психологии, то создается впечатление, что она в
последнее десятилетие забыла о существовании проблемы сознания.
Констатация наличной ситуации исследований сознания едва
ли подлежит оценке в терминах «хорошо», «плохо». Она, скорее,
должна служить основанием для развертывания
междисциплинарных исследований и для укрепления союза общественных,
естественных и технических наук в изучении явлений сознания.
Совершенно очевидно, что общая стратегия такого изучения должна
состоять в двояком движении. Общественные и гуманитарные
науки должны «подпитывать» содержание понятия «сознание»,
складывающееся в естественных и технических науках.
Последние должны разрабатывать методы исследования и моделирования
явлений сознания, проверять и верифицировать гипотезы,
рождающиеся в общественных науках, уточнять представления о
материальных корнях и материальном субстрате сознания и т. д.
Реализация подобной стратегии во взаимодействии наук возможна при
одном непременном условии. Должно быть найдено нечто общее
в трактовке сознательных явлений, существующей и развиваемой
в общественных, естественных и технических науках. Такое общее,
которое могло бы составить действительно единую платформу для
междисциплинарного изучения сознания. Нам представляется,
что для выделения такого общего основания уже имеются
серьезные научные предпосылки. Попытаемся их эксплицировать.
* * *
Начнем с исследований форм сознания, ведущихся в
общественных науках. Известно, что К. Маркс рассматривал развитие
общества как естественноисторический процесс и уподоблял его
развитию органической системы. Последняя в процессе своего развития
создает недостающие ей органы. Именно таким образом
возникают бесчисленные формы индивидуального, группового,
коллективного, классового, национального, мифологического,
религиозного, научного, правового, профессионального, политического
и т. д. и т. п. сознания. Каждая форма общественного сознания
развивается, трансформируется, инволюционирует, — словом,
171


представляет собой общественно-историческую реальность (и
категорию). Возникающие формы общественного сознания
институционализируются и становятся функциональными органами,
обеспечивающими дальнейшую жизнь общества. Они же со
временем могут стать (и становятся) препятствием на пути такого
развития. Аналогом этого процесса в индивидуальном сознании
является происходящая по мере обучения и тренировки в принципе
полезная трансформация сознательных действий (двигательных,
речевых) в навыки, автоматизмы, стереотипы, штампы и т. п.
Стремление форм сознания к институционализации,
автоматизации, символизации его процессов и результатов — это еще
одно основание для заключения об объективности сознательных
(субъективных) явлений. И здесь нет противоречия. Объективное
и субъективное в сознательных явлениях взаимодополнительны.
Несмотря на субъективный, личностный характер познания и
сознания, последние дают человечеству вполне объективное
знание о мире. И не только знание, не только отражение. Сознание
не только отражает, но и творит мир. В том числе и живой мир.
Психика, согласно А.Н. Северцеву, является фактором эволюции.
Равным образом и сознание — фактор человеческой истории.
Сказанное справедливо не только по отношению к формам
общественного сознания. К. Маркс понимал как функциональные
органы многие явления индивидуального сознания человека: «Каждое
из его человеческих отношений к миру — зрение, слух, обоняние,
вкус, осязание, мышление, созерцание, ощущение, хотение,
деятельность, любовь, — словом, все органы его индивидуальности...
существуют как общественные органы, — являются в своем
предметном отношении, или в своем отношении к предмету,
присвоением последнего, присвоением человеческой действительности»7.
В этом отрывке содержатся важные для настоящего изложения
идеи. Во-первых, целый ряд психических процессов,
обозначаемых нередко как функции сознания (ощущение, мышление) или
как состояния сознания (хотение, любовь) названы органами
индивидуальности. Во-вторых, органы индивидуальности понимаются
Марксом не как анатомо-морфологические образования, а как
отношения к миру, к предмету, то есть именно как функциональные
органы. В-третьих, они представляют собой общественные органы.
Последнее крайне важно для развертывания междисциплинарных
исследований не только сознания, но и комплексных исследований
человека. Маркс неоднократно писал о том, что человек является
природным и предметным существом. Он не использовал приме-
7 Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 591.
172


нительно к человеку понятие «биологическое существо», равно как
не пользовался оппозицией «биологическое и социальное».
(Разнообразные и сложные формы социальной жизни хорошо известны
и в животном мире.) Маркс говорил о телесности индивида,
живущего в предметном мире, созданном человечеством, и называл
этот мир второй природой человека. И мы сейчас слишком часто с
горечью констатируем, что вторая природа влияет на развитие
человека существенно больше, чем первая, от которой он все дальше
удаляется или разрушает ее. (Как сказал поэт: «Все меньше
окружающей природы, все больше окружающей среды».) Ведущую роль в
формировании человека как природного и предметного существа,
в развитии его телесного и духовного организма играет предметная
деятельность, также отнесенная Марксом к числу органов
индивидуальности и осуществляемая в определенных социальных и
культурно-исторических условиях. Подчеркивание значения деятельной
и деятельностной природы человека означает подход к нему как к
субъекту, а не компоненту социальной системы. Животное как
природное существо живет в биосфере, а человек как природное,
предметное и социальное существо создает ноосферу — сферу разума,
становящуюся геологической силой (В.И. Вернадский). В этом,
видимо, и состоит основная черта феномена человека.
Что же собой представляют эти образования: функциональный
орган, социальная материя, ноосфера, сознание? Каков механизм их
действия? Самый простой ответ состоит в том, что в качестве таких
органов выступают органы нервной системы. Поиски сознания в
мозгу продолжаются и поныне, несмотря на заявления ряда
выдающихся нейрофизиологов XX в. о том, что поиски феноменов сознания и
его специфических характеристик нельзя сводить к сколь угодно
детальному изучению интимных механизмов нервной деятельности в
целом или отдельных нейронов; ионных токов, сопровождающих си-
наптическую передачу; морфологических особенностей и т. д.
Полезно напомнить, что Ч. Шеррингтон локализовал высшие психические
функции, такие, как память, умственные способности, не в мозгу, а в
действии. Аналогичным образом И.М. Сеченов относил к элементам
мысли не только чувственные ряды, но и «ряды личного действия».
Бесперспективность непосредственного поиска сознания в
организме понимал еще Гегель. Он писал, что есть особый класс органов дей-
ствования не по отношению к внешней действительности, а лишь по
отношению к своему телу, органов, которые представляют собой
бытие для себя, а не бытие для другого8. Мы не будем анализировать раз-
8 См.: Гегель Г.Б.Ф. Феноменология духа // Гегель Г.В.Ф. Сочинения. Т. IV. М.,
1959. С. 174.
173


мышления Гегеля, отметим лишь, что он настаивал на телесности
подобных органов и подчеркивал ее своеобразие, отличие от телесности,
которой обладают члены тела, например, орган труда. Существенной
чертой подобных органов, согласно Гегелю, является способность к
рефлексии («рефлектированность в себя»).
Как это ни удивительно, но ответ на вопрос о том, что собой
представляют функциональные органы, принадлежит не философам
и не психологам, а выдающемуся естествоиспытателю —
физиологу A.A. Ухтомскому, который, правда, в свои молодые годы защитил
диссертацию о теории познания И. Канта. Именно ему принадлежит
разработка теоретической конструкции, адекватно отражающей
реальность психического и открывающей новые возможности связи
этой реальности с реальностью физиологической, телесной.
Основа этой конструкции содержится в понятии
«функциональный орган нервной системы» или «подвижный орган мозга»,
которое было введено в физиологию A.A. Ухтомским и позднее развито
применительно к психологии A.B. Запорожцем и А.Н. Леонтьевым,
А. Р. Лурией и др. В качестве примера таких органов A.A. Ухтомский
указывал на парабиоз и доминанту, то есть на определенные текучие
функциональные состояния организма, и характеризовал их, как
некоторое «интегральное целое», «сложный симптомокомплекс».
Если внимательно вчитаться в тексты, посвященные этим
явлениям, можно обнаружить, что доминанта описывается то на языке
физиологии (как достаточно стойкое возбуждение, протекающее в
центрах в данный момент и приобретающее значение
господствующего фактора в работе центров), то на языке поведения и даже
психологии. По A.A. Ухтомскому, внешним выражением
доминанты является стационарно поддерживаемая работа, или рабочая поза
организма, подкрепляемая в данный момент разнообразными
раздражениями и исключающая для данного момента другие работы
и позы9. В этой же работе отмечено и своеобразное внутреннее
выражение доминанты, переживание доминанты в виде сокращенного
символа (психологическое воспоминание). «В связи с этим прежняя
доминанта переживается или очень сокращенно, с весьма малой
инерцией — одними церебральными компонентами, или она
переживается со всей прежней инерцией, надолго занимая собою работу
центров и вытесняя в них прочие реакции»10.
Доминанта не только является нормальным рабочим
принципом нервных центров, но ей принадлежит существенная роль в
процессе образования реакций на среду.
9 См.: Ухтомский A.A. Принцип доминанты // Новое в рефлексологии и
физиологии нервной системы. М., 1925. С. 60—66.
10 Там же.
174


Таким образом, A.A. Ухтомский характеризует доминанту как
временный функциональный орган. Этот орган, как бы
экстрацеребральный, внешний по отношению к мозгу, управляет его
работой и воздействует на нервные центры. Со своей стороны мозг
также может бороться с доминантами, «не атакуя их непосредственно,
но создавая новые компенсирующие доминанты в центрах»11.
Вводя понятие подвижного органа, A.A. Ухтомский
предупреждал против привычного связывания этого понятия с
представлением о морфологически сложившемся, статически постоянном
образовании. Он писал, что органом может быть всякое временное
сочетание сил, способное осуществить определенное достижение12.
Но все же известный оттенок двойственности в описаниях
A.A. Ухтомского присутствовал. То есть одна и та же реальность
рассматривалась и как физиологическое, так сказать
субстратное, и как психологическое — чисто функциональное
образование. Такая двойственность нередко возвращала исследователей
к прежним попыткам прямого соотнесения (наложения)
структуры и функции. В качестве иллюстрации этого могут быть
указаны трактовка доминанты как «корроборации возбуждений» и
как «интегрального образа», «желания» или даже «внимания на
лицо другого»; трактовка П.К. Анохиным акцептора действия как
«мозгового механизма» и как «взгляда в будущее».
Наибольшее развитие в физиологии идея функциональных
органов получила в теории построения движений H.A. Бернштей-
на. К числу функциональных органов он отнес живое движение и
предметное действие. Живое движение в его теории
рассматривается не только как функция скелетно-мышечного аппарата, но и
как особый функциональный орган, обладающий собственными
морфологическими свойствами (биодинамическая ткань), а также
свойствами реактивности (позже A.B. Запорожец обнаружил в
движении и свойства чувствительности) и подчиняющийся законам
эволюции и инволюции. «Живое движение» не только свойство
«живого вещества» (В.И. Вернадский), но и условие
существования последнего. Только вместе они могут породить «живую душу».
Нужно сказать, что отмеченная выше двойственность в
трактовке функциональных органов есть и в трудах H.A. Бернштейна. Он
объединил в одной концептуальной схеме синергетический
уровень с предметным и символическим уровнями построения
движений. Видимо, на первых порах подобная двойственность в их
трактовке была неизбежной, а возможно, и полезной.
11 Там же.
12 См.: Ухтомский A.A. Парабиоз и доминанта // Ухтомский А., Васильев Л.,
Виноградов М. Учение о парабиозе. М., 1927. С. 149.
175


В психологии идея функциональных органов получила
дальнейшее развитие в исследованиях А.Н. Леонтьева, который
отметил ряд присущих им существенных свойств. По А.Н. Леонтьеву,
они «функционируют так же, как и обычные морфологически
постоянные органы; однако они отличаются от последних тем, что
представляют собой новообразования, возникающие в процессе
индивидуального (онтогенетического) развития»13.
Специфическая особенность этих новообразований состоит в том, что, раз
сложившись, они далее функционируют как единое целое, они
прочны, устойчивы. «Указанные особенности позволяют
рассматривать эти прижизненно складывающиеся образования как
своеобразные органы, специфические отправления которых и
выступают в виде проявляющихся психических способностей
или функций»14. Многочисленные исследования, выполненные
А.Н. Леонтьевым, свидетельствуют о том, что функциональные
органы индивида имеют деятельностную природу, они
формируются в ходе овладения человеком миром созданных
человечеством предметов и явлений. А.Н. Леонтьев более четко
дифференцирует психические отправления соответствующих органов
и их материальный субстрат. Мысль его состоит в том, что
одновременно с формированием высших, специфически
человеческих психических процессов формируются и осуществляющие их
функциональные органы мозга15.
Таким образом, понимание психического как органа,
предложенное A.A. Ухтомским и А.Н. Леонтьевым, следует оценить как
важнейший шаг на пути разработки, если можно так выразиться,
антиредукционистских представлений о психике как реальности
особого рода. Эта реальность должна обладать свойствами органа,
имеющего экстрацеребральные характеристики и собственные
закономерности формирования, а также обеспечиваться
определенными интрацеребральными механизмами.
Такое решение вопроса сохраняет возможность не только
дальнейшей дивергенции, но, к сожалению, и смешения (а то и
подмены) психологических исследований высших психических
процессов, имеющих деятельностную, в известном смысле,
экстрацеребральную природу, и физиологических исследований
механизмов функциональных органов мозга (интрацеребральных по
преимуществу). Функциональный орган индивида как бы вновь
помещается в мозг и приобретает свои морфофизиологические
особенности и свойства. Другими словами, проблема взаимоот-
13 Леонтьев Л.H. Проблема развития психики. М., 1972. С. 412.
14 Там же.
15 Там же. С. 540.
176


ношений функциональных органов индивида и функциональных
органов нервной системы не получила до настоящего времени
достаточно определенного решения. Последние не только слишком
часто отождествляются друг с другом. О существовании и
психологических свойствах первых забывается вовсе, а функциональные
органы нервной системы идентифицируются с теми или иными
психологическими процессами, функциями или способностями.
В соответствии с такой логикой нейрональные механизмы мозга
наделяются свойствами предметности, в них ищутся
информационно-содержательные отношения, отрицается реальность
субъективного, психического, а мозг объявляется предметом психологии.
Между тем психическое, в соответствии со смыслом понятия
«орган индивидуальности» и даже «подвижный орган нервной
системы», должно быть понято не только как функция, а именно
как развивающийся функциональный орган, что ставит задачу
теоретического конструирования психики (и сознания) как
реальности. И такая работа уже началась.
Черты функциональных органов обнаруживаются не
только в двигательных актах, но и в системе когнитивных процессов.
Например, память или восприятие также представляют собой
действия, каждое из которых реактивно, эволюционирует и ин-
волюционирует. Правда, эти действия сложнее наблюдать,
фиксировать и воспроизводить повторно, чем внешнее движение.
Однако подобно тому как движение, рассматриваемое как орган,
нельзя полностью редуцировать к кинематическим цепям,
скелетной мускулатуре — в нем обязательно остается что-то сверх
этого, — нельзя и восприятие, рассматриваемое как действие,
полностью редуцировать к телесному глазу. Различные системы
сенсорного и перцептивного обучения ориентированы в большей
степени на социокультурные нормы, чем на анатомоморфологи-
ческие и физиологические свойства органов чувств. Не случайно
при изучении моторики и перцепции наиболее впечатляющие
результаты были получены в тех случаях, когда исследователи в
значительной степени отвлекались от морфофизиологического
механизма этих процессов.
Результаты исследований движений, восприятия, памяти,
мышления все чаще излагаются в виде иерархически или гетерар-
хически организованных функциональных блок-схем,
когнитивных карт и структур, логико-математических конструкций. Все
это свидетельствует о том, что современная психология ищет
новый язык выражения и описания психической реальности.
Следовательно, не только к моторной, но и к когнитивной
сфере можно подходить как к органу или органам, организованным
177


в более или менее сложную систему. Эти органы вполне реальны,
они развиваются, функционируют, распадаются,
восстанавливаются по особым законам. Вместе с тем эти органы обладают
свойством предметности (восприятие чего, память на что, внимание к
чему, мышление о чем). Их нельзя непосредственно осязать,
ощупать, хотя они так же, как и орудия труда, входят в схему нашего
тела. Мы знаем зону досягаемости руки, длину шага, величину
прыжка, скорость бега. Мы также хорошо знаем остроту зрения,
тонкость различения, возможности памяти, степень собственной
разумности, хотя, конечно, возможны и ошибки, и иллюзии. Эта
построенная индивидом система органов, орудий, вступающая в
идеальный контакт с реальностью, необходима субъекту для
проигрывания определенных вариантов поведения и деятельности.
Сказанное справедливо не только по отношению к процессуальной
стороне когнитивной или исполнительной деятельности: ведь даже
остановка может рассматриваться как накопленное движение, его
симультанный слепок, образ, обладающий, однако,
энергетическим зарядом и способный развернуться в новое движение.
Поэтому не лишено оснований высказывание О. Мандельштама о том,
что образы и представления — это такие же органы, как печень и
сердце. Мы еще раз подчеркиваем, что все эти органы обладают
свойствами предметности, осмысленности, направленности и
характеризуются пространственно-временной определенностью16.
Введение указанных представлений создает благоприятные
условия для выделения, изучения, анализа и конструирования дея-
тельностных (например, исполнительных, когнитивных)
функций сознания и его состояний (например, аффективных) именно
как функциональных органов, систем и структур. Опыт изучения
таких функциональных органов, как живое движение,
предметное действие, интегральный образ, установка, чувства, показал,
что они имеют деятельностную природу; характеризуются
определенной системой значений (предметных, операциональных,
концептуальных); смысловым строением; собственной
биодинамической, чувственной и эмоциональной тканью; имеют
историю своего становления и развития, то есть они эволюционируют
и инволюционируют; характеризуются реактивностью и
чувствительностью; обладают собственными
пространственно-временными свойствами (хронотоп). Наконец, в развитии этих
прижизненно складывающихся новообразований наблюдаются весьма
сложные взаимоотношения между консервативными (структур-
16 См.: Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Проблема объективного метода в
психологии.
178


ными) и активными, динамическими, текучими
(функциональными) свойствами. Другими словами, в психологической науке
появились свои анатомия, морфология, синтаксис, семантика и
прагматика. Психическая реальность по сложности оказалась не
менее (если не более) сложной, чем реальность физиологическая.
Она выступила как система функциональных органов индивида,
своего рода «духовный организм», имеющий не менее сложное
строение и представляющий собой не менее увлекательный и
имеющий практическое значение объект исследования, чем мозг.
Таким же организмом является и индивидуальное сознание,
порождаемое в совокупной деятельности индивидов и
становящееся органом этой деятельности. На определенных этапах развития
или в определенных обстоятельствах сознание может отслоиться,
автономизироваться от деятельности, от породившего его
социума. Как и всякий другой орган, сознание может быть здоровым,
больным, лучше или хуже обслуживать деятельность, а отделяясь
от нее, становиться ее фантомом или фантомом индивида.
Нельзя сказать, что подобное представление о сознании и
психике упрощает задачу их изучения. Оно скорее задает
такому изучению новое направление. Движение в этом направлении
требует создания особого концептуального аппарата, новых
методических, в том числе и технических, средств исследования:
вычислительной техники, электрофизиологического
оборудования и т. д. Нужно со всей определенностью подчеркнуть, что
представления о функциональных органах индивида развиты
неизмеримо богаче, чем представления о реализующих их
физиологических функциональных системах и органах. Говоря об
этом, мы вовсе не имеем в виду то, что представления о
последних расплывчаты и аморфны. Физиологические методы развиты
не меньше, чем методы психологические. Мы хотим лишь
сказать, что представления об органах индивида и об органах
нервной системы развиваются относительно независимо друг от друга.
Между ними необходимо наводить концептуальные мосты. Нам
представляется, что развиваемый нами подход к изучению
состояний и функций сознания, шире — к изучению психической
реальности, открывает новые возможности и перспективы в
установлении законосообразных связей внутри единого телесного и
духовного организма, способствует преодолению примитивного
разделения души и тела. Залогом такого преодоления является
дальнейшее развитие физиологии активности, нейрофизиологии,
в которых накоплено значительное число данных о работе
физиологических функциональных органов, систем и структур. Однако
последние пора бы уже начать сопоставлять не с бесструктурны-
179


ми и аморфными психическими феноменами, процессами,
функциями, а с реальными живыми функциональными органами,
структурами психической деятельности.
Имеющийся опыт комплексного изучения психологических
и физиологических функциональных органов свидетельствует о
том, что в их совместной работе со всей очевидностью
выступает сложнейшее единство духовных и телесных сил. Предметное
движение и действие насквозь пронизано когнитивными, в том
числе и решающими, операциями. Равным образом, решение
пронизано ориентировочными, моторными операциями17. И та,
и другая функциональная структура выступает как распределение
активностей в пространстве и времени, как временное сочетание
сил, способное осуществить определенное достижение. Для
дальнейшей характеристики этих явно кентаврических образований
необходимо совместное изучение как психологических
функциональных органов, так и физиологических функциональных
систем, обеспечивающих их работу. Однако непременным условием
продуктивности имеющихся методов регистрации
физиологических функциональных систем является подчинение их анализу
предметностей психической реальности.
При такой организации исследований, когда достаточно
детально (на психологическом уровне исследования) представлена
функциональная структура (например, перцептивных,
опознавательных, мнемических действий, или информационного поиска,
информационной подготовки и принятия решения), в рамках
исследования именно этих структур подбираются адекватные
психофизические и психофизиологические методы, пригодные для
выделения физиологических функциональных систем,
обеспечивающих их осуществление. Здесь оказываются в высшей степени
полезными различные методы регистрации движений глаз,
внутренней речи, электроэнцефалографии, электромиографии,
вызванных потенциалов, методов томографии, термографии и т. д.
Перечисленные методы дают возможность поэтапного изучения,
становления и реализации соответствующих действий.
На основе использования таких методов успешно выделяется
номенклатура физиологических функциональных систем,
участвующих в реализации соответствующих действий (в том числе
и умственных), определяется последовательность их включения и
уровень активации каждой из них. При этом условии
использование физиологических индикаторов позволяет не только верифи-
17 См.: Гордеева НД.У Зинченко В.П. Функциональная структура действия. М., 1982;
Гордон В.М., Зинченко В.П. Структурно-функциональный анализ психической
деятельности // Системные исследования. Ежегодник АН СССР 1978. М., 1978.
180


цировать гипотезы о строении деятельности, о типах сочетания
конституирующих ее компонентов, но и оказывается также в
высшей степени эвристически полезным, то есть служит основанием
для выдвижения новых гипотез.
В контексте исследований сознания нужно остерегаться
широко распространенного заблуждения относительно того, что-де
физиологические индикаторы дают объективную информацию
о субъективных явлениях, протекающих интрацеребрально и
доступных интроспекции, и тем самым позволяют якобы
контролировать, верифицировать последнюю. На деле, даже когда
мы говорим о функциональных органах, эти органы могут быть
интерпретированы совершенно различным образом: либо как
интрацеребральные образования, либо так, как их понимали
A.A. Ухтомский, H.A. Бернштейн, А.Н. Леонтьев, а именно, что
эти органы являются экстрацеребральными как по
происхождению, так и по способам функционирования (ср. «глаз телесный и
глаз духовный или око души»). Но все-то дело в том, чтобы
понять совершенно особую телесность духовного глаза. Интересно,
что даже бессознательное Фрейд логикой дела был вынужден
считать метапсихическим (то есть натурально не локализуемым в
глубинах индивидуального организма).
Напомним мысль Маркса о том, что все эти органы
индивидуальности существуют как «общественные органы». Поэтому-
то они не могут быть погружены в глубины мозга или в тайны
бессознательного, хотя они, конечно, обеспечиваются
соответствующими физиологическими механизмами и
функционируют не только на сознательном, но и на бессознательном уровне.
Общественная природа функциональных органов индивида
означает вместе с тем и их надындивидуальный характер. Маркс
говорил о глазах и ушах, что это «органы, которые отрывают
человека от пут его индивидуальности, превращая его в зеркало и
эхо вселенной»18. Следовательно, функциональные органы
одновременно индивидуальны и надындивидуальны, предметны и
идеальны, чувственны и сверхчувственны. Именно такими
свойствами характеризуется сознание.
Включение в контекст исследований сознания представлений
о функциональных органах индивида, наделение таких органов
свойствами телесности, отличной от телесности анатомоморфо-
логических органов и тканей весьма существенно для разработки
фундаментальных проблем развития человека и его способностей.
Поясним это.
18 Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 1. С. 75.
181


Дело в том, что существует интересное противоречие в
индивидуальном развитии организма и психики. С одной стороны,
известно, что каждая новая стадия онтогенеза закрывает прежние
степени свободы (В.Г. Мейен). С другой — мы убеждены в
безграничности возможностей индивидуального развития. Примером
может служить развитие фонематического слуха. Ухо младенца,
если можно так выразиться, открыто для усвоения
фонематического строя любого из 7000 языков, существующих на Земле.
Однако очень скоро, по мере усвоения родного языка створки
закрываются, выделение фонем чужого языка становится
трудной задачей (столь же трудной, как и освоение родного языка при
длительном дефиците общения в раннем возрасте). Ее решение
тем не менее возможно. Для этого необходима организация
специальной деятельности и общения, с помощью которых
преодолевается возникшая в ходе развития «глухота» к фонематическому
строю чужого языка. Другими словами, строится новый орган
индивидуальности. Приводя этот пример, мы хотели пояснить, что
означает уменьшение числа степеней свободы. В усвоении языка,
как и в усвоении движений, происходит преодоление и вместе с
тем ограничение и уменьшение избыточных степеней свободы,
имеющихся в анатомоморфологических органах.
Противоположная тенденция наблюдается при построении
органов индивидуальности. Например, образ мира как интегральный
орган индивида обладает свойствами открытости. С увеличением
числа образов нарастает свобода оперирования (манипулирования)
ими. Это же относится к действию, памяти, языку, мышлению, где
также с совершенствованием этих процессов увеличивается число
степеней свободы, выражающееся, в частности, в повышении их
инвариантности по отношению к условиям их осуществления.
Предельный случай — нравственная свобода личности, позволяющая
ей сохраниться как таковой в любых, даже в самых нечеловеческих
условиях, в том числе и победить свой телесный организм со всеми
присущими ему слабостями. Внешней несвободе телесного
организма противостоит внутренняя свобода человеческого духа.
С учетом этих соображений проблематика развития
человеческих способностей, шире — всестороннего развития личности,
выступает двояко. Во-первых, необходима система мер,
препятствующих по крайней мере преждевременному «окостенению»
или атрофии избыточных степеней свободы телесного организма.
Во-вторых, не менее важна разработка системы приемов,
направленных на развитие, сохранение и умножение степеней свободы
функциональных органов индивида, то есть приемов развития
духовного организма.
182


При такой постановке проблемы развития человека
приобретают новое звучание концепции сензитивного периода развития,
зоны ближайшего развития, амплификации (в
противоположность симплификации) детского развития, роли ведущей
деятельности в том или ином периоде возрастного развития ребенка и
подростка, разработанные H.A. Бернштейном, Л.С. Выготским,
A.B. Запорожцем, А.Н. Леонтьевым и Д.Б. Элькониным. В их
трудах заложены основы будущей теории развития человека и
практики установления его норм. В такой теории оппозиция
биологического и социального должна будет уступить место интеграции
телесного и духовного, природного и социокультурного в
человеке. Анатомоморфологические органы, особенности их строения и
функционирования, конечно же, выступают в качестве
важнейших природных задатков индивида. На их основе под
определяющим влиянием деятельности и общения формируются и
развиваются функциональные органы индивида, то есть способности,
которые в соответствии с этимологией этого слова следует
понимать именно как способы деятельности.
Представители всех наук, участвующих в междисциплинарных
исследованиях сознания, должны учитывать наличие сложной
системы взаимоотношений между функциональными и анатомо-
морфологическими органами, в том числе и противоположность
динамики их развития. Сказанное в полной мере относится и к
представителям технических наук, многое делающих в области
моделирования отдельных функций сознания. Для технических
специалистов представления о функциональных органах вполне
естественны. Более того, им относительно безразлично, в каком
материале эти органы или функции могут быть реализованы. Они
с легкостью отказываются от одного и используют другой, лишь
бы результат был достигнут. Весь вопрос состоит в том,
насколько полно они себе представляют свойства моделируемого органа
(будь то целесообразное движение, распознавание образов,
искусственный интеллект и т. п.). Но даже когда эти представления
не полны, такая работа, несомненно, полезна. Н.Е. Введенский
когда-то писал: «К сожалению, построения живого мира
настолько сложны и оригинальны, что смысл их выясняется
обыкновенно лишь после того, как физики и техники придут
другими путями к тем же результатам»19. Но он же предупреждал, что,
наблюдая за деятельностью какой-либо ткани или органа, «не
следует упускать из виду, что каждый раз имеют дело с живыми
19 Введенский Н.Е. Физиологическое явление с биологической точки зрения //
Сеченов И.М., Павлов И.П., Введенский Н.Е. Физиология нервной системы. Т. 1.
М., 1952. С. 574.
183


единицами, поставленными в своей деятельности в условия,
общие для всех живых организмов»20. Даже у естествоиспытателей
возникает большой соблазн по аналогии с техническими
устройствами рассматривать тот или иной орган или функцию как
механизм, предназначенный только для известной работы, то есть вне
контекста его жизнедеятельности. Примером может быть
удручающе унылое сходство между когнитивными метафорами,
используемыми в информатике, вычислительной технике, и
компьютерными метафорами, используемыми в когнитивной психологии.
Создается впечатление, что описываемые с их помощью функции
и функциональные органы действительно тождественны.
Конечно, если под сознанием понимать содержание кратковременной
памяти, то им обладает и компьютер.
О ничтожном научном значении моделей с изолированным
положительным результатом писал H.A. Бернштейн. Сам он
распространил на проблематику моделирования выдвинутый им
ранее принцип равной простоты. Этот принцип
предполагает воспроизведение серии или континуума функций организма
с одинаковым с ним распределением доступности или качества
их выполнения21. Реализация принципа равной простоты может
быть успешной лишь при действительно совместной работе
представителей различных наук, к тому же понимающих друг друга.
На нынешнем уровне взаимопонимания трудно договориться
даже о разумной программе междисциплинарных исследований,
поскольку не только моделирование, но и исследования форм,
состояний, функций и механизмов сознания ведутся вне общего
контекста и дают, выражаясь словами H.A. Бернштейна,
изолированные положительные результаты, которые чрезвычайно трудно
«склеиваются» друг с другом.
Подведем некоторые предварительные итоги. В качестве
концептуальной основы междисциплинарных исследований
сознания мы выдвинули методологическую идею трактовки сознания
как «духовного организма», оснащенного функциональными
органами. Мы попытались взглянуть на сознание как на нечто
работающее, «участное» в бытии и существенное в жизни. Кроме
того, мы попытались убедить читателя в значимости этой идеи
для практики воспитания и развития человека, а также для
техники, в частности для развертывающихся работ в области создания
интеллектуальных систем.
20 Там же. С. 566.
21 См.: Бернштейн H.A. Очерки по физиологии движений и физиологии
активности. М., 1966. С. 271-272.
184


* **
Теперь мы подходим к последнему и, пожалуй, самому трудному
пункту наших размышлений. Необходимо выполнить
теоретический анализ структуры и строения сознания, исходя из
заявленной выше методологической концептуальной схемы. Проблема,
которую мы будем обсуждать ниже, состоит в том, возможно ли
нечто оформленное противопоставить «потоку сознания», когда
мы имеем дело не с омертвевшими и окостеневшими, а с его
живыми формами. В контексте этого обсуждения мы будем
постоянно возвращаться к проблеме наблюдаемости-ненаблюдаемости
сознательных явлений.
При обсуждении этой проблематики полезно последовать за
А.Н. Леонтьевым, который, продолжая линию исследований
сознания, намеченную Л.С. Выготским, поставил вопрос о том, из
чего образуется сознание, как оно возникает, каковы его
источники22. Последние он назвал «образующими сознания». Таких
образующих, согласно А.Н. Леонтьеву, три: чувственная ткань
восприятия (или образа), значение и смысл. Добавление чувственной
ткани к значению и смыслу представляет собой несомненное
достижение в анализе сознания по сравнению с Л.С. Выготским
и ГГ. Шпетом. Вместе с тем нельзя не отметить, что такой
подход имеет основания в традиционной интроспекционистской
психологии. А.Н. Леонтьев включил в число образующих лишь
такие, которые в большей или меньшей мере доступны
самонаблюдению, хотя в контексте теории восприятия, развивавшейся
А.Н. Леонтьевым, чувственная ткань образа дана в
самонаблюдении менее полно, чем сам образ или перцепт. В ней есть
элементы неосознанности, недосказанности, недоназванности (ср.
с художественным образом В. Набокова: «прелесть недоназван-
ного мира»). Если сравнить пары «чувственная ткань — образ» и
«смысл — значение», то чувственная ткань по степени рефлекти-
рованности ближе к смыслу, а образ — к значению.
В целом путь анализа строения сознания, избранный А.Н.
Леонтьевым, нам представляется продуктивным. Однако возникает
проблема достаточности (полноты) трех образующих, их
координации при взаимном сосуществовании как в процессах
формирования и развития сознания, так и в процессах его
функционирования. Нельзя обойти и проблему источника происхождения
каждой из образующих сознания. Последняя проблема не
является совершенно новой. Для ее решения многое сделано Л.С.
Выготским, A.B. Запорожцем, А.Н. Леонтьевым и др.
См.: Леонтьев Л.H. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1977.
185


Сознание, построенное на основе трех образующих,
выделенных А.Н. Леонтьевым, если можно так выразиться, недостаточно
онтологично. В нем полно представлен рефлексивный слой и
недостаточно — слой бытийный, жизненный. Можно даже
упрекнуть А.Н. Леонтьева в определенной непоследовательности:
деятельность, согласно А.Н. Леонтьеву, — источник сознания, но
она сама не входит в число его образующих. Правда, по поводу
такого упрека можно возразить, что образующие — это элементы
структуры сознания; образующие — это составляющие, а не
порождающие. Однако нам представляется, что при анализе
живого, постоянно строящегося сознания различение образующих и
порождающих весьма и весьма относительно.
Связь индивидуального сознания с бытием обеспечивается
смыслом, который сам укоренен в бытии так же, как связь
индивидуального сознания с общественным обеспечивается
значением, имеющим общественную природу. Понятие смысла
указывает на то, что индивидуальное сознание несводимо к безличному
знанию, что оно, в силу принадлежности живому субъекту и
реальной включенности в систему его деятельностей, всегда
страстно, короче, что сознание есть не только знание, но и отношение к
бытию, деятельности, самому сознанию. Понятие значения
фиксирует то обстоятельство, что сознание развивается не в условиях
робинзонады, а внутри некоторого исторически
кристаллизованного опыта деятельности, общения, мировосприятия — культуры в
широком смысле слова, который необходимо индивиду не только
присвоить, но и развить. Однако, каковы бы ни были успехи
индивида в развитии культуры, объяснение социальной жизни не
может быть сведено к индивидуально-психологическим
закономерностям. Например, ГГ. Шпет, отстаивая объективное,
независимое от индивида значение осуществляемых в истории идей,
указывал, что именно в самом их осуществлении эмпирическими
субъектами и дает о себе знать психологический аспект. ГГ. Шпет
предложил интересный вариант объединения индивидуальных
смыслов и социальных значений в некотором едином
образовании. Он пишет: «Культурное явление, как выражение смысла,
объективно, но в нем же, в этом выражении есть сознательное или
бессознательное отношение к этому "смыслу", оно именно —
объект психологии. Не смысл, не значение, со-значение,
сопровождающее осуществление исторического, субъективные реакции,
переживания, отношение к нему — предмет психологии»23. Напомним,
что позже Л.С. Выготский предлагал рассматривать значение как
Шпет Г.Г. Введение в этническую психологию. Вып. 1. М., 1927. С. 11.
186


единицу анализа психики, наделяя, правда, его и чертами смысла.
Аналогичным образом А.Н. Леонтьев предлагал в качестве такой
единицы рассматривать смысл, наделяя его и чертами значения.
Продолжая линию исследований ГГ. Шпета, U.C. Выготского,
А.Н. Леонтьева, направленных на онтологизацию представлений
о сознании (включая введение чувственной ткани в число его
образующих), мы сочли необходимым дополнить три образующие
еще одним элементом структуры сознания и включить в их
число биодинамическую ткань деятельности и действия.
Биодинамическая ткань несет не только образующие, но и порождающие
функции, о чем будет сказано несколько ниже.
В новой схеме значение и смысл образуют рефлексивный или
рефлексивно-созерцательный слой сознания. В соответствии с
идеей А.Н. Леонтьева чувственная ткань участвует в образовании
сознания как целого. Она участвует и в рефлексивном слое. Это
бесспорно. На наш взгляд, ее главная функция состоит в
образовании другого слоя сознания, а именно бытийного или событий-
но-деятельностного, который образуется не только на основе
чувственной, но и на основе биодинамической ткани действия или
деятельности.
В итоге мы получаем двухслойную уровневую структуру
сознания и четыре единицы его анализа. Сама по себе идея уровневого
анализа сознания не нова, она восходит еще к 3. Фрейду. Новыми
являются уровни, по отношению к которым различение на
сознательное и бессознательное лишено смысла. Новым также
является наполнение уровней такими образованиями, или единицами
анализа, каждая из которых в принципе доступна исследованию,
хотя каждая из них в существенно разной степени доступна
внешнему наблюдателю и в разной степени доступна самому субъекту
сознания и действия.
Вводя бытийный и рефлексивный уровни сознания, следует
воздержаться от характеристики этих уровней в терминах
высший — низший, главный — подчиненный. Каждый из них
выполняет свои функции и при решении различных жизненных задач
может доминировать либо один, либо другой.
Прежде чем давать характеристику предлагаемой структуры
сознания и конституирующих ее единиц, следует обосновать
необходимость включения биодинамической ткани в число
образующих и показать ее порождающую роль по отношению к
образующим, выделенным А.Н. Леонтьевым.
Вернемся к проблеме бытийного слоя сознания. Культурно-
историческая теория развития сознания и психологическая
теория деятельности давно шли к постановке этой проблемы. В них
187


заложены основы построения деятельной и деятельностной
трактовки сознания (имеется в виду конкретно-психологический, а
не философский аспект проблемы). Это отражено и в названии,
и в содержании последней книги А.Н. Леонтьева: «Деятельность.
Сознание. Личность». Тем не менее он не включил действие (его
биодинамическую ткань) в число образующих сознания.
Предложенные им образующие носят преимущественно не деятельност-
ный, а отражательный характер. Хотя мы, конечно, помним, что
акты отражения А.Н. Леонтьев понимал как формы деятельности
и действия. Равным образом он вслед за Л.С. Выготским и
значение трактовал не как вещь, а как процесс. Но деятельностный
характер выделенных им образующих недостаточно эксплицирован.
Одна из причин этого состоит в том, что не указан их общий
источник. Таким источником, выполняющим системообразующую
или, точнее, формообразующую функцию в онтогенезе, является
предметное и социальное (совокупное) действие. Именно в нем
заключены движущие силы развития сознания в целом и каждой
из его образующих в отдельности. Это же справедливо и для
социума, для исторического развития сознания. Здесь, по словам
Г.Г. Шпета, социальный коллектив выступает как «субъект
совокупного действия», психологическая природа которого
раскрывается в «общной субъективной реакции коллектива» на все
объективно совершающиеся явления природы и его собственной
социальной жизни и истории24. По словам Г. Г. Шпета, нигде так
ярко не сказывается психология народа, как в его отношении к
им же созданным духовным ценностям.
Включение совокупного действия индивида в число
образующих сознания необходимо еще и потому, что оно выполняет не
только порождающие, но и преобразующие функции одних
единиц структуры сознания в другие. В качестве примера можно
указать на то, что значение в принципе не может быть выведено из
чувственной ткани. Между ней и значением должно быть еще
нечто, опосредствующее переход одного в другое. Сказанное
справедливо и для взаимоотношений и взаимопереходов значений и
смыслов, между ними тоже должно быть нечто, опосредствующее
трансформацию одного в другое. Таким же очевидным примером
является невозможность непосредственной трансформации
памяти в интеллект.
Таким образом, в психологической теории деятельности
достаточно полно представлены отражательный (когнитивный) и
24 Там же. С. 10—12; см. также: МитюшинАЛ. Психологические взгляды ГГ.
Шпета // Вестник Московского университета. Серия: Психология. 1988. № 1.
188


рефлексивный пласты сознания, но не представлены во всей
необходимой полноте событийный и предметно-деятельностный.
Необходимо дальнейшее развитие идеи А.Н. Леонтьева, то есть
дальнейшее «заземление» проблемы сознания и поиск еще
одного нового «прибора», который можно было бы поставить между
изучаемым явлением и наблюдателем. Как указывалось выше,
функцию такого «прибора» может выполнить действие
субъекта, обладающее порождающими свойствами. В движении живого
«мыслящего тела» мыслители постулировали наличие элементов
памяти, предвидения, оценки и даже сознания (ср. сознательные,
произвольные движения). Ранний Выготский локализовал
«моменты» сознания в поведении и писал, что «сознание есть
проблема структуры поведения»25. Более того, он утверждал: «Кто
разгадал бы клеточку психологии — механизм одной реакции — нашел
бы ключ ко всей психологии»26. Этот ход мысли Л.С. Выготского
свидетельствует о том, что выявление структуры поведения, а в
современной (и в более старой) философской, психологической
и даже физиологической терминологии — структуры действия —
является полезным для исследования сознания. Л.С. Выготский
ссылается также на У. Джеймса, в блестящем анализе
показавшего, что ничто не заставляет нас принимать факт
существования сознания как чего-то отделенного от мира. Напомним, что и
3. Фрейду приходилось защищать «принцип реальности» по
отношению к сознанию и к бессознательному и, более того,
натурализовать эти явления. Известно, что принцип реальности был
выдвинут Фрейдом как оппозиция эпифеноменализму.
Деятельность, в которой рождается сознание, оказывающее
на нее обратное влияние, — это «социальная материальность»27.
А действие — это не только элемент структуры деятельности, но
и исходная единица анализа человеческой психики и сознания,
клеточка, понимаемая как неразвитое начало развитого
целого, источник новообразований, возникающих в психике и
сознании28. В психологической теории деятельности, в теории
перцептивных действий имеются данные о том, что чувственный образ
является производным от предметного действия. Это
естественно, так как самое действие обладает не только биодинамической,
но и чувственной тканью. В действии рождаются не только обра-
25 Выготский Л.С. Собрание сочинений. Т. 1. С. 83.
26 Там же. С. 407.
27 См.: Философские проблемы деятельности (материалы «круглого стола») //
Вопросы философии. 1985. № 5.
28 См.: Зинченко В.П., Смирнов С.Д. Методологические вопросы психологии. М.,
1983.
189


зы, но и предметные и операциональные (а в коммуникативном
действии и вербальные) значения и смыслы. Известно, что
способ действия (операция) является живым отображением
предмета, на который направлены движения. С другой стороны, ощутить
направление движения, в котором вещь уже движется сама по
себе, — значит увидеть ее смысл.
Мы не будем анализировать структуру действия, его
генеративные свойства и условия возникновения значений и смыслов,
приобретающих затем известную автономию, что и дает основания
для выделения рефлексивного слоя сознания. Это специальная
тема. Отметим лишь, что в действии, конституирующем
бытийный слой сознания, также есть место для рефлексивных
процессов. Даже анализируя движение, мы находим в нем два вида
чувствительности: чувствительность к ситуации и чувствительность к
возможностям осуществления самого движения. Указанные виды
чувствительности чередуются друг с другом в интервале 150—
250 мс29, что дает возможность оценивать и учитывать текущие
изменения в ситуации и в возможностях действования. Чувственная
и биодинамическая ткань, образующая бытийный слой сознания,
выполняет важнейшие функции, связанные не только с
освоением, но и с преодолением пространственно-временных свойств
реальности. Это происходит благодаря их обратимости.
Биодинамическая ткань разворачивающегося во времени движения, то
есть предметно-временной рисунок действия, трансформируется
в предметно-пространственный рисунок образа. Именно такая
обратимость дает возможность субъекту действия подняться над
ситуацией, оценить ее не по частям, а в целом, и совершить не
ситуативное, а разумное действие. Разумеется, в бытийном слое
сознания представлены и смысловые аспекты деятельности.
Известно, что в действиях решаются задачи, имеющие смысл
для субъекта. При этом смысл содержит в себе некоторые
существенные черты строящейся программы действия. Это означает,
что смысл предшествует выполнению актуального действия, а
тем более — построению нового действия. Можно сказать
сильнее — сцепление отдельных действий в поведение и деятельность
обеспечивается не мыслью, а смыслом. Когда смысл исчезает, мы
получаем не полноценную деятельность, а полудеятельность, ее
иллюзорно-извращенные формы.
Значащие аспекты реальности также входят в бытийные слои
сознания в виде предметных, функциональных, ситуативных и
операциональных значений. В отличие от смысла значение вы-
См.: Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Функциональная структура действия. М., 1982.
190


растает из действия, точнее, из действий с объектами, поэтому-
то значение является обобщенным. Сказанное относится ко всем
формам значения, в том числе и к эстетическим,
трудновыразимым в слове. Б.М. Те плов, обсуждая природу музыкальных
значений, писал, что лейтмотив становится музыкальным средством
«только в том случае, если его "значение" будет для слушателя
вырастать из его выразительного действия, а не угадываться путем
чисто интеллектуального обобщения тех ситуаций, в которых он
выполняется»30.
В этом пункте мы переходим к динамическим
взаимоотношениям между смыслом и значением, которые наблюдаются в
рефлексивном слое сознания. Так же, как в бытийном слое
присутствуют рефлексивные компоненты, в рефлексивном слое
присутствуют компоненты активные, бытийные, деятельностные.
Действие в рефлексивном слое представляет собой связующее
звено между смыслом и значением, средство трансформации их
друг в друга. Реализация построенной программы приводит к
образованию значения. В случае его неполноты или неадекватности
эта программа утрачивает смысл и освобождает место для новых
смыслов. При решении сложных задач наблюдаются
противоположные и циклически совершающиеся процессы, состоящие в
означении смыслов и в осмыслении значений (в том числе и в их
обессмысливании). Именно в этом состоит важнейшая функция
сознания. При «голом» (или абсолютном) смысле оно не нужно
так же, как оно не нужно при абсолютной, не знающей ошибок
и заблуждений рациональности. Означить смысл — значит
задержать реализацию программы действия, мысленно проиграть ее,
продумать. Осмыслить значение, напротив, значит извлечь уроки
из осуществленной программы действия, включить ее в свой «дея-
тельностный арсенал» или отказаться от нее, начать искать новый
смысл и в соответствии с ним строить программу нового действия.
Нам важно подчеркнуть, что эти циклические и
противоположно направленные, идущие навстречу друг другу процессы не
осуществляются внутри и силами самого рефлексивного
сознания. Они связаны с действием, а через него с бытием, предметной
реальностью, ее пространственно-временными формами. Каждая
из образующих сознания обладает известными степенями
свободы, ограничению которых служит взаимодействие с другими31.
Наконец, вся эта система в норме работает как единое,
внутренне согласованное целое. Ее жизнестойкость объясняется тем, что
30 Теплое Б.М. Психология музыкальных способностей. М., 1947. С. 15.
31 См.: Зинченко В.П. Искусственный интеллект и парадоксы психологии //
Природа. 1986. № 2.
191


она обладает свойствами полицентризма и полифонии. Это
означает, что каждая из образующих сознания по ходу
функционирования может становиться ее смысловым центром, своего рода
доминантой, ставя себе на службу другие.
Вся проблема состоит в том, доступна ли такая система,
содержащая в себе, по словам Л.С. Выготского, утаенные пласты,
объективному научному исследованию. Рассмотрим с этой точки
зрения, насколько наблюдаемы, в том числе и «самонаблюдаемы»,
образующие сознания. С каким арсеналом методов наука может
подойти к их изучению? Начнем с бытийного слоя сознания, то
есть с биодинамической и чувственной ткани. Когда вводились
эти понятия, они содержали в себе оттенок метафоричности.
Сейчас это не так.
Биодинамическая ткань — это обобщенное наименование
для различных характеристик живого движения и предметного
действия, понимаемых в соответствии с воззрениями H.A. Берн-
штейна как функциональный орган индивида. Живое движение
существенно отличается от механического движения, что легко
обнаруживается человеческим глазом за 250—300 мс. Между тем
у исследователей лишь сейчас стали появляться средства для
выявления свойств живого движения, отличающих его от
механического. Одним из таких средств является построение технических
моделей живого движения, не отличимых, по крайней мере
человеческим глазом, от реального живого движения. Напомним, что
такое решение подобно решению давно поставленной задачи
создания искусственного интеллекта, который пользователь не смог
бы отличить от естественного человеческого интеллекта. Живое
движение — это живая форма, наблюдаемая по всему ходу
своего осуществления во времени и пространстве. Конечно, для его
наблюдения недостаточно проприоцептивной, кинестетической
чувствительности субъекта, зато этих видов чувствительности
достаточно для управления движением. Живое движение может
быть зарегистрировано со всей мыслимой для современной
биомеханики, биофизики, психофизиологии чувствительностью.
Сейчас имеется большое число методов регистрации траекторий,
скоростей, ускорений и других характеристик движения. Оно
может быть неоднократно воспроизведено после записи,
проанализировано по огромному числу параметров, характеризующих как
его пространственно-временные и предметные свойства, так и
его эффективность с точки зрения выполнения им целевых
функций. Этот инструментарий регистрации эффективно
используется в эргономике, робототехнике, спорте, балете и т. д. Построена
функциональная и биодинамическая классификация его видов,
192


предложено большое число функциональных, математических,
имитационных, робототехнических моделей. На основе
микроструктурного анализа выделены его микродинамические
характеристики, обнаружены волновые и квантовые свойства.
Таким образом, биодинамическая ткань живого движения и
предметного действия вполне доступна постороннему
наблюдателю и значительно менее доступна самонаблюдению.
Однако обрисованная выше легкость наблюдения живого движения и
его биодинамической ткани обманчива. Живое движение,
предметное действие имеют не только свою внешнюю,
легкодоступную наблюдению и регистрации форму. Они имеют, как и слово,
свои внутренние формы. Существенной составляющей
внутренних форм живого движения являются рефлексивные
компоненты, вырастающие из присущих ему двух видов чувствительности:
чувствительности к ситуации и чувствительности к самому
движению. Другими словами, в движении и действии есть
ненаблюдаемая онтология, о которой можно судить по их структурным
особенностям и результатам.
Чувственная ткань образа — это обобщенное наименование
для различных перцептивных категорий (пространство,
движение, цвет, форма и т. д.), из которых он строится. Например, для
зрительной системы известна последовательность их выделения
в шкале микрогенеза. Существуют интересные гипотезы о
процессах композиции и декомпозиции образа. Чувственной тканью
характеризуются не только предметный (отраженный или
порожденный) образ, но и образ движения и действия. Чувственная
ткань дана в самонаблюдении менее полно, чем
сформировавшийся предметный образ. Она не совпадает с перцептом, с
образом, уже отнесенным к какому-либо классу. Чувственная ткань
имеет своим источником реальный предмет или реальное
движение, но она вовсе не дана постороннему наблюдателю. Пользуясь
выражением Гегеля, чувственную ткань можно представить как
«бытие для себя» или «рефлектированность в себя».
Однако напомним, что, благодаря трансформации
чувственной ткани в биодинамическую, мы можем, по крайней мере
косвенно, заключать о свойствах первой, которая из бытия для себя
трансформируется в бытие для другого, в том числе и в
отчужденный от ее субъекта продукт.
Следующая образующая сознания — значение. Анализируя
ее, нужно учесть, что сами значения неоднородны. Существуют
предметные и операциональные значения, не фиксированные в
слове. К ним относят так называемые ручные понятия,
предметные обобщения, практические концепты, ситуативные значения
193


и т. п. Наряду с ними существуют вербальные, концептуальные в
собственном смысле слова значения. И те и другие в разной
степени даны в самонаблюдении. Первые могут в принципе быть
вербализованы, но это происходит далеко не всегда. Они (до
вербализации) даны субъекту в ощущениях умения нечто сделать,
выполнить или способности нечто понять. Эти ощущения не
всегда подотчетны и объяснимы, хотя они сами чаще всего не
являются «обманом чувств» или иллюзией. Посторонний
наблюдатель может судить об этом классе значений на основе косвенных
данных, то есть на основе анализа результатов тех или иных
действий, поступков или других поведенческих актов субъекта.
Вербальные значения, как и биодинамическая ткань, даны
постороннему наблюдателю (если они специально не утаиваются).
Они даны и в самонаблюдении, хотя здесь, как и по отношению к
чувственной ткани, возможны иллюзии, ложные интерпретации
и пр. Относительно данности вербальных значений
постороннему наблюдателю уместно сделать одно предостережение. С точки
зрения представлений, развиваемых в современной герменевтике,
абсолютное понимание в принципе недостижимо (иначе
прекратится развитие культуры). Именно это и является причиной
недостаточности слова как «прибора», который помещается между
наблюдателем и явлениями сознания, о чем писалось выше.
Внутренние формы слова, так хорошо выявленные ГГ. Шпетом, в
каждом отдельном случае требуют специальной и нелегкой
работы по их реконструкции.
Четвертой образующей сознания является смысл, который есть
«бытие для себя». Он, как и чувственная ткань, принципиально
не дан постороннему наблюдателю, хотя последний может делать
о нем косвенные заключения, иногда даже более адекватные, чем
его носитель. Конечно, смысл далеко не всегда (или не полностью)
дан и в самонаблюдении, иначе не было бы драмы его поисков,
означивания, сомнений в правильности его выражения. В этом
контексте вспоминается знаменитое «мысль изреченная есть ложь».
Но это все же драма, которая не всегда имеет трагический финал.
Чтобы быть более точным, следует сказать, что какой-то смысл
присутствует всегда, но он не всегда правильно дешифруется, хотя
может даже и легко вербализоваться. Это относится не только к
«смыслу жизни», но и к смыслу поступков и действий.
В итоге мы получаем непростую для понимания и изучения
картину структуры сознания. В каждом из его слоев есть
образующие, доступные самонаблюдению (чувственная ткань и смысл) и
доступные внешнему наблюдателю и регистрации
(биодинамическая ткань и значение). Это означает, что единство субъективного
194


и объективного дано в самом строении индивидуального
сознания. Его слои как бы пронизывает «онтологическая вертикаль».
Она стоит на фундаменте действия, характеризовавшегося
Гегелем как «истинное бытие человека, в котором индивидуальность
действительна»32. Этому созвучна и строка из «Фауста»: «В
Деянии основа бытия». Именно в таком бытии возникает идея,
высказанная другим замечательным поэтом А.Т. Твардовским:
Гора бы с плеч —
Еще успеть без проволочки
Немую боль в слова облечь33.
Переход субъективного в объективное, когда бытие для себя
трансформируется в бытие для другого, создает возможность
научного исследования сознания. Правда, мы отдаем себе отчет в
том, что изучение обратимости чувственной и биодинамической
ткани, смысла и значения нелегко. Очень трудно уловить сам акт
«обращения», который, видимо, происходит по схеме «озарения»,
и он, подобно фазовым переходам в физике, меняет состояние
сознания субъекта. Разумеется, эти переходы совершаются не только
по горизонталям выделенных слоев сознания. Они возможны и по
вертикали, возможны и перекрестные связи. Более того,
возможны, так сказать, переходы и в глубину, то есть от смысла к смыслу,
от значения к значению, от образа к образу и т. п.
Возможны и хаотические блуждания, то есть «поток сознания»
в прямом смысле этого слова. При этом разумеется, что за
разнообразными переходами скрывается различное предметное и (или)
социальное содержание.
Для понимания общественной природы сознания крайне
существенно исследовать генезис и развитие условно названных
нами «социальных переходов», то есть изучить генезис
идеализации в индивидуальном сознании не только предметных, но и
общественных отношений. В.В. Давыдов характеризует сознание
как «воспроизведение человеком идеального образа своей целе-
полагающей деятельности и идеального представительства в ней
позиций других людей»34. Когда рождается и как осуществляется
взгляд на себя со стороны или взгляд на себя со своей собствен-
32 Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа // Гегель Г.В.Ф. Сочинения. Т. IV. С. 172.
33 См.: Знамя. 1987. № 2.
34 См.: Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения. М., 1986. С. 37, а также
интересный анализ рефлексивных игр и рефлексивного управления,
осуществляющийся на основе такого воспроизведения, данный В.А. Лефевром (см.: Ле-
февр В А. Конфликтующие структуры. М., 1967).
195


ной позиции? Каковы переходы от позиции к позиции, от
видения себя своими глазами к видению себя глазами другого
человека, глазами коллектива, наконец, — общества? Это еще одно
направление исследований онтологизации сознания, перехода
от индивидуального сознания к общественному (например,
пародийным случаем такого перехода является «коллективное
прозрение», трагическим — «всеобщая паника») и, наоборот, от
общественного к индивидуальному. Сказанное представляет собой
не только попытку концептуализации потока сознания, который
достаточно хорошо изображается в искусстве второй половины
XX в. Исследование такого рода фазовых переходов, их
психологических условий и, возможно, физиологических механизмов
должно помочь анализу творчества в разных областях
человеческой деятельности. Именно в моменты таких переходов
рождается новое: новое действие, новый образ, новое видение ситуации,
новая мысль, новый смысл и т. д. Кстати, сами эти новые
состояния необратимы, хотя индивид нередко тратит огромные усилия
на то, чтобы их полностью вытеснить. Но именно в этом
заключена огромная сила и власть сознания над субъектом. В этом
должен состоять и источник педагогического или, шире, —
социального оптимизма.
* * *
Какова же должна быть методология исследования сознания? Как
преодолеть ограниченные возможности наблюдения его
образующих? Что касается проблемы наблюдаемости, то, может быть, с
точки зрения исследователя, было бы лучше, если бы все
образующие сознания были вовсе ненаблюдаемы, как это происходит в
квантовой физике. Их частичная данность в наблюдении и
самонаблюдении создает иллюзию того, что явления сознания вот-вот
полностью раскроются. Равным образом, их частичная и
довольно существенная неданность в наблюдении и самонаблюдении
толкает ученых к тому, чтобы между сознанием как предметом
исследования и наблюдателем в качестве прибора использовать
чужеродные сознанию устройства, например, мозг или компьютер.
Рассматривая проблему наблюдаемости явлений сознания и
его образующих, мы не затрагивали вопроса о природе
наблюдения. Этот вопрос достаточно сложен с психологической и
гносеологической точек зрения, когда речь идет, например, о
теоретико-познавательной структуре физики. Но он становится во много
крат сложнее, когда речь заходит о явлениях сознания. Создается
даже впечатление, что решение вопроса о наблюдаемости
сознания похоже на решение уравнения со многими неизвестными.
196


Мы хотим изучить сознание с помощью наблюдения,
недостаточно учитывая при этом, что само наблюдение, «сам его феномен
уходит корнями вообще в положение чувствующих и сознающих
существ в системе природы»35. В процессе изучения сознания
меняется не только оно само, меняются также наблюдательные
средства, используемые в качестве прибора. Поэтому для изучения
сознания эмпирическое наблюдение еще менее пригодно по
сравнению с квантовофизическими явлениями. Об этом
свидетельствует опыт истории психологии, в том числе и
экспериментальной, которую следует рассматривать не только как смену старых
и поиск новых наблюдательных средств, но главным образом как
поиск все новых и новых теоретических средств конструирования
психологической реальности, в том числе и реальности сознания.
Интересный опыт такого конструирования накапливается в
контексте культурно-исторической теории развития психики и
сознания Л.С. Выготского, в генетической эпистемологии Ж. Пиаже, в
психологической теории деятельности А.Н. Леонтьева и С.Л.
Рубинштейна и в ряде направлений когнитивной психологии, в
психологии действия, где наблюдение является естественной
производной от теоретической конструкции. Другими словами,
наблюдение фиксирует то, что высвечивает теория, которая и
выступает в качестве главного исследовательского средства.
Насколько правомерно говорить о строении или структуре
сознания? Ведь сознание — это не вещество, не вещь, хотя,
несомненно, имеются вещные или овеществленные, опредмеченные
символы сознания. Сознание — это не физиологический процесс,
хотя оно обеспечивается соответствующими физиологическими
функциональными системами и механизмами. Сознание
нельзя полностью идентифицировать с психическим процессом, хотя
оно может выступать условием, регулятором и результатом его
протекания. Более того, несомненно, имеются процессы роста и
развития сознания, и оно самое может восприниматься как
поток. Сознание — это не деятельность, хотя последняя может быть
в большей или меньшей степени сознательной, осознаваемой, а
задним числом — осознанной. Сознание — это не бытие, хотя оно
вырастает из бытия, несет на себе его черты, становится «участ-
ным» в бытии, существенным в жизни. Сознание отражает (в том
числе и искажает) бытие и творит его.
Попытаемся выразить эту мысль иначе, или точнее.
Сознание, конечно, и психический процесс, и деятельность, и бытие,
35 Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы рациональности.
Тбилиси, 1984. С. 3.
197


и обобщенный символ, но оно кроме всего этого — еще и
сознание. Сознание, которое упорно сопротивляется перечисленным
и не перечисленным вариантам полной его редукции к тому, что
сознанием не является, а служит условием его существования или
входит в него лишь частично. Сознание также нельзя свести ни к
одному из четырех условно выделенных и презентированных ему
миров: к миру идей, знаний, научных значений, понятий; к миру
человеческих ценностей, эмоций и смыслов; к миру
производительной, предметно-практической деятельности; к миру образов,
представлений, воображения, культурных символов и знаков.
Сознание не только рождается и присутствует во всех этих мирах.
Оно может метаться между ними; погружаться в какой-либо из
них, инкапсулироваться в нем; подниматься или витать над всеми
ними, сравнивать, оценивать, судить их. Поэтому-то так важно,
чтобы все они были открыты ему. Если же этого нет, то мы
называем сознание узким, ограниченным, неразвитым, несовершенным
и т. д. Именно в этом смысле сознание бытийно, рефлексивно и в
то же время надмирно. Настойчиво повторяя тезис об онтологии
сознания, мы хотим вывести исследования сознания за пределы
классической парадигмы «сознание в мире сознания» или более
новой — «сознание в мире мозга». Оно должно стать вселенским.
Сознание возникает, образуется, то есть имеет свои
образующие, которые в него прорастают (ср. у Л.С. Выготского:
«значение слова прорастает в сознание»36; «в сознании имеется
движение смыслов»37 и т. п.). В то же время сознание нельзя
редуцировать ни к одной из его образующих, будь то значение, смысл,
чувственная или биодинамическая ткань. Возникает вопрос,
можно ли представить сознание как структуру, состоящую из этих
образующих? Здесь вновь уместно вспомнить Л.С. Выготского,
писавшего, что проблема сознания есть проблема структуры
поведения38. Не возникает ли подобная проблема и по отношению к
структуре его образующих, тем более, что последние участвуют не
только в образовании сознания, но и формировании поведения и
деятельности. Выше шла речь о том, что каждая из образующих в
большей или меньшей степени презентирована сознанию. К тому
же каждая из них не неизменна. Развивается и структура в целом.
Она может и деградировать. Возможна нормальная и
патологическая диссоциация бытийного и рефлексивного слоев сознания,
возможны и диссоциации в пределах каждого слоя. Об этом
говорит богатейшая феноменология измененных состояний сознания.
36 Выготский Л.С. Собрание сочинений. Т. 1. С. 164.
37 Там же. С. 161.
38 Там же. С. 83.
198


Однако нам представляется, что в качестве рабочей гипотезы
можно принять описанную выше структуру сознания, оговорив
при этом ряд ее специфических свойств. Во-первых, сознание не
тождественно своей структуре, на какой бы стадии развития
последняя ни находилась. В сознании имеются возможности
отражения и управления изменением и развитием системы
отношений, сложившихся между его образующими. Сознание есть
возможность и условие подъема над собственной структурой, а
соответственно и над отраженным или сконструированным им
миром, возможность ее оценки, смены доминанты, различных
модификаций. Сознание рефлексивно по отношению к самому
себе, а не только по отношению к деятельности субъекта. В
области сознания мы слишком часто имеем дело с парадоксами
труднодоступными, сопротивляющимися научному анализу и
практической, например, психотерапевтической коррекции. Один из
таких парадоксов, возможно, даже главный, состоит в том, что
вполне осознаваемые, хотя и суррогатные мотивы и цели,
более того, целенаправленные и в высшей степени произвольные
и сознательные формы деятельности служат достижению
измененных, разрушающих субъект состояний сознания.
Изощренная деятельность может стремиться к извращенному сознанию и
слишком часто достигает успеха. Жив парадоксалист Ф.М.
Достоевского, говоривший, что и в зубной боли есть наслаждение.
Значит, сознание может быть свободно по отношению к
самому себе, по отношению к своей собственной структуре. Оно,
«рефлектированное в себя», может ее развивать, может и
разрушать. Сознание — это свободное явление. Возникает вопрос,
зачем же «отягощать» его структурой или любым другим
«проклятием материи», которые стесняют его в своей свободе. Здесь есть два
аспекта. Первый состоит в том, что свобода сознания все же не
абсолютна. Оно должно выбирать — в предельных ситуациях —
даже между жизнью и смертью. Свобода сознания ограничивается
бытием и культурой, в которых укоренены его образующие. Это,
так сказать, онтологический аспект анализа. Второй —
теоретико-познавательный, методологический. Маловероятно, что наука
откажется от изучения сознания, каким бы неуловимым и
загадочным оно ни казалось. Можно, конечно, и далее идти по пути
поиска новых вариантов редукции сознания к чему-то иному. Но
нам представляется, что более плодотворным является путь, по
которому идут современная квантовая физика, генетика,
некоторые другие науки. Это путь конструирования «интеллигибельной
материи», своего рода «понимательных вещей», концептуальных
схем и структур, облегчающих не только наблюдение, представ-
199


ление, но также оперирование и управление объектом
исследования. Именно такую функцию выполняет предложенный в статье
вариант структуры сознания.
Следовательно, общий вывод, к которому мы приходим,
состоит в том, чтобы заменить проблему наблюдения задачами
конструирования, формирования, генетического моделирования
явлений сознания и психики. Такая замена исследовательской
установки вовсе не означает отказа от анализа и совместного
изучения выделенных слоев сознания и их образующих. Напротив,
главное внимание должно быть уделено порождающим свойствам
каждой из образующих сознания и прежде всего
биодинамической ткани. Представляют не меньший интерес законы
трансформации выделенных образующих друг в друга, законы композиции
«материала» в самое сознание, в его многочисленные
индивидуальные и социальные формы, обладающие определенными
функциями, характеризующиеся разнообразными состояниями и
обеспечивающиеся соответствующими механизмами. Для изучения
законов генезиса, трансформации образующих сознания и
композиции целого сознания, равно как и его декомпозиции,
разрушения, необходима организация подлинно междисциплинарных
исследований.
В заключение вернемся к основной проблеме, которая была
поставлена в начале статьи. Несмотря на перечисленные
сложности, связанные с представлением, пониманием и изучением
именно такой структуры сознания, трактуемого нами как самый
сложный функциональный орган индивида и социума, эта
трактовка открывает новые возможности междисциплинарных
исследований, содержит в себе определенный объяснительный
потенциал по отношению к таким классическим проблемам, как
«бытие и сознание», «наблюдаемость сознания», «вневременность
и внепространственность идеального», «механизмы свободного
действия». К этому потенциалу мы пока едва лишь прикоснулись.


Наука - неотъемлемая часть культуры?*
Прежде чем размышлять на обозначенную в заглавии
тему, необходимо сделать два вступительных замечания.
Первое связано с цитатным жанром статьи. Если
учитывать ее тему, такой жанр не должен нуждаться в
оправдании. Но все же хотелось бы сказать, что все приводимые
в статье замечательные положения выдающихся, а то и великих
людей — это не просто цитаты, не просто способ решения
обсуждаемых в статье проблем или повод для постановки новых. Это
воздух, которым я дышу, — воздух культуры, который дает силы
жить и работать в наше нелегкое, сложное и интересное время.
Хотелось бы, чтобы этот воздух почувствовали и читатели.
Второе замечание связано с неоднородной структурой статьи.
В первой части я выступаю в роли культуролога. Точнее, пытаюсь
выступить в такой роли, поскольку таковым не являюсь. Эта часть
носит антисциентистский характер. Она направлена, правда, не
против всей науки, а против ее бессознательной сферы, которая в
ней, как и в жизни отдельного индивида, несомненно имеется. Эта
сфера руководствуется технократическими ориентациями. Во
второй части статьи я выступаю в роли детского психолога, которым
я действительно был около 30 лет тому назад. И здесь я незаметно
для себя перехожу с антисциентистских и антитехнократических
позиций на позиции сциентистские и даже в каком-то смысле
техницистские. Другими словами, в меня встроены, как минимум, два
Я. Подобная двойственность, а то и множественность Я —
феномен широко известный в культуре и в науке. Появление
двойственных или множественных, нередко конфликтующих между собой
структур, встроенных в личность, — это начало и условие
рефлексии относительно ситуации и самого себя. У отдельных ученых
такая рефлексия встречается не столь уж редко. Здесь я не претендую
на оригинальность. Но ниже речь пойдет о необходимости
формирования и расширения сознания не отдельного индивида, а самой
науки, понимаемой как некоторое целое.
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1990. N° 1.
201


Статью с таким названием нужно было бы начать с
определения ключевых слов. Что такое наука и что такое культура? Однако
определение этих сфер человеческой деятельности — занятие явно
бесперспективное. Таких определений слишком много, и даже
беглый их обзор наверняка превысит все мыслимые размеры статьи.
Поэтому придется идти не за дефинициями, а по пути примеров и
метафор, которые часто оказываются яснее и компактнее.
В утверждении, вынесенном в заглавие статьи, содержится
если и не его отрицание, то по крайней мере сомнение в его
справедливости. Иначе размышления на эту тему просто не имели бы
смысла.
Ясно, что культура много древнее и шире науки. Наука по
своему происхождению представляет и должна представлять
социокультурный организм, точнее, своего рода функциональный
орган, созданный человечеством в процессе исторического развития.
Вначале он функционировал в рамках мифологии, религии,
философии, искусства, трудовой деятельности и т. д., то есть в рамках
культуры, понимаемой в самом широком смысле слова. Затем он
автономизировался и стал приобретать собственные черты,
вырабатывать свои законы развития, свою культуру. Именно это и
приводит к постановке вопроса: является ли наука неотъемлемой
частью культуры как целого? Но если возникает подобный вопрос,
то это свидетельствует о том, что в современном мире не все
благополучно не только с наукой, но и с культурой. Заслуживает
лучшей участи и образование, о котором речь впереди.
Предвосхищая дальнейшее, отношение культуры к науке можно
уподобить реакции курицы на поведение высиженного ею утенка.
Курица с удивлением, а то и со страхом смотрит на то, что утенок
способен делать невозможные для нее вещи, например, плавать.
Пример, хотя и поясняет мысль, возможно, не очень удачен,
поскольку автономизация науки от породившей ее культуры не столь
безобидна. Наука, бросаясь в воду, рискует не только собой. К тому
же трудно дать гарантию, что, отпочковавшись от культуры, она
сможет удержаться на плаву. Компасом для науки должна быть
культура, понимаемая и принимаемая не только как
прародительница науки, не только как давно прошедшее или наспех созданное
сиюминутное, а как бессмертное, то есть непрерывно
воспроизводящееся, свершающееся настоящее. Культура должна пониматься
как дление, как напряженная связь прошлого, настоящего и
будущего. Такая напряженная связь может существовать только
посредством усилий ума, напряженного и вместе с тем свободного
сознательного действия, страстей души, соединяющих все три указанных
цвета времени в жизненном пространстве личности и социума.
202


А теперь обращусь к метафорам, которые, по словам
специалистов, в кризисные эпохи обостряют зрение, делают его более
объемным. Александр Блок говорил, что рост мира есть
культура. Именно культура, а не техника, не наука. В это есть смысл
вдуматься, потому что и наука, и техника, конечно,
содействуют развитию культуры, вносят в нее свой вклад, который
трудно переоценить, но они же обладают по отношению к культуре
деструктивными силами. Хуже, что они используют эти силы ей
во вред. XX век дал тому много примеров, о чем свидетельствуют
трагические нравственные прозрения великих физиков А.
Эйнштейна и А. Сахарова; мучительные размышления об этике
специалистов в области генной инженерии; а также современных
философов, психологов и физиологов, понимающих, какое
мощное средство манипулирования человеческим сознанием
оказывается в их руках. Дай бог, чтобы оно в этих руках и осталось!
Вторая метафора принадлежит замечательному русскому
философу, психологу и лингвисту Густаву Шпету, который говорил,
что культура — это культ разумения. На первый взгляд кажется,
что эта черта культуры полностью относится и к науке. Но
ученые даже в пределах одной науки, благодаря ее дифференциации,
все меньше «разумеют» друг друга. Справедлива давняя
печальная шутка относительно психологии: одни психолог представляет
ее себе как большой глаз, другой — как огромное ухо, третий —
как длинный язык. Я уж не говорю о справедливости давних слов
историка В. Ключевского, что раньше психология была наукой о
душе, а сейчас — это наука об ее отсутствии. Нелишне в связи с
этим вспомнить и размышления о разных культурах, имеющихся
в пределах науки, которые принадлежат Ч. Сноу. Руководствуясь
этой логикой, можно дойти до того, что культура начнет делиться
вегетативным способом на роды, виды, подвиды, утрачивая свое
единство. Это, кстати, и происходит в современном мире. А
между тем (здесь я обращаюсь к третьей метафоре) культура — это
язык, объединяющий человечество. Это высказывание
принадлежит русскому философу и теологу о. Павлу Флоренскому.
Заметим: язык, объединяющий человечество, а не ученый мир,
являющийся его меньшей частью. Конечно, важнейшая задача науки
состоит в создании языка описания той или иной части
предметного или социального мира, который с точки зрения свободного
ученого заслуживает внимания. Но ученый адресуется к коллегам,
к профессионалам, а не к человечеству. Когда же он меняет адрес,
к сожалению, оказывается слишком поздно: Карфаген уже
разрушен. Поэтому уместно вспомнить еще одну метафору П.
Флоренского. Культура — это среда, растящая и питающая личность.
203


Можем ли мы то же самое, не погрешив против истины, сказать о
науке? А. Эйнштейн говорил о том, что если из Храма науки
удалить карьеристов и прочих малопорядочных людей, то этот Храм
сильно опустеет. Само по себе занятие наукой автоматически не
обеспечивает роста личности: личностью желательно стать до
того, как станешь ученым. Это, кстати, одно из необходимых
условий того, чтобы стать настоящим ученым, а не функционером в
науке или от науки.
Следует обратить внимание на то, что во всех приведенных
метафорах или характеристиках культуры подчеркивается одно и то
же: рост мира, рост понимания, рост, возделывание личности (ср.
агрокультура — возделывание растений). К ним следует добавить
еще одну черту, отмеченную Б. Пастернаком: культура — это
производительное существование. Именно производительное, а не
разрушительное, конструктивное, а не деструктивное. Но оно и
сложнее. Недаром в России говорят: «Ломать — не строить».
Поэтому культура — это труд, а ее приобретение — труд не меньший.
Тот же Пастернак писал, что культура первому встречному в
объятия не бросается. В культуре воплощается не только труд, но и дух
человеческий, а для науки (особенно прикладной), для техники
достаточно таланта, который, как известно, не совпадает с духом.
Расхождение между ними может быть не только значительным,
но массовидным (ср. Б. Пастернак: «талантов много, духа нет»).
Конечно, в науке и технике, как и в других сферах человеческой
деятельности, например, в рыцарстве или в монашестве,
выковываются личности, формируется дух человеческий. Более того, мы
говорим о духе науки, но бывают периоды, когда он слабеет,
отворачивается от самого себя, концентрируется на частных целях,
сомнительных средствах, забывает об общечеловеческих
ценностях, хранительницей которых является культура. Иными
словами, возможно и, видимо, даже естественно отчуждение науки от
культуры. Такое отчуждение столь же естественно, как отчуждение
интеллекта от реальности, витание его в заоблачных далях.
Другой разговор, насколько велика дистанция такого отчуждения в
тот или иной период истории развития науки. Ведь длительное
отчуждение интеллекта от реальности чревато шизофренией,
существенной особенностью которой является не столько жизнь в мире
порожденных или вымышленных образов и моделей, сколько
отсутствие способности коррелировать этот мир с реальностью.
Наука и техника стали сегодня источником многих глобальных
проблем современности, до решения которых человечеству
довольно далеко. Кстати, к числу таких проблем уже относят
проблемы культуры и образования. Парадокс состоит в том, что за
204


решением этих проблем человечество вынуждено обращаться
к той же науке. А может быть, надо обращаться не к той же, а к
какой-то другой, лучшей, гуманной, культурной науке? Есть ли
такая? А если нет, то где ее взять, как ее строить? Пока не очень
действенны призывы укреплять связи естественных, технических
и гуманитарных наук, включая призыв Ильи Пригожина сделать
все науки гуманитарными. Слишком сильны традиции
техницизма, толкнувшего науку на путь бездумного (чтобы не сказать
безумного) познания и изменения мира. Велика и инерция.
Наивны призывы остановиться, одуматься. Как сказал поэт: «Ход
наук не в нашей власти. Мы их зерна только сеем. И Коперник
ведь отчасти разошелся с Моисеем» (А.К. Толстой).
Однако осознание ситуации все же необходимо и полезно, хотя
оно само по себе и не является панацеей от всех бед. Сейчас тех-
ноцентристские ориентации пронизали не только технические и
естественные, но даже и гуманитарные науки. Технократическое
мышление стало основным инструментом современной науки.
Известно, что интеллектуальный потенциал общества далеко
не однороден. Его многочисленные разновидности играют
различную роль в современном мире, в судьбах цивилизации,
культуры. Они использовались как на благо, так и во вред
человечеству. Из многих разновидностей интеллектуального потенциала
наибольшую опасность представляет технократическое
мышление, так как именно оно, не будучи новым, получило в
последние десятилетия широкое распространение и стало достаточно
могущественным. Сейчас разрушительная мощь интеллекта
действительно оценивается планетарными масштабами.
Технократическое мышление все неласковей и чаще упоминается в печати,
но значительно реже делаются попытки понять, что собой
представляет это мышление, в каком отношении находится к
интеллекту, рассматриваемому как некоторое целое, наконец, в каком
отношении технократическое мышление находится к человеку,
человеческим ценностям, культуре. Осознание того, что собой
представляет технократическое мышление, необходимо для того,
чтобы начать размышлять о том, что может быть ему
противопоставлено, равно как и о том, чем оно может быть дополнено.
Технократическое мышление не является неотъемлемой
чертой представителей науки вообще и технического знания в
частности. Оно может быть свойственно и политическому деятелю, и
представителю искусства, и гуманитарию, и
педагогу-предметнику, и воспитателю.
Технократическое мышление — это мировоззрение,
существенными чертами которого являются примат средства над
205


целью, цели над смыслом и общечеловеческими интересами,
смысла над бытием и реальностями современного мира, техники
(в том числе и психотехники) над человеком и его ценностями.
Технократическое мышление — это Рассудок, которому чужды
Разум и Мудрость. Для технократического мышления не
существует категорий нравственности, совести, человеческого
переживания и достоинства. Чтобы эта абстрактная характеристика
технократического мышления стала зримой, полезно привести
соответствующий художественный образ. Воспользуемся для этой
цели характеристикой, которую Л.П. Гроссман дал Ставрогину —
персонажу «Бесов» Ф. Достоевского: «Ставрогин — воплощение
исключительно умственной мозговой силы. В нем интеллект
поглощает все прочие духовные проявления, парализуя и
обеспложивая всю его душевную жизнь. Мысль, доведенная до степени
чудовищной силы, пожирающая все, что могло бы рядом с ней
распуститься в духовном организме, какой-то феноменальный
Рассудок — Ваал, в жертву которому принесена вся богатая
область чувства, фантазии, лирических эмоций, — такова формула
ставрогинской личности... Перед нами гений абстракта, исполин
логических отвлечений, весь захваченный перспективами
обширных, но бесплодных теорий»1. Можно выразить это проще. При
всей гениальности Ставрогин лишен ощущения реальности,
жизни, которое характеризует естественные способы мышления
всякого жизнеощущающего человека.
Существенной особенностью технократического мышления
является взгляд на человека как на обучаемый, программируемый
компонент системы, как на объект самых разнообразных
манипуляций, а не как на личность, для которой характерна не
только самодеятельность, но и свобода по отношению к возможному
пространству деятельностей. Технократическое мышление весьма
неплохо программирует присущий ему субъективизм, за
которым, в свою очередь, лежат определенные социальные интересы.
Связь «программирования» поведения и деятельности личности
с ее бездуховностью превосходно показал Ф. Искандер в
небольшом эссе, посвященном пушкинскому «Моцарту и Сальери»:
«Корысть Сальери заставила его убить собственную душу, потому
что она мешала этой корысти. В маленькой драме Пушкин провел
колоссальную кривую от возникновения идеологии
бездуховности до ее практического завершения. Отказ от собственной души
приводит человека к автономии от совести, автономия от совести
превращает человека в автомат, автоматизированный человек вы-
1 Гроссман ЛЛ. Достоевский. М., 1965. С. 450.
206


полняет заложенную в него программу, а заложенная в него
программа всегда преступна.
Почему всегда? Потому что преступная корысть убивала душу
человека для самоосуществления, а не для какой-либо другой
цели. Непреступная цель не нуждалась бы в убийстве души»2. Как
это ни парадоксально, но здесь Сальери выступил как яркий
представитель технократического мышления (ср.: «Звуки умертвив,
музыку я разъял, как труп»). Еще одну грань технократического
мышления отметил замечательный психолог Б.М. Теплов,
назвавший свой анализ драмы Пушкина «Проблемы узкой
направленности (Сальери)». Различие между Моцартом и Сальери Теплов
видит в том, что «сочинение музыки было для Моцарта включено
в жизнь, являлось своеобразным переживанием жизненных
смыслов, тогда как для Сальери никаких смыслов, кроме музыкальных,
на свете не было, и музыка, превратившаяся в единственный и
абсолютный смысл, роковым образом стала "бессмысленной"».
И далее: «Сальери становится рабом "злой страсти", зависти,
потому что он, несмотря на глубокий ум, высокий талант,
замечательное профессиональное мастерство, — человек с пустой душой.
Наличие одного лишь интереса, вбирающего в себя всю
направленность личности и не имеющего опоры ни в мировоззрении,
ни в подлинной любви к жизни во всем богатстве ее проявлений,
неизбежно лишает человека внутренней свободы и убивает дух»3.
Л. Гроссман, Ф. Искандер, Б. Теплов пишут о предельных
ситуациях, порожденных гением Достоевского и гением Пушкина.
Когда читаешь подобные характеристики Ставрогина и Сальери,
невольно всплывает в памяти не чисто акустическая ассоциация с
Солярисом — гигантским мозгом, наделенным к тому же
незаурядной волей. Подобное сочетание открывает возможность (и не
безосновательную) восхищаться или ужасаться результатами
технократического мышления, а ему самому убеждаться в том, что ему все
подвластно, самоуверенно и даже нагло заявлять о безграничности
своих притязаний, претендовать на роль Демиурга. В этом, кстати,
проявляется не столько антигуманный или антигуманитарный
настрой, сколько бескультурье технократического мышления, в том
числе и узость, ограниченность сознания его субъекта.
Следует еще раз подчеркнуть, что я вовсе не идентифицирую
технократическое мышление с мышлением ученых или
техников. Технократическое мышление — это скорее прообраз
искусственного интеллекта. Хотя последнего еще нет, технократическое
2 Искандер Ф. Моцарт и Сальери // Знамя. 1987. № 1. С. 130.
3 Теплов Б.М. Избранные труды. М., 1985. Т. 1. С. 308, 309.
207


мышление уже реальность, и есть опасность, что создаваемый на
основе его средств искусственный интеллект будет еще страшнее.
Особенно если он во всей своей стерильности станет прообразом
человеческого мышления. (Заметим, что уже появился термин
«искусственная интеллигенция». К сожалению, не только термин...)
Конечно, технократические ориентации и технократическое
мышление оказали и продолжают оказывать влияние даже на
гуманитарное образование, но винить во всем технократию было бы
неверно. В образовании мы далеко не всегда поднимаемся даже до
уровня технократического мышления, которое, несмотря на всю
свою ограниченность, обладает несомненными достоинствами.
Главным из них является превосходное владение методом. Влияние
технократических подходов на состояние образования, скорее
всего, не прямое, а косвенное. Дело в том, что сама наука, а вслед за
ней и образование перестают быть неотъемлемой частью культуры.
Вся система образования слепо и бездумно копирует все
растущую дифференциацию науки и стремится объять
необъятное. Внешне это выглядит весьма привлекательно, тем более что
и звучит пристойно, как предметно-содержательная ориентация
образования и обучения. В явном противоречии с этим
наименованием находится практика обучения, по отношению к которой
используются весьма нелестные эпитеты: беспредметное,
бессодержательное, абстрактное, формальное, вербальное и т. д. и т. п.
Основная трудность как раз в том и состоит, что
предметно-содержательная ориентация или стратегия образования должна быть
таковой на самом деле. А этого можно достичь лишь в том случае,
если предметность и содержательность будут производными не
только от науки, но и от культуры, в контекст которой должны
быть вписаны школьные и вузовские извлечения из науки. Это
вовсе не противоречит тому, что эти извлечения могут быть
знаковыми, символическими, абстрактными, а не только предметными.
Знаковость, символизм, абстрактность, предметность — это
достояние не только науки, но и культуры и искусства.
Сейчас же при предметной дифференциации школьных
знаний они разорваны, нередко представляют собой горох,
рассыпанный между предметами и внутри них. Справедливости ради
следует сказать, что в школьных предметах все-таки сильна
логическая компонента, но она явно преобладает, в ущерб историко-
культурной и социокультурной составляющим знаний. Едва ли
большинству современных физиков известен анализ истории
открытия А. Эйнштейном общей теории относительности,
описанный выдающимся психологом Максом Вертгеймером как драма в
десяти актах.
208


Межпредметные связи ищутся не там, где они потеряны, а
там, где кажется светлее. Они ищутся в междисциплинарных
научных связях, а не жизненных, — не в деятельностном и
социальном контекстах. В результате образование утрачивает культурный,
нравственный, личностный и вместе со всем этим и
предметно-содержательный или предметно-деятельностный контекст и
смысл. Это означает, что происходит разрыв образования и
культуры, образования и жизни и даже образования и науки. О
необходимости соединения последних говорится все чаще и чаще.
Следствием этого (лишь на первый взгляд неожиданным)
является утрата социальной ответственности и, как сказал бы М.М.
Бахтин, деградация поступка, то есть низведение его до уровня
биологического и технического акта. А между тем хорошо известно,
что для того, чтобы человек стал человеком, он должен выйти из
пространства предметов в пространство деятельностей и
жизненных смыслов. Именно в них скрыты и межпредметные, а вместе с
тем и содержательные связи.
Великий И. Павлов когда-то говорил, что факты — воздух
ученого. Ему не приходилось напоминать, что не меньшую роль
в научной деятельности играет культура и личность ученого. Это
разумелось само собою, тем более что сам Павлов был личностью
выдающейся. Интересна реакция другого великого ученого,
Николая Вавилова, на доклад Павлова об итогах 20-летней работы,
сделанный им в Петрограде в 1922 году. «Жив дух и еще много
моральной силы и жизни», — комментировал он. Жив дух был у
П. Флоренского в лагере на Соловках, откуда он писал сыну
рекомендации к его работе с В. Вернадским. Это сгустки мысли,
своего рода эссе по широкому кругу научных проблем.
О духе, культуре, о моральной силе и жизни (а не только об
интеллекте, фактах и законах природы) думаешь, вспоминая
трагическую судьбу Николая Вавилова. Специалист не должен быть
подобен флюсу, полнота которого односторонняя (К.Прутков).
Учитель Н. Вавилова Д. Прянишников отождествлял
специализацию с образом Эйфелевой башни — достаточно широка ё
основании и по необходимости сужена в середине. При таком исходном
основании междисциплинарность, о которой заботится ныне вся
мировая наука, была вполне естественной для многих
выдающихся ученых совсем недавнего прошлого. Этому, конечно,
способствовало семейное воспитание и школьное обучение,
создававшие возможности и условия возникновения стойких интересов и
увлечений. Такие ранние увлечения удовлетворяли не только
любознательность, но давали первые уроки трудолюбия, творчества,
формировали характер, живое, личностное знание, расширяли
209


сознание, препятствовали инкапсуляции в
узкопрофессиональной области.
Сейчас же технократическое мышление утрачивает масштаб,
который должен характеризовать любую форму человеческой
деятельности, — самого человека, — забывает о том, что человек есть
мера всех вещей. Наука и особенно техника возвысились над
человеком, перестали быть средством, а стали смыслом и целью.
Технократическое мышление, будучи духовно пустым, опустошающе
действует на культуру, губит душу ученого, деформирует Дух науки.
Каков выход из сложившегося положения? Это проблема,
которую, конечно же, должно решать все культурное и научное
общество. Здесь можно лишь наметить некоторые гипотетические, а
возможно, и метафорические пути ее решения, или хотя бы
корректно ее поставить. Мы действительно сталкиваемся с
парадоксальной ситуацией. Попробуем себе мысленно представить, что
технократическое мышление вдруг исчезло. Вслед за ним может
исчезнуть и гуманитарное, которое весьма эффективно использует
средства первого. Подобный максимализм нереален даже в
мысленном плане. Выше отмечались сильные стороны
технократического мышления, без которых человечество не может
существовать. Более того, я думаю, анализ истории науки мог бы показать:
в возникновении технократического мышления гуманитарные
науки повинны не меньше, чем естественные. Техноцентрические
тенденции отчетливо просматриваются и в истории искусства.
Разработано множество религиозных психотехник и т. д.
Человечество сейчас не может существовать без самых разнообразных
«техник». Без них оно не могло существовать и в прошлом. Однако
следует заметить, что смысл понятия «техника» (техне) в
античности был существенно иным, чем в настоящее время. Это понятие
содержало в себе и искусство (мастерство), и науку, и технику.
Понимая ограниченность, а порой и наивность
психологической интерпретации социальных процессов и организмов, к
числу которых относятся наука и ее история, я все же рискну
предложить вариант такой интерпретации. Несомненно, что наука имеет
отношение не только к культуре, но и представляет собой одну из
форм сознания. Любая из форм сознания, включая
индивидуальное, содержит в себе, как минимум, два слоя4. Первый слой —
бытийный, операционально-технический, когда действуют в
основном его архетипы, схематизмы, стереотипы, автоматизмы и пр.
Второй слой — рефлексивный, препятствующий действию ав-
4 См. более подробно: Велихов Е.П., Зинченко В.П., Лекторский В.А. Сознание:
опыт междисциплинарного исследования // Вопросы философии. 1988. № 11.
210


томатизмов или, по крайней мере, сознательно их запускающий
Удельный вес этих слоев в развитии индивида, социума в целом
или отдельных социальных организмов в различные периоды их
развития может быть не одинаков. Доминировать может либо
один, либо другой. Между ними возможен и антагонизм.
Бытийный слой более прагматичен, он концентрируется на
действиях, образах, средствах, целях. Рефлексивный слой более
аксиологичен, он концентрируется на ценностях, смыслах,
разумеется, в их отношении к значениям и действиям. Однако этим
их различия не исчерпываются. Первый слой действует в более
ограниченной или узкой временной перспективе, второй — в
более широкой. Казалось бы, энергия бытийного слоя должна быть
выше, чем энергия рефлексивного, так как она непрерывно под-
питывается получаемыми результатами. Это тем более вероятно,
что результаты, получаемые на основе действия первого слоя,
внешне более наглядны, непосредственно убедительны, чем
результаты, получаемые на основе действия второго. Однако
возможно, что это заблуждение или иллюзия, которые связаны с
отсутствием меры для сравнения энергии бытийного и энергии
рефлексивного слоев. Замечу, что в психологии мы пока не
имеем меры для сравнения внешней и внутренней деятельности как
таковых, а не только их энергии. Такие сомнения оправданы еще
и потому, что энергия бытийного слоя сознания имеет
преимущественно внешний источник и, добавим, внешнюю
детерминацию лапласовского типа. Энергия рефлексивного слоя имеет по
преимуществу внутренний источник, который, конечно же, по
своему происхождению связан с внешним. Но эта энергия
прирастает по каким-то собственным неясным нам законам. Как
говорил О. Мандельштам, остановка — это накопленное
движение. Симультанный образ не только содержит в себе энергию,
накопленную в процессе своего формирования, осуществляемого
посредством развернутых во времени и в пространстве
перцептивных действий. Его энергия может стать во много раз больше
по сравнению с той, которая была затрачена на его
формирование. То же происходит и в рефлексивном слое сознания.
Рефлексия направлена не столько на внешний, сколько на внутренний
результат. Она до поры до времени содержит его и полученную
с ним энергию в самой себе, содержит в потенциальной форме.
Рефлексия — это не просто интервал, не просто пауза во
внешней предметной деятельности. Это напряженная остановка, зазор
длящегося опыта, внутреннее движение душевных сил. В таком
«промежуточном времени надо смыслы пропускать через себя.
А это посильно сделать, только когда ты замер, неподвижен, как
211


мертвый. Ты стоишь, а они идут»5. В случае рефлексии мы имеем
дело с чрезвычайно динамическим процессом, своего рода
психологической стоячей волной, обеспечивающей сверхпроводимость
прошлого, превратившегося в смысл опыта. Разумеется, она же
обеспечивает проводимость ожидаемого или обозримого, нередко
приобретающего символическую форму. Этой физической
аналогии может быть поставлена в соответствие аналогия поэтическая:
Перегородок тонкоребрость
Пройду насквозь, пройду как свет.
Пройду, как образ входит в образ
И как предмет сечет предмет.
Б. Пастернак. Волны. 1930- 1934
Энергия рефлексии, как и энергия настоящей, а не
механической поэзии, согласно О. Мандельштаму, не только тратится, но
и прирастает. Поэтому-то рефлексия — это условие
самостоятельности, остойчивости, «самостояния» личности, ее самоизменения,
самостроительства, самоактуализации и творчества (см.
пушкинское: «Самостоянье Человека, — Залог величия его»). Рефлексия
одновременно содержит в себе цель, средство и результат, которые
разъединены во внешней предметной деятельности. Именно с тем,
что результат также внутри, связано то, что энергия рефлексии и
ее приращение имеет внутренний источник. Это уже не лапласов-
ская детерминация, а спинозовская causa sui, характеризующаяся
большим — в пределе бесконечным — числом степеней свободы.
Для науки это наступает тогда, когда она думает о собственных
основаниях, началах. Тогда ее будни сменяются праздником. Бывает,
что праздники сменяются трагическими прозрениями. Но это
происходит тогда, когда наука осмысливает последствия собственных
деяний и открытий, в том числе уже «внедренных в практику».
Бытийный и рефлексивный слои сознания находятся в
отношениях дополнительности. Частичность, дискретность
бытийного слоя дополняется целостностью, непрерывностью
рефлексивного слоя.
Дискретность бытийного слоя достаточно хорошо
наблюдается в экспериментально-психологических исследованиях, где уже
ищутся количественные и семантические характеристики квантов
действия, квантов восприятия и т. д. Что касается
рефлексивного слоя, то его временные границы не ограничиваются рамками
паузы или интервала между действиями или их элементарными
5 Пятигорский A.M. Философия одного переулка. Лондон, 1989. С. 20, 81.
212


составляющими. Этот слой распространяется над всей
направленной из прошлого в будущее осью реального времени
осуществления дискретных действий. Рефлексивный слой обволакивает,
одушевляет бытийный. Он может быть уподоблен
разнонаправленным петлям времени, находящимся над исполнительными
актами. В каждой из этих петель есть свои векторы: один из них
направлен в прошлое, другой в будущее. Картина мира, строящаяся
в рефлексивном слое, все время обогащается за счет бытийного
и ассимилирует его. Но в эту картину мира входит не только
реальность, в которой действует субъект. В ней отражен, а точнее, в
нее включен и сам субъект познания и действия с присущими ему
целями, мотивами, возможностями. Поэтому рефлексивный слой
является как по своему происхождению, так и по своему
содержанию со-бытийным. Именно это дает ему возможность
оплодотворять бытийный слой, придавать последнему характер события.
Когда выше шла речь о целостности, непрерывности
рефлексивного слоя в сравнении с дискретностью бытийного, то имелась в
виду несоизмеримость временных масштабов обоих слоев.
Временная перспектива рефлексивного слоя может очень далеко, но
не бесконечно уходить в прошлое и будущее.
В бытийный слой входит образ ситуации и образ действий,
которые в данной ситуации должны быть выполнены. Благодаря
этому в бытийном слое порождается обогащенное рефлексивной
работой «актуальное будущее поле» (выражение Л.С.
Выготского). Конечно, эта временная перспектива окрашена
актуальными ценностями, значениями, замыслами и смыслами,
пристрастиями. (Актуальное будущее поле может быть не только узким
по своим временным границам, но и искаженным. В восприятии
времени, так же как и в восприятии пространства, видимо,
существует прямая и обратная перспектива.)
Благодаря такого рода взаимодействиям рефлексивного и
бытийного слоя сознания его субъект способен к осуществлению
надситуативной — свободной и ответственной — деятельности.
При ленивой рефлексивной работе, при диссоциации обоих
слоев место отрефлексированных актов занимают акты предетер-
минированные, ситуативные, в пределе — рефлекторные.
Выделяя оба слоя сознания, я не характеризую их в терминах
«высший» или «низший». В человеческом сознании
(индивидуальном или социальном) они не могут существовать один без другого.
Они действительно взаимодополнительны, с чем, по-видимому,
связано то, что сознание как некое целое трудно исследовать. Если
вернуться к сознанию науки, можно предположить, что в
рефлексивном слое происходит порождение новых замыслов. Нередко
213


это случается как озарение. Но главное состоит в том, что идеи,
возникающие в рефлексивном слое сознания, должны
воплощаться в бытийном. Это происходит в форме визуализированных,
вынесенных вовне субъекта, экстериоризированных образов.
Примерами таких образов могут служить планетарная модель атома,
двойная спираль генетического кода. А. Бергсон когда-то писал,
что максимальное умственное усилие требуется как раз при
переходе от идеи к образу. К этому можно добавить, что максимальное
волевое усилие требуется при материализации созданного образа,
при создании вещи. Новые замыслы, идеи, теории рождаются не
каждый день. Между ними текут многолетние будни науки и
техники. Этот процесс в целом хорошо описан В. Гёте в «Вильгельме
Майстере»: «Весь мир лежит перед нами как большая
каменоломня перед строителем, который лишь тогда заслуживает этого
имени, когда он из случайных природных масс создает с величайшей
экономией, целесообразностью и прочностью образ,
зародившийся в его душе. Все вне нас — можно даже сказать все в нас — есть
стихия; однако в глубине человека заложена творческая сила,
которая способна создать то, что должно быть, которая не даст нам
покоя и отдыха, пока мы не выразим, не воплотим это вне нас тем
или иным способом».
Конечно, выделение описанных слоев сознания достаточно
условно, особенно если учесть, что самое сознание
представляет собой смысловую и в высшей степени динамическую систему,
особенности которой я оставляю за рамками этого изложения.
Но, надеюсь, читатель уже понял предлагаемую мною метафору.
При доминировании аксиологических ориентации наука
преимущественно функционирует и развивается на рефлексивном слое
сознания. При доминировании техноцентрических,
прагматических ориентации она преимущественно функционирует на
оперативно-техническом, бытийном слое сознания. Поэтому
преодоление подобных ориентации в современной науке состоит не
в ликвидации технократического мышления и не в механическом
добавлении к нему мышления гуманитарного, даже не в переводе
технократической пауки на рефлексивный уровень сознания, а в
расширении сознания всего научного сообщества (если и не
нынешнего, то хотя бы формирующегося). Именно всего, то есть не
только технического, но и естественного, и гуманитарного.
Что это означает? Сознание нельзя полностью свести ни к
одному из условно выделяемых и презентированных ему миров: к
миру идей, значений, понятий, научных знаний; к миру
человеческих ценностей, эмоций и смыслов; к миру образов,
представлений, воображения, культурных символов и знаков; к миру произ-
214


водительной предметно-практической деятельности. Еще меньше
его можно свести к миру предметов, созданных в результате такой
деятельности, в том числе к миру ее орудий и средств, если,
конечно, в ряду последних не рассматривать самое сознание.
Сознание не только рождается и присутствует во всех этих мирах.
Оно может метаться между ними, погружаться в какой-либо из
них; подниматься или витать над всеми ними; сравнивать,
оценивать, судить их. Оно же может судить и самое себя. Поэтому-
то так важно, чтобы все эти миры, включая и мир сознания, были
открыты ему. Именно в этом смысле сознание бытийно (онтоло-
гично), рефлексивно и в то же время надмирно. Чтобы понять
такое сознание, нужно вывести исследования сознания за пределы
классической парадигмы «сознание в мире сознания» или более
новой — «сознание в мире мозга». Сегодня как никогда
человечеству нужно сравнимое с мощью технократического мышления
планетарное, вселенское, оно же — подлинно культурное
сознание. Исследование такого сознания — это вызов со стороны
культуры современной науке. В поисках такого (возможно,
утраченного) сознания наука и философия должны обратиться к
культуре, религии, мифу и, конечно, к своей собственной истории,
где возникали представления о ноосфере и ноо-кратии.
Как же можно реально представить себе, что значит
расширение сознания науки? Если оно переместится из бытийного слоя в
рефлексивный, то не превратится ли оно в философское,
вследствие чего ему будет трудно разобраться в деталях бытия. Если же
оно останется на своем бытийном уровне, то не сможет
освободиться от своих техноцентристских тенденций. Ориентиром при
постановке и обсуждении этой проблемы может стать все та же
культура, важнейшим признаком которой является единство
духовного и материального. Культура располагается, пользуясь
выражением М. Бахтина, на их границах. Возможно, что это
слишком вольная интерпретация, но пограничность, согласно Бахтину,
есть внутреннее определение культуры, не имеющей никакой
замкнутой территории: «Внутренней территории у культурной
области нет. Она вся расположена на границах, границы проходят
всюду, через каждый момент ее, систематическое единство
культуры уходит в атомы культурной жизни, как солнце отражается в
каждой капле ее. Каждый культурный атом существенно живет на
границах, отвлеченный от границ, он теряет почву, становится
пустым, заносчивым и умирает»6. К этому нужно было бы добавить,
что наука, отчужденная от культуры, становится если и не пустой,
6 Бахтин М.М. К эстетике слова // Контекст. М., 1974. С. 266.
215


то наверняка заносчивой. Она может умереть, а может, мягко
выражаясь, и навредить. Этого не происходит, когда культура
сохраняется в качестве внутренней, опосредствующей формы любого
акта научного познания и действия.
Мне представляется, что сознание науки должно располагаться
на границе его бытийного и рефлексивного слоев. Возможно, это
и есть наиболее адекватный способ расширения сознания науки,
обеспечивающий сохранение достоинств и минимизацию
недостатков каждого из рассмотренных слоев сознания. Подобное
местоположение научного сознания сделает равнопрочными оба слоя,
придаст бытийному слою рефлексивную окраску, а
рефлексивному — бытийную. Имеется еще один довод в пользу желательной
«пограничности» сознания науки. Сознание по своему
происхождению связано с символами, которые, в свою очередь, рождаются на
границах бытийного и рефлексивного слоев сознательной
деятельности. Можно предположить, что, хотя смысл символа укоренен в
бытии, его расширение связано с рефлексией и означением,
которые происходят в совместной деятельности людей. Именно в такой
коммуникативной или трудовой деятельности на пересечении двух
противоположно направленных процессов — процессов означения
смыслов и осмысления значений — рождается осознание,
означение, символизация прошлого, настоящего и будущего, одним
словом, рождается новое... Напомню, что, согласно П. Флоренскому,
именно через символ, через его осознание осуществляется
трансформация идеи в инструмент и инструмента в идею. Через символ
происходит одухотворение вещи и овеществление, воплощение
идеи, ее трансляция. Это возможно благодаря двойственности
символа (он и вещь и идея), а также благодаря тому, что, несмотря на
свою двойственность, символ всегда обнаруживается в целом.
Пограничное сознание и его воплощенные символы
выполняют не только интегрирующую функцию по отношению к его
слоям, но и являются их средостением, местом не только их
взаимодействия, но и игры, точкой развития полноценного
сознания науки, точкой, где смыкаются оба слоя при самом большом
их расхождении. Это и начало формирования самосознания
науки, необходимой составляющей которого должна быть этика.
Последнее должно помогать преодолевать слепые устремления науки
и техники. Без такого сознания и самосознания мы будем
продолжать быть похожими на героев Ф. Кафки, у которых (по словам
А. Камю) наблюдались каждодневные переходы от надежды к
тоске, от безнадежной мудрости к добровольному ослеплению.
Изложенная выше психологическая интерпретация сознания
науки может рассматриваться как абстрактная игра с понятиями.
216


Мне бы хотелось думать, что это не так. Сейчас стал общим
местом тезис о том, что наука и образование утратили человеческое
измерение. Вернуть его можно, лишь идя от человека, от
человеческой деятельности и сознания, которые находятся и в
компетенции психологии. Можно предположить, что внимательный
анализ истории науки мог бы показать, что инкапсуляция науки
в том или другом слое сознания определяет характер и качество
ее парадигм, определяет целые эпохи в науке. Особенно
отчетливо это выступило в психологии, которая многие десятилетия в XX
веке не только находилась в границах бытийного слоя сознания,
но и нарочито уходила от рефлексивного. Еще и сейчас не до
конца преодолены бихевиористские, рефлексологические,
реактологические концептуальные схемы. Еще и сейчас психологи
редуцируют сознание к тому, что таковым не является, ищут его там,
где оно никогда не было. Психология (как целое, а не отдельные
психологи) долгие годы была не только «бессознательной», но и
безличной, в том числе и безличностной.
Я привел в качестве иллюстрации психологию не только потому,
что имею к ней отношение. В психологии наблюдалась
удивительная ситуация. Под влиянием зарождавшихся общих
технократических ориентации в ней стал преобладать бытийный слой сознания,
что и предопределило на долгие годы онтологию ее исследований
(поведение, реакции, механическое запоминание и т. п.). Что
касается сознания, то оно было лишено собственной онтологии и
отдано в область философской феноменологии и психоанализа,
которые, правда, достаточно умело им распорядились. В самой же
психологии, в рамках ее бытийного слоя возникли или были ей
навязаны своеобразные мистические и
социально-мифологические установки и тенденции: перековка сознания, формирование
нового человека и пр. Что собой представляет «новый человек»,
это Андрей Платонов понимал уже в конце 20-х годов: «Типичный
человек нового времени: голый — без души и имущества, в
предбаннике истории, готовый на все, но не на прошлое» («Из
записных книжек 1928—1930 гг.»). Нельзя в связи с этим не заметить,
что социотехнические идеи, связанные с формированием нового
человека, первоначально зарождались не у политиков, а в научном
сообществе, у представителей искусства, к которым они потом
вернулись, как бумеранг. К сожалению, эта мифология не изжита и до
настоящего времени. Ее не следует смешивать с получением
нового знания о человеке, с построением нового образа человека.
Трудно удержаться, чтобы не привести в связи с этим пример
из психиатрической практики. Доктор подходит к пациенту,
сидящему с пером и бумагой за столом и спрашивает, что тот пишет. —
217


Письмо — Кому? — Себе. — Что же вы там пишете? — Не знаю,
еще не получал.
Это хороший пример нерефлексивного поведения, которое, к
несчастью, не так уж редко наблюдается в научном сообществе.
Прелесть этого примера состоит в том, что он одновременно
демонстрирует и рефлексивное поведение, которое, к счастью, пока
еще наблюдается в этом сообществе.
Уверен, что сказанное о психологии относится и к другим
наукам, где происходило расслоение фактов, методов и законов,
с одной стороны, человеческих ценностей, жизненных,
личностных смыслов, с другой. Можно выразить это проще.
Происходило рассудочное расслоение разума, преобладали разные
познавательные начала, установки и тенденции. Что, между
прочим, пагубно сказывалось на науке в целом и на ее последствиях
для человека и человечества не только благодаря преобладанию
технократического мышления. Ведь, как говорил М. Волошин,
можно и «из вечных истин строить казематы». Можно идеи
утопического социализма внедрить в практику казарменного
коммунизма. Не буду умножать примеры...
Может быть, я рискую выглядеть банальным, но не могу не
сказать, что праздники науки так или иначе связаны с выходом ее
на человека, осмыслением и прогнозированием ее результатов в
свете человеческого измерения, с успехами в раскрытии
человеческих сущностных сил.
Задача расширения сознания стоит не только перед наукой.
Она актуальна и для образования, которому также недостает
человеческого измерения. Многие видят выход из кризисного
состояния образования в создании новой его концепции, как,
впрочем, и новых концепций организации науки, в построении
какой-то новой методологии и теории. Против этого трудно было
бы возражать, если бы при этом слишком не забывалось старое,
не прерывались традиции, особенно в сфере духовного развития и
воспитания. Конечно, научно-технический прогресс
предъявляет новые требования к работнику, но он ни в коей степени не
может отменить старые добрые требования к человеку, к личности.
Соответственно и образование (и его новые концепции) должны
быть равнопрочными с точки зрения развития
оперативно-технических способностей (знаний, умений, навыков) и развития
духовной культуры. Потребность в новых концепциях
образования возникла не случайно. Неожиданным следствием
научно-технического прогресса оказалось то, что забота о создании
«формального» интеллекта стала намного острее, забота о развитии
духовного потенциала общества, который только может победить
218


бездушный интеллектуализм. Научно-технический прогресс
привел к деформации образования, так как для его успеха требуется
субъект действия. Можно предположить, что действие и образ
являются основными единицами (в том числе и анализа) бытийного
слоя сознания. Основной единицей рефлексивного слоя
является смысл. Было и преувеличением сказать, что ранее требовались
не субъекты действия, а только субъекты духа. Но объективно
обучение и воспитание начиналось не с действия, а со смысла,
например, мифологического, сказочного, религиозного,
художественного, нравственного, то есть с жизненного смысла. Но
это еще не вся беда. Дело в том, что зародившиеся в начале века
школы активного, осмысленного действия постепенно
трансформировались в школы мертвых знаний, быстро стареющих умений
и навыков. Для таких школ всегда камнем преткновения было
внедрение знаний в практику. Сейчас же благодаря ускорению
научно-технического прогресса исчезают многие виды практики, в
которые могли бы внедряться заученные знания.
Я нарочито утрировал описание ситуации, сложившейся в
образовании. Однако несомненно, что оно разделяет многие
пороки, свойственные науке и, как я подозреваю, всем другим формам
сознания. Наука — лишь более близкий мне пример. Главный из
этих пороков — утрата связей между бытийным и рефлексивным
слоями сознания. Для лучшего понимания развиваемой здесь
позиции следует сделать одно замечание. Когда речь шла о
символической природе сознания, то имелось в виду целое сознание,
включающее оба слоя. Бытийный слой, конечно же, не менее
символичен, чем рефлексивный. Однако своеобразие бытийного
слоя состоит в том, что существующие в нем символы (я
оставляю в стороне способ их происхождения: осознанный по типу
импринтинга) начинают жить самостоятельной, независимой от
рефлексии жизнью, хотя сохраняют власть над индивидуальным
или коллективным субъектом сознания. Эта власть порой
настолько велика, что индивид и социум становятся заложниками
неотрефлектированных символов. Для индивидуального
сознания множество таких примеров дает психоанализ, для
общественного — социология и социальная психология.
Формирование нового (или утраченного) сознания или
самосознания интегрирующего свойства бытийного и рефлексивного
слоев, сознания, находящегося на их границах, свободно
ориентирующегося в обоих слоях, то есть в самом себе, — это
серьезный вызов педагогике и психологии, прежде всего психологии
развития, вызов всей системе народного образования. Конечно,
апелляция к образованию не сулит быстрых результатов. Образо-
219


вание — это одна из наиболее инертных систем социального
организма. Но зато, в случае успеха, результаты будут
фундаментальными. На это можйо возразить со ссылкой на то, что сознание по
своей природе способно к мгновенным трансформациям.
Имеются примеры подобных трансформаций. Американский космонавт
Эдгар Митчел заявил: «На Луну мы полетели технарями, а
вернулись гуманитариями». С таким возражением можно было бы
согласиться, если бы не столь велика была цена подобного
способа расширения сознания. Это дороговато будет стоить, даже если
ограничиться посылкой на Луну руководителей науки и
народного образования. Поэтому апелляция к образованию остается в
силе.
В XX веке были предложены две наиболее знаменитые
теории развития. Это теория Л.С. Выготского и теория Ж. Пиаже.
Мне представляется, что нам нужно не только реконструировать
и развивать эти теории, но и строить на их основе (или на
основе других, лучших теорий, которые, правда, не просматриваются
пока на психологическом горизонте) культурно-историческую
или социокультурную теорию образования. Не только теорию
педагогики, педагогической и возрастной психологии, но практику
образования, просвещения, воспитания. Я не берусь за
реконструкцию принципов детского развития, вытекающих из теории
Ж. Пиаже, тем более что его учение о возникновении и эволюции
операторных структур мышления имеет более прямое
отношение к операционально-техническому, а не рефлексивному слою
сознания. Попытаюсь это сделать применительно к культурно-
исторической теории развития психики и сознания, связанной
с именем Выготского и его научной школы. Мне кажется, важно
показать, что культурно-историческая педагогика и практика
образования могут строиться не на пустом месте.
1. Главным является творческий характер развития. Наиболее
демонстративно порождение младенцем знаков, понятных
взрослому (плач, улыбка, движение). Речь идет именно о порождении,
а не об усвоении, хотя, конечно, этот процесс невозможен вне
ситуации взаимодействия со взрослыми. Как писал О. Мандельштам
о младенце: «Он опыт из лепета лепит и лепет из опыта пьет».
Исследования A.B. Запорожца и А.Р. Лурии показали, что дети
порождают не только знаки, но и символы. И те и другие являются
элементами языка. В этом смысле уже младенец если и не творец
культуры, то несомненно ее субъект. И нужно очень постараться,
чтобы суметь подавить творческие потенции ребенка, а вместе с
ними и ростки культуры. Не случайно П. Флоренский писал, что
секрет творчества в сохранении юности, а секрет гениальности —
220


в сохранении детства на всю жизнь. «Он награжден каким-то
вечным детством», — писала А. Ахматова о Б. Пастернаке.
Весьма рельефно творческий характер развития и обучения
выступает в известном тезисе H.A. Бернштейна о том, что
упражнение — это повторение без повторения. Ни ребенок, ни
взрослый не могут дважды совершенно одинаково осуществить одно и
то же движение, произнести одно и то же слово. Каждая
реализация своеобразна, как отпечаток пальца. Возникает вопрос о
природе эталонов для усвоения, о соотношении консервативных и
динамических, творческих сил развития.
2. Ведущая роль социокультурного контекста развития. Она
обнаруживается уже в младенческом возрасте при усвоении
родного языка, у ребенка развивается глухота к фонематическому
строю чужого языка. В преддошкольном и дошкольном детстве
социокультурный контекст оказывает решающее влияние на
овладение простейшими орудиями и предметами. Очень рано
обнаруживается в жестах, мимике. В более позднем возрасте
социокультурный контекст оказывает влияние на процессы
формирования образа мира, на характер сенсорных эталонов,
перспективных единиц восприятия, схем памяти... вплоть до общего
стиля поведения и деятельности.
3. Ведущая (иногда фатальная) роль сензитивных, наиболее
чувствительных периодов развития к усвоению языка,
способов общения, предметных и умственных действий (счет, чтение,
оперирование образами, знаками, символами, эстетическое
восприятие и т. д.). Наличие этих периодов ставит проблему поиска
соответствующего им предметного, знакового, символического
содержания, а также соответствующих этим периодам методов
обучения. Не меньшее значение имеет установление
соотношения между теми или иными сензитивными периодами и анато-
мо-морфологическим созреванием соответствующих систем и
структур организма. Это важно для определения связей между
социокультурным и физиологическим контекстом развития, для
поиска соответствий и противоречий между ними.
Здесь в полный рост встают проблемы созревания анатомо-
морфологических органов и тканей и формирования и развития
на их основе культуры функциональных, духовных органов
индивида: например, глаза телесного и глаза духовного, или ока души7.
В этом пункте просвечивает традиционная проблематика
биологического и социального, или наследственности и среды. При ее
7 См. более подробно: Зинченко В.П. Развитие зрения в контексте перспектив
общего духовного развития человека // Вопросы психологии. 1988. № 6.
221


обсуждении недостаточно заменить термин «биологическое»
термином «природное», что все же встречается в литературе.
Необходимо более решительное преодоление традиционного разделения
души и тела, которое остается схематом философского, научного
и обыденного сознания. Залогом этого является наблюдающееся
в последние годы распространение культурно-исторической
теории развития психики и сознания и на телесный организм
человека. Можно надеяться, что изучение развития ребенка даст иные
доказательства интегрированное™ духовного и телесного
организмов в процессах их становления (созревания, формирования,
функционирования).
4 Совместная (совокупная) деятельность и общение как
движущая развития, как средство обучения и воспитания.
Ограничусь лишь примером. Первые представления младенца о таких
пространственных категориях, как величина и удаленность
предметов, производят впечатление априорных, так как они
складываются до формирования его эмоций и предметных действий.
Согласно Д.Б. Эльконину, это вполне объяснимо, так как ребенок на
самом деле открывает их не с помощью собственных действий, а
с помощью действий взрослого, но открывает сам. Это хорошая
иллюстрация в пользу педагогики сотрудничества. Общение
составляет необходимое и специфическое условие для освоения
индивидом достижений исторического развития человечества.
5. Ведущая деятельность, законы ее смены как важнейшее
основание периодизации детского развития. Д.Б. Эльконин и
В.В. Давыдов в большом материале показали, что
психологические новообразования каждого периода в жизни ребенка
определяются осуществляемой им ведущей деятельностью. Поэтому-то
связь типов этой деятельности является внутренним основанием
генетической преемственности периодов возрастного
психического развития ребенка. Исходной, как это ни удивительно,
является деятельность ребенка по управлению поведением взрослого,
которая достаточно эффективно осуществляется с помощью
порожденных самим ребенком знаковых средств. Д.Б. Эльконин
говорит (правда, с долей иронии), что не столько семья
социализирует ребенка, сколько он сам социализирует окружающих его
близких, подчиняет их себе, пытается сконструировать удобный
и приятный для себя мир, что, правда, далеко не всегда ему
удается. Отсюда и драма понимания или, скорее, непонимания при
переходе ребенка в новое для него социальное окружение.
Затем последовательно возникают и сменяют друг друга такие
ведущие деятельности, как общение, игра, учение, труд и т. д. При
этом сам термин «ведущая деятельность» говорит о том, что она
222


не единственная. Все виды деятельности после своего появления
могут сосуществовать, интерферировать и конкурировать друг с
другом. Порядок смены, сосуществования, конкуренции деятель-
ностей составляет важную психологическую проблему не только
в связи с формированием и развитием личности, которая в
принципе должна подниматься над пространством доступных ей видов
деятельности, выбирать из них ту или иную или строить новую.
Большой интерес представляют нарушения законов смены
ведущей деятельности в онтогенезе, анализ таких феноменов, как
«инфанты» и «вундеркинды».
6. Определение зоны ближайшего развития как метод
диагностики способностей, понимаемых как способы деятельности.
Здесь необходимо развитие исследований не только
диагностической ценности этого метода определения способностей, но поиск
путей практической организации деятельности детей (со
взрослыми, со сверстниками, с компьютером) в зоне ближайшего
развития. Необходимо создание условий преодоления ребенком
(выхода за пределы) зоны ближайшего развития.
7. Амплификация детского развития как необходимое условие
разностороннего развития ребенка. Особенно велико значение
богатства возможностей на ранних ступенях детского развития
(A.B. Запорожец) как средства преодоления односторонности
развития, средства выявления задатков и способностей.
Амплификация — это условие свободного развития, поиска и
нахождения ребенком себя в материале, в той или иной форме
деятельности или общения.
8. Непреходящая ценность всех этапов детского развития.
A.B. Запорожец предупреждал о неразумности (иногда
пагубности) торопливости в переводе детей с одной ступени развития на
другую, например, от образа к слову, от игры к учению, от
предметного действия к умственному и т. д. Здесь, конечно, крайне
существенна проблема нормы развития.
9. Принцип активного деятеля М.Я. Басова или близкий к нему
принцип единства аффекта и интеллекта. К последним
целесообразно добавить действие. Сюда же относится и единство
деятельности, сознания, личности. Это единство должно пониматься не
как цель, не как итог или результат, а как непрерывное становление,
имеющее циклический, спиральный, противоречивый характер.
10. Опосредствующая роль знаково-символических
структур в образовании связей между стимулами и реакциями. На
более поздних этапах развития школы Л.С. Выготского речь шла об
опосредствующей роли знаково-символических структур между
предметами и акциями (действиями). Выготский путем введения
223


порожденных субъектом и общественно выработанных знако-
во-символических структур в контекст поведения и
деятельности придавал им статус осознаваемости и сознательности (в
подлинном смысле слова), вводил в ткань психического материю
сознания. Символизация играла роль средства осмысления.
Поэтому символизм эквивалентен его смысловому строению.
Игнорирование этого хода мысли является одной из причин редукции
психики и сознания к мозгу, поиска в мозгу не физиологических
систем и структур, обеспечивающих функционирование
сознания, а самого сознания или порождающих его причин.
Опосредствованный характер развития требует выяснения адекватных
возрастным особенностям детей внешних средств (предметов,
знаков, символов, моделей) и внутренних способов предметной
и умственной деятельности. Важнейшую проблему составляет
выявление условий перехода от опосредованного действия к
действию непосредственному, совершаемому мгновенно, как бы без
размышления, но остающемуся тем не менее в высшей степени
сознательным, свободным, нравственным. Не меньшее значение
имеет установление цикличности и спиральности переходов от
непосредственного к опосредствованному и обратно.
11. Интериоризация и экстериоризация как механизм
развития и обучения. Здесь важны переходы от внешнего к
внутреннему и от внутреннего к внешнему. Например, переходы от
внешнего предметного действия к предметному и операциональному
значениям, к образам, ручным понятиям, концептам, наконец,
к мыслям. Эта последовательность достаточно хорошо изучена.
Менее изучены переходы от мысли к образу, где нужен максимум
умственного усилия, от мысли к действию, где нужны
эмоциональная (и нравственная) оценка и волевое усилие.
Перечисленное находится в сфере исполнительной и познавательной
деятельности. Механизмы интериоризации и экстериоризации имеются в
аффективно-эмоциональной, личностной сфере, где наблюдаются
переходы от содействия к сочувствию, сопереживанию,
порождению новых жизненных смыслов и замыслов, а от них к
самостоятельным, свободным и ответственным действиям — поступкам.
Наличие указанных механизмов и переходов позволяет
рассматривать процесс развития как образование цепи превращенных (и
извращенных) форм поведения, деятельности и сознания.
12. Неравномерность (гетерохронность) развития и
формирования психических действий. Например, по данным П.И. Зин-
ченко, действие и понимание, дающие эффект непроизвольного
запоминания, опережают по своей эффективности произвольное
запоминание, выступая средством последнего. При всей полез-
224


ности подчеркивания неравномерности развития, выделения его
этапов, необходимо представлять себе, так сказать, фронт
развития, т.е. не столько изолированное развитие исполнительных,
когнитивных, эмоционально-оценочных, личностных
компонентов поведения и деятельности, сколько их чередование,
выравнивание, затем вновь конкуренцию в темпах развития. Это же
характеризует и развитие операционально-технического и
рефлексивного слоев сознания, о которых шла речь выше. Указанная
неравномерность сильно затрудняет установление нормы
развития и диагностику его уровня. Перечисление принципов,
сформулированных в культурно-исторической теории развития психики
и сознания, в психологической теории деятельности, в
психологии действия, может быть продолжено. Более того, многие из них
заслуживают не конспективного, как это было сделано выше, а
развернутого описания. Все они должны лежать в основе любой
современной, разумной (человечной), цивилизованной
системы образования и воспитания. Ни один из них не был
опровергнут. Главное состоит в том, что всей этой системе или
совокупности принципов не выдвинуто никакой разумной альтернативы.
Задача состоит в их восстановлении, верификации, развитии и
операционализации, т.е. в создании соответствующих методик,
психотехник, культурных педагогических технологий,
предназначенных для реализации в педагогической деятельности.
В таком же восстановлении нуждаются принципы (видимо, не
менее, а возможно, и более многочисленные), имеющиеся в
педагогике, в возрастной физиологии, в гигиене детей и подростков, в
профтехобразовании, в эстетическом воспитании, в общей
дидактике, в частных методах. Можно предположить, что при их
сравнительном анализе выявится наличие многих общих принципов,
выраженных на разных языках.
Выполнение работы по реконструкции, дополнению,
сравнительному анализу, проверке, операционализации
принципов детского развития требует новой организации комплексного
изучения детства. Такая работа может быть осуществлена
междисциплинарным и международным коллективом при
заинтересованном и паритетном руководстве в контакте с учеными и
педагогами-новаторами, с деятелями культуры и искусства. Это
будет существенный шаг в развитии культурно-исторической
теории и практики педагогики, всего народного образования. В том
числе необходимое средство формирования надмирного,
планетарного сознания, которого так недостает нашей культуре и
цивилизации. Все сказанное можно выразить значительно проще.
Может быть, настанет пора прекратить поиски человека, начатые
225


Диогеном. Человек давно перед нами. Ему надо лишь помочь (или
хотя бы не мешать) стать самим собой. В этом, по-видимому,
заключена подлинная философия культурной педагогики, которая
должна быть педагогикой не ответного, а ответственного действия.
Выше было уделено большое внимание характеристике
принципов детского развития именно потому, что современная школа
большую роль отводит формированию умений, навыков, знаний
и несоразмерно малую — формированию сознания. В этом
смысле школа копирует развитие науки, где интеллект в его
технократической разновидности опередил развитие сознания науки как
целого. Конечно, всегда были ученые, сознание которых намного
опережало приращение совокупности научного продукта. Но
такое индивидуальное сознание, например, Н. Бердяева, П. Тейяра
де Шардена, В. Вернадского, Н. Винера и многих других не
только не становилось сознанием человечества, но не доходило даже
до сознания науки. К сожалению, ни человечество, ни наука не
прислушивались к этим голосам разума. Поэтому-то и возникает
задача замены технократии ноо-кратией, то есть властью Разума.
До такой замены еще довольно далеко. Нужно быть
реалистами. Но нужно быть и оптимистами, думать о том, как это
можно осуществить. Единственным, на мой взгляд, ключом к этому
может быть культура, на службу которой должно быть
поставлено образование. Только с их помощью индивидуальное сознание
великих гуманистов может распространиться на общественное
сознание, расширить его, в том числе расширить сознание науки
как целого. Пока же науке и образованию для того, чтобы
восстановиться (или сохраниться) в роли неотъемлемой и впредь
неотчуждаемой части культуры, необходимо озаботиться мыслями о
смысле человеческого бытия, задуматься или вспомнить, для чего
человеку и человечеству дано сознание. В случае успеха сознание
станет подлинно со-бытийным.


Послесловие к дружбе*
СМерабом Константиновичем Мамардашвили меня
связывает более чем сорокалетнее знакомство и дружба,
пришедшаяся на последние двадцать лет. Возможно,
наше сближение объясняется тем, что я был тесно связан
с некоторыми его друзьями, эмигрировавшими из
страны, прежде всего с Александром Моисеевичем Пятигорским, и
тем, что некоторые из друзей отдалились от философии, уйдя в
другие области. Я же, напротив, стараясь наверстать упущенное
в годы учебы на философском факультете, готов был
размышлять о философских проблемах. Он мне охотно помогал в этом,
предупреждая однако, что мне не следует погружаться, например,
в философию Канта или в индийскую философию. Это должны
делать профессиональные философы.
Были и внешние, хотелось бы думать — не случайные причины
для нашего сближения. М.К. был приглашен Алексеем
Николаевичем Леонтьевым для чтения курса лекций «Методологические
проблемы психологии» на факультете психологии Московского
университета. В результате несколько поколений психологов испытали
на себе влияние его необыкновенной личности, получая от его
лекций не только интеллектуальное, но и эстетическое наслаждение,
воочию наблюдая процесс рождения мысли. Его лекции были и
уроками гражданственности. Позднее он говорил, что его
«...основная задача — через собственное развитие и просвещение развивать
и структурировать определенным образом социальную материю
вокруг себя, так чтобы она была дифференцирована и
многообразна. Потому что только сложные организмы жизнеспособны»1.
Задачу расширения своего и другого сознания он блестяще выполнял
и в лекциях, и в дружеском общении. Не только речь, но и все его
поведение воспринималось как осмысленный текст: «Звучали шаги
как поступки». Праздник духа длился на факультете психологии
недолго. Из ректората университета позвонили декану А.Н. Ле-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1991. № 5.
1 См. его посмертно опубликованное интервью: Комсомольская правда. 1990.
28 ноября.
227


онтьеву и «доверительно информировали» его о том, что сектор
философии ЦК КПСС недоволен лекциями М.К. Мамардашви-
ли, и попросили его уволить. Декан отказался. Тогда ему
прислали приказ об увольнении философа, подписанный проректором
Хлябичем. Вскоре М.К. пригласили читать философию во ВГИКе,
Леонтьев попросил меня взять его курс. М.К. посоветовал мне
согласиться, сказав при этом: не старайся выглядеть философом,
будь самим собой и читай как сможешь. Открывая этот курс, я
говорил студентам, что профессор Мамардашвили читал вам макси-
методологию, я же буду пытаться вам читать миниметодологию.
В течение ряда лет, пока я читал этот курс, я пользовался его
консультациями. Этот курс оказался опасным. Забегая вперед, скажу,
что и меня со временем уволил (по телефону) новый декан
факультета психологии, сменивший А.Н. Леонтьева после его кончины.
Еще одной внешней причиной нашего сближения послужила
адресованная мне просьба Александра Романовича Лурия.
Неожиданно для многих этот замечательный ученый и обладающий
богатым чувством юмора человек, казалось бы, закаленный еще в
30-е годы практикой советской «научной» критики, иногда
оканчивавшейся для него увольнением, крайне болезненно воспринял
направленную против него статью физиолога М.М. Кольцовой.
Просьба Лурия состояла в том, чтобы я ответил ей на страницах
журнала «Вопросы философии». Я пытался убедить Александра
Романовича, что эта критика ниже порога его различения, как,
впрочем, и журнала «Вопросы философии». К счастью, он был
непреклонен. Пришлось эту просьбу выполнять. Тогда я, в свою
очередь, обратился с просьбой к М.К. сочинить вместе статью
об объективном методе в психологии, а заодно пойти навстречу
пожеланиям хорошего человека и ответить Кольцовой. К моей
большой радости он согласился, и мы, набросав план статьи,
пошли посоветоваться к умному А.Н. Леонтьеву. Как обычно, он
с удовольствием принял участие в интриге, внес в наш план
некоторые коррективы и дополнения, свободно фантазировал о
возможности и необходимости установления новых связей между
философией и психологией, сожалел об утрате старых. В
конце беседы возникла идея написать статью втроем. Договорились
о том, что мы с М.К. реализуем принятый план и несем первый
вариант текста на суд Алексею Николаевичу. Так мы и сделали.
Написали, согласовали друг с другом свои части. Согласование
состояло в том, что я пытался сделать написанные им куски
более понятными, а он мои куски — более непонятными. С этой
работой мы справились не вполне. По отзывам читателей, швы все
равно просвечивают в тексте. (Лишь к концу, в последние годы
228


своей жизни M.К. впал, «как в ересь, в неслыханную простоту».
К нашему счастью, он ее не утаил.)
А.Н. Леонтьев прочел статью, ограничился минимумом
замечаний, вместе с нами подписал ее, и она была передана в
редакцию журнала.
Ныне покойный Геннадий Сардионович Гургенидзе вскоре
прислал нам верстку с просьбой быстро вернуть, так как статья шла в
ближайший, апрельский (1977) номер журнала. Вдруг А.Н.
Леонтьев звонит нам, призывает к себе и театральным шепотом
произносит, что это еще не статья, а материал к статье и над ней самое
время начинать работать. Мы оба понимали, что сердиться на него
в такие минуты трудно, а главное — бесполезно, и приняли это как
приглашение к общению, которое оказалось довольно
длительным. Работали мы у него дома по субботам в течение нескольких
недель. Потом мы подсчитали, что работа над статьей,
перемежавшаяся беседами на свободные темы, заняла в общей сложности
25—30 часов. Ни о каком быстром возврате верстки не могло быть
и речи. Читали статью вслух, подолгу застревая почти на каждой
фразе. Каждый тур обсуждения заканчивался ужином, которым
угощала нас по-старомосковски хлебосольная Маргарита
Петровна — жена Алексея Николаевича. Но всему приходит конец. Мы
вновь расписались под статьей. Верстку пришлось перебирать
заново. В последний вечер за ужином А.Н. Леонтьев интригующе
спросил: а какая реакция будет на статью, и на кого она
подействует? М.К. ответил вполне буднично — статью замолчат. Никакой
реакции на нее не последует, а подействует она на молодежь, которая
поймет и примет, что о серьезных вещах можно писать и так.
Статья была возвращена Г.С. Гургенидзе, а через день наш
соавтор позвонил ему и попросил снять свою фамилию. Мотивы
этого он не объяснил ни Гургенидзе, ни нам. Спрашивать, а тем
более гадать о них мы не стали. Этого не позволяла абсолютная
вежливость М.К. Как бы то ни было, но мы были благодарны
А.Н. Леонтьеву за полезные обсуждения, да и за помощь в
публикации. Без его имени статья едва ли прошла бы в то время через
редколлегию журнала. Это были не пустые опасения.
Приблизительно за год до этого Эрик Григорьевич Юдин вместе с
редакцией журнала организовал Круглый стол по
теоретико-методологическим проблемам анализа деятельности. Редколлегия журнала
отклонила этот материал. Он был опубликован под
редакцией Э.Г Юдина после его кончины в Трудах ВНИИ технической
эстетики2.
2 Труды ВНИИ технической эстетики. Серия Эргономика. 1976. Вып. 10.
229


Наша статья вышла в июле 1977 г. Прогноз М.К. полностью
оправдался: ссылки на статью встречались только в работах
молодых философов и психологов. В одном, пожалуй, он все же ошибся.
Статья подействовала на меня, которого лишь с большой натяжкой
можно было отнести к числу молодых. Совместная работа с М.К.
вовлекла меня в проблематику психологии сознания, с которой я до
сих пор не могу расстаться. В своей последней статье «Миры
сознания и структура сознания», посвященной его памяти, я использовал
его уроки3. Вместе с тем я уверен, что если бы он успел ее прочесть,
она стала бы лучше, а возможно, стала бы другой.
Наш ответ М.М. Кольцовой в защиту А.Р. Лурии содержался
лишь в маленьком подстрочном примечании к статье,
сформулированном М.К. Приведу его полностью. В статье шла речь о том,
что обыденному сознанию легче приписать нейрональным
механизмам мозга свойства предметности, искать в них
информационно-содержательное отношение и объявить предметом
психологии мозг... Здесь следовало примечание: «В самое недавнее время
подробный и, к сожалению, далеко не оригинальный вывод при
всей его нелепости был сделан М.М. Кольцовой»4. Александр
Романович Лурия успел прочесть статьи и был доволен ответом (он
скончался спустя месяц, в августе 1977 г.).
Не могу не вспомнить еще об одном внешнем обстоятельстве,
благодаря которому я получил не только возможность общения с
М.К. у него на родине, но и вновь испытать радость от
совместной работы с ним. В 1979 г. в Тбилиси проходила международная
конференция по проблеме «Бессознательное». Она так долго
готовилась и столько откладывалась, что я забыл содержание
подготовленного для нее доклада, да и утратил интерес к нему. Тем
более, что он был уже опубликован в первом томе трудов за год
до конференции. Поэтому незадолго до конференции я
предложил М.К. выступить с совместным докладом. Мы согласовали
тему: «Изучение высших психических функций и эволюция
категории бессознательного» и договорились, что доклад будем
готовить в его тбилисском доме. Накануне конференции мы день
работали над докладом и успели его подготовить благодаря помощи
и консультации Юрия Петровича Сенокосова, который взял на
себя литературную обработку и оформление наших не очень
прибранных мыслей. Там же в Тбилиси после доклада наши
грузинские друзья, психологи-эргономисты, взяли у нас текст доклада
и опубликовали его полностью в сборнике тезисов конференции
3 См.: Вопросы психологии. 1991. Jsfe 2.
4 См.: Журнал высшей нервной деятельности им. И.П. Павлова. 1976. Т. XXVI.
Вып. 2. С. 235.
230


«Эргономика в системе дизайна» (Боржоми, 1979 г.). Позднее
расширенный текст доклада был опубликован в «Zeitschrift für
Psychologie». Наиболее интересная, принадлежащая М.К. идея,
выраженная в этом докладе, состоит в том, что наличие категории
и феноменов бессознательного представляет собой
непреодолимую преграду для любых форм редукции психического. Волна
антипсихологизма, захлестнувшая психологию в начале XX века
и не схлынувшая до настоящего времени, не смогла преодолеть
эту преграду. Чтобы в этом убедиться, необходимо провести
своего рода психоаналитический курс (или эксперимент) над самой
психологической наукой, в ходе которого, возможно, удастся
расшифровать вытесненные (а точнее, зашифрованные с
помощью особой деятельности семиотического переозначивания)
идеи, относящиеся к пониманию психического как реального.
Ясно, что после вытеснения или зашифровки этих идей
возможны и даже необходимы разные формы редукции психического к
реальностям любого рода, в том числе и мистическим, вроде
демонов и гомункулюсов. Такой ход рассуждений был абсолютно
чужд М.К. Он говорил не только о реальности психического, но
и о том, что в мысли, в чувстве прежде всего следует видеть
проявление бытийной силы (энергии) Сознания. Проблема сознания
волновала его, потому что в сознании он всегда видел не только
отношение к действительности, являющееся весьма
сомнительным фактом, но и отношение в действительности,
представляющее собой весьма реальный акт. Столь же серьезно он относился
и к проблематике бессознательного, усматривая в нем наличие
пластов превращенной (и извращенной) сознательной
деятельности, сохраняющих свое влияние и находящих выход в поведении
помимо воли и желания субъекта. Многие психологи (не все)
тянулись к нему, потому что он, как никто, помогал им обрести себя
как психологов, имеющих дело с реальностью, которая ничуть не
хуже реальности физической, химической, физиологической и
пр., и даже лучше, поскольку она сложнее.
И вдруг источник нашего научного и человеческого
оптимизма, человек, помогавший осознать необходимость превращения
нашего безответственного мира в мир ответственности, где
можно называть добро и зло и где понятия «наказания» и
«искупления», «греха» и «покаяния», «чести» и «бесчестия» имели смысл,
географически отдалился от нас. В 1980 году М.К. уехал в
Тбилиси и стал работать в Институте философии АН Грузии. Тому были
разные причины. Официозная Москва опасалась свободы и
интеллектуальной избыточности. Она не любила умных и духовно
богатых. Кстати, только это и накопил М.К. за всю свою жизнь.
231


Он уходил из Института истории, естествознания и техники АН
СССР по тем же причинам, по которым его и раньше уходили из
других мест. Были и семейные обстоятельства — болезнь
старенькой мамы, живущей в Тбилиси.
Мы с Василием Васильевичем Давыдовым — тогда еще
директором Института общей и педагогической психологии АПН
СССР (теперь, после долгого, не зависевшего от него перерыва
он уже снова директор) и с Владимиром Михайловичем Мунипо-
вым — заместителем директора ВНИИ технической эстетики
задумались над тем, как продолжить общение М.К. с московской
интеллигенцией. Он ведь давно сам стал неотъемлемой
принадлежностью культурной Москвы. Решение было простым. Два года
подряд НИИОПП и ВНИИТЭ приглашали М.К. для чтения
лекций аспирантам институтов. Лекции проходили в переполненной
Большой аудитории старого доброго челпановского Института
психологии на Моховой. Темы курсов — философия Декарта и
философия Канта. Праздник духа продолжался и в годы застоя.
Реализации нашего замысла великодушно способствовал и
директор Института философии АН Грузии — Нико Зурабович Чав-
чавадзе.
Эти лекции были замечательны не только своим
содержанием, которое к тому же было не всем доступно. Всех привлекала
форма, помогавшая если не понять, то почувствовать
содержание творимого на наших глазах. Стыдно признаться, но
европейски образованный грузин учил нас русскому языку. Он сам в
совершенстве владел особым языково-духовным слухом и презирал
идеализированный воляпюк, на котором нам в молодости
рассказывали о философии и заставляли на нем выражать свои мысли.
Этот язык, — по словам М.К., — визжал, в нем были
чудовищные, дубовые сочетания из пяти или десяти слов, посредством
которых не может выражаться никакой человечески возможный
смысл. Он отгораживал нас от всех глубин души человеческой.
Духовная раскованность и незамутненный русский язык М.К.
были сродни языку, который мы слышали в докладе и в беседах
с Романом Осиповичем Якобсоном на тбилисской конференции
по проблеме «Бессознательное». Это был русский язык, который
сегодня не услышать даже в Малом театре. Не случайно М.К.
ценил Михаила Булгакова за стиль, который нес в себе что-то
радостное, радость самого слова, живущего и движущегося по
законам слова же.
Нередко после его лекций мы поднимались в кабинет к
В.В. Давыдову и обсуждали ситуацию, сложившуюся в
психологии, да и в гуманитарной науке в целом. Сейчас обидно вспом-
232


нить, что в беседах с ним мы — психологи — жаловались на
оскудение психологической культуры, на распространенную в то
время недостойную критику наших реальных достижений в
области культурно-исторического анализа психики и сознания, на
неразвитость науки о человеке и отсутствие целостных
представлений о нем. Только теперь мы понимаем, что М.К. олицетворял
в себе новое сознание и новое мышление о человеке,
проникнутое страстной заботой о его настоящем и будущем. М.К.
волновали не культура и не история сами по себе, а человек в культуре и
в истории, — человек, который должен постоянно превосходить
себя, чтобы быть самим собой. В этом он видел скрытые
предпосылки развития и существования культуры, ее скрытую пружину.
Ибо культура не совокупность готовых ценностей и продуктов,
лишь ждущих потребления или осознания. Это способность и
усилие человека быть...
После снятия В.В. Давыдова праздник кончился. Закрылся и
семинар по философским проблемам психологии, который мы
вели вместе с ним и участником которого был М.К. Пал один из
последних оплотов московского научного свободомыслия.
Застой был замечателен отсутствием фатальности и полной
безысходности. В начале 80-х годов неожиданно для философов
и психологов был создан Межведомственный совет по проблеме
«Сознание». Учредителями Совета были Госкомитет по науке и
технике СССР и Военно-промышленная комиссия при Совмине
СССР. Председателем Совета был назначен Евгений Павлович
Велихов, испытывавший искренний интерес к проблемам
сознания. Он ввел М.К. в состав Совета. Открылась еще одна
отдушина — семинар по проблемам сознания в Президиуме АН СССР
под руководством Е.П. Велихова и ежегодные научные школы
по этой же проблеме, проводившиеся в Грузии (Тбилиси,
Батуми, Боржоми, Телави и т. д.). И в семинаре, и в школах
неоднократно участвовал М.К. Среди участников хотелось бы назвать
С.С. Аверинцева, A.B. Ахутина, Н.П. Бехтереву, Б.С. Братуся,
М.Н. Вайнцвайга, В.В. Давыдова, В.Л. Деглина, B.C. Гурфин-
келя, A.B. Зинченко, В.В. Иванова, В.Ж. Келле, Ю.М. Лотмана,
Ю.И. Манина, В.И. Медведева, М.А. Мокульского, Н.Л. Мус-
хелишвили, Ю.П. Сенокосова, Л.И. Спивака, Н.З. Чавчавадзе,
Ю.А. Шрейдера. Работал действительно междисциплинарный и
в высшей степени профессиональный коллектив. Однако
философское видение проблематики сознания, его гносеологии и
особенно онтологии в наибольшей мере присутствовало в докладах
М.К. Его интерес к онтологии сознания делал его подлинным
философом-практиком. В своем философствовании он шел не от
233


гносеологии к реальности, а от мира, от его суровой реальности
к оценке любого философствования, будь оно традиционным,
классическим или современным. Особенно нетерпим он был к
любым предвзятым схемам, порожденным самозванцами
мысли. Его собственное философствование всегда было органично,
естественно и очень личностно. Он обнажал истоки и корни
социальной мифологии и алхимии, изменивших сознание ученых и
пронизывающих до мозга костей общественную и гуманитарную
науку, показывал предельную глупость и трагичность возникшей
в XX веке идеи формирования «нового человека», «новой
морали». Эта идея вытеснила старое знание о человеке, в частности
то, что человек может и должен формировать себя самолично.
Без этого он утрачивает свое человеческое лицо. Реализация идеи
формирования нового человека привела, — по словам М.К., — к
максимальной неразвитости набора человеческих лиц и
характеров, с которыми мы имеем дело. Такая неразвитость в сочетании
с военной и технической мощью может стать причиной
антропологической катастрофы. Было бы неверно думать, что М.К.
волновали лишь глобальные проблемы современности. Он
заботился (и мечтал) о достойной человека микроскопии социальной и
культурной жизни, о воссоздании ее естественности, богатства и
чувства свободы, которые никогда не изменяли ему самому,
несмотря на любые внешние обстоятельства. В этом он видел цель и
смысл универсальной борьбы человечества за свободу — борьбы,
к которой мы присоединяемся с таким опозданием. И, возможно,
потому с таким озлоблением.
Его доклады и лекции никогда не были изложением, а
всегда — размышлением. Мы осязали звучащую и говорящую плоть
его мысли, лицезрели процесс его мышления in status nascendi,
то есть в моменты возникновения мыслей, порой неожиданных
для него самого. Приятно было наблюдать, с какой радостью он
мыслил и с каким пристрастием Мастера сам наблюдал за
своим мышлением, являя собой живое опровержение постулата
В. Джеймса о невозможности совмещения того и другого.
Возможно, секрет состоит в том, что акты его мысли
одновременно были актами его личного действия. Это было «поступающее
мышление» (выражение М.М. Бахтина), а поступок — это не
только продукт сознания, но и предмет осознания. Потому что
поступок всегда от лица и перед лицом, говорил М.К.
Сейчас многое из того, что он говорил в своих лекциях и
докладах, опубликовано им самим. Оно уже существует в культуре
и потому необратимо. Еще больше предстоит опубликовать его
друзьям и коллегам. К счастью, у Ю.П. Сенокосова, да и у мно-
234


гих других, имеется богатая фонотека его публичных
выступлений. Слушая их, мы будем вспоминать его слова о том, что
философия — это сознание вслух, а сознание — это страсть. Поэтому
слово для М.К. всегда было больше, чем действие, акт. Оно было
работой, ремеслом. Казалось, он всегда знал, помнил, что
философия, как и поэзия, прежде чем стать делом, искусством
письменным, была искусством устным. М.К. никогда не
проповедовал, а свободно, без видимых усилий следовал неизбежности
мысли, мужеству невозможного, понимая под этим волю и
верность судьбе, своей «планиде»: «А планида наша — мастеровой
труд, в себе самом исчерпывающееся достоинство ремесла, "пот
вещи", на совесть сработанной. Сказав это, я чувствую,
насколько это похоже на клятву Мандельштама "четвертому сословию".
Поэтому то же самое, что я сказал о философах, гораздо
поэтичнее можно сказать его же, Мандельштама, словами: "Как
пехотинцы мы умрем, но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни
лжи"»5. К М.К. относятся и другие слова любимого им поэта:
Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ...
Настоящие субъективные заметки не претендуют на рассказ
о научной биографии философа, на характеристику подлинного
масштаба его личности, реализованной им в виде уникальных по
своей естественности мысли и бытия. Его научное и духовное
наследие предстоит еще осваивать и развивать. Сейчас планируется
организация (и публикация) ежегодных научных чтений памяти
Мераба Константиновича Мамардашвили.
В заключение хочу поделиться еще одним воспоминанием.
Во время наших встреч у Леонтьева Алексей Николаевич как-то
спросил: с чего начался человек? М.К., не задумываясь, ответил:
с плача по умершему. Никогда не думал, что мне и всем, кто его
знал и любил, придется плакать по нем. Как сказал Тициан Та-
бидзе: «И свистящий ноябрь запечатал двери».
5 Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. М., 1990. С. 199.


Изучение высших психических функций
и категория бессознательного*
На ранних этапах исследования высших психических
функций, из которых наиболее сложной для анализа
является творческое мышление, привлечение категории
бессознательного было непременным и, пожалуй,
важнейшим условием размышления о природе творчества.
Если исключить категорию бессознательного из рассуждений о
творчестве у Ф. Гальтона, А. Пуанкаре, Г. фон Гельмгольца и
многих других, то в них останется очень немногое. Бессознательное
онтологизировалось и трактовалось как некоторое субъективное
пространство («вестибюль сознания»), которое является местом,
где происходит сцепление образов, мыслей, подобно тому, как
происходит сцепление атомов, движущихся в пространстве.
Нередко использовался термин «игра»: игра образов, мыслей, для
осуществления которой создаются наиболее благоприятные
условия при измененных состояниях сознания или когда она
осуществляется без произвольного управления и планирования успеха.
Бессознательное рассматривалось как источник, средство, даже
средоточие озарений, открытий, решений, установок, мотивов и
пр. Вольно или невольно при такой трактовке функций
бессознательного происходило обеднение характеристик высших
психических функций. Очень часто дело сводилось к тому, что они
получали отрицательные или бессодержательные
характеристики, такие как: «инсайт происходит в короткие интервалы време-
Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1991. № 10. Настоящая
статья написана на основе доклада, сделанного на Международном симпозиуме
по проблеме бессознательного (Тбилиси, 1979 г.). На русском языке статья не
публиковалась. Статья может рассматриваться как продолжение размышлений
авторов о смежных проблемах философии и психологии сознания, изложенных
в другой их статье (См.: Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Проблема
объективного метода в психологии // Вопросы философии. 1977. № 7). Некоторые идеи,
высказанные в обеих статьях, получили развитие в недавней статье В.П.
Зинченко, посвященной памяти М.К. Мамардашвили (См.: Зинченко В.П. Миры
сознания и структура сознания // Вопросы философии. 1991. № 2).
236


ни»; «необходима бессознательная подготовка интуитивных
решений»; «интуитивные решения сопровождаются осознанным
чувством полной уверенности в правильности результата». Такие
характеристики ведут к противоречивым рекомендациям
относительно путей организации творчества: хорошо бы уменьшить
внешние помехи (решение может прийти во сне); хорошо бы
организовать подсказку (решение может прийти в самом
неожиданном месте, например, перед клеткой с обезьянами или перед
горящим камином).
Другими словами, бессознательное бралось вполне
натуралистически, — искались наиболее благоприятные условия,
обеспечивающие созревание или своего рода культивирование
бессознательного.
Кажущийся успех использования категории бессознательного
для описания и интерпретации творческого процесса послужил
одним из оснований для дальнейшей генерализации этой
категории и использования ее для описания и интерпретации
практически всех явлений душевной жизни. Примечательно, что, несмотря
на конструктивный в целом характер концепции 3. Фрейда, он
также в значительной степени сохранял натуралистическую
трактовку бессознательного. Это служило резонным и, кстати, чаще
всего не сознаваемым основанием для ее критики. Более того,
Фрейд так же натуралистически трактовал и сознание, например,
процессы вытеснения. Суть дела заключается в том, чтобы понять
вытеснение не как автоматический процесс (а именно на такое
понимание толкал этот термин), а как особую психическую
деятельность, пусть даже бессознательную. Ведь вытеснение — это не
погружение тяжелых содержаний в некоторый более глубокий слой
(«физикальный низ»), а особая зашифровка этих содержаний,
т.е. особый деятельно-семиотический процесс. В результате этого
процесса перед сознанием в его феноменах остаются только
зашифрованные «сообщения», ключ от которых может быть найден
лишь в ходе психоанализа, поскольку сознание просто
переозначивает явление так, что не узнает его действительного содержания.
Но если в ходе развития теории и практики психоанализа
категории бессознательного и сознания все более и более операцио-
нализировались, «окультуривались», то в контексте исследования
познавательных процессов они продолжали трактоваться
натуралистически, как, впрочем, и сами познавательные процессы. Это
способствовало тому, что категория бессознательного постепенно
стала вытесняться из описаний творческого процесса. Ее место
стали занимать другие психические (и не психические) функции
и процессы: воображение, интуиция. По мере развития экспери-
237


ментальной психологии значение категории бессознательного в
описании высших психических функций неуклонно
уменьшалось. Категория бессознательного стала испытывать общую
судьбу с категорией сознания. Реактология, рефлексология,
бихевиоризм пытались изгнать эти категории из научной психологии
вместе с категориями души и психики. Были попытки подменить
психику (сознательную и бессознательную) динамикой
нервных процессов. Процессы решения сменили адрес. Они стали
совершаться не в пространстве бессознательного, а в
пространстве мозга или в пространстве проб и ошибок. Эта волна
антипсихологизма характерна для психологии (особенно с
появлением бихевиоризма и кибернетических, шире — технологических,
конструкций мозга) на сломе XIX и XX веков. Однако категория
бессознательного продолжала существовать, и не только в
психоанализе. Несмотря на очевидную теперь недостаточность
натуралистической трактовки и сознательного, и бессознательного,
равно как и психики вообще, категория бессознательного играла (и
продолжает играть) положительную роль в развитии психологии.
Оставаясь terra incognita, существуя в подсознании современной
научной психологии, она выступала как оппозиция
антипсихологизму и длительное время поставляла строительный материал для
возведения здания психологической науки. Более того, наличие
категории и феноменов бессознательного служило и продолжает
служить надежной защитой не только от самых крайних форм
редукционизма в психологии, но и от его облегченных форм.
Категория бессознательного представляет собой непреодолимую
преграду для любых форм редукции психического. Но речь идет не
только о «защитных» функциях категории бессознательного.
Не подлежит сомнению, что психологические идеи фрейдизма
и неофрейдизма оказали влияние на развитие исследований
высших психических функций. Не ставя перед собой задачу общей
оценки этих идей, отметим лишь некоторые положения в
интересующем нас аспекте. А они заключаются в том, что 3. Фрейд, в
попытках объяснить поведение и деятельность индивида как нечто
целостное, пришел к тезису о трехуровневом строении психики.
Отсюда, в частности, следовало, что деятельность и психика не
могут быть изображены линейно, в одной плоскости. В соответствии
с идеей сложного, уровневого строения психики во фрейдистской
традиции происходит отказ от универсальной единицы
исследования и предлагается строить определенную таксономию таких
единиц, чтобы каждому из уровней соответствовал свой тип единиц.
Эти идеи с большей или меньшей полнотой можно
обнаружить в любом современном направлении исследований высших
238


психических функций. Но их обнаружение представляет собой
нелегкую задачу. Чтобы ее разрешить, необходимо провести
своего рода психоаналитический курс (или эксперимент) над самой
психологической наукой, в ходе которого, возможно, удастся
расшифровать эти вытесненные (а точнее, зашифрованные) идеи.
Результаты подобной деятельно-семиотической проработки
проблемы будут существенно выше, если в ее осуществлении примут
участие специалисты как в области исследования высших
психических функций, так и в области бессознательного.
Во фрейдовском различении сознательного и
бессознательного проявился, таким образом, важнейший архетип
психологического мышления, согласно которому психика имеет уровневое
строение. Несмотря на то, что впервые этот архетип был
отчетливо артикулирован уже Аристотелем, его прежде всего
фрейдовское понятийное наполнение сказалось на развитии всей
психологической науки.
Следы дихотомии «сознательное—бессознательное»
обнаруживаются в таких широко используемых в современной психологии
оппозициях, как «внешнее—внутреннее»,
«непроизвольное—произвольное», «нерефлексивное—рефлексивное». Идея интериори-
зации, равно как и распространенные ныне иерархические модели
когнитивных процессов, связана с фрейдовскими идеями об уров-
невом строении душевной жизни. Разумеется, предметное
содержание и понятийное наполнение этих концептуальных схем
различно. Однако эти различия не абсолютны, а сходство, о котором
будет речь ниже, не ограничивается лишь формальными чертами.
Современные представления о психической деятельности, ее
природе, общем уровневом строении, операционном составе, со
времен Фрейда стали богаче и полнее. Тем не менее, отношение
не только ранних, но и современных исследований высших
психических функций к проблеме бессознательного можно было бы
определить как стремление к активному ее вытеснению. О
бессознательном не принято упоминать в респектабельном обществе
психофизиков, психофизиологов, математически,
физиологически и лингвистически ориентированных психологов.
Специалисты в области когнитивной психологии также используют термин
«бессознательное» лишь в историко-теоретическом контексте. Но
проблема бессознательного (как и оно самое) живуча и
мстительна. Ее стыдливое умолчание приводит либо к антипсихологизму
(а соответственно, и к многообразным формам редукционизма),
либо возвращает к ранним попыткам онтологизации и
натуралистической трактовки бессознательного, разумеется, при
соответствующей зашифровке терминов. Последнее обнаруживает-
239


ся в современной когнитивной психологии, в которой строение
высших психических функций описывается в терминах
блоковых моделей. Пока речь шла об анализе и о работе потенциально
возможных блоков, когнитивная психология не сталкивалась с
серьезными трудностями. Они появились, когда возникла
задача объяснения механизмов их синтеза. Дело в том, что масштаб
времени их функционирования таков, что сознание не в силах
справиться с задачей их координации. Но ведь не обращаться же
вновь к категории бессознательного. На помощь стали
приходить демоны и гомункулюсы (Д. Норман, Ф. Аттнив и др.) или, на
противоположном полюсе, физико-химические (и генетическо-
кодовые) структуры мозга, редукция к которым представляется
желанной и отдаленной мечтой для генетической эпистемологии
Ж. Пиаже и даже культурной антропологии типа леви-строссов-
ской. Но и последняя попытка описания не может, как это ни
парадоксально, не замкнуться на допущении тех же демонов или
амперовских человечков, плавающих в каналах синтеза структур.
Возникает вопрос, а не лучше ли тактику вытеснения
проблемы или ее зашифрованных выражений заменить стратегией ее
экспликации, а затем и решения? Ведь для того, чтобы полностью
извлечь уроки из факта, что именно на сопротивлении
бессознательного четче всего обнаруживается нередуцируемость области
сознания и психики вообще, нужно преодолеть бессознательное
в научном исследовании. Нам кажется, что для этого в
современной психологической науке накоплен достаточный арсенал
средств, — если не для решения, то для корректной и
сознательной постановки проблемы бессознательного в этом смысле.
Естественно, хотя, возможно, и неожиданно, что именно сознание (а
не бессознательное) окажется здесь проблемой par excellence.
Выше уже говорилось, что при задаче объяснения механизмов
синтеза, например, блоковых моделей (или даже машинно-моде-
лируемых технологических структур мышления), мы имеем дело с
категориями (времени, пространства, уровней, иерархии уровней,
целого и т. п.), размерность которых не совпадает с размерностью
акта сознательной координации соответствующих процессов и
блоковых моделей (она или космически превышает последнюю,
или, по своим микроскопическим характеристикам, остается
ниже порога ее различений). Например, по отзывам специалистов
в области причин авиационных катастроф, в сложных
условиях полета человек и машина оказываются как бы вне времени, и
именно это дает шанс на спасение (мы имеем в виду время
сознательно контролируемых решений и действий), — но где же оно,
это спасение, происходит? Или в подобных случаях мы должны
240


допустить как минимум двойной отсчет времени: реального,
ситуативного (физического) времени и времени, протекающего в
пространстве деятельности (а не объектов). Его можно было бы
назвать надситуативным. При этом обе оси времени должны быть
точно скоординированы, — но кем? Есть ли у этого акта
координации субъект? Видимым условием здесь является как раз
потеря субъектом контроля над собой (выключение собственного «Я»
из ситуации — и следовательно, не только времени объектов, но
и времени субъектов). Таким образом, мы оказываемся здесь
перед лицом свободного действия или свободного явления. А как
говорили древние, свободный человек не делает ошибок.
Одновременно, только здесь мы и находимся впервые в области
совершенно особых явлений в составе космоса, а именно — собственно
психологических явлений, которые суть акты, а не факты (в этом
случае само понятие «факта» должно быть пересмотрено в
психологической науке). Иначе допущение этих явлений было бы
излишним, избыточным в общей физической организации космоса.
И никому не придет в голову описывать подобные акты в
терминах акта контролируемого (и строящегося сознательным
присутствием индивидуального субъекта и его волей). Здесь
неприменимы термины «блоки», «операции», «функциональные органы»,
«органы индивидуальности», «монтаж блоков» (и как предельное
представление — «духовный организм») и категории
«пространство», «время», «целое», «жизнь».
А это означает одну простую и в то же время чудовищно
трудную для усвоения вещь. Так же, как мы с большим трудом
осваиваемся с идеей относительности в физике, нам трудно, в силу
фантазмов нашего обыденного «яйного» языка, привычек нашей
психологизированной культуры, освоить, вытащить на божий
свет и обосновать мысль, что мы на деле оперируем различением
внутри самого сознания двух родов явлений: 1) явлений,
сознанием и волей контролируемых и развертываемых (и в этом смысле
идеал-конструктивных), и 2) явлений и связей, хотя и
действующих в самом же сознании, но неявных по отношению к нему и им
не контролируемых (и в этом смысле не контролируемых
субъектом и вообще бессубъектных). Мы подчеркиваем, что речь идет
о различении внутри самого сознания, а не о воздействующих на
него извне объектах внешнего мира или физико-химических
процессах, происходящих в мозге (который, в феноменологическом
смысле, тоже есть объект внешнего мира для сознания). Речь идет
о том, что нечто в сознании же обладает бытийными (и
поддающимися объективному анализу) характеристиками по отношению
к сознанию в смысле индивидуально-психологической реаль-
241


ности. Степень и мера проявления (или, если угодно, действия)
бытия в сознании обратно-пропорциональна степени и мере
отражения им собственного, печатью «Я» отмеченного, акта
деятельности и его объектов в мире. Ясно, что понятия «физического
действия», «объективного» (от сознания независимого),
«внешнего», «законоподобного», «пространственного» и т. п. должны быть
в этом свете пересмотрены (и расширены).
Особенно в исследовании человеческой реальности и в
выработке его понятийного аппарата следует учитывать, что
человек есть не факт, подобно природным само собой пребывающим
фактам, а акт. Мы настаиваем на понятии акта еще и потому, что
в современной психологии, равно как и в современном
психоанализе, в качестве оппозиции категориям «деятельность», «орудие»
выдвигаются категории «общение», «слово», причем имеется в
виду прослеживание в собственной жизни некоторой самосущей
реальности, не отделимой средствами физического исследования
(внешнего наблюдения) от наблюдения сознательной жизни и
смысла. Можно было бы напомнить давний спор о том, что было
в начале: Слово или Дело? Но решение этого спора можно было
бы искать и в различении между орудием, с одной стороны, и
словом (знаком), с другой. Согласно М.М. Бахтину, орудие, в
отличие от знака, имеет назначение, а не значение. Иначе говоря,
речь идет о выделении в отношении «слово—реальность»
категории символа как вещи, отличной от знака. И, видимо, природа
знака, а вместе с ним и полисемия языка связана с
потенциальной полифункциональностью орудий-символов,
конструирующих реальность в различных формах деятельностных актов.
Возвращаясь к специальному (техническому) смыслу, в каком
термин «бессознательное» употребляется Фрейдом, можно
сказать, что опыт психоанализа важен именно введением (на
материале частного случая возрастных «либидинальных» явлений) в
круг научного, объективного рассмотрения психических явлений
того рода, о которых мы только что говорили, а именно —
квазифизических объектов и связей в сознании, образующих неявные и
неконтролируемые механизмы и процессы, т.е. не являющихся в
классическом смысле слова произвольно-сознательными.
Величие Фрейда и состояло в том, что он трактовал
бессознательное как вневременное и метапсихическое, что во
многом — на уровне метода и конкретной пластики
анализируемых примеров — нейтрализовало его собственные
натуралистические предрассудки позитивного ученого XIX века. Онтоло-
гизация бессознательного, превращение его в какой-то реально
существующий глубокий слой психики, своего рода «ящик Пан-
242


доры» — гораздо более позднее явление, продукт вульгаризации
психоанализа.
Таким же более поздним продуктом является, кстати, и
вульгаризация теории установки Узнадзе, сделавшая ее почти
неузнаваемой и уж заведомо с психоанализом несопоставимой, хотя
именно (и только) в метапсихическом подходе к явлениям
душевной жизни и есть между ними что-то общее (а не по выбору
и содержанию психологических явлений, изучаемых в контексте
этих теорий). Действительно, руководствуясь глубокими
философскими побуждениями, Узнадзе интересовался прежде всего
особой категорией явлений — актами адекватного поведения, не
являющегося целесообразным приспособлением к ситуации (или
к «среде») и неанализируемого в терминах целеполагания, выбора
средств рациональной организации их связи и т. п. К фактам
достижения подобного рода адекватности он и прилагал
аналитические понятия «целого», «установки», «личностного единства»,
«центральной модификации личности» и т. д., рассматривая их
как проявления глубокого бытийного или онтологического, а не
психологического уровня. Поэтому «установка» не могла быть для
него психическим явлением или, тем более, проявлением
«психически бессознательного». Психическим мог быть для него лишь
материал, на котором экспериментально могли засекаться
вторжения или «эмердженции» этого бытийного или
онтологического уровня, и он считал (и в этом видел свое открытие), что нашел
такие эмпирические, опытно наблюдаемые явления душевной
жизни, на которых экспериментально контролируемым образом
могут прослеживаться реальные результаты той деятельности,
которая сама по себе вовсе не является психологической или
психической. Он как бы по физике хотел «поймать» метафизику (в
смысле ее вполне реальных последствий для человеческого
существа и, прежде всего, для высших форм его поведения или
высших психических функций).
Возвращаясь к свободному действию, мы будем теперь
называть Сознанием эти вневременные состояния растворенное™
в предметной (не объективной) топологически содержательной
действительности, понимая, таким образом, под сознанием не
тот феномен, который представлен во внутренней
психологической, экранированной нашим «Я», реальности. Только таким
образом мы можем наблюдать и контролируемо фиксировать
действительно высшие психические функции и состояния, т.е.
самосущие проявления жизни (или, как говорили раньше,
«Невидимого», «Высшего»), — неконструируемые
последовательности в некотором непрерывно прослеживаемом действии. В исто-
243


рически известном человечеству опыте такие вещи и выступали и
наблюдались в различных формах медитации, в психотехнически
организованных переосознаваниях или изменениях сознания.
Обстоятельство, указанием на которое нам хотелось бы
завершить рассуждение, состоит в том, что все эти «эмердженции» и
«актуальгенезы» свободных явлений всегда связаны с
вещественно-символическими построениями, с монтажами вещей. Именно
с этой точки зрения для развития исследований в области высших
психических функций важны достижения психоанализа в
исследовании частного случая жизни подобного рода вещей (на
примере совершенно вещественно, соматически организованных
фантазмов, значащих телесных явлений, органов желания и т. д.).
Это вполне сравнимо с развиваемой в современной
экспериментальной психологии трактовкой движений, установок, образов,
представлений как функциональных органов индивидуальности,
где каждый совершаемый соответствующим органом акт является
уникальным, т.е. творческим. Только в случае бессознательного,
являющегося предметом психоанализа, мы имеем дело с
неудачными «машинами» такого рода, оставляющими застойные следы
своих неудачных сцеплений в психической жизни, следы,
переозначенные эмпирическим сознанием и поэтому патогенные. И
наоборот, психоаналитическое излечение состоит в протекающей
внутри общения между больным и врачом — и только внутри
этого общения! — работе по перестройке такого рода машин, по
приведению их в движение и столкновение, столкновение, способное
высвободить застывшие, переозначенные, отклонившиеся, непе-
режитые и нереализованные потенции.
Заметим, что при описании органов индивидуации
современная экспериментальная психология давно уже реально имеет
дело с инверсией явлений причинности (запаздывающая,
опережающая, полная), с гетерогенностью единиц анализа явлений
душевной жизни и с полифоничностью и гетерархичностью (а
не иерархичностью) ее организации. Мы уже не будем говорить
о подобных явлениях в современной физике, которая, видимо,
раньше экспериментальной психологии извлекла опыт из
психоанализа.
Вневременность «бессознательного» в критических для
человека ситуациях подобна вневременности актов творчества,
озарений, открытий, необходимыми условиями осуществления
которых также оказывается растворение субъекта в «явлении
свободы», т.е. в отказе от собственной эмпирической субъективности
и приостановка в себе спонтанных действий культурно-знаковых
«натурностей» психизма. Если мы не ошибаемся, П. Флорен-
244


ский говорил о значении интенсивного душевного опыта любви
для творчества. Для настоящей любви характерным является
отказ от себя ради самого ее состояния, в котором только и
открывается какая-то другая реальность и подлинная бесконечность
сознательного переживания. В этом смысле такие органы
индивидуальности, как желание, любовь и т. д., являются в известном
смысле противоестественными или, лучше сказать, собственно
человеческими. Это тем более относится к состоянию мысли,
в котором прежде всего и следует видеть проявление бытийной
силы (энергии) Сознания.
Но это предполагает (особенно в плане сопоставления
психоанализа с проблемой творчества) иное понимание значения и
смысла того, что же происходит в акте психоанализа — не в
отношении к какому-то предполагаемому предмету исследования
(называемому «бессознательным»), а как эмпирически случающихся
(или не случающихся) актов самого исследования или поиска.
Например, рассуждение о роли памяти в процессах
творческого мышления может быть проведено от противного. Ведь
несомненно, что в случае М. Пруста вся работа его состояла не в том,
чтобы найти какой-то забытый предмет или смысл, а в том, чтобы
его создать, чтобы вспомнить (или: чтобы вспомнилось).
Интуитивно ясно, что процессы забывания противоположны
процессам восстановления содержания памяти, в том числе
противоположны творчеству. Долгое время забывание трактовалось как
результат спонтанного угасания (распада) следов памяти. Затем
появилась точка зрения, согласно которой забывание является
следствием интерференции следов памяти. В настоящее время
накапливаются доказательства того, что забывание происходит
как под влиянием угасания, так и под влиянием интерференции.
Упаковка утраченного времени (по Прусту) в чуждые его смыслу
вещественные монтажи — явный случай интерференции.
Подчеркивание роли последней есть внесение элемента активности
в характеристику процесса забывания. Немаловажную роль в
понимании механизмов забывания имеет анализ уже упомянутого
процесса вытеснения как одной из форм забывания (что,
конечно, предполагает не натуралистическую трактовку процесса
вытеснения). Как мы уже говорили, суть дела заключается в том,
чтобы понять вытеснение не как автоматический процесс, а как
особую психическую деятельность семиотического
переозначивания. И существенно, что зашифрованное сообщение
сохраняет свое влияние на субъекта. Оно может быть восстановлено при
повторении контекста, при супермотивации или в экстремальных
ситуациях (к числу которых, например, относится редукция при-
245


вычного мира в условиях сенсорной изоляции) и т. п. Частным
случаем восстановления и дешифрования вытесненных
«сообщений» является психоанализ. Последний интересен тем, что он
демонстрирует возможность обратного влияния вытесненных
явлений на сферу сознательного.
Поэтому противоположность забывания (а особенно
вытеснения) творчеству не должна пониматься примитивно: «забыл
и нечего сказать». В определенных ситуациях и условиях в силу
различных причин, по-видимому, могут вытесняться и
вытесняются в высшей степени оригинальные продуктивные идеи и
образы. Именно это предположение лежит в основе устойчивого
интереса различных школ психоанализа к анализу творческого
процесса и попыток его стимуляции с помощью
психоаналитических методов извлечения и дешифрования вытесненных
сообщений. При этом не учитывается одно важное обстоятельство.
Психоаналитический сеанс действительно помогает осознанию
определенной сферы несознаваемого, помогает найти утерянный
ключ к дешифрованию переозначенных явлений. Но их
экспликация (возможно, даже достаточно правдоподобная) протекает в
форме, определяемой терапевтическими целями, т.е. оказывается
«служебно-прозаической». Более того, вытесненное и
эксплицированное, преподнесенное субъекту психоаналитиком, снимает с
него сосредоточенность на проблемной ситуации, необходимую
для творчества. Оно принимает деиндивидуализированную и
трафаретную форму. Сказанное свидетельствует о неправомерности
претензий психоанализа на раскрытие механизмов творчества
и на разработку приемов его стимуляции. Психоанализ поэтому
противопоказан творчеству и является не столько средством его
стимуляции, сколько средством его подавления за счет банально-
прозаической интерпретации скрытых интенций и побуждений к
творчеству и, наконец, за счет навязывания субъекту часто
мнимой определенности, которой якобы характеризуется его
состояние. Именно этим определяется необходимость веры пациента в
психоанализ. В результате квалифицированно проведенного
психоанализа не остается «элемента недосказанности», являющегося
неотъемлемым свойством значительных произведений искусства,
как, впрочем, и значительных научных открытий. Видимо,
совершенно не случайно большие художники опасались прибегать к
помощи психоаналитиков и старались сами выйти из кризисных
душевных состояний. Они чувствовали, что психоанализ
представляет своего рода хирургическое вмешательство в душевный
организм, вмешательство, которое, с точки зрения дальнейшей
творческой жизни, может оказаться слишком дорогим. Мы не
246


говорим уже о том, что уподобление творческой деятельности
автопсихоанализу или, как говорят психоаналитики, «дикому
психоанализу» является чрезмерно большой натяжкой.
Тем не менее между психоанализом и творчеством имеются
элементы внешнего сходства, установление которых может
оказаться эвристически полезным для психологического анализа
творческой деятельности. Остановимся на этом подробнее.
Во многих описаниях творческого процесса имеются
свидетельства о большой роли внешней подсказки, которая дает
возможность найти искомый образ или идею. Но по своей природе
подсказка может быть и внутренней, связанной с прошлым
опытом субъекта. Содержание этого процесса можно было бы
представить обратным тому, который наблюдается при вытеснении
и забывании. Если в результате вытеснения в сознании человека
остаются только зашифрованные сообщения, ключ от которых
обнаруживается лишь в ходе особого рода анализа, то при
использовании воспоминания в роли подсказки работа сознания
направлена на установление возможной связи между ними и
проблемной моделью ситуации, а также на расшифровку его
смыслового содержания.
Трудность же научного анализа этого феномена состоит в
том, что, так же как и в случае вытеснения, процесс
расшифровки «сообщения» далеко не всегда доступен интроспекции. Даже
в случаях, когда имеется лишь различие в форме репрезентации
проблемной модели ситуации и подсказки, а решение,
соответственно, может быть принято по аналогии, акт идентификации
двух способов репрезентации может вызвать серьезные
трудности. Именно поэтому процесс принятия решения остается
скрытым от самонаблюдения и характеризуется приведенными выше
внешними формальными признаками: мгновенность озарения
и т. п. На поверхности остаются результат и убежденность в его
правильности (ср. с высказыванием Эвариста Галуа: мои
результаты даны мне уже давно, только я не знаю еще, как я к ним приду).


Кризис или катастрофа
(выступление на «круглом столе»)*
Начну с проблемы кризиса в психологии. Кризис в науке,
как известно, явление нормальное. Психология не
составляет исключения. Возможно даже, что слово
«кризис» применительно к психологии использовалось чаще,
чем по отношению к другим наукам. О кризисе в
мировой психологии писал Л.С. Выготский (теперь мы понимаем, что
он сильно сгущал краски, хотя эта его работа и по сей день не
утратила блеска). В последние годы жизни настойчиво говорил о
кризисе в психологии А.Н. Леонтьев, который искренне считал, что
психология должна развиваться не в куст, а в ствол. Он даже
попытался консолидировать усилия создателей деятельностного подхода
в психологии, почувствовав, что этот подход вытесняется так
называемым системным подходом. Его попытка кончилась после
доклада П.Я. Гальперина, который показал, что явные признаки
кризиса наблюдаются и в психологической теории деятельности.
Но чаще в нашей отечественной литературе говорилось о
«кризисе реакционной буржуазной психологии» и расцвете
послеоктябрьской советской психологии. На самом деле психология
во всем мире развивается нормально, поскольку смена парадигм,
появление новых теорий и школ, их сосуществование — это
естественные явления. Многие западные психологи с удовольствием
воспринимают оценку в свой адрес как эклектиков.
После 1985 года разговоры о кризисе в отечественной
психологии участились. Не удержался и автор этих строк, опубликовав
в 1986 году статью «Психология перестройки», в которой
достаточно резко говорилось о том, что в ее нынешнем виде она
перестройке практически ничего предложить не может, что ее
отставание набирает ускорение.
Сегодня ситуация в нашей отечественной психологии
нуждается в более сильных определениях, чем кризис. Дело в том, что в
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1993. № 5.
248


советский период она развивалась не по нормальной логике
кризисов, а по безумной логике катастроф, происходивших с наукой
не реже, чем раз в 10—15 лет. И сейчас на состоянии психологии
сказывается их суммарное действие.
Мне меньше всего хотелось бы, чтобы меня поняли таким
образом, что за эти десятилетия в психологии ничего, кроме
социальной мифологии и алхимии, идеологических мифов о новом
человеке, примитивных форм редукции душевной жизни к
условным рефлексам и т. д., не произросло и не могло произрасти.
Это, конечно, не так. Россия — страна чудес и оставалась ею даже
после первого «великого перелома» в 1929 году. Замечательные
психологи (к несчастью, далеко не все) сохранились до оттепели,
работали в годы застоя. К ряду направлений, созданных в 30—
40-е годы, имеется вполне оправданный интерес на Западе. Это
общеизвестно. Появляются и новые плодотворные направления
исследований. Почему же речь идет о катастрофах?
Дело в том, что вместо расширения и углубления
доставшейся нам от дооктябрьских времен научной и прикладной
психологической проблематики происходило ее сужение, а порой и
ликвидация. Мало этого. Первое послеоктябрьское десятилетие
выдвинуло свою проблематику. Расцвела реактология,
социальная психология, педология, психотехника, психоанализ
(идентифицировавшийся у нас даже с марксизмом), появилась
культурно-историческая психология, физиология активности (которая
по сути представляет собой психологическую физиологию), были
проведены первые исследования в области инженерной и
авиационной психологии, в области психолингвистики и
психогенетики. Этот список, конечно, не полон. Но этот же список может и
должен рассматриваться как мартиролог научных направлений и
многих создателей этих направлений.
Не все они были равноценны по своей научной значимости.
Некоторые из них начали восстанавливаться со второй
половины 50-х годов, некоторые строились заново, постепенно
восстанавливая свои исторические корни. Здесь еще предстоит большая
работа историкам науки. Но преемственность была нарушена
самым жестоким способом. Я имею в виду серию известных
постановлений ЦК ВКП(б), как прямо относившихся к педологии,
психотехнике, так и относившихся к психологии косвенно. Не
менее губительную для психологии роль играла «борьба на
философском фронте», борьба с генетикой, во время которой
прекратились психогенетические исследования, Павловская сессия двух
академий, борьба с космополитизмом, «труды» кормчего по
вопросам языкознания и пр.
249


Суммарный итог этих катастроф: сужение и деформация
предмета психологической науки, уменьшение числа объектов ее
приложения, появление псевдонаучных исследований,
сконструированных по идеологическим меркам. Идеология вытесняла
сознание (и бессознательное), нужно сказать, достаточно
эффективно проводила политику насильственной амнезии в науке в
целом и в психологии в частности. Знание перестало быть
припоминанием, сознание стало правильным мировоззрением, лишилось
рефлексии; личность трансформировалась в «нового человека»,
утратившего способность к поступкам, образ мира превратился в
первую сигнальную систему, а слово — во вторую, волевой акт, в
том числе и мыслительный, стал рефлексом, наконец,
психология как таковая перестала быть наукой о душе и стала наукой об
ориентировке в ситуации, об условных (и безусловных)
ориентировочных рефлексах и ориентировочно-исследовательской
деятельности. Следы всего этого бесчинства по отношению к науке
имеются и сегодня.
Нарисованная картина достаточно пессимистична, но так все
и было. Тем не менее психология выстояла, сохранилась, хотя и
в сильно усеченном виде. Это произошло потому, что психологам
удавалось находить относительно безопасные ниши, они шли на
компромисс с властью, с идеологией, со своей совестью. Многие
выжили сами и сохранили науку, психологическое образование.
Не только. Удавалось получать и подлинно научные результаты,
передавать знания (часто лишь изустно) своим ученикам. И не
нам вершить над учителями нравственный суд. Страх от
пережитого сохранялся у них до конца жизни и значительно сковывал их
творческий потенциал.
Все это сказывалось на психологическом образовании и на
профессионализме многих, в том числе и нынешних поколений
психологов. Что можно говорить об образовании, когда последний
университетский учебник по психологии был написан в 30-е годы и
издан в 1940 и 1946 годах. Усугубила непрофессионализм и
деформация, а точнее боязнь устанавливать междисциплинарные
контакты. Они носили порой принудительный характер (с диаматом
и истматом, с агробиологией), а порой скрыто боязливый.
Психология, как, впрочем, и другие науки, самоизолировалась, выпадала
из семейства наук. Начиная с 60-х годов, положение стало
меняться, но каким-то странным, неестественным образом. В это время
появилось подобие или иллюзия социальной потребности в
психологии, прежде всего в прикладной.
Психологов-профессионалов мало, образование не расширяется и психологи по доброте
душевной широко открыли двери в свою науку людям, не имеющим
250


психологического образования, не знакомым с культурным кодом
психологической науки. Врачи, биологи, физиологи, лингвисты,
инженеры, математики, физики, философы, историки, военные,
космонавты, особисты, вохровцы, просто блатари, словом, все кому
не лень, сдавали соответствующие кандидатские экзамены,
защищали кандидатские и докторские диссертации, после чего занимали
ключевые посты в психологической науке и в психологическом
образовании. Я далек от мысли, что все они недостойны. Некоторые
из них шли в психологию по зову души и стали профессионалами,
а многие, придя в психологию, продолжали ее деформировать,
пускали ее по ложному следу, заставляли своих сотрудников искать
не там, где потеряли, а там, где светлее. Лишь в одной инженерной
психологии появилось около дюжины концепций, отличавшихся
лишь фамилиями авторов. Эти «концептуалисты», во-первых, не
знали, что концепции производятся в большом количестве, когда
нет сил предложить приличную теорию, во-вторых, не имели
терпения подождать, пока их оценят другие. Они писали и говорили:
«моя концепция», иногда даже «моя теория». Сейчас многие из этих
«концепций» сохранились лишь в сознании их авторов и в забытых
публикациях. Об этом, может быть, не стоило вспоминать, но
подобная практика продолжается и, если я не ошибаюсь, критическая
масса уже перейдена: психологов, лишенных культурного кода,
уже больше, чем психологов, получивших соответствующее
образование. Мы остаемся либералами, а, например, в Израиле нашим
специалистам, имеющим ученые степени по психологии и не
имеющим психологического образования, предлагают сдать экзамены
по университетским курсам. Это справедливо. Они без тщательной
проверки не хотят пускать варягов в собственную науку.
«Благодаря» всем перечисленным обстоятельствам нашу
отечественную психологию следует охарактеризовать как науку, в
которой в один клубок переплелись утраченные возможности,
фальшивые авансы и примитивные концепции,
легкомысленные модели и реальные достижения. Аналогичным образом
смешаны и теоретико-методологические подходы. Причудливо
сочетаются культурно-исторический (обедненный и усеченный со
времени его создания), естественнонаучный, односторонне
ориентированный на физиологию мозга, технократический,
продолжающий продуцировать модели поведения, сознания, личности и
социологический с бесконечными социально-психологическими
анкетами, опросами. Это общая схематическая характеристика.
Имеются детали, нюансы, возрождается психоаналитическая
традиция в основном под флагом психотерапии. Но в целом эта
характеристика мне кажется верной.
251


Возникает вопрос, что делать? Этот вопрос сейчас тем более
уместен, что в психологии пошла на убыль борьба школ, течений,
направлений, кланов. Психологи (большинство) впали в
состояние апатии. Фейерабенд назвал бы это состояние
«методологической передышкой». Прекратились споры о том, какая теория
или какая категория главная. Даже если бы кому-нибудь
захотелось реанимировать борьбу, сейчас это не удастся. Все устали от
монизма, идущего то ли от марксизма, то ли от православия. Да и
научные школы или их остатки находятся не в лучшем виде. В
такой ситуации, когда нет желания и сил на борьбу, напрашивается
цивилизованный диалог. Но есть ли, о чем говорить? Где искать
точки соприкосновения? Общего рецепта я не имею. Покажу это
на собственном примере.
Главным, на мой взгляд, является желание заглянуть внутрь
самого себя. И если обнаружишь в себе силы, то надо попытаться
взглянуть хотя бы с птичьего полета на школу, которая тебя
воспитала, на ее место в психологии, на то, почему она стала, а
потом перестала (если была) быть доминирующей в психологии и,
наконец, на место психологии в системе наук, в реальной жизни.
Здесь, в последнем случае, полезно отвлечься от того, что сегодня
уровень бреда выше уровня жизни (это парафраз М.И. Цветаевой).
И на все это нужно посмотреть сквозь призму еще более
широкой ситуации. Так же, как Россия — страна неиспользованных
возможностей, так и психология при нормальном развитии
страны была бы иной. Я не предлагаю гадать, что было бы, если бы не
большевики... Ясно, что наука была ограблена историей страны.
Я предлагаю взглянуть на то, что реально было в серебряный век
российской культуры, чего лишили наших учителей, чего
лишили нас. Что было бы, если бы научное направление, к которому
я принадлежу, развивалось в культурной цивилизованной стране.
Конечно, это работа нелегкая, но она интересна и очень полезна.
Когда я начал эту работу, я обнаружил, что не знаю, к какому
направлению принадлежу я сам. То ли к культурно-исторической
психологии, то ли к психологической теории деятельности? Я
отвлекаюсь от того, что в логике борьбы из тактических
соображений оба эти направления идентифицировались и маркировались
как научная школа Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия.
Но на самом-то деле эти два направления существенно
отличаются друг от друга, хотя они и создавались одними и теми же
учеными. Далее я сообразил, что мне трудно отнести и моих учителей
только к какому-либо направлению. Они последовательно или
параллельно работали в том и в другом, сознательно или
неосознанно обогащая оба. Если попытаться в двух словах охарактери-
252


зовать различия между ними, то оно состоит в том, что для
культурно-исторической психологии центральной проблемой была и
остается опосредствованность психики и сознания, в то время как
для психологической теории деятельности основной проблемой
была проблема предметности как внешней, так и внутренней
психической деятельности. Соответственно оба направления имеют
разные исторические, философские и культурные цели. Первое
связано с тем, что B.C. Соловьев называл «духовной вертикалью»,
т.е. анализом роли медиаторов (знак, слово, символ, миф — по
А.Ф. Лосеву). Именно такая ориентация Л.С. Выготского, как
многим, в их числе и мне, казалось, давала основания упрекать
Л.С. Выготского в идеализме, в отсутствии связей теории с
марксизмом. Видимо, эти критические уроки учел А.Н. Леонтьев, и он
свои представления о природе психики и сознания, об их
развитии выводил непосредственно из известных тезисов К. Маркса о
Л. Фейербахе, из «Немецкой идеологии», где речь шла об
игнорировании идеализмом предметной деятельности. В
психологической теории деятельности с помощью различных ухищрений
доказывалось, например, что мотив — это предмет, эмоция — это
действие и т. п. Все это приводило к упрекам в том, что
психологическая теория деятельности игнорирует или упрощает
внутренний духовный мир человека, редуцируя его к деятельности,
к действию, что она бездуховна, механистична. Эти упреки
справедливы, но лишь частично. Сознание, бывшее основным
предметом культурно-исторической психологии, сохранилось и в
психологической теории деятельности (под видом изучения
исторических и онтогенетических корней сознания), но сознание не
отпускалось с короткого поводка деятельности, оно было
вторичным, второсортным, отражательным и т. п.
Если для ясности совсем упростить картину, то культурно-
историческую психологию волновала проблема идеальных
медиаторов, находящихся между человеком и миром, между людьми.
О медиаторах — истинных посредниках между Богом и человеком
не могло быть и речи. Л.С. Выготский называл медиаторы,
кстати, не без влияния философии марксизма, психологическими
инструментами. Психологическую теорию деятельности волновала
проблема реальных, т.е. вещных орудий, которые человек в
соответствии с тем же марксизмом ставит между собой и природой.
Другими словами, что делает человека человеком? Символ или
вещь? Если символ, то идеализм, если вещь, то материализм, да
еще диалектический!
Мысль П.А. Флоренского о том, что переход от вещи к идее и
от идеи к вещи в любом случае опосредуется символом, диалекти-
253


ческому материализму была совершенно чужда. Ясно, что выбор
был предопределен ситуацией, тем более, что имя Л.С.
Выготского (к счастью, он скончался в собственной постели) было
запрещено, хотя и незабываемо: его коллеги и ученики, перейдя на
позиции марксизма (простите за неистребимый советский
воляпюк), не просто камуфлировали свои прежние взгляды, а с
увлечением работали в новой области. Ниша оказалась действительно
безопасной. Недавно итальянские и немецкие коллеги
говорили мне, что и в их странах тоталитарный режим не имел
претензий к развитию аналогичных теории деятельности направлений.
Главное требование состояло в том, чтобы изучать деятельность
с «окороченным» сознанием, либо вообще без сознания, что еще
лучше.
И все же первая школа подобна первой любви. Многие
исследования проводились на стыке двух направлений и их трудно
отнести к какому-либо одному их них, многие же четко
классифицируемы. На мой взгляд, сегодня самое разумное — воздержаться
от попыток выбрать одно из них в качестве главного или, не дай
Бог, правильного, а рассматривать их как взаимодополнительные
и стараться каждое из них обогащать за счет другого. И такая
работа уже началась, кстати, не сегодня. Она должна быть
продолжена в интересах развития обоих направлений.
Промежуточное положение ученых между двумя парадигмами
вполне объяснимо их «бытием» в социальной ситуации
«осязаемой тьмы». Вынужденные соблюдать правила
«идеологического общежития», они метались между психикой и рефлексом,
сознанием и мозгом, сознанием и правильным мировоззрением,
детерминизмом и спонтанностью развития (артикулированной
еще в книге Бытия), порождением (творчеством) и отражением
(сигнальностью), внешним и внутренним (интериоризацией и
экстериоризацией), личностью и «новым человеком»,
поступком и физиологическим и технологическим актом, развитием и
«присвоением» социального опыта (термин К. Маркса,
эксплуатировавшийся в психологической теории деятельности), т.е.
между быть и иметь. Число таких оппозиций может быть умножено.
Внешние запреты и табу интериоризировались, становились
собственными и далеко не всегда замечаемыми самими учеными.
Я не уверен, прав ли был Христос, говоря ученикам: «Когда вы
сделаете внутреннее как внешнее, тогда вы войдете в царствие»
(Апокрифическое «Евангелие от Фомы»), но даже обсуждение
подобного взгляда на проблему внешнего и внутреннего было
наказуемо. Наши учителя были вынуждены маскировать свою
личность, завешивать ее паранджой и, надо отдать им должное, ино-
254


гда приоткрывали ее, даже публично. Да и что они могли сделать
в ситуации, которую провидел Дон Аминадо: «Горсть
псевдонимов, сто восемьдесят миллионов анонимов. Горсть будет
управлять, анонимы — безмолвствовать»1. Да и сейчас лица в толпе
только начинают различаться.
Но все же они не стали «самозванцами мысли» (М.К. Мамар-
дашвили), «торговцами смыслом жизни» или «печальными
наборщиками готового смысла» (О. Мандельштам). Им удалось
сохранить свою личную значимость и многое сделать в науке. Не
следует забывать, что начинающееся возрождение психологии в
немалой степени обязано тому, что целому ряду поколений
психологов они привили вкус и любовь к науке, передали им
культурный психологический код.
Сегодня очень важно и нашему (уходящему), и более молодым
поколениям психологов осознать, что выпало из обоих этих
направлений, в чем они оба оказались ограблены, а вместе с ними,
конечно, и ряд других продуктивных и интересных направлений
отечественной психологии. Вспомним хотя бы школу
дифференциальной психологии, в которой лишь в малой степени был
использован богатейший феноменологический опыт и талант ее
создателя Б.М. Теплова, или школу установки, в которой почти не
использовались философские воззрения ее создателя Д.Н. Узнадзе.
Выше речь шла о том, что психологи нашли для себя ряд
относительно безопасных ниш, в которых им удавалось работать. Но из
этих ниш дома не построить (не говоря уж о храме). Не потому ли
у нас нет университетского учебника? В такой ситуации, как у нас,
задача постройки дома, видимо, преждевременна. (Буду рад, если
ошибаюсь.) На мой взгляд, нужно начинать с реконструкции
культурного поля (пространства), существовавшего в первые
десятилетия уходящего века. В этом поле были сильные и слабые
взаимодействия. Локальные голоса сливались в своеобразный хор. Было
реальностью полифоническое и диалогическое сознание,
характеризовавшее российский Ренессанс. Поясню, что это означает.
Идеи B.C. Соловьева о всеединстве человеческого знания, об
Абсолюте оказали влияние на представления П.А. Флоренского о
духосфере или пневмосфере, на представления В.И. Вернадского
о ноосфере, на представления Д.Н. Узнадзе о биосфере, на
представления А.Н. Северцева о психике как факторе эволюции,
возможно, и на представления А.Г. Гурвича о биологическом поле.
Идеи П.А. Флоренского об органопроекции оказали влияние на
A.A. Ухтомского, думаю, и на H.A. Бернштейна, на их представ-
1 Поэзия: альманах. Вып. 59. М., 1991.
255


ления о функциональных органах индивидуальности, возможно,
и на О. Мандельштама, называвшего образ и представление
органами индивида, наконец, эти же идеи развивал А.Н. Леонтьев в
контексте психологической теории деятельности. Идеи B.C.
Соловьева о духовной вертикали расшифровывались А.Ф. Лосевым
в его учении о медиаторах (знак, слово, символ, миф). В то же
время, возможно, B.C. Соловьев и А.Ф. Лосев оказали влияние
на создателя культурно-исторической психологии Л.С.
Выготского и его выбор медиаторов (знак, символ, слово). Думаю, что
не меньшее влияние на развитие идеи опосредствования оказали
представления Г.Г. Шпета о внутренней форме слова. М.М.
Бахтин признавал, что идею хронотопа (кстати, близкую к идеям
Абсолюта, Биосферы и Ноосферы) он заимствовал у A.A.
Ухтомского. Сам М.М. Бахтин оказал несомненное влияние на
культурно-историческую психологию, не исключено, что и он испытал
на себе влияние последней. Представления А.Ф. Лосева об энер-
гийном самоутверждении личности, возможно, повлияли на идею
А.Г. Гурвича о динамически преформированной морфе (по сути,
об энтелехии); правда, А.Г. Гурвич потом отказался (или был
вынужден?) от этой идеи. Без большой натяжки можно говорить и
о том, что идея Л.С. Выготского о предшествующей
человеческому онтогенезу идеальной форме близка к упоминавшимся выше
представлениям об Абсолюте, Биосфере, Ноосфере, Хронотопе, в
свою очередь ей близки развиваемые В. В. Налимовым
представления о семантической вселенной.
Я вовсе не хочу идеализировать все, что было в серебряный век
российской культуры. Было всякое. Были и утопические
представления и идеи о человеке, его сознании, его будущем. При
желании с ними можно связать (и уже связывают) предсмертную
футурологию под названием «научный коммунизм». Но были
и антиутопии. К хорошо известным следует добавить акмеизм.
С.С. Аверинцев недавно проницательно отметил его
антиутопическую направленность. Не потому ли так трагично сложилась
судьба всех участников этого художественного течения?
Большевикам ведь тоже нельзя отказывать в уме и сатанинской
проницательности.
Многое из сказанного о взаимных влияниях недоказуемо. Да
и надо ли доказывать? Поле ведь было! В любом случае не нужно
забывать, что с конца 20-х годов взаимные ссылки стали
опасными. Л.С. Выготский, приводя в «Мышлении и речи» строки Н.
Гумилева и О. Мандельштама, не ссылался на авторов. Значительно
безопаснее было цитировать западных авторов. Но все
перечисленные идеи витали в воздухе. Они впитывались через кожу.
256


Владимир Петрович Зинченко


Родители В.П. Зинченко, Вера Давидовна и Петр Иванович Зинченко.
Харьков, 1928 г.
Родители В.П. Зинченко с родителями Петра Ивановича -
Татьяной Петровной и Иваном Петровичем Зинченко.
Нижняя Волга, г. Николаевский, 30 марта 1931 г.


Маленький Володя с родителями. 1933 г.
Володя с отцом. 1939 г.


Володя и его сестра -
будущий психолог - Таня Зинченко.
Володя-студент. 1940-е гг. 1950-е гг.
Володя-студент с родителями и бабушкой Татьяной Петровной. Харьков, 1952 г.


В.П. Зинченко с Г.П. Щедровицким перед лыжным походом.
Конец 1950-х гг.
Участники психологической конференции.
Спортивная база Тартуского университета.
Эстония, 1960-е гг.


Лаборатория детской психологии A.B. Запорожца в Институте психологии.
Слева направо: сотрудники лаборатории Я.З. Неверович, Т.В. Ендовицкая
и аспирант В.П. Зинченко. 1955 г.
В.П. Зинченко с А.И. Мещеряковым -
учителем и воспитателем слепоглухих детей. 1960-е гг.


П.И. Зинченко выступает с докладом в Харьковском университете.
Август 1966 г.
Харьковская школа психологов (после отъезда москвичей):
сидят слева направо: Д.М. Дубовис-Арановская, Е.В. Гордон, Г.В. Мазуренко,
стоят слева направо: В.И. Аснин, О.М. Концевая, П.И. Зинченко. 1960-е гг.


В.П. Зинченко с сыном Сашей на даче
в Ильинке. 1966 г.
В.П. Зинченко с женой Н.Д. Гордеевой
и сыном Сашей на даче в Ильинке.
1967 г.
В.П. Зинченко с сыном Сашей на даче в Ильинке. 1966 г.


В.П. Зинченко делает доклад. Международное совещание по эргономике
стран-членов СЭВ. Москва, конец 1960-х гг.
В.П. Зинченко, Б. Мец, президент Международной эргономической
ассоциации, В.М. Мунипов в Институте технической эстетики. 1970-е гг.


В.П. Зинченко. 1960 г.
Д.Б. Эльконин, одаривший В.П. Зинченко
дружеским расположением. 1960-е гг.
П.Я. Гальперин - один из самых
незабываемых преподавателей
многих поколений психологов
и философов. 1960-е гг.
Неразлучные друзья: создатель
психологической теории деятельности
А.Н. Леонтьев (слева) и создатель
теории действия A.B. Запорожец-
главный учитель В.П. Зинченко.
Москва, 1970-е гг.


В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили на факультете психологии МГУ.
Обсуждение совместной статьи. 1977 г.
Обложка журнала «Вопросы философии» и первая страница статьи
В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили. 1977 г.


В.П. Зинченко со своей ученицей и сотрудницей Г.Г. Вучетич. Международный
конгресс по проблемам бессознательного. Тбилиси, 1979 г.
Л. Гараи, Р. Якобсон, Е. Шорохова. На заднем плане Ж. Паласи.
Тбилиси, октябрь 1979 г.
Значок участника Конгресса по бессознательному


Ф. Бассин и Л. Шерток, на заднем плане С. Леклер. Тбилиси, 1979 г.
Ф. Бассин, М. Мамардашвили, С. Леклер, Л. Шерток. Тбилиси, октябрь 1979 г.


В.П. Зинченко и В.В. Давыдов в Институте психологии. 1980-е гг.
Обложка журнала «Вопросы философии» и первая страница статьи
В.В. Давыдова и В.П. Зинченко. 1980 г.


В студии телецентра Москва В.П. Зинченко с профессором И.С. Коном
обсуждают проблематику Института человека. Конец 1980-х гг.
В Московском телецентре вместе с Э.Ю. Соловьевым. Конец 1980-х гг.


В.П. Зинченко с Вяч. Вс. Ивановым на конференции,
посвященной Л.С. Выготскому. Голицыно, 1984 г.
Справа Дж. Верч, профессор Вашингтонского университета (Сент-Луис).
В центре В.В. Давыдов. Институт психологии РАО, 1980-е гг.


В гостях у Дж. Верна, слева направо: аспирант Н. Минник, В.П. Зинченко,
профессор Дж. Верч. США, Вустер, 1980-е гг.
Аж. Верч, Т. Ахутина, В. Зинченко. 1990-е гг.


В.П. Зинченко, A.B. Зинченко и Е.В. Филиппова. Китай, 1990 г.
В.Л. Рабинович, A.B. Зинченко, Диплом академика РАО.
В.П. Зинченко. Китай, 1990 г. 1992 г.


Заслуженный профессор Калифорнийского университета Д. Люс,
профессор В.А. Лефевр и профессор В.П. Зинченко. США,
Ирвайн, начало 1990-х гг.
В. П. Зинченко и М. Коул, профессор Калифорнийского университета. США,
Сан-Диего, 1990-е гг.


В.П. Зинченко и профессор В.М. Зациорский - ученик H.A. Бернштейна.
Конференция, посвященная 100-летию H.A. Бернштейна.
США, Пеннстейт колледж, 1996 г.
В.П. Зинченко и Дж. Брунер.
Конференция Международной
ассоциации исследования
культуры и деятельности (ISCAR). Почетная грамота В.П. Зинченко.
Орхус, Дания. 1998 г. 1999 г.


В.П. Зинченко выступает с докладом, посвященным исследованию
Д.Б. Эльконина. Институт психологии, 29 февраля 2000 г.
В.П. Зинченко вернулся в детскую психологию. Москва, 2000 г.


Семья психологов Зинченко. 1999 г.
Первый номер журнала «Культурно-
Текст из архива В. П. Зинченко. 1999 г. историческая психология». 2005 г.


С Б.Г. Мещеряковым и В.М. Муниповым. МГППУ, 2000-е гг.
С В.В. Рубцовым на заседании редколлегии журнала «Культурно-историческая
психология». МГППУ, 2000-е гг.


В.П. Зинченко с коллегами B.C. Братусем и В.В. Петуховым. МГУ, 30 декабря 2001 г.
В.П. Зинченко с сыном Александром в ХНУ им. В.Н. Казарина. Харьков, 2003 г.


В.П. Зинченко, Ф.Е. Василюк, В.К. Зарецкий. Защита докторской диссертации
Ф.Е. Василюка. 6 ноября 2007 г.
А.Л. Венгер, В.П. Зинченко, Б.Г. Мещеряков.
Встреча студентов и преподавателей кафедры психологии университета
«Дубна» на берегу Волги. Дубна, 25 июня 2009 г.


Б.И. Пружинин, В.А. Лекторский, В.П. Зинченко на конференции «Густав Шпет
и современная философия гуманитарного знания». 19 апреля 2004 г.
Обложка книги В.П. Зинченко В.П. Зинченко у дома, где жил Г.Г. Шпет
«Мысль и слово Густава Шпета». 2000 г. в ссылке. Томск, 5 ноября 2004 г.


В.П. Зинченко с Т.Г. Щедриной. 31 мая 2011 г.
М.Г. Шторх (урожд. Шпет), В.П. Зинченко и Б.И. Пружинин.
95-летие Марины Густавовны. 31 мая 2011 г.


Слева направо: директор НИИ методологии педагогики КубГУ A.A. Арламов,
студенты И. Щедрина, П. Александров, А. Шушкина, О. Веселова, Р. Сабанчеев,
профессор Н.С. Автономова, В.П. Зинченко, к.психол.н. И. Старагина,
гл. ред. журнала «Вопросы философии» Б.И. Пружинин.
Конференция по методологии педагогики. Хоста, июль 2010.
Диплом Лауреата премии
Правительства РФ в области Диплом Почетного доктора
образования. 2006 г. Тартуского университета. 2011 г.


В.П. Зинченко на лекции в НИУ ВШЭ. Москва, 2011 г.
В.П. Зинченко на лекции в НИУ ВШЭ. Москва, 2011 г.


В.П. Зинченко с сыном Александром и Б.Г. Мещеряковым. Харьков, июнь 2013 г.
В.П. Зинченко с сыном Александром и заведующей кафедрой
общей психологии ф-та психологии ХНУ им. В.Н. Казарина Е.Ф. Ивановой.
Харьков, июнь 2013 г.


Вручение В.П. Зинченко звания Почетного доктора Харьковского
национального университета. Вручает ректор ХНУ им. В.Н. Казарина
академик B.C. Бакиров. Харьков, июнь 2013 г.
Диплом Почетного доктора Харьковского национального университета. 2013 г.


Круглый стол «Современные проблемы взаимодействия философии,
психологии и когнитивных технологий:
К 85-летию со дня рождения В.П. Зинченко» в журнале «Вопросы философии».
24 марта 2016 г.
Слева направо: В.А. Лекторский, Б.И. Пружинин, Т.Г. Щедрина, В.Н. Порус
А.Г. Асмолов,
В.А. Петровский
B.C. Собкин
Б.М. Величковский, В.М. Розин


Сейчас это поле разрушено. Безвременье или времена
временщиков успешно уничтожали интеллигибельную материю,
уменьшали мыслительное пространство, сжимали его до точки. Но уже
имеются условия для его воссоздания (в большой степени
благодаря публикациям в журнале «Вопросы философии» и
замечательным Приложениям к нему). Многие представления и идеи, о
которых идет речь, развивались A.A. Любищевым, Б.С. Кузиным,
СВ. Мейеном, Э.Г. Юдиным, М.К. Мамардашвили и
развиваются В.В. Ивановым, С.С. Аверинцевым, С.С. Хоружим, Ю.А. Лот-
маном, A.M. Пятигорским, Г.П. Щедровицким, В.Н. Топоровым,
В.В. Налимовым, В.В. Давыдовым, В.А. Лефевром, Ф.Е. Василю-
ком, Б.Д. Элькониным, А.Ф. Копьевым, A.A. Пузыреем, Г.А. Цу-
керман и рядом других. К сожалению, это пока еще локальные
голоса, не составляющие сегодня «неслиянного единства».
Закончу на оптимистической ноте. Советский опыт
свидетельствует о том, что голос и слово оказались сильнее государства и у
нас имеются реальные возможности не только воссоздания
утраченного времени и мыслительного пространства, но их
обогащения, а вместе с тем и обогащения тех научных направлений, в
лоне которых мы выросли и по которым мы, несмотря ни на что,
движемся. Возможности есть, если появится еще и желание, то
психология очнется от апатии и примется за строительство
своего дома. Повторяю, для этого психологам нужно заглянуть внутрь
самих себя, поставить собственные крыши на место,
рассчитывать лишь на самих себя и не ждать (а главное не просить)
милостей от власть предержащих. На чечевичную похлебку можно
заработать и самим. А на большее все равно не дадут. Зато останется
хотя бы иллюзия свободы и независимости в науке.


Психология доверия*
Не верю!
К.С. Станиславский
Санчо Панса «во всем сомневался и всему верил».
Сервантес
В Комментариях к «Евгению Онегину» язвительный Ю.М. Лот-
ман отнес к числу лексически непонятных современному
читателю слов понятие чести. Сегодня такой обломок старины,
как «дядя самых честных правил», воспринимается уже чуть
ли не как комический персонаж. Видимо, в этом же ряду
стоят первые отечественные публикации по теме «психология доверия»1
и просьба к автору подготовить доклад на эту тему. Самый общий и
вненаучный ответ на вопрос о корнях возникшего у нас вдруг
интереса к доверию состоит в том, что он связан с нынешней российской
действительностью. Ведь в доме повешенного не принято говорить
о веревке. Обсуждать в этом ракурсе мотивы и основания
восстановления давно забытого интереса к доверию, откровенно говоря,
не хочется, хотя вовсе отстроиться от этой действительности трудно.
Обезглавлена вера. Слишком все явно и бесстыдно. Из обмана
исчез шарм. «Отсырел стыд». Исчезла даже театрализация социального
долга. О его гарантах и говорить не приходится.
Разумеется, сценический долг никогда не был долгом чести.
Однако нужно признать, что постановщики русской
революционной трагедии, при всем их фанатизме и фантастической
жестокости, были талантливыми режиссерами. Эти «идеологические
дельцы», исповедующие романтический бред октября,
мастерски эксплуатировали, казалось бы, несоединимые архетипиче-
ские черты русского характера: веру в доброго царя, доверие к
самозванцам (в том числе к «самозванцам мысли»), воровские
идеалы, фольклорную структуру сознания, доверяющего оборот-
ничеству (лягушка превращается в царевну, дурак — в царевича,
уголовник — в социально близкого, авторитета, пахана или отца
народов и т. п.). И все это вместе взятое сочетается (точнее,
сочеталось) с широтой народной самодеятельности русского народно-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 1998. № 7.
1 Скрипкина Т.П. Доверие к миру — онтологический аспект // Психологический
вестник. Ростов-на-Дону, 1997. Вып. 2.
258


го духа. Удаль и широту русской души не без оснований (и не без
ехидства) признают светлой стороной русского «авось».
(Карикатурные следы широкой русской натуры видны в поведении и
повадках новых русских дома и особенно на Западе.) Если
воспользоваться выражением Ф. Степуна, вожди большевизма все делали
«в одинаковой степени лживо, но искренно», даже истово. Они
заражали народ, который не играл, а по системе Станиславского
вживался во все слова своей незавидной роли2.
Сегодня режиссеры бездарны и бесцветны. И слава Богу. Они
не способны навязать нам никакой идеологии, никакой роли
и никакой веры. Мы выбираем «из двух зол...» или не выбираем
вообще. Возможной причиной этого является устойчивость и
сохранность большевистской идеологии, все еще сказывающейся
на типе мышления нынешних реформаторов. Создается
впечатление, что они — грамотные экономисты (что само по себе
хорошо, ведь могли бы быть и неграмотными) — всерьез приняли
тезисы о том, что производственные отношения всего лишь
надстройка над производительными силами, что сознание вторично
по отношению к бытию (и второсортно по сравнению с ним), что
экономика должна быть только экономной. Справедливости ради
нужно сказать, что в советском прошлом сознание определялось
не бытием, а бытом. Реформаторы развили это положение: теперь
сознание определяется не бытием, не бытом, а деньгами
(пресловутый монетаризм). Культура, сознание, совесть, человечность,
милосердие, историческая преемственность, траектория
предшествующего развития страны и народа — все это от лукавого.
Простая мысль, высказанная А.И. Солженицыным: «Совесть выше
экономики и важнее экономики» им недоступна.
Реформаторы не сумели построить адекватный образ ситуации,
в данном случае — образ страны, образ народа и привычного
народу, ставшего его второй натурой образа экономического
поведения. Карамзинское «воруют» — это детские игрушки по сравнению
с эпохой большевизма. Революционное «грабь награбленное»
соединилось с мичуринским: «Мы не можем ждать милостей от
природы. Взять их у нее — наша задача». Это нашло свое отражение в
экономическом поведении многих слоев населения. Жизненным
императивом стало: «Мы не можем ждать милостей от государства.
Взять их у него — наша задача». В послесталинскую эпоху, наряду с
номенклатурной, появилась, так сказать, народная система
распределения и перераспределения благ. Но когда рухнуло производство,
2 См.: Кантор В.К, Артистическая эпоха и ее последствия // Метаморфозы
артистизма. М., 1997.
259


осталась только номенклатурная. «Несунам» стало не только
нечего нести, но не стало и зарплаты, либо она стала мизерной.
Случившееся за годы реформ заслуживает любого наименования, кроме
терапии, пусть даже шоковой. Если к этому добавить крах
сбережений, ваучеры, финансовые пирамиды, организовывавшиеся при
попустительстве государства, то тотальный кризис доверия к нему
и к его реформам вполне объясним.
Я, конечно, понимаю, что происходят, как уже спешат заявить,
формационные изменения. Намеки на возвращение к здравому
смыслу — это действительно огромное дело. Но сделано оно вновь
по-большевистски: «Лес рубят, щепки летят». Многовато щепок,
жертв, трагедий. Власть ведь должна была знать, что все
реформы в России сопровождались взяточничеством и казнокрадством.
Не настолько же она наивна. (На всякий случай напомню вопль
великого князя Александра Павловича по поводу воровства
высших екатерининских чиновников: «Непостижимо, что
происходит; все грабят: почти не встретить честного человека»3. Будущий
царь писал об этом в письме своему воспитателю Лагарпу.) Если
попустительство воровству не было целью реформаторов, то
нужно было бы хотя бы предупредить народ об этом и поставить кое-
какие заслоны. Власть не позаботилась не только об этом. Она не
сумела (или не захотела) ни лживо, ни искренно объяснить
людям необходимость и положительные стороны происходящего.
А положительного не так уж мало. Сегодня такое пренебрежение
психологией народа и его доверием мстит за себя, сказывается на
имидже власти. Люди уже идентифицируют безликие лики власти
с ТУ-«Куклами». Во всяком случае, последние внушают зрителям
больше доверия. Самое удивительное, что этот «театр полуслова и
полумасок» удовлетворяет и его героев. Театр удачно дополняется
еженедельной демонстрацией (НТВ «Итоги») президентских
«тараканьих бегов», которая призвана уверить нас в том, что
альтернативы нынешней власти нет. Как говорится, спасибо и на этом
слабом утешении. В отличие от реформаторов взяточники и
казнокрады, как и их предшественники — большевики, хорошо
знают психологию народа, его вечное патриархальное ожидание чуда
(халявы), на чем построены, например, все пирамиды.
Может быть, действительно должна была наступить эра
всеобщего взаимного недоверия, чтобы люди начали, правда,
довольно медленно, понимать, что можно рассчитывать только на себя.
Поэтому пробуждение интереса к проблематике доверия вообще
и к ее психологическим аспектам в частности утешает. Хочется
3 Корнилов A.A. Курс истории России XIX века. М., 1993. С. 37.
260


надеяться, что этот (возникший, наконец, у экономистов)
интерес связан с искренней тоской по честным открытым натурам, по
нормальным человеческим отношениям, доминантой которых
будет «презумпция доверия». Любопытно, что среди личностных
качеств, свойств, потребностей, которые перечисляются в
учебных пособиях для американских менеджеров,
доверчивость/недоверчивость не рассматриваются. Доверие — воздух нормального
бизнеса, что не мешает тому, чтобы ограждать его частоколом
писанных и неписанных законов, норм, правил.
Реформаторы, конечно, виновны, но с точки зрения
психолога, который в силу своей профессии не может быть обвинителем
или судьей, заслуживают снисхождения. Они поверили не только
К. Марксу, но и М. Веберу, что возможна всеобщая
рационализация экономики, политики, образа жизни и мышления. Свой вклад
в эту веру вносили и продолжают вносить психологи,
провозглашающие принципы детерминизма и рациональности, которым якобы
подчиняется человеческое поведение. На самом деле оно
подвержено влиянию собственной мотивации (эффекты пристрастности)
и мнений окружающих людей (эффекты конформности).
Отсылаю читателя к интересной книге С. Плауса и Предисловию к ней
Б.Г. Мещерякова (1998). В ловушки рациональности и
детерминизма нередко попадает педагогическая наука и практика.
Прежде чем обращаться к психологии, заглянем в
«Энциклопедический словарь» Брокгауза и Эфрона, в котором имеется, хотя и
спорная, но достаточно определенная характеристика доверия.
Доверие — это «психическое состояние, в силу которого мы
полагаемся на какое-либо мнение, кажущееся нам авторитетным, и потому
отказываемся от самостоятельного исследования вопроса, могущего
быть нами исследованным. Итак, доверие отличается как от веры,
так равно и от уверенности. Вера превышает силу внешних
фактических и формально-логических доказательств. Доверие же
касается вопросов, находящихся в компетенции человеческого познания;
доверяется тот, кто не хочет или не может решить или сделать чего-
либо сам, полагаясь или на общепринятое мнение, или на
авторитетное лицо. Уверенность есть сознание собственной силы и
состоит в доверии к истинности своего знания или правоте своего дела;
доверие, напротив, проистекает из сознания слабости,
неуверенности в себе, признания авторитета». В «Советском
энциклопедическом словаре» слово «доверие» вообще отсутствует. Составители,
видимо, решили не смущать доверчивость пользователей словарем.
В «Словаре по этике» понятию «доверие» нашлось место. Ему
дается социологическая характеристика в связи «с практикой взаимного
обмана, воровства, мошенничества» в классовом обществе.
261


Обратим внимание на то, что в русском языке в слове
«недоверие» имеется забавная смесь лукавства с оптимизмом. Сложная
приставка «недо» — это еще не полное отсутствие. Недостаток —
это не отсутствие достатка. Недоверие — не полное отсутствие
веры, доверия. Лукавое изобретенное в советское время
«недовыполнил» дало основания вполне серьезному «недоперевыполнил»
и комическому «недоперепил».
Поверим Брокгаузу и будем рассматривать доверие, как
психическое состояние (чувство), которое, как и всякое психическое
состояние, преходяще. Завоевать, внушить доверие трудно, а
лишиться его можно в одночасье, мгновенно. Это известно испокон
века. В «Афоризмах житейской мудрости» Артура Шопенгауэра
мы находим: «Кто нарушил раз доверие — теряет его навсегда; что
бы он ни делал и чем бы он ни был — горькие плоды этой потери
не заставят себя ждать». С. Московичи считает, что подчинение в
конце концов тождественно доверию. Он напоминает, что «зерно
сомнения у миллионов людей приводит к свержению даже самого
могущественного тирана. Диктатуры противоречат не только
правам человека, но и подлинной природе власти. Постоянное
насилие порождает апатию, безразличие и враждебность»4.
Конечно, не легко самому отдаться на веру, на совесть, вверить
кому-то себя, свои тайны, свои дела, положиться на кого-то
вполне (это мотивы из словаря В. Даля). Не будем спорить с
Брокгаузом, является ли источником доверия сознание слабости или силы.
Справедливо и то и другое. Источником доверия может быть
любовь, согласие по поводу верований и ценностей, даже излишняя
самоуверенность. А условием его сохранения — постоянство.
Этимологически «питать доверие» в латинском языке —
credo — означает «сердце даю» или «сердце кладу». Это наводит на
мысль, что доверие принадлежит к числу фундаментальных,
важнейших психических состояний человека. Оно возникает в
«круговороте общения» между людьми, то есть не является
врожденным. Говорить с кем-то — это уже означает ту или иную степень
доверия или возможность родиться доверию. Фундаментальность
чувства доверия подчеркивается лингвистами еще и тем, что
понятие «верить» в некоторых языках имело первоначальное значение
«выбирать». Мало верить, нужно еще сделать правильный выбор,
кому доверять, кому — нет5, что связано со смысловыми
оттенками ценности, надежности, содержащимися во внутренней форме
слов «вера», «доверие». Едва ли следует говорить, что, чем выше
4 Московичи С. Машина, творящая богов. М., 1998. С. 284.
5 См.: Степанов Ю.С. Словарь русской культуры. M., I997. С. 265—279.
262


доверие, тем больнее разочарование. Но последнее нам, кажется,
уже не угрожает. Очень труден выбор объекта (субъекта?) доверия.
После этих словарно-этимологических изысканий
обратимся к психологии. Будем иметь в виду, что человек всегда больше
того, что мы можем о нем узнать или сказать. Но кое-что
психология о человеке все же знает и говорит.
Проблема психологии доверия — это вечная проблема,
имеющая отношение ко всем формам жизни, деятельности,
поведения и сознания человека. Экономическое поведение во всем этом
многообразии форм — лишь частный случай, хотя и важнейший,
о чем свидетельствует наличие Homo Economicus в ряду Homo
Faber, Homo Habilis, Homo Sapiens, Homo Politicus.
Человек в целом и любая форма его поведения могут получить
сколько-нибудь вразумительное объяснение только в
контексте существующей в том или ином обществе культуры и истории
данного общества. Одной из наиболее авторитетных в
современной мировой науке является культурно-историческая
психология, возникшая в 20—30-е годы в СССР и связанная с именем
Л.С. Выготского, с его последователями во многих странах мира.
Культура как бы предоставляет человеку инструментарий,
соответствующее материальное оснащение и духовное оборудование
для его поведения. Овладевая культурой, человек
одновременно овладевает собой и своим поведением, становится человеком.
В идеальном случае культура, будучи репродуктивной, не
препятствует творчеству. Человек овладевает различными формами
деятельности: игровой, учебной, трудовой, управленческой. В том
числе он овладевает и строит свое трудовое, экономическое,
правовое, политическое и другие формы поведения, которые,
разумеется, взаимодействуют друг с другом. В СССР были попытки
создания экономической психологии, но, в отличие от
юридической, политической психологии, они не встретили понимания.
Нужно сказать, что все отрасли психологии в нашей стране
прорастали с трудом сквозь асфальт непонимания и недоверия
властей. Так было с психотехникой, психологией труда,
инженерной психологией и эргономикой. Так было с социальной и
медицинской психологией. Не сразу была признана военная
психология. Кажется, не было проблем только у зоопсихологии. Сегодня
все эти и другие специальности значатся в номенклатуре ВАКа.
Экономическая психология задержалась в своем развитии как
в советское, так и в постсоветское время. Мы продолжаем, а в
области экономики во многом ухудшаем советскую традицию
пренебрежения человеком в организации и реорганизации, т.е. в
реформировании экономической жизни страны. Конечно, может
263


быть, и хорошо, что мы стали забывать демагогический лозунг
партии: «Все для человека, все во имя человека». Но вместе с
лозунгом мы забываем и человека.
Как водится, понимание все же раньше ли, а чаще позже
приходит. Конечно, тезис Б.З. Мильнера: «Доверие — ключ к успеху
экономических реформ» вызывает доверие. Будем надеяться, что
он потерян не безвозвратно. Возможно, для его поиска полезно
представить себе, что означает доверие не только для
экономического или какого-либо другого поведения, а в контексте всей
человеческой жизни «во всей ее перекатной полноте» (О.
Мандельштам). Поэтому обращусь к самому ее началу.
Психологическое состояние или чувство доверия, как и многое
другое в психике человека, появляется очень рано, в том нежном
детском возрасте, о котором человек ничего не помнит. Именно в этом
возрасте у него складываются многие человеческие (и не очень!)
черты, которые он постоянно носит с собой и от которых ему трудно
избавиться, скорректировать или хотя бы скрыть. Их более позднее
осознание уже есть благо, так как осознание — это необходимое
условие и первая ступень произвольного овладения своим состоянием,
чувством, поведением. Как оптимистически писал в XVIII в. Георг
Лихтенберг, «наши слабости нам уже не вредят, когда мы их знаем».
Столь раннее появление многого, что впоследствии
накладывает печать на всю нашу жизнь, нередко производит впечатление
ее генетической предопределенности. Это удобная позиция для
нерадивых родителей и воспитателей. Человек, конечно, не tabula
rasa, скорее terra incognita, но постепенно многие тайны благодаря
усилиям психологии развития приоткрываются. И в этом смысле
чувству доверия повезло больше, чем многим другим чувствам, о
возникновении которых известно значительно меньше.
Обращение к психологии развития необходимо не только для того, чтобы
датировать возникновение того или иного чувства, способности.
Дело в том, что в своем еще не вполне развитом,
становящемся виде они легче наблюдаемы. Они не утаиваются, сознательно
не маскируются, с чем сплошь и рядом приходится сталкиваться
при анализе поведения взрослого человека. Мы, конечно, все
родом из детства. Это было известно задолго до 3. Фрейда, но
детские комплексы — не индульгенция от вполне взрослых пакостей.
(Равным образом, как заметил Ф.Д. Горбов, и психиатрия — это
не паноптикум моральных уродов.) Культура или хотя бы
цивилизованность усилием берутся, говаривал М.К Мамардашвили.
Будем исходить из размышлений о доверии, которые развивал
выдающийся американский психолог и психотерапевт Эрик Эрик-
сон (1902—1994) — создатель психосоциальной теории жизненного
264


цикла человека. Он рассматривал чувство глубокого (базисного)
доверия в качестве фундаментальной психологической предпосылки
всей жизни. Это чувство формируется на основании опыта
первого года жизни ребенка и превращается в установку, определяющую
его отношение к себе и к миру. Под «доверием» Эриксон
подразумевал доверие к себе самому и чувство неизменной
расположенности к себе других людей. Чувство глубокого доверия к себе, к
людям, к миру — это краеугольный камень здоровой (Эриксон
говорит — витальной, то есть жизненной) личности. У взрослых
резкое снижение глубокого доверия и превалирование глубокого
недоверия проявляется в форме выраженного отчуждения,
характеризующего индивидов, которые уходят в себя, если оказываются не в
ладах с другими людьми или с самими собой. Такой уход наиболее
ярко демонстрируют индивиды, у которых наблюдается регресс к
психологическому состоянию, когда они полностью закрываются,
отказываясь от еды, удобств, забывая все свои дружеские
привязанности. Эриксон, как психотерапевт, замечает, что главная
трудность психотерапевта в работе с такими людьми состоит в том, что
он должен сначала «достучаться» до них и убедить, что они могут
доверять нам, что мы доверяем им и они могут доверять сами себе.
Эриксон несомненно прав, считая доверие и недоверие
базисными чувствами, определяющими в дальнейшем развитие
практически всех основных отношений к другим людям, к себе самим
и к миру в целом. Степень развития у ребенка чувства доверия
зависит от качества получаемой им материнской заботы. Вот его
описание: «Я полагаю, что матери формируют чувство доверия у
своих детей благодаря такому обращению, которое по своей сути
состоит из чуткой заботы об индивидуальных потребностях
ребенка и отчетливого ощущения того, что она сама — тот человек,
которому можно доверять, в том понимании слова «доверие»,
которое существует в данной культуре применительно к данному
стилю жизни. Благодаря этому у ребенка закладывается основа
для чувства "все хорошо"; для появления чувства тождества; для
становления тем, кем он станет согласно надеждам других»6.
Таким образом, чувство доверия не зависит от количества пищи
или проявлений родительской нежности (а у взрослого от
словесных уверений в ней); скорее оно связано со способностью матери
передать своему ребенку чувство узнаваемости, постоянства и
тождества переживаний. Как следует из описания возникновения
чувства доверия, оно не рационально. Это еще не отношение к
действительности, а отношение в действительности, то есть реальное
6 Цит. по: Хъел Л., Зиглер Д. Теории личности. СПб., 1997. С. 221.
265


отношение, реальное, а не воображенное, не вымышленное, не от-
рефлексированное чувство. Оно возникает при непосредственном
контакте с матерью, в ее присутствии. Более или менее достоверно
можно судить о его возникновении по «комплексу оживления»
ребенка, когда у него появляется настоящая улыбка. Это происходит
после трех недель жизни. До этого, по мнению психологов, связь
ребенка с матерью носит «биологический характер, но после
первой улыбки, которой дитя встречает уже знакомое лицо матери, эта
связь приобретает «моральный», скажем шире — духовный смысл.
В этой улыбке, освещающей все лицо ребенка и придающей ему
необыкновенно привлекательный вид, дитя вступает в
совершенно новый мир — радостный и манящий к себе; можно сказать, что
именно с этого момента, когда просыпается способность
радоваться и улыбаться, дитя начинает жить духовной жизнью»7.
Не менее красиво об этом же пишет французский гуманист:
«Посмотрим на страдания, тоску и страх маленького ребенка, того
ребенка, которым мы все были когда-то. Когда он чувствует себя одиноким,
обиженным, нуждающимся, он ничего не может сделать — только
кричать о защите или отказываться от общения и пищи.
Эта хрупкость, слабость ребенка и создает его красоту. Чтобы
жить, ему нужны защита, питание и любовь, и, конечно, мама.
Если она любит его, то он чувствует защищенность, мир, он
улыбается, его глаза и все тело излучают радость, на любовь матери
он отвечает доверием»8.
Ситуация возникновения глубокого доверия у младенца — это
ситуация общения. М.И. Лисина называет время с 21 дня жизни
ребенка (появление первой улыбки) и примерно до конца
первого полугодия жизни золотым веком общения. Он золотой потому,
что за общением еще нет никаких задних мыслей, умыслов,
помыслов. Оно еще не опосредовано другими потребностями и
мотивами. Оно само есть потребность и мотив. Лисина называет его
«чистым общением», которое осуществляется в диапазоне одних
только положительных эмоции*. Надо ли говорить о тоске по
золотому веку общения, которая сопровождает, к сожалению,
слишком многих людей всю их дальнейшую сознательную жизнь.
Рождение первой улыбки — это не только начало духовного
контакта со взрослым. Оно имеет далеко идущие следствия,
которые замечательно выразил О. Мандельштам в стихотворении
«Рождение улыбки»:
7 Зеньковский В.В. Психология детства. М., 1996. С. 108.
8 Ванье Ж. Депрессия // Московский психотерапевтический журнал. 1997. № 4.
С. 108.
9 Лисина М.И. Общение, личность и психика ребенка. М., 1997. С. 368.
266


Когда заулыбается дитя
С развилинкой и горечи, и сласти,
Концы его улыбки, не шутя,
Уходят в океанское безвластье.
Ему непобедимо хорошо.
Углами губ оно играет к славе —
И радужный уже строчится шов
Для бесконечного познанья яви.
На лапы из воды поднялся материк —
Улитки рта наплыв и приближенье, —
И бьет в глаза один атлантов миг
Под легкий наигрыш хвалы и удивленья.
Очень важно, чтобы чувство доверия сохранялось и в
отсутствие непосредственного контакта. Согласно Эриксону,
«доверие включает в себя не только то, что некто научается надеяться,
полагаться на тех, кто извне обеспечивает его жизнь, но и
доверие к самому себе, веру в способность своих собственных
органов справляться с побуждениями. Такой человек способен
чувствовать себя настолько полным доверия, что обеспечивающие
его жизнь окружающие не должны постоянно стоять при нем на
часах»10. Подобное поведение возникает очень рано, когда
младенец может переносить отсутствие матери без чрезмерного
страдания и тревоги по поводу «отделения» от нее. При определенных
отягчающих условиях резкая потеря привычной материнской
любви без надлежащей замены (например, госпитализм) может
вести к острой детской депрессии или к более мягкому, но
хроническому состоянию печали, способному придать депрессивную
окраску всей предстоящей жизни человека. Ванье пишет, что
ребенок, не чувствуя себя любимым и ценным для матери, думает,
что он плохой. Ему кажется, что он виновен во всем, что это он
источник всякого зла. Так в нем развивается негативное
представление о себе и чувство вины11, даже агрессии. Как справедливо
заметил Т. Адорно, агрессия, направленная вовнутрь, оказывается
подходящим инструментом внешней агрессии.
Ненадежность, несостоятельность матери и отвергание ею
ребенка является причиной первого серьезного кризиса
детского развития. Его следствием является уже не просто недоверие, а
10 Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М., 1996. С. 111.
11 Там же.
267


появление установки страха, подозрительности, опасений за свое
благополучие. Данная установка распространяется как на мир в
целом, так и на отдельных людей, она будет проявляться во всей
полноте на более поздних стадиях психического и личностного
развития. Эриксон пишет, что чувство недоверия может
усилиться, когда родители придерживаются противоположных
принципов и методов воспитания или чувствуют себя неуверенно в роли
родителей, или их система ценностей находится в противоречии
с общепринятым в данной культуре стилем жизни. Все это может
создавать для ребенка атмосферу неопределенности,
двусмысленности, в результате чего у него возникает и растет чувство
недоверия. Согласно Эриксону, поведенческими последствиями
подобного неблагополучного развития являются острая депрессия у
младенцев и паранойя у взрослых. Конечно, далеко не все
недоверчивые люди имеют такие мрачные перспективы. Но у всех нас
остаются либо поверхностные, либо глубокие следы недоверия с
тех пор как мы узнали, что достать звезду с неба папа все-таки не
может. Глубокие следы или рубцы связаны с болезненным,
унизительным опытом отказов, предательства и лжи взрослых.
Разрушенное общение — это мука, отчаяние, страх, это полная потеря
доверия к себе:
Еще обиду тянет с блюдца
Невыспавшееся дитя,
А мне уж не на кого дуться,
И я один на всех путях.
О. Мандельштам
Нужно помнить, что ничто социально пережитое не
пропадает. Не буду продолжать разговор о потерях. Приведу лучше слова
И. Бродского о приобретениях, порождаемых духовным
контактом матери и ребенка в «золотом веке» общения.
Я был только тем, чего
ты касалась ладонью,
над чем в глухую, воронью
ночь склоняла чело.
Я был лишь тем, что ты
там, внизу, различала:
смутный облик сначала,
много позже — черты.
268


Это ты, горяча,
ошую, одесную,
раковину ушную
мне творила, шепча.
Это ты, теребя
штору, в сырую полость
рта вложила мне голос,
окликавший тебя.
Я был попросту слеп.
Ты, возникая, прячась,
даровала мне зрячесть.
Так оставляют след.
Так творятся миры.
Так, сотворив, их часто
оставляют вращаться,
расточая дары.
Так, бросаем то в жар,
то в холод, то в свет, то
в темень,
в мирозданьи потерян,
кружится шар.
В этих строках содержится нечто большее, чем оживление
статуи Кондильяка. У поэта речь идет об одухотворении младенца,
когда действия и чувства матери вызывают ответные чувства, а
затем и действия ребенка. Это стихотворение можно прочесть и как
обращение И. Бродского к Музе, относившейся к поэту в высшей
степени благосклонно, а он отвечал ей доверием.
Существенное положение психосоциальной теории Эрик-
сона состоит в том, что кризис «доверие — недоверие» не всегда
находит полное разрешение в течение первого или второго года
жизни. Дилемма доверие — недоверие будет проявляться
снова и снова на каждой последующей стадии развития, включая
стадии ранней, средней и поздней зрелости, хотя она и является
центральной для периода младенчества. Благополучное
разрешение кризиса доверия имеет важные последствия для развития
личности ребенка в дальнейшем. Более того, укрепление доверия
к матери дает ребенку возможность переносить состояния
фрустрации, которые он неизбежно будет переживать на протяжении
269


следующих, порой драматических стадий своего развития. К
сожалению, слишком много примеров, когда доверчивый ребенок
становится недоверчивым, болезненно подозрительным
взрослым. Жизнь учит... Ведь жизнь — это не просто «способ
существования белковых тел», как учил диалектический материализм. Не
только учил, но и делал ее такой.
Приведу характеристику (а может быть, и определение?)
жизни, данную замечательным мыслителем A.A. Ухтомским:
«Жизнь — асимметрия с постоянным колебанием на острие меча,
удерживающаяся более или менее в равновесии лишь при
устремлении, при постоянном движении. Энергический химический
(если угодно — экономический. — В.З.) агент ставит живое
существо перед дилеммою: если задержаться на накоплении этого
вещества, то — смерть, а если тотчас использовать его активно, то —
вовлечение энергии в круговорот жизни, строительство, синтез,
сама жизнь»12. Чтобы убедиться в емкости этой характеристики,
можно заменить в ней «химический агент» на информацию или —
лучше — на знания, опыт, деньги, а живое вещество на живое
существо. Тогда мы получим характеристику жизни как
асимметрию (не гомеостаз, не равновесие, не покой, который уже и не
снится), с постоянным колебанием на острие меча между успехом
и поражением, мыслью и действием, сознанием и деятельностью,
опытом и его использованием, аффектом и интеллектом,
личностью и социумом и в этом же ряду — доверием и недоверием.
Иначе говоря, жизнь, как и творчество, — это всегда риск.
Как отмечает Эриксон, здоровое развитие младенца не
является результатом исключительно чувства доверия, но, скорее,
обусловлено благоприятным соотношением доверия и недоверия.
Понять, чему не следует доверять, так же важно, как и понять, чему
доверять необходимо. Эта способность предвидеть опасность и
дискомфорт также важна для совладения с собой, с окружающей
реальностью и для эффективного принятия решений. Продуктивны
не белое и черное, не вера и неверие, не доверие и недоверие сами
по себе. «Пора честно согласиться, что "первичный раствор" веры
и неверия питает жизнь культуры эффективнее их вражды»13.
Отношения доверия-недоверия подобны отношениям понимания-
непонимания, в зазоре между которыми рождается новое.
Хотя в разных культурах и социальных классах учат доверию и
недоверию по-разному, путь приобретения базисного доверия по
самой своей сути универсален; человек доверяет социуму подобно
12 Ухтомский A.A. Избранные труды. Л., 1978. С. 235.
13 Тасалов В. И. Человек-художник между Богом и машиной // Союз дизайнеров.
1998. № 2.
270


тому, как он доверяет собственной матери, словно она вот-вот
вернется и накормит его в подходящее время подходящей пищей. Если
же этого не происходит, то неизбежно возникают чувство страха,
подозрительность, мрачные предчувствия по отношению к людям и
к миру в целом, то есть весь комплекс недоверия, подобный тому,
который формируется у маленького ребенка благодаря
несостоятельному или отвергающему стилю материнского воспитания.
В случае положительного разрешения конфликта «доверие —
недоверие» формируется психологическое качество или
психологическое новообразование, которое Эриксон обозначает
термином надежда. Младенческая или детская надежда может
переходить во взрослую веру, в том числе, конечно, и в религиозную,
в веру в идолов, кумиров, истуканов: но это уже другая сказка...
Для читателя, которому нужны строгие доказательства
раннего происхождения чувств глубокого доверия/недоверия, приведу
замечание проницательного детского психолога М.И. Лисиной:
«...доказать в экспериментальном исследовании идею Эриксона о
роли младенческого переживания для определения степени
"доверия" у взрослого человека практически невозможно. Для
этого пришлось бы показать, что последующие годы уже никак не
влияют на формирование доверчивости, что необычайно трудно
методически, не говоря о полной недопустимости
преднамеренного создания в опытах условий, неблагоприятных для развития
ребенка»14. Несмотря на невозможность строгого доказательства
концепции Эриксона, она вызывает доверие у большинства
специалистов в области психологии развития ребенка, в том числе и
у М.И. Лисиной.
Завершая экскурс в характеристику чувств базисного доверия/
недоверия, следует сказать, что и то и другое подготавливают
почву для достижения ребенком определенной автономии от
взрослого, выделения ребенка из совокупного со взрослым Я и началу
формирования собственного Я, которому предстоит долгая
эволюция, кризисы, экзистенциальные вопросы о смысле жизни.
Эти же чувства лежат в основе формирующегося самоконтроля,
самосознания, управления собой и, как это ни покажется
странным или парадоксальным, — управления другими.
Чувства доверия/недоверия, раз возникнув, переживаются
ребенком и дают начало не только надежде, но и многим другим
чувствам. Можно согласиться с Л.С. Выготским, что переживание
представляет собой действительную динамическую единицу
сознания. В нем представлены и среда, то, что переживается, и то,
14 Лисина М.И. Общение, личность и психика ребенка. М., 1997. С. 328.
271


как я переживаю, т.е. все особенности личности. Впоследствии
A.B. Запорожец, развивший идеи Выготского, пришел к
заключению, что эмоции — это ядро личности. Необходим специальный
разговор о роли эмоций, переживаний в становлении
противоречивой, а значит, и полноценной, динамичной и плодотворной
триады: личность, сознание, деятельность. Аффекты могут
цементировать, стягивать эти образования в единое, в «человека
собранного», а могут и взрывать изнутри это хрупкое единство.
Эффективное управление в человеческом обществе — вещь
чрезвычайно редкая, можно даже сказать исключительная. И это
при том, что имя желающим управлять — легион, поэтому-то и
управляют все, кому не лень. Причина этой странности,
которая, впрочем, очень дорого обходится обществу, состоит в том,
что первые навыки, которые приобретает любой человек, — это
навыки управления. Управление представляет собой первую
исходную форму человеческой деятельности. Младенец еще не
овладел языком, не овладел своими руками и ногами и тем не
менее эффективно управляет родителями, особенно успешно —
бабушками и дедушками. Первая «улыбка ребенка есть жест,
адресованный взрослому» (Анри Валлон). Пик в развитии
улыбки приходится на возраст в три месяца. Психологи нашли, что у
детей старше 6 месяцев общее количество регистрируемых видов
экспрессии обычно составляет 4—5 десятков15. Любящая мама
уже к исходу третьего-четвертого месяца жизни ребенка
различает более 10 видов плача, каждый из которых представляет собой
просьбу, команду, знак состояния, в котором находится
младенец, и спешит удовлетворить его желания. И это удовлетворение
формирует и подкрепляет не только чувство глубокого доверия,
но и привычку и некоторые навыки управления. Замечу, что есть
«счастливчики», которые доживают до седых волос и не
осваивают никакой другой формы деятельности, например, игровой,
учебной, трудовой и пр. Самое удивительное состоит в том, что
таким людям удается какое-то, порой немалое время
пользоваться кредитом доверия (простите за тавтологию) у своих
подопечных. Не из этой ли детской тирании (педократии) проистекает
автократия?
А если всерьез, то, конечно, имеется огромная дистанция от
иррационального базисного чувства доверия до его осознания,
рационализации. Правда, полной последняя никогда не бывает, как
не бывает полного знания всех обстоятельств в ситуации принятия
решения. Замечу также, что мы так устроены, что иррациональное
15 Там же. С. 368.
272


доверие/недоверие нам кажется ничуть не менее убедительным,
подлинным, чем рациональное. Хотя его основания мы не можем
объяснить даже сами себе. Ссылаемся на красивое и непонятное
слово «интуиция»: интуиция спасла, интуиция подвела и т. п.
Обратимся к некоторым психологическим механизмам
доверия. Самым общим условием осуществления действия
(независимо от его рациональности/иррациональности) является
оценка ситуации и оценка собственных возможностей, сил, мотивов
с точки зрения его выполнимости. И та и другая оценка должна
быть достоверной, не вызывать сомнений, способствовать
минимизации риска. (Если верить легенде, то У. Черчилль в 1917 г.
предупреждал большевиков: «Только сумасшедший может
пытаться преодолеть пропасть в два прыжка». Их потомки до сих
пор не напрыгались, не наигрались насыто. Они также готовы
насиловать жизнь, ломать ее, но теперь уже не во имя стройки
утопического будущего, а во имя возврата к мифологическому
прошлому. От проросших в сознание мифов и символов
действительно трудно освободиться, поэтому их унылая демагогия
находит сочувственный отклик.)
Если детализировать сказанное, то действующий должен
построить образ наличной ситуации, затем построить образ
желаемого или потребного будущего, то есть образ развития ситуации.
Следующим этапом будет принятие решения о
целесообразности действия или действий по изменению ситуации. В случае
положительного решения необходимо построить образ требуемых
действий и оценить собственные возможности, силы, ресурсы
по достижению цели. Конечно, в жизни все эти процедуры
осуществляются параллельно, учитывается априорное знание, опыт
предшествующих действий и пр. Но потенциально каждый этап
такой аналитической и вместе с тем конструктивной работы
может служить источником сомнений, колебаний, от которых никто
не застрахован и никто не может избавить. Классический пример:
«Гамлет» Шекспира. По словам Л.С. Выготского, — это «пустыня
бездейственной трагедии». Основные действия в трагедии
происходят за чертой смерти, когда уже мертвые герои продолжают
убивать друг друга.
Следовательно, сомнения, колебания чреваты ошибкой,
катастрофой. Гениальное, но несвоевременное решение и действие
равносильно ошибке. «Дорого яичко к Христову дню» — это по
поводу действия. Еще один классик: «Сегодня — рано, а завтра —
поздно». Это бесконечный сюжет о психологии решения проблем
и принятия решений. Эти два процесса не следует смешивать.
Они должны идти именно в такой последовательности. Если она
273


меняется, то самоуверенно реализованное решение, получившее
ходячее название «без проблем», возвращает нас к проблеме. Но
теперь уже не она стоит перед нами, а мы стоим перед ней (часто
на коленях).
Во всем этом проглядывают объективные и субъективные
сложности. К первым относятся сложность ситуации, неполнота,
недостоверность информации о ней, часто нарочито ложная
информация, которая цинично и вместе с тем убедительно выдается за
правду. В нашем Отечестве эксплуатируется стремление к правде
(но не к истине), которое даже признается (я бы добавил: в
сочетании с легковерием) отличительной чертой русского
национального характера. Вспомним «Русскую Правду» Киевской Руси, ее же у
декабриста П.И. Пестеля, нашу незабвенную ленинскую «Правду»,
которая размножилась почкованием, кажется, до семи или более
вариантов16. Ее классический вариант О. Мандельштам назвал
«жестокой партийной девственницей — Правдой-Партией».
К субъективным сложностям относятся недостаток времени,
отсутствие прецедентов опыта, реальные и мнимые сомнения в
правильности оценки ситуации, а соответственно, и принятого
решения, сомнения в оценке собственных возможностей дей-
ствования в ситуации и пр. Весь этот клубок сомнений (как
сказал поэт: «сомнений переполох») оказывается в душе
неуверенного человека, который, как, впрочем, и самоуверенный, попадает
в ситуацию риска и негарантированного успеха. И здесь
недостаток или избыток доверия к себе, к миру, к людям могут привести к
успеху или оказать дурную услугу. В последнем случае люди более
склонны винить не себя, а обстоятельства и плохо извлекают
уроки из своих неудач. Мы похожи на свою историю, которая учит
только тому, что она ничему не учит. Признание своих ошибок, а
тем более вины требует мужества. Разумеется, неудачи приводят и
к более печальным последствиям, когда недоверие к себе
трансформируется в неверие в себя, вызывает чувства стыда,
унижения, озлобления, гнева, зависти, ревности и т. п. Чувство доверия
трансформируется в стену недоверия, которой человек
отгораживается от мира, замыкается в себе. Успех тоже не безобиден. Он
порождает «сытую уверенность», самомнение, самолюбование, не
только законную гордость, но и гордыню, которая, согласно
христианской этике, есть «матерь всех зол».
Все сказанное относится к любым формам человеческой
деятельности и к любому этапу человеческого развития. Иное дело,
16 См.: Знаков В. В. Самооценка правдивости и понимание субъектом честности
// Психологический журнал. 1993. № 5; Знаков В.В. Индивидуальные различия
понимания обмана в малом бизнесе // Психологический журнал. 1994. № 6.
274


что масштабы, результаты и последствия этой деятельности могут
быть несоизмеримыми. Поэтому мы говорим о субъекте
деятельности, о ее субъективности, о субъективных факторах, которые ее
определяют в не меньшей, если не в большей степени, чем
объективные условия и обстоятельства ее протекания. Глубоко прав
был A.A. Ухтомский, когда говорил, что субъективное не менее
объективно, чем так называемое объективное. Сознание человека
не в меньшей степени определяет его бытие, чем бытие
определяет его сознание. Есть единый континуум бытия—сознания:
осознанное бытие, бытийное сознание.
Субъектом деятельности является живой человек,
обладающий богатым спектром эмоций, чувств, аффектов, среди которых
чувства доверия/недоверия при всей их важности занимают все
же достаточно скромное место. Помимо страстей человеческих, в
деятельности (и в жизни) присутствуют интеллект, пытливое
философское сомнение, воля, характер, сознание, личность, душа и
дух, наконец. Если они не утрачены, то с их помощью нам удается
преодолевать, хотя бы временно, свою избыточную доверчивость
или недоверчивость и делать многое другое. Разговор о них
полезен, но он увел бы нас далеко за пределы обозначенной темы,
которая и сама по себе неисчерпаема. Доверие может
рассматриваться в рамках нашей собственной психической сферы и не выходить
за ее пределы в деятельность, в межчеловеческие отношения. Мы
с удовольствием грешим на свою память, кокетничаем ее
слабостями, но нам трудно даже самим себе признаться в слабостях
своего интеллекта. Мы скрываем от других, а часто и от самих себя
свои подлинные желания, увиливаем от совести...
Психоаналитики давно исследуют и обсуждают истоки и причины такого
хорошо известного всем по своему опыту вида недоверия, как
недоверие между полами. Всем знакомая атмосфера подозрительности
чаще всего явно никак не связана с личностью партнера, а скорее
с силой страстей и трудностью контроля над ними, с боязнью
потерять себя в другом человеке, с неразрешенными конфликтами
детства и т. д.17. Возможно также, что честолюбивые мужчины
чувствуют и не могут смириться с женской проницательностью,
благодаря которой замечается то, что хотелось бы скрыть, спрятать и
даже то, о чем не подозревают сами мужчины. Такое плохо
осознаваемое чувство хорошо артикулировал К. Юнг: «...нет такой
женщины, которая была бы убеждена, что ее муж — супермен»18.
17 Хорни К. Недоверие между полами // Психологический журнал. 1993. № 5.
18 Юнг К.Г. Моя деятельность психиатра // Прикладная психология и
психоанализ. 1997. № 1.С. 82.
275


В наше больное общество быстрее, чем позволяет наличный
профессионализм, проникает психотерапия, которая требует
доверия в такой же, если не в большей степени, как и социально-
экономическая сфера. Прислушаемся к рекомендации корифея —
Карла Юнга, тем более что она имеет универсальный характер:
«Психотерапии, чтобы быть эффективной, нужен закрытый
раппорт (взаимное согласие). Настолько закрытый, чтобы врач не
мог глаз отвести от высот и низин человеческого страдания.
Данный раппорт заключается прежде всего в постоянном сравнении
и взаимном постижении, в диалектической конфронтации двух
противоположных психических реальностей. Если по каким-то
причинам эти взаимные впечатления не состыковываются —
терапевтический процесс будет неэффективен, не произойдет
никаких изменений. И до тех пор, пока доктор и пациент будут
составлять лишь проблему один для другого, решения не найти»19.
И еще один универсальный урок, который извлек Юнг из своей
практики: «надо не просто изучать, но прежде всего
всматриваться в свою собственную натуру», осмысливать свои собственные
ошибки и поражения.
Прервем на время общие размышления о доверии/недоверии
и обратимся к конкретному примеру, связанному со спортивным
состязанием, с игрой, где важнейшим условием победы является
вера в собственные силы. Я намеренно выбрал игру, поскольку
игровой момент в той или иной мере присутствует во всякой
деятельности. Без него она недостаточно эффективна, потому что
она просто скучна. Мера, конечно, важна, ибо когда она
утрачивается, люди не только играют, но и заигрываются с природой, с
техникой, друг с другом. Бедствием нашего времени стали игры
с компьютером. Рассмотрим последнюю весьма дорогостоящую,
захватывающую и зрелищную игру Гарри Каспарова с Голубым
Глубокоуважаемым Шкафом (Deep Blue). Хорошо известно, что
чемпион мира знает свои силы, верит в себя, характеризуется
высоким уровнем притязаний. Все это имеет основания и
подтверждается максимальным рейтингом, который он имеет, как теперь с
оттенком пренебрежения принято говорить, в белковых
шахматах. (Мне почему-то кажется, что человеческий дух, без которого
невозможно никакое состязание, — это не белковое тело.)
Любую деятельность, а игровую в особенности, характеризует
противоречивое единство переживания и знания, аффекта и
интеллекта. Естественно, что подобное единство характеризует игру
человека, а не компьютера. Именно в нем может быть заключен
Там же. С. 89.
276


секрет успеха в человеческих шахматах, а в нарушении его, как в
разбираемом ниже событии, — секрет поражения чемпиона мира
Г. Каспарова. Гроссмейстер Ю. Разуваев характеризует
шахматную игру как драматическую пьесу, к которой зрителей влечет
интеллектуальное творчество и драматизм борьбы. Скрипач у В.
Набокова в «Защите Лужина» сказал о шахматах: «Комбинации, как
мелодии. Я, понимаете ли, просто слышу ходы». О.
Мандельштам, наделявший глаз акустикой, наращивающей ценность
образа, так описывал игру:
«Угроза смещения тяготеет над каждой фигуркой во все время
игры, во все грозовое явление турнира. Доска пучится от
напряженного внимания. Фигуры шахмат растут, когда попадают в
лучевой фокус комбинации, как волнушки грибы в бабье лето»20.
Разуваев приводит слова Г. Левенфиша: «Нельзя выиграть,
ничего не пережив. Чтобы выиграть... игрок должен отдать себя
целиком». После поражения в турнирной борьбе гроссмейстер, по
выражению Б. Спасского, переживает «маленькую смерть»21.
Непременным условием любого состязания является
построение играющим образа противника. В шахматах в образ
противника играющий встраивает и образ себя самого, но такой образ,
каким он видится противнику. Это называется глубокой стратегией,
планированием ходов на различную глубину. Планирование не
только ходов играющего, но и ответных ходов противника.
Проще говоря, это можно представить себе как два набора
противостоящих друг другу матрешек, встроенных одна в другую. В каждом
наборе чередуются матрешки играющего и противника. Согласно
В.А. Лефевру, это ситуация рефлексивного управления (поведения,
игры), а число матрешек в наборе определяет число рангов или
уровней рефлексии, число просматриваемых ходов, глубину
стратегии. Это классическая ситуация любого взаимодействия, будь то
партнерство, кооперация, соперничество, конфликт, борьба,
война и т. п., в котором трудно унять волнения, страсти. Поэтому
шахматная игра издавна служила удобной моделью для исследования
мышления вообще и оперативного мышления в частности.
В человеческих шахматах образ или активное символическое
тело противника всегда конкретно, пристрастно. Образ
построен достаточно детально еще до состязания. При этом
функциональный, стратегический или оперативно-технический портрет
противника всегда дополняется психологическим портретом:
реальным или мнимым — это безразлично, но с точки зрения игра-
Манделыитам О. Сочинения. Т. 2. М., 1990. С. 115.
См.: Неделя. 1998. № 9.
277


ющего вполне достоверным. Пользуясь терминами из области
инженерной психологии, можно сказать, что играющий еще до
игры имеет априорную аффективно окрашенную
образно-концептуальную модель противника, если угодно, образ врага. По
ходу игры происходит ее уточнение, перестройка, обновление.
М.М. Ботвинник постоянно во время игры наблюдал за
противником, даже когда последний вставал и ходил по сцене. Это,
между прочим, признак уважения к сопернику, а возможно, и
подавления своего чувства превосходства над ним. В ответственной
партии на такие чувства не остается времени. Разуваев
вспоминает, как несколько лет назад в Париже в соревнованиях на быстрых
шахматах был установлен большой экран, где крупно
проектировались лица и руки играющих. Даже опытные профессионалы
были удивлены, увидев свои переживания со стороны.
В ситуации игры с компьютером Г. Каспаров должен был
построить образ такого противника, в котором сконцентрирован
(впрочем, как и в нем самом) опыт игры шахматной элиты всего
мира, в том числе весь опыт игры, все находки, весь стиль
самого Каспарова, все его победы и все его поражения, т.е. все
сильные и слабые стороны его игры. Другими словами, Каспаров
должен был противостоять деперсонализированному опыту всего
шахматного мира, истории шахмат. К тому же этот мир был
хладнокровно-расчетливым, бесчувственным и, в этом смысле,
равнодушно-жестоким, безличностным, бесчеловечным, а значит, и
лишенным любых человеческих слабостей.
Построить образ, символическое тело или модель такого
монстра Каспаров оказался не в состоянии. Не исключено, что его
подвело знакомство с милыми людьми — его создателями. Они,
конечно же, произвели на него — нормального человека —
впечатление «коллекции чокнутых» (это выражение генерала Лесли
Гроувза — военного главы атомного проекта в Лос-Аламосе),
которые к тому же не являются шахматистами-профессионалами.
Видимо, построить образ такого врага вообще представляет собой
трудноразрешимую задачу. Метафоры здесь не работают, они не
заменяют образа. Но точка отсчета для его построения, а
возможно, и для выработки стратегии игры с таким противником
имеется. Возьмем за подобную точку отсчета характеристику, которую
О. Мандельштам дал машинной поэзии в 1922 г.:
«Чисто рационалистическая, машинная, электромеханическая,
радиоактивная и вообще техническая поэзия невозможна по одной
причине, которая должна быть близка и поэту, и механику:
рационалистическая машинная поэзия не накапливает энергию, не дает
ее приращения, как естественная поэзия, а только тратит, только
278


расходует ее. Разряд равен заводу. На сколько заверчено, на столько
и раскручивается. Пружина не может отдать больше, нем ей об этом
заранее известно (курсив мой. — В.З.). Машина живет глубокой и
одухотворенной жизнью, но семени от машины не существует»22.
Подготовка к матчу с таким противником должна быть
принципиально иной (если сразу не занять позицию, что «против лома
нет приема...»). Нужно готовиться не к борьбе с гением, в том
числе и своим собственным, а к борьбе с чрезвычайно
интеллектуальным идиотом (идиотом в древнем неоскорбительном
значении этого слова), для которого полностью закрыта
аффективно-личностная, жизненная, смысловая сфера. Идиотом, хотя и
рассчитывающим достаточно глубоко свое поведение, но
неспособным на озарение или таинственную интуицию. Может быть,
психологически полезной окажется попытка при построении
образа деперсонализированного монстра придать ему персональные
черты, субъективировать его, встроить в него пусть
собирательный образ, но живого противника. Ведь мы же оживляем и даже
поэтизируем Космос, заигрываем с ним. Со слепой силой
действительно трудно иметь дело. Она вселяет ужас. Действительно
хочется воспользоваться ломом...
Проигрыш Каспарова в последнем матче имел в основном
психологические причины. Уходя в защиту, он подчинился
программе, что оказалось гибельным. По его словам, погрузившись
в детали, он утратил панорамность своего собственного
мышления, а значит, если не потерял себя, то ослабил веру в свои силы.
Такого противника нужно было бить «по седьмому варианту», т.е.
занимать не реактивную, а активную позицию. В следующем
матче от Каспарова требуется «чистое творчество», пусть даже в
хорошо известных классических позициях. Думаю, что гений все
же может поставить идиота в тупик, загнать его в угол, чтобы, как
говорит Разуваев, «Товарищ Pentium заметался в критической
позиции, не зная, на каком ходе остановиться». Как ни странно, но
от Каспарова (или другого храбреца) требуется не только
предельное напряжение его интеллектуального и творческого
потенциала, игровое настроение, чувство юмора, но и непоколебимая вера
в себя. Все это вместе взятое даст ощущение свободы, силы, но не
превосходства, которое непозволительно даже при условии
высочайшего профессионализма и мастерства. Ибо оно чревато
недооценкой противника, что и произошло с Каспаровым.
Вернемся к началу нашего разговора о причинах
возникновения интереса к доверию. Возможно, он возник по механизму ги-
Манделыитам О. Сочинения. Т. 2. М., 1990. С. 277.
279


перкомпенсации. Всех, кого можно, уже обманули, кого нельзя —
страшно, может обойтись себе дороже. Подумали, что честность
выгоднее обмана, компромисс и сотрудничество выгоднее
конфликта, кровавых разборок... и маятник качнулся в другую
сторону. Исчез ложный стыд от открытого обсуждения экономических
интересов и выгод, прекратилось кокетство бессеребреничеством
и т. д. Не исключено, но маловероятно, что вспомнили о душе, о
Боге. Справедливости ради следует сказать, что о душе и Боге
стали вспоминать психологи, предлагающие развивать
гуманистическую, нравственную, христианскую психологию23.
Если сказанное похоже на правду, то ограничиваться
психологией доверия явно недостаточно, как недостаточно убеждения в
том, что доверие выгодно для дела, для здоровья, для жизни.
Казалось бы, необходимо пойти по привычному
технократическому пути разработки основ, а затем и инструментария культуры (а
не дисциплины, как у Ленина) доверия в сфере экономических и
других интересов. Это, конечно, важное, хотя и не легкое дело.
Вспомним, сколько времени и сил понадобилось для
разработки инструментария доверия в межгосударственных переговорах
и соглашениях об ограничении и сокращении вооружений. Я все
же подозреваю, что львиная доля времени ушла на преодоление
многочисленных психологических барьеров, физически
ощущаемой стены холодного недоверия. Открыться без привычки к
этому страшно в любой области. Могут ведь и неправильно понять.
Вспомним, как зло отозвался Пилат на реплику Иешуа: «Правду
говорить легко и приятно». Его злость была вызвана нежеланием
услышать правду, что, конечно, не вполне типично для
прокуратора. Чаще злость прокураторов, направленная, например,
против свидетеля, выражается сентенцией: «врет, как очевидец».
При разработке психологической части такого
инструментария подстерегает соблазн пуститься по модной линии
тестирования (желательно, конечно, простенького), разработки некого
индекса доверчивости/недоверчивости личности. Хорошей
профилактикой против такого пути может быть попытка представить
самого себя в роли испытуемого и свою реакцию на результаты
тестирования. В итоге этого мысленного эксперимента
сомневаться не приходится, что, впрочем, не означает, что
тестирование (психологически обоснованное и грамотное) бесполезно. Но,
когда речь идет о возможности и целесообразности довериться
человеку, его чести и совести, то тесты бессильны. Довериться
23 Братусь B.C. К проблеме человека в психологии // Вопросы психологии.
1997. № 5.
280


можно лишь личности, которая сама по себе большая редкость.
Возможно, поэтому результаты так называемого личностного
тестирования более чем скромны. Имеются американские данные
о том, что коэффициент корреляции между результатами
бланкового тестирования личностных свойств и суждениями
экспертов равен всего лишь 0,25. К тому же опыт показывает, что
оценки экспертов далеко не безупречны. Психологи ведь тоже люди и
им свойственно ошибаться. А что касается тестологов личности,
то они в большинстве своем — неучи или самозванцы. Великий
ректор Московского университета И.Г. Петровский никого не
утверждал в должности профессора, не познакомившись с
претендентом. А в своем кругу он признавался, что мне и разговаривать
с ним не надо. Я должен просто посмотреть — он похож на
профессора или нет. Вот это есть личностное тестирование.
Согласно А.Ф. Лосеву, личность есть чудо и миф. Она едина и
цельна. Как говорил М.М. Бахтин, личность не нуждается в
экстенсивном раскрытии. Ее видно по одному жесту, слову, взгляду.
К тому же настоящая личность не склонна себя манифестировать,
сама не лишена сомнений и колебаний, ищет свой иногда
единственный поступок (еще раз вспомним Гамлета). Я обо всем этом
вынужден говорить, чтобы развеять расхожее мнение, что
психологическая культура — это и есть культура тестирования. В последней
слишком многое от лукавого. Валидность психологических тестов
еще очень далека от валидности реакции Вассермана. К тому же и
культура доверия не может быть сведена к культуре
психологической, хотя и недооценивать ее роли не следует. Известно,
например, что чрезвычайно тщательно разработанная форма (не
поворачивается язык сказать культура) брачных союзов на Западе может
вообще исключать доверие сторон, делать его излишним. Поэтому
браки, заключающиеся не на небесах, а в адвокатских конторах,
иногда распадаются еще до того, как образовалась семья.
Как я пытался показать выше, доверие в огромной своей
части относится к эмоциональной, то есть плохо
рационализируемой сфере человеческой психики. Более того, оно
представляет собой базисное чувство, которое способно порождать многие
другие чувства (от любви до ненависти), состояния (от комфорта
до стресса и фрустрации), социальные установки (от приятия до
отторжения). Мой учитель A.B. Запорожец когда-то говорил, что
эмоции — это ядро личности. Соответственно, доверие не
следует рассматривать, как внешнее по отношению к ней свойство, как
привесок, которым позволительно пренебрегать. Доверие играет
по отношению к личности формообразующую роль. Потеряв
доверие в глазах окружающих, теряешь лицо. Вернув доверие, полу-
281


чаешь только шанс — не гарантию — его восстановить. Поэтому
психологическая культура доверия теснейшим образом связана
с культурой личности и межличностных отношений. Я так
много говорю о личности, потому что одним из главных ее
критериев (наряду с ее свободой) являются флюиды исходящего от нее
доверия. Вспомним знаменитое: «Я бы с ним пошел в разведку».
Снова прислушаемся к языку: «Он втерся в доверие», «Человек,
достойный доверия». Значит, «доверие» в каком-то смысле
является синонимом «личности». Поэтому интерес к психологии
доверия — это и есть интерес к психологии личности. А вслед за
интересом, возможно, появятся и личности, которых так недостает
нашему обществу. Харизмы их не заменяют...
А теперь попробую выйти за пределы психологии, успокаивая
себя тем, что в нашей стране прогресс слишком часто
определяется тем, что каждый занят не своим делом. Когда речь идет о
коррозии доверия в масштабах огромной страны, то наивно
ожидать, что существует какая-то психологическая или другая
отмычка, универсальное средство, с помощью которого можно было бы
в одночасье поправить дело. Этого не в силах сделать ни
психология, ни экономика, ни власть. Как восстановить доверие к
девальвированному слову? Его быстрая деноминация невозможна,
тем более что еще далеко не изжита привычка не читать в слове,
а искать, что просвечивает за ним. Как внушить доверие к
бесталанному жесту, заменившему подвижничество и подвиг служения
Отечеству? Да и надо ли? Здесь нужно даже не решение проблем,
тем более не принятие решений, не суетливое реформаторство.
Нужна работа понимания (к покаянию мы оказались
неспособными), которая дается значительно труднее. Понимание требует
внутреннего такта и духовной мудрости. Я сомневаюсь, что власть
готова к такой работе. Она не удовлетворяет критерию,
сформулированному П.А. Столыпиным: «Только то Правительство имеет
право на существование, которое обладает зрелой
государственной мыслью и твердой государственной волей». Едва ли нужно
пояснять, что последняя представляет собой нечто большее, чем
воля к власти или воля к деньгам.
В своем первом выступлении во Второй Государственной Думе
в качестве Председателя Совета Министров Столыпин говорил о
нравственных обязательствах Правительства, в частности, по
указанию крестьянам законного выхода в их нужде, о
неприкосновенности личности, о предоставлении рабочим и промышленникам
необходимой свободы действий, о щадящем малоимущих
налогообложении, об обязательности и общедоступности начального
образования, о разнообразии типов средних учебных заведений и других
282


актуальных задачах нашего сегодняшнего дня. Но главное состоит
в том, что он понимал необходимость «обеспечения в государстве
законности и укрепления в населении сознания святости и
нерушимости закона»24. Мало этого. Он говорил: «Сознавая
необходимость приложения величайших усилий для поднятия
экономического благосостояния населения, правительство ясно отдает себе
отчет, что усилия эти будут бесплодны, пока просвещение народных
масс не будет поставлено на должную высоту и не будут устранены
те явления, которыми постоянно нарушается правильное течение
школьной жизни в последние годы, явления, свидетельствующие
о том, что без коренной реформы наши учебные заверения могут
дойти до полного разложения»25.0 науке П.А. Столыпин не говорил
только потому, что даже в те трудные годы на нее никто не посягал.
Речь Столыпина не была демонстрацией и театрализацией
социального долга. Это была речь настоящего государственного
мужа, который, помимо всего прочего, заботился о том, чтобы
говорить на всем понятном (и давно забытом хорошем русском)
языке. Будь моя воля, я бы не принимал на государственную
службу и не допускал бы к участию в выборах всех уровней, в том
числе и президентских, лиц, не изучивших речи и стиль
государственного мышления Столыпина.
Можно, конечно, посочувствовать нынешней власти. За
прошедшие со времени речи Столыпина 92 года россияне лучше не
стали. Думаю, не стали и намного хуже. Они закалились, но пока
не ожесточились. Их недоверие к власти, к чиновникам, к
милиции, к армии, к судопроизводству, к банкам, к средствам
массовой информации, к почте, к домоуправлению и т. д. и т. п. — это
нормальная, здоровая, защитная реакция на хроническое,
длящееся многие десятилетия вранье. Радует, пожалуй, лишь то, что
ученики и родители продолжают верить учителям, которые
столетиями несут свой крест, потеряв всякую надежду на
признательность власти. Очень характерно, что вклад нашего учительства в
освоение Космоса оценил только Конгресс США...
А между тем еще в XIX веке великий хирург и педагог
Н.И. Пирогов (1810—1881) писал, что все предпочитают говорить
о школе как о «дочери общества», копирующей его достоинства и
недостатки, однако основное предназначение школы — быть
«матерью общества». Школа сегодня действительно составляет
ядерную часть будущего гражданского общества. Эта мысль, видимо,
глубоко чужда нынешней власти, которая все делает для того,
24 Столыпин П.А. Речи. 1906-1911. Нью-Йорк, 1990. С. 36-46.
25 Там же. С. 44.
283


чтобы наша школа стала «падчерицей общества». В России, как в
дурном сне, все возвращается на круги своя. Но народ, который
любит, абсолютно и безусловно верит М. Булгакову, Б.
Окуджаве, В. Высоцкому, Е. Евстигнееву, М. Жванецкому, Е. Леонову,
И. Смоктуновскому, М. Ульянову, — не безнадежен. Как
сказал Воланд: «...люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда
было... Ну, легкомысленны... Ну, что ж... и милосердие стучится
в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают
прежних... квартирный вопрос только испортил их...».
К этому все же хорошо бы добавить: заслуживают лучшей
участи, а не очередного обмана в виде новых общечеловеческих
ценностей или очередной мифической национальной идеи. Ее время
от времени поручают разрабатывать прикормленным суетливым
и нечистым на руку государственным интеллектуалам. Ничего,
кроме очередного позора нации, от такой разработки ожидать не
приходится.
За восемь десятилетий мы перебрали уже все возможные и
невозможные ценности: электрификация, коллективизация,
индустриализация, химизация, мир, война, кукуруза, целина, космос,
всеобщая компьютеризация и другие виды сизифова труда.
Сегодня на наши головы свалился свободный рынок. Не приходит
в голову лишь то, что лежит рядом, чему действительно стоит
помочь. Не хотим тратить на обучение и воспитание — тратим на
перевоспитывание. МВД по расходам давно переплюнуло
образование, здравоохранение и науку вместе взятые. Это тот случай,
когда скупой и глупый платит не дважды, не трижды, а
многократно. Чем не национальная идея — поддержка становления и
развития разнообразных форм образования, поддержка
здравоохранения и интеграция всего общества на этой основе? А
образованные и здоровые граждане России как-нибудь сами сообразят,
в чем состоят их подлинные ценности. Заботясь об
индивидуальной свободе, индивидуальных возможностях, индивидуальном
успехе (это, между прочим, и национальные, и общечеловеческие
ценности), они не забудут взрастившую их страну. Мы все
помним, что Родина начинается с картинки в моем (а не в чужом)
букваре, а вовсе не с национальной идеи.
Нужно иметь не менее семи пядей во лбу, чтобы толкнуть
обездоленных стариков в объятия коммунистов, довести детей
до беспризорничества, учителей и врачей — до забастовок,
ученых — до эмиграции, солдат — до голодной смерти, офицеров —
до самоубийства, при этом изображать выплату долга по пенсиям
и зарплате как подвиги Геракла, да еще алкать любви и доверия.
В России когда-то говорили и советский опыт это подтвердил:
284


«если уничтожить всех сусликов в поле, то хлеб от этого все равно
не вырастет». Наша власть поражена (или вооружена?) глухотой.
Если недостаточно авторитета П.А. Столыпина, сошлюсь на
архитектора экономического возрождения Германии Л. Эрхарда,
который считал неверным выведение целей образования
человека из экономических императивов и потребностей. Такой подход,
по его мнению, привел бы к опошлению и духовному оскудению,
к прагматизму. Ну да ведь у нас свой путь. Мы никак не можем
перейти от реформ к становлению форм. Прав был H.A. Бердяев,
говоря, что русский гений — не гений формы. Чужой ум нам не
указ. Мы свой собственный толком понять не можем.
Кокетничаем своей непонятностью и по привычке верим в Россию. А те,
кто уже не верит, могут по-карамазовски утешать себя тем, что все
же есть по крайней мере один человек, который верит в Великую
Россию. Кажется, этот человек — президент. А народ... хоть «И
жаждет веры... но о ней не просит» (Ф. Тютчев).
Вот так незаметно для себя я перешел к политике. Даже неловко
напоминать, но политика есть искусство возможного, и она
возникает там и тогда, где есть друг от друга независимые силы,
признаваемые в их независимости, которую нельзя отменить и с которой
необходимо считаться, чтобы добиваться своих целей. Именно так
объяснял М.К. Мамардашвили, что такое политика, студентам26.
В нашем случае между правительством и народом «закрытый
раппорт», о котором писал К. Юнг, не получился, поэтому сегодня
проблема доверия — это проблема правительства и его институтов,
а не народа. А наш легковерный народ все еще открыт к доверию,
но он успешно учится отличать правду от лжи. Значит, становится
независимой силой, с которой пора бы начать считаться.
В заключение выскажу свое мнение: доверие, как и
понимание — это благо, а недоверие — всего лишь полезно. Уверен, что
это мнение не оригинально, хотя и очень далеко от
общепринятого. Замечательно о доверии сказал М. Лермонтов:
С души как бремя скатится.
Сомненья далеко -
И верится, и плачется,
И так легко, легко...
Но эти слова поэт обращает не к человеку, а к Богу в
стихотворении «Молитва».
Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М., 1997. С. 300.


Психологическая теория деятельности
(«воспоминания о будущем»)*
Без души к марксизму
Психологическая теория деятельности» не имеет
устоявшегося имени. Она же: «деятельностная теория
психики», «психологический подход к
деятельности», «деятельностный подход к психике», который
на самом деле оказался вполне удачным «деятель-
ностным выходом» для психологии из той социальной ситуации
развития, в которой оказалась российская наука после 1917 года.
Предваряя дальнейшее, сошлюсь на мудрое замечание Л.С.
Выготского: «Плохое положение от хорошего отличается не тем, что из
него нет выхода, а тем, что из плохого положения нет хорошего
выхода», на которое любил ссылаться мой учитель A.B. Запорожец.
Не стану повторять вполне заслуженных комплиментов (в
том числе и своих собственных) в адрес создателей этой теории
С.Л. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева. Укажу лишь, что их
несомненной заслугой является то, что они поступили довольно
остроумно, отдав психологию «на сохранение» философской
категории деятельности, бесцеремонно приватизированной
«диалектическим материализмом». Они, конечно, виновны, но
заслуживают снисхождения. Те, кому категория деятельности не
подошла, спрятались за «ленинской теорией отражения» {И
зеркало корнит всезнайку. — О. Мандельштам). И те и другие не были
первыми, кто пожертвовал душой ради спасения психологии как
науки. Им даже не пришлось провозглашать лозунг «психология
без души». Он был провозглашен задолго до них.
Это еще до октябрьского переворота фиксировал А. Блок: «...мы
ругали "психологию" оттого, что переживали "бесхарактерную"
эпоху, как сказал вчера в Академии Вяч. Иванов. Эпоха прошла
и, следовательно, нам опять нужна вся душа, все житейское, весь
человек. Назад к душе, не только к человеку, но ко всему
человеку—с духом, с душой и телом, с житейским — трижды так»1. На-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 2001. № 2.
1 Блок Л. Сочинения: В 8 т. М., 1963. Т. 5. С. 148-149.
286


ступившая новая эпоха была настолько «характерной», что снова
оказалось не до души, но уже совсем по другим причинам.
Категория деятельности служила для Рубинштейна и Леонтьева
своего рода заказником, резервацией, средством идеологической
защиты психологии, точнее — выживания ее как науки. Психика
либо отождествлялась с деятельностью, либо деятельность
выступала в качестве объяснительного средства, синонима принципа
детерминизма всей психики. В обоих случаях психика (а вслед за
ней и психология) оказывалась внутри относительно безопасного
с идеологической точки зрения «круга деятельности», что и
позволяло психологии существовать. Оба, особенно Леонтьев,
писали не самым простым языком, что закрывало на территорию
теории деятельности вход профанам. Самым распространенным
и отчасти справедливым упреком в адрес теории Леонтьева был
упрек в ее непонятности. Он исходил даже от близких
сотрудников. Известный участник Харьковской школы психолог В.И.
Ленин формулировал его так: «Либо ты сам не понимаешь, что
говоришь, либо понимаешь и не хочешь сказать». Коллеги стали
называть его Лениным, но далеко не всегда могли объяснить ему,
что хотел сказать Леонтьев. Другая критика была вполне
беспомощной. Под защитой теории деятельности целый ряд
замечательных философски и идеологически беззаботных ученых
проводили психологические исследования, о которых будет сказано
ниже. Конечно, их беззаботность была относительной. Они тоже
должны были сервировать свои сочинения цитатами из классиков
марксизма-ленинизма. Часто они брали их из вторых-третьих рук.
Благо, что «Маркс и Энгельс завещали нам очень много цитат», —
как восторженно говорил советский функционер от науки в своей
юбилейной речи, посвященной 100-летию
«Коммунистического манифеста». Справедливости ради должен сказать, что иногда
цитаты бывали уместны, чаще — банальны. В последнем случае
цитаты помогали малограмотным редакторам и цензорам
удостовериться в том, что они имеют дело с идеологически грамотным,
советским автором. Такая «практика» бывала то жестче, то мягче.
Совсем сошла на нет она только во второй половине 80-х годов.
Самым идеологически беззаботным был неисправимый романтик
А.Р. Лурия, что вызывало неудовольствие А.Н. Леонтьева, а еще
раньше — Л.С. Выготского. Выготского возмущало серьезное
отношение Лурия к фрейдизму, а Леонтьева — несерьезное
отношение к марксизму. Идеологическая озабоченность последнего была
предметом постоянной иронии А.Р. Лурия.
В итоге оказалось, что подобная редукция психики к
деятельности ничем не хуже, а во многом даже лучше, чем редукция психики к
287


рефлексам, к реакциям, к ассоциациям, к гештальтам, к поведению,
к отражению, к познанию, к переживанию, к гуманизму, к
нейронам. Все эти формы редукции живы до сих пор. Например, Ф. Крик
объявил программу поиска нейронов сознания. Впрочем, с одной
стороны, ему можно посочувствовать. Ведь сначала нужно найти
людей, обладающих сознанием, и получить их согласие на поиск у
них соответствующих нейронов. С другой — можно позавидовать.
Ведь Ф. Крик счастливый человек: он может сказать о себе «верую,
ибо абсурдно». Шпет еще в 1916 году предсказал возможность
появления подобного замысла создания «целлюлярной психологии».
В отличие от подавляющего большинства психологов,
Г.Г. Шпет не отказывался от души ни в «бесхарактерную», ни в
беспредельно «характерную» эпоху. «Эстетические фрагменты»
писались в то время, когда К.Н. Корнилов в заявлении,
направленном в Центральный Комитет партии большевиков, указывал:
главный грех Г.И. Челпанова — утверждение о том, что
психология есть наука о душе. В «споре» Корнилова с Челпановым
Выготский принял сторону первого и не очень стеснялся в
выражениях. Он принял становившийся нормой хамский ленинский стиль
критики и уже отставленного с поста директора
Психологического института «лежачего» профессора Г.И. Челпанова называл
«исследователем» в кавычках, упрекал в идеализме и в «безграничном
невежестве» и т. п.2. Единственное оправдание Выготского может
быть в том, что эта критика Челпанова не была им
опубликована при жизни. Но написано пером... В этой же работе
«Исторический смысл психологического кризиса» (1927) Выготский в
полной мере проявил свойства своего «критического исторического
сознания» (термин М.М. Бахтина). Мало кто из ее «героев»
удостоился доброго слова. Иначе и не могло быть, ибо «наша наука
не могла развиваться и не может развиваться в старом обществе.
В будущем обществе психология действительно будет наукой
о новом человеке»3. Новый человек — Homo soveticus
появился довольно быстро и появился, слава Богу, без помощи
психологов. Но вместе с ним появились и новые «психологи». Спустя
несколько лет Выготский имел «удовольствие» читать их
критику в свой адрес, выполненную в еще более сильных выражениях.
Странно, что он всерьез на нее обижался. По удачному
замечанию Б. Г. Мещерякова, критика в советской науке тех лет
заслуживает психиатрического диагноза. Показательна в этом смысле
научная биография С.Л. Рубинштейна. Его центральной пробле-
2 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1982-1984. Т. 1. С. 429-430.
3 Там же. С. 436.
288


мой в молодые годы была этика. Советская власть ее отменила, и
Рубинштейну пришлось отложить занятия ею до лучших времен.
Итоги этих занятий опубликованы после его кончины. Но
избежать доносительской критики ему не удалось...
Шпет был уверен, что психология — наука не об отсутствии, а
о присутствии души и духа. Шпет писал как об онтологии
«природы», так и об онтологии души, душевного, духовного,
психического. «Беря их в естественной установке, мы видим, что они в
большей или меньшей степени могут поддаваться абстрактному
изучению, но не только как конкретные предметы, но и в этой
своей абстрактности они стоят в необходимом, т.е. эмпирически
постоянном отношении к предметам «природы». И это
отношение не есть логическое или какое-либо идеальное отношение, а
есть отношение, входящее в эмпирический состав самой же
действительности, как отношение действительное»4. К этой мысли
Шпет возвращается неоднократно. Спустя 10 лет он напишет:
«Душа и душевное не есть нечто идеальное, а есть также
эмпирический факт, «вещь» среди других факторов и вещей природы
и истории... Если же «душу» выключают из нашего мира и
помещают в какой-то «иной» мир, то это, действительно, есть один из
тех творческих актов, которые подведомственны, между прочим,
и эстетике...»5. И, наконец, со всей категоричностью: акты
сознания действенны. Безличных актов не существует. Акты сознания
входят в общую часть действительной причинности. «Сознание
субъекта, как и он сам, есть часть действительного бытия»6. В
связи с этим невольно вспоминаются положения разных авторов:
М.М. Бахтина — об участности мышления и сознания в бытии;
М.К. Мамардашвили — о едином континууме бытия — сознания;
В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили — о том, что сознание —
не только отношение к действительности, но и отношение в
действительности, почти буквально повторяющие мысли ГГ. Шпета
и без ссылок на него. Ни положения Шпета, ни положения
Бахтина и Мамардашвили до сих пор не были услышаны
психологами. Душа по-прежнему вне психологии. О сознании будет
разговор особый. М.К. Мамардашвили не без сарказма заметил, что в
любую эпоху душ меньше, чем людей. Не всем хватает. Досадно,
что психологам их достается еще меньше, чем простым
смертным. Ч. Шеррингтон когда-то заметил, что спинальный человек
в большей степени калека, чем спинальная лягушка. Так же — и
бездушный психолог...
4 Шпет Г.Г. Философские этюды. М., 1994. С. 73-74.
5 Шпет Г.Г. Психология социального бытия. М.; Воронеж, 1996.С. 400—401
6 Там же. С. 231.
289


Ориентировка - предмет психологии
или страх перед «светлым будущим»?
За время существования деятельностной трактовки психики
внутри нее, между ее создателями и многочисленными сторонниками
возникали и накапливались дискуссионные пункты, узлы, тупики,
в том числе связанные с дихотомией внешнего и внутреннего.
Некоторые из них удачно систематизированы Е.Е. Соколовой7.
Психика есть деятельность (А.Н. Леонтьев). Простейшие психические
явления начинают возникать до деятельности (A.B. Брушлинский).
Психика как деятельность у А.Н. Леонтьева заменяется психикой
внутри деятельности, стоящей позади деятельности и
остающейся по-прежнему совокупностью явлений и переживаний сознания
(П.Я. Гальперин). Но ведь и сам Гальперин, рассматривая историю
проблемы деятельности в советской психологии, констатировал
серьезные трудности, с которыми сталкивались исследователи в
попытках различить внешнюю, «предметную», осмысленную
деятельность, как объективный процесс, от психической деятельности
в собственном смысле слова «психическое». Эти трудности
снимались путем «инъекции» психики в деятельность: «"Осмысленная
деятельность" означала "деятельность вместе с психикой" и
требовала изучать поведение не только с физической стороны, но
именно со стороны психики, "сознания", а самой психики — не только
как "явлений сознания", но именно по участию в деятельности...»8.
Но при всем при том, печально фиксирует Гальперин,
«Внешнее оставалось внешним, а внутреннее — внутренним»9. И еще
более печальное заключение о следствиях дихотомии внешнего
и внутреннего: «Но процессуальное содержание предметной
деятельности оставалось за пределами психологии, а содержание
самой психической деятельности — за границами предметной
содержательности»10. Гальперин справедливо полагал, что для
«психологизации» объективной, внешней деятельности леонтьев-
ского включения в нее мотивации недостаточно. На проклятый
вопрос, что же такое психическая деятельность, как таковая, что она
делает сама, помимо «переживаний», Гальперин отвечает:
ориентирует. Через ориентировку вводится даже субъект деятельности,
на службу ориентировке поставлены и образ, и знаки, и слово, и, в
7 Соколова Е.Е. К определению понятия психическая деятельность:
теоретический анализ дискуссий между А.Н. Леонтьевым и П.Я. Гальпериным // Вестник
МГУ. Сер. XIV. Психология. 1998. № 4.
8 Гальперин П.Я. Психология как объективная наука. М.; Воронеж, 1998. С. 251.
9 Там же. С. 256.
10 Там же. С. 257.
290


конце концов, даже действие. Структура
ориентировочной-психической деятельности и есть подлинный предмет психологии11. Это
все, так сказать, «во здравие» ориентировки. Но дальше
начинаются сложности. Оказывается, что анализ уже сложившихся форм
ориентировки невозможен. Даже после управляемого и
контролируемого формирования ориентировочной деятельности, при
переходе ее от материальной к идеальной деятельности, она становится
неуправляемой и неконтролируемой, т.е. спонтанной? свободной?
Главный путь — «извне внутрь», но внутреннее остается
идеальным, «чисто психическим» и доступным лишь
самонаблюдению. Как говорится: «За что боролись, на то и напоролись».
П.Я. Гальперин заключает свой очерк утешительной фразой
К. Маркса: «...идеальное есть не что иное, как материальное,
пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней»12.
Невольно вспоминается философский фольклор начала 50-х годов,
например, A.A. Зиновьев: «Материя — Оне первичны». Вспоминается
и парафраз Э.В. Ильенкова: «Любовь это есть половое влечение,
пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней».
И в канонической и в иронической формулировке ключевым
словом является «преобразование». Исходная форма — внешнее,
предметное, материальное, пусть даже осмысленное действие,
в котором участвует психика, — известна. Далее начинается
поэтапное формирование, смена видов ориентировки, интериори-
зация и, наконец, таинственный идеальный план, являющийся
результатом преобразований, превращений. И о нем, о его
внутренней картине, о его внутренней форме мы узнаем лишь, что
это бывшая внешняя форма, «пересаженная в человеческую
голову». В этом чудится что-то до боли знакомое, мичуринское... Но
предельно честный П.Я. Гальперин признавался в неуловимости,
неподконтрольности, а по сути — в непознаваемости
распустившегося в этой голове цветка (или сорняка).
Комментаторы пишут, что статья, о которой шла речь, была
написана П.Я. Гальпериным в начале 70-х годов, а впервые
опубликована в 1977 году. И, несмотря на гимн ориентировке, автор
заключает ее оптимистически: «Настоящая психология — объективная
наука о субъективном мире человека (и животных)», т.е. почти
наука о душе, добавлю я. А для того, чтобы психология состоялась
как объективная наука, нужно рассматривать «психическое», как
предмет психологии, столь же реальным, в том числе и внешним,
«транссубъективным», как и «физическое», —добавил бы ГГ. Шпет.
11 Там же. С. 270.
12 Там же. С. 271.
291


Были и другие неясности в трактовке психики как
деятельности. Психика — это ориентировка «в плане образа», т.е.
идеальное действие (П.Я. Гальперин). А.Н. Леонтьев возражает, говоря,
что и материальное действие может быть ориентировочным, т.е.
психическим. Согласно Д.Б. Эльконину, не всякая внутренняя
деятельность, а только ее ориентировочная часть может быть
названа психической, и именно она является предметом
психологического исследования. Е.Е. Соколова, анализирующая все эти
противоречия, считает, что «следует сохранить общее
определение психики как индивидуально-неповторимой
ориентировочной деятельности субъекта (индивидуально неповторима вся
деятельность и любая ее часть: ориентировочная, исполнительная,
оценочная и т. п. — В.З.). Однако формами этой ориентировки
могут выступать не только и не столько действия в плане образа,
сколько вполне внешние материально-практические действия»13.
При такой мощной доминанте на ориентировочную сторону
(часть, компонент) деятельности, с одной стороны, делается
благое дело: смягчается тавтологичность утверждения, что вся
психика есть деятельность. С другой стороны, тогда нужно сделать
следующий шаг — переименовать теорию. Скажем, назвать ее
«психологической теорией ориентировочно-исследовательской
деятельности». Замечу, что ориентировка — это вполне реальный
и добротный объект психологического исследования. Такой же,
как, например, «индивидуально-неповторимая перцептивная,
мнемическая, мыслительная и т. д. деятельность субъекта». Более
сомнительный вариант, сохраняющий экспансию на всю
психологию: «ориентировочно-деятельностная теория психики».
«Психологические моменты» в деятельности искал и В.В.
Давыдов14. Он был согласен с тем, что психика — это поиск,
ориентация в мире возможностей и использование этих возможностей
для достижения своих целей. Ориентацию и поиск он, вслед за
П.Я. Гальпериным, расшифровывал как опробование в
идеальном плане, в плане образа. Давыдов особо подчеркивал, что эта
исходная функция психического всегда осуществляется как
процесс перехода от сукцессивного к симультанному осуществлению
действий. Все три момента — поиск, опробование и симультани-
зацию — Давыдов считал клеточкой, единицей любой
деятельности ее, собственно психологическим аспектом. К сожалению,
В. В. Давыдов не успел расшифровать свое видение и обосновать
13 Соколова Е.Е. К определению понятия психическая деятельность:
теоретический анализ дискуссий между А.Н. Леонтьевым и П.Я. Гальпериным // Вестник
МГУ. Сер. XIV Психология. 1998. № 4. С. 9.
14 Давыдов В. В. Последние выступления. М., 1998.
292


включение симультанизации (хронотопии) в число самых
существенных моментов, характеризующих психическое.
Сегодня уже забыта мотивация обращения A.B. Запорожца,
П.Я. Гальперина, П.И. Зинченко, E.H. Соколова и других к
ориентировке. Это случилось после Павловской сессии АН СССР и
АМН СССР (1950), когда психологам было приказано следовать
павловскому учению о высшей нервной деятельности. Психологи,
сориентировавшись, нашли в концептуальном аппарате И.П.
Павлова понятия «ориентировочный рефлекс» и «ориентировочно-
исследовательская деятельность», которые им были хорошо
известны под другими именами: любопытство, исследовательское
поведение, та же ориентировка, пробы и ошибки и т. п. Затем, в
соответствии с известным правилом, сформулированным в теории
деятельности: «сдвиг мотива на цель», действительно, сделали
ориентировку предметом психологического исследования. В этом не
было беды, пока ее не выдали за единственный предмет
психологии, пока ее не идентифицировали со всей психикой. Как
выразился однажды по поводу своего недомогания А. Белый: «Психология
оплотневала во мне в физиологию». Подобная болезнь стала
охватывать и нашу науку, если и не всю, то многих ее представителей.
Помню, как в 1948—1949 годах мы — студенты-психологи —
были свидетелями жарких споров о предмете психологии,
проходивших в Большой аудитории Психологического института. В них
участвовали ведущие психологи страны. Естественно, ни до чего
не договорились. Кажется, удивлялись этому только студенты, а
не участники. В моем сознании оба события — споры о предмете
психологии и Павловская сессия — связались как причина и
следствие. Если вы сами не смогли договориться о предмете
психологии, то примите бесценный дар — высшую нервную деятельность
в качестве такого предмета и главного объяснительного
принципа всей психики и сознания. Как ни странно, но психологи были
рады этому дару. Деятельность — это все же знакомое слово.
Хорошо, что деятельность, а не отправления нервной системы.
С тех пор в спорах о предмете психологии мне чудится что-
то глубоко безнравственное. Уж лучше иметь неопределенность
в предмете (или с предметом) психологии и возможность
работать, чем один определенный предмет и невозможность работать.
Шпет знал о бессмысленности споров по поводу предмета
науки. То, что он говорит об искусствоведении и эстетике,
полностью относится и к психологии: «Для науки предмет ее — маска
на балу, аноним, биография без собственного имени, отчества и
дедовства героя. Наука может рассказать о своем предмете мало,
много, все, но одного она никогда не знает и существенно знать
293


не может — что такое ее предмет, имя, отчество и семейство.
Они — в запечатанном конверте, который хранится под тряпьем
философии. Искусствоведение — это одно, а философия
искусства — совсем другое.
Много ли мы узнаем, раздобыв и распечатав конверт? Имя,
отчество и фамилию, всю по именам родню, генеалогию — и
всякому свое место. Это ли эстетика? Искусствоведение и философия
искусства проведут перед нами точно именуемое и величаемое
искусство по рынкам, салонам, трактирам, дворцам и руинам
храмов — мы узнаем его и о нем, но будем ли понимать? Узрим ли
смысл? Уразумеем ли разум искусств? Не вернее ли, что только
теперь задумаемся над ними, их судьбою, уйдем в уединение для
мысли о смысле?»15. А если задумаемся о смысле, то и предмет
собственного исследования появится. Только не надо его
навязывать другим. Вернемся к ориентировке.
Ориентироваться в ситуации субъекту полезно, иногда даже не
вредно подняться над ситуацией и позволить себе проявить «над-
ситуативную активность». Но человеку этого явно мало. Он
должен быть свободен в своем развитии и поведении. Ему желательно
иметь душу, которая субъекту вовсе не обязательна. Притом душу со
всеми ее атрибутами: с познанием, чувством, волей. Человек
должен жить в мире, в том числе и в своем собственном, строить
образ мира, а не только ориентироваться в опасной ситуации.
Ориентировка, действительно, адекватна ситуации и страху, например,
перед «светлым будущим» (относительно которого всегда витал
вопрос: «Это уже коммунизм или будет еще хуже?»), а не жизни во
всей ее «перекатной полноте». Сегодня ориентируемся и мы,
задавая почти тот же вопрос: «Это уже капитализм или будет еще хуже?»
Ориентировка — это огрызок — малая часть познания, лишь одно
из его средств. Ориентировка — это даже не все внимание, в
котором, согласно П.Я. Гальперину, доминирует контролирующая, а не
поисковая функция (действие контроля). Хотя Новалис и говорил,
что внимание — это мать гения, но ведь существует еще и сам гений
(объявивший себя гением С. Дали сказал: «Я не ищу, я нахожу»).
Только A.B. Запорожец оказался щедрее всех цитированных
Соколовой авторов. Он признал, что мышление, например, является
свойством целого действия, что самое мышление — это разумное
действие. Он рассматривал аффект как ядро (не уточняя, —
внешнее или внутреннее) личности, а не субъекта. Позднее он, вслед за
П.И. Зинченко, использовал более широкое понятие «психического
действия», хотя и воздерживался от его дефиниции.
15 Шпет Г.Г. Сочинения. М., 1989. С. 346-347.
294


Психология действия - квинтэссенция
деятельностного подхода
Время от времени А.Н. Леонтьев повторял, что за деятельностью
лежит жизнь, что деятельность через мотив-предмет связана с
жизненным миром, но эти утверждения не делали его
абстрактные схемы деятельности более жизненными. Я уже говорил выше
о герметичности теории сознания и деятельности Леонтьева. Он
был по-своему самодостаточен и в ее расшифровку и
обоснование «не впускал» даже богатейший экспериментальный материал
своих учеников и соратников, которые добывали живые и
конкретные факты, хотя и отталкиваясь от его теоретических
построений, но существенно корректируя их. Мысленно возвращаясь к
становлению деятельностного подхода к психике, сталкиваешься
с поразительной несуразицей. Ведь в школе Леонтьева, в том
числе и в его собственных исследованиях, действительным предметом
было действие, а не деятельность. Последняя, в лучшем случае,
составляла самый общий контекст исследований, их идеологическую
рамку, которую время от времени приходилось насильственно
модифицировать, например, в угоду учению И.П. Павлова о высшей
нервной деятельности (никакой вины великого ученого в этом,
конечно, не было). Получался странный коктейль из философской
(с позволения сказать) и физиологической терминологии.
Например, предметная, ориентировочная, отражательная, рефлекторная,
психическая деятельность. Помню, как А. Р. Лурия ответил
студенту, донимавшему его вопросами о том, что же такое вторая
сигнальная система? Это бывшая речь, сказал профессор. А вот пример
более академической, так сказать, формы камуфляжа: «Психолог,
опираясь на физиологические данные, изучает ориентировку как
деятельность, направленную на обследование окружающего и на
его отображение в голове субъекта, процесс превращения этой
деятельности из внешней во внутреннюю, собственно психическую
деятельность и ее роль в регуляции поведения человека. В качестве
своеобразных форм ориентировочной деятельности должны
(курсив мой. — В.3.) рассматриваться не только познавательные, но и
эмоциональные, а также волевые процессы» (A.B. Запорожец)16.
Страшно подумать, сколько времени этот умнейший и интелли-
гентнейший человек потратил на создание такого
«концепта-монстра». Помню, как Александр Владимирович радовался, найдя у
Ленина слово «спонтанейность»: «Теперь я могу смело говорить о
спонтанности, на худой конец — спонтанейности детского разви-
16 Запорожец A.B. Избранные психологические труды: В 2 т. М., 1986. С. 87.
295


тия». Приведенная выше выписка взята из замечательной и
глубокой по своему психологическому содержанию книги Запорожца
«Развитие произвольных движений». На самом деле у многих
исследователей вынужденная ориентация на павловскую
ориентировку не привела к решительной смене тематики. Например, мой
отец П.И. Зинченко продолжал изучать мнемические действия,
хотя вынужден был связывать их с ориентировкой.
В 30-е годы П.Я. Гальперин начал изучение орудийных
действий у ребенка; чуть позже A.B. Запорожец изучал сенсорные
действия; П.И. Зинченко — мнемические действия; тогда же
Запорожец начал изучение практического интеллекта и перешел от
него к изучению интеллектуального действия per se. В конце 30-х
годов Запорожец и Леонтьев выполнили исследование
происхождения ориентировочно-исследовательского действия (генезис
чувствительности). В 40-е годы Гальперин, Запорожец, Леонтьев
изучали восстановление движений, т.е. по существу начали изучение
предметно-практических, исполнительных, произвольных
движений и действий. П.И. Зинченко продолжил исследование мнеми-
ческих действий и начал изучение некоторых ориентировочных,
познавательных действий, выступавших в функциях средств и
способов запоминания и понимания. П.Я. Гальперин начал свой
цикл изучения формирования умственных действий,
рассматривая процесс формирования как смену типов ориентировки в
ситуации. А. Р. Лурия выполнил ряд исследований формирования
конструктивных действий у детей. В 50—60-е годы В.П. Зинченко
начал изучение ориентировочных, перцептивных и
исполнительных действий у ребенка. В конце 60-х — начале 70-х годов
Запорожец перешел к изучению аффективных действий. Это, конечно,
лишь грубая схема. Методолог Э.Г. Юдин17 разделил и
противопоставил друг другу различные теоретические функции понятия
деятельность, в частности, категориально-объяснительную и
предметную функции. В психологии понятие деятельности выполняет,
в основном, объяснительную функцию. С точки зрения Юдина,
квинтэссенцией деятельностного подхода в психологии является
изучение действия. Запорожец добавил — психического действия.
П.Я. Гальперин также предпочитал говорить о действии, так как
явление действия более конкретно по сравнению с
деятельностью. И более предметно. Следует отметить, что и размышления
С.Л. Рубинштейна о действии значительно более содержательны
и интересны по сравнению с его размышлениями о деятельности.
Причина этого вполне понятна. Психологи видели за действием
17 Юдин Э.Г. Методология науки. Системность. Деятельность. М., 1997.
296


богатую и культурную реальность, а также опыт ее изучения в
разных науках: от физики до социологии, эстетики и театра.
Эта схематическая реконструкция понадобилась мне также для
того, чтобы лишний раз убедиться самому в том, что А.Н.
Леонтьев, многократно излагая свою схему анализа деятельности, не
использовал того эмпирического и теоретического богатства, которое
на протяжении многих лет накапливали его соратники, ученики и
коллеги. Видимо, поэтому ему не удалось избежать греха логизма в
психологии. Логизм на «место живых и конкретных фактов ставит
часто пустые схемы, абстракции. Живое, яркое, блещущее
красками и непрерывными переменами содержание душевной жизни
начинает представляться, как последовательно расположенный ряд
тусклых, резко только очерченных, китайских теней. За
абстрактными схемами нашей психологии не видать жизни нашей души»18.
Сегодня об этом можно было бы и не вспоминать, если бы в
изложениях психологической теории деятельности не сохранялась
заложенная Леонтьевым традиция ограничиваться лишь ее
концептуальным каркасом. Я не против психологической теории
деятельности и смею надеяться, что внес посильный вклад в ее экс-
периментатику, эмпирию, практические приложения (инженерная
психология, эргономика), в расшифровку ее концептуального
каркаса. Хочу лишь сказать, что понять (и принять) ее можно, лишь
подразумевая под ней богатейший и многоплановый опыт
исследования действий и поступков, накопленный всей плеядой ученых,
относившихся и относящих себя к школе Выготского, Леонтьева,
Лурия (сохраняю этот персональный культурно-исторический код).
К этому нужно добавить также изучение отдельных деятельностей
(как их называл А.Н. Леонтьев): ранних форм общения ребенка
(М.И. Лисина), игровой деятельности ребенка (Д.Б. Эльконин),
учебной деятельности школьника (Д.Б. Эльконин, В.В. Давыдов),
трудовой деятельности, в том числе деятельности операторов
систем управления (В.М. Мунипов, В.П. Зинченко). В
перечисленных исследованиях в полной мере использовалась, так сказать,
общепсихологическая теория деятельности. И обогащалась.
В происходившем с психологической теорией деятельности была
определенная логика. Любое представление, будь то
представление о деятельности, о сознании, об установке и т. п., превращенное
в средство объяснения другой реальности (в нашем случае
психической реальности), как писал К. Маркс, подвергается испарению
путем превращения его в абстрактные определения. Эти
абстрактные определения необходимы, ибо на их основе возможно воспро-
18 Шпет Г.Г. Психология социального бытия. М.; Воронеж, 1996. С. 31—32.
297


изведение конкретного путем мышления19. Вторая часть работы так
и не была проделана в отношении предметной деятельности. Она
не была проделана методологически, но была проделана
эмпирически. Категория деятельности, превратившись в объяснительный
принцип, действительно почти испарилась, но понятие действия и
скрывающаяся за ним онтология не разделили эту судьбу. Действие
не стало объяснительным принципом, а, напротив, стало
предметом (одним из...!) психологического исследования. Насколько я
понимаю, конца подобным исследователям не видно20.
О сознании психологов
Если в психологической теории деятельности не нашлось места
душе, то нашлось место сознанию. Но последнее оказалось не
более чем «сколком» с деятельности. А.П. Стеценко21 даже критикует
Леонтьева за то, что он ввел единицы анализа сознания
(чувственная ткань, значение и смысл), отличающиеся от единиц анализа
деятельности (отдельная деятельность, действие, операция; мотив,
цель, условие). Особенно трогательно звучит, что сознание,
образ — это «бывшая», т.е. свернутая деятельность все того же
субъекта, которому не нужна автономия сознания, кстати, не только от
деятельности, не нужна свобода сознания, не нужен собственный
образ будущего. Здесь С.Л. Рубинштейн и А.Н. Леонтьев
оказались едины. Оба, надеюсь, вынужденно утверждали
уныло-советский тезис (по Рубинштейну — «узловая точка» психологии) о
единстве сознания и деятельности (ср.: «Народ и партия едины»)
и даже не говорили о борьбе противоположностей, которая,
согласно догме, должна была бы постоянно вестись внутри этого
единства. Конечно, при этом говорилось, что «между внешними
и внутренними проявлениями человека, между его сознанием и
поведением всегда существует связь, в силу которой внутренняя
психологическая природа акта деятельности сказывается и на
внешнем его протекании. Однако это отношение между ними не
зеркально; их единство — не автоматическое совпадение; оно не
19 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. 4. 1. С. 37.
20 См. об этом более подробно: Зинченко В.П. Установка и деятельность:
нужна ли парадигма? // Бессознательное: природа, функции, методы исследования.
Тбилиси, 1978. Т. 1; Гордеева Н.Д. Экспериментальная психология
исполнительного действия. М., 1995.
21 Стеценко Л.П. О роли принципа предметности в теории деятельности // Дея-
тельностный подход в психологии: проблемы и перспективы. М., 1990.
298


всегда адекватно»22. Значит, такое «единство» всего лишь не
всегда адекватно. Мне уже приходилось писать, что в советское время
психологам было страшно отпустить сознание, в том числе и свое
собственное, с короткого поводка деятельности23.
Это объясняется вольным или добровольно-принудительным
принятием правил игры, складывавшихся в советском
идеологическом общежитии, и, соответственно, участием, даже
принятием на себя миссии построения «подлинно научной марксистской
психологии». Конечно, индивидуально психологические различия
здесь были: кто-то принимал эти правила истово («ленинизм до
исступления», как сказал A.A. Ухтомский), кто-то
искренне-творчески, а кто-то вполне цинично. Шпет следующим образом
комментирует одну из редчайших у него ссылок на К. Маркса, где речь
идет о том, что «чувственная вещь» становится
«чувственно-сверхчувственной»: «Не нужно даже быть во что бы то ни стало, за
совесть или за страх, материалистом, чтобы признать истину и
констатируемого факта, и вытекающего из него методологического
требования»24. Шпет относился к числу тех мыслителей и ученых,
о которых марксисты-ленинцы с укором или сожалением
говорили, что «они вплотную подошли к марксизму и... остановились».
Мы в молодости добавляли: «вовремя остановились». В советское
время редко кому удавалось «остановиться» безнаказанно.
Разбираться в различиях, кто за совесть, а кто за страх, —
дело будущих историков психологии. Я же ограничусь лишь двумя
ключевыми фигурами — С.Л. Рубинштейном и А.Н. Леонтьевым.
Первый принял указанные правила игры, скорее, принудительно,
но строил марксистскую психологию достаточно
интеллигентно. От него читатели получали вполне содержательное
изложение истории и итогов мировой, включая советскую, психологии.
Его учебник (1940) — до сих пор лучший из подобной
литературы. Рубинштейн многое опубликовал после учебника. Многое он
писал и «в стол», что стало известным лишь после его кончины,
а кое-что совсем недавно. Стала доступной драма
ученого-философа и психолога. Не излагая ее, соглашусь с A.C. Арсеньевым25,
что Рубинштейн вышел за пределы субъект-объектной деятель-
ностной парадигмы в пространство «Человек-Мир». В полемиче-
22 Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии: В 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 38.
23 Зинченко В. П. Системный подход к психологии? Развернутый комментарий к
Тезисам А.Н. Леонтьева, или Опыт психоаналитической интерпретации в
науке // Психологический журнал. 1991. № 4.
24 Шпет Г. Г. Сочинения. М., 1989. С. 480
25 Арсеньев A.C. О творческой судьбе С.Л. Рубинштейна // Вопросы философии.
1993. JVfe 5; Арсеньев A.C. Десять лет спустя. О творческой судьбе С.Л.
Рубинштейна // Вопросы философии. 1998. № 11.
299


ском запале Арсеньев пишет по поводу всем надоевшего спора о
приоритете в формулировании деятельностного подхода к
психологии: «...бессмысленно спорить, кто автор деятельностного
подхода, С.Л. Рубинштейн, Л.С. Выготский или А.Н. Леонтьев, ибо,
несомненно, первенство С.Л. Рубинштейна в том, что он первый
от этого подхода отказался»26. Спор действительно странный, хотя
и я не удержался от участия в нем, приводил аргументы в пользу
того, что и Выготскому не был чужд деятельностный подход. На
приоритет мог бы претендовать и Шпет, который говорил, что
общей для всех индивидов субстанцией сознания является
совместное поле деятельности уникальных я. О примате действования
говорил и Фихте: «В начале было дело». Поэтому я бы не торопился
с заключением о том, что Рубинштейн в своих последних работах
вовсе отказался от деятельностного подхода. Между прочим, сам
по себе деятельностный подход не содержит в себе ничего
стыдного, как, впрочем, и любая другая концептуальная схема в
психологии, если она не претендует на «Учение», на универсальность и
окончательность. В настоящем контексте мне важно подчеркнуть,
что Рубинштейн, следуя марксизму, никогда не прерывал работы
понимания. Отталкиваясь от марксизма, он в конце концов
почти оттолкнул его от себя. Согласно позднему Рубинштейну,
принятие и следование марксистской формуле о сущности человека
как совокупности всех (?!) общественных отношений «разрушает
природное в человеке и его природные связи с миром и тем самым
то содержание его духовной, душевной жизни, которое
выражает его субъективное отношение, отражающее эту его природную
связь с людьми» (С.Л. Рубинштейн). А ведь и в самом деле
разрушает. Уверен, что это признание вызвано этическими
соображениями. Этика была первой любовью в его философской молодости,
прошедшей в Марбургском университете. На склоне лет С.Л.
Рубинштейн писал, что общественный план все же «никогда не
вытеснял вовсе застрявшие в моем сердце вопросы о нравственном
плане личных отношений человека к человеку»27. Сергей
Леонидович до конца сохранил и свои природные силы, и этику, и
нравственность. Он был добрым, душевным человеком и настоящим
университетским профессором старого закала.
Более молодой по сравнению с Рубинштейном Леонтьев, как
мне кажется, всю свою научную жизнь вполне искренне исповедо-
26 Арсеньев A.C. Десять лет спустя. О творческой судьбе С.Л. Рубинштейна //
Вопросы философии. 1998. № 11. С. 63.
27 Цит. по: Абульханова-Славская К.А. Принцип субъекта в философско-психо-
логической концепции С.Л. Рубинштейна // Сергей Леонидович Рубинштейн.
Очерки, воспоминания, материалы. М., 1989. С. 14.
300


вал марксистскую философию и до конца своих дней был убежден
в том, что он если не главный, то один из главных создателей
марксистской психологии. Иное дело, что принятые им идеологические
или методологические установки, возможно, не очень счастливо,
но все же сочетались с его несомненным талантом ученого,
исследователя, теоретика, экспериментатора. Очень часто его вела
логика дела, эксперимента, и он забывал о своей методологической
миссии28. Леонтьев не чужд был и сомнениям. Помню, как в 1977
году Алексей Николаевич патетически спросил при мне Мераба
Константиновича Мамардашвили: «С чего начался человек?» Ме-
раб, не задумываясь, ответил: «С плача по умершему», т.е. с
символического действия. К чести Леонтьева, он не стал убеждать
философа в том, что «труд поднял человека на задние ноги».
Так или иначе, но А.Н. Леонтьев был бы счастлив узнать, что
в современной истории мировой психологической науки именно
его научную школу называют марксистской психологией, а его
самого — ее ведущим представителем. Согласно К. Мадсену29, она
оформилась в 1960-е годы практически одновременно с
гуманистической и когнитивной психологией30. Думаю, что Леонтьев
радовался бы такому признанию не меньше, чем получению им
Ленинской премии (1963), которая поставила его на один
уровень с его давним соперником в деле создания марксистской
психологии — лауреатом Сталинской премии С.Л. Рубинштейном.
Если верить оценке Мадсена, «пальма первенства» в этом
безнадежном деле досталась А.Н. Леонтьеву. Не думаю, что С.Л.
Рубинштейн сильно переживал бы по этому поводу. Могу смело
заверить читателя: они оба столь многое сделали в психологии,
что останутся в ее истории не только как пионеры марксистской
психологии. Это, между прочим, было зафиксировано Б.М.
Тепловым — классиком отечественной психологии, многосторонне
одаренным и умнейшим человеком. Поразительно, как он —
аристократ по происхождению — сумел сохраниться, не принимая
участия в идеологической борьбе, не отказываясь от своего
учителя Г.И. Челпанова. Предмет его занятий — способности,
одаренность, индивидуально-психологические различия, — скажу
мягко, не очень соответствовали эпохе. Теплов был абсолютным
28 См. подробнее: Зинченко В. П. Системный подход к психологии? Развернутый
комментарий к Тезисам А.Н. Леонтьева, или Опыт психоаналитической
интерпретации в науке // Психологический журнал. 1991. JNfë 4.
29 Madsen R.D. History of Psychology in Metascientific Perspective. North-Holland,
Amsterdam, 1988.
30 Петухов В.В. Проблема осмысленного действия (по решению творческих
задач) // Традиции и перспективы деятельностного подхода в психологии: школа
А.Н.Леонтьева. М., 1999.
301


авторитетом для психологов всех боровшихся друг с другом
направлений. По сравнению со всеми другими, он, казалось, был
вылеплен из другого куска. В небольшой брошюре «Советская
психологическая наука за 30 лет» (1947) Теплов дал высокую
оценку трудам Рубинштейна, Выготского, Лурия, Леонтьева,
отметил их оригинальность и новизну. В частности, он писал, что
создатели «теории культурно-исторического развития»
Выготский, Лурия, Леонтьев пытались частные факты и
закономерности, найденные в специальных исследованиях, положить в основу
системы науки и создать свою собственную «психологию». В устах
Теплова это высший комплимент, не говоря уже об адекватности
его оценок. И далее, после обязательных в то время «дежурных»
критических замечаний, он пишет: «Совершенно очевидно, что
на этом пути нельзя было создать марксистскую систему
психологии, как и вообще нельзя ее создать на основе какой бы то ни
было группы частных исследований и возникших из них идей»31.
Но это оставалось «гласом вопиющего в пустыне».
В целом деятельность советских психологов, направленная на
создание марксистской психологии, подтверждает важнейшее
положение культурно-исторической психологии об
опосредствованное™ процессов развития и созидания. Становление советской
психологии было опосредовано не только культурой и историей,
но и главным медиатором, т.е. данной навязанной идеологией,
которая была орудийна, инструментальна. Идеолог сталинских
времен A.A. Жданов требовал от ученых овладеть диалектическим
материализмом, этим «инструментом научного исследования»32.
Шоры на глазах — тоже инструмент.
Л.С. Выготский не был исключением. Он также принял
марксизм. Насколько искренне, судить не берусь: как догму или как
вызов? Видимо, было и то и другое: «...и физика, и химия, и
минералогия, конечно же, могут быть марксистскими и
антимарксистскими, если мы под наукой будем разуметь не голый
перечень фактов и каталогов зависимостей, а более крупно
систематизированную область познания целой части мира»33. Позднее
Выготский писал, что он не хотел бы получить марксизм на
дармовщинку, скроив пару удобных цитат. Примечательно еще одно
высказывание Выготского: «...особенная трудность приложения
марксизма к новым областям: нынешнее конкретное состояние
этой теории; огромная ответственность в употреблении этого
термина; политическая и идеологическая спекуляция на нем — все
31 Теплое Б.М. Советская психологическая наука за 30 лет. М., 1947. С. 16—17.
32 См.: Большевик. 1947. № 16. С. 21.
33 Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1987. С. 17.
302


это не позволяет хорошему вкусу сказать сейчас: "марксистская
психология". Пусть лучше другие скажут о нашей психологии,
что она марксистская, чем нам самим называть ее так, применим
ее на деле и повременим на словах»34. Последующим поколениям
психологов то ли вкус изменил, то ли ответственности у них
поубавилось, то ли страх обуял, то ли взыграл российский комплекс
самозванства, но все они оказались «Под знаменем марксизма» —
теоретического журнала — органа большевистского «Ордена
меченосцев». А Г.Г. Шпет перестал причислять себя к психологам.
Последователям и поклонникам культурно-исторической
психологии Л.С. Выготского полезно узнать суждение Г.Г. Шпета об
историчности: «Историчность или неисторичность определяется
не характером оценок и не изображением фактов, а введением их
в должный "контекст", установлением и выбором этого
контекста. Здесь самый простой, хотя методологически еще не
оправданный путь есть путь объяснения. И едва ли в этом смысле можно
найти что-нибудь удобнее марксизма. Я хотел бы быть
марксистом... Но я всяких объяснений избегал, зато от интерпретации,
от усилия "дать понять" не хотелось отказываться»35. Вывод не
очень утешительный: Шпет «дал понять», что марксизм — это
хотя и самый удобный, но методологически еще не оправданный
путь... Шпет в 1922 году почувствовал финальный стиль
наступавшей на науку и культуру марксистской идеологии,
представлявшей собой вариант «обнаглевшего самосознания» (М.М. Бахтин).
Она требовала не просто объяснения, а окончательного
объяснения, объяснения-победы — окончательная победа коммунизма во
всем мире; окончательное торжество диалектического и
исторического материализма, его победа на всех фронтах: над
идеализмом, механицизмом, вульгарным материализмом, позитивизмом,
фидеизмом, поповщиной; окончательная победа малограмотного
Т.Д. Лысенко над лженаукой — генетикой; окончательное
торжество учения великого И.П. Павлова о высшей нервной
деятельности над душой и духом и т. д. и т. п. Когда к концу 60-х годов
постоянное приговаривание марксистских формул стало
выглядеть одиозным, на смену ему пришел очередной вариант
финального стиля — системный подход. На всякий случай
родоначальником системного подхода, вместо Л. фон Берталанфи, сделали
Маркса, забыв при этом давнее предупреждение В. Ваккенроде-
ра (1773—1798) о том, что уж лучше суеверие, чем системоверие.
Даже Леонтьев в 1972 году, рассказывая студентам о «Психологии
34 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1982-1984. С. 433.
35 Шпет Г.Г. Сочинения. М., 1989. С. 13.
303


2000 года», на первое место поставил: «Развитая система
психологической науки — торжество системного подхода, метода»36.
К счастью, для психологии и психологов это не оказалось
пророчеством. 8 августа 1974 года Леонтьев зафиксировал свое
собственное, как он выразился, «коперниканское» понимание
личности: «я нахожу/имею свое "я" не в самом себе (его во мне видят
другие), а вовне меня существующем — в собеседнике, в
любимом, в природе, а также в компьютере, в Системе»37. Это довольно
странный набор. Оставлю «собеседника» в покое. А что касается
«природы и любимого», то в них я, скорее, растворяется, а «в
компьютере, в Системе» — теряется. Кстати, на этой же странице это
признает и автор, говоря, что люди теряют себя в компьютере;
отдающие приказы — лишь персонифицируют Систему, а
выполняющие — ищут в ней свое оправдание. У этого поколения вполне
оправданный страх перед Системой и вера в ее незыблемость
сохранялись до самого конца. «Там, где система, там смерть», —
говорил М. Мамардашвили, и немного не дожил до ее краха, в
котором он никогда не сомневался. Но, как справедливо заметил поэт
Наум Коржавин, «целым из этой системы не вышел никто».
К 2000 году системный подход оказался там же, где и
марксистская психология. Финальный стиль легко обнаруживается не
только в советской психологии. Есть финалисты-концептоманы и
сегодня. Им невдомек, что окончательное, полное знание — это
такое же, если не большее бескультурье, чем отсутствие знания.
Напомню строки Гёте:
Познай себя, что толку в том.
Познаю, а куда бежать потом?
Шпет не принял марксистский ангажемент, не повиновался
новой «философии в повелительном наклонении». Не принял он и
предложения покинуть Россию на «философском пароходе». Его
отказ не был связан с непониманием происходившего в стране. 26
января 1922 года он писал: «Наша история сейчас — иллюзия. Наша
быль — пепел». И продолжал работать, свободно осуществлять свое
предназначение именно так, как он его понимал. Когда стало ясно,
что Государственная академия художественных наук будет закрыта,
Шпет сказал своим сотрудникам: «Уходите из Академии сейчас же
сами, и лучше в разные места». После того как его вовсе отлучили от
науки, он занялся переводами, комментированием «Записок Пик-
36 Леонтьев А.Н. Философия психологии. М., 1994. С. 278.
37 Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения: В 2 т. М., 1983. Т. 2.
С. 241.
304


викского клуба». Невольно вспоминается О. Мандельштам,
говоривший жене: «Надо уметь менять профессию. Теперь мы нищие»38.
Шпет говорил о себе, что он тоже диалектик, но диалектик не
объясняющий, а диалектик реальный, диалектик культурного
смысла, диалектик герменевтический39. Герменевтика для Шпета была
практически синонимом историчности: «...слово-понятие,
терминированное слово требует интерпретации. Отсюда логика носит для
нас существенно герменевтический характер и накладывает эту свою
печать на всю философию как чистое знание. Философия
становится от этого исторической, и мы по-новому применяем однажды
высказанный принцип (даю его в переводе комментатора с
латинского. — В.З.): нет ничего в сознании, чего не было бы в истории, и все,
что было в истории, должно быть в сознании». Должно быть! Но нет!
Поэтому-то «история учит только тому, что она ничему не учит». Эта
печальная сентенция особенно справедлива для нашей страны.
Герменевтическая диалектика Шпета с полным основанием
должна быть названа культурно-исторической, для него
совершенно естественной, само собой разумеющейся. Экспликация ее
принципов особенно актуальна, поскольку проблема понимания,
а вовсе не объяснения, уже стала глобальной проблемой
современности. Не мною сказано, что эпоха просвещения кончилась.
Хотелось бы надеяться, что на смену ей рано или поздно придет
эпоха понимания, т.е. «со-мышления», — по Гумбольдту.
На пути к свободному действию: обратная трансформация
опосредствованного акта в непосредственный, свободный
Шпет был одним из немногих ученых, которые в сталинское
время оставались свободными. К их числу относятся П.А.
Флоренский, И.П. Павлов. Н.И. Вавилов, П.Л. Капица, В.П. Эфроим-
сон, И.А. Раппопорт (перечень, конечно, не полный).
H.A. Бернштейн, A.A. Ухтомский, М.М. Бахтин, А.Ф. Лосев,
Л.С. Выготский в эти же годы писали о свободном действии.
Потом свободное действие надолго исчезло из лексикона
философии и психологии. Но проблематика осталась, правда под другим
обличьем. Предпринимались интереснейшие попытки понять
природу произвольности человеческого действия. Прежде чем
рассказать о них, приведу два описания свободного действия.
38 См.: Ахматова А. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 172.
39 Шпет Г.Г. Психология социального бытия. М.; Воронеж, 1996. С. 158.
305


Первое — это описание В. Гумбольдтом деятельности гения:
«Обусловленная вдохновением деятельность гения остается ему
самому непонятной. Она не идет проторенными путями,
проявляясь то там, то здесь, и напрасно было бы пытаться пройти по ее
запутанным следам. Здесь невозможно что-либо рассчитать,
нельзя даже предсказать, будет ли продукт этой деятельности
нарушающим все правила или закономерным. Деятельность гения может
лишь опосредованно способствовать закономерности
результата — тем, что она подчиняется своим законам и в момент творения
не допускает никаких других влияний на произведение, кроме тех,
которые вызваны общим состоянием творца. В момент творения
все его силы сливаются воедино, ни одна из них не остается
свободной для праздного созерцания, ни для хладнокровного
анализа. Самодеятельность и восприимчивость присутствуют в нем в
равной степени, и единственное, что ему удается осознать, — это
союз двух неравноправных вещей. Только взаимовливание
самодеятельности и восприимчивости дает ему возможность
самовыражения, — возможность, отбросив все случайное, сделать самого
себя объектом рефлексии. Это разделение является неотъемлемым
для всякого гениального творчества, поскольку гений
извлекает необходимое из глубин собственного сознания, что возможно
только путем полного отрешения от эмпирического бытия. Это
разделение, поскольку только оно служит целям творчества,
требует высшей объективности, то есть переходящей в потребность
способности схватывать необходимое свое собственное
субъективное и случайное бытие. Художник никогда не создаст шедевра,
если он не способен сделать своим подлинным образцом
идеальную красоту, черты которой рождаются из глубины его
воображения; философ, обогащающий множество идей, не достигнет
никогда успеха, если истина, извлекаемая им из глубин его духа,
не приводит в движение его внутренний мир, подобно внешнему
объекту; и никогда в трудных случаях жизни деятельный человек
не сможет гениально расценивать запутанные пружины
механизмов, если он не способен выплеснуть в окружающий мир свое
Я или, распространив свое Я, объять окружающее»40.
Это превосходное описание с некоторых пор ставшей модной
идеи самореализации выполнено человеком, который не
понаслышке знал, что такое самореализация, и имел что реализовы-
вать. Судя по этому описанию, свободное действие подчинено
«закону внутри нас», оно не рефлекторно, а рефлексивно и
ответственно.
Гумбольдт В. Язык и философия культуры. М., 1985. С. 146—147.
306


Второе описание суше и строже, оно даже похоже на лучшую
из встречавшихся мне попыток определения свободного
действия: «Представим себе, что действие есть некое сочетание
разных шагов, например, сочленение нескольких шарниров, и оно
происходит таким образом, что ни один из шарниров не
производит никакого спонтанного неконтролируемого движения,
не порождаемого самим действием. То есть внутри действия не
только нет никакой "пляски святого Витта", но и вообще не
порождаются никакие другие движения, кроме одного. Такое
действие, внутри которого нет никаких элементов, имеющих
зависимое происхождение, и называется свободным, и такое действие
безошибочно»41. Значит, свободное действие вопреки расхожим
представлениям не спонтанно, оно контролирует себя решаемой
задачей, достигаемой целью, тем же «законом внутри нас». Оно
подчинено собственной предметной логике, порождаемой в
самом действии или самим действием. Вообще говоря, подлинное
свободное действие, равно как и свободная личность, — не
предмет изучения, а предмет восхищения, зависти, ненависти и пр.,
но подходы к их пониманию вполне осмысленны и необходимы.
Не буду излагать слишком хорошо известную историю с
завязыванием узелка, «чтобы не забыть», которое, по словам Б.М. Те-
плова, «стало своего рода символом всякой "культурной"
операции». С его помощью процесс запоминания, действительно,
выносится наружу, объективируется, становится произвольным,
чтобы затем снова погрузиться внутрь. По поводу подобных
наблюдений и экспериментов Выготский писал: «Именно
включение символических операций делает возможным возникновение
совершенно нового по составу психологического поля, не
опирающегося на наличное в настоящем, но набрасывающего эскиз
будущего и создающего свободное действие, независимое от
непосредственной ситуации»42.
Обращусь к другим, более экзотическим с точки зрения
культурно-исторической психологии, примерам. H.A. Бернштейн
писал, что обучающийся движению устанавливает, «как будут
выглядеть (снаружи) те движения, из которых слагается изучаемый
им навык». В процессе обучения Бернштейн выделяет фазу, на
которой обучающийся «доходит до того, как должны
ощущаться изнутри и сами эти движения, и управляющие ими сенсорные
коррекции»43. Он далее пишет, что эти секреты нельзя растолко-
41 Мамардашвили М.К. Картезианские размышления. М., 1993. С. 252.
42 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1982-1984. Т. 4. С. 57.
43 Бернштейн H.A. Физиология движений и активность. М., 1990. С. 172.
307


вать никаким показом. Тем более нельзя изобразить их знаками
или описать словами.
М.М. Бахтин писал даже не об ощущении изнутри, а о
внутреннем переживании движения: «Когда мы вследствие заболевания
перестаем владеть каким-либо членом, например ногой, она
представляется нам словно чужой, "не моей", хотя во внешне-воззри-
тельном образе моего тела она, несомненно, относится к моему
целому. Всякий извне данный обрывок тела должен быть мною
пережит изнутри, и только этим путем он может быть приобщен
ко мне, к моему единственному единству; если же этот перевод на
язык внутренних самоощущений не удается, я готов отвергнуть
данный обрывок как не мой, как не мое тело, порывается
интимная связь его со мной. Особенно важно это чисто внутреннее
переживание тела и его членов в момент свершения действия, которое
всегда ведь устанавливает связь между мной и другим внешним
предметом, расширяет сферу моего физического влияния»44.
Но что означает ощущение изнутри, внутреннее переживание
движения, его претерпевание (Д.Б. Эльконин)? Как его можно
достичь? Ответ на этот вопрос дан в исследовании М.И.
Лисиной, выполненном по замыслу и под руководством A.B.
Запорожца. Замысел состоял в том, чтобы показать, что «ощущае-
мость афферентных импульсов от собственных реакций играет
важную роль в превращении последних из непроизвольных в
произвольные»45. Это положение было доказано в
экспериментах с вегетативными функциями, когда испытуемые научились
ощущать свои сосудистые реакции и управлять ими.
Экспериментальный прием, использованный Лисиной, состоял в том, что
она обеспечила испытуемым дополнительную сигнализацию об
их сосудистых реакциях, в том числе и визуальное наблюдение
за своей плетизмограммой. Плетизмограмма в этом
исследовании выполняла знаковые функции психологического орудия.
Испытуемые ее видели, но для управления сосудистыми реакциями
этого было мало. Нужно было научиться их ощущать,
объективировать и соотносить с плетизмограммой. На основе
полученных результатов Запорожец сделал вывод о том, что «ощущае-
мость движений является не только обязательным спутником их
произвольности, но и необходимой их предпосылкой. Прежде
чем превратиться в произвольно управляемое, движение
должно стать ощущаемым»46. В экспериментах Лисиной произошло
«ощущение изнутри», осознание и на этом основании овладение
44 Бахтин М.М. Работы 1920-х годов. Киев, 1994. С. 121.
45 Запорожец A.B. Избранные психологические труды: В 2 т. М., 1986. Т. 2. С. 41.
46 Там же. С. 46.
308


неуправляемыми в обычных условиях сосудистыми реакциями.
Благодаря знаковой функции психологического орудия возникла
способность «ощущения изнутри», сформировался новый
функциональный орган индивида. Более того, движение, видимое
снаружи и ощущаемое изнутри, — это уже не только движение, а и
его динамический осмысленный образ. Образ движения,
биодинамическая и чувственная ткани которого стали ощущаемыми,
контролируемыми, доступными для произвольного управления.
Другими словами, это движение приобрело свою ощущаемую
(видимую) внутреннюю картину, внутреннюю форму.
Замечательным результатом этого может быть то, что внутренняя
форма движения, его динамический осмысленный образ становится
источником, причиной его осуществления. Эта внутренняя
форма гетерогенна: она содержит «следы вербальной инструкции»,
зрительных впечатлений от записи плетизмограммы, ощущений
от собственных сосудистых реакций и т. п. Она должна
содержать также энергию, необходимую для осуществления движения.
Можно предположить, что такая энергия накапливается при
построении внутренней формы. Ее аналогом является
аристотелевская «эйдетическая энергия».
Вопросы о том, как строится внутренняя форма, волновали не
только психологов и физиологов. А.Я. Таиров (не под влиянием ли
ГГ. Шпета?) писал: «Актер должен уметь себя видеть (без зеркала),
слышать (без звука). Поговорка "не увидишь, как своих ушей" для
актера недействительна. Должен видеть свои уши, себя, улыбку,
все даже с закрытыми глазами, — упражнять это, — видеть себя в
лесу, на веранде, в комнате, на горе, в море, на снежной
вершине — видеть, а не представлять. Слышать свой голос, мелодику
речи, интонацию, ритм, ftitro, primo, crescendo и т. д.»47. Для
этого, согласно Таирову, актер должен развить в себе шестое
«кинетическое чувство» — контрольную и диспетчерскую инстанцию,
которая управляет отбором и степенью проявления технических
средств, развить его до автоматизма. Это кинетическое чувство
Таиров уподоблял внутреннему зеркалу, в котором актер видит
форму движения48. Шахматова отмечает сходство этого принципа таи-
ровской эстетики с мейерхольдовским «зеркаленьем». Внутренняя
картина движения в представлениях выдающихся деятелей театра
играет роль зеркала, в которое актер в нужный момент может
«посмотреть на себя со стороны, чтобы взять на учет выразительность
своего тела» (там же). Сложность такой работы подчеркнута в тер-
47 Таиров А.Я. Записки режиссера, статьи, беседы, речи, письма. М., 1970. С. 283.
48 См.: Шахматова Е. Режиссерский артистизм А. Таирова и традиции синтеза
искусств в восточном театре // Метаморфозы артистизма. М., 1997. С. 146—147.
309


мине В.Э. Мейерхольда «зеркаленье». Это не мгновенная
картинка, а процесс, в котором присутствуют все три цвета времени:
прошлое, настоящее, будущее, объединенные в «мир актуальности»,
в дление. Эквивалентным термином, предложенным в свое время
Б.М. Тепловым, является «представливание», хотя Таиров
настаивал не на представлении, а на видении.
Самое сложное состоит даже не в том, чтобы понять, как
строится внутренняя форма, образ требуемого действия, образ
«потребного будущего» (H.A. Бернштейн), а как из материала, из
чувственной ткани такого потребного будущего строится актуальное
действие. Обучение этому трудно, порой мучительно. Его успех
не гарантирован. Действительно, трудно перейти от
кинетического, «пластического косноязычия» (А.Я. Таиров) к кинетической
мелодии, к тому чтобы человеческое тело «звучало подобно
Эоловой арфе». Психология еще далека от понимания этого. Но не
забудем, что A.B. Запорожец, замысливая исследование М.И.
Лисиной, шел от «Эоловой арфы», а не только от теории деятельности.
Я взял в качестве примера сложнейший вид человеческой
деятельности — сценическую, для которой чрезвычайно высоки
требования к ее внешней форме. Мне важно было бы показать,
что путь к совершенной внешней форме лежит через
внутреннюю форму. Но в не меньшей степени это справедливо и для, так
сказать, обыденных форм человеческой деятельности, при
осуществлении которых их внешняя форма относительно
безразлична, где важен результат: «Пусть я совершаю рукой какое-нибудь
определенное движение, например, достаю с полки эту книгу;
я не слежу за внешним движением моей руки, видимым,
проходимым ею путем, за теми положениями, которые она принимает
во время движения по отношению к различным предметам этой
комнаты: все это только в виде случайных обрывков, мало
нужных для действия, входит в мое сознание; я управляю своей рукой
изнутри»49. А изнутри ею управляет образ предмета или
предметный остов, о котором писал Шпет.
Эффекты объективации ощущений или, точнее, чувственной
ткани обнаружены и в более ранних экспериментах по
формированию способности к цветоощущению и цветоразличению
кожей ладони, выполненных А.Н. Леонтьевым, A.B. Запорожцем,
В.И. Асниным50, и по отношению к более поздним
экспериментам А.Н. Леонтьева, Ю.Б. Гиппенрейтер и О.В. Овчинниковой,
49 Бахтин М.М. Работы 1920-х годов. Киев, 1994. С. 122.
50 См.: Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения: В 2 т. М., 1983.
Т. 1.С. 143-183.
310


посвященным формированию звуковысотного слуха51.
Примечательно, что в случае цветоразличения испытуемые
объективировали свои ощущения в адекватной для осязания форме.
Ощущения от разных по цвету лучей они описывали как дуновение
ветерка, прикосновение пера птицы и т. п.
Упомянутые исследования свидетельствуют о том, что сами
вспомогательные средства никуда не «вращиваются».
«Психологические орудия» выполняют роль средств, помогающих
объективации, экстериоризации тех или иных ранее не ощущавшихся
состояний или не осознававшихся аффективно-смысловых
образований. Будучи вынесены вовне, эти субъектные состояния
приобретают черты объективности и субъективности одновременно.
Однажды сложившись, они могут воспроизводиться и в
отсутствие вспомогательных средств.
На основании приведенных примеров можно заключить, что
сами вспомогательные средства не обладают никакими
мистическими свойствами. Их значение состоит в том, что индивид с их
помощью, в результате осуществления удачных или неудачных
действий, открывает в себе те или иные состояния, наполняет их
чувственной, биодинамической тканью, своей субъективностью. До
такого открытия ему просто нечего интериоризировать. Интерио-
ризация возможна лишь после объективации открытий, сделанных
в самом себе. Овладения ими, а следовательно, и самим собой.
Нечто подобное происходит и в знаково-символической
деятельности, по поводу которой Выготский заметил: «Отнести
овладение связью между знаком и значением к началу культурного
развития ребенка — значит игнорировать сложнейшую,
растянутую более чем на целое десятилетие историю внутреннего
построения этой связи»52.
Интериоризируется не элементарная внешняя форма
символа, а его бесконечное внутреннее содержание, которое
«прорастает» в нас, часто без адреса, помимо нашего желания и воли.
Разумеется, такое прорастание происходит не в физическое, а в
символическое «тело» человека, в его духовный организм, в
феноменальное «тело» его желаний, мотивов, ценностей, сознания.
Казалось бы, это ясно и просто. Но ведь духовный организм,
символическое или феноменальное «тело», представляющие
собой пространство, куда могут быть «помещены» или в которое
«прорастут» те или иные содержания, само должно быть
построено. Притом построено с помощью тех же символов, содержание
51 Там же. Т. 2. С. 26-30.
52 Выготский Л.С Собрание сочинений: В 6 т. М., 1982-1984. Т. 6. С. 15.
311


которых должно интериоризироваться. Значит, интериоризации
должен предшествовать акт «сотворения мира», разумеется,
своего собственного. Этот мир едва ли может порождаться из глубин
собственного духа, поскольку его еще нет, во всяком случае, он не
имеет формы. Я веду к тому, что интериоризация — это не
гносеологический акт. Это акт онтологический, жизненный, реальный.
П.А. Флоренский дал характеристику познания, которая, на мой
взгляд, подходит и для характеристики того, что на самом деле
является интериоризацией и экстериоризацией одновременно:
«Познание есть реальное выхождение познающего из себя или, —
что то же, — реальное вхождение познаваемого в познающего, —
реальное единение познающего и познаваемого»53.
На психологическом языке выхождение из себя есть
проекция, созерцание, трансцендирование, экстериоризация, внешняя
предметная деятельность, если повезет, то и творческая, а
вхождение есть интериоризация, интроекция. И здесь мы вновь должны
обратиться к внешнему и внутреннему. Внешний мир находится
вовне (простите за тавтологию), и он каким-то образом (чудом)
должен стать внутренним, точнее, собственным. Будет мало
пользы, если при этом «переходе» он полностью утратит черты
объективности, будет искажен, утонет, скроется внутри, что, впрочем,
часто и происходит. Это означает, что внутренний мир (будем его
пока считать субъективным), в свою очередь, должен иметь
возможность «перехода», выхода вовне, т.е. каким-то образом (не
меньшим чудом) становиться внешним. (Такие переходы, между
прочим, выступают как средство сравнения внутреннего и
внешнего миров.) Оказываясь вовне, внутренний мир не просто
объективируется, а как бы сам убеждается в своей объективности.
Если принять такую точку зрения, то интериоризации всегда
сопутствует, а то и предшествует экстериоризация. Генетическая
последовательность этих процессов — особый вопрос,
требующий отдельного рассмотрения. Пока зафиксируем то, к чему мы
пришли. Внешний мир строится внутри, т.е. в феноменальном,
символическом поле — пространстве — теле, каким бы узким,
плоским, тесным оно ни было. Внутренний мир строится вовне.
Едва ли следует говорить, что акты построения миров не
изолированы один от другого. Если воспользоваться ныне вошедшим
в моду старинным термином синергия, то мы увидим два
встречных акта: объективацию субъективного и субъективацию
объективного. Когда-то А.Н. Леонтьев для объяснения акта отражения
субъектом мира выдвинул гипотезу уподобления, согласно кото-
53 Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. М., 1990. Т. 1. С. 73.
312


рой действия субъекта уподобляются свойствам объекта. A.B.
Запорожец и автор этих строк дополнили ее вторым встречным
процессом, когда объект уподобляется субъекту, имеющимся у него
ожиданиям, установкам, перцептивным эталонам и т. п. Живое
существо не просто поворачивается к миру, а как бы
выворачивает всего себя навстречу ему, например, превращается в слух. И это
настолько верно, что его образы, понятия, символы иногда
заслоняют собой мир, оно видит только себя, свои ожидания, свои
желания, свои страхи. В обыденных актах восприятия наблюдатель,
конечно, видит не два мира, а один, и этот мир находится на
границе внешнего и внутреннего, он одновременно объективный и
субъективный, он итоговый результат экстраекции и интроекции.
То, что здесь рассказано, конечно, не новость. Романтические
философы XVIII века Новалис и Шлегель искали место души там,
где соприкасаются внешний и внутренний миры, где они
проникают друг в друга. Это место в каждой точке проникновения54.
Гипотеза весьма изящна, ее можно было бы счесть достаточно
правдоподобной, если бы мы могли сколько-нибудь достоверно
устанавливать границу между внешним и внутренним мирами и
точки проникновения.
Думаю, что интериоризация и экстериоризация отличаются от
актов восприятия мира, включающих экстраекцию и интроекцию.
Наблюдаемый мир много шире интериоризированного,
освоенного, собственного. Недоинтериоризированный мир —- это «горизонт
понимания» (Э. Гуссерль); «зона ближайшего развития» (Л.С.
Выготский); сократовское знание о незнании. Повторю, что таким
«недоинтериоризированным» миром может быть как мир
внешний, так и собственный, символический, феноменальный и даже
телесный мир человека. Это достаточно трудный пункт для
понимания. Облегчить понимание может ссылка на «стадию зеркала»
в развитии человека, постулированную Ж. Лаканом. Видеть себя,
даже идентифицировать себя еще не означает знать себя, владеть
собой, быть свободным. Кроме видения должна быть работа.
Наконец мы можем подойти к проблеме свободного действия,
понимание которого было затемнено идеей опосредствования,
особенно в ее теоретико-деятельностном варианте. Согласно
культурно-исторической теории развития психики и сознания, психическая
жизнь индивида опосредствована орудиями, знаками, культурой,
общением, деятельностью. Но Выготский, во-первых, допускал
наличие натуральных, непосредственных психических функций. Во-
вторых, он утверждал, что высшие психические функции имеют сво-
54 См.: Вайнштеин О.Б. Язык романтической мысли. М., 1994. С. 37.
313


им источником сознание, являются частью сознания. А сознание по
определению свободно. Оно, почти как дух, дышит, где хочет. Если
хочет? Резонно предположить, что такой же частью сознания можно
рассматривать и высшие формы поведения. Иначе в теории
деятельности. Она при своем зарождении была направлена на преодоление
«постулата непосредственности» психики, психических функций,
сознания. В принципе такой взгляд на психику является верным,
но лишь наполовину. Он справедлив по отношению к формированию
психики и ее функциональных органов, как бы мы их ни называли:
внутренними действиями, внутренними формами, психическими
функциями, формами превращенными, органами-амплификатора-
ми, артефактами, артеактами (о последних позже). Что же касается
их жизни, развития, функционирования, то такая трактовка
психики, как минимум, нуждается в ограничении и коррекции.
Рассмотрим это на примере внутренних форм. Однажды возникнув или
сформировавшись по законам ли экстериоризации — интериори-
зации или, что более правдоподобно, — дифференции, внутренняя
форма сохраняет лишь генетическую преемственность и родство с
породившей ее внешней формой. В своем же существовании и
развитии это новообразование оказывается вполне самостоятельным,
утрачивает черты сходства (если они были?) с породившим его
источником, вступает во взаимодействие с «соседними» внутренними
формами и теряет признаки опосредствованное™. Философ бы
сказал: содержит их в снятом виде.
Новообразование проявляет себя непосредственно, свободно.
Оно живет, созревает, развивается, взрослеет, перестает
оглядываться назад в поисках своих корней и истоков, а если
оглядывается, то далеко не всегда может их обнаружить, вспомнить. Эти
новообразования постоянно подвергаются деятельностно-семи-
отической переработке. Они могут вытесняться, погружаться в
«глубины бессознательного», потом могут всплывать,
восстанавливаться, осознаваться и пр. В конце концов возникшее
новообразование приобретает собственные порождающие возможности и
способности. Так, несмотря на усилия М.М. Бахтина, до сих пор
остается загадочным возникновение поступка. Кажется, что он
подобен рождению Афродиты из пены морской. С трудом
принимается взгляд на поступок как на порождение сознания, хотя
иногда он выступает как итог всей жизни человека. Сознание
«взрывается» поступком. Естественно, что при этом меняется и оно
само. Прелесть (и коварство) подобных новообразований состоит
не только в их непосредственности, но и в непредсказуемости.
Сказанное не противоречит тому, что «природа наша делаема»,
что «природа не делает людей, люди делают себя сами», что «че-
314


ловек — это искусственное существо» и т. д. и т. п. При всей своей
«искусственности», «надприродности», «опосредствованное™»,
человек, к счастью, способен к непосредственному и
естественному проявлению чувств, способен на живую реакцию, живое
слово, живую мысль, способен на свободное действие —
поступок. В этом нет противоречия. Общеизвестно, что историческое
не совпадает с логическим, логика изложения далеко не всегда
повторяет логику и историю исследования, искусство
деформирует хронологию описываемых событий и пространство, в
котором они происходят, да и сам человек грешен: в течение жизни
неоднократно меняет свою автобиографическую память. Равным
образом, развернутое во времени сукцессивное восприятие
трансформируется в симультанный акт. Психология полна примерами,
когда функционирование не повторяет развития, не несет на себе
следов обучения, тренажа, дрессуры, наконец, То, что было
последним в ходе формирования и развития, оказывается первым
при функционировании. Восточная пословица гласит: «Когда
караван поворачивает, хромой верблюд оказывается первым». Выше
приводился пример извлечения смысла из ситуации до ее
расчлененного восприятия, а тем более запоминания. Это (и многое
другое) позволяет предположить возможность и необходимость
трансформации опосредованного в непосредственное,
искусственного в живое, свободное, естественное, притом настолько
естественное, что оно производит впечатление чуда. Это и есть
сотворенная, завоеванная или отвоеванная свобода.
Проектирование деятельности или манипулирование
ее субъектами?
Чтобы не оставлять читателя в недоумении, настала пора
высказать свое общее отношение к деятельностному подходу или к
психологической теории деятельности. О теории говорить
преждевременно. Слишком много в ней остается неясного. Более
адекватно следует оценивать сделанное, как психологический
подход к деятельности, как попытку создания психологической
проекции философской категории «деятельность» на
психологию. При этом взят лишь один из многих вариантов ее
философской интерпретации — гегелевско-марксовый — и оставлены в
стороне другие варианты, например праксиология Т. Котарбинь-
ского, прагматизм Д. Дьюи, творческая эволюция А. Бергсона и
т. д. Как бы то ни было, психологическая теория деятельности
315


должна быть более полно эксплицирована на основе анализа
реальных достижений, полученных при изучении различных видов
и форм деятельности: коммуникативной, предметной, игровой,
учебной, трудовой, спортивной и пр. Такая работа еще не
выполнена, хотя мы именно здесь имеем дело с подлинным богатством.
Еще одно замечательное достижение состоит в понимании и
изучении ряда психологических функций как специфических форм
действий: сенсорных, перцептивных, мнемических, умственных,
аффективных, исполнительных и т. п. Здесь мы пока далеки от
создания общей теории психического действия, которую
следует строить с учетом достижений в области изучения
социального действия. Мы шли от деятельности к психике, к сознанию, к
личности (замечу, что и сознание, и личность — это тоже
философские или общенаучные категории), пытаясь их рассмотреть,
объяснить, привлекая категорию деятельности. Но ведь
последняя сама нуждается в понимании и в объяснении с точки
зрения психологии, что, кажется, начинают понимать, например,
экономисты, политики. По пути от сознания, личности, души и
духа к деятельности психология делает лишь первые робкие шаги.
А.Н. Леонтьев прекрасно понимал, что «введение так называемой
категории деятельности в психологию ставит много вопросов, в
том числе дискуссионных», что «психологическому исследованию
деятельности положено лишь начало, и оно по необходимости
отвлекается от некоторых психологических реалий»55.
А когда перестали отвлекаться от таких реалий, то оказалось,
что собственно психологическое содержание (момент, компонент)
деятельности представляет собой проблему, имеющую разные
варианты решения даже у представителей одной научной
школы, что совершенно не случайно. Психологическое содержание
деятельности не извлекалось из нее, а искусственно вводилось.
Например, деятельность плюс мотив (А.Н. Леонтьев);
деятельность плюс потребность — нужда (В.В. Давыдов); деятельность
плюс мышление — итог — осмысленная деятельность (П.Я.
Гальперин), или — мыследеятельность (Г.П. Щедровицкий);
деятельность плюс сознание — итог — единство сознания и деятельности
(С.Л. Рубинштейн) и т. д. и т. п. Стратегия изучения действия была
совершенно иной. Его когнитивные, оценочные, рефлексивные,
аффективные компоненты выявлялись в нем самом, извлекались
из него, а не вводились извне. Рефлекторное кольцо (H.A. Берн-
штейн), заменившее рефлекторную дугу, оказалось настолько на-
55 Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения: В 2 т. М., 1983. Т. 2.
С. 244-245.
316


сыщенным и перенасыщенным психологическим содержанием,
что утратило свое наименование, превратилось в модель,
структуру действия. Общими усилиями последователей Бернштейна в нем
выявлены более двадцати когнитивных, оценочных, аффективных
компонентов и различных видов связей между ними,
составляющих структуру предметного действия. Сегодня в ней не так просто
отыскать, так сказать, чисто механические, реактивные
компоненты. Для действия характерно переплетение биомеханической,
чувственной, аффективной, а на высших уровнях организации — и
вербально-символической ткани56.
По сравнению с этим, наши представления о структуре
деятельности не очень далеко ушли от гегелевской схемы: цель, средство,
результат. Та же схема, но другими словами: планирование,
реализация, контроль. Несколько подробнее, но то же самое:
деятельность, действие, операция, соотнесенные с потребностями,
мотивами, условиями осуществления (А.Н. Леонтьев, В.В. Давыдов). Не
богата и схема (треугольник) Ю. Энгерстрема, добавившего к
базовому треугольнику Выготского еще три элемента: Правила,
Сообщество, Разделение труда. Этот расширенный треугольник
символически изображает индивидуальное опосредованное действие
(деятельность) в социальном контексте и возвращает к М. Веберу.
Как это ни печально, но представителям психологической
теории деятельности нужно согласиться с заключением Г.П. Щед-
ровицкого: «...сами выражения "деятельность", "действие", если
оставить в стороне определение их через схемы воспроизводства,
выступают как выражения сильных идеализации, чрезмерных
редукций и упрощений, которым в реальной жизни могут
соответствовать только крайне редкие искусственно созданные и
экзотические случаи»57. Относительно деятельности Щедровицкий
прав, а что касается действия, то такое заключение, как
минимум, сильно устарело. Сам он не от хорошей жизни ввел понятие
«мыследеятельность». Его не удовлетворяла бедность
психологического содержания понятия «деятельность»: «В реальном мире
общественной жизни деятельность и действие могут существовать
только вместе с мышлением и коммуникацией (хорошо бы так
было на самом деле. — В.З.). Отсюда и выражение
"мыследеятельность", которое больше соответствует реальности и поэтому
должно заменить и вытеснить выражение "деятельность" как при
исследованиях, так и в практической организации»58.
56 Гордеева Н.Д. Экспериментальная психология исполнительного действия. М.,
1995.
57 Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995. С. 297.
58 Там же. С. 297-298.
317


Понятие «мыследеятельность», конечно, довольно искусственно,
но адекватно для ситуаций, которые оно обозначает. В нем
фиксируются ситуации, когда мышление включено в контекст
практической деятельности59, когда необходимо организовать коллективную,
комплексированную работу. Мыследеятельность — это полезный
инструмент организации надпрофессионального и надпредметного
мышления. Думаю, что, когда такая деятельность станет
осмысленной и привычной, приставка «мысле-» отпадает сама собой.
Бедность психологической интерпретации понятия
«деятельность» далеко не безобидна. Дело даже не в том, что с помощью
одного скудного по содержанию понятия объясняются другие,
значительно более содержательные. Кажущаяся простота
деятельности, в свою очередь, создает иллюзию легкости ее
проектирования, конструирования, программирования и управления. И в
самом деле, в чем проблема? Поставил цель, предоставил средства,
задал результат, создал соответствующую социальную ситуацию
или контекст достижения цели, установил правила — нормы,
организовал сообщество, разделил обязанности между участниками,
внушил «обманы путеводные», пообещал вознаграждение — «за-
мотивировал», назвал организованное сообщество группой,
коллективом, орденом, партией, классом, «собором со всеми» — и
успех гарантирован. Конечно, для успеха нужен еще талантливый
режиссер, лидер, вождь, менеджер, секреты деятельности
которого, впрочем, остаются его секретами.
Иллюзия простоты усугубляется также представлением
участников подобного предприятия как безличных субъектов,
функционеров, которые не имеют собственного я, а являются органами
деятельности. Отсюда один шаг до бессубъектной деятельности
(это мотив Г.П. Щедровицкого), до «человеческого материала»,
«пушечного мяса» и т. п.
На такой «пустяк», как свободная деятельность, можно не
обращать внимания и забыть, что свободной, согласно Гегелю,
является такая деятельность, где имеется свобода в постановке цели, в
выборе средств ее достижения, в определении вида результата. Это
деятельность — творчество, в которой есть, между прочим, своя
суровая дисциплина и ответственность. Уменьшение степеней
свободы превращает свободную деятельность в работу, сведение их
до минимума — в тяжкую обязанность, в рабский труд. Когда-то
о будущем трудовой деятельности говорили как о свободной игре
духовных и физических сил. Не уверен, что сегодняшние
игротехники и проектировщики деятельности помнят об этом.
59 Там же. С. 115.
318


Только несвободная деятельность может быть объектом
проектирования, конструирования, программирования,
моделирования, организации. С такой оговоркой проведение
перечисленных процедур может быть вполне осмысленным, полезным, даже
необходимым. Но лучше о проектировании говорить более
осторожно и корректно. Например, проективная эргономика берет на
себя задачи участия в проектировании внешних средств
деятельности и в формировании внутренних, собственных (человеческих)
способов ее осуществления (В.П. Зинченко, В.М. Мунипов).
Если проект ассоциируется с прожектом, с утопией, то
формирование — с приданием формы тому, что у человека уже есть,
заложено в нем, с обретением идеальной формы60.
Я, конечно, нарисовал утрированную картинку, но не слишком.
Приходилось сталкиваться и с худшими вариантами, когда
административный восторг опережал знания о проектируемом,
программируемом, управляемом объекте. Не уверен, что деятельность — это
всегда мыследеятельность, но твердо знаю, что деятельность — это
жизнедеятельность, т.е. живая органическая система. А жизнь
упорно сопротивляется не только концептуализации, но и управлению,
проектированию. Любая органическая система сама создает
недостающие ей органы и отторгает искусственные, когда последние
навязаны ей и противоречат ее органике, ее внутренней форме.
С.Л. Франк отличал внешнюю организацию общественной жизни
от внутренней органичности. Он писал, что все органическое,
живое, живущее внутренним единством, не может быть организовано.
Единство и оформленность не извне налагаются на
раздробленность и бесформенность частей, а действуют в них самих, изнутри
пронизывая их и имманентно присутствуя в их внутренней жизни61.
Франк писал мягко. Б.Л. Пастернак, уже испытавший на себе
практику проектирования, выразился более жестко: «Переделка
жизни! Так могут рассуждать люди, хотя, может быть, и видавшие
виды, но ни разу не узнавшие жизни, не почувствовавшие ее духа,
души ее. Для них существование — это комок грубого не
облагороженного их прикосновением материала, нуждающегося в их
обработке. А материалом, веществом жизнь никогда не бывает.
Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее,
вечно переделывающее начало, она сама себя переделывает и
претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий»62.
60 Цукерман ГЛ. Идея рефлексивного развития как ценностное основание
психологии учебной деятельности // Первые чтения памяти В.В. Давыдова. Рига;
М., 1999.
61 Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992. С. 56
62 Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. М., 1989. С. 256.
319


Конечно, тоталитарные режимы накопили большой опыт
внешней организации и проектирования жизни и деятельности
народных масс и манипулирования их сознанием, но и они не
могли бы достичь успеха при полном игнорировании
сложившихся стереотипов внешнего поведения и внутренней ментальности
подопечных им этносов. Замечу, что эти режимы в СССР и в
Германии не имели серьезных претензий к психологическим
исследованиям (теориям) деятельности. Их агрессию вызывало
психологическое исследование сознания.
Уверен, что представления о внутренней форме
деятельности могут быть существенно обогащены уже сейчас на основе
имеющихся результатов исследования внутренней формы
слова, действия, образа, поступка, о которых шла речь выше. Я веду
к простому выводу. Если и будет предложена непротиворечивая
психологическая теория деятельности, то следует отдавать себе
ясный отчет, что это еще не вся психология. Оценивая задним
числом (что, естественно, легче) претензии деятельностного
подхода на создание общепсихологической теории, приходится
констатировать их чрезмерность: «до леса мое, лес мой и за
лесом тоже мое». Для того, чтобы утверждать подобное, нужно по
крайней мере войти в лес, выйти за пределы теории. Это, между
прочим, лучший способ ее сохранения, для чего есть вполне
основательный мотив. Опора на философскую категорию
деятельности помогла сохраниться психологии как науке, что само по
себе замечательно и удивительно. Сформировалось оригинальное
направление — психология действия, успехи которого в поисках
онтологии психического трудно переоценить. Хотя, конечно,
потери были, и немалые. Сейчас психология должна отдать долг и
«взять на сохранение» психологическую теорию деятельности,
разумеется, отпустив на свободу свое сознание, освободившись от
рабской зависимости от нее, т.е. от полной идентификации себя с
ней. И дело даже не только в том, что у нас нет другой — лучшей
теории, а в том, что она еще не исчерпала свой «понимательный»,
а не объяснительный потенциал. Хорошо бы ей лучше понять и
саму себя, посмотреть окрест себя, а иногда и вернуться вспять,
не только к Марксу или к Выготскому, но и к Гумбольдту, к
Фихте, к Шпету, к Бахтину... Мишель Фуко как-то сказал, что к
главному идешь пятясь... Рефлексия еще не окончилась.
320


Вместо заключения
Психологическая теория деятельности, несмотря на все
выдающиеся успехи, которые в ее рамках были достигнуты, одним из
своих следствий имела сужение пространства психологической
науки. Поясню, что я имею в виду. В 1999 году вышла солидная
книга, посвященная научной школе А.Н. Леонтьева. Ее
открывает статья В.Ф. Петренко, где весьма оптимистически
рассматривается место этой школы в семантическом пространстве мировой
психологической мысли 60—90-х годов XX века. Меня, как
представителя этой школы — ученика A.B. Запорожца, П.Я.
Гальперина, Б.В. Зейгарник, П.И. Зинченко, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурия,
Д.Б. Эльконина, — это, конечно, порадовало. Школа Леонтьева
занимает в этом пространстве вполне заметное место, имеет
достойный «оппонентный круг», в котором присутствуют знаковые
имена и научные школы. Но само пространство психологической
мысли оказывается ограниченным. Оно образовано тремя
факторами: (1) активность, произвольность субъекта деятельности ♦♦
реактивность психики; (2) ориентированность на исследования
личности ♦♦ ориентированность на исследования познавательных
процессов; (3) формализуемость «♦ неформализуемость.
Занять достойное место в таком пространстве — не так уж
мало. Но нельзя не сказать, что Г.Г. Шпет, С.Л. Франк, П.А.
Флоренский, М.М. Бахтин, А.Ф. Лосев выходят за рамки этого
пространства. Пространство психологической мысли Шпета — это
пространство понимания (а не объяснения) бытия и сознания,
души и духа, мысли о смысле. Советская психология была
вынуждена его покинуть, но слишком медленно мы в него
возвращаемся. Только вернувшись в него, можно будет сказать новое слово о
деятельности. В свете сказанного, подзаголовок к статье:
«воспоминания о будущем» может быть расшифрован следующим
образом: будущее отечественной психологии в значительной степени
лежит в замечательном прошлом российской нравственной
философии психологии.


Размышления о душе и ее воспитании
(Час Души)*
Вместе с естественным чувством благодарности за
приглашение позвольте сделать некоторые вступительные
замечания. Мне кажется, что проблеме воспитания души в
Японии уделяется больше внимания, чем в моей стране.
Это не комплимент, не дань вежливости гостя. Причина,
видимо, состоит в том, что в Японии прогресс и наука более
органично сочетаются с традицией и искусством. Так же органично
слиты материя и дух, природа и культура. Порой их вообще
трудно различить. Правда, японский философ Т. Имамичи пишет о
том, что японцы изменились внутренне под влиянием машин и
технологии: «Механическое окружение, технологическое
единообразие как новый способ коллективной идентификации — это
искусство уничтожения личностных характеристик, поскольку
ультрасовременные технологические аппараты управляются не
чьей-то личностью, а пальцами»1.
И все же на нашем собрании я больше получу, чем смогу дать.
Надеюсь, что мое сообщение представит для вас определенный
интерес, так как в нем я, помимо основного содержания, поде-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 2002. № 2. Настоящий текст
представляет собой расширенную версию доклада на Международном
симпозиуме «Духовность детства», состоявшемся в г. Мачида (Япония) 21-22 августа,
2001 года. Автор выражает искреннюю признательность Президенту Японской
ассоциации нравственного воспитания детей г-ну Ота Акио за многолетнее
сотрудничество.
1 Имамичи Т. Моральный кризис и метатехнические проблемы // Вопросы
философии. 1995. № 3. С. 82.
322


люсь своими впечатлениями о японском опыте воспитания души.
Иногда со стороны виднее.
Не иди по следам древних,
но ищи то, что искали они.
Кобо-дайси.
1. Воспитание души - вызов психологии
Воспитание души — вечная проблема. Каждое новое поколение
людей ищет свои пути ее решения. И то, что человечество все еще
существует, — лучшее свидетельство тому, что такие пути, в конце
концов, отыскиваются. Другое дело, осознание найденных путей.
Известно, что люди сначала научаются ходить, а потом
задумываются над тем, как им это удалось. Если задумываются?! Такова же
ситуация и с воспитанием души, с проблемой, которую мы
сегодня обсуждаем.
Психология не может похвастаться успехами в ее решении, так
как психологи почти 150 лет тому назад начали расчленять душу
на отдельные функции в целях их объективного изучения. Они
успешно продолжают это интересное занятие до сих пор.
Попытки собрать душу воедино редки и малоуспешны. «Сущее не
делится на разум без остатка» (В. Гёте) и измерить алгеброй гармонию
еще никому не удалось. До сих пор остается верной оценка
психологии, данная русским историком В.О. Ключевским в начале
XX века: раньше психология была наукой о душе, а теперь стала
наукой об ее отсутствии. Душа оказывается в остатке, по поводу
чего психология проявляет полное равнодушие, не испытывает
угрызений совести, ибо и она сама не страдает от избытка души.
Не развивая этот печальный историко-научный сюжет, скажу,
что я, как психолог, работающий в науке 50 лет, впервые, видимо,
как подарок к своему 70-летию, получил и принял предложение
выступить с докладом по моей прямой специальности. Должен
признаться, что это и самая трудная задача по сравнению с теми,
которые мне приходилось решать до этого. Если бы мне удалось
ее решить, что весьма сомнительно, я мог бы вслед за Катсусико
Хокусаи повторить слова, написанные в его знаменитом
Завещании: Все, что я сделал до 70 лет, не стоит считать. Тема
«Воспитание души» может рассматриваться как вызов всей академической
психологии, который она, возможно, примет, достигнув
соответствующего духовного возраста. Или последует примеру
философов, уже начавших возвращать душу в свой дискурс о бытии и
сознании, о познании и деятельности. Ф.Т. Михайлов интересно
323


размышляет об основании единства всех сил души, участвующих
в осознании Бытия, о том, что разделяет и объединяет в людях
интуицию, воображение, интеллект, высшие эмоции и аффекты,
нравственное чувство и волю2.
Для обсуждаемой темы существенно, хотя и спорно, что с
точки зрения романтического философа (есть такие в России!)
главной силой души является фантазия. Я думаю, что память имеет
на это не меньше прав. Августин называл три способности души:
Память, Рассудок и Волю.
Память души отличается от исторической памяти. Первая не
столько хронологична, сколько структурна, синхронистична. Это
память — традиция, которая, конечно, не вечна, но она меняется,
подвергается реконструкциям и разрушениям существенно
медленнее, чем историческая память. Л. Скаккабароцци приводит
определение традиции, данное К. Родольфо: «Это то, что может, никогда
и не происходило, но могло бы быть и может еще случиться в
будущем», и следующим образом комментирует его. «История и
традиция при том, что эти два понятия могут показаться синонимами и
иметь общий предмет интереса (т.е. прошлое), — при более
глубоком изучении обнаруживают абсолютно противоположный смысл.
Традиция, в отличие от истории, указывает на будущее, о чем
свидетельствует и латинская этимология (traditio от tradere — передавать).
А что можно передать, если прошлое разрушено?»3. И
действительно, история нередко деформирует не только свое собственное
прошлое, но и традицию, деформирует и душу. А душа, часто из
последних сил, сопротивляется истории, претерпевает и преодолевает
ее. И все же истории ни прошлой, ни, надеюсь, будущей не удается
разрушить душу или исковеркать ее окончательно, хотя она порой
прилагает к этому огромные усилия, пытаясь создать, например,
«нового человека». Именно в этом смысле душа есть чудо. В
каждом новом поколении людей душа возрождается, так как в каждом
из них всегда находятся «хранители очага», испытывающие любовь
к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Благодаря таким
людям, обладающим скромной и неодолимой душой, а вовсе не
школьной истории, не прерывается связь времен.
Приведенные размышления об истории и традиции имеют
самое непосредственное отношение к психологии. Психика и
сознание, может быть, не всегда культурны, но наверняка
историчны. Душа более устойчива и ее память менее подвержена
2 Михаилов Ф. Т. Фантазия - главная сила души человека // Э.В. Ильенков.
Личность и творчество. М., 1999. С. 34.
3 Скаккабароцци Л. О Михаиле Гефтере или об агонии историзма // Век XX и
мир. 1966. №2. С. 213.
324


историческим влияниям, благодаря чему эстафета человечности
передается через самые глухие и мрачные исторические эпохи.
В отличие от памяти души, история, как известно, учит только
тому, что она ничему не учит. К тому же история слишком часто
лжива, ибо «история — это история выживших» (Эм. Левинас).
Ироничный М.Я. Гефтер приравнял постулат лживости после-
христианской истории к общей теории относительности.
История, при всей своей лживости, кокетничает тем, что она не знает
сослагательного наклонения. Традиция не стесняется говорить о
том, каким могло бы быть будущее, если бы ею не пренебрегли.
Я не хочу сказать, что душа принадлежит к натуральным
феноменам в смысле феноменов натуральной психики в культурно-
исторической психологии в варианте Л.С. Выготского. Речь идет
о том, что душа, в отличие от психики и сознания, всечеловечна,
внеисторична, если угодно, архетипична. В ее эмоциональной
памяти хранятся общечеловеческие, внеисторические ценности и
смыслы. Другими словами, душа причастна к абсолютному, к
истине. Она не столько развивается, сколько раскрывается, для чего
могут иметься более или менее благоприятные условия, о которых
разговор будет далее. Сейчас лишь скажу, что важнейшим
посредником между душой и абсолютным является искусство, не только
понимающее, но и создающее язык души. Ты, память муз, всего
причина. Бурный сократовский анамнезис (припоминание) есть
возвращение не к истории, а к истокам, благодаря чему,
например, поэты провидят будущее.
Психологию, конечно, можно и нужно укорять по поводу
отказа от изучения души. Она виновна, но заслуживает
снисхождения, которого, впрочем, не ищет. Раскрыть механизм чудесного,
взять приступом абсолютное еще никому не удавалось (не только
в области психологии). Приблизиться к пониманию души пока
удается лишь литературе и искусству. Возможно, это удастся и
науке, если она извлечет накопленный ими опыт.
2. Искусство - символический язык души
Значительно большую (по сравнению с психологией) помощь в
обсуждении проблемы воспитания души может оказать
искусство. Хотя искусство не утруждает себя доказательствами, но в
том, что касается души, смысла в нем больше, чем в науке. С него
и начну, а затем обращусь к психологии. Несмотря на суровую
критику, которой психология была подвергнута выше, игнориро-
325


вать ее достижения не разумно. Размышления о душе без
психологии столь же ущербны, как и психология без души.
Возьмем в качестве примера малую и бесконечно богатую
смыслом форму хайку Мацуо Басе:
Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине.
Не могу удержаться, чтобы не привести в параллель хайку Басе
стихотворение, написанное семнадцатилетним Осипом
Мандельштамом в 1908 году:
Звук осторожный и глухой
Плода, сорвавшегося с древа,
Среди немолчного напева
Глубокой тишины лесной...
Та же малая и бесконечно богатая смыслом форма. Мне трудно
сравнивать эстетическую выразительность обеих форм, но смысл
их удивительно близок. С Басе и Мандельштамом перекликался
Борис Пастернак, смотревший на пруд в саду как на явленную
тайну и слышавший как шепнет яблони прибой (1912, 1928). Марина
Цветаева в двух строчках, адресованных Блоку, с помощью того
же всплеска в тишине выразила, казалось бы, нечто совершенно
конкретное:
Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут. (1916)
Но за этим конкретным для Цветаевой скрывалось огромное
содержание, которое она выражала в 16 стихотворениях, а потом
и в прозе, посвященной Александру Блоку. Цепь подобных
поэтических ассоциаций может быть бесконечной. За двумя
строчками Анны Ахматовой скрывается не только Александр Блок, но и
Петербург, которые в ее сознании символизируют друг друга:
Он прав — опять фонарь, аптека,
Нева, безмолвие, гранит... (1946)
А. Ахматова верно заметила:
... может быть, поэзия сама -
326


Одна великолепная цитата.
Именно это я старался продемонстрировать приведенной
выше перекличкой замечательных поэтов, постепенно переходя
от старого пруда Басе к старому, великолепному, сегодня почти
неправдоподобному Петербургу Блока и Ахматовой.
Вернемся к хайку Басе. Поэт знал, что в этом семнадцати-
сложном стихотворении его духовный опыт приобрел
совершенную форму выражения. Форма, действительно, изящна, проста
и естественна. Она подчинена эстетическим принципам поэта.
Главные из них: изящная простота, ассоциативное сознание
гармонии прекрасного, глубина проникновения в беспредельность
мира, недосказанность, а, возможно, сверх-сказанность,
обеспечивающая свободу понимания и интерпретации. Его
творчество — результат одухотворенного истинного созерцания,
которое, — согласно Канту, — производит «чувственные понятия»,
а, — согласно Гегелю, — схватывает субстанцию предмета во всей
ее полноте*. Подобное возможно, так как высшие формы
созерцания обеспечиваются действием силы продуктивного воображения
и творческой фантазии. Гёте называл такой вид творчества
«созерцательной способностью суждения», благодаря которой человек в
единичном явлении может увидеть всеобщее. Результат
созерцания — образ — видение есть нечто большее, чем простое
восприятие. Молодой, еще наивный О. Мандельштам в 1911 году даже
оптимистически заявил: Обман в видении немыслим. Для такой веры
имеются основания, так как слишком многое из провидческого в
искусстве подтверждалось. Видение носит преимущественно
чувственный характер и выливается в произведение искусства.
В приведенном хайку Басе японская душа узнает философию
поэта, его одиночество, суровое душевное спокойствие и многое
другое. Вот что, например, увидел в нем Акутагава Рюноскэ:
«Лягушка, прыгнувшая в старый пруд в саду, разбила столетнюю
печаль. Но лягушка, выпрыгнувшая из старого пруда, может быть
наделена столетней печалью». Разумеется, не только в хайку, но и
в других произведениях искусства наблюдается неожиданное
сочетание, точнее, столкновение разных образов, рождающее новый
смысл, способствующее возникновению озарения, мгновенной
вспышки сознания читателя. В свое время С. Эйзенштейн
обратил внимание на то, что подобное наблюдается в сложносостав-
ных японских иероглифах. При столкновении образов рождается
camopUy похожее на «распустившийся цветок ума». И этот цветок
4 Гегель Г.В.Ф. Философия духа // Гегель Г.В.Ф. Сочинения. Т. 3. М.; Л., 1956. С. 251.
327


оказывается не внутри, а снаружи. Об этом же писал О.
Мандельштам: Что делать, самый нежный ум весь помещается снаружи.
Казалось бы, простой факт Басе превращает в обобщенный
образ, в символ, который остается, впрочем, вполне
реалистическим. Басе умел как бы войти в предмет и выразить свое
видение предмета изнутри с гениальным лаконизмом. Поэт, —
говорил Басе, — должен стать сосной, в которую входит человеческое
сердце. Такое видение изнутри и есть сатори. Достижение
озарения — сатори это — большой труд.
...И как хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг —
И вдруг дуговая растяжка
Звучит в бормотаньях моих.
О. Мандельштам. Восьмистишия. № 2. 1933— 1934.
Дуговая растяжка, слышимая в бормотаньях поэта, сродни
вспышке молнии, которая и порождает, и освещает
совершенную форму. И хотя последняя внешне проста, за ней
скрывается глубочайшее внутреннее содержание. Поэтический прозаик
М.М. Пришвин писал, что «моя задача показать в природе
прекрасные стороны человеческой души». Выражаясь словами
В. В. Кандинского, художник облекает в формы природы душевные
состояния или настроения. Поэтому подлинное произведение
искусства создается на языке души! В. Хлебников сказал: черти
не мелом, а любовью! По словам И. Бродского, сбывшаяся душа
приводит в движение душу оформляющуюся. Трудность
осмысления задачи воспитания души состоит в том, что
оформившаяся душа приводит в движение душу оформляющуюся не прямо, а
каким-то таинственным косвенным, гибким путем. И делает она
это, конечно, не только посредством произведения искусства,
но и посредством слова, жеста, собственного живого движения,
улавливаемого другой душой. Значит, душа выявляется во
взаимоотношениях между людьми. Возможно, она и располагается
между ними. Порой души сливаются воедино. Чтобы такое
произошло, необходим совершенно особый тип общения, в котором нет
места самоутверждению партнеров. У них должна быть
выработана доминанта (пристальное внимание) на лицо другого человека.
Это, — согласно A.A. Ухтомскому, — не эмпирическое общение,
а сосредоточенное собеседование с другим лицом, следствием
которого является сочувственное понимание, проникающее до
глубины души. Условием такого собеседования, как и всякого
обучения и воспитания, должен быть союз души и глагола (М. Цветаева).
328


В русском языке глагол — это и слово и действие, о чем говорит и
знаменитое, пушкинское: глаголом жечь сердца людей. Такое
возможно благодаря «гулким душам русских глаголов» (В. Набоков).
Поэзия, как и искусство в целом, символичны. А живой
символ также имеет простую внешнюю форму и безграничное
внутреннее содержание. Например, для раскрытия внутреннего
содержания христианского символа креста не хватило 2000 лет, на
протяжении которых это пытаются сделать все виды
христианского искусства. Это не должно удивлять, так как крест — символ
человека, распятого на собственном образе, символ его
страданий, смерти, воскресения, вечной жизни, любви {«Слишком
многим руки для объятья / Ты раскинешь по концам креста» — Б.
Пастернак) и много другого. Символ одновременно материален и
идеален. Он сам вещь и идея, и потому только через него вещь
может стать идеей, а идея вещью. В символе фиксированы все три
цвета времени: прошлое, настоящее и будущее, поэтому в нем
заключены не только образ и идея времени, но и представление о
вечности. Символ допускает свободу понимания и
интерпретации, и всегда, как и произведение искусства, символ полностью
невыразим в понятиях и недосказан. Символ, в отличие от
понятия, несет в себе не столько значения, сколько смыслы. Он
обладает также эйдетической энергией. Подобными свойствами
обладает и произведение искусства, и сам человек! Об энергийности
образов искусства замечательно сказал О. Мандельштам: наши
классики — это пороховой погреб, который еще не взорвался.
Подлинное произведение искусства замечательно тем, что в
нем присутствует душа художника, вложенная им при его
создании. И. Бродский даже называл стихотворения фотографиями
души, по которым можно проследить не только стилистическое
развитие, но и развитие души самого поэта. Такие «фотографии»
становятся доступными читателю. Поэт ожидает этого.
Прислушаемся вновь к Мандельштаму, у которого за внешней иронией
скрывается желание быть прочитанным и понятым:
И может быть, в эту минуту
Меня на турецкий язык
Японец какой переводит
И в самую душу проник. (1933)
Всматриваясь в душу поэта, читатель может заинтересоваться
не только его душой, но и своей собственной. Напомню У. Блей-
ка, который говорил, что поэзия учит тому, чтобы обращать глаза
внутрь самого себя, вглядываться в собственную душу.
329


3. Душа - дар моего духа другому человеку
Платон характеризовал каждый истинный акт большого
искусства как предельную сосредоточенность, сведение в одной
точке всех сил ума, воображения, памяти, чувства и воли. Подобная
сосредоточенность описывается в таких терминах, как
вдохновение, одержимость, неистовство. Главное свойство истинного
искусства, — согласно Платону, Л.Н. Толстому, Ж. Гюйо, —
состоит в способности его произведений притягивать (как магнит),
захватывать, заражать и заряжать людей вложенными в эти
произведения чувствами и энергией. В подобных описаниях весьма
точно характеризуются внешняя картина воздействия искусства
на человека.
В.В. Кандинский сделал следующий шаг. Он утверждал, что
всякое произведение искусства есть дитя своего времени, часто
оно и мать наших чувств: «Истинное произведение искусства
возникает таинственным, загадочным, мистическим образом
"из художника". Отделившись от него, оно получает
самостоятельную жизнь, становится личностью, самостоятельным,
духовно дышащим субъектом, ведущим также и материальную
жизнь; оно является существом <...> оно, как каждое
существо, обладает дальнейшими созидательными, активными
силами. Оно живет, действует и участвует в созидании духовной
атмосферы...»5. Духовная атмосфера, в свою очередь,
необходима для созревания и очеловечивания чувств. Кандинскому
вторил A.A. Ухтомский: песни Петрарки и Данте стали
определителями поведения для дальнейшего человечества. В этом же духе
размышлял и Л.С. Выготский. Он также считал, что
аффективно-смысловые образования человеческого сознания
существуют объективно вне каждого отдельного человека в виде
произведений искусства или в виде каких-либо других материальных
творений людей. Он подчеркивал, что эти формы существуют
раньше, чем индивидуальные аффективно-смысловые
образования. Л.С. Выготский, Д.Б. Эльконин, Б.Д. Эльконин
называют эти объективные аффективно-смысловые образования,
существующие до и вне развивающегося индивида, идеальной
формой, которая усваивается и субъективируется в процессе
индивидуального развития, становится реальной формой
психики и сознания индивида.
Таким образом, мало кто сомневается, что искусство — одно из
важнейших средств воспитания души, поскольку в нем эстетиче-
5 Кандинский В. В. О духовном в искусстве. М., 1992. С. 99.
330


скими средствами выражается духовный и этический опыт
человечества. Искусство — это до-теоретическая этика — этика в
действии, а не в назидании. Искусство практически вводит человека
в мир человеческих ценностей, чего, к сожалению, нельзя сказать
о науке. Не просто восприятие, а активное восприятие и
созерцание произведений искусства есть начало духовной практики. Мой
учитель — детский психолог A.B. Запорожец так описывал
эволюцию поведения детей-дошкольников в театре: со-присутствие,
сочувственное со-действие, со-чувствие, со-переживание. В
итоге со-присутствие превращается в симпатическое со-участие или
в со-причастие, из которых может вырасти со-мыслие и
эстетическое отношение к происходящему на сцене. Все эти стадии,
благодаря детской непосредственности, отчетливо наблюдаемы.
Обратимся к вопросу о механизмах влияния искусства на
человеческую душу.
Конечно, перед обсуждением этой вечной проблемы
следовало бы дать определение души. Но у меня достаточно
скромности (и чувства юмора!), чтобы этого не делать ни в русской, ни
в японской аудитории. Ограничусь очевидным: «Душа — это дар
моего духа другому человеку» (М.М. Бахтин). Хорошо, когда у
дарителя есть что и кому дарить. А между тем младенцы
практически с рождения взыскуют (жаждут) общения с человеческой
душой. Это хорошо иллюстрирует исследование Ф. Салапате-
ка, сравнившего траектории движения глаз младенцев одного и
двух-месячного возраста, регистрировавшихся при
рассматривании человеческого лица. Если младенец месячного возраста
смотрит на лицо как парикмахер, двигаясь по его внешним
контурам, то всего лишь через месяц фиксации его глаз
сосредоточены преимущественно на глазах и губах взрослого. Он смотрит
в глаза как в зеркало человеческой души и, возможно, пытается
найти в них свое отражение. Это не просто пассивное
наблюдение. По многочисленным данным разных авторов, первая чело-
веческая улыбка появляется у младенцев на 21 день от роду.
Думаю, что это благодарный отклик на душевное расположение
взрослого. К большому сожалению, последнее не всегда
встречается.
Мифотворческая фантазия Платона породила замечательный
образ души, которую он уподобил соединенной силе окрыленной
пары коней и возничего. Возничий — разум; добрый конь —
волевой порыв; дурной конь — аффект (страсть). Если какой-либо из
атрибутов души отсутствует, душа оказывается ущербной.
Например, Л.Н. Толстой писал, что полководцы лишены самых лучших
человеческих качеств — любви, поэзии, нежности, философского
331


пытливого сомнения. Наличие всех трех атрибутов души: разума,
чувства и воли не гарантирует ее богатства. Глубокий ум, высокий
талант, замечательное профессиональное мастерство могут быть
отравлены завистью, гордыней, которые опустошают душу,
убивают дух. Может быть, платоновской соединенной силе не хватает
крыльев?! Подобное объяснение красиво, но его трудно принять в
качестве определения. Но из него следует, что душу нельзя свести
к познанию, чувству и воле. Душа — это таинственный избыток
познания, чувства и воли, без которого невозможно их
полноценное развитие. Напомню язвительное замечание Б. Пастернака:
талантов много — духа нет.
4. Духовный организм и его функциональные органы
Русский мыслитель A.A. Ухтомский в начале XX века
сформулировал дерзкий замысел: познать анатомию и физиологию
человеческого духа. Ему принадлежит идея функциональных (не
анатомических!) органов индивида и его духовного организма.
Согласно A.A. Ухтомскому, функциональный орган — это всякое
временное сочетание сил, способное осуществить определенное
достижение. (Еще раз вспомним соединенную силу в метафоре
души Платона.) Такими органами являются движение, действие,
образ мира, психологическое воспоминание, состояния
человека, например, сон, бодрствование, аффект, даже личность.
В своей совокупности они и составляют (строят!) духовный
организм. Значит, по мысли Ухтомского духовный организм это
есть энергийная проекция человека (сочетание сил). Разумеется,
функциональные органы существуют виртуально и наблюдаемы
лишь в исполнении, т.е. в действии, в поступке. Виртуальность
их бытия прекрасно выразил О. Мандельштам в стихотворении
«Автопортрет»
В закрытьи глаз, в покое рук
Тайник движенья непочатый. (1914)
Виртуальность, в смысле A.A. Ухтомского, или тайник, в
смысле О. Мандельштама, есть недеяние, представляющее собой
активный покой, зазор длящегося опыта, своего рода точки
развития и роста, т.е. — внутреннее деяние. Из таких точек (периодов,
пауз, зазоров) произрастают внешние деяния и действия, они в
них же и возвращаются. Возможно, это близко к тому, что в дао-
332


сизме называется «возвращением к истокам», а в европейской
культуре — рефлексией.
Убедительную иллюстрацию наличия функциональных
органов я встретил у русского писателя — В.В. Набокова. Он,
проживший большую часть жизни вне России, так описывал память
эмигрантов: «...память о России у людей пожилых, застрявших
за границей собственной жизни, превращается либо в
необыкновенно сильно развитый орган, работающий постоянно и своей
секрецией возмещающий все исторические убытки, либо в
раковую опухоль души, мешающую дышать, спать, общаться с
беспечными иностранцами...». На эту же тему у В. Набокова встречается
почти сюрреалистическое описание состояния повышенной
восприимчивости, которая преображала все существо (описываемого
персонажа) в одно огромное око, вращавшееся в глазнице мира.
Это похоже на полностью отделившийся от героя гоголевский
Нос. Наконец, Набоков использует еще одну не слишком
эстетическую метафору: ум — желудок души, то есть тот же орган.
Совершенствование функциональных органов не знает отчетливых
границ. И. Бродский говорил: Взгляд острей, нем игла. Спиноза
был прав: «То, к чему способно человеческое тело, никто еще не
определил».
Дм. Пригов в книге «Только моя Япония» пишет, что ему для
восприятия Японии пришлось отращивать новые временные
росточки чувствительности, экзистенциальные щупальца, чтобы
присосаться к новой, полюбившейся ему культуре. Говоря
словами О. Мандельштама, индивида к созданию новых органов влечет
стесненная свобода одушевляющего недостатка. Близок по смыслу
прозаический термин Жоржа Батая: «избыток недостатка» —
непременное свойство человеческого существа. Избыток
недостатка есть неутолимость «тела» человеческих желаний, в том числе
и духовных: духовной жаждою томим! Конечно, для того чтобы
уменьшить избыток недостатка, необходимо иметь избыток
возможностей и обладать энергией преодоления (уменьшения
асимметрии между избытком недостатка и избытком возможностей).
Благодаря такой энергии, человек строит новые органы и
функции, «душой и сознанием намеченные» (И.Г. Фихте). Замечание
философа очень точно, в нем подчеркивается наличие разницы
между функциональным органом и душой. Первые можно
сформировать. Альбрехт Дюрер, например, говорил, что у художника,
после усвоения правил и мер в работе, в глазу должен появиться
циркуль и угольник, а в руках — рассудительность и навык. Они
могут оказаться и вне души. Душа — это иное. Она не
формируется извне, по заказу, а выявляется, раскрывается, приводится
333


в движение, оформляется или... закрывается, освобождается от
внешних влияний.
Оставлю в стороне вопрос о принадлежности функциональных
органов. Не столь важно, принадлежат ли они индивиду или его
душе. Главное, что они составляют духовный организм,
увеличивают силы и способности души.
Формирование функциональных органов — трудная задача.
Приведу суждение об этом русского актера Михаила Чехова: «Как
чужого, я должен учиться себя наблюдать и рассматривать тело
свое, как чужое, как инструмент. Пока я не знаю тело свое, как
чужое, оно мной управляет на сцене, а не я им.
То же и с голосом. То же и со словом. <...> Пусть узнает актер,
что тело его, его голос и мимика, слово его, все это в целом — его
инструмент. Пусть он слушает голос свой со стороны, и тогда он
узнает его и им овладеет; пусть он внимательно смотрит со
стороны на себя, и он овладеет своими движениями; пусть
произносит (и слушает) слово, как музыку, — он научит себя говорить.
Пусть наслаждается легким движением руки, корпуса, ног, пусть
движения "бесцельные" сделаются радостью творческой. Пусть
оценит, полюбит движение как таковое. Он поймет, что движения,
как буквы, как люди, бывают различны и носят в себе и особый
характер, и силу, и мягкость, вдумчивость, действенность, могут
выразить и симпатию и антипатию — и все это без головного,
мертвящего смысла, но все из себя, то есть движение как вдумчивость
или движение как антипатия или симпатия. Пусть полюбит не тело
свое, но движение, которое он совершает при помощи тела,
ставшего инструментом и объективным орудием для совершения
движений. Это пробудит в актере способность играть все всем телом».
Близкие по смыслу описания преобразования, претворения
движений встречаются у режиссеров В.Э. Мейерхольда, А.Я.
Таирова, Л.С. Курбаса и у ученых ГГ. Шпета, H.A. Бернштейна,
A.B. Запорожца. Живое движение в результате подобных
преобразований достигает такой степени одухотворенности и
совершенства, что их телесная биомеханика как бы исчезает. Например, в
балете остается пушкинский Душой исполненный полет.
Сказанное Михаилом Чеховым относится к актеру. Но
аналогичные требования нужно предъявить и к зрителям. Эстетическое
восприятие — это тоже функциональный орган, который должен
сформироваться в том числе и для того, чтобы уметь читать движения
актера. Глаз телесный должен стать глазом духовным или оком души.
То же происходит и с восприятием музыки и других форм искусства.
Не давая определения души, зафиксирую, что душа и дух есть
реальность. Они не менее объективны, чем так называемое объек-
334


тивное, например, материя (в философском смысле). Подобное
утверждение было бы смешно, если бы не было так грустно. Как
говорилось ранее, психология в свое время пожертвовала душой ради
объективности, как тогда казалось, своей субъективной науки.
Функциональные органы, — согласно A.A. Ухтомскому, — это
не механизмы первичной конструкции. Они представляют собой
новообразования, возникающие в жизни, деятельности индивида,
в процессе его развития и обучения. Понятие «новообразование»
широко использовали многие философы и психологи, в том
числе Л.С. Выгодский, A.B. Запорожец, А.Н. Леонтьев. Дж. Келли
назвал их персональными конструктами. Но все перечисленные
ученые, характеризуя функциональные свойства
новообразований, не замечали их энергийную природу и суть, о которой
писал A.A. Ухтомский, хотя и понимали, что их создание — главный
признак развития человека.
5. Внешние и внутренние формы психического
Обращу внимание на то, что физиолог A.A. Ухтомский не
помещал функциональные органы ни в тайны мозга, ни в глубины
бессознательного. Он вообще не использовал дихотомию
внешнего и внутреннего, ставшую привычной для психологии.
Кажется естественным отождествлять внешнее с видимым, внутреннее
с невидимым и на этом основании считать действие внешним, а
образ или сознание внутренним.
Психологи, да и не только они, не прислушивались к завету
Гете:
Что — внутри, во внешнем сыщешь;
Что — вовне, внутри отыщешь. (Эпиррема)
Понятно, что требование наблюдаемости к функциональным
органам, имеющим энергийную природу, существующим
виртуально, является избыточным. Если воспользоваться
традиционной дихотомией внешнего и внутреннего, то функциональные
органы следовало бы поместить в пространстве «между» — между
внешним и внутренним. Именно благодаря своему
пограничному положению такие, например, органы индивида, как движение,
действие, образ, слово имеют и свое внешнее, и свое внутреннее.
В этом можно разбираться бесконечно, если не определить или не
уточнить расплывчатые понятия внешнего и внутреннего. В куль-
335


туре это, не без влияния Гете, было сделано В. Гумбольдтом.
Гумбольдт ввел понятия внешней и внутренней формы и использовал
их для характеристики человека, произведения искусства и языка.
Акутагава говорил, что посредственное произведение, даже
внешне монументальное, похоже на комнату без окон. Из нее нельзя
выглянуть в жизнь. Но в нее нельзя и проникнуть снаружи. Такое
произведение лишено внутренней формы, или она темна. Если
необходим образ, то внутреннюю форму можно представить как
тончайший мир, как сущность, что невидимо присутствует, как
то, что греки называли «эйдосом», а китайцы — «ли». Не излагая
учения Гумбольдта о внешней и внутренней формах, развитого в
России ГГ. Шпетом, проиллюстрирую возможность его
применения к функциональным органам — новообразованиям.
Действие индивида может рассматриваться как внешняя форма,
имеющая в качестве внутренней формы образ ситуации, в которой
оно осуществляется, и образ действия. Во внутреннюю форму
действия может входить и слово. В свою очередь, образ мира,
рассматриваемый как внешняя форма, может содержать в своей
внутренней форме действие, с помощью которого он строился, и слово.
Наконец, слово, рассматриваемое как внешняя форма, может
содержать в своей внутренней форме действие и образ. Во всех
перечисленных случаях внутренняя форма оказывалась виртуальной,
а форма внешняя — вполне реальной. Легко заметить, что слово,
действие, образ выступают то в роли внутренней формы, то в роли
внешней формы, что позволяет сделать общий вывод об
обратимости внешних и внутренних форм. Невидимая внутренняя форма
превращается в видимую, а последняя, в свою очередь, становится
невидимой. Нечто подобное происходит с действием и страстью, с
мыслью и словом. Аналогом внутренней формы у В.В.
Кандинского является внутренняя необходимость, у А. Эйнштейна —
внутреннее оправдание, которое до конца не рационализируется.
Осталось сказать, что действие, образ, слово, чувство, мысль,
воля, то есть все то, что объединяется понятиями «психические
процессы» или «психические акты», представляют собой живые
формы. А раз живые, то, следовательно, активные,
содержательные, незавершенные, беспокойные... Как душа!
Каждая из них не является «чистой культурой». Одна форма
содержит в себе другие. Работает принцип: «Все в одном, одно
во всем», что не мешает их относительно автономному
существованию. Последнее возникает благодаря развитию живых форм.
Например, за деянием возможен активный покой, недеяние,
которое не является пустым. Оно может быть занято созерцанием
настоящего, погружением в себя, переживанием и осмыслением
336


прошлого, рождением представлений о будущем. Для Фихте
созерцание было синонимом деятельности.
Если отвлечься от относительно автономного существования
некоторых живых форм, то взаимодействие внешних и
внутренних форм можно наглядно представить с помощью ленты
Мёбиуса. Вообразим, что движение — внешняя форма действия — это
свойство лицевой поверхности ленты Мёбиуса, а страсть, образ
действия — внутренние формы действия — это свойство ее
изнанки. Но лента Мёбиуса — это скручиваемая, переворачиваемая
поверхность, где внешнее по мере продвижения по ней
оказывается внутренним, а внутреннее — внешним. Этот образ, наглядно
представленный в картине К. Хокусаи «Бочар» и в картине Эше-
ра «Кожура апельсина», облегчает понимание жизни целостных
форм, каждая из которых представляет собой множественное
гетерогенное новообразование, каким и является функциональный
орган индивида. В нем скрытое и явное, взаимодополняясь,
образуют одно целое. Гетерогенность новообразований
зафиксирована во множестве поэтических метафор: «умное делание», «око
души», «поэтические органы чувств», «органы чувств-теоретики»,
«живописное соображение», «разумный глаз», «глазастый разум»,
«зрячих пальцев стыд» и т. п.
Этот длинный экскурс в психологию вызван тем, что
психологические акты, о природе и некоторых свойствах которых шла речь
выше, единосущны с душой. Их развитие увеличивает идеальное
тело души, расширяет и наполняет ее внутреннее пространство.
В свою очередь, благоприятное состояние души, полной чувств,
можно рассматривать как таинственное условие, контекст и
источник развития функциональных органов — новообразований.
То, что говорилось о внутренних и внешних формах в контексте
психологии, относится и к человеку в целом. Человек, как и
произведение искусства, как символ, как любой психический акт
также имеет внешнюю и внутреннюю формы. Сказанное о человеке
не претендует на оригинальность. Русский философ H.A. Бердяев
в начале XX века уподоблял человека символу. А.Ф. Лосев усилил
и уточнил это положение. Личность, по Лосеву, — это миф, то есть
вещественная, телесная осуществленность символа.
Осуществленное — значит добытое трудом, в деятельности. Тогда же русский
философ П.А. Флоренский говорил о том, что человек — это не
факт, а акт. Притом, акт незавершенный, что прекрасно
иллюстрируется упомянутым выше Завещанием Хокусаи, где он наметил
перспективу ближайшего и бесконечного развития своих живописных
способностей: «...в 90 лет я проникну в тайну вещей, к 100 годам
я сделаюсь прямо чудом, а когда мне будет 110 лет, каждая точка,
337


каждая линия — все будет живым»6. Избыток видения, которого в
неустанном труде добивался художник, есть почка, где, по словам
М.М. Бахтина, дремлет форма и откуда она и развивается как
цветок. Но чтобы эта почка действительно развернулась цветком
завершающей формы, необходимо, чтобы избыток моего видения
восполнял кругозор созерцаемого другого человека, не теряя его
своеобразия7. Таким образом, в акте творчества подразумевается
вчувствование в другого человека, скрытый диалог с ним и
восполнение кругозора другого своим избыточным видением. И вместе с
этим — развитие своего собственного видения. Дм. Пригов пишет,
что «у японцев сохранилось еще архаическое чувство и
привычка визуальной созерцательности, когда длительность наблюдения
входила в состав эстетики производства красоты и ее восприятия.
Считалось, что вообще-то истинное значение предмета и явления
не может быть постигнуто созерцательным опытом одного
поколения. Только разглядываемая в течение столетий и наделяемая через
то многими, стягивающимися в один узел смыслами и значениями,
вещь открывается в какой-то, возможной в данном мире полноте»8.
Хорошо бы такое «архаическое чувство» восстановилось у
европейцев, если оно у них когда-то было (?!) Молчаливое созерцание — это
род медитации, иногда светлой, иногда печальной, а иногда и той и
другой вместе: печаль моя светла. Оно, как и всякое переживание,
представляет собой работу (ср.: 3. Фрейд — «работа печали»),
направленную на создание смыслов и значений9. Они не всегда могут
быть вербализованы, в том числе и потому, что слово нередко
убивает впечатление и порождаемые им смыслы. По мере накопления
опыта созерцания душа как бы впадает в понимание, порождает
«невербальное внутреннее слово» (выражение М.К. Мамардашви-
ли), в котором фиксируются неотрефлексированные смыслы. Это и
есть то, что превосходно выразил О. Мандельштам:
Быть может, прежде губ уже родился шепот,
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.
(Восьмистишия. № 7. 1933- 1934)
Приводя строчки поэта о шепоте раньше губ, я вовсе не хочу
сказать, что созерцание — медитация — переживание, равно как и
6 Денике Б. П. Японская цветная гравюра. М., 1936. С. 123.
7 Бахтин М.М. Работы 20-х годов. Киев, 1994. С. 106-107.
8 Пригов ДА. Только моя Япония. М., 2000. С. 170-171.
9 См.: Василюк Ф.Е. Психология переживания. М., 1984.
338


формы искусства, побуждающие душу вновь впадать в эти
состояния, — вовсе не рефлексивны или дорефлексивны. Возможно,
что они представляют собой высшие формы рефлексии, которые
сродни озарению, сатори, инсайту. Хотя они не столь
очевидны, как, например, в танка. Пятистишия танка как ведущий жанр
японской поэзии возникли лет на 1000 раньше хайку. В них
рефлексия или «отсылка к рефлексии» даны более эксплицитно. А у
Исикава Такубоку (конец XIX — начало XX века) побуждение к
рефлексии выражено уже очень отчетливо:
Застыли палочки в руке
И вдруг подумал я с испугом:
О, неужели, наконец,
К порядкам, заведенным в мире,
Я тоже исподволь привык?
Или:
Бывают такие мысли:
Как будто на белый прозрачный мрамор
Льется весенний свет -
Возможно, порожденные многими поколениями созерцателей
значения и смыслы стягиваются в один узел, а возможно, наряду
с этим образуют невидимую смысловую ауру, которая подобно
облакам окутывает, например, Фудзияму, создает вокруг нее духовную
атмосферу. Подобное предположение с точки зрения современной
психологии восприятия не может считаться ни строго доказанным,
ни фантастическим. В его пользу говорит то, что образы
реальности, равно как и визуализированные образы,
образы-представления и образы-воображения, всегда как бы выносятся наружу,
локализуются во внешнем пространстве. Возможно, они оставляют
в этом пространстве свои следы, которые, накапливаясь, создают
духовную ауру или духовную атмосферу. Представим себе, что речь
идет о восприятии Фудзиямы многими поколениями японцев. Как
будто бы об этой ситуации написал Мих. Кузьмин:
Но взгляд очей раскосых
На ней запечатлен.
В «Путешествии в Армению» О. Мандельштам пишет: «я в себе
выработал шестое — "араратское" чувство: чувство притяжения
горой». Такое шестое чувство притяжения Фудзиямой издавна
339


выработали в себе японцы, и она стала соприродной им (или они
ей!). В.В. Кандинский говорил, что дух может быть познан
только чувством или чувствующей душой, соприродной ему. Значит,
увидеть духовную атмосферу нельзя, но вдохнуть, почувствовать
и проникнуть в нее можно. Если моя фантазия правдоподобна,
то Катсусико Хокусаи, он же Такуо Родзин — старик, одержимый
рисунком, — благодаря накопленному им избытку видения не
только почувствовал, но и увидел эту смысловую, духовную ауру.
Хотя подобное кажется невероятным, но О. Мандельштам
предполагал, а может быть, на себе испытал такую возможность:
Духовное - доступно взорам,
И очертания живут. (1909)
Хокусаи не только ее увидел, но и замечательно изобразил.
Рискну предположить, что художник даже сделал намек на то, как ему
это удалось и как смотреть его картины. Макс Вебер как-то сказал,
что человек живет в паутине смыслов, которую он сам же сплел, —
добавлю: и сквозь которую он смотрит на мир. Может быть,
именно это имел в виду Хокусаи, рисуя «Фудзи сквозь паутину». Так
или иначе, но в картинах художника его соотечественники узнают
не только предмет своего поклонения, но и порожденную
многими поколениями духовную ауру. В картинах Хокусаи, как и в хайку
Басе, японцы узнают не только знакомую им гору, или старый пруд,
лягушку, стрекозу, муравья, сверчка... но и самих себя, работу своей
собственной души. Я не могу как следует объяснить восхищающую
меня многовековую практику японского эстетического
воспитания, но предполагаю, что подобный опыт созерцания — медитации
создает невиданную в традиционной Европе общность контекстов
поэта и читателя, художника и зрителя. Поэт и художник задают
японской душе темы для медитации, опыт которой она уже имеет.
Современный японский исследователь Нома Сэйроку пишет: «На
первый взгляд, небольшое количество туши на листе белой бумаги
кажется простым и скучным, но по мере пристального
всматривания оно трансформируется в образ природы — маленькую частицу
этого мира, видимую вроде бы смутно, как в тумане, но частицу,
которая может увести дух зрителя к величественному целому».
Нужно было обладать немалой дерзостью, чтобы изобразить
гору подставкой для Солнца. Здесь в одной точке встречаются (или
сливаются?!) пространство и время и сталкиваются два образа,
рождающие или, как минимум, опредмечивающие смысл страны
Восходящего Солнца. Поэтому-то и Хокусаи в сознании японцев
стал символом, как и стократно изображенная им гора Фудзи.
340


Значит, человек, его сознание, как и произведение искусства,
подобны символу. Узнать и понять человека можно (если можно?)
только целиком. Шанс узнать и понять невидимое и
таинственное состоит в том, что при всей своей невидимости, внутреннее
прорывается вовне, его можно скрывать лишь до поры до
времени. Оно прорывается даже против воли своего носителя. К тому
же, — как заметил ГГ. Шпет, — нет ни одного атома внутреннего
без внешнего. Автономность внешних и внутренних форм весьма
относительна. Они не только взаимодействуют одна с другой, но
и взаимоопределяют друг друга, связаны отношениями взаимного
порождения. Внешнее рождается внутри, а внутреннее рождается
вовне. Высокий ли, низкий ли внутренний человек не может
появиться без активности, поведения и деятельности человека
внешнего. Внешний человек, лишенный внутренней формы, вообще
перестает быть человеком. В психологии отношения взаимного
порождения внешней и внутренней форм обозначаются
понятиями интериоризации и экстериоризации. Экстериоризация есть
более или менее совершенное воплощение внутренней формы.
Оба процесса (акта) идут навстречу один другому. Они синергич-
ны и невозможны один без другого. Их встреча обеспечивает
объективацию субъективного и субъективацию объективного.
6. Пограничье и проницаемость души
Что же является источником внутренней формы человека?
Нельзя ли его представить более конкретно? Моя гипотеза состоит в
том, что человек по мере активного, деятельного и
созерцательного проникновения во внутреннюю форму слова, символа,
другого человека, произведения искусства, природы, в том числе и
своей собственной, строит свою внутреннюю форму,
расширяет внутреннее пространство своей души. Еще раз подчеркну, что
мифологическое и символическое понимание мира подготовило
представление о нем как о едином существе, имеющем внешние
и внутренние формы, и такое же представление о человеке, об
искусстве, о языке. Именно в этом смысле мир соприроден
человеку, человек соприроден миру. Можно считать, что это еще одна —
символическая размерность введенного космологами антропного
принципа устройства мира. Согласно ему, дружественный
Универсум поддерживает жизнь, в том числе и человеческую!
Итак, сказанное до сих можно резюмировать следующим
образом. Создаваемые человеком в процессе развития внешняя и
341


внутренняя формы представляют собой пространство, в котором
может находиться душа. Или она сама является пространством, в
котором создаются эти формы? Внутренняя форма сама по себе
лишь потенциально является пространством души. Это
пространство активно, энергийно, его внутренний избыток стремится
наружу, чтобы реализовать себя и таким образом влияет на внешние
формы активности, поведения и деятельности своего носителя.
Прорываясь вовне, внутренняя форма становится внешней, а
следовательно, может быть предъявлена, дарована другому человеку.
Именно в этом смысле душа не может погибнуть: она переходит к
другому. Конечно, при условии, что этот дар будет принят в себя
другим, а если последний к тому же обладает благодарной
памятью, душа сохраняет авторство. Ж. Эффель шутливо представил
акт дарения Богом души человеку. При этом Бог
комментирует: «Дадим ему душу взаймы — пусть не забудет вернуть».
Можно было бы добавить — и подарить другому. Душа — это
удивительный дар, который от дарения не скудеет, а увеличивается: чем
больше даришь, тем больше тебе остается. Поэтому душевно
щедрый человек вернет Богу душу большую, чем получил от него.
Если вспомнить тезис об обратимости внешней и внутренней
форм, то можно предположить, что душу человека следует
рассматривать как нечто объемлющее внешнюю и внутреннюю
формы. Или, по крайней мере, как то, что может ими
распоряжаться. Кажется, Томас Элиот сказал: то, что впереди нас, и то, что
позади нас, ничто по сравнению с тем, что внутри нас. Другими
словами, в каждом человеке имеются археологические, если
угодно, — по Карлу Юнгу, — архетипические пласты, виртуальные
внутренние формы поведения и деятельности, о которых речь
шла выше. Все они труднодоступны не только постороннему
наблюдателю, но и их носителю. Бывает, что все это богатство, как
вода, сковано льдом. Душа расковывает недра, — сказал О.
Мандельштам, — и таким образом позволяет им обнаруживать себя.
Есть еще одна давняя, красивая, романтическая, идея Новали-
са. Он нашел место души на границе между внешним и
внутренним (понятия внешней и внутренней формы Новалис не
использовал). Именно в точках их взаимодействия и взаимопроникновения
разворачивается жизнь нашей души. Само собой разумеется, что
внешние и внутренние формы различаются одна от другой,
неравны друг другу, и это различие создает как бы разность потенциалов.
Возможно, душа, находящаяся между ними, ощущает (сознает)
неравенство внешней и внутренней формы и тем самым выступает
источником идей, чувств, действий, в конце концов, источником
и движущей силой развития. Вспомним также о неравновесности,
342


асимметричности избытка недостатка и избытка возможностей.
Сильная душа трансформирует разрушительную (отрицательную)
энергию, порождаемую избытком недостатка, в энергию
положительную, в энергию созидания и достижений. Ранее говорилось о
пространстве «между», т.е. о пространстве между людьми, в
котором также протекает жизнь нашей души. Есть еще одна граница, о
которой говорил Э. Фромм: «Душа это переход и поэтому ее
нужно рассматривать в двух аспектах. С одной стороны, она дает
образ, составленный из обрывков и слепков всех прошлых событий.
С другой — набрасывает в том образе контуры будущих событий,
поскольку душа сама создает свое будущее»10. Другими словами,
бодрствующая душа всегда находится на грани, на пороге
преобразования. Состояние души не только мерило времени, но и его
создатель. Она похожа на безумную компасную стрелку, о которой
писал О. Мандельштам в «Разговоре о Данте»: «дрожащая компасная
стрелка не только потакает магнитной буре, но и сама ее делает»11.
Итак, существует, как минимум, три пространства «между» или
три границы, на которых располагается душа: между людьми; между
внешней и внутренней формами самого человека; между прошлым
и будущим. Она выполняет огромную работу, связывая их друг с
другом. Я пока не готов обсуждать, какое из указанных пространств
играет наибольшую роль в ее воспитании. Но сама по себе идея по-
граничья заслуживает самого пристального внимания. М.М. Бахтин
писал о том, что культура не имеет собственной замкнутой в себе
территории: она располагается на границах. «Внутренней
территории у культурной области нет. Она вся расположена на границах,
границы проходят всюду, через каждый момент ее, систематическое
единство культуры уходит в атомы культурной жизни, как солнце
отражаются в каждой капле ее. Каждый культурный акт
существенно живет на границах: в этом ее серьезность и значительность;
отвлеченный от границ, он теряет почву, становится пустым,
заносчивым и умирает»12. Не так ли обстоит дело с душой? Замкнувшись
исключительно на себе или в себе, она деградирует.
7. Пространство и время души
Пограничье и проницаемость границ — в этом тайна и ее
разгадка, к которой подходил Б. Пастернак:
10 Фромм Э. Душа человека. М., 1992. С. 222.
11 Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. С. 114.
12 Бахтин М.М. К эстетике слова // Контекст. М., 1974. С. 266.
343


Перегородок тонкоребрость
Пройду насквозь, пройду, как свет.
Пройду, как образ входит в образ
И как предмет сечет предмет. (Волны. 1930- 1931)
Это одинаково справедливо и для культуры, и для души. Идея
пограничья души не противоречит тому, что душа может быть
высокой и низкой, большой и малой, широкой (так обычно
характеризуется русская душа) и узкой, даже тесной. Поэты говорят, что
душа имеет свои пределы: пределы души, пределы тоски. Значит,
при всем своем пограничьи, душа имеет и свое пространство, но
пространство совершенно особое:
Пространство, пространство,
Ты нынче - глухая стена!
М. Цветаева (Хвала времени. 1923)
Но ведь стена, будучи виртуальным сооружением поэта, — это
та же граница! И она же пространство. (Между прочим, вполне
реальные стены — китайская, кремлевская, берлинская — стали
символами пространства. Не буду обсуждать, какого.)
Пространство души, ее чертоги нельзя измерить метрическими и даже
топологическими категориями, хотя свою топологию душа,
видимо, имеет. Однако, топология души не единственная, а
множественная, то есть топология не сциентистская, а гуманитарная,
предполагающая даже взаимную обратимость пространства и
времени. В ее свете граница (стена) может быть и пространством,
а точка может быть представлена как многомерное пространство.
Последнее, в свою очередь, может свернуться в точку:
...И вы, часов кремлевские бои, -
Язык пространства, сжатого до точки...
О. Мандельштам. 1935.
Топология пространства и времени души — предмет, о котором
увлекательно размышлял философ М.К. Мамардашвили,
анализировавший «В поисках утраченного времени» М. Пруста.
Марина Цветаева пишет о глубоком часе души в глубокой ночи. Она
наделяет Час Души самыми разными качествами, качествами света,
тьмы, чувствами радости, печали, ощущениями жизни и смерти:
Час Души — это час Луны, час мглы, час тьмы, час струны, час
Беды, даже — час ножа. Поэт взывает к ребенку, чтобы он не
пропустил этот час:
344


Дитя, и час сей — бьет...
Дитя, и час сей — благ.
Час Души — это час свершений, час роста души:
Гигантский шаг души,
Души в ночи. (Час души. 1923)
Пропустить свой час, действительно, опасно, о чем
предупреждает P.M. Рильке:
Тебя, как нитку новую, вдевали
В чреду картин, где ты очнулся в срок,
Но быть самим собой уже не мог. (Детство. 1907)
Конечно, задача (и забота) воспитания души сильно бы
упростилась, если бы мы могли сколько-нибудь точно определить и
предсказать такой час или миг, который является фиксированной
точкой предельной жизненной интенсивности, точкой события и
моментальной навек грозы. Мамардашвили называл ее «Punctum
Cartesianum»:
Мгновенье длится этот миг,
Но он и вечность бы затмил.
Б. Пастернак
Как говорил Акутагава (см. выше), в такой миг может быть
разбита или ... приобретена столетняя печаль. Постфактум
подобная точка (час, миг, мгновенье) приобретают символическое
значение, накладывают свою печать на развивающуюся душу:
Моя душа мгновений след... (М. Цветаева). К сожалению (или к
счастью), для раскрытия души далеко не все из них являются
цветущими мгновениями (О. Мандельштам). Так или иначе, но в
фиксированной точке интенсивности сходятся все три цвета времени:
прошлое, настоящее и будущее. Каждая из них, если она
случается, представляет собой венное мгновение, или элементарную,
виртуальную единицу вечности, без которой не могла бы возникнуть
идея вечности как таковой13.
Пространство и время души — это предмет особых
размышлений об увлекательной и бесконечной области хронотопии (от
хронос и топос) сознательной и бессознательной жизни человека.
13 См.: Зинненко В.П. Посох О. Мандельштама и трубка М. Мамардашвили. М., 1997.
345


Ограничусь еще одним обращением к авторитету Мацуо Басе,
который в беседе с учеником Кёрай говорил, что истинная красота
рождается, когда время и пространство встречаются в одной точке:
Об уходящей весне
Сожалею
Вместе с жителями Оми.
Вспомним еще раз — «Фудзи — подставка для Солнца». У Б.
Пастернака в стихотворении «Анне Ахматовой» встречаются два
времени. Их пересечение символизирует вполне определенное
пространство — Петербург:
Бывает глаз по-разному остер,
По-разному бывает образ точен.
Но самой страшной крепости раствор —
Ночная даль под взглядом белой ночи.
Подобные точки, если воспользоваться космологическими
гипотезами, можно представить как конформный
пространственно-временной интервал, т.е. тот же хронотоп. В таком интервале,
с точки зрения космологов, возникает и сохраняется световой
конус14. Не буду вдаваться в оценку энергетической роли
конформного интервала и светового конуса в возникновении
Вселенной и ее вещества. Хочу лишь сказать, что световой конус
это замечательная метафора Часа Души, человеческих состояний
молниеносного озарения пониманием, сатори, инсайта,
вызывающих бурный прилив духовной энергии, выливающейся во
вдохновение, творчество, в создание своей собственной Вселенной.
Последняя может включать в себя множество миров, которые в
разной степени осознаются, выражаются вовне. Особая работа —
овладения ими: Я — создатель миров моих, — сказал О.
Мандельштам. Его «дуговая растяжка», «трансцендентальный привод»,
«зарядка бытия», «событие и гроза» — все это поэтические аналоги
конформного интервала и светового конуса. В этом же ряду стоят
размышления Ю.М. Лотмана о культуре и взрыве. Все
приведенные метафоры свидетельствуют об одном и том же. Трата
духовной энергии есть одновременно ее приращение, обеспечивающее
рост души.
Встречи пространства и времени в точке или в конформном
интервале (хронотопе) рождают не только красоту, но и опреде-
14 Пригожим И. Конец определенности. М., 1997. С. 155.
346


ляют судьбу человека. Как сказал И. Бродский: И географии
примесь к времени есть судьба. Обыденное сознание говорит об этом
же проще: «Нужно суметь оказаться в нужном месте в нужное
время». Конечно, лучше быть хозяином своей судьбы и самому
содействовать появлению конформных
пространственно-временных интервалов, а не ожидать их как «дара небес». Так или
иначе, но непременным условием роста и обогащения человеческой
души, приобретения ею новых сил являются события и поступки,
после совершения которых, например,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
О. Мандельштам. 1917.
Возвращаясь к теме воспитания души, скажу, что гигант-
ским шагам души должны предшествовать малые шаги — шаги
со-присутствия, со-действия, со-чувствия, со-переживания,
сострадания, со-участия, со-причастия, вчувствования в
сокровенное, которое есть в людях, в природе, в произведениях искусства
и даже в вещах, в утвари. А свое сокровенное нужно стараться
представлять (ставить перед собой) себе и задумываться о нем.
Совершая такие шаги, впадая в состояние понимания мира,
другого человека, произведения искусства, самой себя душа будет
расти и крепнуть.
Вместо заключения
Незаметно для себя я исчерпал лимит времени и пространства,
выделенный для доклада. Мне удалось удержаться от попыток
определить, что такое душа. Психологи должны вначале признать
ее существование, ее объективность, а потом уже строить догадки
о том, что это такое! В представленном выше тексте
обосновывается идея пограничья души, ее способности к всепроницаемости
времени (прошлого и будущего), пространства (внешнего и
внутреннего) и межчеловеческих отношений. Душа, как и сознание
в трактовке М.М. Бахтина, диалогична и полифонична. Она
способна к развитию и расширению опыта.
На мой взгляд, идея пограничья полезна для поиска путей
воспитания души.
В устном докладе был предложен ряд иллюстраций к
положениям, сформулированным в тексте. Главная из них двойная
спираль — геном культурного и духовного развития человека. Такое
347


развитие можно рассматривать как необходимый контекст, в
котором протекает развитие и воспитание души. Двойная спираль
имеет семь ступеней, узлов, витков, в которых мгновение за
мгновением (каждое из них — вечное мгновение), «от одного
глубочайшего к другому» наращивается опыт души. В схеме ГЕНома
культурного развития один виток находит на другой, на ту же ось,
образуя пагодообразную модель. Разные слои пронизаны одной и
той же вертикалью духовного развития. У В.В. Кандинского — это
духовный треугольник или духовная пирамида развития. Развитие
начинается с живого движения. Поучительно, что иероглиф гэн
обозначает и ген и движение. Полный цикл развития проходит
семь ступеней. Его вершина — человек духовный. Столь же
поучительно, что иероглиф касанэру
обозначающий развитие, также имеет семь витков, пронизанных
одной вертикалью. Хотелось бы надеяться, что эти совпадения не
случайны.


Комментарий к комментарию
(Гачев Г. Гуманитарный комментарий к физике и химии)'
Книга Г.Д. Гачева, как он сам представляет ее читателю, —
это несвоевременные и бескорыстные опыты
понимания, проделанные автором более 30 лет тому назад. Она
писалась «в стол» без малейшей надежды на издание, что
для страны, где цензура родилась до письменности, не
такой уж редкий случай. Тем не менее издание случилось и,
несмотря на тридцатилетнюю задержку, оказалось, хотя и
бескорыстным (при нынешних-то гонорарах), но вполне
своевременным: любомудрие и любознание не стареют. Физик и математик
СП. Курдюмов в «Предисловии» к книге рекомендует ее ученым-
естественникам. Нижеследующие заметки есть рекомендация
книги ученым-гуманитариям.
Автор снабдил название книги подзаголовком: «Диалог
между науками о природе и человеке». В истории взаимоотношений
между этими науками было всякое: они были нераздельны, затем
разделялись, появлялось соперничество, даже экспансия,
пренебрежение, брань. И все равно это был диалог, в различной степени
осознанный и в различной степени дружественный. Автор
вознамерился эксплицировать этот диалог, и это ему удалось. Отыскание
гуманитарных истоков, корней и даже ростков в
естественнонаучном знании очень полезно с психологической точки зрения: оно
смягчает комплекс полноценности у представителей последнего и
повышает тонус самосознания у гуманитариев, в частности, у
психологов, к числу которых относится и автор этих строк. Г.Д. Гачев,
конечно, не первый, кто пытается вывести лириков (и выйти сам)
из загона, не слишком уменьшая при этом почета, который
снискали физики. С.Л. Франк в книге «Живое знание», изданной в
Берлине в 1923 г., на примере анализа творчества Гете показал, что
естественнонаучное и гуманитарное знание произрастают из
одного корня. О. Мандельштам был более решителен. На основании
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 2005. № 1.
349


анализа творчества Данте он пришел к выводу, что будущее дан-
товского комментария принадлежит естественным наукам, когда
они для этого изощрятся и разовьют свое образное мышление. Со
времени этого поэтического вызова прошло более 70 лет, а
замечательно начатую работу поэтом — дилетантом в
естественнонаучном знании никто не продолжил. Хотя справедливости ради нужно
сказать, что сдвиги в развитии образного мышления
ученых-естественников имеются, и образы даже признаны в качестве одного из
полноправных языков научного дискурса, Г.Д. Гачев тоже начинал
свои размышления с образов. Он увидел в образах соединение
гуманитарное™ и естествознания: физик в средние века именовался
artifex — как художник и ремесленник, и физика была «свободным
искусством», как и музыка и поэзия. Автор пишет, что физика
зажата между математикой и природой. Образы в физике ближе к
природе, они имеют собственно физический смысл: как способ
качественного представления того, что происходит с веществом, — в
отличие и в противовес количественному представлению того же,
к чему побуждает математика. «Образы стоят в физике на страже
качества, эту задачу физики обслуживают. И в физике, в каждом
исследовании, у каждого ученого совершался непрерывный диалог
образов и математического описания. Это два полюса языка
физики, отражающие ее две задачи» (с. 307). Первая — выявление того,
что происходит на самом деле в природе, т.е. качественное видение
свойств разных веществ, тел и движений в их конкретном
разнообразии и собственных формах и виде. Вторая — единение всего,
поравнение, нивелировка качеств, где смысл имеют лишь
количественные соотношения, а безразлично, с чем имеют дело: с
погодой, со стихом «Евгения Онегина»... О. Мандельштам, отзываясь о
В. Хлебникове, выразил подобное более резко: «Какой-то
идиотический Эйнштейн, не умеющий различать, что ближе —
железнодорожный мост или "Слово о полку Игореве"». Поэт, правда,
оговорился, что слово «идиотический» он употребляет в подлинном,
греческом, неоскорбительном значении этого слова.
Г.Д. Гачеву самому несомненно присуще, как сказал бы
Н.В. Гоголь, «живописное соображение», или «глазастый разум»,
как сказал бы И.Г. Эренбург. Поэтому он на стороне образов и
считает, что надо выравнивать крен на математический борт. Он
не без иронии пишет о спасительности математической
малограмотности для Фарадеев или небрежности Резерфордов, ибо она
повышала чувствительность к собственным свойствам и
качествам мира. Он сочувственно ссылается на Эйнштейна и других
физиков, настаивавших на обязанности физики описывать свой
предмет, минуя математический аппарат, а лишь качественно.
350


Образ образу рознь. Автор чувствует поэзию эксперимента, в
котором телесно и бессловесно, минуя язык и Логос,
воспроизводится явление (вещь, процесс), уподобляет его пластическим
искусствам. Не менее чувствителен он и к одухотворенным
образам-идеям, где созерцания чувственно-духовны, эросны, т.е.
обладают порождающими свойствами, являются источниками
создания физических теорий. Гачев называет такой вид смотрения
внутренне-внешним оком умного созерцания. Именно здесь он
видит место встречи образов и чисел, математических единопо-
строений, место, где совершаются браки качеств и количеств,
совершаются отождествления эмпирически находимых свойств и
математических единых пропорций — те нервы и сосуды, по
которым физике и математике сообщаться друг с другом, переливаться
друг в друга. Находится место и моделям, и схемам, и символам.
Автор ставит увлекательную задачу «прослеживать судьбу образов
в объяснении каждого физического явления, в разных теориях, у
разных физиков: как они клубятся, варьируют: от грубых,
первичных, брутальных (как у Галилея, например, часто) через символы,
модели, схемы — до рафинированных Платоновых, истаивающих
уже в эстетике формул» (с. 309). Здесь уже наглядность, созерцание
умерщвлены. Восприимчивость к эстетике формул — особый дар и
восстановление их исходной предметности, образности —
довольно сложная задача. Конечно, есть тайнодействие скрытых образов,
о котором пишет автор, образов не осознаваемых, но влияющих на
формирование физических теорий и картин мира. Г.Д. Гачев
удачно сравнивает такие образы с фундаментальными архетипами.
Я.Э. Голосовкер предпочитал говорить о смыслообразах.
Тайнодействие присуще не только скрытым образам, но и
скрытым значениям и смыслам слов, как и совершаемым
человеком действиям. Автор мастерски владеет словом и, видимо, сам
получает большое удовольствие от «свежевания» не только
образов, но и сокрытых в словах значений и смыслов, от
проникновения в бездонную мглу, таящуюся за поверхностью каждого слова
(образ Н. Заболоцкого). От этимологических разысканий, порой
довольно неожиданных, получает смешанное с удивлением
удовольствие и читатель. Заинтересованный читатель вполне может
дополнить представления Гачева о внешне-внутреннем умном
созерцании представлениями В. фон Гумбольдта, П.А.
Флоренского, ГГ. Шпета о внешних и внутренних формах слова, образа,
действия, символа... Во глубине их внутренних форм таятся общие
истоки и корни всех видов знания, включая и художественное.
Может быть, об этом не стоило бы писать, если бы во всей книге
не прослеживалось скептическое отношение к опосредствован-
351


ному мышлению. Я понимаю, что нелепо вооружаться компасом,
переезжая через лужу, не меньше автора ценю оче-видностъ,
ясность. Но не следует забывать, что и слово, и образ, и действие,
при всей их самоценности, выступают для мышления и как
средства. Для психолога таинство озарения выступает не только как
данность, но и как проблема. Иное дело, что «права разума надо
ограничить сердцем» (О. Мандельштам), или что существует или
должна существовать «интуиция совести» (A.A. Ухтомский), что
по-своему аргументирует автор.
Замысел Г.Д. Гачева не ограничивается констатацией и
расшифровкой общих истоков и корней гуманитарного и
естественнонаучного знания. Он много шире и глубже. Его можно было
бы выразить словами Ф. Шлегеля, рекомендовавшего
размышлять о материи на языке мистерии. С одной стороны, эта
рекомендация явно запоздала, так как подобных размышлений и до
нее всегда было предостаточно и рассказами о них полна книга
Гачева. С другой — это рекомендация на все времена, так как на
результатах не только художественного, но и научного
творчества нет «говорящих следов». Пути их достижения скрыты и от
создателей. Нужно быть гением не только в мысли, но и в
самонаблюдении, как Эйнштейн, чтобы сказать, что он мыслит в
терминах зрительных образов и даже мышечных ощущений. Нужно
обладать смелостью и искренностью А. Эйнштейна, чтобы
признать огромность влияния на свое творчество Ф.М. Достоевского.
Большинство же творцов лапидарны, как Творец: сказал и стало
так. Или как Журден — не знают, что они говорят прозой, не
понимают, что они, если и не говорят, то мыслят в том числе и на
языке мистерии.
Мне кажется, что Гачев, вольно или невольно, вскрывает ми-
стериальные пласты человеческого (а не только научного)
мышления. Его главное слово — «Психо-Космо-Логос» и главный
постулат: «Нет телесности, которая одновременно не была бы некой
духовностью (т.е. идеологией, сферой смыслов) и душевностью
(т.е. полем от-ношений, диа-логосов между разными "ты"). Т.е.
душевность = социальность и волновость (волнение,
переживание) — и, значит, жизнь» (с. 21). К этому можно добавить
максиму A.A. Ухтомского: жизнь есть требование от бытия Смысла
и Красоты. Не знаю относительно красоты, но смысл укоренен в
бытии, а Гачеву чужд методологический ригоризм: ему довольно
безразлично, как он извлекается, лишь бы он был. Поэтому для
него вполне приемлемы в качестве аргументов развиваемых
положений образы, живые метафоры, этимологические находки,
экспериментальные — в широком смысле — опытные данные,
352


строгие доказательства, мистика, умозрение, интуиция. Науку он
считает языком дифференциаций, различений, а мистику,
умозрение, интуицию — языком тождеств, посредством которых
возможно постижение целостности. Гачев прелестно поэтизирует
мистику: «И я, конечно, мист: тождества кругом зрю, навожу —
и радуюсь в трансе утренних прорицаний, как птичка на заре
пою, щебечу От стечения солнца и росы песнь-мысль моя: луч в
каплю — соитие, Эрос!» (с. 29). Такую мысль он называет «жиз-
немыслью». Видимо, в наше время понятие «мысль» (как и она
сама) настолько обесценилось, что к ней прибавляют разные
приставки-усилители: жизнемыслъ, мыследеятелъностъ (Г.П. Щедро-
вицкий), омысленная мысль (Г.Г. Шпет) и т. п.
Г.Д. Гачев, разъясняя свой вариант усиления, без ложной
скромности называет развиваемый им тип мышления
привлеченным мышлением, а свою мысль — отчетной мыслью, которая «зрит
то, что неведомо мысли безотчетной, отвлеченной от личности»
(с. 15). Привлеченное мышление — значит привлеченное к
ответственности перед человеком живущим. Если бы автор добавил
еще чувство вины, то получилось бы почти по М.М. Бахтину:
свободное (а то, что автор свободен, сомнений не вызывает),
поступающее мышление, для которого характерны чувство вины и
ответственности. Итогом такого мышления является живое знание
(Г.Г. Шпет, С.Л. Франк) или личностное знание (М. Полани).
Сказанного не так уж мало, но это еще не все. Как ни странно,
сей, — по словам автора, — дуэт жизни и мысли производит
впечатление некоторой системы, предлагаемой автором как бы в
соответствии с требованием П.А. Флоренского: когда система не
предпосылка, а результат события мысли. Нарисованная картина физики,
химии, мира, наконец, к которой приходит автор, несмотря на
детский синкретизм его мышления, получается целостная, а главное —
интересная и удивительно эвристически полезная (думаю, не
только для психолога). При этом синкретизм сочетает в себе детство с
высоким профессионализмом и широтой образованности.
Вечное детство — в смысле A.A. Ахматовой, которым, по ее
словам, был наделен Б.Л. Пастернак. А образованность — в
смысле О. Мандельштама, которая не тождественна унылой чаще
всего эрудиции. Это, скорее, упоминательная клавиатура, которая,
по словам поэта, «составляет самую сущность образования. А
образованность — школа быстрейших ассоциаций. Ты схватываешь
на лету, ты чувствителен к намекам — вот любимая похвала
Данте», — писал поэт в своем «Разговоре о Данте».
Богатство и неожиданность ассоциативного ряда, с которым
встречаешься в книге Гачева, поражает. При этом, как в хорошем
353


киномонтаже, столкновение далеких друг от друга образов,
понятий, метафор рождает новый смысл и обогащает понимание
крайних, сталкивающихся членов. Он ассоциирует и сопрягает по
сходству, смежности, контрасту и по каким-то своим трудно
эксплицируемым основаниям, иногда кажется — по произволу или
капризу. Приведу пару примеров. Первый — скандальный. Автор
не больше, но и не меньше трансформирует теорию
относительности в теорию абсолютности. Первое основание для
трансформации гуманитарное. «Абсолютность в теории Эйнштейна — это
взаимность, диалог систем отсчета, равноправие систем отсчета,
равноправие отношения "я—ты": "я" — ведь тоже "ты" и
изменчив и сократим — с твоей точки зрения, где "ты" бытуешь в
функции "я". Новый Абсолют — это взаимность. Меж парой возникает
инвариант. Из сцепления двух колеблющихся — кремень, столп и
утверждение Истины. Тут диалогизм — Бубер, Бахтин...» (с. 379).
Мысль интересная, возразить трудно...
Второе основание — физическое, как говорит автор, — физи-
кализация Абсолюта. Он начинает с нескладицы двух Абсолютов,
даже «Абсолютов» — в кавычках, ибо какой же абсолют, когда
их пара? Гачев назначает Абсолютом Скорость, которую «видели
как вторичное, сложное понятие, производную пути по
времени, тогда как она не "производная", а производящая — то
Единое, что самораздваивается и порождает Двоицу: Пространство,
Время — как свои функции» (там же). И заключение: «Так что с
метафизической точки зрения теория Эйнштейна более подобает
Абсолюту» (там же). Не только с метафизической, но и с
психологической: не все относительно, не все шатко-валко, не все про-
вально. Есть в мире такое, на что можно опереться (см. с. 380).
Материю он также превращает в «энергийную массу движения,
которая меряется уже через энергию: E=mc2; m=E/c2, a не через
косность, как инертная "масса покоя"» (там же).
Гениальная формула, порожденная эмоциональным
интеллектом Эйнштейна (чтобы не дразнить гусей, не буду называть его
гуманитарным) и описывающая по крайней мере половину
Вселенной, не дает покоя не только философам, но и поэтам.
Поэтический гений Б. Пастернака породил другой вариант ее описания
(или второй ее половины?):
И сады, и пруды, и ограды,
И кипящее белыми воплями
Мирозданье - лишь страсти разряды,
Человеческим сердцем накопленной.
354


Не без иронии свою версию очеловечивания эйнштейновской
Вселенной предложил И. Бродский:
...Масса,
увы, не кратное отделенья
энергии на скорость зренья
в квадрате, но ощущение тренья
о себе подобных. Вглядись в пространство.
Эти поэтические варианты очеловечивания фундаментального
закона физики соответствуют интенциям автора. Варианты
научные и поэтические вполне конкурентоспособны или
дополняют друг друга? Боюсь, что однозначного ответа на этот вопрос не
существует. Но они в равной степени должны быть в сознании и
физиков и лириков.
В свою очередь, приведу некоторые аргументы в пользу
назначения Скорости Абсолютом. В этом случае она может
пониматься как активный хронотоп (A.A. Ухтомский, М.М. Бахтин), а не
как инвариантный, не как безотносительная спайка пространства
и времени. Слово «спайка», употребленное A.A. Ухтомским для
характеристики инвариантного хронотопа, видимо, дань
непредставимости безотносительности пространства и времени, когда
хронотоп не дан, а задан. Но ведь именно на такой
безотносительности пространства и времени и на заданное™ их «спайки»
и построены последние гипотезы о происхождении Вселенной.
Астрономы и физики не ищут, а постулируют таинственное
возникновение конформного пространственно-временного
интервала. В этом интервале чудесным образом встретились до того
независимые пространство и время, которые породили
световой конус и вещество Вселенной. В просторечии это звучит, как
будто пространство и время оказались в нужное время в нужном
месте. Значит, их свела Судьба: И географии примесь к времени
есть судьба, — сказал И. Бродский. Не последовали ли физики,
астрономы, космологи совету романтического философа Шлеге-
ля (см. выше) и не заговорили ли они о материи языком
мистерии? А может быть, они прочитали «Божественную комедию»,
познакомились с дантовским планетарием, последовали совету
О. Мандельштама, развили свое образное мышление.
Прототипы конформного интервала и светового конуса встречаются
у В. Хлебникова, у А. Белого и других поэтов. Световой конус —
это замечательная метафора «Часа Души» (М. Цветаева),
вдохновенных и непредсказуемых состояний молниеносного озарения
пониманием, сатори, инсайта, вызывающих бурный прилив ду-
355


ховной энергии, выливающейся в творчество, в создание своей
собственной Вселенной. Эта вселенная (мир, миры, мир миров),
созданная человеком, может быть привлекательнее или ужаснее
Большой Вселенной, но тем не менее, что она столь же
объективна, как и последняя, во всяком случае, для сотворившего ее
индивида. Не забудем, что автор тоже творит свою вселенную и
претендует на ее объективность. Могу с ним согласиться, хотя в его
мире все переплетено его же собственной рукою.
И все же остается главная проблема для человека, для истории,
для Вселенной, откуда берется, откуда приходит миг встречи
пространства и времени. Т. Элиот дал парадоксальный ответ, назвав
его мигом времени не из времени. И тем не менее этим мигом
завязывается человеческая судьба, человеческая история, и, если
верить космологам, — Вселенная. Мгновенье длится этот миг. /
Но он и вечность бы затмил, сказал Б. Пастернак. Значит, вечность
присутствует в глубине мига жизни. Превосходен образ В.Л.
Рабиновича — Мегамиг.
Вернемся к нашему автору. Делая Скорость производящей, по
сути постулируя изначальность активного хронотопа, он снимает
проблему встречи пространства и времени, во всяком случае, для
решения вопроса возникновения Вселенной. Как он с ним
обойдется — это его дело. Не стану нагружать его загадками хронотопа
сознательной и бессознательной жизни человека. В ней, конечно,
скорость и масштабы другие, но для человеческой жизни
достаточные. Например, А. Фет сказал: В пространствах России зате-
рялося время. До сих пор ищем! Так что инвариантность и
безотносительность пространства и времени все же возможна?! Я так
долго задержался на проблеме одного или двух абсолютов, чтобы
показать, что бессознательные мистерии космологов ничем не
лучше сознательных мистерий Г.Д. Гачева, который тоже
немножко поэт.
Приведу еще один пример продуктивной ассоциации. На сей
раз это довольно дикое, на первый взгляд, сопряжение
переменного тока и рефлексии: «...важное уравнение явилось,
гуманитарно-физическое: переменный ток = рефлексия, рассудок,
антиномии, диалектика. Именно: рефлективное сознание частного
буржуазного индивида и открыть смогло себе в природе
адекватный себе по структуре феномен — колебания тока, дрожь и
трепет электрического суждения, состояние нерешительности — как
источник постоянной энергии, колебательный контур души —
радиоизлучения, вопияния (ср. с белыми воплями Б. Пастернака —
В.З.) в Космос, посылание волн вопросительных» (с. 377—378).
Не знаю, какое сознание — буржуазное или иное открыло новые
356


неизвестные автору подтверждения сделанного им уподобления.
Современные психологические исследования построения
двигательных актов показывают, что живое движение обладает не
только реактивностью, но и чувствительностью (так!). При этом
различают два вида чувствительности: чувствительность к ситуации
и чувствительность к самому себе, т.е. к возможностям
исполнения требуемого движения. Самое интересное и важное, что обе
формы чувствительности реципрокны, они чередуются по фазе
с частотой 5—6 раз в секунду. Предполагается наличие
процедуры (механизма) сравнения показателей обеих форм
чувствительности, т.е. механизма рефлексии, которая была названа фоновой.
Волны движения и соответствующие им волны чувствительности,
действительно, могут быть уподоблены переменному току,
колебательному контуру. Но здесь зримая аналогия кончается.
Механизм рефлексии не может быть локализован на той или иной
волне, он должен находиться между ними, но там для него нет места,
так как они плавно перетекают одна в другую. Хорошо знакомые
автору М.М. Бахтин и М.К. Мамардашвили называли такое
пространство между — вневременным зиянием, или зазором длящегося
опыта. Из таких зазоров возможен выход в другое —
потенциально ментальное пространство, его можно назвать и потенциально
духовным. Живая рефлексия все же — это подлинное
самопроникновение духа (Новалис). Это невозможно понять, не
представив себе, что же есть сам дух? Выручает мудрый Гегель, который
говорит, что сам дух не есть нечто абстрактно-простое, а есть
система движений, в которой он различает себя в моментах. Значит,
дискретная система движений, волны чувствительности,
переменный ток — все это необходимые условия, обеспечивающие
различные формы рефлексии от фоновых до вполне
сознательных, имеющих значительно большую постоянную времени,
когда колебания могут длиться годами. От колебаний «быть» или «не
быть» до переменного тока дистанция все же огромного размера.
Не стану увеличивать число увлекательных, удивительных
сопряжений и уподоблений. Трудно представить себе читателя,
которому нечем было бы поживиться (пусть даже поиронизировать)
в книге. Тем более, что автор и сам не чужд самоиронии. Он
предлагает читателю свой автопортрет, чем обезоруживает
комментатора, рецензента, фрустрирующего читателя. Портрет не простой:
в нем есть и самоуничижение, есть и гордость, но в целом он
вызывает симпатию (особенно, когда знаком с автором несколько
десятилетий). Не стану его воспроизводить (см. с. 321—324).
Соглашусь с автором лишь в том, что у него, наряду с мыслями за-
коннопорожденными, выстраданными есть и мысли легковес-
357


ные, выболтанные или наболтанные по страсти к письму: scribo
ergo sum — в переводе автора «срибо эрго скриплю». Он нередко
как бы перекладывает на читателя задачу рефлексии,
понимаемой, — по И. Бродскому, — как post scriptum к мысли. В данном
случае — не к своей, а к чужой, авторской. Признаюсь, задача
интересная! Порой в качестве такого PS возникает впечатление без-
умности мысли (или книги?), но тут же всплывает боровский
вопрос: достаточно ли она безумна, чтобы быть верной?
В заключение скажу, какую «мораль» я извлек из знакомства
с книгой для своей родной психологи. Вернусь к слову «Психо-
Космо-Логос», которое есть главная цель и средство
восстановления (воспоминания) старого и прихода к новому Целому. Его
надо искать в нас. Главное слово означает душа-тело-дух. Этот
старый добрый антропоморфизм автор идентифицирует с
априоризмом и таким образом дополняет свое поступающее мышление
мышлением постулирующим. Имеет право! Тем более, что он
ставит, с точки зрения психолога, благородную задачу —
психологизировать знание. Сам он предпочитает не слишком благозвучные
термины — опсихеить понятия, опсихотворить знания и технику,
да и мир в целом и т. д.
Такая интенция имеет самое непосредственное отношение к
психологии, которая в свое время, отделившись или отделавшись
от философии, как черт от ладана, бежала от субъективности и
субъективных методов исследования к естественнонаучной
объективности, стала сторониться души. В итоге в психологии
возникло огромное разнообразие форм редукции психики к логике,
к социуму, к генам, к нейронам, к реакциям, к рефлексам и т. д. и
т. п. Благодаря этому психологи утратили комплекс
неполноценности по поводу субъективности (субъективизма) своей науки.
Исчезли упреки в ее адрес по поводу старинного «душевного
водолейства». Психология почти освободилась от «субъективизма»
примерно в то же время, когда физики пришли к выводу, что
печать субъективности лежит на фундаментальных законах физики
(А. Эддингтон). Сегодня найти в учебниках психологии отдушину
для души — редкая удача. Г.Д. Гачев продолжает работу по
субъективированию так называемого объективного мира, включает в
него свои ощущения, как наблюдатель, свои видения, как
фантазер, свои озарения, как мистик, свои значения слов, как
этимолог, свои смыслы и мысли, как размышляющий и пишущий
философ.
На этом фоне его сверхзадача — не только гуманитаризация, а
единение науки — в целом воспринимается как вполне
своевременная. У меня даже возникает слабая, правда, надежда, что уси-
358


лия, направленные на ее решение, отрезвят психологов, помогут
им понять, что научный дискурс о душе — это не стыдно, может
быть, они даже поверят автору, что душа — это тепло, а дух — это
свет, которых так недостает людям. Этому может способствовать
страстность автора, с которой он пишет об эманации
внутреннего в пространство — и его преобразовании, о введении
Эйнштейном «наблюдателя», т.е. «ока души», и через то — субъективация,
овнутрение «объективных законов природы». Гачев
предполагает: «наблюдающий субъект выступает законодательствующим
для объективных процессов». В отличие от Канта, у Эйнштейна
«трансцензус» практического разума, этики — в природу, сферу
чистого разума «возможен и осуществляется и заражает,
пятнает точкой зрения субъекта-наблюдателя объективные законы и
меры, и контакты природы, и их начинает лихорадить и трясти:
одно дело механика — на корабле, другое — в падающем лифте,
третье — во вращающемся винтом теле и т. д.» (с. 142).
Таким образом, Г.Д. Гачев, если и не полностью инвертирует
отношения между науками, то выравнивает их, или уравнивает их
роль в познании Целого. Пользуясь его любимым словом «Эрос»,
можно сказать, что он дает интересные примеры их
взаимооплодотворения. Я в своем комментарии ограничился лишь малой
толикой того, что есть в этом интересном и объемном сочинении.
Не могу сказать, что нужно, но скажу, что можно думать и так, как
думает автор, и даже можно заразиться таким образом мышления.


Живое время (и пространство) в течении
философско-поэтической мысли*
Настал черед подумать самому
О времени, и долгом и растратном, —
о пополудни детства невозвратном,
куда заказан путь, — а почему?
P.M. Рильке
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Б. Пастернак
Земля гудит метафорой
О. Мандельштам
Когда я говорю о философско-поэтической мысли, то в
равной степени подразумеваю философские мысли
поэтов и поэтические мысли философов. Наш друг Вадим
Львович Рабинович счастливо сочетает в себе и
философа и поэта, что, конечно, не означает, что вся его
поэзия — философична, а вся его философия — поэтична. Хотя
настоящий текст подготовлен в его честь, я, раскрывая тему, выйду
за пределы его философии и поэзии, но не обойду их.
Едва ли возможным читателям смогут показаться интересны
мои соображения о времени, извлеченные не из слишком
больших глубин собственного духа. Я призову на помощь поэтов и
мыслителей, которые могли слышать обертоны и шум времени,
даже немеющее время, ощущать его субстанцию, преодолевать
сопротивление, и вообще общались с ним «на ты», как с
действующим лицом. Мало этого, они очеловечивали и одухотворяли
время, и не только время. И. Бродский верил, возможно, наивно, что
обращение поэта к каждому человеку «превращает его из
общественного животного в личность». А О. Мандельштам говорил,
что любовь к стихам — это прививка от пошлости.
Мне хотелось бы, чтобы в контексте этого разговора взыграло
время: ушедшее — в любимых поэтах, а настоящее — в нас. Именно такое
играющее, вибрирующее время он называет живым. Должен
предупредить, что обещанная проблематика живого времени и частично —
пространства будет рассматриваться с точки зрения психолога.
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 2005. № 5.
360


* * *
Едва ли можно сказать, что время для поэзии — земля
обетованная, но она о нем знает не понаслышке. Знает много хорошего и
разного, светлого и печального. Такое знание связано с ее
природой. Поэтическое пространство и поэтическая вещь, по словам
О. Мандельштама, четырехмерны. Как минимум, четырехмерна и
психологическая реальность. Поэтическая материя (этот термин
использовали Г. Гейне, О. Мандельштам, Е.Г Эткинд и др.) и
психологическая реальность близки до неразличимости.
Общее основание не только сходства, но и взаимодействия,
взаимопроникновения обоих видов реальности состоит в том, что
человек развивающийся не ограничивается восприятием
внешнего, а погружается во внутреннюю форму другого человека, слова,
символа, произведения искусства. Посредством подобных актов
он строит свою собственную внутреннюю форму, а также
внешние формы своего поведения и деятельности1. Это справедливо
и для аффективно-смысловых образований, для высших чувств,
которые в искусстве, в том числе и в поэзии, вполне объективны
(В.В. Кандинский, ГГ. Шпет, Л.С. Выготский).
По словам A.C. Пушкина, Любви нас не природа учит... Именно
песни Петрарки и Данте стали определителями поведения
дальнейшего человечества (A.A. Ухтомский). Сказанное справедливо и для
нравственности, для этики. Историк М.Я. Гефтер, размышляя об
этом, спрашивал: Какой смысл правого и неправого в «Гамлете»,
если все погибают? И отвечал: Смысл в осознании трагедии, во
внесении ее в себя2. Надеюсь, читатель сам решит, что из поэтического
материала, присутствующего в тексте, внести в себя, сделать своим.
Психологи лишь сравнительно недавно заподозрили, что
изучаемая ими реальность имеет не только четвертое, но еще и
пятое — смысловое измерение, преобразующее, реорганизующее
пространство и время. В это пятое, а, возможно, первое (?)
измерение укорененного в бытии смысла поэзия проникла
значительно раньше науки. Поэты же описали, как человек проникает
в смысл бытия или открывает его в себе, в своем бытии:
Нам четырех стихий приязненно господство,
Но создал пятую свободный человек:
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
О. Мандельштам
'См.: Зинченко В.П. Мысль и слово Г.Г. Шпета. М., 2000.
2Печерский М. Сто лет спустя, за тридевять земель // Век XX и Мир. 1996. С. 37.
361


Это не самые прозрачные строчки поэта. Они имеют
избыток степеней свободы колеблющегося смысла. Четыре стихии —
небо, вода, земля, огонь, объединенные пространством. Пятой
стихией может быть созданное свободным человеком время. Но
это же и ковчег, в котором, как известно, может быть «всякой
твари по паре». В нем есть место времени, языку, памяти, сознанию,
смыслу, символу, да и сам ковчег — символ. Но одновременно и
вещь. Значит, свободный человек не только осуществляет себя,
свои смыслы во времени, но и создает, овеществляет их и тем
самым преодолевает время. О вещности смыслов писали Э.
Гуссерль, ГГ. Шпет, Л. Витгенштейн. Психологии еще предстоит
осмыслить их идеи о смысле. Какой бы ни была пятая стихия у
О. Мандельштама, важно, что она «превосходнее пространства».
В «Разговоре о Данте» он еще более категоричен: поэзия «с
потрясающей независимостью водворяется на новом, внепростран-
ственном поле действия, не столько рассказывая, сколько
разыгрывая природу при помощи орудийных средств, в просторечье
именуемых образами»3. Поэт водворяет ее и на новом
вневременном поле:
Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули
О луговине той, где время не бежит.
Проникая в эти суровые пространственно-временные
определения бытия или поднимаясь над ними, поэзия сохраняет их
чувственное содержание или наполняет своим собственным. В
любом случае, в искусстве абстрактные категории «пространства» и
«времени» не утрачивают «корня» конкретности. Тем самым
поэзия и искусство преподают поучительные уроки науке,
предвосхищают ее будущие результаты и помогают осмыслить уже
имеющиеся.
Попробую последовать вслед за ними, не беря на себя никаких
предварительных обязательств. Заинтересованному читателю
будет предложено поле преимущественно поэтических ассоциаций,
связанных с пространством и временем, на основании которых он
при желании сможет построить отличное от моего собственное
пространство культурных и жизненных смыслов, относящихся к
хронотопии сознательной и бессознательной жизни. Не
исключено и построение научных смыслов. К сожалению, множества
культурных и научных смыслов далеко не всегда совпадают, в
лучшем случае они пересекаются. Поэтому я воздержусь от кри-
3Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. С. 108.
362


тических оценок прозрений, принадлежащих художникам.
Порекомендую читателю следовать совету специалиста по русскому
классицизму A.B. Западова, проникать в глубь строки, в
поэтическую материю, в смысловую ткань текста, и совету P.M. Рильке —
вглядываться в строки, как в морщины задумчивости.
* * *
Естественно начать текст о пространстве времени с
характеристики этих суровых определений бытия. Обращусь за помощью к
философу М.К. Мамардашвили, который дал исходные, простейшие
и понятные мне, как психологу, определения. На вопрос, что
такое время, он отвечает: «Оно есть предельное отличие предмета от
самого себя. То есть мы отвлекаемся от всех других отличий
предметов. Мы говорим: время есть отличие предмета от самого себя.
Как пространство есть отличие одного предмета от другого»4.
Применительно к живому — такие отличия есть состояния, вне
изучения которых наука о живом, в том числе и психология,
невозможны. На вопрос, что такое жизнь, Мамардашвили отвечает:
«Живое по нашему интуитивному пониманию и ощущению
отличается от мертвого тем, что оно всегда может быть иначе. Быть
живым — это быть способным к другому»5. Такое другое С.С. Хо-
ружий называет бытийной Альтернативой. Соответственно,
время существования осмысливается как время Альтернативы6.
Философам вторит поэт (или они вторят ему!):
Время больше пространства. Пространство — вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь - форма времени. Карп и лещ -
сгустки его. И товар похлеще —
сгустки. Включая волну и твердь
суши. Включая смерть.
И. Бродский
Автор настоящего текста не преследует цели научного
изучения времени. Моя задача проще. Речь идет о том, чтобы составить
представление о времени и поделиться им с читателем. Время,
действительно, суровое определение бытия. Самое гениальное
решение, принятое или реализованное с опозданием, равносильно
ошибке, а иногда опоздание влечет за собой трагедию, катастро-
4Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. М., 1995. С. 233.
5 Там же. С. 204.
6Хоружий С.С. Шесть интенций на бытийную альтернативу // Журнал
наблюдений. 2001. № 1.С. 58.
363


фу. Человека характеризует избыток недостатка (Ж. Батай) или
фундаментальное неблагополучие (С.С. Хоружий), постоянно
порождающие смятение, беспокойство, импульс к действию,
различные формы активности, деятельности. Избыток недостатка и
фундаментальное неблагополучие осмыслены лишь в том случае,
если человек обладает избытком возможностей для их
преодоления. И такой избыток у человека имеется: «Нам союзно лишь то,
что избыточно», — говорил О. Мандельштам. С избытком ли
недостатка или с избытком возможностей, или и того и другого
вместе связана неизвестная ленивым и нелюбопытным
«неудержимость онтогенеза» (А.Я. Гурвич), т.е. изменения себя во времени,
раскрытия своих возможностей, приобретения новых. При этом
жизненный мир огромен, он может быть привлекательным,
опасным, ужасным, а время всегда ограничено, его всегда не хватает.
А в динамичном мире его не хватает катастрофически. Отсюда и
старинное китайское проклятье: «Чтоб тебе жить в эпоху
перемен». Выход состоит в том, чтобы научиться оперировать со
временем, для чего полезно кое-что знать о нем. Попробуем начать в
этом разбираться.
Человек живет в пространстве времен: в прошлом, в
настоящем, в будущем, в безвременье, во времена временщиков, в
межвременье, в параллельном времени и, наконец, как это ни
удивительно, иногда даже в счастливом времени. Порой он оказывается
вообще вне времени: «время стоит». При этом в каком бы
времени он ни находился, или каким бы ни было их причудливое
сочетание, в каждый момент времени в нем присутствуют все три
цвета времени (или он сам в них присутствует?). Когда рвется связь
времен, настоящее без примеси прошлого и будущего вызывает
страх, ужас. Полное настоящее, включающее прошлое,
настоящее и будущее, заставляет иногда воскликнуть: Остановись,
мгновенье, ты прекрасно, или: ты неповторимо.
Строго говоря, каждый миг человеческой жизни представляет
собой элементарную, разумеется, виртуальную единицу вечности.
Если бы это было не так, у человека никогда бы не возникла идея
вечности. Далеко не каждый миг жизни очеловечен. Бывает
бесчеловечное время. Оно смягчается воображением. В своих мечтах,
которые, конечно, содержат не только временную, но и
предметно-пространственную составляющую, люди живут, как минимум,
в приличном времени. Например, ранний А. Блок:
Белой мечтой неподвижно прикован
К берегу поздних времен.
364


У зрелого поэта находим иное:
Что же делать, если обманула
Та мечта, как всякая мечта...
Аналогичное расхождение между мечтами и трагической
реальностью мы находим у О. Мандельштама. В юные годы поэт
пишет:
Будет и мой черед -
Чую размах крыла.
Так - но куда уйдет
Мысли живой стрела?
В воронежских стихах иное:
Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилою
Без руля и крыла совладать.
Реальное время непрозрачно и далеко не для всех составляет
проблему. Все претерпеваемые, освоенные и преодоленные виды
времени, как, впрочем, и освоенные виды пространства человек
носит с собой. Не только носит, но и преобразует, как наяву, так и
во сне. Их виртуальность не должна смущать. Фиксируясь в слове
и образе, они воспринимаются реальнее, чем сама
действительность. О реальности неосязаемого мира, например, сновидений
задолго до психоанализа писал Ф.И. Тютчев:
Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами.
С.Л. Франк, комментируя эти строки, пишет: «Континенты,
твердая почва — это есть "действительность"; океан же, со всех
сторон объемлющий земной шар, это "сны", явления
"субъективного порядка", которые однако есть, принадлежат к реальности,
хотя и не входят в состав действительности»7. И. Бродский даже
утверждал, что реальность и сон — это тавтология, так как
толкование сновидений начинается с толкования реальности. Марина
Цветаева не стала бы спорить с И. Бродским. Она не только зна-
1 Франк С.Л. Сочинения. М., 1990. С. 259.
365


ла, что уровень бреда выше уровня жизни, но испытала это на себе.
Правда, сновидение, даже кошмарное, безопасней, чем
действительность, и учит тому, что время может течь вспять.
Как мы видим, мысль поэтов смыкается с мыслью
философа. Естествоиспытатель и мыслитель A.A. Ухтомский со всей
категоричностью заявлял, что субъективное не менее объективно,
чем так называемое объективное. В этом же духе высказывался и
А. Эйнштейн, говоря о мире, заполненном нами же созданными
образами. П.А. Флоренский говорил о пневматосфере и духосфере,
а В. И. Вернадский — о ноосфере как о реальности. Эти образы,
в том числе созданные художниками и учеными образы времени
и пространства, бытийны, онтологичны, хотя далеко не всегда
этичны, как, например, различные утопии.
Следует еще раз обратить внимание на различие «реального»
и «действительного», о котором писал С.Л. Франк.
Порожденные человеком аффективно-смысловые и значащие образования
вполне реальны, но далеко не всегда действительны. Они
таковыми могут стать или не стать. Но в силу своей реальности они
нередко принимаются за действительность. Поэтому перед
человеком всегда стоит рефлексивная задача дифференциации им
самим порожденной реальности, в том числе собственных образов
пространства и времени, от действительности. Не только им
самим, но и другими. Отличение иллюзий, фальши от
подлинности — задача не из легких.
Смерть также имеет свое время, но это время особое: оно
перестает быть действующим лицом и не является календарным. Со
ссылкой на Лукреция Бродский пишет, что мертвые (или их души?)
свободны от причинности. Знание, доступное им, — знание о
времени — всем времени. Не знаю, как в смерти, но доступное поэтам
знание уже при их жизни далеко выходит за ее пределы. Они не
скрывают этого. По выражению А. Белого, поэзия — это
пророчество. И действительно, его слова, сказанные в 1911 году:
Мир рвался в опытах Кюри
Атомной, лопнувшею бомбою
стали пророческими. Напророчил и В. Хлебников:
Плыл я на «Курске» судьбе поперек.
О. Мандельштам предпочитал говорить не о пророчестве, а о
понимании. В.Л. Рабинович в статье, посвященной «Времени
Кандинского в большом времени XX века», написанной совмест-
366


но с А.Н. Рылевой, называет В.В. Кандинского не пророком, а
таймером века. Авторы представляют время художника (думаю,
это же относится к выдающимся поэтам) двубытийно: время
как категория его художественной и рефлексивной практики и
собственно время его жизни как особого произведения на фоне
жизни его же века. Так жизнь текста становится текстом
жизни1. Разумеется, текстом жизни не только самого художника,
поэта, ученого. По словам В.В. Набокова, жизнь подло подражает
художественному вымыслу. К счастью, не только подло... В этом
круговороте трансформаций жизни текста в текст жизни и текста
жизни в жизнь текста решающую роль играют то ли прекрасные,
то ли творческие порывы. Хотя их происхождение таинственно и
неожиданно, без них подобные трансформации невозможны.
Вернемся к смерти, которая, несмотря на убеждение
подавляющего большинства людей, что умирают только другие,
присутствует и в настоящем:
Когда б не смерть, то никогда бы
Я не узнал, что я живу.
О. Мандельштам
Замечательно удивление поэта:
Неужели я настоящий,
И действительно смерть придет.
По поводу смерти А.Н. Скрябина О. Мандельштам писал:
«Она не только замечательна как сказочный посмертный рост
художника в глазах массы, но и служит как бы источником этого
творчества, его телеологической причиной. Если сорвать покров
времени с этой творческой жизни, она будет свободно вытекать
из своей причины — смерти, располагаясь вокруг нее, как вокруг
своего солнца, и поглощая его свет»9.
Сказанное о смерти соответствует не очень
оптимистическому заявлению P.M. Рильке, что человек рождается со своей
смертью и всегда носит ее с собой. Поэт хотел умереть своей смертью.
В. Хлебников, как мне кажется, вполне серьезно написал в
«Автобиографической заметке»: Вступил в бранные узы со Смертью
и, таким образом, женат. Рильке и Хлебникову вторит Т. Элиот:
8 Рабинович В.Л., Рылева А.Н. Синий всадник еще в пути (Время Кандинского в
большом времени XX века) // Вопросы философии. 1999. № 6. С. 46.
9Мандельштам О.Э. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.,1990. С. 157.
367


В моем начале есть мой конец. B.C. Соловьев в поэтическом
пристрастии к смерти увидел светлую сторону:
Безумье вечное поэта -
Как старый ключ среди руин ...
Времен не слушаясь запрета,
Он в смерти жизнь хранит один.
Не буду спорить с философом, умершим в 1900 году. Его
посмертная и очень непростая на Родине судьба продолжается в
новом тысячелетии и конца ей не видно. Смерть тоже себе на уме,
заботится о полноте своего времени:
Тысячелетняя отповедь небытию!
Разве что смерть, мастерица молчать и считать,
время ссужая нам, выгоду помнит свою.
P.M. Рильке
И. Бродский со свойственной ему категоричностью сказал:
Время создано смертью. Давние оксюмороны мертвая жизнь и
живая смерть имеют смысл, который до конца еще не разгадан. Во
всяком случае, смерть щедрее посредственности, которая, если
бы могла распознать талант, задушила его в колыбели.
Так или иначе, но, благодаря отчетливому или смутному
осознанию неотвратимости конца, смертные все же догадались
подарить бессмертие богам, сотворив для себя виртуальные вечность и
бесконечность вместе с достаточно призрачной надеждой
сохраниться в памяти потомков: На века творили вечность мы веками
(И. Бродский). И создали для себя захватывающее зрелище,
называемое культурой. И об этом же: Смотрю в века, живу в мину-
max (H. Гумилев). Так что иногда надежда и приложенный к ней
труд все же себя оправдывают.
Видимо, смерть достаточно устойчивый сюжет поэзии
потому, что, несмотря на памятование о ней, сама она остается
непонятной. Парадокс в том, что в непонятности смерти О.
Мандельштам увидел силу культуры10, ибо творчество, по его словам, все
же происходит:
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.
Мандельштам О.Э. Слово и культура. М., 1987. С. 161.
368


Причина этого состоит в том, что в моменты — периоды
творчества человек испытывает ощущения-чувства собственной
порождающей активности (М.М. Бахтин), в предельных
случаях — одержимости, вдохновения, он сам находится в потоке
деятельности или деятельность течет через него. А там, где
рождение, нет места смерти.
О. Мандельштам говорил о пространства внутреннем избытке.
Равным образом в человеке присутствует и внутренний избыток
времени, даже, возможно, в большей степени, чем пространства.
Ведь многим кажется, что время старше и больше пространства и
умнее. Когда человек не умеет его укрощать, избыток
превращается в дефицит времени. Но этот же избыток времени
собирается в мгновении — длении, в венном мгновении, в бесконечной
одновременности в вечном теперь; благодаря ему возникают состояния
абсолютной временной интенсивности (ГГ. Шпет), возникает
актуальное будущее поле (Л.С. Выготский), или мир чудовищной
актуальности (М.К. Мамардашвили), когда меньше года длится век
(Б.Л. Пастернак). М.М. Бахтин такие состояния называл
вневременным зиянием между двумя моментами времени. По-видимому,
именно в таком зиянии или в зазорах длящегося опыта
зарождаются превращающиеся в текст порывы. В.Л. Рабинович
предложил для подобных удивительных мгновенных состояний удачное
наименование — Мегамиг. М.К. Мамардашвили, мне думается,
идентифицировал бы мегамиг с моментом «здесь и теперь», с
актом «когито»: «Акт "когито" — это момент привилегирован^
настоящего, на которое поляризуется мир, и это настоящее в
строгом смысле слова не есть один из моментов течения
времени, где есть будущее, перетекающее в настоящее и из настоящего
перетекающее в прошлое. Отнюдь. Здесь имеется в виду полнота
акта в вертикальном разрезе по отношению к горизонтам течения
времени»11. И далее М.К. Мамардашвили оптимистически
разъясняет, что нашим бодрствованием, нашим вертикальным
стоянием будет скован поток. Во всяком случае, такого шанса он не
отвергает. Иное дело, как им воспользуется отдельный человек
или целое поколение?!
Бахтинское пограничье, где располагается культура,
справедливо и для времени. В.Л. Рабинович пишет: «все то, что на
границах встретилось здесь. Здесь и теперь как свершения всех
времен — прошедшего и будущего, но в пафосе настоящего...»12.
Разумеется, не все настоящее столь пафосно. Есть и обыденность,
11 Мамардашвили М.К. Эстетика мышления. М„ 2000. С. 235.
12 Рабинович В.Л., Рылева А.Н. Указ. соч. С. 41.
369


когда, несмотря на все перечисленное, среди разнообразных
цепей будет время тянуться годами (P.M. Рильке).
Актуальное время вбирает в себя прямую и обратную
временные перспективы. Они могут быть весьма обширными, даже
беспредельными, могут и съеживаться, сжиматься. Напомню вечно
актуальное для России:
А вы, часов кремлевские бои,
Язык пространства, сжатого до точки.
О. Мандельштам
Симультанное восприятие пространства (предметного мира) —
не новость. Симультанность распространяется и на
восприятие времени. Прислушаемся или вчитаемся в воспоминания
П.А. Флоренского о своем детстве: «На Аджарском шоссе я с
детства приучился видеть землю не только с поверхности, айв
разрезе, даже преимущественно в разрезе, и потому на самое время
смотрел сбоку. Тут дело совсем не в отвлеченных понятиях, и до
всего, указываемого мною, чрезвычайно легко подойти,
руководствуясь рассуждениями. А дело здесь в всосавшихся
спервоначала и по-своему сложивших всю мысль привычках ума: известные
понятия, вообще представляющиеся отвлеченно возможными,
сделались во мне приемами мышления, и мои позднейшие
религиозно-философские убеждения вышли не из философских
книг, которых я, за редкими исключениями, читал всегда мало
и притом неохотно, а из детских наблюдений и, может быть,
более всего — из характера привычного мне пейзажа... В строении
моего восприятия план представляется внутренно далеким, а
поперечный разрез — близким; единовременность говорит и
склонна распасться на отдельные группы предметов, последовательно
обозреваемые, тогда как последовательность — это мой способ
мышления, причем она воспринимается как единовременная.
Четвертая координата — времени — стала настолько живой, что
время утратило свой характер дурной бесконечности, сделалось
уютным и замкнутым, приблизилось к вечности. Я привык видеть
корни вещей. Эта привычка зрения потом проросла все
мышление и определила основной характер его — стремление двигаться
по вертикали и малую заинтересованность в горизонтали»13. Это
детское мышление можно обозначить как разумное,
отличающееся от обыденного и от рассудочного. «Единовременная
последовательность» — это не «от сих — до сих» и не «почему сие есть
"Флоренский П.А. Детям моим. Воспоминания прошлых дней и др. М., 1992. С. 99.
370


в пятых?» Примечательно, что в детских наблюдениях
пространство трансформировалось в хронологию, во время, которое
становилось средством интерпретации пространства. Хронос и топос
сливались в одно, в хронотоп. Весьма существенно, что такой тип
мышления порожден вниманием и любовью к природе.
Приведу близкое по смыслу автобиографическое признание
О. Мандельштама, сделанное им в «Разговоре о Данте»:
«Черноморские камушки, выбрасываемые приливом, оказали мне
немалую помощь, когда созревала концепция этого разговора.
Я откровенно советовался с халцедонами, сердоликами,
кристаллическими гипсами, шпатами, кварцами и т. д. Тут я понял, что
камень как бы дневник погоды, как бы метеорологический
сгусток. Камень не что иное, как сама погода, выключенная из
атмосферического и упрятанная в функциональное пространство.
Для того, чтобы это понять, надо себе представить, что все
геологические изменения и самые сдвиги вполне разложимы на
элементы погоды. В этом смысле метеорология первичнее
минералогии, объемлет ее, омывает, одревливает и осмысливает.
Прелестные страницы, посвященные Новалисом горняцкому,
штейгерскому делу, конкретизируют взаимосвязь камня и культуры,
выращивая культуру как породу, высвечивают ее из камня — погоды.
Камень — импрессионистский дневник погоды, накопленный
миллионами лихолетий; но он не только прошлое, он и будущее;
в нем есть периодичность. Он алладинова лампа, проницающая
сумрак будущих времен.
Соединив несоединимое, Дант изменил структуру времени, а
может быть, и наоборот: вынужден был пойти на глоссалию
фактов, на синхронизм разорванных веками событий, имен и
преданий именно потому, что слышал обертона времени»14.
Тот же ход мысли, связанной с камнем, мы находим у
P.M. Рильке:
И окаменелость выдает
небывалое — и тем нежданней
вечное безмолвье всех созданий
громогласным действом предстает.
О. Мандельштам сочувственно излагает ход мысли А. Бергсона,
который «рассматривает явления не в порядке их подчинения
закону временной последовательности, а как бы в порядке
пространственной протяженности. Его интересует исключительно внутрен-
14Мандельштам О.Э. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.;1990. С. 251.
371


няя связь явлений. Связанные между собой явления образуют как
бы веер, створки которого можно раздвинуть во времени, но в то же
время он поддается умопостигаемому свертыванию»15. При таком
ходе мысли место проблемы причинности занимает проблема связи
явлений, что делает возможным сохранение единства в вихре
перемен. Это же дает возможность человеку сохранять свою
идентичность (если она была найдена, построена) в том же вихре перемен.
У о. Павла такой тип мышления сложился в детские годы.
Думаю, что и у О. Мандельштама он сложился довольно рано. Его
первая книга стихов называлась «Камень». Может быть, это
название от Петербурга — petros — камень, а может быть, и от
халцедона или сердолика. Поэт, как и ученый, увидел в камне
четвертое измерение, задумался о его происхождении. Это и есть
теоретическое отношение к предмету. Флоренский и
Мандельштам как бы построили модели предметов возможного научного
исследования. Именно о развитии такого мышления в начальной
школе заботились В.В. Давыдов и Д.Б. Эльконин.
Теоретическое мышление о корнях, истоках, о происхождении
и развитии — это живое мышление, так как оно само вырастает из
живого движения, живого созерцания, предметного действия и до-
теоретического живого знания. В конечном счете — из живой жизни.
Время имеет не только астрономическое, но и энергийное
измерение: силы притяжения прошлого и будущего не равны. Есть
цепь, связывающая с прошлым, и луч — с будущим (В.В.
Кандинский). Оно содержит и аффективную составляющую:
Прошлое страстно глядится в грядущее.
Нет настоящего. Жалкого нет.
А. Блок
Бл. Августин говорил о том, что только через напряжение
действия будущее может стать настоящим. Без напряжения
действия будущее навсегда останется там, где оно есть. Августин,
конечно, имел в виду потребное будущее: непотребное приходит
само, становясь жалким настоящим. Бывало и такое, что
независимо от воли и желания индивида ли, социума ли «Кол из
будущего надвигался на улицу, полную запаха вчерашних слов и
понятий. Лишь верхние чердаки спаслись от потопа других времен.
Подвалы были затоплены»16. Поэт оказался поразительно точен.
Большевики вначале запретили бессознательное (1925). А в 1929
15Тамже. С. 173.
16Хлебников В. Творения. М., 1987. С. 571.
372


году — год «великого перелома» (перемола — В.Л. Рабинович) —
«светлое будущее» затопило верхние чердаки, и время лишилось
сознания. Чтобы его вернуть, мало осудить прошлое. Необходимо
покаяние, что значительно труднее.
В менее трагических случаях — будущее через напряжение
действия, — тоже должно идти навстречу прошлому, искать его,
самоутверждаться с его помощью, вписываться в него.
Настоящее и прошедшее,
Вероятно, наступают в будущем,
Как будущее всегда наступало в прошедшем.
Если время всегда настоящее,
Значит, время не отпускает...
Ненаставшее и наставшее
Всегда ведут к настоящему.
Т. Элиот
Противопоказано лишать настоящее и будущее прошлого.
Боязнь влияния, боязнь зависимости — это боязнь — и болезнь —
дикаря, но не культуры, которая вся — преемственность, вся
эхо, — говорил И. Бродский. И он же: Настоящему, чтобы
обернуться будущим, требуется вчера. История культуры — это лето-
пись не прошедшего, а бессмертного настоящего (О. Фрейденберг).
Такое настоящее должно длиться, оно ожидает подобного же от
будущего, иногда, правда, слишком долго. Образы прошлого и
будущего входят друг в друга, преодолевая перегородок тонкоре-
бростъ, взаимно обогащают друг друга или пугают...
Но учти, узы будущего и прошедшего
Сплетенных в слабостях ненадежного тела,
Спасают людей от неба и от проклятия,
Которых плоти не вынести.
Т. Элиот
Когда спасают, а когда и губят:
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет —
Страшный праздник мертвой листвы.
А. Ахматова
Все сказанное позволяет поверить в идею В. Хлебникова о
существовании Государства времен. Примечательно, что о таком
373


государстве писал замечательный поэт России, в пространствах
которой затерялося время (А. Фет). Хлебников говорил, что он
связал время с пространством. В Государстве времен будущее
познается в настоящем. Время и пространство обмениваются
своими функциями, время переходит в пространство: «Мой
основной закон времени ... когда будущее становится благодаря этим
выкладкам прозрачным, теряется чувство времени, кажется, что
стоишь неподвижно на палубе предвидения будущего. Чувство
времени исчезает, и оно походит на поле впереди и поле сзади,
становится своего рода пространством»17. Но теперь уже
пространством овремененным, осмысленным. По сути, поэт описал
то, чему примерно в те же годы A.A. Ухтомский дал наименование
хронотопа. «Государство времен» Хлебникова можно назвать хро-
ноутопией. Ее место он нашел в языковом пространстве,
становящемся единством пространства — времени. Сейчас трудно судить
о мотивах, побудивших В. Хлебникова бороться за главенство
времени, за свое время. У его современника, поэта Бориса Несме-
лова были аналогичные мотивы, вызванные тем, что «в борьбе с
пространством инженерами случайно задавлен щенок времени»18.
Отсылаю читателя к упомянутой выше статье В.Л. Рабиновича и
А.Н. Рылевой, в которой анализируется и воссоздается Время —
пространство Кандинского. Его «Синий всадник» соединяет в
себе пространство и время, но является символом того же
хронотопа, который беспредельно расширяется, что неминуемо
влечет за собой задачи определения и изображения беспредельного.
К беспредельности, конечно, стремятся не только художники.
Такое стремление, видимо, в природе человека, хотя оно и не
безопасно:
И если - гибель, то виною
Наш беспредельный к беспредельности порыв.
Р. Фрост
Этот мотив хорошо знаком и русской поэзии: Есть упоение в
бою', стремление к краю: Постою на краю... (В наше время порыв к
беспредельности, к несчастью, сменяется практикой беспредела...)
Впоследствии хронотопу было найдено место в организации
поведения и деятельности, сознательной и бессознательной
жизни человека, в художественном произведении. В сочинениях
М.М. Бахтина имеется множество примеров хронотопического
|7Там же. С. 14.
18 Терехина В.Н. Экспрессионизм: русские реалии // Человек. 2001. №З.С. 131.
374


изменения бытия — сознания. Это точки кризисов, переломов и
катастроф, когда миг по своему значению приравнивается к
биллиону лет, т.е. утрачивает временную ограниченность (точки на
пороге). Сюда же относится возможность в одно мгновенье
превратить ад в рай, перейти из одного в другой и т. п. Абсолютная
временная интенсивность вызывает ассоциации с черной дырой,
втягивающей в себя пространство. В жизни сознания — это может
быть «светлая дыра», не столько втягивающая в себя
пространство и время, сколько открывающая их вкупе со смыслом. Вне
смыслового измерения хронотоп в принципе невозможен. Если,
согласно Бахтину, время — это четвертая координата континуума
бытия—сознания, то смысл — пятая или — первая, разумеется, не
по хронологии, а по значимости:
Ведь смысл, он размышлений плод,
лишь краешек надкусит тот,
кто мыслит до конца.
P.M. Рильке
Мысль об обмене пространства и времени замечательна сама
по себе. Например, развернутое в пространстве и времени сукцес-
сивное перцептивное действие сворачивается в симультанный, как
бы лишенный координаты времени образ предмета или ситуации.
Затем симультанный образ разворачивается в сукцессивное
пространственное исполнительное действие, реализуемое посредством
живого движения. В таких ситуациях имеет место не только обмен
пространства на время, но и преодоление этих суровых определений
бытия. Механическое движение есть перемещение тела в
пространстве, а живое — преодоление пространства. Условием этого является
преодоление самого себя, своих инерционных сил, своей апатии.
В. Хлебникова волновал общий строй времени:
Помимо закона тяготения
Найти общий строй времени,
Основную мелкую ячейку времени и всю сеть.
В поведении, в деятельности, в сознании человека такими
ячейками являются действие, образ и слово. Они же конституируют
сеть, а не ось содержательного времени, в которой, — по
справедливому замечанию Хлебникова, — хронологическое время течет не
линейно, а по запутанному переплетению различных ручьев.
Проиллюстрируем это: «Время — чистая и неприкрашенная
субстанция александрийца. Распределение времени по желобам глагола,
375


существительного и эпитета составляет автономную внутреннюю
жизнь александрийского стиха, регулирует его дыхание, его
напряженность и насыщенность. При этом происходит как бы "борьба за
время" между элементами стиха, причем каждый из них, подобно
губке, старается впитать в себя возможно большее количество
времени, встречаясь в этом стремлении с притязаниями прочих»19.
Аналогичное происходит в берущих начало от H.A. Берн-
штейна кольцевых и преобразующихся сегодня в спиральные
рефлексивные модели построения движений и действий. Они
насыщены, даже перенасыщены различными когнитивными
функциональными компонентами (узлами). Каждый из них
имеет свою постоянную времени, и все они опутаны системой
прямых и обратных связей. Там тоже происходит борьба за время,
обмен функциями, благодаря чему пространство образа
трансформируется во время движения. В них не так-то просто
определить, где начало, а где конец, а время (процесс организации
движения) течет именно так, как описывал Хлебников20. Любой
сколько-нибудь сложный организм от биологического до
социального и космического имеет гетерархическую, клеточную
(ячеистую) структуру и, соответственно, множество времен.
В образе, по сравнению со словом и действием, происходит
максимальная концентрация времени. Художники даже
претендуют на изображение Вечности. Спрессованность, абсолютная
временная интенсивность, внутренняя динамика, которые
характеризуют образ и позволяют ему развертываться в действие,
подобны закону развертывания математического числового ряда.
Эта аналогия принадлежит Г.Г. Шпету. Близкие мысли мы
встречаем и у О. Мандельштама: «Поэтические образы, так же как и
химические формулы, пользуются знаками неподвижности, но
выражают бесконечное движение»21. Начальная энергия
возможного развертывания, например, зрительного образа
накапливается в процессе его формирования. По мере воплощения образа
она может прирастать в действии, что представляет собой особую
проблему.
Видимо, слово, образ и действие имеют не только свои
постоянные времени. Они творят свое время, реорганизуют его.
И. Бродский писал, что мы (поэты) здесь для того, чтобы узнать
не только, что время делает с людьми, но что язык делает с
временем. Бродский также приходит к мысли В. Хлебникова о том,
19Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.;1990. С. 163.
20См.: Гордеева Н.Д. Экспериментальная психология исполнительного действия.
М., 1985.
21 Мандельштам О.Э. Слово и культура. М., 1987. С. 160.
376


что в «пространстве языка» осуществляется единство
«пространства — времени». Бродский следующим образом комментирует
строчку У.Х. Одена «Время боготворит язык»:
«..."обожествление" — это отношение меньшего к большему. Если время
боготворит язык, это означает, что язык больше, или старше, чем
время, которое, в свою очередь, старше и больше пространства. Так
меня учили и так я чувствовал. Так что, если время — которое
синонимично, нет, даже вбирает в себя божество — боготворит
язык, откуда тогда происходит язык? Ибо дар всегда меньше
дарителя. И не является ли тогда язык хранилищем времени? И не
поэтому ли время его боготворит? ... язык играет, чтобы
реорганизовать время»22. Этот удивительный пассаж поэта, разумеется,
не следует понимать буквально. С точки зрения любого поэта,
пожалуй, кроме Гете, «Вначале было слово». Тора и Библия, где это
впервые артикулировано, — тоже ведь поэтические сочинения.
Бродский говорит о том, что чудесные превращения времени,
происходящие в человеческой жизни, теснейшим образом
связаны с природой языка. Я бы все же прислушался и к Гёте: «В
деянии основа бытия». Действие — первый преобразователь
времени, так как оно осуществляется в прямой и обратной временной
перспективе. Их стягивание, схождение преобразует точку на
стреле содержательного времени в дление.
Если читателю для описания индивидуального поведения
человека «государство времен» Хлебникова покажется слишком
торжественным или невероятным, пусть попробует возразить Л.
Кэрроллу по поводу того, что Время — действующее лицо со своим
голосом, цветом, обликом, запахом... Ведь лицо выше государства!
А раз лицо, то с ним, как минимум, следует быть вежливым.
Время не любит удил.
И до поры не раскроет свой рот.
В. Хлебников
Оно имеет свой норов. Лицо времени может быть
беззаботным, хмурым, обремененным заботами. Время и бремя не только
созвучны: Золотая забота, как времени бремя избыть (О.
Мандельштам). У А. Блока и Н. Гумилева они почти синонимы. О лице
времени нужно помнить всем, кто причастен к исследованию
развития человека во времени. Вне категории развития психология,
как наука, едва ли возможна, поскольку человек никогда не равен
самому себе. Он либо больше, либо меньше самого себя и своего
22Бродский И. Письмо к Горацию. М., 1998. С. CLXIII.
377


времени. Если больше, то ему приходится преодолевать не
только пространственные, социальные, но и хронологические надолбы
и рвы (ПА. Адамович), выбираться из хронологической провинции
(С.С. Аверинцев), т.е. из бездумного или безумного стоящего или
вспять текущего времени. Чтобы отстоять свое время от
посторонних посягательств! Не всем хочется социализироваться,
становиться современниками и, задрав штаны, бежать за комсомолом:
Нет, никогда ничей я не был современник,
Мне не с руки почет такой.
О. Мандельштам
Правда, одно исключение поэт сделал, публично воскликнув:
Я — современник Ахматовой.
В свете сказанного вся психология должна была бы быть
психологией развития. Но мы весьма смутно представляем себе, что такое
возраст, что такое возрастная норма и есть ли она вообще. Норма
развития, действительно, звучит странновато, так как норма
родственна границе, пределу, стандарту, наконец. Но ведь то, на что способно
человеческое тело, никто еще не определил, и никто не опроверг это
давнее утверждение Спинозы. А если оно к тому же еще и мыслящее
тело! Значительно продуктивнее говорить о развитии как норме.
Мы, конечно, знаем, что есть время астрономическое, есть
время содержательное, мерой которого являются наши
аффекты, мысли и действия, есть время психологическое, в котором
присутствует весь человек, со всем своим прошлым, настоящим
и будущим, есть время духовное, доминантой которого являются
представления человека о вечности, о смысле, о ценностях.
Соответственно есть и духовный возраст, к изучению которого
психология развития почти не прикасалась.
Астрономическое время и содержательное, событийное время
горизонтальны. Первое — непрерывно, второе, идущее
параллельно первому, — дискретно. Дискретизация физического
времени есть очеловечивание его, превращение в живое:
Вас убивает на внеземной орбите
отнюдь не отсутствие кислорода,
но избыток Времени в чистом, то есть
без примеси вашей жизни виде.
И. Бродский
Содержательное время складывается из непрерывного
физического времени и собственного времени индивида. Если пред-
378


ставить физическое время как течение, то плывущий по нему
индивид подобен дельфину. Он время от времени выпрыгивает из
астрономического времени или ныряет... в себя, в глубину
времени, в собственное время. При всех своих неоспоримых
достоинствах это не безопасная акция. Можно нырнуть в себя,
погрузиться в свое Я и не вынырнуть, или ... вынырнуть в доме скорби.
Поведение и деятельность начинают осуществляться во
внешнем, физическом времени. Выпадения из него — начало его
преодоления, начало события (со-бытия), поступка, начало
свободы. Такие выпадения в собственное содержательное время
получали различные наименования: деятельное мгновение,
активный покой (A.A. Ухтомский), упомянутое выше вневременное
зияние (М.М. Бахтин), зазоры длящегося опыта (В.П. Зинченко,
М.К. Мамардашвили). Выпадение из астрономического времени
не происходит автоматически: «Пока не найдешь действительной
связи между временным и вневременным, до тех пор не станешь
писателем не только понятным, но и кому-либо и на что-либо
кроме баловства нужным»23.
Человеческое любопытство обследует
Прошлое и грядущее и прилепляется
К этим понятиям. Но находить
Точку пересечения времени
И вневременного — занятие лишь для святого,
И не занятие даже, но нечто такое,
Что дается и отбирается
Пожизненной смертью в любви,
Горении, жертвенности и самозабвении.
Т. Элиот
Хотя В.В. Кандинского трудно упрекнуть в святости, скорее —
в гениальности, но ему, — по словам В.Л. Рабиновича, — удалось
нащупать эпицентр пересечения и схождения времен, поэтому
«Синий всадник» и «О духовном в искусстве» стали образом
культуры XX века. Здесь я могу лишь поверить В.Л. Рабиновичу, но у
меня есть основания утверждать, что в этом образе нашлось место
для неклассической психологии XX века, связанной с именами
ГГ. Шпета и Л.С. Выготского.
Конечно, возникающее на пересечении времен событийное
время, выпадая из астрономического, человеческого,
исторического времени, остается «привязанным» к нему. В. Хлебников
23 Блок А. Сочинения: В 8 т. Т. 5. М., 1963. С. 162.
379


даже сформулировал закон времени, согласно которому событие
делается противособытием, возмездием. Согласно A.A.
Ухтомскому, предупредить подобную трансформацию закона бытия в закон
возмездия (обращаю внимание читателя на буквальное
совпадение терминологии у поэта и ученого) призвана интуиция совести,
проникающая в подлинный смысл вещей, в их правильную
оценку24. Интуицию совести или душевные интегралы ученый наделял
даром предвиденья ситуаций, когда нарушение законов бытия,
вносимое проектами действительности, превращает эти законы
в законы возмездия. Например, когда идея овладевает массами,
она, по справедливому замечанию И. Губермана, превращается в
свою противоположность и в точном соответствии с положением
Маркса, становясь материальной силой, мстительно крушит все
на своем пути.
Наиболее сложной и интересной проблемой является
строение событийного времени. Возможно, именно его имел в виду
О. Мандельштам, говоря, что время имеет поперечный разрез, в
котором кристаллизуется вечность. В такой кристаллизации поэт
видел метафизическую сущность гармонии. Действительно,
насыщенность, интенсивность и продуктивность вечного мгновения
настолько поразительна, что его трудно представить себе точкой
на оси астрономического времени или даже точкой на
параллельной оси содержательного времени. Здесь нужен какой-нибудь
другой образ, более плотный, чем точка, который помог бы
представить, как возможно
В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный шар — в зерне песка;
В единой горсти - бесконечность
И небо в чашечке цветка.
У. Блейк
Как возможно мгновенное видение ситуации, мгновенное
озарение пониманием? Как возможно, чтобы вся жизнь
промелькнула перед глазами: мгновенно и картинно, как у Ф.М.
Достоевского перед несостоявшейся казнью? Не только поэт, как говорил
И. Бродский, но и многие другие в каждый момент времени
обладают языком во всей его полноте. А у поэта еще строфика,
синтаксис... Такие мгновения не могут быть просто точкой в мире
содержательного времени. Здесь ближе подходит манделыитамов-
24Ухтомский А .А. Заслуженный собеседник: этика, религия, наука. Рыбинск, 1997.
С. 124.
380


ский кристалл в поперечном разрезе вечности или хлебниковские
крылатые и шумящие паруса времени. Для своего лишенного
пространства государства времени В. Хлебников искал разные
образы: «Мы зовем в страну, где говорят деревья, где научные
союзы, похожие на волны, где весенние войска любви, где время
цветет как черемуха и двигает как поршень, где зачеловек
в переднике плотника пилит времена на доски и как токарь
обращается со своим завтра»25.
У О. Мандельштама поэзия — плуг, взрывающий время так,
что глубинные пласты времени оказываются сверху. Тогда, по
словам поэта, может даже впервые родиться вчерашний день.
Невольно напрашивается аналогия с психоанализом, в сеансах
которого актуализируется неосознанное, забытое, вытесненное
прошлое. Возможны и другие образы.
Психологическое (автобиографическое) и духовное время
перпендикулярны непрерывному астрономическому и дискретному
событийному времени. Перпендикулярность означает выход из
горизонтального времени, а то и разрушение его. И. Бродский
заметил, что нигде время не рушится с такой легкостью, как в уме.
Он, видимо, разделял мысль В. Хлебникова о единовременном
существовании всех когда-либо живших, последовал его призыву
советоваться с духами великими. Хотя, может быть, он просто
позавидовал беседовавшему с A.C. Пушкиным В.В. Маяковскому и
стал современником Горация. «В мои дни, — не без горечи пишет
ему Бродский, — расстояние между Каспием и Элладой, не
говоря уже о Риме, было в некотором смысле больше, чем две тысячи
лет; оно, откровенно говоря, было непреодолимо. Поэтому мы не
встретились»26. После эмиграции Бродскому все же удалось
преодолеть это расстояние — и реальное (пространство), и
виртуальное (время). Впрочем, все перечисленные поэты, хотя и каждый
по-своему, проиллюстрировали дантовское стояние времени, в
котором соединяется несоединимое.
На перпендикулярной оси (осях?) времени строится
высокий ли, низкий ли внутренний человек. Высота зависит от того,
окажется ли человек на пересечении множества времен в
точке абсолютной временной интенсивности, испытает ли
ощущение собранности себя, своего Я в этой точке или запутается в
сетях времени, в паутине смыслов (образ М. Вебера), сотканной
человеком из собственного материала (бытия), паутине, сквозь
которую он смотрит на мир и на себя самого. В. Хлебников и
"Хлебников В. Творения. М., 1987. С. 603.
26Бродский И. Письмо к Горацию. М., 1998. С. CCLXXXII.
381


О. Мандельштам такие точки называли узлами времени или
узлами жизни. (Узлы социального времени распутывает А.И.
Солженицын в «Красном колесе»). Развязав свой узел, человек сможет
выбрать (построить) осмысленный вектор дальнейшего движения
(роста, развития, деятельности). Запутавшись в нем, он окажется
заложником, пленником внешних обстоятельств, захлебнется в
течении хронологического времени или без руля и без ветрил
будет носиться по его поверхности и не сможет подняться над ней.
Такой человек потеряет многое, если не все, ибо:
Звуки бежали вместе с минутами.
Ряд минут составлял время.
Время текло без остановки.
В течении времени отражалась туманная Вечность.
Л.Л. Правоверова, комментируя эти строки А. Белого, пишет:
«Примечательно, что временной поток "действует" как подобие
водной поверхности, обретая способность давать отражение
Вечности как "статической" модификации темпоральной
составляющей континуума (т.е. хронотопа — A3.)»27. Лишь поднявшись над
потоком времени, человек может если не по-знатъ, то хотя бы
сознать Вечность (термины А. Белого), или сковать время и держать
его при помощи мысли (М.К. Мамардашвили), а затем повторить
вслед за Рильке: «Мы вечной нескончаемости суть». Пожалуй, к
этому следует добавить, что, занимая виртуальную позицию
наблюдения за временем, глядя на него сверху, человек оказывается
на вершине светового конуса. Если ему удается занять такую
позицию, он создает новое представление о Вселенной, точнее, —
конструирует свою собственную Вселенную. Смысл этого
добавления станет ясен в конце настоящего текста.
Выше шла речь о том, что П.А. Флоренский симультанно
воспринимал время — время в разрезе, — глядя на него сбоку. А.
Белый воспринимал течение времени, глядя на него сверху.
Аналогичны навеянные Венецией размышления И. Бродского: «Ведь
вода, если угодно, это сгущенная форма времени. Если мы будем
следовать Книге с большой буквы, то вспомним, что там сказано:
"и Дух Божий носился над водою". Если Он носился над водою,
то, значит, отражался в ней. Он, конечно же, есть Время, да? Или
Гений времени, или Дух его. И поскольку Он отражается в воде,
рано или поздно Н20 им и становится. Доотражалось то есть.
21 Правоверова Л.Л. Движение сквозь пространство и время. Миры А. Белого и
В. Кандинского // Человек. 2000. №3. С. 101-102.
382


Вспомним все эти морщины на воде, складки, волны, их
повторяемость... особенно, когда вода — серенького цвета, то есть именно
цвета, какого и должно быть, наверное, время. Если можно себе
представить время, то скорее всего оно выглядит, как вода.
Отсюда идея появления Афродиты-Венеры из волн: она рождается
из времени, то есть из воды»28. Несколькими строчками ниже мы
встречаем у Бродского еще одно замечательное наблюдение:
«Полет над водой — особенный, это полет с налогом на отражение».
Значит, время обогащает, а то и трансформирует отражаемое в
нем, трансформирует и отражающего, трансформируется и само.
Говоря об этом, И. Бродский имел в виду время в
метафизическом смысле, со своим собственным лицом, собственным
развитием: «Время к вам поворачивается то той стороной, то этой;
перед нами разворачивается материя времени, <...> И вопрос в том,
понимает ли поэт, литератор — вообще человек — с чем он имеет
дело? Одни люди оказываются более восприимчивы к тому, чего
от них хочет время, другие — менее. Вот в чем штука»29.
Такое персонифицированное время «в конце концов,
понимает, что оно такое. Должно понимать. И давать о себе знать.
Отсюда — из этой функции времени — и явилась Цветаева»30.
Значит, контакт человека со временем двусторонний. У поэта он
диалогичен. Бродский поясняет это следующим образом:
«Время — источник ритма. Помните, я говорил, что всякое
стихотворение — это реорганизованное время? И чем более поэт
технически разнообразен, тем интимнее его контакт со временем, с
источником ритма. Так вот Цветаева — один из самых
ритмически разнообразных поэтов. Ритмически богатых, щедрых.
Впрочем, "щедрый" — это категория качественная, давайте будем
оперировать только количественными категориями, да? Время
говорит с индивидуумом разными голосами. У времени есть свой
бас, свой тенор. И у него есть свой фальцет. Если угодно,
Цветаева — это фальцет времени. Голос, выходящий за пределы нотной
грамоты»31. Метафизическая персонификация времени не
новость. «На ты» со временем был В. Маяковский. О.
Мандельштаму на плечи бросался век-волкодав. У его времени было не лицо,
а звериный оскал...
Значит, чтобы не подчиниться времени, не быть им
задавленным, вступить с ним в диалог, нужно подняться над ним.
Последовать примеру И. Бродского:
28Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 2000. С. 205-206.
29Тамже. С. 152.
30Там же. С. 45.
31 Там же.
383


... по плоскости прокладывая путь,
я пользуюсь альтиметром гордыни...
и таким образом отыскать свой горизонт по вертикали. М.К. Ма-
мардашвили, говоря о многих измерениях времени, также
выделял «истинное время», «связное время», «вертикальное
мгновение-деление». Как такое возможно, и если возможно, то как
достигается? Утешает, конечно, интересная мысль В.Л.
Рабиновича, тоже персонифицирующего время, что оно само томится по
вечности. Но и — по вертикали. Так что будем надеяться, что
возможно встречное содружественное движение человека и времени.
Когда и как начинает строиться вертикальная ось
психологического, автобиографического, творческого времени, на которую
как бы перескакивают и нанизываются события, происходящие на
горизонтальной оси содержательного времени. Вслед за В.Л.
Рабиновичем и А.Н. Рылевой можно назвать его временем начала,
«т.е. культурного акта in status nascendi; иначе: культуры, понятой
как череда начинаний в поле начинаний. Это по сути дела время
при нуле времени (вибрация секундной стрелки вокруг нуля или,
что то же, — "речка движется и не движется")»32. Когда она,
наконец, задвижется, можно последовать призыву В. Хлебникова и
начать строить крылатые паруса времени около его вертикальной
оси. Или последовать совету Р. Фроста и сделать жизнь исканием
исканий. Есть, казалось бы, прелестное место, где речка совсем
не движется, где биографическое время не нужно. Это, конечно,
рай. И. Бродский, вслед за О. Мандельштамом, не любит рая и,
как и он, не боится ада. Оба натерпелись на земле. И. Бродский
не слишком оптимистически говорил, что в раю безработица, там
тупик, там часы не бьют и, видимо, там время не бежит, поэтому
люди вздыхают о нем, хотя мало кто согласился бы жить вечно:
ибо рай — это место бессилия. Ибо
это одна из таких планет,
где перспективы нет.
И. Бродский
Поэт, конечно, имеет в виду временную жизненную
перспективу, которая парадоксальным образом уничтожается
перспективой вечности:
32 Рабинович В.Л., РшеваА.Н. Указ. соч. С. 44.
384


...человек есть конец самого себя
и вдается во Время.
И. Бродский
Возможно, это мотив О. Мандельштама, написавшего в
Воронеже: Я глубоко ушел в немеющее время... Но память о поэте
пережила немоту паучью.
А. Ремизов не менее категоричен, чем И. Бродский:
«человеку в райском безвременном состоянии задумываться не
полагается: мысль и время одно, а время — смерть: "я мыслю, значит я
умру"»33. Может быть, мысль и время — одно, но сама-то мысль
вне времени или не из времени, возможно, из чертога теней (?), и
она должна пересечься со временем, например, с действием,
словом, чтобы действительно воплотиться. А рай — тоже вне времени,
так что пересечение невозможно. Или... нужна провокация змия?
У Евы время, ее время и ее биография все же начались, но
лишь после изгнания из рая:
...с той поры, когда из круга
вечности, влюбленная подруга
вышла, чтобы время началось...
Значит, чтобы начать свое время, нужно осознать, помыслить
(ощутить, почувствовать) его конечность. Без этого вечность,
бесконечность безразличны, безличны, не имеют своего лица. Ева
нашла в себе силы, чтобы сделать свой выбор:
Что сравнится с женскою силой?
Как она безумно смела!
Мир, как дом, сняла, заселила,
Корабли за собой сожгла.
Б. Пастернак
Еве начать свое время помог Адам:
Но сказал ей муж, упрям и строг, -
И пошла, с ним умереть желая,
И почти не знала, кто он - Бог.
Хотя это было ему нелегко:
33 Ремизов A.M. Сны и предсонье. СПб., 2000. С. 27.
385


Он с трудом переупрямил Бога;
Бог грозил: умрешь в своей гордыне.
Человек не уступил, и будет
Женщина рожать ему отныне.
Р.М.Рильке
Так мог поступить человек, уже начавший (и, видимо, не без
помощи Евы) свое время, помысливший о нем. Мы и на собственном
опыте знаем, что люди стремятся начать новое время, хотя бы
мысленно, в мечтах, изменить свое время, порой они это делают
любыми средствами, не слишком задумываясь о последствиях. Это
своего рода жажда события, «охота к перемене мест», желание испытать
себя или нечто на себе. Для того, чтобы началось собственное
время, нужно выйти из райского круга вечности или из тысячелетнего
круга рабства. Вспомним еще одно проклятие, на сей раз —
еврейское: «Чтоб тебе быть рабом у раба». Другими словами, нужно
начать строить собственное время, стать участником бытия.
Без этого скука, пустота, беспамятство. «Удивительно устроена
человеческая память. Ведь вот, кажется, и недавно все это было, а
между тем восстановить события стройно и последовательно нет
никакой возможности. Выпали звенья из цепи! Кой-что
вспоминаешь, прямо так и загорится перед глазами, а прочее раскрошилось,
рассыпалось, и только одна труха и какой-то дождик в памяти. Да,
впрочем, труха и есть. Дождик? Дождик?» И далее конкретизация:
«Так прошло много ночей, их я помню, но все как-то скопом, —
было холодно спать. Дни же как будто вымыло из памяти — ничего
не помню... но все это как-то смылось в моей памяти, не оставив
ничего, кроме скуки в ней, все это я позабыл»34. Время,
заполненное одиночеством, печалью, неприкаянностью, неподвластно
памяти: Я мертвенных дней не считаю (A.A. Ахматова).
Но это не просто провал, пустота. Память героя Булгакова
Максудова заполнена скукой, возможно, тоской:
И вот тоска: забыться без тревоги
и потерять во времени приют.
P.M. Рильке
Это напоминает гоголевские «дни без числа». Уж лучше бул-
гаковское «С числом недействительно», т.е. время сатанинского
бала. Лишенное событийности физическое время — это время
34Булгаков М.А. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита:
Романы. Л., 1978. С. 394, 398.
386


распада, разложения. Оно не удерживается человеческой
памятью, которая событийна, а не хронографична.
Человек живет и действует в принадлежащем ему времени.
Конечно, в развитии человека немалую роль играет случай, судьба, но еще
большую собственное усилие. Далеко не каждому выпадает
оказаться в нужное время, в нужном месте, когда (где?) сходятся
пространство и время. То есть в точке их пересечения. И географии примесь к
времени есть судьба (И. Бродский). По мнению поэтов и художников,
именно в таких точках рождается красота, а возможно, и порывы.
В этот же ряд нужно поставить «Час души» М. Цветаевой и ее призыв
не пропустить сей час: Дитя, и нас сей благ/ И час сей бьет.
Мне уже приходилось извлекать полезные для психологии
уроки из творчества О. Мандельштама. Приведу еще одно из эссе
поэта «Разговор о Данте»: «Данте никогда не вступает в единоборство
с материей, не приготовив орган для ее уловления, не
вооружившись измерителем для отсчета конкретного капающего или
тающего времени. В поэзии, в которой все есть мера, и вращается вокруг
нее и ради нее, измерители суть орудия особого свойства, несущие
особую активную функцию. Здесь дрожащая компасная стрелка не
только потакает магнитной буре, но и сама ее делает»35. Так и
человек делает свое время, свою бурю (часто в стакане воды), придает
времени свою человеческую форму. Или ... бесчеловечную. Или
никакую. Как бы то ни было, человек создает свои измерители, свою,
порой безумную компасную стрелку, свои «орудия особого
свойства». A.A. Ухтомский заметил, что механизмы поведения и
деятельности человека — это не «механизмы первичной конструкции».
Он создает дополнительные органы и орудия, которые получали
разные наименования: функциональные органы индивида,
артефакты, артеакты, усилители—амплификаторы, новообразования.
К их числу относятся наши предметные действия, образы мира,
знания, творческий разум, функциональные состояния, одним из
которых, согласно A.A. Ухтомскому, является даже личность.
Создаваемым человеком функциональным органам-орудиям нет числа.
Объяснение этому дал В.В. Кандинский: «внутреннее требует
частой смены инструмента». Подобные накопленные в течение
жизни психологические приобретения — новообразования становятся
неколебимей, чем недвижимость (И. Бродский). Казалось бы, такая
прочность входит в противоречие с утверждением О.
Мандельштама: «Поэтическая речь создает свои орудия на ходу и на ходу же их
уничтожает»36. Это похоже на метафоры H.A. Бернштейна: каждое
35Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. С. 114.
*Там же. С. 143.
387


ударное движение (молотобойца) есть монолит, а серия таких
движений, наложенных одно на другое, есть паутина на ветру.
В создании подобных органов, собственно, и состоит суть
развития. О. Мандельштам, например, умел слышать время. Он
описал его шум. В этом же ряду — духовный взор, око души, внутренний
глаз духа. А. Дюрер говорил, что у художника после усвоения
правил и мер в работе должен появиться в глазу циркуль и угольник, а
в руках — рассудительность и навык. Создание функциональных
органов — результат огромного труда, совершавшегося в истории
человечества и совершаемого каждым индивидом:
Так, век за веком - скоро ли, Господь? -
Под скальпелем природы и искусства,
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства.
Н. Гумилев
Рождение и развитие органов-новообразований — предмет
истории культуры и культурно-исторической психологии. Они,
конечно, имеют дело с разными масштабами времени,
Но скорость внутреннего прогресса
больше, чем скорость мира.
И. Бродский
Не только скорость, но и интенсивность внутреннего развития
и его вполне ощутимые и выраженные вовне результаты:
И это - жизнь. И вдруг из мглы вчерашней
из всех минут тишайшая всплывет
и с новою улыбкой, всех бесстрашней,
пред вечностью замрет.
P.M. Рильке
Это мгновенье, становящееся откровеньем (Рильке), пастерна-
ковское моментальное навек, остановить и передать которое
мечтают художники. «Настоящее мгновение может выдержать напор
столетий и сохранить свою целость, остаться тем же "сейчас".
Нужно только вырвать его из почвы времени, не повредив его
корней — иначе оно завянет»37. В таких остановленных и
неповторимых мгновениях мы находим удивительное сочетание чистой
чувственности, незамутненного смысла и проницательной мысли.
37 Там же. С. 105.
388


Функциональный орган индивида — это временное сочетание
сил, способное осуществить определенное достижение (A.A.
Ухтомский). Он существует лишь в исполнении. Его можно уподобить
ложноножке амебы. Так и функциональный орган,
существующий виртуально, актуализируется в нужное время, в нужных
обстоятельствах, а затем вновь скрывается, уступая место другому.
Это в идеале. А в реальности можно поторопиться, можно и
опоздать: человеку ведь свойственно ошибаться, поэтому с силами,
хотя бы и собственными, следует обращаться осмотрительно не
только в пространстве, но и во времени. И.Г. Фихте точно сказал,
что человек создает органы душой и сознанием назначенные.
Психологи, исповедующие идею интериоризации, не замечали
положения Л.С. Выготского о том, что источником возникновения
высших психических функций, т.е. тех же функциональных
органов — новообразований, может быть не только внешняя
предметная деятельность, но и сознание. Направленность (вектор)
действия функциональных органов двоякая: на внешнее предмета и
на его внутреннее. Последнее — это известное гётевское «видение
изнутри». Человек в этом смысле похож на удивительного
осьминога, который может своими щупальцами не только охватить весь
предмет снаружи, но и запустить их внутрь него, чтобы увидеть
невидимое. Бывает, что душа и сознание намечают к созданию
органы себе на погибель:
Душу сражает, как громом, проклятие:
Творческий разум осилил - убил.
А. Блок
Идея виртуальности функциональных органов принадлежит
A.A. Ухтомскому. Задолго до него в поэтической форме она
высказана У. Блейком:
Все, что мы видим, есть видение,
Генерированное органами, ушедшими тогда же, когда они пришли,
Но вечными в воображении,
Принимаемыми за ничто обычным человеком.
М.К. Мамардашвили, комментируя эти строки, пишет, что в них
«сказано все, что можно было сказать. И три тома "В поисках
утраченного времени" написаны также в состоянии понимания того,
что в книгу должны входить только те "видения", которые
рождаются некими органами, которые исчезают. Органы ухватить нельзя,
они в один миг появляются и генерируют и в тот же миг исчезают; у
389


нас, простых людей, их не остается — я ими владею не так, как моей
рукой, моим глазом или моим ухом»38. Точнее сказать, что простые
люди владеют ими так же, как и творцы. У нас они тоже исчезают,
выполнив свою функцию, породив образ, действие, мысль,
видение. Только у творцов органы и результаты другие. Они порождают,
например, видение, в котором обман немыслим (О. Мандельштам).
И эти органы, как и действие, умирают в продукте. Поэтому-то так
сложен анализ творчества, акты которого не оставляют видимых
следов, а оставляют лишь результат. Когнитивная психология,
озаботившись тем, что происходит в познавательной сфере в
микроинтервалы времени, медленно приближается к их пониманию.
* * *
Одна из самых больших загадок — собирание прошлого и
будущего в настоящем. Откуда приходят прошлое и будущее в
настоящее, откуда берется само настоящее? Как они все сливаются
в одновременность, в дление? Есть ли у человека щупальца,
которые он может запускать в прошлое, настоящее и будущее?
Ответ на этот вопрос можно найти также у P.M. Рильке, в
стихотворении «Орфей. Эвридика. Гермес», в котором поэт дал свой
пересказ известного мифа. Он описывает обратный путь героев
из Аида. Орфей идет впереди. Он не должен нарушать
божественный запрет и оборачиваться назад, иначе Эвридика вернется в
Аид. Приведу строки об идущем Орфее:
Казалось, его чувства раздвоились:
ибо, покуда взор его, как пес, бежал впереди,
поворачивался, возвращался и замирал, снова и снова,
далекий и ждущий на следующем повороте тропы,
его слух тащился за ним, как запах.
Ему казалось иногда, что слух тянулся
обратно, чтобы услышать шаги тех двух других,
которые должны следовать за ним на этом восхождении.
Нужно согласиться с И. Бродским, подробно анализировавшим
это стихотворение, что P.M. Рильке поразительно психологически
точен. Действительно, есть раздваивание и сдваивание чувств
Орфея (зрения и слуха). Взор бежит впереди, слух тащится за ним (как
запах), тянется обратно (у Рильке: Плененный аромат приотстает).
Но взор и слух сдваиваются и вместе определяют душевное
состояние Орфея. Значит, взор направлен в будущее, слух и обоняние — в
38 Мамардашвили М.К. Лекции о Прусте. М., 1995. С. 274.
390


прошлое. (Как сказала М. Цветаева: Уходят запахи и звуки.)
Продолжим этот ход мысли: осязание, тактильная и кинестетическая
чувствительность, вкус дают знание настоящего. Разумеется, все
органы чувств обладают памятью. В когнитивной психологии
слуховую память обозначили как «эхо-бокс», без которого
невозможно понимание речи. Эхо-бокс, вобрав в себя произнесенную часть
речевого высказывания, хранит ее некоторое время и даже
посылает вперед в будущее, что обеспечивает антиципацию восприятия
очередной части речевого высказывания. Иначе ведет себя глаз:
...следуя дальше, чем тело, взгляд
глаз, уходя вперед,
станет назад посылать подряд
все, что в себя вберет.
И. Бродский
Таким образом, органы чувств — это еще и щупальца времени.
Это интересный и не встречавшийся мне аспект взаимодействия
органов чувств. Конечно, остается вопрос, как и где интегрируются их
данные о времени? Если верить И.Бродскому, поэзия в течение двух
тысячелетий прививала зрение к слуху, сплавляла видения Назона с
размерами Горация. Для человеческой жизни это многовато.
Человек, правда, не подозревая об этом, интегрирует их в своем действии.
И все же в восприятии времени, особенно отдаленного,
доминирует зрение. Примечательно в этом отношении описание
О. Мандельштамом анатомии «дантовского глаза», столь
естественно приспособленного лишь для вскрытия самой структуры
будущего времени. У Данта была зрительная аккомодация
хищных птиц, не приспособленная к ориентации на малом радиусе:
слишком большой охотничий участок.
К самому Данту применимы слова гордеца Фаринаты:
«Мы видим, как подслеповатые
(Ад, X, 100)
То есть: мы — грешные души — способны видеть и различать
только отдаленное будущее, имея на это особый дар. Мы
становимся абсолютно слепы, как только перед нами захлопываются
двери в будущее. И в этом своем качестве мы уподобляемся тому,
кто борется с сумерками и, различая дальние предметы, не
разбирает того, что вблизи»39.
39 Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. С. 131.
391


Если органы чувств — это щупальца времени, то действие и
мысль — его зачинатели, создатели и строители:
Всеми своими тремя временами
Глаголы однажды взойдут на Голгофу.
И. Бродский
О. Мандельштам уподоблял мысль гигантским световым
щупальцам, шарящим в пустоте времен — всех времен. Конечно,
орган чувств, мысль не только ориентируются во времени,
проницают в него или шарят в нем. Они способны на большее, они
порождают его вкупе с пространством. Как это происходит?
Неутомимый и неутолимый Одиссей возвратился, пространством и
временем полный (О. Мандельштам). Человеческая мысль
прожорлива: «Мысль совершается как акт, вбирающий в себя
пространство и время, и вместо разорванных пространственно-временных
мест, где и когда что-то происходит, сам акт становится
источником событий и мыслей»40. Философ ставит вопрос, а где же и
когда они происходят, и отвечает: «Во-первых, происходит не то, что
я вижу, во-вторых, происходит не там, где я вижу это
происходящим, и, в-третьих, происходит не тогда, когда я вижу это
происходящим... Так вот, акт мысли ведет нас от кажущихся эффектов
к действительно происходящему, он является построением,
созиданием чего-то, чтобы мыслить, или созданием текста сознания»^,
И это созидание, этот текст имеет свои
пространственно-временные измерения, свою материю и плоть. М.К. Мамардашвили
ссылается на Декарта, говорившего, «что человек есть
метафизическая материя, имея в виду некоторую абсолютно телесную
конкретность совершенно особого события, которое является
превращением времени в историю»42. И в этом превращении
достойное место занимает cogito, которое само есть акт, действие,
деяние, поступающее мышление, поступок и т. д. Конечно,
дальше мы можем по-разному размышлять и оценивать наставшее
или становящееся историческое время, восхищаться или
ужасаться историей, иронизировать по поводу нее, говоря, что история —
это история выживших, в том числе и из ума. Но это уже другой
сюжет.
Мне важно подчеркнуть, что действие и мысль строят и
держат свое временное пространство, когда это не удается, так или
иначе адаптируются к текущему времени. Если человек не тво-
40 Мамардашвили М.К. Эстетика мышления. М., 2000. С. 293.
41 Там же.
42 Там же. С. 359.
392


рит свое время, оно полностью подчиняет себе его. Наука, не
без влияния идеологии, называет это социализацией личности.
Конечно, можно было бы назвать это чистейшим вздором, что,
кстати, было бы вполне справедливо, поскольку социализация
до сих пор остается практикой, пренебрегающей
индивидуальностью. P.M. Рильке следующим образом пишет о начале
социализации:
Тебя, как нитку новую, вдевали
в чреду картин, где ты очнулся в срок,
но быть самим собой уже не мог.
Уже поздно: время утрачено! И он же о ее итоге:
Взрослый народ - неживой, никакой, деревянный -
Взрослое время в воловьей упряжке тянул.
Индивидуация, как минимум, должна дополнять
социализацию, а лучше — противостоять ей. Мысль, конечно, не новая. В
частности, она артикулировалась В.В. Кандинским, анализ
творчества которого привел В.Л. Рабиновича и А.Н. Рылеву к
заключению, что необходимо «проложить, например, новый путь от
массовой культуры к культуре (культурам!) индивидуальных
миров в качестве, как любят теперь изъясняться, новой парадигмы
цивилизации»43. Для начала нужно хотя бы признать не только
право на существование индивидуального, субъективного мира,
но и его объективность.
Путь к индивидуации, к свободе — это тяжкий труд, который
за человека никто не сделает. На первых порах можно
прислушаться к совету Р. Фроста и удлинять поводок между собой и
социумом:
Смейтесь: я просрочил обещанный уход.
Связан с вами, хотя и не прибился к стаду.
Пониманию не обойтись без острот,
Но и мятежа мне приписывать не надо.
Для действия (а мысль — тоже действие) три координаты
времени столь же важны, как координаты пространства. Иное дело,
как действие обращается с пространством и временем. Вернемся
к Рильке, описывающему движение Орфея:
43 Рабинович В.Л., РшеваА.Н. Указ. соч. С. 59.
393


Впереди - стройный человек в синей накидке,
Уставясь в тупом нетерпеньи, прямо перед собой.
Его шаги пожирали дорогу крупными кусками,
Не замедляя ход, чтоб их пережевать...
Знакомая картина! То же и с пожиранием времени, когда
живущие, по словам поэта, не делаются переживальщиками.
Переживание превращает существование в жизнь, в бытие. А это особая
работа, для которой требуется время:
... жизнь
в сущности есть расстояние между сегодня и
завтра, иначе - будущим. И убыстрять свои
шаги стоит только, ежели кто гонится по тропе
сзади: убийца, грабители, прошлое и т. п.
И. Бродский
Строки поэта относятся не только к спешащему Орфею.
Бродский уподоблял время платью, а если так, то его нужно шить по
мерке и не слишком — на вырост. Пренебрежение этим — пагубно.
Это сюжет и В.Л. Рабиновича, рассматривающего «Авангард как
нескончаемое начало». К нему же относится и болыиевистско-со-
ветский, пара-социальный, пара-культурный эксперимент —
попытка обогнать время, обштопать естественный ход событий:
«Вспомним катаевское "Время вперед!", "Пятилетку в четыре
года", "Белый квадрат" "светлого будущего", оставившего страну
без будущего и — как утопию — в нигде. Так время как выпавшее
из самого себя совпало с пространством в нигде (=утопии). И
потому и то и другое (купно) аннигилированы навсегда и навезде в
наказание за никогда и за нигде — за пятилетку в четыре года, за
Октябрьскую революцию в ноябре, за шолоховское черное солнце
над страной (в занебесье), за платоновский "Котлован" в
подземелье; за апофеозы бесконечно случайных встреч, взломавших
все причинно-следственные связи в нормальном времени и
упорядоченном пространстве ("Доктор Живаго")... За бессчетные
— и в самом деле гоголевские "дни без числа"»44. К этому можно
добавить: за «Нам нет преград...» за знамя, которое «Мы
пронесем через миры и века...», за абсурдную последовательность, как
будто начертанную Д. Хармсом: «Мы пожнем и посеем и
вспашем». А главное: за «...нечего терять...», т.е. за убогость духа и
пустоту души. Прыжок из царства необходимости в царство сво-
44 Там же. С. 45.
394


боды оказался подобен попытке преодолеть пропасть в два
прыжка. О.Мандельштам резонно заметил: «Мы не летаем, мы
поднимаемся только на те башни, которые сами можем построить»45.
Время, действительно, не любит удил. Оно требует (и нуждается)
переживания, осознания и, как действующее лицо — уважения и
вежливого обращения.
Мы видели, что сюжет о различиях между проживанием,
переживанием, прозябанием, существованием не оставляет поэтов.
О. Мандельштам как бы поясняет:
И день сгорел, как белая страница:
Немного дыма и немного пепла!
Примерам нет числа. Далеко не каждый может повторить вслед
за великим тружеником В. Хлебниковым: Время катится недаром.
Есть еще одна, предусмотренная И. Бродским, возможность —
засорение времени. Известно, что имеется тесная связь между
движением и временем. Такая связь есть не только в механике.
Механическое движение пожирает, убивает время. Живое движение,
напротив, оживляет и даже создает, строит живое время. Живое
движение души может одухотворять историческое время, членить,
ритмизировать его, образовывать в нем зазоры, периоды
активного покоя, остановки, соединять его с пространством. Мертвящая
история если не убивает душу и дух до конца, то сильно
деформирует их. Чтобы не бередить душу читателя мрачными и близкими
примерами, сошлюсь на Зазеркалье, превосходно
изображенное Льюисом Кэрроллом: «Одно хорошо, — продолжала
Королева, — помнишь при этом и прошлое и будущее. — У меня память
не такая, — сказала Алиса. — Я не могу вспомнить то, что еще не
случилось. — Значит, у тебя память неважная. <...> Возьмем, к
примеру, Королевского Гонца. Он сейчас в тюрьме, отбывает
наказание, а суд начнется только в будущую среду. Ну а про
преступление он еще и не думал» («Алиса в Зазеркалье»). Память самого
Кэрролла, видимо, была такой же, как у его героев: он помнил и
прошлые и будущие системы правосудия, в том числе и ставшие
нормой в XX веке и расцветающие по сей день.
* * *
Человек всегда находится в живом, жизненном времени,
которое отличается от хронологического времени жизни.
Жизненное время определяет и жизненное пространство, жизненный
45 Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. С. 172.
395


мир человека. Их зависимость, разумеется, взаимная. Художник
Р. Пуссет-Дарт назвал одну из своих композиций так: «Время есть
разум пространства. Пространство есть плоть времени». Не менее
афористичен М. Пруст, писавший, что у пространства есть
геометрия, а у времени есть психология. Вместе они составляют
хронотоп, являющийся результатом и условием развития сознательной
и бессознательной жизни. Хронотоп, как и все живое, упорно
сопротивляется концептуализации. Его образ дал С. Дали в своих
растекшихся часах на картине «Упорство памяти». Он же его и
прокомментировал: «... это не только фантастический образ мира;
в этих текучих сырах заключена высшая формула пространства
— времени. Этот образ родился вдруг, и, полагаю, именно
тогда я вырвал у Иррационального (вслед за Данте и многими
другими героями этой статьи — В.З.) одну из его главных тайн, один
из его архетипов, ибо мои мягкие часы точнее всякого уравнения
определяют жизнь: пространство-время сгущается, чтобы,
застывая, растечься камамбером, обреченным протухнуть и взрастить
шампиньоны духовных порывов — искорки, запускающие мотор
мироздания»46. Перед таким образом, действительно, привычные
часы умирают в безмолвной печали (P.M. Рильке) или, как у А.
Блока: «Длятся часы, мировое несущее». Не идут, а длятся. Во время
такого дления порывы превращаются в текст! Или пропадают
втуне! К чему время относится с олимпийским спокойствием:
Но времени себя не жалко
На нас растрачивать. Скажи спасибо,
что - неспесиво,
Что совершенно не брезгливо.
И. Бродский
Возможно, такое спокойствие объясняется тем, что у Времени
слишком много времени:
... и так уж повелось,
что время не найдет никак
того, кто в суть вещей, Всеблаг,
врос до корней волос.
P.M. Рильке
Приведенные образы времени, пространства, хронотопа не
так-то просто имплантировать в тело психологии, в том числе и
46 Дали С. Тайная жизнь Сальвадора Дали, написанная им самим. М., 1998. С. 401.
396


в тело психологии развития. Развитие человека не линейно, не
поступательно. «Устойчивое развитие» — это технократическая
и экономическая химера. Такая же нелепая, как одновременные
«перестройка и ускорение». О. Мандельштам писал, что
Прообразом исторического события в природе служит гроза. Прообразом же
отсутствия событий можно считать движение часовой стрелки по
циферблату. Тот же мотив у И. Бродского:
Неподвижности прогресс,
То есть - ходиков тик-так.
Это полностью относится и к развитию культуры, в которой,
согласно Ю.М. Лотману, сочетаются постепенные и взрывные
процессы. Это же относится и к развитию отдельного человека. Оно, если
оно происходит, событийно, в нем имеются незапланированные
грозовые события, взрывы, взлеты, падения, новые рождения и,
конечно, запланированные возрастной психологией кризисы.
Сказанное столь же несомненно, сколь и трудно поддается изучению,
поскольку траектория развития каждого человека уникальна,
неповторима, непредсказуема. В этом сложность и прелесть науки о
развитии человека, она, вопреки всему сказанному, все же существует.
Наука о психическом развитии человека представляет собой
итог усилий многих поколений ученых, которые понимали
драматичность и трагичность человеческого развития, вынося это
понимание за скобки изложения своих результатов. Психолог —
не художник, он не может последовать совету В. В.
Кандинского говорить о материи языком мистерии. Трагедия и драма — это
все же прерогатива искусства. Но знать этот язык он обязан.
Романтический философ Ф. Шлегель когда-то советовал: Если ты
хочешь проникнуть в тайны физики, ты должен посвятить себя в
мистерии поэзии. Если бы физики прислушивались к этому
совету, возможно, они не стали бы сами авторами, пусть даже
невольными, величайших мистерий XX века. Видимо, им недоставало
интуиции совести. Какой поучительный урок для психологов и
психологии, разрушительная сила которой набирает обороты.
Совершенствуются техники зомбйрования, манипулирования
людьми и их сознанием, техники имиджмейкерства и даже хариз-
мейкерства... И все это происходит несмотря на предупреждения
и хлопоты гуманистической психологии! Физики, конечно,
виновны, но заслуживают снисхождения. Они не обладают
пророческим даром, хотя вовсе не чужды поэзии.
На этом можно (а возможно, и нужно было бы) поставить
точку. Но, как известно, прогресс, кажется, не только в нашей стра-
397


не, происходит благодаря тому, что люди заняты не своим делом.
Частично я продемонстрировал это своим вторжением в область
поэзии и философии. Однако поэтической антропологии мне
мало, тем более что антропологические время и пространство в
поэзии переплетаются с космологическим. Есть дантовский
планетарий, говорящие звезды М. Лермонтова, солнцам и лунам
вообще нет числа. О времени и пространстве многое было сказано
выше. Наиболее интересный сюжет — пересечения, таинственные
временные перекрестки, — в терминах В.Л. Рабиновича, —
эпицентры схождения пространства и времени. Именно в них
локализуются Мегамиги Рабиновича, со всеми их необыкновенными
свойствами, о которых шла речь выше. Дальнейшее следует
воспринимать cum grano salis.
Рискну предположить, что имеется глубокая аналогия между
поэтическими образами фиксированной точки интенсивности, где
сходятся, пересекаются пространство, время и смысл (тот же
хронотоп) и современными космологическими гипотезами о
происхождении Вселенной. Суть гипотез состоит в том, что в некий момент
времени сошлись независимые или, как говорил A.A. Ухтомский,
инвариантные до того пространство и время. В просторечьи это
звучит так, как будто пространство и время оказались в нужное время в
нужном месте. Значит, их свела судьба. Благодаря их встрече
произошел Большой Взрыв и через миллиардную долю секунды
образовался конформный пространственно-временной интервал. Последний
сохранял световой конус, что и привело к рождению Вселенной и
ее вещества47. Не берусь судить, так ли это происходило или иначе.
Но для поэзии, философии и для психологии подобная метафора не
новость. Есть состояния молниеносного озарения пониманием, ин-
сайта, сатори (японский эквивалент озарения), вызывающих
бурный прилив духовной энергии, создающих свой световой конус.
Приведу еще одну попытку понимания «человеческого мига»,
на сей раз применительно к мышлению: «Значит, мы мыслим в
некоторых естественных и крупномасштабных единицах, которые
не нужно понимать наглядно и буквально. В действительности
это может быть и бывает для нас чаще всего мигом, то есть
состоянием, которое нельзя повторить и продлить. Будучи не в силах
его продлить и составить, мы называем его мигом, хотя в каком-
то реальном или божественном измерении он может быть целым
миром. И поэтому миг — неизмеримое или безразмерное,
естественное свободное действие (наши измерения здесь не годятся).
47 Пригожим И. Конец определенности. Время, хаос и новые законы природы.
Москва; Ижевск, 2000. С. 155.
398


Главное здесь для нас — естественность, а не умственная
произвольность и эмпиричность48. В этом пункте разрыва с
эмпирическим Мамардашвили вводит продуктивное воображение.
Можно добавить вдохновение, творчество, выливающееся в создание
своей собственной Вселенной. Проиллюстрирую сказанное
замечанием О. Мандельштама о Б. Пастернаке: «Набрал в рот
вселенную и молчит. Всегда-всегда молчит. Аж страшно.
Набравши море в рот,
Да прыскает вселенной»49
Б. Пастернак подтвердил это:
Мирозданье - лишь страсти разряды,
Человеческим сердцем накопленной.
Создаваемая человеком вселенная может включать в себя
множество миров, которые в разной степени осознаются,
объективируются, выражаются вовне. Особая работа — овладение ими.
Я - создатель миров моих, - сказал О. Мандельштам. Его дуговая
растяжка, трансцендентальный привод, зарядка бытия, событие и
гроза, как и активный хронотоп A.A. Ухтомского и М.М.
Бахтина - все это аналоги конформного интервала и светового конуса.
Или последние — аналоги первых?! Таинственным для поэтов,
художников, для гуманитарного и естественно-научного знания
остается возникновение конформного интервала, мига, момента
встречи. Всем им пока придется довольствоваться идеей Томаса
Элиота: настал миг времени не из времени:
На гонимых ветром барханах и горах,
где ветер разносит снег.
Безвидность и пустота. Безвидность и пустота.
и тьма над бездною.
Тогда в предназначенный миг
настал миг времени и во времени.
Миг не из времени, этим мигом сотворено
время то, что зовут историей:
ибо без смысла нет времени,
а этот миг времени придал ему смысл.
Т. Элиот
48 Мамардашвили М.К. Эстетика мышления. М., 2000. С. 297.
49 Мандельштам О.Э. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.;1990. С. 376.
399


Приведу и другой взгляд на Творение, выраженный В.
Рабиновичем в стихотворении «Стихия воздуха»:
Глазные напрягая мускулы,
Как это делал Левенгук,
Я видел воздуха корпускулы,
Не видя ничего вокруг.
И было видимо-невидимо
Безвидных тех первоначал...
Как выяснилось, я, по-видимому,
Невидимое обличал.
И обличил... В пустынной ауре
Теперь не пусто. Там плывут
Шары оранжевые в мареве,
И ангелы им в такт поют.
Плывут, своё имея мнение
Прельщать и тихо искушать...
Но - вскользь замечу тем не менее -
Тем воздухом нельзя дышать.
Зато тот перехват дыхания,
Всеобщего и ничьего...
И это всё воспоминание
О творчестве из ничего.
«Творчество из ничего» — это, конечно, Божественное дело,
хотя, если верить Льву Шестову, оно иногда свойственно и
людям. Именно так он назвал свою статью, посвященную творчеству
А.П. Чехова.
Миг времени не из времени — это порыв, который
превратился в текст. Такая неразличимость поэтических метафор и
космологических гипотез при изображении актов творения еще раз
подтверждает возможность мифологического и символического
понимания мира как единого организма, имеющего внешние и
внутренние формы и такого же понимания человека, искусства и
языка. Именно в этом смысле мир соприроден человеку, а
человек соприроден миру50. Можно предположить, что это еще одна
50 См. об этом: Зинченко В.П. Гипотеза о происхождении учения А.А.Ухтомского
о доминанте // Человек. 2000. №3; Зинченко В. П. Психологические основы
педагогики. М., 2002.
400


символическая, поэтико-метафорическая размерность
введенного космологами антропного принципа устройства мира. Согласно
ему, дружественный Универсум поддерживает жизнь, в том числе
и человеческую.
Гулы живых поэтических метафор А. Ахматовой, А. Белого,
В. Хлебникова, О. Мандельштама, Б.Пастернака, P.M. Рильке,
Т. Эллиота, М. Цветаевой, И. Бродского и др. (см.: эпиграф)
доносятся до космологии, антропологии и других наук. Но и гул
имитафор Вадима Рабиновича — поэта, химика и гуманитария
купно. К сожалению, эти гулы меньше слышны в психологии.
Время покажет, насколько психология сумеет ими
воспользоваться. Подозреваю, что психологам придется построить специальные
функциональные органы, орудия особого свойства для их
уловления. Если она это сделает, то откроет для себя новые страницы и
новые пути увлекательного познания человека и приблизится к
его целостному пониманию в контексте не только культуры, но и
Космоса.
Читатель, видимо, догадался, что моя интенция состояла в
том, чтобы не закрыть, а открыть тему времени в психологии.
Вслед за поэтами и философами, мысли которых приведены в
тексте, я не стремился разрешить тайну времени, а лишь —
всмотреться в нее. Главный урок, который Универсум преподносит
людям, это необходимость конформных интервалов во встречах
пространства и времени, поскольку именно такие встречи
порождают Вселенную, жизнь, человека, сознание и обеспечивают если
и не слишком благополучное, то относительно длительное их
существование. Беда человека, авансом присвоившего себе гордое
имя Homo sapiens, не в том, что он разъединяет пространство и
время, а в том, что он, разъединив, далеко не всегда может
соединить их со смыслом в активный хронотоп. Закончу версией
эйнштейновской Вселенной, которую предложил И. Бродский:
...Масса
увы, не кратное отделенья
энергии на скорость зренья
в квадрате, но ощущение тренья
о себе подобных. Вглядись в пространство!
К этому можно добавить: Вглядись и вслушайся во время!


Опыт думания о думаний
К восьмидесятилетию В.В. Давыдова (1930-1998)*
Независимость мысли от государства —
вопрос государственной важности.
С.С. Аверинцев
Более полувека тому назад Д.Б. Эльконин и В.В.
Давыдов задумали создать систему развивающего обучения.
Акцент в обучении они решили поставить на развитии
мышления, исходя при этом из бесспорного тезиса, ярко
обрисованного Э.В. Ильенковым: «Школа должна учить
мыслить»1. Сейчас трудно сказать, почему авторам замысла этого
показалось недостаточно. Возможно, они чувствовали, что
советское время — «не сезон для мысли» (выражение A.M.
Пятигорского) и поэтому поставили более безопасную с идеологической
точки зрения задачу: развитие теоретического мышления у детей,
начиная с младшего школьного возраста. Подобная экзотика, во
всяком случае, сразу, не могла вызвать противодействия со
стороны идеологически озабоченной власти. А возможно, в этом не
было лукавства. Но, скорее всего, Даниил Борисович понимал и
принимал такую задачу как «дымовую завесу», но не
разочаровывал своего молодого коллегу, увлеченного (не без влияния все того
же Э.В. Ильенкова) философской проблематикой
диалектического мышления. В.В. Давыдов действительно верил в возможность
развития теоретического мышления у детей. Впрочем, и с этой
его верой было не так просто. В.А. Петровский рассказал мне, как
после одного публичного выступления на вопрос: «Верите ли Вы,
что развитие теоретического мышления станет повсеместным во
всех школах СССР?» В.В. Давыдов ответил: «Я — реалист». Так
или иначе, но В.В. Давыдов резко противопоставил
теоретическое (разумное) мышление эмпирическому (рассудочному) и
направил свои усилия на разработку концептуальной схемы и
приемов учебной деятельности, адекватных задачам формирования у
школьников теоретического мышления.
Я несколько десятилетий пристально наблюдал за жизнью 91-й
московской школы (ее оканчивал мой сын), где проходил и
продолжается эксперимент, но не слышал о том, что ее выпускники стали
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 2010. №11.
1 Ильенков Э.В. Школа должна учить мыслить. М., 2002.
402


видными теоретиками, т.е. создателями теорий (справедливости
ради скажу, что экспериментаторы подобного результата не
обещали). Не уверен также, что учащихся этой школы учили именно
теоретическому мышлению, но то, что у них формировалась учебная
деятельность, готовность к мысли и способность думать мыслями,
а не памятью или накалом воспаленных чувств, несомненно2.
Однако и сделанного учеными и работающими под их руководством
сотрудниками и учителями было достаточно для того, чтобы
последовали агрессия и постыдные санкции в их адрес со стороны
«инстанций» и «родной» Академии педагогических наук СССР.
Особенно преуспели в поношениях Д.Б. Эльконина и В.В.
Давыдова два академика — A.A. Бодалев и А. Г. Хрипкова, в то время
функционеры-члены Президиума АПН. Последовали и оргвыводы. Вся
эта постыдная история описана самим В.В. Давыдовым в интервью,
данном Жаку Карпею — голландскому психологу3. Обо всем этом
за давностью лет не стоило бы вспоминать (да и настоящая статья
не об этом), если бы не совсем свежая книга еще одного, на сей раз
«добровольца», — академика — функционера, вице-президента РАО
Д.И. Фельдштейна4. Книга полна смешанных с амикошонством
инсинуаций в адрес покойного В.В. Давыдова и других ушедших
достойных ученых (Э.В. Ильенкова, Ф.Д. Горбова, A.B. Петровского),
которые уже не могут ответить. Впрочем, эти инсинуации
характеризуют самого автора, открывают его истинное лицо, так долго
скрывавшееся за личиной ученого. Мне очень жаль, что в
юбилейном тексте приходится затрагивать неакадемический сюжет. Однако
добрая память об ушедших обязывает.
* * *
Казалось бы, прежде, чем нечто формировать, нужно не только
знать, что оно собой представляет, т.е. иметь теорию этого, как
минимум — образ. Но сказанное верно лишь в теории, а на
практике происходит иначе. A.A. Ухтомский не без иронии заметил,
что человек сначала научается ходить, а потом задумывается, как
ему это удалось. Если задумывается... Чемпионы мира по
спортивной ходьбе едва ли имеют ее теорию. В лучшем случае —
образ, а образ у каждого свой. Несмотря на замечательные исследо-
2 См.: Зинненко В.П. Готовность к мысли // Вопросы психологии. 2005. № 4. С. 63—
75; Зинненко В.П. Психологические основы педагогики (психолого-педагогические
основы построения системы развивающего обучения Д.Б. Эльконина — В.В.
Давыдова). М., 2002; Зинненко В.П. Саморазвитие духа (памяти друга) // Вопросы
психологии. 1998. № 5. С. 3-10.
3 История одной конференции, рассказанная В.В. Давыдовым Жаку Карпею
13.06.94// Культурно-историческая психология. 2005. № 1. С. 88—102.
4 Фельдштеин Д.И. События. Люди. Жизнь. М., 2009.
403


вания H.A. Бернштейна и его последователей, теории ходьбы не
имеет и наука. В лучшем случае — теорию шага. Не происходит ли
то же самое и с мышлением? Осмелюсь сказать, что в психологии
нет общепринятой теории мышления. То, что называют теориями
мышления, скорее всего, представляют собой его более или менее
полные и адекватные предмету образы. Приведу один из лучших
образов мышления, принадлежащий В. Гёте. Он видел в познании
и мышлении «бездну чаяния, ясное созерцание данного,
математическую глубину, физическую точность, высоту разума, глубину
рассудка, подвижную стремительность фантазии, радостную
любовь к чувственному»5. Мне кажется, что В. Гёте нарисовал свой
автопортрет. Довольно трудно представить себе исследователя,
который взялся бы за изучение такого невероятного оркестра
(органа), каким было мышление великого поэта, мыслителя,
ученого. Еще труднее представить себе учителя, даже коллектив,
который бы взялся по этому образцу формировать полифоническое
мышление у своих питомцев.
А что же с теорией мышления? Думание о думаний намного
труднее, чем думание о ходьбе. Последняя, по крайней мере,
очевидна и ее можно зарегистрировать со всей мыслимой на сегодня
биомеханической и психофизиологической точностью. В отличие
от ходьбы мышление не дано постороннему наблюдателю, да и
думающему оно дано лишь крайне фрагментарно. Самую точную
характеристику мышления (при всей ее лапидарности) дал К. Дун-
кер: Мышление — это процесс, который посредством инсайта
(понимания) приходит к адекватным ответным действиям. Ее
несомненным достоинством является научная добросовестность и
честность автора. Он не делает вид, что знает, что такое инсайт.
В. В. Давыдов разумно удержался от определения мышления
как такового. Он отмежевался от характеристики мышления как
мыслительной деятельности, указав ему место лишь в качестве
особого компонента общей структуры деятельности,
обслуживающего осуществление других ее компонентов6. При этом он
сохранил в своем тезаурусе понятия «умственная деятельность»,
«умственное действие» и даже «мыслительная деятельность». Что
делать? Воспитаннику и последователю психологической теории
деятельности никуда от нее не деться. Так что, может быть, в
выборе в качестве объекта формирования теоретического мышления
как одного из его многочисленных видов и форм было меньше
лукавства, чем я предположил в начале этого текста.
5 Флоренский ПА. Детям моим. Воспоминания прошлых дней и др. М., 1992.
6 Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения. М., 1986. С. 28.
404


Видимо, общее правило состоит в том, что обнаружить и указать
признаки того или иного вида некоторого неизвестного
значительно легче, чем определить самое неизвестное. В.В. Давыдов
поступает именно таким образом. Не определяя, что такое мышление,
он выделяет самые существенные, с его точки зрения, логические
признаки (акты) теоретического мышления: содержательное
обобщение и анализ как способ выявления генетически исходной
основы некоторого целого; рефлексия, благодаря которой человек
постоянно рассматривает основания своих собственных
мыслительных действий и тем самым опосредует одно из них другими,
раскрывая, таким образом, их внутренние взаимоотношения.
«Наконец, теоретическое мышление осуществляется в плане
мыслительного эксперимента, для которого характерно выполнение
человеком такого мыслительного действия, как планирование»1.
Характеристика (образ) теоретического мышления в версии
В.В. Давыдова приведена не случайно. Мне хотелось бы
испытать, может ли теоретическое мышление послужить в роли
инструмента для понимания мышления как такового? Сначала
посмотрим, насколько специфичны выделенные автором его черты.
Начну с конца. Планирование может быть компонентом
любого, а не только мыслительного действия. Да и создание плана
(особенно разумного) само предполагает наличие мышления. В особо
сложных случаях оно может быть особой деятельностью
(вспомним советский Госплан), включающей в себя (в соответствии с
логикой В.В. Давыдова) мышление в качестве компонента. Надо ли
говорить, что нередко планирование ведется даже без этого
компонента. Что касается мысленного эксперимента, то без него не
обходится никакое мышление, в том числе эмпирическое.
Следующий признак — рефлексия. Здесь можно согласиться с
автором, однако требуется более развернутая спецификация этого
феномена применительно именно к теоретическому мышлению.
К тому же рефлексия рефлексии рознь. Слишком
многочисленны ее трактовки (В.А. Лефевр, Г.П. Щедровицкий, Н.Г. Алексеев,
Э.Г. Юдин, A.M. Пятигорский, В.К. Зарецкий, И.Н. Семенов и
многие другие). Ближе всего к теоретическому мышлению
подходит трактовка рефлексии, предложенная ГА. Цукерман8. За-
7 Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения. М., 1986. С. 69.
8 См. Цукерман ГЛ. Условия развития рефлексии у шестилеток // Вопросы
психологии. 1989. № 2. С. 39—46; Цукерман ГЛ. Идея рефлексивного развития как
ценностное основание психологии учебной деятельности // Первые чтения
памяти В.В. Давыдова. Рига; М., 1999. С. 31 — 36; Цукерман ГА. Развитие
рефлексии посредством обучения // Психология развития / Под ред. Т.Д. Марцинков-
ской. М., 2005. С. 489-519.
405


мечательную характеристику рефлексии дал И. Бродский:
рефлексия — это постскриптум к мысли. Но она же может выступать
в роли постскриптума к рефлексу (рефлекс — и — Я) и действию.
Постскриптум к мысли ли, к действию ли не будет иметь смысла,
если он одновременно с этим не будет прескриптумом к
следующей мысли или следующему действию. Редко обращается
внимание на то, что рефлексия носит не только интеллектуальный, но
и (возможно даже в большей степени) эмоциональный характер.
В процессе развития эмоциональная оценка сдвигается от конца
к началу и приобретает характер эмоционального
предвосхищения (Л.С. Выготский, A.B. Запорожец), т.е. становится
«прескриптумом» к действию, в том числе и к интеллектуальному. Имеются
формы рефлексии без Я. Эффекты такой процессуальной
фоновой рефлексии обнаружены не в конце действия и не в начале, а по
ходу его протекания. Они случаются до 3—4 раз в секунду9.
Эффекты быстрой рефлексии наблюдал и В.А. Лефевр. Неясно,
возможна ли рефлексия внутри мысли, если, конечно, не считать действие
мыслью. Так или иначе, но рефлексия может быть принята в
качестве признака теоретического мышления.
Наконец, главный, поставленный В.В. Давыдовым на
первое место, признак теоретического мышления, — анализ, но не
всякий, а позволяющий выявить генетически исходные основы
некоторого целого. П.А. Флоренский назвал такой
мыслительный прием «выявлением корней». Вспоминая детство, он
писал: «Я привык видеть корни вещей. Эта привычка зрения потом
проросла все мышление и определила основной характер его —
стремление двигаться по вертикали и малую заинтересованность в
горизонтали»10. Едва ли можно сомневаться в том, что П.А.
Флоренский обладал теоретическим мышлением, хотя, скорее, его
мышление, как и сознание, было полифоническим. Важнее то,
что оно выросло из живого созерцания, предметного действия и
до-теоретического живого знания. Столь же трудно возразить
против выявления генетически исходных основ или корней, кроме
того, что они слишком часто не даются никакому мышлению,
разве что мифологическому: происхождение Вселенной,
происхождение солнечной системы, происхождение жизни, происхождение
человека, его сознания, мышления и т. д. остаются тайной.
Однако познание (или избыток нередко нелепых гипотез)
происхождения всего перечисленного не мешает изучению уже созревших
или ставших форм. В таком изучении теоретическое мышление
9 Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Роль рефлексии в построении предметного
действия // Человек. 2001. Nq 6. С. 26-41.
10 Флоренский П.А. Детям моим. Воспоминания прошлых дней и др. М., 1992. С. 99
406


(видимо, в более широком его понимании) не менее необходимо,
чем при изучении их происхождения и становления. ГГ. Шпет
неоднократно высказывал сомнения (порой иронично) по
поводу объяснений, основанных на «найденных корнях»: «Как чумы
или глупости надо <...> бояться и остерегаться в особенности
теорий, похваляющихся "объяснить" одно из другого,
"происхождение" смысла разумного слова из бессмысленного вопля,
"происхождение" понимания и разума из перепуганного дрожания и
осклабленной судороги протоантропоса. Такое "объяснение" есть
только занавешивание срамной картинки нашего неведения»11.
К подобным сомнениям следует прислушаться, ибо в развитии
живого не менее важны акты превращения, претворения,
обращения, рождения нового, чем сохранение старого. Протест
ГГ. Шпета распространялся и на проблему происхождения
мысли: «Оставляя в стороне, по причине их вздорности, все теории
происхождения, в том числе и теорию происхождения мысли из
чувства, признаем, что поводом для мысли является все же
именно чувственно данное. Оно — трамплин, от него мы вскидываемся
к "чистому предмету". Так мы ходим как по вершинам гор — не
нужно смотреть вниз, иначе начнется головокружение»12.
И все же примем тезис В.В. Давыдова о необходимости
выявления генетических оснований для анализа того, что такое
мышление и мысль. Разумеется, принятие этого тезиса вовсе не
означает того, что мое мышление о мышлении непременно
будет теоретическим (я все же не проходил школы теоретического
мышления у моего друга В.В. Давыдова).
Поскольку мышление — это движение мысли, с нее и
начну. Если мы спросим себя, что означает торжественное слово
«мысль», то обнаружим слишком широкое употребление этого
слова. Все, что «взбредет» в голову, называется мыслью.
Многие мысли приходят к нам, не спросясь, как бы издалека, что
справедливо и для чувств. Выдающийся российский математик
Ю.И. Манин в 1987 году провел эксперимент: сел на старом
Арбате с картонкой с надписью «покупаю оригинальные умные мысли
по цене 15 коп. штука» — и стал ждать предложений. Урожай
оказался скромен: «маленький мальчик долго стоит, шевеля губами,
наконец, отходит, высказавшись: "Это сколько же мыслей надо,
чтобы машину купить!"».
Мысль мысли, действительно, рознь. Есть «великая мысль
Природы», есть божественная или боговдохновенная мысль,
11 Шпет Г.Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии
культуры / Отв ред.-сост. Т.Г. Щедрина. М., 2007. С. 213.
12 Там же. С. 221.
407


счастливая мысль, умная мысль. Есть Человеческая глупость, / Бе-
зысходна, величава (А. Блок). Есть мысли сатанинские, темные,
черные, задние. Есть мысли ясные, светлые, прозрачные, глубокие
и есть вздорные, смутные, туманные, легковесные,
мелкотравчатые, приходящие наобум. Есть мысли живые, уместные,
своевременные и мертворожденные, запоздалые, как сожаления. Есть
мысли вялые, анемичные, тупые и мысли острые, энергичные,
проницательные. Есть мысли высокие, благородные, добрые и
есть — низкие, корыстные, злые. Есть свободная мысль — мысль-
поступление, поступок и есть плененной мысли раздражение, т.е.
мысли блуждающие, малодушные, несмелые, отличные от мыслей
законнопорожденных, уверенных (хорошо бы — не
самоуверенных). Есть мысли трагические, абсурдные. И есть мысли
самоуправные, порой назойливые, они сильнее нас, от них очень трудно
избавиться. Здесь мы сталкиваемся с забавным парадоксом:
человек ведь не только весь уникален. В нем уникально все: от
отпечатка пальца и радужной оболочки до каждого выполняемого им
движения, произнесенного слова. Последние с абсолютной
точностью не воспроизводимы даже им самим. Он все делает как будто
впервые. Исключая мысль. Если мысль пришла человеку в голову,
то в подавляющем большинстве случаев можно быть уверенным,
что она приходила в голову другим людям. Мы без большого труда
можем «помыслить» любую чушь, но оригинальная мысль по
заказу не приходит. Она есть событие бытия (М.М. Бахтин).
Дж. Дьюи в книге «Психология и педагогика мышления» дает
полезное определение не расхожей, а, условно говоря, строгой
мысли: «В теснейшем смысле мысль означает уверенность, покоящуюся
на каком-либо основании, т.е. действительное или предполагаемое
знание, выходящее за пределы того, что непосредственно дано. Оно
обозначается как признание или непризнание чего-либо как
разумно возможного или невозможного. Эта степень мысли включает,
однако, два настолько различных типа уверенности, что хотя их
различие только в степени, а не в роде, но практически
необходимо рассматривать их отдельно. Иногда наша уверенность возникает
без рассмотрения оснований; в других случаях она возникает
потому, что исследуются основания». Обращу внимание на то, что, хотя
Дж. Дьюи характеризует мысль, но по существу он говорит о работе
мышления с мыслью, о том, что мышление, в отличие от веры, есть
выявление и исследование оснований, на которых покоится (или
беспокоится) мысль. У В.В. Давыдова работа с основаниями —
генетическими или собственной мысли — главное в теоретическом
мышлении. Существенно также и то, что «уверенность»,
«признание», «непризнание», о которых говорит Дж. Дьюи, — это уже не
408


только мысль, а чувство, которое входит в его определение мысли.
Многие мысли, — продолжает Дьюи, — «возникают
бессознательно, безотносительно к достижению правильного мнения. Как они
приобретаются, мы не знаем. Из темных источников,
неизведанными путями они достигают сознания и становятся частью нашего
духовного багажа. Традиция, воспоминание, подражание — все то, от
чего зависит авторитет во всех его формах или что взывает к нашему
личному благополучию, или удовлетворяет сильной страсти — все
это вызывает их. Подобные мысли являются предрассудками, т.е.
предвзятыми суждениями, а не рассуждениями, основанными на
рассмотрении очевидного»13. Подобной мысли люди учатся, и
весьма успешно, помимо школы. Но как научиться тому, чтобы мысли
приходили к нам как божьи дети и говорили: вот мы здесь!
Примерно так описывал приход мыслей В. Гете.
Мы постоянно сталкиваемся с тем, что мысль, независимо от
ее истинности или ложности, проявляет себя то в слове, то в
образе, то в действии, то в поступке, то во всем этом вместе и еще
в чем-то неуловимом, таинственном, хотя, возможно, именно
это неуловимое и есть самое существенное и интересное в
мысли. Л.С. Выготский говорил, например, о «молниях спинозов-
ской мысли». Это значит, что мысль возникает, освещает и
поражает, как молния (и автора и готового ее воспринять человека).
В.В. Бибихин говорит о мышлении А.Ф. Лосева: «Есть
инструмент, который высекает искры, встречаясь с чем бы то ни было.
Какие искры, может быть даже неважно. Нет системы. Есть
какой-то внутренний кремень»14. (Не является ли отсутствие
системы условием думания о разном, в том числе и условием
создания из «сора» стихов, из «разного» систем?) Как схватить мысль,
как ее удержать? А, удержав, оценить с тем, чтобы потом самому
держаться мысли или стоять в мысли? Едва ли кто-нибудь может
вразумительно ответить на вопрос, что такое мысль и каков
механизм ее возникновения. Метафоры, конечно, дают об этом
некоторое представление, но пока еще далекое от понимания.
Важна не столько однозначность и определенность ответов на
эти вопросы, сколько наличие интенции узнать, понять, увидеть
нечто, стоящее за ситуацией или за мыслью. Возникновение
подобной интенции есть первый признак подлинной мысли,
отличающейся от того, что «взбредет в голову», от мнения. Увидеть
за... следует понимать в двух смыслах. Первый — увидеть то, что
стоит за ситуацией, за очевидностью. Если это удается, то тогда
13 Дьюи Дж. Психология и педагогика мышления. М., 1999. С. 8—9.
14 Бибихин В.В. Алексей Федорович Лосев. Сергей Сергеевич Аверинцев. М., 2005.
409


можно стоящее за... с такой же очевидностью представить себе и
другим или непосредственно использовать в деятельности. Это
и есть мышление. Второй смысл — увидеть то, что стоит за
мыслью, это уже есть думанье о думаний, которое требует отрешения
(ГГ. Шпет), остранения (В.Б. Шкловский) рефлексирующего о
мысли как объекте рефлексии, или помещение мысли в разряд
объекта исследования (Э. Гуссерль). Увидеть за мыслью — это есть
интеллектуальная рефлексия по поводу мысли, ее постскриптум,
как сказал И. Бродский, начало ее обоснования, доказательства.
(По Давыдову — обоснование выявленных оснований.)
Перечислим, не оценивая, некоторые ответы на вопрос, что
стоит за мыслью. Декарт увидел за мыслью или в мысли состояние
очевидности, в том числе и собственного существования. В. Джемс
увидел за мыслью сырой поток нашего чисто чувственного опыта.
И.М. Сеченов увидел за мыслью не только чувственные ряды, но
и ряды личного действия. Психоаналитик У. Бион увидел за
мыслью фрустрацию, вызванную незнанием. A.M. Пятигорский увидел
за мыслью интерес, определив интересное как то, что раздражает
мысль здесь и сейчас, а не останавливает мышление, не дает
мысли остаться в привычных клише, склоняет человека к забвению его
убеждений. М.К. Мамардашвили увидел за мыслью (или в мысли)
собственнолично присутствующие переживания, добавив, что акт
думания есть часть испытания нами нашей судьбы. А. Эйнштейн
увидел за мыслью зрительные образы и даже некоторые мышечные
ощущения, т. е. некоторые совершенные им действия. В терминах
М.М. Бахтина, А. Эйнштейн испытывал ощущения порождающей
активности. А. Белый увидел за мыслью движение и ритм. A.B.
Запорожец увидел за мыслью предметно-практическое действие.
Л.С. Выготский увидел за мыслью слово и к тому же еще
аффективную и волевую тенденции. ГГ. Шпет увидел мысль за словом и
слово за мыслью и слово в мысли. Об этом же зарождении мысли
во взаимодействии со словом говорят поэты:
Люблю появление ткани,
Когда после двух или трех,
А то четырех задыханий
Прийдет выпрямительный вздох.
И так хорошо мне и тяжко,
Когда приближается миг,
И вдруг дуговая растяжка
Звучит в бормотаньях моих.
О. Мандельштам
410


Дуговая растяжка — эта та же молния! Появление мысли —
безусловно, чудо:
Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернется...
И далее — пояснение:
Но я забыл, что я хочу сказать,
И мысль бесплотная в чертог теней вернется.
И снова:
Верные четкие мысли —
Прозрачная строгая ткань...
Острые листья исчисли -
Словами играть перестань.
К высям просвета какого
Уходит твой лиственный шум, -
Темное дерево слова,
Ослепшее дерево дум.
Значит, не всякое слово осмысленно, или, как сказал
ГГ. Шпет, омысленно, не всякая мысль выразима, по крайней
мере, легко выразима словесно. Выражение мысли — трудная
работа. Продолжим наш перечень. Э. Клапаред увидел за
мыслью молчание, сказав, что размышление стремится запретить
речь. Математик Ж. Адамар, специально исследовавший процесс
творчества великих физиков XX в., это подтвердил: «Слова
полностью отсутствуют в моем уме, когда я действительно думаю»15.
P.M. Рильке сказал об этом по-своему: Мудрецы ... превратили в
слух свои уста. М.М. Бахтин увидел в мысли интонацию:
«...действительно поступающее мышление есть эмоционально волевое
мышление, интонирующее мышление, и эта интонация
существенно проникает во все содержательные моменты мысли»16.
X. Ортега-и-Гассет увидел за мыслью глубины души: «Зрачки
моих глаз с любопытством вглядываются в глубины души, а им
навстречу поднимаются энергичные мысли»17. Ортега видел за
мыслью не только любопытство, но и живую страсть понимания,
15 Адамар Ж. Исследование психологии процесса изобретения в области
математики. М., 1970. С. 72.
16 Бахтин М.М. Работы 20-х годов. Киев, 1994. С. 36.
17 Ортега-и-Гассет X. Размышления о «Дон Кихоте». М., 1977. С. 93.
411


благодаря которой может возникнуть разрядка, молниеносное
озарение пониманием. Давно известно, что такое озарение
сопровождается чувством полной уверенности в его достоверности, т.е.
состоянием той же Декартовой очевидности. То, что Декарт
называет очевидностью, М. Пруст называет радостью. О. Мандельштам
увидел за мыслью семантическую удовлетворенность, равную
чувству исполненного приказа. И. Бродский увидел за мыслью мысль:
люди думают не на каком-то языке, а мыслями. Замечательно об
этом же сказал A.C. Пушкин: Думой думу развивает.
Эти удивительные заявления поэтов разъяснил О.
Мандельштам: «Сейчас, например, излагая свою мысль по возможности в
точной, но отнюдь не поэтической форме, я говорю, в сущности,
сознанием, а не словом»18. Заметим: все же говорю сознанием. По-
своему говорит об этом же М.К. Мамардашвили: думание всегда
больше подуманного. И поэтому можно подумать подуманное. Не
забыты душа и слово. Как изображает Платон в «Теэтете», душа
сама с собой ведет речь о том, что она рассматривает; размышляя,
она именно говорит с собою, самое себя спрашивает, утверждает,
отрицает. Здесь утверждается та же сократическая, диалогическая
природа мышления и мысли.
Завершу этот перечень красивым и таинственным указанием
И. Канта: «Душа (не речь), преисполненная чувства, есть
величайшее совершенство». М.К. Мамардашвили комментирует это
следующим образом: «Кант, конечно, не имеет в виду чувствительную
душу. Он имеет в виду состояние человека, который максимально
долго находится в напряжении, в состоянии интенсивности
восприятия и концентрации мышления. Кант понимал, что само
явление души, полной чувств, в мире есть чудо и невероятное
событие. Ведь часто там, где мы должны мыслить, мы тупо стоим перед
вещами и смотрим на них...»19. Значит, за мыслью — состояние
преисполненной чувств души. Оно-то и порождает событие
мысли. Но как впасть в это состояние? Как из него не выпасть? Кант
признавал, что мышление может уставать от напряжения и быть
не способным из-за усталости это напряжение держать. Думать,
действительно, трудно. Как и во всяком деле, лиха беда — начало:
Кто думал, тот всегда будет думать, и ум, раз попробовавший
мыслить, не может остаться в покое, — говорил Ж.Ж. Руссо.
Читатель сам умножит подобные примеры. О чем они говорят?
Едва ли эти разные, порой полярные взгляды на то, что
находится за мыслью, можно принять за фантазии, ошибки или иллю-
18 Мандельштам О. Слово и культура. Разговор о Данте. Статьи. Рецензии. М.,
1987. С. 168.
19 Мамардашвили М.К. Кантианские вариации. М., 1997. С. 9.
412


зии самонаблюдения. Скорее наоборот: все перечисленные
мыслители, ученые, поэты по-своему правы, и за мыслью стоит весь
человек, все силы его духа, души и тела: не только интеллект, но
и воля, и страсть. Такое заключение, конечно, бесспорно, но оно
слишком обще. Нас же интересует специфическая связь мысли с
чем-то, без чего она в принципе существовать не может. Согласно
ГГ. Шпету, таким «чем-то» является слово. Именно оно является
principium cognoscendi — основанием познания. Всякая мысль
содержит хотя бы эмбрион словесности. «Пока мы переживаем,
испытываем впечатления бытия, от нас не требуется ни особого
умения "страдать", ни особого умения ума — активно вмешиваться в
"опыт": раз захватив нас, поток жизни несет нас с собою. <...> Уже
просто для того, чтобы остановить на миг переживание перед
собою и сделать его предметом "наблюдения", нужно уметь сказать
"вот — оно", "вот — нечто", "вот — то, в чем я хочу дать себе
отчет" и т. п. Эти первоначальные, чисто перцептивные
предложения влекут за собой целые системы новых предложений, прежде
всего, по той же перцептивно-указательной форме: "это есть
нечто", "это есть признак того-то", "это есть действие то-то" и т. д.,
а затем и всю систему предложений абстрактных, конкретных,
простых, сложных и т. д., и т. д. <...> Момент облечения
переживания в словесную форму и есть первый логический акт ума. Уметь
наблюдать и уметь читать значит в эмпирическом познании одно и
то же: уметь понимать смысл словесного знака, который указывает
на соответствующую часть действительности»20. Обсуждая
противопоставление натуралиста и историка, характеризуемое обычно
как «само собой разумеющееся» противопоставление наблюдателя
и читателя, ГГ. Шпет провозглашает единственно правильный, на
его взгляд, принцип: «нужно наблюдать, как читают, а не читать,
как наблюдают»21, т.е. относиться к миру, как к тексту, который мы
учимся читать. «Относиться» — мало, нужно еще иметь средство
преобразования мира в текст и средство, позволяющее остановить
Гераклитов поток, остановить переживание, зафиксировать мысль
о нем, а затем и мысль о мысли. Таким средством является слово22.
И. Бродский был прав, говоря, что человек продукт своего чтения,
добавлю — не только текста, но и мира. Согласно ГГ. Шпету, чув-
20 Шпет Г.Г. Мысль и слово. Избранные труды / Отв. ред.-сост. Т.Г. Щедрина.
М.,2005. С. 228-229.
21 Там же.
22 См.: Зинненко В.П. Мысль и слово: подходы Л.С. Выготского и Г.Г. Шпета //
Точки — Puncta. 2003. № 3—4. С. 127—168; Зинненко В.П. Мысль и слово:
подходы Л.С. Выготского и Г.Г. Шпета (продолжение разговора) // Густав Шпет и
современные проблемы гуманитарного знания. М., 2006. С. 82—134.
413


ственность и переживания не непосредственно переливаются в
мысль: «Эмоциональное содержание конденсируется в смыслы и
смысловые контексты, понимаемые, интерпретируемые,
мыслимые нами лишь в своей системе знаков. Последние, независимо от
их генезиса и отношения к естественному "образу", являются
подлинными знаками уже смыслов, — хотя и лежащих в формальной
сфере самих экспрессивных структур, — т.е. подлинными
символами экспрессивной содержательности. <...> Очевидно, что всякая
символизация экспрессивного комплекса, — жеста, мимики,
выражения эмоции, — устанавливается, постигается нами не через
посредство симпатического понимания, вчувствования и т. п., а
теми же средствами и методами, какими устанавливается всякая
логическая и поэтическая символизация»23.
Как мы видим, Г.Г. Шпет, несмотря на идиосинкразию к
объяснениям «от происхождения», все же делает существенный шаг
в объяснении единства аффекта и интеллекта, о котором говорил
Л.С. Выготский. Последнему принадлежит идея
интеллектуализации психических функций, таких как внимание, воображение,
память, чувства. Чувства не только становятся «умными», но и
меняют свое место в структуре деятельности, все более сдвигаясь
от ее конца к началу. Как показал A.B. Запорожец, с их помощью
осуществляется не только оценка результата деятельности, но и
предвосхищение успешности (или неуспешности) ее протекания.
Однако такая эволюция (претворение) аффекта вовсе не
обязательна. Вновь прислушаемся к «антигенетику» ГГ. Шпету:
«Генетические теории, выводившие осмысленное слово из экспрессии,
много здесь напутали. Самого простого наблюдения достаточно,
чтобы заметить, что развитие осмысленного словоупотребления и
эмоционального окрашивания его идут независимо друг от друга
и сравнительно поздно достигают согласования. Известно особое,
нередко прелестное своеобразие детской речи, проистекающее из
употребления ребенком сильных эмоциональных речений и
оценок без тени соответствующих переживаний и без согласования
со смыслом. Эмоциональная экспрессивность ребенка первее
всякого словоупотребления, но post hoc не значит propter hoc, и визг,
писк, ор, плач не превращается в мысль, как не превращается на
ночь солнце в луну. Ребенок извивается в импульсивных
движениях и жестах, но независимо от того, какого искусства он в них
достигает, он начинает узнавать и называть вещи, а затем понимать
и сообщать. Значительно позже с этим связывается "осмыслен-
23 Шпет Г.Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии
культуры / Отв ред.-сост. Т.Г. Щедрина. М., 2007. С. 497.
414


ная" жестикуляция и эмоциональная экспрессия. Есть индивиды,
вполне овладевающие импульсивными движениями и тем не
менее до конца дней своих не умеющие согласовать сообщаемого с
экспрессией»24. Итак, связь между эмоциями и словом (мыслью)
возможна, более того — необходима. Как сказал О. Мандельштам:
Мы только с голоса поймем,
Что там царапалось, боролось.
Остается вопрос, к которому мы обратимся ниже, как она
устанавливается, как «умнеют» эмоции. Пока они, как и чувственность,
если верить ГГ. Шпету, остаются лишь поводом, трамплином для
мысли. Принимая (авансом) положение об интеллектуализации
эмоций, мы можем предположить, что эмоции тоже влияют на
интеллект, и наряду с «умными эмоциями» складывается
«эмоциональный интеллект». Впрочем, последнее, как и первое, может
случиться, а может и не случиться. Например, один из
современников назвал В.И. Ленина «думающей гильотиной». Л. Гроссман
следующим образом характеризовал персонажа романа Ф.М.
Достоевского «Бесы» Ставрогина, которого вполне можно счесть
прототипом В.И. Ленина: «Ставрогин — воплощение исключительной
умственной мозговой силы. В нем интеллект поглощает все прочие
духовные проявления, парализуя и обеспложивая всю его душевную
жизнь. Мысль, доведенная до степени чудовищной силы,
пожирающая все, что могло бы рядом с ней распуститься в духовном
организме, какой-то феноменальный Рассудок — Ваал, в жертву
которому принесена вся богатая область чувства, фантазии, лирических
эмоций — такова формула ставрогинской личности»25. Вернемся к
единству аффекта и интеллекта. Во-первых, такое единство —
потенциальное, не всегда достигаемое, во-вторых, возможны два
единства: в одном будут доминировать эмоции, в другом —
интеллект. Ведь, в конце концов, эмоция остается эмоцией, а
интеллект — интеллектом. Об этом недвусмысленно пишет ГГ. Шпет:
«Мы имеем дело с чувственным впечатлением (Eindruck) в
противоположность осмысленному выражению (Ausdruck), с со-чувством
с нашей стороны в противоположность со-мышлению. Тут имеет
место "понимание" совсем особого рода — понимание в своей
основе без понимания, — симпатическое понимание»26. Но ведь
понимание же, хотя и в кавычках. Однако ГГ. Шпет и далее разделяет
24 Там же. С. 282.
25 Гроссман Л. Достоевский. М., 1965. С. 450.
26 Шпет Г.Г. Мысль и слово. Избранные труды / Отв. ред.-сост. Т.Г. Щедрина.
М., 2005. С. 212.
415


эмоцию и мысль, настаивая на совсем других тождествах
(единствах): «...экспрессии и есть сами эмоции (как слово есть мысль) —
для воспринимающего, во всяком случае»27. Подобное разделение
есть, но одно за другое цепляется, что обеспечивает взаимодействие
и взаимовлияние аффекта и интеллекта и позволяет говорить (хотя
бы условно) об умных эмоциях и эмоциональном интеллекте как
о единствах, в которых доминирует либо рацио, либо эмоция.
Возможно, эти единства (или порождающие структуры) в ходе своего
сосуществования и взаимодействия порождают (пробуждают?)
высшее единство — Разум, который порой даже может одолеть
рассудок. Хотя разумность Разума не следует переоценивать:
Душу сражает, как громом, проклятие:
Творческий разум осилил — убил.
А. Блок
К сожалению, только в идеале деятельность в целом и
вплетенные в нее мышление и чувства не бесстрастны и не
бессмысленны. Еще раз сошлюсь на авторитетное высказывание Гете,
который видел в познании и мышлении бездны чаяния, высоту
разума, подвижную стремительность фантазии, радостную любовь
к чувственному. Казалось бы, гений должен был бы заслуживать
доверия, но ни он, ни другие мыслители в течение столетий не
смогли поколебать классического идеала рациональности.
Вопреки очевидности, неклассическая рациональность (об идеале
говорить рано) с трудом пробивает себе дорогу в научном сознании.
Психологам, конечно, приятно, что их коллега Дэниел Канеман
получил Нобелевскую премию по экономике за доказательство
того, что процессы принятия решения человеком в ситуации
неопределенности включают в себя механизмы (вплоть до
эмоциональных и эстетических), выходящие за пределы классически
рационального мышления28. В этом контексте, однако, можно
было бы добавить — получил вместо Б. Спинозы. Или В. Гете. Или
Л. Витгенштейна. Или еще доброй сотни мыслителей, таких, как
P.M. Рильке, писавшего почти за столетие до Канемана:
Даже умные звери уже понимают,
Как наша жизнь ненадежна
В мире рассудка.
27 Там же. С. 284.
28 Вместе с тем досадно, что создатели иррациональной госплановой экономики
СССР не догадались в свое время представить свои «труды» в Нобелевский
комитет. Наш приоритет не вызывает сомнения!
416


Предвосхищая дальнейшие сюжеты, отмечу важнейшую
особенность человеческого мышления. Найденный человеком
смысл, рожденная им мысль — объективны; точнее, они
становятся объективными в актах рефлексии. В таких актах мыслящее
Я отделяет от себя возникшую мысль и может оценивать ее, как
объект, как вещь, т.е. как нечто такое, что может или не может
реализоваться, что подлежит оценке, в том числе и нравственной,
культурной, этической. И в этом смысле порожденная мысль есть
действие. Более того, мысль, вовлеченная в событие, согласно
М.М. Бахтину, становится сама событийной. Событийная мысль
приобретает характер «идеи-чувства», «идеи силы», которые
могут быть не безобидны, как не безобидны сделанные открытия.
Кто знает, если бы великие физики-атомщики своевременно
прочли написанные А. Белым в 1911 г. строки:
Мир рвался в опытах Кюри
Атомной, лопнувшею бомбой,
то, может быть, XX столетие было бы иным?
Если всерьез отнестись к известному комплименту, что
человек — это homo sapiens, то мы придем к не менее известному
положению о том, что мышление и бытие — это одно. Л.С. Выготский
писал: «Сама мысль рождается не из другой мысли, а из
мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наше
влечение и сознание, наши потребности, наши интересы и побуждения,
наши аффекты и эмоции»29. По сути дела, Л.С. Выготский, идя со
стороны психологии, по-своему, утверждает положение о бытий-
ности мышления и мысли. ГГ. Шпет намного раньше говорил об
укорененности смысла в бытии и соглашался с Парменидом, что
«одно и то же мышление и бытие». Или Парменид говорит еще
яснее: «одно и то же мышление и то, на что направляется мысль,
и без сущего, в зависимости от которого высказывается мысль,
ты не найдешь мышления»30. Напомним, что Гегель, а за ним
Э.В. Ильенков, К. Поппер утверждали тождество мышления и
бытия. Об участности мышления в бытии много писал М.М. Бахтин,
в аналогичном духе размышлял М.К. Мамардашвили.
И тем не менее, рождение мысли, независимо от того, что за
ней стоит, остается чудом и тайной. В. Гете, конечно, лукавил,
говоря, что мысли приходят к нему как божьи дети ... А. Эйнштейн
был более откровенен: «Я не уверен, — сказал он Максу Вертгей-
Выготскии Л.С. Собрание сочинений. В 6 т. М., 1982-1984. Т. 2. С. 357.
Шпет Г.Г. Философские этюды. М., 1994. С. 233.
417


меру, — можно ли действительно понять чудо мышления»31. Что
не помешало Эйнштейну часами рассказывать психологу о тех
драматических событиях, которые завершились созданием теории
относител ьности.
Итак, с точки зрения теоретического или любого другого
мышления приход мыслей есть загадка. Они могут придти
отовсюду или возникнуть спонтанно. Учитывая тождество мысли и
бытия, мыслью, точнее, материалом или поводом для нее, может
стать что угодно: вещь, образ, представление, чувство, событие
и т. п. Многое из этого не заслуживает наименования мысли, в
лучшем случае, это протомысли. Хотя не забудем, что есть
«ручное мышление», даже «ручные понятия», есть и образное и
визуальное мышление. Во всех этих случаях мышления мы говорим
о манипулировании, оперировании вещами, образами, знаками,
символами и т. п. Говорим о порождении новых образов, несущих
смысловую нагрузку и делающих значение видимым. Например,
порождение смыслообразов двойной спирали генетического кода,
бензольного кольца, планетарной модели атома (кстати, является
ли такое мышление теоретическим?) и т. п. Если мысль случайна,
спонтанна, то мышление, скорее всего, произвольно, оно
подчиненно некоторой задаче, над ним, как над действием (согласно
H.A. Бернштейну), витает смысл мыслительной задачи.
Поставим в соответствии с требованием В.В. Давыдова вопрос,
каковы же генетические корни мышления. Если для
возникновения мысли времени не нужно (молния), или оно неизмеримо,
поскольку неизвестна точка отсчета для его измерения, то для
оперирования мыслями или протомыслями оно необходимо.
Начнем с того, как возможен переход от предадресованных,
инстинктивных систем немедленного действия к свободным,
разумным системам отсроченного действия?32 Для этого нужно
понять, как рождается пространство между или меж-событийное
пространство. Чтобы избежать путаницы, сделаю необходимое
пояснение. Необходимо различать буберовское пространство
Между, например, между человеком и человеком. В этом случае
Между может означать и «вместе»: слиянное общение,
совокупное действие, коллективно-распределенная деятельность и т. п.
И есть пространство между в индивидуальном поведении и
деятельности: например, временные интервалы, зазоры между
восприятием и действием, намерением и действием, решением и
действием и т. п.
31 Вертгеимер М. Продуктивное мышление. М., 1967. С. 262.
32 Зинченко В.П. Теоретические проблемы психологии восприятия // Инженерная
психология. М., 1964. С. 231-263.
418


В простейшем случае, например, решение задачи выбора
должно осуществляться в интервале, в зазоре между ситуацией выбора
и самим выбором. М.К. Мамардашвили называл такой интервал
зазором длящегося опыта33. Но откуда берется зазор или особое
пространство между ситуацией и ответом? Или иначе. Для
концептуальных схем стимул — реакция, субъект — объект не заученные,
не запланированные задержки в осуществлении реакции есть беда.
Для схемы Человек — Мир задержка есть благо. 3. Фрейд в статье
«О двух принципах психической деятельности» писал о
возникновении разрыва и задержки между внутренним импульсом и его
разрядкой — удовлетворением. На обыденном языке можно говорить
о зарождении терпения. Обратимся к самому Фрейду: «Возросшее
значение внешней реальности повысило роль обращенных к
внешнему миру органов чувств и связанного с ним сознания. Сознание
теперь научилось воспринимать, помимо качеств удовольствия и
неудовольствия, также и качества, определяемые органами чувств.
<...> Была выработана особая функция — внимание, в задачу
которой входило периодически обследовать внешний мир для того,
чтобы данные его наперед были известны, если появится насущная
внутренняя потребность в них».
«Теперь выделилась новая функция двигательной разрядки,
служившей в период господства принципа удовольствия
средством разгрузки душевного аппарата от добавочного
раздражения, и осуществлявшей эту задачу через направляемые вовнутрь
тела иннервации (приводя к экспрессивным движениям и игре
черт, а также проявлению аффекта). Двигательная разрядка
теперь использовалась в процессе целесообразного изменения
реальности; она превратилась в действие».
«Ставшая необходимой задержка двигательной разрядки
(действия) осуществлялась процессом размышления, возникшим из
представления идей. Мышление обрело свойства, благодаря
которым душевный аппарат мог вытерпеть повышенное напряжение
стимулов за время отсрочки процесса разрядки»34.
Не будем вслед за Фрейдом спешить и сразу говорить о
сознании и мышлении. У. Бион35 более осторожен. Он рассматривает
способность терпеть фрустрацию как фактор, внутренне
присущий личности маленького ребенка, фактор, имеющий большое
33 Зинченко В.П., Мамардашвили М.К. Проблема объективного метода в
психологии // Вопросы философии. 1977. N9 7. С. 109-125.
34 См. Гринберг Л., Сор Д., Табак де Бьянчеди Э. Введение в работы Биона: Группы,
познание, психозы, мышление, трансформация, психоаналитическая практика /
Пер. с англ. М., 2007. С. 57-58.
35 Бион У. Р. Научение через опыт переживания. М., 2008.
419


значение для процесса формирования мышления и способности
размышлять. Терпимость к фрустрации (начало умения «держать
паузу» и, соответственно, произвольности), согласно У. Биону,
приводит в действие механизм, модифицирующий ее, что, в свою
очередь, в случае младенца приводит к продуцированию образов
и мыслей, представляющих собой «вещи в себе». Если
способность терпеть фрустрацию достаточная, то, например, отсутствие
материнской груди становится мыслью и развивается «аппарат
для обдумывания мыслей». У. Бион предположил, что мысли
существуют изначально (пока поверим в это, хотя нужно уточнить
перевод) и являются причиной появления аппарата
манипулирования ими, называемого мышлением. В такой
последовательности — сначала мысль, затем мышление — с генетической и
гносеологической точек зрения есть свой резон. Беспредметное
(не-бытийное) мышление невозможно. Сначала должен
появиться предмет размышления. Его появление, правда, не гарантирует
думания: думать трудно. Чтобы додумать мысль до конца, нередко
нужно иметь мужество. Вообще наличие огромного числа
непродуманных, не додуманных до конца, принятых на веру и осевших
в сознании мыслей большой беды не представляет, но лишь до
тех пор, пока они не реализуются. Замечу, что доверие, вера,
неверие — это чувства, которые могут стать предметом мысли, но в
мышлении о них над рацио преобладает аффект. Один из
революционных героев А. Платонова мыслил исключительно накалом
своих воспаленных чувств.
Есть и мысли, от которых человек хочет избавиться.
Интересны по этому поводу размышления У. Биона. Для него все
объекты, в которых человек испытывает потребность, являются
плохими объектами; человек нуждается в них, потому что он не
владеет ими. В противном случае, он не испытывал бы
ощущения нехватки. Применительно к младенцу примитивные мысли
или прото-мысли — это плохие объекты, от которых младенец
стремится избавиться. Не буду далее вдаваться в изложение
психоаналитических мыслей (фантазий — ?) о младенчестве,
которые развивались А. Фрейд, М. Клайн, У. Бионом, Д. Винникотом,
Э. Эриксоном. Это особый и весьма увлекательный сюжет.
Главное в нем — подчеркивание значения потребности, стремления
и эмоциональной сферы — фрустрации, ее претерпевания,
преодоления, переживания в развитии не только мышления, но всей
психики, включая сознание. Одна из книг Биона называется
«Научение через опыт переживания». Условно этот сюжет можно
обозначить как сюжет Достоевского: «через страдание к сознанию».
В нашей традиции об устремлении как непременном признаке
420


жизни писал A.A. Ухтомский; об устремлении (например,
растения к солнцу) и о претерпевании (как условии развития) писал
П.А. Флоренский. Л.С. Выготский считал, что переживание
является не только единицей сознания, но и личности, против чего
возражал А.Н. Леонтьев, настаивавший на том, что сознание и
личность порождаются деятельностью. Б.Д. Эльконин развивает
идею о том, что претерпевание и страдание играют ведущую роль
в развитии психики, в частности, в становлении
опосредствующего, в том числе и умственного, действия.
В 20-х гг. XX в. Н.Л. Фигурин и М.П. Денисова наблюдали у
2—3-недельного младенца слуховое, а на 3—4 неделе —
зрительное сосредоточение. В конце первого — начале второго
месяца жизни младенцев они наблюдали у них комплекс оживления.
Это может интерпретироваться как начало формирования
пространства Между — между ребенком и миром, между ребенком и
взрослым и одновременно с этим пространства, в котором может
возникнуть «аппарат для обдумывания мыслей». Наличие
дискретности поведения, деятельности, в том числе и джеймсовского
потока сознания с его завихрениями и омутами подтверждается
микроструктурным и микродинамическим анализом живого
движения, имеющего не непрерывный, а квантово-волновой
характер36. Подтверждается и исследованиями мышления. Решение
приходит не во время ожесточенного действия, а во время его
прекращения, остановки. Это верно даже для антропоидов,
которых изучал В. Кёлер. Сказанное не противоречит тому, что само
мышление есть действие, что имеется наглядно-действенное,
образное, вербальное и т. п. мышление.
Существенно, что мысль появляется во время паузы, покоя.
Д. Винникот назвал такую паузу местом отдыха (restigs place).
После появления мысли или, точнее, появление мысли может
вызвать новый прилив ожесточенного действия. Все же Служены
муз него-то там не терпит.,. (И. Бродский).
Аналогичные размышления возможны и относительно
соотношения аффекта и интеллекта. Конечно, Л.С. Выготский был
прав, говоря об их единстве. Но правы и 3. Фрейд, и У. Бион,
утверждавшие, что для возникновения мышления необходимо
преодоление фрустрации, претерпевание ее. Аффект — плохой
советчик в таком серьезном деле, как мышление. Здесь та же ситуация,
что и с действием: после возникновения мысли возможен новый
прилив фрустрации, аффекта. Не станем отрицать положения о
36 Гордеева Н.Д. Экспериментальная психология исполнительного действия. М.,
1995.
421


единстве аффекта и интеллекта, как и о единстве действия и
мысли. Но оба единства весьма противоречивы. Между аффектом и
интеллектом, как й между противоречивым «единством сознания
и деятельности», существуют, скорее, реципрокные отношения,
они осуществляются со сдвигом по фазе. Возможно, между ними
существуют отношения взаимного порождения или, как
минимум, взаимного пробуждения или побуждения. Такими же можно
представить себе взаимоотношения между мышлением, мыслью и
действием. Дополнительным аргументом в пользу обоих
рассмотренных отношений мысли к действию и к аффекту является
давнее утверждение Р. Декарта о том, что действие и страсть — одно.
В соответствии с этой максимой они совместно препятствуют
мышлению, что не противоречит тому, что последнее тоже есть
действие, но действие умственное.
Итак, мы определили условия возникновения пространства
Между, в котором возникает (рождается) особая форма
активности, направленная на создание (конструирование) «аппарата
для думания мыслей». Правда, ни Фрейд, ни Бион ничего
существенного, кроме того, что этот аппарат манипулирует готовыми
мыслями или прото-мыслями, не сообщили. Спасибо и на том!
Примем, что это «место» есть место зарождения особого вида
активности (деятельности), направленной на создание новых
динамических функциональных органов (индивида и нервной
системы), о которых писали A.A. Ухтомский, H.A. Бернштейн и др.
Если говорить в терминах культурно-исторической психологии
Л.С. Выготского, то это «место» есть место для создания новых
психологических систем-новообразований. Конечно, к числу
новых рабочих, динамических функциональных органов или новых
психологических систем относится не только «аппарат для
думания мыслей», не только «орган сознания, предназначенный для
наблюдения за другими психическими функциями» (3. Фрейд),
но и более простые функциональные органы, и психологические
системы. Тем не менее, своя правда в размышлениях
психоаналитиков о самом сложном имеется. Ведь, взявшись за «простое»,
можно обнаружить его сложность, углубиться в нее и забыть о
первоначальном замысле. Например, A.B. Запорожца, в
молодые годы бывшего актером, повлек в психологию интерес к
сценическим эмоциям и переживаниям. Поэтому он стал учеником
Л.С. Выготского. Но потом его совлек с этого пути А.Н. Леонтьев,
вместе с которым он создавал психологическую теорию
деятельности и многие десятилетия изучал сенсорные, перцептивные,
умственные действия, произвольные движения и действия per se.
Их «простота» оказалась обманчивой, поэтому к эмоциям он об-
422


ратился лишь в конце жизни. Есть еще один довод в пользу того,
чтобы начинать со сложного. Ф. Энгельс в свое время сказал, что
ключ к анатомии обезьяны лежит в анатомии человека.
Читатель, видимо, уже догадался, что для понимания «чуда
мышления» одного мышления, даже теоретического,
недостаточно. В свое время В. Кёлер проницательно заметил, что
интеллектуализм наиболее беспомощен в объяснении интеллекта.
Приходится обращаться к познанию, к онтологии,
экзистенциализму, феноменологии, анализировать (или редуцировать) опыт
непосредственных переживаний, разумеется, и к рефлексии.
Выше речь шла о том, что посредством рефлексии,
самонаблюдения, самосознания (по крайней мере, обрывков фрагментов
всего перечисленного) получен богатый спектр ответов на вопрос,
что стоит за мыслью. Очевидно и то, что стоит перед мышлением
и мыслью. Это — мир с его неопределенностью,
непредсказуемостью и проблемами (реальными или надуманными). Найдено и
«место» мышления, находящееся в зазоре длящегося опыта, где
наблюдается «активный покой» — он же и беспокойство или
«вихревое движение Декарта» (A.A. Ухтомский). Дело осталось за
малым — понять, что же есть самое мышление? Интуитивно ясно,
что ответить на этот вопрос, не обращаясь к наблюдению,
невозможно. Ясно и то, что рефлексия в ее привычном, связанном с «я»
понимании, бессильна дать на него ответ. Иначе он давно был бы
известен. Выше говорилось, что подуманное больше подуманно-
го. Казалось бы, что думание больше и шире рефлексии над дума-
нием. Однако в этом случае не все так просто. Она и #же и шире
мышления. Шире потому, что она является инструментом (не
всегда осознаваемым) сознания и деятельности. Она же инструмент
осознания идентичности «я» и вообще она — инструмент жизни,
работающий как вместе с «я», так и без «я». В последнем случае мы
имеем дело с процессуальной фоновой рефлексией. То есть
рефлексия со всех сторон окружает мышление (и post и pre), но
рефлексия с «я» не может проникнуть в его сердцевину. Видимо, это
заставило A.M. Пятигорского развести понятия «наблюдения» и
«рефлексии». В своих лекциях по обсервационной философии он
сформулировал Постулат Наблюдения: «нечто устроено как то,
что наблюдается и наблюдает. Но так устроено именно нечто, а не
мир и не все. <...> Нечто — это объект такого мышления, в
котором нет мыслящего об этом объекте»*7. Довольно парадоксально
утверждение: мыслящего «я» нет, а способность к наблюдению
37 Пятигорский A.M. Мышление и наблюдение. Четыре лекции по обсервационной
философии. Рига, 2002. С. 9, 10.
423


есть. Однако, этот парадокс вполне жизненный, действительный.
А.М. Пятигорский как бы десубъективирует (или депсихологизи-
рует) умственную активность. И вместе с этим он пишет, что
«"наблюдение", с одной стороны, уже предполагает совершенной,
пусть неосознанно, какую-то рефлексию в отношении
чувственного (да и любого другого) восприятия наблюдаемого объекта, а с
другой — предполагает определенное интенциональное состояние
наблюдающего»38. Сказанное о «неосознанной, какой-то
рефлексии» не в меньшей, если не в большей, мере относится к действию,
в котором тоже без «я» происходит сравнение текущего движения с
требуемым, в котором несомненно присутствует интенция. A.B.
Запорожец писал, что действие оказывается «умным» вовсе не
потому, что им руководит какой-то высший и посторонний ему
интеллект. По поводу подобных имеющихся в психологии наблюдений и
фактов мы с М.К. Мамардашвили писали, что это «оно» работает, а
не «я», что субъективность есть реальность, независимая от
познания ее, от того, где, когда и кем она познается39. К такой
«объективной живой субъективности» относится и неосознаваемая, фоновая
рефлексия. И как таковая она не поддается «языку внутреннего»,
и, несмотря на это, она уже подвергнута объективному
исследованию. Суть ее (выраженная в терминах A.M. Пятигорского) состоит
в следующем. Чувственность может рассматриваться как «нечто»,
что наблюдается и наблюдает. Аналогичным образом, живое
движение тоже может рассматриваться как «нечто», что исполняется
и наблюдает. Результаты одного и другого наблюдения окажутся
бесполезными, если они не будут иметь отношения к интенциям,
задачам и смыслу поведения, деятельности, действия. Фоновая
рефлексия — это не просто сведение непосредственных показаний
чувственности к ситуации и ее возможного развития и
чувственности к движению и возможностей его осуществления в одно, в
чувство могу, успею, совладаю. Такому сведению предшествует
извлечение (конденсация) смысла каждого из этих разных видов
«наблюдений». Именно столкновение извлеченных смыслов
порождает смысловую санкцию (или запрет) на продолжение действия или
на изменения его направления, темпа и других черт. Интуитивно
это приемлемо и не может вызвать возражений. Поразительно, что
подобное сравнение и сведение в одно происходит несколько раз
в секунду при выполнении даже простых движений40. Регуляция
38 Там же. С. 19.
39 История одной конференции, рассказанная В.В. Давыдовым Жаку Карпею
13.06.94// Культурно-историческая психология. 2005. № 1. С. 88—102.
40 Гордеева Н.Д., Зинченко В. П. Роль рефлексии в построении предметного
действия // Человек. 2001. № 6. С. 26-41.
424


«простого» чудовищна по своей сложности, так как предметом
такого акта сведения — сравнения — оценки — смысловой санкции
предстоящего действия являются временные и пространственные
приметы актуальной ситуации и собственные возможности
действия в ней (с ней, над ней). При этом актуальность включает в
себя прошлое и будущее, т.е. пространственно-временную прямую
и обратную перспективу. Понятый таким образом акт
неосознаваемой процессуальной фоновой рефлексии одновременно является
актом чувственной интуиции, возможно содержащей в себе
зачатки интуиции интеллектуальной.
Неподвластность фоновой рефлексии, будь она в перцепции,
в действии или в мышлении, «языку внутреннего» не
противоречит возможности присутствия в таких актах
постулированного A.M. Пятигорским «внутреннего наблюдателя» (не путать
с сомнительным мифом об «Абсолютном наблюдателе»).
Такого «внутреннего наблюдателя» A.M. Пятигорский условно
обозначил как «Reflex Z» — это рефлекс без «я», он не-личностен, а,
скорее, вне-личностен. В Рефлексе Z держатся вместе три
аспекта мышления: мыслящий, мышление и мыслимое. М.К. Ма-
мардашвили (еще до «изобретения» своим другом A.M.
Пятигорским Рефлекса Z) неоднократно подчеркивал необычайную
трудность (почти невозможность) держания в мысли всех трех
аспектов такого мышления. Я затрудняюсь ответить,
является ли такое мышление теоретическим, может быть, это какое-то
«сверх-мышление», остающееся до сих пор непроницаемым для
исследования. Оно изредка может случаться, что уж тут говорить
о его формировании. Однако путь к его пониманию — это путь
даже не столько теоретический, сколько философский, правда,
не лишенный прагматики, прежде всего рефлексивной.
Заключая разговор о рефлексии, приведу полезное для
психологического анализа мышления положение A.M. Пятигорского о том,
что рефлексия не только необходима для думания о думаний,
она ему предшествует. Само думание о думаний он
рассматривает как эпифеномен рефлексии, что я склонен считать формой его
«философического» кокетства. Более существенно расширение
автором Постулата Наблюдения: мышление как мыслимый объект
относится к таким объектам, в условия существования которых
входит мышление о них41. М.О. Гершензон назвал мысли,
струящиеся в потоке самосознания, «обоюдозрячими». Значит,
думание о думаний не эпифеномен, и не только условие возможного
41 Пятигорский A.M. Мышление и наблюдение. Четыре лекции по обсервационной
философии. Рига, 2002. С. 149-150.
425


познания мышления, а условие его существования. Разумеется,
A.M. Пятигорский говорит и о мышлении второго рода, которое
не включает в себя мысль о мыслящем. М.О. Гершензон говорил,
что это мысль с глазами только наружу, но не внутрь. Однако это
не мешает участию в таком мышлении неосознаваемой, «неответ-
чивой» или фоновой рефлексии без «я». Именно такая уже
«осмысленная» чувственность, в том числе и чувственность живого
движения, которую можно назвать «интуитивной рефлексией»
или «рефлексивной интуицией», может стать поводом и
трамплином для мысли.
Ни та, ни другая рефлексия не могут помочь ответить на
вопрос о корнях мышления. Заглядывание внутрь самого себя,
внутрь своей души или своего мышления имеет свои пределы.
Человек значительно более отчетливо видит свою душу, вкладывая
ее в другого или в дорогое ему дело. Так же и мышление: больше
видит себя не в себе, а в своих результатах. Сейчас меня больше
интересует не полнота наблюдаемости мышления за мышлением,
а то, что рефлексия не может выявить корни мышления, ответить
на вопрос: откуда оно? Этот же вопрос остается в силе, даже если
мы признаем фоновую рефлексию таким корнем или зачатком
мышления. Мы ведь и рефлексию и мышление связали с зазором
длящегося опыта. Но в зазоре они появляются, а не возникают.
А если опыта еще нет? Возможно ли вообще усвоение опыта без
мышления? Не прав ли был О. Мандельштам, сказавший:
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.
Не может ли к этим чертам относиться мышление или, по
крайней мере, мысль, о предшествовании которой мышлению
писал У. Бион? Здесь полезны размышления A.M. Пятигорского о
том, что знание и мышление пока остаются в разных мирах: «Есть
один момент этики, относящийся к знанию: я не могу винить
никого в том, что он чего-то не знает. Но я могу его винить в том,
что он о чем-то не думает. Ведь я могу знать о чем-то, не думая
об этом ни мгновения, но могу думать о чем-то всю жизнь и не
достичь знания об этом объекте. <...> Именно поэтому, с точки
зрения этики, а не только семантики, "мыслить" гораздо ближе к
"хотеть" или "мочь", чем "знать"»42. Автор достаточно
категорически утверждает, что «мышление не может, иначе чем крайне
гипотетически, ни отождествляться с процессом знания, ни, менее
42 Там же. С. 158
426


всего, выводиться из уже достигнутого знания»43. Замечу что на
этом различении основана вся система развивающего обучения
Д.Б. Эльконина и В.В. Давыдова. Для дальнейшего полезно еще
одно различение, которое обсуждает A.M. Пятигорский:
«является ли мышление мыслительным действием (mental action) или
мыслительным событием (mental event)? Я думаю, что это не
просто разные выражения для одного и того же, но что эта
альтернатива указывает разницу в смыслах. "Действие" может
имплицировать вопросы "чье?" или "кого?", то есть опять же отсылает нас
к "мыслящему", каковая отсылка необязательно предполагается
словом "событие"»44. Не менее существенное различие состоит в
том, что событие, а особенно событие мысли, случается чаще
всего спонтанно, а мыслительное действие, как и любое другое,
подчинено задаче, намерению, обладает чертами произвольности и
т. п. И, как действие, оно, правда, с трудом поддается
формированию. П.Я. Гальперин, П.И. Зинченко, В.В. Давыдов и Д.Б. Эль-
конин через формирование различных умственных действий вели
учащихся к запоминанию и усвоению знаний. Меня же
интересует возможность доопытного события мысли, т.е. проблема
«корней» и начала. Нельзя сказать, что это проблема совершенно
новая. В.В. Давыдов сочувственно приводит оценку Л.С. Выготским
концепции Ж. Пиаже: «Для Пиаже показателем уровня детского
мышления является не то, что ребенок знает, не то, что он
способен усвоить, а то, как он мыслит в той области, где он никакого
знания не имеет. Здесь самым резким образом
противопоставляется обучение и развитие, знание и мышление»45. В.В. Давыдов
соглашается с этой оценкой46. Но ведь именно на этом
противопоставлении основана его идея развития теоретического
мышления. Если оно не готово решать беспрецедентные задачи, зачем
оно нужно? Думаю, что имеет смысл прислушаться к другому
ходу мысли. Г.Г. Шпет, П.А. Флоренский, М. Хайдеггер, В.В. Би-
бихин47 ставили во главу угла не обучение, не развитие, а наличие
у человеческого младенца «интеллигибельной интуиции»,
«принимающего бытийного понимания», чувства
«могу-мыслю-понимаю», словом, наличие доопытной готовности овладения словом
43 Там же.
44 Там же. С. 143-144.
45 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1982-1984. Т. 2. С. 227.
46 Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения. М., 1986. С. 80.
47 Шпет Г.Г. Philosophia Natalis. Избранные психолого-педагогические труды /
Отв. ред.-сост. Т.П Щедрина. М., 2006; Флоренский П.А. У водоразделов мысли.
Т. 2. М., 1990; Хайдеггер М. Исток художественного творения. Избранные работы
разных лет/ Пер. с нем. A.B. Михайлова. М., 2008; Бибихин В.В. Мир. Курс,
прочитанный на философском факультете МГУ весной 1989 года. СПб., 2007.
427


и культурой. Все перечисленные авторы писали о невероятном,
несопоставимом по своей глубине с рефлексами и
инстинктами богатстве этого недифференцированного начала и связывали
его с единством рождения и принадлежностью к человеческому
роду48. Главным в доопытной готовности является шпетовская
до-логическая интеллигибельная (понимательная) интуиция,
которая под влиянием развития и обучения становится чувственной
и интеллектуальной. Равновеликим понятию интеллигибельной
интуиции является введенное A.A. Ухтомским понятие интуиции
совести, которую он рассматривал как таинственный и судящий
голос внутри нас, собирающий унаследованные впечатления от
жизни рода. Вне интуиции, какой бы она ни была, невозможно
никакое мышление. Но то же самое можно сказать и о рефлексии,
будь она осознаваемой или неосознаваемой. Характеризуя
литературное творчество, ГГ. Шпет писал: «Начиная с момента
выбора сюжета и до последнего момента завершения творческой
работы, стилизующая фантазия действует спонтанно, однако, каждый
шаг здесь есть вместе и рефлексия, раскрывающая формальные и
идеальные законы, методы, внутренние формы и пр., усвоенного
образца»49. Рефлексию в контексте спонтанного творчества
следует понимать как особую смысловую санкцию, относящуюся к
адекватности замыслу формы и содержания шагов творчества.
В этой санкции присутствует эмоциональный компонент,
подобный мандельштамовской удовлетворенности, равной чувству
исполненного приказа.
Возвращаясь к проблеме корней мышления, добавим к
доопытной и до-логической интеллигибельной интуиции
способность к неосознаваемой рефлексии, порождающей чувства
«понимаю», «могу», «хочу». В итоге мы получим некоторое
первичное интегральное (синкретическое) образование, своего рода
симптомо-комплекс, в котором в недифференцированной пока
еще форме присутствуют праформы всех классических атрибутов
души — познания, чувства и воли. Их дифференциация на
отдельные психические функции, акты обязана вековым усилиям
философов и психологов. Когда в результате этой работы душа
испарилась, а познание, чувство и воля перестали узнавать друг
48 См. более подробно: Зинненко В.П. Доопытная готовность овладения словом и
приобщения к культуре // Культурно-историческая психология. 2010. Jsfe 3;
Зинненко В.П. Мысль и слово: подходы Л.С. Выготского и Г.Г. Шпета (продолжение
разговора) // Густав Шпет и современные проблемы гуманитарного знания. М.:
Языки русской культуры, 2006. С. 82—134.
49 Шпет Г.Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии
культуры / Отв ред.-сост. Т.Г. Щедрина. М., 2007. С. 487.
428


друга, настало время собирать камни. Попытки собрать
разделенное наново получили название пути к неклассическим формам
рациональности. Возможно, напоминание об их истоках облегчит
продвижение по этому пути. Обращу внимание читателя, что
возможной иллюстрацией (не более того) движения по этому пути
может служить настоящий текст. В нем была сделана попытка
осмыслить и соединить философские, поэтические,
психологические и психоаналитические представления о мысли и смысле,
интуиции и рефлексии, аффекте и переживании. Все это богатство
соединяется в актах мысли, происходящих в зазорах длящегося
опыта. Движение по этому пути, возможно, приведет нас к
пониманию микроструктуры и микродинамики творческого акта.
Несколько слов в заключение. Последователям В. В. Давыдова
хорошо бы уделять внимание не только рефлексии, но также
интуиции, в том числе эмоциональной и интеллигибельной.
Справедливости ради нужно сказать, что в конце жизни В. В. Давыдов
(как бы продолжая традицию Л.С. Выготского и A.B. Запорожца)
и сам стремился выйти за пределы логической характеристики
мышления, в том числе теоретического, и все чаще обращался к
переживаниям и аффектам.
Я не уверен, что В.В. Давыдов с коллегами формировал у
школьников именно теоретическое мышление, но то, что он
стремился и достигал того, чтобы у его питомцев разум
преобладал над рассудком — это не вызывает сомнения. Думаю, что в
таком преобладании заключено ядро теоретического мышления.
Не вызывает сомнения и то, что сам В. В. Давыдов в полной мере
обладал теоретическим мышлением, которое у него самого
хорошо сочеталось с эмпирическим. Без этого Д.Б. Эльконину и ему
не удалось бы построить систему развивающего обучения,
которая существует поныне и продолжает интересно и успешно
развиваться.


Философско-гуманитарные истоки
психологии действия*
Психология — наука о душе и о ее главных атрибутах —
познании, чувстве, воле, в просторечии называемых
психикой. Душа не сводится к своим атрибутам, она
обладает еще чем-то неуловимым, не схватываемым в
понятии, избыточным. Платон назвал это окрыленностью,
благодаря которой душа может воспарить, исполнить полет. Ей
могут и сломать крылья. Эту красивую и живую метафору можно
и нужно держать в сознании, она весьма правдоподобно отражает
реальные жизненные ситуации. Однако в эмпирических
исследованиях психики неуловимая душа плохой помощник и ею
обычно пренебрегают, забывают о ее существовании, считая психику
вполне самодостаточным предметом исследования. Психологи,
не говоря уже о физиологах, полагали, что познание, чувство,
воля, не утратив психологического смысла, могут изучаться
независимо друг от друга, что они представляют собой «чистые»
культуры (которых, кстати, в природе не бывает).
Такому представлению атрибутов психики сопротивлялся язык,
в котором редко фиксируется что-либо случайное и
неправдоподобное. Мы часто встречаем выражения, свидетельствующие если
и не об отсутствии, то о размытости границ между познанием,
чувством и волей: логика сердца; действие и страсть — одно;
чувствующий ум; холодный рассудок; умное делание; единство аффекта и
интеллекта; умные эмоции; эмоциональный интеллект; идея,
становящаяся аффектом; проведение ума в сердце; союз ума и фурий
(рождающий ублюдков); живописное соображение; разумный глаз;
глазастый разум; визуальное мышление; зрячих пальцев стыд; от действия
к мысли; ручные понятия; память — ищущий себя интеллект;
живое движение — ищущий себя смысл; духовная жажда; голодный ум
и т. д. и т. п. Подобные речевые миксты должны были бы заставить
усомниться в существовании чистых культур, но как схватить це-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 2014 №. 3.
430


лое, если пренебрегли душой и расчленили сознание на элементы?
На первых (между прочим, достаточно длинных) порах психологи
пошли по пути дифференциации и анализа изолированных друг от
друга атрибутов души. Ведь так принято в естественных науках. Но
анализ анализу рознь. Как заметил ГГ. Шпет, психологи избрали
путь даже не извлечения из целого душевной жизни, а отвлечения
от него отдельных психических процессов (функций). При этом
последние должны были быть очищены как от реальных
жизненных ситуаций, так и от души, от сознания, да и друг от друга.
Психологи доказали, что психику можно изучать без души.
Наглядным примером этого служит любой учебник по
экспериментальной, да и по общей психологии. Звучали, правда,
отдельные голоса, говорившие о том, что психику нужно анализировать
не по элементам, а по единицам, сохраняющим свойства целого
(ГГ. Шпет, Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн и др.). Драму
поиска и перебора таких единиц (ассоциация, гештальт, реакция,
рефлекс, претерпевание, установка, акт отражения, значение, смысл,
слово, действие, переживание и др.) предвидел И.В. Гете:
Написано: «В начале было Слово»-
И вот уже одно препятствие готово:
Я слово не могу так высоко ценить.
Да, в переводе текст я должен изменить,
Когда мне верно чувство подсказало.
Я напишу, что Мысль- всему начало.
Стой, не спеши, чтоб первая строка
От истины была недалека!
Ведь Мысль творить и действовать не может!
Не С и л а ли - начало всех начал?
Пишу — и вновь я колебаться стал,
И вновь сомненье душу мне тревожит.
Но свет блеснул, — и выход вижу я:
В Д е я н и и начало бытия.
(И. В. Гёте. Фауст. Перевод H.A. Холодковского)
В другом переводе: «В начале было дело». Л.С. Выготский,
обсуждая вечную проблему начала, предложил, казалось бы,
изящное решение: «Слово не было вначале. Вначале было дело.
Слово образует скорее конец, чем начало развития, слово есть конец,
который венчает дело»1. Не думаю, что в этом споре когда-нибудь
будет поставлена точка. Согласно ГГ. Шпету, слово — главный
1 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 2. М., 1982. С. 360.
431


принцип cognoscendi; архетип культуры, воплощение разума. Если
это принять, то вначале был разум? Согласно М. Хайдегтеру, слово
(язык) — Дом бытия, жилище экзистенции. В этом жилище
обитает человек. Но ведь сначала этот Дом нужно построить. Значит,
вначале было дело? Может быть, выход в том, чтобы и разум и
слово признать делом? По сути дела, это вопрос риторический. Дея-
тельностная природа языка была раскрыта В. Гумбольдтом. В
нашей стране его подход успешно развивали A.A. Потебня, ГГ. Шпет,
Л.С. Выготский, В.А. Звегинцев, Н.И. Жинкин, А.Н. Соколов,
A.A. Леонтьев и др. В 1955 году Дж. Остин ввел в научный обиход
термин «перформатив», указывающий на то, что произнесение
высказывания означает совершение действия2. С этим направлением
в лингвистике смыкается деятельностный подход в психологии.
Попробуем посмотреть на проблему начала, как таковую.
Начало предполагает продолжение, т. е. путь к чему-то, к какой-то цели,
пока не суть важно, осознанной или неосознанной. Начиная свою
статью «Путь к языку», М. Хайдеггер пишет, что тема статьи
«звучит так, словно язык далеко в стороне от нас, где-то, куда нам нужно
было бы сперва еще отправиться в путь»3. Но ведь сущность человека
покоится в языке: «Мы существуем, выходит, прежде всего в языке и
при языке. Путь, стало быть, к нему не нужен. Да путь к нему притом
еще и невозможен, если уж мы и без того там, куда он должен бы
вести. Однако там ли мы? <...> Оказываемся ли мы без всякого нашего
старания в близости языка? Или путь к языку длиннейший из всех,
какие можно помыслить?»4 Не то же ли самое утверждает Т. Элиот:
В моем начале — мой конец <... > В моем конце — мое начало. Но концы
и начала все же соединяет путь. Еще одно хорошо известное
утверждение («Я — концепция», сказали бы гуманистические психологи):
«Я есмь путь и истина и жизнь». Если уже есмь истина, то нужен ли
путь? Подобный парадокс имеет отношение к культуре,
поскольку слово — ее архетип, к разуму, поскольку слово — его
воплощение. По тем же основаниям он имеет отношение к деятельности и
действию. В действии, как и в языке, покоится (или беспокоится)
сущность человека, о чем недвусмысленно писал Г.В.Ф. Гегель:
«Истинное бытие человека есть его действие; в последнем
индивидуальность действительна»5. Действительность индивидуальности
выступает не во мнении, не в резюме, не в «Я—концепции». Психологи к
такому заключению пришли (если пришли?) далеко не сразу, что тем
2 Остин Дж. Избранное. М., 1999. С. 19.
3 Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М., 1993. С. 253.
4 Там же.
5 Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа / Пер. Г.Г. Шпета // Гегель Г.В.Ф. Сочинения.
Т. IV. М., 1959. С. 172.
432


более удивительно, что психология с самого начала своего
возникновения если и не была психологией действия, то, скажу
осторожнее, была причастна к действию, хотя не осознавала этого. А если
осознавала, то довольно быстро забывала об этом. Это лишь на
первый взгляд скандальное утверждение я попытаюсь развернуть далее.
То, что говорилось о невозможности и вместе с тем о нужности пути
к слову, к действию, к истине, имеет отношение и к пути психологии
к действию. Чем как не действием являются живое движение души,
движение живой мысли, живого слова? Не вдаваясь в историю
психологии, все же напомню, что Аристотель связывал движение и
память: «Ощущение (происходит) от внешних предметов, а
припоминание из души (направляясь) к движениям или остатках их в органах
чувств»6. Он определял сущность души как форму, цель живого тела,
и добавлял, что все действия сопряжены с движением, а в
неподвижном не может быть цели. Трактат Аристотеля «О душе» следует
рассматривать как первый опыт бытийного, если угодно, деятельност-
ного подхода к душе, к психике. В нем душа рассмотрена не только
как форма, источник, причина движения живого тела, но и как
осуществление (действие, процесс, деятельность) того, что обладает
потенциальной возможностью быть осуществленным.
Вообще нужно сказать, что колебания философии и
философской психологии между онтологией и гносеологией заслуживают
специального рассмотрения. Забегая вперед, скажу, что в
отделившейся от философии психологии на многие десятилетия взяла верх
гносеология, точнее, ее пассивно-отражательный вектор.
Сказанное — не оценка и не критика — время для них ушло — а
констатация факта. Победа была не абсолютной и не повсеместной.
Например, И.М. Сеченов, обсуждая проблему «элементов мысли», наряду
с «чувственными рядами» назвал не рефлексы, а «ряды личного
действия». (Да и само мышление, когда оно действительно мышление,
есть личное действие.) Как деятельность и действие он рассматривал
и память, считая ее основным условием психической жизни. Потом
рефлексология, реактология, бихевиоризм опустили действие до
уровня реакций и рефлексов. Они, с одной стороны,
недооценивали, а то и пренебрегали ментальностью, с другой — рассматривали
движение как лишенное модуса психического. Наиболее ярко такая
позиция была выражена в 1926 году Дж. Утсоном, утверждавшим,
что у ребенка 5--6-дневного возраста имеется уже весь репертуар
движений взрослого человека. Замечу, что тогда же или несколько
раньше H.A. Бернштейн во весь рост поставил проблему построения
движения, понимаемого им как акция, а не как реакция.
6 Аристотель. О душе II Аристотель. Сочинения: В 4 т. Т. 1. М., 1975. С. 386.
433


Мудрый И.П. Павлов заметил, что мышление — это не
рефлекс, это — другой случай, который он не пытался исследовать.
Этот «случай» интересно исследовали А. Бергсон, Л.С.
Выготский, А. Валлон, М. Вертгеймер, поздний Ж. Пиаже и другие,
развивавшие деятельностную трактовку мышления.
Обратим внимание на важный аспект подобной трактовки,
недостаточно учитывавшийся ее создателями, который отчетливо
выразил М. Хайдеггер. Мысль действительно действует,
поскольку мыслит. Но неверно расценивать мысль только как
технический процесс обдумывания на службе у действия и делания. Этим
приносится в жертву существо мысли и технической
интерпретации. «Бытие как стихия мысли приносится в жертву мышления»7.
Значит, действие действию рознь. Оно в человеческой жизни
выступает во множестве ипостасей.
Развитие психологической теории деятельности или деятель-
ностного подхода к психике стало важным шагом на пути
преодоления «гносеологической пассивности» психологии и поиска ею
собственной онтологии. У этого подхода были свои ограничения и
трудности идеологического порядка. Л.С. Выготский, видимо, был
последним советским психологом, который ставил мышление и
сознание не только над деятельностью, но и над жизнью:
«Конечно, жизнь определяет сознание. Оно возникает из жизни и
образует только один из ее моментов. Но раз возникшее мышление само
определяет жизнь, или, вернее, мыслящая жизнь определяет сама
себя через сознание»8. Вспоминая 30-е годы XX века, П.Я.
Гальперин писал, что во внешней, осмысленной, предметной
деятельности «мы усматривали прежде всего средство вывести психологию
из замкнутого круга сознания, из плена самонаблюдения»9. Из
этого круга, действительно, психологию вывели, но сам круг
сознания оставили за пределами исследования и робко вернулись в
него лишь во второй половине 1960-х годов. Автор настойчиво
подчеркивал объективность психики: «Предполагалось, что в системе
этой объективно осмысленной деятельности и ее составная часть —
психическая деятельность — потенциально обретает и
определенность содержания, и доступность объективному исследованию»10.
Таким образом, деятельность была поставлена во главу угла, стала
объяснительным принципом всей психики, сознания, даже
личности, начались попытки ее структурирования (А.Н. Леонтьев), а
затем и моделирования. Однако между деятельностью и сознани-
7 Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. С. 192—193.
8 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5. М., 1983. С. 253.
9 Гальперин П.Я. Психология как объективная наука. М; Воронеж, 1998. С. 250—251.
10 Там же. С. 251.
434


ем по-прежнему сохранялся разделительный союз «и». Сознание
оказывалось только производным, вторичным, неким
«гносеологическим» (или идеологическим) довеском к поведению и
деятельности. Такое сознание выполняло всего лишь отражательные,
а не созидательные функции: И зеркало корчит всезнайку (О.
Мандельштам). Идеи Л.С. Выготского о смысловом строении сознания
были забыты. Сегодня эстафетную палочку отражения подхватили
нейрофизиологи, увидевшие свое даже не отражательное, а
подражательное сознание в зеркальных нейронах мозга. Сознание
конструирует мир (миры), между прочим, и для того, чтобы ему
было что отражать и чему подражать. Оно же лукаво
конструирует и свой примитивный эрзац — правильное мировоззрение. И все же
именно развитие деятельностного подхода к психике дало
основания П.Я. Гальперину, как бы авансом, определить психологию
будущего как объективную науку о субъективном мире человека (и
животных). Замечу, что в начале 1920-х годов, т. е. еще до развития
деятельностного подхода, по-своему размыкали замкнутый круг
сознания A.A. Ухтомский, H.A. Бернштейн, ГГ. Шпет, Л.С.
Выготский, М.М. Бахтин, С.Л. Рубинштейн, утверждавшие
объективность сознания, даже духа и души, относительность различения
внешнего и внутреннего, субъективного и объективного.
Происходило то, что М.М. Бахтин назвал культурно-исторической
телепатией, когда разные ученые независимо друг от друга приходили к
близким, порой до неразличимости, идеям об онтологии сознания
и духа, об их бытийности (и надбытийности), об участности
сознания в бытии. М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорский позднее
писали, что без онтологии тоска берет за горло, и утверждали
существование единого континуума бытия-сознания.
Тем не менее инерция гносеологического доминирования в
изучении психических процессов и функций — великая сила. Эта
инерция в середине XX века породила когнитивную психологию.
Дурные примеры заразительны. Вслед за ней появились
когнитивная лингвистика, когнитивная нейрофизиология, когнитивная
генетика, когнитивная нейроэкономика, наконец, когнитивная
наука. К ней отнесли даже философию, не вспомнив при этом героя
В.В. Набокова — гностика Цинцинната, который был настолько
бесплотен, что его и повесить нельзя было. Все стало вокруг
когнитивно унылым: умственные души, умственные слова,
умственные нейроны, умственные гены, умственные деньги, умственные
ученые и философы. Не за горами когнитивная теология и
политология. Они обеспечат появление умственных служителей культа
и политиков. Можно даже подумать, что сбываются давние грезы
о ноосфере и планетарном мышлении. Но почему-то глупость во
435


всемирном Параноевом ковчеге по-прежнему достигает
космических высот. Может быть, и она будет названа (назначена!)
когнитивной? Дж. Сперлинг, прославившийся в начале 1960-х годов
блистательными исследованиями иконической памяти и У. Найссер,
на основании этих и других исследований кратковременной
памяти написавший первую книгу «Когнитивная психология» (1967),
не могли себе представить, какого прожорливого джинна они
выпустили на волю. Этот неразборчивый джинн похож на
гоголевского Ноздрева: До леса — мое, лес — мой, за лесом — тоже мое.
Разумеется, ни Дж. Сперлинг, ни У. Найссер, равно как и Р. Декарт,
не виновны в столь расширительном толковании термина «cogito».
Дж. Сперлинг вслед за изучением иконической памяти,
выполняющей когнитивно-консервативные функции (сохранение иконы
на 700 мс), провел исследование стоящего за ней блока
сканирования, выполняющего оперативно-динамические, а по сути дея-
тельностные функции, без которых, кстати, невозможно познание.
Над абсолютизацией cogito иронизировал Гете: Познай себя... Какая
польза в том: /Познаю, а куда бежать потом?
А если всерьез, то когнитивная психология пошла вслед за
гносеологией, сознательно или бессознательно положила ее в качестве
своего «методологического» основания. Когнитивная психология
разделила грех старой доброй классической психологии, которую
М.М. Бахтин, вслед за Ф.М. Достоевским, справедливо упрекал в
пассивности, в непричастности к жизни, к бытию. Такая
психология заняла позицию алиби в бытии. Родовая травма теории
познания, которая стала образцом не только для психологии, но и
для ряда других областей культуры и гуманитарного знания,
состоит в том, что теория действия, теория поступка подменялась
теорией уже совершенных поступков, на что неоднократно
указывал М.М. Бахтин. Различие между уже совершенным (прошлым)
и предстоящим (будущим) состоит в том, что первое описывается
значениями, а для второго важен смысл, являющийся ответом на
вопрос или предвосхищением. Смысловая сторона жизни
принадлежит душе, сознанию, личности. Смысл всегда персоналистичен
и локализован в будущем. Я вовсе не хочу сказать, что прошлые
значения бессмысленны. В них закреплена смертная плоть
смысла, которая может ожить, осветить настоящее и будущее. У каждого
смысла будет свой праздник возрождения, говорил М.М. Бахтин.
Когнитивная психология слишком долго находится в «замкнутом
круге познания». Поэтому она игнорирует психологию личности или
гуманистическую психологию. Последняя в качестве своей
методологической основы предпочла экзистенционализм, что
обусловило ее широкую популярность и весомый практический потенциал.
436


В отличие от нее когнитивной психологии достаточно «общения» с
subject'oM — пол-лежащим исследованиям в психологических
лабораториях. Спору нет, в когнитивной психологии получены
интересные результаты в области перцепции, внимания, кратковременной
памяти, меньше — в области мышления, сознания, совсем мало — в
области моторики, навыков, действий, деятельности. Многие
результаты, полученные в рамках когнитивной (как впрочем, и в «до-
когнитивной» экспериментальной психологии), достаточно
эффективно использовались в инженерной психологии и эргономике. Но
нельзя не обратить внимание на то, что в США когнитивная
психология развивается относительно независимо от исследований
деятельности (Motor control and performance). Лишь сравнительно
недавно на Международных конгрессах когнитивная психология стала
выступать в связке с бихевиоризмом: Cognitive and Behavioral
Psychology. В бихевиоризме она и растворится — уж очень крепок
поведенческий раствор. В отличие от этого в нашей стране когнитивная
психология не стала самостоятельным направлением, а
когнитивные исследования выполнялись в парадигме деятельности и
действия (см. указанные в списке литературы работы Б.И. Беспалова,
Б.М. Величковского, ГГ. Вучетич, Н.Д. Гордеевой, В.П. Зинченко,
П.И. Зинченко, А.Б. Леоновой, А.И. Назарова, Ю.К. Стрелкова).
Скромность результатов не мешают широким
экспансионистским претензиям когнитивной психологии. Более чем за
полвека ее существования в ней не появилось фигур
равновеликих К. Дункеру, М. Вертгеймеру, К. Коффке, Л.С. Выготскому,
Ж. Пиаже, Ф. Бартлетту, Д. Бруннеру, Л.С. Рубинштейну, А.Н.
Леонтьеву, А. Р. Лурии и другим классикам мировой и отечественной
психологии. Когнитивной, равно как и гуманистической,
культурно-исторической, деятельностной и т. п., должна быть не
психология, а психологи. Психология же должна быть
разнообразной, а главное, — поступающей, событийной, участной в бытии.
Это не означает, что она должна быть только практической,
поскольку действие, поступок — это тоже предметы, достойные
теоретического и экспериментального исследования.
Я счел необходимым эскизно обрисовать фон, на котором
начинала складываться и, надеюсь, сложится психология действия.
Именно действия, а не деятельности. Действие далеко не сразу отвоевало
себе место под психологическим солнцем, стало осознаваться как
предмет исследования. Сначала была признана его гетерогенность
(ГГ. Шпет); затем, — что оно не реакция, а акция (H.A. Бернштейн);
что оно столь же полноправный предмет психологического
исследования, как и любой психический процесс (С.Л. Рубинштейн); что
человек есть активный деятель в объективной, закономерно органи-
437


зованной среде (M.Я. Басов); что мышление, сознание участны в
бытии, они бытийны, со-бытийны, что мысль, вовлеченная в событие,
становится сама событийной и приобретает особый характер
«мысли-поступка», «идеи-чувства», «идеи-силы». Предел событийности:
«жизнь — поступление», «жизнь — деяние» (М.М. Бахтин).
Относительно «идеи — силы» Бахтин не оригинален. К. Маркс писал, что,
когда идея овладевает массами, она превращается в материальную
силу. И. 1уберман разъяснил: т. е. превращается в свою
противоположность. Перечисленное есть освобождение от гносеологии,
представляющее собой необходимое условие онтологизации психики и
сознания, а затем и возможного сближения (это дело вкуса) с
экзистенциальной философией и психологией.
Для развития психологии действия мало признать, что действие
представляет собой условие развития психики, как, например,
действие ориентировочное, или исполнительное, завершающее,
хотя это тоже важно. Ч. Шеррингтон в свое время писал, что на
завершающих участках действия имеется место элементам памяти
и элементам предвидения, которые, в свою очередь, имеют свою
перспективу превращения в умственные способности. Смысл
сказанного великим физиологом состоит в том, что «элементы»
психики зарождаются внутри действия, H.A. Бернштейн бы сказал —
внутри живого движения, в его биодинамической ткани. Механическое
движение ничего породить не может. А биодинамическая ткань
одновременно является и чувственной тканью, что нам хорошо
известно на собственном опыте: мы ведь ощущаем наши собственные
движения. Свои собственные действия мы можем видеть не только
снаружи, но и изнутри. Причем в последнем случае даже лучше.
Обратимся к исследованиям и размышлениям Г. Г. Шпета,
М.М. Бахтина, H.A. Бернштейна, Л.С. Выготского, С.Л.
Рубинштейна, составляющие своего рода пролегомены к теории
действия как такового. Судя по скудости перекрестных ссылок, они
слабо знали работы друг друга (если вообще знали), хотя, вероятно,
знали о существовании друг друга. Остановимся на них подробнее.
В 1922 году ГГ. Шпет в журнале «Мастерство театра»
опубликовал статью «Театр как искусство», в котором подробно
рассмотрены свойства сценического действия: «Театральное действие есть
непременно какое-то условное, символическое действие, есть знак
чего-то, а не само действительное что-то, произведенное, равно как
и не простая копия — безыскусственная, технически,
фотографически точная, — воспроизводящая действительность»11. Поскольку
11 Шпет Г.Г. Театр как искусство // Шпет Г.Г. Искусство как вид знания.
Избранные труды по философии культуры. М., 2007. С. 19.
438


театральное действие символично, то оно, по определению, имеет
свои внутренние формы — «только они — грани того
драгоценного камня, который составляет предмет эстетического наслаждения
и который вправляется во внешние формы металла»12. Внутренние
формы определяют и формообразование движений тела актера,
совершающихся в трехмерном пространстве и во времени. С
некоторым пренебрежением ГГ. Шпет говорит, что это не те движения, с
которыми возится естествознание и психология, а движение живое,
целесообразное и намеренное. Здесь же он вводит и понятие
гетерогенности сценического акта. «То "действие", о котором мы говорим
как об эстетически созерцаемом предмете театрального искусства
есть некоторый "характер", "лицо", "маска" (persona). Театральное
представление есть представление актера как действие
некоторого лица, характера и пр. Актер есть лицедей: когда он выступает на
сцене, он воспринимается нами не в своей действительности, а как
некоторое олицетворение. Актер творит из себя в двояком смысле:
(1) как всякий художник, из своего творческого воображения, и (2)
специфически, имея в своем собственном лице материал, из
которого создается художественный образ»13. И, наконец, главное. Актер
исходит из имеющихся в его распоряжении форм интонации,
жестикуляции, вообще телодвижения, комбинирует новые сложные
формы. «Его сфера — движения собственного тела, темп и ритм
этого движения и порядок, размах и сжатие, чередование
повышений и понижений голоса, напевность речи, темп ее. Имея в виду
совокупность форм такого движения и принимая во внимание
вышесказанное о характере специфического движения и об очувствлении
лица, "души", здесь можно условиться говорить о внешних и
внутренних формах, как формах и типах моторно-симпатических»]4.
Автор предлагает называть моторно-симпатические формы
экспрессивными, а содержание сценического творчества экспрессивностью.
Обращу особое внимание на то, что ГГ. Шпет вместо бытующих в
психологии неопределенных понятий внешнего и внутреннего
использовал введенное В. Гумбольдтом применительно к языку
различение внешних и внутренних форм действия. Благодаря этому
радикальному изменению взгляда сохраняется целостность слова,
действия, образа, символа. Однако это целостность динамичная,
допускающая взаимодействие форм внутри целого, а также
целостность, открытая к миру.
Итак, действие актера является знаковым, символическим, оно
имеет свои внешние и внутренние формы, оно гетерогенно. Вну-
12 Там же. С. 23.
13 Там же. С. 38.
14 Там же. С. 33.
439


тренние формы определяют формообразование движений.
Последние являются живыми, целесообразными, намеренными, они несут
функцию очувствления лица, души и представляют собой
экспрессивные моторно-симпатические формы. Выявленные ГГ. Шпетом
свойства театрального действа далеко выходят за его пределы,
характеризуют другие виды действия и действие как таковое.
Обратимся к работе М.М. Бахтина «Автор и герой в
художественной деятельности», написанной в 1924 году. В ней
значительное место уделено характеристике действия. М.М. Бахтин,
как и ГГ. Шпет, рассматривал действие в контексте эстетики и
выходил за ее пределы, в том числе и в психологию. Он выделяет
некоторые формальные черты действия: продуктивность,
необратимость, символичность, протекание их в живом пространстве
и времени. A.A. Ухтомский сказал бы — в активном хронотопе.
Действие устанавливает связь между мною и другим внешним
предметом, расширяет сферу моего физического влияния. При
этом «все данное, наличное, уже имеющееся и
осуществленное — как таковое — отступает на задний план действующего
сознания. Сознание направлено на цель, и пути совершения и все
средства достижения переживаются изнутри. Путь свершения
действия — чисто внутренний путь и непрерывность этого пути
тоже чисто внутренняя»15. Фиксация своей внешности при
совершении действия может даже оказаться роковой, разрушающей
действие силой. М.М. Бахтин ссылается на первое правило
всякого спорта: смотри прямо перед собою, не на себя. Во время
трудного и опасного действия я весь сжимаюсь до чисто внутреннего
единства, перестаю видеть и слышать что-либо внешнее, свожу
себя и свой мир к чистому самоощущению. По сути речь идет о
внутренней форме действия, хотя М.М. Бахтин и не использует в
данном контексте этого термина. Согласно одному из
определений внутренней формы, принадлежащему ГГ. Шпету,
внутренняя форма — это путь, предполагающий ее овнешнение. Простим
М.М. Бахтину, что он, настаивая на непрерывности внутреннего
пути действия, не знал о его внешней дискретности, которую еще
предстояло изучать H.A. Бернштейну и его последователям.
М.М. Бахтин продолжает: «Внешний образ действия и его
внешнее воззрительное отношение к предметам внешнего мира
никогда не даны самому действующему, а если даны, то
неизбежно становятся тормозом, мертвою точкою действия»16. И,
наконец, М.М. Бахтин заключает: «Мир действия — мир внутрен-
15 Бахтин М.М. Автор и герой в художественной деятельности // Бахтин М.М.
Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. М., 2003. С. 120-121.
16 Там же. С. 123.
440


него предвосхищенного будущего. Предстоящая цель действия
разлагает данную наличность внешнего предметного мира, план
будущего осуществления разлагает тело настоящего состояния
предмета; весь кругозор действующего сознания проникается и
разлагается в своей устойчивости предвосхищением будущего
осуществления»17. Действующее сознание или сознание в
действии — это уплотненное сознание человека собранного, которое
взрывается, разряжается действием, поступком. Уплотненность и
скрытость сознания во внутренней форме поступка создает
иллюзию реактивности, рефлекторности, импульсивности последнего.
На самом деле поступок творится на глазах, творится сознанием,
которое М.М. Бахтин иногда даже отождествлял с личностью.
Использование понятий внешней и внутренней формы в
размышлениях о наследии М.М. Бахтина соответствует проводимому
им различению форм внешнего и внутреннего бытия, его
внешней и внутренней плоти. Внутренняя плоть может принимать
форму души, форму сознания. Он, характеризуя словесное
художественное творчество, также использовал понятие внутренней
пространственной формы. Таков вкратце вклад
«антипсихологиста» М.М. Бахтина в создание психологии действия.
Обратимся к наследию H.A. Бернштейна, главным
предметом изучения которого было построение движений и действий.
Его первые работы в этой области также как работы Г.Г. Шпета
и М.М. Бахтина датируются началом 1920-х годов. Он как
будто подслушал ГГ. Шпета, говорившего, что живое движение —
это не простая кинема, и обратился к анализу внешней
картины (формы) такого движения. H.A. Бернштейн шел от внешней
сложности живого движения к сложности его внутренней
организации. Он показал уникальность каждого движения,
неустранимость разброса параметров при его построении, поэтому
«упражнение есть повторение без повторения». Далее он показал,
что обнаруженная им дискретность движения является
необходимым условием его управляемости. H.A. Бернштейном предложена
целая серия моделей построения и управления движениями,
которым соответствует иерархия неврологических уровней,
обеспечивающих реализацию все более и более сложных движений (от
простейших синергии до сознательно контролируемых
предметных действий). Его модели открыты для психологических
компонентов, в том числе и для регулирующих осуществление
движения образов, которые, пользуясь терминологией ГГ. Шпета,
входят во внутреннюю форму движения и действия. Он призна-
17 Там же.
441


вал, что физиология мало знает об образе, но ignoramus не значит
ignorabimus: мало знать, как движение выглядит снаружи, нужно
видеть его изнутри. H.A. Бернштейн нимало не сомневался в том,
что движение столь же физиологическое, сколь и
психологическое образование, функциональный орган, который реактивен,
чувствителен, эволюционирует и инволюционирует. Оно
ориентировано на образ потребного будущего, на перевод наличной
ситуации из положения istwert в soliwert. Только через напряжение
действия потребное будущее может стать настоящим, иногда даже
бессмертным. Непотребное будущее приходит само.
H.A. Бернштейн намечал и перспективу развития моторной
сферы: двигательная ловкость — это чрезвычайно универсальное
разностороннее качество, которое образует уже мостик к настоящей
умственной области. «Это своего рода двигательная находчивость,
но сплошь и рядом эта простейшая форма находчивости
перерастает в умственную находчивость, в изобретательность и техницизм»18.
Не случайно А.Р. Лурия назвал развитую H.A. Бернштейном
физиологию активности «психологической физиологией».
Естественно, что и Л.С. Выготский не мог пройти мимо
психологической проблематики действия. Остановлюсь лишь на
волновавших его вслед за К. Левином (и, конечно, за Б. Спинозой)
проблемах единства аффекта и интеллекта, аффекта и действия,
а также на проблеме сравнительной динамики мысли и действия.
Он сочувственно ссылается на В. Кёлера, заметившего, что
нигде интеллектуализм не оказывается столь несостоятельным, как
в теории интеллекта, пытающейся вывести природу интеллекта
и его развития из него самого19. Сам Л.С. Выготский писал, что
мысль не последняя инстанция, за мыслью стоит аффективная и
волевая тенденция. Не только. Он рассматривал мышление как
определенный вид деятельности, которому присуща динамика
особого рода, определенного типа и сорта, точно так же, как
реальному действию присуща своя динамика столь же
определенного вида и сорта20. Оба вида деятельности не отделены
непроходимой пропастью: «На деле в живой действительности мы на
каждом шагу наблюдаем переход мысли в действие и действия в
мысль»21. При этом Л.С. Выготский явно недооценивал
динамику действия, называя ее твердой, застывшей, жесткой,
скованной, прочной, косной, тугоплавкой в отличие от текучей
динамики мысли. Учитывая его знакомство и даже сотрудничество
18 Бернштейн H.A. О ловкости и ее развитии. М., 1991. С. 25—27.
19 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5. М., 1983. С. 245.
20 Там же. С. 248-249.
21 Там же.
442


с H.A. Бернштейном, это выглядит по меньшей мере странно.
Конечно, многие, включая Л.С. Выготского, сравнивали мысль
с молнией, но динамика совершенного исполнения пианиста,
скрипача, балерины больше потрясает воображение, чем
молниеносно пришедшая в голову глупость. Так или иначе, но,
разъясняя положение о прямом и обратном превращении динамики
мысли и действия, Л.С. Выготский пишет: «Действие,
преломленное через призму мысли, превращается уже в другое
действие, осмысленное, осознанное и, следовательно, произвольное
и свободное, т. е. стоящее в ином принципиальном отношении к
ситуации, чем действие непосредственно обусловленное
ситуацией и не прошедшее через это прямое и обратное превращение
динамики»22. Далее автор высказывает важнейшее положение о
единстве динамических смысловых систем. «Осознанная функция
приобретает и иные возможности действия. Осознать — значит
овладеть»23. Для интерпретации (и развития) изложенных выше
идей Л.С. Выготского вполне применимы понятия внешней и
внутренней форм. К сожалению, он использовал эти понятия
лишь применительно к слову и ограничивал, как и A.A. Потебня,
«содержимое» его внутренней формы только образом. Он
выделял в слове три основных элемента: внешнюю звуковую форму,
образ или внутреннюю форму и значение. Но поскольку образ
постепенно при словоупотреблении вытесняется, остаются
только звуковая форма и значение24. Видимо, подобным образом вы-
теснились и понятия внешней и внутренней формы, к которым
Л.С. Выготский после «Психологии искусства» не возвращался.
А между тем действие, рассматриваемое как внешняя форма,
может иметь мысль в качестве своей внутренней формы.
Справедливо и обратное: мысль может быть внешней формой, а действие —
внутренней. На этой обратимости и основаны взаимопереходы их
динамики. В свою очередь, обратимость предполагает общность
смысла. Мысль (не забудем, она — тоже действие) направлена на
превращение оптического поля в смысловое, в поле мысли, что
делает возможным принятие не ситуативного, а разумного
решения и, соответственно, совершение разумного действия.
Последнее требует возврата к оптическому и моторному полям. В небе
быстро устаешь, цитирует Л.С. Выготский поэта. В свое время
А. Бергсон писал, что мысль может подниматься и парить как
угодно, но, будучи брошенной на поле действия, она должна
оказаться на ногах.
22 Там же. С. 250.
23 Там же. С. 251.
24 Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1986. С. 43.
443


Следующий важный пункт в размышлениях Л.С. Выготского о
действии — это соотношение мышления и аффекта,
представляющих собой части единого человеческого сознания, в регуляции
действия (замечу, что действие к «частям сознания» он не относил).
Л.С. Выготский исходил из известного положения Спинозы:
аффект — это то, что увеличивает или уменьшает способность нашего
тела к действию и заставляет мышление двигаться в определенном
направлении: «В период сильного возбуждения нередко ощущается
колоссальная мощь. Это чувство появляется внезапно и
поднимает индивида на более высокий уровень деятельности. При сильных
эмоциях возбуждение и ощущение силы сливаются, освобождая
тем самым запасенную, неведомую до того времени, энергию и
доводя до сознания незабываемые ощущения возможной победы»25.
Автор говорит, следовательно, о динамогенном влиянии эмоций
на деятельность индивида, включая интеллектуальную. Единство
аффекта и интеллекта Л.С. Выготский понимает как изменчивое,
а не неподвижное и постоянное: «Мышление может быть рабом
страстей, их слугой, но оно может быть и их господином»26.
Зависимость интеллекта от аффекта есть только одна сторона дела;
столь же рельефно выступает и обратная зависимость аффекта от
интеллекта. Л.С. Выготский заключает обсуждение этой проблемы:
чтобы пойти дальше, нужно рассматривать отношения между
аффектом и интеллектом не как вещь, а как процесс.
Особую значимость для развития современной психологии
действия приобретают труды С.Л. Рубинштейна. В 1920—30-е
годы он занимался проблематикой деятельности, действий и
поведения, развитие которой иначе, чем бихевиоризм,
рефлексология и реактология преодолевало гносеологизм классической
психологии. Он рассматривает «действия» (Handlung) и, значит,
«поведение» как цепь, иногда сумму, иногда систему,
органического целого действий: «"ДЕЙСТВИЕ' это акт, реакция,
происходящая в МИРЕ "объектов", содержаний, имеющих "ЗНАЧЕНИЕ".
Изменение, выявление структуры мира, происходящее в связи с
практикой, с реакциями, актами, действиями людей, само
преобразует структуру и характер действий — и, значит, реальное
содержание поведения <...> Поскольку нужно преодолеть
оторванность, установить связь от человека к миру, действия человека
не могут быть сведены не только к рефлексам, но и к реакциям.
Психология не реактология. Действия человека сводятся к
реакциям, когда они определяются лишь во взаимоотношении сраздра-
25 Выготский Л.С. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. М., 1984. С. 101.
26 Там же. С. 255.
444


жителем, вызвавшем реакцию, но вне зависимости, оторвано от
эффекта (от действия!), вызванного ими. Такое отождествление
действия с реакцией методически не правильно (не диалектично)
и фактически не верно: одно и то же действие может быть
произведено различными реакциями (движениями), и одна и та же
реакция (?) (если последовательно определять ее только отношением
к раздражителю) может определять различные действия»21.
Наконец: «Действие, определенное как реакция на стимул,
связывается с объективной действительностью с одного конца, в своем
начале, но концом своим оно повисает в пустом пространстве».
Настоящие выписки, взятые из отрывков научного наследия,
датированы 20-ми годами прошлого века и опубликованы лишь к
100-летию ученого. Из них видно, что С.Л. Рубинштейн уже тогда
отказывался от стимульно-реактивных схем, от
субъект-объектной парадигмы, и вместо них обращался к отношениям Человек-
Мир: «Вместо дуалистической схемы: мир или среда, с одной
стороны, субъект, личность — с другой (как бы вне среды или
мира), поставить вопрос о структуре мира или среды, включающей,
внутри себя имеющей субъекта, личность как активного деятеля.
Предметом фундаментального изучения должна быть структура
мира с находящимся внутри него субъектом и изменения этой
объективной структуры в различных установках субъекта»1*.
В 1930 году С.Л. Рубинштейн переехал в Ленинград, где до
1942 года возглавлял кафедру психологии ЛГПИ им. А.И. Герцена.
Здесь С.Л. Рубинштейн написал две книги — «Основы
психологии» (1935) и «Основы общей психологии» (1940). В предисловии
ко второй книге автор ставит три основные проблемы, решению
которых она посвящена: Развитие психики, личности и сознания;
Проблема действенности и сознательности и, соответственно,
преодоление господствующей в психологии сознания пассивной
созерцательности; Преодоление абстрактного функционализма и
переход к изучению психики, сознания в конкретной
деятельности, в которой они не только формируются, но и проявляются. По
сути дела, речь идет об ограничении прав и претензий лишь
гносеологического понимания психологии и утверждении онтологии
психики и сознания. Для С.Л. Рубинштейна действие — не только
единица деятельности, но также единица анализа психики,
«клеточка», «ячейка» психологии. В действии психологический анализ
может вскрыть зачатки всех элементов психологии29. В действии
27 Сергей Леонидович Рубинштейн: Очерки. Воспоминания. Материалы. М.,
1989. С. 368-369.
28 Там же. С. 367.
29 Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М., 1946. С. 175.
445


он видит не только зачаток, но и основание поступка: «Действие
<...> становится поступком по мере того, как и отношение
действия к действующему субъекту, к самому себе и к другим людям,
как субъектам, само будучи дано как отношение, поднявшись в
план сознания, т. е. превратившись в сознательное отношение,
начинает регулировать действие. Поступком действие становится по
мере того, как формируется самосознание»30. Через действие,
поступок и деятельность утверждается бытийный характер сознания.
Напомню гегелевское: Истинное бытие человека есть
человеческое действие. В нем индивидуальность действительна. Правда,
потом, в 1950-е годы, С.Л. Рубинштейн, будучи то ли
загипнотизирован, то ли запуган фантомной ленинской теорией отражения,
признал единицей анализа психики акт отражения. Но все же не
факт (И зеркало корнит всезнайку), а акт (!), который уже не
столько отражение мира, сколько его порождение.
Сергей Леонидович привнес в психологию культуру мысли,
характерную для философии и философской психологии.
Последняя ведь никогда не исчезала, когда психология «отпочковалась»
или «отщепилась» от философии и все же при всей важности в его
творчестве проблем бытия, сознания, деятельности особое место
занимает проблематика человеческого действия и поступка.
Отсюда, между прочим, его огромное уважение и интерес к
исследованиям живого движения H.A. Бернштейна.
Живое движение, в отличие от механического, есть не
перемещение в пространстве, а преодоление и построение собственного
пространства, описываемого не метрическими, а
топологическими категориями. Биодинамическая и чувственная ткань живого
движения — это строительный материал произвольных движений,
целесообразных действий и регулирующих их протекание
ощущений и образов — образов ситуации и образов действия, которые
должны быть выполнены. Живое движение — это неиссякаемый
источник и ресурс для создания других функциональных
органов более высокого порядка — психологических функциональных
систем. Проиллюстрирую это на примере построения (и
взаимоотношений) действия и образа. Осуществление действия
предполагает декомпозицию регулирующего его образа и одновременно
композицию нового образа, соответствующего измененной
действием ситуации. По сути действие и образ — одно целое, в
котором имеются внешняя и внутренняя формы. Построенный образ,
рассматриваемый как внешняя форма, содержит в себе в качестве
внутренней формы действие и слово с его значением и смыслом.
Там же. С. 50-51.
446


Осуществляющееся действие, рассматриваемое как внешняя
форма, содержит в себе в качестве внутренней формы образ и
слово. Наконец, слово, взятое как внешняя форма, содержит в себе
в качестве внутренней формы образ и действие. Эта краткая
характеристика живого движения дана на основании исследований
A.A. Ухтомского, ГГ. Шпета, H.A. Бернштейна, A.B. Запорожца,
Н.Д. Гордеевой. Живое движение — это живая онтология,
психологическая материя, если угодно, субстанция психики, душа души,
которая сама способна к движению (ср.: живое движение души).
Обратимся к порождающим характеристикам живого
движения. Оно выражает состояния человека, его интенции, что
хорошо видно на примере младенца, его первичном «бэби-хаосе»
(гуление, лепет, плач, выражения лица, движения рук, ног, глаз
и т. п.). Неудавшаяся интенция к схватыванию предмета
становится знаком — помоги. Знак взрослому — это протосоциальное
действие, средство управления взрослым. Знак — это
социокультурное действие, возникающее прежде исполнительного. Самая
большая интрига (и тайна) скрыта в человеческом младенце.
Живое движение, совершающееся посредством кинематических
цепей человеческого тела, обладающих огромным числом
избыточных степеней свободы — это, конечно, очень много. Но ими еще
нужно овладеть, что не просто трудно, а очень трудно. И для этого
уже нужен некий гнозис, который бессмысленен вне моторики,
вне хотя бы зачаточных форм действия, названных H.A. Берн-
штейном живым движением. Справедливо и обратное: моторика
вне гнозиса не может быть живой. И здесь я вернусь к началу
изложения. Должна быть некая первичная интегральность
познания, чувства и воли. У младенца вполне наблюдаемы его
движения и его состояния, назовем их простейшими эмоциями. Нужен,
повторюсь, гнозис, который частично обеспечен его
функционирующими органами чувств. И здесь нам на помощь приходят
философы, которые постулировали наличие у младенца
начальных форм интеллигибельной интуиции, бытийного понимания,
мысли и ощущений «могу». Понимаю — мыслю — могу — это
некая первичная интегральность, постулированная бл. Августином,
ГГ. Шпетом, В. Штерном, М. Хайдеггером, В.В. Бибихиным. Не
является ли эта первичная интегральность душой?
Далее, первичная интегральность дифференцируется,
создается новая — вторичная интегральность, подлежащая новой
интеграции и т. д. без конца. С психологической точки зрения важно,
что каждая новая интегральность утрачивает черты
опосредованное™, проявляет себя непосредственно, как душа.


Живой «разговор»
Интервью с Владимиром Петровичем Зинченко*
Татьяна Щедрина. В «Вопросах философии» сложилась традиция
брать интервью у своих авторов-юбиляров. И это не только
«веяние времени», модная тенденция сегодняшнего дня, но возможность
исторической реконструкции той духовной атмосферы 50—60-х
годов XX в., в которой формировалось отечественное философское и
научное сообщество. Сегодня еще живы люди, для которых тогда
было «настоящее», и мы можем сохранить их воспоминания, хотя
бы в интервью, сделать актуальной эту историю. Вы, Владимир
Петрович — один из тех людей, для которых шестидесятые годы — это
«настоящее». Как Вы относитесь к самой идее таких интервью?
Владимир Зинченко. Сохранение исторической памяти — дело,
конечно, нужное и доброе. Интервью — это живой разговор. В
отличие от письменного текста, разговор имеет преимущества: он
более понятный, более доступный. Так что в интервью больше
шансов увидеть, услышать, интуитивно уловить живое знание о
прошлом. Но только я сейчас что-то читателей не вижу.
Читателей тех исторических воспоминаний, которые сегодня
восстанавливаются. Вообще поразительный контраст между тем, как
читают сегодня студенты и преподаватели, да и коллеги мои, и тем,
что открылось нам сегодня и что можно читать. Хотя это, может
быть, даже и естественно... Но в нашей молодости не было и
десятой доли того книжного богатства, которое имеют современные
студенты. Мы ведь пришли учиться в психологию в конце 40-х
годов, когда очень многое было запрещено. Л.С. Выготский был
запрещен. И первое его издание (посмертное, так сказать) было в
1956 году. Книга «Психология искусства» еще позже была издана.
Выготского мы знали исключительно изустно. Нам повезло, нас
учили его ученики: Александр Владимирович Запорожец, Даниил
Борисович Эльконин; коллеги и соратники: Александр
Романович Лурия, Алексей Николаевич Леонтьев. Надо им отдать долж-
* Публикуется по изданию: Вопросы философии. 2006. № 8.
448


ное, они своего учителя не забывали, в учебном процессе имя его
мелькало. Хотя в своих статьях они порой не ссылались на него
(не было назойливых ссылок), но корпус его идей в нашем
обучении присутствовал. Читать работы Выготского, конечно, кроме
«Мышления и речи», я начал значительно позже, уже после
издания его трудов.
Т.Щ. Вы пришли в психологию в конце 40-х годов. Чем обусловлен
Ваш интерес к этой науке? Он шел из семьи? Как Вы сделали свой
профессиональный выбор?
В.З. Конечно, если бы у меня отец не был психологом, и если
бы в доме не собирались харьковские психологи, не приезжали
московские психологи, то я и слова бы такого «психология»,
наверное, не знал. В школе тогда ее не преподавали. Мой интерес
к психологии шел из семьи и был связан с человеческими
отношениями, с симпатиями, которые естественно возникли у меня
и к этим людям, и к их жизни. В моем детстве еще телефонов не
было, и я частенько бывал почтальоном у отца, носил записочки
к его коллегам и друзьям. Вспоминается, например, такой
замечательный харьковский психолог Владимир Ильич Аснин. Когда
я к нему приходил, он не просто брал записочку в дверях, но
обязательно приглашал меня в дом, усаживал, что-то выпытывал,
выспрашивал, обращал мое внимание на меня самого. Это были мои
первые уроки самосознания и самопознания, идущие из
психологии. Отец в этом смысле был как-то более деликатен. Но у меня
где-то в девятом классе сформировался интерес к психологии.
Нужно отдать должное Петру Ивановичу Зинченко, он не
вмешивался в процесс моего профессионального самоопределения. Он
как-то раз сказал: «Послушай, психология это не профессия, это
узкая специальность. Наукой она станет не скоро. Психология
после богословия и медицины самая точная наука». В его словах
слышалась ирония и самоирония, но в то же время я не мог не
видеть, с каким интересом и настойчивостью он сам занимался
психологическими исследованиями. Он занимался проблемами
памяти. Ходил, между прочим, в школу, к нам в класс. Просил меня
почаще приглашать ребят домой. Эксперименты проводил.
Некоторые из моих одноклассников до сих пор помнят отца,
вспоминают, как проходили эксперименты.
Т.Щ. А какие эксперименты он проводил ?
В.З. Он занимался непроизвольной и произвольной
памятью, его волновала их продуктивность. Ребятам постарше — мне
и моим однокашникам — он давал определенные тексты и ставил
либо установку на понимание (разберись, сделай себе конспект,
чтобы ты по-настоящему понял), либо установку на запоминание.
449


А потом анализировал. Результаты воспроизведения оказывались
разными. Установка на понимание часто была значительно
более продуктивной, чем установка на запоминание. Разный
характер конспектов был (для понимания выделяется одно, для
запоминания — другое). Но, несмотря на то, что он сам был увлечен
своим делом, он отговаривал меня до самого последнего
момента. Он говорил: «Слушай, поступил бы ты в какой-нибудь лесной
институт, стал бы лесником, я бы ушел на пенсию. Жили бы мы
себе в лесу замечательно». И только, когда он провожал меня в
Москву сдавать вступительные экзамены (мама со мной поехала),
он признался: «Знаешь, в глубине души мне все-таки приятно, и
хотелось бы, чтобы ты стал психологом». Хотя он совершенно
искренне пытался меня от этого отвратить. Гены, наверное, были
сильные у него, потому что сестра моя тоже стала психологом,
хотя ему удалось сначала ее отговорить поступать на психологию,
и она поступила в Харьковский университет на филологический
факультет. А потом она вышла замуж и уехала в сырой Ленинград
и все-таки стала психологом.
Т.Щ. Вот Вас отец отговаривал от профессии психолога, а Вы
своего сына отговаривали?
В.З. Да, мы с женой Н.Д. Гордеевой — тоже психологом —
Сашу отговаривали. Но, как вы понимаете, тут проявилось
«автономное мышление». В школе № 91 (школа развивающего
обучения), где он учился, старались сделать детей свободомыслящими,
теоретически мыслящими. Я не уверен в том, что его мышление
вышло теоретическим, но что оно вышло автономным — это
точно. Здесь проявляется наша наследственная черта. Я ушел в
экспериментальную психологию, поскольку мне казалось, что
отношение моих учителей идет ко мне сквозь призму их отношения к
отцу. И переходя в НИИ автоматической аппаратуры (далее НИИ
АА), я увидел хороший повод оказаться в такой сфере, где не
только моего отца не знают, но не знают ни Леонтьева, ни
Запорожца, ни Гальперина, ни Рубинштейна и т. д., где я смогу понять,
а чего я стою сам по себе. И сын не пошел в экспериментальную
психологию, а сразу в медицинскую психологию, в
психотерапию. Сейчас — в психоанализ, область, где мы с женой вообще
ничего не понимаем на профессиональном уровне. И не являемся
для него авторитетами. Он в этом смысле — Зинченко.
Т.Щ. А кто из приезжавших москвичей-психологов Вам больше
всего запомнился ? Какие встречи из памяти детства наиболее яркие?
В.З. Конечно, это совершенно удивительный A.B.
Запорожец, которого я помню еще по довоенным годам. Он же детский
психолог был. Из моих довоенных воспоминаний он вот только
450


один остался. А уже в послевоенные годы (1946—1948) это был
П.Я. Гальперин — умнейший, ироничный человек; А.Н.
Леонтьев, который не отличался особой понятностью речи. Но он
производил впечатление своим артистизмом и... да той же
непонятностью. Так что, вот три человека — москвичи, хотя приезжали
нечасто, но в памяти остались. Сейчас уже невозможно различить
харьковские и московские впечатления от этих людей, потому что
с 1948 года я уже учился в Москве и часто виделся с ними.
Учителя были замечательные. А.Р. Лурию, конечно, надо добавить.
Он человек на грани гениальности (об остальных такое сказать
трудно, а о нем можно). Удивительно яркий человек, создатель
нейропсихологии. Он воплощал тип западного ученого.
Никакой прохладцы у него никогда не было, ни одного дела, которое
было бы отложено на завтра. Мощная организационная хватка у
него была, но одновременно — и талантливый писатель. Он
положил начало нового жанра в психологической литературе — жанра
case history, продолжающегося потом десятилетиями: «Маленькая
книга о большой памяти», «Потерянный и возвращенный мир» и
др. Это удивительная личность.
Т.Щ. Вы поступили на философский факультет в 1948 году (еще
ведь не было отдельного факультета психологии, он был в
составе философского). В это время развернулась Философская дискуссия
1947 года, ставшая предметом обсуждения в беседе вашего
однокурсника JIM. Митрохина с Т.Н. Ойзерманом1. Л каким Вам
запомнилось это время ?
В.З. Я учился на психологическом отделении
философского факультета и до нашей группы, до психологов, докатывались
лишь слабые отголоски дискуссии 1947 года. Мы были очень
далеки от философии, от философских дискуссий. Хватило бы
времени и сил запомнить эти идеологемы, или, как я называл, «иде-
ологаммы», которые с нас требовали знать наизусть. Но особенно
здесь отличались историки партии, хотя эта дисциплина у меня
никак не укладывалась в голове и у меня в дипломе две тройки:
на первом курсе и на госэкзамене — по истории партии. А что
касается философии, то нам повезло, потому что пришли
интересные люди (не всех убили из ифлийцев). Понимаете, когда
занятия ведут Матвей Яковлевич Ковальзон, Владислав Жанович
Келле, Василий Васильевич Соколов, это ведь что-то значит.
Высокий профессиональный уровень был. А потом, своеобразие
нашего времени студенческого заключалось в том, что в фило-
1 См.: Митрохин J1.M. Из бесед с академиком Ойзерманом // Вопросы
философии. 2004. № 5. С. 33-77.
451


софских группах на курсе были фронтовики. А жизнь курса была
единая. Они нас «сопляками» не называли, хотя, по сути, мы для
них были именно такими, ведь они уже прошли фронт. Они нас
окорачивали, «наступали» на наш язык, или заставляли, чтобы
мы его прикусили, потому что они время чувствовали лучше нас.
Нашей беззаботности у них не было, ведь кругом аресты
продолжались. В нашей группе был один фронтовик Юра Бабахан, так
его арестовали за то, что папу репрессировали в 1937 году.
Фронтовиком он мог быть, а вот ученым — нет.
Т.Щ. Его посадили?
В.З. Да. Он после освобождения закончил пединститут, но
фронт, а потом лагерь подкосили его, он рано умер. За ним
пришли в общежитие и увели прямо при нас. Мы еще несколько
месяцев ждали, надеялись, что он вернется. Книжки от него на
этажерке остались. А потом мы аукцион устроили и разобрали его
книжки. Аукцион есть аукцион: «История ВКП(б) — три копейки!
Кто больше?». Не думали тогда о последствиях. На наше счастье в
комнате не нашлось стукача. Так что психологическая атмосфера
была довольно мрачной. Я помню, как-то раз на семинаре
Анатолия Павловича Бутенко я упомянул вслух книгу Н.И. Бухарина по
историческому материализму (образованный был!). Так он меня в
перерыве загнал в угол, показал кулак, выматерил и сказал:
«Второй раз я тебе такого простить не смогу». И люди и Господь
спасали. Довольно быстро мы сообразили, что к чему, потому что пошла
полоса персональных дел о моральном облике на комсомольских
собраниях. Какой-то деятель, помню, говорил на одном из
собраний: «Я случайно (!) увидел в замочную скважину, что там
происходило в комнате»... Разбирали какой-то кружок целовальников из
общежития (они не крест целовали, как вы понимаете).
Т.Щ. А с философами Вы подружились в студенческие годы?
В.З. Да, конечно, еще во время обучения сложились дружеские,
добрые, теплые отношения со многими философами: Борис
Михайлович Пышков, Леонид Иванович Греков, Анатолий
Федорович Зотов... К сожалению, многие от нас уже ушли: недавно — Лев
Николаевич Митрохин, Иван Тимофеевич Фролов, Игорь
Викторович Блауберг — мои однокурсники. Да и со старшекурсниками...
Александр Моисеевич Пятигорский (он был курсом постарше) мой
друг со студенческих лет, а с Мерабом Константиновичем Мамар-
дашвили отношения установились позже. Общался с Александром
Александровичем Зиновьевым, с Эвальдом Васильевичем
Ильенковым — это ближе к концу обучения, и в аспирантские годы.
Т.Щ. А когда сформировались Ваши научные интересы? В
студенческие годы или чуть позже?
452


В.З. Вы знаете, никакого особого интереса к теоретическим
проблемам, а тем более к философским проблемам психологии
у меня в студенческие годы не было. Иногда я заходил к A.B.
Запорожцу (отношения с ним были почти семейные) и спрашивал
его про «первичные и вторичные качества». Он отвечал: «Не
морочь мне голову. Делом надо каким-то заняться». Одна попытка
написать теоретическую работу у меня была на третьем курсе. Я
выбрал себе руководителем С.Л. Рубинштейна, и он мне сказал:
«Разберись с проблемой памяти (у тебя папа занимался этой
проблемой), но не у папы, а у И.М. Сеченова». И я взялся за дело.
Как ни странно, эти странички до сих пор где-то у меня
валяются. Я как-то посмотрел на эту курсовую работу, и мне так стыдно
стало. Куриным почерком что-то написано, с какими-то
сокращениями, недописанными словами. Я подумал: «Господи, боже
мой! Ведь Сергей Леонидович еще и одессит, как же он надо мной
не поиздевался, не высек как следует!» Так что на этом мои
теоретические упражнения закончились. И дальше я начал заниматься
экспериментальной психологией. Дипломная работа у меня
посвящена психологии установки. Потом я поступил в
аспирантуру, и там мой научный интерес тоже был далек от теории. Я
регистрировал движения глаз, движения рук при формировании
двигательных навыков. Занимался честной экспериментальной
работой, как, вообще-то говоря, и полагается начинать
биографию психологу — не с теоретизирования, а с эксперимента. Я
оказался в аспирантуре у своего же учителя A.B. Запорожца в
лаборатории детской психологии челпановского Психологического
института. В лаборатории начали готовить книгу «Очерки
психологии детей дошкольного возраста». И поскольку я занимался
восприятием, то, естественно, меня попросили написать
соответствующую главу. Мы с Т. В. Ендовицкой написали большую
главу «Развитие ощущений и восприятий в детском возрасте». А
потом A.B. Запорожец и Д.Б. Эльконин, занимавшиеся в разное
время развитием мышления, сказали: «Вот тебе наши материалы,
напиши еще главу о мышлении». Так волей-неволей я стал
«вкручиваться» в какую-то теоретическую проблематику. Это было
втягивание в концептуальную сферу психологии — естественное,
медленное, постепенное. И я уже чуть было туда совсем не
втянулся, как вдруг случайная встреча — и я оказался в оборонной
промышленности. Оборонное предприятие, где я начал работать
в 1959 году, носило название «Почтовый ящик № 701», потом ему
присвоили открытое название НИИ автоматической аппаратуры
(НИИ АА). Мы с моим другом, учеником Бориса Михайловича
Теплова, Владимиром Дмитриевичем Небылицыным работали
453


там на полставки. Через год нам сказали: «Здесь нужен человек
постоянный, который сможет организовать лабораторию». И
после консультации с учителями я оказался начальником
лаборатории инженерной психологии в НИИ АА и отдал оборонной
промышленности и ПВО нашего государства десять лет. И тут уж, как
Вы догадываетесь, мне было не до теорий, потому что они там не
слишком ценились. Хотя и без теоретических изысканий не
обошлось: пришлось разрабатывать принципы анализа деятельности
операторов в системах управления. Это ведь деятельность с
информационными моделями, а не с реальными объектами.
Разрабатывали и психологические требования к информационным
моделям. Инициатором организации этой лаборатории стал дважды
доктор (физико-математических и технических наук), профессор
Дмитрий Юрьевич Панов. Он был причастен к созданию физтеха,
к созданию ВИНИТИ (это он уже на склоне лет оказался в
оборонной промышленности). Потом в наш институт пришел
Владимир Сергеевич Семенихин, ставший впоследствии академиком,
генеральным конструктором. И оба поддерживали меня с моей
лабораторией, потому что пользу чувствовали. Это не было
только абстрактной оценкой значимости психологии, они мне
доверили руководство научно-исследовательскими работами, по
психологическим масштабам — огромными. Были выделены деньги,
и я стал как бы казначеем Общества психологов. Я получил от
НИИ большую сумму на психологические исследования и открыл
серию хоздоговорных работ. Моими контрагентами стали ЛГУ,
МГУ, челпановский Институт психологии, Харьковский
университет (отца не забыл), Тбилисский университет. Это было
начало 1960-х годов. Потом я стал заказывать работы Вильнюсскому
университету, Тартускому. Полученные средства использовались
в основном на техническое оснащение лабораторий, создание
оригинальных экспериментальных установок. Мы развивали
инженерную психологию как экспериментальную психологию, но
повышенной ответственности. Какие-то деньги мы специально
планировали на издания. Стали выходить монографии, сборники,
переводы научной литературы, организовывались конференции.
Так складывалась довольно большая корпорация ученых, в
которую входили и психологи, и физиологи, и инженеры, и
математики. И эта «психологическая зараза» распространилась в том
самом учреждении, где мы работали. А потом вышла за его пределы,
потому что наши ребята из НИИ уже стали делать диссертации
на границе техники и психологии. Работы совместные стали
появляться: вместе с инженерами, вместе с математиками. А потом
там компьютеры появились — это фантастика какая-то — ника-
454


кое академическое или учебное психологическое учреждение об
этом и мечтать не могло. Первая вычислительная машина,
которую я увидел, — это машина АРАГАЦ (армянская). У нее пульт
управления как двуспальная кровать — из красного дерева —
гигантская, с такими кнопками огромными (чуть ли не как
спичечные коробки). Мы начали использовать ЭВМ на линии
эксперимента и стали проводить исследования и в области восприятия, и
в области внимания, памяти и т. д. По сути дела мы с
минимальным временным интервалом по сравнению с учеными США
начали развивать когнитивную психологию, которая затем
переросла в когнитивную науку (название, конечно, сомнительное: ведь
«старая» психология была не менее когнитивной, но оно
устоялось). Постепенно у нас установились дружественные контакты
с институтами Министерства обороны с головной организацией
в стране по инженерной психологии, с Институтом авиационной
медицины, с Институтом медико-биологических проблем (там
специалисты создавали космическую медицину и психологию), с
Военно-медицинской академией имени СМ. Кирова. Совместно
мы написали «Руководство по инженерной психологии» для всех
отраслей оборонной промышленности, для многих видов
вооружения и военной техники.
Т.Щ. Как же Вам удавалось продуктивно сотрудничать со столь
разными по концептуальной направленности учреждениями (меди-
цинскими, биологическими)?
В.З. Тут, как ни странно, я должен с благодарностью
вспомнить кошмарную Павловскую сессию двух академий: Академии
наук и Академии медицинских наук 1950 года, на которой
шельмовали выдающихся физиологов, в том числе и работавших с
И.П. Павловым. Нам тогда популярно объяснили, что главное
понятие психологии — это рефлекс, а главный предмет
психологии — это мозги, это высшая нервная деятельность. Эти дикие
термины: «первая и вторая сигнальная система»... А.Р. Лурию
спросили в то время, что такое «вторая сигнальная система?».
Он ответил, что это бывшая речь. Но мы почти
профессионально знали павловское учение, вошли в физиологию, даже
архитектонику мозга нам читали. Это потом помогло в моих
междисциплинарных контактах. В инженерной психологии действительно
компетенция и гигиенистов, и физиологов, и врачей была в
высшей степени необходима. Потом мы потихоньку перешли
от инженерной психологии к эргономике. А эргономика — это
комплекс наук о трудовой деятельности. До сих пор у меня
сохранились контакты с военными. Есть большая книга «Введение
в эргономику», она издана в 1974 году. Ее авторы — три полков-
455


ника и один генерал, под редакцией младшего лейтенанта запаса
В.П. Зинченко.
Т.Щ. Когда эргономика сформировалась у нас в стране как
отдельное направление? И как Ваша психологическая деятельность
повлияла на становление этой научной отрасли?
В.З. Она развивалась параллельно с инженерной
психологией с начала 1960-х годов. Хотя, строго говоря, эргономика — это
развитие идей В.М. Бехтерева и В.Н. Мясищева 1920-х годов, и в
этом смысле — мы пионеры этой отрасли науки.
Т.Щ. А Вы продолжали общаться с философами, когда
разрабатывали идеи эргономики, инженерной психологии?
В.З. Очень редко. Потому что, сами понимаете, рабочий день
начинался в 8.15 и в 17.00 он никогда не заканчивался. Так что
здесь мне было не до интеллектуальных безумств. Правда, были
иногда встречи с Александром Пятигорским. Иногда он подъезжал
в Уланский переулок, мы в кафе «Лебедь» у Чистых прудов
обедали. Изредка встречался с Г.П. Щедровицким. Да, я ведь еще был
и лыжник, и байдарочник. Вот тут, конечно, встречался с
философами. Но это уже на природе. Мои линии философского общения
могут быть прочерчены со студенческих лет. Я часто вспоминаю
«уроки», которые нам давали философы. Как можно, например,
запомнить такую сложную вещь, что «материя есть объективная
реальность, данная нам в ощущении»? Сложно, почти
невозможно. Но, когда A.A. Зиновьев нам говорил, что «Материя — это
объективная реальность, данная Богом нам в ощущении», тогда все
становилось понятно. А когда Мераб Мамардашвили добавил: «не
Богом, а боком», то это — сразу, и на всю жизнь. Но интерес у меня
был все-таки к экспериментальной психологии.
Т.Щ. А как этот интерес реализовывался?
В.З. В МГУ я стал создавать лабораторию экспериментальной
психологии, а потом перевел ее в подвал Психологического
института. И у меня в НИИ АА работали сотрудники, которые
ходили на работу в Психологический институт, в МГУ, а зарплату
получали в НИИ АА. После работы я шел к ним в подвал
Психологического института, и мы там опять проводили
эксперименты-исследования. Тем более что в этом подвале я долгое
время был прописан. Я же не москвич. 1957 год ознаменовался для
меня двумя достижениями. Я получил прописку в подвале
Психологического института, что для меня было значительно более
важным, чем защита в этом же Институте кандидатской
диссертации. Прописка полезнее и дороже. Я лет 15 был там прописан.
Своего жилья не было. Кстати, в то время мы с Н.Ю. Вергилесом
осуществили цикл исследований, которые никакого отношения
456


к эргономике и инженерной психологии не имели. Это
фундаментальные исследования движений глаз в условиях
стабилизации изображения относительно сетчатки. Изучение зрительных
образов — их формирования, распознавания — большой кусок
моей научной биографии, удивительно увлекательный. Зуд был
такой — позитивиста-экспериментатора. Меня даже в какой-то
институт КГБ как-то пригласили и сказали: «Ты нам подходишь.
Дадим любое количество оборудования, людей. Делай, что
хочешь». Я спрашиваю: «А в мир я смогу выйти? Публиковать
смогу?». «Нет, — отвечают, — этого не сможешь». И я отказался.
Все-таки было какое-то желание оставаться в
психологическом мире, поэтому на границе перехода из Психологического
института в НИИ АА я начал преподавать и никогда не оставлял
преподавание. Начал я читать «Проблемы восприятия», а
когда увлекся гештальтпсихологией, меня студенты стали называть
«гештальтовцем». Потом начал читать «инженерную психологию»
в МГУ, еще на отделении психологии. Только в 1966 году
факультет психологии организовался. К 1970 году я создал кафедру
психологии труда и инженерной психологии в МГУ.
Кроме преподавания, я, работая в «ящике», занимался и
научной деятельностью, много писал, и мне предложили защитить
докторскую диссертацию. Профессор Д.Ю. Панов меня «толкал»:
«Делай "закрытую" докторскую по совокупности». Я сделал
доклад по совокупности, послал его в ВАК. А там долго не отвечают.
Я уже успел «открытую» докторскую защитить по теме
«Восприятие и действие». А из ВАКа мне звонят и говорят, что получено
разрешение для защиты «закрытой» диссертации. Ну, я им и
сказал: «Спасибо, я уже защитился».
Т.Щ. Когда это произошло?
В.З. Это был уже 1967 год. Как раз 10 лет спустя после
кандидатской. И тут судьба вновь случайно повернулась на 180 градусов. На
какой-то конференции я восстановил университетское знакомство с
Владимиром Михайловичем Муниповым. Он стал меня приглашать
к сотрудничеству с Всесоюзным научно-исследовательским
институтом технической эстетики (ВНИИТЭ) Комитета по науке и
технике. Познакомил меня с директором, предложили мне возглавить
отдел эргономики. Я директору сказал, что я человек неожиданный,
для моих исследований может понадобиться жабий глаз,
например. Он сказал, что его это не смущает. Я очень хорошо расстался с
B.C. Семенихиным. Он оставил за мной всю технику, которая была в
подвале Психологического института. Еще консультантом на
некоторое время оставил в НИИ АА, пропуск сохранил в это секретное
учреждение. В 1969 году я перешел во ВНИИТЭ. Там было три лабо-
457


ратории: лаборатория зрительного восприятия и визуального
мышления, лаборатория функциональных состояний, лаборатория
дизайна (конструкторская). Коллектив был большой и плюс коллектив
кафедры МГУ (80—90 человек), потому что были еще хоздоговорные
деньги. Во ВНИИТЭ была своя полиграфическая база, и мы стали
выпускать два типа книжек. Труды ВНИИТЭ (серия «эргономика»).
При мне около 30 книг таких вышло. И второй тип — «Принципы
и рекомендации» (это практические публикации). Люди стали
работать совершенно иначе. Когда молодой человек видит, что он сделал
исследование, а через полгода оно уже издано, у него совершенно
другое отношение к своей работе, другая мотивация. Здесь у меня
было больше свободного времени, поэтому я потихоньку начал
восстанавливать свои контакты с психологами и философами. Больше
времени можно было проводить в университете.
Т.Щ. Это было уже начало 70-х годов? Что происходило в это
время на психологическом факультете МГУ?
В.З. Тут вот какое событие произошло. Я должен был бы
чертыхнуться, но в то же время сказать спасибо ЦК КПСС. Они
ведь, как одесситы, любили впутываться в чужие дела. Дело было
так. Начало 70-х годов. Декан факультета психологии — А.Н.
Леонтьев. Ему уже трудно стало самому читать курс «Методология
психологии». И он стал думать, на кого можно положиться, кому
доверить читать такой сложный курс. Первый, кто ему пришел в
голову, это Э.В. Ильенков. И он начал читать. Но ему не задалось
это чтение (Эвальд был скорее семинарист-докладчик, чем
систематический лектор). И тогда пригласили Мераба Мамардашвили.
Это было замечательно. Был полный аншлаг. Так продолжалось
долго. Но тут началось «нашествие» Ленинграда...
Т.Щ. А что это за «нашествие», расскажите, пожалуйста,
подробнее.
В.З. Психологам из Ленинграда очень хотелось занять все
ключевые позиции в психологической науке. Б.Ф. Ломов,
Е.В. Шорохова, A.A. Бодалев и т. д. Началось соревнование с
московскими психологами. Решительное наступление было после
1979 года, но и до этого тучи сгущались. Леонтьеву
предложили уволить Мамардашвили, чтобы он не «развращал молодежь».
Леонтьев сказал, что он сам увольнять Мамардашвили не будет:
«Если нужно, увольняйте его сами». Тогда был приказ
проректора, Мамардашвили уволили. Леонтьев пригласил меня к себе и
говорит: «Может быть, Вы возьметесь читать?».
Т.Щ. Это в каком году было?
В.З. Это было в году 1974—1975. Нужно еще ют что вспомнить.
Несколько ранее у меня во ВНИИТЭ стал работать Э.Г. Юдин. Они
458


с И.В. Блаубергом и В.Н. Садовским стали издавать Ежегодник
«Системные исследования», а это междисциплинарная область, по
определению. Они мне стали предлагать, чтобы я писал статьи в
Ежегодник. Я откликнулся, публиковал и теоретико-методологические
статьи (дал коллекцию видов редукционизма в психологии, варианты
выхода из него и т. д.). Поэтому какой-то маленький
методологический опыт у меня к моменту увольнения Мамардашвили был. И все-
таки я Леонтьева спросил: «Какой же я методолог?». А он: «Нет, я
просто не вижу больше никого, кто мог бы это осилить». Я,
конечно, пошел к Мерабу. И он сказал: «Читай. Если будет нужна помощь,
обращайся. Только я тебя умоляю, не погружайся в Декарта, не
погружайся в Канта. Если надо, ты лучше меня спроси». Ну, я и не
погружался. Я только говорил ребятам, что, вот вам читал М.К.
Мамардашвили макси-методологию, а я буду читать мини-методологию.
Т.Щ. Да, это хороший выход из положения.
В.З. И так потихоньку втягивался, втягивался и втянулся.
Мало-помалу становился, извините за выражение, теоретиком.
Позже меня даже привлекли друзья из «Вопросов философии» в
редколлегию. Словом, мой легкий характер и старые дружеские
отношения, которые забылись на некоторое время, помогли мне
и в тот момент.
Т.Щ. Вы упомянули об Э.Г. Юдине. Как он оказался в Институте
Технической эстетики?
В.З. Эрику Григорьевичу, прошедшему «лагерь», с огромным
трудом удалось должность «научного сотрудника» получить, а
я помог ему перебраться из ИИЕТа во ВНИИТЭ, я ведь был там
еще и секретарем партийной организации. Я в своем отделе
организовал теоретико-методологическую лабораторию и добился,
чтобы ее возглавил Э.Г. Юдин. Эргономика —
междисциплинарная системная наука, и я уговорил администрацию: «Без
системщика нам никуда». Так во ВНИИТЭ появилась
теоретико-методологическая служба. Но Эрик очень быстро скончался. Он успел
подготовить один том по методологии деятельности, там была его
вступительная методологическая статья. Но до выхода тома он не
дожил. Мы посвятили этот том его памяти. Кстати, тогда же Эрик
договорился с «Вопросами философии», что этот том полностью
будет опубликован в одном из номеров журнала (там были статьи
А.П. Огурцова, B.C. Швырева и др.), но не получилось. А мы эту
книгу выпустили. Интересная была жизнь во ВНИИТЭ... И все
это прервалось. Не могу сказать, чтобы совсем неожиданно
прервалось, но, во всяком случае, атмосфера мерзела. Ленинградцы
наступали. Сняли В.В. Давыдова с должности директора челпа-
новского Института психологии, исключили из партии.
459


ЪЩ. А почему?
В.З. Знаете, дурное дело — не хитрое. Причина была в том,
что мы с В. В. Давыдовым в этом Институте в 1970-е годы
организовали методологический семинар. На этом семинаре
выступали Г.С. Батищев, Э.В. Ильенков, B.C. Швырев, A.C. Арсеньев,
B.C. Библер, М.К. Мамардашвили. Мы с Давыдовым тоже
готовили доклады. Затеялась любопытная жизнь, и «приревновал»
Институт психологии АН СССР. Как же так? Большая
психологическая аудитория битком набита, 200—300 человек. Люди сидят на
ступеньках, между рядами. А у них ничего, как будто бы их и нет.
Значит, надо закрыть. Это так же, как и Мамардашвили надо
уволить, Давыдова надо из партии исключить. Повод нашли. Дутые
какие-то были «дела». Это был конец 1970-х годов, А.Н. Леонтьев
в 1979 году умер. Деканом поставили ленинградца A.A. Бодалева,
сделали его академиком-секретарем Отделения психологии в АПН
СССР. То ли еще одного ленинградца не хватило, то ли остатки
совести не позволили, но на место Давыдова взяли подчинившегося
им москвича. Даже мой учитель A.B. Запорожец смеялся: «Ладно,
президент Общества психологов — ленинградец, но председатель
секции психологии в Московском доме ученых?!».
Кстати, Давыдова потом в партии восстановили благодаря
усилиям наших однокашников-философов, вступившихся за него.
Решительную помощь оказал Б.М. Пышков, работавший в то
время в ЦК партии. Помню, как мы с Давыдовым, еще до его
восстановления, приехали в Тбилиси, где нас встретил уже
изгнанный к тому времени из Москвы М.К. Мамардашвили. Приобняв
Давыдова, он спросил: «Вася, ты уже создал новую партию? Ведь,
насколько я тебя знаю, ты не можешь жить вне партии».
А в 1982 году меня уволили из МГУ, хотя у меня был там курс
методологии, плюс кафедра инженерной психологии, но все это
на полставки.
Т.Щ. А почему уволили, и как все это было? И кафедру Вашу
закрыли?
В.З. Нет, на кафедру мне силком вставили еще одного
ленинградца, и в 1982 году 31 августа, в день возвращения из отпуска,
мне позвонил декан и сказал, что он больше в моих услугах не
нуждается. Я как-то подергался, но мне сказали, что ЦК не
перешибешь. Мне посоветовали и из ВНИИТЭ уйти, что я и сделал.
Тут я тряхнул стариной и своими оборонными связями. Я
обратился к B.C. Семенихину, а он поговорил с H.H. Евтихиевым
(ректором МИРЭА) и я оказался в МИРЭА. И хотя я Семенихину
говорил, что ЦК будет против, но он мне ответил: «Это мне
наплевать, потому что у нас разные ЦК. Психология под отделом
460


науки, а мы под отделом оборонной техники, и они к нам не
имеют никакого отношения». Да, забавные отношения.
Т.Щ. Вы оказались в МИРЭА в 1984 году. Сколько Вы там
проработали?
В.З. Я до сих пор там работаю. У меня там кафедра.
Т.Щ. А как оказались в Институте содержания и методов
обучения РАО?
В.З. Подождите, было еще два забавных эпизода. Наша
страна — очень интересная, где левая рука никогда не знает, что
делает правая. Это я понял еще в начале 1950-х годов, когда по
партийной линии стоял вопрос: «Может ли мой беспартийный отец
быть советским ученым», а по государственной — его награждали
орденом «Знак почета». Дикость какая-то. Когда я уже работал в
МИРЭА, неожиданно Е.П. Велихов создал Совет по сознанию.
Потом я стал его замом председателя, а Н. Мусхелишвили — его
ученым секретарем. А в начале я стал вести параллельно с
кафедрой в МИРЭА одну из секций в Совете по сознанию. Собрались
мы как-то у Велихова, и я говорю, что вообще-то вас надо
образовать, чтобы вы хоть поняли, что такое сознание. И мы учинили
такой семинар: ликбез для Велихова и для себя. Два раза в месяц
мы собирались в Президиуме Академии наук. И устроили «парад
алле»: Вяч.Вс. Иванов, С.С. Аверинцев, Ю.И. Манин, М.К. Ма-
мардашвили, В.В. Давыдов, Н.П. Бехтерева и др. Совет был
подчинен Комитету по науке и технике и Военно-промышленной
комиссии Совета Министров. Деньги стали выделять. Научные
школы мы организовывали в Тбилиси, в Сухуми, в Бакуриани, в
Батуми. Ю.М. Лотман приезжал на одну из школ. Хорошая была
подготовка. Параллельно создавался Совет по человеку. Это были
мечты И.Т. Фролова, который давным-давно мечтал о создании
Института человека. Одновременно шла его партийная карьера:
главный редактор «Коммуниста», главный редактор «Правды»,
член Политбюро при М.С. Горбачеве. А это уже реальная власть,
и ему удалось создать Центр наук о человеке, а потом — Институт
человека. Но он не мог быть директором, потому что — член
Политбюро. И он уговорил меня, поскольку я стал у него
заместителем председателя Совета по человеку, руководителем Центра
наук о человеке. И здесь мне опять помогла моя
инженерно-психологическая и эргономическая междисциплинарность. Я людей
знал. И физиологов, и философов, и антропологов. Институт
человека (в здании ИФ РАН) — это была хорошая задумка. Так я
стал руководить Центром наук о человеке до 1991 года. А потом
И.Т. Фролов сам стал директором Института человека, и наши
пути разошлись. Я вернулся на кафедру в МИРЭА. Тут началась
461


реорганизация Академии, а я член-корреспондент РАО (еще с
1974 года). И новый Президент Академии A.B. Петровский
предложил стать академиком-секретарем Отделения психологии и
возрастной физиологии. Это были 1991—1992 годы. И я до 1998
года был академиком-секретарем Отделения, какие-то контакты
с большой Академией наладил (с Отделением физиологии),
пошла работа. А в 1997 году я перестал быть членом Президиума,
позже перешел в Отделение культуры, где сотрудничаю с
милыми интеллигентными людьми: Б.А. Грушиным, В.И. Гараджой,
В.А. Лекторским, И.А. Антоновой, СО. Шмидтом... Тогда же я
собрал небольшую группу, но не у психологов, а в Институте
содержания и методов обучения. Мы занимаемся исследованиями
на границе педагогической и общей психологии. Обратились к
проблематике живого знания, которую в 1920-е годы развивали
ГГ. Шпет, С.Л. Франк; к проблематике эстетического восприятия
и эстетического воспитания. Здесь нам помогают не только
работы Выготского, но и М.М. Бахтина, ГГ. Шпета и др. В 1998 году
я дал согласие организовать кафедру психологии в университете
«Дубна». Могу похвастаться: кафедра очень сильная — 9 докторов
наук, 8 из них — выпускники МГУ тех времен, когда там
прилично учили. Сейчас у меня минимум организационных дел —
только кафедральные. Зато есть время на лекции, которые я читаю в
Дубне, в МГППУ, в Высшей школе экономики. Читаю разделы
«Общей психологии», «Методологию (мини!) психологии»,
«Психологию искусства», «Психологию творчества»... Правда, в 2005
году я дал слабину, согласился стать главным редактором
нового журнала «Культурно-историческая психология». Уговорил
В.В. Рубцов — ректор МГППУ — издателя журнала.
Т.Щ. Как эволюционировала ваша проблематика?Как вы пришли
к такому широкому пониманию сознания, связанному с культурно-
исторической психологией?Почему она Вам ближе?
В.З. Есть в американской психологии (от Э. Толмена идет)
понятие латентного научения. И поэтому могу с уверенностью
сказать: «просто так в жизни ничего не проходит». Даже не слишком
большие мои ученические усилия на философском факультете
все же сделали свое дело. Я много читал: о назначении человека,
о назначении ученого, книги по истории русской философии (не
Н.Г Чернышевского, но В.Г Белинского и Д.И. Писарева читал с
удовольствием). Это еще со школьных лет. Три года я снимал
комнату, где одним из жильцов был мой однокашник Борис Пышков
(он когда-то работал в «Вопросах философии»). Три года по
вечерам — незабываемые беседы. Мое образование происходило в
разговорах. С Эвальдом Ильенковым были добрые отношения. Я
462


к нему домой заходил (он жил в центре Москвы), когда у меня
зажигалка сломается или часы. Я заходил с просьбой: «Почини», а
заодно о чем-нибудь и поговорим. С однокашниками мы в Татья-
нин день десятилетия встречались в ресторане «Будапешт» — тоже
разговоры. Повезло мне — мы сошлись с неврологом, психологом
Ф.Д. Горбовым, работавшим с логиками и космонавтами. А уж
когда начал в Совете по сознанию работать, так я решил серьезно
разобраться, что такое сознание. Помогли мне в этом М.К. Ма-
мардашвили, В.А. Лекторский. И еще одна линия моего
интереса к культурно-исторической психологии, к истории российской
психологии и культуры. Мне, как это ни удивительно, очень много
дал ВНИИТЭ. Не только в том смысле, что я получил возможность
вести экспериментальную работу. Там были встречи с очень
интересными людьми, занимающимися проблемами эстетики (A.A. До-
рогов — энциклопедист, Б. В. Нешумов — художник, Г.Л. Демос-
фенова — искусствовед). Они меня вводили в мир К. Малевича,
ГАХНа и т. д. Отсюда у меня интерес к визуальному мышлению, я
стал читать Р. Арнхейма. Поскольку я стал в этом ориентироваться,
меня стали приглашать на эстетические конгрессы. Постепенно я
заинтересовался концепциями ГГ. Шпета и М.М. Бахтина.
Т.Щ. Почему Вам стали интересны их идеи?
В.З. Это произошло уже после 1977 года, когда я ушел в
техническую эстетику. Правда, о Шпете я знал и раньше, еще по
рассказам Запорожца, который его блистательные лекции слушал в
20-е годы. Но было еще одно событие, которое подвигло меня к
идеям Шпета и Бахтина. В 1960-е годы меня позвали на
Международный конгресс по философии, логике и методологии науки.
Там я познакомился с Бонифатием Михайловичем Кедровым.
Конгресс был посвящен творчеству. И мне сказали: «Выступи,
как психолог, о творчестве». Отвечаю: «Я, вообще-то,
движением глаз занимаюсь». А потом стал думать и подготовил доклад
«Перцептивные и мнемические элементы творческой
деятельности». А потом уже занялся визуальным мышлением. И дошел (во
многом через Шпета) до своих статей о гетерогенезе творческого
акта. То же самое и с сознанием. Меня мало волновало
бессознательное, подсознание, этих понятий в моем научном лексиконе
нет. Но когда А.Н. Леонтьев заговорил о «единицах», образующих
сознание (чувственная ткань, значение, смысл), мне показалось,
что их маловато. Что же это за теория деятельности, где действие
не участвует в «образовании» сознания. И тогда я выстроил
трехэтажную структуру. Чувственная и биодинамическая ткань —
бытийный слой; значение и смысл — рефлексивный; я-ты —
духовный слой. Этот духовный слой я поставил во главу угла. С этого
463


начинается Родина, с я-ты. Рефлексивный слой где-то посередке,
и замечательно подпитывает духовный и бытийный слои. Вот так
я заинтересовался проблемами сознания и к нему опять
придется возвращаться, уже после гетерогенеза. Кроме Шпета и Бахтина
есть еще две фигуры, совершенно замечательные — H.A. Берн-
штейн и A.A. Ухтомский. Я часто перечитываю их работы и
нахожу в них много нового и интересного. Я думаю, что меня просто
Бог или школьная учительница литературы Надежда Афанасьевна
Грановская наградили приличным литературным вкусом.
Т.Щ. Сколько лет Вы сотрудничаете с «Вопросами философии» ?
В.З. Начал сотрудничать очень давно. Где-то с начала 1980-х
годов. Вообще, у меня в «Вопросах философии» около 20 статей
и первые статьи были в 1960-е годы. Вспоминается одна забавная
ситуация. Я как раз занимался стабилизацией изображения и
создал такие условия, что испытуемый, оказывается, не понимает, на
каком он свете. Потому что выступает в достаточно чистом виде
способность зрительной системы манипулировать и оперировать
образами. И тогда я подумал: «О каком отражении тут можно
говорить? Оно ведь только повод для воображения, фантазии,
порождения образа». И написал для «Вопросов философии» статью
к юбилею ленинской теории отражения: глаз я назвал демиургом,
который творит мир, порождает образы. И они с удовольствием
ее напечатали. Не помню, была ли в ней ссылка на высказывание
В.И. Ленина о том, что сознание творит мир. Но я давно думал о
том, что было бы значительно лучше, если бы его собственное
сознание только отражало. Фантом «теории отражения» до сих пор
в чести у психологов. До 1990-х годов членам редколлегии
привозили домой ксерокс каждого номера «Вопросов философии»,
и мы систематически читали, это ведь очень интересно, видеть
журнал до самой печати. Вообще была интересная работа
редколлегии, интересные обсуждения бывали. А потом как-то все сразу
кончилось: бумаги нет, ксерокса нет, да и началась бескормица,
надо было как-то выживать, стало не до заседаний. А хорошо бы
возобновить!
Т.Щ. Как вы думаете, за последние годы в журнале произошли
какие-то изменения в тематическом плане? Мне показалось, что
за последние пять лет облик журнала сильно изменился: он стал еще
более профессиональным у содержательным, глубоким и
разносторонним. Появились интересные статьи авторов из разных регионов
страны. Он стал более живой, более откликающийся на реальность
сообщества.
В.З. Журнал уже сразу после перестройки стал
замечательным. В нем стали появляться статьи, которые Шпет назвал бы
464


«своевременными напоминаниями». В «Вопросах философии»,
конечно, не совсем своевременно, иногда с опозданием на
десятилетия, читая которые, испытываешь прелесть новизны.
Когда ты видишь и читаешь статьи не только современных
философов, но и наших исторических собеседников: П.А. Флоренского,
С.Н. Булгакова, Э. Гуссерля, Л. Витгенштейна, ГГ. Шпета и др. —
это же удивительно. Вообще-то говоря, одна из радостей — это
узнавать что-то новое, и еще — узнавать подтверждение тому, до
чего ты додумался сам. Мы стараемся делать то же и в журнале
«Культурно-историческая психология».
Т.Щ. И еще один вопрос: Ваши исследовательские планы? Над
нем Вы сейчас работаете?
В.З. В настоящее время мы с Н.Д. Гордеевой продолжаем
экспериментальные исследования живого движения и действия
(пока —- предметного, а надо бы и социального). Оказалось, что
действие обладает не только реактивностью (как у H.A. Берн-
штейна), но и чувствительностью: оно чувствительно к ситуации
и к своим собственным возможностям осуществления. Оба вида
чувствительности даже в простейшем действии чередуются со
сдвигом по фазе несколько раз в секунду. Сопоставление
показаний двух видов чувствительности создает эффект, названный
нами «фоновой рефлексией». Исследования не просто
оправдывают метафоры Бернштейна «живое движение», «действие —
живое существо», а делают их фактом, реальностью. Они же
доказывают справедливость давнего положения С.Л. Рубинштейна
о том, что действие может рассматриваться как единица анализа
всей психики. Действительно, анализ находит в нем зачатки всех
элементов психологии — познания, чувства и воли. Но ведь это
же, как учили нас древние, — атрибуты души. Более того,
вспоминается Гегель, который в «Феноменологии духа» писал, что дух не
есть нечто абстрактно простое, а есть система движений,
различающая себя в моментах. Я не к тому, что живое движение и
действие это и есть душа, дух. Но, как минимум, на действие нужно
посмотреть как на посредника-медиатора между душой и телом.
Благодаря его посредничеству одушевляется тело, и душа
приобретает телесные черты. Это большой разговор об интеграции
духовного и телесного организмов (я думаю, он один или един).
Над этим сюжетом я последние годы довольно много работаю.
Спасибо, «Вопросы философии» даже опубликовали мою статью
о душе. Но задачка эта не простая. Книга с условным названием
«Душа» лежит у меня уже не в чернильнице, а в компьютере, есть
издатели, готовые опубликовать, но какая-то застарелая
добросовестность мешает мне расстаться с рукописью.
465


И еще одна линия моих интересов, это исторические
портреты. Я как-то посчитал, что написал около 30 таких портретов.
Я их условно называю «Лица». Как говорят одесситы: «лица с
раньшего времени». Там есть и A.A. Ухтомский, а есть и С.Л.
Рубинштейн, Л.С. Выготский, A.B. Запорожец, А.Н. Леонтьев,
Д.Б. Эльконин, П.Я. Гальперин, В.В. Давыдов, Г.П. Щедро-
вицкий, М.К. Мамардашвили и Д.Н. Ошанин, Ф.Д. Горбов, М.
Вертгеймер и т. д. Написал статью «А.Р. Лурия — в обратной
временной перспективе». Это очень хорошо для Александра
Романовича подходит. Есть люди, которые чем дальше от нас
отодвигаются, тем большими становятся. Таков Лурия. А есть наоборот.
Конечно, это счастье, что с такими людьми общался всю жизнь.
H.A. Бердяев говорил: «во мне больше не от моего Я, а от
другого». И во мне много от других. От таких, как Мераб
Мамардашвили, Александр Пятигорский, Эвальд Ильенков. От Саши
Зиновьева довольно много досталось мне в молодые годы. Вот Вам и
духовный слой сознания, вырастающий из взаимодействия, как
говорил ГГ. Шпет, из слиянного общения я — ты, а попутно и
содержание, и междисциплинарность, о которой мы говорили.
Т.Щ. Ваши пожелания читателям журнала «Вопросы
философии»?
В.З. Конечно, я сам благодарный читатель этого журнала и
буду продолжать его читать. А что, собственно, можно пожелать?
Когда-то была такая байка, что человек живет в океане
информации. А на самом деле, я думаю, что человек живет в океане
мусора. Человеческий глаз делает сто тысяч фиксаций в день. Сто
тысяч картинок он вырезает из окружающей действительности. Вот,
когда ляжете спать, вспомните, посчитайте, а что вы в этот день
видели? И окажется, что пару пустяков. Все это куда-то уходит.
А мысли — это другое. И «Вопросы философии» — это журнал, в
котором ты можешь встретиться с мыслью. И начнешь эту мысль
гнать в дверь, а она — в окно встает. Не расстанешься с ней. И это
есть cogito ergo sum. Надо, чтобы мысль стоила того. Не менее
важно, чтобы и ты стоил мысли. Недавно я со своим сверстником
встречался, вспоминали конец XX века. Говорили тогда: «Дожить
бы до начала XXI века». Дожили, и что увидели? Нового я пока
ничего не увидел, но радость познания остается. Остается тайна и
радость прикосновения к ней.


Беседа Б.И. Пружинина, Т.Г. Щедриной
с В.П. Зинченко*
5 июля 2013 года
Пружиним: Я хочу поговорить о шестидесятых. Я — оттуда.
Сейчас в истории такой пробел в этом плане. Он восполняется,
но очень медленно. А очень хочется, чтобы не ускользала
реальность того времени, которая уходит вместе с людьми. И вот
вопрос: «Откуда, собственно, у нас в шестидесятые такой всплеск
гуманитарный?» Ведь под корень все вывели, изничтожали и
вдруг... Сразу практически после войны это началось. И в
психологии то же самое, и в филологии. Философский факультет
восстановили в сорок втором году в Ашхабаде. Во время войны.
Вроде совсем не к месту, да? Но восстановили именно в это время.
Зинченко: Кафедру психологии в Московском университете
восстановили в сорок втором году. Тоже «не ко времени». И
назначили заведующим кафедрой Сергея Леонидовича Рубинштейна.
А потом он уже организовал отделение психологии. Я не буду всю
эту историю про Сергея Леонидовича рассказывать. Но это
примерно то же самое, что и с философией. Это, конечно,
поразительно. Так же, как поразительно и то, как пятеро психологов,
известнейших в то время, самых сильных, единодушно написали
письмо в ЦК Маленкову, и с какой скоростью прошло это. Были
выборы в Академию и там буквально через три дня
Маленкову пришло это письмо, и он наложил визу: переговорить с
Александровым (с тем самым) Георгием Федоровичем. И его выбрали
мгновенно тогда. Конечно, психологи для приличия написали,
что психология и в войне тоже может сыграть свою роль. Она и
играла... Кстати, между прочим, к теме «психология и война» Те-
плов написал диплом в сорок первом году, а потом потрясающую
статью «Ум полководца», она была издана, где он показал прак-
* Публикуется по изданию: Культурно-историческая эпистемология: проблемы
и перспективы. К 70-летию Бориса Исаевича Пружинина. М., 2014
(практически без редакторской правки).
467


тический интеллект полководца. Сравнивал Клаузевица,
Кутузова и т. д. То есть оперативно. Лучшего нет до сих пор. А с другой
стороны, Александр Северьянович Прангишвили — многолетний
директор Института психологии Грузии, академик грузинской
Академии, написал потрясающую работу о панике (1929). Нашел
место и время, понимаете, писать о панике во время войн. И это
в тот момент, когда паника охватила полстраны. Как он выжил?
Может, только потому, что эта книжка была издана в Кутаиси. Так
что просто этот интерес и внимание к гуманитарным наукам
чудом возникли у этого Сталина, понимаете... Может, это следствие
его обращения, понимаете, к ненавистному народу — «Братья и
сестры».
Теперь два слова о том, как я попал в психологию. В текстах,
которые я вам посылал, это есть. Все-таки какой-то уровень
культуры у меня был, видимо, даже у пацана благодаря эвакуации.
Потому что тогда мы второй раз бежали с Нижней Волги в
Южный Казахстан. Мы попали в совхоз в семидесяти километрах от
Ташкента, «Голодная Степь» — это все официальные названия.
И мама стала директором школы, и поселили нас в директорской
квартире в школе. И в ее кабинете была потрясающая библиотека
с дореволюционных времен! А мне климат этот не подходил,
поэтому дизентерия, брюшной тиф, конъюнктивит, желтуха — чего
только там не было! И я проводил все вечера, выходные дни —
жара жуткая! — проводил в кабинете директора школы и читал
книжки. То есть, в общем-то какой-то уровень культуры был, и
когда настало время выбирать профессию, то я уже понимал, что
история невозможна, филология невозможна, психология
возможна, но в Харькове не учили ей. Так и оказался все-таки в
Москве. Ну, конечно, интерес к психологии связан с тем, что отец
был психологом. То есть в этом смысле какая-то случайность
судьбы. Я описывал, это тоже может быть интересно, судьбу
Давыдова с его слов. Рабоче-крестьянский парень, в вечерней школе
потому, что надо было работать, есть нечего. Он работал в
лаборатории академика Бардина, металлурга. И Бардин ему сказал:
«Парень, вся твоя дорога должна быть связана с металлургией».
Он подал документы в Институт стали и сплавов. А потом поехал
в деревню, на родину мамы, где-то неподалеку от Москвы. И там
была пара каких-то ленинградцев, интеллигентов, имена
которых, к сожалению, утрачены. Они пригляделись к этому пацану,
вели с ним какие-то разговоры. И расставаясь (уже летом сорок
восьмого года, документы уже в Институте, он с золотой медалью
уже там принят), они сказали: «Парень! Не порти себе жизнь. Ты
гуманитарий до мозга костей. Никакой ты не металлург». Он при-
468


ехал в Москву, забрал документы, отнес их на философский
факультет, хотел быть философом. А уже на философское отделение
мест не было и ему предложили на психологию. И вот так
Давыдов стал психологом. И я стал психологом. При этом я был
уверен, что вообще моя судьба как психолога будет судьбой
психолога-экспериментатора. Первую теоретическую курсовую работу я
написал на третьем курсе под руководством Сергея Леонидовича
Рубинштейна, «Сеченов о памяти». Какая-то трепотня была. И
решил, что хватит. На четвертом и пятом курсах я проводил
экспериментальные исследования по психологии установки, по
детскому восприятию, по сравнению осязания и зрения. А когда я
поступал в аспирантуру (или уже поступил?) и сдавал
кандидатский экзамен по философии, то чувствовал, что я ничего не знаю
об этой философии, я просто не в состоянии написать реферат. И
я пошел к Васе Давыдову. Он мне за ночь написал вступительный
реферат по теории отражения или еще по какой-то чертовщине
такой вот. И когда я принес этот реферат, на меня с таким
удивлением смотрел Матвей Ковальзон: откуда вообще что взялось?! У
этого хорошего парня, эмпирика, который на семинарах ни в зуб
ногой по диалектическому и историческому материализму? Вот.
Ну, и есть такой тип обучения — случайное обучение, чуть
позже я вспомню этот американский термин. Обучение вне учебной
деятельности, обучение от друзей. Пепси не было, пили водку и
в хорошей компании. Я уже писал о том, что вообще-то меня все
эти самые философские изыски моих собутыльников —
Ильенкова, Зиновьева, Давыдова и однокашников моих, вроде Бориса
Пышкова — все это куда-то такое впитывалось, входило.
Пружиним: Это какой год был?
Зинченко: Это пятьдесят первый, скорее второй-третий. И
потом уже аспирантские годы — пятьдесят четвертый, пятый. Мы
закончили в 1953-м году. И так я тихо, спокойно защитил вполне
эмпирическую диссертацию свою. А дальше — это спасибо
Анатолию Александровичу Смирнову. Он вдруг, это уже после смерти
Сталина было, послал Небылицына и меня в Германию в Йену с
докладами. И вот там, в Йене они заказали мне доклад по теории
деятельности. Я в этой теории ни в зуб ногой, понимаете, хотя я и
ученик всей этой деятельностной команды. Но тем не менее как-
то напрягся. Я помню, он был даже опубликован по-немецки,
этот мой полудетский доклад о психологической теории
деятельности. Это был, по-моему, 1956-й или 1957-й год. И так я между
прочим жил и поживал. И вдруг я так понял, что работа в
Институте психологии — это такая халява. Что ученый моего
ранга — кандидат наук, научный сотрудник, даже старший... должен
469


написать одну статью в год. А у меня легкая рука. Благодаря
хорошему школьному обучению я с удовольствием писал сочинения
по литературе. И я решил, что я сопьюсь к чертовой матери. И
когда мне подвернулся случай уйти в «почтовый ящик», то я и
пошел. Ну, меня взяли в ежовые рукавицы, понимаете... 8.15 —
начало рабочего дня и конец не прогнозируем. Так что не шуточные
были дела. И тут я опять же непроизвольно для себя стал думать:
ну хорошо, деятельность оператора системы управления,
военный... А я — детский психолог. И я вдруг подумал, что это одно
и то же: инженерная психология и детская психология. Ребенок
приходит в мир, и какой он бы ни был, он должен к нему
привыкнуть. И, в конце концов, привыкает жить в этом мире. А
оператора засовывают в дурацкий мир, построенный инженерами. Мир
моделей, кодов, стимулов. И я решил, что законы привыкания
должны быть одни и те же. И вот это первое было какое-то такое,
что вообще, да, тогда еще и кибернетика, и я решил, что вообще
это можно описать. Человек имеет дело с информационными
моделями, но сам-то он должен сформировать свою
образно-концептуальную модель. А это уже было похоже на какой-то такой
концептуальный ход, который я стал раскручивать — анализ
деятельности оператора, требования к информационным моделям
и т. д. А тут эти самые требования, их все равно проверить
экспериментально было очень тяжело. Тем более, там сроки большие.
Так что что-то шло от фантазии. Но меня выручило еще вот что.
Возвращаясь назад, я в качестве предисловия могу сказать, что
ваш брат или ваша сестра — философы — ведь держат меня за
своего сейчас.
Пружиним: Да, конечно.
Зинченко: Мне это не могло бы и в кошмарном сне присниться.
По сути дела, это вообще-то новый для меня тип деятельности.
Но это уже что-то такое, что близковато к педагогической
проблематике. А во мне, видимо, что-то такое сидело педагогическое,
вот. Хотя к педагогике я обратился от нужды. Мне родители
помогали, но дело заключается в том, что потребности московского
студента безграничны. И никакой помощи, никакой стипендии
не хватало. Да еще на факультете попалась зануда, которая
требовала от меня какой-то педагогической практики. И она
сформулировала такие к ней требования, что я сказал себе, а потом и
ей: «Гори ты синим огнем!» Я лучше сам пойду в школу
преподавать психологию и принесу справку, что у меня есть уже
педагогическая практика. Я пришел в 593-ю школу напротив
американского посольства, рядом с площадью Восстания. Директриса:
«О, молодец! На каком курсе? На четвертом? Ладно, подойдет.
470


Потому что у меня сейчас психологию и логику астроном
преподает». Я говорю: «Конечно, психология и астрономия — это науки
достаточно туманные, но это не основание, чтобы их преподавал
один человек». И она меня пустила. И так я пять лет
преподавал, а когда я защитил в 57-м диссертацию, то — спасибо моему
учителю A.B. Запорожцу — он мне отдал свой курс в
университете. Так я начал работать в МГУ. А тут уже, понимаете, не школа.
Тут я вынужден был как-то выходить за пределы эмпирии,
потому что надо было все-таки объяснять, а что такое перцепция. Тут
уже как-то я «поженил» инженерную психологию с
восприятием, со своими исследованиями и т. д. В общем, как-то так я
дошел до уровня теоретической проблематики психологии. Очень
мне помог еще отец. И значит, где-то к шестьдесят шестому году
я сообразил, что я могу как-то вот из восприятия, из действия, из
инженерной психологии, из исследований детских, из
исследований взрослых чего-то такое сварить похожее на докторскую
диссертацию. Я в пятьдесят седьмом защитил кандидатскую, ну, к
шестьдесят шестому уже, в общем, достаточный срок прошел. И
действительно, защитил диссертацию на тему «Восприятие и
действие», где все это было подверстано. И здесь уже, в общем-то, ну
сам жанр, он требовал теоретического осмысления. И вскоре
после защиты в 1969-м году меня соблазнили пойти в Институт
дизайна. А Институт был замечательный, потому что... Ну, правда, к
моему приходу Щедровицкого оттуда уже выгнали. Но там были
искусствоведы, там были историки дизайна, там были люди,
которые знали реальную историю (немецкий Bauhaus),
архитекторы, Переверзев, вот. Вот какая-то такая среда свободная, между
прочим.
Пружинин: А странно, да? Семидесятые годы, начинается
дефицит всего. И вдруг Институт дизайна. Цветок такой
экзотический...
Зинченко: Институт дизайна, он был раньше организован,
и они же его терпели, понимаете. Я не помню, я еще в «ящике»
выступал в роли провокатора теоретических исследований. В
каком-то смысле даже шантажистом. Потому что я помню, ну, я
стал заведующим лабораторией, мне нужны умные люди. Я
приглашаю Веню Пушкина из Института психологии, который там
прозябал. А директор института, прослышавший об этом, Веню
Пушкина возвел в старшего научного сотрудника. Я предлагаю
лабораторию Олегу Конопкину, а директор, прослышавший это,
дает сам лабораторию Олегу Конопкину. Замечательный вообще
начальник теоретического отдела, доктор технических наук,
доктор физмат наук, однокашник Ивана Георгиевича Петровского,
471


профессор Панов Дмитрий Юрьевич, я по его приглашению стал
заведовать лабораторией инженерной психологии. Он говорит:
«Владимир Петрович! Нам же пора организовать лабораторию
логики» — это в почтовом ящике, который занимается
противовоздушной и противоракетной обороной! Им логика
понадобилась! — «Не можете ли Вы кого-нибудь порекомендовать?» Ну,
конечно, первая идея — тогда у Зиновьева уже была скверная
ситуация в МГУ — и я знакомлю его с Зиновьевым. Зиновьев
производит замечательное впечатление на Панова. Панов его ведет к
будущему академику Семенихину, директору. Эти тоже уже
готовы обниматься. И Саша дает согласие, и его документы
отправляют в КГБ и КГБ ставит крест: ни в коем случае! Опять Панов: «А
кого же еще?» «Битому неймется»... Я предлагаю Щедровицкого и
ситуация повторяется. Он подходит Панову, он подходит
Семенихину, но не подходит КГБ. Опять ко мне обращение. Я предлагаю
Садовского. Садовский проходит уже фильтр КГБ и становится
заведующим лабораторией. Но по рекомендации Зиновьева
сначала я принимаю к себе Мих-Миха Новоселова, а по
рекомендации Щедровицкого Садовский принимает к себе Лефевра!
Можете себе представить, какая у нас компашка в «почтовом
ящике»! Там еще и математик Игорь Ушаков, который сейчас
профессорствует в Лос-Анджелесе, вот, ну и т. д. В общем,
мощная какая-то интеллектуальная атмосфера появляется. Даже в
«почтовом ящике» — интеллектуальная атмосфера!
Пружинин: Это шестидесятые.
Зинченко: Директор института Владимир Сергеевич Семени-
хин зовет меня, а там три доктора всего было в этом огромном
«ящике». Он меня зовет и говорит: «Володя, ну-ка, прочитай
это. Это мой доклад по совокупности для получения
докторской диссертации». Там двенадцать страниц было — доклад «по
совокупности». Но это был прием в клан, потому что там
собрались академики Лебедев, Расплетин, Кисунько, группа
генеральных конструкторов. «Ну, что у тебя? Ну, расскажи мне в
нескольких словах». Он становится доктором наук вот таким
образом, без всяких ВАКов. Так же как Юлий Борисович Хари-
тон — его рекомендации, его и Зельдовича было достаточно для
утверждения докторских диссертаций их сотрудников. Просто
нельзя было оглашать нигде. Это были лихие люди, да... Я
помню, в конце концов, решил уйти (ну, случилось так, что дважды
я затевал большие эксперименты, а тут переезд — у нас забрали
здание и тут же разрушили мою большую экспериментальную
установку). И я решил: ладно, уйду (меня еще и Мунипов
уговаривал уйти). Ушел во ВНИИТЭ. Так вот и там был незаурядный
472


человек директором. Помню, первое мое знакомство с ним: Му-
нипов привел, а я тогда уже погрузился в «восприятие». Институт
технической эстетики — еще раз вам напоминаю. Директор,
дизайнер, и я ему говорю: «Юрий Борисович, но Вы ведь знаете — я
неожиданный человек», — «В каком смысле?» — «А я специалист
по зрению и мне для исследований может понадобиться жабий
глаз», — «А меня это не смущает». Вот так я и ушел из «почтового
ящика». Но когда я прощался с Владимиром Сергеевичем Семе-
нихиным, я сказал: «Я вот перехожу туда-то». А он: «Володя, ты,
пожалуй, делаешь правильно, потому что твоя служба
инженерно-психологическая в моем институте первой никогда не станет».
Дорогого стоит, да? «А скажи, пожалуйста, а что тебе надо дать с
собой, чтобы ты там сразу встал на ноги?» Я говорю: «Владимир
Сергеевич, за счет института я уже создал лабораторию в подвале
Психологического института на Моховой, и мне надо списать эту
технику, чтобы она не была собственностью вашей». И она
стала моей частной собственностью. Он вызвал зам. директора Юру
Митюшина и говорит: «Слушай, Володя вот уходит. Спиши ему
эту аппаратуру». — «Владимир Сергеевич, он же три месяца тому
назад купил ценные приборы!» — «Ну ладно, не жмись, спиши!»
Он оставил мне пропуск в «ящик», полставки на какое-то время и
заключил с Институтом технической эстетики хоздоговор, чтобы
я не был там нищий.
Пружиним: Вот так и делалась наука.
Зинченко: Да.
Пружиним: Теперь это все будет решать бухгалтер. А как он
решит — можно догадаться. Списать? Да ни в жисть!
Зинченко: Теперь я забегаю вперед, чтобы не забыть. Когда
меня выгнали из университета, я подергался-подергался (даже
в ЦК с ребятами говорил), а Борис Пышков мне сказал (он там
прозондировал): «Володь, оставь эту нашу контору, пиши книги.
Сейчас ничего не сделаешь». Я тогда чего-то такого почасового
набрал в Ленинском пединституте. Я не могу без лекций. Я
прихожу на лекцию в плохом состоянии, ухожу в хорошем, прихожу
на службу в хорошем, ухожу — в плохом. И я пошел к
Владимиру Сергеевичу и говорю: «Я там слышал, что эргономику хотят в
МИРЭА делать» — «Да что за проблемы?» Поднимает трубку,
звонит Евтихиеву, ректору МИРЭА: «Вот передо мной Володя сидит,
Зинченко, сделай ему кафедру эргономики». Я говорю:
«Владимир Сергеевич, ЦК будет против». Рассказываю ему... Он:
«Наплевать на это! Потому что у нас другое ЦК. Твое ЦК — отдел
науки, а мое ЦК — отдел оборонной техники. Они не полезут». И
не полезли. Потому что, когда меня выгнали из университета, они
473


подумали: «А зачем нам лишние неприятности?» И они меня
вынудили уйти из Института тоже. И я безболезненно перешел
заведующим кафедрой в МИРЭА. Ну, чтобы уже закончить с этим
сюжетом — ЦК, это вообще и психологически очень интересная
вещь. Меня они не сумели выгнать из партии, потому что я был в
другой партии, я был в парторганизации в Институте технической
эстетики. А когда Давыдова выгнали из партии и сняли с
директоров института, ну, Давыдов переживал очень. Мы как раз с ним
поехали в Тбилиси оппонировать, ну, эти же линии шли отдельно,
и нас встречает Мераб Мамардашвили. Обнимает Васю: «Вася, ты
уже организовал новую партию? Ну, насколько я понимаю, ты же
не можешь жить вне партии». Ну, и Васю надо спасать. (Этого же
я вам тоже не рассказывал?) Значит, подергались-подергались в
ЦК, вот, не очень это помогло. И я пошел к Юлию Борисовичу
Харитону. Мы отдыхали там семействами, и он к нам приезжал
с женой. Это уже было такое семейное знакомство. Рассказываю
ему о Давыдове. Он мне говорит: «Владимир Петрович, а Вы
принесите мне какую-нибудь английскую книгу. Не советскую, а
английскую книгу по психологии. Я должен посмотреть — это
наука или не наука? И придите ко мне». Это характеризует старое
поколение. Я ему приношу вот такой вот талмуд исследований по
психологии памяти. Он посмотрел: «Наука. Я поговорю». А я
просил его поговорить с Александровым. «Я поговорю с Анатолием
Петровичем». Через некоторое время он мне звонит и говорит: «Я
поговорил с Анатолием Петровичем. Он бы всей душой, но ведь
Василий Васильевич член не его Академии. Но он считает...» Я
снова иду к Борису Пышкову. А там злым гением в ЦК был
Всеволод Петрович Кузьмин, абсолютно приличный человек,
когда речь шла о философии. Пышков мне говорит: «Подожди, мне
нужен момент». И дальше фантастический рассказ. Дождался
приема он какого-то в ЦК и видит: стоит Кузьмин и Георгий
Лукич Смирнов. Начальник отдела агитации и пропаганды он
тогда был. Я, рассказывает Пышков, к ним подхожу и говорю: «Сева
(у него тоже с ним были простые отношения), слушай, что там с
моим приятелем, однокашником, Васей Давыдовым происходит?
Он ведь из рабочих, русак, коммунист, настоящий марксист,
академик». Лукич говорит: «Всеволод Петрович, как?! Из рабочих,
русак, марксист и академик! И из партии?!» То есть он это
воспринял так, как будто бы ему сказали, что это еврей, охотник,
вегетарианец. Такое совершенно необыкновенное сочетание и
вдруг! «Разберись, Сева». Машина закрутилась обратно. Васе
отдали партийный билет. Вот это и есть переигрывание.
Переигрывание и на каком-то личностном плане, и на идеологическом
474


плане. Первый раз мне показалось, что я переигрываю, когда я в
шестьдесят седьмом году в вашем журнале «Вопросы философии»
с Колей Вергилесом опубликовал статью о порождении
зрительного образа. И там я написал, что никакая не теория отражения,
а глаз — Демиург — он создает мир.
Пружиним: Я эту статью помню. Идеологию можно было
обставить, да. И обставляли довольно успешно. То есть вообще
говоря, все шестидесятые годы это обставленная, обыгранная,
переигранная идеология. Такая непрерывная игра.
Щедрина: Эзопов язык...
Пружинин: Да. Партия ставит задачу: сделать нового человека.
Немедленно формируется целый ряд научных направлений.
Психология начинает развиваться. Как без этого? Философия,
личностный момент, так сказать, проблема личности вдруг выпирает
откуда-то. Приходится экзистенциалистов цитировать.
Зинченко: ...Как Эвальд Ильенков: «Вы просите песен, их есть у
меня. Я делаю человека из слепо-глухих»...
Пружинин.Вот, кстати, тоже.
Зинченко: Хороший пример.
Пружинин: Да.
Щедрина: Но дело в том, что рынок рождает множество
профанации. Продают воздух.
Пружинин: Ты знаешь, наверное, мы сумеем обыграть и рынок.
Наверное, да.
Щедрина: Типа «торсионных полей». Я имею в виду, что
рождается очень много фантомов, которые практически
обосновываются, но которые ничего собой не представляют, потому что
мы же не можем их проверить. Они же в тайне держатся. Вот ты
купи — тогда ты и скажешь. Понимаете? И очень много таких
покупательных технологий...
Пружинин: Средство для похудения, средство для лечения, да,
и т. д. Нет, научимся мы это делать. Мы, не мы, но научимся.
Однако сейчас базар просто торжествует. Наверное, потому что
поколение, которое играло с идеологией, оно как раз оказалось вне
рынка. И тут поднялось самое дно.
Зинченко: Наше поколение проиграло рынку.
Пружинин: Оно проиграло рынку. Да, это надо признать. Оно
проиграло рынку. Но рынок все равно обыграют. И между
прочим, преемственность поколений в настоящей науке
сохранится. Вернутся и возвращаются к шестидесятым, чтобы научиться
переигрывать фантомы (идеологические или рыночные).
Современные чиновники уж больно откровенны... Ну вот. Продолжаем.
Вспоминайте, рассказывайте. Потом скомбинируется это все.
475


Зинченко: Значит, это какой-то переход от эмпирии,
медленный и постепенный. Латентное, скрытое обучение. Вот.
Латентное обучение, мною не осознаваемое. Мало-помалу из эмпирика
я вкручивался в теоретические проблемы, и они мне становились
интересны. И вдруг, это начало семидесятых годов, — курс
методологии психологии в Московском университете. Начал
Леонтьев. Долго он не выдержал. Пригласил Эвальда Ильенкова. Тот
тоже был не очень преподаватель. И по моей рекомендации
пригласили Мераба. Аудитория самая большая была забита. И опять
вмешалась эта же самая компания Института психологии
Академии Наук — Ломов... Им обидно стало, они ведь даже заставили с
помощью Кузьмина переделать название Института психологии,
старого Челпановского, в Институт общей и педагогической
психологии, чтобы был только один Институт психологии РАН. И
Леонтьеву звонят из ректората: увольняйте Мамардашвили. Надо
ему отдать должное: он сказал, что нет, увольняйте сами.
Проректор уволил. Леонтьев призывает меня: «Владимир Петрович,
возьмитесь за этот курс». Наверное, не случайно, уже, видимо,
что-то такое и он почувствовал. Я говорю, что я должен
посоветоваться с Мерабом. Иду к Мерабу, Мераб пожимает плечами и
говорит: «Ну конечно, берись. Только я тебя умоляю: не
погружайся в Канта, не погружайся в Декарта. Лучше меня спроси, я тебе
объясню». И я предупреждал студентов: «Мераб Константинович
вам читал макси-методологию. Я буду читать мини-методологию,
особенно не погружаясь в философию». Вот такой мой был более
или менее путь, понимаете...
Теперь... если говорить о стиле мышления, то черт его знает...
Это, по-моему, бесконечный сюжет.
Пружиним: Да, наверное. Но понятие стиля позволяет через
метафору эпоху определить.
Зинченко: Ну, есть автопоэзис... Автопоэзис это, по сути,
метафорическое мышление. И у меня явно не теоретическое, а
метафорическое мышление. И, в общем, в этом смысле я не одинок,
потому что у Выготского есть фраза, что все слова в психологии
суть метафоры, взятые из пространства мира. Ну, начать с
Психеи, с Фантазии, с Эдипа, с Эрота и т. д. Это нас оправдывает и
нам кажется, что мы оперируем все-таки живыми метафорами.
Пружинин: Я могу сказать, что физика...
Зинченко: Она вообще символическая...
Пружинин: ...там метафор огромное количество. Я даже беру
классику просто: сила, импульс.
Зинченко: Даже в классической, да. И, в общем, на мой взгляд,
одна живая метафора стоит дюжину мертвых понятий.
476


Пружиним: Ну, да, вот найти ее, емкую и внятную...
Зинченко: И поэтическая формула, она стоит математических
формул наших... И это метафорический стиль мышления. Если
проанализировать историю психологии, то увидим, что многие
метафоры приобретают понятийную форму, и мы забываем уже о
том, что это были метафоры. Они где-то брезжат только во
внутренней форме. Так же, как и логика Потебни: «где-то в словах
брезжит первоначальное значение». Значит, это одна вещь. Но я
не могу, у меня скверный характер, я не могу удержаться от того,
чтобы не ответить нейрофизиологам. Кстати, и журналу
«Вопросы философии», там разумные статьи, по-моему (обзорные,
правда), только покойная Юдина публиковала.
Дело заключается в том, что нейропсихологи,
нейрофизиологи (я их различаю: нейропсихологиf— приличные люди) —
нейрофизиологи упрекают психологию в метафоричности. Все дело
заключается в том, что сами нейрофизиологи метафоричны в
квадрате, если не в кубе. Но только со знаком минус, потому что
они берут наши живые метафоры, взятые из пространства мира,
помещают их в пространство мозга, обесцвечивают их, и они
становятся подобны по цвету серому мозговому веществу. Ну, точно
так же, как эти квантовые упражнения, потому что вся квантовая
механика символична.
Пружиним: Хотите забавную историю? Буквально вчера
произошла. Значит, у меня ребята из Вышки, философы, проходят
практику в журнале. Мы им раздали статьи из архива, то, что уже
не пошло. И вчера получаю письмо. Студентка пишет: «Вы
знаете, я занимаюсь работой с больными людьми. Психиатрической
такой работой. Там грань философии, психиатрии, я этим
занимаюсь. Мне дали текст о мозговых структурах и о влиянии мозга.
Так вот, это написано явно больным человеком».
Зинченко: Абсолютно верно.
Пружинин: Молодец девочка. Диагностировала.
Зинченко: Нейрофизиологи в зеркальных нейронах видят
отражение своего собственного сознания, а не сознания нормального
человека. По заданию Челпанова Зеньковский написал
антиредукционистскую работу. Он написал такую же
антиредукционистскую работу, как и Шпет. Шпетовская, слава Богу, есть, а работа
Зеньковского я не знаю где.
Так что, это вот одно — метафоричность и концептуальность.
Это вот, ну, я не случайно писал «Поэтическую антропологию»,
не случайно «женил» Мандельштама и Мераба, хотя Мераб тоже
метафоричен уже. Так что в этом смысле, может быть, это и
сблизило нас в свое время. Ну, так же, кстати, как метафоричен Пя-
477


тигорский. Ну, в этом смысле и Володя Лефевр тоже такой же...
Хотя он затеняет свой метафоризм математическими формулами.
Дело заключается в том, что Борис Леонидович Пастернак
когда-то написал: «Метафоризм — это скоропись духа,
стенография большой личности». Ну, наше-то дело расшифровывать эти
метафоры.
Щедрина: А для этого необходимо понимание. Необходимо
услышать этого Другого. И начинается: диссертация, в которой
проводится эксперимент по «вживанию» в Шопена: вжилось 25
человек, не вжилось — пять... Ведь язык должен быть другой, если
пишешь диссертацию на такую тему... Но жесткие рамки
диссертационного исследования не позволяют иного языка...
Зинченко: Теперь, значит, для меня вообще это проблема — вот
как с метафоричностью и концептуальностью соотносится
интуитивизм и дискурсия. Потому что это вот сюжет моей статьи по
поводу Лекторского, в томе Лекторского — «Непосредственность
и опосредованность». И там я пытаюсь оправдать
непосредственность. Дело заключается в том, что развитие психологии шло... то,
что признали неклассичностью психологии Выготского. Это
главное слово — опосредованность и преодоление постулата
непосредственности. Я прошу прощения, лучше всего я
опосредованность определил бы как жидовство. То есть двух слов в простоте
душевной не услышишь. Через какие-то задние мысли и за свою
жизнь... А средства — что это? Это знаки, слова, символы,
смыслы, лики и т. д. Мы нагромоздили такое количество надолбов и
рвов опосредованных, что вообще, если бы это хотя бы иногда,
так сказать, не приводило к непосредственности, к чистоте
взгляда, к отстройке от этой опосредованности, то тогда был бы «гроб
и свечи», потому что интуиция возможна лишь по отношению к
непосредственной реальности, непосредственно
воспринимаемой реальности. Но это — это не моя мысль — Татьяна в одном
из своих сочинений цитировала русского философа, на которого
ссылался Шпет, а тот анализировал Гегеля. И у Гегеля,
оказывается, уже все написано: интуиция и дискурсия — это вроде
синергии.
Щедрина: Шпет критиковал Ив. Ильина за то, что тот не
увидел синтеза в Гегеле, «интуитивизма плюс дискурсии».
Зинченко: Да-да. К этому мало-помалу приходит психология
сейчас, потому что все же ведь дело заключается в том, что нам
нужно объяснить мгновение. Это вот камень преткновения всей
психологии. Нам нужно объяснить симультантность, одноакт-
ность. Мы же не помним, откуда мы узнали то или иное слово, то
или иное положение. Откуда мы знаем, что не надо совать руки в
478


огонь и т. д. От кого мы это узнали, мы не помним. Это такой
хороший, по-моему, хайдеггеровский прозрачный такой ход мысли:
путь к языку. Он говорит, что вообще путь к языку невозможен,
потому что мы уже в языке. Но путь к языку нужен и, может быть,
это самый трудный путь. Но я вспоминаю еще одного персонажа:
Я есть Истина, и Путь, и Жизнь. Так если ты уже есть истина, то
на кой тебе, извините, путь? Если ты уже в Истине находишься...
И вот это замечательное постулирование и Августином, и Шпе-
том, и Хайдеггером, и Бахтиным, и Бибихиным наличия
бытийного понимания, интеллигибельной интуиции над первоначалом.
Потому что логика-то такая вообще: Господь Бог, в конце концов,
должен иметь совесть, Он не мог обидеть человека, лишив его
инстинктов и рефлексов... Дай что-нибудь взамен! И Он дал эту
интуицию, дал это понимание. А мы это понимание, извините,
засоряем кучей опосредовании, затемняем, создаем себе
проблемы и т. д. Единственный выход из этого — это опять обратиться к
интуиции. Но только на каком-то уже... и Шпет молодец, потому
что он от интеллигибельной интуиции отличает чувственную,
потом интеллектуальную и т. д. То есть он уже начинает набрасывать
все эти вещи. Это один путь... если говорить о стиле. Но кому-то
повезло, понимаете, он интуитивист. И одного такого
интуитивиста в коллективе иметь неплохо. Но и дискурсанта тоже неплохо.
То есть вот это вот чередование. Но в одном человеке далеко не
всегда сливается и то и другое.
Щедрина: Целостности не хватает. Очень редко, когда это в
гармонии находится в человеке: интуитивизм и дискурсия.
Зинченко: И отсюда уже тогда тоже стиль — это Жак Адамар,
который классифицировал великих физиков XX столетия: кто
из них аналитик, кто синтетик, кто мыслит образами, как
Эйнштейн, а кто знаками, символами, словами и т. д. То есть, этот вот
стиль, он завязывается. Какие-то оси: эмпирическая —
теоретическая, интуитивная — дискурсивная, визуальная — вербальная,
непосредственная — опосредованная и т. д. Это все какой-то
удивительный единый узел.
Пружинин: Понятно. Это близко мне. Очень близко.
Щедрина: Да, это нам очень близко, поэтому мы вместе с Вами
столько книг и написали уже.
Пружинин: Ну что, я выключаю? Мучить перестаем?..
Зинченко: Сейчас, еще один сюжет, фрустрирующий меня.
Кстати, тоже имеющий отношение, правда, я его уже прописал
немножко в этой статье «На пути к действию». Это имеет
отношение, ну, взгляд с какого-то птичьего полета на историю
психологии. Значит, она все-таки, это не Ленин, правда, Ленину вообще
479


зря приписали теорию отражения. Никакой теории отражения
у него никогда отродясь не было. Он был большой сволочью, но
не был идиотом, и говорил, что сознание творит мир. Лучше бы
его сознание только отражало. Но вся психология действительно,
она пошла за гносеологией. То есть она имела вот этот вот
пассивно-отражательный вектор своего развития. Где-то впутался
бихевиоризм, который похерил психологию, между прочим. И
сконцентрировался на реактологии, рефлексологии. Они имели свои
основания до своего возникновения, между прочим, потому что
им надоело это душевное водолейство. Также и теория
деятельности, между прочим, ну, как реакция на это. Но особый зуб (зубы)
у меня на когнитивную психологию. Потому что когнитивная
психология, она унаследовала от классической психологии
гносеологический вектор. Хотя вообще все основания у нее уже были
для того, чтобы обратиться к онтологии. Онтологии движения,
действия, поступка, деятельности. Это то, за что психологию,
между прочим, критиковал Бахтин. Кстати, вслед за
Достоевским. Достоевский и отвергал эту идею, что он психолог. Вот этот
вот такой деятельностно-онтологический вектор, он чужд был
когнитивной психологии. Тем более странно, что в Америке
параллельно с когнитивной психологией развивалась линия
исследований motor contrai and performance, т. е. исполнения действий.
И это были две такие расходящиеся линии. Только последнее
время когнитивная психология как-то начала связываться с
бихевиоризмом. Ну, уже все-таки неплохо, какой-то шаг к
онтологии. Хотя раствор бихевиоризма настолько крепкий, что она там
может раствориться. Дурные примеры заразительны, потому что,
в общем-то, по сути дела когнитивная лингвистика, когнитивная
нейронаука, когнитивная психология, когнитивная экономика
и т. д. — эта зараза распространилась. Вся наука стала
когнитивной. То есть это бездейственная наука получается. Ну, я жду, что
появится еще когнитивная теология и когнитивная политика,
чтобы они не лезли в наши дела, наконец.
Щедрина: Вряд ли.
Зинченко: Вряд ли, да.
Щедрина: Им недостаточно быть только когнитивными.
Зинченко: Была такая песенка: все стало вокруг
когнитивно-унылым. И гётевская гениальная строчка: «Познай себя. Что
толку в том? Познаешь, а куда бежать потом?» Все взбесились
с «я-концепциями». Не знаю, заметили ли вы или нет в тексте
моей статьи я-концепцию Черчилля. Все люди червяки. Но я
самый привлекательный червяк. То есть, в общем, я все жду, когда
все-таки... мне вот здесь этот методологический шабаш. Не при-
480


слушались к Фейерабенду, который сказал: «Сделайте, ребята,
методологическую передышку». Нет, объявили либерализм,
плюрализм, наплюрализм методологии и т. д. И пусть они сами
разбираются. А для психологии, мне кажется, что, в общем, достаточно
облагороженной гносеологии онтологией. Ну, может быть,
феноменологии с экзистенциализмом для гуманистической
психологии...
Пружиним: Это было бы хорошо или это реальная
перспектива?
Зинченко: Я думаю, что это дальняя перспектива.
Щедрина: Скажите, Владимир Петрович, а у Вас последняя
аспирантка по какой теме защищалась? К каким темам
двигались?
Зинченко: Сейчас у меня прелестная работа Дарьи Белостоц-
кой. Это восприятие художественного произведения,
литературного, малыми детьми, не умеющими читать, и людьми, которым
за 75. Одна из них Марина Густавовна. И общность смыслов у
них. Сейчас она уже договорилась где-то в Германии, даже
поехала в Австрию поучила немецкий, чтобы там поработать.
Щедрина: Скажите, Владимир Петрович, а вот когда Вы
отбираете участников эксперимента именно семидесятипятилетних и
шестилетних, ну, с шестилетними понятно. А вот
семидесятипятилетними — Вы делаете какую-то градацию образовательную?
Ну, т. е. тот, кто в 75 лет академик, например, его смысловой
фундамент...
Зинченко: Нет, они просто интеллигентные люди. Даша живет...
я у нее как-то так и не могу спросить, почему не с родителями и
есть ли у нее родители. Она живет с дедушкой и бабушкой. Он
математик, она — физик. И это круг. Она ходит по кругу таких
семейных знакомых. Это определенный круг.
Щедрина: Она акцентирует внимание на том, что это
определенный социальный круг участников эксперимента?
Зинченко: Ну, там она специально об этом не пишет, но это
скорее всего подразумевается. Ну, она не в колхозе берет
стариков. Ну, для того чтобы понять рассказ Паустовского, где Моцарт
герой, так что это все-таки надо знать, кто такой Моцарт.
Пружинин: Можно то же самое в колхозе, только родители и
дети должны быть из той же среды.
Щедрина: Нет, конечно, бывают исключения, бывает тонкость
переживания и из другой социальной среды...
Пружинин: Выключаю.


Избранные научные труды В Л. Зинченко
/. Монографии и Учебные пособия
Зинченко В.П. (соавтор Смолян Г.Л.) Человек и техника. М.: Знание, 1965.
Зинченко В.П. (соавторы: Запорожец A.B., Венгер Л.А., Рузская А.Г.) Восприятие
и действие М.: Просвещение, 1967.
Зинченко В.П. (соавтор Вергилес Н.Ю.) Формирование зрительного образа. М.:
МГУ, 1969.
Зинченко В.П. (соавторы: Величковский Б.М., Лурия А.Р.) Психология
восприятия. М.: МГУ, 1973.
Зинченко В.П. (соавторы: Мунипов В.М., Смолян ГЛ.) Эргономические основы
организации труда. М.: Экономика, 1974.
Зинченко В.П. (соавтор Мунипов В.М.) Методологические проблемы
эргономики. М.: Знание, 1974.
Зинченко В.П. (соавторы: Гордеева Н.Д., Девишвили В.М.) Микроструктурный
анализ исполнительской деятельности. М.: ВНИИТЭ, 1975.
Зинченко В.П. (соавторы: Леонова А.Б., Стрелков Ю.К.) Психометрика
утомления. М.: МГУ, 1979.
Зинченко В.П. (соавтор Мунипов В.М.) Основы эргономики. М.: МГУ, 1979.
Зинченко В.П. (соавторы: Величковский Б.М., Вучетич ГГ.) Функциональная
структура зрительной памяти. М.: МГУ, 1980.
Зинченко В.П. (соавтор Гордеева Н.Д.) Функциональная структура действия. М.:
МГУ, 1982.
Зинченко В.П. (соавтор Смирнов С.Д.) Методологические вопросы психологии.
М..МГУ, 1983.
Зинченко В.П. Возможна ли поэтическая антропология? М.: РОУ, 1994.
Зинченко В.П. (соавтор Моргунов Е.Б.) Человек развивающийся. Очерки
российской психологии. М.: Тривола, 1994, 1995.
Зинченко В.П. Аффект и интеллект в образовании. М.: Тривола, 1995.
Зинченко В.П. Образ и деятельность. М.: Институт практической психологии,
Воронеж: НПО «МОДЭК», 1997.
Зинченко В.П. Посох Мандельштама и трубка Мамардашвили. К началам
органической психологии. М.: Новая школа, 1997.
Зинченко В.П. Живое знание. Материалы к курсу лекций. Самара: СП ГУ, 1997,
1998.
Зинченко В.П. Психология доверия. Самара: СПГУ, 1998.
Зинченко В.П. Мысль и слово Густава Шпета. (возвращение из изгнания). М.:
РОУ, 2000.
Зинченко В.П. Мышление и язык: Учеб. пос. Дубна: Университет «Дубна», 2001.
Зинченко В.П. (соавтор Мунипов В.М.) Эргономика: человекоориентированное
проектирование техники, программных средств и среды: Учебник. М.: Логос, 2001.
Зинченко В.П. (соавтор Зинченко Т.П.) Психология памяти: Учеб. пос. Дубна:
Университет «Дубна», 2002.
Зинченко В.П. Психологические основы педагогики: Учеб. пос. М.: Гардарики, 2002.
Зинченко В.П. (соавтор Мещеряков Б.Г.) Большой психологический словарь.
СПб.: Прайм ЕВРОЗНАК, 2003, 2008. (соредактор и автор десятков статей).
482


Зинченко В.П. (соавтор Мещеряков Б.Г.) Современный психологический
словарь. СПб.: Прайм ЕВРОЗНАК, 2006. (соредактор и автор десятков статей)
Зинченко В.П. (соавтор Белянин A.B.) Доверие в экономике и общественной
жизни. М.: Либеральная миссия, 2010.
Зинченко В.П. (соавторы: Пружинин Б.И., Щедрина Т.Г.) Истоки
культурно-исторической психологии: философско-гуманитарный контекст. М.: РОССПЭН, 2010.
Зинченко В.П. Сознание и творческий акт. М.: Языки славянских культур, 2010.
Стиль мышления: Проблема исторического единства научного знания. К 80-летию
Владимира Петровича Зинченко / Под ред. Т.Г. Щедриной. М.: РОССПЭН, 2011.
Зинченко В.П. (соавторы: Ф.Е. Василюк, Б.Г. Мещеряков, В.А. Петровский,
Б.И. Пружинин, Т.Г. Щедрина). Методология психологии: проблемы и
перспективы / Общ. ред. В.П. Зинченко, науч. ред. Т.Г. Щедрина. М.; СПб.: Центр
гуманитарных инициатив, 2012.
Зинченко В.П. (Соавторы: Н.С. Автономова, Л.А. Микешина, Б.И. Пружинин,
Т.Г. Щедрина и др.). Эпистемологический стиль в русской интеллектуальной
культуре XIX-XX вв.: От личности к традиции / Под ред. Б.И. Пружинина,
Т.Г. Щедриной. М.: Политическая энциклопедия, 2013.
II. Сборники научных работ
Зинченко В.П. К вопросу о формировании ориентирующего образа //
Ориентировочный рефлекс и ориентировочно-исследовательская деятельность. М.:
АПН РСФСР, 1957.
Зинченко В.П. (соавтор: Запорожец A.B.) Развитие перцептивных действий и
формирование сенсорного образа у ребенка // Психологические исследования
в СССР.М.: Прогресс, 1962 (на англ. и франц. языках).
Зинченко В.П. (соавторы: Запорожец A.B., Эльконин Д.Б.) Развитие мышления
// Психология детей дошкольного возраста. М.: Просвещение, 1964.
Зинченко В.П. (соавторы: Ендовицкая ТВ., Рузская А.Г.) Развитие ощущения и
восприятия// Психология детей дошкольного возраста. М.: Просвещение, 1964.
Зинченко В.П. (соавторы: Леонтьев А.Н., Панов Д.Ю.) Проблемы инженерной
психологии // Инженерная психология. М.: МГУ, 1964.
Зинченко В.П. Теоретические проблемы психологии восприятия // Инженерная
психология. М.: МГУ, 1964.
Зинченко В.П. (соавторы: Майзель Н.И., Назаров А.И., Цветков A.A.) Анализ
деятельности оператора // Инженерная психология. М.: МГУ, 1964.
Зинченко В.П. (соавтор Панов Д.Ю.) Игровые системы управления и
информационные модели // Система, человек и автомат. М.: Наука, 1965.
Зинченко В.П. (соавтор Зинченко П.И.) Исследование памяти в связи с задачами
инженерной психологии // Проблемы инженерной психологии. Вып.З. Л., 1965.
Зинченко В.П. (соавтор Рузская А.Г.) Взаимоотношение осязания и зрения у
детей дошкольного возраста // Развитие восприятия детей раннего и
дошкольного возраста. М.: Просвещение, 1966.
Зинченко В.П. (соавтор Березкин Б.С.) Исследование информационного поиска
// Проблемы инженерной психологии. М.: Наука, 1967.
Зинченко В.П. (соавтор Запорожец A.B.) Развитие перцептивных действий и
формирование сенсорного образа у ребенка // Психологические исследования
в СССР.М.: Просвещение, 1968.
Зинченко В.П. (соавторы: Вучетич ГГ., Шлягина Е.И.) Сравнительный анализ
преобразования информации, осуществляющихся в кратковременной памяти
и условиях симультанного и сукцессивного предъявлений текстового
материала // Психологические механизмы памяти и ее закономерности в процессе
обучения. Харьков: ХГУ, 1970.
Зинченко В.П. Память и мышление в работах П.И. Зинченко // Психологические
механизмы памяти и ее закономерности в процессе обучения. Харьков: ХГУ, 1970.
Зинченко В.П. (соавтор Зинченко Т.П.) Восприятие // Общая психология. М.:
Просвещение, 1970, 1977, 1982, 1994, 1996.
483


Зинненко В.П. (соавтор Панин К.И.) Построение информационных моделей в
системах управления // Эргономика. Вып.1. М.: ВНИИТЭ, 1970.
Зинненко В.П. (соавторы: Клевцов В.П., Смолян Г.Л.)
Образно-концептуальная модель как внутреннее средство деятельности оператора // Эргономика.
Вып.З. М.: ВНИИТЭ, 1971.
Зинненко В.П. О микроструктурном методе исследования познавательной
деятельности // Эргономика. Вып.З. М.: ВНИИТЭ, 1972.
Зинненко В.П. (соавторы: Гордон В.П., Вучетич Г.Г.) Порождение образа //
Научно-технический прогресс и искусство. М.: Искусство, 1973.
Зинненко В.П. Проблемы визуальной культуры в свете психологии восприятия и
мышления // Эргономика. Вып.6. М.: ВНИИТЭ, 1973.
Зинненко В.П. (соавтор Гордон В.М.) Методологические проблемы
психологического анализа деятельности // Системные исследования. Ежегодник 1975. М., 1975.
Зинненко В.П. (соавторы: Вдовина Л.И., Гордон В.М.) Исследование
функциональной структуры процесса решения комбинаторных задач // Моторные
компоненты зрения. М.: Наука, 1975.
Зинненко В.П. Микроструктурный анализ процессов восприятия //
Психологические исследования. Вып.6. М.: МГУ, 1976.
Зинненко В.П. (соавтор Мунипов В.М.) Эргономика и проблемы комплексного
подхода к изучению трудовой деятельности // Эргономика. Вып. 10. М.:
ВНИИТЭ, 1976.
Зинненко В.П. (соавторы: Гордеева Н.Д. и др.) Функциональная структура и
критерии оценки инструментальных пространственных действий // Проблемы
космической биологии. Т.34. М.: Наука, 1977.
Зинненко В.П. Установка и деятельность. Нужна ли парадигма? //
Бессознательное. Т.1. Тбилиси: Мецниереба, 1978.
Зинненко В.П. (соавтор Гордон В.М.) Структурно-функциональный анализ
психической деятельности // Системные исследования. Ежегодник 1978. М., 1978.
Зинненко В.П. (соавтор Леонова А.Б.) Методы оценки функциональных
состояний человека // Физиология человека и животных. Т.21. М.: ВИНИТИ, 1978.
Зинненко В.П. (соавтор Запорожец A.B.) Восприятие, движение, действие //
Основы психологии. Ощущение и восприятие. М.: Педагогика, 1982.
Зинненко В.П. (соавторы: Горохов В.Г., Мунипов В.М.) Методология эргономики
// Системные исследования. М.: Наука, 1982.
Зинненко В.П. (соавтор Давыдов В.В.) Принцип развития в психологии //
Диалектика в науках о природе и человеке. М.: Наука, 1983.
Зинненко В.П. От генезиса ощущений к образу мира // А.Н. Леонтьев и
современная психология. М.: Педагогика, 1983.
Зинненко В.П. (соавтор Гордеева Н.Д.) Микроструктурный анализ
исполнительной деятельности оператора // Анализ и оптимизация операторской
деятельности. М.: ВНИИТЭ, 1986.
Зинненко В.П. (соавтор Запорожец A.B.) Восприятие, движение, действие //
Запорожец A.B. Избранные психологические труды. Т.1. М.: Педагогика, 1986.
Зинненко В.П. Универсальный решатель проблем // Раздумья о будущем.
Диалоги в преддверии третьего тысячелетия. М.: Политиздат, 1987.
Зинненко В.П. Культура и техника // Красная книга культуры. М.: Искусство,
1989.
Зинненко В.П. (соавтор Жуков Ю.М.) Социоисторические исследования труда и
общения (К истории становления предметных действий) // Человек в системе
наук. М.: Наука, 1989.
Зинненко В.П. Образование, мышление, культура // Новое педагогическое
мышление. М.: Педагогика, 1989.
Зинненко В.П. (соавтор Давыдов В.В.) Теоретические основы научной школы
Выготского - Леонтьева - Лурии // Психология. Республиканский сборник.
Минск, 1990.
Зинненко В.П. (соавтор Гордеева Н.Д.) Модель предметного действия //
Системные исследования: Ежегодник. М.: Наука, 1991.
484


Зинченко В.П. (соавторы: Гордеева Н.Д., Евсевичева И.В.) К проблеме
реактивности и чувствительности предметного действия // Интеллектуальные
процессы и их моделирование. М., 1991.
Зинченко В.П. (соавтор Назаров А.И.) Размышления об искусственном интеллекте
// О человеческом в человеке / Под общ. ред. И.Т. Фролова. М.: Политиздат, 1991.
Зинченко В. П. Мамардашвили открывает Декарта психологам // Картезианские
размышления М.К. Мамардашвили. М.: Прогресс, 1996.
Зинченко В.П. (соавтор Эльконин Б.Д.) Психология развития // Гуманитарная
наука в России. М., 1996.
Зинченко В.П. Г.Г.Шпет: возвращение из изгнания // Густав Густавович Шпет.
Архивные материалы. Воспоминания. Статьи. М.: Смысл, 2000.
Зинченко В.П. (соавтор Гордеева Н.Д.) Рефлексивное управление как условие
осуществления движений и построения целесообразного действия //
Рефлексивное управление. М.: ИП РАН, 2000.
Зинченко В.П. Размышление о душе и духовном развитии // Психология
искусства. Т. 2. Самара, 2003.
Зинченко В.П. Переходящие и вечные проблемы психологии // Труды
Ярославского методологического семинара. Методология психологии. Т.1. Ярославль:
МАПН, 2003.
Зинченко В.П. О трудах и днях Г.П. Щедровицкого // Познающее мышление и
социальное действие (наследие Г.П. Щедровицкого в контексте отечественной
и мировой философской мысли). М.: Ф.А. С.-Медиа, 2004.
Зинченко В.П. Проблема произвольности и закономерности развития детей
раннего и дошкольного возраста. О творческом пути A.B. Запорожца //
Московская психологическая школа: История и современность. Т. II. М.: ПИ РАО,
МГППУ, 2004.
Зинченко В.П. Духовный организм и его функциональные органы (опыт инте-
гративной работы в психологии) // Труды Ярославского методологического
семинара. Т.2. Предмет психологии. Ярославль: МАПН, 2004.
Зинченко В.П. Проблема творческого акта // Бонифатий Михайлович Кедров.
Очерки. Воспоминания. Материалы. М.: Наука, 2005.
Зинченко В.П. Психология на качелях между душой и телом // Психология
телесности: между душой и телом. М.: ACT, 2005.
Зинченко В.П. Гетерогенез мысли: подходы Л.С. Выготского и ГГ. Шпета
(продолжение разговора) // Густав Шпет и современная философия гуманитарного
знания / Под ред. Т.Г. Щедриной. М.: Языки славянских культур, 2006.
Зинченко В.П. Л.С.Выготский в контексте культуры XX века //
Антропологические матрицы XX века. Л.С. Выготский - П.А. Флоренский: несостоявшийся
диалог. - Приглашение к диалогу. М.: Прогресс-Традиция, 2007.
Зинченко В.П. Загадка творческого понимания. К столетию Д.Б. Эльконина //
Антропологические матрицы XX века. Л.С. Выготский - П.А. Флоренский:
несостоявшийся диалог. - Приглашение к диалогу. М.: Прогресс-Традиция, 2007.
Зинченко В.П. Александр Владимирович Запорожец. Становление психолога
(1905-1981) // Выдающиеся психологи Москвы. Изд.2. М.: Психол. ин-т РАО,
МГППУ. 2007.
Зинченко В.П. (соавтор Мамардашвили М.К.) Проблема объективного метода в
психологии // Философия. Наука. Культура. «Вопросам философии» 60 лет.
М.: Вече, 2008.
Зинченко В.П. Шепот прежде губ, или что предшествует эксплозии детского языка //
Разумное поведение и язык. Вып.1. Коммуникативные системы животных и язык
человека. Проблема происхождения языка. М.: Языки славянских культур, 2008.
Зинченко В.П. Гетерогенез творческого акта: слово, образ и действие в «котле
cogito» // Современный когнитивный подход: философия и когнитивные
науки. М.: Канон, 2008.
Зинченко В.П. Культурно-философские истоки проблемы непосредственности //
Творческое наследие ГГ. Шпета в контексте современного гуманитарного
знания. Томск: Изд-во Томского государственного университета, 2009.
485


Зинченко В.П. Плавильный тигль Вильгельма Гумбольдта и внутренняя форма
слова Густава Шпета в контексте проблемы творчества // Густав Шпет и его
философское наследие. У истоков семиотики и структурализма / Под ред.
Т.Г. Щедриной. М.: РОССПЭН, 2010.
Зинченко В.П. Сфера и онтология сознания // Мамардашвили и время. Пермь,
2010.
Зинченко В.П. Послесловие к дружбе // Эрик Григорьевич Юдин. М.:
РОССПЭН, 2010.
Зинченко В.П. Хронотопическая структура сознания // Мераб Мамардашвили.
Быть философом - это судьба. М.: Прогресс-Традиция, 2011.
Зинченко В. П. Доопытная готовность овладения словом и приобщения к
культуре // Перспективные направления психологической науки. Вып. 2. М.: ВШЭ,
2012.
Зинченко В. П. Нужно ли преодоление «постулата непосредственности»? //
Человек в мире знания: К 80-летию Владислава Александровича Лекторского. М.:
РОССПЭН, 2012.
Зинченко В. П. О методологической культуре психологов (от монизма к
плюрализму) // Массовые коммуникации: интеграция научных парадигм, Иркутск:
ЦентрНаучСервис, 2012.
Зинченко В. П. Проблема Я и другие тайны (языковые игры: не с нулевой ли
суммой?) // Современная реальность и жизненный путь человека.
Психологические аспекты. Материалы Международной научно практической
конференции. Тула: ТУлГУ, 2012.
Зинченко В.П. Проблема Я и другие тайны (Языковые игры: не с нулевой ли
суммой?) / Проблема «Я»: философские традиции и современность. М.: Альфа-М,
2012.
Зинченко В.П. Играющая неопределенность и/или унылый детерминизм:
психологические аспекты // Рациональность и культура. Сборник к юбилею
В.Н. Поруса. СПб.: Алетейя, 2013.
Зинченко В.П. Личность и культура (Психологическая проекция) // Субъект и
культура / Под ред. В.Н. Поруса. СПб.: Алетейя, 2014.
Зинченко В. П. О методологической культуре психологов (от монизма к
плюрализму) // Субъект и культура / Под ред. В.Н. Поруса. СПб.: Алетейя, 2014.
Зинченко В. П. Как слово становится Домом Бытия // Субъект и культура / Под
ред. В.Н. Поруса. СПб.: Алетейя, 2014.
Зинченко В. П. Философско-гуманитарные истоки психологии действия //
Культурно-историческая эпистемология: проблемы и перспективы. К 70-летию
Бориса Исаевича Пружинина / Под ред. Т.Г. Щедриной. М.: Политическая
энциклопедия, 2014.
Зинченко В.П. Личность. Бессознательное. Творчество // Топосы философии
Наталии Автономовой. К юбилею / Отв. ред.-сост. Б.И. Пружинин, Т.Г.
Щедрина, науч. ред. Т.Г. Щедрина. М.: Политическая энциклопедия, 2015.
///. Предисловия и Послесловия к книгам
Зинченко В.П. (соавтор Панов Д.Ю.) Построение систем управления и проблемы
инженерной психологии (Предисловие) // Инженерная психология. М.:
Прогресс, 1964.
Зинченко В.П. (соавтор Дракин В.И.) Послесловие // Пушкин В.Н. Оперативное
мышление в больших системах. М., Л.: Энергия, 1965.
Зинченко В.П. (соавтор Лурия А.Р.) Предисловие и общая редакция //
Грегори Р.Л. Глаз и мозг. Психология зрительного восприятия. М.: Прогресс, 1970.
Зинченко В.П. (соавторы: Забродин Ю.М., Ломов Б.Ф.) Вступительная статья //
Аткинсон Р. Человеческая память и процесс обучения. М.: Прогресс, 1980.
Зинченко В.П. А.Н Леонтьев и современная психология (Предисловие) //
Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения. Tl. M.: Педагогика, 1983.
Зинченко В.П. Предисловие // Василюк Ф.Е. Психология переживания. М.: Изд-
воМГУ, 1984.
486


Зинченко В.П. (соавтор Венгер Л.А.) О творческом пути A.B. Запорожца
(Предисловие и комментарии) // Запорожец A.B. Избранные психологические труды.
Т.1. М.: Педагогика, 1986.
Зинченко В.П. Вступительная статья // Вертгеймер М. Продуктивное мышление.
М.: Прогресс, 1987.
Зинченко В.П. Послесловие // Домашев Ю.Н., Романов В.Я. Психология
внимания. М.: Тривола, 1995.
Зинченко В.П. Психология действия (Предисловие и редакция) // Гордее-
ва Н.Д. Экспериментальная психология действия. М.: Тривола, 1995.
Зинченко В.П. (соавтор Назаров А.И.) Когнитивная психология и психология
(Предисловие и редакция) // Солсо Р. Когнитивная психология. М.: Тривола, 1996.
Зинченко В.П. Послесловие и редакция // Верч Д. Голоса разума. М.: Тривола,
1996.
Зинченко В.П. Об этой книге (Предисловие) // Выготская Г.Л., Лифанова Т.М. Лев
Семенович Выготский. М.: Смысл, 1996.
Зинченко В.П. (соавтор Назаров А.И.) Послесловие // Бернштейн H.A.
Биомеханика и физиология движений. Избранные психологические труды. М.:
Институт практической психологии, Воронеж: НПО МОДЭК, 1997.
Зинченко В.П. Предисловие // Горбов Ф.Д. Я - второе Я.М.: Институт
практической психологии, Воронеж: НПО МОДЭК, 2000.
Зинченко В.П. Предисловие // Зинченко Т.Н. Память в экспериментальной и
когнитивной психологии. СПб.: Питер, 2002.
Зинченко В.П. Переходящие и вечные проблемы психологии (Предисловие и
редакция) II Аткинсон Р. и др. Введение в психологию. СПб.: Еврознак, 2003.
Зинченко В.П. Предисловие к русскому изданию // Хант Г. О природе сознания.
М.: ACT, 2004.
Зинченко В.П. (соавтор Назаров А.И.) Форум психологических поколений.
(Послесловие) // Робинсон Д. Интеллектуальная история психологии. М.:
Институт философии, теологии и истории св.Фомы, 2005.
Зинченко В.П. Жизнь в мысли и слове (Предисловие) // Шпет ГГ. Philosophia
Natalis. Избранные психолого-педагогические труды / Отв. ред.-сост. Т.Г.
Щедрина. М.: РОССПЭН, 2006.
Зинченко В.П. Послесловие // Люк Х.Е. История психологии. Stuttgart: W.
Kohlhammer, Научный мир, 2012.
IV. Статьи в научных журналах
Зинченко В.П. Некоторые особенности движений руки и глаза и их роль в
формировании двигательных навыков // Вопросы психологии. 1956. M 6.
Зинченко В.П. Процесс образования установки //Доклады АПН РСФСР. 1958. M 2.
Зинченко В.П. Движение глаз и формирование зрительного образа // Вопросы
психологии. 1958. № 3.
Зинченко В.П. (соавторы: Лаврентьева ТВ., Ломов Б.Ф., Рузская А.Г.,
Тараканов В.В.) Сравнительный анализ осязания и зрения. Сообщения I—XII //
Доклады АПН РСФСР. 1959. № 5; 1960. № 2, 3, 5, 6; 1961. Nç 1, 4, 5; Г962. N> 1, 3.
Зинченко В.П. (соавтор Ломов Б.Ф.) О функциях движений руки и глаза в
процессах восприятия // Вопросы психологии. 1961. JSfe 1.
Зинченко В.П. Восприятие и действие (сообщение I и II) // Доклады АПН
РСФСР. 1961. №2, 5.
Зинченко В.П. (соавторы: Ван Чжи Цин, Тараканов В.В.) Становление и развитие
перцептивных действий // Вопросы психологии. 1962. M 2.
Зинченко В.П. (соавтор Панов Д.Ю.) Узловые проблемы инженерной психологии
// Вопросы психологии. 1962. № 5.
Зинченко В.П. (соавторы: Майзель Н.И., Фаткин Л.В.) Анализ деятельности
оператора в режиме информационного поиска // Вопросы психологии. 1965. Jsfe 2
Зинченко В.П. (соавторы: Майзель Н.И., Фаткин Л.В.) Количественные оценки
деятельности оператора в режиме информационного поиска // Вопросы
психологии. 1965. № 3.
487


Зинченко В.П. (соавторы: Леонтьев А.Н., Ломов Б.Ф., Шлаен П.Я.)
Автоматизация и управление // Техника и вооружение. 1966. JSfe 5.
Зинченко В.П. (соавтор Вергилес Н.Ю.) Проблема адекватности образа //
Вопросы философии. 1967. № 4.
Зинченко В.П. Восприятие как действие // Вопросы психологии. 1967. № 1.
Зинченко В.П. (соавторы: Венгер Л.А., Запорожец A.B.) Проблемы психологии
восприятия на XVIII Международном психологическом конгрессе // Вопросы
психологии. 1967. № 5.
Зинченко В.П. (соавтор Вергилес Н.Ю.) Функциональная модель сенсорного
звена зрительной системы и возможный механизм кратковременной зрительной
памяти // Вопросы психологии. 1967. N> 6.
Зинченко В.П. Перцептивные и мнемические элементы творческой деятельности
// Вопросы психологии. 1968. JSfe 2.
Зинченко В.П. (соавторы: Вергилес Н.Ю., Ретанова Е.А.) Исследование
перцептивных действий в связи с проблемой инсайта // Вопросы психологии. 1968. JSfe 4.
Зинченко В.П. (соавтор Ретанова Е.А.) О моторном алфавите мышления //
Научная мысль. 1968. JSfe 12.
Зинченко В.П. (соавтор Ретанова Е.А.) К проблеме визуального мышления //
Техническая эстетика. 1969. JSfe 7.
Зинченко В.П. (соавтор Вучетич Г.Г.) Сканирование последовательно
фиксируемых следов в кратковременной зрительной памяти // Вопросы психологии.
1970. № 1.
Зинченко В.П. Продуктивное восприятие // Вопросы психологии. 1971. N9 6.
Зинченко В.П. (соавтор Мунипов В.М.) Человеческий фактор в современной
технике // Вопросы философии. 1971. № 11.
Зинченко В.П. (соавторы: Мунипов В.М., Гордон В.М.) Исследование
визуального мышления // Вопросы психологии. 1973. № 2.
Зинченко В.П. (соавторы: Леонтьев А.Н., Ломов Б.Ф., Лурия А.Р.)
Парапсихология: фикция или реальность? // Вопросы философии. 1973. JSfe 3.
Зинченко В.П. О визуальной культуре // Вопросы философии. 1973. № 10.
Зинченко В.П. Зрительное восприятие и творчество. Восприятие как
перцептивная деятельность // Техническая эстетика. 1975. JSfe 6.
Зинченко В.П. Зрительное восприятие и творчество. Онтогенез перцептивной
деятельности // Техническая эстетика. 1975. JSfe 7.
Зинченко В.П. Зрительное восприятие и творчество. Микроструктурный анализ
процессов восприятия и кратковременной памяти // Техническая эстетика.
1975. Nb 8.
Зинченко В.П. Зрительное восприятие и творчество. Микроструктура исходных
(репродуктивных) уровней переработки информации // Техническая эстетика.
1975. № 9.
Зинченко В.П. (соавтор Мамардашвили М.К.) Об объективном методе в
психологии // Вопросы философии. 1977. JSfe 7.
Зинченко В.П. Формирование визуальной культуры // Социальные науки. АН
СССР. 1975. № 12(21).
Зинченко В.П. (соавторы: Гордеева Н.Д., Ребрик Б.М.) О формировании сложных
пространственных действий // Вопросы психологии. 1978. JSfe 3.
Зинченко В.П. (соавтор Величковский Б.М.) Методологические проблемы
современной когнитивной психологии // Вопросы философии. 1979. JSfe 7.
Зинченко В.П. (соавтор Давыдов В.В.) Принцип развития в психологии //
Вопросы философии. 1980. № 12.
Зинченко В.П. Будущее Гомо-фабера// Импакт. 1980. № 36.
Зинченко В.П. Идеи Л.С. Выготского о единицах анализа психики //
Психологический журнал. 1981. JSfe 2.
Зинченко В.П. (соавторы: Давыдов В.В., Талызина Н.Ф.) Проблема деятельности
в работах А.Н. Леонтьева // Вопросы психологии. 1982. № 4.
Зинченко В.П. Искусственный интеллект и парадоксы психологии // Курьер
ЮНЕСКО. 1984. N> 2.
488


Зинченко В.П. (соавторы: Мунипов В.М., Рубахин В.Ф.) Психологические
проблемы эффективности и качества труда // Психологический журнал. 1984. № 2.
Зинченко В.П. О соотношении деятельности и действия // Вопросы философии.
1985. № 5.
Зинченко В.П. Эргономика и информатика // Вопросы философии. 1986. № 7.
Зинченко В. П. Гуманитаризация подготовки инженеров // Вестник высшей
школы. 1986. № 10.
Зинченко В.П. (соавтор Давыдов В.В.) Вклад Л.С. Выготского в психологическую
науку // Советская педагогика. 1986. №11.
Зинченко В. П. Искусственный интеллект и парадоксы психологии // Природа.
1986. № 2.
Зинченко В.П. Психология - перестройке // Вестник высшей школы. 1987. № 7.
Зинченко В.П. (соавторы: Велихов Е.П., Лекторский В.А.) Сознание: опыт
междисциплинарного подхода // Вопросы философии. 1988. №11.
Зинченко В.П. Проблема образующих сознания в деятельностной теории
психики // Вестник МГУ. Серия: Психология. 1988. № 3.
Зинченко В.П. Развитие зрения детей в контексте общего духовного развития
человека // Вопросы психологии. 1988. № 6.
Зинченко В.П. Последнее интервью А.Н. Леонтьева // Наука в СССР. 1989. № 5.
Зинченко В.П. Наука - неотъемлемая часть культуры? // Вопросы философии.
1990. № 1.
Зинченко В.П. Духовное возрождение (интервью) // Человек. 1990. № 2.
Зинченко В.П. (соавтор Мещеряков Б.Г.) О возрождении гуманитарного
образования в школе // Человек. 1990. № 4.
Зинченко В.П. Гуманитарный вектор науки // Коммунист. 1990. № 4.
Зинченко В.П. Системный анализ в психологии? (Развернутый комментарий к
Тезисам А.Н. Леонтьева, или Опыт психологической интерпретации в науке)
// Психологический журнал. 1991. № 4.
Зинченко В.П. Послесловие к дружбе (М.К. Мамардашвили) // Вопросы
философии. 1991. №5.
Зинченко В.П. (соавтор Мамардашвили М.К.) Изучение высших психических
функций и категория бессознательного // Вопросы философии. 1991. № 10.
Зинченко В.П. Миры и структура сознания // Вопросы психологии. 1991. № 2.
Зинченко В.П. Проблемы психологии развития (читая Мандельштама) //
Вопросы психологии. 1991. № 4, 5, 6; 1992. № 3-4, 5-6.
Зинченко В.П. Слово - сильнее государства // Альтер-Эго. 1992. № 1.
Зинченко В.П. Слово об учителе (П.Я. Гальперин) // Вопросы психологии. 1993. № 1.
Зинченко В.П. Культурно-историческая психология и психологическая теория
деятельности: живые противоречия и точки роста // Вестник МГУ. Серия:
Психология. 1993. № 2
Зинченко В.П. Культурно-историческая психология: опыт амплификации //
Вопросы психологии. 1993. № 4.
Зинченко В.П. Кризис или катастрофа? // Вопросы философии. 1993. № 5.
Зинченко В.П. Штрихи к портрету Д.Б. Эльконина// Вопросы психологии. 1994. № 1.
Зинченко В.П. Психология в Российской Академии образования // Вопросы
психологии. 1994. № 4.
Зинченко В.П. Как возможна поэтическая антропология? // Человек. 1994. № 6.
Зинченко В.П. Становление психолога (к 90-летию A.B. Запорожца) // Вопросы
психологии. 1995. № 5.
Зинченко В.П. Вклад A.A. Ухтомского в психологическую физиологию //
Вопросы психологии. 1995. № 5.
Зинченко В.П. (соавтор Моргунов Е.Б.) Наследие Л.С. Выготского // Сибирский
психологический журнал. 1996. Вып.З.
Зинченко В.П. (соавтор Гордеева Н.Д.) H.A. Бернштейн и психология действия //
Вестник МГУ. Серия: Психология. 1996. № 3.
Зинченко В.П. Движение - это живое существо (к 100-летию H.A. Бернштейна)
// Вопросы психологии. 1996. № 6.
489


Зинченко В.П. От классической к органической психологии // Вопросы
психологии. 1996. № 5-6.
Зинченко В.П. Мир образования и/или образование мира // Мир образования.
1996. №3,4.
Зинченко В.П. Принципы и заповеди психологической педагогики // Magister.
1996. № 2.
Зинченко В.П. О целях и ценностях образования // Педагогика. 1997. № 5.
Зинченко В.П. Фантом утраченного кресла // Педагогика. 1997. JSfe 3.
Зинченко В.П. Участность в бытии. К 95-летию А.Р. Лурии // Вопросы
психологии. 1997. № 5.
Зинченко В.П. Психология доверия // Вопросы философии. 1998. JSfe 7.
Зинченко В.П. Саморазвитие духа (памяти В.В. Давыдова) // Вопросы
психологии. 1998. МЬ 5.
Зинченко В.П. (соавтор Давыдов В.В.) Проблемы психологии развития //
Вопросы психологии. 1998. N9 5.
Зинченко В.П. (соавторы Гордеева Н.Д., Евсевичева И.В., Курганский A.B.)
Микродинамика моторной стадии действия // Вопросы психологии. 1998. JNfe 6.
Зинченко В.П. Слово о С.Л. Рубинштейне // Вопросы психологии. 1999. JSfe 5.
Зинченко В.П. Проблема внешнего и внутреннего в становлении образа мира //
Мир психологии. 1999. JSfe 1.
Зинченко В.П. /Т.Шпет и М.М. Бахтин: оппоненты или единомышленники? //
Вопросы психологии. 1999. № 6.
Зинченко В.П. (соавтор Мещеряков Б.Г.) Л.С. Выготский и современная
культурно-историческая психология (критический анализ книги М.Коула) //
Вопросы психологии. 2000. JSfe 2.
Зинченко В.П. Дистанционное образование: к постановке проблемы //
Педагогика. 2000. Nq 2.
Зинченко В.П. Гипотеза о происхождении учения A.A. Ухтомского о доминанте //
Человек. 2000. № 3.
Зинченко В.П. Алексей Алексеевич Ухтомский и психология (К 125-летию со дня
рождения) // Вопросы психологии. 2000. № 4.
Зинченко В.П. Феликс Трофимович Михайлов // Мир психологии. 2000. JSfe 2.
Зинченко В.П. (соавтор Мещеряков Б.Г.) Совокупная деятельность как
генетически исходная единица психического развития // Психологическая наука и
образование. 2000. JSfe 2.
Зинченко В.П. Психологическая теория деятельности («воспоминания о
будущем») // Вопросы философии. 2001. JSfe 2.
Зинченко В.П. Очень субъективные заметки о психологической диагностике //
Человек. 2001. № 1.
Зинченко В.П. (соавтор Гордеева Н.Д.) Роль рефлексии в построении
предметного действия // Человек. 2001. N° 6.
Зинченко В.П. Возможно ли целостное представление о мышлении? //
Психологическая наука и образование. 2001. JVfe 2.
Зинченко В.П. Размышления о живой памяти // Психологическая наука и
образование. 2001. № 3.
Зинченко В.П. Предмет психологии: подъем по духовной вертикали // Человек.
2001. № 5.
Зинченко В.П. Время - действующее лицо // Вопросы психологии. 2001. JSfe 6.
Зинченко В.П. Размышления о душе и ее воспитании // Вопросы философии.
2002. № 2.
Зинченко В.П. А.Р.Лурия в обратной временной перспективе // Московский
психотерапевтический журнал. 2002. № 2.
Зинченко В.П. П.Я.Гальперин: от действия с заданными свойствами к свободной
мысли // Вопросы психологии. 2002. N9 5.
Зинченко В.П. Страсть стать человеком // Семья и школа. 2002. JSfe 4.
Зинченко В.П. О душе и ее воспитании //Развитие личности. 2002. № 1.
Зинченко В.П. Человек в пространстве времен // Развитие личности. 2002. № 3.
490


Зинченко В.П. Наука о мышлении // Психологическая наука и образование. 2002.
№ 1-2.
Зинченко В.П. Теоретический мир психологии // Вопросы психологии. 2003. Jsfe 5.
Зинченко В.П. Да, очень противоречивая фигура... Интервью к 100-летию
А.Н. Леонтьева // Психология в вузе. 2003. JVfe 1-2.
Зинченко В.П. Мысль и слово: подходы Л.С. Выготского и ГГ. Шпета // Точки
-Punkta. 2003. № 3-4.
Зинченко В.П. Загадки творческого понимания. К 100-летию Д.Б. Эльконина //
Вопросы психологии. 2004. JSfe 1.
Зинченко В.П. Исторический или психологический кризис? // Вопросы
психологии. 2004. № 3.
Зинченко В.П. Таинство творческого акта. К 100-летию Б.М. Кедрова // Вопросы
психологии. 2004. № 5.
Зинченко В.П. На пути к восстановлению исторической справедливости: О книге
И.М. Фейгенберга «H.A. Бернштейн: от рефлекса к модели будущего» //
Вопросы психологии. 2004. № 6.
Зинченко В.П. Комментарий к комментарию: Г.Д. Гачев. Гуманитарный
комментарий к физике и химии // Вопросы философии. 2005. N° 1.
Зинченко В.П. Живое время (и пространство) в течении философской мысли //
Вопросы философии. 2005. № 4.
Зинченко В.П. Готовность к мысли. К 75-летию В.В. Давыдова // Вопросы
психологии. 2005. M 4.
Зинченко В.П. Психология на качелях между душой и телом // Человек. 2005.
№ 2, 3.
Зинченко В.П. Принцип активного покоя в мышлении и действии // Культурно-
историческая психология. 2005. N° 1.
Зинченко В.П. (соавтор Назаров А.И.) Последействие теории действия A.B.
Запорожца // Вопросы психологии. 2005. N© 5.
Зинченко В.П. Гетерогенез творческого акта: непроизвольный вклад когнитивной
психологии и психологии действия // Точки-Puncta. 2006. № 1-2 (6).
Зинченко В.П. Сознание как предмет и дело психологии // Методология и
история психологии. 2006. JSfe 1.
Зинченко В.П. Александр Владимирович Запорожец: жизнь и творчество (от
сенсорного к эмоциональному действию) // Культурно-историческая психология.
2006. Jsfe 1.
Зинченко В.П. Психологические аспекты влияния искусства на человека //
Культурно-историческая психология. 2006. № 4.
Зинченко В.П. Детство - ценность, а не объект воспитания и проектирования //
Общественные науки и современность. 2006. № 1.
Зинченко В.П. Интервью // Вопросы психологии. 2006. № 4.
Зинченко В.П. Живые метафоры смысла // Вопросы психологии. 2006. № 5.
Зинченко В.П. «Живой разговор». Интервью вела Т.Г. Щедрина // Вопросы
философии. 2006. МЬ 8.
Зинченко В.П. Порождение и метаморфозы смысла: от метафоры к метаформе //
Культурно-историческая психология. 2007. JSfe 3 (см. также Точки-Puncta. 2007.
№1,2).
Зинченко В.П. Толерантность к неопределенности: новость или психологическая
традиция // Вопросы психологии. 2007. № 6.
Зинченко В.П. Плавильный тигль Вильгельма Гумбольдта и внутренняя форма
слова Густава Шпета // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2007.
Т.4. № 3.
Зинченко В.П. Общество на пути к человеку психологическому // Вопросы
психологии. 2008. № 4.
Зинченко В.П. Шепот прежде губ, или что предшествует эксплозии детского
языка // Культурно-историческая психология. 2008. № 2.
Зинченко В.П. Живая память в исследованиях П.И. Зинченко (ретроспект и
проспект) // Культурно-историческая психология. 2009. № 3.
491


Зинченко В.П. Мысль, слово, образ, действие, аффект: общее начало и пути
развития (от первичной интегральности к богатству душевной жизни) // История
и методология психологии. 2009. N° 1.
Зинченко В.П. Нужно ли преодолевать постулат непосредственности? // Вопросы
психологии. 2009. N° 2.
Зинченко В.П. От потока к структуре сознания // Психология. Журнал Высшей
школы экономики. 2009. Т.6. JSfe 2.
Зинченко В. П. О былом единстве психологов и судьбе С.Л. Рубинштейна //
Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2009. Т.6. N° 3.
Зинченко В.П. О начале научной работы М.И. Лисиной (период 1952-1955 гг.) //
Вопросы психологии. 2009. № 2.
Зинченко В.П. Ответ психолога физиологам («Работа по психологии» ГГ. Шпе-
та) // Вопросы психологии. 2009. № 3.
Зинченко В.П. Теоретическое и/или полифоническое мышление //
Психологическая наука и образование. 2010. № 4.
Зинченко В.П. Тело как слово, образ и действие // Человек. 2010. N° 2.
Зинченко В.П. Опыт думания о думаний // Вопросы философии. 2010. Nb 11.
Зинченко В.П. Доопытная готовность овладения словом и приобщения к
культуре // Культурно-историческая психология. 2010. № 2.
Зинченко В.П. (соавторы: Пружинин Б.И., Щедрина Т.Г.) Искусство как феномен
культурно-исторического познания // Пространство культуры. Дом Бургано-
ва. 2010. № 1.
Зинченко В.П. (соавтор Хухорева A.B.) Культура и ценности: методологические
проблемы психологического исследования // Пространство культуры. Дом
Бурганова. 2011. Nb 2.
Зинченко В.П. (соавтор Д.И. Белостоцкая). Восприятие художественного текста
пожилыми людьми и дошкольниками: согласование смыслов // Культурно-
историческая психология. 2012. № 3.
Зинченко В.П. Как слово становится Домом Бытия // Человек. 2012. JNfe 5.
Зинченко В.П. К 80-летию Харьковской психологической школы / Вопросы
психологии. 2012. №6.
Зинченко В.П. О методологической культуре психологов (от монизма к
плюрализму) // Культурно-историческая психология. 2012. № 1.
Зинченко В.П. 80 лет Харьковской психологической школе: ретроспект и
проспект// Вютник ХНПУ. СерЕя «Психолопя». 2013. Вип. 45. Ч. 1.
Зинченко В.П. Безграничность бахтинского диалога // Диалог: Психологический
и социально-педагогический журнал. Минск, 2013. № 12.
Зинченко В.П. Вклад М.М. Бахтина в психологию сознания // Вопросы
психологии. 2013. N° 3.
Зинченко В.П. Проблема личности в контексте культурно-исторического
подхода: размышления психолога // Гуманитарные исследования в Восточной
Сибири и на Дальнем Востоке. 2013. N° 3.
Зинченко В.П. Психология действия. Вклад Харьковской психологической
школы // Культурно-историческая психология. 2013. N9 1.
Зинченко В.П. Сергей Леонидович Рубинштейн: превратности судьбы ученого //
Культурно-историческая психология. 2013. № 4.
Зинченко В.П. Философско-гуманитарные истоки психологии действия //
Вопросы философии. 2014. N° 3.
У. Публикации на иностранных языках
Sintschenko W.P. Das prinzip der Tätigkeit in der psychologischen forschung //
Probleme und Ergebnisse der Psychologie. N° 3-4. 1962.
Zinchenko V.P. (and Van-Chzhi-tsin, Tarakanov V.V.) The Formation and Development
of Perceptual Activity // Subject Index to Soviet Psychology and Psychiatry. \bl.II.
Fall 1963-Summer, 1964.
Zinchenko V.P. Perception as Action // Perception and Activity. XVIII International
Congress of Psychology. Moscow: Moscow University, 1966.
492


Zinchenko V.P. (and Zaporozhets A.V.) The development of perceptual activity and the
formation of a sensory image in the child // Psychological Research in the USSR.
Moscow: Progress Publishers, 1969.
Sintschenko W.P. (und J.Retanowa) Das motorische Denkalphabet// Ideen des exakten
Wissens. Wissenschaft und Technik in der Sowjetunion. JSfe 5. Stuttgart, 1969.
Zinchenko V.P. Vicarious perseptual actions: A study of the motor components of
recognition, immediate memory and thinking // Mechanisms of motor skill develop-
men. Ed. by K.J. Collolly. London; New-York: Academic Press, 1970.
Zinchenko V.P. (and Vergiles N.Yu.) Formation of visual images // Studies of Stabilized
Retinal Images/Ttrans. B.Haigh. New York: New York Consultants Bureau, 1972; A
vizuâlis kép klalakulâ a vizuâlis rendszer mukodésének kutatâsa // Akadémiai Kiadô.
Budapest, 1977.
Zinchenko V.P. (and Munipov V.M., Gordon V.M.) The Study of Visual Thinking// Subject
Index to Soviet Psychology. \Ы.ХН. № 2. Winter, 1973-1974; Visuelles Denken // Ideen
des exakten Wissens. Wissenschaft und Technik in der Sowjetunion. № 5. Stuttgart, 1973.
Zinchenko V.P. Education of the visual culture // Social Siences. №3. USSR: Academy
of Sciences. 1975.
Zinchenko V.P. (and Munipov V.M.) Man and modert production // Social Siences.
№ 4. USSR: Academy of Sciences. 1976.
Zinchenko V.P. Metodological aspects of analysis of activity // Foundation problems in
the special scienses. \bl.l0. Dordrecht-Holland, Boston USA: Reidel Publ.
Company, 1977.
Zinchenko V.P. (and Leontev A.N., Lomof B.F., Luria A.R.) Parapsychology: Fiction or
Fact? // Subject Index to Soviet Psychology. \bl.XH. № 3. Spring, 1974; Parapsychologie
- Fiktion oder Realität? // Sowjetwissenschaft. Gesellschaftswissenschaftliche Beiträge.
N° 1. 1974; La parapsychologie en URSS: fiction ou réalité? // Médecine et Hygiène.
№ Uli. Genève, 15 août 1974 (фр., сокр.); La parapsycologia: finzione о realta? //
Rassegna sovietica, set-ott. Jsfe 5.1975; Parapsicholôgia: fikcia alebo realita ? // Metodo-
logické problem psychologie. Bratislava, 1975. Пер. также на япон. яз. (1978).
Zinchenko VP (and Munipov V.M., Smolyan G.L.) Ergonomics - Its History,
Subject, and Methodology // Subject Index to Soviet Psychology. Vbl.XIII. JVfe 2. Winter,
1974-1975.
Zinchenko VP. Problems of Visual Cultur in the Light of Modern Investigations of
Visual Perception and Visual Thinking // Subject Index to Soviet Psychology. Vbl.XIII.
№2. Winter, 1974-1975.
Zinchenko V.P. Productive Perception // Subject Index to Soviet Psychology. Vbl.XIII.
№2. Winter, 1974-1975.
Zinchenko V.P. (and Vuchetich G.G., Postnikov Yu.S.) Study of the Process of
Sequential Information Processing// Soviet Psychology. Vbl.XIII. >fe 2. Winter, 1974-1975.
Zinchenko V.P. (and Vuchetich G.G.) Scanning Successively Fixed Traces in Short-
Term Memory // Soviet Psychology. Vbl.XIII. № 2. Winter, 1974-1975;
Informationsspuren im Kurzzeitgedächtnis // Ideen des exakten Wissens. Wissenschaft und
Technik in der Sowjetunion. Jvfe 2. Stuttgart, 1970.
Zinchenko V.P. Visual culture of rising generation // Soviet studies in philosophy. JVfe 14
(1). 1975.
Zinchenko V.P. (and Munipov V.M.) Object and Tasks of Ergonomics // Studia Psycho-
logica. The Journal for Basic Research in Psychological Sciences. Bratislava: Veda,
Vydavatel'stvo Slovenskej Akademie Vied, 1978.
Zinchenko V.P. (and Vfelickovsij B.M., Lurija A.R.) Psychologie vnfmâni // Praha: Stât-
nf pedagogické nakladatelstvf, 1979.
Zinchenko V.P. (and Munipov V.M.) The future of homo-faber // Impact of science on
society. № 30 (2). 1980.
Zinchenko V.P. (and Davidov V.V.) The Principle of Development in Psychology //
Soviet Psychology. Vbl.XX. № 1. Fall 1981.
Zinchenko V. (and Gordon V.M.) Methodological Problems in the Psychological
Analysis of Activity // The Consept of Activity in Soviet Psychology. Armonk, New York:
M.E. Sharpe, Inc. 1981.
493


Sintschenko W.P. (und Mamardaschwili M.К.) Die Erforschung der höheren
psychischen Funktionen und die evolution der Kategorie des Unbewussten // Zeitschrift fur
Psychologie. Berlin, 1981. Bd.189. Hft.3.
Zinchenko V.P. (and \felichkovsky B.M.) New perspectives psychology // Logic,
Methodology and Philosophy of Science. N° 4. North-Holland Publ. Company, 1982.
Zinchenko V.P. (and Davidov V.V., Talyzina N.F.) The Problem of Activity in the W>rks
of A.N. Leontev// Soviet Psychology. ХЫ.ХХ1. № 4. Summer, 1983.
Zinchenko V.P. From the Genesis of Sensations to an Image of the Vforld // Soviet
Psychology. \bl.XXIII. JSfe 3. Spring, 1985.
Zinchenko V.P Vygotsky's ideas about units for the analysis of mind / Cultur,
Communication, and Cognition: Vigotskian Perspectives. Cambridge, UK: Cambridge
University Press, 1985.
Zinchenko V. (y Munipov V.) Fundamentos de ergonomia. Moscu: Editorial Progreso,
1985.
Zinchenko V.P. (and Leonova A.B., Strelkov Ум.К.) The psychometrics of fatigue.
London: Taylor and Francis, 1985.
Zinchenko V.P. Artifical Intelligence and Paradoxes of Psychology // Social Sciences.
VbLXVIII. N> 1. 1987.
Zinchenko V. (and Munipov V.) Fundamentals of Ergonomics. Progress Publishers,
Moscow, 1989.
Zinchenko V.P (and Gordeeva N.D., Devishvili V.M.) Microstructural Analysis of the
Execution of Complex Motor Actions. Methods and Results. New Delhi-Calcutta:
Oxonian Press PVT. LTD, 1989.
Zinchenko V.P. Is science an integral-part of culture // Impact of science on society.
№39(3). 1989.
Zinchenko V.P The Problem of the "Formative" Elements of Consciousness in the
Activity Theory of the Mind // Journal of Russian and East European Psychology.
\bl.28. Nb 2. March-April, 1990.
Zinchenko V.P The Problem of the "Formative" Elements of Consciousness in the
Activity Theory of the Mind (\festn. Mosk. Un-ta, Ser.14: Psikhologiya. 1988. № 3. P.25-
34) // Subject Index to Soviet Psychology. \fcl.XXVHI. No 2. March-April, 1990.
Zinchenko V.P. Worlds of Consciousness and the Structure of Consciousness // Journal
of Russian and East European Psychology, \bl.30. № 5. September-October, 1992.
Zinchenko V.P. Problems in the Psychology of Development (Reading O.MandeFshtam)
// Journal of Russian and East European Psychology, \bl.30. № 6.
November-December, 1992.
Zinchenko V.P. The Psychological Theory of Activity and the Psychology of Action //
Journal of Russian and East European Psychology, \bl.33. № 4. July-August, 1995.
Zinchenko V.P. (and Leontev D.A.) Discussion of Problems of Activity // Journal of
Russian and East European Psychology, \bl.33. № 4. July-August, 1995.
Zinchenko V.P. Cultural-Historical Psychology and the Psycological Theory of Activity:
Retrospect and Prospect // Wertsch J. V. Sociocultural studies of mind. New York:
Cambridge University Press, 1995.
Zinchenko V.P. Developing activity theory: The zone of proximal development and
beyond // Ed. B.Nardi. Context and Consciousness: Activity Theory and Human-
Computer Interaction. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996.
Zintschenko V.P. (und Morgunow J.). Der Zerfall der Sowjetunion der
Philosophieunterricht // Texte zur Theorie und Geschichte der Bildung. Bd.3. Münster: Lit Verlag,
1997.
Zinchenko V.P. (and Zaporozhets A.V.) Perception, Movement, and Action // Journal
of Russian and East European Psychology. Atol.35. № 1. 1997 (See also: \bl.40. № 4.
2002).
Zinchenko V.P (and Gordeeva N.D.) A Model of an Object-Related Action:
Composition, Structure and Function // Journal of Russian and East European Psychology.
M>1.35.№4. 1997.
Zinchenko V.P The Thought and Word of Gustav Shpet (Return from Exile) // Journal
of Russian and East European Psychology. 2000. \bl.38. JNfe 4, 5.
494


Zinchenko V.P. A few words about S.L. Rubinshtein // Russian education and society
№42(11). 2000.
Zinchenko V.P. From classical to Organic Psychology // Journal of Russian and East
European Psychology. 2001. \bl.39. № 1.
Zinchenko V.P. The Psychological Theory of Activity. " Remembrances of the Futur" //
Journal of Russian and East European Psychology, \bl.42. № 2. M arch-April, 2004.
Zinchenko V.P. (and \feresov N.N.) Editors Introdaction. A.V. Zaporozhets and
Psychology of voluntary action (1) // Journal of Russian and East European Psychology.
\bl.40. № 3. May-June, 2004.
Zinchenko V.P. A.R.Luria (1902-2002): A Retrospective View on Time // A.R. Luria
and Contemporary Psychology: festschrift celebrating the centennial of the birth of
Luria. Nova Science Publishers, Inc. 2005.
Zinchenko V.P. Desde la Psycologia classica a la organica (От классической к
органической психологии) // Eclecta. Vbl.VII. № 9, 10. Revista de Psychologia General.
Mexico, 2005.
Zinchenko V.P. Thought and Wbrd: The Approaches of L.S. Vygotsky and G.G. Shpet
// The Cambridge Companion To Vygotsky. The Cambridge University Press, 2007.
Zinchenko V.P. Lev Vygotsky: From "Silver Age" to "Red Terror" // Children in
Europe. Exploring issues, celebrating diversity. Vygotsky issues. 2007.
Zinchenko V. (and Munipov V, Munipov M.) The influence of Bartlett's work on Soviet
and Russian ergonomics // Ergonomics. 4)1.51. JSfe 1. January, 2008.
Zinchenko V. Living Memory // Journal of Russian and East European Psychology. \Ы.
46. November-December, 2008.
Zinchenko К Le creuset de Wilhelm von Humboldt et la forme interne de Gustave Chpet
dans le contexte du problème de la création // Gustav Chpet et son héritage aux
sources russes du structuralisme et de la sémiotique / Slavica Occitania. № 26.
Toulouse, 2008.
Zinchenko V. (and Wèrtsch J.V.) Shpet's Influence on Psychology // Gustav Shpet's to
Philosophy and Cultural Theory. Wfest Lafayette, Indiana: Purdue University Press, 2009.
Zinchenko V.P. Consciousness as the subject matter and task of psychology // Journal
of Russian and East European Psychology, \bl.47. N9 5. September-October, 2009.
Zinchenko V.P. Consciousness as the Subject and Task of Psychology // Proceedings
from the Second International Interdisciplinary Conference on Perspectives and
Limits of Dialogisam in Michail Bakhtin. Stockholm University Sweden, 2010.
<www.psy.ku.dk>
Zinchenko V.P. Earlier Stages of Child's Cultural Development // Motives, Emotions
and Values in the Development of Children and Young People. Cambridge University
Press, 2011.
Zinchenko V.P. Early stages in children's cultural development // Motives in Children's
Development. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.


Указатель имен
Абульханова-Славская К. А. 300
Августин Блаженный 126, 324, 372,
447, 479
Аверинцев С. С. 233, 256, 257, 378,
402, 461
Адамар Ж. 411,479
Адамович Г. А. 378
Адорно Т. 267
Акио О. 322
Акутагава Рюноскэ 327, 336, 345, 327
Александров Г. Ф. 467, 474
Алексеев Н. Г. 405
Ананьев Б. Г. 23, 112
Андреева-Галанина Е. Ц. 41
Анохин П. К. 112, 175
Антонова И. А. 462
Аристотель 110, 121, 239, 433
Арнхейм Р. 463
Арсеньев А. С. 299, 300, 460
АснинВ. И. 141,287,310,449
Ахматова А. А. 221, 305, 326, 327, 353,
373, 378, 386, 401
Ахутин А. В. 233
Баранов А. А. 45
Бардин И. П. 468
БартлетФ. 110,437
Басе М. 326, 327, 328, 340, 346
Басов М. Я. 223, 438
Батай Ж. 333, 364
Батищев Г. С. 460
Бахман Т. К. 102
Бахтин M. M. 16, 160, 164, 209, 215,
234, 242, 256, 281, 288, 289, 303,
305, 308, 310, 314, 320, 321, 331, 338,
343, 347, 353-355, 357, 369, 374, 379,
399, 408, 410, 411, 417, 435, 436, 438,
440,441,462-464,479,480
Бауэр Т. 111
Белинский В. Г. 462
Белостоцкая Д. И. 481
Белый А. (Бугаев Б. Н.) 293, 355, 366,
382,401,410,417
Белянин А. В. 15
Бергсон А. 214, 315, 371, 434, 443
Бердяев Н. А. 17, 226, 285, 337, 466
Беркли Дж. 72, 107
Бернштейн Н. А. 16, 34, 43, 83, 89, 112,
ИЗ, 122, 123, 125, 126, 127, 149, 160,
175, 181, 183, 184, 192,221,255,305,
307, 310, 316, 317, 334, 376, 387, 404,
418, 422, 433, 435, 437, 438, 440-443,
446, 447, 464, 465
Берталанфи Л. фон. 303
Беспалов Б. И. 116, 437
Бете X. А. 154
Бехтерев В. M. 38, 61,456
Бехтерева Н. П. 233, 461
Бибихин В. В. 409, 427, 447, 479
Библер В. С. 9, 460
Бион У. 410, 419-422, 426
Блауберг И. В. 452, 459
Блейк У. 329, 380, 389
БлокА. А. 203, 286, 326, 327, 364, 372,
377, 379, 389, 396, 408, 416
Бодалев А. А. 403, 458, 460
Божович Л. И. 140
Болдуин Дж. 133
Бонгард M. M. 65
Бор Н.168
Ботвинник M. M. 278
Братусь Б. С. 233, 280
Браун В.фон. 59
Бродский И. А. 16, 268, 269, 328, 329,
333, 347, 355, 358, 360, 363, 365,
366, 368, 373, 376, 377, 378, 380,
381-385, 387, 388, 390-392, 394-
397,401,406,410,412,413,421
Брокгауз Ф. А. 261, 262
Бруннер Дж. 437
Брушлинский А. В. 290
Бубер М. 354
Булгаков М. А. 132, 232, 284, 386
Булгаков С. Н. 465
БутенкоА. П. 452
Бухарин Н. И. 452
Вавилов Н. И. 209, 305
Вайнцвайг M. H. 233
ВайнштейнО. Б. 313
Ваккенродер В. 303
Валлон А. 272, 434
496


Ванье Ж. 266, 267
Васильев Л. Л. 61, 64, 65, 175
Василкж Ф. Е. 257, 338
Введенский H. E. 112, 183
ВеберМ.261,317, 340, 381
ВеккерЛ. М. 112
Велихов Е. П. 147, 210, 233, 461
Величковский Б. М. 106, 111, 130, 437
ВенгерЛ. А. 131
Вергилес Н. Ю. 102, 116, 456, 475
Вернадский В. И. 173, 175, 209, 226,
255, 366
Вернан Ж. П. 86
Вертгеймер М. 33, 167, 208, 417, 418,
434, 437, 466
Винер Н. 125, 226
ВинникотД. 420, 421
Виноградов М. И. 175
Витгенштейн Л. 362, 416, 465
Волков С. 383
Волошин М. А. 218
Вуд Р. 65
ВучетичГ. Г. 102, 106,437
Выготский Л. С. 7-10, 16, 50, 108, 109,
125, 126, 136, 139, 143, 149, 160, 164,
168, 183, 185-189, 192, 197, 198, 213,
220, 223, 248, 252-254, 256, 263, 271,
272, 273, 286-288, 297, 300, 302,
303, 305, 307, 311, 313, 317, 320, 325,
330, 335, 361, 369, 379, 389, 406, 409,
410, 414, 417, 421, 422, 427, 429, 431,
432, 434, 435, 437, 438, 442-444, 448,
449, 462, 466, 476, 478
Высоцкий В. С. 284
Галилей Г. 351
Гальперин П. Я. 10, 16, 129, 248, 290,
291-294, 296, 316, 321, 427, 434, 435,
450,451,466
Гальтон Ф. 236
Гараджа В. И. 462
ГарвинРЛ. 154
Гачев Г.Д. 349-354, 356, 358, 359
Гегель Г. В. Ф. 70, ИЗ, 133, 135, 173,
174, 193, 195, 318, 327, 357, 417, 432,
465, 478
Гейзенберг В. 168
Гейне Г 361
Гельмгольц Г. фон. 21, 107, 236
Гершензон М. О. 425, 426
Гете И.-В. 214, 304, 322, 327, 335, 336,
349, 377, 404, 409, 416, 417, 431,
436
Гефтер М. Я. 325, 361
ГибсонДж. 73, 118
Гинзбург В. 151
Глушков В. М. 45
Гиппенрейтер Ю. Б. 32, 310
Гоголь Н. В. 73, 97, 350
Голосовкер Я. Э. 351
Горбачев М. С. 461
Горбов Ф. Д. 45, 264, 403, 463, 466
Гордеева Н. Д. 18, 124, 127, 155, 180,
190, 298, 317, 376, 406, 421, 424, 437,
447, 450, 465
Гордон В. М. ПО, 180
Готфрид К. 154
Грановская Н. А. 464
Грегори Р. 73
Греков Л. И. 452
Гринберг Л. 419
Гроссман Л. П. 206, 207, 415
ГроувзЛ. 278
Губерман И. М. 380, 438
Гумбольдт В. фон. 305, 306, 320, 336,
351,432,439
Гумилев Н. С. 256, 368, 377, 388
Гурвич А. Г. 255, 256, 364
Гургенидзе Г. С. 229
ГуринД. 18.
Гурфинкель В. С. 233
Гуссерль Э. 313, 362, 410, 465
Гюйо Ж. 330
Давыдов В. В. 9, 109, ПО, 137, 195,
222, 232, 233, 257, 292, 297, 316, 317,
372, 402-408, 410, 418, 424, 427, 429,
459-461,466,468,469,474
Дали С. 294, 396
Даль В. И. 262
Данте Алигьери 330, 350, 353, 361,
371,387,391,396
Девишвили В. М. 124
ДеглинВ.Л. 233
Дейч С. 50
Декарт Р. 95, 121, 232, 392, 410, 412,
422, 423, 436, 459, 476
Демидова С. А. 18
Демосфенова Г. Л. 463
Денике Б. П. 338
Денисова М. П. 421
Джеймс У. (Джемс В.) 168, 189, 234,
410
Джордан Н. 43
Диоген Синопский 226
Дорогов А. А. 463
Достоевский Ф. М. 199, 206, 207, 352,
380,415,420,436,480
497


Дункер К. 404, 437
ДьюиДж. 315, 408, 409
Дюрер А. 333, 388
Евстигнеев Е. А. 284
Евтихиев H.H. 460
Ендовицкая Т. В. 453
Ефрон И. А. 261
Жванецкий M. M. 284
Жданов А. А. 302
Жинкин Н. И. 432
Заболоцкий Н. А. 351
Завалова Н. Д. 45
Западов А. В. 363
Запорожец А. В. 7, 16, 23, 73, 111, 113,
125, 127-129, 131, 139, 141, 142, 149,
157, 160, 174, 175, 183, 185, 220, 223,
272, 281, 286, 293-296, 308, 310, 313,
321, 331, 334, 335, 406, 410, 414, 422,
424, 429, 447, 448, 450, 453, 460, 463,
466,471
Зарецкий В. К. 405
Звегинцев В. А. 152, 432
Зейгарник Б. В. 321
Зельдович 472
ЗеньковскиЙ В. В. 9, 266, 477
Зиглер Д. 265
Зиновьев А. А. 291, 452, 456, 466, 469,
472
ЗинченкоА. В. 18,233
Зинченко П. И. 114, 115, 139, 160, 224,
293,294,296,321,427,437,449
Зинченко Т. П. 26
Знаков В. В. 274
Зотов А. Ф. 452
Иванов Вяч. Вс. 233, 257, 286, 461
Иванов В. И. 166
Ильенков Э. В. 9, 291, 402, 403, 417,
452, 458, 460, 462, 466, 469, 475, 476
Ильин И. А. 478
Исикава Такубоку 339
Кадыскин А. В. 41
Кажинский Б. Б. 61
Кандинский В. В. 328, 330, 336, 340,
348, 361, 367, 372, 374, 379, 387, 393,
397
Канеман Д. 416
Кант И. 174, 227, 232, 327, 359, 412,
459, 476
Кантор В. К. 259
Капица П. Л. 305
Карнап Р. 72
Карпей Ж. 403, 424
Каспаров Г. К. 276, 277, 278, 279
Катсусико Хокусаи 323, 337, 340
Кафка Ф. 216
Кедров Б. М. 72, 134,463
КёлерВ. 421,422, 442
КеллеВ.Ж. 233, 451
Келли Дж. 335
Кендэл Г. У. 154
Кисунько Г. В. 472
Клайн М. 420
КлапаредЭ. 133,411
Клаузевиц К. фон 468
Клацки Р. 106
Клике Ф. 118
Ключевский В. О. 203, 323
Кобо-Дайси 323
Ковальзон М. Я. 451, 469
Количенко Л. А. 45
Кольцова M. M. 77, 228, 230
Кондильяк Э. Б. де. 269
Конопкин O.A. 471
Копнин П. В. 72
Копьев А. Ф. 257
Коржавин Н. 304
Корнилов А. А. 260
Корнилов К. Н. 288
Котарбиньский Т. 315
Коффка К. 22, 437
Крик Фр. 288,
Криппнер С. 60
Кузин Б. С. 257
Кузьмин В. П. 474, 476
Кузьмин М. А. 339
Кулагина Н. С. 63
КурбасЛ. С. 334
Курдюмов С. П. 349
Кутузов М. И. 468
Кэрролл Л. 377, 395
Лакан Ж. 169,313
Лебедев С. А. 472
Левенфиш Г. Я. 277
Левин К. 167, 442
Левинас Э. 325
Лекторский В. А. 7, ПО, 111, 210, 462
463, 478
Ленин В. И. (Ульянов) 21, 38, 119, 280
287,295,415,464,479
Леонов Е. П. 284
Леонова А. Б. 437
Леонтьев А. Н. 7, 9, 10, 15, 16, 21, 23,


44, 50, 74, 75, 89, 96, ПО, 113, 127-
129, 133, 134, 139-141, 149, 160, 174,
176, 181, 183, 185-189, 197, 227-229,
235, 248, 252, 253, 256, 286, 287, 290,
292, 294, 295-304, 310-312, 316,
317, 321, 335, 421, 422, 432, 434, 437,
448, 450, 451, 458-460, 463, 466, 476
Леонтьева M. П. 229
Лермонтов М. Ю. 285, 398
Лефевр В. А. 195, 257, 277, 405, 406,
472, 478
ЛиклайдерДж. К. Р. 155
Лингард И. 118
Лисина М. И. 266, 271, 297, 308, 310
Лихтенберг Г. 264
Логвиненко А. Д. 89
Ломов Б. Ф. 26, 40, 45, 112, 458, 476
Лосев А. Ф. 16, 253, 256, 281, 305, 321,
337, 409
Лотман Ю. М. 233, 257, 258, 346, 397,
461
Лурия А. Р. 9, 16, 86, 112, 149, 160, 169,
174, 220, 228, 230, 252, 287, 295-297,
302, 321, 437, 442, 448, 451, 455, 466
Лысенко Т. Д. 303
Любищев А. А. 257
Мадсен К. 301
Малевич К. С. 463
Маленков Г. М. 467
Мамардашвили М. К. 9, 10, 16, 161,
162, 165, 178, 197, 227-236, 255, 257,
284, 289, 301, 304, 307, 338, 344, 345,
357, 363, 369, 379, 382, 384, 389, 390,
392, 399, 410, 412, 417, 419, 424, 425,
435, 452, 456, 458-461, 463, 466, 474,
476, 477
Мандельштам О. Э. 10, 16, 178, 211,
212, 220, 235, 255, 256, 264, 266,
268, 274, 277-279, 286, 305, 326-
329, 332, 333, 338-340, 342-347,
349, 350, 352, 353, 355, 360-362,
364-372, 376, 378, 380-385, 387,
388, 390-392, 395, 397, 399, 401,
410,412,415,426,435,477
Манин Ю. И. 233, 407, 461
Маркс К. 22, 44, 73, 86-88, 121, 133,
135, 142, 161, 171-173, 181,253,254,
261, 291, 297-299, 303, 320, 380, 438
Марцинковская Т. Д. 405
Машкова М. П. 26
Маяковский В. В. 381, 383
Медведев В. И. 233
Мейен В. Г. 182
Мейен С. В. 257
Мейерсон И. 86
Мейерхольд В. Э. 310, 334
Менделеев Д.И. 65
Мещеряков Б. Г. 261, 288
Мильнер Б. 3. 264
Митрохин Л. Н. 451, 452
Митчелл Э. 59, 62, 220
Митюшин А. А. 188
Митюшин Ю. Б. 473
Михайлов А. В. 427
Михайлов Ф. Т. 9, 323, 324
Мокульский М. А. 233
Московичи С. 262
Моцарт В. А. 481
Мунипов В. М. 145, 232, 297, 319, 457,
472, 473
Мусхелишвили Н. Л. 233, 461
Мясищев В. Н. 456
Набоков В. В. 185, 277, 329, 333, 367,
435
Назаров А. И. 437
Налимов В.В. 256, 257
Небылицын В. Д. 453, 469
НайссерУ. 100, 102, 118,436
Несмелое Б. 374
Нешумов Б. В. 463
Новалис 294, 313, 342, 357, 371
Новоселов M. M. 472
Нома Сэйроку 340
Норман Д. 105, 240
Овчинникова О. В. 310
Огурцов А. П. 459
Оден У. X. 377
ОйзерманТ. И. 451
Окуджава Б. Ш. 284
ОрбелиЛ. А. 112
Ортега-и-Гассет X. 411
Остин Дж. 432
Острэндер Ш. 60
Ошанин Д. Н.466
Павлов И. П. 112, 183, 209, 293, 295,
303, 305, 434, 455
ПайвиоА. 101, 106
Панов Д. Ю. 454, 457, 472
Парменид417
Пастернак Б. Л. 16, 17, 204, 212, 221,
319, 326, 329, 332, 343, 345, 346,
353, 354, 356, 360, 369, 385, 399,
401,478
Паустовский К. 481
499


Переверзев А. Г. 471
Петрарка Ф. 330, 361
Петренко В. Ф. 321
Петров-Водкин К. С. 69, 70
Петровский А. В. 462
Петровский В. А. 402
Петровский И. Г.281,471
Петухов В. В. 301
Печерский М. 361
Пиаже Ж. 23, 50, 51, 73, 109, 197, 220,
240, 427, 434, 437
Пирогов Н. И. 283
Писарев Д. И. 462
Платон 330-332, 412, 430
Платонов А. П. 217, 420
Плеханов Г. В. 133
ПлетниковЮ. К. 139
Поддьяков H. H. 125
Подьяков H. H. 24
Познер М. И. 105
Полани М. 353
Пономаренко В. А. 45
ПопперК. 417
Порус В. Н. 11
Потебня А. А. 432, 443, 477
Правоверова Л. Л. 382
Прангишвили А. С. 468
ПриговД. 333,338
Пригожий И. Р. 205, 346, 398
Пришвин M. M. 328
Пружинин Б. И. 467, 469-473, 475-
477,479,481
Пруст М. 245, 344, 396,412
Прутков К. 209
Прянишников Д. Н. 209
Пуанкаре А. 236
Пузырей А. А. 257
Пуссет-Дарт Р. 396
Пушкин А. С. 75, 206, 207, 361, 381,
412
Пушкин В. Н.471
Пышков Б. М. 452, 460, 462, 469, 473,
474
Пятигорский А. М. 212, 227, 257, 402,
405, 410, 423-427, 435, 452, 456, 466
Рабинович В. Л. 356, 360, 366, 367, 369,
373, 374, 379, 384, 393, 394, 398, 401
Разуваев Ю. С. 277, 278, 279
Раппопорт И. А. 305
Расплетин А. А. 472
Рафаэль 97
Рейган Р. 154
Ремизов А. М. 385
Рильке Р. М. 132, 345, 360, 363, 367,
368, 370, 371, 375, 382, 386, 388, 390,
393,396,401,411,416
Роден О.132
Роговин М. С. 100
Рубинштейн С. Л. 7, 9, 10, 16, 110, 139,
140, 143, 149, 168, 197, 286-288, 289,
296, 298-302, 316, 431, 435, 437, 438,
444-446, 450, 453, 465-467, 469
Рубцов В. В. 462
Рузская А. Г. 131
Руссо Ж.-Ж. 412
Рылева А. Н. 367, 369, 374, 384, 393
Сабанчеев Р. Ю. 18
Садовский В. Н. 459, 472
СалапатекФ. 331
Самойлов А. Ф. 112, 127
Сахаров А. Д. 203
СеверцовА. Н. 172,255
Семенихин В. С. 454, 457, 460, 472, 473
Семенов И. Н. 405
Сенокосов Ю. П. 230, 233, 234
Сервантес М. 258
Сеченов И. М. 112, 127, 141, 173, 183,
410, 433, 453
Скрипкина Т. П. 258
Скрябин А. Н. 367
Смирнов А. А. 469
Смирнов Г. Л. 474
Смирнов М. С. 65
Смирнов С. Д. 189, 151
Смоктуновский И. М. 284
Сноу Ч. 203
Соколова. Н. 432
Соколов В. В. 451
Соколов Е. Н. 293
Соколова Е. Е. 290, 292
Солженицын А. И. 259, 382
Соловьев В. С. 253, 255, 256, 368
Сор Д. 419
Спасский Б. 277
СперлингДж. 101, 102,436
Спиноза Б. 121, 333, 378, 416, 442, 444
Станиславский К. С. 258, 259
Степанов Ю. С. 262
Степун Ф. А. 259
СтеценкоА. П. 298
Столин В. В. 89
Столыпин П. А. 282, 283, 285
Стрелков Ю. К. 437
Суворов Г. А. 41
Сэпир Э. 106
500


Табак де Бьянчеди Э. 419
Табидзе Т. 235
Таиров А. Я. 309, 310, 334
Твардовский А.Т. 195
Тейлор Ф. 38
Тейярде Шарден П. 226
Теофраст 150
Теплов Б. М. 23, 75, 191, 207, 255, 301,
302, 307, 310, 453
Терехина В. Н. 374
Тимирязев К. А. 112, 127,
Толмен Э. 109, 462,
Толстой А. К. 205
Толстой Л. Н. 330,331
Топоров В.Н. 257
Тютчев Ф. И. 285, 365
Узнадзе Д. Н. 160,243,255
Ульянов М. А. 284
УорфБ.Л. 106
УотсонД. 106,433
Ухтомский А. А. 16, 99, 112, 122, 123,
127, 155, \60у 174-176, 181, 255, 256,
270, 275, 299, 305, 328, 330, 332, 335,
352, 361, 366, 374, 379, 380, 387, 389,
398-399, 403, 421-423, 428, 435, 440,
447, 464, 466
Ушаков И. 472
Фейерабенд П. 252, 481
Фейербах Л. 253
Фельдштейн Д. И. 403
Фет А. А. 356, 374
Фигурин Н. Л. 421
Филлипс У. 102
Фихте И. Г. 300, 320, 333, 337, 389
Флоренский П. А. 16, 203, 209, 216,
220, 244-245, 253, 255, 305, 312, 321,
337, 351, 353, 366, 370, 372, 382, 404,
406,421,427,465
Франк С. Л. 319, 321, 349, 353, 365,
366, 462
Фрейд 3. 85, 86, 89, 181, 187, 189, 237-
239,242,264,338,419,420-422
Фрейденберг О. М. 373
Фресс П. 22
Фролов И. Т. 452, 461
Фромм Э. 343
Фрост Р. 374, 384, 393
Фуко М. 320
Хайдеггер М. 427, 432, 434, 447, 479
Харитон Ю. Б. 472, 474
Хармс Д. 394
Хлебников В. 328, 350, 355, 366, 367,
372-377, 379, 381, 384, 395, 401
Холл С. 133
Холодковский Н. А. 431
Хольцкамп К. 115
Хорни К. 275
Хоружий С. С. 257, 363, 364
Хрипкова А. Г. 403
Хэнзел Ч. 66
Хьел Д. 265
Цветаева М. И. 252, 326, 328, 344, 345,
355,365,383,387, 391,401
ЦукерманГ.А. 257, 319,405
Чавчавадзе Н. 3. 232, 233
ЧелпановГ. И. 9, 288, 301,477
Чернышевский Н. Г. 462
Черчилль У 273, 480
Чехов А. П. 400
Чехов М. А. 334
Шахматова Е. 309
Швырев В. С. 459, 460
Шекспир У 273
Шерринггон Ч. 112, 126, 127, 169, 173,
289, 438
Шестов Л. И. 17,400
Шехтер М.С. 26
Шкловский В.Б. 410
Шлегель Ф. 313, 352, 355, 397
Шмелев А. Г. 115
Шмидт К. Д. 106
Шмидт С. О. 462
Шопен Ф. 478
Шопенгауэр А. 262
Шорохова Е. В. 458
Шпет Г. Г. 9,10, 16, 160, 185-188, 194,
203, 256, 288, 289, 291, 293, 294,
297, 299, 300, 303-305, 309, 310,
320, 321, 334, 336, 341, 351, 353,
361, 362, 369, 376, 379, 407/410, 411,
413-415, 417, 427, 428, 431, 432, 435,
437-441, 447, 462-466, 477-479
ШрейдерЮ.А. 158,233
ШтадлерМ. 118
Штерн В. 447
ШторхМ.Г.481
Щедрина И. О. 18
Щедрина Т. Г. 11, 407, 413-415, 427,
428, 448-452, 455-467, 475, 478-481
Щедровицкий Г. П. 9, 257, 316-318,
353,405,456,466,471,472
501


Щедровицкий Л. П. 32
Эддингтон А. 358
Эйзенштейн С. М. 327
Эйнштейн А. 203, 204, 208, 336, 350,
352, 354, 359, 365, 410, 417, 418, 479
Элиот Т. 342, 356, 367, 373, 379, 399,
401,432
Эльконин Б. Д. 257, 421
ЭльконинД. Б. 16, 137, 138, 183,222,
292, 297, 308, 321, 330, 372, 402, 403,
427, 429, 448, 453, 466
Энгельс Ф. 87, 88, 122, 133, 142, 161,
172, 181,287,298,423
Энгерстрем Ю. 317
Эренбург И. Г. 350
Эриксон Э. 264, 265, 267, 268, 269-271,
420
ЭрхардЛ. 285
Эткинд Е. Г. 361
ЭттнивФ. 105
Эфроимсон В. П. 305,
Эффель Ж. 342
Эшби Р. 60
Эшер К. 337
Юдин Э. Г. 96, 128, 139, 229, 257, 296,
405, 458, 459
Юлина Н. С. 477
Юнг К. Г. 275, 276, 285, 342
Якобсон Р. О. 232
ЯрбусА.Л. 141
Ярмоленко Я. В. 112
Allport D.A. 106
Billig M. 60
Bransford J. 116, 118,
Garner R. 149
Groeben N. 100
Gleeson J. F. 158
DorniC S. 106
Epstein W 107
Estes W. К. 101
Flagg P.W. 100
Hunt M. 149
MaceW. M. 118
Pick H. L. 106
Redmond J. 158
Reynolds A. G. 100
RheniusD. 103, 118
Rosenblitz W. 105
Saltzman E. 106
Saltzman Jr. 106
Scheele B. 100
Scheerer E. 106
ShowR. 116, 118
Schwab P. 118
Solso R. L. 101
TurveyM.T. 116
UeckertH. 103, 118
WehnerTh. 118


Содержание
В А. Лекторский. Вместо предисловия 7
В.И. Порус, Т. Г. Щедрина. От составителей: Философский стиль
Владимира Петровича Зинченко 11
Философское наследие
Проблема адекватности образа (На материале зрительного
восприятия) 21
Человеческий фактор в современной технике
(Методологические проблемы эргономики) 37
Парапсихология: фикция или реальность? 56
О визуальной культуре (выступление на «круглом столе») 69
Проблема объективного метода в психологии 76
Методологические проблемы современной когнитивной
психологии 100
Принцип развития в психологии 119
О соотношении деятельности и действия
(выступление на «круглом столе») 139
Эргономика и информатика 144
Сознание: опыт междисциплинарного подхода 161
Наука- неотъемлемая часть культуры? 201
Послесловие к дружбе 227
Изучение высших психических функций и категория
бессознательного 236
Кризис или катастрофа (выступление на «круглом столе») 248
Психология доверия 258
Психологическая теория деятельности («воспоминания
о будущем») 286
Размышления о душе и ее воспитании (Час Души) 322
Комментарий к комментарию (Гачев Г. Гуманитарный
комментарий к физике и химии) 349
Живое время (и пространство) в течении
философско-поэтической мысли 360
Опыт думания о думаний. К восьмидесятилетию В.В. Давыдова
(1930-1998) 402
Философско-гуманитарные истоки психологии действия 430
Живой «разговор». Интервью с Владимиром Петровичем
Зинченко 448
Беседа Б.И. Пружинина, Т.Г. Щедриной с В.П. Зинченко 467
Избранные научные труды В.П. Зинченко 482
Указатель имен. Сост. И.О. Щедрина 496
503


Научное издание
Зинченко Владимир Петрович
Философское наследие
Макет Ю.В. Балабанов
Корректор: Ли Рё-нэн


Книги, подготовленные Центром гуманитарных
научно-информационных исследований ИНИОН РАН
Руководитель Центра Л. В. Скворцов
Главный редактор и автор проектов С.Я. Левит
Серия «Лики культуры»
Буркхардт Я. Культура Возрождения в Италии / Пер. с нем. М.: Юристъ, 1996,
591 с. - (Серия «Лики культуры»).
Вебер М. Избранное. Образ общества / Пер. с нем. - Сост. С.Я. Левит. - М.:
Юрист, 1994. 704 с/ - «Серия «Лики культуры»).
Виндельбанд В. Избранное: Дух и история. Пер. с нем. - Сост. С.Я. Левит. - М.:
Юрист, 1995,687 с/ - (Серия «Лики культуры»).
Зиммель Г. Избранное. Том 1. Философия культуры.- Сост. С.Я. Левит,
Л.В. Скворцов. - М.: Юрист, 1996. 671 с/ - (Серия «Лики культуры»)
Зиммель Г. Избранное. Том 2. Созерцание жизни. Пер. с нем. - Сост. С.Я. Левит,
Л.В. Скворцов. - М.: Юрист, 1996. 607 с/- (Серия «Лики культуры»).
Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. - Сост. С.Я. Левит. - М.: Гардарика,
1998. - 784 с/ (Серия «Лики культуры»).
Культурология. XX век: Антология. - Сост. С.Я. Левит. - М.: Юрист, 1995. 703 с/ -
(Серия «Лики культуры»).
Лики культуры: Альманах. Том I. - Сост. С.Я. Левит. М.: Юрист, 1995. 527 с/ -
(Серия «Лики культуры»).
Манхейм К. Диагноз нашего времени / Пер. с нем. и англ. - Сост. С.Я. Левит. -
М.: Юрист, 1994. 700 с/ - (Серия «Лики культуры»).
Опыт тысячелетия. Средние века и эпоха Возрождения: Быт, нравы, идеалы. -
Сост. И.А. Дворецкая, О.Ф. Кудрявцев, М.А. Тимофеев.- М.: Юристъ, 1996.
575 с/ - (Серия «Лики культуры»).
Померанц Г. Выход из транса. М.: Юрист, 1995. 575 с/ - (Серия «Лики культуры).
Психоанализ и культура: Избранные труды Карен Хорни и Эриха Фромма / Пер. с
англ. - Сост. A.M. Руткевич. - М.: Юрист, 1995. 623 с/ - (Серия «Лики
культуры»).
Тиллих П. Избранное: Теология культуры. Пер. с англ.; Сост. С.Я. Левит, СВ. Лё-
зов. - М.: Юрист, 1995, 479 с/ (Серия «Лики культуры»).
Трёльч Э. Историзм и его проблемы. Логическая проблема философии истории /
Пер. с нем. - М.: Юрист, 1994. 719 с/ - (Серия «Лики культуры»).
Христос и культура. Избранные труды Ричарда Нибура и Райнхольда Нибура/ Пер.
с англ. - Сост. П.С. Гуревич, С.Я. Левит. - М.: Юристъ, 1996. 575 с. - (Серия
«Лики культуры»).
Серия «Summa culturologiae»
Культурология. Энциклопедия. В 2-х т. Том 1 / Главный редактор и автор
проекта С.Я. Левит.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2007. - 1392 с/ (Серия «Summa culturologiae»).
Культурология. Энциклопедия. В 2-х т. Том 2 / Главный редактор и автор
проекта С.Я. Левит.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2007. - 1184 с/ (Серия «Summa culturologiae»).
Лексикон нон классики. Художественно-эстетическая культура XX века / Под ред.
В.В. Бычкова.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2003. - 607 с/ (Серия «Summa culturologiae»).


Портреты историков: Время и судьбы. В 2 т. Том 1. Отечественная история. - Сост.
Г.Н. Севостьянов, Л.Т. Мильская. - Москва-Иерусалим: Университетская
книга, Gesharim, 2000.432 с. - (Summa culturologiae»).
Портреты историков: Время и судьба. В 2 т. Том 2. Всеобщая история. - Сост.
Г.Н. Севостьянов, Л.Т Мильская. - Москва-Иерусалим: Университетская
книга, Gesharim, 2000. 464 с. - (Summa culturologiae»).
Словарь персонажей русской литературы: Вторая половина XVIII-XIX в. - Сост.
Г.А. Гудимова. - М. - СПб.: Университетская книга, 2000. 362 с/- (Серия
«Summa culturologiae).
Словарь средневековой культуры / Под ред. А.Я. Гуревича. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2003. - 632 с. (Серия «Summa
culturologiae).
Словарь средневековой культуры / Под ред. А.Я. Гуревича. - 2-е изд., испр. и доп. -
М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. - 624 с/
(Серия «Summa culturologiae).
Культурология XX век. Словарь. Главный редактор, составитель и автор проекта
С.Я. Левит. - СПб.: Университетская книга, 1997. - 640 с.
Культурология. XX. Энциклопедия. Т. 1. Главный редактор и автор проекта С.Я.
Левит. - СПб.: Университетская книга, 1998. - 447 с/
Культурология. XX век. Энциклопедия. Т. 2. Главный редактор, составитель и автор
проекта С.А. Левит. - СПб.: Университетская книга, 1998. - 447 с/
Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу / Пер. с франц. и науч.
ред. Н.С. Автономовой. 2-е изд., перераб. и доп. СПб.: Центр гуманитарных
инициатив, 2010. - 751 с/
Серия «Книга света»
Адорно Т. Избранное: Социология музыки. Пер. с нем. - Сост. С.Я. Левит,
С.Ю. Хурумов. - М.; СПб.: Университетская книга, 1998. 445 с/- (Серия
«Книга света»).
Адорно Т. Избранное. Социология музыки. Пер. с нем.- Сост. С.Я. Левит,
С.Ю. Хурумов. 2-е изд. М.: Российская политическая энциклопедия, 2008. —
448 с. (Серия «Книга света»).
Арон Р. Избранное: Введение в философию истории. Пер. с фр. - Сост. И.А. Гобо-
зов. - М.: ПЕР СЭ; СПб.: Университетская книга, 2000. 543 с/ - (Серия «Книга
света»).
Арон Р. Избранное. Измерения исторического сознания. Пер. с франц.- М.,
2004. - 528 . (Серия «Книга света»).
Ауэрбах Э. Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской
литературе. Пер. с нем.- М.: ПЕР СЭ; СПб.: Университетская книга, 2000.-
511 с/ — (Серия «Книга света»).
Ауэрбах Э. Данте - поэт земного мира. Пер. с нем. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 208 с/ («Книга света»).
Башляр Г. Избранное. Научный рационализм. Пер. с франц. СПб.; М.:
Университетская книга, 2000. - 395 с/
Башляр Г. Избранное. Поэтика пространства. Пер. с франц. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 376 с/ - («Книга света»).
Башляр Г. Избранное. Поэтика грёзы / Гастон Башляр; пер. с фр. - Сост. С.Я.
Левит. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2009.-
440 с. - (Серия «Книга света»).
Бенедикт Р. Хризантема и меч: Модели японской культуры / Пер. с англ.- М.:
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.- 256 с/ (Серия
«Книга света»).


Бергсон А. Избранное: Сознание и жизнь / Анри Бергсон; [пер. с фр.] - Сост.
И.И. Блауберг.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2010. - 399 с/ - («Книга света»).
Брендлер Г. Мартин Лютер. Теология и революция. М.; СПб.: Университетская
книга, 2000. - 368 с/ («Книга света»).
Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. Том I—II / Пер. с нем., сост. С. Лезов. -
М.: Российская политическая энциклопедия. (РОССПЭН), 2004. - 752 с/
(Серия «Книга света»).
Бурдах К. Реформация. Ренессанс. Гуманизм / Пер. с нем. - М.: Российская
политическая энциклопедия. (РОССПЭН), 2004. - 2008 с/ (Серия «Книга света»).
Буркхардт Я. Размышления о всемирной истории / Пер. с нем. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 560 с/ - («Книга света»).
Вебер А. Избранное. Кризис европейской культуры. Пер. с нем. - Сост. С.Я.
Левит. СПб.: Университетская книга, 1998. - 565 с/ - (Серия «Книга света»).
Вебер М. Избранное. Протестантская этика и дух капитализма. - 2-е изд., доп. и
испр. - Сост. Ю.Н. Давыдов.- М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2006. - 656 с/ - (Серия «Книга света»).
Вебер Марианна. Жизнь и творчество Макса Вебера / Пер. с нем. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. - 656 с/ - (Серия «Книга света»).
Гегель Г.В.Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 1. - 2-е изд., испр. - Сост. A.B. Гу-
лыга. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007.-
415 с/ - (Серия «Книга света»).
Гегель Г.В.Ф. Философия религии: В 2 т. Т. 2. - 2-е изд., испр. - Сост. A.B. Гу-
лыга. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007.-
383 с/ - (Серия «Книга света»).
Дильтей В. Воззрение на мир и исследование человека со времен Возрождения и
Реформации. М.-Иерусалим: Университетская книга, Gesharim, 2000. 464 с/-
(Серия «Книга света»).
Жильсон Э. Избранное. Том 1. Томизм. Введение в философию св. Фомы Аквин-
ского. М.; СПб.: Университетская книга, 1999.496 с/ - (Серия «Книга света»).
Жильсон Э. Избранное: Христианская философия / Пер. с франц. и англ. - Сост.
P.A. Гальцева. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2004. - 704 с/ - (Серия «Книга света»).
Жильсон Э. Живопись и реальность / Пер. с франц. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 368 с/ - (Серия «Книга света»).
Калер Э. Избранное. Выход из лабиринта / Эрих Калер; пер. с англ. - М.:
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 336 с/ - (Серия «Книга
света»).
Кассирер Э. Избранное: Индивид и космос. Пер. с нем.; англ.; лат.; Сост. С.Я.
Левит. - М.; СПб.: Университетская книга, 2000. - 654 с/- (Серия «Книга
света»).
Касирер Э. Философия символических форм. Т. I. Язык. Пер. с нем. - М.; СПб.:
Университетская книга, 2002. - 272 с/ - («Книга света»).
Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 2. Мифологическое мышление.
Пер. с нем. - М.; СПб., 2002. - 280 с/ - («Книга света»).
Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 3. Феноменология познания.
Пер. с нем. - СПб.: Университетская книга, 2002. - 398 с/ - «Книга света»).
Кассирер Э. Философия Просвещения. Пер. с нем. - М.; СПб.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 400 с/ - («Книга света»).
Кассирер Э. Жизнь и учение И. Канта. Пер. с нем. - СПб.; М.: Университетская
книга, 1997. - 447 с/ («Книга света»).
Кристева Ю. Избранные труды. Разрушение поэтики / Пер. с франц. - Сост.
Г.К. Косиков. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2004. - 656 с/ (Серия «Книга света»).


Лакруа Ж. Избранное: Персонализм / Пер. с франц. - Сост. И.С. Вдовина,
С.Я. Левит.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2004. - 608 с/ (Серия «Книга света»).
Левинас Э. Избранное. Тотальность и Бесконечное. Пер. с франц. - Сост. С.Я.
Левит. - М.; СПб.: Университетская книга, 2000. - 416 с/ - (Серия «Книга света»).
Левинас Э. Избранное. Трудная свобода / Пер. с франц. - Сост. С.Я. Левит. - М.:
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 752 с/ - («Книга света»).
Леви-Строс К. Мифологики. В 4-х тт. Том 1. Сырое и приготовленное. М.; СПб.:
Университетская книга, 1999. - 406 с/ - («Книга света»).
Леви-Строс К. Мифологики. В 4-х тт. Том 2. От мёда к пеплу. М.; СПб.:
Университетская книга, 2000. - 442 с/ - («Книга света»).
Леви-Строс К. Мифологики. В 4-х тт. Том 3. Происхождение застольных обычаев.
М.; СПб.: Университетская книга, 2000. - 461 с/ - («Книга света»).
Леви-Строс К. Мифологики: Человек голый. М.: ИД «Флюид», 2007.- 784 с/-
Bibliotheca Indianica.
Малиновский Б. Избранное. Динамика культуры / Пер. с англ. - Сост. Л.А. Мо-
стова. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.-
959 с/ - (Серия «Книга света»).
Малиновский Б. Избранное. Аргонавты западной части Тихого океана / Пер. с
англ.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.-
552 с. - (Серия «Книга света»).
Манхейм К. Избранное: Диагноз нашего времени / К. Манхейм; пер. с нем. и
англ. - Сост. С.Я. Левит. - М.: Изд-во «РАО Говорящая книга», 2010. - 744 с/ -
(Серия «Книга света»).
Манхейм К. Избранное: Социология культуры.- М., СПб., 2000.- 501с/-
(«Книга света»).
Маритен Ж. Творческая интуиция в искусстве и поэзии / Пер. с франц. - М.:
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.- 400 с/, илл. -
(Серия «Книга света»).
Маритен Ж. Избранное: Величие и нищета метафизики / Пер. с франц. - Сост.
Гальцева. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. -
608 с/ - (Серия «Книга света»).
Мейнеке Ф. Возникновение историзма / Пер. с нем. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 480 с/ - (Серия «Книга света»).
Плеснер X. Ступени органического и человек: Введение в философскую
антропологию / Пер. с нем.- М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2004. - 368 с/ - (Серия «Книга света»).
Рикёр П. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. Пер. с фр. М.;
СПб.: Университетская книга, 1998. - 313 с/ - (Серия «Книга света»).
Рикёр П. Время и рассказ. Том 2. Конфигурации в вымышленном рассказе. - Пер.
с франц. М.; СПб.: Университетская книга, 2000. - 224 с/ - («Книга света»).
Рикёр П. Путь признания. Три очерка / Поль Рикёр; Пер. с фр. И.И. Блауберг,
И.С. Вдовиной. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2010. - 268 с/ - («Книга света»).
Розеншток-Хюсси О. Язык рода человеческого. Пер. с англ. и нем. М.; СПб.:
Университетская книга. 2000. - 698 с/ - («Книга света»).
Салимбене де Адам. Хроника / Пер. с лат. - М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 984 с/ (Серия «Книга света»).
Тиллих П. Систематическая теология. Т. 1-2. - М.; СПб., 2000. - 463 с/ - («Книга
света»).
Тиллих П. Систематическая теология. Т. 3. М.-СПб.: Университетская книга,
2000. - 415 с/ - (Серия «Книга света»).
Тишнер Ю. Избранное / Том 1: Мышление в категориях ценности / Пер. с
польского. - Сост. Е.С. Твердислова. - М.: «Российская политическая
энциклопедия» (РОССПЭН), 2005. - 432 с/- (Серия «Книгасвета»).


Тишнер Ю. Избранное / Том 2. Философия драмы. Спор о существовании
человека / Пер. с польского. - Сост. Е.С. Твердислова. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005. - 488 с/ - ( Серия «Книга света»).
Фуко М. История безумия в классическую эпоху. Пер. с франц. СПб., 1997. —
575 с/ - (Серия «Книга света»).
Христос Яннарас. Избранное. Личность и Эрос / Пер. с греч. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005. - 480 с/ - (Серия «Книга света»).
Христос или Закон? Апостол Павел глазами новозаветной науки. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006. - 608 с/ - (Серия «Книга света»).
Шастель А. Искусство и гуманизм в Флоренции времен Лоренцо Великолепного /
Андре Шастель. Пер. с фр. - М; СПб.: Университетская книга, 2001. - 720 с/-
(Серия «Книга света»).
Шелер М. Проблемы социологии знания. - М.: Институт общегуманитарных
исследований. 2011. - 320 с/ - (Серия «Книга света»).
Шюц А. Избранное: Мир, светящийся смыслом / Пер. с нем. и англ. - Сост.
Н.М. Смирнова.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2004. - 1056 с/ - («Книга света»).
Экхарт М. Об отрешенности /Пер. с нем. М.; СПб.: Университетская книга,
2001. - 432 с/ - (Серия «Книга света»).
Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические
исследования. Том 1. Изменения в поведении высшего слоя мирян в странах
Запада. М.; СПб.: Университетская книга, 2001. - 332 с/ - (Серия «Книга света»).
Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические
исследования. Том 2. Изменения в обществе. Проект теории цивилизации. М.;
СПб.: Университетская книга, 2001. - 382 с/ - (Серия «Книга света»).
Элиот Т.С. Избранное. Т. 1-2. Религия, культура, литература / Пер. с англ. - Сост.
Т.Н. Красавченко. - М.: Российская политическая энциклопедия.
(РОССПЭН), 2004. - 752 с/ - («Книга света»).
Серия «Российские Пропилеи»
Автономова Н.С. Открытая структура: Якобсон-Бахтин-Лотман-Гаспаров /
Н.С. Автономова. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2009. - 503 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Автономова Н.С. Философский язык Жака Деррида / Н.С. Автономова. - М.:
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011.- 510 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Буслаев Ф.И. Догадки и мечтания о первобытном человечестве. - Сост. А.Л.
Топорков. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006.-
704 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Бычков В.В. 2000 лет христианской культуры Sub specie aesthetica. В 2-х тт. Том 1.
Раннее христианство. Византия. М.-СПб.: Университетская книга, 1999. —
575 с. - (Серия «Российские Пропилеи».
Бычков В.В. 2000 лет христианской культуры Sub specie aesthetica. В 2-х тт. Том 2.
Славянский мир. Древняя Русь. Россия. М.-СПб.: Университетская книга,
1999. - 527 с/ - (Серия «Российские Проилеи»).
Бычков В.В. 2000 лет христианской культуры Sub specie aesthetica. В 2-х тт. Том 1.
Раннее христианство. Византия. М.: ООО «Изд-во МБА», 2007. - 575 с, илл. -
(Серия «Российские Пропилеи»).
Бычков В.В. 2000 лет христианской культуры Sub specie aesthetica. В 2-х тт. Том 2.
Славянский мир. Древняя Русь. Россия. М.: ООО «Изд-во МБА, 2007. - 527 с/,
илл. - (Серия «Российские Пропилеи»).
Бычков В.В. Эстетическая аура бытия. Современная эстетика как наука и
философия искусства / В.В. Бычков. М.: ООО «Изд. МБА», 2010. - 784 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Бычков В.В. Древнерусская эстетика / В.В. Бычков- СПб.: Центр гуманитарных
инициатив, 2011. - 832 с/ - илл. - (Серия «Российские Пропилеи»).


Великовский СИ. Умозрение и словесность. Очерки французской культуры. М.-
СПб.: Университетская книга, 1998.- 711с/- «(Серия «Российские
Пропилеи»).
Великовский С. В скрещенье лучей. Очерки французской поэзии XIX-XX веков /
СИ. Великовский. - М.: Центр гуманитарных инициатив, 2012. - 415 с/ -
(Серия «Российские Пропилеи»).
Веселовский А.Н. Избранное: Историческая поэтика. - Сост. И.О. Шайтанов. -
М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006.- 688 с/-
(Серия «Российские Пропилеи»).
Веселовский А.Н. Избранное: На пути к исторической поэтике / А.Н.
Веселовский. - Сост. И.О. Шайтанов. - М.: «Автокнига», 2010. - 688 с/ - (Серия
«Российские Пропилеи»).
Веселовский А.Н. Избранное: Традиционная духовная культура /А.Н.
Веселовский. - Сост. Т.В. Говенька. - М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2009. - 624 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Веселовский А.Н. Избранное: Историческая поэтика. - 2-е изд. испр. - Сост.
И.О. Шайтанов.- СПб.: «Университетская книга», 2011.- 687с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Габричевский А.Г. Биография и культура: документы, письма, воспоминания: в 2
кн. - Сост. О.С Северцева. - М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2011. - 775 с/, ил. - (Серия «Российские Пропилеи»).
Галинская ИЛ. Потаенный мир писателя. - М.; СПб.: Летний сад, 2007. - 424 с/ -
(Серия «Российские Пропилеи»),
Мальцева P.A. Знаки эпохи. Философская полемика. М.: Летний сад, 2008.-
668 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
1альцева P.A., Родняиская И.Б. К портретам русских мыслителей. М.: Петроглиф;
Татьянин день, 2012. - 748 с/ (Серия «Российские Пропилеи»),
1ачев Г. 60 дней в мышлении (Самозарождение жанра). - М.; СПб.: Летний сад. -
480 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Гершензон М. Избранное. Том 1. Мудрость Пушкина. - Сост. С.Я. Левит. Москва-
Иерусалим: Университетская книга, Gesharim, 2000.- 592 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Гершензон М. Избранное. Том 2. Молодая Россия. - Сост. С.Я. Левит. Москва-
Иерусалим: Университетская книга, Gesharim, 2000. - 576 с - (Серия
«Российские Пропилеи»).
Гершензон М. Избранное. Т. 3. Образы прошлого.- Сост. С.Я. Левит. Москва-
Иерусалим: Университетская книга, Gesharim, 2000.- 704 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Гершензон М.О. Избранное. Т. 4. Тройственный образ совершенства. - Сост.
С.Я. Левит, Л.Т. Мильская. Москва-Иерусалим: Университетская книга.
Gesharim, 2000. - 640 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Гершензон М.О. Избранное. Мудрость Пушкина.- Сост. С.Я. Левит. М.: Изд-во
МБА, 2007. - 656 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
ГУревич А.Я. Избранные труды. Том 1. Древние германцы. Викинги. М.-СПб.:
Университетская книга, 1999. - 360 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Гуревич А. Я. Избранные труды. Том 2. Средневековый мир. М.-СПб.:
Университетская книга, 1999. - 560 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
ГУревич А.Я. Индивид и социум на средневековом Западе. М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005. - 424 с/, илл. - (Серия «Российские
Пропилеи»).
Другие Средние века. К 75-летию А.Я. ГУревича. - Сост. И.В. Дубровский,
СВ. Оболенская, М.Ю. Парамонова. М.; СПб.: Университетская книга, 1999. -
463 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Егоров Б.Ф. Избранное. Эстетические идеи в России XIX века. - М.: Летний сад,
2009. - 664 с/ - (Серия «Российские Пропилеи).


Исупов К.Г. Русская философская культура / К.Г. Исупов. - СПб.:
Университетская книга, 2010. - 592 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Кантор В.К. Русская классика, или Бытие России. - М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2005. - 768 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Кантор В.К. Санкт-Петербург: Российская империя против российского хаоса. К
проблеме имперского сознания в России / В.К. Кантор. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.- 542 с/- (Серия «Российские
Пропилеи»).
Кантор В.К. «Судить Божью тварь». Пророческий пафос Достоевского: Очерки /
В.К. Кантор. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2010. - 422 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Кантор В.К. «Крушение кумиров», или Одоление соблазнов (становление
философского пространства в России) / В.К. Кантор. - М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2011. - 608 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Кнабе Г. Избранные труды. Теория и история культуры. - М.-СПб.: Летний сад;
М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006.- 1200 с/-
(Серия «Российские Пропилеи»).
Лёзов С. Попытка понимания: Избранные работы. - М.-СПб.: Университетская
книга, 1998. - 575 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Медушевская О. Теория исторического познания: Избранные произведения /
О.М. Медушевская. - СПб.: Изд-во «Университетская книга»». 2010. - 572 с/ -
(Серия «Российские Пропилеи»).
Мильдон В.И. Санскрит во льдах, или возвращение из Офира: Очерк русской
литературной утопии и утопического сознания. - М.: «Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2006. - 288 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Пивоваров Ю. Полная гибель всерьез. М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2004. - 319с/- (Серия «Российские Пропилеи»).
Померанц Г. Страстная односторонность бесстрастие духа. - СПб.:
Университетская книга, 1998. - 617с/- (Серия «Российские Пропилеи»).
Померанц Г.С. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2003.- 352 с/- (Серия «Российские
Пропилеи»).
Померанц Г.С. Сны земли. - М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2004. - 464 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Померанц Г.С. Дороги духа и зигзаги истории / Г.С. Померанц. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008.- 384 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Померанц Г.С. Выход из транса / Г.С. Померанц. - 2-е изд., испр. и доп. - М.:
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. - 583 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Пушкин в русской философской критике. Конец XIX-XX век. М.-СПб.:
Университетская книга, 1999. - 591 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Сафонов В.И. Избранное. Давайте переписываться с американскою быстротою...».
Переписка 1880-1905 годов. - Сост. Е.Д. Кривицкая, Л.Л. Тумаринсон. - СПб.:
Петроглиф, 2011. - 760 с/ - илл. - (Серия «Российские Пропилеи»).
Стравинский И.Ф. Хроника. Поэтика. - Сост. СИ. Савенко. - М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.- 368 с/- (Серия «Российские
Пропилеи»).
Ткаченко Г.А. Избранные труды. Китайская космология и антропология / ГА. Тка-
ченко, - М.: ООО «РАО Говорящая книга», 2008. - 362+xxix с. - (Серия
«Российские Пропилеи»).
Трубникова Н. Традиция «исконной просветленности в японской философской
мысли / H.H. Трубникова. - М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2010. - 414 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).


Цимбаев Н.И. Историософия на развалинах империи.- М.: Издательский дом
Международного университета в Москве, 2007. - 616 с/- (Серия «Российские
Пропилеи»).
ШмитФ. Избранное. Искусство: Проблемы теории и истории. М.: Центр
гуманитарных инициатив, 2012. - (Серия «Российские Пропилеи»).
Шлет Г. Мысль и слово. Избранные труды. Сост. Т.Г. Щедрина. М.: Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005.- 688 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Шпет Г. Philosophia Natalis: Избранные психолого-педагогические труды /
Отв. ред.-сост. Т.Г. Щедрина.- М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2006. - 624 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Шпет Г.Г. Искусство как вид знания. Избранные труды по философии культуры
/ Отв. ред.-сост. Т.Г. Щедрина. - М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2007. - 712 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
1>став Шпет: Жизнь в письмах. Эпистолярное наследие / Отв. ред. и сост. Т.Г.
Щедрина. - М.: Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2005. -
720 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии. I / Г.Г. Шпет; отв. ред.-сост.
Т.Г. Щедрина.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2008. - 592 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии II. Материалы. Реконструкция
Т.Г. Щедриной.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2009. - 848 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»
Шпет Г. Философия и наука. Лекционные курсы / Г.Г.Шпет; отв. ред.-сост.
Т.Г. Щедрина.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2010. - 496 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Шпет Г.Г. Философская критика: отзывы, рецензии, обзоры / Г.Г. Шпет. - Сост.
Т.Г. Щедрина.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2010. - 487 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Щедрина Т.Г. Архив эпохи: тематическое единство русской философии. - М.:
Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 391 с/; илл. -
(Серия «Российские Пропилеи»).
Щукин В.Г. Российский гений просвещения. Исследования в области мифопоэти-
ки и истории идей. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2007. - 608 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Юдина М.В. Лучи Божественной любви. Литературное наследие. - Сост.
A.M. Кузнецов. М.-СПб.: Университетская книга, 1999.- 815 с/- (Серия
«Российские Пропилеи»).
Юдина М.В. Высокий стойкий дух. Переписка 1918-1945 гг. Сост. A.M.
Кузнецов. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006.-
656 с. - (Серия «Российские Пропилеи»),
Юдина М.В. Обреченная абстракции, символике и бесплотности музыки.
Переписка 1946-1955 гг. - Сост. A.M. Кузнецов. - М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 592 с/; илл. - (Серия «Российские Пропилеи»).
Юдина М.В. Жизнь полна Смысла. Переписка 1956-1959 гг. / М.В. Юдина.-
Сост. A.M. Кузнецов.- М.: Российская политическая энциклопедия
(РОССПЭН), 2008. - 600 с/ - (Серия «Российские Пропилеи»).
Юдина М.В. В искусстве радостно быть вместе. Переписка 1959-1961 гг. /
М.В. Юдина. - Сост. A.M. Кузнецов. - М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2009. - 815 с/; илл. - (Серия «Российские Пропилеи»).
Юдина М. Дух дышит, где хочет. Переписка 1961-1963 гг. / М.В. Юдина. - Сост.
A.M. Кузнецов.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2010. - 855 с/: илл. - (Серия «Российские Пропилеи»).
Юдина М.В. Нереальность зла. Переписка 1964-1966 гг. / Мария Юдина. - Сост.
A.M. Кузнецов.- М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН),
2010. - 677 с/; илл. - (Серия «Российские Пропилеи»).